Шепот

Пересуды

Месяц липень выдался знойным, жарким. Оттого трудиться в полях было нелегко. Ярило жгло пуще прежнего, но это было к добру. Урожай будет богатым, а зима сытой. Надо только перетерпеть зной, а потому люд с особой заботой уходил в домашние дела. Кто-то пас скот, кто-то хлопотал в огороде, а кто-то с головой уходил в свое ремесло. Одна только Даринка ходила как неприкаянная. К общему труду ее не привлекали — кровь у нее дурная. А все потому, что она родня Яде, злобной старухе, живущей на окраине деревни. Страсть как не любили бабку. Нрав у нее был омерзительный и глаз дурной. То молоко у козы пропадет, ежели возле ее дома травку щиплет, то у кого ячмень на глазу вскочит, если про бабку дурно скажет, то тени на ее пороге скачут и по ночам воют. Страшна была старуха, но гнать не гнали. Еще накличет беду на деревню Пестрянки, потому терпели, и Даринку не обижали, а все равно близко не подпускали. Сызмальства родичи отрокам вбивали в голову: «Эту избу другой дорогой обходи, да к чернавке не лезь, беду накличешь!»

Дарина об этом, признаться честно, жалела. Она-то не виновата, что у бабки глаз дурной, но ее в этом не винила. А все же на вечерки страсть как хотелось попасть, да песни у ручья с подружками спеть, пока белье полощешь. Только не было у нее подружек.

Потому, когда Даринка с остервенением дергала очередной сорняк с грядок, услыхав отголоски девичьего пения, побежала к реке. Не чтобы белье прополоскать, а чтобы послушать новые сплетни Пестрянок. Девица пробиралась к реке околицами, чтобы на прямой дороге ее не заметили. Счастье, что до реки идти меньше лучины. К тому времени, как она добралась до пышных кустов малины, росших неподалеку, молодки закончили песнь и перешли к пересудам.

– На что угодно спорю, – фыркнула Ладна, девица с самой густой косой в деревне, – разродится Светла до темна. Не может же она второй день от бремени мучиться.

Светла — вторая жена старосты. Первая умерла при родах, забрав с собой и душу младенца. Долго Бажен, староста Пестрянок, хворал, только Светла, кузнецова дочь, и подняла на ноги мужичка. Влюбилась девка в мужика, старше ее вдвое. Да только чувствам не прикажешь. Женились по большой любви.

– А может, ее сглазил кто. Девка-то видная, ладная, – сплюнув через плечо, запричитала Забава, толстощекая дочь здешнего купца.

– Знамо кто сглазил, – засмеялась Ольха, самая желанная невеста всей деревни. Кто только к ней свататься не приходил — все отворот-поворот дала. Никак принца ждет. – Да только не ее, а Бажена, – девица понизила голос. Даре пришлось еще на пару шагов ступить к реке, едва не показавшись из колючих кустов малины. Она колола и дергала волосы, но тут уж не удержаться: интересно, что в деревне творится. Яду они веселят, а Даринке — что глоток свежего воздуха. – Мне мамка сказала, по секрету, что дочка старухи, Голуба, к Бажену по молодости бегала. Он и сейчас мужик красивый, а раньше, наверняка, любо смотреть было.

– Врешь! Не могла твоя мамка такого знать, – раскраснелась Лада, а сама ажно белье полоскать перестала, заслушалась.

– Как ей не знать? Она с дядькой Баженом в одном дворе росла. Как сестра ему, – нахохлилась Ольха, придавая себе значимости. И правда, ее семья одна из самых близких старосте, не по крови, а по духу.

– А дальше что? – Забава закатала намокшие рукава и сложила мокрое белье в плетеную корзинку.

– А что дальше? Почуял наш Бажен в Голубе ведьминское нутро, да огрел кочергой, когда та к нему в постель голая прыгнула, – хохотнула девица. – Поди, прикинулась кошкой, да шмыгнула в дом незамеченная, а потом обратилась обратно, да оседлала его.

– Стыд какой рассказываешь! – молодки закрыли лицо руками, уши раскраснелись, аж про белье позабыли.

– Стыд-то стыд, а то ведьмина кровь. Потому-то Яда и возненавидела старосту, озлобилась, все со свету сжить хочет, – докончила свой рассказ Ольха.

Дарина сидела в кустах не шевелясь. Не слышала она такой враки раньше. Многое говорили, но чтобы так — и не боясь бабкиного сглаза… Ох и осмелели курицы. К щекам девицы прилила руда, руки затряслись, а все же слушать продолжила. А ну как ценное что выудит из новых сплетен?

– А я слышала, – привлекла к себе внимание Ладна, – не от мамки, конечно, а от тетки Здравы, что Яда совсем ополоумела, когда Голуба разрешилась, да померла. А по ней и плакать никто не стал. Даже плакальщики не пришли, чтобы душу проводить. Потому что нет у ведьминского рода души, давно навь сожрала.

– Хоть бы Светла не померла, – вздохнула Забава и переплюнула через плечо.

У Дарины аж от обиды зубы свело. Светлу любили потому, что в почтенной семье родилась, а ее мать чем хуже? Да наверняка жила она, как Дарина сейчас. Тень живая, призрак из плоти. Ненужная, нелюбимая, бестолковая. Одна Яда у нее и есть.

А разговор меж тем продолжался. Запричитали курицы о женской доле, в тяжести ходить да детей зачинать. Обычно Даринка любила послушать девичий треп, но в этот раз он стал невыносим. Столько огня в груди развелось, что невыносимо терпеть стало. Вышла девица из кустов малины.

– Да… Дарина, – осип звонкий голос у Ольхи.

– А мы тут белье… вот, – зашептала Ладна, прижимая к груди мокрые тряпки.

Затряслись, взбеленились, даже на ноги не поднялись. От страха не смогли. А Дарина смотрела сверху вниз, в своем залатанном сарафане с кривеньким карманом, с взлохмаченной черной косой из-за шипов малины. Щеки пылают, брови хмурятся, а ладонь сжалась в твердый кулак. Как бы не ударить кого.

– Как бы, – сжав зубы, процедила чернавка, – Лихо ненароком запрыгнуло Светле на пузо, да когтями чрево не разорвало до смерти, – она протягивала каждое слово, смакуя, наслаждаясь тем, что может причинить хотя бы такую боль.

– Ведьма! – толкнула ее в грудь Ольха. Дарина аж равновесие потеряла и кубарем в куст обратно свалилась, больно расцарапав лицо. А девицы с визгом побежали прочь.

Гадючий ком подступил к горлу. Уж она еще всем докажет, что ни бабка, ни Дара, и уж тем более Голуба поругания не заслуживают. Кто виноват в том, что рождается косой или немощный? Уж никак не сами бедолаги. А когда Яда передаст свою колдовскую силу Даринке, тогда она всем докажет, что не губительна сила ведьминская. Все в деревне будут к ней бегать, в ножки кланяться, о помощи просить. И вот тогда Дара всем все припомнит.

Плакальщики

Дневной жар постепенно сходил на приятную вечернюю прохладу, когда Дарина пришла домой. Несмотря на то что солнце еще не село, в избушке уже было темно. Здесь редко бывало светло — чаще царствовал полумрак. В каждой тени ощущалась возня: не то мышей, не то анчуток. Иной раз и не поймешь, кто именно скребется.

Пусть с бабушкой они жили вдвоем, ощущение одиночества никогда не появлялось. Дара часто ловила на себе взгляды, от которых волосы на затылке вставали дыбом. Присутствие кого-то еще в избе было беспрестанным. К этому девка сызмальства привыкла, а вот к редким встречам с бабушкиными подручными — нет.

Когда Дарина затворила за собой тяжелую дверь, Яда даже не вздрогнула. Старуха как спала в самом дальнем углу, так и храпела на скамье, прикрываясь горой старых шалей. Бодрствовала она в основном ночью, ложась спать под самое утро. А из-за больных ног и вовсе перестала выходить из избы, за редкими исключениями.

Оттого все хлопоты по дому легли на Дару, но ей то было не в тягость.

Затопив печь, она вышла во двор за водой.

Уходящие лучи солнца бросили свет в бадью. В отражении Дарина разглядела мелкие, но кровянистые царапины на загорелом лице. Из-за темных, почти черных глаз волосы казались почти что угольными.

Девица заправила выбившиеся пряди за уши и потуже завязала шнурок на шее с продетым в него желудем. Это был один из самых ценных подарков от бабушки — заговоренный от проказов нечисти.

Когда-нибудь и она научится делать такие. Но пока Яда не передавала свою силу, внучке оставалось лишь учить грамоту да хлопотать по дому. Читать Дарина не особо любила, но бабка настаивала — путь к счастливой жизни лежит через знания.

Пока девка варила щи, из головы не выходила картина: голубоглазая женщина с ячменной косой в объятиях рыжего, поджарого мужчины.

Голуба и Бажен.

Дарина вдруг вообразила, что, может, он и вправду любил ее мать, а все остальное — брехня. Может, он ее отец, да признать не хочет?

Обида уже поднималась в груди, но тут вмешался голос Яды из недалекого отрочества: «Глаза у матери твоей были голубые, как небо, а светлые косы — всем девкам на зависть».

Вот досада. Даже Бажена не обвинить. Некуда выплеснуть злость.

Дара резанула картофель с такой силой, что лезвие рассекло ладонь. В тенях тут же раздалось жадное улюлюканье, скрежет крохотных коготков стал слышен отчетливее.

— Чевой-то у тебя с лицом, егоза? — из угла донесся скрипучий голос.

Яда приподнялась на скамье, схватила клюку и с силой ударила пол. Разом воцарилась тишина. Ее серые, жесткие волосы свисали почти до колен, но они не были лохматыми, скорее неухоженными, затянутыми в жиденькую косу. Зато подслеповатые глаза всегда светились каким-то навьим блеском.

— В малинник упала, — шмыгнула носом Дара, стараясь удержать накатывающиеся слезы.

Последняя картофелина полетела в горшок.

— Вот девка бестолковая, — заскрежетала Яда. — Меня ноги не держат, а тебя давно ли?

Она проковыляла в угол, где хранились травы, книги и лучины.

— На-ка.

В ладонь внучки легла влажная тряпица с терпким запахом.

Дарина уселась на место, где только что спала бабушка, подтянула ноги к себе и уставилась в окно. В темные углы она нарочно не глядела — не всегда приятно видеть то, что там таится.

— Ну, — Яда разложила травы на столе, — чевой пыхтишь, как еж? Выкладывай.

Тусклые глаза смотрели на внучку, а руки продолжали молоть травы в ступке.

— Бабуль, скажи, как на духу… Отец мой есть в Пестрянках или он не здешний?

— Ктой-то тебя на такие думы навел? — пробурчала старуха, жуя губы.

— Я сама думать люблю, — фыркнула Дарина. — Так он здешний али нет?

— Тьфу ты, коза… — сплюнула Яда. — Напраслину думаешь. Пошла бы лучше грамотку учила.

Она понюхала баночки.

— Помру — как жить будешь, неучем? По миру пойдешь.

Дарине пришлось взять книгу. Читать она начала нехотя — слова были простые, а смысл не шел, поэтому она притворилась читающей, а сама прислушивалась к бабкиной возне.

— А насчет отца… — вдруг продолжила Яда. — Кабы знала, кто он, давно бы наведалась. Али сам бы дорогу нашел.

Она хрипло усмехнулась.

— Потому не верь вракам. Меня вон ведьмой кличут. А кабы я ведьмой была — колени б не болели. А знашь почему?

Дарина улыбнулась.

— Потому что заговор бы нашла, да скакала б как молоденькая козочка!

По избе прокатился смех — звонкий и хриплый. В тенях возня стихла.

Как же любила Дара бабкино ворчание — уютное, родное, как шелест листвы в лесу. Вроде слушаешь его и не замечаешь, а как замолкает, и уже неспокойно. Так и в этот раз, бабушка начала ворожить, а душа внучки все маялась.

— Бабуль… ты же ведьма.

— Кто тебе такое сказал? — не то кашлянула, не то засмеялась бабка, а тени меж тем удлинились, почти касаясь самой Яды.

— Кому как не ведьме с мертвыми говорить…

— То былички. На то плакальщики были. Их дело с мертвецами дружбу иметь, а наша ворожбу творить.

— Они и сейчас есть! — оживилась Даринка, нутром чуя свою неправоту.

— Шелуха это, — отмахнулась Яда. — Настояших давно не стало. Извелися все.

Дарине вспомнился рыбак Грий, который умер три весны назад. К ним в дом созвали по меньшей мере семь плакальщиков. Трое мужчин и остальные женщины. Они выли несколько ночей кряду. Сначала, пока того готовили в последний путь, потом когда несли к погосту и после — долгие-долгие ночи. Дарина с ним не зналась, но любую душу жалко. Оттого и самой тоскливо делалось, а от рыданий и вовсе не по себе. Одна Яда да нечисть были веселее в те ночи, сил им будто добавилось.

— Настояший плакальщик, — продолжала старуха, — чует уход человеческий, держит его за руку до самого конца. При жизни ведет его к Моране и в посмертии руку его не отпускает, пока не вложит в костлявую ладонь госпоже. И смерть тому человеку приходит облегченная, спокойная. И близкие люди еще очень долго могут держать связь с родичем, — продолжала старуха. За окном почти потемнело, по спине Дарины прошлись мурашки.

— Как связь держат? — по спине прошлись мурашки, будто холодной водой окатили.

— А поди разбери, как они енто делают, — жевала старуха губы. — А бывало так: помер мужичок, а жена одна осталась, схоронила мужа, да к плакальщикам бежит. Весточку передать, мол любит, скучает, мается без него, а тот все и передай муженьку-то покойному.

У Даринки холодок по ногам прошелся, будто сквозняк по избе летает. Жутко оно, с покойниками говорить, а бабка продолжила.

— А через седмицу, другую, приходит плакальщик, да говорит, мол в погребке, за капусткой, в перчатке кузнечной, мелочь лежит. Кака-никака помощь. Пусть берет да новую жизнь начинает, с другим уж, — Яда сморкнула в руку, обтерла о тряпье свое старое и закончила: — Вот оно как было, внучка.

— И где такого найти?

— А нигде.

Яда поставила миску с молоком под лавку. В тени мелькнул кошачий череп — и пропал.

— Но кой-чего я знаю, — усмехнулась она. — Читала ихние рукописи-то.

Дарина пискнула как мышь: страсть как любила она следить за бабкиной ворожбой, а если та делилась секретами, то ловила каждое слово, надеясь в будущем превзойти все ее колдунства.

К добру или худу?

Из загашника старуха достала книгу и вручила внучке.

– Вот тута все ихние секреты. В письменах.

Дарина открыла потрепанную книгу, она была исписана бабушкиными рецептами, а из середины выпала пара страниц, сильно отличающихся от тех, что есть в книге. Сразу видно, не родные.

– Что это? — Дара заметила и различие в почерке. Бабка писала убористо, мелко, а эти же буквы были точеными, широкими и размашистыми. Такие письмена читать еще сложнее. Девка привыкла только к бабушкиному почерку.

– Тама записи одного из плакальщиков. Конечно, он уже душу свою давно Моране отдал, страницам то сколько годков… Старше тебя и меня будут.

– Откуда у тебя они? — Дарина зажгла лучину, чтобы тотчас прочитать содержимое. Темные глаза забегали по строчкам в поисках знакомых букв.

– Получила за ворожбу, — закряхтела Яда, — в юные годки хотела отыскать хотя б одного такого, настояшего, да женская доля по пути встретилась, — как-то тепло улыбнулась старуха, вспоминая не то дочь, не то возлюбленного.

Старуха до знаний была жадной, то прививала и Дарине. И пусть пылкость ума передалась ей от бабки, но желание грамотку учить было до сего момента слабым. Яда усмехнулась, когда внучка жадно вперилась в текст рукописей.

“Месяц Цветень Я стал замечать, чем дольше я иду к концу, тем больше меня тянет в мое начало. Мне кажется, что пора вернуться туда, где мертвые говорили со мной громче и неистовее. Сколько времени прошло, кто считает? Я уже не помню имени матери и были ли у меня братья? Какой была их жизнь? Но я все еще помню, как нежильцы молили не отпускать их руку. Как страшно им было уходить, но как благостно пасть в объятия Мораны. Как же давно ты не приходила ко мне, я по-прежнему нуждаюсь в твоем благословении, матушка…”

Дарина сожгла целую лучину, чтобы прочитать несколько строк. Если разум тяготила витиеватость почерка, то душу бередила незримая тоска. Только сейчас Дара задумалась, как же тяжело жилось самим плакальщикам. Смерть сама по себе печальна, но рано или поздно ты с ней столкнешься. К ней не бываешь готов, но она неизбежна. А они… живые люди, обрекающие себя на жизнь со смертью. Были ли у них свои семьи? Как они жили? Дарине представились седобородые старцы, такие же, как их сосед Зуй, чья борода белее снега. Плакальщики в ее виденье ходили в серых балахонах в пол, от них пахло полынью. Ей виделось, как мужчина держит на руках женщину с большой раной на груди. Женщина стискивала его пыльный серый плащ и не могла вздохнуть. Грудь сдавливало, каждый глоток воздуха становился скуднее и скуднее. Сейчас она задохнется, но не женщина из сна, сама Дарина.

Она распахнула глаза, но увидела вокруг лишь мрак ночи. Лучины погасли, только свет луны проникал за окно. Девка лежала на спине, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. На груди у нее сидело животное с облезлой шерстью, а вместо морды — белый кошачий череп с клочками черной шерсти. Оно давило мелкими, но тяжелыми лапами на грудь. Дарина зажмурилась, жадно хватая воздух. Сердце начало гнать руду, бешено колотясь раненой птицей. Пустые глазницы домового вперились в бледное от удушья лицо Дары.

– К… к добру или к ху… худу? — прошептала девка.

Животное что-то зашипело и исчезло. Грудь тут же наполнилась воздухом, а тело приобрело легкость. Дарина резко спрыгнула с печи, на которой уснула во время чтения. Ноги все еще были ватными, но наваждение быстро спадало. Потерянная, она набрала воды в ржавый ковш.

– К добру или к худу? — донеслось из темного угла. Впотьмах Дарина ничего не видела, кроме груды черных шалей. Старуха не сводила с нее взгляд, будто видела в темноте гораздо больше, чем при свете.

Сердце, все еще колотящееся бешеной птицей, подсказало ответ.

– К худу, — еле слышно сказала она, но до ведьминого слуха дошел ответ.

– То, что должно, всегда случится, — Дара была уверена, что бабушка улыбается, но в темноте было не разглядеть ее лица. — А раз уж ты не спишь, принеси-ка воды с колодца. Да смотри, на глаза не попадайся.

– Дурная примета воду из колодца по ночам набирать, — замялась девица, все еще ощущая на себе взгляд хозяина дома.

– А ты не верь в дурные приметы, внучка, — закряхтела старуха, поворачиваясь на бок, спиной к Дарине.

К бабкиным причудам Дара привыкла с детства. То полынь нужно нарвать на третий месяц после рождения теленка, то кровь петуха собрать, после того, как ему голову отсекут, или вовсе заговоренный нож в пень воткнуть, да забрать через пару лун. Все это она делала легко, но только тогда, когда знала, что ее никто не увидит. Ни к чему лишние пересуды да домыслы. В этот же раз идти совсем не хотелось. И домовой ведал, что говорил. От воспоминания о недавней встрече Дарину передернуло. Конечно, она знала, что бабушка давно водит дружбу с анчутками, видела даже их редкими временами, и с домовым тоже сталкивалась не раз. Но ни один из них не был приятным. Наверняка от того, что не ей они служат, потому и пугают ее до жути. Вот когда будут ее служками, тогда и страх уйдет, а пока она потерпит.

Девка околицей дошла до центра деревни. Никого не видать. Стиснула ведро да пошла набирать. Летняя ночь несла желанную прохладу. Нежный ветер трепал черную длинную косу, легонько касаясь впалых щек. Прикосновение едва ощутимое, но именно такое она себе и представляла, когда грезила о мужских объятиях.

Как-то ночью, когда она шла за березовым мхом, недалеко у реки сидела Ладна с сыном кожемяки, Ильей. Как же парнишка смотрел на девицу, а как грубые пальцы касались пухлой щечки. Была в этом жесте великая нежность. Как же тогда Дарина захотела оказаться на ее месте, чтобы также приголубили, не побоялись коснуться. Но не было у нее в деревне друга. Ее не то что задеть, взглянуть-то боялись, да не только бабы, но и мужики.

Не ощутить ласки мужской — так хоть ветер приголубит, думала она, пока шла с тяжелым ведром наперевес, воображая лицо Ильи, такое близкое к ее.

Только на обратном пути Дарина заметила, что все больше людей выходит из домов и собирается в небольшие толпы. Девка мышью забежала в кусты, лишь бы не попасться на виду. А ветер донес обрывки фраз.

– Чудом спаслась… — бабка Верея вытирала глаза платком.

– А старосту-то как жалко, — подхватила тетка Марья, жена кузнеца.

– Не жить нам спокойно, пока нечисть на нашей земле живет, — сжимая крепче молот да натирая его до блеска, вспылил Ждан. Не узнавала Даринка кузнеца таким. Ко всем добр был.

Загорелись факела, один, второй, третий, и у дома кузнеца собралось не меньше двух дюжин мужиков и несколько склочных баб. По спине Дарины прошел холодок. Не могли они о бабушке говорить, скорее так, домовой где распоясался или полуночница ребенка уволокла. А шепоток в голове навязчиво твердил: «Беги!»

– А может, не она все-таки? — спросил старый Зуй, со всех ног догоняя резвого кузнеца.

– Мне сразу Ладна сказала, что Светла в беде, а я не поверил, — в толпе Дара заметила и Илью с дровами в руках.

– И моя Забава в слезах домой прибежала, — замахала руками Желана, мамка Забавы.

– Все девки наперебой галдели, что ведьма смерти желала Светле, — пробасил отец Ольхи, перехватывая поудобнее здоровый пучок сена в руках.

Дарина бросила ведро и побежала к избе, по околицам, по кустам и густой траве. Лишь бы не заметили. Быстрее все сказать бабушке. Вместе они что-то обязательно придумают. Надо будет, анчутки на защиту встанут, а если совсем тяжко, уйдут из деревни. И пусть ноги у бабули больные, Дарина сама ее понесет. И дом сама построю, и домовой поможет. Он их не бросит. И чем быстрее она бежала, тем сильнее плыло перед глазами. Дара не видела дороги, неслась сломя голову, пока не врезалась в мужицкую спину. То стоял дровосек Люб на стрёме.

– Здесь Дарина! Я поймал ее! — крепкий хват грубой ладони поднял девку на руки и потащил к злой толпе.

– Илья, держи крепко. Желана, неси веревки. Да не галдите вы!

Дарину кидали из одних мужских рук в другие, а она брыкалась и кричала.

– Я шла за водой, только за водой! — по щекам текли слезы, а воздуха все не хватало. Как же они мне поверят?

– Ну-ну, за водой она шла, — Марья схватила Дарину за косу, дергая со всей силы. — По бабкиному поручению в дом старосты бегала, мерзавка? — она плюнула в заплаканное лицо.

– Мы сидели дома, клянусь, весь вечер, — выла Дарина, пока ее связывало несколько рук разом. Запястья заныли от пеньковой веревки, та до крови впилась в запястья.

– На воре и шапка горит, — закричала Ольха.

Голова зазвенела от боли, а щеку обожгло, будто крапивой. Ольха наотмашь ударила девку по лицу.

– Не блажи, детей разбудишь. А ну-ка, Назар, — выискивая в толпе братца, свистнула девица, — дай-ка ножик.

Дарина забрыкалась, завизжала. Где же сила, которая течет в ее крови? Почему бабушка не передала ее? Как ей защититься? Бестолочь, ни заговора, ни анчутки на служках, одну только грамотку знаю.

– Люди добрые, не чинили вам зла. У бабушки ноги больные, она давно не ходит. А я даже ворожить не умею, пустите, — все выла Дара от бессилия.

Голову кто-то дернул. Коса натянулась, и она услышала треск. Тетка Глая, та самая, что иногда продавала молоко Дарине, срезала черную длинную косу и завязала ей же рот.

– Я своими руками вам, душегубицам, молоко отдавала, а вы что?! — безумными глазами смотрело на нее до боли знакомое лицо. Сердце почти выпрыгивало из груди. Что же они сделают? Утопят, сожгут? Она умрет сейчас или увидит перед смертью лицо бабушки? Слезы текли по щекам, затекали в нос и щипали разбитую губу, а голова все гудела, как пчелиный рой. Толпа вела ее к дому и меж тем переговаривалась:

– Бедная Светла. Никогда ей больше не выносить дитя. Вместе с чревом игоша вышел. Сама видела, — всхлипнула какая-то молодка.

– Не видать наследника Бажену, тьфу-ты, — сплюнул Ждан под ноги.

– Лишь бы Светла ночь пережила. Такая выпала на нее Недоля.

Бабушка, что же это? Накликала беду я, а судить тебя идут? Что же глупая не рассказала все сразу. Уж бабушка-то придумала бы что-нибудь. Как теперь быть?

Дарина снова взывала раненой волчицей, да слов вымолвить не смогла — ее же коса туго затянута на затылке. И только черные, криво подстриженные волоски лезут в заплывшие глаза.

Толпа с факелами довела ее до самого дома и привязала к оградке небольших грядок. Может быть, у нее даже хватит сил освободиться, пока бабушка объясняет, что это не повинна, что все ошибка. Но никто даже не постучал в дверь. Люди только складывали дрова да сено вокруг их небольшой избы, а затем все подожгли, подперев дверь поленом.

– Стойте, не по-людски-то поступаем! — взывал вместе с Дариной старик Зуй, но никто его уже не слушал.

Самосуд

Пламя не хотело заниматься. Конечно, не сможет — ведь дом охраняли нечистики. Сколько их ни жги, а они сильнее живого огня. Дара воспряла духом. Пока на нее не смотрели, она со всей силы дернула ограду, чтобы вырваться и бежать в дом, под защиту. Но люди разбили слюду в избе и кинули внутрь горящее сено. У Дарины перехватило сердце, она замерла. Не может все закончиться так.

Какое-то недолгое время стояла тишина, а поленья вокруг дома медленно разгорались. Пламя жадно жрало деревянные стены и покатую крышу, а затем и из окна повалил густой дым. Звенящая тишина, а за ней — визг, нечеловеческий, страшный, руда от него стыла в жилах и волосы на загривке вставали дыбом. Толпа отпрянула от избы, но лишь на пару шагов. Переглянулись односельчане, увидели уверенность в глазах друг друга, потому в бегство и не обратились. А за дверью послышался стук, сначала тихий, едва слышный за треском, потом такой сильный, что дверь бы выбило с петель, не подопри ту поленом.

– Ведьмина кровь, — прорычал Назар.

– Туда и дорога им всем, — сплюнул Илья.

А Дарина рвалась, резала руки в кровь, тянула ограду, выла. Истошно кричала, лишь бы бабушка услышала. Но что там бабушка — даже рядом стоящие люди не слышали. Не могла она не успеть, не бывает такого! Бабушка обязательно придумает способ выбраться, она же ведьма. Дара всхлипнула, представив мечущуюся от ужаса Яду. А ведь у нее больные колени, без клюки едва ходит. Но там анчутки, бабкины служки, всегда ей помогут. Однако бабушка так стара и слаба. Где же ей взять сил на защиту?

Толпа не расходилась. Кто-то присел на корточки. Кто-то закурил лучину. Кто-то уже обсуждал завтрашний сенокос. Смертельная усталость читалась на одних лицах, на других — дикое ликование. А огонь меж тем пожирал всю избу. Языки пламени тянулись из окон и крыши. Никто не решался подойти к избе, а Дарина смотрела, выжигая глаза солеными слезами. Руки ее окаменели, ноги свело от страха, а в животе появился ком, тугой и сильный, не дающий дышать.

Глупцы и слепцы! Бабушка ведьма, пусть и старая. Сейчас изба прогорит, вы откроете дверь, а там Яда. Дара уже знала, как она с ними расправится. Анчутки раздерут всех, а Дарина будет ликовать, плясать на их обглоданных костях.

– Что происходит? — в толпу ворвался мужчина. Девка не сразу поняла кто это.

– Дядька Бажен, теперь ты свободен от проклятья, — ответил Ждан.

– Мы отомстили за вас, батюшка, — в легком поклоне сказала Марья.

– И за Светлу, — закивала Ольха.

Глаза старосты округлились. Мужик подбежал к остаткам избы, охваченным пламенем. Замахал руками, оттолкнул Назара. Затем его взгляд встретился с Дариной — связанной, беспомощной, с отрезанной под корень косой и заткнутым ртом. Бесконечно уставший староста, вновь потерявший ребенка, а то и жену, устало протер глаза ладонью.

– А эту за что? — мотнул он головой в ее сторону.

– В кустах нашли, пряталась, ведьме донести хотела.

– Наверняка и сама волшбу творила! — завизжала Забава, вцепившись в локоть Ладны. Та кивнула, не глядя на Дарину.

А Дарина не отвечала и даже не смотрела на них. Она жадно пожирала избу взглядом, дожидаясь, когда огонь уйдет и бабушка встанет из пепла.

Ну же!

Но когда огонь сожрал все, а стены повалились, наверняка завалив печь, уже теплился рассвет. Жар от костра и утренних лучей Ярило окрасил щеки людей в красный. И только одной Дарине было холодно. Ее била дрожь, бабушка все не выходила.

– Батька, мы ж за тебя ведьму-то, — указал в сторону пепелища Назар, тупо глядя на Ждана.

