Шелест лепестков Надежды

Глава 1 Зарождение

В низине горных равнин, на мокром полиэтилене камней скользнул ботинок. Спина собрала сырую грязь и насквозь промокла. Слава отряхнулся, с самого утра его не покидали тревожные мысли, ведь родители искали ему достойную супругу.

Он ходил последние пару дней как в тумане, нередко запинаясь и забывчиво глядя в одну точку. Сегодня случится их встреча. Кто его избранница, Слава даже не мог и представить. А смысл представлять ту, что будет ему в тягость? По обычаям их семьи сватают будущих супругов, когда обоим исполнится по девятнадцать. Но только идти по семейному пути они смогут лишь после двадцати шести. Этот промежуток времени возлюбленные должны провести в разлуке.

Будущий супруг, повидав весту* (*Веста – это залог чистоты и здоровья. Девушка, не вступившая в половые отношения с мужчиной), после должен построить дом, где и пробудет начало, середина и конец их совместной жизни.

Юноша вскочил на порог, когда за окном избы скользнул чей-то силуэт. «Должно быть, матушка пирог стряпает к приходу девушки, вот и суетится», — подумал Слава. Горячий сладкий запах из печи ударил в нос. На улице было и без того жарко, а дом вполне мог получить звание бани.

— Матушка, что ты делаешь? — задал вопрос Слава, уже зная на него ответ.

— Готовлю, дорогой, готовлю.

Мать забежала за угол вместе с большим подносом.

Напротив двери стояла печка, что слегка дымила. Стены были раскрашены узорами в виде животных, растений. Мебель искусно забивалась по углам, а свежая краска на полу поблёскивала.

— К чему такая суета? — Слава заглянул за угол.

— Как к чему? Не каждый день сватаешь единственного сына! Сестры твои уже давно простились, остался только ты.

Лицо матери было красное, как пламя в печи. Влажные от пота волосы скрывала косынка, а лёгкая кофточка подчёркивала полноту женщины.

— Но вдруг что-то пойдёт не так? Может, мы друг другу не понравимся?

После этих слов мать резко подняла взгляд на сына.

— И не думай! Это дочь знатного рода! Будет твоей, и считай, все двери тебе открыты. На другой решишь свататься если, не дам я своего благословения!

— Но, матушка…

— Будешь старшим перечить? Иди лучше отцу помоги, он опять свою резьбу по дереву затеял.

Женщина развернулась и пошагала в комнату.

За домиком на небольшом холме стоял сарай с железными дверьми. На его крышу падали лучи, достигали самого пола и уходили под землю, обогревая собой почву.

Мужчина сидел на стуле и покачивался. Он глядел на кусок древа, думая, что же на этот раз сотворить.

— Что, отец, решить не можете, что же сделать на этот раз?

— Соседка попросила сделать шкафчик, такой, какой я ещё не делал.

— А ты?

— А я вспоминаю, какие я до этого делал.

— А зачем он ей? — Слава почесал затылок и уткнулся взглядом в бревно берёзы.

— Её дочь замуж выходит. Подарок, так сказать. Кстати, твоя ровесница. Ну ничего, скоро и мы тебя сосватаем.

— А не рано?

— В самый раз! Подай-ка мне резец, — мужчина указал на стол.

Слава же сглотнул слюну. Он немного подался вперёд.

На столе творился бардак. Будь здесь, матушка, она бы непременно рассердилась на отца. Слава заметил инструмент. Ручка его была деревянной, а железный острый кончик смутил его.

— Вот, держи, — пробормотал он, протягивая отцу инструмент.

Батюшка покосился. В его сероватую бороду стекла капелька пота.

— Ну и ну! Отец — мастер по дереву, а сын не может отличить нож для тыквы от резца. Стыдоба!

— Я плохо разбираюсь во всех этих инструментах. Они кажутся одинаковыми. Батюшка, ну не могу я! Видать, не моё это дело. Ты не вини себя, это я бездарен.

Отец вздохнул и принялся руками обдирать тонкую кору дерева.

В жарком летнем воздухе пахло пирогом, черёмухой и ванилью. Слава проглотил слюну. Он бы с радостью отобедал чего-нибудь, но начинать трапезу, при этом приготовленную для гостей, да и без них как-то неприлично.

В сарай влетела мать. Она неровно дышала, перебирая руками.

— Ефим! Они приехали!

— Так ещё рано, — мужчина поднялся с места и уставился на жену.

Слава в последний раз попрощался с весёлой, бездельной, спокойной жизнью. Теперь он должен будет обеспечивать будущую семью, начиная с сегодняшнего дня.

Отец вытянул руки, выступив вперёд.

— Ты накрыла стол?

Женщина пожала плечами. Её измазанный фартук бросался в глаза, по лбу скатилась капелька пота. Она громко шмыгнула носом.

— Что мы будем делать?

Ефим прошёлся по сараю туда и обратно. Он почесал бороду, слегка наклонив голову набок.

— Тише, женщина! Не кричи! Сюда их зови, сюда! Слава, а ты иди приведи себя в порядок.

Слава подпёр ладонью подбородок. Так он постоял ещё какое-то время, пока отец не повысил голос. Юноша развернулся и быстрым шагом направился прочь.

— Это что такое? — мать хлопнула в ладоши, и Слава повернулся к ней, её лицо перекосилось, слабые морщинки стали ещё заметнее, красные щёки набухли ещё сильнее. — Что у тебя со спиной?!

— Какой спиной? — юноша почесал нос и отступил на шаг.

— Такой! — мать насильно развернула сына спиной к себе. — Вот такой! Ты где был? — она провела рукой по спине. Коричневая лёгкая рубашка на ощупь была матовой, сырой, и по ней расплылось тёмное пятно. Ефим подошёл к сыну и жене.

— Не кричи, женщина! Пусть бежит переодеваться, пока время ещё есть, — Ефим протолкнул сына вперёд. — Иди-иди.

Слава забежал в дом через запасной вход. Летняя кухня была связана с домом, дверь была под лестницей, с края от гостиной.

Юноша придержал дверь, чтобы та не хлопнула. Он пригнулся, когда в проёме мелькнула стройная фигура. Она скрылась, и юноша шустро поднялся по лестнице в узкий длинный коридор, по стенам которого расплылись живописные картины. Такие картины обычно называются резьбой по дереву или живописными картинами. Когда мы говорим о живописных картинах, мы имеем в виду картины, созданные из разных видов дерева, например, дуба, берёзы или сосны. Они могут быть как монотонными, так и многоцветными, в зависимости от предпочтений художника.. Всё это — старания отца.

Слава влетел в свою комнату.

Скромная обитель состояла из кровати, что стояла напротив окна, и большого белого шкафа. Отец сделал его из берёзы на десятилетие сына. На самой дальней стене, одиноко поблёскивая, висело зеркало. Слава покрутился у своего отражения и заявил:

— Не так уж и заметно, — и пожал плечами. Затем склонился над шкафом, приоткрыл дверцы. — Тоже мне свахи, — ворчал он, достав лёгкую белую рубашку. На одной из полок мелькнула скрипка. Он переоделся и подумал было захватить её с собой. — Эх, и не поиграть для души теперь, — юноша потянулся к скрипке, но отпрянул. Сейчас не время, и мать не одобрит.

Спустившись в гостиную, Слава обнаружил, что на белоснежной скатерти уже были расположены угощения. Шесть керамических тарелок встали в ряды, а сегодня приготовленные сластя бросались в глаза. Мать постаралась на славу.

Когда все приветственно поклонились друг другу и уселись за стол, отец начал что-то рассказывать будущей родне. Мужчину с сероватой, короткой бородой, полным животом и с лысиной на макушке звали Влад.

«Влад — будущий тесть», — подумал Слава.

Женщина с длинными русыми косами явно была младше мужа. Её звали Василиса. «Василиса — будущая тёща».

От этой мысли Слава сморщил нос.

— Слава, что-то не так? — поинтересовалась Василиса.

Юноша чуть было не подавился рассольником. Его лёгкие надулись, а щёки покраснели. Он прикрыл рот ладошкой.

— Осторожней надо быть, — заметила Василиса, слегка приподняв нос.

— Слава, ну что за шутки? — мать, сидевшая возле сына, незаметно постучала ему по спине. Её взгляд был тяжёлым и острым.

— Так, теперь к самому главному, — отец потёр ладошки о колени и улыбнулся. — Где же та самая?

Под той самой Ефим подразумевал будущую жену сына, которую Слава совершено не хотел видеть. Представить тяжело, какая она — его «судьба».

— Она скоро спустится, — подал голос Влад. По его лбу скатилась капелька пота, он отвёл взгляд. — Наверное…

«Она что, наверху? — Слава едва сдержал себя, чтобы не вымолвить это вслух. — Надеюсь, не в моей комнате».

— А что же она не спускается?

Все уставились на Славу, а Василиса безразлично отпила компота из глиняной кружки. Эгоизм этой женщины выводил юношу из себя. Уж если её дочь окажется такой же, плевать что подумают предки, он сбежит — и дело с концом!

— Ну, сами понимаете, женщины, им требуется много времени на себя. Нужно же выглядеть прекрасно, — выдал Влад.

И пусть Слава и не видел, но точно знал — будущий тесть поглаживал колено своей жены. Щёки юноши надулись, он невольно закатил глаза.

— Красота должна быть натуральной, а не накрашенные свёклой щёки и не намалёванные соком клубники губы… Ай! — Слава воскликнул, так как мать наступила ему на ногу.

— Что же в этом плохого? — Влад выпучил глаза и задрал руки. При взгляде на него, у Славы складывалось впечатление, что тот обращался не к нему, а скорее, к своей жене.

— Пойду-ка я, лучше позову Варю, — произнесла Василиса, привстав из-за стола.

— А я уже тут, — сладкий голосок заставил Славу вздрогнуть. Он долго искал в себе силы, чтобы поднять взгляд, а когда нашёл, то увидел…

Это была девушка с длинной русой косой. Глаза горели серым дымчатым кварцем, бархатный сарафан розового цвета был до самого пола. Кружевные рукава были настолько широкими, что стоило девушке приподнять руки, как возникало ощущение, что она накинула на себя платок. Её тонкие губы изогнулись в улыбке, щёки были пухлыми, а носик — маленьким. Если бы Славе сказали, что она его ровесница, он бы не поверил. На вид девушке было лет шестнадцать.

«Возможно, это из-за полноты,» — подумал Слава.

Мать толкнула сына локтем. Он не сразу сообразил, чего та от него хотела, но когда извилины задвигались, он с непривычки охнул. Затем привстал, выдвинул стул возле Вари.

— Присаживайтесь, присаживайтесь.

Девушка, поправив косу, уселась на место.

— Вот чем не хороша? — спросил Влад.

— Хороша, хороша, — ответил Ефим, отпивая компот. Кажись, он даже и не смотрел на девушку. — А ты что думаешь? А, Слава?

На лице Вари появился лёгкий румянец, широкая улыбка подрагивала, а глаза, как стеклянные, надеялись увидеть только хорошее и не отображать плохое.

Мать, поднеся кружку к губам, словно задумалась, но на самом деле Слава знал — она ждёт ответ. Людмила была уверена, этот союз послужит всем во благо. Союз сына плотника и поварихи и дочери швеи и старосты*(*доверенное лицо жителей села (деревни), их представитель при взаимодействии с местной властью) Хотя Слава и не видел в этом блага, ей было наплевать на его мнение.

— Думаю, вы правы, — только и ответил Слава. Что же на самом деле он думал о девушке? Да, она бесспорно хороша, но не настолько, чтобы зацепить юношу. Красота его не волновала, куда больше его заботила душа. Может, узнав друг руга поближе, он поменяет своё мнение?

***

В суетливом прохладном воздухе сверчки запели свои песни. Ветви ближайших деревьев подрагивали, а из пруда можно было время от времени услышать кваканье жаб. По поверью жабы квакают перед дождём, но в небесах всё было ясно.

На крыльце стоял Слава, на его ещё молодых плечах висело тяжёлое пальто. Он облокотился на перила, поглядывая вглубь леса. Его лицо не дрогнуло, когда светлые пряди упали на лоб, слегка прикрыв большие ресницы. Спать не хотелось. Юноша достал из кармана конфету и ловко закинул её в рот. Сладость слегка щекотала язык, во рту расплылся вкус горького шоколада.

— Чего не спишь? — это отец вышел из дома.

Слава закашлялся, прикрыл рот ладонью. Его лицо покраснело, а зрачки сузились.

Ефим похлопал сына по спине.

— Отец, — едва Слава процедил, прожёвывая остатки конфеты, — чего пугаете?

Ефим попятился назад и тоже облокотился о перила.

— И вовсе я не пугаю, — как отрезал заявил он, поглядывая на лесок, после вздохнул.

Слава знал, отец что-то хочет ему сказать или о чём-то спросить. Обычно такие неловкие паузы были предупреждением перед важным разговором.

— Слушай, — начал было Ефим, — неужели ничего?

Слава понял вопрос. Он поглядел сначала на отца, затем на одуванчики у крыльца.

«Лето только начинается», — подумал он.

— Ничего, — смело заявил он. Вот только тихо, словно боялся солгать не отцу, а самому себе.

— Совершенно-совершенно? — настойчиво поинтересовался Ефим.

Слава опустил голову набок. Его светлые ресницы слегка прикрывали глаза. Он задумался. Если бы на большом празднике в деревне собралось большое количество народа и среди них была бы Варвара, пусть даже она стояла возле Славы, пусть даже если бы она остановилась и пристально бы посмотрела на него, пусть даже если бы заговорила с ним… Слава бы не придал этому большого значения. Он бы и вновь ничего не почувствовал.

— Отец, — Слава выдержал паузу. — Вы с мамой любите друг друга по-настоящему?

У Ефима дёрнулся нос, брови нахмурились. Казалось, он разозлился из-за этого вопроса.

— Конечно, — грубо заявил он.

— А почему я не могу быть с тем человеком, которого люблю? С тем, с кем хочу, и с тем, с кем моя душа будет взмывать до небес?

Отец выпрямился. Он хмуро поглядел на сына, затем смягчился. На самом деле Ефим бы и рад был женить сына на той, кого тот действительно желает, но воспротивиться воле жены не мог. К тому же он одновременно с ней считал этот союз хорошим. Все деревенские свободные девушки уже нашли свою половинку. Деревня же маленькая, к тому же отдалённая. Если искать, то за пределами, искать в других землях. У отца, как у единственного мастера по дереву, работы был полон рот. Некогда было бы сопровождать сына, (как велит на то традиция) в поисках возлюбленной. А тут дочь старосты из другой деревушки сама согласилась приехать. Хоть Ефим не до конца понимал, почему так вышло, но это его радовало.

Он похлопал сына по плечу и, не найдя подходящих слов, зашёл в избу.

Постояв ещё какое-то время, глядя в даль, Слава вздохнул и про себя сказал:

— Что ж, и правда пора спать, — он неуверенно отпрянул от перил, и уже почти зашёл в избу, как в глубине лесной чащи сверкнул огонёк. Так, словно с небес упала звезда, отражаясь в карих глазах юноши.

Слава оглянулся на дверь дома, мысленно спрашивая: «Заметит ли кто-то его отсутствие?» Впрочем, Слава знал ответ на этот вопрос. Он частенько сбегал из дома по вечерам, когда родители ложились спать. Никто так и не раскусил его аферу, так почему бы не сбежать снова?

Первом делом юноша подхватил скрипку, что одиноко лежала всё это время на кресле-качалке. Без неё юноша и шагу ступить не мог, если, конечно, мать не прятала музыкальный инструмент, чтобы сын не занимался глупостями. «Музыка не глупость!» — возмущался он, но мать, впрочем, как и всегда, не слушала его.

Спрыгнув с крыльца, Слава шустро направился в глубь леса.

Проходя мимо озерка, Слава невольно бросил взгляд на берег в попытках найти своего друга — водяного, но тот, увы, уже давно похрапывал в глубинах.

Странно. Слава забрёл в лес. Он знал каждый кустик, листок, который находился в посёлке и не только. Но этот лесок сейчас казался ему незнакомым. Он был тихим и тёмным. И причина тому не уход солнца за горизонт, а скорее, сама тьма, что поселилась в нём.

Деревья с облезшей корой росли слишком близко друг к другу. Юноша приостановился. Мрак в лесу… Его словно что-то рассеивало. Вдалеке сиял свет, от которого глаза юноши заслезились. Он невольно прикрыл их рукой.

Сияние стихло, когда юноша оказался на небольшой, даже, можно сказать, маленькой полянке, в центре которой росла одинокая лилия. По краям её лепестков расплылась ожоги, но даже так на её больших жёлтых лепестках можно было увидеть крапинки. Она явно вяла.

Вокруг поляны ровным кругом росли берёзы. Слава уселся на землю, поднял скрипку и легонько скользнул смычком по струнам. Его мелодия углублялась, становясь всё более громкой. А лилия, казалось, хотела податься вперёд, к музыкальному инструменту, но сил у цветка на это не было.

Юноша так погрузился в мелодию, что совсем позабыл о своих проблемах. Сейчас ему хотелось лишь играть.

Сияние на мгновение ослепило юношу так, что тому пришлось прекратить свою игру и прикрыть глаза.

Но стоило распахнуть веки, как любопытство и смятение застыли в его глазах. Перед ним стояла девушка, плечи её были опущены, кончики волос завиты, но словно обожжены. Она вяло посмотрела на Славу. И только сейчас юноша заметил, что её бледное тело было лишь слегка прикрыто незабудками. Молодая грудь так и зацепила внимания Славу. Спустя пару долгих минут юноша, краснея, едва произнёс:

— Кто ты такая? И почему ты в таком… виде?

Очертание её зелёных глаз обвело Славу с ног до головы. Она словно старалась найти в нём нечто стоящее, нечто, что могло ей помочь. И она нашла. Музыкальный инструмент привлёк её без всяких колебаний, а самое удивительное — девушка узнала в ней нечто родное и такое дорогое.

— Это ты играл на скрипке?

Слава замялся, но слова подобрал, вот только они безвыходно вертелись на языке. Ещё одну долгую минуту он боролся с этим, а когда победил, сказал вовсе не то, что хотел:

— Ты… ты человек?

Девушка уставилась на юношу, будто подбирая проходящие слова, но Слава знал: она смотрит не на его, она смотри на то, что находится за ним. Так, словно юноша обратился в стеклянную статую, или вовсе исчез.

— Человек, самый настоящий. А ты-то сам человек?

Над вопросом девушки Слава хорошенько задумался. Казалось бы, столь глупый вопрос должен был получить мгновенный ответ. И получил бы, будь на месте Славы кто-то другой.

— Я-то человек, а вот ты только что была цветком, как такое возможно? — наконец выдал он.

«Глупенький», — прозвучало в голове Славы. Но это вовсе не галлюцинации, а настоящие слова. Всё это духовное развитие. Неужели девушка была настолько развита, что могла проникать в чужие мысли, общаться с кем-то без слов? Повстречать высокоразвитого человека было довольно сложно, раньше, ещё по рассказам прабабушки, на земле были те, кто мог передвигать предметы силой мысли, изменять погоду, мысленно общаться и перемещаться между мирами. Они были под стать Богам, высокого роста, с очень длинными волосами. Но после они словно… изменились, стали ниже ростом, растеряли свои силы, о них почти все забыли, а те, кто помнил, превратили их в сказочных персонажей, в мифы и легенды. Бабуля также рассказывала, что до метеоритного града, который сдвинул Землю с орбиты, там, где были океаны, появились острова, а большую часть суши, что была до падения, затопило. Лишь один уголок земли уцелел, и вскоре жизнь вновь распространилась по всему земному шару. Погибло много растений, деревья-гиганты тому пример, они могли достигать небес, их макушки скрывали облака, некоторые такие деревья сложились пополам, они были твёрже камня, но всё же… с годами они ещё больше окаменели, некоторые такие пеньки стали горами, а в некоторых, начиная с кончиков корней, появилась лава, и их стали называть вулканами. Но метеоритный град также забрал с собой таких тварей, как кентавры, минотавры, оборотни. Все они разоряли сёла и губили людей. По старым рассказам, эти существа когда-то были людьми, такими, как раньше выражались, «над которыми словно сам Бог смеялся». Они стали монстрами. Но погибли также и добрые твари, например , единороги, ливо* (*Полулис, полупёс) и другие. Эта трагедия забрала много и человеческих жизней, вода в тот день окрасилась алым. Поначалу выжившие жили под куполом, чтобы токсины от осколков метеорита не сыграли с ними злую шутку. Долго восстанавливали землю после этого…

— Ты в моей голове, — это единственное, что смог вытянуть юноша.

Стоило только услышать эти слова, девушка прикрыла рот ладонью, издав лёгкий смешок.

— Чего смешного?

Девушка не удостоила юношу ответом. Она опустила голову, слегка себя приобняв, её голые плечи укутал мох, сковывая её движения. И она уверено пошагала в глубь леса. Не смотря на излишние опросы, девушка скрылась тишине ночной.

Стоило ли пойти вслед за ней Славе? Юноша ещё не раз задастся этим вопросом, сомневаясь в дальнейших своих решениях. Да, он определённо мог пойти за ней, догнать и предложить помощь, но приняла бы её незнакомка, вот в чём вопрос. И чем собственно мог помочь ей Слава? Пригласить в дом? Незнакомую девушку, да ещё почти обнажённую. Туда, где сейчас находится его будущая родня и жена? Но тогда он сделал хоть бы что-то, а теперь его будут терзать муки совести, что были ещё не до конца понятны юноше.

***

Настырные солнечные лучи резали глаза. Слава лежал на кровати, прикрытый одеялом. Рука его свисала, достигая самого пола, кровать-то была не высокая.

Проворный луч всё никак не унимался, он будил Славу, несмотря на то, что тот категорически сопротивлялся. Оно и ясно, он лёг вчера уж слишком поздно. Едва добравшись до дома, он плюхнулся на кровать, но сон всё никак не приходил. Слава нахмурил брови и крепко стиснул глаза. Он легонько потянулся, но неожиданно для себя, почувствовал тяжесть на груди, тёплую мягкую тяжесть. Тогда-то он поднял одну бровь, слегка приподнялся на локтях, затем принял сидячее положение. Тёплый комочек скатился на ноги и чуть двинулся вперёд. Когда Слава стянул с себя одеяло, то увидел, что на его ногах то ли сидел, то ли лежал заяц. Его носик задрожал словно принюхиваясь, а полузакрытые глаза выдавали косого. Неужели заяц спал вместе со Славой? Вот только как он оказался в закрытой комнате, которая, на минуточку, находилась на втором этаже?

Заяц распахнул глаза и недовольно уставился на человека.

— Ты, косой… ты как тут оказался?

Вместо ответа заяц задёргал лапами. Он вскочил с юноши на край кровати и, свернувшись в комочек, снова прикрыл глаза.

Славе же оставалось только застыть с открытым ртом. Нет, вы только поглядите, какое наглое животное! Пересилив остолбенение, Слава вскочил с кровати, внимательно осматривая комнату. Что за череда неведомых событий сошла с небес на его голову? Сначала явление будущей супруги, затем загадочная девушка в лесу, теперь и это! Да что же творится?

Взгляд Славы упёрся в открытое настежь окно. Жёлтые шторы по бокам слегка покачивались, а на подоконнике стояла ваза с одуванчиками. И кто её только принёс?

— Это ты? — юноша вытянул руки, слегка наклонился, а затем посмотрел на зайца, тот в ответ нахмурился.

И только когда юноша выглянул в окно, заметил, что снаружи к стене дома была приставлена старая лестница. И хоть зверёк не мог её сюда принести и уж тем более забраться по ней без посторонней помощи, Слава задал очередной глупый вопрос, хоть и понимал, как это звучит. Он, скорее, не спрашивал, а дразнился:

— Ты что, лестницу притащил? — Слава выдержал паузу. — Нет, ты не мог. Но забрался ты как по ней?

Но пушистик не мог ответить, не сейчас, в эту минуту его волновало одно — сон. И он без сожалений придался ему.

Острый, словно лезвие, взгляд уткнулся в косого. Ох эта наглая морда, но делать нечего. Если хочет спать — пусть спит. Хотя намного интереснее было бы понежить этого зверка. И будь заяц подобрее, Слава бы непременно притянул его к себе, но сейчас огонёк в груди подсказывал — тронешь ушастика и он откусит руку.

Смирившись со свои положением, Слава шустро переоделся, спустился на первый этаж, чтобы поприветствовать родителей и, как бы больно то ни звучало, будущую супругу, и ещё хуже — её родню.

Завтрак прошёл на удивление мирно, никто не задавал навязчивых вопросов, на которые Слава бы едва подобрал ответы.

Варя была тише мыши, она только и делала, что смотрела в свою тарелку, не поднимая взгляда. Ей было неловко?

И только поразмыслив минутку, Слава понял, что совершено не задумывался над тем, что же по поводу помолвки думает сама Варя. Это бремя тоже будет ей в тягость или она ждёт их брачную ночь, как мать ждёт появление своего первенца? Слава не мог себе вообразить, что у них когда-то будут дети. От одной только этой мысли становилось тошно. И почему их родители непреклонны? Если бы не старые традиции, гласившие, что молодая пара не вправе вступать в союз без дозволения и одобрения, проще говоря, благословение родителей с обоих сторон. И кто только придумал это? Этот человек, а может, божество или сама Вселенная, явно не учли, что порой предпочтения детей и родителей расходятся. Как бы печально это ни было, но ослушаться своих родителей Слава просто не мог, ведь это равносильно отказаться от всего родного, но всё равно такое положение дел раздражало.

Вдоль узкой тропинки вытянулась трава, её легонько покачивал ветерок. Коза, прожёвывая волосинки пырей, дёрнула головой. Верёвка натянулась, Слава сжал кулаки и чуть было не оступился.

«Такими темпами мы дойдём до реки только к ночи».

Когда Слава дёрнул за верёвку, коза упрямо вцепилась в землю копытами, встала колом, она словно говорила: «Я отсюда не уйду, пока всё не прожую!»

И что ещё оставалось кроме как подчиниться? Юноша стряхнул капельку пота со лба, а затем вздохнул. А коза не спеша жевала траву, словно испытывала выдержку Славы, и в её тёмных глазах поблёскивала искорка. Тогда-то юноша поджал губу, он дождался, когда она дожевала и посмотрела на него.

— Всё? — поинтересовался Слава.

Коза качнула головой, явно понимая, о чём спросил её этот человек. Это совершено не удивительно, ведь животные способны мыслить, понимать и помогать. Вот таков один закон мира всего: живи по совести и в ладу с природой. Тобишь слушай голос внутренний, не вреди окружающему миру. А звери наши — братья наши, и им вполне понятен человеческий язык, хоть их язык теперь неподвластен человеку.

Верёвка свисала, тянулась по земле.

Слава уже облегчённо вздохнул, слегка поглядывая на дорогу сквозь ресницы. Если ли бы ему завязали глаза и вывели на поляну за деревней, он бы запросто нашёл дорогу домой, и наоборот. Он слишком хорошо знал свою землю, землю, на которой он родился.

— Стой! Подожди! — чей-то нежный, в меру звонкий голос окликнул парня.

Слава вздохнул, он обернулся, ощущая, как верёвка между ним и козой опять натянулась.

К нему бежала девушка. Её растрёпанная русая коса покачивались на плече, пока не съехала на спину. На щеках расплылся румянец, когда она оказалась напротив юноши, примерно на расстоянии вытянутой руки, слегка согнулась в коленях и принялась восстанавливать дыхание после тяжёлого бега. Варя подняла на Славу взгляд и увидела на его лице только растерянность.

— Хух, думала не догоню, — произнесла она, выпрямив спину.

— Варя, зачем ты за мной бежала? — задал вопрос Слава, не ожидая, что он мог прозвучать слишком грубо. От этой грубости девушка надула губы, как капризный ребёнок.

— Людмила отправила вслед за тобой. Я, — она отвела взгляд, — решила ей на кухне помочь, но она отказалась и сказала, что ты пошёл к речке козу поить. Я сначала удивилась, ну зачем идти на речку, если у вас колодец есть… — она посмотрела на Славу и сбилась. Ещё пару секунд она, раскрыв рот, помялась на месте, затем продолжила: — Ну и Людмила сказала, что от меня будет больше пользы, если я пойду с тобой, — Варя вновь посмотрела на Славу.

Юноша прикрыл глаза и лишь про себя подумал: «Ох, матушка».

— А что же сказали твои родители? — неожиданный вопрос заставил Варю поморщиться. Слава был так груб и резок по отношению к ней, что она начала сомневаться в правильности своих действий. Может, не стоило сюда приежать?

Когда Слава оглянулся на козу, та вновь жевала траву. Ему было всё равно на то, что Варя не смогла подобрать слов, он и без того догадывался, что родители девушки, скорее всего, просто не знают об её уходе, а зная своего отца, Слава был уверен, что он потащил их к своему горному другу, попить вина, так сказать. Этот запретный напиток мог сыскаться только у него.

«Да что же такое?»

Лицо Славы приобрело насыщенный оттенок розового. Пускай Варя и его будущая супруга, он скорее, назвал бы её проходимкой. Рядом с девушкой Слава чувствовал себя излишне неудобно. Он не мог найти тему для разговора, проявить инициативу и подарить девушке цветы, позвать на прогулку. Они словно были в разных мирах, на разных ступенях* (*Имеется лестница) развития человека. Впрочем, он за свою короткую жизнь ещё никогда не чувствовал симпатии к девушкам или просто интереса… Хотя вчера всё-таки кое-что случилось.

— Мы идём к рекедалеке(*рекадалека – большая и протяжённая в своих истоках, находится на родной земле Славы)? — поинтересовалась Варя.

«Мы?»

— Да… там нужно напоить козу водицей из реки, чтобы молоко было вкусней. Там мои друзья поджидают.

— Вот как, — захлопала в ладоши Варвара. — И какие они, твои друзья?

«Я тебя вообще не хотел с ними знакомить».

Слава призадумался над ответом. По правде говоря, лень и скука опустились на плечи юноши, сковывая язык. Объяснять было, по его мнению, слишком долго, но и дать ответ необходимо. Девушки — существа нежные, обидчивые.

«Не то скажи, они и сожрать готовы, — Слава посмотрел на Варю. — Мне ещё с ней жить придётся».

— Чего рассказывать, придём и увидишь, — произнёс Слава как можно мягче. Но на случай добавил: — Тут недалеко. Пошли уже. И ты тоже иди! — это он сказал козе.

Расстояние от деревни до реки сотовляло двадцать пять метров. Слава мог бы дойти до туда за считаные минуты, если не эта упрямая коза, что останавливалась около каждых пырей(Вид сорняков/травы). Зато воспользовалась этим Варя, она осматривала местные красоты: вдоль тропинки тянулись одуванчики, они только расцвели и ещё не дали пушистой шапочки. По небесам плыли облака, словно овцы в загоне. Но иногда проплывая всё дальше, они оставляли голубую пустоту. Солнце почти не видать, но, несмотря на это, было тепло, редко дул ветер.

Они шли молча. Слава не хотел ничего говорить, так же, как и что-то слушать. А Варя словно почувствовала это, просто тихонько шла наравне с ним. Хотя ей очень хотелось расспросить своего будущего мужа о его детских воспоминаниях, узнать, что он любит, что не любит. Холодность юноши тяготила её душеньку. Варя чувствовала себя оскорблённой и в какой-то степени одинокой. Её терзал на сей момент лёгкий страх, неужели ей так и придётся всю жизнь прожить с тем, кто на неё и взглянуть не желает?

После полянки они вышли в небольшой лесок. Варе он казался устрашающим, а для Славы он был родным. Пахло там сыростью, и слышно было журчание воды. Вдоль реки расстелили пеньки. Причём они стояли весьма близко друг к другу. Это было что-то вроде слабой плотины, которую даровала сама природа. Некоторые пеньки уже сгнили, а некоторые стояли, словно их срубили ещё вчера. Краевые берёзы наклонялись к реке. На другом берегу, который был довольно далеко, росли хвойные деревья. Что за чудо?

Слава оглянулся вокруг. Он тихо повёл козу за собой к реке. Казалось, он что-то ищет. Или, может быть, кого-то? Заметив это, Варя не удержалась от вопроса:

— Ты что-то потерял?

— Нет, просто… — тихонько пробормотал он, прикусывая губу. К чему лишние слова? Ведь Варя знает, что у реки они должны были встретиться с друзьями Славы. Глупость этой девушки порядком надоела.

Именно в такое время друзья приходили на рекудалеку. На их место. Секретное место.

Но сейчас Слава совершенно не желал с ними встречаться. Да если бы не Варя, он так бы и не дошёл до реки, а свернул в лесок к небольшой поляне, где он встретил загадочную девушку.

Сейчас Слава надеялся, что друзья его на «своём месте». Они пройдут мимо них, не заметят в редком леску. И мимолётная надежда на то, что они просто пройдут мимо, всё же присутствовала.

Тем временем коза мирно отпивала водицы из озера, пока Варя расположилась под берёзой и поглядывала на Славу.

— Эм… — начала она, так и не закончив. Ей было обидно, что юноша не обращает на неё внимания.

Через какое-то время Слава повернулся к своей «любимой» и произнёс:

— Они скоро придут. Не беспокойся, — на самом деле, Слава понимал, что Варю это совершено не беспокоит, девушка, скорее всего, просто хотела о чём-нибудь поговорить. О чём угодно, лишь бы не внимать этой бездушной тишине. Но своим «ответом» Слава явно дал понять, что не настроен на разговор. Не сейчас…

Когда молчание затянулось, Слава попытался вспомнить хоть какие-то события в его жизни, от которых у него на лице возникла бы улыбка. Но всё, что было в его голове сейчас, — это женитьба. Мать добьётся своего, она всё же поженит сына на Варе, в этом нет сомнений. Словно камень в Сибири*холодный, то есть,, Слава смотрел на девушку. Ох уж эта пустота, неужели ему придётся всю жизнь прожить с нелюбимой? Он скорее испытывал бóльшие чувства к незнакомке из леса, чем к своей весте.

Не сказать, что незнакомка зацепила его в романтическом плане, но как только Слава увидел девушку, в его груди словно расцвели цветы. Что же это за странное чувство? Девушка была юноше интересна, и вовсе не из-за того, что предстала перед ним почти голая, она так и излучала свет. Девушка-загадка, куда же она делась посреди леса? В голове Славы всё так запуталось. Теперь он размышлял о своей скрипке, куда же он мог её деть? Увы, он не помнил. Сегодня утром музыкальный инструмент как в воду кану. А ведь Слава точно помнил, что когда вернулся домой после ночной прогулки, оставил скрипку на тумбочке в прихожей. «Возможно, мать её куда-то спрятала, чтобы я не занимался баловством, пока у нас гостит Варя и её родители», — подумал юноша. Мать действительно раньше прятала музыкальный инструмент. Слава не понимал, почему она так делала, как и не понимал, почему же она считает музыку лишь забавой, а то и вовсе баловством. Наверное, у неё есть на то личные причины.

Но если Слава действительно её потерял? Дядюшка Рома со стороны матери, именно он когда-то подарил Славе музыкальный инструмент. Тогда ему было всего семь, но, несмотря на юный возраст, Слава с лёгкостью освоил скрипку. Если дядюшка узнаёт, что племянник потерял его подарок, то сильно… нет, не расстроится, а скорее, разозлится. Он был таким человеком, который мог, в случае чего, помахать кулаками. Конечно, бить племянника он бы не стал. Но кричать… этого никто не отменял.

«Да, вот уж денёк», — подумал Слава, вспоминая все происшествия за прошедший день.

В соседних кустах скользнул белый комочек. Заяц недовольно дёргал усиками, искоса посматривая на юношу. Это же тот самый заяц, что нагло спал на кровати Славы этим утром!

— Варя, я не надолго отлучусь, пригляди пока за Молокой, — сказал Слава. Молока — их коза.

— Но куда же ты? Ты меня бросишь?

Хорошенько поколупавшись в своей голове, Слава, увы, не смог найти подходящего ответа, поэтому он ограничился только одним самым простым словом:

— Пожалуйста…

Варя, сморщив нос, положительно кивнула, но напоследок сказала:

— Что мне сказать твоим друзья, если они придут раньше тебя?

— Скажи, что я вновь посеял скрипку и пошёл её искать.

Кажется, отмазка сработала, Варя перестала супиться и расслабила плечи.

Слава шустро проследовал к тем кустам, где ранние увидел зайца, тот уже ускакал на несколько метров, но остановился на одном месте, стуча задней лапкой, словно веля юноше двигаться быстрее. Слава безукоризненно подчинился. Он поплёлся за зверьком, постоянно оглядываясь. Завидев в дали знакомую фигуру, Слава только успел проглотить ком в горле, когда девушка сказала:

— Твоя игра пробудила меня от долгого сна, — сказала она, прислонив ладонь к *(*Та часть, что связывает человека с Богами. Помогает человеку развиться физически и духовно. Находится наравне с сердцем).солнечному сплетению. — Как я могу тебя отблагодарить?

Юноша застыл, когда незнакомка потянулась к земле.

Та часть земли, над которой ранее нависла ладонь девы, извергалась, вначале из-под земли просочилась вода, после раздались хлопки, словно кто-то отчаянно бил в ладоши, затем эта часть земли стала напоминать маленький вулкан. Девушка опустила руку в «кратер» и вытянула из него… Что это?

Слава раскрыл глаза и приоткрыл рот, когда на ладони у девы засиял слиток золота. Он был чист и излучал свет, как солнце. Потрясающе. Слава поглядел сначала на слиток, потом на незнакомку. «Как она это сделала?» — подумал он.

— Вот, возьми в качестве уплаты за моё освобождение от цветочного плена.

— Нет, я не возьму!

— Почему же? Золото во все времена считалось роскошью. Тебе не нужно — отдай другому, — всё настаивала девушка. — Ты всегда можешь обменять благородный металл на что-то.

Слава покосился на девушку. Её сладкие, манящие слова задели его. Он всегда считал, что лучше жить просто, иметь кусок хлеба, чем хотеть всё большего, лучшего, нового, хотеть злата, ведь чем больше имеешь, тем более всего хочется. Оно ему без надобности.

— Не нужно! «Золото» от слова «зло» и произошло, что не сулит ничего хорошего. Мне оно не надо. И другим его бы не отдал, ведь не хочу, чтобы этот камень пробудил в ком-то жадность.

— Как скажешь, я не в праве тебя заставлять, — сказала спокойно она и бросила благородный металл, и тот провалился сквозь землю. — Юноша не хочет брать злато в знак благодарности, тогда как же мне тебя отблагодарить? Чего ты хочешь?

«Что я хочу?» — задумался Слава. Это был сложный вопрос, а действительно, чего он хотел?

Девушка хлопнула в ладоши и слегка наклонила голову набок, ей казалось, что юноша выберет что-то вроде дома, красивой жены, богатого урожая. Но если бы…

— Неужели ты можешь исполнить любое желание? С трудом верится. Ты какое-то божество? — слегка приподняв одну бровь, спросил юноша.

— Ну что ты, мне до божества ещё далеко, я только человек, что верит в силу мысли.

— То есть ты хочешь сказать, что это твоё «волшебство»? — Слава покосился на землю, из которой ранее девушка и достала кусок золота. — Это всего лишь сила мысли?

Хоть благородный металл он не стал брать, но над своим желанием всё же задумался. Ещё в детстве родители остерегали его ходить на дальнюю поляну, которую ещё называли пустотой, она находилась за берёзовым лесом. По сказкам, в древности на неё упал кусочек метеорита, что оказался весьма токсичен и погубил всё живое, что только смог достать. Старцы приостановили действия токсичных веществ, которые могли проникнуть вглубь почвы, добраться до грунтовых вод и заразить их, но, увы, восстановить жизнь там, где упал осколок, им не вышло. И вдруг в голову Славе пришла просто безумная идея, конечно, он не рассчитывал, что «волшебница» сможет её выполнить, но почему бы не попробовать?

— На нашей земле есть гиблое место, там ничто не растёт и никто не живёт. Сможешь сделать так, чтобы там расцвели незабудки? — с насмешкой сказал Слава.

А девушка лишь ухмыльнулась, сказала: «Знаю я такое», и щёлкнула пальцами, после чего они вдвоём переместились на то самое гиблое место. Оно не было таким, как обычно описывали жители села. Они рассказывали, что над сухой землёй летает нечисть, что волки завывают по сторонам, что воздух там пропитан ядом, а из-под земли сочится зелёный туман. Всё, что увидел Слава, так это была потёсанная, засохшая земля и отдалённые тени деревьев. Юноша словно оказался в центре озера и смотрел на дальний берег.

Девушка долго глядела на Славу, внимательно рассматривая каждую чёрточку его лица. Когда тот поднял на неё взгляд, то она чуть улыбнулась, сняла один цветок со своего платья и бросила его на мёртвую почву. Земля смягчилась, трещины пропали, она стала словно рыхлой. К солнцу потянулись зелёные листики — это были ростки, они так надёжно заполонили собой некогда гиблое место, после появились бутоны, и все как один расцвели на их глазах. Свежий цветочно-медовый аромат чем-то напоминал Славе фиалки, которые росли у них во дворе, но только незабудки пахли более слаще и насыщеннее.

«Как это?» — хотел было спросить Слава, но слова застряли у него в горле. Он не верил собственным глазам, всё происходящее казалось лишь сном.

— Ну как, ты доволен? — тонкий голос девушки привлёк внимание юноши.

Густые, её волосы развевались на ветру, словно ветви ели. Тёмные облака окутали небеса, кажется, скоро должен пойти дождь.

Пока Слава подбирал слова, девушка уже подходила к краю поляны.

— Постой! — только и выкрикнул юноша, бросился к девушке, и по его лбу стекали капельки пота, хоть щёки обжигал холодный ветер. Сердце Славы словно полыхало огнём, в горле встал ком, а ладони вспотели. Девушка же обернулась, обняла себя и смирно дожидалась юношу. А расстояние между ними Славе показалось бесконечным.

— Погода испортилась, — сказала девушка, когда юноша оказался около неё. Она посмотрела в небесные пучины, в её зелёных глазах мелькнула молния, она опустила взгляд. «Пойдём за мной», — услышав это, Слава подчинился. Не нужно задавать глупых вопросов, на которые он явно не получит ответа, но всё-таки он осмелился задать один:

— А как тебя зовут? — вдруг спросил Слава.

— У меня нет имени, — тихо произнесла девушка. На самом деле у неё было имя, но это было так давно, что она его позабыла. Кажется, лет двести или триста назад? Сколько она уже провела в одиночестве? Зимой она погибала, а летом возвращалась в цветке лилии. Ведь она когда-то была человеком, у неё была мама, чьё имя тоже, увы, позабылось. Лишь размазанный образ её и всё?..

— Имя должно быть у каждого, — сказал Слава.

— Но, как видишь, у меня его нет. Да и какая тебе разница, я исполнила твоё желание, так иди своей дорогой.

— Так ты же меня позвала…

«Лишь для того, чтобы ты не стоял в поле один, да не глядел как глупенький на моё творение, знаешь, в тебя так могла попасть молния», — снова услышал у себя в голове Слава.

«А то в лесу небезопасно в такую погоду гулять», — подумал он.

Девушка развернулась на сто восемьдесят градусов, её уголки губ опустились, а брови нахмурились, она подняла на юношу тяжёлый взгляд и произнесла:

— Иди домой, скоро дождь пойдёт!

Но юноша не слушал её.

— Это неправильно, — сказал Слава и поглядел на шаровую молнию в небесах.

Шаровая молния считалась предвестником новостей, по поверьям она была наделена разумом и была уж чересчур любопытной. Те, кого когда-то коснулась шаровая молния, считались избранными. Белый шар как зайчонок поскакал прочь, пока и вовсе не пропал с поля зрения.

— Что же неправильно? — спросила заинтересованно девушка.

— То, что имени у тебя нет, — это неправильно. А можно я дам тебе имя?

Девушка пожала плечами, конечно, она рассчитывала, что юноша даст ей какое-то глупое или смешное имя. И уж лучше бы она отказалась, но вместо этого тихо сказала: «Ну попробуй». Но с другой стороны, ей даже было интересно, что же придумает для неё этот юноша.

— Надежда! — вдруг выкрикнул Слава.

— Надежда? — переспросила девушка. — И за какие такие заслуги ты даровал мне такое имя?

— Ты просто великолепна, способна… кажется, на всё, ты вернула то, что когда-то было потеряно и никто не верил, что эта полянка когда-то снова расцветёт. Ты вернула то, что когда-то было потеряно, ты даровала мне надежду, что всё можно исправить, несмотря на трудности. Ты самая настоящая Надежда!

— Бессмысленно, — только и сказала теперь Надежда. На самом деле ей понравилось новое имя, крайне необычное для их времени. У каждого имени есть самое скрытое значение, но в имени «Надежда» всё было очевидно. — Ступай домой! — велела девушка.

— Нет! — сухо отрезал Слава. Как он мог её отпустить? Не теперь, не снова. — Куда ты пойдёшь? Ты совсем одна!

— Мне не нужна твоя помощь! И я не одна, у меня есть друг!

— Ты про того зайца? — Слава осмотрелся по сторонам в попытках разыскать зверька, но того рядом не оказалось, должно быть, он ускакал. — Ну и где он?

— А тебе не всё равно?

— Если бы было всё равно, разве бы я дал тебе имя?

— Я твоего имени не принимала! — обижено сказала она.

По спине Славы прошлась волна мурашек. Неужели он ошибся на счёт девушки? Она лишь избалованное дитя, что не в состояние принять чью-то помощь?

— Не говори так. Человек-то не животное. Он… не может быть совсем один, так и голову потерять не долго…

— Ну и что с того? — она отвернулась от юноши, слегка задрав нос. На самом деле ей было тяжело прикидываться эгоисткой, но, увы, по-другому этот глупый юноша не поймёт. — У меня нет времени больше с тобой болтать! — бросила она, двинувшись с места. Но Слава не хотел её отпускать, не сейчас, не после. Он быстрым шагом нравился за «Надеждой». Догнав её почти сразу, он робко сказал: «Постой»,хватая её за локоть.

Девушка развернулась так же быстро, как в грудь юноши прилетела волна сил. Слава отлетел на пару метров. Тяжело дыша, он схватился одной рукой за сердце, а другой опёрся о сырую землю, застыв в полулежачей позе. Неужели это правда? Девушка ранила его? Это не может быть правдой! Такое милое создание не способно на это. Но горький привкус крови во рту являл всю правду произошедшего.

«Надежда» дрогнула, когда по подбородку юноши стекла струйка крови. Она посмотрела на свои руки, словно не веря, что это сделала она. А кто ещё? Самый глубокий её страх свершился, она действительно монстр.

— Прости меня! Прости! Я не хотела… — подбежав к Славе, она помогла ему встать, что далось юноше с большим трудом. Когда «Надежда» прикоснулась к его груди, Слава непроизвольно поморщился.

— Всё в порядке. Ничего страшного. Мне просто нужно вернуться… домой, — он совсем не заметил как оттолкнул девушку, как отошёл от неё. Словно испуганный кролик, он отступил, отстранился от этого волшебства. Но… что будет если он просто уйдёт? Что будет с ним? Что будет с Надеждой?

Спину прожигало, словно он стоял около печи, и виной тому вовсе не боль в его груди. Слава знал — взгляд девушки неотрывно прикован к нему. Что она сейчас чувствует, сложно вообразить, но догадаться легко, что нотка сожаления в ней всё-таки присутствует.

— Знаешь, — Слава обернулся. — а ведь ты теперь мне должна. Ты… Я пострадал по твой вине, и ты должна хотя бы проследить за мной до того, пока я не поправлюсь. Понимаешь?

«Надежда» кивнула.

— Вот и хорошо. Завтра я буду ждать тебя на пирсе. Ты придёшь?

И снова кивок.

Когда она предложила Славе помочь добраться до дома, он мягко отказался. Всё-таки его ждёт Варя, не хотелось бы чтобы девушки пересеклись. Тогда «Надежда» настояла на том, что со Славой пойдёт друг. И как из-под земли вылез заяц, нет, действительно, откуда он взялся? Противиться не было смысла, поэтому Слава лишь улыбнулся, самой фальшивой улыбкой, что имел, но даже так в краешках его губ виднелась боль.

(От автора. Ливо — животное придуманное мной (поже выложу его дизайн в своей группе ВК) Остальную информацию, по типу падения метеорита и тд. взяла из вед славян. Информацию а единорогах, оборотней позаимствовала у мифологии: славянской, арабской и китайской мифологии, древнегреческих мифов и легенд).

Глава 2 Сплетённые судьбы

Утро привело Славу в незабываемое чувство радости. Вся его душа цвела и пела, напоминая весеннюю птицу. Вскочив с кровати, он едва удержался, чтобы не броситься в танец, вальсируя со своей подушкой и тихонько напевая. Этот внезапный порыв чувств ещё не был знаком молодому человеку, и он был совершенно без понятия: что же всё это значит?

Распахнув лёгкие занавески, Слава пробежался взглядом по летним красотам: вон виднеется полянка с одуванчиками, за ней лесок и до чего же бескрайние просторы небес! Какая красота! И как только раньше Слава не замечал, не замечал тот мир в котором же и уродился? Он всегда был таким прекрасным?

Скорее мыча, нежели напевая про себя, он даже не заметил боль в ногах и пояснице. Не сейчас. После. Сейчас у Славы просто не было времени, он был слишком занят погружением в малую, но такую бескрайнюю радость. Но мать-то не слепа, и как только Слава оказался на её территории, в которой власть матушки не имела границ, он тут же поймал её взволнованный взгляд. Но не это смутило юношу, а то, с какой силой она стиснула кухонное полотенце. Это было понятно только по её побелевшим костяшкам пальцев.

Выждав полминуты, Людмила бросила кухонное полотенце на ближайший шкафчик и, скрестив руки на груди, выразительно надула нижнюю губу. Привычка. Матушка делала так, когда была чем-то очень недовольна, или когда у неё было плохое настроение, или вообще… всегда?..

— Матушка, чем я могу скрасить твоё* недовольство? — спросил Слава и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Только оглянись по сторонам! Какой чудесный день! Солнышко светит! Травка зеленеет! Разве не прекрасно? — Слава крутанулся на месте, ярко улыбаясь. Кажется, эта улыбка смогла тронуть сердце матушки, та смягчилась, но не настолько, чтобы в сотый раз не упрекнуть сына:

— Солнышко твоё каждый день светит, а травка… от неё больше проблем, чем пользы, сорняки, знаешь ли, сами себя на грядках не вырвут. Всё мне делать. Я и на кухне работница, и по дому нужно хлопотать, огород уж!.. А ещё мне стирать нужно… — Людмила тяжело вздохнула, опустив взгляд. И только сейчас Слава смог разглядеть в глазах матушки вечерний дождь, пелену тумана и морские пучины. Она серьёзно чем-то опечалена? Или это смутная игра, с помощью которой она побуждает сына слушаться её, дабы не расстраивать?

Но Слава смог разглядеть в этой тени то, что не замечал девятнадцать лет.

Матушка устала, устала от работы по дому, устала от хозяйства и, возможно, устала от жизни. Если так подумать, она не видела ничего прекрасного за последний десяток лет. Разве ей не хочется отдохнуть от суеты? Хотя бы на денёк отвлечься от своего маленького мирка и увидеть что-то по-настоящему невероятное, что-то, что она не сможет забыть, и даже в следующей жизни, видя эти прекрасные просторы природы во сне, она каждое утро будет прикасаться к груди, улыбаясь от тепла в сердце.

— Матушка, не печалься! — воскликнул Слава. — А давайте мы все вместе сходим куда-нибудь? Как давно ты была у нашего друга водяного? Он тебе столько морских сказок расскажет! Так будешь удивляться! А потому всё, что наш водяной в молодости в море обитал и корабли заморские видал! И чудищ морских! И в сражениях участвовал!

Мать лихо свистнула. На её челе всплыли морщинки, а носик сморщился.

