Шёпот сердца

Глава 1

Первое, что пронзило моё сознание — терпкий, пряный запах сухих трав. Он висел в воздухе, густой и навязчивый. Я резко распахнула глаза, и увидела над собой незнакомый потолок с тёмными балками, по которым плясали тревожные тени.

Осторожно, с тихим стоном, я приподнялась на локтях. Комната была чужая, тихая, пропитанная запахами камфоры и старого дерева. Белые простыни, строгая железная кровать, сундук в углу — всё это напоминало лазарет или скудную больничную келью. Тишину нарушало лишь тихое потрескивание поленьев в камине — звук, который почему-то успокаивал, напоминая, что мир вокруг всё ещё жив. Комнату освещали неровные отблески пламени и два одиноких язычка свечей, чей свет боролся с мраком, теряющимся в углах.

Каждое движение давалось с трудом, будто тело было налито свинцом. Я спустила ноги с кровати, и холод деревянного пола пробрал до мурашек. На мне была чужая сорочка — длинная, грубоватая, белого цвета. Такой я никогда не носила... А что я носила? Что я вообще помню?

Я напрягла память, пытаясь ухватить хоть что-то — имя, лицо, место. Ничего. Только пугающая, звенящая пустота, будто кто-то взял и аккуратно вынул всё содержимое, оставив лишь холодные, гладкие стенки сознания.

Опираясь на спинку кровати, я подошла к окну, надеясь найти хоть какую-то примету во тьме. Но за стеклом царила непроглядная, густая чернота, будто мир за стенами этого дома перестал существовать. Это была тьма не перед рассветом, а настоящая, глубокая ночь, всепоглощающая и безнадёжная.

Желая почувствовать хоть какую-то реальность, я стала осматривать комнату. И нашла. Большое зеркало в темной раме, затянутое легкой дымкой времени. В нём отразилась девушка.

Незнакомка.

Смотрела на меня миловидная, но изможденная девушка с растрёпанными волосами цвета тёплого мёда. Её — мои? — глаза ярко-зелёные, как лесные озёра в солнечный день, казались огромными на бледном лице. Пухлые губы, вздёрнутый носик, правильные черты... Она была красива. Но это была не я. Каждая клеточка моего существа, лишённого памяти, кричала об этом. Это чужое лицо. Чужое отражение.

«Кто я?» — беззвучно прошептали мои губы. «Что со мной случилось?»

В отчаянии я провела пальцами по волосам, и под ними нащупала на шее тонкую цепь. Кулон. Серебряный, изящный, холодный. Он будто пульсировал едва уловимым теплом, храня в своих изгибах какую-то тайну. Ключ? Или просто украшение? Ум отказывался понимать.

Голова заныла от бесплодных попыток думать. Я, пошатываясь, вернулась к кровати и укрылась одеялом, пытаясь сосредоточиться на чём-то простом. На ощущении грубой ткани, на запахе дыма... Но память молчала, и от этого бессилия внутри закипала ярость.

— Проклятье! — сорвалось с губ хриплым, сдавленным шёпотом, который тут же перерос в крик. — Где же я?!

— Вы в особняке господина Майкла Мирэя, — прозвучал спокойный, низкий женский голос у двери.

В комнату вошла женщина. Средних лет, в белом холщовом халате, с добрым, уставшим лицом, испещрённым лучиками морщин. Из-под простой шапочки выбивались пряди седых волос. В её взгляде не было ни страха, ни вражды — лишь тихая усталость и глубокая, профессиональная жалость.

— Рада, что вы пришли в себя, — сказала она, и её улыбка сделала лицо мягче.

— Кто... кто такой господин Майкл Мирэй? — спросила я осторожно, сжимая в кулаках край одеяла. Как вести себя? Что от меня ждут?

Женщина слегка приподняла брови.

— Вы серьезно не знаете?

— Я... я ничего не помню, — призналась я, опуская глаза. Стыдно было говорить это вслух. — Абсолютно ничего. Даже своего имени.

Лекарь (а в её облике и манерах безошибочно читалась профессия) задумалась на мгновение, а потом её взгляд стал каким-то проницательным, почти философским.

— Тогда вам открылся удивительный шанс, дитя моё. Не каждому дано начать всё с чистого листа. А вы можете. Вы можете выбрать себе любое имя и построить жизнь заново. Правда, звучит заманчиво?

Она подошла к простому деревянному столу, где стояли склянки и пучки сушёных растений. Ловкими, привычными движениями она начала смешивать травы в глиняном стакане.

— Меня зовут Беатрис. Я лекарь в доме господина Мирэя. Уже двадцать лет служу здесь, — она говорила ровно, наливая в стакан воды. Настойка потемнела. — Это придаст вам сил. Выпейте до дна. Я выхаживала вас всё это время, и уж точно не для того, чтобы сейчас вас травить.

Она протянула мне стакан. Я взяла его дрожащими руками. Горьковатый, травяной запах щекотал ноздри.

— Элена, — вдруг вырвалось у меня само собой, будто это имя дремало где-то на самом дне пустой памяти и только сейчас всплыло, как щепка.

— Отлично, — кивнула Беатрис, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Значит, с именем вы определились. Это уже начало.

Я залпом выпила тёплую, терпкую жидкость, морщась от вкуса полыни и чего-то ещё, цветочного.

— Не знаю, моё ли это имя... Оно просто пришло в голову, — пробормотала я, возвращая стакан.

— Пусть пока будет вашим, — мягко сказала Беатрис. — Потом разберёмся.

— Беатрис, — голос мой дрогнул. — Как я здесь оказалась?

— Могу я присесть?

— Да, конечно, — я подвинулась, давая ей место.

— Раз вы готовы слушать, я готова рассказать...

Беатрис удобно устроилась на краю постели, и скрип пружин прозвучал в тишине громче, чем следовало.

– Господин Мирэй обнаружил вас на краю лесной дороги, когда возвращался верхом поздним вечером, – начала она, и её голос, тихий и ровный, был похож на журчание ручья. Она внимательно следила за моим лицом, будто боялась, что резкое слово может разбить хрупкое стекло моего сознания. – Вы были почти без чувств, промерзшие насквозь. Он завернул вас в свой кафтан и привёз сюда. Я занялась вашим здоровьем. Вы были без сознания, сильно переохлаждены, но, к счастью, целы. Ссадины и синяки — пустяки, не угрожающие жизни.

– Спасибо вам, – прошептала я, и слова показались непростительно малыми для такой заботы. В голове кружилась карусель вопросов. – Всё это… так загадочно. Что будет со мной дальше?

– Решение о вашей судьбе ещё не принято. Завтра я сообщу господину, что вы пришли в себя. Думаю, он пожелает увидеть вас и побеседовать, – Беатрис мягко улыбнулась, и морщинки у глаз сложились в лучики. – А сегодня вам нужно одно — сон. Каким бы ни был его вердикт, силы понадобятся любые. – Она накрыла своей тёплой, сухой ладонью мою холодную руку, и это простое прикосновение стало якорем в море неопределённости.

– Каков он? Господин Мирэй? – вопрос вырвался, едва я осмелилась вдохнуть.

– Не тревожьтесь прежде времени. Он человек хороший, – она на мгновение задержалась на слове «человек», вкладывая в него некий скрытый вес. – Сильный. Могущественный. Светлый маг и глава инквизиторского суда. Рассудительный, не подвластный сиюминутным порывам. Его решения всегда обдуманны. Вам ничто не угрожает под этой крышей.

– Инквизиция? Маг? – я застыла, будто её слова были заклинанием, превратившим воздух вокруг в лёд. Магия? Это же сказки, детские выдумки! Или… или нет?

– Милая, – в голосе Беатрис прозвучала лёгкая, почти материнская жалость, – словно вы с луны к нам свалились. Неужели даже память о магии стёрта?

– Нет… – я бессильно покачала головой, и мир вокруг будто потерял последние знакомые очертания.

– Если господин сочтёт возможным оставить вас здесь, мы обязательно займёмся вашей памятью. Вам предстоит узнать столь многое о нашем мире – прекрасном и полном тайн. Но это всё потом. А сейчас – сон.

– Вы, наверное, правы, – покорно согласилась я, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость.

– Тогда спокойной ночи. Постарайтесь не думать о завтра. Решайте проблемы по мере их поступления, – её совет прозвучал как мудрость, выстраданная годами. – Если вы сейчас изведёте себя тревогой, не выспитесь, и завтра будете разбиты. А это никому не нужно.

– Спасибо вам, Беатрис. И вам добрых снов, – искренне выдохнула я.

Она ещё раз улыбнулась, и её уход оставил после себя звенящую тишину.

Но как можно спать, когда только что узнал, что законы твоего мира рассыпались в прах? Что магия — не метафора, а самая что ни на есть реальность?

Сон бежал от меня, как дикий зверь. Я вновь осмотрела комнату — голые стены, скромная мебель, ничего, что могло бы дать ответ. Откуда я знаю язык? Названия предметов? Я могу думать, строить фразы, но моё прошлое — белое пятно. Сколько мне лет? Где мой дом? Кто меня ждёт?

Пустота, гуляющая эхом в черепной коробке.

Свеча на столе догорела почти до основания, её пламя захлёбывалось в омуте расплавленного воска, когда тяжёлые веки наконец сомкнулись. Одеяло, казавшееся прежде грубым, теперь обняло меня тёплой, безопасной тяжестью. В голове проплывали смутные, бесформенные образы — вспышки цвета, обрывки звуков. Было ли это эхом прошлого? Или игрой уставшего, воспалённого воображения? Различить ничего не удавалось.

***

Утро пришло слишком рано. Меня разбудили шаги и тихий скрип двери.

– Элена, доброе утро. Как ваше самочувствие? – голос Беатрис прозвучал бодро, но в её взгляде читалась профессиональная оценивающая внимательность.

С огромным усилием я разлепила веки, которые казались налитыми свинцом.

– Спасибо, вроде цела, – мой голос был хриплым от бессонницы. – Вот только сон… он будто совсем меня забыл. – Скрывать было бессмысленно — синяки под глазами и восковая бледность говорили сами за себя.

– Боюсь, нежиться в постели вам не придётся. Господин Мирэй уже извещён о вашем пробуждении. Он ожидает вас после того, как вы приведёте себя в порядок, – сообщила Беатрис, и её слова упали в желудок холодным камнем.

– Что ж, скоро узнаю свою судьбу, – попыталась я сказать бодро, но получилось лишь горько и устало.

– Ночь без сна, конечно, на лице написана, – она прищурилась, изучая меня. – Синева под глазами, нет свежести… О, простите, дитя, я не в упрёк! – она спохватилась, увидев, как я невольно отвожу взгляд. – Я просто думаю, как нам это исправить. Господину следует предстать в лучшем виде.

– Всё в порядке, я и сама знаю, что выгляжу не лучшим образом, – я сгорбилась под одеялом. – А чувствую себя и того хуже. Не поспать — полбеды. Страшно думать, что было *до* того, как я оказалась на той дороге…

– А как вы думаете, почему не спалось? – её вопрос прозвучал вдруг слишком заинтересованно. Была ли это простая беседа или очередная проверка на вменяемость?

– Я очнулась в незнакомом месте, без памяти, а потом узнала, что инквизиция и магия — это не из книг, а моя новая реальность, – я сжала виски пальцами. – Думаю, на моём месте и не такие бы истерики закатывали. Пока что я держусь.

– Мыслите ясно и логично, – кивнула Беатрис, и в её взгляде мелькнуло удовлетворение. – Это хорошо. А теперь позвольте осмотреть вас?

С её разрешения я покорно подчинилась осмотру. Лёгкие постукивания неврологическим молоточком, проверка реакции зрачков на свет, десяток других манипуляций — её движения были быстрыми и точными.

– Вижу лишь нервное истощение и усталость, что, впрочем, естественно, – заключила она. – Сейчас к вам зайдёт служанка, поможет собраться. Она же проводит вас к господину Мирэю. Удачи, Элена.

– Большое спасибо, – прошептала я, и от её слов сердце начало биться с бешеной частотой, словно птица, бьющаяся о клетку.

Дверь закрылась, и я осталась одна. Одна — с мелкой, предательской дрожью в коленях и холодным комом страха в груди. Предвкушение встречи с тем, кто держал мою судьбу в своих руках, смешалось с животным ужасом перед неизвестностью. Я закрыла глаза, пытаясь собрать в кулак остатки сил, которых, казалось, уже не осталось вовсе.

Примерно через десять минут дверь снова приоткрылась. Вошла девушка с подносом в руках — лёгкая, почти бесшумная, как тень.

– Доброе утро. Меня зовут Ким, — сказала она, и в её голосе прозвучала смесь любопытства и подобострастия. Она поставила поднос на стол. — Я принесла ваш завтрак. Приятного аппетита.

Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы.

– Доброе утро, Ким. Спасибо. Меня… зовут Элена, — представилась я, опустив уточнение о том, что это имя — лишь временный островок в море забвения.

– После завтрака я помогу вам принять ванну, привести себя в порядок и провожу к господину Мирэю, — она говорила искренне, но с лёгкой застенчивостью, будто боялась сказать лишнее. — Он уже будет ожидать. Времени у нас немного, поэтому, пожалуйста, приступайте. А я пока подготовлю всё для омовения.

Пока она говорила, я тоже разглядывала её. Девушка не была красавицей, но и дурнушкой назвать её язык не поворачивался. Миловидное лицо, русые волосы, собранные в тугую, идеальную косу. Её наряд заставил меня внутренне удивиться: короткое чёрное платье, обтягивающее фигуру, и туфельки на небольшом каблучке. Как в таком можно работать? Одно неловкое движение…

Ким поклонилась, напомнив, что господин не любит, когда его заставляют ждать, и вышла. Я подошла к столу. На тарелке дымилась простая, но сытная еда: яичница с ломтиком бекона и кусок свежего хлеба. Я съела всё автоматически, почти не чувствуя вкуса — комок нервного напряжения в горле мешал всему.

Вскоре Ким вернулась и провела меня в небольшую, но чистую купальню, где уже ждала наполненная ванна. Я опустилась в тёплую воду, и тело с благодарностью отозвалось на тепло. На мгновение я даже зажмурилась, позволяя себе эту крошечную слабость.

Боковым зрением я заметила, как Ким намыливает большую мочалку, явно собираясь помочь мне.

– Это лишнее, я прекрасно справлюсь сама, — поспешила я сказать, протягивая руку за мочалкой.

Девушка замешкалась, на её лице мелькнуло недоумение, но она покорно отдала её.

– А волосы? — спросила она, озадаченно.

– С волосами тоже справлюсь. У вас, наверное, и так дел немало, — добавила я, и она округлила свои серо-зелёные глаза, но не стала настаивать.

– Хорошо. Тогда я пока подготовлю вам одежду, — ещё раз поклонилась она и скрылась за дверью.

Я глубоко вздохнула и принялась намыливать кожу. Под слоем пены проступили синяки — уже жёлто-зелёные, заживающие, но всё ещё многочисленные. Карта какого-то дикого путешествия, о котором я не помнила ни единой вехи. Царапины и ссадины почти затянулись, лишь розоватые полосы напоминали о них.

С длинными, густыми волосами пришлось повозиться дольше, но я управилась.

Я уже стояла на полу, закутанная в одно большое мягкое полотенце, а другим пыталась собрать мокрые пряди, когда вернулась Ким с одеждой в руках.

– Платье должно сидеть идеально, а обувь подберём, — уверенно заявила она и принялась помогать мне одеваться.

Платье оказалось удивительно приятным на ощупь — чёрное, лаконичное, облегающее, но не стесняющее движений. Единственное, о чём приходилось помнить — его длина. Туфли на невысоком каблучке подошли с первого раза.

– Теперь волосы. Господин любит, когда у девушек волосы убраны, — Ким усадила меня на стул и принялась ловко и быстро расчёсывать мою ещё влажную шевелюру. Спорить не имело смысла — сама я с такой гущей бы не справилась.

Тишина в комнате стала звенящей. Чтобы разрядить её, я спросила:

– Как давно вы здесь, Ким?

– Около трёх лет, — её голос прозвучал ровно, но где-то в глубине, на самой грани слышимости, дрогнул. — Господин выкупил меня на невольничьем рынке и определил в домработницы.

Я замерла. Невольничий рынок. Слова, пахнущие пеплом, железом и древней жестокостью.

– Как вы… там оказались? — выдохнула я, не в силах скрыть ужас.

– Меня похитили и привезли сюда. Я из соседнего государства… теперь враждебного, — в её голосе прозвучала сдавленная, давно приглушённая тоска.

– И нельзя вернуться? — не могла поверить я.

– Теперь я собственность господина Мирэя. Меня может выкупить только другой господин, и то с его согласия, — её ответ был отработанным, как молитва, лишённым всякой надежды.

У меня сжалось сердце.

– Такое… бывает?

– Недавно один знатный господин забрал отсюда служанку с согласия нашего хозяина. Чем это для неё кончилось… мне неизвестно, — Ким резко оборвала себя, будто переступила через невидимую черту. — Вы очень красивы. Надеюсь, господин будет милостив, и ваша судьба сложится счастливо.

Она мастерски сменила тему, и я не стала настаивать. Возможно, ей запрещено об этом говорить. А возможно — слишком больно.

– Позвольте дать вам совет, — её голос стал тише, почти шёпотом, пока её пальцы заплетали мои волосы в сложную, но аккуратную косу. — Когда войдёте, опустите глаза. Отвечайте на вопросы чётко, только по сути. Не перечьте. Не задавайте вопросов. И… ни в коем случае не пытайтесь его обмануть. Господин Мирэй — могущественный маг. Он чувствует ложь мгновенно.

Её слова обожгли меня холодом, более пронзительным, чем вода из колодца.

– Спасибо вам, — искренне прошептала я. — Это бесценно. Как вы думаете… что меня ждёт?

Ким на мгновение задумалась, её пальцы замерли в моих волосах.

– Не знаю. Но скоро вы всё узнаете сами. Вы готовы?

– У меня колени подкашиваются, — честно призналась я, и мои руки сами собой сжали складки платья.

Девушка, стоящая за моей спиной, понимающе улыбнулась — улыбкой, в которой была грусть, участие и тень какой-то своей, давно похороненной тревоги.

Когда причёска была готова, Ким провела меня по длинным, прохладным коридорам особняка. Наши шаги отдавались глухим эхом по каменным плитам. Наконец мы остановились у высоких двустворчатых дверей из тёмного дерева.

