Шёпот Мира. Книга 1

Глава 1. Пустошь

Я пришёл в себя резким рывком, в голове стоял туман. Что со мной произошло — совершенно непонятно. Вот я был в метро, стоял, ждал поезд, спешил на работу, уже начинал опаздывать. Вдруг — темнота, ощущение полёта. И вот я лежу на мокрых камнях, в голове туман. Продрог. Глаза открыл с большим усилием и увидел серое, мрачное небо, с него сорвались капли противного моросящего дождя.

Я попытался встать — в теле жуткая боль. Такое ощущение, что меня пинали несколько часов с усердием и прилежанием. Как смог сесть, огляделся вокруг себя и малость охренел: вокруг меня простирался незнакомый ландшафт — голая земля, мелкая растительность. Ближе по смыслу, наверное, будет степь, но это не она. Непонятно, на что похожа эта местность и где я нахожусь.

Меня пробил ужас, сердце заколотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Что за херня? Так не бывает! Вот я еду на работу, и вот — валяюсь абсолютно разбитый, в какой-то непонятной местности. Кое-как встал на ноги. Я огляделся — непонятно, куда идти, что делать. Видимо, надо найти какое-то укрытие: здесь довольно прохладно, и этот поганый мелкий дождь добавляет ещё более депрессивного настроения, хотя, казалось бы, куда уж больше.

Хорошо, что я оделся потеплее. Хотя на улице была хорошая погода, но что-то меня дёрнуло, и я надел ботинки и куртку. Пока шёл до метро, увидел, как люди ещё ходят в футболках, лёгких кофточках, хотя уже была середина осени. Был во многих местах России, но только в Москве люди настолько любят одеваться в шортики и футболки. Бывает, смотришь: весна, снег ещё лежит местами, и видишь человека, идущего в шортах, но так, что аж смотреть холодно. Но я был не подвержен этим странным веяниям.

Если бы не тёплая парка и добротные ботинки, сейчас бы я стоял здесь и дрожал. Во-первых, со мной произошла какая-то неведомая срань. «Саня, возьми себя в руки, ты жив». На всякий случай похлопал себя по ногам, ущипнул, чтобы понять, так ли это. То, что происходит, — определённо не какие-то глюки, это реальность. Порефлексирую потом, если останусь жив. Да и надо гнать эти пораженческие мысли из головы. Что значит «если останусь»? Жив — определённо останусь. Это, конечно, бред.

Но всё-таки: фантастика фантастикой, но это не другая планета... Ну, хрен с ним, может, и другая планета, но очень похожая на нашу Землю. Итак, я себя взял в руки. Нужно найти какое-то укрытие, оружие... Господи, что выживальщики делают в таких случаях?

Ну, во-первых, не надо стоять на месте — это точно. Вдруг... А что вдруг — не знаю. Живность, опасная живность здесь водится, кто её знает. Хищники наскоком съедят. И мясо... мясо хочется, очень жареного. Господи, почему мне хочется жареного мяса? Вроде выходил из дома поевшим. Наверное, со психу. Посмотрел на свои руки — трясутся, прямо ходят ходуном. И уже начали стучать зубы, и стучат они не от холода, а от страха.

Я сделал два глубоких вдоха, потом ещё. И окончательно принял эту ситуацию.

Как назло, из головы моментально вылетело всё, что я когда-либо знал о выживании в дикой природе. А ведь было время, я прилично просиживал перед телевизором, смотря шоу на «Дискавери» — про того мужика, которого забрасывают в самые гиблые места на планете, а он выкручивается с помощью одной спички, перочинного ножа и такой то матери. Я снова заставил себя осмотреться, заставил глаза сфокусироваться на горизонте, и вдалеке заметил тёмный, зубчатый силуэт. Каменный массив? Или просто высокий холм? Трудно было разобрать сквозь эту моросящую пелену. Но выбора у меня не оставалось. Всё вокруг представляло собой унылую, плоскую равнину: редкие, чахлые деревца, острые камни, впивающиеся в подошвы, и земля неприятного, болезненного сероватого оттенка.

Терять было больше нечего — и я, собрав волю в кулак, медленно и тяжело зашагал по направлению к той тёмной громаде.

После получаса неспешной, но напряжённой ходьбы я наконец добрался до цели. Передо мной открылось суровое скалистое образование — не знаю, как правильно его назвать. Две массивные каменные гряды, подобные исполинским стенам, поднимались к небу, а между ними зиял проход. Это было ущелье — именно так, наверное, и следует его называть.

Местность здесь резко отличалась от равнины, что осталась позади. Каменистые склоны, поросшие кое-где упрямыми кустами, вздымались ввысь, а между ними образовался узкий проход. Скалы сходились так близко, что в некоторых местах между ними оставалось всего несколько метров. Внутри уже царил глубокий полумрак, куда едва проникал рассеянный свет серого неба.

Я замер у входа, чувствуя прохладу, проникающую из глубины. Это место одновременно пугало и завораживало — грозная, но возможная защита от бескрайнего открытого пространства.

Стоя перед входом, я замер, пытаясь уловить звуки, которые могли бы предупредить об опасности или о присутствии людей. Но всё, что я слышал, — это вой ветра, который гулял между камнями.

Теперь я понимаю, что людей здесь нет совсем. Или их не было очень давно. Всё кругом выглядит диким, нетронутым и лишённым жизни. Кажется, что время здесь остановилось, а цивилизация осталась где-то далеко.

На горизонте больше нет укрытий — только голая земля с торчащими камнями и редкими деревьями. Поэтому выбор очевиден: нужно разместиться в этом ущелье и потом думать о будущем.

Отбросив все сомнения, я шагнул вперёд и оказался в мрачном, прохладном гроте. Сделав несколько осторожных шагов вглубь, я обнаружил углубление — настоящую небольшую пещеру. Она была примерно четыре на четыре метра, совсем как маленькая комната. "Наконец-то хоть какая-то крыша над головой," — с облегчением подумал я.

Сделал глубокий вдох — воздух циркулировал нормально, не было затхлости или сырости. Теперь главная задача — костёр. Судя по свету, проникающему извне, на улице был либо день, подходящий к концу, либо уже вечер. Становилось заметно прохладнее, почти по-осеннему. Я представил, каким ледяным будет воздух здесь ночью, и меня бросило в дрожь.

Костру быть — это вопрос выживания. Но как его добыть? Метод трения палочек... Насколько я помню, это невероятно сложный процесс. В фильмах герои за пять минут получают огонь, но в реальности всё иначе. Однако другого выхода у меня не оставалось. "Если хочешь жить — нужно попробовать," — прошептал я себе.

Отлично! Вопрос с убежищем решён, и это не может не радовать. Недолго думая, я вышел из пещеры, поднялся по склону обратно и огляделся.

Взгляд сразу упал на небольшую полянку с чахлыми, но достаточно сухими деревцами. К моему удивлению, ветки ломались легко и минут через пятнадцать в моих руках лежала уже приличная охапка сухого, годного хвороста.

«Нужно будет сразу запастись основательно, — прикинул я, оценивая скромные запасы. — Одной охапкой тут не обойтись, придётся сходить несколько раз». Эта мысль почему-то не пугала, а даже обнадёживала: есть план, есть дело, а значит, и шанс пережить эту ночь.

Спустя некоторое время я уже сидел в глубине пещеры перед внушительной грудой собранного хвороста. Ту полянку я, можно сказать, очистил добросовестно — теперь часть этих веток пойдет на костер, а из остальных можно будет соорудить подобие постели, чтобы не лежать на холодном камне.

И вот настал момент истины. Пришло время вспомнить все выживальческие фильмы и ролики, которые я когда-либо видел. Палочки... Нужно сделать желобок, обеспечить циркуляцию воздуха между веточками, а под низ подложить что-то сухое и легковоспламеняющееся. Благо, сухой травы вокруг было в изобилии — я насобирал целую охапку этих серо-желтых стеблей.

Сложив все как помнилось, я принялся яростно тереть одну палку о другую, вожделея увидеть хотя бы искру. Собственно, результат оказался ровно таким, какого и следовало ожидать — ни хрена у меня не вышло. Веточки, правда, ощутимо нагрелись, но заветного дымка от сухой травы я так и не дождался.

Я откинулся назад, перевел дух, чувствуя, как на лбу выступил пот, а в пальцах заныла усталость. «Нельзя, нельзя терять надежду, — твердил я себе, сжимая кулаки. — Нужно что-то делать, я обязан добыть этот долбаный огонь!» Ведь как-то же получалось у тех же пещерных людей, у них не было ни спичек, ни зажигалок.

С новыми силами я принялся за дело. И так я занимался этим в течение всего часа. А потом еще одного. Руки гудели от непривычного напряжения, в пальцах появилась неприятная ломота, а в душе поселилось горькое разочарование. Но я продолжал, пока свет дня за входом в пещеру не начал неумолимо угасать.

После всех этих титанических усилий огонь так и не появился. Честно говоря, я начал понемногу терять надежду на то, что у меня что-либо получится. В отчаянии я подумал: "Вот была бы сейчас у меня зажигалка!" Как назло...

Ирония судьбы заставила меня горько усмехнуться. Я ведь бросил курить, никогда бы не подумал, что стану сожалеть об избавлении от этой привычки. Казалось, совсем недавно — буквально год назад — после немыслимых страданий я наконец-то забыл о сигаретах и был несказанно рад. Больше не нужно тратить деньги, дышится легче... Кто бы мог подумать, что в такой ситуации я буду мечтать о зажигалке!

Но тут меня осенила мысль. Я лихорадочно расстегнул свою сумку — вернее, ту самую поясную барсетку из бородатых девяностых, которую торговцы на рынках носили на пузиках, храня в ней свои деньги. Моя же версия носилась наискосок, по-молодёжному, и мне всегда казалось это довольно удобным.

Сердце бешено заколотилось, когда я начал лихорадочно обыскивать её содержимое. Проездной на метро, паспорт. Машинально, почти неосознанно, я открыл потрёпанную тёмно-зелёную книжечку с гербом. Из неё на меня смотрел черноволосый молодой парень с зелёными глазами, которые смотрели прямо и спокойно. Снимок получился на удивление нормальным, даже удачным — ни тени той вечной усталости, что я привык видеть в зеркале по утрам.

«Ну что, Романов Александр Валерьевич, — тихо прошептал я, проводя пальцем по холодной ламинированной поверхности, — как ты дошёл до жизни такой?»

Вопрос повис в воздухе. Вместо ответа я лишь горько усмехнулся. Всё это было до абсурдности нелепо: ухоженный парень с официального документа и этот измождённый, испачканный землёй человек в пещере, дрожащий — одно и то же лицо, разделённое каким-то непостижимым провалом.

С глухим щелчком я захлопнул паспорт, словно закрывая целую главу своей прежней жизни, и убрал его обратно в сумку. Какие-то документы, мелочь... И вот — маленький боковой кармашек, который я почти никогда не использовал. Расстегнув его, я замер.

Радости моей не было предела! Там лежала она — хорошая, красивая, замечательная маленькая зажигалка. Я не думал, что можно испытывать такую бурю эмоций из-за такого банального предмета.

Дрожащими от волнения руками я несколько раз крутанyл колёсико. Вспыхнул долгожданный огонёк! Аккуратно поднеся его к пучку сухой травы, я с замиранием сердца наблюдал, как появляется первый дымок, а затем — крошечное пламя. Осторожно, словно совершая священнодействие, я начал подкладывать тонкие веточки, потом взял более крупные, поломал их и сложил домиком вокруг разгорающегося костра.

И вот — вуаля! В углу моей пещеры уже уверенно горел маленький, но такой драгоценный огонь. Увидев, как мой костёр наконец-то ожил, заполнив пещеру тёплым, танцующим светом, меня будто подменили. Я резко вскочил на ноги, расправил плечи и, крутанувшись на месте с дикой радостью, чуть не сбив собранные ветки, прокричал в каменные своды:

"Я король этого мира! Я бог огня! Слышите?! Я не сдохну в этой глуши, чёрт возьми!"

Эхо разнесло мои слова по всему ущелью, и почти сразу же за этим порывом наступила трезвая, отрезвляющая мысль. Я резко присел снова, прижавшись к теплу.

"Кричать здесь, наверное, не стоит, — прошептал я уже сам себе, — вдруг действительно какой зверь выйдет на звук, или ещё какая нечисть..."

Но даже несмотря на эту внезапную осторожность, внутри меня что-то важное переменилось. Внутри начала разжиматься та самая пружина, что сжимала мою грудь с момента моего появления в этом месте. Нервное напряжение, сковавшее всё тело, стало потихоньку отпускать.

Ситуация, конечно, оставалась до безумия странной и необъяснимой. Я всё так же сидел в пещере посреди неведомой глуши. Но теперь у меня было тепло, была крыша над головой, а скоро будет и какая-никакая постель из хвороста, на которой я смогу отдохнуть и не отморозить себе почки на холодных камнях.

Кое-как, превозмогая усталость, я соорудил себе подобие лежанки из собранных веток. Получилось, на мое же удивление, довольно сносно — конечно, не ортопедический матрас, но для кровати из хвороста вполне приемлемо. Огонь, трещавший в углу пещеры, отгонял не только холод, но и мрачные мысли, наполняя каменные стены живым, танцующим светом.

Пещера оказалась с естественной тягой, и дым аккуратной струйкой уходил в расщелину где-то в глубине, так что мне не пришлось задыхаться в едкой пелене. И что вы думаете? Я прилёг — просто чтобы дать телу отдохнуть — и... уснул. Казалось бы, какой сон в такой ситуации? Но что поделать, мой организм всегда так реагировал на сильные потрясения: стоит как следует понервничать, и меня неудержимо клонит в сон. В этот раз я не стал исключением.

Ночью я лишь раз поднялся, чтобы подкинуть дров в огонь, и снова провалился в забытье. И вот что удивительно — проснувшись с первыми лучами, пробивавшимися в пещеру, я не чувствовал себя разбитым. Напротив, я выспался на удивление хорошо. Ощущение было сродни тем утрам в деревне у бабушки, куда я приезжал подростком, сбегая от московской суеты.

Мы, городские жители, перестали замечать, сколько фоновых шумов постоянно сопровождает нашу жизнь. Особенно в столице: этот вечно пиликающий ночью светофор под окном, к которому вроде бы привыкаешь, но который всё равно будит подкорку; гул машин, даже в самые глухие часы; крики гуляк, возвращающихся домой; навязчивое жужжание холодильника... Ты учишься не замечать этот звуковой смог, но качество сна от этого не становится лучше. Организм по-прежнему реагирует на каждый раздражитель, даже если сознание его игнорирует.

И в этом сущем кошмаре, в этой непонятной аномалии, я с изумлением обнаружил неожиданный плюс — тишину. Настоящую, глубинную, целительную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием костра и шёпотом ветра снаружи. Возможно, впервые за долгие годы мой сон был по-настоящему глубоким.

Хороший сон — это, конечно, великое благо. Но сейчас, когда сознание прояснилось, я с предельной ясностью осознал другую, куда более насущную потребность: мне безумно хочется пить. Горло пересохло и саднило, а мысль о воде затмила все остальные тревоги.

И именно эта мысль напугала меня по-настоящему. Потому что, очнувшись вчера, я на несколько километров вокруг видел лишь безжизненную равнину. Это скалистое ущелье было единственным образованием, выбивавшимся из унылого пейзажа. И сейчас, затаив дыхание и напрягая слух, я не слышал ничего, что могло бы указать на воду — ни журчания ручья, ни отдаленного рокота водопада, ни даже капель дождя.