— Да не обитают в пучинах морских водяные! Только в озёрах, водоёмах, болотах и в реках! Наивный мальчишка! Эта рыбёшка тебе голову кружит! А ты, как пень, всё в себя впитываешь! Это нечисть подводная! А ты ему доверяешь.

Потупив минуту другую, Слава представил, как его друг — водяной — топит в болотах юнцов и девиц молодых. Нет! Да не может такого быть!

— Я знаю, что в его рассказах лишь капля правды в море лжи, но рассказчик он хороший, мне нравится его слушать. Пусть он и нечисть подводная, но мой друг, он и получше некоторых людей. Матушка! Если тебе не нравятся рассказы водяного, может, сходим в лесок?

Мать ничего не ответила, она снова вздохнула, не поднимая взгляда на сына. И как же только ей хотелось снова возразить, но не стоило сейчас портить это чудесное настроение.

— Я смотрю, ты в добром настрое. Рад помолвке? Хоть бы приоделся, женишок…

Всего пара слов, всего пара, но даже их хватило, чтобы упасть в пучину отчаянья. И насколько была жестока реальность, которую, увы, невозможно разбить как зеркало, что отражало в лице Славы печаль.

Не обращая внимания на материнские замечания, Слава опустил голову, поджав губу.

«И как только мог забыть?» Хоть упоминания о помолвке и были для Славы источником грусти, но всё же… Он не хотел расстраивать матушку, ведь она так жаждала этого союза, который для него был непосильной ношей на плечах. И если бы он мог, если бы воспротивился родительской воле… Что бы было тогда? Славе даже представить было сложно, ведь идти поперёк семейным традициям он не в состояние, а даже если пойдёт, кому от этого лучше будет?

Тяжело вздохнув, юноша поднял взгляд на матушку и через силу улыбнулся.

Это могло бы порадовать Людмилу, но вот только во взгляде сына она смогла прочесть лишь ледяную стужу, да такую бескрайнюю, словно самое море. Она насупилась, но ничего не сказала. Да и что она могла сказать? Переступить через собственные принципы и позволить Славе жить так, как хочет он сам? Этот добрый жест не для неё. Может быть, лет через десять, после свадьбы, когда у них с Варей появятся дети, они будут жить в благополучия, сын поймёт, что матушка желала ему только добра и счастья, и тогда… тогда он будет счастлив…

Петух пропел во второй раз, а это означало — пора завтракать.

В рот не лезло ни крохи, Слава только крутил вилку, ему было настолько всё равно сейчас, безразлично, что даже на упрёки Василисы, матери Вари, он лишь отмахивался, что явно раздражало женщину, но отчего-то она замолчала. Хм… интересно, что сами родители Вари считают, неужели они так желают выдать дочь, за раздолбая, который явно не заинтересован в общении с девушкой? Что ж, у каждого свои насекомые в голове.

Когда петух пропел в третий раз, Варя с родителями покинула старый домик. Это означало, что родители дают молодым подумать, стоит ли им действительно вступать в союз? Если по истечение срока двое молодых дадут своё согласие — свадьба состоится. И теперь, кажется, Славе следует выдохнуть, ведь даже если матушка заставит сына пойти на этот тяжёлый шаг, то быть полностью уверенным в том, что Варя всё же согласится, просто глупо… Девушка… Они провели слишком мало времени, чтобы хорошо друг друга узнать. А кто захочет выходить за незнакомца?

Свесив нос, Слава сидел на поле с одуванчиками, большая часть их ещё не успела расцвести, но даже так Слава мог уловить этот насыщенный, горько-сладкий аромат. Как жаль, что жизнь этих цветов закончится через пару дней, они одни из самых первых летних цветов, которым не суждено дожить до конца лета. Разве не печально? Жизнь растений и без того обрывчатая. Всё прекрасное так быстро гибнет, словно сама красота заслужила проклятье. «А дикие лилии многолетние», — подумал Слава, вспоминая загадочную незнакомку, то, как прекрасный цветок превратился в ещё более прекрасную девушку. Интересно, Слава ещё сможет её повстречать?

Ветер кружил тонкие золотистые космы юноши, щекоча лицо. Слава прикрыл веки, наслаждаясь прохладой. И всё-таки лето прекрасно, лето — это момент красоты, различных ароматов и отдыха… Для Славы это время года давало возможность углубиться в свой дар — музыкальный дар. Весной с родителями он прибираются в саду, занимаются посадкой растений. Зимой они с отцом не успевают рубить дрова, таскать воду из реки, ведь в колодце она замерзает. Осенью они собирают урожаю. А летом… Должно быть, это время года создано для отдыха.

Костяшек пальцев коснулось нежно-мягкое и в тоже время что-то пушистое. Слава распахнул веки, устремив свой взор на белый пушистый комочек, что весьма явно выделялся на траве. Шёрстку его ласкал ветер.

— Ой, зайчик, — сорвалось с уст Славы.

Животинка в ответ нахмурила бровки и лягнула юношу лбом в запястье.

Слава хотел было возразить наглости зверка, но коснувшись земли, он почувствовал что-то шероховатое. Захватив это в плен, Слава слабо сжал руку, словно боялся порвать. Это было небольшое письмо. На старой пожелтевшей бумаге расположилась только одна строчка, но и её вполне хватило, чтобы юноша улыбнулся.

— Ты с доброй весточкой? — Слава чуть опустил голову, сосредоточив своё внимание на зайке.

Зверёк ему нравился, однако весьма ясно — это не взаимно. Ведь когда Слава смотрел на ушастика, он определённо мог прочесть его мысли, ну или же это были его ложные догадки. «Мешок с костями! Бездельник белобрысый», — не сказать, что мысли зайца были чисты, уважения в них нет, но это не так печально. Чего ещё взять с косого?

Вскочив на ноги, Слава потянулся, после покосился на животное. Когда заяц недовольно надул щёки, Слава в ответ закатил глаза и сказал:

— Передай своей хозяйке, что я буду ждать её у озера возле старого дуба, — губы его дрожали, но вовсе не от страха, а от неверия, неужели чудо действительно ворвалось в эту короткую жизни? Должно быть, эта невероятная перемена в жизни должна была вызвать в молодом сердце смятение и бурю негодования, но их не было. Капля холода, сорвалась, роняя небеса на плечи, Слава, но не добилась его внутреннего страха, лишь заинтересованный взгляд и четверть секунды оцепенения. Слава пошатнулся, но не упал, тогда его плечи сковал холод, а челюсть начала самовольно постукивать. И когда всё стихло, оглянувшись по сторонам, Слава пришёл к выводу, что зайца сдуло, и этот бедный несчастный комочек сейчас летит, или даже перекатывается над землёй, как перекати-поле. Интересно, куда его занесёт? Самое печальное в этом то, что это только предположение юноши, а заяц просто ускакал. Жаль, жаль, жаль, Слава бы отдал пару зимних сапог, чтобы посмотреть на этот небывалый инцидент. Только представьте: летающий заяц! Диво и только!

Улыбка сама скользнула по губам юноши. Да ему однозначно стоит попросить местного Дурачка* воплотить его безумную фантазию в песнях и детских рассказах. Вот только насыщенное послевкусие представленного не продлилось долго, и возник вопрос, на который Слава не сможет найти ответа, по крайней мере, в этой жизни. Откуда в начале лета взялся северный ветер? И чего теперь ожидать? Катастрофу? Неужели бескрайняя зима возвращается? Быть того не может! Бескрайняя зима закончилась много столетий назад. Но если всё же?.. Если она вернется, то представить сложно, сколько зверей погибнет от морозов, от голода и сколько людей поддадутся тьме, чтобы получить хоть крошку хлеба. Король волков избавился от тьмы, от рабства и страданий. Мир снова стал чудесным и прекрасным. Но если тьма придёт с бескрайней зимой, кто в этот раз защитит Ялмез? К чему гадать? Стоит пойти к другу водяному и расспросить его. Он хоть и фантазёр ещё похлеще Славы, но какая-то доля правды в его рассказах и сказках есть.

Добраться до озера, где обитал водяной, не составило труда. Оставалось только придумать, как выманить дружка на поверхность. Обычно подводная нечисть лежала на берегу, так сказать, грелась на солнышке. Но это было до того, как нечистый поспорил с торговцами из соседней деревушки и даже было не утянул одного из них под воду. Конечно, этого старого, не знающего манер человека, а может быть, и жителя удалось спасти, но возмущение его было столь велико, что он пошёл жаловаться старосте, а тот в свою очередь пригрозил водяному, и тот стал реже выплывать, предпочитая скрываться на дне. Когда Слава услышал этот рассказ, то не мог поверить собственным ушам. Бред вовсе! Должно быть, на водяного просто наговаривают! Совершенно не удивительно, ведь куда проще обвинить нечисть, чем признать людскую ошибку.

Слава подобрал камень и что есть мочи кинул его в озеро. Он повторял это ровно столько, сколько смог найти камней около себя. Но подводный дружок всё не появлялся. Прошлым летом хладнокровный давно бы выплыл и устроил такую взбучки, что вода бы в озере была неспокойна, как в море. Именно так Слава и познакомился с водяным. В детстве, когда мать впервые отправила его одного на прогулку, он, усевшись на берегу, кидал камушки в воду. Что ж взять с ребёнка-то? Тогда он не знал, что в их озере обитает нечисть. Мать не посвятила сына в загадки их деревушки, она была слишком занята. Готовила, стирала, убирала и пыталась подобрать своей старшей дочери достойного жениха. Отец тоже не мог уведомить сына. В молодости он часто бывал в разъездах, продавал вещи из дерева, которые сделал собственными руками. И когда Слава швырнул почти что булыжник в воду, где он его подобрал, уже и позабылось. И тогда из-под воды вынырнул он — водяной. Он кричал и вопил, размахивая руками. В тот момент Слава узнал столько ругательных слов, что волосы вполне могли встать дыбом. Наверное, Славе стоило тогда закричать в ответ — от страха, нежели чем от возмущения, и броситься в бегство, но он был слишком мал. Застыв на месте, как ледяной пленник, он пустил слезу, и ещё одну, и ещё. Водяной, раскрыв рот, не смог подобрать дальнейших ругательных слов. Он лишь смотрел на мальчишку, который давился соплями.

Самое нелепое знакомство? Разве нет? В тот день нечисть подружилась с мальчиком из деревни, конечно, ей потребовалось немало времени чтобы успокоить малыша, но это того стоило.

Пузырьки заплясали на поверхности воды, и Слава наконец смог вздохнуть с облегчением, ведь подводный дружок наконец вынырнул из воды.

— Ты опять мне воду мутишь? — возмущённо воскликнул водяной.

— А что же ты так долго? Как же по-другому до тебя достучаться? Чем ты вообще был занят?

— Я спал! Знаешь ли, дневной сон очень полезен для ума и красоты, — водяной подплыл к берегу и почти мгновенно разместился около юноши. Свою большую, тяжёлую голову он подпёр скользкой ладонью. Волосы, похожие на водоросли, упали на землю, они были настолько тонкими, что казалось, если к ним прикоснуться, то они тут же сломаются. Но кожа этого создания на вид была ещё тоньше. Бледная, она блестела в солнечных лучах. Но всё это лишь иллюзия. Волосы водяного просто не могли сломаться, а кожа на самом деле толщиной с три пальца. Водяной — это не хрупкая мавка из озерка, а нечисть, способная утащить в пучину своей обители быка! Жаль, что Слава этого не осознавал.

— Ну что, рассказывай, — подводный обитатель махнул своим большим рыбьим хвостом. Он рисовал на земле узорчики и, словно влюблённая девица, витал в облаках. — Сплетни какие есть?

— Да нет…

— И на кой чёрт ты тогда сюда пришёл? — возмутительно воскликнул он, накручивая на склизкую руку прядку волос. Когда Слава раскрыл рот для ответа, водяной его опередил: — Дочь рыбака уже вышла замуж?

— Да…

— Эх, жаль. А Нинка, жена мельника, в положении?

— В положении…

— Не от него этот ребёнок, не от него. Я вчера видел, как она ночью с кем-то в лес ходила! Я готов поклясться, что это её любовник! А вот на прошлой недели я видел…

— Поэтому тебя никто и не любит… — шепча себе под нос, сказал Слава. Но едва слышимые слова коснулись слуха подводного обитателя.

— Почему это?

Совершенно не ожидая такого вопроса, юноша, потянув с ответом, улыбнулся и долго косился на мокрый взгляд этого существа, словно размышлял: сказать или не сказать?

— Сплетник ты.

— Ах ты! Да я тебя! Да я… я обиделся… — скрестив руки на груди, нечистый отвернулся поджав губу. В этот момент Слава в который раз подметил, что его окружают слишком ранимые личности. Стоит только сказать правду, как все мигом обижаются!

— Да ладно, не обижайся, на обиженных воду возят.

Водяной застыл, пристально смотря на юношу своими до жути круглыми глазами. Кажется, шутку он не оценил.

— Я тебя сейчас утоплю! — самая забавная угроза, которую когда-либо слышал Слава. Он не спускал с лица улыбку, а когда подводный друг шуточно на его замахнулся, даже носом не повёл. — Ну и зачем ты тогда пришёл? У тебя нет сплетен для меня. Ты не хочешь слушать мои. Какого х… Эх, забыл, что дал клятву больше не ругаться…

— Зачем же давать клятву, если всё равно не сдержишь ?

Водяной перевернулся на живот и, казалось бы, от скуки начал рвать траву, складывая её в кучу.

— Ничего ты не понимаешь. Чтобы попасть в Высший Мир, нужно прекратить ругаться. Ну и много чего ещё… Вы, люди, понимали бы это, если бы к таким, как мы, прислушивались…

Слова друга Славе были совершенно непонятны. Про какой такой Высший Мир говорит этот водяной? Наверное, об этом его следует расспросить, но, пожалуй, не в этот раз. В этот раз у него уже созрел один вопрос, а зная своего друга, Слава был уверен, что просидит с ним на берегу до ночи, если будет задавать слишком много вопросов. И не стоит забывать, что Надежда должна явиться и может явиться в любое время, поэтому лучше разузнать всё побыстрее и попросить водяного скрыться под водой.

— Водяной, а из-за чего появляется северный ветер в начале лета?

Подводный друг выпучил свои глазёнки, он переменил позу и теперь сидел, так близко к Славе, что тот сморщил нос, ощутив запах трясины и прочих подводных жителей. В горле встал ком из-за подходящей тошноты, но, стиснув кулаки, Слава не подал вида, даже когда водяной вцепился в его щёки холодными, с крошками земли руками, придвигая его лицо к себе и заглядывая в карие глаза.

— Не шути так!

— Я и не шучу! Мне просто интересно.

— А ты знаешь, что давным-давно у нас, да и везде на Ялмезе, не было зимы? А ты знаешь, что случилось после катастрофы? — Когда Слава отрицательно покачал головой, водяной продолжил: — Я тебе эти сказания ещё не рассказывал? — водяной наконец отпрянул от юноши, и Слава выдохнул. — Как я сказал раньше, на Ялмезе не было зимы. Климат был везде один! И как же так вышло, что зима пришла, спросишь ты. Так вот слушай!

Когда открыли врата между мирами, на Ялмезе появились существа… ну, как я… и другие люди, странные люди. Вот вроде похожи на тебя, а вроде — на меня. И кощеи… злыми они были, одни в этом мире хотели остаться. И бы один герой, что противостоял им. Волосы его были настолько светлыми, что походили на снег, а глаза как царство небесное. Говорят, даже при жизни от него веяло холодом. Он был первым, кто стал бороться в одиночку с тёмными. Но, к сожалению, погиб, и после его смерти на Ялмез упал мягкий, холодный дождь, и прозвали это явление снегом. И тогда появилась зима.

— Это всё, конечно, интересно, но причём здесь северный ветер?

— Не умеешь ты слушать! Подожди меня, я сейчас! — только и сказал водяной, как тут же скрылся под водой, оставляя после себя лишь пузырьки.

Слава её долго сидел на берегу, считая птиц, уже задремал, когда водяной вернулся. Он сжал кулак и протянул его юноше.

— Вот возьми, — это была жемчужина размером с большой палец, — когда почувствуешь холод, сожми её.

Слава принял подарок, с интересом его рассматривая, но всё же он не понимал, к чему ему эта жемчужина и, самое главное, как это связано с северным ветром? Какой же всё-таки у него чудной подводный друг… То болтает без остановки, то даёт непонятные советы. И стоило бы расспросить подводного жителя о жемчужине, но тот уже канул в воду. В последнее время он вёл себя и без того странно, но сегодня…

В тот день Слава просидел под дубом у берега до тех пор, пока солнце не коснулось земли. Но Надежда так и не появилась. Сколько Слава прокрутил возможных вариантов в голове, из-за чего же девушка пропустила встречу? Виной тому недовольный заяц? Не передал послание? Или, может, Славе стоило написать ответное письмо, а не передавать на словах место встречи? А может, что-то случилось? Может быть, Надежда попала в беду? Или загадочная девушка не нуждается во внимании этого юноши? И новому имени она не рада…

Почувствовав всеми клеточками своего тела, что пора возвращаться домой, Слава поднялся, но ноги его ещё долго отказывались подчиняться, и когда он наконец двинулся с места, то не смог удержаться, чтобы не оглянуться. Вдруг Надежда сейчас стоит под дубом, сложив руки на груди, и не может его найти? Но её нет, как и улыбки на лице юноши, как и той утренней радости. Ничего больше нет, лишь необъятная пустота, которую невозможно заполнить. Слава даже и сам не мог понять, отчего же он чувствует себя так паршиво, и самое главное — на что он рассчитывал? Не сегодня, так завтра мать добьётся согласия от сына, и тогда Славе предстоит разделить свою жизнь с Варей. Нет. Девушка не плоха, она даже мила, наивна, добра, но такая отдалённая, и приближаться к ней Слава не желал.

Когда дверь в кухню скрипнула, мать облегчённо выдохнула. Она отпустила сына на эту долгую прогулку от того, что знала — ему было необходимо проветриться. Не к чему сидеть в своей комнате или в сарае с отцом, как приговорённый к смертной казни пленник в ожидание своего часа. Пусть он поймёт, что свободен, пусть сам решится на этот шаг.

— Матушка, я много думал и наконец понял, что, пожалуй, так действительно будет лучше.

Мать затаила дыхание, когда слова Славы коснулись её ушей. К чему противиться теперь помолвки? И, самое главное, ради чего теперь упрямство? Должно быть, так действительно будет лучше и теперь с этим бесполезно спорить.

— Я согласен взять в жёны Варю.

***

Это был обычный летний денёк, солнышко по-прежнему радовало жителей села, травка тянулась ввысь, словно желая достать до небес, одуванчики уже покрылись лохматой шапкой, а первые гусеницы отрастили крылья. Всё так прекрасно, всё такое родное, и, быть может, ещё пару недель назад Слава бы вприпрыжку ходил по дому и докучал матушке с батюшкой тем, как прекрасен этот мир. Но теперь пора повзрослеть, и, должно быть, Слава уже начал познавать взрослую жизнь, которая была для него равносильна клетке для птицы, а сам он — воробушек, который никогда не сможет распахнуть крылья.

Что удивительно, Варя дала своё согласие ещё раньше Славы, что явно потрясло парня. Он-то согласился, чтобы не опечалить родителей, а она? Разве она этого хотела? Разве её родители хотели этого?

Перед помолвкой Слава задал Вари всего один вопрос, на который она едва смогла подобрать ответ. «Ты действительно хочешь быть моей женой?» Не стоило винить девушку за свой неуверенный ответ, если бы она задала похожий вопрос Славе, он бы тоже не мог подобрать нужных слов. И кто только создал союзы до двадцатилетия? Слава бы лично стукнул этого человека. Сколько же юношей и девиц страдали из-за этого всю жизнь, и сколько детей…

Слава никогда не сможет забыть этот день, день, когда он поклялся в верности, ещё не вступив в союз.

Как у всех молодых пар в их селе, помолвка, как и вступление в союз, проходила у старинного камня мудрости. В высоту он был почти три метра, а его извилистые, узорчатые края, словно волны, нагибались в северную сторону. Здесь и вершатся судьбы двух людей, сплетаясь в одну. В этот день Варя была по-особенному прекрасна, свои русые космы она заплела в косу, белая лента на её лбу не давала Славе покоя. «Должно быть, у них тоже есть традиции», — подумал юноша. Лёгкий летний сарафанчик носил на себе узоры и символы, вышитые красной нитью. Некоторые из них были не знакомы Славе, а некоторые он узнал сразу же. Большинство их них было для поддержки здорового духа и для благополучия.

Слава помнил, как отец поднёс ему кольцо, сделанное из молодой ветви багульника, как он надел его Варе на палец и спросил: «Ты хочешь вступить мой род?» Она неуверенно ответила: «Да».

И казалось бы, это должен был быть один из самых счастливых дней в его жизни, но пустота в сердце юноши не давала ему покоя. Он словно бы не обрёл, а потерял очень важную часть себя, ту что даровала ему счастье.

Трудно было поднять на Варю очи, как и трудно было заставить себя её поцеловать, как хорошо, что пока только в щёку… Пока. Девушка слабо улыбнулась и поцеловала юношу в ответ. Они поклялись в верности друг другу, сейчас они только помолвлены, но через пару лет, проведённых в разлуке, они станут полноценными супругами и проживут всю свою жизнь вместе до старости и, как в самых трогательных сказках, умрут в один день.

Солнце уже касалось земли, когда на родном участке появились Рита и Коля. Они пришли поздравить друга с важнейшим событием в его жизни. Кажется, матушка будущей супруги была против общения Славы с другими девицами, но сказать ничего не могла. В беседке у калитки она только прожигала гостей и Славу взглядом.

Слава поклонился гостям и представил их будущей родне, после упоминания того, что Рита уже замужем, Василиса прекратила хмуриться и наконец-то расслабила плечи, она окинула Колю оценивающим взглядом, затем отпила прошлогодний яблочный компот. Когда Слава уселся около Вари, Рита вручила обоим по подарку. Девушке — гребень, а юноше — жёлудь. А Коля, старший брат Риты, вручил своему другу калимбу*

(*Калимба – ударный щипковый музыкальный инструмент класса ламеллафонов или щипковых идиофонов.)

— Затем ты, это же очень дорого, и я не умею на ней играть.

— Вовсе не дорого, я научу тебя на ней играть, после будешь вместо колыбельной своим ребятишкам играть на калимбе.

От упоминание о детях Слава потерял дар речи. Просто невозможно представить их с Варей детей. Какими они будут? Боже, лучше об пока этом даже не задумываться. Слава ещё лет семь может об этом не беспокоиться. Но что будет, если за эти семь лет он встретит ту самую… Нет, это невозможно ведь он дал клятву… Но всё же, при мысли о каштановых волосах и невероятно сладком аромате незабудок, Слава едва сдерживал слюну. Больше он не увидит её, такая она, сродни богине, не сойдёт до простого юноши. И должно бы зачерпнуть все эти воспоминания о ней и выбросить из своей головы, но маленький луч надежды не позволял этого сделать. Хм… надежды… Неужели Слава ещё на что-то надеется?

Глава 3 Эта сорока слишком высокого о себе мнения

Я ждал тебя, и ты пришла,

Но ещё ты не моя.

И я не твой, я чужой.

А ты для блеска создана,

Прекрасна, как всегда,

Как жаль что ты ещё не моя.

Быть может, этим летом сплетутся жизни наши,

И в лучезарном рассвете встретимся однажды.

Ты скажешь мне прощай,

Но прощаться не желаю я,

Лишь страстный поцелуй тебе я посылаю.

Ты примешь бремя это?

(Авторские стихи)

Лучи второго солнца ещё не укрыли собой земли Ялмеза, а Слава уже принялся за работу.

Коля протянул молоток. Светловолосый юноша принял подачу, заприметив на лице друга полумесяц. Весьма забавно, но, казалось бы, простая улыбка может быть заразной, как тёмный недуг. Прыжком блохи полумесяц скользнул по лицу Славы. И только натянутая боль в щеках позволила ему осмыслить эту «заразу».

— И чего ты улыбаешься? Так, словно в просторных небесах заприметил ты птицу с женскими грудями. — Слава искоса глянул на Колю, продолжая забивать гвозди.

За минувшие три лета Славе удалось построить только первый этаж. И то он ещё даже не устеклил окна и не поставил дверь. Непутёвый юноша не смог бы достичь таких успехов, если бы не помощь друга и наставления отца. Слава безгранично был благодарен им, как благодарен матушке за то, что та даровала ему жизнь. Но выразить дословно благодарность, как бы печально это не звучало, он не удостоился.

— А что нынче, в наше время и улыбнуттся нельзя? Я, может, радуюсь холостой жизни?

Забив последний гвоздь в деревянную колонну, что в будущем послужит основой для стен второго этажа, Слава ненароком одарил Колю косоватым взором, в котором ясно присутствовал корень зависти.

— Коля, а как же так вышло, что ты будучи выше(старше) меня, всё ещё не сыскал себе избранницу? Так ещё и не помолвлен. Что же это получается: тебя и сестрицу твою традиции наши стороной обходят? — к чему это было сказано, Слава и сам не знал. С одной стороны, ему и впрямь любопытно стало, с другой — совесть его кольнула.

— Ты же прекрасно знаешь, что от другого рода мы, что обоснован был на другой земле. А обычаи наши таковы, что дети сами вольны вершить свою жизнь. Жениться я ещё успею!

Коля, Рита, её возлюбленный и их матери прибыли в село лет двенадцать назад. Их сердца были чисты, а совесть не знала противоречивых пятен и скверности. Староста села пожаловал им старый дом на самой окраине деревушки. Когда-то в нём жил купец, но однажды ступил он на собачий путь, за что и был изгнан и на круг жизни опозорен.

Слава, подхватив молоток, подступил к краю и скользнул но ступенькам. С последней он спрыгнул. Затем закинул молоток под навес, который находился у самой лестницы. Юноша потёр ладони и заглянул в тёмные глаза друга. Иногда Слава подавался деревенским слухам, но и они появились не из пустого места. И если всё то, что вылетало и уст каждого, оказалось бы правдой, не значило ли это, что недавно поселившаяся семейка — наследники разбойников? По слухам, прабабушка Коли была чернильницей(Так называли женщин, вступивших в половые отношения или вышедших замуж за чужеродных) и связала свою жизнь с воробьём(Так называли один народ. Больше о нём можно прочесть в моей следующей рукописи — «Тихий лёд». Обе работы связаны). Так сказать, тем, что рушил и громил селения. С одной стороны, Слава испытывал жгучую злость, быть даже, ненависть к представителям воробьёвых и чернильницам, поддавшимся плоду искушения, похоти. Но, с другой стороны, с той, которую юноше ещё с детства диктовала бабушка, а не мать. По законам человеческим, негоже ненавидеть тех, кто не причинил никому зла. Хоть предки Коли и Риты, возможно, были чуть ниже людины, чуть выше беса, сами они были что ни на есть настоящими человеками. А самое главное — они были его друзьями.

«Не следует мне об этом думать», — осёкся юноша. Он осмотрелся по сторонам, словно старался отряхнуть дурные мысли.

Хоть скоро лето, но матушку-землю по-прежнему покрывала жёлтая сухая листва. И ни одной зелёной травинки! А почки кустарников и деревьев ещё не набухли, да даже куски льда, покрывающие местные озёра и рекм, ещё не слились с водой воедино! Неужели в этом году лето удастся холодным?

Серовато-голубые облака парусами кораблей заморских плыли по владениям небесным.

— Мне надо матушке водицы натаскать и сухих веток. Пожалуй, на сегодня закончим.

Коля бессловесно кивнул. Он совершено не жалел о потерянном времени. Помощь другу была для него сладким нектаром. Он был уверен: когда наступит пора, Слава поможет и ему.

Слава покосился на друга, но в этот раз в его янтарно-карих глаз не было и капли завести и упрёка, только тепло и покой.

— А айда к нам! Кваску выпьем! — слетело с уст Славы. Скрежет в области солнечного сплетения тяготил его душеньку так, словно он совершил погрешность, да такую, какой весь белый свет не видывал. Быть может, так и есть. Задел бескорыстного друга, напомнив о возможном его происхождении.

Коля обернулся, сверкая улыбкой. Прошло всего пару секунд, как юноша схватился за рукоять топора, что раньше лежал у его ног. Он закинул его на плечи.

Это его топор, он имеет право забрать его, когда только сам пожелает.

— Пошли, — только и сказал он.

Слава не ожидал столь скорого ответа, отчего-то ему показалось: друг затаил злобу. Но тот даже бровью не повёл! Подумать только, какой лёгкий человек! Сказал бы кто подобное Славе, тот бы надул, как полевая мышь на крупу.

Они добрались до родительского и пока что и Славиного дома за два счёта. Да чему там удивляться-то? Юноша строил семейное гнёздышко недалеко от родительского.

Мать слегка удивилась столь скорому возращению сына, но на большую редкость предпочла промолчать. Она усадила мужей за столик в летней кухоньке, разлила каждому по стакану кваса и поставила на столик четыре глубоких тарелки и костылю с свежеприготовленной окрошкой.

Хоть матушка разделила трапезу с гостем, но её косые взгляды всё же цеплялись за чёрную макушку. Сказать, что Людмила относилась к Коле с уважением не как к другу сына, а как просто к человеку, ничего не сказать. Если не брать в счёт Ефима, Людмила не доверяла никому, порой даже собственному сыну. В каждой доброй улыбке, в каждой предложенной помощи она видела крупицу зла. По её мнению, Коля и Рита, как представители чужого рода, не имели права даже разговаривать с её сыном. Она называла их недостойными или смешанными. Всё это жутко выводило Славу из себя. Ведь, с какой стороны ни посмотри, брат с сестрой не сделали ей ничего плохого, а вот добра они сотворили куда больше. Но по необъяснимой причине добра Людмила не помнила.

— Уже скоро Червень(От слова червь. В этот месяц собирали в садах и огородах вредных гусениц и прочих вредителей. Червеньем называли июнь), а первая трава ещё даже не взошла! Представляю, что будет дальше, — сказал Слава, дабы развеять гнетущею ауру. Кажется, её больше никто не ощущал, ибо натянутое молчание длилось ровно до тех пор, пока Коля не поклонился. Так он выражал свою благодарность за крошку хлеба и «добрый приём».

С перекуса прошло не так много времени, а Людмила уже вручила сыну пустые вёдра да, как говорится в народе, «пнула мужичка, как кошку пузатую» за водицей.

Матушка — что ж ещё сказать-то? Как она скажет, так и будет.

Слава быстро добрался до озерка за макушкой леса. Туда пошёл он, как матушка велела, по стране леса, хоть так дорога занимала гораздо больше времени. Всем было известно, отчего же мать сына гонит по длинной дороге! Да оттого, чтоб этот бездельник с нечистью не болтал по дороге к озерку! А как иначе сына отучать от общения с существами далёкими?

По материнскому велению, по матушкиному хотению Слава добрался с горем пополам по длинной дороге к озерку. А ведь про обратную дорогу в этот раз и словом не обмолвилась. И кто бы мог подумать, что Слава воспользуется таким шансом?

Подхватив полные вёдра, Слава остро ощутил усталость и резкую боль в пояснице.

«Так вот что значит старость не радость!» — подумалось ему.

Он прошёл уже достаточно, и по прошедшим расчётам юноша уже должен был оказаться дома. Неужели на него наложили проклятие бескрайнего горизонта? И чтобы сделать один шаг, требовалось не менее тысячи шагов. И кому же он так не угодил? Неужели матушка прокляла сына, лишь бы тот не болтался с нечистью? Или леший играет с ним?

Легче бы было развернуться, пока ещё не поздно, и пойти по указанной матерью дорогой. Слава бы так и поступил, если бы не звонкий голос.

— Маменькин сынок! — он эхом ударялся о кончики деревьев, задевая ветви. Слава обернулся. До чего же было высоко его удивление — никого.

— Бездарррь!

В полушаге от стопы юноши росла величественна сосна, макушка её давно потеряла прихоть достать до небес, и была она не столь велика, как могло бы показать низкорослому человеку. Да если бы не полные вёдра с водицей родной, Слава бы смог забраться на неё хоть сотню раз и сотню раз спуститься!

Большая, да к тому же голая ветвь древа кончилась. В бело-чёрных крыльях проскальзывали серые перья, а длинный хвост птицы забавно покачивался. Она словно водила брюшком, дразня этого доброго юнца.

— Сороки нынче совсем обнаглели, — процедил Слава, хмуря брови. Но стоило ему опустить очи с удаляющейся птицы на линию горизонта перед собой, как родной дуб изысканно упёрся выпирающими корнями в берег озерка или теперь, можно сказать, болота.

Сколько же времени прошло с тех пор, как в последний раз юноша навещал своего друга? Старый дуб совсем скосило, а его корни размыли прошедшие дожди. Водица втянула насыщенный зелёный. От запаха тины и плесени Слава невольно сморщил нос.

— Хорошая примета, когда мужик с полными вёдрами дорогу переходит! Это ты молодец, что мимо проходил. А я сначала даже и не понял, что это ты, — подводный житель наклонил голову набок. — Садись на берег. Поговорим.

Говорить? О чём теперь говорить? Если раньше Слава не упускал шанса поболтать с подводным другом, то теперь… теперь… Он даже не мог подобрать нужных слов. Да что это с ним? Неужели кто-то действительно навёл проклятие или порчу? А быть может, он просто повзрослел?

Слава приподнял одно ведро ровно настолько, насколько ему хватило сил.

— Прости, — он вздохнул, — но, как видишь, дела. Я обязательно сыщу время с тобой поболтать! Но не сейчас…

Водяной только склонил головёнку сильнее. Весь его вид говорил об одном — ему всё равно. Действительно ли это, Славе оставалось только гадать. Быть может, холодный друг понимал юношу, а быть может, даже проявлял к нему жалость.

— Загубит его семейная жизнь, —процедил Водяной. Слава его не услышал, да и как услышать того, к кому повёрнут спиной?

«Нехорошо это всё, — подумалось юноше. Он обернулся на мутное озерко, но того, ради кого он это сделал, уже не было. — Должно быть, нырнул».

Пока Слава добирался до родного, родительского дома, слабая боль в груди напомнила ему девятнадцатое лето своей жизни. Это было одновременно самое худшее и самое лучшее лето в его жизни. Той порой он узнал об окончательном и единогласном решении родителей сосватать его с Варей. Нет, девушка неплоха… но для Славы она была пустышкой, хоть он и смирился с тем, что проведёт с ней остаток своей жизни, но полюбить её он никогда не сможет.

А ещё Надежда — только благодаря ей Слава увидел краски в жизни. Некогда тусклые оттенки прикрывали его веки на ту красоту, что находилась у него под носом. Если бы не она… Что бы было тогда?

За прошедшие три лета Слава так и не смог позабыть приятный насыщенно-сладковатый аромат только распустившихся незабудок. Густые локоны и бледность её кожи. Что же теперь с этой девушкой? Как печально бы это не звучало, Слава старался не думать о ней. Хоть выходило у него плохо. Теперь ничего не исправить. Он связал свою жизнь с другой, поклялся ей в верности…

Макушку прожгло, и боль скатилась ко лбу. Слава только айкнул. Разжав персты(пальцы), юноша подпрыгнул на одной ноге, с досадой понимая: вёдра упали. Точнее, это он их отпустил. И что теперь делать? Если Слава опоздает к часу стирки, матушка устроит такой скандал. И зачем староста села запретил стирать вещи в реках и озёрах?

Не успел Слава опомниться, как ему на макушку упало нечто… большое? Нет, это вовсе не шишка и не ветвь какого-то древа. А наглая сорока! Что она возомнила о себе!

— Бестолочь! — удивительно чётко крикнула сорока.

—Да как ты… — Слава не закончил мысль, ведь птица кричала и клевала, повторяя одно и то же: «Позорник! Бестолочь!»

Острые коготки птицы вонзились в тонкую кожу юноши, слегка сцарапывая верхний слой кожи.

Слава вздрогнул. Он старался прикрыть глаза, как учил его отец, но сорока даже и не думала отступать. Она зацепилась о край рубахи юноши. Её когти громко ударялись о его туловище. Со стороны могло показаться, что наглая птица наконец отпрянула, но разве это так? Слава успел только прикрыть глаза, слегка наклонившись, чтобы сорока не достала до лица.

Ворот белоснежной рубахи натянулся. Слава выпрямился, когда уже родная тяжесть по правой стороне от сердца пропала. Жемчужина! Жемчужина выпала из внутреннего кармана!

Бесспорно идеально-ровный белый шар покатился по уложенной сосновыми иголками земле.

Не успел Слава и шагу ступить, как наглая птица подхватила жемчужину и устремилась ввысь.

«Это же подарок водяного!» — мысленно воскликнул Слава. Он хватился за голову. Обернулся. Что теперь делать? Что же теперь делать? Если Слава не явится домой в нужный час, матушка будет в бешенстве! Но есть ли шанс найти гнездо этой поганой птицы и забрать жемчужину? Как-никак это был единственный и самый дорогой подарок его подводного друга! Нет, ценность жемчужины заключалась не в драгоценности и не в усладе для глаз. Для Славы это был душевный подарок от чистого сердца, просто так. То же самое значила для него скрипка, подаренная дядей, так же калимба — подарок Коли.

Матушка не любила забавы сына. Частенько она прятала скрипку, лишь бы сынуля не валял дурака. «С каких это пор музыка стала баловством?» — спрашивал каждый раз Слава, когда матушка упрекала его музыкальные наклонности. Ответа Людмила не находила. Музыка… она ей не нравилась, а остальное просто не имело значения. Естественно, Славе было обидно, но злиться на матушку он не мог.

Если бы Людмила узнала о жемчужине… В первую очередь, у неё возникли бы вопросы: а откуда у её сына такая вещица? Украл? Подарили? Кто и за что? Поле мать бы забрала жемчужину. Может быть, выбросила бы, может, продала, а может быть, просто припрятала бы. Поэтому Слава носил маленький подарок с собой, тщательно его скрывая. Это стало его секретом — тем, что останется с ним на всю жизнь.

Плевать на эту воду, плевать на вёдра! Пора уже самому вершить свою жизнь!

Сухая ветвь хрустнула под тяжестью стопы. Поспешно двигаясь вперёд, Слава вскоре вышел на развилку. Впереди было две тропы, которые разделяла высокая ель.

Разве не удивительно? В последнее время в родных краях случались неведомые чудеса! Слава вновь наткнулся на ту часть, в которой ещё не бывал!

Очи юноши скакали по макушкам деревьев, пока не зацепились за неподвижную птицу. Казалось, она даже не дышала. Затаилась хитрая! Надеется: её не заметят, мимо пройдут. Не на того напала!

Слава поднял шишку и мгновенно бросил её в сороку. Нет, он не грезил навредить птице, пусть та его и раздражала. Он лишь только напугать её решил. Чтобы та, испугавшись, разжала клюв да жемчужина и выпала бы!

Наивность не лечится. Сорока только перебралась на другую ветвь. Поглядела на юнца и полетела ровно над тропой, словно бы велела Славе: иди за мной!

Юноша только пожал плечами, следуя за птицей. Теперь он не пытался её догнать, да та далеко не улетала.

Леса сгущались, и Слава внезапно погрузился в пучину сомнений. Правильно ли он поступает? Стоит ли идти дальше? Может, не поздно развернуться? И кем он после этого будет? Кем? Да настоящим трусом! Хм, испугался птицы да лесов густых. Потерять важный подарок? Такой расклад его не устраивал.

Изогнутая сосна склонилась к самой земле. Кора её давно уже облезла, а пушистая макушка остриём стрелы указывала на одинокий дом.

На стенах домика расположилось вьющееся растение. Хоть оно ещё не успело пустить новые зелёные листья, но суховатые, жёлтые на вид стебли чем-то напоминали Славе плющ. А крыше посеяли мох, он сочетал насыщенный зелёный и желтоватые цвета. Хоть издалека стены домика, как и крыша, казались крепкими, Славу всё же не покидало тяжёлое чувство: под тяжестью мха тот вот-вот провалится.

И только поглядите! Сорока присела на выступ под окном. Покачивая брюшком, она клюнула оправу окна. Оконца отворились, и наглая птица влетела внутрь! И как теперь быть? Сорока от природы своей птица да такая хитрая, сродни воришке и разбойнику! Ей-то что сделается? Совести, видать, совсем нет! А Слава? Как он может позволить себе вступить в чужой дом? К тому же, без приглашения?

Может, стоит постучаться? Хозяин домика вполне может быть в избе. А если его нет?

Стиснув кулаки, Слава выдохнул. Он зашёл слишком далеко, чтобы отступать!

Он ступал медленно, почти бесшумно — так он ступал по коридору, когда матушка ложилась вздремнуть или когда отец был зол на бестолкового сынка.

Каменная дорожка начиналась за пять шагов от дома.

«Какой ровный срез камней», — подумал Слава. Он отвлёкся от своей осторожности. Теперь он рассматривал домик. Дверца была чуть бордового цвета, в котором просачивались золотые крупицы. Пусть Слава не мастер по дереву, но он хорошо помнил рассказы отца о древе Зари. Очень редкое дерево в нынешнее время, а вот тысячу лет назад эти деревья росли чуть ли не на каждом шагу. Их мощные красные, бордовые стволы были толщиной с целый дом, высотой не так велики, но розовато-белые листочки внушали уважение. Где ж ещё сыскать дерево с необычной окраской? Но изюминка заключалась в том, что при срубе древа на нём появлялись золотистые точечки.

«Неужели этот домик столь стар?»

Твёрдые стуки в дверь показались Славе нечтом схожим с ударом молотка. Странности да и только!

Ничего не произошло. Не было ни поспешных шагов за дверью, ни слов. Должно быть, хозяев нет дома. А может, домик и вовсе заброшен?

Дверца скрипнула, отворяясь как по волшебству.

«Если дверь открывается сама по себе, то это домовой войти предлагает», — вспомнились Славе бабулины слова. Она многому научила внука под старый след.

Протяжённый коридорчик украшали картины. Что на них было изображено — было не понять. Толстый слой пыли поселился не только на настенных картинах, но и на самих стенах. Мебели в коридорчике не было, а вот небольшую комнатку можно назвать барахолкой. Куда ни глянь — кругом что-то необычное! Ни разбежаться, ни развернуться! Вот около окна стоял большой швейный столик, на нём стопками лежали книги. С краю от него и вовсе не разбери что! Что-то длинное было замотано в старую ткань. Помнится, в былые времена, когда в село прибежали добрые мечники, многие из них были стары. Они уходили на покой и по обычаям заворачивали своё оружие в ткань, убирали его до тех времён, когда их сыновьям будет пора взяться за меч. Слава никогда ещё не держал руках ни меча, ни лука. Да и отец его не воин. Слава бы солгал, если бы сказал, что не мечтал научиться стрельбе из лука и владению мечом.

В центре комнатки стоял ещё один столик. Под ним было что-то похожее на сундук. По стенам рассыпались зеркала. И много чего ещё! И всё было покрыто пылью.

Прикрыв нос, Слава краем глаза заметил сороку. Хитрая птица поморгала, наклонила головку и разжала клюв. Тяжёлая жемчужина упала на пол и покатилась в соседнюю комнатку.

Сорвавшись с места, Слава обошёл сороку, которая теперь больше напоминала глиняную статую, нежели живую птицу. Её выдавали чёрные глаза: в них читался блеск жизни и… интереса?

Теперь плевать на сороку; взгляд Славы был прикован только к жемчужине. Она закатилась под очередной стол, расположенный в центре маленькой комнатки. Слава наклонился за ней. Подхватив шарик, он выдохнул.

«Вернул», —подумал он, засунув жемчужину обратно в карман.

Поднимаясь из-под стола, Слава ударился макушкой. Он прощупал, почёсывая, голову. А когда и вовсе поднялся — ужаснулся. Понимание приходило к нему так же медленно, как принятие помолвки. На вытянутом столике стоял гроб! Стенки с наружной стороны украшали драгоценные камни, жёлтые, синие, голубые и белые. Один краше другого! Размером они также были разными, но самый большой, где-то с ладонь, был в середине боковой стенки гроба — он возвышался над всеми драгоценностями, как бы показывая своё величие.

Крышка гроба отсутствовала. И на красном бархате расплылись локоны.

«Не может быть!» — Слава не мог в это поверить! Мурашки скользили по его спине. К горлу подступил ком. От отвращения или от страха? — спрашивал он сам себя.

Белое платюшко, самое простое, но так оно подчёркивало стройную талию. Розоватые губы, лёгкий румянец и сомкнутые ресницы.

«Как живая, — Слава прикрыл рот ладонью. — Надежда…»

В гробу лежала та, что не смогла явиться на назначенную встречу. Если раньше Слава считал, что дева не нуждалась в его обществе, то теперь… что теперь? Могла ли она пропустить встречу из-за того, что была мертва? Она мертва?

Хоть на вид Надежда была как живая, её грудь не дрогнула. Она не дышала.

— Надежда! — крикнул Слава, словно бы та только спала. Хм, Надежда? А имеет ли право Слава так её называть? Она ведь приняла новое имя или нет? — Надежда, — повторил он, в этот раз в его голосе присутствовала нежность и печать. Слава прикрыл веки. Он чувствовал, как теплота наливается в глазах. Он плачет? Из-за чего? Они были знакомы от силы день-другой, не были ни друзьями, ни родственниками, ни тем более возлюбленными. Так отчего же сердце его пронзила сотня иголок, отчего же колени подкашивались? Как же глупо. И… больно?

— Всё в порядке, — утешался тот. —Ты просто спишь. И ты проснёшься. — Слава вспомнил о рассказах водяного. О девицах, подвергнувшимся злым чарам. Все, как одна, засыпали, хоть имели живой румянец, сердца их не бились. И все, как одна, просыпались от поцелуя истинной любви. Что такое истинная любовь, Слава не понимал, как и любовь саму. Нет, он многих умел любить: матушку, отца, друзей, родных и даже вещи. Но одно дело — любить родственников или товарищей, а другое дело — быть влюблённым. Как это возможно? Любить до гроба?

Всего на секунду Славу посетила одна мысль. Быть может, стоит её поцеловать? Но будет ли это считаться истинной любовью? Как смеет он прикасаться к губам той, кто лежит безмолвно, спит? А если у неё уже есть возлюбленный? А если ей противно будет? Ведь выходит: без согласия нет и любви?

Светлые ресницы склонились, Слава подступил вперёд. Он смотрел на девушку и не мог подобрать слов, не знал, что теперь ему делать. Он бы простоял так вечность, если бы не звонкие шаги. Кто-то пришёл в дом? Должно быть, это хозяева, но… тот человек, который проживает в этом старом домике, если он, конечно является человеком, причинил вред Надежде, он ведь мог причинить ей вред?

Слава выбежал в соседнею комнату-барахолку. Буря эмоций накатила на него. Боль, злость, страх. Что-то ещё?

Среди хлама Слава заприметил грабли, они находились в углу. Подхватив их, юноша выбежал в коридорчик.

Гримаса непонимание застыла на лице хозяина дома, точнее, хозяйки, и вместе с ней застыл Слава. Это было не ужасное чудище, не леший, не чужеродный и даже не уродливая старуха. Мягкие черты лица говорили о среднем возрасте, утончённые брови и мягко-голубые глаза, такие редкие в их деревушке. Рыже-каштановые волосы были туго заплетены в косы. Тёмно-бордовое платье напоминало бархат, а переливающиеся драгоценные камни на юбке слепили глаза. Она была так прекрасна…

— Ты кто таков? — увы, голос её был не сладок — он был груб и резок. Именно таким голосом владели знатные особы, предводители общин и орденов.

— Я-я…

— Язык онемел? — она дёрнула головой, взгляд её пылал, и под этим взглядом ноги Славы докашивались. — Вот!

«Нет!» — хотел было сказать Слава, но язык его не слушался, он вообще перестал его чувствовать.

Хозяйка дома зашептала, но шёпот её был не на родном языке и не на чужеродном — на чём-то неведомом и могущественном.

Под гнётом чужих слов Слава провалился в ураган мыслей.

«Что теперь делать? Что будет? Что происходит? Она меня проклинает? Наводит порчу? Что с Надеждой? Как быть?» — последняя мысль искрой развеялась по разуму. Славе уж точно не хотелось, чтобы его превратили в неведомую зверушку или прокляли. И тут в его голове промелькнуло: «А что будет с Надеждой, если меня не станет? Её кто-то спасёт? Ведь так?»

Слава бросил грабли себе под нос и стащил рыболовные сети, что висели на стене. Одним рывком он накинул их на колдунью. Та прошипела, словно кошка.

Вбежав в комнатку с гробом, Слава ужаснулся. Вьющиеся сорняки росли на глазах, они быстро окутали ноги Надежды и теперь порывали её лицо.

— Нет!

Бросившись к девушке, Слава цеплялся за растения. Вьющиеся сорняки оказались колкими, шипы их впивались в кожу. Кровавыми руками Слава отдирал их. И в эту минуту его голова была пуста, да и к чему сейчас мысли?

Бледно-голубовая кожа на вид была такой хрупкой. Но на ней не было ссадин и порезов от шипов.

— В-всё будет хорошо, — сухим голоском процедил Слава. Он подхватил девушку, повторяя одни и те же слова: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо». Ему казалось: колдунья вот-вот освободится, настигнет их с Надеждой, и уж тогда им не сдобровать.

Слава едва смог вылезти из окна, которое так удачно оказалось открытым, наверное, это то самое оконце, через которое влетела сорока.

Спрыгнув на родную землю, Слава ощутил жгучую боль в коленях. Ему было всё равно, больно или нет, насколько плохи его изувеченные руки. Самое главное — убежать как можно дальше!

Тёплый ветер ударял в лицо, ступни юноши горели так, словно бы он бежал не по землице, а по раскалённым углям. Он не знал, что тому виной — проклятье, порча, наведённая колдуньей? Или виной тому беспрерывный бег?

— Пень! Пень! — кричала сорока над головой.

Вопящая птица клюнула юношу в висок. Слава болезненно воскликнул и снизил темп бега, руки его дрожали. Он из последних сил удерживал Надежду.

— Прекрати! — вякнул Слава. На его лбу появилась капелька пота, но стряхнуть её не было возможности. Он переживал. Переживал за то, что уронит девушку, что та уже мертва, что колдунья настигнет их и что птица клюнет ему в глаз. Но что удивительно, он совершенно не думал о боли в ногах, об изувеченных руках.

«О Боги, помогите мне», — мысленно взывал он.

Когда птица снова клюнула юношу, в этот раз в лоб, Слава ощутил прожигающую волну в голове. Что же делать?

Заприметив густые ели, Слава свернул к ним. Птица не сможет пролететь через их ветви, это шанс. Теперь уже не бежа, а скорее идя, Слава с горем пополам прорвался до них. По его лбу скатилось что-то тёплое, это был явно не пот.

Колючие ветви кололи и царапали кожу, но по сравнению с болью в голове это было щекоткой.

Слава преодолел ещё пару десятков шагов. Сил больше не осталось, а сила воли отошла на второй план.

Каштановые волосы волнами разлеглись по застеленной сосновыми иголками и шишками земле. Румянец пропал, на замену ему пришла болезненная бледность. Теперь Надежда выглядела, как покойник.

— Надя... — Слава приподнялся, уперевшись в землю ладонями. Дыхание его сорвалось, сердце болезненно ударяло о рёбра.

Она умерла?

— Надежда... — произнёс юноша имя девушки, или это была мольба к чему-то выше, к тому, что не позволяло ему опускать руки, жить дальше? Но как жить дальше, зная, что ты не смог спасти человека? Была ли Надежда человеком или выше существом, Богиней, бессмертным духом или Легом(Лег - сущность, которая есть у каждого человека. Она оберегает его от напасти)? Слава даже и не задумывался об этом. Ему было всё равно, кто она, какой силой обладает, самое главное — жива, жива?

К земле спускались последние дневные лучики первого солнца, оно пусть ещё не ушло за горизонт, но средь макушек деревьев виднелась её половинка(На Ялмезе и других двенадцати мирах первое солнце относили к женскому роду, иногда называя его матушкой).