Глава 2

Пока Ким вела меня по длинным, прохладным коридорам, навстречу попалась ещё одна служанка. Высокая, статная, с высоко поднятым подбородком. Её взгляд, скользнувший по мне, был откровенно брезгливым и оценивающим. Она криво усмехнулась — улыбкой, полной непонятного мне превосходства и какой-то колкой осведомлённости. От этой встречи остался один неприятный, липкий осадок, будто она знала нечто, обрекающее меня на неудачу.

– Напоминаю, господина зовут Майкл Мирэй. Удачи, – тихо, но чётко произнесла Ким, останавливаясь у массивных дверей. Она постучала, приоткрыла тяжёлое полотно дуба и… легонько подтолкнула меня внутрь. Я не успела опомниться, как дверь с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, отсекая путь к отступлению.

Одиночество накрыло меня с головой, холодное и тошнотворное. Сделав несколько неуверенных шагов вглубь просторного кабинета, я приблизилась к огромному столу из тёмного дерева, за которым сидел Он.

– Доброе утро, господин Мирэй. Спасибо, что спасли мою жизнь и приютили, – мой голос прозвучал тонко и предательски дрожал, заплетаясь на каждом слове.

Мужчина медленно оторвался от развёрнутого свитка, который изучал с убийственной сосредоточенностью. Казалось, он лишь сейчас заметил моё присутствие, и это осознание заставило меня внутренне сжаться. Мне отчаянно хотелось осмотреться, разглядеть обстановку, но, помня наказы Ким, я опустила глаза, уставившись в узор паркета, и замерла, боясь сделать лишний вдох.

Успела лишь мельком отметить его внешность. На вид — около тридцати. Светлые, почти пепельные волосы непослушными прядями падали на высокий лоб. Черты лица — чёткие, аристократичные, будто высеченные из мрамора. И глаза… Ярко-голубые, холодные, как два осколка зимнего льда. Они контрастировали со светлой кожей и казались неживыми. Даже сидя, он ощущался высоким и мощным, широкие плечи говорили о скрытой силе.

Был ли он красив? Безусловно. Но эта красота пугала, как красота хищной, идеально отточенной машины. От него исходила тихая, давящая аура, от которой воздух в комнате становился гуще.

Он молча, с неспешным, почти лабораторным любопытством окинул меня взглядом. Под этим взором я почувствовала себя абсолютно обнажённой, словно он видел не только платье, но и кожу под ним, а под ней — трепещущий от страха комок нервов. Было невыносимо неловко и унизительно.

– Много болтаешь, – произнёс он наконец. Голос был негромким, ровным, но от него по спине побежали ледяные мурашки. В нём не было ни гнева, ни раздражения — лишь констатация факта, и от этого становилось в сто раз страшнее. Как могут два коротких слова вселить такой первобытный, дикий ужас? Я опешила и в невольном порыве подняла глаза.

Наши взгляды встретились. Его ледяные голубые глубины, казалось, пронзили меня насквозь, вывернули душу наизнанку. Именно тогда я на физическом уровне ощутила ту странную, тяжёлую ауру, исходящую от него. Магию… Не красивые вспышки света из сказок, а это — плотное, властное поле, подавляющее волю.

Я резко опустила взгляд, сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышно в тишине кабинета. Майкл Мирэй тихо усмехнулся — сухой, беззвучный звук.

– Так-то лучше, – сказал он, и я почувствовала, как начинаю дрожать. Страх сжимал горло, пытаясь затмить сознание. Если его спокойный голос действовал так, я боялась даже представить, каков он в гневе.

– Как зовут тебя, девочка? – он сложил руки перед собой, продолжая изучать меня тем же неспешным, пронизывающим взглядом.

– Элена… Наверное… – выдохнула я, и моё «наверное» повисло в воздухе жалкой, не убедительной нотой.

– «Наверное»? – в его голосе впервые прозвучало искреннее, хотя и холодное, удивление. – Ты не знаешь, как тебя зовут?

– Я не помню, – призналась я, решив не выдумывать. Советы Ким звенели в ушах: он почувствует ложь.

– Интересно. А что ты помнишь? – его вопрос повис в тишине.

Я украдкой взглянула на него и снова уткнулась в пол.

– Ничего. В голове — пустота. Я понимаю язык, могу говорить, но… это всё. Как будто всё стёрли.

– Любопытно, – протянул он. – Получается, ты — чистый лист. Ни прошлого, ни имени.

Воцарилась тишина, такая густая, что в ушах начал звенеть собственный пульс. Я затаила дыхание, ожидая приговора. Он не спешил, давая мне прочувствовать каждую секунду этого мучительного ожидания.

– Знаешь, недавно у меня выкупили одну служанку, – наконец заговорил Майкл, его голос снова стал деловым и отстранённым. – Девочки вдвоём не справляются. Тебя устроило бы её место?

Надежда, острая и болезненная, кольнула меня в грудь.

– Да! Мне некуда идти. За порогом вашего дома я пропаду, – ответила я почти без паузы, хватая этот соломинку.

– Хорошо. Память, возможно, вернётся. Будешь выполнять обязанности ушедшей: убирать гостевые комнаты и помогать смотрительнице поместья. Тебе отдадут её комнату, – я не смогла сдержать робкой улыбки облегчения, но он мгновенно её пресёк ледяным взглядом. – Но учти: бездарей и лентяев я не кормлю. Работа должна быть усердной и качественной.

– Спасибо! Я понимаю! – во мне что-то ёкнуло от радости. Крыша над головой! Своя комната! Еда, безопасность… Это было больше, чем я могла надеяться.

– Если замечу халтуру, – его голос понизился, став тише и оттого ещё опаснее, – моментально отправлю на невольничий рынок. Я не даю второго шанса.

Угроза прозвучала настолько спокойно и уверенно, что в неё невозможно было не поверить. Горло снова пересохло.

– Я всё поняла.

– Раз всё решено, отправляйся сейчас к смотрительнице, Юджине. Она должна быть в обеденном зале. Объяснит обязанности, покажет всё. По всем вопросам — к ней. Если вопросов нет, ты свободна.

– Спасибо, – прошептала я, пятясь к двери, не решаясь повернуться к нему спиной.

Выйдя в коридор и прислонившись к прохладной стене, я закрыла глаза, пытаясь перевести дух. Исход оказался в разы лучше самых смелых ожиданий: кров, пища, работа. Но радость была горькой, отравленной холодом его взгляда и чёткой, как лезвие, угрозой. Невольничий рынок. Эти слова теперь висели над моей новой жизнью, как дамоклов меч. Я буду стараться. Я должна буду стараться так, как никогда прежде. Потому что цена ошибки стала для меня вдруг абсолютно конкретной и ужасающе близкой.

– Как всё прошло? – Ким, дежурившая у двери, мгновенно схватила меня за руку и потащила прочь от кабинета, в сторону лестницы.

– Оставил, – прохрипела я, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая все время разговора, теперь вырывается наружу. Дикий, животный страх, поселившийся в костях, пока никуда не ушёл. Попыталась сглотнуть, но горло было абсолютно сухим, болезненно сжатым. От этого осознания паника накатила с новой силой. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но Ким всё уже поняла без слов. Её хватка стала увереннее, и она, почти не скрывая спешки, повела меня вниз.

Я не пыталась разглядывать коридоры или запоминать путь, просто доверилась её уверенным шагам, чувствуя, как каменные стены сменяются более тёплым, наполненным светом пространством.

Мы оказались в обеденном зале. Он поразил меня с первого взгляда. Огромные, почти от пола до потолка, окна заливали помещение ласковым дневным светом. Повсюду — в кадках, на столиках, в подвесных корзинах — буйствовала зелень: папоротники, плющи, нежные цветущие растения. Воздух был свеж и лёгок. Всё здесь, от светлых стен до изящной мебели из светлого дерева, дышало теплом, уютом и гармонией. На миг в душе ёкнула зависть и грусть: вот бы и мне можно было просто сидеть здесь, наслаждаясь покоем... Но я была прислугой. Вряд ли нам позволено такое.

Я так увлеклась созерцанием этой неожиданной красоты, что не сразу заметила женщину, которая с трогательной заботой поправляла листья у большого фикуса. Она обернулась на наш приход, и её внимательный, спокойный взгляд долго изучал меня.

– Юджина, это Элена, – представила меня Ким, слегка подталкивая вперёд.

– Добро пожаловать, Элена, – голос женщины прозвучал низко, бархатисто и неожиданно дружелюбно. – Рада, что ты поправилась и пришла в себя.

Я попыталась ответить, но вместо слов издала лишь сухой, хриплый звук и закашлялась, схватившись за горло.

– Ой, точно! – всплеснула руками Ким и бросилась к большому хрустальному графину на столе. – Совсем забыла! Держи!

Она протянула мне прохладный бокал. Я схватила его обеими дрожащими руками и сделала несколько жадных, больших глотков. Вода, сначала обжигающе-холодная и болезненная для пересохшего горла, быстро принесла блаженное облегчение, смывая ком страха.

– Спасибо, – смогла я наконец выдохнуть уже более внятно и, опустошив бокал, глубоко вздохнула. Напряжение начало медленно, словно отливая, отпускать плечи и спину.

– Как я понимаю, господин Мирэй решил оставить Элену в нашем доме? – немного выждав, спросила Юджина, не отводя от меня своего проницательного, но незлого взгляда.

– Совершенно верно. Он направил меня к вам, – кивнула я, невольно глядя на свои всё ещё мелко дрожащие пальцы.

Юджина была женщиной в возрасте, но возраст этот был отмечен не увяданием, а благородной умудрённостью. Она была ухожена безупречно: седые волосы убраны в элегантную, но строгую причёску, платье из добротной ткани простого кроя сидело на ней с достоинством графини. Лишь отсутствие каких-либо украшений, кроме скромного серебряного крестика на шее, указывало на её положение. В ней чувствовалась не служанка, а управляющая, хранительница очага.

– Не волнуйся, тремор скоро пройдёт, – мягко сказала она, и в уголках её глаз собрались лучики тёплых морщинок. – А в целом — молодец. Стойко выдержала. После моей первой встречи с господином я полдня не могла связать двух слов, – призналась она с лёгкой, понимающей улыбкой.

– А я упала в обморок прямо в дверях, – мрачно, но без злобы добавила Ким, а затем вдруг засияла улыбкой. – Но ты держалась! Самое страшное позади!

– Действительно, первая встреча — всегда испытание, – кивнула Юджина, возвращаясь к деловому тону. – Итак, что именно предложил тебе господин, Элена?

– Он сказал, что недавно… освободилось место одной служанки, и я могу его занять. Объяснить мои обязанности и показать всё должно вы, – говорила я, и с каждым словом становилось легче. От Юджины веяло такой спокойной, материнской надёжностью, что говорить с ней было легко и безопасно.

– Чудесно! – Ким захлопала в ладоши и сделала маленький прыжок на месте. – Теперь нас снова трое! Я уже устала от вечных колкостей и придирок Синтии в одиночку.

Я удивлённо подняла брови. Юджина лишь слегка покачала головой, бросив Ким взгляд, полный мягкого укора, и вздохнула.

– Это мы обсудим потом, Ким. А сейчас — по делам, – она мягко, но недвусмысленно дала понять, что болтовне конец. – Элене нужно освоиться.

– Увидимся позже! – Ким весело помахала мне рукой и выпорхнула из зала.

Когда её шаги затихли, Юджина повернулась ко мне, и её выражение стало сосредоточенным и деловым.

– Теперь, моя дорогая, введём тебя в курс дела. Особняк Мирэя огромен, и наш долг — поддерживать в нём безупречный порядок. Вместе с тобой домработниц теперь снова три. Каждая отвечает за свои территории, которые должны сиять каждый день, без исключений. Даже если комната пустует годами, завтра в неё может въехать важнейший гость — и она должна быть готова.

Мы вышли из зала и направились к главной лестнице. И вот тогда я её действительно увидела. Когда Ким тащила меня, я была слепа от страха. Теперь же я замерла, поражённая. Лестница была не просто лестницей — она была произведением искусства. Широкая, пологая, из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, она вела с первого этажа на второй единым, величественным маршем. А на втором этаже расходилась двумя изящными дугами в разные крылья, чтобы на третьем снова встретиться, образуя воздушную галерею. Игра линий, света и тени завораживала.

– Почему я так акцентирую внимание на комнатах? – голос Юджины вернул меня к действительности. – Потому что в твоём ведении их будет четыре. Ежедневно: вытряхивать ковры, протирать всю пыль, мыть полы и проверять постельное бельё. Реже, по графику: мытьё окон и более глубокая уборка. Для гостей и для самого господина мы должны быть тенью, невидимкой. Если в комнате находятся люди, ты можешь войти только если тебя позвали, и только для конкретного дела — убрать разлитое вино или собрать осколки. Это железное правило. Понятно?

– Да, Юджина, совершенно понятно, – ответила я твёрдо, стараясь впитать каждое слово.

– Отлично. С одеждой, как вижу, тебя уже обеспечили, это упрощает дело. Вечером тебя проводят в твою комнату. А сейчас — за работу.

Мы поднялись по той самой прекрасной лестнице на третий этаж. Юджина открыла первую неприметную дверь справа. Внутри была просторная кладовая, аккуратно заставленная полками. На них в идеальном порядке стояли вёдра, тряпки из мягкой ткани, щётки, банки с полиролями и флаконы с чистящими снадобьями, от которых пахло травами и уксусом.

– Здесь наш арсенал, – сказала Юджина, обводя помещение рукой. – Всё, что может понадобиться для уборки, ты найдёшь здесь. И так же, как и комнаты, это помещение должно содержаться в абсолютной чистоте. Порядок в инструментах — порядок в работе. Всё ясно?

Я встретила её твёрдый, проверяющий взгляд и уверенно кивнула, чувствуя, как последние остатки страха сменяются сосредоточенной решимостью.

– Тогда, Элена, – Юджина улыбнулась, и в этой улыбке было напутствие и доля тепла, – давай приступим. Покажу тебе твои комнаты.

Я послушно вошла в кладовую. Комната оказалась больше, чем казалась со стороны. На аккуратных полочках, выстроенных вдоль стен, царил идеальный порядок. Вёдра и тазы сверкали чистотой, тряпки были аккуратно свернуты, а на отдельных полках стояли флаконы и банки с различными снадобьями — одни пахли резким уксусом, другие — горьковатыми травами. Здесь действительно было всё, что могло понадобиться.

Набрав чистой воды в ведро и выбрав несколько мягких тряпок и щётку, я вышла в коридор к ожидавшей Юджине. Женщина окинула мой выбор беглым, но оценивающим взглядом, и в уголках её губ дрогнула едва заметная, одобрительная улыбка.

– Теперь на второй этаж, в правое крыло, – сказала она, направляясь к лестнице. – Там расположены четыре гостевые комнаты и… спальня господина Мирэя. Твои — это крайние. Центральная принадлежит хозяину. Пока что тебе там делать нечего, вход туда для тебя закрыт.

Мы спустились на один пролёт. Меня пронзил холодок, когда мы прошли мимо массивной, тёмной двери в центре стены.

– Я поняла, – кивнула я, стараясь звучать уверенно. – А кто убирается у него? – спросила я скорее из любопытства, чем из какого-либо желания. Чтобы выжить здесь, нужно понимать расстановку сил.

– Синтия, – ответила Юджина, и её обычно спокойный голос окрасился лёгкой, едва уловимой усталостью. – Она долго добивалась этой привилегии. Так что даже не думай туда соваться.

Меня передёрнуло. «Привилегия»? Добровольно проводить время в логове этого человека? Несколько минут в его кабинете хватило, чтобы я поклялась себе избегать его любыми способами. Мысль о том, чтобы прибираться в его личном пространстве, вызывала леденящий ужас.

– Нет, вы меня не так поняли, я вовсе не горю желанием… – я резко прикусила губу, поняв, что могу сказать лишнее.

– Это мудро, – Юджина остановилась и посмотрела на меня прямо. В её взгляде не было гнева, только серьёзное предостережение. – Следи за словами, девочка. Одно неосторожное слово здесь может стоить дорого. Очень дорого.

Я потупила взгляд, внезапно почувствовав себя маленькой и глупой. Испортить отношения со смотрительницей в первый же день было бы верхом идиотизма.

– Простите, – тихо сказала я, надеясь закрыть тему.

– Ладно, – смягчилась она. – Давай работать. В каждой комнате: вытереть пыль со всех поверхностей, вымыть пол. Если будут гости, добавится смена белья и полотенец. Всё грязное относишь в прачечную — она в отдельном здании рядом. Понятно?

Я покорно кивнула. Парадокс: мир, где существует магия, где свечи горят вечно, а люди вселяют страх одним взглядом, всё равно держится на вёдрах с водой и тряпках. Почему бы просто не щёлкнуть пальцами?

– Можешь начинать. У меня своих дел хватает, но вечером я зайду с проверкой, – Юджина кивнула в сторону первой двери и удалилась, оставив меня одну на пороге первой гостевой спальни.

Комната захватила дух. Она была не просто чистой — она сияла роскошной, сдержанной красотой. Лучи утреннего солнца, проникая через высокие окна, играли на полированных поверхностях дорогой мебели из тёмного дерева. Всё здесь, от тяжёлых штор цвета бордо до узорного ковра, было выдержано в единой гармонии. Но больше всего поразило освещение. Под потолком висела изящная люстра, но вместо свечей в неё были вставлены… магические светильники. Они мягко светились ровным, тёплым светом, не плавясь и не уменьшаясь. Это было одновременно красиво и жутковато — самое осязаемое доказательство того, что законы знакомого мира здесь не работали.

Несмотря на видимую чистоту, я принялась за работу со всей тщательностью. Тишина и спокойствие комнаты постепенно усыпили бдительность, позволив мыслям блуждать. Но каждый шорох за дверью, каждый отдалённый шаг в коридоре заставлял сердце ёкать и замирать. Я ещё не научилась различать, откуда доносятся звуки — с этого этажа или сверху

Закончив, я отнесла ведро с грязной водой наверх. Только сейчас заметила, что лестница вела ещё выше, на четвёртый этаж. «Что там?» — промелькнула мысль. Нужно будет спросить у Ким.

В кладовой я уже ополаскивала тряпки, когда дверь резко распахнулась. На пороге стояла Синтия. Та самая, что смотрела на меня с брезгливой усмешкой утром.

– Поговорим! – её голос прозвучал властно и не терпел возражений.

– У меня нет времени на разговоры, – попыталась я пройти мимо, но она ловко перегородила путь, вынудив меня снова поставить ведро на пол. – Работа ждёт.

– Я сказала — поговорим! – она встала в позу, положив руки на бёдра. Её взгляд был колючим и полным неприкрытой вражды.

– Слушаю, – сквозь зубы процедила я, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза. Пусть видит, что запугать меня не так-то просто.