Время для рефлексии и паники безвозвратно ушло. Ситуация расставила жестокие, но четкие приоритеты. Первый и единственный вопрос сейчас — найти воду. Второй, отложенный на потом, — раздобыть еду. Значит, пора покидать своё убежище.

Слегка пригнувшись в низком проходе, я покинул пещеру, успевшую стать за ночь почти что уютной. Передо мной открылся вид на ущелье, залитое призрачным светом, что пробивался сквозь разлом в скалах. Небо по-прежнему висело тяжелым свинцовым пологом, без единого просвета и намёка на облака.

У меня невольно сложилось стойкое впечатление, что я нахожусь где-то за пределами привычного мира — быть может, даже на другой планете. Как бы абсурдно это ни звучало, всё здесь казалось чужим: и свет был какой-то неземной, рассеянный, и сами очертания скал — слишком угрюмые и первозданные. Впрочем, здравый смысл подсказывал, что это может быть просто незнакомый заграничный ландшафт — вроде суровых нагорий Шотландии, о которых я где-то читал. Хотя, признаться, за границей я никогда не бывал.

Так или иначе, главный вопрос оставался открытым: где же я нахожусь? Свет был тусклым, словно в ранние утренние сумерки, но я понимал, что это, скорее, постоянное состояние местности. Оглядевшись, я осознал, что нахожусь в своеобразной низменности, на дне гигантской расселины. Возникало ощущение, будто земля когда-то разверзлась, образовав неровные, обрывистые края, уходящие вверх. Само ущелье было нешироким, метров десять в поперечнике, но извивалось и тянулось вдаль, на глаз — метров на пятьсот, а может, и на целый километр.

Местность была сложной, запутанной, и предстояло её тщательно исследовать. Я всё ещё надеялся отыскать здесь признаки воды — будь то ручеёк, просачивающаяся сквозь камни влага или хотя бы скопление грунтовых вод. Мысль о смерти от обезвоживания, которую я знал как одну из самых мучительных, заставляла действовать быстро и целеустремлённо.

Я медленно пробирался вперед по извилистому ущелью, внимательно вглядываясь в каждый камень, каждую трещину в надежде обнаружить хоть малейший признак воды. Однако всё вокруг выглядело удручающе сухим и безжизненным. Каменистая почва, покрытая сероватой пылью, и лишь изредка попадающиеся чахлые кустики создавали ощущение полной заброшенности и пустоты.

Порой я останавливался и засовывал руку в глубокие расщелины между скалами, надеясь ощутить хоть каплю влаги или найти участки зелёной растительности. Вспомнилось, что мох редко растёт в сухих местах, и я начал тщательно обследовать теневые стороны утёсов, искать те самые изумрудные пятна, которые могли бы указать на источник живительной влаги. Но пока все мои усилия оставались тщетными.

Жажда, поначалу бывшая лишь фоновым ощущением, теперь набирала силу, становясь всё более навязчивой и мучительной. Мысль о воде полностью завладела моим сознанием. И тогда в голову пришла простая, но важная мысль: вода всегда устремляется вниз. Подняв голову, я заметил небольшое ответвление ущелья, уходящее ещё ниже, в каменную чашу между скал.

Спуск дался нелегко. Карабкаться по скалам я не умел, но сейчас выбор был невелик. К счастью, мои добротные ботинки, за которые я мысленно благодарил себя снова и снова, цепко держались за каменные выступы. Спустившись метров на пять вниз, я почувствовал, как воздух стал другим — более влажным и прохладным. Сердце забилось чаще. Я двинулся в ту сторону, откуда, как мне казалось, веяло этой желанной прохладой.

И вот, о чудо! После нескольких часов бесплодных поисков мой взгляд упал на едва заметную щель между скалами, откуда доносился еле слышный, но самый прекрасный звук на свете — тихое журчание. Пробравшись ближе, я увидел его: маленький, почти сказочный ручеёк, пробивавшийся сквозь каменную трещину.

Я застыл перед ручейком, вся моя сущность рвалась вперед, чтобы припасть к живительной влаге и напиться досыта. Но в последний момент какая-то внутренняя сила удержала меня — по всем канонам выживания, эту воду нужно было прокипятить. Мало ли какие микробы могли скрываться в её кристально чистой на вид глубине.

В памяти всплыли рассказы моего приятеля, служившего на Кавказе. Он с восторгом описывал, как они во время учений в горах пили воду прямо из ледниковых рек — холодную, вкусную, и ни у кого никогда не было ни малейших проблем. "Такая вода сама по себе стерильна," — говорил он. Но то были горные потоки, рожденные ледниками, а передо мной был ручеек в пещере, где...

Мои мысли закрутились в бесконечном споре сами с собой. С одной стороны — вода явно проточная, что уже хорошо. С другой — кто знает, не живут ли где-то выше по течению летучие мыши, не падают ли в воду какие-нибудь продукты их жизнедеятельности? Я внимательно оглядел своды пещеры и окружающее пространство — ни следов животных, ни насекомых, вообще ничего. Эта неестественная стерильность, это полное отсутствие жизни вокруг настораживало даже больше, чем возможное присутствие каких-то существ.

Что же мне оставалось? Кипятить воду было не в чем, да и разводить новый костер здесь не представлялось возможным. Никаких обеззараживающих таблеток у меня, конечно, не было. Вспомнив еще раз слова приятеля и понимая, что жажда скоро станет невыносимой, я смиренно принял решение.

"Была не была," — прошептал я, складывая ладони лодочкой. Первый глоток показался мне нектаром богов — прохладный, освежающий, живительный. Я пил медленно, с наслаждением, чувствуя, как влага разливается по всему моему изможденному телу, утоляя жажду. Сделав несколько таких заходов, я откинулся назад, прислонившись к прохладной стене пещеры, и закрыл глаза, пребывая в состоянии абсолютного, почти мистического блаженства. Впервые с момента моего появления в этом странном мире я чувствовал себя не жертвой обстоятельств, а человеком, способным справляться с вызовами судьбы.

Несколько минут я сидел с закрытыми глазами, полностью отдавшись чувству утолённой жажды, этому простому, почти животному блаженству. Но внезапно, словно удар молнии, меня пронзила мысль, заставившая мгновенно вскочить и ударить себя по лбу ладонью.

"Чёрт возьми! — вырвалось у меня громко. — Я уже почти сутки ломаю голову, гадая, в каком измерении нахожусь, другой ли это мир или параллельная реальность, а проверить свой долбаный телефон мне в голову не пришло! Просто идиот, что я ещё могу сказать о себе?"

С лихорадочной поспешностью я залез в карман и достал свой смартфон. Пальцы дрожали от нетерпения, когда я вводил код разблокировки — первый раз ошибся, со второго раза получилось. И что же я увидел? Конечно же, предательский крестик на значке сети и безжалостную надпись: "Нет сигнала". Сердце на мгновение упало в пятки, но тут же я себя одёрнул.

"Я же нахожусь в низине, в каменном мешке! — рассудил я. — Какая здесь может быть связь? Нужно выбраться на поверхность, подняться повыше!"

И в душе снова затеплилась надежда, разгораясь с невероятной силой. "Я выберусь отсюда! Это просто какая-то случайность, чёрт побери! Мало ли что вообще бывает — какая другая планета, какой иной мир? Это же полный бред, как я мог вообще об этом думать!"

Я снова чувствовал твёрдую почву под ногами, вернее, её призрак. "Мы живём в современном мире! — убеждал я себя. — Даже если здесь не будет сигнала, можно пройти какое-то расстояние, и он обязательно появится. Сейчас везде есть вышки — в России, в любой другой стране, это уже не важно!"

Окрылённый этой новой целью, полный решимости, я с энергией, которой сам не ожидал, начал карабкаться обратно наверх, к серому свету, пробивавшемуся сквозь скалы. "Я должен выбраться, я должен найти сигнал! — твердил я как мантру. — Я обязательно смогу связаться с кем-нибудь, и меня найдут, меня спасут!"

Эта мысль придала мне сил, заставила забыть об усталости и страхе. Впереди была не неизвестность, а конкретная, достижимая цель — найти заветные деления на индикаторе связи.

Собственно говоря, наверх я бежал практически вприпрыжку, окрылённый новой целью. Если быть точнее, я искал путь недолго — до своей импровизированной берлоги добрался минут за пятнадцать, запоминая ориентиры по пути. Остановившись перед знакомым убежищем, я снова всё взвесил: да, определённо нужно выбираться на поверхность и искать сигнал сотовой связи. Это была самая логичная мысль за все время моего пребывания здесь.

Жажду я утолил, и пока пить не хотелось — значит, можно рискнуть отойти от каменной гряды на приличное расстояние. Даже если сигнал не найдётся, я всегда могу вернуться обратно и заночевать в проверенном месте, под защитой скал.

Выйдя из ущелья, я снова увидел ту же безрадостную картину — голую равнину с одинокими возвышенностями, уходящую до горизонта. Видимость была примерно на километр вперёд, и я решил идти просто прямо, как стрела, надеясь на удачу. Снова достал телефон — благо, он был новый, и заряд показывал уверенные 95%. В таком экономном режиме, без интернета и музыки, он мог продержаться несколько дней.

Пропетляв по ощущениям километра три, я так и не обнаружил заветных делений на индикаторе связи. Понимание начало медленно подкрадываться: искать сеть наугад — занятие бесперспективное. И тогда в голову пришла другая, гораздо более здравая идея: самая высокая точка, которую я знал, это та самая каменная гряда. В ней есть не только ущелье, но и заметные возвышенности. Соответственно, нужно забраться на одну из них — с высоты шансы поймать сигнал должны возрасти. Я развернулся и пошёл назад, к уже знакомым скалам.

Возможно, со стороны мои действия покажутся хаотичными и бессистемными. Но я бы посмотрел на любого своего коллегу, городского человека, попавшего в такие условия. У меня большие сомнения, что хотя бы половина людей, которых я знаю, смогла бы не только сохранить рассудок, но и последовательно действовать. Я сначала удовлетворил базовые потребности — нашёл укрытие, развёл огонь, обеспечил себя водой. И только потом, более-менее прийдя в себя, начал строить более сложные планы.

Оценивая своё состояние сейчас, я понимаю, что до сих пор нахожусь в некотором шоке от всего происходящего. Жизнь меня определённо не готовила к подобным испытаниям. Даже армия, в которой я отслужил положенный год, не дала никаких навыков выживания. Всё, чем мы занимались — чистили картошку, делали так называемые "армейские кантики" там, где можно и нельзя, да стояли на плацу. Вот и весь мой опыт службы. Помню, как отчаянно хотел "откосить" от этого мероприятия, но ничего не вышло. Некоторые мои друзья, когда я рассказываю об этом, кривят лица и говорят: "Как можно было не служить? Не служил — не мужик!" У меня на этот счёт своё, особое мнение.

Погружённый в эти раздумья, я незаметно добрался обратно до каменной гряды. Внимательно высмотрел самую высокую точку — не знаю, сколько это в метрах, но выглядела она внушительно. Это была массивная скала, расположенная под довольно удобным углом. Забраться на неё казалось сложной, но выполнимой задачей — никаких особых навыков скалолазания, думал я, для этого не потребуется. Главное — желание и необходимость, а их у меня было с избытком.

Дело неумолимо двигалось к вечеру, и без того блеклый свет начал таять, уступая место сгущающимся сумеркам. За всё время, проведённое в этом месте, я так и не увидел солнца — лишь тусклое, размытое пятно в мутной белёсо-серой пелене неба. Понимая, что предстоит непростой подъём, я сделал небольшую разминку — это всегда полезно перед физическими нагрузками, а сейчас было необходимо как никогда.

Начав карабкаться по скале, я почувствовал, как напрягаются нетренированные мышцы. Подъём давался тяжеловато, хотя, будучи офисным работником, я бы любую физическую нагрузку сейчас воспринимал как испытание. Последние два года я только и делал, что сидел за компьютером, строчил отчёты и занимался подобной скучной офисной работой. Да, когда-то я занимался спортом, и если начать тренировки, мышцы быстро вспомнят былую форму, взбодрятся и снова начнут расти. Но сейчас каждый метр давался с болью — в руках, ногах и даже в таких местах, где, казалось бы, болеть нечему.

Забравшись по ощущениям метров на пятнадцать вверх, я понял, что нужна передышка. С наслаждением распластался на относительно ровном каменном выступе. Сверху открывался, в кава́чках, "чудный" вид на долину — бескрайнюю, безжизненную и пугающую в своём однообразии. Полежав так минут пять, я собрался с силами, чтобы продолжить подъём.

И тут краем глаза я заметил движение. Внизу, у подножия скалы, замер и перестал дышать, инстинктивно прижавшись к камню. Всмотрелся... и увидел существо размером со среднюю собаку. Оно кралось неслышными, осторожными шагами, явно идя по какому-то следу — я видел, как оно низко опустило голову, внимательно обнюхивая землю. Эта картина навела на неприятное размышление: жизнь здесь определённо есть, и, по всей видимости, она уже учуяла моё присутствие.

Существо приблизилось, и с высоты своего укрытия я смог разглядеть его получше. Оно было... странным. Не то собака, не то волк, не то крупный грызун — честно говоря, я даже не мог определить, что это такое. Пожалуй, всё-таки некое подобие собаки, но...

Не успел я прийти к какому-либо выводу, как вздрогнул от резкого движения. Смазанная тень — и там, где только что стояло это существо, его уже не было. Послышался резкий, пронзительный визг, перешедший в скулящий хрип, а затем — отчётливый, костлявый хруст.

И я увидел Нечто. Иначе эту срань было не назвать. В нескольких метрах от того места, где была, в кавычках, "собака", теперь стояла чёрная, отвратительная тварь. С огромным, почти сладострастным удовольствием она уплетала то самое животное, что шло по моим следам. У чудовища было вытянутое, мускулистое тело, совершенно лишённое шерсти, острая, вытянутая пасть с зубами, которые я мог разглядеть даже с этого расстояния, длинные заострённые уши и согнутые под противоестественным, неправильным углом задние лапы.

Первая мысль, что пришла в мою перегретую голову, была: "Зайцелис". Именно так, в порядке сумасшедшего бреда, мой разум описал это существо. И тут меня постигло окончательное, леденящее душу осознание: сигнал сотовой связи я здесь точно не найду. А сразу после этой мысли организм выдал совершенно естественную, примитивную реакцию на животный ужас — мне отчаянно захотелось в туалет.

Глава 2. Инструмент

Увидев эту картину, я забыл, как дышать. Воздух застрял где-то в горле, превратившись ком. Слава всем богам, мне удалось сдержать все естественные надобности, хотя это далось невероятным усилием воли.

Жуткая тварь внизу с наслаждением пожирала свою добычу. Звуки, доносившиеся снизу — чавканье, хруст ломающихся костей, тихое рычание — заставляли меня содрогаться. Я отчаянно надеялся, всем существом молил любые высшие силы, чтобы это чудовище меня не заметило. Я не сомневался ни секунды: пятнадцать метров по почти вертикальной скале для такого существа — сущие пустяки. Особенно если присмотреться к его когтям на передних лапах — длинным, изогнутым, и к мускулатуре задних конечностей, явно созданных и для стремительного бега, и для мощнейших прыжков.

Мозг лихорадочно пытался выдать хоть какую-нибудь молитву, хоть строчку, но в голове была лишь паника. Мне оставалось надеяться на удачу. Целый вагон везения, как будто я на всю жизнь исчерпал его запас в эту секунду.

Чудовище, к моему неописуемому облегчению, так меня и не заметило. В один момент, доев свою жертву до последнего кусочка, оно лениво повело носом, облизнуло окровавленную пасть, а затем, оттолкнувшись своими неестественными лапами, бесшумно упрыгало в сгущающиеся сумерки, растворившись в ландшафте так же быстро, как и появилось.