Просачивающиеся через деревья лучики опустились на юношеские плечи. Они ласкали, убаюкивали, утешали, как материнские руки. Сколько лет Слава не чувствовал материнского тепла? С тех пор как ему исполнилось двенадцать. Ни мать, ни отец не любили проявлять родительскую ласку.

Лучик скользнул по траве, приближаясь к девушке. Слава подполз ближе; следуя указаниям первого солнца, он положил голову на грудь девушки. Она...

Она дышит!

— Надежда! — позвал Слава. Теперь он смотрел на её мягкие черты лица, бледные губы, густые ресницы. Она такая прекрасная и такая неживая...

Зелёная травинка просочилась сквозь лесной ковёр, она росла, тянулась к девушке, старалась дотронуться до неё. Нет, в этот раз растение не желало навредить девушке, оно излучало тёплую светлую энергию, подаренную ей первым солнцем.

С травой просочились цветы. Слава видел, как их бутоны наливались жизнью, как голубые и белые цветы распускались на глазах и все, как один, пытались дотянуться до девушки, прикрыть её тельце. Незабудки, ромашки, одуванчики, васильки — все эти растения росли рядом, росли в лесу. Если бы Славе сказали, что полевые растения выросли в лесной чаще, он бы покрутил пальцем у виска. «Быть того не может», — сказал бы он. Но теперь невозможное стало возможным. Так как это было тогда, когда Надежда оживила целое поле! Украсив его незабудками.

Кожа девушки вновь налилась живым цветом, губы её порозовели, на щеках появился румянец.

От кончиков пальцев, от тёплых губ, от солнечного сплетения взывала светлая энергия. Вскоре девушка начала излучать свет, как светлячок. Это и значит жизнь?

Глава 4 Солнечный зайчик

Когда ты взойдёшь из рыхлой земли,

цветком обернувшись, сияя в ночи.

Мой голос отныне не мой.

Тебе он был отдан летней порой.

Сорока воскликнет: «Смотри не усни!»

А заяц промчится в летней ночи.

Я ждал это время и думал: Люблю.

Но любишь ли ты,

Тебя я молю: останься со мной, меня береги.

Я очень влюблён, но любишь ли ты…

(Авторский стих)

Наполовину опущенные ресницы закрывали янтарно-карие глаза. Мокрый след на щеке как вечерняя роса поблёскивал в уходящих лучах солнца.

К земле клонилось второе солнце. Оно ещё не скрылось, и его красные лучи походили на новорождённое пламя в печи. Все знали, что, хоть второе солнце и обладало ярко-красным окрасом, ядро его было холодно. А кто не знал о великих чудесах? Только глупец осмелился бы назвать солнце звездой. И только глупцы не знали, кто сотворил миры. В народе считали, что Ялмез породило первое солнце. И только немногие могли сказать, что союз между первым и вторым солнцем явил миру всему Ялмез.

Пока многие гадали о сотворении Ялмеза, Слава старался об этом не думать. И только когда вечерний ветер ступал, пританцовывая с сухой листвой, по свежей просочившейся траве, он вдруг понял, как был далёк от всеобщего понимания.

Надежда оказалась в центре зелёного алтаря, и этот алтарь напоминал Славе старинные храмы, что смогли уцелеть после масштабной войны. Они были предназначены для первого и второго солнца. Своим светом девушка словно помогала растительности вокруг себя разрастаться. Как и храмы помогали простому люду разыскивать свет в сердцах своих.

Зелёный алтарь становился всё больше и больше. Если пару минут назад Слава, сидя на коленях, чувствовал под собой шишки, то теперь он сидел на ковре мха. Так он просидел неподвижно, не в силах даже отвести взгляд. Надежда была прекрасна, как и раньше, но красота — не пленница очей молодых. Слава прислушивался к каждому вздоху девушки, смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Он боялся: если отведёт взгляд хоть на треть секунды — Надежда перестанет дышать. Исчезнет, как исчезла ещё тогда. Но теперь она снова с ним…

Слава думал о многом: о том, что бы было, если б Надежда не пропала и они встретились под дубом… И что бы было дальше? Они были бы друзьями? Согласился бы он тогда на помолвку? И что будет теперь?

Ветер подхватил прядь волос девушки. После прядка упала прямо на носик. Слава заметил это, да и как можно было не заметить, ведь он смотрел только на неё.

Юноша вздрогнул, когда девушка напрягла брови. Казалось: она вот-вот проснётся. Распахнёт глаза, увидит Славу и… поблагодарит его за спасение? Но этого всего не происходило. Слава даже засомневался: быть может, ему показалось? Опускаясь на дно сомнений, он даже не заметил, как потянулся к ней, придвинувшись слегка вперёд. Подумаешь, чего стоило убрать прядь волос с лица девы? В этом не было ничего непристойного, но его ладонь застыла в паре едицы от лица девушки. Его пронзила нерешимость, он начал прислушиваться к собственному дыханию. Хотел сжать ладонь. Не смог. Кончики пальцев пощипывало. То же самое можно было почувствовать, поднеся ладони слишком близко к костру. Ему казалось: если он дотронется до Надежды — обожжётся.

«Если бы звезда имела тело человеческое — она бы была ей», — откуда появилась эта мысль — он и сам не знал. Быть может, его разум пленён, а сердце порхает?

Зайчонок прыгнул на волнистые волосы девушки. Он скользнул к груди, затем снова перепрыгнул на пряди волос. То был не ушастый зайчонок, не косой и даже не живой.

Слава оглянулся. Приметив в ветвях знакомую птицу, он невольно потёр лоб. Неужто эта сорока всё-таки настигла его? И теперь уж точно выклюет ему глаза! Но хвостатая-пернатая только перепрыгнула с одной ветки на другую. В клюве она сжимала осколок зеркала. Это она управляет солнечным зайчиком!

«Не приближайся!» — хотел было крикнуть Слава, но пернатая взмахнула ввысь. Как только она взлетела, что-то блестящее упало на землю. Сосновые уголки поглотили «это», напомнив юноше о том, как дева достала из почвы лесной кусок золота. И в этот миг тепло от Надежды возросло, и теперь Слава испытывал жгучее желание хлебнуть холодной водицы, спрятаться в тени и искупаться в ручейке. Когда очи затмил белый свет — прожитые годы сверкнули. Всё пробегало так быстро, и в то же время тянулось так медленно. Словно сон, что снится на заре. Во сне могла пройти неделя, когда наяву всего секунда.

Десять лет назад, когда Слава был ещё мальцом, не знающим, чем женские тела отличаются от мужских, он бы солгал самому себе, если бы сказал, что даже под гнётом любопытства не прятался за старой метлой в общих банях, чтобы поглядеть на то, что сокрыто под одеждой. Как-то раз одна девица поймала мальца. Славе тогда ой как досталось отцовским сапогом. После он почти год стыдился выходить из дома.

Он вспомнил даже, как матушка плакала по вечерам, когда отец уезжал в большие селения, деревни или ближайшие общины. Она плакала так, как плачут жёны и матери, когда их мужья и сыновья уходят на битву с ворогами. Отец всегда возвращался вовремя. Матушка это знала. Но отчего она рыдала — Слава не мог понять. Иногда ему казалось, что они дали друг от друга не только с матушкой, но и с отцом. Иногда ему казалось, что родители не подходят друг другу. Может, так оно и было. Их, скорее всего, подтолкнули на союз, как Славу подтолкнули на помолвку с Варей.

Он вспомнил старшую сестрицу — Алёну. Она сродни отцу, увлекалась резьбой по дереву. Матушка всегда ругала дочурку, говоря, что не женское это дело. Алёна унаследовала от отца не только талант, но и его внешность. Мария, вторая старшая сестрица Славы, во всём походила на мать. Слеза блеснула под щекой. Ведь только сейчас он осознал, что не видел сестриц уж пол своей жизни.

Воспоминания тянулись, приближаясь к концу. Лес озарила вспышка. Свет проникал в самые тёмные лесные места, просачивался в норы и берлоги зверей, в глубины водоемов. И исчез так же внезапно, как появился, оставляя после себя горькое послевкусие во рту и недолгую слепоту.

Как только Слава прозрел, взгляд его упал на луковицу. Она лежала на том самом месте, где ранее была Надежда. Это вовсе не луковая луковица, как могло оказаться на первый взгляд. Слава частенько помогал матери не только в огороде, но и в саду и отличить луковицу гладиолуса от луковицы лилии он мог. Юноша сжал её в ладони как нечто ценное, прислонив к солнечному сплетению. Но была ли луковица столь ценна для этого юнца?

И только когда второе солнце скрылось, оставляя мрак, Слава улыбнулся. Он впервые настолько сильно опаздывал, впервые пошёл наперекор матушке и сейчас совершенно об этом не жалел. Он больше не держал зла на пернатую нахалку, ведь, если бы не она, должно быть, он не сыскал Надежду и за сотню лет. И причина была не в сокрытии девушки от посторонних глаз, Слава даже бы не пытался. Всё это время он считал, что без надобности чудной девицы, что та не искала с ним встречи. Быть может, так оно и есть, а быть может, Надежда не пришла не потому, что не хотела, а потому, что не смогла. Сейчас это уже не столь важно.

Вскочив на ноги, Слава невольно приподнял одну бровь. Его посетило множество вопросов, на которые он и не рассчитывал найти ответы, но отчего же они так беспокоят его сердце? Что такого Надежда сделала колдунье? За что её прокляли?

Сколько бы ни посетило мыслей и вопросов Славу, ему бы следовало вспомнить дорогу. Он пришёл с правой стороны леса или с левой?

В густой чаще спали дневные тени, многие животные уже укрылись в норах, а ночные обитатели только раскрыли очи. Вот, проходя около большого древа, Слава заприметил пару желтоватых глаз. Подойдя к ним ближе, юноша едва смог разглядеть птицу, что сидела на ветке. Это была сова. По приданиям деревенским, совы символизировали мудрость и долгожительство, помогали заблудшим путникам. Многие в их селе говорили: заплутал в лесу? Разыщи белку или сову, они-то тебя и выведут!

— Сова-Совунья, в правду ли ты видишь в темноте и разглядеть, что скрыто в глубинах ночных, способна?

Сова крутанула головой.

— Ты бы могла вывести меня к деревне родной? — продолжил Слава. — Дома меня матушка ожидает. Переживает! Помоги мне.

— А ты что ж-ж-ж мне взамен? — слова совы больше напоминали змеиное шипение. Слава опустил плечи и сжал луковицу пуще прежнего, как бы боялся потерять её. — А что это у тебя в руке? Мыш-шь? Покажи!

Слава сделал шаг назад.

— Нет, это не мышь, Совунья, это лилия моя…

Сова припрыгнула на ветке.

— Какой нехороший мальчик. Не знаешь, что нельзя называть вещи своими именами?

— Но это не вещь! Это правда. Что бы ни случилось сегодня со мной, всё было послано судьбой. И если я правильно толкую, то за луковицей полагается ухаживать мне, так значит в ответе я за сохранность её. И страж я её, а она сокровище моё, посланное самими небесами!

Сова снова крутанула головой.

— Покажешь — помогу, — только сказала она.

Нет, вы только посмотрите, какая далёкая и упрямая птица! Нет бы загадку загадать или сказания какие поведать, как ведь делают все звери в сказках! И что теперь поделать? Упрямой птице встать наперекор не выйдет. Спорить с ней значило вести осла в противоположную сторону от угодной ему. И, может быть, Славе стоило пройти мимо. Но нашёл ли он обратную дорогу?

Когда юноша чуть разжал ладонь, демонстрируя сове луковицу, он мог поставить на кон все свои десять пальцев, он был уверен: сова только что улыбнулась. Мурашки пробежали по спине, когда птица сказала:

— Молодец! Иди за мной да не потеряйся!

Сова взмахнула крыльями. Её желтоватые глаза словно заменили большие светлячки, ибо свет от них освещал путь не только заблудшему юноше, но и всем ночным обитателям леса. Впрочем, большинство из них, заметив свет, стремились спрятаться во тьме.

Вскоре показались знакомые дома, и Слава вышел к родному селу.

«Дальше сам», — сказала тогда сова. Не дожидаясь ответа, она устремилась прочь, и тогда-то юноша вздохнул с облегчением, ведь всё это время ему казалось: его ведёт не лесная птица, а сам чёрт — быть может, даже демон.

Он мигом дошёл до родного дома. Мать встретила сына и повисла у того на шее, умываясь слезами. Отец только покачал головой, пообещав разобраться с шалостью сына завтра.

Всю ночь Слава не мог сомкнуть очи: он думал о луковице — точнее, о Надежде, и, быть может, если его догадки верны, они встретятся с ней в середине лета. Он размышлял ещё о многом: о колдуне, о подводном друге, о сове со светящимися глазами, о сороке и, конечно, грядущем наказании. Он ведь не только вернулся домой после заката, но и ещё посеял вёдра, да и воду не набрал. Какое наказание придумает для него отец — знали только небеса.

Как только пропел соседский петух, Слава соскочил с постели. Он выбежал в сад и выбрал самый дальний уголок. Выдернул сорняки, выкопал ямку — одним словом, посадил лилию, напоследок её полив. Теперь оставалось только ждать, а ждать Слава не любил.

***

Лилия взошла. На её макушке появился оранжеватый бутон. Слава каждый вечер приходил проверять цветок и не мог дождаться, когда бутон наконец расцветёт. Хоть уже минуло два месяца, ему показалось, что прошло два лета. День тянулся мучительно долго.

Матушка даже не догадывалась о том, что в их саду растёт особенный цветок. Слава удивлялся, как так за всё минувшее время Людмила не заметила растение. Иногда юноша задавался вопросом: как бы отреагировала матушка, узнав его тайну? Возвысила бы она Надежду до божества или опустила до беса? Что бы ни случилось, Слава знал: отец отнёсся бы к деве гораздо легче, чем Людмила. И если пришлось бы с кем-то поделиться этой тайной, юноша первым бы просвятил в это отца своего.

За обедом Людмила непривычно часто улыбалась. Сегодня она заплела космы в пучок, на лице ни капли пота, а припухлые губы подчёркивал свекольный сок. Ефим не мог не заметить изменения супруги. Он сделал любимой комплимент и присел за стол.

Обед прошёл в полной тишине, что ещё больше удивило Славу. Обычно отец рассказывал, как прошли торги, восхищался чужими селениями и городами. Постоянно говорил: селения разные и люди в них разные. Слава никогда не понимал значения этих слов. Быть может, он бы понял, если б хоть раз отлучился из деревушки родной. Отец не брал сына с собой на торги и обмены, а матушка запрещала покидать родные края. Первый десяток своей жизни юноша не придавал большого значения матушкиному запрету. Не пускает никуда, да и ладно, не велика потеря, он и сам никуда не собирался. Но, когда дело дошло до домашнего ареста, Слава не мог сдержать возмущение. Ему было пятнадцать, он взрослел и менялся, стал вспыльчивым, принимал всё близко к сердцу. Людмила переживала, что сын-то в таком горячем возрасте, в своё цветение приведёт ещё девчонку домой да с дитём малым на руках. И что тогда прикажешь матери делать? Опозорит же не только себя, но и весь род свой, вот и запирала матушка сына своего от греха подальше. Что же тогда Слава? Он не понимал, что значило это цветение, как и не понимал, отчего же мать лишает его последней свободы. В те времена он начал задумываться не только о питье, еде и музыке, он часто спрашивал себя: что же такое судьба и счастье? Он не понимал многого, в том числе — что такое жизнь. «Равна ли жизнь человеческая жизни муравья?» — спросил он сам себя в тот день, когда ненароком наступил на насекомое при попытке побега. Матушка тогда, как охотничья псина, почуяла неладное и выбежала на улицу. В тот день Слава думал, что мать со зла привяжет и запрёт его в комнате, выбросив ключ; он даже был полностью уверен, что рано или поздно его страхи сбудутся — благо, отец вернулся домой пораньше. Он был ошарашен таким поведением жены.

Людмила покосилась сначала на сына, после на мужа. Она выдохнула:

— У Ритиной мамы сегодня день рождения.

Слава почесал затылок. «А ведь действительно, — подумалось ему. — Надобно сходить поздравить».

— Я ей букет собрала, как-никак, мать её меня поздравляла в прошлом году, глядишь — и в этом поздравит. Такие красивые лилии нашла в саду! Я даже не знала о них. Аж жаль было отдавать!

— А ты не жалей. Не луковицы же ты им отдала, вырастит ещё, — вмешался Ефим.

«Лилии?»

Слава молился всем богам, которых только знал, лишь бы это оказалось миражом. Нет, это не может быть правдой! Ему ведь послышалось? Да, ему точно послышалось! Матушка большую часть лета даже близко не подходила к той части сада, где росла его лилия.

— Там одна ещё была оранжевато-жёлтая! В крапинку! Ты доел, что ли?

Слава поднялся из-за стола. Он едва слышно прошипел: «Зачем ты это сделала?» Людмила не разобрала слов сына, поэтому попросила повторить. Ефим же, кажись, услыхал, но ничего не понял.

Не было смысла выслушивать просьбы родители объясниться. Это не важно. Не сейчас.

Слава выскочил из дома и промчался по устеленной речными камнями тропинке. Помнится, отец привозил их с разных городов и селений в подарок матушке на годовщину.

Нет. Где ровный срез от ножа на стебле? Где набухший бутон? Нет, её просто нет. Земля была рыхлой. Что там говорила матушка? Она передала Рите только цветы? А где же тогда луковица?

В голове царила пустота. Он не знал, что теперь делать, куда бежать. Бежать. Если Людмила передала Рите цветы недавно — он сможет её нагнать.

Слава рванул к дому подруги. Он не мог отпустить её, не снова и больше никогда. Он пробежал поле, на котором паслась их коза.

Вдали виделась стройная фигура. Две чёрные косы покачивались, красная юбка и белая рубашка. Это Рита! Слава мог узнать девушку среди тысяч. Она никогда не меняла повседневную одежду, в особенности после пятнадцати лет. Семья их жила бедно. Коля летом обменивал редис с морковью, матушка их делала соломенные шляпы, пока Рита помогала соседям по хозяйству за еду.

В руках девушка сжимала пышный букет лилий. Жёлтые, белые, красные, на любой вкус. Рита поднесла букет к лицу. В тот момент, когда дева ощутила слабый сладковатый аромат, Слава врезался в неё, столкнув с ног.

Живо поднявшись, Слава принялся рассматривать лилии, они действительно были хороши, как описывала матушка, но не настолько, чтобы затмить её.

— Да что ты делаешь! Ты меня толкнул? Ах, букет! — кричала Рита. Она потянулась к цветам, но Слава отдёрнул её руку.

— Это все цветы? — юноша не слышал возмущений подруги, только бросал взгляд то на лилии, то на Риту.

— Да… — тихонько пробормотала дева. Она кипела как железный чайник на раскалённых камнях и в то же время застыла как восковая статуя. — С тобой всё в порядке? — спросила она. В её сердце просачивалось волнение. Рита просто не узнавала своего друга! Выпученные глаза, взъерошенные волосы, помятая рубашка. В него, что же, злой дух вселился? Несмотря на своё беспокойство, ей хотелось стукнуть юноше, как следует.

— Прости, — он бросил на девушку взгляд, полный печали и вины. Только благодаря этому взгляду Рита поняла: не стоит сейчас расспрашивать его. Случилось что-то серьёзное.

Последнее, что услышал Слава, прежде чем смыться, было тихое «ничего». Его пронзила вина: как-никак, он испортил подарок, перепугал деву и опозорил себя. Он должен помочь Рите собрать цветы, в знак извинения проводить до дому. Но… ноги были с этим не согласны.

Куда идти, что теперь делать? Было неведомо ему. Юноша то погружался в мысли, как утопленница в озёра, то в миг он отстранялся от всего мира, не понимая, где он, не думая ни о чём. И вот снова. Слава осмотрелся по сторонам, не узнавая лесок, в который забрёл. А ведь когда-то юноша считал: он знает каждый уголок своих родных краёв. Теперь нет.

Хоть тот уголок леска, в который забрёл Слава, и выглядел отчуждённо, вдали виднелась тропинка. Тонкая и извилистая, она тянулась в глубь леса, по её бокам устроились сухие листья, тонкие деревья, кора которых выглядела старо. Папоротник прикрывал резкий холмик по правой стороне. А вдали поселился туман.

Слава сделал шаг назад, когда на плечо приземлилось нечто увесистое. И это вовсе не лист старого древа и не ветвь! Ведь юноша отчётливо ощущал острые коготочки.

«Как она меня нашла?» — бессмысленно он спрашивал сам себя, ведь знал: сыскать ответ на этот вопрос не выйдет и за сотню лет! Да даже если выйдет — что с этого изменится?

Пару минут юноша, позабыв обо всём, не решался и шагу вступить. Одно движение — она набросится на него!

Птица и сама словно окаменела. Но Слава-то знал: она смотрит и думает. Казалось только: как зверь лесной может мыслить? О чём он мог думать? В их селе придерживались двух мнений. «Звери и птицы не только способны говорить!» — утверждали первые. Вторые же говорили: «Быть того не может. И если звери способны говорить, так отчего же дворовая псина не просит хозяина своего водицы в жаркий день налить, а только лает? А коты, что их тревожит в мартовский месяц?» Ещё три лета назад Слава придерживался последнего рассуждения. Но, повстречав Надежду с её ушастым другом, он невольно изменился во мнении. И только когда до слуха его коснулись слова сороки, он в конец убедился: звери и птицы действительно способны говорить. Вот только не все.

— Чего тебе нужно? — сквозь зубы произнёс юноша.

Сорока крутанула головой и над самым ухом ответила:

— Лететь устала! Присесть захотела! На твоих костлявых плечах так неуютно!

— Так лети отсюда! — Слава смахнул птицу с плеча, но та, подпархнув, приземлилась на другое плечо.

Юноша вздохнул. Как бы ему не хотелось вспоминать о своих бедах, разыскать лилию всё же нужно. Слава даже предпочёл слушать издевательства наглой птицы, нежели скитаться в одиночку по незнакомому леску. Ему вдруг на ум пришла странная мысль: «А что, если сорока явилась снова не просто так?» В прошлый раз благодаря ей он разыскал Надежду; пусть та его изрядно помучила, но боль не сравнима с теплотой в сердце. Слава прижал руки к груди. Сердце его то замирало, то билось с новой силой, когда он вспоминал мягкие черты лица девы. Он совершенно не понимал, что это за чувство такое, ведь прежде ничего подобного не испытывал. «Должно быть, я просто накручиваю себя», — то ли утешал, то ли обманывал себя этот несмышлёный юнец.

— Помоги мне, — промолвил Слава. Он не смотрел на сороку, предпочитая уставиться на мох на тропе, но сердце его подсказывало: птица-то задумалась, да так, словно знала обо всём.

Мурашки волной прошлись по спине. Казалось: крылатая-хвостатая сейчас вопьётся в плечо своими острыми коготочками, закричит на весь лес или, что хуже, зальётся смехом. Но вместо этого она только произнесла:

— Ты думать умеешь?

От такого вопроса Слава потерял дар речи. Да как она смеет? Нахалка! У него такое горе, а ей лишь бы поиздеваться!

— Ну, иногда получается… — Слава скрестил руки на груди и призадумался. Может, в словах сороки был скрыт какой-то смысл?

— Так подумай хорошенько! Где ты девку нашёл? А? В чьём доме хозяйничал? Кого разозлил?

А ведь действительно: что, если это всё дело рук той колдуньи? Что, если она разыскала Надежду и… снова пленила… или того хуже…

Слава двинулся с места, и, как только он это сделал, сорока подпрыгнула на его плече.

— И куда ты собрался?

— К дому той ведьмы проклятой! Это всё её рук дело!

— Ты сначала дорогу с этого леска найди, а потом уже горячись. Мало того, что заплутал, так ещё рассвирепел! Тебе бы злиться на хозяйку старого дома. Это она проникла в чужие обители? Это она налетела с граблей на хозяина дома? Так ты ещё на неё сеть накинул! Я бы тоже на такого болвана разозлилась!

— И что ты предлагаешь мне: пойти извиниться? Ты забыла кто Надежду пленил? Она в гробу лежала! — он отдышался и продолжил. — Сама-то ещё сидишь у меня на плече да только указываешь, могла бы из леса меня вывести. Ты же летать умеешь, так укажи мне дорогу!

— Лежала и лежала! Пылью столько времени не покрывалась! Человеком была! А тут раз, и явился какой-то пень, вытащил её из заколдованного гроба, и она раз, и в луковицу превратилась! А виноват в этом кто? И я тебе не проводник!

Слава раскрыл рот, чтобы возразить пернатой, но не смог подобрать нужных слов. Может, он всё только испортил? А если лесная колдунья не желала зла Надежде? А напротив — пыталась ей помочь. А он… А он всё испортил…

Нужно собраться с мыслями! Собрать всё по зёрнышку и просеять овёс! Всё началось с того вечера, когда он наткнулся на лилию в лесу. Сыграл на скрипке, она превратилась в деву. А дальше пропала…

«Как всё запутанно! Но если в первый раз моя игра пробудила Надежду — может, и во второй раз выйдет? Нужно только найти цветок».

Когда Славе наконец удалось согласовать с собственными мыслями, он припомнил: скрипка-то пропала сразу после появления Надежды в его жизни. А он совсем позабыл о драгоценном инструменте, хотя когда-то не расставался с ней.

Слава выдохнул. Глупо было сворачивать с тропы: кто знает, что таится в этих зарослях. С каждым шагом тропа сужалась. Он шёл большим шагом, каждая минута на счету.

Тропа резко уходила в горку. Юноше пришлось карабкаться наверх. Тогда-то он увидел вдали лису. Рыжая, худая, шерсть её была то ли мокрой, то ли грязной; казалось: она больна, доживает свои последние дни. И, когда лиса скрылась за кустами, Слава вздрогнул всем телом, успев представить: каково это — нести в себе тёмный недуг, ожидать зов смерти. Никто из его родных и знакомых никогда не хворал, а о смерти он даже не думал, а ведь когда-то она настигнет всех — это неизбежно. Хоть его дедушка и бабушка уже ушли из жизни, но тогда он был ещё мал и наивен. Родители сказали, что они больше не пройдут, что в этом мире их больше нет, но они помнят о своём внуке — он и поверил, но не воспринял это всерьёз. Может, так оно и есть, и дедуля с бабулей ещё помнят о нём, любят, но… что они испытывали перед смертью? Боль? Отчаяние? Страх? Или они были счастливы покинуть этот мир? Но только сейчас Слава, благодаря лисе, задумался о смерти. Одно дело — когда человек умирает так, как подошло его время, он уже стар, другое — когда умирает от болезней, от проклятья. Он-то точно испытывает боль, прежде чем покинуть мир. Сидит у себя дома, тихо вздыхает, каждый раз думая: сегодня или завтра?

— Чего застыл? Иди давай! — скрипучий голос пробуждал в Славе дикое желание стукнуть эту птицу.

— Ничего! — только и сказал он.

Шли они долго. Слава даже успел проклясть этот день. Ему хотелось плюнуть на всё, сесть на первый попавшийся пенёк, а ещё ему хотелось ударить что-нибудь, обнять себя до хруста костей и закричать на весь лес. Вот она — грань между безумием и отчаянием.

Журчание и сырая почва под ногами беспокоили юношу больше всего. Должно быть, в этой глуши пролегает ручеёк, или по близости болото.

Когда по земле расстелился то ли плющ, то ли сорняк, Слава приостановился, изучая растение. Кажется, он уже видел его где-то, вот только где — припомнить не получалось.

Сорока прижалась к шее юноши, дрожала и, кажется, постукивала клювом.

«Хм, замёрзла, что ли», — подумал юноша. Но, устремив свой взор ввысь, на самую большую ветвь дерева, он понял: сорока вовсе не замёрзла.

На ветвях сидело больше десятка дев-птиц. Туловище птицы, голова девы. Их большие перья внушали страх, а милые лица — восхищение. Раньше во время заселения их называли русалками(По некоторым источникам, русалка в славянской мифологии — это Дева-птица.) После переворота земного их кличали по разному: Алконост, Вилы, Гамаюн. Однако после победы освободителя их снова начали называть русалками. Сколько бы земных переворотов ни случилось, отношение людей к девам-птицам было разным. Кто-то считал, что они посланы на землю люд простой губить, кто-то считал их нечто выше простых смертных, а кто-то верил, что они несли в себе сказания и мудрость.

Слава уже встречал этих дивных существ не один раз, но впервые оказался настолько близко к ним. Он не знал, как себя вести, что говорить. Набросятся ли они на него, если он повернулся к ним спиной?

«Их даже сорока испугалась».

Девы-птицы не сводя глаз смотрели на юношу. О чём они думали — Слава даже предположить боялся. Бабуля что-то рассказывала об этих существах, но что — позабылось уже давно.

Сорока задрожала ещё сильнее. Из-за её дрожи ноги Славы подкашивались, а сердце замирало. Только когда он заприметил боковым зрением: сорока-то не дрожит, он понял, что дрожь принадлежит ему. В чём дело, неужели он испугался каких-то птиц? Подумаешь, да — больше, да — когти у них остры, они ведь его не убьют…

«Сколько можно трусить! Всю жизнь боялся старшим возразить, а теперь жалеешь об этом! Соберись!» — он сжал кулаки и стиснул челюсть.

— Что вам нужно? — выкрикнул он.

Девы-птицы переглянулись. Одна из них, самая крупная, прищурилась. По краям её рыжеватых перьев тянулась белая волна. Она взмахнула крыльями, и все её сёстры сосредоточились на ней.

— Куда…

— Ты…

— Путь…

— Держишь?

Каждая из них имела свой голос, но мыслили они словно одно целое. Слава скукожился, когда одна дева-птица спрыгнула на землю за другой. Самая крупная из них, наверняка самая главная, терпеливо подождала, пока её сёстры ступят на землю, и только после сама спустилась. Стоило её паре карих глаз зацепиться за юношу, как тот сглотнул ком в горле. В ту же секунду девы-птицы окружили Славу, и каждая из них лицом выглядела краше другой.

— Я-я… я ищу девушку-лилию… она… — попытался объясниться юноша, но слова застревали в глотке.

Русалки зашептались, но шёпот их звучал отстранённо. Это не родные речи и не тихие слова. Язык древних. Бабуля рассказывала о нём. Когда-то на Ялмезе существовали врата между мирами, с них-то на землю и ступили существа разные и разные люди. И у каждых был свой язык. Вскоре на Ялмезе воцарилось недопонимание, и всё оттого, что речи разные. Тогда-то Великий Совет придумал общий язык для всех существ, зверей и людей.

Одна дева-птица подпрыгнула. Она отошла, как бы пропуская юношу вперёд. Крылом она указывала на нору. Для лисьей норы она слишком большая, для медвежьей — маленькая. Что за зверь обитает в ней — Славе оставалось только гадать.

— Туда пойди, — сказала одна из пернатых.

— Хотите сказать: там я сыщу Надежду? — он подался вперёд.

Девы-птицы не ответили. Они разлетелись кто куда, оставляя юношу наедине со своими сомнениями.

— Ты же туда не полезешь? — уточнила сорока.

Вместо ответа Слава смахнул её с плеча.

Если б кто узрел его в лесу и взглянул в его туманные глаза, то покрутил бы кто пальцем у виска или дрожащим голосом окликнул юношу? Он не знал, как сейчас выглядит со стороны. Впрочем, ему было всё равно, а единственное, что его сейчас интересовало, так это тьма в глубинах норы: в ней блистало тысячи незнакомых звёзд. Здравый человек, узрев необъяснимое, давно бы развернулся и убежал, но не Слава. Он не собирался сдаваться, а нора словно сама приближалась к нему, завораживая, как небесная вспышка. Казалось, из норы слышался шёпот знакомых уст. Он напоминал материнскую ласку и редкую похвалу, грозные наставления отца.

— Куда ты идёшь? — бурчала сорока из-за спины. Она последовала за юношей и, припрыгивая, осматривала нору.

Слава пару раз задевал макушкой верхнюю земляную стенку. Земля сыпалась на волосы, на лицо и спину. В какой-то момент дыхание сбилось как после рубки дров, а лёгкие загорелись пламенем, но он полз не останавливаясь, даже когда ноги потяжелели в разы, когда руки задрожали — он полз. Назад пути нет, только вперёд.

Земля попала в глаза. Юноша моргнул и прищурился, но боль только росла. Тогда он попытался потереть очи, но сделал только хуже, ведь руки его не были чисты.

«Чёрт!» — выругался Слава.

Он едва смог ухватиться за край рубахи, вытерев глаза. Так стало намного лучше, и, раскрыв их, он увидел перед собой белый слепящий свет.

С Божьей помощью он вылез из норы и поднялся на ноги.

«Где я оказался?»

В дали лесной мерцали огоньки, и то были не абы какие светлячки — это были блуждающие огни.(Огоньки в мифологии — существа в виде огоньков, воплощение душ. Представления о них распространены в основном у западных славян, но изредка встречаются и у восточных славян) Много легенд складывалось вокруг огней дивных: кто-то считал, что это воплощение душ грешников, утопленниц и прочих покойных, проделки лешего, исполнения желаний, каких только глупостей не напридумывают. Только избранные знали правду о них.

Устеленная зелёным золотом дорога вела в глубь лесную. Деревья по краям тропы походили на колонны, в них были углубления, узоры и выступы. Такие колонны Слава видывал в книгах. Отец привозил сыну гостинцы с дальних городов. На лесной земле усеилась куриная слепота(Народное название ряда травянистых растений с жёлтыми цветками. Лютик едкий), а вдали мелькнуло что-то белое. Слава почесал затылок. Он не понимал, откуда в лесу взялось столько ядовитых цветов. Куриная слепота — её не просто так называли. Сок этого цветка вызывал сильные ожоги и слезотечение, резкие боли в глазах. Если правильно их приготовить — можно было получить сильный яд, способный ослепить даже крупное животное.

— Куда пойдём? — спросила сорока. Она снова уселась на плечо юноши, внимательно всё рассматривая. — Красиво, — протянула она. Красоту птица узрела не в цветках, не в блуждающих огоньках, а в зелёном золоте. Она слетела с плеча юноши. Приземлившись на край дороги, пернатая ещё долго клевала камень, стараясь урвать хоть кусочек.

Слава вздохнул и пожал плечами. Он пару раз позвал сороку, пытался убедить её идти дальше, но та его не слушала. Вскоре он махнул на неё рукой и направился вперёд, прислушиваясь к шёпоту лепестков. Каждый из них словно хотел донести своё, поведать о тайнах. Слава их не понимал. Стоило ветру пропасть — лепестки затихали, и тогда-то слух юноши ласкало пение незнакомых птиц. Оно пугало его, ведь только благодаря им он понимал, насколько далеко сейчас от дома.

Голубой туман больше походил на упавшее в небес облако — что за чудо? Слава вдруг понял, что его мир заканчивался на их селе. Сколько красот земных, а ведь он даже о них не помышлял. И только подумайте, всё это — создание земли-матушки!

Дорога заканчивалась у камня мудрости. Такие камни разбросаны по всему Ялмезу, и у них в селе есть такой, но он мал и привычен глазу, а этот… Слава не мог найти в себе силы захлопнуть рот. Он смотрел ввысь, не понимая, где конец величественного камня. Неужто он достигает самих небес? На синей поверхности хорошо виднелись голубые узоры и непонятные юноше символы. Должно быть, этот камень сохранил спустя тысячелетия свою силу. Камни мудрости, или камни мудрецов, появились ещё раньше человечества. Они были разного размера, формы, но всех их соединяли спиральные символы и звёздные изображения.

Слава пришёл в себя только когда до его слуха дошла мольба о помощи и громкое кряхтение. Он осмотрелся, но никого рядом не было. Даже сорока куда-то подевалась. Небось до сих пор пытается отколоть от золота хоть кусочек.

Чтобы обойти камень мудрости, понадобилось немало времени.

Старушка походила на ежа, что, перевернувшись на спину, пытался всячески подняться.

— Давайте я вам помогу, — Слава подбежал к старушке и помог ей подняться.

— Ох, ох, — бормотала она, отряхивая грязный фартук. — Не молода я нынче. Благодарю за помощь человека молодого, — она осмотрела юношу с ног до головы и улыбнулась. — Позволь тебя поблагодарить за помощь, пошли ко мне в берлогу медвежичью, я тебя чаем из полыни угощу.

— Я с радостью испил бы с вами чаю, но мне надо спешить, — Слава покачал головой.

— И куда же ты спешишь, если не секрет?

Помедлив чутка, юноша размышлял: стоит ли рассказывать о своём несчастье или лучше промолчать? Но куда больше его мучил вопрос: откуда в чудном лесу взяться старушке?

Слава должен был покаяться за свои предположения, ведь они были столь смехотворны и глупы. Гораздо легче расспросить старушку, пролить свет на все сомнения, нежели чем поддаться ещё большим сомнениям. Но юноша только улыбнулся, опустив взгляд на босые ноги старушки.

— Я ищу кое-кого, — пробормотал он.

Старушка ахнула, прикрывая рот ладонью.

— И кого же ты потерял? — спросила она.

Улыбка снова скользнула по губам юнца, он обернулся на камень мудрости. В его пустотах виделись отражения его и старухи. Взъерошенные волосы, грязная помятая рубашка, что уже не была белой, лицо и руки также перепачканы, а в глазах читалось раздражение и усталость. На кого же он сейчас похож, как ни на чучело огородное. И в таком виде он искал Надежду. Страшно было представить, что бы дева подумала о нём, если бы узрела его в том свете. Старуха же в отражении выглядела куда страшнее и моложе, что аж волна мурашек прошлась по коже парнишки. Он смог скрыть свои истинные мысли.

— А вы, бабушка, во мне ничего подозрительного не замечаете? — спросил Слава.

Старуха переменилась в лице, встала как вкопаная, злостно смотря на юношу.

— А ты во мне? — спросила она.

Пожав плечами, Слава заприметил в ветвях густых свою подругу и качнул головой, как бы предупреждая: «Сиди там».

— Что же вы не судите человека по внешнему виду, как делают все знакомые мне старушки? Я хоть и помог вам, так вы даже носом не повели.

— А что мне носом крутить? Ты взгляни на меня! Я уже не первый десяток проживаю, вся сморщенная, но ты ж мне помог, не побрезговал прикоснуться до старухи. И что такого в твоей телесной оболочке, куда важнее душа, нежели тело. Я встречала много земных красавиц, чьё сердце жаждало только богатства и власти, а мужья их были для них потехой, способом наживы и заработка. И встречались мне горбатые, носатые и невиданные существа, но добра в них было куда больше. А в тебе только день, видать, не задался, раз такой чумазый! А хочешь, я тебе в благодарность подарю заветный цветок? — старуха вытащила из рукава своего одуванчик, покрывшийся мохровой шапкой. Ещё ни одно семя не спало с него.

— Заветный цветок? Это же просто одуванчик. Таких в моих краях пруд пруди. Что в нём волшебного?

Старуха покачала головой, словно попрекая этого юношу за поспешность. Она протянула Славе цветок и сказала:

— А ты дунь на его и загадай желание, глядишь — сбудется.

Ненароком криво улыбнувшись, он принял подарок старухи, поднёс его к губам и прикрыл глаза. Чего же он желает? Об этом даже думать не пришлось, ведь желание его было настолько известно, теперь не только ему.

Набрав воздуха в лёгкие, он вспоминал родные края, вспоминал прекрасную лилию, многое ещё вспомнилось ему, но не всё было столь прекрасным и желанным. Теплота от предвкушения заставляла сжаться, ощущая сладкий аромат знакомых растений.

Когда Слава выдохнул и распахнул очи, он узрел: облака плыли по просторам небес, как лодки по реке, в тонах вечерних всё казалось таким ярким и волшебным. Полевые цветы покачивались на ветру, их сладковато-медовый запах резал обоняние, а красота завораживала глаза.

Слава вздрогнул.

Разве это возможно? Он смотрел на горы вдали, не понимая, где находится. И тут он заметил крошечные голубые цветы — незабудки. Догадка пронзила его, как доброго война вражеская стрела. Это та самая полянка, которую исцелила Надежда.

Оса пролетела у носа юноши, тот даже не обратил на неё внимание. Он смотрел на деву, облачённую в зелёное платье; волосы её изысканно стекали по спине. Она обернулась, но не улыбка блеснула на её лице, а тень непонимания. Это была она. Надежда.

Глава 5 От рассвета до заката

Всего пары шагов хватило, чтобы преодолеть немалое расстояние. В этот миг Слава, не думая ни о чём и позабыв о вежливости и законах, коснулся чужой ауры. Когда он с силой сжал запястье девы, та тихо всхлипнула и развернулась. Она расширила очи, раскрыла рот и приподняла брови, но сказать ничего не смогла. Слава же сглотнул. Он понимал, что одним действием нарушает множество правил: прикоснулся до не женатой девы, сам будучи отданным другой, нарушил чужую грань и спокойствие. Но, несмотря на всё это, юноша и не помышлял отпустить Надежду — напротив, сильнее сжал её запястье, когда та попыталась вырваться.

— Надежда… — он произнёс это для себя. Чтобы убедиться: это явь, он не обезумел, и крошечное чудо вновь явилось в его жизнь.

Услышав названное имя, девушка подняла взгляд на паренька. В нём чётко читался бурлящий вулкан, но, когда она узрела большие глаза этого юноши и то, как в них застыла тёмная туча, она замерла. Сердце её сжалось, но виду она не подала.

— Ты жива… — тихо сказал Слава. — Но я не понимаю. Если ты всё это время была здесь, почему не сыскала меня? Я ведь… я… так переживал…

— А должна была? — грубый голос отпугивал молодого человека. В миг Слава понял: он не знает об этой девушке совершенно ничего. Они от силы перекидывались парой фраз и виделись вживую не больше. Так отчего же он цепляется за человека, который и вовсе скрывался за туманом?

— Я думал… — начал юноша, тут же и закончив. Ему казалось: его слова будут воистину глупы и нелепы, и что бы ему ни приходило на ум — это вовсе не слова сердца.

«Надежда» вздохнула. Когда она почувствовала, как хватка юноши ослабла, с лёгкостью отдёрнула руку.

— Я… ты ведь обещала, что мы встретимся снова… — Слава опустил голову как можно ниже.

Неужели всё было напрасно? Напрасно он заботился о ней, напрасно искал, напрасно надеялся…

— Мы встретились. Вот сейчас.

Когда Слава бросил на девушку, казалось бы, мгновенный взгляд, то уже не мог оторваться. По его лбу тёк пот, и, казалось, вот-вот пойдёт дождь, но на небесных просторах ни тучки — лишь усеянные поля хлопка переливались то оранжевыми тонами, исходящими от первого солнца, то розоватыми. И каждое облако и уходящие солнечные лучи отражались в зелёных глазах.

— Ты должен был понять ещё тогда…

Теперь он понял её без лишних слов, хоть в душе надеялся: всё не так. И в какой-то момент он выплюнул слова, о которых он ещё успеет пожалеть:

— Так велели сами небеса?

«Надежда» отошла назад, когда юноша сделал шаг вперёд. Она не могла спрятаться от очей и от понимания того, сколько же этому бедолаге пришлось пройти, чтобы лишь вновь увидеть её живой и здоровой. Ей становилось, мягко говоря, не по себе. Она не понимала его мотивов, как не понимала, отчего же чувствует себя так паршиво.

— Нет, — тихо сказала девушка, — ты ещё юн и неопытен. Пройдут года, ты всё забудешь и поймёшь, что наше общение так смехотворно, как дружба птицы и зайца.

— Я просто хотел помочь тебе, — вымолвил Слава, понимая, что к горлу подступил комок лжи. — Раз небеса не запрещают, а гром не содрогается под нашими головами, к чему столь поспешные решения? — Слава протянул ладонь. — Я всего-то хочу помочь тебе. Ну и что с того, что я человек, а ты божество? Кем я буду, если сейчас уйду? А как же та колдунья? Что, если она снова до тебя доберётся? На тебе порча? Как я могу оставить тебя… вот так? — последние слова он прошептал. — Возьми меня за руку, раз не можешь принять мою помощь вслух.

«Надежда» вновь шагнула назад.

— Ты по-прежнему не понимаешь, что есть человек, а что — Бог. Я вовсе не Богиня, — сказала она, и в миг её лицо стало серьёзнее. — Неужели тебе так важна чужая жизнь?

«Я не знаю», — хотелось было сказать Славе, но понимание: «эти слова вовсе не те» не позволяло ему этого сделать.

— А ты бы прошла мимо? — спросил он.

— Не знаю, — спустя долгую паузу ответила «Надежда». Она не лгала, ибо действительно не знала, как бы сама поступила. Ей казалось: этот юнец смог разглядеть в ней то, что в самой себе узреть ей было не дано. Может, это знак свыше — подумал кто другой на её месте, но только не она. Не спустя столько лет, не после всего, что с ней произошло.

«Надежда» в один шаг преодолела пропасть, от которой всё это время отступала. Она потянулась к юноше и коснулась его потной ладони. Волна мурашек прошлась по обоим. Нечто подобное Слава ощущал в детстве, когда матушка нежно поглаживала его по голове и пела колыбельную, а после уходила в супружеское ложе. Ему так хотелось продлить материнскую теплоту и ласку, снова услышать её пение, но с каждым годом она приходила всё реже. Тогда она была ещё молода и нежна.

Девушка отпрянула куда быстрее, чем Слава смог моргнуть. К её лицу подступил еле заметный румянец. Она поджала губу, обнимая себя.

«Как испуганный зверь», — подумал Слава и громко сглотнул. Рефлекторно он провёл по волосам. Песок и земля прокатилась по коже, и он взглянул на свои ладони с горячим пониманием: сейчас он выглядит как поношенная соломенная шляпа. «Надежда» будто прочла его мысли. Она ухмыльнулась и мягко произнесла: «Ничего».

В тот день они ещё долго стояли друг напротив друга, изредка перебрасываясь словами. Слава ощущал неловкость дамы, да и сам он чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Но уходить не спешил. Когда «Надежда» предложила прогуляться, он не думая согласился.

Далёкие протяжённые горы напоминали юноше: у всего есть преграды. Весь народ свободен — гласила древняя мудрость, но те, кто слыхивал — продолжение, могли взглянуть на всю картину: «…оковы надеваем мы сами». К чему Славе вспомнились эти слова в этот прекрасный миг? Призадумавшись ещё, он пришёл к выводу: а ведь свобода так близко и так далеко. Разве тот, кто действительно свободен, станет покорно выполнять указания других себе во зло? Разве тот, кто воистину свободен, не в праве уйти из привычных обителей, следуя зову сердца? Даже забавно выходит: Слава невольный раб, опутанный цепями с ног до головы. Он взглянул на «Надежду», уголки её губ словно подрагивали. А ведь она тоже надевает на себя кандалы, обязуясь, что есть правильно, а что нет, совершенно не взывая зову сердца. Быть может, она его не понимает? А сам Слава что? Разве это не он боится перечить вечно ворчливой матушке? Постоянно выполняет её указания себе же во вред.

Ближе к вечеру Слава спросил девушку, приняла ли она его дарованное имя. Дева слегка покраснела и тихонько произнесла: «Приняла». С этого дня и впредь её имя было связано с тем, что умирает последним, и то касательно не просто людской надежды, а выходящего за границы их мира. И как бы ни хотелось юноше разлучаться с девой, ночь уже ступила на землю, погружая всё и вся во мрак. Уходящее солнце забрало с собой и человеческое обличье девы. Она в миг обратилась в цветок.

Не блеснуло на молодом лице ни удивление, ни страх, ибо он чувствовал, что с рассветом явится она вновь, и в этот раз никуда не уйдёт.

Когда Слава явился домой, его, уже как по обычаю, отругала мать. Она всё ворчала и ворчала. Говорила, какой же её сын бездарь и лентяй. Совершенно не хочет семейное гнёздышко достраивать, а вот отец в его годы… Слава сжал кулаки до хруста костей и стиснул челюсть, но ничего не сказал — лишь пошагал в свою комнату да закрылся ото всех. Как ему это надоело! Ну почему она такая? И почему он не может возразить?

На следующий день, за час до рассвета, юноша вскочил с постели. Тихонько прокрался мимо родительской спальни, а как только оказался на улице, перешёл на бег. Он едва успел. Первое солнце только просыпалось и ещё не озарило просторы земли родной своими лучами. Лилия была на том же месте, что и вчера. Её сладкий, слегка медовый аромат ударял в нос. Слава облизнул губы. Из-за спешки он не поел и, скорее всего, будет жалеть об этом весь день.

С пришествием рассвета явилась и Надежда. Слава даже не понял, в какой момент прекрасная лилия обратилась в не менее прекрасную девушку. Вот только гола она была как младенец. Слава прикрыл покрасневшее лицо ладонями. Прошла пару секунд, прежде чем Надежда окликнула юношу, а тот, убрав руки от лица, узрел тысячу незабудок на бледной коже.

На щеках девицы трепыхался багровый румянец. Она опустила взгляд.

Когда взошло и второе солнце, угрожая всему живому, насекомые и птицы как в воду канули. Сегодня выдался воистину жаркий день. Когда в последний раз на их землю спускалось беспощадное бедствие? Слава не знал ни голода от засухи, ни страха перед вышедшими из берегов озёр и рек. Родители познали немало таких бед в своё время. Матушка не хотела, чтобы сын знал несчастное прошлое, тогда как отец старался поведать сыну о всех возможных трудностях. Он-то и рассказал сыну о страшной засухе, которая, правда, продлилась всего месяц.

«Неужели она вернулась?» — подумал Слава. Он глянул на Надежду и тихонько предложил:

— Нам следует спрятаться в тени.

Надежда кивнула.

К счастью, Слава знал одно красивое местечко неподалёку да к тому же такое, где можно было спрятаться от солнца. Он попросил Надежду следовать за ним, и та без лишних слов подчинилась. Ни одна мысль её не подверглась сомнениям, в этот момент девушка полностью доверяла юнцу, и, раз она отправилась в путь, грех не воспользоваться моментом и не осмотреться. Она изучала всё от полевых цветов до кончиков гор, так, словно оказалась на воле спустя десятилетия заточения. Слава заметил внимательный и в меру задумчивый взгляд дамы; к тому же, она шла медленно, нередко останавливаясь. Но юноша не проронил ни слова — лишь улыбнулся и, как послушный пёс, дожидался, когда девушка соизволит ступить дальше.

Как только они вышли на устеленные большими камнями тропы, Надежда, сглотнув ком в горле, попросила юношу подать ей руку и помочь. И Слава не спеша потянулся к ней. Ему было боязно: боязно оттого, что его потная ладонь смутит деву, ей станет противно и она тут же отпрянет, как тогда.

Как только Надежда коснулась его ладони, юноше показалось, что та заразила его неведомым недугом, или сотня муравьёв скользнули по руке. Девушка побагровела, отвернулась, но руку не отдёрнула. «Она тоже это ощутила», — вмиг понял Слава. Чтобы ещё больше не смущать деву, он легко потянул её на себя, ступая маленькими шагами, как бы говоря: «следуй за мной». Что удивляло его больше всего, так это привычный ритм сердца и спокойное дыхание. И куда же подевались неловкость и стыд? Наконец он смог выдохнуть и… почувствовать себя как дома вдали от него? В своей тарелке?

Юноша хорошо запомнил выражение лица Надежды, когда они наконец приблизились к большому дереву, листья которого виноградными гроздьями спускались к земле; они были очерёдными, а ветки, как и само древо, были изогнутыми. Дерево росло около леска.

— Это ива, — сорвалось с уст девы. Она ступила под дерево, легонько поглаживая кору. — Шершавое.

— Ты раньше наведывала Ивы? — усмехнулся Слава.

— Это было очень давно…

«Очень давно», — повторил про себя Слава. Ему хотелось расспросить Надежду, казалось бы, обо всём, но слова всё не слазили с языка, а страх отпугнуть девушку навязчивыми вопросами заставлял крепко сжать челюсть. Слава — юноша слабодушный, торопливый. Он дожидался дня празднества, дарил родным и знакомым подарки раньше торжества, если, конечно, вспоминал о празднике. Или случайно сболтнул то, что не следовало говорить. С годами он всячески старался подавить слабость, но выходило это с трудом.