– Запомни раз и навсегда, – она прошипела, сделав шаг вперёд. – Даже не думай приближаться к Нему. Он мой!

«Он мой». Слова прозвучали так, словно она говорила о драгоценной безделушке, а не о вселяющем ужас маге.

– А он в курсе? – сорвалось у меня с саркастической усмешкой. Глупо, очень глупо провоцировать её, но что-то внутри отказалось молчать.

Её глаза сузились до щелочек.

– Очень смешно. Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я стану госпожой в этом доме! Я вышвырну отсюда всех! И начну с тебя! – она горделиво вскинула подбородок, и в её позе была карикатурная надменность.

– С чего это я должна отсюда вылетать? – сделала я наивное лицо, продолжая играть с огнём. – Не я же строю несбыточные планы и не я порочу имя хозяина, заявляя о таких… близких отношениях. Мне кажется, твоё чёрное платье говорит само за себя. Ты прислуга. Как и я. Так что не задирай нос раньше времени.

Её лицо исказилось от злости. Казалось, сейчас из её глаз вырвутся искры. Но вместо ответа она лишь ехидно, беззвучно усмехнулась, бросила на меня последний ненавидящий взгляд и вышла, хлопнув дверью.

Я осталась стоять, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Сердце всё ещё колотилось от адреналина. Отличное начало — обзавестись врагом в лице самой амбициозной служанки, у которой, судя по всему, есть хоть какие-то привилегии. Её уверенность была пугающей. Неужели у неё действительно есть какие-то виды на хозяина? Мысль казалась нелепой и жуткой одновременно.

Переведя дух, я выждала пару минут, прежде чем снова выйти в коридор. Меня ждали ещё три комнаты.

Глава 3

Вторая спальня оказалась не менее роскошной, но выдержанной в светлых, серебристо-голубых тонах. Работа здесь спорилась быстрее — появилась сноровка. Я как раз собирала инвентарь, когда в дверном проёме возник силуэт.

– Проголодалась? – раздался весёлый голос Ким.

Как будто в ответ, моё желудок предательски и громко заурчал. Я смущённо улыбнулась.

– Ужасно.

– Тогда давай я помогу отнести всё, приберём, и марш на кухню! – она радостно предложила, забирая у меня ведро. – Как первое утро? – спросила она, когда мы вышли в коридор.

– В целом, нормально, – пожала я плечами. – Если не считать одной… содержательной беседы.

– А, Синтия, – Ким мгновенно сообразила. Её лицо стало серьёзным. – Что она тебе наговорила?

– Обещала, что скоро станет госпожой Мирэй и вышвырнет меня первой, как только получит власть. Велела слушаться её уже сейчас.

Ким неожиданно рассмеялась, но смех её был беззвучным и больше похожим на вздох облегчения.

– Не обращай внимания! Она это всем новеньким говорит. Уже года три все ждём, когда же она наденет фату. Пока что она только пыль в его спальне вытирает, – она подмигнула мне, и мы вместе вошли в кладовую под дружеский смех. Усталость и напряжение дня начали понемногу отступать, уступая место простому, человеческому чувству — голоду и радости от того, что ты не один.

– А если она и правда станет госпожой? женой… – выдохнула я шёпотом, лишь когда дверь кладовой закрылась, и мы убедились, что кроме нас никого нет.

– Майкла Мирэя? – Ким фыркнула, но в её глазах мелькнула тень настоящей тревоги, которую она тут же постаралась скрыть насмешливой улыбкой. – Этого не случится. Ты бы видела, как она изменилась с тех пор, как получила доступ в его покои. Ходит, будто уже делит с ним ложе, а не вытирает пыль со столов. Использует все женские уловки, чтобы привлечь внимание, но он смотрит сквозь неё, как сквозь стекло. Непонятно, откуда у неё такая уверенность.

– Спасибо, немного успокоила, – облегчённо вздохнула я, хотя какая-то мелкая, назойливая тревога всё ещё звенела на задворках сознания.

– А ты? – Ким внезапно стала серьёзной, её взгляд стал пристальным, почти испытующим. – Ты что, тоже положила на него глаз? Не советую. От таких он избавляется быстро и без сожалений. Не знаю, почему Синтия до сих пор здесь — должно быть, её самомнение его просто забавляет.

– Нет, что ты! – я даже отшатнулась от неожиданности, чувствуя, как по щекам разливается жар. – Меня напугали её угрозы, вот и всё. Мне буквально некуда идти. А господина… господина я боюсь. До смерти. Я бы даже в его комнате убираться не согласилась.

– А-а-а… – протянула Ким, и её лицо снова расплылось в дружеской улыбке, напряжение ушло. – Тогда всё в порядке. Не обращай на неё внимания, она всем новеньким мозги пудрит. А теперь пойдём, я покажу, где мы едим. Там тебя накормят так, что забудешь обо всех напастях.

Мы закончили с уборкой и направились на кухню, расположенную на первом этаже, по соседству с лечебницей Беатрис. Она оказалась просторным, светлым царством, пахнущим свежим хлебом, травами и чем-то томящимся в печи. Всё сверкало чистотой: медные кастрюли на стене, столешница из тёмного дерева, керамическая плитка на полу.

– Проголодались, пташки? – раздался из-за массивного стола тёплый, грудной голос.

– Элена, это Изольда, наша волшебница-кухарка, – представила Ким, и женщина обернулась к нам.

Изольда оказалась милой, румяной женщиной с добрыми лучистыми глазами и улыбкой, которая мгновенно располагала к себе. От неё исходило такое тепло и уют, что моё напряжённое сердце наконец-то расслабилось.

– Очень приятно, – проговорила я, слегка смущённо кланяясь.

– Взаимно, милочка, – она окинула меня быстрым, но не обидным оценивающим взглядом. – Проходи, садись. Сейчас чего-нибудь сытного подберу для новенькой работяги.

Мы устроились за большим рабочим столом посреди кухни. Вскоре перед нами появились тарелки с дымящимся рагу, ломтиками тёплого хлеба и кружки душистого травяного чая.

– Приятного аппетита, леди, – с кухонного порога раздался новый, бархатистый мужской голос.

Я подняла глаза и на миг застыла. Мужчина, стоявший в дверях, был поразительно красив: тёмные вьющиеся волосы, загорелая кожа, насмешливый взгляд тёмных глаз и лёгкая, уверенная улыбка на губах.

– Это Тэйлор, наш главный повар и гроза всех окрестных сердец, – с лёгкой иронией представила Ким. – А это Элена.

– Приятно познакомиться, Элена, – Тэйлор сделал лёгкий, почти театральный поклон. Его взгляд скользнул по мне, задерживаясь на мгновение дольше вежливого. – Запомни эту дверь. Если проголодаешься — твоё место всегда здесь.

Я почувствовала, как жар снова ударил в лицо, и поспешно опустила взгляд в тарелку, надеясь, что никто не заметил моей растерянности. Его внимание было одновременно лестным и смущающим.

– А ты откуда будешь, Элена? – неожиданно спросила Изольда, поставив перед нами глиняный кувшин с молоком.

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Я замерла, ложка застыла на полпути ко рту. Паника, знакомая и горькая, снова сжала горло.

– Элене досталось по полной, – быстро вступилась Ким, бросая на кухарку умоляющий взгляд. – Память пока подводит. Но мы надеемся, что всё вспомнится, правда?

– Абсолютно, – кивнула я, заставляя губы растянуться в подобие улыбки.

– Как так может быть, чтобы человек ничего не помнил? – Тэйлор отвлёкся от разделки овощей и прислонился к столешнице, изучая меня с неподдельным интересом.

– Такое ощущение, будто… будто жизни до этого особняка у меня и не было, – тихо призналась я, глядя на кружащийся в кружке пар. – Ни детства, ни дома. Будто я родилась в тот момент, когда открыла глаза в комнате Беатрис.

В кухне воцарилась тяжёлая, сочувственная тишина, которую нарушил лишь треск поленьев в очаге.

– Опять вы тут шепчетесь и сплетничаете, бездельники! – в дверях, как злой ветер, возникла Синтия. Она бросила на нас с Ким презрительный взгляд и повернулась к Изольде. – Покорми меня. Я хоть весь день работала, в отличие от некоторых, кто только языком чешет.

– Ты закончила? – тихо спросила Ким, и по её лицу было видно, как ей хочется поскорее исчезнуть.

Я кивнула, хотя есть уже не хотелось — аппетит испарился.

– Тогда помоги мне с посудой, – сказала Ким, и мы быстро поднялись, унося свои тарелки к раковине.

– Ненавижу эту выскочку! – прошипела Ким, едва мы вышли из кухни в прохладный коридор. – Вечно ведёт себя, как будто одна ворочает всеми делами в доме!

Я лишь молча кивнула, разделяя её чувства, но не находя сил на гнев. Потом мы разошлись — Ким по своим делам, а я — за инвентарём, в следующую гостевую комнату.

Работала я медленно, тщательно, с каким-то почти механическим усердием, пытаясь заглушить усталость и круговорот мыслей. Справилась со всеми четырьмя комнатами лишь к глубокому вечеру, когда за окнами давно уже стемнело, а в коридорах зажглись те самые магические светильники, отбрасывавшие мягкие, но неживые тени.

Сделав последний взмах тряпкой, я, едва волоча ноги, поплелась на кухню. Горло пересохло, а тело ныло от напряжения. Изольда уже ушла. В полумраке кухни, освещённой лишь огнём в очаге, копошилась одинокая фигура.

– Доброй ночи, Элена. Не спится? – обернулся Тэйлор. Он вытирал руки о полотенце, и на его лице читалась усталость.

– Только закончила, – пробормотала я, с трудом скрывая зевок.

Он молча кивнул, всё понял без слов, и через минуту передо мной уже стояла тарелка с лёгким ужином и кружка прохладного морса.

– Как первый день? – спросил он, присаживаясь рядом на скамью с собственной кружкой компота в руках.

– Устала, – честно призналась я, отламывая кусок хлеба. – Наверное, с непривычки. Думаю, потом будет легче.

– Возможно, – согласился он. Потом помолчал, глядя на пламя в камине. – А ты уже была в нашем саду?

– Нет, – удивлённо покачала головой. – А что там?

– Красота неописуемая, – его лицо озарила та самая обворожительная улыбка, но теперь в ней было меньше игры, а больше искреннего тепла. – Если захочешь, я с удовольствием проведу тебе экскурсию. Когда-нибудь.

– Ой, спасибо! – я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как усталость немного отступает. – Обязательно воспользуюсь, только… сначала надо втянуться в работу. Сейчас я готова заснуть прямо здесь, а ведь даже не знаю, где моя комната.

– Это решаемо, – он легко поднялся. – Доедай спокойно. Мне как раз нужно кое-что доделать, а потом провожу тебя. Никто не должен блуждать по дому в первый же день.

Я кивнула с благодарностью. Пока я допивала морс, он неспешно наводил порядок на своих столешницах. Тишина между нами была не неловкой, а почти мирной, нарушаемой лишь потрескиванием огня да звоном посуды в его руках. Это была простая, человеческая доброта, в которой так отчаянно нуждалась моя потерянная душа. И в этой тишине, под усталый стук собственного сердца, я впервые за весь этот бесконечный день почувствовала намёк на что-то отдалённо похожее на безопасность.

Поздний ужин я закончила раньше, чем Тэйлор справился с уборкой. Помыв свою посуду, я молча взяла второе полотенце и начала вытирать стол рядом с ним.

– Зачем? – удивлённо поднял он брови, остановившись на полпути с тяжёлым чугунным котлом в руках.

– Мне всё равно ждать, пока ты закончишь, чтобы показать комнату. Так мы освободимся быстрее, – пояснила я с лёгкой улыбкой, продолжая работу.

– Спасибо, – он проговорил, и в его голосе слышалось неподдельное, даже немного ошарашенное удивление.

С моей помощью дело пошло в разы быстрее. Вскоре всё сверкало, и Тэйлор, взяв один из магических светильников, проводил меня по тёмным, спящим коридорам обратно на третий этаж.

Ирония судьбы оказалась буквальной: моя новая комната располагалась прямо напротив той самой кладовой с инвентарём. Тэйлор открыл неприметную дверь и пропустил меня вперёд.

Помещение было крохотным, почти кельей. Мебель — простая, поношенная, но крепкая: узкая кровать с тонким матрасом, маленький столик, стул и скромный шкаф. Обои местами отходили, а половицы слегка скрипели под ногами. Но у меня была КРОВАТЬ. И крыша над головой. Если бы не милость — или расчёт — господина Мирэя, неизвестно, где бы я заночевала в эту первую ночь. Этот скромный, аскетичный угол стал моим убежищем.

Тэйлор тепло попрощался и удалился. Я осталась одна и стала осматриваться. На кровати аккуратно лежала стопка из нескольких одинаковых чёрных рабочих платьев — видимо, распоряжение хозяина было выполнено быстро. В шкафу я нашла простенький хлопковый халат, ночнушку и даже пару мягких тапочек.

Но самым большим и неожиданным сюрпризом оказалась небольшая дверь в углу. За ней скрывалась личная, крошечная, но безупречно чистая уборная с душем и туалетом. Роскошь невообразимая! Я чуть не прыгала от радости.

Схватив полотенце, я моментально скрылась под струями тёплой воды, смывая с себя пыль, запах чистящих средств и тяжёлый осадок дня. Затем, переодевшись в мягкую ночнушку, я утонула в постели.

Усталость навалилась такой тяжёлой, тёплой волной, что стоило мне лишь коснуться щекой прохладной наволочки, как сознание провалилось в бездну глубокого, беспробудного, желанного сна.

Утро, как и следовало ожидать, наступило мучительно рано. Меня разбудил тихий стук и знакомый голос Беатрис.

Лекарь, со свойственной ей методичностью, провела тщательный осмотр: проверила пульс, заглянула в глаза, задала несколько вопросов о самочувствии.

– Никаких физических отклонений я не вижу, кроме последствий переохлаждения, которые уже проходят. Остаётся лишь загадка с памятью, – заключила она, убирая стетоскоп. – Может, за ночь что-то прояснилось? Хоть намёк, образ? – в её голосе звучала осторожная надежда.

– К сожалению, нет, – вздохнула я, садясь на кровати. – Но есть одна вещь… Она меня тревожит.

Я замялась, раздумывая, стоит ли обременять её своими сомнениями. Беатрис терпеливо ждала, создавая пространство для доверия.

– Я не уверена, что это важно… но на душе неспокойно, – выдохнула я наконец.

– Говори, дитя, – мягко, но твёрдо велела она.

– Когда я сплю… мне снятся сны. Вернее, не сны, а попытки снов. Там пытаются возникнуть образы, лица… но что-то их блокирует. Я вижу только размытые силуэты, будто сквозь густой туман. И чувствую… чувствую, что там что-то есть, что-то важное, но дотянуться не могу. – Я опустила голову, сжимая край одеяла. Звучало это как бред, как плод усталого воображения.

Но лицо Беатрис не стало скептичным. Напротив, в её глазах вспыхнул живой, профессиональный интерес.

– Потрясающе! – прошептала она. – Это твоё подсознание подаёт сигналы! Оно пытается пробиться сквозь блок! Нам нужно лишь помочь образам проявиться чётче.

– Разве… разве такое возможно? – сердце ёкнуло от внезапной надежды.

– Думаю, да. Но нужен осторожный, продуманный подход. Мне потребуется время, чтобы подобрать правильные травяные настои и методики. Это не дело одного дня. Но когда я составлю план — мы начнём! Мы попробуем вернуть тебе память! – её лицо озарила улыбка, но почти сразу стало серьёзным, даже суровым. – Однако, Элена, то, о чём мы сейчас говорили, должно остаться строго между нами. Понимаешь? Если память заблокирована намеренно — а я всё больше склоняюсь к этой мысли, — то возвращать её нужно тихо и аккуратно. Когда всё вспомнишь, сама решишь, что делать с этими знаниями. Всё будет зависеть от того, кто и зачем это сделал.

Холодок пробежал по спине. Её слова придавали моим смутным опасениям ужасающую конкретность.

– Поняла, – кивнула я, стараясь говорить твёрдо. – И согласна. Спасибо вам, Беатрис.

– Тогда договорились, – она слегка похлопала меня по руке. – А теперь тебе пора собираться. День ждёт.

После её ухода в груди осталось странное чувство — смесь облегчения от того, что мне верят и хотят помочь, и новой, более глубокой тревоги. Кто-то стёр мою память. Намеренно. Зачем?

Нехотя поплелась умываться. Оделась в уже привычное чёрное платье, наскоро заплела волосы в тугую косу. Уже собиралась выходить, когда дверь с весёлым стуком распахнулась, и в проёме показалось оживлённое лицо Ким.

– О! Ты уже в строю! Отлично! – она лучезарно улыбнулась, входя в комнату. – Я пришла будить тебя, думала, ещё отсыпаешься после вчерашнего. Не успела освоиться с графиком.

– Спасибо, – улыбнулась я в ответ. – Сама бы не встала, но Беатрис наведалась с проверкой. Выгнала из постели.

– Ну тогда тем более — марш завтракать! – она схватила меня за руку с такой бодростью, что стало немного завидно. Как можно быть таким жизнерадостным, живя в рабстве и выполняя тяжёлую работу? Её неугасимый оптимизм был чем-то вроде чуда.

Улыбчивая Изольда встретила нас на кухне и, как всегда, накормила досыта — на этот раз овсянкой с мёдом и орехами и кружками крепкого чая. Она уже собиралась помочь Тэйлору с приготовлением завтрака для хозяина, когда в кухню влетела, как ураган, Синтия.

– Опять эта постная снедь! – она брезгливо поморщилась, глядя на наши тарелки. – Ничего, скоро буду есть икру ложками на ежегодном балу в свите господина!

– Ты можешь говорить о чём-то, кроме этого бала? – не выдержала Ким, откладывая ложку.

– А ты просто злишься, что в этом году он выбрал меня, а не тебя, – Синтия горделиво вскинула подбородок. – Моё платье уже почти готово! Я буду сиять, как звёзды!

– Ты едешь туда, чтобы прислуживать ему, а не красоваться, – сухо заметил Тэйлор, не отрываясь от разделки мяса.

– Вы, кажется, забыли, – ядовито протянула Синтия, – что наша дорогая Алия, бывшая служанка, нашла себе на таком балу мужа-графа. Приехала в свите господина, очаровала всех, и теперь живёт как королева. История повторяется.

– Алия, – парировал Тэйлор, наконец обернувшись, – знала толк в манерах и этикете. Она умела держать язык за зубами. И, насколько я помню, ещё вчера ты грезила о том, чтобы стать госпожой именно в этом доме, а не искать счастья на стороне. Определись уже.

