Шепот тишины

Предисловие

Если ты когда-нибудь откроешь этот дневник, то хотя бы не читай его до конца.

Ночью они свободны.

Просто запомни.

Ночью они свободны.

Не закрывай глаза и не спи, потому что все равно не сможешь уснуть.

Non somnum Non somnum Non somnum

А если все-таки хочешь узнать – читай.

Шокирует ли тебя история, притаившаяся на истлевших страницах этого дневника?

Конечно.

Испугает ли тебя истина, скрытая ото всех и потерявшаяся в чьих-то несбывшихся мечтах?

Определенно.

Так стоит ли читать? Стоит ли приоткрывать дверь в мир, о существовании которого ты и не подозреваешь?

Разумеется.

Но если ты сойдешь с ума – никто не узнает.

Никто о тебе даже не вспомнит.

Нет, послушай, лучше выкини этот дневник и забудь о нем.

ВыкиниВыкиниВыкини

Nemo scire Nemo scire Nemo scire Nemo scire

Тебя никто не узнает.

Спаси себя, пока можешь.

Спаси себя, и ты спасешь всех нас.

Но если не спасешь – о тебе никто не вспомнит.

Потому что ты – всего лишь фантазия.

Пролог

Мама говорила мне, что в небе зажигается звезда, когда путь человека на Земле заканчивается. Отец всегда смеялся над этим абсурдным заявлением – он был абсолютным и стопроцентным скептиком, поэтому отрицал все, что только можно было отрицать. Бог, призраки, человеческие души, пророчества… он ни во что не верил. И пока мы с мамой выходили во двор и смотрели на небо, которого звезды разрезали, как крохотные иголки, отец качал головой и заливисто смеялся.

«Смотри, Рита, – говорила мама, восторженно наблюдая за мерцанием миллионов звезд. – Все эти огни – души ныне покойных людей. Когда-нибудь на небесах зажгутся звезды и в нашу честь, солнышко».

«Хватит забивать ей голову всякой антинаучной ерундой, – бурчал папа. – Лучше бы с уроками помогла».

В детстве я действительно верила в эту глупость – в звезды, в призрачные следы людей, покинувших мир, в предзнаменование и в судьбу.

Я бы и дальше верила в эти романтические иллюзии, если бы мои родители не погибли три месяца назад.

Мама никогда не рассказывала о своих родственниках, потому что ее собственная мать выступила категорически против брака с папой, а потом, когда свадьба все-таки случилась, моя бабушка хотела забрать молодое семейство и увезти куда-то очень далеко. Разумеется, отец сразу ответил не менее категоричным отказом и сообщил, что не собирается уезжать черт знает куда только потому, что его спесивая теща возомнила о себе невесть что.

Мой отец – сиротка, поэтому я не знала родственников по его линии. Он работал риэлтором в крупной компании, и они с мамой познакомились, когда она обратилась в агентство и попросила подобрать ей уютную квартирку рядом с морем.

Мама была очень состоятельной девушкой, но бабушка, прознав о свадьбе, лишила ее наследства и переписала все имущество на кого-то другого. Удивительно, но я ни разу в жизни не видела даже одной фотографии своей бабушки – ее как будто просто не существовало.

До недавнего времени.

Однажды мама заявила, что спустя семнадцать с лишним лет они с папой собрались навестить бабушку – родители уже купили билет на самолет, запаслись терпением и сказали мне, что погостят у неё всего недельку.

Всего недельку.

Всего семь дней.

Я, конечно, обрадовалась и сразу же поспешила пригласить свою подружку, но наше веселье кончилось ровно через пять дней.

Через пять дней мне позвонила незнакомая женщина и сказала, что моих родителей больше нет.

«Убийство, – добавила она совершенно бесцветным голосом. – Твой отец убил мою дочь, а потом повесился на дереве».

Это была моя бабушка – бабушка, которую я не знала и не видела ни на фото, ни на портретах, ни где-либо еще.

Бабушка, которая была не более чем призраком прошлого.

Помнится, я не ела пять дней и похудела настолько, что вещи висели на мне, как бесформенные мешки. Я не плакала, потому что просто не верила – в доме до сих пор ощущался запах маминых духов, слышался громкий отцовский смех, а по комнатам витал едва ощутимый аромат свежеиспеченного хлеба. Мама любила печь – она пекла в любых ситуациях, в любых обстоятельствах. Папин ноутбук лежал на столе вместе с кипой бумаг и с чертежами каких-то домов – творческий беспорядок, ничего удивительного. В корзине для белья валялись отцовские футболки, которые он никак не мог постирать, ибо, цитирую, лень.

Все было на местах.

И в то же время в совершенном хаосе.

Машина папы стояла в гараже, на водительской двери красовался кривой рисунок солнышка. Перед отъездом мама попросила меня убраться во всем доме, но я так и не сделала этого. Я набрала номер мамы, но абонент был временно недоступен.

Недоступен.

Я набрала номер папы, но равнодушный диктор сообщил то же самое.

Недоступен.

У меня тряслись руки, а голоса родителей раздавалась из каждой щели в нашем уютном одноэтажном домике. Они шептали мне по ночам, из-за чего я перестала спать, есть и уже через две недели напоминала призрака прежней себя.

Я продолжала звонить родителям каждую ночь.

И каждую ночь слышала одно и то же.

Недоступен.

Недоступен.

Недоступен.

Через две с лишним недели мне снова позвонила бабушка. В ее голосе, помню, не было ни скорби, ни потрясения, ни даже сочувствия – она говорила громко, тоном, который вполне можно было принять за прямой приказ.

Я должна была приехать к ней – я должна была бросить наш дом и оставить все воспоминания в этих стенах.

Я прожила здесь семнадцать лет.

Восемнадцатый день рождения мне, наверное, придется справлять в совершенно незнакомом месте.

Мы с родителями жили на Юге, у моря, дышали соленым воздухом и летом пропадали на песчаных берегах. Бабушка же обосновалась где-то на Севере, в мрачном и дождливом крае. В крае, где небеса всегда унылые, бесцветные и серые, где по крышам барабанит дождь, а люди даже не знают, какое оно – обжигающее южное солнце.

«Твой отец убил мою дочь, а потом повесился на дереве», – так сказала бабушка в наш самый первый разговор.

Убил.

Повесился.

Но почему?

Мои родители любили друг друга, папа никогда не поднял бы на маму руку, не говоря уже о хладнокровном убийстве.

Как это возможно?

У меня больше ничего не осталось – дом, огород, машина, все это не имело никакого значения.

Уезжая из родного дома и покидая стены, в которых прожила семнадцать лет, я твердо решила идти до конца.

В этой мрачной истории что-то не сходилось – я чувствовала.

И я выясню, что на самом деле произошло.

Иначе голоса моих умерших родителей никогда не стихнут.

Unus

Наши милые семейные ужины всегда проходят одинаково – мы с бабушкой сидим в огромной столовой, за окном унылая серость пожирает мир и превращает людей в бледные тени, а старинные часы тикают, бесконечно тикают и очень сильно раздражают мой слух.

У бабушки настолько идеальная осанка, что мне кажется, будто бы в спину ей воткнули металлическую спицу. Воображаемая спица повторяет плавные изгибы позвоночника и заставляет бабушку сидеть безукоризненно прямо. Ее спина находится в совершеннейшей вертикальной плоскости, и я всерьез задумываюсь, а нет ли у нее в спине какого-нибудь штыка.

На ужин у нас то же, что и всегда – вегетарианская каша из овощей и вода из какого-то там старого источника. Я ковыряюсь в зеленой мешанине уже несколько минут, но не могу заставить себя проглотить ни единого кусочка. Бабушка, которую я называю не иначе как Анной, выглядит слишком молодо, и ей с натяжкой можно дать сорок пять-сорок восемь лет, но я прекрасно знаю, что этой женщине должно быть далеко за пятьдесят.

Как позже выяснилось, у Анны, кроме моей мамы, был еще старший сын (на которого она переписала наследство), но бедняга умер полгода назад. И теперь единственным прямым наследником оставалась я – внучка, которую Анна две недели назад увидела впервые в жизни.

Иронично, не так ли?

Презрение Анны я чувствую на физическом уровне – оно отражается в ее голубых глазах, и она никогда не спрашивает, все ли со мной хорошо, оправилась ли я после трагедии… она не спрашивает ничего, что должна бы спрашивать нормальная бабушка.

Но мне наплевать, потому что я ее совершенно не знаю и мне не нужно ее чертово сочувствие. Мне даже не нужно ее наследство – никакие деньги не вернут маму и папу.

Чем больше дней я провожу в этом мрачном особняке, тем отчетливее понимаю: мне необходимо чуть больше времени. Чуть больше времени, чтобы прийти в себя.

Мне просто нужно чуть больше времени, и, уверена, я оклемаюсь – если вообще можно оклематься после того, как отец убил твою мать, а потом вздернулся на ветке какого-то дерева.

Наши трапезы проходят в таком молчании, что я начинаю слышать стук собственного сердца. Анна очень мало говорит и постоянно смотрит на меня – ее взгляд внимательный и цепкий, её взгляд впивается мне в кожу и прилипает, как двусторонний скотч. Даже когда бабушка уезжает по делам и ее нет весь день, я ощущаю этот взгляд.

Она словно наблюдает за мной.

Она как будто всегда наблюдает за мной.

Она следит за каждым моим движением и медленно жует свои овощи. В моей тарелке лежат брокколи, помидоры, кусочки зеленой редьки, огурцы и много чего еще, но я ненавижу овощи и ужасно хочу кусочек мяса, хоть какого-то мяса.

Под потолком висит старинная черная люстра – в плафонах, напоминающих бутоны каких-то цветков, вставлены лампочки, которые отбрасывают тусклый бледно-желтый свет. Угловатые тени танцуют на стенах, и все это выглядит настолько жутко, что я предпочитаю смотреть в стол прямо перед собой. В этом доме постоянно что-то происходит, и даже сейчас я слышу скрип деревянных половиц на втором этаже.

Или на первом.

Прошло уже две недели, но я так и не научилась ориентироваться в этом викторианском особняке, хоть и обошла его практически полностью.

В доме Анны два этажа и чердак. Двадцать комнат, семь из них наглухо закрыты, а ключей я, естественно, не нашла, заброшенный сад на заднем дворе, картины наших предков на стенах и канделябры с самыми настоящими свечами. Анна как-то обмолвилась, что раньше у неё была домработница, которая зажигала свечи на каждую ночь, однако после смерти старшего сына (то есть моего дяди) бабушка ее уволила. Поэтому теперь длинные коридоры тонули в непроглядной тьме, и передвигаться по дому было совершенно невозможно. Разве что только с фонариком.

В столовой даже сейчас, в шесть вечера, царит полумрак – серость окутывает тут все, серость и бесцветность превращает бабушку в восковую статую. Она смотрит на меня не отрываясь, а её голубые глаза сейчас напоминают расколовшиеся ледники, в которых, точно кусочки грязи, разбросаны вкрапления теплого карего цвета. Я заметила эту особенность, когда впервые увидела ее в аэропорту.

Две недели назад.

Я живу тут уже две недели, но мне так и не удалось что-то узнать.