Я остался лежать на камне, не в силах пошевелиться, весь мокрый от холодного пота, с трясущимися руками.

Мозг лихорадочно прорабатывал варианты. Единственным безопасным местом в этом безумном мире оставалась моя пещера — но так ли она безопасна на самом деле? Мысль пронзила сознание: если все эти твари способны учуять мой запах, то рано или поздно одна из них обязательно заявится в моё убежище. Возможно, уже сейчас какой-нибудь «зайцелис» или его сородич идёт по моему следу, улавливая аромат человеческого страха и пота.

Нужно было немедленно возвращаться. Судя по тому, что чудовище скрылось в противоположном направлении, у меня был шанс. Медлить означало подписать себе смертный приговор — с каждой минутой сумерки сгущались, превращаясь в непроглядную тьму, где властвуют ночные хищники.

Собрав всю силу воли в кулак, я заставил себя преодолеть парализующий страх и нежелание шевелиться. Каждое движение на спуске давалось с трудом — ватные ноги плохо слушались, а пальцы цеплялись за выступы с трясущейся неуверенностью. Казалось, будто я спускался не пятнадцать метров, а целую вечность, постоянно ожидая услышать за спиной тихий прыжок и почувствовать на затылке горячее дыхание.

Оказавшись внизу, я не стал медлить. Пригнувшись почти к земле, я двинулся к ущелью короткими, быстрыми перебежками от одного укрытия к другому — за валун, за чахлый куст, за выступ скалы. Каждый отрезок пути казался вечностью, а спину будто прожигали невидимые глаза из наступающей темноты.

Добравшись до знакомого входа, меня осенила отчаянная мысль: нужно как-то сбить свой запах. Но как? Обмазаться грязью? Вываляться в местных растениях? Я отбросил эту идею — без знаний о местной флоре такой эксперимент мог закончиться ещё хуже. Придётся довольствоваться тем, что есть.

В последний раз оглянувшись на безрадостную равнину, поглощаемую ночью, я скользнул в спасительную тесноту ущелья. Стараясь ступать бесшумно, прислушиваясь к каждому шороху, я пробирался к своей пещере, как преступник по тёмным переулкам. Каждый звук собственных шагов отдавался в ушах оглушительным громом.

И вот он — желанный полумрак, знакомые очертания скал, потухший костёр. Я вбежал внутрь, прислонился к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь унять бешеный ритм сердца.

Единственное логичное решение, которое пришло мне в голову, способное если не победить, то хотя бы отпугнуть местных хищников, — это огонь. С дрожащими от пережитого напряжения руками я снова развёл костёр.

И вот, сидя у огня, я наконец позволил себе признать то, что подсознание отчаянно отвергало все эти часы. Чёрт возьми, я — самый настоящий попаданец. Как бы абсурдно и смешно это ни звучало. Было время, я зачитывался фэнтези-романами, коротая долгие поездки в метро на работу. Это было отличным развлечением, способом отвлечься от скучной офисной рутины. Но ни в одной, даже самой буйной фантазии, я не мог представить, что окажусь на месте подобного книжного персонажа. Вот уж точно — это не книга. Вид того, как та тварь своими клыками перемалывала кости с лёгкостью, с какой я бы хрустел картофельными чипсами, здорово меня напугал.

И теперь на горизонте, затмевая всё остальное, появилась новая, охренительная задача — хищники. Хищники. Мать их, да какие хищники! Я нахожусь в другом мире. Это уже не теория, не догадка — это определённая правда. Всё сходится. На нашей планете не водятся такие существа. Да и вся эта местность, этот серый, безрадостный ландшафт — всё кричит о том, что это определённо не Земля. Что-то очень похожее, да. Но точно не она. Даже в Австралии, где, как я слышал, водится всякая хрень, подобных тварей не бывает.

Что мне делать? Честно, я ума не приложу. Ну, допустим, я выживу. Хорошо. Я придумаю какое-то оружие. Первое, что приходит на ум — каменные копья или ножи. Это самое примитивное и очевидное, что можно соорудить в данных условиях. О каких-либо металлах и речи не идёт. Это же не роман, где герои, попав на необитаемую планету, тут же организуют металлургическое производство и начинают ковать мечи. Сделать что-то подобное здесь, сейчас — просто немыслимо.

Допустим, у меня появится оружие. Я начну охотиться, ставить ловушки. А что будет дальше? Люди. А вдруг их здесь тупо не водится? И я останусь здесь один. Навсегда. По спине пробежали мурашки. Повторять судьбу Робинзона Крузо мне очень не хотелось. Да и у того, если вспомнить, был какой-никакой напарник — Пятница. А тут — абсолютно ничего не понятно, полная неизвестность.

Очень, до боли хочется верить, что в этом мире всё-таки есть люди. Разумные существа. Хоть кто-то. Но пока что единственная и самая главная цель — выжить.

«Александр, отставить панику! — строго приказал я себе вслух. — Нужно разжиться оружием».

Действие — вот лучшее лекарство от любой хандры и отчаяния. Оно вытесняет страх, заполняет пустоту и даёт иллюзию, а может, и не иллюзию, контроля над ситуацией. Но сделаю я это завтра. Сейчас уже глубокая ночь, тело измотано до предела, а разум просит пощады. Чувствую, в этот раз сон будет не таким спокойным, как прошлой ночью. Уверен, что буду просыпаться от каждого шороха.

Я не ошибался в своих мрачных предчувствиях — ночь прошла откровенно ужасно. Спал я урывками, просыпаясь от каждого шороха, от каждого скрежета камня за стенами пещеры. Мой живот урчал не просто настойчиво, а с каким-то отчаянием — всё-таки я уже вторые сутки провёл без единой крошки во рту, и тело начинало бунтовать всерьёз.

Но хуже физического дискомфорта были галлюцинации, рождённые страхом и истощением. Сквозь завывание ветра мне чудились шёпоты — то ли древние голоса скал, то ли перешёптывания невидимых существ, обсуждающих свою добычу. А когда я всё же проваливался в забытье, меня сразу настигали кошмары. В них тот самый монстр, неестественной лёгкостью врывался в пещеру, и я во всех подробностях, чувствовал, как его клыки раздирают мою плоть на куски.

Я проснулся ещё до рассвета, и это пробуждение не принесло облегчения. Сознание вернулось ко мне медленно и тягостно, как после тяжёлой болезни. Вся вчерашняя решимость испарилась, оставив после себя лишь тяжёлую, апатию. Я продрог до костей — костёр погас, а новых дров я так и не заготовил. Тело ломило от неудобной позы и холода.

И вот я сидел, прислонившись к холодному камню, в гнетущей тишине пещеры, и слушал, как настойчивее прежнего урчит мой пустой желудок. Рассвет не принёс ни надежды, ни сил — только ещё более отчётливое понимание собственного бессилия и одиночества. Каждой клеткой тела я чувствовал, что этот мир не просто незнаком — он враждебен, и мои шансы выжить тают с каждым часом.

Я всегда считал привычку не сдаваться своим главным козырем. Это качество во мне отточилось ещё в школе — в большом классе, где большинство ребят были из семей обеспеченных, даже богатых. Мы же, человек пять, представляли собой контраст: дети из семей со средним или скромным достатком, в простой, а порой и поношенной одежде. На этом фоне мы неизбежно выделялись, становясь лёгкой мишенью для травли.

Особенно доставалось Серёге. Его семья жила бедно, откровенно трудно, и это было написано на всём — от рюкзака до потрёпанных кроссовок. Но под раздачу попал и я. Небольшая, но наглая компания одноклассников взяла за правило поджидать нас после уроков. Их было человек шесть — хмурые, злые пацаны, которые чувствовали свою безнаказанность.

Серёга панически их боялся. Он замирал, как мышь перед удавом, стоило им появиться на горизонте. Признаться, и мне было страшно до дрожи в коленях. Но в какой-то момент во мне что-то щёлкнуло. Я понял: если мы и дальше будем молча терпеть, они просто затравят нас, как стая. Эта мысль из страха и унижения переросла в решительное понимание.

И я ответил. Помню, как один из их заводил, коренастый Вадимка, полез ко мне с кулаками, ожидая, что я, как обычно, отступлю. Но в тот раз я не отступил. Мой удар, жёсткий и точный, пришёлся ему в нос с характерным хрустом. Последовала драка, отчаянная и беспощадная. Это не положило конец травле в одночасье, но что-то сломалось в их уверенности. Они почувствовали, что я больше не готов безропотно принимать свою роль жертвы. Постепенно их внимание ко мне ослабло, а затем и вовсе сошло на нет.

А вот Серёге повезло меньше. Он так и не смог переступить через свой страх. Он научился быть невидимкой — прятаться, уходить черным ходом, молча сносить оскорбления, если его всё же ловили. Эта его покорность, эта сломленность сделали его вечной, удобной мишенью. Они не оставляли его вплоть до самого выпускного, вымещая на нём всё своё подростковое озлобление. И я до сих пор помню его взгляд — полный стыда и безнадёжности, — когда мы случайно встречались в школьных коридорах.

Вспомнив эту историю, я не бросился сломя голову на местных хищников. Но мозг заработал чётко и методично. Мне нужна еда. Сдаваться и помирать с голоду я не собирался.

Ту здоровенную тварь мне не одолеть. Даже с огнестрелом в руках вряд ли бы справился — её шкура, похоже, пробивается только чем-то серьёзным вроде крупнокалиберного ружья. С мелкой живностью тоже не всё ясно — я не охотник, и как добывать дичь, представляю смутно.

Но логика подсказывает: раз здесь водятся хищники, значит, есть какая-то экосистема. Должны быть и те, кого они едят — травоядные или другие существа. Мир чужой, но базовые законы природы, вероятно, работают.

В голове сложилось два неприятных, но возможных варианта. Первый — насекомые. Противный, но источник белка. Правда, рискованно — легко нарваться на ядовитое.

Второй вариант опаснее, но может оказаться результативнее. Выследить большую тварь и поживиться остатками её добычи. Стать падальщиком. Шанс есть — раз она меня не заметила на скале, возможно, у неё не самое острое зрение или обоняние. Может, она охотится только на определённый вид существ.

Оба пути не сулят ничего хорошего, но выбирать не приходится. Нужно пробовать.

В целом, похоже, у меня появился какой-никакой план. Первым делом нужно было утолить жажду и как следует заготовить дров. До ручья я добрался быстро — дорогу уже запомнил и не плутал между скалами. Напился прохладной воды, и стало немного легче. Жаль, конечно, что у меня нет никакой ёмкости, чтобы носить воду с собой. Пока не представляю, как решить эту проблему, но, возможно, позже придумаю что-то.

Затем предстояло самое сложное. Насколько я понимал, вся местная живность, по крайней мере хищники, выходит на охоту ближе к вечеру. Во всяком случае, за всё время, что я здесь провёл, днём я не видел ни одного существа. Хотя, возможно, мне просто не попадалось — стечение обстоятельств. Но делать нечего — нужно было идти за дровами и искать крепкие палки для будущего оружия. В любом случае, мне нужен был хоть какой-то инструмент и защита.

Снова короткими перебежками я выбрался из ущелья на открытую местность. Время от времени замирал, внимательно осматриваясь по сторонам. Благо, видимость здесь хорошая, и у меня был шанс заметить приближающуюся опасность до того, как она меня заметит. Вокруг было тихо и пусто — никого. Видимо, моя теория о том, что днём здесь относительно безопасно, действительно верна.

На этот раз, отойдя правее от входа в ущелье, я вышел на полянку с большим количеством сухих мёртвых деревьев. Собрал первую охапку и вернулся в пещеру, сложил дрова в укромном углу, сделав подобие дровника. Вторая и третья ходка тоже увенчались успехом — запасов хватит на несколько дней.

Затем настало время искать подходящие ветки для оружия. Немного побродив, я нашёл несколько крепких палок разной длины — от метра до полутора. Всё это я аккуратно перенёс в своё убежище.

И вот настал момент истины — пора было приниматься за изготовление моего первого каменного инструмента.

Я уже собрался приступать к изготовлению, как желудок напомнил о себе настойчивым урчанием. Пришлось срочно менять приоритеты — сейчас главным было найти хоть какую-то еду. Не откладывая, я начал поиски.

Вопрос стоял в том, где могут водиться насекомые или личинки. В ущелье земля оказалась слишком каменистой и сухой. Я присел в своём убежище, поковырял грунт руками, потом попробовал копать палкой — ничего, кроме камней и сухой пыли.

Значит, нужно было выбираться на пустошь — так я решил называть эту местность. Название звучало фантастично, но подходило идеально. Степью это не назовёшь, а вот пустошь — мрачное и точное определение. Где есть влага, там должна быть и жизнь, рассудил я.

Я вернулся на полянку, где до этого собирал дрова, и начал методично обследовать землю, переворачивая камни. Каждый камень я поднимал с надеждой, но под ними оказывалась лишь сухая, безжизненная почва. Результат снова нулевой.

Продвигаясь дальше и не забывая о безопасности, я продолжал поиски. Каждые несколько шагов я замирал, прислушиваясь к звукам вокруг и внимательно осматривая окрестности. В голову пришла мысль — возможно, насекомые прячутся в деревьях. Осмотрел несколько сухих стволов, постучал по ним — безрезультатно.

Наконец, в небольшой низине я наткнулся на поваленное дерево покрепче. Когда я постучал по нему, раздался глухой, влажный звук — не такой, как от сухих деревьев. Сердце учащённо забилось в предвкушении.

Собравшись с силами, я наступил ботинком на ствол. Дерево с хрустом поддалось и раскололось. То, что я увидел внутри, вызвало у меня двойственные чувства. Вся сердцевина была буквально нашпигована крупными белыми личинками. С одной стороны, это была долгожданная белковая пища. С другой — вид этих шевелящихся червей вызывал отвращение.

"Французы едят лягушек и не морщатся, мексиканцы жарят сверчков как чипсы," — твердил я себе, пытаясь подавить рвотные позывы. — "Чем я хуже?" Но прежде чем есть, нужно было проверить эту живность на ядовитость.

Дрожащей рукой я взял одну из личинок — жирную, размером в половину моего большого пальца. Она извивалась у меня в пальцах. Обнюхал — пахло обычной землёй. Надавил — личинка зашевелилась активнее. Самый сложный момент был заставить себя попробовать.

Зажмурившись, я быстро лизнул насекомое. Где-то я слышал, что ядовитые виды обычно вызывают жжение на языке, но ничего подобного не почувствовал. Оставался последний шаг. Сделав глубокий вдох и снова зажмурившись, я быстрым движением отправил личинку в рот и, не разжёвывая, проглотил. Горло сжалось от спазма, но я заставил себя сглотнуть. Теперь оставалось ждать — усвоится ли эта, с позволения сказать, пища в моём организме.

Посидев так минут пять, я не почувствовал никаких негативных последствий для своего организма. Голова не кружится, живот не болит — в целом чувствую себя вполне нормально. Для полной уверенности, конечно, стоило бы подождать пару часов, но я не собирался оставаться здесь на открытом месте. Решил вернуться в укрытие, но перед этим запастись личинками.

Поскольку никаких ёмкостей у меня не было, пришлось импровизировать. К счастью, карманы моей куртки оказались достаточно вместительными. Пока что набрал один карман — если в течение следующего дня не отравлюсь, вернусь за добавкой. Подумал, что в их естественной среде обитания личинки лучше сохранятся, поэтому аккуратно прикрыл их кусками рассыпавшегося бревна.

Обратный путь до пещеры занял около пятнадцати минут. Теперь, с некоторым запасом пищи, можно было наконец приступить к изготовлению каменного инструмента — ножа или, может, копья, посмотрим, что получится.