Люди порядком устали ждать, когда все прогорит. Какая-то часть даже ушла по домам. Так даже лучше. Так бабушка успеет расправиться с оставшимися.

Староста слегка подтолкнул мыском тлеющие балки, локтем толкнул почерневшие остатки двери — и те упали с петель. Девка не видела, что было дальше. Люди загородили все. Долгая тишина наступила, ужасная и тягучая. Дарина все ждала крика ужаса и мольбы о пощаде. А вместо этого пронеслось облегченное аханье и радостное улюлюканье. Мужики и бабы расступились. Несколько обугленных человеческих костей рухнули на маленькие грядки, рядом с капустой небрежно бросили черный человеческий череп.

Какой же он маленький. Бабуля была такой хрупкой. Когда она успела так сильно постареть? И в какой момент у нее начали болеть ноги?

Дарина всхлипнула, не отводя взгляд от останков.

– У них ещё и кот был, — хмыкнул Илья, вытирая закопченные руки о штаны. — Вон, череп его.

Пожалуй, эту голову она узнала бы везде, разве что она стала полностью черной и лысой, а совсем недавно была беленькой с черной шерстью. Черепок кинули туда же, в пепел, где и нашли.

Дара поджала колени и ткнулась лицом в ограду. Последний кусочек дома. У нее не было сил выть, горло сильно саднило, а рук она давно не чувствовала. Кровь на запястьях запеклась.

– Что же вы меня не дождались, — сетовал Бажен, — самосуд тут устроили!

Мужчина свирепея от злости пнул качан капусты с грядки.

– Не было покоя от ведьмы, батюшка, — всхлипнула Ладна.

– Всех бы она тут извела, — согласился Назар.

– Мы-то терпели, но тебя да Светлу в обиду не дадим, — мужик, который поймал Дару, подбадривающе похлопал старосту по плечу.

– Ну, а с этой что делать? — тяжелый удар пришелся по ребрам, глаза распахнулись.

– Совсем вы не разобрались, — все еще сетовал староста так, будто поколотили провинившегося мальчишку, а не сожгли дом с живым человеком внутри. — Ну!

Бажен впервые взглянул на девку так близко. Губа в крови, глаза опухли, а коса, длинная и черная, обмотана вокруг смуглого лица. Он аккуратно освободил рот, ужасаясь увиденному. Его кустистые рыжие брови сжались на лбу в одну линию, каждого оглядел Бажен — с ненавистью или с ужасом, так и не поняла Дара. Все столпились вокруг них.

– Твоя бабка ведьмой была, все это знают! — закричала тощая старуха, бабка Нежа.

– Все знают, что ворожила ведьма!

– Да, да! — закивал Илья.

– У меня молоко Муркино постоянно кисло, когда мимо вашей избы ходила! — завыла тетка, пряча лицо в мясистых ладонях.

– А у меня руки отнимались, стоило мне вашей оградки коснуться, — покачал руками кожемяка.

– А у нас ячмень, вот! — пискнула какая-то девка, Дарина узнала в ней Забаву и Ладну.

– А то, что Яда старосту со свету сжить хотела, так все знали!

– Не могла на его судьбу Недоля выпасть! — сплюнул Назар на Даринку.

Так они и кричали на съежившуюся Дару, а она невидяще смотрела на небо, гадая, какого цвета были глаза у бабушки в молодости. Она как будто всю жизнь была старой и седой.

– А ну, цыц! — гаркнул Бажен. — Признавайся, девка, творила зло людям, как твоя бабка?

Знал ведь, что не повинна Дарина.

Он встряхнул девицу, приводя в чувства, того и гляди обмякнет и душу Моране раньше положенного отдаст.

– Не творила, — из последних сил выдавила она из себя признание. — Но я клянусь, батюшка, клянусь, что приду за каждым из вас. Вырву сердца вашим детям и заставлю плясать на их же костях.

Она старалась крикнуть это громко, но сил не было, потому с губ сорвался только жалкий шепот. Но не он был страшен, а глаза — злющие, отчаянные, свирепые.

– Тьфу, — сплюнул Бажен через плечо. — Дура и есть!

Последнее, что услышала Дарина перед тем, как мир окутала тьма.

Бабкина шкатулка

Ярило нежно коснулось израненного лица, аккуратно задев лучами опухшую щеку. Но прикосновение не грело — все тело пробирал жгучий холод. Дарина разлепила глаза. Она лежала в маленькой и невысокой баньке на полу, укрытая одеялом. Всюду стояли пустые ковши с тазами, на стенах висели сухие березовые веники. Ярило из небольшого оконца под потолком очертило светлой полоской баню пополам — уже полдень.

Но это было не важно. Дарина повернулась на другой бок, желая снова провалиться в беспамятный сон, не видеть свет — провалиться в мир, где нет боли и ничего не существует. Короткие волосы прилипли к потному и грязному лицу. Подумать только, всего день назад она щипала сорняки на грядке и подслушивала враки у реки.

Враки.

Дарина стиснула зубы до боли в голове. Руки сжались в кулаки, вонзаясь сломанными ногтями в ладони. Глаза наполнились слезами. Если бы она не пошла к реке в тот день… Это она, только она сгубила Яду. Ляпнула глупость, остроумную, как бабушка это делала. Только она была не Ядой, а Дариной. Как была бестолочью, так и осталась.

Она пролежала на одном боку не одну лучину. Не шевелясь, не издавая звуков, не открывая глаз. Спиной ощущала тяжелый взгляд. Все ближе подбирались чьи-то мелкие ножки. Навьи духи готовились куражиться — значит, потемнело.

Ярило покидало землю, уступая место сестрице. А Дарина все лежала, упиваясь болью в теле. Ныл бок, горло раздирало от сухости, губы кровоточили — телу нужна была вода. Конечности затекли без движения, но она даже не пыталась встать. Дара хотела чувствовать эту боль, еще сильнее и жгучее, чтобы суставы выворачивало от судорог, а ноги ломило каленым железом. Потому что я это заслужила. Нужно было быть умнее, пронеслось в голове. Все ближе подбирались анчутки. Позади нее что-то тяжелое спрыгнуло с печи, несколько камней упали на пол. То хозяин вышел встретить гостью. Хоть бы разодрал мне горло.

– Дарина, — в дверь бани постучали, и нечистики разбежались по углам. — Ты не против, если я войду?

Пусть они делают все, что хотят. Могут даже сжечь ее в бане, хотя жаль будет добрую постройку.

В двери показался дед Зуй. Присев на корточки, он ощупал лоб Дарины и недовольно цокнул.

– Совсем плоха девка, — хоть был стар, а сила в руках еще имелась. С натугой поднял девицу и уложил на скамью. Под голову положил подушку, с которой вошел в баню, а под бока подоткнул одеяло. — Ляж здесь, горе мое, ох горе.

Старик поставил под лавку блюдце с тремя блинами и сметаной.

– Зла не чини, батюшка Банник, прибереги гостью свою, в защите твоей нуждается да ласке. Не гони из дому своего, да на меня злобу не чай. На твою волю и доброту уповаю, батюшка.

Зуй поклонился и вышел из избы. Больше она не слышала топота и скрежета. От этого стало еще гаже, чем было прежде. Даже ночные твари ушли из ее жизни вместе с Ядой.

Вскоре вернулся Зуй с кувшином воды и тарелкой супа.

– На вот, попей водицы, холодная, только с колодцу принес, — по-отечески дед приподнял ее голову, чтобы напоить девицу, а губы той лишь сомкнулись в линию, ноздри заходили ходуном.

Ей вспомнилась бабушка, отправившая ее за водой к колодцу. А вдруг она знала, что грядет беда, и потому отослала дуреху? Спасла, получается, а Даринка ее не уберегла. Горькие всхлипы превратились в рыдания. Хрупкое, изможденное тело затряслось, в груди разлился холод, в животе снова сжался тугой ком. Она кричала от боли, все сильнее сжимая плечи руками, оставляя царапины.

– Поплачь, девка, поплачь, — Зуй прижал к груди Дарину, укачивая как в колыбели. — Горю выйти надо, оно всегда путь найдет. Либо так выйдет, либо иначе.

С лучину они просидели вот так. Старик убаюкивал девицу, пока та не охрипла от крика.

– Лучше чтоб и я сгорела.

Зуй взбеленился.

– Замолчи, бестолочь! — коршуном вылетел из бани, бросив перед уходом: — Живешь — значит, зачем-то надо, — и хлопнул дверью.

А ради чего ей теперь жить? А ради чего она жила с Ядой? Как будто теперь и не было той жизни с бабушкой. И нет смысла отвечать на свой вопрос. Не стало опоры, правая нога отнялась и отсохла. Дара почти телом ощущала, что какая-то ее часть покинула ее и теперь она калека. Нет, руки и ноги у нее есть, а вот корней — нет.

Проснулась снова в бане, но отнюдь не пустой. Из-под прилавка напротив на нее глазели два янтарных глаза. Сам Банник приглядывал за ней, внемля мольбе Зуя. Да пусть бы и задрал ее насмерть, на этом же прилавке. Дарине не будет до этого дела. Лишь бы мучал перед смертью тело. Она должна испытать все, что чувствовала Яда.

Дверь в баню отворилась, на этот раз вошли без стука. На пороге стояли сгорбленный староста и уставший Зуй. На лицах залегли тени, а у Бажена прибавилось седины на добрую четверть головы.

– Да-а-а, — протянул староста, оглядывая болезненную девку, безучастно глядевшую в серый потолок бани. — Такое пережить не просто.

Он присел на корточки, чтобы и Дарина могла лучше видеть его лицо, но она предпочла разглядывать щели в потолке.

– Вот как поступим, — протянул он, поглаживая густые седеющие усы. — Виновных мы будем судить. Обещаю, накажем сурово, чтоб впредь казнь не чинили, да людей не губили.

Дара услышала, что хотела. Людей будут судить, но не за убийство бабки, а чтоб неповадно было без ведома старосты дела делать. А ну как бунт затеют? Староста власть должен удержать. А за смерть Яды судить глупость. Подумаешь, старухи не стало — так всем ажно дышать легче станет.

– Взамен, Дарина, я хочу от тебя слова услышать, — видно, тяжело Бажену слова давались, но все же собрался с духом. — От слов своих отречься и при всех богах поклясться, что не причинишь вреда родным Пестрянкам.

Стало быть, боится ее глава. Из груди вырвался хрип — то был смех, скрипучий, злой. Всю свою боль она вложила в душевный рев, а за ним потекли градом слезы, крупные, бессильные. Что ей суд? Вернет он бабку? А домового?

Староста поднялся на ноги, ища поддержку Зуя, но тот лишь скорбно пожал плечами.

– Головой заболела девка, не справилась с горем, — вынес приговор Бажен. — Ты, дед Зуй, пригляди за ней. Только ты не испугался к себе приютить, да только под замком держи. Мой тебе наказ. Главы! И не дай Леший, ты ее упустишь. Ясно? — пригрозил мужик кулаком. — Не знаю, что с ней делать теперь, — покачал головой Бажен. — Подумаю, с женой потолкую, а после суда над душегубами, тьфу ты их Водяной утяни, решу, куда девку девать.

Дарина пролежала в бане еще одну долгую ночь. Она то проваливалась в сон, то просыпалась от громкого топота за печью. Может быть, там, в прошлой жизни, от нечистиков и пробегал холодок по загривку, то сейчас это не страшно. Все ужасное уже случилось. Не тех тварей она боялась — монстры жили не за печью, а в соседнем доме.

На утро баню отворил дед Зуй. Баню заволокло запахом свежих, наваристых щей. Запахло домом и теплом. Дарина хотела бы заплакать и снова уткнуться в грудь деду, да только слезы не текли и рыдания из груди не шли. Выжгло все каленым железом. К чему горевать теперь? Скоро Морана и по ее душу придет. Отворит баню также, как дед Зуй, протянет гладкую ладонь и уведет в Навь. А там и Яда будет ждать, а может, и Голуба. Кто знает?

– Ты, девка, можешь убиваться тут, да сама в руки к богине Пряхе уйти, — он присел на скамью. Казалось, будто за эти дни Дара даже не шевельнулась. Как положил ее дед, так и лежала. Пила только когда он вливал воду в горло, а от еды и вовсе отказывалась.

– Дело-то это не хитрое. Ты ж сопля совсем, несмышленная, — тихо выдохнул он. — Яда ведь сама беду-то накликала. Сколько я ей талдычил, а сколько староста ей ум в разум вдалбливал, а той все бестолку. Совсем стара стала, да слаба, вот и не удержала анчуток своих в узде. Чевой смотришь так? Знамо дело, Яда ведьмой была. И не спорь, девка!

Дарина и не стала бы спорить. Была она ведьмой, да специально зла не чинила — то так, проучить невежд, кто не в свое дело совал, да языком трепался. Но не губила она никого.

– Жаль мне ее, дуру эдакую, не такую смерть она заслужила, — тяжело вздохнул Зуй, смаргивая слезы. — А теперь что с тобой делать? Какую судьбу тебе Макошь уготовила? — Старик принялся причитать, будто и не Дарине все говорил, а размышлял вслух. — Думаешь, в Пестрянках оставят? Так не будет тебе здесь житья после слов твоих гадючьих, не примет тебя люд. Гнать из дому родного? Так рука не поднимется. Что ж Бажен придумает, одной Макоши известно.

А Дарине было все равно, что с ней сделают. Все едино.

– Я все ж думаю, не виновата Яда в смерти ребенка Баженова. Не любила старуха старосту, правда это, попортил все ж таки девку-то ее, — помолчал дед, подумал. — Так тож по согласию было. Потому не верю, что повинна она.

Дара ухватилась за нить из прошлого. Правда ли бабушка не любила Бажена? Неужто Голуба и правда с ним зналась?

– Чего смотришь? Знаю, все знаю. Бегала твоя мамка к нему, тискались. То тут их видывал, то там. Так то по молодости, по глупости было. Выросли они, каждый своей дорогой пошел. Он в старосты, а она здесь, подле матери, пока после ночи Купала в подоле не принесла. Так и не одна она таких приносила. Эка невидаль.

Дарина улыбнулась. Представилась ей ясноокая Голуба, счастливая, в танце с черноволосым мужчиной. Пусть у них была всего одна ночь вместе, но, наверное, была счастливая, пусть и недолго. Жаль, ей не доведется.

– Так что подумай над судьбиной своей, а пока вот, на.

Зуй вручил ей шкатулку, почерневшую от копоти, увесистую с резным узором — бабушкину. Уцелела в пламени, заговоренная. Все ж таки Яда знала, что смерть ее близка, готовилась.

Старик оставил ее наедине с утратой, пусть выплачется, лишь бы легче стало. Пусть слезами горе выйдет, чем чьей-то кровью.

Дарина рывком села на скамье, едва осталась одна, будто крюком за пуп подцепили. Там бабушкин секрет, сила ее ведьмовская! Успела таки Яда передать ей дар. Открыла родную шкатулку трясущимися руками: в ней лежала горсть монет, пара потрепанных рукописей плакальщика да книжонка размером с ладонь. Ее-то судорожно и начала перебирать Дарина, каждую страницу пролистала, но в книге лишь секретные снадобья — от мигрени, от болей в животе, от жара.

Выходит, не успела. Дарина сморгнула слезы, прижала к себе бабушкино приданое и снова рухнула на скамью, ударившись ребрами о поверхность. Не видать ей силы бабкиной, не услышать ее похвалы. Все это у нее отняли. Забрали прошлую жизнь, сгубили родича, уничтожили дом. И такая злость нахлынула разом, как в кипяток нырнула. Кишки снова в тугой узел завязались, тело затряслось.

– Убью, всех убью, — прошипела она. И вторили ей анчутки под полом. Застучал камнями Банник. Почуяли скорую кровь навьи твари. — Служить мне будете, все вы! — Она топнула ногой с такой силой, что твари ночные завизжали и бросились по углам. — И ты моим станешь, все на службе у ведьмы будете. — Дара подошла к очагу, заглядывая за печь. Нечистик кинул в нее камнем, все глубже прячась в углу — еле увернулась.

Бояться! Но только она протянула руку к Баннику, как тот издал не то лай собачий, не то старческий вой:

– А ты сними орешек с груди, девица-красная, там и поглядим, кто кого.

По спине прошелся холодок, банные веники загорелись, вспыхнули и тут же прогорели. Все тазы со скамей перевернулись, с грохотом повалились, чуть не расшибли голову Даринке. Забушевал хозяин. Камни, тяжеленные, один за другим полетели в девку, та только успевала уворачиваться.

– Чевой творишь тут, а? — влетел в баню Зуй, да так и замер. Глядит, а баня своей жизнью живет. Чугунные ковши смялись в ком, печь разваливается, а березовые веники дымятся. Одна Даринка в углу сжалась, шкатулку к груди прижала, да окровавленную голову рукой прикрывает.

– Ведьма, — переплюнул через плечо старик, закатал рукава и пошел вытаскивать горемыку

Ельник

Изба Зуя была ненамного больше, чем у Дары, да только светлее. Большая белая печь, два сундука да стол — большой, но видавший многое. Хозяин избы рано овдовел, зазнобушку свою не забыл, так и живет один. Во всем читалась холостяцкая рука. Где-то крошки от хлеба на полу, а где-то пятно, но даже эти мелкие неприятности делали дом уютным, за исключением давящей тишины. Несомненно, в доме был домовой. Дарина услышала его возню в печи, когда Зуй усадил ее на скамью, но других нечистиков не наблюдалось.

– Я к тебе с добром, Даринка, а ты что? — дед приложил какую-то тряпку к окровавленному виску девки.

Голова ныла от тупой боли. Только сейчас Дарина заметила, как ослабла и устала. Даже Зуй видит в ней зло.

– Банник разбушевался, — скупо сказала она, окунаясь в заботу старческих рук.

– Брешишь, девка, — Зуй устало потер лоб и тяжело вздохнул. — Хорошему человеку зла не чинил, ни на памяти моих родичей, ни на моей.

– Кто сказал, что я хороший человек? — у нее даже не было сил открыть глаза. Она смертельно устала. Дед встал со скамьи, сгреб тряпку.

– Ты это, — забубнил он, — сказывай, чевой там в шкатулке-то?

Видно было, как неуютно ему делалось рядом с девкой. Сердце щемило от несправедливости и обиды, а душу бередил страх: а ну как Яда передала ей силы? И пригрел Зуй не сиротку несчастную, а змею подколодную.

Дарина всхлипнула и наконец оторвала от груди шкатулочку. Снова приоткрыла ее, вдыхая последние ароматы дома.

– Гляжу, письмецо тут, — старик снова присел рядом, разглядывая заговоренные страницы плакальщика. Грамотку в Пестрянках мало кто знал, да и зачем она нужна? Коровам стишки без надобности, а кузнецу не нужно знать буквы, чтобы ковать подковы. — Ты грамотейка что ль?

– Что ль, — покачала головой Даринка. И то заслуга только бабкина, не ее. И снова горючие слезы обожгли щеки.

– Ну так читай!

Не любил Зуй бабских слез. А эти и вовсе льются не от дури, а боли сердечной и глубокой. А все ж всякая слеза должна быть пролита, как всякая душа обогрета — словом ласковым али рукой доброй. Глядишь, бабка и нацарапала что-то внучке на прощание. Чудо, что шкатулка не сгорела, подумал дед и зажег лучину.

«Месяц Цветень Мне вспоминаются те времена все чаще, возможно, это знак? Сама госпожа Морана благословляет меня ведениями? Как я хочу, чтобы это было правдой. Если все так, и она внемлила мне, то путь ведет меня в Ельник. Шутка или насмешка? А вдруг случайность? И все же нельзя больше избегать Доли плакальщика. Я готов слышать, вести, но взамен я должен получить ответы…»

Смысл строк доносился с трудом, и чем сложнее становился смысл, тем быстрее высыхали слезы на девкином лице. Чем больше она читала, тем сильнее старалась отогнать от себя мысль, что заглядывает в чужую душу. И была та душа раненой, жаждущей знаний. Как же она понимала писца… Ответ, как получить бабушкину силу, сгорел в огне, исподтишка, глубокой ночью.

«Месяц Травень Разве я не заслуживал тишины? Я имел право на покой, мне была нужна эта жизнь. Я насладился, насытился, так за что же ты меня караешь, матушка? Я молил тебя об ответе, но ты глуха. Неужели отвернулась из-за моей слабости? Не заставляй меня винить себя. Я делал все, как ты завещала. Они уходили в покое, благостно и легко. Так за что же ты меня караешь? Свет видел и других плакальщиков, моя ли вина в их скудоумии?..»

Каждая живая душа имеет право на покой, а израненная требует тепла и любви. Дарина была уверена: именно этот писец страдал от ран, не телесных, а душевных, как она сама сейчас. Разве же она не заслуживает отмщения? Она старалась быть невидимой для сельчан, не приближалась, молчала, когда могла ругать их. Лишь один раз, одна глупая фраза вылетела из поганого рта. Всего раз позволила себе слабину — и за это пришла кара? Люди сгубили бабушку, отняли дом. Так ее ли вина в том, что толпа глупа и слепа? И не ее вина будет в их смерти, а только их.

Дарина получит заветную силу и вырвет языки душегубам, а затем обмотает вокруг их шей. Представилась ей Ольха, Илья и Лада и все их родичи — в крови, испуганные и умоляющие, но никто не вызывал жалости. Ради этого она готова обойти весь мир, заглянет и в Навь, если потребуется, но найдет тайные знания плакальщиков и услышит бабкин голос. С чего только начать? Дарина жадно прочитала последний сверток.

«Месяц Изок Я устал от шума. Из-за него я оглох. Детский плач, бабские стоны, мужицкие вопли, стенания стариков. Пиры, погребения. Все одно за другим. Мой слух никогда не был так туп, как сейчас. Мне нужна тишина. Вдали от суеты они заговорят. Покойники всегда говорят, когда их слушаешь. Пора вернуться в прошлое, бесконечное, ненавистное…»

Как отчаянны речи писца. Каждая сквозила болью, знакомой и острой. Надеюсь, он нашел то, что искал. Теперь мой черед искать, но где?

Она снова и снова перечитывала строчки, с каждым разом буквы понимались быстрее и проще. Лишь на пятый раз она обозначила свой путь.

– Дедушка Зуй, скажи, - старик, успевший задремать на сундуке, разлепил глаза, – Где находиться… Ельник? - Дарина навсегда впечатался в память новое слово, страшась забыть и навсегда потерять путь к бабушке.

– Деревень много в мире, всех и не упомнить, - Зуй повернулся на бок, до плеч накрываясь одеялом, – Темно уже, ложись спать. Завтра Бажен придет. Будем думать, куда тебя девать, - и захрапел.

Неждана

Скрип половиц резанул ночную тишину. Дарина вздрогнула и покосилась на спящего Зуя, но дед не проснулся. На улице скоро займется заря, не успеет и трех лучин прогореть, потому следовало торопиться. Девка медленно подошла к двери и оглянулась. Из-под лавки на нее глядел кудрявый, но пыльный кот, его хвост угрожающе подрагивал, а глаза с опаской следили за Дариной. Домовой изучал ее, гадая, причинит ли зло хозяину. Зуй хрюкнул во сне и уютнее закутался в одеяло. Бабушка тоже ворочалась, когда спала. Сердце кольнуло. От тоски по старухе руки против воли коснулись желудя на шнурке — теперь только так можно ощутить Яду.

Дверь оказалась не заперта, и Дарина выскользнула во двор. Зую следовало надежнее охранять пленницу, но он доверился девке. Вот только Дару не тяготила мысль, что она подставляла старика. Пусть смерти ему не желала, а все же обиду таила. Хотя он и не хотел губить Яду, а все же не остановил толпу. Теперь ни к чему его забота да ласка.

Дарина огляделась, пуст ли двор, выскользнула за оградку и понеслась вдоль домов к реке. Там, недалеко от нее, будет торговый тракт с развилкой к Грибному Яру и самой большой деревне — Яснобору. Туда-то и отправится девка. В той деревне всяко проще с толпой смешаться, дух перевести, а там уж решить, где Ельник искать. Одна беда сейчас — недалеко от реки будет пепелище, на месте которого пару дней назад стоял дом.

Девка твердо решила зажмуриться и не глядеть, когда тропа поведет ее к бабкиному дому, но глаза сами собой распахнулись. На месте небольшой уютной избы красовалась груда развалин: крыша сгинула в огне, несущие балки прогорели. Но и на этом люди не остановились. Маленький огородик из трех небольших грядок вытоптан и посыпан чем-то белым, наверное, солью.

Ноги подкосились, воздух вокруг загустел, дышать становилось все тяжелее. Где-то там, в пепле, лежит череп Яды и смотрит пустыми глазницами в знакомый ей Навий мир. Грудь Дарины сдавили беззвучные рыдания. По спине прошел озноб, в животе завязался гадючий узел.

– Бабуля, подожди родимая, — негнущиеся ноги несли ее мимо развалин, некогда бывших домом. — Я вернусь!

Путь к реке занял намного больше времени, чем обычно. Не могла больше Дарина бежать, не было в ней сил, и былая решимость куда-то пропала. Опустошенная, она еле шла к речке, не чувствуя земли под ногами. Уже и заря показалась, а Дарина ушла от Пестрянок совсем недалеко. До тракта еще идти и идти.

Девка сжимала в руках желудь, в беззвучном вопле кривила рот, сглатывая соленые слезы, давясь сухим кашлем.

Ярило показалось на горизонте, сверкая лучами в прозрачной речке Пестрая Коса, давшей название деревне. Дарина припала к водице, желая не столько утолить жажду, сколько унять боль в горле. А из реки на нее глядела не темноокая девица с пышной косой до пояса, а разбитая старуха. Дара глядела в свое отражение и не узнавала себя. Лисий взгляд теперь смотрел затравленно, на впалых щеках красовались следы от недавних царапин, сухие губы и опухшие веки делали лицо старше и изможденнее. Лиловый синяк на правом виске расползся до кромки волос. А коса… она осталась там, на пепелище. Нет теперь и девичьей гордости, только свалявшиеся, сальные патлы облепляли лицо.

Дарина всхлипнула и окунула голову в реку, надеясь остудить внутренний жар. Она погрузилась по самые плечи, а может, наглотаться воды да умереть сейчас? Смерть душегубов бабушку не вернет. Можно только вдохнуть, всего один раз, а потом… Девка уже почти открыла рот для вздоха, но дернул Леший глаза открыть перед смертью. Возникло лицо знакомое, но не бабкино, как хотелось бы.

Дарина вынырнула из реки, закашлялась. Вода стекала по лицу и попадала в глаза, мешая разглядеть русалку. На берег выходила нагая девица, русые волосы отдавали зеленью и льнули к острым плечам. Она могла бы показаться красивой, если бы не мертвенно-бледная кожа, синие пухлые губы и руки вдвое длиннее обычного.

– По ком плачешь, сестрица? — Дара впервые видела русалку. Бабке служили лишь анчутки — маленькие, уродливые кожистые нечистики, кто с копытцами, а кто с мелкими когтистыми лапками, оттого сердце грозилось выпрыгнуть из груди. — Любый не мил оказался? — даже речь ее была нечеловечья, текла, словно река.

– Я… я… — с нечистью не просто было ладить, жуть как страшна она. Да только еще ужаснее увидеть мертвое, но знакомое лицо. — Я знаю тебя, Неждана.

– Вот как, — русалка нависла над Дарой, любовно отодвигая мокрые пряди с лица. — Где же твоя красивая коса, Дарина?

Неждана была ничейной в Пестрянках. Так ее называли за глаза, когда ее родители угорели в бане. Знатно тогда банник покуражился. С пятнадцати годков девка жила, и все думали, справилась, потому как хозяйство ее в гору пошло: козы плодились, куры неслись, а огород плодоносил. Да только ходила она ни жива ни мертва, пока не дернул ее Леший влюбиться. Ох и радовались сплетницы у реки, когда после ярмарки в Ясноборе вернулась Неждана с пузом, но без мужа. Только девка посветлела, красок в лице добавилось. Дарина тогда и тринадцати зим не было, но за Неждану она радовалась, потому как думала, что таким путем и она пойдет. Навряд на нее мужик позарится — страшно, что бабка сглазит, а в соседней деревне и не поймут, кто она. Мало ли народу на ярмарку приезжает. Зажмет ее где-нибудь, а там и ребеночек. Яда бы пыхтела, но с порогу не прогнала бы. Так и жили бы счастливо.

Наверное, и Неждана о таком думала, да только вышел у нее ребеночек раньше срока. Седмицу не прожил, а на вторую Неждана с камнями в карманах сиганула в Пеструю Косу.

– Мне жаль, Неждана, — Дарина коснулась холодной мертвой руки. Они никогда не дружили, а все же жаль было девку. Выпала ей судьба быть несчастной.

Русалка ощетинилась, волосы позеленели, глаза заблестели.

– Жалость — для живых, — река позади нее забулькала, а из синих губ полилась тина. — А я мертва.

Слова застревали у Нежданы в горле, волосы колыхались, но не так, как это бывает на ветру, скорее, как в воде.

– И ты мертва! — Неждана отпрянула от Дарины, возвращаясь в воду.

– Нет! Я все еще дышу, хожу, — руки заледенели и затряслись, против воли касаясь сердца. — И мне больно! В отличие от тебя! — со всей силы кричала Дарина, вбивая каждое слово вслед Неждане. Хорошо быть русалкой: сиди себе на дне речном, води дружбу с жабами да бед не знай.

Русалка обернулась, будто решаясь с ответом.

– Ты так думаешь? — она хищно улыбнулась. Подул холодный, могильный ветер со стороны реки. Гнилостный запах проник в самое нутро, заставляя скрючиться. Если бы Дарина могла, то обязательно извергла всю еду на землю, да только нечего было. Водянистые глаза Нежданы заблестели, словно камни на илистом дне. Она протянула руку Даре, приглашая с собой.