Бабушка встретила меня холодно – забрала из аэропорта, вкратце пояснила, что теперь я буду жить в элитном поселке, где располагаются дома богатых жителей города, попросила не доставлять проблем и сообщила, что она почти безумная вегетарианка и не терпит в доме мяса. Все две недели до сегодняшнего дня я гуляла по запутанным улицам поселка, пыталась выудить из кого-то информацию, но мне не удалось узнать что-то принципиально новое.

Я слышала одни и те же слова, одни и те же фразы, видела одинаковые взгляды, полные сочувствия.

«Мужчина убил свою жену, а потом повесился».

«Вы дочь этих несчастных людей?»

Я спрашивала у Анны, где именно погибли родители, но в ответ получала только хмурое выражение лица и молчание.

Она всегда молчит.

Анна со мной не разговаривает, ничего не спрашивает, и, кажется, ей на меня совершенно наплевать. Она сразу сказала, что терпит в доме «постороннего человека» только потому, что у неё больше не осталось вообще никаких преемников. То есть, по ее грандиозному плану, я унаследую все состояние семьи, а перед этим заодно поступлю в престижный университет, заведу полезные знакомства, получу диплом и так далее тому подобное.

Стоит ли говорить, что после своего совершеннолетия я вознамерилась уехать отсюда?

Анне это не понравится.

Хотя нет.

Ей вообще хоть что-то нравится?

У мамы были светлые волосы и голубые глаза, в ее чертах безошибочно угадывалось бабушкино наследие. Я же чувствовала себя кляксой в этом мрачном доме, где на стенах висели портреты бледноликих блондинов. Мои темные волосы и карие глаза не вписывались в общую картину.

Я не выписываюсь в это место.

Я здесь чужая.

Анна заканчивает свой ужин и чинно протирает рот белым платочком – в её движениях грация, изящество и аристократическая четкость. Она откладывает столовые приборы и смотрит на меня, но я не могу прочесть выражение ее лица.

Оно равнодушное.

Пустое.

С таким же успехом Анна могла бы смотреть в стену.

— Как ты провела день, Рита? — в голосе Анны всегда звучит требование — неважно, что она говорит и когда говорит. Её слова — это всегда безапелляционный приказ.

И я должна подчиняться, потому что у меня нет выбора.

— Гуляла, — ограничиваюсь я расплывчатой фразой. — Изучала… местные достопримечательности.

— Ты ходила к психиатру?

Анна прищуривается, и её алые губы изгибаются в эмоции, которую я не берусь однозначно интерпретировать. Это одновременно гримаса отвращения, недовольства и раздражения.

Как только я переступила порог этого викторианского замка, Анна сообщила, что каждые три дня я должна общаться с ее знакомым психиатром. Этот самый психиатр, милая женщина, жила через две улицы от нас, и я видела ее дом, когда изучала окрестности. Он был меньше, чем наши мрачные хоромы, но тоже производил неизгладимое впечатление.

Я не была у психиатра – честно говоря, я даже не собиралась ее посещать. Две недели ушли на адаптацию, акклиматизацию, поиск информации и попытки справиться с назойливыми воспоминаниями, с кошмарами и подступающей депрессией. Дни сливались, часы и минуты длились так бесконечно долго, что казалось, будто время вообще остановилось.

Всю свою комнату я обвешала семейными фотографиями — пять толстых альбомов теперь были совершенно пустыми.

И повсюду я видела счастливые лица своих родителей — теплые отцовские глаза, сдержанную улыбку матери и себя, черноволосую девчонку.

Анна беспокоится о моем душевном здравии, поэтому заставляет посещать своего знакомого психиатра.

Но мне кажется, что я здорова.

Я здорова…

А даже если не здорова, то едва ли мне поможет консультация постороннего человека, пусть и врача.

— Я не ходила к психиатру, — слова даются тяжело, я проглатываю слоги, потому что мне не нравится гримаса, обезображивающая лицо бабушки.

Она злится, и напряжение, витающее в столовой, можно потрогать руками.

— Почему? — требовательно спрашивает Анна и начинает стучать длинными ногтями по столу.

Тук-тук-тук.

Она стучит в такт со старыми часами.

Тук и тик, тук и тик, тук и тик.

Свет в старинной люстре мерцает, одна лампочка гаснет, и мрачные тени скользят по стенам, точно пытаются поглотить все пространство. Я прирастаю к стулу и смотрю на пляску продолговатых теней, которые движутся и плывут по стене. На секунду мне кажется, что эти тени складываются в жуткую, забастую ухмылку, но, разумеется, это просто игра воображения.

В комнате стоят старинные часы с кукушкой, которая выпрыгивает, едва только пробивает двенадцать. В столовой есть система маленьких полочек, которые вбиты низко над полом, и я не имею ни малейшего понятия, кто придумал столь странную конструкцию.

Возможно, пляшущие тени отбрасывают эти самые полочки и, конечно, дурацкие часы.

Да, все правильно, нет никаких ухмылок — все совершенно нормально.

И мне стоит вести себя нормально.

У Анны слишком длинные ногти — они покрашены черным лаком, острые и такие же прямые, как ее осанка.

— Мне не нужна помощь. Я здорова, — в моем голосе почему-то сквозит неуверенность.

— Ты кричишь во сне и разговариваешь с родителями, хотя они мертвы.

Слова Анны режут мне сердце, и я прикусываю губу почти до крови, потому что иначе точно скажу ей что-нибудь неприятное.

«Знаешь, Анна, засунь комментарии себе в задницу».

Я молчу, и тишина, как деготь, поглощает этот дом.

Тут слишком тихо.

Боже, почему часы прекратили тикать?

— Это нормально, — неуверенно возражаю я. — Мне проще справиться с горем, когда представляю, что мама и папа живы.

— Они умерли, Рита, — Анна морщится и закатывает глаза. — Они лежат в гробах, их закопали в землю, а скоро их тела превратятся в удобрение для почвы. Ты должна отпустить эти глупые фантазии и жить реальностью.

Жить реальностью…

А если мне не нравится реальность, в которой я оказалась?

Я хочу назад, хочу снова услышать смех мамы и искрометные шутки отца. Хочу снова поставить палатку, поваляться на песке, искупаться в море и поспорить с папой, выиграть у него в карты, а потом узнать, что он поддавался.

Лица родителей смотрят на меня с фотографий, развешанных в комнате, но они такие же неживые, как и трупы.

По вечерам я разговариваю с ними, делюсь своими впечатлениями. Возможно, это ненормально, но по-другому я просто не смогу, я сломаюсь.

Может, я уже сломалась.

Я так не могу.

Я совсем одна.

Часы снова тикают (замолкали ли они вообще?), и в этом звуке я слышу странный ритм.

Одна-одна-одна.

Тень перемещается по стене и тянется к моим ногам, отчего волосы на затылке встают дыбом. Тень неосязаема, но я почти чувствую ее на своей коже, меня как будто обволакивает тонкий шелк.

Выдохнув, я впиваюсь пальцами в край стола, пытаясь удержаться от какого-нибудь странного поступка. Взгляд Анны, холодный и острый, режет мне кожу — я даже чувствую легкое покалывание.

— Откуда ты знаешь, что я разговариваю с ними? — выдаю наконец-то спустя долгие минуты молчания. — Ты подслушиваешь?

Анна ничего не отвечает (и это неудивительно), она только сморит.

Смотрит.

И смотрит.

— Завтра сходи к Вите — это мой знакомый психиатр, если ты забыла. У неё есть двое сыновей — возможно, общение со сверстниками пойдет тебе на пользу.

Я нервно усмехаюсь, но, встретив взгляд Анны, тут же сбрасываю эту усмешку со своего лица. Общение с парнями сейчас точно не поможет — я бы предпочла пообщаться с духами своих родителей, если бы это было возможно.

— И Рита, — Анна стучит черными ногтями поверхности красного дубового стола и наконец-то смотрит не на меня.

Она сморит на что-то за моей спиной.

И выражение ее лица снова невозможно прочесть. Но она так пристально наблюдает за чем-то, что находится позади меня, что я невольно вздрагиваю.

— Что?

— Прекрати допрашивать жителей поселка о смерти своих родителей. Они все равно ничего не знают.

— Если они не знают, то кто тогда знает?

Анна, даже не дослушав мой вопрос, встает. Её движения резкие, отрывистые, она едва не опрокидывает стул. Спина бабушки выгибается так прямо, что у меня ноет поясница — смотрится слишком жутко. И она все еще смотрит на что-то за моей спиной.

— Никто не знает, Рита. Никто не знает. Ужин окончен — советую тебе вернуться в комнату.

Без лишних слов Анна разворачивается и уходит из столовой — ее каблуки монотонно стучат по полу

Что-то странное было в ее взгляде — и встала она слишком резко, к тому же забыла задвинуть стул.

Она всегда задвигает стул.

Кажется, Анна смотрела на что-то за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь, приготовившись увидеть что угодно, приготовившись к худшему, но...

…естественно, ничего не вижу.

* * *

В этом проклятом доме скрипит и шуршит все, что только может издавать хоть какой-то звук. Я лежу уже больше полутора часов, но сна нет ни в одном глазу — я просто смотрю в потрескавшийся черный потолок. В комнате, которую мне любезно выделила Анна и которую я выбрала сама, темно-зеленые стены, старый камин из какого-то странного синего камня, древний столик с зеркалом, как в старых добрых мелодрамах а-ля Джейн Эйр, уродливый черно-серый ковер с абстрактным треугольным рисунком и гигантский платяной шкаф. Мебель такая старая, что мне кажется, Анна стащила ее прямиком из замка Королевы Виктории. В самом центре потолка висит отвратительного вида люстра с изогнутыми железными прутьями, изъеденными ржавчиной, в мутных плафонах вставлены лампочки, но света от них так мало, что приходится зажигать бра над кроватью, настольную лампу и даже свой телефон.

Хотя сейчас ничего не горит, и мерцает только мой смартфон.

Здесь очень темно — на окнах висят плотные черные портьеры, не пропускающие ни единого лучика света. Отодвигать их бесполезно — окна почему-то затонированы, и даже в ясную погоду (но в этом крае вообще-то не бывает ясной погода) мое новое жилище по крупицам съедает мрак. На экране моего телефона игриво светятся цифры, и я со стоном все-таки закрываю глаза.

Час ночи.

Это просто невыносимо.

Дверь в мою комнату плотно закрыта на щеколду, но даже если бы я оставила ее распахнутой, это бы ничего не изменило. В коридорах нет света, ни одного чертового светильника — только старинные канделябры со свечами. Анна не упомянула, по какой причине уволила свою домработницу, которая раньше убиралась и зажигала на ночь свечи, однако я предполагала, что смерть сына все-таки подкосила эту пуленепробиваемую женщину. Анна предложила мне позаботиться о свечах, но я тут же отказалась — дом трехэтажный, коридоры тут запутанные, слишком длинные, и я испытываю какой-то необъяснимый, неестественный страх.

Коридоры напоминают лабиринт.