Синтия лишь фыркнула, взяла с подноса изящный завтрак, приготовленный для Мирэя, и вышла, громко хлопнув дверью.

– Неужели она всерьёз на что-то надеется? – покачал головой Тэйлор, возвращаясь к плите.

– С тех пор как стала убирать в его комнатах, словно подменили, – озабоченно прошептала Изольда, протирая стол. – Мне это не нравится. В её глазах что-то нездоровое.

– Она вчера Элене угрожала, что вышвырнет её отсюда, когда станет хозяйкой, – поддержала подругу Ким.

– Да что ты? Серьёзно? – почти хором воскликнули Тэйлор и Изольда. Я лишь утвердительно кивнула.

Позавтракав, мы с Ким направились за инвентарём.

– Скажи, а почему господин выбрал в сопровождение именно её, а не тебя? – спросила я, поднимаясь по лестнице.

Ким на мгновение задумалась.

– Знаешь… Наверное, я для этого слишком… незаметная. Я растворяюсь, когда он рядом. Мне становится дурно от одного его взгляда. А если я упаду в обморок на важном приёме? Это будет позор для него. Да и… наверное, я просто не в его вкусе, – она пожала плечами с лёгкой, грустной улыбкой.

– Похоже, у него просто не было большого выбора, – попыталась я её утешить, и мы обменялись понимающими взглядами.

Взяв вёдра и тряпки, мы разошлись по своим комнатам. Работа шла споро, на автомате. Я уже заканчивала вытирать пыль с последней полки в третьей гостевой, как вдруг за спиной раздался тихий, но отчётливый скрип открывающейся двери.

Затем — тяжёлые, размеренные, неспешные шаги. Мужские шаги. Они отдавались в тишине комнаты глухими ударами, будто отмеряя последние секунды перед неизбежным. Воздух внезапно стал гуще, холоднее. Я застыла на месте, сжав в потных ладонях пыльную тряпку, не смея обернуться. Сердце бешено заколотилось, предчувствуя то, чего я боялась больше всего на свете. Присутствие за спиной ощущалось физически — плотное, властное, неумолимое. Это был он.

Майкл Мирэй вошёл в комнату без стука, как в своё личное владение. Его шаги, тяжёлые и бесшумные, будто пожирали пространство. Он неспешно обошёл спальню, и его пронзительный, ледяной взгляд скользил по каждой поверхности. Он провёл пальцем по полированной поверхности комода, который я только что вытерла, осмотрел кончик пальца — ни пылинки — и кивнул, один раз, коротко и без эмоций.

– Хорошо, – произнёс он. Его голос был тихим, но он разрезал тишину, как сталь, замораживая кровь в жилах. Я стояла посреди комнаты, опустив глаза, вцепившись в мокрую тряпку так, что кости побелели. Казалось, я совершила какую-то чудовищную оплошность, и сейчас последует приговор.

Он продолжал обход, методично проверяя работу. Каждый его взгляд на угол, на окно, на складку на покрывале чувствовался физически, будто прикосновение.

– Как прошёл твой первый рабочий день в моём доме? – он сделал едва уловимый акцент на слове «моём», напоминая о пропасти между нами.

– Хо-ро-шо, – выдавила я, запинаясь, голос предательски дрогнул, разбив слово на неуклюжие слоги.

– Комната устраивает? – вопрос повис в воздухе, отдаваясь многозначительным эхом. Это была не забота. Это была проверка на удовлетворенность, на смирение.

– Да, господин, – прошептала я, затаив дыхание.

– Жалобы? Пожелания? – он не повышал голос, не давил, но я чувствовала невидимую петлю, затягивающуюся вокруг шеи. Нужно было ответить правильно. Только так, как он ждёт.

– Нет, господин.

И тут он сделал шаг. Один, резкий и стремительный, сократив расстояние между нами вдвое. Я инстинктивно вскинула голову, и наши взгляды встретились.

Ошибка... Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула его губы. От этого стало невыносимо страшно. Эта улыбка не несла тепла, она была хищной, изучающей.

– А ты молодец. Продолжай в том же духе, и твои труды… будут оценены.

Он не прерывал зрительного контакта, приближаясь ещё. Теперь он был вплотную. Его терпкий, холодный аромат — смесь морозного воздуха, старого пергамента и чего-то металлического — ударил в нос. Дышать стало трудно, воздух словно загустел. Сознание поплыло, в висках застучало. Дико, безумно захотелось отпрянуть, вырваться. Но ноги словно вросли в пол. А в глубине души, подавленный страхом, шевельнулся другой, тёмный и стыдный импульс: а что, если… поддаться? Рухнуть вперёд, в эту бездну?

Сердце захлестнула болезненная аритмия, когда его рука медленно поднялась. Большая, с длинными пальцами ладонь приблизилась к моему лицу. Он не спеша, почти невесомо, провёл рукой по моим волосам, от виска к затылку.

Я дёрнулась. Слабо, почти незаметно, но дёрнулась — животный ужас взял верх над странным очарованием. И в тот же миг ощутила жгучую досаду. Почему я отстранилась?

– Чего же ты испугалась, глупая? – он прошипел, и его хищная улыбка стала шире. – Это всего лишь перо от подушки. Похоже, залетело, пока ты старалась.

Он отвёл руку, и между его пальцами я увидела маленькое, белое пуховое перо. Он вертел его перед моим лицом, будто трофей.

– Перо? – глупо переспросила я, мозг отказывался складывать картину.

– Простите, – пробормотала я в пол, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Глаза снова устремились в безопасную зону паркета. Так было легче. Его взгляд был непредсказуемым оружием, а его близость опьяняла, как крепкий, опасный наркотик. Я никогда не испытывала такого вихря противоречий: леденящий страх и магнитное притяжение, отвращение и любопытство. Это что, его магия? Или просто власть, исходящая от него?

Сильный. Властный. Неприступный. Если он пожелает, любая девушка в городе, наверное, мечтала бы оказаться на моём месте. А он вынул перо из моих волос. Не из причёски Синтии, не из чьих-то ещё. Этот простой, незначительный жест странно льстил, согревая что-то внутри, несмотря на весь ужас.

– А ты красивая, – его голос прозвучал прямо над ухом, низкий, обволакивающий, будто шёлк, пропитанный ядом. – Возможно, мне стоит пересмотреть некоторые планы… касательно тебя.

Затем он громко, нагло усмехнулся, развернулся и вышел, оставив после себя вакуум, звон в ушах и рой неотвеченных, пугающих вопросов.

Какие планы? Что он мог пересматривать в отношении простой служанки без памяти? Может, речь об обязанностях? Или о чём-то другом? Голова отказывалась соображать.

Глава 4

Дни текли, сливаясь в череду однообразных, напряжённых будней. Я втянулась в ритм работы, научилась скользить по коридорам неслышной тенью, а колкости Синтии стали чем-то вроде назойливого фонового шума — неприятного, но предсказуемого. Я избегала её, а её угрозы, как и уверяла Ким, казались пустыми фантазиями женщины с разыгравшимся воображением. Я почти поверила в эту иллюзию относительной безопасности.

Пока не наступил тот день.

Я как раз закончила вытирать пыль в гостевой спальне, ближайшей к его апартаментам. Тишина в особняке в этот час была особенно глухой. Выйдя в коридор с ведром в руках, я замерла на пороге.

Из-за массивной дубовой двери, ведущей в спальню Майкла Мирэя, доносились звуки. Не просто звуки — приглушённые голоса. Я непроизвольно задержала дыхание, ухо само прильнуло к прохладному, отполированному дереву. Может, ему стало плохо? Нужна помощь? Мысль, хоть и пугающая, была естественной.

О, как же я заблуждалась.

Ему было совсем не плохо. Наоборот. Второй голос, срывающийся на высоких, притворно-слащавых нотах, прорезал воздух, и я узнала его мгновенно — Синтия. И слова… обрывки фраз, полные двусмысленных интонаций, не оставляли сомнений в том, что происходило за этой дверью. Это не были звуки уборки или отдания приказов.

Лёд пронзил меня с головы до ног, сковав на месте. Ким так уверенно, так искренне твердила, что между ними ничего нет. А оказалось… есть. И это «есть» было гораздо более реальным и опасным, чем все её высокомерные фантазии. Теперь её уверенность, её безнаказанность обретали зловещий, совершенно логичный смысл.

Мир поплыл перед глазами. Я схватилась за косяк, чтобы не упасть. Затем инстинкт самосохранения, острый и холодный, пересилил ступор.

Я схватила своё ведро и, не помня себя, рванула по коридору. Ноги сами понесли меня вниз по лестнице, в кладовую. Я швырнула инвентарь внутрь, дверь захлопнулась с глухим стуком, и я прислонилась к ней спиной, пытаясь заглушить бешеный стук сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Теперь всё складывалось в единую, ужасающую картину. У Синтии не просто мечты. У неё есть рычаг. Реальный, осязаемый. И если её амбиции осуществятся… мне, да и всем, кто не в её стане — доброй Ким, Юджине (если она не с ними), даже Беатрис — в этом доме не останется места. А у меня его и так не было. Нигде.

Тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь, будто в лихорадке. Я сжала кулаки, вонзила ногти в ладони, пытаясь болью вернуть себе контроль. Тщетно. Страх был слишком велик, слишком реален.

«Соберись!» — приказала я себе мысленно, стиснув зубы до боли. — «Никто не должен знать. Никто не должен видеть, что ты что-то слышала. Никто не должен заподозрить.»

Сделав несколько глубоких, прерывистых вдохов, я выпрямилась, смахнула со лба выступивший холодный пот и, с каменным, ничего не выражающим лицом, вышла из кладовой. Работа ждала. А выживание теперь требовало не просто усердия, а двойной осторожности, двойной маски. Игры в этом доме только что стали смертельно серьёзными, а я, сама того не желая, узнала один из главных козырей противника. Теперь нужно было играть лучше.

По завершении трудового дня меня, как и было условлено, ожидала Беатрис в лечебнице. Вот уже несколько дней она методично, как часовой механизм, работала над загадкой моей памяти.

– Элена, ты меня совершенно не слушаешь! – в голосе лекаря впервые прозвучало раздражение. Она положила засушенный корень на стол и пристально посмотрела на меня. – Что-то случилось? – её взгляд стал пристальным, сканирующим.

– Извини, я просто задумалась, – потупила взгляд, чувствуя себя пойманной школьницей.

– О чём? – настойчиво спросила Беатрис, скрестив руки на груди.

– Меня… пугает, когда господин Мирэй находится рядом, – выпалила я первое, что пришло в голову, и это была чистая правда. Его близость парализовала. – Это будто на грани паники и обморока. Это… нормально?

Лицо Беатрис мгновенно стало серьёзным, профессиональным.

– Более чем. Господин Мирэй обладает не просто силой, а концентрированной, плотной мощью. Его дар невидимой аурой давит на волю, особенно на тех, кто слаб духом или не защищён. И да, он может усиливать это воздействие сознательно, но факт, что ты остаёшься на ногах в его присутствии, уже говорит о многом.

– Зачем ему это? Усиливать? – от этой мысли стало не по себе. Это было похоже на жестокую игру.

– Не забывай, он глава инквизиции, Элена. Страх — инструмент. Если его не будут бояться свои, какую власть он будет иметь над чужими? Его вид, его молчаливое присутствие должны отбивать всякое желание перечить или лгать. Мало кто захочет испытать это дважды.

– Но зачем пугать тех, кто живёт под его же крышей? – не унималась я, чувствуя, как в груди поднимается протест.

– Потому что стены дома не делают человека автоматически своим, – мягко, но твёрдо ответила Беатрис. – Мой совет — просто избегай его. Держись подальше.

– Так я и делаю, – мрачно пробормотала я.

– Что ж, раз твоё внимание вернулось, давай продолжим.

Сегодня Беатрис решила проверить, поддаюсь ли я гипнозу — методике, которой она владела в совершенстве. Всё началось с тихой, убаюкивающей беседы и чашки травяного настоя с медовой сладостью и лёгкой горчинкой полыни. Потом она уложила меня на кушетку, попросила закрыть глаза и сосредоточиться на звуке её голоса.

Она пыталась. Её голос тек, как тёплая река, обволакивая сознание, пытаясь найти лазейку, брешь в стене. Но стена была монолитной. Мои мысли, мои спрятанные воспоминания оказались заперты за надёжным, невидимым барьером. Я почувствовала лишь глухое сопротивление, как будто упиралась лбом в холодный, гладкий камень.

– Защита, – констатировала Беатрис, когда я открыла глаза, чувствуя странную пустоту и разочарование. – Надёжная и искусная. Но любую защиту можно снять. Нужен лишь верный ключ и больше времени.

Сешанс не дал результата, но Беатрис не выглядела обескураженной.

– Ничего страшного, – сказала она, по-матерински погладив меня по плечу. – Ты научилась расслабляться, входить в состояние покоя. Без этого — никуда. До идеала далеко, но мы на верном пути.

Её непоколебимый оптимизм был как глоток свежего воздуха в затхлой комнате отчаяния.

– Спасибо, – тихо сказала я, и слова вырвались сами, искренне. – Спасибо, что веришь и не сдаёшься. Одна я… я бы уже давно махнула на всё рукой.

Мы договорились о следующей встрече, и я вышла из лечебницы, чувствуя странную смесь усталости и слабой, но упрямой надежды.

Ужин я пропустила, и теперь живот предательски сводило от голода. «Может, на кухне ещё что-то осталось?» — подумала я, направляясь туда.

Кухня, к моему удивлению, не была пуста. В свете одинокой магической лампы Тэйлор протирал столешницу. Он обернулся на мой шаг, и на его лице расплылась знакомая, тёплая улыбка.

– Почему ты ещё здесь? Трудишься от зари до зари? – спросила я, пока он без лишних слов ставил передо мной тарелку. На ней дымились спагетти в насыщенном чесночно-мясном соусе, пахнущие невероятно вкусно.

– Ты не пришла на ужин, а Ким сказала, что тебя вызывала Беатрис, – пожал он плечами, его глаза мягко блестели в полумраке. – Подумал, проголодаешься. Кажется, угадал.

Для всех остальных визиты к Беатрис были лишь регулярными осмотрами. Никто не должен был знать об истинной цели наших встреч.

Я замерла, не решаясь взять вилку. Он встал рядом, и его большая, тёплая ладонь накрыла мою руку, лежавшую на столе. Простое, твёрдое, успокаивающее прикосновение. Неловкая, но странно приятная пауза повисла в воздухе.

– Спасибо, – наконец выдавила я сквозь внезапно пересохшее горло, пытаясь улыбнуться. Его забота, это внимание — оно смущало и согревало одновременно.

Он легко, почти невесомо погладил мою руку большим пальцем, а затем отпустил. Тэйлор и раньше выделял меня — подкладывал лучший кусок, подмигивал, шутил. Я списывала это на обычную доброту. Теперь же, в тишине ночной кухни, под его пристальным, тёплым взглядом, в этой простоте возник какой-то новый, тревожащий оттенок.

Нашу тишину грубо разорвал вихрь, влетевший на кухню. Синтия замерла на пороге, её взгляд, словно отравленная стрела, метнулся от Тэйлора ко мне и обратно. Она фыркнула, выразив всё своё презрение одним звуком.

– Господин проголодался. Собери ужин и отнеси. И поживее, – бросила она в мою сторону, словно отдавая приказ холопу. Высоко вскинув подбородок, она развернулась и исчезла, оставив после себя шлейф дешёвых духов и раздражения.

– Мне показалось, или нам только что отдали приказ? – Тэйлор тихо рассмеялся, но в его прищуренных глазах мелькнула опасная искорка.

– Похоже на то. Соберёшь ужин для господина, а я пока… поем? – я схватила вилку, намереваясь расправиться с едой как можно быстрее.

– Хорошо, Элена, – он кивнул и начал собирать поднос с изысканной точностью. Пока он раскладывал фрукты и наливал вино, он, не глядя на меня, спросил: – Не хочешь завтра сходить в парк? Прогуляться. Говорят, там сейчас особенно красиво.

Предложение застало врасплох. Прогулка. Просто прогулка. Не уборка, не страх, не тайные сеансы. Что-то нормальное, человеческое.

– С удовольствием, – ответила я почти не задумываясь. Мне правда нужно было развеяться, вырваться, хотя бы ненадолго, из-под этой давящей, магической тяжести. Это был шанс.

Его лицо озарила та самая лучезарная, победоносная улыбка. Он протянул мне готовый поднос.

– Тогда до завтра. После утренних дел.

Я взяла поднос, чувствуя, как его пальцы на мгновение задержались на моих. Затем он отпустил. Я направилась к той части дома, где меня ждал Майкл Мирэй.

Поднявшись на второй этаж, я замерла перед массивной дверью в кабинет господина. Нелепо было сразу являться в его спальню — какие мысли могли бы возникнуть? Кабинет оказался пуст, тишина в нем была густой, как сырой туман. Значит, путь лежал именно туда, в самое сердце его владений.

Почему эту обязанность переложили на меня, а не оставили Синтии, которая, казалось, чувствовала себя в его покоях как дома? Вопрос повис в воздухе без ответа.

Приоткрыв дверь спальни локтем, я застыла на пороге, зачарованная. Комната дышала сдержанной, мужской роскошью — не такая просторная, как гостевые, но удивительно светлая и… уютная. Это последнее ощущение было самым неожиданным. Лишь через мгновение я различила в глубине комнаты, у окна, высокую неподвижную фигуру. Он наблюдал. Всегда наблюдал.

– Добрый вечер, господин. Мне сказали, вы изволили пожелать ужин в покоях, – мой голос прозвучал тонко и предательски задрожал, когда он беззвучно приблизился и забрал поднос.

– Синтия сегодня позволила себе лишнее. Я её наказал, – начал он без преамбул, и эти слова, сказанные ледяным тоном, заставили сжаться всё внутри. Что значит «наказал»? Вспомнились приглушённые звуки, доносившиеся ранее из-за двери. Я невольно поёжилась. – С завтрашнего дня ты будешь убирать мой кабинет и эту спальню.

От его слов в горле встал ком. Новые обязанности были не повышением, а испытанием на прочность, шагом в самое пекло.

– Да, господин, – выдавила я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

– Только не разочаруй меня, девочка, – его губы растянулись в улыбке, в которой не было ничего, кроме холодной угрозы. – На сегодня свободна. Утром приступишь. Гостевыми займётся Синтия.

Мне не потребовалось повторять дважды. Я почти выбежала из комнаты, ноги стали ватными, сердце бешено колотилось, протестуя против самой мысли возвращаться туда. В его голосе я услышала не просто приказ, а ультиматум. В какой же водоворот я снова угодила?