Не будет Дарине покоя и на дне речном, таком близком к родным Пестрянкам. Беспомощными рыбьими глазами будет глядеть на счастливую Ольху с подружками, не в силах утопить их всех. Обрастет тиной, как Неждана, и канет в небытие. И будет гнить бабушкин череп, не омытый кровью душегубов. А Дарина будет смотреть, как растут их дети и дети их детей.

– Нет, — девка прижала руки к земле, погружая пальцы в прохладную глину. Грязь забивалась под ногти, но Дарине хотелось ощутить ее вязкость. Понять, что она еще жива.

– Надеюсь, не свидимся, — пробулькала русалка и втекла в реку, унося с собой запах гнили.

Дарина поднялась, перебирая пальцами желудь на шнурке, и пошла вдоль реки, где начинался торговый тракт в Яснобор.

Торговый тракт

Дарина почти вышла на торговый тракт, когда Ярило покидало зенит. Мокрую голову напекло, босые ноги сбились в кровь, но девка все шла. Сначала, расставшись с Нежданой, она бежала, боясь увидеть погоню, но позади было тихо. Одна только Пестрая Коса журчала в очередной жаркий день. А может, это Неждана пела свою печальную песнь?

До тракта рукой подать — нужно только перейти по мосту. А там и первая развилка. Если деревня Пестрянки была расположена значительно дальше от леса, близ реки Пестрая Коса, то все, что было за мостом, принадлежало Лешему. Торговый тракт простирал свой путь через леса. Никогда Дарина прежде не покидала Пестрянок и за мост не ступала. Не потому что бабушка не отпускала, а просто не хотелось. Как старушку одну оставишь, пусть и ведьму. Страсть как к ней и дому привязана Дара, а сейчас все, пора отвязываться.

Первый и второй шаг девка сделала с тяжелым камнем на сердце, а третий и четвертый — с горящим пламенем в груди. Ступив на заезженную повозками дорогу, Дарина огляделась. Поворот налево от моста вел в деревню Вересковый Тан, еще более мелкую, чем Пестрянки, а направо путь стелился в Грибной Яр и Яснобор. Туда и направилась.

Когда она вошла на лесную дорогу, живот совсем скрутило, в глазах потемнело. Сколько дней прошло с ее последней трапезы? Когда бабушка была еще жива, пронеслось в голове. Кажется, тогда ели щи. Дарина думала, что после смерти Яды больше никогда не станет есть, тело просто не примет пищу, а сейчас оно жадно требовало еду. Жаль, не додумалась у Зуя краюшку хлеба взять или морковки с грядок нарвать, да что теперь жалеть.

Ярило грозилось покинуть небосвод в ближайшее время. А Дарина все шла, в сумерках выглядывая редкие кусты лесных ягод. Тут горсть черники соберет, здесь кислой костяникой перебьется. Да только от ягод живот сводило еще сильнее, будто жидкое горячее железо залилось внутрь. Знатно покуражилась богиня Пряха, когда судьбу Даринке пряла. В избе чуть не сгорела, банник едва не зашиб, смерти русалочьей избежала, а умрет здесь, от голода, посреди тракта.

Вокруг совсем стемнело, не видно ни зги. Шелест листьев теперь не казался приветливым. Дарина ежилась, не то от ветра, не то от страха. Помнится, бабка рассказывала, как дневала-ночевала в лесной чащобе, в самой глуши. То волчицей молодой обернется, то девицей голой по поляне пробежит. Ничего не боялась Яда, всякое повидала. Только сейчас Дарина поняла, что росла всю жизнь как нежный цветочек на клумбе. Ничего она не умеет, бестолковая. Грамотку знает, а все равно по миру пойдет.

Ноги гудели, отекли и вовсе отказались идти. Девка приглядела небольшой валун у дороги, грузно села на землю, облокотившись спиной. Позади нее хрустнула ветка, послышался звериный вой. Как была бестолочью, так и останусь, корила она себя. Ничему у Яды не научилась. Ни зверем прикинуться, ни тварь лесную о помощи попросить.

– Батюшка Леший, — прошептала Дара, срываясь на хрип, — зла тебе не несу, ищу спасения от душегубов… сил больше нет. Устала я, помоги путь до Яснобора в легкости перенести.

Она вглядывалась в черноту леса до рези в глазах, до слез, надеясь увидеть хоть огонек, хоть шевельнувшуюся тень, но вокруг стояла немая тьма, а впереди, будто насмехаясь, тянулся один лишь извилистый тракт — да уходил вправо, в неизвестность. Лес был глух.

– Нечего мне в дар преподнести, батюшка, — всхлипнула она, — потому смиренно молю о помощи — не дай умереть в лесу.

Снова зашелестел темный лес. Подул прохладный ночной ветер, поднимая пыль на своем пути. Вот тебе и ответ, подумала Дарина, но едва попыталась встать, как раздался треск над головой, а за ним и глухой грохот.

Закричала девка, только сил бежать уже не было, дернулась да упала, прикрыв голову руками. Разгневала батюшку.

Но то был не гнев лесного духа — всего лишь сухая ветка упала на землю, чуть не придавила девицу. Знак ли? Дарина оглядела находку, но ветка и есть ветка. Неужели Леший гонит? Не дает засидеться, поди хочет загнать бестолковую. Да что толку сидеть — глупая и есть глупая, а от стенаний ума не прибавится. Дарина перехватила палку с земли, наподобие бабкиной клюки, и похромала дальше, к извилистому повороту.

Глаза, настолько привыкшие к ночной тьме, защипало, когда за поворотом показался костер. Против воли Даринка улыбнулась и из последних сил пошла к спасительному свету.

Вокруг костра сидели люди. Девка насчитала человек пять и остановилась. А вдруг тати какие? Может, наоборот, схорониться надо? Дарина огляделась — тьма вокруг. Она мимо них проскочит незаметно, да только куда уж ей? Больно хотелось размять затекшие ноги, погреться у костра и перекусить хоть крошкой хлебной. Решилась пойти.

– Мать честная, — грузный мужчина с густой седеющей бородой подхватил топор. Только что он сидел у костра, строгал палку и о чем-то гутарил с пухлой бабой в платке на голове.

– Глузд! — она прижала полную руку к груди, а за ее спиной показалась девчонка, многим младше Даринки, может на десять весен. Баба бегала глазами: то на мужика глянет, то на Дару.

– А ну, — замахнулся топором мужик, — пошла прочь!

К нему подбежали два отрока. Мальчишки были едва ниже мужичка, зато такие же рыжие и кудрявые. Один из них схватил нож и направил на девку.

Надо признать, видок у нее потрепанный. Дарина и сама такой девки в ночи испугалась бы.

– Люди добрые, — она выпрямилась, что было сил, отбросила спасительную палку в сторону, — разрешите у костра ночь провести. Я в пути с раннего утра.

Без палки стоять было трудно, Дара покачивалась из стороны в сторону. Если ей откажут сейчас, то она упадет здесь же. Не пойдет больше в темноту.

Глузд, как его назвала, по всей видимости, жена, поглядел на сыновей, на бабу, а затем спросил:

– Кто такая? — нахмурились кустистые брови.

– Из Пестрянок, — бесцветно, почти как неживая, молвила девка.

Дети переглянулись. Баба подошла к мужу, нежно положив руку на крепкое плечо.

– Ну поглядим, — мужик встретился глазами с женой и пропустил Дарину к костру. Дара вздохнула с облегчением, а все же засомневалась. Больно легко Глузд к костру подпустил. Лишь подойдя ближе, она заметила тонкую линию соли вокруг их привала. Вот оно что: хотят убедиться, что Дара — человек. Вештицу али полуночницу круг и правда остановит, а ведьме причинит жгучую боль.

Дарина уверенно шагнула в круг — и на лицах окружающих появилось облегчение. Она рухнула возле костра. Девчонка, прятавшаяся за матерью, пискнула и спрятала лицо в ее юбке.

– Тише, Леля, — баба погладила дочь по такой же рыжей макушке, как у старших детей, — наша гостья устала, подай ей кроличью ножку.

Пока девчонка пыхтела над костром, ее мать аккуратно присела рядом с Дариной. Глузд пристально наблюдал, все еще держа топор наготове.

– Как тебя зовут, милая? — баба сняла платок и укрыла Дару. На плечи упала длинная светлая коса.

– Любима! — Глузд еще сильнее нахмурил брови, призывая жену отойти от путницы, но та только покачала головой.

Дара всхлипнула от теплых объятий. Когда-то в ее жизни были теплые и родные руки. Хитрый взгляд и любящее сердце, которое ждало ее дома, а сейчас нет сердца и нет дома. Никто ее не ждет — ни в Пестрянках, ни в Ельнике.

– Неждана, — сглатывая ком в горле, сказала она. И ни одна слеза не покинула темных глаз.

Выцветший платок

Листья шелестели на ветру, наслаждаясь утренним покоем. Лесные птицы трещали восторженно и мелодично. А запах костра под ликом раннего Ярило дарил мимолетное чувство дома.

Дарина приоткрыла глаза, щурясь от света. Небосвод был голубым, как незабудки. Пышные ветви деревьев отбрасывали тени на путников.

– Мамка, — пискнул девчачий голос, — она проснулась!

Где-то сбоку раздался топот ног и возня. Дара приподнялась на локтях, сонно огляделась, выуживая из памяти события прошлой ночи: желанный костер, сытный ужин, теплые руки.

– Доброго дня, Неждана, — Любима, баба с густой косой до пояса, в простеньком сарафане коричневого цвета, держала в руке миску. У нее были глубоко посажены глаза и нос с неприметной горбинкой. — Мы подумали, что прошлый день у тебя вышел трудный, поэтому решили дождаться твоего пробуждения. На, возьми.

Дарина приняла миску, разглядывая содержимое — кашу.

– Ты заснула вчера сразу, как расправилась с кроликом, — Леля, худощавая девчушка с веснушками, прижалась к матери.

– Батьке пришлось тебя до лежанки тащить, — откуда ни возьмись, рыжий мальчишка весен тринадцати-пятнадцати от роду подошел к ним.

– Батька сказал, что тебя попортил кто-то, поэтому ты такая! — выдала взрослые думы Леля.

Неждана тотчас принялась журить дочь, а мальчишка и вовсе порозовел.

– Спасибо за вашу доброту, — голос Дарины пресек перебранку. — Я не хотела пугать своим появлением.

– Я-то не испугался, а вот Вильха чуть в портки не наложил, — мальчишка достал из кармана горсть яблок и положил Дарине на лежанку. Он изучал девку, не сводил с нее глаз.

– Мои дети остры на язык, все в батьку уродились, — грузное лицо Любимы заалело так же, как у ее сына. — Леля, наша младшая, везде нос засунет, только умишка не набралась еще, чтобы словами раскидываться. А Ярий, — баба любовно взглянула на мальчишку возле Дарины, — все храбрится, как Глузд хочет стать.

Пока Дара ела холодную кашу с сочными лесными ягодами, Любима поведала ей, что идут они из Верескового Тана в Грибной Яр, проведать сестрицу, которая вот-вот разродится первенцем. Все то время, что баба вела рассказ, Леля с нежностью расчесывала девкины волосы. Сначала девчуха боялась подойти к ней, а после осмелела и крутилась вокруг гостьи все утро.

– Надеюсь, тебе лучше, Неждана? — Глузд оглядел баб, но остановил свой взор на жене. Люба едва заметно кивнула.

– Спасибо за приют, — Дарина поклонилась мужику, сняла с плеч платок и протянула Любиме. — У меня есть несколько монет…

– Что ты, голубка! — Любима запричитала, заохала. — Нам не в тягость помочь. Не возьмем твоих денег! А насчет этого, — баба расправила выцветший красный платок из льна с вышитым узором в виде дубовых листьев и повязала на голову девке, — оставь на добрую память и чтобы, — шмыгнул курносый нос, — никто тебя больше не обижал!

Дарина ощутила легкость платка на своей голове. Это первый ее подарок не от Яды, а от чужинки. Щеки загорелись, к горлу подступил ком. Неправильно как-то принимать дары от чужих. А вдруг Любима ее этим же платком и удавила бы, если б знала, чья Даринка внучка? Нет, слишком добрая баба, подумалось Дарине. Девка поклонилась в ответ.

– Нам пора выдвигаться, — Глузд с нежностью похлопал по плечу Любу. — Куда путь держишь, Неждана?

Дарина помедлила с ответом. Не могла она признаться про смерть бабки. Больно ранят воспоминания. Все с той же силой бередят душу и прокладывают влажные дорожки на щеках. Девка сглотнула тяжелый ком.

– К последнему родственнику иду.

– У тебя что ж, в Пестрянках никого не осталось? — удивился Глузд, закидывая на спину мешок.

Дарина боялась, что рано или поздно кто-нибудь задаст вопросы, ответы на которые будут причинять боль. Все произошло совсем недавно, чтобы вскрывать еще не зарубцевавшиеся раны.

– Мои мамка с батькой угорели в бане, — девка покосилась на мужика. Хоть бы ложь не почувствовал, — три дня как схоронили. Теперь к дядьке иду… в Ельник! — Последнее слово она почти что кинула в собеседника. В груди затрепетало сердце-птичка. А ну как знает дядька Глузд загадочное место?

– Далече тебе идти, девка.

Даринка распахнула глаза, чувствуя, как тело обретает легкость, того и гляди взлетит.

– Вам довелось там побывать?

– Я о таком месте и слыхом не слыхивал, а бывал я много где.

Сердце Дарины тяжело ударилось о ребра.

Выдвинулись со стоянки быстро и направились вдоль тракта. Люба слезно уговорила Дару идти до развилки вместе, мол, веселее так и надежнее. Леля всю дорогу плелась за мамкой, как хвостик, а Ярий, наоборот, то забегал сильно вперед, то отставал. Только Глузд и его старший сын Вильха тащили поклажу — засолки да тряпки. Все на подарок сестрице из Грибного Яра.

Пока шли, Люба щебетала о том, как выносила своего первенца, как долгими ночами выхаживала хворающего Ярия, а Глузд поддакивал. Дара шла и слушала, какой бывает жизнь в большой семье. Она заметила, что Глузд часто ищет взгляд своей жены, а та беззаботно стрекочет об их счастливой, благодатной жизни. Сколько мила эта картинка, столько и зыбко их счастье, подумала Дарина. Кто знает, какую судьбу сплела им Макошь.

Впереди послышался треск веток, загудел ветер, утробно, по-звериному. Леля вцепилась в руку Любиме, даже Ярий подбежал ближе к батьке.

– А, испугались, — Любиму гул не напугал, будто вовсе раззадорил. — То батюшка Леший благодарит нас за дары, которые мы преподнесли с утра.

– Тьфу ты! — сплюнул Глузд. — Не нравятся мне лесные тропы. В следующий раз пойдем в обход! — пыхтел мужик, неся на себе тяжелый мешок.

– Бать, — до этого молчаливый Вильха улыбнулся. Он оказался красивым юношей с большими зелеными глазами. В ночи Дарина этого не разглядела. А ведь именно он направил нож в ее сторону, — когда мы в Яснобор отправлялись, ты так же говорил.

– Глузд никак не свыкнется, — Любима нежно улыбнулась, глядя на ворчащего мужа.

– С чем? — Дарина шла всю дорогу рядом с Любимой, то и дело поправляя платок. Она никак не могла привыкнуть к покрытой голове. Не мужняя ведь. Да только немужней и чернявой косой была Даринка, внучка Яды, местной ведьмы. А она — Неждана, ничейная приблуда без косы и дома.

– Я ж из Сиверского княжества родом, — Глузд поудобнее перехватил мешок. — Ты думала, чего моя мелкота огнем поцелована, а? — мужик улыбнулся себе в усы.

Любима увидела непонимающий взгляд Дары.

– Голубка, ты видно редко покидала свои Пестрянки, — снисходительно похлопала та по плечу чернавую. — В нашем княжестве, в Правоярском, мало таких вот рыжих, — баба мотнула в сторону детей.

– Я родился в городе Белец, недалеко от столицы. Все отрочество провел почти у самого Земовидова бора. По ночам там твари лютые воют, а днем Лешего хрен кого пропустит. Немало там людей сгинуло, — Глузд сбросил ношу на землю, отдышаться. Все семейство остановилось следом. — Лес этот окружало порядка трех городов: Липовец, Долич и наш, Белец. Да такой бор этот необъятный, чтоб его, — сплюнул он, озираясь по сторонам. — Приходилось по три седмицы тратить, чтоб меж городов передвигаться. Всю задницу в седле стер. А князь тамошний, Сивер, все грезил тракт вдоль леса построить.

– И что же, построил? — Дарина сама не заметила, как представила жуткий, непроходимый лес. Как гудят вековые деревья-стражи, стонут о своей погибели меж корней путники. И как выбираются из оврагов твари, злостные и голодные, вгрызаясь в любую плоть на своем пути. В затылке аж щекотно сделалось от одной только мысли оказаться в таком лесу. Зато Яда бы покуражилась там. Страсть как любила она нечистые места.

– Леший его поимел! — переплюнул через плечо Глузд. — Али дух неупокоенный прежнего князя тех земель, Земовида, вроде. Не помню.

– Батька рассказывал, что его друг там видел вештицу. Та чуть не задрала его, — Ярий с таким огнем в глазах поддерживал беседу, будто желал сам побывать в том лесу. Говорящее все же имя мамка выбрала. Бойким, яростным вырастет пацан.

– Да кого там только не видели. Роится в лесу нечисть. Сдался князь от неудачных попыток. Не знаю, может, теперь и придумал что, но на моей памяти так и ездили — вдоль леса, а в него не хаживали, — Глузд поднял мешок и двинулся в путь, остальные следом.

– Поэтому батька и не любит леса, боится, — подала голос Леля.

– Как же вы здесь оказались, в Правоярском княжестве, да еще и в Вересковом Тане? — это Даринка прожила всю жизнь пусть и не в маленьких, но небольших Пестрянках. Дальше деревни не ступала, а тут мужик, да не просто из соседней деревни, а из княжества перебрался.

– Знамо дело, — улыбнулся он в усы. — Влюбился!

Когда они дошли до развилки, наступил полдень. Леля и Любима на прощание обнялись с Дариной, пожелали удачи. Глузд по-отечески похлопал девку по плечу. Остаток пути поклажу несли сыновья. Дарина никак не могла взять в толк, отчего ноющая душа присмирела рядом с ними? Но стоило Глуздовому семейству скрыться из виду, железо и холод загудели в груди. Только тихая, совсем заметная мысль промелькнула в чернявой голове: если бы Макошь сплела другую судьбу Даринке, то она непременно была бы такой, как у Любимы.

Большая часть тракта пройдена, осталось не более двух верст. Дарина поправила выцветший платок — он то и дело норовил сползти на глаза, закрывая путь.

Яснобор

Дарина вошла в Яснобор, когда небесное светило уже собиралось покинуть свой пост. Пока она шла по тракту, гадала — отчего же деревня так называется? Войдя в сам Яснобор, поняла: самые крайние избы стояли вплотную к лесу. Деревья плотно и жадно окружали деревню.

Продвигаясь дальше, в глубь, Дарина не успевала отмечать отличия от Пестрянок. Избы здесь стояли намного ближе друг к другу, чем в ее родной деревне. Чем ближе к центру, тем красивее и ухоженнее они были. Соседские заборы как будто и вовсе сражались за каждую пядь земли. И люди здесь были совсем другие. Верно в Пестрянках говорили: Яснобор — это недо-город, но пере-деревня. Если в Даринкином краю люди то словцом обменяются, то коротким приветствием, здесь же люд был озабочен и суетлив.

В эту деревню приезжало много деловых людей: купцы, путники, известные ремесленники и кутежники. А все потому, что Яснобор — самая близкая деревня к столице Правоярску.

В самой деревне дышалось сложнее, чем в родных Пестрянках. Дома повсюду была легкая влажность. Лишь в самые засушливые дни на узких дорожках поднималась пыль. Здесь же мелкие песчинки земли то и дело взлетали под тяжелыми шагами спешащих людей.

Длинная дорога с торгового тракта повела Дарину меж дворов и лавок. По обе стороны тянулись ряды: кто рыбу соленую продавал, кто глиняную посуду, кто пестрые ленты и гребни. Под навесами копошились торговцы, ругались, смеялись, звали покупателей. Несмотря на то, что небо через пару лучин окрасится в привычный темный цвет, складывались торговцы совсем неторопливо. Видно, надеялись продать побольше.

Дарина даже не заметила, что весь свой путь перебирала в руках желудь на шнурке. Вообще-то, Яда заговорила его от проделок нечисти, а ну как и от людей поможет? В такой-то толпе и татя встретить не сложно.

В голове у Дарины подурнело от разномастности запахов: пота, навоза, рыбы и мяса. Но благо, сразу за рынком нашлась карчма «Добрый солод» с пристроенной конюшней. Возле нее толпились путники, разгружали телеги, поили лошадей.

Сама карчма была светлой и большой. Свечей и лучин хозяин явно не жалел. Вдоль стен стояли большие столы со скамейками, а в центре — несколько столиков для маленькой компании или одиноких путников. Почти за каждым столом кто-то сидел: пил, ел, играл на гуслях, травил байки. Никто и не взглянул, как Дарина вошла внутрь.

Она присмотрела стол в дальнем углу. Везде уже было занято, потому пришлось выбрать тот, где сидело двое мужиков и одна девица. Они даже не взглянули, когда Дарина аккуратно села с другого края. Выглядели вынужденные соседи намного приличнее и опрятнее самой Дарины. От них пахло хлебом, похлебкой и хмелем, а от нее — потом и грязью.

– Сударыня, — девка, не многим старше Дарины, подошла к столу. — Чего желаете в «Добром Солоде»? — она оглядела чернавую с ног до головы, и взгляд синих глаз нахмурился. Поди подумала, что я бродяжка, а не так ли это на самом деле… подумала Дарина.

– Я ищу крышу над головой, — Дара достала кошель с деньгами Яды. Она даже не пересчитывала монеты с того дня, как деньги попали в руки. — У вас есть…

– За кров надо платить, сударыня, — девка не дала договорить, уперла руки в боки. Соседи за столом стали коситься на Дарину.

Дара плотнее затянула платок, убирая выпавшую прядь. К щекам прилила руда, в горле стало пересыхать.

– Я знаю, — она негнущимися пальцами старалась развязать узелок на кошельке. — Сколько стоит комната?

– Десять медяков.

Узелок поддался, и на ладонь Дарины упала одна серебряная монета и пятнадцать медяков. Она сглотнула: денег не хватит и на два дня, а еще нужно утолить голод. Последний раз она ела кашу Любимы.

– Может быть, у вас есть свободная лавка?

– Есть, — так же пренебрежительно смотрела девица. Сколько она перевидала таких, как Дарина? И попробуй с каждого вытрясти плату — четыре медяка.

И все же дорого. Дара была готова просить ночлег в конюшне, но девица с противоположного края стола подала голос.

– Беляна, у вас вон, сундук под лестницей, — статная девка мотнула головой в сторону. Видно, что там было небольшое пространство, затянутое старой, но чистой тряпкой. — Пусти девку туда, всяко лучше, чем под окнами ночевать.

Беляна, видимо, так и звали работницу карчмы, поглядела в сторону, почесала затылок, прикидывая, стоит ли шкурка выделки.

– Два медяка или проваливай.

– Я возьму на три дня, — она протянула монеты. Пожалуй, трех дней хватит, чтобы понять, куда двигаться дальше, а пока нужен ночлег. — И кусок хлеба с квасом.

– Три медяка за еду, — Беляна посчитала Даринкины монеты и скрылась на кухне.

Дара облокотилась на стенку и вздохнула. Взгляд случайно упал на соседей по столу. Она совсем не поблагодарила ту бабу за то, что помогла найти кров.

– Господица, спасибо за вашу помощь.

– Ты слышала, Млада? — девица вовсе не услышала Дарину, в отличие от спутников. Один из них коснулся ее белоснежной руки. На тонких длинных пальцах были надеты перстни, вокруг запястья красовался медный браслет. — Тебя назвали господицей! — мужик с соломенными волосами засмеялся в куцую бороду.

Дарина стушевалась. Млада была богато одета, красива и статна. Если не господица, то кто же? Впрочем, вряд ли это имело дело. Дарина намеревалась выяснить путь в Ельник: хоть сплетню, враку или песнь. А где как не в большой карчме да шумной деревне искать путеводную нить?

– Господица, — Млада искривила черную, подведенную углем бровь, когда Дарина заговорила снова. — Я веду путь в Ельник, мой брат отошел в мир иной, и я ищу пла…

– Мне не интересна твоя жалостливая история, девка, — она шумно отпила пиво из кружки и отвернулась к спутникам. Мужики заржали, как кони. — Я только избавила улицы этой деревни от очередной бродяги.

– Черствая ты девка, Млада, — второй спутник, гладко выбритый, ухоженный и не менее привлекательный, покосился на бабу с едва заметной усмешкой.

Уши Даринки полыхнули огнем. Сердце прибавило ход. Как же так выходит? В Пестрянках пренебрегали, потому что была внучкой ведьмы с дурным глазом, а здесь что же?

– И мне нет дела до вашей жизни, уверяю вас, — девка сжала кулаки под столом, в горле разом пересохло, а все же голосу не дала дрогнуть. — Вижу, вы девка занятая, — Дарина оглядела мужиков с пустыми кружками, — потому не отниму много времени, почтенная господица. — Последнему слову она придала больше значения голосом, чем в прошлые. — Есть ли в Ясноборе плакальщики и где я могу их найти?

– Ух, остра на язык, — усатый мужик теперь во все глаза разглядывал Дарину.

– Трепись языком в другом месте, беспелюха, — Млада плюнула под ноги и отправилась прочь из карчмы, за ней тут же ринулся гладкобритый мужик, а вот усач остался, с блеском в глазах пялясь на Дарину.

– Если тебе станет неудобно на сундуке, можешь подняться ко мне. Моя дверь первая за поворотом, — он ткнул пальцем куда-то в сторону лестницы и пошел за Младой.

Дару передернуло от одной только мысли, что кто-то может согласиться на такую щедрость.

Когда Дарине принесли еду, ее била мелкая дрожь. Выходит, везде люди одинаковые. Никому нет дела до друг друга. А Любима? Нежные руки и приятный голос всплыли в памяти. Девка пуще прежнего разозлилась от этого. Да пропади пропадом эта Любима, всего лишь баба на пути. А вот была бы здесь Яда… уж она бы нашлась с ответом Младе, да таким едким, что волосы бы в комок скатались.

Беляна в залатанном, но чистом переднике принесла кусок хлеба с квасом. На ее лице больше не было омерзения, только усталость и любопытство к новому посетителю.

– А сколько стоит баня?

– Один медяк, — девка протерла со стола, смахнув крошки на пол. — Завтра с утра топить будем. Баня за конюшней.

Дара кивнула, быстро расправилась с едой и направилась в свой угол под лестницей. Карчма гудела еще с десяток лучин. Из-за тряпицы доносились обрывки фраз:

– А я говорю тебе, не к добру, что ноги с утра ноют, к дождю! — басил кто-то за кружкой пива.

– А слыхивала, что усатый дядька на торгах цены заламывает, а товар, что дерьмо лошадиное. Не ходи туда…

– У Захарии опять порося свистнули, вот баба невезучая.

– Слыхивал про мальчонку-то у Молчаны? Жаль, конечно, отрока…

Теплый свет долго проникал за задернутую тряпицу, тут и там слышались обрывки пересудов, а затем пришла темнота и тишина, вязкая и противная. Дарина привыкла к шуршанию в углах, похлюпываниям домового в печи и бабкиному сопению. Здесь же слышны лишь редкие всхрапы. Даже половицы не скрипели. От щемящей пустоты и давящего одиночества на глаза навернулись горькие слезы. Она стянула Любин платок и прижала к сердцу, где уже покоился Ядин желудь.

Утро выдалось громким и шумным. «Добрый солод» снова задышал жизнью. Хлопали двери, гутарили гости, хлопотали кухарки и разносчицы. Дарина встретила этот день с тяжелой головой и болью в спине. Только мысль о горячей бане бодрила дух. Намылившись мыльным корнем, Дара с остервенением била себя веником по спине, выбивая из себя тягостные мысли, а из поясницы — боль. Жар бани и влажный пар сняли коросты на щеках, а синяк на виске окрасился в едва заметный желтый цвет. Одно неприятно — залезать в грязные тряпки. Все старые сарафаны сгинули в огне, а денег на вещи нет. Ничего, пока дыр нет и ткань не сыпется, ходить можно, думала Дара.

Долго в карчме не проживешь без заработка. Дарина понимала, что ситуация ее печальна. В день она может позволить себе два стакана кваса, кусок хлеба и похлебку. Когда она жила с Ядой, их кормил огород да редкие покупатели бабкиных травяных настоев, но то было редкостью — раза три за год.

Дара хотела напроситься мыть и прибирать в карчме за еду, но все давным-давно занято. «Добрый солод» не нуждается в руках и лишних ртах. С деньгами решится, подумала она, а пока решила найти плакальщиков. А ну как не все перевелись? Может, и нет смысла искать этот Ельник проклятый?

– Да, водится у нас плакальщица одна, — Беляна мела пол в карчме, когда ее застала Дарина. Девка то и дело косилась на столы с самыми тихими разговорами и как бы ненароком мела возле них. — Только она сейчас оплакивает ребенка какого-то. Помер от лихоманки денька два назад. А зачем тебе? — девка только сейчас подняла глаза на Дару.

