«Шесс-кха»

Глава 1

Жаркое солнце безжалостно палит с неба, отражаясь от бескрайних песков и раскалённых каменных стен города. На окраине оазиса жизни раскинулся рынок – сердце города, где жители обмениваются друг с другом тем, что удалось раздобыть в столь недоброжелательном месте. Узкие ряды пёстрых палаток тянутся вдоль извилистых улочек, пропитанных запахом пряностей, жареного мяса и смолы.

Среди этих улочек идет молодая девушка, с бронзовой кожей и длинными волнистыми пепельными волосами. Будучи одетой в старый, рваный сарафан, она медленно перебирает босыми ногами по раскаленному песку, бережно придерживая себя одной рукой за большой круглый живот, а другой удерживает большой тканевый мешок. Она неловко засматривается на прилавки, стараясь не привлекать к себе внимание. Женщина неуклюже уклоняется от граждан, погруженных в свои дела. Несмотря на свою осторожность, так или иначе она задевает нескольких прохожих, тем самым привлекая их взгляды. В обычной ситуации, люди бы не придали этому большого значения, но здесь, увидев женщину, прохожие немного отшатываются, искривляя свои лица в неприятной гримасе, а кто-то даже сразу отряхивается, будто замаравшись в грязи.

Несмотря на реакцию зевак, девушка продолжает идти вперед, целенаправленно направляясь к одной конкретной лавке. Там, на небольшом столе, заваленном верблюжьим мясом, рядом со столом стоит корзинка с металлическими бидонами верблюжьего молока. Около стола множество людей, что предлагают какие-то свои вещи на обмен с мужчиной по другую сторону стола. Приблизившись к очереди, женщина встает в ее конец, терпеливо ожидая, когда придет ее время. Внезапно, какой-то высокий мужчина, ростом под два метра, не замечая ее протискивается вперед, отталкивая в сторону. Пепельноволосая тихонько ахает, но не осмеливается что-либо сказать, лишь слегка нахмурив свое уставшее лицо, покрытое въевшейся сажей, пылью и песком.

По мере продвижения очереди, из-за стола все отчетливее виднеется торговец. Это невысокий, смуглый толстый мужчина, с длинными черными усами, что выглядят не очень ухоженными, но при этом не менее впечатляющими. Схватившись за воротник своей белой рубахи, он машет рукой, тем самым проветривая себя, бормоча что-то про сильную жару и продолжая обслуживать людей.

Когда очередь дошла до двухметрового мужчины, тот раскрыл свой тканевый мешок достав из него пару пустых бидонов, на манер тех, что стояли в корзинке рядом. Мужчина молча довольно кивнул, потянувшись в корзинку и вытащив оттуда бидон молока, а затем поставил его рядом с хорошим куском мяса. Лысый мужчина посмотрел на это, сказав: – Эй, в этот раз кусок меньше. – Прости, но что есть.

Мужчина недовольно фыркнул, но понимающе кивну. Схватив кусок мяса, он опустил его себе в мешок, а бидон молока взял во вторую руку. Схватив мешок, он направился куда-то в неизвестном направлении.

Девушка, стоявшая за ним, мягко улыбнулась и сделала пару шагов вперед. Как только усатый мужчина увидел ее, его карие глаза тут же округлились, и он недовольно буркнул: – Нет! Этель, я уже говорил тебе неоднократно. Твои лепешки мне не нужны! Иди! Не трать мое время и не трать время тех, кто ждет.

Глаза девушки потускнели от обиды, а нижняя губа задергалась, когда он потянулась в мешок доставая пару тонких хрустящих лепешек, говоря: – Н-но… но… Посмотри, они очень вкусны, правда. Пожалуйста, Мухаммед… Мне тоже нужно что-то есть…

– Вот и ешь свои лепешки. Отстань! – воскликнул мужчина, отмахиваясь рукой вперед.

– Пожалуйста, ты же знаешь, что если ты не поменяешься, то никто не поменяется… – Вот именно! Поменялся я однажды с тобой из жалости, теперь ты постоянно ходишь мозги потрепать! Мое мясо стоит сотни твоих лепешек, а ты приносишь лишь пару десятков. Даже если ты весь мешок мне отдашь – этого мало! – продолжил возмущаться мужчина, – Иди, обменяй на что попроще, потом еще на что, а потом может и сможешь найти что-то на что я уже с тобой поменяюсь. Все, не распугивай мне клиентов.

У девушки начали наворачиваться слезы, она хотела было что-то сказать, но ее оттолкнул кто-то в сторону из-за чего она чуть было не потеряла равновесие. Ей с трудом удалось ухватится за свой мешок с лепешками и притянуть к себе, схватившись как в драгоценности. Шмыгнув носом, она посмотрела по сторонам, и отправилась дальше, надеясь на то, что кто-то все-таки обменяется с ней.

***

Поздно вечером девушка, с мешком на плече быстро, но неуклюже перебирала ногами стараясь успеть к своему дому. Добравшись до небольшого, песчаного пуэбло, она быстро вошла внутрь, захлопнув деревянную дверь и перекрыла ее деревянным бруском. Подвешивая на дверь, сплетенное из гибких корней пустынного кустарника, идеальный круг внутри которого переплетены прочные волокна из коры и сухожилий антилопы, образуя замысловатый узор, напоминающий паутину. Тяжело выдохнув, она скатилась по двери вниз, усевшись на песчаный пол. Тяжело сглотнув, она потянулась к мешку, доставая оттуда лепешку. Покрутив ее дрожащими руками, она вгрызлась в нее истекая слезами, от волнения и безнадеги, а также от страха перед тем, что приходит в город каждую ночь.

С улицы доносится вопль, от которого девушка скукоживается, держа несчастную лепешку, а по коже пробегает ледяной холодок. Не переставая жевать ее, она продолжает сидеть, неподвижно, лишь двигая челюстью и судорожно подрагивая.

Внезапный удар в дверь вынуждает ее вздрогнуть, и пискнуть, после чего она закрывает рот рукой и продолжает дрожать, тихонько отползая от двери, поглаживая свой живот. Повторный удар в дверь, из-за которого со стен и потолка осыпается немного песка, а следом слышится мерзкий, ехидный голос: – Ну же… Впусти меня… Я чувствую твой запах за версту, безбожная ты сука! Впусти и я выпотрошу тебя, достав твоего маленького ублюдка из утробы!

Еще пара яростных ударов по двери, сопровождающиеся повторными возгласами: – Сука, открой! Впусти меня! Я облегчу твою жизнь! Убью! Сожру! Выпотрошу! Откушу голову твоему нерожденному ублюдку! Я слышу, как бьется его маленькое сердце! Я слышу, как бьется твое трусливое сердце!

Девушка дрожит, боясь двинуться хоть куда либо, ее лицо покрывается холодным потом, она отчаянно зажмуривает глаза, надеясь, что кошмар скоро закончится.

– Я доберусь до тебя! Обещаю! Обещаю, обещаю, обещаю! Я буду жрать твоего ребенка у тебя на глазах!

Еще несколько ударов в дверь, после чего прозвучал недовольный рев, что каждое мгновение отдалялся все дальше и дальше.

Этель сглотнула, после чего выдохнула с облегчением, поднимаясь на ноги и вытирая слезы. Взяв лежащий на полу остаток лепешки, она побрела к соломенной кровати. Аккуратно, она присела на ее край, а затем укусила лепешку и улеглась в постель. Зажмурив глаза, она пыталась отогнать страшные мысли, дабы заснуть.

***

Ранним утром, когда едва взошло солнце, девушка широко раскрыла глаза чувствуя боль в животе. Приподнявшись на кровати, она положила руки на живот, обеспокоенно бормоча: – Ну, ну… Тише, малыш… Тише. Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо. Мама найдет что-то кроме этих лепешек, обещаю. А ты потерпи еще немного, хорошо?

Прикладывая усилия, она поднимается с кровати, подходя к двери. Поднимая деревянную балку, она откладывает ее в сторону, после чего берет мешок и вновь выходит в город.

На улицах снова оживленно, жители спокойно ходят по улицам, занимаясь своими делами. Единственно, что нарушает их безмятежность, так это Этель, увидев которую люди сразу же меняются в лице, строя такую гримасу, будто увидели мусор.

Проходя по переулкам, Этель оказывается небольшой площади, на которой сразу же бросается в глаза большая клетка, размещенная в самом сердце площади. Рядом с клеткой табличка, на которой большими буквами начерчена надпись: «Всякий раз, когда голову посещают плохие мысли, задумайся о том, что ты можешь оказаться здесь».

Взволнованно посмотрев на табличку, Этель продолжила путь к рынку, где по-прежнему царит жизнь. Первым же делом Этель снова идет к Мухаммеду, снова порядочно стоит в очереди и как только она до нее доходит, ее сразу же встречает недовольный взгляд торговца, что возмущенно говорит: – Ты издеваешься?

Этель выставляет руки, жалобно проговаривая: – Пожалуйста! Мухаммед, я тебя прошу! Просто, дай мне хотя бы молока! Мой ребенок… – она опускает руки поглаживая живот, – Ему не хватает полезных веществ! – Твой ребенок не моя забота! – Прошу! Я сделаю все что пожелаешь, абсолютно!

Недовольный мужчина пробегается по ней глазами, скрещивая руки, отвечая: – Я вижу… Ты уже сделала однажды для кого-то все что он пожелал, теперь страдаешь! – Нет, ты же знаешь… – Брехня все это, Этель! Никто не верит, что ты нетронута. Ты ведь беременна! – Я ведь говорила, это правда. Я никогда и ни с кем. И так и будет дальше, если ты просто поменяешься со мной молоком на эти лепешки!

Мужчина тяжело выдыхает, говоря: – Прости, Этель. Мне нужно кормить семью. Если у тебя нет чего-то ценнее лепешки, я не стану меняться. И твое тело, опороченное или нет, меня не интересует.

Девушка опускает голову, после смахивает слезы, кивая. Она отходит в сторону, поднимая свой мешок, краем глаза она замечает бидон с молоком, стоявший в корзине. От безысходности, она бросает свой мешок и хватает флягу тут же срываясь с места, дабы убежать. Из-за большого живота все ее действия неуклюжи и топорны, но она делает это. В след она слышит разъярённый голос Мухаммеда: – Эй! Стой! Стража! Она украла у меня молоко!

В моменте девушка понимает какую глупость она совершила, но у нее нет выбора, все что она может, так это бежать и молиться всем возможным богам, что стража не догонит ее и не найдет... Хотя даже тогда она осознает, как это глупо, ей некуда идти, негде прятаться и этот глупый поступок ника не продлит ей жизнь… Девушка петляет закоулками, пытаясь протащить тяжелую флягу, но из-за своей неповоротливости спотыкается и падает прямо на живот. Тут же из ниоткуда берутся несколько стражников, которые хотело было ее арестовать, но внезапный вопль Этель поставил их в неловкое положение.

– Ай! Нет! Не сейчас! – она кричит, держась за живот, пытаясь набрать воздуха в легкие.

Стражники переглянулись, не понимая, что происходит.

– Что вы встали как истуканы!? – прозвучал женский голос.

Рядом с Этель появилась темноволосая женщина средних лет, что тут же опустилась рядом на колени, принимаясь успокаивать Этель.

Стражники продолжали стоять, когда девушка воскликнула: – Вы совсем безмозглые? Помогите мне, тут девушка рожает!

Будто включившись, мужчины подхватили Этель, один из них буркнул: – Куда ее? – Несите ко мне. – уверенно ответила женщина.

Без лишних вопросов они потащили Этель вслед за женщиной, что вела их прямо к своему пуэбло, что являлся как ее домом, так и местной клиникой. Войдя внутрь, она тут же воскликнула: – Миколо, освободи стол!

Невысокий, пухлый мужчина подорвался с кровати, дабы понять, что происходит. Увидев Этель, он промолвил: – Марина, это такая шутка?

– Ей нужна наша помощь!

Без лишних вопросов, лишь фыркнув, бородатый мужчина побрел к столу, быстро скинув с него все что было, он отошел в сторону. Стражники положили Этель, что кричала от невыносимой боли. Марина тут же встала рядом, принявшись раздавать указания мужу, управляя родами.

Стражники стояли позади, все еще находясь в шоке от такой неожиданности, но тут же пришли в себя, когда услышали голос Марины: – Вы мешаете!

Мужчины тут же покинули помещение. Один из них направился к начальству. Он шел по улочкам песчаного города, пока не вышел к той самой площади. Войдя в пуэбло напротив клетки, стражник увидел загорелого мужчину в легких доспехах, сидящего за столом и разъярённого Мухаммеда, что возмущенно кричал: – Она каждый день приходила ко мне! И не смотря на мои отказы, продолжала это делать! А теперь она украла мое молоко! Ее пора наказать! Мне это надоело, мистер Стерн!

– Я тебя услышал, Мухаммед. Моя стража во всем разберется… – Я в этом не сомневаюсь, мистер Стерн! Но я недоволен тем, что вы тут сидит и не ищете ее вместе со своей стражей!

– Успокойся, воровство молока не настолько тяжкое преступление, чтобы я лично отправился ее искать. Когда мне ее приведут, тогда и накажем.

Стражник, прокашлялся, после спросил: – Разрешите доложить?

Глава правопорядка и торговец одновременно посмотрели на мужчину, после чего мистер Стерн кивнул, говоря: – Докладывай. – Девка нашлась.

Мухаммед приободрился, говоря: – Вот! Замечательно! Мистер Стерн, идите, арестуйте ее!

Загорелый кудрявый мужчина закатил глаза, но поднялся со стула, приблизившись к подчиненному, он сказал: – Веди.

Стражник кивнул и повел его к клинике.

***

Приближаясь к кучке стражи, что продолжали стоять словно вкопанные, глазея на дверь, Стерн недовольно буркнул: – Чего встали?

Стражники переглянулись, и тот, что привел сюда Стерна, сказал: – Так… Рожает.

Стерн тяжело выдохнул, упирая руки в бока. Затем он подошел к двери, постучав. – Некогда! – сразу же послышался приглушенный сквозь вопль Этель, голос Марины.

– Это Стерн, открывай!

Спустя пару мгновений дверь отварилась и к нему вышла темноволосая женщина. – Чего тебе? – Девушка, которую ты покрываешь нарушила закон.

Марина нахмурилась, отвечая: – При всем уважении… Тебе голову напекло? – То есть? – Девушка рожает. Пожалуйста, не отнимай у меня время. – Какая разница? Пусть рожает в клетке, сама. – Нет! – твердо ответила женщина.

– Ты знаешь правила. – выдохнул Стерн. – Ребенок в этом не виноват. И если в тебе есть хоть что-то человеческое, то ты позволишь ей родить, а потом я обещаю, что ее настигнет правосудие. Пожалуйста.

Стерн, колеблясь упер руки в бока. Оглянувшись по сторонам и посмотрев на своих стражников, он еле заметно кивнул, отступив.

– Спасибо! – воскликнула Марина, тут же возвращаясь обратно в жилище. – Но как только она родит, моя стража ее заберет! – буркнул вслед Марине. Затем он развернулся и поднял руку, показав большим пальцем себе за спину, указывая дверь. – Вы меня слышали. – Есть, сэр! – прозвучал хоровой ответ.

Внутри пуэбло Марина тут же приблизилась к Этель, говоря: – Давай, тужься, еще немного!

Стоявший рядом Миколо, недовольно нахмурился, пробормотав: – И зачем столько усилий ради этой шлюхи? – Успокойся, ей нужна наша помощь. – Один хрен ей долго не прожить. Я бы на ее месте сдох прямо сейчас.

– Мы не на ее месте, а теперь помоги мне…

Несмотря на недовольное выражение лица, мужчина присоединился. Марина продолжала подбадривать девушку, до тех пор, пока не послышался детский плач. – Вот! Этель, ты молодец! – радостно воскликнула женщина, поднимая на руках ребенка. Медленно поднося его к матери, она радостно заявила. – Это мальчик!

Этель аккуратно берет сына на руки, искренне улыбаясь ему, целуя в лоб и говоря: – Сайлас. Мой маленький Сайлас…

Как только младенец чувствует на своем лбу материнский поцелуй, он затихает, успокаиваясь.

На улице, стража что заметила, как утихли крики, тут же начала стучать в дверь. – Открывайте!

Громкие звуки вновь заставляют ребенка плакать, но Этель было все равно, она крепко прижимала младенца наслаждаясь мгновениями, которые сейчас происходят, четко осознавая, что больше их не будет.

– Не так сразу! – выкрикивает Марина, – Ей нужно немного отдохнуть! – У нас четкий приказ! Откройте дверь!

Марина продолжает стоять на месте, не зная, что делать, но вот Миколо подрывается к двери. – Что ты делаешь? – Я не хочу оказаться рядом с ней в клетке, за покрывательство, так что заткнись и не мешай им делать то, что они собираются сделать!

Убрав деревянную балку, он открывает дверь, и стражники тут же врываются в помещение. Марина быстро подскакивает к Этель, говоря: – Отдай его мне, ради его же безопасности, прошу!

Этель, еще мгновение держит младенца, не желая отпускать, но понимая в какой она ситуации, она добровольно протягивает рыдающего малыша. Стража тут же оказывается рядом с девушкой, грубо хватая ее за руки и поднимая ее ослабленное тело. Без какого-либо снисхождения, они вытаскивают ее на улицу и тащат к клетке…

Глава 2

Мальчик с пепельными волосами, лет десяти или двенадцати, пробивается сквозь оживлённые толпы людей, ежедневно обменивающихся друг с другом под палящим солнцем. Перебирая босыми ногами по раскалённому песку, одетый в дешевые льняную футболку и шорты, он держит небольшой тюк с травами, которые ему дали на обмен. Пробираясь сквозь очередь, он оказывается около прилавка с верблюжьим мясом и бидонами молока. Уверенно положив сверток трав, он бормочет: – Мухаммед, как обычно для господина Миколо.

Пухлый загорелый мужчина, заглянул за тюк, видя недовольное выражение лица мальчика, покрытое синяками, с черными глазами.

– О, как по заказу. – ухмыльнулся Мухаммед, вкладывая в небольшую корзинку бидон молока и кусок мяса. Довольно кивнув, убрал тюк и ставит корзину перед мальчиком. Ребенок поднимает брови, вопросительно выжидая пару мгновений.

– А остальное?

Мухаммед нахмурился, говоря: – Пока туго с товаром, поэтому мясо дорожает и молоко тоже.

Мальчик недовольно хмурится.

– Лечебные травы тоже не на грядках растут, старик.

– Как ты со мной разговариваешь, Сайлас!? Весь в свою мамашу! Бери корзинку и иди отсюда!

Мальчик недовольно фыркает, хватая корзинку, но прежде, чем уйти, он незаметно плюет в кусок мяса.

Пробираясь обратно через толпы людей, он выходит к площади, где его пробирает до мурашек от вида клетки, затем он медленно проходит по переулкам выходя к пуэбло с вывеской «Клиника». Распахнув дверь, он видит Миколо, что рассматривает женщину. Подняв взгляд в сторону, он фыркает, говоря: – Сколько раз говорить, чтобы ты не заходил домой, пока я принимаю клиента!?

Пухлый мужчина убирает руки с пациентки, кивая ей, чтобы она опустила футболку. Встав, он направляется к мальчику, выталкивая его из хижины. Выхватывая корзинку, он смотрит на содержимое, недовольно краснея. – Где остальное!?

– Мухаммед сказал… – раздался громкий хлопок. Миколо прервал мальчика, смачным ударом ладони по щеке.

– Мне плевать что сказал Мухаммед! Ты должен был принести мне столько, сколько я сказал!

Мальчик открыл рот, пытаясь возразить, но получил еще один удар по лицу.

– Ты живешь в этом доме за мой счет и смеешь что-то возражать!? Маленький, грязный обносок! Не смей возвращаться до заката, ты меня понял! И если найдешь Лару, скажи ей чтобы пришла домой, мне требуется ее помощь, пока я работаю! Ты уяснил!?

Мальчик, сдерживая слезы лишь молча кивает. Мужчина довольно улыбается и встает с корточек, забирая корзинку и возвращается в пуэбло.

Сайлас остается стоять там, сдерживая слезы до последнего. Как только дверь захлопывается, он отходит к тихому уголку, где нет чужих глаз, садится к стене, поджимая ноги и, упираясь в колени, начинает плакать. Это продолжается до тех пор, пока он не чувствует на своей голове маленькую ручку, что гладит его по его жестким волосам.

Поднимая заплаканный взгляд, он тянет руку, чтобы вытереть глаза.

– Твой папа тебя ищет…

– Пусть ищет, – пролепетал теплый голос девочки, в льняном сарафане и соломенной шляпке. Усевшись рядом, она поджимает колени похожим образом, поправляя свои длинные черные волосы и смотрит на Сайласа красивыми зелеными глазами. – Опять ударил, да?

Мальчик отводит взгляд, отворачиваясь, дабы не показывать свои раны, но тем самым оголяет синяк на шее. Девочка грустно опускает взгляд, понимая какие ужасы переживает ее сводный брат. Она тянется, чтобы взять его за руку, говоря:

– Ничего, ты скоро станешь большим и сможешь дать отпор.

– И что это даст? Меня посадят в клетку на растерзание? – нахмурился мальчик, опуская голову, не поворачивая его к Ларе.

– Ну не обязательно же настолько сильный отпор давать. – ухмыльнулась девочка, – Но так продолжаться не должно… Когда умерла мама, он вообще перестал тебя щадить. Колотит за все подряд.

Сайлас ничего не отвечает, продолжая смотреть в пустоту. Девочка прижимается, говоря: – Эй, посмотри на меня…

– Не хочу. – отрезал пепельноволосый.

– А ты посмотри…

– А я не хочу.

– А ты захоти.

– Не хочу!

– Ну ты, бука! – недовольно нахмурилась девочка, начиная тыкать его пальмами в бок.

Мальчик сначала засмеялся из-за щекотки, но потом девочка тыкнула его чуть выше, и он резко отстранился, скрючиваясь от боли.

Лара встревожилась, соскочив с места.

– Что такое?

Сайлас лишь отвернулся, ничего не отвечая.

– Покажи мне! – начала настаивать девочка, силком поднимая его.

Когда Сайлас встал, оказываясь на одном уровне с ней, он принялся закрываться не желая, чтобы она что-то увидел, но она ловко зацепилась за его футболку и задрала ее, ужаснувшись от большого синяка, что начинается на ребре и заканчивается почти около подмышки.

– Какой ужас! Ты должен показать это господину Стерну!

Мальчик садится обратно, снова поджимая колени и пряча в них свое лицо.

– Он даже слушать не будет… А если и будет, то будто он что-то сделает. Здесь никому нет до меня дела.

– Мне есть! – уверенно озвучила девочка, склонившись напротив. – И не смей забывать это. Ты обещаешь? – девочка выставляет мизинец.

Сайлас слабо улыбается, протягивая мизинец для скрепления этого обещания.

– Вот, так-то лучше… – улыбнулась девочка, – А теперь пошли домой.

– Нет! – вскрикивает ребенок. Лара удивленно смотрит на него. – У него сейчас пациентка, лучше тебе зайти, когда она выйдет.

Лара кивает.

– А ты?

– А мне он запретил заходить в дом до заката.

Девочка поднимает руку прижимая ее к своей груди, обеспокоенно подняв голову на солнце.

– Не беспокойся… В последний момент он же всегда впускает меня в дом… – кивнул Сайлас, смотря глазами, выражающими отчаяние и страх.

Из-за угла слышится скрип двери, из которой выходит женщина, поправляя одежду и направляется куда-то по своим делам.

Лара заглядывает за угол, после чего кивает Сайласу.

– Ну, мне нужно идти в дом, готовить еду, пока папа не рассердился что я долго гуляю. А ты… не отходи далеко от дома, скоро уже будет темнеть.

Мальчик кивну, продолжая разглядывать свои колени.

Лара направилась к двери, открыв ее, она видит отца, что поправляет свой воротник, и разглаживает место, где проходил осмотр, после чего тянется к бутылькам с сиропами и травами, чтобы расставить их по местам. Обернувшись, он видит дочь, на его лице натягивается радостная улыбка.

– Моя принцесса вернулась!

– Да, папа.

– Тогда, я надеюсь, что ты приготовишь что-то поесть из-того, что принес тот оборванец. Надеюсь, ты не расстроишься тому, что сегодня ингредиентов поменьше. Глупый пацан не может даже принести то, за чем его посылают.

Девочка невинно кивает, сохраняя спокойствие.

– Ничего страшного папа, я приготовлю сытный ужин из того, что есть.

***

Сайлас, босыми ногами бродил по раскаленному песку, но то ли от привычки, то ли еще от чего он уже давно перестал чувствовать боль от горящего песка. Он молча проходил по улочкам, наблюдая как жизнь в городке бурлит. Люди его почти не замечают, а те, что все-таки опускают взор на тощего мальчишку выражают презрение и отвращение к нему.

Ребенок направляется дальше, заходя в небольшой дворик, на котором есть детская площадка с импровизированными качелями из веревок, подвешенных к кривым столбам и деревянной дощечки. Там резвиться дети, но как только одному из них стоило увидеть плетущегося Сайласа, он пихает остальных и те разбегаются, крича: – Уродливый монстр! Уродливый монстр!

Сайлас, привыкший к такому, просто усаживается на качель, наслаждаясь небольшим плюсом от того, что его все ненавидит, качель всегда для него пуста. Слабо покачавшись на ней еще немного и слабо замечтавшись, он чувствует острую боль в голове, что словно лезвием вонзается напрямую мозг и стремится прямо к глазам. Упав на землю, он немного дрыгается от боли, пока не теряет сознание.

***

Распахнув глаза, ребенок смотрит себе под ноги, чувствуя, как сгущается тьма, он видит под собой кровь, но не придает ей значение, быстро соскакивая и видя, как солнце опускается за горизонт. Отбросив внезапную боль что, была раньше и потерю сознание, которое он чувствовал, все что его сейчас волнует, так это то, чтобы успеть домой, пока солнце не село.

Быстро, со всех ног он побежал по опустевшим переулкам прямиком к пуэбло, уже слыша какой-то свист, ор, смех и рычание, откуда-то из-за горизонта.

Приблизившись к двери, он дернул ее, говоря:

– Прости! Прости! Впусти! Пожалуйста!

Внутри хижины, за накрытым столом сидели Миколо и Лара. Как только послышались удары в дверь, отец недовольно нахмурился, а Лара бросила обеспокоенный взгляд к двери.

– Чертов засранец! Я уже надеялся он не придет. В любом случае, уже поздно, он опоздал!

– Но папа… – возразила девочка.

Старик бросил на нее возмущенный взгляд. Девочка скукожилась, но произнесла: – Т-ты сам сказал ему не приходить до заката…

Мужчина выдохнул, недовольно вставая с места. Он быстрыми шагами направился к двери, убирая деревянную балку, на которую запирается дверь, открыв ее, он чуть отходит, когда Сайлас влетает внутрь, под гул откуда-то из-за горизонта.

Миколо тут же запирает дверь, обратно баррикадируя ее и подвешивая оберег идеальной круглой формы из гибких корней пустынного кустарника, с узором внутри из сухожилий животных. Развернувшись к мальчику, он хватает его за шкирку, поднимая. – Где тебя носило, вонючий сопляку!? – резким движением он ударяет ладонью по лицу ребенка, после чего задирает его голову и удивляется.

На лице Сайласа, от глаз, до самого подбородка проложены кровавые дорожки, будто он плакал кровью.

– Что за чертовщина с тобой приключилась, уродец? – удивленно бормочет он, резким движением отпуская волосы мальчика.

Сайлас тяжело дышит, не понимая, о чем говорит Миколо, просто молча усаживается на кучку соломы около двери, его место в доме.

– В любом случае, сегодня ты без еды. На тебя не хватило. – фыркнул мужчина, усаживаясь за еще полный стол.

Лара встревоженно посмотрела на Сайласа, но не смогла возразить отцу.

– Ешь, девочка… – заботливо промолвил тот.

Она послушно взяла вилку, продолжая ужинать. Внезапно послышался сильный удар в дверь, что заставил ее подскочить от страха, в то время как Миколо продолжал сидеть и ужинать, выражая спокойствие, что скрывала его внутреннюю взволнованность.

– Откройте, ублюдки! Мы тоже голодные! Я сожру кишки твоей девочки, старый урод! Я заставлю тебя сожрать собственные яйца, ублюдок! – послышался дикий голос из-за двери, что колотил дверь.

Сайлас съежился, находясь к двери ближе, чем кто-то еще.

– М-м-м, вкусный сладкий мальчик! Впусти меня, и я выпотрошу толстяка и запихну в него маленькую сучку! А затем разорву тебя на куски!

Дети дрожат, одна находясь за столом и стараясь непринужденно есть, а второй около двери, понимая, что все что его отделяет от голоса, это дерево и стены.

Миколо продолжает сохранять спокойствие, но мурашки на его коже говорят о том, что он напуган не меньше остальных.

Вопли за дверью становятся громче, рразлетаясь по городу словно ураган. Существо продолжает долбиться в дверь, но вскоре ее внимание что-то отвлекает, и оно отступает, продолжая террор где-то еще.

Миколо облегченно выдыхает, будто с его души упал огромный камень. О ставит локти на стол, упираясь лбом в ладони.

– К-каждый раз как в первый…

Он поднимает опустошённый взгляд на дочь.

– Ты поела, милая?

Девочка настороженно кивает, все еще страшась того, что существо за дверью может вернуться и добиться своего, выломать ее.

– Тогда, пора спать. – он встаёт с места, протягивая руку дочери, за которую та хватается и послушно следует за ним в соседнюю комнату, бросая взволнованный взгляд на Сайласа, что сидит в углу.

Мальчик остается сидеть в углу, видя, как Миколо и Лара проходят в соседнюю комнату. Сначала толстяк укладывает девочку, а после и сам забирается в кровать из сена, располагаясь рядом с ней. Пепельноволосый тихонько фыркает, видя ноги мужчины, отворачиваясь в сторону, пытаясь заглянуть в щель двери, которая ведет на улицу, и увидеть что-то, ушами слыша шуршания на соломенной кровати за спиной.

***

Спустя несколько часов, Сайлас, упираясь головой в стену дремал, несмотря на продолжающиеся за дверью вопли где-то в городе.

Неожиданно он почувствовал, как что-то тянет его за рукав футболки. Медленно открывая глаза, он увидел Лару. Волосы девочки были слегка растрепаны и в них было немного соломы, она невинно улыбнулась, протягивая тарелочку с небольшим количеством мяса.

– Мне удалось немного спрятать для тебя. – прошептала девочка, ставя тарелку на колени Сайласу и усаживаясь рядом.

Сайлас удивленно посмотрел в ее зеленые глаза.

– Тебе опасно вот так вылезать из кровати, еще и подкармливать меня. Хочешь разозлить своего отца?

Девочка бросает смущенный взгляд себе за плечо, рассматривая проход, в котором виднеются ноги ее отца, спящего на соломенной кровати.

– Думаю, он не проснется в ближайшее время… – прошептала девочка. – Ешь давай, я же не зря готовила… – надулась девочка, поправляя своими маленькими ручками волосы, вытаскивая солому.

Ребенок кивнул, взяв кусочек мяса и опустив его себе в рот, начиная радостно жевать его, под тихие звуки урчания его живота и воплей с улицы.

Лара тепло улыбается, довольная реакцией сводного брата. Сайлас быстро жует куски, боясь, что кто-то их украдет, на что девочка лишь тихо хихикает. Проглотив кусок, он тянется еще за одним и видит, как фигура Миколы быстро встает с кровати и надвигается на них. Мальчик хотел было что-то сказать, но мужчина жестко схватил девочку за руку, отдернув ее от него.

– Сколько раз говорить не подкармливать эту псину!?

Лара пытается что-то сказать, но тут же получает пощёчину, которой никогда не получала за годы своей короткой жизни. Отшатываясь, девочка тут же падает на пол, начиная хныкать.

Сайлас соскакивает с места, вставая между ней и толстяком.

– Лучше бей меня! Не ее!

В ярости, Миколо со всей силы ударяет кулаком по лицу мальчика, от чего тот тут же падает рядом с сестрой. Мужчина пинает его, когда он пытается прийти в себя, после чего хватает его за воротник.

– Чертово маленькое отродье шлюхи, что словно пиявка живет за мой счет! Надо было дать тебе сдохнуть вместе с твоей матерью, но Марина решила тебя оставить! Дура, не иначе! Неблагодарный уродец!

Он швыряет Сайласа в угол, от чего тот бьется головой, рассекая затылок. Несмотря на продолжительные вопли за стенами дома, Миколо подходит к двери, убирая баррикаду, а после хватает мальчика за шкирку, таща к ней.

Лара, в слезах, поднимается с пола, подбегая к отцу, хватая его за штанину.

– Прошу, не надо! Что угодно сделаю, но не выкидывай его!

Мужчина яростно отталкивает ногой дочь, распахивая дверь.

– Этому ублюдку нет тут места! Тварям тоже нужно что-то есть! – он выбрасывает мальчика за дверь, тут же захлопывая ее. Сайлас вскакивает и начинает колотиться обратно.

– Умоляю! Впусти! Прошу!

Несмотря на все его попытки, дверь не открывается, а затылком он чувствует, как вопли, смех и рычание приближается в его сторону, он разворачивается, распахивая глаза так широко, как никогда, видя то, чего не видит законопослушный житель, который не оказывается ночью в городе.

***

С наступлением рассвета, активные вопли, рычания и жалобные крики утихают. Солнце потихоньку поднимается над городком посреди пустыни.

Рослый мужчина, просыпается в своей соломенной кровати, рядом с женой, что крепко обнимает его. Аккуратно выбравшись, он разминается, рассматривая соседние две кровати, на которых спят два ребенка, девочка и мальчик. Улыбнувшись, мужчина накидывает на себя одежду и легкие доспехи, направляясь в соседнюю комнату своего пуэбло, рассматривая стол, заваленный бумагами. Затем он берет мел и направляется к двери, чтобы обновить на доске дни без происшествий. Сняв круглый сплетенный оберег с двери, он открывает ее, сразу же удивляется, широко раскрывая глаза.

– Какого черта…?

На площади, посреди клетки, сидит Сайлас, в разодранной одежде, его руки сжимают чьи-то внутренние органы, находясь по локать в крови. Весь он грязный, в ссадинах и зверских царапинах. Когда мальчик поднимает глаза, на мгновение главе порядка кажется, что его глаза полностью черные, с двумя горящими красными пентаграммами, но стоило мальчику моргнуть и его глаза становятся обычными.

Мужчина осторожно приближается к пепельноволосому ребенку.

– Ч-что произошло?

Сайлас поднимает вопросительный взгляд, рассматривает свои трясущиеся руки.

– Я-я… не знаю, господин Стерн…

Глава 3

Загорелый высокий мужчина с длинными кудрявыми волосами встревоженно рассматривал мальчика, пытаясь понять, что тут произошло.

Сайлас, продолжал смотреть широко раскрытыми глазами на свои, покрытые кровью, трясущиеся ладони.

– Что ты сделал? – вопросил Стерн, после взревел, – Что ты сделал!?

Глаза мальчика помутнели от слез, когда он поднял взгляд.

– Я не знаю, я ничего не помню!

Видя лишь напуганного ребенка, Стерн опустился на колено, слегка приобняв ребенка за плечи.

– Что последнее ты помнишь?

Сайлас пытался держать слезы, махая головой из стороны в сторону.

– М-Миколо… выгнал меня ночью, а потом… потом… – глаза мальчика забегали, пытаясь вспомнить.

– Миколо что сделал!? – удивился Стерн.

– Он разгневался, рассердился… я… я не хотел, я… Он вышвырнул меня посреди ночи… А потом… потом… – мальчик продолжал трястись.

Стерн замер. Его собственное дыхание перехватило. Гнев, испуг и недоумение, кипевшие в нем, мгновенно уступили место леденящему ужасу, который медленно пополз по спине.

– Он... что? – голос Стерна стал тихим и опасным. Его пальцы непроизвольно сжали тощие плечи мальчика. – Он вышвырнул тебя? Ночью? На растерзание?

Сайлас лишь бессильно закивал, не в силах вымолвить больше ни слова. Слезы, наконец, прорвались наружу и потекли по его грязным щекам, оставляя белые борозды на засохшей крови.

Стерн отстранился, поднявшись во весь свой исполинский рост. Он окинул взглядом окровавленного ребенка, клетку, залитую бурыми пятнами, и затем медленно, очень медленно повернулся к дому Миколо. В его глазах, обычно привыкших к рутине и мелким нарушениям, бушевала буря. Если Миколо действительно сделал это, то это было чудовищное, немыслимое нарушение самого главного, пусть и негласного закона выживания – не оставлять своих на растерзание тьме, кем бы они ни были.

– Стражник! – его голос прорвал утреннюю тишину, раскатистый и медный, как набат.

Один из его людей, стоявших в отдалении, подскочил и бросился к нему.

– Сэр?

– Отведи мальчика к Ма... – он запнулся, на мгновение забыв, что Марины больше нет, а его родную мать Этель он считай казнил, решением оставить ее в клетке на ночь, за ее проступок. Горечь сдавила ему горло. – Отведи его в мое пуэбло. Пусть моя жена осмотрит его, отмоет и накормит. Сейчас же.

– Но, сэр, он же весь в... в этом, – стражник брезгливо покосился на Сайласа.

– Ты сейчас же исполнишь мой приказ! – рявкнул Стерн так, что стражник отпрянул, а Сайлас вздрогнул и притих. – Или ты предпочтешь присоединиться к нему в клетке?

Пока перепуганный стражник осторожно уводил дрожащего Сайласа, Стерн повернулся и твердыми, решительными шагами направился к дверям того самого пуэбло, из которого доносилось приглушенное хныканье девочки. Его кулаки были сжаты так, что костяшки пальцев побелели. В его голове стучала одна-единственная мысль, затмевая даже ужас от увиденного в клетке: в его городе нашелся человек, который сделал то, что недозволенно. Выбросил невиновного на улицу.

Прислонившись к стене, Стерн громко принялся бить по деревянной двери. Как только раздался грохочущий звук, плачь девочки утих. Прошло пару мгновений, прежде чем глава стражи ударил по двери еще несколько раз.

– Иду я! Иду! Кого там принесло в такую рань!? – через стену послышался приглушенный голос Миколо.

Деревянная дверь скрипнула и приоткрылась, после чего Миколо посмотрел на Стерна, слегка напрягшись.

– Господин Стерн? Чем обязан так рано?

– Где твой мальчишка? – спросил мужчина, прекрасно зная ответ.

Глаза толстяка забегали, и он быстро ответил: – Н-незнаю, сэр… Он не вернулся вчера вечером… Боюсь, он… с ним могло случится страшное.

– У тебя пропал приемный сын и вместо того, чтобы первым делом бежать утром ко мне, ты стоишь в одних портках, так будто ничего не произошло? – фыркнул страж.

Стерн не двинулся с места, его высокая фигура заслонила собой слабый утренний свет в дверном проеме.

– Я... я только проснулся, собирался к вам! – запинаясь, выпалил Миколо, потирая сонное лицо. – Ребенок непослушный, наверное, где-то загулял и уснул...

– Загулял? – голос Стерна был тихим, как шелест ядовитой змеи. Он сделал шаг вперед, вынудив Миколо отступить вглубь жилища. – Ночью? Когда за стенами рыщет та тьма, от которой мы все прячемся?

Взгляд Стерна скользнул по комнате, заметив Лару, которая сидела на стоге сена около двери. Ее глаза были красными от слез, а на щеке проступал свежий синяк. Это не ускользнуло от внимания главы стражи.

– Он... он всегда был странным, – залепетал Миколо, нервно потирая руки. – Мог убежать в пустыню, мог... Я же не виноват, что он...

– Закрой свой гнилой рот, – отрезал Стерн. Его терпение лопнуло. – Я только что видел его. В клетке на площади. В чужой крови и кишках!

Лицо Миколо побелело. Он отшатнулся, будто его ударили.

– Ч-что? Жив? Но... как...

– Да, жив, – Стерн снова шагнул вперед, теперь они стояли почти вплотную. Он смотрел на Миколо сверху вниз, и его глаза были полны холодной ярости. – Весь в крови, но невредимый! И он кое-что рассказал мне. О том, как его собственный приемный отец вышвырнул его за дверь, словно мусор, зная, что его ждет.

– Он врет! – взвизгнул Миколо. – Маленький врунишка! Весь в свою мать-шлюху...

Удар был стремительным и жестоким. Костяшки Стерна со всей силы врезались в лицо Миколо. Тот с грохотом рухнул на пол, хватая себя за разбитый нос.

– Еще одно слово об Этель, и я лично вышвырну тебя за стены, когда стемнеет, – прошипел Стерн, нависая над ним. – Ты нарушил главный закон. Ты подписал ему смертный приговор. Своими руками.

Стерн выпрямился и окинул взглядом хижину, его взгляд на мгновение задержался на испуганной Ларе.

– Миколо, ты по-хорошему должен стать следующим кто окажется на ночь в той клетке… – глава стражи разочарованно выдохнул.

– Нет, прошу! – взывал Миколо, на коленях хватая Стерна за ногу, – Я ведь единственный лекарь! Ты так не поступишь!

Одарив Миколо еще одним ударом по лицу, Стерн отстранился, понимая, что этот ублюдок прав. Мужчина ревел, пытаясь собраться и загладить боль. Глава стражи бросил взгляд на напуганную Лару. Подойдя к ней и присев на колено, он проговорил: – Теперь все в порядке… Ты в безопасности. Покажи щеку.

Вместо того чтобы послушаться Стерна, все что спросила девочка было: – Сайлас правда жив?

Стерн замер на мгновение, пораженный ее вопросом. Не «что будет с отцом», не «помоги мне», а забота о брате, которого только что объявили чудом выжившим.

– Да, – тихо ответил он, и его голос впервые за сегодня прозвучал без привычной стальной уверенности. – Он жив. Он в моем доме.

Из-за угла, прижимая окровавленный нос, раздался хриплый, полный ненависти смех толстяка.

– Жив... – просипел он, с трудом поднимаясь. – О, да, он жив! А ты не задумывался, как, Стерн? Какой мелкий щенок может пережить Ночь? Не просто спрятаться в какой-нибудь щели, нет! А выйти из нее целым и невредимым? Ты видел на нем хоть один укус? Хоть царапину!?

Стерн медленно повернул голову к нему, и в его глазах снова вспыхнула ярость, но теперь в ней была и тревожная искра сомнения.

– Заткнись, Миколо!

– Нет, ты послушай! – лекарь встал, опираясь на стол, его лицо исказила гримаса торжества, смешанного с болью и страхом. – Он не просто выжил! Он сидел в клетке, сжимая в руках... в руках... Он весь был в их крови! Не в своей! В их! Ты сам на это намекнул, сказав, что он невредим… Что, по-твоему, он там делал? Играл с ними в кости? Или, может, они его... не тронули? Потому что узнали своего?

Лара, слушая это, побледнела еще сильнее. Она вскочила с сена и бросилась к Стерну, схватив его за руку.

– Нет! Он просто напуган! Он ничего не сделал! Он... он хороший! – слезы снова потекли по ее лицу. Она понимала, куда клонит ее отец, и это было страшнее любого наказания для него самого.

Стерн смотрел то на плачущую девочку, то на ее отца, чьи слова, как ядовитые иглы, впивались в его сознание. Он вспомнил клетку, залитую бурыми пятнами, трясущиеся руки мальчика и... мгновенный образ черных глаз с горящими пентаграммами, который он до сих пор списывал на шок и играющий рассветом свет.

– Он не виноват, – тихо, но твердо сказала Лара, вцепившись в его руку так, что ее костяшки побелели. – Он просто хотел выжить. Как и все мы.

Стерн тяжело вздохнул. Холодный ком сомнения упал ему в душу, отравляя гнев праведности, который горел в нем несколько мгновений назад. Он поймал взгляд Миколо и увидел в нем злорадство, но м подлинный, животный ужас. Ужас не перед главой стражи, а перед тем мальчиком, которого он сам выбросил в ночь.

Правда Миколо была гнилой и злобной. Но она, черт побери, имела под собой основание. И Стерн не мог это игнорировать.

– Ты, – он ткнул пальцем в сторону Миколо, – остаешься здесь. Под домашним арестом. Ни шагу из этого дома. А ты, – он опустился перед Ларой, – идешь со мной.

– Зачем? – испуганно прошептала она.

– Чтобы быть с братом, – ответил Стерн, и его голос снова стал твердым, но теперь в нем звучала тяжелая решимость человека, столкнувшегося с загадкой, которую необходимо разгадать. – И чтобы я мог присматривать за вами обоими. Потому что что бы ни произошло прошлой ночью, это еще не закончилось.

***

Сайлас сидел напуганный посреди песчаной комнаты, когда Жизель, жена Стерна, протирала его мокрой тряпкой, желая оттереть кровь. Она молча смотрела на мальчика, видя в каком он тяжелом шоковом состоянии, выдохнув, она погладила его по пепельным волосам.

– Бедный мальчик. Боюсь даже представить, что ты пережил…

Ребенок промолчал, уставившись в пустую точку, продолжая дрожать. На мгновение его взгляд метнулся к проходу в соседнюю комнату, из-за угла которой выглядывало два загорелых близнеца, мальчик и девочка. Они заинтересованно рассматривали его, но как только его взгляд соприкоснулся с их, они перепугались и спрятались.

Жизель обратила на это внимание, еще раз тяжело выдохнув.

– Не сердись. Они просто… не понимают.

-… не понимают… – повторил Сайлас, настолько тихо, что никто кроме его самого не услышал.

Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился Стерн с Ларой. Как только девочка увидела брата, она быстрым рывком набросилась на него, крепко обнимая, плача и осыпая его, покрытое старыми шрамами от ссадин, лицо сильными поцелуями.

Видя Лару и чувствуя ее тепло, мальчик будто немного оживает, дрожь утихает, а дыхание успокаивается.

Стерн смотрит на Жизель, делая подзывающее движение рукой. Женщина покорно встает, направляясь к мужу. Оказавшись на улице, глава стражи посмотрел в окно, на детей.

– Как он?

– В шоке, очевидно. – кивнула женщина.

– Что-то вспомнил?

– Н-нет, молчит…

Стерн смотрит на Сайласа и Лару, что продолжает его крепко обнимать.

– Она дорожит им…

– А он ей… – шепчет Жизель, указывая на руки Сайласа, что приобняли девочку.

***

Лара продолжала осыпать лицо брата поцелуями, пока не прижалась лбом к его лбу, шмыгая носом из-за пролитых слез.

– Я убил их… – шепнул Сайлас.

– Что? – переспросила Лара, не отстраняясь.

– Если кто-то узнает… – продолжал шептать мальчик, – Будет плохо. Я убил пять этих тварей.

Лара удивилась, прижимаясь к нему еще крепче, обхватывая руками и шепча на ухо: – Так это правда? Ты видел их. Как они выглядели?

– Как мы. Только бледные, с зубастыми улыбками и безумными желтыми глазами и жаждой убивать.

Ободряюще поцеловав его в щеку, девочка продолжала интересоваться: – Как ты это сделал?

– Я… я не понял… как-то само… Я хотел, чтобы они умерли и… Это происходило. Из ниоткуда брался лед, что пронзал их.

Лара хватает Сайласа за щеки, отстраняясь настолько чтобы видеть его лицо.

– Не важно, я так счастлива что ты жив…

Ее слова повисли в воздухе, но Сайлас уже не слышал их. Он смотрел поверх ее плеча, в пустоту, и в его глазах, еще недавно пустых от шока, загорелась новая, леденящая решимость. Он медленно поднял руки и накрыл ее ладони, все еще сжимавшие его щеки. Его пальцы были холодными, как тот самый лед, что рождался из ничего. Он смотрел прямо в ее зеленые глаза, полные слез

– Миколо. Он сделал это с тобой? – Его голос прозвучал тихо, но с недетской твердостью, а взгляд скользнул по свежему синяку на ее щеке.

Лара потупилась, пытаясь отвернуться, но он не отпустил ее руки.

– Это не важно…

– Важно! – в его голосе впервые прорвалась страсть, заставившая ее вздрогнуть. – Он бил тебя. Из-за меня. Он выбросил меня, зная, что может потерять и тебя.

Он сделал глубокий вдох, и его следующие слова были подобны клятве, высеченной на камне.

– Я убил пятерых тварей. Один. Ночью. – Он сказал это без хвастовства, с холодной констатацией факта. – Я сделал это, потому что хотел жить. Теперь… теперь я хочу, чтобы ты жила. И была в безопасности.

Его пальцы сжали ее ладони с такой силой, что ей стало больно, но она не отстранилась.

– Клянусь тебе, Лара. Клянусь памятью моей матери и тем, что теперь во мне живет. Никто и никогда тебя не тронет. Ни твой отец, ни стража, ни эти твари. Пока я жив, я буду твоей стеной. Твоим льдом и твоим клинком. Что бы ни случилось. Что бы мне ни пришлось сделать.

На мгновение, его глаза залились тьмой и воспылали красные пентаграммы, но Лара не отшатнулась, не испугалась, она была восхищена. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. В его словах не было детской бравады. В них была тяжелая, не по годам взрослая правда. Он только что признался в убийстве и предложил ей защиту, рожденную из этого насилия.

Лара смотрела на него, и в ее глазах читался не страх, а облегчение. В мире, где все рушилось, у нее наконец-то появилась нерушимая опора.

– Я знаю, – прошептала она, снова прижимаясь к нему, на этот раз ища не столько утешения, сколько подтверждения этой новой, страшной и прекрасной реальности. – Я верю тебе, но нужно быть осторожнее… Ты должен и дальше скрывать…

– Я знаю, но если нужно будет выбирать между тем чтобы скрывать силы или защитить тебя, я выберу второе…

А за окном, смотрящий за ними Стерн наблюдал за этой сценой, и в его душе холодный ком тревоги становился все тяжелее. Он видел, как держатся их руки, но не слышал слов. И от этого ему было только страшнее.

Скрип двери заставил Лару слегка отстраниться, но она не отпустила руку Сайласа. В проеме стояли Стерн и Жизель. Воздух в комнате, секунду назад наполненный страшными клятвами, сгустился до состояния почти осязаемой тяжести.

– Как вы себя чувствуете? – голос Стерна прозвучал нарочито спокойно, но его взгляд, тяжелый и оценивающий, был прикован к Сайласу.

Мальчик не ответил, опустив глаза. Его пальцы непроизвольно сжали край одеяла. Тьма за его веками отступила, оставив лишь привычную всем усталость и страх.

– Он в порядке, – ответила за него Лара, вставая между братом и главой стражи. Ее тон был не вызывающим, а защищающим. – Просто… устал.

Жизель, проницательно наблюдая за этой немой сценой, мягко коснулась плеча мужа.

– Оставь их, Стерн. Им нужно отдохнуть.

Но Стерн не двигался. Он видел, как напряглись плечи Сайласа, как дрогнули его ресницы. Он видел следы крови, которые не оттерла тряпка, – бурые разводы под ногтями, въевшиеся в линии на ладонях. Чья же все-таки это кровь? – стучало в его висках. И почему ее так много?

– Мальчик, – Стерн сделал шаг вперед, и Лара инстинктивно отступила назад. – Ты должен понять. То, что случилось… это невозможно. Такого не бывает.

Сайлас молчал, уставившись в свои руки.

– Никто не выживает ночью на улице, – продолжил Стерн, и его голос потерял часть своего спокойствия, в нем зазвучало почти отчаянное любопытство. – Никто. Ты хоть понимаешь это? Даже самый сильный, самый опытный стражник… Его не станет до первого крика. А ты… ты вернулся.

Он снова посмотрел на Лару, на ее синяк, на ее руку, лежащую на плече Сайласа в жесте утешения и обладания.

– Ты сказал, что Миколо выгнал тебя. Правда ли это?

Сайлас медленно поднял голову. Его глаза, все еще потухшие, встретились со взглядом Стерна. И в них не было ни лжи, ни страха перед наказанием. Только пустота, за которой скрывалась бездна, в которую Стерн боялся заглянуть.

– Правда, – тихо выдохнул мальчик.

И этого было достаточно. Этого было слишком. Подтверждение чудовищного поступка Миколо столкнулось в его сознании с немыслимым выживанием Сайласа. Две невозможные реальности, сшитые воедино окровавленными нитями.

– Я… я видела, как папа его вытолкнул, – тихо, но четко добавила Лара. – И как он запер дверь.

Стерн зажмурился. Картина была ясна и от этого лишь невыносимее. Зло было очевидно. А чудо – нет.

– Хорошо, – прошептал он, отступая к выходу. – Хорошо.

Жизель взяла его под руку, чувствуя, как он напряжен.

– Оставайтесь здесь, – сказал Стерн, уже стоя в дверях. Его взгляд блуждал по комнате, не в силах сфокусироваться. – Вы в безопасности. А я… мне нужно подумать.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Но в комнате осталось его недоумение, тяжелое, как свинец. Глава стражи получил ответы, но они породили лишь новые, куда более страшные вопросы. И главный из них витал в воздухе, не нуждаясь в произнесении вслух: Что же ты такое, мальчик? И что я должен с тобой делать?

А Сайлас, почувствовав уход Стерна, снова обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Он дал клятву. И он знал, что чтобы ее сдержать, ему придется снова стать тем, кем он был прошлой ночью. Тем, кого все так боятся, тем кого боится он сам.

Глава 4

Жизель направилась в соседнюю комнату, к своим детям, пока Сайлас и Лара продолжали сидеть в главной. На улице, Стерн бродил из стороны в сторону, его пальцы сжимались в кулаки и разжимались, размышляя что делать дальше.

Он – Страж, Столп Закона в этом аду из песка и страха – столкнулся с чем-то, перед чем его устав бессилен. В его голове столкнулись два неоспоримых факта: Сайлас пережил нечто немыслимое, пугающее, выходящее за границы человеческого. И Миколо совершил чудовищное, немыслимое преступление.

«Выживание Сайласа ночью все еще вызывает много вопросов. Однако… Что делать с Миколо? Он нарушил главный закон общины. Выбросил невинного человека ночью, не предоставив убежище. По правилом, нужно было бы оставить его на ночь в клетке, на корм ночным тварям. Однако… Миколо последний лекарь в общине, после смерти Марины. Лара еще мала и Миколо не передал ей никаких глубоких знаний в медицине, а Сайласу уж тем более. При этом и оставлять все как есть нельзя. Мы наказывали и за более мелкие нарушения, дабы показать, что перед правилами все равны… Жертвой такой «справедливости» была и Этель, которую я оторвал от родного сына и посадил в клетку на верную смерть из-за треклятого бидона молока. Если я не накажу Миколо, народ может поднять бунт… Поймут, что все они на самом деле не равны… Будет хаос – последнее что мне нужно. А если я выполню сделаю все в соответствии с правилами – шансы слечь всем городом от первой же простуды растет в геометрической прогрессии»

Внутри пуэбло, когда шаги Жизель стихли в другой комнате и послышался тонкий шепот, в котором она переговаривалась с собственными детьми, успокаивая их и настоятельно прося не боятся гостей.

В главной комнате, недалеко от рабочего стола Стерна, Лара и Сайлас молча продолжали сидеть, чувствуя, как воздух и тишина вокруг них сгущается. Лара первая нарушила тишину, ее пальцы осторожно коснулись руки Сайласа.

– Ты… правда можешь? Создавать лед? – прошептала она едва слышно, придавая голосу детское любопытство.

Сайлас посмотрел по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, он медленно разжал пальцы и уставился на свою ладонь. Он не ответил. Вместо этого он сосредоточился. Воспоминание о ночи – леденящий ужас, ярость, хруст костей под напором инея – пришло волной. На его ладони, с тихим шипением, начал расти крошечный, идеальный кристаллик льда, подрагивая в такт его учащенному пульсу.

Он посмотрел на Лару, на синяк на ее щеке, и кристаллик стал больше, острее.

Лара широко раскрывает глаза, в которых читается неподдельное удивление и восхищение.

– Такой красивый… Как драгоценный камешек…

Мальчик кивнул, любуясь реакцией сводной сестры.

Девочка, не спросив разрешения хватается за кристаллик и едва слышимо пищит. – Ай! Какой холодный!

Лицо мальчика заливается румянцем.

– Естественно… Это же лед.

– Я просто… лёд в пустыне очень редкое явление… – бормочет девочка, рассматривая кристаллик и привыкая к его холоду, – Но почему он не тает?

Сайлас резко пожал плечами.

– Не знаю… Он не исчезнет пока я на нем концентрируюсь…

Лара вновь поднимает изумрудный широкий взгляд на него, восхищенно говоря: – Да ты прям волшебник… Как в сказках…

***

Стерн, продолжая раздумывать все ближе и ближе подбирается обратно к дому Миколо. Громко, постучав, тот незамедлительно открывает дверь, на его лицо выглядит помятым и припухшим от ударов Стерна, а в носу торчат небольшие кусочки ткани, для остановки крови. – Пришли еще пару раз вдарить мне по лицу? У меня, кажется сотрясение…

Стерн недовольно хватает того за воротник и втаскивает его в дом, захлопывая дверь.

– Послушай меня, говнюк! Ты сейчас не в том положении, чтобы язвить!

Глава стражи, отпускает воротник слегка отталкивая лекаря.

– Итак. Ты знаешь главное правило нашей общины… Не оставлять невинных на улице по наступлению ночи…

Миколо широко раскрывает глаза, понимая к чему ведет Стерн. Он падает на колени, начиная умолять: – Нет! Прошу! Только не в клетку! Я же не выживу! Пожалуйста! – он цепляется за ногу, продолжая молить.

– Заткнись! – отдергивает ногу страж. – Пока о твоем правонарушении знаю лишь я, моя жена, дети и пара стражей! Поэтому если хочешь жить, заткни свой рот, пока все соседи не навострили свои уши!

Миколо замолкает, продолжая сидеть на коленях, внимательно слушая.

– Значит так… Я делаю это только потому, что ты лекарь… Я закрою глаза и представлю, что ты не выкидывал своего приемного сына ночью на улицу. В ответ на это, ты будешь шелковым! Ты меня понял?

– Я сделаю, что скажете! – воскликнул тот, снова громче, чем хотелось бы.

– Тише, придурок!

– Я понял! Понял… – внезапно, он поднимает голову, – А Лара? Моя доченька? Ты вернешь мне мою любимую доченьку?

Глаза Стерна пылают в ярости.

– Твоя дочь сидит у меня дома с синяком на щеке, который ты ей оставил! Забудь вообще о том, чтобы видеть ее! Она будет жить со мной, пока я не найду ей места получше!

– Нет, прошу! Она моя дочь!

– Заткнись, я сказал! – фыркает страж, выскакивая наружу и оставляя Миколо одного.

***

Дверь пуэбло Стерна отворилась с тихим скрипом. Глава стражи вошел внутрь, его плечи были напряжены под тяжестью принятого решения. Воздух в главной комнате был неподвижным и густым.

Сайлас сидел на своем месте, но теперь он не съеживался и не дрожал. Он сидел прямо, его спина была неестественно прямой для мальчика, а взгляд, темный и не по годам взрослый, был прикован к Стерну. Лара тут же поднялась с пола, на котором сидела рядом с ним, ее лицо выражало немой вопрос.

Первым заговорил Сайлас. Его голос был тихим, но абсолютно четким, без тени прежней дрожи.

– Что будет с Миколо?

Стерн тяжело вздохнул, скидывая с плеч легкий плащ. Он не хотел этого разговора, но знал, что он неизбежен.

– Он останется в своем доме. Под моим наблюдением.

В глазах Сайласа что-то вспыхнуло – холодная, звенящая искра.

– То есть, ничего? – он медленно поднялся на ноги. – Он выбросил меня на улицу. Ночью. А ему... «наблюдение»?

– Он лекарь, Сайлас, – голос Стерна прозвучал устало, он пытался говорить рационально, как со взрослым. – Единственный, кто у нас остался. Если я накажу его по всей строгости, в клетке, кто будет лечить людей? Кто будет ставить кости и готовить лекарства? Иногда одну жизнь приходится измерять против других.

– Жизней... – Сайлас фыркнул, и это был удивительно горький, взрослый звук. Он сделал шаг вперед, его сжатые кулачки дрожали. – А мою мать ты тоже... измерял? Ее жизнь – против чего ты ее тогда измерил?

Стерн застыл, словно его окатили ледяной водой. Комната повисла в гробовой тишине.

– Что такого сделала моя мать, что ее так хладнокровно выкинули!? – продолжил Сайлас, и его голос начал срываться, в нем зазвенели слезы ярости и непрожитой боли. – Скажи мне! Не можешь!? А этот... этот человек, – он с силой ткнул пальцем в сторону двери, будто указывая на весь город, – пытался меня убить! И ты говоришь мне о «жизнях»? О «справедливости»?

Сайлас пытался сдерживаться чтобы не рассердится настолько, чтобы продемонстрировать силы, но Жизель, стоявшая в проходе соседней комнаты, оберегая своих детей, подметила как на стенах стал образовываться легкий иней.

– Но он-то ведь очень важный, да? – голос Сайласа зазвенел ледяной язвительностью. – Лекарь. После своих «осмотров» женщины всегда выходят с красными щеками и поправляют одежду. А свою любимую доченьку... – он с отвращением передразнил молящий вопль Миколо, – ...он заставляет спать в своей кровати, прижиматься к себе, а она потом плачет в подушку, потому что ей страшно и противно! И этот человек – тот, чью жизнь ты «измеряешь» как ценную?

Лара, услышав про себя, вся сжалась, её лицо залилось краской стыда и ужаса. Она не смотрела ни на кого, слёзы катились по её щекам.

Стерн почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он смутно догадывался о некоторых вещах, но слышать это из уст ребенка, озвученное с такой пронзительной чёткостью, было ужасающе.

– Твои правила... – Сайлас уже почти кричал, его трясло от давно копившейся ненависти, – они для кого? Для одной безобидной женщины – клетка и смерть! А для лекаря-извращенца и убийцы – «нужно для выживания всех»! Где тут справедливость, господин Стерн? Где?!

Стерн молчал. Все его прагматичные доводы, вся его взрослая логика рассыпались в прах перед этой детской, но абсолютно правой яростью. Он смотрел на мальчика, который был живым укором его самой страшной ошибки. И впервые за долгие годы у него не нашлось ответа.

Он видел перед собой ребенка, которому пришлось взрослеть намного раньше остальных. Сын Этель, которую он без жалости посадил в клетку. И видел, что ее смерть – приговор, который он будет нести всегда.

– Иногда... решения лидера не могут быть справедливыми, Сайлас, – наконец, тихо и с огромной тяжестью произнес он. Это звучало пусто и фальшиво даже в его собственных ушах. – Они должны быть… нужными. Для выживания всех.

– Для выживания всех, кроме нас с мамой, выходит, – безжалостно отрезал Сайлас. В его глазах не осталось ничего, кроме ледяного презрения. – И кроме Лары. Поздравляю. Теперь ты его сообщник.

Он развернулся, подошёл к Ларе и, не глядя на Стерна, взял ее за руку поведя в дальний темный уголок комнаты, где они оба забились в угол, обнимая друг друга.

Стерн остался стоять посреди комнаты, смотря на них двоих, осознавая, что каждое слово маленького мальчика бьет в самую точку, но он не может по-другому, так будет лучше для общины.

Смуглый мужчина тяжело выдыхает, словно пытаясь вытолкнуть из себя тяжёлый камень, вросший в грудь. Он не может больше смотреть на эти две маленькие фигуры в углу. Он разворачивается и шагает в проём соседней комнаты.

Жизель стоит там, прижимая к себе своих близнецов. Дети, напуганные криками, притихли. Её взгляд, встретившийся со взглядом мужа, сложен – в нём и усталость, и понимание, и капля того же ледяного разочарования.

– «Она всё слышала», – с тоской констатирует он про себя.

– Жизель... – его голос срывается, прося оправдания, которого он сам себе дать не может.

– Я знаю, – тихо прерывает она. Она отпускает детей, нежно подталкивая их глубже в комнату. – Идите, играйте, Джессика, Роман.

Когда они отошли, она подходит к мужу, кладет руку ему на сведённое напряжением предплечье. Её прикосновение тёплое, но в нём нет былой безмятежности.

– Отвратительные слухи о нём... они ведь не на пустом месте, – шепчет она. В её глазах – та же горечь. – И то, что он творил с Ларой... я видела её испуг. Но...

Она замолкает, её взгляд на мгновение уплывает в прошлое, и лицо искажается от воспоминания о старой боли.

– Помнишь лихорадку три года назад? – её голос становится ещё тише. – Когда Джессика и Роман горели, и дышать не могли? Когда полгорода лежало, и мы слышали каждый день тот погребальный плач?

Стерн молча кивает. Он помнит. Помнит этот ужас, это чувство полного бессилия.

– Это он нашёл те горькие коренья в дальнем овраге. Это он сидел у их постелей, пока сам едва держался на ногах. Он спас наших детей, Стерн. Он спас половину общины. Этот... урод – единственная причина, по которой наши близнецы сейчас живы и могут бояться криков за стеной.

Она говорит это не в оправдание Миколо. Она констатирует чудовищный, несправедливый факт.

– Ты прав, – она выдыхает, и её пальцы слегка сжимают его руку. Тяжело, без всякой радости. – Ты прав в главном. Без него мы умрём от следующей же болезни. Все. Даже они, – она снова кивает в сторону главной комнаты. – Иногда... иногда нужно позволить змее жить в твоём саду, потому что только она знает противоядие от своего же яда.

– Так будет лучше для всех, – повторяет она его же слова, но в её устах они звучат как поддержка. – Просто... не жди, что они когда-нибудь простят тебя за этот сад. И не проси меня делать вид, будто мне не противен его запах.

Она убирает руку и отходит к Джессике и Роману, оставив его стоять в одиночестве.

***

Стерн вышел из пуэбло, и дневной свет, яркий и безжалостный, ударил ему в глаза. Он зажмурился, на мгновение желая остаться в полумраке дома, в этом коконе семейного разлада. Но долг звал. Он был Главой Стражи, и город не мог остановиться из-за его терзаний.

Его день начался с обхода. Обычно это был ритуал, дававший ему чувство контроля. Сегодня каждый шаг по раскаленному песку отдавался в висках эхом вчерашних слов.

Первый инцидент. У колодца двое мужчин сцепились из-за очереди. Повод – страх, что воды не хватит.

– Хватит! – его голос прозвучал привычно громко, но внутри все сжалось. «Иногда одну жизнь приходится измерять против других». Он силой растащил их, вынес решение: одному – принести завтра дров для общего костра, другому – помочь соседу с починкой крыши. В обмен на это получат по дополнительному ведру воды. Они ушли, ворча. Раньше он чувствовал удовлетворение. Сейчас – лишь усталость. Он только что измерил их конфликт. Справедливо? Достаточно? Неважно. Он был нужным.

Второй инцидент. На рынке торговая сделка грозила перерасти в потасовку. Торговец тканями тыкал пальцем в пастуха, крича, что тот пригнал тощих коз и требует за них вдвое больше пряжи, чем они стоят. Пастух, красный от ярости, орал, что из-за песчаной бури его стадо неделю не ело и он не виноват.

Стерн встал между ними, его тень накрыла обоих.

– Ты знаешь правила обмена, – его голос был плоским, как доска. – Шерсть тощих коз – редкая и грубая. Она не стоит твоей лучшей пряжи. – Он повернулся к пастуху. – А ты знаешь, что за скандал на рынке лишают права торговать на день.

Он заставил их совершить обмен по-справедливому, скупому расчету: три шкуры и два бидона молока за один моток прочной, но не лучшей пряжи. Пастух ушел, бормоча проклятия. Торговец швырнул шкуры в угол своей палатки, глядя на Стерна с немой ненавистью.

«Поздравляю. Теперь ты его сообщник».

Фраза Сайласа обожгла изнутри. Он не восстановил справедливость. Он просто заставил обоих чувствовать себя обобранными и униженными. Ради чего? Ради спокойствия? Он снова поступил как лидер. И снова оставил за собой шлейф горечи.

Он продолжал обход, и его взгляд, обычно подмечавший все, теперь натыкался на лица. На старуху, безуспешно пытавшуюся обменять плетеную корзину на горсть муки. На мать, резко одергивающую ребенка, потянувшегося к чужой лепешке. Он видел не граждан. Он видел потенциальных нарушителей его хрупкого порядка. Каждого из них он мог бы однажды «измерить».

Глава стражи подошел к клетке на площади. Пятна на песке внутри уже занесло новым слоем пыли, но он видел их. Он всегда будет их видеть. И видел он не кровь тварей, а лицо Этель. И лицо Сайласа, смотрящее на него из этой клетки.

К концу дня его прагматичное решение стало казаться ему не стратегией, а самообманом. Он не сохранил лекаря ради города. Он просто отложил неизбежное, отгородившись от одной проблемы, чтобы та разъедала его изнутри.

***

Пока Стерн пытался навести внешний порядок, в его пуэбло царил хаос иного рода. Жизель с утра чувствовала себя пастухом, собиравшим разбегающееся стадо. Её собственными близнецами, Джессикой и Романом, было непросто управиться, но теперь добавились двое травмированных, замкнувшихся в себе детей.

Быт в пустыне был войной за ресурсы, и главным полем битвы стала вода. С утра Жизель отмерила ровно четыре кружки мутной, отстоявшейся воды – по одной на каждого ребенка. Роман, восемь лет от роду, тут же попытался вылить свою в песок, чтобы посмотреть, как она впитается.

– Нет! – её голос прозвучал резко, отчаянно. Она схватила его за руку, и в её глазах мелькнул такой испуг, что мальчик сразу присмирел. – Воду не проливают. Никогда. Ты понял?

Она заставила их всех медленно, по глотку, выпить свою порцию. Сайлас и Лара сделали это молча, с привычной обреченностью, тогда как её дети ковырялись и ныли.

Потом была еда. Она достала скудные запасы: мешок зерна, несколько сморщенных кореньев и кусок мяса. Пока она растирала зерно в каменной ступе в грубую муку, её дети устроили драку за тряпичную куклу. Лара тут же, молча, встала и разняла их, забрав куклу и поставив её на высокую полку – быстро, эффективно, без единого слова. Жизель встретилась с её взглядом и увидела в нём понимание, которого не было в её собственных детях. Она знает цену тишине, с горечью подумала Жизель.

Днем, когда солнце пекло невыносимо, она заставила всех лечь в тени, сохраняя силы. Джессика и Роман вертелись и шептались, тыкая пальцами в Сайласа. Тот лежал, уставившись в глинобитную стену, не двигаясь, словно мёртвый. Лара пристроилась рядом, и Жизель заметила, как её рука бессознательно тянется к его руке, чтобы убедиться, что он здесь.

Позже, когда жара спала, она вывела всех наружу, чтобы подышать воздухом, не заражённым страхом и обидой. Она показала детям, как определить, что колючий кустарник ещё жив и в его корнях есть хоть капля влаги. Как отличить след ящерицы от следов скорпиона. Сайлас и Лара слушали с неожиданным интересом – это были знания, которые могли спасти жизнь. Её же дети быстро заскучали.

Вечером, когда солнце начало катиться к краю пустыни, Жизель приступила к главному ритуалу – приготовлению ужина. Она разожгла маленький очаг, бережно экономя сухие ветки. В глиняный горшок с кипящей водой она бросила нарезанное мясо, потом – измельчённые коренья, и, наконец, стала по щепотке всыпать муку, постоянно помешивая, чтобы не образовались комки. Аромат варева постепенно наполнил пуэбло – густой, сытный, запах жизни вопреки всему.

Она смотрела на кипящую похлёбку, и её мысли возвращались к мужу. Он придёт усталый, неся на плечах тяжесть города. Он сядет за этот стол, и между ними лягут невысказанные слова: её молчаливая поддержка и его молчаливая вина. Этот ужин был не просто едой. Это была её битва. Её способ создать островок хрупкого мира в доме, где стены вот-вот рухнут. Она помешала похлёбку и поправила платок. Оставалось только ждать.

Глава 5

Дверь скрипнула, впустив внутрь длинную вечернюю тень и сгорбленную фигуру Стерна. Он не глядя отступил назад, с силой толкнув тяжелую дверь, пока та с глухим стуком не встала на место. Движения его были отточены годами – автоматическими, почти механическими. Деревянный брус, служивший засовом, лег в массивные скобы с привычным грохотом, наглухо отсекая внутренний мир от внешнего.

Затем он протянул руку к гвоздю у косяка, где висел тот самый оберег. Сплетенный из гибких корней в идеальный круг, он был похож на застывший солнечный диск. Внутри, из просмоленных сухожилий животных, был вытянут замысловатый узор, напоминающий паутину – лабиринт без начала и конца, предназначенный, по поверьям, чтобы запутать и поймать зло, жаждущее проникнуть внутрь. Стерн на мгновение задержал на нем взгляд, его пальцы провели по шершавой поверхности. Этот символ всегда давал ему чувство контроля. Сегодня он чувствовал лишь тяжесть – будто он не защищал дом, а запирал всех внутри тюрьмы его собственных решений.

Он обошел главную комнату, опуская деревянные затворы на единственное маленькое окно. С внутренней стороны на темном дереве тоже были вырезаны символы – спирали и переплетающиеся линии, чье значение знали лишь старейшины. Затворы с грохотом упали на свои места, окончательно отрезав их от угасающего дня. Пуэбло погрузилось в сумрак, нарушаемый лишь трепетным светом очага.

В центре комнаты Жизель уже расставила на низком столе глиняные миски. Пар от густой похлебки поднимался вверх, смешиваясь с дымком от светильника. Джессика и Роман, притихшие, сидели на своих местах, смотря на еду голодными глазами.

Жизель посмотрела на мужа – усталым, понимающим взглядом – и кивком указала ему на его место. Затем ее взгляд скользнул в дальний угол комнаты, где в глубокой тени, прижавшись друг к другу, сидели Сайлас и Лара.

– Идите, – мягко, но твердо сказала Жизель. Ее голос прозвучал непривычно громко в наступившей тишине. – Садитесь за стол. Еда для всех.

Сайлас поднял на нее взгляд. Его лицо в полумраке было бледным и закрытым. Лара посмотрела на Жизель, потом на дымящиеся миски, и неуверенно тронула брата за руку. Пепельноволосый мальчик кивнул и взяв сестру за руку, повел ее к столу. Усевшись рядом друг с другом, оба посмотрели на Жизель, и та уверено кивнула. Тогда вся семья принялась ужинать, при этом сохраняя спокойствие и готовясь к тому, что начинается с заходом солнца.

Каждый ужин в этом городе каждый вечер сопровождается гоготом и визгом тварей, что бродят за стенами пуэбло и долбятся в двери, желая прорваться, но, по каким-то причинам, не в силах это сделать пока на дверях имеются эти странные обереги. Никто уже и не помнит, как местным пришла идея плести их и уж тем более, никто не помнит о том, как тяжело было до них.

Стерн, несмотря на свою стойкость, ел похлебку прикрыв глаза, морально готовясь к очередной тяжелой ночи, когда вот-вот начнется ужас, но… Тишина. По внутреннему подсчету твари уже должны были ломиться в двери домов и верещать вокруг, грозясь добраться до жителей и выпотрошить их, однако… Тишина. Пугающая тишина.

Стражник открыл глаза, вопросительно смотря на жену, а потом и на Сайласа, пронзая его взглядом, будто требуя ответов. Мальчик лишь медленно помахал головой, давая понять, что он удивлен не меньше остальных.

Не в силах терпеть тишину спокойствия, что Стерн не испытывал в ночи с самого своего рождения, он делает очень рискованный и необдуманный шаг. Он вскакивает с места, устремляясь к баррикаде и пытается быстро убрать ее, оставляя при этом висеть оберег.

Жизель вскакивает следом. – Нет, дорогой! Не стоит! Это может быть опасно!

Не слушая жену, он продолжает делать, что делает, а она не вмешивается, зная, что не сможет пересилить его.

Стерн убирает балку и открывает дверь выходя наружу. Он смотрит вокруг, и его глаза, привыкшие к темноте, не верят увиденному. Улица была пуста. Не просто пусто – тихо. Ни теней, мелькающих в переулках, ни блеска глаз в темноте, ни запаха гнили и медного привкуса страха. Ничего.

– Пусто… – шепчет он себе под нос.

Прохладный ночной воздух, не наполненный воплями, обжег ему легкие непривычной чистотой. А над головой... над головой... Две, выглядывающие друг из-за друга, луны, освещающие улицы.

– «Боже» – мысленно роняет он, осознавая, что впервые видит ночное небо, покрытое звездами.

Жизель застыла в дверном проеме, ее пальцы впились в косяк. Она смотрела не на мужа, а сквозь него, в пустую, залитую лунным светом улицу. Ее разум, за годы научившийся выстраивать стены из страха при первых звуках ночи, теперь беспомощно скользил по этой непривычной тишине, не находя точки опоры.

– Мама? – тихий, полный сомнения голосок Романа вывел ее из оцепенения.

Она обернулась и увидела, что оба ее ребенка, Джессика и Роман, стоят позади, цепляясь за ее платье. Но в их глазах не было ужаса, который она ожидала увидеть. Был испуг, да, но поверх него – жгучее, неудержимое любопытство. Они смотрели на открытую дверь не как на врата в ад, а как на запретную, манящую тайну.

– Там... никого? – прошептала Джессика, вставая на цыпочки, чтобы выглянуть из-за материнской спины.

Жизель молча отступила на шаг, пропуская их вперед. Это было против всех инстинктов, против каждого материнского правила, выжженного в ее памяти криками из-за стен. Но вид звездного неба, такого обыденного и такого невозможного, парализовал ее волю.

Дети робко, словно боясь спугнуть мираж, шагнули вперед и прильнули к дверному косяку, выглядывая наружу. Их глаза, широко раскрытые, отражали лунный свет и россыпи звезд.

– Вау... – выдохнул Роман, и в его голосе прозвучала та самая детская восторженность, которую Жизель не слышала с тех пор, как он впервые увидел, как распускается пустынный цветок. Но это было в тысячу раз сильнее. Он смотрел на всю вселенную, развернутую над его головой.

– Они так ярко горят... – добавила Джессика, ее рука потянулась вперед, будто пытаясь дотронуться до далеких огней, которых она никогда не видела так ясно, без завесы страха.

Это было абсурдно. Сюрреалистично. Картина, которую Жизель не могла бы вообразить даже в самом безрассудном сне: ее дети, стоящие в открытой двери ночью, не съежившиеся от ужаса, а завороженные красотой мира. А рядом – ее муж, могучий Страж, выглядевший сейчас потерянным и маленьким под этим бескрайним, безразличным небосводом.

Сначала это был лишь одинокий скрип – где-то через несколько домов. Потом еще один, робкий, нерешительный. И вот уже по всей улице, словно по команде невидимого дирижера, поползли приглушенные звуки: скрежет засовов, тихий стук дерева о дерево, шепот, прорывающийся сквозь щели.

Одну за другой, жители города начинали совершать немыслимый, запретный ритуал. Не открывая дверей – это было бы уже безумием, – они приоткрывали тяжелые деревянные ставни на своих окнах. Сначала на ширину ладони, потом – чуть шире. Из темных щелей, словно из нор испуганных зверьков, появлялись глаза – широко раскрытые, полные того же недоверия и шока, что были у Стерна и его семьи.

Они смотрели на пустую, залитую лунным светом улицу. На знакомые до боли глинобитные стены, которые сейчас казались чужими, неестественно спокойными. Их взгляды, полные векового ужаса, скользили по переулкам, выискивая хоть малейшее движение, хоть тень, хоть намек на привычный кошмар.

Но ничего не было. Только пыль, колышущаяся в холодном лунном свете. Только безмолвные тени и два спутника, безразлично плывущие по звездному небу.

– Тишина... – прошептал кто-то за своим ставнем, и его голос, обычно тонувший в ночном хаосе, прозвучал оглушительно громко в этой звенящей пустоте.

– Где они? – донесся испуганный вопрос из другого дома.

Люди не радовались. Они боялись. Их психика, поколениями настроенная на единственную мелодию – выживание в кромешном аду, – не могла перестроиться. Эта тишина была для них страшнее любых воплей. Она была зловещей, неправильной, обманчивой. Они ждали подвоха. Ждали, что вот-вот из-за угла хлынет волна искаженных существ, что этот покой – лишь затишье перед самой ужасной бурей.

И так они стояли – десятки пар глаз в щелях ставней, – объединенные общим недоумением и леденящим душу предчувствием. Их крепость, построенная из страха и оберегов, внезапно лишилась врага. И теперь они не знали, что им делать с этой внезапно обретенной, пугающей свободой. Весь город замер в немом, коллективном вопросе, обращенном в ночную пустоту.

Восторг детей, шепот из-за ставней – все это померкло перед лавиной вопросов, обрушившихся на сознание Стерна. Лунный свет, секунду назад казавшийся чистым, теперь висел тяжелым, подозрительным покрывалом. Его взгляд, скользнув по испуганным лицам семьи, намертво зацепился за Сайласа, стоявшего в дверном проеме.

Мальчик не высовывался, не смотрел с детским любопытством. Он стоял сзади, и в его позе читалась не растерянность, а... ожидание. И этого Стерн уже не вынес.

Он шагнул вперед, его движение было резким, порывистым. Рука, привыкшая к тяжести оружия, легла на плечо Сайласа, не столько хватая, сколько фиксируя его на месте. Хватка была твердой, не оставляющей возможности уклониться.

– Сайлас, – голос Стерна прозвучал низко и напряженно, заставив замолчать даже шепот на улице. Жизель замерла, готовая вмешаться. – Я требую ответа. Прямо сейчас.

Он смотрел мальчику прямо в глаза, ища в них хоть крупицу правды.

– Ты выжил там, где не должен был. Никто не выживает. Никто. – Он говорил тихо, но каждая фраза была отчеканена сталью. – Ты вернулся утром. В крови. Ты был в чужой крови, Сайлас. Объясни мне это.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, его пальцы непроизвольно сжали кость мальчика.

– А теперь это, – Стерн резким движением головы указал на зияющую за дверью пустоту. – Тишина. Впервые за обозримую историю этого города. Слушай! – Он почти крикнул это, и эхо его голоса раскатилось по неестественно тихой улице. – Ничего нет! И это случилось сразу после той ночи. После твоей ночи.

В его глазах горел не гнев, а холодная, отчаянная потребность понять. Он был стражем, столкнувшимся с явлением, не имеющим объяснения в его уставе.

– Что произошло той ночью? Что ты знаешь об этой тишине? Я должен знать. От твоего ответа теперь зависит жизнь каждого в этих стенах. Говори.

Хватка Стерна была железной, а его взгляд – буравящим, требующим. Воздух застыл. Даже Лара, замершая в ужасе, не смела издать звука.

Сайлас не вырвался. Он не огрызнулся. Вместо этого его плечи сгорбились еще сильнее, а все его хрупкое тело будто съежилось, пытаясь стать меньше под тяжестью этого взгляда. Когда он поднял на Стерна глаза, в них не было ни вызова, ни той ледяной искры, что мелькала раньше. Только чистейший, неподдельный детский страх.

– Я... я не знаю... – его голос сорвался в шепот, тонкий и дрожащий. Он попытался отвести взгляд, но рука Стерна не отпускала. – Я правда не помню...

– Не помнишь? – голос Стерна был подобен низкому грому. – Как можно не помнить такое?

– Я боюсь... – Сайлас закрыл глаза, и по его грязным щекам покатились слезы, оставляя чистые дорожки. Это были слезы настоящего, животного ужаса – не перед Стерном, а перед тем, что таилось в нем самом. – Там было темно... и так страшно... Я просто бежал... а потом... потом все как в тумане. Я помню только, что проснулся в клетке... и увидел кровь... и мне стало так плохо...

Он говорил прерывисто, всхлипывая, и его слова звучали до жути правдоподобно. Шок, амнезия – единственное логичное объяснение для ребенка, прошедшего через ад. Он не давал ответов. Он демонстрировал свою беспомощность, свою травму – единственную валюту, которая хоть как-то работала в этом жестоком мире.

Он посмотрел на Стерна мокрыми от слез глазами, и в его взгляде была лишь одна просьба – оставить его в покое.

– Я ничего не сделал... – прошептал он, и его голос дрогнул с такой искренностью, что даже Жизель, стоявшая рядом, невольно прониклась жалостью. – Я просто хотел спрятаться...

Стерн смотрел на него, и его собственная ярость начала тонуть в этом море детского страха. Он ждал признания, ожидал разгадки, а получил лишь отражение того же самого, леденящего душу недоумения, что терзало его самого. Он искал монстра, а нашел перепуганного, плачущего ребенка. И от этого невыносимого противоречия у него внутри все оборвалось. Он медленно, почти машинально, разжал пальцы.

Сайлас, почувствовав свободу, тут же отпрянул назад, к Ларе, и та инстинктивно обхватила его руками, спрятав его лицо у своего плеча.

Мужчина остался стоять, глядя на них. Он не получил ответов. Взамен получил еще большую загадку, завернутую в слезы и дрожь. И тишина за дверью внезапно показалась ему не просто пустотой, а насмешкой.

Тяжелый, усталый выдох вырвался из его груди, растворяясь в холодном ночном воздухе. В этом выдохе была капитуляция перед необъяснимым.

– Хорошо, – тихо, почти устало произнес он. Его взгляд перешел на Жизель, которая все это время стояла в напряжении, готовая броситься между ним и детьми. – Веди всех внутрь. Закрой дверь. Я... Мне нужно обойти город.

Жизель молча кивнула, ее глаза говорили о понимании и непроходящей тревоге. Она мягко, но настойчиво повела Джессику и Романа, а затем и Лару с Сайласом обратно в пуэбло, в относительную безопасность толстых глинобитных стен.

Стерн остался один на пороге. Он бросил последний взгляд на звездное небо – уже не с восторгом, а с тяжелым предчувствием, – и шагнул на пустующую улицу.

Его обход был иным. Он не искал нарушителей. Он был живым доказательством того, что ночь изменилась. Он шел от двери к двери, от окна к окну, к притихшим, испуганным жителям, все еще выглядывающим из-за ставней.

– Все в порядке! – его голос, привыкший командовать, теперь звучал неуверенно, пытаясь успокоить и самого себя. – Но я прошу вас... закройте ставни. Вернитесь внутрь. Мы не знаем, что это, но пока... пока безопаснее внутри.

Он просил и в его просьбе сквозил тот же страх, что был у них. Люди, видя его самого вышедшим на улицу и оставшимся в живых, понемногу начали подчиняться. Один за другим, с тихим скрипом, деревянные створки закрывались, запирая страх и неопределенность внутри домов, а непривычную тишину – снаружи.

Когда Стерн вернулся к своему пуэбло, город снова был заперт. Но на этот раз – не от воплей тварей, а от гнетущей, необъяснимой тишины.

Он толкнул дверь, снова запер ее на засов и повесил оберег. Ритуал был завершен. Но сегодня он не принес никому успокоения. Он повернулся и прислонился спиной к дереву, глядя на свою семью – на испуганные глаза детей, на усталое лицо Жизель, на Сайласа и Лару, прижавшихся друг к другу в углу.

Стерн постоял у двери еще несколько мгновений, слушая... тишину. Она давила на барабанные перепонки, гудела в ушах настораживающим, непривычным гулом. Потом он медленно, с ощутимым усилием, оттолкнулся от косяка и повернулся к комнате.

Все смотрели на него. Жизель – с вопросом в глазах. Дети – с испугом и остатками невысказанного восторга. Сайлас и Лара – будто ожидая приговора.

Он провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль усталости, и его голос прозвучал глухо, но твердо, возвращаясь к знакомой, бытовой роли хозяина дома.

– Все, – сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого самому ему становилось чуть спокойнее. – Ужин ждёт. Уже наверняка остыл.

Он первым подошел к низкому столу и тяжело опустился на свою циновку. Он не смотрел ни на кого, уставившись в свою миску с похлебкой, которая и правда уже почти перестала парить.

Жизель первая отозвалась, словно щелчком пальцев выведя всех из оцепенения.

– Да, давайте, дети, садитесь, – ее голос старался быть легким, но в нем все еще дрожала струна напряжения.

Джессика и Роман нехотя, оглядываясь на дверь, поплелись к своим местам. Лара тихо потянула Сайласа за руку, и они, как два призрака, вернулись за стол, усаживаясь на прежние места, будто пытаясь затеряться.

И вот они снова сидели все вместе. Стерн взял свою ложку и начал есть. Движения его были механическими. Он не чувствовал вкуса, но чувствовал тяжесть взгляда Сайласа на себе и оглушительную тишину за стенами, которая была теперь громче любого крика.

Это был самый странный ужин в их жизни. Они ели остывшую похлебку под аккомпанемент всеобщего страха и одного невысказанного вопроса, витавшего над столом вместо аромата еды: что, черт побери, происходит?

Когда последние крошки были убраны со стола, а миски вымыты, в пуэбло воцарилась тяжелая, уставшая тишина. Даже дети, обычно полные энергии, были подавлены гнетущей атмосферой прошедшего вечера.

Жизель, следуя ритуалу, который давал ей ощущение контроля, разобрала груду сухой, ароматной соломы в углу и расстелила два отдельных ложа – одно поближе к стене, другое чуть поодаль.

– Вот, – тихо сказала она, обращаясь к Сайласу и Ларе. – Вам здесь. Постарайтесь отдохнуть.

Лара посмотрела на два отдельных соломенных матраса, потом на Сайласа, и ее лицо выразило тихое, но твердое несогласие. Она подошла к Жизель и, не поднимая глаз, прошептала:

– Я хочу спать рядом с Сайласом.

В ее голосе не было ни каприза, ни страха перед ночью. Была простая, ясная как день уверенность. Она не сказала «потому что он мой брат» или «мне страшно». Она просто хотела быть рядом с тем, кого любила. Так же, как Жизель ложилась спать рядом со Стерном.

Жизель замерла. Она посмотрела на девочку, потом на Сайласа, который стоял, опустив голову, но его поза выдавала то же молчаливое ожидание. Она видела, как они держатся за руки. Видела, как Лара смотрит на него – не как сестра, а как на единственную опору в мире. И она поняла, что их связь уже давно переросла границы сводного родства.

– Милая, – мягко, но настойчиво начала Жизель, опускаясь перед ней на колени. – Так не делается. Девочки должны спать отдельно от мальчиков. Особенно... когда вы не родные.

Она не стала говорить о строгих правилах. Она говорила о чем-то более тонком и опасном – о зарождающемся чувстве, которое она, как взрослая женщина, могла распознать. О том, что двое травмированных детей, нашедших друг в друге единственное утешение, в темноте и тишине могут выйти за границы простых объятий. И последствия этого в их хрупком мире могли быть непредсказуемы.

Лара ничего не ответила, лишь кивнула с покорностью, которой не было в ее глазах.

Когда светильник был потушен и пуэбло погрузилось в темноту, нарушаемую лишь ровным дыханием детей Стерна, Жизель лежала с открытыми глазами. И спустя время она услышала тихий шорох. Едва заметное движение в темноте. Затем – мягкий звук, когда тело Лары устроилось на соломенном ложе Сайласа, и тихий вздох облегчения, когда он обнял ее.

Жизель почувствовала, как Стерн рядом с ней тоже замер. Он видел. Они оба видели. В серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь щели ставней, они видели, как две маленькие фигурки слились в одно целое, найдя в объятиях друг друга то спокойствие, которое не могли дать им ни обереги, ни засовы, ни взрослые.

Женщина встретилась взглядом с мужем в темноте. В его глазах она прочитала то же самое – усталую тревогу, понимание и... принятие. Он медленно, почти незаметно, покачал головой. Не сейчас.

Они оба перевели дух и закрыли глаза, делая вид, что спят. Позволяя детям нарушить правило, потому что в мире, где рухнули все остальные правила, эта маленькая, невинная ересь казалась единственным по-настоящему правильным и человечным поступком. И тишина за стенами наконец перестала быть угрожающей, превратившись в фон для их хрупкого, нового союза.

Глава 6

Резкий стук в дверь заставил Стерна вздрогнуть. Он инстинктивно бросил взгляд сначала на Жизель, затем на спящих детей, прежде чем соскочил с ложе. Быстрыми движениями он пересек комнаты и распахнул дверь. На пороге стоял один из его стражников, бледный и встревоженный.

– Сэр, это Миколо… Он у своего дома. Кричит на всех, требует вернуть дочь. Говорит… – стражник нервно сглотнул, – … говорит, что вы укрываете нечисть, которую боятся даже ночные твари.

Стерн почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Хуже всего было то, что в этой истерике Миколо крылась страшная доля правды, которую Стерн отчаянно пытался скрыть даже от самого себя.

– Говорит, что раз твари ушли, значит в городе завелась чума пострашнее, – стражник понизил голос до шепота, бросая испуганный взгляд вглубь дома, где спали дети. – И что вы… что вы приютили её под своим кровом. Уже собралась толпа, сэр. Люди напуганы. Они слушают его.

Глаза Стерна сузились. Он мысленно проклинал себя за свою нерешительность. Надо было заковать того жалкого труса в кандалы, пока он не начал сеять смуту. Теперь же его слова, как искра, падали на сухую солому всеобщего страха.

– Иди, – тихо, но властно приказал Стерн стражнику. – Собери остальных. Оцепите площадь. Никакой паники. Я разберусь.

Захлопнув дверь, он на мгновение прислонился к ней лбом, чувствуя, как тяжесть ответственности вдавливает его в землю. Потом его взгляд упал на соломенную подстилку в углу. В луче утреннего солнца, пробивавшегося сквозь щели, он увидел, как ресницы Сайласа дрогнули. Мальчик не спал. Он всё слышал. И в его широко открывшихся глазах Стерн прочитал не детский страх, а холодное, взрослое понимание.

«Нечисть, которую боятся даже ночные твари».

Стерн резко развернулся от двери, его лицо стало маской решимости. Он быстрыми, отработанными движениями направился к стойке в углу, где висели его легкие, пропитанные потом и пылью доспехи из толстой кожи и укрепленные пластинами потертой меди. Он натянул стеганую куртку, затянул ремни на нагруднике, движения его были резкими, почти яростными.

Шум разбудил Жизель. Она приподнялась на локте, и ее глаза, еще мутные ото сна, сразу же стали ясными от тревоги, когда она увидела мужа, облачающегося в полную экипировку рано утром.

– Стерн? Что случилось? – ее голос был тихим, но напряженным.

Он не стал скрывать, отстегивая и проверяя крепление ножен на поясе.

– Миколо. Поднял людей у своего дома. Кричит, что мы приютили нечисть, из-за которой сбежали твари.

Жизель резко выдохнула, ее рука инстинктивно потянулась к горлу.

– О, Боги...

– Слушай меня внимательно, – Стерн подошел к ней вплотную, опуская голос до твердого, командного шепота. – Ты и дети не выходите из дома. Ни под каким предлогом. И... – его взгляд на мгновение скользнул в сторону угла, где лежали Сайлас и Лара, – ... не выпускай мальчика. Ради его же безопасности. Пока я не вернусь, эта дверь заперта.

Он не стал ждать ответа, зная, что может положиться на ее благоразумные. Одним последним проверяющим взглядом он окинул комнату – испуганное лицо жены, спящих близнецов, два силуэта в углу, – и затем решительно толкнул дверь.

– Я поговорю с народом, – бросил он через плечо, уже выходя на улицу, где его ждал не просто сумасшедший лекарь, а первый всполох настоящего бунта. Дверь захлопнулась, оставив внутри тяжелое, тревожное молчание.

***

Стерн шел по пустынной улице, и с каждым шагом голос Миколо становился все громче, врезаясь в утреннюю тишину искаженной, ядовитой проповедью.

– Они боятся! Понимаете?! Даже порождения тьмы бегут от этой скверны! – визжал Миколо, его лицо было багровым от натуги, он стоял на крыльце своего пуэбло, обращаясь к кучке горожан. – Он выжил! Кто из нормальных людей выживает в такую ночь? Его мать, шлюха, принесла в наш город проклятие! А теперь это проклятие поселилось в доме у нашего «защитника»!

Толпа, человек тридцать, гудела, как растревоженный улей. Люди были напуганы, растеряны. Несколько стражников, выстроившись живым заслоном, пытались их успокоить.

– Успокойтесь, люди! Не слушайте его!

– Глава Стражи во всем разберется!

Но их голоса тонули в хаосе. Кто-то в толпе крикнул:

– А что, если он прав? Почему ночь была тихой?!

– Отдайте нам мальчика! Пусть предстанет перед судом!

И в этот момент толпа расступилась. Шел Стерн. Он не бежал, не суетился. Он шел медленно, тяжело, его доспехи глухо позванивали в такт шагам. Его появление подействовало на людей сильнее любых слов стражников. Гвалт начал стихать, уступая место настороженному шепоту.

Он прошел сквозь толпу, не глядя по сторонам, его взгляд был прикован к Миколо. Он подошел вплотную и остановился, возвышаясь над тучным лекарем. В наступившей тишине его голос прозвучал громко и четко, как удар клинка о камень.

– Ты кончил нести свой бред, лекарь? Или тебе мало вчерашнего позора, и ты жаждешь публичного?

Миколо, увидев Стерна, на мгновение отступил, но затем, подпитываемый хмельной отвагой, выпрямился, тыча в него дрожащим пальцем.

– Верни мне дочь! – его голос сорвался на визгливую ноту. – Ты отнял у меня всё! Мою кровь, мою плоть! По какому праву?! Этот ублюдок тебе дороже честного человека, который лечил твоих детей?!

Стерн не шелохнулся, лишь холодно вглядывался в опухшее, багровое лицо Миколо. И тут до него дошло. Запах. Слабый, но устойчивый запах перебродившего кактусового сока, смешанный с потом. Нечеткая речь, слишком громкая, размашистые, неуверенные жесты. Глаза, мутные и плохо фокусирующиеся.

Он пьян. Стерн почувствовал не облегчение, а новую волну презрения. Этот человек не просто поднял бунт – он сделал это в пьяном угаре, когда его язык развязался, а страх притупился.

– Ты отнял у меня Лару! – продолжал буйствовать Миколо, не замечая ледяного молчания Стерна. – И приютил это… это чудовище! Оно не человек! Оно принесло на нас гнев богов! Оно…

– Заткнись, – тихо сказал Стерн. Его голос был негромким, но он прорезал воздух, как плеть. Он сделал шаг вперед, и Миколо инстинктивно отпрянул, споткнувшись о порог своего же дома. – Ты буянишь, потому что у тебя дрожат руки, и ты не можешь отличить лечебную траву от ядовитой? Ты ищешь виноватых в своей пьяной тоске?

Стерн повернулся к толпе, его взгляд скользнул по испуганным, неуверенным лицам.

– Вы готовы слушать человека, который не может стоять на ногах? – он бросил это с презрительной усмешкой. – Он вышвырнул ребенка в ночь, зная, что обрекает его на смерть. А теперь, утратив последние остатки разума и чести, он пытается обвинить в своих бедах того, кто выжил вопреки его воле. Это ваш свидетель? Пьяный убийца, рыдающий о справедливости?

Слова Стерна повисли в воздухе, и наступила секунда гробовой тишины, после которой толпу взорвало.

– Так это правда?! – прорезал воздух визгливый женский крик. – Миколо и впрямь вышвырнул пацанёнка в ночь?!

– Святые пески... – кто-то ахнул. – И он... выжил? Как?!

И тут же, как ядовитый гриб после дождя, прорвался другой голос, полный суеверного ужаса: Может, потому что это и не ребёнок вовсе?! Может, он действительно нечисть, что тварей распугала?!

– Его мать безбожная шлюха была! – подхватил ещё один, – Неужто удивлены, что родила такую же тварь!

В этот момент ноги Миколо подкосились. Он с шумом рухнул на колени, захлёбываясь собственными слезами и перегаром.

– Лара... – он протянул дрожащие руки к Стерну, будто умоляя. – Верни мне её... Она моя девочка... моя кровь... Всё, что у меня было... Он... он её околдовал, понимаешь?! Она уже не смотрит на отца!

Стерн поднял руку, пытаясь вернуть тишину, но его голос уже тонул в нарастающем гуле.

– Опомнитесь! – попытался он крикнуть. – Вы слушаете пьяного человека, который только что признался в попытке убийства!

– А может, он не убийца, а герой! – раздался ответный крик. – Он жил с этим мальчишкой! Может, он первый разглядел в нем дьявола!

– Да! – подхватила другая женщина. – Кто, как не отец, может почуять неладное в своем доме? Может, он не выкинул, а изгнал нечисть!

Логика толпы, извращенная страхом, выстраивала новую, чудовищную картину. Миколо из преступника превращался в пророка, в жертву, доведенную до отчаяния.

– А ночь?! – вопил кто-то с задних рядов. – Объясни нам, Стерн, про ночь! Почему твари ушли?! Они его боятся! Они почуяли сильнее себя!

– Он довел лекаря до ручки, забрав его дитя! – верещал еще один голос. – Кто на его месте не тронулся бы умом?!

Внезапно Миколо, всё ещё стоя на коленях, обратился не к Стерну, а к толпе, простёр к ним руки, и его голос, полный слёз и пьяной патетики, зазвучал с новой силой.

– Люди! Друзья! – захлёбываясь, кричал он. – Он забрал её у меня! Он отнял мою девочку и отдал её в логово к этому… этому созданию тьмы! Она там одна, среди них! Мы должны её спасти!

Он перевёл на Стерна взгляд, полный ненависти и театрального отчаяния.

– И он… смотрите на него! Он тоже под его влиянием! Мальчишка промыл ему мозги! Иначе почему наш Страж, наш железный Стерн, покрывает того, кого любая тварь ночи боится, как огня?! Почему он защищает чудовище, а не своего лекаря, не честных людей?!

В толпе пронёсся возмущённый гул. Кто-то уже смотрел на Стерна не как на защитника, а как на предателя, купленного непостижимой силой.

– Верните лекарю дочь, Стерн! – раздался требовательный крик.

– И выдайте мальчика! Пусть предстанет перед всеми!

Стерн почувствовал, как стены ловушки смыкаются. Прямое отрицание теперь лишь подольет масла в огонь. Нужно было перехватить инициативу, сыграть на их страхах, но направить их в нужное русло. Он сделал шаг вперед, и его голос, низкий и властный, перекрыл гул толпы.

– Вы правы! – крикнул он, и это неожиданное признание заставило всех на мгновение замолчать. – Вы абсолютно правы в одном – с мальчиком происходит нечто, чего мы не понимаем. Ночь изменилась. И да, он выжил там, где никто не должен был выжить.

Он выдержал паузу, позволив этим словам проникнуть в сознание.

– Но вы действительно считаете, что лучший способ разобраться в этом – устроить самосуд? Вы хотите вытащить его на улицу и растерзать, как те самые твари, от которых мы прятались все эти годы? – Его взгляд бросил вызов толпе. – Или же мы должны проявить мудрость? Я забрал Лару у Миколо, потому что тот, кто способен вышвырнуть одного ребенка в ночь, способен нанести вред и второму. Она в безопасности в моем доме. А мальчик… мальчик находится под моим личным наблюдением. Чтобы мы могли понять, что происходит. Потому что если он и впрямь обладает силой, что отпугнула тварей, то слепая ярость – последнее, что нам нужно. Мы можем либо бездумно уничтожить эту силу, либо… попытаться понять ее и использовать для нашей защиты.

Слова Стерна на секунду ошеломили толпу, но яд, посеянный Миколо, уже сделал свое дело.

– Не слушай его! – раздался резкий крик. – Гляди на него! Мозги ему промыло, он уже не наш Страж, он прислужник этой твари!

– Верно! – подхватил другой. – Он будет «наблюдать», покуда мы все по ночам спать спокойно не сможем! А может, и не только по ночам!

И тут прозвучала та самая, страшная мысль, которую Стерн боялся услышать:

– А чего его слушать? Давайте сами всё решим! Достанем мальчишку и посмотрим, что он за чудище такое!

Сердце Стерна упало. Он видел, как несколько мужчин в первых рядах сжали кулаки и сделали шаг вперед.

– Остановитесь! – его голос прозвучал как хлопок кнута. – Первого, кто посмеет тронуть дверь моего дома, я лично запру в клетку на ночь! Клянусь этим!

Но вместо страха в ответ он услышал хриплый смех.

– Клетку? – кто-то ядовито рассмеялся. – Да твари-то, слышь, сбежали, Стерн! Ночи-то теперь тихие! Твои угрозы пустые, как бочка после засухи! Не страшно нам больше!

Стерн понял, что почва окончательно уходит из-под ног. Его главный козырь – страх перед наказанием – был обесценен той самой аномалией, которую они все боялись. Эти люди больше не боялись ни закона, ни ночи. Они боялись только неизвестности, олицетворением которой был Сайлас. И этот страх был сильнее любого приказа.

Видя, как несколько самых решительных мужчин отрываются от толпы и направляются в сторону его пуэбло, Стерн почувствовал, как тонкая нить его контроля окончательно обрывается. В его глазах вспыхнуло холодное отчаяние. Он выхватил меч из ножен. Лезвие с глухим звоном сверкнуло в утреннем солнце.

– Стоять! – его голос прорвал воздух, не оставляя места для сомнений. – Еще один шаг… и мои стражи получат приказ казнить на месте за попытку штурма дома Главы Стражи и похищение детей!

Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было отчеканено из льда и стали и долетело до каждого.

– Угрозы ночи могли исчезнуть, – его взгляд медленным, тяжелым движением скользнул по лицам в толпе, – но моя власть – нет. Мой меч – нет. Кто из вас готов умереть здесь и сейчас, чтобы проверить эту истину?

В наступившей оглушительной тишине был слышен лишь тяжелый, прерывистый храп Миколо, потерявшего сознание у всех на глазах. Мужики, сделавшие было шаг, замерли на полпути. Они смотрели на обнаженный клинок, на сплоченный ряд стражников, которые по едва заметному кивку Стерна взяли копья на изготовку, и на его лицо – лицо человека, отбросившего последние сомнения.

Гнев был силен, но инстинкт самосохранения – сильнее. Рычание толпы сменилось испуганным шепотом. Никто не хотел быть первым, чья кровь окрасит песок утра, которое должно было стать мирным. Стерн добился своего страшной ценой – он восстановил порядок, показав, что теперь он готов стать большей угрозой, чем любая ночная тварь.

Он медленно перевёл взгляд на тех самых мужчин, что заставили его обнажить клинок. Их было трое. Они стояли, опустив головы, прежняя ярость сменилась у них на лице животным страхом.

– Вы так уверены, что ночь больше не представляет угрозы, – голос Стерна прозвучал громко в наступившей тишине, холодно и неумолимо. – Что ж, проверим вашу теорию. – Он кивнул стражникам. – Посадите их в клетку. До рассвета.

Среди толпы пронёсся испуганный гул. Гнев сменился на ужас.

– Нет! Сэр, простите! – один из приговорённых упал на колени. – Мы просто... мы испугались!

– Именно поэтому вы и должны пройти этот испытание, – Стерн не дрогнул. – Если ваша правда, утром вы выйдете невредимыми, и у нас будет ответ. Если же нет... – он не стал договаривать, но все всё поняли.

Стражники схватили троицу, которые начали вырываться и вопить, но их потащили к зловещей клетке на площади.

– Это же убийство! – крикнула кто-то из толпы, но уже без прежней уверенности.

– Нет, – холодно парировал Стерн, глядя на толпу, которая теперь отступала, рассеиваясь. – Это – правосудие. И проверка гипотезы. А теперь все по домам. Шоу окончено.

Он повернулся и пошёл к своему дому, чувствуя на спине десятки полных ужаса взглядов. Он подавил бунт. Но он понимал, что теперь они боятся не тварей, а его. И это была очень шаткая победа.

Дверь пуэбло с тихим скрипом открылась, впуская Стерна обратно в сумрак дома. Воздух внутри был густым от невысказанных вопросов.

Жизель стояла у запертого ставня. Она отшатнулась от окна, и её лицо, обычно такое спокойное, было искажено ужасом.

– Стерн… – её голос дрогнул. – Что они сделали? За что ты… за что ты посадил их в клетку? Это же… это же смертный приговор!

Она видела, как стражники затолкали в железную клетку троих мужчин. Видела их перекошенные страхом лица. И даже зная о бунте, она не могла понять такой жестокости.

Стерн тяжело опустился на лавку у двери, скинув шлем. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, что гнев Жизель на мгновение отступил, уступив место тревоге.

– Они шли сюда, – тихо сказал он, не глядя на неё. – Они шли к нашему дому. Чтобы вытащить Сайласа. А может, и всех вас. Толпа была готова разнести наше пуэбло в щепки.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах она увидела не гнев победителя, а тяжёлое, леденящее отчаяние человека, загнанного в угол.

– Мои слова для них ничего не значили. Угрозы – тоже. Они перестали бояться ночи. – Он горько усмехнулся. – Остался только один способ их остановить. Показать, что я теперь страшнее любой твари. И что их теория о безопасности… ещё не проверена.

Жизель молчала, глотая ком в горле. Она смотрела на мужа и понимала: чтобы сохранить их жизнь за этими стенами, ему пришлось убить в себе что-то важное.

Глава 7

Стерн стоял у узкой щели в ставне, впуская в дом тонкую полоску багрового закатного света. Его взгляд был прикован к железной клетке на пустынной площади. Внутри, словно пойманные звери, сидели трое мужчин. Они не кричали, не рвались наружу. Они просто сидели, вжавшись в прутья, их спины были сгорблены под тяжестью наступающей ночи.

Он наблюдал за ними, и в его душе копилась тяжёлая, как свинец, горечь. Он, Глава Стражи, с детства был воспитан на том, что нарушать законы строго настрого запрещено. Даже если это мелкое воровство, наказание одно – клетка. Если простые ссоры и ругань между жителями всегда прощалась, в столь напряженной обстановке, то намек на бунт ни в коем случае нельзя допускать. Однако, став взрослым, став Главой Стражи, каждое такое решение о том, чтобы посадить человека в клетку давалось ему нелегко. За маской строгого война, всегда были тонны размышлений о том, чтобы смягчить наказание. Каждый житель городка был ему знаком, а потому каждое правонарушение отдавалось в самом сердце.

В день, когда Этель украло тот злосчастный бидон молока, он старался быть беспристрастным. Весь город ее не любил, ему бы следовало тоже. Однако, после того как его стража приволокла только что родившую женщину в клетку, он смотрел за ней весь день, видел как она плакала и мучилась как от физической, так и от душевной боли. Облегчение было только от того, что ее ребенка не было с ней. Марина забрала его. Однако, за каждую душу, что он сажал в клетку, он платил тем, что каждую ночь он и его семья, находясь в доме напротив площади с клеткой, всегда слышали крики тех, кто там сидит.

– «Что со мной стало?» – пронеслось в голове.

Мысли возвращались к последним дням, сменяя друг друга, как мрачные картинки. Плачущий, окровавленный Сайлас в клетке. Ярость в глазах Миколо. Испуганное лицо Жизель. И тишина. Та самая оглушительная, неестественная тишина, что повисла над городом и выбила из-под ног почву, лишив его главного рычага власти – страха людей перед ночью. И теперь он смотрел на этих троих в клетке не понимая, что с ними будет дальше.

Солнце почти скрылось за дюнами. Длинные тени поползли по площади, цепляясь за прутья клетки. Стерн не отходил от окна. Он ждал. Ждал, сбывается ли его самое страшное предчувствие или самая жестокая надежда. И в глубине души он уже не знал, чего боится больше – воплей из клетки или их отсутствия.

Стерн не услышал шагов, но почувствовал чье-то присутствие. Он обернулся и увидел Сайласа, стоявшего в нескольких шагах. Мальчик смотрел то на узкую щель в ставне, за которой темнела площадь с клеткой, то на его лицо. Казалось, он читал каждую морщину, каждую тень тревоги на лице стража.

Воцарилась тишина, напряженная и тяжелая. И Сайлас нарушил ее, его голос прозвучал тихо, но четко, без привычной дрожи или страха.

– Я правда не знаю, почему они перестали приходить.

Стерн внимательно смотрел на него, ища хоть каплю обмана. Но в глазах мальчика он видел лишь странное, не по годам взрослое понимание происходящего и... собственную правду. Сайлас не лгал. Он и вправду не знал причин.

Он не стал рассказывать Стерну о том, как отступал той ночью, метр за метром, как лёд хрустел под его пальцами, пронзая бледные тела. Как он чувствовал их безумный, голодный разум – не единой толпой, а отдельными вихрями ярости. Их было много. Слишком много. Удача и слепая, яростная паника были его союзниками. Если бы они атаковали сообща, от него остались бы клочья. Он знал это. Чувствовал это каждой клеткой своего избитого тела.

– Они просто... ушли, – тихо добавил Сайлас и отвернулся, уходя обратно в тень комнаты, оставив Стерна наедине с его мыслями и с тремя людьми в клетке, на которых должна была обрушиться ночь.

***

Последняя полоска солнца утонула за песчаными дюнами, и на город опустилась бархатная, неестественно тихая ночь. Трое мужчин в клетке, вжавшись в прутья, замерли в ожидании. Сердца их колотились, готовые разорвать грудную клетку.

Но проходили минуты, а ничего не происходило. Ни воя, ни скрежета когтей, ни безумного смеха. Только ветер гнал по пустой площади клубы пыли.

Один из них, самый дерзкий, выпрямился во весь рост.

– Слышите? – его голос, сначала робкий, набрал громкости. – Ни-че-го!

– Тихо как в могиле! – подхватил второй, и в его словах уже слышалось не напряжение, а растущее облегчение.

Третий неуверенно хмыкнул и отпустил прутья, о которые впивались его пальцы. Они переглянулись. И тогда по ним прокатилась волна истерического, нервного смеха. Смеха, в котором выплескивался страх, внезапно превратившийся в торжество.

– Ну что, Стерн?! – крикнул первый в сторону темного, молчаливого пуэбло напротив. – Где твои твари?! Самая безопасная ночь на свете!

– Посмотри на нас! – вторил ему другой, уже увереннее. – Сидишь там, за своей дверью, и боишься, а мы тут на вольном воздухе!

– Что будешь делать завтра, когда наше наказание закончится?! – ехидно предположил третий.

Они принялись колотить по прутьям уже не от страха, а с вызывающим грохотом, их голоса гремели в ночной тиши, оскверняя её своим бахвальством. Они чувствовали себя победителями, разгадавшими обман и оставшимися в живых.

Стерн стоял у щели в ставне, его костяшки побелели от сжатия. Каждое насмешливое слово, каждый удар по прутьям клетки отзывались в нем жгучим унижением. Он был Главой Стражи, а его приговор превратили в фарс.

– Эй, Стерн! – неслось с площади. – Может, выйдешь к нам? Не бойся, мы тебя защитим от страшной-страшной тишины!

Грубый хохот. Страж чувствовал, как по спине бежит холодная ярость. Рука сама потянулась к мечу. Выйти. Заставить их замолчать. Показать, кто здесь власть.

Но он не двинулся с места. Глубокий вдох. Выдох. Он сдержал себя, впившись ногтями в ладони.

Внезапно тишину ночи разорвали не звериные вопли, а сдержанные голоса, которые быстро набирали силу. Сначала робкий шепот, потом возбужденные возгласы, и вот уже на улицах зажглись первые факелы, отбрасывая на глинобитные стены пляшущие тени.

– Видите?! Ничего нет! – кричал кто-то, и в его голосе слышалось ликование.

– Можно жить! Не прятаться!

Двери пуэбло одна за другой начали скрипеть, выпуская наружу осторожных, а затем и все более смелеющих жителей. Они выходили, жмурясь от непривычного факельного света, озираясь по сторонам с изумлением, которое быстро сменялось восторгом. Дети, которых обычно силой затаскивали в дома с заходом солнца, робко выскальзывали из-за спин взрослых, их глаза горели от переполнявших их эмоций.

– Мама, можно я посмотрю? – доносились тонкие голоски.

Толпа у клетки росла. Теперь трое заключенных чувствовали себя не наказанными преступниками, а героями-первопроходцами. Они перекрикивались с собравшимися, их бахвальство достигло апогея.

– Говорил же вам! Стерн нас просто запугивает!

Гул за стенами нарастал, превращаясь из сдержанного перешептывания в гомон десятков голосов. Сперва это был лишь далекий шум, но вскоре в него вплелись четкие, полные эйфории крики, смех детей и тяжелые шаги людей, вышедших из своих укрытий. Для Стерна, вся жизнь которого была подчинена железному правилу «Ночь – смерть», этот звук был таким же противоестественным, как снег в пустыне.

Он стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрел в щель. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса растущей тревоги.

– Стерн? – тихий, сонный голос заставил его вздрогнуть.

Жизель, накинув на плечи платок, подошла к нему. Ее глаза, еще мутные ото сна, сразу же стали ясными и испуганными, когда она увидела его напряжение и услышала нарастающий шум с улицы.

– Что происходит? – спросила она, инстинктивно понизив голос до шепота, будто боялась спугнуть хрупкое спокойствие ночи. – Это снова Миколо?

– Хуже, – его голос прозвучал хрипло. Он мотнул головой в сторону окна. – Все. Они все вышли. С факелами. Веселятся.

Он отвернулся от щели и посмотрел на жену, и в его глазах она увидела не гнев, а то самое знакомое ей бремя ответственности, смешанное теперь с новым, острым страхом.

– Они не понимают, Жизель, – прошептал он, и в его словах слышалась отчаянная попытка достучаться до здравого смысла, которого не было там, за стенами. – Они думают, что опасность миновала. Но мы не знаем, почему твари ушли! Мы ничего не знаем! Что, если это ловушка? Что, если они вернутся сейчас, когда все, старики и дети, толпятся на площади, как овцы?!

Он представил это с пугающей яркостью: внезапную тишину, врывающуюся в веселье, первый вопль, темные фигуры, вырывающиеся из переулков, факелы, падающие на песок, и кровь. Так много крови.

Стерн резко выпрямился, его тень гигантской искаженной формой легла на стену.

– Я не могу этого допустить. Я должен вернуть их по домам. Пока не поздно.

Он уже двигался к двери, к своему мечу и доспехам, к своему долгу – не как правителя, а как последнего здравомыслящего человека в городе, охваченном безумием ложной безопасности.

Стерн тяжелой походкой вышел на площадь, и гул толпы на мгновение стих, сменившись настороженным шипением. Его фигура в доспехах, освещенная трепещущим светом факелов, казалась воплощением былого порядка, который все здесь собравшиеся так жаждали нарушить.

– Кто разрешил вам выходить в такой час?! – его голос, привыкший командовать, громыхал над толпой, но теперь в нем слышались не уверенность, а тревожная нота. – Вы все потеряли рассудок?!

Из клетки тут же донесся ехидный, возглас:

– А тебе-то что здесь неймется, Стерн?! По твоим же правилам, сидеть надо дома, бояться! Или для тебя законы не писаны?

В толпе послышался одобрительный смешок. Один из мужчин, державший факел, сделал шаг вперед. Его лицо было одухотворено не страхом, а странной эйфорией.

– Отстань, Стерн! – крикнул он. – Безопасно! Сам видишь – ни одной твари! Хватит прятаться по норам, когда на улице наконец-то можно дышать! И не так жарко, как днем. Красота!

Эти слова подхватили другие. Люди, ощутившие вкус запретной свободы, уже не хотели возвращаться в свои клетки.

Стерн стоял в эпицентре бури, но буря эта была не из ярости, а из безудержной, безрассудной радости. Воздух звенел от смеха, криков и музыки – кто-то принес барабан и отбивал на нем дикий, нестройный ритм. Факелы метались в танцующих руках, отбрасывая на глинобитные стены пуэбло сумасшедшие, пляшущие тени. И сквозь этот хаос голос Стерна прорывался, как голос проповедника в аду – полный искреннего ужаса, но никем не услышанный.

– Одумайтесь! – взывал он, и его легкие горели от напряжения. – Я требую, я умоляю вас! Мы не знаем, что происходит! Это может быть затишье, ловушка! Они могут вернуться в любую секунду! Вернитесь в свои дома, заприте двери!

Его слова разбивались о стену всеобщего ликования. И тут из толпы, прямо перед ним, отделился широкоплечий мужчина с развязной ухмылкой. Он обнимал за талию румяную девушку, и оба они пахли перебродившим кактусовым соком.

– А ты отстань, Стерн! – парень качнулся вперед, его дыхание било в лицо стражу. – Хватит панику сеять! Ночью, понимаешь, гулять можно! Красота же!

– Да он просто завидует! – захихикала девушка, прижимаясь к своему кавалеру.

– Заткнись и слушай! – рыкнул Стерн, но его гнев уже не производил прежнего эффекта. Он был похож на раздраженного сторожа, которого не слушают на празднике.

– А кто ты такой, чтобы приказывать? – голос прозвучал сбоку, ехидный и уверенный. – Посмотри вокруг, старик! Твои-то где?

И Стерн посмотрел. И сердце его упало в ледяную бездну. В тени арки, ведущей к колодцу, двое его стражников, Барак и Льюс, те, кого он сам обучал держать строй, стояли, развалясь, с кувшинами в руках. К ним прильнули две девушки, и один из стражников, Льюс, что-то шептал своей на ухо, та заливалась смехом. Вдруг Льюс поднял взгляд и встретился с Стерном. На его лице на мгновение мелькнула тень былой дисциплины, старая привычка вытягиваться по стойке «смирно». Но затем взгляд его стал вызывающим. Он даже не отстранился от девушки, лишь слегка приподнял кувшин в насмешливом тосте в сторону своего командира. Его напарник Барак просто отвернулся, делая вид, что не замечает Стерна.

Стерн открыл рот, пытаясь найти слова, которые могли бы пробить стену всеобщего опьянения и страха, но его голос был безнадежно поглощен гулом толпы. И тут новый выкрик, острый и ядовитый, пронзил ночной воздух, заставив на мгновение стихнуть даже музыку.

– Миколо был прав! – проорала женщина с искаженным лицом, тыча пальцем в сторону пуэбло Стерна. – Неважно, что сделал тогда пацан! Важно, что он натворил теперь! Он украл у нас ночь! Он подменил один ужас на другой, пострашнее!

Эти слова, как искра, упали на готовую почву. Другой голос, мужской, хриплый, подхватил:

– Верно! Раньше мы знали врага в лицо – он был за дверью! А теперь он где? Может, сидит у тебя за спиной, Стерн? И ты еще держишь его рядом с нашей детворой?

– Лару отдай! – взвизгнула третья. – Верни девочку отцу! Какое ты имеешь право ее удерживать? Ты что, теперь детей похищаешь?

Шквал обвинений обрушился на Стерна. Он пытался возразить, сказать, что защищает Лару от жестокости Миколо, что Сайлас – всего лишь мальчик... Но его слова тонули в хоре гнева и страха. Люди, освободившиеся от одного кошмара, с ужасом осознавали, что оказались в ловушке нового, необъяснимого и оттого еще более жуткого.

Слова, брошенные в раскаленный воздух ночи, повисли на мгновение, а затем сработали как запал, поджёгший пороховую бочку коллективной истерии. Идея, простая и чудовищная, овладела умами: во всем виноват мальчик, а Стерн – его приспешник. И пока они не вернут все, как было, покой не наступит. А что может быть «как было»? Семья. Отец и дочь.

– Вернём Лару отцу! – этот крик, прозвучавший из глубины толпы, был не просто предложением, а призывом к крестовому походу, к восстановлению попранного порядка.

– Вернём! – подхватили десятки глоток. – Отнимем у него девочку!

Это был уже не просто ропот и не пьяное веселье. Одурманенные ложным чувством безопасности и хмелем, люди почувствовали себя не просто людьми, а правосудием в своих руках. Факелы, еще недавно бывшие символом праздника, развернулись, и их огонь запылал теперь с угрожающей яростью. Толпа, как единый организм, зашевелилась и поползла по направлению к пуэбло Стерна.

Они двигались не бегом, а неким зловещим, неспешным маршем. Их тени, огромные и уродливые, ползли впереди них по стенам, достигая двери дома Стерна раньше них самих. Гул голосов слился в низкий, угрожающий гомон, в котором уже не было ни смеха, ни радости – только требование.

– Выводи ее, Стерн! – кричали они, уже приближаясь. – Отдай нам девочку! Она не твоя!

– Верни ребенка законному отцу! Или мы сами войдем и заберем ее!

Они шли, и с каждым их шагом Стерн, стоявший на пороге, чувствовал, как сжимается кольцо. Он видел их лица – не злодеев, а обычных людей, пекаря, кожевника, портниху, – искаженные теперь праведным гневом и страхом. Он видел занесенные над головами палки и факелы. Он был Главой Стражи, но против этого стихийного цунами из плоти и ярости у него не было ни армии, ни власти. Только дверь за его спиной и семья внутри. И понимание, что сейчас, в эту самую минуту, его город, который он поклялся защищать, сам превратился в величайшую угрозу для тех, кого он любил. Воздух трепетал от напряжения, и казалось, еще одно мгновение – и эта разъяренная человеческая река сметет его с порога и ворвется в его дом.

Стерн почувствовал, как ледяная волна бессилия окатила его с головой. Он стоял спиной к двери, за которой бушевало человеческое море, и смотрел в полумрак своего дома – на испуганное лицо Жизель, на широко раскрытые глаза Джессики и Романа, выглядывавших из-за перегородки, и, наконец, на Сайласа и Лару. Они сидели в своем углу, прижавшись друг к другу, и по тому, как Лара вцепилась в рукав Сайласа, а его рука защищающим жестом легла на ее плечо, было ясно: они все слышали.

Мысли метались в его голове, как загнанные звери. Они ворвутся. Они убьют меня. Потом Сайласа. Потом... всех. Ради чего? Ради принципа? Ради того, чтобы доказать свою правоту? Нет. Цена слишком высока.

Горькая пилюля принятого решения встала комом в горле. Он отступил от двери, и его плечи, всегда такие прямые, сгорбились под невыносимой тяжестью.

– Успокойтесь! – его голос, сорвавшийся на крик, прозвучал за дверью, и гул на мгновение стих. – Я... я сейчас ее выведу.

Он повернулся и медленно, словно шагая по битому стеклу, прошел вглубь комнаты. Дверь за его спиной снова задрожала от возгласов, но теперь в них слышалась победа.

Жизель, бледная как полотно, сделала к нему шаг.

– Стерн? Что... что происходит? Ушли?

Он не смог встретиться с ее взглядом. Его глаза нашли Лару.

– Они хотят, чтобы Лара вернулась к Миколо, – выдохнул он, и каждое слово было для него ножом. – Они не уйдут, пока не заберут ее.

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушенными криками с улицы.

– Нет! – это был не крик, а сдавленный, полный ужаса стон, вырвавшийся у Лары. Она вжалась в Сайласа, ее пальцы впились в его руку так, что костяшки побелели. – Нет, я не хочу! Я не пойду к нему! Он... он...

Она не договорила, но все и так понимали. Ее лицо исказилось от чистого, животного страха – не перед толпой, а перед перспективой вернуться в ад отцовского дома.

Сайлас не сказал ни слова. Он просто смотрел на Стерна. И в его глазах, обычно таких скрытных, горел немой, но яростный укор. Это был взгляд, говорящий: «Ты давал клятву. Ты обещал. И ты предаешь ее. Предаешь нас». Он притянул Лару еще ближе, как будто его худенькие руки могли стать для нее единственной непреступной крепостью в мире, который рушился на их глазах. Воздух в пуэбло стал густым и тяжким, наполненным отчаянием ребенка, гневом другого и горьким стыдом взрослого, вынужденного совершить непростительное.

Словно по незримой команде, рука Сайласа резко дернула Лару за собой. Девочка ахнула, поспешно отступив и спрятавшись за его спину, как за живой щит. Вся его поза изменилась: плечи расправились, подбородок поднялся, и в его глазах, пристально смотрящих на Стерна, горела уже не детская обида, а холодная, взрослая решимость.

– Не отдам, – прозвучало тихо, но с такой незыблемой твердостью, что воздух в комнате, казалось, застыл.

На мгновение Стерн опешил, но тут же его лицо исказилось от гнева и отчаяния.

– Меня не спрашивают! – его голос прорвался, хриплый и сдавленный. Он сделал шаг вперед, его крупная рука потянулась к Лара, все еще прячущейся за спиной Сайласа. – Это ради твоего же блага, дурачок! И ради неё! Они вломится сюда и убьют нас всех!

В этот миг, когда пальцы Стерна были в сантиметрах от руки Лары, с Сайласом произошло преображение.

Воздух вокруг него затрепетал, словно от зноя. Его глаза, еще секунду назад полные упрямства, внезапно потемнели, стали бездонными, как сама ночь за стенами. А в этой черноте, словно адские угли, вспыхнули и застыли две ярко-алые пентаграммы. Тот самый, кошмарный образ, который Стерн видел в клетке на рассвете и до сих пор пытался списать на шок и играющий свет.

– Не. Тронь. Её.

Голос Сайласа был уже не его голосом. Это был низкий, гулкий шепот, идущий будто из самой глубины земли, полный такой древней и безраздельной власти, что у Стерна, закаленного в боях воина, кровь застыла в жилах. Его рука замерла в воздухе, парализованная не физической силой, а чистым, животным ужасом перед тем, что стояло перед ним.

Стерн отшатнулся, его лицо исказилось гримасой первобытного ужаса. Видение в клетке оказалось правдой – худшей правдой, которую он мог себе представить.

– Что ты за тварь?! – вырвался у него сдавленный крик, больше похожий на стон. Его рука инстинктивно рванулась к эфесу меча, и сталь с громким скрежетом появилась из ножен. – Отойди от неё!

В тот же миг Жизель, с лицом, белым от ужаса, схватила за руки Джессику и Романа и рванула их за собой в соседнюю комнату, пытаясь укрыть от разворачивающегося кошмара.

– Я предупреждаю в последний раз, Сайлас! – голос Стерна дрожал от ярости и страха. – Отпусти ее и отойди!

Но мальчик не шелохнулся. Он стоял, как скала, заслоняя собой Лару, а в его черных, пылающих глазах читалась непоколебимая решимость. Видя это, Стерн, ослепленный отчаянием и долгом, сделал роковой шаг вперед, его свободная рука потянулась, чтобы силой отодвинуть Сайласа и схватить девочку.

