Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 1

Я толкнул дверь «Золотого Гуся» и сразу почувствовал — что-то не так.

Слишком тихо.

В это время, ранним утром, заведение, даже работающее в пол силы, начинало просыпаться. Повара готовили кухню. Стучали ножи о разделочные доски, работники переговаривались и шутили.

Сейчас же стояла оглушительная тишина.

Матвей шёл следом за мной. Он тоже почувствовал несоответствие и замер на пороге, прислушиваясь.

— Саша, — тихо сказал он. — Где все?

Я не ответил. Прошёл через пустой зал.

Стулья перевёрнуты на столешницы — так их оставляли после уборки. Скатерти сложены аккуратной стопкой. Всё чисто, всё на своих местах, но пусто. Ни одного официанта, ни одного слуги с метлой или тряпкой.

Выходной им Кирилл дал что ли?

Странно.

Я толкнул дверь на кухню.

У центрального очага стоял Иван. Седая борода клином, широкие плечи под белым фартуком, лицо напряженное. Он резал лук с таким видом, словно каждое движение ножа требовало всей его концентрации.

Рядом с ним стоял молодой повар, тот самый худощавый парень, который вчера с восхищением ел мой суп. Он чистил картофель над большой деревянной миской, но руки дрожали. Картофелины выскальзывали, он ронял их, поднимал, снова начинал чистить.

Пожилой повар с проседью стоял у второго очага, помешивал что-то в котле. Лицо его было мрачным, брови сдвинуты. Губы сжаты в тонкую линию.

Ещё четверо — те, кого я видел вчера, но чьих имён не запомнил — работали молча. Двое резали морковь и репу у дальнего стола. Один драил медный котёл у раковины — скрёб так, будто хотел протереть металл до дыр. Ещё один таскал вязанки дров от чёрного хода к очагам вместо слуг, которые этим должны заниматься.

Трех поваров вообще не было на месте.

Я обвёл взглядом кухню. Как-то подозрительно тихо. Словно случилось что-то из ряда вон.

— Где остальные? — спросил я.

Иван не поднял головы. Продолжал резать лук — тонкими, ровными полукольцами.

— Не пришли, — сказал он монотонно.

— Кто именно?

— Пётр, Андрей, Николай. — Он перечислил имена так, будто зачитывал список мёртвых. — Трое лучших поваров. Как ветром сдуло.

- Куда их сдуло? Почему-то я уверен, что вы знаете.

Молодой повар начал рассказывать, не отрываясь от картофеля:

— Вчера вечером к нам всем приходили домой с предложением. От «Сытого Монаха».

Ага, понятно от кого. Ну, ну. Значит, решил побандитствовать? Интересно.

— Что предложили? — спросил я спокойно. — Золотую курицу?

Иван наконец поднял голову и посмотрел на меня усталым взглядом. В его глазах читалась злость.

— Оплату вдвое выше, чем у Кирилла, — сказал он. — Плюс аванс. Двадцать серебряных на руки сразу.

— Двадцать серебряных, — повторил молодой повар, и голос его дрогнул. — Это почти треть от того, что я зарабатываю за месяц.

Пожилой повар обернулся от котла:

— Им ещё пообещали, что если откажутся — у их семей начнутся тяжелые времена. Если они не послушаются, никто в городе больше не возьмёт их на работу. Гильдия позаботится, чтобы они нигде не нашли места.

Белозёров бил не только деньгами, но и страхом. Кнутом и пряником одновременно. Двадцать серебряных — пряник. Угроза семьям — кнут.

Неплохо придумано.

У Петра, Андрея и Николая жёны, дети, долги, больные родители. Им нужны были деньги и Белозёров дал им эти деньги, а потом пригрозил, что если откажутся — их семьи будут голодать. Выбор очевиден.

— Так, а чего вы не ушли? Такие денжищи! — я развёл руками, показывая какие.

Матвей вытаращился на меня. Иван замер с ножом над луком. Остальные застыли. Картофелина грохнула о крышку и покатилась по полу.

Они смотрели на меня, не понимая — я издеваюсь или серьёзно спрашиваю.

Я закинул эту фразу неспроста. Нужно посмотреть на их реакцию и понять кто из них сбежит при первой же угрозе, потому что если они уйдут завтра или послезавтра — я потрачу время впустую. Лучше пусть уходят сейчас.