Поразмышляв, он, прикусив губу, всё же спросил:

— Как ты стала лилией?

Надежда выпучила глаза так, словно бы очей её коснулся образ демона. Она опустила взгляд и выдохнула:

— Это долгие сказания.

— Жаль. Может быть, ты хочешь меня о чём-то спросить? — он присел в тенёк под дерево.

Надежда присела около него и задрала голову. Она всматривалась в дальние ветви. Слава, последовав её примеру, зацепился взглядом о чёрно-белое пятно.

— Это больше не вопрос — скорее, просьба, — она смущённо отвела взгляд. — Мне бы хотелось вновь услышать ту мелодию, сыгранную тобою тогда в лесу…

«Когда мы впервые встретились», — Слава и сам страсть как желал вновь прикоснуться ко скрипке, но вот беда: потеряна она, и только Богу видано, где. Или матушка…

— Я обязательно сыграю для тебя, да хоть сотню раз! Только… скрипка дома, я захвачу её в следующую нашу встречу. Ты ведь… моё общество кажется тебе навязчивым?

Надежда резко обернулась.

— Нет, да что ты? — громко сказала она. — Да если бы не ты — была б я лилией и сейчас.

— Правда? Но как же те слова…

— Это… просто забудь. А знаешь что? Я хоть и всего раз слыхивала твою игру, но могу ясно сказать: окажись ты на сотню лет в прошлом, какой-нибудь целитель взял бы тебя в ученики. Раньше мелодии и всяческие звуки считали нечистым святым. Многие годами учились мелодии, что способна залечивать раны! Так лечили народ и даже использовали в бою! Даже сам Хлад увлекался игрой на гуслях!

— Ты прям как моя бабушка: любила она ведать всякое, — юноша не заметил, как улыбка на его лице переросла в смех. Он едва мог себя сдержать и понятия не имел, что же его так рассмешило. А Надежда надула щёки, как полевая мышь на крупу. Она пихнула локтем юношу в бок.

— Я ничего смешного не сказала! Это правда: музыкой раньше людей лечили! А ты!

Слава обнял себя за живот, опустившись на траву. Белокурые его пряди рассыпались по зелени, а сам он вздохнул.

— Об этом знают все, это не секрет, — сказал он.

Что правда, то правда. Люди и впрямь раньше использовали музыкальные инструменты для лечения или гипноза. Самого известного музыкального мастера кличали по-разному: за утончённую, изящную фигуру, фарфоровую кожу и белые одеяния его называли горным хрусталём; за суровый характер, склонность к ядам и за жестокость к врачам его кличали бесом. Он обладал невероятными способностями, мог излечить любую болезнь, его талант к зельеварению, приготовлению лекарств и ядов не имел равных, но больше он прославился из-за тяги к музыке. «Нет на Земле такого инструмента, на котором он бы не сыграл», — говорили многие. Этот невероятный человек мог одной мелодией избавить от тревог, а мог навести гипноз и смуту. Ну и, конечно же, кто ж не знал его ученика? Всем известные герои, да и только!

— И сейчас есть такое: храмы и монастыри, где обучают такому чуду.

Надежда поправила волосы.

— Ты бы мог разыскать себе наставника и стать лекарем. Или мог бы играть в городах благословенные мелодии, чтобы души людские не знали тьмы.

Слава усмехнулся.

— Куда же мне? Я единственный сын и, по закону, должен приглядывать за родителями: они уже не молоды, да и вообще…

«Я помолвлен с Варей…»

По обычаям, род мог продлить только мужчина, и оттого каждая семья старалась породить на свет как можно больше мальчиков. А наследство передавалось младшим сыновьям; им доставалось не только почести родителей, но и многое добро в наследство. Младший обязан был ухаживать за теми, кто породил его, так как когда-то ухаживали они за ним. И, поскольку Слава не только младший ребёнок в семье, но и единственный сын, на него возлагались большие надежды. Как велят мудрецы: построить дом, посадить дерево, вырастить сына-наследника. Столько дел… Может быть, в следующей жизни ему повезёт и он сможет заниматься любимым делом, быть с тем, кого любит, и, может, в следующей жизни люди вокруг него будут добрее…

— Ты хороший, — внезапно выполнила Надежда. — Я помню те времена, когда люди были злы, и я очень рада, что наш мир всё же смог измениться после стольких войн.

«Я помню те времена, когда люди были злы», — повторил про себя Слава. Могли ли эти слова скрывать куда больший смысл?

Он вздохнул, а после перевернулся на бок. Надежда сидела, поджав под себя ноги, и убрала прядь волос за ухо. Некоторые незабудки на её бледной коже опали, и теперь юноша мог разглядеть участки рук девы, длинную шею и ключицы. От одной только порочной мысли ему хотелось прикрыть глаза и спрятаться под одеяло. Цветы могут опасть, демонстрируя и другие участки тела. А что, если они опадут все сразу? Тогда-то он сможет вновь прикрыть глаза?

«Надо будет подыскать ей приличное платье», — подумалось ему.

— Что такое? — спросила Надежда. — Ты красный как клубника.

Слава потёр переносицу и ответил:

— Я постараюсь принести для тебя какую-нибудь одежду завтра…

Надежда подобрала незабудку со своей кожи. Она рассматривала цветок и после долгого молчания ухмыльнулась.

— Раз не можешь продолжить разговор — может, тогда расскажешь о себе?

— Что же?

— Что угодно, — произнесла Надежда, не отрывая взгляд от цветка. — Кто научил тебя игре на скрипке?

Слава закинул ногу на колено другой, скрестив руки на груди. Он выдохнул:

— Дядя научил.

— Дядя? — переспросила девушка. — Это он подарил тебе скрипку?

— Да. Очень давно.

В дождливый осенний вечер за окном сверкнула молния, ветер поднимал листву. Когда гром сотряс стены дома, Слава скукожился. Он подтянул к себе чашку супа, безотрывно смотря в окно. Мальчонка чуть не свалился со стула: в серых небесах бушевала молния.

— Матушка, матушка! — позвал он. Никто не ответил.

Отец должен был явиться после долгого отсутствия сегодня. Матушка, налив себе и сыну суп, пропала. Слава остался наедине со своими мыслями и страхами. Он, как и все ребята в его возрасте, боялся грозы, ну и, конечно же, темноты. Из-за богатого воображения он видел в углах и дверных проёмах монстров.

Слава перестал дышать, когда по полу что-то пронеслось. Он не успел разглядеть «это» и старался убедить себя, что это всего лишь мышь. Кота же в доме нет.

Не успел малец опомниться, как после «мыши» раздался гром, а после и стук. Слава выронил ложку. Кто-то усердно стучал в дверь. Он вскочил со стула и вышел из кухни.

— Кто там? — спросил он. И только спустя долгую паузу ему ответили.

Слава отпер дверь и налетел на незваного гостя, прижимаясь к его ноге.

Мужчина прижал к себе мальчонка, подхватил его на руки и зашёл в дом. Вслед за ним вошли Людмила и Ефим.

Они уселись за стол. Отец рассказывал о других селениях, дядя — о своих приключениях. Они столько не виделись, что накопилось очень много новостей. Рома не замолкал ни на минутку, они с Ефимом часто перебивали друг друга. И, когда дядя Рома начал рассказывать про старые храмы, в которых ему посчастливилось побывать, Слава задержал дыхание. Он не мог поверить, что всё, что описывает дядя, существует. Слушая, он представлял песочные моря, каменные леса. Отец качал головой, а матушка закрывала глаза, иногда вздыхая. Она искренне недолюбливала младшего брата и не любила принимать его в качестве гостя. Но ничего не поделать: он ведь часть семьи, а от семьи запрещено отказываться.

— Прекрасная погода! — сказал дядюшка.

Ефим с Людмилой переглянулись.

Слава приподнялся из-за стола, стараясь рассмотреть, что же прячет Рома в своей походной сумке.

Заметив любопытство племянника, Рома достал из сумки какой-то предмет с парой струн и углублением, как на калимбе.

— Что это? — спросил Слава, когда Рома достал ещё и тонкую палку.

— Скрипка, — ответил мужчина и поднёс «это» к плечу, скользнув по струнам той «палкой».

Слава зажмурился. Он не понимал, как дядюшка создавал мелодию — она идеально вписывалась в шум дождя и грома. Благодаря ей он позабыл о страхе и окунулся в туман.

— Хватит! — рявкнула матушка, и дядя остановился. Слава не понимал, почему матушке не по нраву игра брата и почему она покраснела как помидор и надулась как жаба.

Рома пожал плечам и робко произнёс: «ладно». После они закончили трапезу. Матушка уложила сына в кровать и поцеловала его в лоб. Она задула одну свечу, вторую прихватила собой и вышла из комнатки. Слава сразу же захотел побежать вслед за матушкой, вцепиться ей в ногу, заплакать, как раньше, но не теперь: теперь он взрослый. И признать свой страх ему было стыдно.

Сон всё никак не приходил. Малец сжимал крошечными пальчиками одеяло. Он то натягивал его на лицо, то высовывал голову, чтобы вдохнуть воздух. Сердце его колотилось до звона в ушах, и он прошёл лишь тогда, когда раздался содрогающий кости гром; именно в этот момент Слава понял, что не сможет уснуть. Ему стало плевать на стыд; он вскочил с постели и выбежал из комнаты.

«Мама! Мама!» — мысленно звал он.

Не прошёл малец и половину коридора, как застыл на месте. К его горлу подступил ком.

— Кто там? — шептал он.

Сверкнула молния, раскрывая во мраке человеческий силуэт. Слава едва сглотнул ком. Раньше ему казалось: повстречай он призрака, тут же закричал бы и бросился в бега, но он только застыл и выдать из себя хоть что-то похожее на крик у него не выходило.

Скрипнула половица. «Это» приближалось к нему.

Слава зажмурился так сильно, как только мог. Нет, это правда! Он ничего не видит! А раз не видит — этого нет. Как же он заблуждался.

Когда холодная ладонь вцепилась в мальца, он прикусил язык. Его трясли.

— Слава, ты чего? — приятный мужской голос отрезвел юнца. Он сразу же распахнул веки — было темно, и разглядеть черты лица мужчины не выходило. И только когда он повторил свой вопрос, Слава понял, кто перед ним.

— Дядя! — крикнул он и прижался к мужчине.

— Боги, ты весь дрожишь, что случилось?

— Я подумал: ты призрак, — проскулил малец.

— Я? Ну что ты, разве я похож на призрака?

Слава помолчал. Он оторвался от дядюшки и отрицательно покачал головой.

— Не рассказывай маме.

— Хорошо, — Рома бросил взгляд на окно. — Пойдём, я уложу тебя, пока сестрица не проснулась.

Малец кивнул и ухватился за большой палец дяди. Когда они зашли в комнатку, Слава по памяти нашёл кровать и улёгся, закутавшись в одеяло.

Рома присел на край.

— Почему ты не спал? — спросил он.

— Мне было страшно…

— Боишься грозы? — не услышав ответа, Рома добавил: — Да ладно, признать свои страхи — не преступление! Знаешь, я и сам боюсь грозы.

— Правда?

— Правда-правда! Ну чутка. В детстве, когда я забирался в родительское ложе, матушка отпугивала меня и посылала обратно к себе, но всегда провожала меня, укладывала и целовала в щёку. Она говорила: «Если страшно — нанеси на себя Перуницу».

— И тебе больше не было страшно?

— Не было. Вот попробуй! Повторяй за мной, — Рома сложил три пальца вместе, два других выпрямил и поднёс их сначала ко лбу, а затем к левому плечу, к правому и к сердцу. Слава повторил за ним. — Легче?

— Легче… но спать я всё равно не хочу…

— Это плохо.

Слава кивнул.

— Тогда я могу сыграть тебе на скрипке.

— Правда?

Рома усмехнулся. Он достал из сумки музыкальный инструмент.

— Надеюсь, твоя матушка не услышит, — сказал он.

Хоть и было темно, глаза Славы уже привыкли к темноте и он мог разглядеть дядюшку; то, как он опустил ресницы, как скользнул смычком по струнам. И чем дольше он играл, тем глубже Слава погружался в забытие. Он представлял себя со скрипкой в центре пруда; вокруг него плавали рыбы, по кувшинкам прыгали лягушки, кружились у его ног. Всё развеялось с уходом мелодии.

— Ты ещё не спишь?

— Красиво! — Слава разглядел улыбку на лице дядюшки и сам улыбнулся.

— Я могу научить тебя. Если хочешь.

— Хочу! — крикнул Слава.

— Прекрасно…

И следующий день, и другой Слава проводил время в саду вместе с Ромой. Тот обучал его игре, нередко хвастаясь своим мастерством. Он играл много разных мелодий, и все как одна великолепны. Соседи так и стремились заглянуть в чужой сад, глазами ища музыканта. Поначалу Людмила их прогоняла. На сына и брата она не обращала внимания. «Подумаешь — музыка», — говорила она. Но, когда у Славы стало лучше получаться, она становилась всё более раздражительной. Однажды она «вежливо» попросила брата покинуть их дом, и тогда он собрал вещи и вышел из дома. Слава хотел пойти за ним, но гнев матушки его пугал. В последний момент Рома подозвал племянника. Он протянул ему скрипку и сказал: «Бери, она теперь твоя. Заботься о ней: она очень старая», — это было последнее, что сказал Рома, прежде чем уйти.

Глава 6 Двойница. Волчий сон

Слава сидел на холме, устеленном мхом и еловыми иголками, слушая мелодию колокольчиков Лукуса(Волшебные цветы другого мира. Больше о них в Тихом льде). Она напоминала о колоколах и прочих безделушках, о каждом прошедшем дне, Слава встречал и провожал их с Надеждой. Тогда, казалось, кроме них на свете никого больше нет. Нет проблем и дурных мыслей. Нет обязанностей. Только они и раскинувшееся по земле лето. Людмила уже устала отпугивать сына за его бездельство, за «блюдство» и «заблюждения». «Какой же у меня всё-таки непутёвый сын», — говорила она. Славе уже давно стало наплевать на её упрёки. Что плохого в том, что он хочет быть свободным? Разве это преступление? Раз так, то он в этом мире самый великий преступник.

«Ты должен больше времени проводить со своими родителями», — как-то раз сказала Надежда. Слава рассказывал деве о матушке с отцом, но и подумать не мог, что она скажет такое. Юноша понимал: Надежда права.

Сегодня с раннего утра Слава помогал отцу, после обеда — матушке в огороде. К вечеру Людмила отправила сына за зелёными шишками — для варенья.

— Сыночка! Не хочешь прогуляться? — вломившись в комнату, спросила тогда матушка.

За пару минут до её появления Слава подумывал прочитать рукопись. Ещё две недели назад он обещал Коле прочитать его труд и обязательно поделиться своим мнением в скором времени. И, прочитав тогда первые строки, Слава вздохнул. С чтением он был на вы. Какое счастье — матушка отсрочила обещание. И теперь Слава, подхватив корзинку, нагнул ветвь ели.

Они с Надеждой договорились провести один день порознь. Точнее, это была идея девы, а Слава только покорно согласился. В последнее время ему начало казаться: он слишком навязчив. Надежда устаёт от общения с ним. Но даже эта мысль не могла препятствовать учащённому сердцебиению. Он не видел Надежду от силы пару часов, не считая холодной ночи, и за это время улыбка ни разу не освещала молодое лицо. От юноши словно оторвали кусок или забрали что-то очень важное. Раньше он не мог жить без скрипки, а теперь ему не было дела до музыкального инструмента. Что изменилось? Может быть, когда-то он потеряет интерес к Надежде тоже. Или она к нему… Иногда Славе казалось — он безразличен к этой загадочной красавице.

Помимо девушки его беспокоили родители. Матушка начала прихрамывать. Отец каждый раз, встречаясь взглядом с сыном, вздыхал и отворачивался. Слава больше сотни раз обещал Ефиму: он возьмётся за дело. Достанет дом. Женится. Не подведёт семью. Не опозорит родителей и себя. Но отец только пожимал плечами — не верит.

Когда сорока подпрыгнула на плече, Слава сморщился. После их совместных приключений пернатая не переставала следовать за юнцом. «Куда ты — туда и я», — покачивая брюшком, пропевала пернатая-хвостатая. Соседи, видя Славу с сорокой на плече, шутили и язвили. «Сорокин дружок», — отзывалась о нём одинокая старушка, живущая в доме напротив. «Чудак: с водяным дружит, так теперь и с сорокой-воровкой», — говорила молодая девка с дома позади. Какие только слухи не ходили об этом несчастном юноше, чего только народ не напридумыват, лишь бы языком почесать. Славе было совершенно наплевать, что о нём говорят. Людмиле нет. Хоть пернатая и отзывалась о Славе, как о друге, в некоторые моменты ему казалось: птица с ним только пока он её подкармливал сыром.

Сорока перебирала своими лапками, как в танце. Слава бы порадовался вместе с ней, если б острые коготки не впивались ему в плечо.

— А теперь домой! Домой! — кричала пернатая. — Пока волки не проснулись!

Волки? Ему показалось или солнце внезапно пропало?

Слава поднял голову к луне на востоке, а после — ко второй, на западе. Обе полые. И ни одной звезды. Дурной знак.

Двойное полнолуние (Двойное полнолуние/Двойница/Бал нечисти — явление, которое считалось дурным знамением.) … Оно было непредсказуемым. То один раз в десять лет появится, то три раза в год. Предсказать явления обычному человеку невозможно. Только предсказатели и старцы могли прочесть по звёздной карте глобальные бедствия. Двойное полнолуние — в их числе.

Слава оступился, едва не упав. Ему вспомнилось, как три года назад в их село заведовался предсказатель. Он кричал на каждой улице о двух луковицах в чёрной похлёбке. На следующую ночь свершилась Двойница. Семьи прятали детей и незамужних дев в подвалах, подпольях. В эту ночь запрещено оставлять двери и окна открытыми. Порог посыпали солью, в оконные рамы вставляли иглы. Наступал бал нечисти. Тени и духи заводили хороводы, пели, играли. Вся нечисть выходила на прогулку.

Слава затаил дыхание. Как так вышло? Почему их село никто не предупредил?

— Домой! — вновь крикнула сорока. Повторять ей не пришлось.

Юноша сорвался с места, но далеко не ушёл.

«Как же Надежда?» — Слава обернулся.

Пусть девушка обращалась цветком после заката и оставалась им до рассвета, он не мог утихомирить горячее дыхание. Что, если на цветок наступит чёрт или его сорвёт мертвец?.. А если…

«Она исчезнет…»

— Ты куда, болван? — огрызалась сорока. — Тебя съедят и не подавятся!

— Я не могу бросить её!

Бросить её…

Но куда идти?

Слава бросил полную корзину зелёных шишек. В мыслях было только одно предположение, где сейчас может находиться Надежда.

«Она должна быть там, там», — повторял юноша.

Сорока спорхнула с плеча, устремляясь ввысь, прячась за ветвями. Вот оно — олицетворение ложной дружбы и страха. Слава должен был прокричать пернатой что-нибудь вслед или мысленно выругаться, но он этого не сделал. Ни одна мышца на его лице не напряглась — он только выпрямился и осмотрелся по сторонам. Ныне знакомый лес скрывал тени. В лунном сиянии, как и прежде, не летали светлячки. Сверчки не пели, комары не кусались. Но было светло.

Взгляд юноши упал на ночные фиалки. Он впервые видел эти цветы в лесу. Они росли кучами, но ровными, тянулись вдаль, как тропа, и пахли. Утончённо, но очень приятно. Их аромат был сладкий, так торт с ванилью или мёдом.

Слава обернулся на темноту, на густой лесок — в той стороне его дом, безопасность… он снова глянул на цветы. Когда-то Надежда сотворила на безжизненной полянке маленькие, ароматные голубые цветочки — незабудки.

«Она ведёт меня», — подумал юноша, слепо следуя за зовом девы.

Цветы привели его к той самой поляне, на которой росли незабудки, вот только теперь её украшал океан фиалок. Пару дней назад он с Надеждой посещал это место и точно помнил: куда ни взгляни — незабудки. Так как всего за пару дней цветы могли пропасть, а на их месте вырасти другие? Может, это Двойное Полнолуние так действует? Если оно смогло изменить творение девы, то как Слава может быть уверен, что с ней всё в порядке? Надежду нужно отыскать, и как можно быстрее. Пока… пока… Он даже не хотел предположить худший исход — тот, в котором он снова останется один. Да пусть даже он без надобности девушке, даже пусть она никогда не посмотрит на него, как на небеса, зато он будет смотреть на неё, как на самую яркую звезду. Самое главное — чтобы с Надеждой всё было хорошо.

Вскоре юноша добрался до центра поля. Тишина пробуждала мурашки и холодный пот. Ему стоит её остерегаться? Отец всегда говорил: самые опасные твари ждут, наблюдают за своей добычей издалека. Они быстры и тихи. Только ждут подходящего момента, чтобы напасть. Слава вздрогнул. Лучше не думать о плохом раньше времени. И никто из людей не бывал на Бале нечисти уже много столетий. Может, ничего страшного не происходит? Может, нечисть позабыла о праздновании?

Вдох-выдох. Юноша опустил голову, вдыхая сладкий аромат цветов. Светлые пряди волос скатились на лоб, прикрывая ресницы.

«Нужно собраться с мыслями. Куда мне теперь идти».

— Куда мне теперь идти, — шёпотом повторил он.

Слава затаил дыхание. Это въявь или лунное сияние туманит его разум? В дали между деревьями пронеслась тень, подступая к краю поля. Он отпрыгнул назад. Десять! Нет, двадцать тварей окружило его. Каждая из них была одета в лохмотья, головы чёрные, как небеса в этот день. Длинные тела и руки. Они приближались с каждой секундой.

Юноша вздрогнул. На его талию легла холодная ладонь, обжигая волной мурашек всё его тело. Болезненно-бледную кожу подчеркивали алые губы. С тёмных волос стекала вода. Существо опустило взор. В нём Слава видел только свое отражение. Глаза мертвеца. Оно прикрыло очи, но не полностью. В этот момент юноша дёрнулся. Вырваться не удалось. Он оцепенел, когда его обняли обеими руками. Тварь склонилась к румяным щёкам, потёрлось об них носом.

Не описать, как быстро в этот миг колотилось его сердце, как подступал к горлу ком и подкашивались ноги.

Тварь прислонилась губами к виску юноши.

— Жених, — сказала она.

Каждая тварь приближалась к юноше, вытягивала руки в попытке достать до него. Одна из них дотронулась до светлых волос, сжала и отпустила. Когда она вновь потянулась к Славе, тварь, что держала его, оттолкнула «сестрицу».

Юноша чуть собственные внутренности не выплюнул. Тварь сжала его сильнее, от чего он даже позабыл, как дышать.

— Отпусти! — сорвалось с губ.

И тварь действительно отпустила. Только вот Слава упал на траву. Он схватился за живот, откашливаясь. Поднял взгляд: его окружило столько… мертвецов? Лохмотья вместо платья, длинные грязные волосы и улыбки. Славе не хватало воздуха.

Как по щелчку пальца его осенило: все они девушки, молодые, возможно, когда-то были красавицами, но не теперь. Что с ними произошло? Они изначально были созданы тьмой или стали такими? Второе куда больше вероятно, но ведь тогда выходит, что их души не смогли успокоиться. Как же так? Но куда больше Славу пугал не их внешний вид, а представление, что они могут с ним сделать. Если он умрёт — отец лишится единственного сына, наследника. Будет ли он плакать? Матушка будет. Да, она ворчлива и придирчива, но она мать и материнских инстинктов у неё не отнять. Ей будет больнее всего. Сможет ли она жить дальше после того, как ободранные останки найдут местные, или наложит на себя руки? Лучше пусть они проглотят его с костями, так хотя бы дома его будут ждать и всегда надеяться на лучшее. Но разве это не больнее? Славе сейчас не помешала бы надежда… Надежда — она будет скучать по пареньку?

Слава вспомнил запах её волос, зелёные, как лес, очи и смех — этот нежный, игривый смех. Он постарался улыбнуться. Но кончики губ не поддавались. В какой-то момент он понял, что держит рот закрытым и не дышит. Юноша стоял на коленях и смотрел на приближающуюся к нему стройную фигуру. Изысканное белое платье с кружевными рукавами явно не для простого общества. По плечам стекали такие же белые кудри, губы алые, как кровь, веки синие, слегка опухшие.

Тварь подняла взгляд. Слава сжался. Вместо глазных яблок у девы сверкали голубые драгоценные камни. Она улыбнулась, продолжая идти вперёд. Остальные покойницы расступились перед ней, но была одна особа, которая заслонила собой юношу

— Жених м-мой, — сказала она.

Тварь склонила голову набок. Время натягивало нить терпения. Соперница не отходила.

— Что происходит? — вымолвил Слава. Его взгляд метался от одной покойницы к другой. «И что это за нечисть? — спрашивал он сам себя. — Никогда не слышал о деве в белом, с драгоценными камнями вместо глаз. Почему в сказках и легендах не говорится о ней? Неужели я первый человек, встретивший её?» Горло юноши стянуло от одной пугающей мысли. Может, о деве ничего не известно оттого, что никто не уходил от неё живым?

Дева выпрямилась. Она подошла к покойнице легко и грациозно, виляя бёдрами, как молодая лань.

Она ухмыльнулась и потянулась к «сопернице».

Капли тёмной крови упали на щёки, чёрные и вонючие, как разведённая в воде зола. И в следующую секунду голова, отделившись от плоти, извивалась в руках девы. Тело упало, голова была отшвырнута в сторону. Все покойницы заголосили, отошли на пару шагов назад.

— Тиш-ше-е, — приложив палец к губам, прошептала дева.

Все затихли.

Теперь Слава знал: как бы смешно это не звучало, но покойниц можно убить. Они боялись деву: она опасна.

«Она и меня убьёт?» — завывал голос в голове, отнюдь не принадлежавший юноше. Кому же? Окажись Слава в другом месте, в другое время, непременно бы долго ломал голову, стараясь найти ответ, но не сейчас. Он не мог думать ни о чём другом, кроме как о лежавшем напротив него безголовом теле.

Юноша скукожился. Он смотрел себе на колени. Наивный мальчишка: глупо надеяться на милость. И даже когда дева, перешагнув через тело, приблизилась к нему, когда положила ладонь на его плечи, он надеялся и мысленно просил богов о спасении.

— Посмотри на меня, — велела дева.

Слава по-прежнему держал голову как можно ниже. Он прикусил губу, затаив дыхание. Дева гладила его по макушке, словно мать своего ребёнка.

— Посмотри на меня… — мягче произнесла она.

Слава вздрогнул, но взгляда не поднял. Ему почудилось или из леса доносился крик? Кажись, не только эти мёртвые девки на прогулку вышли. Сколько же их, этих тварей?.. С другой стороны раздался вой. От него кровь стыла в жилах. Это оборотень? Юноша боковым зрением заметил большую серую фигуру на краю поля. Волк?

Зверь кружил у поляны, но не ступал на неё, словно перед ним был барьер.

— Посмотри на меня! — дева коснулась кончиками пальцев потной щеки и провела по ней, а после по губе.

От её холодных пальцев мурашки сковали каждый участок живой плоти. Что она от него хочет? Если желает убить —пусть убьёт, к чему ласкать?

Слава прикусил язык. Дева схватила его за подбородок.

Посмотри на меня…

Сказала дева это вслух или разум юноши дал слабину — оставалось только гадать. Слава приподнял голову, но очи его были закрыты. Вспоминая яркие камни в глазницах девы, он сжимал веки сильнее. Ещё пару столетий назад его окличали трусом за такое. Мужчина должен смотреть в глаза опасности, — стародавние слова. Но вот беда: Слава не воин, не колдун и даже не молодь (Молодой воин. Воин, который ещё обучается), он не владеет ни мечом, ни луком, разве только скрипкой, но разве она защитит его? Да к тому же, инструмент давно потерян. Может, матушка была права? Сын у неё действительно непутёвый, и вместо игры на скрипке ему следовало бы обучаться ремеслу и самозащите.

Ветер поднял аромат ночных фиалок.

— Ну же… — не унималась дева. Её голос стал мягче, почти как материнский, но в то же время в нём скрывался холод.

Слова собрался было приоткрыть глаза.

— Не смотри на неё! — то ли женский, то ли мужской голос пленил слух. Неужели он не один, кто услышал это?

Слава, выпучив глаза. Он обернулся на высокие макушки деревьев. Спустя минуту те же слова спугнули птиц с ветвей. Мелкие пташки разлетелись по разным сторонам — кто удалялся, кто вновь скрывался в ветвях. Только вороны, собравшись в стаю, кружили над полем. Если бы не лунное сияние, вороны слились с небесной темнотой.

В эпицентре вороньего полчища мелькнуло белое брюшко — сорока.

Птицы закружились в смерче, склоняясь всё ближе к земле. Одна из них — пожалуй, самая крупная ворона, — клюнула деву в лоб. Покойницы затряслись, а ещё глядели в глубь леса. Неужели там кто-то есть. Они его боятся? Слава бросил на деву быстрый взгляд: драгоценные камни в её глазницах увеличились. Вопя, она схватилась за голову. Голос её резал слух.

На землю упала капелька пота.

«Уходи…» — сквозь головную боль услышал юноша. Голос был слаб, но ясен, он точно принадлежал девушке. Но вот только кому…

Слава поднялся на ноги. Сейчас или никогда — подумал он. Покойницы разбежались, дева же моталась по земле, кричала и сдирала ногтями бледную кожу на лице. Ещё ни разу Слава не видал столь ужасного зрелища, не видел пролитой крови и чужой боли. «Как же это ужасно, — подумал он, окинув кружащихся птиц взглядом. — Быть мёртвым…» — он поспешил убраться прочь.

Прихрамывая, он бежал к лесу. «Не уходи! — кричала ему вслед дева. — Не бросай меня! Пожалуйста…»

Едва не врезавшись в дерево, Слава остановился. Мурашки и холод гуляли по его коже.

Обернуться? Всего на мгновение он позволил себе совершить глупость и тут же пожалел. Птицы исчезли, покойницы разбежались. Слава не сразу заметил девушку. Она лежала на земле, пристально смотря в его сторону, и… она плакала? Слава сглотнул ком. Нет, не может быть. Должно быть, юные очи подводили хозяина, либо же тьма играла с ним.

— Надо найти Надежду, — шепча себе под нос, произнёс он. — Надо поторопиться, пока… — боль ударила в лоб, а усталость навалилась на спину, как мешок муки. Но что ещё оставалось? Только стиснуть зубы и идти дальше, а лучше бежать. Вот только какой смысл от бега? Так он только заблудится, потеряет силы, да и Надежду найти будет сложнее. Вряд ли птицы навредят ему. А дева… теперь ей не до Славы.

Лунный свет поглотил лес, но всё же юноше было непривычно. Глаза пощипывало, он не раз запинался о камни и корни деревьев, да даже о собственные ноги.

И где теперь искать Надежду? Слава облокотился об дерево, задрав голову.

Он усмехнулся.

Искать Надежду… С их первой встречи он всё время в поисках. И даже сейчас… Гораздо разумнее вернуться в родную деревушку. Мать наверняка в смятении, а отец.. оставалось только надеяться на лучшее, а именно на смиренность и терпение родителей. Они же не пойдут его искать?

«Если с ними что-нибудь случится… я никогда себе этого не прощу». И всё-таки…»

Семья или Надежда.

Слава стиснул кулаки. Почему он не подумал о своих родителях раньше? Они ведь тоже не знали о Двойнице, а значит, двери и окна не запирали и порог солью не посыпали. Кто вообще знал о беде? Неужели вся деревня под угрозой?

«Матушка, отец, Коля, Рита…» — он вспомнил всех своих друзей и знакомых, и за каждого из них сердце пускало удар.

«Как же быть».

Хруст сломанной ветки заставил юношу замереть. Он не моргал, даже дыхание стало слабее, вот только сердце болезненно ударялось в грудь.

Что-то приближалось к нему, большое…

Сколько стоило усилий, чтобы опустить взор. Лохматое чудовище, почти с человека ростом, стояло напротив, скалилось, демонстрируя настолько огромную пасть, что в неё с лёгкостью поместилась бы голова взрослого человека, и острые зубы, способные раскусить любую кость.

Слава сглотнул.

— Я думал, вы все вымерли, — слабо вытянул он.

Зверь ничего не ответил, только вильнул хвостом.

Юноша нервно улыбнулся. Ещё пару минут назад он совершенно позабыл о собственной безопасности. Зря. Кошмар — так он мысленно окличал эту ночь.

Глаза зверя горели алым пламенем, он в упор смотрел на юношу.

Что там говорили старцы?

«Если предстанет перед тобою лютый, смотри в оба глаза да страха не подавай: съест живьём. Не беги, не стой…» Отлично, просто отлично! Но что говорилось дальше…

Стоило зверю подойти чуть ближе, Слава сжался в дерево. Он старался выровнять дыхание, но безуспешно.

«Должно же быть что-то ещё. Думай, вспоминай». Кое-что всё же было. Слава как-то слыхивал от старухи. Злобной она была, жила у четырёх дорог, на людях редко появлялась, а если встретит молодую, так к тому же красивую девицу, начинала что-то шептать, ругалась и плевалась. Тогда несчастливице, попавшей под горячий нрав старухе, приходилось ой как несладко. У кого волосы начинали выпадать, у кого лицо покрывалась сыпью. Одним словом, красота от них отворачивалась. Славе тоже как-то раз не повезло. В лет тринадцать матушка его за хворостом отправила. Юн Слава был, заприметив соседских ребят, позабыл обо всём. Славно время провели, славно поиграли, и только заполночь вспомнил он о хворосте. В лесу тогда темно было, зима приближалась, день на убыль шёл, так ещё малое полнолуние.Полнолуние — когда только одна луна полная. Давай волки выть, Слава так испугался, бросился бежать куда глаза глядят да врезался в ту самую старуху. Недолго она кричала на юнца. Заприметила его страх да давай рассказывать страшилки да жуткие сказы о лютых. Она рассказала и про самую тёмную ночь, и при тварей, скрывающихся во тьме. Люты, на других землях их звали лютоволком, оборотнями, чудовищами в волчьей шкуре. «Не ссы, они такие же волки, только больше», — сказала тогда старуха.

Люты… они способны появляться в самых неожиданных местах. Быстрые, как ветер, и большие, как медведи, а их вой способен парализовать даже самых бесстрашных воинов.

Ещё пару сотен лет назад эти звери встречались в каждом лесе, но после словно испарились. На них тогда велась активная охота, и, когда их не стало, решил народ: вымерли эти твари. Кажись, не все: один остался, и сейчас он, скалясь, подходил всё ближе.

— Стой! — закричал Слава. — Не ешь меня! Я ведь не нарушал законы земли-матушки!

Старуха также рассказала много поверий о лютых, в том числе и хороших, когда Слава заныл на весь лес. «Ты чё? Не реви! Они едят только тех, кто нарушает законы природы», — утешала она.

Лютый сомкнул пасть.

Неужели старуха сказала правду?

В глазах отразился оскал. Волк не бежал — он шёл властно, приближался, как охотник к своей добыче.

Слава сглотнул ком в горле, именно в этот момент он понял — пощады ему не светит.

В последний момент зверь прыгнул на юношу, но вместо тёплой плоти зубы его встретились с деревом.

— О боги, о боги, — повторял Слава, карабкаясь вверх по дереву. — Смилуйтесь…

Зверь прорычал.

Забравшись достаточно высоко, Слава ухватился за толстую ветвь, она уж точно не сможет сломаться под тяжестью его веса. Смысла карабкаться выше не было: чем ближе к макушке дерева — тем тоньше и мельче ветки.

Посмотрев вниз, Слава едва не заглотнул собственный язык. Лютый встал на задние лапы, уперевшись передними в дерево, как медведь.

Страх пронзил всё тело. Сердце бешено колотилось. Слава выругался про себя.

— Лучше бы с покойницами на поляне остался, — бубнил он.

А потом он вспомнил безжизненные глаза. Нет, покойниц лучше обходить стороной, как и лютых. А ведь если он выживет и вернётся в родное гнездо, поведает всем о своих приключениях, никто не поверит. Слава бы не поверил, только покрутил у виска пальцем, как дитя малое, и пошёл своей дорогой.

Дерево качнулось. Неужели зверь медвежьей уловкой решил так скинуть добычу?

Плохо дело.

Слава, как гусеница вцепившись в ветку, пополз к её краю.

«Если не смогу удержаться — спрыгну и убегу» — самообман. Юноша знал: если на тебя охотится лютый, считай себя покойником, ведь зверь не только быстро бегает, но и ещё владеет превосходным нюхом. Убежать от люта обычному человеку не по силам.

Дерево затряслось с новой силой. Волосы юнца свисали вниз, как и края белой рубашки. Он посмотрел вниз. Земля родимая резко тянулась вниз, на ней растянулись кустарники, молодые деревья и камни. Обрыв.

А говорят: безвыходных ситуаций не бывает. Бывает.

Лютый вновь качнул древо. В этот раз помимо тряски Слава почувствовал хруст. Дерево падает? Нет. Это всего лишь ветка.

И снова хруст.

В последний момент Слава прокричал, но слов собственных не услыхал. Его тело коснулось земли. Лесные пейзажи плыли перед глазами. Небеса, земля, небеса, земля — молниеносно приходили и уходили. Когда левое плечо встретилось с камнем или пеньком, юноша болезненно замычал.

Он упал в воду.

Вынырнув из воды, Слава успел только вздохнуть. Плечи, руки, да всё тело потяжелело. Его тянуло ко дну.

«Матушка, отец…» — хотел сказать Слава. Он смирился со своей участью, как смирился с помолвкой. Что бы ни выбирали за него родители, он соглашался на всё, даже если ему это было не по нраву, через не хочу, он всё равно выполнит просьбу, примет как должное, — родители это знали. А что было, если бы Слава был сильнее духом? Отказался ли от помолвки, привёл в дом другую деву, сказал Надежде всё, что он о ней думает, и, что самое главное, поделился бы своими чувствами, переживаниями? К чему гадать, что бы было, ведь теперь этого никогда не будет. Матушка больше не будет ворчать, отец не даст подзатыльника, Рита и Коля больше не предложат прогуляться по лесу. Ничего больше не будет. И его тоже…

Тело тянулось ко дну, разум мерк, только тихие стуки в груди так и кричали — живой. А затем тяжесть.

«Какое дно холодное», — подумал он, не успев коснуться дна. Что-то тянуло его за собой. Подводная тварь? Вот и отлично, его тело не всплывёт на поверхность, а будет съедено, так по крайней мере матушка с отцом не узнают о его гибели.

Лёгкие гудели, дышать было тяжело, но Слава заглатывал воздух ртом до тех пор, пока ком в горле не потянулся наружу. Откашливаясь, юноша выплёвывал воду.

— Я жив? — голос был слабым и хриплым. Слава упал на землю. Земля?

— А здорово ты это придумал, я сначала даже и не понял, что это ты.

Этот голос…

Слава обернулся.

— Ты, — едва слышно вымолвил он. — Что ты тут делаешь? — Слава ещё многое хотел сказать, но пока сил хватило только на несколько слов.

— Это тебя надо спросить: чего тебе ночью шляться вздумалось? Сидим мы, значит, сплетничаем — глядь, кто-то с обрыва в воду мою плюхнулся. Мы тут с кикиморой поспорили даже: выберется тот идиот или нет. Здорово было наблюдать за страданиями чужими… Ну, ты это про меня плохого не подумай. А, дальше. Смотрю я, значит, и вижу: знакомая макушка у этого несчастного, и рубашка.

Водяной подполз к юноше и ухватился за его плечо своей скользкой ладонью.

— Жив? — спросил он, теперь постукивая ладонью по спине.

— Мне нужно… немного времени, — Слава смахнул с себя ладонь друга, перевернулся на спину. Встать у него не вышло — осталось сидеть, время от времени выплёвывая воду.

Только теперь он поймал на себе сотню взглядов. Рыбы повытаскивали головки из воды. Лягушки — куда ни глянь, всюду они. Водяной и девушка с бледно-зелёной кожей, спутанными волосами. Она сидела на камне у берега, облечённая в белую сорочку. Взгляд её был прикован к юноше. Кикимора.

Слава отполз назад.

— Она… — слова разорвал рвущийся наружу ком.

— Ты как беременная девка, — подала голос кикимора. — Слабачок, — ухмыльнулась она.

Что бы сейчас ни говорила эта проклятая, Славе было всё равно. Он подполз к кустам, выплёвывая содержимое желудка.

«Ну и ночка», — не его, а чужой голос звучал в голове. Но и на это Слава не обратил должного внимания. Единственное, что он желал, так чтобы эта невыносимая рвота прошла.

— Я тут своим подругам похвастался тобой.

Слава не сразу разобрал слова друга. Сплюнув, он устало глядел в землю. Плечо словно пчела ужалила, оно пульсировало и кололо. Вероятно, под рубашкой теперь прячется большой синяк.

— Ты ж у меня музыкант кудесный. Сыграй разок нам, для души, — водяной махнул рыбьим хвостом, пуча и без того большие глаза.

Юноша задержал взгляд на подводном дружке, в лунном свете толстые губы водяного походили на улыбку упыря. Синеватая кожа, бородавки, морщины — это его друг? Он так сильно изменился с их последней встречи или это то, о чём говорила матушка?

— А, что? — Слава резко опустил взгляд, о чём мгновенно пожалел. Мир вокруг закружился. — Сыграть? Я не могу сыграть: скрипки нет.

— А вот и есть!

Есть?

О чём он?

Кикимора потёрла лоб, спрыгнула с камня, покружилась у камышей и достала небольшой сундук — не тяжёлый, раз она несла его так беззаботно. Поставила его у Славиных ног.

— Что это? — спросил юноша.

— Я давно хотел тебе её отдать, но ты всё не приходил к берегу к моему. Всё мимо проходил да отмахивался, словно у тебя дел по горло.

— И? — Слава вздохнул.

— Чё и? То и! — кикимора без препятствий открыла сундук.

Что же там лежит?

— Сыграешь на свадьбе моей подруги? — её голос походил на скрипучую дверь, хоть и слова были отчётливыми. Она вытянула руки, сжимая…

Скрипку!

Это его скрипка!

Неужто это правда? Это действительно она! Но как? Как она оказалась у водяного?

— Откуда? — вмиг позабыв о тошноте и боли, Слава принял музыкальный инструмент. Он рассматривал его так, словно видел впервой, словно вновь стал ребёнком, словно скрипку вручила ему не кикимора, а родной дядя.

— Лежу я, значит, на береге, греюсь на солнышке, как до слуха моего доходит соловьиный рёв…

Кикимора стукнула водяного по макушке.

— Достал болтать! Вкратце давай!

— Чё сразу бить-то? — Водяной почесал голову. — Мать твоя её в озеро скинула, а я подобрал.

— Матушка?

Она действительно пошла на такое… Одно дело — спрятать скрипку от сына, другое — выбросить. Слава всегда догадывался: за исчезновением музыкального инструмента стоит Людмила, но… узнав, что его предположения верны, он не мог принять это. Да, ей не нравится музыка, пусть она считает это забавой и баловством, но ведь скрипка дорога её сыну, как когда-то была дорога её брату. Это же память о нём. Как она могла…

— Так ты сыграешь на свадьбе?

Кикимора наклонилась к юноше. От её ярого дыхания хотелось сжать нос. Сколько потребовалось сил Славе, чтобы не совершить такой глупости… Обойдётся ещё. Бог знает что может ещё прийти ей в голову. Да и неприлично нос от девушки воротить, даже от такой.

— Не знаю. Мне нужно как можно скорее найти Над… одного человека и вернуться домой к родным. У меня нет времени.

— Как нет времени? — подпрыгнув, переспросила Кикимора. — Водян, сделай что-нибудь! Ты ведь обещал!

«Водян? Какое забавное прозвище», — подумал Слава. А может, это и не прозвище вовсе, а настоящее имя водяного? Если так подумать, Слава никогда не интересовался, как зовут подводного жителя.

— Так, никаких возражений не принимается! — закричал Водян. — Я ждал момента, чтобы вернуть тебе твою вещь, сохранил её специально для себя, думал: ты сыграешь нам. А тут ты как снег средь лета свалился, в такую прекрасную ночь, в ночь свадьбы! И ты ещё не хочешь играть?

— Я вовсе не хочу — я не могу, правда…

Слава сжался, прикусывая язык. Кикимора смотрела на него прожигающим взглядом. Вот-вот она набросится на юношу, схватит за ногу да потащит в озеро топить наглеца.

Кикимора перевела взор на скрипку.

Неужели собралась забрать? Сломать хочет? Или выбросить?

Прижав скрипку к груди, Славе оставалось только часто моргать.

Когда кикимора замахнулась, он зажмурился.

Глава 7 Двойница. Свадьба

Пойти на так называемую свадьбу всё же пришлось. Ну как пришлось. Слава согласился, и нет, вовсе не из-за воплей нежити и возмущений водяного. Да даже когда эта чокнутая вцепилась в шею юноши, он упрямо стоял на своём. «Ну не могу я, не могу», — кричал Слава. Но Кикимора хитрей.

«Сыграешь на свадебке подружайки моей — я тебе волшебный клубок подарю. Он тебе путь к чему угодно покажет, отведёт, куда надобно».

Да, Слава понимал, что ходить на чужую свадьбу без приглашения организатора праздника как-то не хорошо. Да и опасно. Особенно, если это свадьба нечисти в самую опасную ночь. До рассвета ещё далеко, а чего только с юношей не произошло. Сорока улетела, покойницы с этой жуткой девой, лютый, так теперь и празднество! А ведь ему ещё нужно разыскать Надежду. С волшебным клубом поиски пройдут куда быстрее.

Торжество состоялось у озера, с северной стороны леса.

«Сколько народу», — подумал Слава. После вспомнил да поправил себя: «нечисти».

Они приближались к голому берегу. Пока они с кикиморой шли, водяной плыл позади.

Все твари оглядывались да шептались.

«Это человек!» — крикнула одна барышня. Волосы её свободно стекали по плечам, на вид они были словно перья жар-птицы. Кожа бледная, нос вытянутый, глаза рыбьи.

«Что за чудо», — юноша осматривал каждого гостя. Невиданные твари посетили торжество, все они отличались друг от друга, но было то, что их объединяло — их происхождение. Не о всех Слава слыхивал. Сказочные твари — в детстве взрослые рассказывали многое о них, да не только о них, Слава тогда верил в их существование, верил в волшебство, каждый раз перед сном он глядел в окно, на лес, представляя, что там могут жить маленькие люди с крыльями, большие ящерицы, извергающие пламя, твари без волос и костей. Он их не боялся ровно до того момента, пока деревенские ребята не стали делиться другими сказками. Страшными сказками. Со временем взросления от веры ничего не осталось. Слава — тот самый мальчик, который дружил с водяными, знал о существовании лешего, кикиморы, домового, но перестал верить в существование чудовищ, да и не только. «Ты не веришь в них оттого, что не встречал их», — сказал как-то отец.

Теперь он знал: они существуют. Стоят смотрят на него, шепчутся. Неужели все они живут в их леске, поутру прячутся, поночи выходят? Невидано.

Если они существуют — всё, что о них говорят, правда? Они действительно едят детей, убивают по прихоти? Одно дело всем ведомая нечисть, кикимора — одна в из них, как и водяной. Они оба могли припугнуть наглых людей или тех, кто им был не по нраву, но убивать…

— Что, боязно? — спросила кикимора. — Не бойся. Они не сожрут — так, если толь кусочек откусят, — сказала она.

«Тоже мне утешение», — подумал Слава, но вслух ничего не сказал.

Столько гостей, но где же жених со своей избранницей?

— Я могу начать играть?

Кикимора фыркнула — кажись, заметила холодность в юном голоске.

За то время, что длилась Двойница, Слава вымотался, голова по-прежнему болела, как и плечо. Играть будет трудно, может, даже опасно. Юноша не знал, что будет после, но, сколько ни гадай, деваться уже было некуда.

— Не сейчас, — в кои-то веки ответила кикимора. — Подожди, когда все за стол усядутся, — спустя минуту молчания она добавила: — Ты спешишь на тот свет? Пока ты гость на празднестве, тебя никто не тронет.

Что это могло значить?

— За какой такой стол? — Слава не скрывал в голосе грубость и отверженность.

Кикимора улыбнулась во всю пасть, приобняла юношу за талию, притягивая к себе.

— В лес пойди и узнаешь, — сказала она, подталкивая юношу вперёд.

Слава оставил свои мысли при себе. Как же ему хотелось развернуться да пойти куда глаза глядят, подальше от всего этого, подальше от этой вредной кикиморы. Но разве так он разыщет Надежду? Он послушно зашагал в лесок, не оборачиваясь на крики водяного и на ехидную улыбку кикиморы.

«Сыграю, и дело с концом», — на самом деле, Слава догадывался: уйти с торжества будет не так-то просто. И крошка сомнений кричала о спасении: «Съедят, съедят, куда ты лезешь!»

Но гораздо глупее было сбежать прямо сейчас. Как там кикимора сказала? «Пока ты гость на празднестве, тебя никто не тронет», — конечно, костлявая нечисть могла солгать — на то её природа, но разве все эти твари не бросятся за ним, решив, что он хочет сбежать? Догонят, разорвут. Надо было бежать ещё тогда, на берегу, когда кикимора протянула ему скрипку.

Выдохнув, Слава прошёл мимо столпившейся нечисти. От их взглядов мурашки побежали по спине.

— Надеюсь, они не едят мясо, — шептал юноша себе под нос.

В лесу сияли зелёные огоньки, они тянули Славу за собой, указывали путь. И то были не просто светлячки, а нечто другое, загадочное и, может быть, запретное. Чем ближе Слава к ним приближался, тем гуще становился лес.

Не может быть. По большим колоннам вился клематис(Клематис (лат. Clématis) — род растений семейства Лютиковые. Название происходит от греческого слова klema — «лоза» или «побег».). Цветы растений были белыми, а сияние от них исходило зелёное, но слабое. Но не это поразило юношу. Стоящие в ровном круге колонны окружали небольшую полянку.

Столы с гостями стояли у величественных колонн, тоже образуя круг. На белой скатерти стояли изысканные блюда. Гости наваливали себе в тарелки еду.

С одной стороны стола сидели девки. Их бледная кожа отражала лунный свет. Румяна девичьи не знали свекольного сока, не коснулась их медвежья кровь, лишь синева болотной тины целовала пухлые щёки. У каждой девицы по паре зелёных глаз, да таких ярких, что пройти мимо, не заметив их красоту, было невозможно. Встреть девиц днём, Слава принял бы их за чудаковатых красавиц из соседнего селения. «Женихов небось ищут», — подумал бы тогда он, смущённо торопясь прочь. Слава всегда старался ускользнуть от девиц, мало ли что, вдруг он одной такой дурёхе понравится. Ещё явится к родному порогу в жёны напрашиваться. И без того забот полон рот! Конечно, Слава не был первым красавцем в их селе, но страшилой его никто не называл. Хоть местные девицы и не видели его в роли жениха, девы с соседних деревень проявляли к нему странный интерес, часто заглядывали в родные края Славы. За мёдом и крупой ходили.

«На вид обычные девки», — хоть Слава так и подумал, он не был уверен — действительно ли они люди.

Смотря на деву с локонами цвета серебра, Слава ломал голову, вспоминая всех виданных девиц за его короткую жизнь. Он точно её уже где-то видел. Вот только где?

Девушка тем временем приулыбнулась. Она помахала юноше. Вторая девица с золотистыми космами, подперев ладонью подбородок, второй рукой указала Славе на свободное место около себя. И только дева с медными прядями волос успевала уплетать суп.

Милых девок оказалось куда больше чудных существ. Слава-то представлял себе сборище монстров, страшил.

«Может, не всё так плохо?» — думалось ему.