И тогда это случилось.

Сайлас, видя надвигающуюся на него угрозу, инстинктивно вскинул руку. Он не хотел убивать. Он лишь хотел остановить, оттолкнуть, защититься. Но сила, вызванная паникой и яростью, вырвалась на свободу без всякого контроля.

С резким, шипящим звуком, будто рвущаяся плоть, в воздухе между ними вспыхнула сосулька из прозрачного льда. Но это была не просто сосулька. Это был идеально заостренный клинок, длиной в предплечье, рожденный магией, а не холодом. Он пронзил воздух с такой скоростью, что Стерн даже не успел среагировать.

Острый лёд вошел в его горло чуть ниже кадыка с тихим, влажным хрустом.

Глаза Стерна расширились от шока и непонимания. Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в легкие хлынула кровь. Меч с грохотом выпал из его ослабевшей руки. Он пошатнулся, схватившись за шею, из которой торчал ледяной шип, и рухнул на колени, а затем на пол.

И в этот момент из прохода показалась Жизель. Она застыла на месте, ее взгляд упал на мужа, корчащегося в предсмертной агонии, пытаясь то ли вдохнуть, то ли что-то сказать, на ледяной клинок в его шее, и на Сайласа, все еще стоящего в боевой стойке, с дымящейся рукой и глазами, в которых медленно угасали адские пентаграммы, сменяясь детским, животным ужасом от содеянного.

– Монстр... – прошептала она, и в ее голосе не было ни страха, ни гнева, лишь пустота и леденящее душу отвращение. – Ты... монстр.

Сцена была леденящей. Воздух в пуэбло выкристаллизовался от ужаса. Сайлас смотрел на окровавленное тело Стерна, а затем на Жизель, в глазах которой читалось лишь окаменевшее отвращение. Его собственная маска непоколебимости рухнула, сменившись детским, потерянным выражением.

– Я... я не хотел... – его голос сорвался, став тонким, хрупким, голосом испуганного ребенка, который искал прощения, зная, что его не будет. – Прости... пожалуйста...

Но слова повисли в тяжком молчании. Жизель не отвечала. Она лишь смотрела на него, и этого взгляда было достаточно. Сжав руку Лары так крепко, что костяшки его пальцев побелели, Сайлас рванулся к выходу, увлекая ее за собой.

Он распахнул дверь и замер на пороге. Площадь, еще мгновение назад оглашаемая требовательными криками, затихла. Десятки пар глаз уставились на него. И на его лицо, искаженное горем и яростью. И особенно – на его глаза, в которых все еще тлели отголоски багровых пентаграмм в бездонной черноте.

– Чудовище... – кто-то прошептал, и этот шепот, словно эхо, прокатился по толпе.

– Монстр! – это был уже полный ужаса вопль.

Двое мужчин, поддавшись порыву ложной храбрости или отчаянию, вышли вперед.

– Отпусти девочку, тварь!

Они сделали два шага. И этого хватило.

Сайлас даже не пошевелился. Он лишь посмотрел на них. И земля у них под ногами взорвалась ледяными шипами. Два острых, как бритва, столба льда выросли из песка, пронзив их насквозь снизу вверх с ужасающим хрустом. Они замерли в неестественных позах, насаженные на ледяные колья, их глаза остекленели от шока и невысказанной агонии.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь треском льда и тяжелым дыханием Сайласа. Он медленно перевел взгляд с убитых им людей на перепуганную толпу. Детская раскаяние в его глазах окончательно угасло, вытесненное холодной, безразличной яростью.

– Вы поставили мне клеймо монстра... – его голос прозвучал низко и гулко, разносясь по замершей площади. Он сжал руку Лары еще сильнее, и его горящие глаза бросили вызов целому городу. – Пусть так и будет!

Они шли по улице, ставшей безмолвной. Толпа расступалась перед ними, как вода перед корпусом корабля. Никто не издавал ни звука. Никто не поднимал глаз. Ужас, исходивший от мальчика с горящими глазами, был осязаем, как стена. Он был не просто угрозой – он был воплощением немыслимого, живым нарушением всех законов их мира.

Сайлас шёл, не оборачиваясь, его спина была прямой, а рука, держащая Лару, – единственной твёрдой точкой в рушащейся вселенной. Он вёл её прочь от криков, от крови, от взгляда Жизель, от этого города-ловушки, который сначала отнял у него мать, а теперь отнял всё остальное.

Лара шла за ним, её маленькая рука доверчиво лежала в его ладони. Она была напугана. Но не тем, что Сайлас убил. Смерти и жестокость были привычным фоном её жизни. Её пугало не это. Её пугала та абсолютная, всепоглощающая тишина, что воцарилась в городе. Пугал застывший ужас на лицах соседей. Пугала ледяная решимость, с которой он вёл её в никуда, в тёмную пустыню за стенами, где не было ни воды, ни убежища, ни правил. Она боялась неизвестности, а не своего брата. Он был её единственной скалой, и, если ему пришлось стать монстром, чтобы остаться с нею, значит, так тому и быть.

Они миновали стену, миновали последние пуэбло за ней, миновали скрипучий колодец на окраине, и перед ними открылись лишь бескрайние пески, озарённые холодным светом двух лун. Сайлас остановился на мгновение на самом краю жизни, глядя в лицо пустоши. Затем он сделал первый шаг вперёд, увлекая Лару за собой.

Они поднялись на гребень высокого бархана, и песок осыпался у их ног, словно убегая от того, что им предстояло увидеть. Позади них, в чаше дюн, лежал город. Он был похож на потухший уголек, в котором еще тлели огоньки факелов – жалкие попытки людей сохранить иллюзию света и порядка. Тишина над ним все еще висела зловещим покрывалом.

И тут эта тишина была разорвана.

Сначала это был лишь отдаленный, едва уловимый звук – скрип песка, похожий на сухой смешок. Потом еще один, и еще. С соседних барханов, из глубоких теней, отбрасываемых лунами, начали появляться фигуры. Они выпрямлялись из песка, словно рождаясь из самой пустыни – бледные, подрагивающие в лунном свете силуэты. Их было не пять, не десять – их были десятки, сотни. Они медленно, почти неспешно, двинулись к стенам города, словно изучая его, пробуя на вкус его новую, беззащитную тишину.

А потом... они убедились.

Как по незримой команде, их неспешная походка сменилась стремительным, неудержимым броском. Они понеслись вниз по склонам барханов, словно черная лавина, состоящая из костей и ярости. Их тихий смешок перерос в оглушительный, пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах.

И этот визг стал сигналом.

В городе мгновенно вспыхнула паника. Тишина взорвалась оглушительным гамом – криками ужаса, отчаянными призывами, звоном разбиваемых дверей. Жалкие огоньки факелов заметались, а затем начали гаснуть один за другим, поглощаемые набегающей с окраин тьмой.

Сайлас и Лара стояли на вершине бархана, два маленьких силуэта на фоне разворачивающегося апокалипсиса. Они смотрели, как мир, который только что изгнал их, пожирал сам себя.

Мальчик стоял неподвижно, наблюдая, как ад разворачивается внизу. Отблески далеких пожаров мерцали в его глазах, но не находили отклика в его душе. Он видел, как темные фигуры штурмуют стены, слышал отголоски криков, но на его лице не было ни злорадства, ни жалости. Была лишь пустота, более безжизненная, чем окружающая их пустыня.

– Они заслужили, – прозвучало тихо и без всякого выражения. В этих двух словах не было ненависти. Была лишь холодная, неоспоримая констатация факта, словно он читал приговор, вынесенный самой пустыней.

Он резко развернулся, спиной к горящему городу, к своему прошлому, ко всему, что было ему знакомо. Его силуэт на фоне пламени был одиноким и неумолимым.

Лара посмотрела на него, потом – последний раз – на пожираемый хаосом город, где остались ее отец, знакомые лица, вся ее короткая жизнь. В ее глазах не было сомнений. Был лишь тихий, безоговорочный выбор. Она слабо кивнула, больше самой себе, чем ему, и, сделав последний шаг, последовала за своим братом в холодное, беззвездное никуда.

Глава 8

Песок набивался в трещины на потрескавшихся пятках, смешиваясь с кровью и болью. Каждый шаг отзывался в висках огненной иглой, а солнце, поднявшееся над дюнами, было не источником жизни, а гигантским раскаленным шаром, выжимавшим из них последние капли влаги. Сайлас шёл первым, его спина была напряжена, а взгляд, лишённый детской мягкости, был таким же. Черные, словно пустая бездна, с горящими пентаграммами вместо радужка и зрачка. Он сканировал горизонт, выискивая потенциальную угрозу или укрытие. Лара брела следом, покорно, смотря в его спину – свой новый, единственный и ненадёжный ориентир в мире, который стал бесконечным и враждебным.

Они не разговаривали. Слова закончились где-то там, за гребнем последней дюны, за которой остался дым их старой жизни. Тишина между ними была густой и тяжёлой, наполненной невысказанным. Сайлас чувствовал на своей спине невидимый вес – взгляд Жизель, полный ужаса, и липкое, до сих пор теплое ощущение крови Стерна на своих руках. Лара, в свою очередь, помимо спины, все еще видела вспышку алых пентаграмм в его глазах и слышала леденящий душу хруст, когда лёд пронзал плоть.

Сайлас почувствовал, как его тянут за рваную футболку. Обернувшись, он посмотрел на сестру, что продолжала смотреть куда-то вниз.

– Что такое? – прозвучал уставший, сиплый голос мальчика.

– Я устала… – последовал незамедлительный, тихий ответ Лары. Подняв взгляд, она вновь увидела эти глаза с горящими пентаграммами и тут же отвела его.

Ребенок выдыхает, осматриваясь вокруг, после чего кивает в сторону, беря девочку за руку. – Туда, там можно сделать тенёк.

Их первым убежищем стала узкая расщелина в скале, куда они с трудом втиснулись вдвоем. Сайлас попытался соорудить навес из своей рваной рубахи, но ветер тут же вырывал жалкое укрытие из его дрожащих рук. Они сидели, прижавшись друг к другу, девочка вновь подняла взгляд на угрожающие черные глаза и вновь отвела взгляд, чтобы не глазеть.

– Они тебя пугают? – поморщившись, отвернулся мальчик, слегка отстранившись и закрыл глаза, чтобы не пугать сестру.

Лара замерла на мгновение, после чего отрицательно помахала головой, потянувшись к лицу мальчика, чтобы нежно взять его за щеки и повернуть к себе. Оказавшись лицом к лицу, она пролепетала: – Это совсем не так… Открой глаза…

Сайлас медленно приоткрывает их, снова оголяя два источника тьмы с алыми пентаграммами.

– По правде говоря… – девочка поднимает одну руку выше, чтобы дотронуться до веска брата, – они такие красивые. Мне хочется смотреть на эти два огня и утопать в их черноте, но… – она засмущалась, – но глазеть на людей не культурно, так говорила мама…

Мальчишка широко раскрывает глаза от удивления, понимая, что Лара не боится его глаз. После, его щеки заливает румянец, и он смущенно отводит взгляд, бормоча: – Интересно, из-за чего весь этот балаган…

Лара мило хихикает.

– Ничего, найдем первое же зеркало, и ты сам поймешь какие у тебя красивые глаза.

Её слова повисли в раскалённом воздухе, и на мгновение показалось, будто жара отступила. Но пустыня тут же напомнила о себе – сухой ветер донёс запах пепла и пыли, а в горле заскребла знакомая жажда.

Сайлас нахмурился, и пентаграммы в его глазах вспыхнули ярче – не от гнева, а от концентрации. Он провёл рукой по шершавой скале, и там, где коснулись его пальцы, выступили кристаллики инея. Лара наблюдала, затаив дыхание, как тончайшая ледяная плёнка поползла по камню, создавая призрачную прохладу.

– Воду… – прошептал он, и голос его звучал чужим эхом. – Нужно найти воду.

Он говорил это не ей, а самому себе, как заклинание. Его взгляд снова стал тяжёлым и отстранённым – тем самым, что пугал её не из-за цвета, а из-за бездны ответственности, что в нём таилась. Он не мог оставаться просто мальчиком, на нем обветренность за себя и за сестру. Он должен быть щитом. Оружием.

Лара прижалась к прохладному камню, чувствуя, как лёд тает под её щекой, оставляя влажные следы. Она смотрела на брата, на его сведённые от напряжения плечи, и её собственное сердце сжалось от боли, куда более острой, чем жажда.

– Мы найдём, – сказала она твёрдо, хотя губы её потрескались. – Ты сможешь найти что угодно.

Он не ответил, лишь кивнул, не отрывая взгляда от бескрайних песков, что колыхались перед ними маревым заревом. Два огня в его глазах горели ровно и неугасимо – маяки в мире, где не осталось ничего, кроме пустоты и страха. Но для Лары они были красивы. И пока они горели, она знала – её монстр не даст ей умереть.

Увидев, что Лара постепенно засыпает, прижимаясь к таящему льду, мальчик поднял свою ладонь и посмотрел на нее. Разглядывая ее со всей серьезностью, он попытался сконцентрироваться, почувствовав кончиками пальцев покалывания, в воздухе, чуть выше появился небольшой кристаллик льда. Ухватившись за него, он поднес его к своему рту и лизнул. На вкус было безвкусно. Немного пораздумав, он забросил прохладный кусочек в рот, принявшись обсасывать. Он даже почувствовал, как лёд тает и превращается в воду, но проглотив её жажды ни на каплю не убавилось.

– Зараза! – ругнулся мальчик, после чего ухватился обеими руками за рот и посмотрел себе за спину, проверив не разбудил ли Лару. Увидев лишь спящее милое личико, он с облегчением выдохнул и поднялся на ноги.

Выкарабкавшись из расщелины, он уселся на песок, пожимая ноги и разводя колени в стороны. Слегка надувшись, он посмотрел вокруг, видя картину одних и тех же золотых песков. Вновь приподняв ладонь, он создал очередной небольшой кристаллик льда и швырнул его перед собой. Он во мгновение растаял. Тогда он повторил действия, но продолжил смотреть на кристаллик и концентрироваться на нём. Упав на песок, льдинка продолжала лежать.

Сайлас внимательно рассматривал кусочек льда, будто бы ожидая от него чего-то сверхъестественного, будто бы того, что он не тает на песке мало. Тогда он слегка поднапрягся, вытягивая руку и кусочек льда увеличился, распространяясь по пылающему от жары песку.

– Как это работает? – прошептал мальчик себе под нос, а затем перестал концентрироваться на кристалле, и он тут же начал таять.

Вставая с места, он вновь создает кристаллик и подносит его к глазу. – Почему ты не помогаешь напиться? М? – спрашивает он, постукивая по нему, будто он живой.

Недовольный его свойствами, он сверлит его своим устрашающим взглядом. – Стань нормальной водой! – бурчит он, концентрируясь на льдинке и он, на удивление мальчика, превращается в воду. Искренне обрадовавшись, он заливает воду в рот, но после чего его лицо довольно скоро вновь становится недовольным. – Все еще жажду не утоляет…

Недовольно фыркнув, он создает шарик льда и со всей силы метает его как можно дальше, провожая его взглядом. Как только шарик соприкасается с песком, он разбивается и мигом распространяется на метр вокруг. Заинтересовавшись куском льда на песке, он продолжает концентрироваться на нем и по его желанию, он сначала разрастается еще на несколько метров в стороны, после чего вытягивается в острый кол, устремляясь вверх, а затем резко вонзается в песок, зарываясь в глубину, пока мальчик не чувствует потерю контроля где-то под толщей песка.

Сайлас надувает губы, двигая ими из стороны в сторону, размышляя – «Понятненько. Значит могу и на таком расстоянии использовать.»

Мальчик еще мгновение сидел, обдумывая открывшиеся возможности. Его взгляд, все так же отмеченный алыми пентаграммами, скользнул по спящей Лара в расщелине, задержался на ее пересохших, потрескавшихся губах, и в них загорелась новая решимость.

Он отошел подальше от укрытия и опустился на песок, положив ладони на раскаленную поверхность. Закрыв глаза, он попытался отбросить все лишнее. Не создавать лёд на песке, а... почувствовать сквозь него. Воспоминание о том, как ледяной кол ушел вглубь и связь оборвалась, подсказывало ему путь.

Сначала ничего. Лишь жар, пыль и собственное тяжелое дыхание. Но Сайлас не сдавался. Он концентрировался на ощущении пустоты под пальцами, на темноте, что таилась в недрах песка. И тогда он снова почувствовал знакомое покалывание в кончиках пальцев. Но на этот раз оно было иным – не вспышкой творения, а тонким, протянутым щупом.

Раскопав немного песка в этом месте, он почувствовал прохладу, а надавив получил немного воды. Пепельноволосый широко раскрыл глаза от удивления.

– Настоящая вода… Тут, в пустыне… Может остатки впитавшейся дождевой воды? Или подземный источник?

Он опустил руку в небольшую лжецу, продолжая концентрироваться, прикрывая глаза. Постепенно, начиная нащупывать воду где-то там в глубине песка и охлаждать ее до замерзания. За счет подземной воды, он мог делать это глубже, чем раньше.

Сайлас сидел не двигаясь, его лицо исказилось от невероятного напряжения. Брови были сведены, на лбу выступил пот, который тут же высыхал. Он был проводником. Он чувствовал, как его лёд пробивается сквозь глину. Там, в глубине, его ледяной щуп встречал все больше и больше влаги. Он не видел этого глазами, но чувствовал – где-то там, в кромешной тьме, пульсировал тонкий, пересохший источник. Капилляр воды, скорее всего, все-таки подземный ручей, а не дождевая вода.

Мальчик держался за эту нить изо всех сил. Он боялся пошевелиться, боялся дыхания, чтобы не порвать хрупкий контакт. Чувствуя эту нить, он будто стал осознавать, как поддевает ее, как хватает, ее толщина становилась больше. Он сжал кулак и сделал резкое движение рукой вверх и отскочил чуть назад. Пару мгновений тишины, после чего послышалось бурление, будто под песком началось землетрясение. Он побежал к Ларе, беспокоясь за то, что может случится с расщепленной, ведь землетрясение началось, как будто бы везде.

Сама Лара из-за вибраций, открыла глаза, сонно бормоча: – Что такое?

Девочка увидела бегущего Сайласа из-за спины которого вырвался громадный ледяной кол, выросший на добрых четыре метра из-под песка, с грохотом обрушился, обратившись в мутный водяной вал. Волна, по пояс взрослому человеку, сбила Сайласа с ног и накрыла его с головой, понесся к расщелине. Он врезался в Лару, и они оба, сплетясь в комок конечностей, были накрыты хлынувшей водой. Она была ледяной, мутной, полной песка и мелких камешков. Они захлебывались, кашляли, цеплялись друг за друга, пока бурлящий поток не выплюнул их на песок у входа в их бывшее укрытие, теперь наполовину залитое водой.

Сайлас, откашлявшись, первым поднял голову. Перед ними, посреди раскаленной пустыни, зияла глубокая промоина, на дне которой темнела и медленно успокаивалась мутная вода. Это не было красивым оазисом. Это была грязная, опасная лужа, добытая ценой почти смертельного риска. Но это была вода.

– Нашел... – хрипло выдохнул Сайлас, глядя на это чудо, больше похожее на последствия катастрофы. Он добился своего.

Лара замерла, широко раскрыв глаза. Мутная, холодная вода залила её сандалии, пропитала платье, но она не чувствовала ни холода, ни сырости. Она смотрела на Сайласа, вымокшего, испачканного илом, который с трудом поднимался на ноги, отплевываясь от песчаной взвеси. Смотрела на зияющую промоину, где темнела вода, и на развороченную землю вокруг. В ушах еще стоял грохот, а перед глазами плясали блики от несуществующего уже ледяного гиганта.

Это сон. Должно быть, сон. Жара, жажда – они сыграли с ней злую шутку. Она моргнула, ожидая, что увидит снова узкую расщелину и палящее солнце.

Но вода не исчезла. Она лишь медленно, лениво впитывалась в песок по краям, оседая в углублении. Холодок, пробежавший по коже под мокрой тканью, был настолько реальным, таким невероятным и невозможным, что сознание Лары, наконец, дрогнуло и сдалось перед очевидным.

И тогда это началось. Сначала просто выдох, похожий на всхлип. Потом дрожь в плечах. А затем её сдавленный смех прорвался наружу, звонкий и чистый, как тот самый хрусталь, что не мог создать Сайлас. Она смеялась, закинув голову, смеялась над абсурдом, над чудом, над всей нелепостью и великолепием этого момента.

– Ты… ты видишь это? – прошептала она, всё ещё смеясь, и слезы радости, первые по-настоящему счастливые слезы за долгое время, потекли по её грязным щекам, смешиваясь с мутными каплями воды. – Ты видишь?

Она не стала ждать ответа. Собрав последние силы, Лара подскочила и бросилась к Сайласу, обвивая его мокрыми руками за шею и прижимаясь к его груди.

– Я знала! – её голос звенел, заглушая всё вокруг. – Я знала, что ты сможешь! Я ни капли не сомневалась!

Сайлас застыл в её объятиях, его напряжённое тело постепенно расслаблялось. Он чувствовал, как её смех и слёзы проникают сквозь одежду, смывая часть той тяжёлой ноши, что лежала на нём. Он не нашёл слов. Он просто медленно, неуверенно обнял её в ответ, прижимая подбородок к её мокрым волосам, и впервые за этот долгий день его глаза с алыми пентаграммами смотрели не вглубь пустыни или вглубь себя, а на это маленькое, хрупкое чудо в своих руках, которое смеялось и верило в него так безоговорочно.

Их смех постепенно стих, уступив место тихому, почти благоговейному изумлению. Они стояли, обнявшись, и смотрели на мутную воду, медленно оседающую в промоине. Первый шок прошел, и на смену ему пришли практические, выстраданные пустыней мысли.

– Ее нужно собрать, – первым нарушил тишину Сайлас, его голос был хриплым, но уже без прежней отчаянной усталости. – Пока вся не ушла обратно в песок.

– И прокипятить, – тут же откликнулась Лара, с опаской глядя на плавающие в воде частицы ила и песка. – Мама... мама всегда говорила, что сырую воду из-под земли пить нельзя. Можно заболеть.

Они замерли, мысленно перебирая свои скудные ресурсы. У них не было ни сосудов, ни котла, ни даже пригоршни, чтобы зачерпнуть воду, не говоря уж о возможности развести костер.

– Из льда... – задумчиво проговорил Сайлас, глядя на свои ладони. – Может, я смогу сделать... чашу? Или яму обледенить, чтобы вода не уходила?

– А огонь? – спросила Лара, и в ее глазах мелькнула детская надежда на то, что брат способен на все. – Ты можешь... ну... сделать что-то горячее?

Прежде чем Сайлас успел ответить, земля под их ногами снова задрожала.

Но это было не то же самое, что несколько минут назад. Тогда почва колебалась от мощного, но локального выброса – удара снизу. Сейчас же дрожь шла откуда-то со стороны, глухая, нарастающая. Песок зашевелился, с вершин ближайших барханов посыпались мелкие камушки. Это было не эхо его силы. Это было что-то другое. Нечто большое. Нечто движущееся.

И оно явно приближалось.

Все практичные мысли о воде мгновенно испарились. Сайлас инстинктивно шагнул вперед, заслонив собой Лару. Его спина вновь напряглась, а в глазах, только что смягченных ее объятиями, вновь вспыхнули багровые пентаграммы, нацеленные теперь на горизонт, откуда доносился этот зловещий гул.

Тишину пустыни, лишь недавно нарушенную их смехом, теперь разрывал низкий, все усиливающийся грохот, от которого кровь стыла в жилах. Земля тряслась уже не дрожью, а мощными, раскатистыми толчками, будто по ней шагал исполин.

Грохот нарастал, переходя в оглушительный рев. Песок под их ногами вздыбился волнами, как бурлящая вода. Барханы осыпались, и из-за гребня самого дальнего показалось нечто, от чего у Лары перехватило дыхание, а Сайлас инстинктивно отшатнулся, вцепившись в нее.

Это был червь, червь из самых страшных кошмаров.

Сначала из-под земли, с оглушительным, рвущим уши скрежетом, вырвался исполинских размеров сегментированный кусок плоти, цвета запекшейся крови и влажной глины. Он был толщиной с самое большое пуэбло в их городе. Песок ручьями стекал с его слизистой, покрытой странными наростами шкуры. Затем поднялась вторая часть, и третья, вытягиваясь ввысь на десятки метров, заслоняя собой солнце и бросая на них ледяную тень.

И тогда существо развернулось.

Там, где у него должна была быть голова, зияла круглая пасть, вся в концентрических рядах острых, кривых зубов, похожих на обломки скал. Они медленно двигались, издавая скрежет камня о камень. У него не было глаз, но вся его передняя часть была покрыта сетью пульсирующих ямок, которые, казалось, сканировали местность, чувствуя вибрацию их сердец.

Он был похож на дождевого червя, рожденного в самых темных недрах ада. Его тело извивалось, с грохотом обрушивая тонны песка, и его пасть, достаточно широкая чтобы проглотить их вместе с их небольшим оазисом, медленно, неотвратимо повернулась в их сторону.

Он почуял вибрацию падения воды. И теперь почуял их.

Лара вжалась в Сайласа, не в силах издать ни звука, ее глаза были переполнены ужасом, который не шел ни в какое сравнение со страхом перед ночными тварями. Это было нечто древнее, первобытное, сама пустыня, восставшая чтобы поглотить их.

Сайлас стоял, ощущая, как его собственная, недавно обретенная сила кажется ничтожной булавкой против этой горы плоти и зубов. Его лед, способный пронзить человека, что он мог сделать против этого?

Червь издал низкий, вибрирующий гортанный звук, от которого заложило уши. Он начал склоняться, его гигантская тень накрыла их полностью, а пасть, пахнущая гнилью и вековой пылью, разверзлась для смертельного пиршества.

Глава 9

– Ч-что это такое…? – вопросил мальчик, чьи колени задрожали от столь огромного существа, повисшего над ними.

– Олгой-Хоркой… – тихо прошептала Лара, прячась за его спиной.

– Ч-что? – Олгой-Хоркой, – повторила она, – Папа рассказывал, что в дикой пустыне обитают большие черви, что редко вылезают на поверхность… но якобы они существуют… Говорил, они слепые, но чуют любое движение в песке...

Их диалог занял лишь секунду. Слепой гигант, казалось, на мгновение замер, его пасть с медленно вращающимися зубами-терками все еще была обращена к ним. Он не видел их. Он чувствовал – вибрацию их голосов, дрожь в коленях Сайласа, каждый их прерывистый вдох.

И этого ему хватило.

С оглушительным ревом, от которого у детей заложило уши, червь ринулся вниз. Это не было точным броском – это было слепое, яростное пике всей его многотонной массы. Его пасть, широкая как пещера, сомкнулась на том месте, где они только что стояли, поглотив полтонны песка и оставив после себя кратер.

Но Сайлас уже действовал. Не раздумывая, не строя планов, повинуясь лишь инстинкту выживания, он потянул Лару за собой вперед, под самый его шквальный удар, в облако взметнувшегося песка и пыли.

– Не двигайся! – прошипел он, прижимая её к себе в густой песчаной завесе, скрывшей их от мира. – Ни звука!

Они замерли, вжавшись в свежевырытый склон кратера. Сайлас чувствовал, как по его спине, в сантиметрах от них, с грохотом проползает сегментированное тело чудовища, сдирая слой за слоем песка. Оно было так близко, что они могли чувствовать исходящее от него тепло и запах влажной глины и камня.

Слепой гигант, не найдя желанной добычи в первом броске, замер в замешательстве. Его передняя часть с пастью медленно поводила из стороны в сторону, улавливая малейшие вибрации. Тишина была их единственным шансом. Но долго ли двое перепуганных детей смогут оставаться абсолютно неподвижными?

Песчаная мгла медленно оседала, открывая жутковатую картину. Часть исполинского тела червя, извивавшегося в поисках добычи, по несчастливой случайности лежала прямо в их небольшом, только что рожденном оазисе. Мутная вода обтекала сегментированную шкуру, впитываясь в поры существа.

Именно в этот момент Лара, пытаясь найти опору, нечаянно сдвинула ногой камешек. Звук был ничтожным, но для слепого великана, читающего мир как карту вибраций, он прозвучал громче взрыва.

Пасть чудовища, усеянная концентрическими кругами зубов, мгновенно развернулась в их сторону. Она не видела их в густой пелене, но знала – добыча где-то здесь. С низким, гудящим рыком, червь ринулся вперед, его пасть широко раскрылась для нового, сокрушительного укуса.

Время замедлилось. Сайлас видел, как слюна, тягучая и мутная, стекает с каменных зубов. Он видел, как Лара вжимается в песок, зажмурившись. И он видел ту самую часть тела червя, что лежала в воде.

Мысль родилась мгновенно, без обдумывания, чистая и ясная, как удар молнии. Сайлас вскинул руку, даже не глядя в ту сторону, все его существо, вся его воля сфокусировалась на одной команде: Замерзни!

Раздался звук, не похожий ни на что – оглушительный, рвущийся хруст, будто ломались кости самой пустыни.

Вода в промоине, обволакивающая червя, мгновенно кристаллизовалась с такой чудовищной скоростью и силой, что лёд разорвал всё на своем пути. Там, где секунду назад была вода и плоть, теперь зияла рваная рана, из которой хлестали внутренние жидкости существа. Гигантский осколок льда торчал из развороченных тканей, будто клык самой пустыни.

Слепой червь издал звук, который невозможно было описать. Это был визг абсолютной, непостижимой агонии. Существо, никогда не знавшее ничего, кроме темноты и песка, впервые ощутило леденящую хватку, разрывающую его плоть изнутри. Оно затрепетало, его брошенное вперед тело судорожно изогнулось, вырываясь из ледяных тисков, и с оглушительным грохотом рухнуло на песок, поднимая новое облако пыли.

Наступила тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Лары и тяжелым, хриплым дыханием Сайласа. Он стоял, опустив руку, и смотрел на результат своей работы. Он не убил чудовище.

Пыль еще не успела осесть, как уцелевшая часть исполинского тела дёрнулась в судорожном спазме. С громким, влажным шуршанием, напоминающим оползень, окровавленный червь начал стремительно уходить под землю. Песок поглощал его, как воду, затягивая раненую плоть в свои глубины. Через мгновение на поверхности осталась лишь огромная, извилистая траншея, уходящая в никуда, и зияющая рваная рана, окружённая осколками льда и тёмными брызгами внутренней жидкости.

– Бежим! – крикнул Сайлас, его голос сорвался от адреналина. Он схватил оцепеневшую Лару за руку и рванул с места, не разбирая направления. Единственная мысль – отдалиться от этого места, от этого пятна крови, от этой траншеи, ведущей в ад.

Они бежали, спотыкаясь о барханы, песок летел из-под их босых ног. Но убежать от пустыни было невозможно.

Прямо перед ними, в двадцати метрах, песок вздулся пузырём и разверзся. С оглушительным рёвом, обрушивая тонны песка, на поверхность вырвался Олгой-Хоркой. Его рана, казалось, лишь распалила его ярость. Слепая пасть, вся в запёкшейся слизи и собственной крови, была обращена прямо на них. Он почуял их паническое бегство, и теперь его месть была безжалостной и точной.

Он, как кобра, выбросил вперёд переднюю часть тела, пытаясь накрыть их всей своей массой. Тень смерти накрыла их полностью, заслонив солнце и небо. Рев чудовища оглушал, а запах гнили и влажной земли становился удушающим. Инстинкт кричал Сайласу отпрыгнуть, но он знал – они не успеют. Вместо этого он резко шагнул вперед, заслоняя собой Лара, и скрестил руки перед лицом в отчаянном защитном жесте. Это был не ритуал, не заклинание – чистая, животная воля к защите.

– Нет!

Вокруг них, с оглушительным, похожим на удар гигантского хрустального колокола звуком, мир вспыхнул ослепительно-синим светом. Воздух сгустился, задрожал и в мгновение ока превратился в идеальную, абсолютно прозрачную сферу из самого прочного льда. Они оказались в ледяном коконе, диаметром чуть больше их обоих, стоящих спиной к спине.

В тот же миг пасть червя сомкнулась над ними.

На секунду воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь оглушительным скрежетом и грохотом. Затем их ледяной мир содрогнулся, и их понесло вниз, в глотку чудовища. Они катились и кувыркались внутри сферы, как горошины в погремушке, вжавшись друг в друга, чтобы смягчить удары.

Снаружи, внутри пищевода гиганта, концентрические кольца зубов с громовым скрежетом впивались в лёд. Но вместо того, чтобы раскалывать его, острия лишь высекали царапали его, отсекая ледяные микроосколки, похожие на искры, и оставляли на идеально гладкой поверхности тонкие, белесые царапины. На сей раз, лёд был рожден не с помощью воды, а чистой волей и был прочнее стали. Каждый удар был похож на попытку разгрызть алмазную глыбу.

Червь, почувствовав неподдающийся предмет в своей глотке, издал глухое, раздраженное урчание. Но инстинкт был сильнее – он продолжал глотать, проталкивая ледяную сферу все глубже, в направлении своей пищеварительной системы. Грохот и тряска немного стихли, сменившись давящей, равномерной темнотой и утробными звуками работающих мышц. Они были в ловушке. Внутри самого чудовища.

В синеватом свечении, исходящем от самого льда, Сайлас видел широко раскрытые, полные ужаса глаза Лары. Он сам дышал часто и прерывисто, чувствуя, как от поддерживания сферы у него начинает давить в висках.

– Я... я не знаю, как долго продержу... – прошептал он, и его голос прозвучал глухо в замкнутом пространстве.

Темнота сжималась, утробные звуки тела чудовища становились все громче, а давящее движение – все неумолимее. Лара, прижавшись к холодной стенке, задыхаясь от страха и спертого воздуха, вцепилась в руку брата.

– Сайлас... сделай что-нибудь... – ее голос был тонким, почти неслышным шепотом, полным слез. – Пожалуйста...

Этого было достаточно. Ее страх, ее мольба прорвали его собственное оцепенение. Он не мог просто держать оборону. Они не могли оставаться здесь, в этой живой могиле.

Мальчик стиснул зубы. Его глаза, и без того черные с алыми пентаграммами, вспыхнули так ярко, что осветили ее испуганное лицо алым отсветом. Он чувствовал, как его сила, как вторая кровь, пульсирует в жилах, стекается к его воле.

– Держись! – крикнул он, и его голос прозвучал властно и чуждо в тесном пространстве.

Он перестал просто удерживать сферу. Он изменил ее.

Стенки их ледяной тюрьмы вздыбились. Идеально гладкая поверхность мгновенно покрылась лесом острых, как бритва, шипов. Они росли во все стороны, с тихим, зловещим хрустом, превращая шар в смертельное шипастое навершие булавы.

И тогда Сайлас отпустил всю свою мощь наружу.

С оглушительным, рвущим уши ревом, который не мог принадлежать ни льду, ни плоти, сотни ледяных шипов выстрелили из сферы. Они не просто торчали – они рвались прочь с чудовищной силой, удлиняясь, как копья, разрывая плоть, мышцы и внутренности, что окружали их.

Яркий дневной свет ворвался в темноту сквозь десятки рваных ран. Раздался какой-то чудовищный, пузырящийся всхлип, полный агонии и непонимания. Тело червя затрепетало в последней, страшной судороге. Давящее движение прекратилось, сменившись падением.

Сфера, вся в кровавой слизи и обрывках тканей, с громким хлюпающим звуком вывалилась из развороченного тела чудовища и с глухим стуком покатилась по песку, оставляя за собой кровавый след.

Внутри, в полной тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, Сайлас и Лара сидели, прижавшись друг к другу, не в силах вымолвить ни слова. Они были живы. Они были свободны. А вокруг их ледяной крепости, на раскаленном песке, лежало поверженное исполинское тело Олгой-Хоркоя, пронзенное насквозь десятками ледяных копий.

Все еще прибывая в шоке, Лара смотрит на Сайласа, так будто перед ней какой-то бог, а не просто ее сводный брат. Как она уже выражалась… ее монстр.

– Т-ты… убил его… поверить не могу… – удивленно восхитилась девочка.

Лёд вокруг стал стремительно таять.

– Да, я… у меня… – Сайлас не успел договорить, как его голова закружилась, он почувствовал, как будто из него одним махом выдернули позвоночник и все кости. В висках застучало, мир поплыл, потемнел в глазах, и его ноги подкосились, будто сделанные из песка.

***

Сайлас медленно открывает глаза, все еще ощущая тяжесть тела и гудящую боль, будто бы червь, с которым он недавно сражался, лежал на нём несколько недель, перемалывая кости. Все что он видит это невероятно красивое звездное небо. В сопровождении со звуком треска и слегка странным запахом, откуда-то из стороны виднелся теплый оранжевый свет. Приложив усилия, пепельноволосый мальчик поворачивает голову, видя Лару, что сидит у костра, поправляя палку на котором висит кусок необычной плоти.

– Ты... жив, – её голос прозвучал тихо, но в нём не было прежнего восхищённого трепета. Была усталость. И какая-то новая, незнакомая серьёзность.

Сайлас попытался приподняться на локте, и тут же мир поплыл. Он снова рухнул на спину, слабость сковывала его, как паралич.

– Не двигайся, – Лара даже не повернулась, её взгляд был прикован к мясу на огне. – Ты пролежал без сознания почти три дня. Я думала... – её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, – ...ну, неважно.

Она, наконец, посмотрела на него. В свете костра её лицо казалось взрослее. Запылённое, с тёмными кругами под глазами.

– Ты истек бы силами и умер, если бы я не догадалась... накормить, – она мотнула головой в сторону костра. – Мясо Олгой-Хорхоя. Оно... странное на вкус. Но сытное. И, кажется, даёт силы. Мне хватило маленького кусочка, чтобы оттащить тебя подальше от туши и развести огонь.

Сайлас молча смотрел на неё, и впервые за долгое время в нём шевельнулось нечто, кроме ярости, страха или решимости. Чувство вины. Пока он играл в героя, она, его сводная сестра, делала то, что было нужно – выживала. Она тащила его тело, разводила огонь, нашла еду. Она спасла его.

– Лара... – его голос был слабым, как шелест. – Прости...

– Не надо, – она резко отвернулась к костру, снимая дымящийся кусок мяса. – Ешь. Тебе нужны силы. – Она протянула ему импровизированный шашлык.

Сайлас ухватился за кусок, впиваясь в него зубами, чувствуя непривычный странный вкус.

Лара широко улыбнулась, сдерживая слезы, говоря: – Ешь, мой герой… И набирайся сил! И никогда не извиняйся за усталость… Ведь… – девочка опустила взгляд, – Ведь тебе тоже нужно отдыхать и когда ты отдыхаешь, сильной буду я!

Пепельноволосый мальчик с трудом разжевал жестковатое, странно пахнущее мясо. Оно действительно давало силу – он чувствовал, как по телу разливается слабое, но заметное тепло, прогоняя леденящую слабость. Но вместе с теплом пришла и новая, еще более острая потребность – жажда. Глотать пересушенным горлом было пыткой.

– Воды... – прохрипел он, и голос его сорвался.

Лара, словно ждала этого. Она протянула ему нечто, от чего у Сайласа на мгновение отпали все вопросы. Это был аккуратный, плотно свернутый мешочек из чего-то гладкого и блестящего в огне – из внутренней, слизистой оболочки, снятой с убитого червя. Горлышко было стянуто тонкими, высушенными на огне сухожилиями.

– Пей, – мягко сказала Лара, пока он с изумлением разглядывал импровизированную флягу. – Маленькими глотками.

Сайлас сделал глоток. Вода была прохладной, чистой, без малейшего привкуса грязи или песка. Он смотрел на сестру с немым вопросом.

Лара смущенно улыбнулась, глядя на огонь.

– Воду из лужи я собирала... вот этим, – она кивнула на другую странную вещь – широкий, жёсткий лист какого-то пустынного растения, свернутый воронкой. – Потом... я вспомнила, как мама, бывало, очищала грязные настои. Она пропускала их через песок и уголь.

Она объяснила это так просто, будто рассказывала о игре.

– Я вырыла в песке ямку, – продолжала она, – положила на дно кусок чистой ткани от своей юбки, потом слой самого мелкого песка, что нашла, а потом... угольков от костра. И лила сверху грязную воду. Она просачивалась вниз... и становилась чистой. Почти чистой.

Сайлас смотрел на неё, и его охватило странное чувство – не гордости, а чего-то большего. Пока он крушил всё вокруг грубой силой, она, его маленькая сестра, творила тихие, настоящие чудеса. Она не сражалась с пустыней – она училась у неё, подчиняла её себе с помощью терпения и ума.

– А это... – он потрогал гладкую флягу.

– Внутренности у червя были... прочные, – сказала Лара, слегка морщась. – И не пропускали воду. Я промыла кусок в чистой воде и высушила на солнце. Получился мешок. Повезло что получилось найти небольшой кусочек, отодранный от него.

Он отпил еще один глоток драгоценной влаги, глядя на Лару, которая снова возилась у костра, поправляя следующую порцию мяса. Затем мальчик посмотрел в сторону, где за бесконечными барханами виднелись горы, он надул губы, водя ими из стороны в сторону, после пробормотал: – Как думаешь… Что за ними?

Лара подняла взгляд на Сайласа, затем метнула взгляд туда, куда он смотрит.

– Не знаю… – развела плечами девочка. – Может еще одна пустыня?

Сайлас молча посидел какое-то время, после чего посмотрел на сестру, а затем и вокруг. – Тихо тут…

– Угу… – кивнула Лара, снимая с огня кусок мяса.

Тут до мальчика резко дошло осознание и забыв о боли, он вскочил. – Подожди, а пока я спал… Как же ночные твари? Они же знали бы, что я без сознания, а ты беззащитна!

Девочка слегка вздрогнула из-за испуга, не готовая к такому резкому поведению брата. Она посмотрела на него удивленными глазами, после чего сделала движение кистью, поднимая его вверх и вниз.

– Тише ты… Нет тут никаких тварей…

– То есть как нет? – удивился Сайлас, плюхнувшись на место.

– В первую ночь… Я до чертиков боялась… – смутилась девочка, – Не отходила от твоего тела ни на секунду, сидела в темноте и молилась небесам, чтобы не услышать тот гогот и ор этих желтоглазых тварей, но… Никого.

Сайлас вопросительно посмотрел на сестру, ожидая продолжения ее слов.

– На следующий день, я начала делать все приготовления для сбора воды и мяса, а вечером оттаскивала тебя. Но забыла, что оставила около червя немного нужного для мешочка… И пошла ночью за ними и… Все еще никого не было. – улыбнувшись, девочка посмотрела на брата, подытожив, – Сайлас, эти твари водились только вокруг Асы. В дали от города никого нет.

Мальчик посмотрел на неё, затем снова огляделся вокруг и выдохнул.

– Что прям совсем никаких угроз? – вопросил Сайлас, будто переживая за свою ненадобность.

Девочка театрально закатила глаза, после чего ухмыльнулась, подползая поближе к нему.

– Как это никаких? А всякие ящерки, скорпионы, паучки, змеи? Меня нужно защищать и от них.

– Ой, ну с паучком то ты справишься… – нахмурился Сайлас, скрещивая руки.

Лара широко разводит руками, устраивая представление.

– С такими большими – нет!

– С какими большими? – вопросительно поднял бровь, пепельноволосый.

– С огромными! Клянусь, я боялась, что один из таких подойдет, когда ты был в отключке.

– Ты шутишь!

Она яростна помахала головой.

– Правда! Я видела большого бродячего скорпиона… Размером с верблюда… Было страшно, но благо, обошлось.

– Что-же… – выдохнул Сайлас, устраиваясь по удобней, чувствуя будто упал камень с плеч.

Лара ухмыльнулась, пододвинувшись еще поближе к брату и положив голову ему на плечо, устремляя взор на горы.

– Ты спрашивал о них… Пойдем туда? – А у нас есть выбор? – поинтересовался мальчик, прижимаясь щекой к макушке девочки.

– Ну… Мы можем пойти вправо, влево… А может ты устал от этих червей и хочешь вернуться в город, в котором нас ненавидят? – Ненавидят только меня, ты тут не причём…

Лара отстраняется, хватая его за плечи и поворачивая к себе: – Я там, где ты! Если они ненавидят тебя, значит они ненавидят и меня! – эти слова она скрепляет сильными объятиями, от которых, не восстановившееся тело Сайласа, чувствует боль. Однако, мальчик терпит, потому что это самая приятная боль в его жизни.

Глава 10

Первые лучи солнца, острые и безжалостные, как лезвия, вонзились в горизонт, окрашивая песок в цвет расплавленной меди. Ночь отступила, унося с собой благодатную прохладу, и неподвижный воздух снова начал раскаляться, обещая новый день пыток.

Сайлас проснулся от знакомого ощущения – тяжести на своей груди и легкого щекотания волос под его подбородком. Он не открывал глаз сразу, позволив сознанию медленно всплывать из глубин истощающего сна. Он все еще чувствовал себя разбитым, будто его тело кто-то перемолол в жерновах, но адская слабость отступила, сменившись глубокой, но терпимой усталостью. Тепло, исходящее от прижавшейся к нему Лары, было якорем в этом море изнурения.

Он лежал на спине, а она устроилась на боку, вполоборота к нему, зарывшись лицом в его плечо. Ее одна рука была заброшена ему на грудь, ладонь разжата в безмятежном сне. Ее дыхание было ровным и тихим, шевеля его воротник. Впервые за много дней – нет, за всю его жизнь – его пробуждение не было окрашено страхом. Не было ожидания удара, оскорбления или леденящего душу вопля за дверью. Была только тишина пустыни и безмятежное дыхание сестры.

Сайлас осторожно, чтобы не разбудить ее, приоткрыл глаза. Над ним простиралось бескрайнее небо, уже не ночное и звездное, а сиренево-золотое, предвещающее палящий зной. И тогда его взгляд упал на ее руку, лежащую на нем. На ссадины и царапины на тех самых пальцах, что таскали его тело, рыли ямы для фильтрации воды и сдирали шкуру с чудовища, чтобы сделать флягу.

Мальчик лежал еще несколько минут, боясь пошевелиться и разрушить эту хрупкую идиллию. Но долго оставаться в бездействии было нельзя. Им снова предстоял путь. Собрав волю в кулак, ребенок начал свое «бегство».

Это была целая операция, требующая ювелирной точности. Сначала он замер, почувствовав, как Лара во сне глубже прижимается к нему, словно протестуя против его ухода. Затем, двигаясь с черепашьей медлительностью, он начал просовывать руку, на которой лежала ее голова. Песок тихо шуршал под его локтем. Каждый мускул был напряжен, каждая нервная нить пела от усилия не потревожить ее сон.

Когда рука наконец была освобождена, он принялся за главное – свою грудь, на которой покоилась ее ладонь. Он приподнял плечо на миллиметр, создав под ее рукой крошечную воздушную подушку. Его дыхание замерло. Ее пальцы дрогнули, и он застыл, ожидая, что она проснется. Но она лишь вздохнула и осталась спать.

Тогда, действуя как вор, крадущий самое ценное сокровище, он начал по волоску вытягивать воротник своей рубахи, к которому прикасались ее волосы. Это заняло целую вечность. Наконец, последняя ниточка связи была разорвана. Он лежал, почти не дыша, глядя, как ее голова теперь покоится только на свернутой ткани, которую она подложила себе под щеку.

Лишь тогда он, затаив дыхание, отполз на метр, поднялся на ноги и отошел к потухшему костру. Он обернулся. Лара спала, ее лицо было спокойным, а на губах блуждала тень улыбки. На его месте теперь лежала лишь легкая вмятина в песке и ощущение тепла, которое он унес с собой. И ради этого тепла, понял он, стоя и глядя на спящую сестру, он был готов пройти еще сто пустынь и убить еще сотню червей.

В нескольких шагах от лагеря он опустился на песок, положив ладони на раскаленную уже поверхность. На этот раз не было места панике или отчаянию. Был лишь холодный расчет. Он закрыл глаза, отсек все лишнее – и слабость в теле, и тревогу в сердце. Он снова стал инструментом, щупом, только на сей раз – точным и выверенным.

Воспоминание о том, как его лёд разорвал плоть червя, было свежо. Теперь ему нужна была не мощь, а филигранность. Мальчик раскопал небольшой углубление и приложил руку к песку, слегка надавив ею, чтобы углубиться. Закрыв глаза, он стал концентрироваться, посылая вглубь тончайшую, почти невесомую ледяную нить. Она скользила сквозь пласты песка, легко обходя камни, как змея, ищущая добычу. Это требовало не меньше сил, чем сражение с чудовищем, но сил иного рода – бесконечного терпения и абсолютного контроля.

И он снова нашел ее. Ту самую, едва уловимую влажную прохладу, тонкий подземный ручеек. Но на этот раз Сайлас не дернул его наверх, как в прошлый раз. Он поступил иначе.

Глубоко под землей, прямо в водоносном слое, он создал крошечный, плотный шарик изо льда. И начал медленно, сантиметр за сантиметром, поднимать его к поверхности, как ведро в колодце. лёд таял от давления и собственного движения, и по ледяному «канату», который он мысленно удерживал, наверх поднималась чистейшая вода, фильтруясь самой землей.

На поверхности, прямо перед его сложенными ладонями, песок стал темным и влажным. Затем появилось мокрое пятно. И вот, с тихим, чарующим звуком, на свет начала сочиться, а не бить фонтаном, струйка прозрачной воды. Она была холодной и невероятно чистой.

Сайлас, не прерывая концентрации, потянулся к фляге и подставил ее под этот миниатюрный родник. Он сидел недвижимо, пока вода с тихим бульканьем наполняла сосуд. Капля за каплей. Глоток за глотком. Когда фляга наполнилась доверху, он позволил ледяному канату в глубине разомкнуться и медленно открыл глаза.

– Фу-х, сегодня без потопов и разозленных гигантских червей… – выдохнул Сайлас, – Еще бы еды найти.

Он посмотрел на спящую сестру, затем на горизонт, где виднелись горы. С водой они могли продержаться несколько дней.

Сайлас поставил полную флягу рядом с потухшим костром, еще раз взглянул на спящую Лару и медленно, стараясь не шуметь, пошел вдоль подножия дюны.

Мальчик шел, вглядываясь в каждый камень, каждый чахлый кустик, выискивая хоть какие-то признаки жизни, пригодной в пищу. Песок хрустел под его босыми ногами. В голове прокручивались смутные воспоминания – обрывки разговоров, чужие рассказы о том, что можно есть в пустыне.

Его взгляд упал на невысокий куст с мелкими толстоватыми листьями, серыми от пыли. Сайлас присел рядом, отломил крошечный кусочек листа и размял его между пальцами. Выступил липкий сок. Он лизнул его – горький, едкий. Плеваться не стал, просто вытер руку о песок.

Дальше он нашел несколько сухих стручков, висящих на колючем прутике. Расколол один – внутри оказались мелкие твердые семечки. Попробовал разгрызть – слишком жестко.

Он уже хотел вернуться, когда заметил в тени большого камня несколько бледных, похожих на грибы, шляпок. Они выглядели не как ядовитые, но Сайлас не был уверен. Он сорвал один, понюхал – пахнет просто сыростью и землей. Может, рискнуть? Лара хоть что-то найдет, если ему станет плохо...

Внезапно сзади послышалось шуршание. Резко обернувшись, он увидел, как между камней мелькнул длинный пятнистый хвост. Ящерица. Небольшая, но проворная.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука сама рванулась вперед, и в воздухе перед ящерицей выросла маленькая ледяная стенка. Испуганная, она рванула в сторону – и прямо в следующую ледяную преграду. В панике она замерла на секунду, и этого хватило. Третья, совсем небольшая сосулька, пронзила ее насквозь.

Ребенок поднял еще дергающуюся добычу. Не густо, но это мясо. Хотя бы на один раз. Он сломал ледяные преграды – они с шипением начали таять на песке.

Аккуратно положив тушку ящерицы в мешок из шкуры червя, он выпрямился и автоматически провел рукой по лбу. Ладонь осталась влажной. Солнце поднялось выше, и жара начинала давить по-настоящему.

И тут он почувствовал это – тупую, ноющую боль в ступнях, которую он до сих пор игнорировал. Он посмотрел вниз.

Песок, раскаленный докрасна, сделал свое дело. Его стопы были в ужасном состоянии. Кожа, потрескавшаяся и обветренная, покрылась новыми красными ссадинами. На пятках зияли несколько глубоких трещин, из которых сочилась сукровица. Между пальцами – потертости и волдыри. Он прошел босиком через полупустыни, по раскаленному песку и острым камням, и только сейчас, в минуту затишья, тело напомнило ему о цене этого пути.

Сайлас нахмурился. Идти с такими ногами будет больно. Очень больно. Но выбора не было. Он опустил ногу и, слегка прихрамывая, пошел обратно к лагерю, к спящей сестре.

Приближаясь к стоянке, мальчик увидел Лару, что сидела напротив потухшего костра, скрестив руки и театрально надула щеки. Мальчик подошел ближе, положив мешок.

– Я нашел какую-то ящерку… Сможем перекусить, когда будет совсем тяжело.

Девочка театрально надулась еще сильнее и хмыкнув отвернула голову в другую сторону. Сайлас, посмотрев на ее поведение, немного удивился. – Эм… Я что-то сделал не так?

Девочка ничего не ответила, лишь еще раз хмыкнула и отвернулась еще дальше.

– Что такого-то? – буркнул пепельноволосый, похрамывая приблизившись.

– А ты догадаться не можешь, дурак? – буркнула Лара, не поворачиваясь к нему.

Сайлас нахмурился, пытаясь понять, где он напортачил, продолжая молча стоять на месте, не зная, что и сказать.

– Если ты собирался уходить, нужно было разбудить меня. – возмутилась Лара, – Мы вместе уснули, значит должны были вместе и проснуться. А ты оставил меня одну!

Ответ девочки поставил парнишку в ступор, подбирая слова он начал оправдываться.

– Я… Я просто хотел добыть воды и чего-то съестного…

Девочка лишь повторно хмыкнула, продолжая изображать обиду. Сайлас приуныл, усаживаясь неподалеку от костра, после чего подтянул свои ноги, чтобы еще раз оценить урон на ступнях. В этот момент Лара, бросила на него взгляд, краем глаза уловив вид его ступней. Обиду как рукой сняло, она тут же подползла, ближе, чтобы приобнять и встревоженно предложить:

– Мы могли бы оторвать от моего платья еще немного ткани, чтобы замотать твои ноги…

Сайлас молча кивнул, не в силах спорить. Боль пульсировала с каждым ударом сердца. Лара, нахмурившись от концентрации, взяла край своей и без того укороченной юбки.

– Держи, – коротко бросила она, протягивая ему длинную полосу ткани.

Пока Сайлас с видимым облегчением обматывал свои израненные стопы, Лара принялась раздувать тлеющие угольки. Вскоре над костром уже вился дымок, а на импровизированной вертеле жарилось тощее, но всё же мясо ящерицы.

– В городе, – вдруг тихо сказала Лара, глядя на огонь, – мы бы сейчас ели тёплую кашу из проса.

Сайлас прекратил своё занятие и посмотрел на неё. В её голосе не было упрёка, лишь лёгкая, размытая грусть по тому, что навсегда осталось позади.

– Там бы нас сейчас не было, – так же тихо ответил он. – Ни тебя, ни меня. Меня – в клетке. Тебя… – он не договорил, но она поняла.

Он снова принялся за повязки, затягивая узел покрепче. Боль притупилась, сменившись тугой поддержкой. Это было не идеально, но это работало.

Когда ящерица, по мнению Лары, была приготовлена, они совсем немного поклевали ее кусочки, после чего оставшуюся часть положили в мешок, на про запас.

Выпрямившись, все еще чувствуя боль в ступнях, но уже не настолько сильную, он посмотрел на горы.

– Ну что? Как думаешь, сколько дней до них идти?

Лара, облизывая пальцы, прищурилась, оценивая расстояние.

– Мама говорила, в пустыне обманчиво всё. Кажется близко, а идти три дня. А кажется далеко – и недели не хватит. – Она смолкла, затем уверенно добавила: – Так что не знаю. Важно... – её взгляд скользнул по его замотанным ногам, – не спешить.

Сайлас кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но внутри что-то сжалось. Неизвестно долгий путь с такой водой и парой кусков ящерицы на двоих. Бесконечная дорога под палящим солнцем, с ногами, которые горят огнём.

Он вздохнул, поднимаясь. Боль отступила, но теперь его ступни ощущались как две чужие, туго забинтованные колоды.

– Тогда нам пора. Пока солнце не в зените.

Он потянулся за своей флягой, чтобы сделать один, совсем небольшой глоток, прежде чем тронуться в путь. Его взгляд снова задержался на синеватых вершинах.

***

День тащился медленно и мучительно. С каждой минутой солнце становилось все безжалостнее, выжигая остатки ночной прохлады и заставляя воздух над барханами колыхаться маревым зноем. Они шли молча, берегу силы и влагу. Песок, даже через тканевые обмотки, жег подошвы Сайласа, и он старался ставить ногу ровно, чтобы не тревожить глубокие трещины. Каждый шаг был маленькой победой над болью.

Лара шла впереди, выискивая самый легкий путь, огибая участки с острыми камнями. Время от времени она оборачивалась, чтобы проверить, как он держится, и её взгляд был полон тихой тревоги.

Именно она первой замерла, вглядываясь впереди и подняв руку, сигналя к остановке.

– Сай... Смотри, – её голос прозвучал сдавленно, почти шёпотом.

Сайлас поднял голову, заслонив ладонью глаза от солнца. Впереди, метрах в двухстах, из-за гребня высокой дюны выползало нечто. Существо было размером не с верблюда, как она в шутку утверждала, но всё равно – чудовищным. Его хитиновый панцирь, цвета засохшей крови, отливал на солнце маслянистым блеском. Длинный, сегментированный хвост с ядовитым жалом на конце изгибался дугой над мощным телом. Клешни, каждая величиной с голову Сайласа, медленно шевелились, будто ощупывая раскалённый воздух. Оно было похоже на оживший кошмар, порождение самого зноя и песка.

Сайлас застыл, не в силах отвести взгляд. Его собственные раны, их голод и жажда – всё вдруг показалось ничтожной мелочью перед этим ужасом.

Лара, не поворачиваясь к нему, медленно, очень медленно стала отступать назад.

– Я же говорила, что видела таких, – прошептала она, и в её голосе не было ни тени торжества. Был только леденящий, животный страх. – Я же говорила...

Исполинский скорпион, казалось, не обратил на них внимания. Он неспешно пересекал их путь, его многочисленные лапы бесшумно утопали в песке, оставляя за собой аккуратный узор из следов. Он шёл своей дорогой, и в его безразличии была своя, первобытная мощь. Он был хозяином этой пустыни, а они – лишь случайными пылинками на его пути.

Они простояли не двигаясь, пока огромное существо не скрылось за следующим барханом. Только тогда Лара выдохнула, и её плечи дрогнули от сброшенного напряжения. Она обернулась к Сайласу, её лицо было бледным.

– Думаешь, он нас... не счёл едой? – голос её всё ещё дрожал.

Сайлас молча покачал головой. Он и сам не понимал, почему чудовище их проигнорировало. Может, они были слишком малы и не представляли интереса. А может, пустыня готовила им другую, менее быструю смерть – от голода, жажды и палящего солнца. Эта встреча не принесла облегчения.

– Пошли, – хрипло сказал он, делая новый шаг вперёд. Теперь по его спине, помимо боли, бежали ледяные мурашки. Они шли дальше, и тень от гигантского скорпиона, даже исчезнув, незримо витала над ними, вплетаясь в общий гнёт бескрайней пустыни.

Они уже прошли тот участок, где видели скорпиона, и напряжённость понемногу спала. Пустыня снова стала просто пустыней – бесконечной, жаркой, но хотя бы не населённой очевидными чудовищами.

– Помнишь, у Мухаммеда на прилавке иногда были сушёные финики? – вдруг нарушила молчание Лара, перематывая на руке ослабшую повязку. – Я один раз стащила два, когда он на Миколо кричал. Мы с тобой потом поделили. Было так рискованно, за воровство ведь могут наказать по всей строгости.

Сайлас нахмурился, зная, что за воровство сажают в клетку. Всплыло смутное ощущение – сладковатая пыль во рту и липкие пальцы.

– Было вкусно, – коротко кивнул он, делая маленький глоток тёплой воды из фляги. Он протянул её Ларе, но она покачала головой.

– Я потом... А ещё помнишь, как мы с тобой нашли ту высохшую лужу за кладбищем старых повозок? Мы думали, это море.

Он помнил. Им тогда было лет по шесть. Они просидели там до вечера, воображая, что песок – это золотой берег, а потрескавшаяся глина на дне – спина гигантской рыбы. Потом за ними пришёл Миколо. Воспоминание о последовавшей затем порке, которой подвергся только он, было настолько ярким, что Сайлас непроизвольно передёрнул плечом.

– Он тогда твою соломенную куклу в ту лужу швырнул, – пробормотал Сайлас.

– А ты на следующий день из грязи и тряпок новую мне слепил, – парировала Лара, и в её голосе послышалась улыбка. – Она была кривая, но я её потом год под подушкой хранила.

Они шли дальше, и на какое-то время разговор иссяк, уступив место привычному гулу в ушах от жары. Потом Лара снова заговорила, уже о чём-то отвлечённом, строя предположения, что за птица пролетела вдали и есть ли у тех гор на вершине снег.

Глава 11

Шли дни, недели, сливаясь в однообразный, изматывающий ритуал.

На рассвете они просыпались, скованные утренней прохладой, и Сайлас, стиснув зубы, делал первые шаги, растаптывая одеревеневшую боль в стопах. Пока Лара собирала их жалкие пожитки, он уходил в сторону, садился на песок и запускал вглубь неё свой ледяной щуп. Рука об руку с болью пришёл навык – теперь он находил влагу быстрее, а его ледяной «канат» стал тоньше и послушнее. Вода наполняла их фляги не взрывом, а скупой, размеренной струйкой. Он научился дозировать силу, и голова после этого кружилась уже не так сильно.

Днём они шли. Солнце становилось их безжалостным надзирателем. Лара, как могла, растягивала скудные запасы – отламывала крошечный кусочек вяленого мяса ящерицы, делала один-два глотка воды, когда горло пересыхало настолько, что становилось невозможно глотать. Разговоры становились всё короче, экономя влагу и силы.

Охота была делом случая и мгновенной реакции. Заметив движение – проворную ящерку или пустынную крысу – Сайлас уже не думал. Его рука взмывала вперёд, и на пути у добычи вырастала ледяная преграда. Вторая – с другой стороны, создавая ловушку. Третий, острый шип, решал исход. С каждым разом он действовал точнее, тратя меньше сил.

Вечером, когда жара спадала, они находили хоть какое-то подобие укрытия – крупный камень, высохший куст. Сайлас, валясь с ног от усталости, разводил крошечный костёр из сухих кореньев и помёта, который собирала Лара. Они жарили свою добычу – чаще всего это были тощие, жилистые ящерицы. Мясо было жёстким и почти безвкусным, но оно давало силы на следующий день.

Ноги Сайласа не заживали. Старые трещины воспалялись, появлялись новые волдыри. Лара отрывала полоски от подола своего платья, и каждый вечер ритуал перевязки становился всё более мучительным. Он стискивал зубы, глядя в темнеющее небо, пока её пальцы, неумелые, но бережные, затягивали узлы.

Горы медленно, но, верно, меняли свой облик. Из размытых синих силуэтов на горизонте они постепенно превращались в грубые очертания, прорезанные ущельями и выступами скал. Теперь можно было разглядеть осыпающиеся склоны, покрытые тёмными пятнами выветренного камня, и острые пики, впивающиеся в небо.

Однажды утром Лара, вглядываясь вдаль, вдруг воскликнула:

– Сайлас, смотри! Там, у подножия! Какая-то зелень!

Он присмотрелся. И правда, у самой кромки, где песок встречался с каменными предгорьями, виднелись смутные тёмно-зелёные пятна. Не пыльная серая поросль пустыни, а настоящая, густая растительность. Это зрелище подействовало на них сильнее, чем любая еда или вода. Оно означало, что их путь не бесконечен. Что впереди есть не просто другая пустыня.

Каждый их шаг теперь приносил видимые изменения. Барханы стали ниже, под ногами всё чаще попадалась не рыхлая песчаная пыль, а крупный гравий и плоские плиты сланца. Воздух тоже изменился – в нём появилась едва уловимая тяжесть, предвестник близости гор, и иногда, в предрассветные часы, он приносил с собой странную, незнакомую прохладу.

Однажды, остановившись на привал, Сайлас обнаружил, что его ледяной щуп наткнулся на влагу почти сразу, всего в метре под поверхностью. Земля здесь была иной, она держала воду ближе к поверхности. В тот день они напились впервые за долгое время почти досыта.

Даже ноги Сайласа, казалось, почувствовали приближение конца пути. Боль не ушла, но теперь в ней была цель. Каждый шаг вперёд был шагом к тем зелёным пятнам, к твёрдой земле, к обещанию чего-то нового.

Лара теперь почти не сводила глаз с гор. Она целыми днями строила предположения:

– Думаешь, там могут быть ручьи? Настоящие, с чистой водой?

– А фрукты на деревьях растут?

– Может, там никого нет, и мы сможем построить своё пуэбло?

Сайлас слушал её и молча кивал, но не строил иллюзий.

***

На следующий день они шли, не чувствуя усталости, подгоняемые близостью цели. Песок под ногами окончательно сменился твёрдой каменистой почвой, а воздух наполнился свежестью и странными, непривычными запахами – влажной земли, горных трав и чего-то ещё, незнакомого и манящего.

И вот, наконец, они достигли подножия. Гигантские склоны вздымались над ними, уходя в небо, а их босые ноги ступили на прохладную, поросшую мхом и жёсткой травой землю. Они стояли, запрокинув головы, и не могли насмотреться.

И тут их взгляд упал на то, что заставило их сердца забиться в унисон. С высоких уступов, сверкая на солнце, стекали десятки ручейков. Они сливались в шумные потоки, которые, петляя по каменистому ложу, низвергались вниз и впадали в одну-единственную, широкую и невероятно глубокую реку. Вода в ней была не мутно-жёлтой, а тёмно-изумрудной, почти чёрной в самых глубоких местах, и лишь у берегов отливала кристальной бирюзой. Она с мощным, низким гулким шумом, которого они никогда не слышали, несла свои воды вдоль горной гряды, уходя туда, где пустыня снова брала своё.

Лара, не веря своим глазам, подбежала к самому краю и упала на колени, опустив руки в ледяную, пенистую воду. Она зачерпнула ладонями и с жадностью выпила, смеясь и давясь одновременно.

– Сайлас! – крикнула она, её голос звенел от восторга. – Она холодная! И она… чистая! Попробуй!

Мальчик подошёл медленнее. Он не пил сразу. Сначала смотрел на эту невероятную, бушующую стихию, на эту реку, которой хватило бы, чтобы напоить их мёртвый город на сто лет вперёд. Он смотрел на водопад, обрушивающийся с высоты, и чувствовал, как что-то тяжёлое и каменное, что он носил в груди все эти годы, наконец-то сдвинулось с места и рассыпалось в прах.

Он опустился рядом с Ларой, окунул руки в ледяную воду и умыл лицо. Это было похоже на второе рождение. Позади остались не только мили раскалённого песка, но и вся их старая жизнь – страх, голод, жажда, ненависть. Здесь, у подножия гор, под грохот падающей воды, начиналось что-то новое. Они дошли.

Сайлас зачерпнул ещё одну пригоршню ледяной воды, собираясь снова умыть лицо, и замер. На мгновение его собственное отражение, искажённое рябью, не регистрировалось сознанием. Но вот вода успокоилась, и он увидел.

Увидел себя.

Не смутное пятно в мутной луже, а чёткое, пугающе ясное изображение. И больше всего его поразили не впалые щёки и не спутанные грязные волосы. Его поразили глаза.

Они были чернее самой тёмной пустынной ночи. Бездонными, как безвоздушная пустота между звёзд. И в этой абсолютной черноте горели два ярко-алых знака – пентаграммы, чёткие и ясные, как будто выжженные раскалённым железом. Он знал, что они есть, чувствовал их странное зрение, но видеть... видеть это было совсем иным. Это было подтверждением. Он был не просто странным. Он был другим. Чудовищем, каким его и считали.

А потом его взгляд скользнул ниже, по лицу, которое он почти забыл. И из памяти, как из старой, гнойной раны, хлынули воспоминания.

Вот шрам над бровью – от толстой металлической пряжки с ремня Миколо, когда он, по словам Миколо, затащил Лару на кладбище старых повозок. Сайлас помнил, как тёплая кровь залила ему глаз, а в ушах стоял пьяный рёв лекаря.

Вот тонкая белая полоска на скуле – от обломка глиняной кружки, разбитой о его голову в одну из многих вспышек ярости.

А это – небольшой, но заметный перелом на переносице, из-за которого его нос был чуть кривоват. Тот день он помнил особенно отчётливо. Миколо был в ярости из-за испорченного сбора трав. Удар кулаком. Хруст. Горячие слёзы, которые он тогда, семилетний, не смог сдержать, и за которые получил ещё несколько пинков.

Он сидел на коленях у реки, этот мальчик с демоническими глазами и лицом, на котором навсегда осталась карта его унижений. Вода, которая должна была быть символом новой жизни, внезапно стала зеркалом, показывающим всю его старую, изуродованную болью сущность. Он был сшит из шрамов и тьмы. И глядя на это отражение, Сайлас впервые за долгое время почувствовал тихую, всепоглощающую грусть. Он спас Лару. Он перешёл пустыню. Но смог ли он сбежать от самого себя?

Лара, отпившаяся и счастливая, заметила, что Сайлас замер, уставившись в воду. Не в реку, а в своё собственное отражение. И по его спине, по тому, как сгорбились его плечи, она всё поняла.

Она тихо подошла и опустилась рядом на колени, не спуская с него взгляда. Он не шевелился, зачарованный видом монстра в воде.

– Я же говорила, – её голос прозвучал тихо, но абсолютно чётко, перекрывая грохот реки, – что у тебя прекрасные глаза.

Сайлас вздрогнул, но не отстранился. Он продолжал смотреть в воду, на два уголька тьмы с алыми всполохами.

– Они… – он попытался найти слово, но голос сорвался. – Они нечеловеческие, Лара.

– Потому что ты и не просто человек, – просто сказала она, как будто констатировала факт, что песок жёлтый, а небо синее. – Ты – Сайлас. – Она прижалась к его плечу, и её отражение в воде наложилось на его, смазав чёткие контуры шрамов. – И они прекрасные. Они – твои. Как и всё остальное.

Она не стала говорить, что шрамы – это тоже часть его. Она знала, что эти воспоминания ему не нужны. Вместо этого она положила свою маленькую ладонь поверх его руки, всё ещё сжатой в кулак на мокром камне.

– Они видели то, чего никто другой не видел, – прошептала она. – Они смотрели в лицо чудовищам и не отводили взгляд. Они привели нас сюда. На меня они всегда смотрят по-доброму.

Сайлас медленно поднял голову от воды и повернулся к ней. Алые пентаграммы горели в упор, но в них не было ни ярости, ни силы. В них была лишь глубокая, недетская усталость и вопрос.

Лара, не моргнув встретила его взгляд и улыбнулась, её собственные, зелёные и полные жизни, глаза сияли без тени страха или лжи.

– Видишь? – сказала она. – Для меня они просто твои глаза. Самые красивые в мире. Девочка убрала прядь волос себе за ухо, после чего склонилась, быстро прикоснувшись своими тонкими губками к щеке Сайласа и отстранилась, смущенно улыбаясь.

Сайлас замер. Прикосновение её губ к его щеке было настолько лёгким, быстрым и неожиданным, что ощущалось не как поцелуй, а как прикосновение опавшего лепестка, принесённого ветром. Но оно обожгло его сильнее любого удара. По его бледной, почти фарфоровой коже, которая никогда не поддавалась пустынному загару, разлился густой румянец, ставший особенно ярким на этом неестественно светлом фоне. Его демонические глаза широко распахнулись, и алые пентаграммы в них на мгновение словно потускнели от чистого, детского изумления. Он не смог вымолвить ни слова, лишь беззвучно пошевелил губами.

Лара, увидев его реакцию, смутилась ещё сильнее и, чтобы разрядить обстановку, тут же перешла к практическим вопросам, как это часто делала.

– Ладно, – сказала она, отводя взгляд и пытаясь говорить строго, хотя на её губах всё ещё играла смущённая улыбка. – Теперь хватит глазеть на себя. Пришло время промыть твои раны и свои тоже... Эти повязки пора сменить.

Она потянулась к остаткам своего платья, но Сайлас нахмурился.

– Погоди, – его голос прозвучал сипло. – Ты сказала... «свои тоже»?

Лара замялась, затем с неохотой показала ему свои стопы. Её сандалии, и без того потрёпанные, после долгого пути окончательно развалились. Потёртости и волдыри на её ногах, конечно, не шли ни в какое сравнение с его израненными ступнями, но выглядели болезненно.

– Немного... стёрла, – пробормотала она, пожимая плечами. – Не так, как ты, конечно. Но тоже неприятно.

Взгляд Сайласа смягчился. Всё это время он думал только о своей боли, о своей силе, о своей ноше. А она, его маленькая, хрупкая сестра, молча терпела свою собственную боль, просто чтобы не обременять его ещё сильнее.

– Иди сюда, – тихо сказал он, отодвигаясь к самому краю воды, чтобы ей было удобнее. В его глазах уже не было изумления от поцелуя – лишь та самая, знакомая ей решимость. Но на этот раз направленная не на уничтожение угрозы, а на простую, тихую заботу.

Они устроились на гладких камнях у самой кромки воды, и начался новый, тихий ритуал заботы. Сайлас, морщась, погрузил свои израненные стопы в ледяную воду. Боль от жжения сменилась пронзительным, но очищающим холодом. Лара, в свою очередь, осторожно ополоснула свои потёртые пятки, с облегчением вздохнув.

Затем она потянулась к подолу своего платья, привычным жестом собираясь оторвать очередную полосу ткани. Но рука Сайласа легла на её запястье, останавливая её.

– Нет, – тихо, но твёрдо сказал он.

Лара посмотрела на него с удивлением.

– Но тебе же нужно...

– Посмотри на своё платье, – перебил он, и в его голосе не было спора, лишь констатация факта.

Лара опустила взгляд. Её платье, когда-то простое, но цельное, теперь висело на ней лохмотьями. Ткань едва прикрывала колени, а с боков и на плечах зияли дыры, через которые проглядывала загорелая кожа. Она так сосредоточилась на выживании, что не заметила, как почти лишилась одежды.

Прежде чем она успела что-то сказать, Сайлас взялся за подол своей собственной рваной футболки. Ткань была грубой и прочной. С напряжённым усилием, так как материал не рвался так легко, как тонкая ткань её платья, он оторвал от низа две длинные, широкие полосы.

– Моя и так была вся в дырах, – пробормотал он, протягивая ей одну из полос. – Не страшно если она станет короче. А твоё... тебе ещё носить.

Он не смотрел на неё, сосредоточенно начиная обматывать свою ступню прочной тканью. Этот простой жест – отдать последнее, что у него было от его старой, жалкой одежды, чтобы прикрыть её, – значил для Лары больше, чем любые слова. Она молча взяла полосу и принялась за свою ногу. Они сидели плечом к плечу, два оборванных ребёнка у великой реки, и забинтовывали раны друг друга.

Лара, завязав последний узел на своей повязке, подняла голову и окинула взглядом открывшуюся перед ними картину: могучую реку, уходящую вдаль, неприступные скалы и незнакомые лесистые склоны. Восторг от достижения цели понемногу улёгся, уступая место лёгкой растерянности.

– И что теперь? – спросила она, поворачиваясь к Сайласу. – Мы пришли. А дальше-то что?

Её вопрос, простой и логичный, повис в воздухе. Сайлас отвёл взгляд, его пальцы бессознательно теребили свежую повязку на ноге.

– Не знаю, – тихо и честно признался он. – Я... я не думал об этом.

Он посмотрел на реку.

– В пустыне всё было просто, – продолжил он, и в его голосе прозвучала усталая горечь. – Иди к горам. Найди воду. Убей ящерицу. Не дай нам умереть сегодня. – Он провёл рукой по лицу. – Я думал только о следующем шаге. О следующем глотке. Я не... я не представлял, что будет, когда мы действительно дойдём.

Не желая хоть как-то давить на того, кого безгранично любит, Лара просто уселась рядом, раздумывая, после чего неожиданно выдав: – Что думаешь насчет остальных? – Остальных? – переспросил Сайлас. – Да… Ну… Я имею ввиду, как думаешь, есть ли еще какие-то поселения? Или наше было единственным во всем мире?

Сайлас продолжал смотреть на течение реки, взвешивая все «за» и «против». – Ну… Вокруг нет ни одного ночного монстра… Так почему бы не существовать другому поселению? Я бы строил поселение там, где безопасно… Например здесь. Тут вода есть.

Лара кивнула. – Звучит логично, но почему тогда Аса была построена посреди пустыни, в окружении ночных тварей? – Да, нелогично как-то…

– Ну… Эм, а тут есть вода. Почему нет поселения? – спрашивает Лара, – Может если тут нет, значит других поселений вообще нет?

– Может тут неудобно из-за гор… – предположил пепельноволосый.

Лара резко вскочила, заявив: – А что, если за этими горами ничего нет!?

Сайлас вопросительно посмотрел на сводную сестру, пытаясь обдумать то, что сложно себе представляет.

Видя замешательство брата, она качает головой.

– Ну сам подумай! Куда не глянь, эти горы высокие и что туда, что туда они продолжаются большой неровной стеной. Что если, перелезая за ними, ничего нет?

– Я понял с первого раза, я не понимаю, что ты подразумеваешь под «ничего нет»? То есть новая пустыня?

– Нет, дурачок! Я имею ввиду пустоту! Ну, например, закрой глаза!

Сайлас закрывает глаза.

– Что ты видишь?

– Темноту…

– Вот, а вдруг там тоже темнота? Или, наоборот, все белое? Или голубое как небо? Должен же мир где-то заканчиваться… Как и город. Асу же окружали стены. А вдруг эти горы – это стены мира?

Мальчик отводит взгляд от Лары, смотря в пустыню, затем на реку и горы, какое-то время раздумывает, после чего поднимается на ноги, немного кряхтя от боли в ступнях.

– Смысл гадать? Может заберемся наверх и посмотрим?

Мальчик отводит взгляд от Лары, смотря в пустыню, затем на реку и горы, какое-то время раздумывает, после чего поднимается на ноги, немного кряхтя от боли в ступнях.

– Смысл гадать? Может, заберемся наверх и посмотрим?

Его предложение повисло в воздухе, такое же огромное и пугающее, как сами горы. Лара на мгновение застыла, её философские размышления разбились о простой и дерзкий план действий. Забраться. Туда.

Она посмотрела на крутые склоны, поросшие колючим кустарником и усеянные острыми камнями. Потом перевела взгляд на его замотанные ноги, на свои стёртые стопы.

– Ты... ты же еле ходишь, – тихо сказала она, но в её голосе не было страха, а лишь практическая озабоченность. – И у нас нет верёвок. И еды почти нет.

– А когда она у нас была? – Сайлас пожал плечами, и в его глазах с пентаграммами вспыхнула знакомая Лара упрямая искра. Та самая, что заставила его выжить в ночи и убить червя. – Мы или сидим здесь и гадаем, пока не кончится вода, или... – он мотнул головой в сторону вершины, – или узнаем ответ.

Он не ждал её согласия. Собрав волю в кулак, он сделал первый шаг вверх по каменистому склону, вонзив пальцы в выступ скалы. Камень оказался шершавым и надёжным. Боль в стопах кричала протест, но он заставил её замолчать.

Лара, видя, что он не шутит, на секунду заколебалась, бросив взгляд на уходящую вдаль реку – их единственную гарантию безопасности. Но остаться внизу одной, пока её брат, её «монстр», её единственный человек в целом мире, исчезает в неизвестности? Это было страшнее любой горы.

– Дурак! – крикнула она ему вслед, но уже подбирала подол своего и без того короткого платья, готовясь карабкаться следом. – Если сорвёшься, я тебя спасать не буду!

Она догнала его, хватаясь за те же выступы. Их путешествие продолжилось, сменив горизонтальную плоскость пустыни на вертикальный вызов скал. Теперь их цель была не где-то вдали, а прямо над головой. И каждый камень, за который они цеплялись, был шагом к разгадке величайшей тайны их мира.

Глава 12

Сайлас, отталкиваясь от боли в стопах и заставляя работать дрожащие мышцы, медленно поднялся по почти вертикальному участку. Его пальцы впились в трещины камня, ноги искали хоть какую-то опору. Наконец, он забросил тело на узкий каменный выступ и на мгновение замер, тяжело дыша.

– Руку! – крикнул он вниз, свешиваясь с края и протягивая Ларе руку.

Та, прижавшись к скале, из последних сил дотянулась до его ладони. Пальцы сцепились в мертвой хватке. Сайлас, стиснув зубы от натуги, поднял её, втащив на уступ. Они сидели плечом к плечу, глотая воздух, слушая, как бьются их сердца.

И тут их взгляду открылось нечто, что заставило забыть об усталости. Их опасный подъём по почти гладкой скале был лишь преодолением одного, самого сложного участка. Выше склон горы расходился в серию гигантских, ступенчатых уступов, поросших колючим кустарником и жёсткой травой. Это была не стена, а скорее гигантская, неровная лестница, созданная самой природой. Подниматься по ней всё ещё было бы непросто, но это уже не требовало смертельного скалолазания – по ней можно было идти ногами, пусть и с огромным трудом.

– Вот чёрт... – выдохнул Сайлас, глядя на этот открывшийся путь. – Мы могли... обойти это место и подняться оттуда? – он кивнул на пологий склон справа.

Лара, всё ещё не в силах говорить, лишь слабо хмыкнула и ткнула его кулаком в плечо, свалившись на спину и глядя в небо. Они заплатили болью и риском за знание, которым можно было и не пользоваться.

Чуть отдохнув, они поднялись и огляделись. Их взгляд сразу же выхватил из пейзажа тонкую серебряную нить, змейкой стекавшую по каменным уступам чуть правее. Ручеёк, рождённый где-то у вершины, прыгал по каменным ступеням, образуя маленькие, чистые омуты, и устремлялся вниз, к главной реке.

– Вон, – Сайлас указал на него. – Пойдём вдоль него. Его русло пролегает по самым пологим участкам склона, и вода всегда будет рядом…

Они двинулись вверх, и путешествие обрело новый ритм. Теперь это не было отчаянным карабканьем. Они шли, перепрыгивая с одного плоского камня на другой, обходя влажные, скользкие участки, покрытые мхом. Вода журчала им под ногами, наполняя воздух свежестью и жизнью. Иногда они останавливались у маленького водопада, чтобы снова промочить горло ледяной, хрустальной водой и омыть лица.

Подъём всё ещё отнимал силы, особенно у Сайласа с его израненными ногами. Каждый шаг вверх отзывался жгучей болью в стопах. Но теперь у этой боли был ясный смысл и измеримый прогресс. С каждым новым каменным уступом, с каждым поворотом ручья открывался новый вид. Пустыня внизу уже казалась плоским, желтым полотном, а река – тонкой сверкающей лентой.

Они шли, и тень от горы понемногу накрывала их, даря желанную прохладу.

Присев у очередного омута, где вода, прежде чем низвергнуться дальше, образовывала тихую, прозрачную заводь. Сайлас, морщась, опустил свои замотанные стопы в ледяную воду, а Лара зачерпнула ладонями, чтобы напиться.

Именно в этот момент из-за крупного валуна на противоположной стороне ручья появилось существо.

Оно было ростом с саму Лару, но строением напоминало кошмар, рождённый пустыней и горами. Две мощные, как у гигантской птицы, лапы с цепкими когтями уверенно держали его вытянутое тело. Передних лап не было вовсе, лишь странные, рудиментарные отростки у самой груди. Длинный, мускулистый хвост служил противовесом. Но больше всего поражала голова – вытянутая, как у крокодила, усеянная мелкими, острыми зубами, с почти умным, оценивающим взглядом круглых желтых глаз.

Оно наклонилось к воде и стало пить, отрывисто лакая, его хвост медленно вилял из стороны в сторону.

Лара, застыв с водой у губ, широко раскрыла глаза и дёрнула Сайласа за рукав, беззвучно указывая взглядом на чудовище.

Это движение оказалось роковым. Голова ящера резко поднялась. Желтые зрачки сузились в щёлочки, мгновенно сфокусировавшись на них. Последовала не атака, а бегство. Существо оттолкнулось своими могучими задними лапами с такой силой, что с места ринулось вверх по почти вертикальному склону. Не карабкаясь, а прыгая, как мячик, с уступа на уступ, используя хвост для баланса, и через несколько секунд скрылось среди скал, оставив лишь облачко пыли и впечатление невероятной, стремительной мощи.

Они сидели в ошеломлённой тишине, глядя на пустое место.

– Видел? – наконец прошептала Лара, всё ещё не в силах поверить. – Не обычная ящерка…

Сайлас медленно кивнул, его черные глаза были прикованы к тому месту, где исчезло существо. Однако, довольно скоро он склонил голову обратно к ручью, набирая воду в их самодельный бурдюк.

– Не переживай. Все равно страшнее этого… – Сайлас кивнул на бурдюк, намекая на кожу Олгой-Хоркоя из которого он сделан, – уже ничего не будет.

Лара посмотрела на сморщенный мешок, потом на склон, где исчезла двуногая ящерица, и фыркнула. Её страх мгновенно сменился детским азартом.

– Да ну! – воскликнула она. – Та хоть на нас не кинулась. А наш «друг»… – она пнула бурдюк носком сандалии, – … хотел нас переварить. Эта просто пила водичку. Может, она даже вкусная!

Сайлас с недоумением посмотрел на сестру, но в её глазах читался интерес. Пустыня научила их смотреть на каждое живое существо с двумя вопросами: «Оно меня съест?» и «Я его смогу съесть?».

– Может, и вкусная, – с сомнением протянул он, завязывая горловину бурдюка. – Но догнать её… – он скептически окинул взглядом почти вертикальные скалы, покорённые ящеркой за считанные секунды.

– А кто говорил, что надо догонять? – Лара хитро подмигнула. – Может, она сама придёт. Как те ящерицы в песках. Только… побольше.

Она уже смотрела на склоны не как на угрозу, а как на потенциальную кладовую.

Сайлас вздохнул, взвалил бурдюк на плечо и сделал следующий шаг вверх по течению ручья. Теперь он смотрел по сторонам не только в поисках опасности, но и с новой, странной надеждой – увидеть ещё одну двуногую ящерицу.

Они поднимались выше, и ручей вёл их через узкое ущелье, заваленное валунами. И снова, на одном из камней, сидела она – та самая двуногая ящерица. Казалось, она их поджидала, невозмутимо пощипывая жесткие побеги горных трав. Увидев их, она не бросилась наутек, а лишь настороженно повернула голову, будто изучая.

Идея Лары о «вкусной добыче» вспыхнула в сознании Сайласа ярче, чем боль в ногах. Не раздумывая, он вскинул руку. В воздухе, с резким шипением, родился заострённый клинок из льда и ринулся к цели.

Но ящерица не стала дожидаться исхода. Ещё до того, как лёд пролетел и половину расстояния, она уже была в движении. Мощный толчок задних лап – и её силуэт метнулся в лабиринт скал, слился с тенями и пропал. Ледяной шип с сухим треском вонзился в пустой камень, где она сидела секунду назад, и начал таять.

Сайлас со злостью выдохнул, опуская руку.

– Быстрая, – буркнул он, раздосадованный.

Лара, наблюдая за этой сценой, не расстроилась. Напротив, в её глазах загорелся азарт охотника.

– Ничего, – сказала она, подходя к месту, где сидела ящерица, и трогая пальцем быстро испаряющийся лёд. – Мы теперь знаем, что они тут есть. И что они не агрессивные. Значит, можно придумать, как их поймать. Может, яму выкопать? Или подождать, пока ты не станешь... ну, пошустрее? – только и успела договорить Лара.

Сайлас уже собирался снова сконцентрироваться, чтобы сделать выстрел точнее и быстрее, как его взгляд, скользнув по скалам, замер. Из-за того самого валуна, куда скрылась первая ящерица, показалась её голова. Потом – ещё одна, из трещины в скале напротив. И ещё.

Он медленно опустил руку.

– Лара, – его голос прозвучал тихо и настороженно. – Не шевелись.

Она обернулась и застыла. Вокруг них, на всех уступах, из-за всех камней, возникали силуэты. Десятки пар круглых желтых глаз смотрели на них с безмолвным любопытством. Они не выказывали агрессии, не шипели. Они просто окружали их, молчаливым, растущим кольцом. Некоторые подходили ближе, смело, почти вплотную, вытягивая шеи и обнюхивая воздух. Другие оставались в отдалении, наблюдая.

Лара инстинктивно прижалась к Сайласу. Азарт охотника мгновенно испарился, сменившись первобытным холодком страха, когда добыча внезапно оказывается в роли наблюдателя.

– Их... много, – прошептала она, сжимая его рукав.

Сайлас стоял, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его лёд мог убить одну, две, три особи. Но против такого количества? Они были повсюду. И самое пугающее было в их поведении – они не нападали. Они изучали. Словно решали сложную задачу: что это за странные двуногие пришли в их владения?

Одна из ящериц, самая крупная, сделала шаг вперёд, её мощные лапы бесшумно ступили на камень. Она была всего в паре метров от них. Она наклонила голову набок, и её взгляд скользнул с лица Сайласа на его руку, которая секунду назад рождала лёд, а затем перешёл на Лару.

После недолгого изучения, ящерица зарычала, оголяя острые зубы, вслед за ней также поступили и остальные, они выжидающие начали передвигаться по периметру импровизированного кольца, пока та, что была ближе не сделала резкий скачок на Сайласа. Мальчик резко поднимает руку, создавая в воздухе заостренный кусок льда, в эту же секунду метая его в двуного существо, пронзая его, разбрызгивая алую кровь по камням. После убитой первой твари, остальные рассвирепели, бросившись атаковать.

Мир сузился до хаоса когтей, зубов и ярости. После гибели сородича тишина взорвалась пронзительными, шипящими визгами. Десятки двуногих тел ринулись вперёд, отталкиваясь мощными лапами от камней, превращаясь в размытые пятна скорости.

– К стене! – крикнул Сайлас, отбрасывая Лару спиной к скальной плите, преграждавшей путь с одной стороны. Это сокращало углы атаки, но делало их мишенью.

Его рука взметнулась. Не один шип – три. С резким, рвущим воздух звуком ледяные кинжалы вонзились в трёх ближайших ящеров. Один свалился с тихим хрипом, два других, пронзённые, но не убитые наповал, в ярости затрепыхались, заливая камни кровью.

Но их было слишком много. Справа одна ящерица, используя выступ, оттолкнулась и совершила длинный прыжок прямо на него, целясь когтистыми лапами в лицо. Сайлас не успел создать лёд. Он инстинктивно пригнулся, чувствуя, как ветер от пролетающего тела взъерошил его волосы. Существо врезалось в скалу за его спиной с глухим стуком, но тут же вскочило.

Он отступал, чувствуя под пятками неровности камней. Один неверный шаг – и длинное падение. Лара, прижавшись к нему спиной, отчаянно швыряла в нападающих камни, но это было как комариные укусы.

Слева – ещё один бросок. Сайлас выставил вперёд руку, и перед самой мордой ящерицы выросла небольшая, но толстая ледяная стена. Существо врезалось в неё с размаху, и стена с треском разлетелась на осколки, но атака была остановлена.

– «Не успеваю...» – пронеслось в голове, похолодевшей от адреналина. Он не мог одновременно создавать щиты, стрелять и следить за ногами. Одна ящерица, проскочив под очередным ледяным шипом, вцепилась ему в замотанную ногу. Острая, жгучая боль пронзила тело. Он с рычанием выбросил вниз сгусток льда, не целясь, просто впихнув его в тварь. Хруст, визг – хватка ослабла.

Он отшатнулся, и камень под его пяткой закачался. На мгновение мир поплыл, сердце ушло в пятки. Рука Лары вцепилась ему в пояс, удерживая на краю.

Они были прижаты. Кольцо из шипящих, скалящихся пастей сжималось. Его дыхание стало прерывистым, в висках застучало – первые признаки истощения. Он мог убить ещё десяток. Но остальные разорвут их, пока он это будет делать. Нужно было не отбиваться, а бежать.

Ящеры подходят все ближе и ближе, думая, что делать, Сайлас бормочет себе за спину: – Сейчас использую лёд и сразу побежим выше, хорошо?

Лара незамедлительно кивает, но мальчик даже не смотрит на сестру, резко ударяя рукой по камню, распространяя лёд, что расходится под ногами ящериц, вынуждая их поскользнуться, после чего из льда, тут же вырастают колья, пронзающие нескольких ящериц, и преграждают им путь.

Пепельноволосый хватает девочку за руку и, позабыв о боли в ступнях, несется вверх по склону. Ящерицы за ним, перепрыгивают через ограду из кольев. Пару поскальзываются, падая, но остальные ловко справляются с преградой, устремляясь в погоню. Одно из зверей, сильно отталкивается от камня, подпрыгивая довольно высоко и далеко, наскакивая на Сайласа, задевая когтем его лицо и поваливая его на землю.

Лара, незамедлительно наваливается всем весом на животное, толкая его, из-за чего ящер теряет равновесие, полетев вниз по склону. Девочка хватает брата за руку, пытаясь поднять. Ребенок также пытается резко встать, держась второй рукой за лицо. Когда к ним подскакивают еще несколько ящериц, он выставляет руку, оголяя окровавленное от следа когтей лицо, и создает несколько льдин, пронзая им ящериц.

Адреналин заглушил жгучую боль на щеке. Сайлас вскочил, всё ещё сжимая окровавленное лицо, и рванул Лару за собой. Они бежали, не разбирая пути, отчаянно цепляясь за выступы, чувствуя за спиной погоню. Шипение и топот десятков лап эхом отдавались в скалах.

– Сайлас, смотри! – задыхаясь, крикнула Лара, указывая вперёд.

Впереди, всего в двадцати метрах, склон обрывался. Но не в пропасть, а в узкую расщелину, которую перекидывался массивный, полузасохший ствол древнего дерева, выросшего прямо из камня. Это был мост. Их единственный шанс.

– Туда! – прохрипел Сайлас.

Они добежали до края. Ствол был скользким от влаги и мха, не больше метра в ширину. Бездна под ним была чёрной и беззвучной.

– Иди первая! Быстро! – Сайлас развернулся спиной к стволу, лицом к приближающейся стае.

Лара, не раздумывая, ступила на дерево, раскинув руки для равновесия. Она двинулась, скользя и спотыкаясь, но упрямо продвигаясь вперёд.

Первые ящеры были уже рядом. Сайлас вскинул руки. Ударяя льдом по основанию скалы над самой тропой, по которой они только что бежали. С оглушительным грохотом обрушился град камней и ледяных глыб, заваливая проход и сметая несколько передних ящеров в пропасть.

Это ненадолго задержало остальных. Мальчик, не оглядываясь, ступил на ствол. Он шагал задом, его взгляд прикован к стае, а руки готовы в любой миг выбросить новую порцию льда. Ящеры подбежали к краю, шипя и скалясь, но на зыбкий мост не решались.

Они были почти посередине, когда раздался треск. Ствол, подточенный временем и влагой, не выдержал их веса. Лара, уже почти у самого конца, крикнула и прыгнула вперёд, на безопасный выступ. Сайлас почувствовал, как мир уходит из-под ног.

Его рука рефлекторно взметнулась вверх. Не для атаки. Лёд вырвался из его ладони и вцепился в каменный козырек над ним, превратившись в короткую, толстую сосульку-дубину. Он повис на ней, ледяная рукоять, впиваясь в ладонь, а ноги болтаясь над бездной. Внизу, с тихим скрежетом, ствол разломился и исчез в темноте.

Он повисел секунду, собираясь с силами, затем подтянулся и забросил ногу на выступ, куда прыгнула Лара. Он скатился на камни, тяжело дыша. Рука, сжимавшая лёд, онемела и горела. Лицо пылало огнём. Но они были на другой стороне.

Через расщелину, на том берегу, ещё слышалось яростное шипение. Но погоня была окончена. Они лежали на холодном камне, слушая, как бьются их сердца, и понимали – они снова чудом уцелели. Ценой крови и на грани гибели.

Пытаясь отдышаться от всего произошедшего, мальчик смотрит в темноте расщелины на Лару, отчетливо видя её, на мгновение удивляясь этому, но потом бормочет: – Они безобидные, говоришь…

Лара, всё ещё трясясь от пережитого ужаса, резко обернулась на его голос. В кромешной тьме, где он должен был бы видеть лишь силуэты, его глаза с алыми пентаграммами горели ровным, зловещим светом, и он смотрел на неё так, будто вокруг был ясный день. Она видела лишь смутные очертания, а он видел её – каждую выбившуюся прядь, каждую царапину, широко раскрытые от страха зелёные глаза.

– Ты… ты меня видишь? – прошептала она, забыв на мгновение про ящеров и про свою же шутку.

Сайлас кивнул, его взгляд скользнул по её лицу, и он снова провёл рукой по своей щеке. Пальцы встретили липкую, тёплую влагу.

– Да, – коротко бросил он, и в его голосе не было торжества, лишь тяжёлое, уставшее понимание. – Вижу. – Он отвёл руку, показывая ей тёмные, почти чёрные в этом свете пятна крови на пальцах. – А это они, «безобидные», оставили на память.

Лара надулась, недовольно буркнув: – Откуда мне было знать, что их так много и что, когда их много, они такие смелые!

Пепельноволосый продолжал напряженно дышать, обрывисто отвечая: – Я… не хотел, чтобы это прозвучало упрёком… Прости…

Девочка лишь хмыкнула, но довольно быстро обратила внимание на более важные дела.

– И как выбираться? Тут темно как… – она замялась, – сам придумаешь как где…

Ребенок водит головой по округе, видя обрыв и замечает продолжение расщелины за спинами.

– Тут есть куда идти… Будем надеется, что это выведет нас наружу.

– Звучит не очень оптимистично.

Он медленно поднялся, его дыхание потихоньку успокаивалось, но он чувствовал сильную слабость, потратив много сил на сражение.

– Либо так… Либо прыгать обратно и возвращаться к этим гончим…

– Ты прав, – кивнула девочка.

Сайлас сделал тяжелый шаг вперед и ухватился за стену.

– Ты чего? – спросила сестра, услышав шум.

– Я просто… Устал.

– Тогда может лучше отдохнуть?

– Нет… Не здесь. Тут ничего нет. Ни воды, не еды. Я должен вытащить тебя на солнечный свет.

– Сайлас, ты ничего не…

– Я не прошу совета, Лара. Мы выйдем на свет, я обещаю.

Его голос в темноте прозвучал тихо, но уверенно, будто это его строгое решение и оно не должно обсуждаться.

Он оттолкнулся от стены, сделав ещё один шаг вперёд по узкому каменному коридору. Лара, не видя ничего, кроме его светящихся в темноте глаз, как маяков, послушно последовала за ним, вцепившись ему в рваную футболку.

Они шли, спотыкаясь о невидимые камни, их шаги отдавались глухим эхом в сыром подземелье. Сайлас шёл, ведомый своим новым, жутковатым зрением. Он видел каждую трещину на стенах, каждый свисающий корень, каждый поворот туннеля. Он вёл их вглубь, надеясь, что это не тупик.

С каждым шагом слабость накатывала сильнее. Рука, державшая ледяной якорь над пропастью, горела огнём, а рана на щеке ныла. Он чувствовал, как дрожат его колени. Но он шёл. Потому что за ним была Лара. И потому что он пообещал.

Через какое-то время – минуту, час, они уже потеряли счёт времени – впереди показался слабый отсвет. Не ясный солнечный луч, а лишь слабое серое пятно, едва различимое даже для его глаз.

– Впереди свет, – хрипло проинформировал он Лару, и в его голосе прорвалось облегчение.

Они ускорились, и серое пятно росло, превращаясь в овальный проём, затянутый паутиной и колючими ветками.

Сайлас раздвинул завесу из колючих веток и вывалился наружу, ослеплённый даже тусклым светом заходящего солнца. Он рухнул на колени, тяжело дыша, а Лара, выбравшись следом, замерла у него за спиной. Перед ними открылся бескрайний, холмистый простор. Прямо у подножия их горы тянулась полоса более плодородной пустыни, где среди песка кое-где росли жёсткие, серебристые кусты и одинокие, приземистые деревца с зонтиковидными кронами. Дальше, до самого горизонта, раскинулась саванна – море выгоревшей на солнце травы, перемежаемое редкими рощицами и извилистыми лентами пересыхающих ручьёв. Воздух дрожал от зноя, пах пылью, сухой травой и чем-то незнакомым, диким.

– Это... не совсем то, что я представляла, – тихо сказала Лара, разочарованно оглядывая бескрайние просторы. Они снова в пустыне. Просто в другой.

Сайлас, всё ещё сидя на камнях, смотрел на этот новый, незнакомый мир. Его глаза с пентаграммами, прищурясь от света, скользили по горизонту, выискивая угрозы или признаки воды. Он видел стаи крупных птиц, кружащих вдали, и тёмные пятна, которые могли быть стадами животных.

– Тут есть жизнь, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала не надежда, а привычная уже практичность. – Значит, есть еда. И вода. – Он кивнул в сторону одного из пересыхающих ручьёв.

Он медленно, с усилием поднялся на ноги. Боль в стопах, притупившаяся в аду погони и в темноте расщелины, вернулась с новой силой. Лицо пылало. Но он стоял, глядя на саванну.

– Пойдём, – сказал Сайлас, делая первый шаг вниз, к серебристым кустам и тайнам саванны. – Найдём, где переночевать.

Уставшие дети аккуратно спускались вниз по крутому склону, среди подсохших деревьев, однако, чем ниже они спускались, тем громче становился звук. Звук был похож на речь, но не привычную, какие-то рванные, гортанные звуки, больше похожие на ужасные проклятья, чем на слова звучал откуда-то снизу.

Пригнувшись, они продолжали свой спуск прячась в кустах, дабы подглядеть. Остановившись около очередных кустов, Сайлас слегка выглянул, увидев группу высоких серокожих, крепких мужчин в льняных одеяниях, что громко переговаривались друг с другом, на неизвестном ему языке. Рядом с ними лежали угрожающие большие звери, покрытые шерстью, на спинах которых были простенькие седла.

– Посмотри, Лара… Впервые такое вижу… – бормочет Сайлас, но не получает ответа.

Обернувшись, он видит двоих таких же мужчин, один из которых, схватил Лару, зажимая ей рот, а другой ухмыльнулся, оголяя зубастый оскал. Только пепельноволосый хотел что-то сделать, прозвучала какая-то фраза на этом грубом языке, после которой единственное что почувствовал Сайлас, так это сильный удар по голове…

Глава 13

Все еще чувствуя звон в ушах, от неожиданного удара, Сайлас медленно приоткрывает глаза, пытаясь сфокусировать свое плывущее, после удара, зрение. Медленно мотая головой, он продолжает моргать своими черными глазами, с яркими алыми пентаграммами.

Понемногу приходя в себя, он чувствует подскакивающие движения под собой, смотря вниз, он скоро осознает, что переброшен набок, через спину мохнатого существа. Незакрытые участки бледной кожи ощущают жесткую шерсть существа, что несет его на своих массивных четырех когтистых лапах. Повернув голову, мальчик видит виляющий хвост животного, а позади них идет еще одно, такое же. Покрытое черной грубой шерстью, с вытянутой зубастой пастью и свешенным набок розовым языком. Острые вытянутые уши были навострены куда-то вперед, пока злобные жёлтые глаза хищника разглядывали Сайласа.

На звере восседал крупный серокожий мужчина, в льняной одежде. Все его лицо было обезображено множеством разнообразных ран, многие из которых уже затянулись, преобразовавшись в шрамы, но другие оставались рваными. Мужчина бросил взгляд на пепельноволосого, взглянув на него покрасневшими глазами и буркнул что-то на отчужденным, грубом языке, дергая веревку, которая уходила вниз и назад.

Когда Сайлас посмотрел туда, то увидел Лару, что покорно следует, подстраиваясь под ритм ведущего. На ее шее завязана грубая веревка, которую и держит мужчина, словно поводок. Руки девочки также связана, а взгляд пугливо опущен вниз.

Мальчик пытается сдвинуться, но понимает, что его руки также связанны. Повернув голову в другую сторону, он видит, что прямо перед ним, повернутый спиной, сидит еще один мужчина, но его кожа слегка зеленого оттенка. Еще дальше, движутся еще несколько мужчин на таких же ездовых животных.

Подпитываясь недовольством своего положения и положения Лары, мальчик слегка вытягивает ладонь, позади себя, пытаясь сопротивляться верёвкам и создает ледяное лезвие у себя в руке, надеясь перерезать им веревку. Однако, как только лезвие готово, слышится недовольный голос мужчины, что ведет Лару, хотя сложно понять, недоволен ли он, ведь из всех звуков что слышал Сайлас, каждый звучал как что-то ворчливое и агрессивное.

Неизвестно что тот сказал, но тот, что вез Сайласа, резко заставил затормозить своего зверя, а затем выкрикнул что-то из-за чего остановились и остальные. Похититель слез с животного, резко схватив мальчика за пепельные волосы и сбросил его на землю. Сглотнув пыли, ребенок пытался встать, за что тут же получил удар ноги под дых.

Лара с переживанием смотрела на это, но боялась что-либо то сказать, да и вряд ли ее слова бы хоть к чему-то привели.

Уродливый мужчина с зеленоватой кожей пнул Сайласа еще раз, затем еще и еще, пролив его кровь, после чего тот, что ведет Лару снова что-то рыкнул на своем гортанном языке и тот остановился. Серокожий пробормотал что-то еще, после чего второй схватил Сайласа за шкирку, поднимая на ноги. Мальчик слегка пошатнулся из-за боли в ногах и слабости после ударов, но тот не дал ему упасть, дав не сильную, но звонкую пощёчину, призванную взбодрить его. Юноша пошатнулся, но устоял. В то время как похититель достал маток веревки из сумки, повешенной на зверя, и обмотал ее вокруг шеи мальчика, затем проверил насколько она крепкая, дернув пару раз, подтянув Сайласа ближе.

Кочевники кивнули друг другу, после чего зеленокожий вскочил на свою животину, подбил ее на движение, а затем и потянул веревку, подтянув Сайласа, заставляя его идти. Следом за ним двинулся и тот, что держал Лару, а также те, что стояли впереди тоже возобновили движение.

И-за израненных стоп, Сайлас шел не быстро, но, когда он отставал достаточно сильно, зверь, идущий позади рычал и тянулся чтобы укусить парня, но зеленокожий поводырь, дергал веревку, заставляя Сайласа ускориться.

***

Солнце клонилось к зубчатому гребню далеких гор, отливая кровью в пыльном мареве. Каждый шаг отдавался в мозгу Сайласа огненной пульсацией – раны на стопах, забитые песком и потом, разрывались заново. Веревка на шее впивалась при каждом рывке, переводя дух в хрип. Он уже не думал о спасении, не строил планов. Существовала только пыльная земля под ногами, которую надо было переставить, и свирепое дыхание зверя сзади, готовое в любой момент обжечь его пятки острыми клыками.

В какой-то момент дороги серокожий поводырь Лары обогнал их, и Лара шла впереди, её фигурка, обычно такая прямая, теперь поникла, подчиняясь ритму, задаваемому поводком. Она не оглядывалась. Но Сайлас знал – она все видела. Она слышала его сдавленный стон, когда он спотыкался, и чувствовала, как его воля, та самая, что убила тварей и Стерна, медленно истекала в пыль вместе с кровью.

Внезапно впереди раздался короткий, гортанный клич. Караван замедлил ход. Сайлас, уставший до помутнения сознания, поднял голову.

Перед ними, в широкой лощине между холмами, раскинулось поселение.

Это не была Аса с её глинобитными пуэбло и зловещей клеткой на площади.

Прямо на земле, образуя хаотичный, но ощутимо живой узор, стояли десять с лишним юрт. Их остроконечные купола, покрытые войлоком, поблескивали на солнце выгоревшими до пепельных и коричневых оттенков полосами. У основания, где войлок крепился к решетчатым стенам, он был темнее, пропитанный дымом и пылью. Из круглых отверстий на макушках некоторых юрт струился тонкий, едва заметный дымок, растворяясь в вечернем воздухе.

Между жилищами сновали люди – такие же крепкие, серо– и зеленокожие, в практичных льняных и кожаных одеждах. Женщины с длинными, заплетенными в жесткие косы волосами чистили шкуры, растянутые на низких деревянных рамах. От них несло резким запахом дубления и жира. Мужчины возились у низких загонов, сплетенных из колючего кустарника, где переминались с ноги на ногу похожие на коз тощие, выносливые животные. В воздухе висела многоголосая, гортанная речь, смешанная с блеянием скота, лаем собак и далеким, тоскливым ржанием коней где-то за холмом.

Но самым поразительным были не люди, а их звери. Варги – так, видимо, назывались эти мохнатые хищники – были везде. Одни лежали, свернувшись калачиком у порогов юрт, бдительно следя жёлтыми глазами за происходящим. Другие, не оседланные, свободно бродили между жилищами, обнюхивая землю. Дети, такие же крепкие и шустрые, в два, а то и в три раза больше Лары и Сайласа, с лицами, уже отмеченными суровостью жизни, играли с волчатами, ничуть не боясь их острых зубов. Здесь эти твари были не ездовыми рабами, а частью племени, его плотью и кровью.

Караван двинулся вниз, к краю поселения. На них начали обращать внимание. Женщины приостанавливали работу, прикрывая глаза ладонями от закатного света. Мужчины, потные и запыленные, оборачивались, и их взгляды, тяжелые и оценивающие, скользили по связанным детям. В них не было ни удивления, ни особой жалости – лишь холодное, деловое любопытство. Как к новой добыче. Как к ресурсу.

Их проводник, серокожий шрамник, что вел Лару, громко окликнул кого-то. Из центральной, самой большой юрты, чей войлок был украшен грубым, но ярким геометрическим орнаментом из красной и синей шерсти, вышел человек.

Он был старше, но массивнее и сильнее любого, борода его, заплетенная в две тонкие косы, была седой. Лицо, обезображенное морщинами глубже, чем любые шрамы, казалось вырезанным из старого дуба. На нем была накидка из волчьей шкуры, голова хищника покоилась у него на плече, пустые глазницы смотря в никуда. Его глаза, такие же желтые и пронзительные, как у его варгов, медленно обошли караван, остановились на Сайласе, на его всё еще не угасших, черных с алыми пентаграммами глазах, затем перешли на Лару, и наконец – на вожака отряда.

Он произнес лишь одно слово, низкое и густое, как гудение земли.

Слово повисло в воздухе. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь поскуливанием щенка где-то вдалеке. Сайлас, через боль и унижение, почувствовал леденящий душу холод. Это был не холод его силы. Это был холод решения, принятого до их прибытия. Холод суда.

Старик медленно кивнул в сторону множества клеток, собранных из деревянных веток, в которых сидели люди, но они отличались от местных. Эти люди были больше похожи на Лару, чем на этих зеленокожих.

Серокожий воин рывком потянул веревку, заставив Сайласа и Лару идти. Приблизившись к клеткам, с девочки сняли все веревки, а с мальчика лишь ту, что была на шее, затем бросили их в разные клетки, чей размер едва ли позволял детям комфортно сидеть. Затем серокожий закрыл дверцы клетки и перевязал их крепким узлом. Отстранившись, он посмотрел на Сайласа и грубым гортанным голосом что-то вякнул.

– Что ты там вякаешь? – устало буркнул Сайлас.

– Он сказать, что ты уродец, сопляк… – прозвучал грубый голос того старца, что проследовал за ними и уселся на корточки перед клеткой мальчика.

Сайлас, от удивления, широко раскрывает свои черные как тьма глаза, с горящими пентаграммами.

– Тебя удивлять что орк говорить на всеобщем, сопляк?

– Я не сопляк! – возражает мальчик.

– Кожа да кости, как еда – худой, как раб – слабый. Такой же как твоя неразвитая сука.

– Что ты сказал?! – зарыпался Сайлас, когда в его глазах заблестела ярость.

– Сука. Особь не мужчина. – орк фыркнул, продолжая, – Но у тебя есть отличия. Твои очи…

– Чего?

– Как же… Глаза. Очи – глаза.

Сайлас замялся, понимая, что его глаза действительно не самое рядовое что можно увидеть, но выставляя себя дураком, он спрашивает: – А что не так с глазами?

– Плохие глаза, сопляк. Но ценные! В Андрагоре могут и заплатить за тебя.

– Андрагоре?

Орк фыркает, бормоча: – Прекрати, быть идиотом алириец…

– Алириец? – переспросил Сайлас, – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Тупой сопляк не понимать на чьих землях жить до того, как прийти на земли орков в Глоах?! Признавайся, зачем алириец сунулся на наши границы? Сопляк, лазутчик? – Что? Я никакой не алириец! Я Сайлас! Я с сестрой пришел из-за гор!

Орк вопросительно поднял бровь.

– Из-за гор? Брехня! Алирийцы не уметь врать! Говори правду или перед продажей, я вырву тебе язык!

– Это… это… это правда! – возразил Сайлас.

– Два сопляка не смочь перейти через крутые горная система! Брехня, лазутчик, сопляк!

– Будь я алирийским лазутчиком, был бы я сопляком? Я ребенок!

– Ты колдуешь, сопляк! Мне сказать, что ты делаешь лед. Только поэтому ты еще жить, что за тебя заплатить в Андрагоре. А маленькая сука жить, потому что рано или поздно вырасти и стать взрослой сукой.

Сайлас скалится, бормоча: – Прекрати ее так называть, урод!

– Не нравится правда, сопляк? Что ты смочь мне сделать? Я сдеру с тебя кожу так, что ты останешься жить, если ты быть мне перечить, сопляк! – недовольный орк харкнул в землю, рядом с Сайласом, после чего выпрямился, направляясь обратно к своей юрте.

Мальчик откидывается чуть назад, в неудобной клетке и делает несколько резких движений руками, пытаясь вырваться, но сил недостаточно. Он все еще не восстановился после побега и битвы с двуногими ящерицами и давно ничего не ел. Посмотрев в сторону, он увидел Лару, что сидела в соседней клетке, среди других измотанных людей.

– Л-Лара…?

Девочка подняла усталый взгляд и подползла поближе к решетке, посмотрев на сводного брата, она шепотом спросила:

– Ты как?

– Устал… Ты?

– Тоже…

– Надо как-то выбираться. – парень выдохнул, – Либо нам не светит ничего хорошего.

– Ты без сил. Мы не сможем, пока ты не отдохнешь…

– Ты права. – нахмурился юноша.

Когда старейшина скрылся в своей юрте, люди в клетках переглянулись. Взрослая женщина, с лохматыми волнистыми черными волосами подползла чуть ближе к Ларе, смотря на нее, затем бросив взгляд на Сайласа, она слегка удивилась, явно заметив его глаза, но довольно скоро взволнованно пробормотала: – Бедные дети… Как вас занесло в Глоах, вы ведь еще совсем маленькие… Вы откуда-то с приграничных деревень?

Лара неохотно помотала головой в стороны. – Мы не отсюда…

– То есть как?

– Мы из-за гор.

Женщина удивилась, прикладывая руку ко рту.

– То есть как из-за гор?

– Как есть… – скептично пробормотал Сайлас.

– Т-то есть вы не из Алирии?

– Что такое Алирия? – поинтересовалась Лара.

– Алирийская Федерация. Множество Королевств людей и зверолюдей, объединенных под флагом бывший Алирийской Империи.

Сайлас и Лара вопросительно посмотрели друг на друга, затем посмотрели на женщину и в один голос произнесли: – Чего?

– Ну… Королевства, страны… Понимаете?

Дети вопросительно смотрят на женщину, не понимая, о чем она.

– Там, откуда вы родом, нет стран?

Они отрицательно помахали головой, и Лара буркнула: – Есть город – Аса…

Женщина уверенно кивнула.

– Вот, а страна – это когда много городов и деревень объединены в одно целое.

– Как супербольшой город? – спросил Сайлас.

– Не совсем, но что-то вроде этого. – ответила пленница.

– А Андрагора и Глоах что такое?

– Земли что раньше были частью Алирийской Империи, но со временем отделились от нее. Мы сейчас в Глоахе – это страна кочевых орков, в большинстве своем. В общем, этих вот страшных воинов…

– А Андрагора? – нетерпеливо повторил Сайлас.

– Страна Наг – змееподобных зверолюдов. У них процветает рабовладение… Орки часто нападают на алирийские поселения, чтобы захватывать мирных жителей и продавать их в Андрагору. Туда нас везут.

– Ч-что такое раб? – вопросила Лара.

– Это… – женщина поникла, – Это тот, у кого нет свободы… И он вынужден служить другому, терпя побои и унижения, ради миски еды.

Сайлас вопросительно посмотрел на Лару.

– Я был рабом?

Девочка посмотрела на него в ответ, пожимая плечами.

– Ты был рабом? – удивилась женщина. – Это так ужасно…

Сайлас смутился, впервые кто-то из взрослых отнесся к нему с сожалением. Лара же, внимательно посмотрела на женщину, на чьем морщинистом лице проглядывались шрамы, немного подумав, он пробормотала вопрос: – А… А как вас зовут?

– Ох, верно. Я не представилась. Я Шая. А вы, дети?

– Сайлас. – уверенно буркнул, пепельноволосый.

– А я Лара. – кивнула девочка.

– Приятно познакомиться, полагаю, – улыбнувшись, кивает Шая. – Так значит… Вы действительно из-за гор?

– Почему это так удивляет? – вопросил Сайлас.

– Ты ведь видел их… Они довольно крутые и сложно проходимые. Давным-давно Алирия хотели пересечь их, чтобы расширять свое влияние на север, но со временем поняли, что пытаться перелезть через них не особо выгодно. Пара разведчиков, что все-таки смогли вернуться, доложили, что там ничего нет кроме пустынь, а таковых нам и тут хватает…

Сайла оглянулся, посмотрев на саванну и пустынные барханы, где-то вдали.

– Вижу…

– Значит, ваша, так называемая «страна», никогда не была за горами? – поинтересовалась Лара.

– Нет, девочка. Никогда.

– Т-тогда почему мы понимаем друг друга?

– Да, что это за всеобщий язык? – буркнул Сайлас, – Этот урод упомянул, что мы говорим на нем.

Женщина еле заметно кивнула, отвечая: – Всеобщий язык – это язык, сформировавший в настолько древние времена, что сложно даже предположить, насколько давно это было. Никто не знает, как так вышло, но абсолютно точно можно сказать, что где бы вы ни были, найдутся те, кто говорит на всеобщем, у них могут быть невероятные акценты, режущие слух, но понять все равно будет возможно.

Сайлас выдохнул, опустив взгляд в землю. Его сводная сестра бросила на него встревоженный взгляд, спрашивая: – Что такое?

– Н-не знаю… Еще совсем недавно я не знал, что дальше барханов около стен Асы, а теперь… – он запнулся, – Мир намного больше, чем я думал...

Глава 14

Рассвет в Глоахе был не ласковым пробуждением, а холодным, резким вскрытием нового дня. Первые лучи солнца, косые и колкие, еще только золотили макушки юрт, когда над лагерем пронесся грубый окрик.

Сайлас спал беспокойным, тяжелым сном, где пустыня смешивалась со льдом, а лица Миколо и Стерна сливались в одну гримасу. Он не почувствовал приближения. Первым и единственным предупреждением стал ледяной шквал, обрушившийся на него с головой.

Это не была вода из скупого родника пустыни. Она пахла болотной сыростью, тиной и чем-то звериным. Ледяная хлесткая волна ударила по лицу, залила глаза, нос, рванула в легкие вместо воздуха. Сайлас взвыл – не от боли, а от животного ужаса, от пробуждения в ледяном гробу. Он дернулся, ударившись головой о низкий потолок клетки, и отчаянно закашлялся, выплевывая грязную воду. Его пепельные волосы прилипли ко лбу и вискам, тонкая рубаха моментально промокла насквозь, прилипнув к телу ледяным саваном.

Перед ним, перекрывая свет зари, стоял молодой орк с медным обручем в ухе и насмешливой усмешкой на покрытой шрамами морде. В его руке болталось пустое деревянное ведро. Он что-то хрипло сказал на своем гортанном наречии, и звук этот был полон глумливой бодрости.

Клетку с лязгом открыли. Жесткие руки впились в мокрую холку Сайласа, выдернули его наружу, как щенка. Ноги, не успевшие найти опоры, подкосились, и он рухнул на колени в холодную пыль. Но ему не дали опомниться. Тот же орк, не церемонясь, схватил его за воротник и потащил прочь – к центральной юрте, чей орнамент из красной и синей шерсти казался сейчас кровавой печатью на фоне утреннего неба.

– Сайлас!

Крик был тонким, пронзительным, полным чистого, неконтролируемого ужаса. Лара вцепилась в прутья своей клетки, ее лицо, бледное от недосыпа, исказилось от паники.

– Нет! Отдайте его! Отдайте! Куда вы его?!

Она трясла решетку, и ее голос, обычно такой тихий и рассудительный, звенел истеричной медью. Орк, тащивший Сайласа, даже не обернулся.

Тут к Ларе прикоснулось другое, теплое и живое. Шая, протянула руку и крепко обхватила плечо девочки.

– Тихо, детка, тихо… – ее голос был сонным, но твердым, как камень, отшлифованный годами неволи. – Не кричи. Не дразни их.

– Но они… они его… – Лара захлебнулась слезами, не в силах вымолвить больше.

– Они его ведут к старшему. Не для расправы, – Шая притянула девочку ближе, чтобы та чувствовала ее спокойное, ровное дыхание. – Для разговора. Или для осмотра. Его не убьют. Ты же слышала – он «ценный». А ценный товар портить не станут. Но если ты будешь кричать… – женщина умолкла, и ее мудрый, усталый взгляд сказал всё за нее. Он рассказал о внезапной ярости, о звонких пощечинах, о лишней жестокости, которая обрушивается на тех, кто нарушает утренний покой.

Лара затихла, подавив рыдания. Ее тело дрожало мелкой дрожью, но она больше не кричала. Она лишь смотрела, как фигура Сайласа, мокрая, жалкая и безвольная, исчезает в черном треугольнике входа в главную юрту. Дверь из сбитых кож захлопнулась за ним с глухим, окончательным звуком.

Тишина, нарушаемая лишь утренним блеянием скота и храпом варгов, снова опустилась на лагерь. Но для Лары это была тишина пытки. Она прижалась лбом к деревянным прутьям, глотая слезы, и шептала про себя одно, сжав кулачки до белизны костей:

– Вернись. Просто вернись живым.

***

Внутри юрты царил иной мир – густой, обволакивающий, почти осязаемый. Резкий утренний холод сменялся тяжёлым теплом, пропитанным запахами дыма, старой кожи, сушёных трав и чего-то животного, пряного. Воздух был сизым от курений, тлевших в небольшой каменной жаровне, стоявшей в самом центре, под круглым отверстием в потолке, через которое струйкой уходил в небо тонкий синий дымок.

Свет, проникавший сверху и через приоткрытый полог входа, выхватывал из полумрака детали. Стены были завешаны коврами и шкурами невиданных зверей – одни с полосатым мехом, другие – с иглами, третьи отливали синевой подшёрстка. Здесь висело оружие: массивные, кривые топоры с зазубренными лезвиями, составные луки из рога и жил, щиты, обтянутые чешуйчатой кожей. На низких деревянных подставках лежали свертки тканей, глиняные амфоры с узкими горлышками и странной формы сосуды из тёмного полированного дерева.

Но центром этого мира, его неподвижным солнцем, был он – старейшина.

Он восседал не на полу, а на низком, широком седле, наброшенном на груду плотно утрамбованных ковров и мехов. Его фигура в полумраке казалась ещё массивнее, чем снаружи. Накидка из волчьей шкуры была сброшена, обнажив торс, покрытый паутиной старых шрамов и ритуальных татуировок – спиралей и угловатых рун, нанесённых тёмно-синей краской. Его седая, заплетённая в косы борода лежала на могучей груди. Жёлтые глаза, холодные и неотрывные, как у старого хищника, наблюдали за происходящим из-под тяжёлых век.

И он был не один.

По обе стороны от него, подобно тёплым, живым теням, располагались женщины. Наложницы. Они не были похожи на измождённых пленниц снаружи. Их кожа – у одной оливковая, у другой с лёгким изумрудным отливом – лоснилась в мягком свете. Длинные, тщательно уложенные волосы, украшенные костяными бусами и перьями, ниспадали на плечи. Их одежды из тонкого, почти невесомого льна были богаче, чем у других женщин в стойбище, и оставляли открытыми сильные, гибкие руки и плечи. Они не смотрели на Сайласа с любопытством. Их взгляды были отрешёнными, покорными, устремлёнными в никуда или на лицо хозяина. Одна медленно перебирала струны невысокой, грубо сработанной арфы, извлекая тихие, разрозненные звуки, больше похожие на шум ветра в сухой траве, чем на музыку. Другая, не двигаясь, держала в руках резную чашу из тёмного рога.

Сайласа, промокшего и дрожащего, с силой швырнули в центр юрты, прямо на грубый, ворсистый войлок, расстеленный перед жаровней. Он упал на колени, отчаянно пытаясь вдохнуть густой, пряный воздух, который обжёг его лёгкие после утреннего холода. Вода с его одежды тут же начала впитываться в пол, оставляя тёмное пятно.

Тишина, нарушаемая только потрескиванием углей и редкими нотами арфы, повисла в воздухе. Она была тяжелее любых слов. Старейшина не спешил. Его взгляд медленно скользнул по жалкой, скорчившейся фигуре мальчика, остановившись на его лице – на бледной коже, пепельных волосах и на тех самых глазах, чёрных, как смоль, в которых всё ещё горели алые пентаграммы, отражённые в бликах живого огня.

Наконец, орк протёр ладонью бороду и произнёс на своем грубом языке какую-то фразу, после чего орк, что привел мальчика, подошел к нему и, сняв с ремня скимитар, разрубил путы на руках. Юноша тут же почувствовал свободу в руках, как кровь приливает к пальцам, ощущая неприятные покалывания, он принялся разминать кисти.

Старейшина, на ломанном всеобщем, пробормотал: – Встать, сопляк.

Осознавая свое положение, пепельноволосый мальчик послушно поднимается на больных ступнях, все еще продолжая разминать свои кисти.

Орк кивнул своему подчинённому, на что тот склонил голову и подошел к краю юрты. Там, на горе из подушек, он подхватил самодельный бурдюк, с остатками воды, который несли с собой дети. Вернувшись к Сайласу, он бросает бурдюк к его ногам и отходит.

– Сделано неумело… – буркнул старейшина.

Мальчик, в ответ на слова орка фыркает, рассматривая бурдюк.

– Уж прости, что дети не смогли лучше.

Орк приподнимает руку.

– Плевать. Важно другое. То, из чего сделано. Исполинский червь. Как ты добыть его шкура.

– Убил… – тихо прошептал Сайлас.

– Брехня, сопляк.

– Другого объяснения не будет, урод!

Орк позади, рычит, недовольный словами сопляка, но старейшина поднимает руку, успокаивая того.

– Твой лёд. Ты отдохнул за ночь? Покажи, что есть.

– Пошел ты…

Вождь племени хихикает, поглаживая пальцем одну из своих наложниц.

– Покажи, или твоя маленькая сучка будет вариться в котле на ужин моим варгам…

Слова орка задели за больное и тут же, вскипев от ярости, Сайлас взмахивает рукой, создавая острое ледяное лезвие, которое запускает прямо в самодовольного орка. На уродливом лице того появляется ухмылка, он грубо хватает женщину, что только что поглаживал и толкает ее перед собой, преграждая путь льдине, что вонзается в нее. Вторая наложница пугается, прекращая игру на арфе, но увидев хищное выражение лица своего хозяина, она борется со страхом и продолжает игру.

Второй орк тут же оказывается рядом с Сайласом и заламывает ему руки, прижимая лицом в пол.

Вождь небрежно отложил умирающую наложницу, после чего встал со своего седла, медленно приближаясь к схваченному ребенку. Склонившись на корточках к нему, он схватил своими неаккуратными пальцами парня за челюсть, рассматривая его лицо.

– Много шрамов. Ты терпел побои… Хм… – рассматривая внимательней, он дополняет: – Этот от удара тупым предметом, а эти свежие… Царапины гончих-ящериц…

– И что с того? – буркнул Сайлас, продолжая терпеть боль, от заломанных, вторым орком, рук.

– Ты был в горах… – фыркнул старейшина, – Действительно не алирийская погань…

– То, о чем я тебе говорил еще вчера… – прошипел мальчик.

Орк провел пальцем по щеке ребенка, всматриваясь в его глаза, затем кивнул.

– Значит так, сопляк, уродец. Моя вести тебя и твоя маленькую суку в Андрагору для продажи, из-за твоей магии, очень дорогой продажи. Так что, чем меньше проблем ты мне создать, тем лучше будет житься в этому путешествии твоей суке. Ты меня понимать?

Мальчик скривился, его все еще раздражало то, как орк говорит о Ларе, но выдыхая, он послушно кивает.

Вождь племени ухмыляется, резко отпуская челюсть юнца и смотря на своего подчиненного кивает, говоря что-то на своем языке.

Орк отпускает Сайласа, давая ему почувствовать свободу в руках, после чего немного нежнее хватает его за шкирку и ведет прочь из юрты.