На всех стенах в доме висят портреты наших почивших ныне родственников — их так много, что я теряюсь в унылых лицах и не могу запомнить ни одного из своих предков. Я заметила, что линия Анны, ее предшественники, все были блондинами, все с одинаково холодными выражениями на лицах и все с голубыми глазами, в которых, словно дыры, красовались вкрапления карего пигмента. Я уже в первый день обошла почти весь дом, но не увидела на картинах ни одного брюнета или хотя бы шатена — исключительно холодный светлый цвет. Моя мама тоже была блондинкой, но в ее глазах я никогда не замечала никаких карих пятнышек.

Возможно, моя мама была особенной.

Когда я только приехала, стены этой комнаты украшали картины в стиле абстракционизма, различные натюрморты и просто причудливые сплетения холодных оттенков синего и фиолетового на пожелтевших полотнах. Разумеется, я тут же сняла эти произведения искусства и развесила повсюду семейные фотографии. Анна ничего не сказала и не выразила какого-либо протеста — кажется, ей было наплевать, что я там делаю в своей мрачной комнатушке.

Теперь счастливые и улыбчивые лица родителей смотрят на меня со всех четырех сторон. Я даже умудрилась приклеить пару фотографий на потолок недалеко от жуткой люстры — на них мне уже целых четырнадцать.

Мы сделали эти фото в день рождения мамы. Папа тогда хотел приготовить какой-то невероятный сюрприз, но в итоге подарил букет редких цветов, на которые у мамы была аллергия. Ее лицо покралось розовой сыпью, но это все равно никоим образом не повлияло на наше веселье.

Я смотрю на фото и смеюсь.

Папа нежно держит маму за руку, ставит мне рожки и широко улыбается в камеру. Я хочу коснуться этого тепла, хочу снова ощутить себя нужной. Но, протянув руку, я ощущаю только пустоту — и мрак, царящий в доме, скользит по моей коже. Я не плакала ни в день похорон, ни после них, ни даже до них, еще когда была в родном краю. Я не пролила ни одной слезинки.

Почему?

Не знаю.

Я не видела трупы родителей и не уверена, что смогла бы нормально жить после такого зрелища.

Хотя какая разница?

Я все равно не живу нормально.

Сколько бы я ни бродила по улочкам поселка, сколько бы ни пыталась добыть хоть какую-то информацию, мой путь неизменно вел в тупик. Никто ничего не знает. Люди пересказывали ровно то, что поведала мне Анна в наш самый первый телефонный разговор. Ни подробностей с места происшествия, ни каких-либо более детальных описаний — ничего. «Убил свою жену, а потом повесился на дереве», — так говорили все жители поселка, с которыми мне удалось пообщаться.

Убил и повесился.

Но где?

Анна так и не уточнила, в каком именно месте совершилось это чудовищное преступление (или трагическая случайность?), другие люди тоже не смогли припомнить какого-то конкретного ориентира.

И это наталкивало меня на мысль, что либо никто действительно не знает, где произошло убийство (а я в этом сомневаюсь, поселок ведь небольшой), либо же мне намеренно дурят голову.

Помимо странных описаний я не смогла узнать имя следователя, который вел это дело. Я вообще ничего не смогла узнать.

И это пугает.

Родителей похоронили на местном кладбище, их тела погрузили в закрытые наглухо темно-бордовые гробы.

Могила родителей находится всего в двух километрах от поселка.

Два километра.

Я не смогла найти в себе мужество и посетить их, я не смогла даже проводить их в последний путь, кинуть земли на крышки гробов, сделать хоть что-то.

Судорожно вздохнув, я вновь закрываю глаза и начинаю считать до ста. После переезда в этот жуткий и темный дом я практически перестала спать — мне постоянно слышались скрипы, шорохи или, хуже того, чьи-то голоса. И единственный способ утихомирить мое воображение — сосчитать до ста.

Один.

Может быть, стоит спросить у Виты, знакомого психиатра Анны? Разумеется, я не смогла обойти все восемьдесят пять домов, но если в двадцати от меня отмахнулись, то где гарантия, что не отмахнутся в оставшихся шестидесяти? Если так подумать, убийство ведь могло произойти и за пределами поселка, да где угодно — деревья везде растут. Я не верила, что мой отец застрелил маму, но все говорят так. Застрелил жену и повесился. То есть сначала совершил акт насилия, а потом, словно ощутив груз вины, наложил на себя руки.

Два.

Сколько себя помню, мои родители всегда любили друг друга. Да, иногда они ссорились, папа даже в порыве гнева разбил пару сувенирных тарелок, купленных на морском побережье, однако все люди конфликтуют, в этом нет ничего удивительного. Чаще всего между ними царила гармония, и они прожили вместе восемнадцать лет. Что могло заставить моего отца убить маму?

Убивал ли он ее вообще?

Три.

Как только я шепчу цифру три, экран моего телефона гаснет — голубоватый свет перестает пробиваться сквозь сомкнутые веки.

Комната погружается в настолько непроницаемую темноту, что этот черный мрак окутывает, как плотное одеяло. Я чувствую его даже с закрытыми глазами.

Половицы где-то за дверь скрипят, словно кто-то ходит совсем рядом.

Разумеется, нет там никого за дверью, потому что в доме только я и Анна, а моя строгая бабушка едва ли стала бы ночью разгуливать по коридорам.

Конечно, там никого нет. Мне следует успокоиться, заснуть и завтра сходить к Вите. Мне просто нужно хорошенько отоспаться.

Половицы скрипят громче, словно кто-то вплотную подошел к моей двери, но я игнорирую этот звук.

В доме только я и Анна.

Нас двое.

Больше никого нет и быть не может.

Скрип внезапно прекращается, и я облегченно вздыхаю. Всего лишь старое дерево — все в этом проклятом доме дышало какой-то потусторонней древностью, поэтому странно удивляться каким-то посторонним шумам.

Не паникуй.

Веди себя нормально.

Анна уже подозревает, что я тронулась умом из-за своего горя — глупо давать ей почву для размышлений и подтверждать предположения.

Я снова вздыхаю.

И внезапно слышу, как кто-то поворачивает дверную ручку.

Чернильная темнота окутывает меня, и, когда открываю глаза, я не вижу абсолютно ничего, не вижу даже своих ног. У меня трясутся руки, я пытаюсь разблокировать телефон отпечатком пальца, но экран никак не загорается.

Господи, а включатель прямо около двери.

Нужен свет.

Хотя бы один жалкий лучик.

Кто-то яростно пытается попасть в мою комнату — я слышу противный писк железной дверной ручки и слышу грохот щеколды, на которую закрыла дверь. Что-то в темноте начинает шуршать всего в сантиметре от моей кровати. Я по-прежнему ничего не вижу, но чувствую чье-то холодное дыхание на своей щеке. Не слышу вздохов, но холодный воздух обжигает кожу, как будто кто-то стоит прямо у моей кровати и дышит мне в лицо.

Я закрывала окно? Может, это всего лишь сквозняк?

Я медленно поворачиваю голову, но, как и ожидалось, пространство съела темнота, поэтому вокруг только черный цвет.

Но что-то не так.

Щеколда скрипит, и я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать, чтобы не издать ни единого звука.

Мне так страшно, что я кусаю ребро ладони и мотаю головой, словно умоляя кого-то не входить.

Пожалуйста, не входи сюда.

Хватит.

Но дверь отворяется — до моих ушей доносится скрип настолько громкий, что почти оглушает.

Дверь открывается медленно, слишком медленно, чтобы в нее вошла Анна, слишком медленно, чтобы в нее вообще кто-то входил. По моему лицу проносится затхлый воздух, мерзкий запах гнили въедается в нос, и я рефлекторно кашляю, безуспешно пытаясь отогнать эту вонь. Гниль впитывается в комнату, глаза у меня как будто режет ножом, и я чувствую соленые слезы, хотя уверена, что после всего пережитого лишилась способности плакать.

Воняет так сильно, что у меня слезятся глаза и дышать становится невыносимо тяжело — спертый воздух как будто мешает моим легким раскрываться.

Экран телефона загорается сам по себе — яркий голубой свет утыкается прямо в потолок.

Сердце бьется в такт со старыми часами на первом этаже. Почему-то я слышу в голове их назойливый тик, как будто механизм ходит прямо в моем черепе.

Рука у меня так сильно дрожит, что свет от телефона кружится и сверкает бликами. Я не могу направить экран в сторону двери, потому что мне страшно — моя рука замирает на месте.

Только не сегодня.

Умоляю, только не сегодня, когда Анна уже подозревает, что я схожу с ума.

Я не сумасшедшая.

Я все же нахожу в себе силы и поворачиваю смартфон так, что его голубой свет попадает прямо в открытую дверь.

И прямо на того, кто стоит в дверном проеме.

Мама.

Боже праведный, это моя мама.

Ее череп лысый, она в грязных лохмотьях, отдаленно напоминающих какое-то разноцветное платье. Кожа изъедена червями. Противные членистоногие падают прямо на пол, я слышу их копошение, слышу, как они ползут по ковру с абстрактным рисунком и приближаются к ножкам моей кровати. У мамы непропорционально длинные руки, они свисают до самого пола, в росте она ощутимо прибавила и теперь едва не утыкалась макушкой в потолок.

Ее конечности слишком длинные, она угловатая и огромная. Не понимаю, как это возможно, но в непроницаемой темноте я почему-то вижу ее совершенно отчетливо — как будто она не принадлежит этому миру.

Она стоит с низко опущенной головой, и я не вижу ее лица. И я не уверена, что хочу видеть ее лицо — она мертва.

Она мертва.

Мертва.

Ее нет.

Из облысевшего черепа выползает гигантский червяк длиной с мою руку. Он тонкий, черный и извивается, как змея. Скользкое тело падает на пол, и я слышу, как червь ползет.

— Рита, — голос раздается изо рта мамы, и он похож на бульканье.

Она говорит так, словно в глотку ей кто-то налил литр воды.

Я содрогаюсь в рыданиях, но по моим щекам не текут слезы. Как и всегда. Моя голова мотается из стороны в сторону, я лихорадочно ищу глазами спасение.

Пожалуйста, не надо.

Умоляю.

Мама протягивает угловатую руку, и конечность начинается удлиняться прямо на моих глазах. Она тянется ко мне через всю комнату, и черви ползают уже по моему темно-зеленому одеялу, а я все еще смотрю на острые, неестественно изогнутые пальцы.

И я кричу.

Закрываю лицо руками, телефон падает рядом, я кричу и раскачиваюсь из стороны в сторону, молюсь, хотя никогда не верила в Бога.

Пожалуйста, уходи.

Прошу тебя.

Я кричу снова и снова, пока не чувствую, что длинные пальцы мамы сжимаю мне горло и перекрывают воздух.

— Ты нас бросила-бросила-бросила-бросила-бросила, — шепчут стены, шепчет сотня ползающих червей, шепчет мама, шепчет голос в моей голове.

«Ты нас бросила».

«Ты ничего не сделала».

Я беззвучно прошу прощения, но мама так сильно сжимает пальцы вокруг моей шеи, что из горла раздается только невнятное сипенье.

Черви впиваются мне в кожу, они сколькие и ледяные, и их тонкие тела кусают меня изнутри.

Они во мне.

Стены шепчут: ты ничего не сделала.