Обойдя взглядом всех гостей, сидящих за столом, Слава остро ощутил на себе косые взгляды. Многие смотрели на него, как на лободырня(недоумка). Неужели он сделал что-то не так? Или человеческий дух пробуждает в сердцах тварей ненависть и недопонимание?

Спустя пару минут размышлений Слава понял, в чём скрывалась проблема. Снова обойдя взглядом гостей, он нашёл пару свободных мест, но стоило ему к ним подойти, как гости, сидевшие рядом, начали ругаться, шипеть и плеваться. «Здесь занято!» — кричал каждый.

Вот ведь незадача. Никто юноше не рад, зачем тогда на свадьбу звать?

Прям-таки никто?

Слава повернулся к златовласой девице. Она улыбалась, маня юношу подсесть к ней.

Странно это. От сладкой девичьей улыбки колени юноши не подкашивались, только сердце колотилось, но вовсе не от смущения. Было в этой деве что-то такое… опасное. Тяжело вздохнув, Слава подошёл к отведёному ему месту и уселся. За всеми его действиями пристально следила девица, она и сейчас смотрела на юношу.

— Что-то не так? — спросил Слава, придерживая одной рукой скрипку на коленях. Сначала он хотел положить музыкальный инструмент на стол. Матушка не любила, когда он так делал дома. Она говорила, что это невежливо, вот он и не стал.

— Ничего.

От ласкового девичьего голоса кончики ушей Славы приятно запульсировали.

Он покачал головой.

«Что за наваждение?»

Хоть голосок был ласков и прекрасен, Слава особо не хотел вновь его услышать, но давно застрявший в горле вопрос рвался наружу. Он повернулся к девицам и, как бы обращаясь ко всем, спросил:

— Где же веста с женихом? Они не придут на собственную свадьбу?

Наматывая золотую прядь на палец, дева ответила:

— Не к чему впадать в переживания. Придут они, только венцы в воду пустят и придут.

«Вот как», — подумал Слава, чувствуя, как краснеют уши.

Дева придвинулась к юноше и смотрела пристально да с улыбкой, словно испытывала его выдержку. Слава же упрямо смотрел в пустую тарелку на столе, стараясь не обращать внимание на девку. Выходило плохо.

Он терпел ровно до тех пор, пока его щеки не коснулось тёплое дыхание. Слава резко развернулся к девке, а та, смеясь, отстранилась.

«Вот же приставала!» — кричал он мысленно.

— Ты ей понравился, — подала голос дева с серебристыми локонами.

— Сестрица, не вмешивайся! — дева поджала губу. — Не обращай на неё внимание, дорогуша. Как тебя, кстати, звать?

Слава раскрыл рот, тут же его захлопнув.

«Чуть не попался».

Хоть он и не был уверен, что девицы желают ему зла, но лучше своего имени было не называть.

— Сначала ты своё имя назови.

— Чего ты такой непокладистый? — дева попыталась ущипнуть юношу за бок. Слава вовремя отодвинулся. — Меня Злата зовут, а это мои младшие сёстры, Серебрянка и Медница. Твоя очередь.

Вот же наглая! Не думал Слава, что действительно девка представится, хотя, может, она врёт, может, имена не настоящие?

Полагалось бы в ответ своё имя назвать, но Слава не проронил ни слова; даже когда девка обиженно фыркнула, он молчал. Какое ему дело до её обиды? Хочет — пусть дуется, это её желание, а имени своего он не скажет. Так безопаснее будет.

У стола с противоположной стороны от Славы туда-сюда ходило странное существо. Ростом оно было со здорового мужчину. Тонкие человеческие ноги — абсолютно голые, как и руки, только они были жёлтого цвета. И, если бы не человеческие конечности, юноша подумал, что какая-то неумёха-колдунья случайно увеличила навозного жука, ибо голова и тело этого существа в идеале копировали образ насекомого. Слава тяжело сглотнул. А что, если это кто-то из местных? Живой человек, вот только заколдованный…

— Дорогу молодым! — крикнуло существо.

Слава почувствовал, как Злата начала громко хлопать, к ней присоединились остальные гости. Все, кроме юноши. Он не мог отвести очей своих от этого… существа. А в мыслях являлись самые чудовищные картинки. Если его опасения верны, то как он может сидеть здесь, пока матушка с отцом могут находиться в опасности?

Тишина. Гости перестали аплодировать, Слава заметил это только тогда, когда существо уставилось на него. Мурашки прошлись по бледной коже, когда он осознал, что все взгляды вновь были прикованы к нему.

— Сядь! — Злата схватила юношу за край белой рубашки, подёргивая её на себя.

Слава хотел бы подчиниться деве, но колени наотрез отказывались сгибаться. Извиниться перед всеми тоже не получилось: язык онемел. Лишь горящие щёки предупреждали юношу о багровом румянце.

Колени подогнулись, он упал на на своё место, как кукла свесив руки.

— Ты уронил, — Злата указала на лежащую на земле скрипку и смычок.

Слава не сразу понял, о чём щебечет девушка. Придя в себя, он поднял музыкальный инструмент, теперь уже положив его на стол. Больше он уже не думал о приличии.

«Не надо было соглашаться…» — звучал собственный голос в голове, но было уже поздно. Слава смотрел, как в лесной чаще к столу приближалась тень. Небось сам тёмный властитель решил забрать душу наивного юнца. Страшно было представить, что это могло быть за существо, что за свадьбу он посетил. Жених точно окажется страшным чудовищем, а веста небось ещё страшнее будет.

Из леса вышел человек. Невысокий, но и не низкий, щёки его румяны — значит, живой. Глаза искрились серебром, а русые пряди волнами стекали по лбу. Ещё юный, стройный, на вид он был не старше самого Славы. Вслед на ним появилась и девица — веста. Её белое платье волнами стекало к земле. Открытые ключицы и плечи, увидь её кто из старейшин — осудил бы за неподобающий вид, но узреть её красоту, которую она охотно демонстрировала, могли только избранные. Тонкую талию идеально подчёркивал чёрный пояс — символ того, что дева уже была замужем или была передана телесному искушению, познав в раннем возрасте мужской плод.

Слава сморщился: ему ещё с детства внушали отвращение к таким девкам, село их жило по старым традициям, которые с детства родители передавали детям. Он не испытывал отвращения к невесте, но лёгкую неприязнь перебороть не мог.

Невеста, подхватив ладонь возлюбленного, поправила светлую прядь. Крутя бёдрами, она с женихом направилась к столу. Белоснежное платье в лунном свете сверкало голубым, сиреневым и жёлтым.

«Околдовала она его, что ли?»

Жених с невестой уселись на свободные места. Юноша-жених дотронулся до пряди волос девицы, убирая её за ухо. Она, в свою очередь, улыбнулась.

Слава отвернулся. Вся эта нежность с их стороны его смущала. Если так подумать, он ведь и сам в скором времени женится — на Варе. Ужасная, просто ужасная традиция! Зачем сватать молодых, а потом их разлучать? Столько времени пройдёт, столько воды уйдёт перед их встречей, разлюбить же можно… А Слава никогда и не любил Варю… Никто его насильно не женит — он сам согласился на помолвку. Он ещё может отказаться, послать весточку девушке о расторжении помолвки. Долг или свобода? Безусловно, Слава мог так поступить, но… «Но» и мешало. Легко представить, как разозлится матушка и как разочаруется отец. Сложно представить гнев родителей Вари и её самой. Может, девушка будет в растерянности? Может её сердце остановится? С какой стороны ни посмотри, кто-то останется несчастным.

Юноша отвёл взгляд, дабы отвлечься от тяжёлых мыслей. Очей его коснулась картина: Злата и Серебрянка о чём-то сплетничали, Медница же продолжала набивать брюхо теперь уже пышными порошками. И где только нечистые раздобыли столько еды?

Слава выдохнул. Он потянулся к скрипке. Нужно сделать то, ради чего его позвали.

Он уже собрался обратиться к жениху для разрешения поскорее сыграть. Зря Слава бросил взгляд на самовар, что стоял на столе напротив. Разве какой-то там самовар мог заставить его вздрогнуть? Нет, вовсе не так. Виной тому — женщина. Слава узнал её мгновенно. Бархатное платье закрывало все участки тела, кроме лица, волосы идеально были собраны в косу, а подведённые золой губы слегка приоткрылись. Она улыбнулась.

Юноша сглотнул ком в горле.

Это она. Та колдунья. Она поместила Надежду в гроб…

«Что она тут делает?» — на самом деле, Славе было плевать, что она забыла на этой свадьбе. Самое главное — чтобы она не решила отомстить непутёвому юноше за его наглость или Надежде… Нужно побыстрее убираться прочь.

— Приношу свои извинения, — слова вылетели изо рта как соловей из гнезда. Слава встал, в этот раз осознанно. — Могу ли я сыграть?

Жених с невестой, хлопая глазами, уставились на юношу. Невеста отмерла первой.

— Ты можешь сыграть, — сказала она.

Слава выдохнул.

«Наконец-то».

— Но прошу тебя, — сказал жених, — выйди в центр полянки.

«В центр?»

Что ж, так тому и быть.

Слава шустро обошёл столы, встал на указанное место, поднёс скрипку к плечу и замер. Плечо болезненно покалывало, к горлу вновь подступил ком. Это он от падения ещё не отошёл или колдунья успела его проклясть?

«Я не смогу, — Слава кинул взгляд на жениха с его избранницей. — Они счастливы и, кажется, любят друг друга. Если я откажусь от игры, их счастье дрогнет? Нет, я должен это сделать! Только так я смогу заполучить волшебный клубок и с его помощью найду Надежду, и вернусь домой. Я смогу!»

— (Я смогу…) — повторил про себя Слава.

Превозмогая боль, он коснулся смычком струн. Тишина. Когда-то светлая прядь волос, набрав сумрак ночи, засаленной сосулей упала на лоб. Белая рубашка прилипла к телу, а в сапогах поселился песок. «Должно быть, я не в лучшем виде», — подумал юноша. Ему хватило всего одной секунды, чтобы вспомнить пасть лютого. Вспомнить, как он бревном скатился с обрыва. На мгновение сморщиться и оказаться в божественном море, вода которого отражала каждую деталь величественных небес, сияя цветами заката, наполняя воды неповторимой точности человеческого образа. Зеркальная ловушка могла довести до безумия многих, но только не его. Слава с детства представлял идеал спокойствия, умиротворение, в его представлениях он выглядел именно так. Безупречно. Выдохнув, юноша, не раскрывая очей, скользил по струнам смычком. Он был слеп от собственного желания, но он видел то, что не каждому зрячему позволено увидеть. И, если бы не грань между желанием и блаженством, юноша погрузился в глубокий сон. Не выпуская из рук скрипки, он продолжал играть Бог знает до скольки. Ровным счётом до того, пока кожа на руках не сотрётся до крови или же струны не лопнут. Только жажда найти лилию не позволяла ему забыться. Сейчас он стоял на границе тёмной ночи и благословенных ворот в небесные владения. Как давно он не играл? Как давно не ощущал шёпот собственной фантазии? Как он только мог так просто забыть о самом ценном сокровище в его жизни…

И, хоть Слава не взирал на лица слушателей, его тело словно окутали светлячки; от этого, он знал, все с восхищением смотрели на него. Что ж, возможно ли передать чувства музыканта с помощью инструмента?

Втягивая ртом воздух, он боялся раскрыть глаза. Разве страх перед окончанием блаженства стоял за его спиной? Нет. Только горькое понимание: впервые он играл перед посторонними, на празднестве, и никто не кричал о безумии и баловстве.

Вихрь звучания скрипки то нежно ласкал окружающих, то резко окутывал сердца, заставляя их сжиматься. Слава чувствовал то, что ощущали все присутствующие, а может, это он заставлял всех погрузиться в теплоту чувств? Как бы там ни было, звуки полной длительности, исполняемые с острой атакой, эхом проникали в глубины леса.

Он опустил руку, крепко сжимая смычок в одной ладони, а скрипку в другой. Его дыхание было громким, грудь поднималась и опускалась. Ладони вспотели. Слава раскрыл веки. Он не верил собственному слуху. Все хлопали в ладоши, кто-то громко, словно пытаясь показать: я хлопаю громче всех! Кто-то тихо, и только невеста хлопала грациозно.

Она подняла ладонь, и все разом прекратили аплодировать.

— Вот это да! Бог ты мой! — голосил жених.

Слава прикусил щёку. Щёки его горели так, словно он сидел напротив печи, а сердце колотилось. Всё словно в сказке. Ужасная ночь вернула ему скрипку, именно она помогла ему вспомнить о давней мечте, детской мечте — выступать на публике — вот то, чего он желал, но, увы, мечты всегда остаются мечтами, если руки скованы цепями. Он — тот, кто должен в будущем возглавить семью и чётко следовать традициям и обычаям, уже давно пора перестать летать в облаках. Но разве можно лишить человека мечты? Даже тот, кто не знал глотка свежего воздуха, пленённый в самой глубокой пещере, не перестанет мечтать о свободе.

Слава поклонился.

— Благодарю, — сказал он.

Кажется, своим поклоном юноша позабавил невестушку. Она, подперев подбородок ладонью, смотрела в упор, не переставая улыбаться.

— Я плохо слышу, подойди-ка.

К чему бы Славе к ней подходить? Неужели девице не по нраву пришлась игра?

Слава повиновался. Он знал, что сейчас на него смотрит колдунья. Интересно, а ей понравилась игра?

— Где ты этому научился? — светлые локоны волнами стекали по голым плечам девы. Теперь, подойдя к ней поближе, Слава смог разглядеть черты её лица: нежные губы, бледная кожа, голубые глаза… Пожалуй, она была самой красивой девушкой в своём родном селе… Жених с невестой на вид — обычные люди, так что же они тогда свадьбу играют ночью?..

— Меня этому дядя научил… — Слава отвёл взгляд. Пожалуй, задерживать внимание на чужой девке нехорошо, тем более при её муже.

—Дядя, — хмуря брови, повторила дева. — Что ж, не зря твой дядя время тратил. Это было прекрасно… — её нежный голос стал тише. — И откуда же он раздобыл такую диковинную вещицу?

— Мне это неведомо, — Слава пожал плечами. Он действительно не знал, как у дяди появилась скрипка. Он никогда не спрашивал его об этом, да и этот вопрос в давние времена юношу совсем не интересовал. Уже после, когда Слава подрос, он нередко задумывался об этом, но спросить было не у кого: отец просто-напросто не знал, мать могла знать, но разве бы она сказала сыну правду?

— Вот как, — сказал женишок. — В любом случае, ты хорошо сыграл, мы тебе очень благодарны. Садись за стол, выпей с нами.

Слава покачал головой. Если бы он мог… Но он уже устал, а ведь он даже ещё не нашёл Надежду. Каждая минута приближала к расчёту и к пониманию: найти девушку — то же самое, что найти иголку в итоге сена: невозможно.

— Прошу прощения, но я вынужден покинуть торжество: мне нужно найти… вернуться домой, — быстро поправил себя Слава.

— Ты в этом уверен? — без капли угрозы спросила девушка. — Пока ты находишься на нашем праздновстве, ни одна тварь не посмеет тебя тронуть. Ты гость. Уйдёшь — считай, смерть в спину задышит.

— Я это понимаю…

— Что ж, раз ты ничего не съел и выпить не желаешь… — девица прикрыла очи и потянулась к белым бусам на своей шее, — …возьми их, — стянув бусы, невеста протянула их Славе.

— Я не могу принять, — тревожно забормотал юноша. — Не нужно. За свою игру я получу в награду волшебный клубок от кикиморы. Он мне очень нужен…

— Вот как, — девица опустила взгляд. — Считаешь, что они прокляты? — подняв одну бровь, спросила она.

Славе такое даже в голову не пришло. По некоторым поверьям, с подарком могло передаться проклятье или, напротив, удача. Сколько на земле завистников, готовых насолить добрым людям…

— Я об этом не подумал… — тихо произнёс Слава. К чему ему девичьи бусы? Носить он их, что ли, должен? Да и не удобно как-то на свадьбе подарки от молодых принимать.

— А ты всё же возьми. Память. У тебя есть жена? Подари ей или матери, — девица протянула бусы.

— Бери, пока дают, — вмешался в разговор жених. Он опустил плечи, насупился. Чего это он? Не по нраву, что жена подарки раздаёт, или задело, что гость носом крутит?

— Я… — выдохнув, Слава принял подарок. Спорить было бесполезно, а он уже и так много времени потерял.

Поклонившись, Слава поплёлся к берегу. Напоследок он бросил взгляд на колдунью. Та по-прежнему сидела на своём месте, улыбалась.

«Чокнутая», — Слава искренне не понимал, чего она так радуется. Может, кому-то яда в стакан подсыпала или чего ещё хуже слабительного. Сейчас это не имело значения. И, хоть сейчас колдунья не проявляла враждебности, сердце юноши подсказывало: это только до поры до времени. Они ещё встретятся. Досадно.

Вернувшись к берегу, Слава бросал взгляд на каждую тварь. Чего они толпятся здесь, пока все празднуют? Но как бы ни пытались очи юнца, найти ту самую он не смог. Что же делать?

Сморщенное зелёное создание сидело на берегу, шмыгая носом. Водяной. Славе даже было жаль подводного друга. Не может же он вступить на сушу, отведать угощений, выпить медовухи, да посплетничать с девками. Сидит один-одинёшенек, вытирая щёки.

Хорошо бы было с ним поговорить, а ещё лучше — принести ему еды, но… на это нет времени.

«Прости, мой склизкий друг».

Куда же запропастилась эта чертовка? Нигде, нигде её нет. Искать дальше было бесполезно, ответ ясен: кикимора ушла, и не было у неё никакого волшебного клубка.

«Зря только время потерял», — разве зря? Слава посмотрел на бусы: их юноша обмотал вокруг запястья — белые, большие, неужто жемчуг? И к чему они ему?

Выдохнув, Слава мысленно выругался. Наивный, безотказный простофиля. Только он мог оказаться вне дома в самую опасную ночь, только он мог слепо последовать за нечистью. Разве нормальный человек пошёл бы на такое? Нет. Просто бросился бы в бега. Другой даже говорить с водяным не стал, а Слава… Он уже давно привык к своему «изъяну». Одним словом — дурень.

Столько времени прошло, но ни первая, ни вторая луна не сдвинулась с места. Таившиеся в тенях звери, а может, и не звери вовсе сверкали глазами.

Корни двух деревьев поднимались ввысь и сплетались, образовывая что-то, похожее на пещеру.

Слава не сможет вернуться домой, он не сможет разыскать Надежду. Как же было глупо надеяться на лучшее…

Смирившись с поражением, Слава забрался в «пещеру», повесив нос. Ему оставалось только дожидаться рассвета.

Сколько он уже не спал? Судя по тяжести в голове, долго. И хорошо бы вздремнуть часик-другой, но в такую тёмную ночь лучше оставаться на чеку, даже в укрытии.

Выдохнув, Слава подогнул под себя ноги, борясь со сном. В какой-то миг он перестал понимать, где находится, только глядел в одну точку да вздыхал. И даже когда к его рукам прильнул заяц, он не шелохнулся, теперь уже смотря на огонёк вдали.

— Слава, — позвал знакомый голос.

Юноша поднял очи. Перед ним стояла Надежда; взволнованная и уставшая, она глядела на Славу, как мать на сына после долгой разлуки.

Слава улыбнулся.

Глава 8 Двойница. След

Огонёк игриво покачивался на ладони девушки, рассеивая пусть и крошечную, но когда-то мрачную часть леса.

Подняв ладонь выше, Надежда глянула на юношу. Грязный, неопрятный, он должен был отпугивать девичий взор, но вместо этого она смотрела на него с неподдельной жалостью. Даже капли отвращения в её глазах не было, и Слава смотрел на неё в ответ, не отводя глаз. Внезапное появление девы было для юноши настоящим чудом, он даже ущипнул себя, дабы убедиться: это явь. И действительно — явь. Выходит, не всё ещё потерянно.

— Ты — воистину Божье олицетворение, — слабая улыбка подрагивала, но с лица не слетала. Как же Славе хотелось обнять Надежду, прижаться к её к груди, словно к материнской, и, пожалуй, излить душу. Хотелось бы совершить то, что мужчине не подобает делать, ведь на то он и мужчина, чтобы боль свою в себе держать. А заплачешь — считай, что помои на себя опрокинешь, на глазах у всех — это то, чему учил отец сына, а дед — отца.

Если бы не холод, да крошечный страх, Слава мог смотреть так на Надежду сутки напролёт, представляя над её головой корону: она бы подошла бледности и чистоте девы, а ещё бы ей подошло платье, но не такое, какое носит деревенская девка, а бархатное, с вышитами на мягкой ткани узорами и усыпанное драгоценными камнями. В нём она бы была ярче звёзд и красивей самых редких цветов. А пока юноша мог узреть на деве только белоснежную сорочку с настоящими незабудками; руки и ноги девы окутывали листья и стебли полевых цветов. Может, ей не нужны никакие драгоценные камни и сказочные наряды, она ведь прекрасна сама по себе — вот только бы улыбнулась, но губы Надежды лишь поджались: она явно хотела что-то сказать, но, кажись, не могла подобрать слов. Или просто не желала?

Теперь Слава смотрел на деву с непониманием. Он так долго её искал, точнее, пытался найти. Не смог. Зато она нашла его и теперь смотрит на грязную рубашку и такое грязное лицо. Она должна была отвести взгляд, должна была…

Надежда протянула Славе руку, чистую и непорочную. Неужто она ждёт ответа от юноши? Но разве он мог позволить себе испачкать ту, что была на одну, а может, и не на одну ступень выше него по духовному развитию? Нет, он не допустит этого. Покачав головой, юноша твёрдо дал знать: он не притронется к ней. Разве Надежда убрала бы ладонь? Нет, она терпеливо ждала ответа, как чего-то очень ценного, а иначе она бы давно махнула рукой на юношу, развернулась и ушла.

Весь образ девушки, этот жест больше походил на милость божества к несчастному последователю. Славе даже не верилось, и он на секунду усомнился: чуда нет, он просто уснул, и теперь согревать его душу суждено только снам. Но вот только юноша не спал.

— Я грязный.

Может, Надежда в полумраке не видит, в каком состоянии находится юноша? Может, теперь, услышав холодные слова, она отдёрнет протянутую руку, сморщится, уйдёт?

— Если не можешь принять мою помощь устно — возьми меня за руку.

На мгновение Слава перестал дышать. Ему чудится, или небесный голос щебечет над его головой — нежный, осторожный, девичий голос. И складывалось так, что юноша уже слышал что-то похожее, быть может, во сне?

— Ты уверенна?

Надежда кивнула. Тогда Слава положил свою ладонь в ладонь девичью. Их пальцы сплелись, а по коже пролетела волна мурашек.

И даже с одобрения и настояния девы Слава не мог прекратить думать: он оскверняет её. Дело не только в визуальной грязи — как-никак, он поклялся Варе в верности, обещал не прикасаться до других дев. Выходит, он оскверняет ещё и Варвару? А может, лучше сказать, предаёт её?

Пока юноша не мог оправдывать себя, Надежду ничего не беспокоило. Она только бросила взгляд на скрипку со смычком — юноша едва удерживал их в одной, свободной руке.

— Нам нужно переждать ночь где-то.

— Мне надо вернуться домой…

Слава сжал руку девы сильнее.

Неужели они наконец нашли друг друга?

Надежда покачала головой.

— До твоего дома слишком далеко, идти сейчас опасно, следует дождаться рассвета.

— Ты не понимаешь! Там матушка и отец. Они не знали, никто не знал о Двойнице, а если с ними что-то случилось? — Слава перевёл дыхание, бросив взгляд на Надежду, и ужаснулся: на её лице застыла синева, и взгляд потупился, словно от горячих слов очи её затмила пелена слепоты. И только благодаря этому взгляду юноша понял: его слова были грубыми и громкими.

— Это опасно! — молвила дева, призывая к голосу разума. — Тебе не следовало гулять по лесу в эту ночь. Ты должен был незамедлительно вернуться в отчий дом! — голос Надежды был холодным, но шатким. Неужели она боялась произносить эти слова?

Да, Надежда права. Славе нужно было вернуться как только второе солнце скрылось за горизонтом. Что же теперь думает о нём девица — что он настолько глуп, поэтому и шатался по лесу? Может быть, она права, и Слава самый настоящий глупец. Наивный глупец.

— Я… — юноша пытался подобрать нужные слова, слова для объяснения, но всё, что он смог сказать, было тихое «просто».

— До рассвета ещё далеко, — повторила Надежда, безотрывно смотря на юное лицо.

Что же теперь делать, как же быть? Слава знал, что нужно принять решение, но решимости ему бы у кого занять. Воспротивиться? Настоять на своём? Юноша знал: на каждое его слово у девушки найдётся противоречие, а попытки заманить Надежду в родительскую обитель у него не выйдут.

Первая луна — Лунница уже опускалась к земле, уступая место младшей сестрице. До рассвета и впрямь далеко.

Выждать рассвета не займёт труда, если есть, где ждать.

— И куда же мы пойдём?

Надежда сделала несколько шагов к младшей луне, потянув юношу за собой. Она не отпустила Славу даже когда тот ослабил хватку, рассчитывая на рассоединение их пальцев.

— В двух сотнях шагах к Месяцу стоит домик. Если в нём кто-то обитает — мы можем попросить помощи; если дом заброшен — не думаю, что кого-то смутит наше в нём пребывание…

— То был дом с белыми ставнями? — Слава догадывался, о каком домике идёт речь.

— Я не уверенна: всё же темно, а я к нему не присматривалась… но, кажется, дом стар, крыша пошатана…

— Он заброшен, — сухо произнёс юноша.

Надежда кивнула, поднимая ладонь с огоньком выше. Если бы этот юноша чувствовал себя лучше, он обязательно спросил бы деву о чуде на её ладошке, но сейчас же он предпочёл промолчать.

— Тебе, должно быть, тяжело. Я могу понести скрипку.

Слава опустил взгляд на инструмент. Да, что правда, то правда: он настолько выбился из сил, что даже родная вещь стала для него настоящей тяжестью. Отдавать музыкальный инструмент юноша не спешил: неудобно как-то. Что же это он, налегке пойдёт, пока руки девы будут заняты? Да и огонёк на её ладони, как же Надежда тогда путь освещать будет?

— Мне не тяжело, — солгал Слава.

Девушка вздохнула.

— Как хочешь.

Вначале Славе показалось: голос девы дрогнул, после он уловил в нём печаль, а через время и вовсе решил: слова Надежды слетели с её губ с раздражением. Может, не стоило так поспешно отвечать? Слова юноши задели девицу? Гадать можно до нового летоисчисления — гораздо легче поинтересоваться: в честь чего такой тон? Легче, если у тебя есть силы и время для выяснения, но у Славы не было ни того, ни другого, поэтому он выдохнул и опустил взгляд.

Следуя за младшей луной, дева и юноша продвигались к заброшенному домику. Идти быстро не получалось, и Слава не раз останавливался, чтобы отдышаться, и не раз спотыкался.

Прислонив скрипку к боку, юноша надавливал ей на синяк — так он заглушал боль и колкость, что обычно возникали от долгого бега, но, видать, и утомление способствовало её возникновению.

«Какой же я слабак», — если бы не присутствие девы, Слава сто раз выругал себя за слабость. Все юноши в их селе уже были похожи на мужчин, и, хотя Слава был с ними одного сезона рождения, он часто слышал оскорбления: многие называли его червём, смычком, дохляком, а кто-то даже кличал его выкидышем — оно и ясно, почему его так называли. Как ни посмотри, с одной стороны, обидные слова для юноши могли послужить сильной мотивацией, с другой — обидой и ненавистью. Слава старался не воспринимать это близко к сердцу, старался быть вежливым со всеми сельчанами, пока на самом деле в его душе зарождался тёмный корень.

Когда Слава вновь вздохнул, почувствовал: их с Надеждой пальцы по-прежнему были неразлучны, что явно смущало не только юношу. Надежда нередко покрывалась лёгким румянцем и метала взгляд по лесным просторам.

«Она такая милая, когда краснеет».

Когда они наконец подошли к дому, Слава заметил около своих ног белый комочек — заяц.

— Косой! Сколько лет, сколько зим? — не удержавшись от колких слов, юноша улыбнулся, замечая, как щёчки зверька надуваются.

— Не обижай его, он и так на тебя всё время жалуется, — приулыбнувшись, произнесла Надежда.

— Я и не обижаю его — он сам обижается! И с чего бы вдруг ему постоянно на меня жаловаться? — как ребёнок, воскликнул Слава, а следом сжал челюсть до зубной боли. Не стоило ему так резко отвечать, ибо волна мурашек пробежалась по всему телу, в том числе и по синякам и ссадинам.

Прежде чем войти в дом, юноша окинул его мрачным взглядом: крышу домика совсем скосило, труба развалилась, а некоторые ставни были забиты досками.

«Безлюдие».

Слава застал те времена, когда далеко от их деревушки жил один старик. Местные называли его отшельником — сам же он называл себя ведуном. Ещё до рождения Славы старик поселился подальше от людских глаз. Он не был злобным, да и смерти никому не желал, но хорошим собеседником назвать его язык не поворачивался, по крайней мере, у взрослых. С детьми же старик охотно шёл на контакт, нередко заманивал их жареной редькой и ягодами земляники к себе домой. Слава, как и все местные ребятишки, попался на короткую удочку.

«Продался за три ягоды земляники», — сказал отец, когда узнал, где побывал его сын и как он там оказался.

Старик умер прежде, чем Слава смог узнать его имя. Может, это и к лучшему: жителям деревушки осточертело, что старик детей к себе домой водит, и Богам только известно, что он с ними там делает и что им рассказывает. Перед его смертью родители многих детей хотели наведаться к старику за объяснениями, ведь дети ничего путём рассказать и не могли… Труп старика нашли через пару дней после его смерти. Слава не видывал мёртвого тела, но от деревенских слухов имел представления об ужасной картине. Говорили, что старик умер не собственной смертью — кто-то забил его молотком…

Когда дверь захлопнулась за молодыми, Надежда отпустила руку юноши. Заметив у печи кресло, она скомандовала:

— Садись туда!

— Но…

— Никаких но! — по резкости слов девы было понятно: она раздражена.

Слава не стал с ней спорить. Он уместился в кресле, с облегчением откинув голову на спинку. Выдохнул. Хоть от кресла пахло не очень и покрыто оно было пылью, юноша смог расслабиться.

— Если тебе мешает скрипка, я могу её подержать, — Надежда указала на инструмент, что теперь лежал на юношеских коленях.

«Подержать?» — Слава приподнял одну бровь. Ему показалось или эти слова прозвучали как-то непотребно? Да, ему точно показалось — всё это игра воображения, Надежда не могла намекать на что-то в этом роде. Ведь так?

— Нет, я положу её, эм… сюда! — сказал Слава без задней мысли. Он положил скрипку на пол у своих ног. После поглядел на деву и нервно улыбнулся. — Ты не устала? Может, мне…

— Нет, не нужно! — громко ответила девушка. Она вздохнула и принялась осматривать домик так, словно что-то потеряла, затем ойкнула и побежала к входной двери. Приоткрыв её, девушка терпеливо подождала, когда белый комочек заскочит внутрь, после чего закрыла за ним дверь на ржавый крючок.

За всеми действиями девы наблюдал Слава. Иногда он не понимал, почему Надежда нянчится со зверьком, как и не понимал, зачем он подкармливает наглую сороку. Интересно, где она сейчас? Сидит ли она на ветви, дрожит от страха или её кто поймал, да и съел? Слава надеялся, что с пернатой всё хорошо, и, хоть она его бросила, она была единственным другом, который мог слышать вредности и ругательства юноши, пропуская их мимо ушей, да и кислого сыра дома ещё пруд пруди — надо же его кому-то скармливать.

Надежда подняла одной рукой зверька, на второй у неё по-прежнему горел огонёк. Ловко уместившись с зайцем на ковре напротив кресла, она неловко улыбнулась юноше.

«Что ж, все в сборе».

Повисла тишина.

— Эм… — Слава понимал: нужно разрушить молчание, но, увы, он не знал, что сказать.

— Как ты оказался вдали от дома ночью?

Мысленно юноша поблагодарил Надежду за вопрос: теперь гнетущая тишина не давила на него.

— Это даже забавно, — начал Слава. — Матушка к вечеру решила варенье из шишек сварить, ну и отправила меня в лес за ними. Мы с сорокой вместе собирали шишки, точнее, это я их собирал, а она сидела у меня на плече… — заприметив на лице девы удивление, юноша замялся. — Что?

— Ты тоже дружишь с лесными обитателями?

Вопрос Надежды показался юноше странным и в какой-то степени глупым, ведь он мог ладить с кем угодно, если, конечно его не пытались сожрать, или проклясть, или убить.

— Бывает и такое… я даже с водяным дружбу веду.

— И ты его не боишься? — Надежда выпучила глаза.

— И чего его бояться-то?

— Вот как, — девушка задумчиво опустила голову. Слава же не понимал: его ответ расстроил деву или погрузил в тяжёлые раздумья? И о чём она могла думать? Неужели, как и все сельчане, Надежда решила: Слава тот ещё болван? Только нездоровые люди с нечистыми лясы точат.

Слава опустил плечи. Пожалуй, не стоило упоминать об этом.

— Что было дальше?

Поначалу юноша не понял, о чём говорит девушка, но, когда до него дошло, он выдохнул:

— После явилась Двойница. Я… — Слава смущённо опустил взгляд. — Я забрёл на полянку, которую ты когда-то исцелила, только вместо незабудок на ней росли ночные фиалки, — он бросил взгляд на девушку: она помрачнела. Стоит ли продолжать?

Поймав на себе требовательный взгляд, юноша только вздохнул и продолжил свой рассказ. Он рассказал всё, что с ним приключилось за ночь, с серьёзным видом, но, когда рассказ дошёл до части с лютым, он усмехнулся, вспоминая, как забрался, словно белка, на дерево. Как ему это удалось? Слава и сам не знал. Даже забавно: он стал одним из тех, кому удалось повстречаться с лютым и выжить, только другие боролись за свою жизнь, а он только забрался на дерево, да и упал с него.

Когда Слава заговорил о странных сёстрах на свадьбе, брови Надежды напряглись, а губы надулись. Заметив это, юноша прикусил язык и стал ещё более краток. Он намеренно не упомянул о колдунье и о том, что всё это время он искал её.

Закончив, юноша перевёл дух. Осматривая мрачный домик старика, он вдруг вспомнил те времена, когда домик был ярким: тогда по всем углам были разбросаны сушёные корни и цветы. На стенах висели яркие ковры и вышитые платки, картины. Всё-таки со смертью человека умирает и его дом. А дом юноши ещё даже не достроен — как же это раздражало. Всё, что успел сделать Слава из великой мудрости, это посадить дерево, а ещё ему нужно породить на свет сына, воспитать его. Тряхнув головой, Слава перевёл взгляд на Надежду. Ему совершенно не хотелось думать о «печальном» будущем.

И тут к горлу юноши подступил вопрос, который он давно откладывал, и, пусть сейчас неподходящее время, Слава больше не мог держать его в себе.

— Я давно хотел спросить, — осторожно сказал юноша. — Что тебя связывает с той женщиной? — Слава забеспокоился, что девушка могла не понять его вопрос. Зря.

Надежда вздохнула.

— А я-то всё думала, спросишь ты или нет, — она прикусила губу. — Эта женщина… когда-то она была моей наставницей.

— Наставницей? — переспросил Слава, резко выпрямившись. Не стоило ему этого делать, ведь приглушённая боль снова сковала всё тело.

— Да, раньше она обучала меня целичеству, магии и… самопознанию, но однажды я пошла против её воли, за что была изгнанна с родных земель.

— Это она обратила тебя в лилию? — забеспокоился Слава.

Надежда покачала головой.

— Я была обращена в плен по собственной глупости. Доверилась колдуну. Он обещал, что, если я исполню его желание, он обучит меня древнему искусству, с помощью которого я смогу отомстить бывшей наставнице. — Надежда вытерла слезу. — Я была в гневе… на неё… за изгнание.

— Что же попросил колдун?

— Выйти за него замуж…

Слава потерял дар речи. Попросил что? Но разве это не означает, что Надежда…

Сглотнув, юноша уговаривал себя отвести взгляд от девицы или хотя бы моргнуть, но он как баран продолжал глупо таращиться. Юноша хотел спросить Надежду, не послышалось ли ему, но что-то в глубине души подсказывало: лучше этого не делать.

Минуточку. Разве Надежда при знакомстве не уверила его в том, что она даже имени собственного не помнит? Это что же получается: девушка его обманула?

— А ты?

— Я отказалась, — Надежда потушила огонёк на ладони и обняла себя, пряча взгляд. — Он не сразу озвучил своё желание, сказал, что потребует платы после обучения, и, когда я наконец освоила древнее искусство, он незамедлительно потребовал исполнить его желание, но я отказалась. Думала, что смогу убежать от него, но… Ты, наверное, догадался, что было дальше…

— Он превратил тебя в лилию…

Надежда кивнула. В какой-то миг Слава заметил: взгляд девушки был прикован к скрипке. Надежда смотрела с печалью, и… юноше показалось, что в глазах девы мелькают прожитые годы. Её годы. Прошлое.

— Ты хочешь, чтобы я сыграл?

Девушка вздохнула, явно не ожидая вопроса.

— Да, но не сейчас.

«Не сейчас…» — повторил про себя Слава. Конечно, его мучил ещё один вопрос. Разве Надежда не должна пребывать в цветочном плену во время царствования лун? На самом деле, Слава крутил этот вопрос с тех пор, как встретил пару зелёных глаз в лесу, но озвучить его не удостоился. Вначале он решил, что мелодия скрипки пробудила Надежду, но после её откровения он засомневался. Что, если Надежда может превращаться в лилию, когда пожелает? Что она ещё может скрывать? Слава чувствовал: она намного старше его, но только сейчас окончательно убедился в этом. Для того, чтобы овладеть целичеством и магией, нужно по меньшей мере несколько лет, а древнему искусству — Слава сомневался, что девушка могла освоить его за год. Да и сколько лет она провела в цветочном плену?

— Прости… наверное, мне не следовало выдавать столько… — Надежда прикусила язык. — Ты теперь думаешь, что я изменщица или распутница…

— Я ничего такого не думал, — перебил её Слава.

Распутница? Ему такое даже в голову не пришло. Однако мысль об этом гаде, обратившем Надежду в лилию, не приносила ему спокойствие.

— Ты, пожалуй, уже устала сидеть на полу, давай поменяемся, — слетело с уст Славы, когда он уже приподнялся с кресла. Он не успел сделать и шагу, сморщившись от чувства, что тело словно прокалывает игла.

Надежда вскочила с места и подбежала к юноше, вцепилась в его плечи. Она была напугана.

Слава упал обратно в кресло, сожмурив глаза, лишь бы избавиться от ярких вспышек и головокружения, но, раскрыв их, он едва не поперхнулся собственной слюной, ведь пара лесных глаза смотрела на него.

Сердце юноши пропустило удар.

Находясь в постыдной близости к девице, Слава позабыл о всяком приличии, ведь он осматривал её лицо, теряясь в мыслях. Тяжёлые локоны падали на колени и стекали по груди юноши, отдавая особой теплотой.

Надежда краснела то ли от взгляда юноши, то ли от неловкости.

Наконец она разрушила тишину:

— Прости.

Глава 9 Взросление

Взросление не для меня:

Я молод духом,

Я молод телом,

Игрив и непоседлив.

Я только начинаю жить,

Но жизнь не сладка,

Когда есть в ней неполадки.

Родители мне говорят: «Взрослей»,

А я хочу играть как в детстве,

Хочу скакать, петь и танцевать,

Хочу вернуться в прошлое лето,

Когда свободен был я

И не возлагались на меня надежды

Отца и матери моей.

Я глуп и несчастен.

Я вырос,

Я повзрослел.

(Авторский стих)

Солнечные лучи резали глаза, побуждая очнуться от затянувшегося сна.

Сложив руки на животе, юноша глядел в потолок. Ему потребовалось немало времени, чтобы осознать: ночь прошла. Настал день.

— Я уж думал, придётся искать красавицу, чтобы от её поцелуя очнулся мой друг.

Слава повернулся на голос. Моргая и ничего не понимая, он метал взгляд то на знакомую мебель, то на молодого человека у открытого окна, чеи тёмные глаза излучали нежность и усталость, а истрёпанные волосы намекали: юноша давненько не ходил в баньку.

— Как я здесь оказался? — слова давались с трудом, как несмазанный механизм, и всё оттого, что по горлу словно провели ветвями крыжовника.

Болезненно сглотнув ком в горле, Слава приподнялся на локтях. Он уставился на друга.

— Похоже, ты головой ударился, — промолвил Коля.

— Не только головой, — Слава прикусил уголок губы кончиком клыка. Малая боль помогала ему чётко осознавать своё положение. Он дома. У себя дома. Рядом Коля. Что же он пропустил?

Мышцы молодого лица напряглись. Слава пытался вспомнить, как же он оказался в родном доме, и от усердных попыток кружилась голова и клонило в сон. Как же ему хотелось отбросить голову на подушку и проспать ещё пару часов, ведь копаться в воспоминаниях минувшей ночи оказалось не самым приятным действием, ведь чем больше юноша пытался вспомнить, тем сильнее болела голова. И, когда ему удалось вспомнить всех тварей, что повстречались ему во время Двойницы, вспомнить свадьбу и Надежду, он выдохнул с неподдельным облегчением. Найти Славе девушку не удалось, зато она нашла его. Не значило ли это, что Надежда беспокоилась за блудного глупца? Она тоже искала его. Искала его… И, может быть, только благодаря ей Слава всё ещё жив, пусть и изрядно потрёпан. Это же всё же лучше, чем бездыханно лежать на голой земле. А ещё он вернулся домой, вот только как?

Как только первое солнце сменило царствование лун, Слава проснулся от тяжести ладони на своём плече. Распахнув очи, юноша уставился на девушку, как на невиданного зверька. Краснея, Надежда объяснила: она всего лишь хотела с помощью своего дара утихомирить боль.

Слава ей поверил. Он был не против избавиться от пульсирующей боли не только в области синяков и ссадин. Он слишком долго проспал в кресле, и теперь шея и спина кричали от возмущения.

Как бы девушка не настаивала, дожидаться подъёма второго солнца Слава категорически отказался. Дольше оставаться в доме умершего старца ему совершенно не хотелось, да и домой не терпелось вернуться, и вовсе не из-за того, что он соскучился по мягкой постели. Волнение за родителей никуда не подевалось.

Что ж, Надежде пришлось молча помочь юноше встать.

Бросив взгляд на скрипку, Слава задумался: стоит ли брать её сейчас с собой или благоразумнее вернуться за ней позже? С одной стороны, он не желал вновь расставаться с наследием, а с другой… идти до села далеко, лишний груз в не лучшее самочувствие будет обузой, да и как отреагирует матушка, узрев в руках сына «потерянную вещицу», он не знал.

— Я могу её после тебе принести, — словно прочитав мысли юноши, сказала Надежда. Хотя она действительно была способна читать мысли, ведь в первую встречу она не только могла прочесть скрытое от глаз, но и проникнуть в чужой разум.

«Надо будет с ней об этом поговорить», — Слава не знал, были ли известны его мысли девушке, но расспросить Надежду всё-таки стоило, но позже.

Они вместе преодолели лес, вместе вышли к родному селу, только Слава едва не выплюнул собственные лёгкие. Всё тело болело. Да, Надежда утихомирила боль юноши на какое-то время, но теперь она вернулась. Слава мог бы попросить Надежду снова избавить его от физических страданий, но он молчал, стараясь скрывать слабость. Заметила ли это Надежда, он не знал, но, даже если правда была ей известна, она предпочитала выдавать себя за незнайку.

Проходя по безлюдным улочкам, Слава не мог поверить: это его родное село. У многих соседей небольшие заборчики были сломаны или повалены, повсюду валялись бельё и сено. Телега старика, что жил на окраине, что-то забыла у дома Славы, она была перевёрнута, и не хватало одного колеса.

— Славно этим летом погуляли, — вырвалось с уст юноши.

Решив, что лучше зайти в дом с запасного выхода, Слава поманил Надежду к саду. Они прошли мимо клумб с цветами и яблони, что росла у них в саду ещё до рождения сына.

— Вы хорошо живёте, — бросила Надежда, когда они прошли мимо беседки. Её ещё в молодости соорудил отец. Когда-то они пили отвары в ней, а Ефим постоянно хвастался своим сооружением, без усталости расхваливая себя.

Парочка уже приблизилась к двери, как из дома вышел Ефим. Мужчина замер с открытым ртом, бросая взгляд то на Славу, то на Надежду.

Сердце юноши забилось словно у жеребца. Ведя Надежду к своему дому, он и подумать не мог, что дева столкнётся с его родителями. Глупо? Да, но боль, беспокойство и страх снова разлучиться с девушкой притупляли все здравые мысли. А теперь, когда отец узрел его с девкой, что он подумает о сыне? И что ждёт Славу после? Ссора? Скандал? Наказание?

Вот сейчас Ефим вернётся в дом, закроет за собой дверь и больше никогда не посмотрит в сторону сына, а матушка? Что сделает она, когда узнает?

Когда Ефим большими шагами приблизился к сыну, Надежда отступила, а сам Слава, зажмурив очи, приготовился, в лучшем счёте, к пощёчине, а в худшем — к удару.

Слава сморщился. Запах опилок, листвы и смолы резал ноздри, пока борода колола щёки. Ефим обнял его…

Юноша громко вздохнул, прижался к отцу и обхватил руками спину мужчины.

— Я переживал за тебя, — сказал Ефим

— Я тоже…

— Может, тебе воды принести или еды? Ты долго не спал, не проголодался? — спросил молодой голосок.

Слава глянул в сторону Коли. Да, сейчас бы он съел целый кочан капусты, но беспокоить друга не хотел, поэтому вежливо отказался.

Последнее, что помнил Слава, было то, как в объятиях отца он узрел пятна тьмы, а после погрузился в неё с головой.

«Должно быть, я потерял сознание».

— Коля, скажи, ты не видел деву с длинными волосами? У неё ещё руки обмотаны стеблями.

Коля смотрел на Славу долго, испытывающим взглядом, в котором читалась капля любопытства и упрёка.

— О какой такой девке ты говоришь? Неужели мавка тебе голову вскружила?

— Нет, она не мавка, она… — Слава вовремя захлопнул рот. Пусть Коля и друг ему, но не стоит сейчас рассказывать о Надежде: он может не так понять, всё же Слава поклялся другой, да и вопросов у Коли будет много. — Как ты попал в мою комнату?

— Хочешь спросить ,как я попал в твой дом? — Коля улыбнулся и уселся на край чужой постели.

Коля — не самый желанный гость в их доме, а всему виной матушка и её «вера в приметы». Посторонних в дом звать без полного состава семьи плохо, а когда отец возвращался с торгов, то видишь ли погода не та, или дома не прибрано. Слава же понимал, где на самом деле был зарыт дёготь.

— Людмила позволила.

— Матушка позволила? И…

Коля выдохнул.

— Не думаю, что её неприязнь к нам с сестрицей поуменьшалась. Когда ты был без сознания, твоя мать пришла к нам домой и попросила Риту приготовить целебных мазей для тебя. Конечно, Рита настояла на том, чтобы лично проверить тебя и исходя из твоего положения приготовить необходимые мази, и отвары. Рита на кухне с твоей матерью.

«Вот как», — Слава потёр лоб. Краем глаза он заметил: рукав его рубашки снова чист, а на запястье сверкают бусы.

— Меня кто-то переодел?

— Да, твоя матушка.

Матушка? Не похоже. Первым делом мать заметила бы бусы, ну и, конечно, сняла бы их, а может, даже забрала бы себе или спрятала до выяснения обстоятельств. Неужели друг врёт?

Коля не стал останавливать Славу, когда тот решил подняться с кровати.

Юноша задумался: почему это друг даже не возразит? Но чего ему препятствовать? Не мать же родная. Не только это рассуждение кружило в молодой голове: Рита приготавливает свои мази не за час, да и эффект от них не мгновенный, так что, должно быть, он проспал куда больше дня.

Едва не вскочив с кровати, Слава почувствовал что-то неладное. Заглянув под одеяло, он посмотрел на дверь, затем на Колю.

Сглотнув ком, юноша произнёс:

— Ты не мог бы выйти?

— Выйти? — переспросил Коля.

Слава кивнул.

«Матушка! Зачем было без штанов-то меня оставлять?» — вертелись слова на языке, но только произнести юноша их не мог.

— Коля! — вполне серьёзно сказал он.

— Что? — невинно хлопая ресницами, спросил друг.

«Может, и впрямь не понимает, — Слава прикусил язык. — Нет. Просто издевается!»

Пронзая друга горячим взглядом, Слава надеялся, что тот всё поймёт, да и поспешит покинуть чужие обители, или тому хотя бы станет неловко, но нет. Ничего, на что рассчитывал юноша, не произошло. Коля даже с места не сдвинулся. Он смотрел на друга, как кот, который наигранно не понимает, откуда под кроватью хозяина появилась мышь.

— Я сейчас в тебя что-нибудь кину!

— Ладно-ладно! — Коля развёл руками. — Девица смущена, — бросил он напоследок и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

— Сам ты девица! — обиженно пробормотал Слава, поднимаясь с кровати. Сделав шаг, юноша почувствовал лёгкое головокружение, но и оно в скором времени ушло. Он заглянул в шкаф, достал из него рубашку с поясом и — самое главное — штаны.

Снова посмотрев на бусы, юноша вспомнил про ночную свадьбу и трёх сестёр. Серебрянка… он точно уже её встречал…

Точно! Слава стянул бусы с запястья, спрятал их в тайник — под кроватью была съёмная доска, под которой стояла шкатулка. В ней Слава и хранил всё самое ценное, хоть и ценностей у него было немного.

Деревянная фигурка зайца — её отец подарил сыну на семилетие. Жемчужина — подарок водяного. Письмо дяде — его Слава написал сразу после ухода Ромы. Отправить не смог: просто не знал куда. Теперь в тайнике появились ещё и бусы, а ещё в нём был цветок — маленький, синий, он напоминал лотос и в то же время бессмертник, но главная особенность цветка — он находился внутри стеклянного шара. Разве не странно? Цветок в стекле — диво, да и только.

— Серебрянка… — Слава вспомнил.

После пятнадцатилетия в первый день осени в селе проходило испытание. Мальчик должен стать мужчиной и, как бы Слава не хотел участвовать в испытании, у него не было выбора.

В то время лето было коротким, а первый день осени — холодным. Стоя у Рекидолеки, Слава мечтал оказаться в тёплом доме, облачившись в сотню рубашек, но ни этого, ни того не позволено. Он и семь мальчиков одного сезона рождения стояли на берегу в одних штанах. Даже обувь была под запретом. Им предстояло пройти лес от берега реки до местного озера, и не важно, по какой дороге они пойдут — по длинной или короткой — главное добраться до Царственной пещеры. Разве это всё? Конечно, нет. В пещере нужно разыскать зимний цветок и принести его либо старосте села — показатель намерений юноши, знак, что он уважает нынешнего старосту, но в будущем желает занять его место, — либо можно отнести цветок самому старшему мужчине в селе — знак, что юноша хочет прожить столько же и стать старцем. А ещё цветок можно передать любой девице — это символ принадлежности. Своим жестом юноша показывает: эта дева моя, я намерен взять её в жёны. Передача цветка любому из членов семьи — показатель уважения.

Многие ребята не могли дождаться начала испытания. Многие, но не Слава. Ему было невыносимо холодно, да и срывать редкие цветы для него сродни просьбы божеству осушить реки. Бессмысленно. Да и страх перед неудачей рос с каждой минутой, ведь он знал, что ждёт его, если поражение перевесит жалость.

Когда завыл старый пёс, ребята сорвались с места. Каждый торопился, каждый хотел сорвать цветок первым. Они толкались и пинались, мчались со всех ног к озеру, пока Слава не решался и шагу сделать.

Сморщившись, юноша посмотрел на отца — он вместе с остальными мужчинами стоял, да смотрел на отдаляющихся ребят.