Выводя ребенка на улицу, он проводит его к клетке, где содержаться остальные рабы, в том числе и Лара. Орк открывает его и толкает мальчика внутрь, где его тут же обнимает Лара, бормоча: – Как же хорошо… Все хорошо…

Сайлас отвечает на ее объятия, приобнимет ее в ответ, смотря в стороны, видя других плененных людей.

Оторвавшись от него, девочка смотрит на брата, разглядывая его лицо.

– П-почему теба посадили ко мне и остальным?

В ответ на это, Сайлас прикрывает глаза, прижимаясь лбом к ее груди, бормоча: – Я пообещал не пытаться сбежать…

В густом молчании, повисшем после его слов, звенел только далёкий лай варга. Лара не отстранилась. Её тонкие руки крепче сжали его спину, почувствовав всю тяжесть, что легла на его хрупкие плечи. Она не сказала «глупость» или «не надо было». Она поняла. Поняла цену и валюту этой сделки.

Она лишь прижала его щеку к своей груди, где стучало частое, перепуганное сердце, и провела ладонью по его мокрым от грязной воды волосам.

– Ничего, – прошептала она так тихо, что слышал только он. – Ничего. Мы вместе. Это главное.

Из угла клетки, от Шаи, донёсся сдавленный вздох. Женщина наблюдала за ними прищуренными, мудрыми от страдания глазами. Она знала, как звучат слова, купленные чужой болью.

Сайлас дышал, уткнувшись лицом в грубую ткань платья Лары, впитывая её тепло, её живой, дрожащий от напряжения покой. Её руки, маленькие и сильные, гладили его по голове, сметая невидимую пыль унижения и крови с юрты.

Другие пленники молчали. Одни смотрели с тупой апатией, другие – с зарождающимся любопытством. Этот бледный мальчишка с горящими в полутьме глазами вернулся из логова вождя живым. И его вернули к ним. Это что-то значило. Это нарушало привычный, ужасный порядок вещей.

Лара подняла голову, встретившись взглядом с Шайей. Между женщиной и девочкой прошел безмолвный диалог понимания. Потом взгляд Лары скользнул по остальным – по поникшим спинам, по пустым глазам. Она обняла Сайласа ещё крепче, будто пытаясь защитить его не только от орков, но и от тяжести этих взглядов.

Она смотрела в щель между прутьев, на просыпающееся стойбище, где орки начинали свой день, не обращая внимания на клетку с живым товаром. В её глазах, обычно таких ясных, теперь горел новый огонь – не детского страха, а холодной, взрослой решимости. Если побег сейчас невозможен, значит, нужно копить силы. Запоминать всё. Каждое лицо, каждое движение, распорядок, кто слаб, кто жесток. Искать слабину.

А Сайлас просто стоял, обняв её, и слушал, как бьётся её сердце. Этот стук был единственным компасом в новом, ужасном мире, где он только что продал свою волю. Но пока это сердце билось рядом, мир не мог быть полностью чёрным. В нём была эта одна, тихая, непокорная точка тепла. И ради неё он был готов носить любое ярмо. Даже ярмо собственного обещания.

Тишина не продлилась долго. Её разорвал резкий, гортанный клич, прокатившийся по стойбищу, как камень по сухому склону. Словно гигантский муравейник, стойбище пришло в движение.

Заскрипели деревянные каркасы юрт. Орки, мужчины и женщины, с привычной, молчаливой сноровкой принялись разбирать свои жилища. С лязгом и стуком распадались решётчатые стены. С макушек сдергивали тяжёлые войлочные покрытия, и солнечный свет ударил в открытые остовы, обнажая скудный быт внутри. Войлок, туго скатанный в плотные рулоны, грузили на низких, широких повозках с массивными колёсами, сплетёнными из гибких ветвей.

Воздух наполнился рёвом вьючных животных, ржанием коней за холмом и отрывистыми командами. Дым от очагов, лишённый своих привычных дымоходов, стлался по земле сизой пеленой. Варги, взбудораженные суетой, метались между людьми, их жёлтые глаза сверкали азартом предстоящего пути. Дети-орки, уже не игравшие, а помогавшие, таскали связки посуды и вёдра.

И вот к клетке подкатила одна из таких повозок. Это был не запряжённый скотом экипаж, а нечто вроде открытой платформы на колёсах. Два орка с каменными лицами подошли к их заточению. Ключ звякнул в скважине.

– Выходи. Все, – прорычал один из них на ломаном всеобщем, тыча пальцем в пленников.

Лара крепче сжала руку Сайласа. Шая первой поднялась, её движения были усталыми, но лишёнными суеты. Она знала этот ритуал. Остальные пленники, алирийцы, зашевелились, поднимаясь на дрожащие ноги.

Их построили в колонну и, подгоняя несильными, но унизительными толчками, погнали к повозке. Рядом уже стояли другие клетки, поменьше, с единственными пленниками внутри – теми, кто, видимо, пытался сопротивляться или представлял особую ценность. Их клетки грузили как ящики.

К платформе приставили скрипящие трапы из грубых досок.

– Вверх, – последовала команда.

Сайлас, всё ещё ощущая свинцовую слабость в ногах, взглянул на Лару. В её глазах он прочёл приказ: «Терпи. Иди». Они ступили на дрожащие доски. Повозка пахла смолой, старым деревом и пылью.

Их загнали в просторную, но открытую всем ветрам клетку, уже укреплённую на платформе. Прутья были толще, чем в наземной, а дверь скреплена массивным железным засовом. Внутри не было ничего, кроме голых, занозистых досок пола.

Орки стали загонять остальных. Теснясь, люди заполняли пространство, словно скот. Воздух сразу стал тяжёлым от запаха страха, пота и немытой плоти. Шая пристроилась рядом с детьми, заняв место у прутьев, откуда лучше всего было видно дорогу.

С грохотом и лязгом засов захлопнулся. Звук был окончательным, как удар топора по крышке гроба.

С высоты повозки они видели, как последние юрты рассыпались, превращаясь в груды поклажи. Как орки седлали своих мохнатых варгов, проверяли сбрую, привязывали к поясам топоры и пики. Старейшина вышел из своей ещё не разобранной юрты. Он что-то крикнул, указав рукой на юг, в сторону бескрайней саванны, сливающейся на горизонте с раскалённым маревом.

На его свист из-за повозки вышли два огромных варга, больше тех, что они видели раньше. Их загривки были в шрамах, а в жёлтых глазах светился не злобный, а дисциплинированный, почти интеллектуальный огонь. Их впрягли в дышло повозки. Животные глухо зарычали, напряглись, и платформа дёрнулась, скрипя всеми своими суставами.

Караван тронулся.

Сайлас смотрел, как мимо медленно проплывает опустевшая, изрытая следами стоянка. Потом – первый холм. Потом – открытая равнина. Их мир теперь катился на этих скрипучих колёсах, увозя их в самое сердце чужого, безжалостного мира – в Андрагору. Ветер саванны, не встречая преград, хлестнул им в лица, неся с собой пыль и запах далёкой, незнакомой опасности.

Глава 15

Караван полз по саванне, как гусеница, не торопясь, являясь частью этого пейзажа, его медленным, неумолимым биением.

Земля под массивными колёсами меняла свой лик. Жёсткая, потрескавшаяся, как старый гончарный черепок, почва сменялась жёлтым ковылём, который шуршал о днище повозки, словно злой шёпот. Потом снова пыль – мелкая, едкая, взбиваемая в рыжие облака мягкими, но огромными лапами варгов и сапогами орков. Она забивалась в нос, скрипела на зубах, покрывала ресницы и прутья клетки тонкой, не стираемой пеленой. Солнце висело в небесной выси медным, раскалённым диском, и его свет был насилием – он слепил, жёг, выжимал из всего живого последние соки.

Звуки слагались в монотонную, угнетающую симфонию. Ритмичный скрип немазаных осей, глухое постукивание дерева о камень. Не лошадиное ржание, а глухое, грудное ворчание и тяжёлое сопение хищников, впряжённых в дышло. Вместо цокот копыт, глухой, упругий топот подушечек лап по тверди, перемежаемый шуршанием когтей по камню. Изредка – отрывистая команда на гортанном языке. В самой клетке царила тихая мука: подавленные стоны от тряски, шуршание тел. Никто не говорил. Слова высыхали на губах быстрее, чем капля воды на раскалённом камне.

Орки двигались с безразличной эффективностью. Пешие шли ровной, не устающей рысью. А верхом на варгах они выглядели иначе, чем всадники на лошадях. Сидели они ниже, почти обнимая могучие шеи зверей, их движения сливались с движением хищников в едином, устрашающем ритме. Эти пары – орк и варг – проносились то вперёд, то назад, сканируя горизонт парными взглядами: жёлтым, хищным – зверя и таким же, жёлтым, расчётливым – всадника.

Лара сидела, прижавшись плечом к Сайласу, её взгляд был прикован к линии горизонта. Она читала местность, запоминая приметные скалы. Но теперь её внимание также притягивали и варги. Она изучала, как играют мускулы под тёмной шерстью у впряжённых гигантов, как они, не поворачивая головы, ушами улавливают каждый шорох сбоку. Она искала слабость, привычку, паттерн в поведении не только людей, но и этих умных, страшных зверей.

Сайлас чувствовал их иначе. Он ловил на себе взгляды варгов, когда те пробегали рядом. Это был не взгляд животного на потенциальную добычу, а взгляд существа, оценивающего другую, непонятную угрозу. В этих жёлтых глазах, мелькавших за прутьями, читалось внимание. Они чуяли в нём что-то иное, из-за чего будто бы всегда были настороже, не выпуская его из своего поля зрения надолго. И он, чувствуя их животную, приземлённую мощь, острее осознавал свою собственную, ледяную и чужеродную, силу.

Караван вползал на очередной пологий холм. И с его вершины открывалась панорама бескрайней саванны, моря травы до самого горизонта. Дороги не было. Был лишь путь, прокладываемый первыми повозками, которые тащили не лошади, а огромные, молчаливые волки, и стираемый ветром след их лап позади последних.

Остановившись на холме, пара орков слезла с варгов, рассматривая округу. Буркнув что-то друг другу, они кивнули. Один из них вышел вперед, посмотрев на остальной караван, после чего громко вскрикнул…

С крика, резкого и короткого, как удар ножа, жизнь в караване переломилась. Замедлился скрип колёс, затих тяжёлый топот варговых лап. Движение сменилось на сложный, отлаженный ритуал разворота и остановки.

Повозки с глухим стуком начали выстраиваться в широкий, незамкнутый круг – древнейший закон степной стоянки, когда спины повозок становятся стеной от ветра и чужих глаз. Орки спрыгивали на землю, и их движения, прежде такие собранные для пути, теперь наполнились иной, хозяйственной энергией.

К клетке подошли двое. Без лишних слов они отперли тяжёлый засов. Скрип железа по железу прозвучал для пленников как вечерний колокол.

– Выходи. По нужде и для воды. Быстро, – бросил один из них, откидывая дверь.

Люди, ошеломлённые внезапной свободой перемещения в два шага, стали неуверенно выползать на подставленные доски, спускаться на землю, которая после дня качки казалась плывущей. Их построили в колонну под присмотром и повели в сторону, за кольцо повозок, к вытоптанному месту, отведённому для этих целей. Другие орки тем временем принимались за своих варгов. Со звоном и лязгом снимали тяжелую сбрую, шлёвки, удила. Освобождённые великие волки отряхивались, их шерсть вставала дыбом, и они, похрюкивая, растягивались на земле, вылизывая лапы. Некоторые, самые молодые, начинали тихо возиться, покусывая друг друга за загривки, но старшие, боевые варги, сразу ложились, положив массивные головы на лапы, и их жёлтые глаза, полуприкрытые, продолжали скользить по окрестности.

Орки-воины ставили дозоры по краям круга. Они не разводили костров – не сразу. Сначала появились низкие треноги, на которые повесили походные котлы. Другие принялись раскатывать по земле тонкие войлочные полсти – те самые, что утром были крышами юрт. Это был не полноценный лагерь, а лишь ночной привал, но делали его быстро, без суеты, каждое движение отточенное и необходимое.

Лару и Сайласа, вместе с Шайей и ещё несколькими пленниками, подвели к одному из котлов. Там орк с лицом, похожим на потрескавшуюся глину, молча сунул им в руки по грубой деревянной чашке и стал наливать из ковша мутную, дымящуюся похлёбку. Пахло она дымом, какой-то жёсткой травой и старой бараниной. Потом каждому дали по краюшке плоского, твёрдого, как камень, хлеба.

Их отвели обратно к повозке, но не загнали внутрь. Разрешили сесть на землю у колеса, прислонившись спиной к тёплому дереву. Это была неслыханная милость – не сидеть в заточении, чувствовать под собой твердь, а не качающиеся доски. Холод саванной ночи уже начал стелиться по земле, пробираясь сквозь тонкую одежду, но чашка с горячей, хоть и отвратительной, похлёбкой в руках была лучшим спасением.

Сайлас, прижимая чашку к груди, смотрел, как в центре круга, где поставили седло старейшины, начали робко разгораться первые, небольшие костры. Пламя, жадное и яркое, выхватывало из темноты лица орков, блеск глаз варгов, блики на оружии. Возник гул низких голосов, редкий смех, похожий на лай. Появился запах – той самой, знакомой по юрте, пряной травы, которую они бросали в огонь.

Бросив взгляд на сестру, он увидел, как быстро она съела все что было, после чего отложив пустую тарелку в сторону, она посмотрела на него, а затем и его тарелку.

– Не наелась? – заметил пепельноволосы.

Лара слабо помотала головой.

– Н-ничего страшного, привычное дело…

Сайлас повторил движение головой девочки и протянул ей свою тарелку, вспоминая как она делилась с ним, когда Миколо оставлял его без еды.

– А ты? Тебе тоже нужно есть…

– Не сопротивляйся, Лара. – твердо отрезал мальчик, уверенно протягивая тарелку.

Как только Лара схватилась за нее, из ниоткуда появился орк, недовольно фыркнув и ударив рукой по тарелке, опрокидывая ее на сухую землю. Не теряя времени на раздумья, мальчик с горящими пентаграммами в глазах, импульсивно вскочил с места озлобленно посмотрев на орка. На что тот хотел бы осадить его, но послышался недовольный гортанный голос.

Орк на мгновение замер, после чего выпрямился и посмотрел назад, увидев старейшину, он выпрямился. Большой орк уверенно надвигался в гущу событий. Оказавшись перед Сайласом, он посмотрел на него серьезным взглядом, видя не менее яростный взгляд в ответ. Глава племени метнул взгляд к напуганной Ларе, после снова на Сайласа. Затем, неожиданно для всех присутствующих, он резким движением обернулся к подчиненному орку, вонзая кулак ему в живот, затем, схватив его за голову, он резко потянул ее вниз, встречая собственным коленом. Не отпуская головы, вождь дернул его в сторону и оттолкнул от замерших испуганных пленников.

Каждый орк, в округе, замер, как и пленники, и от страха, и от интереса. Они ждали что будет дальше. Вождь вскрикнул, привлекая еще больше внимания. Затем указал пальцем на пепельноволосого мальчика и произнес что-то на гортанном языке. Стоило ему закончить мысль, орки послушно кивнули и принялись за работу.

Орк, что только что получил разбитый нос и пару выбитых зубов, пошатываясь встал, кивнул перед своим вождем и направился к котлу, наливая еще две порции похлебки в тарелки. Затем он послушно подошел к Сайласу и протянул их, не смотря на мальчика.

Когда ребенок забрал их, орк отошел подальше и уселся на место около жаровни, чтобы следить за остальными пленниками издалека.

Парень подошел к Ларе, протягивая ей тарелку. Напуганная девочка аккуратно выхватывает ее из рук.

– Ч-что он им сказал?

– Он сказал, что тот, кто испортит ценный товар и его девчушку… До Андрагоры будет волочится по земле, привязанным к варгу… – помешивая остатки своей похлебки, пробормотала Шая.

– Ты знаешь их язык? – удивился Сайлас.

– Немного… – кивнула Шая, – За полгода, что я тут, пришлось адаптироваться.

– Полгода? Почему тебя еще не продали?

– Они кочевники. Товар продают в Андрагоре, а пока в ней не бывают, то собирают его, да побольше…

***

Воздух после инцидента был густым и тяжёлым, как кисель. Тишину нарушали только приглушённые звуки лагеря: потрескивание костров, фырканье варгов, низкий гул оркских голосов. Но напряжение висело над группой пленников осязаемо.

Орк у котла, с лицом, застывшим в каменной маске, вдруг рявкнул что-то на своём языке. Его смысл был ясен без перевода: «Доедайте. Быстро». Это был приказ, лишённый даже намёка на прежнюю небрежность. Теперь за каждым их движением следили с удвоенным, холодным вниманием.

Лара, дрожащими руками, принялась быстро есть, почти не разжёвывая твёрдые куски в похлёбке. Сайлас сел рядом, спиной к оркам, закрывая её собой, и сделал то же самое. Еда была топливом, горьким и необходимым. Он чувствовал на себе взгляды – не только орков, но и других пленников. В них была смесь страха, зависти и отчуждения. Он не такой как они, к нему особенное отношение.

Шая допила свою порцию до дна, аккуратно облизнув ложку. Её движения были экономичными, лишёнными лишней траты энергии – привычка долгого плена.

Когда последние чашки опустели, снова раздалась команда. Орки начали поднимать людей, подталкивая их к заранее определённому месту внутри кольца, у самых колёс самой массивной телеги. Здесь, на голую землю, были брошены несколько потрёпанных, тонких войлочных полстей. Это был «ночлег».

Людей укладывали, как брёвна: на бок, тесно друг к другу, чтобы сохранить тепло и занимать меньше места. Сначала взрослых мужчин, потом женщин, потом тех, кто послабее. Сайласа и Лару, после демонстрации вождя, оттеснили немного в сторону, к краю этой человеческой кладки. Им вдвоем бросили одну потрёпанную полсть – больше, чем у других, но знак выделения, который жёг сильнее ночного холода.

Орк-охранник, тот самый с разбитым лицом, сел на ящик напротив, его жёлтые глаза, полные затаённой ярости и боли, не отрывались от Сайласа. Он не сводил взгляда.

Мальчик расстелил полсть, лег первым, спиной к земле, и притянул к себе Лару. Она прижалась к нему, мелко дрожа – не только от холода, но и от пережитого шока. Он натянул на них края грубого войлока, который пах пылью, дымом и чужой тоской.

Над ними простиралось чужое небо, усыпанное незнакомыми, слишком яркими звёздами. Вокруг горели костры орков, отбрасывая прыгающие тени на стены повозок. Доносился запах их пряных трав, грубый смех, звон оружия, чистящегося перед сном. А они лежали вповалку на холодной земле, под присмотром ненавидящего стража, заключённые в кольцо из огней и стали.

Пепельноволосый смотрел в звёзды. Его рука лежала на спине Лары, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, переходя в тяжёлый, тревожный сон.

***

Ночь поглотила саванну, превратив её в море чёрного бархата, колышущегося под ледяным ветром. Костры орков догорели до багровых углей, лишь изредка вспыхивая, когда ветер находил в пепле последние искры. Лагерь погрузился в тяжёлый, хищный сон: храп варгов, похожий на отдалённый перекат камней, и прерывистое дыхание орков в охранных дозорах.

Сайлас и Лара спали, утонув в немой усталости, но сон их был беспокойным, как волна на мелководье. Они ворочались под тонким войлоком, их лица, бледные в лунном свете, искажались от видений – то льда и крови в юрте, то пустых, горящих глаз в темноте.

И вот, сквозь этот тонкий сон, начали пробиваться звуки.

Сначала – издалека, с того края мира, где саванна сливалась с ночью. Короткий, отрывистый звук, не то лай, не то кашель, хриплый и пронзительный. Он оборвался, и в наступившей тишине показалось, что это привиделось.

Но через несколько тягучих минут он повторился. Ближе. И к нему присоединился другой – высокий, визгливый, похожий на скрип дерева, которое ломает буря. Потом ещё один, и ещё, сливаясь в жуткую, разноголосую перекличку. Это не было стандартным рычанием варга, по крайней мере не похоже на него, – то было низкое, грудное, угрожающее. Это был смех. Дикий, пронзительный, истеричный смех, раздирающий тишину. Он то взлетал к лунному диску пронзительным визгом, то обрывался на низком, булькающем хихиканье, словно кто-то давился костями во мраке.

Сайлас резко открыл глаза. Его чёрные глаза с алыми пентаграммами вместо зрачков, приспособленные видеть в темноте, тут же выхватили из мрака знакомые очертания повозок и спящих тел. Но звуки шли снаружи. Из той чёрной бездны, которую охраняли огни и стены лагеря. По коже пробежали мурашки. Знакомый смех и визг, что встречался ночью в Асе, когда на охоту выходили Ночные Твари.

Лара вздрогнула и прижалась к нему сильнее, тоже проснувшись.

– С-Сайл… что это? – её шёпот был полон чистого, животного страха перед неизвестным.

Сайлас инстинктивно притянул её к себе, его взгляд метнулся к оркам. Те не спали. Дозорные стояли неподвижными тёмными силуэтами на фоне чуть более светлого неба, их головы были повёрнуты на звук. Но они не стреляли из луков, не бросались в темноту. Они просто слушали, но будто были наготове. Их позы говорили о холодном, профессиональном внимании.

Внезапно визгливый хохот раздался совсем близко, где-то за колесом их же повозки, за границей круга. Послышалось шуршание в сухой траве, быстрые, крадущиеся шаги нескольких существ. Сайлас замер, почувствовав, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Его сила, дремавшая внутри, дёрнулась, как животное на поводке, почуяв угрозу. Лара зажмурилась, затаив дыхание.

– «Неужели и здесь есть эти твари?» – промелькнула мысль в голове ребенка.

И тут из темноты метнулась тень. Небольшая, приземистая. На мгновение в лунном свете мелькнули покатые плечи, мощная челюсть и пара горящих зеленоватых точек – глаз, полных не хищной ярости, а наглого, голодного любопытства. Существо фыркнуло, издав тот самый булькающий, сдавленный смешок, и скрылось в темноте.

Это была не та тварь, которую ожидал Сайлас. На мгновение, почувствовалось падение камня с плеч. Этот зверь, не из тех, что открыто нападает. Это был нахальный падальщик, насмешник ночи, чувствующий слабость и границы.

Рядом раздался спокойный, низкий голос Шаи. Она не спала.

– Гиены, – просто сказала она, как будто называла дождь или ветер. – Трусливые твари. Не сунутся, пока горят угли и не спят варги. Но чуют… всегда чуют, где слабость.

Гиены. У звука появилось имя. Сайлас обнял Лару, глядя в ту сторону, где скрылась тень. Еще мгновение и из кустов пробежала еще одна, будто что-то вынюхивая и тогда, в ее голову влетела стрела, пробив череп насквозь.

Мальчик резко поднял глаза к повозке, откуда из лука выпустил стрелу массивный орк. Он недовольно фыркнул и буркнул что-то на гортанном языке, что-то неприятное о звере. Второй орк также что-то пробурчал, после чего первый, с серой кожей и легким оранжевым отблеском в глазах слез с повозки и подошел к мертвой тушке. Наступив на нее, он ухватился за стрелу и вытащил ее, осматривая наконечник, на котором, в свете двух лун, отблескивала кровь.

– Чего это он? – шепнул Сайлас.

– Гиены могут быть разведчиками. – дала ответ Шая, посматривая в сторону одного из холмов.

– Для других племен орков? – осторожно прошептала Лара, будто боясь, что, если скажет это громче, на них обрушится вся сила еще одного воинственного племени.

– Нет, – отрезала Шая, – Гноллов…

Сайлас и Лара переглянулись в темноте, после чего вновь бросили взгляд на орка, что, убирая стрелу обратно в колчан хотел было залезть обратно на повозку, но в кустах послышалась движение.

Второй, зеленоглазый орк, с едва оранжевой кожей, что продолжал стоять на повозке, натянул тетиву...

Глава 16

Тишина после выстрела длилась меньше, чем один удар сердца. Она была не пустой, а насыщенной, как воздух перед ударом молнии.

И потом кусты взорвались.

Это не были гиены-падальщики. Из темноты вырвались фигуры. Они шли на двух ногах, как люди или орки, но их силуэты были искривлёнными, горбатыми. Две с половиной сажени костей, перевитых сухожилиями и покрытых грубой, пятнистой шерстью. Длинные, неестественно выгнутые ноги с огромными лапами несли их вперёд стремительными, размашистыми прыжками. Морды, вытянутые и мощные, с тупыми носами и маленькими, горящими дикой ненавистью глазками, были оскалены в немом рыке, обнажая ряды желтых, кривых зубов. От них несло смрадом падали, крови и дикой мочи.

Гноллы.

Одни, самые дикие, несли в руках только свою плоть – их когти, длинные и чёрные, блестели в лунном свете, как обсидиановые лезвия. Другие, в потрёпанных кожаных доспехах и с безумными боевыми раскрасками на мордах, размахивали грубыми, широкими скимитарами или короткими, тяжелыми копьями. А с холма, откуда они появились, уже летели первые стрелы – толстые, уродливые, с костяными наконечниками. Они с глухим стуком впивались в дерево повозок и в землю.

Лагерь орков ожил мгновенно, как единый организм, ужаленный в сердце. Не было криков, не было паники. Был хлёсткий, рвущий барабанные перепонки боевой рёв старейшины, прокатившийся по стоянке. И ответный, сотрясающий землю рёв варгов, которых не нужно было будить – они уже вскакивали на лапы, шерсть дыбом, жёлтые глаза полные яростной радости предстоящей бойни.

Орк на повозке, что только что убил гиену, выстрелил почти не целясь. Его стрела со свистом рассекла воздух и с глухим чавком вонзилась в грудь переднего гнолла, бежавшего с поднятым копьём. Чудовище грузно рухнуло, проскребав когтями землю. Но на его место уже бежали двое других.

Второй орк, зеленоглазый, спрыгнул с повозки, в руках у него мелькнул массивный топор. Он не побежал навстречу – он стал ядром обороны, встав между повозкой с пленниками и лавиной чудовищ.

Всё смешалось в хаосе ночи. Лязг стали о кость. Тупые удары топоров, входящих в плоть. Дикий, хохочущий вой гноллов, сливающийся с их боевыми криками. Низкое, яростное рычание варгов, вцепившихся в горла и конечности. Рёв орков – не крики страха, а короткие, отрывистые команды и боевые кличи. И над всем этим – визг стрел. Смрад гноллов накрыл лагерь волной. К нему мгновенно примешался медный, сладковатый запах крови, едкий запах развороченных внутренностей и пыли, взбитой в воздух сотней ног. Тени сражающихся метались в полумраке, сливаясь в чудовищный, бьющейся в конвульсиях клубок. Гнолл, вооружённый лишь когтями, в прыжке сбил с ног орка-пехотинца, и они покатились по земле, обливаясь кровью, вырывая друг у друга куски плоти. Рядом варг, размером с молодого быка, вцепился мёртвой хваткой в горло другому гноллу и тряс его, как тряпку, с хрустом ломая шейные позвонки, а затем бросив его на землю, резким движением головы вцепился в него еще раз, чтобы перегрызть.

Сайлас прижал Лару к земле, накрыв её собой. Его глаза, видящие в темноте, схватывали ужасающие подробности: как стрела, выпущенная с холма, прошивает насквозь орка-лучника; как старейшина, могучий и страшный без своей волчьей накидки, одним ударом огромной секиры рассекает гнолла от плеча до бедра. Но гноллов было больше. Они лезли из темноты, как саранча.

И один из них – огромный, с ободранным ухом и шрамом через глаз, вооружённый зазубренным скимитаром – прорвался. Его цель была не орки. Его маленькие, алчные глазки уставились на клетку с пленниками. На лёгкую добычу.

Он сделал прыжок, минуя схватку, и оказался в нескольких шагах от них. Его пасть растянулась в жуткой, слюнявой ухмылке.

Шая вскрикнула, отползая назад. Сайлас почувствовал, как леденящий холод хлынул по его венам, вытесняя страх. Его руки сами сжались в кулаки. Набравшись смелости, мальчик быстро оттягивает Лару позади себя, выравниваясь и вставая напротив большого гнолла. Чуть приоткрыв ладонь, в ней быстро формируется изморозь, готовая к бою, но гнолл, что совсем недавно облизывался на то, чтобы полакомиться плотью легкой добычи, взглянул в глаза мальчика и заскулил. Он кратко пригнул голову, продолжая скулеж, то ли от страха, то ли от… почтения?

Покрытый шрамами гнолл, с алыми глазами кивнул еще раз и ретировался куда-то в сторону, дабы сразится с орками.

Никто не понял происходящего, но кто-то из толпы пленников выкрикнул: – Наш шанс! Нужно бежать!

Толпа его поддержала, быстро вставая с мест и решая убежать, пока орки и гноллы выясняют свои права друг с другом. Шая встает с места, хватает Лару за руку и тянет ее за собой. – Давайте! Наш шанс!

Но вдруг она чувствует, что Лара будто тянет ее обратно. Посмотрев на девочку, она видит Сайласа, что держит ее за другую руку.

Пепельноволосый мальчик поднял свои глаза, сначала на сестру, потом на женщину, что пытается увести их.

– Он сказал… Он сказала, что, если я не буду создавать проблем, с Ларой все будет в порядке.

Девочка взволнованно посмотрела на сводного брата.

– Мы можем убежать!

– Да! Она права! Сайлас, пошли! – подтвердила Шая, пока остальные рабы убегали.

– Куда мы побежим? – буркнул Сайлас. – Посмотри вокруг… Мы столько блуждали по пустыне, ты хочешь столько же блуждать по саванне?

Лара опустила взгляд, посмотрев на перебинтованные, грязные ноги и израненные ноги брата, затем на свои.

– Отпусти, Шая… Мы останемся.

– Ч-что? Нет! Вы… Я… Мы вернемся в Алирию! Там нам помогут!

– Алирия твой дом, Шая. Не наш, мы там не нужны! – выкрикнул Сайлас.

– Идёмте, я позабочусь о вас, я помогу! – продолжала стоять на своем женщина.

Девочка отдергивает руку, быстро прячась за спину брата, на что мальчик дает, уверенный ответ: – Ты не наша мама, ты нам ничего не должна. Мы всегда сами по себе.

Женщина посмотрела на них двоих, в ее глазах на мгновение проскочила тревога. Однако, после она уверенно кивнула и молча повернулась к ним спиной и побежала вслед за остальными.

***

Битва выдохлась так же стремительно, как и началась. Гноллы не были армией, идущей на смерть. Они были стаей хищников, напавшей на другой прайд в надежде на лёгкую добычу. И когда стало ясно, что добыча отчаянно зубаста и когтиста, а цена её слишком высока, их дикая ярость сменилась трусливой прагматикой.

Рёв сменился визгливым, отрывистым лаем – сигналом к отступлению. Один за другим, ещё живые гноллы стали вырываться из схваток, отскакивая назад в тёмные объятия саванны. Они тащили за собой раненых, хватая их за шкирки или волоча по земле, оставляя за собой кровавые полосы. Последними отступали те, кто был вооружён луками, прикрывая сородичей градом костяных стрел, которые теперь летели не в лагерь, а в сторону, создавая завесу для бегства.

Орки не отправились в преследование. Они оставались в своём кругу, тяжело дыша, облизывая раны, оценивая урон. Варги, повинуясь низкому свисту хозяев, прекратили погоню и вернулись, с окровавленными мордами и вздыбленной шерстью, занимая свои места по периметру. Воздух, ещё секунду назад разрываемый криками, теперь наполнился иными звуками: стенаниями раненых, скрежетом стали, вытаскиваемой из тел, тяжёлым храпом уставших зверей.

Именно в этот момент, когда последние тени гноллов уже растворялись в предрассветной мгле, один из них обернулся. Это был не тот, что нападал на Сайласа. Другой – более стройный, с длинными, почти изящными когтями и бледными, почти серебристыми пятнами на шкуре. Его глаза, горящие в темноте, нашли фигуру мальчика, стоявшего у колеса повозки, всё ещё прикрывавшего собой Лару.

И этот гнолл кивнул. Тот же самый, короткий, почти ритуальный кивок, который сделал его сородич. Жест был полон того же непонятного сочетания – страха, признания и… почтения. Затем он развернулся и скрылся в траве, будто его и не было.

Сайлас замер. Ледяные иглы, только начавшие формироваться у него в ладонях, рассыпались в морозную пыль. В его чёрных глазах с алыми пентаграммами отражалось не облегчение от конца битвы, а глубокое, леденящее недоумение.

Почему?

Орки боятся его силы и желают её продать. Люди из Асы боялись его как монстра. Но эти… эти гиеноподобные чудовища… они боялись его и уважали одновременно, за его монструозные глаз. Они отступали перед ним, как вассал перед сюзереном, увидевшим на нём запретную хоругвь.

Этот кивок в темноте был страшнее любого оскала. Он был ключом к двери, за которой скрывалась правда о нём самом – правда, которую так хочется узнать. Вот она, перед глазами, убегает. Погнаться за ним, попробовать схватить и потребовать ответов, хоть бы он говорил на всеобщем. Но нельзя, сейчас он должен оставаться на месте, иначе орки найдут их и Сайлас поплатиться за это Ларой.

Рядом послышался тяжёлый, мерный топот. Старейшина, с секирой, с которой капала тёмная кровь, медленно шёл через лагерь. Его жёлтый взгляд скользнул по убегающим теням, по трупам гноллов, и наконец остановился на Сайласе. Увидев, что Лара и Сайлас единственное сто осталось от его живого товара, он не рассердился и не зарычал, он рассмеялся. Громкий хохот, что был слышан на всей стоянке, он подошел ближе, нависая своим громадным телом над маленьким мальчиком. Медленно опустившись на колено, он посмотрел в его черные глаза, ухмыляясь кивнул.

– Послушный мальчишка…

Сайлас оскалился, в ответ смотря в его глаза.

– Почему ты не убежать, как остальные? – вопросил орк.

– Ты обещал, что, если я буду послушным, с Ларой все будет хорошо.

– Так ты решаешь, что защищать самку важнее, чем получать свободу?

Мальчик лишь коротко кивнул, выражая лицом недовольство формулировкам орка, но соглашающийся с их смыслом.

Вождь ухмыляется, еще шире.

– Люди странные… а некоторые нелюди еще страннее, верно? – буркнул орк, выпрямляясь и направляясь к другим оркам, попутно что-то излагая на своём гортанном языке.

Выслушав своего предводителя, двое орков подходят к детям, после чего один из них аккуратно дергает мальчика за плечо, с сильным акцентом произнося на всеобщем: – Идти!

Орки повели их вглубь лагеря, который теперь походил не на стойбище, а на мясницкую в аду после праздничного забоя. Сайлас, всё ещё держа за руку Лару, шёл, и его глаза, привыкшие к темноте, впитывали каждую деталь этого ночного кошмара.

Воздух был густым и липким от запаха – медной крови, развороченных внутренностей, пыли и страха. К привычному смраду гноллов примешивался теперь и терпкий, знакомый запах оркской крови.

Под ногами хрустели обломки стрел, скользили в лужах ещё тёплой крови. Тени у костров были уже не мирными – они метались, наклонялись над неподвижными телами. Орки работали молча, с той же брутальной эффективностью, с которой разбивали лагерь. Одни волокли трупы к кормушкам варгов. Другие, раненые, сидели или лежали у повозок, стиснув зубы, пока сородичи наскоро перевязывали им раны грязными тряпками.

Они прошли мимо одного такого. Молодой орк с лицом, искажённым болью, держался за свой бок, из которого торчал обломок костяного наконечника. Рядом с ним сидел другой и, не церемонясь, резким движением выдрал осколок. Раздался сдавленный стон, хлюпнула кровь. Орк-санитар тут же прижёг рану раскалённым на углях железным прутом. Воздух заполнился запахом палёного мяса, и Сайлас почувствовал, как Лару передёрнуло от ужаса. Пройдя еще дальше, около одной из повозок лежало тело, на чьем лице остался смачный след от пасти гнолла, что успел немного обглодать лицевую кость орка. Мальчик вздрогнул, увидев это, подумав о том насколько же ужасна такая смерть, но словно услышав его мысли, тело зашевелилось, вскрикивая от боли и моля о чем-то на своем родном языке. Смерть все же была бы лучше.

Их привели к месту у самого большого, ещё тлеющего костра. Здесь, в кольце света и удушающего дыма сожжённых трав, работала шаманка.

Она была старой – древней. Её кожа, серо-зелёная и морщинистая, как высохшая речная глина, обтягивала кости. Длинные, седые, спутанные косы были перевиты костями мелких птиц и сухими кореньями. На ней была не льняная одежда, а плащ из сшитых лоскутов меха разных зверей, от которого несло сыростью, травами и чем-то горьким, как полынь. Её лицо было изборождено ритуальными шрамами-рунами, а глаза… Глаза были мутно-жёлтыми, как у варга, но в них светился не хищный огонь, а холодное, бездонное знание, похожее на глубину ночного неба.

Перед ней на разостланной шкуре лежал тяжелораненый орк-воин. Шаманка что-то бормотала, её костлявые, испачканные землёй и сажей пальцы двигались над раной на его груди, не касаясь её. Она водила над ней дымящейся головнёй, на которую была набросана горсть сушёных трав, и густой, сизый, пахучий дым клубился вокруг раны. Рядом валялись глиняные миски с кашеобразными снадобьями, пучки засушенных растений и странные амулеты из зубов и когтей.

Ведшие их орки что-то коротко и уважительно сказали. Шаманка медленно подняла голову. Её мутный взгляд скользнул по оркам, затем упал на детей. Он задержался на Ларе – оценивающе, без интереса, как на обычной вещи. Но когда он переместился на Сайласа, на его черно-алые глаза, в глубине её жёлтых зрачков что-то шевельнулось. Не страх. Не уважение. Интерес. Холодный, аналитический, как у учёного, рассматривающего редкий, ядовитый гриб.

Она что-то хрипло пробормотала на своём языке, кивнув в сторону свободного места на шкуре рядом. Орк позади Сайласа мягко, но недвусмысленно подтолкнул его вперёд.

Их привели сюда на осмотр. Вождь хотел, чтобы его самый ценный и странный товар осмотрел племенной лекарь.

Орчиха первым делом подошла к Сайласу, держа в руке какую-то палку, она боднула его, на что получила ожидаемую реакцию от мальчика, в виде: – Эй!

– Заткнись мальчик. – ответила она, на чистом всеобщем, без акцента, к удивлению. – Я должна понять из-за каких ран тебя привели.

Орк, стоявший рядом, что-то буркнул и орчиха посмотрела на ноги юнца. Грубоватыми движениями, она стянула грязные тряпки с него, посмотрев на ступни, которые выглядели как что-то, от чего бы даже у самого выносливого орка бы вскрутились внутренности.

Зрачки Лары расширились, ноги брата выглядели хуже, чем когда она в последний раз их перевязывала. Она отвернулась, закрыв глаза, не желая это видеть.

– Глупый мальчишка, мама не учила тебя не ходить босиком по земле!? – Заткнись, наглая старуха! – взревел Сайлас.

От чего удивленный орк насторожился, сделав шаг навстречу и схватившись за рукоять.

Шаманка, быстро поднялась и толкнула того, палкой.

– Успокойся, сопляк, он просто невоспитанный ребенок! Не маши тут своими культяпками раньше времени! – сказала она это на всеобщем, но орк понял, кивая отходя в сторону.

Орчиха отошла, взяла пару деревянных пиал, в которых были какие-то смеси, после чего подошла к мальчику, наклонилась и стала поочередно намазывать его ноги.

– Ай… – поморщился Сайлас.

– Тихо! Ты будущий мужчина, тебя не должна смущать такая боль! – буркнула женщина.

– В-вы… Хорошо говорите на всеобщем… – неуверенно подметила Лара.

– А вам бы следовало выучить язык орков, раз живете с орками, глупые дети! – буркнула она, заканчивая мазать ноги Сайласа. Поднявшись, она буркнула, что-то на своем языке орку после чего тот тут же ретировался.

Сама женщина подошла к Ларе и стянула повязки с ее ног. Там ситуация была лучше, чем у брата, но она все равно принялась втирать смесь ей в ноги.

– Что это? – поинтересовалась Лара.

– Смесь из нескольких трав, напитанных силой духов. К утру ваши ноги будут целыми.

– К чему такая забота? – скептически поинтересовался мальчик.

Закончив втирать мазь, шаманка приподнялась, вновь схватившись за свою палку и стукнула ребенка по голове: – Тупоголовый мальчишка. Ему оказывают помощь, а он и недоволен. Тупой дьявоглазый!

– Ч-что ты сказала?

– Ты ценен для моего сына, значит ценен для племени. Ты послушен, когда заключаешь сделку. В Андрагоре за тебя заплатят очень много.

– Нет, ты сказала дьяво…

В этот момент возвращается орк, держа в руках две пары маленьких сандалий. Он что-то бурчит на своем языке, на что шаманка подходит и стукает его палкой по голове, также как стукала Сайласа.

– Глупый, юнец… И что, что у наших детей ноги больше?! Ладно, может и эти подойдут.

Шаманка выхватывает сандалии и бросает их к ногам детей. – Обувайтесь и прочь, вслед за этим бестолковым!

Сайлас и Лара быстро обуваются, но мальчик не успокаивается, вскочив он выкрикивает: – Ты назвала меня дьявоглазм! Что это значит, карга?

Орк позади шаманки снова рыпается, но получает удар палкой в грудь, после чего старуха подходит ближе. – О как… То есть, ценный раб не знает в чем его ценность?

Лара смотрит на шаманку, затем на Сайласа.

– Мои глаза… – прошептал мальчик.

– Да, твоя ценность глаза, ты же знаешь. Так что тебя не устраивает?

– Я хочу знать… Кто я! Я хочу знать, что это за глаза!

Старуха фыркает, после чего снова стукает его по голове, бормоча: – Откуда мне знать, что ты конкретно? Ты можешь быть чем угодно из этих тварей…

– Каких тварей? – вопросил мальчик.

– Боже… Откуда вы, двоя выползли? – недовольно проворчала, старуха.

– Из пустыни… – шепнула Лара, застенчиво подмечая факт.

Старуха возвращается к Сайласу и грубовато хватает его пальцами за щеки, после чего смотрит ему прямо в глаза. Ее, слегка мутноватый взгляд пугает мальчика даже сильнее желтоглазых тварей Асы или того огромного червя.

– Твои глаза, парень. Такие глаза носят демоны…

Сайлас продолжал уверенно смотреть в глаза старухи, но потом его выражение лица смягчилось и он, с Ларой, в один голос, спросили: – Кто?

Шаманка отпускает голову мальчишки, фырка: – Ох, духи… Не образованные идиоты… – ворчала она на двух детей, вздергивая рукой, давая орку понять, что она желает, чтобы он увел их от нее.

Орк, получивший приказ, повёл их уже не толчками, а простым жестом – тяжёлой рукой, направляющей за плечо. Его движение было не грубым, а деловым, как у пастуха, перегоняющего особенно ценных овец. Он вёл их через лагерь, где теперь царила не просто ночная тишина, а гнетущая усталость после боя. Раненых уже разобрали, трупы гноллов сбросили за периметр – на пир варгам.

Он подвёл их не к тому месту у колёс, где они лежали на голой земле. А к одной из повозок, не грузовой, а более лёгкой, крытой. Это была не клетка. Это было нечто вроде большого деревянного ящика с дверцей, прикреплённого к повозке. В нём обычно перевозили что-то хрупкое или ценное – может, оружие вождя, может, особые припасы шаманки.

Орк откинул простую деревянную щеколду, открыв дверцу. Внутри пахло сухим деревом, кожей и той же пряной травой, что жгли в кострах. На дно ящика были набросаны несколько старых, но целых овчин, мехом вверх. Это было тесно, душно, но это было укрытие. Защита от ночного ветра, от росы, от любопытных глаз и, главное, от случайной стрелы или когтя, если нападение повторится.

– Спать, – буркнул орк на своём ломаном всеобщем, тыча пальцем внутрь. В его голосе не было ни доброты, ни злобы.

Сайлас первым протиснулся внутрь, ощупывая в темноте пространство. Он потянул за собой Лару. Орк не стал закрывать дверцу на щеколду. Он просто отошёл и сел на землю спиной к колесу повозки, встав живой, немой стражей у их нового «покоя». Это была не охрана от побега – от побега охраняли бы снаружи, засовом. Это была охрана от внешней угрозы. Их берегли.

Лара устроилась на овчинах, согнувшись в тесноте ящика. Сайлас сел у самой дверцы, откуда была видна щель ночного неба и силуэт сидящего орка. Он протянул руку и нащупал новую, грубую кожу сандалий на своих ногах. Мазь шаманки уже начала своё дело – жгучая боль в ранах сменилась глухим, прохладным онемением.

Вчера они были скотом, которого можно было пнуть. Сегодня они стали драгоценностью, которую нужно упаковать и сохранить в целости. Их неволя стала мягче, но её стены стали толще и осмысленнее. Им дали привилегированную камеру. И самое страшное было в том, что это было логично. Это было разумно. С этим не поспоришь.

Лара прикоснулась к его руке в темноте.

– «Демоны»… – прошептала она, пробуя это странное, чужое слово на вкус. – Что она имела в виду?

Сайлас молчал. Он смотрел в щель на звёзды, которых не знал, в небо чужого мира. Он не знал, что она имела в виду. Он знал только, что его глаза, эти проклятые пентаграммы, были не просто его тайной. Они были чьей-то ещё меткой. И теперь, упакованный в ящик, как ценный груз, он вёз эту метку прямиком туда, где её могли распознать и решить, что с ней делать.

Глава 17

Рассвет пришёл в лагерь не с птичьими трелями, а с тяжёлым стоном. Он вполз серой, холодной мутью, оттенённой стелющимся над землёй туманом, впитавшим запахи крови, пепла и мочёной кожи. Воздух был влажным и леденящим, пробирающимся сквозь щели их деревянного укрытия.

Сайлас проснулся от непривычного ощущения – его ноги, обычно посылавшие в мозг первые утренние импульсы огненной боли, сейчас молчали. Была скованность, странная лёгкость, но не та всепоглощающая агония, которая сопровождала каждое утро с тех пор, как они покинули Асу. Он осторожно пошевелил пальцами в грубых сандалиях – и они послушались. Боль притупилась до терпимого фона. Мазь шаманки работало.

Лара спала, свернувшись калачиком, её дыхание было ровным. Сайлас выглянул в щель. Орк-страж сидел на том же месте, его спина, покрытая инеем от ночной влаги, была неподвижна, как скала. Лагерь просыпался медленно, нехотя. Орки двигались сквозь туман, как призраки, их лица были серы и замкнуты. Ни смеха, ни окриков – только тихие, отрывистые команды. Они собирали лагерь с удвоенной, лихорадочной скоростью. Нападение сделало это место проклятым. Здесь пахло смертью и привлекло внимание. Нужно было уходить.

Дверцу ящика с скрипом откинул тот же орк. Он не сказал ни слова, просто жестом показал: «Выходи». На земле рядом уже стояли две деревянные чашки с дымящейся похлёбкой – гуще, чем вчера, с кусками жилистого мяса. И две порции плоского хлеба. Рядом – небольшая, засмолённая тыква-горлянка с водой. Завтрак ценного груза.

Пока они ели, сидя на земле, мимо них, не глядя, прошёл вождь. Его взгляд, жёлтый и всевидящий, скользнул по Сайласу, по его обутым ногам, по чашке в руках, и кивнул – не им, а орку-стражу. Одобрение распорядителю. Всё было в порядке. Товар сохраняется и даже укрепляется.

Завтрак был быстротечным. Орки уже сворачивали последние повозки. К их ящику подкатили ту же лёгкую телегу. Надсмотрщик открыл дверцу и жестом пригласил внутрь. На этот раз даже не было необходимости в приказе. Новый порядок установился.

Лара залезла первой. Сайлас на мгновение задержался, окинув взглядом прощальный вид лагеря – растоптанную землю, чёрные пятна кострищ, окровавленные участки, уже покрытые свежей пылью. Он увидел шаманку, которая, сидя на разобранной повозке, что-то жевала, её мутные глаза наблюдали за погрузкой. Их взгляды встретились. В её – холодное, профессиональное равнодушие. В его – немой, яростный вопрос, на который он так и не получил ответа.

Он влез в ящик. Дверцу закрыли. Они слышали, как привязывают полог, как орк-погонщик окликает впряжённых варгов. Повозка дёрнулась и поехала.

Внутри было темно, душно и сухо. Через щели в досках пробивались тонкие лучи утреннего солнца, выхватывая из мрака пылинки, овчину под ними и лицо Лары. Она смотрела на него, и в её глазах все еще читалась тревога за их будущее.

Караван, меньше и мрачнее после ночных потерь, снова пополз по бескрайней саванне, увозя их в Андрагору. Но теперь Сайлас вез с собой не только усталость и страх. Он вёз новое, незнакомое слово, которое жгло изнутри сильнее любого льда: «демон». И каждая кочка на пути напоминала: его везут к тем, кто это слово понимает.

Путешествие превратилось в монотонный, укачивающий кошмар, измеряемый не днями, а сменой света в щелях между досками. Их мир сузился до размеров деревянного ящика, до запаха тёплого дерева, овчины и их собственного немытого тела. Но эти щели стали окнами в огромный, дышащий мир, мимо которого их проносили, как вещь.

Свет был их первым проводником. Утром он был косым и золотым, выхватывая крупинки пыли, танцующие в воздухе ящика. В полдень щели превращались в ослепительные, горячие лезвия, режущие темноту, и от них веяло сухим, раскалённым жаром. К вечеру свет становился кроваво-красным и длинным, а потом угасал, сменяясь сизо-лиловой мглой и первыми, слишком яркими звёздами.

Звуки проникали внутрь беспрепятственно. Вечный скрип колёс и мерный топот лап варгов создавали гипнотический фон. К нему примешивался гортанный говор орков, редкие окрики, лязг оружия. А за ними – симфония саванны: сухой, непрерывный шелест травы под ветром, далёкие, непонятные крики птиц, похожие то на скрип несмазанных ворот, то на детский плач. Иногда – громоподобный, низкий рёв, от которого дрожали доски ящика, и Лара невольно прижималась к Сайласу.

Мальчик проводил часы, прильнув глазом к самой широкой щели у задней стенки. Картина менялась медленно, как в сонной грёзе. Бескрайние степи, где ветер гнал по золотому морю ковыля серебряные волны. Иногда вдали маячили одинокие, корявые деревья с плоскими кронами, похожие на гигантских, застывших в молитве насекомых. Каменистые пустоши, где земля была красно-бурой, усеянной чёрными, как уголь, валунами. Там из щелей выползали странные, толстые ящерицы с рогатыми головами и спокойно наблюдали, как караван проползает мимо. И однажды, когда караван поднялся на очередной увал, в щели развернулась панорама пустыни – не той, песчаной, из-за которой они пришли, а каменистой, мертвенно-серой, уходящей в марево до самого горизонта, где небо сливалось с землёй в молочном, знойном тумане.

Но самое невероятное они увидели потом. Караван шёл по широкой, высохшей пойме древней реки. И вдруг земля содрогнулась. Не от топота варгов – от чего-то более мощного, глубокого, ритмичного. Тум. Тум. Тум. Словно билось гигантское сердце самой саванны.

Сайлас прижался к щели. Сперва он увидел только пыль, золотую стену, поднятую с земли. Потом в этой пыли начали проступать силуэты. Огромные, серые, как скалы, движущиеся с невозмутимой, величественной медлительностью. Это были слоны. Но не те, что могли бы сниться даже в самом смелом сне. Они были на голову, а то и на две, выше самых высоких деревьев, которые он видел. Их кожа, покрытая глубокими морщинами и шрамами, напоминала кору древних дубов. Бивни – не изящные изгибы, а прямые, как копья пикинеров, длиной в несколько повозок, отточенные о камни и битвы до ослепительного, смертоносного блеска в солнце. От них исходила аура абсолютной, невозмутимой силы. Они шли своим путём, не обращая внимания на караван, как не обращают внимания на муравьёв у своих ног.

Один из гигантов, шедший с края, на мгновение повернул свою маленькую, мудрую голову. Его крошечный, глубокий глаз, полный древнего спокойствия, скользнул по веренице повозок, и, казалось, на долю секунды остановился на их ящике. Сайлас замер, почувствовав прилив первобытного, животного трепета.

Потом гигант отвернулся, и стая медленно скрылась в золотой дымке пыли и расстояния, оставив после себя лишь содрогающуюся землю и оглушённую тишину.

В тот же вечер, когда им принесли еду, Лара, обычно молчаливая, прошептала, глядя в свою чашку: – Мир… Он оказался гораздо больше, чем мы думали, находясь в Асе.

Сайлас ничего не ответил. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Его сил хватило чтобы одолеть огромного червя, при желании, он мог бы попробовать вырваться из этого плена и пуститься в бега по этому огромному миру, но… Что если этот вождь сильнее его? Что если не он, то шаманка? Если так, то его попытка выйдет боком для Лары. Ради ее безопасности, он готов смиренно готовиться быть проданным, где-то в Андрагоре и наблюдать за этим огромным миром лишь со стороны.

Вдруг послышался звук оркского гортанного наречия. Дети подняли взгляд, увидев шаманку, что ковыляла к ним, на каждом шагу вонзая свой посох в грубую сухую землю.

Она вновь произнесла незнакомые слова, на что Лара, осмелилась ответить: – Мы не понимаем…

– А стоило бы! – воскликнула шаманка, на всеобщем, – Вы все-таки среди орков. Понимать гоблинойдский было бы, как минимум, полезно.

– Зачем ты пришла? – спросил Сайлас, не поднимая глаз. Голос его был плоским, уставшим.

Шаманка тяжело опустилась на корточки перед ними, её костлявые колени хрустнули. Её мутные глаза изучали их, как всегда, без эмоций.

– Вождю, моему сыну, надоела ваша тупость. Он приказал мне сначала научить вас хоть немного нашему языку, а потом и нагскому, чтобы вы не выглядели полными идиотами, когда он будет торговаться за вас с андрагорскими купцами.

Она ткнула посохом в сторону Сайласа.

– Тебя, дьявоглазого, и так будут покупать, как диковинную собаку. Но если ты сможешь понять, что о тебе говорят, и даже что-то вякнуть в ответ – цена вырастет. А она, – посох переметнулся к Ларе, – без языка стоит как хороший кусок мяса. С языком – как слуга, а не как скот.

Лара сжала губы, но промолчала. Сайлас же медленно поднял на старуху свой чёрный, горящий взгляд.

– Ты назвала меня дьявоглазым. Объясни.

– Я объясняю то, что приказано, – отрезала она. – А приказано научить вас говорить, сначала как орки, потом как змеи.

– Змеи? Что… – не успел вопросить Сайлас, как орчиха их перебила. – Начнём с простого. Вы – «шкар». Это значит «раб», «добыча», «пленник». Запомнили? «Шкар».

Дети молчали.

– Ну? – она стукнула посохом о землю.

– Шкар, – без выражения повторил Сайлас.

Лара тихо прошептала: – Шкар…

– Хорошо. Я – «Гро-Могха». Это «Костяная Мать», «Мать-Знахарь». Ваше племя – «Гло-Ра’Кха». Назовите меня.

Сайлас покосился на Лару. Девочка неуверенно произнесла:

– Гро… Могха.

– Близко. Ты, мальчик.

– Гро-Могха, – выдавил он.

Старуха кивнула, довольная не их успехом, а своей властью заставить их говорить.

– Вождь – «Дро-Гар». «Железная Челюсть». Запомните. Он очень любит, когда его называют правильно.

Она продолжила, тыкая посохом в предметы вокруг: земля, небо, вода, еда, варг. Слова были короткие, гортанные, полные твёрдых согласных. Дети повторяли их механически, как заклинание.

Урок длился до тех пор, пока последние краски заката не угасли в серо-лиловой мгле. Гро-Могха была безжалостным учителем. Она не хвалила, не подбадривала. Она тыкала посохом, повторяла слова с каменным выражением лица и ждала ответа. Молчание или ошибка встречались лишь прищуром её мутных глаз – молчаливым укором, который был хуже крика.

Сайлас повторял, глядя куда-то сквозь неё, вдаль, где уже зажигались чужие звёзды. Его губы шевелились, выплёвывая чуждые слоги: «гхаз» – камень, «рукх» – рука, «хур» – огонь. Каждое слово ложилось в его сознание тяжёлым, шершавым булыжником. Он учился не для того, чтобы выжить в мире орков. Он учился для того, чтобы понять, какую цену за него назовут, и что будут говорить о Ларе, когда её будут осматривать, как скот.

Лара же, напротив, втянулась. Её взгляд, сначала робкий, стал сосредоточенным. Она ловила каждое движение губ шаманки, стараясь уловить разницу между гортанным «х» и хриплым «рх». Она повторяла тише, но чётче. Её ум, отточенный годами наблюдения за жестокостью отца и расчётами для выживания в пустыне, схватывал закономерности.

Наконец, когда они с трудом, но всё же смогли назвать по порядку «земля, вода, огонь, варг, еда», Гро-Могха издала нечто среднее между фырканьем и одобрительным хрипом.

– На сегодня хватит. Завтра повторим. А потом начнём учить, как просить пощады и как говорить «да, хозяин».

Она тяжело поднялась, её кости снова жалобно хрустнули.

– Вы – «шкар». Но не глупые «шкар». Это хорошо. Спокойной ночи, «шкар».

Старуха развернулась и заковыляла прочь, растворившись в темноте между повозками, оставив после себя лишь запах сухих трав и ощущение ледяного, методичного давления.

Орк-страж, всё это время молча наблюдавший, принёс им ужин – ту же похлёбку, но на этот раз с большим куском вчерашней, подвяленной антилопы. И снова полную тыкву-горлянку воды. Награда за усердие.

Дети молча поели в сгущающихся сумерках. Когда Сайлас отложил пустую чашку, Лара вдруг тихо, но чётко произнесла:

– Аш.

Он посмотрел на неё. В её глазах в последних отсветах зари вспыхнула не та пассивная покорность, что была у него, а расчётливая решимость.

– Вода, – перевёл он.

– Аш – вода, – повторила она, кивая. – Хур – огонь. Мы их запомнили.

Она говорила не для того, чтобы блеснуть знаниями. Она говорила, чтобы закрепить это. Как инструмент. Если им суждено быть товаром, они будут самым информированным, самым понимающим товаром. Чтобы уловить момент слабости. Чтобы услышать то, чего от них не ждут.

Сайлас посмотрел на её маленькое, серьёзное лицо, озарённое первым бледным светом двух лун, и впервые за много дней в его душе, скованной льдом отчаяния, шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее надежду. Надежду на то, что они не сломятся окончательно.

Он кивнул и тоже тихо, будто заговор, произнёс:

– Гро-Могха. Дро-Гар.

– Хи-хи-хи… – прозвучало глубокое, тихое хихиканье, со стороны стража.

Сайлас поднял черные глаза с горящими пентаграммами, недовольно фыркнув: – Что!?

Орк скрестил руки, ухмыляясь произнес: – Твоя говорить слабо, на нашем язык.

Сайлас возмущенно поднял бровь, но не успел что-либо сказать, Лара его опередила: – Тогда ты теперь понимаешь какого это, тебя слушать…

Ухмылка орка тут же пропала, на что он недовольно фыркнул: – Вам пора в коробка.

Дети, выдохнули и послушно встали с места, по очереди забираясь в коробку. Перед тем как закрыть за ними дверцу, надзиратель, недовольно буркнул: – Я нормально говорить по-вашему… – с этими словами он хлопнул дверцей и закрыл щеколду.

Сайлас и Лара переглянулись в темноте, их взгляды задержались друг на друге, после чего Лара приложила руку к своим губам и слегка рассмеялась. Услышав смех сводной сестры, мальчик последовал ее примеру, его смех был громче.

Однако, довольно скоро смех затихает. Лара встревоженно смотрит куда-то в темноту, а Сайлас, благодаря своим глазам, замечает это. Он аккуратно кладет свою руку, на руку девочки.

– Что-то не так?

Она качает головой, вытирая второй рукой внезапно выступившие слезы.

– Лара… Я… Я вижу…

Она шмыгает носом, после говоря: – Да, я знаю. Я… просто… – она выдыхает, – Мне страшно.

– Я рядом, ты же знаешь.

– Надолго ли? – спрашивает она, поднимая взгляд в сторону, где должен сидеть Сайлас. – Ты им интересен… В тебе есть ценность, а я… Я просто… девочка…

Тишина после её слов была гуще темноты в ящике. Слова висели в воздухе, холодные и острые, как обнажённый клинок правды. Сайлас почувствовал, как его собственная, мимолётная радость угасла, уступая место леденящему осознанию. Он сжимал её руку, но её страх был сильнее его хватки.

– Ты не «просто девочка», – выдохнул он, и голос его звучал хрипло. – Ты Лара. Ты…

Он запнулся. Он хотел сказать «ты умная», «ты сильная», «ты всё для меня». Но эти слова были как пыль в пустыне – ничего не значили перед лицом логики работорговцев. Шаманка сказала это прямо: без языка – мясо. С языком – слуга. Её ценность была условной, производной от её полезности. А его ценность была в нём самом – в его глазах, в его силе.

– Они… они тебя не тронут, – сказал он, и это прозвучало как молитва, а не как уверенность. – Пока я им нужен… пока я послушен…

– А если ты перестанешь быть послушным? – её шёпот был едва слышен. – Или если в Андрагоре тебя купят, а меня… Меня оставят оркам? Или продадут куда-то отдельно?

Она вытащила руку из-под его ладони и обхватила свои колени, съёжившись в темноте.

– В Асе мы были вместе. В пустыне – вместе. А здесь… здесь могут разлучить. Навсегда.

Это был самый страшный кошмар. Хуже смерти. Хуже пыток. Быть оторванным от единственного родного существа во всей вселенной. Эта мысль жгла Сайласа изнутри сильнее любой ярости.

Он резко потянулся, нащупал её плечо и притянул к себе, обняв так крепко, как только мог.

– Нет, – прошипел он ей прямо в ухо, и в его голосе зазвучала не ребяческая решимость, а что-то древнее и твёрдое, как лёд в глубине гор. – Нет. Слушай меня. Они хотят продать нас дорого. Два «шкар», которые понимают речь, стоят больше, чем один. Два «шкар», которые… которые держатся вместе, – он искал слова, – они… интереснее. Как пара варгов. Сильнее вместе.

Он отстранился, пытаясь разглядеть её лицо в кромешной тьме, которую лишь слегка нарушали его сверхъестественные глаза.

– Мы будем учить их слова. Оба. Ты быстрее учишься. Ты станешь… ценным переводчиком. Ты нужна, чтобы объяснять, что я… что я такое. Без тебя я просто дьявоглазый уродец. С тобой я… – он замолчал, не зная, как закончить.

– С тобой я не одна, – закончила за него Лара, и в её голосе послышалась слабая, дрожащая твёрдость. Она снова взяла его руку и сжала. – И ты не один. Они не поймут этого. Но это правда.

Они сидели так, прижавшись лбами друг к другу, слушая, как снаружи ветер гуляет по саванне и воют далёкие гиены. Их страх не исчез. Он был тут, в ящике, тёплый и липкий, как пот. Но теперь он был общим. И пока они держались друг за друга, он не мог раздавить их поодиночке.

– Завтра, – прошептал Сайлас, – мы выучим слово «вместе». На их языке. И на языке змей. И будем повторять его каждый день. Чтобы они запомнили.

Лара кивнула в темноте. Её слёзы высохли. На их месте появилась новая, хрупкая, но уже не детская решимость.

Глава 18

Утро было серым и влажным, с туманом, цеплявшимся за высокие стебли травы, как призрачная шерсть. Лагерь просыпался в молчаливой спешке – после нападения гноллов, несколько недель назад, каждая лишняя минута на одном месте все еще казалась рискованной. Ящик детей открыли раньше обычного. Воздух, ворвавшийся внутрь, был холодным и свежим, пахнущим мокрой землёй.

Они уже сидели, ожидая, когда им принесут завтрак, но вместо еды к ним, опираясь на посох, приблизилась знакомая, сгорбленная фигура. Гро-Могха выглядела ещё более древней в этом рассеянном свете, её морщинистое лицо напоминало высохшее русло реки.

– Вставать, шкар, – хрипло бросила она. – Утро не для сна. Утро для ума. Повторяйте: гхаз.

– Гхаз, – без колебаний ответил Сайлас. Камень.

– Аш.

– Аш, – чётко сказала Лара. Вода.

Старуха прищурила свои мутные глаза, медленно переводя взгляд с одного на другого. Они повторяли не механически, как вчера. В их голосах была внимательность, почти вызов. Она это почуяла.

– Хур.

– Хур, – хором ответили дети. Огонь.

Гро-Могха на мгновение замерла, оценивая. Потом кивнула, больше себе, чем им.

– Хорошо. Сегодня новые слова. Часть тела. Рукх – рука.

– Рукх, – повторили они.

И тут, прежде чем она успела назвать следующее, Сайлас поднял голову. Его чёрные глаза, ещё неяркие в утреннем свете, смотрели прямо на неё.

– Гро-Могха. Научи слову. Важному слову.

Шаманка фыркнула.

– Ты не решаешь, что важно, шкар. Я решаю.

– Слово «вместе», – твёрдо сказала Лара, подхватывая инициативу.

Старуха медленно повернула к ней голову. В её взгляде промелькнуло любопытство.

– «Вместе»? Зачем рабам слово «вместе»? Вы – собственность. Вещи. Вещи не бывают «вместе». Они лежат в куче.

– Научи, – повторил Сайлас, и в его голосе зазвучала та же сталь, что была вчера, когда он давил страх. – На языке орков. И на языке… змей.

Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь далёкими окриками орков, грузящих повозки. Гро-Могха смотрела на них долго, её палец постукивал по узловатому дереву посоха. Она видела не просто упрямых детей. Она увидела, как они держатся плечом к плечу, как их взгляды, обращённые к ней, полны одной, совместной воли.

И вдруг уголок её беззубого рта дёрнулся. Выражая… интерес. Как у учёного, заметившего неожиданное поведение у подопытных крыс.

– Грот-та, – произнесла она отрывисто. Гортанное «гр», твёрдое «тт». – На нашем языке. Означает «связка», «пучок». Как прутья для стрел. Как волки в стае. Грот-та.

– Грот-та, – повторили они, и это слово, тяжёлое и сплочённое, упало между ними, как обет.

– На языке змей, – продолжала она, и её голос стал ниже, сиплее, будто она имитировала шипение, – Шесс-кха. Два «с», сливающиеся в шелест. «Шесс-кха». Означает «сплетённые», «единая нить». Как коса. Или удавка.

– Шесс-кха, – прошептала Лара, и это слово вышло у неё на удивление точно, с нужным свистящим призвуком.

Сайлас лишь кивнул, запечатывая оба звука в памяти.

Гро-Могха наблюдала, как они переваривают слова. Потом она хмыкнула.

– Глупые шкар. Учите слова, которые укрепляют ваши цепи. Грот-та вы – собственность орков. Шесс-кха вы будете – собственность нагов. Всё равно что учить название своего ящика.

Она тяжело поднялась, чтобы уйти, но на прощанье бросила, уже почти скрывшись в утреннем тумане:

– Но хитрые шкар. Умные шкар. За это, возможно, вас не купят разные владельцы.

***

Месяцы в пути превратились в странный, двойной ритм жизни. Снаружи – бесконечное, монотонное движение через меняющиеся пейзажи: саванны сменялись лесистыми предгорьями, потом снова равнины, но теперь с рядами странных, колючих деревьев и признаками давно заброшенных каналов. Воздух постепенно становился суше, горячее, пахнул пылью и чем-то едким, минеральным – дыханием приближающейся пустынной Андрагоры.

А внутри их деревянного мира шла своя, напряжённая жизнь. Их ящик стал классной комнатой и крепостью.

Каждое утро и каждый вечер к ним приходила Гро-Могха. Её уроки стали строже, сложнее, но и… методичнее. Сначала шла оркская лексика: части тела, оружие, направления, простые глаголы («идти», «стоять», «молчать», «слушать»). Она приносила предметы – кусок кожи, камень, стрелу – и заставляла их называть, поправляя произношение ударом посоха по земле, но уже без прежнего презрения.

Потом, когда основы улеглись, она перешла к змеиному. Этот язык был иным. Он струился, извивался, полнился шипящими согласными и долгими гласными. Слова казались скользкими, их было труднее ухватить. Гро-Могха объясняла его так: «Язык орков – это удар топора. Язык змей – это укол кинжала. Или яд». Она учила их не только словам, но и манере: опускать взгляд при обращении, делать небольшой, почти невидимый поклон головой, говорить тихо, чётко, без эмоций.

Сайлас учился как солдат, штурмующий крепость. Он вбивал слова в память силой воли, ассоциируя их с образами: «кха’зит» (повелитель) – с лицом вождя Дро-Гара; «шссар» (змея) – с холодным шипом льда в его собственной ладони. Его произношение было грубоватым, но твёрдым. Он запоминал фразы, которые могли пригодиться для выживания: «Я не опасен», «Это моя сестра», «Я слушаюсь».

Лара же погрузилась в язык как в реку. Она ловила интонации, улавливала грамматические паттерны. Её ум работал иначе – не через силу, а через понимание. Она первой заметила, как меняется окончание глагола в зависимости от статуса, говорящего и слушающего. Она тихо спрашивала Гро-Могху: «А если раб говорит с купцом, это другой суффикс?» Старуха сначала фыркала, потом, сквозь зубы, давала пояснения. Ларе язык наг давался легче; она могла уже строить простые, но грамматически верные предложения. Она учила слова, которые описывали ценность: «полезный», «редкий», «послушный», «обучаемый».

Всё свободное время между уроками и в темноте ящика они практиковались. Шёпотом, чтобы не слышал страж:

– Грот-та, – бросал Сайлас.

– Шесс-кха, – отвечала Лара.

Они описывали друг другу то, что видели в щели, на двух языках: «Варг большой. – Кха’ракх мор гхур». «Дерево колючее. – Тхисс шшар усс».

Их мир сузился до размера ящика, но углубился до бездны двух чужих цивилизаций. Они учили не только слова, но и культурные коды, зашифрованные в них: абсолютное почтение к силе у орков, холодную, иерархическую изощрённость наг.

Иногда Гро-Могха, довольная их прогрессом, приносила им что-то кроме еды: кусок сладкого сушёного фрукта, горсть орехов. Несмотря на оправдание в виде того, что это премия для раба, от подобных жестов веяло добротой.

Так шло время. Щели в ящике стали показывать уже не бескрайние травы, а жёлто-серые, выжженные холмы, усеянные камнями странного, фиолетового оттенка. Воздух дрожал от зноя. Однажды утром, глядя в щель, Сайлас увидел на горизонте не просто марево, а чёткие, геометрические силуэты. Башни? Стены? Слишком далеко, чтобы разглядеть.

В тот вечер Гро-Могха пришла не одна. С ней был Дро-Гар. Вождь окинул их оценивающим взглядом, потом что-то спросил у шаманки на их языке. Та коротко ответила. Дро-Гар повернулся к детям и на грубом всеобщем произнёс:

– Завтра мы войдём в предместья Андрагоры. Завтра вы увидите, кто будет вашими хозяевами. Завтра вы перестанете быть моими шкар. Вы будете… товаром.

Он помолчал, изучая их реакции. Сайлас лишь сжал кулаки. Лара опустила глаза в землю, как учили при обращении к высшим.

– Говорите, – приказал вождь. – Скажите что-нибудь на языке змей.

Лара подняла взгляд, но не на него, а чуть ниже, на его грудь, и чётко, без дрожи произнесла на беглом, шипящем нагском:

– Мы слушаем и готовы, великий Дро-Гар.

Вождь замер. Потом из его груди вырвался короткий, одобрительный хрип – орочий смех.

– Хорошо. Умная девочка. Не пропадет.

***

Рассвет того дня был не серым, а кроваво-красным, будто само небо проступило сквозь завесу пыли, поднятой тысячами ног и колёс. Воздух вибрировал от непривычного гула – не ветра в траве, а далёкого, непрерывного рокота жизни, которого они никогда не слышали.

Их вытащили из ящика не для еды. Орки, молча и сосредоточенно, привели их к другой повозке. На ней стояла не коробка, а клетка – с редкими, но прочными прутьями из тёмного, отполированного дерева, похожего на камень. Клетка была открыта со всех сторон. Это была витрина.

Их втолкнули внутрь. Щелчок массивного замка прозвучал как точка в конце долгой главы. Теперь они были выставлены напоказ. Пыль, ветер, взгляды – всё должно было падать на них напрямую. Лара инстинктивно прижалась к Сайласу в центре клетки, но он поставил её позади себя, приняв на себя первый, невидимый удар чужих глаз.

Караван тронулся в последний, короткий отрезок пути. Земля под колёсами сменилась на утрамбованную, твёрдую, как камень, дорогу, усыпанную мелким, острым гравием. Воздух загустел от новых запахов: едкой гари кузниц, пряностей, гниющих отбросов, запаха тысяч немытых тел и чего-то сладковато-гнилостного, от чего сводило желудок.

И тогда, когда караван начал огибать последний холм, впереди, на самом его гребне, орк-разведчик обернулся к колонне, вскинул руку и проревел на весь караван на своём гортанном языке, который дети теперь понимали:

– «Андрагора! «Врата Пепла» впереди! Готовьте товар!»

Сердце Сайласа ёкнуло. Андрагора. Не абстрактная цель, а название, брошенное в воздух, как вызов. И «Врата Пепла». Зеш’кар Урх на нагском, как учила Гро-Могха.

А потом они увидели сам город. Он не был похож ни на что, что они могли вообразить. Это не была Аса с её жалкими глинобитными стенами. Перед ними вздымались стены из тёмного, отполированного камня, что изгибались, сужались и расширялись, как тело гигантской змеи, опоясавшей холмы. Башни были не квадратными, а коническими, закрученными в спирали, увенчанными острыми шпилями, которые в кровавом свете зари казались окровавленными иглами. Ничего прямого, ничего простого. Вся архитектура дышала змеиной грацией и угрозой.

Над главными воротами, которые были не прямоугольным проёмом, а гигантской, стилизованной пастью змеи с опущенной решёткой-языком, висело, отлитое из тёмного металла, знамя. Оно изображало стилизованную, змею, обвивающую скимитары. Андрагорский символ.

Дорога к воротам кишела жизнью из потоков караванов разных мастей. Повозки, запряжённые не только варгами, лошадьми или верблюдами, но и странными, чешуйчатыми вьючными животными с плоскими головами. Фигуры в капюшонах и лёгких, струящихся одеждах, скользящие между телег с неестественной плавностью. И стражники у ворот – не орки. Это были наги. Сайлас увидел их впервые. Существа выше любого человека, которого ему доводилось видеть в Асе, с мощными, змеиными туловищами, покрытыми переливающейся чешуей медного, оливкового и чёрного цветов. Вместо ног – гибкие хвосты, на которые они опирались. Их торсы были человеческими, но также покрытыми мелкой чешуёй, а лица – удлинёнными, с узкими, вертикальными зрачками и тонкими, почти не двигающимися губами. Они держали длинные, изогнутые копья и холодно, без интереса осматривали приближающийся караван.

Лара невольно вцепилась в рубашку Сайласа. Он сам застыл, впитывая вид нового мира, выросшего из иных законов, иной эстетики, иного представления о власти и красоте. Мир, построенный на хладнокровной жестокости и утончённом рабстве. И они, в своей клетке-витрине, были крошечной частью этого потока, втекающего в пасть каменной змеи.

Орк у ворот что-то крикнул на ломаном нагском. Один из стражников-наг медленно скользнул вперёц, его вертикальные зрачки скользнули по каравану, по клеткам с товаром, и на мгновение остановились на Сайласе. На его чёрных, горящих в тени клетки глазах. Зрачки нага сузились в тонкие, заинтересованные щёлочки.

Засов на гигантских воротах с грохотом начал подниматься, открывая тёмный проход в самое сердце Андрагоры. Их путь по саванне закончился. Теперь начиналось погружение.

Караван вполз в Андрагору, как червь в утробу каменной змеи. Гул, бывший далёким рокотом, обрушился на них физически – волной звуков, запахов и движущихся тел. Клетка, прежде открытая пустошам, теперь плыла в бурлящем потоке жизни, ошеломляющей и чуждой.

Улицы были не прямыми, а извивающимися, как след змеи на песке. Дома, прилепившиеся к стенам и друг к другу, повторяли изгибы, их стены были вылеплены из того же тёмного, гладкого камня или из глины, выкрашенной в приглушённые охристые, терракотовые и болотно-зелёные тона. Окна были узкими, похожими на бойницы, а над дверями часто висели амулеты в виде свернувшихся змей или всевидящих змеиных глаз.

И население… Сайлас и Лара, прижавшись друг к другу в центре клетки, впитывали его глазами, едва успевая осмыслить.

Наги были повсюду. Их было большинство, и они задавали тон. Некоторые, как стражи у ворот, были почти полными змеелюдьми – мощные змеиные туловища в два обхвата, покрытые переливающейся чешуёй, венчались человеческими торсами с покрытыми мелкими чешуйками лицами и холодными, вертикальными зрачками. Они скользили по улицам с немыслимой для двуногих грацией, их хвосты оставляли на пыли гладкие борозды. Другие были ближе к людям: у них были ноги, но походка оставалась плавной, гибкой, а глаза и узкие, часто раздвоенные на концах языки выдавали их природу. Третьи и вовсе могли сойти за людей с болезненной, зеленоватой кожей и странными глазами, если бы не та же надменная холодность во взгляде и не украшения из змеиной кожи и сброшенных чешуек.

Орки других кланов выделялись, как скалы в ручье. Они были грубее, шумнее «их» орков из Гло-Ра’Кха, носили другую раскраску, иную сбрую на варгах. Они стояли у своих телег, гружёных рудой, шкурами и клетками с потрёпанными людьми-рабами, и горланили, торгуясь с нагскими надсмотрщиками.

А ещё были гноллы. Они держались обособленными, ворчливыми стайками, сидя в тени навесов или бродя по краю рынка. Их дикие, гиеноподобные морды с налитыми кровью глазами скалились в вечной, голодной усмешке. Некоторые бросали на клетку с детьми короткие, оценивающие взгляды, но, встретившись с глазами Сайласа, тут же отводили свои, с лёгким, едва уловимым поджиманием ушей. Страх. Почтительность. Вопрос, на который у него не было ответа.

И были гоблины. Маленькие, юркие, с кожей цвета заплесневелого мха и большими, острыми ушами. Они сновали под ногами, как крысы, таская тюки, подбирая оброненные монеты, яростно торгуясь из-за каждой железной безделушки. Их хихиканье и писклявая речь резали слух. Они казались жалкими, но их было очень много, и в их маленьких, жадных глазках светился неглупый, цинизм присущий матерому выживальщику.

Караван медленно пробивался к центру этого муравейника – к базару. И вот он открылся перед ними, и дыхание перехватило даже у Сайласа.

Это была не площадь, а гигантская, многоуровневая пасть. Лотки и прилавки каскадом спускались по склонам огромной чаши, вырубленной в скале. В воздухе стоял плотный, многослойный гам: крики аукционистов на нагском, рёв орков, визг гоблинов, лязг цепей, блеяние скота, запахи пряностей, жареного мяса, человеческого пота, экскрементов и благовоний. И над всем этим – приторно-сладкий, густой аромат больших, пурпурных цветов, которые вились по колоннам и навесам.

И повсюду – клетки. С рабами. Людьми, орками, видимо, из враждебных кланов, гоблинами, даже парой жалких, полумёртвых гноллов. Товар оценивали, ощупывали, заставляли открывать рты, показывать зубы. Нагские надсмотрщики с мертвенными лицами выкрикивали лоты.

Клетку с Сайласом и Ларой поставили на свободный каменный постамент у края этого ада. Они оказались на виду. Сотни вертикальных, бесстрастных змеиных глаз, жёлтых орочьих глаз, алчных гоблинских глазков устремились на них. Особенно – на Сайласа. На его бледную кожу, пепельные волосы и на те самые глаза, которые даже в тени рынка светились тихим, инфернальным углём.

Один из орков, появился перед клеткой детей, усаживаясь на корточки, он подергал решетки, проверяя их крепкость, а после взглянул на детей, произнеся на своем родном языке: – Не смейте устраивать проблемы моему Дро-Гару! Особенно ты, пацан… Продав тебя, наше племя сможет несколько недель праздновать.

Отстранившись, орк направился к своему вождю, который стоял чуть поодаль в компании своей матери и какого-то высокого нага, что даже при внушительном росте вождя, был выше того на голову, и это без учета длинного толстого хвоста, что, при желании, мог бы перекрыть узкие проходы базара. По всей видимости это какая-то важная персона со стороны торговой площадки. Когда орк подошел к ним, они продолжили что-то обсуждать.

Гро-Могха бросила свой мутный взгляд на парочку, после чего поковыляла к ним. Сблизившись, она заговорила с ними на всеобщем.

– Сегодня, я надеюсь, мы видимся в последний раз…

– Почему надеешься, а не знаешь наверняка? – поморщился Сайлас.

– Потому что на такую экзотику как ты, нужно найти особого покупателя, а не просто продать первому попавшемуся рабовладельцу.

– Тогда расскажи мне… Объясни все.

– Если найдется тот, кто сможет тебя купить, то он сам расскажет тебе все что тебя интересует. Ведь, у него будет знаний побольше моего, малец. А теперь прощайте и не распугивайте покупателей.

В дали, большой наг и Дро-Гар, продолжали свое обсуждение, в какой-то из моментов, наг повернул голову в сторону Сайласа, затем коротко кивнул. После этого жеста, они вновь перекинулись парой слов, а затем обо одновременно слегка склонили головы, то ли в знак заключения сделки, то ли попрощавшись. Большой змей, плавно развернулся и ускользнул куда-то в глубь базара.

Дро-Гар медленно приблизился к клетке, рассматривая детей, он пробурчал на гоблинойдском: – Обычно, когда большая часть пойманных рабов сбегает – то ехать в Андрагору даже не имеет смысла. Хорошо, что сегодня не тот случай. Готовьтесь, мне нужно чтобы вы вели себя послушно, когда появится потенциальный покупатель.

С этими словами, вождь отошел к одной из повозок каравана.

Сайлас и Лара уселись в обнимку на пол клетки, мальчик продолжал следить за обстановкой, то и дела ловя на себе неприятные взгляды. Наги с интересом заглядывались на мальчика, но не подходили, в то время как чуть ли не каждый проходящий мимо галдящий гнолл, как только замечал глаза Сайласа, умолкал и почтительно склонял голову, после чего проходил мимо.

Глава 19

Спустя несколько часов, между клеток и прилавков, по базару, словно по льду, а не по грубому песку, скользил один из змеев. Он был в разы ниже того администратора, что общался с Дро-Гаром, но выглядел более пластичным. На верхней части его тела черна накидка с капюшоном из-под которого виднеется, зеленоватое хмурое лицо, покрытое морщинами и темно-зелёными татуировками в замысловатом узоре, похожем на череп змеи. Его яркие желтые глаза горели даже в дали. Приближаясь ближе и ближе, становилась отчётливо видно, что длинные когтистые пальцы его рук прижимаются друг к другу в районе груди. Уже издалека его острый взор разглядывает именно Сайласа. Когда он вплотную приближается к клетке, рядом появляется тот самый орк, что проверял прочность прутьев. На ломанном змеином, склоняя голову, он проговаривает:

– Добрый день, Кха’зит.

Игнорируя любезность орка, змеелюд продолжает смотреть прямо в глаза Сайласа, проговаривая надменно спокойным голосом:

– Так это правда… На своих пустошах, вам удалось раздобыть демонического камбиона, интересно…

Орк чешет свой затылок, бормоча: – Что? Камбион? Разве это не полноценный архедемон? – Т-се... – фырчит надменный наг. – Будь это архедемон, от вас сюда бы долетел лишь пепел… Какая глупость.

Недовольный орк хмурится, бросая короткий взгляд на своего Дро-Гара, что все еще стоит где-то позади около одной из повозок клана, издали наблюдая за сделкой.

– Но, э…

– Не беспокойтесь. – змей заткнул того, – Я и не ожидал увидеть здесь что-то настолько невообразимое как архидемон. Я был готов заплатить установленную вами цену за любого, даже самого низшего демонического отребья и я… Не разочарован.

Настороженный продавец, мнет руки. – Так значит вы все-таки его…

– Пока нет. – вновь отрезал наг, не давая договорить. – Выпусти его, хочу посмотреть поближе.

Орк послушно кивает, подходя к клетке и отпирает ее.

– На выход, только пацан.

Сайлас бросает короткий взгляд на Лару, та еле заметно кивает ему, после чего он выходит из клетки, вставая перед покупателем.

Наг, поднимает руки, откидывая капюшон, оголяя лысую макушку и длинные седые волосы, свисающие с затылка. Слегка наклонившись, он прожигает Сайласа своим взглядом. Когтистой рукой, он слегка хватает его за челюсть своим указательным и большим пальцами. Повертев его из стороны в сторону, он приказывает: – Открой рот…

Сайлас, послушно делает то, что приказали.

– Хм… Ярко выраженных клыков – нет… Как и крыльев, и рогов… Интересно.

– П-почему? – осмеливается спросить орк.

– Чем ниже сословия демон родитель отродка, тем больше у отродка демонических черт. – прокомментировал змей.

– Это ведь хорошо? – переспрашивает орк.

Наг, незаметно для остальных, но не для Сайласа, перед чьим лицом он находится, возмущенно закатывает глаза, демонстрируя надоедливость и глупость данного вопроса.

– Я готов его купить

Орк приободряется, довольно проговаривая: – Замечательно, а девчонка?

Наг вопросительно посмотрел сначала на орка, потом перевел взгляд на девочку.

– Она показывала демонические глаза?

– Хм, нет, Кха’зит.

Змеелюд хмыкает.

– Тогда она мне не интересна.

Как только звучат эти слова, Сайлас отдергивает голову от рук нага и отходит к сестре, хватая ее за руку и говорит: – Шесс-кха!

Лара дрожит от обстановки, но чувствуя тепло брата, она смотрит сначала на него, затем на змея, повторяя: – Шесс-кха!

– Сплетенные? – переспрашивает наг.

В это время недовольный орк подходит к клетке, хватая Сайласа за руку и отдергивая от девочки, ворча: – Говорил же ничего не испортить!

– Отпусти! – слышится голос Дро-Гара, что, наблюдая за происходящим, оттолкнулся от повозки и направился к центру переполоха.

Орк послушно отпускает руку Сайласа, после чего мальчик тут же отходит обратно, вновь хватая за руку сестру, повторив: – Шесс-кха!

Вождь орков сблизился с змеем, нависая над ним, ухмыльнувшись, он проговорил: – Вас правда заинтересовал мой товар?

– Так и есть. – ответил наг.

– Видите ли… Мальчик послушный только когда рядом с ним его девочка. Поэтому он продается только в комплекте с ней.

Наг перевел суровый взгляд на парочку.

– Мне передали информацию только о демоне.

– Понимаю… – хмыкнул орк, – Но нужен ли он вам, если будет постоянно создавать проблемы? С ней, он будет покладист, как кот. Для любых ваших нужд.

Змей поднимает безэмоциональный взгляд на орка.

– Хорошо. Сколько девчонка стоит?

– В двое больше пацана. – улыбнулся орк.

– Т-се… – издал недовольный звук, змей. – Тогда, думаю, рискну и куплю без нее.

Дро-Гар театрально изобразил расстроенную физиономию.

– Тогда, я вынужден вам отказать. Я обещал пацану что его девчонка будет в безопасности, а безопасно ей будет там, где есть он. Поэтому по отдельности они не продаются. Так что, если вы не готовы платить, к сожалению, сделка сорвана.

Наг вновь бросает взгляд на парочку детей, на сей раз даже в его беспристрастном взгляде читается раздражительность. Проходит пару мгновений, во время которых он думает.

– Ладно. Девочку тоже покупаю, за требуемую вами сумму.

– Полагаю, вы сильно заинтересованы в товаре, раз согласились. – склоняет голову Дро-Гар, в знак заключения сделки.

Наг вновь фыркает, понимая, что его же интерес, сыграл против него, но он все еще готов заплатить, даже втридорога, но готов. Это понимает и Сайлас, который надеется, что благодаря этому нагу, ему удастся узнать о себе все.

Кха’Зит поднимает руку, ладонью к верху, после чего шипит уже на неизвестном ни для кого языке: – Дэ Мэг’Хар шхаешифашамон фар. Ешилуша дэшхафара дэр фэр жа лушава

Мгновение, из руки нага будто бы идет пар, а затем, в следующее мгновение формируется небольшой увесистый мешочек.

Орки посмотрели с небольшим удивлением, но это не то удивление, когда кто-то делает что-то впервые. Они уже видели подобное, просто не могут привыкнуть.

Змей протягивает мешочек, говоря:

– Тут нужная вам цсумма. Ни монетой меньше, ни монетой больше.

Дро-Гар кивает своему орку, после чего тот аккуратно берет мешок и развязывая его начинает перечитывать золотые, без каких-либо примесей монеты. Указывая пальцем на каждую, он шепчет:

– Одна, две, три, десять, тридцать… – закончив, восклицает, – Да! Тридцать!

Вождь орков ухмыляется, скрещивая руки: – Здорово это… Когда можешь что-то сказать и деньги валяться с неба.

Наг пренебрежительно посмотрел на него, но не решился что-либо сказать, что-то объяснять не имеет смысла.

– Он не просто что-то сказал… – прошептал Сайлас.

Взоры каждого устремились на мальчика. На губах змея дрогнула еле заметная ухмылка.

– Ты понял его мальчишка? – спросил орк-торговец.

Сайлас едва кивнул.

– Он сказал: «Я Мэг’Хар служитель твой. Великодушно дай мне много ценного». Или что-то вроде того… Звучало немного… Коряво.

Оба орка вопросительно смотрели на мальчика, в то время как наг уже и не скрывал ухмылку, это его явно позабавило. Он едва кивнул, говоря: – Вы получили деньги. Теперь свяжите руки мальчику, чтобы он не мог использовать магию. А также, обоим повесьте путы на ноги, чтобы не убежали.

Орк торговец все еще смотрит на мальчика, пытаясь понять, как он так знает язык, на котором только что бурчал наг, в этот момент Дро-Гар пихает его и н приходит в себя. Орк быстро направляется к повозке, на поиски веревок.

Быстро вернувшись, он резко опустился и перевязал ноги девочки, затем Сайласу, потом он поднялся и заковал его руки, а после, остатком длинной веревки он протянул ее между двумя шкарами, тем самым привязав сводных брата и сестру друг к другу, сделав все, чтобы попытки побега были неудобными и нецелесообразными.

Змей кивнул, выражая благодарность торговцам, а после развернулся, элегантно отплывая по песку на своем хвосте.

– За мной, шкары…

Сайлас и Лара медленно поволоклись за ним из-за неудобства пут. Постепенно они немного отставали, на что наг спокойно подначивал: – Быстрее…

***

Когда они покинули заполненный базар, наг чуть замедлил темп, давая время детям нагнать его.

– Быстрее. У меня нет желания провести остаток дня тут, ожидая пока вы доковыляете своими маленькими ножками. – со спокойным возмущением промолвил наг.

– Простите, кха’зит… – выдохнула Лара, – но путы слишком тугие. Нам не удобно идти так.

– Иначе вы попробуете убежать. – фыркнул змей.

– Нам некуда бежать… – буркнул Сайлас, дергая связанными руками. – Хотел бы сбежать, сделал бы это намного раньше.

Наг остановился, повернув корпус, чтобы посмотреть на детей, что шли позади. Несколько мгновений размышлений и он поднял руку чтобы щелкнуть пальцами. Резкий щелчок и путы на ногах детей обрываются.

– Теперь, нагоняйте.

Змей возобновил движение, а брат с сестрой поволоклись за ним, в необходимом темпе. Сайлас хотел было поравняться с ним, но Лара тут же отдернула его.

– Ты чего?

– Забыл, что говорила Гро-Могха? Шкар идет позади кха’зита.

Сайлас фыркнул, но замедлился.

– Быть рабом...

Лара обеспокоенно посмотрела на него, но ничего не сказала. Она могла бы сказать, что это временно, что все изменится, но она не могла. Не могла сказать того, в чем не была уверена.

– О чем вы перешептываетесь? – прозвучал строгий, но спокойный голос.

– Простите, кха’зит. – склонив голову, ответила девочка.

– Вижу, девчонку научили манерам. Славно, значит не придется самому тебя готовить.

Они свернули с бурлящего русла базара в узкий, тенистый каньон между двумя высокими, слепыми стенами домов. Воздух здесь был другим – не густым от запахов толпы, а стоячим, пропахшим пылью, сухой глиной и слабым, едким ароматом тех самых пурпурных цветов, что вились по карнизам. Шум рынка отступил, превратившись в глухой, далёкий гул, словно они спустились под воду.

Улочка извивалась, повторяя причудливый, нечеловеческий план города. Под ногами вместо грубого гравия лежали отполированные временем и тысячами проходов каменные плиты неправильной формы, плотно пригнанные друг к другу. Свет сюда пробивался лишь узкой полосой между крышами, окрашивая всё в холодные, сизо-зелёные тона.

Наг скользил впереди, его хвост не издавал ни звука, лишь изредка мелькал кончик, указывая направление на повороте. Он не оглядывался. Он был уверен, что они последуют, как уверен в том, что тень последует за солнцем.

Ещё один резкий поворот – и они вышли из щели.

Перед ними открылась иной Зеш’кар Урх.

Это была широкая, плавно изгибающаяся улица-терраса. Воздух здесь был чище, просторнее. По обеим сторонам высились не лачуги и склады, а особняки. Они тоже были лишены прямых углов – стены мягко закруглялись, фасады украшали сложные, перетекающие друг в друга барельефы, изображавшие змей, сплетающихся в геометрические узоры, или абстрактные, гипнотические спирали. Окна были шире, забраны ажурными решётками, отливающими тусклым серебром или тёмной бронзой. У некоторых входов, поднятых на несколько ступеней от уровня улицы, стояли неподвижные, как статуи, стражи-наги в лёгких, но явно церемониальных доспехах. Их вертикальные зрачки скользнули по процессии – хозяину и его новым шкарам – без интереса, но с отметкой.

Здесь почти не было суеты. Изредка проплывала другая фигура нага в струящихся одеждах, или мелькала в дверном проёме тень слуги-гоблина. Тишину нарушал лишь далёкий плеск воды – где-то поблизости должен был быть фонтан или канал.

Их хозяин, не замедляя хода, двинулся по этой улице. Его силуэт на фоне изысканных фасадов выглядел уже не просто как покупатель с рынка, а как полноправная часть этого мира тихой, холодной роскоши и власти. Он вёл их не в трущобы и не в казармы рабов. Он вёл их к себе домой. В место, где власть выражалась не в крике и битье, а в совершенстве линий, в безмолвии стражей и в тяжёлом знании, витавшем в самом воздухе.

Сайлас, шагая за ним, сжимал кулаки под верёвкой, связывающей его с Ларой. Его чёрные глаза скользили по барельефам, по стражам, по беззвучно скользящим фигурам.

Сблизившись с вратами одного из особняков, змей поднял руку, и они во мгновение отварились, словно по волшебству. Змей продолжал плавно двигаться вперед, игнорируя неровности, при подъёме на ступени. Когда он оказался у большой входной двери, они отворились. Как только он нырнул через порог, его встретила девушка лет тридцати с серыми кошачьими ушками и хвостом. Одета она была в недорогую, но практичную одежду, в которой было бы удобно выполнять домашние дела. Склонив голову, она произнесла: – Добрый день, кха’зит Мэг’Хар.

– Добрый, Майва…

Вслед за змеем, в поместье зашли и Сайлас с Ларой. Майва бросила взгляд на них, затем на своего хозяина, но не поднимала глаз выше его плеч.

– Эти двое, новые рабы. Мне нужно чтобы ты отмыла их и накормила. Затем приведи их ко мне.

– Да, кха’зит Мэг’Хар.

Плавным движением, наг сдвинулся с места, отползая в одну из дальних комнат.

Девушка бросила свой спокойный взгляд на детей, оценивая их вид. Заметив глаза Сайласа, она слегка поморщилась, но это было едва заметное движение.

– Настоящая кошко-девочка… – удивленно выдала Лара, рассматривая ушки служанки.

Девушка недовольно фыркнула.

– Что ты сказала?

– Простите… – прошептала Лара.

Девушка сделала шаг вперед.

– Никогда не видела полукровку арыси и человека?!

– Я, эм… П-п…

– Никогда не видели. – уверенно ответил Сайлас, делая шаг вперед, вставая между сестрой и женщиной впереди.

Служанка посмотрела на него оценивающим взглядом.

– Мне казалось в Алирии достаточно как арысей, так и полукровок.

– Мы не из Алирии.

В ответ на слова мальчика, девушка удивилась.

– Тогда откуда?

– Из Асы. – нахмурился Сайлас.

– Асы? – переспросила рабыня. – Где это?

– На севере, за горами.

Глаза женщины расширись от еще большего удивления.

– Мне казалось, за горами ничего нет.

– Э-это не правда… – прошептала Лара.

– Хорошо. Тогда, я могу простить вас за ваше отсутствие воспитания. Однако, мы в будущем еще обязательно обсудим правила приличия как перед хозяевами, так и перед старшими вроде меня. А теперь… – она прикладывает руку к груди. – Позвольте представиться. Я Майва. Главная служанка дома Эш’Шахара.

– Сайлас…

– Лара…

Коротко ответили оба ребенка. В ответ на это, девушка лишь фыркнула, разворачиваясь.

– Идите за мной, мне приказано отмыть вас и покормить.

Дети покорно направились за ними, Лара, немного напуганная, от того, что ей так жестко ответили ранее, не поднимала голову, плетясь прямо за братом. Сайлас же, недовольный, был спокоен. Знание что перед ним тоже рабыня, подстрекали его задавать вопросы. Без любезностей, он начал: – Ты сказала, что ты полукровка арыси и человека. Кто такие арыси

– Т-се. – возмутилась девушка. – Какие невоспитанные нынче дети.

– Я хочу знать.

В очередной раз фыркнув, Майва отвечает: – Арыси – это раса прямоходящих диких кошек. Если в двух словах, мальчик.

Сайлас призадумался, после сказав: – Моя сестра смотрела на тебя с восхищением, а не как на урода.

Майва на мгновение приостановилась, ее ушки слегка дернулись, но затем она быстро возобновила шаг, ничего не ответив.

Проходя дальше по коридорам, Дети пересекаются с идущими на встречу другими рабами. Все одеты практично, но без изысков, каждый склоняет голову проходя мимо Майвы, большая часть не смотрит на детей, даже из любопытства. Каждый занят каким-то своим делом.

Коридоры особняка были такими же извилистыми, как и улочки города, но тихими, почти беззвучными. Стены из тёмного полированного камня поглощали звук шагов. Воздух был прохладным и пахнул воском, сухими травами и лёгкой, незнакомой пряностью.

Они встречали других слуг. Все двигались с той же целенаправленной, беззвучной эффективностью. Мужчины и женщины, в основном люди, но попадались и другие полукровки – с лёгким звериным оттенком в чертах, чуть заострёнными ушами, необычным цветом глаз. Их одежда – простые туники и штаны из некрашеного льна – была чистой, но лишённой какого-либо украшения. Это была униформа дома.

При виде Майвы каждый, не прерывая шага, слегка склонял голову. Этот жест был отточенным, автоматическим – не выражение уважения к личности, а ритуал признания иерархии. Майва отвечала едва заметным кивком или вовсе не реагировала, её кошачьи уши лишь слегка поворачивались, улавливая звуки дома.

На детей почти никто не смотрел. Лишь раз одна пожилая женщина с седыми волосами, таща корзину с бельём, на мгновение подняла на них глаза. Взгляд её был пустым, усталым, лишённым любопытства. Она увидела новых шкар – грязных, связанных, с испуганной девочкой и мальчиком со странными глазами – и тут же опустила взгляд, как будто увидела просто ещё один предмет мебели, который нужно будет обходить. Новички в доме Эш’Шахара были не событием, а потенциальной проблемой, дополнительной работой или, в худшем случае, источником гнева хозяина. Лучше не замечать.

Глава 20

Майва остановилась перед неприметной дверью из тёмного дерева. Она откинула простую задвижку и толкнула её.

– Комната для омовения, – сказала она, входя внутрь.

Помещение было небольшим, выложенным гладкой, легко моющейся плиткой. В центре стояла большая деревянная бочка, уже наполненная водой – не ледяной, а слегка тёплой, от неё поднимался лёгкий пар. На каменной скамье лежали куски грубого, серого мыла, похожего на застывший жир, и стопка чистых, но поношенных полотняных полотенец. В углу дымилась маленькая глиняная курильница, отгоняя насекомых терпким, горьковатым запахом.

– Снимите с себя эту грязь, – приказала Майва, её голос в каменных стенах звучал особенно чётко. – Всё. Одежду выброшу. Вам выдадут новую. Я подожду за дверью. И… – она бросила взгляд на верёвку, связывающую их запястья, – можете снять это. Убежать отсюда невозможно.

Она вышла, прикрыв дверь, но не закрыв её на засов. Её тень осталась виднеться в щели.

Сайлас и Лара остались одни в комнате, наполненной тихим плеском воды. Впервые за долгие недели они были в помещении с дверью, которую не заперли.

Пепельноволосый, не колеблясь, принялся за узел на верёвке, связывающей их запястья. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе со льдом, сейчас были неуклюжими от усталости и напряжения, но он справился. Верёвка соскользнула на пол с глухим шлепком, оставив на коже красные, натёртые полосы.

Он тут же приступил к грязной рубахе, сбрасывая её через голову и бросая в угол к вороху тряпья, что уже был их старой одеждой. Его тело, бледное и тонкое, было живой картой страданий: жёлто-зелёные синяки от пинков орков, шрамы от царапин гончих-ящериц, старые, белые полосы от ремней и палок Миколо. Он не обращал на это внимания, как не обращал внимания на Лару. Для него раздевание было чисто практическим действием, следующим шагом в цепи приказов: освободиться от грязи, чтобы не запачкать воду, которую потом придётся кому-то менять.

Но для Лары это было иначе.

Она стояла, прижавшись спиной к прохладной двери, и смотрела. Не на шрамы – она видела их и раньше, когда перевязывала ему раны. Она смотрела на сам акт обнажения. В Асе, пусть они и спали в соседних комнатах, двери не было и всегда было видно друг друга, но всегда в одежде, под грубыми одеялами. В пустыне тоже самое, сон всегда был в одежде, как и в коробке орков. Здесь, в этом замкнутом, сыром каменном ящике, не было куда отвести взгляд. Свет из щели под дверью и тусклый свет из окна выхватывали худые лопатки Сайласа, рёбра, выпирающие под кожей, грязные пятна на спине.

Чувство неловкости накатило на неё горячей, стыдливой волной. Это было не отвращение, но что-то смутное, детское и в то же время взрослеющее – осознание его и своей наготы как чего-то частного, запретного. Он был её братом, её единственной семьёй, её защитником. Но он был и… мальчиком. А она – девочкой. И этот простой, биологический факт внезапно обрёл вес в тесной комнате под присмотром чужой тени за дверью.

Сайлас, уже стаскивая изодранные штаны, обернулся. Его чёрные глаза с алыми пентаграммами, всегда такие ясные и прямые, встретили её растерянный взгляд.

– Чего? – спросил он просто, без раздражения.

Лара быстро опустила глаза в пол, чувствуя, как её щёки горят.

– Ничего… – пробормотала она, её голос прозвучал тоньше обычного.

– Вода тёплая, – сказал он, как будто это было самым важным, и, скинув последнюю грязную тряпку, шагнул к бочке. Он неловко, по-детски, забрался в неё, вода с плеском перелилась через край. Он замер на секунду, закрыв глаза, и по его лицу прошла гримаса почти блаженства от простого ощущения тепла и чистоты. – Иди уже. Пахнешь хуже, чем гнолл.

Этот грубый, обыденный комментарий вернул её к реальности. Это был всё тот же Сайлас. Её Сайлас. Стыд отступил, сменившись привычной заботой и легкой досадой. Она кивнула, всё ещё не поднимая глаз, и медленно, с трудом развязывая узлы на своём истёртом рванном платье, начала раздеваться, стараясь делать это как можно быстрее и незаметнее, повернувшись к нему спиной.

Все еще прикрываясь, она быстро буркнула: – Закрой глаза!

– Эм? Чего?

– Закрой сказала!

Пепельноволосый мальчик выдохнул и закрыл глаза. Лара заглянула себе через плечо, дабы убедиться и вновь буркнула: – Руками закрой!

– Да что такое-то!? – возразил он, но послушно накрыл закрытые глаза руками.

Недовольно, все еще прикрываясь и не разворачиваясь к нему, Лара медленно, приставным шагом добралась до бочки и также неуклюже залезла в нее.

– Я могу уже открыть глаза?

– Нет!

– Да почему!? – Потому что!

– Как я буду мыться, если я ничего не вижу и руки заняты?

Девочка смущается, опускаясь ниже в вводу, булькая ртом. Немного поразмыслив, она поворачивается к нему, видя, что он все еще закрывает глаза руками, она приподнимается.

– Не открывай…

– Лара, блин… – фыркает мальчишка.

– Не открывай сказала…

Сайлас продолжает держать руки на глазах, как внезапно чувствует прикосновение холодного мыла и тряпки.

– Что ты…

– Тихо… Я сама тебя помою.

Он замер. Прикосновение было неожиданным, но не чужим. Грубая ткань, натёртая мылом, скользнула по его плечу, затем по спине, смывая засохшую грязь, пот и слои пыли саванны. Движения Лары были неуверенными, почти робкими, но старательными. Она терла, будто оттирала не просто грязь, а следы всего их пути – побои Миколо, пыль дороги, унижение рынка.

– Сам могу, – пробурчал он, но не сопротивлялся. Голос его потерял раздражение. В нём была усталость и облегчение. Позволить кому-то позаботиться о себе, даже таким простым способом, было немыслимой роскошью с тех пор, как умерла Марина. Он привык сам нести все: боль, грязь, ответственность.

– Замолчи, – тихо сказала Лара, и в её голосе не было приказа. Была концентрация. Она оттирала полосу старого синяка на его ребре, осторожно обходя свежие царапины. Её дыхание было слышно совсем рядом. – Ты всё делаешь сам. Всегда. Дай мне… дай мне хоть это сделать.

Она говорила не только о мытье. Она говорила о бремени, которое он взвалил на себя, дав клятву защищать её. О его силе, о его глазах, о его ярости. О том, что он всегда впереди, всегда щит. И сейчас, в этой тёплой воде, с закрытыми глазами, он на мгновение мог перестать быть камбионом, шкаром, оружием. Он мог быть просто Сайласом. Мальчиком, о котором заботятся.

Мыльная пена попала ему за ухо. Он дёрнулся.

– Эй, осторожнее!

– Не ной, – ответила она, но в её голосе прозвучала лёгкая, почти неслышная усмешка. Она продолжила, теперь уже с большей уверенностью, смывая грязь с его шеи, с худых, напряжённых плеч.

Для Лары это тоже был ритуал. Актом заботы она не просто мыла его. Она освящала их связь заново, после всех унижений. Она стирала с него прикосновения орков и оценивающие взгляды нагов.

Когда она закончила со спиной, она молча ткнула ему в руку мыло и тряпку.

– Теперь сам. И… можешь открыть глаза. Только не смотри на меня.

Он опустил руки. Его глаза, освобождённые, на мгновение встретились с её взглядом – она уже отвернулась, склонившись над водой, старательно намыливая свои тонкие, израненные руки. Её лицо было серьёзным, сосредоточенным, но в уголках губ таилось что-то неуловимое – может, смущение, а может, странное спокойствие от совершённого простого, человеческого действия.

Он взял мыло и принялся за дело, уже не закрывая глаз, но глядя в стену перед собой. Тишина в комнате была теперь не гнетущей, а почти мирной, наполненной только плеском воды и скрипом кожи о грубую ткань.

– Подожди… – задумался Сайлас, приподнимая голову.

– Что такое?

– Ты же глазела на меня, когда я раздевался… Почему мне нельзя?

Девочка, тут же вскипела одновременно от смущения и грубости его слов, закрывшись одной рукой, она повернулась к нему и ударила его тряпкой по спине. – Все! Ты достаточно чистый! Выметайся, дай мне помыться одной!

Сайлас почувствовал на своей спине неприятный шлепок.

– Эй!

Затем второй.

– Я сказала уходи, дурак!

– Да ладно, сейчас! Сейчас!

Торопясь, мальчик выскакивает из бочки, хватая полотенце и стремится к двери. Когда он выскальзывает за нее, Лара смотрит в след.

– Дурак, дурак, дурак, дурак!

Затем резко опустившись сильнее, так что почти булькает ртом, она бормочет себе под нос: – Я еще не готова, чтобы ты смотрел…

Прошло пару мгновений, как дверь снова приоткрылась, Лара, возмущенно вскрикнула: – Я же сказала, чтобы ты ушел!

Она подняла глаза и увидела строгий взгляд Майвы.

– Вы должны были сидеть тут пока я бы не принесла вам вещи. Увидеть мальчика за дверью, в одном полотенце не входила в мои планы.

– Простите… – прошептала Лара.

– Почему ты выгнала его?

– Разве непонятно… – прошептала девочка, вжимаясь в остывающую воду.

Майва продолжала смотреть на девочку строгим взглядом, после чего ее глаза слегка расширились, будто бы она поняла.

– Что же. Девочки все-же взрослеют раньше. Моя вина. Стоило отправить вас порознь. – Майва укладывает чистую одежду, – Закончи мыться и одевайся. Скоро встреча с кха’зитом.

Ловкими движениями, полу арысь оставляет Лару одну, выходя из комнаты.

***

Через пару минут, Лара, уже в новой одежде, выходит из ванной к ожидающим Сайласу и Майве. Она бросает взгляд на брата, что стоит в похожей одежде и вытирает свои пепельные волосы полотенцем.

– П-прости, что так резко выгнала...

– Ничего страшного, благо Майва была рядом и дала одежду.

– У вас нет времени на это... Вам нужно поесть. Кха’зит не любит ждать. И голодные рабы – невнимательные рабы.

Она развернулась и зашагала прочь тем же беззвучным, целенаправленным шагом, не оглядываясь, уверенная, что они последуют. Дети обменялись коротким взглядом. Новая одежда – простые штаны и свободные туники из грубого, но чистого льна – казалась чуждой на их телах.

Их провели не в большую столовую, а в небольшую, побочную комнату без окон, освещённую одной масляной лампой. В воздухе витал запах тушёных овощей и хлеба. На низком каменном столе уже стояли две деревянные миски с густой похлёбкой, два ломтя тёмного хлеба и два глиняных кувшина с водой.

– Десять минут, – отчеканила Майва, скрестив руки на груди и заняв позицию у двери. Её взгляд был не на них, а на щель под дверью, но её присутствие ощущалось физически, как стена.

Сайлас и Лара опустились на низкие табуреты. Еда была простой, но обильной и горячей. После недель походной баланды и вяленого мяса это было почти пиршество. Они ели молча, быстро, как привыкли в дороге, но теперь не из страха, что отнимут, а потому что над ними висел невидимый секундомер в лице Майвы.

Мальчик, прожевывая хлеб, изучал комнату. Ни украшений, ни ковров. Голые стены, стол, табуреты. Место для кормления инструментов, не более. Его взгляд скользнул по Ларе. Она ела аккуратно, стараясь не пролить. В новой одежде, с вымытыми, ещё влажными волосами, она казалась… другой.

Он отпил воды и тихо, так, чтобы не слышала Майва, пробормотал на ломаном нагском, который успел запомнить:

– Шесс-кха?

Лара подняла на него глаза. В её взгляде не было прежней паники или смущения. Она кивнула, тоже почти беззвучно.

– Шесс-кха, – прошептала она в ответ. Сплетённые.

Это слово, выученное как часть сделки, стало их тайным паролем, напоминанием. Они были чисты, сыты и одеты в чужую одежду. Но пока они помнили это слово, они не были просто шкарами дома Эш’Шахара.

Майва, не меняя позы, произнесла:

– Время. Вставайте. Кха’зит Мэг’Хар ждёт в кабинете.

Они отставили миски, ещё наполовину полные. Голод утолили, но насыщения не чувствовалось. Было ощущение, что их накормили не для них, а для предстоящей задачи – чтобы они не отвлекались на урчание в животах, когда хозяин начнёт с ними говорить.

Они поднялись. Лара инстинктивно поправила складки на тунике. Сайлас выпрямил спину, и его глаза, теперь отмытые от пыли, в полумраке комнаты горели двумя точками холодного, тревожного угля.

Майва повела их вглубь особняка. Коридоры здесь были шире, воздух – суше и прохладнее, пахнул не воском и травами, а старым пергаментом, металлом и той же слабой, но навязчивой пряностью, что висела в воздухе. На стенах теперь не было голого камня – их украшали редкие, но внушительные предметы: свиток в бронзовой оправе с непонятными письменами, стеклянный шар, внутри которого медленно клубился дым, стилизованная маска из тёмного дерева с пустыми глазницами.

Они не встречали больше слуг. Тишина здесь была напряжённой, словно само пространство затаило дыхание в ожидании чего-то важного. Даже шаги Майвы, обычно бесшумные, теперь отдавались глухим эхом по полированному полу.

Наконец она остановилась перед высоким арочным проёмом, затянутым не дверью, а тяжёлым занавесом из ткани цвета старой крови, расшитой серебряными нитями в виде тех же змеиных узоров. Она откинула его краешек жестом, полным автоматического почтения.

– Кабинет кха’зита, – тихо сказала она, отступая в сторону и указывая жестом внутрь. Её лицо было каменной маской, но в прищуренных глазах читалось предупреждение: «Сейчас всё решается. Будьте теми, кем вас хотят видеть».

За занавесом открывалось просторное, но не роскошное помещение – гостиная, служившая кабинетом. Свет сюда проникал не через окна (их не было видно), а через несколько больших, матовых светильников, подвешенных к сводчатому потолку. Их свет был рассеянным, холодным, выхватывающим детали, но не дающим тепла.

Стены были заставлены нишами, в которых лежали или стояли предметы: странной формы кристаллы, запечатанные сосуды с мутной жидкостью, окаменелости, книги в переплётах из какой-то тёмной кожи, старые свитки пожелтевшей от времени бумаги. В центре комнаты, на низком каменном постаменте, стоял широкий стол, заваленный свитками, чертежами и приборами, похожими на инструменты алхимика или хирурга – стеклянные трубки, весы, тигли.

И за этим столом, полупогружённый в тень, сидел Мэг’Хар.

Змей восседал, его мощный змеиный хвост был сложен кольцами у основания каменного кресла без спинки. Он снял накидку с капюшоном. Теперь была видна его голова, покрытая такими же тёмно-зелёными, замысловатыми татуировками, что спускались по шее на плечи. Его длинные седые волосы были убраны в тугой пучок. В руках он держал не перо, а тонкий металлический стилус, которым водил по какому-то схематичному рисунку на пергаменте.

Он не поднял головы при их входе. Он дал им время войти, встать на почтительном расстоянии от стола, ощутить тяжесть этого молчания, насыщенного знанием и безразличной властью. Воздух в кабинете был густым, как сироп, от запаха старой бумаги, химикалий и чего-то ещё – слабого, но ощутимого запаха озона, как после далёкой грозы или мощного разряда магии. Майва зашла следом, но осталась около входа, сложив руки и чуть склонив голову.

Мэг’Хар поднял взгляд, уголок его губ слега поднялся, сигнализируя об удовлетворении от лицезрения чистеньких детишек.

– Молодец, Майва.

– Да, кха’зит. – кивнула женщина.

– Итак, добро пожаловать в ваш новый дом. – змей обратился уже к детям.

– Благодарим, кха’зит. – склонив голову прошептала Лара.

Сайлас промолчал, но повторил жест.

– Итак, шкар... – кивнул он в сторону Сайласа, – Внимательно посмотри вокруг. Тебе предстоит запомнить расположение вещей в этой комнате, а также в соседней от моей. Ты был куплен быть моим личным шкаром, помогать мне в моих делах. Как ты уже понял, что-то да я о таких как ты знаю, так что... Со мной лучше не ссорится.

Мальчик молча продолжает стоять на месте, не поднимая голову.

– Когда к шкару обращаются, он может ответить. – спокойно произнес наг.

– Я понял, кха’зит.

– Славно. – кивнул мужчина, – Теперь девочка.

– Да, кха’зит? – слегка дрогнув, спросила девочка.

Мэг’Хар поднимает голову в сторону Майвы, спрашивая: – Дорогая Майва... Когда прибудет кха’зит Слан Эш’Шахара?

Девушка сильнее опускает голову: – Кха’зит Слан Эш’Шахара прибудет домой через два дня.

– Чудно. – Наг переводит взгляд на Лару, – Ты станешь подарком моей дочери на День Рождения, девочка. Майва будет обучать тебя полезным навыкам, а когда приедет моя дочь, ты станешь ее личной служанкой. Справишься?

– Да, кха’зит!

Сайлас поднимает взгляд, желая возразить.

– Предсказывая, твое возражение, шкар… – Мэг’Хар переводит взгляд на Сайласа. – У каждого шкара есть несколько свободных часов в день на свои личные дела, перед сном, естественно, не учитывая завтраки, обеды и ужин. Так что, видеться с сестрой ты сможешь регулярно.

Желтые глаза змея побегали от одного ребенка к другому, после чего он взмахнул рукой.

– Ну все... Майва, милая... Уведи их в общую комнату шкаров и расскажи им о правилах дома.

Глава 21

Майва развернулась, и её движение было столь же бесшумным и точным, как и всё в этом доме. Она не сказала «идите за мной». Она просто пошла, и они поняли, что должны последовать.

Их «экскурсия» не была похожа на рассказ, скорее инструктаж по выживанию.

– Это главный коридор, – её голос звучал тихо, но чётко, не нарушая тишины дома. Она указывала жестом, не останавливаясь. – На западе – личные покои семьи и кабинет кха’зита. Вам туда без вызова – запрещено. Карается поркой. На востоке – служебные помещения: кухня, прачечная, кладовые. Туда вы будете ходить по моему указанию или по расписанию.

Она сворачивала в боковые ответвления, показывая двери.

– Комната для омовения – вы уже видели. Комната для шитья. Комната для хранения утвари. Запомните, где что. Если заблудитесь и потревожите кха’зита или гостей – наказание.

Всё говорилось без эмоций, как зачитывание устава. Они проходили мимо закрытых дверей, из-за которых доносился запах трав или слышался тихий стук – другие слуги за работой. Никто не выходил.

Наконец, в дальнем конце служебного крыла, Майва остановилась перед ещё одной дверью. Она была проще, без орнаментов.

– Общая комната шкаров. Здесь вы будете находиться в свободные от обязанностей часы.

Она отворила дверь.

Помещение было просторным, даже пустоватым. Большая гостиная, если бы не её аскетичность. Несколько низких, прочных деревянных диванов, обитых потёртой тканью. Пара столов для еды или занятий. Несколько полок с немногими книгами, видимо, учебными и простыми играми – костями, фишками. На стенах – никаких украшений, только пара щитов с выцарапанными правилами на змеином и всеобщем. Окна были высоко под потолком, узкие, пропускающие мало света. Воздух пах старой древесиной, пылью и слабым запахом многих людей, живших здесь до них.

В разгар дня комната была пуста и тиха. Здесь не было жизни, пока шкары работали.

Майва пересекла комнату и показала на две двери в противоположной стене.

– Спальни. Левая – для женщин. Правая – для мужчин. Вход в чужую спальню запрещён. Карается.

Она откинула дверь в женскую спальню. Внутри стояли ряды простых, но крепких деревянных коек с тонкими матрасами и свёртками одеял. У каждой – небольшой сундучок для личных вещей. Всё было чисто, вымерено, безлико. То же самое она продемонстрировала в мужской – зеркальное отражение, разве что пространства чуть больше.

– Ваши места будут определены позже, – сказала она, возвращаясь в общую комнату. – Завтра получите свои обязанности и расписание. Отбой через два часа после захода солнца. Подъём – с рассветом.

Она оглядела их своим строгим, оценивающим взглядом, будто проверяя, впиталась ли информация.

– Сейчас я расскажу вам о ключевых правилах дома. Остальные, расписаны на стене. – Она показала сначала на текст, написанный на одном из щитов, а после указала на диванчики. – Присядьте и слушайте.

Дождавшись, когда дети усядутся, она встала перед ними.

– Итак, важное правила. кха’зит Слан Эш’Шахара, то есть дочь кха’зита Мэг’Хар самая главная кха’зит в доме. Таковой она стала после смерти своей матери, унаследовав фамилию и поместье. Если она сама вас не вызывает, вам лучше даже не попадаться к ней на глаза, не стоит ее злить. Если она что-то приказывает, вы слушаетесь. Если вы чей-то личный шкар, как, например, Лара будет личным шкаром кха’зит Слан, а ты, Сайлас, личным шкаром кха’зита Мэг’Хара, то закреплены за ними и слушаетесь их пока вам не прикажут идти отдыхать. В случае с тобой, Сайлас, если кха’зит Слан даст тебе какой-то приказ, он будет цениться выше приказа кха’зита Мэг’Хара, даже если ты закреплен за ним. Потому что кха’зит Слан мать этого дома и главная госпожа. Помимо этого, вы выполняете мои приказы, потому что я главная служанка в доме, однако, если вы выполняете какое-то поручение для своего кха’зита, естественно, я не смогу вам запретить. Однако, если вскроется что вы таким образом увиливаете от работы, прикрываясь работой для кха’зита, порка неминуема. Никогда не перечьте кха’зитам, даже если вы не его личный шкар. К женщинам кха’зитам, будьте в два раза почтительней, даже когда вас просят о чем-то неприятном. Если, отказав мужчине кха’зиту, по решению кха’зита Слан вас могут простить, то за отказ женщине кха’зиту – порка. Все ясно?

Сайлас бросил короткий взгляд на Лару, что уверенно кивнула, затем последовал ее примеру.

– Здорово. Тогда, как я уже говорила, остальные правила на стене. Будут вопросы, спросите после ужина. А сейчас отдохните тут, я вернусь за вами, когда будет время ужина.

Резко развернувшись, она уверенно направилась вон из шкарской общей комнаты. Тяжёлая дверь закрылась за Майвой с мягким, но окончательным щелчком. Тишина, висевшая в комнате и раньше, теперь обрела иную природу. Давление её присутствия ушло, оставив после себя лишь гул в ушах и тяжёлую, вязкую усталость.

Лара первой нарушила тишину, ее плечи обвисли. Она не плакала. Она просто сидела, уставившись в свои руки, лежавшие на коленях, словно пытаясь осмыслить тяжесть только что услышанного.

– Мать этого дома, – прошептала она, пробуя на вкус это странное, чужое сочетание слов. – Девочка… всего на пару лет старше… и она «мать».

Сайлас встал. Он подошёл к стене, к тому самому щиту с правилами. Его глаза, уже без пыли дороги, скользили по аккуратным, вырезанным строчкам на нагском и под ними – на грубом всеобщем. «Не бегать по коридорам. Не кричать. Не трогать чужие вещи. Мыть руки перед едой. Не поднимать глаза на кха’зита без разрешения. Не трогать предметы в кабинетах. Отбой по звону колокола. Нарушение – лишение ужина. Повторное нарушение – порка.» Все это выглядело как какой-то каталог дел, за которые следует наказание.

– Шесс-кха, – сказал он тихо, не оборачиваясь. Не вопрос, а утверждение. Проверка связи.

– Шесс-кха, – отозвалась Лара, но её голос звучал слабо, как эхо.

Он обернулся. Она сидела, сгорбившись, и вдруг показалась ему невероятно маленькой и хрупкой в этой большой, пустой комнате. Не стратегом, не переводчицей, а просто испуганным ребёнком.

– Ты… справишься? – спросил он, и в его голосе не было вызова, только тревога. Тревога за неё.

Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то знакомое – та самая упрямая искра, что помогала им выжить в пустыне.

– Придётся. – Она выпрямила спину. – У меня… будет работа. Чёткая. Я научусь. А ты… ты будешь рядом. В свободные часы.

Он фыркнул, отходя от стены и плюхаясь на диван рядом с ней. Диван скрипнул.

– Рядом. В отведённое время. Как подобает шкарам. – Он сказал это с горькой иронией, впервые полностью осознав унизительную регламентацию даже их общения.

– Зато мы знаем правила, – сказала Лара, уже скорее убеждая себя. – Знаем, чего не делать. Знаем, кто главный. Это… лучше, чем неизвестность у орков.

Она была права. Но эта «известность» была похожа на знание глубины пропасти, в которую тебя сбросили. Свобода кончилась. Приключение кончилось. Начиналась каторга расписания, поклонов и страха перед девочкой-повелительницей.

Лара осталась сидеть на диване, обхватив колени. Её взгляд блуждал по пустой комнате, по высоким, пыльным окнам, по полкам с унылыми играми.

– Здесь… много людей живёт? – тихо спросила она.

– Жило, – поправил Сайлас, вернувшись глазами к тексту. – И живёт. Просто сейчас все работают. – Он обернулся к ней. – Ты всё поняла, что она сказала? Про приказы?

Лара кивнула, её лицо было серьёзным.

– Твой хозяин – кха’зит Мэг’Хар. Моя хозяйка – кха’зит Слан. Её слово – закон для всех. Даже для её отца. И… для меня.

– Для нас обоих, – мрачно поправил Сайлас. – Если она прикажет мне прыгнуть в огонь, а он прикажет стоять на месте… – он не договорил, но вывод был ясен. Их система ставила их в положение возможного конфликта лояльностей с самого начала.

Он отошёл от стены и опустился на диван напротив Лары. Теперь они сидели лицом к лицу в пустом зале, двое маленьких фигурок в чуждом, замершем пространстве. Лара встала и подошла к одному из узких окон, встав на цыпочки, пытаясь что-то разглядеть снаружи. Виден был лишь кусочек внутреннего двора, вымощенный тем же гладким камнем, и стена другого крыла. Ни деревца, ни травы. Каменный колодец.

– Через два дня она приедет, – прошептала Лара, говоря о Слан. – Наша… хозяйка.

Она произнесла это слово, пробуя его на вкус, и оно было горьким и тяжёлым.

Сайлас прислонился к спинке дивана, уставившись в потолок. Его руки, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулаки, но не от ярости, а от концентрации. Он мысленно прокручивал правила, иерархию, угрозы. Его ум, отточенный выживанием, теперь начинал работать в новой парадигме – не как бунтаря, а как стратега в чужой, жёсткой игре. Он должен был понять правила лучше, чем те, кто их установил, чтобы найти в них лазейки. Ради себя. Ради Лары.

Тишина втягивалась в лёгкие густой, неподвижной пылью. Она была не из тех, что успокаивают – она застыла, как бульон, в котором варили страх поколений шкар. Сайлас чувствовал её на языке – привкус старой древесины, пота и безвыходности.

Лара, прислонившись лбом к прохладному стеклу, вдруг заговорила, и её голос, такой тихий, расколол эту густоту, как тонкое лезвие.

– Помнишь, в Асе, когда мы прятались в чулане от криков отца? Там тоже было тихо. Но это была наша тишина. Мы её делили. А эта… – она обвела рукой пустую комнату, – эта чужая. Её накопили другие. И нам теперь в ней дышать.

Сайлас не ответил. Он встал и медленно, словно ощупывая пространство, начал обходить периметр. Его пальцы скользнули по шершавой поверхности дивана, по холодному краю стола, по корешкам книг на полке. Он не читал названий. Он слушал. Он выстукивал ритм этого места. Здесь, в углу, пол под ногами прогибался чуть сильнее – значит, здесь чаще всего стояли или сидели. На этом диване ткань на подлокотнике была затёрта до блеска – поколение локтей. Эти царапины на полу у двери – от небрежно отодвигаемых табуретов уставших людей.

Он был камбионом, отродьем льда и тьмы, но в этот момент он чувствовал себя археологом, но раскапывающим не кости, а следы угасших надежд. Каждый след говорил о попытке прижиться, обустроить кусочек ада под себя. И о том, как система эти попытки методично стирала.

– Смотри, – он указал на одну из надписей на стене, рядом с официальными правилами. Кто-то старательно, почти невидимо, выцарапал ногтем или иглой три параллельные черты, а потом перечеркнул их одной. Это не было нагским. Это был немой крик на языке отчаяния. Счёт? Попытка магии? Просто отметка, что ты ещё жив?

– Что это? – Лара приблизилась, её дыхание стало чуть чаще.

– Кто-то считал дни. Или ночи. И потом… перестал.

Он поднял взгляд к высоким окнам. Свет, падающий оттуда, был жидким и серым, как вода после полоскания тряпок. Он не освещал – он лишь подчёркивал мрак в углах. В этом свете Лара, в своей простой тунике, казалась призраком – бледным, почти прозрачным пятном в каменном теле дома.

– Они нас сломают? – спросила она, не глядя на него, глядя на ту самую отметку на стене.

– Они попробуют, – ответил Сайлас. Его голос прозвучал не как угроза, а как холодный, безличный факт, похожий на скрип двери в далёком коридоре. – Они будут заставлять нас помнить каждое правило, каждый поклон. Они сделают так, что страх перед поркой станет естественнее, чем желание выпрямить спину.

Он подошёл к ней и положил руку на её плечо. Через грубую ткань он чувствовал хрупкость её костей, тонкий, как птичий, стук сердца.

– Но они купили нас вместе не просто так. Они знают, что ты – мой слабый нерв. А я… – он на миг замолчал, и в его чёрных глазах мерцали алые звёзды, – я для них – загадка в клетке. Они будут изучать. А чтобы изучать, им нужно, чтобы объект был стабилен. Чтобы его слабый нерв был в безопасности. Это наша лазейка, Лара. Их собственный интерес. Их правила. В них есть противоречие.