Я собираюсь снова закричать или хотя бы попытаться, но тут прямо сквозь мои веки пробивается мутный желтый свет.

Глотнув воздуха, я открываю глаза и вижу Анну. Она застыла посреди моей комнаты в длинной белой сорочке на бретельках. Её светлые волосы заплетены в тугую косу, и она выглядит… недовольной.

Боже, что это такое? Сон? Кошмар? Шизофрения? Галлюцинации?

Выражение ее лица такое же холодное и отстраненное, как обычно, но я вдруг улавливаю в нем какие-то проблески человеческих чувств. Мои руки лихорадочно ощупывают смятое одеяло, я оглядываюсь по сторонам, ожидая увидеть полчища черных червей, но комната выглядит так же, как и днем — в ней нет ничего особенного. Со стен на меня смотрят родители, но теперь их взгляды кажутся обиженными.

Анна не произносит ни слова, пока я трогаю свою грудь, лицо, приглаживаю растрепанные волосы и пытаюсь восстановить дыхание. Мое сердце бьется так громко, что перед глазами все темнеет. Меня безостановочно трясет, и я не могу остановить дрожь, не могу пошевелиться.

Чернильная тьма в коридоре замирает на пороге моей комнаты, встретив тусклый свет от старинной люстры.

Я шмыгаю, хотя глаза мои совершенно сухие и я не плакала.

Анна вздыхает, и ее лицо снова искривляется в презрении. Она обжигает своим взглядом больнее, чем если бы просто вылила на меня кувшин кипятка. Какое-то время я молчу и озираюсь по сторонам, но при свете страх постепенно отступает, и логика, замершая где-то на задворках сознания, просыпается.

Я понимаю, что действительно схожу с ума и на самом деле в комнате никого не было.

Возможно, стоит прислушаться к Анне и посетить психиатра.

Возможно, я уже сумасшедшая.

— Что происходит, Рита? — нетерпеливо спрашивает Анна, не предпринимая никаких попыток приблизиться к моей кровати.

Она не любит телесные контакты, как и вообще какие-либо контакты — это я уже успела уяснять.

Я не могу ей сказать, потому что сама не уверена, что именно видела. Это вроде как была моя мама, но существо с удлиненными конечностями никак не могло быть ей в реальности.

Это нечто, похожее на мою мать.

Это просто нечто.

Просто мой кошмар. Ожившее чувство вины, паническая атака — я не знаю.

— Ничего. Просто приснился кошмар, — я пытаюсь улыбнуться, но ощущаю, как отчаяние сковывает все мышцы на моем лице.

Анна цокает языком и разворачивается на сто восемьдесят градусов, даже не удосужившись спросить, как я себя чувствую.

Конечно, ей наплевать.

Она никогда не примет меня как свою внучку.

Она всегда будет ненавидеть мою мать за неповиновение, а меня считать ошибкой. Не уверена, что Анна вообще способна любить.

— Завтра сходи к Вите, — говорит Анна напоследок, уже касаясь дверной ручки. — Уверена, она разберется, что там не так с твоей головой.

Она уходит, громко хлопнув дверью.

Я втягиваю носом воздух, пропускаю его через себя и с ужасом понимаю, что гниль все еще парит где-то рядом. Неужели Анна не почувствовала отвратительную вонь? Неужели это чувствую только я?

Затхлый запах разлагающейся плоти ощущается слишком отчетливо.

Я надеялась, что разговоры с родителями помогут мне разобраться в своих страхах, ведь существо, похоже на мою маму (чем бы оно ни было), говорило что-то.

«Ты бросила нас и ничего не сделала».

Что это значит?

Призыв к действию? К расследованию?

Но как я могу что-то узнать, если все молчат?

Что мне делать? Я схожу с ума и не могу спать — почти каждую ночь ко мне приходят странные видения. И я понятия не имею, реальность это или же игры моего воображения. Я понятия не имею, что происходит в этом проклятом доме и почему никто в чертовом поселке не может сказать мне что-то конкретное об убийстве. Я не верю, что никто ничего не знает — да убийство в таком элитном поселке должно было стать настоящей сенсацией, а упоминаний о нем нет нигде. Совершенно нигде! Я все перепробовала, я сделала все, что могла.

Мне нужно поспать. Хотя бы пару часов, хотя бы пару часов здорового сна.

Я не закрываю глаза и не выключаю свет, потому что боюсь кошмаров, которые поселились в моем сознании, боюсь себя и своих фантазий.

И я боюсь того, что скрывает ночь.

Я совершенно точно помню, что закрывала щеколду, поэтому Анна никак не смогла бы так легко отворить дверь.

Но если я ее закрывала, значит, кто-то открыл.

А открыть замок можно только изнутри — так он устроен. Собственно, поэтому из двух предложенных Анной комнат я выбрала именно эту.

Похоже, я действительно обезумела от горя.

Взглянув на экран своего телефона, я с удивлением обнаруживаю, что уже пять утра.

Разве тридцать минут назад не было всего около часа ночи?

Не может же быть, чтобы я видела образ своей матери на протяжении четырех часов?

Или может?

Я уже ничего не понимаю.

Окончательно запутавшись, я поворачиваюсь и все оставшееся время пялюсь на плотно закрытую дверь.

Zero

Никто не узнает.

Никто не узнает, потому что я никому не скажу — слова умрут на моих губах, умрут в моей глотке и исчезнут вместе со мной в холодной земле. Никто не узнает, потому что я промолчу, даже если спросят — даже если весь мир оскалится, даже если оскалится тьма.

Никто не должен знать.

Non debet Non debet Non debet Non debet Non debet

Я считаю чьи-то зубы, которые высыпались из стеклянной банки — их странные, изогнутые корни настолько длинные, что просто не смогли бы уместиться в человеческой челюсти. Двадцать четыре премоляра и сорок семь резцов.

Темные полоски рассекают желтые зубы, в некоторых местах эмаль стертая. Я быстро засовываю их в грязную банку, пока не вернулись другие, пока я сижу в одиночестве и пока единственный мой спутник — луна, серебром пронзающая черное небо. Я поднимаю голову и вижу, как с небес осыпаются звезды, и остроконечные иголки, сотканные из чистейшего света, падают на землю, прямо в нескольких метрах от меня.

От них на пожухлой темной траве остаются обожженные дыры, и во все стороны летят искры.

А другие все-таки вернулись. Они стоят в двух метрах от меня, и их тела облачены в черные рясы, хотя я знаю, что это не священники.

Кого они пытаются обмануть?

Кого-кого-кого-кого-кого?

Никто не узнает.

Они не узнают, потому что я ничего не скажу.

НичегоНичегоНичегоНичегоНичего

Я пытаюсь спрятать банку с зубами, но другие все видят. Они не осуждают, просто смотрят на грязное стекло и на падающие с небес иголки-звезды, которые прожигают дыры в земле и улетают куда-то в недра планеты.

Я знаю, я знаю один секрет.

Ночью они свободны.

Nocte sunt libero Nocte sunt libero Nocte sunt libero Nocte sunt libero

Тишина говорит, и миллионы голосов сливаются в один едва различимый шепот.

«Спаси себя, и ты спасешь всех нас».

Я сдаюсь и оставляю банку на земле.

Ночь слишком длинная, а день слишком короткий и серый. Время сыпется сквозь мои замершие пальцы, время теряется в ночи.

У меня нет времени.

День слишком короткий.

Боже, день такой короткий

Но ночь ведь не может длиться вечно?

Когда-нибудь я освобожусь.

ОчнисьОчнисьОчнисьОчнись

Это не моя реальность.

Duo

Я не сплю всю ночь, поэтому утром чувствую себя совершенно разбитой и совершенно несчастной. Анна уехала в семь утра, и я не могу даже предположить, по каким таким делам ей потребовалось тащиться куда-то в несусветную рань. Впрочем, это не имеет никакого значения, потому что без Анны и ее холодного взгляда напряжение, сковывающее дом, исчезает, а я вдруг понимаю, что дышать стало намного проще.

Даже утром в моей комнате слишком темно, и, оторвав голову от подушки, я тут же зажигаю бра над кроватью, потом зажигаю уродливую люстру и настольную лампу, которую привезла из другого дома. Я проверяю щеколду, понадеявшись увидеть в ней какие-то поломки, но она выглядит совершенно целой — никто ее, конечно же, не ломал. Никого не было в моей комнате прошлой ночью, никто не приходил, и, разумеется, на полу нет никаких следов червей. Все чисто.

Все нормально.

Запах гнили исчез, и я ощущаю только затхлость, но, учитывая, насколько старый этот дом, такие ароматы не должны удивлять. У меня слегка подрагивают руки, а голова кружится и ужасно тошнит. Я зеваю, заправляю кровать и иду в душевую.

В коридорах пусто, все двери открыты, поэтому тут не так мрачно, как ночью, но все еще ужасно темно и безумно жутко. Комната Анны всего через две двери от моей, а душевая совсем рядом, метрах в шести. Со стен на меня смотрят родственники — их безжизненные глаза выглядят такими одинаково холодными, что я задаюсь вопросом, от кого вообще произошла эта светловолосая династия напыщенных индюков. Стены в коридорах обклеены темно-бардовыми обоями с ромбическим черным рисунком, и портреты, заключенные в деревянные рамки, выглядят, как порталы в другие измерения, потому что они просто огромные. Рядом с дверью в мою комнату висит картина, изображающая очень красивую женщину лет тридцати с небольшим. Ее взгляд пронзает ничуть не меньше, чем взгляд Анны, хотя моя бабушка живая, а безымянная леди — призрак прошлого, запечатленный кем-то на старом холсте. Я подхожу к огромному портрету и пытаюсь прочесть полустертую надпись на нижней части темно-коричневой рамы.

Анжелика.

1954 год. Название города, где был создан этот портрет, стерто, но я могу различить дефис и отдельные английские буквы.

На картине женщина облачена в легкое белое платье с голубыми цветами на лифе, голову ее закрывает изящная шляпка прямиком из пятидесятых. На заднем фоне ничего нет, только какие-то расплывчатые переплетения нежно-зеленых оттенков, а декольте незнакомки выглядит слишком смелым для двадцатого столетия.

Кто это?

Черты лица Анны совершенно не такие, как у этой леди, поэтому я предполагаю, что это какая-то дальняя родственница. Может быть, двоюродная бабушка Анны? Их взгляды подозрительно похожи — надменные, холодные, с ноткой презрения и высокомерия.

Рядом с портретом Анжелики, кем бы они ни была, располагается открытая настежь дверь — тусклый серый свет льется из помещения. Я заглядываю в эту комнату, но она пустая, даже штор нет.

На третьем этаже, где мы с Анной проживаем, все комнаты, кроме наших, пустые — четыре голые стены, потолок и окна в полный человеческий рост. Понятия не имею, зачем столько комнат с огромными окнами, на которых даже нет занавесок, но я уже поняла, что Анна не любит лишние вопросы и бесполезный треп. Вряд ли она ответит хоть на один мой вопрос, если вообще станет ввязываться в пустую дискуссию.