Слава знал: Ефим не верит в него. Ещё с детства сын был слаб, а обучить его искусству по дереву не выходило.

«Безнадёжный мальчишка», — юноша выдохнул, решительно сделав шаг вперёд. Пусть все бегут по короткой дороге. Он пойдёт по своей.

Направившись к дому отшельника, юноша, не доходя до него, свернул на дорогу. По ней он дошёл до леска около ивы и поспешил к обрыву.

Мальчик осматривал родные земли, он смотрел на нерешимость ребят переплыть озеро, ведь водяной в истерике бился о воду, явно стараясь прогнать незваных гостей, не подпуская их к лодке.

Слава усмехнулся. Неужто ещё никто не добрался до пещеры?

Прям-таки никто?

Когда юноша глянул под ноги, его сердце сжалось: стоять на краю да оценивать расстояние от ступни до воды страшно. Страшнее было оступиться. Но не только высота кружила голову несчастному юноше. Пара ребят, как и Слава, решили пойти по более длинной дороге, только вместо того, чтобы забраться на обрыв, они предпочли подобраться ближе к пещере по берегу озера — так им придётся плыть, но немного. И Слава не понимал, как они смогут выдержать ледяную воду.

Ребята, что стояли на противоположном берегу, тоже поспешили к ближайшему краю берега, к Царственной пещере.

Слава прикусил губу, когда пара мальчиков уже скрылись под обрывом. Конечно, Слава не стал бы прыгать — он вообще не хотел мочиться — и предпочёл спуститься по каменным ступенькам, которые с края обрыва вели к самому входу в пещеру. Это было опасно, но нежелание погружаться в холодное озеро было выше страха.

Спустившись по природным ступенькам, юноша осторожно прошёл по камням, расположенным вдоль стен пещеры.

Ступить в воду всё же пришлось, ибо она следовала в глубь пещеры. Благо, было не так глубоко: вода едва достигала до лодыжки, но и этого хватило несчастному юноше, чтобы сморщиться и покрыться гусиной кожей.

В темноту Славе погружаться тоже не хотелось, у него не было даже факела, но идти-то дальше надо, надо найти зимний цветок и как-то вернуться домой.

По правой стороне от входа в пещеру Слава смог нащупать проход, тёмный и узкий коридор. Он медленно продвигался вперёд, держа обе ладони на стенах: только так он мог понять, когда кончится коридор.

Когда каменные стены разделили две вытянутые горизонтально руки, Слава заметил впереди свет — вовсе не от факела. Этот свет походил на светлячков, только он был чуть ярче и намного холоднее.

Развилку из четырёх дорог освещали Капутики — так взрослые называли пещерные грибы.

Отец рассказывал сыну о них, да и многие грибники с восхищением передавали знания подрастающему поколению. А грибы были вовсе не такими, какими Слава представлял их себе. Ножка гриба ближе к каменистой поверхности была распухшей, а у шляпки же была тоненькой, как мизинец. Шляпка гриба походила на фасоль или же на сбежавшее из кастрюли тесто.

Слава знал, что сам гриб белый, как не созревший Дедан табак, когда крапинки на шляпке излучали голубоватый или синеватый свет.

«Капутики… значит, я двигаюсь в верном направлении», — подумал юноша, прежде чем поднять взгляд на четыре коридора. Из одного он пришёл, оставалось ещё три, так куда же идти? — «Или нет?..»

Одно Слава знал точно — пещера не опасна: в ней не обитают монстры или неупокоенные души, да и не большая она. Заблудиться возможно, но даже ребёнок со временем найдёт нужную дорогу.

Слава кинул взгляд на Капутики, и в мгновение ока его посетила идея.

Юноша провёл ладонью по шляпке гриба, и та сразу же приобрела светящийся, насыщенный голубой цвет, а после он провёл двумя пальцами по каменной стене около коридора, из которого он вышел.

Три полосы на стене напоминали волны: они светились, как и ладонь, как и шляпки грибов. После Слава подошёл к более светлому коридору. На стене около входа он вновь провёл пальцами. В этот раз юноша нарисовал цветок, а после, недолго думая, сделал шаг вперёд. Увы, в конце коридора оказался тупик, и юноше пришлось вернуться.

Следующий коридор, который Слава обозначил ласточкой, вёл в галерею из камней, похожих на зеркала, и каждое из них его пугало. Он смотрел на свои черты, вспоминая бабушку, дядю, мать и взгляд отца, а ещё он видел тонкое тело, настолько детское для его лет. Маленькие плечи достались ему от матери, она всегда попрекала сына за них, ворчала: «И зачем ты столько с моей стороны взял, брал бы с отцовской» так, словно в этом была его вина. Отец часто затыкал рот жене, когда новые оскорбления так и рвались из неё. Ефим старался подбодрить единственного сына. «Ты ещё не дорос просто, — говорил он. — Придёт время, и ты возмужаешь», — но чем чаще Ефим говорил это, тем заметнее был блеск лжи в его глазах.

Пока зеркала не вскружили юную голову, Слава поспешил вернуться к развилке. Он шагнул в четвёртый коридор и в этот раз никак его не обозначил.

Идти по узкому тёмному коридору стало для юноши настоящей пыткой, ибо время в нём словно остановилось и оставалось только мысленно считать шаги.

Когда вдали блеснул холодный свет, Слава услышал знакомые голоса:

— Я первый! Это я сорвал цветок. Я первый!

— Нет, я!

— Зато я вперёд вас добегу до села!

Это были голоса местных ребят.

Что? Неужели Слава пришёл после всех?

Вовремя прислонившись к стене, Слава даже не разглядел лиц ребят, да и попробуй разглядеть того, кто несётся как конь.

«Они даже меня не заметили», — опустив ресницы, юноша облокотился о каменную стенку коридора, марая её остатками голубого света на ладони.

Уже есть те, кто справился, разыскал зимний цветок, но ещё есть шанс добраться до села первым — стоит только поторопиться, — но Слава упрямо стоял на своём месте. Поначалу он ни о чём не думал, и, если бы кто спросил юношу: «что у тебя в голове?», Слава неспешно бы ответил: «Перекати поле».

Когда он оторвался от стены, и сделал один большой шаг, да неосознанно спросил сам себя: «Кому я отдам цветок?», он вздрогнул. Старостой деревни юноша не желал стать, а девочки, на которой бы он хотел жениться, нет. Отдаст цветок отцу — обидится матушка. Матушке — обидится отец. Какой же сложный выбор. Слава мог бы отдать цветок одному из самых старых жителей села, но, увы, они его недолюбливали, и, хоть Слава и уважал старших, он бы предпочёл оставить цветок себе, нежели отдать его старцу. Он возьмёт цветок, а через день и забудет, кто его ему преподнёс, а Слава не хочет быть забытым.

Вздохнув, юноша пошагал к залу.

Дыхание, шум шагов и урчание в животе — всё, что сопровождало его, но, когда юноша добрался до зала, наполненного синим и фиолетовым свечением, он раскрыл рот, бросая взгляд на каждый кусочек представленной перед глазами картины: в пещерном зале порхали голубые огоньки. Светлячки? Если бы. Слава не мог рассмотреть их: они всё время пребывали в движении, пока по всему пещерному полу в полнейшем умиротворении находились Капутики и кусты пещерного папоротника. Растения тянулись к берегу, прикрывая собой сиреневые воды, заглянув в которые Слава ненадолго застыл. Он даже не дышал, только всматривался в водный ночной портрет небес. Он был идеален. Каждая звёздочка, каждое созвездие на своём месте. Слава даже подумал: неужто это врата в небесные владения?

Резко выдохнув, юноша поднял взгляд на зимние цветы. Они росли у берега, всего пара штук, но был один цветок, что рос в центре пещерного озера — самый красивый и большой, — вот только лепестки цветка были не синими, а белыми, как ранний снег. Цветок словно кричал, манил, просил о помощи, и чем дольше Слава на него смотрел, чем громче становились мальвы, тем сильнее очи укрывала пелена, тем слабее становились конечности.

Когда юноша погрузился с головой в воду, цветок исчез, а вода будто обратилась в болото, что засасывало всё глубже юное тело. Слава не сопротивлялся, да он и не мог сопротивляться, лишь глотать воду и жмурить глаза.

Коснувшись дна, Слава успел сжать рот. Когда он выдохнул и выплюнул проглоченную воду, понял: он на суше, а на него смотрит девочка.

— Что? — голос юноши был слабым и пошатным. Слава сжался как ёжик, пока с кончиков его волос к спине пробегала вода. А ведь он так не хотел мочиться.

Перекинув взгляд с девочки примерно его возраста на пещерный свод, Слава обомлел. Небеса, настоящие небеса! Они спрятались в пещере ото дня, ожидая ночи. И от близости невиданного к макушке, юноше начало казаться: вот-вот, и это небесное отражение свалится на худощавое тело.

Пока Слава рассматривал маленький пещерный мир, девочка выдохнула:

— Ты человек? — спросила она.

Не понимая, к чему вопрос, Слава вздрогнул да кивнул.

— Но ты же ребёнок, — с ноткой обиды сказала она.

«Что? — Слава приподнял одну бровь. — Это часть испытания?»

— Не смотри на меня как на межеумка,(человек очень среднего ума) это я должна так на тебя смотреть! — девичий голос был резким. Он напоминал Славе голосок старшей сестры: она всё время ходила как тёмная туча, а ещё она любила командовать. — Ты не должен был сюда провалиться! Тебе, что же, белый цветок явился?

— Ты о… — не успел Слава договорить, как девочка, задрав нос, продолжила:

— Не думала, что кому-то из вашего поколения явится Небесный светик, — немного помолчав, она продолжила: — Хотя давно пора вас проучить. Вам, людям, лишь бы цветы рвать. Что, занятий других нету? Вы хоть представляете, насколько ценны эти цветы? А из-за вас их с каждым летом становится всё меньше и меньше! Пятьдесят лет назад всё ночное озеро было покрыто Сакирами, а теперь только берег!

«Сакирами… это она про зимние цветы?»

— Как ты теперь возвращаться будешь — я без понятия, — девочка развела руками и направилась прочь.

— Подожди! — окликнул её Слава, поднимаясь на ноги, да дрожа от холода. — Что мне теперь делать?

Девочка обернулась. Лицо её стало каменным, а взгляд серьёзным, и это совершенно ей не шло.

— Что хочешь, то и делай, — сказала она.

— Но-но…

— Что?

Резкий тон заставил Славу сутулиться. Что он должен сказать? Что ему нужен цветок? Что он не понимает, куда провалился, и теперь найти дорогу домой не по силам?

— Почему… — пухлые, ещё детские губы потягивали. — Почему цветы ценны?

Девочка нахмурилась. Небось не ожидала такого вопроса.

— Все цветы ценны… — она поправила серебристую прядь волос. — Они ведь живые и могут думать.

— Могут думать?

Девочка кивнула.

— Тебе что, не ведома легенда о ступенях жизни? — когда Слава отрицательно покачал головой, девочка вздохнула. — Вы даже этого не знаете! Что нынче творится с людьми! Как-никак, новое время настало! Ладно, слушай и запоминай, может, когда-то другим расскажешь — глядишь, и люди поймут смысл. Когда душа зарождается в Зароша, её спускают на землю, но, чтобы ей воплотиться в тело человеческое, сначала она должна стать камнем, после — цветком, после — животным или птицей, да даже насекомым, а затем уже в людину. Есть множество ступеней, перечислять замучаешься, но самое главное условие для воплощения в новое — душа должна пройти путь до конца. Вижу, тебе не ясно! Проще говоря, от юности до старости, смерть должна быть естественной. А вы! Срывая цветок, обретаете душу на повторное воплощение, и так она останется цветком, а не пойдёт дальше!

«Дальше? — задумался Слава. — Кажись, в детстве бабуля что-то похожее говорила».

— Человек — это конечная точка?

Спустя минуту молчания девочка ответила:

— Нет. Ты… хорошо, я выведу тебя из пещеры, но ты вернёшься без цветка.

Слава опустил взгляд. Он не понимал эту девочку, и не сказать, что он полностью и правильно понимал её слова. Нельзя срывать цветы, и от части Слава был с этим согласен: ему не нравилось, когда растения губят понапрасну, по прихоти, но ведь многие цветы лечебные, а отвары из них необходимы больным людям. Что же это получается: жизнь цветка дороже человеческой?

«Путаница какая-то», — думал Слава, качая головой.

— Я не буду срывать цветок, раз их количество постоянно уменьшается.

«Да и времени нет», — а ещё Славе по-прежнему было ой как холодно, особенно ногам, ведь холодный каменный пол пещеры обжигал ступни, из-за чего юноша нередко переступал с одной ноги на другую. А традиция? Что ж, сейчас ему было на неё наплевать.

— В самом деле? — девочка выпучила свои зелёные очи. — А как же ваша глупая традиция? Ты не собираешься отдать цветок старшему?

Слава пожал плечами, в то же время поднимая всевозможные воспоминания, связанные с местными и неместными девицами. Эта девочка… откуда она знает столько?

— Ты удивлена?

— Да, — честно ответила она, — ты так быстро либо сдался, либо понял смысл моих слов. Это… необычно. Обычно вы, люди, любите делать всё наперекор. Запрещать вам что-то — себе дороже, а ты…

— Ты так странно говоришь, словно к тебе это не относится. Ты, что же, не человек? — ни одна мышца на юном лице не напряглась, и он это знал, как и знал, что от его пристального взгляда девочке стало неловко, и, когда она отвела взгляд, Слава почувствовал себя загадочным существом или духом-хранителем пещеры, а эта девочка — обычная глупышка, что забралась не туда.

— Не совсем, — приподняв брови, сказала та. — Я не искала своего призвания, а была рождена с ним, с ответственностью и… а чего это ты себе позволяешь? Должна я что-то рассказывать о себе незнакомцу. Хотя бы преставился.

— Слава, — назвал юноша своё имя, не вспомнив об осторожности.

Словно заподозрив чужие мысли в молодой голове, девочка поспешила представиться в ответ:

— Серебрянка.

— Красивое имя.

— Твоё тоже неплохое, — усмехнулась Серебрянка.

«Неплохое?» — подумал Слава, но молчание было для него качелей, что тянулась в сторону раздумий.

Юноша старался быть немногословным, говорил кратко, но чётко, хоть губы и дрожали от холода. Он старался быть хорошим слушателем, ведь что-то ему подсказывало: Серебрянка желает быть услышанной. Она вела юношу через лабиринт, который, судя по предположениям Славы, был под тоннелями, по которым он ходил, когда искал зимний цветок.

Пока они шли, Серебрянка успела сочинить множество сказок или поведать правду. Она говорила много, громко, иногда даже запиналась, но не замолкла.

Когда они вышли из пещеры в лесок, Слава заметил: второе солнце близко к горизонту.

«Неужели мы так долго шли? Интересно, взрослые знают об этих ходах?»

Не успел Слава поблагодарить Серебрянку за помощь, как та робко произнесла:

— Я хочу отдать это тебе, — девочка вытащила из кармана сарафана стеклянный шар, внутри которого находился зимний цветок.

Слава поглазел на удивительную вещицу, после — на Серебрянку.

— Ты же говорила, что цветы нельзя срывать, — он смотрел в упор на бледное лицо девочки, теряясь в мыслях и не понимая, к чему такой подарок.

— Это другое. Это на сохранение. Эти цветы распускаются зимой, но не вянут, а замерзают до конца зимы, как лягушки, весной и летом они цветут, осенью темнеют и дают семена. Когда-нибудь люди их уничтожат… Когда придёт время, разбей стеклянный шар и посей семена подальше от людских глаз.

Как только ладоней юноши коснулся холодный шар, Серебрянка исчезла.

Слава сыскал дорогу к селу. Он хорошо ориентировался на родной земле и теперь знал, что у их пещеры есть второй выход, который вёл прямиком в лес и не был обозначен на сельской карте.

Прежде чем явиться в село он припрятал подарок под камнем около сельских пещер. Завтра он за ним вернётся.

В родных селениях ждали только его. Слава пришёл последним, а когда отец спросил, где же цветок, юноша ничего не ответил. Конечно, он мог показать всем переданный ему в сохранность зимний цветок, он мог рассказать всем те сказания, что открыла ему Серебрянка, но он не стал. Не имеют смысла те слова, которые ещё в устах дрожали от нерешимости и страха, и, самое главное, юноша знал: что бы в ту минуту он ни сказал, ему никто не поверит — решат, что он глупо оправдывается, а если предъявит доказательства — стеклянный шар, — то взрослые отберут его, как матушка забирала у сына все ценности, и тогда все сельские ребята станут кличать его умалишёным, а старцы с ужасом будут смотреть на подрастающего юнца, ведь взрослые боятся необъяснимого, боятся необычного, боятся нового — Слава был в этом уверен.

В тот вечер юноша вернулся домой с низко опущенной головой.

***

Слава рылся на чердаке уже как час. Мать с отцом, конечно, не знали, что их сыночка не лежит в постели.

После того как Слава припрятал бусины, он спустился на кухню, где его ждали Коля с Ритой и чересчур обеспокоенные родители.

Рита осмотрела его и, прежде чем уйти, вручила мазь — по её словам, она убирала боль и способствовала скорому заживлению.

Как только гости ушли, мать подбежала к сыну и хотела обнять, но Слава отошёл от неё. Сославшись на плохое самочувствие, он вернулся в свою комнату, где пролежал остаток дня и ночь в раздумьях.

К утру к нему в комнату без стука вошла мать. Слава, дабы избежать мучительно долгих разговоров, притворился спящим, и Людмила, выдохнув, ушла.

Утром, рассчитав время, когда мать уходит за водой, а отец что-то мастерит в сарае, Слава незаметно вышел из дома через западную дверь. Хорошо хоть, лестница стояла у дома.

Так он прокрутил свою маленькую аферу. Конечно, юноша беспокоился за родителей, за друзей и знакомых во время Двойницы, но сейчас… Проще сказать, он не хотел ни с кем разговаривать, особенно с матушкой после всплывшей правды, связанной с исчезновением скрипки.

С отцом он также старался не разговаривать, ведь он застал их с Надеждой и, должно быть, был зол, или же разочарование спустилось на его плечи.

Маленькое недопонимание ранило сердце юноши, но гордость и стыд сковывали руки, закрывали рот.

Зачем Слава забрался на чердак? Он уже давно обещал Надежде принести достойное и, самое главное, приличное для неё платье. Когда-то матушка была стройной, но после рождения единственного сына пополнела. Тогда она лучше следила за собой, носила красивые наряды, а после просто не смогла от них избавиться. И, как принято у народа, старые вещи отправлялись либо на чердак, либо в сарай.

«Всё какое-то обычное», — думал Слава, поднимая очередную «тряпку» с пола. Он устроил такой погром.

— Дитя моё, что же ты делаешь? — прозвучал знакомый голос.

Слава обернулся.

Людмила карабкалась по лестнице к дверце чердака, но ещё не забралась на него.

— Матушка, что же ты сама делаешь? Упадёшь! — встревожено воскликнул юноша, помогая Людмиле забраться на чердак, ведь просить её спуститься смысла не было: мать была упряма как осёл. — Снова банки для варенья понадобились или бутылки для бражки?

— Что ты, не, ещё не сезон. Я твоё ворчание услышала, сначала подумала: ты из дома ворчишь, не сразу сообразила, что на чердаке, — Людмила обвела взглядом царивший беспорядок. — Ты зачем в моих старых вещах роешься?

— Я… — Слава осмотрел гору «тряпок». — Я обещал кое-кому, кто нуждается, принести одежду. Это будет подарок…

— Женскую?

— Да, — предпочёл юноша горькую правду вместо сладкой лжи. Сколько бы он не ожидал упрёков и вопросов, их не было, а Людмила села на пыльную тумбочку — её смастерил отец, но отчего-то в доме она не прижилась, зато нашла своё место на чердаке.

— Вот это неплохое, — Людмила подняла с пола голубой сарафан, самый простой, зато яркий.

— Нет, не думай, что он подойдёт.

— А твоему отцу нравилось раньше.

Повисла тишина.

Матушка следила за тем, как сын усердно копается в её старых нарядах. Она молчала, и это слегка давило на юные нервы.

«Чего не возмущается, чего молчит?» — лезли в голову мысли. Вскоре Слава не выдержал, присел на корточки возле матери и произнёс:

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Матушка бросила на сына взволнованный взгляд. Казалось, ещё немного, и она заплачет:

— Ты хорошо себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Всё прекрасно, видать, и вправду Риткины мази волшебны, — Слава не знал, лживо ли его заявление или нет, ведь синяки всё же неприятно покалывали, но они не болели, да и головная боль прошла. Хотя осталось кое-что — то, что Слава хорошо ощущал, но не мог понять, что же это. — Матушка, почему ты не любишь музыку? — внезапно для себя выдохнул Слава. Как же долго он откладывал этот вопрос, как же боялся его произносить, а теперь же он не понимал, откуда появлялись страх и нерешимость, ведь это обычные слова.

— Это вовсе не так.

Слава вопросительно приподнял бровь да мать посмотрел.

— Ты не любишь, когда я играю на скрипке. И не любила, когда на скрипке играл дядя.

— Я боялась, что он и ты накличете на себя беду.

— И как бы мы это сделали? — фыркнул юноша.

— Ты и части не знаешь, вот и не понимаешь!

— Так расскажи!

Людмила вздохнула. В руках она то сжимала, то разжимала голубой сарафан.

Она выдохнула:

— Эта твоя скрипка когда-то была нашей семейной реликвией. Ромашке, — так матушка иногда называла своего брата, — скрипка досталась от нашего отца, а ему — от его отца, и так далее. Я любила, когда отец играл нам с братом перед сном, тогда я тоже хотела научиться играть на скрипке… не удивляйся так, сынок! Да, было и такое. Но играть мне было не дано, не получалось, да и скрипкой владели в нашем роду только мужчины. Всё было прекрасно, пока один мужик, неместный, не услыхал отцовскую игру. Он, не знаю зачем, — наверное, хотел завладеть диковиной вещицей или обменять её, — начал умолять отца отдать ему скрипку. Этот мужчина приносил нам шубки, он приносил мёд, одежду, драгоценные камни в надежде на обмен. Но отец был неприступным. Тогда мужчина ушёл, но напоследок крикнул: «Ты ещё об этом пожалеешь!» Прошли года, мы и позабыли об этом чудаке, пока однажды один очень влиятельный старик не пригласил отца на свадьбу своего старшего сына. Отец принял приглашение, он взял нас с братом с собой, мы ели, пили, танцевали, смеялись, пока отца не попросили сыграть. Его игра была великолепной, и я уверена, что все с замиранием сердца слушали её, но старику не понравилось, и его сын оказался там самым чудаком. И… когда отцу отрубили руки, Ромашка подбежал к нему, он плакал и плакал, а я не могла сдвинуться с места. В ту ночь мы едва смогли добраться до дома. Матушка едва не упала на ровном месте. Она отправила нас с Ромашкой в комнату. Через день отец скончался, и, о Боги, как же он мучился…

Слава сглотнул ком в горле, чувствуя, как сердце болезненно сжимается. Ещё ни разу он не сталкивался с настолько горьким откровением. Вот она — жестокая истина.

— Не волнуйся: этих монстров потом казнили, — словно почувствовав тревогу сына, сказала мать да продолжила свой рассказ: — Ромашка долго тосковал по отцу, играл по вечерам. Скрипка стала для него наследием, для меня — страхом. Я боялась, что брата настигнет та же участь. Через год после смерти отца нам с матерью пришлось покинуть родной дом, нам было трудно без него… матушке в особенности, и она пошла на службу к одной молодой девке. Мать помогала ей по хозяйству, взамен получала еду и ночлег. Эта молодая девка, фу! До сих пор противно о ней вспоминать! Она любила, когда вокруг неё мужики вертятся, а Ромашка не обращал на неё внимание. Однажды эта распутница попросила сыграть для неё, тогда брат сказал, что дева недостойна его игры… И после этого все мужчины, что бегали за распутницей хвостом, начали отзываться о брате, мол, ничего не умеет, слабый, ленивый, кто-то даже осмелился сказать, что брату не по нраву женщины. И местные девки усомнились в его достоинстве. Я так предположила, что это всё из-за неё. Говорила я брату забыть о скрипке! Женись, построй дом, но… И в конце концов Ромашка ушёл, оставил нас с матерью одних. После мы смогли увидеться только на моей свадьбе…

— Я и не знал… — выдохнул Слава, скрывая боль в голосе.

«Так вот как умер мой дедушка и вот почему отношения матушки с дядей были столь напряжены…»

— Откуда бы тебе знать, если я не рассказывала. Пойми, я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, не хочу, чтобы соседи ставили тебя в дурной пример. Прости меня… когда ты стал пленником Двойницы, я так беспокоилась за тебя, — Людмила прикрыла лицо ладонями. — Я всю ночь очей не сомкнула, и Ефим тоже.

— Матушка, ну что ты, всё ведь теперь хорошо, — Слава потянулся к матери, но та оттолкнула сына да улыбнулась, и от этой улыбки нажитые морщины расплылись по лицу, а из-за косынки выглянул седой волос.

Только сейчас Слава понял, как же стара его мать.

Людмила поднялась с места, подошла к сундуку, что стоял в углу, и достала из него платье цвета молодой сирени.

— Смотри! Может, это подойдёт?

Слава окинул взглядом платье — не то сарафан, не то рубашка, — что же за диковина такая?

«Действительно, необычное», — подумалось юноше. Но больше всего Славе понравился окрас вещицы. Вещицы сиреневого цвета считались роскошью, не каждый мог их себе позволить, в особенности простые смертные.

— Откуда, матушка?

— А? Твой отец подарил. Помнится, это было ещё когда я в девках ходила, ещё тогда он мог себе позволить отправляться на другие земли… — Людмила поджала губу да взгляд опустила.

«Что это с ней?», — спросил себя юноша, замечая печаль в старых глазах и какой-то отблеск прошлого.

— Слава, — тихонько произнесла она.

Юноша напрягся. Не каждый день мать обращается к сыну с печалью и серьёзностью, неужели он в чём-то провинился? Нет, тогда бы она была зла, не разговаривала бы да воротила нос.

— Я понимаю, к Варваре твоё сердце холодно, но пойми: мы уже пообещали её семье взять девочку в своё гнёздышко. Утром, прежде чем ты вернулся домой, я отправила родителям Варвары письмо, в котором объяснила, что произошло, и написала…

— Что написала? — Слава вскочил на ноги.

— Пару дней назад мне пришёл ответ, родители Варвары интересовались, всё ли с тобой хорошо.

— И что же матушка написала?

— Мы пришли к решению: вам с Варварой лучше вступить в союз немного раньше.

— Матушка, как это понимать? — резкий голос резал не только собственный слух, но, по видимости, ещё и материнский, ведь стоило Славе пробормотать эти слова, как она сморщилась и опустила взгляд.

— Варя приедет к нам на днях и через пару дней станет твоей женой. Ты не рад?

Слава едва не упал. Они что? Но… как же Надежда…

Юноша смотрел на старые стены чердака, на пустые сундуки, из которых он выронил наряды на пол, смотрел на погрызанные молью сарафаны и не понимал, ради чего он вообще устроил погром. Чтобы подарить когда-то ценную матери вещицу чужой девушке? Но разве после всего пережитого Надежда остаётся для него чужой?

Когда мать взяла сына за руки, он не отвёл взгляд.

— Не переживай, мы с Ефимом решили, что тебе не нужно достраивать дом: вы будете жить у нас. В тесноте, да не в обиде.

«А меня вы спросить не хотели?» — вертелись на языке слова, но вместо ядовитых слов юноша поднял очи на Людмилу. В её мокрых от слёз глазах он видел своё отражение. К удивлению, ни злость, ни недопонимание не сковало его лицо, а печаль. Или это отражение того, как мать видит сейчас сына?

Слава улыбнулся. В его улыбке не было ничего тёплого.

— Я буду ждать… — тихо сказал он.

Людмила кивнула.

— Я рада.

Пожалуй, Славе давно следовало понять: он уже не ребёнок, и долг выше желания и чувств.

Ему давно следовало догадаться или хотя бы спросить, почему матушка недолюбливала скрипку и его игру. Понять, как порой опасна простая мелодия, сыгранная перед завистниками. А ведь он тоже мог поплатиться за свою страсть. Тогда, на ночной свадьбе, страшно представить, что бы сделали нечистые, если бы игра пришлась им не по нраву. А ещё ему давно следовало понять: Варвара — его будущая жена, и отступить от неё значит опозорить ни в чём не повинную деву, опозорить себя, как тогда, на испытании, когда юноша явился в село без зимнего цветка, и, самое главное, это означает ещё больше разочаровать родителей.

Глава 10 Дружба зайца и сороки

Прости, я совершила глупость:

Я выбрала любовь, а не почёт,

Я выбрала несчастья,

Я выбрала уход,

Уход мой с земель моих.

Я потерялась в гневе,

Я предалась мечте.

А ты? Что выбрал ты?

Ты передал, ты забыл,

А я-то помню и люблю,

И буду ждать в плену,

Когда вернёшся ты ко мне.

Помни: я

всё ещё жду.

(Авторский стих)

Царство ночи сменилось царствованием дня. Новый правитель велел избавиться от плена сновидений и приступить к труду во благо завтрашнего дня. Как было велено, так было сделано, и Надежда с первых лучей солнца бродила по заброшенному домику с метлой. Не сказать, что дева трудилась изо всех сил, она лишь только отвлеклась на мгновенье от мыслей, переживаний.

Ночью Надежда не смогла сомкнуть очей, всё думала, как там юноша. Одна гнетущая мыслёнка растянулась на всю ночь и, даже когда настало утро, не покинула её.

Когда взошло второе солнце, Надежда распахнула на окнах ставни. Так дышать в дряхлом домике стало легче, и некогда обители отшельника больше не казались ей столь отчуждёнными да мрачными. А после девушка улыбнулась пушистому комочку, что, весьма явно, только что проснулся. Но разве девичья улыбка явилась только от сонного косого? Вовсе нет. Белая шёрстка зайчика впитала грязь и пыль, но, пожалуй, самое забавное — это то, что заяц нашёл где-то паутину и теперь его животик был полностью ей обмотан.

— Не сердись, — ласково произнесла девушка, — это тебе не к лицу, — отложив метлу, Надежда потянулась к зверьку. Она поглаживала его по мягкой головке, а после помогла избавиться от паутины. — Так лучше? — Надежда задержала взгляд на зайце. И вдруг осознание обрушилось на милую девку как снег средь бела лета. Всего пару лет назад косой был её единственным другом и не самым лучшим собеседником. И, хоть он был с ней рядом, она всё равно знала, что такое одиночество. А теперь у неё есть торопливый, немного чудаковатый друг с дивным инструментом. И потерять его для девы значило обречь себя на безмолвие.

Стряхнув дурные мысли, Надежда улыбнулась от воспоминаний о юной улыбке, но опечалились, припомнив, чем закончилось их знакомство. Ненароком она ранила юношу, а после пообещала о нём позаботиться, но небеса решили иначе. Они свели потерянную девицу с её старой знакомой.

Иногда Надежда представляла, что было, если она не пропала, если бы явилась в назначенное время на назначенное место. Представленные возможные события пугали и одновременно смущали девушку, и, хоть после она сама отвернулась от юноши, не прошло и пол-лета как Надежда отказалась от своих убеждений. В тот миг, когда Слава протянул ей руку, убеждая её принять то крошечное счастье, что он мог ей предложить, она вспомнила холод мрака и скрежет тишины. Все твёрдые убеждения разбились о веру, разрушили страх и отчаянье. И, может быть, теперь она разрушит давнее проклятие?

Когда круговорот мыслей стих, а тишь застыла в дряхлом домике, девица ойкнула. Она оглянулась на окно, ведь кто-то усердно продолжал в него стучать.

Отпрянув от зверка, девушка подбежала к окну, ожидая увидеть стройную фигуру с тёплой улыбкой, но все надежды разрушило чёрно-белое пятно. Птица перепрыгивала с одной лапки на другую, при этом постукивая клювом по стеклу.

— У нас гостья, — промолвила дева, раскрывая окна.

Птица залетела внутрь, покрутились по дому да присела у дивана.

— И почему же ты прячешься? — Надежда проследовала за пернатой-хвостатой гостьей. Обойдя кресло, она наткнулась на одинокую скрипку, около которой сидела сорока.

Девушка подняла музыкальный инструмент. А он был значительно тяжелее, чем помнила девица, или, быть может, она стала слабее? Но цвет и форма идеально сохранилась, даже не глядя на мчавшееся вокруг мира время.

«Это действительно она?» — родной голос в девичьей голове сочетал нотки любопытства и опасения.

Сквозь ресницы дева глядела на диковинную вещицу, стараясь найти в ней отблески потерянного прошлого, того, от которого она сама пожелала отказаться и которое теперь так тяжело принять.

***

Жёлтое свечение тянулось по летней почве, стремясь разыскать живой дух, что призвал его из недр земных. Оно вовсе не грозило навредить лесным обитателям или заполонить собой пещеры да самые тёмные уголки мира.

Яркий свет от любопытства, протягиваясь по лесной тропе, столкнулся с человеческой плотью. Как жаль, что он не смог добраться до души, что взывала к нему… Погиб.

— Это… — звонкий мужской голос обжёг тишину да напомнил звёрям об их соседях.

— Хранислав! — юная девушка прыгнула на мужчину сзади и обхватила тонкими руками его шею.

Хранислав тихо выдохнул. Он вполне себе ожидал столь шумного появления девы и к её наглости привык, но всё же стянул с себя девичьи руки и поспешил отстраниться.

— Милка, — так Хранислав называл лесную девку за её милоту, — сколько раз тебе говорить: мне запрещено касаться незамужних девок, и тебе не следует кидаться на неженатых мужчин!

— Но ты ведь возьмёшь меня в жёны? — на первый взгляд, наивная улыбка, но на самом же деле хитрая, словно лисья, и, игривая, она манила мужчину вкусить запретный плод.

Как же Милка любила издеваться над своим возлюбленным, и как же он забавно хмурился от столь смущающих слов.

— Ты покраснел.

Хранислав помахал ладонями, словно пытался отпугнуть румянец и бушующий жар.

— Я… Милка, — вполне серьёзно сказал он, — зачем так с налёту? — покосившись на девичий смех, Хранислав продолжил, вот только холодность пошатнула голос: — И… ты снова духов призывала?

Дева прервала смех. Она застыла, смотря долго и задумчиво на возлюбленного. И наконец сказала:

— Ты ведь знаешь: таковы условия перед обрядом.

— Да, но ты помнишь самое главное условие?

Румяна сменились гусиной кожей, тепло в груди — холодом. Что за вопросы! Конечно, она помнила. Помнила все пять условий для обряда. Будь благословлён духами. Будь добр ко всему живому. Чти мать свою и отца своего. Отрекись от всего ощутимого. И пятое — не будь любимым до второго круга жизни.

Милка выдохнула. Всего-то нужно подождать двести восемьдесят восемь лет, и тогда они смогут наконец поддаться чарам, искушению, но вот проблема: нынче люди по столько не живут, а ожидать от Хранислава вознесения равносильно ожиданиям урагана в ясную погоду. Он слишком благотворит своих предков, а те чересчур требовательные.

— Но я могу взять тебя за руку? Обещаю: как только мы дойдём до села, я отпущу! Никто и не увидит! — детская надежда в юном голосе резала мужской слух, и, как бы там ни было, он твёрдо ответил:

— Не стоит.

«Не стоит», — повторила про себя Милка, да опустила голову.

Они шли вровень, но, когда на горизонте показались знакомые дома, Хранислав прибавил шагу. Девушка едва за ним поспевала, она даже не думала обижаться, ведь знала, насколько суровы местные обычаи, как и знала, куда так торопится её «друг».

Храм около конюшни существовал, казалось бы, несколько сотен лет, ведь, сколько себя помнила дева, он всегда стоял на своём месте, да и наставница рассказывала о нём в детстве так, словно он был особенным, а значит, и старинным, ведь почёт и уважение приходят не за одно лето. А ещё в храме было вычерчено более пяти десятков имён — и женских, и мужских, — и все они принадлежали к одному роду.

Хранислав склонился у столика с фруктами и ягодами. Хоть и было светло, он зажёг свечу, упал на колени и затараторил:

— Предки мои, боги мои, даруйте мне…

«Не обязательно вставать на колени», — хотела сказать Милка, но она знала, как может злиться Хранислав, если перебить его во время обращения. Весь этот храм принадлежал его семье, как и конюшня и дом на краю села, и все эти имена на стенах — это имена всех покинувших явь его родственников.

Как славно, что теперь Хранислав разрешал ей посещать храм своих родных, хоть и по обычаям посторонним в такие места вход был запрещён. Разрешить-то разрешил, но не больше трёх шагов с порога храма.

Иногда, стоя у входа в родовой храм, дева глядела в спину любимого и представляла, как через пару лет после их свадьбы храм освятят детские голоса, они будут повторять за отцом, радуя прародителей. Но, сколько бы дева не представляла себе столь счастливое будущее, она прекрасно знала, что в ближайшую сотню лет ей предстоит ходить по лесу, помогая заблудшим душам, да и наставница скорее затянет на её шее петлю, нежели позволит отказаться от своего предназначения.

После обращения Хранислав предложил деве прогуляться по лесу, но она настояла посетить конюшню. В лесу она родилась, в нём и выросла, а сельские просторы всегда рождали в ней любопытство. Хотела бы она прогуляться по улицам, поглядеть, как живут люди… но вот незадача: для местных она была чужаком, загадкой, а, как принято, людей это пугает, особенно взрослых. Только поняла дева это тогда, когда, не внимая предупреждениям наставницы, отправилась в ближайшее к их хижине село. Ей тогда было от силы лет десять, ребята, что повстречали её, были значительно старше; все они рассматривали девочку с ног до головы и задавали вопросы, слишком много вопросов, от которых кружилась голова.

Конечно, столпившиеся детки привлекли внимание. Одна женщина прогнала их, велев идти по домам. Заметив Милку, она охнула, обнажая свои жёлтые зубы.

— Прочь! Прочь пошла! Дочь Полыни! Боги упасите! — вопила женщина, распугивая местных ребят и приманивая взрослых.

Милка поздно спохватилась. Когда она уже собралась дать дёру, её схватили за руку.

— Ты погляди на неё: не дитя, а хозяйка леса! — это сказал мужчина, он и удерживал девочку, рассматривая её лицо не с любопытством, а с восхищением.

— Что это вы делаете? Отпустите её! Иначе лес на нас ополчится! — требовала низенькая девушка со шрамом на губе.

— А чего это она к нам в село пришла? Еду воровать собралась? Или наших детей к себе в лес заманить хочет на съедение духам?! — продолжал мужчина.

В круговороте голосов Милка терялась в мыслях. Может, поэтому наставница запрещала посещать соления: она знала, что произойдёт.

Сколько бы взрослые не спорили, к соглашению прийти не выходило. Кто-то хотел наказать малышку, кто-то старался убедить всех: её нужно отпустить, и только один юноша сжал запястье мужчины, заставляя его отпустить девочку.

— Вы её пугаете! — сказал он, бросая взгляд на всех собравшихся.

Девочка поглядела на юношу как на своего спасителя. Он был на три головы выше её, светлые волосы, коричневая рубаха с вышитыми белой нитью узорами и пара красных сапог. Этот юноша напоминал девочке старика, что приносил лесу дары каждое лето.

— Хранислав, но ведь отродясь такого не было, чтобы дети леса в селение заглядывали, — сказал кто-то из толпы.

— Если такого не было, это не значит, что такого быть не должно. Что это, наследнице Полыни к нам в гости зайти нельзя? Мы-то к ним часто в лес заглядываем: за грибами, за ягодами ходим. Лес нас кормит, Полынь его оберегает, и как вы благодарите её? Хватаете и пугаете её преемницу?

Девочка глядела из-под ресниц на страшных взрослых. Какое невероятное совпадение: стоило юноше появиться, как все они запрятали взгляды, стали перебираться с ноги на ногу, то открывали, то закрывали рты — видать, хотели что-то сказать, да мужества не хватало, и только одна девица, что когда-то призывала к благоразумию и милости, стояла уверенно, но взгляд её был прикован к юноше. Такой странный взгляд, неужто речь её вдохновила?

Позабыв о страхе да поддавшись любопытству, девочка тоже глянула на юнца, вот только ей потребовалось высоко задрать голову, чтобы рассмотреть черты лица своего спасителя: мягкие и притягательные, они напомнили девочке о том, что в людях тоже есть красота, а зелёные глаза явили средь детских воспоминаний болотные топи, которые Полынь запретила посещать. А юноша стоял почти к ней вплотную, слегка закрывая дитя от злых да любопытный взглядов.

— Не бойся, — шептал он. — Я тебя в обиду не дам.

Юноша помог девочке добраться до леса, там они и расстались, вот только куда там — дитю малому здравомыслия всегда не хватает. Стало, значит, дитя по вечерам, тайком да скрытно от сельских жителей, их родные улицы посещать, юношу искать. И кто бы мог подумать, что всего через четыре лета судьба юнца и девочки вновь столкнётся на прямой тропинке.

***

До верхушек деревьев поднимались зелёные искры, но они не успевая попасть на ветки, растворялись, словно их и не было. Да даже если бы и попали, вреда лесу не нанесли бы. Это не искры от пламени — это следы магии.

— Ты хоть стараешься? — женщина с собранными в косу космами поправила тяжёлое бархатное платье. Прежде чем взглянуть на девицу, она фыркнула: — Старайся!

— Я и стараюсь! Стараюсь! Просто… — девушка выдохнула, — не в духе…

— И кто ж тебя из духа вывел? Твой ненаглядный? Как его там: Храп, Хник…

— Хранислав! Разве так сложно запомнить имя? — девушка знала: наставница хорошо помнит имя её ненаглядного, ведь эта непутёвая девка успела повторить его более сотни тысяч раз.

— И зачем мне помнить имя, если оно уйдёт вслед за человеком как только пробьёт нужный час? Бессмысленно… — женщина обняла себя да отвела взгляд.

— Ты так говоришь, словно у тебя имени нет.

— Ты об этом глупом прозвище? Полынь… — протянула она. — Признаться честно, оно мне симпатично, но не имя моё вылетает с уст сельских жителей. Они сами его придумали, меня им окличали, а настоящее имя никому не ведомо, и помнят его лишь мертвецы. Я и сама его забыла…

Зелёный свет поднялся к небесам, как дым от пожара, он заполонял всё. Какое счастье, что его могли видеть только дети леса, а то бы все местные жители перепугались, решили бы, что на покой их обрушилось проклятие, или сочли это дурным знаком.

«Странные эти люди, — думала девица, копая ямку. — Всего боятся».

Грязные от земли девичьи руки скользнули к мешочку с травами, очень ценными травами. Вся их ценность заключалось вовсе не в лечебных свойствах, да и для зельеварения их не использовали, и не ядовиты они были. Столь редкие были эти травы, что некоторые их них рождались на земле-матушке раз в одно лето, и ценны они для девы молодой по большей части из-за того, что она их больше двух лет собирала.

— Знаешь, Хранислав мог бы взять меня в жёны, — к чему это было сказано, дева и сама не знала, но сказанного не воротишь.

Полынь усмехнулась:

— Тогда бы ему пришлось ходить в холостых более двести лет. И, когда твой срок службы подошёл бы к концу, стала бы ты женой старика. Ведь чтобы ему прожить столько лет, придётся стать старцем или ведуном.

— Почему сразу женой старика? Можно пойти и по другому пути.

— Думаешь, твой ненаглядный решит пойти по пути, что требует больше, чем саморазвития? Или думаешь, что он заключит сделку с каким-то колдуном или, быть может, с Божеством, пожертвует чем-то ради вечной молодости? Дитя моё, ты само в это веришь?

На ветвь берёзы приземлилась сорока. Крутанув головкой, она перепрыгнула на ветвь пониже и замерла, словно вслушивалась в речь.

Тем временем, покосившись на птицу, девица начала закапывать мешочек с травами, а когда она поднялась с колен, отряхнула грязное от земли платье и зашептала на языке древних.

От закопанного мешочка по земле расплылось бесчисленное количество дорожек, они налились зелёным цветом и стали походить на вены.

— Моя дорогая, — молвила Полынь, — только один шаг отделяет тебя от моей силы и долголетия. После завершения обряда ты станешь одной из хранительниц. Будешь оберегать матушку землю и помогать заблудшим найти истинный путь, — голос Полыни вовсе не походил на голос наставницы, нисколько, в нём были нотки превосходства, явно чувствовался указ или вовсе приказ, а может, даже угроза. Милке показалось, что наставница и вовсе посмотрела на неё сверху вниз с презрением.

Девица выдохнула, покачала головой и произнесла:

— Я это прекрасно помню, — эти слова предназначались вовсе не для Полыни, а для самой себя. Дева прекрасно знала горечь правды, но давно зародившийся огонёк в её груди не переставал трепыхать от каждой встречи с возлюбленным, не давая Милке потерять и крупицу надежды.

Милка усердно старалась избавиться от тревог и бурных мыслей, но, как бы она ни старалась, выходило хуже некуда. Выдохнув, девушка прошептала: «Соберись!» — указывала она сама себе. Пожалуй, ей действительно бы следовало собраться с мыслями, ведь травы сами себя не выкопают, да и лесное эхо не промолвит за неё заветные слова для обряда.

— Через шестнадцать дней я буду ждать тебя у медвежьей пещеры. Там, где свершится то, к чему я тебя так долго готовила, там, где находится ступень развития. Приходи как только взойдёт второе солнце. И не забудь.

Милка подняла на наставницу взгляд, и, хоть она не могла видеть себя со стороны, она была уверена, что из-за испачканного в земле платья и рук она выглядит как упавшая в грязь глупая девка, но это вовсе её не тревожило — напротив, прибавляло сил и уверенности, ведь, как-никак, земля — это её стихия. А ещё она была уверена, что её тяжёлые космы расплылись по спине, спускаясь к земле, и ей кажется, или пара муравьёв уже успели погулять в её волосах? Что ж, как бы там ни было, а наставница выглядит намного лучше, впрочем, как и всегда. Много лет назад, когда заблудшее дитё повстречало на лесной тропинке женщину, оно испугалось, ведь ещё никогда в жизни оно не видело столь красивого человека, и тогда дитя решило: незнакомка — богиня, но истина куда слабее надежд и представлений. Бог оказался духом-хранителем, что приняло чужое чадо да воспитало его как своё родное, только цена за это дорога.

***

— Через пятнадцать дней...

— Да, — выдохнув, Милка глянула на Хранислава. Хоть губы его и были расслаблены, но брови его выдавали. Он определённо задумался и… поник?

— Это… я знал, что так будет, и ты знала.

— Знала, — подтвердила Милка.

— И всё равно ступала дальше по веленному пути.

«Да, ступала», — лишь мысленно подтверждала дева. Подумать только: пару лет назад она была готова на всё, чтобы стоять на одной ступени со своей наставницей, она мечтала стать для леса хранителем, даже мечтала о крупице страха и море уважения, предподнесённом ей местными сельчанами, но это было так давно. В те времена она ещё не знала сладости и горечи человеческих чувств.

Милка улыбнулась — это попытка показать Храниславу: всё в порядке. Если ей и удалось обмануть возлюбленного, себя-то не обманешь и слёз не сдержишь.

— Милка?! — Хранислав придвинулся к деве. — Не ной по глупости.

— По глупости? — всхлипнула она.

Солёность от слёз скатывалась под язык, именно она напоминала деве о её прошлом, настоящем и будущем, и, как бы она не старалась прекратить рыдать, слёзы выходили из очей, как река из берегов в сезон дождей.

— Пожалуйста, не печалься, — Хранислав опустил ладонь на девичью спину да прижал Милку к себе. — Я не желал тебя обидеть.

Конечно, слова возлюбленного — вовсе не причина появления девичьих слёз, но то, что вылетело из уст Хранислава, ранило и испепеляло молодое сердце.

— На какой-то миг я подумала: тебе наплевать на наше будущее, — запинаясь от слёз, вымолвила дева. Следующее, что коснулось её слуха, так это долгий и тяжёлый вздох.

Не видела Милка лица молодого, как и не видела уходящее первое солнце за горизонт, ведь чело(Так называли лицо или лоб) её было скрыто за ладонями. Хранислав не любил, когда дева прятала от него взор, он и не любил вести с кем-то беседу, пока собеседник не смотрит на него. Милка это понимала, но показывать милому свои слёзы было для неё равносильно явлению в чужой дом в чём мать родила.

Хранислав поглаживал Милку по спине да молчал, и, как ни взгляни, сейчас он нарушает обычаи.

«Думаешь, твой ненаглядный решит пойти по пути, что требует больше, чем саморазвития? Или думаешь, что он заключит сделку с каким-то колдуном или, быть может, с Божеством, пожертвует чем-то ради вечной молодости? Дитя моё, ты само в это веришь?» — проносились в разуме слова, что были хуже разорванного звериного тела на опушке леса.

Страх сменился ужасом. Милка представила вечность, что ждала её на высшей ступени. А что сделает Хранислав ради их вечности? Ничего. А она?

Милка выпрямилась и так резко кинула на возлюбленного взгляд, что тот аж вздрогнул и едва не упал с бревна.

— Хранислав! Я обещаю тебе: я никогда тебя не предам!

— Правда? — неуверенно спросил Хранислав. Уголки его губ чуть опустились. Он отодвинулся. — Я хотел тебе кое-что показать.

Милка выпрямилась, стряхнула с щеки последнюю слезинку и переспросила: «Показать?»

Хранислав кивнул. Он потянулся к сумке, что весь этот вечер висела на его плече.

— Закрой глаза.

Милка послушно прикрыла очи ладонями.

— Ты чего это задумал? Так отвлечь меня решил?

— Не совсем. Жди.

И Милка ждала. Минуту или две в тишине, и лесные звери стихли, и птицы не пели. Все словно застыли в ожидании чего-то особенного.

Когда воздух заласкала тонкая мягкая мелодия, Милка решила, что земля-матушка поёт, и пение её — высший знак, предназначенный только для неё одной. Для девы. И птицы подпевали ей, а звери сидели тихо-тихо, словно бы боялись спугнуть. И эхо разносило пение к дальним уголкам леса, и, быть может, где-то в глуши Полынь вкушала чары наваждения и слушала песни, представляя мать свою у колыбели.

Когда всё стихло, дева сглотнула ком.

— Это? — спросила Милка, убирая ладони с очей своих. — Кажется, у меня покраснели уши.

— И не только уши. Вот, посмотри на это.

Взгляд девы скользнул по странному предмету, что лежал в левой руке Хранислава. Он был чуть вытянутым, со струнами, как у гуслей, и углублением.

В второй руке Хранислав сжимал не менее странную палку.

— Что это за диво дивное?

— Это? — Хранислав ухмыльнулся. — Её называют скрипкой.

— Скрипкой, — девушка потянулась к диковинке. — Это ты играл?

— Да, я. Это, как ты сказала, «диво дивное» — музыкальный инструмент. Отец передал мне его. Он ещё с детства учил меня играть на ней.

— И откуда у твоего отца столь прекрасный инструмент?

— Скажем так, это наследство.

— Наследство, — повторила Милка. Конечно, она не знала значение этого слова, но и расспрашивать возлюбленного о тайном смысле она не стала. Не хотела показаться глупой. — Я могу его потрогать? — Милка указала на скрипку.

Очи Хранислава заблестели, а румяна укутали бледные щёки. Он положил скрипку в ладони девы и улыбнулся, наблюдая за любимой. Она светилась словно звезда в ночных небесах и улыбалась. Кажется, Милка совсем забыла об их маленьком горе. А Хранислав? Он забыл? Как можно такое забыть. Он помнит всё, хоть и не показывает правоту своих чувств, но Хранислав сейчас счастлив, счастлив оттого, что его любимая улыбается. Она больше не плачет.

«Надеюсь, она сейчас тоже счастлива».