Лара медленно повернулась к нему. В её глазах уже не было прежнего детского испуга. Была усталая, взрослая ясность, отточенная пустыней и торгом на рынке.

– Значит, мы должны стать… идеальными шкарами? – она произнесла это без насмешки, как тактическую задачу.

– Да. Безупречными. Пока они не поймут, что безупречность – это тоже форма контроля. Над ними.

Где-то далеко, в глубине особняка, прозвучал глухой, медный удар – возможно, колокол на кухне, отмечающий смену дежурств. Звук прошёл сквозь стены приглушённым, но неотвратимым, как биение сердца этого каменного исполина.

Они обменялись взглядом. В нём не было утешения. Было понимание. Первый день их новой жизни подходил к концу, но битва ещё не началась. Она только готовилась, тихо, в этой пустой комнате, где двое детей учились дышать чужой тишиной и искать в ней слабые места – щели, через которые можно просунуть лезвие воли.

– Шесс-кха, – снова сказала Лара, и на этот раз в её голосе звучала не мольба, а клятва. Твёрдая, как клинок, отточенный на камне чужих правил.

– Шесс-кха, – повторил Сайлас. И в этот миг это слово означало уже не просто «сплетённые». Оно означало «заговорщики».

Глухой удар колокола повторился, уже ближе и отчётливее. Его звук ещё не успел раствориться в каменных стенах, как дверь в общую комнату отворилась.

В проёме, как тень, возникла Майва. На её лице не было ни одобрения, ни неудовольствия – лишь привычная служебная отстранённость.

– Кха’зит Мэг’Хар завершил трапезу. Теперь время для шкар. Идите за мной. Ужин.

Она не стала ждать ответа. Дети поднялись с диванов, их движения были ещё скованными, но уже лишёнными растерянности. Они шли за её спиной по знакомому уже коридору, но на этот раз Майва свернула не в сторону служебных помещений, а вглубь нижнего этажа, туда, где воздух становился теплее и гуще, а из-за поворота доносился приглушённый гул голосов и звон посуды.

Она откинула тяжёлую, пропахшую паром и жиром завесу из грубого полотна.

Их охватила волна тепла, света и шума.

Это была просторная, низкая столовая для слуг. Длинные деревянные столы, скамьи, грубо сколоченные, но прочные. В центре помещения пылал открытый очаг, над которым на крюках видели котлы. Воздух был насыщен ароматами – не изысканными, как в покоях хозяев, а сытными, простыми: тушёное мясо с кореньями, свежий хлеб, варёная крупа.

Здесь было человек двадцать, может, больше. Люди, полукровки, даже пара тщедушных гоблинов, ютившихся в дальнем углу. Они ели, говорили, передавали хлеб. Кто-то спокойно обсуждал работу, кто-то ворчал на лопнувший башмак, а в другом конце стола двое мужчин, улучив момент, сдержанно, но искренне смеялись над чьей-то историей. Это не была рабская казарма – это была… столовая рабочих после тяжёлой смены. Усталых, но не сломленных. Суровых, но не безмолвных.

Майва, к удивлению детей, не удалилась. Она кивком указала им на свободные места за одним из столов, а сама подошла к котлу и, вместе с дежурившей у очага пожилой женщиной, наполнила две глубокие миски похлёбкой, положила сверху по ломтю тёмного, душистого хлеба и принесла им. Затем она налила себе и села напротив, принявшись за еду с тем же практичным, лишённым суеты видом, с каким делала всё.

Лара осторожно пригубила из деревянной ложки. Глаза её расширились. Похлёбка была густой, наваристой, с кусками мяса и ячменем. Хлеб – не лепёшка из муки и воды, а настоящий, ржаной, с хрустящей корочкой. После орочьей баланды из протухшего зерна и вяленой ящерицы это было пиршество.

– Ешьте, не разглядывайте, – без раздражения сказала Майва, не поднимая глаз от своей миски. – У вас пятнадцать минут. После ужина – час на свои нужды в общей комнате, затем отбой.

Сайлас ел молча, но его чёрные глаза, чуть прищуренные, скользили по залу. Он видел иерархию, отличную от утренней. Здесь Майва, хоть и главная служанка, не царила – она была частью коллектива. Рядом с ней ела та самая пожилая женщина с очага, и они перекинулись парой тихих фраз о запасах муки. Молодой парень с руками, исцарапанными до крови (видимо, от чистки рыбы или овощей), получил от соседа тряпицу с мазью и кивок благодарности.

Это была система, но система выживающих, нашедших свои способы сосуществовать. Они не были семьёй. Но они были командой в осаждённой крепости, где у каждого была своя бойница и своя доля ответственности за общую стену.

Лара, осмелев, тихо спросила:

– Все… все здесь такие? Все служат дому?

Майва отломила кусок хлеба.

– Большинство. Есть садовники, конюхи – они живут в отдельном флигеле и едят там же. Здесь – те, кто работает в доме. Уборщицы, прачки, повара, посыльные, личные слуги. – Она бросила на Сайласа оценивающий взгляд. – И ассистенты. Каждому – своя ноша.

Внезапно гоблин в углу что-то громко и визгливо произнёс на своём языке. Рядом сидевший человек с забинтованной рукой спокойно шлёпнул его по затылку и пробормотал что-то успокаивающее. В этом жесте не было злобы – было привычное, почти отеческое раздражение. Гоблин смолк, обиженно хмыкнув, и снова уткнулся в свою миску.

Сайлас поймал взгляд одного из мужчин через стол. Тот был лет тридцати, с умным, усталым лицом и шрамом через бровь. Он смотрел на Сайласа не со страхом или отвращением к его глазам, а с холодным, аналитическим интересом. Не как на диковинку, а как на новый, сложный элемент в давно отлаженном механизме. Он слегка кивнул – не как другу, а как коллеге, которому предстоит работать в одном цеху. Потом отвернулся и продолжил разговор с соседом.

В этот момент Сайлас понял главное. Здесь не ломали души. Их здесь отливали в нужную форму. Как горячий металл льют в форму для инструмента. Процесс мог быть жёстким, болезненным, но цель была не в разрушении, а в создании функциональной детали. Страх, правила, иерархия – всё это было частью литейной печи. А ужин в общей столовой, этот короткий миг шумного, почти человеческого общения – был моментом, когда раскалённый металл ненадолго извлекали из огня, чтобы он не треснул, прежде чем закалить окончательно.

– Везде так? – шепотом спросила Лара.

– О чем ты? – переспросила Майва, улавливая ее шепот своими ушками.

– В Асе... – сглотнула девочка, – В месте откуда я родом, рассказывали, что в старые времена, было рабство... И оно было не таким. Людям доставались объедки, а работали они целый день и ночь, отдыхая пару часов. – затем она бросила взгляд на брата и продолжила, – Когда мы попали к оркам, я думала, что тут будет также.

Майва выдохнула, поднимая взгляд, отчетливо понимая, о чем говорит девочка: – Нет. Не везде так. Только от матери дома зависит то, как к шкарам будут относится. В доме Эш’Шахара принято относится лучше, чем во множестве домов. Однако, так было не всегда.

– Все началось, когда к власти пришла бабушка кха’зит Слан – кха’зит Эсса. – поддержала разговор старушка, что сидела рядом с Майвой, – Она дала своим шкарам лучшее отношение, при этом прав больше не стало, но стало больше благ и заботы со стороны кха’зитов.

– С чего вдруг такая доброта? – ковыряя похлебку, спросил Сайлас.

– Чтобы рабы реже умирали. – пояснила Майва.

– Раньше, из-за плохого обращения, рабов покупали на замену умершим. Сейчас же... Если покупается новый шкар, значит влияние и богатство дома растет.

Глава 22

Майва доела последнюю ложку, встала и, не глядя на детей, сказала:

– Время на ужин вышло. Всем пора в общую комнату.

Её слова, тихие, но отточенные, прозвучали как команда не для двоих, а для всего зала. И произошла мгновенная, отработанная годами трансформация. Разговоры смолкли на полуслове. Ложки загремели по дну мисок, допивалось последнее питьё, хлеб дожевывался на ходу. Не было суеты, но была железная эффективность. Через считанные минуты скамьи опустели, миски оказались в большом корыте у очага, ими займутся дежурные, а остальные – молча потянулись к выходу.

Майва повела колонну, и дети, подхваченные общим потоком, оказались в её середине. Коридор, ведущий наверх, поглотил их. Здесь царила иная тишина – не та, что была в пустой общей комнате, а плотная, натянутая, как струна. Никто не разговаривал. Шаги, даже множественные, были приглушёнными, подошвы словно цеплялись за камень с опаской. Дыхание старались делать тише. Это был ритуал прохода по территории хозяев – даже по служебной её части. Любой звук здесь был потенциальным нарушением, способным привлечь нежеланное внимание.

Сайлас шёл, чувствуя спины идущих впереди и дыхание тех, кто сзади. Он был винтиком в этом беззвучном механизме. Его взгляд упал на спину мужчины со шрамом – того самого, что кивнул ему за столом. Тот шёл, слегка сгорбившись, но его плечи были расслаблены, а не напряжены от страха. Он знал эти правила наизусть, они стали его второй кожей, не сковывающей, а определяющей маршрут.

И вот тяжёлая дверь в общую комнату распахнулась. Майва шагнула вперёд, жестом пропуская остальных внутрь, и сама растворилась где-то у входа, взяв в руки какой-то свиток – вероятно, отчёт или расписание на завтра.

Как только порог был пересечён, натянутая струна тишины лопнула.

Воздух в комнате содрогнулся, наполнившись жизнью, которая была запрещена в коридорах. Не громкой, не буйной, но человеческой. Группа мужчин тут же уселась в дальний угол, и послышался сухой, костяной стук игральных кубов о стол. Кто-то громко вздохнул, плюхнувшись на диван и закинув ноги, снимая грубые башмаки. Две женщины устроились у полки с книгами, листая что-то и перебрасываясь короткими, уже не тайными, фразами. Пожилая служанка с кухни принялась штопать чью-то рубаху, её пальцы двигались быстро, автоматически. Кто-то, особенно измождённый – молодой парень с окровавленными руками, – даже не задержался, брезгливо кивнув соседу, и направился прямиком в мужскую спальню. Дверь за ним тихо прикрылась, отсекая шум.

Лара остановилась посреди комнаты, ошеломлённая этой внезапной переменой декораций. Ещё минуту назад эти люди были безликой, послушной массой. Теперь у каждого было лицо, жест, своя маленькая, но личная цель.

Сайлас подошёл к стене, к тем самым царапинам. Теперь, при свете зажжённых светильников, их засветил кто-то из вошедших, он разглядел, что отметок больше. Целые группы палочек, перечёркнутые, новые ряды. Это была летопись. Не дней, как он подумал сначала. А циклов. Рабочих смен. Периодов между порками. Или, может, между приездами и отъездами кха’зитов. Кто-то вёл этот мрачный календарь, цепляясь за возможность что-то отсчитывать.

– Видишь? – тихо сказал он, не оборачиваясь к Ларе. – Они не сломлены. Они… приспособились. Нашли щели в камне.

Он посмотрел на играющих в кости. Их лица были сосредоточены, в глазах горел не жадный, а отстранённый, спортивный азарт. Ставкой была не монета, а что-то другое – возможно, право занять удобное место у очага завтра, или дополнительная порция хлеба, или просто миг победы в этом мире, где побед не полагалось.

Майва, закончив смотреть свиток, подняла голову и обвела комнату взглядом. Её кошачьи уши слегка повернулись, улавливая общий гул. Выдохнув, от тяжести ответственности очередного рабочего дня, девушка положила свиток на место и, расслабляя плечи, потянулась к какой-то старой книге, после чего уселась на одно из кресел, открывая её на одной из страниц, чуть ближе к концу. К удивлению детей, они заметили, как на губах суровой служанки дёрнулась тень улыбки, пока глаза бегали по какому-то тексту.

Это было крошечное, почти незаметное изменение – расслабление челюсти, чуть влажный блеск в глазах, уголок рта, тянущийся вверх, словно против её воли. Но в этой каменной комнате, где эмоции были либо функциональными (усталость, сосредоточенность), либо подавленными, эта тень улыбки казалась событием. Она была личным, украденным у системы моментом.

Книга в её руках была потрёпанной, переплет из тёмной кожи потускнел от времени и множества прикосновений. Это была не инструкция по ведению хозяйства и не свод правил. Сайлас, обладавший зрением, пронзающим полумрак, разглядел на корешке стёршиеся буквы, вытисненные золотом, которое почти осыпалось. Что-то вроде «Сказания о...». Он не мог разобрать дальше.

Лара наблюдала, затаив дыхание. Майва, погружённая в чтение, перестала быть надзирательницей. Она стала просто девушкой, сидящей в кресле. Её пальцы, обычно собранные в чётком жесте или сжимающие какую-нибудь тряпку, теперь мягко лежали на пожелтевших страницах. Она даже слегка прикусила нижнюю губу – детский, совершенно неслужебный жест.

В этот момент дверь из мужской спальни скрипнула. Вышел тот самый мужчина со шрамом. Он был без верхней туники, в простой холщовой рубахе, и нёс в руках деревянную флейту, грубо вырезанную, но явно отполированную долгим использованием. Он бросил взгляд на Майву, погружённую в книгу, и его собственное суровое лицо смягчилось на мгновение. Не сказав ни слова, он пристроился на краю дивана, поднёс флейту к губам и извлёк из неё несколько тихих, грустных, но удивительно чистых нот. Это не была песня – это был напев, мелодия-вздох, вплетавшаяся в гул голосов и стук костей, не заглушая их, а обрамляя, как рамка обрамляет картину.

И снова чудо: Майва не одёрнула его. Она даже не подняла глаз от книги. Её уши лишь слегка дрогнули, улавливая звук, и её теневая улыбка стала чуть глубже, чуть настоятельнее. Она и музыкант существовали в одном, молчаливо разрешённом пространстве личного.

Сайлас почувствовал странное щемящее чувство в груди. Это не была зависть. Это было понимание. Перед ними была не просто система подавления. Это была экосистема выживания, в которой, помимо страха и работы, были свои маленькие, свято охраняемые оазисы. Книга. Напев на флейте. Азартная игра в кости. Даже штопка носка – не как обязанность, а как медитация.

Эти люди не просто терпели неволю. Они выкраивали в ней пространство для души. Им разрешали это не из доброты, а из расчёта – чтобы душа не умерла окончательно, иначе умрёт и тело, и инструмент станет бесполезен. Но они использовали эту щель не так, как предполагали хозяева. Они не просто поддерживали функциональность – они выращивали в ней нечто своё, тайное, человеческое.

Лара тихо тронула Сайласа за рукав.

– У неё... есть своя книжка, – прошептала она, и в её голосе звучало не просто удивление, а открытие. Это означало, что у Майвы, у этой строгой полукошки, есть внутренний мир, отдельный от расписаний и приказов. Мир, куда можно сбежать.

Пепельноволосый схватил сводную сестру за руку, слегка сжав. – Интересно?

– Угу… – кивнула она

Уверенными шагами он повел Лару к главной служанке. Еще на пол пути, Майва уловила своими ушами шаги двух потерянных детей, приподняв взгляд, она дождалась, когда они подойдут, затем спросила: – Да?

– Ларе интересно… – Сайлас посмотрел на книгу. – Что ты читаешь?

На лице Майвы не было ни раздражения, ни удивления. Была лишь лёгкая, усталая осторожность, словно она оценивала не вопрос, а саму ситуацию. Её пальцы невольно прикрыли нижнюю часть страницы, будто пряча строчки от чужих глаз. Она на мгновение посмотрела на Лару, и её взгляд смягчился – не до теплоты, а до снисходительного понимания, какое бывает у старой солдатки, увидевшей новобранца.

– Это, – её голос прозвучал тише обычного, почти задумчиво, – «Сказания о Белых Песках и Зелёных Водах». Старая сказка. Вернее, сборник сказок.

Лара невольно сделала шаг вперёд, её любопытство пересилило робость.

– Сказки? Про что они?

Майва закрыла книгу, дав им мельком увидеть иллюстрацию – стилизованное изображение огромного, приземистого дерева с серебряными листьями, под которым сидели странные, не то люди, не то звери.

– Про мир, которого нет. Или который был давным-давно. – Она провела ладонью по потёртому переплёту. – Здесь есть истории про лес, что говорил с путниками. Про реку, что текла в небо. Про зверей, которые были мудрее мудрецов. – Она вдруг фыркнула, и в этом звуке была горечь. – Чушь, конечно. Но… приятная чушь. Особенно когда за окном только камень и пыль базара.

Она откинулась в кресле, изучая их.

– Вы… в пустыне выросли. Видели ли вы когда-нибудь настоящий лес? Больше трёх деревьев вместе?

Дети молча покачали головами. Для них «лес» был мифом, очень далеким мифом.

– Вот и я не видела, – сказала Майва, и в её голосе впервые прозвучало что-то личное, глухое. – Родилась уже здесь, в Андрагоре. А эта книга… она из Алирии. Её привезла старая кха’зит Эсса после одного из посольств. Она считала, что шкарам нужно не только тело кормить, но и… воображение. Чтобы мы лучше понимали, что охраняем и что убираем. – Она снова открыла книгу на случайной странице. – Иногда, когда голова раскалывается от счёта белья или запахов кухни… здесь можно побыть где-то ещё. Хотя бы на пять минут.

Она говорила не как начальник, а как человек, делящийся редкой, хрупкой тайной. Этот момент доверия был хрупким, как первый лед, и опасным – они видели её без доспехов.

Сайлас, вместо того чтобы отступить, спросил прямо:

– А он? – Он кивнул в сторону флейтиста, чья тихая мелодия все ещё витала в воздухе. – Его музыка тоже «для воображения»?

Майва бросила короткий взгляд на мужчину. Тот, уловив взгляд, не прервал игру, но слегка кивнул, уголок его рта тронула та же тень улыбки, что была у неё.

– Кель? – Она покачала головой. – Нет. Его музыка… она не из книг. Она из его старого дома, откуда его привезли мальчишкой. Он почти не говорит, но иногда играет. И… это напоминает нам, что у каждого за спиной не просто пустое место. Что у каждого была своя река, своё небо. Прежде чем здесь появились эти стены.

Тишина, повисшая после её слов, была уже иной. Это не была тишина пустоты или страха. Это была тишина признания. Они стояли в самом сердце системы и видели её призрачные, неуловимые трещины – не в камне, а в самой её идее. Можно было отнять свободу, труд, будущее. Но пока человек мог помнить сказку о лесе или наиграть мелодию забытой реки – его душа имела укрытие, недоступное никаким кха’зитам.

Лара смотрела на книгу с таким жадным, немым благоговением, что Майва не выдержала.

– Хочешь посмотреть? – Она протянула книгу. – Только осторожно. Страницы старые.

Лара, затаив дыхание, приняла тяжёлый том, как святыню. Её пальцы дрогнули, касаясь шершавой бумаги. Она увидела буквицы, украшенные завитками, и рисунки существ, которых не было в пустыне. Это был портал. Ключ к пространству для души, о котором они только что говорили.

Сайлас наблюдал, как лицо сестры озарялось внутренним светом. Он смотрел на Майву, которая, утратив на мгновение свою суровость, выглядела просто уставшей женщиной, позволившей себе маленькую слабость. Он смотрел на Келя, чья флейта выводила грустную, стойкую ноту.

Продолжая смотреть за тем, как Лара листает картинки в книги, Майва, прошептала: – Поэтому, я удивилась, когда вы сказали, что пришли из-за гор… – тон Майвы стал грустнее, – Некоторые рассказывали, что именно за теми горами – горами Нейт – Есть все это. Большие густые зеленые леса, а не эти саваны на севере Глоаха. Похоже, все сказки…

Она говорила тихо, больше для себя, но в тишине, окутавшей их троих, каждое слово упало, как камень в колодец. Сайлас почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с его силой.

Горы Нейт. Те самые, через которые они пробирались, уставшие, убегая от гончих, считая спасением любую землю по ту сторону. А по эту сторону… о них слагали сказки. Их родина, их ад, их проклятая Аса – для кого-то была мифической страной, краем легендарных лесов.

Лара оторвалась от книги. Её лицо, за секунду до того сиявшее открытием, помертвело.

– Нет, – выдохнула она, и её голос был плоским, лишённым всякой веры. – Там нет лесов. Там… пустыня. Только пустыня. Камень, песок и солнце, которое жарит до смерти. И ночью… – она вздрогнула, не закончив.

Майва внимательно посмотрела на неё, потом на Сайласа. В её взгляде не было недоверия. Было нечто более тяжёлое – разочарование в самой реальности. Разочарование взрослого человека, который понимает, что даже самые красивые мифы имеют под собой лишь грубую, убогую правду.

– Пустыня, – повторила она без выражения. – Значит, и за горами Нейт… только песок. – Она вздохнула, и её плечи, на мгновение расслабившиеся, снова обрели привычную, служебную прямоту. Карта её внутреннего мира, только что расширившаяся на миг новой надеждой, сжалась обратно до размеров этой комнаты, этой книги, этой работы. – Жаль. Была бы красивая сказка.

Но Сайлас молчал. Он не спорил. Он сопоставлял.

Пустыня Асы. Твари, охотившиеся только вокруг их оазиса. Никто из взрослых никогда не говорил о других землях – они считали свой город единственным в мире. А что, если… что, если они были не просто изолированы? Что если они были… отрезаны? Заброшены? Осколком чего-то большего, что давно умерло?

Идея была чудовищной и головокружительной. Его родина, место всех его мук, оказывалась не просто точкой на карте. Она была обломком мифа. Проклятым местом, где сказка обернулась кошмаром, где от легендарных лесов остался лишь выжженный песок и твари, прячущиеся от дневного света.

Он посмотрел на Лару, которая снова уткнулась в книгу, но теперь её взгляд был пустым, она просто водила пальцем по рисунку фантастического дерева, словно пытаясь стереть его. Она чувствовала то же самое – жестокое крушение ещё одной иллюзии. Даже их побег, их невероятный путь через горы – всё это теряло последние следы эпичности. Они не бежали из ада в неизвестность. Они просто переползли из одной пустыни в другую, более сложно устроенную.

Музыка Келя оборвалась на высокой, щемящей ноте. Он опустил флейту и сидел, глядя в пустоту перед собой. Возможно, он тоже слышал этот разговор. Возможно, в его молчаливом мире ещё одна дверца только что захлопнулась.

– Но есть же река, – вдруг тихо, но чётко сказал Сайлас. Он смотрел не на Майву, а в пространство перед собой, будто видя там что-то. – Мы перешли через неё. У подножия гор. Она была полноводной. Холодной. Откуда вода в пустыне, если не откуда-то издалека? Откуда река, если не от… леса?

Он задавал вопросы не им. Он спрашивал самого себя. И мир вокруг, такой прочный и незыблемый в своей жестокой логике дома Эш’Шахара, вдруг дал трещину. Прямо под ногами оказалась не просто твёрдая почва рабства, а зыбкий песок тайны. Их собственной, личной, родовой тайны.

Майва снова посмотрела на него, и теперь в её глазах мелькнул проблеск того самого холодного, аналитического интереса, который он ловил у мужчины со шрамом.

– Река, – произнесла она задумчиво. – Да, такое возможно. Источник в горах, который стекает вниз. – Она снова взглянула на книгу в руках Лары, на серебряное дерево. – Иногда в сказках есть доля правды. Просто она… переворачивается с ног на голову. Или умирает.

Она встала, её время для личного истекло.

– Пора. Скоро колокол на отбой. – Её голос снова стал гладким, административным. Но прежде, чем забрать книгу у Лары, она добавила, уже не шепотом: – Если река была… значит, она куда-то протекает, куда-то далеко. Даже в самой страшной пустыне. Держитесь за это. Как за сказку. Иногда это единственное, что остаётся.

Лара молча вернула книгу. Её глаза были огромными и тёмными от переполнявших её мыслей. Она не нашла в книге побега. Она нашла в ней страшное, искажённое зеркало своей родины.

Сайлас же, напротив, чувствовал странное, леденящее возбуждение. Пустыня за горами Нейт больше не была просто пустыней. Она была загадкой. А загадки, в отличие от безвыходных ситуаций, можно разгадывать. И в этой разгадке могла быть не только правда о прошлом, но и ключ к чему-то очень важному. Возможно, даже к тому, что сделало его таким, какой он есть.

Он взял Лару за руку – уже не для утешения, а как бы фиксируя их общий, только что открытый курс. «Шесс-кха» теперь означало не только «сплетённые», но и «соучастники в разгадке».

– До завтра, – сказал он ей, и слова прозвучали как пароль.

– До завтра, – кивнула Лара, всё ещё бледная, но её взгляд уже не был пустым. Он был сосредоточенным.

Они разошлись у дверей спален. Сайлас переступил порог мужского помещения. Воздух здесь был гуще, пахнул потом, кожей и древесной смолой от нар. Светильников было мало, и те приглушены. Полутьма шевелилась тенями и шёпотами.

К нему сразу подошёл тот самый мужчина со шрамом – Кель. Он молча указал взглядом на свободную койку в дальнем углу, у самой стены. Койка была не хуже и не лучше других: грубый деревянный каркас, тонкий матрас, набитый соломой, и грубое шерстяное одеяло. На приступке у изголовья лежала свёрнутая попонка – видимо, для подушки и небольшой пустой сундучок.

Сайлас кивнул в знак понимания. Кель ответил тем же и отошёл к своей койке, уже снимая рубаху.

В этот момент где-то в глубине комнаты, у самой дальней стены, прозвучал глухой, медный удар колокола – сигнал отбоя. Мгновенно приглушились последние разговоры. Зашипел фитиль последнего светильника, который кто-то задул. Тьма стала почти осязаемой.

Сайлас, привыкший видеть в темноте, разделся и лёг. Солома под ним скрипела, одеяло пахло мылом и чужими людьми. Он лежал на спине, уставившись в потолок, который его глаза видели, как смутное, серое пятно. В голове крутились обрывки: серебряное дерево из книги, холод реки у подножия гор, слова Майвы о сказках, которые умирают или переворачиваются. Его Аса – часть мёртвой сказки. Его демоническая кровь… была ли она частью той же истории? Ответ лежал не впереди, в кабинете Мэг’Хара, а позади, в той самой пустыне, которую они счел концом мира.

Его мысли прервал едва уловимый шорох и приглушённый смешок. Сайлас повернул голову. Из-под койки, двумя рядами дальше, пробивался тусклый, жёлтый свет – свет крошечной свечи. Под кроватью, укрывшись от всевидящей (как им казалось) темноты, ютились две тени. Они сидели, скрючившись, и между ними, на разостланном платке, мелькали прямоугольники грубо раскрашенных карт. Играли в какую-то игру, бросая друг на друга карты – Сайлас не знал в чем смысл. Они перешёптывались, постукивали картами по ткани, иногда кто-то тихо цокал языком от досады или удовольствия.

Мальчик прикрыл глаза, пора спать…

***

Майва провела Лару в женскую спальню. Воздух здесь был другим – пахло травами, может, полынью, которой перекладывали бельё от моли, и слабым, едва уловимым запахом женских тел. Комната казалась уютнее мужской, хоть и такая же аскетичная. На некоторых сундучках стояли засушенные цветы в глиняных чашках, на стене висело плетёное украшение из цветных ниток.

– Вот твоё место, – Майва указала на койку недалеко от двери. Она была такой же, как все. – Утром постель должна быть заправлена так, чтобы можно было монету покатить. Я научу.

Лара кивнула, девочка машинально разделась и надела длинную ночную рубаху из грубого льна, выданную Майвой. Ткань была непривычно чистой. Она легла. Солома под тонким матрасом была жёсткой, но ровной. Одеяло – тяжёлым и тёплым.

Вокруг неё укладывались другие женщины. Кто-то уже посапывал. Кто-то тихо перебрасывался словами. Одна, совсем юная, с лицом, испещрённым веснушками, украдкой вытирала слёзы, прежде чем отвернуться к стене. Жизнь, со всеми её усталостями, обидами и крохотными радостями, текла здесь своим чередом, не обращая внимания на её внутренний ураган.

Лара сжала кулаки под одеялом. Она думала не о сказках. Она думала о реке. О той ледяной воде, которой они так радовались, когда нашли ее. Она стекала с гор и куда-то уходила, но куда? Что если они с Сайласом ошиблись направлением? Что если надо было идти не к горам, а от гор? Что если там, где-то есть леса, озера? Жизнь лучше, чем была в Асе и лучше, чем в Андрагоре?

Мысль была пугающей и огромной. Она чувствовала себя песчинкой, затерянной не только в огромном доме, но и в ещё более огромной, непонятной истории. Но в этой истории был он. Её якорь. Её брат. Её шесс-кха.

Она перевернулась на бок, лицом к стене, где в щели между камнями кто-то давно вставил засохший колосок пшеницы – крошечный, упрямый символ жизни, не принадлежащей этому дому.

Впервые за долгое время – не на жёстком стоге сена в Асы, не на грязной подстилке в клетке орков, не на голой земле под пустынными звёздами – Лара засыпала в кровати. И этот простой факт – ровная поверхность под спиной, ткань вместо соломы в лицо, ощущение хоть и убогого, но предначертанного ей личного пространства – был самым сильным потрясением этого дня. Это была не свобода. Это была нормальность, вывернутая наизнанку. Признание системы в том, что она, Лара, шкар, должна существовать долго. А чтобы существовать долго, ей нужно спать в кровати.

И она заснула, унося в сны образ серебряного дерева из книги и шум холодной реки, бегущей из ниоткуда в никуда сквозь мёртвые пески ее детства.

Глава 23

Тяжёлый, медный грохот разорвал сон, как лезвие – рывком, без предупреждения. Не колокол – это был удар в огромный металлический лист, звук, врезавшийся в уши и вышибающий остатки дремоты.

Сайлас открыл глаза. Полутьма спальни постепенно рассеивалась. Тени поднимались с нар, откашливались, шаркали босыми ногами по каменному полу. Никто не зевал, не потягивался.

Он сел, мгновенно проснувшийся. Место под соседней кроватью, где вчера горела свеча было пустым. Он встал, быстро оделся и вышел в общую комнату.

Воздух здесь был уже другим – не вечерним, расслабленным, а утренним, заряженным тихой поспешностью. Шкары собирались, направляясь к выходу. Его взгляд, острый и мгновенно пронзивший пространство, метнулся к женской двери, к тому месту, где они стояли вчера с Ларой.

Она не вышла.

Женщины выходили – потрёпанные, серьёзные. Но среди них не было ни Лары, ни Майвы. Сердце Сайласа сжалось не от страха, а от внезапной, острой дезориентации. Её отсутствие ломало хрупкий внутренний порядок, который он начал выстраивать. Она была его точкой отсчёта.

Он замер, пропуская мимо себя поток людей. Его взгляд упёрся в закрытую дверь, будто силой воли пытаясь проникнуть сквозь дерево.

Плечо кто-то слегка толкнуло. Мужчина со шрамом, Кель, проходя мимо, бросил на него короткий, понимающий взгляд и едва заметно мотнул головой в сторону коридора. Жест был ясен: Иди. Не задерживайся.

Сайлас подавил импульс спросить, вместо этого он заставил ноги двинуться. Он влился в беззвучный поток, уже текущий по коридору. Без неё шаги впереди казались громче, спины – более чужими. Он шёл один, ощущая пустоту там, где должно было быть её присутствие. Первое испытание нового дня началось, и оно заключалось не в работе, а в этом – в умении идти вперёд, когда её нет рядом.

***

В женской спальне пробуждение началось не с медного гула, а с лёгкого, но неумолимого прикосновения.

Лара сквозь сон почувствовала, как её плечо аккуратно, но твёрдо трясут. Она открыла глаза и увидела склонённое над собой строгое лицо Майвы. В утренних сумерках, без привычной служебной маски, оно казалось усталым и невероятно взрослым.

– Вставай. Все уже поднимаются, – прошептала Майва, её кошачьи уши были поджаты, улавливая общий шум пробуждения. – У нас есть десять минут, прежде чем идти на завтрак. И это время я потрачу на твой первый урок.

Лара, с головой, забитой снами о деревьях и ледяных реках, молча сползла с койки. Вокруг неё женщины уже заканчивали одеваться, их движения были быстрыми и тихими, как у ночных зверей. Никто не смотрел в её сторону. У каждой была своя утренняя рутина.

Майва стояла у её постели, расправив скомканное за ночь одеяло.

– Смотри и повторяй, – её голос был тихим, но лишённым всяких колебаний. – Постель – это первое, что о тебе скажет. Неряшливая постель – неряшливый шкар. Неряшливого шкара наказывают. Поняла?

Лара кивнула, чувствуя, как остатки сна испаряются под холодным душем этих слов.

Майва принялась за дело. Её движения были не быстрыми, а выверенными, экономичными до мелочей. Она потянула за нижний край тонкого матраса, выравнивая его по краю деревянного настила. Затем взяла простыню – грубый лоскут полотна – и натянула её так, что ни одной морщинки не осталось. Края были аккуратно заправлены под матрас со всех сторон, образуя чёткие, как лезвие, углы.

– Теперь одеяло, – сказала Майва, и Лара увидела, как она складывает грубое шерстяное одеяло вдвое, а затем вновь расправляет его поверх простыни. Края одеяла должны были лечь ровно, повторяя линию матраса, а его верхний край – находиться ровно на ширине ладони от изголовья.

– И подушка, – последним жестом Майва взяла свёрнутую попонку и положила её в изголовье, точно по центру. – Всё. Теперь попробуй сама.

Лара, с трепетом глядя на это произведение утреннего искусства, принялась разрушать его. Её пальцы казались толстыми и неуклюжими. Простыня морщилась, угол матраса выбивался, одеяло ложилось криво. Майва не помогала. Она стояла рядом, скрестив руки, и наблюдала. Её молчание было красноречивее любой ругани.

– Снова, – сказала она, когда Лара, покраснев от усилий, закончила.

Лара вздохнула и начала всё сначала. Второй раз получилось чуть лучше. Третий – ещё. Она училась чувствовать натяжение ткани, соразмерять усилие. Это был не навык служанки – это была тренировка смирения и внимания к деталям, вбиваемая в мысль и мышцы.

За дверью спальни стихли последние шаги. Основной поток шкаров уже ушёл в столовую. Тишина в комнате стала иной – не ночной, а пустой, ожидающей. Они остались одни.

– Приемлемо, – наконец произнесла Майва, глядя на результат четвёртой попытки. На её лице не было улыбки, но и недовольства тоже. Была холодная оценка. – С завтрашнего дня будешь делать так сама, сразу после подъёма. Сейчас идём. Ты пропустила общий выход, значит, пойдёшь со мной. И по пути будешь молчать.

Лара кивнула, чувствуя странную смесь стыда и облегчения. Она украдкой глянула на пустую, идеально заправленную постель. Это была её первая, крошечная победа в этом мире. И её первая, крошечная потеря – утренние минуты, которые она могла бы провести с Сайласом.

Тяжёлая завеса в столовую приподнялась, пропустив их внутрь. Теплый, насыщенный запах каши и хлеба ударил в лицо, смешавшись с гулом голосов. Основная масса шкар уже заканчивала завтрак, пустые миски гремели в корыто. Лара, следуя за Майвой, замерла на пороге, её глаза мгновенно просканировали полу пустеющий зал.

И нашла его.

Он сидел один за дальним столом, спиной к стене, как и подобало шкару, который подсознательно ищет защиту. Его пепельная голова была слегка опущена над миской, но он не ел. Он просто сидел, и в его застывшей позе читалось напряжённое ожидание.

– Иди, возьми еду, – тихо сказала Майва, указывая на котёл у очага. – У тебя пять минут.

Лара кивнула и почти побежала к очагу. Пожилая женщина, дежурившая у котла, молча налила ей порцию густой пшеничной каши с ложечкой топлёного масла и протянула ломоть хлеба. Лара, едва удерживая горячую миску, устремилась через зал к столу Сайласа.

Она плюхнулась на скамью напротив него, поставив миску с глухим стуком.

– Прости, – выдохнула она сразу, ещё не начав есть. – Майва задержала. Учила заправлять постель.

Сайлас поднял на неё взгляд. В его чёрных глазах с горящими пентаграммами, смешались волна дикого облегчения и острая, колючая обида. Он видел её живой, невредимой, и это заставило сжавшиеся внутри тиски чуть ослабнуть. Но пустота, которую он нёс с собой всё утро, теперь отозвалась горьким упрёком.

– Я ждал, – сказал он просто, и его голос прозвучал непривычно плоским. – Все вышли. А тебя не было.

– Я не могла просто уйти! – прошептала Лара, отчаянно пытаясь есть и объясняться одновременно. – Она сказала «вставай», и сразу начала показывать. Как тянуть простыню, как угол делать… Она заставила переделывать четыре раза. А когда закончили – все уже ушли.

Лара увидела, как его челюсть слегка напряглась. Сайлас понимал логику. Он и сам только что усвоил урок «не выделяться». Но понимание головой не стирало укола от невыполненного, глупого детского ожидания – увидеть её первой, убедиться, что с ней всё в порядке, начать день вместе.

– Она специально, – пробормотал он, больше для себя, глядя в свою кашу. – Чтобы мы поняли. Что теперь ты – её прямое дело. Что наше «вместе» – в последнюю очередь.

Лара кивнула, наконец-то отложив ложку. Её лицо было серьёзным.

– Да. И я… я должна научиться. Быть идеальной в этом. Идеальной служанкой. Тогда у меня будет… – она поискала слово, – будет территория. Маленькая, но своя. Где я буду знать правила лучше всех. Как они здесь, с их книжками и флейтами. Тогда я буду полезной…

Она говорила не как запуганная жертва, а как начинающий стратег, осваивающий поле боя. Сайлас увидел в её глазах ту же расчётливую искру, что горела в нём самом. Обида начала медленно отступать, уступая место холодному признанию реальности. Они оба учились. Разными уроками, в разных классах, но с одной целью – выжить и сохранить связь.

Он резко потянул свою миску ближе и начал есть, теперь уже с настоящим, внезапно нахлынувшим голодом.

– Ладно, – сказал он с набитым ртом. – Запоминай, как она учит. Всё. Каждую мелочь. А я… – он метнул взгляд в сторону входа, где уже виднелась неподвижная фигура Майвы, ожидавшей Лару, – меня сегодня, наверное, впервые отправят к Мэг’Хару.

В его голосе прозвучала готовность. Готовность к своему первому уроку. К своей «территории», которая будет в кабинете с запахом озона и старых книг.

Лара быстро доела последнюю ложку, её глаза блестели.

– Шесс-кха, – тихо сказала она, не как вопрос, а как напутствие. Как клятву.

– Шесс-кха, – отозвался Сайлас.

Майва сделала едва заметный жест у двери. Время вышло.

Лара встала, отнесла пустую миску и, бросив последний, полный понимания взгляд на брата, пошла к своей наставнице. Она шла не как вчера – потерянная и испуганная. Она шла, чувствуя под ногами почву, пусть и каменную, пусть и чужую. У неё теперь был первый, крошечный навык. И была тайная договорённость с самым важным человеком в её мире.

Сайлас смотрел ей вслед. Одиночество утра рассеялось, но не исчезло. Сайлас ещё секунду смотрел, как завеса за Ларой и Майвой сомкнулась. Он уже собирался встать и, следуя общему потоку, отправиться неведомо куда. В общую комнату? На какое-то задание? Когда почувствовал лёгкое прикосновение к плечу.

Он обернулся. Рядом стоял Кель. Мужчина со шрамом молча смотрел на него своим усталым, всё понимающим взглядом. Он не сказал ни слова, лишь коротко кивнул в сторону выхода из столовой, противоположной той, куда ушли женщины, и сделал шаг, ожидая, что Сайлас последует.

Молчаливый наставник вёл нового ученика к его месту работы.

Сайлас встал и пошёл за ним. Они шли не в общую комнату, а вглубь дома, по коридорам, которые вчера были просто безликими проходами, а сегодня уже начинали обретать значение. Поворот направо – там кладовые. Прямо – в служебный двор. А Кель уверенно сворачивал налево, туда, где воздух становился суше и холоднее, пахнул старой пылью и камнем, а не пищей и потом.

Они подошли к знакомому арочному проёму с тяжёлой занавеской цвета запёкшейся крови, расшитой серебряными змеями. Кель остановился в двух шагах от неё. Он повернулся к Сайласу и впервые за всё утро его лицо не было полностью бесстрастным. В уголках его глаз собрались лучики мелких морщин – не улыбка, а её далёкое, усталое эхо. Он встретился с Сайласом взглядом и очень медленно, очень выразительно кивнул. Один раз.

В этом кивке было всё: Будь осторожен. Слушай внимательно. Не сопротивляйся понапрасну. Не зли хозяина.

Затем Кель развернулся и ушёл тем же беззвучным, целенаправленным шагом, каким пришёл. Он не оглянулся. Его работа была выполнена: доставил живой товар по назначению.

Сайлас остался один перед массивной тканью. Из-за неё не доносилось ни звука. Тишина за занавесом была плотной, ожидающей. Он сделал глубокий вдох, пытаясь уловить знакомый запах озона, старых свитков, власти. Пока не чувствовалось ничего, кроме собственного учащённого сердцебиения.

Он сжал кулак, потом разжал. Его глаза в полумраке коридора на миг вспыхнули тусклым алым светом, звёзды-пентаграммы на секунду стали чётче. Он откинул занавес и шагнул внутрь.

***

После того как тяжёлая завеса столовой скрыла за собой уходящих шкар, Майва не повела Лару обратно в общую комнату. Вместо этого она свернула в узкий, тускло освещённый коридор, который вёл в самую глубь служебных помещений.

– Теперь, – сказала Майва, и её голос приобрёл ту же чёткую, инструктивную интонацию, что была у неё при заправке постели, – мы пройдём по основным маршрутам, которые тебе нужно будет знать. Как личная служанка, ты не будешь мыть полы в западном крыле или таскать уголь из погреба. Твой мир будет ограничен покоями госпожи, гардеробной, ванной, чайной и прямыми путями между ними и кухней. Заблудишься – опозоришь не только себя, но и меня, и кха’зит Слан. Поняла?

Лара кивнула, стараясь дышать ровнее, чтобы не упустить ни слова.

Их «экскурсия» была похожа на военную рекогносцировку. Майва указывала.

– Это потайная лестница для служанок. По ней ты будешь поднимать утренний чай и завтрак, не попадаясь на глаза другим кха’зитам. Запомни: тридцать ступеней, поворот, ещё двенадцать.

– Это гардеробная госпожи. Ты должна знать, где каждая полка. Нижнее бельё – здесь. Дневные платья – здесь. Вечерние и церемониальные – за этой дверцей. Каждую вещь нужно знать на ощупь в темноте.

– Это ванная. Утром – тёплая, но не горячая вода. Вечером – вода с ароматными маслами, но только если госпожа не скажет иначе. Никогда не наливай полную ванну. До отметки вот здесь. И никогда, слышишь, никогда не оставляй её одну в воде.

Они подошли к двум высоким резным дверям. Майва не стала их открывать.

– Личные покои кха’зит Слан. Ты войдёшь сюда только по её звонку или с её разрешения. Твоя задача – содержать их в идеальном порядке, но так, будто здесь никто не убирается. Пыль – признак лени. Слишком сильный блеск – признак тщеславия. Нужна золотая середина, которую ты почувствуешь со временем.

Затем Майва повела её обратно, но другим путём – через длинную галерею с высокими окнами.

– Это основная галерея. Здесь гуляют, принимают гостей. Твоя задача, если ты здесь с госпожой, – быть в двух шагах позади. Смотреть в пол, но видеть всё периферийным зрением. Если ей понадобится платок, веер, стакан воды – ты должна подать это мгновенно, не привлекая внимания. Твои движения должны быть плавными и бесшумными, как у кошки. Не как у меня, – тут в голосе Майвы на миг прозвучала горькая ирония, – а как у той, кого не замечают, пока она не нужна.

Наконец они вернулись в относительно людное место – у входа в большую прачечную.

– Теперь практика, – сказала Майва и протянула Ларе сложенный квадратом тонкий шёлковый платок. – Это – веер госпожи. Представь, что я – кха’зит Слан. Я иду. Ты – за мной. Внезапно я останавливаюсь и протягиваю руку назад, не глядя. Твоя задача – вложить мне в руку платок так, чтобы наши пальцы не коснулись. Пробуй.

Первые попытки были неуклюжими. Лара то роняла платок, то задевала руку Майвы. Та не ругалась. Она просто говорила: «Нет. Снова». Десятый раз был чуть лучше. Двадцатый – Лара уже чувствовала, как рассчитывать шаг, как замедлить дыхание, чтобы рука не дрожала.

– Хорошо, – наконец сказала Майва, и это прозвучало как высшая похвала. – Это основа. Дальше будет сложнее. Ты научишься распознавать настроение госпожи по тому, как она ходит. Понимать, когда ей нужна тишина, а когда – лёгкая беседа. Запоминать имена всех её гостей и их титулы. Ты станешь её тенью, её продолжением. Это большая честь и огромная ответственность. И если ты справишься… – Майва на миг замолчала, глядя куда-то поверх головы Лары, – …у тебя будет больше власти в этом доме, чем у половины свободных слуг. Потому что ты будешь знать все её секреты. И она будет знать, что ты их знаешь.

Лара слушала, и её первоначальный страх постепенно сменялся странным, леденящим трепетом. Её учили не просто служить. Её учили управлять невидимыми нитями. Быть незаметной, но всемогущей в пределах одной, очень важной, жизни. Это было страшнее и увлекательнее, чем любая сказка из книги.

После урока с платком и бесшумной ходьбой, Майва отмерила паузу, изучая Лару. Лицо девочки было сосредоточено, без тени утреннего испуга.

– Сейчас ты можешь задать вопросы, – сказала Майва, складывая руки перед собой. – О работе, о доме, о правилах. Лучше узнать всё сейчас, чем ошибиться позже.

Лара молча переварила разрешение. Её ум, отточенный долгими неделями выживания и торгов на рынке, работал быстро. Она отбросила десяток мелких «как» и «почему» и выбрала главное.

– Почему… почему кха’зит Слан сейчас не дома? Где она?

Майва кивнула, словно ожидала именно этого. Её взгляд стал отстранённым, почти официальным.

– Кха’зит Слан провела последний год в столице, при дворе Аш’Ссехар. Она завершает своё образование. Это обычная практика для наследниц значительных домов Андрагоры.

– Образование? – уточнила Лара. – Но она же уже хозяйка дома? Вы сказали – мать дома.

– Быть хозяйкой – значит уметь управлять не только слугами, но и союзниками, врагами, финансами, репутацией, – пояснила Майва, и в её голосе зазвучали отголоски чьих-то давних, заученных наизусть постулатов. – Двор Аш’Ссехар – это высшая школа. Там учатся читать не только книги, но и намерения в чужих глазах. Вести не только домашние счета, но и тонкую беседу, где одно неверное слово может стоить поместья. Там она набирается опыта, чтобы однажды управлять этим домом… и не только им… безупречно.

Лара слушала, широко раскрыв глаза. Для неё «управление» означало заставить кого-то что-то сделать криком или угрозой, как это делал её отец или орки. Здесь же речь шла о чём-то невидимом, сложном, как паутина.

– А кто… кто такая Аш’Ссехар? – осторожно спросила она.

Майва на мгновение замерла. Её кошачьи уши прижались к голове – инстинктивный жест глубокого, почти ритуального почтения, смешанного со страхом.

– Аш’Ссехар – не имя. Это титул. Величайший титул в Андрагоре. Он означает «Великая Дочь». Дитя Бога. Верховная правительница всех наг, царица столицы и земель, что простираются до горизонта.

Она произнесла это шёпотом, будто само слово обладало весом и силой, которые могли придавить неосторожного.

– Она – духовная наследница и земное воплощение воли великого божества наг, Василиска. То, что она говорит, становится законом. То, чего она желает, становится реальностью. Двор, где сейчас обучается кха’зит Слан, – это её двор. И быть замеченной там, получить её одобрение… – Майва замолчала, подбирая слова, – …это всё равно что получить ключ от самой судьбы. Или от самых глубоких темниц.

Лара молчала, пытаясь осмыслить эту информацию. Её маленький мир, состоявший из Асы, пустыни и дома Эш’Шахара, внезапно раздвинулся до невероятных, пугающих масштабов. Были не просто хозяева. Была Великая Дочь, правящая всем. И её будущая госпожа, девочка всего на пару лет старше, училась у самой тени этого божества.

– Значит… – медленно начала Лара, – когда кха’зит Слан вернётся… она будет… другой?

Майва взглянула на неё с неожиданным, лёгким одобрением. Девочка схватывала суть.

– Она будет той, кого здесь ждут. Наследницей, прошедшей закалку при самом блестящем дворе нашего мира. Она будет знать цену всему – и золоту, и людям. В том числе и тебе. – Майва сделала паузу, давая словам просочиться. – Поэтому твоя работа – быть безупречной. Не просто чистой и послушной. А незаменимой. Потому что слуга, обученный при дворе Аш’Ссехар, будет требовать совершенства. И если ты не соответствуешь… её разочарование будет куда страшнее гнева её отца. Потому что это будет холодное, расчётливое разочарование в качестве инструмента, который ей выдали. А плохие инструменты… выбрасывают.

Глава 24

Сайлас откинул тяжёлую занавесь и шагнул внутрь.

Воздух в кабинете Мэг’Хара вибрировал низким, почти неслышным гудением, исходившим от большого, тускло светящегося кристалла, подвешенного на цепях над центральным столом. От него расходились волны тепла, смешиваясь с привычным запахом озона и пыльного пергамента.

Сам кха’зит не сидел за столом. Он находился в дальнем конце комнаты, у стены, сплошь занятой мелкими ячейками, похожими на пчелиные соты. В каждой ячейке лежал или стоял предмет: запечатанные пузырьки с мутными жидкостями, засохшие растения, осколки минералов, скрученные в свитки. Змей медленно скользил вдоль этой стены, его длинные, когтистые пальцы иногда останавливались, чтобы прикоснуться к тому или иному предмету, не извлекая его, а будто сверяясь с невидимым списком в памяти.

Он не обернулся на звук шагов Сайласа. Его внимание было полностью поглощено инвентаризацией или поиском. Только кончик его мощного хвоста слегка дёрнулся, отметив присутствие другого существа в помещении.

Сайлас замер на почтительном расстоянии от стола, как учила Майва: руки по швам, взгляд опущен, но нацелен в пространство перед хвостом хозяина, чтобы видеть его приближение. Он стоял, вдыхая густой, заряженный магией воздух, и ждал. Его собственная, ледяная внутренняя тишина встретилась с сосредоточенным, методичным гулом комнаты.

Не отрывая взгляда от колб, наг поправил свой монокль, а затем спокойным тоном нарушил тишину: – Как тебе первый день, шкар?

– Познавательно… – кивнул Сайлас, не зная, что лучше бы подошло в качестве ответа.

– Познавательно… – повторил кха’зит, все еще не отрываясь от полок, но поднимаясь чуть выше к следующей.

Пепельноволосый мальчик неловко посмотрел по сторонам, желая сконцентрировать свое внимание хоть на чем-то.

– Тебе, наверное, интересно почему я так легко согласился переплатить за тебя и твою девчонку в три раза? – произнес наг, вытаскивая одну из колб, с каким-то сухим содержимым на дне. Взболтнув ее и поставив на место, он опустился на своем хвосте и перевел взгляд на камбиона.

Сайлас ничего не ответил, лишь перевел взгляд обратно вниз, для соблюдения ненавистного ему этикета.

– Подними голову. – приказал Мэг’Хар.

Мальчик сиюсекундно подчинился, подняв широко раскрытые черные глаза с пентаграммами. Кха’зит плавно подполз ближе, обхватывая когтистыми пальцами щеки ребенка, смотря своими желтыми глазами, глубоко в его глаза.

– М-да… Идеальная пара Джигаку.

Отпустив мальца, змей скользнул ему за спину, к уже другим полкам, рассматривая и пересчитывая уже их содержимое. Длинный хвост скользил совсем рядом с юнцом, почти обворачивая его.

Сайлас повернулся назад, решившись говорить: – Джигаку?

– Твои глаза, камбион… – поморщился наг, рассматривая колбы, – Уникальная, отличительная черта абсолютно каждого инфернального порождения, обладающего глазами.

– И?

Наг ухмыльнулся. – При твоей покупке, во время призыва мешка монет, ты сказал мне что мое произношение… корявое. – Мэг’Хар развернул корпус к мальчику.

Сайлас слегка поджал плечи, понимая, как грубо это тогда было.

– По правде говоря, я самоучка. Все что ты видишь здесь, вокруг. Все что ты увидишь за дверьми из этой комнаты в соседние кабинеты. Все это я собирал своим трудом многие годы. Тяжелым трудом, мне удалось выучить основы демонического языка… твоего языка. Но моего уровня не хватает, чтобы прочесть все демонические транскрипты, которые мне удалось добыть. Для этого мне нужен был демон. Мне нужен тот, кто все это поймет. – пробормотал наг, указывая руками вокруг. – Я ученый, а именно демонолог. Меня всегда интересовал ваш род. Всегда было интересно насколько сильно вы отличаетесь от меня или от людей, или от любой другой расы. Поэтому, когда мне сообщили о находке архедемона…

Мэг’Хар рассмеялся, прикладывая тыльную сторону ладони ко рту.

– Естественно я не ожидал архедемона, я надеялся на какого-то простого краснокожего, рогатого, мелкого беса с крыльями, которого было бы интересно не только поэксплуатировать как переводчика, но и которого можно было препарировать, для понимания его биологии. Однако, «великим архедемоном» оказался камбион. Что тоже неплохо. Изучить твою кровь было бы все также полезно, но… проскользив взглядом по Сайласу, – я, итак, вижу, что твоя физическая оболочка больше людская.

Мальчик молча стоял, смотря в пол, пытаясь переварить информацию, копаясь в моменте их первой встрече, он задается вопросом, на который хотел бы знать ответ, поэтому и озвучивает его: – По поводу того, что вы произносили, перед тем как в ваших руках появился мешок… У кого вы просили об этом даре?

Змей отставил колбу обратно на место, после чего скользнул к своему столу.

– Видишь ли… Пусть у меня не было учителей, я смог добиться определенных высот. У меня вышло заключить договор с одним из тебе подобных… – Мэг’Хар уселся за свой стол, сложив пальцы домиком, глядя из-под них на мальчика, – Я никогда не видел его, но он стал моим покровителем. Дал мне магию. Поэтому те слова, буквально моя просьба к нему, чтобы он дал нужное мне.

– З-значит вы волшебник? Как и я?

На лице змея мелькнула улыбка. – Мы с тобой оба не волшебники, мой маленький шкар-камбион. Волшебники – это те, у кого имеется предрасположенность к магии, и кто тратит годы жизни на то, чтобы понять, как она работает, они математики, которым нужно запоминать множество переменных в виде слов, жестов и расходников, чтобы их магия работала. Я родился без какой-либо магии, но могу колдовать, потому что у меня есть покровитель, тот кто делиться со мной силой, я – Колдун. А ты, маленький камбион, тот кто был рожден одним из воплощений магической формы жизни – демоном. Тот чьи силы исходят интуитивно, так что ты сам того не понимаешь, ты – Чародей.

Сайлас поднял свою руку, разглядывая ее по-новому, теперь полностью осознавая, что с ним не так.

– Но сильно не зазнавайся, шкар. Пока, из того, что мне известно, ты демонстрировал лишь силу кариокинеза, чего мало для того, чтобы быть чародеем, хотя твоя демоническая кровь напрямую говорит о том, что ты им являешься.

Ребенок поднял сметенный взгляд на нага, немного запутавшись в его словах. Понимая его состояние, Мэг’Хар продолжает пояснять: – Абсолютно каждое существо, так или иначе обладает своим источником маны, что питает как магические силы, так и наш организм, посылая импульсы для того, чтобы мы могли элементарно хотя-бы двигаться. И у каждого такого существа имеется своя предрасположенность к одному из четырех элементов: огонь, вода, земля и ветер. Есть те, у кого этот оазис маны больше и его хватает не только на то, чтобы поддерживать функционирование тела, но и на то, чтобы извергать ее в пространство, используя, зачастую тот самый базовый элемент. Такие существа, являются открытыми магии, и они могут даже создавать простую магию, что воплощается в виде стихии. Однако, волшебники или чародеи, обладают таким большим оазисом источаемой маны, что они могут буквально менять реальность, создавая предметы из ничего или влиять на разумы, при этом не просить помощи у покровителя. Поэтому, пока я не смогу убедиться в том, что ты можешь делать что-то подобное, назвать тебя чародеем будет неправильно.

– В-вы сказали, что базовых элементов четыре. – поморщился Сайлас, – Льда среди них нет.

– Есть. – кивнул Мэг’Хар, без возмущения, – лёд – это продолжение воды, следующая ступень и довольно редкая. Среди смертных встречается только у малого количества кланов, передаваясь по крови.

Пепельноволосый призадумался.

– Это значит что либо демон, что стал твоим родителем, либо обладал стихией льда, либо твой смертный родитель был из одного такого клана, в котором лёд был частью их природы.

– Этель… – шепнул Сайлас.

– Что?

– Моим смертным родителем, была мама… Ее звали Этель… – пробормотал мальчик, сжимая кулаки, от чего в комнате появилось ощущение едва снижавшейся температуры.

Мэг’Хар даже бровью не повел, продолжая восседать за столом, лишь спокойно произнес: – Прошу прощение за неучтивость к женщине и матери. Этель. Я запомню.

Заметив снижение напряжения Сайласа, змей откинулся на спинку кресла, видя щепетильное отношение мальчика к своему родителю и то, что это может пойти ему на пользу.

– Что ты знаешь о своих родителя?

– Я не хочу об этом говорить… – последовал резкий ответ Сайласа, без грамма уважения, будто сейчас он говорит не с кха’зитом, а с бродягой.

Наг на мгновение прикрыл глаза, переваривая неуважение в свое сторону, но сохранил лицо. – Ты мой личный шкар. Для твоего благополучия и благополучия Лары, ты должен слушаться.

Услышав имя сводной сестры, Сайлас воспылал в ярости, в буквальном смысле, вокруг него вспыхнуло яркое голубое пламя, от которого исходил не жар, а холод. Мэг’Хар лишь поднял руку, выравнивая ладонь и слегка опустил ее, приговорив:

– Дэши шашха.

Дословно, по-демонически это было два не связанных слова «нога» и «уважать», но в ушах Сайласа это звучало как четкий приказ «на колени». Слова были настолько сильным, он почувствовал, как что-то надавило ему на плечи, прижимая к земле, затем он, бессознательно опустился на колени, опуская голову к полу, в то время как его ледяное пламя незамедлительно тухло.

– Итак, вспомним мое главное предостережение. Не ссорься со мной, шкар… – в его голосе прозвучало возмущение, тон стал выше, слова произносились короче, не так размеренно, как раньше, – Я проявил уважение к тебе и твоей матери, запомнив ее имя и извинившись за бестактность. Теперь я хочу узнать о ней по больше, так что прояви уважение, и ты и расскажи, что требуется. Времена, когда ты мог беззаботно плестись по пустыне и ставить на уши орков, закончились. Ты мой шкар, моя собственность!

Успокоившись и размяв шею, змей кха’зит опускает руку.

– Теперь поднимись и попробуем снова. Что ты знаешь о своих родителях?

Сайлас, почувствовав удовлетворительное облегчение в плечах, неохотно смог подняться, вновь встав в полный рост, чувствуя отдышку, он перевел дух, а затем ответил, как есть: – Немного. О своем демоническом отце ничего не знаю, о матери только то, что ее ненавидел весь город.

Мэг’Хар был разочарован ответом, но продолжил допрос: – Почему ее ненавидели?

– Не знаю! Ее… – Сайлас чувствовал боль, произнося каждое слово, – ее считали шлюхой из-за того, что она забеременела, не зная от кого.

– Не зная от кого? – переспросил змей.

– Марина… моя мачеха, что взяла меня к себе в дом, после ее смерти, рассказывала, что при осмотрах моей матери, она выглядела нетронутой и что она не могла забеременеть, при этом оставаясь нетронутой…

Глаза кха’зит слегка расширились, он наклонился вперед, поставив локти на стол.

– Ты говоришь правду?

– Мне нет смысла врать… – выдохнул пепельноволосый еще раз.

– Странно. – кивнул себе Мэг’Хар, – Обычно, демонам, как и всем другим, необходим половой контакт, чтобы оплодотворить смертную или забеременеть от смертного…

Змей встает из-за стола, после чего ползет к своим полкам с книгами и свитками, будто что-то разыскивая.

– Что еще ты знаешь? Может твоя мачеха рассказывала тебе что-то еще? Может быть Этель видела что-то или ей что-то снилось? Любая деталь.

Видя, как это важно и понимая, что это может помочь и ему самому разузнать о себе больше, Сайлас искренне пытается что-то вспомнить, но ничего не приходит в голову. Когда его начинала интересовать тема матери, ему было всего семь лет, а Марина уже сильно болела, у него небыло времени чтобы в красках расспросить обо всем что могла говорить мать и что другие могли считать «бреднями».

– Я… я… я не знаю… – буркнул мальчик, закрывая руками глаза и… и впервые за долгое время просто начал рыдать, рыдать как потерянное дитя в центре Зеш’кар Урхского базара.

Услышав хныканье, кха’зит замедлил поиски, приостановился и развернувшись увидел не того кабиона, что только что пылал голубым пламенем, а шкара ребенка, со всеми вытекающими. Впервые за долгое время Сайлас позволил себе это и это было из-за того, что ему напомнили о том, о чем он всегда хотел не вспоминать, о том, что он так мало знает о родной матери, о том, что он был совсем маленьким и не разузнал о ней по больше, пока была такая возможность. Змей продолжал смотреть на плачущего ребенка, то ли дожидаясь, когда он закончит, то ли не зная, что делать.

Так продолжалось еще пару мгновений, как в вдруг в кабинет вошла Майва, ее уши уловили всхлипывающие звуки Сайласа, что продолжал стоять по центру кабинета и рыдать, так сильно что уже промочил собственную рубаху. Она бросила короткий взгляд на него, в ее глазах читался шок и неловкость, но довольно быстро она пришла в себя, склонив голову перед Мэг’Харом.

– Кха’зит, пришло время обеда…

Наг, замерший на месте, рассматривавший рыдающего мальчика, резко поднял голову, устремив взгляд на служанку, чем слегка напугал ее.

– У меня много работы. – буркнул змей, – Лучше забери этого шкара и приведи его в порядок, пусть успокоится и вернется ко мне после обеденного времени, отведенного для шкаров.

Резкий кивок Мэг’Хара был приказом. Майва, не проронив ни слова, подошла к Сайласу. Она не взяла его за руку – прикосновение к плачущему, нестабильному камбиону, даже к ребёнку, казалось ей сейчас невероятно рискованным. Вместо этого она сделала чёткий, направляющий жест к двери.

– Идём, – сказала она тихо, но так, чтобы её услышали оба – и мальчик, и хозяин.

Сайлас попытался вздохнуть поглубже, сглотнуть ком в горле, но слёзы текли сами по себе, предательские и не останавливаемые, будто прорвалась плотина, которую он возводил годами. Он шёл за ней, спотыкаясь, утирая лицо рукавом промокшей рубахи, но новые потоки тут же заливали щёки.

Майва шла впереди, её спина была прямая, а уши, обычно столь подвижные, были прижаты к голове, будто пытаясь отсечь этот душераздирающий звук сзади. Её собственные эмоции представляли собой неприятный коктейль: острая профессиональная неловкость, глухое раздражение, и – глубже, под слоями долгой службы – щемящий, животный укол чего-то, похожего на материнский инстинкт. Он был чужим, опасным, демоническим ребёнком. Но он также был просто ребёнком, который плакал так, будто у него сломали самую важную игрушку в мире. А её приказ был ясен: привести в порядок.

Они не пошли в столовую. Время для шкар ещё не пришло, коридоры были пусты. Она свернула в знакомую дверь, в общую комнату. Здесь было тихо, пыльно и пусто. Солнечный луч, пробивавшийся с высокого окна, освещал летающую пыль.

Майва закрыла дверь, на мгновение прислонившись к ней спиной, словно отгораживаясь от всего дома. Она посмотрела на Сайласа, который стоял посреди комнаты, вздрагивая от подавляемых рыданий, маленький, промокший и совершенно потерянный.

Она вздохнула. Служебная маска дала трещину.

– Сядь, – сказала она уже не приказным, а усталым, почти обыденным тоном. – Просто сядь. Дыши.

Она подошла к кувшину с водой в углу, налила в простую глиняную чашку и принесла ему.

– Пей. Медленно. Ты обезвожен от слёз.

Сайлас, не глядя на неё, взял чашку дрожащими руками и сделал глоток. Вода была тёплой, несвежей, но она помогла сглотнуть и немного прочистить горло.

Майва не садилась рядом. Она отошла на пару шагов, скрестив руки, наблюдая. Её задача была успокоить, а не утешить. Но грань была тонкой.

– Он… кха’зит… много спрашивал? – осторожно спросила она, пытаясь понять масштаб катастрофы.

Сайлас не ответил. Он просто сидел, уставившись в чашку, и слёзы теперь текли тише, но всё так же неостановимо, капая в воду. Его плечи беззвучно подрагивали.

Майва снова вздохнула, на этот раз с оттенком беспомощности. Она была главной служанкой, а не нянькой. Она умела командовать, наказывать, организовывать. А перед ней была живая рана, которую нельзя было ни заштопать, ни выбросить.

Она потёрла переносицу.

– Ладно, – пробормотала она больше для себя. – Ладно. Посиди тут. Пока не кончатся слёзы. Пока не придёт время. – Она сделала паузу и добавила, и в её голосе впервые зазвучало что-то, отдалённо напоминающее практический совет, а не приказ: – Когда пойдёшь в столовую… умойся. Холодной водой. И скажи, если спросят, что… что в глаза пепел с очага попал. Или что в пыльном чулане работал. Любое. Но не это.

Она дала ему последний оценивающий взгляд – не начал ли он уже превращаться обратно в функциональный инструмент? – и вышла, оставив дверь приоткрытой. Ей нужно было проверить кухню, подготовиться к обеду. У неё была работа.

Сайлас остался один в пустой комнате, с чашкой тёплой воды в руках и с тихими, всё ещё текущими слезами. Ему было стыдно перед ней, стыдно перед собой, стыдно перед призраком матери, о которой он так мало знал. Но главное – он был один. И в этом одиночестве, под приглушённые звуки начинающейся жизни дома, его истерика медленно, мучительно перегорала, оставляя после себя пустоту, холодную и тяжёлую, как камень.

Глава 25

Колокол прозвучал глухо и властно, не приглашая, а констатируя факт: время для тела. Звук вполз в общую комнату, ударился о каменные стены и нашёл Сайласа.

Он сидел всё там же, с остывшей чашкой в руках. Слёзы высохли, оставив на щеках стянутые, солёные дорожки и тяжёлую, тупую боль под глазами. Истерика перегорела, оставив после себя не пустоту, а странное, вязкое онемение. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опустошённым, как раковина после того, как из неё вынули моллюска. Его тело было тяжелым и чужим.

Звон повторился, настойчивее.

Сайлас поставил чашку на пол. Движения были медленными, механическими. Он поднялся, и его ноги, будто налитые песком, поволоклись к двери.

Коридоры оживали, наполняясь гулом шагов и приглушёнными голосами. Шкары шли на обед – усталые, озабоченные, но оживлённые предвкушением еды и короткой передышки. Сайлас влился в этот поток, но шёл в нём, как призрак. Его плечи были ссутулены, взгляд упирался в спину впереди идущего человека. Кто-то толкнул его локтем, проходя, пробормотав что-то неразборчивое. Сайлас даже не вздрогнул, лишь слегка отклонился, как тростинка от ветра, и продолжил идти.

Он вошёл в столовую. Волна тепла, запаха тушёных овощей и хлеба ударила в лицо, но не вызвала в нём ни малейшего отклика. Он взял с края длинного стола деревянную миску и молча протянул её пожилой женщине у котла. Та, не глядя, навалила ложку густой похлёбки с кусками моркови и лука, сунула в руку ломоть хлеба. Её пальцы на мгновение коснулись его – она отдернула руку, бросив быстрый, оценивающий взгляд на его опухшее, мертвенно-бледное лицо, но ничего не сказала.

Он нашёл свободное место в конце стола, сел, поставил миску перед собой. Пар поднимался от неё, смазывая контуры. Сайлас не видел еды. Он видел лишь мутное пятно, за которым скрывалось лицо матери, которого он не помнил, и холодный взгляд Мэг’Хара. Он сидел, сложив руки на коленях, не шевелясь. Вокруг него кипела жизнь – стук ложек, обрывки разговоров, чей-то смешок. Он был островком абсолютной, ледяной тишины посреди этого шума. Еда перед ним остывала. Он не притронулся к хлебу. Он просто сидел, с поникшей головой, глядя в стол, в своё отражение в темной древесине, которое было лишь расплывчатым пятном пепельных волос и двух тёмных впадин на месте глаз.

Тяжёлая занавеска у входа откинулась, и в столовую вошли Лара и Майва. Майва, как обычно, с каменным лицом, но её уши были слегка развёрнуты вперёд, сканируя обстановку. Лара же шла с необычной для неё лёгкостью. Её щёки слегка порозовели от утренней суеты, а в глазах горела та самая упрямая, сфокусированная искра, которую Сайлас видел в пустыне, когда она придумывала, как раздобыть еду или разжечь огонь. Она что-то быстро и тихо говорила Майве, явно делясь каким-то небольшим успехом – может, идеально подала воображаемый платок, может, запомнила расположение всех полок в гардеробной.

Майва слушала, лишь изредка кивая, и её взгляд уже скользнул по залу, выхватывая детали. Он нашёл Сайласа. Он задержался на нём на долю секунды – на сгорбленной спине, на нетронутой миске, на отстранённой позе. Ничего не изменившись в лице, она чуть мотнула головой в сторону котла, отсылая Лару за едой, а сама направилась к столу для старших слуг, будто ничего не заметив. Она не проговорилась девочке. Если мальчишка хочет зарыться в свою рану – его право. Если ему нужна сестра – он позовёт. Её дело – наблюдать, а не вмешиваться без нужды.

Лара, не заметив мгновенной оценки Майвы, радостно устремилась за едой. Увидев Сайласа, её сердце ёкнуло от знакомого облегчения – он здесь, он цел. Она схватила миску, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, пока ей накладывали порцию. Как только ложка оторвалась от края её миски, она почти побежала к его столу, аккуратно, но быстро обходя других шкар.

– Прости, что опять задержалась! – выдохнула она, плюхаясь на скамью прямо напротив него. – Майва показывала, как чистить серебряные столовые приборы специальной пастой, это невероятно сложно, но у меня уже стало получаться, и… – её поток слов резко оборвался.

Она увидела его.

Увидела опухшие, покрасневшие веки. Застывшее, пепельное от усталости лицо. Неподвижные руки, сложенные на коленях. И полную, нетронутую миску перед ним.

Всё её утреннее воодушевление, вся её детская решимость «добиться успеха, чтобы облегчить им жизнь» – разбились об эту картину, как хрупкое стекло. Её улыбка исчезла, сменившись мгновенной, острой тревогой.

– Сайлас? – её голос стал тихим, осторожным, как в Асе, когда она будила его после особенно тяжёлой ночи. – Что… что случилось? Ты не ел. Ты… плакал?

Она перевела взгляд на его миску, потом снова на его лицо, и её собственные глаза начали предательски блестеть. Не от слёз за себя, а от страха за него. От понимания, что пока она училась чистить ложки, с ним произошло что-то, что сломало его сильнее, чем ремень Миколо или пустыня.

Сайлас не ответил, лишь слегка повернул голову в сторону, не поднимая ее, продолжал молча сидеть, чувствуя слабость и боль, а также… Стыд. Стыд за то, что он сейчас такой перед Ларой, он не хочет, чтобы она видела его таким. Он клялся ее защищать, но сейчас сидит перед ней, заплаканный… Он не нужен ей такой… Он уверен в этом.

Лара замерла, её собственная тревога на мгновение отступила перед этим молчаливым ураганом отчаяния, исходящим от него. Она видела, как он буквально сжимается, стараясь стать меньше, незаметнее, уйти в себя. Она понимала этот язык – язык стыда и убегания. Это был язык её отца, Миколо, после особенно жестоких выходок, когда он старался не встречаться с ней взглядом.

Но Сайлас не был Миколо. И она не была той беспомощной девочкой.

Она медленно, очень осторожно, положила свою ложку. Не стала спрашивать снова. Не стала тормошить его. Вместо этого она взяла свой ломоть хлеба, тёплый и душистый, и аккуратно разломила его пополам. Потом протянула одну половинку через стол, положив её прямо на край его нетронутой миски, рядом с его неподвижной рукой.

– Я не могу съесть столько, – сказала она просто, без намёка на жалость, голосом, каким предлагала разделить последний глоток воды в пустыне. – Поможешь? А то Майва ругаться будет, если еду выброшу.

Она не смотрела на него в упор, давая ему пространство. Девочка взяла свою половину хлеба и обмакнула её в похлёбку, принявшись есть с преувеличенным, почти комичным вниманием, будто изучая вкус каждой крошки. Её жест был трактован поддержкой, показать, что она рядом. Не «давай я тебя накормлю, бедного», а «нам двоим нужно справиться с этой едой». Она протягивала ему не хлеб, а якорь в бурю его стыда. Якорь под названием «шесс-кха». Сплетённые. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Сайлас не шевельнулся. Но его взгляд, уставленный в стол, на секунду дрогнул, скользнув по краешку хлеба, лежащему так близко к его пальцам. И его положила она. Та, ради которой он должен быть сильным. Бросив короткий взгляд на этот хлеб, он ненавистно прикусил собственную губу, продолжая молчать. Укусил настолько сильно что почувствовал железистый привкус на своем языке. Лара не видела, его челка свисала с припущенной головы, закрывая от неё всю его буру эмоций. Этот её жест, с целью показать поддержку, был трактован иначе…

Мысль ударила в висок, острая и отравленная: «Она видит, как я слаб. Она разочарована. Она просто делает вид, из жалости».

Её хлеб лежал на краю миски, как обвинение. Её тихое, осторожное присутствие напротив стало не поддержкой, а давящим свидетельством его провала. Каждая крошка, которую она проглатывала, казалось, говорила: «Смотри, я справляюсь. А ты – нет».

Лара медленно доела свою половину хлеба. Тишина за их маленьким столиком стала звенящей, болезненной. Она видела, как он ещё сильнее вжался в себя, как будто пытался исчезнуть. Её собственная решимость начала давать трещины, подтачиваемая страхом и беспомощностью. Она не знала, что делать. Слова казались бесполезными, а любое движение – угрозой.

Внезапно, из-за её спины раздался спокойный, низкий голос:

– Он не будет есть.

Майва. Она подошла неслышно, как всегда. Возможно, милые кошачьи уши и хвост, не едиственное что передалось служанке от крови арысей, но и тихая походка тоже. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на Сайласа не как на трагедию, а как на неисправность. Её взгляд был лишён осуждения, но и лишён всякого сочувствия. Это был взгляд управляющего, оценивающего поломку оборудования.

– Его время на обед закончилось, – продолжила она, обращаясь уже к Ларе. – Он вернётся к своим обязанностям. А ты, если наелась, идёшь со мной. У нас ещё много работы до вечера.

Её слова были продиктованы не жестокостью, и даже не безразличием. Она не давила на Сайласа, не требовала объяснений. Она просто констатировала факт и убирала Лару из зоны эмоционального заражения. Возможно, это была даже милость – избавить его от мучительного присутствия того, перед кем он чувствовал такой стыд.

Лара метнула испуганный взгляд на Сайласа, потом на Майву. Её лицо выражало немой вопрос, протест. Но протестовать было нечему. Майва не наказывала, она следовала распорядку. И Сайлас… Сайлас не подавал признаков жизни.

– Иди, Лара, – тихо, уже без приказа, а почти с усталым пониманием, сказала Майва. – Ему нужно побыть одному. Твоё присутствие сейчас не поможет.

Лара медленно встала. Её глаза блестели. Она посмотрела на нетронутую миску, на отвергнутый хлеб, на склонённую пепельную голову брата. Она хотела что-то сказать, крикнуть, обнять его. Но слова застряли в горле комом. Вместо этого она лишь прошептала, так тихо, что, возможно, он и не услышал:

– Шесс-кха.

Потом развернулась и, подавив дрожь в коленях, пошла за Майвой, оставив его в одиночестве посреди шумной столовой.

Сайлас не поднял головы, когда они ушли. Давление её взгляда исчезло, но стыд остался, сменившись теперь ещё и горечью разлуки. Майва была права. Он был неисправностью. Эмоциональным браком. И пока он не починит себя, не заморозит эту трещину внутри, он будет только в тягость. Той, ради которой живёт.

Мальчик медленно поднял руку и смахнул кусок хлеба с миски в ладонь. Не чтобы съесть. Он сжал его в кулаке, чувствуя, как мякиш расплющивается между пальцами. Потом разжал руку и уронил бесформенный комок обратно на стол.

Он не был голоден. Чувствовал лишь полное опустошение. И эта пустота была страшнее любой боли. Потому что в ней не было даже злости, чтобы за неё зацепиться. Медленно поднимаясь, как поднимается что-то очень тяжёлое и хрупкое одновременно – медленно, с едва слышным скрипом суставов, шатаясь на месте, словно пол под ногами был неровным. Его миска с остывшей похлёбкой и смятый хлеб остались на столе, немым свидетельством его отказа. Сайлас даже не взглянул на них.

Мальчишка просто развернулся и пошёл прочь из столовой, оставляя за собой островок тишины, который быстро поглотил общий гул. Шаги его были неровными, неуверенными, он слегка задевал плечом косяк двери, проходя в коридор.

Здесь было тише. Свет из редких светильников отбрасывал на стены его длинную, сгорбленную тень, которая колыхалась и спотыкалась вместе с ним. Его ноги, оттренированные уже одним утром, сами поволокли его туда, куда нужно. К единственному месту, где он сейчас мог быть хоть чем-то полезен. Туда куда ему было приказано вернуться после обеда. Он подошёл к знакомой кровавой занавеси. На этот раз он не замер, не собирался с духом. Он просто откинул её угол и шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Его появление было беззвучным и призрачным.

Мэг’Хар сидел за столом, склонившись над разложенным свитком с причудливыми, мерцающими значками. Он поднял взгляд. Его жёлтые глаза скользнули по фигуре Сайласа – по опухшему лицу, по-пустому, отсутствующему взгляду, по чуть дрожащим рукам. Легко кивнув самому себе, он спросил: – Успокоился?

Не дожидаясь ответа, змей встал с места и скользнул из-за стола, держа свиток. – Чудно, ведь тебе пора начать приносить пользу. Я покупал тебя и твою девчонку втридорога не ради того, чтобы ты три раза в день ел мою еду, спал в моем доме и не приносил никакой пользы.

Мэг’Хар указал на рядом стоящую тумбу, положив на нее свиток, что был в руках.

– Посмотрим. Сгодишься ли ты. Я знаю, что написано на свитке, но мне нужно знать, насколько ты хорошо понимаешь и читаешь на демоническом языке.

Сайлас, без свойственной себе эмоциональности или капризов, молча подошел к тумбе. Опустив взгляд своих джигаку на пергамент все, что увидел мальчик, было лишь непонятной мазней угловатых резких иероглифов. Однако, стоило лишь ему сфокусировать свой взгляд, текст становился понятнее. Символы не менялись, но видя их он начинал понимать, так словно не видит их на пергаменте, а слышит внутри своего сознания.

– Что-то про переход… – прошептал Сайлас, без энтузиазма.

– Конкретнее, шкар. Ты здесь давать точную информацию, а не догадки. – возмутился наг, опустив одну руку к тумбе, постукивая когтистым пальцем по ней.

Сайлас бросил короткий взгляд на его палец, после чего посмотрел на текст внимательнее. – Пылающие врата, станут переходов в Бездну, для того, кто видит больше других… – тихо произнес пепельноволосый, улавливая, что тем, кто видит больше других, может быть, он сам.

– Хорошо. – слегка улыбнулся кха’зит, – Есть идеи, где могут быть эти врата, шкар?

– При всем уважении, кха’зит… Вы о демонах знаете больше, чем я.

Мэг’Хар выдыхает, понимая, что парень прав, но все-же стоило попробовать.

– Ладно. Я рад что ты не бесполезен и можешь читать и понимать свой язык. Справа от тебя стопка трактатов и пару книг, а также стилус и бумага. Займись переводом всего что тут есть. Я частично понимаю написанное, поэтому не вздумай надурить. Я хочу знать точно, что написано и хочу изучить это в дальнейшем. Ты меня понял?

– Да, кха’зит. – кивнул Сайлас, бросая взгляд на стопку.

Медленно протянув руку, он взял первую бумагу. Положив ее перед собой, он увидел небольшой обрывок с коротким текстом, в котором описывается простое заклинание по призыву мелкого невидимого демона, что хватает вещь из рук и исчезает, до тех пор, пока его не призвать повторно. При повторном призыве он возвращает вещь.

Кивнув самому себе, ребенок потянулся к стилусу и чистому пергаменту, чтобы переписать все прочитанное слово в слово.

***

Время в кабинете текло иначе, измеряемое не солнечным светом, а медленным скрипом стилуса по пергаменту и мягким шелестом переворачиваемых страниц. Сайлас погрузился в работу с тем же отчаянным сосредоточением, с каким раньше выживал в пустыне. Каждый странный символ, который его глаза превращали в понятные слова, был кирпичиком в стене, которой он отгораживался от собственных мыслей. Он перевёл уже три свитка: о демоне-воришке, о защитном круге от низших сущностей и о том, как распознать ложь в голосе твари из Бездны. Это было просто. Это было ясно. Здесь не было места стыду, слезам или пустоте. Были только задачи.

Он уже тянулся к четвёртому свитку, когда звук пробился сквозь его сосредоточенность.

Глухой, медный удар колокола. Затем ещё один. Сигнал был не таким резким, как утренний, а протяжным, окончательным. Время работы закончено. Время для тела и его жалких нужд – сна, еды, общения – наступило.

Сайлас замер, стилус в его руке завис над незаконченной строкой. Его первый, животный импульс – проигнорировать. Опустить голову ниже, сделать вид, что не слышит. Продолжить строить свою тихую, бумажную крепость, где ему не нужно было встречаться с её взглядом. С взглядом, который видел его слабым.

Но тень накрыла его пергамент.

Мэг’Хар стоял рядом, его мощный хвост сложен в спокойные кольца. Он смотрел не на работу, а на самого Сайласа.

– Колокол, шкар, – произнёс он без раздражения, констатируя факт. – Правила дома существуют для всех. Даже для тех, кто является камбионом. Они существуют для порядка. Уставший раб – невнимательный раб. Невнимательный раб ошибается. А ошибки в моей работе стоят дорого.

Сайлас не поднял головы. Его пальцы судорожно сжали стилус.

– Я… я могу закончить этот свиток. Он почти готов, – голос его прозвучал хрипло от долгого молчания.

– Он подождёт до завтра, – ответил Мэг’Хар, и в его тоне появилась лёгкая, но не допускающая возражений сталь. – Твоя ценность для меня – в твоей способности понимать. Если ты лишишь свой разум отдыха, ты начнёшь понимать криво. И тогда твоя ценность упадёт. Иди. В общую комнату. Спи. Или делай там что положено. Но здесь тебе больше не место до утра.

Это был жесткий приказ и забота о сохранности инструмента, что, итак, уже надломился. Сайлас был вынужден признать его правоту – даже в этом унижении. Хозяин был прав. Сломанный инструмент бесполезен.

Он медленно, будто через силу, положил стилус. Аккуратно сложил переведённые листы в стопку, оставив недописанный свиток на краю тумбы. Его движения были лишены всякой энергии. Он встал, и снова это было движение чего-то тяжёлого и несчастного.

– Да, кха’зит, – прошептал он, избегая взгляда.

Сайлас кивнул и вышел из кабинета. Тяжёлая занавесь закрылась за ним, отсекая мир упорядоченных знаний и оставляя его один на один с миром, где его ждала встреча, которой он боялся больше, чем любого демона из свитков. Ему предстояло идти в общую комнату. Туда, где, возможно, ждала Лара.

Коридор до общей комнаты показался бесконечным туннелем. Каждый шаг Сайласа отдавался в его ушах глухим стуком, словно он нёс на плечах невидимый груз. Он мысленно репетировал, как войдёт, как встретит её взгляд – тот самый, полный тревоги и немого вопроса. И с каждой такой мыслью стыд сжимал его горло туже.

Дверь в общую комнату была приоткрыта. Оттуда лился тёплый свет и доносился привычный, успокоенный вечерний гул. Он замер на пороге, его глаза, приспособленные к темноте, мгновенно нашли её.

Лара сидела на том же диване, где они разговаривали вчера. Она не суетилась, не играла. Она просто сидела, сжимая в руках что-то маленькое – может, тот самый платок для тренировок. И ждала. Увидев его силуэт в дверях, её лицо озарилось таким ярким, чистым облегчением, что Сайласу стало физически больно. Она вскочила, сделав шаг ему навстречу, её губы уже складывались в слово, в его имя.

И в этот момент Сайлас сломался.

Не внешне. Внутри. Та самая ледяная стена, которую он пытался выстроить за день работы, треснула от этого простого, беззащитного счастья в её глазах. Он не мог этого вынести. Он не заслужил этого света. Он был тем, кто принёс в этот свет тень своего позора.

Его ноги, будто сами по себе, изменили траекторию. Вместо того чтобы пойти к ней, он резко, почти грубо, свернул в сторону. Он прошёл мимо, не подняв головы, не встретившись с её взглядом. Он шёл, глядя в пол перед своими сандалиями, ощущая, как её облегчённая улыбка застывает у него за спиной, как превращается в недоумение, а затем, он боялся подумать, во что ещё.

Он не обернулся. Он втолкнул себя в мужскую спальню, в полумрак, пахнущий потом и сном. Его койка ждала его, такая же безличная и чуждая, как утром. Он скинул обувь, не раздеваясь, залез под грубое одеяло и натянул его с головой, создав маленькую, душную пещеру из ткани и темноты.

Здесь, в изоляции, слёз не было. Их источник, казалось, высох навсегда, оставив после себя лишь выжженную, каменистую равнину в его душе. Но мыслей... мыслей было много. Они кружились в темноте, как стая хищных, беззвучных летучих мышей.

«Она видела. Она точно видела, как я плакал. Теперь она думает, что я тряпка».

«Я обещал защищать её, а сам не могу защититься от собственных воспоминаний. Какой из меня защитник?»

«Мэг’Хар прав. Я – инструмент. Только инструмент и ничего больше. Инструменты не плачут. Инструменты не стыдятся. Инструменты просто выполняют функцию. Завтра я буду лучше выполнять функцию».

«Она там, одна. Может, плачет из-за меня. Из-за того, что я такой. Я делаю ей только хуже».

«Надо быть холодным. Как лёд. Как тот лёд, что у меня внутри. Никаких чувств. Только работа. Только полезность. Тогда, может быть, она... она не будет так на меня смотреть».

Он лежал, уставившись в темноту под одеялом, его тело было сковано странным, неподвижным напряжением. Сон не шёл. Он был слишком пустым, чтобы уснуть, и слишком разбитым, чтобы бодрствовать. Он просто существовал в этом промежуточном состоянии, где единственной реальностью были его собственные, беспощадные мысли, грызущие его изнутри тише, но вернее, чем любая физическая боль.

***

Лара застыла на полпути, её шаг замер в воздухе, а улыбка застыла на лице, превратившись в нелепую, хрупкую маску. Рука, уже начавшая подниматься для приветственного жеста, бессильно опустилась вдоль тела.

Она видела, как он вошёл. Видела, как её взгляд нашёл его, и как её радость – искренняя, глубокая, выстраданная за весь долгий день тревоги – озарила её изнутри. И в этот самый миг он... прошёл мимо.

Не просто не заметил. Он намеренно уклонился. Его сгорбленная спина, опущенная голова, резкий поворот в сторону – всё это было осознанным жестом отторжения. Он видел её. И он отвернулся.

Сначала её охватило простое, детское недоумение. Потом – новая волна страха. С ним что-то ещё случилось? Его снова обидели? Он болен?

Но по мере того, как секунды тянулись, а дверь в мужскую спальню закрывалась, отсекая его от неё окончательно, первая, острая тревога стала остывать и кристаллизоваться во что-то иное. Что-то колючее и непривычно горькое.

Она медленно опустилась обратно на диван, её пальцы бессознательно сжали платок так, что суставы побелели. В её памяти всплыл образ: она, девочка в Асе, тянется к отцу после того, как он в ярости разбил кувшин. А он отворачивается, бормочет что-то пьяное, и в его спине читается не просто злость, а стыд – стыд за свою слабость, выставленную напоказ перед дочерью. И этот стыд всегда оборачивался против неё – следующей вспышкой гнева, новым унижением.

Теперь эта же спина – но другая, дорогая, любимая – отвернулась от неё.

В её сердце, рядом с беспокойством и желанием помочь, проклюнулся первый, тонкий и ядовитый росток обиды.

«Почему?» – прошептало в ней что-то новое, почти взрослое. «Я же только хотела помочь. Я делилась с ним хлебом. Я ждала весь день. Я не виновата, что с ним что-то случилось!»

Она чувствовала себя глупо. Её воодушевление от успехов у Майвы, её планы «добиться успеха, чтобы облегчить им жизнь» – всё это сейчас казалось наивным детским лепетом. Пока она училась правильно чистить ложки, её мир – тот, что держался на его силе, его упрямстве, его готовности встать между ней и любой опасностью – дал трещину. И он даже не позволил ей попытаться её залатать.

Она бросила взгляд на дверь в мужскую спальню, и её губы сжались. Слёзы, которые раньше были от страха за него, теперь подступали от другой боли – от отверженности. Она была готова принять его любым: сильным, яростным, даже жестоким. Но то как отвернулся от нее сейчас... Это было неправильно. Это нарушало негласный договор их «шесс-кха».

Майва, наблюдающая из своего угла, заметила перемену в осанке девочки – спад энергии, опущенные плечи, новый, жёсткий блеск в глазах. Она вздохнула про себя. Детские драмы. Но эта драма могла повлиять на работоспособность её новой ученицы. Завтра нужно будет держать Лару занятой по самое горло, чтобы у неё не оставалось времени копаться в этих ранах.

Лара же так и сидела, сжимая платок, глядя в пустоту. Обида росла, питаясь беспомощностью и непониманием. Она не злилась на него – не совсем. Она злилась на ситуацию, на боль, которая разъединяла их. Но эта злость искала выход, и самый простой выход был – обвинить того, кто был ближе всего. Кто отвернулся.

«Хорошо, – подумала она с новой, холодной решимостью, которой научил её сегодняшний день. – Если ты не хочешь говорить, не хочешь помощи... я не буду навязываться. У меня тоже есть своя работа. Своя важность. И я стану в ней лучшей. А ты... разбирайся сам со своими демонами».

Глава 26

Утро этого дня началось для Лары иначе. Она проснулась не от грубого толчка, а от собственного внутреннего трепета. Сегодня. Сегодня приезжает кха’зит Слан. Не абстрактная будущая госпожа, а реальная девушка, тень которой она должна будет стать. За несколько дней тренировок под бдительным оком Майвы страх сменился сфокусированной решимостью. Это был её фронт, её битва. И она была готова.

Майва разбудила её раньше других. Пока остальные женщины спали, они стояли у идеально заправленной койки Лары.

– Сегодня, – сказала Майва без предисловий, её голос был тише обычного, но оттого ещё весомее. – Помни: глаза в пол, пока не обратятся. Отвечай только на вопросы. Не предлагай помощь – угадывай потребность. Её усталость с дороги будет её главным настроением. Твоя задача – сделать так, чтобы эта усталость не обратилась на тебя. Чистота, тишина, предугадывание. Как мы тренировали.

Лара кивала, повторяя про себя каждое правило. Её сердце билось не от страха, а от нетерпения доказать свою полезность. Здесь, в служении, у неё была цель, ясность и контроль. В отличие от той мучительной неопределённости, что висела в воздухе между ней и Сайласом.

Когда они вышли в общую комнату, она сразу увидела его. Он стоял у двери, ожидая сигнала к завтраку, в той же простой одежде, что и все. Но он изменился. Не физически. Энергетически. Раньше от него исходила напряжённая, колючая сила. Теперь – ничего. Он был как выхолощенный клинок: правильной формы, но лишённый остроты и блеска. Его поза была нейтральной, взгляд устремлён в пространство перед собой, не замечая никого. Он не был «поникшим». Он был пустым.

Лара почувствовала знакомый укол в груди – смесь тревоги и той самой обиды, которая за несколько дней не растаяла, а затвердела, как лёд. Он решил стать безэмоциональным конструктом, инструментом. Хорошо. У неё тоже есть своя роль, и в ней нет места для того, чтобы тянуться к призраку.

Она сознательно не подошла к нему. Не кивнула, не встретилась взглядом. Она прошла мимо, следуя за Майвой к выходу, её подбородок был чуть приподнят, а шаг – уверенным. Если он выбрал быть инструментом, пусть будет. Она же выбрала быть идеальной деталью в механизме дома Эш’Шахара. И сегодня она получит свою первую проверку.

Сайлас боковым зрением заметил её проход. Он увидел её собранность, её целеустремлённость. И в его холодной внутренней пустоте дрогнуло что-то, похожее на горькое удовлетворение. «Вот и хорошо, – подумал он, глядя в спину впереди идущего шкара. – Она сильная. Она справляется. Ей не нужен сломленный защитник. Ей нужна стабильность. А я обеспечиваю её, будучи послушным. И будучи пустым, я не даю Мэг’Хару крючка, чтобы давить через неё на меня. Это и есть защита. Самая надёжная из возможных».

Он ошибался, конечно. Его отстранённость ранила её куда сильнее, чем любая его вспышка слабости. А его «пустота» делала его не невидимым для системы, а предсказуемым и удобным. Но в этой ошибке была его единственная опора. Он глубоко вдохнул и шагнул в коридор, начиная новый цикл. Сегодня, как и вчера, он будет переводить. А где-то в другом крыле дома, его сестра будет встречать свою госпожу. Их пути, такие сплетённые всего неделю назад, теперь расходились по разным коридорам одного и того же каменного лабиринта.

***

Столовая гудела утренними голосами, но Лара слышала только размеренный, негромкий голос Майвы. Они сидели за отдельным столиком у стены – не по особой привилегии, а потому что Майва использовала завтрак для последнего инструктажа.

– ...и ни в коем случае не задавай вопросов о столице или дворе, – говорила Майва, ловко отделяя кусок хлеба. – Если она захочет рассказать – расскажет. Твоя задача – слушать, кивать и вовремя подать чашку, если она отставит её на полпальца от края стола. Это знак.

Лара кивала, механически пережевывая кашу, но её взгляд, скользнув по залу, нашел Сайласа. Он сидел на дальнем конце общего стола, спиной к углу, как делал всегда. Перед ним стояла миска, и он ел – нет, не ел, а потреблял пищу, медленно и безвкусно, будто перемалывал песок. Вокруг него были другие шкары: кто-то перебрасывался словами, кто-то делил хлеб, двое молодых парней что-то спорили шепотом, жестикулируя. Но вокруг Сайласа образовался пузырь молчания. Никто не садился рядом. Никто не заговаривал с ним. Он был один не потому, что его гнали прочь, а потому, что от него веяло таким леденящим, абсолютным неприятием любого контакта, что люди инстинктивно обтекали его, как камень в ручье.

За эти несколько дней Лара сама, следуя за Майвой и выполняя поручения, успела уловить имена некоторых служанок, обменяться с ними робкой улыбкой, услышать пару бытовых жалоб на работу. Она стала частью этого улья, мелкой, но узнаваемой пчелкой. А он... он стал призраком. Бесшумным, безликим призраком, которого все видели, но на которого не обращали внимания.

На мгновение в её груди сжалось что-то острое и жалкое. Он был совсем один. Даже в Асе, где его ненавидели, он был частью шума, мишенью для насмешек и толчков – но частью. Здесь же он просто... отсутствовал.

Майва заметила, что взгляд ученицы уплыл. Она не обернулась, чтобы посмотреть, куда, она, итак, знала куда. Она просто слегка постучала костяшками пальцев по столу перед Ларой.

– Сосредоточься. Твой брат выбрал свой путь. У каждого шкара он свой. Кто-то, как Кель, находит утешение в музыке. Кто-то, как тот парень с кухни, – в спорах о том, кто быстрее чистит батат. А твой брат выбрал свой вариант. Это его право. И его крест. Твоя задача сегодня – не думать о чужих крестах. Твоя задача – не уронить свой поднос и не пролить чай.

Лара резко выдохнула, словно выталкивая из себя эту колючую жалость. Да. Это его выбор. Он отвернулся первым. Он замкнулся в своей раковине. Она злилась на него за это, за эту несправедливую тишину между ними, но злиться сейчас было роскошью, которую она не могла себе позволить.

– Я поняла, – твёрдо сказала она, возвращая взгляд к своей миске. – Не уроню. Не пролью.

Она больше не смотрела в его сторону. Она доедала завтрак, повторяя про себя правила: глаза в пол, предугадывать потребность, чистота, тишина. Она строила в голове крепость из служебного долга, и каждый кирпичик этой крепости был попыткой замуровать туда боль, обиду и беспомощное желание, чтобы всё было как раньше.

А Сайлас, закончив свою безвкусную кашу, поднялся и молча отнёс миску. Он не видел её взгляда. Он не чувствовал её жалости. Он ощущал только ровное, холодное удовлетворение от правильно выполненного утреннего ритуала. Он защищал её, делая себя невидимым и бесполезным для любых манипуляций. Это была его жертва. И он был готов нести её молча, даже если это означало стать призраком в глазах единственного человека, который когда-либо имел для него значение.

***

По заученному наизусть маршруту пепельноволосый камбион прошел по коридору, оказавшись напротив уже знакомой завесы. Отодвинув ее и вновь оказавшись в кабинете кха’зита Мэг’Хара, он посмотрел по сторонам. Было пусто. Пожав плечами, мальчик направился к своему месту. Старая потертая тумба, накрытая фиолетовой дорогой тканью, на которой уже не лежало стопки свитков как несколько дней назад. На сей раз это была книга. Не слишком толстая, страниц четыреста. При этом, сильно потертая и, кажется, явно старше самого Сайласа и кха’зита Мэг’Хара вместе взятых. Он ухватился за потертую багровую обложку и, придерживая корешок, открыл ее. Затем, провел пальцем по мягким, мятым страницам. Отсчитав какое-то количество, он приподнял одну из страниц, нащупав там закладку. Ловким движением кисти, он перелистнул сразу на нужную страницу. Место, на котором он остановился вчера. Затем, аккуратно отодвинув книгу, он взял вторую, ту, что была уже сразу открыта, в нее он переписывал перевод.

Внезапно, одна из тяжелых дверей кабинета Мэг’Хара раскрывается и из-за нее выползает сам змей. Мальчик даже не обращает на него внимание, продолжая молча выполнять механическую работу, но готовый ответить, если к нему обратятся.

– Приятно видеть, что ты уже за работой, шкар. – шепнул наг, ползая по комнате, будто что-то ища.

– Спасибо, кха’зит.

– Как тебе книга? Удалось определить что-то полезное за первую половину.

– Ничего, по-настоящему, стоящего внимания. Хотя, естественно, если вы захотите её изучить, я не вправе вас отговаривать, и я закончу перевод как можно быстрее.

– Славно… – прошипел змей, находя что искал и поправляя собственную накидку. – О чем она? – Это работа не демона. Учёного… Кого-то вроде вас. Здесь собрана информация о травах, которые используются в некоторых демонических ритуалах.

– И почему же это тогда не стоит внимания? – хмыкнул Мэг’Хар подползая ближе.

Сайлас и не шелохнулся, давая спокойный четкий ответ: – Я сравнил наименования трав с написанным вами учебникам по травам Андрагоры. Всего несколько схожих по смыслу.

Кха’зит подполз еще ближе, смотря сверху вниз через плечо мальчика, прямо на книгу.

– Ах, да… – кивнул змей, – Неудивительно. Я ведь купил, когда был на Себекских Островах, тамошний торговец заверял меня что книга родом с Раттхада.

Глаза Сайласа немного расширились, от удивления и непонимания. Не поднимая головы, он переспросил: – Себекские острова? Раттхад?

Мэг’Хар поморщился, слегка не понимая удивление своего шкара.

– Себекские острова, это независимое скопление островов, что торгуют с Андрагорой, нашими соседями по Нижнему Мидрайду, а также со всем миром. А Раттхад – это юго-западный континент. Плыть до него довольно долго, ну торговцы и контрабандисты на то и торгуют, что плавают в такую даль.

Сайлас поднимает заинтересованный взгляд на кха’зита, слегка нарушая субординацию. – Плавают?

– Ах, – закатывая глаза выдохнул змей, – Необразованные шкар, такая проблема. На кораблях плавают, по голубому океану из воды.

С возмущением он тсыкнул, отстраняясь от мальчика.

– Ладно, мне некогда удовлетворять твое невежество. Сегодня приезжает моя дочь и я должен встретить ее и вручить ей подарок в виде ее первой персональной рабыни.

Сайлас продолжал вопросительно смотреть на хозяина, пока тот продолжал.

– А ты продолжай работать. Со звоном колокола сам пойдешь на обед, потом сам вернёшься, также с ужином и с отходом на покой. Не перерабатывай. Понял?

– Да, кха’зит… – кивнул мальчик, опустив голову и дожидаясь пока он уйдет.

Мэг’Хар покинул кабинет с лёгким, почти неслышным шуршанием чешуи о отполированный камень. Его движение было не просто перемещением – это был акт владения. Каждый изгиб коридора, каждый луч света, падавший из высоких окон-бойниц, каждый приглушённый звук из-за дверей – всё это было частью его дома, его владений, его вселенной. Он скользил по ним, как кровь по венам живого существа, без суеты, но с безошибочной целеустремлённостью.

Его жёлтые глаза, узкие и пронзительные, не блуждали по стенам. Они смотрели вперёд, но видели всё. Они отмечали скопившуюся пыль на карнизе, завтра будет выговор уборщицам, лёгкий перекос одной из настенных бра, вызовет мастера, едва уловимый запах влажной тряпки из-за приоткрытой двери в кладовую, всё в рамках нормы. Его ум, привыкший к многозадачности, параллельно с маршрутом прокручивал список дел: встреча дочери, проверка готовности её покоев, последние распоряжения по кухне к праздничному ужину... и, конечно, контроль над тем новым, хрупким активом – девочкой.

Он не искал Майву. Он знал, где она будет в это время. После утреннего инструктажа своей ученицы, главная служанка всегда проводила финальный обход ключевых точек перед прибытием высокого гостя. И одной из таких точек была гардеробная у будущих покоев Слан.

Именно там, в прохладной, пахнущей кедром и лавандой комнате, он и нашёл её. Майва стояла спиной к двери, её кошачьи уши были поджаты в концентрации. Она не пересчитывала разложенные на полках платья – она ощупывала их взглядом и, кажется, каким-то шестым, служебным чувством, проверяя, нет ли где складки, незаметной пылинки, малейшего изъяна. Она была воплощённой бдительностью.

Мэг’Хар остановился в дверном проёме, не нарушая её ритуала. Он позволил ей закончить. Когда она наконец повернулась, её взгляд уже был готов к нему – не испуганный, а собранный, отчётливый, как у солдата, ожидающего приказа.

– Кха’зит, – тихо произнесла она, склоняя голову ровно настолько, насколько того требовал ритуал, не больше и не меньше.

– Майва, – его голос был низким и ровным, лишённым эмоций, которыми он щедро разбрасывался в кабинете перед шкаром. Здесь, со своей старшей служанкой, он говорил на языке эффективности. – Всё готово?

– Гардероб, ванная, будуар – безупречны. Постель перестелена час назад. Цветы в вазах – свежие, с утренней срезки. В коридорах до западного крыла убраны все посторонние. Шкары предупреждены о маршруте.

Он кивнул, удовлетворённо. Её ответы были краткими, точными и исчерпывающими. Именно за это он ценил её.

– Девочка?

– Готова, – ответила Майва, и в её глазах мелькнула тень той самой холодной оценки, которую он так ценил. – Она нервничает, но держит себя в руках. Правила помнит. Движения уже не такие деревянные. Думаю, не опозорит.

– «Думаю» – слабое слово, Майва, – мягко, но неумолимо поправил он. – Я купил для дочери не просто служанку. Я купил гарантию комфорта и отсутствия проблем. Если она создаст хоть малейшую неприятность, это будет твой промах.

Майва не вздрогнула. Она лишь чуть сильнее выпрямила спину.

– Я понимаю, кха’зит. Она будет безупречна. Или её не будет.

В её голосе не было угрозы. Была констатация рабочего плана. Если инструмент неисправен – его заменяют. Мэг’Хар оценивающе посмотрел на неё и снова кивнул, на этот раз с лёгким, почти незаметным одобрением. Именно такой подход – прагматичный, без сантиментов – и делал Майву незаменимой.

– Хорошо. Будешь рядом, когда Слан войдёт в дом. Представишь девочку. И проследи, чтобы всё прошло... гладко.

– Да, кха’зит.

– Были ли письма, уточняющие, когда точно она приедет?

– В аккурат к обеду, кха’зит.

– Хорошо. Ты не забыла о нашем уговоре планов на вечер?

– Ни в коем случае, кха’зит. Повара трудятся, готовя прекрасный праздничный банкет в честь ее возвращения и четырнадцатилетние, что было на прошлой неделе. Приглашения для местных кха’зитов разосланы.

Мэг’Хар уверенно кивнул, все должно быть идеально. Огорчить дочь было бы недопустима ни как с точки зрения управленца, так и с точки зрения заботливого и любящего отца.

***

Приезд кха’зит Слан не был отмечен на стенах объявлениями, но он витал в самом воздухе дома Эш’Шахара – тихий, незримый, но неумолимый сдвиг давления, как перед грозой.

Подготовка была не суетливой, а тотальной. Это не генеральная уборка – это была хирургическая стерилизация пространства под будущее присутствие наследницы.

Звук изменился первым. Приглушённый, но постоянный гул работы сменился на почти монастырскую тишину. Шаги по коридорам стали крадущимися, разговоры – шёпотами, отложенными «на потом». Звон посуды из кухни заглушали толстыми полотенцами. Даже колокол, созывающий на обед, прозвучал как-то приглушённее, виновато.

Запахи тоже преобразились. Едкий аромат чистящих снадобий и мыла вытеснил привычные запахи пищи, пота и пыли. Вместо них в коридоры впустили тонкие, дорогие ароматы – дымок сандаловых палочек в нишах, горьковатая свежесть раздавленных листьев полыни у порогов, сладковатый запах воска, которым натирали деревянные панели до зеркального блеска. Воздух стал стерильным и церемониальным.

Визуально дом как будто затаил дыхание. Исчезли случайные предметы: забытая на подоконнике тряпка, прислонённая к стене метла, корзина с бельём посреди коридора. Всё, что могло намекать на будничную, рабочую сущность дома, было убрано с глаз долой. Полы, и без того гладкие, сияли так, что в них, казалось, можно было увидеть отражение потолка. Даже пыль на высоких карнизах, обычно царящая там безнаказанно, была сметена.

Люди превратились в тени. Шкары перемещались не группами, а поодиночке, прижимаясь к стенам, их глаза были опущены не из привычного смирения, а из гипертрофированной осторожности. Любой звук, любое неверное движение сейчас могло быть сочтено нарушением. В их взглядах читалось не ожидание праздника, а напряжённое ожидание инспекции. Даже Майва, обычно несущаяся по делам с целеустремлённостью снаряда, двигалась теперь с плавной, почти змеиной медлительностью, её уши постоянно вращались, улавливая малейший сбой в новой, хрупкой тишине.

В покоях будущей госпожи царила особая, вымороженная чистота. Здесь не просто вытерли пыль – здесь истребили самую возможность её появления. Воздух был прохладным и неподвижным. Каждая вещь – от серебряного гребня на туалетном столике до тяжёлых портьер – лежала или висела в геометрически выверенном, идеальном порядке. Комната была готова не для жизни, а для демонстрации безупречности, для первого впечатления, которое должно было сразить юную кха’зит и подтвердить, что дом ждал её не просто достойно, а с благоговением.

И в центре этой всеобщей, беззвучной лихорадки стояли двое детей, каждый на своей позиции. Сайлас в своём каменном кабинете, где единственным признаком подготовки был чуть более тщательно вытертый стол, глубже уходил в перевод, в попытке игнорировать эту новую, давящую атмосферу. Лара, замершая где-то в служебных комнатах под крылом Майвы, была живым, дышащим элементом этой подготовки – её главным, самым хрупким и самым важным «украшением».

Глава 27

Три отрывистых, металлических удара пронзили напряжённую тишину дома, разносясь по каменным коридорам как крик. Это был сигнал не для всех. Это был код из западных ворот.

Мэг’Хар в этот момент не был в кабинете. Он скользил по длинной восточной галерее, ведущей в библиотечное крыло, мысленно сверяясь со списком редких томов, которые стоило показать дочери позже, как демонстрацию интеллектуального богатства дома. Услышав звук, он замер. Его хвост, плавно извивавшийся за ним, лег на камень неподвижной тяжелой дугой. Желтые глаза, устремленные вдаль, на мгновение сузились, переведя внутренний фокус с свитков на текущий момент. Точно по графику. Удовлетворение – мелькнуло в его взгляде.

Он не ускорил движения. Он лишь изменил его направление, плавно развернувшись и устремившись к главному холлу. Его скольжение стало не просто перемещением, а целевым, неспешным прибытием хозяина к месту действия, которое началось только сейчас.

В главном холле всё уже было готово. Майва стояла неподвижно, как изваяние, во главе малой группы слуг. Два старших нага в церемониальных накидках по бокам, три шкара-человека для демонстрации службы сзади. Их лица были каменными масками, тела замерли в почтительных, но не раболепных позах.

Лара стояла вплотную за спиной Майвы, спрятанная ее фигурой и тенью от высокой колонны. Ее дыхание, она старалась делать его бесшумным, грудным. Ее роль сейчас – быть невидимой частью фона, живым предметом в кармане Майвы, ожидающим своего момента предъявления.

Именно в этот момент, когда последний эхо удара затих в сводах, в арку из восточного коридора вплыл Мэг’Хар. Он не вошёл торжественно. Он явился, как является судья, когда все участники уже собраны в зале суда. Он занял позицию не перед слугами, а чуть в стороне, у массивного основания другой колонны, так, чтобы встретить дочь первым взглядом. Его присутствие стало осью, вокруг которой застыл весь церемониал.

Снаружи послышался сдавленный оклик, скрежет железа о камень, мягкий стук опускаемой подножки. Тяжёлые двустворчатые двери с глухим гулом отворились вовнутрь.

Ворвался поток ослепительного полуденного света, а с ним – шквал иного мира. Знойный воздух пустыни, запах нагретого песка, пота вьючных животных, чуждых, дорогих благовоний и пыли дальних дорог смешался со стерильной прохладой холла.

В проёме, очерченная сияющим контуром, замерла фигура. Свет, льющийся в проём, выхватывал её фигуру, делая силуэт почти нереальным, как изображение на древней фреске. Это была кха’зит Слан.

Она стояла, слегка отклонив голову, будто прислушиваясь к тишине, которую принесла с собой. Её рост – невысокий для взрослого нага, но несомненно выше Лары, придавал ей не детскую, а скорее грациозную угловатость молодого деревца.

Её кожа отливала глубоким, холодным зеленью омута, и там, где свет ложился под определённым углом, проступал призрачный узор из мельчайших, едва различимых чешуек, словно драгоценная эмаль. Лицо сохраняло миловидность юности, но было отточено змеиной утончённостью: чуть вытянутый овал, слегка удлинённая, гибкая шея, плавный переход ото лба к носу. Губы были тонкими и спокойными. Но главное – глаза. Большие, миндалевидные, с вертикальными зрачками, цвета жидкого золота или старого мёда. В них не было ни детского любопытства, ни усталости от дороги. Был ровный, оценивающий взгляд, привыкший скользить по поверхностям и вычитывать то, что скрыто под ними.

Вместо мощного змеиного хвоста, как у отца, у неё были две стройные, человекообразные ноги, обутые в лёгкие сандалии. Эта деталь делала её одновременно более знакомой и более чуждой.

Одежда её была простой по крою, но говорила о вкусе и статусе. Мешковатые штаны из струящегося фиолетового шёлка, собранные на щиколотках, и короткий облегающий топ того же оттенка, оставлявший открытыми плечи и часть спины. На её руках, в ушах, обвивая гибкую шею, сверкали золотые украшения, каждое в виде извивающейся, стилизованной змеи – геральдический знак дома, превращённый в личный декор.

Она не улыбалась и не хмурилась. Она просто осматривалась, позволяя своему золотому взгляду медленно, без спешки, скользить по знакомым стенам, что были не настолько украшены как при дворе Аш’Ссехар, но были такими родными. По замершим слугам, чья одежда также была более скромной, чем у слуг во дворце «Великой Дочери». Затем застыл на фигуре отца, что склонил перед ней голову настолько же сильно, как и слуги.

Тонкие губы Слан дрогнули, натянув искреннюю, но слабую улыбку.

– Я дома, отец… – прошептала она, слегка кивая, отвечая уважением на уважение.

Мэг’Хар поднял голову, ее слова дали знаком, что ему можно говорить.

– Год прошел… Моя кха’зит стала старше и выше.

– Да, отец. – кивнула она, после чего ее глаза скользнули по слугам. – Рада, что вы все такие-же энергичные, как и год назад.

– Благодарим, кха’зит Слан… – в один голос ответили все присутствующие.

Мэг’Хар рискнул скользнуть вперед, навстречу дочери. Она не отшатнулась, не толкнула, лишь сделала такой же шаг на встречи, а после обняла отца.

– Как тебе было при дворе Аш’Ссехар? – спросил наг, аккуратно приобняв ее.

– Это было познавательно. Я, совместно с другими знатными особами узнала и научилась многому новому.

Наг, неохотно отпускает дочь, дабы посмотреть на нее сверху вниз.

– Рад слышать. – произнес змей, с непривычной для него теплотой в голосе. – Мне жаль, что твое День Рождение прошло без меня, вдали от дома. Поэтому я подготовил для тебя подарок.

Кха’зит отстранился, давая пространство дочери и посмотрев на Майву кивнул. Служанка отошла в сторону, показывая девочку, что стояла позади нее.

– Ее зовут Лара. – произнес наг. – По старым обычаям, кха’зит получает своего личного первого шкара на свое четырнадцатилетние. Да, дочь моя, ты мать нашего дома, все мы твои шкары, но она мой личный подарок.

Девочка бросила взгляд на Лару, что сделала шаг вперед и склонила голову, сделав почтительный реверанс. Глаза Слан заискрились, но не от гнева или любой другой негативной эмоции, они выражали интерес, радость и доброту. По положение ей не пристало скакать от радости, но, если бы она могла, она бы обязательно это сделала.

– Спасибо, отец. Я ценю твой подарок.

Лара чувствовала, как взгляд кха’зит Слан коснулся её, будто тонкая, холодная игла, вонзившаяся в пространство между её бровями. Воздух, которым она так старалась дышать бесшумно, застыл у неё в лёгких колючим комом. И в этом взгляде не было осуждения. В глубине этих золотых омутов промелькнула едва уловимая искра – интереса. Откуда этот интерес? Лара не знала. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный узел. Страх пробил ледяную корку обиды и решимости. Но следом, обжигая изнутри, поднялось другое – яростное, почти безумное желание. Желание не разочаровать этот взгляд. Желание доказать, что она достойна быть замеченной, изученной, выбранной. Оно было острее и опаснее любого страха. Майва учила её быть тенью. Но тень не может вызвать такой интерес. А она – вызвала.

– Подними голову, Лара… – прошептала Слан, склонив голову чуть в сторону, рассматривая девочку.

Она послушалась, поднимая голову она посмотрела глазами на свою новую хозяйку, что была лишь на пару лет старше, но была уже такой величественной и важной.

Увидев два изумруда, в виде глаз маленькой шкар, Слан искренне изумилась.

– Не только красивое имя, но и такие красивые глаза? – ухмыльнулась хозяйка дома, – Думаю, мы подружимся.

– Кха’зит Слан… – аккуратно пробормотал ее отец, – она шкар, а не леди.

Слан подняла уверенный взгляд на отца.

– Статус шкара не мешает ей быть моим доверенным лицом, отец. Ты во всем доверяешь Майве и в этом нет ничего плохого.

– Прошу прощения… – кивнул в согласии Мэг‘Хар.

Почувствовав легкое, ненужное напряжение, между отцом и дочерью Майва сделала шаг: – Кхм, прошу прощения за дерзость, кха’зиты, но я почти уверена, что кха’зит Слан устала и голодна с долгой дороги. Наши повара уже приготовили обед, а вечером вас ждет празднование, по случаю вашего прошедшего Дня Рождения.

Слан переводит взгляд на Майву, благодарно кивая. – Ты ничуть не дерзишь, ты совершенно точно прочитала мои желания, Майва. Спасибо. – затем, девочка вновь смотрит на Лару. – Ах, да, я желаю, чтобы моя личная служанка присутствовала на обеде и была рядом, если мне что-то понадобится.

Ее слова повисли в воздухе, ожидая согласия от своей новой служанки. Лара слегка растерялась, но быстро собралась, почтительно склонив голову.

– Кончено, кха’зит Слан. Для меня честь сопровождать вас сколько вы пожелаете.

Слан кивает, тепло улыбаясь, а затем элегантными шагами направляется в сторону обеденной комнаты кха’зитов, а вслед за ней Лара, Майва и Мэг‘Хар.

Проход по коридорам к обеденной комнате кха'зитов стал для Лары немым, стремительным уроком новой географии власти. Коридоры, прежде бывшие просто проходами между точками службы, теперь обрели ясную иерархию. Широкая галерея с цветными витражами сменилась более узким, но не менее роскошным переходом: стены здесь были облицованы тёмным деревом, в которое были инкрустированы тонкие серебряные прожилки, изображающие всё тех же извивающихся змей – геральдический узор дома Эш’Шахара, который Лара теперь видела повсюду. Под ногами вместо грубого камня шёл плотный, глухой к звуку шагов ковёр пурпурного оттенка. Воздух пахнул уже не просто чистотой, а дорогим благовонием – смесью сандала, шафрана и чего-то холодного, металлического.

Лара шла на шаг позади и слева от Слан, как её бесшумно направила Майва жестом бровей. Она старалась дышать так, чтобы не нарушать тишину, что стала ещё глубже, ещё торжественнее. Слан двигалась впереди с лёгкой, почти танцующей походкой, её сандалии лишь шуршали о ворс ковра. Мэг’Хар скользил слева от дочери, его мощный хвост отмерял плавные волны. Он не смотрел по сторонам. Его внимание было полностью отдано дочери, но в его позе читалась не отеческая опека, а сосредоточенная почтительность главного управляющего, сопровождающего владыку.

Массивные двустворчатые двери в конце коридора были уже распахнуты. Их охраняли двое нагов в простой, но безупречной одежде слуг. Они склонили головы, не поднимая глаз, когда мимо них проходила процессия.

Обеденная комната кха’зитов оказалась не гигантским залом, а просторным, камерным пространством, освещённым неярким, тёплым светом. Стены были отделаны панелями из тёплого, медового дерева. Вместо окон – высокие, узкие витражи, изображавшие абстрактные узоры из змей и звёзд, сквозь которые лился приглушённый полуденный свет, окрашивая комнату в синие, зелёные и лиловые пятна. В центре стоял не длинный пиршественный стол, а овальный стол из тёмного, почти чёрного дерева, накрытый на двоих. Скатерть была из плотного, кремового полотна, а посуда – не серебряная, а из матового, тёмно-серого керамика, отливавшего при свете как обсидиан. На ней не было вычурной росписи, лишь тонкий золотой ободок по краю. Просто, строго, невероятно дорого.

Стол был уже накрыт: кувшины с водой и вином, тарелки с тонко нарезанными фруктами, хлебом и сыром, основное блюдо пока скрывалось под серебряными колпаками.

Слан, не оглядываясь, подошла к тому месту, которое, судя по положению высокого кресла с резной спинкой в виде сплетённых змей, было главным. Она легко опустилась на него. Мэг’Хар скользнул к противоположному концу стола и занял место, приготовленное для него – кресло было чуть ниже и без такой изощрённой резьбы.

Именно в этот момент Майва, стоявшая как тень в дверях, совершила два бесшумных, отточенных движения. Сначала она чуть коснулась локтя Лары и мотнула головой к стене прямо за правым плечом Слан. Жест говорил: «Твоё место здесь. В шаге позади. Стой у стены. Не двигайся». Затем она сама так же бесшумно переместилась и встала у стены позади кресла Мэг’Хара, приняв такую же неподвижную, готовую позу. Её кошачьи уши были слегка развёрнуты вперёд, улавливая любой звук.

Лара послушно заняла указанное место. Камень стены за спиной был прохладным. Отсюда она видела профиль Слан, её расслабленные плечи, как она брала в руки тонкий, тёмный кубок. Видела и Мэг’Хара напротив – его сосредоточенное, слегка отстранённое лицо. Она была близко – достаточно, чтобы услышать лёгкий звон керамики, если Слан отставит чашу. Достаточно, чтобы мгновенно шагнуть вперёд по первому, даже беззвучному зову. Но при этом она была невидима – частью интерьера, ожившей тенью на деревянной панели.

Тишину нарушил спокойный голос Мэг’Хара:

– Добро пожаловать домой, кха’зит. Надеюсь, скромная трапеза хоть немного восстановит твои силы после пути.

Слан повернула к нему голову, и на её губах играла та же слабая, искренняя улыбка.

– Всё выглядит прекрасно, отец. Спасибо за заботу.

Тишину в комнате нарушил лишь мягкий стук керамики о керамику. Слан, отпив глоток воды, неспешно поставила свой тёмный кубок на стол. Но поставила не как обычно – а на полпальца дальше от себя, чем прежде. Край бокала почти совпал с тонкой золотой каймой на скатерти, образуя молчаливый, но абсолютно ясный сигнал для того, кто был обучен его видеть.

Лара, чьё внимание было приковано к каждому микродвижению госпожи, ощутила не взгляд, а пустоту – момент ожидания, который Слан намеренно создала. В её памяти всплыл голос Майвы: «...и вовремя подать чашку, если она отставит её на полпальца от края стола. Это знак».

Сердце Лары на мгновение замерло, а затем забилось ровным, решительным ритмом. Страх отступил перед чёткостью задачи. Это была не угроза, а возможность. Первый тест.

Не дожидаясь ни секунды, не глядя на Майву за спиной Мэг’Хара, Лара сделала один бесшумный, плавный шаг вперёд. Её движение было лишено суеты, почти медлительно, как если бы её выдвинул вперёд сам воздух, уступая место её роли.

Она приблизилась к столу с правой стороны Слан, не пересекая невидимую черту, отделявшую служебное пространство от личного. Её глаза, опущенные, но всевидящие, отметили кувшин с водой – не серебряный, а из того же матового, тёмного керамика, что и бокал. Он стоял ближе к Мэг’Хару.

Лара не потянулась через стол. Это было бы грубо. Она обошла его, сделав два точных шага за спиной Слан, оказавшись между столом и стеной, с противоположной стороны от кувшина. Теперь она могла взять его, не вторгаясь в пространство между кха’зитами.

Её пальцы обхватили ручку кувшина – он был тяжёлым, прохладным. Она подняла его, чувствуя вес воды внутри, и так же плавно вернулась на исходную позицию у правого плеча госпожи. Всё её существо было сосредоточено на одном: не пролить ни капли, не создать ни единого лишнего звука.

Она наклонила кувшин над бокалом Слан. Серебряная струйка воды, тихая и послушная, наполнила тёмную керамику до нужного уровня – не до краёв, а на три четверти, как того требовал негласный этикет, чтобы было удобно поднять. Лара почувствовала лёгкое сопротивление – бокал был полон. Она выпрямилась, отведя кувшин, и так же бесшумно поставила его на прежнее место.

Весь манёвр занял не более десяти секунд. Он был совершён в абсолютной тишине, прервавшей беседу отца и дочери лишь на тот миг, когда вода коснулась дна бокала.

Лара отступила на свою позицию у стены, сложив руки перед собой. Она не посмотрела на Слан за одобрением. Она просто исполнила свою функцию и растворилась обратно в ожидающую тень. Но краем глаза она видела, как тонкие пальцы госпожи обхватили наполненный бокал и подняли его.

Слан не поблагодарила её вслух. Благодарность здесь выражалась иначе – сам факт, что действие было совершено, принято и не потребовало корректировок, был высшей похвалой. Но прежде, чем сделать глоток, она на миг задержала кубок в воздухе. Её золотые глаза, не поворачивая головы, скользнули к тому месту у стены, где только что была Лара, и обратно к отцу. В них мелькнуло нечто – не улыбка, а лёгкая, удовлетворённая отметка, как ставит учитель галочку напротив правильно решённой задачи.

– Долгая дорога заставляет ценить покой кабинета, – сказала Слан, отламывая крошечный кусочек хлеба. Её голос был лёгким, но в нём вибрировала тонкая сталь любопытства, направленного в нужное русло. – А чем занимался сам кабинет в моё отсутствие, отец? Над какими трудами ты работал?

Мэг’Хар, подняв к себе кубок с вином, сделал маленький, аккуратный глоток, используя паузу для расчёта. Истина была подобна редкому яду – в малых, разбавленных дозах она могла быть интересна, в чистом виде – убивала доверие.

– Библиотека, как живой организм, дочь моя. Она требует не только сохранения, но и осмысления, – начал он, его голос приобрёл лекторские, чуть отстранённые интонации. – Многие годы я собирал уникальные тексты, свитки и кодексы со всех концов Нижнего Мидрайда и даже из-за морей. Некоторые языки… оставались запертыми сокровищницами для моего ума. Без ключа.

Он поставил кубок, его когтистый палец провёл по золотому ободку.

– Однако удача наконец улыбнулась мне. Мне посчастливилось приобрести… скажем так, весьма одарённого юного переводчика. Мальчишку с необычайными лингвистическими способностями. Он сейчас работает над упорядочиванием и переводом одной из самых сложных моих коллекций.

Слова текли плавно, обтекаемо. Он говорил о «текстах», о «коллекции», о «сложных языках». Ни единого намёка на «демонические трактаты», «инфернальную лингвистику» или «камбиона». Это была правда, пропущенная через тончайшее сито умолчаний. Рисковать, пугая дочь образами демонологии, когда её вкусы и взгляды, отточенные при дворе Аш’Ссехар, могли быть непредсказуемыми, было верхом глупости. Его исследование было его личным, интеллектуальным владением, и пока оно приносило плоды в виде знаний, а не проблем, в нём не было нужды искать одобрения.

Слан слушала, её золотые глаза были прикованы к отцу, но в них не было простого любопытства. Был аналитический блеск. Она уловила недоговорённость – не как скрытую угрозу, а как интересную особенность пазла.

– Переводчика? – переспросила она, и в её голосе зазвучал искренний интерес, лишённый подозрительности. – Столь юного? Это необычно. Большинство учёных мужей седеют над такими задачами.

– Талант, как и яд, не зависит от возраста, кха’зит, – парировал Мэг’Хар с лёгкой усмешкой. – Он просто… обладает врождённым чувством языка. Редкий дар.

Слан наклонила голову, её взгляд стал задумчивым. Она отставила свою тарелку с фруктами на ту самую, критическую полпальца – и Лара, как отлаженный механизм, сделала шаг вперёд, чтобы убрать её, давая госпоже пространство для жеста.

– Интригует, – произнесла Слан наконец, пока Лара бесшумно исчезала с тарелкой. – Ты всегда умел находить необычные ресурсы, отец. И работа с текстами… это благородно. Практическое применение знаниям.

Она сделала паузу, её пальцы поиграли с ручкой ножа.

– Мне стало любопытно. После трапезы, если ты не против, я бы хотела заглянуть в твой кабинет. Увидеть эту… уникальную библиотеку и, если не помешаю, взглянуть на работу твоего юного таланта. – Она подняла взгляд, и в её золотых глазах читалось не приказание, а вежливая, но непоколебимая просьба, за которой стояла вся власть «матери дома». – Я год наблюдала, как работают лучшие умы при дворе. Интересно сравнить подходы.

В воздухе на миг повисла тишина, более густая, чем до этого. Мэг’Хар почувствовал лёгкий, холодный укол тревоги где-то глубоко внутри, но его лицо осталось абсолютно бесстрастным, даже одобрительным. Отказать было невозможно. Проявить колебание – значит подтвердить, что есть что скрывать.

– Конечно, кха’зит, – ответил он, и его голос звучал ровно и тепло. – Для меня будет честью показать тебе плоды своих скромных трудов. Мальчик, правда, очень сосредоточен на работе. Надеюсь, его… погружённость не покажется тебе недостатком учтивости.

Он делал последнюю, предупредительную прививку, готовя почву для того, чтобы увидеть: Сайлас, скорее всего, не поднимет на неё глаз и не произнесёт ни слова. Чтобы это было воспринято как преданность делу, а не как оскорбление.

Слан лишь кивнула, удовлетворённая, и вернулась к еде. Разговор плавно перетёк к другим, более безопасным темам – впечатлениям от дороги, новостям из столицы, которые можно было озвучить за столом.

Но для двоих присутствующих в комнате тишина после этого обмена уже была иной. Для Мэг’Хара она была наполнена необходимостью быстрой, бесшумной подготовки: что убрать, что оставить на виду, как представить Сайласа. Для Лары, стоящей у стены, эти слова прозвучали как далёкий, но ясный гром. Переводчик. Мальчик. Юный талант. Сердце её сжалось. Она знала, о ком речь. И теперь её госпожа, этот источник холодного, захватывающего внимания, направила свой интерес прямо на него. На Сайласа.