Для будущего "провианта" я соорудил из камней подобие загородки, чтобы личинки не расползлись. Выкладывая их, я снова с отвращением представил, что скоро придётся это есть. От одной мысли подкатила тошнота.

Теперь предстояло найти подходящие камни. Насколько я помнил из образовательных передач, для изготовления каменных орудий лучше всего подходит обсидиан — вулканическое стекло. Но вряд ли здесь можно было найти такой специфический материал, учитывая, что обсидиан образуется в результате вулканической активности. Спасибо телевизору — в своё время просмотр познавательных каналов оказался не таким уж бесполезным занятием.

Обсидиана здесь действительно не было. Значит, нужно было искать альтернативу — камень, который не крошился бы при обработке. В идеале нужно было найти такой камень, чтобы при ударе о другой камень откалывался кусок с острыми краями, а не рассыпался в пыль. К счастью, материалов для экспериментов вокруг было предостаточно. Пришло время опробовать теорию на практике.

Поиски подходящего камня заняли у меня изрядное время. Я обошёл окрестности ущелья, внимательно осматривая разные валуны, пока не выбрал несколько наиболее перспективных. С большим трудом я подтащил к пещере массивный плоский камень, который должен был служить наковальней, и сложил вокруг него более мелкие камни для экспериментов.

Определить тип породы я не мог — камни были гладкими, похожими на светлый гранит. Взяв увесистый булыжник, я изо всех сил ударил по одному из камней. Результат оказался плачевным: камень раскололся пополам, причем верхняя часть рассыпалась в бесполезную крошку. К тому же булыжник, выскользнув из рук, едва не угодил мне по ноге. В моём положении любая серьезная травма могла стать смертным приговором — помощи ждать было неоткуда.

После этой неудачи я решил сменить тактику. Вспомнил, что возле водоёмов часто встречаются более подходящие породы. Спустившись к ручью, я тщательно обследовал прибрежные камни. Вода тонкой струйкой стекала по расщелине скалы, обтачивая гладкие валуны. Подобрав несколько экземпляров, я проверил их — один из камней при ударе раскололся, оставив острый край. Это была первая удача!

Осознание, что здесь можно найти подходящий материал, заставило меня перенести «кузницу» к ручью. Таскать тяжелые камни вверх по склону не имело смысла. Пока я обустраивал новое рабочее место, мысленно вернулся к своему «обеду» — с момента поедания личинки прошёл уже час, и никаких признаков отравления не появилось. Это придало мне уверенности.

Первые попытки обработки камней у ручья оказались не намного успешнее предыдущих. Камни раскалывались на бесполезные осколки, и я начал сомневаться в успешности этого предприятия. Но после десятой или одиннадцатой попытки произошло нечто странное.

После нескольких неудачных попыток, когда камни крошились или раскалывались неправильно, я уже начал терять надежду. Но в какой-то момент произошло нечто странное. Рука сама легла на один из камней, и вдруг возникло четкое ощущение... будто он отвечает мне. Не словами, а каким-то внутренним знанием - где его слабые места, как он хочет расколоться.

"Бред, - тут же отмел я эту мыслю. - Голод и стресс сводят с ума. Камни не могут разговаривать."

Но странное чувство не проходило. Я снова сосредоточился, и пальцы сами нашли нужную точку на поверхности камня. Удар - и камень раскололся именно так, как я подсознательно хотел, оставив идеально острый край.

Я замер, пытаясь осознать произошедшее. "Это просто совпадение, - убеждал я себя. - Удача после множества неудачных попыток." Но когда я взял следующий камень, ситуация повторилась - то же странное взаимопонимание, та же точная линия раскола.

С этим непонятным чувством я продолжил работу, теперь уже над приданием формы осколку. И здесь происходило то же самое - камень будто подсказывал, где нужно сделать следующий скол. В результате получился грубый, но удивительно удобный каменный нож с острым лезвием.

Весь этот процесс оставил меня в смятении. Либо я открыл в себе что-то невероятное, либо окончательно сошел с ума от голода и одиночества. Но факт оставался фактом - в руках я держал реальный, острый инструмент, созданный каким-то чудом, получилось грубо, криво, но это был мой первый каменный нож.

За всеми этими занятиями пролетело несколько часов, и голод начал становиться по-настоящему невыносимым. Я чувствовал, как нарастает слабость, ноги стали ватными, а каждое движение требовало невероятных усилий. Работа с камнями высосала из меня последние силы.

Что ж, пора было приступить к трапезе. Становилось очевидно, что личинки не ядовиты — по крайней мере, смертельно. Никаких признаков отравления за прошедшее время я не ощущал. Оставив свою импровизированную кузницу у ручья, я побрёл к пещере, где меня ждало не самое приятное, но необходимое действо.

Во мне боролись два чувства: животный голод, доводивший до тошноты, и брезгливость городского человека, для которого мысль о такой пище была отвратительна. Придя в убежище, я с облегчением обнаружил, что мои "запасы" на месте — личинки не расползлись.

"Ну что ж, Саня, вперёд," — прошептал я себе, подходя к каменной загородке. Взял одну из личинок, зажмурился и бросил её в рот. Внутри всё содрогнулось от брезгливости, когда я почувствовал, как она шевелится у меня во рту. Собрав всю волю в кулак, я надкусил её.

Личинка лопнула, и по языку разлился своеобразный вкус. К моему удивлению, он напомнил мне паштет, который я ел в студенческие годы — такой же насыщенный, с лёгкой ореховой ноткой. Может, это просто игра воображения, попытка психики защититься от шока, но сейчас это не имело значения. Главное — это было съедобно. Более того, вполне питательно.

"Чёрт возьми, у меня получилось!" — эта мысль наполнила меня неожиданной гордостью. Всё это время я подсознательно готовился к гибели. Но сейчас, в этот момент, у меня было всё необходимое для выживания: укрытие, огонь, вода и теперь еда. Базовый комплект, как в руководстве по выживанию, но добытый собственными руками.

Я отправил в рот ещё несколько личинок, и странное дело — теперь их вкус казался мне почти приятным. Горьковато-ореховый, насыщенный, они действительно напоминали какой-то изысканный паштет.

"Кто бы мог подумать," — с горькой иронией подумал я, — "Александр Романов, офисный работник из Москвы, сидит в пещере и уплетает за обе щёки инопланетных личинок. Твою ж мать..."

На моём лице появилась улыбка, первая за всё время пребывания в этом мире. Следующая мысль и вовсе заставила меня тихо рассмеяться:

"Кажется, сегодня у меня на ужин будет шашлык."

Думаю, какая-никакая термическая обработка этой белковой пищи не помешает. Я разжёг костёр — зажигалка была ещё полной, и это не могло не радовать. Правда, в голове тут же мелькнула тревожная мысль: а что я буду делать, когда газ в ней закончится? Но это проблемы будущего, а сейчас нужно было готовить.

Когда пламя уверенно занялось, я подошёл к своей "дровнице" и отобрал несколько относительно ровных веточек. Тут-то и настал звёздный час моего каменного ножа. Проведя лезвием по будущему шампуру, я с удовлетворением отметил — нож вполне справляется с задачей. Медленно, но верно я обстругал сучки, получив несколько более-менее прямых палочек. Заострил их концы, снова мысленно похвалив своё творение — инструмент и вправду работал.

Перед тем как нанизывать личинки, я слегка обжёг шампуры в пламени, чтобы обеззаразить их. Затем принялся аккуратно нанизывать белые тельца. Получилось нечто среднее между инопланетными кебабами и теми зефирками, которые в американских фильмах жарят на костре дети.

Я устроился поудобнее и начал методично поворачивать свои "шашлычки" над углями. Минут через десять от них пошёл аппетитный аромат, чем-то напоминающий жареные семечки. Получилось "инопланетное жаркое от шеф-повара Александра" — эта мысль заставила меня горько усмехнуться.

Попробовав первую личинку, я с удивлением обнаружил, что это... вполне съедобно. Чёрт возьми, реально съедобно! Жаль только, соли не хватает и приправ — тогда бы вышло вообще царское блюдо. Хотя вряд ли в этой пустоши мне удастся раздобыть специи, так что придётся довольствоваться тем, что есть.

Изначально я планировал оставить часть личинок на утро, но не сдержался — аппетит пришёл во время еды. Сидя у потрескивающего костра, я уплетал своё необычное угощение за обе щёки. После двухдневной голодовки эта простая пища казалась мне настоящим райским наслаждением.

Настроение заметно улучшилось. Впервые за всё время пребывания в этом мире я почувствовал, что у меня действительно есть шансы не просто выжить, но и адаптироваться. Пусть пока это лишь маленькая победа, но она дарила надежду на то, что и другие проблемы окажутся по силам.

Глава 3. Метод проб и ошибок

С момента моего попадания в этот безжизненный мир прошло уже пять дней. Чтобы не потерять связь с реальностью и сохранить хоть какое-то подобие порядка, я начал вести учет времени — выцарапываю палочки на стене рядом с лежанкой. Каждый вечер добавляю новую черточку, действительно помогает — в одиночестве даже такая простая система напоминает, что ты еще человек, а не животное.

Вспомнился фильм, где парень на необитаемом острове разговаривал с волейбольным мячом. Надеюсь, до такого не дойду, хотя кто его знает... Ну а что? Возьму булыжник, нарисую ему глазки-закорючки и улыбку до ушей. И скажу: «Ты теперь не камень, ты — Василий». И пойдут у нас долгие вечерние беседы у костра. Я ему — о своём, а он мне — молчание, которое красноречивее любых слов. Смех да и только, правда ведь?

Утром после того, как нашел свою первую еду, я снова отправился на поиски. На этот раз я продвинулся чуть дальше и был приятно удивлен, обнаружив еще несколько сухих деревьев с насекомыми. Теперь я регулярно проверяю эти деревья, пополняя свои запасы.

Мысль об охоте не покидает меня, но я все еще не могу выстроить в голове четкий план действий. Сам процесс кажется слишком сложным, да и страх перед местной фауной останавливает. Пока я понял лишь одно: хищники выходят на охоту в сумерках, а день, скорее всего, проводят в норах. Это знание заставляет быть особенно осторожным — ненароком можно наткнуться на чью-то берлогу.

Позапрошлой ночью я услышал подозрительные звуки у входа в пещеру: кто-то бежал и царапал землю когтями. Это убедило меня, что место, которое я считал безжизненным, на самом деле обитаемо. В тот момент я инстинктивно схватился за своё копье... Ах да, я же сам его сделал! Пусть оно и получилось кривым, древние мастера наверняка бы посмеялись, но зато теперь у меня было хоть какое-то оружие. Я заточил наконечник из камня, и подобрал крепкое древко.

Больше всего времени ушло на крепление наконечника — в итоге я привязал его шнурками от капюшона моей куртки. Наконец-то они пригодились, а раньше только мешали — эти железные наконечники на шнурках постоянно бились по лбу при резких движениях.

Теперь эти самые набалдашники украшают мое копье. Стою с ним и чувствую себя то ли африканским папуасом, то ли неандертальцем. В общем, картина получается забавная. Слава богу, в ту ночь к моей пещере так никто и не пришел, но страху я натерпелся изрядно.

Я думаю о съедобных растениях и корнях, но пока не рискую их пробовать. В своих недолгих походах я встречал растения с мясистыми корнями, но откладывал дегустацию. Витамины всё ещё важны, иначе питание только мясом и личинками не поможет.

Как-то читал про моряков XVIII века. Месяц за месяцем в открытом океане. Из рациона — сухари, которые хоть топором руби, солонина, в которой давно уже завелись черви. Свежего? Ни-че-го. Ни яблока, ни луковицы. Овощи и фрукты кончаются через пару недель.

А потом начинается. Сначала просто слабость, будто из тебя все соки вытянули. Потом дёсны распухают, становятся синими и мягкими, как тряпка. Зубы шатаются так, что можно языком вытолкнуть. Дышишь — и воняет от тебя гнилью, потому что во рту всё буквально разлагается заживо. Тело покрывается страшными синяками и язвами, старые раны открываются вновь.

И самое ужасное — это не боль, а понимание. Ты медленно превращаешься в разлагающийся труп, будучи ещё живым. Ты в сознании, но твоё тело отказывает по частям. И ты смотришь, как твои товарищи один за другим угасают, и знаешь, что скоро твоя очередь. От цинги не умирали быстро и героически в бою — от неё медленно и унизительно разлагались.

Смех сквозь слёзы, да? А ведь лекарство было под носом. Русские поморы и азиатские мореходы давно брали в плавания бочки с квашеной капустой и клюквой. А эти, на своих шикарных парусниках, с их картами и секстантами, были слепы, как кроты. Пока какой-нибудь шкипер не догадается купить у туземцев на острове связку лимонов — и вот, чудо! Больные, которые уже не могли встать с коек, через неделю были на ногах.

Решил каждый день проверять несколько растений. Методично и осторожно. Сначала попробую маленькие кусочки, буду следить за реакцией. Это опасно, но другого выхода нет. Надеюсь, в этой долине найдётся что-то, что поможет мне поддерживать здоровье. Иначе все мои усилия по выживанию будут напрасными.

Эти мысли крутились в голове, пока я сидел в пещере и делал себе древко для топора. Скажите, зачем тебе здесь топор, Саша? Ведь кругом одни сухие ветки, мелкий кустарник — рубить нечего. И я не отвечу, потому что сам не знаю, зачем мне топор. Но надо же чем-то заниматься помимо собирательства. Авось пригодится.

В последнее время все чаще ловлю себя на мысли, что из этой пещеры пора уходить. У меня, конечно, замечательное убежище — надежное, сухое, с водой рядом. Но перспектив тут не вижу. Не могу же я вечно тут сидеть, как суслик в норе. Надо переходить к настоящей охоте — рано или поздно научусь, может, какую-нибудь местную зверушку убью. А там, глядишь, и до большой твари доберусь. Ловушки ведь еще никто не отменял — может, и получится подловить эту черную бестию.

И почему-то мне кажется, что она здесь одна. Не похожа она на стайное животное — слишком уж самостоятельная и зловещая. Просто чувствую это.

А что делать дальше? Человек — существо как раз таки стайное и социальное. Год-другой в одиночестве — и либо с ума сойдешь, либо подхватишь какую-нибудь болезнь, а лечить будет некому. Значит, нужно идти. Искать цивилизацию, любую разумную жизнь. Не знаю, другая ли это планета или параллельная вселенная, но очень хочется верить, что я не один во всей этой пустоши.

Из потока мыслей меня вырвало непонятное чувство... Первый раз испытал нечто подобное, когда делал каменный нож. Потом — с копьем. Полная концентрация, и вдруг — это непонятное ощущение. Не то взаимодействие, не то разговор с предметом. Что-то среднее, не могу точно описать, но такого раньше никогда не было.

Древко для топора, которое я держал в руках, как будто... отзывалось. Не словами, конечно. Скорее, пониманием — где нужно снять лишнее, где оставить как есть. Руки будто сами знали, куда вести нож, а дерево поддавалось удивительно охотно, будто помогало мне.

Чёрт возьми, всё это отдаёт такой мистикой, что мороз по коже. Но я точно знаю — с головой у меня всё в порядке. Один раз — случайность, второй — совпадение, с кем не бывает. Но третий раз — это уже закономерность.

Всю жизнь я стоял на том, что мир — это трезвый расчёт и логика. Никаких тайн, всё можно пощупать и объяснить. А теперь происходит нечто, что в мою картину мира не лезет никак.