Глава 11 Откровения

Три дня тянулись ужасно долго. Каждый день Слава старался восстановить нить, что связывала его с родителями. Людмила была только рада сыну, охотно поддерживала разговор, но голос матушки был хриплым, тихим, а краснота в её глазах пугала Славу. Она стала медлительнее, прекратила ворчать и задирать нос. Что произошло? Это всё из-за волнения за сына? Или в прошедшую Двойницу что-то случилось? Людмиле нездоровится? Конечно, Слава мог спросить напрямую, но не трусость лишала его слов, как только он раскрывал рот, а понимание: мать раскрыла ему глаза на то, что долгое время было скрыто, и кто знает — может, даже Ефим об этом ни слуху ни духу. Людмила вспомнила самый страшный кошмар из своей жизни, быть может, воспоминания пробудили в её груди давнюю боль. Слава даже не мог представить, что она чувствовала в тот момент. Но представить себя на месте Людмилы он мог. Наверное, не следует воображать столь ужасную картину, но Слава не мог это контролировать. Каждый раз, только стоило ему надолго задержать взгляд на матушке, он ненароком представлял себя ещё совсем в юном возрасте, представлял своего отца и то, как от чужой прихоти ему отрубают руки, и всё, что оставалось юноше, — тащить окровавленное тело отца в надежде на то, что он выживет. Порой людская надежда может быть жестокой, когда истина гласит противоречие.

— Сынок, о чём задумался? — спрашивала Людмила каждый раз, когда сын её надолго уходил в себя за обеденным столом. Мать словно чувствовала, что таится в голове у её чада.

— Да так, думаю: может, стоит прогуляться. Молока давно не обедала полевыми растениями, — все эти три дня Слава не покидал дом. Он не хотел доставлять ещё большего неудобства родителям, не хотел заставлять волноваться. И, пожалуй, он ещё полностью не окреп после Двойницы.

Про Надежду юноша не забыл. Он не знал, как послать весточку девушке, как объясниться, пока ранним утром через окно в дом не залетела сорока. Эта нахалка совсем, видать, не имела совести! После того как она бросила Славу в опасный момент во время Двойницы, она вместо извинений стала выпрашивать кусочек сыра!

Накормить птицу всё же пришлось, и, как только та заглотнула последний кусочек, Славу посетила мысль: что, если передать послание Надежде через сороку?

Птица улетела, так больше и не возвратившись.

— Я тоже думаю, что тебе уже можно возвращаться к привычной жизни, — сказал Ефим. Если раньше он не вмешивался в разговор, то теперь решил побаловать речами родных. — Мы до этого не интересовались, да и ты не рассказывал, — лицо отца цепляло взгляды. Не каждый день родные видели его столь серьёзным и отстранённым видом. — Раскрой секрет Двойницы. Поведай, что кроется за тьмой ночной.

— Ефим! — скрипучим голосом произнесла Людмила. — Я не думаю, что он хочет об этом вспоминать.

«Может, пора?»

— Я хочу знать!

Спорить с отцом ещё бесполезнее, чем спорить с матушкой. Ефим редко настаивал на своём, но упрямства ему не занимать.

— Так и быть, — Слава глянул на матушку. — «Нет, не при ней», — подумал он, покачивая головой, и спокойно произнёс: — Матушка, ты хочешь это услышать?

Конечно, напрямую попросить мать оставить их одних Слава не мог. Она могла обидеться, и, хоть сейчас Людмила выглядела как умирающий лебедь, вполне возможно, что она уйдёт, но навострит слух. Всё равно всё услышит.

— Я? — Людмила глядела то на сына, словно его вопрос её сильно удивил, то на мужа, словно ждала от него одобрения. Она вздохнула и опустила ресницы. — Я должна знать, что приключилось с моим ребёнком, — в её голове чувствовалась дряхлость и усталость.

Слава поднял очи на мать. Он улыбнулся, вспоминая уверенный голос матушки в былые времена. Людмила навсегда останется в детских воспоминаниях сына строгой, уверенной в себе женщиной, с прекрасными небесными глазами и бледной кожей. Сейчас же её глаза потускнели, а на белене появились старческие пятна, морщины.

Хоть Слава и не грезил рассказывать тёмную правду о его ночных приключениях матушке, но воля её: раз желает слышать, пусть слушает. И, пока Слава говорил, Людмила с ужасом слушала его, тогда как отец молча хмурился.

«Может, всё-таки не стоило рассказывать им?» — сомневался юноша. Пусть он и сглаживал углы своего рассказа, выдавал всё за сказку, а Надежду и вовсе не упоминал, как и скрипку, тяжесть после слов всё же присутствовала.

— Лютый? Ночная свадьба? Покойница в белом?

Кажется, отец не верил сыну.

— Да.

— Боги! О Боги! Неужто это та самая девка? — повторяла Людмила.

— Та самая?

Мать с отцом переглянулись.

«Неужели… Они что-то знают?»

Ефим выдохнул и заговорил:

— Когда я мальцом был, на землю нашу Двойница пришла, как этим летом внезапно. Бабка с дедкой твои меня спрятать не успели, только дом заперли. Всё поначалу тихо было, но не долго тишина владела ночью, и пение сковало каждого мужчину в наших краях. Мать держала отца, чтобы тот в тумане не открыл дверь проклятой нечисти, а я тогда был мал, и голос дивной красоты на меня не действовал, но любопытство — оно всегда повелевает ребёнком. В ту ночь я подошёл к окну, чтобы узнать, кто же это поёт, кто же это моего отца с ума свёл. И узрел я тогда деву, облачённую в белое свадебное платье, — такие наряды я только на других землях видал, — и локоны у неё были как снег, но глаза… их не было — только пара драгоценных камней… Я помню, как эта девка ходила по селу туды-суды, звала любимого. Один мужчина всё же вышел к ней, он был сам не свой, встал перед ней на колени и молил о её любви. А после она его увела в лес… — Ефим задержал взгляд на сыне, отчего по спине Славы пробежали мурашки.

«Он что-то недоговаривает».

— Отец знает, откуда взялась эта дева?

Ефим отпил настой из одуванчика да ответил на вопрос сына:

— Когда я начал другие селения посещать, то до слуха моего дошли очень-таки интересные сказания: во времена, когда на Ялмезе властвовало зло, дочь простого мужика готовилась выйти замуж за очень влиятельного старика, но не по собственной воле. Отец её был должен этому старику, и в уплату за долг предложил свою старшую дочь. Только сердце старшенькой было отдано другому. После замужества она продолжала любить, но не мужа своего, и тот, кто заполучил сердце девы, любил её в ответ. Но, как говорится, всё тайное становится явным. Старик узнал об измене жены, и по его приказу возлюбленный девы был убит, а жена изгнана за измену. Бедняжка не знала, куда пойти, отец сам готов был убить дочь за предательство мужа, и, говорят, она слонялась по селениям, пока однажды не наткнулась на летопись, в которой рассказывали о воскрешении. И что ты думаешь?

— Она решила воскресить любимого?

Ефим кивнул, а Людмила прикрыла ладонью рот.

— Только цена за воскрешение была слишком велика. Заплатить за то, что под запретом, было сложно, но она смогла вырвать сердце у убийцы любимого, и воскрес тот, ради кого всё это было сделано, только впредь и навсегда был он как нечисть свирепая, ничего не помнил и никого не знал. Сбежал зверь от той, кто воскресил его, а разум, которым пришлось заплатить, покинул деву, и стала она той, кто каждую Двойницу ищет своего любимого.

— А что тогда с её глазами?

Ефим пожал плечами.

— Кто знает, кто знает. Я пересказал тебе только слухи, а как было на самом деле — одним Богам известно. Тебе повезло, что ни одна нечисть во время Двойницы вреда тебе не причинила. Видать, везучий мой сын, не зря я Богов за тебя прошу.

— Не зря, — повторил Слава, да так тихо-тихо, что вряд ли бы его кто услышал. И всё же он не верил, что смог уцелеть во время Двойницы: столько всякого ему повстречалось. Видать, что-то и впрямь стояло за его спиной, следило, оберегало.

После откровений Ефим больше не казался столь отчуждённым, но мать, держа руку на сердце, молча ушла в спальню.

«М-да, не должна была она это слышать, не должна…» — подумал Слава, провожая мать взглядом.

Прошёл ещё один день, а Слава так и не знал, передала ли сорока его послание или, подкрепившись, совсем и забыла о просьбе юноши.

Ещё через день Слава чувствовал себя намного лучше и уже собирался вернуться в домик отшельника, но вот незадача: на пороге дома появились «незваные гости».

Письмо не лгало: Варвара в сопровождении Василисы и Влада явилась раньше назначенного времени.

Сама Варвара изменилась: стала чуть выше ростом, но до сих пор выглядела моложе своих лет. Русые косы девы были заплетены в тонкую косу, губы были тёмными — должно быть, она обмазала их кусочком свёклы незадолго.

— Добро пожаловать, — слова Славы не несли ни тепла, ни холода, а сказаны они были только ради приличия.

Варвара слабо улыбнулась и поклонилась юноше.

— Благодарю, — сказала дева тем же тоном, что и Слава. — Пройдём в дом?

— Пройдём…

И всё-таки это случилось. Глупо было полагать, что свадьбы удалось бы миновать. Глупо…

Слава уже не в том возрасте, чтобы отпираться от своих слов, решений. Он должен нести ответственность за свои, пусть и поспешные, решения. Он должен принять: Варя — его будущая жена, он — её будущий муж, и нет другого разумного решения. Во имя избежания ссор с предками Слава должен взять Варю за руку и проводить в дом. Он должен следовать семейным обычаям, должен быть хорошим сыном, он должен…

У порога Слава обернулся на поля вдали, на озеро, в котором жил водяной, на лес. Взгляд юноши метался по границе лесной, он словно искал то, что могло его спасти, искал её…

Но её не было.

Ответственность.

Слава должен взять ответственность, но… разве он не в ответе и за неё тоже?

Дальнейший день в компании с Варей шёл ужасно долго.

В честь гостей Ефим достал из подполья медовуху. Скоротать время было принято в беседке. Ужасно долгое время.

Только из-за уважения Слава выдержал до конца посиделок. Это далось ему крайне тяжело. Большую часть Слава молчал, изредка поддерживал разговор, иногда просто кивал, и это было невыносимо; ему хотелось убежать как можно дальше и, если повезёт, больше никогда не видеть Василису. Ох уж эта будущая тёща! Никто не поддерживал её, но она продолжала рассказывать о своих знакомых, точнее, об их неудачах. Она небось успела рассказать все сплетни, которые только знала, и ради чего она чесала языком? А ещё эта женщина не уставала просить Славу за ней поухаживать, налить чаю, принести воды. Славе начинало казаться, что своими просьбами Василиса пыталась его задеть, но только зачем женщине задевать будущего мужа своей дочери?

Варя тоже не была в восторге от посиделок. Слава понял это по её холодности. Она, как и он, редко говорила, да и уселась девушка подальше от болтунов.

К вечеру в беседке был поднят вопрос: когда же свершится союз? Людмила с Ефимом предложили сыграть свадьбу в день, когда над Ялмезом восходит Лукус. Раньше, во времена заселения, Лукус царствовал на ночных небесах, как его дочь Месяц вместе с Лунницой каждую ночь, но после разрушения покровитель ночной пропал невесть куда. Как же Славе повезло родиться в то время, когда могущественный мир вновь начал появляться на горизонте, вот только раз в год. Лукус восходил к закату первого солнца и продолжал освещать земли Ялмеза до восхода второго солнца. Чудный день, чтобы сыграть свадьбу.

Отчего-то это предложение не понравилось Василисе, и она с поддержкой мужа настояла на скором союзе.

— Родители должны быть подле весты, а мы столько времени не сможем прожить у вас. У нас своё хозяйство есть, ещё сыновья у нас, приглядывать за ними надо.

«Сыновья?» — Слава украдкой взглянул на Варю, но она бессловно сидела в стороне, чуть прикрыв веки. По короткому взгляду так и не поймёшь, о чём Варя думает, что чувствует. Пялиться пусть и на будущую жену как-то неприлично, и Славе пришлось отвести от красы девичьей взор. — «Они при прошлом визите ничего не говорили про других детей».

Спорить с Василисой никто не стал, как и не стал никто спрашивать мнения молодых, и наконец было вынесено решение сыграть свадьбу в неделю (последний и девятый день недели), а до неё ещё пять дней.

С принятым решением Слава вслед за всеми покинул беседку.

«Пять дней мне осталось ходить без оков».

Кто бы мог подумать, что посиделки в беседке не окажутся самым худшим событием за минувший день.

Время шло, приближаясь ко сну, настала пора стелить постель гостям, и, как не кстати, Василиса сказала:

— Зачем лишнее место стелить? Варвара может и с женихом своим поспать, пусть привыкают друг к дружке.

«Привыкают друг к дружке?»

— Но не положено до свадьбы, — Людмила стиснула в руках простынь. Она собиралась постелить её гостям, но застыла посреди комнаты, в которой находилась вторая печь.

— Всего-то без пяти дней, думаю, принятого за лета решения уже не воротить. Да и чего это ты, Людмила, родному сыну не доверяешь?

— Доверяю…

— Ну вот и всё.

— Я не хочу стеснить Варю, — вмешался Слава. Он, конечно, всё это время находился подле гостей и всё слышал, но однако его то ли не замечали, то ли не придавали ему особого значения. Так, словно он пустое место.

— Дорогой, если будешь так отнекивается, то как вы вместе спать собираетесь после свадьбы? — Василиса подняла подбородок. — А, или ты дочь мою бросить планируешь, раз её так пугаешься?

— Что? Нет! — не подумав над верным ответом, вякнул Слава.

Василиса всерьёз задела его. Задела страх. Ведь, что бы Слава не выбери, исход будет одинаковым — это и терзало юную совесть больше всего. Но почему, почему всё не может складываться удачно?

Они ещё не стали родственниками, а Слава уже недолюбливал будущую тёщу. Кем эта женщина себя возомнила? Пришла в чужой дом и правила свои крутить стала. Где же это видано?

«Может, Варя согласилась на союз только чтобы сбежать от этой женщины? — думалось Славе, пока он помогал перетаскивать вещи с крыльца в комнату, в которой остановились гости. — Они ведь не рассчитывали задержаться у нас на лето, к чему столько вещей? И как они только со всем этим добрались до нас? На обозе, (Обоз — (повозка) перевозящая какие-либо грузы или людей. Обозы обслуживали крупные рынки городов и сёл, большие ярмарки, речные, озёрные и морские порты до появления развитого железнодорожного и автомобильного транспорта. Также обозы осуществляли почтовые перевозки несрочных крупногабаритных грузов.) что ли, добирались?»

Как бы Слава не отсрочивал момент, когда следовало ложиться спать, он настал.

Странно это, конечно. Поведение Василисы и Влада. Они вели себя так, словно им наплевать на свою дочь, хотя Славе казалось, что в первую их встречу они хоть малость за неё беспокоились. Может, между дочерью и родителями что-то случилось? Поссорились?

Первым в комнатку вошёл Слава, за ним проскользнула Варя, тихо и шустро, словно тень. Она перемялась с одной ноги на другу, обняла себя и смотрела не на юношу, а в пол.

Слава понимал, почему она так себя ведёт, да, пожалуй, он и сам в эту минуту выглядит не лучше.

— Почему ты не возразила своей матери?

Варвара подняла взгляд — он был громче любых слов. В очах серебряных отражался лунный свет, и Слава видел в них своё отражение.

Он понял Варю без слов.

— Я согласилась по той же причине, что и ты, — голос девы был низким, слабым, но юноша прекрасно её расслышал. — В этом мы с тобой похожи.

— Похожи?

Варя кивнула.

— Ты такой же, как я: чужевольник, бесхарактерный. Не обижайся.

— Я не обижаюсь.

«Может, ты и права».

Глава 12 Откровения и расплата

На следующий день после приезда Варвары в гости пожаловала Рита. Девушка принесла Славе травы. Велела их заваривать да пить каждый день от усталости.

Что бы ни сказала подруга, Слава догадывался: настоящая причина её визита — вовсе не он. Стоило Варе показаться перед порогом, как уже всё село знало: к их непутёвому юноше веста приехала. Конечно, многие в селе осуждали Славу за то, что не он сам к девке явился свататься, а она к нему, да ещё и раньше положенного времени будет сыгран союз. Вот и Рита, наслушавшись сплетен, решила проверить, правду ли это люди говорят. И какая удача: девушки поладили. С позволения старших они ушли в лесок за ягодами.

Поспешное согласие родителей девы насторожило Славу. Они так легко доверяют дочь незнакомки? С другой стороны, Варвара же не ребёнок, чтобы за неё беспокоиться. Но всё же…

Слава был не единственным, кому поспешное согласие пришлось не по душе. Ефим тоже напрягся. Неужто заподозрил неладное?

— Спроси ещё разрешения и у сына моего, раз в одной кровати вы уже спите, — сказал тогда Ефим. От его слов щёки девы вспыхнули.

Жених же от услышанного подавился компотом.

— Я не против, — сказал он, откашлившись.

Рита хихикнула, Варя смущённо опустила взгляд.

Заявление Ефима было серьёзным, и пусть никто не догадывался, что Слава спал на улице, юноше оно всё равно не понравилось. Ему казалось, что отец таким образом его в чём-то обвиняет. Но что самое обидное, так это то, что эти слова вылетели из уст при всех за обеденным столом.

«Какое унижение».

После ухода «подруг» Слава был рад свободной минутке. Он лениво прилёг, закинул ногу на ногу и прикрыл глаза. Хорошо бы вздремнуть, пока есть время, ведь прошлую ночь Слава не сомкнул очей. Видя неуверенность и смущение Варвары, он велел ей ложиться спать, а сам же ушёл в беседку, думая, что сможет уснуть на деревянной лавке, но, видать, не привыкло юное тело к ней.

Слава бы уснул, уже лежа на кровати, если бы на живот его не прыгнул кто-то.

— Ты совсем ориентир потеряла? — возмущённо спросил юноша.

— Сыр, сыр-р дай мне! — требовала наглая птица.

— Нету: закончился! И что, я опять оставил окно открытым? — Слава ловко поймал сороку, поднялся с кровати, а когда подошёл к окну, посадил птицу на подоконник.

Сорока крутанулась, и Слава заметил: к её лапке был привязан кусочек ткани, что и не позволял упасть мелкому клочку бумаги.

— Сыр! — снова требовала сорока.

— Потом поешь, — юноша стянул с её лапки письмо. — Вон уже какая толстая, худеть тебе надобно. Взлететь скоро не сможешь.

— Может, хоть кусочком хлебушка побалуешь меня?

В этот раз Слава проигнорировал нахальную птицу. Он с трудом разобрал, что написано на клочке бумаги, но, когда буквы сложились в слова, сердце его чуть не упало. Надежда попросила о встрече и даже написала о желаемом месте.

Сегодня.

У ивы.

Когда два солнца встанут вровень.

Слава глянул на небеса. Второе солнце только начинало всходить, и времени ещё пруд пруди, но… Стоит ли идти?

«Я должен сказать ей правду», — с этой мыслью юноша покинул комнату. Прежде чем уйти, он предупредил отца и мать: он отправляется в лес за хворостом.

— Хочу сегодня баньку затопить, — в своё оправдание сказал он.

Ефим кивнул и пожелал сыну найти побольше хвороста.

Прежде чем отправиться, Слава тайком захватил из отцовской мастерской — так Ефим называл сарай — верёвку с доской. Какая удача: всё необходимое для его замысла нашлось. А ещё он захватил платье.

Слава пришёл на место встречи намного раньше, чем было велено.

Он принялся за задуманное.

***

К концу дня бабочки наслаждались ароматом цветов, оккупировали всю полянку. Они летали около ивы и даже нередко приземлялись на человеческое тело. Слава давненько не видывал этих созданий. Этим летом они словно сквозь землю провалились — лишь одни капустные гусеницы, куда ни глянь, а теперь, куда ни глянь, одни бабочки!

— Удивительное создание?

Слава смотрел на Надежду и не мог отвести взор. Она сидела на качели, которую для неё смастерил юноша всего пару часиков назад. Хоть где-то учения отца пригодились. Конечно, смастери качели Ефим, они бы выглядели лучше по сравнению с творением сына, но, несмотря на простоту, Надежда оценила подарок.

— Ты права, — сказал Слава.

Юноша подошёл к деве ближе, но не так близко, как хотелось бы. На девичью ладонь присела бабочка. Не хотелось её спугнуть.

Сиреневое платье словно приобрело жизнь. На Надежде оно смотрелось восхитительно, и Слава даже не сразу узнал свой подарок. На месте рукавов по рукам спускались вьющиеся растения, талию идеально подчёркивал пояс, что напоминал юноше ветвь древа, на которой в центре, где должен располагаться пупок, росла жёлтая лилия. Напоминание о том, кем раньше была Надежда. От этой самой лилии цвет сирени сменился цветом ранней травы, но не полностью. От незабудок юноша вспоминал о своём прощении: исцелить гиблое место. Эти цветы росли прямо на сиреневых частях платья! Они не вяли, не опадали — были неразлучны с девушкой, как с землёй.

Стоило бабочке улететь, как Слава подошёл к Надежде ближе. Он принялся её раскачивать, так легонько, чтобы после не закружилась голова.

— Я должен тебе кое-что сказать, — его слова были тихими и… печальными? Нежеланными? Да, ему определенно есть что сказать Надежде, например, как ему спокойно рядом с ней. Сказать, что запах её волос дурманит и сводит с его ума, он должен сказать, что не хочет потерять её. Должен. Сказать, что через четыре дня он женится. На Варе…

— Я тоже хочу тебе кое-что сказать! — Надежда опустила голову, ногами она притормозила качель, и юноша перестал её раскачивать. — Точнее, я должна, обязана признаться. Пожалуйста, выслушай сначала меня.

«Обязана признаться? Выслушать? О чём идёт речь?»

Надежда повернулась к Славе. Теперь она сидела на качели боком.

Дева улыбалась, но тепла, как прежде, от её улыбки Слава не чувствовал. Его сердце пропустило удар.

«Она догадалась?»

Надежда перевела взгляд на зайца. Зверёк жевал травку у дерева.

— В мире столько всего удивительного.

— Удивительного? — переспросил Слава.

Надежда кивнула.

— На этих землях ива растёт около леса, а дуб — около озера.

— А так быть не должно?

Надежда хихикнула.

— В большинстве случаев. Лета́ летят, люди стареют всё медленнее и живут дольше. Нечисть больше не свирепствует, люди стали реже убивать животных, мудрость приходит к молодым, глупость — к пожилым. Ты заметил? — спросила девушка и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Ты знал, что лето в прошлом было заменено годом, а теперь у нас вновь новолетия празднуют? Я так этому рада! Столько старых слов стали новыми, а неправильные гинут, — дева ухмыльнулась. — Скоро явится Лукус, подумать только, он с каждым годом задерживается на горизонте всё дольше и дольше! Я это чувствую: скоро мир, где не жалуют людей, снова будет освещать ночные небеса, как его дочь Месяц и её соседка Лунница. Может, ты не знал, но у каждого мира есть тело, как наше. Наши миры сотворила создательница, ты только подумай: вот это, — она указала на небеса, на два солнца, — создала женщина! Помню времена, когда все думали, что создатель — мужчина.

— Надежда, я не понимаю, о чём ты.

— Придёт время — поймёшь. Лучше скажи, Слава, каких Богов ты почитаешь?

«Каких Богов?»

— Старых и предков…

Надежда улыбнулась.

— Какое совпадение. А я поклоняюсь Ялмезу, — Надежда выпрямилась. — Я не знаю свою мать и отца и не могу у них просить. Матушка, может быть, любила меня, но единственное, что я помню о ней, так это то, как она пела мне перед сном, помню ещё, как однажды она решила со мной поиграть. Завернула меня в одеяло и держала, пока я вырывалась. Тогда я считала, что это лишь игра… А потом она отнесла меня в лес и оставила там.

Слава слушал Надежду с болью в сердце и не понимал: сейчас с ним говорит та добрая загадочная лесная девушка или увядший от тяжести прошлого цветок.

«Не верится: разве родная мать способна на такое…»

— Это ужасно, — иных слов юноша не смог найти. Слова той, кто сиял ярче солнца, были для него столь же ужасны, как правда о его деде.

— Не совсем. Если б она этого не сделала, я бы никогда не встретилась с тобой. Меня вырастила Полынь, моя наставница, а я предала её… — голос девы стал тише, уверенность пропала. — Полынь — не просто ведьма, что сторожит лес, она наследница той, кто заключил сделку с лесным духом-хранителем в те времена, когда целые леса вырубали, когда по глупости и коварству людей горели звери лесные. Полынь — последний сторож леса, я должна была стать её преемницей. Для этого мне нужно было совершить обряд.

— Так ты дух-хранитель?

Надежда отрицательно покачала головой.

— В день обряда я убежала к мужчине. И знаешь что? Я поспела как раз на его свадьбу, ты даже не представляешь, какое у него было лицо, когда в толпе гостей он увидел меня. Его жена меня тоже знала. Я… до сих пор ненавижу её… её шрам на лице.

На юную голову будто шишка упала, ибо мурашки, начиная ото лба и заканчивая пальцами ног, прошлись по телу.

«К мужчине?»

Глянув на деву, Слава застыл. Всё, что ему довелось увидеть, так это кусочек щеки и густые локоны.

— Ты что? — само вырвалось из уст.

— Я… я-я знаю: это прозвучит странно и, возможно, пугающе для тебя, но я должна сказать, и, если после правды ты примешь меня, я последую за тобой хоть в другой мир!.. Ты, твоё лицо, твои жесты, ты напоминаешь мне его. Ты так на него похож. Я и не думала, что до сих пор его люблю, пока не увидела тебя…

— Его? — Слава сделал шаг назад. Он не знал, как воспринимать чужие слова, не знал, что ему ответить, и даже не знал, что чувствует в этот миг.

— Я знаю: это трудно принять, но я думаю…

— Ты была рядом со мной только из-за того, что я тебе кого-то напоминаю? — он сжал кулаки. Ещё неиспытанное чувство явилось к нему от догадки.

«Использовала меня…»

Повисла тишина.

«Она… я всё это время был заменой?»

— Прости, я обрушила на тебя много правды, — Надежда поджала губы. — Ты что-то хотел мне сказать?

«Сказать?»

«Что?»

«Сказать о свадьбе».

«Сказать правду».

«Должен сказать правду».

«Почему я не могу раскрыть рот?»

«Почему слова застряли в глотке?»

«Я…»

«Это что-то изменит?..»

— Слава, — мягкий голос приятно обдавал слух, но по неведомой для себя причине юноша не хотел его слушать. Очи его были прикованы к деве, и, как бы он не убеждал себя, отвести их было безуспешно.

— Если ты не прошла обряд, откуда у тебя такая сила?

— Меня обучали с детства. Помнишь, я рассказывала о колдуне? Большая часть моих сил — его заслуга.

— В нашу встречу тебе было по силам прочесть мои мысли. Ты и сейчас на это способна?

— Не совсем. После долгого сна в гробу мои силы ослабли.

— Ты можешь прочесть то, что у меня в голове? — голос Славы стал грубее, и теперь он больше походил на мужской, нежели на мальчишеский голосок.

— Я могу попытаться…

— Тогда читай.

Слава встал напротив девы лишь для возможности заглянуть в её глаза и, быть может, понять её чувства, мотивы.

Надежда же, окинув его быстрым взглядом, поспешила отвернуться. И, Слава готов был поклясться, она опустила уголки губ.

«Дай знать, что ты меня понимаешь».

Надежда кивнула.

«Ты проникала в мои мысли без моего ведома?»

Стоило ли задавать этот вопрос? Слава понимал: после их маленьких откровений нить между ними ослабнет, быть может, то летнее тепло в беседе с девой пропадёт. Останется холод, как в самый суровый день в году.

Смотря внимательно на лицо девы, тогда как в ответ она не смотрела, Слава заметил, как её брови опустились к векам. Что это было? Жест сожаления? Горечь от подозрений или долгая задумчивость?

— Слава!

«Нет, этого не может быть. Это ведь не она?»

Слава обернулся на крик, раскрыв очи больше от страха, чем от удивления. Когда сердце сбилось с ритма, он выдохнул, но вовсе не от облегчения.

— Слава, — позвала Надежда. — Кто…

К ним приближались двое. Дева с двумя тяжёлыми чёрными косами, с таким бледным лицом она походившая на утопленницу. Шагала она позади подруги — стройной девки, облачённой в белую рубаху и красный сарафан.

Рита, а вместе с ней Варвара.

Варя застыла в меньше десяти шагах от ивы и смотрела так долго, что у Славы по спине пробежали мурашки.

«Она смотрит на меня как на изменника».

Тот блеск в её глазах отражал просторы впереди, отражал деву с красотой, которую сравниться разве только небеса. Отражали непутёвого юношу, за которого ей предстоит выйти, и тёмные тучи на горизонте.

Вот-вот пойдёт дождь.

Прольются девичьи слёзы.

— Я думала: ты дома…

Рита не стала подходить ближе, она застыла за спиной Вари и с приоткрытым ртом глядела на чудо перед собой. По её взгляду несложно было догадаться, за кого она приняла Надежду.

— Варя, как вы здесь оказались?

— Рита хотела показать мне дивное место, вот как… Кто это с тобой?

— Она… — Слава оглянулся на Надежду. Она поднялась с качели.

— Сейчас я не знаю, кто я, — слова были чёткими, но вовсе не уверенными. — А ты… жительница селения неподалёку?

Варвара пожала плечами, и тогда Слава заметил, как она сжимала двумя ладонями юбку.

— Должна ею стать. Я с других земель.

Слава увидел, как Надежда вздрогнула. Поняла, к чему клонит Варвара?

— Ты выходишь замуж за местного мужчину?

Варвара кивнула.

— За кого?

«Нет, она должна была узнать, но не так».

Какой кошмар, какое разочарование.

Нити рвутся.

Строится новое полотно.

Почему именно сейчас, в тот момент, когда Слава сам готов был раскрыть правду?

— За него, — Варя кивнула на Славу.

«За него… — юноша чувствовал, как рушится земля под ногами, как падают небеса ему на лоб. — Как она могла это сказать?»

Пока Варвара сверлила взглядом Надежду, Слава не мог найти в себе смелости поднять взгляд, и не важно, на какую деву он глянет, его сердце упадёт от застывшей боли на девичьем лице.

— Это правда?

Впервые Славе довелось услышать страх в её голосе. Страх и разочарование.

— Да… — с неохотой сказал он, а мог бы сказать правду, ту, что сломала бы другую деву. Он не любит Варю, и с ней ему предстоит прожить до конца дней своих из-за долга, но он смолчал, как всегда.

— Как же так… — теперь речи Надежды были тише. В них чувствовалась усталость и печаль, но не это побудило Славу поднять очи свои, а долгая тишина после слов. Настолько долгая, что он успел представить худший вариант, в котором они с Варварой стоят вдвоём, а красавица исчезла, как роса после солнечного дня.

Когда Слава поднял взгляд, внутренности его, как от тёмного заговора, сжались, или тому виной возмывание души и крики духа?

Надежда никуда не исчезла, она по-прежнему стояла около ивы, облачённая в сиреневое платьишко. Её локоны качались на ветру не сильно, медленно. Видать, сама стихия утешала деву своими прикосновениями, ибо стоящий неподалёку от неё юноша никакого ветра не чувствовал.

«Я ведь сам хотел всё рассказать, так почему…»

Слава не мог понять, какие чувства испытывает от правды из чужих уст. Он так виноват перед Варей. Она права: он её будущий супруг, и пути назад нет, как нет и капли любви к невинной деве. Он поклялся перед Камнем Мудрецов, и он предал её. Перед Надеждой Слава тоже чувствовал вину за то, что не смог сказать ей правду раньше, за то, что внушил ей надежду и дал соответствующее имя. Даже перед Ритой Слава испытывал стыд за то, что она стала свидетелем этого крошечного происшествия.

— Это даже смешно, — Надежда повернулась спиной ко всем, кого могли коснуться её зелёные глаза. — Почему я решила, что любовь окажется сильнее долга?.. — с этими словами она пошагала прочь.

Любовь?

Ноги рвались сорваться с места, последовать за девой. Славе хотелось взять её за руку, объясниться, хотелось сказать, как сильно он ею дорожит, но вдруг на него обрушились недавние слова:

«Ты, твоё лицо, твои жесты, ты напоминаешь мне его. Ты так на него похож».

«Я и не думала, что до сих пор его люблю, пока не увидела тебя…»

«Его, не меня», — голос разума впредь не казался юноше таким родным, он требовал оставить всё как есть и смириться со своей участью.

Слава почти сдался. Он был готов развернуться к Варе и пойти с ней домой, но над самым ухом щёлкнул клюв.

— Иди за ней! — сорока устроилась на плече юноши и прижалась к его шее.

— За кем? — спросил Слава, но сорока ничего не ответила. Она шустро спрыгнула с плеча и улетела.

— Я её обидела? — за спиной молвила Варя.

Не оборачиваясь, Слава ответил:

— Не ты. Я.

***

Непутёвый сын перешагнул порог дома после захода первого солнца.

После расставания с девами Слава уселся на качелях, выдохнул и спросил сам себя: «Что я сделал?»

Ничего.

Изменилось бы что-то, если Слава признался Надежде, если под давлением страха и ответственности он не согласился на союз с Варварой?

Может быть.

А может и нет.

К чему гадать, ведь прошлого не воротишь.

Слава мог пойти за Варей, объясниться перед ней, но что объяснять, если увиденное таковым и является? Да и идти за Варей вовсе не хотелось.

А Надежда, она наверняка и смотреть на его не захочет, не то что разговаривать с ним.

— Ты пень! — это сказала сорока. Спустя долгое время она вернулась к непутёвому юноше.

— Ты права, — ответил ей Слава.

И если бы птица не напомнила юноше о времени, сидел он так до ночи.

По пути домой Слава собрал хворост, а когда пришёл, принялся растапливать баньку, так и вышло, что в дом он зашёл к вечеру.

Слава заметил: мать за кухонным столиким, чистила собранный ранний горох. Ефима же, как и старших гостей, дома не оказалось.

Когда Слава присел матери помочь, та выдохнула и сказала: «Чувствую себя неважно, пойду прилягу, — а когда поднялась из-за стола, добавила: — Горох на тот столик положишь, снизу скатерку подложишь. Сушить будем».

Как матушка повелела, так Слава и сделал, а после направился в комнатку свою, вот только разговоры за окном резали любопытство.

Заглядывать в оконце Слава не стал. Он вышел на улицу, обошёл дом и понял: это Ефим с гостями в беседке лясы точит.

«Опять?»

Выдохнув, Слава вспомнил о баньке.

«Надеюсь, не потухла».

На лавке, возле входа во владения банника, сидела Варвара. Она вышивала и, кажется, не заметила, как Слава к ней подошёл. И только когда он присел около неё, дева тихонько вздохнула.

— Прости, что так вышло.

— Не извиняйся, — Варвара не отрывалась от вышивания. Лицо её было неприступным, но Слава знал: под пеленой сдержанности кроется печаль.

— Не темно ли тебе вышивать? Вечер уже.

— Я больше не знаю, чем себя занять.

«Занять…»

Слава понимал: пусть Варя и станет его женой через пару дней, дом его останется для неё чужим.

— О чём думает Варвара?

Дева вздрогнула, но от вышивания не оторвалась.

— Думаю: дивное место это твоё селение.

— И только?

Варвара пожала плечами.

Слава заметил, как она поджала губу.

«Ей со мной не по себе?»

— Раз так, я пойду, — юноша привстал.

— Постой!

— Постой?

Варвара кивнула и постучала около себя по лавке.

Слава присел. С интересом он глядел на Варю, пытаясь понять, почему она его остановила.

— Это ты меня прости, — сказала Варвара, да так тихо-тихо, словно мышка пропищала.

«Прости?» — Слава почувствовал, как поднимаются его брови.

— За что? — спросил он.

— Я… я не должна была к вам подходить, я не должна была всё портить, — Варя воткнула иглу в ткань и отложила её в сторону. Она смотрела на землю под ногами долго-долго.

— Почему ты так говоришь? Ведь я поклялся тебе в верности у Камня Мудрости и клятву свою не сдержал.

— И что с того?

«Что с того?»

«Как что с того?»

— Что значит клятва, что была сказана под давлением, а не от чистого сердца?

Слава сглотнул ком в горле.

— Я не буду возражать, если у тебя появится любовница, я даже не буду против, если ты возьмёшь в жёны ещё одну девушку.

«Ещё одну?»

— Не удивляйся, я чувствую, что мои слова для тебя как молния в лоб.

— Я не понимаю, почему?

— Глупенький, — с теплотой, словно материнской, сказала Варя. Она повернулась к юноше, одаряя его улыбкой.

Разве был сладок девичий месяц? Слава видел в нём холодность.

— Я понимаю, что согласился ты на союз, как и я, по прихоти родных, — она отвела взор и между ними двумя повисла недолгая тишина. — Хотя союзом это сложно назвать.

— Ты не могла отказаться от этого?

Варвара кивнула.

— Сложно жить, когда за тебя с детства всё решают. Раз я узнала твой секрет, позволь рассказать свой. Мой отец не любил мою мать, и пусть он старался меня воспитать, я всегда чувствовала: я ему безразлична, ему были дороже сыновья. Конечно, они же его наследие. А я? Рано или поздно я должна была уехать из дома, такой уж женский удел, — Варя выдохнула. — Вторую жену отец любит до безумия. Порой мне кажется: он ей околдован. Она же меня в открытую презирала. Мне всё детство казалось: она хочет от меня избавиться, и когда я только подросла, меня решили поскорее спровадить из дома — выдать замуж, только… — Варя снова улыбнулась, и в этой улыбке Слава уловил усталость, — по мне всё видно. Я выгляжу младше своего возраста, мои глаза тусклые и непримечательные, волосы не густые, и не тёмные, и не золотые. Я — обычная тихая девушка. Никто из нашего села не хотел брать меня в жёны. Мачеху это так раздражало. Злость она срывала на мне. Я даже сама захотела побыстрее выйти замуж, чтобы уехать подальше от неё. Какая удача: к нам в гости наведывался мужчина. Он обменивал вещицы из дерева, которые сам мастерил. По секрету, искал он девушку для своего сына, но пока никто не согласился. Как только мачеха это услышала, глаза её загорелись и было всё решено в тот день.

— Мой отец… он… Так Василиса тебе не мать?

— Хоть я её так называю при вас, это не значит, что мы одной крови.

— Но вы так похожи.

— Я сделаю вид, будто не

слышала твоего замечания.

«Вот и причина её согласия. Хотела сбежать».

— Ты должен быть счастливым: тебя выбрала богиня, — в голове Вари можно було уловить крупицы зависти и блюдце... облегчения?

— Она не… Всё сложно…

Когда к колену примкнула тёплая ладонь, Слава вздрогнул.

— Всё хорошо, — сказала Варя, улыбаясь как месяц на небесах в светлую ночь. Она медленно поглаживала юношу. Если это был способ успокоить его, это не помогло, лишь запутало юные мысли.

Понять истину чувств по серым глазам юноша не мог. Второе солнце уходило за горизонт с той стороны, где сидела Варя. Оно-то и слепило глаза Славы, прожигая спину девы.

Варя подобрала кусочек ткани с иглой и ушла.

Слава остался. Один, со своим клубком мыслей.

Глава 13 Две девы

Дни для юной девы тянулись ужасно долго. Вечером она ложилась спать в чужую кровать одна, наутро просыпалась от скрипа двери. Вставать приходилось рано, ложиться спать — поздно. Она не могла позволить никому увидеть свою усталость, не могла дать слабину. Ей оставалось натянуто улыбаться будущей родне. А как иначе? Она должна понравиться тем, с кем ей предстоит прожить долгие лета. Но как бы дева ни старалась всем угодить, её не покидало ощущение: насильно мил не будешь и, сколько ни старайся, любви ты так и не заслужишь.

На третий день Людмиле надоели вопросы: «Что мне сделать?», «Помощь требуется?» — это Варвара поняла от одного взгляда, коим Людмила окатывала её каждый раз, стоило только раскрыть рот; она и не раз огрызалась, вздыхала от вида весты. Ефим же напрочь старался избегать Варвару. И даже когда та пыталась с ним заговорить, он пропускал любые слова мимо ушей.

«За что?» — в душе кричала Варя.

Это было даже хуже, чем издевательства Василисы. В отличие от будущей родни, она хоть напрямую говорила, что ей было не по нраву, а не воротила нос и не делала вид, словно её просто нет.

«Всем плевать на меня, — её мысли подтверждала холодность того, кто был с ней одной крови: её отца. — Хоть бы спросил, что у меня на душе, — разве он спросит?»

Варвара усвоила урок: в мыслях отца нет ей места, как и в явной жизни. За последние дни она в конец потеряла надежду на лучшее будущее. Варвара навсегда останется чужой, никому не нужной — ни мужу, ни родным.

«Это наказание?» — лезли вопросы в молодую голову всякий раз, как только она прикасалась к подушке. Вспоминая короткую жизнь, Варвара не могла найти ответа: дело в ней? Или окружающие настолько слепы, раз не видят её доброты за непримечательной внешностью? Всё пошло ко дну после смерти матери. Отец девушки не дождался и сорока дней, как взял в жёны Василису. Новая жена родила Владу сыновей. Наследников… Его гордость, его сыновья, а она? Кто она? Всего лишь дева. Её выдадут замуж, и никто не вспомнит о ней.

Никто…

Даже братья. Они не питали к старшей сестре тёплых чувств. Сколько же в их словах было презрения к ней и чувства превосходства к себе. Они ужасно самолюбивы и избалованы. Такие дети отцов своих погубят желаниями своими, а матерей загубят капризами.

Братья были горды тем, что явились на свет белый наследниками. Варваре казалось: они не умеют уважать старших, не умеют благодарить. Единственное, что у них хорошо получается, так это бояться родную мать и издеваться над слабыми. Над Варей они подшучивали, не раз наговаривали на сестру, за что та получала от мачехи.

— Избалованные дети! — вырвалось из уст Вари однажды. Хотя называть братьев детьми было сложно. Старший всего-то на три года младше сестрицы. Младший — на шесть.

От слов девы младший брат взглянул на неё. В тот миг Варя могла заметить, как вены на лице брата выступают. Горячий, прожигающий взгляд вцепился в сестру.

Варвара смотрела на него в ответ, боясь отвести очи или вздохнуть. Вот-вот юноша вцепится ей в шею. Повалит на пол. Убьёт. За грубость. За замечание.

Какое благословение: отец разрушил страхи дочери. Он искал детей своих, чтобы позвать за стол.

«Все мужчины одинаково высокомерны, глупы и жестоки», — считала Варвара до того дня, когда впервые не встретила Славу. Юноша казался ей вежливым, добрым, несчастным, как она сама. Ох, если бы она знала, что сердце его не растопить: оно занято другой. Особой. Тогда бы осмелилась она дать своё согласие? Нет. Проще было бежать из дому.

Проще, когда нет страха.

«Опять я её раздражаю».

После ранней уборки Варя спросила Людмилу: «Помочь вам в готовке?», на что в ответ ей было сказано: «Не стоит». Тогда Варвара взялась за вышивание, устроившись в садике. Она нашла себе укромное местечко. Уселась прям на зелёную траву, поджала под себя ноги.

От приторного запаха цветов ей хотелось прикрыть нос. От зелёного мирка, в котором росло множество как трав, так и цветов, Варваре хотелось отложить вышивание да смотреть на малые красоты. Ей почти это удалось. Удалось позабыть обо всём и насладиться блаженством давно желанной тишины. Печально, но желаемое шло столь быстро, что от забвения остались лишь крупицы.

— Хоть притворись, что рад мне.

Варя замерла, услышав голос. Она сжала в руках ткань, рассматривая всё кругом, пыталась понять, кто же это произнёс и, самое главное, где он.

— Я притворством не увлекаюсь, — Варвара знала хозяина слов. Слава.

«Кто это с ним?»

Варя поняла: в роще малины притаились болтуны.

— Какая милость, друг мой.

— Может, ты прекратишь языком чесать и поможешь мне? — тон юноши выдавал недовольство.

— И как я должен тебе помочь? Украсть у тебя жену?

«Жену? Они обо мне?» — Варвара с детства усвоила правило: не хочешь услышать лишнего — не подслушивай, но чем откровеннее становились беседы, тем сильнее любопытство овладевало ею.

Возможность, которую не стоит упускать. Возможность узнать, что о ней думает Слава.

— При чём тут это?

— А что ещё? Ты не хочешь жениться, но девку тебе жаль больше самого себя.

— Жаль… — подтвердил Слава.

От грузости слов Варя ахнула. Она представила, как светлое лицо её жениха мрачнеет.

«Жаль… »

Так вот что. Жалость — это единственное, что испытывал к ней Слава. Ни крупицы симпатии, ни крошки дружбы.

— Было бы лучше, если бы ты прислушивался не только к голосу долга. Чем тебе твоя жена не нравится? Красивая.

«Красивая?» — Варвара ахнула. Впервые после смерти матери её назвали красивой. «Красивая…» — про себя повторяла дева. Кончиками пальцев она коснулась щёк. Горячие.

— Ага.

— Ага?

— Красивая? — в голосе жениха слышалось возмущение.

— Тебя мой комплимент разозлил?

— Нет, — теперь в голосе Славы Варвара услышала детскую обиду.

Повисла тишина.

— Чего? — не выдержал юноша.

— Можно я тебя укушу?

— По-твоему, это приемлемо?

— Знаешь такую поговорку: зубы чешутся?

— Так почеши их о кору! — звонко ответил Слава.

«Так вот ты какой», — подумала девушка. Она сложила ладони на колени, тихонько вздохнула да глянула на кусты малины.

Тишина.

Ещё пару минут Варвара просидела, как мышка, боясь пошевелиться. Было бы неловко, если её застали за подслушиванием.

Когда девушка окончательно убедилась, что они ушли, подхватила кусочек ткани с иглой и поспешила в дом.

***

Она могла остаться, могла спросить, мила ли ему эта девка, что представилась его будущей женой. Могла, но не стала.

Как? Как он посмел её обмануть? Снова…

Глупая дева.

Глупый юноша.

— Себя жалеешь? — властный голос принадлежал старой знакомой, теперь в нём не было ни упрёка, ни насмешки. Нотка печали засела в нём, неприятно ударяя по слуху.

Дева скользнула ладонью по тёмной коре. Когда-то в этом лесу был пожар. Ей повезло. Она не застала огненное пекло, но слышала рассказы о спрятанных за дымом небесах и громких криках лешего. Теперь всё позади, бедствия ушли, остался мир, но даже с рыхлой почвой фермер думает о будущих посевах, как думает Полынь о покое.

— Жалею, — Надежда почесала измазанную ладонь. Сажевые метки — так в народе называют следы от пожара. Древо мечено. Рука замарена.

— Ты могла бы исцелить его.

По хрусту лесной почвы Надежда поняла: наставница приближалась к ней. Медленно. Ещё шаг, и она снова окутает её руки прутьями обязательств и заточит в гробу.

— У меня не так много сил, как ты думаешь, — Надежда долго не решалась повернуться к наставнице, чтобы заглянуть ей в глаза после стольких лет.

— Не так много? — с насмешкой сказала та. — А кто из нас от обиды решил испепелить своего наставника и возлюбленного?

— Я ошибалась. Ты это хотела услышать? — Надежда развернулась. Она выдохнула и посмотрела прямиком на Полынь. — Я совершила ошибку. Снова…

Полынь смотрела на ученицу внимательно. Не было в этом взгляде ни ненависти, ни злобы, ни презрения. Надежде могла бы прочесть её мысли, но разве ей хватит на это сил? Разве Полынь позволит ей это сделать?

— И почему ты так глупа?

«Глупа? Глупа?!»

— Какой родилась.

— Какой стала, — Полынь направилась к старому дереву. Когда она коснулась сажевой метки, её губы дрогнули: — Никто, награждённый силой, равной мне, не смеет исцелять меченые деревья и гиблые места. В первую очередь они служат напоминанием людям о том, что было раньше, и предупреждением о том, что может случиться. Ты же с детства хотела вылечить всех людей и исцелить мёртвое. После твоей интрижки с тем жалким людом, что звал себя величайшим колдуном, твоё мировоззрение изменилось. Ты больше не хотела созидать — ты хотела разрушать, но, когда у тебя появилась возможность отомстить, не смогла.

— Я осознала: этим мир не исправить и легче мне от мести не станет.

Полынь улыбнулась.

— Я рада. Ты всё же пошла по пути света, — наставница опустила очи на нежный наряд ученицы. — Тебе идёт, но могла бы не добавлять столько чудес в людское творение. Подарок же.

Спустя пару дней после расставания с юношей Надежда смогла вновь почувствовать на лице улыбку.

— У хозяйки леса больше нет дел, кроме как следить за мной?

— Не преувеличивай, — задрав нос, сказала Полынь. — Я следила, но не за тобой, а за юношей. Столько бед с ним: то к русалкам угодит, а те его в чужое царство отправят, то в Двойницу ему не сидится, пришлось к нему птицу мою отправить. Ещё и Кикимору просить сопроводить его в безопасное место.

— Зачем ты за ним следила? Я думала, ты мечтаешь нас разлучить, — спросила Надежда, отпрянув от древа.

— Ты слишком плохого обо мне мнения, моя дорогая. Глупый юноша — потомок того, из-за кого моё, пусть и не родное, дитё было проклято, — он должен был только снять с тебя проклятье, сыграв тебе, но я и не думала, что он растопит твоё сердце.

— Наставнице больше не о чем переживать. Эта ученица наконец исполнит свой долг и станет новым хранителем леса.

— Ты могла бы пойти к нему.

Надежда замерла, не в силах сделать и глотка воздуха. Пойти к нему? Разве бы та Полынь, которую издревна знала Надежда, сказала бы такое?

Надежда сделала неуверенный шаг назад. Она качнулась, едва не упав.

— Зачем? — глядя в чужие очи, молвила она. — Он ведь не пошёл за мной ни в этой жизни, ни в той, — голос стал слабее и почти превратился в шёпот, напоминающий шелест лепестков на ветру. Речи — листья, мысли — ветер. Именно он бушевал в голове, что казалось: нет ему конца.

— Тебя так заботит то, что не сделали ради тебя, — Полынь выждала, когда грудь девушки дрогнула. К счастью, ей не пришлось долго ждать, ведь пылающий в ней ураган съедал её изнутри. — А ты? — продолжила она более мягко, отчего её властный голос вдруг стал напоминать материнский. — Что ты сделала ради него?

Ничего.

Надежда оступилась. Она бы упала, если бы не древо за её спиной, чьи ветви будто ожили и потянулись к ней, чтобы поймать.

— Он… он бы не выбрал меня… — голос дрожал, выдавая тихие всхлипы.

— Люди борются за своё счастье, а не ждут его, — в словах Полыни Надежда уловила сожаление, такое чуждое её наставнице, что деве начало казаться: а не вселилось ли нечто в неё?

— Это время тебя изменило?

Полынь покачала головой.

Ветви деревьев закрыли собой яркие лучи солнца, позволяя прохладе поселиться гуще. Но как бы лес ни старался укрыть своё дитя, оно по-прежнему чувствовало жар и усталость. Ноги мгновенно потяжелели и ослабли. Спина напряглась, а голову сдавил мучительный обруч.

Она снова нуждалась в сне, как когда-то в юности, до овладения данной ей силой.

«Я слабею», — вмиг поняла дева.

Сквозь мутную пелену перед глазами Надежда видела складку между бровей Полыни и мечущийся по ней взгляд.

Полынь не подошла.

Уходя, она сказала:

— Ты вольна поступать так, как желаешь. Станешь новым хранителем, будешь сильна и красива. Ты можешь быть слабой, но любимой, можешь стать сильной и одинокой. Только помни: все беды можно решить словами.

«Ох, если бы слова решали беды, — подумала Надежда, — я бы не была одинока», — прикрыв очи, она коснулась двумя пальцами брови, пытаясь унять боль. Не вышло.

Она и впрямь слабеет.