Глава 28

Кабинет Мэг’Хара поглощал звуки внешнего мира, как сухая губка – воду. Гул дома, приглушённые шаги, даже далёкие отзвуки прибытия – ничто не достигало островка тишины, где сидел Сайлас. Его мир сузился до трёх точек: глаз, переводящих угловатые иероглифы в понятные слова; руки, ведущей стилус по шершавому пергаменту; и холодного, ровного свечения кристалла над головой, отмеряющего время не часами, а страницами.

Книга о Раттхадских травах лежала перед ним, раскрытая на середине. Её страницы были не просто старыми – они были чужеродными. Бумага, грубая и волокнистая, пахла не пылью и озоном, как свитки Андрагоры, а чем-то влажным, тёмным, сладковато-горьким, будто в неё когда-то впитались испарения чужого, душного леса. Иероглифы не были выдавлены или начертаны чернилами. Они были выжжены, будто раскалённым шилом, и их края плавили бумагу, создавая рельефные, шершавые шрамы.

Сайлас не просто переводил. Он погружался. Его «джигаку», глаза-пентаграммы, горели неярким, сосредоточенным алым светом, выхватывая из хаотичных на первый взгляд линий смысл. Мозг, отточенный неделями монотонной работы и добровольной анестезии чувств, работал с бесстрастной эффективностью машины.

«…и стебель «плакучего кровавого плюща» должен быть собран не в полнолуние, как ошибочно полагают дилетанты, а в момент лунного затмения, когда тень Малой Луны погасит серебряный свет. Только тогда сок в его жилах приобретает свойство размягчать границы между мирами, подготавливая почву для низшего призыва…»

Его рука двигалась плавно, почти беззвучно. Стилус оставлял на чистом листе аккуратные, угловатые строки на всеобщем языке Андрагоры, но адаптированные под терминологию Мэг’Хара. Он не вдумывался в ужасающую суть написанного. «Размягчать границы между мирами» для него было таким же нейтральным фактом, как «требует полива раз в неделю». Его эмоциональный центр был отключён, замкнут на бесконечный цикл: символ, значение, перевод. Ничего лишнего.

Иногда он натыкался на иллюстрацию – грубый, выжженный контур растения, больше похожий на клубок спазмов или крик в углу страницы. Его взгляд скользил по нему без дрожи, лишь фиксируя: «шипы направлены вверх, соцветие в форме раскрытой пасти». Данные. Только данные.

Он перевернул страницу. Новый раздел. «Использование корня «гнилостного звона» в ритуалах подчинения развоплощённого духа…»

Воздух в кабинете был неподвижен и прохладен, но Сайлас, погружённый в работу, не чувствовал ни холода, ни усталости. Он был инструментом в руках невидимого мастера – собственной воли к небытию. Каждая переведённая строчка была ещё одним кирпичом в стене, отделявшей его от воспоминаний об Этель, от стыда перед Ларой, от страха перед будущим. Здесь, в этом коконе из чужих, инфернальных знаний, он был в безопасности. Он был полезен. Он был пуст.

Его рука на секунду замерла. На полях книги чья-то другая рука начертала короткую пометку тем же выжигающим шилом. Не иероглиф, а нечто вроде личного знака – спираль с крючком на конце. Сайлас тупо смотрел на неё. Знак не нёс смысловой нагрузки. Это было пятно. Помеха в потоке данных.

Он моргнул, и алое свечение в его глазах на миг погасло, сменившись просто чёрной пустотой с едва видимыми пентаграммами. Он обвёл знак стилусом на своём листе, точно воспроизводя его как графический элемент, и продолжил перевод дальше.

Он не услышал, как далеко в коридоре затихли последние приглушённые голоса, сменившись новым, более чётким рисунком шагов. Не почувствовал, как атмосфера дома, только что лихорадочно стерильная, теперь обрела новое, сфокусированное напряжение, движущееся по направлению к двери его убежища. Он был поглощён описанием того, как правильно высушить «плевок лунной жабы», чтобы тот не потерял свойства притуплять волю смертного.

Занавесь дернулась, создавая характерный звук. Мэг’Хар вполз первым, следом за ним юная Слан и Лара, которой было приказано всюду ходить за своей юной госпожой. Майвы не было, ее работа, как главной служанки предполагает множество задач, поэтому она оставила кха’зитов. Сайлас услышал, но даже не повел ухом, ему было все равно кто пришел, а если бы было и не все равно, то он не вправе поднять голову, пока не было приказа.

– Вот, мой кабинет ничуть не изменился за этот год. – пробормотал змей, указывая вокруг.

– Ну как же, отец? – прошептала Слан, обходя кабинет, рассматривая всякие отцовские вещицы. – В твоей коллекции появилось много нового.

Протянула кха’зит последние слова, останавливая свой взгляд на пепельноволосом мальчике, что стоял спиной продолжая работать.

– Да, но, думаю, нам не стоит задерживаться и мешать моему юному переводчику. Скоро время обеда, а ему нужно выполнить план.

– Ну что-ты, отец. Я хочу знать в лицо каждого подчиненного в своем доме. – мягко прошипела Слан, делая пару шагов навстречу Сайласу.

Лара слегка напряглась, встревоженно посмотрев на сводного брата.

– Я разрешаю тебе оторваться от работы, шкар. – любезно произнесла Слан.

Мэг’Хар был недоволен, но он не вправе перечить. Сайлас же, даже не догадываясь о перипетиях между отцом и дочерью, послушался приказа той, что стоит выше любого кха’зита в этом доме. Оборачиваясь, он поймал взглядом Лару, из-за чего его собственные глаза чуть расширились, но он быстро отвел их, устремившись в пол, перед Слан.

– Его глаза… – удивленно произнесла юная госпожа.

Ее отец поморщился, уже думая, что сказать, чтобы не вызвать лишних вопросов, но был быстро перебит продолжением восторга от дочери.

– Они такие красивые, – восторженно произнесла юная змея, подойдя еще ближе и аккуратно взяв Сайласа за щеку и подняв его взор.

Из-за такого неожиданного прикосновения, Сайлас слегка опешил, сжимая кулак, на что Мэг’Хар был готов защищать дочь. Лара же, услышав восхищение госпожи, почувствовала какой-то укол собственничества. Никто никогда, кроме Лары, не говорил, что его черные, словно пучина, с алыми горящими пентаграммами глаза – красивые. В этот момент, что-то внутри нее сжалось, но она старалась наподдать виду.

– Как тебя зовут? – протянула вопрос Слан, не отрываясь от его глаз.

– Сайлас. – коротко ответил мальчик, стараясь это делать безэмоционально, но граница с грубостью очень тонкая. Ему не нравится, как она к нему прикасается, только одной так можно, она в этой комнате, но она не Слан.

– Твой тон… – слегка поморщилась юная кха’зит. – тебе что-то не нравится?

– Нет, кха’зит. – ответил камбион, с тем же тоном. На самом деле много чего не нравилось, но он обещал держать в себе, ради Лары.

Прозвучал звон колоколов, значащий, что пришло время обеда для шкаров.

– Кха’зит Слан. Рабам пора на обед.

– Ну, пап… Я недостаточно познакомился с этим мальчиком. – продолжая держать Сайласа, не отводя взгляд, пробормотала девочка.

– Прошу прощения, но такие правила установила еще ваша бабушка. Мы должны с уважением относится к наследию кха’зит Эссы.

Слан хмыкнула, медленно опустив руку. Сайлас почтительно кивнул.

– Благодарю, кха’зиты...

С этими словами он направился к выходу, бросив смущенный взгляд на Лару.

– Ты тоже иди. – прозвучал голос Слан, в сторону Лары. – Вернешься после обеда в мои покои.

– Да, кха’зит Слан. – кивнула Лара, направляясь вслед за Сайласом.

Лара почти выбежала из кабинета вслед за Сайласом, её сердце колотилось, сбивая с ритма размеренный шаг. Тяжёлая занавесь ещё колыхалась за его спиной, когда она оказалась в коридоре.

– Сайлас, – позвала она шёпотом, который в пустом каменном проходе прозвучал слишком громко.

Его спина, узкая и напряжённая в простой рубахе шкара, не обернулась. Он лишь слегка замедлил шаг, но не остановился. Его плечи были подняты, будто ожидая удара – не физического, а того, что она несла с собой: вопросов, эмоций, этого удушливого клубка всего, что только что произошло.

Лара прибавила шагу, почти поравнявшись с ним.

– Сайлас, погоди. Ты… ты видел? Она… – слова путались. Она хотела сказать «она тронула тебя», но это звучало как обвинение. Хотела спросить «что ты почувствовал?», но боялась ответа. – Что это было?

Он продолжал идти, уставившись в пол перед своими ботинками. Его профиль был вырезан из пепла и льда.

– Она кха’зит, – произнёс он наконец, и его голос был плоским, как поверхность мёртвого озера. – У неё есть право. На всё.

– Но она сказала, что твои глаза… красивые, – выпалила Лара, и тут же почувствовала, как по щекам разливается жар. Она ненавидела себя за эту ревнивую нотку, пробившуюся сквозь тревогу.

Впервые за долгие дни Сайлас резко, почти судорожно, повернул к ней голову. В его чёрных глазах, обычно пустых, вспыхнула на миг искра – не гнева, а чего-то дикого, раненого, недоуменного. Но тут же погасла, затянутая ледяной плёнкой.

– Это ничего не значит, – отрезал он, возвращая взгляд к коридору. – Это просто… слова. Она увидела диковинку. Как орки увидели товар. Я – вещь в её доме. И пока я веду себя как вещь – полезная, не вызывающая проблем – ты в безопасности. Ей не придётся «управлять» мной через тебя. Поняла?

В его логике была ужасающая, железная прямолинейность. Он построил свою вселенную на одном законе: его эмоции равно слабость, а слабость равно угроза для Лары. Поэтому любые её попытки всколыхнуть эти эмоции он воспринимал как нападение на свою защитную конструкцию.

– Но это не защита, Сайлас! – её шёпот стал отчаянным. Она схватила его за рукав, заставив на миг остановиться. – Это… это хуже! Ты становишься призраком! Она… она заинтересовалась тобой по-настоящему! А ты молчишь и смотришь в пол! И я ничего не могу сделать, я должна стоять и молчать!

Он выдернул руку. Его движение было резким, но не грубым. Окончательным.

– Ты и должна молчать, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме пустоты – леденящая, отстранённая убеждённость. – Это твоя роль. Молчать, служить, быть идеальной. В этом твоя безопасность. А моя роль – переводить и не привлекать внимания. Сегодня я привлёк. Это ошибка. Больше её не повторится.

Он снова пошёл, и теперь его шаги были быстрее, чёткими, солдатскими. Он отстраивал дистанцию не только физически, но и каждым своим движением.

Лара застыла на месте, чувствуя, как её собственная решимость, которую она так лелеяла утром, рассыпается в прах. Он называл это защитой. Он искренне верил, что, превратив себя в бездушный инструмент и оттолкнув её, он ограждает её от опасности. А она чувствовала только, как эта «защита» режет её по живому, оставляя рваные, невидимые раны. Он думал, что строит стену между ней и опасностью, но эта стена проходила прямо между ними, и с каждой минутой она становилась всё выше и холоднее.

– Шесс-кха… – прошептала она ему вслед, уже почти не надеясь, что он услышит.

Он не обернулся. Но его шаг на миг дрогнул, почти невидимо. Потом выровнялся. И он свернул за угол, исчезнув из виду по направлению к столовой, оставив её одну в пустом, звонко-тихом коридоре, где единственным звуком был стук её собственного сердца о рёбра – глухой, одинокий и полный горького понимания: самая большая боль – это когда тебя оберегают от того, кто для тебя важнее всего на свете.

***

В кабинете Мэг’Хара же образовалась тишина. Сейчас они только двое, отец и дочь, без лишних глаз.

– Ты стала более капризной, дочь моя. – шепнул змей, говоря это уверенно, но с не грубым тоном, будто бы проверяя почву.

Слан продолжает обходить кабинет, заостряя внимание на колбочках и книжках.

– Я не капризничаю, папа. В доме «Великой Дочери», меня научили как должна вести себя «Мать Дома». Если я буду мягка и подстраиваться под тебя, о нашем доме начнут шептаться.

– Тем не менее, сейчас ты залезаешь на ту тропу, на которую не позволяла себе залезать твоя мать.

– Ты про свой кабинет, пап? – подняв голову на отца, спросила девочка. – Я все равно не понимаю, что значат все эти корешки в бутылях и эти книги. Я просто интересуюсь твоими увлечениями. Я рада что мужчина в моем доме, может найти себе занятие. Однако, не думай, что я маленькая и наивная дурочка, папа.

– О чем ты? – Мэг’Хар напрягся, подползая ближе.

– Мальчик. Ты раздобыл настоящего демона.

– Откуда ты…

Не дав мужчине договорить, она перебила.

– При дворе, я изучала науки. Я не смогу тебе назвать кто он конкретно, но точно один из тех, о ком мне рассказывали на уроках «Борьбы с Нечестью». И ты решил промолчать, выдать его за простого мальчика с необычными глазами. Ты знаешь, что далеко не все одобрили бы твои увлечения, но ты привел демона в дом.

– Он шкар. Правила не запрещают иметь шкара любой расы, и он полностью послушен, я обещаю. А когда я его подготовлю, можно будет не скрывать, что в доме Эш’Шахара в полном подчинении находится личный камбион. Это повысит наш дом в иерархии. Откроет тебе путь к тому, чтобы стать приближенной как минимум к одному из домов в столице, а может и к дому Аш’Ссехар.

Девочка задумалась, сделав шаг назад и посмотрев вокруг еще раз.

– Просто… – в лице девочке пригляделась настоящая легкая детская обида на родителя, – не храни от меня секретов, пап.

– Больше не стану. Я не хотел, чтобы ты не так восприняла мое увлечение.

Слан пожала плечами.

– Мне все равно. Главное, чтобы это было не тайной от меня. Ах, да…

– Что такое?

– По поводу мальчика, надеюсь, твоя подготовка не будет слишком жесткой.

– Что ты имеешь ввиду?

– Его лицо и глаза. Я бы не хотела, чтобы нечто настолько прекрасное повредилось.

– Не беспокойся, его глаза, на данный момент, самое ценное что он из себя представляет.

– Чудно.

– Слан. Еще кое-что.

– Да, пап? – Будь с девочкой помягче, – поморщился змей.

– Я и не собиралась. Я же говорила, когда ты ее подарил. Мы станем подругами.

– В любом случае, не перегибай.

– Почему же? – Она дорога для этого пацана.

Глаза Слан расширились.

– Неужели, приму к сведенью. Тогда, я направлюсь в свои покои. Направь ко мне Майву, когда начнется вечерний праздник по случаю моего возвращения.

– Да. – склонил голову Мэг’Хар.

Когда Слан уже почти подошла к занавеси, она остановилась, чтобы обернуться, будто вспомнив еще что-то.

– И, пап…

– Да?

– Найми волшебника.

Змей поморщился, от столь неожиданной просьбы.

– Зачем?

– При дворе Аш’Ссехар нас проверяли на объем нашего внутреннего озера маны и… Мне сказали, что у меня большой потенциал.

Старый наг кивнул, едва гордо улыбнулся, отвечая:

– Конечно. Завтра займусь поисками подходящей кандидатуры тебе в учителя.

– Спасибо, отец. – кивнула Слан, отодвигая занавесь и выскальзывая в коридор.

***

Лара подошла к дверям покоев кха'зит Слан, и её ладонь на мгновение замерла в сантиметре от резного дерева. Всё её тело помнило маршрут: тридцать три шага от потайной лестницы, поворот у вазы с сухими ветками, левая дверь с ручкой в виде свернувшейся змеи. Майва выжгла это в её памяти, как клеймо. Но знание пути не снимало тяжёлого, тёплого камня тревоги под ребрами.

Она сделала тихий, почти неслышный выдох, отточенный за дни тренировок, и вошла.

Покои встретили её тем же стерильным, благоухающим холодом, что и утром, но теперь в них была жизнь. Слан стояла посреди комнаты, у огромного трёхстворчатого зеркала в золочёной раме. Она была лишь в нижнем белье – простом, но из того самого дорогого шёлка, что Лара сегодня утром разбирала на полках. Её спина, гибкая и гладкая, с призрачным узором чешуек у позвоночника, была обращена к двери. На широкой кровати, на стульях, даже на части ковра был вывален взрыв цвета и ткани: платья, накидки, пояса, шарфы всех мыслимых оттенков пурпура, изумруда, серебра и ночной синевы. Казалось, весь гардероб вывернули наизнанку в поисках совершенства.

Слан, услышав шаги, повернула голову. В отражении зеркала Лара увидела её лицо – сосредоточенное, немного недовольное, с нахмуренными бровями. Но когда их взгляды встретились в стекле, это выражение растаяло. Исчезла и надменность, и церемониальная вежливость из кабинета. Осталась лишь лёгкая, почти детская досада и что-то... обыденное.

– А, Лара. Иди сюда, – сказала Слан, и её голос прозвучал не как приказ госпожи, а как просьба подруги, зашедшей в гости в неудачный момент. Она махнула рукой, указывая на хаос тканей. – Всё это безобразие. Целый год не примеряла ничего из домашнего гардероба. И теперь не могу выбрать. Всё кажется не тем.

Лара, автоматически сделав реверанс на пороге, замерла в недоумении. Она готовилась к проверке, к новым инструкциям, к строгому взгляду. Она приготовилась быть тенью. А вместо этого её позвали в самый центр комнаты, в этот священный хаос личных вещей госпожи, и попросили... совета?

Она осторожно ступила вперёд, её глаза скользили по разбросанным нарядам. Её ум, обученный Майвой, мгновенно начал сортировать: это – дневное, слишком простое; это – парадное, но устаревшего покроя; это – прекрасно, но цвет конфликтует с оттенком кожи...

– Кха'зит Слан, – начала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, – какое настроение вы хотите создать? Торжественное? Или... более непринуждённое, чтобы подчеркнуть, что вы вернулись в родной дом?

Слан повернулась к ней полностью, её золотые глаза с интересом изучали Лару.

– Ты задаёшь умные вопросы, – заметила она, и в её тоне прозвучало одобрение. – Непринуждённое, но... безупречное. Чтобы все увидели, что год при дворе не сломал меня, а отточил. И что я дома – не гостья, а хозяйка.

Лара кивнула, её собственные мысли закружились быстрее. Она обошла кровать, её пальцы, почти не касаясь, потянулись к одному из платьев, лежащих отдельно. Оно было не самым броским – длинное, плиссированное, из плотного шелка глубокого, почти чернильного фиолетового цвета. Рукава были длинные и узкие, а вырез – высокий, почти до подбородка, но спину открывала изящная сетка из тонких серебряных цепочек.

– Это, – сказала Лара тихо. – Цвет дома. Строго, но изысканно. Серебро напомнит о столице, о блеске двора. А открытая спина... – она запнулась, боясь переступить грань.

– ...напомнит всем, что у меня есть что показывать, и я не боюсь это делать, – закончила за неё Слан, и на её губах появилась хитрая, довольная улыбка. Она взяла платье из рук Лары, прижала к себе и посмотрелась в зеркало. – Да. Это оно.

Она повернулась к Ларе, и её взгляд стал оценивающим, но уже не как хозяина к слуге, а как соучастника к соучастнику.

– Ты знаешь, Лара, – сказала она, откладывая платье и садясь на край кровати, – сегодня в кабинете... этот мальчик-переводчик. Сайлас. Вы, кажется, знакомы?

Вопрос повис в воздухе, лёгкий и непринуждённый, как вопрос о погоде. Но для Лары он прозвучал как щелчок взведённого курка. Всё её существо внутренне сжалось в ледяной ком. Знакомы? Они выросли в одной комнате. Он клялся умереть за неё. Они прошли через ад пустыни бок о бок.

Но Слан этого не знала. Для неё они были просто двумя купленными рабами. И её вопрос мог означать что угодно: простую констатацию, проверку на лояльность, или первую ниточку, потянув за которую она могла бы начать распутывать клубок их прошлого.

Лара заставила своё лицо оставаться нейтральным, почти задумчивым. Внутри же бушевала буря. Признать близость – значит сделать себя уязвимой, дать Слан рычаг. Сказать «нет» – значит предать всё, что у неё было, предать саму суть их «шесс-кха».

– Мы... прибыли в дом вместе, кха'зит Слан, – произнесла она осторожно, выбирая слова с точностью охотника, выслеживающего зверя. – Нас купили у одних и тех же торговцев. Дорога была долгой, поэтому да, мы... знакомы. – Она сделала крошечную, почти незаметную паузу, прежде чем добавить, опустив глаза: – Он всегда был очень тихим.

Это была правда. Но это была правда, пропущенная через сито такой осторожности, что от неё почти не осталось питательной субстанции. Она дала минимум информации, подтвердив очевидное и добавив нейтральную деталь, которая не могла ни заинтересовать, ни выдать её.

Слан наблюдала за ней, её золотые глаза, казалось, впитывали не только слова, но и малейшее напряжение в её плечах, мимолётную дрожь в пальцах.

– Тихим... – протянула она, и в её голосе зазвучало не разочарование, а повышенное любопытство. – Да, тихим. И с такими поразительными глазами. Странная комбинация. Практически... драгоценная.

Она сказала это больше для себя, глядя куда-то в пространство, но Лара почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Слово «драгоценная» в устах Слан по отношению к Сайласу звучало куда опаснее, чем «угрожающий».

– Скажи мне, Лара. Как он тебе? Кажется симпатичным? – пробормотала кха’зит искренне интересуясь мнением своей служанки, при этом спрашивая у нее такое, будто они подруги.

Вопрос Слан повис в воздухе. Лара ощутила, будто пол под ее ногами стал стеклянным и вот-вот треснет, а ее лицо залилось алым румянцем. Лара опустила глаза на платье в своих руках, будто тщательно изучая стежки. Когда она заговорила, её голос был тихим, почти мечтательным, лишённым всякой личной окраски, как если бы она описывала узор на вазе.

– Его глаза… необычны, кха’зит Слан, – произнесла она осторожно. – Они притягивают взгляд. Как… редкий минерал или незнакомая звезда. Трудно сказать, симпатичны ли они. Они просто… другие. И это делает его заметным.

– Какой... нестандартный ответ. – замерла Слан, но затем широко улыбнулась, – А мне кажется, что симпатичный. Даже жалко, что он будет сидеть в отцовском кабинете переводя текста, а не ходить рядом с тобой, как мой личный шкар. – А когда бы я выросла, он мог бы стать моим первым в гареме.

От таких разговоров, у Лары покраснели не только щеки, но и уши. Ее переполняло смущение от такого разговора и разрастающейся ревности. Как она смеет что-то подобное говорить о нем? О ее Сайласе!

– Разве это не странно, кха’зит Слан? – выдавила из себя, Лара, проявляя дерзость.

Однако, несмотря на это, Слан будто бы была рада тому, что наедине ее личная служанка заговорила с ней проще.

– А почему нет?

– Вы из расы наг. А он... – она затихла, не зная, что сказать. Демон? Вдруг Слан испугается этого слова и сиюсекундно велит казнить его. Человек? Но он лишь наполовину человек. – Он другой...

Закончила Лара, отводя смущённый взгляд.

Слан, продолжая изучать платье в своих руках, пожала плечами.

– На уроках биологии при дворе Аш’Ссехар, нам рассказали, что все зверолюды берут свое начало от одного общего предка с другими расами. Поэтому, несмотря на то что наги очень похожи на змей. С млекопитающими у нас гораздо больше общего. Мы, как и люди живородящие, обладаем молочными железами… наша чешуя отличается от чешуи змей…

Лара подняла вопросительный взгляд на свою, почти ровесницу, осознавая, что ни слова не понимает, о чем говорит ее госпожа. Видя замешательство своей слуги, Слан выдохнула.

– Ладно. Это неважно. Лучше помоги мне надеть это платье, – внезапно сменила тему Слан. – Ой и еще кое-что... Когда мы наедине, не называй меня кха’зитом. Как я и говорила при нашей первой встрече, мы подружимся.

Глава 29

Лара приняла платье из рук Слан. Шёлк был холодным и тяжёлым, как струящаяся вода. Её пальцы, натренированные за дни работы, двигались автоматически, но внутри всё было сжато в один болезненный, пульсирующий узел от слов Слан. Первый в гареме. Эти слова жгли её изнутри, смешиваясь с остатками смущения и новой, леденящей тревогой.

Она помогла Слан надеть платье, бесшумно обходя её. Её движения были безупречны: она застегнула невидимые застёжки на спине, поправила цепочки, чтобы они лежали ровно, подтянула складки на плечах. Она делала всё это, не встречаясь взглядом с госпожой в зеркале, сосредоточившись на ткани, на застёжках, на чём угодно, только бы не на том хищном, довольном выражении, что застыло на лице Слан.

– Вот видишь, – сказала Слан, поворачиваясь перед зеркалом, и её голос снова приобрёл лёгкость, будто предыдущего разговора не было. – Идеально. Ты молодец.

Её похвала была как присыпанный пеплом уголь – внешне холодная, но с обжигающей сердцевиной. Лара лишь кивнула, отступая на положенную дистанцию. Пространство между ними, которое Слан пыталась разрушить словами о дружбе, теперь ощущалось ещё острее – это была пропасть, наполненная невысказанными угрозами и нездоровым любопытством.

Именно в этот момент в дверях, без стука, появилась Майва. Она вошла с той же беззвучной, целенаправленной эффективностью, но Лара, научившаяся читать малейшие изменения в её лице, заметила лёгкое напряжение вокруг рта и чуть более жёсткую, чем обычно, линию плеч. Майва склонила голову, но её взгляд был острым, оценивающим, скользнув по безупречному платью Слан и на мгновение задержавшись на лице Лары, будто считывая с него остатки смятения.

– Кха’зит Слан, – её голос был ровным, как поверхность отполированного камня. – Гости начинают прибывать. Кха’зиты из домов Эш’Хассис, Эш’Урх-Кхор и Эш’Шелисс уже в праздничном зале. Ваш отец ожидает вас, чтобы начать приём.

Слан вздохнула, но в её вздохе не было усталости – лишь удовлетворение от того, что всё идёт по плану. Она сделала последний поворот перед зеркалом, любуясь своим отражением, затем кивнула.

– Прекрасно. Спасибо, Майва. Лара, ты останешься со мной. Твоя задача – быть позади. Следи за моим кубком и блюдом.

Её тон снова стал инструктивным, хозяйским. Иллюзия «дружбы» испарилась, оставив после себя чёткие, неоспоримые рамки слуги и госпожи. Возможно, это было даже облегчением.

– Да, кха’зит Слан, – автоматически ответила Лара, её голос наконец обрёл твёрдость в знакомой роли.

Майва бросила на неё ещё один быстрый взгляд – на этот раз с лёгким, почти невидимым одобрением. Девочка собралась. Хорошо.

– Тогда пройдём, – сказала Слан, и её платье зашуршало, как сухие листья, когда она направилась к двери. Она шла первой, как и подобало хозяйке. Майва отступила в тень, пропуская её, а затем жестом указала Ларе занять позицию – два шага позади, с правой стороны.

Коридор за пределами покоев уже был другим. Тишина сменилась далёким, приглушённым гулом – смесью музыки, лёгкие переливы струн и мягкий бой барабанов, приглушённых голосов и звона посуды. Воздух пахнул уже не просто благовониями, а сложным букетом: дорогие духи, жареное мясо, пряности, воск свечей.

Лара шла за спиной Слан, её глаза были опущены, но всё видящие. Она чувствовала, как каждый её шаг отдаётся в пустом пространстве тревоги внутри. Она шла на свою первую настоящую службу, на своё первое испытание перед лицом всей знати округи. А впереди плыла, сверкая фиолетовым шёлком и серебром, её госпожа – девушка, которая всего час назад мечтала вслух о том, чтобы сделать её брата своим наложником. И теперь Лара должна была служить ей, угадывать её желания, быть её безупречной тенью. Это было хуже, чем любая пустыня. В пустыне опасность была проста и понятна. Здесь же она была обёрнута в шёлк, пахла дорогими духами и улыбалась, предлагая дружбу.

Дверь в праздничный зал была не просто проёмом – это был портал в иной мир. Широкий, высокий свод, поддерживаемый колоннами, стилизованными под стволы гигантских деревьев, утопал в мягком, тёплом свете сотен свечей в хрустальных люстрах и настенных бра. Воздух вибрировал от гула десятков голосов, переливов музыки и сладковатого, тяжёлого аромата праздничных блюд.

Но первое, что ударило в сознание Лары – это не убранство, а живописное разнообразие тел и лиц.

Она замерла на мгновение на пороге, и её взгляд, вопреки всем правилам, метнулся по залу. Её учили видеть господина, а не толпу. Но здесь была сама плоть и кровь иерархии Андрагоры, выставленная напоказ.

Одни гости плавно скользили по залу на мощных, чешуйчатых хвостах, как Мэг’Хар, но их головы были почти человеческими – лишь чуть вытянутые, с узкими пронзительными глазами и тонкими губами. Другие, на двух стройных ногах, как Слан, поворачивали к собеседникам лица, почти лишённые человечности – с удлинёнными, плоскими мордами, раздвоенными языками, мелькавшими в разговоре, и глазами, как у хищных ящериц. Третьи выглядели почти как люди с болезненно-зелёной кожей – лишь лёгкий налёт чешуи на висках и кистях рук, да жёлтые, с вертикальными зрачками глаза выдавали их природу. А в дальнем углу, у стола с винами, стояла пара, от которой у Лары похолодела кровь: мощные змеиные хвосты венчали совершенно змеиные головы – треугольные, с неподвижными глазами-бусинами и безгубыми ртами, из которых на их язык, видимо, адаптированный для речи, лилась шипящая, гортанная речь.

Рука Майвы незаметно, но твёрдо коснулась её локтя, заставив сделать шаг вперёд и вывести из ступора. Главная служанка шла чуть сзади и сбоку, её голос, тихий и быстрый, прорезал шум, как лезвие.

– Глаза в пол. Дыши. И запомни раз и навсегда, – её шёпот был жёстким инструктажем. – Почтительность – к женщинам. Уважение – к мужчинам. Никогда не перепутай. И смотри, учись читать по ним. – Она чуть мотнула головой в сторону двух наг мужчин, беседующих неподалёку. Один – на хвосте, но с почти человеческим лицом. Другой – на ногах, но с ярко выраженными змеиными чертами.

– Чем меньше у мужчины змеиного, тем ниже он стоит по статусу. Их ценят за ум, за службу, но род их слаб. Чем больше змеиного – тем чище кровь, ближе к Василиску. Но для мужчины это крайне важно. А женщина… – Майва на миг замолчала, их взгляды скользнули вслед за Слан, которая грациозно, с лёгкой улыбкой направлялась к отцу. – Женщина в любой форме – это власть.

Это была сжатая, бесценная энциклопедия выживания, вбитая в сознание за пятнадцать секунд. Лара кивнула, почти неосознанно, её ум лихорадочно переваривал информацию.

Она видела, как Мэг’Хар, увидев дочь, прервал разговор с кха’зитом на змеином хвосте и с почти человеческим лицом и пошёл ей навстречу. Его мощный хвост, символ древней крови, уступал дорогу её лёгкой поступи. Иерархия в действии.

– Теперь твоя очередь, – тихо сказала Майва, и её толчок был почти физическим. – Иди. Два шага позади. С правой стороны. И помни: здесь ты не видишь змей или людей. Ты видишь хозяев. И служишь им.

Лара сделала глубокий, беззвучный вдох, выпрямила спину и пошла вслед за своей госпожой, в самое сердце этого шипящего, переливающегося чешуёй и шёлком моря.

Мэг’Хар и Слан встали у центральной колонны зала – естественной точки притяжения. Он – монументальный, опирающийся на мощные кольца хвоста, воплощение древней крови и учёной рассудительности. Она – изящная, подобная молодому кипарису на его фоне, с безупречной улыбкой и золотыми глазами, впитывающими каждый взгляд. Они были идеальным дуэтом: сила традиций и блеск нового поколения.

Лара замерла в двух шагах позади, слившись с тенью колонны. Её дыхание стало поверхностным, грудным, как учила Майва. Она была точкой в картине, не более. Но её глаза, опущенные к паркету из тёмного дерева, видели отражённые в нём блики света на чешуе и шёлке, слышали каждый звук.

Первой подошла пара. Женщина – на двух стройных ногах, но её лицо было вытянутым, почти змеиным, с широко расставленными, невероятно выразительными глазами-янтарями. Её спутник, напротив, обладал почти человеческими чертами лица, но был вынужден подчеркнуто почтительно скользить на коротком, как бы «служебном», хвосте.

– Кха’зит Слан, – голос женщины был низким, музыкальным, с лёгким шипящим призвуком. – Дом Окружных Садов рад видеть вас дома, возмужавшей и просвещённой. Год при дворе Аш’Ссехар – это честь, которую носят как самую тонкую диадему. И с прошедшим вас Днем Рождения. Пусть следующий год принесёт мудрость, достойную вашего нового статуса.

Слан склонила голову ровно настолько, насколько позволял её статус хозяйки.

– Благодарю вас, кха’зит Сарисс. Ваши слова согревают. Сады, я слышала, в этом году пышны как никогда. Должно быть, благосклонность земли к вашему дому не знает границ.

Лёгкий, почти незаметный укол. Комплимент, который мог быть и намёком на излишнюю земную, а не политическую, занятость. Женщина, Сарисс, лишь чуть сузила глаза, но улыбка не дрогнула. Мужчина рядом с ней почтительно молчал, его взгляд был устремлён в пространство у ног Слан.

Следующим подошло существо, от которого у Лары ёкнуло сердце. Наг на мощном, толстом хвосте, чья голова была почти полностью змеиной. Его слова, даже на родном змеином языке, казались чрезмерно шипящими и булькающими.

– Дом Эшшшш’Уууурххх-Кхорррр… – он произнёс с усилием, и его раздвоенный язык мелькнул на мгновение в воздухе, будто пробуя вкус слов. – …прриветствует возвращщение крови Эш’Шахара. И поздрравляет с возррастом. Нашш тост – за твою силу.

Его речь была лишена изысков, но в ней чувствовалась первобытная, почти звериная искренность.

Мэг’Хар на этот раз ответил первым, его голос прозвучал тепло и уважительно:

– Сила Дома Эш’Урх-Кхор всегда была и остаётся примером для нас, кха’зит Гросс. Ваш тост мы примем с величайшей честью.

Они обменялись почти незаметными кивками. Мэг’Хар знал правила хорошего тона, перед представителем «древней крови», что благодаря своей, почти полной, змеиной физиологией, выше по статусу любого мужчины в этой комнате. Слан лишь улыбнулась, и её улыбка на этот раз была чуть менее отточенной, чуть более почтительной. Перед такой формой власти даже ей приходилось сбавлять напор и выражать чуть больше подчиняя, хотя в своем доме, она все еще хозяйка и имеет право не быть столь любезной, даже со столь статусным нагом.

Поток гостей не иссякал. Каждый подход был миниатюрным поединком: витиеватые комплименты, скрытые намёки, оценка наряда Слан, взгляды, скользящие по Мэг’Хару в поисках признаков слабости или новых амбиций. Лара ловила обрывки:

«…прекрасное платье, цвет дома, но серебро – смелый ход…»

«…слышал, ваш отец погрузился в новые исследования? Надеюсь, они не отвлекают его от управления…»

«…четырнадцать лет – возраст, когда можно задуматься о первых союзах…»

Слан парировала всё с холодным изяществом. Она благодарила, отшучивалась, слегка меняла тему. Мэг’Хар был её твёрдым тылом, вступая там, где требовался вес традиций или мужского ответа.

И сквозь этот гул Лара уловила один тихий, но отчётливый обмен между отцом и дочерью, когда на миг вокруг них образовалось пространство. Слан, не меняя выражения лица, прошептала так, что только Мэг’Хар и, возможно, Лара могли услышать:

– Дом Эш’Шелисс ещё не подошёл. Они ждут, чтобы их упросили?

Мэг’Хар, делая вид, что поправляет манжет, ответил едва слышно:

– Нет. Они ждут, когда толпа рассеется. У них есть что предложить. Или о чём попросить. Будь готова.

Слан лишь чуть кивнула, и её золотые глаза на мгновение стали острее, целясь куда-то в дальний угол зала, где, Лара теперь заметила, стояла небольшая группа нагов с почти человеческими лицами и едва заметной чешуёй. Будто почувствовав приглашение, из дальнего угла двинулась группа Дома Эш’Шелисс.

Их было трое. Двое мужчин с лицами, которые с расстояния в десять шагов можно было принять за человеческие – лишь зеленоватый оттенок кожи и холодная желтизна глаз выдавали их природу. Они были на двух ногах, одеты в дорогие, но строгие одежды из тёмно-синего шёлка, расшитого серебряными волнами. И между ними – женщина. Она тоже обладала почти человеческими чертами, но её красота была ледяной и отточенной: высокие скулы, тонкий нос, губы, сложенные в выражение вечной, слегка насмешливой учтивости. На ней не было ярких украшений, лишь тонкая серебряная диадема в виде струящейся воды удерживала гладкие тёмные волосы.

Они подошли без спешки, их шаги были бесшумны по паркету. Воздух вокруг них казался прохладнее.

– Кха’зит Слан, – заговорила женщина, и её голос был тихим, мелодичным, как журчание ручья по камням. – Дом Эш’Шелисс приносит свои поздравления. Ваше возвращение – свежий ветер для наших земель. А четырнадцать лет… возраст, когда детские игрушки откладывают в сторону, чтобы взять в руки инструменты созидания. Или разрушения. Смотря по обстоятельствам.

Её слова были отточенным лезвием, завёрнутым в шёлк. Она не просто поздравляла – она обозначала переход в новый, взрослый статус, полный ответственности и выбора. Слан встретила её взгляд, и её собственная улыбка стала чуть менее открытой, чуть более сосредоточенной.

– Кха’зит Илиана. Ваши слова полны мудрости, как и воды вашего дома. Я благодарна, что вы нашли время разделить с нами этот скромный праздник.

– Скромность – добродетель, но не для таких домов, как наш, – мягко парировала Илиана. – Что приводит нас к сути. Мы следим за процветанием наших соседей. Слышали, ваш отец… расширяет библиотеку. Приобретает редкие тексты. Дом Эш’Шелисс обладает обширными торговыми связями. Мы могли бы направить к вам… специфических поставщиков. В обмен на небольшую благосклонность.

Мэг’Хар насторожился, его хвост слегка замер в неподвижности. Слан же лишь наклонила голову.

– Благосклонность?

– Доступ, – сказал один из мужчин, стоявший справа от Илианы. Его голос был сухим, деловым. – К результатам. К переводам. К… пониманию, которое вы извлечёте. Мы не требуем оригиналов. Нас интересуют знания. Особенно в области… нетрадиционной фармакопеи и лингвистики.

Они знали. Не всё, но достаточно. Они предлагали себя в качестве серых кардиналов, поставщиков запретного знания, в обмен на долю в плодах. Это был рискованный, но потенциально невероятно выгодный союз.

В этот момент тот же мужчина, не отрывая оценивающего взгляда от Слан, слегка отставил в сторону свой пустой хрустальный кубок, ожидая, что его наполнят. Жест был небрежным, автоматическим – как отмахиваются от назойливой мухи.

Лара, чьё внимание было приковано к опасной игре слов, заметила движение краем глаза. Её внутренний устав сработал мгновенно: потребность гостя. Она сделала бесшумный шаг вперёд, к столу с напитками рядом с колонной, взяла тяжёлый серебряный кувшин с тёмным вином. Её руки, обычно такие уверенные, сегодня дрожали от накопившегося напряжения, от осознания, что решается судьба не только Сайласа, но и, возможно, всего дома. Она вернулась, наклонила кувшин над бокалом мужчины.

И в этот миг он, увлечённый разговором, не глядя, резче чем нужно, жестикулировал рукой.

Её локоть дрогнул. Тёмно-рубиновая струя вина, вместо того чтобы попасть в кубок, хлынула на синий шёлк его рукава, расплываясь безобразным, пурпурным пятном.

Время замерло.

– Неуклюжая тварь! – взрывной, яростный шип вырвался у мужчины. Его почти человеческое лицо исказилось чисто звериной злобой. Он отшатнулся, словно его облили кислотой, а не вином. Его жёлтые глаза, полные неподдельного гнева и унижения, впились в Лару. – Ты осмелилась?!

Лара отпрянула, смертельно бледная, кувшин замер в её онемевших руках. Весь зал будто затих, десятки пар вертикальных зрачков устремились на них. Майва, стоявшая чуть поодаль, застыла, её лицо стало каменной маской – в её глазах читался не гнев, а холодный ужас перед дипломатическим скандалом.

Но прежде, чем Мэг’Хар или кто-либо ещё успел вмешаться, вперёд плавно выступила Слан.

Она не повысила голос. Он остался ровным, спокойным, но в нём появилась сталь, которая заставила мужчину на миг замолчать.

– Кха’зит Венн, – произнесла она, и её золотые глаза были холоднее льда. – Это мои покои. Мои гости. И моя служанка.

Она сделала крошечную, но выразительную паузу, позволяя этим словам просочиться.

– Её неловкость – моя ответственность. И, следовательно, оскорбление, если таковое вы усмотрели, направлено лично на меня. – Она слегка наклонила голову, и этот жест был не извинением, а вызовом. – Я приношу свои извинения за испорченное платье. Новое, из лучшего шелка Андрагоры, будет доставлено в ваш дом с рассветом. Но тон, которым вы позволили себе обратиться к тому, кто находится под моей прямой защитой… – она не закончила, позволив угрозе повиснуть в воздухе.

Илиана, глава делегации, молниеносно оценила ситуацию. Защита рабыни была нелепой сентиментальностью. Но защита собственной неприкосновенности и авторитета – это язык, который она понимала идеально. Её спутник, Венн, понял это тоже. Его гнев сменился ледяной, сдержанной яростью, но он склонил голову, бормоча:

– Прошу прощения, кха’зит Слан. Волнение от важности беседы… Я был несдержан.

– Разумеется, – легко парировала Слан, как будто и не было только что вспыхнувшей бури. Она повернулась к Ларе, которая стояла, будто парализованная. Взгляд Слан, встретившийся с её, был неоднозначным: в нём читалось и раздражение за промах, и… странное, почти одобрительное удовлетворение от того, что представился повод продемонстрировать свою власть. – Лара, принеси кха’зиту Венну новый кубок. И отойди.

Её последние слова не были грубостью. Это был приказ, который выводил Лару из линии огня. Лара, дрожа всем телом, но движимая инстинктом выживания, молча выполнила приказание и отступила на свою позицию, чувствуя, как взгляд каждого нага в зале прожигает ей спину.

Однако, инцидент был исчерпан и Слан вступилась за свою служанку. Остаток вечера, Лара издалека сверлила хозяйку взглядом, пытаясь понять, что на уме у ее юной госпожи.

Глава 30

Утренний грохот медного листа не просто разбудил – он вырвал из мира снов, как зуб из челюсти. Для Лары это был уже знакомый, но оттого не менее безжалостный сигнал к существованию. Она открыла глаза в полутьме женской спальни, где тени уже шевелились, и её первой мыслью было не «где я», а чёткое, холодное воспоминание: пурпурное пятно на синем шёлке, ледяной голос Слан, встающий на её защиту.

Стыд и странная, скрюченная благодарность сжали её желудок в тугой узел ещё до подъёма.

Она заправила постель с той безупречной, автоматической точностью, которой научила её Майва. Движения были отточены, мысли – пусты. В этом был свой покой. Пока она тянула простыню, она не думала о вчерашнем вечере. Пока она складывала одеяло, она не вспоминала взгляд Слан.

В столовой шкаров царила обычная утренняя суета. Она получила свою порцию каши, нашла место и ела, не поднимая глаз, ощущая на себе незримые взгляды. Слухи о происшествии на празднике, несомненно, уже поползли по дому. Она была той, кого сама кха’зит Слан публично прикрыла своим авторитетом. Это делало её одновременно уязвимее и опаснее в глазах других рабов.

Она не видела Сайласа. Он, наверное, уже ушёл в кабинет. Мысль об этом принесла странное облегчение – по крайней мере, он не будет переживать из-за этой истории. Если ему еще не совсем все равно.

Когда она отнесла пустую миску, Майва уже ждала её у выхода из столовой. В руках у главной служанки был небольшой, но изящный лакированный поднос из тёмного дерева. На нём стояли: маленький серебряный кофейник, изящная чашка без ручки, ломтики странного, полупрозрачного фрукта в сиропе, и два круассана, от которых исходил тонкий, маслянистый аромат. Еда для кха’зит.

– Твой первый самостоятельный выход, – сказала Майва, не как напутствие, а как констатацию факта. Её голос был низким, без эмоций. – Войдёшь без стука. Поставь поднос на тумбу у кровати. Разбуди её тихо. Скажи: «Доброе утро, кха’зит Слан. Ваш завтрак подан». Затем отойди к стене у двери и жди, пока она не позовёт или не даст знак. Если она захочет есть в постели – подашь поднос ей на колени. Если встанет – отнесёшь на балконный столик. Поняла?

Лара кивнула, сглотнув. Её ладони стали влажными. Она взяла поднос. Он оказался на удивление лёгким, но его хрупкое равновесие казалось ей титанической задачей.

– И, Лара, – Майва задержала её взглядом, и в её жёлтых глазах на миг мелькнуло что-то сложное – не сочувствие, а что-то вроде профессиональной солидарности перед лицом непредсказуемого элемента. – Вчера она тебя отстояла. Это значит, что сегодня её ожидания будут выше. Любая твоя ошибка теперь будет двойным ударом – по её гордости и по её репутации, которая решила тебя защитить. Не подведи.

Это не было угрозой. Это была просто страшная правда. Лара кивнула ещё раз, уже не в силах вымолвить слово.

Путь по утренним коридорам казался бесконечным. Поднос в её руках был как маяк, привлекающий все взгляды. Она шла, сверяя каждый шаг с вызубренной картой в голове. Тридцать три шага. Поворот у вазы. Левая дверь со змеёй.

Дверь в покои Слан была приоткрыта. Оттуда не доносилось ни звука. Лара сделала последний, беззвучный вдох, толкнула дверь плечом и вошла.

Комната была погружена в мягкий, сизый полумрак. Тяжёлые шторы лишь слегка пропускали утренний свет. Воздух пахнул сном, дорогим мылом и едва уловимыми остатками вчерашних духов. В центре огромной кровати, под грудой шёлковых одеял и подушек, виднелся одинокий силуэт.

Лара бесшумно подошла к тумбе у изголовья, поставила поднос. Звук фарфора о дерево прозвучал в тишине оглушительно громко. Она замерла, ожидая, но Слан не шевельнулась.

Сердце Лары бешено колотилось. Она сделала шаг ближе к кровати.

– Доброе утро, кха’зит Слан, – прошептала она, как учили. Её голос прозвучал хрипло от напряжения. – Ваш завтрак подан.

Фигура под одеялом пошевелилась. Затем из-под шёлка появилась рука, потом – взъерошенная пепельно-зелёная голова. Золотые глаза, мутные ото сна, нашли Лару, сфокусировались. На лице Слан не было ни вчерашней светской улыбки, ни холодной власти. Была лишь детская, не выспавшаяся размягчённость. Она потёрла глаза, зевнула, обнажив ряд мелких, острых зубов.

– Лара… – её голос был хриплым от сна. Она приподнялась на локте, её взгляд перешёл на поднос. – Кофе… Боги, как я по нему соскучилась. При дворе пили только милинейский травяной отвар.

Она не говорила «подай». Она просто констатировала факт, глядя на Лару тем же оценивающим, но менее защищённым взглядом, что и вчера, когда выбирала платье. Это было новое испытание – интимность пробуждения, где правила «госпожа-слуга» были размыты физиологической уязвимостью.

Лара стояла у стены, как приказала Майва, но каждый нерв в её теле кричал: «Что теперь?». Защитница и потенциальная соперница, хозяйка и «подруга» – всё это было свернуто в одну сонную, зелёную девочку в шелках, которая тосковала по кофе.

Слан уселась между подушек, смотря на остолбеневшую девочку.

– Ну? – произнесла госпожа, с намеком в лоб.

Лара, будто получив электрический разряд, подошла к тумбе, чтобы взять поднос и поставить ее на колени своей госпожи.

– Прошу прощения, кха’зит Слан.

– Ничего страшного, Лара. Думаю, это так сложно… – поморщилась Слан, взяв один из круассанов и разломив его пополам, – постоянно помнить столько глупых правил.

– Ничего подобного, кха’зит Слан.

Слан по-детски впихнула сразу половину круассана, после чего резко поднесла чашку кофе к губам сделав пару глотков. Немного прожевав, но не проглотив, она возмутилась: – Я же сказала, когда мы наедине называй меня просто Слан.

– Простите, Слан. – склонив голову, вновь извинилась Лара.

Юная хозяйка дома продолжала говорить, еще не прожевав: – И ни к чему настолько уважительно, мы почти ровесницы.

– Таков этикет. – не поднимая голову, пробормотала девочка.

– Да, Майва умеет учить этикету, однако я твоя хозяйка и тут больше никого нет. К тому же. Ты моя подруга.

– Подруга? – удивилась Лара, – Прошу прощения, но я не считаю, что могу быть вашей подругой после того, как подвела вас вчера.

– Подвела меня? – удивилась Слан, уже проглотив кусок круассана. – Ах, точно! То пролитое вино на… как его там? Не помню.

– Кха’зит Венн. – выдала Лара, сама не зная, как ей удалось запомнить это имя.

– Да! Точно! Венн, – кивнула Слан, размахивая чайной ложечкой, – Не бери в голову. Вот еще, этот плебей из низкосортного дома будет оскорблять мою единственную лучшую подругу.

– Лучшую? – вновь удивилась Лара.

– Ну конечно! – усмехнулась госпожа, – Кстати. Хочешь попробовать эти фрукты. Они вкусные.

– Вынуждена отказаться, я уже завтракала… – уважительно склонив голову, засмущалась Лара.

– Досадно. Ну ладно. – кивнула себе Слан, отбрасывая любое интеллигентное поведение, продолжая завтракать скорее, как необразованный ребенок, чем глава дома.

Лара все еще смущенно стояла недалеко от кровати госпожи, терзаемая мыслями и устремленная в пол. Слан, облизывая ложечку своим длинным раздвоенным языком, заметила смущение девочки и спросила: – Что-то не так? – Нет, нет! – отступила Лара еще дальше, – Просто… А у вас много подруг?

Слан поморщилась, прикладывая ложечку к подбородку, искренне пытаясь вспомнить. Спустя мгновение она махнула головой.

– Не-а. Ты первая, но даже если бы и были, ты все равно будешь моей лучшей подругой.

– Почему вы так уверены? – рискнув поднять голову, поинтересовалась служанка, – Уверена среди множеств домов, нашлось бы много идеальных подруг для вас.

– Дружить с кем-то из другого дома… – фыркнула Слан, – Каждый из них думает лишь о том, как увеличить свое влияние. Я и мой отец не исключение. Поэтому лучше дружить с тем, кто с тебя ничего не сможет поиметь, в глобальном смысле.

Слан сама отставила поднос обратно на тумбочку, устремив взгляд на Лару.

– Например ты. Что ты в лучшем случае можешь с меня поиметь?

Лара вопросительно посмотрела на хозяйку, не зная, что и ответить, ведь за эти несколько дней тут, ей так и не поведали какие вообще выгоды могут быть у шкаров.

Видя замешательство девочки, Слан вскочила с кровати.

– Вот! Ты даже и не знаешь! Единственное наказание, которое тебе будет, за невыполнение чего либо, так это порка. И то, в случае если я сама это прикажу. А от того, что ты будешь покорно выполнять свою работу, ты не станешь королевой общей комнаты шкаров, не начнешь получать дополнительный кусок мяса в тарелку. Все что ты можешь получить, так это мое уважение. Поэтому ты и будешь моей лучше подругой. Потому что я дам тебе уважение и доверие, а в обмен ты меня не придашь. С дамами из других домов так не выйдет. – на последнем предложении, тон Слан стал менее активным и более грустным.

Лара стояла, всё ещё переваривая странную, леденящую логику «дружбы», которую изложила Слан. Юная госпожа меж тем спрыгнула с кровати, её босые ноги бесшумно ступили на тёплый ковёр.

– Ну, раз уж ты моя подруга, – сказала Слан, и в её тоне снова зазвучала лёгкая, командная нота, – помоги мне привести себя в порядок. Я вся в крошках.

Она потянулась, её спина выгнулась, и на миг в позе проступила что-то отчётливо змеиное – гибкость, не принадлежащая человеку. Лара, отбросив смятение, переключилась в режим службы. Это она умела.

Она последовала за Слан в ванную комнату – просторное помещение, облицованное молочно-белым мрамором с прожилками зелени. В центре стояла глубокая купель, уже наполненная тёплой, чуть парящей водой. Воздух пах мятой и цитрусом.

Процедура была ритуалом. Лара подавала ей кувшин с прохладной водой для умывания, растёртое в пене ароматное мыло из сандала, мягкое полотенце. Слан умывалась, и Лара замечала, как вода скатывается с её кожи, почти не задерживаясь, будто с вощёной поверхности. Её движения были быстрыми, практичными – никаких излишеств.

– Волосы, – сказала Слан, садясь на низкую табуретку перед зеркалом.

Лара взяла в руки гребень из черепахового панциря и щётку с серебряной щетиной. Волосы Слан, пепельно-зелёные и густые, были удивительно мягкими. Лара расчесывала их медленно, тщательно, как учила Майва, начиная с кончиков. В зеркале она видела расслабленное лицо госпожи, её полуприкрытые золотые глаза. В этой интимной тишине, под монотонные движения расчёски, граница между «служанкой» и «подругой» снова стала призрачной, опасной.

Затем – гардеробная. После вчерашнего взрыва нарядов её привели в порядок, но полки и вешалки всё ещё ломились от изобилия. Слан, уже облачённая в простой шёлковый халат, обошла комнату, её пальцы скользили по тканям.

– Сегодня не для гостей, – размышляла она вслух. – Сегодня для дома. Для отца. Для… изучения обстановки.

Её взгляд остановился на стойке с дневными нарядами, которые Лара уже успела изучить. Она потянулась и достала комплект, который заставил сердце Лары на мгновение забиться чаще – не от страха, а от невольного восхищения.

Это были широкие шаровары из лёгкого, струящегося шёлка цвета тёмного лазурита, расшитые по низу и поясу тончайшей золотой канителью в виде запутанного узора из змей и перьев. К ним полагался длинный, приталенный жилет из более плотного бордового бархата, с глубоким вырезом и длинными разрезами по бокам. Жилет был почти лишён украшений, что лишь подчёркивало роскошь ткани. И завершал ансамбль лёгкий, полупрозрачный кремовый шарф, который драпировалась на плечах и спускался мягкими складками. Одежда говорила о влиянии жарких земель, о караванных путях, адаптированной под холодный расчёт нагского стиля.

– Поможешь? – спросила Слан, и в её голосе не было вопроса. Это был тест на близость другого рода.

Лара кивнула. Она помогала надеть шаровары, затянуть шёлковый шнур на поясе с уверенностью, которой научилась, забинтовывая окровавленные ноги Сайласа в пустыне. Она поправила жилет на плечах госпожи, её пальцы чётко работали с застёжками. Она набросила газовую накидку, отступила на шаг, оценивая.

Слан повернулась перед зеркалом. В этом наряде она выглядела иначе – менее церемонной принцессой, более… владелицей. Одежда позволяла двигаться, сидеть на подушках, вести долгие беседы. Она была удобной, но безупречно дорогой.

– Идеально, – произнесла она, и её золотые глаза в зеркале встретились с глазами Лары. В них светилось удовлетворение.

Затем Слан повернулась к ней, и её выражение стало деловым, почти отстранённым. Иллюзия «подруги за завтраком» испарилась.

– Теперь слушай внимательно, Лара. Ты будешь следовать за мной весь день. Куда бы я ни пошла. В кабинет к отцу, по дому, в сад – если решу выйти. Твоя задача – быть в двух шагах позади. Видеть то, что я, возможно, не замечу. Слышать то, что говорят, когда думают, что я не слышу. – Она сделала паузу, давая словам просочиться. – Ты мои глаза и уши сегодня. Единственное исключение – время, отведённое шкарам на обед. Ты уйдёшь, поешь, и вернёшься ко мне. Поняла?

– Поняла, Слан, – ответила Лара, и на этот раз в её голосе не было смущения. Была сосредоточенная холодная решимость. Ей только что вручили меч. Очень опасный, двусторонний меч, который мог защитить её и Сайласа или отсечь последние остатки её старой жизни. Но отказываться от него она уже не могла.

– Отлично, – кивнула Слан, и её губы тронула та самая хитрая, довольная улыбка, что Лара видела вчера. – Тогда начнём. Первая остановка – кабинет отца. Мне не терпится посмотреть, как продвигается работа у нашего… таинственного переводчика.

И с этими словами она вышла из гардеробной, её шаровары мягко шуршали, а газовая накидка струилась за ней, как шлейф. Лара, сделав глубокий вдох, заняла своё место – два шага позади, с правой стороны – и последовала за своей госпожой, чувствуя, как тяжёлый камень ответственности и новой, опасной близости окончательно ложится ей на плечи. Она шла не как рабыня, а как оруженосец. И первым делом им предстояло навестить рыцаря, который добровольно заточил себя в башне из льда, старого пергамента и глухого одиночества.

***

Дверь в кабинет Мэг’Хара снова не оказалась преградой. Слан откинула занавесь с той же лёгкой, властной бесцеремонностью, с какой сделала это вчера, и вошла внутрь, её шаровары мягко зашуршали по каменному полу. Лара, как тень, скользнула следом.

Воздух в кабинете был знакомым – сухой, пропахший озоном, пылью и странными травами. Но сегодня в нём царила иная тишина. Не сосредоточенное гудение работающего ума хозяина, а пустая, чуть звенящая тишина ожидания. За центральным столом никого не было.

Единственным признаком жизни был Сайлас. Он сидел на своём месте у тумбы, склонившись над книгой и листами пергамента. Он не обернулся на звук их шагов. Его спина, узкая в простой рубахе шкара, была напряжена не в ожидании, а в полном, ледяном отрешении. Он не просто работал – он был погружён в работу, как в единственную разрешённую форму существования. Его пепельная голова была неподвижна, рука медленно и методично выводила строки. Он выглядел как часть кабинета – ещё одна странная, молчаливая реликвия в коллекции Мэг’Хара.

Слан остановилась посреди комнаты, её золотые глаза медленно обвели помещение. Удовлетворённое ожидание на её лице сменилось лёгким, детским разочарованием.

– Где отец? – спросила она, и её голос, чистый и требовательный, разрезал тишину.

Только тогда Сайлас пошевелился. Не сразу. Сначала его рука закончила выводить символ. Затем он медленно, будто через силу, оторвался от текста и поднял голову. Его чёрные глаза с алыми пентаграммами, пустые и сосредоточенные, нашли сначала Слан. В них не было ни интереса, ни страха. Лишь автоматическое распознавание источника приказа.

А потом его взгляд скользнул на Лару.

И в этой совершенной, вымороженной пустоте что-то дрогнуло. Не эмоция – скорее, сбой в системе. Его глаза, уже собиравшиеся опуститься обратно, задержались на её лице на долю секунды дольше, чем следовало. В них мелькнуло нечто – не удивление, а скорее резкая, болезненная дезориентация. Видеть её здесь, в этом святилище чуждой науки, стоящей рядом с той, чьё прикосновение вчера заставило его сжаться, – это ломало хрупкий внутренний порядок, который он так отчаянно выстраивал. Его челюсть слегка напряглась. Он быстро, почти грубо, опустил взгляд, уставившись в стол перед собой, но теперь его поза была уже не такой безупречно отрешённой. В ней читалось напряжение.

– Кха’зит Мэг’Хар отбыл в город, кха’зит Слан, – произнёс он, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания, но был безупречно ровным. – Он сказал, что выполняет ваше поручение.

Слан замерла на мгновение, её брови чуть приподнялись. Затем по её лицу расплылась довольная, почти хитрая улыбка. Она поняла. Её золотые глаза заблестели.

– Поручение… Ах, да. Конечно, – она кивнула сама себе, и в её тоне звучало удовлетворение оттого, что отец действует быстро и без проволочек. – Ищет мне учителя. Хорошо.

Её взгляд снова вернулся к Сайласу, изучающий, заинтересованный. Она подошла ближе к его столу, не обращая внимания на его напряжение. Лара, стоя на своём месте, чувствовала, как воздух между тремя ними сгущается, становясь тяжёлым и неудобным. Она видела, как Сайлас буквально вжимается в себя, стараясь стать невидимым, и как Слан, напротив, наслаждается его смущением, как кошка – шевелением мыши под лапой.

– А ты что переводишь? – спросила Слан, наклонившись, чтобы заглянуть в его книгу, её газовый шарф чуть не коснулся его руки.

Сайлас не отпрянул. Он замер. Его пальцы судорожно сжали стилус.

– Травы, кха’зит Слан, – выдавил он, глядя в страницу, а не на неё. – С Раттхада. Их применение.

– Скучно, – фыркнула Слан, выпрямляясь. Но её интерес не угас. Он просто сменил направление. В её золотых глазах, только что выражавших удовлетворение, вспыхнул озорной, почти ребяческий огонёк – тот самый, что проявлялся вчера. Видимо, отсутствие отца и вид этого странного, замкнутого мальчика, который реагировал на её присутствие как улитка на прикосновение, пробудил в ней не исследовательский, а игровой инстинкт.

Она не ушла. Вместо этого она обошла его стол и устроилась на его краю, так что край её широченных лазуритовых шаровар почти касался его пергамента.

– Ну и что тут такого интересного в этих травах? – спросила она, подперев подбородок рукой и наклонившись так, чтобы заглянуть ему прямо в лицо, нарушая всякое допустимое расстояние между госпожой и шкаром. – Они ядовитые? Могут кого-нибудь превратить в лягушку?

Сайлас замер. Его рука со стилусом зависла над листом. Он не поднял на неё глаз, но его веки дрогнули. Он пытался сохранять пустоту, но её непосредственность, её детская, бесцеремонная близость были атакой на другом, непредсказуемом фронте. С гневом или приказом он бы справился. С этим – нет.

– Нет, кха’зит Слан, – пробормотал он, и в его ровном голосе пробилась первая, едва уловимая трещинка раздражения. – Они… используются в ритуалах.

– В ритуалах? – она оживилась ещё больше. Она протянула руку и ткнула пальцем в одну из выжженных иллюстраций в книге, изображавшую клубок корней, похожих на скрюченные пальцы. – А этот страшный? Он что, вызывает демонов?

При слове «демоны» его плечи слегка дёрнулись. Он сжал стилус так, что костяшки пальцев побелели.

– Информация неполная, – выдавил он, пытаясь отодвинуться, но его табурет уже упирался в стену.

– Ой, да ладно тебе, – Слан засмеялась, лёгким, серебристым смешком, и её раздвоенный язык на мгновение мелькнул между острых зубов. Она взяла со стола чистый клочок бумаги, запасной лист для пометок, и начала вертеть его в пальцах. – Ты же всё тут переводишь, ты должен знать! Ну, расскажи! Хоть что-нибудь!

Она не была злой. Она была как котёнок, который нашёл живую, но очень неподвижную игрушку и тыкал в неё лапкой, чтобы та наконец пошевелилась. Её настойчивость была лишена жестокости, но оттого не менее невыносимой. Она нарушала его главный принцип – быть невидимым, не вызывающим эмоций инструментом. А она вызывала. Раздражение. Панику. Желание, чтобы она исчезла.

Лара стояла у двери, её лицо было каменной маской служанки, но внутри всё кипело. Она видела, как Слан вторгается в его пространство, как она говорит с ним тем тоном лёгкой, снисходительной фамильярности, который резко контрастировал с её же собственными попытками быть «подругой» для неё самой. Ревность, острая и ядовитая, впивалась ей в горло. Она видела, как Сайлас напрягается, как он страдает от этого внимания, и часть её злилась на Слан за это. Но другая, тёмная часть – злилась на него. За то, что он позволяет ей так себя вести. За то, что он не вскинется, не оттолкнёт её, не прошипит что-нибудь ледяное. Он просто сидел и терпел. И это молчаливое терпение перед лицом чужого, лёгкого любопытства казалось ей большим предательством, чем его отстранённость.

– Может, он просто не хочет с тобой разговаривать, – внезапно прозвучал её собственный голос, тихий, но чёткий, прежде чем она сама успела осознать эту мысль.

В кабинете воцарилась тишина. Слан обернулась к ней, её брови удивлённо поползли вверх. Сайлас наконец поднял голову, и его взгляд, полный шока и какого-то немого упрёка, впился в Лару. «Зачем ты ввязываешься?» – словно говорили его глаза.

Слан, однако, не разозлилась. Она рассмеялась ещё звонче.

– Ну конечно не хочет! Он же работает! А я ему мешаю! – Она соскочила со стола, её шаровары взметнулись. – Но это же так забавно! Он как… как статуя, которая вот-вот треснет. – Она подошла к Ларе, её глаза сияли азартом. – Ты видела его лицо? Он же готов был меня испепелить взглядом, но не посмел. Сила этикета, а? Смешно.

Она говорила о нём, как об интересном явлении, об эмоциональном эксперименте. И её смех, такой искренний и детский, был в тысячу раз унизительнее для Сайласа, чем любое презрение. Потому что в нём не было даже ненависти. Было лишь любопытство к забавной реакции неодушевлённого предмета.

– Ладно, ладно, – Слан взмахнула рукой, словно отмахиваясь от игры, которая ей наскучила. – Не буду больше трогать твою драгоценную концентрацию, переводчик. Пойдём, Лара. Осмотрим западное крыло.

И она выплыла из кабинета, оставив за собой шлейф смеха и запаха дорогих благовоний.

Лара задержалась на миг. Она встретилась взглядом с Сайласом. В его чёрных глазах уже не было шока. Там была только усталая, бездонная пустота и что-то новое – стыд. Стыд за то, что его унижение видели дважды. И один из этих свидетелей была она.

Он резко отвернулся, уткнувшись в книгу, его спина снова стала непроницаемым щитом.

Лара развернулась и вышла, догоняя Слан. Ревность в ней всё ещё тлела, но теперь она была смешана с горечью и странным, болезненным пониманием. Слан играла с ними обоими. С ним – как с замкнутой, странной игрушкой. С ней – как с живым зеркалом, в котором можно было наблюдать отражение этой игры. И они оба, каждый по-своему, были беспомощны перед этой игрой. Потому что игроком была та, в чьих руках находились все их жизни.

Глава 31

Западное крыло дома Эш’Шахара хранило другую атмосферу. Здесь не было рабочих кабинетов или парадных залов. Широкие, светлые коридоры с высокими арками вели в пустые гостевые покои, в залы для собраний, покрытые пыльными чехлами, в зимний сад с чахлыми, забытыми растениями. Воздух был прохладным и неподвижным, пахнул забвением и камнем. Это была часть дома-музея, законсервированная на время отсутствия хозяйки.

Слан шла впереди, её шаровары мягко шуршали, а газовый шарф струился за ней, как призрачное знамя. Но её шаг уже не был целеустремлённым. Он стал легкомысленным, почти подпрыгивающим. Оставшись одна с Ларой, вдали от отцовского кабинета и праздничного зала, она, казалось, сбросила последние остатки церемониальной маски.

– Ску-учно, – протянула она, заглядывая в очередную пустую комнату с затянутыми паутиной углами. – Всё то же самое. Пыль да тени. Я думала, хоть крысы завелись интересные.

Она обернулась к Ларе, и в её золотых глазах снова вспыхнул тот самый озорной, испытующий блеск, что был в кабинете.

– Не хочешь немного развеяться? Правила – для других. А мы с тобой… мы же подруги. И мы одни.

Лара, всё ещё переполненная странной смесью ревности, обиды и тревоги после сцены с Сайласом, насторожилась. «Развеяться» в устах Слан звучало угрозой.

– Чем вы… чем ты хочешь заняться, Слан? – осторожно спросила она.

– Иг-рать, – пропела Слан, растягивая слово. Она огляделась по сторонам, её взгляд упал на длинный, пустынный коридор, вымощенный крупными, отполированными до блеска плитами. На стенах висели тяжёлые шпалеры, изображавшие сцены из нагской мифологии – битвы змей с драконами, мудрых кха’зит, принимающих дары.

– Видишь эти плиты? – она указала на пол. – Они все разные. Некоторые – тёплые от солнца из окон, некоторые – холодные, в тени. Давай сыграем: ты закроешь глаза, а я поведу тебя. Ты должна будешь на ощупь, ногами, угадать – на тёплой ты плитке или на холодной. Если угадаешь три раза подряд… я подарю тебе что-нибудь. Что-нибудь из моих старых лент для волос. Они серебряные.

Это была детская, нелепая игра. Но предложение было чудовищно. Закрыть глаза. Позволить вести себя по дому с завязанными глазами. Полностью довериться. А награда… не еда, не безопасность, а безделушка. Дорогая, но бесполезная для рабыни. Это был чистый каприз, проверка на покорность другого рода – не через страх, а через участие в её ребячестве.

– Я… я не уверена, что это уместно, – пробормотала Лара, её взгляд метнулся к ближайшей шпалере, где огромная змея сжимала в кольцах рыцаря в латах.

– А кто здесь решает, что уместно? – мягко, но неумолимо спросила Слан. Она подошла ближе. – Я скучаю, Лара. Год при дворе – это один сплошной этикет. А дома – отец с его книгами, Майва с её правилами. Ты – единственная, с кем можно… просто быть. Разве друзья не играют вместе?

Это была та же ловушка, что и утром, но теперь с приманкой в виде «простого бытия». Слан предлагала иллюзию нормальности, детства, которых у них обеих не было. Цена – абсолютное подчинение её прихоти.

Лара почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отказ оскорбит «дружбу». Согласие – унизит её до уровня живой игрушки в ещё одной игре госпожи. Но в глазах Слан светилось такое искреннее, почти жалкое ожидание…

– Хорошо, – тихо сказала она, сдаваясь. – Но только… если никто не увидит.

– Конечно! – Слан всплеснула руками, её лицо озарила радостная, почти обыденная улыбка. – Здесь никого нет. Встань сюда.

Лара закрыла глаза. Мир погрузился во тьму. Обострились звуки: её собственное дыхание, шуршание шароваров Слан, далёкий скрип дерева где-то в доме. Затем она почувствовала лёгкое прикосновение к руке – Слан взяла её за запястье. Её пальцы были прохладными и цепкими.

– Шагни, – прошептала Слан, и её голос прозвучал прямо у уха.

Лара шагнула вперёд, на ощупь. Под тонкой подошвой её туфель камень был прохладным, почти холодным.

– Холодная, – сказала она.

– Верно! – Слан засмеялась и повела её дальше, медленно, осторожно. – А теперь…

Они сделали несколько шагов. Лара, ведомая, чувствовала себя слепым котёнком. Её сердце бешено колотилось не от страха падения, а от уязвимости. Она полностью зависела от той, кто могла привести её куда угодно – к лестнице, к стене, в ловушку.

Следующая плита была чуть теплее, но разница была едва уловимой.

– Тёплая? – неуверенно сказала Лара.

– Угу! Ещё одна!

Третий шаг. Плита снова была холодной. Лара назвала это.

– Три из трёх! – объявила Слан, и её голос звенел от восторга. Она отпустила её запястье. – Открывай глаза!

Лара открыла их. Она стояла посреди того же пустого коридора. Ничего не изменилось. Но её колени слегка дрожали.

– Молодец! – Слан улыбалась, будто они только что вместе совершили нечто грандиозное. – Я же говорила, что ты умная. Вечером получишь свою ленту. А теперь… давай ещё во что-нибудь сыграем!

После «игры в плитки» Слан, казалось, ещё больше вошла во вкус. Её золотые глаза выискивали новые возможности для развлечения в этом пустынном крыле.

– Видишь эти шпалеры? – она указала на стены. – На каждой – история. Давай, я буду показывать на какую-нибудь деталь, а ты должна угадать, что это за история. Если не угадаешь… ты должна будешь изобразить того, кто на шпалере!

Это была ещё более нелепая и потенциально унизительная затея. Лара смущённо оглядела гобелены. Она не знала нагских мифов. Всё, что она видела – это переплетения змей, людей в доспехах и странных существ.

– Я… я не знаю ваших… твоих легенд, Слан, – призналась она.

– Тем интереснее! – возразила госпожа. – Угадывай по виду! Вот, смотри! – Она ткнула пальцем в шпалеру, где огромная змея с короной на голове извергала поток воды на горящий город. – Кто это?

Лара, покраснев, уставилась на изображение. «Змея… вода…»

– Это… бог воды? – неуверенно предположила она.

Слан залилась звонким смехом.

– Нет! Это кха’зит Аш’Лорисс, укротившая реку Гневную, что затопила поля её врагов! Но «бог воды» – это смешно! Ладно, раз не угадала – изображай!

Лара замерла в ужасе. Изображать легендарную нагскую правительницу? Это казалось кощунством. Но Слан уже приняла ожидающую позу, её глаза блестели от предвкушения.

– Ну же! – подначила она. – Шипи! Вытягивай шею! Представь, что ты извергаешь целый водопад!

Сдавшись под напором этого детского, но неумолимого энтузиазма, Лара неуклюже вытянула шею, пытаясь изобразить что-то величественное, и слабо прошипела. Вышло жалко и смешно.

Слан каталась со смеху, хватаясь за живот.

– Прекрасно! Просто прекрасно! Ты похожа на мокрую кошку!

Именно в этот момент, когда Лара стояла с вытянутой шеей и пунцовым от стыда лицом, а Слан хохотала, в дальнем конце коридора появилась Майва.

Она вошла бесшумно, как всегда, но остановилась, увидев картину. Её кошачьи уши, обычно столь выразительные, на секунду замерли в нейтральном положении, а затем слегка развернулись вперёд, как бы перепроверяя информацию. На её лице не было ни гнева, ни осуждения. Было лишь мгновенное, ледяное непонимание, быстро сменившееся профессиональной бесстрастностью. Её взгляд скользнул с глуповато замершей Лары на хохотавшую Слан, и всё стало ясно. Каприз госпожи. Новая игрушка.

Майва сделала несколько бесшумных шагов вперёд и склонила голову, ровно настолько, насколько того требовал этикет перед наследницей, даже застигнутой в момент ребячества.

– Кха’зит Слан, – её голос был ровным, как поверхность пруда, без тени насмешки или укора. – Ваш отец вернулся. Он в малой приёмной Восточного крыла. С ним… гость. Кха’зит Мэг’Хар просил вас присоединиться к ним, когда вам будет удобно.

Смех Слан стих, но довольная улыбка не сошла с её лица. Она выпрямилась, смахнув со лба непослушную прядь волос. В её позе мгновенно появилась собранность, ребячество испарилось, как дым.

– Гость? Кто?

– Кха’зит представился как Тар’шин из Дома Эш’Каарим. Он… волшебник, – произнесла Майва, и в её голосе прозвучал едва уловимый оттенок настороженности, с которой говорят о непредсказуемом инструменте.

Слан кивнула, её золотые глаза загорелись уже другим, более знакомым огнём – интересом к полезному приобретению, к новому ресурсу. Игра закончилась. Начались дела.

– Прекрасно. Идём, Лара, – бросила она через плечо, уже направляясь к выходу из крыла. Её шаг снова стал целеустремлённым, властным.

Лара, всё ещё горящая от стыда, поспешила занять своё место – два шага позади. Проходя мимо Майвы, она не посмела поднять на неё взгляд, но почувствовала на себе её тяжёлый, оценивающий взгляд. В нём не было упрёка за глупую игру.

Когда они вышли из Западного крыла, оставив позади пустые коридоры и пыльные шпалеры, Лара украдкой взглянула на спину Слан. Та шла, слегка покачивая бедрами в широких шароварах, уже полностью погружённая в мысли о встрече с волшебником. Минутная вспышка обычной, почти человеческой, ребяческой радости исчезла без следа, сметённая обязанностями и амбициями «матери дома».

Лара шла за ней, чувствуя странную опустошённость. Её только что заставляли играть в дурацкие игры, смеялись над ней, а теперь от неё ожидали безупречного служения. И та, и другая роль были продиктованы одной и той же волей.

***

Малая приёмная Восточного крыла была камерным воплощением власти. Не огромный, эхом отдающий зал для толпы, а уютная, но не допускающая фамильярности комната для избранных. Стены здесь были обделаны тёмным дубом, а не камнем, что поглощало звуки, создавая интимную тишину. Высокие, но узкие окна пропускали скупые полосы послеполуденного света, в которых плясали пылинки. Вместо трона или ряда стульев здесь стояли несколько глубоких, обитых тёмно-зелёным бархатом кресел у низкого стола из чёрного дерева, инкрустированного перламутром в виде звёзд. Камин, сейчас пустой, был обрамлён резным мрамором с тем же мотивом извивающихся змей. Воздух пах старыми книгами, воском и лёгкой, горьковатой нотой какого-то дорогого, тлеющего в угольной жаровне благовония.

В этой комнате сидели двое.

Мэг’Хар занимал кресло, больше похожее на трон – его мощный хвост был удобно уложен на низкой скамье-подставке. Он не выглядел уставшим, скорее – сосредоточенным, как охотник, представивший добычу.

И его добычей, или, вернее, приглашённым экспертом, был кха’зит Тар’шин из Дома Эш’Каарим.

Он сидел напротив, и его внешность была лучшей иллюстрацией принципа, о котором шептала Майва: «чем меньше у мужчины змеиного, тем ниже он стоит… но их ценят за ум».

Тар’шин был на двух ногах, одет в простые, но безукоризненно чистые одежды из серого льна, поверх которых был накинут плащ безрукавка из тёмно-синей, почти чёрной, грубой шерсти – одежда учёного или странствующего мастера, а не придворного. Его лицо было почти полностью человеческим. Зелёный оттенок кожи был едва уловим, скорее напоминал лёгкую оливковую смуглость. Чешуя, если она и была, скрывалась под одеждой или была настолько мелкой и плотной, что сливалась с кожей, создавая лишь странную, матовую текстуру. Его волосы, тёмные с проседью, были коротко острижены. Даже его уши были закруглёнными, почти человеческими.

Но два признака выдавали его природу безоговорочно. Первое – глаза. Большие, умные, проницательные. Радужка была не сплошного жёлтого, а цвета старого золота с вкраплениями зелёного и медного, а вертикальные зрачки сужались и расширялись с непривычной для человека скоростью, сканируя пространство. И второе – руки. Длинные, изящные пальцы, которые сейчас были сложены перед ним на коленях. На их тыльной стороне, от суставов и почти до запястий, проступал призрачный, похожий на татуировку, но являющийся частью кожи, геометрический узор из мельчайших чешуек, мерцавших при свете слабым синеватым отливом. Знак его магической специализации или просто родовая отметина – было непонятно.

Он не был красив в нагском понимании. В нём не было ни мощи Мэг’Хара, ни утончённой змеиной грации Слан. Но в нём чувствовалась тихая, сконцентрированная сила. Сила не физическая, и не та, что даётся договором с демоном, как у Мэг’Хара. Это была сила глубокого, упорядоченного знания, выстраданного годами учёбы. Сила Волшебника.

Когда дверь открылась и в комнату вошли Слан и Лара, остановившаяся у порога, как и положено, оба нага подняли головы. Мэг’Хар кивнул дочери с одобрением. Тар’шин же встал. Его движение было плавным и экономичным. Он склонил голову перед Слан, и его поклон был глубоким, почтительным, но лишённым раболепия. Он знал своё место – приглашённый специалист, а не равный по крови.

– Кха’зит Слан, – произнёс Мэг’Хар. – Позволь представить тебе кха’зит Тар’шина из Дома Эш’Каарим. Мастер теории магических матриц и практического применения стихийных потоков. Тар’шин, моя дочь и хозяйка этого дома, кха’зит Слан Эш’Шахара.

Тар’шин поднял взгляд, и его странные, многоцветные глаза встретились с золотыми очами Слан. В них не было ни любопытства, ни восхищения. Был лишь спокойный, профессиональный интерес.

– Для меня честь, кха’зит Слан, – сказал он. Его голос был низким, немного глуховатым, и произношение было безупречным, без шипящих придыханий, характерных для многих нагов. – Ваш отец упоминал о вашем… потенциале. Я здесь, чтобы помочь его оценить и, если вы пожелаете, направить.

Слан, с почтением к волшебнику, склонила голову: – Уверена, вы многому сможете меня научить, кха’зит Тар’шина.

В обычных условиях Слан бы ни за что не обращалась так уважительно к кому-то такого низкого сословия как Тар’шин. Однако, то, что он волшебник поднимает его сразу на множество ступень в иерархии, за счет чего такой как он может получить маломальское уважение от хозяек таких домов как Эш’Шахара.

– Тогда давайте не станем откладывать, – кивнул маг, вытаскивая из кармана темно-фиолетовый хрустальный шар, в котором, будто бы парил, струящийся дым. – Для того, чтобы понимать ваш потенциал, мне нужно измерить ваш внутренний оазис маны.

Слан улыбнулась, делая несколько шагов вперед.

– Разумеется. Я уже делала нечто подобное, когда была при дворе Аш’Ссехар.

Волшебник удовлетворенно кивнул.

– Да? И какой был ваш показатель?

Слан широко улыбнулась, гордо заявляя.

– Сорок единиц.

– Ох, кха’зит Слан, для девочки вашего возраста – это чрезвычайно хороший результат. – без тени лизоблюдства заявил Тар’шин, выкладывая шар на стол из темного дерева. – Тогда узнаем, изменилось ли что-то за это время.

Слан кивнула и опустила руку к шару, сжимая. Дым в шаре стал метаться из стороны в сторону, заставляя фиолетовый хрусталь подсвечиваться. Спустя пару мгновений, Слан отпустила шар и на нем было изображено число на змеином языке, а фиолетовый цвет приобрел коричневый оттенок.

– Предрасположенность к стихии земли. Пятьдесят единиц маны. – пробормотал себе под нос Мэг’Хар.

– Замечательно, кха’зит Слан. – искренне похвалил Тар’шин, – У вас есть все данные чтобы стать волшебницей. Мой собственный оазис едва ли достигает двести единиц. А я его развивал многие годы и начинал с более скромных показателей. У вас большой потенциал.

Юная госпожа улыбнулась, бросив взгляд себе через плечо, будто бы хвалясь перед Ларой. Когда девочка увидела едва заметную улыбку своей юной служанки, ей пришла идея. Слан выпрямилась и подошла к Ларе, схватив ее за плечи она стала толкать ее вперед.

– Ч-что вы делает, кха’зит Слан? – удивилась Лара и все присутствующие.

– Пусть она тоже дотронется. Хочу знать сколько маны у моей служанки.

– Кха’зит Слан… – выразил возмущение Мэг’Хар.

Слан же было наплевать на голос отца, она хозяйка и она хотела увидеть потенциал ее подруги. Девочка взяла руку Лары и приложила ее к шару.

– Кха’зит Слан, я не думаю, что у шкара человеческой расы будет хотя-бы десять единиц. – предостерег Тар’шин.

Однако, когда Лара приложила руку, дым внутри хрустального шара не переставал скакать из стороны в сторону, а свечение не угасало, лишь меняя свой оттенок на зеленый.

– Убирай руку. – предвкушающее приказала Слан.

Когда Лара сделала это, то все, включая и саму Слан стояли с неподдельным удивлением.

– Предрасположенность к стихии ветра. Сто единиц маны… – прошептал Тар’шин.

– «Ч-чего!?» – промелькнуло в голове у Лары, что с шоком смотрела на значение, – «Это какая-то шутка? За годы своей жизни я ни разу даже слабого ветерочка не делала!».

Слан мгновенно стояла, смотря на результат, после чего не сдержала детского удивления, скакнув вверх и воскликнув: – Решено! Она тоже будет обучаться! Хочу, чтобы она была моим личным магом телохранителем!

Лицо Мэг’Хара наполнилось возмущением, но как только он хотел возразить, послышался утверждающий голос Слан: – Да! Так и будет, я решила, как хозяйка дома.

– Как прикажете, кха’зит Слан, – склонил голову Тар’шин.

– Но как это возможно? – поинтересовался отец Слан, свыкнувшись с решением дочери, но не понимая почему у простого человека так много маны и почему ранее она этого не показывала.

Тар’шин поднял шар, убирая его обратно, принявшись пояснять: – Внутренний оазис маны, лишь показывает, насколько сильно особь открыта для магии. Да, людской народ гораздо реже открыт к магии, чем мы, но это не значит, что они обладают ограничениями. Большое количество тренировок могут как развить имеющийся оазис, так и пробудить его, при его отсутствии.

– Почему тогда девчонка никогда не демонстрировала свои способности?

– На это нужны тренировки, кха’зит Мэг’Хар. Мне потребовалось пять лет обучения чтобы понять, как накладывать сложные заклинания. Да, научится использовать стихийные заклинания можно и интуитивно, но если не пробовать, то ничего не выйдет. Если бы девочка с самого начала знала, что обладает таким оазисом маны и пробовала бы что-то сделать, возможно у нее бы и получилось, но, как я вижу, для девочки это шок не меньше нашего.

Слан радостно хватает Лару за руки.

– Представь себе, ты будешь волшебницей, как и я. Моей защитницей!

Лара, все еще прибывая в шоке, смотрит на Слан, что, кажется, рада больше, чем она сама и едва заметно кивает.

– Решено! – воскликнула Слан, – Завтра принимаемся за учебу!

Глава 32

Утро. Сайлас сидел на своём месте у тумбы, но книга о раттхадских травах лежала в стороне, сданная в переплётную мастерскую Мэг’Хара. Перед ним теперь лежал не пергамент, а тонкая, почти прозрачная пластина из вулканического стекла. На её поверхность были не выжжены, а вплавлены знаки – они не лежали на поверхности, а светились изнутри, тусклым, кроваво-красным свечением, будто раскалённая проволока, впаянная в толщу обсидиана.

Это была не книга, что-то похожее на скрижаль с древней инструкцией или чем-то, что Сайлас не совсем понимал, в силу возраста или отсутствия большой насмотренности. Его «джигаку», глаза-пентаграммы, горели в полумраке кабинета ровным, неярким алым светом, переводя внутреннее свечение символов в понятные слова. Работа шла медленнее. Язык был архаичнее, витиеватее, полным двусмысленных юридических и метафизических оборотов, которые он вынужден был переводить дословно, оставляя расшифровку смысла Мэг’Хару. Читая данные текста, мальчик быстро понимал, что писали их не колдуны или фанатики, а те, для кого этот язык был родным. Причем эти кто-то, были довольно умны, вплетая в эти текста не просто множество заумных слов, но и шифры, над которыми даже с «джигаку» приходилось думать по нескольку часов, а то и вовсе переводить для кха‘зита бессмыслицу, чтобы его острый ум помог в разгадке шифра. Что-то похожее было и сейчас.

«… да будет тебе известно, что путь к родной агонии лежит через врата, рождающие стекло. Не бойся отдаться боли, ежели другого пути не ведаешь»

Слова текли сквозь его сознание, не задерживаясь. Он смотрел на демонический язык, видел эти заостренные хаотичные каракули, но понимал их значения, стоило лишь сконцентрироваться. Он понимал их так, словно они написаны на родном всеобщем. Затем, то, что удалось усвоить, мальчик переводил на змеиный.

В нескольких шагах от него, за массивным столом, склонился над своими записями Мэг’Хар. Воздух между ними был насыщен тишиной, но не пустой – она была продуктивной, густой, как масло. Змей время от времени что-то записывал, перелистывал свиток, поправлял монокль. Он не следил за Сайласом пристально. В этом не было нужды. Инструмент работал безупречно.

В этом был свой, извращённый, покой. Не было криков, не было прикосновений, не было попыток заглянуть в душу. Была только работа. Чёткая, ясная, измеримая. Каждая переведённая строка была кирпичиком в стене его отчуждения, и он клал эти кирпичи с методичным удовлетворением. Здесь он был в безопасности. Здесь он был полезен. Здесь он был никем – и это было его спасением.

Он слышал далёкие звуки дома: сдержанные шаги в коридоре, приглушённый звон посуды. Где-то там сейчас, вероятно, Слан завтракала. А с ней – Лара. Мысль о ней вызывала не боль, а лёгкое, фоновое помешательство, как ноющий синяк на теле.

Однако, тишина не могла длиться вечно. Не отрываясь от своих бумаг, Мэг’Хар заговорил: – Как продвигается?

– В обычном темпе, кха’зит… – пробормотал Сайлас, не поднимая головы.

– О чем скрижаль?

Сайлас задумался, вновь рассмотрев вулканическое стекло с горящими буквами.

– Что-то вроде свода указаний.

– На что указывает?

– Пока не могу понять… Выглядит как бессмыслица.

– Или очередной шифр, – приподнял голову наг, – Как закончишь с ней, я посмотрю. Может я смогу ее расшифровать.

– Да, кха’зит. – кивнул себе Сайлас, послушно продолжая работать.

Змей продолжал сверлить взглядом затылок Сайласа, после чего вернулся к бумагам, но не закончил диалог: – Твоя девчонка. Лара.

Когда речь зашла о сводной сестре, Сайлас слегка вздрогнул, не желая слушать что-то плохое о ней или что-то что могло бы надломить его. Он видел её сегодня утром. Она улыбалась, разговаривала с другими. С ней точно все в порядке, так что тогда ему нужно?

– Да, кха’зит?

– Так что ты думаешь о её чувствительности к мане?

Сердце камбиона ушло в пятки. Его глаза широко расширились, а рука замерла на одной из строк.

– Чувствительность к мане, кха’зит? – переспросил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Да. Она разве тебе не рассказала? Я думал вы близки. Я ведь втридорога переплатил за тебя, чтобы не разрывать ваше «шесс-кха»

Мальчик сглотнул, продолжив работу над переводом, стараясь успокоиться и не подавать виду, что его вообще это волнует.

– Нет, она ничего не говорила.

– Она способная. – ухмыльнулся Мэг’Хар. – С её новым потенциалом, можно сказать, что я недоплатил оркам. Среди людей сложно найти кого-то с таким внутренним омутом маны.

– К чему вы ведете, кха’зит?

– Точно ли она человек? – вопрос змея звучал серьезнее чем любой другой.

Сайлас, не задумываясь обернулся, подняв голову на хозяина, смотря на него пронзительными пылающими глазами.

– Она самый человечный человек из всех!

Колдун ухмыльнулся таким пылом мальчика.

– Кто были ее родители?

Сайлас успокоился, опуская взгляд.

– Медики из нашего города.

– Лечили магией? – Нет, кха’зит. – помотал головой Сайлас, возвращаясь к работе над текстом, – Травами всякими. Никакой магии. В нашей деревне не было магов.

Мэг’Хар продолжал смотреть на мальчика.

– Что это за деревня такая, где один из уроженцев это камбион с уникальной стихией льда, а второй это потенциально сильный волшебник?

Пепельноволосый едва пожал плечами.

– Аса. Та, что в пустыне, за горами Нейт.

Змей, в отличии от Майвы не удивился и никак не отреагировал на откровение Сайласа, лишь вернувшись к своим бумагам произнес: – Не знал, что за горами Нейт в пустынях есть какие-то поселения.

Вспоминая сказку, о которой им с Ларой рассказывала Майва, Сайлас рискует спросить.

– А где находятся деревья с серебристыми листьями?

Кха’зит вновь поднял голову, устремляя вопросительный взгляд в затылок мальчика. Сайлас взглотнул.

– Ну... та что описывается в «Сказаниях о Белых Песках и Зелёных Водах».

Мэг’Хар ухмыльнулся.

– Ах, это... Да, я помню эту сказку. Я подарил Майве эту старую книжку. Бедная девушка. За свои годы ни разу не видела настоящего леса. – фыркнул наг, – Может стоит взять ее с собой в одну из своих поездок?

Затем, будто вспоминая изначальный вопрос Сайласа, он откладывает одну из бумаг над которой работал и отвечает: – Это просто детская сказка. На сколько мне известно. Не всё что написано в книгах, является явью. «Сказаниях о Белых Песках и Зелёных Водах» – это художественная литература.

Сайлас разочарованно попускает голову. Змей подмечает это.

– Почему тебя это заинтересовало?

– Я думал, что река что стекает с гор Нейт и проходит через пустыню, уходит в такой лес… – Сайлас выдыхает, – а оказалось, что там нет никакого леса. Лишь пустыня.

Мэг’Хар хмурится, смотря на затылок мальчика так, будто перед ним не ребенок, а что-то инородное этому помещению. Он отталкивается от стола издавая тсыкающий звук.

– Невежда…

Наг резко подползает к одной из полок, на которой находится множество бумажных свертков разных размеров. Достав один из них, он возмущенно обращается к Сайласу.

– Шкар, подойди.

Мальчик медленно отрывается от работы и неохотно движется к хозяину, беспокоясь за то, что мог как-то его рассердить. Однако, чем ближе он приближается к нему, тем отчетливее проглядывается бумага, что Мэг’Хар положил на пол и прижал хвостом у краев.

Когда Сайлас подошел совсем близко он увидел картину. Голубое полотно и какие-то разнообразные зеленые кляксы различных форм.

– Ч-что это? – поморщился Сайлас. Его «джигаку» не могли переводить кляксы.

– Это карта, шкар. На ней изображен Гелиум.

Сайлас поднял вопросительный взгляд на хозяина. Увидев это, мужчина раздраженно фыркнул, опускаясь ниже.

– Так называется наш мир. На этой карте известные Андрагоре четыре континента, те, что большие «кляксы». Те, что маленькие – это острова.

Пепельноволосый камбион заинтересованно уселся на корточки, продолжая рассматривать.

– Мы вот тут. – указал пальцем Мэг’Хар на нижнюю часть самого большого материка. – Весь этот континент называется Мидрайд. Андрагора, Глоах, Алирия находятся внизу, в нижнем Мидрайте. Как видишь, тут все коричневое, потому что наш климат пустынный. Сверху находится Верхний Мидрайд. Верхний и Нижний Мидрайд отделяют друг от друга горы Нейт.

Сайлас продолжал следовать глазами за рукой змея.

– В Верхнем Мидарйте все зеленое…

– Да, потому что та территория богата на леса и равнины, туда идут реки что стекают с гор Нейт.

Сайлас вновь устремил взор на карту, удивленно смотря на нее, как на артефакт гораздо более важный, чем любая скрижаль, которую он переводил.

– Значит там зеленые леса? – прошептал Сайлас.

– Да, шкар.

– Но почему мы с Ларой были в пустыне? – выпрямился Сайлас, едва повысив голос выше допустимого.

– Карта не учитывает весь масштаб. Чуть севернее от гор Нейт все еще продолжается пустыня. В тех землях никто не живет, как я думал. Однако, твоя Аса, говорит об обратном.

Мэг’Хар опустился к карте, после чего поднял ее с пола, принимаясь скручивать ее обратно.

– Если там есть зеленые леса, то почему вы не живете там?

На вопрос мальчика, наг искренне засмеялся.

– Кто нам разрешит просто так там жить? В Верхнем Мидрайде хватает своих государств. Однако… – скрутив карту, змей вновь стал серьезен, – Удивительно что твоя Аса не является частью одно из тех государств, и ты ничего о них не знаешь. Неужели ваше поселение ни с кем не торговало?

– Нет, кха’зит. – опустил голову Сайлас.

– Как же вы тогда жили? – спросил наг, положив сверток с картой на место, а затем пополз к своему столу.

– Днем каждый делал что умел, после чего обменивался друг с другом на рынке. Те, кто не делал чего-то материального, но приносил пользу, как лекари или стражники, получали всего понемногу. А ночью… – мальчик затих.

Мэг’Хар дрогнул, уловив этот страх в голосе камбиона.

– А ночью за нами приходили твари, что убивали тех, кому не удавалось запереться в доме. Терзали их, потрошили, истязали так, что даже вам было бы страшно. Настоящие демоны.

Змей был заинтересован последней фразой. Он подполз к другой полке, достав толстую книгу в твердом черном переплете.

– Как выглядели эти «демоны»?

– Как люди… только худые, бледные, всегда улыбаются, а глаза их желтые и такие яркие, что в темноте светятся ярче чем мои джигаку.

Понимая, что это точно не демоны, Мэг’Хар откладывает книгу и находит еще одну, не менее тонкую и древнюю, но уже в бежевом переплете.

– Это не демоны, шкар… – разочарованно выдохнул он. – Что еще о них известно?

– Они оскорбляют жертв и издеваются над ними…

Остановившись на одной из страниц, колдун начинает читать.

– Гриммуты – на первый взгляд, человекообразные гуманойды. Выделяются бледной кожей, худощавым телосложением, а также постоянной безумной улыбкой и желтыми светящимися глазами. Известны тем что, прежде чем убить жертву, изводят ее как морально, так и физически. Питаются страхами и другими плохими эмоциями. Бодрствуют ночью, днём же дремлют в своем убежище, но продолжают поглощать негативные эмоции из поселений, к которым они привязаны. Часто строят логова в непосредственной близости к поселениям в ближайших пещерах или других укромных местах, где их не застанет солнечный свет. При солнечном свете заторможены и часто дезориентированы. Из-за своей магической природы, неуязвимы к простым способам умерщвления. Однако, довольно легко поддаются магическому воздействию или магическому оружию. Из-за странной природы своего зрения, видят что-то пугающее в различных переплетающихся узорах.

– Ч-что? Гриммуты? Вам известно об этих тварях? Почему вы так спокойно о них говорите?

Мэг’Хар захлопнул книгу, убирая ее на полку.

– Потому что они трусливые и слабые монстры. Весь их запал теряется, стоит им узнать, что в месте, где они пасутся появился хоть кто-то кто способен хотя бы искорку зажечь с помощью магии. Они стразу же прячутся в свою нору и питаются остатками негативных эмоций, до которых могут дотянуться, надеясь, что этот «великий» волшебник уйдет и их пастбище снова станет принадлежать им.

Он был прав, Сайлас вспоминал тот вечер, когда он был изгнан, как сразу же на Асу было совершено нападение, не успев он уйти и на пару километров.

– Однако, это объясняет почему ваш городок держался обособленно. Среди вас не было магов, самостоятельно далеко не уйти, ведь ночью может нагнать гриммут. Думаю, ваше поселение стало таким изолированным ровно с того дня, когда грммуты решили поселиться недалеко от него.

– Это… Это многое объясняет, кха’зит. Благодарю.

– Не стоит, шкар. Твоя невежественность меня настолько утомила, что мне это надоело. Я просто решил ответить на твои вопросы. А теперь иди на обед. После обеда, у меня будет особенное занятие для тебя.

***

Обеденный зал гудел привычным, утробным гулом – звук десятков людей, поглощённых единственным доступным им за день актом простого удовлетворения. Воздух был тяжёл от запаха похлёбки, тушёных корнеплодов и тёплого хлеба.

Сайлас сидел на своём обычном месте – в самом конце длинного стола, там, где деревянная скамья упиралась в холодную каменную стену. Он ел. Не так, как другие – с жадностью, с разговорами между глотками, с обменом кусками хлеба. Он потреблял. Ложка поднималась ко рту с механической регулярностью, челюсти работали, глотался комок безвкусной массы. Его глаза, обычно опущенные в миску, сегодня были устремлены в пространство перед собой, но не видели ничего. В них отражалось не серое варево, а вспышки бледных улыбок в ночи, зелёные пятна лесов на карте и кроваво-красные символы, вплавленные в стекло. Он пережёвывал не только еду, но и слова Мэг’Хара. Гриммуты. Трусливые паразиты. Ферма. Особенное занятие.

Он был островком абсолютной, ледяной тишины посреди шума. Его одиночество было не просто отсутствием компании – это была физическая аномалия, сила отталкивания, исходящая от него.

В нескольких шагах от него, за тем же столом, но ближе к центру, сидела Лара. Она ела с девицами-служанками, с которыми за последние дни успела выучить имена. Они перешёптывались, иногда тихо смеялись. Лара кивала, улыбалась, но её взгляд, будто намагниченный, раз в минуту скользил к дальнему концу стола. К нему.

И в этот раз она застала не просто его одинокую фигуру. Она увидела, как двое молодых парней с кухни, закончив еду и отнеся миски, остановились, проходя мимо Сайласа. Они не сказали ему ничего. Они даже не смотрели на него прямо. Они склонили головы друг к другу и зашептались, их глаза бросали быстрые, украдкой взгляды в его сторону.

– ...видал? Сидит, будто призрак... – донёсся обрывок шёпота до Лары.

– А глаза-то... – второй парень чуть повернул голову, и Лара увидела, как он содрогнулся, – ...уродские. Прямо светятся, тьфу. Как у демона с картинки.

– И не говорит ни с кем. Думаешь, он... он опасный? Отца Варна на прошлой неделе в город отправили, а тот, слышал, на него как посмотрел...

– Молчи, дурак, услышит...

– Да что он услышит? Он же глухой, ко всему. Идиот...

Они прошли дальше, оставив за собой шлейф отвращения и страха. Но семя было брошено. Девочки за столом Лары тоже заметили этот обмен. Одна, рыжеволосая, помладше, с испугом прижалась к соседке.

– Правда, что он... что он может? – прошептала она, глядя на спину Сайласа широко раскрытыми глазами.

– Говорят, в кабинете хозяина сидит, книги читает, которые никто не понимает, – ответила другая, стараясь звучать важно, но в её голосе тоже была толика страха. – Магия, наверное, тёмная. И глаза... они же ненормальные. Ни у кого таких нет.

– Может, он и правда не человек? – вставила третья, и в её шёпоте было уже не просто любопытство, а гадливое возбуждение от близости к чему-то запретному и пугающему.

Лара сидела, сжимая ложку так, что пальцы побелели. Жар стыда и ярости поднимался к её лицу. Это были те же взгляды, те же шёпоты, что преследовали их в Асе. Только здесь не было грязи и камней – была та же самая ядовитая, трусливая неприязнь, облечённая в форму слухов. Они боялись его глаз? Его силы? Его тишины?

Она хотела встать и крикнуть. Сказать, что он не опасный. Что он её брат. Что он прошёл через ад, чтобы спасти её. Но слова застревали в горле комом. Потому что она сама боялась. Не его – а того, что её связь с ним, если её раскроют, сделает её таким же изгоем. Ей могло бы быть и все равно на это, но если бы... только если бы он сам не отвернулся от неё. Если бы все было как раньше, она бы ни на секунду не задумываясь высказала бы им всем все что думает, но она одна. Одна и не готова вставать на защиту того, кто ее отталкивает, пусть и любит его больше, чем кого-либо. Он выбрал быть этим призраком, этой пугающей пустотой и Лара не может его отговаривать от этой участи.

Сайлас, казалось, не слышал ничего. Он доел последнюю ложку, аккуратно поставил её в пустую миску и поднялся. Его движение было плавным, безличным. Он взял миску и понёс её к корыту для грязной посуды, проходя мимо стола, где сидели девочки. Они мгновенно замолчали, отводя глаза, будто боялись, что он прочтёт их мысли в своих «уродских» глазах.

Лара не смогла сдержаться. Когда он проходил в двух шагах от неё, она прошептала, так тихо, что, казалось, никто не мог услышать:

– Сайлас...

Он замер. На долю секунды. Его шаг дрогнул. Он не повернул головы, не посмотрел на неё. Но его плечи на мгновение напряглись, будто от удара. Потом он выдохнул – это был почти неслышный, усталый звук – и продолжил свой путь, не оборачиваясь, оставив её одну с её немым криком, с её стыдом за себя и с жгучей, беспомощной ненавистью ко всем этим шепчущим, испуганным лицам вокруг.

Он вышел из столовой, исчезнув в коридоре, направляясь обратно в кабинет, на своё «особенное занятие».

Глава 33

Она сидела ещё несколько мгновений, пока её ложка не стала леденеть в остывшей похлёбке. Шёпот вокруг не стих, а лишь сменил тему, переключившись на сплетни о поварихе и её новом ухажёре, но напряжение, занесённое фигурой Сайласа, всё ещё висело в воздухе. Лара чувствовала его на своей коже, как озноб.

Она встала, её движения были резче, чем обычно. Взяла свою миску и ложку и направилась к корыту. Проходя мимо стола с девицами, она поймала на себе несколько быстрых взглядов – уже не испуганных, а оценивающих. Они видели, как она шепнула ему. Это отметили. Теперь и она стала частью этой странной, пугающей истории о мальчике-призраке. Её статус «личной служанки наследницы» защищал её от открытых насмешек, но не от любопытства и не от этой тихой маркировки: «Она с ним как-то связана».

Она ополоснула посуду в прохладной воде, её пальцы автоматически счищали остатки каши. Вода была мутной, жирной от десятков таких же мисок. Глядя на неё, Лара вдруг с болезненной остротой вспомнила песчаный фильтр в пустыне и руки Сайласа, слабые, но упорные, черпающие влагу из песка. Тогда они были одним целым. Теперь её руки мыли посуду в доме нагов, а его, наверное, уже снова склонились над очередной демонической скрижалью.

Отряхнув мокрые руки о подол платья, Лара вышла из столовой. Коридор показался ей бесконечно длинным. Шаги её были быстрыми, почти беглыми, но не от нетерпения, а от желания поскорее оказаться в месте, где правила были хотя бы ясны, где её роль была определена – даже если эта роль была «подругой» и тенью капризной госпожи.

Она подошла к дверям покоев Слан. Здесь воздух был другим – лёгким, пропахшим цветами и сандалом. Она на секунду задержалась, собираясь с духом, снова примеряя маску почтительной, но не раболепной служанки, которую Слан, казалось, от неё ждала. Маску, под которой можно было скрыть и горечь от увиденного в столовой, и холодный страх за брата.

Она вошла.

Слан не лежала в постели и не выбирала наряды. Она сидела у большого окна, закинув ноги на низкий столик, и смотрела вдаль, на пылающее полуденным зноем небо Андрагоры. В руках у неё был тот самый серебряный обруч для волос, который она обещала Ларе как награду за игру. Она вертела его в пальцах, и солнечные зайчики прыгали по стенам. На ней был простой, но дорогой халат. Выражение лица было задумчивым, почти скучающим.

Услышав шаги, она обернулась. Увидев Лару, её золотые глаза оживились, но не детской радостью, а чем-то более острым, более наблюдающим.

– А, Лара. Наконец-то, – сказала она, и её голос был спокойным, но в нём вибрировал невысказанный вопрос. – Я начала думать, что ты решила пообедать со всеми шкарами разом. Или, может, у тебя были другие планы?

Её взгляд скользнул по лицу Лары, выискивая следы волнения, смущения, чего угодно, что нарушало бы безупречность утренней «подруги». Она положила обруч на столик и поджала ноги под себя, принимая позу внимательного слушателя.

Лара, стоя на пороге, чувствовала, как две реальности сталкиваются внутри неё: унизительный шёпот в столовой и этот оценивающий, собственнический взгляд. Обе были тюрьмами. Но в одной она была жертвой чужих страхов. В другой – центром чьего-то капризного, но безраздельного внимания. И сейчас, под этим золотым взглядом, вторая тюрьма вдруг показалась ей… проще. Потому что здесь, по крайней мере, правила диктовала всего одна надзирательница. И сегодня у этой надзирательницы для неё был подарок – серебряный обруч, урок магии и титул «личного телохранителя». А что мог дать ей Сайлас? Только ледяное молчание и боль от того, что приходится смотреть, как его ненавидят, и не иметь права его защитить.

– Нет, Слан, – ответила Лара, заставляя свой голос звучать ровно, и делая шаг вперёд, в комнату. – Никаких других планов. Я твоя служанка. И твоя… подруга. Готова служить.

Она не сказала, что только что видела, как её брата называют уродом и демоном. Не сказала, что боится за него.

Слан не ответила сразу. Её золотые глаза, узкие и проницательные, изучали Лару с тишиной, которая была красноречивее любых слов. Она уловила это – металлический отзвук в голосе, слишком правильную осанку, взгляд, который смотрел на неё, но не в неё. Маска служанки сидела безупречно. Но маска «подруги» треснула, обнажив под собой сталь долга и расчётливую покорность.

Уголок рта Слан дрогнул – не в обиде, а в лёгком, почти интеллектуальном раздражении. Как будто сложный механизм дал сбой, и теперь его нужно перенастроить.

Её взгляд скользнул в сторону, на серебряный обруч, лежавший на столике и ловивший солнечные лучи. И тут же её выражение смягчилось, преобразившись в ту самую, почти детскую, хитренькую улыбку.

– Ах, да! – воскликнула она, как будто только что вспомнила о чём-то очень важном. Она легко соскользнула с подоконника и подошла к столику. Взяла обруч, и он заиграл в её пальцах новыми бликами. – Я же обещала. За игру.

Она повернулась к Ларе, и в её движении не было церемониальности хозяйки, дарящей милостыню. Была какая-то… интимная торжественность. Она подошла совсем близко, так близко, что Лара почувствовала лёгкий, прохладный аромат её кожи – сандал и что-то горьковато-сладкое, как коренья.

– Подруги должны держать слово, – тихо, почти нараспев, произнесла Слан, и её золотые глаза встретились с изумрудными Лары. В них не было насмешки. Была серьёзная, почти наивная убеждённость. Она верила в то, что говорила. В своей, извращённой логике, это было правилом дружбы.

Она подняла руки и аккуратно, с неожиданной нежностью, вплела серебряную полоску в тёмные волосы Лары, поправив прядь у виска. Её пальцы, прохладные и цепкие, на миг коснулись кожи девочки.

– Вот, – Слан отступила на шаг, чтобы оценить эффект. Её голова была слегка склонена набок. – Тебе идёт. Серебро к зелёным глазам. Ты теперь моя серебряная подруга.

Она говорила это с искренним восхищением, как ребёнок, украсивший любимую куклу. Но в этих словах – «моя серебряная подруга» – звучал тот же безошибочный акцент собственности, что и в «моём первом в гареме» по отношению к Сайласу.

Подарок был сделан. Обещание исполнено. Ритуал «дружбы» подтверждён материальным знаком. Слан, казалось, была удовлетворена. Она как будто вновь нащупала нужную нить в их общении. Лара почувствовала, как прохладный металл обруча врезается в кожу у виска – лёгкий, но неоспоримый вес. Прикосновение Слан, её слова о «серебряной подруге», эта странная смесь детской искренности и жутковатой собственности – всё это вызвало в ней неожиданную, тёплую волну. Её тронуло. Не подачка госпожи, а сам жест, эта игра в «настоящую дружбу», в которую Слан, казалось, играла со всей серьёзностью. На миг столовые шёпоты, ледяная спина Сайласа – всё отступило, растворившись в сиянии серебра и в этом золотом, ожидающем взгляде.

– А теперь, – сказала она, и её тон снова стал деловым, но уже без той ледяной отстранённости, что была минуту назад. Она вернулась к окну, но теперь не смотрела вдаль, а обернулась к Ларе, опершись о подоконник. – Ты сегодня что-то принесла с собой. Из столовой. Не еду. Что-то другое. – Она не спрашивала. Она констатировала. – Это как-то связано с моим новым переводчиком? С твоим… знакомым?

Вопрос повис в воздухе, лёгкий и острый, как лезвие бритвы. Слан смотрела на Лару, и в её глазах читалось не просто любопытство, а право знать. Право собственника на информацию о своём имуществе. Она надела на Лару серебряный ошейник дружбы, и теперь ждала, чтобы та поделилась с ней своей болью, своими страхами – всем, что делало её интересной и что теперь, по негласным правилам их игры, принадлежало Слан.

Тёплая волна схлынула, сменившись леденящим потоком паники. Лара почувствовала, как под серебряным обручем кожа на висках натягивается. Она опустила глаза, будто изучая узор на ковре, давая себе секунду на сборы. Слан видела её растерянность в столовой. Чувствовала что-то. Отрицать было бесполезно и опасно. Но признать, насколько это её ранит, насколько это важно – значит отдать Слан ещё один кусочек себя, сделать её брата ещё более интересным объектом для её исследований и игр.

– Он… – начала Лара, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Она заставила себя поднять взгляд, но не прямо в глаза Слан, а куда-то в пространство над её плечом, стараясь придать лицу выражение лёгкого, отстранённого раздражения. – Он просто сидел один, как всегда. А некоторые… некоторые из слуг шептались. Говорили глупости. О его глазах. О том, что он странный.

Она сделала маленькую, пренебрежительную гримасу, которую когда-то видела на лице Майвы, когда та отмахивалась от глупых сплетен младших служанок.

– Пустая болтовня. От скуки. Ничего важного.

Лара рискнула встретиться взглядом с Слан, вложив в свой взгляд не боль, а усталое презрение к этим «некоторым». Она пыталась продавить идею: да, это неприятно, но это мелочь, бытовой шум, не стоящий внимания такой важной особы, как кха’зит Слан. Не копай тут, тут неинтересно, – молил её каждый нерв.

И, словно для подтверждения своих слов, её рука непроизвольно поднялась и коснулась серебряного обруча. Не как драгоценности, а как якоря. Внешнего, осязаемого знака того, что сейчас важно. Знака их связи, а не его одиночества.

– Спасибо за обруч, Слан, – добавила она, и в её голосе на этот раз прозвучала искренняя, чуть смущённая теплота, смешанная с облегчением от возможности сменить тему. – Он… очень красивый. Я никогда ничего такого не носила.

Это была правда. И это была ловушка для Слан – возможность принять благодарность, насладиться эффектом своего подарка, погрузиться в приятную роль щедрой подруги, а не в роль следователя, копающегося в чужих, скучных обидах. Лара предлагала ей более сладкую конфетку. Вопрос был – клюнет ли на неё хитрая, всевидящая змея.

Слан не отрывала своего золотого, оценивающего взгляда от Лары, пока та говорила. Она слушала не только слова, но и этот лёгкий, защитный жест – прикосновение к обручу. Видела попытку отстраниться, минимизировать. И в её глазах промелькнуло не разочарование, а что-то вроде... удовлетворённого понимания. Как будто картина сложилась именно так, как она и предполагала.

– Глупые, – отрезала Слан, и в её голосе прозвучало не детское возмущение, а холодное, аристократическое презрение. – Совершенно глупые служанки. Раз не могут увидеть красоту в том, что выходит за рамки их потёртых ложек и грязных тряпок.

Она говорила о Сайласе, как об артефакте, о картине, которую недооценивают варвары. Её тон был защитным, но защищал она не его, а своё право находить прекрасным то, что другие считают уродливым. Это было утверждение её собственного, изощрённого вкуса.

Затем её взгляд смягчился, вернувшись к Ларе и серебряному блику в её волосах. Она махнула рукой, как отмахиваются от надоедливой формальности.

– И не благодари. Совсем. – Она произнесла это с лёгкой, почти снисходительной улыбкой, как будто объясняла очевидное ребёнку. – Для друзей дарить подарки – это нормально. Так же, как делиться секретами. Или защищать друг друга от... глупых служанок.

Тишину, натянутую, как струна, между девочками, разрезал бесшумный, но ощутимый звук – скольжение занавески в дверном проёме. В покои, не стуча, вошла Майва.

Она вошла с той же безошибочной, экономичной грацией, но сегодня её обычно бесстрастное лицо было отмечено лёгкой, профессиональной собранностью. Её кошачьи уши были поджаты вперёд, а взгляд мгновенно, как сканер, оценил сцену: Слан у окна с её хитрой, задумчивой полуулыбкой, Лара, стоящая посреди комнаты с новым серебряным обручем в волосах и едва уловимым напряжением в плечах.

Майва склонила голову, её поклон был безупречно выверенным сочетанием почтения и деловитости.

– Кха’зит Слан, – её голос был тихим, но чётким, как удар камертона. – Кха’зит Тар’шин сообщил, что он готов приступить. Учебная комната в южном крыле подготовлена. Он ожидает вас, когда вам будет удобно.

Она не посмотрела на Лару. Не упомянула её. Но сама формулировка – «учебная комната подготовлена» – и тот факт, что она пришла с докладом прямо сюда, в личные покои госпожи, а не искала её в другом месте, говорили красноречивее любых слов. Присутствие Лары на этом первом занятии подразумевалось. Это было частью нового порядка, установленного волей Слан. Майва, как идеальный проводник воли дома, просто доносила информацию до адресата, не утруждая себя вопросами о статусе второй ученицы.

Слан повернулась от окна, и её золотые глаза вспыхнули тем самым знакомым, хищным интересом, который Лара видела, когда та говорила о магии.

– Прекрасно, – сказала она, и её голос зазвенел от нетерпения. Она бросила быстрый, почти торжествующий взгляд на Лару. – Слышала? Начинается. Настоящая магия, а не детские игры.

Она сделала шаг вперёд, её лёгкий халат взметнулся.

– Идём, Лара. Твой первый урок. – Её тон не оставлял места для обсуждения. Это был приказ, но приказ, обёрнутый в фантик совместного приключения. Она протянула руку, не чтобы взять Лару за руку, а как бы указывая путь, включая её в своё движение.

Лара, всё ещё чувствуя под пальцами холодок серебра и слыша в ушах эхо слов Слан о «нормальности» дружбы, машинально кивнула. Её сердце забилось чаще, но теперь уже не только от тревоги. Сквозь слой страха и обиды пробивалось что-то новое – острое, жгучее любопытство. Её потенциал. Её сила. То, что отделяло её от всех этих шепчущихся в столовой. То, что могло, возможно, когда-нибудь... дать ей голос. Дать ей возможность защитить не только себя.

Она бросила последний, быстрый взгляд в сторону двери, за которой лежал путь в кабинет Мэг’Хара и к «особенному занятию» Сайласа. Два пути, расходящиеся в разные стороны. Она сделала шаг вперёд, навстречу протянутой руке Слан и ожидающему взгляду Майвы.

– Идём, – тихо повторила она, уже не Слан, а самой себе. И последовала за своей госпожой из комнаты, оставляя позади призрак брата и столовые шёпоты, чтобы шагнуть навстречу обещанной силе, цена которой, как она начинала понимать, увеличивалась с каждой минутой.

***

Южное крыло дышало иначе. Воздух здесь был суше, пах старыми книгами, мелом и чем-то неуловимо острым – может, озоном, может, пылью от редких минералов. Это была не жилая и не парадная часть дома, а функциональная. Учебный зал располагался за простой, но массивной дверью из тёмного дерева.

Когда Майва отворила её, их встретил не пышный интерьер, а просторное, строгое помещение. Высокие окна, почти до пола, затянутые тонкой, пропускающей свет тканью, чтобы не слепило. Стены были голые, выкрашенные в нейтральный, успокаивающий цвет слоновой кости – ничто не должно было отвлекать.

В центре комнаты, на низком помосте, стояла большая гладкая плита тёмного, почти чёрного сланца – доска. Рядом на небольшом столике лежали куски светлого мела и тряпка. Это был инструмент для работы.

Перед доской, на расстоянии, удобном для обзора, стояли не скамьи, а две отдельные парты – простые, деревянные, но добротно сработанные. На каждой уже лежала стопка чистой, плотной бумаги, несколько заточенных стилусов разной толщины и маленький каменный сосуд с чёрной тушью. Всё было разложено с геометрической точностью. Не было ни намёка на иерархию – парты были одинаковыми. Но сам факт, что их было две, а не одна, говорил о многом.

Тар’шин стоял у доски, спиной к окнам, так что его лицо было в тени, а за спиной светился нимб из рассеянного света. Он был в той же простой одежде, что и при первой встрече. В его руках не было ничего. Он просто ждал.

Когда вошли Слан и Лара, он склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне.

– Кха’зит Слан. Лара, – произнёс он, называя обеих по именам, но вложив в интонацию при обращении к Слан всю положенную дистанцию. Его странные, многоцветные глаза спокойно обвели их обоих. – Добро пожаловать. Прошу, присаживайтесь.

Его жест был неспешным и точным – он указал на две парты. Никаких указаний, кто где должен сидеть. Это был первый, немой тест на динамику, которую они выстроят сами.

Воздух в зале был неподвижен и тих, нарушаемый лишь их шагами. Здесь пахло знанием. И дисциплиной. Это было не место для игр или капризов. Это была лаборатория, где предстояло изучать самую нестабильную и могущественную науку в мире – их собственную внутреннюю силу.

– Добрый день, кха’зит Тар’шин. – слегка склонила голову Слан, а затем элегантно уселась за свое место.

Вслед за ней повторила и Лара, также поздоровавшись и усевшись уже на свое место.

Учитель удовлетворенно кивнул, делая пару шагов, назад не отворачиваясь от учеников.

– Итак, я рад что вы выбрали меня в качестве своего учителя... – пробормотал он, не сводя взгляда со Слан. – Уверен, я смогу многому научить вас и вашу служанку.

Слан улыбнулась, вновь склонив голову. Затем выпрямившись, она положила обе руки на стол, готовая слушать дальше.

Змей кивает и развернувшись подходит к своему столу.

– Первые наши занятия будут теоретическими. – озвучивает Тар’шин, хватая со стола мел.

Подойдя к доске, он быстро выписывает текст, параллельно проговаривая:

– Я знаю, что кха’зит Слан могла проходить все это при дворе Аш‘Ссехар. Однако, полезно освежить знания и крайне важно заложить основы в Лару, у которой такого опыта не было.

Слан лишь чуть заметнее выпрямила спину при упоминании двора Аш'Ссехар. В её золотых глазах мелькнуло что-то быстрое - гордость? Напряжение? - и было тут же скрыто вежливой, внимательной маской ученицы.

Закончив писать на доске текст, он поочередно указывает мелом на каждое слово.

– Мана – это магическая энергия, присутствующая во всех живых организмах. Она окружает и питает всех живых существ. Даже существа, не предрасположенные к магии, обладают своим полем магически энергии. В нашем обществе чаще принято называть это поле внутренним оазисом маны. При сотворении любого заклинания, вы так или иначе используете свой внутренний оазис маны, чтобы с помощью него влиять на окружающий мир как непосредственным использованием её, так и путем калибровки окружающих вводных с помощью неё.

Тар’шин оглядывается себе за спину, после поворачиваясь к девочкам.

– С этим ясно?

Обе тут же кивнули.

– Хорошо. – кивнул змей взяв тряпку и быстро стёр все с доски. – Тогда продолжим...

Он принялся быстро записывать продолжение.

– Вся магия и заклинания из нее вытекающие подразделяются на два больших типа. Элементальная магия, так же называемая, простая или стихийная. Как правило, даже небольшого оазиса достаточно для того, чтобы использовать элементальную магию. Сегодня мы поговорим обо всем в общем, но первое время мы будем изучать именно элементальную магию. В своих базовых состояниях, элементов всего четыре: огонь, вода, ветер, земля. Как нам удалось вчера выяснить, элемент кха’зит Слан – земля, а Лары – ветер. Не редко именно какие-то личностные качества формируют вашу предрасположенность к тому или иному элементу, однако, столичные волшебники утверждают, что элементы передаются по наследству. В пользу этого играет существование некоторых кланов, у которых от отца к сыну, от матери к дочери передается один и тот же уникальный элемент, который редко встречается где-то еще. Например, такими элементами являются продвинутые пути воды, такие как пар или лёд.

Лёд. Сайлас. Тар'шин говорил о кланах, о наследственной передаче уникальных элементов. Значит, демон-отец Сайласа был носителем этой редкой силы. Она передалась сыну вместе с глазами-пентаграммами. Или... может этой силой обладала его мама, сама того не осознавая?

– Иногда, обладатели хотя-бы малым оазисом маны могут управлять своим элементом или сотворить простые заклинания на каком-то интуитивном уровне, стоит лишь взмахнуть рукой и подумать о чем-то и вуаля... – змей приподнимает свободную руку, в которой тут же загорается небольшое пламя. – А иногда, даже при наличии большого оазиса маны, его владелец даже не знает, что способен на что-то подобное. Вы такой случай. Вам нужны тренировки чтобы понять, как это использовать.

Лара неуверенно протянула руку вверх, особо ни на что не расщипывая, но Тар’шин кивнул, указывая мелом на девочку: – Да, Лара?

– Эм... А почему у некоторых так, а у других по-другому? – произнесла девочка, желая узнать ответ на вопрос, почему Сайлас творил свой лёд как-то рефлекторно, а она за всю свою жизнь даже намека на магию не видела.

Волшебник кивнул, делая пару шагов вперед. – Потому что те, кто может делать это интуитивно, по своей природе чародеи. Те, кто сплетен самой магией или ее проявлениями. До своего, почти полного вымирания, во времена своего мирового господства, хорошим примером подобного были эльфы. Те, что почти не отличались от людей, за исключением своей волшебной красоты, более высокого среднего роста и острых ушей. При этом были буквально сотканы самой магией, что позволяло даже самому неграмотному представителю их народа сотворить пламя или иной элемент, к которому являлся предрасположенным. Те же, кому приходиться обучаться этому и развивать свои оазисы маны, чтобы сотворить хотя бы небольшую искру, точно не являются чародеями, но они также еще и не волшебники.

На последнюю сноску Слан призадумалась, а затем, сохраняя этикет подняла руку.

– Да, кха’зит Слан?

– Почему чародеем использующий стихийные заклинания на интуитивном уровне считается чародеем, а тот, что учится использовать стихийные заклинания, не становится волшебником?

– Хороший вопрос, юный кха’зит. – кивнул Тар’шин. – Видите ли, волшебники – это учёные. Мы рассматриваем магию как арифметику. Каждое сложное заклинание раскладывается на формулу. Прошу обратить внимание. Каждое сложное. Стихийные заклинания не поддаются разбитию на формулы, они просто есть, также как горит огонь, течёт вода, дует ветер, лежит земля. Пусть использовать данные элементы можно разным способом, этому обучаются практическим способом, ведь формула такой магии будет просто, допустим, мана имитирующая землю... Поэтому, каждый волшебник, скорее всего, умеет обращаться со своим элементом, а то и с несколькими, если не совсем четырьмя, но далеко не каждый пользователь стихийной магии познал ее через научные методы, обычно это приходит с медитациями или практическими тренировками.

Получив ответ, Слан выровняла спину и задала еще вопрос: – А какая вторая категория большая категория магии? – Продвинутая магия, которую могут называть еще и сложной. Продвинутая магия же разделяется на магические обычаи, пути благодаря которым, открытое для магии существо, получает возможность использовать маги. Всего их четыре. Арканная магия, сакральная магия, оккультная и первобытная магия. Мы, волшебники, постигаем арканную магию, как раз через заучивание точных формул каждого заклинания. Умелые жрецы церквей Василиска настолько верны своей вере, простите за тавтологию, что для них магия открывается путем сакральной магии, сама вера дает им силы, позволяя игнорировать некоторые переменные формул. Те, кто решают следовать оккультной магии, могут даже не обладать собственным большим оазисом маны, но знать практические обряды или заимствовать силу у кого-то, кто позволит им ее дать. И первобытный путь, самый близкий к элементальной магии. Приверженцы данного пути познания магии, стараются обуздать ее через связь с природой, всем что окружает, они утверждают, что сама природа дает им силы. Я, как волшебник, буду учить вас познавать сложную магию, через арканный обычай.

– Чем является сложная магия? К чему так стремятся именно волшебники? – не останавливаясь давить вопросами, произнесла Слан.

Тар’шин понимающе кивнул, вернувшись к столу. Нагнувшись, он потянулся к небольшому рюкзаку. Приподняв его, он достал оттуда небольшой сверток и несколько колб. В одной какой-то фиолетовый парашек, а во второй что-то похожее на опилки с сушенными корешками. Быстро развернув сверток, он уложил его в руке, после чего поочередно откупорил обе колбы и высыпал немного содержимого в развернутую на ладное бумагу и произнес какую-то непонятную фразу на инородном для каждого в комнате, но от того не менее красивом языке.

Стоило ему произнести слов и сжать бумагу в кулаке, она на мгновение воспламенилась и преобразовалось фиолетовой дымкой. Отбросив сверток в пол под себя и… исчез. Будто никогда его тут не было.

Обе девочки удивленно вскочили с места, никогда ничего подобного не видев раньше. Коротко переглянувшись, обе выражали неподдельное детское удивление не понимая, что произошло. Тогда позади них послышались шаги. Тар’шин спокойно шагал вперед, держа руки за спиной.

– Это простое заклинание телепортации на небольшое расстояние. Как вы могли заметить, я использовал три аспекта в его формуле. Я использовал специальные материалы, произнес само заклинание и совершил действие, метнув содержимое себе под ноги. Таким образом я использовал все три переменные в формуле данного заклинания.

Девочки восхищенно смотрели на волшебника, что возвращался к столу.

– Использовав все три переменные, создание заклинания, почти не истощает ваш оазис маны. Отсутствие какого-то из компонентов, можно заменить путем замещения недостающего компонента своей маной.

– Это было восхитительно, кха’зит Тар’шин! – искренне восхитилась Слан.

В ответ на это, волшебник улыбнулся, склонив голову в благодарности в такой высокой оценке его умений.

– З-значит чародеи так не могут? – задала резонный вопрос Лара.

Тут учитель слегка покосился, ответив с некой толикой горечи в голосе: – Если магия в крови чародея имеет свойства пути пространства, то он сможет делать что-то подобное на интуитивном уровне, не использую никаких компонентов, лишь собственное озеро маны.

– А слова что вы произносили!? – воодушевленно воскликнула Слан. – Это ведь был древний язык, верно?

– Да, кха’зит Слан, именно он, – подтвердил Тар'шин, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь учёного, одержимого своей темой. – Язык, на котором, как полагают, мир был сотворён или описан. Мы не разговариваем на нём, потому что его слова... они не для просьб о хлебе или погоде. Они для приказов основам бытия. Одно правильно произнесённое слово может заставить камень забыть, что он твёрдый, а огонь – что он обжигает. Это ключ от всех дверей. И, к счастью для спокойного сна вселенной, большинство этих ключей потеряно. Однако, я здесь последующие года, я буду постепенно обучать всему тому, что знаю. Начиная вашими элементами, заканчивая формулами для сложных заклинаний. На выходе из вас получится сильная мать дома, кха’зит Слан, а из тебя получится ее главная защитница, Лара.