Итак, в моменты сильной концентрации я начинаю испытывать необъяснимые ощущения — это факт. Нужно попробовать это воспроизвести. По всем канонам жанра, это может быть какой-то дар, который пробуждается во мне. А может, я «избранный», которому суждено спасти этот мир? Какая чушь! Просто смешно.

Тем не менее, когда я сильно концентрируюсь, у меня появляется ощущение, что каким-то образом предметы... Господи, я не знаю, как это объяснить... подыгрывают мне, подчиняются.

Что это? Надо пробовать.

К чему я пришёл, изрядно будоражило сознание. Решил приступить к экспериментам, хотя в моей голове вся эта затея выглядела более чем дико. Нужно было снова вызвать это странное ощущение — а значит, повторить всё с самого начала: взять в руки инструменты, погрузиться в работу и в тот самый момент, когда возникнет необъяснимое, постараться уловить его, проанализировать, понять.

Я взял очередную ветку и свой каменный нож, уселся поудобнее и начал медленно, почти медитативно строгать древесину, пытаясь сконцентрироваться не на результате, а на самом процессе. Я вглядывался в каждое движение, в каждый завиток коры, вслушивался в скрип лезвия, в шорох стружки. Снова и снова проводил заточенным камнем по древесине, ожидая того самого щелчка в сознании, того едва уловимого резонанса.

Но через час бесплодных потуг ничего не произошло. Ни намёка на ту самую странную связь. В сердцах я сплюнул, с досадой швырнул ветку в дровник и откинулся назад. Может, всё-таки мне это просто показалось? Возомнил себя великим чародеем, колдуном, каким-то там «избранным»… Избранным. Звучало так глупо и высокомерно, что стало даже смешно.

Оставив мечты о карьере великого волшебника и в слегка расстроенных чувствах отправился за дровами. За пять дней своего пребывания здесь я уже основательно подчистил две полянки, и теперь за хворостом приходилось уходить всё дальше. Несколько часов пролетели незаметно, пока серое небо не начало затягивать низкими, тяжёлыми тучами. Воздух повеял сыростью, и я понял — пора возвращаться. Гулять по пустошам в надвигающихся сумерках не было ни малейшего желания.

Я заспешил к своему убежищу, но едва начал подходить ко входу в ущелье, как мелкий, вездесущий моросящий дождик внезапно преобразился. Он набрал силу, зашуршал по камням и через пару минут зарядил уже по-настоящему, с напором. Это был первый ливень, который я видел в этом мире. Он обрушился так резко и яростно, что даже за те несколько секунд у входа я успел промокнуть до нитки, как и моя охапка дров.

Я влетел в пещеру, сдёрнул с себя промокшую куртку и швырнул дрова в сторону кострища. За время моего отсутствия огонь не просто потух — от него не осталось ничего, кроме горстки холодной золы. Пришлось разжигать всё заново, и делать это нужно было быстро: я дрожал от холода, а болеть в этом месте было равносильно смертному приговору. Сама мысль об этом заставляла нервно ёжиться.

Рука дрогнула, и зажигалка сдалась только с третьей попытки, выбросив долгожданный огонёк. Я поднёс его к пучку сырой травы, но та лишь дымила, нехотя тлела и снова гасла. Я водил пламенем по мокрым стеблям, и отчаянное «зажгись, чёрт тебя дери!» стало единственной мыслью, сжавшейся в тугой комок внутри.

И в этот момент я поймал себя на странном ощущении. Тлеющая солома, точнее, крошечные, упрямые искорки в ней... будто заговорили со мной. Без слов, чистым намерением. Я мысленно протянул к ним руку, желая понять саму их суть, их жажду жизни. И в ответ пришло — чувство, чёткий импульс: «Мы можем?» И мой внутренний ответ был прост и искренен: «Конечно. Гори».

И она вспыхнула. Не просто занялась — взорвалась ярким, уверенным пламенем, которое за считанные секунды перекинулось на сырые ветки, с хрустом пожирая влагу. Меня проняло до мурашек. Я сидел на корточках и смотрел то на костёр, то на свою руку, будто видя её впервые, с отвисшей челюстью.

Потом понеслось: «Какого черта? Это бред. Воображение разыгралось». Но костер-то горит. Явно, ощутимо, потрескивает.

Выдал на всю пещеру многоэтажную матерную тираду. Потом глубоко вдохнул, вытер пот со лба. Ладно, Саня. Факт налицо. Ты или сошел с ума, или с тобой творятся дела из разряда фантастики. Значит — будем эксперементировать.

Начал с малого, с того же огня. Не просто поджигал траву, а снова пытался поймать то самое чувство. Оказалось, это как напрячь несуществующую мышцу. Сначала — опять дым и матюги. Но потом, когда перестал орать и реально послушал... Это шепот на уровне подкорки. Ощущение, будто мир — гигантский механизм, и я нащупал рубильник, до которого мне не положено дотягиваться.

Брал в руки камни, ветки, прислушивался. С камнем — туго, он молчаливый упрямец. С деревом — проще. Оно отзывалось легким импульсом, подсказкой, где его слабое место, как лучше сломать. Сидел часами, водил пальцами по коре и пытался услышать разницу. Постепенно это дикое ощущение прояснилось.

Пришел к выводу. Я чувствую намеренья мира. У всего вокруг есть своя «воля»: камень хочет лежать, вода — течь, огонь — гореть. И я, концентрируясь, могу этот шепот уловить. Могу ему что-то сказать в ответ. Убедить огонь разгореться, попросить дерево поддаться.

Звучит как бред. Но это работает. И от этого не по себе. Кто я такой, чтобы шептаться с миром? Черт, с ума сойти.

Нужно было понять масштабы. Решил устроить себе настоящий марафон безумия. Хорошо выспавшись, с утра принялся за эксперименты.

Начал с камня. Долго вглядывался в его шершавую поверхность, пытаясь уловить то самое ощущение связи. Сначала — лишь глухое упрямство, желание просто лежать и быть тяжёлым. Камень словно игнорировал мои попытки, отгораживался вековой неподвижностью. Но потом, когда я почти отчаялся, почувствовал едва уловимое понимание. Лёгкую искру отклика. Он нехотя, но выполнил мою просьбу — не приказ, а именно просьбу. Правда, сам он расколоться не смог, пришлось помочь ударом другого камня. Но трещина пошла именно там, где я хотел — ровно и аккуратно.

Закрепив этот результат в памяти, перешёл к дереву. С ним найти общий язык оказалось проще. Этот материал хранил в себе память о солнце, о росте, о стремлении ввысь. Когда я взял в руки свой каменный нож и начал обтёсывать ветку, дерево будто помогало мне. Подставляло лезвию самые податливые волокна, направляло движения. В результате получился удивительно ровный и красивый колышек. Звучит смешно — вырезать кол невелика задача. Но суть была не в этом, а в том самом чувстве взаимопонимания, диалоге с материалом.

С переменным успехом мир откликался на мои просьбы. И это открывало совершенно новые возможности для выживания. Не знаю, то ли здесь такие законы природы, то ли это я какой-то особенный, но факт налицо.

После работы с деревом отправился к ручью. Вода оказалась самым сложным собеседником. Сначала не мог поймать нужное состояние — мешали посторонние мысли. Но после часа медитации, от которой я почувствовал себя буддийским монахом, наконец услышал её. Вода хранила память о движении, о свободе, о вечном беге по своим делам. А на заднем фоне чувствовалось нечто неизмеримо большее — огромная, единая стихия, связанная в едином потоке. Становилось даже страшно — казалось, если погрузиться глубже, можно раствориться в этом потоке навсегда. Я лишь попросил воду ненадолго остановиться, и в ответ получил что-то вроде: «Отстань, не до тебя». Но и это был результат — хоть какой-то ответ.

Последним оставил огонь. Вот это было по-настоящему интересно. Огонь оказался не наглым и не дерзким, а... уверенным в себе. В нём чувствовалась та же мощь, что и в воде — множество жизней и энергий, но с одним ключевым отличием. Он стремился подчинять всё вокруг. И при этом шёл на контакт охотнее всех. Когда я попросил его стать ярче, пламя послушно вспыхнуло. А когда попросил чуть притухнуть — так же охотно уменьшилось. Именно эксперименты с огнём окончательно убедили меня: всё это не плод больной фантазии.

В этом мире у меня действительно появился какой-то дар. И это одновременно радовало и пугало. Радовало — потому что давало шанс выжить. Пугало — потому что я не понимал ни его природы, ни его пределов. Но факт оставался фактом: я мог слышать мир, а мир — отвечать мне.

Я уже собирался продолжить свои опыты с огнём — это пьянящее чувство понимания стихии кружило голову. Но едва я начал концентрироваться, в глазах потемнело. Поле зрения поплыло, в висках застучало. Я понял — вот-вот отключусь.

Резко тряхнул головой, пытаясь прогнать накатывающую слабость. На секунду стало легче, но тут же желудок скрутило такой судорогой, что я согнулся пополам. Скажу вам, меня так не выворачивало со времён того проклятого студенческого вечера с палёной водкой.

Первой мыслью было — отравился. Те личинки, неочищенная вода... Но потом до меня дошло: за всё нужно платить. Вспомнил, как при каждом контакте со стихиями я чувствовал странную усталость, будто что-то выкачивало мои силы. У всего есть своя цена, а я, выходит, переступил какой-то предел, пытаясь командовать самой материей.

Меня вырвало с такой силой, что свело челюсти. Чисто на одном упрямстве, уже на пустой желудок, я кое-как дополз до своего ложа из хвороста. Последнее, что помню — холод камня под щекой и равнодушный взгляд угасающих углей. А потом накатила чёрная, безразличная пустота.

Очнулся уже ближе к полудню — спасибо телефону, хоть какая-то ориентация во времени. Меня не разбудил ни вечный вой ветра, ни холод, заползший в пещеру за время моего беспамятства. Костер потух, и осенняя сырость уже успела пропитать стены.

Состояние было похоже на жестокое похмелье — та же тяжесть в теле, та же сухость во рту и гудящая голова. Казалось, будто по моему черепу методично бьют в колокол, возвещая о моей глупости.

«Ну что, волшебник, — ехидно процедил я сам себе мысленно. — Доигрался? Получил, что хотел?» Хотел-то я, если честно, понять, на что способен.

Это не благодать, Саня. Это такой же ресурс, как сила в руках или выносливость в ногах. Значит, банальная арифметика. Нужно подходить к этому с умом, считать каждую потраченную каплю. И для начала — понять, куда эти капли лить, чтобы был толк, а не вот это вот всё.

Первым делом, конечно, еда. Я не охотник, это я уже понял. Бегать за зайцами с копьём — это не моё. Но я, может, и не должен быть охотником. Я могу стать следопытом. Лучшим в этом мире. Вместо того чтобы шляться по пустошам наугад и выжидать, можно же… прислушаться. По-настоящему. Не ушами, а вот той самой новой фиброй души. К земле. К воздуху. Готов поспорить на свою последнюю сухую ветку, что мир мне шепнёт, где копошатся те самые жирные, сочные личинки. Где пролегают звериные тропы, по которым ходят те, кого я ещё могу одолеть. А, может, я даже почую, откуда несёт той самой чёрной тварью — чтобы знать, куда соваться точно не стоит. Чётко и ясно, как красным по белому: «ВОН ТУДА НЕ ХОДИ, ДУРАК, ТЕБЯ СЪЕДЯТ». Ценность такой информации — велика.

Потом — быт. Этот мой каменный нож… он и нож-то с натяжкой. Грубо оббитый булыжник, который тупится о кору. А если попробовать не просто его тесать, а… ну, договориться с камнем? Сделать его хоть на каплю острее, прочнее, чтобы он не тупился после каждой второй ветки — это уже прогресс. И куртка эта промокашка… Может, стоит попробовать попросить её, ну, я не знаю… хоть чуть лучше от дождя защищать? Не превращать в бронежилет, а просто сделать ткань чуть плотнее, чуть менее промокаемой. Всё лучше, чем мокнуть до нитки каждый раз, как туча набежит.

И самое главное — лимит. Без этого я сгорю. Эта «магия» — она как яд. В малых дозах — лекарство. В больших — смерть. А я пока даже не знаю, где эта грань.

Я с трудом поднялся, опёрся спиной о холодный камень. В горле пересохло, во рту был мерзкий привкус желчи. Легче от этих мыслей не стало. Наоборот, захотелось снова завалиться и не вставать. Но я же не для этого всё это преодолел.

Сидеть и жалеть себя — пустая трата времени. Нужно действовать. Осторожно. Методично. Как учёный-экспериментатор, который проводит опыты на себе, зная, что любая ошибка может стать роковой. Шаг за шагом. Сначала просто слушать, не вмешиваться. Потом — самые простые просьбы. И всё время прислушиваться к окружающей темноте… Вдруг кто-то отзовётся на мой шёпот.

Мысль о том, что я стал лучше понимать происходящее, согревала меня изнутри. Если мой дар — это невидимая мышца, то её можно и нужно развивать. Упорство, терпение и постоянные тренировки обязательно приведут меня к успеху. Я должен продолжать двигаться вперёд, несмотря ни на что.

Это похоже на работу в тренажёрном зале. Когда ты только начинаешь, у тебя не хватает сил даже на самую лёгкую штангу. Ты берёшь только гриф, который весит всего двадцать килограммов, и это кажется огромным достижением. Но со временем ты добавляешь блины, и вес становится всё больше. День за днём, неделя за неделей, ты становишься сильнее.

Точно так же и с моим даром. Сегодня я едва контролирую крошечную искру, но это лишь начало. Я уверен, что однажды смогу гораздо больше. Главное — не сдаваться и продолжать работать над собой. Каждый шаг вперёд — это победа, и вместе они приведут меня к цели.

Глядишь, так и получится из меня сносный волшебник. Всё равно звучит дико. А как это ещё обозвать? Волшебник, маг, колдун... Шептун. Тьфу ты, «Шептун» — не дай бог получить такое прозвище. Усмехнулся я про себя.

Почему-то вдруг так ярко вспомнились мои старики. Эх, мам, пап... Видели бы вы своего сыночка сейчас. Сидит в пещере, жуёт каких-то личинок и шепчется с камнями. Ваш примерный отличник, перспективный менеджер... Сердечко сжалось от этой мысли. Ноет до сих пор, хоть и прошло уже восемь лет. Мне как раз восемнадцать стукнуло, одиннадцатый класс заканчивал. Помню, вернулся домой после выпускного — тишина. Сидел, ждал до ночи, думал, задержались где-то. А потом — этот проклятый звонок. "Авария" — короткое слово, которое перечеркнуло всё.

Если бы они были живы... Сейчас бы с ума сходили. Их Сашенька пропал, и они никогда бы не узнали, где я и что со мной. Может, это и к лучшему.

За время, проведённое здесь, я с удивлением обнаружил, что почти ни по кому не скучаю. Да и по кому, собственно? Из родни остались какие-то далёкие тётки и дядьки, которых я на праздниках раз в год видел. Честно, даже имён некоторых не помнил. А я им был абсолютно неинтересен — пока родители были живы, так, вежливые улыбки за столом. А после... После смерти родителей кто-то пытался приезжать, заикались про какое-то наследство, квартиру в Москве. Но все, кто приезжал, были посланы в эротическое путешествие.

С девушками тоже как-то не сложилось. Были, конечно, отношения. Но почему-то не задерживались надолго. То ли со мной что-то не так, то ли не те попадались — не знаю. В моём старом мире меня вряд ли кто-то ждёт. Разве что коллеги по отделу, начальником которого числился я, — двадцать головастиков, которые постоянно нуждаются в указаниях и рекомендациях.