***

Ночь принесла не отдых, а бесконечную карусель тревожных мыслей. Слова Мирэя, его холодная улыбка, давящая атмосфера его комнат — всё это вертелось в голове, не давая сомкнуть глаз. Утро застало меня разбитой, с тяжёлой головой и щемящим чувством беспомощности.

– Ты сегодня бледнее призрака, – заметила Беатрис во время утреннего осмотра, её пальцы мягко касались моего запястья, проверяя пульс.

– Почти не спала, – призналась я, опустив глаза. Обманывать её бесполезно.

– Кошмары? Удалось что-то разглядеть? – в её голосе зазвучал профессиональный интерес, смешанный с материнской заботой.

– Нет, просто… не могла расслабиться. Мысли не отпускали.

– Приготовлю тебе успокаивающий отвар, – пообещала она, и её улыбка на миг рассеяла мрачные тучи. – Принимай перед сном, должен помочь.

– Беатрис, – понизив голос до шёпота, я рискнула спросить то, что не давало покоя. – Когда мы наконец займёмся памятью всерьёз? Есть ведь план?

– Всё готово, – так же тихо ответила она, её взгляд стал серьёзным и осторожным. – Скоро бал, господин и Синтия уедут. Тогда и начнём работать без лишних глаз.

Её слова стали глотком надежды. После её ухода я, немного приободрившись, направилась на кухню.

Запах свежеиспечённого хлеба и заботливая улыбка Тэйлора встретили меня как старых друзей.

– Ну что, наша прогулка в силе? – спросил он, поставив передо мной тарелку с тёплой овсянкой. – Теперь, когда у тебя доступ в его покои, освобождаться будешь раньше.

– Откуда ты знаешь? – удивилась я.

– Синтия уже успела устроить здесь представление, – он пожал плечами, и в его глазах мелькнула тень сочувствия. – На твоём месте я бы первые дни держался от неё подальше.

– Мудрый совет, спасибо, – вздохнула я. Прогулка с ним казалась сейчас единственным лучиком нормальности в наступающем хаосе. – Да, давай прогуляемся. Мне не хватает свежего воздуха.

– Договорились. Я предупрежу Юджину, – кивнул он.

– Зачем? – не поняла я.

– Правила, – пояснил Тэйлор. – Любой выход за пределы особняка, даже в парк, нужно согласовывать со смотрительницей. Ты раньше не изъявляла желания, потому и не знала.

Правила, ограничения, запреты… Этот дом всё больше напоминал изящную тюрьму. Позавтракав, я с тяжёлым сердцем отправилась за инвентарём.

На лестнице меня перехватила Юджина. Её лицо было бесстрастным, как маска.

– Господин будет занят в спальне ещё около часа. Этого времени тебе должно хватить для кабинета, – сухо проинструктировала она и удалилась, не дожидаясь ответа.

Взяв всё необходимое, я вновь переступила порог кабинета Майкла Мирэя. Теперь, в отсутствие хозяина, можно было разглядеть его подробнее. Пространство, залитое светом из огромных окон, строгий массивный стол, стеллажи до потолка, ломящиеся от книг и свитков. В центре, под потолком, висел загадочный хрустальный шар, излучавший мягкий, ровный свет — магический артефакт, без сомнения.

Но даже пустой, кабинет был наполнен им. Его присутствием. Оно витало в воздухе — холодное, давящее, заставляющее кожу покрываться мурашками. Я работала быстро, почти механически, стараясь не думать, не чувствовать этот пронизывающий холод, исходящий от вещей, от стен, от самого воздуха. Успела вовремя, с облегчением выскользнула из-под гнёта этой незримой ауры.

Но впереди была спальня. И если здесь, в его рабочем пространстве, было так невыносимо, то что ждало меня в самом личном убежище?

Мне понадобились чистые тряпки. Поднявшись на третий этаж к кладовой, я уже протягивала руку к двери, как вдруг…

Цепкая, железная хватка впилась в моё запястье, резко дёрнув назад. В следующее мгновение я с силой ударилась спиной о холодную стену, и в глазах потемнело от боли. Прежде чем сознание успело среагировать, другая рука вцепилась мне в горло, не перекрывая дыхание полностью, но сдавливая так, что каждый вдох стал пыткой. Передо мной, искажённое злобой и безумием, было лицо Синтии. В её расширенных зрачках не было ничего человеческого — только чистая, неконтролируемая ненависть.

Я попыталась вырваться, ударить, но мои попытки были слабыми, как у загнанного зверька. Она лишь сильнее вдавила меня в стену, и её пальцы впились в шею так, что на глазах выступили слёзы боли и унижения. Всё вокруг поплыло, звуки отдалились, осталось лишь это лицо, это дыхание, пахнущее дешёвыми духами и яростью, и тупой, пульсирующий ужас, кричащий, что сейчас может случиться непоправимое.

Глава 5

– Отпусти, сумасшедшая! – мой голос вырвался не криком, а сдавленным, хриплым стоном, сквозь которую пробивалась боль.

– Не думай, что тебе удастся так легко меня победить! Я не сдамся! – её шипение обожгло лицо, как пар от кислоты. Безумие плясало в её расширенных зрачках, делая черты лица чужими, искажёнными.

– Ты спятила! – я изо всех сил пыталась отодрать её ледяные пальцы от своего горла, свободной рукой царапая ей запястья, но она словно не чувствовала боли. Её хватка лишь сжималась, превращая каждый вдох в мучительную, разрывающую глотку пытку.

– То, что ты проникла в его спальню, ещё ничего не значит! – она выкрикивала это, будто заклинание, убеждая в первую очередь себя. Голос сорвался на визг. – Я в его сердце и мыслях! Я поеду на бал! Я стану госпожой!

Её зрачки расширились до чёрных бездн, кожа приобрела мертвенную, восковую белизну. Она совсем обезумела. С каждым словом пальцы впивались глубже. Воздух перестал поступать. Я ловила его ртом, издавая лишь беззвучные, хриплые всхлипы, а в висках пульсировала боль от нехватки кислорода.

Синтия упивалась этим. Её тонкие губы растянулись в жутковатой, беззвучной усмешке, когда она увидела, как в моих глазах темнеет. Лёгкий, почти детский смешок сорвался с её губ, когда она надавила в последний раз, на грани потери сознания.

И так же внезапно, как началось, всё закончилось. Её пальцы разжались. Она отпрянула, будто сама испугалась тени в своих глазах, и растворилась в полумраке коридора, оставив лишь лёгкий шорох платья.

Я рухнула на холодные ступени, судорожно глотая воздух, который обжигал разодранное горло. Слёзы, смешанные с яростью и унижением, текли по лицу сами собой. Дрожащей рукой я дотронулась до шеи и отдернула пальцы, увидев на них алые капли. Она поцарапала меня. Дышать было больно, говорить — невозможно, только беззвучный, хриплый шёпот вырывался из груди.

– Что случилось? – внизу послышались торопливые шаги. Юджина, с лицом, искажённым скорее досадой, чем тревогой, быстро поднималась ко мне.

– Синтия, – просипела я, и ужаснулась собственному голосу — грубому, разбитому, лишённому всего человеческого. Попытка сделать глубокий вдох обернулась приступом боли, и я скорчилась.

– Пойдём, – смотрительница, не теряя времени, бережно, но с неожиданной силой помогла мне подняться. Мои ноги не слушались, подкашиваясь, а всё тело била крупная, предательская дрожь, словно в лихорадке.

– Куда? – вырвался испуганный хрип.

– К Беатрис, конечно! Надо осмотреть тебя! – её голос звучал твёрдо, почти жёстко. Она крепко вела меня под локоть. Сама бы я не дошла.

– Всевышний! – воскликнула Беатрис, едва мы переступили порог лазарета. В её глазах мгновенно сменилось обычное спокойствие на профессиональную тревогу. – Что произошло?

– Синтия совсем потеряла голову, напала, – отчеканила Юджина, её губы поджались. – Беатрис, сделай всё необходимое. Мне нужно сейчас же разобраться с этой ситуацией.

– Конечно. Ступай, – лекарь кивнула, её лицо стало сосредоточенным. Она взяла меня под руки, более нежно, чем Юджина, и проводила в знакомую процедурную.

Я села на край кушетки, чувствуя странную отстранённость, будто наблюдала за происходящим со стороны, сквозь толстое стекло. Шок.

– Сейчас я тебя осмотрю, потом дам смягчающее и заживляющее лекарство, – сказала Беатрис, её руки уже двигались уверенно. – Говорить пока категорически нельзя. Голосовые связки повреждены. Хочешь сохранить возможность говорить — молчи.

Я покорно кивнула. Последующий час прошёл в тумане: прохладные примочки на шею, горьковатый отвар, её внимательные пальцы. Она обработала царапины, и их жгучее жало немного утихло.

Из лазарета я вышла, всё ещё чувствуя себя разбитой куклой, но с ясным приказом в голове: работа. Других указаний не было. Значит, нужно идти. В его спальню.

Стоя перед знакомой дверью, я ощутила новый, острый приступ страха. Не только из-за ауры, что ждала внутри. Из-за слабости. Из-за боли в шее, напоминавшей о недавней жестокости. От Синтии теперь можно ждать чего угодно. «Закрывать дверь на замок, — механически подумала я. — Ставить что-то перед ней. Избегать её любой ценой.»

Собрав остатки сил, я постучала — слабо, для очистки совести. Тишина в ответ. Облегчённо выдохнув, я толкнула дверь и вошла. Первым делом — воздух. Нужно открыть окно, чтобы развеять эту гнетущую атмосферу, вдохнуть что-то, кроме запаха его власти и своего страха. Я направилась к большому окну, откинула тяжёлый замок и потянула раму на себя.

– Вы хотите, чтобы я замерз и заболел? – голос прозвучал прямо за моей спиной, тихий, но от этого в тысячу раз более пронзительный.

Я вздрогнула, будто меня хлестнули кнутом, и медленно, очень медленно обернулась.

Майкл Мирэй стоял в нескольких шагах. Он только что вышел из душа. Влажные светлые волосы были зачёсаны назад, на плечах и груди сверкали капли воды. Но это было не самое шокирующее.

На нём не было ничего, кроме полотенца, небрежно обёрнутого вокруг бёдер. Оно едва прикрывало то, что должно было оставаться сокровенным. Я застыла, чувствуя, как кровь то приливает к лицу, то отливает, оставляя ледяную пустоту.

Я резко, почти механически, поклонилась, уткнувшись взглядом в паркет. Затем, не поднимая головы, потянулась к окну, чтобы захлопнуть его, и засеменила к выходу, надеясь раствориться, исчезнуть.

Он перекрыл мне путь одним лёгким, стремительным шагом. Я остановилась, не решаясь поднять глаза выше уровня его груди, где капля воды скатилась по рельефу мышц. Воздух вокруг него гудел, как натянутая струна, а аура, осязаемая и тяжёлая, давила на плечи, на виски, пытаясь сломить последние остатки сопротивления.

Секунды растягивались в вечность. Я успела заметить каждую деталь его тела — не для восхищения, нет, а с отстранённым ужасом, смешанным с невольным признанием: он был высечен из мрамора и льда, прекрасный и абсолютно чужой.

Мирэй молча изучал меня. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по моему лицу, спустился вниз… и задержался на шее. Там, где под лекарственной мазью Беатрис проступали красные следы и тёмные пятна будущих синяков.

Что-то изменилось в его лице. Не дрогнул ни один мускул, но в глубине ледяных глаз вспыхнула искра. Не удивления. Не сострадания. Это была холодная, безжалостная ярость. Такая тихая и сконцентрированная, что от неё стало ещё страшнее, чем от истерики Синтии.

Подсознание вопило, требовало бежать, но ноги стали ватными, прикованными к полу этой нечеловеческой силой.

Его рука медленно поднялась. Я застыла, наблюдая, как пальцы приближаются к моему лицу. Они были холодными, когда коснулись кожи под подбородком, и заставили меня содрогнуться. Он мягко, но неумолимо приподнял моё лицо, заставив встретиться с его взглядом. В тех синих глубинах бушевала теперь настоящая буря.

– Кто это с тобой сделал? – его голос был низким, почти шёпотом, но в нём звенела сталь, готовая разрубить что угодно.

Я попыталась ответить, открыла рот, но из груди вырвался лишь бессильный хрип. Искры в его глазах — последнее, что я увидела. Слишком много. Слишком больно. Слишком страшно. Тёмная, мягкая волна накрыла меня с головой, унося прочь от этого ледяного взгляда, от боли в горле, от всего. Сознание погасло, как свеча на сквозняке.

***

Холод обрушился на меня внезапно и резко, заставив вздрогнуть всем телом. Вода, не просто прохладная, а ледяная, стекала по лицу, шее, за воротник платья, возвращая сознание из тёмной бездны. Я судорожно открыла глаза, мир плыл, расплывчатый и неясный, но эти глаза — льдистые, пронзительные — проступили из тумана мгновенно и чётко. Я узнала их ещё до того, как осознала, где нахожусь.

Я медленно огляделась. Мягкость под спиной, тонкое дорогое бельё, тяжёлый балдахин над головой — я лежала на его кровати. Майкл Мирэй стоял рядом, уже одетый в тёмные брюки и белую, не застёгнутую рубашку. На его плечах ещё блестели капли воды — видимо, он и вылил на меня целый стакан.

Мне хотелось сказать столько всего — спросить, потребовать объяснений, крикнуть от боли и унижения. Я открыла рот, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, скребущий звук, который отозвался в разодранном горле свежей, острой болью. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза — не от слабости, а от яростного бессилия.

– Тише, – его голос прозвучал неожиданно тихо, почти мягко. Он сел на край кровати, и матрас слегка прогнулся. – Не пытайся говорить. Полежи, сколько нужно. Потом иди к себе. Сегодня ты свободна от работы. Но я жду объяснений, как только сможешь. Ты была у Беатрис?

Я кивнула, опустив глаза в складки его одеяла, пахнущего им — холодным лесом и чем-то металлическим.

– Это хорошо, – он сказал, и в его ровном тоне я уловила не удовлетворение, а что-то иное. Холодное недовольство. – Плохо то, что в моём доме на людей нападают, а я узнаю об этом не первым. На тебя напали?

Я снова кивнула, не в силах солгать под тяжестью его взгляда. Его глаза, казалось, просканировали меня, стали на миг ярче, интенсивнее, будто видя не только синяки, но и сам отпечаток страха в душе. Затем он кивнул про себя, будто поставил галочку в невидимом отчёте.

– Синтия? – спросил он, и это было не предположение, а констатация факта. Он знал. Возможно, знал с самого начала.

Я закусила губу, сжав пальцы в кулаки. Выдавать, ябедничать… но я не хотела этого делать. Пусть Юджина расскажет. Пусть это будет не с моих слов.

– Не хочешь говорить, как знаешь, – он, кажется, понял моё молчание. Его рука поднялась и, после едва заметной паузы, легла на мои волосы. Жест был странным, почти нежным, и я невольно дёрнулась, шокированная больше этим прикосновением, чем всей предыдущей агрессией. – Разберёмся.

Затем он резко поднялся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Что это было? Порыв… чего? Сожаления? Чувства долга? В этом ледяном человеке ничего нельзя было понять.

Как только шаги затихли, я попыталась встать. Слабость накатила густой, тяжёлой волной, заставив мир поплыть. Я сделала несколько шагов, держась за спинку кровати, за стул. Находиться в его логове, на его постели, было невыносимо. Я должна была уйти.

Добравшись до двери, я прислушалась. Тишина. Выскользнув в коридор, я, как тень, затаив дыхание, двинулась к лестнице, прижимаясь к стенам. Каждый шорох заставлял сердце бешено колотиться. Встречи с Синтией я боялась теперь почти так же, как и его.

В своей комнате я наконец обрела подобие безопасности. Первым делом заперла дверь на ключ. Потом, для верности, поставила перед ней табурет, а на самый его край — пустую глиняную кружку. Жалкая, примитивная ловушка, но она давала иллюзию контроля, хоть какую-то власть над пространством.

Подойдя к зеркалу, я с трудом сдержала стон. На бледной коже шеи цвели сине-багровые пятна, пересечённые тонкими, уже подсохшими кровавыми царапинами. Ужасное украшение, метка жестокости и моего бесправия. Надеюсь, у Беатрис есть снадобья и от этого. И голос… мысль о том, что я могу его потерять, сжала горло новой спазмой.

Неужели Синтия ничего не боится? Она действительно уверена, что милость хозяина даёт ей право на всё?

С глубоким, всё ещё болезненным вздохом я переоделась в ночнушку и упала на постель. Истощение взяло верх, и сознание почти сразу провалилось в тёмную воду. Но сон не принёс покоя.

Мне снился бал. Ослепительный, шумный, полный шелеста шёлка и бриллиантового смеха. Я кружилась в танце в объятиях незнакомца. Его лицо было скрыто дымкой, но я точно знала шаги, чувствовала уверенность своей руки на его плече. Затем — ритмичная смена партнёров. И новый… холод. Ледяное прикосновение, пронизывающее до костей даже сквозь перчатку.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с Майклом Мирэем. Ужас сковал меня, как настоящие оковы. Я почувствовала, как тело немеет, покрывается инеем, лёд сковывает суставы.

– За что? – прошептала я, глядя в его сияющие неземным синим светом глаза.

Он не ответил. Лишь холод стал ещё пронзительнее. И снова смена. Новые руки обняли меня, и дымка на лице партнёра сгустилась, когда я попыталась всмотреться. Голова стало больно, но я поймала нечто иное — ауру.

Тёплую, как солнце после долгой зимы, безопасную, невероятно знакомую. Я расслабилась, позволив этой волне тепла смыть ледяной ужас. Незнакомец (а он ли был незнакомцем?) притянул меня ближе, его большая ладонь легла на спину, и он начал мягко, успокаивающе гладить. Мне почудилась усмешка в этом жесте. И я… ответила. Прижалась всем телом, вдыхая его запах — тёплый, терпкий, с нотками кожи, дыма и чего-то неуловимого, от чего кружилась голова. Это было так хорошо, так по-человечески, так… реально.

Разве во сне чувствуешь тепло, запахи, каждое прикосновение? Его пальцы запутались в моих волосах, скользнули по талии. Затем губы коснулись мочки уха, и дыхание обожгло кожу.

– Дорогая, борись, – прошептал бархатный, низкий голос прямо в ухо. Голос, от которого всё внутри сжалось и ёкнуло от тоски и узнавания. – Я помогу. Но сейчас тебе нужно проснуться. Проснись, моя девочка.