От вопросов Дарину мутило. Сопротивлялось все нутро отвечать, так страшно нырять в пепелище прошлого. Потому она по обыкновению завела враку.

– Муж умер у меня, в Ельнике. Плакальщик нужен.

– Так вот по что ты в платке ходишь. Не привыкла еще без него? — подавальщица резко потеряла интерес к столикам и мести стала бодрее.

Дарина не поняла, про платок спросила Беляна или про мужа, поэтому просто кивнула.

– А далече Ельник-то твой? Даже не слышала про него, — глаза девки озорно заблестели. Видно, любит она смаковать истории путников. — Учти, Зорка, плакальщица наша, одна на деревню. Далеко не поедет.

– Что же, к вам никто оттуда не приходил? — Дара вложила столько удивления, сколько смогла выдавить из себя.

– Да всякие у нас тут были, но из Елкино не помню.

– Ельник, — поправила Дарина, а девка лишь отмахнулась. Видно, утратила интерес к чернавой.

– Не мешайся мне тут! — косенькие глазки забегали по карчме в поисках новой сплетенки.

Зорка

Дарина нагнала Зорку у самого входа в избу. Девка жила ближе к лесу. Надо полагать, в состоятельной семье, потому как изба их была с виду большой. Резные наконечники, свежеокрашенный забор и полон двор кур.

Она так запыхалась, что перед глазами заплясали точки, а в бок будто игла вонзилась. Плакальщицей оказалась девка на вид шестнадцати весен, не менее. Худой и бледной, с двумя жиденькими светлыми косами.

– Зорка, стой! — Даринка согнулась пополам, жадно вдыхая воздух. — Мне… плакальщица… нужна.

Девка развернулась, и тогда Дара разглядела голубые глаза с заплывшими красными веками. Губы у нее были пухлые и сухие.

– Сочувствую о твоей потере, сестрица, — она коснулась тоненькой ручкой Даринкиного плеча.

Дара как от огня отпрыгнула. Дышать аж перестала. Даже про боль в боку забыла. Сколько дней прошло со смерти Яды? А ведь она все еще во сне не явилась проститься. Яду убили, избу сожгли, из деревни наверняка розгами погнали, если бы сама не ушла. А Зорка сочувствует. Дарина почувствовала, как задрожали губы, по спине прошелся холодок. Она снова стала замерзать в теплый месяц Цветень. Так бы накинуть платок на плечи, да голову бескосую показать страшно.

– Спасибо за твою доброту, — холод сквозил в ее словах. — Но мне не нужно твое сочувствие.

Зорка выпучила глаза, от чего стала походить на рыбу — водянистые глаза и пухлые губы не красили девкино лицо.

– Тогда зачем я тебе?

– Мне нужно знать, можешь ли ты слышать мертвых? — Дарина отчаянно нуждалась в этом знании.

– Что? — Зорка заозиралась по сторонам.

– Я спрашиваю, ты знаешь, как говорить с мертвецами? — Дара чувствовала, как закипала внутри злость. На кого? На Зорку, за то, что Дарине пришлось ее ждать, или за то, что девка, не знавшая горя, смела жалеть ее?

– О чем ты говоришь, сестрица? — плакальщица все больше пятилась от Дарины. — Как можно с Навью дела иметь?

– Но ты плакальщица! — Дара напирала все больше, пока не прижала Зорку к ее же избе спиной. Чернавая оказалась выше на голову, шире в плечах, но значительно стройнее в груди и бедрах. — Что ты делаешь на похоронах, отвечай! Ты говоришь с ними? Слышишь?

– С… с… скор…блю и только, — блеклые рыбьи глазенки наполнились слезами. Девка икнула и затряслась.

– Ты же плакальщица, щур тебя дери! Что же, ты просто ходишь выть?

– А ну отойди от моей дочери, паскудница! — кто-то оттолкнул Дарину с такой силой, что та упала. Наспех завязанный платок свалился с головы. — Еще раз подойдешь к ней, я самолично тебя удавлю!

Высокий мужик с крепкими ручищами обнимал дочь, пока та плакала у него на груди. Видать, вышел из избы на крики.

– Извините, — Дара стушевалась, накрыла голову и бросилась куда глаза глядят. Лишь бы не гнались. Ноги стали ватными, пальцы на руках заледенели, а сердце билось у самого горла. Того и гляди, сейчас выплюнет. Люди вокруг оборачивались на бегущую михрютку, то и дело норовившую упасть. Кто-то кричал вслед гадости, где-то лаяла собака.

Дарина остановилась только тогда, когда ноги перестали нести вперед. Она до одури хотела пить, а на глаза то и дело наворачивались слезы. Девка грязной ладонью стирала злые слезы. Как же прав был тот писец в летописях: оскудоумели нынче плакальщики. А вдруг и не было таких, кто говорил с мертвыми? Вдруг Дарина обманулась, что-то не так поняла? Нет, не могла. Сама Яда говорила про их силу, уж она бы не ошиблась. А все ж мысль пробрала до дрожи.

Дарина только сейчас заметила, что прибежала почти к самому краю Яснобора. Лес плотно подпирал самую последнюю избу. Густ и казался непроходимым. В памяти всплыл другой, из Глуздовых баек, ладошки сделались липкими от страха.

Когда Дарина вернулась в «Добрый солод», за порядком следила другая служка. На ней был такой же фартук, как у Беляны, но ее Дара видела первый раз. Есть не хотелось вовсе, да и незачем радовать себя пищей. Бестолочь упустила последнюю возможность что-то узнать о плакальщиках, пусть и непутевых. Заварила кашу, теперь расхлебывай. Придется заново подбираться к Зорке, с добром и смирением. Надо будет, так на коленях ползать перед скудоумной, но без ответов не уйдет.

В карчме снова все столы были заняты. В этот раз она села за первый попавшийся и заказала квас, смочить горло. Слева от нее сидел дед, грузный, с большими ручищами, одно что старый, а наваляет любому. Напротив него — поджарый юноша с волной в темно-коричневых волосах. Пряди закрывали лицо, не разглядеть. Мужики склонились над берестянкой. Старик что-то громко рассказывал юнцу.

Может, стоило взять пиво? Мужики в деревне часто топили горе на дне стаканов, авось поможет, размышляла Дарина, пока ждала свой квас.

– Пиши далее, значится, — старик почесал подбородок. — Задерживаюсь, потому как Незабудка, кобыла моя, захирела. Вот. Ты держись, любонька моя, скоро буду! На торгах купил тебе ленту, какого цвета, не скажу. Сама увидишь!

Старик надиктовывал письмо, а юнец писал, видать, местный писарь. У Дарины аж искра перед глазами сверкнула. Зря, что ли, грамотку она изучала? Как в голову не пришло, бестолковой? Только сердечко заколотилось, как в душе образовался камень. Будет кто чужинке свои мысли читать, да письмена доверять? Другое дело — проверенный. С тоской она глянула в грамотку. Глядит, а не сходится картинка. Юнец-то лишь подобие букв писал, вовсе не слова складывал. Что написано — не разобрать.

– Ах ты тать! — девка выдернула берестянку. Мальчишка только успел моргнуть. — Да он же дурит вас, батюшка! Тут же не слова, а черкушки какие-то!

Она так крепко держала берестянку и всем старалась показать, будто много кто грамотку знает.

– Отдай, ветрогонка! — юнец почти выхватил у нее берестянку. Тут-то она и заметила его непохожесть на всех ясноборских: кожа темная, будто под солнцем седмицу спал, брови кустистые, острый нос-клюв и алая рубашка с вырезом чуть ли не по самый пуп.

– А ну, ветряк, — старик отодвинул писца от Даринки, схватил того за рубашку. — Отвечай, правда грамоте обучен?

– Да что же вы, мил человек, — тать вовсе не стушевался, а только раззадорился. — У вас ведь есть письмицо от зазнобушки вашей, вам одному известно, что там написано. Дайте мне прочесть, — он не говорил, мурчал будто кот. Только сейчас Дарина заметила в правом ухе серьгу-кольцо. — Докажу, что меня оклеветали.

– Ну смотри мне, — старик только ослабил хват, как мальчишка сиганул из таверны, да с такой прытью, что иная кошка позавидует.

– Ах ты охальник клятый! Найду тебя, окаём, так отлуплю!

– Батюшка, — она аж тряслась от возбуждения, — а позвольте мне письмо прочесть. Я и ответ начиркаю.

Недобро покосился седовласый мужик, а все же берестянку дал. Видно, важно для него было скорый ответ написать. Слово в слово Дарина прочитала. Дед довольно кивнул.

– Сколько этот падлюга просил за работу? — Дарина села поудобнее, готовая писать.

– Десять медяков, скотина клятая, — сплюнул старик. — Чуть не отдал.

– Я напишу вам за семь, мил человек. А если вы мне еще кого-то приведете, тогда один медяк вам возвращу, — и принялась писать, жутко довольная собой.

Перед сном она умяла кашу с мясом и оплатила еще одну ночь на сундуке. Такой счастливой она не чувствовала себя очень давно. А и была ли она счастлива в этой новой жизни? Спасибо, бабуля, целовала она бабкин оберег перед сном. Как бы ты мной гордилась сейчас. И против воли на глаза навернулись слезы. Дарина накрылась красным платком с вышивкой и заснула, всхлипывая да шмыгая носом.

А на утро вся корчма гудела о случившемся.

– Я слышала, ты ветряка поймала на жульничестве? — Беляна посвежела, похорошела. Видно, отдых пошел ей на пользу.

– Его так зовут? — Дарина заказала краюху хлеба на завтрак. Она была полна решимости просить прощения у Зорки. Решила, что купит петушка в торговом ряду и извинится. Главное — на глаза батьке не попадаться.

– У вас в Ельнике о ветряках не слыхивали? — разносчица принялась протирать невидимое пятно на столе, где сидела Даринка, лишь бы языком почесать. — Они себя кличут Вольными Детьми, только вот ничейные они. Дома у них нет. Ездят себе туды-сюды. Где-то пользу несут, а где-то вред, — девка мотнула головой в сторону Даринки.

Этот день, как и все прочие, был ясен и погож. Дарина, потуже завязав платок, двинулась на рынок. Гудел он как пчелиный рой. Вокруг сновали люди с озабоченными лицами: кто считал прибыль, а кто убыток. Дара двигалась осторожно, чтобы никого не задеть, а ее все едино — то локтем заденут, то еще чем. И что хорошего в таких торгах? Думала она про себя. Сколько щебетали девки о ярмарках в Ясноборе, о том, как тут весело бывает да красиво. Разве весело от того, что в бочину локтями тычут, а в лицо — тюком с обновками? А насчет красоты — не брехали. Люди здесь ходили разномастно одетые. И торговали всяким, аж глаза разбегались. Тут ткань пестрая мелькнет, здесь гребень серебряный, а там бусы яшмовые — загляденье. Дарина даже не знала, что такая красота бывает. Если бы знала, то обязательно прикупила бы платок для Яды. Она все в шалях ходила, а тут цветастый, с узорами.

Разом и настрой пропал, и желание петушка покупать. Дарина шумно шмыгнула носом — в толпе-то не услышат — и побрела искать сласти.

Ближе к обеду Дарина покинула торги и по обыкновению пошла околицей до дома Зорки — так надежнее. В руках она держала красного петушка на палочке. Она видела такого всего раз, когда Бажен привез жене на сносях подарочек. Светла в тот день гуляла вдоль реки с любым под ручки и ела сласть. Даринка же подглядывала из кустов и завидовала.

Теперь она сама купила петушка на честно заработанные деньги, да только на последние, и обиднее всего — не себе. Ничего, вернусь из Пестрянок и куплю себе такого же.

Ей осталось пройти один поворот, но из кустов шагнула фигура — стройный юноша с серьгой в ухе. Дарина замерла, ноги вросли в землю.

– Куда путь держишь, голубка? — как хищный кот, он надвигался на Дарину. Серьга качалась в ухе в такт большим шагам. — Гляжу, празднуешь? — серые глаза метнулись к петушку.

Внутри все ухнуло. Заберет кошель? Изобьет? Осильничает? Мысли были одна другой гаже.

– Что же ты молчишь, голуба моя? — он был одного роста с Дарой, а все же мощнее и тяжелее. Юноша игриво улыбался. — Помнится, ты из голосистых.

Дарина сглотнула ком в горле и побежала к дому Зорки как можно скорее.

Ветряки

Дара старалась не оглядываться. Дыхание сбилось, в груди кололо — то ли от бега, то ли от страха. Она остановилась за соседним домом, притаившись в тени. Смеется богиня Пряха над ее судьбой — новая деревня, а прячется так же, как в Пестрянках.

Девка перевела дух — вроде чисто. Теперь решила дождаться, когда Зорка останется одна. Дара больше не будет ее пугать, извинится, порадует сластью, купленной на последние деньги. Дарина уже приготовилась сидеть за срубом до самого вечера, но Доля улыбнулась горемыке. Зорка вышла в огород покормить курей. Пока плакальщица насвистывала веселую песенку, Дарина медленно двигалась к ней, тревожно оглядываясь по сторонам. Сердце екнуло, когда краем глаза заметила алую рубашку вдалеке. Тать заметил ее, скрестил руки на груди, но ближе не подошел. Верно, испугался, что люди могут заметить. Сглотнув комок, Дарина двинулась к ограде Зоркиного хозяйства.

– Зорка, здравствуй, — чернавая тихо позвала девицу из-за угла дома, но плакальщица услышала, оглянулась. — Мне так жаль, что я напугала тебя в нашу прошлую встречу. Я не хотела!

Зорка наконец увидела ее и давай вопить, звать батьку. И сразу сиганула в дом, будто полевая мышь в нору.

– Зорка, постой! Я только хотела извиниться, — Дара аж через оградку наклонилась, едва в грядку с укропом не сиганула. — Я принесла гостинцы!

Позади нее раздался стук — это дверь отворилась.

– Ну, ведьма! — тяжелые руки оторвали от земли и, словно Дара мешок картошки какой, бросили на пыльную дорогу. Девка даже пикнуть не успела, внутри все скрутило от страха. Батька Зорки ударил Дарину по лицу с таким оттягом, что глаз едва не выпрыгнул из глазницы. Такая боль завыла волком в голове, в висках пульсировало, а мир вокруг плыл.

Люди вокруг столпились, послышались шепотки и чей-то топот. Мужик, чуть ли не как бык, пускал пар из ноздрей, нависая над девкой. Он шагнул вперед не сразу. Секунду смотрел, как она закрывает лицо руками — точно так же, как когда-то он сам.

– Отошел, — поджарый мальчишка в алой рубахе преградил путь. Столкнулись разъяренный бык и дикий кот. Мужик замахнулся, со всей силы рассекая воздух, но юнец увернулся. — Ты уверен, что хочешь проблем с табором? — ненависть в его глазах не просто угадывалась, а читалась.

– Вали отсюда, ветряк! Даже носу к моему дому совать не вздумайте, — батька Зорки сплюнул под ноги и пошел в дом, раздавив при том красного петушка под ногами.

Голова гудела, пыльная дорога качалась под ногами. Хорошо хоть Ярило клонилось ко сну, разукрасив небо алыми лентами у самого горизонта.

– Злющие здесь люди, — если бы юнец не вел ее за руку, то Дарина дошла бы до укрытия лишь к ночи.

– Везде они злые, — боль в скуле разливалась жидким пламенем. Дара прижимала прохладную ладонь к ушибу, надеясь унять боль. Бабка в таких случаях заговаривала раны да синяки, а то и вовсе делала припарки. Пожалуй, следует заглянуть в ее травник. Часто ей нынче приходится терпеть побои.

– Мы, дети Ветра, не злые.

Они дошли до края деревни, к месту, где забор косился сильнее всего. Юноша сел на землю, подобрав ноги под себя. Потянул за собой и Дару.

– У тебя синяк на синяке, — по-свойски он вертел Даринину голову из стороны в сторону, задумчиво разглядывая побои. Пальцы его оказались крепкими и шершавыми.

– Наверное, ты из добрых чувств дурил старика, — стоило ей облокотиться на забор, вытянуть ноги, как мир стал кружиться намного меньше.

Мальчишка засмеялся, смех его был бархатистым и теплым.

– До чего ж глазастая девка, — он сорвал травинку, потирая ее между большими пальцами. — Ты верно заметила, из добра все делал. В его-то годки пора уж знать, что нельзя незнакомым людям так вот слепо доверять. Глядишь, хоть на разум научил.

Дарина лишь хмыкнула в ответ, подставляя лицо прохладным порывам ветра. Лицо все еще пылало, а щека ныла и пульсировала. Уж не этот ли урок ей вталдычивает Макошь?

– Гляжу, ты не здешняя, — ветряк не спросил, скорее сказал факт.

– С чего взял? — девка повернулась к его лицу с такой резкостью, что ушиб вспыхнул новой болью.

Юнца, видно, позабавило ее удивление.

– Уши греешь часто. Ходишь, как куница, прытко, но по сторонам оглядываешься, будто бежит кто за тобой. И все равно умудряешься то локтем по боку получить, то тюком по темени, — девка не отводила глаз, все щурилась разгадать подвох в хищном прищуре. — На торгах тебя сегодня заметил, — мальчишка развел руками и невинно улыбнулся. — А Яснобор — местечко шумное, мало тут до кого дело есть.

– И ты не местный, — тут же отчеканила Дарина. Отчего-то холодок прошелся по телу, будто под кожей зароились букашки. Как ни пытайся смешаться с толпой, а все равно заметная. А вдруг кто из Пестрянок в Яснобор придет, сразу узнает — и что тогда? Мурашки забегали по спине.

– А у меня нет места. Мой дом — табор, а жизнь — дорога, — улыбка сошла с мягких и приятных губ. Ветряк посерьезнел разом.

Тяжело быть без дома, без корней. Не Дарине ли это понимать. Ее бросало в пот от одной мысли о бесконечном пути. Иногда ей снились сны, как она бродит по миру в поисках Ельника, но все впусте. Дни сменяются ночами, месяцы — годами, а она все бродит, босая, грязная, неупокоенная. В такие ночи она спит особенно плохо, а просыпаясь, сильнее зарывается в платок Любимы. Тогда ей думается, что она спит на лавке в теплом доме. И душевная боль засыпает на какое-то время.

– У меня тоже нет места, — тонкие пальцы нащупали бабкин оберег, и тревожное сердце замедлило ход.

– Видно, ты девка бедовая, — бархатный смех утонул в шуме листвы. — Надо от тебя подальше держаться.

Тут и не поспоришь. Недоля уже давно сидит на шее, да болтает ножками.

– Вот и держись, — бесцветным голосом сказала Дара.

– А я люблю смеяться бедам в лицо, — ветряк поднялся на ноги, подал руки Дарине. Один рукав рубахи завернут до локтя, а второй спадает на запястье.

– Ну и дурак, — девка приняла руку, и щеки запылали вновь.

Ветряк представился диковинным именем — Мурша. Он покинул ее, не доходя до карчмы. Небо к тому времени совсем потемнело, а белый серп занял ночной трон.

Этой ночью Дарина долго не могла уснуть: мысли роились об ужасном будущем — остаться здесь, в Ясноборе, не на сундуке, а бродяжкой, без имени и бабкиной силы. Нет зацепок, а единственная плакальщица бежит от Дары, как от огня. Безнадега накрыла Даринку колючей шалью, а ушибленная щека заныла. А не наведаться ли мне к Зорке после расправы в Пестрянках? Девка представила, как анчутки выползают из теней в избе, тянутся своими мелкими когтистыми лапами к Зорке и выцарапывают глаза. На лице Дарины расцвела улыбка.

Проснулась она, по обыкновению, из-за шумов в карчме: перебранок, стука дверьми и разговоров. Слух выцепил фразочку, которая змеей заползла в разум, свернулась в тугой комок.

– … про мертвых спрашивала, сама слыхивала. – Душу ходит бередит Зорке…

Дарина ажно с сундука свалилась. Красный выцветший платок упал на пыльный пол. Девка приоткрыла зановеску, разглядывая сплетниц.

Совсем рядом находился маленький столик на две персоны. С одной стороны сидела бабка в голубом платке, с другой — баба с водянистыми глазками.

– Говорят, она Зорку за косу оттаскала. Наша девка-то не водится с нечистью. Вот ведьма и рассвирепела.

– Брешишь! — бабка наклонилась поближе к спутнице.

– А вы у тетки Залавы поспрашивайте. Она-то напротив ихнего дома живет.

– Тьфу-ты, нечисть в деревню впустили, жди беды!

Дара съежилась. Как ни крути, а ведьминская кровь везде видна. Не желала она зла Зорке, а теперь вон как все обернулось. Девка вспомнила хруст петушка под тяжелой ногой бати Зорки. Вот так значит! Она с добром, последние отдала, а ее сразу поносят. И ведь оступилась всего раз. Не ровен час — и здесь к столбу припрут, да сено подожгут.

Дара сморгнула злые слезы и почти выбежала из карчмы, но тяжелая рука перехватила девичье предплечье. Дарина вжала голову в плечи, зажмурила глаза. Неужели карать идут?

– Девка, — раздался скрипучий голос над ухом, — ты грамотку знаешь?

Дарина оглядела мужика с ног до головы. Высок, не молод. На правом глазу бельмо, а в остальном обычный мужик.

Она несмело кивнула и взяла заказ. Получив заветную берестянку с письмом, заказчик заплатил шесть медяков и направился к выходу. Там его ждал тот самый старик, которого Дарина не дала обвести вокруг пальца. Он приветственно кивнул писарице, а та вернула ему медяк, как и обещала.

Дни в Ясноборе стали похожи друг на друга, как медяки в кошельке, — одинаковые, тусклые, быстро исчезающие. По утрам Дарина просыпалась от запаха кислой каши и дыма из кухни. Карчма жила своей жизнью — скрипела лавками, ругалась голосами, стучала посудой.

Она садилась в свой угол, раскладывала бересту, чернила, перо. И ждала.

– Девка, напиши письмецо моей мамке. – Государыня, подмогни посчитать тут. – Грамотейка, черкни записку куме.

Она писала. Медленно. Старательно, чтобы не ошибиться, а то Яда расстроится. При этом каждой честно отдавала медяк за приведенного клиента.

За день выходило семь, восемь, редко — десять медяков. Половина уходила на постой. Остальное — на яблоки, хлеб, редкий кусок сыра.

Она считала каждый. Иногда по вечерам пересыпала их из ладони в ладонь — слушала звон и думала: еще немного. Еще чуть-чуть — и хватит на дорогу.

Но «чуть-чуть» всё не наступало. По ночам она перечитывала записи плакальщицы. В десятый раз. В двадцатый. Искала слово, знак, намек, но впусте. Все упиралось в клятый Ельник.

Дарина почти не выходила из карчмы, сидела в самом дальнем углу, как мышь в амбаре, и слушала:

– Слыхали, что ведьма Зорку прокляла? Бедняжка пол ночи животом мучилась. – У Паньи лучшие обереги в лавке. Я себе три взяла! – Цены на одежду скоро вырастут, надо уже сейчас закупаться. – Где лучше всего купить коня?

Не зря Яда говорила: каждая сплетня по-своему полезна. Потому Дарина и с сундука своего вставала нынче редко.

Она провела в Ясноборе седмицу и уже привыкла к гудению карчмы, но в этот раз все было иначе. За окном стоял пасмурный день, первый за долгое время, однако люди толпились на площади.

– Беляна, — Дарина позвала подавальщицу, прилипшую к окну. Девка жадно старалась разглядеть гульбу на площади, но тщетно. — Сегодня праздник какой-то?

– Ветряки в деревню воротились, сегодня гудеть пол ночи будут, — Беляна будто равнодушно глянула в сторону шума и отошла к стойке печально протирать стаканы.

Дарина за седмицу больше не видела Муршу, встречи намеренно не искала, а все же гадала, заскочит ли пройдоха в «Добрый солод». Интересный все же народец. О них она и не слыхивала раньше. Полдня девка терзалась: идти — не идти? И только когда начало смеркаться, решилась. А ну как и не взглянут на нее в толпе-то?

В этот раз торговый ряд был заставлен не только лотками с товарами. Дарина насчитала три пестрые палатки. У той, цвета звездного неба, стояла такая очередь, что девке и представить было трудно, что там творится. Две другие — зеленая и голубая — стояли поодаль, почти без людей.

Напротив самой людной палатки, чуть в стороне, возвышался тканевый короб с большим оконцем. Расписной, украшенный лентами и яркими платками. На одной стороне — степь, на другой — лесная дорога. Вокруг сидела детвора: кто на скамьях, кто прямо на земле. Меж рядов сновала девчушка — такая же смуглая, как Мурша. Она ловко перескакивала через людей, побрякивая юбками со стальными чешуйками.

– Один медяк за представление, два — за скамью, — приговаривала она, протягивая бархатный мешочек, куда звонко сыпались монеты.

Людей становилось всё больше.

Слева от короба появилась темнокожая женщина с пышной копной черных волос, вплетенных лентами. Юбка ее пестрела слоями и цветами. В руках — флейта. Рядом стоял мужик с гуслями, в выцветшей голубой рубахе, оттенявшей синеву его глаз. В каждом ухе блестело кольцо-серьга.

Только заиграла мелодия, как из короба показались две куклы. Они танцевали и резвились, пока чей-то голос баял рассказ под музыку:

– Это история приключилась с прекрасной Дэей. Она жила высоко в горах, куда не мог добраться ни один княжич…

– Эй, ты заплатила?

Девчонка с мешком уперла руки в боки, сердито глядя на Дару.

Та потупилась и отошла.

Ничего подобного она прежде не видела. Пусть Яда и травила байки, а такого не показывала. Да и в Пестрянках подобного сроду не бывало.

Несколько медячков звякнули в кошельке, призывая вернуться, но Дара твердо решила копить до настоящего города, где водятся больше плакальщиков.

Лишь теперь она заметила, что темнокожих людей в пестрых одеждах стало больше. Каждый показывал свое искусство. Дарина остановилась возле двух высоких шестов, между которыми была натянута веревка. Под ней юноша жонглировал ножами.

– Восхитительная, прекрасная Динара покажет, как может укрощать высоту! Три медяка — и чудеса девичьих ног ваши.

Дарина поглядела на юношу с ножами. Как ловко он ими игрался. Не всегда даже углядишь за быстротой рук, но все же пошла дальше.

Возле лавки с лентами стояла девица с венком из полевых цветов. Юбки ее переливались красками. Глаза были подведены сурьмой, губы алели. Не ихняя, подумала Дарина, только кожа светлее — а так ветрячка, как есть.

Толпа сомкнулась вокруг красавицы. Зазвенели бубны, застучали ноги, раздался одобрительный гвалт. Дарина видела лишь, как девица взмывает ввысь, приземляясь на руки.

Детвора носилась в разные стороны. Мужики глазели, бабы судачили. Весь люд был взбудоражен.

– Люди добрые, бесплатно, проходите, занимайте места, — кричал зазывала.

Дарина и не хотела идти. Чуйка ей подсказала, что рядом с ветряками вряд ли может быть что-то бесплатное, но толпа сама понесла к представлению.

Мурша! Дарина замерла, в груди екнуло от знакомого лица. Он стоял в центре круга, то махал руками, то делал колесо — на одной руке, на двух.

– Кто уложит этого пройдоху в кулачном бою, получает десять медяков, — кричал другой парнишка с вьющимися волосами и тремя серьгами в одном ухе. Он тряс кошелем, показывая зевакам наличие монет. — Но проигравший платит три!

Мужики загудели. Многие здесь были раза в два больше и выше Мурши. Прихлопнет — и не заметит. Дарина встала как вкопанная, не отрывая взгляд.

Толпа сомкнулась плотнее, будто кто-то стянул ее невидимой веревкой. Запах пота и дешевого пива ударил в нос. Кто-то засвистел, кто-то засмеялся.

– Ну что, кто первый? — Мурша раскинул руки, будто приглашая в пляс. — Или тут одни бабы поглазеть пришли?

Вышел первый мужик. Он был широкий, как бочка. Стянул рубаху через голову. Ноги у него были кривые, а кулаки чуть ли не с Даринину голову. Он почесал бороду и сплюнул в пыль.

– Давай, — только и сказал тот, опуская медяки в кошель по требованию зазывалы.

Уголки губ у Мурши дрогнули, но едва заметно. Улыбнулся и завел свой пляс.

Кто-то хлопнул в ладони.

– Давай!

Мужик рванул вперед, как бык. Тяжело, шумно, не думая. Кулак полетел, уверенный и твердый.

Дарина вздрогнула, уже примиряясь, какой будет боль от удара и сколько дней будет сходить синяк.

Но Мурши там уже не было. Он скользнул вбок, легко, будто его кто потянул. Кулак прошел мимо, рассек воздух. Мужик вложил все силы в стремительный удар, а потому покачнулся. Мурша уже оказался сзади, отвесил пинок под зад.

– Ах ты паскуденыш, — заревел тот и не думая замахал ручищами, старательно целясь в ветряка.

Толпа засмеялась. Даже Дарина поймала себя на улыбке.

Мурша чаще уклонялся, чем бил. И лишь когда мужик выдохся, ветряк ударил быстро, но не сильно. Раз — в бок. Два — под ребра. Три — в грудак.

Мужик охнул, будто из него вышибло воздух. Споткнулся — и сел прямо в пыль.

Толпа заревела.

Мурша поклонился.

– Спасибо за танец! — и прыгнул через себя, ловко приземлившись на ноги.

Из толпы вышел второй боец. Молодой, жилистый, с узкими глазами. В рубахе, заправленной в штаны. Видно, ремесло его требует много сил и ловкости.

Он молча скинул рубаху.