А работал-то я, если кому интересно, системным аналитиком. Если по-простому — я был тем парнем, который переводил с языка идиотских хотелок начальства на язык таких же идиотских, но уже технических заданий для программистов. Моя жизнь состояла из диаграмм, совещаний и тонн макулатуры, которую гордо называли «документацией».

Удивительно, но я чувствую огромное облегчение после завершения всего этого. Больше никаких срочных правок, выгорания от дедлайнов и усталости, когда к концу дня глаза уже не фокусируются на экране. Никаких скучных совещаний, где два часа говорят ни о чём, чтобы просто отчитаться о проделанной работе.

А здесь... Здесь на удивление спокойно. Оказывается, человеку для счастья нужно совсем немного. Прям совсем немного: еда, вода, сон — и уже восемьдесят процентов потребностей закрыты, и ты счастлив. А если к этому приложить что-то творческое, вроде реализации своих идей и замыслов, так и выходит, что жизнь совсем удалась.

Поразительно, но в этой тишине, в этом уединении, открывается невероятный простор для мыслей.

Может, это и есть та самая свобода, о которой все говорят, но никто не может найти в городской суете? Когда не надо никому ничего доказывать, соответствовать ожиданиям, бежать непонятно куда. Здесь я просто живу. Чувствую себя... цельным. И как ни странно, счастливее, чем в том мире. Вот такой парадокс, наверное, я один из немногих "попаданцев", кому здесь на самом деле лучше, чем там. Не хватает разве что хорошей книги... Или собеседника, с которым можно было бы разделить это странное умиротворение.

Встал, пошатываясь, и подошёл к кострищу. Угли были холодными. Я достал зажигалку. Щёлкнул. Маленькое, жалкое пламя затрепетало на ветру, что задувал в пещеру.

«Ладно, — прошептал я, глядя на него. — Давай по-хорошему. Просто гори ровно...

Глава 4. Новые навыки

С момента моего попадания в этот мир прошло уже два месяца. Сегодня я нанёс шестидесятую зарубку на стену рядом с лежанкой — аккуратным рядком, в два уровня. Шестьдесят чёрточек. Выглядит почти солидно, если не думать о том, что каждая из них — это день, прожитый в этой богом забытой пустоши.

Кстати, о лежанке. Это было уже не то убогое подобие постели, что я соорудил в первые дни. Две недели назад я основательно над ней поработал: сплел нечто вроде плетёного основания из упругих веток тальника, сверху настелил сухого мха и травы. Получилось нечто отдалённо напоминающее кровать. Жестковато, конечно, но после спанья на голом камне — просто царская перина. Спина наконец‑то перестала ныть по утрам.

Так же обустроил и дровник — солидное сооружение в углу пещеры, которое я забил практически под завязку. Приучил себя к правилу: никогда не возвращаться с вылазки без охапки хвороста. Да и много ещё чего по мелочи: каменная «полка» для инструментов, крюк из сучка для куртки, и главное моё достижение — подобие холодильника.

Его я соорудил рядом со входом, выкопав глубокую яму в самом холодном углу пещеры. Температура там была заметно ниже, и теперь там хранилось моё богатство: мясо кормиличинок (так я окрестил тех самых существ, на которых научился охотиться) и съедобные корешки.

Ах да, корешки! Это была одна из самых радостных находок за последнее время. Я здорово научился находить разные растения — мой дар очень в этом помог. Стоило только сосредоточиться, протянуть мысленный щуп к земле, и разные растения «отвечали» по‑разному. От некоторых исходило чёткое, тревожное ощущение, кричащее «яд!». От других — лёгкое головокружение, предупреждающее об опасности. Но среди этого многообразия нашлось и то, что «звучало» кисленько и тонизирующе — настоящий джекпот! Маленький невзрачный корешок, который оказался съедобным, сочным и даже приятным на вкус. И что самое главное — встречался он не так уж редко. Конечно, приходилось пройти километра три от пещеры, но это уже была не прогулка в неизвестность, а целенаправленный поход.

Я даже разработал себе целую тренировочную программу. Каждый день, как на работу, выполнял упражнения: пытался «услышать» камни на разном расстоянии, определять свойства растений с закрытыми глазами, чувствовать текстуру дерева через инструмент. Сначала получалось плохо, голова сразу начинала раскалываться. Но постепенно, по капле, я наловчился использовать свой дар — именно так я теперь это называл.

И знаете, с каждым днём, когда я всё лучше понимал эту новую способность, всё смелее отходил от убежища, изучая пустоши. Они оказались не такими уж и пустыми. Да, большую часть ландшафта составляла мёртвая земля, и я до сих пор не понимал, почему при такой жирной, чёрной почве здесь почти ничего не росло. Я не агроном, поэтому хрен его знает — не до этих загадок мне было.

Но жизнь здесь была. И я научился её чувствовать. Не только растения, но и живых существ. Их присутствие отзывалось в моём восприятии чем‑то средним между звуком и запахом — смутными отголосками, которые в моей голове складывались в более‑менее различимые образы. Я не видел их глазами, но понимал — вот здесь недавно прошло что‑то большое, а вот эта тропа ведёт к норе.

Кстати, о норе. Отправился я в очередной раз за личинками и корешками, отошёл от убежища чуть дальше обычного. Сижу себе спокойно, ковыряюсь в земле, никого не трогаю.

И вдруг — ёкнуло где‑то под ложечкой, в той самой точке, где теперь поселился мой внутренний радар. Буквально за долю секунды успел отпрыгнуть в сторону, как ошпаренный. Из‑под земли, с тихим шипением, на меня бросилось нечто, напоминающее крота‑переростка. Только этот «крот» был с горящими красными глазами и пастью, усеянной такими зубами, что голливудским ужастикам осталось бы только плакать.

Эта гадина чуть не успела отхватить от моей ноги приличный кусок мяса. Сердце в груди остановилось, а потом заработало с такой бешеной частотой, что в ушах зазвенело. Копьё моё лежало в нескольких метрах — податься за ним не было никакой возможности.

И тут сработали чисто животные рефлексы, отточенные за два месяца ежедневных упражнений. Я не думал, не рассчитывал — просто крикнул в пустоту, обращаясь к самому камню под ногами: «Помоги!»

И — о чудо! Лапа этого хищного крота с противным хрустом провалилась сантиметров на десять в неожиданно размягчившуюся землю и намертво застряла. Это дало мне те самые драгоценные секунды, чтобы рвануться к копью, схватить его и с диким рёвом ярости и страха несколько раз подряд воткнуть остриё в бьющееся тело твари.

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Но помимо дикого страха, во мне зародилось и другое чувство — безумная, почти детская радость. Мне наконец‑то удалось наладить контакт с самой упрямой стихией! До этого момента камень если и отзывался, то с неохотой, а тут — прямой, почти мгновенный отклик.

Дальше началось не самое приятное. Как я разделывал тушу — даже вспоминать не хочу. Принёс её к себе и кое‑как распотрошил. Единственное, что я смутно помнил из каких‑то передач про выживание — нельзя повредить мочевой пузырь и прочие внутренности, а кровь нужно слить сразу. С дрожащими руками и с отвращением, скрипя зубами, я перерезал уже переставшей трепыхаться зверюшке горло и вылил тёмную, густую кровь на камни.

И вот после этого в моём рационе появилось настоящее мясо. Никаких тревожных сигналов от него не исходило — оно не было ядовитым. Зато было невероятно жирным — ни на свинину, ни на курицу не похоже, что‑то совершенно иное, — и невероятно питательным. Когда я его поджарил на углях и впился зубами в первый сочный, истекающий соком и жиром кусок, то понял, что целый день после этого даже не мог думать о еде. Такая была сытость и удовлетворение.

Назвал я данную скотинку «кротокрыс» — её внешний вид здорово напоминал мне монстра из одноимённой игры про постапокалипсис. Со временем я научился их выслеживать. Благо, мой дар в этом плане оказался настоящим читерским кодом. Эта дичь не обладает большим умом, и выманить её из норы было довольно легко. Главное — не стоять прямо перед входом, когда она выпрыгивает.

Повторить тот трюк с лапой, чтобы земля поглотила её, у меня так больше и не получилось. Почему — до сих пор не понял. Видимо, тогда сработал чистый инстинкт, помноженный на адреналин. Но я уверен, что обязательно пойму, как это сделать снова. Свои лимиты я сейчас чувствую намного лучше и знаю, до чего могу дойти. Максимум — это сильная усталость после упражнений с даром. Но чтобы валяться снопом, как в тот первый раз, — такого, я надеюсь, больше не повторится.

Сейчас, сидя в пещере, я доел последний кусок того прекрасного жареного мяса. Мой шашлычок — или барбекю, кому как удобнее — прекрасно сошёл с деревянного шампура. Но вот запасы в моём импровизированном хранилище уже показывают дно. Мой кустарный «холодильник», увы, не может похвастаться вместительностью, да и температура там поддерживает свежесть от силы день‑два.

Следовательно, нужно идти на охоту. Добыть пару зверей, а попутно собрать что‑нибудь ещё съедобное. Да и погода в пустошах сегодня словно подсказывает: иди, пройдись, это будет полезно. Мелкий, надоедливый дождь наконец‑то перестал моросить, и сквозь небо, затянутое бесцветными облаками, пробиваются робкие, почти несмелые лучики солнца.

Не откладывая дело в долгий ящик, после плотного завтрака я вышел в пустоши. Уже успел уверенно протопать пару километров. По правую руку осталась знакомая каменная гряда, а сегодня я решил обойти ущелье слева и пройти дальше, на пару‑тройку километров вперёд, двигаясь параллельно скалам.

Туда моя нога ещё не ступала, поэтому сейчас я иду особенно внимательно. Ступаю тихо и осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, но при этом сохраняю достаточно быстрый темп. Ведь если я ничего не найду в этих новых местах, мне придётся возвращаться на старые, проверенные участки, где водятся кротокрысы. Нужно успеть поймать хотя бы одного, чтобы пополнить запасы, и сделать всё это до наступления сумерек.

За последние два месяца глаза привыкли к этим серым тонам, и я научился инстинктивно выискивать любые аномалии в однообразном ландшафте: чуть более высокий куст, валун необычной формы, или след зверя, который почуял мой дар. Я двигался вперёд, постоянно прислушиваясь к своему дару. Сегодня земля вокруг была спокойна, словно спала, и лишь слабый, почти неразличимый отголосок говорил о норе кротокрыса метрах в трёхстах. Маловато, решил я, и пошёл дальше.

Было удивительно, как быстро сменился пейзаж. Ещё пару километров назад я шёл по сухой, каменистой земле, а теперь под ногами стало больше пыли, смешанной с чем‑то похожим на спрессованный песок. Растительность стала ещё более скудной, но зато появились редкие, высокие, изогнутые камни, напоминающие чьи‑то забытые исполинские зубы. Они не отзывались Шепотом — были слишком древними, слишком инертными. Их поверхность покрывали бороздки и углубления, словно следы от когтей или резца неведомого мастера. Я провёл ладонью по одному из выступов — холодный, шершавый, с вкраплениями кварцевых прожилок, мерцающих в рассеянном свете.

Я прошёл, как мне казалось, километра четыре, когда внезапно моё внимание привлекло изменение в самом воздухе. Он стал тяжелее, гуще, словно я вошёл в невидимый купол. Земля под ногами резко закончилась, сменившись чем‑то, что показалось мне остатками старой дороги — неровные, потемневшие плиты, уходящие куда‑то вдаль. Они лежали не хаотично, а выверенным узором: шестиугольники, вписанные в большие круги, с едва заметными канавками между стыками. Кто и зачем выложил их так? И сколько веков они пролежали здесь, скрытые под пылью и временем?

Я остановился, сердце пропустило удар. Дорога? На этой грёбаной Пустоши? Я быстро присел, прижавшись к камню, и внимательно осмотрелся.

За плитами, в тусклой, рассеянной дымке, поднимались вверх не просто скалы. Это была Стена. Не естественная каменная гряда, а созданная рукой — или, скорее, руками. Массивные блоки серого камня, сложенные с невероятной точностью. Они образовывали прямоугольный контур, окружающий что‑то внутри. Каждый блок был примерно два метра в высоту и три в ширину, с идеально ровными гранями. Между ними — ни трещины, ни следа раствора. Как будто их притёрли друг к другу на молекулярном уровне.

Вся моя теория об одиночном выживании рухнула. Цивилизация. Разумная жизнь. Это было то, к чему я стремился.

Я медленно, почти не дыша, подошёл ближе, цепляясь взглядом за каждый выступающий камень, каждое пятно мха. Это был город. Оставленный, но целый.

Стены были высокими — метров семь‑восемь — и тянулись так далеко, что терялись в серой пелене. В центре стены я увидел провал, который был воротами, но без самих ворот. Две каменные башни стояли по бокам: левая — целая, с узкими бойницами, правая — частично разрушена, её вершина обрушилась, образовав груду камней у основания. На поверхности блоков виднелись резные узоры — спирали, ромбы, символы, похожие на письмена, но ни один не повторялся до конца. Будто каждый камень имел своё имя.

Пройдя через проём, я шагнул на мощёную улицу. Вокруг стояли дома: плотно прижатые друг к другу, двух‑ и трёхэтажные строения. В основном они были из грубого, но прочного камня, с фасадами, облицованными плитами песчаника тёплого медового оттенка. Но самое поразительное — это были средневековые дома: высокие двускатные крыши, покрытые чем‑то похожим на сланцевую черепицу, узкие окна с каменными переплётами, и, самое невероятное, деревянные балки, которые должны были сгнить тысячу лет назад, но выглядели так, словно их поставили вчера.

Дерево было сухим, твёрдым, нигде не было видно следов плесени, гнили или трухлявости. Пыль и грязь покрывали всё ровным слоем, но сам город был идеально сохранён, как игрушечная модель, которую забыли в тёмном чулане. Признаки запустения были налицо: отсутствие людей, запертые наглухо или выбитые ставни, мёртвая тишина. Но вот признаки разрушения отсутствовали почти полностью. Лишь кое‑где на мостовой виднелись трещины, да на крышах — гнёзда, сплетённые из сухой травы и перьев.

«Как… Как такое возможно?» — прошептал я, и эхо моего голоса мгновенно растворилось в безмолвных улочках.

Я осторожно поднял руку, коснулся каменной стены. Она была холодной и шершавой. На её поверхности не было даже мха — что было крайне странно, учитывая влажный климат Пустоши. Я провёл пальцами по резному символу над оконным проёмом: он был выточен с такой точностью, что даже края не обкрошились. Кто‑то потратил месяцы, если не годы, чтобы создать это. И зачем? Чтобы оставить всё?

Всё это место выглядело так, будто было покинуто тысячу лет назад, и в то же время, будто люди ушли только что. Я провёл рукой по ближайшему каменному косяку, чувствуя его идеальную гладкость. Мысли закружились: «Если город так долго стоял, как же сохранилась древесина? Что должно произойти, чтобы время перестало действовать на материю?» Я чиркнул ногтем по деревянной балке; она была твёрдой, как дуб, и совершенно сухой. Это было иррационально, невозможно с точки зрения привычной мне физики.

Солнце, казалось, решило упасть за горизонт с удвоенной скоростью. Вернуться в пещеру по сумеркам, через Пустошь, было бы глупостью, граничащей с самоубийством. «Остаюсь», — решил я, потирая затылок. — «Утро вечера мудренее. Изучу ближайшие дома, найду самое безопасное место для ночёвки».

Я выбрал один из первых двухэтажных домов, стоящих прямо у улицы: заходить глубже в этот каменный лабиринт совсем не хотелось. Тихонько толкнул дверь. Она поддалась — не заперта — и открылась со слабым сухим скрипом, который мгновенно проглотила мёртвая тишина. Внутри царил тот же странный порядок, от которого мороз пробегал по коже.