Глава 34

Сайлас шёл, не замечая пути. Его тело двигалось автоматически, ноги отмеряли привычные шаги, а в ушах ещё стоял гул столовой. Не сами слова – он научился отключать их, как фоновый шум. Но тон. Этот специфический, жирный от страха и брезгливого любопытства шёпот, который лип к коже, как гарь. Он чувствовал его физически – на затылке, на спине, между лопатками, где воображаемые взгляды оставляли невидимые, жгучие метки.

Он не обернулся на её шёпот. Не мог. Это был единственный щит, который у него остался – ледяная стена безразличия. Пусть думают, что он глухой. Пусть думают, что он бесчувственный инструмент. Не показывать своих слабостей ни ей, ни кому-то еще. Это было безопаснее. Для неё.

Отодвинув занавесь кабинета Мэг’Хара, мальчик вошел внутрь. В воздухе был все тот же не выветриваемый запах книг, чернил, едких трав и озона.

Мэг'Хар не сидел за столом. Он стоял у высокого окна, спиной к двери, созерцая залитую полуденным зноем панораму Зеш’кар Урх. Его змеиный хвост был неподвижен, сложен аккуратными кольцами на прохладном каменном полу. В его позе не было расслабленности – только сосредоточенное, выжидающее напряжение хищника у водопоя.

Он не обернулся, когда вошёл Сайлас. Не нужно было.

– Закончил свой перерыв, шкар? – голос Мэг'Хара был ровным.

Сайлас прошёл к своему месту у тумбы. Обсидиановая скрижаль лежала там, её кровавые символы тускло светились в полумраке, будто дремлющие змеи.

– Да, кха'зит, – его собственный голос прозвучал плоским эхом, лишённым тембра. Он уже поднял руку, чтобы коснуться стекла, погрузиться в привычный, умственный труд перевода, где не было места шёпотам или зелёным глазам, полным немого укора.

– Отложи, – сказал Мэг'Хар.

Он наконец повернулся. Его золотистые, вертикальные зрачки сузились, прицеливаясь в Сайлас. Монокль, обычно прищеплённый к глазу, он держал в пальцах, слегка постукивая им о ладонь.

– Ты исправно переводишь. Твоя криокинезия документально подтверждена. «Ледяное пламя» – интересный парадокс, заслуживающий отдельного исследования, – он говорил методично, перечисляя пункты, как учёный на пороге открытия. – Но демон высокого сословия, даже в столь... разбавленном виде, как камбион, редко бывает одномерным. Его сила редко укладывается в одну, пусть и редкую, стихийную дисциплину.

Мэг'Хар медленно пополз вперёд, его хвост развернул тяжёлые кольца, приближая его к Сайласу. Воздух между ними стал гуще.

– Сегодня, Сайлас, мы отложим лингвистику. Сегодня мы займёмся пробуждением твоих способностей. – Он остановился в двух шагах, его тень накрыла мальчика. – Как выяснилось, я купил не просто переводчика. Я купил феномен. «Непорочное зачатие» от демона. Твоя мать, даже если была носительницей скрытого потенциала, была смертной. Значит, твой отец... или сам акт твоего зачатия... должен был оставить в тебе отпечаток куда глубже, чем просто умение читать его почерк и морозить воздух.

Он вытянул руку, не чтобы коснуться, а в жесте, указывающем на одну из нескольких дверей в кабинете, в которые Сайлас еще ни разу не получал доступа.

Сайлас взглянул на указанную дверь. Она была неприметной, сливаясь с тёмными деревянными панелями стены, без ручки, лишь с матовой железной вставкой на уровне пояса взрослого нага. Он никогда не обращал на неё внимания, считая частью мебели.

– Открой, – скомандовал Мэг'Хар, не предлагая помощи. Его тон говорил: это тоже часть теста.

Сайлас подошёл. Вблизи на железной пластине проступал слабый, почти стёртый рельеф – не символ, а скорее абстрактный завиток, похожий на застывший дым. Он коснулся её ладонью. Металл был холоднее, чем должен был быть в тёплой комнате. Он надавил. Пластина ушла внутрь с тихим щелчком, и дверь отъехала в сторону, не скрипя, на хорошо смазанных механизмах.

За порогом не было комнаты. Была темнота и сырой, тяжёлый воздух, пахнущий влажным камнем, металлом, кислотой и чем-то горьким, лекарственным. Спустя мгновение Сайлас различил начало узкой, круто уходящей вниз каменной лестницы. С потолков свисали медные тары с какими-то сухими травами

Мэг'Хар прополз мимо него, его хвост мягко шуршал по камню. Он взмахнул рукой шепнув «Свет» на демоническом, после чего в тарах вспыхнули холодным, синеватым светом огоньки, отбрасывая резкие тени на ступени. Свет был неярким, но достаточным, чтобы видеть на несколько шагов вперёд.

– Следуй, – сказал змей и начал спускаться, его силуэт поглощала темнота.

Сайлас сделал шаг на первую ступень. Камень под ногами был шершавым, ледяным. Шаг за шагом, они погружались вглубь. Тишину нарушало лишь их дыхание и эхо шагов – тихое шуршание чешуи о камень и мягкие постукивания маток сандалий. С каждым витком спуска запахи усиливались: к горькому аромату трав добавился запах серы, озона, застоявшейся воды и… чего-то сладковато-гнилостного, едва уловимого. Воздух становился тяжелее, влажнее.

Лестница оказалась длиннее, чем можно было предположить. Они спускались глубже уровня фундамента, глубже подвалов. Наконец, ступени вывели их в небольшой каменный предбанник, а за очередной, уже железной дверью с глазком, открылось пространство.

Мэг'Хар толкнул дверь, и она распахнулась с низким гулом.

Перед Сайласом предстала алхимическая лаборатория. Это была не тёмная пещера – помещение было просторным, с высоким сводчатым потолком. Вдоль стен горели те же синеватые огни в медных тарах, встроенные в ниши, их холодный свет отражался в десятках стеклянных поверхностей. Пол был выложен темным, почти чёрным сланцем, в центре – сливное отверстие, окружённое концентрическими канавками.

Вдоль одной стены тянулся массивный дубовый стол, заваленный тиглями, ретортами, дистилляторами, колбами всевозможных форм и размеров. Некоторые были пусты, в других поблёскивали жидкости – от прозрачных, как слеза, до густых, как смола, цвета запёкшейся крови или ядовитой зелени. На полках в строгом порядке стояли банки, склянки, коробочки с этикетками на змеином и, что заставило сердце Сайласа ёкнуть.

В центре комнаты, на низком каменном постаменте, лежал свёрток из грубого холста – тот самый, что Сайлас мельком видел сверху. Рядом на маленьком столике были разложены странные инструменты: не скальпели или пилы, а предметы, похожие на кривые иглы из чёрного камня, медные циркули с заострёнными концами, серебряные чаши с гравировкой.

Но больше всего Сайласа поразила противоположная стена. На ней не было полок. Она была почти целиком занята огромной, сложной конструкцией из бронзы, стекла и того же чёрного, вулканического камня, что и его скрижаль. Это был механизм или аппарат, напоминающий гигантские часы, скрещённые с паутиной. В его центре пульсировало слабым, алым светом ядро, заключённое в обсидиановую сферу. От него расходились тонкие, как паутина, медные трубки, некоторые из которых были заполнены медленно перетекающей жидкостью. Рядом на стене висели несколько пустых, чистых пергаментов, закреплённых в медных рамах.

– Добро пожаловать в сердце моего исследования, – раздался голос Мэг'Хара позади. Он прополз к центральному постаменту. – Здесь смешивается знание и материя. Здесь рождаются вопросы и, иногда, находятся ответы. А сегодня… – его взгляд скользнул по Сайласу, – сегодня здесь мы зададим вопросы тебе. И посмотрим, какой ответ даст твоя кровь.

Змей указал на свёрток на постаменте.

– Разверни это.

Сайлас медленно подошёл. Холст был грубым, шершавым. Он развязал кожаный шнур и откинул ткань.

Внутри лежало несколько предметов: небольшая, почерневшая от времени кость, кусок полированного чёрного камня с вкраплениями, мерцавшими, как далёкие звёзды, высушенный, скрюченный цветок неземного, ядовито-фиолетового оттенка и маленькая, простая деревянная игрушка – лошадка на колёсиках, грубо вырезанная, явно детская. На ней были едва заметные следы зубов.

Сайлас замер, глядя на эту странную коллекцию. Его глаза-пентаграммы, горевшие в полумраке, непроизвольно перешли с предмета на предмет, но ничего не «читали». Это были не слова.

– Что это? – тихо спросил он, не в силах сдержаться.

– Это ключи, – ответил Мэг'Хар, подползая ближе. Его голос снизился до конфиденциального, почти заговорщицкого шёпота, полного интеллектуального возбуждения. – Каждый из этих предметов связан с чем-то… иным. С тёмной стороной реальности. С демонами, с проклятиями, с местами силы, где правила истончаются. Кость – с некромантией. Камень – из разлома, где тень длиннее сущности. Цветок – выращен на почве, удобренной страхом. А игрушка…

Он сделал паузу, глядя на Сайласа.

– …принадлежала ребёнку, которого коснулось нечто, что оставило на ней отпечаток безумия. Ничего опасного само по себе. Но они – камертоны.

Мэг'Хар выпрямился, его тень заплясала на стене с пульсирующим аппаратом.

– Ты, Сайлас, тоже камертон. Только несравненно более сложный. Я хочу посмотреть, на какой из этих «звуков» отзовётся твоя сущность. Не твой разум. Не твоя воля. То, что в тебе спит. То, что пришло от отца. Прикоснись к ним. По одному. И не думай. Просто… позволь.

И он отступил в тень, сливаясь с полумраком лаборатории, оставив Сайласа наедине с костью, камнем, цветком и игрушкой – и с тишиной, которая вдруг стала громче любого шёпота.

Сайлас не двигался. Его взгляд скользил по предметам, а потом уставился в золотистые, вертикальные зрачки Мэг'Хара, не в силах найти в них подсказку или хотя бы намёк на ожидаемый исход. Его внутренний лёд, казалось, сковывал не только эмоции, но и саму способность понять абстрактную задачу.

– Я… не понимаю, – его голос прозвучал слишком громко в каменной тишине лаборатории. – Что должно произойти? К чему я должен «прислушиваться»? И если что-то произойдёт… что это будет значить?

Он не спрашивал о наказании. Он уже принял неизбежность боли или унижения как часть своей новой роли. Он спрашивал о смысле. О формуле. Если он – инструмент, то что он должен измерять? Какой единицей? В его мире, состоящем из перевода и защиты, не было места для таких неясных инструкций, как «позволь».

Мэг'Хар не раздражился. Напротив, его тон стал почти педагогическим, как у учёного, объясняющего сложный прибор упрямому, но ценному ассистенту.

– Превосходный вопрос, шкар. Позволяет отделить суеверие от методологии. – Он сделал пару, медленно проплывая вдоль стола с колбами. – Представь, что эти предметы – не просто вещи. Они – свидетели. У каждого своя история, в которую вплетена… неестественность. Они впитали в себя следы тех сил, что ты интуитивно понимаешь через демонический язык и проявляешь через лёд.

Он остановился, повернувшись к Сайласу.

– Твоя природа, твоя кровь – это тоже свидетель. Но активный. Когда два свидетеля встречаются, может произойти одно из трёх:

Первое: Резонанс. Твоя внутренняя сила отзовётся на родственный ей след в предмете. Ты можешь почувствовать холод, жар, покалывание, увидеть вспышку образа, услышать отголосок. Это укажет на то, что сила, оставившая след на предмете, того же рода, что и твоя, или, по крайней мере, находится с ней в одной… сфере влияния.

Второе: Отторжение. Твоя сущность среагирует защитой. Возможно, лёд покроет предмет сам собой. Возможно, ты почувствуешь тошноту, головокружение. Это будет значить, что сила в предмете враждебна или чужда твоей природе.

Третье: Ничего. Абсолютная тишина. Что будет самым интересным результатом. Потому что это может значить две вещи: либо между вами нет связи, либо… сила в предмете настолько выше или иначе устроена, что твоё восприятие её просто не регистрирует. Как ухо не слышит определённых звуков.

Мэг'Хар подполз ближе, его глаза сузились до золотых щелочек.

– Что это будет значить? Каждая реакция – это данные. Кусочек пазла. Если ты отзовёшься на кость – возможно, в твоей природе есть нить некромантии или связи со смертью. На камень из разлома – связь с пустотами между мирами или с самой материей тени. На цветок, взращённый страхом – чувствительность к эмоциям, но не к человеческим, а к… извращённым, отражённым. На игрушку…

Он взглянул на грубо вырезанную лошадку.

– …на детское безумие, рождённое контактом с запредельным. Это может указать на природу твоего собственного зачатия. Было ли оно актом чистого насилия над реальностью… или в нём была своя, извращённая, логика.

Змей отступил, давая пространство.

– Теперь ты понимаешь задачу? Ты – живой детектор. Твоя реакция – показания прибора. Мне не нужны твои мысли. Мне не нужны твои чувства. Мне нужен факт реакции. Даже если это будет просто мурашка по коже или изменение температуры твоих пальцев на долю градуса. – Он кивнул на сложный аппарат на стене. – Мои инструменты здесь зафиксируют даже то, что ты сам не осознаешь.

Сайлас стоял, переваривая слова. Это был новый вид работы. Не перевод, где всё было ясно: знак – значение. Здесь не было ключа. Здесь он сам должен был стать ключом и замком одновременно. Страх был, но и… странное, холодное любопытство. Узнать что-то о той части себя, что приходила в ночных кошмарах и проявлялась в ледяных шипах.

Он медленно выдохнул, стараясь опустошить ум, стать пустым сосудом, как при переводе. Его рука, бледная и тонкая, повисла над первым предметом – игрушкой.

Сайлас медленно опустил руку. Его пальцы коснулись сначала грубой, шероховатой древесины игрушечной лошадки.

Ничего.

Ни вспышки, ни холода, ни отзвука. Только сухое, мёртвое дерево под подушечками пальцев. Он оставил её и перешёл к ядовито-фиолетовому цветку. Лепестки были сухими, как пергамент, хрупкими. Он осторожно провёл по одному из них.

Ничего.

Только лёгкий шелест, похожий на шёпот праха. Ни запаха, ни вибрации. Он отдернул руку, почувствовав лишь лёгкое разочарование, смешанное с облегчением. Может, он не такой уж и особенный? Может, в нём нет этих тёмных отголосков?

Полированный чёрный камень с мерцающими вкраплениями был холодным, как могильная плита. Он прижал к нему ладонь, ожидая, что лёд внутри него хоть как-то дрогнет. Но камень оставался просто камнем – инертным, безмолвным, чужим.

Ничего.

Сайлас уже начал думать, что Мэг'Хар ошибся, что его демоническая природа ограничивается языком и льдом, что он – бракованный инструмент. Он повернулся к змею, готовый сообщить о неудаче. Но тот лишь молча указал взглядом на последний предмет – почерневшую, гладкую от времени кость.

С обречённым вздохом Сайлас протянул руку. Его пальцы зависли над ней. Это была не просто кость. В её изгибе, в её неестественной темноте было что-то… знакомо чужое. Не так, как демонические тексты. Иначе. Глубже.

Кончик его среднего пальца коснулся прохладной, почти скользкой поверхности.

И что-то случилось.

Не образ. Не звук. Не жар и не холод. Это было ощущение в самой ткани его внимания. Тончайшая, ледяная ниточка пробежала от точки касания вверх по руке, вдоль позвоночника и впилась прямо в основание черепа. Точно так же, как когда-то в Асе он чувствовал присутствие тварей в ночи – слепым, животным нутром. Только сейчас это была не угроза извне. Это был… зов.

Кость не была враждебна. Она была родственна. Не по крови, а по чему-то более фундаментальному. По той самой «неестественности», о которой говорил Мэг'Хар. В этом куске мёртвой материи спал отголосок силы, которая не подчинялась обычным законам – законам жизни, роста, распада. И этот отголосок на миг узнал в Сайласе что-то похожее.

Лёд внутри него не двинулся с места. Он не покрыл кость инеем. Он… прислушался. И в этой внутренней, абсолютной тишине Сайлас уловил едва различимый гул – как далёкий колокол под толщей льда, как эхо шагов в бесконечном, пустом коридоре.

Он резко отдернул руку, как от огня. Ощущение исчезло, оставив после себя лишь странную, ноющую пустоту в том месте на затылке, где пробежал холодок. Он поднял взгляд на Мэг'Хара. Его «джигаку», должно быть, светились в полумраке ярче обычного, потому что змей замер, его золотые глаза расширились на долю секунды, а тонкие пальцы схватили гриф стилуса, готовясь делать заметки.

– Что ты почувствовал? – голос Мэг'Хара был тихим, но в нём дрожала стальная струна возбуждения. – Описывай. Буквально. Не интерпретируй.

Сайлас сглотнул. Его собственный голос показался ему чужим.

– Холод. В затылке. Но не снаружи. Изнутри. И… тишина. Но не пустая. Как будто… в тишине что-то звонило. Далеко.

Мэг'Хар замер, его взгляд стал остекленевшим, внутренним – он уже анализировал, сопоставлял, строил гипотезы. Он бросил быстрый взгляд на сложный аппарат на стене. Один из пергаментов в медной раме начал покрываться призрачными, самопроявляющимися линиями – кривыми, точками, странными символами, которые не принадлежали ни одному известному алфавиту.

– Интересно, – прошептал он, больше себе, чем Сайласу. – Не отторжение. Не резонанс в привычном смысле. Скорее… узнавание. Констатация общего состояния. – Он повернулся к мальчику, и в его глазах горел уже знакомый, ненасытный огонь открытия. – Кость связана с некромантией, с остановкой, с вечным холодом не-жизни. И она тебя узнала. Не как родню. Как… коллегу по ремеслу. Твоя природа, Сайлас, имеет глубинный аспект статики. Остановки. Возможно, не только физической, но и метафизической. Ты не просто создаёшь лёд. Ты, в потенциале, можешь создавать… паузы.

Он подполз ближе, и его тень снова накрыла Сайласа.

– Это лишь первая проба. Но она подтверждает: ты – не одноэлементный феномен. В тебе спит нечто большее. И теперь мы знаем, где искать. – Его взгляд скользнул к кости, а потом вернулся к лицу Сайласа, застывшему в маске пытающегося понять ужаса. – Мы будем копать глубже, шкар. Гораздо глубже.

Лёд внутри Сайласа всё ещё отдавал тупым, затылочным эхом от прикосновения к кости. Он стоял, стараясь вернуть себе состояние пустоты, но теперь в ней зияла дыра, из которой сочилось непонимание. «Коллега по ремеслу… Паузы…» Слова Мэг’Хара висели в воздухе лаборатории, тяжелее запаха серы.

Змей наблюдал за ним ещё мгновение, его пальцы всё ещё нервно перебирали стилус. Затем, будто приняв решение, он резко развернулся и пополз к одной из многочисленных тумб, заставленных приборами.

– Перед тем как углубиться в эту… интересную особенность, нужно заполнить фундаментальный пробел в данных, – проговорил он, открывая дверцу тумбы. Оттуда он извлёк предмет, завёрнутый в чёрный бархат. – Я был настолько поглощён твоей лингвистической уникальностью и криокинезом, что упустил базовое. Но учитывая сегодняшний результат, это упущение становится непростительным.

Он развернул ткань. На его ладони лежал хрустальный шар, очень похожий на тот, что держал Тар’шин. Только его оправа была не серебряной, а тёмной, из того же чёрного металла, что и иглы на столике. Хрусталь внутри был абсолютно прозрачным и неподвижным.

– Прикоснись, – приказал Мэг’Хар, протягивая шар. – Просто положи ладонь на поверхность. Ни о чём не думай. Расслабься.

Сайлас с подозрением посмотрел на шар, потом на змея. Это был ещё один детектор, ещё один инструмент, который будет что-то с него считывать. Он вздохнул и, отбросив сомнения, положил ладонь на гладкую, прохладную поверхность.

Первые мгновения ничего не происходило. Шар оставался прозрачным и пустым. Затем, из самой глубины кристалла, зародилось мягкое, голубое свечение. Оно было холодным, спокойным, как вода в глубоком колодце. Свечение нарастало, заполняя шар равномерным лазурным сиянием. Вода, подумал Сайлас с горькой удовлетворенностью. Всё сходится. Его лёд – лишь твёрдая вода.

Но свет не стабилизировался.

Голубое сияние в центре шара потемнело. Не потускнело, а именно изменило оттенок, став глубже, насыщеннее, тяжелее. И затем, будто капля чернил, упавшая в стакан, из самой сердцевины поползла тьма. Чистейший, бездонный чёрный цвет. Он вытеснял голубизну, поглощал её, пока шар не стал похож на сферу из ночного неба без звёзд.

Сайлас замер, ожидая, что это конец. Но шар снова начал меняться. Чёрный цвет отступил, откатился к центру, уступая место вновь набирающему силу голубому свечению. И так продолжалось: голубой медленно перетекал в чёрный, чёрный – в голубой, в бесконечном, плавном, гипнотическом танго двух противоположностей. В лаборатории не было слышно ничего, кроме тихого гула аппаратуры и этого беззвучного противостояния света и тьмы в хрустале.

– Что… что это значит? – наконец выдохнул Сайлас, не отрывая ладони. Его «джигаку» отражали в себе это странное мерцание, делая его взгляд ещё более неземным.

Мэг’Хар наблюдал за шаром с такой сосредоточенностью, будто читал священный текст. На его лице не было удивления – только глубокая, почти торжественная подтвержденность догадки.

– Базовые стихии, шкар, имеют свои цвета, – заговорил он, не сводя глаз с шара. – Красный – огонь. Яростный, разрушительный, живой. Зелёный – ветер. Свободный, изменчивый, непостоянный. Голубой – вода. Гибкая, текучая, глубокая. Коричневый – земля. Твёрдая, непоколебимая, плодородная.

Он сделал паузу, дав Сайласу усвоить.

– Твой голубой – это подтверждение твоей криокинезии. Лёд – продвинутая, редкая стадия воды. Всё логично. Это твоё наследие от матери, возможно, или от отца.

Его голос стал тише, но от этого только весомее.

– Но есть силы старше и… фундаментальнее. Над четырьмя стихиями возвышаются четыре архестихии. Они – первоосновы, из которых, как считают некоторые теоретики, родились все остальные. Белый – Порядок. Абсолютная структура, закон, неизменность. Жёлтый – Свет. Чистая энергия, озарение, жизнь. Фиолетовый – Хаос. Безграничное изменение, творение через разрушение, безумие.

Мэг’Хар наконец оторвал взгляд от шара и уставился прямо в глаза Сайласа, в его пылающие пентаграммы.

– И чёрный, шкар. Тьма. Не просто отсутствие света. Принцип поглощения, покоя, небытия, конца. Вечный холод вакуума. Тишина после последнего звука. Статика. Та самая пауза, эхо которой ты почувствовал в кости.

Он кивнул на шар, где танец голубого и чёрного продолжался.

– Ты не просто предрасположен к воде, Сайлас. Благодаря крови твоего отца, ты отмечен самой Тьмой. Она в тебе не просто как сила – она как твоя суть.

Сайлас смотрел на свой руки, на шар, в котором пульсировала частица той самой бездны, что, по словам змея, жила в нём. Он чувствовал не страх, а ошеломляющую пустоту понимания. Он думал, что он – монстр из-за льда и глаз. Оказалось, он носил в себе нечто бесконечно более древнее и чуждое.

– Что… что это делает со мной? – прошептал он.

– Это делает тебя уникальным в моей коллекции, – сухо ответил Мэг’Хар, но не спешил убирать шар. Взгляд его скользнул вниз, к основанию сферы, где в темной оправе едва заметно светились тонкие, изящные цифры. – А теперь убери руку. Медленно.

Сайлас оторвал ладонь. Танцующие цвета внутри шара мгновенно погасли, растворились, оставив кристалл снова прозрачным и безжизненным. Но на том месте, где секунду назад переливалась тьма и вода, теперь чётко и неопровержимо горели три цифры, выгравированные или проявленные самой магией на внутренней поверхности оправы: две сотни.

Мэг’Хар замер. Его золотые зрачки резко сузились. Тишина в лаборатории стала вдруг звенящей. Даже гул аппаратуры на стене стих, будто затаив дыхание.

–Двести единиц, – произнес он наконец, и его голос был лишён всякой интонации, плоским, как лезвие. Он уставился на цифры, будто не веря своим глазам, затем медленно, очень медленно перевел взгляд на Сайласа. В его глазах не было уже ни научного интереса, ни холодного восхищения. Там было нечто другое. Ошеломлённое, пересчитывающее все возможности заново, почти испуганное уважением.

– Двести, – повторил он, уже шепотом, больше для себя. Он знал, что у Лары – сто. Феноменально для человека. У Слан – сорок, достойно для молодой, знатной нагини. А тут… триста. У совсем юного камбиона, который ещё даже не начинал целенаправленно развивать свой оазис. У существа, чья сила до сих пор проявлялась спорадически, через стресс и инстинкт.

Он резко, почти грубо завернул шар в бархат, скрывая цифры, будто опасаясь, что они прожгут ткань.

– Этого… этого достаточно, – его голос снова обрёл твёрдость, но в ней теперь звучала новая, стальная нота. – На сегодня более чем достаточно.

Он убрал шар в тумбу и захлопнул дверцу с таким щелчком, что Сайлас вздрогнул.

– Возвращайся к своей скрижали, – приказал Мэг’Хар, не глядя на него. Он пополз к своему рабочему столу, его движения были резкими, почти судорожными. – И не говори об этом никому. Ни слова. Ни о цветах, ни о цифрах. Это не касается ни Лары, ни Слан, ни прислуги. Это теперь знаем только мы с тобой. Понятно?

Сайлас кивнул, не в силах вымолвить слово. Цифра «200» горела у него перед глазами ярче, чем любое демоническое писание. Он не знал, много это или мало, но по реакции Мэг’Хара понял: это было слишком. Это меняло всё.

– Иди. Работай. И молчи.

Глава 35

Влажный предрассветный воздух Зеш’кар Урх был густым, как бульон, и пахнул речной сыростью, специями с ночного рынка и лёгкой, едкой ноткой дыма из мастерских Медного Уступа. Город просыпался медленно, нехотя, прячась в ползучих с запада туманах.

На крыше одной из высоких арочных галерей, соединявших Дом Эш’Шахара с частными кварталами, неподвижно, словно ещё одна каменная гаргулья, сидел арысь. Не полукровка, как Майва, а чистокровный – высокий, мускулистый, одетый в практичный, поношенный кожаный доспех, не скрывавший густого, крапчатого меха на груди и предплечьях. Его уши с чёрными кисточками были поджаты назад, а жёлтые, с вертикальными зрачками глаза неотрывно следили за чем-то что приковывало внимание. В его когтистой лапе, похожей на руку, покоился длинный, тонкий кинжал. Он не двигался, слившись с тенью арки, его дыхание было беззвучным.

Снизу, из внутреннего дворика дома, донёсся лёгкий, но отчётливый звук – не металла, а чего-то более хрупкого. Сухой треск. Щелчок. Ещё один. Арысь повел ушами, устремляя взор туда откуда мог доносится этот предположительный звук.

Во дворике, залитом первым, робким светом пробивающегося сквозь туман солнца, двигалась девушка.

Ей было лет восемнадцать. Невысокая, но стройная, с грацией, говорящей не о мягкости, а о контроле над мускулами собственного тела. Ее черные длинные волосы были заплетены в конский хвост, удерживаясь лишь благодаря дорогой серебреной заколке в виде обруча. Она была одета не в платье служанки, а в подобие лёгкого тренировочного камзола и штанов из прочного серого полотна. На ногах – мягкие кожаные тапочки, не издававшие ни звука.

В её руках не было оружия. Только её собственные ладони, пальцы, сложенные в своеобразные, жёсткие «клювы». Она двигалась по сложной схеме, напоминающей танец-бой. Каждое движение было резким, отточенным, завершающимся тем самым сухим щелчком – это был звук разрываемого воздуха кончиками её пальцев. Её тело изгибалось, скручивалось, падало в низкие стойки и выстреливало вверх с пугающей скоростью. Это был не просто боевой стиль. Это был стиль, созданный для кого-то, кто не полагается на грубую силу или сталь, но кто должен уметь обратить в оружие каждый дюйм своего тела и каждый клочок пространства вокруг.

Изумрудные глаза девушки выражали сконцентрированность и серьезность на своем воображаемом противнике.

Ни тени сомнения, ни намёка на ту робкую служанку, что когда-то боялась пролить вино. Годы обучения – не только магии, но и всему, что могло сделать из неё «главную защитницу» – стёрли эту робость, заменив её спокойной, холодной уверенностью.

Щелчок. Поворот. Ещё щелчок. Её дыхание оставалось ровным, почти неслышным.

Из тени колоннады в дворик вышла вторая фигура.

Слан Эш’Шахара была воплощением змеиной, сдержанной мощи. Она стала выше, примерно одного роста с Ларой, что сейчас тренировалась перед ней. Ее черты стали ещё острее, а золотые глаза приобрели ту глубину и тяжесть, которые бывают только у тех, кто с детства привык видеть в людях инструменты и активы. На ней был простой, но безупречно сшитый халат из тёмно-зелёного шёлка, подпоясанный узким серебряным поясом. Её чёрные короткие волосы, украшенный золотистой диадемой, едва касались ее плеч. На её пальце поблёскивал перстень – с тёмно-коричневым, почти чёрным камнем, в котором при определённом свете можно было разглядеть медленное, вязкое движение, как в окаменевшей смоле.

Она остановилась, наблюдая за тренировкой Лары, и на её губах играла не улыбка, а лёгкая, удовлетворённая кривизна. Она не аплодировала. Не хвалила. Она просто смотрела.

Лара закончила комплекс движений, замерла на мгновение в низкой стойке, а затем плавно выпрямилась. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони и, наконец, заметила Слан. Её поза не изменилась – она не склонилась в поклоне, не выказала подобострастия. Она лишь слегка склонила голову, и в этом жесте было не рабское почтение, а скорее… признание присутствия равного по статусу в данной, частной сцене.

– Ты сегодня ранняя, – сказала Лара, её голос был низким, спокойным, без девичьей звонкости.

– Ох, да… Знаю. Но эти постоянные аудиенции с Матерями других домов не дают мне сомкнуть глаза…

Лара понимающе кивает, подойдя к лавочке, на которой лежит полотенце. Схватив его, девушка тут же начала вытирать свой лоб.

Слан следила взглядом за движениями подруги, после чего ухмыльнулась:

– Кажется, я не приказывала тебе вставать так рано. – в её словах не было упрека или хозяйской надменности.

– У меня тоже проблемы со сном, Слан… – выдохнула Лара, потянувшись за кувшином с водой.

– Все еще из-за него? – прошептала Слан. Вопрос не требовал уточнений, Лара сразу поняла о ком речь.

– Нет. – резко буркнула девушка, опустив кувшин. – На него плевать…

Слан ехидно улыбнулась, подходя ближе, сохраняя свою плавную аристократичную походку.

– Вы часто пересекаетесь во время периодов для принятия пищи и отдыха шкаров? – Да, я вижу его, но мы не общаемся. – Лара замерла, в её голосе не было ни боли, ни обиды. Была усталая констатация факта, за которой, однако, скрывалась пропасть за годы молчания, отчуждения и невысказанных вопросов. Отдаление, начатое Сайласом, к этому моменту превратилось в настоящую, глубокую трещину. Лара выросла, получила силу, статус, опасную «дружбу» своей госпожи, но её связь с братом так и осталась замороженной в том моменте, когда он отвернулся от неё в столовой.

– М-м-м… Мой отец держит его при себе как редкий алмаз, который нельзя показывать при свете. Все эксплуатирует его возможности. Иногда я вижу их вместе в коридорах. Он стал… – Слан затрепетала, вспоминая его образ, – таким высоким, красивым… Все еще сохраняет свои устрашающие, но невероятные глаза и элегантную худощавость. А его пепельные волосы! Идеал мужчины для меня. Не то что эти…

Голос Слан стал грубее, когда она вспомнила ее первых нагов в гареме, которых она взяла в мужья, для укрепления дружбы с соседними домами.

Эти слова задели Лару, пусть она и не подала виду. Чем старше становится Слан, тем сильнее ее влечение ее сводному брату, к тому, к кому она и сама питает что-то непонятное. Что-то от чего подобные высказывания Слан рождают в ней желание придушить кха’зита прямо здесь, пока никто не видит. Однако, она ее подруга и она ее хозяйка. Поступить так, было бы предать доверие и настроить весь дом против себя. К тому же, Слан училась магии вместе с ней, поэтому она знает, что Слан не безобидная овечка.

Тем временем, под аркой, арысь продолжал наблюдать за разворачивающейся в дворике картиной. Приподняв взгляд, он посмотрел в сторону, где на другой крыше сидела еще одна фигура, одетая почти также как и он. Кивнув ему, а затем переведя взгляд в другую сторону он кивнул и туда. Тени зашевелились, быстро соскакивая с места, передвигаясь. Сам арысь, вновь устремил взгляд на девушек и медленно отступил назад.

Внизу, Лара и Слан продолжали беседовать, когда зеленоглазая волшебница собирала оставшиеся вещи, чтобы вернуться в дом. Стоило ей поднять взгляд, как она почувствовала, как холодное лезвие оказалось около ее горла.

– Встань ровно… – буркнул неизвестный голос.

Медленно выпрямляя спину, Лара увидела Слан, что также стоит в захвате, а перед ее горлом холодное лезвие кинжала, который держала мохнатая лапа арыся, что прятал лицо под тканевой маской.

Слан вопросительно смотрела на подругу, выражая лицом легкую растерянность, из-за неожиданности происходящего.

– Проникнуть сюда было просто… Вам бы стоило задуматься об охране, кха’зит Слан.

– Что вам нужно? – спокойно произнесла мать дома, чувствуя, как лезвие прижимается к ее горлу.

– О вашем доме пошли страшные слухи. Говорят, у вас есть оружие, способное поставить на колени ни то, что другие дома, но и саму Аш’Ссехар. Наш заказчик очень беспокоится из-за этого...

– Забавные слухи. – ухмыльнулась Слан, продолжая смотреть на Лару и слегка опуская взгляд в сторону, будто бы давая команду.

Девушка едва заметно кивнула, выставляя опущенную руку, раскрывая пальцы.

– Кто же пускает эти слухи?

– Это уже не важно. Сегодня вы расскажете о том, что готовите, и ваша смерть будет быстрой.

– Быстро – значит скучно! – вскрикивает Слан, резко наступая на ногу арыси, хватая его за руку с кинжалом и быстро разворачиваясь, заламывая ему руку.

В этот момент, Лара выпрямляет ладонь и ее тело мгновенно покрывается покровом плотного теплого ветра, что тут же отталкивает от нее второго нападавшего.

Из тени появляется третий наемник, быстро направляясь к Слан, также вооруженный кинжалом. Стоило ему вскочить вперед, дабы наброситься на юную мать дома. Лара тут же поднимает руку и создает мощный поры ветра, отталкивающий его в сторону.

Наемник с заломленной рукой, отпускает кинжал, роняя его, намереваясь подхватить второй рукой, тогда Слан делает резкое движение назад, и опускаясь к земле, прикасается к ней, создавая землетрясение, нарушающее равновесие арыся.

Нападавший, что был отброшен покровом теплого ветра, быстро выпрямился, его руки воспламенились и он набросился на Лару, организуя серию из рукопашных атак по девушке. Телохранительница Слан, резкими движениями парировала атаки, продолжая концентрироваться на своем покрове из ветра, благодаря которому, она соприкасалась с пламенными атаками, не чувствуя последствий.

Второй, отброшенный потоком ветра, быстрой поступью намеревался наброситься на Слан, но змея резко уклонилась в сторону, параллельно делая движение руки вверх, заставляя землю подниматься ввысь, создавая стены перед наемным убийцей.

Разгневанный арысь, с пылающими руками, продолжал яростно атаковать Лару, пытаясь пробить ее едва зримый барьер.

– Покажи, где вы держите демона!

Лара уходит в защиту, осознавая о ком идет речь, она продолжает блокировать удары. «Они пришли за Сайласом! Мой покров тратит не так много маны, но… Держать его вечно я не смогу. Нужно придумать как быстро с ними закончить».

Слан быстрыми движениями отходила все дальше и дальше, от атакующего и ближе к спине подруги. Заметив натиск ее оппонента, она поднимает руку, после чего из земли вырывается множество маленьких камней, что устремляются в арыся с пламенными руками. Он получает одним камнем по морде, после чего его огонь гаснет, и он начинает закрываться руками, пытаясь принять удары следующих камней.

– Я думала, ты мой телохранитель… – буркнула Слан, прикрывая девушку.

Наемник, что пытался напасть на мать дома, резкими рывками устремился к ней, из его рукава появился еще один клинок, которым он тут же хотел нанести удар. Однако. Лара резко обошла Слан, вытаскивая из кармана какую-то пыльцу, что быстро бросила перед собой в воздух и взмахом руки создала хлопок в воздухе, выкрикнув какую-то фразу на магическом языке.

Стоило ей это сделать, как по наемнику будто бы ударила звуковой волной, что не являлась звуком. Во мгновение он остановился, ошеломленно схватившись за голову.

– Я и защищаю тебя! – ответила Лара, тут же переключаясь на третьего наемника, что несся уже к ней. – Просто у меня нет с собой материалов, ты должна понимать как это важно!

Слан поморщилась, осознавая, о чем она, продолжая забрасывать арыся камнями.

– Я понимаю! Я тоже не ношу с собой кучу всего, но свой ветер создавать тебе не нужны материалы!

– Я и создаю! – воскликнула Лара, хлопком ладоней создавая порыв ветра, отбрасывающий наемника. – Просто, ты же знаешь, что простой магии не всегда достаточно.

Её слова потонули в рёве.

Пиромант, которого Слан забрасывала камнями, больше не пытался защищаться. Кровь текла из его разбитого носа по мохнатой морде, смешиваясь со слюной. Его жёлтые глаза застилала бешеная, животная ярость. Он перестал быть наёмником – он стал зверем в ловушке.

– ТВАААРИ! – проревел он, не то на своём языке, не то просто выкрикивая бессмысленный звук ярости.

Его руки, на которых едва теплился огонь, вспыхнули снова – но не привычным пламенем, а яростным, неуправляемым потоком. Он не стал метать их. Он взмахнул руками, как будто разрывая невидимую пелену перед собой.

Воздух между ним и девушками взорвался.

Это была не направленная атака. Это была ударная волна чистого жара и силы, сметающая всё на своём пути. Гулкий, глухой БА-БАХ! оглушил Лару, её покров ветра, способный отражать удары, содрогнулся, затрещал по швам и – развеялся, как дым. Её отбросило назад, она ударилась спиной о каменную колонну, и мир на миг поплыл перед глазами. В ушах зазвенело. Она почувствовала, как жар опалил её кожу на лице и руках.

Слан, стоявшая ближе, вскрикнула – не от страха, а от неожиданности и боли. Волна жара и удара швырнула её на землю. Она упала, пригнув голову, её халат задымился по краям. Поднятая ею стена из земли раскололась и осела.

На секунду во дворике воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением тлеющей одежды и тяжёлым, хриплым дыханием пироманта, который теперь стоял, пошатываясь, выпуская клубы пара из ноздрей и пасти.

Тишину разорвал резкий свист. Тот самый наёмник, что был оглушён магическим хлопком Лары, встряхнул головой и поднялся. Его глаза за маской были холодны и ясны. Он бросил взгляд на своего взбесившегося товарища, на распластавшуюся Слан, на отброшенную Лару – и кивнул третьему, который уже поднимался после удара ветра.

План изменился. Тихий захват провалился. Теперь был план «Выжженная земля».

Они двинулись втроём. Пиромант – грубо, неистово, сгущая огонь в кулаках для новых взрывов. Двое других – синхронно, словно одно существо, расходясь, чтобы атаковать с двух сторон.

Лара оттолкнулась от колонны. Боль пронзила спину, а во рту был вкус крови и палёных волос. «Маны осталось чуть больше половины. Покров лишь оттянет проблему, а не решит ее. Нужно… точечно. Быстро. Может быть, даже потратить всю ману на это».

Она увидела, как Слан, стиснув зубы, приподнимается, её пальцы впиваются в землю. Но к ней уже бежал один из наёмников, тот, что был оглушён.

Инстинкт телохранителя сработал быстрее мысли. Лара забыла про боль. Она сделала глубокий вдох, ощущая внутри себя своё «озеро» – оно заметно обмелело, но ещё не высохло. Она не стала тратить силы на ветер. Она вспомнила урок Тар’шина о том, как управлять воздухом.

Она резко выбросила руку в сторону наёмника, атакующего Слан. Не хлопка. Не порыва. Точечного, невидимого удара.

В воздухе ничего не было видно. Но раздался странный, влажный чмок, словно кто-то шлёпнул по мокрому мясу. Наёмник, сделавший уже прыжок с поднятым кинжалом, вдруг замер в воздухе, как будто наткнулся на невидимую стену и завис в воздухе, резко схватившись за горло, будто бы пытаясь набрать в легкие воздуха, но что-то ему не давало. Лара держала руку поднятой, будто бы изображая как она держит его за шею. Он бился в конвульсиях еще несколько мгновений, прежде чем обмяк и грузно рухнул на землю, и только тогда стало видно – его синяки на шее, будто его перекрыли доступ к кислороду.

Лара опустила руку, почувствовав приступ тошноты. Не от вида смерти – к смерти она привыкла. От резкого расхода сил. Она убила. Чисто, эффективно, как и учили. Чтобы защитить Слан.

Но у неё не было времени на раздумья или раскаяние. Потому что в этот момент из тени высокой арки, прямо с того места, где час назад сидел наблюдатель, спрыгнул четвёртый.

Он приземлился бесшумно, несмотря на свои размеры. Это был тот самый арысь с крыши, лидер. На нём не было маски. Его крапчатая морда с длинными усами была безразлична и холодна. Его кинжал пускал солнечные зайчики от встающего за горизонтом солнца.

Он даже не посмотрел на своего убитого подчинённого. Его жёлтые глаза сразу нашли Лару, потом скользнули к Слан, которая наконец поднялась на ноги, её одежда обгорела, но в золотых глазах горел ледяной, безудержный гнев.

– Интересно, – произнёс лидер. Его голос был низким, бархатистым, без тени эмоций. – Хозяйка дома владеет стихией земли. Ее подчиненное владеет стихией ветра и какой-то необычной ее формой, позволяющей душить других. А где же главный приз? Где тот, из-за кого весь этот шум? Где демон, ради которого меня наняли?

Он сделал шаг вперёд, и его когти-иглы издали тихое, зловещее жужжание. Пиромант, остывая, хрипел позади него. Оставшийся третий наёмник занял позицию с фланга. Они снова были в большинстве. И теперь у них впереди был самый опасный из них.

Лара и Слан обменялись одним-единственным взглядом. Всё детское, все ссоры, все сложные игры – исчезли. Остался лишь расчёт, холодная ярость и понимание: сейчас им придётся бороться не за информацию, а за жизнь. Им двоим против троих профессионалов, один из которых – загадка с оружием, от которого веяло магией и смертью.

– Как вы посмели врываться в дом Эш’Шахара, еще и нападать на его хозяйку!? – прозвучал яростный голос Мэг’Хара, что выполз из дома, услышав громкие взрывы. – Вы хоть понимаете, какой скандал может быть из-за этого? Вы хоть понимаете, что, напав на мою дочь, на мою кха’зит, вы не уйдете отсюда живыми!?

Главарь нападавших посмотрел себе через плечо, оценивающе посмотрев на змея что плавно двигался на своем массивном хвосте, а вслед за котором двигалась тощая фигура в сером свитере и наброшенной на голову тканевой рваной накидкой с капюшоном.

– Меня не интересовала хозяйка дома. Мы пришли за демоном. – рыкнул арысь.

Мэг’Хар прищурился.

– Демон? Мы не держим здесь демонов.

Слан продолжала молча смотреть то на отца, то на наемника, ожидая что будет дальше. Она бросила взгляд на Лару и слегка кивнула, давая понять подруге что все под контролем. Лара, тяжело дыша, пыталась успокоиться, дабы хоть немного восстановить затраченной маны.

– Это ложь! – фыркнул гуманоидный дикий кот, – Мы видели его. Пепельноволосый, с демоническими глазами. Мы изучали ваш дом, прежде чем нанести атаку.

– Ах, вы о моем шкаре? – усмехнулся Мэг’Хар, разворачиваясь и отползая обратно. – Сайлас? Ты слышал? Они пришли за тобой и из-за этого напали на мою дочь… Ты понимаешь, что из-за тебя она оказалась в опасности? Как и ее телохранительница Лара.

Фигура в капюшоне дрогнула, не поднимая голову.

– Если вы отдадите демона, мы уйдем. Хозяйка дома останется жива, а вы не узнаете кто был заказчиком на демона. Все вернуться к своей обычной жизни.

– Ты это гарантируешь? – переспросил змей.

Арысь кивнул девушкам, после чего Слан медленно встала и помогая встать Ларе, они обе вышли из-под окружения трёх наемников.

– Вот… Они не тронуты.

Мэг’Хар кивает, дожидаясь, когда Слан пройдет мимо него, направляясь к дому, придерживая Лару, пока сама девушка в ответ придерживает свою хозяйку, тем самым помогая друг другу. Змей фыркнул.

– Делай что должен, шкар… – буркнул кха’зит направляясь вслед за дочерью, оставляя камбиона одного.

Сайлас медленно приподнимает голову, открывая демонические глаза, выглядывая из-под своей пепельной челки и балахона, выражая безграничную ярость.

Когда девушки скрылись внутри дома, а Мэг’Хар нарочито медленно следовал за ними, он почувствовал, как на улице резко похолодало, несмотря на встающее солнце и пустынное окружение. Он улыбнулся, когда позади него послышался мяукающий вопль, из-за рвущейся замёрзшей плоти.

Глава 36

Стоило Мэг’Хару зайти в дом, он оказался в просторном помещении, с несколькими диванчиками, на одном из которых сидели и Слан с Ларой. Телохранительница Слан прятала лицо, пытаясь сдержать слезы от того, что сейчас она лишилась Сайласа окончательно, в то время как сама хозяйка дома вскочила с места, яростно приближаясь к отцу, тыча ему в грудь.

– Как ты посмел вместо меня решать кого мы отдаем, а кого нет! Ты должен был убить их за то, что они напали на меня, а не отдавать самую ценную вещь в этом доме! Этот камбион наша сила! Он часть моего будущего гарема! Он мой!

Мэг’Хар недоволен тоном дочери, но не может сказать ничего поперек слова своей хозяйки. Лишь отстраняясь, он бормочет:

Кха’зит Слан, прежде чем наказывать меня. Выразите терпение…

Слан яростно посмотрела на него, после чего услышала скрип двери. С улицы зашел Сайлас. На его одежде были брызги крови, он потянулся к капюшону, стягивая его, освобождая свои пепельные волосы. Бросив свой демонический взгляд на своих кха’зитов, он склонил голову.

– Я сделал что должен был, все наемники мертвы самым болезненным способом. Никто не смеет нападать на кха’зит Слан и на… – парень бросил короткий взгляд на сводную сестру, намекающий что он все еще на ее защите, даже если слаб и не нужен ей, он делает все чтобы защитить именно ее, – и на ее подруг.

Мэг'Хар, всё ещё отстраняясь от дочери, увидел Сайласа в дверях. В его золотистых глазах на долю секунды вспыхнуло нечто вроде торжествующего удовлетворения – не потому, что тот жив, а потому, что расчёт оправдался. Инструмент вернулся, залитый кровью чужаков, и доказал свою чудовищную полезность.

В комнате, где воздух ещё дрожал от криков Слан и был тяжек от слёз Лары, вошла тишина в образе Сайласа. Холод с улицы будто вошёл вместе с ним, заставив Слан на миг замолчать. Её золотые глаза, полные ярости, широко распахнулись, переведясь с отца на камбиона. В них промелькнуло не облегчение, а шок, сменяющийся новым витком бешенства – на этот раз приправленным недоумением. Как? Он должен был быть растерзан. Он должен был умереть, доказав её правоту о его ценности посмертно. Но он стоял здесь. Целый. И залитый не своей кровью.

Лара вздрогнула, услышав его голос. Её руки, прикрывавшие лицо, медленно опустились. Изумрудные глаза, подёрнутые влажной дымкой, уставились на брата. Слёзы, которые она пыталась сдержать, застыли на ресницах. В её взгляде не было радости. Был ужас. Ужас от вида этих брызг, от ледяной интонации его голоса, от спокойного сообщения о «самом болезненном способе». И глубже – щемящее, невыносимое облегчение, которое тут же было раздавлено грузом годов молчания и тем, как он её назвал. «Её подруг». Не Лара. Не сестра. Подруга хозяйки. И этот короткий взгляд… он что, все ещё…?

– Ты… – начала Слан, её голос сорвался, и она с силой выдохнула, заставляя себя обрести контроль. Она выпрямилась, снова становясь Кха’зит, матерью дома, перед своими слугами. Но напряжение в её плечах не исчезло. – Ты жив. И… исполнил свой долг. – Это звучало как официальное признание, но в нём слышалось что-то другое. Разочарование? Досада, что её драматичная сцена с отцом потеряла смысл? Или жгучее любопытство к тому, как именно он это сделал?

Она сделала шаг в сторону, больше не тычась в отца, а оценивая Сайласа взглядом коллекционера, обнаружившего, что его самая хрупкая ваза оказалась сделанной из небьющегося стекла.

– «Самый болезненный способ», – повторила она, и её губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не добрую. Заинтригованную. – Интересно. Отец, – она повернулась к Мэг’Хару, и тон её стал острым, как бритва, – видимо, ты не ограничивался его возможностями переводчика, но и развивал другие. О которых мне, наследнице, почему-то не докладывали.

Мэг’Хар, наконец выйдя из защитной позы, принял свой обычный вид холодного учёного. Но его золотые зрачки сузились, чувствуя новый вектор атаки.

– Кха’зит Слан, его способности как чародея требуют деликатного изучения, чтобы…

– Чтобы держать их в тайне даже от меня? – перебила она мягко, и в этой мягкости была стальная опасность. – В моём собственном доме? Пока наёмники, наслушавшись слухов, уже стучатся в двери? Интересная стратегия управления рисками, отец.

Пока они обменивались колкостями, Лара не отрывала взгляда от Сайласа. Её сердце колотилось где-то в горле. Он стоял, опустив голову в формальном поклоне, но его поза не была позой униженного раба. Она была позой солдата, доложившего об успешном завершении карательной операции. В нём не было ни тени того мальчика, который дрожал от стыда на допросе об Этель. Это был кто-то другой. И этот кто-то только что, по её мнению, был принесён в жертву и вернулся, обагрённый кровью.

Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать. Крикнуть. Спросить, не ранен ли он. Назвать его по имени. Но слова застряли в комке невыплаканных слёз и обиды. И этот взгляд… этот короткий, полный невысказанной боли и упрямой защиты взгляд – он предназначался ей? Или она это придумала, потому что отчаянно хотела это увидеть?

Мэг’Хар, понимая, что сцена с дочерью требует немедленного отвлечения, резко повернулся к Сайласу.

– Ты уверен, что всё? Никто не сбежал? Не оставил следов, которые могли бы привести сюда снова?

– Уверен, кха’зит, – голос Сайласа был ровным, металлическим. – Их было четверо. Все четверо остались там. Никаких записок, сигналов. Только… то, что осталось.

Он не уточнял, что это значит. Не нужно было. По его виду, по тому, как холод все ещё витал вокруг него, было понятно.

– Хорошо, – кивнул Мэг’Хар. Его ум уже работал, перебирая варианты. – Тогда первый вопрос: кто мог послать таких специалистов? И второй, куда более важный: откуда они узнали? – Его взгляд, тяжёлый и полный невысказанных обвинений, скользнул по Сайласу, потом по Ларе, и, наконец, остановился на Слан. Вопрос висел в воздухе: утечка информации. Предательство. Или чудовищная небрежность.

Слан встретила его взгляд с ледяным вызовом. Она не опустила глаз. Но в её позе появилась едва уловимая напряжённость. Её дом, её владения оказались уязвимы. Её «драгоценность» едва не уплыла из рук. И теперь отец ставил под сомнение её контроль.

– Этот вопрос, – произнесла она тихо, но так, что каждое слово легло на камень, – мы разберём. Тщательно. И всем, кто имеет к нему отношение, будь то шкар в поле или кха’зит в башне, – её взгляд на мгновение задержался на Мэг’Харе, – придётся дать ответ. А пока… – Она повернулась к Сайласу, и в её глазах вспыхнул тот самый, хищный, собственнический огонь, что был там при их первой встрече, только теперь отточенный и уверенный. – Ты доказал сегодня, что ты не просто красивая безделушка. Ты доказал, что ты оружие моего дома. И оружие должно храниться в надёжном месте, под надёжным присмотром.

Ее рука элегантно ложиться ему на грудь, а после вытянув пальцы, они шагает ими по ней вверх, пока не добирается до шеи и не тянется к его щеке.

– С этого момента мы не будем ограничиваться твоими навыками переводчика... Ты – особый актив нашего дома. И твоё обучение… – она бросила взгляд на отца, – выходит на новый уровень. С моим непосредственным участием. Ты настолько же мой шкар… как и шкар моего отца… Возможно, даже больше.

Она говорила это, глядя на Сайласа, прижимаясь к нему всем своим телом, нарочито стараясь, чтобы он почувствовал все ее изгибы.

Мэг’Хар наблюдал за этим демонстративным жестом дочери, и тонкая складочка неодобрения легла у него на переносице. Это было… нерационально. Эмоционально. А всё эмоциональное в обращении с камбионом было чревато непредсказуемыми последствиями.

Лара слушала, и лёд сковывал её изнутри. Он не погиб. Но то, что вернулось, было, возможно, ещё страшнее. И теперь Слан официально забирала его себе, вырывая из тени отца и боги знают, как скоро она заберет его и в других отношениях.

Сайлас же, слушая приказ, лишь опустил голову ещё ниже, скрывая взгляд своих горящих пентаграмм.

– Как прикажете, кха’зит Слан.

В его голосе не было ни покорности, ни сопротивления. Была только та же ледяная, безжизненная пустота, в которую он превратил себя много лет назад.

Слан позволила своей руке задержаться на его щеке на мгновение дольше, чем того требовал жест собственности, будто проверяя температуру его кожи, она была холодной, как и следовало ожидать. Затем, с тем же внезапным, решительным движением, с каким и начала, она отстранилась. Вся её поза снова стала собранной, деловой, маской Кха’зит, скрывающей азарт охотницы.

– Однако статус особого актива не означает, что ты можешь прохлаждаться, пока я разбираюсь с вопросами безопасности моего дома, – её голос снова обрёл привычные, властные интонации. – Ты по-прежнему самый ценный переводчик демонических текстов, и работа твоего кха’зита не должна страдать. Поэтому ты отправишься на шкарский завтрак. – Её золотые глаза скользнули к Ларе, которая сидела, застывшая, с каменным лицом, но с живой болью в зелёных глазах. – Вместе с моей телохранительницей. Вы оба потратили силы. Восстановите их. А после – ты возвращаешься к своим обязанностям в кабинете. Всё понятно?

Её слова висели в воздухе не как предложение, а как приказ, разбивающий ледяную напряжённость комнаты на привычные, управляемые осколки распорядка. Иди ешь. Работай. Ты всё ещё инструмент. Просто теперь я решила, в чьих именно руках ты будешь лежать.

Сайлас, не меняя выражения лица, склонил голову.

– Всё понятно, кха’зит Слан.

Он отступил на шаг, повернулся и направился к двери, ведущей в служебные коридоры. Его движения были механическими, лишёнными какого-либо намёка на эмоциональную реакцию на только что произошедшее. Брызги крови на его одежде казались теперь просто частью униформы.

Лара медленно поднялась с дивана. Её ноги были ватными, а в голове стоял гул. Она бросила быстрый, нерешительный взгляд на Слан, ища – и не находя – в её отстранённом лице ничего, кроме ожидания послушания. Затем её взгляд метнулся к спине уходящего Сайласа. Годы молчания кричали в ней, но слова так и не рождались. Она лишь кивнула в сторону Слан, подобие поклона, и пошла вслед за братом, догоняя его у самой двери.

Дверь закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком.

Тишина в комнате стала иной. Теперь в ней не было истерики и слёз, но вибрировало напряжение иного рода – интеллектуальное, стратегическое. Воздух, казалось, всё ещё хранил холодок, принесённый Сайласом, и сладковатый, тревожный аромат власти, исходивший от Слан.

Слан не сразу повернулась к отцу. Она смотрела на закрытую дверь, её пальцы слегка постукивали по тому самому серебряному поясу. Когда она заговорила, её голос был тихим, задумчивым, лишённым ярости, но оттого не менее опасным.

– Так, отец. – Она медленно обернулась, и её золотые глаза, теперь похожие на глаза хищной птицы, устремились на Мэг’Хара. – Давай оставим игры с утаиванием информации. Ты изучал его все эти годы. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо в этом мире, включая, как я начинаю подозревать, его самого. Поэтому скажи мне честно, как наследнице этого дома и той, в чьих руках теперь находится этот… актив. – Она сделала паузу, подбирая слово, и произнесла его с ледяной чёткостью: – Насколько сильным ты его сделал? Что он на самом деле может?

Мэг’Хар смотрит на дверь, затем переводит оценивающий взгляд на дочь, чей подпаленный халат ни коим образом не смущал саму хозяйку. Выдохнув, он подполз у диванчика и уселся на него.

– Его силы может хватить, чтобы стереть нынешнюю Аш’Ссехар и ее власть, а затем и каждого, кто посягнет возразить. – он произнес эти слова с непривычной для него тяжестью, будто сам вес этой силы давил ему на хвост.

Глаза Слан загорелись, ей стало жарко от какого-то странного возбуждения распространявшегося по ее телу.

– Но… – продолжил змей, – Он ограниченный. Я всячески пытаюсь раскрыть весь его потенциал, но что-то его тяготит назад. Я ищу способ узнать, что именно. Я планировал подготовить его до конца и отдать его тебе, вручить как подарок, которым ты сможешь распоряжаться как пожелаешь, но он не готов. Все еще нет…

Возбуждение, горячее и острое, как вспышка лихорадки, пронзило Слан. Она едва не забыла дышать. В её воображении мгновенно вспыхнули картины: не просто уважение при дворе, а благоговейный страх. Не просто место среди Матерей, а трон, перед которым они склонятся. И ключ ко всему этому – высокий, молчаливый юноша с пепельными волосами и глазами, в которых горели пентаграммы вечности.

Но слова отца о «ограничении» стали ледяной струёй, остужающей этот пыл. Её ум, отточенный годами интриг, мгновенно переключился с мечтаний на анализ.

– «Что-то его тяготит назад», – повторила она, и её голос звучал уже не как возбуждённый возглас, а как тихое, вкрадчивое размышление следователя. Она медленно подошла к тому же диванчику, но не села. Она стояла над отцом, и её тень падала на него, тонкая и безжалостная. – И ты, с твоими знаниями и демонами и скрижалями, так и не смог понять, что именно? Или… не смог это устранить?

В её вопросе звучало не просто любопытство. Звучало обвинение в профессиональной некомпетентности. И вызов.

Мэг’Хар встретил её взгляд. Его собственная тень, тень учёного, столкнувшегося с неподдающимся феноменом, боролась с тенью правителя, требующего результатов.

– Устранить, не понимая природу ограничителя, – голос его был сух, но в нём слышалось глухое раздражение, – всё равно что резать по живому, не зная анатомии. Можно получить труп. Или неконтролируемый взрыв. Его сила, кха’зит Слан, не магия в привычном нам смысле. Это проявление его сути. Его демонической крови, сплетённой с… чем-то ещё. – Он сделал паузу, выбирая слова. – Ограничитель – часть этой сути. Возможно, человеческая половина. Возможно, некая психологическая травма, зацементированная магией. Возможно, сознательный выбор. Он сам не знает ответа. Он… заглушил в себе то, что могло бы дать ключ.

Слан слушала, её пальцы все так же постукивали по поясу, но теперь это был ритм анализа.

– Человеческая половина, – прошептала она, и её золотые глаза сузились. Она вспомнила Лару. Зелёные глаза, полные сегодня ужаса, боли и этого немого вопроса. Связь. Ту самую связь, которую когда-то использовали, чтобы купить их обоих. «Шесс-кха». Сплетённые. – Его связь с Ларой. Ты изучал её влияние?

Мэг’Хар кивнул, и в его кивке была горечь.

– Изучал. Это самый очевидный фактор. Но их связь мертва. Вернее, он её убил. Добровольно. В качестве защиты. И для неё, и для себя. Она – возможный ключ, но он запер его в самой глубине своей воли и залил эту дверь льдом. Попытки вскрыть её насильно… опасны.

– Опасны для кого? Для него? Или для нас? – Слан наклонилась чуть ближе, и в её взгляде вспыхнул тот самый, холодный, собственнический огонь. – Если эта связь – слабость, то её нужно либо окончательно разорвать, либо… обратить в инструмент контроля. Если же это ключ к его силе… тогда её нужно оживить. Но уже под нашим управлением.

Она выпрямилась, и в её позе появилась решимость, далёкая от безрассудства. Это была решимость стратега, увидевшего слабое место в обороне неприступной крепости.

– Ты готовил его как подарок, но упустил из виду одну деталь, отец. Ты пытался изучать феномен в лаборатории. Но феномен этот – живой. У него есть прошлое. Страхи. Привязанности. Ими нужно управлять. Ими я буду управлять.

Она сделала шаг назад, освобождая отца из-под своей тени, но её слова висели в воздухе как новый приказ.

– Продолжай свои исследования. Раскрывай его магический потенциал. Но с этого момента… психологический аспект, его связь с Ларой, его мотивация – это моя сфера. Ты предоставишь мне все свои записи, все наблюдения. А я решу, как использовать этот «ограничитель». Чтобы превратить его из опасного полуфабриката… в совершенное оружие моего дома.

В её голосе не было просьбы. Была декларация нового раздела полномочий. Она только что отняла у отца не только право собственности на Сайласа, но и монополию на понимание его природы.

Мэг’Хар смотрел на неё, и в его золотых глазах бушевала внутренняя буря: отцовская гордость, она мыслит, как правитель, профессиональная ревность, она лезет в его святая святых, и холодный расчёт, её методы могут привести к катастрофе… или к триумфу. Он медленно кивнул. У него не было выбора. Она – Кха’зит.

– Как прикажете, – произнёс он, и в этих двух словах сдавал целую империю знаний о своём главном открытии.

Слан улыбнулась. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка шахматистки, только что поставившей фигуру на ключевое поле.

Глава 37

Коридор, ведущий в шкарскую столовую, казался Ларе на этот раз бесконечно длинным и душным. Воздух в нём пах старым деревом, воском для полов и – теперь, когда она шла за Сайласом – слабым, но не выветриваемым металлическим запахом крови, смешанным с озоном и серой. Этот запах шёл от него.

Он шёл в двух шагах впереди, не оборачиваясь. Его спина в простом сером свитере была прямой, но не напряжённой, плечи – опущены. Ничего не выдавало в нём того, кто несколько минут назад был в эпицентре убийственной схватки, а затем – объектом публичного притязания хозяйки дома. Он шёл так, как ходил всегда: бесшумно, эффективно, как тень, отбрасываемая движущимся предметом.

Лара смотрела на его спину. На тёмные, уже подсохшие брызги на ткани у плеча, на ссадину на тыльной стороне ладони, которую он не удосужился прикрыть. Её собственное тело ныло: спина от удара о колонну горела синяком, в ушах ещё звенело от того оглушительного хлопка, а пальцы слегка дрожали – от адреналина, от невыплаканных слёз, от этого невыносимого молчания между ними.

Она хотела закричать. Сайлас!

Хотела схватить его за рукав. Остановись! Посмотри на меня!

Хотела спросить. Ты ранен? Что они с тобой сделали там, на улице? Что она с тобой сделала здесь, в комнате?

Но слова, как острые осколки, царапали горло изнутри и не могли вырваться наружу. Что она могла сказать? «Спасибо, что выжил»? После того как он назвал её «подругой» хозяйки? «Прости, что не защитила тебя»? Но он сам был оружием. И его… отдали. Хозяин. Мэг'Хар отдал его, как отработанный материал. И она, его «шесс-кха», его сестра, не встала на его защиту. Она лишь смотрела, как его ведут на заклание.

Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была ясной, простой, отвлекающей.

Он повернул за угол. Лара, машинально ускорив шаг, почти наткнулась на него. Он остановился перед дверью в столовую – простой, массивной дверью из тёмного дерева. Он не стал её открывать сразу. Он замер, положив ладонь на тёплую поверхность. Его голова была чуть склонена, пепельные пряди падали на лицо, скрывая выражение глаз.

Лара тоже остановилась, в шаге позади. Она видела, как мышцы его спины под свитером напряглись на долю секунды – не от усталости, а от какого-то внутреннего усилия. Будто перед тем, как войти в это пространство, где их увидят другие, ему нужно было снова надеть маску. Маску шкара. Маску пустоты.

Он глубоко, беззвучно вздохнул. Плечи опустились ещё чуть-чуть, становясь не выразительными, а просто частью тела. Вся его фигура словно выдохнула из себя последние остатки того, что могло быть эмоцией – гнева, стыда, боли.

Только тогда он надавил на дверь и вошёл.

Шум, запах еды и тёплый, спёртый воздух обрушились на них. Столовая была заполнена наполовину – ранняя смена слуг уже заканчивала, дневная ещё не начинала. Несколько десятков пар глаз – людей, полукровок, гоблинов – мгновенно устремились на них. Шёпот, который всегда затихал при их редких появлениях, на этот раз умер, не успев родиться. Тишина стала внезапной, гулкой, неловкой.

Сайлас не смотрел ни на кого. Он направился к дальнему столу у стены, где обычно сидел в одиночестве. Его шаги были ровными. Он был островком абсолютного, неестественного спокойствия в этом море любопытства и страха.

Лара, почувствовав на себе тяжесть этих взглядов, инстинктивно выпрямила спину. Она была не просто рабыней здесь. Она была ученицей волшебника, личной защитницей Кха’зит Слан. Она прошла сквозь бой и страх. Она не позволит этим взглядам сломать её. Маска «подруги» и «телохранительницы» легла на её лицо, сгладив дрожь в уголках губ, погасив влажность в глазах.

Она последовала за ним к тому же столу, но села не напротив, а сбоку, под углом, так, чтобы видеть и его, и комнату. Это был жест телохранителя, привыкшего контролировать пространство. Но это был и жест сестры, которая не могла просто отвернуться.

Они сидели. Между ними на столе лежала пропасть шириной в годы и в одну ночь глубиной. Воздух трещал от невысказанного.

Сайлас сидел, уставившись в пустую деревянную миску перед собой. Его руки лежали на столе ладонями вниз – бледные, тонкие, с той самой ссадиной на костяшках. Он не видел окружающей комнаты, не слышал приглушённого шёпота. Внутри него бушевал вихрь, который он годами учился замораживать, но который сегодня треснул по всем швам.

Слабость.

Это слово раскалённым гвоздём вонзалось в каждую мысль.

Он видел себя в кабинете Мэг’Хара. Тот, мальчик, рыдающий на полу, размазывающий слёзы и сопли по лицу, потому что какой-то змей тронул самое больное – память о матери. О её стыде. О её «нетронутости», которая сделала его чудом и проклятием. Он сломался тогда. Распался. Показал всему миру свою гнилую, мокрую, человеческую сердцевину. И в тот момент он понял: он не может защитить никого. Он не герой из легенд. Он – воплощение той самой слабости, что привела его мать в клетку.

Лара… Она сидела рядом. Он чувствовал её присутствие кожей спины – как тепло, как угрозу, как невыносимую боль. Он видел, как она дрожала, когда Слан прикасалась к нему. Видел ужас в её глазах, когда он вернулся в кровь. Каждый её взгляд был ему укором.

«Я сделал всё, чтобы ты была в безопасности. Я стал пустым. Я стал инструментом. Я принял клеймо монстра. Я позволил им всё, лишь бы они считали тебя ценной, лишь бы с тобой обращались хорошо. А сегодня… сегодня я чуть не похоронил всё это».

Мысль о том, что он сделал с наёмниками, не вызывала в нём гордости. Это была просто констатация факта. Он был оружием. Опасным, нестабильным. И Мэг’Хар, его хозяин и тюремщик, только что доказал это, вытолкнув его, как отравленное лезвие, на врагов. Что, если в следующий раз его направят не на чужаков? Что, если эта тьма внутри, этот лёд, вырвутся наружу не там, где нужно? Что, если он не сможет контролировать это рядом с ней?

Его пальцы непроизвольно дёрнулись, желая сжаться в кулаки. Он заставил их лежать неподвижно. Контроль. Только контроль. Эмоции – это слабость. Привязанность – это ахиллесова пята. Любовь… любовь – это смертельный яд, который заставил его рыдать на полу и который сейчас грозил растопить лёд в его жилах, когда он чувствовал её взгляд.

«Ей лучше без меня. Она сильная. У неё есть магия, статус, Слан…»

Мысль о Слан вызвала в нём новый виток леденящего отвращения, смешанного со страхом. Но даже это он обратил против себя. «Она – хозяйка. Она может дать Ларе защиту, которую я не могу. Пока я рядом, я лишь магнит для опасности. Как сегодня. Из-за меня на неё напали. Из-за меня её могли убить».

Это был порочный, саморазрушающий круг: он отдалился, чтобы защитить её, но его отдаление и его природа стали угрозой для неё. И единственное решение, которое видел его израненный, замороженный разум, было – углубить раскол. Стать ещё более пустым. Ещё более отстранённым. Чтобы даже тень связи между ними не давала врагам крючка, чтобы зацепить её.

Он поднял взгляд, не поворачивая головы. Краем глаза, сквозь пепельную челку, он видел её профиль. Видел, как она сжала губы, как её плечи всё ещё были напряжены от пережитого ужаса. Ему хотелось… он не смел даже сформулировать, чего хотелось. Это желание было из того же набора слабостей.

Вместо этого он медленно, механически поднял руку и потянулся к кувшину с водой в центре стола. Его движения были точными, лишёнными излишеств. Он налил воды в свою пустую миску. Не чтобы пить. Просто чтобы было чем занять руки. Чтобы создать ещё один маленький, физический барьер – круглую чашу с прозрачной жидкостью – между его внутренним адом и внешним миром, в котором сидела его сестра.

Вода в миске перестала дрожать. Его отражение замерло. А в груди, под слоем льда, что-то болезненно сжалось, когда он краем глаза уловил, как Лара чуть подалась вперед, будто собираясь что-то сказать, и так же резко остановилась, стиснув зубы. Этот жест нерешительности, этой запертой внутри боли, был для него невыносимее любых криков.

Слабость. Опять. Но на этот раз – её. И он был её причиной.

Слово вырвалось у него прежде, чем он успел прошить его льдом и прогнать через фильтр безразличия. Голос прозвучал неожиданно громко в его собственных ушах, резко, почти грубо, как удар скребка по льду.

– Ты… цела?

Он не смотрел на неё. Глаза его были прикованы к воде в миске. Он ненавидел звук собственного голоса в этот момент – чуждый, напряжённый, лишённый всего, что могло бы передать тот вихрь тревоги, что крутился у него внутри. Он не спросил «как ты?», не сказал «я рад». «Цела» – это было слово из отчёта о состоянии имущества. Холодное, прагматичное, уродливое. Именно таким, он думал, и должен звучать.

Лара вздрогнула от неожиданности, будто от прикосновения. Она повернула к нему голову, её изумрудные глаза расширились, в них на миг мелькнула надежда – дикая, нелепая, мгновенно затоптанная семью годами обиды. Она смотрела на его профиль, на его неподвижное, отстранённое лицо.

– Да, – выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло от сдерживаемых слёз и напряжения. – Цела. Слава ветру, цела. – В её ответе была горечь, намёк на их общий элемент, на их разобщённость, на всё, что было не сказано.

Он кивнул. Один раз, коротко, резко, как отрубая. Движение было таким же механическим, как всё, что он делал. «Цела. Хорошо. Этого достаточно. Больше ничего не нужно. Нельзя».

– Работа, – выдавил он сквозь зубы, словно это было паролем, оправданием, щитом. Он вскочил со скамьи так резко, что она скрипнула. Не дотронувшись до воды, не взглянув на неё больше ни на секунду. Его миска с нетронутой водой осталась на столе – ещё один немой свидетель провала, маленькая лужа одиночества между ними.

Он шагнул прочь от стола, от её тепла, от её взгляда, который жёг ему спину. Его шаги, обычно бесшумные, теперь отдавались глухими, поспешными ударами по каменному полу. Он не шёл – он бежал. Бежал от слабости, которая угрожала растаять в его груди при звуке её голоса. Бежал от своей неловкой, уродливой попытки заботы, которая вместо моста стала ещё одной трещиной. Бежал обратно в единственное безопасное место – в каменную тишину кабинета Мэг’Хара, к немым скрижалям, которые требовали перевода, но никогда – ответа, который он не мог дать.

Лара смотрела ему вслед, пока его серая фигура не растворилась в тёмном проёме двери. Губы её беззвучно шевельнулись. Воздух, который только что трещал от невысказанного, теперь обрушился на неё тишиной, тяжёлой и окончательной. Их первый диалог за столько лет, состоял из трёх слов. И закончился бегством.

Она медленно опустила взгляд на его оставленную миску с водой. На её поверхности ещё колыхались круги от его резкого движения. Она протянула руку, прикоснулась к холодному краю глины, и вдруг поняла, что её щёки мокрые. Слёзы, которые она не могла выплакать от страха за него, теперь текли из-за чего-то другого. Из-за этой пропасти в три слова. Из-за того, что он спросил, и из-за того, как он это сделал. Из-за того, что он всё ещё там, за своей ледяной стеной. И она всё ещё здесь, снаружи.

А на другом конце дома, прислонившись лбом к прохладной деревянной панели в пустом коридоре, Сайлас стоял, сжимая виски пальцами, пытаясь загнать обратно, в самое нутро, тот вихрь стыда, боли и яростного, бессильного желания всё исправить, который рвался наружу одним-единственным, грубым, неумелым вопросом.

«Цела».

Этого должно было быть достаточно. Для его миссии. Для её безопасности.

Почему же тогда внутри всё кричало, что этого чудовищно мало?

Слёзы текли по щекам Лары тихо, не сотрясая её тело рыданиями. Это были слёзы истощения, горького осознания и той глубокой, ноющей боли, которая не кричит, а тихо точит изнутри. Она даже не пыталась их вытереть.

Рядом со скамьей мягко шуршала ткань. Кто-то сел с другой стороны стола. Лара знала эту манеру двигаться – бесшумно, но не скрытно, с той самой старой, кошачьей грацией, что за эти годы стала чуть медленнее, чуть осознаннее.

Майва не говорила ничего. Она поставила на стол свой скромный завтрак – чашку травяного чая и кусок лепёшки. Её руки, всегда ухоженные, но теперь с более заметными прожилками и парой тонких, светлых шрамов от давних ожогов или порезов, лежали спокойно на коленях. Она не смотрела на Лару напрямую, давая ей пространство. Но её присутствие было плотным, тёплым, как старое шерстяное одеяло.

Главная служанка изменилась. Если тогда, в тридцать, она была стальным стержнем системы – безупречным, непроницаемым, – то теперь, приближаясь к сорока, в ней проступила та самая сталь, но уже покрытая патиной опыта и тихой, усталой печали. Морщинки у глаз стали глубже, не только от суровости, но и от тысяч прочитанных, но не высказанных мыслей. Её кошачьи уши, всё ещё чуткие, иногда опускались чуть ниже, как бы устав от постоянного напряжения. Она была не просто старшей служанкой. Она была хранительницей. И среди всего имущества дома Эш’Шахара были две вещи, за которые её душа, скованная долгом, болела по-особенному.

Она наблюдала, как Лара наконец подняла руку и грубо, тыльной стороной ладони, смахнула влагу с лица.

– Он даже не попил, – тихо, почти шёпотом, сказала Лара, глядя на нетронутую миску Сайласа. В её голосе не было злости. Была опустошённая констатация.

– Он и не пришёл сюда для этого, – так же тихо ответила Майва. Её голос, всегда ровный, приобрёл непривычную мягкость, хрипловатую от лет и, возможно, от утреннего молчания. – Он пришёл, потому что ему приказали. Как и ты.

Лара наконец посмотрела на неё. Майва встретила её взгляд своими жёлтыми, всё ещё пронзительными, но теперь словно бы выцветшими от постоянного внутреннего созерцания глазами. В них не было осуждения. Было понимание, и от этого Ларе стало ещё больнее.

– Он… он спросил, цела ли я, – прошептала Лара, и голос её снова задрожал. – Как будто проверял инвентарь. И сбежал.

Майва медленно кивнула. Она взяла свою чашку, обхватив её ладонями, будто греясь.

– Для него и это – подвиг. Большой и страшный. – Она сделала небольшой глоток и поморщилась – чай, видимо, был холодным или слишком горьким. – Ты знаешь, что случилось тогда. В кабинете кха’зит Мэг’Хара.

Лара знала. Она никогда не видела деталей, но видела последствия. Видела Сайласа после – опустошённого, с глазами, в которых погас последний огонёк. Видела, как он начал строить ту стену.

– Он показал слабость, – продолжала Майва, глядя куда-то поверх чашки. – И для него, для того мальчика, что рос в Асе, где слабость каралась клеткой, это стало приговором. Он решил, что, если он слаб, он не может быть твоим щитом. Что его присутствие – угроза для тебя. И самый надёжный щит, который он смог придумать… это стать ничем. Инструментом. Чтобы даже тень привязанности к нему не могла быть использована против тебя.

– Это глупо! – вырвалось у Лары, и её голос прозвучал громче, чем она хотела. Несколько голов обернулись. Она снова опустила голос, шипя: – Я сильнее, чем была! У меня есть магия! Мне не нужен щит, мне нужен… он!

– Ему нужно самому это понять, – спокойно парировала Майва. – А его самооценка, Лара, закопана так глубоко, что даже кха’зит Мэг’Хар не может до неё докопаться. Он видит в себе только то прошлое: мальчика, который плакал от стыда, и монстра, который убивает льдом. Всё, что между – для него не существует. Или он боится, что это существует.

Она наклонилась чуть ближе.

– Ты права. Тебе нужен брат. И ему, чёрт побери, нужна сестра. Вы оба сейчас сильные. И вы оба ранены одной и той же раной. Просто ты свою носишь открыто, а свою он… заморозил. И теперь боится, что, если лёд растает, из раны хлынет всё, что он в себе держит. И это убьёт вас обоих.

Лара молчала, слушая эти слова, которые падали на её душу тяжёлыми, но ясными каплями. Майва видела. Всегда видела. И за эти годы из строгой надзирательницы превратилась в молчаливого, мудрого свидетеля их трагедии.

– Что мне делать? – спросила Лара, и в её голосе звучала беспомощность, которую она не позволяла себе показать ни перед кем, кроме этой женщины.

Майва вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость мира.

– Я не знаю, дитя. Потому что любое давление, любой ультиматум, любая попытка силой растопить этот лёд – может обрушить всю глыбу. А под ней… боги ведают, что. – Она на секунду закрыла глаза. – Но ждать, пока он сам созреет… ты можешь не дождаться. Его уже начали… переделывать. И Слан теперь тоже взяла его на прицел. Времени на нежные чувства у него может и не остаться.

Она открыла глаза и посмотрела на Лару прямо.

– Говорить вам надо. Не как рабыня с хозяйским инструментом. И не как обиженная сестра с братом-предателем. А как Лара и Сайлас. Как «шесс-кха». Но для этого… кому-то из вас придётся рискнуть быть сломанным окончательно. И я очень боюсь, что это придётся сделать тебе. Потому что он уже сломал себя до предела, и у него не осталось ничего, чем можно рискнуть.

Майва отпила последний глоток холодного чая и медленно поднялась.

– Подумай об этом. Но недолго. Мир в этом доме, как ты сегодня видела, очень хрупок. И ваша связь – самое хрупкое в нём. – Она положила свою руку на мгновение на плечо Лары – жест почти материнский, несвойственный ей, но теперь, в её возрасте и при их общей боли, казавшийся единственно правильным. – И ещё, дитя… он спросил. Даже так. Значит, не всё ещё замёрзло.

И с этим она так же бесшумно отошла, оставив Лару наедине с нетронутой миской воды, с горечью на языке и с семью годами молчания, которое теперь казалось не стеной, а тонким, трескающимся льдом над бездной, куда ей, возможно, предстояло шагнуть первой.

Слова Майвы повисли в воздухе, тяжелые и мудрые, но от них в груди у Лары поднялась не надежда, а горькая, знакомая волна усталого отчаяния.

«Говорить вам надо».

«Кому-то из вас придётся рискнуть быть сломанным окончательно».

Лара сжала кулаки на коленях, глядя в пустоту перед собой. Она пробовала. Боги, как же она пробовала.

После этого она дала себе слово. «Хватит. Он сделал свой выбор. Он хочет быть инструментом, пусть будет. У меня своя жизнь, свои обязанности, Слан…»

Но это была ложь. Самообман. Она хотела его рядом. Не как телохранитель хочет оружие. Не как сестра хочет брата, с которым можно делиться секретами, хотя и это тоже. Она хотела… его присутствия. Той тихой, нерушимой уверенности, что была у них в пустыне, когда они были одним целым против всего мира. Она хотела знать, что где-то в этом чудовищном доме есть ещё одно живое существо, для которого она – Лара, а не служанка, не ученица, не «подруга». Её якорь.

Но как дать ему понять?

Кричать? Она кричала – внутри, каждый день. Писать записки? Он их выбросит. Приказать, используя свой новый статус? Это было бы предательством всего, что между ними было. И это бы не сработало. Он подчинится приказу, станет ещё более пустым, ещё более отдалённым.

Слова Майвы о риске быть сломанной звенели в ушах. Лара уже чувствовала себя сломанной. Каждая его отвергнутая попытка, каждый взгляд сквозь неё, каждый этот проклятый, механический поклон – всё это оставляло трещины. Что ещё она может сломать? Свою гордость? Она и так её давно растоптала, бегая за ним. Своё достоинство? Она была рабыней в доме нагов, её достоинство – условность. Свою… безопасность?

Мысль заставила её вздрогнуть. «Рискнуть быть сломанным окончательно». Что, если единственный способ достучаться – это не пытаться говорить с ним, а показать ему себя? Не сильную, не защищённую телохранительницу, не «подругу» госпожи. А ту самую девочку из Асы, которая боялась, которая нуждалась в нём, которая до сих пор, смотрела вслед уходящей спине брата и плакала от беспомощности. Показать ему свою слабость. Ту самую слабость, которую он так ненавидит в себе и которую, по его извращённой логике, должен искоренять.

Она посмотрела на его оставленную миску с водой. Затем резким, почти яростным движением схватила её и выпила залпом. Вода была тёплой, безвкусной. Как его отстранённость.

Поставив пустую миску на стол с глухим стуком, она вытерла рот и подбородок тыльной стороной руки. Слёз больше не было. Завтрак подходил к концу, нужно возвращаться к Слан.

Глава 38

Тишина кабинета Мэг’Хара была иной, чем тишина столовой. Там она была гулкой, наполненной дыханием, запахами еды и тягостными взглядами. Здесь же тишина была абсолютной, выверенной, как вакуум в колбе. Её нарушал лишь скрип пера по пергаменту, да редкое шуршание чешуи, когда Мэг’Хар проползал к одной из полок, не обращая на Сайласа ни малейшего внимания. Они оба были поглощены работой – идеальные шестерёнки одного механизма.

Сайлас сидел за своим столом, склонившись над новой обсидиановой плитой. Его утреннее бегство, неуклюжий разговор с Ларой, её взгляд – всё это он методично, с привычным уже насилием над собой, загнал в самую глубь сознания и придавил льдом. Теперь в его голове царил только хладнокровный порядок. Демонические символы перестали быть просто знаками; они стали для него чем-то вроде алфавита чужой, но понятной теперь логики. Он не «читал» в полном смысле – он распознавал узоры смысла, как охотник различает следы на снегу.

Эта скрижаль была необычной. Текст начинался не с традиционных формулировок договоров или описаний иерархий. Он начинался с… призыва. Со строк, которые пели о разрыве завесы, о зове, обращённом в самую густую тьму между мирами. Сайлас переводил автоматически, его рука выводила на чистый лист змеиные символы, но его внутреннее внимание начало фокусироваться.

«…и да обернётся кровь твоя ключом, а воля – дрожью в основах камня…»

Кровь. Воля. Эти слова задели что-то внутри, но не как личное воспоминание, а как техническую деталь. Он перевёл дальше, и текст стал сложнее, извилистее. Описывалась не просто просьба или договор. Описывался протокол. Пошаговый алгоритм по установлению контакта с существом, чья суть не умещалась в привычные рамки «демона». Использовались термины, которые он встречал лишь в самых древних, самых повреждённых текстах.

Сайлас замедлился. Его перо замерло над строкой, описывающей компоненты. Это были не просто травы и минералы. Здесь упоминалась «пыль с трона, что помнит падение» и «слеза, пролитая до того, как родилось время». Поэтичный бред для непосвящённого. Но для Сайласа, чей мозг питался именно такой символикой, это звучало как… спецификация. За каждым поэтическим оборотом скрывался конкретный, почти наверняка ужасающий, артефакт или условие.

Он перевёл страницу за страницей, и картина проступала чётче. Это было руководство по проведению Ритуала Призыва Архидемона для Цели Беседы. Не для подчинения – текст с почтительным ужасом намекал, что подчинить такое существо невозможно или крайне сложно и опасно. А именно для диалога. Для получения совета, знания, ответа на вопрос, который не может быть решён на уровнях реальности ниже.

Внутренний лёд Сайласа дал крошечную трещину, из которой сочился холодный, интеллектуальный азарт. Он понимал ценность этого. Мэг’Хар, со своим контрактом с неким демоническим покровителем, с его вечными поисками знаний о высших эшелонах инфернальной иерархии… Эта скрижаль была для него Священным Граалем. Прямой линией к высшему авторитету в его области.

Сайлас взглянул украдкой на Мэг’Хара. Тот склонился над своими ретортами, что-то тихо бормоча. Сайлас вернулся к тексту. Последняя часть описывала подготовку пространства – сложнейшие геометрические схемы, которые нужно было выложить или выжечь, используя смеси, рецепты которых приводились тут же. И предупреждение, написанное иначе, корявым, торопливым почерком, будто добавочной рукой уже после основного текста:

«О зовущий, помни: вопрошай о том, что лежит в твоём сердце камнем. Ибо ответ обнажит не только истину, но и суть твоего вопроса, ответив на него. Цена ясности – твоя сокровенная тьма, выставленная на взор. И архидемон взирает без жалости».

Сайлас не знал последней фразы на странном языке, но общий смысл был ясен: это опаснейшая игра. Ритуал не даёт власти. Он даёт знание. А знание, как знал и Сайлас на своём опыте, может быть самой тяжкой ношей.

Он отложил перо. Перевод был почти закончен, оставалось лишь сверить несколько спорных символов. Он сидел, глядя на испещрённые его же почерком листы. В его груди, подо льдом, шевельнулось что-то похожее на предчувствие беды. Он только что перевёл инструкцию по открытию двери, за которой, возможно, сидел… кто-то вроде его отца? Существо того же порядка? Мысль была слишком огромной и чужеродной, чтобы её обдумать.

Но это было не его дело. Его дело – перевод. Он был инструментом. Инструмент не задаётся вопросом, для чего будет использована инструкция по обращению с ядом Хицелия. Он просто её переводит.

Он аккуратно сложил листы, выровнял края и поднялся. Звук его стула заставил Мэг’Хара обернуться. Золотистые зрачки сузились, увидев стопку бумаг в руках Сайласа и его сосредоточенное, бесстрастное лицо.

– Кха’зит, – голос Сайласа был ровным, лишённым всяких намёков на волнение, которое он только что подавил. – Перевод завершён. Тема… необычная. Ритуал призыва высшей сущности для консультации. Детализированный. По-видимому, подлинный.

Он протянул листы. Мэг’Хар медленно, почти не веря, взял их. Его взгляд скользнул по первой же строке перевода, и всё его существо замерло. Тишина в кабинете стала вдруг густой, заряженной, как перед грозой. Для Мэг’Хара эти листы были не просто текстом. Это был ключ. Ключ, который Сайлас, сам того не ведая, только что выковал из обсидиана и чернил.

И Сайлас, стоя перед ним, видел, как в глазах змея-демонолога, обычно таких холодных и расчётливых, вспыхивает тот самый, ненасытный огонь, ради которого он и жил. Огонь человека, стоящего на пороге величайшей аудиенции в своей жизни.

Мгновение, которое последовало за его словами, было наполнено не возбуждением, а напряжённой, почти подозрительной тишиной. Огонь в глазах Мэг'Хара не погас, но сменился холодным, аналитическим блеском. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком… вовремя. После вчерашнего нападения, после стычки с дочерью, после его собственных мучительных раздумий о пределах камбиона – и вот, на стол ложится прямое руководство к высшему источнику ответов.

– Правда? – произнёс Мэг'Хар, и его голос был низким, без интонации. – Оригинал. Дай сюда.

Это был не приказ рабовладельца, а требование коллеги-учёного, проверяющего источник. Сайлас молча повернулся, взял с тумбы тяжёлую обсидиановую плиту и осторожно, двумя руками, перенёс её на основной стол Мэг'Хара, отодвинув колбы и приборы.

Мэг'Хар склонился над скрижалью, его пальцы с тонкими, острыми ногтями легли на холодный камень по обе стороны от текста. За годы его знание демонического языка из поверхностного знакомства эрудита превратилось в глубокое, структурированное понимание специалиста. Он мог читать договоры, трактаты по анатомии низших тварей, исторические хроники Падших Городов. Но язык демонов высокого сословия – а именно к такому относился текст призыва – был иным. Он был полон аллегорий, самореференций, смысловых слоёв, где одно слово могло означать и «пламя», и «память», и «наказание» в зависимости от контекста, известного только носителям их культуры. Именно здесь был незаменим Сайлас. Его понимание было не выученным, а врождённым. Он не переводил – он интерпретировал суть.

Мэг'Хар водил взглядом по строке за строкой, его губы беззвучно шевелились, сверяя знакомые ему корни слов с изощрёнными грамматическими конструкциями. Он видел знакомые ему архаичные обозначения для «крови-ключа» и «воли-дрожи». Видел последовательность действий, начинающуюся с очищения пространства «пеплом отринутых клятв» – явный указатель на сложный алхимический процесс. Его собственный перевод был грубее, туманнее. Он улавливал скелет ритуала: приготовить место, собрать редкие компоненты, произнести слова силы. Но в версии Сайласа скелет обрастал плотью и кровью. Там, где Мэг'Хар видел «призвать высшее присутствие», Сайлас выводил «установить резонансный канал с архитектором молчания, соблюдая протокол не-вмешательства». Где Мэг'Хар читал «задай вопрос», Сайлас переводил «сформулируй сущностный парадокс, требующий разрешения».

Именно эта разница – между общими чертами и хирургически точными инструкциями – и убеждала Мэг'Хара. Подделка была бы либо примитивной, понятной ему полностью, либо настолько заумной, что не имела бы внутренней логики. То, что он держал в руках, было сложным, последовательным и, что самое главное, опасно-осмысленным. Предупреждение в конце, та самая приписка о «цене ясности», заставила тонкую складочку появиться у него на переносице. Это было правдоподобно. Высшие сущности не раздают мудрость за просто так. Они взимают плату с самой сути вопрошающего.

Он долго молчал, переходя от оригинала к переводу и обратно, проверяя ключевые места. Наконец, он откинулся назад, оторвав взгляд от камня. Его золотистые зрачки были сужены до щелочек, а в них горел уже не просто интерес, а трезвая, почти пугающая решимость.

– Да, – произнёс он, больше себе, чем Сайласу. – Это оно. «Установление канала с архедемоном посредством инверсной геометрии и сущностного залога». Теории о подобном существовали, но полных текстов… – Он провёл рукой по переводу, почти с благоговением. – Это подлинник. Или мастерская копия с утраченного оригинала. Не важно. Важен процесс.

Он поднял взгляд на Сайласа, и в его лице было странное сочетание: учёный, оценивающий идеальный инструмент, и человек, осознающий, что этот инструмент только что вручил ему динамитную шашку.

– Ты понимаешь, что ты только что перевёл, шкар? – спросил Мэг'Хар, его голос стал тише.

Сайлас стоял неподвижно. Его собственный внутренний холод снова сомкнулся, гася вспышку интеллектуального азарта.

– Руководство по призыву. Высокоуровневое.

– Не просто «призыв», – поправил Мэг'Хар. – Это не вызов слуги. Это… запрос на аудиенцию. К самому источнику знаний, с которым я состою в договоре. Только на несравнимо более высоком уровне. – Он отодвинул скрижаль и взял в руки листы перевода, будто они были сделаны из тончайшего стекла. – Ответы, Сайлас. Прямые ответы. На вопросы о природе силы, о происхождении… феноменов.

Последнее слово он произнёс, глядя прямо на Сайласа. Вопрос о камбионе, о его отце, о его истинном потенциале и ограничениях – всё это теперь можно было адресовать напрямую архедемону. Цена, согласно тексту, будет ужасна. Но Мэг'Хар был готов платить. Ради знания. Ради контроля. Ради того, чтобы наконец-то понять, какое именно чудовище он вырастил в своей лаборатории и как заставить его служить дому Эш’Шахара в полную силу.

– Твоя работа сегодня бесценна, – сказал Мэг'Хар, и в его тоне впервые прозвучало что-то отдалённо похожее на искреннее, безличное признание. Не благодарность рабу, а констатация факта учёным. – Теперь иди. Мне нужно… подготовиться. И подумать над формулировкой вопроса.

Его взгляд уже был прикован к схемам и спискам компонентов на бумаге. Он мысленно уже был в лаборатории, сверяя ингредиенты со своей коллекцией редких материалов. Сайлас, со своей внезапно ставшей ненужной точностью перевода, был теперь просто тенью в комнате.

Сайлас склонил голову в молчаливом поклоне и развернулся, чтобы уйти. На пороге он на миг задержался, бросив последний взгляд на спину Мэг'Хара, склонившегося над его переводом с таким жадным вниманием. В его груди, под вечным льдом, шевельнулось смутное, холодное предчувствие. Он только что дал своему хозяину не просто ключ. Он дал ему адрес. И теперь кто-то – или что-то – неизмеримо более древнее и могущественное, чем Мэг'Хар, чем Слан, чем весь этот дом, получило приглашение явиться.

***

Яркий, почти белый свет раннего андрагорского утра врывался в покои Слан, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, тяжёлые шёлковые покрывала и саму хозяйку комнаты.

Лара переступила порог, завершив свой краткий, тягостный перерыв после завтрака. Её обязанности были чёткими: когда у шкаров заканчивалось личное время, она должна была быть рядом с госпожой. Телохранитель, служанка, тень.

Она ожидала застать Слан за разбором последствий утреннего нападения, за изучением отчётов стражи или в мрачном раздумье. Вместо этого её встретила картина, одновременно привычная и сегодня отчего-то особенно натянутая.

Слан стояла спиной к огромному зеркалу в резной раме, повернув голову, чтобы рассмотреть своё отражение через плечо. На ней не было ни халата, ни платья. Только изысканное нижнее бельё – тончайшие кружева цвета старого золота и чёрного шёлка, которое скорее обозначало, чем скрывало линии её тела. На широкой кровати, сброшенные небрежной грудой, лежали другие варианты: алые, как свежая кровь, иссиня-чёрные, как ночное небо, нежно-перламутровые. Каждое – маленький шедевр портновского и соблазнительного искусства.

Услышав шаги, Слан обернулась. Увидев Лару, её лицо не выразило ни смущения, ни удивления. Напротив, на нём расцвела оживлённая, почти девичья улыбка, искренняя в своём эгоцентризме.

– А, вот и ты! Не двигайся, как раз нужен свежий взгляд. Я замучилась выбирать.

Её голос звучал легко, без следов утреннего гнева или страха. Как будто перестрелка с наёмниками и ледяная казнь во дворе были просто дурным сном, уже позабытым.

Лара, автоматически закрыв за собой дверь, сделала пару шагов вглубь комнаты. Она не смутилась. За годы их сложной «дружбы» Слан не раз привлекала её как доверенное лицо для выбора нарядов, включая и весьма откровенные. Для Слан это было естественно: Лара была продолжением её мира, живым манекеном со вкусом. А у Лары уже сложилось своё понимание: раз Слан обзавелась официальным, пусть и политическим, гаремом из двух мужей-нагов из соседних домов, такие туалеты и настроения были частью её… релаксации. Способа сбросить напряжение после скучных аудиенций и интриг.

«Выбирает, для кого из них сегодня. Или для обоих, – с прохладной внутренней констатацией подумала Лара. – Хоть как-то отвлечётся от утреннего кошмара. И от мыслей о…» Мысль о Сайласе, о его бегстве, тут же нахлынула, но Лара тут же задавила её, надевая привычную маску почтительной, но вовлечённой подруги. Это была знакомая, отработанная роль. Безопасная.

– Золото с чёрным, – сказала Лара, её взгляд скользнул по Слан с профессиональной оценкой. Тон её был ровным, деловым. – Слишком… официально для интимного вечера. Напоминает герб дома, а не настроение.

Слан рассмеялась, коротко и звонко.

– Вот! Именно! Я так и чувствовала, но не могла сформулировать. – Она скользнула к кровати, её движения были плавными и грациозными, и подняла другой комплект – кроваво-алый, состоящий из дерзких лент и стратегически размещённых кружев. – А это? Слишком крикливо? Слишком… очевидно?

Она примерила его взглядом, прижимая к себе, и повернулась к Ларе.

Лара, скрестив руки на груди, немного наклонила голову.

– Для Ха’ссара – слишком. Он ценит намёк. Для Тор’кана… ему, кажется, всё равно, был бы повод. Но если хочешь именно «очевидно»… то да, этот идеален. Он не оставляет места для двусмысленности.

– О, я уже прошла этап двусмысленностей с ними, – с лёгким презрением в голосе отозвалась Слан, отбрасывая алый шёлк назад на кровать. Её пальцы потянулись к перламутровому комплекту, почти белому, призрачному. – Мне сейчас нужно не двусмысленность, а… ясность. Чистота впечатления. Но чтобы при этом заставляло задуматься. Чтобы запомнилось.

Она приложила воздушную ткань к коже, и её золотые глаза в зеркале стали задумчивыми, почти мечтательными. Но в этой мечтательности была стальная, цепкая хватка.

Лара наблюдала, и внутри её начало шевелиться холодное, тревожное предчувствие. Этот выбор, эти слова… Они выходили за рамки привычной игры с надоевшими мужьями.

– Ясность – это риск, – осторожно заметила Лара, подбирая слова. – Тот, кто увидит, может понять всё буквально. Или… не понять ничего, испугавшись этой самой ясности.

Слан медленно повернулась к ней. Её лицо было серьёзным, но в уголках губ играла та самая, хитрая, одному ей ведомая улыбка.

– А ты как думаешь, моя серебряная тень? – спросила она, и её голос стал тише, интимнее. – Стоит ли рисковать ясностью с тем, кто, возможно, никогда не видел ничего подобного? Кто может счесть это… чудом? Или кошмаром?

Лара замерла. Воздух в комнате вдруг показался ей спёртым. Зеркало, наряды, полуобнажённая Слан – всё это сложилось в чёткую, пугающую картину. Это был уже не совет подруги. Это был звук охотничьего рога. И она только что поняла, на какого именно зверя открылся сезон.

Слан смотрела на своё отражение в перламутровом шёлке, но её взгляд был далёк, обращён внутрь себя, к какому-то навязчивому, сладостному образу.

– Ясность… – повторила она задумчиво, и её голос приобрёл мечтательную, почти певучую интонацию. – Да, риск. Но иногда игра стоит свеч. Особенно когда приз – единственный в своём роде.

Она отпустила ткань и повернулась к Ларе полностью. В её золотых глазах горел теперь не просто каприз или хитрость, а откровенная, не скрываемая более одержимость.

– Знаешь, Лара, мой гарем – это пыль. Политическая пыль. Ха’ссар и Тор’кан – удобные пешки, не более. Они никогда не были… желанными. – Она сделала паузу, подбирая слова, и её лицо осветилось странной, почти нежной улыбкой при воспоминании. – Но есть один. Тот, кто должен был быть первым. Единственный, кого я хотела с самого начала. Помнишь? В лаборатории отца. Когда я вернулась домой.

Лара помнила. Холодный камень сдавил её грудь. Она стояла неподвижно, не в силах пошевелиться, слушая, как её худший страх обретает голос.

– Он тогда был таким… тихим. Серьёзным не по годам. Стоял там, бледный, в своём сером балахоне, и смотрел на нас. А эти глаза… – Слан прикрыла веки на секунду, будто наслаждаясь картиной. – Чёрные, с пылающими пентаграммами. Все шарахались, боялись. А я… я увидела в них не уродство. Я увидела красоту. Древнюю, чужую, пугающую красоту. Как узор на редкой ядовитой змее или на лезвии забытого клинка. Я тогда поняла – он мой. Он должен быть в моей коллекции. Первым. Самым ценным.

Она открыла глаза, и в них бушевала жадность.

– Но отец умолял подождать. Говорил, он слишком молод, нестабилен, что нужно время… И я ждала. Ждала столько лет. А теперь… теперь он стал только лучше. Выше. Сильнее. Эти скучные черты мальчика отточились, стали острыми, элегантными. А глаза… те же самые. Они до сих пор сжигают меня, когда он на меня смотрит. Или делает вид, что не смотрит.

Слан подошла к Ларе вплотную. От неё пахло дорогими духами и возбуждением.

– Мне тяжело, Лара. Невыносимо тяжело сдерживаться. Видеть его каждый день, знать, что он тут, под одной крышей, и не… не трогать. Но сегодня ночь всё изменит. Я не просто закажу его к себе, как вещь. Нет. – Её голос снизился до страстного шёпота. – Я хочу вскружить ему голову. Хочу, чтобы он смотрел на меня не как на хозяйку, а как на женщину. Хочу, чтобы этот ледник в его глазах растаял от желания. Чтобы он сам захотел быть со мной. Чтобы он жаждал моего прикосновения, моего внимания… моей милости. Я хочу, чтобы он принадлежал мне не по приказу, а по собственному, пылающему желанию. Понимаешь?

Каждое слово било по Ларе, как молот по наковальне. Перед её внутренним взором встал образ Сайласа – не того холодного инструмента, а того мальчика из пустыни, чья рука сжимала её руку в темноте. И теперь на него, на её брата, её «шесс-кха», с таким сладострастным голодом смотрела эта… эта змея в человеческом облике. Она говорила не о политике, не об активе. Она говорила о желании. Самом примитивном, самом собственническом. И она была уверена в своей победе. У неё была власть, красота, статус, умение соблазнять. А у него… что у него было? Годы самоистязания, ледяная скорлупа.

Ревность вспыхнула в Ларе белой, яростной вспышкой. Это была не просто ревность сестры. Это было что-то более тёмное, более острое, сплетённое из лет странной зависимости, детской привязанности, выросшей во что-то необъяснимое, и абсолютного, животного ужаса потерять его таким, самым чудовищным образом. Потерять не для смерти, а для неё. Для её ласк, её владения, её извращённой игры в любовь.

Но вместе с ревностью пришло и бессилие. Глухое, давящее, как камень на груди. Что она могла сделать? Запретить? Она – шкар, пусть и привилегированный. Предупредить Сайласа? Он оттолкнёт её, убежит ещё дальше, а Слан узнает о предательстве и уничтожит её. Убить Слан? Это была бы мгновенная смерть для них обоих и крах всего дома.

Она стояла, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, её лицо под маской подруги было застывшей маской ужаса и ярости. Она не могла даже вымолвить ничего, что не выдало бы весь этот ураган внутри. Она могла только слушать, как её мир методично, с сладострастными подробностями, рушится.

– Ты молчишь, – заметила Слан, и её взгляд стал проницательным, оценивающим. – Не одобряешь? Или… ревнуешь? – Последнее она произнесла с лёгкой, играющей ухмылкой, как будто шутила. Но в её глазах светился холодный интерес. Ей нравилось это. Нравилось провоцировать, владеть ситуацией, владеть даже эмоциями своей «подруги».

Лара заставила себя сделать вдох. Заставила разжать челюсти.

– Я… я думаю о его реакции, – выдавила она, и её голос прозвучал хрипло. – Он не… не привык к такому. Он может испугаться. Сделать что-то… необдуманное.

– О, я надеюсь на это! – воскликнула Слан, и её глаза загорелись. – Надеюсь, он выйдет из своей скорлупы. Проявит хоть какую-то эмоцию. Гнев, страх, страсть – неважно. Лишь бы это было настоящее. А уж я направлю эту энергию в нужное русло. – Она снова повернулась к зеркалу, поправляя прядь волос, уже видя в отражении не просто себя, а себя рядом с ним. – Всё будет идеально. А ты, моя дорогая, поможешь мне подготовиться. Ведь кто, как не ты, знает его лучше всех?

Глава 39

Лара стояла, ощущая, как почва уходит из-под ног. Слова Слан висели в воздухе отравленным облаком. «Кто, как не ты, знает его лучше всех?» Это не было доверием. Это был ультиматум, обёрнутый в бархат дружбы. Её принуждали быть соучастницей. Пособницей в этом… насилии над душой Сайласа.

– Я… – начала Лара, и голос её предательски дрогнул. Она сглотнула, заставила себя говорить ровнее, холоднее, в тон Слан. – Я знаю его как шкара. Как инструмент. Не как мужчину. Я не могу сказать, что ему… вскружит голову.

– Но ты знаешь, что его пугает, – парировала Слан, не отрывая восхищённого взгляда от своего отражения. – Знаешь, что его злит. Знаешь его слабые места. Ту самую… человеческую сердцевину, которую мой отец так и не смог выжечь до конца. – Она обернулась, и её улыбка стала острой, как лезвие. – Вот это мне и нужно. Ключик. Чтобы открыть его не силой приказа, а намёком, жестом, словом. Чтобы он почувствовал, что я его понимаю. Что я вижу в нём не просто камбиона. А его.

Лара чувствовала, как её тошнит. Слан говорила о его боли, его страхах, его изоляции как об инструментах соблазна. Она хотела использовать самые глубокие раны Сайласа, чтобы привязать его к себе. Это было чудовищнее любого физического насилия.

– Он не доверяет никому, – тихо сказала Лара, и это была правда, которая жгла её изнутри. – После… после всего. Он замкнулся. Он видит угрозу в любой близости.

– Прекрасно! – воскликнула Слан, и в её восклицании слышалось почти детское восхищение. – Значит, я буду первой, кому он позволит приблизиться. Первой, кому он… откроется. Это же идеально! – Она схватила Лару за руки, её пальцы были прохладными и цепкими. – Ты должна мне помочь, Лара. Подсказать, как не спугнуть. Что сказать. Как посмотреть. Ты же хочешь, чтобы он был счастлив? Ну, или чтобы он хотя бы перестал быть этим ледяным призраком?

Вопрос был ударом ниже пояса. Да, она хотела, чтобы он перестал быть ледяным призраком. Но не для того, чтобы он стал игрушкой в постели Слан! Она хотела вернуть своего сводного брата. А Слан предлагала ей стать сводней в обмен на его временное «оживление».

Бессилие накрыло её с новой силой. Отказ? Это означало бы не просто неповиновение. Это означало бы, что Слан заподозрит её в личной заинтересованности. А это… это было бы смертельно опасно. Для них обоих. Согласие? Это было бы предательством. Предательством той клятвы, что они дали друг другу в пустыне, предательством самой сути их связи «шесс-кха».

– Я… попробую вспомнить, – прошептала Лара, опуская глаза. Это была не капитуляция. Это была тактика выживания. Отсрочка. – Но это было давно. Он изменился.

– Конечно, изменился! Стал ещё интереснее! – Слан отпустила её руки, удовлетворённая. Она решила, что получила согласие. – У тебя есть время до вечера. Вспоминай. А я… я выберу самый беспроигрышный вариант. Что-то между намёком и ясностью. – Она снова уткнулась в свою груду шёлка, уже с новым, деловым азартом.

Лара отступила на шаг, потом на другой, будто отползая от хищницы, занятой добычей. Ей нужно было воздуха. Нужно было думать. Но мозг отказывался работать, захлёстываемый волнами паники и той чёрной, едкой ревности, которая разъедала всё внутри.

Она вышла в коридор, прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза. Перед ней стояли два образа: Сайлас в перламутровом полумраке покоев Слан, его устрашающие глаза, полные смятения и пробуждающегося желания. И Сайлас в столовой, бледный, с бегущим от неё взглядом, говорящий «Цела?» таким тоном, словно это было последнее, что он мог себе позволить.

Она не могла позволить первому случиться. Но как остановить второе? Как спасти его от Слан и от самого себя?

Внезапно, сквозь панику, пробилась ледяная, отчаянная мысль. Отец. Мэг'Хар. Он не отдаст Сайласа просто так. Он вложил в него годы исследований. Он считает его своим главным активом, своей тайной. Он видел его силу. Разве он позволит Слан испортить инструмент, вложив в него непредсказуемую, эмоциональную переменную? Разве он захочет делить контроль?

Это был тонкий, опасный лезвие. Настроить отца против дочери. Но другого выхода не было. Если она не успеет предупредить Сайласа, если не сможет достучаться до него сама… то последней надеждой оставался циничный расчёт Мэг'Хара. Надежда, что его жажда знания и контроля окажется сильнее, чем желание дочери поиграть с новой живой игрушкой.

Лара открыла глаза. В них не осталось и следа от слёз или растерянности. Было только холодное, ясное отчаяние и решимость играть в самую грязную игру в своей жизни. Она оттолкнулась от стены и пошла не в свои покои, а в сторону кабинета Мэг'Хара. Ей нужен был предлог, чтобы увидеть его. Чтобы осторожно, очень осторожно, посеять семя сомнения. Чтобы дать ему понять, что планы его дочери угрожают не просто морали, а ценности его самого важного эксперимента.

Она шла, и каждый шаг отдавался в ней гулким эхом: она предавала Слан. Ту, что назвала её «серебряной подругой». Ту, чьей милостью она жила все эти годы. Но в сердце, закованном в лёд страха и ревности, не оставалось места для сожалений. Там был только Сайлас. И его нужно было спасти, даже если для этого придётся встать на путь самой изощрённой измены.

Коридор, ведущий в кабинет Мэг'Хара, был пуст и тих, но не так, как обычно. В воздухе висело не просто сосредоточенное молчание учёного, а какое-то приглушённое, деятельное оживление. Лара, подойдя к тяжёлой двери, услышала за ней не привычное шуршание страниц, а мягкие, поспешные шаги, звон стекла, лязг металлического замка.

Она постучала – два чётких, почтительных удара. Пауза затянулась на несколько секунд, слишком долго для обычно мгновенной реакции Мэг'Хара.

– Войди, – наконец раздался его голос. Он звучал отрывисто, натянуто.

Лара отворила дверь. Картина, предстающая перед ней, была непохожа на обычный беспорядок учёного.

Мэг'Хар не сидел за столом. Он стоял у открытых тумб с реагентами, его руки были заняты: в одной он держал небольшую свинцовую шкатулку, в другой – склянку с веществом цвета запёкшейся крови, которое при свете ламп отдавалось тусклым, зловещим блеском. На главном столе, обычно заваленном книгами, теперь лежали разложенные в строгом порядке предметы: кусок мела необычного сине-чёрного оттенка, свёрток из серебристой кожи, несколько кристаллов, испещрённых внутренними трещинами, и – что заставило сердце Лары на миг замереть – длинный, тонкий стилет из чёрного, матового металла, похожего на кость. Воздух был густ от запахов – не только книжной пыли и трав, но и едкой серы, озона, сладковатой падали и чего-то горького, как полынь.

Мэг'Хар обернулся. Его золотистые зрачки сузились при виде Лары, в них мелькнуло не раздражение, а что-то вроде стремительной переоценки обстановки. Он быстро, почти незаметно, отодвинул свинцовую шкатулку вглубь тумбы и закрыл дверцу.

– Лара. Не время для докладов. Что тебе нужно?

Лара, застигнутая врасплох этой необычной активностью и арсеналом на столе, на секунду потеряла дар речи. Её взгляд скользнул по стилету, по кристаллам. Это не было похоже на обычные алхимические изыскания. Это выглядело как… подготовка к чему-то серьёзному. К ритуалу. Но какому? И к чему тогда стилет?

Она собралась, заставив себя оторвать взгляд от стола и встретить холодный, оценивающий взгляд Мэг'Хара.

– Кха’зит, я… я беспокоюсь насчёт кха’зит Слан, – начала она, твёрдо решив придерживаться своего плана. – После утренних событий её настроение… нестабильно. Она замышляет что-то. Что-то, что может повлиять на безопасность дома. На ваш… проект.

Она сделала акцент на последнем слове, надеясь, что он поймёт намёк на Сайласа.

Мэг'Хар внимательно смотрел на неё, его лицо было непроницаемой маской. Он не удивился, не рассердился. Он просто слушал, будто сверяя её слова с какими-то своими внутренними расчётами.

– Кха’зит Слан – хозяйка дома. Её желания – закон, – произнёс он ровно, но в его тоне не было ни капли убеждённости. Это была формальность.

– Да, – поспешно согласилась Лара. – Но её нынешнее желание… Оно может нарушить хрупкое равновесие. Она хочет… заполучить Сайласа. Не как актив, а как… – она с трудом вынудила себя сказать это, – как мужчину. Сегодня ночью. Она настроена очень решительно.

Она ждала вспышки гнева, холодного возмущения, прагматичных вопросов. Но Мэг'Хар лишь медленно кивнул, как будто услышал подтверждение давней догадки. Его взгляд скользнул к стилету на столе, а затем вернулся к Ларе. В его глазах не было тревоги за «проект». Был холодный, безжалостный расчёт.

– Интересно, – сказал он. – И ты пришла ко мне, чтобы… предупредить? Или искать защиты?

– Чтобы предупредить, кха’зит, – честно ответила Лара. – Его эмоциональная стабильность… Если она будет нарушена таким образом, последствия могут быть непредсказуемы. Он может стать неконтролируемым. Или сломаться окончательно. – Она вложила в голос всю возможную убедительность, играя на его главной заботе – контроле над уникальным образцом.

Мэг'Хар молчал несколько долгих секунд. Он смотрел на неё так, будто видел не только её, но и что-то за её пределами. Видел своего одержимую дочь, видел камбиона в своей лаборатории, видел предметы на столе. Видел, возможно, то самое «ограничение», о котором говорил архедемону.

– Твоя преданность дому… трогательна, Лара, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, металлическая нота. – Но не беспокойся. Равновесие будет сохранено. Никакие… эмоциональные эксперименты кха’зит Слан не нарушат главного курса. Я всё держу под контролем.

Его слова должны были успокоить. Но они прозвучали как приговор. Как будто он уже принял какое-то решение, которое разрешит все проблемы разом – и одержимость дочери, и нестабильность камбиона. И его взгляд, брошенный на стилет, придавал этим словам зловещий, двойной смысл.

– Теперь иди, – приказал он, и в его тоне не осталось места для обсуждения. – У меня сегодня… важная работа. Очень важная. И тебе, и всем остальным, лучше не беспокоить меня до завтра.

Лара почувствовала ледяной укол страха. Этот «контроль», о котором он говорил… он не был направлен на то, чтобы остановить Слан. Он был направлен на что-то другое. На что-то, для чего нужен этот чёрный стилет и кристаллы, похожие на застывшую боль.

Она поклонилась, не в силах больше ничего сказать, и вышла, чувствуя, как тяжёлая дверь закрывается за её спиной с окончательным щелчком.

Она стояла в коридоре, ещё более напуганная и растерянная, чем до разговора. Она пришла бороться с одной угрозой, а столкнулась с другой – загадочной, молчаливой и, судя по приготовлениям Мэг'Хара, куда более смертоносной. Теперь над Сайласом нависли не только похотливые руки Слан, но и холодный, расчётливый взгляд его хозяина, окружённый ритуальными предметами. И она, как и прежде, была бессильна понять, какая из этих двух опасностей страшнее, и как защитить его от обеих.

Возвращаясь в покои Слан, Лара чувствовала, будто идёт по краю пропасти. С одной стороны – навязчивая, пожирающая ревность и страх Слан. С другой – ледяная, непостижимая угроза со стороны Мэг'Хара. Между ними – Сайлас, застывший в своём одиночестве, не подозревающий, что стал яблоком раздора в игре, ставки в которой – его душа и, возможно, жизнь.

Она снова вошла в комнату, где теперь царил вечерний полумрак. Слан, уже облачённая в выбранный ею наряд – тот самый, перламутровый и призрачный, – стояла у окна, зажигая аромалампу с густым, снотворным запасом. Она обернулась, и её лицо осветилось оживлённой улыбкой.

– Вот и ты! Ну что, вспомнила что-нибудь? Какой-нибудь секретик? Фразу, которой его можно разжалобить? Или, может, он что-то коллекционирует? – Она говорила быстро, с азартом охотницы, готовящей приманку.

Лара остановилась на пороге, её пальцы впились в дверной косяк. Вид Слан, такой уверенной, такой поглощённой своей мелодрамой на фоне настоящей, непостижимой опасности, вызвал в ней внезапную, почти истерическую ярость. Но она сдержала её, превратив в холодную, отчаянную решимость.

– Слан, – начала она, и её голос прозвучал непривычно твёрдо, без подобострастия. – Я хочу поговорить с тобой. Не как служанка. Как… как та, кому ты когда-то доверила свою безопасность.

Улыбка на лице Слан померкла, сменившись лёгким удивлением и настороженностью. Она отложила щипцы для углей.

– Говори. Но только если это не очередное нытьё о том, какой он «несчастный».

– Это о том, что он опасный, – прямо сказала Лара, делая шаг вперёд. – Не «несчастный». Опасный. Ты видела сегодня утром. Ты видела, что он сделал с теми наёмниками. Он не человек, Слан. Он… монстр. – через боль произнесла Лара, но зная, что так нужно, – И этот монстр сегодня показал себя – он убил четырёх профессиональных бойцов в считанные минуты, с особой жестокостью. Что, если следующей станешь ты? В твоей спальне? Когда он будет растерян, напуган, когда его тронут так, как он не ожидает?

Она видела, как золотые глаза Слан сужаются, в них вспыхивает раздражение.

– Ты преувеличиваешь. Он под контролем. Он сделал то, что ему приказали.

– Его приказали отдать на растерзание! – выпалила Лара, теряя осторожность. – И он вернулся, облитый их кровью! Разве это нормальная реакция? Разве это признак стабильности? Он – дикий зверь, Слан. И ты хочешь помахать костью перед ним, думая, что это зажжёт в нём «страсть». Ты можешь зажечь совсем другое!

– Довольно! – голос Слан прозвучал резко, как удар хлыста. Вся её расслабленная, игривая поза исчезла. Она выпрямилась, и в её фигуре проступила вся власть Кха’зит, оскорблённой в своём праве и своём выборе. – Я устала слушать эти сказки. От отца, от тебя. Все вы видите в нём только угрозу, уродство, инструмент! А я вижу больше! Я вижу то, что вы ослеплены, чтобы разглядеть!

– Ты видишь то, что хочешь видеть! – не сдавалась Лара, хотя внутри всё сжималось от страха. – Ты строишь роман в своей голове, но объект твоего романа – это ледяная глыба с демоническими глазами, которая может в любой момент треснуть и похоронить тебя под собой!

– Заткнись!

Слан крикнула. Её лицо исказилось от гнева и… обиды. Глубокой, детской обиды, что её «подруга», не поддерживает её в этом самом важном, самом сокровенном желании. – Как ты смеешь?! Как ты смеешь указывать мне, что делать с моим имуществом? С тем, кто принадлежит этому дому, а значит, и мне! Я – Кха’зит Слан Эш’Шахара! Если я захочу, я разберу его на части и буду носить его кости как украшения! А если я захочу, чтобы он был в моей постели, он будет в моей постели! И твоё мнение, твои страхи гнусной служанки – Ничто!

Она тяжело дышала, её грудь вздымалась под тонким шёлком. В её глазах не было больше ни игривости, ни мечтательности. Была только ярость собственника, которому бросили вызов.

– Теперь убирайся, – прошипела она, указывая на дверь дрожащим пальцем. – Я не хочу тебя видеть. Ни сегодня. Ни завтра. Не появляйся, пока я сама не позову. И если ты посмеешь сказать хоть слово ему, предупредить его… клянусь клыком Василиска, я вырву твой язык и скормлю его гноллам за стенами города. Поняла? Исчезни!

Лара отступила на шаг, потом на другой. Её попытка, её отчаянная атака в лоб – провалилась с треском. Более того, она добилась обратного: теперь Слан была не просто одержима, она была оскорблена и готова на жестокость. А сама Лара оказалась отрезана, лишена доступа и к Слан, и, по сути, к любой возможности повлиять на ситуацию изнутри дома.

Она молча развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ней, но на этот раз это был не просто щелчок. Это был звук падающего засова. Звук её поражения.

Теперь она была одна. С одной стороны – разъярённая, решительная Слан, которая этой ночью точно осуществит свой план. С другой – загадочно молчаливый Мэг'Хар, окруживший себя ритуальными атрибутами и чёрным стилетом. И Сайлас, ничего не подозревающий, запертый между этими двумя полюсами надвигающейся катастрофы.

Лара прислонилась к стене в пустом коридоре, закрыла глаза почувствовав безвыходность и отчаяние. Она проиграла. И теперь могла только ждать, когда грянет буря, и надеяться, что её сводный брат сумеет пережить её – и не сломаться окончательно в объятиях одной или под ножом другого.

Она не слышала приближающихся шагов – они были слишком мягкими, привыкшими сливаться с тишиной дома.

Тень легла на неё. Лара вздрогнула и резко открыла глаза, инстинктивно выпрямляясь, готовясь к новой стычке – с охраной, с другой служанкой, с кем угодно.

Но перед ней стояла Майва. В руках у старшей служанки была корзина с бельём – видимо, предлог для передвижения по дому. Её кошачьи уши были прижаты назад не в агрессии, а в глубокой, усталой печали. Её глаза, всегда такие пронзительные, смотрели на Лару не с осуждением, а с тем же безмолвным пониманием, что и утром в столовой. За годы её взгляд стал мягче, но от этого – только тяжелее.

– Под дверью хозяйки не сидят, – тихо сказала Майва, не как выговор, а как констатацию грустного факта. – Особенно сегодня.

Лара сглотнула ком в горле. Её голос прозвучал сдавленно, хрипло:

– Она… она меня выгнала. И он… кха’зит Мэг’Хар… он тоже что-то готовит. Что-то… нехорошее. Я видела на его столе. Стилет. Кристаллы. Он сказал, что у него «важная работа». Я… я не знаю, что делать, Майва. Я ничего не могу сделать.

Последние слова сорвались шёпотом, полным отчаяния.

Майва поставила корзину на пол и без лишних слов опустилась рядом с Ларой на каменный выступ у стены. Её движение было медленным, усталым, но в нём не было ни капли нерешительности. Она не обняла Лару, не положила руку на плечо. Она просто села рядом, создавая своим присутствием тихую, прочную стену против всеобщего хаоса.

– Знаю, – просто сказала она. – Приказала подготовить покои. Цветы, вино, благовония особые… – Она вздохнула, и в этом вздохе была тяжесть всей системы, которую она охраняла и которая сейчас грозила раздавить тех, кого она невольно привязалась охранять по-другому. – Он придёт. Или его приведут.

– Я пыталась отговорить её. Она назвала меня… гнусной служанкой, – прошептала Лара, и слёзы навернулись на глаза, теперь уже от стыда и унижения.

– Ты ударила по её гордости. По её праву владеть. Этого она не прощает, тебе ли не знать… – Майва говорила без эмоций, просто объясняя механику мира, как объясняла бы устройство замка. – Теперь она будет действовать ещё жёстче, чтобы доказать, что права. И себе, и тебе.

Она помолчала, глядя в темноту коридора.

– А насчёт кха’зит Мэг’Хара… – Её голос стал ещё тише. – Это… тревожно. Он не из тех, кто суетится попусту. Если он что-то «готовит» с таким… арсеналом, значит, видит угрозу уровня дома. Или создаёт её.

Лара повернулась к ней, в глазах – мольба.

– Что мне делать?

Майва долго смотрела на неё, и в её взгляде шла борьба. Долг старшей служанки, стражницы порядка, кричал одно. А что-то другое, выросшее за годы наблюдения за этими двумя сломанными детьми, шептало другое.

– Тебе, дитя, сейчас нужно исчезнуть, – наконец сказала она твёрдо. – Умойся. Иди в свою комнату. Запрись. Не выходи до утра. Что бы ты ни слышала. – Она взяла Лару за подбородок, заставив встретить её взгляд. – Ты не должна быть здесь, когда его приведут. Ты не должна этого видеть. Для твоего же спокойствия. И для его.

Это был не приказ, а совет, выстраданный и горький. Лара понимала. Видеть, как его ведут в покои Слан… это сломало бы её окончательно. А любая её реакция могла спровоцировать ещё большую жестокость.

– А… а что будет? – чуть слышно спросила Лара.

– Я не знаю, – честно ответила Майва. – Но сидеть здесь и ждать – самое худшее, что ты можешь сделать. Иди.

Она мягко, но недвусмысленно подтолкнула Лару в сторону служебной лестницы, ведущей в комнаты для шкаров.

Лара, покорная, как автомат, сделала несколько шагов, потом обернулась.

– Майва… а ты?

Майва уже подняла свою корзину. Её лицо в полумраке было непроницаемым, но в глазах светилась решимость, чуждая её обычной роли бесстрастного исполнителя.

– У меня есть обязанности. И… вопросы. Кха’зит Мэг’Хар, например, не пришёл на ужин. Это не похоже на него. Как старшей служанке, мне стоит поинтересоваться, не нужна ли ему еда. – Она произнесла это ровным, деловым тоном, но Лара поняла. Это был предлог. Майва сама шла на разведку. Она тоже почувствовала угрозу в приготовлениях Мэг’Хара и решила действовать.

Их взгляды встретились на мгновение – взгляд отчаявшейся сестры и взгляд уставшей, но не сломленной хранительницы. Между ними пробежало молчаливое понимание. Они обе, каждая по-своему, вступили в игру, которая могла стоить им всего.

– Будь осторожна, – прошептала Лара.

Майва лишь чуть кивнула, а затем развернулась и пошла прочь, её тень растворилась в тёмном проёме коридора, ведущего в крыло Мэг’Хара.

Лара, оставшись одна, послушно направилась к лестнице. Теперь внутри было только холодное, тяжёлое ожидание и слабая, дрожащая надежда на то, что Майва, эта молчаливая, уставшая женщина, увидит то, что она не увидела, и сможет сделать то, чего не смогла она.

Глава 40

Тьма в коридорах высокого крыла Мэг'Хара была иной – не просто отсутствием света, а сознательно сохранённой тишиной и прохладой, будто само пространство здесь дышало медленнее, экономя силы для сложных мыслей. Майва двигалась по нему беззвучно, её мягкие кожаные тапочки не оставляли следов на отполированном камне. В руках она несла скромный поднос – кувшин остывшего чая, чашку, пару лепёшек. Жалкий предлог, но формальный. «Кха’зит не пришёл на ужин. Долг служанки – проверить».

Через тяжелую багровую занавесь кабинета Мэг’Хара не просачивалось света. Она прислушалась – ни звука. Ни привычного скрипа пера, ни шуршания страниц, ни мерного поскрёбывания чешуи о пол. Тишина была абсолютной и неестественной.

Выждав время, она отодвинула занавесь и вошла внутрь.

Кабинет был погружён во мрак. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, выхватывал лишь очертания гигантского стола, пустого кресла, полок, уходящих в темноту. Воздух был спёртым, пахло пылью, чернилами и чем-то ещё – едва уловимым, горьковатым, как сушёный корень. Мэг'Хара не было.

Но её кошачьи глаза, приспособленные видеть в полутьме, уловили несоответствие. Всюду бардак, множество колб разбросанных, будто что-то яро искали. Обычно кха’зит бережно относится к своим материалам, но, видимо, не сегодня. В глубине комнаты, там, где стена обычно казалась сплошной панелью из тёмного дерева, зияла чёрная щель. Дверь. Та самая, что всегда была заперта, к которой у неё не было и никогда не должно было быть доступа. Сейчас она была приоткрыта на палец. Из щели тянуло потоком воздуха – холодным, сырым, несущим запахи влажного камня, металла, кислоты и того самого горького корня, но теперь в тысячу раз сильнее.

Сердце Майвы замерло, а затем забилось глухими, тяжёлыми ударами. Любопытство старшей служанки, велевшее проверить настрой в доме, столкнулось с животным инстинктом, кричавшим, что за этой дверью лежит нечто, выходящее за рамки её обязанностей и понимания. Но мысли о Ларе, о её отчаянии, о тревожных намёках на «приготовления» Мэг'Хара перевесили. Она поставила поднос на ближайший столик.

Беззвучно, став тенью среди теней, она скользнула через комнату. Её пальцы коснулись холодной деревянной поверхности двери. Она не скрипнула, отъехав в сторону на хорошо смазанных, скрытых петлях. За порогом зияла пустота и уходили вниз крутые каменные ступени, тонувшие в непроглядной темноте.

Для человеческих глаз это была бы слепая яма. Но глаза Майвы, с их вертикальными зрачками, уловили слабый, призрачный отсвет далеко внизу – синеватое, болезненное свечение, отбрасывающее на ступени длинные, искажённые тени. И звук. Не голос, а низкое, монотонное бормотание, прерываемое редкими, чёткими щелчками и звоном стекла.