Иван первым пришёл в себя. Медленно опустил нож на стол. Вытер руки о фартук и посмотрел мне в глаза.

— Потому что я не продаюсь, — сказал он глухо. — Кирилл дал мне работу пятнадцать лет назад, когда меня никто не хотел брать. Я был пьяницей. Он дал мне шанс. — Он сжал кулаки. — Я не предам его за двадцать серебряных. Даже за сто.

Голос его был твёрдый, взгляд прямой. Этот останется.

Молодой повар поднял картофелину с пола. Голос его дрожал, но он заставил себя говорить:

— Я… я остался, потому что хочу учиться. У вас. — Он посмотрел на меня. — Вчера я попробовал ваш суп. Я понял — вот чему я хочу научиться.

Хоть в голосе и есть дрожь, но глаза горят. Этот тоже останется. Пока учится — не уйдёт.

Пожилой повар хмыкнул:

— А я просто старый дурак. — Он усмехнулся. — Мне уже поздно бегать за серебром. Да и Белозёров мне противен. Не хочу на него работать.

Говорил он спокойно и без надрыва. Плечи расправлены. Этот из упрямства не уйдёт.

Другой среднего возраста переминался с ноги на ногу. Руки засунул в карманы фартука. Взгляд его бегал — на Ивана, на меня, в пол, в сторону.

— Я остался, потому что… — Он запнулся и облизнул губы. — Потому что мне некуда идти. У меня долг перед ростовщиком. Белозёров узнает — выгонит через неделю. А здесь…

Он не договорил. Только пожал плечами.

Врёт или недоговаривает. Долг у него есть, скорее всего, но он остался не из-за долга. Наверное, испугался сразу соглашаться, а теперь колеблется.

Второй — худой, с впалыми щеками — кивнул торопливо:

— Да, да. Я тоже. Я остался из-за… из-за Кирилла Семёныча. Он хороший хозяин.

Говорит быстро, глаза бегают. Явно врёт. Просто не успел принять решение или испугался.

Третий — рыжий, с веснушками — молчал. Просто стоял, глядя в пол, не поднимая головы.

— А ты? — спросил я.

Он вздрогнул. Поднял голову. Лицо его было бледным

— Я… я просто… — голос его дал петуха. Он откашлялся. — Я не знал, что делать. Двадцать серебряных — это много, но я подумал… может, здесь лучше…

Он замолчал и отвёл взгляд. Явно колеблется и сильно. Уже жалеет, что отказался.

Все понятно.

— Самое обидное знаете что? — спросил я у них и повара замотали головами. Все кроме Ивана и старика. Те глядели с ехидными улыбками. — Ко мне не приходил никто и серебро не предлагал. Вот что обидно. Матвей, а к тебе приходили?

Матвей покачал головой, подхватив мою игру: — Неа. Я бы сразу сбежал за двадцать серебряных-то. Такие деньжищи! — он вытаращил глаза и даже рот приоткрыл, вызвав у остальных улыбки.

— Ладно. Кто-нибудь ещё ушел? — спросил я. — Кроме поваров?

Иван кивнул, отложив нож, и вытер руки о фартук.

— Все официанты. Все до единого.

Я внутренне расхохотался.

— Все? — переспросил я.

— Все восемь человек. — Иван перечислил, загибая пальцы: — Марья — старшая официантка, пятнадцать лет здесь работала. Фёдор — лучший лакей, всегда при входе стоял. Степан, Ольга, Настя, Пётр младший, Дарья, Иван. — Он опустил руку. — Все восемь.

— Вчера вечером к ним тоже приходили? — уточнил я.

— Да. После того, как зал закрылся. Человек пять пришло — при свидетелях, чтобы никто не сказал, что запугивали. — Иван усмехнулся горько. — Вежливо так. По-деловому. Предложили ту же сделку. Деньги, работа, стабильность. И намекнули — мол, «Золотой Гусь» скоро закроется, так что лучше соглашайтесь, пока есть возможность.

— И они согласились, — констатировал я.