На второй этаж я поднимался почти на цыпочках, будто боялся разбудить кого‑то. В небольшой комнате меня ждал сюрприз, от которого по спине пробежали мурашки: подобие матраса — грубый мешок, набитый соломой. Я опустился на колени, провёл рукой по ткани. Она была не свежей, но и не сгнившей: плотная, ровная, будто её сшили… ну, не вчера, но и не сотню лет назад. Я поднёс край ближе к лицу, вдохнул. Сухая трава. Ни плесени, ни сырости. В этом климате всё это давно должно было превратиться в труху. Но нет — матрас был цел, лишь припорошён пылью.

«Кто здесь жил? И почему ушёл так внезапно?» — мелькнуло в голове, но не из‑за самого матраса. Я просто вдруг остро почувствовал, что этот дом не выглядит заброшенным _настолько_, насколько должен быть.

Я поднялся, начал медленно рассматривать всё вокруг.

Ткань матраса… Ладно, бывает. Не в этом дело.

Я провёл ладонью по полу. Дерево пыльное, но целое. Не вспучилось, не почернело. В углу — маленькая щепка, будто отломилась недавно. На стене — лёгкое потемнение, которое появляется, когда к одному месту часто прикасаются рукой.

И чем больше я смотрел, тем сильнее росло странное ощущение: здесь не чувствовалось времени. Будто дом не жил и не умирал. Стоял — и всё. Ни следов давней жизни, ни признаков давней смерти. Ни мусора, ни разрухи, ни попыток что‑то ремонтировать. И при этом было ощущение, что люди из этого места ушли совсем недавно.

Я подвинул комод, проверил его вес, качество дерева — тоже целое, не рассыпается. Открыл ящик: пусто.

«Сколько времени прошло? Год? Десять? Сто лет?»

И всё это было странно, да, но странность странностью — а я находился в вполне реальном, крепком строении. Каменные стены, перекрытия, крыша над головой. Даже если я не понимаю, почему оно так сохранилось, сам факт его существования менял правила игры. Люди тут жили. Кто‑то строил это, жил в этом, оставил это. Уходили они тихо или в панике — неважно. Важнее то, что всё это стоит и не разваливается мне на голову.

Я придвинул тяжёлый комод к двери, проверил, хорошо ли он упирается, вытащил копьё и положил рядом. Потом осторожно лёг на этот удивительный матрас, будто боялся, что он вдруг рассыплется подо мной. Я лежал, вдыхая запах сухой соломы, и впервые за два месяца почувствовал себя защищённым. Настоящая удача, почти чудо.

«Завтра…» — думал я, перекатываясь на бок. — «Завтра займусь этим местом серьёзно. Найду нормальный нож — металлический, не этот каменный огрызок. Желательно ещё лопату. Потом выберу самый крепкий дом и превращу его в базу».

Мои планы до сегодня были простыми: поесть, не умереть, добыть что‑нибудь полезное. А теперь… целый город, целый, нетронутый — будто в моих руках оказался читерский код к новой жизни.

Я даже размечтался о библиотеке. «Вот бы карту… или книги. Хотя, стоп, какие книги? Я же ни слова не пойму, язык‑то чужой». Я усмехнулся в темноте, понимая всю нелепость надежды, но она всё равно расправляла крылья внутри.

Я почти уснул, когда тишину нарушил едва уловимый звук.

Сначала — лёгкий шорох, будто чья‑то подошва скользнула по камню где‑то очень далеко. Я открыл глаза, задержал дыхание. «Ветер».

Шорох повторился — ближе, отчётливее. Сердце дёрнулось так резко, что я невольно прижал ладонь к груди. Это был не зверь. Не шаги. В звуке чудилось что‑то… осмысленное. Как будто кто‑то двигался не просто так, а целенаправленно — куда‑то.

Рефлекторно я скользнул вниманием по окрестностям — коротким, выверенным импульсом, как делал много раз. И тут же меня накрыло странное ощущение, от которого перехватило дыхание: вокруг было пусто. Абсолютно пусто. Но эта пустота… она была неправильной. Не как отсутствие жизни, а словно сама пустота обрела вес. Тихая, вязкая, почти осязаемая — будто кто‑то вычерпал пространство до дна, но чем‑то его всё‑таки заполнил. Я даже не мог подобрать слова, чтобы описать это чувство.

Шорохи нарастали, растягиваясь в долгий, тягучий звук, словно по мостовой волочили что‑то тяжёлое.

А потом появились голоса.

Глухие, булькающие звуки, будто кто‑то пытался говорить сквозь толщу воды. Без эмоций, без пауз, без всякого ритма. Даже не механические — хуже. Они звучали так, словно смысл им был попросту не нужен.

Холодок пробежал по спине. Я вдруг осознал: город _слышит_ меня. Или знает обо мне. Или отмечает моё присутствие.

Голоса приближались. Шорохи двигались по улице прямо к дому. Их было слишком много, слишком отчётливо, чтобы списать на ночные фантазии.

Когда звук замер у самой двери, я _почувствовал_ взгляд. Не услышал, не увидел — ощутил всем существом. Как если бы что‑то медленно, внимательно провело по мне изнутри, ощупывая каждую мысль, каждый страх.

В этот момент перед глазами будто сама собой развернулась карта возможных исходов. Бежать через окно — но куда? В кромешной тьме легко угодить в ловушку, споткнуться, сломать ногу. А они — кто бы они ни были — уже здесь, у порога. Остаться в доме? Стены казались хрупкими, словно картонные: будто любое дуновение ветра могло их разнести в клочья.

Рука сама нащупала древко копья. Дерево было шершавым, тёплым — единственным островком реальности в этом кошмаре. Я сжал его так, что побелели пальцы. В голове метались обрывки мыслей: «Они знают, что я здесь. Они всегда знали».

Часы тянулись бесконечно. Я не сомкнул глаз до самого утра, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому колебанию воздуха. Время превратилось в вязкую массу, в которой тонули звуки, мысли, само дыхание. Казалось, ещё миг — и я сойду с ума от этого безмолвного ожидания.

Когда за окнами появился первый, робкий свет, я наконец смог выдохнуть. Рассвет пришёл тихо, почти незаметно — как спасительный шёпот среди ночи. Но даже в этой бледной заре чувствовалась тревога: будто сам рассвет боялся слишком громко заявить о себе.

Я принял решение. Медленно, стараясь не издавать ни звука, поднялся, схватил копьё. Дверь скрипнула едва слышно — звук резанул по нервам, но снаружи не последовало ответа. Только тишина, густая и настороженная.

Шаг за шагом я продвигался к воротам. Улица была пуста, но это безлюдье казалось обманчивым, нарочитым. Каждый камень, каждый угол дома словно таил в себе взгляд — невидимый, но ощутимый. Я шёл быстро, почти бежал, но ноги будто вязли в воздухе, сопротивляясь движению.

Ощущение, что за мной наблюдают, не отпускало. Оно проникало под кожу, шевелило волосы на затылке, заставляло оборачиваться. Но я не смел повернуть голову. Только вперёд — к воротам, к лесу, к хоть какому‑то подобию спасения.

До ворот оставалось совсем немного — метров двадцать, не больше. Я уже почти чувствовал их безопасность спиной, когда краем глаза уловил движение. Сначала подумал, что показалось — солнечный блик, пыль, тень. Но нет: на дальней стороне улицы кто‑то шёл.

Первой реакцией было почти детское: подбежать, помахать руками, закричать «эй!». Живой человек! Но эта мысль прожила ровно секунду. Меня будто толкнуло изнутри: стоп. Оцени. Не торопись.

Я прищурился, стараясь рассмотреть силуэт. Да, человек. Походка человеческая, рост человеческий, силуэт нормальный. Только вот… что‑то не сходилось. Даже издалека в этом телодвижении было что‑то неестественное — какое‑то слишком ровное, слишком выверенное. Как будто кто‑то старательно имитировал человека, но чуть‑чуть не дотянул.

И тут меня накрыло странное ощущение. Я замер. Внутри всё тихо сжалось, как перед тем, как делаешь шаг на тонкий лёд. И в этот момент в голове всплыло забытое со школьных времён понятие — «зловещая долина». Помню, учитель биологии объяснял: это когда нечто почти похоже на человека, но не совсем — и именно это «почти» вызывает не просто настороженность, а настоящий животный ужас. Потому что наше подсознание кричит: «Это неправильно! Это опасно!»

«Так вот оно как ощущается на самом деле», — пронеслось в мыслях.

А потом из ближайших домов, один за другим, стали выходить другие. Такие же. На первый взгляд — люди. На второй — уже нет. Их движения были чуть смазанными, будто задержка в полсекунды между намерением и действием. И самое страшное: когда они повернули головы в мою сторону, я ощутил их внимание почти физически. Не взгляд — именно внимание. Оно было плотным, липким, голодным. Будто меня облизали сотней холодных языков.

Я не принимал решения бежать. Ноги просто сорвались сами. В одно мгновение. Как будто тело знало, что надо делать, а разум ещё пытался сформулировать вопрос «что это?».

Я бежал, как никогда в жизни. Не рассматривал дорогу, не думал о том, что может быть под ногами. Просто нёсся к воротам, к открытой полосе света перед собой. И только тогда понял, что выражение «сверкать пятками» — это не образ, а реальность. Именно так и ощущается паническое бегство: когда ты уже не человек, а просто сгусток страха и инерции.

Дышать стало больно уже на втором десятке метров. В груди пульсировало, ноги ныли, но я не сбавлял темп, пока стены города не остались позади. И ещё метров двести я продолжал нестись по инерции, потому что страх был быстрее усталости, сильнее боли, важнее всего на свете.

Я рухнул на землю только тогда, когда понял, что больше не могу ни шагнуть, ни вдохнуть глубоко. Лёгкие горели, сердце стучало как молот. Медленно, с трудом повернул голову, ожидая увидеть их — этих… существ — бегущими за мной.

Но улица за воротами была пуста.

Никто не гнался.

Я лежал, уткнувшись лицом в холодную пыль, и пытался унять дрожь. Тело била мелкая судорога, в ушах стоял звон. Постепенно до меня доходило: я выбрался.

Глава 5. Бегство

Пролетев сквозь врата, я рухнул в мёртвую тишину Предместий. Только здесь, за массивной каменной стеной, Город отпускал свою хватку. Сначала я не обратил на развалины никакого внимания — стремился как можно скорее попасть в Город. Теперь же вокруг расстилалась картина запустения: предместья представляли собой развалины, лишённые той аномальной сохранности, что царила в самом Городе. Это было кольцо строений из хрупкого серого камня, давно покинутых и полуразрушенных.

Сотни лет назад здесь кипела жизнь: лавки торговцев, дома бедноты, загоны для скота. Теперь остались лишь груды обломков, поросшие жёсткой бледно‑жёлтой травой. Некоторые строения ещё сохраняли форму — приземистые одноэтажные лачуги, полузасыпанные песком, похожие на каменные норы. Другие превратились в неровные холмы щебня.

Я тяжело дышал, пытаясь унять бешеный стук сердца. Проклятый Город остался позади — эти кошмарные сущности не стали продолжать погоню. Я лежал на земле в трёхстах метрах от ворот, не отрывая взгляда от серого контура стены. Тишина. Только в ушах звенело от перенапряжения.

«Что это было? Люди? Непохоже. Это… что‑то голодное. Что‑то чужое». Ужас, испытанный при их взглядах, отличался от страха перед хищниками Пустоши. Это был страх перед разумным, но совершенно бесчеловечным злом.

А затем на меня обрушилась волна запоздалой злости. Злости на самого себя. Какой же я идиот! Расслабился! Нашёл пустой дом и решил, что это безопасное место? В проклятом городе, полном неведомых тварей, я развалился спать, как последний мудак!

В голове вспыхивали образы того, что я мог бы сделать. Ведь там, в этих идеально сохранившихся домах, по-любому были полезные вещи. Инструменты. Банальные кухонные ножи, которые в моих руках могли бы стать оружием. Кочерга из камина. Лопата. Прочные кувшины для воды. Всё это, каждая мелочь, здесь, в этом мире, было дороже всех денег, а я… я решил поспать!

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Глупость. Непростительная, смертельно опасная глупость. Я выжил чудом, и это чудо — лишь отсрочка, если я и дальше буду вести себя так беспечно. Этот город не был просто руинами. Он был ловушкой. И те твари… призраки? Проклятые души? Неважно. Больше такой ошибки я не совершу.

Мысль о возвращении ворочалась в голове. «Глупо даже думать об этом, — говорил я себе. — Ты едва унёс ноги. Один неверный шаг — и всё. Зачем рисковать?» Но вещи которые я могу там найти...

Я закрыл глаза, пытаясь взвесить всё. Что я знаю? Твари, похоже, не выходят за стены. Днём они менее опасны — или мне просто повезло? В зданиях ещё осталось что‑то ценное — я видел это своими глазами. Есть укрытия: подвалы, проломы, узкие проходы, где можно затаиться.

А чего не знаю? Сколько их там, этих тварей? Как они реагируют на движение, на звуки? Есть ли у них свои тропы, свои зоны, куда лучше не соваться? И главное — что именно уцелело в домах? Может, всё уже разграблено, а я лелею пустые надежды?

Как войти? Через главные ворота — исключено. Слишком открыто, слишком рискованно. Нужен пролом, лаз, подземный ход. Надо проверить, изучить подходы, найти места, где можно спрятаться, переждать, отступить.

Как не попасть в ловушку? Мой дар — вот что поможет. Он уловит их приближение раньше, чем я услышу шаги. Значит, двигаться надо медленно, осторожно, прислушиваясь не только к звукам, но и к тому холодному покалыванию в затылке, которое предупреждает об опасности.

«Можно попробовать, — Не сейчас. Не завтра. Но когда‑нибудь».

С трудом поднялся, отряхиваясь. Возвращаться в Ущелье пока рано — нужно сперва убедиться, что за мной нет слежки. Вероятно, эти существа не могут покинуть территорию города, но это пока что просто догадка. Солнце едва поднялось над горизонтом; его бледные лучи лишь слегка окрасили небо. Время работало на меня: днём у меня больше шансов безопасно добраться до моего убежища.

Повернулся в сторону ущелья. Нужно двигаться — медленно, осторожно, постоянно проверяя тылы.

И тут мой дар сработал — ударил по сознанию. Ощущение было настолько мощным, что я едва не упал на колени. Не просто «присутствие» животного, как с крото‑крысами, а волна хищной воли.

Медленно поднял голову. В десяти метрах от меня, на вершине невысокого каменного гребня, сидела та самая чёрная бестия.

Но присмотревшись, я понял: это был не тот зверь, с которым я столкнулся в первую ночь. Этот выглядел куда страшнее — массивный, мускулистый, размером с небольшого льва. Чёрная голая кожа обтягивала мощный скелет, длинные изогнутые когти поблёскивали. Глаза горели яростью.

Мы смотрели друг на друга. Зверь оставался неподвижен — оценивал. Я был истощён бегством и ночным бдением. Разум лихорадочно искал выход, но тело оцепенело. Остатки адреналина уходили, оставляя лишь слабость.

Понял: это не охота. Это игра. Он хотел поиграть со мной, как кошка с мышкой — дать надежду, заставить бежать, чувствовать каждый шаг, каждую вспышку страха. И только потом — добить.

Он не бросился сразу — хотя мог. Мог спрыгнуть с гребня, вцепиться в глотку, пока я лежал, беспомощно вжимаясь в камень. Но он сидел, чуть склонив голову, будто разглядывал меня, изучал реакцию.