От этих слов всё внутри сжалось и ёкнуло. Я вздрогнула всем телом и… открыла глаза.

В комнате царила непроглядная, густая темень. Но даже в этой абсолютной темноте я все ощутила.

Я не одна. В нескольких шагах от кровати, недвижимая и тихая, сидела тёмная фигура. И вся комната, каждый её уголок, был заполнен, вытеснен, подавлен всепроникающей, ледяной аурой.

Глава инквизиции. Здесь. В моей спальне. Посреди ночи.

Когда глаза привыкли к мраку, я смогла разглядеть ночного гостя. Майкл Мирэй зажёг свечу на прикроватном столике, и в её колеблющемся свете его черты предстали в новом, незнакомом ракурсе. Кожа, обычно холодно-безупречная, казалась почти прозрачной, под глазами легли глубокие, синюшные тени. Вся его осанка, всегда несущая лишь ледяную уверенность, теперь выдавала глубочайшую усталость, будто он провёл эти часы в изнурительном, бессмысленном бою.

Мой взгляд скользнул к двери. Табурет стоял в стороне, а под ним аккуратно, почти педантично, были сдвинуты осколки кружки. Значит, ловушка сработала, но я не услышала… Или не смогла услышать, утопая в той трясине странного сна?

– Что вы здесь делаете? – мой голос прозвучал тише, чем я планировала, но в нём дрожали уже не только страх, но и накипевшее раздражение.

Он не ответил сразу. Его взгляд, всё так же пронзительный, но лишённый привычной ледяной остроты, изучал меня, будто пытался прочесть что-то на моём лице.

– Что тебе снилось, Элена? – вопрос прозвучал не как любопытство, а как требование. В его усталом голосе я уловила странные нотки — не гнев, а скорее сосредоточенную, почти одержимую озабоченность.

Сердце ёкнуло. Всплыли обрывки: ледяной танец, тёплые объятия незнакомца, шёпот в ухо… Моя девочка.

Рассказывать ему об этом? Ни за что.

– Я… – я сделала паузу, изображая попытку вспомнить. – Я не помню. Беатрис говорила, что из-за блока сны не сохраняются.

– Ты уверена? – он наклонился чуть ближе, и в его усталых глазах вспыхнул знакомый, аналитический блеск. Он не верил.

– Абсолютно, – постаралась вложить в голос как можно больше убедительности, хотя внутри всё дрожало от лжи и смутного страха.

– Вы не ответили, – напомнила я, чувствуя, как слабость смешивается с нарастающим гневом от этого ночного вторжения. – Почему вы в моей комнате?

Он откинулся назад, и тень от свечи скользнула по его лицу, делая его ещё более измождённым.

– Потому что ты проспала три дня, – его слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. – Почти всё это время я пытался вытащить тебя оттуда. Магия на тебя почти не действовала. Ты… сопротивлялась. Цеплялась за сон.

Три дня. Словно ледяная вода окатила с головы до ног. Ощущение было, будто я лишь на мгновение закрыла глаза. Но тело, тяжёлое, разбитое, словно после долгой болезни, подтверждало его слова. Даже дыхание давалось с трудом.

– Три дня? – прошептала я, и мир вокруг поплыл. – Но я… я просто уснула. Слабость… страшная слабость.

– В целом, как ты себя чувствуешь? – он снова перешёл на деловой тон, но в нём сквозила та самая неестественная для него озабоченность. Его взгляд пристально скользнул по моему лицу, будто ища не только синяки на шее, но и какие-то невидимые глазу повреждения.

– Слабость. И горло… опять болит, – ответила я скупо, не желая раскрывать всю степень своего беспомощного состояния.

– Сейчас позову Беатрис. Пусть осмотрит, – он поднялся, и его высокая фигура на мгновение перекрыла свет свечи, отбросив на меня огромную, зыбкую тень. – Ближайшие дни ты свободна от работы. Отдыхай и восстанавливай силы. Работа подождёт. Здоровье важнее.

Эти слова, сказанные тем же низким, бархатным голосом, который ещё недавно вселял в меня парализующий ужас, прозвучали почти… по-человечески. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, а меня — в полном смятении. Кто этот человек? Ледяной судья, наводящий страх, или тот, кто три дня пытался вырвать служанку из когтей непонятного сна? Противоречие разрывало сознание.

Я устало закрыла глаза, пытаясь прислушаться к внутренним ощущениям. Слабость была всеобъемлющей, но где-то в самой глубине, под слоем изнеможения, теплилась странная, смутная ностальгия. Отголосок тепла из сна. Прикосновения тех рук, голоса, звавшего «моя девочка»… Это чувство было настолько реальным, настолько острым, что затмевало даже страх перед Мирэем. Кто ты? Где ты?

Примерно через десять минут в комнату вошла Беатрис. Я сразу заметила её состояние: глаза бегали, руки слегка дрожали, когда она ставила на столик свою сумку с снадобьями. Она была не просто встревожена — она была напугана до глубины души.

– Как себя чувствуешь, дитя? – её голос прозвучал неестественно бодро, будто она старалась через силу взять себя в руки. Она села на край кровати, и пружины тихо вздохнули.

– Слабость. И голова с горлом болят, – повторила я, наблюдая за ней.

– Оно и понятно. Три дня без пищи и воды, – она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой. Её пальцы нервно перебирали склянки.

– Почему Майкл Мирэй был здесь? – спросила я прямо, без предисловий.

Беатрис вздрогнула так, будто я ударила её. Её взгляд метнулся к двери, затем к окну, куда-то внутрь себя. Она долго молчала, и я видела, как в её глазах идёт борьба.

– Он… волновался о твоём состоянии, – наконец выдохнула она, опустив глаза и сжав руки на коленях. Слова прозвучали как заученная, неискренняя формула.

– Сомнительно. Беатрис, что происходит? – настаивала я, понизив голос.

– Я… я сама ещё не всё понимаю, – прошептала она, и в её голосе прозвучала такая беспомощность и боль, что у меня сжалось сердце. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, полными немого ужаса и желания говорить, но что-то удерживало её язык, сковывало волю. Это было похоже не на страх наказания, а на что-то более мощное, магическое.

– Ты не можешь об этом говорить? – догадалась я шёпотом, и в моей собственной душе что-то похолодело.

Она лишь едва заметно кивнула, один раз, и слёзы блеснули на её ресницах. Этот безмолвный ответ был страшнее любых слов. На неё было наложено заклятие молчания. Или что-то подобное.

Последующий осмотр проходил в гнетущей атмосфере. Беатрис была предельно аккуратна и профессиональна, но её взгляд постоянно ускользал, а прикосновения были слишком осторожными, будто она боялась сломать хрупкую вещь. В её каждом движении читалась непроизнесённая тревога.

– У тебя сильнейший упадок сил, – заключила она, упаковывая свои инструменты. – Строгий постельный режим, обильное питьё и питание. Я сейчас поговорю с Тэйлором, попрошу принести тебе еды.

– Спасибо, – тихо сказала я, чувствуя, как нарастает чувство полной потерянности.

Она наклонилась, чтобы погладить меня по плечу, и её рука задержалась.

– Не печалься, – прошептала она так тихо, что я едва расслышала. – Мы… мы со всем справимся. – Она хотела добавить что-то ещё, её губы дрогнули, но звука не последовало. Лишь ещё один полный боли и предостережения взгляд, и она вышла.

Одиночество после её ухода казалось ещё более гнетущим. Но ненадолго. Вскоре в дверь постучали, и на пороге появился Тэйлор с подносом в руках. Он улыбался своей обычной, открытой, солнечной улыбкой, и это было как глоток свежего воздуха после затхлой атмосферы страхов и намёков.

– Надеюсь, не против компании? – спросил он, ставя поднос на столик. – Ким рвалась сюда, но Беатрис сказала, тебе нужен покой, а не расспросы. Я вызвался сам — тише и спокойнее.

В его присутствии что-то внутри расслабилось. Здесь не было ледяной ауры, магических тайн или немого ужаса. Была лишь простая человеческая забота.

– Спасибо, – сказала я, и на этот раз в голосе прозвучала искренняя, слабая благодарность. – Я ценю всё, что вы для меня делаете.

Он просидел рядом, пока я неторопливо ела лёгкий бульон и кашу. Он не лез с расспросами, лишь изредка что-то рассказывал о кухонных новостях, о том, как Изольда переживала. Его спокойный, бархатный голос был лучшим лекарством. Когда тарелка опустела, он собрал посуду, кивнул на прощание и вышел, оставив дверь приоткрытой для доступа воздуха.

Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была не такой враждебной. Я лежала, глядя в потолок, ощущая слабость в каждой клеточке, но и странное, упрямое тепло где-то под грудью. Тепло от еды, от заботы Тэйлора… и смутный, далёкий отголосок тепла из сна. Мир вокруг был полон опасностей, тайн и ледяных взглядов. Но в нём, оказывается, находилось место и для простой доброты. И, возможно, для чего-то ещё… чего-то, что звало меня бороться и обещало помощь из тумана забытых снов.

Глава 6

Дни тянулись, однообразные и душные, в четырёх стенах моей комнаты, ставшей то ли убежищем, то ли самой изощрённой клеткой. Беатрис, словно заведённая кукла, ежедневно навещала меня, но её запрет на вставание оставался нерушимым, даже когда я уже чувствовала в себе силы подняться. В её глазах читалось не заботливое упрямство, а тщательно скрываемый страх — словно она боялась выпустить меня из поля зрения.

Самым светлым пятном в этой вынужденной изоляции была Ким. Её визиты, наполненные живыми, пусть и пустяковыми, новостями, стали глотком свежего воздуха. Мы сблизились, и я начала по-настоящему считать её подругой. Именно от неё я, сжимая простыни, узнала, что Синтия не понесла никакого наказания. Ни единого выговора. Это известие сделало девушку невыносимее прежнего; её высокомерие теперь раздувалось, как ядовитый пузырь.

Беатрис отмалчивалась, а любые мои попытки заговорить о памяти, о наших тайных сеансах, она обрывала с пугающей резкостью, бросая взгляды на стены, будто боясь самих теней. Юджина наведывалась редко, с холодной, отстранённой вежливостью, которая ранила больше открытой неприязни.

И трижды в день приходил Тэйлор. С подносом, пахнущим домашней едой, и с той самой тёплой, открытой улыбкой, которая заставляла на миг забыть о ледяной ауре, витавшей над всем домом. Он присаживался, шутил, рассказывал о кухонных буднях. Эти минуты были простыми и целительными. Наша отложенная прогулка в парк висела, между нами, несбывшейся мечтой, и я ловила себя на мысли, что он мне симпатичен. По-человечески симпатичен. В его присутствии мир на время возвращался в нормальное, немaгическое русло.

Физически я поправлялась. Голос вернулся, лишь изредка выдаваясь лёгкой хрипотцой. Мази Беатрис совершили чудо — следы от пальцев Синтии на шее почти исчезли. Но господин Мирэй, чья воля была здесь высшим законом, упрямо продлевал моё заточение. Это уже не походило на заботу. Это напоминало содержание ценного, но опасного экземпляра под наблюдением.

Единственным отдушиной, моим тайным миром, стали сны. Вернее, один повторяющийся сон. В нём меня ждали. Каждую ночь я погружалась в него с жадностью, и меня встречали крепкие, уверенные руки, тепло, разливающееся по закоченевшему наяву телу, и бархатный голос, шептавший ободряющие слова прямо в душу. Лицо незнакомца по-прежнему скрывала плотная, непроницаемая дымка — упрямый барьер моего же разума. Но я чувствовала его. Каждое прикосновение, каждый вздох, запах — тёплый, пряный, с оттенком кожи и дыма — были настолько осязаемыми, что ставили под сомнение саму природу сна. Я ничего не могла сказать ему в ответ, лишь растворялась в этом ощущении безопасности и тоскующей нежности.

И вот, в очередной раз забираясь под одеяло, я мысленно умоляла Морфея о встрече. Тьма поглотила меня, и я очутилась в незнакомой, но такой приятной комнате. Пламя в камине отбрасывало тёплые блики на книжные полки, а сзади меня обняли.

– Родная, ты обязательно должна попасть на ежегодный бал, – прошептал тот самый голос у самого уха, и от его звука по коже побежали мурашки. – Должна дать мне знак.

Тысяча вопросов вспыхнула в голове, но губы, как всегда, оставались немы. Я лишь прижалась сильнее, позволяя теплу его ладоней растечься по телу, пытаясь запомнить это ощущение навсегда.

– Совсем там замерзаешь… – прозвучал грустный шёпот, полный такой щемящей тоски, что сердце сжалось. И сон, как ножом, оборвался.

Я открыла глаза. В комнате серело предрассветное время. И я не была одна. Он снова был здесь. Майкл Мирэй. Сидел в кресле у моего изголовья, безмолвный и недвижимый, как статуя. Всё пространство комнаты было вытеснено, заполнено до краёв его плотной, ледяной аурой. Раздражение, острое и жгучее, кольнуло меня: сколько ни ставь преград…

– Что тебе снилось? – его вопрос повис в воздухе, не терпящим возражений тоном.

Я заставила себя встретить его взгляд, стараясь дышать ровно.

– Я не знаю. Возможно, что-то и снилось… но я не вижу и не помню своих снов. После пробуждения, кажется, будто я просто лежала с закрытыми глазами.

– Ты улыбалась во сне, – он наклонился чуть ближе, и в его глазах вспыхнула холодная, подозрительная искра.

– Я не могу дать вам ответ на этот вопрос, господин. Я ничего не помню, – повторила я свою жалкую, заученную мантру, чувствуя, как предательский жар заливает щёки.

Он долго смотрел на меня, его пронзительный взгляд будто сканировал каждую клеточку моего лица, ища трещину в обороне. Потом, резко откинувшись, произнёс, глядя куда-то поверх моей головы:

– К тебе сегодня придут портные. Надо успеть сшить платья. Пять, думаю, будет достаточно. – Он кивнул, как будто обсуждал с кем-то невидимым логистику.

От этих слов у меня похолодело внутри.

– Достаточно для чего? – спросила я, и голос мой предательски дрогнул.

Он медленно перевёл на меня свой ледяной взгляд, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение.

– Для бала. На который отправишься вместе со мной.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Это был не вопрос и не предложение. Это был приговор. И в тот же миг в ушах отозвался тёплый шёпот из сна: «Ты обязательно должна попасть на ежегодный бал…»

Страх и какая-то дикая, запретная надежда столкнулись во мне, породив вихрь, от которого перехватило дыхание. Мирэй следил за этой внутренней бурей на моём лице, и в его глазах читалось холодное понимание. Он что-то знал. Он играл в какую-то свою игру, гораздо более сложную, чем казалось. И я, против своей воли, только что стала в ней не просто пешкой, а разменной картой, ценность которой внезапно возросла.

Конечно, вот отредактированный текст с сохранением стиля и сюжета, но в более грамотной и литературной форме.

– На бал? – Я округлила глаза от удивления.

– Да, – уверенно кивнул мужчина.

– Но… – Я была шокирована, судорожно пытаясь осмыслить его слова. – Я не могу поехать с вами!

– Это еще почему? – Теперь удивился он.

– Хотя бы потому что мы просто не уживемся с Синтией! – Боже правый, как же я не хочу никуда ехать с этим человеком! Это опасно, страшно и неправильно.

– Синтия остается здесь. Мы отправляемся вдвоем, – заявил он, не оставляя пространства для возражений.

– Но…

– Никаких «но». Сегодня начинаются приготовления к отъезду. До возвращения с бала ты освобождена от работы. Ты должна быть отдохнувшей и выспавшейся.

Я растерянно взглянула на него. Он позволил себе легкую улыбку, но глаза оставались серьезными, даже жесткими.

– Смена обстановки пойдет тебе на пользу. В последнее время твой сон очень неспокоен.

Сон! А ведь тот мужчина во сне просил, чтобы я обязательно приехала на бал. Может, такой поворот событий мне только на руку? Не знаю, с чего он взял про мой беспокойный сон. Мне-то казалось, что последние ночи я спала сладко, как никогда. Вовремя взяв себя в руки, я подавила улыбку – иначе бы полностью себя выдала.

– Надеюсь, мы договорились, и никаких неприятных сюрпризов от тебя я не ожидаю. Поездка на бал – это поощрение, а не наказание. Многие девушки мечтают там оказаться, а тебе вот выпала такая удача. Помни об этом и постарайся не натворить бед.

Я не стала возражать. После воспоминания о сне я и впрямь решила, что мне необходимо попасть на бал. Если там будет мой таинственный незнакомец, то и я должна там быть. Главное, чтобы он не оказался просто плодом моего воображения.

***

Как и обещал господин, ближе к вечеру в мою комнату вплыл, словно корабль под парусами из шелка и кружева, целый десант портных. Во главе процессии стояла мадам Лизетт, женщина с лицом, выточенным из воска, и острым, как её же иголки, взглядом. За ней следовали две молчаливые девушки-помощницы, нагруженные тюками драгоценных тканей, ящичками с инструментами и блокнотами для записей.

Процесс начался с тихой, отлаженной церемонии. Меня поставили на небольшой столик, и тонкие, холодные пальцы помощниц заскользили по моим плечам, талии, бедрам, снимая мерки с бесстрастной точностью. Мадам Лизетт же наблюдала, как полководец перед битвой, изредка отдавая тихие распоряжения: «Запишите обхват под грудью. Длина от талии до пола сзади. Обратите внимание на линию плеч».

Когда измерительная часть была завершена, настал черед обсуждения. Мадам уселась в кресло, приняв изящную позу.

– Итак, мадемуазель, – начала она, и ее голос звучал, как шелест дорогой бумаги. – Его сиятельство соизволил выделить неограниченный бюджет и пожелал, чтобы вы выглядели… достойно его статуса. Позвольте показать вам последние эскизы из столицы. – Она щелкнула пальцами, и одна из помощниц развернула передо мной альбом с акварельными рисунками.

Меня почти ослепило это буйство фантазии. Платья, похожие на взбитые сливки с целыми архитектурными сооружениями из тюля на каркасах. Рукава-буфы, в которые, казалось, можно было спрятать голубей. И повсюду – бисер, стразы, вышивка золотой нитью, перья.

Я сделала глубокий вдох.

– Благодарю вас, мадам. Эскизы, безусловно, впечатляют, – начала я осторожно. – Но я бы хотела нечто… более сдержанное. Простое по крою, но из прекрасной ткани. Без каркасов, без обилия украшений. Чистые линии.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском углей в камине. Лицо мадам Лизетт замерло. Казалось, я предложила ей явиться на бал в простыне.