– Почему они все раздеваются? — обратился Мурша к толпе. — Вы пришли бока мять али любоваться со мной?

Люди засмеялись, кто хватался за живот, кто за голову.

Дарина же вытянулась, как струна. Этот противник лишь улыбнулся, не поддался на провокацию. Тем он и был опасен.

Они пошли друг к другу медленно, по кругу. Пыль скрипела под ногами. Никто не делал первый шаг.

– Вы будете биться или нет? — выкрикнула баба, лузгавшая семечки.

Только вот Мурша больше не улыбался. Он обратил свой взор на противника, будто только сейчас увидел его.

Первым ударил тот. Резко. В челюсть, но Мурша увернулся, не увидел подножки. В последний момент перепрыгнул, да только пока приземлялся, оппонент сделал следующий выпад.

Попал.

Голова Мурши дернулась от четкого удара. Толпа ахнула.

Дарина шумно вдохнула воздух, пальцы нащупали желудь на шнурке.

Мурша провел языком по губе — на ней выступила кровь.

– Неплохо, — улыбнулся юнец.

И рванул сам.

Теперь всё стало быстро: кулак — плечо — шаг — поворот — удар ногой.

Противник успел закрыться, но Мурша словно обтекал его. Был рядом, сзади, сбоку — везде сразу.

Раз — по колену, ударил ветряк, но меж тем получил в живот. Увернулся от скорого удара. Два — под ключицу локтем.

Мальчишка зашипел от боли. Он попытался схватить Муршу — но тот нырнул вниз, выскользнул, как рыба. И врезал снизу. Прямо в скобленый подбородок.

Голова откинулась. Парень покачнулся… и рухнул на бок. Пыль взметнулась.

Толпа молчала.

– Это было красиво, — дыхание Мурши сбилось. Он протянул руку противнику и помог подняться.

Только тогда Дарина заметила, что вся съежилась, будто она дерется вместе с Муршей. Дыхание стало постепенно выравниваться, как из толпы кто-то крикнул.

– А это не та ли девка, что на Зорку набросилась?

Своя цена

Ветряк велел ждать его на том самом поле, где когда-то пили вино. На улице уже смеркалось, но Дарина этого не замечала. Она глубоко нырнула в омут своих дум и никак не могла выбраться. Ей нет места в Правоярском княжестве. Ее будут искать, пока не стихнет их страх. Только Дара не может сиднем ждать этого дня. Слишком уж засиделась в Ясноборе. Все равно не ясно, где искать этот проклятущий Ельник, значит, и куда податься — тоже не важно. Лишь бы подальше отсюда.

Ельник… Ей вспомнился запах жженых трав, струйка дыма над свечой: «Не по тому ты пути идешь. Твоя цель будет все время рядом, но ты ее поздно заметишь. Тот, кто не жив, но еще не мертв, ждет этого дня слишком долго». Дарина сорвала колосок. Мысли бегали, а руки требовали работы. Она обломала золотой стебелек и взялась за новый. Есть ли вера этим словам? И все же она дорого за них отдала. Только с трудом верится, что в словах есть здравый смысл, а не изъян почтенного ума. И все же если есть… Стало быть, не той дорогой пошла Дарина. Может, побег с ветряками — не тот путь? В таком случае, есть ли другой? Но как ни глянь, а богиня Пряха поганой метлой гонит из Правоярского княжества. Вынудила покинуть не только малый дом, но и большой.

Вдали ухнул филин. Ярило нырнуло в золотое озеро, уступив власть ночной сестрице. А Дарина меж тем перебирала слова ветрячки, как крупу. Цель рядом — уж не Ельник ли? Но как ни вертела она события прошлого, на ум ничего не приходило. Видать, для красного словца сказано. А уж про неживого, но не мертвого и подавно — не бывает таких. И все же старуха дала ориентир, лишь бы не лживый. Молодка Елень укажет путь… Что же это, к каждому в городе али деревне подходить да спрашивать про эту чудо из ворожбы? Так и жизни не хватит, пока она ее отыщет.

Он подошел тихо. Дарина не услышала шагов — то ли из-за шелеста пшеницы, то ли из-за шума дум. Она была бледной и тощей. Сарафан, залатанный и протертый, болтался на девичьей фигуре. Наверное, девица была бы красивой, если бы не голодные дни и тяжесть утраты. Красный платок, по обыкновению, туго затянут. Лишь одна черная прядь едва колышется на ветру.

– Совет готов тебя выслушать.

Ветряк уловил взгляд, затуманенный грядущим будущим. Дарина приняла его руку и пошла следом.

Мурша, обычно улыбчивый, сегодня был задумчив, так же как она. Ветряк вел ее вдоль тракта, пока не свернул на лесную тропу.

– Мурша, — Дарина одернула его за рукав, — не боишься Лешего разгневать?

Впервые за вечер такое задумчивое лицо озарила легкая усмешка.

– Эти леса добрые, — он вошел в лес, с вызовом глядя на Дарину, все еще стоявшую на тропе. — Хозяин Чащоб знает, что мы не возьмем у него больше, чем можно.

– С чего взял, что добрый? — позади нее пело свою песнь золотое озеро, а впереди глушила тишина леса.

– Каждый ветряк чует, где ночлег будет ладным, — юноша больше не ждал, когда девка решится. Уверенно скользнул в полумрак и пошел вглубь.

Дарина несмело шагнула следом. И все же лес не был темным. Крона деревьев пропускала свет ночного Владыки. И впрямь, ни ветра, ни возни в листве. Лишь еле заметное дыхание леса: скрип стволов, шелест травы, редкие песни сов.

Он шел впереди уверенной поступью. Девка следом, только ноги то и дело путались в корнях.

– Мурша, я хотела тебя попросить… — теперь он знал о ней намного больше, чем хотелось бы. Дара чувствовала себя почти что голой рядом с ним. Против ее воли он взглянул в самую боль. Быть может, Мурше она и доверила бы свои тяжбы, коли так распорядилась Пряха, но другим… — Не говори табору про меня все, что тебе известно. Все-таки это мое… понимаешь?

Плечи юноши сделались напряженнее, спина вытянулась струной. Ветряк обернулся, окатив ее недовольным взглядом.

– Скажи, что я просто ищу союзников в дальней дороге, ладно? — девка почти догнала его, чтобы идти вровень.

– Я не буду скрывать правду, — его слова веяли холодом. — Ты втягиваешь нас в свои тяжбы. Неправильно умалчивать обо всем. — Мурша не сказал, а отрезал. Уверенно поставил точку.

Дарина сжала кулаки, плечи сделались каменными — того и гляди треснут. Как можно? Чужую душу — и наизнанку, да без дозволения? Больно правильный стал, а намедни таким не был. Горло саднило от невысказанности, того гляди лопнет, если промолчит.

– Зато правильно обманывать людей в карчмах, дурить их на деньги в шатрах, — слова ударили в спину. Мурша резко остановился, ощетинился.

– Не смей, — горячее дыхание ударило в лицо. — Ваш народ честен с чужими кошельками, но лжив и жесток к своему же брату. — Девка впервые увидела отвращение во взгляде: к ней или к людям в целом?

Она не нашлась с ответом, но Мурша ударил правдой:

– Не от них ли ты бежишь сейчас? От честных и правильных?

Девка опустила взгляд. Лицо загорелось, ладошки сделались влажными. Ветряки свою правду видят, а у Дарины она другая. Но с юношей спорить не стала.

Дальше шли молча, но благо недолго. Лес редел с каждым шагом. Свет огня показался сквозь темные стволы деревьев. А за ними — небольшая поляна.

– Пришли, — Мурша расслабил плечи.

На поляне горел большой костер. Он был настолько велик, что освещал почти всю поляну. Вокруг него плотным кольцом сидело по меньшей мере девять человек. Они гудели, смеялись, кто-то даже играл на бубне. Позади них стояло две кибитки: один ветряк запрягал вороного коня. Трое грузили повозки, уже запряженные конями. Дети бегали в разные стороны: то запрыгивали на коней, то ползали под повозками.

– Совет ждет тебя у костра, — Мурша смотрел на табор неотрывно, на лице едва играла улыбка. Несомненно, гульба родичей, смех и музыка делали его счастливым. — Перед ними сама за себя ответ держи. — Он даже не посмотрел на нее, двинулся к свету огня.

Когда Дарина вслед за Муршей подошла к костру, смех стих. Ветряки и ветрячки хмурили брови, смотрели волком. Некоторые из них встали, забирая бубны, закрывая бурдюки. Кто-то, наоборот, расселся нарочито вальяжно, не сводя любопытных глаз.

– Баро, — Мурша кивнул мужику в неприметной рубахе. Тот сидел, скрестив ноги. На морщинистом лбу лежали едва седеющие локоны. Среди всех он выглядел самым бедным — ни серег, ни браслетов, ни перстней.

– Тагари, — молодой ветряк отвесил поклон другому. То был старик, почти слепой и хворый. Его ноги были босые, грязные, с раздутыми шишками на суставах.

Дарина не понимала, как два человека могут быть советом. Но когда они взглянули на людей у костра — те сразу покинули насиженные места. Даже Мурша отошел в сторону. По спине пробежал холодок. Девка затянула платок туже, нащупала желудь на шнурке. Было неуютно находиться на ночной поляне среди таких далеких от ее жизни людей.

– Садись, гав-джа, — первым с ней заговорил Баро. У него был грубый голос, не терпящий возражений. — Правды в ногах нет.

Дарина повиновалась.

– Мурша рассказал о твоем нелегком пути, — в лицо, будто угли бросили. Девка оглянулась на ветряка. Юноша стоял неподалеку, но все же далеко от костра. Он глядел на Дарину, облокотившись на кибитку. Его лицо, будто восковая маска, не выражало эмоций.

– Слухи всегда расцветают в чужих устах, — скрипучий старческий тон так контрастировал с резкой манерой Баро. — Что из них правда? — спросил Тагари.

Будто ножом резали по живому, возвращали ее в тот день. От запаха костра мутило, бил озноб. Изо всех сил она держала в себе боль, рвущуюся наружу. Голос едва не дрогнул, но она все же сказала правду. Коротко, четко. И лишь о том, как душегубы спалили бабку живьем, о том, как сбежала из деревни, страшась дальнейшей судьбы. И как боится теперь погибели. Призналась и в том, что нет в ней даже крохи бабкиной силы.

– Неужто не позаботилась ведьма о внучке? — позади раздался знакомый голос. Между Баро и Тагари села старуха с трубкой. Она выглядела точно так же, как в их последнюю встречу. — Почему силу не передала? — большие серые глаза пронзали насквозь. Ее вопрос ударил под дых.

– Не успела, — Дарина скукожилась, будто удар был настоящим.

– Или не захотела? — старуха почти не моргала, жадно потягивая трубку.

Девка сжала руки в кулаки, но предусмотрительно спрятала их в складках сарафана. Зубы заскрипели, губы сжались в тугую линию. Откуда старухе знать, чего хотела Яда? Уж не ее ума это дело. Дарина с Ядой жила, ею и взрощена. Потому она знает лучше, чего хотела ее бабка.

– Отвечай, — ворожея не просила, приказывала. — Зачем с мертвыми хочешь говорить?

Баро, жилистый и коренастый, выпучил темные глаза.

– Как можно нарушать покой тех, кто ищет новый путь в посмертии?

Ветрячка взмахнула рукой. Лязгнули браслеты.

– Не сотрясай пыль, Баро. Никому это не под силу.

Баро взбеленился, даже Тагари неуютно поерзал на месте. Все мы разные люди, а страх одинаковый, подумала Дарина. Все страшатся Той стороны. Может, сейчас никто и не говорит с мертвыми, но раньше-то держали с ними связь. Значит, и знание это осталось — в письменах или еще где.

– Ну? — ветрячка наклонилась в ее сторону, аж трубку в сторону убрала.

Дара тянула с ответом. Мурша выдал о ней все без утайки, но есть то, что знала только она. И эти помыслы останутся с ней. Ни к чему чужакам знать о ее будущей силе.

– Перед бабкой хочу повиниться, — лгала девка. — За то, что не уберегла от смерти. — Изо всех сил скрывала, как ее трясет от Марики: старуха будто знала, куда бить, чтобы сделать больно. — А ответа ее жду, чтобы прощение получить. Горестно без него.

Старуха затянулась. Седые брови сомкнулись на лбу, проложив глубокую морщину. Вот и ты услышала не то, что хотела, ликовала Дарина.

– Так а мы тебе зачем? — Баро почти не говорил, скорее гавкал. Видно, что беседа его утомляла. Он недобро косился на Дарину.

– Вместе всякое проще, чем по отдельности. В дороге можем друг другу помогать, — ранее девку тяготили другие мысли, оттого она не успела придумать своей пользы для табора. Было наивно полагать, что те помогут из добрых чувств.

Баро засмеялся. Эхо гортанного смеха достигло каждого ветряка на поляне.

– Верно говоришь. Нам вместе сподручнее, — он ткнул коротким пальцем в ее сторону. — Но ты тут каким боком? Где с тебя польза?

Даре сделалось неудобно сидеть даже на мягкой траве. Ей нечего предложить. Что с нее возьмешь?

Трещали угли в костре, дышал лес, а ему вторил ветер.

– Тебе нечего предложить, — Баро сделался серьезным. Он потер щетинистую щеку и поднялся, чтобы уйти прочь. То значило, что разговор закончен.

– Есть, — Марика смотрела на Даринкин оберег. — Отдай нам этот желудь и можешь рассчитывать на наш кров.

– На что нам эта безделушка? — мужик глядел то на Дару, то на старуху.

– Это не безделица, — глаза ворожейки горели возбуждением. — С этой вещицей мы сможем останавливаться на любых полянах. Нам даже Зимовидов лес не страшен. Только подумайте, — старуха положила руку на плечо Тагари, задержала взгляд на Баро. — Не страшны лесные твари. Сам Хозяин Чащоб не властен над нами.

– Дорога через лес сократила бы много времени в Сиверском княжестве, — качал головой старик.

Даринке на голову будто мешок напялили. Дышать тяжко, сердце бьет по ребрам. На самое ценное зарятся.

– Оберег не продается, — девка накрыла желудь рукой. Если захотят силой отобрать, она будет бить, кусать, пинать.

– Такова наша цена, — Баро навис над ней скалой, сплюнул ей под ноги. — Либо так, либо иди прочь.

Грузный мужик давил взглядом сверху вниз. Девка встала, чтобы не чувствовать себя меньше обычного. В груди жгло от досады. Не может она уйти, но и желудь не отдать. Иначе она сиганет в петлю — и пропади все пропадом. Такое отчаяние сдавило от собственной бесполезности. Как жила все годки? Каши варила и… грамотку учила.

– Я могу научить вас грамоте, — аж камень с души упал. Вряд ли среди них есть грамотеи.

– На что она нам? — Баро отмахнулся от предложения, как от назойливой мухи. — Жили без нее и столько же проживем.

И снова Дара в тупике. Все члены совета прожигали взглядом, давили, ждали ее решения. Девка, будто мышь, зажатая в углу. Дарина заметалась взглядом по табору: чем же она может быть полезна для них? Встретилась взглядом с Муршей. Чем он полезен для табора? Зарабатывает представлениями, тут же нашелся ответ. Рядом с ветряком стояла баба. Дарина узнала ее — именно она тогда играла на флейте возле кукольного представления.

– Уходи, гав-джа, если тебе нечего предложить, — с места поднялась и Марика.

– Нет, стойте! Я могу… я… — Дарина чувствовала, что может быть полезна, вот только чем? Она не умеет играть на инструментах, ходить по канату, баять сказы, обманывать других так, как Мурша с тем письмом. Но она умеет писать, а если и толково думать, можно свои байки на бумаге записывать.

– Я могу научить вас писать, а вы, — у нее почти оборвалось дыхание — настолько быстро колотилось сердце, — обратите слова в книги. О прекрасной Дэе, что жила высоко в горах и куда не мог добраться ни один княжич.

Ветряки молчали.

– И каждая книга будет дороже предыдущей.

– Не у всех есть деньги, чтобы учить грамоту, — не резко, но с сомнением сказал Баро.

– Верно, — согласилась Марика. Она поняла раньше. — Только богатеи знают грамоту. У них и есть нужда в книгах.

– Значит, и платят они не за хлеб, а за ладную байку. За слово, что не всякому доступно, — Дара чеканила слова, глядя на каждого члена совета.

– Купцы, княжьи писцы, боярские дети… Им не куклы нужны, — закончил мысль Баро. На лице просияла улыбка.

Между молотом и наковальней

Она ждала решения совета слишком долго. Привалилась спиной к пню, что стоял на поляне, клюнула носом пару раз. Девка снова бежала по дороге — бесконечной и долгой. Навстречу шли люди с озабоченными лицами.

– Где Яда? – подходила к прохожим, но не могла запомнить их лиц. Путники шептались, обтекали её, как вода.

Чужое дыхание колыхало волосы на затылке. Кто-то шёл по пятам. Давил своей тенью, клокотал и скрежетал. Только девка не могла обернуться. Бежала, захлёбываясь криком, пока впереди не показался лес из елей. Она была уверена — это Ельник, и именно там её ждёт бабка. Но едва приблизилась, чудовище схватило за плечо. Крик прорезал горло.

– Тише-тише.

Дарина вынырнула, будто из проруби. В груди кололо, горло пересохло.

Рядом сидел Мурша, но Дара не видела лица. Небесное светило только начинало дневной путь, освещая его фигуру.

– Что-то гадкое приснилось? – он убрал руку с плеча и сел рядом.

Дарина сморгнула остатки сна, не желая говорить об этом.

– Совет дал решение? – ей ни к чему беседы о снах. Сейчас решается, какой путь её ждёт.

– Ты предложила достойную плату. Дети Ветра помогут пересечь границу и дадут кров. За столь короткий срок тебе предстоит обучить ветряка грамоте. Он же передаст знание другим.

– Кого я буду учить? – девка позволила себе победную улыбку. Как гордилась собой!

– Горемыку, который привёл эту беду в табор, – юноша рывком встал с земли. Серьга-кольцо качнулась в ухе. Рукава алой рубахи сползли на крепкие запястья. Мурша протянул руку Дарине.

– Как удачно, что он смеётся бедам в лицо, – она приняла помощь. На короткое мгновение, не дольше чем загорается свеча, они взглянули друг другу в глаза. И только когда руки разомкнулись, взгляд ветряка сделался серьёзным, почти суровым.

– Но если не обучишь тому, чему обещала, в срок… Баро убьёт тебя. Табор не терпит должников.

Девка отстранилась, как от огня. И таким может быть её конец? Никогда не приходилось учить других… За что карает Богиня Пряха? Только есть ли выбор…

– Сколько у меня есть месяцев? – Дарина сглотнула ком в горле.

– Два месяца. В Сиверское княжество доберёмся к концу рюена.

А она училась писать годами…

– Тогда учись усердно, Мурша.

Табор двинулся с окраин Яснобора в месяц Серпень медленно и лениво. Вереница людей и повозок растянулась по дороге пёстрой лентой. Колеса скрипели, фыркали кони, визжали дети, ворчали старики. Впереди ехали двое на гнедых конях – каштановом и золотистом. Они то уносились вперёд, растворяясь в пыли, то возвращались, словно проверяя: все ли на месте. Дарина невольно сравнила их с петухами, которые пересчитывают квочек.

Старшего узнала сразу – не по лицу, а по осанке. Батька Мурши держался так же легко, будто и не сидел в седле, а был частью коня. Он редко подгонял скакуна, но взгляд всё время скользил по дороге – по ямам, по облакам, по ветру. Даре даже показалось, что этот ветряк читает мир как книгу. Спутник, Мурша, наоборот, гнал коня галопом, надолго пропадая из виду, но неизменно возвращаясь.

За всадниками тянулись две кибитки. Пёстрое сукно трепетало на ветру. Внутри мерно покачивались ветряки. В первой Дарина заметила Тагари. Старик дремал, уронив голову на грудь. Иногда вздрагивал и засыпал вновь. Похоже, снятся сны о разных далях, подумала Дара. Она тоже часто просыпается, когда в сновидениях видится долгий путь. Напротив сидела женщина в зелёной юбке – сгорбленная, сосредоточенная, перебирающая тонкие ростки. Пальцы двигались так осторожно, словно касались хрупких крыльев бабочек – боялась снять пыльцу. От постоянного прищура лицо изрезано морщинами, как потрескавшаяся посуда.

На краю кибитки устроилась тяжелая молодка с разрумяненными щеками. Платок едва прикрывал макушку, а из-под него тёмной волной спадали буйные волосы. Она мастерила кукол – ловко, привычно, будто лепила не тряпичных человечков, а судьбы. Так вот, кто баял сказки о Дэе, вспомнила Дара обволакивающий голос сказителя.

Позади кибиток шли остальные. Сначала табор казался беспорядочной толпой – шумной, пёстрой, неразборчивой. Но к полудню заметила ритм. Старшие держались ближе к повозкам – степенно, неторопливо. Марика шагала медленно, раскуривая трубку. Старуха улыбалась каждому, кто с ней заговаривал.

А дальше – молодежь. Шумная, лёгкая, живая. В гурьбе мелькнула чья-то стройная, как лоза, фигура. Лёгкая поступь, аккуратные шаги. Дара узнала ветрячку-канатоходца. Высокий юноша с хвостом шёл задом наперёд, с жаром рассказывая историю — зазывала на кулачные бои. Рядом с ним порхала златовласая танцовщица, делано размахивая руками. Смеялись, толкались плечами, насвистывали и заводили песни. Это были не люди, а бурлящая река жизни и веселья, неизменно обтекающая её, Дарину.

Девка шла сама по себе, как между двух стен: слева чужие люди, справа чужие дороги, а впереди неизвестность. Ветряки лишь изредка косились в сторону чернавой. Смешная шутка Богини Пряхи. Пестрянские к ней не приближались из страха. В Ясноборе по лицу ударили предрассудки. А здесь, по тропе меж деревнями, среди полей и леса – инаковость.

Ветряки и впрямь были другим народом: свои песни, страхи и дороги. Знала ли о них Яда? И если да, почему не рассказала о таком народе? Как по мне, они такие же непонятные, как Плакальщики из бабкиных сказов. И могла ли она представить, что такая домашняя девка будет бродить по неведомым полям среди детей Ветра…

Впереди заржали кони. Мурша вновь пустился вдаль. Ей не добраться до мальчишки, в чьих руках её жизнь. Всего два месяца… Как же научить, если он там, впереди, а я здесь? Думы закружились вороньём: клюют и дёргают. Попалась в ловушку. С одной стороны — самосуд односельчан, с другой — казнь ветряков. Как никогда, близка к Моране. Сама себя загнала, бестолковая. От мысли, что роет себе яму, стало зябко. Хотелось укрыться от ветра, солнечного света и чужих глаз. Как научить Муршу? Как найти клятый Ельник? Как получить бабкину силу? Как, если зажата в тисках? Тяжкие думы засасывали, как болото, чёрное и липкое. Пальцы занемели, воздух спёрло в груди. К горлу подкатил ком. Не сейчас! Подумай об этом, когда будешь одна, уговаривала себя. Рано или поздно табор остановится, и тогда будет время горевать. А сейчас надо думать. С большим усилием закупорила бутылёк с тревогой и спрятала подальше. Значит, есть два месяца, чтобы понять, где искать Ельник. Да и кому знать все дороги мира, как не детям Ветра?

– Держи.

Кто-то потянул за сарафан. Дарина дёрнулась, как от удара.

– Это нужно есть, – ветрячка протянула руку. На ладони лежало что-то коричневое. На шее красовались бусы разных цветов, белая рубаха оттеняла загорелую кожу. Это она требовала плату за представление.

– Что это? – Дарина приняла кушанье. Пахло дымом и чем-то острым. Похоже на сухой кусок мяса.

– Коза, – пискнула та и скрылась среди прочих.

Ком в горле стоял с самого утра. Есть не хотелось вовсе, но всё же девка надкусила мясо. Тревога не дала распробовать вкус.

Когда горизонт окрасился алым, ноги гудели. Каждый мелкий камень втыкался в ступню, сводил с ума. Дарина не знала, сколько сможет ещё идти, а ветряки всё шли. Шум стих, но гул, как в улье, не прекращался.

– Эй, – рядом шагал юноша. Чёрные волосы торчали в разные стороны. Широкий нос и пухлые губы делали лицо мягким и приятным. Но взгляд чёрных глаз говорил: внешность обманчива. – Тебя зовут Неждана.

Он не спрашивал, а утверждал. Что ж, немудрено, что знает лжеимя. Дети Ветра ничего не скрывают друг от друга.

Дара кивнула.

– Это значит, что тебя никто не ждёт, – он не говорил, а резал по больному. Вечерний ветер трепал выцветшую бледную рубаху. Ветряк небрежно поправил ворот жилистой рукой. Дарина заметила мелкие порезы на пальцах и ладони.

– Ты схватываешь на лету, – она отвернулась, не сводя взгляда с горизонта. Можно подумать, ветряков где-то ждут, так и зудело на языке, но сказать не решилась.

Лезвие блеснуло, отразив лучи Ярило. Девка пискнула, вжимая голову в плечи. Нож мелькнул почти у лица.

– Схватывать на лету – моё призвание, – он подбросил нож ещё пару раз, нарочито рядом с Дарой. – Баро попросил глядеть за тобой. На случай, если откажешься от слов и сбежишь.

Лишь теперь она взглянула на него. Пухлые губы украсила насмешка. Чёрные глаза прожигали насквозь.

– Я пленница?

– Называй как хочешь, – он убавил шаг, чтобы идти на расстоянии, но не выпуская из виду. – Мои ножи догонят, если откажешься от сделки.

По спине пробежал холодок. Даже показалось, что ощутила холод стали на шее. Зверь, что царапал душу, взвыл, заметался в поисках выхода, только того не было.

Сколько прошли, Дарина не знала. Ей было не важно и куда пойдут завтра. Лишь бы упасть на землю и не идти. Богиня Пряха услышала мольбы. Табор раскладывал шатры.

Ветряки остановились в лощине, недалеко от леса. Каждый, от мала до велика, разгружал повозки, разводил костёр. У Дарины не было сил даже стоять. Она рухнула мешком картошки, разминая ступни. Ветряки обступали её, как вода. Кто-то осуждающе хмыкнул, кто-то не заметил вовсе. Один лишь колючий взгляд надсмотрщика бдел беспрестанно.

Девка поднялась с трудом, разогнула ноющую спину и пошла к гурьбе — разгружать вещи. Пусть следит, по крайней мере разглядеть её в буйстве пёстрых одежд будет сложно.

Она таскала вещи молча, повторяя всё за детьми Ветра. Даже подумалось, что теперь она дитя, которое только познаёт мир. Повторяет за взрослыми, учится ходить и понимать людей.

Наравне с прочими собирала хворост. Это стало испытанием: с каждым наклоном спина ныла, ноги сводило так, что зубы скрипели. И лишь когда занялся костёр, ветряки расселись плотным кольцом. Старики и молодые смешались. Сидели близко, касаясь друг друга то ногами, то одеждами. И лишь одна Дарина сидела свободно.

Когда огонь разгорелся, разговоры вспыхнули вместе с ним.

– Ягори, – простонал кто-то справа, растирая колени, – у меня опять ноют… Осталась твоя мазь?

– Осталась, осталась, – буркнула тощая ветрячка. – Только не мажься, как в прошлый раз: вонял потом три дня.

Смех прокатился по кругу.

– Долго сегодня место искали, – сказал усатый, ковыряя палкой в углях. – Кружили, как слепые.

– Не простые там были места, – отозвалась Марика, кутаясь в платок. – Чувствовали? Земля тяжёлая.

– Зато здесь вода рядом, – кивнул другой. – Илоро, утром первым делом к реке. Набери бурдюки.

– Да знаю, знаю, – отмахнулся парень. – Чай, не сопляк уже.

Ветер шевельнул пламя. Искры взметнулись вверх.

– Сегодня он был добрым, – задумчиво сказал кто-то. – Вёл нас мягко.

– Пусть так же ведёт Цыно с Муршей, – добавили сразу с двух сторон.

– Эй, Рузанна! – окликнул молодой ветряк. – Как думаешь, кого они притащат?

Рузанна лениво улыбнулась, не отрываясь от разделки мяса.

– Зайцев. Кого ещё? Волков, что ли?

– А вдруг кабана? – загорелся другой.

Кто-то смеялся, кто-то спорил. Бабы делили сушёное мясо, раздавали еду. Старик у огня рассказывал мальчишкам про дорогу к Солёным болотам.

Дарина слышала всё – и ничего. Слова проходили мимо, как вода сквозь пальцы.

Сидела, сгорбившись, обхватив колени. В голове стучало одно и то же: Мурша на охоте. Где он? Почему так долго? Когда вернётся? Хрустнула ветка. Сердце дёрнулось. Но нет – всего лишь кто-то перевернул полено. Она ловила каждый шорох со стороны леса, но ветряк не появлялся.

Небосвод, как дорогой синий платок, вышитый самоцветами-звёздами, расстелился над головой. Глаза слипались, голова не думала. Томительная дрема взяла верх, и Дара провалилась в сон.

Проснулась от толчка. Кто-то сел рядом, задев коленкой. Мурша, мокрый и счастливый, вгрызался в сушёное мясо. От него пахло потом, дымом и хвоей.

Спросонья девка не сразу заметила, что у костра осталось не больше семи человек. Две бабы потрошили зайцев, две других что-то готовили на костре. Кто-то из мужиков строгал палку, и лишь вдалеке сидела пара ветряков, слишком близко друг к другу.

– Где ты был? – Ветряк уселся удобнее и устремил взор в костёр. В ушах загудело. Столько времени прождала, соизволил явиться.