Я иду дальше и рассматриваю другие портреты. В основном здесь изображены женщины, самых разных возрастов — все бледные, безумно красивые и столь же безумно равнодушные. Только в самом конце коридора, где уже начинается крутая лестница, ведущая на второй этаж, я обнаруживаю портрет мужчины, то есть юноши. Это незнакомец весьма приятной наружности, всего на пару лет старше меня — у него светлые волосы, голубые глаза с крапинками карего, и, в отличие от других своих родственников, этот парень улыбается. Точнее, он пытается улыбаться — уголки его губ подняты, но глаза остаются совершенно холодными. Я читаю надпись в нижней части массивной рамы — буквы не стерты, значит, молодого человека рисовали не так уж и давно. Не в пятидесятых годах явно и не в девятнадцатом веке точно.

Северин. Варшава, 1891 года.

Польша?

Анна не рассказывала, к какой этнической группе принадлежали основатели ее рода, но Анжелика, портрет которой я видела около своей двери, совершенно точно не была полячкой. К тому же ее рисовали в некоем английском городе, а Северин — польское имя, да и Варшава — это столица Польши. И почему портрет Северина, созданный в девятнадцатом столетии, сохранился лучше, чем портрет Анжелики, нарисованный в пятидесятых годах двадцатого века?

Нет, мне определенно лучше вообще ни о чем не думать — я ищу странности везде.

Надо отвлечься.

Я все-таки добираюсь до ванной, и даже рядом с этой непримечательной дубовой дверью тоже висит чей-то портрет. Поскольку я уже устала от этих одинаковых бледных лиц, то просто захожу в комнату и уныло смотрю в зеркало, висящее над умывальником.

У меня осунулось лицо, под глазами мешки даже не серые, а уже фиолетовые, волосы падают на лоб спутанными колтунами, а из глаз просто-напросто исчезла жизнь. Я бледная и уставшая. Темно-синяя плитка, которой в душевой обделано все, кроме потолка, обжигает ступни могильным холодом, и я спешу к раковине, чтобы умыться и наконец-то привести себя в человеческий вид. Почистив зубы, расчесав волосы и три раза промыв лицо ледяной водой, я снова смотрю на свое печальное отражение.

Так больше не может продолжаться.

Каждую ночь я вижу то, чего просто не существует, и это вовсе не безобидные фантазии. Это кошмары, оживающие в стенах моей мрачной комнаты. Они не дают мне жить, спать и адекватно воспринимать реальность.

Но я почему-то уверена, что в моих видениях, чем бы они ни были, есть смысл. Предупреждение это или призыв к действию, значения не имеет: мне в любом случае нужно докопаться до правды.

И начать следует с похода к психиатру Вите.

Из ванной я выхожу посвежевшая и готовая к расследованию, но кое-что привлекает мое внимание.

Прямо напротив двери в душевую я замечаю очень странный, почти гротескный портрет — на нем изображена женщина со слегка искривленным носом, бледно-голубыми, почти прозрачными глазами и черным, непроницаемо черным платьем. Лиф ее одеяния расшит красным бисером, и это выглядит так, словно у неё прямо из груди по каплям течет кровь. Женщина тоже блондинка, но что-то в ее глазах не так, что-то не то.

В них нет зрачков.

Я подхожу вплотную к этому портрету, и мои брови поднимаются от удивления. В ее кристально-чистых голубых глазах нет зрачков. Она ничем не отличается от других девушек, запечатленных на картинах, но взгляд у неё пугает просто до дрожи — глаза, лишенные зрачков, как будто смотрят на тебя, нет, прямо сквозь тебя. Я ищу надпись, чтобы понять, кто это, но никакой надписи нет.

Из-под деревянной рамы внезапно падает что-то светлое. Маленький листочек, сложенный пополам, совершив несколько полетов, падает на пол прямо у моих ног. Я поднимаю его и читаю то, что на нем написано, но это не мой родной язык, это даже не английский.

Латынь.

Videte.

Что это значит?

Я тут же достаю телефон и принимаюсь искать в Интернете, поэтому уже через тридцать секунд узнаю, что videte переводится как берегись.

Беречься?

Беречься-беречься…

Что это значит?

Ветерок проносится по коридору и оплетает мои пальцы невидимыми тисками, как будто хочет выдернуть странный листочек и унести его подальше. Я стискиваю это предупреждение и оборачиваюсь, но, как и ожидалось, коридор абсолютно пуст.

Со всех сторон смотрят умершие родственники, их глаза, кажется, препарируют меня и вскрывают. Я начинаю дрожать и даже не понимаю, почему вдруг становится так страшно.

Дверь в мою комнату резко захлопываются с глухим стуком, и я, не помня себя от ужаса, бегу к лестнице, сжимая в руке несчастный листок. Тишина, царящая в доме, нарушается чьим-то едва различимым шепотом, и я почти скатываюсь по ступенькам. Я бегу без оглядки, а шепот, похожий на шелест листьев, преследует меня по пятам, и мрачное предупреждение долетает до моих ушей.

«Берегись».

Я почти впадаю в истерику, когда, наконец, оказываюсь на первом этаже и пулей влетаю в столовую. Сердце бьется где-то в горле, я буквально чувствую свой взбесившийся пульс и слышу, как легкие качают кислород в мое испуганное тело. В нашей кухне (если эту огромную комнату можно так назвать) на столе пристроилась белая тарелка с кучей овощей, стакан с соком и записка, но я уверена, что писала ее не Анна.

Анна никогда не пишет записки.

Она всегда уезжает молча и никогда не сообщает мне, куда именно лежит ее путь.

Шепот прекращается, в доме полная тишина, и я закрываю лицо руками, пока мой организм восстанавливается после выброса адреналина и олимпийского забега с третьего этажа на первый. Мне так страшно, что я не смогла бы сейчас проглотить даже воду, поэтому завтрак остается на дубовом столе совершенно нетронутым. Записку, лежащую рядом с тарелкой, я полностью игнорирую, потому что, если там написано «берегись», я сама позвоню в психушку и попрошу отвезти меня туда.

Часы равномерно тикают, и в доме наступает полное затишье. Я оглядываюсь по сторонам, но тут нет никаких портретов родственников, нет картин и нет ужасно безвкусных красных обоев с черным ромбическим рисунком. На мне пижама со звездочками, а вся одежда лежит в моей комнате…

На третьем этаже.

Из груди вырывается стон, полный отчаяния, потому что я не хочу возвращаться в этот жуткий темный коридор к этому жуткому портрету женщины, глаза которой лишены зрачков. Вдруг я опять услышу шепот? Что мне делать, если я и правда схожу с ума?

Как бороться с собственным безумием?

Раньше я видела кошмары только ночью, чаще всего во сне. Но теперь голоса преследуют меня днем, когда я бодрствую и когда я должна расследовать дело моих родителей. У меня нет времени на все эти видения, на лишние переживания и ничем не обоснованные истерики.

Я должна идти.

Должна двигаться дальше.

И я двигаюсь дальше, медленно иду к лестнице, минуя гостиную и еще одну комнату с фортепиано, плотными красными портьерами и камином из черного камня. В доме снова тихо, кроме меня звуки издают только тикающие часы, но мне кажется, в голове все еще звучит этот шелестящий шепот.

Берегись.

Мне угрожает вовсе не дом со странными портретами и вовсе не моя равнодушная бабушка.

Мне угрожает нечто иное.

***

В десять утра я выхожу из жуткого дома Анны, предварительно заперев парадную дверь на ключ. На плечах висит маленький кожаный рюкзак, который мама подарила мне на шестнадцатилетие больше года назад. Я положила туда только все самое необходимое: фонарик, если придется где-то ползать, блокнот с двумя ручками, зонт, телефон, наушники, деньги, паспорт на всякий случай и другие мелочи. Я намереваюсь вытрясти из жителей этого проклятого поселка информацию, даже если придется ночевать под окнами всех восьмидесяти домов и потратить на этот опрос несколько недель.

Наш викторианский особняк времен Королевы Екатерины Первой окружает металлический забор, в железных воротах выкована голова орла, и это самое отвратительное архитектурное решение, которое я когда-либо видела в своей жизни. Забор настолько высокий, что я ничего не вижу за пределами дома, но, возможно, это к лучшему. Наши соседи живут в домах ничуть не меньших размеров, однако их жилища не такие мрачные и не такие гротескно-темные, к тому же у Софи из дома напротив очень красивая зеленая лужайка перед крыльцом.

У Анны на заднем дворе имеется нечто вроде сада, но он давно заброшен, и я сомневаюсь, что там вообще когда-то кто-то работал. Я спускаюсь по каменной лестнице и цепляюсь за высокие перила, все еще прислушиваясь к тишине, окружающей дом, как плотное полотно. Вокруг крыльца, да и всего дома, растут сорняки и высокая темно-зеленая трава, поэтому здесь вряд ли можно будет что-то посадить — слишком много вредительной растительности. Когда-то сбоку от парадной двери стояло что-то вроде детских качелей, но сейчас там виднеются только две железки, торчащие из темной земли, как зубы из пасти монстра. Дом Анны выкрашен в черный и коричневый цвета — он стоит на углу улицы, словно сотканное из тьмы чудовище. Его остроконечная башня не очень высокая, но из-за общей мрачности кажется, что она утыкается острым углом прямо в небеса.

Первым делом я, разумеется, опросила соседей, которые живут рядом с Анной. Из кучи бесполезных соболезнований и пустых разговоров мне удалось узнать, что Анна не самый общительный в мире человек (не то чтобы это было новостью), что ее старший сын редко приезжал сюда, что она никогда не рассказывала о своей младшей дочери (то бишь о моей матери) и что сам особняк достался ей в наследство от какого-то дальнего родственника. Муж Анны умер очень давно, еще до рождения моей мамы, нового спутника жизни бабушка так и не нашла, потому довольствовалась гордым одиночеством. До трагической гибели сына у Анны действительно была домработница, Натали, но бедняжку уволили несколько месяцев назад, равно как и уволили старого садовника. Это кажется мне странным, потому что сад на заднем дворе выглядит заброшенным, причем заброшенным далеко не год и даже не два.

Зачем Анна держала садовника, если он не выполнял свои прямые обязанности? Она не похожа на расточительную гламурную мадам — напротив, Анна выглядит как прагматик до мозга и костей.

Когда же я пыталась выудить из соседей больше информации о таинственном садовнике и домработнице Натали, люди, как правило, отмалчивались. Лишь один мужчина через два дома от нашего по секрету шепнул, что старый садовник — один из святых придурков. Что это значит, я до сих пор не поняла, но решила выяснить как можно быстрее.

Отворив тяжелые железные ворота, я наконец-то выхожу на улицу и оставляю мрачный особняк позади. Передо мной широкая дорога, усыпанная камнями и различной формы дырками — здесь явно никто не планировал класть асфальт. И это тоже очень странно. Если в поселке живут богатые люди, почему они до сих пор держат дороги в таком отвратительном состоянии?

Поправив вечно съезжающий рюкзак, я иду в конец улицы, где меня ждет крутой поворот направо и очередная длинная дорога с кучей домов в самых разных архитектурных стилях. Здесь встречаются готические двухэтажные особняки, дома, похожие на избушки из старых сказок, викторианские хоромы наподобие нашего с Анной жилища и множество других стилей, названия которых я не знаю. Небо тонет в завесе плотных темно-серых туч, и на улице так мрачно и темно, словно уже глубокий вечер, хотя на моих наручных часах всего пол-одиннадцатого утра. Я пинаю мелкие камни и здороваюсь с прохожими, которым, впрочем, до меня нет никакого дела.