– Сдержанное? – повторила она, и в ее голосе впервые прозвучала трещина профессионального спокойствия. – Мадемуазель, позвольте заметить, сейчас в моде именно высказывание. Платье должно говорить за вас. О богатстве, о положении, о вкусе. Простое платье… его просто не заметят.

– Меня и не должны замечать, – мягко, но твердо возразила я. – Должны заметить его сиятельство. Я лишь сопровождение. Я хочу чувствовать себя удобно и… незаметно.

Одна из молодых швей, та, что помоложе, чуть слышно ахнула, будто услышала нечто диковинное. Мадам бросила на неё ледяной взгляд.

– «Незаметно» – не та категория, с которой обычно работает наш дом, – произнесла она, и в ее тоне зазвучала сталь. – Его сиятельство ожидает блеска. Особенно учитывая… – она слегка запнулась, подбирая слова, – учитывая, что вы едете вместо мадемуазель Синтии. Контраст может быть истолкован превратно.

Её слова ударили точно в цель. Она намекала, что моя скромность будет воспринята как неуважение, как вызов, как доказательство того, что я «не дотягиваю». Сердце сжалось от тревоги, но внутри поднялось упрямое сопротивление. Быть пешкой в игре Синтии было одно дело. Стать живым манекеном для демонстрации чужих амбиций – совсем другое.

– Я понимаю вашу озабоченность, мадам, – сказала я, глядя прямо на нее. – Но я прошу вас учесть мои пожелания. Возможно, компромисс? Прекрасная ткань – скажем, тяжелый шелк, бархат или парча спокойного оттенка. Идеальный крой, который подчеркнет достоинства, а не кричащие детали. Может быть, интересный драп или изысканный вырез, но без гор кринолина и дождя из страз.

Мадам Лизетт долго смотрела на меня, ее взгляд был подобен скальпелю, вскрывающему намерения. Потом её губы тронуло нечто, отдаленно напоминающее уважение, смешанное с досадой.

– Вы просите нас создать шедевр из одного лишь камня, без оправы, – заключила она. – Это сложнейшая задача. Простота – высшая степень сложности. И самый большой риск.

Она махнула рукой, и помощницы начали листать альбомы с образцами тканей. Мои пальцы сами потянулись к кусочкам глубокого сливово-фиолетового бархата, к серебристо-серому шелку, переливающемуся, как чешуя рыбы, к матовому крепу цвета лесного мха.

– Вот эти, – указала я. – И, пожалуйста, никаких рюшей. Только, может быть, тонкая вышивка в тон или контрастная отделка по краю.

Мадам что-то быстро набрасывала в своем блокноте, ее перо скрипело с негодованием.

– Покрой будет по фигуре. Лиф облегающий, юбка – мягкий колокол, никаких фижм. Рукава… – она взглянула на меня. – Длинные, сужающиеся к запястью. Или три четверти. Никаких буфов.

– Да, – с облегчением выдохнула я. – Именно так.

– Что ж, – мадам закрыла блокнот со щелчком. – Ваши желания для нас – закон. Мы сделаем все, как вы просите. Но будьте готовы, мадемуазель, что на фоне других дам вы будете выглядеть как… как монахиня на пиру у Вельзевула.

– Быть может, именно это и нужно, – прошептала я ей в ответ так тихо, что услышала, кажется, только я да она.

Она замерла на мгновение, и в её глазах мелькнула искра какого-то странного понимания. Затем, кивнув, она поднялась, отдавая команды своей свите. Портные удалились так же стремительно, как и появились, унося с собой шелест тканей и запах лаванды и напряженных амбиций.

Я осталась одна, глядя на пустое место, где минуту назад лежали образцы роскоши. Оставалось надеяться, что господин Мирэй оценит не кричащую драму, а тихую уверенность линий. И что моя «монашеская» простота не станет для него самым большим разочарованием этого балу.

***

– Тебе бы сейчас вообще не покидать свою комнату, – озабоченно проговорила Ким, принеся мне ужин.

– Я уже вполне хорошо себя чувствую, обморока на лестнице не случится, – заверила я девушку. – До кухни уж точно дойду без проблем.

– О, нет! Я сейчас не о твоем здоровье, – Ким понизила голос. – Я о другом беспокоюсь. Синтия в ярости! Девушка будто с цепи сорвалась. Господин при всех объявил, что она не едет на бал, а берет тебя! Наша «королева» восприняла это как пинок под зад и личное оскорбление. Теперь только и думает, как бы посильнее насолить тебе и отомстить.

– Вот это уже серьезно, – помрачнела я. – А я-то тут и ни при чем. Решение господина, мне лишь сообщили. Хорошо, что хоть предупредили.

– Погоди, ты самого интересного еще не знаешь! – Ким перешла на шепот. – Я случайно подслушала разговор Синтии и Юджины… Короче, смотрительница особняка – целиком на стороне этой выскочки.

– Ой, – невольно вырвалось у меня. – Вот это действительно плохая новость. Все меняет.

– Зато теперь понятно, как ей удалось избежать наказания, – тяжело вздохнула подруга. – Советую впредь быть с обеими настороже. Кстати, Тэйлор тебе привет передавал. Похоже, он и вправду тобой заинтересовался.

Ким лукаво подмигнула, а я задумалась. Он и правда всегда выделял меня среди других, но готова ли я ответить ему взаимностью? Нет, не готова. Вот если бы на его месте был мой таинственный незнакомец…

Щеки моментально вспыхнули, выдав мои мысли.

– О! Он тебе тоже нравится? – оживилась Ким.

– Что? Нет. Мне просто приятно его внимание, но он нравится мне как друг. Не более. Я не вижу его своим спутником.

– Но ты покраснела, – не сдавалась подруга.

– Мне лестно. И все. Я не влюблена в Тэйлора, и как мужчина он меня не привлекает, – как можно спокойнее пояснила я.

– А кого тогда видишь? – с азартом спросила Ким.

– Милая, мне бы для начала с самой собой разобраться. Память вернуть. А уж потом о любовных делах думать. Никого я не вижу.

– Есть какие-то продвижения? – голос подруги стал серьезным.

– Нет. Да я и не уверена, что вообще смогу что-либо вспомнить… – грустно ответила я.

– Что ж, будем надеяться на лучшее.

Мы поболтали еще немного, после чего Ким удалилась по своим делам, оставив меня наедине с тревожными мыслями.

Именно в тот момент, когда я собралась поговорить с Тэйлором, ужин принесла Юджина. Я очень удивилась, но старалась не подавать виду. Женщина сухо поздоровалась и, передав поднос, тут же удалилась по своим делам. Обычно прислуга дожидалась, чтобы забрать посуду, но она просто ушла.

Покончив с едой и выждав некоторое время, я решила самостоятельно отнести поднос на кухню – втайне надеясь застать Тэйлора наедине. Мне ужасно не нравилось, что он питает ко мне чувства, дающие ему надежду на какое-то совместное будущее. Лучше решить этот вопрос сразу. Я мягко объясню ему, что не готова ни к любовным отношениям, ни к семейной жизни.

По коридорам и лестнице я продвигалась с предельной осторожностью, стараясь не создать ни единого звука, ни малейшего скрипа. Прислушиваясь к каждому шороху, я боялась столкнуться со Снитией. Ссоры мне сейчас были совершенно ни к чему. Именно поэтому я замерла у приоткрытой двери на кухню, услышав оттуда голоса.

– Почему она до сих пор не влюблена в тебя по уши? – словно ядовитая змея, шипела Синтия.

– Я стараюсь! Действую постепенно и осторожно, чтобы не спугнуть, – оправдывался мужчина. В их тонах не чувствовалось вражды – скорее, сговор.

– Твои осторожности привели к тому, что на бал едет Элена, а не я! Но там должна быть именно я! Ты понимаешь, что это может сорвать все наши планы? Нам нужно строго придерживаться намеченного!

Если вначале у меня еще оставались сомнения, что речь идет обо мне, то теперь все стало очевидно.

– Ты предлагаешь сразу признаться ей в «чувствах» и огорошить? Не боишься, что она от страха просто замкнется? – слово «чувства» мужчина почти выплюнул. В его голосе не осталось и следа от того милого, доброго человека, которого я знала.

– Мне плевать, как ты это сделаешь. Важен лишь результат. Элена должна сойти по тебе с ума и, окрыленная любовью, отказаться от бала, чтобы остаться с тобой! А там уже вступить в игру предстоит мне, – отчеканила девушка.

– Это непросто, – задумчиво произнес мужчина.

– Мне будет еще сложнее! Но разве мы оба не хотим, чтобы я стала госпожой? Придется потрудиться всем! Ты не один в тяжелом положении. Даже план разрабатывала я, а тебе нужно лишь следовать инструкциям.

Услышав чьи-то шаги, я рискнула заглянуть в щель. На кухне были только они двое, и сейчас страстно целовались. Похоже, шаги принадлежали Тэйлору, который решил таким образом задобрить свою сообщницу. Боже правый, да они пара!

Закрыв рот ладонью, чтобы не выдать себя ни звуком, я попятилась, а затем развернулась и почти побежала обратно в свою комнату. Теперь я уже не беспокоилась, что меня могут увидеть или услышать. Мои главные враги были внизу. Бояться было нечего.

Добравшись до комнаты, я без сил опустилась на постель.

Выходит, Синтия не успокоится, пока не станет госпожой. Тэйлор и Юджина помогают ей – значит, такой исход выгоден и им. Интересно, кого еще успела переманить на свою сторону эта девушка?

Чтобы выжить здесь, по логике вещей, мне самой следовало бы стремиться занять место рядом с господином Мирэем. Но нет! Этот мужчина пугал меня. Одна лишь мысль об этом заставляла по спине бежать мурашки.

Так! Паника и стресс – плохие советчики. Нужно взять себя в руки и успокоиться. С другой стороны, это же удача, что я решила спуститься на кухню именно сегодня. Мне удалось подслушать невероятно ценную информацию, которая, возможно, спасет мне жизнь.

Синтия настроена решительно и ни перед чем не остановится. Готова даже подставить своего мужчину, подослав его к другой, и самой лечь в постель к нелюбимому. Как же искусно она играет людьми.

В первую очередь, мне нужно удвоить осторожность. Теперь необходимо тщательно следить за каждым своим словом и действием. Не привлекать лишнего внимания, стараться быть невидимкой. И обязательно присмотреться ко всем обитателям особняка, чтобы понять, кто уже на стороне девушки.

Прогулку с Тэйлором по саду придется отменить – под любым предлогом. Сослаться на слабость будет достаточно. Нужно всячески избегать его общества и знаков внимания.

Обязательно поговорить с Ким, предупредить ее и попросить помочь свести общение с Тэйлором к минимуму.

Интересно, могу ли я доверять Беатрис? Та что-то скрывает от меня уже давно, хотя я всегда была с ней открыта. И здесь нужно держать ухо востро.

Глава 7

Утро началось с неожиданного визита господина Мирэя. К его приходу я уже успела завершить утренние процедуры и облачиться в простое рабочее платье, когда в дверь без стука вошла его высокая, сковывающая пространство фигура.

– Как прошла ночь? – его вопрос прозвучал резко, почти как удар хлыста.

Ночь была пустой и бездонной, как колодец без воды. Ни снов, ни видений — лишь тягучее, беспробудное забытье, после которого в висках стучала усталость. Я даже почувствовала досаду — словно лишилась чего-то важного.

– Такое ощущение, будто я вовсе не спала, – вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать ответ.

Мужчина вначале удивленно приподнял бровь, а затем задумчиво нахмурился, его взгляд, обычно леденящий, стал острым и анализирующим.

– Что-то странное происходит с твоим сном, но я пока не могу понять, что именно, – пробормотал он скорее для себя, и от этих слов по спине пробежал холодок. Он что-то знал. Или догадывался.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду? – осторожно, как по тонкому льду, попыталась я расспросить.

– Не обращай внимания. Это моя проблема, – отрезал он, и в его тоне прозвучал стальной конечный аккорд.

– Но…

– Когда я уйду, к тебе придут портные, – резко перебил он, как всегда, не терпящий возражений.

Он принялся деловито вышагивать по комнате, его темный плащ едва не смахнул со стола хрупкую фарфоровую безделушку.

– Платья сшиты, но нужно произвести примерку и устранить все недочеты. Я, признаться, несколько удивлен твоим выбором. Портные, однако, настояли на добавлении нескольких моделей по последней моде. Я не стал препятствовать. Не пугайся. С этим нужно покончить как можно скорее. После обеда мы выдвигаемся.

– Куда выдвигаемся? – невольно выпалила я, и он в ответ лишь коротко, с едва уловимым оттенком насмешки, хмыкнул.

– Как куда? – передразнил он меня, и в его глазах на миг мелькнула искорка чего-то, отдаленно напоминающего потеху. – На бал. В особняк Нэймана.

Меня поражали эти внезапные перепады его настроения. Сейчас от него не веяло привычным леденящим ужасом, не было того давления, что заставляло съеживаться. Он даже улыбался — легкое, едва тронувшее губы движение, которого я от него никак не ожидала.

– Так скоро? Я думала, что у нас впереди еще несколько дней на подготовку, – наконец обрела я дар речи.

– А зачем тянуть? В особняке Нэймана прекрасный сад. Прогулки по нему должны пойти тебе на пользу. А я пока решу некоторые свои… рабочие вопросы до начала бала. Подготовка, в сущности, завершена. Осталось лишь уладить дела с твоим гардеробом, но и это не займет много времени.

Я молча смотрела на него, не зная, что возразить. Его решение было подобно движению лавины — неотвратимым и не оставляющим выбора.

– Кроме того, для тебя приготовлено дорожное платье. Его принесут перед отъездом. Ты же не можешь отправиться в путь в таком виде, – он выразительно окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног.

Значит, в «таком виде» мне дозволено бродить по дому, но не являться на люди. Интересно, а в чем планировал он отправить Синтию? Мысль была колкой и горькой.

Инквизитор выдал еще несколько кратких, как приказы, наставлений и удалился, оставив после себя запах морозного воздуха и дорогой кожи.

Портные явились мгновенно, словно ждали за дверью. И когда они распаковали свои тюки, у меня перехватило дыхание.

Платья были выше всяких похвал — изысканные, тонкой работы, сотканные, казалось, из самого воздуха и лунного света. Основные наряды, выбранные мною, были скромны, но безупречно элегантны.

Однако те самые «дополнения по последней моде» заставили сердце екнуто. Одно было цвета зари, с тончайшим серебряным шитьем, повторяющим завитки папоротника. Другое — глубокого, как ночное небо, сапфирового оттенка, с драпировками, которые, я знала, будут играть при каждом движении. Я лишь молча кивала, позволяя делать последние штрихи — исправлять, по сути, было нечего. Когда они, забрав свои сокровища для упаковки, удалились, в комнате повисла звенящая, тревожная тишина.

– Уже собираетесь? – голос Ким, прозвучавший с порога, был окрашен неподдельной грустью. Она, видимо, уловила обрывки разговоров.

– Господин решил выехать заранее, – вздохнула я, сама не понимая, радоваться ли внезапности или тревожиться.

– Тогда это просто прекрасно! – к моему удивлению, лицо подруги озарилось лукавой улыбкой, и она подмигнула.

– Почему? – я не поняла.

– Потому что они не успеют. Никто не знает об изменении планов. Никто не успеет тебе как следует насолить.

В ее словах была жестокая правда. Логика — железная. Но сердце сжималось от беспокойства. Юджина-то наверняка в курсе. А значит…

– Спорить не буду, ты права, – согласилась я, понизив голос. – Пока меня не будет, будь, пожалуйста, вдвойне осторожна. Я кое-что узнала… Рассказывать долго. Но запомни: Тэйлор и Синтия — любовники. Он на ее стороне.

– Что?! – Ким буквально подпрыгнула на месте, глаза ее округлились от неверия. – Этого не может быть! Он же… он смотрит только на тебя!

– Я сама слышала их разговор и видела, как они целуются, – холодно, отрешенно выговорила я. – Он не питает ко мне никаких чувств. Это часть их плана — устранить меня как помеху.

Лицо Ким стало серьезным и взрослым. Все следы беззаботности исчезли.

– Поняла. Буду настороже. А ты… ты тоже будь осторожна. Особняк Нэймана — место небезопасное, – она не успела договорить.

Дверь отворилась, пропуская слуг с дорожным платьем в руках и вестью о том, что карета подана. Суета последних мгновений поглотила нас.

– Помни, будь начеку, – шептала она мне в самое ухо, пока я поправляла складки юбки. – Не доверяй там никому. Высший свет — это змеиное гнездо, а их слуги перенимают повадки хозяев. Порой они опаснее вдвойне.

– Спасибо, – я нахмурилась, чувствуя, как тяжелеют от ее слов плечи. – Ты умеешь вселить настоящую бодрость духа.

– Я просто хочу, чтобы ты вернулась, – ее голос вдруг дрогнул. – Целой. И помни — каким бы ни был этот бал, ты сильнее, чем думаешь.

Эти слова, простые и искренние, стали самым ценным амулетом, который я взяла с собой в путь.

Платье, принесенное служанками, заставило меня замереть. Оно было не просто красивым – оно было воплощением тихой, неоспоримой роскоши. Тот самый бархат цвета спелого персика, мягкий и тяжелый, струился в руках, как жидкий мед. Подкладка из тончайшей шерсти делала его теплым, но невесомым. Ни единой стразы, ни одной кричащей детали – только безупречный крой, благородная ткань и тонкая серебряная тесьма, окаймлявшая вырез и манжеты. Такое носили неброские, но уверенные в своем статусе аристократки.

– Ох, Элена… – прошептала Ким, помогая мне облачиться. Ее пальцы бережно расправляли складки. – Ты выглядишь… как одна из них. Только лучше. Ты в этом не утопаешь.

В ее словах была горьковатая правда. Я не утопала – я чувствовала себя переодетой, как актриса перед выходом на сцену, где не знаешь роли.

Аккуратно ступая в новых мягких сапожках на невысоком каблучке, я придерживала шелковую подкладку юбки, боясь запачкать ее еще до кареты. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком тревоги.

Похоже, господин Мирэй решил продемонстрировать миру, что его слуги живут в изобилии. Ирония ситуации была горькой, как полынь. Эта показная роскошь была фасадом, за которым скрывалась своя жестокая иерархия, интриги и холодные спальни. Синтия, без сомнения, купалась бы в этом фальшивом блеске. А меня он лишь отталкивал, заставляя кожу покрываться мурашками.

Господин ожидал в главном холле, отдавая последние указания Юджине. Его темная фигура казалась инородным телом на фоне светлого мрамора. Юджина ловила каждое слово, и ее подобострастные кивки были отточены до автоматизма. Когда его взгляд упал на меня, в глубоких глазах что-то промелькнуло – не то одобрение, не то оценка стратегически важного актива.