Глава 14 В день свадьбы принято плакать

Подготовка к торжеству не составила много времени. За день семья с помощью соседей и друзей приготовила ближайшую полянку к пиршеству. С утра в день праздника невысокая калитка была настежь открыта — так ограда превратилась в проходной двор. Каждый так и стремился поздравить молодых, и каждый, войдя в дом, спрашивал: «Где жених прячется?» А прятался Слава в своей комнате, то и дело вздрагивая от голосов. В особенности ему стало не по себе, когда в доме появился сельский староста — понял это юноша по его речивости.

«Голос лидера», — думал Слава, слыша каждое слово. Он поморщился, когда до слуха его дошёл вопрос: «Что это он у вас спрятался? Как девка!»

— Сам ты девка, — обиженно проворчал он.

Что правда — то правда, Слава и впрямь не то чтобы заперся в комнате, но просто не хотел из неё выходить. В особенности когда он представлял толпу людей за праздничным столом, во главе которого сидел он и Варя. Сразу сердце начинало биться, больно ударяясь о рёбра.

«Они все считают меня позором, считают: я далёк от здравомыслия. Зачем пришли? Все пришли…» — Слава шумно выдохнул. За окном виднелась крайняя к селу полянка, всё же их дом стоял на окраине, а ещё хорошо виднелись накрытые столы и сброд сельчан.

— Чтоб мне провалиться… — сглотнув последние слова, Слава отошёл от окна. Он присел на кровать, уставился в одну точку и замер.

Вот что значит «Раз гуляем, то всей деревней».

Слава не раз бывал на таких гуляниях. В основном всё село собиралось отпраздновать союз или провадины местных девок. Но одно дело — быть гостем: сидишь себе спокойненько, медовуху попиваешь, а другое дело — быть виновником торжества.

«Нужно не терять вида», — Слава пощупал голову, проверяя, не торчит ли где петух.

«Нужно со всеми быть приветливым», — Слава улыбнулся.

«Нужно со всеми разговаривать», — он сглотнул слюну.

«Нужно целовать Варвару», — юноша провёл пальцами по губам.

Последняя мысль поднимала температуру. Это смущало и пугало одновременно. Как вообще можно целоваться перед… людьми… множеством людей, да и как он мог прикоснуться к чужим губам…

От каждой дурной мысли сердце колотилось, будто хотело сбежать к той, особенной, к той, чьё сердце распалось на осколки, — и всё из-за него. Сегодня празднество. Сегодня ломаются три жизни…

«Какой же я отвратительный», — выдохнув, юноша потёр шею.

— Вот бы вернуться в детство, когда не знал, что такое долг и ответственность… — договорить не вышло. Тяжёлый стук, будто на пол бросили камень, едва не породил на голове юноши седые пряди.

— Отец? — осторожно спросил Слава, рассматривая дверь.

Тишина.

Но что же это было? Гости буянят?

Ответ не заставил себя долго ждать. По полу покатилась жемчужина. Влетев в сапог, она остановилась.

— Подарок водяного. Как он… — Слава ловко подобрал жемчужину, покрутил, затем взгляд его метнулся к двери.

Никого.

И лишь обведя комнатку взглядом, Слава наткнулся на буяника. Он сидел на верху шкафа, качая своими маленькими ножками, да глядел пустыми глазами на младшего хозяина. Его шляпка за начало лета изрядно потрепалась, местами даже торчала солома, а то и вовсе виднелись дыры. Облачённый в детскую одежду, которую, нахал, скорее всего взял с чердака, он прокручивал рукава, словно показывал: «Смотри, какая у меня красивая рубашка».

— Тебе идёт. Это ты взял мою жемчужину?

Домовой качнул головкой.

— Снова буянишь? — спросил юноша. — Что в этот раз тебе не нравится?

На этот вопрос Кузя пожал своими маленькими плечами и исчез.

— Что ж, это было изрядно странно…

Засунув жемчужину в карман, Слава выдохнул. Он неуверенно поднялся с кровати и маленькими шагами подошёл к двери. Ещё чуть-чуть, и случится то, чего он боялся. Бежать некуда. Он в западне.

К горлу подступил ком, когда ладонь коснулась дверной ручки. Скрип. Комната позади. Впереди веселье. Застолье. «Счастье для двоих».

Не спеша спускаясь, Слава считал каждую ступеньку.

Один.

Два.

Три…

Десять….

Он натянул улыбку, показывая её всем незваным гостям. Он говорил, когда к нему обращались, молчал в тени. Он исполнит свой долг. Он не подведёт родных. Но сначала…

Разыскать отца не составило труда — куда сложнее было отвязаться от речистых гостей. Ефим сидел на кухоньке, попивая с очередным гостем, а именно с кузнецом, медовуху. Хорошо хоть, его не видит матушка, а то бы такой скандал устроила: кто же пьёт в торжественный день до торжества?

«Надо подойти», — выдохнув, Слава зашёл в кухоньку. Ефим встретил сына настороженным взглядом, когда кузнец радостно затараторил поздравления. Его амбиции прервались, стоило Славе серьёзно и даже с ноткой угрозы попросить оставить их с отцом наедине.

Проводив кузнеца взглядом, Слава подошёл к Ефиму.

— Поговорим? — спросил он, хоть и понимал, насколько глуп вопрос, да и маленькая кухонька совсем не подходила для личных бесед. Любой, кому не лень, мог запросто подслушать, а слухи в их селе разносятся быстро.

«Плевать», — подумал Слава. Он, не дожидаясь, когда отец ответит, сказал:

— Ты знаешь, кем заняты мои мысли?

Ефим нахмурился. По его взгляду так и не поймёшь, о чём его думы.

Слава почти ему поверил. Почти.

— Ты знаешь, — сказал он. — Последние дни ты избегал меня и Варвару. Совестно?

— Я хотел как лучше.

«Как лучше…»

— А я-то… Я всё это время думал: жену мне выбрала матушка… а это был ты…

— Варвара хорошая девочка. Тебе рано или поздно всё равно пришлось жениться.

— Но я полюбил другую. А знаешь, не важно, мне пора: гости заждались… — он надеялся: отец остановит его, признает свою ошибку и… обнимет, извинится, но как бы не так… Слава не держал на Ефима злобы, он сам согласился на союз, но извинения были для него важны — нет, он нуждался в них, ведь только так он мог разделить тяжесть глупого решения.

До полянки Слава в компании гостей и родных добрался в мрачной тишине. Он смотрел, как раскрываются рты сопровождавших, но не разбирал слов. Слава смог прийти в себя только, когда в ушах застыла игра на гуслях. Нежная, тихая, она эхом уходила в густоту леса, звала за собой. По лицам сельчан было ясно: эта мелодия их веселит. Слава же в ней слышал тоску духа, одиночество реки и неизбежную долгую жизнь. Эта мелодия волновала его. В летний тёплый день она совсем не подходила танцу бабочек над полевыми цветами. Не подходила запаху травы и тихо покачивающимся ветвям кустарников.

Слава оглянулся на играющие тени. Их создавали деревья, что росли у полянки, тени тянулись по ковру трав, они не пугали несчастного юношу — успокаивали и словно приглашали присоединиться к ним. Слава не сделал и шагу, но и тени не тянулись к нему. Они предпочитали завораживать издалека.

Когда музыкант окончил игру на гуслях, вся красота вмиг померкла в юных глазах. Солнце скрыли облака, голоса стали громче.

Упасть на колени перед музыкантом и взмолиться о продолжении — так заманчиво, так прескорбно.

«Музыка», — Слава долго смотрел на ладони, пытаясь понять, чего же ему не хватает. Может, диковинного инструмента? Он вспомнил те далёкие времена, когда единственной его радостью была скрипка. Когда Слава играл на ней, он становился одним целым с мелодией, словно за игру предки поднимали его по залотой лестнице(именно залотой лестнице) развития и опускали, когда игра прекращалась. Тот трепет в груди и страсть Слава помнил, как помнил рассказ Людмилы о гибели дедушки. Осмелится ли он снова сыграть?

— Ты слышал?

— Слышал что?

Глубокую задумчивость прервали едва уловимые слова. Вернувшись в явный мир, Слава удивился: он смог расслышать то, что остальные гости не замечали.

— Наше гиблое место ожило.

Ожило?

Слава усмехнулся, отходя как можно дальше от сплетников. Его удивляло то, что спустя столько лет кто-то наконец заметил цветущий сад вместо пепелища.

Таинственный камень хранил в себе бесчисленное количество людских обещаний, клятв и секретов. Его силы давно угасли, но существование обратилось в вечность.

Ещё одна клятва, ещё одна ложь.

Славя взглянул на Варю, на её белое летнее платье, на две русые косы, на уголки губ. Нет улыбки, нет печали, и из-за этого Слава не мог понять, рада ли дева свадьбе.

Венок, что держала Варвара, был больше, чем тот, который сжимал её жених. Шаг. Два, и Варвара уже стояла напротив юноши. Она глядела себе под ноги и, казалось, совсем перестала дышать. Зато Слава смотрел на неё со страхом.

Толпа стихла. Все замерли.

Дева подняла венок первой. Ей пришлось привстать на носочки, чтобы положить венок на голову жениха. Вот уж скоро бремя ляжет на молодую жизнь, и никак от него не избавиться, слишком поздно и странно…

Мгновения хватило юноше, чтобы обойти взглядом всех гостей. Они улыбались и совсем не подозревали: это не праздник. В толпе Слава нашёл отца. Он стоял ссутулившись, бросая взгляд то на сына, то на весту. В его глазах Слава видел сомнение, видел сожаление и теперь никому уже не нужное прощение.

«Это моя судьба?» — от немого вопроса пропали все слова. И вмиг юношу осенило. Слава взглянул на Варю. Дева медлила, и он это понимал.

Когда по верхним прядям волос коснулись лепестки ромашек, Слава перехватил запястье Вари, заставил её отойти.

— Что ты творишь? — шепча спросила Варвара.

— Я боялся… — сказал Слава, да так, чтобы все перепуганные гости слышали его. Он бросил венок. — Долго боялся отказать.

Варвара замерла, руки её опустились вместе с венком.

— Сейчас мне не страшно сказать: я отказываюсь от тебя, как от весты, и отдаю своё сердце и верность другой. Прости меня, Варвара…

— Как ты смеешь? Позорить мою дочь! — во весь голос закричала Василиса. Но Славе было всё равно на неё, куда больше его заботила Варвара. Она сможет простить его. (Нет…) — подсказывал внутренний голос.

— Я поняла…

Никогда Слава не слышал столь холодного голоса: в нём не было ни крупицы надежды, ни капли жизни.

— Варвара… — Слава шагнул к деве. Она отошла, покачала головой и, не поднимая взгляда, убежала. Он не последовал за ней, не смог объясниться перед гостями, перед родителями, перед её отцом… Он сбежал, и никто не решился остановить его. Да и кто будет останавливать труса? Местный позор, себя не оправдал, как теперь будут называть его соседи? Предатель? Изменщик? Трус? Какая разница — он знал, что последует за поздним решением. Слава впервые поступил так, как во истину желало его сердце, и жалеть об этом он не стал.

Стоило ему остановиться — к плечу примкнула пара лап. Коготки вцепились в кожу, но юноша и бровью не повёл.

— Отведи меня к своей хозяйке, — сказал Слава. Боковым зрением он видел, как склонилась набок головка птицы. Она притихла так, словно о чём-то размышляла.

— Давно пор-ра, — сорока взмыла с плеча. Высоко она не взлетала, а летала так, чтобы юноша мог её видеть. Слава следовал за ней, пробираясь через чащу леса. Вскоре он вышел к домику, к тому самому, в котором таилась Надежда в холодном гробу.

Устеленную камнями дорожку теперь покрывал мох. По наружным камням домика стелился вьюн, лепестки его были тёмными, стебли — шипастыми, а цветки — жёлтыми. Домик больше не отпугивал — он завлекал, так и предлагал подойти поближе да узнать, кто его хозяин.

— П-постучи! — под ухом бормотала сорока. Облетев дом, наглая птица пристроилась на плече. — Костл-лявый!

— Помолчи! — Слава подступил к порогу.

Три стука были громкими, но дверь так и не отворилась.

«Что за чертовщина? — подумал юноша. — В прошлый раз она сама открылась».

Конечно, Слава мог воспользоваться окном, залезть в него или попробовать потянуть за ручку двери — того гляди, окажется незапертой, однако разве так принято поступать гостям? Особенно если эти гости когда-то уже успели обидеть хозяйку.

Постучав достаточно, Слава почти сдался. В его мыслях бушевал хаос. Быть может, колдуньи и вовсе нет дома? Сделав последнюю попытку, Слава уже было собрался отойти, как дверь распахнулась.

На пороге стояла Полынь. Облачённая в простое платье, колдунья высоко задрала голову.

— Чего ты стучишь? По голове себе постучи! А ты! — взгляд её упал на птицу. — Ах ты предательница! Так вот где ты всё это время пропадала!

— Послушайте меня, прошу…

— Чего тебе надобно?

— Мне нужно увидеться с Надеждой.

— Поглядите на него! Явился, как ни в чём не бывало! Бесстыдник! Забудь сюда дорогу, и ученицу мою забудь!

Полынь потянула дверь на себя. От её силы Слава прикусил кончик языка, лишь бы сдержать крик или, того хуже, слёзы. Его ноги будто кипятком окатили, а боль отдавалась во всём теле.

— Пожалуйста, выслушайте меня.

Приоткрыв дверь, Полынь обошла юношу таким взглядом, от которого хотелось провалиться под землю. Даже сорока не выдержала, улетела Бог знает куда.

— Дай-ка угадаю: я соглашусь, а ты начнёшь ныть: «Пожалуйста, скажите, где Надежда, я так сильно хочу её увидеть».

— Молю вас.

— Мальчик, иди к своей жене! — голос Полыни заметно изменился, стал грубее и опаснее. Она смотрела на Славу сверху вниз, задрав нос то ли от гордости, то ли от омерзения.

— У меня нет жены! — возразил Слава. — Я люблю только Надежду!

— Страшные слова ты говоришь. Любовь ещё доказать надо…

— Что мне нужно сделать?

Полынь усмехнулась. Вся эта решимость юного гостя так же сильно утомляла, как и раздражала. Где? Где она была раньше?

— Мне просто нужно с ней увидеться, прошу. Я должен извиниться перед ней, должен сказать…

— А если она не захочет тебя слушать?

— Если не захочет, — Слава опустил очи, — так тому и быть. Но я должен попытаться.

— Должен он, — фыркнула Полынь. — Ты даже не понимаешь, какую кашу заварил. Пробудил её от многолетнего плена. Она не ступала на высшую ступень залотой лестницы, вся её сила — остаток прошлого, и когда она закончится, то молодость её погаснет. Ты готов любить сморщенную старуху, идущую к концу жизни?

— Я…

Неужели это правда? Неужели та прекрасная дева, что готова сиять ярче солнца, может померкнуть?

— Готов…

— Готов он. Я направлю тебя к моей ученице, а идти к ней или нет — решать тебе. Теперь ты знаешь правду. Я уверена: нерешимости в тебе больше. Что ж, ступай туда, где всё начиналось. И да… — Полынь ненадолго отошла, а когда вернулась, протянула юноше вытянутый инструмент.

— Откуда она у вас? — кончики пальцев онемели, когда он прикоснулся к скрипке. Она была холодной, немного грязной, но это поправимо.

Переведя взор с наследия на Полынь, Слава едва не упал. Он бы никогда не поверил, что эта суровая колдунья способна улыбаться, если бы сам не увидел, так только матери способы улыбаться своим чадам.

Отступая назад, Слава сглотнул.

— Мне пора, — сказал он.

— Ступай, — подтвердила Полынь, прикрывая дверь. — Больше не теряй семейную реликвию, — напоследок тихонько сказала она.

Слава кивнул. Пару часов назад он был рад снова взять в руки скрипку, а сейчас дрожь проходила по пальцам, он не мог отпустить инструмент, но и держать его было в тягость. Его дед умер из-за мелодии, а матушка страдала каждый раз, когда Слава играл на скрипке. Людмила боялась за сына, боялась, что он повторит судьбу её отца. Теперь Слава и сам испытывал не то страх, не то горе.

«Лучше бы я не знал».

Выдохнув, юноша тронулся с места. Он знал, куда идти, как и знал: время не на его стороне.

***

Сладкий запах голубых цветов пропитывал лёгкие насквозь. Нет, это были не ночные фиалки, вскружившие юную голову во время Двойницы. Это были незабудки. Именно они играли с воображением. Куда ни глянь — всюду голубые цветочки, и только они стелились по земле, превращая её в лазурное море.

— Как прекрасно, — щебетали молодые губы, пока очи жадно рассматривали старое место.

Лилия росла среди голубых цветов, головка её была опущена, а листья пожелтели.

— Так ты выбрала умереть? — упав на колени, юноша провёл ладонью по стелющимся по земле цветам, а после и вовсе потянулся к лилии. Он дотронулся до неё всего кончиками пальцев, но этого хватило, чтобы убедиться: она настоящая.

— Я пришёл, я здесь, прошу, поговори со мной!

Разве лилия могла ответить? В молчании она совсем не отличалась от остальных цветов. Лилия не сияла, не манила, как в первую встречу, сейчас она отталкивала и погибала.

Вытерев рукавом лицо, Слава задержал взгляд на скрипке. Долгий и вдумчивый взгляд, от появления которого разум терялся во времени.

Нерешительно и осторожно юноша поднял скрипку к плечу, взял смычок, скользя по струнам. Звук вышел скрипучим, неуклюжим и пугающим. Что такое, струны подослабли? Нет, дело вовсе не в струнах — дело в нём, в тоске и жалости за матушку, за её утрату и боль, за напоминания о роковом дне. Дело в страхе перед судьбой, любящей играть с людскими жизнями. Она могла поступить с ним так же, как с дедом или с дядей. Он и без того местный позор, так что́ будет потом, когда он совершит непоправимую ошибку? Но что будет, если ошибку он совершит сейчас?

Лилия покачивалась на ветру, листья её опадали на глазах.

— Подожди, — молвил Слава мысли вслух, сам того не осознавая. — Я попробую ещё. У меня получится, и ты снова… станешь человеком.

В этот раз смычок прошёл по струнам легко, почти невесомо, создавая тихую, но мягкую мелодию. Лучше, чем в первый раз, но недостаточно безупречно. Он не мог с головой уйти в мелодию, часто совершая ошибки, начиная занова. Снова и снова, снова и снова. Руки немели, а очи то и дело скользили по уходящей лилии. Ничего. Ничего не происходит. Ничего не случилось даже когда Слава смог сыграть от начала до конца. Ничего. Он опоздал. (Он её погубил…)

— Прости меня… прости… — слова сами сошли с уст, тяжело и хрипло, немощно и безобразно.

Это всё, что он мог сказать?

(Всё.)

Слава не мог говорить, ему хотелось кричать, рвать на себе космы, но не меньше ему хотелось лечь рядом с лилией, прикрыв очи… Давясь слезами, он опустил голову на покрывало цветов. Поджав под себя ноги, Слава тяжело дышал, он слышал, как скрипят его лёгкие и как успокаивается ритм сердца. В эту минуту он стоял одной ногой в явном, людском мире, второй — в царстве снов, грёз, иллюзий, и только пронзающий до костей ветер помогал ему не потеряться. От холода Славе почудилось: снег, снег кругом, и нет жизни лесной, всё замело, всё ушло.

Неловко повернувшись на бок, Слава почувствовал, как привычный груз пропадает из кармана. Краем глаза юноша проследил за белым шаром, что спрятался под листьями цветов. Луч уходящего за горизонт солнца отражался в чистоте жемчуга, отскакивая прямиком в мокрые глаза несчастного юноши.

Он поднялся, щурясь, вытирая щёки, и взглянул на жемчужину.

От ветра юноша покрылся гусиной кожей, а мурашки гуляли по всему телу. Закашлявшись, Слава поднял жемчужину, сжал её в грязной от земли ладони. Она была тёплой, даже горячей. Излучая слабый свет, жемчужина, будто наделённая чарами, не позволяла юноше разжать пальцы. Слава же, вложив всю свою боль, сжал ладонь.

Треск.

Жемчужина раскололась, излучая ещё больше белоснежного света. Она пела, как мавка по весне, как море, далёкое бескрайнее море, которое Слава никогда не видел и вряд ли увидит, но это было оно! Дух, подсказывала ему принадлежность нового звука, который, как колыбель, успокаивал душу и тело.

Подняв жемчужину, Слава рассматривал её как увлечённый новой игрушкой ребёнок. А жемчужина не прекращала петь. В её тихом женском голосе Слава слышал шёпот, от которого он громко выдохнул.

— Я… — молвил юноша, не узнавая родного голоса. — Вернись ко мне, — как только слова сорвались с губ, жемчужина пронзила всё живущее. Её свет ослеплял очи вспышкой, проходя по земле, заканчивая где-то за горизонтом.

В ладони больше не было белого шара, вместо него крупица не то песка, не то соли. Слава это даже не заметил, его ладонь припала к земле вместе с прахом жемчуга. Глаза побаливали, щипали, и стоило их раскрыть, как повсюду запрыгали белые пятна, а когда они стихли, его душа упала в пятки.

Он попытался закричать, но голос не слушался — вместо слов из уст вылетал хрип. Ноги тоже плохо подчинялись, и, быть может, такова цена за смерть жемчуга, но Слава сейчас просто не мог сидеть на месте. Собрав все последние силы, он поднялся на ноги. Пошатнувшись, он сделал первый шаг. Не такой уверенный, как ожидалось, но следующий помог позабыть о слабости.

Бросившись к деве, он обнял её, опустил голову ей на плечо, плача, и сказал хрипло, тихо, но слышно:

— Я наконец-то нашёл тебя, — слёзы стекали по плечу девы. — Пожалуйста, останься со мной.

Слава уловил прикосновение на своей спине. Это дева обняла его в ответ, и, кажется, она тихо всхлипывала.

— Я люблю тебя, — всё тем же хриплым голосом сказал он.

***

Она была той, кто готов стерпеть всё, той, кто больше всего заслуживает счастья, той, кто был против союза, но во благо она молчала. И что получила? Оскорбление. Унижение. Позор… Кому теперь она нужна… такая…

— Ты только не плачь, я уверена: он подумает, вернётся.

— Не вернётся, — не узнавая свой голос, дева вздрогнула, а после продолжила смотреть на камни под ногами.

— Всё хорошо.

— Нет, — Варвара стряхнула ладонь Риты с плеча. Она выдохнула, посмотрела на девушку. — Я не буду плакать, — отвернулась и добавила: — Уйди.

— Но…

— Уйди, — повторила Варя.

Шорох и звук шагов говорили об одном: Рита действительно ушла, оставив подругу в полном одиночестве, но от этого легче не стало.

Убедившись: никого нет рядом, Варвара выждала пару минут, а после закрыла лицо ладонями. Она не плакала. Она думала, долго.

— Я сказала: уйди! — Варя выпрямилась, резко обернулась. Дева ожидала увидеть рядом с собой Риту, но это была не она. — Ты…

— Себя жалеешь? — чуть опустив голову, спросил Коля. Он не выказывал абсолютно никаких эмоций. Тихонько присел около девы да тяжко вздохнул, так, словно это его бросили.

— А что ещё делать? — с ноткой упрёка спросила Варя.

— Жить дальше…

Молчание натянуло тетиву между обоими. Долго Коля не поднимал взгляд на деву. Варвара же не могла отвести от него очей. Впервые она задумалась о родстве странного юноши и подруги с воробьями(Племя людей, о котором больше будет описано в моей следующей книге). Коля с Ритой были похожи чертами лица, тёмными, почти мрачными глазами и нездорово бледной кожей. Подумать только, от знания прошлого и от представления, что их предок мог сотворить, Варвара должна была испытывать к ним ярость или отвращение, но ей было плевать на их родословную. Для неё они ничем не отличались от обычных людей.

Выдохнув во второй раз, Коля заговорил:

— Слава поступил с тобой низко… — он взглянул на Варвару и тут же отвернулся, узрев, как перекосилось её лицо. — Я знаю о твоём семейном положении… Слава мне рассказал… Неподалёку от нашего селения раньше жил старик, он давно помер, детей, как я знаю, у него не было, и домик тот пустует много лет. Если кто-то там поселится, не думаю, что староста будет возражать, — помолчав немного, Коля добавил: — Раз жить в тягость, пора стать взрослым и самому принимать решения.

— Самому… — протянула дева. Она понимала, к чему ведёт Коля, но сказать-то легко — куда сложнее сделать первый шаг.

Глава 15 Нет счастья, так несчасье помогло

Прошли недели, лето подходило к концу. На временном пороге стояла осень — скоро сезон сборки урожая, а на деревьях опадёт листва, цветы завянут, придут холода, уйдёт девичья краса и померкнет цвет глаз, сединой окрасятся локоны. И быстро приближающая смерть окатит тоскою. Как меркли краски за окном, так меркла молодость Надежды. Полынь была права, а Слава не усомнился в выборе своём. Ему было начихать на сельские сплетни, на байки. Все соседи считали юношу околдованным глупцом, а что они говорили о Надежде? Злая колдунья, да и только! Ни одно слово не поселило в юной голове сомнений. Только с ней он мог быть собой, только с ней он чувствовал истинное значение счастья и только ради неё жил, а она жила ради него в людском обличие. Надежда улыбалась каждый день, но с каждым утром, как бы ни сияла СюзаннаСюзанна — первая луна на Огниве, её символ на картах — перевёрнутый месяц. (Больше об этом в моём ориджинале Тихий Лёд) на её устах, Слава мог рассмотреть в её очах печаль и сожаление. Но он никогда не решался спросить о сроке жизни её, а она не говорила, когда кончится её день. Ожидание — самый главный страх Славы. Он старался сделать день Надежды счастливым и запоминающимся. Каждый день они проводили вместе, а к вечеру уходили к иве — только там они могли позволить себе всё, могли разговаривать о чём душа попросит, могли без смущения держаться за руки, могли молчать, провожая первое солнце. — Ты тратишь на меня время, — сказала Надежда. Она сидела на качели, ноги её едва доставали земли, и, как бы она ни пыталась оттолкнуться, у неё не получалось. — С тобой я живее всех живых, — ответил Слава, продолжая играть на скрипке. Это игра только ради неё… ради одной. Он почти свыкся с тяжёлым горем деда и перестал его бояться. Это в прошлом, давно в прошлом… После уединения под ивой они возвращались домой к закату второго солнца. Людмила встречала их молчаливым взглядом. Мать не выражала своих мыслей по поводу новой весты, но то, что не нравилась Надежда ей, было заметно. Людмила воротила носом при виде девы, отводила взгляд, закатывала глаза. Ефим же старался не пересекаться ни с сыном, ни с Надеждой, а Слава не беспокоил родителей. Каждый в их доме знал: это временно, но только один Слава этому был не рад. После несостоявшегося празднества родители Вари уехали без дочери. Как так вышло, что Варвара захотела остаться в том месте, где её оскорбили, Слава не знал. Он долгое время пытался загладить свою вину перед девушкой, даже вместе с Надеждой помог Варваре с переездом. С позволения старосты девушка обустроилась в домике старика-отшельника. Но даже эта помощь не помогла юноше приглушить вину. Зато Варя не таила злости на бывшего жениха — она говорила, что свадьба подрезала бы ей крылья, но теперь она свободна. Рите же пришлось покинуть село. Девушка не хотела уезжать, но её муж подписал контракт, и долг его — покинуть дом, а долг Риты — следовать за ним. Коля долгое время ходил в печали после отъезда сестры, чем стал походить на дождевую тучу, однако пару дней назад Слава заметил: настроение друга переменилось. Он то улыбался в пустоту, то летал в облаках. Коля не отвечал, в чём дело, когда его об этом спрашивал Слава. Он был нем как рыба и холоден, как снег. Старая, нерушимая дружба медленно угасала. Однажды, прибираясь в комнатке, Надежда нашла тайник — тот самый, в котором некогда Слава хранил жемчужину. — Ты знаешь, что это? — Надежда подозвала к себе возлюбленного. Она подняла стеклянный шар к солнечным лучам, рассматривала его долго-долго, будто не верила своим глазам. — Это цветок… — Это не просто цветок. Откуда он у тебя? — спустя долгое время Надежда опустила шар себе на колени, затем достала из тайника жемчужные бусы. Славе пришлось вкратце рассказать о давней встрече в пещере. — Знаешь, — дева закрыла тайник, — пора тебе исполнить обещание. А бусы, — Надежда улыбнулась так, словно манила любимого подойти поближе, — я заберу себе. Слава шумно выдохнул, его губы дрогнули. — Забирай. На следующий день до восхода первого солнца они отправились в путь. Надежда шла уверенно, а вот Слава, словно цыплёнок, следовал за ней, как за мамой-курицей — неуверенно, но доверчиво. Он не сразу узнал протоптанную им тропинку, и лучше бы не узнавал дальше. В неведении спокойнее было бы, а то стоило ему подумать о домике лесной колдуньи, как ноги начинали тяжелеть. Надежда постучала в дверь всего раз, а та уже распахнулась, будто Полынь всё утро сидела около неё да ждала. — Решили навестить? — лицо колдуньи ехидно растянулось в улыбке. Её взгляд долго, мучительно прожигал юношу. Слава аж сжался от напряжения. В эту минуту он мог только чувствовать, как горит его лицо. «Должно быть, я покраснел, как надувшийся упырь». Слава смог мысленно выдохнуть, только когда Полынь кинула взгляд на Надежду. На деву же лесная колдунья смотрела совершенно иначе. Печально, с сочувствием и каплей материнского тепла. — Или, — продолжила Полынь, — понадобилось что-то? — как бы в упрёк спросила она. — Твоя интуиция всегда меня впечатляла. Нам и впрямь нужна твоя помощь. Дева взяла любимого за руку. Слава был благодарен ей за это. Его скованность пропала. Ещё раз обойдя парочку взглядом, Полынь поманила их в дом: — Пойдёмте, хоть отваром вас угощу, — через плечо Полынь глянула на Славу, и тогда-то юноша заметил на её лице усмешку, — из ядовитых ягод. Слава сглотнул. «Она меня так пугает или всерьёз говорит?» Стены дома, да и всё, что в нём находилось, выглядело иначе, чем помнил юноша. Домик будто наконец узнал, что такое уборка, да и хлама в комнатах было не так много, как прежде, но одно осталось неизменным — гром в небольшой комнатке. — Зачем он вам нужен? — Чтобы спать в нём, — над самым ухом прошептали губы. Понадобилась большая выдержка, чтобы не подскочить на месте, благо, у Славы она была. Он только застыл, глядя на лесную колдунью, как на умалишённую. — Серьёзно? — Нет, — грубо ответила Полынь. Она была разочарована. Не этого она ожидала от юноши, не этого. Когда все уселись за стол, а Полынь поставила чаши перед гостями, Надежда ущипнула юношу, и тогда-то он достал из походной плечевой сумки шар и протянул его ей. — Мы хотим посадить это, — в девичьих ладонях лежал цветок, да не абы какой — вся его особенность заключалась в том, что он находился в стеклянном плене. — Интересно-интересно, но а я-то здесь при чём? — Его прошлая хранительница попросила посадить цветок подальше от людских глаз. — Люди везде. — Но есть места, куда мы не ходим? — больше с утверждением вымолвил Слава. Но да, Полынь права: люди везде. — Есть и такие, — со скукой ответила колдунья. Она отпила из чаши да оперла голову о ладонь. — Твой сад может подойти, — Надежда вернула цветок Славе. — Может подойти, может не подойти, какая разница? — Пожалуйста, помогите нам! — Слава неосознанно сжал ладонь Надежды крепче. Вся эта скука и легкомыслие колдуньи раздражало его. — О Небеса, кого только она выбрала? — запричитала Полынь. Она закатила глаза. — В кого он такой горластый? Голова болит от тебя! Ещё и шастает где попало. — Я не шастую где попало! — А в Двойницу ты дома сидел? Ходишь, не зная, где. Его в ту ночь чуть покойницы не утащили, а он что? Вместо того чтобы домой бежать, стал по лесу бегать! Болван! Ты хоть представляешь, сколько мне стоило усилий подговорить кикимору, чтобы она заманила тебя на свадьбу, а он и оттуда сбежал! У Славы отвисла челюсть. «Сделала что?» — он почесал переносицу. — Зачем? — тихо выплюнул он, но его услышали все. — Чтобы на виду у меня был, да и безопаснее. Неужели ты думал: кикимора бы тебя от доброты душевной на празднество позвала? Или считал, что ты ей приглянулся? — Я ничего не думал. — Не думал он… — Прошу, хватит! На удивление, просьба — нет, скорее, указ Надежды — подействовал. Полынь и Слава притихли, но ненадолго. Когда дева раскрыла рот, юноша её перебил: — Могу ли я узнать ещё кое-что? — обратился он к колдунье, не смотря на неё. Очи его поработило содержимое чаши, он внимательно рассматривал ягодный отвар, и вовсе не от любопытства. Единственным, что помогало Славе успокоиться, была тёплая ладонь. Он нежно, осторожно большим пальцем поглаживал чуть морщинистую кожу на тыльной стороне девичьей ладони. — Спрашивай. — Зачем было… — Слава зажмурился. Сделал вздох, после — выдох, — …зачем было класть Надежду в гроб… — Интересно стало? Хм, стоит ли рассказать? — заметив кивок девы, Полынь продолжила: — Ты желание загадал, она его исполнила, но сил потратила немало, оттого ей требовалось восстановление, и… — И тогда я пошла к Полыни. Есть такой ритуал для восстановления сил; это он и был. Но… он не помог, сам видишь… Не будем о плохом. Полынь, ты откроешь нам врата в свой сад? — Куда я денусь, — с ноткой веселья ответила колдунья, но Слава-то знал: она переживает за деву не меньше него. — Следуйте за мной, — Полынь, поднявшись с места, поманила гостей в комнату, в центре которой стоял гроб. Слава сглотнул, рассматривая пустую лачугу. — Не смотри, — попросила дева, и Слава отвернулся. Они вместе встали за спину колдуньи. Она заслонила собой небольшую голубую дверь. Слава мог поклясться: в день, когда он нашёл в этой комнатке Надежду, двери не было. Так откуда она взялась? И, самое главное, куда она ведёт? В доме нет больше комнат, неужели на улицу? — Что это? — не выдержал Слава. Он ёрзал на месте, то наклонял голову, то выпрямлялся. Так он пытался лучше разглядеть загадочную дверь, но Полынь словно намеренно стояла напротив неё. — Это, — повернув дверную ручку, колдунья обернулась. Её кончики губ чуть приподнялись, но очи смотрели не на живые тела — они смотрели сквозь их. В пустоту. Во мрак, — то, о чём забыли люди. Хотел Слава спросить: «О чём?», но вовремя прикусил кончик языка. Полынь распахнула дверь. Она отошла, и юноша невольно ахнул. Он опомнился, только когда Полынь захлопнула за ним дверь, а Надежда потянула его вперёд. — А как же?.. — Она не пойдёт, если ты об этом. — А обратно? — Не бойся, я нас выведу. Не в первый раз здесь бываю. Больше Слава не задавал вопросов. Перед тихим странствием он, моргая, смотрел, как захлопнутая за ними дверь исчезает. В тишине они дошли до озера. Его окружали сверкающие в лучах солнца зелёные плиты золота. Надежда, словно не зная страха, шагнула к воде. А когда Слава попытался её остановить, она лишь покачала головой. Как бы сильно не хотелось юноше проследовать за девой, он не мог. Отнюдь ему не было страшно, да и за Надежду он не беспокоился. Что-то высшее, загадочное и неизвестное подсказывало: всё будет хорошо. И Слава ждал на берегу, не отрывая очей от возлюбленной. Когда Надежда погрузилась в воду по грудь, он поморщился, представляя, как ей сейчас холодно. Слава не видел, как Надежда опустила цветок в воды озёрные, но он слышал треск стекла и чувствовал удовлетворение. С его плеч упало обещание. Надежда вернулась на сушу. Она не дрожала, но Слава был убеждён: ей холодно. Убеждение сподвигло его снять рубаху, накинуть на плечи девы. Девичьи щёки побагровели от вида полуоголённого мужского тела. — А как ты? — Я… — как же ему хотелось подобрать достойный ответ, но всё, что вышло, было: — Мне закаляться перед зимой нужно. — Закаляться? — ухмыльнулась дева. — Ладно, закаляйся, только руку мне дай. Сглотнув вопрос «зачем?», он сплёлся своей тёплой ладонью с холодной ладонью девы. Он сумел лишь моргнуть, и вспышка света, пронзая очи, принесла с собой малую боль в виске. Слепота прошла, неверие осталось. Юноша поморщился, рассматривая знакомое озеро, в котором жил водяной. — Снова чудо. — Глупенький, — засмеялась Надежда. — Люди называют чудом то, что объяснить неподвластны, — она улыбнулась. — А ты можешь? На вопрос девы Слава не ответил, про себя он подметил: ночные небеса скрывали странный сияющий цвет. — Какое счастье, мы поспели вовремя, — подметила дева. Обернувшись, Слава стих, жадно смотря на половину шара. Он был так близко, что казалось: протяни руку и сможешь дотронуться до его кольца. Это Лукус подступил к землям младшего брата, а рядом с ним — его дочь Месяц и Лунница. Юноша притянул Надежду к себе. — Он правда пришёл? — Да, — подтвердил Слава. — Скоро он останется с нами навсегда. — Скоро…

Глава 16 Незабудки

Малиновые облака прятали закат. Где-то вдали гремел гром, сверкала молния, но ураган не смел прерывать последний закат этого лета. Он ещё далеко, он ещё не с ними. Слава был этому рад, не то чтобы он не любил дождь, да и грома он давно перестал бояться. Дело не в этом. Дело в Надежде, в её счастливых глазах, в тепле её уст, согнутых в полумесяце. Из дома, глядя в распахнутое окно, она смотрела вслед уходящему летнему дню. Взирая на розовый поток облаков, дева восхищённо ахала, будто дитя, впервые увидевшее море или водопад. Надежда совсем не обращала внимания на бурю, что шла с другой стороны света. «Может, это и хорошо», — подумал Слава, не отрывая очей — нет, не с заката — с Надежды, и едва сдержал вздох. И пусть дева крепко вцепилась в подоконный выступ, Слава стоял сзади, чтобы её поддержать. Если упадёт. Снова.

К концу лета многие цветы потеряли свою красоту. Лепестки их опали, зелёные листья ослабли, набухли семена для возрождения следующим летом. И как земли родные лишились красоты, так и Надежда потеряла свою красу. Её лицо изменилось до неузнаваемости. Волосы поседели, голос… голос стал тихим и хриплым. Только её зелёные глаза пели о минувшей молодости, не признавая старости. За них-то Людмила прозвала Надежду колдуньей подколодной. Ну, а где это видано, чтобы красивая дева так быстро постарела, сохранив, однако, зелёные огоньки в очах. «Она и была старой! Грязная колдунья! Обратилась красавицей, чтобы сыну моему голову вскружить! Да если б не она, Варвара внука моего под сердцем бы носила!» Может быть, Людмила права, и к этому времени они с Варварой ужились, смирились с участью, примирились… Но что было у них, кроме слабой воли и преданного подчинения традициям, родным? Ничего… А что есть у них сейчас? Слава получил короткие, но самые счастливые дни в его жизни: он прожил их с Надеждой без притворств, а с теплотой в груди и чувством: он действительно кому-то нужен, и этот кто-то им дорожит. Он не отступит. Он будет с ней до конца. Конечно, за последние пару дней мать убедительно пыталась вразумить сына, а ещё она явно дала знать Надежде, что в доме ей больше не рады. Но как бы Людмила ни была настойчива, Слава оставался несгибаемым, хоть порой увядание любимой пугало его. Но то был не страх некрасоты, не брезгливость, не отвращение. Это другое, совсем другое. Безусловно, они могли бы и дальше жить так, изображая пропасть между юностью и старостью. Жили бы в родительском доме, а когда Людмила сдержала бы свои слова и выгнала Надежду, Слава последовал за ней, держа под руку, чтобы она не упала. Они поселились в лесу или у Полыни. Тогда их любовь вошла бы в летописи и переходила из уст в уста. Они превратились в вечность, и в этой вечности жили б обыденно, пока однажды Надежда навсегда не сомкнула веки, лёжа в постели. Смог бы пережить такой конец Слава? Да и разве этого желала для него дева? Нет. Выход очевиден.

На третий день осени Надежда была разговорчивее обычного. Она даже смогла приготовить вишнёвый пирог из старого урожая и собрать всех за столом. Она попросила прощения у Ефима, у Людмилы, у Василисы и даже у Славы. За что? Дева так и не ответила. В этот день Надежда сияла, одаривая всех своим теплом и заботой.

Вечером того же дня она протянула ладонь возлюбленного к своей груди.

— Отведи меня завтра к полю с незабудками, — сказала она.

К полю с незабудками? Что это могло значить? И главное — зачем? За миг в юной голове поселился рой мыслей. И как бы Слава ни старался приглушить догадки глупыми вопросами, он уже знал ответ. И разве мог отказать ей? Не мог, и от этого становилось только горестней.

Слава заглянул в очи любимой. Его скромная печальная улыбка пробудила в Надежде старые воспоминания. Она вспомнила юношу — другого, того, кого любила много столетий назад. Он так же улыбался ей, когда провожал на обряд.

Утром они не стали долго ждать. Как проснулись, отправились в путь. Дорога заняла гораздо больше времени. Надежда шла медленно, но не останавливаясь даже на перерыв, чтобы узреть как можно скорее своё творение. У неё это получилось.

Незабудки пахли сладко-сладко. Они всё-то цвели, когда большая часть растений увяла, когда трава и листья берёзы пожелтели после прихода первых, ранних заморозков. Необъятные просторы голубых цветов издали сливались воедино, тянулись вдаль, то возвышаясь, то опускаясь, как тревожные воды моря в тихий день.

— Словно это было вчера, — глядя на воображаемое море, Слава вспомнил, как повстречался с Надеждой, как сгоряча загадал желание, а она его исполнила. Если бы он знал… знал, что это повлечёт за собой самое большое несчастье, он никогда и не заикнулся бы о гиблом месте.

— Я не жалею об этом, — почувствовав переживания возлюбленного, сказала Надежда. Невольно она потянулась к ладоням, ища в них тепло и поддержку. Не успели пальцы сомкнуться, как ладонь была отдёрнута. Она забылась всего на мгновение и чуть было не совершила ошибку. Ей не хотелось порочить юное тело своими старыми одеяниями.

Надежда ахнула. Её морщинистую ладонь крепко сковала его, молодая и тёплая. И прежде чем она успела выдернуть её или тихо попросить отпустить, Слава произнёс:

— Помнится, во время Двойницы твои незабудки превратились в ночные фиалки, — он тихо фыркнул. — Я испугался. Думал, больше не увижу этих голубых цветков.

Надежда поняла, для чего были сказаны эти слова. Она улыбнулась, смотря теперь не на голубые просторы, а на юношу, что стоял подле неё. Дева смотрела и восхищалась его красотой, которую не замечала даже Людмила.

— Глупенький. Это Двойница с тобой играла! — по-детски радостно сказала она.

— Ясно, — не зная, о чём ещё говорить, выдал Слава.

Они долгое время стояли вот так без усталости, без скуки, без ожидания. Для них это было наслаждением, ибо каждая их минута вместе стоила дороже слитка золота.

— Благодарю.

— За что?

— Ты был со мной. Всё время. Рядом, — опустив ресницы, Надежда отпрянула от юного тела. Она вышла вперёд, обернулась, покачала головой. Это был знак, который Слава понял, но не желал выполнять. Ему хотелось, он пытался за ней пойти, но она его остановила.

— Стой там! Прошу… — последнее слово звучало как мольба. Надежда отвернулась, заговорила в тиши: — Я знаю, быстрая старость мне в наказание. Расплата за желание долгой жизни в молодости, в здравии, но прошу… — она обернулась, глядя на встревоженное лицо любимого. Надежда заговорила ещё тише: — Молю, позволь попрощаться с ним достойно. Не отворачивайся от меня, внемли моей просьбе… — ничего. Ничего. Ничего не произошло. Неужели тот, кого она почитала, не услышал её или просто прошёл мимо? Ялмез отказал ей?

«Я… это заслужила, — прикусив язык, думала дева. — Может, будет лучше?» Лучше для кого? Для неё? Нет. Для Славы? Но они только растянут несчастье, и оттого уход будет болезненней.

Выдохнув, Надежда почти смирилась с участью. Почти. Она отчётливо чувствовала тот крошечный, но горячий огонёк в своей груди, в честь которого получила новое имя. Но чем он может помочь? Он лишь разгорался сильнее, полыхая мучительным пламенем. Рос, распространялся по всему телу. Последнее, что заметила Надежда, был взволнованный взгляд и распахнутые уста. Кажется, Слава кричал, но она совсем его не слышала.

Погрузившись в теплоту, Надежда, ослеплённая ярким светом, узрела минувшие лета. Её жизнь, прошлую и нынешнюю. Воспоминания пролетели стремительно быстро. Радость, печаль, боль… сменяли друг друга, иногда влеча за собой другие чувства.

Всё кончилось. Она мертва?

Нет, она жива.

Слава застыл. Ему не верилось, он даже ущипнул себя. Нет, это не иллюзия, это правда. Надежда… Её снова обняла молодость. Она стояла средь ароматного океана в том же сиреневом платье, украшенном листьями и незабудками, с жемчужными бусами. В её волосах кутались лепестки, её глаза слезились, а припухлые губы дрогнули в улыбке и тут же опустились.

Он её услышал. Он ей ответил.

— Чего же ты ждёшь, любимый? — Надежда вытянула руки.

Слава преодолел небольшое расстояние за миг, но это мимолётное бегство показалось ему растянутой временной петлёй. Он бросился в объятия, прижав к себе деву, и мог чувствовать биение её сердца — тихое, затихающее вместе с дыханием.

Надежда спрятала лицо в его плечо, успокаивающе и с любовью поглаживая спину юноши.

— Я не хочу тебя отпускать.

— Я не хочу уходить. Смерть неизбежна. Слава, пожалуйста, поклянись мне!

— В чём? — он прижал деву крепче.

— Сначала поклянись!

Не размышляя, Слава ответил:

— Клянусь.

— Ты должен жить дальше, любить… должен найти в себе силы и… найти другого человека… Должен продолжить свой род. И запомни: ни в коем случае не поворачивайся к смерти лицом, пока не придёт твоё время.

Что? Как она смеет просить о таком…

— Невозможно…

— Возможно, — сдерживая слёзы, Надежда чуть отстранилась, но лишь для того, чтобы заглянуть в очи любимого, найти в них нежность, горечь и принять это как должное. — Я так рада: в этой жизни ты выбрал меня, — она поцеловала Славу в лоб. — Но пора отпустить. Я живу на этой земле слишком долго.

Слава не отпускал, держась за любимую как за самую последнюю, отчаянную надежду в разгар битвы.

— Не бойся, мы ещё встретимся…

— Ты обещаешь?

Надежда медлила с ответом. Как, как она может обещать то, что, возможно, не случится даже за сотню жизней? Только судьба решает, одарить ли ей две души встречей или погрузить их в забытье.

Но, может, если сильно верить, встреча случится…

Пока Надежда медлила с ответом, Слава крепче сжал её в объятиях, пытаясь найти плоть. Под платьем чувствовалась мягкая подушка, точнее, её набивка из свежих лепестков.

Когда Слава перестал ощущать её ладони на своей спине, сердце пропустило удар. Он выпрямился, посмотрел сверху вниз, понимая: пора прощаться.

— Обещаю!

Прежде чем Слава успел попрощаться, тело Надежды ослабло, упав сотнями незабудок. Но она успела коснуться его губ.

Тело девы обратилось цветками. Незабудками. Цветы примкнули к белой рубашке, их не сдул даже ветер.

— Такой конец ты для себя выбрала, — Слава упал на колени. Словно безжизненная кукла, он смотрел, не моргая, почти не дыша, обнимая сиреневое платье, наполненное цветками. По его щекам скатились слёзы, а слабая улыбка позволяла ему почувствовать радость за покой той, кого он не хотел отпускать.

— Я никогда не забуду тебя. Ты останешься со мной всегда…

Конец.

Эпилог

— И что же было дальше? Слава исполнил клятву? — слова вырвались неровно, глухо и с каплей… наивности?

— Да, — ответила мать — тихо, немного с сожалением, немного с облегчением. Она вздохнула, сложив ладони на коленях. Взгляд её переходил то к девочке восьми лет, то к мальчику, что лежал рядом с ней. Он был куда младше, милее и задумчивей. Новая сказка перед сном заставила дитя не на шутку задуматься, а его серьёзная мордочка забавила женщину. Невольно она вспомнила далёкого друга, благодаря которому её жизнь обрела смысл.

— Какая глупость! — возразил мальчик, хмурясь и пыхтя, как дикий зверёк.

— Тебе что-то не нравится, Прося? — придвинувшись ближе к стене, спросила девчушка. В ответ же Прося лишь покосился на неё и прошипел:

— Замолчи, Цапа. Тебя никто не спрашивал.

— А тебе никто слово не давал! Мам! Мам! А правда, что было дальше? Он встретил Надежду?

На вопрос дочери женщина пожала плечами. Кончиками губ она поддерживала ласковую улыбку, но в груди она чувствовала скорбь за несчастную участь двух сердец.

— После Слава покинул родные края. Он обучился лечебным мелодиям и исцелял души тех, кто в этом нуждался. В своих странствиях он нашёл себе пару, и они вместе породили дитя. А вот встретился ли он с Надеждой — я не знаю. Быть может, после смерти или в новой жизни они найдут друг друга.

— Он умер? — спросила Цапа.

— Да, — холодно ответила мать.

Задумчивое молчание ворчанием прервал Прося:

— Если бы они любили друг друга по-настоящему, Надежда бы не ушла, а Слава бы не нашёл другую! Глупая сказка!

— Они оба понимали: это правильно, — мать выдохнула. Ей было больно слушать ядовитые замечания мальчика, но это его мнение, с которым трудно не согласиться.

— Это глупость! — Прося надул щёки, как полевая мышь на крупу. Он всегда так делал, когда злился или его что-то не устраивало.

— Мам. А что стало с их ребёночком? — захлопав ресницами, спросила Цапа.

— После смерти родителей он долгое время жил с дедушкой и бабушкой.

— Какой несчастный ребёнок. У него никого не осталось, — девочка задумчиво поглаживала чёрную косу. В отличие от братца, ей понравилась сказка. По-настоящему. И, конечно же, как любая девочка, она мечтала о такой же сильной, искренней любви.

Окинув детей взглядом, мать подошла к столику, взяла свечу, собираясь её задуть.

— Вам пора спать, пока отец не стал ругаться.

— Может, ещё одну сказку? — спросил Прося, чуть приподнявшись с кроватки.

— На сегодня хватит, — в комнату вошёл мужчина. Высокий, но столичный. Его тёмные волосы были заплетены в не совсем аккуратную косу — это Цапа над ним перед сном издевалась. Ну, как издевалась… тренировалась на будущее.

Сурово отец поглядел на детей. Да, это был наигранный взгляд, в правде же отец никогда не злился на чад. Это так, для поддержания авторитета. Прося, конечно, догадывался об этом, а вот Цапа испугалась.

— А завтра? Завтра мы сходим на Незабудкино море? — тихонько спросила девочка.

— Да, конечно, — подтвердила мать.

— Вот здорово!

— Довольны? Ложитесь спать, в третий раз повторять не буду.

Дом обняла ночь, пряча комнатку в непроглядную темноту. Девочка уснула, нарушая чужое спокойствие сопением и редким храпом. Ей хорошо, она спит, а что делать Просе? Он всё думал и думал… О сказке, о её героях и ничего не понимал. Тогда мальчик слепо верил: любые трудности можно преодолеть, даже смерть, если сильно захотеть. Но впереди у него долгая жизнь, много ошибок, много уроков. Он поймёт, всё поймёт и не сможет забыть долгую сказку перед сном.