Она не стала колебаться. Спуск был долгим. Камень под ногами был шершавым, ледяным. С каждым шагом запахи усиливались, становясь почти осязаемыми: серный дух, сладковатая вонь гниения, острый запах озона, перебивающий всё, и под ним – густой, тяжёлый аромат редких, дорогих и, без сомнения, опасных трав. Воздух становился влажным, давящим.

Наконец ступени закончились, выведя её в небольшой каменный предбанник. Перед ней была ещё одна дверь, теперь железная, с глазком. Она была приоткрыта. Именно оттуда лился синеватый свет и доносились звуки.

Майва приникла к щели, затаив дыхание.

Пространство за дверью было просторной, сводчатой лабораторией. Её глаза, привыкшие к темноте, мгновенно схватили детали: ряды полок с призрачно светящимися склянками, сложные аппараты из стекла и бронзы, тигли, реторты. В центре, на чёрном сланцевом полу, был выложен сложный, многослойный круг. Он состоял из концентрических колец: внутреннее было выложено блестящим, похожим на ртуть порошком, следующее – мелкими, резными костями, внешнее – высушенными, скрюченными растениями неземного вида. По периметру горели чаши с синим пламенем, не дававшим тепла, но отбрасывавшим те самые леденящие тени.

Внутри круга, спиной к ней, стоял Мэг'Хар. Он был без верхнего халата, в простой тунике. В его руках был не стилет, как видела Лара, а длинная, тонкая палочка из чёрного обсидиана. Он водил ею над кругом, и на кончике палочки вспыхивали и гасли крошечные искры того же синего цвета. Его бормотание было не на змеином, а на том самом, гортанном, переливчатом языке, который она слышала лишь краем уха, когда он разговаривал с Сайласом о его переводах. Демоническом.

На маленьком столике рядом с кругом лежали предметы, которые Лара видела утром в его кабинете: кристаллы с трещинами, свёрток из серебристой кожи. И стилет. Он лежал отдельно, на чистом чёрном бархате, и его матовое лезвие, казалось, впитывало в себя синий свет, становясь пятном ещё более глубокой тьмы.

Это был не просто алхимический эксперимент. Это было приготовление. Тщательное, выверенное, несущее в себе тяжесть веков и смертельную серьёзность. Майва, прослужившая в этом доме два десятилетия, видевшая многое, поняла сразу: то, что происходило в подвале, было не просто «важной работой». Это был ритуал. И судя по масштабу, по концентрации Мэг'Хара, по самому факту сокрытия – ритуал не просто опасный, а судьбоносный. Тот самый, к которому, возможно, вёл перевод Сайласа.

Майва не двинулась с места. Древний инстинкт арыси, призывающий затаиться при виде сверхъестественной опасности, сработал безупречно. Она вжалась в тень арочного проёма, слившись с холодным камнем, замедлив дыхание до почти неощутимого. Её сердце стучало где-то в горле, но разум был холоден и ясен – она должна видеть. Она должна понять, какое именно проклятие готовит Мэг'Хар под сводами своего дома.

Ритуал достигал апогея. Бормотание Мэг'Хара стало громче, отрывистее, превратившись в чеканную, повелительную речь. Он поднял обсидиановую палочку над головой, и синие искры с её кончика сплелись в пылающую дугу, соединившую все чаши с холодным пламенем. Воздух в лаборатории загудел, низко и гулко, как струна огромного инструмента. Тут и пригодился тот самый стилет, которым змей порезал себе ладонь и излил кровь в неглубокую медную чашу.

И тогда, среди потока чуждых, гортанных слов, Майва уловила одно. Оно прозвучало как удар гонга, отчётливо и ясно сквозь весь прочий шум: «Ноктикула».

В тот же миг синее пламя в чашах вспыхнуло ослепительно-белым и тут же погасло, оставив после себя резкий, удушающий запах серы, который ударил в ноздри, как физический удар. По коже Майвы пробежал ледяной, противоестественный ветерок – он дул не из одной точки, а словно исходил из самого воздуха, из каждого угла комнаты, заставляя ёжиться и пламя в медных тарах.

В центре круга, там, где секунду назад был лишь пустой воздух над блестящим порошком, пространство содрогнулось. Оно не разорвалось и не раскрылось – оно свернулось, как тёмная ткань, и из этого складчатого мрака вырвался рой клубящихся теней. Они кружили, сливались, обретая форму – не сотней отдельных тел, а словно сотня взмахов одного гигантского крыла, вытканного из ночи и вороньих криков. И из этого вихря теней, плавно, как шаг из-за занавеса, вышла.

Она выглядела как девушка, но её красота была неземной и оттого отталкивающей. Её кожа была цвета холодного пепла, гладкой и безупречной. Длинные, прямые, как водопад, волосы цвета воронова крыла ниспадали почти до пола. Но больше всего поражали глаза – чёрные, без белка, с мерцающими в их глубине алыми пентаграммами, точь-в-точь как у Сайласа, только в её взгляде не было ни боли, ни подавленности. Там была бездна спокойного, всепонимающего любопытства и древней, утомлённой скукой. Она была облачена в облегающую кожаную одежду, подчёркивающую каждый изгиб её точеной фигуры – одежду для соблазна и убийства одновременно. За её спиной, сложенные, но готовые расправиться, виднелись два мощных, кожистых крыла, похожих на крылья гигантской летучей мыши, но изящных и смертоносных. Над её идеальным лбом венчал голову тонкий, изящный ободок, от которого отходили два коротких, заострённых, как у горного козла, рога – не громоздких, а скорее изысканное, жутковатое украшение.

Архедемон. Ноктикула. Источник силы Мэг'Хара.

Мэг'Хар, стоявший по другую сторону круга, тут же бросил свою обсидиановую палочку со стилетом и упал ниц, прижавшись лбом к холодному сланцу. Его поклон был не просто формальностью – в нём была безграничная, трепетная почтительность ученика перед учителем, черпателя силы перед её вечным источником.

– Владычица, – его голос, обычно такой надменный, дрожал от благоговения. – Благодарю за милость явления.

Ноктикула не сразу посмотрела на него. Её взгляд, полный тех самых пылающих пентаграмм, скользнул по лаборатории, по сверкающим склянкам, по сложным аппаратам… и остановился на тени в арочном проёме. На Майве.

Их взгляды встретились. Жёлтые, вертикальные зрачки арыси столкнулись с бездонными очами архидемона. Майва почувствовала, как её кровь стынет в жилах, а разум накрывает волна первобытного ужаса. Это существо видело её. Видело сквозь камень и тень, видело насквозь.

И Ноктикула… улыбнулась. Это была не добрая улыбка. Это была ехидная, игривая, хищная усмешка того, кто нашёл неожиданную игрушку на краю своего церемониального ковра. Её губы, цвета запёкшейся крови, искривились, а в глазах вспыхнула искра холодного, интеллектуального интереса. Она видела не просто шпионящую служанку. Она видела свидетеля. И, судя по её реакции, это её забавляло.

Но она ничего не сказала. Не указала. Она просто медленно, с театральной небрежностью, перевела свой демонический взгляд на распростёртого перед ней Мэг'Хара, как будто отвлеклась на мимолётную пылинку.

– Твой зов был настойчив. Хотя то, как ты сейчас говоришь со своим покровителем на всеобщем, вместо демонического – звучит жалко. – её голос был низким, мелодичным, как шёпот ветра в пустых склепах, и от него по коже Майвы побежали мурашки.

– Прошу прощения, госпожа, – прошептал змей, – Я могу читать на нем и произносить заклинания, но полноценно говорить, я не достоин. Я посчитал, что если буду делать это, то это будет большим неуважением, чем если я буду говорить на всеобщем.

Демонесса пренебрежительно фыркнула, поднимая руку.

– Встань, червь-заклинатель, – произнесла она. – Так чего же тебе нужно? Ради чего ты воспользовался столь сложным ритуалом, чтобы обойти запреты мироздания и безопасно призвать меня, лишь ради диалога?

Мэг'Хар поднялся, но его голова оставалась склонённой в почтительном раболепии.

– Знания, мой покровитель. Прямого и беспристрастного знания. О феномене, что находится в моём распоряжении. О камбионе.

Ноктикула слегка наклонила голову, и её волосы колыхнулись, словно живые.

– Дитя демона и человека? – произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто вроде отдалённого, холодного удивления. – Неужели в материальном мире не осталось записей об порочных отпрысках?

– Боюсь, это иной случай, госпожа, – наг сложил руки в районе живота, слегка склоняясь ей в почтении. – Камбион является отпрыском не простого демона, а одного… одного из вас… Архидемонов, полагаю.

Ноктикула сделала пару уверенных шагов к краю круга.

– Тогда, наверное, стоило его привести сюда чтобы я могла лучше на него посмотреть. Не считаешь это логичным?

– Прошу прощения, госпожа, сейчас он… он недоступен.

Дьяволица приложила свою когтистую руку ко рту, выдав короткий смешок, вовремя которого ее крылья слегка дрогнули.

– Червь говорит о том, что владеет камбионом и следующее что он выдает, что камбион ему недоступен. Я надеялась, что делюсь силой с кем-то более предприимчивым, какая жалость.

Отойдя обратно, слегка веляя бедрами, она продолжила: – Так и что же тебя интересует в твоем не твоем камбионе?

– На самом деле много чего…

– А-а-а… – перебила его дьяволица. – Для того, чтобы говорить предметно, мне, все же, нужно увидеть его. Сейчас я могу лишь поговорить о нем… В общем…

Ноктикула растягивала последние слова, смотря куда-то в сторону, даже не на Майву, а будто куда-то еще, словно чувствуя что-то. Что-то что вызывало волнение даже внутри нее. Но помахав головой, будто придя в себя, он вновь посмотрела на Мэг’Хара.

– Итак… Что ты хочешь знать о камбионах, рожденных от архидемона?

– Н-насколько они сильны, госпожа?

Демонесса ухмыльнулась, пожимая плечами.

– Зависит от того, кто его демонический родитель… но… – ее взгляд снова устремляется куда-то в даль, – Твой сильный…

– Я знал это, госпожа… – кивнул наг, – Однако, мне кажется, что он все еще не раскрыл свой потенциал, хотя я занимаюсь им многие годы. Будто бы его что-то сдерживает. Не дает ему раскрыться на всю.

– Это верно, червь. – кивнула она, сцепляя руки в районе живота, – У всех камбионов есть две стороны. Их инфернальная и та, что земная. У каждого они могут быть в разных пропорциях, в зависимости от того в каких условиях они были воспитаны. Камбионы, что воспитываются у нас, в Аду, в клетках как низший демонический мусор, почти не знают о своих приземленных сторонах. В то время, как камбион растущий в приторно милой семейке, может за всю жизнь так и не пробудить даже Джигаку.

– Как мне снять с него оковы его человеческой стороны, госпожа?

В тени арки Майва застыла, слушая. Её собственный ужас перед демоном на мгновение отступил перед леденящим смыслом слов. Они говорили о Сайласе. И Мэг'Хар просил не просто понять его, а устранить то, что его сдерживает.

Ноктикула задумалась, её палец с длинным, острым ногтем постукивал по собственной руке.

– То, что сохраняет в нем человеческое… – прошептала она, и в её шёпоте был звон далёких колоколов. – То единственно что было хорошее в его жизни человеком…

Она подняла взгляд, и её глаза снова на мгновение скользнули в сторону арки, где пряталась Майва, будто проверяя, та ли ещё слушает.

– Если хочешь, чтобы с камбиона слетели все цепи, червь, – сказала она, и её голос стал мягким, почти ласковым, отчего стало ещё страшнее, – недостаточно отделить его от этого, нет… Это нужно вырвать, да так чтобы оно не могло пустить корни заново. Если вещь – сломать, если человек – убить… Желательно, с демонстративной и повышенной жестокостью. Тогда ты увидишь настоящую силу камбиона, ту силу, которой наградил его демонический родитель.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением каких-то жидкостей в аппаратах. Мэг'Хар стоял, переваривая слова, и на его лице медленно проступало понимание, тяжёлое и ужасное. Он кивнул, сначала медленно, потом увереннее.

– Убить то хорошее, что было в его человеческой жизни. Это… его связь с девочкой. С Ларой.

Ноктикула лишь улыбнулась, широко, обнажая идеальный ряд острых, зубов.

– Ты назвал имя. Теперь ты знаешь, что нужно сделать. – И прежде, чем Мэг'Хар успел вымолвить слово благодарности, она сделала шаг назад. Не в вихрь теней, а будто растворилась в самом воздухе, став частью той ледяной пустоты, что всегда витала вокруг неё. От неё осталось лишь слабое эхо серного запаха и чувство невыносимой, давящей тишины, опустившейся на лабораторию.

Майва, прижавшаяся к камню, поняла всё. И её мир рухнул окончательно. Ритуал, стилет, «важная работа» – всё это вело к одному. Не к остановке Слан. К чему-то гораздо более чудовищному. К убийству Лары.

***

Слова Ноктикулы, холодные и безжалостные, ещё висели в сыром воздухе лаборатории, но Майва уже двигалась. Её тело, застывшее в ужасе, теперь действовало на чистом инстинкте выживания. Она не могла позволить себе ни секунды промедления.

Как тень, отбрасываемая убегающим человеком, она отступила от арочного проёма. Её ступни, привыкшие к бесшумному перемещению, находили каждую неровность холодного камня, избегая малейшего шороха. Она не обернулась, не посмотрела в последний раз на круг, где стояла архидемонесса, или на спину Мэг'Хара. Весь её мир сузился до узкой полоски света из приоткрытой железной двери и до бесконечной лестницы за ней.

Она проскользнула в предбанник, задержав дыхание. Из-за двери доносился низкий голос Мэг'Хара – он что-то говорил, благодарил, задавал уточняющий вопрос. У неё были секунды.

Майва потянула железную дверь на себя, двигая её с черепашьей медленностью, чтобы защелка не щёлкнула. Дверь поддалась, и она выскользнула в пространство перед лестницей. Там она на миг замерла, прислушиваясь. Ни криков, ни бегущих шагов. Ритуал, должно быть, ещё не был завершён, или Ноктикула уже исчезла, оставив Мэг'Хара наедине с новым знанием.

Она бросилась вверх по ступеням. Теперь её движения были быстрее, но не менее тихими. Каждый шаг был рассчитан, каждый перенос веса – контролируем. Она летела по спирали лестницы, и холодный пот стекал у неё по спине, смешиваясь с ледяной сыростью стен. В ушах стучала одна мысль: «Предупредить. Нужно предупредить Лару. Нужно скрыться».

Наконец, она достигла вершины. Дверь в кабинет всё так же была приоткрыта. Она втянулась в щель, как угорь, и оказалась в темноте главного кабинета. Здесь было тихо. Синий свет и запах серы не доносились сюда. Лунный свет всё так же лежал на пустом столе. Она развернулась и выскочила из кабинета в коридор, беззвучно притворив за собой тяжёлую дверь. Она заставила себя идти быстрым, но ровным шагом старшей служанки, возвращающейся с поручения. Её спина чувствовала каждый миллиметр пространства за ней, ожидая, что дверь распахнётся и раздастся крик. Но его не было. Только тишина, густая и зловещая, поглотила её отступление.

***

Спустя неопределённое время – минуту? пять? – в кабинете послышался мягкий скрежет. Дверь в подвал медленно открылась, и из темноты на свет лунного окна выплыл Мэг'Хар. Он выглядел измождённым, но его золотые глаза горели не усталостью, а холодным, сфокусированным огнём. План был ясен. Цена была ужасна. Но путь вперёд был определён.

Он прополз к своему рабочему столу, его ум уже просчитывал варианты, способы, время. И тогда его взгляд упал на маленький столик у двери.

Он замер.

На столике стоял простой глиняный поднос. На нём – серебряный кувшин с остывшим чаем, простая чашка, две лепёшки на тарелке. Ничего особенного. Служанки приносили такие подносы, когда он засиживался за работой.

Но он не заказывал поднос сегодня. И он точно не оставлял его здесь, спускаясь в подвал. Дверь в лабораторию он держал в строжайшей тайне. Никто из прислуги не знал о ней и не имел доступа в этот кабинет без вызова.

Лёд пробежал по его позвоночнику, сменившись приступом яростной, холодной паранойи. Он подполз ближе. Чай был холодным. Лепёшки – нетронутыми. Кто-то был здесь. Кто-то вошёл, пока он был внизу. Кто-то… мог подслушать?

Его взгляд метнулся к двери в подвал. Она была закрыта. Но был ли он уверен, что закрыл её, когда спускался? В пылу приготовлений, в сосредоточенности перед призывом… мог ли он оставить её на щелочке?

Мгновенно его ум начал лихорадочно просеивать всех, кто имел хоть какой-то доступ в это крыло. Слан? Нет, она бы не стала таиться, она бы ворвалась с криками. Лара? Она пошла обратно к Слан, после их разговора. Охранники? Им строго запрещено входить без приказа.

И тогда он вспомнил. Старшая служанка. Майва. Исполнительная, бесшумная, вездесущая. Та, что слишком много видит. Та, что, как он замечал краем глаза в последние годы, смотрела на камбиона и его сестру с какой-то неподобающей, усталой жалостью.

Он взял кувшин. Глина была холодной. Но на подносе не было ни пылинки. Его принесли недавно. Возможно, всего час назад.

Мэг'Хар медленно поставил кувшин на место. Его пальцы сжались. Теперь игра усложнилась. Теперь, помимо исполнения воли архидемона, ему предстояло выяснить, сколько именно ушей слышали этот приговор. И что с этими ушами делать. Ибо оставить в живых свидетеля, знающего о его планах и о самом факте призыва Ноктикулы, было равносильно самоубийству.

Глава 41

Приказ поступил через безликую служанку в конце ужина. Простой, без объяснений: «Кха’зит Слан желает твоего присутствия в её покоях. Немедленно».

Сайлас, механически доедавший свою порцию безвкусной каши, лишь кивнул. Его мысли были далеко. Они возвращались к утренним каплям крови на его руках, к резкому запаху гари и страха, к зелёным глазам, которые смотрели на него в столовой с немым укором и болью. Приказ был просто ещё одной инструкцией в череде инструкций. Работа? Допрос? Возможно, она хочет услышать детали расправы над наёмниками. Или отец сообщил ей что-то о переводе, и теперь она требует отчёта.

Он поднялся и направился через лабиринт коридоров, ведущих в хозяйские апартаменты. Его шаги были беззвучными, тело двигалось само. Годы дисциплины сделали своё дело: он не задавался вопросами о цели, не испытывал тревоги. Было лишь привычное, ледяное сосредоточение на выполнении задачи.

Воздух в коридорах около покоев Слан был иным – тёплым, пропахшим дорогими благовониями. Горели не обычные светильники, а какие-то приглушённые, цветные лампы, отбрасывающие на стены мягкие, танцующие тени. Тишина была не служебной, а… натянутой, ожидающей.

Он постучал в знакомую дверь. Голос из-за неё ответил немедленно, ласково: «Войди».

Сайлас отворил дверь и замер на пороге.

Его мозг, настроенный на холодные каменные стены, строгие лица и обсидиановые скрижали, на секунду отказался обрабатывать информацию.

Комната была погружена в полумрак. Свет исходил от десятка маленьких масляных ламп, расставленных на полу и полках, их пламя отбрасывало тёплые, золотистые блики на шёлковые драпировки, которыми были завешаны стены. Воздух был густ и сладок – смесь сандала, жасмина и чего-то пряного, дурманящего. На низком столике стоял серебряный кувшин и две чаши. Всё говорило не о деловой встрече, а о… чём-то совершенно ином.

А затем его взгляд упал на кровать. Вернее, на то, что на ней лежало.

Слан не сидела в своём кресле-правительницы. Она полулежала на груде шёлковых подушек, прислонившись к изголовью массивной кровати. На ней не было ни халата, ни платья. Только тот самый, перламутровый комплект нижнего белья, который она выбирала утром. Тончайшие кружева и прозрачный шёлк скорее подчёркивали, чем скрывали линии её тела, игра света и тени рисовала на её коже соблазнительные узоры. Её чёрные волосы были распущены, они тёмным водопадом струились по подушкам. В одной руке она держала полупустую чашу, из которой исходил слабый аромат вина.

Она смотрела на него. Её золотые глаза в полумраке горели не властью хозяйки, а чем-то другим – тёплым, томным, одобрительным. Уголки её губ были приподняты в лёгкой, обещающей улыбке.

– Сайлас, – произнесла она, и её голос звучал низко, чуть хрипловато от вина или от напряжения. – Наконец-то. Закрой дверь.

Юноша стоял, как вкопанный. Его ледяная маска не треснула – она просто перестала соответствовать реальности. Внутри него всё замерло, а потом начало медленно, с ужасающим запозданием, осознавать. Он понимал контекст из книг, из украдкой подслушанных разговоров слуг, из самого вида роскоши и упадка в домах нагов. Но это знание было абстрактным, чужим. Оно никогда не касалось его. Он был инструментом, шкаром, вещью. Вещи не… этого.

Он машинально, повинуясь приказу, закрыл за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал в тишине неестественно громко.

– Подойди ближе, – сказала Слан, отставляя чашу. Она не шевельнулась, лишь слегка сменила позу, чтобы лучше быть видимой. – Не бойся. Ты же не на допросе.

Он сделал несколько шагов вперёд, остановившись на почтительном расстоянии от кровати. Его «джигаку», обычно скрытые челкой, теперь были открыты и в свете ламп отбрасывали крошечные, искрящиеся отблески. В них не было страха. Был шок, глубокая, абсолютная растерянность и медленно поднимающаяся, чёрная волна отвращения – не к ней, а к ситуации, к нарушению всех неписаных правил его существования.

– Кха’зит Слан, – его голос прозвучал так же ровно, как всегда, но в нём слышалось металлическое напряжение. – Вы… желали меня видеть. По какому вопросу?

Слан тихо рассмеялась, и этот смех был похож на перезвон хрустальных колокольчиков.

– По какому вопросу? Милый мой… Разве нужен особый вопрос? После сегодняшнего дня после того, как ты так храбро защитил наш дом… Я подумала, что ты заслужил нечто большее, чем похвалу в приказе по дому. – Она протянула к нему руку, её пальцы с тонко подведёнными ногтями были изящны и безжалостны. – Ты заслужил… награду. Личную. От меня.

Сайлас смотрел на протянутую руку, но не сделал движения, чтобы взять её. Его разум лихорадочно работал, пытаясь найти логику, протокол, инструкцию. Их не было. Это была неизвестная территория, и он был в неё заброшен без карты.

– Я… исполнил свой долг. Никакой особой награды не требуется.

– Но я требую её дать, – её голос сохранил мягкость, но в нём прозвучала стальная нота. Она опустила руку, но её взгляд стал более пристальным, изучающим. – Ты сегодня был великолепен. Сильный. Красивый в своей ярости. Я не могу перестать об этом думать. – Она приподнялась на локте, и её движение заставило свет сыграть на её коже новыми бликами. – Разве тебе не нравится, когда тебя хвалят? Когда тебя… желают?

Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и откровенное.

Внутри Сайласа что-то дрогнуло. «Желают». Это слово было ключом, который открывал дверь в ту самую бездну, которую он пытался заморозить. Это касалось его не как инструмента, а как… мужчины? Существа? Оно будило в нём смутную, давно похороненную память о взглядах в Асе – брезгливых, жалостливых, похотливых. Оно било прямо в самый центр его самоощущения как «не-человека», «монстра».

– Я… не понимаю, – выдавил он, и это была чистая правда. Его пустота, его лёд оказались бесполезны против этой атаки. Он не знал, как на это реагировать. Бежать? Но это был приказ. Подчиниться? Его тело и душа содрогнулись при этой мысли.

– Тогда позволь мне объяснить, – прошептала Слан. Она медленно соскользнула с кровати и встала перед ним. Она была ниже его, но в этот момент казалась огромной, заполняющей собой всё пространство комнаты. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Её прикосновение было прохладным, влажным от ароматических масел. – Ты больше не просто шкар в этом доме, Сайлас. После сегодняшнего дня… ты мой герой. Мой защитник. И я хочу, чтобы ты был… ближе. Чтобы ты принадлежал мне не только как слуга, но и как… – она сделала паузу, выбирая слово, и её губы приблизились к его уху, – как мой самый первый, самый особенный мужчина.

Её дыхание было тёплым и пахло вином. Её слова, её прикосновение, весь этот порочный, душный спектакль – всё это обрушилось на Сайласа стеной, против которой его лёд начал трещать с тихим, внутренним скрежетом.

Слова Слан, сладкие и тягучие, как патока, достигли его слуха, но смысл их разбился о внезапно вспыхнувший в сознании яркий, жёсткий образ.

Лара. Девочка в пыльной комнате в Асе, сжимающая его руку в темноте, не желающая даже спать отдельно от него. Его собственная, детская клятва о том, что будет защищать ее, прозвучала в памяти громче, чем все речи Слан.

Это было его предназначение. Единственная роль, в которой он не чувствовал себя уродом или инструментом. Быть щитом для неё. Быть её личной тенью, её ледяным клинком, её тихим ужасом, который отпугнёт всех, кто посмеет её тронуть. Вся его «пустота», всё его самоистязание – всё это было фундаментом для этой одной-единственной задачи. Защитить Лару. Быть её.

А Слан… Слан предлагала ему стать её героем. Её защитником. Она пыталась втиснуть его в ту же нишу, но ниша эта уже была занята. Намертво. Навечно. И попытка занять её чувствовалась не как честь, а как святотатство.

Он не понимал до конца, чего хочет от него Слан как от мужчины. Эти тёмные, сладкие намёки, этот вид, эти прикосновения – они были частью чуждого, взрослого мира, к которому у него не было ключа. Но одно он знал инстинктивно, с той же ясностью, с какой знал, что лёд холоден: то, что она пыталась взять – его преданность, его роль защитника, его… внимание – он мог отдать только одной. Ларе. Даже если она его ненавидела. Даже если он сам оттолкнул её. Это была аксиома его вселенной.

Его замешательство, однако, Слан истолковала иначе. Она увидела в нём не конфликт верности, а наивность, неопытность, чистый лист, на котором она могла вывести свой узор. Его неподвижность, его молчание – это был не отпор, а вакуум, который она с радостью заполнила бы собой.

– Ты не привык к такому вниманию, я понимаю, – прошептала она, её голос стал ещё более интимным, снисходительно-ласковым. Её пальцы, всё ещё лежащие на его щеке, начали медленно двигаться, проводя по линии скулы, затем по краю челюсти. – Ты всегда был в тени. С отцом, с книгами, со своей силой… Но я вижу тебя, Сайлас. Я вижу того, кто прячется за льдом и этими прекрасными, страшными глазами.

Она сделала шаг ещё ближе, сократив расстояние между ними до ничего.

– Ты можешь расслабиться со мной. Можешь быть не шкаром, не инструментом. Ты можешь быть… просто собой. Со мной ты в безопасности. Я не буду использовать тебя, как отец. Я буду… лелеять. – Она произнесла это слово с такой искренней, почти детской убеждённостью, что это прозвучало ещё страшнее. Она верила в свою сказку. В сказку о том, как она спасёт прекрасного зверя из клетки и сделает его своим ручным любимцем.

Её другая рука поднялась и легла ему на грудь, ладонью к напряжённым мышцам под тонкой тканью свитера.

– Я могу стать для тебя… всем. Защитой. Другом. Пристанищем. – Каждое слово было гвоздём, которым она пыталась прибить его к себе, вытесняя из его сознания все другие образы, все другие имена. – Забудь о прошлом. Забудь о том, что было. У тебя есть я теперь. И наш дом. И наше… будущее.

Она наклонила голову, её губы оказались в сантиметре от его шеи. Её дыхание обожгло кожу.

– Позволь мне стать твоим якорем, Сайлас. Единственным, кто тебя по-настоящему понимает. Кто ценит. Кто… хочет.

Её план был ясен как день: заменить Лару. Стать новым центром его вселенной. Новым объектом его подавленной, искалеченной преданности. Она предлагала себя не как госпожу, а как альтернативу. И делала это с убийственной, собственнической нежностью, веря, что его пустота и растерянность – это просто вакансия, которую она может занять.

Но внутри Сайласа, под ледяной коркой, уже кипело море протеста. Каждое её прикосновение, каждое слово о «понимании» и «пристанище» отдавалось фальшивым, ядовитым эхом. Она не понимала. Она не могла понять. Она не была в той пустыне. Она не видела, как Лара делит с ним последний глоток воды. Она не жалела его после побоев Миколо. Она не та, кому он давал клятвы.

Он стоял, превратившись в статую из напряжённых мышц и нарастающей, немой паники. Бежать – значило ослушаться приказа, навлечь гнев. Подчиниться… это было невозможно. Это было предательство. Не моральное, а экзистенциальное. Предательство самого смысла своего существования.

И в этот момент ледяная тишина в комнате была нарушена. Не криком, не стуком. А другим звуком – далёким, приглушённым, но отчётливым для его чуткого, демонического слуха. Звуком быстрых, старающихся быть тихими шагов в служебном коридоре за стеной. Шагов, которые он узнал бы из тысячи. Майва. И в её шагах слышалась не размеренная поступь старшей служанки, а спешка, граничащая с паникой.

Этот звук, такой чужеродный в этой душной, интимной ловушке, стал спасательным кругом. Он вырвал его из ступора.

Тишину в душной комнате разрезал не стук, а резкий, почти отчаянный скрип отворяемой двери. Она распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге, тяжело дыша, стояла Майва. Её обычно бесстрастное лицо было бледным, на лбу блестели капли пота, а в глазах, широко распахнутых, бушевала паника, которую она не могла скрыть. Её взгляд метнулся от Слан, полуобнажённой и разгневанной, к Сайласу, стоящему как истукан, и в них мелькнуло что-то вроде облегчения, что она не опоздала на самое страшное, и нового ужаса от того, что видела.

– Кха’зит Слан! Сайлас! – её голос сорвался, хриплый и прерывистый. – Мне… мне срочно нужно с вами поговорить! Сейчас же! Это не терпит…

– Майва! – голос Слан прогремел, как хлыст. Вся её томная нежность исчезла в одно мгновение, сменившись яростным, обжигающим гневом собственницы, у которой отняли игрушку в самый ответственный момент. Она резко отстранилась от Сайласа, её золотые глаза сузились до опасных щелочек. – Какого чёрта ты себе позволяешь?! Ты осмелилась ворваться сюда? Сейчас же убирайся! Или я прикажу выпороть тебя так, как тебя не пороли за все двадцать лет твоей жалкой службы! Ты испортила всё!

Майва, казалось, не слышала угроз. Её взгляд был прикован к Сайласу. Она пыталась передать ему что-то глазами – предупреждение, призыв, отчаяние.

– Это не о вечере, кха’зит! Речь идёт о… о жизни! О вашей и… – она запнулась, не решаясь выпалить всё перед Слан, – о безопасности дома! Вы должны меня выслушать!

Сайлас, всё ещё оглушённый происходящим, увидел этот страх. Настоящий, глубокий, животный страх в глазах той самой Майвы, которая всегда была воплощением ледяного контроля. Это было так же невероятно, как если бы сама каменная стена дома закричала от ужаса. Его внутренний лёд дал трещину, обнажив инстинкт. Что-то случилось. Что-то страшное. И это было связано не с этой комнатой, а с чем-то за её пределами.

Он сделал шаг в сторону двери, к Майве. Это было неосознанное движение, порыв следовать за источником реальной опасности, а не оставаться в этой ловушке из шёлка и лживых слов.

– Нет! – железная хватка схватила его за запястье. Рука Слан была холодной и невероятно сильной. Она вцепилась в него, как змея. – Я тебя не отпускала. – Она прошипела это прямо ему в лицо, и в её взгляде уже не было и тени влечения. Была только абсолютная, не терпящая возражений власть. – Ты остаёшься. Здесь. Она уйдёт. Или её выволокут.

Майва посмотрела на эту сцену – на Сайласа, пойманного, как зверь на привязи, на бешенство Слан – и её лицо исказилось гримасой горького понимания. Она проиграла. Здесь и сейчас она ничего не добьётся. Но у неё ещё была информация. И был кто-то, кому она нужнее всего.

Не сказав больше ни слова, она бросила последний, полный муки взгляд на Сайласа, будто говоря «беги, когда сможешь», и, резко развернувшись, выскочила за дверь, захлопнув её за собой.

Слан тяжело дышала, всё ещё сжимая запястье Сайласа. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь треском масляных ламп. Её план был разрушен, вечер испорчен, а власть – брошена вызов. И вся её ярость теперь была направлена на того, кто остался.

А в коридоре, за толстой дверью, Майва, почти не помня себя от страха, побежала к общей комнате шкаров. Ей нужно было предупредить её. Сказать всё. Спрятать её. Сделать что угодно.

Она свернула за угол, её сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. И тут же замерла, как вкопанная.

Из тени ниши прямо перед ней бесшумно, плавным движением огромного пресмыкающегося, выполз Мэг’Хар.

Он преградил ей путь. Его золотые зрачки в полумраке светились холодным, нечеловеческим светом. На нём не было верхнего халата, только простая туника, и от него слабо, но явственно пахло серой и озоном. В его руках не было оружия, но его поза, его взгляд были смертоноснее любого клинка.

– Майва, – произнёс он, и его голос был тихим, ровным, без единой нотки вопроса. – Какой интересный час для прогулок. И какой странный маршрут. Почему моя старшая и, как я считал, благоразумная служанка не в шкарской общей комнате в такой поздний час? И что столь срочного заставило её… нарушить покой моей дочери?

Он не двигался, но казалось, что его тень заполнила весь коридор, отрезая все пути к отступлению. Его вопрос висел в воздухе не как запрос информации, а как обвинение. И как приговор.

Глава 42

Захлопнувшаяся дверь как будто отрезала последнюю связь с реальным миром. В душной, сладко пахнущей тишине покоев остались только они двое: разгневанная наследница и пойманный ею камбион.

Слан медленно, с видимым усилием отпустила его запястье. На её лице бушевала буря, но через силу она заставила гнев смениться на вымученную, напряжённую мягкость. Её план потерпел тактическое поражение, но не стратегический. Он всё ещё был здесь. Он всё ещё принадлежал ей.

– Прости… эту… нахальную тварь, – выговорила она сквозь зубы, поворачиваясь к низкому столику. – Она заплатит за это. Но мы… мы не позволим ей испортить наш вечер. Правда?

Она взяла серебряный кувшин – жест, немыслимый для Кха’зит по отношению к шкару, – и налила в свободную чашу тёмно-рубинового вина. Аромат спелых ягод и алкоголя смешался с благовониями.

– Вот, – она протянула чашу Сайласу, и в её жесте снова появилась та самая, соблазнительная нежность, хоть и потрескавшаяся по краям от ярости. – Выпей. Это поможет… расслабиться. Забудь о ней. Забудь обо всём. Здесь только ты и я.

Сайлас взял чашу, но пальцы его не сжали её. Он просто держал её, как посторонний предмет. Его взгляд, однако, был прикован не к вину и не к Слан. Он скользнул к двери, через которую вырвалась Майва. Страх в её глазах был слишком настоящим. Она не боялась порки. Она боялась чего-то другого. И её шаги за дверью слишком быстро сменились… тишиной. Слишком полной, слишком неестественной.

– Она была напугана, – произнёс он тихо, больше думая вслух, чем обращаясь к Слан. Его голос звучал плоским эхом в прокуренной комнате.

– Она была глупа, – отрезала Слан, делая глоток из своей чаши. Она подошла к нему снова, но на этот раз не пыталась прикоснуться. Она просто стояла близко, заставляя его чувствовать её присутствие, её тепло, её власть. – Она знала правила и нарушила их. Страх – это естественное последствие. – Она слегка наклонила голову. – Но мы же не будем о ней думать, правда? Ты здесь, со мной. В безопасности. Я же обещала.

Она снова попыталась поймать его взгляд, но он упорно избегал её глаз, снова и снова бросая короткие, нервные взгляды на дверь. Его сопротивление было не активным, не вызывающим. Оно было пассивным, как сопротивление стены ветру. Он не отстранялся физически, когда она, наконец, снова подняла руку и кончиками пальцев провела по его предплечью, но всё его тело напряглось, стало твёрдым, как скала.

– Ты всё ещё думаешь, как шкар, – прошептала она, и в её голосе появилась нотка раздражения, которую она тут же попыталась скрыть под слоем сладости. – Ты ждёшь приказа. Ждёшь, что тебе скажут, что делать. Но здесь, сейчас… приказов нет. Есть только желания. Мои… – она сделала паузу, давая слову повиснуть, – и, возможно, твои. Если ты позволишь им проявиться.

Она сделала шаг, встав между ним и дверью, физически преграждая путь его тревожным взглядам.

– Посмотри на меня, Сайлас. Только на меня. Всё остальное сейчас не имеет значения.

Сайлас медленно перевёл на неё взгляд. Его «джигаку» горели в полумраке, но в них не было ни страсти, ни покорности. Была та же ледяная пустота, но теперь сквозь неё пробивалась трещина беспокойства – не за себя, а за ту, что только что выбежала в ночь, полную неизвестных угроз. И за ту, что осталась в своей комнате, одна, ничего не подозревающая.

Он поднял чашу с вином к губам, сделал маленький, формальный глоток, но не проглотил. Алкоголь обжёг горло, но не согрел. Он был просто ещё одним элементом этого чужого, враждебного ритуала.

– Кха’зит Слан, – его голос был почтительным, но лишённым всякой интимности, звучащим как доклад. – Благодарю за… заботу. Но, возможно, стоит проверить, что случилось со старшей служанкой. Её поведение было… ненормальным. Это может быть угрозой для дома.

Он пытался говорить на её языке – языке безопасности и власти. Он пытался выиграть время, получить разрешение вырваться из этой комнаты, чтобы… чтобы что? Проверить? Предупредить? Он и сам не знал. Но инстинкт кричал, что оставаться здесь, пока что-то явно идёт не так снаружи, – ошибка.

Слан изучала его лицо, и в её глазах мелькнуло холодное разочарование. Он не поддавался. Он не таял. Он даже в этой ситуации думал о долге, о доме, о чём угодно, только не о ней и не о том, что она предлагала.

– Угрозу я устраню утром, – холодно сказала она, отнимая у него чашу и ставя её на стол. Вся игра в мягкость испарилась. Осталась только сталь собственницы. – А сейчас, Сайлас, я устала ждать. Я устала от твоей… стеснительности. Ты мой. И пора тебе это понять. По-настоящему.

Она снова приблизилась, но теперь её движение было не соблазняющим, а решительным, как движение охотника, загоняющего добычу в угол. И в этот момент, когда она протянула руку, чтобы уже не ласково коснуться, а схватить, чтобы утвердить свою власть физически, снаружи, из глубины коридоров, донёсся приглушённый, но отчётливый звук.

Не крик. Не стук. Что-то вроде глухого, короткого шлепка, а затем – тихий, скребущий звук, будто что-то тяжёлое и мягкое протащили по каменному полу.

Сайлас замер. Его взгляд снова, с животной интенсивностью, впился в дверь. Его демонический слух, всегда острый, сейчас был напряжён до предела. Он слышал слишком много тишины после этого звука.

Звук снаружи – этот тупой, зловещий шлепок – прокатился эхом по коридорам и замер в тишине. Но для Слан он был лишь очередной помехой, жужжанием мухи за окном. Она видела, как всё внимание Сайласа, и без того ускользающее, теперь полностью унеслось за дверь. Её терпение, её вымученная нежность, её власть – всё рассыпалось в прах перед этим немым, упрямым нежеланием видеть её.

Отчаяние, острое и детское, поднялось в ней комом к горлу. Она проигрывала. Проигрывала пустоте. И в этом отчаянии родился последний, отчаянный бросок костей. Если слова, намёки, власть – не работают, остаётся только чистая, грубая реальность.

– Ты не смотришь на меня, – прошептала она, и её голос дрогнул не от гнева, а от горькой обиды. – Ты смотришь на дверь. На тени. На кого угодно, только не на меня. Почему?

Она отступила на шаг, и её пальцы потянулись к завязкам своего перламутрового наряда. Не с соблазнительной медлительностью, а с резким, почти яростным движением.

– Может быть, потому что ты просто не видишь? – её голос сорвался. Завязки разошлись, и тонкая ткань соскользнула с её плеч, упав бесшумным облаком к её ногам. Она стояла перед ним обнажённой, выставив напоказ каждую линию своего тела, каждую деталь, на которую потратила часы подготовки. – Вот я. Вся. Не Кха’зит. Не хозяйка. Просто женщина. Которая хочет тебя. Разве это так сложно понять?

В её жесте не было ни грации, ни уверенности. Была лишь наглая, отчаянная уязвимость и вызов. Она смотрела на него, ожидая, что эта последняя, абсолютная откровенность наконец пробьёт его лёд.

Сайлас оторвал взгляд от двери. Его «джигаку» упали на неё, и в них на миг отразилось лишь чистое, безмолвное изумление. Его мозг, уже перегруженный тревогой и чуждостью происходящего, на секунду отказался обрабатывать этот новый, оглушительный сигнал. Он видел обнажённое тело, но не видел соблазна. Он видел лишь ещё более грубое, невыносимое нарушение всех границ.

И в эту секунду его ошеломлённой неподвижности Слан сделала свой последний шаг. Она бросилась вперёд, вскочила на цыпочки, обвила руками его шею и прижалась губами к его губам.

Её поцелуй был горячим, влажным, полным отчаяния и голода. В нём была вся её накопленная годами одержимость, вся обида, вся жажда обладания.

И это стало тем самым, что взломало дамбу.

Лёд внутри Сайласа взорвался.

Не похотью. Не страстью. А яростью. Чёрной, первобытной, демонической яростью, которая поднялась из самых глубин его существа, где спала его истинная природа. Это прикосновение, этот поцелуй – они были не просто неприятны. Они были кощунством.

Он отшатнулся от неё так резко, что она едва удержалась на ногах. Его руки, всегда опущенные или занятые работой, взметнулись, не для удара, а как бы отталкивая сам воздух вокруг, пространство, осквернённое этим актом. Его глаза-пентаграммы вспыхнули ослепительно-алым светом, и в них не было ни капли человеческого. Только холодный, бездонный гнев инфернального существа, чьи табу были попраны. Комнату наполнил едва заметный запах серы, но который грубо вымещал остальные запахи. Стекла окон покрылись инеем, а температура в комнате резко опустилась. Искры голубого пламени стали просачиваться из под рукавов свитера парня.

– Не смей! – его голос прогремел не как крик подростка, а как низкий, вибрирующий рёв, от которого задрожали чаши на столе и затрепетало пламя в лампах. В нём звучали отголоски того древнего языка, что он переводил, язык приказов и проклятий. – Не смеешь прикасаться!

Слан отпрянула, её наглость и отчаяние в один миг сменились животным, первобытным страхом. Она увидела не смущённого юношу, а монстра. Того самого, о котором все шептались. Его гнев был физической силой, давящей на неё, леденящей кровь в жилах. По её коже побежали мурашки, и она инстинктивно прикрылась руками.

– Только… только она… – прошипел Сайлас, и его голос снова стал человеческим, но от этого не менее ужасным, потому что в нём кипела абсолютная, бескомпромиссная убеждённость. – Одна. Ей одной это… разрешено. Её здесь нет. А ты… ты не смеешь даже думать об этом.

Он не назвал имени. Не нужно было. Вся его ярость, всё его существо кричало одно имя. И Слан поняла. Поняла с унизительной, сокрушительной ясностью. Она не просто проиграла. Она пыталась занять место, которое было не просто занято – оно было освящено клятвой, выжжено в самой сути этого существа. Она была не соперницей. Она была кощунницей, пытавшейся украсть святыню.

Слёзы, горячие и горькие от унижения, бессилия и осознания своей чудовищной ошибки, хлынули из её глаз. Она не плакала тихо. Её тело содрогнулось от рыданий – рыданий испуганного, обиженного ребёнка, который только что понял, что его самая желанная игрушка на самом деле – живое, яростное божество, и оно никогда не будет его.

– У… убирайся… – выдавила она сквозь слёзы, голос её был поломанным, детским. – Убирайся отсюда! Прочь!

Сайлас даже не взглянул на неё ещё раз. Его ярость, вспыхнувшая ярко, так же резко и погасла, сменившись тем же ледяным, целевым сосредоточением, но теперь направленным не на выполнение приказа, а на свою миссию. На звук за дверью. На страх в глазах Майвы. На угрозу, нависшую над единственным человеком, имевшим для него значение.

Он резко развернулся, его плащ взметнулся, и он шагнул к двери. На пороге он на миг задержался, не оборачиваясь.

– Не зови меня сюда больше. Никогда, – произнёс он, и это был не просьба, не угроза. Это был приговор. Факт.

И он вышел, захлопнув дверь с такой силой, что рама задрожала, оставив Слан одну посреди разбитых чаш, резко погасших ламп и её собственных рыданий, наедине с холодным, неопровержимым знанием: она могла владеть домом, армией, жизнями людей. Но того, чего она хотела больше всего, она не могла иметь никогда. Потому что оно уже принадлежало другой. Навсегда.

Дверь захлопнулась за его спиной, отсекая запах благовоний, приглушённый свет и звук рыданий. Холодный, обыденный воздух коридора ударил в лицо, но он его почти не почувствовал. Внутри всё ещё пылали угли демонической ярости, но разум уже накладывал на них слой льда, заставляя кипящую энергию служить одной цели.

Майва.

Её лицо, искажённое паникой. Глаза, полные немого предупреждения. Звук её шагов, сменившийся... той тишиной. А затем – тот шлепок. Тусклый, влажный, окончательный.

Он не думал, что с ней могло случиться. Его мозг, отточенный на переводе чужих катастроф, сразу выдал худший сценарий. Но даже он был вторичен. Главное – найти. Узнать. Потому что её страх был связан не с ней самой. В нём было что-то большее. Что-то, что касалось... угрозы.

Он рванул вперёд, не бегом, а длинными, стремительными шагами, которые съедали пространство коридора. Его плащ взметнулся за ним. Он не скрывался. Он был похож на призрак, на тень, движущуюся с убийственной целью. Несколько служанок с ночной смены, попадавшихся на пути, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, почувствовав исходящий от него вибрацию нечеловеческой решимости и холод, плывущий за ним по пятам.

Его путь лежал в общую комнату шкаров. Логика была проста: оттуда ведут все дороги. Комнаты девушек. Комнаты парней. Коридоры к кухне, прачечной, складам. Если Майва куда-то пошла после того, как выскочила от Слан, она должна была пройти здесь.

Он ворвался в общую комнату, и разговор нескольких десятков людей, собравшихся после смены, разом смолк. Десятки пар глаз уставились на него. На его бледное, искажённое внутренним напряжением лицо. На его глаза, в которых ещё не до конца погасли отблески алых пентаграмм. На его одежду, на которой, как всем вдруг показалось, витает лёгкий запах серы и мороза из другого мира.

Сайлас не обратил на это внимания. Его взгляд скользнул по столам, по скамьям, по углам. Её здесь не было.

– Майва, – его голос прозвучал в гробовой тишине громко и резко, без предисловий, без «кха’зит» или «старшая служанка». – Видел кто-нибудь Майву?

Тишина затянулась. Люди переглядывались, удивившись что молчаливый уродец впервые был таким активным за столько лет. Никто не хотел говорить первым. Наконец, пожилой гоблин, чинивший сапог в углу, пробормотал, не поднимая головы:

– Не... не видел. С самого ужина не появлялась.

– Она не приходила сюда после ужина? – уточнил Сайлас, и в его тоне была нетерпеливая, ледяная настойчивость.

– Нет, – хором, или почти хором, пробормотали несколько голосов.

Сайлас повертел головой, его взгляд выискивал хоть какую-то зацепку, тень лжи или страха в глазах. Но видел лишь растерянность и собственный, отражённый в них, страх перед ним самим. Никто не знал. Никто не видел.

Он резко развернулся и направился к выходу, к двери, ведущей в коридоры. Ему нужно было искать дальше. Проверить её служебную каморку. Осмотреть остальные служебные помещения. Его ум уже прочерчивал маршрут, но в груди росло холодное, тяжёлое предчувствие. Тот звук... он слишком хорошо знал, какие звуки издают тела, падающие на камень.

За его спиной, как только дверь захлопнулась, тишина взорвалась шёпотом:

– Что случилось?..

– Выглядел как смерть...

– Майва пропала?..

– Боги, только не это...

И в этот момент скрипнула другая дверь – та, что вела в комнаты для девушек. На пороге появилась Лара.

Она выглядела бледной и уставшей, но не спала. Беспокойство, поселившееся в ней с вечера, не отпускало. Она слышала грохот захлопнутой двери и последующий гулкий гвалт в общей комнате. На ней был простой ночной халат, волосы были распущены.

– В чём дело? – спросила она, её голос, привыкший к командованию, заставил шёпот стихнуть. – Что за шум?

Несколько секунд её вопросительно оглядывали, не решаясь ответить. Наконец, одна из девушек сказала:

– Этот парень, пепельноволосы… с глазами… Лара... Он искал Майву. Спрашивал, видел ли кто её.

– Майву? – Лара нахмурилась. – Почему? Что случилось?

– Не знаем, – пожал плечами один из парней. – Ворвался сюда, сам как призрак, спросил и ушёл. Говорит, она пропала. С ужина её никто не видел.

Ледяная рука сжала сердце Лары. Пропала. Майва. Та самая Майва, которая несколько часов назад сидела с ней в коридоре, говорила о риске и опасности, и потом... потом ушла. «У меня есть обязанности. И... вопросы».

Вопросы к Мэг'Хару.

Воспоминание о стилете, о кристаллах, о странном, деловом спокойствии змея, когда она пыталась предупредить его о Слан, всплыло перед глазами с новой, ужасающей чёткостью. «Я всё держу под контролем». Его слова теперь звучали как угроза.

И Сайлас... Сайлас искал её. Значит, он тоже почувствовал неладное. Значит, что-то случилось. Что-то, что заставило Майву ворваться к Слан, а потом... исчезнуть.

Её собственный приказ «сидеть в комнате» теперь казался глупым, наивным, смертельно опасным. Майва была в беде. Возможно, уже... Нет. Нельзя думать об этом.

Глава 43

Лара отступила в дверной проём, её ум лихорадочно работал. Она должна была действовать. Но куда идти? Искать Майву? Но где? Искать Сайласа? Он уже в движении, он опасен и непредсказуем. Бежать к Слан? После их последнего разговора это было самоубийством.

И тогда она вспомнила взгляд Майвы. «Кха’зит Мэг’Хар, например, не пришёл на ужин... мне стоит поинтересоваться». Она пошла к нему. И не вернулась.

Лара глубоко вдохнула, заставляя дрожь в руках утихнуть. Страх за Майву, паническое беспокойство за Сайласа и холодная, рациональная ярость на себя за свою бездейственность смешались в ней в единый, стальной клубок решимости.

Она не могла сидеть в комнате. Больше не могла.

– Слушайте все, – её голос прозвучал тихо, но так, что его было слышно в каждом углу. – Если кто-то увидит Майву, старшую служанку, или... или узнает что-нибудь, где она, – немедленно найдите меня. Или... – она запнулась, – или найдите Сайласа. Передайте ему. Понятно?

Кивали молча, испуганно. Лара больше не была для них просто «подругой хозяйки». В её глазах горело то же самое, что только что видели в глазах её сводного брата – готовность сокрушить любое препятствие.

Она вышла в коридор, оставив за собой гул тревожного шёпота. Ей нужно было решить, куда идти первой: в крыло Мэг’Хара, где могла быть Майва или следы борьбы, или же попытаться нагнать Сайласа, который, скорее всего, уже нёсся по тем же следам, ведомый своим демоническим чутьём и яростью.

Она выбрала направление к кабинету Мэг’Хара. Потому что, если что-то случилось, начало было там. И потому что, если Сайлас шёл по тому же пути, их тропы рано или поздно пересекутся. В эпицентре надвигающейся бури.

***

А в это время Сайлас, уже миновав несколько пустых служебных помещений, замер у входа в узкий, тёмный коридор, ведущий в крыло Мэг’Хара. Воздух здесь был холоднее. И на камнях пола, в тусклом свете редких светильников, он увидел то, что искал, и чего боялся увидеть.

Несколько капель. Тёмных, почти чёрных в этом свете. Ещё свежих. Они вели в темноту.

Он медленно опустился на одно колено, протянул палец. Не прикоснулся. Просто почувствовал холод, исходящий от камня вокруг них. И запах. Слабый, но узнаваемый. Не серы. Крови. И что-то ещё... что-то горькое, травяное. Возможно, след от ботинка, протёршегося через разлитую настойку в лаборатории.

Он поднял голову, и его глаза, горящие в темноте, уставились вглубь коридора, туда, где начиналась абсолютная тьма и откуда тянуло сквозняком из приоткрытой, тяжёлой двери. Он нашёл след. И он вёл прямиком к его хозяину.

***

Лара шла по коридорам, ведущим в крыло Мэг’Хара, и каждый шаг отдавался в её ушах гулким эхом её собственного страха. Тени, отбрасываемые редкими светильниками, казались живыми и зловещими. Она пыталась строить планы, но мысли путались, возвращаясь к бледному лицу Майвы, к её последним словам, к неподвижному стилету на чёрном бархате. Что, если она уже опоздала?

Она свернула за угол, намереваясь сократить путь через главный зал.

В центре пустого, слабо освещённого зала, медленно бродя взад-вперёд, как потерянный призрак, была Слан.

Лара никогда не видела её такой. Не Кха’зит, не холодного стратега, не капризную собственницу. На Слан был накинут один из её дорогих, вышитых серебром халатов, но он был наброшен небрежно, словно в спешке, и плохо прикрывал то, что было под ним – края тонкой ночной сорочки. Её чёрные волосы, обычно безупречные, были всклокочены, как будто она бежала сквозь ветер или рвала на них руками. Но больше всего поражало её лицо. Оно было опухшим от слёз, бледным, с красными, опухшими веками. По щекам струились свежие, беззвучные слёзы. Она ходила кругами, бормоча что-то себе под нос, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться в пустом, холодном зале.

Сердце Лары на миг ёкнуло от чего-то, похожего на жалость, но тут же сжалось от нового витка тревоги. Что-то случилось. Что-то ужасное. И Слан, судя по всему, была в эпицентре.

Слан подняла опустошённый взгляд и увидела Лару. В её золотых глазах не вспыхнула привычная ярость или высокомерие. В них было лишь глухое, бездонное отчаяние и детская, беспомощная потребность. Все обиды, все унизительные слова, всё – было забыто в одну секунду.

– Лара… – её голос сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот. Она сделала несколько неуверенных шагов и, прежде чем Лара успела что-то сказать или отпрянуть, обрушилась на неё, обвив руками и прижавшись мокрым от слёз лицом к её плечу.

Лара оцепенела от неожиданности. От Слан пахло вином, разлитыми благовониями, слезами и чем-то горьким – страхом, унижением. Её тело дрожало.

– Ты была права… – выдохнула Слан в ткань её халата, её слова были бессвязны, прерывисты. – Ты была права, а я… я глупая, слепая… Он… он чудовище. Настоящее чудовище. Грубый… жестокий… Опа-опасный… Я… я думала… я хотела…

Она всхлипнула, и её пальцы впились в спину Лары так, что стало больно.

– Он посмотрел на меня… такими глазами… будто хотел разорвать… Будто я… я гадость какая-то… И холод… Лара, там стало так холодно… И он… он сказал…

Она замолчала, её тело содрогнулось в новом приступе рыданий, уже тихих, но оттого не менее горьких. Лара стояла, не зная, куда деть руки. Инстинкт телохранителя и странной, токсичной привязанности велел её обнять, успокоить. Но каждая клетка её тела кричала о Майве, о Сайласе, о надвигающейся беде. А Слан говорила о нём. И говорила так, что Лару сковал ледяной ужас.

«Что-то» было. Свидание состоялось. И оно закончилось катастрофой. Но что именно произошло? Слова Слан были эмоциональны, расплывчаты. «Грубый, жестокий, опасный». Это могло означать что угодно – от резкого отказа до… чего-то большего. «Посмотрел такими глазами… будто хотел разорвать». Демонические глаза Сайласа в гневе. Лара видела этот взгляд лишь краем глаза в детстве, когда он защищал её. Он был и правда ужасен.

– Слан, успокойся, – наконец заставила себя сказать Лара, её голос звучал неестественно ровно. Она осторожно положила руку на вздрагивающую спину подруги-хозяйки. – Вдохни. Что случилось? Где он? Что он сделал?

В ответ на вопрос Лары, Слан лишь захрипела, вновь чувствуя приток слез.

Она отстранила Слан, держа её за плечи, заставляя встретить её взгляд.

– Слан, слушай меня. Это важно. Майва. Старшая служанка. Она пропала. Её никто не видел с вечера. Сайлас её ищет. Он вбежал в общую, всех перепугал, спрашивал о ней. Ты не знаешь, где она может быть?

Слово «Майва», казалось, едва достигло сознания Слан. Она смотрела сквозь Лару, её разум всё ещё был там, в проклятых покоях, перед взглядом, который её уничтожил.

– Майва?.. Эта… тварь ворвалась… Она всё испортила… Она виновата… Если бы не она… – её мысли сползали в параноидальную логику обиженного ребёнка, ищущего виноватого.

– Слан! – Лара встряхнула её чуть сильнее. – Сосредоточься! Майва в опасности. Или уже… Возможно, она пошла к твоему отцу. Помнишь, ты выгнала её? Куда она могла пойти?

Упоминание отца, кажется, немного прояснило взгляд Слан. Она моргнула, с трудом собирая мысли.

– К отцу?.. Да… она что-то лепетала про безопасность дома… Я не слушала… Я… – она вытерла лицо рукавом халата, и в её глазах, помимо слёз, появилась тень старой, холодной Слан – испуганной, но способной думать. – Отец… Он был странный сегодня. Сказал, чтобы его не беспокоили. У него… «важная работа».

– Я должна идти, – резко сказала Лара, отпуская Слан. – Может, ещё не поздно.

– Нет! – Слан снова ухватилась за её руку, и в её взгляде теперь была не только потребность в утешении, но и внезапный, эгоистичный страх. – Не оставляй меня одну… Он может вернуться… Или… Лара, он опасен! Ты не понимаешь! Он не человек! Он смотрел на меня как… как на мясо! Он мог… он мог бы убить меня! Что, если он теперь ищет тебя? Что, если он в ярости?

– Я должна найти Майву, – повторила Лара, пытаясь высвободить руку, но Слан держала её с неожиданной силой. – И я должна найти его. Чтобы он не натворил чего-то необратимого. Отпусти, Слан.

– Возьми меня с собой, – вдруг выпалила Слан, и в её голосе зазвучала почти истеричная решимость. – Я не останусь здесь одна. Я… я прикажу охране. Мы найдём их. И мы… мы с отцом… мы разберёмся с этим камбионом раз и навсегда. Он перешёл все границы.

В её словах, сквозь слёзы и страх, пробивалась уже знакомая Ларе властная, карающая нота. Испуганный ребёнок начинал превращаться обратно в Кха’зит, ищущую мести. И эта месть была направлена на Сайласа.

Лара поняла, что потеряла драгоценные минуты. Успокаивая Слан, она упускала время. А теперь Слан, в её нынешнем состоянии, была не союзником, а угрозой. Её приказ охране мог означать одно: охоту на Сайласа. В самый неподходящий момент.

– Хорошо, – сказала Лара, взяв хозяйку дома и потащив за собой.

***

А где-то в тёмных коридорах крыла Мэг’Хара Сайлас уже шёл по капелькам крови, ведущим к открытой двери в кабинет, за которой его ждала развязка, способная навсегда изменить судьбу всех обитателей дома Эш’Шахара. И Лара, ведомая долгом к одной и любовью к другому, уже не могла успеть остановить то, что было приведено в движение.

Лара, почти волоча за собой Слан, терялась в лабиринте своих мыслей, но у Сайласа мыслей не было вовсе. Был только холодный, неумолимый фокус. След из капель на камне – его компас. Он шёл по ним, не думая о том, что найдёт в конце. Он должен был найти.

Он подошёл к занавеси кабинета Мэг’Хара. Она была приоткрыта. Ни звука, ни луча света из щели. Мрак внутри был абсолютным и бездыханным. Сайлас не колебался. Он открыл занавесь шире.

Пустота. Лунный свет из высокого окна выхватывал знакомые очертания: гигантский пустой стол, кресло, полки с книгами, уходящие в темноту. Но бардак. Сайлас сразу понял, чему его причина. Его хозяин искал требуемы ингредиенты для ритуала. Похоже нашел. В воздухе витал знакомый, но теперь отвратительно сладковатый запах – не просто трав и серы из лаборатории, а чего-то тёплого, металлического, живого. Крови.

Его взгляд мгновенно нашёл источник аномалии. В глубине кабинета, там, где в стене была скрытая дверь, теперь зияла чёрная прямоугольная дыра. Она была открыта настежь, уже не такая скрытная. Оттуда и тянуло всеми этими запахами, смешанными в один удушливый коктейль.

Сайлас пересёк комнату, его шаги были бесшумными, но быстрыми. Он не скрывался. Он был хищником, вышедшим на след. На пороге скрытой двери он замер на мгновение, вглядываясь в спускающуюся вниз лестницу. Снизу не доносилось ни звука. Ни бормотания, ни звонка стекла, ни даже дыхания.

Он начал спускаться.

Каждый шаг по холодным, шершавым ступеням был подобен удару сердца. Воздух становился гуще, тяжелее, насыщеннее ржавым запахом крови и странной, обжигающей ноздри химической горечью. Света не было, но его демонические глаза видели достаточно. Они видели смазанные тёмные полосы на ступенях и стенах – следы, оставленные чем-то или кем-то, что тащили вниз. Или вытаскивали наверх.

Наконец ступени кончились. Он оказался в небольшом предбаннике перед железной дверью. Она тоже была открыта. Синеватый, болезненный свет, который он видел в последний раз, погас. Из щели лился лишь тусклый отсвет какого-то другого, умирающего источника.

Сайлас отодвинул дверь и вошёл в алхимическую лабораторию.

Картина, открывшаяся ему, была выхвачена из кошмара.

Сложный ритуальный круг на полу был смазан, испорчен – по нему были разбросаны обгоревшие кости, рассыпанный порошок, словно через него протащили что-то большое. Стеклянная аппаратура на полках стояла нетронутой, но несколько склянок на центральном столе были разбиты, их содержимое – тёмные, вязкие жидкости – смешалось в липкие лужицы. Воздух висел тяжёлым, мёртвым саваном.

А в дальнем углу комнаты, прислонённая к каменной стене под полкой с тихо светящимися реагентами, лежала Майва.

Сайлас застыл, его ледяное спокойствие дало первую, глубокую трещину.

Она была ещё жива. Её грудь едва заметно поднималась, выдыхая клубы пара в холодный воздух подвала. Но на том, чтобы назвать это жизнью, настаивала лишь невероятная сила воли, заточенная в её изуродованном теле.

Её обычная, строгая одежда была изорвана в клочья, обнажая синяки цвета гнилого мяса и глубокие, рваные раны – не от лезвия, а словно от когтей или острых, загнутых инструментов. Одна рука была неестественно вывернута, кость белела в разрыве кожи у локтя. Лицо было бледным, как пепел, испачкано кровью и сажей. Но её глаза – её жёлтые, кошачьи глаза – были открыты. Они смотрели в пустоту перед собой, но, когда Сайлас сделал шаг вперёд, они медленно, с нечеловеческим усилием, сфокусировались на нём.

В них не было страха. Было только бесконечное, ледяное страдание и та самая, знакомая ему по утрам в столовой, усталая мудрость. И что-то ещё – срочность. Отчаянная, последняя срочность.

Сайлас бросился к ней, опустившись на колени на липкий от химикатов и крови пол. Его руки, привыкшие держать перо или сжиматься в кулаки, повисли в воздухе, не зная, куда прикоснуться, как помочь. Всё было сломано. Всё было пропитано болью.

– Майва… – его голос прозвучал чужим, сдавленным.

Она не ответила. Её взгляд скользнул с его лица куда-то за его спину, к двери, будто проверяя, один ли он. Потом медленно, с тихим хрустом и стоном, который она подавила в горле, она подняла свою менее повреждённую руку. Пальцы её были сломаны, окровавлены, но они нашли его щеку.

Прикосновение было ледяным, липким от крови. Оно не было ласковым. Оно было тяжёлым, как печать.

Её губы, потрескавшиеся и синие, шевельнулись. Из горла вырвался не голос, а хрип, клокотание воздуха и жидкости.

– Он… – просипела она, и каждое слово было пыткой, выжимаемой из последних сил. – Цель… его цель…

Она закашлялась, и на её губы выплеснулась алая пена. Её глаза помутнели от боли, но она заставила их снова сфокусироваться на его «джигаку». Она вглядывалась в пылающие пентаграммы, будто пытаясь передать знание напрямую, разумом в разум, потому что слов уже не хватало.

– …Лара…

Имя повисло в сыром, смертном воздухе лаборатории. Одно слово. Очищенное от всего, кроме самой сути.

Пальцы на его щеке дрогнули, сила покинула их. Рука Майвы упала, проводя кровавой рукой по его свитеру и шлёпнулась в лужу чего-то тёмного. Её взгляд стал стеклянным, устремившись куда-то ввысь, за своды подвала, в иное пространство. Последний выдох вышел из её лёгких беззвучным облачком пара.

Она была мертва.

Сайлас не шевелился. Он сидел на коленях перед её телом, её кровь на его щеке начинала холодеть. Слово, которое она произнесла, эхом отдавалось в его черепе, раскалённым гвоздём вбиваясь в сознание.

Цель. Его цель. Лара.

Всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Страх Майвы. Её спешка. Её попытка предупредить. Его «важная работа». Ритуал. И этот совет… совет кого-то свыше, который он сам, слепой и глухой инструмент, перевёл. «Убить то хорошее, что было в его человеческой жизни».

Его не просто использовали. Его собственная работа, его перевод, стал инструкцией по убийству. Убийству Лары.

Лёд внутри Сайласа не растаял. Он обратился в нечто иное. В абсолютный, беззвучный, сжимающий всё внутри вакуум. А затем этот вакуум наполнился тихим, всепоглощающим ревом тьмы, поднимающейся из самых глубин его демонической крови. Не ярость. Не гнев. Нечто более древнее и неумолимое. Холодную, безжалостную волю.

Он медленно поднялся. На его щеке оставалось кровавое пятно – последнее прикосновение, последнее предупреждение. Его глаза, горящие в темноте подвала, больше не смотрели на тело Майвы. Они смотрели на дверь, ведущую наверх. Туда, где в этом доме, полном лжи, предательства и смертельных планов, находилась его сестра. Его «шесс-кха». Его единственная, сакральная причина существовать.

И её жизни только что был вынесен приговор.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Его движения были плавными, точными, лишёнными всякой спешки, которая теперь казалась кощунством. Спешка – для паникёров. У него была цель. И ничто в этом доме, ни Мэг’Хар, ни Слан, ни все их стражи, не могло стоять между ним и этой целью.

Он шёл, чтобы найти Мэг’Хара. И чтобы стереть его с лица земли, прежде чем тот успеет поднять руку на Лару. А затем он найдёт её. И уведет из этого проклятого места, даже если для этого придётся превратить дом Эш’Шахара в ледяную гробницу.

Глава 44

Сайлас поднимался по лестнице из подвала, и каждый шаг был отмерянным актом сдерживания бушующей внутри бури. Воля кристаллизовалась в план: найти Мэг’Хара, нейтрализовать угрозу, найти Лару. Его разум, холодный и ясный, уже перебирал возможные места, где змей мог быть, оценивал риски.

Он вышел из скрытой двери в кабинет, и его планы рухнули в одно мгновение.

На пороге кабинета, освещённые тусклым светом из коридора, стояли они. Лара. И Слан, всё ещё обёрнутая в халат, с опухшим от слёз лицом, но теперь её золотые глаза горели не отчаянием, а странной смесью страха, гнева и… надежды? Надежды на то, что Лару удастся перетянуть на свою сторону.

Лара увидела его первой. Её изумрудные глаза расширились, пробежав по его фигуре – по напряжённой позе, по лицу, на котором застыла маска ледяной решимости. А затем её взгляд упал на его одежду, на тёмные, ещё влажные пятна на сером свитере и брюках. Пятна, которые в свете коридора отливали тусклым, зловещим багрянцем.

– Сайлас, – её голос прозвучал резко, сдавленно. – Чья это кровь?

Он остановился в нескольких шагах от них. Взор его «джигаку» скользнул по Слан, в которой он видел теперь лишь помеху и источник лжи, и остановился на Ларе. На её лице он искал и находил ту же тревогу, что глодала его, но смешанную с недоверием. Годы стены давали о себе знать.

– Майвы, – сказал он просто, без эмоций. Констатация факта. – Мэг’Хар убил её. Его лаборатория внизу. – Он кивнул головой в сторону скрытой двери. – Ты следующая в его списке, Лара.

Тишина, повисшая после его слов, была взрывоопасной. Лара побледнела ещё сильнее, её рука инстинктивно потянулась к горлу. Но прежде, чем она успела что-то осмыслить, вскрикнула Слан.

– Врёшь! – её голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Она шагнула вперёд, заслоняя собой Лару от него, словно от чудовища. – Ты врешь, камбион! Ты искал её, чтобы убить! Потому что она помешала тебе! А мой отец… отец, наверное, хотел защитить её! Привёл в самое безопасное место – в свой кабинет! А ты напал на них! – Её слова лились потоком, сплетая полуправду, страх и отчаянное желание обелить отца и очернить его. Она обернулась к Ларе, хватая её за руку. – Лара, ты же видела! Видела, каким он был со мной! Холодным, жестоким, чуть не убил меня одним взглядом! Он – монстр! Разве он не способен был в порыве той же ярости убить старую служанку, которая ворвалась и всё испортила? Разве не способен?!

Лара смотрела то на Сайласа, стоящего подобно ледяной статуе с кровью на одежде, то на Слан, истеричную и убедительную в своей лжи. В её душе бушевала гражданская война. Разум кричал: «Мэг’Хар готовил что-то! У него был стилет! Майва пошла к нему!». Но годы отчуждения, боль отвержения, вид этой крови и воспоминание о том, каким Сайлас мог быть, она ведь не видела сцену с Слан, она лишь слышала её испуганные намёки – всё это сеяло ядовитые зёрна сомнения. А что, если Слан права? Что, если за эти годы он стал именно таким – холодным убийцей, который устраняет любую помеху?

Она видела, как Сайлас слушает эти обвинения. На его лице не дрогнул ни один мускул. Только глаза, эти чёрные бездны с алыми пентаграммами, были прикованы к ней. В них не было мольбы, не было оправданий. Был лишь вопрос. Самый важный вопрос во вселенной.

Он видел её колебания. Видел, как яд слов Слан проникает в её душу. Видел, как стена, которую он сам возвёл, теперь работает против него. И в этот момент, когда чаша весов готова была качнуться не в его пользу, он сделал единственное, что могло перевесить годы молчания, подозрений и чужих слов.

Он не стал спорить. Не стал угрожать. Он просто посмотрел на неё тем взглядом, который видел сквозь годы, сквозь стены дома Эш’Шахара, сквозь всю наросшую ложь. Взглядом, который помнил пустыню, еду, которой она делилась с ним, пока Миколо не видел, клятву, данную в доме Стерна.

И тихо, так тихо, что это было почти шёпотом, но абсолютно отчётливо в гробовой тишине кабинета, он произнёс. Не имя. Не «поверь мне». А то, что было корнем всего.

– Шесс-кха?

Сплетённые.

Слово, которое они когда-то использовали, чтобы не дать себя разлучить на невольничьем рынке. Слово, которое описывало не просто связь, а единство. Их против всего мира.

Это слово ударило по Ларе сильнее любого крика или довода. Оно обожгло её, как молния, рассеяв туман сомнений, нагнанный страхом и чужими речами. В нём не было просьбы. В нём была констатация. Напоминание о том, кто они есть друг для друга, вне титулов, вне ролей, вне любых других связи. Они были «шесс-кха». И это значило, что если один говорит, что другому грозит смерть, то нужно верить. Даже если разум протестует. Даже если все улики указывают в другую сторону. Потому что это – основа.

Лара выдохнула. Весь мир для неё сузился до его глаз и этого слова. Вся ложь Слан, все её собственные страхи рассыпались в прах перед этой простой, неопровержимой истиной.

Она резко выдернула руку из цепкой хватки Слан и шагнула вперёд, к Сайласу.

– Где Мэг’Хар? – спросила она, и в её голосе не осталось ни капли колебаний. Была только твёрдая, холодная решимость телохранителя, узнавшего, что на её подопечного объявлена охота. И сестры, понявшей, что её брату нужен щит.

Слан отшатнулась, как от удара. Её лицо исказилось от шока и предательства. Её «серебряная подруга», её опора, только что выбрала его. Монстра. Чудовище. Выбрала вопреки всему.

– Лара, нет! Он тебя обманывает! Он убьёт тебя!

Но Лару уже было не остановить. Она стояла рядом с Сайласом, плечом к плечу, как в старые времена в пустыне. Она смотрела не на Слан, а на него.

– Что нам делать? – спросила она тихо, уже входя в роль союзника, стратега.

Сайлас почувствовал, как что-то каменное и тяжелое внутри него сдвинулось, освобождая место для чего-то острого и ясного. Она поверила. Она встала рядом.

– Найти его первыми, – сказал он, и его голос приобрёл металлический отзвук решимости. – Он недалеко. И у него есть план. На тебя.

Он бросил последний взгляд на Слан, в котором не было ни ненависти, ни угрозы. Был лишь холодный факт: она теперь – часть враждебного мира, который нужно преодолеть, чтобы спасти то, что важно. И повернулся, чтобы вести Лару вглубь дома, на охоту за охотником, оставив наследницу Эш’Шахара одну на пороге кабинета, где внизу лежало тело её последней верной служанки, а её мир рушился окончательно и бесповоротно.

Слова Лары, её решительный шаг к Сайласу, этот мгновенный, безоговорочный союз – всё это стало последней каплей для Слан. Её страх, обида и ярость слились воедино в белом, ослепляющем взрыве эгоизма и чувства собственности.

– Нет! – её крик прозвучал нечеловечески громко в каменных стенах кабинета. Она отпрянула от них, как от раскалённого железа, её золотые глаза загорелись диким, истеричным огнём. – Ты… ты отказался быть моим! Отказался от моей милости, от моего внимания! Ты посмел оттолкнуть меня! И теперь… теперь ты забираешь у меня ЕЁ? Мою единственную, мою подругу?! И вы думаете, я позволю вам уйти? Позволю вам ещё и отца забрать? Мой дом? Мой самый ценный актив?!

Она задыхалась, её пальцы сцепились в когти. В её взгляде промелькнула паника – не только из-за них, но и из-за осознания, что Мэг’Хар, её опора, её отец, оказался замешан в чём-то смертельном и теперь стал мишенью. Она теряла всё. И в этой панике родилась ярость, лишённая всякого расчёта, чистая и разрушительная.

Её взгляд метнулся по кабинету. Земля. Стихия земли была её силой. Но здесь, на отполированном каменном полу, под которым лежали ещё более древние камни фундамента, её прямое влияние было ограничено. Она могла попытаться обрушить своды, погребая всех заживо, но это было бы самоубийством. Нужно было что-то точечное, быстрое, сковывающее.

И тогда её взгляд упал на ближайший к двери массивный дубовый столик, заваленный не убранными ещё после дневных работ Мэг’Хара предметами: разложенными для просушки травами в фарфоровых чашках, склянками с порошками, кусочками минералов, аккуратно разложенными на пергаменте. Алхимическая мини-лаборатория.

Сложное заклинание. Отец тысячу раз ворчал, что она слишком полагается на грубую силу стихии и не хочет учиться тонкой работе с компонентами. Но она видела, как он работает. Слышала формулы. И сейчас отчаяние и ярость давали ей ту самую, неистовую концентрацию, которой ей часто не хватало на уроках Тар’шина.

– Вы никуда не пойдёте! – прошипела она, и её рука взметнулась не к земле, а к столу.

Её пальцы, дрожащие от адреналина, схватили горсть сушёных, игольчатых листьев с сизым налётом, «сонная полынь» – мелькнуло в памяти, и щепотку мелкого, розоватого порошка, «пыль разбитого зеркала – компонент иллюзий и преломления. Она не стала искать точные пропорции. Она вцепилась в суть: сон, плен.

– «Каэн-тор мал’шанн рифт!» – выкрикнула она, с силой растирая компоненты между ладонями и сдувая получившуюся смесь в сторону Сайласа и Лары.

Это была не аккуратная формула волшебника, а грубый, яростный выплеск силы чародейки, использующей материалы как катализатор. Мана, бурлящая в ней, хлынула наружу, впитываясь в пыль и траву.

Воздух перед ними содрогнулся и помутнел, словно в нём заплясали миллионы пылинок, отражающих и преломляющих свет неестественным, радужным образом. Из этого муара потянулись липкие, полупрозрачные нити – не паутина, а сгустки самого воздуха, пропитанные сонной магией и искажённые иллюзией. Они вились к Сайласу и Ларе, стремясь опутать их, затуманить сознание, погрузить в мираж, из которого не будет выхода.

Заклинание было грубым, неэлегантным, но в нём была вся мощь её обиды и весь её нерастраченный потенциал. Это была не атака на уничтожение, а попытка захватить, заковать, оставить при себе. Как она всегда и хотела.

Сайлас, уже повернувшийся к выходу, почувствовал волну нарастающей магии и резко развернулся. Он увидел, как пространство искажается, и почувствовал на себе тяжёлый, давящий взгляд сонного чара. Его собственная природа чародея восстала против этого вторжения. Лёд – не просто холод, а принцип остановки, кристаллизации, отказа от движения и изменения. Иллюзия и сон были ему чужды.

Он даже не стал поднимать руку для сложного жеста. Он просто выдохнул.

Из его губ вырвалось невидимое облако леденящего насквозь воздуха. Оно не было порывом ветра. Оно было волной анти-магии, концентрацией его демонической сути, отвергающей чуждое влияние. Там, где этот ледяной выдох встречался с радужным маревом и липкими нитями, те замирали, покрывались инеем и с тихим, хрустальным звоном рассыпались в пыль, не успев коснуться его или Лары.

Слан ахнула, отшатнувшись, как от пощечины. Её заклинание, в которое она вложила столько ярости, было обращено в ничто с пугающей, унизительной лёгкостью.

В этот момент Лара, которой не хватало врождённого сопротивления чародея, почувствовала лишь лёгкую дурноту и мелькание цветных пятен перед глазами. Но она видела реакцию Сайласа. Видела, как он одним дыханием разрушил атаку. И этого было достаточно.

– Мы уходим, Слан, – сказала Лара, и в её голосе не было ни злости, ни угрозы. Была лишь окончательность. – Не мешай нам. Это твой последний шанс выйти из этой ночи живой.

Она бросила последний взгляд на подругу-хозяйку, стоящую посреди кабинета с пустыми, заворожённо-ужасными глазами, осознающую всю глубину своего бессилия, и повернулась, чтобы последовать за Сайласом, который уже шагнул в коридор, даже не оглянувшись на то, что оставлял позади. Он унёс с собой её подругу, её мечты, её иллюзию контроля. И теперь вёл свою войну в её же доме. А она оставалась одна – наследница без наследства, хозяйка дома, который вот-вот должен был стать полем битвы.

Унизительная лёгкость, с которой Сайлас обратил её заклинание в ничто, не охладила ярость Слан – она взорвала её. Бессилие перед ним трансформировалось в слепую ярость, направленную на ту, кто посмел выбрать его. На Лару. Если она не может иметь Сайласа, то и Лара не будет иметь его рядом. Никто не будет.

– Не смеешь мне угрожать в моём доме! – проревела она, и её голос сорвался на визг. Вся её мана, вся обида, всё отчаяние вырвались наружу не в грубой силе земли, а в том, чему её учили как волшебницу – в сфокусированном, убийственном выбросе энергии.

Она не стала искать компоненты. Она просто выбросила вперёд обе руки, пальцы сложив в колючий, агрессивный жест, и выкрикнула вербальную формулу, которую отрабатывала до автоматизма на уроках Тар’шина для быстрой нейтрализации угроз:

– «Каэль-дром!»

Воздух между её ладонями сгустился, затрещал и вспыхнул ослепительно-белым сгустком чистой, нестихийной энергии. Это не была молния – не было ни огня, ни электричества в привычном смысле. Это был сгусток магической силы, принявший форму разряда, предназначенный не сжечь, а разорвать, разрушить магическую и физическую структуру цели. Он с громким хлопком рванулся вперёд, оставляя за собой запах озона и выжженного воздуха, и летел прямиком в спину Ларе.

Лара, уже сделавшая шаг за Сайласом, почувствовала резкий скачок маны за спиной и знакомый, учебный паттерн заклинания. Годы тренировок сработали быстрее мысли. Она резко развернулась на каблуке, её руки взметнулись перед собой, пальцы выписывая в воздухе сложный, но отточенный до совершенства символ – магическую матрицу щита.

– «Тар-йен-кель!» – выдохнула она, и перед ней вспыхнул полупрозрачный, переливающийся изумрудными и серебряными бликами барьер из сконденсированного ветра и чистой защитной маны.

Сгусток энергии Слан ударил в щит с оглушительным треском. Изумрудный барьер прогнулся, затрещал, но выдержал, рассеяв атакующую энергию в клубы искр и турбулентные потоки воздуха, рванувшие в стороны и взметнувшие бумаги со столов.

В щели барьера, сквозь дым и искры, их взгляды встретились. И в глазах Лары, всегда скрывавших обиду, страх и вымученную преданность, Слан увидела нечто новое. Холодную, абсолютную, кипящую ненависть.

– Я ненавидела тебя, – прозвучал голос Лары, тихий, но чёткий, как удар клинка о лёд. – С того самого дня, когда ты впервые посмотрела на него как на вещь. С того дня, когда твои грязные пальцы прикоснулись к нему. Каждый день, каждый твой взгляд, каждое твоё слово о нём… я ненавидела. И терпела. Ради него. Ради безопасности.

Щит перед ней погас, рассеявшись. Она не стала создавать новый. Её руки опустились, но не расслабились. Они сложились в зеркальный, агрессивный жест Слан. Тот самый, что та использовала для атаки.

– Но ты перешла черту, – продолжила Лара, и в её голосе зазвучала та же металлическая нота, что была у Сайласа. – Ты подняла на меня руку. В его присутствии. Ты пыталась отнять у меня его. А теперь пытаешься отнять у меня жизнь.

Слан, всё ещё опьянённая яростью, увидела этот жест и усмехнулась, истерично и надменно.

– Что, служанка, думаешь, справишься? Ты – никто! Моя тень! Я научила тебя всему, что ты знаешь!

– Ты научила меня защищаться, – поправила её Лара. Её изумрудные глаза сузились. – А убивать… этому меня научила жизнь. И он.

И она, без единого вербального компонента, без лишнего звука, просто выпустила всю сконцентрированную в ней ярость, боль и ману в том же самом жесте.

– «КАЭЛЬ-ДРОМ!»

Её заклинание было не грубым выплеском, как у Слан. Оно было точным, выверенным, смертоносным. Сгусток энергии, который вырвался из её сложенных пальцев, был меньше, но плотнее, острее, сфокусированнее. Он не трещал – он шипел, прорезая воздух прямой, неумолимой линией.

У Слан не было времени даже на мысль о щите. У неё не было времени ни на что. Она лишь успела увидеть, как зелёно-серебристая смерть заполняет всё её поле зрения.

Разряд попал ей прямо в центр груди.

Не было громкого взрыва. Был глухой, сокрушительный хруст – не костей, а ломающейся магической защиты, которую она инстинктивно, но слишком слабо, попыталась набросить на себя в последний миг. И тихий, короткий выдох.

Слан отлетела назад, ударилась спиной о край тяжёлого стола и осела на пол, скорчившись. На месте удара на её халате тлела дыра, а под ней… не было крови в привычном смысле. Кожа и ткани вокруг были странно, неестественно пустыми, как будто выжженными изнутри магическим вакуумом, оставившим после себя лишь серую, крошащуюся субстанцию. Её глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, но в них уже не было ни ярости, ни страха, ни даже осознания. Только пустота. Абсолютная и окончательная.

В кабинете воцарилась тишина, густая, давящая, нарушаемая лишь потрескиванием последних искр и тяжёлым дыханием Лары.

Она стояла, глядя на тело той, что была её госпожой, мучительницей, подругой и тюремщицей в одном лице. Внутри не было триумфа. Не было даже облегчения. Был лишь леденящий холод и странная, пугающая пустота, как будто вместе с этим заклинанием она выплеснула наружу какую-то важную часть себя.

Она убила. Не в бою с наёмником, защищаясь. А хладнокровно, осознанно, произнеся приговор. Убила Кха’зит Слан Эш’Шахара. Хозяйку дома.

За её спиной раздался лёгкий шорох. Сайлас, остановившийся в дверях, обернулся и смотрел на неё. На её руки, ещё сложенные в агрессивный жест. На тело Слан. На её лицо.

В его глазах-пентаграммах не было осуждения. Не было даже удивления. Был лишь тот же холодный, без оценочный анализ, с которым он смотрел на всё в этом мире. И в самой глубине, возможно, крошечная искра чего-то иного – понимания? Признания? Она совершила то, на что у него самого, при всей его ярости, возможно, не хватило бы воли – устранила угрозу раз и навсегда, взяв на себя этот груз. Все-таки убить незнакомых наемников или ту, с кем была бок о бок, разные вещи.

Лара медленно опустила руки. Её пальцы слегка дрожали.

– Теперь… ничто не помешает нам найти его, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Она больше не смотрела на Слан. Её взгляд был прикован к Сайласу, к их общей цели. К Мэг’Хару.

– Теперь... ничто не помешает нам найти его, – сказала Лара, её голос прозвучал хрипло, но твёрдо в гробовой тишине кабинета.

Сайлас, стоявший в дверном проёме, не двинулся с места сразу. Его горящие пентаграммы медленно скользнули по комнате: от тела Слан, остывающего у стола, к открытой двери в подвал, к полкам с книгами и реагентами, к беспорядку на столах. Его разум, холодный и стратегический, уже оценивал обстановку не как жертва, а как тактик.

– Сначала подготовимся, – произнёс он, и его голос был низким, лишённым эмоций, но полным неоспоримой логики. – Он готовил ритуал. Он вооружён знанием и артефактами. Мы – нет.

Лара, всё ещё ощущая ледяную пустоту внутри после содеянного, кивнула. Её ум, отточенный уроками Тар’шина, мгновенно переключился с эмоций на практические задачи. Она убила хозяйку дома. Они были в логове змея-демонолога, который только что убил Майву и намерен убить её. Бегство в ночь без подготовки было бы самоубийством.

– Да, – согласилась она, вытирая ладонью пот со лба. Её пальцы всё ещё слегка дрожали, но от адреналина, а не от слабости. – Для сложных заклинаний... мне нужны компоненты. То, что нельзя просто создать из воздуха. У него здесь есть запасы. На бой. На побег. На первое время.

Она окинула взглядом кабинет. Её глаза, привыкшие замечать детали, выхватывали знакомые по урокам сосуды, свёртки, коробочки. Здесь было всё: от базовых трав для лечения до экзотических порошков для иллюзий и защиты.

– Я соберу своё, – сказала она, уже двигаясь к полкам. Её движения стали быстрыми, точными, как на тренировке. Она сняла с полки прочный кожаный ранец, валявшийся на стуле – вероятно, принадлежавший Мэг’Хару для полевых исследований – и начала наполнять его. Сушёные корни «железной хватки» для укрепления щитов. Пыльцу «призрачного цвета» для маскировки. Кристаллические осколки, хранящие заряд маны для быстрой подпитки. Ампулы с концентрированными эликсирами – обезболивающее, стимулятор, противоядие, на всякий случай, зная методы Мэг’Хара. Она брала не всё подряд, а с расчётом: выживание, защита, мобильность, контратака.

Заполнив ранец, она на миг замерла. Её взгляд упал на приоткрытую дверь в подвал. На ту самую дверь, откуда тянуло запахом смерти и где лежала Майва.

– Мне нужно... вниз, – тихо сказала она, больше себе, чем Сайласу.

Она спустилась по лестнице, и холодный, пропитанный болью воздух лаборатории снова обнял её. Вид изуродованного тела старшей служанки заставил её сжаться внутри, но слёз уже не было. Была лишь новая волна холодной решимости. Майва умерла, пытаясь их предупредить. Чтобы её смерть не была напрасной, нужно было выжить.

Лара опустилась рядом с телом, не касаясь его.

– Прости, – прошептала она в ледяную тишину. – И... спасибо. За всё. За книги. За советы. За то, что пыталась быть... чем-то вроде матери в этом аду.

Она замолчала, не зная, что ещё сказать. Затем сняла с полки рядом кусок чистого, плотного полотна, которым накрывали аппараты, и аккуратно, с неожиданной нежностью, укрыла им тело Майвы. Это было всё, что она могла сделать сейчас. Отдать последние почести.

– Мы отомстим за тебя, – пообещала она тихо, уже вставая. – Его не простят. Ни я, ни он.

Она поднялась наверх с тяжёлым сердцем, но с ещё более твёрдой волей.

Тем временем Сайлас действовал с методичностью автомата. Он не собирал травы или эликсиры. Его интересовало иное. Он прошёлся по полкам с книгами и свитками, выискивая не трактаты по теории, а практические руководства, карты, шифры. Он складывал их в прочную кожаную сумку, найденную в шкафу. Затем его внимание привлекли предметы на центральном столе, оставшиеся после ритуала. Несколько неиспользованных кристаллов с трещинами, излучающих слабое свечение. Длинный стилет в чёрных ножнах – тот самый. Он взял и его. Оружие есть оружие.

И затем его взгляд упал на ту самую обсидиановую плиту – оригинал ритуала призыва Ноктикулы. Она лежала в стороне, будто забытая после использования. Он взял её. Она была холодной и тяжёлой. В ней содержался не только ключ к силе Мэг’Хара, но и, возможно, ключ к пониманию его собственного происхождения, к природе «ограничителя». Это были опасные знания, но оставлять её врагу было бы глупо.

Он также нашёл стопку листов со своим же переводом. Он взял и их. Если оригинал был написан на языке, понятном лишь ему и высшим демонам, то перевод на змеиный мог быть использован кем угодно. Он не мог этого допустить. Поэтому он просто порвал их и бросил в огонь маслянистой лампы.

Когда Лара вернулась, её ранец был полон, а лицо – бледным, но спокойным. Сайлас стоял у стола, его сумка также была готова. Они обменялись взглядами – коротким, понимающим. Никаких лишних слов. Каждый сделал то, что должен был.

– Всё? – спросила Лара, кивнув на его сумку.

– Всё необходимое, – ответил Сайлас. Его взгляд скользнул по телу Слан, затем к окну, за которым царила ночь. – Теперь – мы охотимся. Или он охотится на нас. Но у него больше нет дома. А у нас... есть цель.

Он потушил несколько ещё горевших ламп, погрузив кабинет в почти полный мрак, если не считать лунного света из окна. Два теня, вооружённые знанием, магией и смертельной решимостью, выскользнули из кабинета Мэг’Хара, оставив позади двух мёртвых женщин и тишину, которая вскоре будет взорвана хаосом. Они уходили не просто беглецами. Они уходили, забрав с собой оружие, секреты и волю своего врага. И теперь предстоящая схватка будет не между хозяином и рабами, а между двумя силами, каждая из которых была готова на всё.

Она перешагнула порог, оставив позади труп хозяйки дома и часть своей старой жизни, и встала рядом с братом в тёмном коридоре. Они были больше не рабами, не шкарами, не орудиями в чужих руках. Они были охотниками. И у них была одна цель.

Глава 45

Тишина коридора за дверью кабинета Мэг’Хара была обманчивой. Воздух, ещё секунду назад бывший неподвижным, теперь вибрировал от далёких, но приближающихся звуков – тяжёлых, размеренных шагов по камню, лязга доспехов, приглушённых голосов. Шум битвы, пусть и короткой, не остался незамеченным. Стук падающего тела Слан, грохот магии – всё это эхом разнеслось по спящим каменным галереям дома Эш’Шахара.

Сайлас и Лара вышли из кабинета, прикрыв дверь. Они ещё не сделали и десяти шагов по тёмному коридору, как из перекрёстка впереди, озарённые светом факелов, вывалились пятеро.

Это были не простые слуги. Это была личная стража дома – наги-мужчины низшего, «очеловеченного» сословия, но оттого не менее опасные. На них были лёгкие латные жилеты, а в руках они держали изогнутые скимитары, отточенные до бритвенной остроты. Их змеиные глаза, суженные в агрессии, мгновенно нашли двух беглецов, а затем, через плечо, мельком увидели приоткрытую дверь кабинета и то, что лежало внутри.

– Изменники! Убийцы! – прошипел один из них, самый крупный, и его клинок взметнулся вверх, давая сигнал к атаке. Им не нужно было объяснений. Картина говорила сама за себя: беглые шкары и мёртвая хозяйка.

Пятеро ринулись вперёд, их движения были слаженными, отработанными. Они наступали, стараясь охватить дугой, отрезая пути к отступлению.

Лара инстинктивно вскинула руку, её пальцы уже складывались в знакомый жест для щита или контр-удара. Но Сайлас был быстрее.

Он не стал жестикулировать. Он просто посмотрел.

Его «джигаку», и без того горящие в полумраке, вспыхнули ослепительным алым светом. Но на этот раз из них не полился лёд. Из них, казалось, хлынула сама тьма. Не отсутствие света, а активная, живая, поглощающая субстанция. Она вырвалась из-за его спины, окутывая стражу.

Это не было заклинание в привычном смысле. Не было ни жеста, ни слова. Это была прямая манифестация его демонической сути – архестихии Тьмы, принципа не-бытия, остановки, прекращения.

Там, где тьма касалась стражников, с ними происходило нечто ужасное. Их броня не согнулась, кожа не покрылась инеем. Они просто… замерли. Не в смысле паралича. А в смысле того, что жизненные процессы в них – сердцебиение, дыхание, нервные импульсы, даже течение маны – резко, катастрофически замедлились, стремясь к абсолютному нулю. Они застыли на полпути, их лица исказились не криком боли, а немым, леденящим душу ужасом осознания, как сама жизнь покидает их клетки. Затем лоскуты тьмы грубо обвились вокруг их шей и вдарили их телами по стенам. Они рухнули на камень, как мешки с мокрым песком. Ни крови, ни ран. Только безжизненные тела, от которых веяло неестественным холодом небытия.

Лара, застигнутая врасплох, замерла с полу поднятой рукой. Она видела силу Сайласа раньше – грубую, ледяную, разрушительную. Но это… это было иное. Более фундаментальное, более тихое и от того более пугающее. Словно финальный приговор.

Сайлас не смотрел на трупы. Его взгляд был устремлён вперёд, в конец коридора.

– Идём, – сказал он, и его голос звучал так же ровно, как если бы он просто перевернул страницу.

Они двинулись дальше, теперь уже не скрываясь. Их тени, отбрасываемые факелами упавших стражников, прыгали по стенам, как предвестники бури. Вскоре они наткнулись на следующую пару – дозорных, бежавших на шум. Те успели приготовиться, один даже начал набирать воздух для боевого клича.

На этот раз действовала Лара. Ей не нужны были компоненты для простой магии. Её рука метнулась вперёд, и она резко сжала пространство перед собой, как будто хватала невидимую ткань и воздух между ней и нагами сгустился, а затем резко, со свистом, сжался в невидимую ударную волну. Стражников отшвырнуло в разные стороны, как тряпичных кукол, ударив о стены с кошмарным хрустом. Они осели, недвижимые.

Они шли по дому, который был их тюрьмой, и теперь превращали его в поле боя. Каждая встреча заканчивалась быстро и безжалостно. Сайлас применял тьму или лёд точечно, скупым, эффективным жестом, обращая живых в ледяные статуи или в бездыханные куклы. Лара использовала ветер – то, как таран, то, как режущую бритву, то создавая локальные вихри, которые сбивали с ног и ломали конечности. Они не координировали действий словами. Они просто действовали, интуитивно чувствуя пространство и угрозы, как единый организм. Разлука словно испарились в этом смертельном танго.

Наконец они приблизились к перекрёстку, от которого один коридор вёл к шкарской общей комнате. У развилки стоял ещё один стражник, молодой, с испуганными глазами – он явно слышал звуки боя и не решался ни бежать, ни идти навстречу.

Лара, не сбавляя шага, взмахнула рукой. Струя сконцентрированного ветра, острая как лезвие, ударила его по ногам, срезав подколенные сухожилия. Он свалился с тихим стоном, а второй, невидимый удар по голове отправил его в беспамятство.

Шум падения и короткого боя не остался незамеченным. Дверь в общую комнату шкаров приоткрылась, и в щели показалось испуганное лицо одной из девушек-служанок. Увидев Лару и Сайласа, стоящих над телом стража, а за их спинами – тёмный, полный угроз коридор, она вскрикнула.

Лара резко подняла руку, не атакующим жестом, а требовательным.

– Всем! – её голос, обычно ровный, сейчас звучал громко и властно, заглушая шёпот ужаса за дверью. – Запритесь! Не выходите ни под каким предлогом! Ваша комната сейчас – самое безопасное место в доме! Заприте дверь, забаррикадируйтесь чем можете и не открывайте, пока всё не кончится! Вы поняли?

За дверью послышался испуганный гул, но затем раздался решительный голос пожилого гоблина: «Делайте, как говорит Лара! Двигайтесь!»

Дверь захлопнулась. Послышался скрежет тяжёлой задвижки и звук передвигаемой мебели.

Лара кивнула Сайласу. Они обезопасили тыл. Теперь ничто не отвлекало. Дверь в шкарскую общую комнату была надёжно заперта, за ней стояла гробовая, напряжённая тишина. Лара и Сайлас остались одни в пустом, освещённом лишь трепещущим пламенем догорающих факелов коридоре. Тела стражников лежали неподвижными тёмными пятнами на камне.

Сайлас, обычно безмолвный, нахмурился. Его взгляд, лишённый теперь необходимости мгновенно реагировать на угрозы, задумчиво скользил по теням.

– Его нет, – произнёс он тихо, и в его голосе впервые за эту ночь прозвучала не просто констатация, а странное, холодное опасение. – Он знает. Его цель была ты. План провалился. Но он… не показывается.

Лара, вытирая ладонью пот с виска, кивнула. Её собственный аналитический ум работал в том же направлении. Мэг'Хар не был трусом. Он был тактиком. И тишина с его стороны была тревожнее любой яростной атаки.

– Стража реагирует хаотично, – добавила она, прислушиваясь к далёким, нестройным крикам и бегу где-то в других крыльях. – Их подняли по тревоге, но без чёткого плана. Он не командует ими. Он… ждёт чего-то. Или готовит.

Она посмотрела в сторону, откуда они пришли – вглубь дома, к покоям Мэг'Хара, к его лаборатории, к темным тайникам.

– Мы можем искать его в его логове. Но это его территория. – Она покачала головой. – Мы сильны, но он мудрее и коварнее. Он изучал тебя, Сайлас. Он знает твои слабости.

Она перевела взгляд в другую сторону – к тому концу коридора, где он поворачивал к служебным выходам, к задним дворам, а оттуда – в тёмные, безлюдные улицы Зеш’кар Урх.

– Предлагаю сменить поле боя, – сказала Лара, и в её глазах загорелся расчётливый огонёк. – Выйдем на улицу. В город. Там пространство, нет предсказуемых стен, нет его алхимических запасов под рукой. Он не позволит нам просто уйти. Он выйдет за нами. И тогда… тогда он будет на нашей земле. Вернее, на нейтральной. И у него не будет времени на долгие приготовления.

Сайлас задумался на мгновение, оценивая план. В его основе лежала простая логика: выманить хищника из логова. Сложность была в том, что этот хищник сам мог рассчитывать на подобный ход. Но альтернатива – играть в прятки в лабиринте, который знает только он, – была ещё хуже.

– Хорошо, – согласился он. – К задним воротам. Через кухонный двор.

Они двинулись, уже не как беглецы, а как приманка и охотник в одном лице. Их путь лежал через пустующие в ночи служебные помещения – кладовые, прачечную, кухню, откуда доносился лишь запах остывших печей.

Наконец, тяжёлая, окованная железом дверь, ведущая в кухонный двор, оказалась перед ними. Она была приоткрыта – кто-то, видимо, в панике выбегал или забегал. За ней виднелся квадрат ночного неба, усыпанного холодными звёздами, и запах пустынной ночи, смешанный с ароматами специй и мусора.

Сайлас толкнул дверь плечом, и она с скрипом распахнулась.

Кухонный двор был пуст. Высокие стены окружали его с трёх сторон, с четвёртой – ворота для подвоза припасов, сейчас наглухо закрытые. Груды пустых бочек, ящики, колодец. И тишина, нарушаемая лишь шорохом песка, гонимого ночным ветерком.

Они сделали несколько шагов вперёд, выходя на открытое пространство. И тут тишина взорвалась.

Слева и справа из-за груд ящиков и бочек, с галереи над дверью в кладовую, из тени самого колодца – поднялись фигуры. Остатки личной стражи дома, человек десять. Они выглядели не так уверенно, как первая группа; в их глазах читался страх, но и решимость, подогретая, вероятно, суровыми приказами или отчаянием. Они окружили двор полукругом, скимитары наготове.

Но главная фигура появилась в проёме противоположных ворот, которые, казалось, были заперты. Они не распахнулись – они растворились, словно тень, на мгновение поглотившая дерево и железо. И из этой тени, плавным, беззвучным движением огромного пресмыкающегося, выполз Мэг'Хар.

Он выглядел иначе. На нём не было привычной робе. На нём был тёмный, практичный кожаный доспех, на который были нанесены слабо светящиеся в темноте защитные руны. В одной руке он держал длинный посох из чёрного дерева, увенчанный пульсирующим, как нездоровое сердце, аметистом. В другой – свиток, испещрённый бегущими, как будто живыми, символами. Его золотые глаза светились холодным, безупречным интеллектом и той самой, ледяной яростью, которую он так тщательно скрывал все эти годы. От него волнами исходила тяжёлая, давящая аура магии – смесь его собственных накопленных сил, силы договора с демоном и чего-то нового, острого, приготовленного специально для этого момента.

Он не смотрел на стражу. Его взгляд был прикован к ним двоим. К Ларе, которую он приговорил к смерти. И к Сайласу, своему величайшему открытию и величайшей неудаче, который стоял теперь против него.

– Как трогательно, – раздался его голос, сухой, шипящий, но негромкий, и от этого ещё более зловещий. Он не кричал. Каждое слово было отточенным клинком. – «Шесс-кха». Вместе до конца. Вы даже не представляете, насколько ваш побег глупое и пустое дело.

Он выполз еще чуть вперед, посмотрев на Сайласа.

– Это так глупо, камбион. Ведь я затеял это для тебя.

– Чем же убийство Лары мне помогло? Для чего было убивать Майву!?

– Майва лишь оказалась в ненужное время, в ненужном месте! – взревел Мэг’Хар, – Думаешь я хотел лишаться своего самого преданного шкара? Да еще из-за такой глупости! Она была бы жива, если бы не сунула свой нос, куда не стоило!

В этот момент Лара почувствовала укол совести, если бы она не поговорила с Майвой, старшая служанка бы не пошла в кабинет кха’зита.

– А что касается твоей девчонки! Сайлас, она сдерживает тебя. Ты никогда не станешь достаточно сильным, пока она рядом!

Лара посмотрела на Сайласа, ожидая его реакции и не разочаровалась в ней, увидев в его лице решимость.

– Меня не заботит сила! – выдохнул камбион, – Все чего я хочу, узнать, что я такое, и чтобы Лара была рядом…

– Глупо… – фыркнул наг, – Я всю свою жизнь гонюсь за силой, за знаниями, потому что лишь так мужчина может быть ценным здесь! С самого детства я доказывал своей матери, что лучше других ее сыновей, потом своей жене, что лучше ее других мужей! И вот, я доказываю своей дочери, что она не зря стала матерью дома, что я тот отец, который принесет нашему дому величие!

Внезапно, уголки губ Сайласа дрогнули в легкой тени улыбки, извлекая короткий смешок.

– Что смешного, шкар?

Сайлас поднял голову.

– Больше некому доказывать… Твоя стража не успела доложить? Мы убили твою дочь. Слан – мертва.

Голова Мэг’Хара опустилась, его дыхание стало неупорядоченным и напряженным. Вокруг его посоха закружили угрожающие тени.

– Раз она мертва… – прошипел он, и его голос был полон пепла и горечи. – Мне ни к чему ни камбион, ни волшебница. Убью обоих… Взять их! – его приказ страже прозвучал как хриплый рёв, и десяток скимитаров блеснул в звёздном свете, когда стража ринулась вперёд, завершая окружение.

Стража, получив чёткий приказ, с грозным рёвом двинулась вперёд, смыкая кольцо. Мэг'Хар остался стоять у ворот, его фигура была неподвижным центром надвигающегося смерча.

Слова Сайласа о смерти Слан повисли в ночном воздухе не просто фактом, а лезвием, перерезавшим последнюю нить, связывающую Мэг’Хара с рассудком и расчётом. Голова нага опустилась, его дыхание стало неровным, прерывистым шипением, словно в груди у него лопнул пузырь с ядом, который он копил годами. Вокруг навершия его посоха, того самого, с пульсирующим аметистом, завихрились не просто тени, а сгустки чего-то более плотного, более осознанного – крошечные, искажённые лики, когтистые лапки, жадные рты, вырывающиеся из невидимого разлома прямо у камня.

В его золотых глазах не осталось учёного, стратега, отца. Остался только раненый, обезумевший от потери и краха всех амбиций зверь, жаждущий одного – разрушения.

Сам Мэг’Хар не стал ждать. Он не стал жестикулировать, как волшебник, и не полагался на врождённый дар, как чародей. Он воззвал.

Он поднял посох высоко над головой, и его шипение превратилось в гортанный, полный отчаяния и ярости поток слов на том самом демоническом наречии, что Сайлас так часто переводил.

– Ноктикула! Порождение Бездны! Дай мне когти, чтобы разорвать! Дай мне пламя, чтобы испепелить! Во имя нашей связи, во имя моего горя – Накажи их!

Это не было заклинание в привычном смысле. Это была молитва. Отчаянный, неистовый крик клиента к своему ужасающему поставщику.

И поставщик откликнулся.

Воздух вокруг Мэг’Хара содрогнулся и разорвался. Не со взрывом, а с болезненным, влажным хлюпающим звуком, будто рвалась сама ткань реальности. Из десятка маленьких разрывов, подобных тем, что вились вокруг посоха, хлынули потоки багрового, липкого на вид пламени, которое не светило, а пожирало свет. Оно обвилось вокруг его свободной руки, сформировав гигантскую, когтистую лапу из чистого инфернального огня. Другие потоки сплелись перед ним в крутящийся вихрь из бритвенно-острых костяных осколков, с рёвом устремившийся к Ларе и Сайласу.

В тот же миг на них набросилась стража.

Лара и Сайлас действовали синхронно, спинами друг к другу.

Девушка, чувствуя леденящий жар адского пламени и слыша свист костяного вихря, вскинула руки. Из её ранца, одним движением, она выдернула горсть серебристой пыли разбитого зеркала и кристаллический осколок. Сжимая их в кулаке, она выкрикнула формулу, которую никогда не использовала в бою, только на тренировках:

– «Ан-шар рифт-кель!» – и разжала ладонь.

Перед ней вспыхнул не просто щит, а сложная, многослойная призма из преломлённого света и уплотнённого воздуха. Костяной вихрь врезался в него, и призма задрожала, но выдержала, отбрасывая осколки в стороны с оглушительным лязгом. Часть их вонзилась в ящики и бочки, часть – в двух стражников, слишком рванувшихся вперёд. Они рухнули с криками.

Сайлас же встретил атаку стражников иного рода. На него напали трое. Он не стал тратить силы на тьму, которая требовала концентрации. Он выдохнул перед собой веер ледяных игл, острых как иглы дикобраза и летящих со скоростью арбалетных болтов. Двое стражников успели поднять щиты, и иглы с треском вмерзли в дерево и металл, сковав их движения. Третий, не успевший, получил десяток игл в грудь и горло и рухнул, захлёбываясь собственной кровью.

Но главная угроза исходила от Мэг’Хара. Его «адская лапа» взметнулась и с рёвом ударила по щиту Лары. Багровое пламя не горело в привычном смысле – оно разъедало, пожирая магическую структуру щита с шипением. Призма дала трещину.

– Он не тратит свою силу! – крикнула Лара, отступая под натиском. – Он просит! Нужно прервать связь или измотать его!

Сайлас понял. Колдун черпал силу из договора. Но договор должен был иметь условия. И каждое такое мощное прошение должно было что-то стоить самому Мэг’Хару. Нужно было заставить его просить снова и снова, пока плата не стала бы неподъёмной.

Он развернулся, оставляя скованных льдом стражников, и взглянул на Мэг’Хара. Не на лапу или вихрь, а прямо в его безумные золотые глаза. И Сайлас улыбнулся. Той же самой, холодной, безрадостной улыбкой, что привела нага в ярость минуту назад.

– Ты просишь, как нищий, – произнёс Сайлас, и его голос, усиленный магией, прорезал грохот боя. – У твоего «покровителя». Чтобы убить нас. Потому что сам – слаб. Как и всегда. Слабый сын. Слабый муж. Слабый отец.

Это была не просто насмешка. Это была атака на самую суть Мэг’Хара, на ту рану, о которой он только что кричал. И она сработала.

С воплем чистой, неконтролируемой ярости Мэг’Хар рванулся вперёд, забыв о страже, о тактике. Его адская лапа оторвалась от щита Лары и с размаху ударила по тому месту, где стоял Сайлас.

Но Сайласа там уже не было. Он не отпрыгнул – он исчез в тени колодца и появился в трёх шагах в стороне, как будто его вытолкнул из одного пятна тьмы в другое. Лапа врезалась в каменные плиты двора, оставив после себя дымящуюся, оплавленную воронку.

– Дай мне силы раздавить этого червя! – завопил Мэг’Хар, снова взывая к Ноктикуле. На его доспехе защитные руны вспыхнули кровавым светом, а из разрывов в реальности вырвались новые щупальца тёмной энергии, потянувшиеся к Сайласу.

Теперь битва разделилась. Лара, оставшись одна, встретила оставшихся стражников градом режущих ветров и точными, сбивающими с ног ударами сжатого воздуха, используя компоненты для усиления. Она двигалась, как вихрь, не давая им окружить себя, зная, что должна выжить и отвлечь часть угрозы от Сайласа.

А Сайлас вёл свою войну – войну на измор против колдуна. Он не вступал в лобовое столкновение с инфернальной силой. Он уворачивался, используя тьму для коротких, почти телепортационных перемещений в пределах теней двора. Он контратаковал не магией, а словами, бросая в лицо Мэг’Хару обвинения в слабости, в тщетности его жизни, в том, что даже его демон помогает ему лишь из жалости. Он заставлял его тратить драгоценные дары покровителя впустую, на яростные, неточные удары, каждый из которых стоил колдуну части его души, его воли, его самого как платы по договору.

Двор кухни превратился в адскую кухню другого рода: развороченный магией, залитый кровью стражников, испещрённый оплавленными пятнами и ледяными наростами. А в центре этого хаоса танцевали смертью два существа: одно – воплощение ярости и отчаяния, черпающее силу из бездны, другое – холодный, безжалостный принцип отрицания, выматывающий своего создателя до последней капли. И третье – ветер ярости и боли, отчаянно защищавшее своё право на жизнь и на того, кто был для неё всем.

Глава 46

Хаос битвы раскалывал ночь на осколки: рёв адского пламени, свист ледяных игл, лязг металла и хруст костей. Но для Лары весь этот грохот сузился до чёткого, пульсирующего ритма её собственного выживания.

Пятеро стражников оставались на ногах, отбросив первоначальный страх перед видом павших товарищей. Они были профессионалами. Двое с щитами прикрывали фронт, трое со скимитарами готовились к фланговым ударам. Их змеиные глаза, лишённые былой уверенности, теперь горели холодной решимостью – они видели, что отступать некуда.

Лара стояла в полуобороте, держа в поле зрения и их, и периферией – яростный поединок Сайласа с Мэг'Харом, где клубилась тьма и рвались багровые вспышки. Нельзя было позволить страже вмешаться туда. Значит, нужно было разобраться с ними. Быстро.

Первыми двинулись щитоносцы, пытаясь прижать её к груде бочек. Лара не стала ждать. Её левая рука взметнулась вверх, а затем резко опустилась вниз, пальцы сжаты в коготь – жест, обозначающий давление, подавление.

Перед наступающими стражами воздух не просто сгустился – он исчез. На мгновение образовалась локальная, стремительная зона разрежения, вакуума. Это была не ударная волна, а внезапное, жестокое отсутствие всего, что можно вдохнуть. Щитоносцы споткнулись, их рты судорожно ловили несуществующий воздух, глаза полезли на лоб от шока и удушья. Их строй распался.

В этот момент с флангов рванули трое с скимитарами. Лара развернулась к ним, её движения были отточены годами тренировок. Она не произносила слов. Её правая рука описала в воздухе быструю, режущую дугу – жест острого ветра.

Из-под её ладони, с шипящим звуком рвущегося полотна, вырвался не порыв, а тонкая, невидимая дуга сжатого воздуха, острая как бритва. Она пронеслась на уровне колен. Первый наг успел подпрыгнуть, и лезвие ветра лишь сорвало с его поножей чешую. Второй – нет. Острая как бритва струя разрезала кожу, мышцы и сухожилия выше щиколоток. Он рухнул с оглушительным воплем, хватаясь за искалеченные ноги.

Но третий был уже в полупрыжке, его скимитар занесён для рубящего удара по её голове. На жесты не было времени. Лара отпрыгнула назад, её свободная левая рука уже рылась в открытом ранце. Её пальцы нащупали маленький, холодный, огранённый кристалл – компонент для мгновенного, громового хлопка.

Она швырнула кристалл под ноги прыгающему стражнику и, даже не глядя, сделала отрывистый сокрушающий жест кулаком в сторону земли.

– «Дром!» – вырвалось у неё одно слово-активатор.

Кристалл на земле не разбился. Он взорвался не светом и пламенем, а чистым, оглушительным звуком, усиленным и сфокусированным магией. Воздух дрогнул видимой волной. Атакующий стражник, находившийся в эпицентре, получил звуковой удар прямо в уши и вестибулярный аппарат. Его прыжок превратился в неуправляемое падение, он ударился о землю, выронив оружие, и забился в конвульсиях, хватая руками голову, из ушей и носа у него потекла кровь.

Двое щитоносцев, едва оправившись от вакуумного удара, снова двинулись на неё, теперь уже яростно, понимая, что пощады не будет. Лара отступила на шаг, оценивая ситуацию. Один враг с перерезанными ногами, другой – оглушён и обездвижен. Двое щитоносцев и один уцелевший скимитарщик – самый ловкий, что сумел избежать её лезвия ветра.

Она не могла позволить им окружить. Нужно было разделить. Её взгляд упал на каменный колодец посередине двора.

Пока щитоносцы, прикрываясь щитами, сближались, а скимитарщик заходил сбоку, Лара сделала два быстрых жеста. Сначала – широкий размашистый взмах обеими руками в сторону колодца, как будто она что-то сдвигала с места. Затем – резкое, пронзающее движение пальцами, сложенными в «клюв», в сторону скимитарщика.

Из глубины колодца с гулом вырвался сконцентрированный столб холодного, влажного воздуха – не просто ветер, а выдох самого подземелья. Он ударил в щитоносцев не спереди, а сбоку, сбивая с ног, закручивая в водовороте, с грохотом швыряя их о стены и друг о друга. Их щиты стали не защитой, а парусом, который тащил их в неконтролируемое вращение.

В тот же миг на скимитарщика, который уже занёс оружие, обрушилась невидимая сила. Не удар, а сжатие. Лара использовала продвинутую форму своего утреннего приёма – не просто перекрывая дыхание, а создавая вокруг его головы и грудной клетки мгновенную, сокрушительную зону вакуума и давления одновременно. Его глаза вылезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике, и он рухнул, словно его грудную клетку раздавил невидимый пресс.

Лара тяжело дышала, её руки горели от расхода маны. Она огляделась. Поле вокруг неё было очищено. Щитоносцы лежали без движения, оглушённые и покалеченные водоворотом. Остальные либо умирали, либо были выведены из строя. Она справилась.

Она позволила себе на мгновение перевести дух, её взгляд устремился туда, где бушевала настоящая буря. Там, где Сайлас, подобно тени, ускользал от яростных, но всё более беспорядочных ударов Мэг’Хара. Багровое пламя и щупальца тьмы рвали двор на части, но колдун уже тяжело дышал, его движения стали резкими, отрывистыми.

Сайлас был тенью, постоянно ускользающей от ярости. Он не бросался в лобовые атаки. Его тактика была тоньше: измор, провокация, создание ошибок. Каждый раз, когда багровая лапа из инфернального пламени или щупальца тёмной энергии рвались к нему, он не парировал их силой. Он делал одно из трёх: растворялся в ближайшей тени, появляясь в другом месте; создавал перед собой мгновенную, хрупкую, но сверкающую ледяную призму, которая не столько останавливала удар, сколько преломляла и рассеивала его энергию; или просто отступал, заставляя атаку Мэг'Хара бить в пустоту, оставляя на камне ещё одну оплавленную или испещрённую трещинами воронку.

Мэг'Хар бесился. Его первоначальная, холодная ярость сменилась лихорадочным, изматывающим гневом. Он не просто черпал силу – он тратил её, и тратил щедро, подпитываемый ненавистью и отчаянием. Каждый вызов Ноктикуле, каждое прошение о силе отзывалось в нём не болью расплаты, но тяжёлой, накапливающейся усталостью. Его собственный резерв маны, подкреплённый демоническими дарами, был огромен, но не безграничен. А Сайлас, казалось, не уставал вовсе. Он бездушно и эффективно расходующий ровно столько силы, сколько нужно, чтобы уклоняться и провоцировать.

– Стой, червь! Стой и прими свою судьбу! – шипел Мэг'Хар, его дыхание стало хриплым, а движения с посохом – менее плавными. Он снова взметнул посох, и из аметиста вырвался не сгусток, а целая сеть тонких, ядовито-фиолетовых энергетических нитей, которые должны были опутать Сайласа, связать его движения. – «Оковы Ночи, вяжи его!»

Сайлас, вместо того чтобы уворачиваться, на этот раз встретил атаку. Он выбросил вперёд руку, и из его ладони выплеснулся не лёд, а сфера абсолютной, немой тьмы. Фиолетовые нити, коснувшись сферы, не порвались – они втянулись в неё и исчезли, как капли воды в масле. Сфера поглотила заклинание и с тихим хлопком схлопнулась.

Этот контрприём, такой простой и такой демонстративно эффективный, стал последней каплей. Мэг'Хар увидел в нём не просто защиту, а насмешку. Насмешку над всеми его годами изучения демонических сил, над его договором, над самой его сутью колдуна и алхимика. Он на секунду потерял концентрацию. Его взгляд, полный бешенства, на миг оторвался от Сайласа, скользнул по двору в поисках новой идеи, новой формы атаки…

И в этот миг Сайлас исчез.

Он не переместился в тень. Он просто шагнул вперёд, и пространство между ним и Мэг'Харом словно сжалось. Это был не телепорт, а мгновенный, устрашающий рывок, возможный лишь для того, чья суть отчасти принадлежала иным законам. Он оказался в двух шагах от нага, внутри досягаемости посоха, но и внутри досягаемости своих рук.

Мэг'Хар ахнул от неожиданности и инстинктивно рванул посох на себя, чтобы использовать его как дубину, но было поздно.

Сайлас не стал бить. Он схватил посох выше руки Мэг'Хара, там, где пульсировал аметист. Его бледные пальцы впились в тёмное дерево, и там, где они касались, древесина покрылась инеем с треском ломающегося стекла. лёд пополз к камню.

В тот же момент со стороны Лары, уже закончившей со стражей, прозвучало тихое, отчётливое слово:

– «Каэн-шарра. Фокус.»

Это была не атака. Это была подготовка. Лара стояла, держа в руках два компонента: кристаллическую линзу и щепотку серебристой пыли. Она не метала в Мэг'Хара сгустки энергии. Она делала нечто более коварное – формировала фокус. Её заклинание создало в воздухе перед Мэг'Харом невидимую, идеально гладкую и кривую магическую линзу.

Мэг'Хар, отчаянно пытаясь вырвать посох и чувствуя, как ледяной холод парализует его хватку, инстинктивно рванул на себя, вложив в движение всю остаточную силу. И в этот миг он совершил роковую ошибку: взгляд его на долю секунды упал на сияющий аметист своего посоха, на источник его силы.

Свет пульсирующего камня, отражённый и усиленный невидимой линзой Лары, ударил ему прямо в глаза. Это был не просто яркий свет – это был концентрированный луч его собственной демонической энергии, обращённый против него же. Он вскрикнул от внезапной, ослепляющей боли, отшатнулся, его хватка на посохе ослабла.

Этого мгновения хватило.

Сайлас, всё ещё держа посох, дёрнул его на себя, не чтобы отнять, а чтобы нарушить равновесие Мэг'Хара, и одновременно шагнул вперёд. Его свободная рука, не сжимаясь в кулак, а с раскрытыми, как когти, пальцами, метнулась к лицу нага – не к глазам, а ко рту, к тому месту, откуда лились заклинания и просьбы.

Но он не стал рвать или давить. Он просто прикоснулся.

Кончики его пальцев, холодные как могильный камень, коснулись кожи вокруг рта Мэг'Хара. И в точках касания мгновенно, с тихим шипением, распустились крошечные, изящные, смертоносные кристаллы чёрного льда. Они не прокалывали кожу. Они врослись в неё, мгновенно пронизав тончайшими ледяными иглами нервные окончания, мышцы губ, языка. Это была не попытка убить. Это была попытка заткнуть рот. Лишить инструмента молитвы, возможности взывать, просить, творить заклинания.

Мэг'Хар замер, его тело сковал паралич и шок от чудовищно точного, изощрённо жестокого удара. Боль от ледяных игл, впившихся в самое лицо, смешалась с ужасом от осознания: его связь, его голос, его сила – были под угрозой. Из его горла вырвался не крик, а булькающий, захлёбывающийся хрип. Он попытался отдернуть голову, но Сайлас шёл за ним, его пальцы, будто примёрзшие, не отпускали, а чёрный лёд продолжал расти, сплетаясь в жутковатый, сковывающий узор на его нижней части лица.

В этот момент Лара закончила своё следующее заклинание. Она не стала использовать сложные компоненты. Она просто взяла весь хаотический, раскалённый воздух, насыщенный остатками инфернального пламени, энергией разбитых щитов и болью, витавшую над двором, и с силой сжала его в один тугой, невидимый клубок прямо перед грудью Мэг'Хара.

Воздух перед нагом схлопнулся. Не со взрывом, а с глухим, сокрушающим ударом, как если бы гигантская невидимая кузнечная кузня ударила его в солнечное сплетение. Рёбра затрещали. Воздух вырвался из его лёгких одним кровавым клубком пара. Его тело, уже потерявшее равновесие, оторвало от земли и швырнуло назад, к стене у ворот. Он ударился о камень с такой силой, что посох, который Сайлас наконец отпустил, вылетел из его ослабевших пальцев и с звоном откатился в сторону.

Мэг'Хар осел у стены, беззвучно открывая рот, из которого вместо слов сочилась кровь, смешанная с осколками чёрного льда. Его золотые глаза, затуманенные болью и шоком, смотрели на них – на камбиона, стоящего неподвижно, с лицом, на котором не было ничего, кроме холодного удовлетворения от выполненной задачи, и на волшебницу, чьи изумрудные глаза горели не победным ликованием, а суровой, безжалостной решимостью.

Он был ещё жив. Но сломан, обезоружен, лишён голоса и силы. Охотник превратился в добычу. И его судьба теперь была в руках тех, кого он считал своими инструментами.

Мэг'Хар лежал, прислонённый к стене, как разбитая кукла. Кровь сочилась из его рта, смешиваясь с тёмной, крошащейся субстанцией льда. Его грудь неровно вздымалась, каждый вдох давался с хрипом и клокотанием. Золотые глаза, лишённые теперь и ярости, и интеллекта, тупо смотрели в звёздное небо, будто не в силах осознать масштаб катастрофы. Он был сломан, но не добит.

Сайлас не сводил с него взгляда. Его «джигаку» пылали в темноте, тело было напряжено, как тетива. Каждая клетка его демонической сути кричала об опасности, о необходимости убедиться, что угроза устранена навсегда. Он видел, как пальцы Мэг'Хара дёрнулись, пытаясь пошевелиться. Змей ещё дышал. Значит, мог поднять посох. Мог что-то прошептать. Мог… выжить.

Он сделал шаг вперёд, его рука уже поднималась, чтобы завершить начатое, превратить хрипящее существо у стены в ледяную статую или в тёмное пятно на камне.

– Сай… Сайлас…

Его имя, произнесённое хриплым, сдавленным шёпотом, заставило его обернуться.

Лара стояла, опершись рукой о край колодца. Её лицо было белым как мел, на лбу и висках блестел пот. Глаза, ещё недавно горевшие боевой яростью, теперь были тусклыми, с огромными чёрными зрачками от усталости. Её грудь тяжело вздымалась, и в каждом вдохе слышалось напряжение на пределе. Расход маны, физические усилия, эмоциональное напряжение от убийства Слан и бойни в собственном доме – всё это обрушилось на неё теперь, когда адреналин начал отступать. Она едва держалась на ногах.

Именно этот звук – не крик врага, а слабый голос сестры – переключил всё его внимание.

Он увидел не победительницу, а измождённую девушку, которая только что совершила невозможное и сейчас была на грани падения. Увидел дрожь в её руках. Понял, что ещё один бой, даже с поверженным врагом, может оказаться для неё последним. Его собственная мана тоже была не бесконечной, а в городе наверняка уже поднималась тревога – другие стражи, городская стража Зеш’кар Урх, соседние дома, привлечённые шумом магической битвы.

Мгновенный расчёт, холодный и безошибочный, промелькнул в его голове. Добить Мэг'Хара – это риск. Риск быть застигнутыми. Риск, что Лара не выдержит. Риск, что в драке с умирающим, но отчаянным колдуном, он может ранить или убить её. Цель была достигнута: угроза нейтрализована, путь свободен. Всё остальное – излишняя роскошь.

Он резко развернулся, оставив Мэг'Хара у стены, и в два шага оказался рядом с Ларой.

– Держись, – его голос был тихим, но твёрдым. Он не спрашивал, может ли она идти. Он видел, что не может. Видел, что нужно бежать.

Он схватил её за руку выше локтя – не грубо, но с такой силой, что её пошатнувшееся тело обрело опору. Его пальцы были ледяными, но в них была нечеловеческая уверенность.

– Бежим. Сейчас.

Лара, почти не сопротивляясь, кивнула. Инстинкт выживания пересилил истощение. Она поняла его логику. Оставаться – смерть.

Сайлас рванул её за собой, не к главным воротам, которые могли быть уже на запоре или под охраной, а к тому месту, где стена двора, повреждённая одним из диких заклинаний Мэг'Хара, дала глубокую трещину. Он подтолкнул Лару вперёд, и она, собрав последние силы, протиснулась в узкий проход. Сам он прошёл следом, его плечо с лёгким хрустом раздвинуло камни.

Они оказались в узком, тёмном переулке между высокими стенами усадеб. Воздух здесь пах пылью, мусором и свободой. Издали, с главных улиц, уже доносились тревожные крики и звуки сигнальных рогов. Дом Эш’Шахара просыпался в ужасе и хаосе.

– Куда? – выдохнула Лара, едва переводя дыхание, её ноги подкашивались.

Сайлас не отпускал её руку. Его взгляд, привыкший видеть в темноте, метнулся по переулку, выбирая направление. Не в центр города. Не к воротам, ведущим в Андрагору. Назад. К той границе, откуда они пришли. Туда, где кончалась власть нагов и начинались бескрайние, беззаконные просторы, которые когда-то уже стали для них школой выживания.

– В пустыню. К горам. К Глоаху, – коротко бросил он и, почти неся её на себе, рванул вперёд, в лабиринт тёмных, немощёных улочек пограничного города, навстречу холодному ветру ночной пустыни, оставив позади кровавый двор, умирающего колдуна и всю свою прежнюю жизнь, сгоревшую в пламени магии и льда. Они бежали не как побеждённые, а как те, кто выиграл свою войну.

***

Лара пришла в себя от непривычной тишины. Не было гула битвы, не шипела адская магия, не стонали раненые. Был лишь тихий, мерный треск пламени и далёкий, убаюкивающий вой пустынного ветра.

Она открыла глаза. Над ней был не каменный свод, а тёмный, усыпанный бриллиантами звёзд полог ночного неба. Тело ныло от усталости и заживающих синяков, но острая, высасывающая душу слабость – та, что валила с ног после расхода всей маны – ушла. Внутри, в том самом «озере», что описывал Тар’шин, снова плескалась прохладная, упругая сила, немного более прохладная, чем обычно, но при этом сильно гуще. Не полная чаша, но достаточная, чтобы дышать ровно и чувствовать контроль над конечностями. Она лежала на чём-то мягком – видимо, на свёрнутом плаще, подложенном под неё.

Она повернула голову. В нескольких шагах горел невысокий, аккуратный костёр из сухого колючего кустарника, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на песок и камень. Они были в небольшом естественном укрытии – под низким, нависающим каменным козырьком, скатившимся с близлежащих холмов. От основной пустыни их скрывала гряда валунов.