– Раз мы готовы, прошу, – его голос прозвучал ровно. Он подставил локоть.

Моя рука, будто отделенная от тела, легла на прохладную ткань его рукава. Прикосновение было ледяным даже через бархат моего платья. Легкая дрожь пробежала по спине, я едва сдержала порыв отпрянуть. Как же хотелось в этот момент исчезнуть, раствориться в тени, а не отправляться в эту пугающую неизвестность наедине с ним.

– Нас ожидает небольшое путешествие, после которого, надеюсь, ты перестанешь так бурно на меня реагировать, – он усмехнулся, и уголок его рта дернулся в кривой, почти невидимой улыбке. Он чувствовал мой страх. Чувствовал физически, как холодное эхо.

Возражать не имело смысла. Он взял мою ладонь – движение выглядело галантным, но его пальцы сомкнулись с безошибочной, не допускающей сопротивления уверенностью.

Человеку для счастья нужно немного. Будьте здоровы телом и духом.

Странная, оторванная от реальности мысль пронеслась в голове, словно обрывок забытой молитвы.

В карете я прижалась к окну, стараясь занять как можно меньше места. Интерьер был роскошным: темно-вишневый бархат, полированное дерево, позолота. Мирэй устроился напротив, его пронзительный взгляд, казалось, изучал каждую мою черту в полумраке салона. Дверцы захлопнулись, карета тронулась, увозя меня от привычного, хоть и опасного, мира служанок и коридоров.

– Ты смогла найти общий язык с обитателями моего дома? – нарушил он тишину, намеренно растягивая слова и подчеркивая слово «моего».

– Да. С кем-то больше, с кем-то меньше, – мой ответ был уклончивым, как скольжение по тонкому льду.

– А с Беатрис? – он резко перешел к сути, глаза чуть прищурились, в них вспыхнул острый интерес.

Проверка. Он что-то заподозрил. Мое сердце учащенно застучало.

– Из-за моего состояния… нам приходится часто видеться, – я старалась говорить ровно, вспоминая наши с лекарем условленные ответы. – Она очень добра и заботлива. Порой даже чрезмерно. Продолжает настаивать на обследованиях, хотя я давно чувствую себя хорошо.

– Да, я говорил с ней, – кивнул он, не отводя взгляда. – Беатрис искренне переживает за твое здоровье. Я дал ей разрешение наблюдать за тобой столько, сколько она сочтет нужным.

– Спасибо, – тихо выдавила я, пытаясь изобразить легкую, беззаботную улыбку. Она, должно быть, вышла жалкой.

Внезапно карета наскочила на что-то колесом. Мир сдвинулся с оси. Меня резко подбросило с мягкого сиденья, и я полетела вперед, прямо в объятия господина. Он среагировал молниеносно – сильные руки поймали меня в полете, прижав к себе с неожиданной для его холода силой.

От неожиданности сознание на миг отключилось. А когда вернулось, я осознала весь ужас положения: я сижу у него на коленях, а его руки плотно обхватывают мою талию, чувствуя каждый вздох сквозь слои бархата и шерсти.

– Спа-спасибо, – заикаясь, пробормотала я, ощущая, как его ладонь начинает медленное, предательски нежное поглаживание по боку. – Я в порядке… могу сесть обратно.

Он не ответил сразу. Его взгляд, тяжелый и аналитический, изучал мое раскрасневшееся лицо, расширенные от паники зрачки. Затем он медленно, как бы с сожалением, покачал головой.

– Сесть можешь. Но не обратно, – его голос был тихим и не допускающим возражений. Он бережно, почти как хрупкую вещь, поднял меня и опустил рядом с собой на широкое сиденье. Когда я попыталась отодвинуться, рука на талии лишь плотнее притянула меня к его холодному, твердому боку. – Это для твоей же безопасности, – он произнес это с легкой, едва уловимой усмешкой в голосе. – Впереди очень ухабистый участок. Не хочу ловить тебя каждый раз. Вдруг в следующий раз не успею?

Меня охватило жгучее смущение, смешанное с унижением. Ему нравилось это. Нравилось видеть мою беспомощность, читать мой страх, как открытую книгу. Неужели ему никогда не надоедало быть тем, перед кем все трепещут?

Протестовать было бесполезно и опасно. Я замерла, пытаясь сделать свое тело нечувствительным, отрешенным. Как он и предсказал, дорога вскоре превратилась в адскую тряску. Карету бросало из стороны в сторону, подкидывало на кочках. Поначалу я сидела, окаменев от напряжения и этой леденящей близости. Его рука продолжала свое размеренное, владетельное поглаживание. Однажды, при особенно сильном толчке, я попыталась сделать вид, что меня откинуло, но он мгновенно, почти грубо, притянул меня обратно.

Что оставалось? Бороться – глупо. Напрягаться – изнурительно. Оставалось… попытаться расслабиться. Предать свое тело этой тряске, этой вынужденной близости.

Мирэй не заговаривал больше, погруженный в свои мысли. Я тоже молчала. Стук колес и мерный цокот копыт начали сливаться в монотонный, гипнотический ритм. Сон, коварный и незваный, начал одолевать меня, несмотря на весь страх и дискомфорт. В последние мгновения перед тем, как провалиться в дрему, я почувствовала, как он осторожно переложил мою голову себе на плечо, поправив плащ, чтобы мне было мягче.

Но сна, желанного сна с камином и таинственным незнакомцем, не было. Вместо него – тревожная, серая пустота. Я стояла в той же комнате, но камин был мертв, и от холодных стен веяло таким безотчетным ужасом, что хотелось кричать. Что-то должно было случиться. Что-то ужасное…

Резкий, оглушительный удар! Древесина кареты скрипнула и треснула. Меня швырнуло вперед, но железная хватка вновь удержала на месте. Я распахнула глаза. В полумраке салона я увидела его лицо – оно было не человеческим, а каменной маской полной, леденящей концентрации.

– На тебе защита. Не покидай карету, что бы ты ни услышала, – его слова были отрывистыми и жгучими, как прикосновение раскаленного металла. – А я должен кое-что проверить.

– Но! – успел вырваться у меня испуганный возглас.

Его уже не было рядом. Дверца захлопнулась. И почти сразу снаружи раздался тот самый адский концерт – лязг скрещивающихся клинков, резкие крики, рычание, от которого кровь стыла в жилах. Я вжалась в сиденье, обхватив себя руками, чувствуя, как бархат платья, еще недавно такой мягкий, теперь кажется ледяным саваном.

Я забилась в самый темный угол кареты, прижавшись спиной к холодной деревянной стенке, и затаила дыхание, прислушиваясь. Мужские крики, хриплые и короткие, перемежались с приглушенными стонами. Звон металла о металл, резкий и пронзительный, отдавался болью в висках. Каждый новый звук заставлял меня вздрагивать.

Крупная, неконтролируемая дрожь сотрясала все тело. Во мне боролись два инстинкта: слепое любопытство, требовавшее выглянуть и узнать судьбу Мирэя, и животный страх, приковывающий к месту. «Нет, это ловушка. Выглянешь – и станешь мишенью.» Я боялась. Ужасно боялась. Но за кого? За инквизитора? Нет. Скорее за себя. Как бы цинично это ни звучало, но он был моим единственным щитом в этом чужом, враждебном мире. Без него я была обречена.

И вдруг… тишина. Глубокая, гулкая, давящая. Она наступила так внезапно, что звон в ушах казался громче битвы. Эта тишина была страшнее любого шума. Любопытство, подстегнутое адреналином, оказалось сильнее. На дрожащих, ватных ногах я поднялась и, цепляясь за сиденья, подошла к дверце.

Рука, холодная и мокрая от пота, легла на ручку. Я потянула.

И столкнулась взглядом с незнакомцем.

На мгновение все внутри оборвалось. Я замерла, парализованная чистым, неразбавленным ужасом. Затем инстинкт выживания рванул меня назад, в глубь кареты, в тот же темный угол. Я вжалась в него, пытаясь стать невидимой.

Мирэй проиграл. Его нет. А теперь и меня…

– Жива… – произнес незнакомец, и в его голосе прозвучало странное, неподдельное облегчение. Оно было таким неожиданным, что на миг вывело меня из оцепенения. Его голос был низким, немного хрипловатым после боя, но в нем чувствовалась привычная властность, сталь, прикрытая бархатом. Это заинтриговало, несмотря на страх.

Он не делал резких движений, не тянулся за оружием. Он просто стоял и смотрел. И я, преодолевая паралич, рискнула рассмотреть его в ответ.

Боги, он был… ослепительным. Не в ухоженной, холодной красоте Мирэя, а в дикой, небрежной привлекательности человека действия. Легкая небритость золотила сильный подбородок, делая его не неряшливым, а опасным. Темные волосы были всклокочены, на лоб спадала непослушная прядь. А глаза… глаза цвета темного янтаря горели в полумраке странным, почти лихорадочным блеском, изучая меня с ног до головы.

Его взгляд скользил по мне – не как Мирэев, холодный и оценивающий, а более… заинтересованно, даже одобрительно. И когда его губы тронула чуть кривая, самоуверенная ухмылка, я вновь вся напряглась.

Мужчина, казалось, удивился моей реакции. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но его опередил знакомый, ледяной голос.

– Как она, Найт? – спросил Мирэй, появляясь из темноты за спиной незнакомца. На его темном плаще не было видно крови, но от него веяло холодом стали и… удовлетворением.

– Напугана до полусмерти, но цела и невредима, – отозвался тот, кого назвали Найтом, пропуская инквизитора в карету, а затем шагнув внутрь сам.

– Элена, все кончено. Атака отбита, – Мирэй сел рядом, его присутствие по-прежнему сковывало, но теперь оно было хоть каким-то знакомым якорем в этом хаосе. – Найт проезжал мимо и оказал своевременную помощь. Справились быстро.

Но я не могла оторвать взгляда от незнакомца, устроившегося напротив. Он улыбался, и в этой улыбке было что-то дерзкое, знакомое и абсолютно неуместное. Где-то в глубине подсознания шевельнулось смутное узнавание, но память молчала, оставляя лишь тягостное чувство дежавю. Кто он? Союзник? Или просто другая форма угрозы?

– Элена, – пальцы Мирэя, холодные и твердые, мягко взяли меня за подбородок и повернули лицо к себе, отрывая от загадочного Найта. – Все в порядке. Он не причинит тебе вреда. Его лошадь пала, так что он продолжит путь с нами.

– Лошадь… убита, – машинально повторила я, и вдруг реальность произошедшего накрыла с новой силой. Меня затрясло. Не просто задрожали руки – затряслось все изнутри, от страха и шока.

Мирэй, к моему удивлению, не отстранился. Он резко притянул меня к себе, обхватив так крепко, что дух захватило. Его плащ пахло холодом и железом.

– Тихо, девочка. Тихо, – его шепот был непривычно мягким, почти ласковым, а пальцы медленно гладили мои волосы. – Со мной ты в безопасности. Я обещаю.

Я подняла затуманенный взгляд и встретилась глазами с Найтом. На его лице застыло странное выражение – удивление, смешанное с чем-то похожим на… досаду? Горечь? Он горько усмехнулся, поймав мой взгляд, и быстро отвернулся.

– Пойду, скажу кучеру, что можно трогаться, – бросил он немного резко и выпрыгнул из кареты.

– Сильно напугалась? – тихо, уже без посторонних, спросил Мирэй, не отпуская меня.

– Да, – прошептала я честно, не в силах притворяться. И странное дело – сейчас, в этой леденящей хватке, я не чувствовала того всепроникающего холода. Только странное, обманчивое спокойствие и усталость. Здесь, как ни парадоксально, казалось безопаснее всего.

Найт вернулся, и карета тронулась. Он снова сел напротив. Мирэй не убрал руку с моей талии, и на этот раз я не сопротивлялась. Это была точка опоры в качающемся мире.

– До моего поместья рукой подать. Не тревожьтесь, милая леди, – заговорил Найт, и его голос вновь обрел легкие, почти игривые нотки. – Вам выделят самые лучшие покои для отдыха. Уверен, это дурное приключение скоро забудется, как страшный сон.

– Я не леди, – сорвалось у меня на автомате. Потом, спохватившись, добавила тише: – Наверное.

– Но я думал… – начал Найт, подняв бровь.

– Элена сейчас числится в прислуге моего дома, – холодно и четко врезался Мирэй, и в его тоне прозвучал четкий, предупреждающий сигнал. Тема закрыта.

Желая сменить опасную тему, я, почти не думая, спросила:

– А почему мы направляемся к вам, а не сразу в особняк Нэймана?

Мирэй слегка отстранился, глядя на меня с неожиданным, чуть ошеломленным интересом. А вот Найт рассмеялся – открыто, весело, и его янтарные глаза сверкнули.

– Ох, какая прямая! Мне это нравится, – он усмехнулся. – Кажется, я допустил оплошность, не представившись должным образом. Найт. Найт Нэйман, – он слегка склонил голову, и его лучезарная улыбка, казалось, осветила весь полумрак кареты. – К вашим услугам. Так что, можно сказать, мы уже в пути к нужному особняку. Просто сделали небольшой крюк, чтобы… разобраться с непрошеными гостями.

В карете повисла тяжелая, многозначительная тишина. Я просто смотрела на него, чувствуя, как тепло стыда заливает щеки. Вот так всегда.

Да, вышло более чем неловко. Хозяин поместья, в которое я ехала, сидел напротив, а я спрашивала, почему мы к нему не едем. Мирэй молча наблюдал за этой сценой, и в уголке его рта играла та самая, едва уловимая, ледяная усмешка.

Дальнейший путь мы проделали в гнетущем, неловком молчании, которое было гуще каретного полумрака. Находиться в замкнутом пространстве с двумя такими мужчинами, чьи взгляды периодически, будто раскаленные щупы, касались меня, было невыносимо.

Найт изучал меня с нескрываемым, даже нагловатым интересом, а его мимолетные нежные улыбки смущали еще больше, чем открытая враждебность. Я сидела, пытаясь пробить стену в своей памяти, но внутри была лишь пустота и звенящее напряжение. Уверенность, что я его знаю, крепла, превращаясь в навязчивую идею. Но спросить при Мирэе — значило подписать себе приговор.

Адреналин окончательно отступил, обнажив глубочайшую усталость. Веки налились свинцом, и я, сама того не заметив, провалилась в черную, беспокойную пучину.

Мне снился бег. Бег сквозь адскую смесь льда и пламени, которые, казалось, пожирали меня изнутри одновременно. Я металась, пытаясь спастись от этих внутренних хищников, но они были повсюду — в каждом вздохе, в каждом ударе сердца.

– Доброе утро, спящая красавица, – тихий, как шелест лезвия по шелку, голос Мирэя вырвал меня из кошмара. – Мы приехали.

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Открыв глаза, я с ужасом поняла, что снова лежу, прижавшись щекой к его плечу. Его рука обнимала меня, а пальцы медленно, почти гипнотизирующе, чертили круги на моем плече. Я испуганно отпрянула, оглядываясь. Карета была пуста, кроме нас.

– Найт пошел распорядиться о наших покоях, – пояснил инквизитор, его глаза читали мое замешательство как открытую книгу.

Он поднялся, вышел и, обернувшись, протянул мне руку. Его ладонь, когда я приняла помощь, оказалась ледяной, как глыба речного льда. Как же я не чувствовала этого холода сквозь сон? Ледяная волна пробежала по всему телу, заставив сжаться.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он ровно, укладывая мою руку на свой локоть с привычной, неоспоримой властностью. Мы медленно двинулись к дверям.

– Лучше, – соврала я, уворачиваясь от его взгляда, и обратила внимание на особняк.

Мое дыхание на миг остановилось. Это был не просто особняк. Это был дворец!

– Добро пожаловать в фамильное гнездо семьи Нэйман, – нас встретил у подножия лестницы пожилой мужчина с лицом, высеченным из вежливости. – Томас, дворецкий. К вашим услугам по любому вопросу.

Его поклон был безупречен. Мирэй в ответ одарил его той самой, редкой и потому пугающей улыбкой.

– Здравствуй, Томас. Рад видеть.

– Ваши апартаменты готовы. Прошу за мной, – дворецкий жестом указал на главную лестницу.

Мы пошли за ним. Я была бесконечно благодарна неспешному темпу – ноги отказывались слушаться, будто налитые расплавленным свинцом. Мимо нас сновали слуги, отполировывая и без того сияющие поверхности, готовя дворец к наплыву гостей.

– Госпожа Элена, вам отведены покои в южном крыле, на первом этаже, – пояснял Томас. – Там есть терраса с выходом прямо в сад.

– Это не слишком… роскошно для моего положения? – вырвалось у меня, и я тут же пожалела о своей прямолинейности.

– На этом настоял лично Найт, и я полностью солидарен, – голос Мирэя не оставлял пространства для дискуссий. – После пережитого тебе необходим полный покой.

Дворецкий распахнул двустворчатые двери. И я замерла на пороге, совершенно ошеломленная.

Передо мной была не комната, а целые апартаменты. Просторная гостиная с камином, дверь в уютную спальню, виднеющийся вход в ванную. Широкие французские окна вели на террасу, где среди вьющихся растений стояли плетеные кресла и столик.

– В вашем распоряжении гостиная, спальня, ванная и терраса. Вам дозволены прогулки по парку, – улыбался Томас, наблюдая за моей реакцией. – Также к вам будет приставлена горничная для помощи.

– Но я же… – я попыталась возразить, но Мирэй перебил, и в его голосе зазвучала сталь.

– Элена, не спорь. Мы приехали издалека без своей прислуги. Найт, как радушный хозяин, оказывает внимание тебе как своей гостье. – Его взгляд, тяжелый и предупреждающий, заставил меня сглотнуть возражения. – А теперь прими ванну и отдохни.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Он вышел. Вскоре слуги принесли изысканный ужин на серебряном подносе. Поев без особого аппетита, я попросила больше не беспокоить меня, ссылаясь на чудовищную усталость.

Уже лежа в огромной, мягкой постели, утопая в шелке и пуху, я не могла уснуть. В голове крутился один и тот же вопрос: почему? Почему меня, служанку, поселили в покои, достойные герцогини? Почему Мирэй так настойчиво называл меня гостьей?

Эта показная роскошь, эта внезапная забота — все это было похоже на красивую, золоченую клетку. И я с ужасом понимала, что даже не знаю, кто и зачем ее захлопнул. Надежда на то, что завтра станет понятнее, была призрачной и хрупкой, как узор на инее за окном.