Он, видимо, не ожидал, что чернавая проснётся, вздрогнул.

– На охоте, – откусил мясо, запил вином. – Две дюжины у меня и одна у Цыно, – махнул бурдюком в сторону бати. Тот стоял у кибитки, беседовал с Марикой. – Могли бы наловить и четыре, но дети Ветра никогда не берут больше, чем могут дать.

– Я ждала тебя, – горло распирало, едва сдерживала грубый тон.

– Ты что, не слышала поговорку? – Ветряк сделал несколько жадных глотков. Длинные волосы прилипли к лицу, рубаха потемнела от пота. – Ждать сына Ветра — всё равно что собирать воду в мешок, – хохотнул и лёг на спину.

– Всего два месяца, – она шипела, как змея. Жизнь в руках ветряка. До чего смешно и грустно.

– Да, целых два, – Мурша улёгся на бок, подпёр голову рукой и уставился на девку. – Затем и пришёл к тебе. А ты уже спала. Что я мог поделать?

Внутри всё колыхнулось от возмущения. Как вывернул, будто это она оттягивает обучение.

– Но ты уже проснулась, значит, можем начать, – юноша рывком поднялся. – Только не долго. Я устал.

– Да как ты себе это представляешь? – Дарина поднялась следом, сжимая кулаки. – Я училась читать и писать несколько лет! У нас с тобой нет столько времени!

Мурша посмотрел на неё так, будто увидел впервые. Отошёл на шаг, раздумывая.

– А ещё, – девка сделала шаг к нему, – если тебе интересно! Ваш совет приставил ко мне надсмотрщика, чтобы не вздумала сбежать, иначе зарежут! – Дарина наступала, пока Мурша отходил. Оставшиеся у костра ветряки начали поднимать глаза.

– Что, Мурша, гав-джа хочет припереть тебя к стенке? – Даринин надсмотрщик расплылся в кривой улыбке. Только сейчас она заметила, что он сидел у костра с девицей. Ветрячка лежала у него на коленях, а тот перебирал светлые пряди.

Мурша посмотрел на Дару, потом на ветряка. Нахмурил брови, пригладил влажные волосы.

– Пусть попробует, Шуко, – губы дрогнули, взгляд забегал по лицу Дарины. И всё же смолчал, отвернулся и пошёл к кибиткам. Расслабленность выветрилась из юнца, как хмель после пьяного вечера.

Дарине хотелось рвать, бить, пинать. Смертельно устала. От чернавой несло потом и пылью. Ступни пульсировали, колени отекли. Голова сделалась тяжёлой, как камень. Отчего она вообще надеялась, что сможет на него рассчитывать? Если для него её жизнь не несёт ценности, зачем привёл в табор? Нет, зачем отвёл удар Зоркиного батьки? Оставил бы лучше там, прошёл мимо.

Береста и писало

Дети Ветра укладывались на ночлег. Старики спали в небольших шатрах. Дети, тесно прижавшись друг к другу, посапывали в кибитках. Молодежь лежала на циновках и подстилках — кто парами, а кто по отдельности. Лишь несколько ветряков бдели у костра. Огонь жил своей неторопливой жизнью. Он не просто горел — он дышал, потрескивал, вздыхал, выстреливал искрами в чёрное небо.

Своё лежбище Дарина устроила почти вплотную к огню. Несмотря на уютный треск поленьев и тёплый свет, сон не шёл. Дорога была долгой, а последние силы отнял не путь, а Мурша. За долгие дни одиночества он ворвался в жалкую жизнь с вызовом в серых глазах, с пылкостью в речах. Но то был Мурша в Ясноборе, этот, в таборе, ей не знаком.

Отлежала правый бок, затем левый, девка села. Чтоб его Леший драл, этого Муршу и его табор! Вытащила из карманов замятые рукописи плакальщика и снова принялась читать. Каждая строчка была знакома, хоть задом наперёд читай. Да только новых мыслишек о Ельнике не прибавилось: «чем дольше я иду к концу, тем больше меня тянет в моё начало». Дарина снова пробежала взглядом по витиеватым строчкам. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Где-то всхрапнула лошадь, переступила копытами, звякнула сбруей — и снова всё стихло. Тьма обступила костёр плотной стеной, за которой не было ничего, кроме ветра и чужой, незнакомой ночи. Чернавая поёжилась, хотя от огня пекло почти нестерпимо. Мысли о Ельнике путались, цеплялись одна за другую, как слепые кутята. Начало. Ельник и Начало. Два слова кружили хоровод в тугой девкиной голове.

– Эй, грамотейка, – молодой ветряк сторожил костёр. Он вёл тихие беседы со своим спутником, то был Тагари. Видно, внимание привлекла ничейная. – Завтра поутру уходим. Надо выспаться.

Ветряк был невысок. Волосы собраны в небрежный пучок. Одну бровь рассекал узкий белый шрам, делая вид юноши грозным.

– Чего это ты там читаешь? – Тагари, по всей видимости, был слеповат. Он щурил глаза, тщетно пытаясь разглядеть Дарину.

– Я… для Мурши буквы составляла, чтобы учить сподручнее было, – девка убрала чтиво в карман, сняла красный платок и укрыла плечи.

– Правильно, девка. Не забывай своё дело, – Тагари снова сел удобнее, устремил взгляд в огонь.

– Уж я-то не забываю! – как угли, вспыхнула Дарина. – Да только вы мне не того ветряка дали в ученики. Он же учиться-то не хочет!

Юноша, что сидел рядом с Тагари, улыбнулся. Взгляд сделался понимающим.

– Не зубоскаль, Илоро, – старик, хромой и почти слепой, мигом уловил перемены в настроении. – А ты, девка, – он ткнул пальцем в её сторону, – не сотрясай пыль. Ученик у тебя что надо. Не в одной деревне уже письма написать успел, – его смех был похож больше на кашель или лай собаки. Знамо дело, весь табор, да и Дарина знали, как Мурша письмена пишет. Старательно копирует буквы, да только не в попад и не к месту. Но ведь пишет! – Поэтому тебе и даден.

Все же не глупы ветряки. Знают, что дают лишь то, что по силам. Девка воспряла духом. Выходит так, что писать Мурша худо-бедно умеет. Осталось только втолковать что к чему, да прописи наделать. Узел в животе чуть ослабился. Может, и хватит двух месяцев. Осталось только ученика за ухо поймать да за письмена усадить. Да как тут усадишь-то, если весь день в пути?

– Господине, – Дара сперва мешкалась, прежде чем сесть к огню среди ветряков. А ну как не принято у них одной бабе среди мужиков сидеть. Но не найдя омерзения в их глазах, решилась сесть рядом. – Позвольте уроки в повозке вести? Ученику нужно прописи выводить, а как это сделаешь, коли весь день на ногах?

Илоро, молодой ветряк, засмеялся. Но если в голосе Шуко слышалась сталь, то в этом смехе читалось простодушие.

– У детей Деревни есть дома, меха и самоцветы. Они господствуют на своей земле. У нас нет господ, – Илоро, тот самый ветряк-зазывала на кулачные бои. Лишь сейчас Дара его узнала. Голос у него был бойкий и приятный.

Дарина сморгнула. Какой же дурындой, наверное, показалась перед ветряками. А всё ж приятно, что смеялся Илоро не над её скудоумием, а лишь над незнанием.

– Место, говоришь, надо…, – Тагари почесал подбородок и уставился в темноту, будто там и высматривал ответ. Дарина поглядела следом.

Хоть костёр был и большим, но всё же недостаточно для того, чтобы разжижить густую тьму близстоящего леса. Позади них хрустнула ветка, зашевелились кусты. Слабое дыхание ветра донесло чей-то шёпот, неразборчивый, потусторонний. Как она ни стремилась выглядеть в темноте того, кто бормочет свои думы вслух, всё тщетно. По спине пробежали сотни букашек, сердечко ускорило ритм.

– Ишь ты, наблюдает, – Тагари вновь повернулся к костру, вытянул больные ноги.

– Кто там? – Дарина не сводила глаз с кромки леса. Липкий взгляд вперился в троих людей у костра. Тяжёлое дыхание свистело из темноты. Тупой гул звучал в ночи, смешивался с треском углей в огне.

– Как по вашинскому-то… – старик сделал глоток из бурдюка и замолчал. Видать, запамятовал.

– Бабай, – молодой ветряк тоже сел поудобнее, размял затекшую спину.

Оба ветряка и бровью не повели. Будто заметили старого знакомого, поздоровались и по своим делам пошли. А у девки ажно волосы на затылке встали. До того знакомые, что в груди екнуло. У Яды в доме всякая навья тварь появлялась. Только Даринку они не трогали. А вот другие люди боялись эту нечисть жуть как! Вспомнить Глузда с Любимой, благо круг соли сделали… Соль!

– Как же вы не боитесь? – Дара, как ужаленная, подскочила. – Нет защитного круга. Любая тварь по наши души может явиться!

– Угомонись, девка, – старик взял нож и начал строгать палку.

– Детям Ветра навий народ не страшен, – Илоро похлопал по земле, призывая Дару сесть. – Это деревенский люд боится. А мы среди них свои. Если, конечно, те не за кровью пришли, – хмыкнул юноша. – Но мы кровь понапрасну не льём.

Дара съёжилась. Она видела тварь не глазами, а кожей, затылком, тем местом между лопаток, которое так и называется «чуйка». Там сейчас всё зудело и стыло. Из черноты леса на них смотрели. Не мигая, не дыша, не отпуская. Смотрели так, что хотелось вжать голову в плечи, обратиться мышью и нырнуть в траву. А меж тем в кустах возобновилась возня. Кто-то ходил по-человечьи, ворочая ногами. Слышалось сиплое, надорванное дыхание. Не то плач, не то кашель, не то смешок — и всё это на одной ноте, без передышки. Дара нащупала спасительный жёлудь на шнурке, обхватила негнущимися пальцами.

– Мы идём за Отцом Ветром и матерью Дорогой. У нас нет земли, и родичи наши кочуют. Оттого мы не вросли корнями в землю. Бродим, как они, меж мирами и чужими домами, – старик не говорил, шептал. Видно было, как он боролся со сном, но пост свой не покидал. – Они нас видят, но не трогают.

– А всё же Бабай не зря явился, – Илоро лениво потянулся. – Иди спать, гав-джа, не то он до утра тут завывать будет, – юноша кивнул в сторону нечисти и сладко зевнул.

Дарина нехотя поднялась с насиженного места. Не с мужиками спать, право слово, а всё же уходить на лежанку не хотелось. Заснёшь уж тут. Только закрой глаза, а в голове рисуется дряхлый старик, в лохмотьях и с клюкой. Он наклоняется над девкой, окатывая зловонным мертвенным дыханием. Что же ты, бестолковая! Как навьими тварями командовать собралась, коли шёпотка в ночи испугалась? Девка несмело обернулась в темноту — ничего. Сделала шаг к циновке.

– Спи-и-и… – из леса донеслось отчётливое, внятное, почти человеческое рычание.

Дарина подхватила лежанку и мигом кинулась к дозорным у костра. Может, и не принято у деревенских одной бабе средь мужиков спать, а так всё же спокойнее.

– Я, п-п-пожалуй, с вами, – Дара расстелила лежанку между Илоро и Тагари, поближе к огню. Старик лишь пробубнил что-то невнятное. Илоро улыбнулся уголками губ, но никто не погнал трусиху.

Табор просыпался нехотя, со скрипом, как старый медведь после долгой зимы. Первыми зашевелились лошади — фыркали, били копытами, требовали овса. За ними потянулись люди: из кибиток высовывались заспанные лица, кто-то кашлял, кто-то сплёвывал на землю, кто-то уже раздувал угли вчерашнего костра. Дарина проснулась от шума. Спала ужасно плохо. Бока болели, ноги раздуло, а ступни за ночь свело не менее трёх раз. Ко всему прочему и небо сделалось облачным. Дневное светило выглядывало из пушистых перин облаков, золотило края туч и снова пряталось, недовольное, сонное.

– Ешь, – бросил кто-то из мимо проходящих ветряков. Дара даже не заметила, кто это был. Мимо сновали люди — кто с уздечкой, кто с котлом, кто с охапкой хвороста. Баба в цветастом платке пинала заспавшегося ветряка, тот огрызался, но вставал, тёр глаза.

Возле себя Дарина обнаружила заветренную кашу с редкими кусками мяса. Наверняка это кролик, подумала девка.

Повозки скрипели, кони прядали ушами, где-то плакал ребёнок — тонко и требовательно. Табор жил. Табор дышал. Табор сворачивался в дорогу.

Новый день страшил Дару бесконечной дорогой, но Тагари распорядился, чтобы гав-джа ехала в повозке с вещами. И пусть слева от неё туго набиты мешки с посудой, тряпьём, а справа бочки с водой, зато ноги не ноют. Тем же днём Тагари, по её просьбе, выдал бересту, но с твёрдым наказом на привале надрать ещё березовой коры. Выудив из передника писало, которое Дара приобрела ещё в Ясноборе, принялась за работу — купно выводила буквы.

Мурша сегодня не возглавлял шествие. На коне по-прежнему сидел Цыно, батька Мурши, и в этот раз — Шуко. Дара аж глаза протёрла, когда не увидела знакомую фигуру на коне. Не показалось… Значит, ветряк где-то среди молодняка. Дарина бегала глазами по загорелым лицам, искала алую рубаху.

Мурша был там, среди своих. Он не шёл — он танцевал, лёгкий и гибкий. Каждое движение — текучее, будто тело не знает усталости. Рубаха навыпуск, ворот распахнут, ключицы наружу, ветер играет прядями. Жилистый ветряк казался не юношей вовсе, а лесным котом. Илоро же больше походил на тощего пса — долговязый, с небрежным хвостом на затылке. Он смеялся, толкал Муршу в плечо, мол, а девка-то ничейная перепугалась до смерти, от Бабая шарахалась. Мурша только дёрнул щекой, ничего не ответил, но взгляд его на миг скользнул в сторону повозки — быстрый и цепкий. Ветряки бранились и смеялись. Их задор, как лихое поветрие, заразил, взбудоражил остальных. Молодёжь с жаром обсуждала появление Бабая в ночи, переменчивую погоду и грядущий путь к празднику Костров, известному только детям Ветра.

Дарина и раньше видела весёлых молодок и молодцев. Пестрянские пели песни, ходили на вечёрки, водили хороводы, только всё мимо Дарины. Вот и в этот раз всё то же. Прикусила губу Дара и принялась писать дальше.

Повозка покачивалась, поскрипывала, ныряла в ухабы и снова выравнивалась. Слева и справа громоздились тюки — пахло старой тканью и сухой травой. Дарина пристроилась поудобнее, подложила под бок мешок с крупой, пристроила на коленях бересту. Дорога тянулась бесконечная и широкая. Пыль вздымалась из-под колёс, оседала на лицах и хрустела на зубах. Слева, за полем, темнел лес, молчаливый и чужой. Дарине вспомнился потусторонний вой Бабая, по загривку прошелся холодок.

Она строчила букву за буквой, старательно и истово. Колесо подпрыгивало на камне — строка уезжала вбок. Дарина выругалась, подправила, продолжила дальше.

Вокруг гомонили, смеялись, спорили. Кто-то затянул песню – протяжную, горловую, незнакомую, с чужими словами, похожую то ли на плач, то ли на зов. Ей подтянули ещё несколько голосов, и уже через минуту пела чуть ли не половина табора – пела, не сбиваясь с шага, не глядя друг на друга, просто потому что дорога без песни длиннее, а ноша без голоса тяжелее.

Повозка качнулась, когда Мурша в неё запрыгнул.

– Что ж, грамотейка, – он легко отодвинул тюк с одеждой, вытянул ноги на скамью возле Дарины. – Я пришёл, можешь учить.

Дара так зубами скрипнула, думала, весь табор услышал. Вот бы она так к Яде подошла: мол, учи, бабка, пока я в настроении. Быстро бы пинок под зад получила.

– Каждый день до полудня я весь твой, но дальше, – юноша наклонился к ней так близко, что щекотнули пряди его волос, – даже не подходи ко мне со своей грамотой, – кустистые чёрные брови сомкнулись на гладком лбу. Губы оголили хищный оскал. Дикий кот ощерился.

Ладони вспотели, аж писало держать стало неудобно. Перед ней сидел всё тот же ветряк, уверенный в себе, с лукавым прищуром. Но не было в нём того Мурши, что привёл её на золотое поле. Она вспомнила тот запах: горькие травы и вино. К щекам прилила горячая руда.

– Тогда зачем ты вообще повёл меня в табор, если видеть не желаешь? – рука сжала писало сильнее.

– Я только дал тебе возможность, и ты ей воспользовалась, – ветряк отстранился от Дарины и пожал плечами. Он говорил с ней так, будто она дитя малое и ничего не понимает. – Тем более, ты могла предложить совету что-то ценное.

– Ты привел меня из личной выгоды?

Дара искала на лице хоть толику сомнения, но получила уверенный ответ.

– Где польза табору, там и мне хорошо.

В душе заныла пустота. И всё же горько принимать, что людям в тебе нужна лишь польза. Как будто за полезностью нет ни души, ни чувств.

– Тогда в чём была выгода табору отводить от меня удары? – Даре ещё помнился тот миг, когда тать загородил её, уберёг. А затем и вовсе увёл прочь.

Ветряк будто удар на кулачных боях пропустил. Взгляд сделался задумчивым. Лисьи глаза бегали по девкиному лицу, будто на нём и искали ответ.

– Ты говорила, у нас мало времени, так давай, учи, – он отвёл глаза, скрестил руки на груди. – Потом лясы точить будем.

Дара с силой сжала берестянку, не вручила, а почти впихнула Мурше в руки. Нет ей дела до него. Лишь бы грамоту учил, а дальше Щур с ним.

– Буквы знаешь?

– Некоторые знаю, – ветряк изучал бересту с живым задором. Неужто проникся к знаниям?

– Какие? – у девки аж на душе потеплело, она склонилась вместе с ним к бересте.

Мурша улыбнулся, по-хитрому приподнимая бровь.

– Которые красивые, – промурлыкал на ухо ветряк.

Жар прилил к лицу, но далеко не от смущения. У Дарины всё нутро сотряслось от одного взгляда на ветряка. Ему лишь шутки, а ей морока. Некого больше в таборе учить, а времени в обрез.

– Должно быть, тебе смешно, – Дара выдернула из его рук грамотку. – Да только не твоя жизнь в чужих руках.

– Конечно, не моя! – ветряк закинул ноги на тюк с тряпьём.

– Так вот моя жизнь…

– Ты снова подставилась сама, – ветряк перебил грубо. На девке явно лица не было, оттого он тяжело вздохнул, протёр лоб и продолжил мягче: – Зачем спрашивается? Ты думаешь, я хочу корпеть над грамотой, ехать в повозке как седой старик? – ветряк взглянул на Тагари в кибитке спереди. – Моё место там, впереди! – на лице отразилась усталость, будто он уже полдня потратил на прописи. – Поэтому давай разделаемся с этим побыстрее.

Юноша убрал со скамьи тяжёлый тюк, чтобы Дарина ехала без стеснения. Взял берестянку и начал искать знакомые буквы. Девка подвинулась ближе, и ветряк аж подобрался весь, вытянулся, будто тетиву натянули.

– Это «аз», – она ткнула пальцем в первую букву. – Это «буки». Повторяй.

– Аз, буки, – Мурша послушно повторил за девкой.

– Это «веди», а это «глаголь».

– Веди. Гла… – ветряк нахмурился. – Глаголь? Что за имя такое? Не выговоришь.

– Это проще, чем уворачиваться от тумаков на кулачных боях, – чернавая позволила себе улыбку. Ветряк поймал её взгляд на себе. Улыбнулся в ответ. – Давай ещё раз.

Она прошлась по буквам снова. Он повторял, иногда путал, иногда забывал. Особенно упрямилась «веди» — то выскакивала, то пропадала.

– Да чтоб их всех! – пробормотал Мурша. С каждой ошибкой он сжимал зубы, те чуть ли не скрипели.

– А ну вставай, – Дарина стукнула его берестой по колену. – Писать будем.

Девка выдала бересту и велела нацарапать слово «Мир». Ветряк не ерепенился, взял бересту, принял писало из её рук. Он держал его уверенно, так, будто всю жизнь работал писцом. Но когда кисть повела свой танец по бересте, стало видно, что уверенность напускная. Ветряк выводил буквы медленно, с трудом. Он совершенно не знал букв, но в точности повторял каждую корявость её почерка, каждый нажим, каждый завиток, где писало дрогнуло. У него выходило криво — но точно так же криво, как у неё. Будто не переписывал, а перерисовывал, срисовывал, как с натуры.

– Щур меня дери… – Дарина аж рот открыла.

– Что? – ветряк поднял глаза. В них ни тени привычной насмешки. Только сосредоточенность, упрямая, будто он не буквы пишет, а бьётся с кем-то невидимым.

– Ничего, пиши дальше.

И впрямь способный, восхитилась Дара. Он потратил на письмо в три, если не в четыре раза больше времени, чем она. И лишь когда дописал последнюю букву, расслабился, задышал свободнее.

– Криво вышло, – ветряк оглядел свою работу, затем Даринину. – Точно так же, как и у тебя, – на смуглом лице заиграла победная улыбка.

– Ты срисовал точь-в-точь, – сразу и не скажешь, где её работа, а где ветряцкая. – Ты не буквы пишешь, а картинки срисовываешь. Мои картинки.

– А как надо? – юноша облокотился на тюк, закинул ногу на ногу.

– Надо понимать, что пишешь.

– А если я так выучу? – Мурша подался к Дарине, её тут же окутал его запах. Пыль, сладкое вино.

– Выучишь, – Даре помнился вкус того вина, румянец обжёг щёки. – Но сначала придётся запомнить, как каждая буква называется.

– И сколько их? – ветряк будто ответ в её глазах пытался найти.

– Сорок пять.

Он присвистнул, снова откинулся на тюк.

– И ты хочешь, чтобы я их все выучил за два месяца?

– Этого хочет совет, – в груди кольнуло от одной мысли, что им придётся учить грамоту день и ночь. Да только как молодецкую удаль за буквы усадить?

– Ты думаешь, я смогу? – юноша смотрел куда-то вдаль, туда, где скакал конь Цыно.

– Да, ты точно сможешь.

Мурша отвёл печальный взгляд от дороги. Будто впервые увидел девку.

– Тогда учи, грамотейка.

Лишь светило встало в зенит, Мурша сорвался с места. К тому времени они изучили лишь треть. Ветряк слушал, повторял, но душой он был не с Дарой, а где-то впереди табора.

Как только она осталась одна, в мысли вновь просочился Ельник. В прошлую ночь Дарина нащупала что-то важное. На маленьком кусочке бересты нацарапала слова: плакальщик, начало, Ельник, молодка Елень. Не вернулся ли тот плакальщик в место, где обучались своему ремеслу плакальщики? Может, это знак, и если так, то где колыбель их знаний? Новая загадка. И где искать Елень?

Дарина ощущала, как думы роились шумным ульем, гудели и трещали. От усталости и мерного покачивания девка свалилась в сон.

Хворост

Табор разбил ночлег у реки, едва Ярило пригрозило уйти за горизонт. Небо над рекой занялось пожаром — алым и золотым, будто кто-то невидимый разлил по нему растопленный мёд и клюквенный взвар. Дети Ветра завели свою новую жизнь у реки.

Совет обходил стоянку кругом. Останавливались, вглядывались в траву, в реку, в лес за спиной. Марика кивала, Тагари молчал, Баро озирался по сторонам. Дарина, сошедшая с повозки, съёжилась. Жуть на неё наводили и Баро, и ведунья. К одному лишь Тагари теплела душа. То ли виной ночной костёр, то ли старческая безобидность.

Рядом мужики распрягали лошадей — усталых, но не заморенных. Один, гнедой, ткнулся мордой в плечо хозяина, требуя то ли ласки, то ли скорее снять хомут. Это был Шуко. Они встретились глазами. Юноша смотрел пристально, будто говорил: «Я всегда гляжу за тобой», а она глядела в ответ: «Гляди сколько влезет, вот она я».

Мелкие вертки, как воробьи, носились меж повозок, орали, хохотали, падали, поднимались и снова неслись куда-то, будто за ними сам Леший гнался. Двое мальцов уже увязли в прибрежном иле. Девчонка с двумя тощими косицами, что мышиные хвосты, тащила к воде ведро, непомерно большое для неё.

Молодёжь таскала вещи из повозок, стаскивала в кучу, разбирала, кто за что отвечает. Шум стоял — будто на ярмарке. Илоро, как всегда, балагурил громче всех, подначивал парней, кто помедлительней, девок — кто языкастее. Те огрызались, но смеялись, и смех этот летел над поляной, над рекой, над догорающим небом, смешивался с плеском воды и дальним криком птиц.

У костра, который только начинали складывать, уже хлопотали две молодки. Одна, та, что в тяжести, месила что-то в большом глиняном горшке, покрикивала на подругу, чтоб та быстрее дрова подкладывала, а то «к утру сварим, а не к ужину». Вторая — тонкая, гибкая, как ивовый прут — только отмахивалась: мол, успеется, Ярило ещё не село, куда спешить.

У реки, чуть поодаль, рыбачили. Несколько мужиков, по пояс в воде, закидывали сети — слаженно, без лишних слов, будто всю жизнь только этим и занимались. Рядом две бабы, закатав юбки выше колен, бродили с плетёными корзинами — собирали то ли раков, то ли ещё какую живность.

– Савари, — кричал мужик с густой щетиной, — тебе помочь с юбкой? Мне помстилось, что она тебе мешает!

– Прошлой ночью ты запутался в моих юбках и уснул раньше, чем я успела их снять, — баба быстро нашлась с ответом, ничуть не покраснев.

Добрый гогот разлетелся над рекой.

По поляне, вдоль реки, ходила ветрячка — та самая, что перебирала травы в кибитке. Она бродила низко склонившись к земле, обрывала стебли, нюхала, пробовала на зуб, некоторые бережно укладывала в бесчисленные карманы своего передника.

Старики грели кости у первого, самого малого огонька — развели пока для себя, для души, пока большой костёр только ладят. Сидели, вытянув ноги в стоптанных ичигах, щурились на закат, перекидывались редкими словами. Иногда кто-то из них глухо кашлял, надсадно, но тут же замолкал. Дарина смотрела на них и диву давалась. Она вчера еле ноги волочила, а сегодня всё ныло, ступни всё ещё пробирала судорога. А эти… Эти прошли столько же, а может, и больше, и завтра пройдут, и через месяц пройдут, и через год. Сколько же вёрст у них за спиной? И близок ли их конец? Горящими буквами загорелись строки в чернавой голове: «чем дольше я иду к концу, тем больше меня тянет в моё начало». Кому как не мудрым старцам знать все дороги?

Дарина несмело двинулась к костру.

– Госпо… Мудрые дети Ветра, — девка уважила старость, отвесив глубокий поклон, — дозвольте с вами погреться.

У огня сидела Марика, неизменно дымя трубкой, рядом с ней два старика и знакомый Тагари.

– Правды в ногах нет, — не то Дарине сказал, не то просто вспомнил присказку один из ветряков. Голос у него оказался скрипучий, но не злой. Однако Дара приняла его слова как позволение и присела с краю, ближе к Тагари.

Марика глядела тусклым лисьим взглядом на девку. Лишь однажды Дара слышала в её присутствии навьих духов. В этот раз, как и все прошлые, старуха старухой. И правда, нет в ней ведьминского. А ну как в прошлый раз и вовсе показалось? Но всё равно — не по себе Дарине рядом с ней. Слишком цепко та глядит, слишком много молчит. И плату ту Дарина до сих пор помнила. Если бы не взяла ворожея тогда столько, может, своим бы ходом сейчас шла, не кланялась бы никому.

– Ваш народ прошёл не одно княжество. Повидал ни один город и деревню. Может, вам ведомо, где находится Ельник?

От её слов дернулась лишь Марика. Остальные старики сидели ровно, умиротворённо. Трещали ветки от огня, позади смеялись ветряки, а старшие только молчали.

– Я в тот раз всё сказала, девка, — Марика выглядела уставшей и задумчивой. Седые волосы отражали свет огня, развевались на ветру. Она вынула трубку изо рта, постучала о камень, выбивая пепел.

– Я не поверю, что дети Матери Дороги и Отца Ветра не знают всех троп и путей, — девка ощетинилась. Голос дрогнул, но не от страха — от злости. Страсть как не нравилась Марика. Ещё с того дня Дарина затаила обиду. — Вы тут каждую тропку вдоль и поперёк исходили. Не может быть, чтобы не слыхали.

– Ишь, егоза какая, — хмыкнул старик с соломинкой в беззубом рту. — Марика, смотри, как бы твой внук с ней не сладил.

– То забота Мурши, — старуха неспешно набила трубку заново, приминая табак корявым пальцем. Движения у неё были неторопливые, даже ленивые.

Вот откуда цепкий взгляд и умное слово у Мурши. Сын охотника, внук ворожеи.

– Старое, видать, место, — Тагари взял трубку Марики, затянулся, выпустил дым к небу. Тот смешался с паром от костра и растаял.

– Может, его кличут-то теперь по-другому, как Пелийское княжество, а? — старик с жидкой бородой подкинул дров в огонь. Поленья легли умело, занялись сразу, весело, будто только и ждали. — Земля-то та же, хоть ты её как угодно величай.

Дарина прижала колени к груди, обхватила руками. Сердце забилось чаще. Старики готовились баять свои истории. Переглянулись, оживились.