У костра, к ней боком, сидел Сайлас. Он снял свой запачканный кровью и копотью свитер. На нём осталась только лёгкая, поношенная рубаха. Он сидел, склонившись к огню, его бледные, изящные руки с длинными пальцами были протянуты к пламени, будто он грел их, хотя от него самого, как всегда, веяло лёгкой прохладой. Пламя отражалось в его пепельных волосах, делая их на мгновение золотыми, и в профиле его лица, ставшего в покое ещё более отстранённым и задумчивым. Глаза были скрыты падающими прядями. Он не двигался, созерцая огонь, и в этой неподвижности была какая-то новая, незнакомая Ларе глубина – не пустота инструмента, а тяжесть пережитого и принятых решений.

Запах костра, песка и ночной прохлады смешивался со слабым, едва уловимым запахом дыма от их одежд – последним напоминанием о пожаре, оставшемся в городе за их спинами. Здесь, под открытым небом, впервые за много лет, когда они были снова ничьи и свободны, царила странная, хрупкая, выстраданная тишина.

Сайлас бросил спокойный взгляд своих «джигаку» на сводную сестру и вернул их к пламени.

– Ты очнулась? Значит сработало…

– О чем ты? – пробормотала девушка, приподнимаясь.

– Работая над переводами текстов, мне всякое удавалось прочесть. Помню… один из свитков ведал о том, как делиться своей маной с другими. Я дал тебе часть того, что у меня осталось, чтобы ты быстрее восстановилась. – парень слегка кивнул, опуская голову набок, – Помнишь, как я устал, когда бился с червем? Не хотелось бы, чтобы ты также лежала несколько дней, как я тогда.

Лару коснулся неловкий румянец, вызванный таким жестом и мелькнувшими воспоминаниями о том, как она тогда заботилась о нём. Посмотрев вокруг, увидев лишь пустыню, под лунным светом, она спросила: – Уже в Глоахе? – Думаю, да. – неуверенно кивнул пепельноволосый, – Не знаю сколько я бежал, но надеюсь, что убежал достаточно далеко, чтобы за нами не бросились в погоню.

– Устал? – нахмурилась Лара.

– Т-терпимо… – пробормотал Сайлас, слегка елозя плечами.

В воздухе повисла тишина, перебивающаяся только потрескиванием костра. Длилось это будто вечность в то время, как на лице парня разворачивалась настоящая буря эмоций. Лара поджала колени, смотря не на него и не на костер, а куда-то в темноту пустыни. Сайлас был первым, кто нарушил эту тишину.

– Прости… – начал он, не поднимая взгляда на сводную сестру, – Я клялся всегда быть сильным, чтобы защищать тебя. Но я столько раз подвел тебя. Прости, что разочаровал. Тогда… когда нам было мало лет… Когда Мэг’Хар надавил на меня с помощью моей матери из-за чего я проявил слабость. Тебе, наверное, было отвратительно видеть меня таким… Ведь не такого защитника ты ждала… Я должен был быть непроницаем, понимаешь? Я и старался быть таким. Думал, что если отгорожусь от тебя, если не дам им повода чтобы они думали, как сильно ты на меня влияешь, ты будешь в безопасности… И я даже поверил в это, когда ты стала волшебницей. Видя какой сильной, ты становишься, становилось очевидно, что я тебе не нужен.

Отвернувшись от костра, смотря куда-то себе под ноги, сдерживая эмоции, Сайлас продолжал. – Однако, я не думал, что это так сложно… Не думал, что ты окажешься мне нужнее, чем я тебе. Очередной раз, когда я понял какой я жалкий и ущербный, очередной раз, когда я понял, что не заслуживаю тебя…

На этих словах Лара дрогнула, резким движением, она подползла к нему, протягивая руку и схватив его за щеку, повернула к себе.

– С чего ты вообще взял что я считаю тебя жалким!? С чего ты взял что ты не заслуживаешь меня!? С чего ты взял что ты мне не нужен или что вправе отгораживаться от меня, даже с целью защиты!?

Голос Лары звучал грубо, она крепко держала его за щеку, смотря прямо в глаза строгим изумрудным взглядом. Не зная, как ответить, пепельноволосый пытался отвести свой взгляд, как ребенок что осознавал, как сильно он ошибся.

– Я ду… - стоило ему открыть рот, как Лара не дала ему сказать, накрыв его губы своими, прижимаясь в грубом поцелуе, будто бы одновременно вымещая всю злобу на его глупые поступки и при этом демонстрируя всю тоску что в ней росла эти годы. Она была так в себе уверенна, что одной рукой продолжала сжимать щеку камбиона, а второй схватила его за воротник, прижимая сильнее к себе.

Сайлас широко распахнул глаза, не готовый к такому, Лара делала тоже самое что делала Слан, но в этот раз, почему-то ему не противно, сейчас это кажется тем, что ему было нужно все это время. Он аккуратно накрыл своей рукой, ее предплечье, продолжая наслаждаться теплом всего ее тела, что так крепко прижимается к нему.

Прерывая поцелуй, Лара отстранилась на пару сантиметров, чтобы вновь посмотреть на него, своим уверенным взглядом.

– Мне надоело это. Надоело что ты постоянно бегаешь от меня! Надоело, что ты сам решаешь, как будет лучше для меня! Надоело что ты сам определяешь то, каким ты мне можешь нравится, а каким нет! Черт возьми, я шла за тобой через всю пустыню, и ты действительно думал, что я возненавижу тебя из-за того, что ты поплачешь из-за родной матери? Ты такой идиот! – восклицает она и сразу же выдыхает, когда на ее глазах наворачиваются слезы, – Мой идиот… Мой любимый, неповторимый…

Глава 47

Первым ощущением было тепло. Не палящее, пустынное, а концентрированное, живое – тепло тела, прижатого к его спине. Глубокое, ровное дыхание шевелило волосы у него на затылке.

Сайлас открыл глаза. Перед ним был пепел костра, остывшие серые угли в ямке, над которой дрожал марево нагретого воздуха. Свет был уже не лунный, а холодный, предрассветный, выхватывающий из темноты бежевые складки песка и резкие тени валунов. Мир был невероятно тих.

И невероятно реален.

Каждое воспоминание врезалось в сознание с ледяной ясностью: кровь на руках, хрип Мэг'Хара, огонь в глазах Лары, её губы, её слова… её тепло, обжигающее вопреки его собственной природе.

Он не шевелился. Его тело, обычно такое послушное и бесшумное, казалось ему чужим, отяжелевшим, отмеченным чем-то, что нельзя было стереть льдом. Лара спала, обвив его рукой вокруг талии, её лицо было прижато к его лопатке. В её расслабленных чертах не было ни ярости телохранительницы, ни мучительной решимости последней ночи. Только усталость и странное, беззащитное спокойствие.

Он чувствовал её кожу на своей спине, её ногу, запрокинутую поверх его. Каждое прикосновение было маяком в океане новой, сбивающей с толку информации. Ему хотелось застыть. Бежать. Прижать её ещё ближе.

Сайлас сделал едва заметный вдох, чтобы проверить, не спит ли она. Её дыхание не изменилось. Тогда он начал, миллиметр за миллиметром, поворачиваться на спину, стараясь не потревожить её. Это был сложнейший маневр, требующий больше концентрации, чем уклонение от магического разряда.

Камбион оказался на спине. Она, во сне, проворчала что-то неразборчивое и устроилась поудобнее, перекинув руку ему на грудь, а голову – на плечо. Теперь он видел её лицо. На ресницах блестела крошечная капля влаги – то ли от росы, то ли от сна. Он смотрел, заворожённый. Её «шесс-кха». Его сводная сестра, что перестала быть таковой и стала чем-то большим. Та, что убила за него. Та, что выбрала его. Та, что… забрала его.

Его рука, лежащая на песке, медленно, будто сама собой, приподнялась. Кончики пальцев замерли в сантиметре от её щеки. Дрожали. Он не смел коснуться. Боялся разбудить этот хрупкий мир. Боялся, что проснётся та, другая Лара – та, что смотрела на него со строгими глазами и говорила «мой идиот». Боялся, что проснётся и увидит в его взгляде ту самую, жалкую слабость, которую он ненавидел.

Но коснулся. Легко, как касаются крыла мотылька.

Кожа была тёплой, чуть шершавой от песка и ветра. Живой.

Лара вздрогнула и открыла глаза. Зрачки сузились от света, нашли его лицо, его руку у своей щеки. На секунду в них мелькнула та самая растерянность, которой он боялся. Сонная, непонимающая. Он замер, готовый отдернуть руку, отвернуться, стать снова льдом.

Но потом её взгляд прояснился. Вспомнил. Она не отстранилась. Не рассмеялась. Не смутилась. Она лишь прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони, и выдохнула – долгий, спокойный, доверчивый выдох, который отозвался в его груди странной, тёплой вибрацией.

– Холодный, – прошептала она, голос был хриплым от сна.

– Ты… тёплая, – выдавил он в ответ, не зная, что ещё сказать. Его слова прозвучали глупо, по-детски.

Уголки её губ дрогнули в ленивой, полусонной улыбке.

– И это тебя удивляет?

Он не нашёл, что ответить. Он просто смотрел, как улыбка медленно тает, оставляя после себя серьёзное, изучающее выражение. Она подняла свою руку и накрыла его ладонь, прижимая её к своей щеке сильнее. Её пальцы тоже были тёплыми.

– Не смотри так, будто ждёшь, что я исчезну, – тихо сказала она. – Или что я сейчас вскочу и начну тебя стыдить. Я здесь. Мы здесь.

Она говорила это так просто, как о факте восхода солнца. И в этой простоте была сила, перед которой его внутренний хаос начал понемногу отступать.

– Я… не знаю, как теперь, – признался он, и его собственный голос удивил его уязвимостью.

– И я не знаю, – честно ответила Лара. Она открыла глаза и посмотрела на него прямо. – Но мы узнаем. Вместе. Не спеша. – Она отпустила его руку и приподнялась на локте, глядя на него сверху. Её волосы падали на его лицо тёмным занавесом, отрезая от мира всё, кроме неё. – Первое правило: никаких больше побегов. Ни физических, ни вот таких… в своей голове. Договорились?

Он смотрел в её глаза и видел в них отражение своих «джигаку» – не как знак уродства или угрозы, а просто как часть его. Как свои глаза.

– Договорились, – прошептал он.

Она кивнула, удовлетворённо, и опустила голову, чтобы положить её обратно на его плечо, уже не как во сне, а совершенно сознательно. Её рука снова обвила его.

– Тогда давай ещё немного полежим. Пока солнце не поднялось и не начало жарить. У нас… – она замолчала, и он почувствовал, как её тело на мгновение напряглось, вспомнив всё, – у нас впереди долгий путь.

Сайлас едва заметно кивнул, опуская руку на ее.

– Мне кажется… я счастлив… – прозвучал задумчивый голос.

Губы Лары исказились в смущенно искренней улыбке, когда она приподнялась, чтобы оставить поцелуй в районе его сердца.

– Я тоже…

Опустив подбородок, она смотрела на него снизу вверх, под нестандартным углом, изучая его челюсть.

– Что будет дальше? – задумчиво спросил Сайлас, смотря как встает солнце.

Лара прижалась щекой к его груди, слегка потершись.

– Не знаю… – выдохнула девушка, – Но я пойду за тобой куда угодно. Еще раз через пустыню и обратно, через горы… Куда угодно. Так было раньше, так будет и сейчас. И я знаю…

Лара выпрямляется, нависая над ним, не стыдясь того, что не одета.

– Я знаю, как тебе важно ответить на вопросы о том, кто ты. Поэтому, – она наклоняется чтобы запечатлеть короткий поцелуй на его губах, – ответим сначала на эти вопросы, а потом, может быть…

Щеки Лары покрылись красным румянцем.

– Найдем какое-то тихое место, где все зелено, в лесу… Может быть рядом с речкой. И наконец-то выдохнем?

Сайлас прижимает ее к себе, вдыхая ее особый мускусный аромат.

– Звучит неплохо…

– Тогда… – нехотя выбираясь из его объятий и потянувшись к разбросанной, покрытой песком одежде, – Думаю, нам стоит собираться… Есть идеи что могло бы помочь нам, узнать о тебе побольше?

Вставая, укутанная лишь в накидку Сайласа, девушка начала очищать одежду от песка, с помощью своей стихии ветра. Тратя крупицы маны, это было достаточно чтобы убрать надоедливый песок.

Сайлас же уселся, чувствуя легкое одиночество от того, как резко Лара покинула его, пусть и стояла всего в метре, вся такая… одна единственная. Мысли путались от одного ее вида, но отведя взгляд вниз, он пробормотал: – Демон которого призывал кха’зит Мэг‘Хар… Он должен ответить на мои вопросы.

Лара, очищая от песка свитер Сайласа, посмотрела себе через плечо, задумчиво спрашивая: – Думаешь от демона, что надоумил змея убить меня, будет прок?

– Кха’з… То есть, Мэг’Хар, хотел убить во мне человеческое. И без слов демона можно было понять, что меня сдерживает... Меня же интересует мое происхождение.

– Ты знаешь, как его призвать? – спросила Лара, оборачиваясь к нему и бросая ему свитер.

Ловко поймав собственный элемент одежды, Сайлас кивну.

– Да, я взял все необходимое, когда мы покидали его кабинет. Единственное, нужно укромное место. Вызывать архидемона, посреди пустыни, даже для простого диалога… Немного… – Пепельноволосый замялся, осознавая, что что подобные ритуалы не проводятся абы как.

– Ты прав. – подтвердила Лара, надевая через голову собственную рубаху, – Значит, как в старые добрые, найдем еды и воды в пустыне, переместимся поглубже в Глоах, к саванне, найдем какую-нибудь одинокую пещеру и проведем этот ритуал.

Лара сделала несколько шагов разминаясь, прежде чем заметила блестящий серебряный обруч, что она сбросила вчера. Она недолго раздумывала, стоит ли не стоит его брать, но в итоге все же склонилась чтобы взять. Острое зрение Сайласа сразу же заметило это.

– Уверена, что не хочешь оставить его?

Лара немного подумал, после чего принялась заплетать им волосы, в свой классический хвост.

– Это в первую очередь вещь, к тому же с ней удобнее, чем без нее. Да и… Она все-таки была моей первой настоящей девочкой-подругой… Пусть дружба эта и была токсичной. Я многим ей обязана.

И это была правда, благодаря Слан, Лара была на хорошем счету, благодаря ей она получила образование волшебницы, благодаря ей, пусть и редко, но она чувствовала, что живет нормальной жизнью. Какой бы эгоистичной собственницей не была Слан и для нее эта дружба была настоящей дружбой. Несмотря на все, Ларе хотелось сохранить в памяти хорошие моменты что были с ее первой подругой.

Сайлас смотрел, как она ловкими, привычными движениями собирает волосы в хвост, закрепляя их серебряным обручем. Солнце уже тронуло горизонт золотой полосой, и в этом свете она казалась ему совсем иной – не служанкой, не рабыней, не телохранителем. Просто Ларой. Живой. Тёплой. Его.

Он отвёл взгляд, чувствуя, как щёки снова начинают гореть, и принялся натягивать свитер, который она ему бросила. Ткань пахла дымом, потом и едва уловимо – ею. Он замер на мгновение, вдыхая этот запах, и поймал себя на том, что глупо улыбается.

– Ты чего там застыл? – голос Лары выдернул его из оцепенения. Она стояла, уперев руки в бока, уже полностью одетая, и смотрела на него с лукавым прищуром. – Мечтаешь о чём-то?

Сайлас поспешно натянул свитер до конца, скрывая смущение.

– Нет. Просто… задумался.

– О чём?

Он поднялся на ноги, отряхивая штаны от песка. Подошёл к ней ближе, чем обычно позволял себе раньше. Остановился в полушаге, чувствуя исходящее от неё тепло.

– О том, что у меня никогда ничего не было. Своего. – Он помедлил, подбирая слова. – А теперь есть ты. И это… странно.

Лара чуть склонила голову, изучая его лицо. Потом протянула руку и поправила выбившуюся прядь его пепельных волос, заправляя за ухо. Жест был таким естественным, таким будничным, что у Сайласа перехватило дыхание.

– Не говори глупости. Я всегда была у тебя. Я была твоей сестрой, была первым и единственным другом в Асе, стала возлюбленной. – чуть отстранившись, – Даже в тяжелые времена, мое сердце болело за тебя. Так что… Прекращай это, у нас много дел.

Она отвернулась к кострищу и принялась разгребать остывшую золу, проверяя, не осталось ли где тлеющих углей.

– Нам понадобится вода. И еда. Я помню, ты говорил, что лёд не утоляет жажду из-за этого приходилось ее добывать из недр.

Сайлас кивнул, с усилием возвращая мысли в практическое русло.

– Могу пробурить лёд вглубь. Там, где под песком есть влага. Но нужно место, где она может быть.

Лара оглядела горизонт. Пустыня просыпалась – первые лучи солнца уже окрасили барханы в розовато-золотистый цвет, тени стали резче, длиннее.

– Мы шли сюда от города на северо-запад, – прикинула она вслух, восстанавливая в памяти ночной бег. – Значит, Глоах должен быть там. – Она махнула рукой в сторону, где пустыня постепенно переходила в более каменистую равнину. – Там должны быть вади. Сухие русла. Если копнуть под камнями… Будет легче ее добыть, чем здесь.

– Я понял, – перебил Сайлас, и в его голосе проскользнула знакомая деловитость. – Идём к камням.

Он подхватил свою сумку – ту, что набил в кабинете Мэг’Хара. Лара подобрала ранец с компонентами, на мгновение задержав на нём взгляд.

– Знаешь, – сказала она задумчиво, – я даже не думала, что когда-нибудь скажу это, но… спасибо ему. За эти годы. За знания.

– Ты серьёзно?

– Нет, – фыркнула она. – Но и да. Орки могли бы продать нас и в более плохое место или сожрать, как вариант. – Она пожала плечами. – Это не значит, что я простила ему то, что он хотел сделать. Или Майву. Или… всё остальное. Но я хотя бы понимаю, почему он был таким.

Сайлас молчал, переваривая её слова. Потом кивнул.

– Ты стала мудрее.

– Я стала старше, – поправила Лара. – Мудрость придёт потом. Если доживём.

Она сделала шаг в сторону каменистой равнины, но на мгновение замерла, обернувшись. В её изумрудных глазах мелькнуло что-то – уязвимость, которой он не видел даже ночью, у костра.

– Сайлас.

– М?

– То, что было ночью… – она запнулась, подбирая слова. – Это не потому, что я испугалась или хотела закрепить какой-то союз. И не потому, что… ну, ты понимаешь.

Он ждал, не дыша.

– Я хотела этого. Тебя. – Она сглотнула, и её щёки тронул лёгкий румянец. – Давно. Очень давно. Просто не знала, как… и боялась, что ты не…

– Лара, – перебил он тихо.

Она замолчала.

Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони – осторожно, словно она могла рассыпаться. Его большие пальцы гладили её скулы, и в этом жесте не было ни льда, ни скованности. Только та самая, невыразимая словами нежность, которую он всю жизнь прятал глубоко внутри, считая слабостью.

– Я тоже, – прошептал он. – Всегда.

Она смотрела на него, и в её глазах блестела влага – то ли от росы, то ли от слёз, то ли от того и другого вместе.

– Дурак, – выдохнула она, но в этом слове не было обиды. Только любовь.

Он улыбнулся – криво, неуверенно, впервые за долгое время позволяя себе эту роскошь.

– Знаю.

Она ткнулась лбом в его грудь, шумно выдохнула, а потом отстранилась и, схватив его за руку, потащила в сторону каменистой равнины.

– Пошли, чудовище моё ненаглядное. Нас ждут великие дела. Вода, еда, вызов демонов… Обычные семейные планы на утро.

И они пошли. Двое. Вдвоём. Навстречу солнцу, пустыне и неизвестности.

Сайлас не оборачивался на то, что осталось за спиной. Впервые в жизни ему было всё равно, что там – пепел, кровь, мёртвый город и руины чужих амбиций. Впереди была только она. И это значило больше, чем все ответы на все вопросы.

Солнце поднималось медленно, но неумолимо. Первые лучи, ещё не обжигающие, а ласковые, золотили барханы, превращая пустыню в бескрайнее море застывшего света. Сайлас и Лара шли рядом, иногда соприкасаясь плечами, и это простое прикосновение сейчас значило больше, чем все слова, сказанные за последние часы.

Лара первой нарушила молчание.

– Знаешь, я всегда думала, что если мы когда-нибудь выберемся, то первым делом я начну паниковать. Или плакать. Или смеяться без остановки. – Она покосилась на него. – А сейчас иду и чувствую себя… странно спокойной.

– Потому что бояться больше некого? – предположил Сайлас.

– Ну, вообще-то нас могут догнать, – хмыкнула она. – И в пустыне полно тварей. И вообще мы без воды и еды идём неизвестно куда.

– И?

– И мне всё равно. – Она улыбнулась, глядя вперёд. – Потому что ты рядом.

Сайлас смущённо кашлянул и уставился себе под ноги, разглядывая следы на песке. Лара толкнула его плечом.

– Что, уже не можешь принимать комплименты? После всего, что было?

– Я… не привык.

– Привыкай. Я собираюсь делать это часто.

Он покосился на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. По блеску в изумрудных глазах понять было невозможно.

– Ты изменилась, – сказал он наконец.

– В каком смысле?

– Раньше ты была… тише. Боялась лишнее слово сказать. А теперь…

– А теперь мне плевать, – закончила за него Лара. – Я столько лет притворялась кем-то другим. Молчала, когда хотелось кричать. Улыбалась, когда хотелось убивать. – Она помолчала. – Убила Слан и не жалею. Если это делает меня чудовищем – значит, я чудовище.

– Ты не чудовище, – твёрдо сказал Сайлас.

– Ой, заткнись, – фыркнула она. – Ты вообще главный специалист по чудовищам, у тебя глаза горят в темноте и лёд из пальцев. Если я чудовище, то мы идеальная пара.

Он не нашёл, что ответить, и просто шёл дальше, переваривая её слова. Лара, заметив его задумчивость, вздохнула.

– Я шучу. Ну, почти. Слушай, а помнишь, как мы впервые увидели варгов?

Сайлас поморщился.

– Помню. И их зубы. И запах.

– А мне они показались красивыми, – призналась Лара. – Такие огромные, лохматые… Я тогда подумала: если мы выживем, я хочу такого же. Как собаку.

– Ты хотела завести варга? – В голосе Сайласа впервые проскользнуло нечто похожее на изумление.

– Ну да. А что? – Она пожала плечами. – Они же преданные. И страшные. Идеальный питомец для тех, кто сам страшный.

– Мы не страшные.

– Сайлас, у тебя пентаграммы в глазах. Я убила хозяйку дома магическим разрядом. Мы страшные. И это прекрасно.

Он покачал головой, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки.

Они прошли ещё немного в тишине, нарушаемой лишь шорохом песка под ногами. Пустыня дышала жаром, но пока он был терпимым. Лара вдруг остановилась и прищурилась, вглядываясь в горизонт.

– Смотри.

Сайлас проследил за её взглядом. Там, где пустыня встречалась с небом, что-то темнело – не бархан, а что-то более массивное, с резкими очертаниями.

– Скалы, – определил он. – Русло должно быть там.

– Отлично. – Лара двинулась дальше, но через пару шагов снова заговорила: – Слушай, а о чём ты думал, когда переводил те свитки? Ну, кроме того, что они жуткие.

Юноша задумался.

– О том, как устроен мир. О том, что демоны… они не просто зло. У них есть цели, планы, иерархия. Как у нагов, только… другое.

– Другое – это какое?

– Они не боятся смерти. Для них это… смена формы. Переход. – Он помолчал. – Я думал, может, я такой же.

– А теперь?

– А теперь не знаю. – Он посмотрел на неё. – Я боюсь. За тебя. Значит, во мне есть что-то человеческое.

Лара улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что даже пустыня вокруг, казалось, стала чуть менее враждебной.

– Хорошо. Значит, будем и дальше бояться друг за друга. Договорились?

– Договорились.

Они пошли дальше, и солнце поднималось всё выше, окрашивая мир в золото и охру. Впереди были скалы, вода, неизвестность и, возможно, ответы. Но сейчас, в эту минуту, был только песок, только шаги, только дыхание двоих, идущих рядом.

– Знаешь, о чём я ещё мечтала? – спросила Лара, когда скалы стали ближе.

– О чём?

– О ванне. – Она мечтательно закатила глаза. – Огромной, горячей, с пеной. Чтобы лежать и ни о чём не думать. О такой, в которой нежилась Слан, а не той, что доступна шкарам.

Сайлас хмыкнул.

– В пустыне?

– Ну, когда-нибудь. – Она ткнула его локтем в бок. – Ты мог бы наколдовать льда, а я бы его растопила. Совместный проект.

– Звучит… расточительно.

– Зато романтично.

Он не ответил, но про себя отметил, что мысль не такая уж и глупая. Если у них когда-нибудь будет дом… Если они когда-нибудь найдут, то самое зелёное место у реки… Почему бы и нет?

Скалы вырастали перед ними, отбрасывая длинные тени. Где-то там, в тени, должна быть вода. А после воды – путь дальше, к саванне, к пещере, к ритуалу.

Глава 48

Скалы оказались ближе, чем казалось с расстояния. То, что издалека выглядело единым массивом, на деле представляло собой нагромождение валунов, рассечённое глубокими трещинами и узкими проходами. Воздух здесь был другим – не таким обжигающе-сухим, чуть более плотным, с едва уловимым оттенком влаги.

Сайлас остановился на краю каменистой равнины, прикрыл глаза и просто стоял, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Лара замерла рядом, не мешая. Она уже видела этот его "режим" однажды, в их первое путешествие через пустыню – тогда он точно так же находил воду, заставляя лёд тянуться вглубь, туда, где песок хранил влагу.

– Здесь, – сказал он наконец, открывая глаза. Его «джигаку» чуть пульсировали, отбрасывая на камни слабые алые отблески. – Под камнями. Глубже, чем хотелось бы, но… есть.

– Веди, – кивнула Лара.

Он двинулся вдоль подножия скал, иногда останавливаясь, проводя рукой по нагретому камню, словно читая невидимые письмена. Лара следовала за ним, с интересом наблюдая. Раньше она видела эту его способность только со стороны, как наблюдатель, как тот, кто ждёт результата. Теперь же, зная о магии столько, сколько узнала за последние годы, она понимала: то, что делал Сайлас, было не просто «чувством воды». Это было глубинное взаимодействие с самой стихией, с тем принципом, которому он служил.

– Почему ты останавливаешься? – спросила она, когда он в очередной раз замер, положив ладонь на широкий плоский камень.

– Вода течёт, – ответил он, не открывая глаз. – Она не стоит на месте. Даже глубоко под землёй. Я чувствую, где она есть сейчас, но, если мы начнём копать, она может уйти дальше. Нужно место, где она задерживается.

– Как ловушка?

– Как… карман. – Он открыл глаза и посмотрел на неё. – Ты же училась геомантии у Тар'шина. Должна понимать.

Лара усмехнулась.

– Я училась магии ветра. Земля – не моя стихия. Но да, я помню, что вода любит глину. Если под песком есть глинистая прослойка, вода скапливается над ней.

Сайлас кивнул и снова прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Лара наблюдала, как его пальцы, лежащие на камне, начинают покрываться тонким слоем инея. Прошло несколько долгих минут. Потом он резко отдёрнул руку, и на камне остался чёткий, чуть подтаявший след.

– Там, – сказал он, указывая на расщелину между двумя огромными валунами. – Глубоко. Но там есть глина. Вода должна быть.

Они подошли к расщелине. Узкая, тёмная, она уходила вниз, в самую сердцевину скального нагромождения. Сайлас заглянул внутрь, оценивая.

– Я спущусь, – сказал он.

– Один? – Лара тут же нахмурилась. – А если там обвал? Или кто-то живёт?

– Там только камни и песок. И вода. – Он уже скидывал сумку с плеча. – Я быстрее. лёд может удержать стены, если они начнут сыпаться. Ты… просто подожди здесь.

Лара смерила его взглядом, в котором смешались недоверие и упрямство.

– А если ты не вылезешь? Я полезу за тобой.

– Я вылезу.

– Откуда такая уверенность?

Он помолчал, а потом тихо сказал:

– Потому что ты ждёшь.

Это прозвучало так просто и так абсолютно, что у Лары перехватило дыхание. Она хотела возразить, сказать что-то колкое, но вместо этого лишь махнула рукой.

– Иди уже и не нагоняй пафоса, тебе не идет. Но если через полчаса не вернёшься, я превращу эти скалы в песок.

– Ветром? – уголок его губ дрогнул.

– Ветром. Или найду другой способ. – Она сложила руки на груди. – Ты меня знаешь.

– Есть что-то, во что можно набрать?

Лара задумалась, после чего бросила взгляд на свой рюкзак. Опустившись к нем и открыв, она поискала.

– В колбах реагенты… Есть какие-то элексиры…

– Тебе все нужно?

– Ну… Да? С реагентами я могу создавать больше заклинаний, а элексиры могут пригодиться…

– Фляги или бурдюка нет? Это же все-таки походный рюкзак Мэг’Хара…

Лара продолжает рыться в рюкзаке, не находя чего-то похожего она достает две колбы с какой-то пыльцой и высыпает их содержимое на песок.

– Тебе же это нужно? – поднял бровь Сайлас.

– Тише ты… Не обеднею. Вода тоже нужна…

Закупорив большие колбы обратно, она протягивает их камбиону. – На.

Сайлас кивнул и, не сказав больше ни слова, начал спускаться в расщелину, захватив с собой колбы. Лара смотрела, как его пепельные волосы исчезают в темноте, как тени смыкаются над ним, и в груди противно заныло.

Она села на ближайший валун, положив рядом оба рюкзака, и принялась ждать.

Пустыня вокруг жила своей жизнью. Где-то далеко прокричала какая-то птица, ветер шелестел песком, нагоняя его мелкими волнами на камни. Лара считала про себя секунды, потом минуты, потом сбилась со счёта и просто смотрела на тёмный провал расщелины, откуда не доносилось ни звука.

Она уже начала всерьёз рассматривать вариант с «превратить скалы в песок», когда из глубины донёсся приглушённый звук – не то стон, не то скрежет. Лара вскочила, готовая рвануть вниз, но тут же заставила себя остановиться.

«Он сказал ждать. Он сказал, что вылезет».

Прошло ещё несколько минут – самых долгих в её жизни.

А потом в расщелине что-то мелькнуло. Бледное, холодное, почти призрачное в полумраке. Сайлас появился из темноты, как появляются тени на рассвете – постепенно, обретая плоть и реальность. В руках он нёс две наполненные колбы

– Жидкая вода, – выдохнул Сайлас, выбираясь на свет. Его лицо было перепачкано глиной, волосы слиплись от влаги, но в глазах горело торжество. – Там целая линза. Глина держит, как чаша. Я заморозил верхний слой, чтобы добраться, и… – Он протянул ей одну колбу. – Пей.

Она сделала глоток. Потом он. Потом снова она. И так, передавая друг другу наполненную колбу, оставляя вторую про запас.

Солнце поднималось всё выше, но им было не жарко. Им было хорошо. Вместе. Лара сделала ещё один глоток, чувствуя, как живительная влага растекается по телу, прогоняя остатки ночной усталости. Она уже собиралась предложить Сайласу забрать колбу, но заметила, что он смотрит не на неё, а куда-то в сторону расщелины, из которой только что выбрался. Взгляд у него был задумчивый, оценивающий – такой она видела, когда он разбирал особо сложные демонические тексты в кабинете Мэг'Хара.

– Что? – спросила она, насторожившись.

Сайлас перевёл взгляд на неё, помедлил, будто собираясь с мыслями.

– Там… не просто карман с водой.

– А что?

– Проходы. – Он мотнул головой в сторону расщелины. – Я думал, там только трещина, но, когда спустился, увидел – это система. Пещеры. Уходят глубже и в стороны. Я не стал далеко заходить, но… – Он запнулся, подбирая слова. – Там темно, тихо. Воздух движется, значит, есть другие выходы. И вода не только в том месте, где я набрал. Сочится по стенам, собирается в камнях.

Лара поставила колбу на камень и прищурилась, вглядываясь в его лицо.

– Ты хочешь сказать, что мы нашли не просто источник воды, а…

– Убежище, – закончил за неё Сайлас. – На время.

Она задумалась. Идея была не лишена логики. Пустыня не прощает глупости – ночью здесь могло быть так же опасно, как и в городе, особенно если за ними всё-таки снарядили погоню. А пещеры… Пещеры значили тень, прохладу, защиту от ветра и чужих глаз.

– Провести ритуал там, – медленно проговорила она, проговаривая мысль вслух. – Внизу. Под землёй. Чтобы никто не увидел свечения, не почуял магии…

Сайлас кивнул.

– Я думал об этом, пока спускался. – Он на мгновение отвёл взгляд, и Лара заметила, как напряглась его челюсть. – Но там… темно. По-настоящему. Ты не увидишь ничего без света, а свет может привлечь тех, кто живёт в пустотах.

– Там кто-то живёт? – Лара мгновенно подобралась, рука инстинктивно дёрнулась к ранцу с компонентами.

– Нет. – Сайлас покачал головой. – Я не почувствовал. Ни зверей, ни тварей. Только камень, вода и пустота. Но я не везде был. Если мы пойдём глубже, нужно быть осторожными.

Лара выдохнула, расслабляясь.

– Осторожность – моё второе имя. Ну, после «телохранительницы, которая убила хозяйку».

Сайлас моргнул, и в его глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на тень улыбки.

– Третье. После «упрямой».

– Это одно и то же, – фыркнула она. – Ладно. Давай рассуждать здраво. Если там есть вода, мы можем остаться там на пару дней. Отдохнуть по-настоящему, выспаться, восстановить силы. Подготовить ритуал без спешки. – Она посмотрела на него. – Ты как? Силы есть на то, чтобы вести меня в темноте?

Сайлас кивнул.

– Я вижу там. И, я думаю, что смогу тебя немного удивить.

– Да? Значит, решено. – Лара подхватила рюкзаки, протянула ему один. – Но сначала нужно на кого-то поохотиться, чтобы не голодать.

Сайлас взял рюкзак, накинул его на плечо.

– Охотиться, – повторил он задумчиво. – Ты видела здесь хоть что-то живое, кроме нас?

Лара оглядела горизонт. Пустыня простиралась до самого солнца, безжизненная, выжженная, лишь изредка прерываемая такими же каменистыми островками, как тот, у которого они стояли.

– Ящерицы, – сказала она наконец. – Помнишь, когда мы шли в первый раз, мы ловили их? Они прячутся под камнями, в тени. Если мы найдём нору или расщелину, где они сидят…

– Я помню, – кивнул Сайлас. – Мясо жёсткое, но съедобное. И кровь можно пить, если совсем нет воды.

– Фу, – скривилась Лара. – Обойдёмся без крови. У нас вода есть, и, надеюсь, будет ещё. – Она похлопала по ранцу. – И компоненты я брала не только для боя. Кстати, говоря об элексирах, там есть пара, которые могут сойти за еду. Ненадолго, но протянуть можно.

– На сколько?

– Дня на два. Может, три, если растягивать.

Сайлас прикинул что-то в уме, потом снова посмотрел на расщелину.

– Тогда у нас есть выбор. Остаться здесь, искать ящериц, рисковать, что нас заметят с открытого пространства. Или спуститься вниз, найти воду и убежище, а с едой… решить потом.

– Ты же сказал, там пусто. Ни зверей.

– Пусто, – подтвердил он. – Но пещеры могут быть длинными. Если они выходят куда-то ещё, может быть, там найдётся что-то, что можно съесть. Корни, лишайник… – Он запнулся, понимая, как неубедительно это звучит. – Или мы просто потерпим пару дней. Эликсиры, вода. Ритуал не требует физической силы, только маны.

Лара задумалась, глядя на него. В его глазах, даже сейчас, когда он говорил о таких приземлённых вещах, как еда и вода, горел тот самый огонь – предвкушение ответов, надежда наконец-то понять, кто он. Она узнавала этот огонь. Много лет назад она сама горела им, когда училась читать и писать, когда постигала магию, когда каждый новый день приносил крупицу знания о мире, который раньше был для неё закрыт.

– Ладно, – решила она. – Идём вниз. Сначала вода, убежище, ритуал. Еда подождёт. Мы не в первый раз голодаем.

Сайлас посмотрел на неё с тем странным выражением, которое появлялось у него, когда он пытался понять, почему она выбирает его снова и снова.

– Ты не обязана голодать ради меня.

– А кто говорит, что я голодаю ради тебя? – фыркнула Лара. – Я голодаю вместе с тобой. Это большая разница. – Она подхватила рюкзак и решительно направилась к расщелине. – К тому же, если ты так боишься за мой голод, я оставлю тебя без порции элексира. Пошли уже. Показывай свои пещеры.

Сайлас догнал её в два шага, мягко, но настойчиво забрал у неё второй рюкзак.

– Я понесу. Там темно, тебе нужны будут свободные руки, чтобы держаться за меня.

Лара хотела возразить, но передумала. Слишком приятно было чувствовать эту его заботу – неуклюжую, но такую искреннюю.

– Хорошо. Но если устанешь – скажешь.

– Не устану.

– Упрямый.

– Ты тоже.

Она улыбнулась и, не дожидаясь, шагнула в расщелину первой. Сайлас двинулся следом, и через мгновение их поглотила прохладная темнота, оставив пустыню снаружи наедине с солнцем и ветром.

Лара двигалась осторожно, нащупывая ногой каждый следующий шаг. Расщелина сужалась, потом расширялась, камни под ногами были неровными, осыпались, и приходилось то и дело хвататься за стены, чтобы сохранить равновесие. Сайлас шёл сзади, его дыхание было ровным, а рука, которой он придерживал её за талию, – надёжной опорой в этой нарастающей темноте.

– Скажи, когда совсем перестанешь видеть, – произнёс он негромко, и голос его эхом разнёсся в каменных стенах.

– Хорошо, – отозвалась Лара, вглядываясь в сгущающийся мрак.

Свет сверху, из расщелины, ещё пробивался, но с каждым шагом становился всё слабее, расплывчатее. Очертания камней теряли чёткость, цвета стирались, превращая мир в серую, однородную массу. Лара моргнула, пытаясь привыкнуть, но глаза отказывались подстраиваться – здесь было слишком темно даже для человеческого зрения.

– Ещё немного, – предупредила она, замедляя шаг. – Почти…

Она сделала ещё шаг, и мир вокруг провалился в абсолютную черноту. Ни силуэтов, ни теней, ни оттенков. Только пустота, давящая на глаза, и её собственная рука, вцепившаяся в шершавый камень стены.

– Всё, – сказала Лара, останавливаясь. – Я ничего не вижу.

За её спиной Сайлас тоже замер. Она почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали её талию – жест поддержки, а не контроля.

– Хорошо, – тихо ответил он. – Тогда… пришло время тебя удивить.

Лара услышала лёгкое движение – он, видимо, поднял руку. И в следующий миг темноту расколол свет.

Но это был не тот свет, к которому она привыкла. Не жёлтый, не оранжевый, не обжигающий. Голубой. Холодный, призрачный, льдистый – он лился из ладони Сайласа, как вода из родника, и разгонял мрак мягкими, пульсирующими волнами.

Пламя.

Оно плясало над его раскрытой ладонью, поднимаясь на высоту пальца, не обжигая, не согревая, но освещая всё вокруг с кристальной ясностью. Каждая трещина в камне, каждый выступ, каждая капля влаги на стене – всё стало видимо, очерчено резкими тенями, которые отбрасывал этот странный, неестественный огонь.

Лара заворожённо смотрела на его руку, забыв дышать.

– Это… – выдохнула она.

– Моя демоническая сущность, – тихо сказал Сайлас. – Не только в глазах и в виде стихии воды, льда и тьмы. Оно может проявляться по-разному. Я не знал, что так можно, пока… пока Мэг’Хар не стал провоцировать. Со временем, я научился этим пользоваться.

– Оно холодное, – Лара протянула руку, замирая в сантиметре от голубого пламени. Ощущение было странным – не жар, а ровный, приятный холод, как от ледяного родника в жаркий день. – Не жжёт.

– Оно не для тепла. Оно для… – он запнулся, подыскивая слово, – для освещения. И для другого. Оно обжигает, но как мороз по голой коже.

Лара перевела взгляд с пламени на его лицо. Голубоватый свет играл на его бледной коже, делал пепельные волосы почти серебряными, а глаза – бездонными озёрами, в которых отражались две маленькие красные звёзды.

– Ты прекрасен, – сказала она просто, без кокетства, без игры. Просто факт.

Сайлас смутился, дёрнул плечом, но руку с пламенем не опустил.

– Идём. Там дальше есть место, где можно остановиться. Я видел, когда спускался.

Они двинулись дальше, и теперь голубое пламя освещало им путь, отбрасывая их общие тени на стены древних пещер, которые, возможно, не видели света много лет. Лара шла, не выпуская его руки, и думала о том, что даже в самые страшные моменты жизни рядом с ней есть тот, кто способен зажечь свет в кромешной тьме.

Буквально.

Они шли вперёд, и пещера постепенно раскрывалась перед ними. Голубое пламя в руке Сайласа выхватывало из темноты причудливые натёки сталактитов, уходящие вверх и вниз, словно каменные зубы гигантского чудовища. Воздух становился влажнее, прохладнее, пах камнем, сыростью и чем-то древним, нетронутым.

Лара держалась за его руку, но уже не столько для опоры, сколько просто потому, что хотела чувствовать его рядом. Её глаза привыкли к голубоватому полумраку, и теперь она с любопытством разглядывала открывающиеся виды.

– Красиво, – тихо сказала она, когда они вышли в относительно просторный зал, где свод терялся где-то высоко в темноте, а стены были покрыты светящимися в свете пламени прожилками минералов. – Кто бы мог подумать, что под этой выжженной пустыней такое прячется.

– Мир вообще любит прятать красивое, – отозвался Сайлас. – Глубоко. Чтобы не нашли те, кто не умеет искать.

– Или те, кто боится темноты.

Он покосился на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое.

– Ты боишься?

– С тобой? – Лара улыбнулась. – Нет. С тобой я даже в самой глубокой тьме чувствую себя в безопасности.

Он ничего не ответил, но пальцы его чуть сильнее сжали её ладонь.

Вскоре они добрались до небольшого грота – не слишком просторного, но достаточного, чтобы разместиться двоим. Стены здесь были ровнее, пол почти гладкий, а в углу обнаружилось естественное углубление, заполненное чистейшей водой – маленькое подземное озеро, питаемое сочащейся сквозь камень влагой.

– Здесь, – сказал Сайлас, останавливаясь. – Я думаю, это подойдёт.

Он осторожно опустил рюкзаки на пол, а затем, сосредоточившись, перевёл пламя с ладони на камень у своих ног. Голубой огонь послушно перетёк вниз и занял место на плоском валуне, продолжая гореть ровно и спокойно, освещая весь грот мягким, холодным светом.

Лара наблюдала за этим с восхищением.

– Ты его контролируешь даже на расстоянии?

– Приходится, – Сайлас уже развязывал свою сумку, проверяя содержимое. – Если потеряю концентрацию, погаснет. Но пока я здесь и думаю о нём, будет гореть.

Он погрузился в изучение того, что принёс из кабинета Мэг'Хара. На свет появились обсидиановая плита с оригиналом ритуала, его собственные переводы, несколько кристаллов с пульсирующей энергией, какие-то ампулы с тёмными жидкостями, свёрток с сушёными травами, источающими горьковатый, пряный запах. Он раскладывал всё это перед собой с той методичностью, которую Лара помнила ещё по тем временам, когда он разбирал демонические тексты в доме Эш'Шахара – сосредоточенно, точно, не отвлекаясь на внешний мир.

Лара не мешала. Она просто сидела рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как он работает. В этом было что-то уютное – сидеть в подземной тишине, освещённой призрачным пламенем, и наблюдать за тем, как он готовится к встрече с собственной судьбой.

Наконец Сайлас закончил. Он ещё раз пробежал глазами по разложенным предметам, проверяя, всё ли на месте, и удовлетворённо кивнул сам себе. Потом поднял взгляд на Лару.

В голубоватом свете его лицо казалось ещё более бледным, но глаза – эти страшные и прекрасные глаза с алыми пентаграммами – смотрели на неё с такой нежностью, что у Лары перехватило дыхание.

– Всё готово, – сказал он тихо. – К ритуалу.

Она молча ждала продолжения, чувствуя, что он ещё не закончил.

Сайлас помедлил, словно собираясь с мыслями, а потом спросил:

– Мы можем провести его сейчас. Или… – он запнулся, и в его голосе проскользнула та самая уязвимость, которую она научилась узнавать в нём за последние часы. – Или ты хочешь отдохнуть? Ты много сделала сегодня… ночью. И утром. Ты… устала.

Лара смотрела на него, и сердце её переполнялось чем-то тёплым, почти болезненным. Он думал о ней. Даже сейчас, когда ответы на главные вопросы его жизни лежали перед ним, готовые к тому, чтобы их призвали, – он думал о ней. О её усталости. О её желаниях.

Она улыбнулась – мягко, устало, но искренне.

– Сайлас. – Она протянула руку и коснулась его щеки. – Я ждала этого момента также долго, как и ты. Я смотрела, как ты мучаешься вопросами о том, кто ты. Как ты ищешь ответы в этих дурацких свитках. Как ты сходишь с ума от неизвестности. – Она погладила его скулу большим пальцем. – Я подожду ещё несколько часов. А ты иди сюда.

Она притянула его к себе, и он послушно, как ребёнок, прильнул к ней, положив голову ей на колени. Лара провела рукой по его пепельным волосам, разбирая пряди, запутавшиеся от спуска по расщелинам.

– Поспи, – прошептала она. – Ты тоже устал. Не меньше моего. А когда проснёмся… тогда и призовём твоего демона.

Сайлас закрыл глаза. Голубое пламя ровно горело у его ног, освещая грот, и в этом свете его лицо казалось почти безмятежным. Почти спокойным. Почти счастливым.

– Лара, – прошептал он сквозь дрёму.

– М?

– Спасибо. Что ты есть.

Она наклонилась и поцеловала его в висок.

– Спи.

И в подземной тишине, под мягкое потрескивание холодного пламени, что постепенно гасло, они оба и уснули.

Глава 49

Сайлас открыл глаза и несколько долгих мгновений не мог понять, где находится.

Вокруг была тьма – не та, к которой он привык, не та, в которой его демоническое зрение различало очертания предметов, а абсолютная, непроницаемая чернота. Он моргнул, и только тогда осознал: пламя погасло. Сколько они проспали? Час? Пять? Десять?

Первым чувством, пробившимся сквозь сонное оцепенение, было тепло. Лара спала, прижавшись к нему всем телом, её голова покоилась у него на груди, рука была перекинута через его живот. Её дыхание было ровным, глубоким – она всё ещё была в той стадии сна, когда реальность не имеет над ней власти.

Парень не шевелился. Он просто лежал, вслушиваясь в тишину подземелья, и думал.

Где-то там, в непроглядной тьме за пределами их грота, спали древние камни, сочилась вода, текли невидимые воздушные потоки. А здесь, в этом крошечном пространстве, освещённом лишь памятью о свете, была она. Его Лара. Его якорь. Его причина.

Он осторожно, стараясь не разбудить её, поднял руку и сосредоточился. Голубое пламя вспыхнуло на ладони почти мгновенно – он научился этому быстрее, чем ожидал. Свет залил грот, и Сайлас увидел, что всё вокруг осталось таким же, как до их сна: разложенные компоненты ритуала, тёмная гладь подземного озера, стены с влажными разводами.

Лара заворочалась, зажмурилась от внезапного света и что-то неразборчиво пробормотала.

– Прости, – тихо сказал Сайлас. – Я не хотел будить.

Она приоткрыла один глаз, взглянула на него, на пламя в его руке, и на её губах появилась ленивая, сонная улыбка.

– Который час?

– Не знаю. Здесь нет времени.

– Удобно. – Она потянулась, как кошка, и снова прикрыла глаза. – Ещё пять минут.

Сайлас улыбнулся – той самой кривой, неуверенной улыбкой, которую она в нём зажгла.

– Мы можем спать дальше. Ритуал никуда не денется.

– Нет. – Лара села, проводя руками по лицу, прогоняя остатки сна. – Если я сейчас снова закрою глаза, то просплю ещё сутки. А ты… – Она посмотрела на него, на разложенные перед ним предметы, и в её взгляде появилась та самая решимость, которую он так хорошо знал. – Ты готов?

Юноша перевёл взгляд на обсидиановую плиту. На свои переводы. На кристаллы, травы, ампулы. Всё это было подготовлено, проверено, перепроверено. Всё это должно было сработать.

– Да, – ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. – Я готов.

Лара кивнула, поднялась на ноги и отошла в сторону, освобождая пространство.

– Тогда давай. Я буду рядом. Если что-то пойдёт не так…

– Ты меня вытащишь, – закончил за неё Сайлас.

– Всегда.

Он поднялся, поправил одежду и подошёл к тому месту, где разложил компоненты. Голубое пламя он перевёл на каменный выступ у стены – теперь оно горело там, освещая грот достаточно ярко, чтобы Лара могла видеть всё, что происходит.

Сайлас опустился на колени перед плитой. Его пальцы коснулись холодного обсидиана, и по телу пробежала дрожь – не страха, а предвкушения. Столько лет он переводил чужие ритуалы, чужие тайны, чужие судьбы. Теперь пришло время прикоснуться к своей. Парень принялся рисовать мелом круги и расставлять медные тары для ритуала. Он достал тот самый ритуальный стилет, готовый продолжать.

– Демонический язык, – произнёс он вслух, скорее для себя, чем для Лары. – Слова силы. Я буду говорить на нём. Ты… не пугайся.

– Я уже видела, как ты разговаривал на нём, – напомнила Лара. – Помню, что это звучит… жутко. Но я справлюсь.

Сайлас кивнул и закрыл глаза, восстанавливая в памяти последовательность действий. Ритуал был сложным, но он знал его наизусть – каждое слово, каждый жест, каждый компонент. Мэг'Хар призывал Ноктикулу для диалога. Он сделает то же самое. Только теперь он, Сайлас, будет тем, кто задаёт вопросы.

Он открыл глаза, взял один из кристаллов и раздавил его в ладони. Тонкая, светящаяся пыль посыпалась на обсидиановую плиту, и по камню пробежали голубоватые искры.

– Начинаю, – тихо сказал он, скорее предупреждая Лару, чем объявляя.

И заговорил, делая надрез на руке и капая кровью в медную тару, пока в другой руке приподнял черную палочку.

Слова полились из него – гортанные, шипящие, полные звуков, которых не существует в человеческой речи. Они рождались где-то глубоко в груди, проходили сквозь горло, меняя его тембр, делая голос чужим, древним, пугающим. Лара, стоявшая в стороне, невольно поёжилась – даже зная, что это он, даже понимая, что это необходимо, она не могла не чувствовать леденящего холода, который исходил от этих звуков. Разложенные травы возгорелись голубым пламенем, но на сей раз пламя было не холодным как у Сайласа, а обычным, цвет был вызван химической реакцией и магией.

Сайлас не замечал ничего. Он был полностью погружён в ритуал, его руки двигались в сложном танце жестов, компоненты ложились на плиту в строгой последовательности. Кристаллы, травы, капли тёмных жидкостей – всё находило своё место, всё встраивалось в сложную магическую конструкцию.

Воздух в гроте начал меняться. Он становился плотнее, тяжелее, наполнялся запахом, который Лара помнила по той страшной ночи в подвале Мэг'Хара. Сера. Озон. И что-то ещё – неуловимое, древнее, чужое.

Плита под руками Сайласа начала светиться. Сначала тускло, потом всё ярче – тёмно-фиолетовым, багровым, почти чёрным светом. Тени в гроте ожили, заметались по стенам, сплетаясь в причудливые узоры.

И тогда Сайлас произнёс последнее слово.

Имя, что он часто замечал в пометках Мэг’Хара.

– Ноктикула.

Тьма в центре грота сгустилась, стала осязаемой, живой. Она не разорвалась – она раскрылась, как цветок, выпуская из себя нечто, что не должно было существовать в этом мире.

Лара затаила дыхание, вцепившись пальцами в собственные руки до боли. Она была готова ко всему. Но то, что появилось из этого разрыва в реальности, заставило её сердце на мгновение остановиться.

Красота. Смертоносная, неземная, отталкивающая в своей безупречности. Женщина с кожей цвета холодного пепла, с волосами цвета вороньего крыла, с глазами – чёрными безднами, в которых горели алые пентаграммы. Те же, что у Сайласа. Только в её взгляде не было ни боли, ни неуверенности. Только древняя, утомлённая мудрость и холодное, всепонимающее любопытство.

За её спиной, сложенные, но готовые расправиться в любой момент, угадывались очертания огромных кожистых крыльев.

Архидемонесса Ноктикула стояла в их убежище и смотрела на Сайласа с пустым, неестественно фарфоровым выражением лица, которое Лара не могла прочитать.

И тишина, повисшая в гроте, была тяжелее любого крика. Демонесса молча смотрела на призывателя, Ее губы исказились в широкой улыбке, после чего прозвучал ее глубокий, пробирающий до дрожи голос: – Очередной мальчик, возжелавший услышать совета архидемона? По вашему мнению мы какие-то библиотекари или историки, работающие на ваше благо? То веками тишина, то два дня кому-то нужна.

Сайлас поднялся на ноги, поднимая взгляд на дьяволицу, открывая свои джигаку.

– Ах, я тебя знаю. – мелодично выдохнула Ноктикула. – Ты тот самый камбион, которым интересовался тот червь…

Женщина перевела взгляд в сторону, посмотрев на Лару, еще раз широко улыбнувшись.

– А это то самое человеческое в тебе…

Она вернула взгляд к Сайласу.

– Итак, ты не мой последователь, так что мне нет резона помогать тебе. Если, конечно, ты не хочешь заключить сделку.

Пепельноволосый парень фыркнул.

– Меня зовут Сайлас. Я тот, кто уби…

– Нет, нет, нет! – перебила его Ноктикула, – Меня это не интересует. Я знаю, что ты убил змея, узнала в тот момент, когда его душа упала на мой счет. Приятно пополнение, хотя несвоевременное.

Она пожала плечами, разводя руки.

– Давая ему силы, я планировала что он будет пользоваться ими еще где-то пятнадцать лет, после чего я сама приду за ним, но ты отправил его раньше срока.

– Он говорил, что не знал сущность, с которой заключал договор.

– Это правда. Он не видел меня в лицо, до недавного времени. Однако, договора есть договора и нужно быть уверенным в том, на чем ставишь свою подпись. Ты как маленький камбион должен понимать, что у любой силы есть цена. Итак… – она нахмурилась, указывая на него рукой, – чего тебе нужно? Возможно, это заинтересует меня, и сделка будет незначительной. Если же нет, ты либо пойдешь на мои условия, либо останешься ни с чем.

Сайлас бросил короткий взгляд на Лару, что уверенно посмотрела на него, поблескивая своими изумрудными глазами и едва заметно кивнула.

– Я хочу знать кто я.

– Ты камбион, дуреха. – усмехнулась Ноктикула.

– Ты знаешь, что я имею ввиду. Я хочу знать о себе, о матери, об отце. Почему я был зачат так странно?

– А что не так с твоим зачатием, сладкий? – ядовито шепнула демоница.

Сайлас отвел взгляд в нижний угол, со смущением произнося.

– Оно было… непорочным. По крайней мере, как мне рассказывали.

На лице Ноктикулы скользнуло настоящее удивление.

– Этого не может быть, камбион. Демоны должны иметь половой контакт, чтобы оплодотворить или забеременеть друг от друга или от кого-то еще. – Она отвернулась, пренебрежительно взмахнув рукой. – Не трать мое время на эти бредни.

– Я не вру! – выкрикнул Сайлас, выпуская едва заметное голубое пламя вокруг себя. – Я знаю это! И тот, благодаря кому я это знаю, не стал бы мне врать!

Ноктикула посмотрела себе через плечо, после чего повернулась к нему.

– Хорошо. Если ты действительно в этом уверен, то у меня есть домыслы и я могу попробовать помочь тебе. Однако, в ответ, я хочу, чтобы ты помнил о том, какую большую услугу я тебе оказываю и вернешь мне этот долг, потом…

– Я не отдам тебе свою душу.

– Душу? Нет. – помотала головой девушка, – Просто у меня могут возникнуть просьбы, и я хотела бы надеется на то, что ты будешь их выполнять… Нынче архедемонам так тяжело нести влияние в материальный мир, а ты уже тут и можешь помочь.

Сайлас посмотрел на Лару, что стояла в таком же смятении, как и он.

– Договорились? – спросила Ноктикула, протягивая руку.

Парень нерешительно сделал шаг навстречу. Мгновение, не решавшись, он протягивает руку и когда собирается пожать ее, она резко хватает его за предплечье, закатывая рукав его свитера. Вдоль оголенной кожи, тут же появляются множество порезов, что начинают сочиться его кровью.

Глаза Сайласа расширяются в удивлении и боли, а Лара обеспокоенно готовиться атаковать.

– Что за черт!?

– Успокойся! Мне нужна твоя кровь, чтобы узнать о тебе побольше!

Размазывая его алую вязкую жидкость, она сохраняет часть у себя на ладони и облизывает ее неестественно длинным языком, отшатываясь на несколько шагов. Ее наполняет дрожь, когда она начинает смаковать вкус, закатывая глаза.

– М-м-м, невероятно, для камбиона… – в ее голосе чувствуется настоящий экстаз.

Однако, ее дрожь довольно быстро переходит в судорожные конвульсии, заставляющие ее извиваться в призывном круге, словно сейчас осуществлялся не призыв, а изгнание. Ее сложенные крылья, вздрогнули, распахиваясь и опадая на землю, после чего она и сама упала на колени. Проходит еще мгновение и из ее рта, вместе с кашлем, выплескивается кровь. Когда поток заканчивается, дьяволица прикладывает тыльную сторону ладони к губам, медленно поднимаясь.

– Так я и думала…

Раны на руке Сайласа мгновенно затягивались, когда он и Лара вопросительно смотрели на архидемона.

– Что ты поняла?

Ноктикула дрогнула, услышав голос парня, будто забыв, что он здесь. Подняв взгляд на него, она содрогнулась еще раз.

– Мало. Но ясно одно. Чтобы получить свои ответы, тебе нужно спуститься домой – в Преисподнюю, в Ад. – она сморщилась, пытаясь принять осанку и выглядеть также достойно, как и ранее. – У меня нет прямого доступа к ответам на твои вопросы, но ты можешь спуститься сюда и я… Встречу тебя и помогу дать ответы.

– Почему ты захотела помочь?

– Потому что ты не врал… Ты правда зачат непорочно, а значит… Ты меня заинтересовал.

Сайлас и Лара переглянулись, после чего пепельноволосый камбион задал еще вопрос: – Как мне спуститься в Ад?

– Пылающие врата, станут переходов в Бездну, для того, кто видит больше других. да будет тебе известно, что путь к родной агонии лежит через врата рождающего стекло. Не бойся отдаться боли, ежели другого пути не ведаешь.

– Я знаю это. – кивнул Сайлас, удивляясь что текста что он переводил прозвучали из уст архидемона. – Но я не знаю, что это.

Ноктикула разочарованно выдохнула.

– Иди на север. Далеко на север. Намного дальше, чем Аса, дальше, чем кончается пустыня, дальше, чем начинаются леса… Дойдя до огромной стены, не зацикливайся на ней и иди дальше на север в лес, твоя цель на краю света. Там, где трава сменяется снегом, а в горах горит вулкан. Он и есть твоя цель. Благодаря своим джигаку, не бойся пройти агонию лавы, чтобы вернуться домой. – Дьяволица бросает взгляд на Лару, – Она не сможет спуститься, поэтому тебе придется сделать это одному. Я тебя встречу и помогу найти ответы на то, кто твой отец.

Дьяволица развернулась, будто собираясь исчезнуть и тогда Сайлас воскликнул:

– А моя мать?!

– Твоя мать лишь женщина, которой повезло выносить столь необычный плод. – пробормотала она, смотря на него в пол оборота. – Но если тебя правда интересует ее история, то все ответы там, где были всегда. В справочниках о всех жителях Асы, что ведет староста и глава стражи…

С этими словами, Ноктикула испарилась, оставив Лару и Сайласа одних.

Тьма в центре грота схлопнулась с тихим, почти нежным шелестом, словно закрывающийся цветок. Запах серы ещё висел в воздухе, смешиваясь с сыростью камня и светом голубого пламени, но ощущение чужого присутствия исчезло. Ноктикула ушла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь лёгкое головокружение и тяжесть в груди.

Сайлас стоял неподвижно, глядя на то место, где только что была архидемонесса. Его рука, ещё мгновение назад покрытая кровоточащими порезами, теперь была совершенно целой – ни шрамов, ни следов. Только бледная кожа и несколько капель крови, успевших упасть на каменный пол.

Он медленно поднёс ладонь к лицу, рассматривая её так, будто видел впервые.

– Сайлас.

Голос Лары вырвал его из оцепенения. Она уже была рядом – подошла, пока он смотрел в пустоту, и теперь осторожно взяла его руку в свои ладони. Её пальцы были тёплыми, чуть дрожащими.

– Дай посмотрю.

– Всё зажило, – тихо сказал он, но не отнял руки. – Она… она просто взяла и…

– Я видела. – Лара водила подушечками пальцев по его коже, проверяя, действительно ли там нет ран. Её изумрудные глаза были серьёзны, сосредоточены. – Больно было?

– Сначала. А потом… – Он запнулся, вспоминая ощущение. – Потом просто онемело. Как будто не моя рука.

Лара поднесла его ладонь к своим губам и поцеловала – легко, почти невесомо, прямо в то место, где только что зияли порезы.

– Дурак, – выдохнула она, но в этом слове не было обиды. Только облегчение от того, что всё позади. – Предупреждать надо, прежде чем с демонами ручки жать.

– Я не жал. Она сама схватила.

– Знаю. – Лара улыбнулась уголками губ. – Я всё видела. Просто… мне нужно к чему-то придраться, чтобы успокоиться.

Она отпустила его руку, но осталась стоять рядом – так близко, что их плечи соприкасались. Сайлас чувствовал тепло, исходящее от неё, и это помогало собирать мысли в кучу.

– Она знала, – сказал он наконец. – Она знала, что я не вру. Про непорочное зачатие. Это… это реально. Это правда.

– Я слышала. – Лара помолчала, переваривая услышанное. – И что это значит?

– Я не знаю. – Он провёл рукой по лицу, устало выдыхая. – Но она сказала, что ответы в Аду. Что мне нужно спуститься туда, чтобы узнать, кто мой отец.

– А мать?

– В Асе. – Сайлас посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. – Записи у старосты. У Стерна. Если они сохранились…

– Если город вообще уцелел после того, как мы ушли, – закончила за него Лара.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, но не враждебная. Каждый думал о своём, но мысли их текли в одном направлении.

– Ты хочешь вернуться, – сказала Лара. Это был не вопрос.

Сайлас помедлил, но кивнул.

– Там моё начало. Там она жила. Если есть хоть какой-то шанс узнать, кем она была, почему всё так вышло, узнать о ней хоть что-то… Я должен попробовать.

– Я с тобой.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько благодарности, что у Лары перехватило дыхание.

– Ты всегда со мной. Я знаю. Но…

– Никаких «но». – Она решительно покачала головой. – Мы идём вместе. Сначала Аса, потом север. К вулкану. К вратам. А что делать с тем, что я не смогу спуститься… – Она пожала плечами с такой бравадой, будто речь шла о выборе маршрута в пустыне, а не о путешествии в Преисподнюю. – Придумаем на месте. Я всегда была хороша в импровизации.

Сайлас смотрел на неё и чувствовал, как что-то тёплое разрастается в груди, растапливая остатки льда, который он носил в себе годами.

– Ты правда готова идти за мной хоть в Ад?

– Сайлас. – Лара взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в её изумрудные глаза. – Я уже была в Аду. В доме Эш'Шахара, еще до этого, с ночными тварями – это он и был. Я выжила. И ты выжил. А теперь, когда у нас есть свобода и мы есть друг у друга, ты думаешь, я испугаюсь какого-то там настоящего Ада?

Он не нашёл, что ответить. Вместо этого он просто притянул её к себе и уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый запах – смесь пота, песка, подземной сырости и чего-то такого, что было только её, её сутью.

– Я люблю тебя, – прошептал он в её макушку. Слова дались тяжело, но он произнёс их. Впервые. Вслух.

Лара замерла на мгновение, а потом обхватила его руками так крепко, будто боялась, что он исчезнет.

– Идиот, – выдохнула она, и он почувствовал, что она улыбается. – Я тебя тоже. С первого дня, как помню себя.

Они стояли так, обнявшись, посреди грота, освещённого холодным голубым пламенем, и мир за пределами их маленького убежища мог рушиться – им было всё равно.

Первым отстранился Сайлас.

– Нам нужно собираться. До Асы путь неблизкий, а у нас нет ни еды, ни нормальных фляг.

– Зато есть вода, – напомнила Лара, кивая на подземное озеро. – И пара колб, освободившихся после твоего призыва.

Она уже подходила к воде, прикидывая, как лучше набрать запас. Девушка опустилась на колени у озера, зачерпнула воду ладонями, попила. Сайлас смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад они были рабами в доме, где каждый день мог стать последним. Ещё сутки назад они убивали и бежали, спасаясь от погони. А сейчас они стоят в подземной пещере и планируют путешествие на край света, чтобы он мог узнать, кто он такой.

– О чём задумался? – спросила Лара, вытирая губы.

– О том, что я никогда не думал, что буду вот так… свободно выбирать свой путь.

– Привыкай. – Она поднялась, отряхивая колени. – У нас впереди целая жизнь, чтобы выбирать.

Сайлас кивнул, подошёл к ней и помог набрать воды в освободившиеся колбы.

Когда все приготовления были закончены, Сайлас подхватил рюкзаки. Голубое пламя он погасил усилием воли, и грот погрузился во тьму.

– Руку дай, – попросила Лара. – А то расшибусь где-нибудь.

Он нашёл её ладонь в темноте и сжал.

– Не отпущу.

– Знаю.

Они двинулись назад, к выходу из пещер, оставляя за спиной место, где впервые встретились с существом, способным дать ответы. Впереди была пустыня, Аса, долгий путь на север и неизвестность. Но сейчас, в этот момент, пробираясь на ощупь через древние камни, они чувствовали только одно: они живы. Они свободны. Они вместе.

А всё остальное – решаемо.

Глава 50

Свет появился задолго до того, как они увидели выход.

Сначала это был просто оттенок – едва уловимое изменение в черноте, которая окружала их последние несколько часов. Потом серый, призрачный полумрак, в котором стены расщелины начали обретать очертания без помощи голубого пламени. И наконец – золотистое сияние впереди, такое яркое после подземной тьмы, что даже Сайласу пришлось прищуриться.

– Кажется, мы почти дошли, – пробормотала Лара, вцепившись в его руку.

– Уже почти. – Он придержал её за талию, помогая переступить через особенно крупный валун. – Ещё несколько шагов.

Расщелина расширялась, потолок поднимался, и вот они оказались у самого выхода. Сайлас остановился на границе света и тьмы, втягивая носом воздух. Пустыня пахла жарой, песком и свободой – таким знакомым, родным запахом, что на мгновение ему показалось, будто они снова дети, только что выбравшиеся из Асы.

– Выходим, – сказал он и шагнул вперёд, увлекая Лару за собой.

Солнце ударило в лицо, как раскалённая пощёчина.

Сайлас зажмурился, чувствуя, как свет прожигает веки. Его демонические глаза, привыкшие к темноте пещер, отчаянно сопротивлялись, сужая алые зрачки до микроскопических точек. Он поднял руку, заслоняясь, и несколько долгих секунд просто стоял, позволяя организму перестраиваться.

Рядом Лара выдохнула не то стон, не то смешок.

– Ох... – Её голос звучал хрипло после долгого молчания. – Обычно не обращаешь внимание на то, какое оно яркое.

Она тоже заслонялась ладонью, щурясь, как слепой котёнок. Слёзы выступили на глазах от резкого перепада освещения. Она моргала часто-часто, пытаясь привыкнуть, и Сайлас, покосившись на неё, почувствовал укол нежности.

Пара сояла у подножия скал, там же, где вчера искали воду. Только теперь солнце стояло не в утренней дымке, а высоко в зените, паля нещадно, выжигая все тени до самых корней. Пустыня простиралась перед ними бескрайним золотисто-охристым морем, над которым дрожало марево нагретого воздуха.

Сайлас убрал руку, почувствовав что-то колющее в носу, пытаясь справиться с этим чувством он отвернулся, почесав нос и громко чихнул. Лара бросила на него теплый взгляд и тихо хихикнула.

– Сложно привыкнуть к свету?

– Нет, я просто… – не успев договорить, Сайлас вновь сгорбился, чихнув с еще большей силой.

Лара сделала шаг вперёд, подставляя лицо солнцу. Вчера, всего сутки назад, она ненавидела эту жару, проклинала каждый луч, мечтала только о тени и прохладе. Сейчас, после часов, проведённых в подземной темноте, это палящее пекло казалось ей благословением. Жизнью.

– С ума сойти, – пробормотала она, оглядываясь. – Мы проспали всё утро. Судя по солнцу, уже обед.

Сайлас кивнул, прежде чем выпрямиться и потереть нос.

– Часа два-три после полудня. Если выйдем сейчас, до темноты успеем пройти приличный кусок.

– До темноты, – повторила Лара, и в её голосе проскользнула странная нотка. – Как думаешь, за нами бросились в погоню?

Он задумался.

– Не, не думаю. Дом остался без обеих своих голов. Сомневаюсь, что другим семьям есть до нас дело, да и вряд ли они знают куда мы ушли. Я старался оставлять поменьше следов, когда нес тебя.

– Значит, если мы пойдём сейчас, ночью можно спать спокойно?

– Можно. – Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло понимание. – Ты боишься, что нас догонят?

Лара помолчала, потом честно кивнула.

– Немного. Я знаю, что мы убили почти всех, кто мог бы за нами погнаться. Но город большой, вдруг семьи мужей Слан могли бы начать охоту на нас… Слан все-таки была важна им.

– Была, – перебил Сайлас. – Но её дом теперь – дыра в политической карте. Другие дома будут не за ней мстить, а делить её территорию. Им не до нас.

– Ты уверен?

– Нет. – Он пожал плечами. – Но я знаю, как работают наги, и ты это знаешь... Смерть наследницы без прямого преемника – это хаос. А хаус любит порядок. Они будут разбираться с собой, а не с нами.

Лара выдохнула, расслабляясь.

– Умеешь ты успокоить.

– Правда – она такая.

Она фыркнула, но в этом звуке не было обиды. Только тепло.

Сайлас опустил рюкзаки, и принялся проверять снаряжение. Четыре колбы с водой, обещали живительную влагу на ближайший день-два, может больше, если растягивать.

– Этого хватит, – сказал он, оценивая запасы. – Если идти экономно.

– А еда? – Лара подошла ближе, заглядывая в рюкзак с компонентами. – У меня осталось два эликсира быстрого питания. Один на сегодня, один на завтра. А дальше...

– Дальше что-нибудь придумаем. – Сайлас затянул лямки рюкзака и поднялся. – Ты сама говорила: ящерицы, корни... В пустыне всегда можно найти еду, если знаешь как.

– А ты знаешь?

– Я не забыл, как мы выживали в первый раз.

Лара улыбнулась, и в этой улыбке смешались гордость и грусть.

– Помню. Вода, охота, костёр... Тогда это казалось самым страшным в мире. А теперь...

– А теперь ты убила хозяйку дома магией и договариваешься с демонами.

– Именно. – Она хлопнула его по плечу. – Прогресс, как говорится, налицо.

Он не удержался и улыбнулся в ответ – той самой кривой, неуверенной улыбкой, которую она так любила.

– Идём? – спросил он, протягивая ей руку.

Лара взяла его ладонь, сжала крепко и шагнула вперёд, в пустыню, увлекая его за собой.

– Идём. Показывай дорогу.

Они пошли. Пустыня встретила их жаром, ветром и бескрайним простором. Солнце палило нещадно, но они привыкли к этому за годы странствий. Впереди была Аса, позади – пещеры, где они встретились с самой судьбой. А рядом друг с другом – всё, что имело значение.

***

Они шли на север, туда, где за горизонтом лежали горы Нейт, а за ними – пустыня, в которой Аса.

Первый день выдался самым тяжёлым. Глаза привыкали к солнцу, мышцы – к движению после долгого сна в пещере, а пустой желудок – к мысли, что сытный обед откладывается на неопределённый срок. Лара разделила один эликсир быстрого питания на двоих – по глотку тягучей, сладковатой жидкости, которая на час притупила голод, но не обманула организм.

К вечеру они добрались до небольшого скального выступа – даже не скалы, а просто крупного валуна, наполовину занесённого песком. Сайлас обошёл его, прислушиваясь к своим ощущениям, потом опустился на колени и прижал ладонь к земле.

– Здесь, – сказал он коротко.

Лара наблюдала, как из-под его пальцев начинает расползаться тонкий слой инея. Он закрыл глаза, сосредоточиваясь, и через несколько минут из песка показался прозрачный, мерцающий в закатном свете ледяной стержень. Тонкий, как палец, он уходил вглубь, всасывая в себя влагу из подземного кармана.

– Растёт, – прокомментировала Лара, глядя, как стержень медленно утолщается.

Сайлас не ответил – он был полностью погружён в процесс. Ещё через минуту он выдохнул, вытащил ледяной щуп наружу и протянул его Ларе. Прозрачный лёд внутри был мутным от вмерзших песчинок, но по краям стекали капли чистой воды.

– Работает, – довольно сказал он, обламывая кусочек и кладя в рот.

Лара последовала его примеру. лёд таял медленно, язык немел от холода, но жажда отступала.

Ночь они провели под тем же валуном, прижавшись друг к другу для тепла. Пустыня остывала быстро, ветер гнал песок, но их убежище было достаточно надёжным, чтобы не замёрзнуть. Лара заснула первой, уткнувшись носом ему в плечо. Сайлас долго смотрел на звёзды, непривычно яркие в этом безлюдном месте, и думал о том, что никто не прикажет им вставать на рассвете.

Это было странное, почти забытое чувство – свобода.

***

На второй день Лара подстрелила ящерицу.

Она заметила её ещё издалека – здоровенный, с локоть длиной варан грелся на солнце, лёжа на плоском камне. Лара жестами показала Сайласу замереть, сама присела, прицеливаясь. Ветра не было – идеальное условие для её магии.

Она не стала использовать сложные заклинания. Просто сжала воздух перед мордой ящерицы в тугой, невидимый кулак и резко дёрнула. Животное дёрнулось, попыталось вскочить, но было уже поздно – Лара подхватила его воздушным потоком и швырнула о камень.

– Еда, – довольно сказала она, подходя к тушке.

Сайлас смотрел на неё с уважением.

– Быстро.

– Это оказывается легко, когда есть магия и умеешь ею убивать, – напомнила она, доставая из рюкзака стилет Мэг'Хара – единственное нормальное острое оружие, что у них было.

Она ловко разделала ящерицу, сняла шкуру, выпотрошила. Сайлас тем временем насобирал сухого кустарника и развёл костёр – обычный, не магический. Мясо, нанизанное на прутья, шипело и пахло так, что у обоих потекли слюни.

– Не хватает соли, – заметила Лара, жуя жестковатое мясо. – И хлеба. И вина. И вообще всего.

– Но это еда, – философски заметил Сайлас.

– Это еда, – согласилась она. – И мы сами её добыли. Сами приготовили. И никто нам не указ.

– Но похлёбка в шкарской столовой была лучше… – выдохнул Сайлас.

– И не говори! – ухмыльнулась Лара, слегка пихая его в плечо.

***

На третий день пустыня начала меняться.

Песка стало меньше, земли – больше. Появились пучки жёсткой, высохшей травы, редкие кустики, за которыми могли прятаться ящерицы и мелкие грызуны. Воздух стал чуть влажнее, чуть мягче.

– Саванна, – определила Лара, оглядывая горизонт. – Мы в Глоахе. По-настоящему.

Сайлас кивнул, втягивая носом воздух. Пахло травой, сухой землёй и чем-то живым, чего не было в пустыне.

– Орки должны быть где-то здесь, – сказал он. – Их стойбища кочуют за стадами.

– Думаешь, встретим?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Но, если встретим, надо быть осторожными. Они не наги, но работорговлю не бросили.

Лара машинально коснулась рукояти стилета, заткнутого за пояс.

– Я помню.

Они шли дальше, держась ближе к редким деревьям и скальным выходам, где можно было укрыться в случае опасности. Лара то и дело оглядывалась, проверяя, нет ли погони, но горизонт был чист.

На ночь они остановились под раскидистым деревом с колючими ветвями – единственным на милю вокруг. Сайлас снова добыл воду ледяным щупом, Лара развела костёр и поджарила остатки вчерашней ящерицы.

– Завтра снова охотиться, – задумчиво сказала она, жуя. – Мясо кончается.

– Найдём, – отозвался Сайлас. – Тут должно быть больше живности, чем в пустыне.

– Например те слоны? – Ну ты и вспомнила…

– Я и не забывала. Представь сколько мясо с одного такого! – Оно ведь все испортится… – буркнул камбион, поправляя шашлычок из ящерицы.

Лара разочарованно выдохнула. – Да, ты прав… Не целесообразно убивать бедного слона.

– Вот-вот…

Они замолчали, глядя на огонь. Где-то вдалеке завыл шакал, ему ответил другой. Ночь в саванне была полна звуков – шорохов, криков, далёкого топота копыт.

– Страшно? – тихо спросил Сайлас.

– Нет. – Лара придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. – С тобой – нет.

Он обнял её, прижимая к себе, и долго сидел так, глядя в темноту и слушая её ровное дыхание.

– Кстати о шакалах… Ты спрашивал у Мэг’Хара, почему те, как их? Гноллы? Почему они так странно вели себя, когда видели тебя.

Сайлас помотал головой.

– Нет, не спрашивал. Однако, я многое переводил, поэтому сам нашел ответ на этот вопрос.

Лара слегка прогнулась, чтобы заглянуть ему в лицо своими заинтересованными изумрудными глазами: – Ну?

– В писании было сказано, что главное божество гноллов заключил сделку с неким Адским Владыкой, чтобы тот дал ему и его народу необходимые силы в борьбе за свободу, от рабства, в обмен на их рассудок. Гноллы безумны, каждый в разной степени, но это так, однако из-за этого они неуправляемы из-за чего из них выходят отвратительные рабы. Сами гноллы считают свое безумие даром, что им даровали истинные боги.

– То есть… – протягивает Лара, вынуждая Сайласа закончить мысль.

– То есть, гноллы считают демонов своими божествами. А тот гнолл, что заключил сделку с Владыкой, является их главным божество и, по легендам, сам стал архидемоном. – Вау… – удивилась Лара, откидываясь на грудь Сайласа. – Интересные взаимоотношения у них. А еще ты у нас оказывается бог?

Сайлас щелкает ее по носу, бормоча: – Это не так… Никакой я не бог…

Лара хихикает, прижимаясь к нему покрепче.

– Я просто дразню тебя.

***

На четвёртый день они увидели следы.

Сначала это были просто примятая трава и тёмные пятна на земле – следы костровищ. Лара присела, потрогала золу пальцем.

– Тёплая, – сказала она, поднимая взгляд на Сайласа. – Вчера вечером или сегодня утром. Кто-то здесь был.

Сайлас осмотрелся, принюхиваясь. Ветер нёс запах дыма, варёного мяса и... животных. Много животных.

– Орки, – сказал он уверенно. – Скорее всего, караван. Идут не быстро, с грузом.

– В ту же сторону, что и мы?

– На север. К горам. – Он посмотрел на следы, уходящие вдаль. – Если они идут тем же маршрутом, мы можем их догнать. Или они нас.

Лара нахмурилась.

– Догонять не хочется. А вот обойти – по возможности.

– Согласен. – Сайлас уже сворачивал в сторону, обходя стоянку широкой дугой. – Держимся подальше.

Они пошли дальше, но теперь каждый шорох заставлял их настораживаться. Следы орков попадались всё чаще – примятая трава, сломанные ветки, кучки золы. Караван двигался медленно, и разрыв между ними сокращался.

***

На седьмой день пути саванна стала по-настоящему живой.

Трава здесь поднималась выше колена, жёсткая, серая от пыли, но живая. Вдалеке несколько раз мелькали тени – то ли антилопы, то ли кто-то крупнее. Один раз они видели варгов – тех самых, что когда-то тащили их в плен. Стая прошла далеко на горизонте, даже не взглянув в их сторону.

– Хороший знак, – заметила Лара. – Если хищники нас игнорируют, значит, мы не выглядим как добыча.

– Или выглядят как слишком опасная добыча.

– Тоже вариант.

К вечеру они вышли на небольшой пригорок, откуда открывался вид на пологий спуск к широкой равнине. И там, внизу, у небольшого пересохшего русла, горели огни.

Много огней. Не костёр путников – целое скопление, ровными рядами, выдающее присутствие организованного лагеря.

Сайлас замер, вглядываясь в темноту. Его демоническое зрение позволяло видеть дальше, чем человеческое, и картина, которая открылась ему, заставила напрячься.

– Что там? – тихо спросила Лара, чувствуя его состояние.

– Лагерь. Большой. – Он прищурился, различая детали. – Кибитки. Много. На высоких колёсах, крытые войлоком, несколько разложенных юрт. Костры по кругу, и ещё... клетки. Несколько больших клеток на повозках.

Лара затаила дыхание.

– Орки.

– Да.

Они стояли на пригорке, скрытые сумерками, и смотрели вниз на лагерь, раскинувшийся у пересохшего русла. Это было целое поселение – десятки кибиток, расположенных по кругу, с общим пространством в центре, где горели высокие костры и стояли юрты. Вокруг лагеря паслись вьючные животные похожие на коренастых лошадей с мохнатыми ногами, а также старые знакомые варги.

Костры отбрасывали пляшущие тени, и среди них двигались фигуры – крупные, широкоплечие, с характерной для орков тяжёлой поступью. Слышались гортанные голоса, иногда смех, иногда отрывистые команды.

И клетки. Две большие, крытые грубой тканью повозки с решётчатыми стенами. Ларе не нужно было видеть, что внутри – она и так знала.

– Как обходить будем?

Он помолчал, оценивая. Лагерь стоял как раз на их пути – чтобы обойти, пришлось бы делать большой крюк по открытой местности, без укрытий. А утром их всё равно могли заметить.

– Если обойдём, оставим следы, – сказал он наконец. – А если они нас заметят в чистом поле – догонят. На лошадях и варгах.

– Значит, идти напрямую? Рискованно.

– Значит, подойти и посмотреть. – Он повернулся к ней, и в его глазах горел холодный расчёт, который она видела в ночь битвы с Мэг'Харом. – Мы не те беспомощные дети, которых они продали когда-то. У нас есть магия, есть сила, есть... мы.

Лара смотрела на него и видела уверенного мужчину, что не боится тех, кто внизу.

– Хорошо, – сказала она. – Подойдём. Но если что – я первой бью.

– Договорились.

Они начали спускаться с пригорка, держась в тени, но не прячась слишком тщательно. Сайлас знал: в открытой саванне от орков всё равно не спрятаться, если у них есть дозорные. Лучше выйти открыто, но с позиции силы.

Когда до лагеря оставалось шагов сто, их заметили.

Орк на краю стоянки – огромный, с длинными, заплетёнными в косички волосами и тяжёлым топором за спиной – поднял голову и уставился в их сторону. Мгновение он просто смотрел, потом резко вскинул руку и что-то крикнул на своём гортанном языке.

Лагерь ожил. Фигуры повыскакивали с мест, задвигались, в руках замелькало оружие. Но паники не было – только настороженная готовность.

– Стой, – тихо сказал Сайлас, и они замерли на границе света, отбрасываемого кострами. – Пусть смотрят.

Из лагеря вышел орк – не самый крупный, но с властной осанкой и серебряными бляхами на кожаном доспехе. Он подошёл ближе, вглядываясь в темноту, и вдруг его глаза расширились.

– Кто таков, сопляк!? – послышался грубый голос на всеобщем языке.

Сайлас шагнул вперёд, в свет костра, поднимая голову так, чтобы его глаза – чёрные с алыми пентаграммами – стали видны из-под капюшона серой рванной накидки.

– Мы не враги, – сказал он на гоблиноидском, языке орков, который выучил живя с ними. – Мы просто идём к горам. И нам нужен путь.

Орк удивленно взглянул на камбиона, затем себе за спину, затем снова на него. – Откуда уродец знает язык? – пробормотал он уже на родном гортанном языке.

– Племя Гло-Ра’Кха. Знаешь такое?

Орк снова бросил вопросительный взгляд, говоря:

– Впервые тебя вижу! – он кивнул вперед, и остальные орки зашевелились, ожидая что будет дальше.

– Сайлас? – пробормотала Лара, вскидывая руками.

– Нет, еще нет…

Орк взмахнул рукой, вооруженной топором, как вдруг Сайлас вытянул руку и во мгновение заморозил его кисть, так что при взмахе она рассыпалась. Орк взревел от боли, пошатываясь назад. Остальные орки удивленно посмотрели на Сайласа и, будто бы, среди некоторых из них промелькнули воспоминания.

– Я хочу видеть Дро-Гара! – воскликнул Сайлас, – если хотите жить, вы дадите мне его увидеть!

Орки переглянулись, кто-то все еще смотрел на того, что вопил от боли, из-за потерянной кисти, упав на колени. Один, тот, что жевал какую-то траву, сплюнул ее, слезая с одной из повозок. Отряхнувшись, он прошел мимо вопящего орка, приблизившись к Сайласу.

– Пошли за мной, но без фокусов.

Сайлас спокойно кивнул, а затем кивнул и Ларе, посмотрев на нее через плечо. Дуэт потянулся за орком, проходя вглубь стоянки каравана, проходя мимо юрт, что навевали воспоминания о том, как в одной из них старуха Гро-Могха лечила их израненные ноги с помощью мази, которую было не достать даже в Зеш’кар Урх.

Подойдя к самой большой юрте, орк не сильно толкнул Сайласа рукой в спину, чтобы тот шёл первым, следом за ним вошла и Лара, орк же замыкал их цепочку.

Внутри юрты все было также, как помнил Сайлас. Царил запах дыма, старой кожи, сушёных трав и чего-то животного, пряного, чего он не мог определить даже после опыта изучения трав в лаборатории Мэг’Хара. Воздух был сизым от курений, тлевших в небольшой каменной жаровне, стоявшей в самом центре, под круглым отверстием в потолке, через которое струйкой уходил в небо тонкий синий дымок.

Стены были завешаны коврами и шкурами невиданных зверей – одни с полосатым мехом, другие – с иглами, третьи отливали синевой подшёрстка. Здесь висело оружие: массивные, кривые топоры с зазубренными лезвиями, составные луки из рога и жил, щиты, обтянутые чешуйчатой кожей. На низких деревянных подставках лежали свертки тканей, глиняные амфоры с узкими горлышками и странной формы сосуды из тёмного полированного дерева. Будто прошло всего несколько дней, а не целые годы. Будто время здесь не двигалось.

Дро-Гар сидел на своем низком широком седле, наброшенном на груду плотно утрамбованных ковров и мехов. Его фигура была все такой же массивной. Накидка из волчьей шкуры была сброшена, обнажив торс. Шрамов и спиралевидных рунических татуировок стало больше. Его седая, заплетённая в косы борода лежала на могучей груди. Жёлтые глаза, были все такими же холодными, но сейчас они выражали скорее удивление, чем угрозу.

– Я говорил никому меня не беспокоить сегодня. – недовольно фыркнул орк.

– Мальчика. Говорит, что был в нашем племени. Хотел видеть вас, великий Дро-Гар.

Орк сначала бросил взгляд на Лару, ее изумрудные глаза давали тень понимания кто сейчас перед ним, но, когда Сайлас стянул капюшон накидки, загадка стала разгадана. Старейшина племени пронзительно посмотрел в черные глаза камбиона, после чего приложил руку ко рту и рассмеялся.

– Невероятно. Демон.

– Ты не помнишь меня? – удивился Сайлас.

– Нет, я помню тебя, мальчишка. Ты и твоя девчушка обогатили меня, на какое-то время. – орк опустил руку, – Так значит… ты живой. Похоже еще и сбежал. Зачем ты пришел? Хочешь, чтобы я тебя еще раз продал? Хотя не выйдет, хозяева явятся за таким как ты.

– Не явятся, – пожал плечами Сайлас, сделав шаг к жаровне, – Мы убили их.

– Убил? Того волшебника?

– Он колдун, а не волшебник. Есть разница. – выдохнул Сайлас.

– Плевать. – фыркнул Дро-Гар, недовольный тем, что его поправляют. – Чего тебе надо?

– Нам нужно пройти, а ваш лагерь на пути. Мы пришли просить разрешение, чтобы все обошлось без кровопролития.

Дро-Гар поднял бровь.

– Я слышал вопль…

– Он сам нарвался… – встряла в разговор Лара.

Вождь посмотрел на девушку, оценивающе бегая по ней взглядом.

– Детишки выросли, значит… – он посмотрел вновь на Сайласа, – Так иди. Со взрослым демоном я ссориться не хочу. Или…

Дро-Гар приподнялся с места.

– Оставайся в качестве гостя. Расскажешь старику как убил того вол… колдуна.

– С чего вдруг такая доброта? – напрягся Сайлас, – Рассчитываешь заколоть меня во сне?

Старейшина ухмыльнулся, приближаясь еще ближе.

– Я может и работорговец, но убивать спящего низко для меня. Если бы я хотел с тобой драться, я бы уже бросил тебе вызов один на один.

Встав напротив Сайласа, все еще возвышаясь над ним, но уже совсем не так как возвышался, когда тот был маленьким мальчиком.

– Я по взгляду вижу, что тебя лучше не злить. Твои глаза уже были демоническими, когда мы виделись в первый раз, но сейчас… Ты не тот мальчишка что боялся меня просто потому, что я пригрозил твоей девчонке. Сейчас ты…

– Не боюсь, да.

– Клянусь душой своей помершей матушки Гро-Могхи, вы тут будете в роли гостей. Куда вы держите путь?

– Туда, где вы нас пленили. – промолвила Лара, сделав шаг вперед, – к горам Нейт.

Дро-Гар кивнул.

– Тогда нам по пути. На варгах и лошадях, доедете быстрее. – орк протянул свою руку.

Сайлас опустил взгляд, оценивая этот жест, после чего пожал ее.

Орк поднял взгляд на своего подчиненного.

– Завари чай. У твоего Дро-Гара гости.

Глава 51

Дро-Гар махнул рукой в сторону низкого круглого столика, застеленного вытертым, но некогда богатым ковром с узором из красных и синих ромбов. Вокруг столика были разбросаны плотные подушки из верблюжьей и варгской шерсти – помятые, но чистые, явно предназначенные для гостей.

– Садитесь, – сказал орк, и в его голосе не было приказа – скорее привычное гостеприимство человека, который знает, что разговор предстоит долгий. – Ноги, небось, отходили за день.

Сайлас и Лара переглянулись. Лара едва заметно пожала плечами – мол, решай сам. Сайлас кивнул и первым опустился на подушку, подобрав под себя ноги с той осторожной грацией, которая появляется у людей, привыкших к тесноте и опасности. Лара села рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать его плечо, но не настолько, чтобы выглядеть слипшейся парочкой.

Дро-Гар опустился на своё место – не на подушку, а прямо на ворох шкур, которые, видимо, служили ему и креслом, и кроватью, и троном в зависимости от времени суток. Он хлопнул ладонью по ковру рядом с собой, и тот самый орк, что привёл их, молча направился к жаровне.

Чайная церемония орков не была похожа ни на что, что Лара видела в доме нагов. Там всё было выверено, церемониально, подчинено этикету. Здесь же чувствовалась суровая, мужская простота кочевников, для которых чай – не ритуал, а необходимость, согревающая после холодной ночи и освежающая после жаркого дня.

Орк опустился на корточки у жаровни, доставая из-за пазухи небольшой, почерневший от копоти заварник. Не фарфоровый изящный чайничек, какие Лара видела в покоях Слан, а грубый, чугунный, с широким носиком и крышкой на шарнире. Он поставил его прямо на угли, где тот сразу начал нагреваться, тихо пощёлкивая от жара.

– Травы, – коротко бросил Дро-Гар, и орк кивнул.

Из висевшего у пояса мешочка он достал горсть сухих листьев – не обычных, а странных, скрученных в трубочки, с сизым налётом, напоминающим иней. Бросил их на дощечку, достал нож и начал мелко крошить, подсыпая что-то из другого мешочка – желтоватый порошок, от которого по юрте поплыл терпкий, чуть горьковатый запах.

– Полынь саванная, – неожиданно произнёс Сайлас, принюхиваясь. – И... корень молочая?

Орк на секунду замер, подняв на него удивлённый взгляд. Дро-Гар усмехнулся в бороду.

– А ты, демон, травы знаешь.

– Пришлось научиться. – Сайлас пожал плечами. – В доме нагов алхимия была частью... обучения.

Лара покосилась на него, но промолчала. Она знала, что за этими словами стояли годы принудительного труда в лаборатории Мэг'Хара, но оркам об этом знать не обязательно.

Тем временем орк закончил с травами и ссыпал их в уже закипающий заварник. Вода зашипела, соприкоснувшись с раскалённым металлом, и через мгновение по юрте поплыл густой, пряный аромат – сложный, терпкий, с нотками дыма, сухой земли и чего-то сладковатого, почти медового.

Орк снял заварник с огня, переставил на небольшой поднос и, достав три пиалы из грубой, неглазурованной глины, разлил чай. Жидкость была тёмной, почти чёрной, с красноватым отливом на свету костра. Он поставил пиалы перед Дро-Гаром, Сайласом и Ларой, после чего бесшумно отступил в тень у входа, готовый к любым распоряжениям.

– Пейте, – Дро-Гар первым взял пиалу, обхватив её своими огромными ладонями. – Вкус непривычный для тех, кто не вырос в саванне. Но силы добавляет. И языки развязывает, если надо.

Он усмехнулся собственной шутке и сделал глоток, довольно жмурясь.

Сайлас осторожно взял пиалу. Глина была горячей, но он привык к холоду, а не к теплу, поэтому на мгновение замер, привыкая к ощущению. Лара последовала его примеру, поднесла чай к губам, понюхала.

– Пахнет... дымом и мёдом, – удивлённо сказала она.

– Мёд диких пчёл, – кивнул Дро-Гар. – Из скал у подножия гор. Там, куда вы идёте.

Лара сделала осторожный глоток. Вкус оказался таким же сложным, как запах – терпкая горечь полыни смешивалась с пряной сладостью, а дымный привкус оседал на языке, оставляя послевкусие, от которого хотелось пить ещё.

– Непривычно, – призналась она, – но... вкусно.

– Это хорошо. – Дро-Гар отставил пиалу и посмотрел на Сайласа. – А теперь, демон, рассказывай. Как ты убил того змея. Подробно. Я люблю хорошие истории.

Чай обжигал губы, но после ночной прохлады саванны это было даже приятно. Сайлас сделал ещё глоток, чувствуя, как терпкая горечь растекается по языку, согревая изнутри. Рядом Лара сидела напряжённо, почти не касаясь своей пиалы – только держала её в ладонях, грея пальцы.

Дро-Гар ждал. Его жёлтые глаза, подсвеченные огнём жаровни, смотрели выжидающе, без нетерпения, но с той тяжёлой основательностью, которая не принимает отказа.

– С чего начать? – спросил Сайлас, встречая его взгляд.

– С начала, – оскалился вождь. – С того дня, как я продал вас этому змею. Что было потом? Как он вас кормил? Бил? Учил? – Орк откинулся на шкуры, устраиваясь поудобнее. – Я не просто так спрашиваю, демон. Мне интересно, что сделало из дрожащих щенков тех, кто может заморозить руку воину и не моргнуть глазом.

Сайлас помолчал, собираясь с мыслями. Лара рядом чуть заметно кивнула – рассказывай, мол, я здесь.

– Первые годы было сложно, с непривычки, – начал он тихо. – Нас купил не просто наг. Кха'зит Мэг'Хар. Демонолог. Он знал, что я из себя представляю. Поэтому и согласился на сумму, на которой ты настоял.

– Вот черт! – ухмыльнулся орк, – Знал же, что можно было запросить за тебя еще дороже. Но побоялся отпугнуть.

Вождь одобрительно хмыкнул, но промолчал, жестом веля продолжать.

– Я переводил демонические тексты, ритуалы, хроники. Он держал меня в библиотеке, кормил, не бил – я был ценным активом. Лара училась прислуживать. А потом...

– Потом приехала дочка, – вставила Лара, и в её голосе проскользнула та самая стальная нотка, которую Сайлас так хорошо знал. – Кха'зит Слан. Четырнадцать лет, только что из столицы, и вся такая... хозяйка мира.

Дро-Гар хмыкнул.

– Молодые наги – они такие, особенно дамы. С ними почти невозможно вести переговоры, если ты мужчина. Всегда считают, что их власть единственно верная, а потому они могут делать что пожелают. Павлинятся, пока не получат по хвосту. Она вас доставала?

– Она хотела его, – Лара кивнула на Сайласа. – В свой гарем. Как первую игрушку.

Орк расхохотался – гулко, от души, запрокинув голову так, что борода затряслась.

– И что, демон? Отказал дочке хозяина? Смелый. Или глупый.

– И то, и другое, – буркнул Сайлас, отводя взгляд. – Она не поняла. Пришлось объяснять жёстко.

– Очень жёстко, – добавила Лара, и в её голосе проскользнуло мрачное удовлетворение. – Он её унизил. А потом я её убила.

Дро-Гар перестал смеяться. Его глаза сузились, оценивающе скользнули по Ларе, потом по Сайласу.

– Ты? – спросил он у неё. – Маленькая человечка убила нагу? Магией?

– Магией, – подтвердила Лара, и в её голосе не было хвастовства – только сухая констатация факта. – Она напала первой. Я защищалась.

– А потом мы убили её отца, – закончил Сайлас. – Вдвоём. Он был силён, черпал силу у архидемона. Но мы были быстрее и... злее. Но все это естественно уже было намного позже, не в первые дни…

– Я понял, – усмехнулся орк.

Тишина повисла в юрте, нарушаемая лишь потрескиванием углей в жаровне. Дро-Гар смотрел на них долгим, тяжёлым взглядом, и Сайлас вдруг понял, что вождь не просто слушает историю – он оценивает. Взвешивает. Решает, насколько опасны эти двое на самом деле. Поэтому он продолжил рассказывать, без прикрас, как было.

– Архидемона, – повторил он наконец. – Того самого, чьи знаки у тебя в глазах?

– Того самого, – кивнул Сайлас. – Ноктикула. Она была его покровителем. А теперь... теперь она заинтересовалась мной.

Дро-Гар медленно покачал головой.

– Вы либо самые везучие люди, которых я встречал, – сказал он, – либо самые проклятые. Или и то, и другое сразу.

– Наверное, – согласился Сайлас. – Но мы живы. И свободны.

– Свободны, – повторил орк, смакуя слово. – Знаете, что такое свобода в саванне, дети? Это значит, что каждый день ты можешь умереть от когтей, копья или голода. Но ты сам выбираешь, куда идти умирать.

Лара усмехнулась.

– Звучит как наша обычная жизнь.

Дро-Гар глянул на неё с новым интересом.

– А ты мне нравишься, девочка. Крепкая. Жаль, что не орчанка – из тебя вышла бы отличная воительница.

– Я и так неплохо справляюсь, – парировала Лара, и в её голосе не было ни капли бравады – только спокойная уверенность.

Вождь хмыкнул, снова отхлебнул чая и махнул рукой орку у входа. Тот бесшумно исчез в ночи.

– Я распорядился, чтобы вам собрали гостевую юрту, – сказал Дро-Гар. – Наш путь лежит к горам, как и в каждый цикл. – Он посмотрел на Сайласа. – Мы отвезем вас, чтобы вам не пришлось побираться и голодать. Там и расстанемся. Это будет в качестве извинений за то, что продал вас так дешево. – Ухмыльнулся орк, говоря это с явной шуткой.

– Дро-Гар. Почему ты нам помогаешь? Правда.

Орк усмехнулся в бороду, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Потому что ты мог убить моего воина у входа. И не убил. Только руку заморозил. – Он покачал головой. – Ты сдерживаешься, демон. Это дорогого стоит. А те, кто сдерживаются, когда могут убивать – с ними можно иметь дело. К тому же, лучше и правда извиниться и помочь демону, которого до этого держал в клетке, а затем продал, думая, что больше никогда не увижу.

Дро-Гар снова потянулся к пиале, сделав ещё один долгий, смакующий глоток. Чай в его огромных ладонях казался игрушечным, но держал он его с той бережной осторожностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего ценить простые удовольствия.

– Хороший чай, – сказал он скорее самому себе, чем гостям. – Гро-Могха собирала эти травы перед смертью. Сказала: "На моём веку ещё попьёте, старый хрыч". – Он усмехнулся, но в глазах мелькнула тень. – Три года прошло, а я всё берегу. Для особых случаев.

Лара замерла с пиалой у губ.

– Гро-Могха умерла?

– А ты думала, шаманки живут вечно? – Дро-Гар покачал головой. – Она была стара, когда вы здесь появились.. Ушла тихо, во сне. По нашим обычаям, лучшая смерть для орка-воина – в бою, а орка-матери – около ее очага.

Сайлас опустил взгляд, вспоминая морщинистое лицо старой шаманки, её холодные, но заботливые руки, когда она лечила его израненные ноги. Она учила их языку, готовила к продаже, но в её глазах никогда не было жестокости – только сухой, безэмоциональный расчёт.

– Она была... добра к нам, – тихо сказал он. – По-своему.

– Гро-Могха не была добра ни к кому, – фыркнул Дро-Гар. – Она была мудра. Это другое. Она видела в вас товар, который нужно сохранить. А товар, как известно, лучше сохраняется, если его не бить и кормить. – Он допил чай и поставил пиалу на ковёр. – Но я понял, что ты имеешь в виду. Она не мучила вас без нужды. Это уже много.

Сайлас кивнул, соглашаясь.

Повисла тишина – не тяжёлая, а какая-то уютная, домашняя. Потрескивали угли в жаровне, за стеной слышались приглушённые голоса орков, перекликающихся в ночи, где-то фыркнул варг. Жизнь каравана текла своим чередом, не обращая внимания на двух бывших рабов, сидящих в гостевой юрте.

– Можно спросить? – нарушил молчание Сайлас.

Дро-Гар кивнул, жестом разрешая.

– Вы каждый год ходите к горам? Торговать?

– Каждый цикл, – поправил орк. – Начинаем около гор, вдоль границ с Алирией. Затем идем на юг, в Зеш'кар Урх, параллельно продолжая устраивать набеги на пограничные поселения Алирии. В Зеш'кар Урх продаём то, что взяли в набегах. Людей, ткани, металл. А затем через саванну возвращаемся обратно на север, не спеша, отдыхая, тратя заработанное в наших городах. – Он хмыкнул. – Круг, понимаешь? Вечный круг. Рождаемся, кочуем, умираем. И снова.

За стеной послышались шаги, и полог юрты откинулся. Вошёл тот самый орк, что привёл их – теперь без оружия.

– Всё готово, – буркнул он Дро-Гару, стараясь не смотреть на гостей.

Вождь кивнул и махнул рукой в сторону выхода.

– Идите. Вам выделили юрту у дальнего края – там тише, ближе к выходу из лагеря. Если захотите уйти до рассвета – никто не остановит. Если останетесь до утра – утром накормим и поедете с нами к горам.

Сайлас поднялся, помогая встать Ларе. У выхода он обернулся.

– Дро-Гар. Спасибо.

Орк усмехнулся, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Не за что, демон. Ты сам это заработал. А теперь идите, отдыхайте. Завтра будет долгий день.

Орк, молча вышел первым, жестом приглашая следовать за ним. Сайлас и Лара вышли следом, и ночная прохлада саванны обняла их, прогоняя остатки духоты юрты.

Лагерь жил своей ночной жизнью. У нескольких костров сидели орки – кто-то чинил сбрую, кто-то просто грелся, перебрасываясь ленивыми фразами на гортанном языке. Варги, привязанные у крайних кибиток, провожали их жёлтыми глазами, но не рычали – то ли чуяли, что свои, то ли просто устали за день.

– Сюда, – буркнул орк, сворачивая к небольшой юрте, стоящей чуть поодаль от основных, ближе к краю лагеря.

Она была меньше, чем у Дро-Гара, но выглядела ухоженно – войлок свежий, подвязки крепкие, у входа постелена циновка, чтобы не тащить песок внутрь. Орк откинул полог и жестом пригласил войти.

Внутри оказалось неожиданно уютно. Небольшая жаровня с тлеющими углями давала ровное, нежаркое тепло. На полу – толстые войлочные кошмы, поверх них – несколько овчин и тяжёлое, грубое, но чистое шерстяное одеяло. В углу стоял низкий столик, на котором кто-то заботливо оставил два глиняных кувшина, две пиалы и небольшой поднос с закусками. И даже небольшой светильник – плошка с жиром и фитилём – горел ровным, не мигающим огоньком.

– Вода, – буркнул орк, кивая на кувшин. – Вино, – орк кивнул на второй. – Если хотите есть – скажите, принесут. Если нет – спите или развлекайтесь. За дверью никто не будет стоять. Дро-Гар сказал – вы гости, значит, гости.

Он помялся на пороге, явно не зная, как закончить разговор, потом махнул рукой и вышел, опустив полог.

Лара выдохнула, только когда шаги затихли.

– Ни за что бы не поверила, – сказала она тихо, оглядывая юрту. – Что мы будем спать в оркском лагере как почётные гости. После того, как нас здесь держали в клетке.

Сайлас молча подошёл к жаровне, протянул руки к теплу. Ему, привыкшему к холоду, это было почти излишне, но жест был скорее человеческим, чем демоническим – просто чтобы почувствовать что-то простое и успокаивающее.

– Он прав, – сказал он наконец. – Мы сами это заработали.

– Ты, – поправила Лара, подходя ближе. – Ты заработал. Если бы не твоя выдержка у входа...

– Если бы не ты, мы бы вообще не дошли, – перебил он, оборачиваясь. – Ты убила Слан. Ты держала щит, пока я бегал от Мэг'Хара. Ты нашла воду, еду, дорогу. – Он смотрел на неё, и в его глазах горел тот самый тёплый свет, который появлялся только для неё. – Не дели, Лара. Мы вместе. Всё вместе.

Она улыбнулась – устало, но искренне – и шагнула к нему, уткнувшись лбом в его плечо.

– Устала, – прошептала она.

– Я знаю.

Он обнял её, прижимая к себе, и они стояли так посреди маленькой, тёплой юрты, слушая, как за войлочными стенами живёт своей жизнью чужой, враждебный когда-то, а теперь просто равнодушный мир.

– Спать будем? – спросила Лара в его свитер.

– Надо. Завтра снова в путь.

– А они не нападут ночью? Всё-таки орки...

– Не нападут. – Сайлас покачал головой. – Дро-Гар дал слово. Для него это святое. Я успел убедиться в этом, когда он обещал, что с тобой ничего не случится.

Лара хмыкнула, но спорить не стала. Наоборот, одна из ее рук скользнула ему под свитер, ощупывая покрытый шрамами пресс.

– Раз ты так уверен в них… То, у нас есть вино, немного закусок, удобное место для сна и не только… – Девушка поднимает взгляд на камбиона. – Когда будет еще одна возможность расслабиться в такой уютной обстановке?

Сайлас слегка смутился, почувствовав, как его щеки окрашивает румянец.

– Ты сейчас имеешь в виду…

Лара едва кивает, тоже чувствуя заметное смущение.

– Тогда, мне казалось, нам было очень хорошо, когда мы делали это… Но потом, мы несколько дней шли и ты ни разу не предложил… Я думала, что, может быть, обстановка не предполагает. Теперь, когда мы в тихом уютном месте, я решила предложить сама… – Лара отводит смущенный взгляд, убирая прядь волос за ухо. – Глупо да?

Парень смотрел на неё – на этот смущённый взгляд, на прядь волос, которую она убрала за ухо, на лёгкий румянец, тронувший её щёки даже в тусклом свете жаровни. И внутри него что-то сжалось – не от страха, не от неловкости, а от осознания того, насколько она ему доверяет. Насколько она готова быть уязвимой рядом с ним.

– Нет, – тихо сказал он, и его голос прозвучал хрипловато. – Не глупо.

Он осторожно высвободил руку и коснулся её лица – кончиками пальцев, едва ощутимо, словно она могла рассыпаться. Большой палец провёл по её скуле, задержался на подбородке, чуть приподнимая, чтобы встретить её взгляд.

– Я просто... не знал, как, – признался он. – Не знал, что можно. Что ты захочешь снова. После всего, что было... Я думал, может, тебе было просто страшно, или ты хотела меня утешить, или...

– Сайлас, – перебила она, и в её голосе прозвучала та самая тёплая строгость, которую он так любил. – Заткнись.

Он послушно замолчал.

Лара взяла его ладонь, лежащую у её щеки, и поцеловала запястье – там, где сквозь бледную кожу просвечивали тёмные вены.

– Мне не было страшно, – сказала она тихо, глядя ему в глаза. – Мне было хорошо. Очень хорошо. И я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Не потому, что я должна. А потому что я хочу быть с тобой. Так, как могут быть только двое, которые... которые по-настоящему любят друг друга.

Слова повисли в воздухе между ними, тёплые и тяжёлые одновременно.

Сайлас сглотнул. Его демоническая сущность, та самая, что заставляла лёд расти на стенах в моменты ярости, сейчас молчала. В ней не было ни агрессии, ни страха. Только что-то большое, тёплое и совершенно человеческое, что он так долго в себе душил.

– Я тоже хочу, – выдохнул он. – С тобой. Только с тобой. Всегда.

Лара улыбнулась – той самой улыбкой, ради которой он готов был заморозить весь мир.

– Тогда что мы стоим?

Она потянула его за руку от жаровни, к овчинам и одеялу. Светильник всё ещё горел, отбрасывая на войлочные стены пляшущие тени. За стенами урчали варги и перекликались орки. А здесь, внутри маленькой юрты на краю лагеря, начиналось их собственное, отдельное от всего мира время.

Лара опустилась на овчины первой, глядя на него снизу вверх. В её изумрудных глазах танцевали отблески огня.

– Иди сюда, – позвала она тихо, протягивая руки.

И Сайлас пошёл.

Глава 52

Караван двинулся на рассвете.

Сайлас и Лара ехали в середине обоза, на варгах, что выделил им Дро-Гар. Животные оказались не такими страшными, как выглядели со стороны – да, зубастые, да, жёлтые глаза светятся в темноте, но под седлом вели себя смирно, только изредка переругивались гортанным рыком с сородичами из каравана.

Первые дни пути слились в монотонный ритм: подъём до рассвета, быстрый завтрак, долгий переход под палящим солнцем, остановка на ночлег, костёр, короткий сон – и снова. Лара долго привыкала к тому, как правильно сидеть в седле. Несмотря на ее упомянутое ранее желание иметь рядом варга, когда он оказался в ее распоряжении, она поняла, что это не совсем для неё. Сайлас держался лучше – он вообще привык терпеть.

– Скучно, – пожаловалась Лара на третий день, когда саванна за околицей очередного привала казалась бесконечной. – Я думала, приключения – это постоянно что-то новое.

– Приключения – это когда тебя хотят убить, – отозвался Сайлас, не открывая глаз. Он сидел у костра, прислонившись к седлу, и, кажется, дремал. – Хочешь?

– Не хочу. – Лара пнула его ногой. – Но и скучать надоело.

– Потерпи. Дро-Гар сказал, через два дня будет город.

***

Город оказался... странным.

Они увидели его ещё издали – скопление низких каменных строений, обнесённых частоколом из брёвен, с торчащими над ним крышами то ли домов, то ли больших шатров. Над городом вился дымок от множества костров, а ветер доносил запахи дыма, жареного мяса и чего-то кислого, похожего на забродившее зерно.

– Для вас Гоблинтаун, – усмехнулся один из орков, обращаясь к ехавшим рядом Сайласу и Ларе. – Местные называют Гро-Кхаш. По-вашему – "Пыльная яма".

Лара скривилась.

– Звучит не аппетитно.

– Зато внутри весело.

Он оказался прав.

Гро-Кхаш встретил их шумом, гамом и запахами, от которых у Лары разбежались глаза. По узким улочкам сновали гоблины – мелкие, юркие, с острыми ушами и цепкими пальцами, они тащили тюки, кричали на своём свистящем языке и то и дело шныряли под ноги варгам. В дверях таверн сидели хобгоблины – покрупнее, посолиднее, с оружием на поясах и тяжёлыми взглядами. А в тени под навесами лениво перекатывали бочки огры – огромные, трёхметровые туши, лысые, с выступающими нижними клыками и маленькими, глубоко посаженными глазами.

– Орки, гоблины, хобгоблины, огры, – перечислил Сайлас, оглядывая толпу. – Почти весь комплект. Не хватает троллей, великанов, циклопов и кобальтов.

– Ты про что?

– Про гоблиноидные расы. Мэг'Хар заставлял читать классификации.

Лара фыркнула.

– И как, пригодилось?

– Сейчас – да.

Караван остановился на окраине города, у большой площади, где орки явно бывали не раз. Пока воины распрягали варгов и разбивали лагерь, Дро-Гар махнул им рукой.

– Идите, – сказал он. – Гуляйте, отдыхайте. Завтра утром выступаем дальше.

– А если мы не вернёмся? – спросил Сайлас с обычной своей осторожностью.

Орк усмехнулся.

– Вернётесь. Варги без вас не уйдут, а пешком по саванне вы далеко не убежите. – Он хлопнул Сайласа по плечу, отчего тот чуть не сложился пополам. – Идите уже. Выпивка за счёт каравана.

Город оказался именно тем, чем выглядел – шумным, грязным и весёлым.

Они прошли по главной улице, разглядывая вывески, лавки, толпы местных. Гоблины торговались с орками, хобгоблины играли в кости прямо на земле, огры пили из огромных бочек, не обращая внимания на брызги. Кто-то играл на дудке, кто-то дрался, кто-то мирился тут же, обнимаясь и расплёскивая эль.

Лара тащила Сайласа за руку, вертя головой во все стороны.

– Смотри, смотри! – Она ткнула пальцем в лавку, где на крюках висели куски мяса, ещё дымящиеся. – Это что, только что зарезали?

– Скорее всего.

– А вон там... Это же те ящерицы, которых мы ели!

– Тише, – Сайлас дёрнул её за руку, уводя от толпы подвыпивших хобгоблинов. – Не привлекай внимания.

– Да ладно, мы с тобой кого хочешь...

– Лара.

– Ладно-ладно.

Они зашли в таверну – низкое каменное здание с вывеской, на которой было нарисовано нечто, отдалённо напоминающее кружку. Внутри оказалось душно, шумно и накурено какими-то дурманящими травами. За столами сидели орки, хобгоблины и парочка огров, которые занимали сразу по два места.

– Две кружки эля, – сказала Лара подошедшему гоблину-официанту, вспоминая, как это звучит на гоблиноидском.

Гоблин уставился на неё, потом на Сайласа, потом снова на неё, и вдруг просиял щербатой улыбкой.

– Люди? Настоящие люди? Не в кандалах, не с ошейниками? Давно таких не видел! Откуда?

– Прямиком из Ада, – коротко ответил Сайлас, сверкнув глазами из-под капюшона.

Гоблин побледнел, икнул и мгновенно испарился.

– Ты его напугал, – усмехнулась Лара.

– Полезно иногда.

Эль оказался кислым, крепким и отдавал дымом, но после недели в пути заходил на ура. Они сидели в углу, пили, смотрели на пьяные разборки и чувствовали себя почти нормальными. Людьми. Ну, почти.

– Знаешь, о чём я думаю? – спросила Лара, когда вторая кружка подошла к концу.

– О чём?

– Что мы впервые сидим и ничего не делаем. Не работаем, не учимся, не убегаем. Просто... отдыхаем.

Сайлас помолчал, потом кивнул.

– Странно.

– Хорошо странно.

Она положила голову ему на плечо, и они долго сидели так, слушая чужой, непонятный, но почему-то уютный шум чужого города.

За следующие недели таких городов было три.

В Гро-Кхаше они в итоге простояли два дня, а не один – оркам нужно было пополнить припасы и дать отдых варгам. Сайлас и Лара гуляли по местному рынку, разглядывали диковинные товары, торговались с гоблинами из чистого интереса и даже купили пару тёплых плащей – ночи в саванне становились холоднее.

Второй город назывался Кхаш-Нагар – "Каменное гнездо". Он стоял на скалистом уступе и больше походил на крепость. Здесь жили в основном хобгоблины и тролли, и атмосфера была строже: меньше пьяных драк, больше патрулей с оружием. Орки держались настороженно, но Дро-Гар заверил, что всё под контролем.

– Местный князёк должен нам пару услуг, – коротко пояснил он, отправляясь на переговоры.

Сайлас и Лара провели день, изучая городские стены и окрестности. К вечеру к ним подошёл молодой хобгоблин, вежливо поклонился и передал приглашение от «хозяина» на ужин. Сайлас отказался – вежливо, но твёрдо.

– Ещё не хватало ужинать с местным князьком, – пробормотала Лара, когда посыльный ушёл. – Вдруг у них традиция – съедать гостей?

– Не съедят, – отозвался Сайлас. – Но лучше не рисковать.

Третий город, Глум-Дин, оказался почти родным. Здесь было полно орков – караван Дро-Гара встречали как старых знакомых. Ларе даже показалось, что кто-то из местных женщин смотрит на неё с любопытством, но без враждебности.

– Торговый узел, – объяснил Дро-Гар за ужином у общего костра. – Здесь встречаются западные кланы, что промышляют рыболовством и морскими налетами на торговые корабли, и восточные кланы, вроде нас, что не дают мирно спать Алирийским деревням. Если хочешь что-то продать или купить – лучше места не найти.

– А мы можем тут что-то продать? – спросила Лара, вспомнив о мешочке с мелкими драгоценностями, которые они прихватили из дома нагов.

– Можете. Но не советую. – Орк покачал головой. – Местные торгаши с вас три шкуры сдерут. Людей тут не любят, а демонов... – Он покосился на Сайласа. – Демонов тут вообще не видели.

– Тогда что нам делать?

– Ничего. Отдыхать. Завтра выступаем дальше.

Но на следующее утро Дро-Гар позвал их к себе в юрту.

Внутри было натоплено, пахло теми же травами, что и в первый раз. Вождь сидел на своём обычном месте, перед ним на ковре лежали два туго набитых мешка, пара фляг и свёрток с сушёным мясом.

– Садитесь, – кивнул он.

Сайлас и Лара опустились на подушки, переглянулись.

– Дальше караван пойдёт медленно, – начал Дро-Гар без предисловий. – Нам нужно зайти ещё в два города, забрать должок с одного хобгоблинского старосты и продать часть товара. Это недели две, не меньше.

– Мы не торопимся, – начал Сайлас, но орк перебил его взмахом руки.

– Торопитесь. Я вижу. Ты, демон, всё время смотришь на север. Твоя девчонка – тоже. – Он хмыкнул. – У меня глаз намётанный. Вы не просто идёте к горам. Вы идёте туда зачем-то важным.

Лара открыла было рот, но Дро-Гар остановил её жестом.

– Мне не нужно знать, зачем. Это ваше дело. – Он кивнул на припасы. – Здесь еда, вода, сушёное мясо на пару недель. И варги. Те двое, на которых вы ехали. Они довезут вас до гор быстрее, чем караван. А дальше – сами.

Сайлас смотрел на припасы, потом на Дро-Гара. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность – редкий гость на его лице.

– Зачем ты это делаешь?

Орк усмехнулся, обнажив жёлтые клыки.

– Я же сказал: ты мог убить моего воина. Не убил. Ты мог потребовать плату за рабство. Не потребовал. – Он покачал головой. – Я, может, и работорговец, демон, но справедливость уважаю. Вы заслужили этот подарок. Берите и идите.

Лара шагнула вперёд и, к удивлению, Сайласа, обняла орка. Тот замер, явно не ожидая такого, потом неловко похлопал её по спине своей огромной лапищей.

– Береги его, девочка, – буркнул он. – Такие, как он, редко встречаются.

– Я знаю, – тихо ответила Лара.

Сборы заняли час. Варги стояли наготове, гружёные припасами, нетерпеливо перебирая лапами. Весь караван вышел провожать их – орки, хобгоблины, даже несколько гоблинов, прибежавших поглазеть на «людей, которые едут одни через саванну».

Дро-Гар подошёл к Сайласу, положил руку ему на плечо.

– Если когда-нибудь будешь в этих краях, демон, знай: у тебя есть друг в племени Гло-Ра'Кха.

Сайлас кивнул, принимая это неожиданное, но ценное признание.

– Спасибо, Дро-Гар.

– Иди уже. И помни: за перевалом начинаются ваши земли. Что там – не знаю, но варги дальше не пойдут. Отпустите их, они сами вернутся.

Сайлас забрался на варга, Лара – рядом. Они переглянулись, и по команде животные рванули с места, унося их прочь от лагеря, прочь от людей, которые когда-то были врагами, а стали почти друзьями.

Ветер бил в лицо, саванна расстилалась бескрайним ковром, а впереди, всё ближе и ближе, вырастали горы Нейт – тёмные, величественные, хранящие тайну того, что за ними.

– Готова? – крикнул Сайлас, перекрывая шум ветра.

– Всегда! – отозвалась Лара.

И они понеслись вперёд, навстречу горам, навстречу прошлому и будущему, навстречу всему, что их ждало.

***

Последние недели пути слились в бесконечную череду рассветов и закатов.

Саванна понемногу менялась – трава становилась ниже, жёстче, всё чаще попадались каменистые россыпи, а в воздухе появилась та особенная, тонкая прохлада, которая бывает только у подножия больших гор. Варги чувствовали её раньше людей – они нервно поводили ушами, всхрапывали и норовили ускорить шаг, будто хотели поскорее добраться до цели и вернуться назад, в привычные степи.

Сайлас и Лара почти не разговаривали в эти дни. Не потому, что стало не о чем – просто слова были лишними. Они ехали рядом, иногда соприкасаясь коленями, и этого хватало. Саванна вокруг них жила своей жизнью: пробегали стада антилоп, кружили стервятники в вышине, по ночам выли шакалы и перекликались варги в далёких караванах.

А потом в один из дней горизонт изменился.

Сначала Лара подумала, что ей показалось – слишком долго они уже видели только бескрайнюю равнину. Но Сайлас, ехавший чуть впереди, вдруг остановил варга и замер, глядя вперёд.

– Смотри, – тихо сказал он.

Лара прищурилась, прикрывая глаза ладонью от солнца. И увидела.

Горы.

Они вырастали из дрожащего марева нагретого воздуха медленно, величественно, как древние исполины, что спали здесь тысячелетиями. Серые, бурые, с белыми шапками на самых высоких пиках – горы Нейт, граница между двумя мирами. Та самая стена, за которой осталась Аса. За которой началось всё.

– Красиво, – выдохнула Лара. – До мурашек красиво.

– Опасно, – поправил Сайлас, но в его голосе не было страха. Только уважение. – Мы уже проходили через них. Помнишь?

– Помню. Ящерицы, что оставили этот шрам на твоем лице, темнота, твой первый раз, когда ты увидел в темноте... – Она усмехнулась. – Я тогда думала, что мы умрём.

– А теперь?

– А теперь знаю, что не умрём. Потому что мы вместе.

Они двинулись дальше, и с каждым часом горы становились всё ближе, всё реальнее. Воздух холодел, ветер крепчал, и в нём уже чувствовался тот особый, каменистый запах высокогорья, который не спутаешь ни с чем.

К вечеру третьего дня они достигли подножия.

Варги остановились сами, не дожидаясь команды. Животные тяжело дышали, их мохнатые бока вздымались после долгого перехода, но в жёлтых глазах не было усталости – только спокойная удовлетворённость выполненной работой.

Сайлас сполз с варга первым, едва не рухнув на землю – ноги затекли от долгого сидения в седле. Лара спешилась следом, охнула, схватившись за поясницу.

– Боги, – простонала она. – Никогда больше не сяду на варга. Никогда.

– Врёшь, – отозвался Сайлас, разминая затёкшие плечи. – Ты же хотела такого же, как собаку.

– Я хотела его гладить, а не ездить на нём неделями!

Она повернулась к своему варгу – огромному, лохматому, с умными жёлтыми глазами, который за эти недели стал почти родным. Тот смотрел на не сверху вниз, чуть склонив голову, будто спрашивал: «Ну и чего ты стоишь?»

Лара шагнула к нему, протянула руку и почесала за ухом. Варг довольно зажмурился, издав звук, похожий на урчание гигантского кота.

– Хороший мальчик, – пробормотала Лара, запуская пальцы в густую шерсть. – Самый лучший варг в мире. Спасибо тебе.

Она почесала его за вторым ухом, потом обняла за шею, насколько это вообще было возможно с таким огромным зверем. Варг фыркнул, лизнул её в щеку шершавым языком и отступил, давая место Сайласу.

Тот подошёл к своему варгу – чуть более угрюмому, с сединой на морде, который за эти недели ни разу не позволил себе лишнего движения. Они понимали друг друга без слов: два существа, привыкшие к одиночеству и нашедшие временное пристанище друг в друге.

Парень положил руку на мохнатую холку, провёл по жёсткой шерсти. Варг коротко рыкнул – довольно, почти по-собачьи.

– Ты хороший, – тихо сказал Сайлас, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная теплота. – Береги себя.

Варг ткнулся носом ему в плечо, развернулся и неторопливо потрусил назад, в саванну. Второй последовал за ним, на прощание оглянувшись на Лару и коротко тявкнув – то ли «прощайте», то ли «возвращайтесь, если что».

Они стояли и смотрели, как два лохматых силуэта растворяются в золотистом мареве, пока те не исчезли совсем.

– Буду скучать, – вздохнула Лара.

– Я тоже, – признался Сайлас.

Потом он повернулся к горам.

Они вздымались перед ним – бесконечная каменная стена, уходящая в обе стороны, насколько хватало глаз. Серые пики, острые гребни, глубокие расщелины. И где-то там, высоко, едва виднелась седловина неудобного перевала.

– Горы Нейт, – произнёс Сайлас вслух, будто пробуя слова на вкус. – Через них мы перешли когда-то. Тогда мы бежали от смерти. – Он помолчал, вглядываясь в каменную громаду. – Теперь нам нужно обратно.

Лара подошла и встала рядом, плечом к плечу.

– Думаешь, Аса ждёт нас?

– Не знаю. – Он покачал головой. – Может, там никого не осталось. Может, город мёртв. Может, записи сгорели. Но я должен узнать.

– Я знаю. – Она взяла его за руку, сжала крепко. – Поэтому мы здесь.

Ветер донёс холодный запах камня и снега, где-то высоко закричала птица. Горы молчали, равнодушные к двум маленьким фигуркам у своего подножия. Им не было дела до человеческих судеб, надежд и страхов. Они просто стояли – вечные, незыблемые, хранящие свои тайны.

– Идём? – спросила Лара.

Сайлас кивнул, сжимая её руку в ответ.

– Идём.

Подъём оказался тяжелее, чем они помнили.

Раньше страх гнал их вперёд, не давая чувствовать усталость. Теперь же каждый камень, каждая осыпающаяся тропа напоминали о себе болью в натруженных мышцах и сбитым дыханием.

Тропа, если это можно было назвать тропой, вилась между острых скал, то теряясь в каменных россыпях, то выныривая на узкие карнизы, где ветер бил с такой силой, что приходилось пригибаться к земле, чтобы не сорваться вниз. Где-то глубоко в расщелинах ещё лежал снег – плотный, слежавшийся, опасный. Сайлас несколько раз проваливался по колено, и Лара вытаскивала его, ругаясь сквозь зубы.

– Почему... мы не пошли... в обход? – выдохнула она, хватаясь за очередной выступ.

– Нет... обхода, – ответил Сайлас, останавливаясь перевести дух. – Горы тянутся на сотни миль. Либо этот неудобный перевал, либо искать ту расщелину, через которую мы переходили в прошлый раз. В любом случае, либо тяжело, либо много времени на поиски.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, они выползли на последний уступ.

Выше было только небо.

Сайлас подал Ларе руку, помогая преодолеть последние метры, и они замерли, поражённые открывшимся видом.

Пустыня простиралась перед ними до самого горизонта – бескрайнее море песка и камня, разрезанное причудливыми тенями от низкого солнца. Барханы переливались рыжим, охристым, золотым, и где-то там, в этой бесконечности, лежала Аса.

– Смотри, – тихо сказала Лара, указывая рукой.

Там, где солнце касалось края земли, песок горел алым, будто сама пустыня наливалась кровью перед ночью. Красиво. Дико. Пугающе.

– Мы там были, – сказал Сайлас, вглядываясь в горизонт. – Там, за теми барханами. И дальше. Мы проходили это.

– А теперь пройдем еще раз, – кивнула Лара. – Туда, откуда всё началось.

Она повернулась к нему, и ветер трепал её волосы, выбившиеся из хвоста. В закатном свете её изумрудные глаза казались почти золотыми.

– Страшно?

– Нет, – ответил он, и это была правда. – Я очень долго боялся. Боялся за тебя, боялся себя, боялся будущего. – Он помолчал, глядя на пустыню. – А теперь не боюсь. Потому что знаю: что бы ни ждало в Асе, мы справимся. Вместе.

Лара улыбнулась – той самой улыбкой, ради которой он готов был пройти этот перевал снова и снова.

– Тогда идём?

И они шагнули в пустыню.

Двое. Вдвоём. Навстречу прошлому, которое ждало ответов.

Навстречу будущему, которое они построят сами.

Сайлас и Лара вернуться в следующей книге из основной серии "Меч Тьмы".