Я уже заметила, что этот поселок как будто стоит в отдельном, совершенно другом мире. Тут, кроме моих земляков, живут еще и иностранцы: индусы, американцы, поляки, шотландцы… Однажды мне удалось пообщаться с австралийцем — он коверкал слова и говорил с ужасным акцентом, но я, как ни странно, понимала каждое сказанное им предложение и даже попыталась посмеяться над некоторыми шутками. Ключевое слово пыталась. После смерти родителей я разучилась искренне улыбаться.

У меня больше нет повода радоваться жизни.

Дом Виты находится не очень далеко от нашего, и я добираюсь до него достаточно быстро. Все мои мысли крутятся вокруг странных ночных кошмаров, предупредительной записки, выпавшей из рамки чьего-то портрета, и отсутствии хоть какой-то достоверной информации. Родителей похоронили на местном кладбище в двух километрах от поселка, однако где-то все еще было место преступления, которое я просто обязана тщательно осмотреть и изучить. Вряд ли полиция что-то пропустила, но вдруг расследование поможет мне избавиться от всех этих ужасных галлюцинаций? Что-то же должно мне помочь — я никогда не сходила с ума. Я здорова.

То есть я была здоровой.

А может, Анна права и мне просто нужно поговорить со специалистом. Попить антидепрессанты или снотворные, потому что еще парочка таких ночей, и у меня окончательно сорвет крышу. Мне не хотелось откровенничать с совершенно посторонним человеком, но, с другой стороны, уж лучше довериться врачу, чем пытаться вытащить из Анны пару-тройку лишних слов. С ней невозможно разговаривать — она просто не идет на контакт. Кажется, в этой жизни Анна любит только одного человека — саму себя.

В доме бабушки нет никаких семейных фотографий или хотя бы портретов ее детей — даже любимого старшего сына. Она как будто вообще бездетная — впрочем, теперь так и есть. Оба ее ребенка погибли при весьма загадочных обстоятельствах (ладно, мой безымянный дядя погиб в автокатастрофе), так разве Анна не должна проявить ко мне, единственному родному человеку, хоть каплю каких-то чувств? Почему она так возненавидела маму за ее выбор, пусть и не совсем правильный? Дети часто связывают себя узами брака с кандидатами, которых не одобряют родители, но это ведь не повод разжигать многолетнюю вражду и ненависть. И почему Анна живет в этом гигантском мрачном доме совсем одна? Зачем уволила садовника и домработницу Натали?

Разумеется, бабушка никогда не ответит ни на один из моих вопросов. Поэтому единственный способ выудить хоть какую-то информацию — расколоть Виту.

Незаметно я подхожу к дому психиатра, и он, признаться честно, выглядит не просто странно — он построен по какой-то совершенно абсурдной идее. Дом Виты поражает воображение своей ассиметричной геометрией — покатая пятиугольная крыша наклоняется кпереди и нависает над парадной дверью, как туча. Окна располагаются одно выше другого и напоминают лесенку, а к входу ведет дорожка из разноцветных плиток самых разных форм: треугольной, квадратной, призматической… Само строение покрашено во все цвета радуги, и я на секунду останавливаюсь, потому что этот яркий домишко резко выделяется на фоне всех зданий, которые я только видела в этом поселке.

Но какая же странная архитектура у этого дома — его словно строил какой-то безумный гений. Забор состоит из тонких железных прутьев, переплетающихся между собой наподобие виноградных лоз, прямо из этих штук торчат острые иголки, напоминающие шипы. Тут есть калитка, и она выглядит так обычно по сравнению с фасадом и забором, что вызывает усмешку.

Наверное, Вита очень веселый и позитивный человек — иначе я не могу объяснить, почему она решила поселиться в настолько странном здании. Я стучусь в калитку, хотя не уверена, что хоть кто-то в причудливом доме меня слышит.

Проходит минута, а ответа я так и не получаю.

Отлично, может, Виты вообще нет и она уехала. Тогда, выходит, зря я сюда притащилась. С другой стороны, еще час в доме Анны, и у меня точно помутился бы рассудок — я уже не могу находиться в бабушкиных викторианских хоромах, где все скрипит, тикает и шуршит. Прогулка мне не помешает, да и осталась еще целая куча неисследованных домов и неопрошенных жителей поселка. Кто-то ведь должен что-то знать.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг за калиткой слышатся шаги. Сквозь прорези между прутьями забора я вижу человека — парень моего возраста или чуть старше.

Анна упоминала, что у Виты есть два сына, и в моей душе зарождается надежда. Если Вита окажется такой же несговорчивой, как Анна, то, может, я смогу найти общий язык с ее детьми? Они мои сверстники в конце концов.

Парень открывает калитку, и я пытаюсь выдавить из своего лица улыбку, но не могу — получается только печальная усмешка. Несколько секунд он внимательно меня осматривает, потом его лицо озаряется самой приветливой улыбкой из всех, что я когда-либо видела, и юноша кивает в знак приветствия.

У него короткие рыжие волосы, россыпь веснушек на лице и выразительные темно-зеленые глаза. Он достаточно высок и крепок для семнадцати-восемнадцати лет, и я чувствую себя лилипутом по сравнению с ним. Впрочем, это вообще неважно — я пришла сюда за информацией и, возможно, лечением.

— Э, привет, — красноречие покидает меня, и я неловко чешу затылок, пытаясь придумать какие-то объяснения. — Я Рита, меня прислала Анна…

— Я знаю, — юноша отходит, пропуская меня вперед, и улыбается еще шире.

Я захожу во двор, и у меня перехватывает дыхание. Аккуратно обстриженные кустики стоят в ровном ряду, как верные стражи, у пустых сейчас грядок лежат фигурки черепашек и дельфинов, а тропинку, ведущую к входу, окружают искусственные лилии и розы. Это так не похоже на унылый и заброшенный сад Анны, что я невольно вздыхаю от восторга. Дом цветной и красивый, он как будто сохранил свой естественный свет, в отличие от других поселочных зданий и уж тем более особняка бабушки.

Парень наблюдает за мной и заразительно смеется, потому что я, как идиотка, стою посреди тропинки с открытым ртом.

— Мама любит все цветастое. Она как сорока, летит на блестящее. Ты еще не видела обои в гостиной, — юноша подходит ко мне и протягивает руку. — Я Ден. Мама говорила, что ты должна вот-вот прийти к ней на консультацию.

Он говорит про консультацию у психиатра с таким простодушным выражением лица, что я невольно усмехаюсь. Ден, кажется, очень открытый — он с любопытством разглядывает меня и ждет, пока я пожму его руку.

И я пожимаю. Моя ладошка в два раза меньше его.

— Да, у вас ухоженный сад. У моей бабушки на заднем дворе все очень плохо и уныло, везде противные сорняки.

— От сорняков можно избавиться, — Ден играет правой бровью, но я не понимаю, что это значит.

Увидев на моем лице недоумение, он отпускает мою руку и отходит назад, жестом приглашая войти в ассиметричный дом.

— Я хотел сказать, что мог бы помочь тебе убраться на заднем дворе. Конечно, если ты не против и все такое…

— О… — я выдавливаю из себя нечто вроде кривой усмешки и спешу поскорее войти в дом, пока не наговорила Дену какой-нибудь бессмысленной чепухи.

Парни — это совсем не по мне. К тому же последнее, о чем я сейчас думаю — симпатичное лицо Дена. Перед глазами у меня стоят только ночные кошмары, а в планах исключительно расследование. Я должна узнать, что на самом деле случилось с моими родителями.

Я должна сосредоточиться на деле и продумать вопросы, которые собираюсь задать Вите и ее сыновьям.

Боже, в этом доме так светло и уютно.

Ден идет за мной по пятам, и я затылком чувствую его изучающий взгляд. В прихожей стоит стенка бежевого оттенка, на полу лежат махровые, пушистые ковры самых разных цветов. Стены обклеены обоями с красивыми, блестящими змейками, а люстры вовсе не мрачные, они позолоченные, и от больших окон исходит много естественного света. Никаких портретов, никаких тонированных стекол и никаких тикающих древних часов. Все современнее и уютное.

У меня почти наворачиваются слезы на глазах, когда я вспоминаю, что мне рано или поздно придется вернуться в дом Анны. Ден замечает перемену в моем настроении и спешит снять с меня куртку, вернее, помочь мне ее снять. Я жадно впитываю теплый свет, разглядываю блестящие обои и любуюсь красивыми люстрами, напоминающими нежные бутоны тюльпанов. Я молчу, а Ден, видимо, даже и не знает, что ему сказать. Он выглядит растерянным, как будто ожидал, что я окажусь куда более разговорчивой и общительной.

Но у меня нет времени на пустые разговоры. Я должна, во-первых, победить свои ночные кошмары, во-вторых, узнать что-то о смерти родителей и, в-третьих, купить снотворных или каких-то других лекарств. Ден, наверное, хороший парень, но я сейчас не могу думать ни о чем другом.

— Мама ждет тебя на кухне, — хоть Ден и улыбается, но в его зеленых глазах мелькает смущение.

Из стеклянной двери, распложенной справа от нас, выходит еще один парень. Мы так и стоим посреди прихожей, когда второй юноша закатывает глаза и подходит к Дену, чтобы в следующую секунду дать ему под дых. Они чем-то похожи, но у другого парня темно-каштановые волосы, татуировка на запястье и пирсинг в брови. Он выглядит куда более дерзким и смелым, хотя я не могу сказать, что он сильно ударил Дена. Скорее шутливо.

— Не на кухне, а в столовой, чтоб тебя, — недовольно бормочет юноша с пирсингом и тут же обращает свое внимание ко мне.

Я кашляю, смутно представляя, что должна сказать. В голове только вопросы о моих родителях, Анне и поселке в целом.

— Ник, — коротко представляется парень с пирсингом и ухмыляется, но, в отличие от Дена, в его ухмылке есть что-то неуловимо пошлое и неприятное.

Я киваю и открываю рот, чтобы сказать свое имя, но Ден меня перебивает.

— Это Рита. Она пришла к маме на консультацию, и, к слову, один ты называешь кухню столовой.

— Потому что это столовая, сто-ло-ва-я, — по слогам проговаривает Ник и хлопает Дена по носу. — И вообще, я собрался к Лане на тусу, но… — он выразительно смотрит на меня, а я стою на месте и не знаю, как ускорить парней и как побыстрее добраться до Виты: — …планы изменились.

— Ты прикалываешься? — недовольно спрашивает Ден.

— Ага.

— Простите, а можно уже повидаться с Витой? — я стараюсь говорить уважительно, но выходит скорее жалобно.

Ник взрывается диким хохотом, и я скрещиваю руки на груди, потому что не понимаю, что его так рассмешило. Ден тоже улыбается, но куда более сдержанно, чем его пирсингованный брат. Краем глаза я вижу, что на часах уже одиннадцать. Я не могу больше тратить время впустую.