– Пелийское-то? Да, вполне, вполне, — Тагари закивал, возвращая трубку хозяйке. — Княжество было на юге. Князь там правил Пелей, и все егошние сыновья были Пелеями. А годов шестьдесят назад взяли и назвались Ажайским княжеством.

– Почему? — Дара была готова слушать и впитывать каждое слово, даже небрежно брошенное. Всё сейчас несло ценность.

– Потому как герб невесты царевой — Аджай. На всё царевич был готов, лишь бы зазноба согласие дала. Княжество переименовал, людей переписал, даже монеты новые чеканить велел со змеюкой той.

– Точно-точно, — кивал Тагари. — Я те монеты видал. У одного купца в Любиме, годов уж и не упомню сколько назад. Там на одной стороне гадина хвостатая, а на другой — рожа царевичева.

– А правда, что царевна Аджай и оказалась-то? — старик с бородой подался вперёд, глаза блеснули любопытством, как у юнца.

– Говорят, все бабы в их роду с дурной кровью, — Марика присоединилась к пересудам. Усмехнулась одними уголками губ, выпустила колечко дыма.

Больше Дарина путного не слышала. Всё ж из пересудов и баек выудила одну мысль, но та была не радостной. В какие года писал Плакальщик свои рукописи? Тогда Ельник мог существовать, а сейчас он может быть хоть в Пестрянки переименован, хоть в Яснобор.

Девка отвесила глубокий поклон и ушла готовить бересту к грядущему уроку. Лишь бы завтра Мурша явился вовремя, не ленился и писал старательно.

Покончив с работой, она двинулась к костру. Шуко вытянулся на земле, жонглировал ножами. И не счесть, сколько их летает над его головой — сверкают, кувыркаются, описывают немыслимые дуги, а он даже глазом не ведёт. Илоро штопал порванную штанину прямо на себе — криво, коряво, то и дело ругаясь сквозь зубы, когда игла прокалывала палец вместо ткани.

Лишь сейчас Дара увидела и Муршу. Видно, охотой сегодня промышлял кто другой. Он сидел вальяжно, раскинув ноги, спиной прислонившись к колесу повозки. С жаром что-то рассказывал другим — руками взмахивал, глаза горели, и те, кто слушал, то и дело прыскали со смеху, хлопали себя по коленям. Девка дернулась в его сторону, но, сделав шаг, другой, осеклась. «Даже не подходи ко мне…», с нажимом велел тот. И не стану, отозвалась Дарина. Туго затянула выцветший платок, одернула сарафан, пошла к ветрякам. Только села с краю, где и света от огня меньше, и людей почти нет, и от тепла лишь самый краешек достаётся. В тени привычнее.

– Эй, грамотейка! — окликнул Илоро. Он отложил штопку, поднялся, подошёл ближе, присел на корточки. — Ты чего там жмёшься, как мышь под веником? Али боишься, что Бабай из темноты цапнет? Так ты ближе садись, у огня он не берёт.

Девка чуть грамотку из рук не выронила. Глядит всё же за ней табор.

– Не боюсь я твоего Бабая. У меня вон грамота в руках, — она похлопала по бересте. — А от Мурши подальше велено держаться. Сам велел. Вот я и держусь, — Дара говорила нарочито громко, чтоб ученик наверняка услышал.

Илоро глянул в сторону Мурши, потом снова на Даринку, и лицо его расплылось в понимающей улыбке.

– А-а-а, вон оно что, — протянул он. — Ну, Мурша — он такой. С ним по-хорошему надо. А ты по-хорошему умеешь?

– Я умею учить, — отрезала Дарина. — А он умеет нос воротить. Вот и посмотрим, кто кого переупрямит.

Илоро засмеялся — громко, открыто, от души. Протянул руку, ухватил Дару за локоть и перетащил ближе к огню, прямо рядом с собой.

– Сиди уж. От Мурши подальше, от меня поближе. Я не кусаюсь, — подмигнул. — А если кто из навьих придёт — нас не тронут. Не бойся.

Дарина не боялась. Уж с детства с ними росла, но то лишь были анчутки. Раз другой встретишься взглядом, гогот под половицей услышишь, а может, и завывания тихие в ночи. Да только те свои были, пусть мороз кожу пробирал, а всё ж родные. Даринку не обижали. А вот те, другие? Кто знает, что у нави на уме… Яда говорила, что силу в узде держать надобно, но и волю давать следует служкам. Всякая тварь куражиться любит.

Ей почти слышался скрипучий голос старухи, запах трав и застоявшегося воздуха. Был в её жизни дом и уютный очаг, любящие руки и родимый угол. Что же сталось? Небо вместо крыши, костёр на месте очага. Всему есть призрачная замена, а любимых рук нет. Сама того не ведая, девка нащупала в самой своей глубине бутылёк с откупоренной крышкой: и плескалась в нём тоска, липкая, беспросветная. Растеклась она по телу. Свербила нос, гудела комом в горле. Слёзы того и гляди прольются.

– На-ка, — она вздрогнула. Мурша стоял рядом — незаметно подошёл, протянул уже знакомый бурдюк. Вложил в девкины руки, даже пальцы сжал на миг, будто хотел что-то сказать, но раздумал. Развернулся и уселся между Цыно и молоденькой ветрячкой. Кажется, её звали Рузанной.

Дарина проводила его взглядом. Бурдюк в руках был тёплым — то ли от его ладоней, то ли от костра. Хлебнула сладкого вина.

Не перед ветряками, Дара сказала сама себе. Устремила заплывший взор в закатное небо, туда, где последний луч Ярила цеплялся за край тучи. Закупорила бутылёк с болью покрепче, завернула в тряпицу молчания, убрала подальше. Несомненно, она его откупорит. Но лишь тогда, когда вернётся из Пестрянок — с руками в крови, с анчуткой позади, когда можно будет упасть на колени у пепелища и выплакать всё до дна.

Бабы разносили ужин — дымящиеся миски с ухой и кашей, от которой шёл такой дух, что у голодного слюни в три ручья потекут. Мужики, кто постарше, уже набили трубки, сидели на чурбаках, пускали дым в небо и перекидывались редкими словами.

– Савари, ты правда русалку у реки видела? — спросила молоденькая ветрячка, та самая, что ходила по канату. Глаза у неё горели.

– Была одна. Волосами махнула и скрылась на дне, — баба, что собирала раков у реки, причмокнула, облизывая панцирь рака.

– А день-то сегодня какой долгий был, — вздохнула круглолицая молодка, та, что в тяжести. Она сейчас сидела, развалившись, гладила живот. — И пылища — глаза забились.

– На Кострах отдохнём, — вставил Илоро. — Погудим, погуляем. Может, кто и женится.

Несколько ветряков метнули взгляды на Шуко. Тот не обнимал, сжимал в руках Рузанну. У Дары аж уши загорелись, как бесстыдно он гладил её бёдра, зарывался в пышные волосы носом. Только ветрякам всё нипочём. Те одобрительно улюлюкали, даже старики расплылись в беззубой улыбке.

Но голоса затихли, едва прохладный ветер сорвался с реки. Сначала смолкли те, кто сидел ближе к воде. Потом осекся на полуслове Илоро. Замер с миской у рта Мурша. Даже дети перестали возиться, притихли.

Старики переглянулись. Цыно медленно повернул голову в сторону реки и замер, будто прислушиваясь к чему-то, чего другим не слышно. Баро заметался взглядом в поиске Марики и Тагари — те не переговаривались. Смотрели на другой край реки.

Родившиеся шутки, забористые байки так и не сорвались с уст. Каждый искал взглядом соседа — не для того, чтобы спросить, а чтобы убедиться: не помстилось ли.

Илоро рядом с Дарой замер, забыв про штопку, игла так и торчала из штанины.

А ветер дул.

Он и впрямь был холодней прежнего. Обычно невесомый, нежный и проказливый, он обволакивал в пути, играл с волосами, дразнил огонь в костре. Сейчас придавил будто плетью. Окатил холодом, колючим и липким. Дарина поёжилась, но в том ветре не усмотрела зла. Лишь вспомнила, как ледяным языком тянул по ногам сквозняк в Ядиной избе. А бабка в тот миг делалась почти что молодкой, шептала что-то над порогом, радовалась.

Ветер принёс с реки запах — сырой, илистый, с металлическим привкусом, будто губу до крови прикусили. Дарина сжала жёлудь меж пальцев, тот сделался теплее обычного.

Тишину, давящую, почти могильную, нарушил Баро.

– Ночлег у огня стелим. Чтоб никто от костра не отходил, — ветряк перехватил рукоять ножа на поясе, видать для своего же успокоения. — Бабы, за детьми глаз да глаз.

– Лачо, Бахт, Илоро, Мурша, — Тагари приподнялся, выискивая молодёжь в кругу. — Пока не стемнело, соберите столько хвороста, сколько сможете.

– Ягори, — последней поднялась Марика. Старуха куталась в цветастую шаль. Её трубка впервые не дымилась. — Мне нужна полынь и чертополох, — ворожея вновь вернулась взглядом к другому берегу реки. — Сегодня я буду сторожить у костра.

Плотным кольцом сели ветряки. Возобновилась жизнь, но не весёлая как прежде, а тихая, почти незаметная.

Дарина смотрела, как молодняк поднимаются с мест, отряхивают порты, проверяют ножи на поясах. Илоро уже что-то шепнул молодке на ухо, та только головой мотнула: мол, иди уж, потом догуторим. Лачо и Бахт, двое крепких ветряков, перекинулись парой слов и направились к краю поляны. Мурша шёл последний, сосредоточенно смотрел себе под ноги. А Дара оставалась сидеть у костра, в этом плотном кольце, среди баб и детей, стариков и тех, кто уже отслужил своё. Руки сами собой нарвали травы. Пальцы перебирали стебельки, лишь бы унять нарастающую тревогу. Они требовали дела, потому тряслись.

«Пока не стемнело», сказал Тагари, а стемнеет быстро. Вместе всяко сподручнее хворост собирать. Руки у неё не для того, чтобы только буквы выводить, они и связку дров увяжут, и чертополох клятый нарвут, если надо. Не барыня, чай.

– А ты куда собралась? — одновременно с ней на ноги поднялся и Шуко, играя ножом.

– За хворостом, — Дарина отряхнула сарафан, поправила платок.

– Мне не велено идти, тут сиди! — Ветряк уже шёл к ней, но знакомый голос пригвоздил юнца к месту.

– Я за ней пригляжу, Шуко, — Мурша подхватил девку за локоть и плавно повёл к кромке леса.

В лес вошли молча. Темнота здесь была гуще, чем на поляне. Только сверху, сквозь кроны, пробивались последние отблески заката. Пахло прелью, сырой корой и ещё чем-то горьковатым — то ли трава, то ли близкая вода. Дарина собирала хворост, изредка поглядывая на костёр, видневшийся сквозь деревья. Оттуда тянуло дымом, слышались голоса.

– В глубь леса не заходи, — бросил ветряк через плечо, наклоняясь за большой палкой.

Кто ж осмелится в лес на ночь глядя сигануть?

Найденные палки Мурша выкладывал у лесной тропы, чтобы несколькими заходами унести находки. Стемнеет через пару лучин — вот-вот небо догорит, и тогда хоть глаз выколи. Потому и торопились, не разгибая спин.

– Что ж, Неждана, у костра не сидится? — Мурша сгрёб охапку веток у Дарины и отнёс к куче.

Девка не сразу откликнулась. Редко кто к ней по имени обращался. К тому же не родное, чужое имя — оттого не сразу и слышится.

– Бабушка говорила, что рукам работа нужна, чтоб голова в трезвости оставалась, — ответила, наклоняясь за новой палкой. Та оказалась гнилой, рассыпалась в руках трухой. Дарина отбросила, поискала взглядом другую.

– Тоскуешь по ней, — Мурша шёл поодаль, изредка косясь в глубь леса.

– С чего взял? — Дара крепко закупорила тоску, лишь бы наново не открылся пузырёк с болью.

Ветряк поднял палку, оглядел, бросил и пошёл к следующей.

– На лице всё сказано, — выбросил слова почти так же небрежно, как гнилой сучок. — Скажи-ка, а представляла ли ты, как отомстишь за бабку?

Мурша будто лез в прогоревший костёр. Ворошил палкой воспоминания, а те знай разгорались в чернавой девичьей голове. Не хотелось отвечать, возвращаться в тот клятый день, видеть лица, слышать запах гари. А зверь в душе встрепенулся, мурлыкнул, потянулся.

– Не в деталях, — тугой ком встал в горле. — По началу было, а сейчас лишь бы до Ельника добраться.

Ветряк недовольно хмыкнул, скривил губы, нахмурил брови.

– Что? — Дарина заметила эту гримасу, и внутри кольнуло.

– Оно и видно. Когда истово чего-то хочешь, там глаза горят, руки чешутся, — ветряк повернулся вполоборота к ней, и серые глаза его метнулись по лицу Дарины, цепко, быстро, будто высматривали что-то. — И я помню твой огонь в глазах, там, в поле, — он запнулся, отвёл взгляд к палке под ногами. — Или это вино тебя расхрабрило?

Ей помнился тот хмельной разговор. Она хотела жечь, а Мурша — поглядеть на костёр. Будто сразу уразумел всю суть.

– А сейчас что же видишь в глазах? — лицо у девки загорелось, в груди полыхнуло.

– Тусклые угли, — он поднял ветку, согнул пополам — та хрустнула, переломилась, брызнув мелкими щепками.

– Ты не понимаешь, — она сказала это тихо, но каждое слово било, как молотом по наковальне. — Я только в Ельнике и смогу сил взять!

– Как удобно отмахнуться клятым Ельником, правда? — он махнул обломком ветки в её сторону. — Сначала найду, потом силы наберусь. А ну как не найдёшь Ельник?

Дарина смолчала. Страшно его не найти. Она и без того пуста внутри, только им и дышит сейчас.

– А ну как забудешь про бабку? — Мурша шагнул к ней ближе, больно ударив словами под дых.

– Не смей… — у девки руки затряслись. Столько силы к ним прилило, что хоть ветки голыми руками ломай. Она сжала кулаки, вцепилась в найденную палку, будто та могла удержать от греха.

– Оно и лучше, — ветряк небрежно улыбнулся, но отошёл лишь на шаг. Жадно блуждал взглядом по её лицу, по глазам, по губам. — Пусть себе живут душегубы твои, детей делают, растят их. А то что старуху живьём сожгли, так оно ж с кем не бывает, верно? Мало ли старух на свете горит.

Дарина слышала лишь шум бурлящей руды в ушах. Руда гудела в висках, застилала глаза красным. Перед внутренним взором встали лица. Илья треплет своих отпрысков по соломенной макушке. Ладна ходит в тяжести, стирает бельё на речке, смеётся. Забава напевает колыбельную детям. Тётка Марья печёт блины для внуков, с маслом, с пылу с жару. Все счастливы, все живы. И лишь ветер воет над пепелищем Яды, над обгоревшими костями, над пустотой, где был дом.

Зверь внутри завыл. Закричал от боли, зацарапал душу, забился в ярости, разрывая все преграды. Глаза защипало, но слёз не было — только огонь.

– Вот это лицо человека, который не забыл, — Мурша шагнул вплотную. Коснулся пальцами того места под ключицей, где билось, как пойманная птаха, сердце Дарины. Сквозь ткань рубахи она чувствовала его пальцы — горячие, настойчивые. — Ты можешь больше, чем лить слёзы у костра.

– Я найду Ельник, — выдохнула она, и голос сел, охрип. — И тогда, только тогда я приду к каждому из них.

Двумя руками она сжала его руку, прижала крепче к сердцу, каждым ударом скрепляя немую клятву. Ветряк дышал в такт быстрым ударам. Смотрел в её глаза, в самую глубину, где вновь полыхало.

Мурша стоял так близко, что Дара слышала его дыхание. Чуть горьковатое, с привкусом вина и дыма. Пахло от него лесом, тлеющими углями и чем-то ещё — неуловимым, своим, ветрячьим.

Где-то в глубине хрустнула ветка. Хоть звук был и не громкий, а оба вздрогнули. Мурша загородил девку спиной, вглядываясь в темень леса.

– Это Лачо? Или Бахт? — Дарина не могла унять стук сердца о выпирающие рёбра.

– Они бы не пошли так глубоко, — юноша подобрал с земли охапку сухих веток. — Ещё один заход — и хватит.

Дарина прижала хворост к груди и пошла следом. Внутри всё горело. Злость, боль, обида — всё смешалось в один костёр, и этот костёр просил дров.

Бубен Марики

Каждый ветряк постелил циновку вплотную к огню. Того и гляди ухватит за сарафан, а там и пламенного поцелуя не избежать. Только совет всех укладывал кучнее. От возбуждения тут и там слышалась возня, тревожные шепотки. А Дара слушала и всё пыжилась понять, отчего ж такие смелые до нави ветряки теперь трусятся.

– Поздно заметили, – шептали две молодки справа от Дарины. Девицы кутались в платки, прижимались друг к дружке так плотно, будто хотели врасти одна в другую.

– Хоть где приключиться может. Не сразу заметишь, – вторила ей подруженька, оглядываясь через плечо на реку.

Дарина ворочалась с боку на бок, решаясь вклиниться в их треп. Лежать на жёсткой подстилке было неуютно, земля тянула холодом.

– Марика бубен взяла, видела? – послышалось шушуканье. Голос у молодки дрогнул, сорвался на сип.

– Да, вижу. Лишним не будет, а пока только полынь жгут.

Дара тоже приподнялась на локтях поглядеть. И впрямь: Марика сидела у костра не как обычно — полусонная, с вечно дымящейся трубкой, – а по-другому. Спина прямая, как струна, голова чуть наклонена, космы разметались по плечам, и ветер играл ими, будто живыми. То и дело старуха кидала в огонь пучки трав, отчего пламя вспыхивало зеленоватым, на миг освещая её лицо. Слева от неё сидел Баро, справа Цыно. Оба глядели не на огонь — в сторону реки, туда, где чернота была гуще, где вода плескалась о берег и где ветер принёс тот самый запах. Не шевелились, не переговаривались.

– Ничего. Духи обойдут нас, как и раньше, – прошептала молодка, но в голосе не было уверенности. Скорее молитва, чем утверждение.

– Да, но полынь не помешает, – отозвалась вторая, выше натягивая платок.

Дарина не выдержала — жуть как съедало любопытство, обернулась к девкам.

– Илоро говорил, что детям Ветра не страшна навь. Что же переменилось?

На неё смотрела Рузанна с вызовом, будто прикидывая, стоит ли отвечать, а если отвечать — то словом или взглядом. Даже отблески костра и полумрак не портили её округлого лица — наоборот, делали его загадочнее, словно у ночной богини, что явилась погреться к людскому огню. Огонь золотил кожу, ловил бликами на высоких скулах, скользил по тонкой шее и терялся где-то в глубоком вырезе рубахи. Густые чёрные брови изогнулись, придавая девичьему лицу ещё больше стати. В этом изломе читалось что-то древнее, породистое — так смотрят женщины, привыкшие побеждать не силой, а одной лишь красотой.

– Видно, ты мало знаешь о жизни, гав-джа, – ощерилась вторая девка. Она была иной — и в этой инаковости крылась своя, дикая красота. Там, где Рузанна цвела пышным цветом, эта струилась, как молодая лоза, — гибкая, тугая, подтянутая, будто вся состояла из одних лишь жил.

– Она и впрямь не знает, Сабина, – Рузанна ответила без злобы, как будто втолковывала истины ребёнку.

Сабина нарочито отвернулась, накрылась платком с головой.

– Духи, что бродят по миру сами по себе — что пчёлы или полевые мыши. Они меж мирами, как и мы меж деревнями, – Рузанна подперла голову рукой, пристально вглядываясь в Дару. – Те, что за рекой, как волки, на кровь прут, зло пролитую.

Дарина сглотнула. Сразу вспомнился лес из Глуздовых баек. К спине прилипла неприятная прохлада.

– Поэтому спи вполглаза, гав-джа, не то они придут за тобой, – Рузанна оскалилась, наверняка гордясь тем, что напугала девку.

Дарина нащупала бабкин оберег. Он укрывал от проказов нечисти, но способен ли на большее? Девке аж помстилось, что жёлудь сделался горячим. Вдруг бабка приглядывает за ней? Дара сглотнула густую слюну.

– Или за тобой, – Дарина ответила той же злой усмешкой. У неё-то есть защита, пусть и призрачная. Раз эта навь другая, значит все в опасности.

Рузанна легла на спину, беззлобно смеясь.

– Или за мной.

Возня не стихала ещё долго. Стрекотали сверчки, трещали ветки в костре, изредка всхрапывали лошади, перебирая ногами в темноте. Быть может, если б не тот могильный порыв ветра, то и ночь была бы уютной — тёплой, сонной, какой и положено быть ночёвке у реки. Впрочем, она не отличалась ничем от предыдущей, разве что все улеглись кучнее да Марика вызвалась в дозор.

Дарина ещё долго глядела на старуху, на её прямую спину, на бубен, зажатый в костлявых пальцах, на дым полыни, что вился над костром сизым змеем. Глаза слипались, мысли путались, и сквозь дрёму она ещё слышала, как потрескивают угли. А потом провалилась в темноту.

Она блуждала по еловому лесу. Меж стволов постоянно таились тени. То тут, то там шептались: «Ведьмина кровь», «На костер её», «Ведьма, что обернулась ящерицей без хвоста». Каждая ветка колола длинными иглами, впивалась в кожу, а позади кто-то бежал за Дарой. Она перепрыгивала через корни, пока не запнулась. Но стоило ей обернуться, как тварь, неистовая и злая, завизжала. От крика руда застыла в жилах.

Дарину будто клешнями из сна вырвали. В груди всё сжалось, а перед глазами плыло. Девка не сразу поняла, что проснулась.

– Тати! Коней крадут!

Дара вскочила, но не поняла, куда бежать. В темноте метались тени, кричали ветряки, ржали обезумевшие лошади. Кто-то налетел на неё, отшвырнул в сторону, и она упала на чью-то подстилку, больно ударившись локтем.

– В круг! Бабы и дети в кучу! – орал Тагари где-то слева, и голос его, обычно спокойный, сейчас звенел как тетива.

Брань и песнь ножа доносилась со стороны кибиток. Там, где стояли кони. Дарина увидела, как в отсветах догорающего костра мелькнул чей-то нож — короткий, блестящий, страшный. Кто-то упал, закричал — не по-человечьи, хрипло.

Дети плакали, ржали кони, звенела сталь. Дара металась взглядом по поляне.

– Чего стоишь, разиня?

Кто-то вцепился выше локтя. Дёрнул на себя. Дарина покачнулась, но не упала. То Марика тянула её в сторону, поодаль от огня.

– Бабы сюда. Детей и стариков в центр! – старуха закрыла всех, кого смогла, спиной. Будто она есть щит и убережёт каждого ветряка в кругу. Ворожея тесно прижималась спиной к бабам, а те плотно прижимали её к себе, загораживая детей и стариков. Дара стояла почти рядом, сама не замечая, вцепилась в старуху и пыталась разглядеть хоть что-то.

Татей было много. Восемь, десять? В темноте не счесть. Они выныривали из ночи, резали ветряков верёвки, хватали лошадей под уздцы. Но ветряки бежали к ним — кто с ножом, кто с оглоблей, кто с голыми руками. Дара судорожно вспоминала, сколько среди них мужиков, способных драться. А ведь не больше девяти, припомнилось ей.

– Шуко, справа! – заорал Илоро.

Дарина увидела, как Шуко развернулся, как блеснули в его руках ножи — и двое татей отшатнулись, прикладывая руки к животам.

– Гони ко мне, Илоро! – Савари, баба, собиравшая раков, стояла у кибитки с колом в руках, готовая бить любого, кто подойдёт. Подол задрался выше колен, лицо перекошено, глаза горят бешено.

Рядом всхлипывала Рузанна, зажимая рот ладошкой. Глаза, полные слёз, неотрывно следили за любимым. Девчонка с тощими косицами прижималась к матери и молчала — только глаза у неё были огромные, как плошки.

А драка не стихала.

Лачо упал. Дара видела, как он осел, схватившись за бок, и тёмное, липкое потекло между пальцев. Бахт заслонил его, отбиваясь оглоблей, но сам попятился — слишком много татей, слишком темно.

Тати дрались зло, умело. Было видно — не первый раз. Они теснили ветряков к кибиткам, пользуясь темнотой и внезапностью. Уж не этих тварей ждали дети Ветра. Один из них, здоровенный, с бородой, уже отвязывал лучшего коня — золотистого Муршиного.

– Не трожь! – Мурша метнулся к нему, но на пути встали трое, и ножи засверкали снова.

Дарина пискнула, закрыла рот рукой. Второй раз она глядит, как ветряк бьётся, но этот раз может обернуться смертью.

Рядом с ним оказался Илоро. Они вдвоём держали троих. Мурша бился яростно, страшно, как зверь, загнанный в угол, но не сдающийся. Алая рубаха его темнела на груди и руке — то ли пот, то ли кровь.

– Держи его! – заорал кто-то из татей, и двое рванули к Мурше со спины.

– Нет, – сорвалось с девичьих губ. Бабы и девки держались за Марику и друг за дружку. Плотными тисками сжались в круге. А у Дарины перед глазами стояло одно: смерть любимого человека, связанные руки, вкус крови на губах. Так её держали Пестрянские, когда умирала Яда. Так её держит табор, пока за жизнь борется Мурша.

Девка почти дернулась из бабьих рук, но с реки повеяло вновь. Холодный, липкий, могильный ветер. И пахло от него не сыростью — железом. Свежей кровью. В этот раз и Дарина почуяла злобу. Все бабы, как одна, притихли, уставились в сторону реки.

– Мать Дорога… – зашептала ворожея. Блеклые глаза метнулись к затухающему костру. Возле него лежал бубен.

– Мамка, – пискнула девчонка, – что там?

Сначала Дарина видела только следы: приминалась трава под чьей-то тяжестью невидимых ног. Потом тени начали сгущаться. Силуэты. Высокие, непомерно длинные, сгорбленные, как старики, переломившиеся пополам. Руки у них свисали почти до земли — узловатые, кривые, с длинными пальцами, похожими на корни. Головы — человеческие, но чужие, страшные: без глаз, без носа, без лица — только чёрный провал вместо рта. И когда они приближались, этот рот открывался — слишком широко, до ушей, до висков. От навьих тварей несло сыростью и железом.

Марика, только что оберегавшая баб, вдруг подалась вперёд. До боли вцепилась в Даринкину руку.

– Ты, – голос у ворожеи сел, но рука была крепкой, как корень. – Прикрой!

В глазах горел страх, звериный, неистовый. Ворожея дернула, и они побежали к огню, прочь от бабьего круга. Дарина не смела перечить. Сжала в ладони жёлудь, а тот, что уголь в котле, горел, прожигал кожу.

– Ты будешь моей стеной! – Старуха втолкнула Дарину в последний круг света от слабого костерка. Угли ещё тлели, но огонь почти угас — языки пламени лизали головешки лениво, нехотя. Марика подлетела к бубну, схватила его трясущимися руками.

– Не дай… костру погаснуть. Зови… всех, – задыхалась старуха.

Дарина заметалась в потёмках. Где-то был схрон с розжигом. Поди отыщи. В ушах бурлила руда. Она слепо водила по земле руками. Нашла! В костёр полетели ветки. Костлявая старушечья рука ударила в бубен, и понеслась песнь — утробная, гортанная, живительная.

Мать земля, я слышу твой зов! Ноги босы и бубен готов. Слышу молитвы любимых сестёр, Пламя пылает, пылает костёр.

– К огню, все к огню! – срываясь на крик, рычала Дарина. Бабы метнулись разом. Тащили детей, помогали дойти старикам. Прижались друг к другу, подхватывая песнь Марики.

Мать земля, я слышу твой зов!

Низкий, гулкий звук расходился кругами, будто по воде, и в этом гуле Дарина вдруг перестала слышать крики за спиной.

Ноги босы и бубен готов.

Подле Марики встала Ягори, баба, собиравшая травы. Она шарила в карманах передника. Кидала травы в костёр. Они шипели, вспыхивали зелёным. Дым валил густой, едкий, щипал глаза. Марика била в бубен чётко и уверенно.

Слышу молитвы любимых сестёр,

Дарина кидала одну палку за другой, а меж тем нутро сотрясалось, кишки сжимались в ком.

Тени обошли костёр стороной. Они текли мимо, как вода мимо камня, не касаясь, не приближаясь. Бабы прижимались друг к другу, дети не плакали — вторили писклявым голосом матерям.

Пламя пылает, пылает костёр.

Дара не чувствовала ни тепла, ни твёрдых палок в руках. Твари шли неотвратимо к кибиткам, туда, где было темно, туда, где лилась кровь.

Крик ударил со стороны стоянки — не человеческий, даже не лошадиный, а такой, от которого кровь стынет в жилах. Некоторые бабы замолкли от ужаса.

– Не молчать! – крикнула Ягори. Полынь, чертополох, ещё что-то горькое, жгучее летело в огонь. Сама же баба глядела туда, куда и Дарина. В свете огня блеснула дорожка слёз на дрожащих щеках.

Они не дрались — они рвали. Врывались в гущу ветряков и татей, не разбирая своих и чужих, хватали длинными руками, впивались зубами. Дарина видела, как один из татей — здоровенный, с бородой, тот, что отвязал коня, взвыл. Навья тварь разинула рот, втыкая мелкие зубы в шею. Навь любовно обвила мужика ломаными конечностями, вгрызалась, высасывала и чавкала.

Лачо, уже раненный, пытался отползти, волоча ногу, но силуэт настиг его — Дарина не увидела, только услышала хрип, бульканье и скорую тишину. В кругу костра взвыла баба. Она почти кинулась к Лачо, но Ягори её перехватила.