И его взгляд. В его глазах не было слепой ярости, какой бывает у зверя, загнавшего добычу. Там мерцало что‑то иное. Как будто он уже представлял, как я рванусь в сторону.

Сосредоточившись, я уловил отголоски чего‑то похожего на разум. Зверь не хотел быстрой победы. Ему нужен был спектакль. Моя паника. Мои тщетные попытки спастись.

Эта мысль ледяным остриём пронзила сознание. Если он играет — значит, у меня есть шанс. Пока он наслаждается процессом, я могу использовать его самодовольство.

Нужно было решить: бежать сейчас или ждать, когда он сделает первый шаг. Бежать — значит дать ему то, чего он хочет. Ждать — рискнуть, что его терпение лопнет.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями впиваются крошки камня. Время тянулось, как резина. Зверь не шевелился. Только глаза — горящие, пустые — не отпускали меня ни на миг.

Но один вопрос не отпускал: почему он здесь днём? До сих пор я думал, что ему подобные хищники охотятся только по ночам. Неужели он выслеживал меня всё это время — от самого ущелья?

Чёрная бестия приподняла переднюю лапу. Движение было плавным, но в нём чувствовалась угроза. Когти царапнули камень. Зверь молчал, оскал отсутствовал — просто смотрел. Его взгляд заставил ноги подкоситься.

«Падение недопустимо, — пронеслось в голове. — Если упаду — всё».

Сделал шаг назад — медленно, не отрывая взгляда от чудовища. Ещё шаг. Потом ещё один. Мышцы дрожали, но я отступал метр за метром.

Зверь двинулся — соскользнул с гребня, приземлился на все четыре лапы. Теперь между нами было не больше пяти метров. Его ноздри дрогнули.

Я рванул, игнорируя боль в сбитых ногах и горящих лёгких. Тварь мгновенно сорвалась с места — её плавные движения сменились мощными, хищными прыжками. Она не отставала. Я слышал за спиной её тяжёлое, утробное дыхание и скрежет когтей по камням.

Краем глаза я заметил впереди полуразрушенную каменную постройку — единственный объект на многие метры вокруг. Это было единственное, что могло дать хотя бы какую то надежду. Я из последних сил ускорился, чувствуя, как расстояние до твари сокращается до критического. Горячее дыхание коснулось затылка.

В следующий миг я влетел в тёмный дверной проём, даже не пытаясь закрыть за собой то, что осталось от двери. Я просто рухнул в темноту, откатываясь в сторону. Огромная тень заслонила свет — Гадина, пригнувшись, шагнула внутрь. Её глаза горели в полумраке.

Она замерла, втягивая ноздрями воздух, наслаждаясь запахом моего страха. Времени не было. Дверь её не остановила, стены — лишь временная ловушка, в которой я был дичью.

Всё моё существо сконцентрировалось на даре. Я ощутил её волю — сфокусированную на мне. Не стал создавать сложный образ. Просто выплеснул всю свою панику, всю волю к жизни в одну короткую, ослепительную вспышку — образ боли, концентрированную агонию, ударившую прямо в её сознание.

Гадина взревела — отшатнувшись назад. Это было похоже на удар тока. Её звериный разум, не знавший ничего, кроме голода и охоты, столкнулся с чем‑то чужеродным и болезненным. Она мотнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Этой секунды мне хватило.

Я выскочил из другого проёма в стене, и бросился бежать, не оглядываясь. Мчался, не разбирая дороги. Лёгкие горели, каждый вдох обжигал горло, но я заставлял себя бежать — быстрее, ещё быстрее. За спиной раздавался рёв.

«Только не упасть. Только не сейчас», — мысленно твердил я, перепрыгивая через россыпь валунов.

Впереди показалась гряда скал — неровная, изломанная линия острых гребней. Если удастся добраться до неё, можно попытаться затеряться в расщелинах, сбить зверя со следа. Но расстояние до спасительной гряды казалось непреодолимым.

Чёрная бестия снова взревела — на этот раз ближе, гораздо ближе.

Не раздумывая, я резко свернул в сторону — туда, где среди камней виднелся узкий проход. Узкий настолько, что человек мог протиснуться лишь боком, а вот зверь…

Рванул вперёд, чувствуя, как острые края камней царапают плечи и спину. В ушах стоял звон, в глазах потемнело, но я продолжал двигаться — метр, ещё метр. Наконец, я пролез сквозь щель и рухнул по другую сторону гряды.

Приподнялся на локтях, обернулся.

Чёрная гадина стояла по ту сторону прохода — огромная, страшная, с оскаленной пастью и горящими глазами. Она пыталась протиснуться следом, но её массивное тело не проходило. Зверь рычал, бил лапами по камням, скреб когтями, но проход был слишком узким.

На мгновение мы встретились взглядами. В её глазах читалась ярость, разочарование, даже… злость на саму себя. Она поняла, что упустила добычу.

Я отполз подальше, не в силах подняться. Сердце колотилось где‑то в горле.

Солнце уже поднялось высоко, его лучи пробивались сквозь редкие облака, освещая пустынный ландшафт. Где‑то вдали виднелись очертания ущелья — моего убежища. Но до него ещё нужно добраться.

Я отполз подальше, не в силах подняться. Всё тело дрожало, каждая мышца кричала от перенапряжения. Но внутри разгоралось странное, почти нереальное чувство — облегчение. Я выжил. На этот раз.

И тут, я разразился самой чёрной, самой матёрой бранью, которую только знал. Слова лились потоком — хриплые, яростные, полные ненависти и облегчения одновременно.

Чёрная бестия вздрогнула. Её уши прижались к голове, а зрачки сузились. Она медленно приподняла морду, и в этот момент я уловил то, что заставило меня замереть: в её рыке, звучали… отголоски понимания. Не просто реакция на угрозу — а что‑то осмысленное и разумное.

Она ещё некоторое время билась у прохода, царапая камни когтями, затем глухо зарычала и отступила. Её силуэт медленно растворился среди скал. Я не видел, куда она направилась, но отчётливо ощущал: зверь не ушёл далеко. Он выжидал.

Я забился в узкую щель между камнями. Тесно, неудобно, но здесь меня не достать.

Перевернулся на спину. Над головой — неровный свод из камней. Сквозь щели пробивались солнечные лучи. Воздух прохладный, чуть затхлый.

«Сколько я тут пролежу? — подумал, закрывая глаза. — Час? Два? Пока не убежусь, что она ушла?»

Мысли не давали покоя. Почему она преследовала меня днём? Как долго шла по следу? Знает ли путь к ущелью?

Ответов не было. Сил — тоже. Только ощущение, как постепенно уходит дрожь, дыхание становится ровнее, а боль из острой превращается в тупую, ноющую.

«Нужно оценить обстановку», — решил я.

Осторожно приподнялся, стараясь не задевать острые края камней. Обзор из щели был скудным. Я закрыл глаза и сосредоточился на своём даре — тонком, едва уловимом чувстве, которое подсказывало, где таится угроза.

«Она не ушла, — понял я. — Она ждёт».

Я лежал, вжимаясь в каменную щель, и мысленно прокручивал варианты. Вода и еда. Без них через сутки я стану лёгкой добычей: силы иссякнут, дар ослабнет, а мысли превратятся в бессвязный туман.

До ущелья — около четырёх километров. По прямой — меньше, но прямиком не пройти: на пути россыпь валунов, глубокие промоины и те самые скальные гряды, где сейчас кружит эта тварь. Обход займёт не меньше пяти часов — если двигаться бесшумно и осторожно.

Убить её? Смешно. Это не крото‑крыс. Это машина смерти. Даже мой дар вряд ли возьмёт её всерьёз. В первый раз сработал эффект неожиданности — она не ожидала боли, не знала, что добыча может ударить в ответ. Теперь будет настороже. А значит, лобовая схватка — самоубийство.

Остаётся бег. Но как убежать от того, кто читает твои шаги, кто чувствует запах страха за сотни метров? А она чувствует, я в этом полностью уверен.

Я закрыл глаза, пытаясь собрать обрывки мыслей в цельный план.

Выждать. Дать ей поверить, что я залёг надолго. Пусть потеряет интерес, начнёт искать другую добычу. Час. Два. Сколько смогу продержаться без движения.

Ночью двигаться бессмысленно. Уверен что она видит в темноте лучше меня, знает эти земли как свои пять пальцев. Любая попытка выбраться под покровом ночи — верная гибель. Нужно найти иной путь.

Обмануть. Оставить ложный след. Пусть пойдёт по нему, а я тем временем рвану к ущелью. Но если она умнее, чем кажется… Да и как это сделать?

Найти укрытие ближе к цели. Между мной и ущельем есть несколько расщелин и старых нор. Если добраться до одной из них, можно переждать день, а потом, когда она потеряет бдительность, попытаться проскользнуть к убежищу.

Последний вариант выглядел самым реалистичным. Но чтобы он сработал, нужно выбраться из этой щели, не привлекая внимания.

Прислушался. Ни звука. Только ветер шелестит. Дар едва улавливал её присутствие — где‑то в полусотне метров. Она затаилась, выжидала.

«Проверю», — решил я.

Осторожно вытянул руку, нащупал выступающий камень. Толкнул — тот с тихим скрежетом сдвинулся и рухнул вниз.

Прошло не меньше минуты, прежде чем я уловил едва заметный шорох. Она двинулась — медленно, осторожно. «Значит, слышит каждое движение, но не видит, — И держится на расстоянии».

Это давало шанс. Если она не приближается вплотную, значит, ждёт, когда я сам себя обнаружу. Нужно было действовать иначе.

Закрыл глаза, сосредоточился на даре, попытался уловить её ритм: как она перемещается, как замирает, как прислушивается.

Минуты уходили. Пот стекал по вискам. Постепенно я начал чувствовать её движения. Два шага — пауза. Ещё два — долгая пауза. Она проверяла пространство, но не спешила приближаться.

«Она ждёт, что я побегу».

Теперь — рассчитать момент. Когда она завершит очередной обход и уйдёт дальше, у меня будет окно. Несколько секунд.

Я замер, слившись с камнем. Дышал медленно. Ждал.

Вот — её когти царапают камень. Вот — она делает два шага влево. Пауза. Ещё два. Долгая пауза.

Пора.

Бесшумно, почти невесомо, я начал смещаться вглубь щели. Вбок — туда, где камни образовывали узкий лаз. Каждый сантиметр требовал больших усилий. Но я двигался.

Она снова замерла. Я тоже. Затаил дыхание.

Через несколько секунд она продолжила обход. Я воспользовался паузой и протиснулся дальше.

Лаз сужался. В какой‑то момент я застрял — плечи не проходили. Но я упёрся ногами в камни и медленно, сантиметр за сантиметром, прополз вперёд.

И наконец — свобода. Я оказался в небольшой нише, скрытой от глаз. Здесь можно было выпрямиться, хотя бы частично.

Снова прислушался к дару. Она всё ещё там, в полусотне метров, но уже с другой стороны. Значит, я успел.

Теперь нужно было оторваться окончательно. Я знал: впереди — цепь узких расщелин. Если пробраться через них, можно выйти к подножию скал. Оттуда — прямой путь к ущелью.

Но как пройти незамеченным? Она наверняка проверяет все возможные пути.

Используя дар сосредоточился на ландшафте — на том, как ветер гуляет между скалами, как шелестит сухая трава, как катятся мелкие камешки. Я впитал эти звуки, эти ритмы — и попытался встроить в них своё движение.

Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Я двигался в такт ветру, в такт её шагам. Как будто стал частью этого места.

Расщелины были узкими, извилистыми. Я скользил между ними, прижимаясь к камням, сливаясь с рельефом. Иногда останавливался, прислушивался, ждал.

Она была далеко, но я чувствовал её. Пока она не видела меня.

Последняя расщелина. Я протиснулся через неё и оказался на открытой площадке. Впереди — скалистый склон, ведущий к ущелью. Ещё немного.

Я бежал, впереди, метрах в трёхстах, виднелась тёмная полоса — шрам, рассекающий каменистую равнину. Овраг. Я помнил его: не слишком широкий, но с крутыми, осыпающимися краями. Это был шанс. Единственный шанс.

И тут за спиной раздался яростный, оглушительный рёв.

Я похолодел. Нужно было действовать немедленно, но не бездумно. Бежать напролом — значит погибнуть. Она быстрее, и на открытой местности у меня нет ни единого шанса. Нужно было заставить её ошибиться.

Я сосредоточился на даре, пытаясь сделать то, что никогда раньше не делал. Я потянулся к земле под своими ногами, к гравию и пыли. «Тише», — мысленно приказал я. Я представил, как земля смягчает мои шаги, как каждый мой шаг становится бесшумным. Я бежал, не слыша своего собственного топота, сливаясь с тишиной Пустоши.

Но через несколько мгновений я понял свою роковую ошибку. Рёв за спиной не удалялся, а приближался. Я рискнул обернуться и увидел её — чёрная молния, летящая по моим следам. Она чувствовала мой запах — едкий, пропитанный потом и страхом. Моя попытка быть тихим была жалкой и бессмысленной.

Паника грозила поглотить меня, но отчаяние родило новую, безумную идею. Раз она бежит по моему следу, значит, она уверена в своём пути. И в этом была её слабость.

Я перестал глушить шаги и вложил все остатки сил в рывок к оврагу. Пятьдесят метров. Тридцать. Двадцать. Я уже видел его край, видел рыхлую, потрескавшуюся землю.

В последний миг, за несколько шагов до обрыва, я взмолился. Я обратился к самой земле, как к живому существу. «Помоги! Прошу!» — мысленно закричал я, вкладывая в эту мольбу всю свою волю к жизни.

И она ответила.

Я резко свернул в сторону, прокатившись по земле и вжимаясь в неё всем телом. А тварь, летевшая на полной скорости точно по моему следу, влетела на тот самый пятачок земли, к которому я обращался.

Край оврага обрушился. Не просто осыпался — он ушёл из-под её лап огромным, рыхлым пластом. Раздался оглушительный треск. Тварь издала удивлённо-яростный вопль, её мощное тело потеряло опору. На мгновение она зависла в воздухе, отчаянно цепляясь когтями за пустоту, а затем рухнула вниз, в темноту оврага, увлекая за собой поток камней и земли.

Я лежал, оглушённый, слушая грохот обвала. Потом всё стихло.

Поднявшись на дрожащих ногах, я подошёл к краю. Огромный кусок склона отсутствовал. Внизу, в пыли и обломках, что-то темнело, но разобрать, что именно, было невозможно. Она могла быть мертва. Могла быть ранена. А могла просто затаиться.

Я не стал проверять.

Развернувшись, я побежал. Первые сотни метров меня нёс чистый адреналин. Я мчался, не чуя под собой ног и постоянно озирался, вглядываясь в тени скал, ожидая увидеть несущийся за мной силуэт. В голове стучало: «Я не думаю, что эта сволочь так запросто сдохнет». Но я ничего не видел и не чувствовал.

После того как я попросил землю обрушиться, мой дар иссяк, его словно выключили. Привычный шёпот на краю сознания, тонкое ощущение мира вокруг — всё пропало. Я вычерпал свой резерв до самого донышка, и единственное, за что я был благодарен — что не отрубился там же, у края оврага.

Постепенно адреналиновый всплеск начал спадать, и его место заняла всепоглощающая усталость. Ноги налились свинцом, каждый шаг отдавался тупой болью в мышцах. Дыхание превратилось в хриплый сип. Последний километр я уже не бежал, а брёл, шатаясь, как пьяный. Мир сузился до серой пелены перед глазами и одной-единственной цели — добраться до тёмного зева пещеры.

Когда я наконец ввалился внутрь и рухнул на холодный каменный пол, сознание начало меркнуть. Я был в безопасности.