— А что так официально? Ты вроде как не похожа на конченную психопатку, — сквозь смех выговаривает Ник, и Ден тут же тычет его в бок.

Я едва не давлюсь воздухом, потому что уже не уверенна в ясности своего ума.

— Слушай, вали уже, куда ты там собирался, — нетерпеливо шипит Ден, но Ник, кажется, вовсе не планирует уходить.

Братья смотрят друг на друга долгих несколько минут, и настроены они весьма враждебно.

Я теряю терпение.

— Мне нужно поговорить с Витой.

— Да ладно, понял я, понял, — Ник сдается и поднимает руки вверх, потом кивает мне и открывает стеклянную дверь.

Он отходит, пропуская меня вперед.

— Только после вас.

Ден выглядит раздраженным, но я не обращаю на него внимания и просто вхожу в светлое и уютное помещение.

В полном молчании мы проходим несколько коридоров и наконец-то оказываемся у обычной деревянной двери. В доме Виты очень светло, на окнах висят прозрачные занавески и белые жалюзи, повсюду коврики и антикварные сувениры. И тут нет проклятых портретов на стенах, отчего я чувствую такое облегчение, что практически парю в невесомости.

Может, все это время мне просто нужно было сменить обстановку.

Может, Анна права.

Может, после диалога с психиатром я приду в норму.

Я заметила, что Ден и Ник одеваются в одном стиле — на них клетчатые рубашки, джинсы с дырками и кроссовки. При этом Ник печатает что-то в телефоне, а Ден рассматривает пол, как будто оценивает, достаточно ли он чистый. Я берусь за дверную ручку, но Ник кладет руку на мое плечо и останавливает меня.

Я вопросительно смотрю на него.

— Ты не особо разговорчивая, да? — Ден цокает языком и закатывает глаза, но Ник игнорирует его и продолжает: — Если хочешь, могу прокатить тебя на машине.

— Э, тебе есть восемнадцать?

— Уже да, — он подмигивает мне, и я…

Да, я соглашаюсь.

Соглашаюсь, потому что хочу выехать за пределы поселка и осмотреть все окрестные земли, все, что только смогу за сегодняшний день. В поселке нет общественного транспорта, только до города, поэтому у меня пока не было возможности побывать в лесной полосе. И если Ник приглашает, то почему бы не принять его предложение?

Но Ден почему-то выглядит настороженным и недовольным.

— Я поеду с вами, — решительно говорит он, и Ник морщится, с вызовом смотрит на брата.

— Мы поедем одни.

— Знаешь, куда ты можешь засунуть свои чертовы поездки, Ник?

— Туда же, куда ты можешь засунуть свои нравоучения, Ден.

— Напомнить тебе, что случилось с Лизой в прошлом году? — Ден гадко ухмыляется, явно довольный тем, что смог задеть брата за живое.

Ник вздрагивает и внезапно ударяет кулаком по косяку в десяти сантиметрах от моего лица. У меня округляются глаза.

— Ты заколебал со своей Лизой! — рычит Ник, но Ден выглядит совершенно спокойным. — Вы меня все заколебали с этой долбанной беременностью! Я не виноват, ясно тебе?

— Да, конечно, просто кое-кто думает только тем, что у него в штанах.

Я понятия не имею, что происходит, поэтому спешу побыстрее открыть дверь, пока перепалка братьев не разгорелась с новой силой. К счастью, мне удается проскользнуть в комнату, но до ушей все еще доносится ругань Ника и спокойный голос Дена.

Не знаю, что там творится у этих братьев, но у меня своих проблем хватает. Я обдумываю вопросы, которые хочу задать, и прохожу в комнату.

Tres

Раньше я бывала у психиатров только на медицинских осмотрах — наши сеансы проходили за пять минут, мне подписывали необходимые бумаги, задавали общие, ничего не значащие вопросы и отпускали. Около кабинета всегда стояла мама: она покупала в автоматах стаканчики кофе и встречала меня с какой-нибудь булочкой или печенькой. Когда я была помладше, мама приносила леденцы и мятные конфетки, но потом я заявила, что уже выросла из детских вкусностей и хочу чего-то взрослого. Горького кофе, например. И мама покупала один и тот же кофе — ореховый мокко, коричневый, с приторной сладостью и едва ощутимым привкусом миндаля.

Я обожала этот кофе.

Я обожала его в жизни «до» и ненавижу в жизни «после».

Папа говорил, что кофе вредит нашему организму, потому что вызывает привыкание, повышает давление, да и вообще от него лучше отказаться. Но мама была кофеманом всю свою сознательную жизнь — в нашем доме было такое количеством банок с проклятым кофе, что они не помещались ни в шкаф, ни в кухонный гарнитур, ни даже в кладовку, где хранилось всякое барахло, ненужное, но слишком памятное, чтобы просто избавиться от него.

От воспоминаний мне становится больно — это боль, которую нельзя почувствовать, она просто есть. Она где-то в сердце, возможно, где-то в мозге: грызет и грызет каждый день. Я ощущаю боль за грудиной, тотчас в области, где бьется мое сердце: рваный, неровный ритм напоминает тахикардию, но у меня никогда не было тахикардии. Я зажимаю рот рукой и судорожно вздыхаю, а воспоминания, как черви, копошатся в моей голове.

Но обычные черви живут в земле и не высовываются, не причиняют никому боль.

Воспоминания о родителях как паразиты — они разрушают во мне что-то очень важное, и они такие яркие, слишком яркие…

Мне нужно идти дальше.

Мне нужно оставить их, оставить, мне нужно их оставить.

Оставь же.

Только через пять минут, восстановив дыхание и немного успокоившись, я замечаю женщину, которая сидит за широким дубовым столом и внимательно смотрит на меня.

У нее цепкий взгляд, но эта цепкость относится скорее к высшей степени внимательности и, в отличие от неприятного ощущения, которое возникает в обществе Анны, я не чувствую какого-то особенного напряжения. Женщина сидит совершенно спокойно и статично — очевидно, она все это время ждала, когда я приду в норму и приготовлюсь к разговору. Я выдавливаю на своем лице некое подобие улыбки (на деле все это выглядит довольно-таки печально) и неуверенно подхожу к столу.

В этой комнате большие окна, прозрачно-голубые занавески с каким-то замысловатым узором, стенка с пятью маленькими полочками и овальная арка, за которой стоит внушительная плита, не менее внушительный холодильник, кухонный гарнитур и прочая бытовая техника. Кухня-студия, значит. Дизайн ничем не отличается от такого в других помещениях: зеленые обои, на полу плитка с разноцветными квадратиками, изящные люстры под потолком и, что самое главное, ни одного портрета на стенах или хотя бы семейной фотографии. Это уютная и светлая комната для обедов и ужинов, рассчитанная на четыре персоны, потому как за столом четыре стула.

Вита производит впечатление радушной хозяйки, но я вижу, с каким вниманием она наблюдает за каждым моим шагом. У нее русые волосы, подстриженные под каре, челка, зачесанная назад и закрепленная заколочкой, выразительные карие глаза и просто изумительное домашнее платьице с огромными подсолнухами на пышной юбке.

Я чувствую себя небрежной кляксой, которую кто-то случайно оставил на чистом полотне.

Может быть, мне тоже стоило нацепить какую-нибудь юбку? Вита, очевидно, старше моей матери, но выглядит она очень моложаво и я бы с натяжкой дала ей лет тридцать пять. Или даже меньше.

Она встает из-за стола, приглаживает складочки на ярком платье и кивает. У нее на лице расплывается дружелюбная улыбка, такая же светлая и легкая, как все в этом странном, ассиметричном доме. Я хочу улыбнуться в ответ, но у меня не получается, у меня просто не выходит — вместо этого я готова расплакаться, потому что впервые за очень долгое время, впервые с похоронной церемонии я чувствую уют и домашнее тепло.

Я бы отдала все на свете, только бы мне разрешили остаться в этом открытом доме навсегда.

— Здравствуй, Риточка, — Вита спешит ко мне, ее платье развивается плавными волнами. Она выглядит, как маленькое и очень юркое облачко, как кувшинка, качающаяся на поверхности озера.

От Виты веет легкостью, и сама она двигается легко, у неё тихий шаг и добрая улыбка. Я продолжаю безмолвно стоять около стула, а Вита подходит ко мне и заключает в объятия, знакомые и чужие одновременно.

Так меня обнимала мама.

Но Вита не моя мама, поэтому я неловко отстраняюсь и чешу шею в надежде как-то начать разговор. Я не ожидала такого радушного приема, не ожидала, что в этом доме будет так хорошо и приятно.

— Здравствуйте. Я пришла… ну…

— О, не волнуйся, — Вита отодвигает стул и жестом приглашает меня сесть. — Лучше давай выпьем чаю, я недавно купила шалфей!

Я сажусь за стол и жду, когда психиатр нальет мне ароматного чая насыщенного темного цвета. Крепкая заварка, наверное. На столе стоят вазочки с конфетами и печеньями, но я не притрагиваюсь к ним, равно как и не притрагиваюсь к чашке ароматного напитка. Я жду, и время как будто смеется надо мной.

У меня нет времени.

Нужно с чего-то начать, вот только я понятия не имею, какую часть нашего разговора Вита передаст Анне, а какая часть останется исключительно между нами. Я не знаю, можно ли ей доверять, и от этого мне становится тоскливо.

Было время, когда я могла доверять родителям.

Теперь я осталась совершенно одна и могу доверять разве что самой себе.

— Знаешь, мои сыновья доставляют мне слишком много проблем, — начинает Вита ни с того ни с сего, хотя я даже не спрашивала про Ника и Дена.

Я молчу, от горячего чая идет едва заметная струйка дыма, и мое тело напряжено до предела. Я сижу с такой идеальной осанкой, что мама бы просто в обморок упала, если бы увидела мою безукоризненно прямую спину.

— В прошлом году девушка Никиты забеременела, а ей было всего шестнадцать. Разгорелся скандал, бедная девочка едва не покончила с собой. У нее очень строгие родители. Я уже хотела пойти к ним и предложить свою помощь, заставить Ника жениться, в конце концов, но ребенок… — Вита замолкает, в ее глазах я вижу печаль, почти такую же, как и моя.

Это не просто печаль или грусть, какая бывает при плохой погоде или какой-то неудаче.

Это скорбь.

Горечь утраты.

— Что ребенок? — не удерживаюсь я от вопроса.

— Выкидыш. У нее случился выкидыш. Никита расстался с бедняжкой, перевелся в сельскую школу, окончил ее и теперь поступил в университет.

Не знаю, как это возможно, но я чувствую с этой женщиной странное, ничем не объяснимое родство. Я потеряла родителей, потеряла смысл, дом — все, чем жила, все, что удерживало меня в этом мире. Вита потеряла внука или внучку, и она тоже ощущает этот груз, это бремя. Но, в отличие от меня, она не несет его в одиночку — возможно, поэтому я вижу ее улыбку, поэтому она не замкнулась и все еще способна смеяться, радоваться жизни.

Я сжимаю руки в кулаки и кашляю, потому что боюсь позорно расплакаться из-за этой истории. Таких историй, вообще-то, очень много — мама каждый день говорила мне о безопасности, о брошенных в роддомах детишках, о коварных мальчишках, и я всегда спешила уйти от таких деликатных тем.