– Ты сейчас нужна здесь! – Старуха тряслась, прижимая ревущую бабу к груди. Та выла, но продолжила песнь.

Тагари бился оглоблей, отмахиваясь сразу от татя и тени. Та схватила разбойника, прижалась широким ртом к боку. Старика спасло лишь то, что тать был ближе к твари. На ветряка брызнула вязкая кровь. Старик осел от страха. Бахт, в крови и с рваной раной на боку, выбежал из темноты, потащил Тагари прочь.

– К огню! – Дарина не смела выйти. Ноги свело, а горло драло такой болью, будто углей стекла наелась. А всё ж кричала что есть мочи.

Кровь лилась рекой. Она пахла так, что тошнило — сладко, тягуче, страшно. Этот запах смешивался с речной сыростью, с дымом полыни, с криками умирающих. Кони бились, ржали, падали. Тати, только что резавшие ветряков верёвки, теперь сами становились жертвами — навь не щадила никого.

Бахт тащил Тагари к костру. А за ним неотвратимо, ломано шла навь. Протянула корявую руку. Мелькнула сталь. Как в кору, воткнулся нож. Шуко прикрыл спину мужикам. Из темноты кидал ножи, что дротики. Навь рванула к молодому ветряку.

– Громче! – визжала Ягори, помогая Тагари и Бахту войти в круг света.

Мать земля, я слышу твой зов! Ноги босы и бубен готов.

Голос крепчал, бубен бил ровно, как сердце. И Дарина видела: с каждым ударом, с каждым словом твари делались осязаемыми, медленными. Они не уходили, но теряли силу. Один из татей похромал мимо Шуко.

– Сзади! – Дара почти высунулась из круга.

Но было поздно. Мужик толкнул ветряка в объятия нечисти и кинулся к лошади. Тварь вонзила зубы в плечо Шуко. Брызнула кровь. Ветряк взвыл, затрепыхался. Но к нему подоспели Цыно и Бахт. Один ударил по костлявой руке, второй сунул палку меж зубов, силясь разжать челюсть.

Слышу молитвы любимых сестёр, Пламя пылает, пылает костёр.

Дарина забегала взглядом по полю. Тут и там валялись тати и ветряки. Какого цвета рубаха? Все они были алыми.

Он был там, у кибиток, рядом с Илоро. Они вдвоём отбивались от татей, но тени подбирались к их спинам. Тати увидели нечисть, бросились врассыпную. Но ветряки поздно увидели навь.

– Нет! – заорала Дарина. В голове вспыхнуло: Яда. Связанные руки. Горящая изба. И она, беспомощная, смотрит и не может ничего сделать. Жёлудь прожигал ладонь до боли, до мяса. Бабкин оберег от проказов нечисти. Сейчас он либо поможет, либо нет!

Она рванула с места, не чувствуя, как Ягори хватает её за подол. Жёлудь на шее сделался тяжёлым, почти что камень. А Дара бежала — к нему, к Мурше, сквозь темноту, сквозь тени, сквозь смерть.

Одна из тварей раскинула руки, желая сжать Дарину в тисках, девка мотнула влево, но запнулась о чей-то труп. Всё тело тряслось в судорогах. Дышать больно, а ноги не двигаются. Дара силилась встать, но тварь протянула руку и зашипела, двинувшись прочь.

Девка подобралась, не думая кинулась к Мурше. Илоро скользнул мимо двух нечистей, одну ударил по загривку, рванулся к другу. И тут же выросла другая тварь, оттесняя его от Мурши дальше.

– Бе-ги к о-о-гню, – Дарина оттолкнула навь, та зашипела, потеряла равновесие, но не упала. Увидала в поле скачущую фигуру и кинулась к ней.

– Мурша! – заорала она, подлетая.

Две тени теснили его к кибитке. Лицо в крови, глаза бешеные, в руке нож. Он полоснул одну тварь, пригнулся под длинными ручищами, но упал от удара другой.

Дарина влетела между ними. Загородила ветряка спиной, всем телом прижимаясь к дрожащему Мурше.

Тварь, до того стоявшая на четвереньках, выпрямилась. Из рта её сочилась тьма. Зубы клацали, а длинные руки не могли нащупать Муршу. Будто о невидимую стену бились и не могли дотянуться. Потому что перед ней стояла Дарина.

– Не тронь, – выдохнула она. А сама тряслась, нутро крутило. Лишь бы оберег не подвёл.

Тварь завыла — тоскливо, зло, по-звериному — и попятилась. Растаяла. Ушла.

Мурша положил кровавую ладонь на девкино плечо. Он дышал быстро, жадно, зажимая рану на руке.

– Как…?

– Идём к огню, – Дарина позволила ему опереться на неё. Она тащила его к костру, туда, где бабы уже выли над телами, где Марика упала на колени, выронив бубен, где Рузанна кидала в огонь последние ветки, плача навзрыд.

– Идём, – хрипела Дарина. – Идём, слышишь?

Мурша шёл, опираясь на неё, тяжело дыша, и всё смотрел на её профиль, на руку, что сжимала его ладонь, на жёлудь, почерневший на шнурке.

Рассвет вставал над рекой. Стоило живительным лучам показаться из-за горизонта, твари взвыли, ушли в провалы теней и больше не показались.

И лишь в утреннем свете было видно, сколько людей осталось лежать на этой поляне

Четыре костра

Прохладная речная вода кусала пальцы. С большой неохотой принимала в себя черноту с оберега. Дарина блуждала взглядом по блестящему дну, пока пальцы силились смыть копоть с желудя. Над рекой стояла тишина. Лишь изредка прозрачная синь плескалась на илистом берегу. А позади, у кибиток и костра, копошилась тихая жизнь.

Каждый ветряк был занят делом. Ягори помогала раненым, Илоро осматривал мёртвых. Рузанна ухаживала за обессилевшей Марикой. Бахт и Цыно не отходили от Тагари. Не было больше привычной гудьбы. Пчелиный рой впервые замолк. Каждый в эту ночь испытал страх, отчаянье, злость и ненависть. Всё то, что чувствовала Дара с момента смерти Яды.

Девка заглядывала внутрь себя, всё искала сочувствия к детям Ветра, но впустую. Только тьма и довольное мурлыканье той самой боли, что зародилась под сердцем в ночь гибели бабки. Нет, она не ненавидела ветряков. Те не заслужили и крохи той ненависти, что Пестрянские. Дело было лишь в боли, которую теперь были вынуждены разделять с Дариной и ветряки. Её рана отразилась пульсирующей язвой в сердце других людей.

И пуще всех мучилась Гили, жена растерзанного Лачо. Её мужа растерзали первым. Рузанна только на утро нашла тело матери, Савари. Баро, его сын, Бахт закрыл отца спиной, но не успел увернуться от духа нави.

И как бы ни выл табор по погибшим, а всё же в душе каждый радовался, что именно его родич остался жив. Одна лишь Дарина оттирала оберег и хмурилась.

В один миг Морана оборвала нити жизни у Яды, Лачо, Савари и Бахта. Так могла Богиня прибрать к себе и Дарину. Только ворожба Марики и бабкина защита отвернули от девки смерть. А ну как не сладится в следующий раз? Раньше времени Дара встретится с Ядой, неотмщённой и забытой. Да только что девка скажет бабке? Прости, живы твои душегубы. Отчего не унесла их с собой? Бестолковая потому что, не уразумела, как живой до тебя добраться. Так ничего о плакальщиках и не узнала.

В любой момент острый серп Мораны подрежет жизненные нити, а Дарина к тому времени не то что силой обзавелась — вообще ничего не нашла. Топчется на месте, как слепой кутёнок. А меж тем Пестрянские продолжат свой быт ладить, жизнь проживать.

До того горестно сделалось. Дара наотмашь ударила своё отражение в реке. Позорно даже самой себе в глаза смотреть.

Сзади послышалась лёгкая поступь. Уверенная, но слабая рука легла на плечо.

– Как ты? – Мурша, с голым торсом, с перевязью на предплечье, сел рядом. Загорелое лицо сделалось бледным. Под глазами расцвели синяки усталости. Потрепала его ночка, но ветряк выжил. До самого конца держался стойко, лишь под утро сдал. Благо Дарина подоспела. Спасла.

И в голове буйным потоком вновь заструились думы. Спасла не потому ли, что Яду не уберегла? Тогда были связаны руки, но этой ночью она была свободна. Она бы так же кинулась в горящую избу, если бы только могла. Только вот каждого ли ветряка Дарина закрыла бы спиной? Этот вопрос гудел где-то в голове, ненавязчиво, но всё же заметно.

– Понимаю, – Мурша, видимо, принял её молчание за страх и ужас. Подобрал камень и принялся кидать в реку. Тот шлёпнулся в илистую воду, подняв брызги. – Этого не должно было случиться, – горько, почти болезненно дались ему слова.

– Илоро говорил, что ветряки не боятся нави, – копоть с оберега сошла с большим трудом, пальцы скользили по гладкой поверхности. Дарина оценила работу и повязала оберег на шею. Тот сразу прильнул к коже, будто радовался возвращению. – И ты говорил, что дети Ветра умеют чувствовать добрые места.

Ветряк уставился на Дарину, глядел на неё и будто думал — издевается та или искренне не понимает простых вещей? Он запустил очередной камень – тот ушёл почти без всплеска, утонул в тёмной глубине.

– Отец Ветер с вечера принёс весть, что духи из Междумирья блуждают рядом. Но всё же поздно, чтобы сниматься с места, – юноша опёрся на больную руку, поморщился, перехватил повязку. Та уже набухла кровью – тёмной, липкой, въевшейся в ткань. – Марика почти отвела их. Да только их привели другие твари.

– Неужто тати какие-то могут навьим духам указывать? – мало кто умеет навь приструнить. Тому учила бабка, тяжёлой рукой удерживая своих анчуток. Дарина вспомнила, как Яда шептала над порогом, как глядела в темноту немигающим взглядом.

Уголки его губ дрогнули. Видно, забавляют ветряка глупые вопросы девки.

– Эти паскудники могут только в ночи, как крысы, воровать, – Мурша с такой силой запустил камень, что тот чуть на другой берег не улетел. – И ножами махать. Только мы их заметили, к их огорчению, – злобно добавил тот.

– Тогда откуда навь взялась? – никак в толк не могла взять девка. Солнце слепило глаза, она прищурилась, глядя на Муршу. Он сидел на большом камне, как раненый зверь – загнанный и уставший.

– На кровь пришла. Зло пролитую. Чуют они ненависть и злобу. Мы-то чтим законы матери Дороги. Кровь зря не льём, – ветер ласково коснулся его лица, будто отец утешал раненого сына. От него пахло железом и горькими травами, которыми Ягори щедро присыпала рану. – А тут как без крови, когда твоих лошадей крадут и друзей режут?

– Навь прошла мимо костра Марики, – ей до сих пор виделись ломаные фигуры, чёрным потоком проплывающие мимо жизненного света.

– Да, умеет она с той стороной договориться, – его потрескавшиеся губы расплылись в нежной улыбке.

Дарина оглянулась на ворожею. Марика уже пришла в себя. С осоловелыми глазами блуждала по табору. Рузанна напоила ветрячку, обтёрла лоб тряпкой и помогла встать. Много сил ворожея потратила, потому с большим трудом встала, опираясь на девку. И всё же она спасла сердце табора. Свою ворожбу творила, но отличную от Ядиной. Было в Мариковой силе что-то родовое и необузданное.

– Но она не ведьма, – сошлась картинка в чернавой голове. Там, в шатре со звёздами, и впрямь шуршала навь. Да только не было в этом ведьмовства. Ворожея приглушила тени, подожгла плакун-траву, спела мантру для успокоения нечистиков. Не ведьма, а старая женщина, знающая травы и голос, умеющая держать спину прямо, когда вокруг льётся кровь. Просто обряд, просто вера, просто привычка запугивать клиентов грозным видом и дымом трав. – Навь в её шатре приходила не на её зов, а на запах трав.

Сама для себя сказала вслух Дарина, но Мурша кивнул.

– Марика знает разные обряды. – Мурша поднялся на ноги быстро и ловко, как умел. Подал шершавую ладонь Дарине.

Дарина замерла с его ладонью в своей, не в силах пошевелиться. Мысли заметались, как угорелые. Она знает разные обряды — не только отогнать может, но и... приманить? Марика говорила: никто нынче не умеет говорить с мёртвыми. Но сама якшается с Междумирьем. Не словами, но бубном, травами, песнями. Она удерживала их, отводила от живых. А там, в шатрах, ждала в гости. В груди толкнулось, забилось часто-часто.

А может, всё же и не понадобятся знания Плакальщиков? Она искала Ельник. Думала, там, в забытом капище, узнает тайны, сможет поговорить с Ядой и обрести силу. А она тут рядом. Дышит, ходит по табору, опирается на плечо Рузанны. Марика не ведьма, но она знает, как дела с Междумирьем иметь.

Дарина стиснула пальцы Мурши, сама того не замечая.

– Ты чего? – спросил он, нахмурившись. – Побледнела вся.

Дарина перевела взгляд на старуху. Та сидела у костра, осунувшаяся, седая, но спина — прямая, взгляд — ясный. Глаза её, блеклые, выцветшие, вдруг встретились с Даринкиными.

– Мурша, – спросила тихо, почти шепотом. – А она знает такой обряд, чтобы можно было в Навь заглянуть? К мёртвым?

Он глянул на неё странно, прищурился. Помолчал, будто прикидывая, что ответить.

– Это ты у неё спрашивай, – сказал наконец. – Только зачем живому к мёртвым ходить?

Дарина сглотнула. В горле пересохло. Быть может, никто после первых плакальщиков не пробовал говорить с мёртвыми. Оттого никто сейчас и не умеет. Тогда она сама попробует. Без всяких рукописей и клятого Ельника. Так, как сумеет. Как получится.

– Затем, – ответила едва слышно. – Затем.

– Мурша! Скорее! – им махнул Илоро, изрядно помятый, но целый.

У костра собиралось всё больше ветряков. Уставшие лица, измождённый взгляд.

– Там Тагари… – на предыхании кричал ветряк. Лишь после этих слов Мурша сорвался с места, бросив короткий взгляд на Дару.

С той лучины, что Баро втащил ослабевшего Тагари в свет костра, старик не вставал. И сейчас, когда утреннее светило расстелило своё тепло на поляну, когда первые лучи золотом полились на макушки деревьев, Тагари всё так же сидел, привалившись спиной к колесу повозки. Подслеповатый взгляд потерянно блуждал по лицам табора, но будто ничего не видел.

Ягори ощупывала дряхлое тело, силясь найти раны. Да только всё впустую. Слеповатый, хромой, но смелый. Дрался в ночи, как лесной кот, будто и не было за плечами седых годов. Бился как молодой, как бешеный, наравне с молодежью. Да только после встречи с навью возраст взял своё. Не получил Тагари ни одной раны в той сече — ни тати, ни твари не достали его ножами и клыками. А всё же не встаёт.

Грудь его вздымалась тяжело, со всхрипом, будто рёбра в тисках жмут. Нет сил даже руку сжать.

Вокруг него столпились ветряки.

Марика сидела по левую сторону от старика. Сжимала ослабевшую ладонь в руках. Не было в серых глазах слёз, но губы дрожали, тряслись. Цыно положил руку на плечо Тагари. Губы его шевелились беззвучно, видать, прощался. Бахт, потерявший сына, сидел подле старика. Мужик так сжал кулаки, что костяшки побелели. Ягори сидела на корточках прямо перед Тагари. Её заветренная рука блуждала по старческой груди — осторожно и бережно. Слушала тяжёлое дыхание, а по щекам текли слёзы. Тихо, совсем без всхлипов, стекали и падали на выцветшую рубаху старика.

И ни звука вокруг. Только тяжёлое дыхание, плеск реки, пение птиц, которым не было дела до людского горя.

И Дарина стояла среди них, не в первом кругу, а поодаль. Но этого было достаточно, чтобы видеть всё. Безмолвное горе, изогнувшее губы, понимание в тусклых глазах. Ей была близка эта боль. Теперь она поняла, как выглядит со стороны. Разбито и потеряно. Только кончина старика не зародит новую боль в душе. Он был всего лишь ветряк по имени Тагари. Член совета, что велел учить Муршу. Старик, который любил травить байки. Человек, который... жил.

А всё ж в душе кольнуло. Как вспышка в небе, ярко, но на миг. А затем пришла тьма, растеклась внутри под кожей. Выпустил когти зверь, живущий в душе.

Ветряки стоят кругом, держат за руки, шепчут слова, провожают. А Яда сгорела одна. И не было слов утешения, только нечеловечий вопль — её и Дарины. Лишь пепел, ветер и девка, привязанная к забору.

Дарина опустила глаза, развернулась и пошла к кибиткам.

Ноги несли сами — к лошадям, к делу, к тому, что можно проверить, поправить, сделать. Пальцы перебирали уздечку, гладили тёплую лошадиную шею, поправляли сбрую. Гнедой косился на неё тёмным влажным глазом и тихо всхрапывал.

И в этой тишине, нарушаемой только птицами да шелестом листвы, с той стороны, где остался Тагари, донеслись всхлипы. Сначала один — сдавленный, короткий. Потом другой, третий. А потом — тихий, на одной ноте, вой.

Ярило царствовало в центре ясного неба. Редкие облака лениво уплывали вдаль. А Отец Ветер бережно касался своих детей, утешал, высушивая слёзы. Сегодня они провожают близких, любимых людей. Их обычай дивил Дарину, лишний раз показывая инаковость ветряков. Не было тризны: могил не копали, песен не пели, мертвецов не омывали.

Почти все ветряки вышли в лес да поле за хворостом. К вечеру надобно возвести четыре костра, по одному на каждого усопшего. Дарина, сама не зная как, оказалась в этой веренице. Кто-то сунул ей в руки охапку сухих веток, и она понесла их к общему месту, туда, где уже росли четыре аккуратные горки. Руки делали дело, а глаза не отрывались от Марики.

Она сидела на траве у кибиток, склонившись над грудой трав. Пальцы, узловатые, старые, перебирали сухие стебли. Рядом, на расстеленной тряпице, лежал бубен — молчаливый свидетель минувшей ночи. Движения старухи были медленными, почти сонными, и в этом не было привычной проницательности — только усталость и горе, которое она не позволяла себе показать на людях.

Дарина оглянулась. Баро носил дрова для сына. Цыно возился с лошадьми. Ягори раскладывала полынь вокруг четырёх костров. Никто не смотрел в её сторону. Цыно и ещё двое помятых, широкоплечих ветряков сбрасывали в одну кучу тела татей.

– Татей насчитали. Девять! – крикнул Цыно, отряхивая руки.

Все замерли на миг. Девять. Почти столько же, сколько и ветряков, способных драться. Девять трупов, которые теперь надо было закопать. Без почестей, как зверей.

– Одного в поле нашли, – прошипел Шуко. Юноша совсем был бледен. Много руды пролил в пасти нави. – Вместе с моим конём.

Не было им дела до Дарины. Она сделала шаг. Потом ещё один. Девка шла к ворожее. Зубы сжаты, ногти в кулаках воткнулись в кожу. Любой ценой Дарина попадёт в Навь, увидит Яду и перенимет её силу.

А если нет? Не встретятся?

Дара остановилась. В груди захолодело, а перед внутренним взором встали душегубы, живые и счастливые. А бабка... бабка — пепел на ветру.

Она замерла, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая, чёрная волна. Бессилие, злоба и отчаяние.

Без бабкиной силы она — ничто. Нищая сирота, которую любой может ударить, обидеть, сжечь. Дара не сможет даже подойти к Пестрянским, не то что забрать хотя бы одну жизнь.

Может, её и нет в Нави, а душа неупокоенная бродит где-то по миру. Тогда и Ельник искать незачем. Только в петлю дорога…

Она не заметила, как сделала шаг, потом ещё. Тошно стоять на распутье и гадать — есть она там или нет. Надо проверить. А там уж решать, что делать.

Во всяком случае, верёвку везде найти можно и сук подходящий.

Дарина выдохнула и сделала последний шаг к Марике.

Старуха подняла голову только тогда, когда тень упала на её травы. Вскинулась резко, будто её застали врасплох, — и Дарина увидела красноту глаз, мокрые от слёз щёки.

Ворожея беззвучно плакала над пучком сухой полыни.

– Чего тебе, гав-джа? – буйная ночь отняла силу голоса. Старуха хрипела.

Дарина сглотнула. Однажды она уже приходила к ворожее — сидела напротив, выкладывала монеты, ловила каждое слово. А получила перемешку туманных фраз, которые никак не уразумела. Внутри всё сжалось.

А ну как и в этот раз ничем хорошим не обернётся? Да только другого пути не видать. Всё в силу упирается.

– Мне с тобой поговорить надобно, – девка опустилась на траву рядом со старухой.

Марика вернула взгляд к травам.

– Не до тебя сейчас, девка, – пальцы её, узловатые, в старческих пятнах, всё так же перебирали сухие стебли. – Уйди.

Дарина не шелохнулась. Смотрела на эти руки, на седые космы, на бубен, сиротливо лежащий на тряпице.

– Я видела твою ворожбу у костра, – девка перехватила тот пучок травы, к которому тянулась ворожея. – Ты отвела беду от баб и стариков.

Марика сощурилась, будто прицеливалась. Загорелое лицо расчертили глубокие морщины, и в каждой пряталась тень.

– Ты и впрямь не ведьма, – не унималась Дара. Сердце гулко билось о рёбра. Нужно быть аккуратной в разговоре с ней. Девке помстилось, что старая ветрячка, словно кошка, то позволяет сидеть рядом с собой, то шипит. И никогда не знаешь, в какой момент та выпустит когти.

– Ты проводишь свои обряды. Водишься с навью, отгоняешь её и зовёшь, – Дарина говорила, а сама не сводила взгляда с её лица, ловила каждую морщинку, каждое движение. – Потому я снова иду к тебе за помощью.

Слова выходили с трудом — камнем застревали в горле. Но она их выдавила.

Марика изогнула бровь. Узкие ноздри дрогнули, раздулись.

– Никак не уймёшься! – ворожея рванула пучок травы из Даринкиной руки, сгребла остальное в охапку, сунула бубен под мышку. Засобиралась быстро, по-хозяйски — сейчас встанет и уйдёт, и тогда всё, конец.

– Проведи обряд! – Дарина вцепилась в её запястье. Браслеты ворожеи жалобно звякнули. – Помоги мне в Навь заглянуть! Ты потеряла людей, и я потеряла!

Марика сбросила её руку легко, будто соломинку сдунула. А на морщинистом, опухшем лице отразилась такая гримаса, что Дара отшатнулась.

– Дети Ветра не нарушают покой мёртвых и не бередят мир духов, – не говорила, шипела та, сверкая ещё крепкими зубами.

Дарина выпрямилась. Лишь сейчас она заметила, что выше старухи на полголовы. Расправила плечи, сжала кулаки.

– А я и не дочь ветра, – процедила сквозь зубы. – Только я. И со мной никто не пойдёт. Я прошу тебя только помочь мне пересечь грань Яви и Нави.

Повисла тишина. Где-то далеко покрикивали ветряки, укладывая дрова, стрекотали сверчки, редко всхрапывали лошади. А здесь, между ними двоими, — давящее молчание. Марика смотрела долго. Так смотрят на незнакомого зверя, который вышел из леса — то ли уйдёт сам, то ли бросаться будет.

– Зачем тебе туда? – спросила наконец ветрячка.

– С бабкой хочу увидеться, – Дарина сглотнула. В горле пересохло, хоть криком кричи. Вновь рвут душу чужие вопросы.

Марика вглядывалась в её глаза. Долго, пристально, до мурашек. А потом вдруг улыбнулась — хищно, одними уголками губ. Точь-в-точь как её внук.

– Тебе нужна её сила, – ворожея просияла этой своей догадкой, и в глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.

Дарина сглотнула густую слюну, затянула платок Любимы сильнее. И это не укрылось от старухи — взгляд её скользнул по красной ткани, задержался на миг.

– Если бы ведьма хотела, то передала бы силы при жизни, – отчего-то старуха улыбалась, но скорее устало, чем победно.

– Она не успела, – Дарина цедила слова, вбивала каждое как гвоздь.

– Даже если и так, – старуха махнула рукой, браслеты рассыпали звон по ветру. – Ты пересечёшь грань, попадёшь в Навь... и что дальше? Живым не дано с мёртвыми лясы точить. Ты хоть понимаешь, куда просишься?

– Не понимаю, – рвущееся наружу сердце затихло лишь сейчас, умерило ход. И впрямь куда? Да только лучше туда, чем вновь вернуться в неизвестность, чем снова искать несуществующий Ельник. – Но мочи нет, как с Ядой встретиться нужно.

Марика сжала губы, будто прикидывала, что ответить. Ветер, пробежавший по поляне, высушил следы недавних слёз, и оттого несчастные глаза вновь обратились в цепкий взор ястреба. Ворожея оглядела Дарину с ног до головы — цепко, будто лошадь на ярмарке оценивала. Криво улыбнулась, когда нашла взглядом жёлудь на её шее.

– Я могу тебя провести, но как обратно выбираться будешь? – ворожея двинулась к кострам. Бубен тихо звенел при каждом шаге.

На душе девки разлилось тепло, но лишь до того момента, пока она не поняла смысл её слов. Должно быть, глупо Дара выглядела со стороны, потому как Марика ухмыльнулась и покачала головой.

– Сама не выберешься. Живое только живое вытягивать должно. Пока ты на той стороне бродить будешь, тебя кто-то здесь обязан держать нитью путеводной, – старуха шла легко, почти не касаясь травы, изредка щурясь от солнца, которое уже золотило макушки деревьев. – А если нить выпадет из рук — там и останешься. Навсегда.

Дара сглотнула. Она и не думала так далеко. Первым делом было в Навь попасть, а там уж видно было бы.

Вот бестолочь. И впрямь как выбираться? Кому можно свою жизнь доверить?

Дарина огляделась. Повсюду одни ветряки — чужие, непонятные, со своими заботами и своим горем. Даже человека нет рядом, близкого ей по духу. Лишь Мурша сделался знакомым, да только всё такой же неясный — ветреный, другой.

Она не видела его среди ветряков у костров. Наверное, ещё в лесу, собирает хворост.

Ей вспомнилось, как они были там вдвоём. Его внимательный взгляд, тяжёлая ладонь на её плече, и уверенное: «Ты можешь больше, чем лить слёзы у костра». Щёки загорелись, уши сделались тёплыми. Пожалуй, только его она и может просить о помощи.

– Какая мне польза с того, что я помогу тебе? – холодный голос силой вырвал из недавних воспоминаний. Марика остановилась, обернулась. Её глаза горели почти животным блеском — голодным и жадным.

Дарина вздрогнула, будто очнулась.

– Ты знаешь, что мне нечем платить. Потому я просто прошу тебя о помощи.

– Я помогу тебе, если ты отдашь его мне. – крючковатый палец коснулся оберега Дарины. Ворожея облизнула пересохшие губы.

С самой первой встречи Марика углядела силу в желуде. При любой возможности косилась на него, жаждала заполучить.

Девка отшатнулась, прикрыла оберег рукой. Но на это получила лишь хриплый смех. И в ту ночь, у костра, Марика знала, что подарок Яды убережёт Дарину. Потому ворожея и прикрылась девкой, пока бежала к костру.

– Ты будешь мне должна за обряд! – старуха протянула сухую ладонь с возбуждением, почти с торжеством.

Дару будто к стене прижали. Не выбраться. В груди защемило, в ушах зашумело — глухо, тревожно, как перед грозой. Не может она жёлудь отдать. Это значит — почти всю память о Яде похоронить. Отречься от её любви, отдаться забвению.

Дышать стало тяжко, будто воздух загустел, превратился в кисель.

– Эй, Марика! – чей-то голос будто выбил стены, дал глоток воздуха. Кажется, это был Илоро.

У костра собрались ветряки. Многие из них вернулись с охапками хвороста. Кто-то позвал её из маленького круга. Лишь сейчас Дара заметила Муршу с бурдюком в руке.

– Пойдём к костру, – юноша махнул бурдюком в сторону огня.

Дарина перевела взгляд с бледного Мурши на взволнованную, почти трясущуюся от жадности Марику. На её протянутую ладонь. И снова на Муршу — живого, настоящего, сидящего у огня в алой рубахе.

Он мог там не сидеть.

Если бы она не кинулась тогда, не закрыла его собой — Марика лила бы сейчас слёзы пуще прежнего. Хоронила бы внука, а не смотрела на Дарину голодным взглядом.

В груди что-то щёлкнуло. Разжалось.

Дара позволила себе улыбку — злую, победную, почти такую же хищную, как у самой Марики.

– Это не я тебе должна, Марика, – Дарина убрала руку с оберега, расправила плечи. Голос её звучал ровно, хоть сердце всё ещё колотилось где-то в горле. – Я твоего внука от смерти уберегла. И это видели все.

Марика побледнела. Смотрела на девку так, будто силилась молнией пронзить, почву из-под ног выбить.

– Это ты моя должница.

Марика ощерилась, топнула ногой — рассерженная кошка, которую лишили добычи. Перехватила бубен поудобнее, сплюнула.

– Когда начнут гореть костры, я проведу обряд, – бросила через плечо и зашагала прочь, шелестя юбками.

Дара не сдержала улыбки. Коротко кивнула сама себе и пошла к огню, где собирались ветряки.

Но едва сделала два шага, ворожея крикнула в спину:

– Навь всегда забирает плату за вход. Будь готова потерять часть себя, гав-джа.

Девка вздрогнула, но не обернулась. Только сжала в кулаке край красного платка.