Люди не осознают своего счастья.

Дети — это, наверное, счастье.

Вита поделилась чем-то очень важным, она как будто раскрыла мне свою тайну, и я чувствую необходимость раскрыться ей в ответ. Она кажется очень общительной и доброй — противоположность холодной, равнодушной Анны.

— Я… еще не думала о детях…

— О, Риточка, тебе еще рано думать о детях, — усмехнувшись, Вита качает головой. — Я родила в девятнадцать, но мне просто повезло с мужем. Не всем так везет.

— Моей маме тоже повезло. Папа был самым лучшим мужем на планете.

— Правда? И с чего ты это взяла? — Вита лукаво улыбается, и я вижу искорку озорства в ее глазах.

— Папа рассказывал, что ему пришлось изрядно потрудиться, прежде чем мама сказала свое «да». Он выложил на асфальте под ее окном слово «люблю» из кучки красных роз.

— О, это так романтично!

— Да, и мама едва не расплакалась, когда поняла, сколько денег он вбухал в этот сюрприз, — я улыбаюсь, воспоминания лавиной врываются в мой разум.

Помню, как папа смеялся и причитал, что мама слишком мелочная. В тот памятный день он набрался для смелости, и в конечном итоге, выложив слово из цветов, уснул прямо посреди всего этого великолепия. Бабульки подумали, что он алкаш, вызывали полицию, и мама рано утром поехала забирать своего принца из участка.

Я даже не замечаю, как рука тянется к чаю, как я беру маленькую кружечку и делаю глоток. Чудесно. Нет сахара, и я наслаждаюсь привкусом душистых трав.

— Они… умерли, — впервые я выговариваю это слово четко, вслух, не самой себе, а кому-то другому.

И я чувствую облегчение.

Все правильно, они умерли. Мне нужно отпустить их.

— Я приехала сюда за ответами, Вита… как ваше отчество?

— Без отчества, Риточка, я тебя умоляю. Мне всего тридцать девять, — Вита берет печеньку, откусывают от нее немного и смотрит на меня. Она все еще улыбается, но глаза у нее серьезные.

Вита готова слушать.

А я наконец-то готова рассказывать.

— У меня есть основания полагать, что смерть моих родителей была… неслучайной, — я прерываюсь, пытаясь сформулировать свою мысль и правильно подобрать слова. — По общеизвестной версии папа убил маму, а потом повесился. Так вот, я считаю, что он ее не убивал. Кто-то это подстроил.

— Хм… — Вита задумчиво грызет печенье и смотрит куда-то в сторону. — Честно говоря, подробности этой ужасной трагедии мало кому известны, но тебе стоит поговорить со своей бабушкой.

О нет.

Поговорить с бабушкой? Стала бы я обращаться за помощью к постороннему человеку, если бы Анна с самого начала просто рассказала все, что знает?

Это безумие.

Что происходит в этом проклятом поселке? Почему люди ведут себя так… странно? Может быть, убийство моих родителей имеет какой-то… иной смысл? Может быть, их убили какие-нибудь психопаты, спрятавшиеся в поселке? Поэтому все молчат?

Версии, одна абсурднее другой, мелькают перед моими глазами, как кадры из фильма. Я пытаюсь остановить свою абсолютно неконтролируемую фантазию, но раз за разом вижу мёртвых родителей, вижу, как кровь стекает по шее мамы, и под моей кожей что-то зудит…

Тиканье часов.

Тик-так.

Но у Виты в доме нет никаких часов.

Я цепляюсь за край, но надоедливое тиканье звучит слишком громко, и оно звучит рядом, как будто часы из дома Анны стоят в двух сантиметрах от моего стула. Я делаю глубокий вдох и заставляю часы заткнуться.

Мне нужно больше времени. Я не могу сойти с ума сейчас, перед психиатром, в этом светлом и красивом доме.

Разумеется, Вита замечает резкую перемену в моем настроении. Кажется, она видит мой страх, и в ее глазах мелькает сочувствие, но я вижу также научный интерес. И я вдруг понимаю, что Вита смотрит на меня, как на своего потенциального пациента, как на психопатку, которая не осознает, что рехнулась, но ей точно нужна помощь.

Мне не нужна помощь.

Я здорова.

Возможно, она скажет мне правду. Она должна сказать мне правду.

— Вы что-то знаете? Пожалуйста, скажите, если что-то знаете! — мой голос надрывается, я почти ору и даже не замечаю этого.

— Риточка, я ничего не знаю. Мне очень жаль, но ты должна понимать: полиция обыскала место происшествия, они сделали все, что могли. Анна поддерживает связь со следователем, который ведет дело твоих родителей. Спроси у нее.

— Я пыталась! — мой голос срывается на крик, я в отчаянии хватаюсь за руку Виты и смотрю ей в глаза, как посмотрел бы на нее утопающий пленник. — Я пыталась у нее спросить, но она не рассказывает! Она очень странно себя ведет. Пожалуйста, помогите мне!

Вита сжимает мою руку, и я вижу, что она открывает рот, я вижу, что она хочет помочь, но ничего не знает. Так же, как и остальные. Слова умирают на ее губах, и она не делает ни единой пытки утешить меня или поддержать.

Есть боль, которую невозможно утолить, и есть раны, которые не заживают с годами, не затягиваются.

Говорят, время лечит. Это неправда. Любая болезнь со временем начнет прогрессировать, если ее вовремя не остановить.

Кошмар. Никто мне не поможет. Мою болезнь невозможно остановить, потому что я даже не уверена, что больна.

Я осталась совсем одна.

— Риточка, я…

— Мне пора домой, — я резко выдергиваю свою руку и поднимаюсь со стула так, что он едва не опрокидывается.

В этом нет смысла — я зря сюда пришла. Отчаяние сжимает мне глотку, я даже дышу через раз, но мне больше некуда вернуться, некуда пойти и негде спрятаться. В этом поселка у меня нет ни одного друга, нет человека, к которому я могла бы обратиться. Либо я докопаюсь до правды сама, либо… мне не хочется продолжать эту логическую цепочку, потому что после второго «либо» в голове мелькает только слово «безумие». Либо правда, либо сумасшествие.

Возможно, в моих видениях, чем бы они ни были, заложен смысл. Возможно, это предупреждение или же призыв к действию, возможно, горечь утраты трансформировалась в нечто материальное. Я до сих пор не могу отпустить своих родителей. Я не могу.

Мне поможет только правда. Я не верю, что папа мог убить маму — они любили друг друга, и мой отец хороший человек. Был хорошим человеком.

Вита тут же вскакивает следом, на ее лице читается беспокойство. Она пытается что-то сказать, но я отворачиваюсь и иду к двери, за которой, возможно, все еще стоят Ник и Ден.

Но мне плевать.

Когда я шла сюда, то надеялась, что мне помогут, что хоть кто-то расскажет о родителях, об убийстве — да обо всем. Не понимаю, с чего я решила, что Вита знает больше, чем другие. Не понимаю, с чего я взяла, что Вита станет моим товарищем и союзником — очевидно, что она не заинтересована в этой истории. Она ничего не знает.

Никто не знает.

Кажется, так сказала Анна. Сначала я думала, что она это делает специально, что она специально пудрит мне мозги, но выходит, это правда. Вряд ли жители поселка поделятся со мной какими-то сведениями, потому что они, очевидно, не в курсе всех подробностей. У меня нет номера следователя, я даже не знаю, кто вообще ведет это дело. Единственным источником информации остается Анна, но она ничего не скажет, как бы я ни просила — вряд ли она вообще станет разговаривать со мной на такие темы.

Так что же мне делать?

Я даже не могу выехать за пределы поселка, потому что не знаю города, у меня нет интернета на телефоне, нет денег. Куда я, семнадцатилетняя девчонка, пойду? В отделение полиции? Я понятия не имею, как там распределяются криминальные дела, не знаю всех тонкостей.

Проклятье.

Мне придется расколоть Анну. Мне придется поговорить с ней.

— Риточка, постой! — Вита хватает меня за плечо, когда я уже открываю дверь, чтобы выйти из кухни-студии. — Попроси Никиту отвезти тебя к заброшенному дому в лесу.

— Заброшенному дому? Зачем?

— Насколько я знаю, именно там случилась эта страшная… трагедия.

На одно краткое мгновение я перестаю дышать.

Неужели она знает?

Но откуда? Почему никто не знает, а Вита вдруг выдает такую информацию?

Если честно, это совсем неважно.

Потому что она знает! Знает, где случилось убийство! Наконец-то! Поддавшись сиюминутному порыву, я обнимаю Виту, наслаждаюсь ненавязчивым запахом ее парфюма. Она обнимает меня в ответ, и мы стоим так несколько долгих минут, а тепло этого дома вливается мне под кожу, заряжая странной энергией. И надежда, хрупкая, как хрусталь, дает мне стимул, облегчает каждый вдох.

Я это сделаю. Я осмотрю место происшествия, я избавлюсь от своих кошмаров.

Я все еще нормальная.

Я не сумасшедшая.

Мы расстаемся с Витой молча, потому что нам не нужны слова: она знает, как я ей благодарна, а я знаю, что она хочет помочь. Искренне хочет помочь. Вита провожает меня до дверей, и я наслаждаюсь секундами, проведенными в этом светлом и уютном доме. Я наслаждаюсь ощущением родства, просторными коридорами и огромными окнами.

Я наслаждаюсь свободой.

У дверей нас ждет Ден. Вид у него мрачный, но он улыбается, когда мы подходим. В его рыжих волосах играют солнечные лучики, он приветливо подмигивает мне и галантно подает руку.

— А где Никита? — с легким беспокойством спрашивает Вита.

— Уехал по делам.

— По каким еще делам, сынок?

— Мама, потом, — коротко бросает Ден, но я слишком счастлива и рада, поэтому не обращаю внимания на напряженность, мгновенно заполнившую воздух.

Меня это не касается. Я просто хочу осмотреть место происшествия и успокоить свою фантазию. Больше мне ничего не нужно.

— Ник сказал, что прокатит меня на машине, — напоминаю я Дену, и он растерянно улыбается, как будто уже забыл об этом разговоре. — Он сможет это сделать?

— Я думаю… да, но чуть позже. Вечером. Мы заедем за тобой…

— Не надо! — слишком резко прерываю я Дена, и Вита удивленно смотрит на меня. Я спешу пояснить: — Я люблю гулять, стараюсь больше времени проводить на улице. Это как… э… терапия. Лучше заберите меня из «Медвежонка».

— М… как скажешь, — Ден натянуто улыбается и открывает дверь, а мысленно он уже, очевидно, не здесь.

Я снова обнимаю Виту, благодарю ее, после чего, обменявшись с Деном неловким рукопожатием, выхожу из ассиметричного дома и иду к кафе.

Возможно, я смогу справиться со своим горем, когда взгляну на это проклятое дерево, когда осмотрю место происшествия и отпущу своих родителей. Отпущу счастливые вспоминания, отпущу их образы и свободно вздохну.

Наверное, Анна все-таки была права.

От разговора с Витой мне действительно стало легче.