— А у них был выбор? — Иван развёл руками. — У Марьи дочь замуж выходит весной. Нужно приданое собрать. У Фёдора три младших брата на шее — родители умерли, он один их кормит. У Степана мать тяжело больная, ей лекарства нужны дорогие. — Он помолчал. — Им не до принципов, Александр. Им выживать надо. Кормить семьи. Платить за жильё. Не замёрзнуть зимой.

Он был прав.

Людей нельзя винить за то, что они выбрали деньги и безопасность для своих семей. Когда у тебя на руках голодные дети, когда завтра нечем топить печь или мать умирает без лекарств — принципы и верность хозяину отходят на второй план.

Белозёров это прекрасно знал и использовал без малейших угрызений совести.

— А остальные? — спросил я. — Уборщики, посудомойки, дровосеки, подсобники?

Пожилой повар обернулся от котла с мрачным лицом.

— Тоже ушли. Все до последнего человека. — Он ткнул ложкой в сторону чёрного хода. — Обычно к этому времени Гришка уже три вязанки дров наколол бы. — Он опустил ложку. — Сегодня утром пришёл — пусто. Даже записки не оставили.

Я обвёл взглядом кухню ещё раз. Семь поваров. Ноль официантов. Ноль слуг.

— Где Кирилл? — спросил я.

Иван кивнул на второй этаж:

— Там. Сидит с утра. Ни слова не сказал. Только считает что-то.

Я развернулся, вышел обратно и поднялся на второй этаж.

Кирилл сидел за столом. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный цифрами — столбцы, подсчёты, какие-то расчёты. Рядом стояла кружка с остывшим отваром — он даже не пригубил.

Он не поднял головы, когда я подошёл. Просто сидел, уставившись в лист, водя пальцем по строчкам цифр.

— Кирилл, — позвал я. — Завещание пишешь?

Он медленно поднял взгляд. Лицо его было осунувшимся, глаза красные и руки дрожат.

— Александр. Шутки у тебя идиотские, — сказал он хрипло, голос сел. — Ты уже знаешь?

— Знаю, — кивнул я, присаживаясь на стул напротив. — неплохо Белозеров постарался, да?

Кирилл кивнул, не отрывая взгляда от листа с цифрами.

— Я считал, — сказал он тихо. Ткнул пальцем в бумагу. — Шесть поваров. Это… это минимум, с которым вообще можно работать. Меньше — и кухня встанет. Мы справимся с готовкой. Иван один стоит троих. — Он сделал паузу. — Но без официантов…

Я взял лист, пробежал глазами по расчетам. Он успел посчитать сколько блюд могут приготовить шесть поваров за смену, сколько выручки это принесёт.

А рядом — другой столбец. Сколько гостей могут обслужить ноль официантов.

Ответ был очевиден: ноль.

— Серьёзные расчёты, Кирилл, — поддел я его, откладывая лист. — Ты уверен, что при нуле официантов получается ноль поданных блюд?

Кирилл дёрнулся, будто его ударили. Поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах вспыхнула злость.

— Ты издеваешься?! — Он вскочил, стукнул кулаком по столу. — Ты думаешь, это смешно?! Думаешь, я от нечего делать здесь сижу?!

Он схватил лист с цифрами, швырнул его на пол.

— Еда есть! — крикнул он. — Повара есть! Кухня работает! Мы можем готовить! — Он ткнул пальцем в сторону кухни. — Иван один стоит троих! Мы справимся с готовкой! Мы можем делать сто блюд в день! Двести!

Он развернулся ко мне, лицо покраснело от ярости:

— Но какой в этом смысл?! Какой?! — Голос Кирилла сорвался на крик. — Подавать некому! Убирать некому! Зал мыть некому! Дрова колоть некому! Посуду мыть некому! Воду таскать некому!

Кирилл прошёлся по залу, сжимая и разжимая кулаки:

— Ты понимаешь?! Я могу приготовить лучший в городе обед! Но кто его вынесет гостям?! Кто поставит тарелку на стол?! А уберёт грязную посуду?! — Он развёл руками. — Я сам?! Иван?! Повара бросят готовку и побегут в зал с подносами?!

Он остановился, тяжело дыша.

— Белозёров нас убил одним ударом! — выдохнул он. — Даже не пришлось ничего ломать! Просто купил людей! И всё! Мы мертвы!

Я смотрел на него молча. Вот теперь лучше. Теперь он не сломленный нытик, а загнанный в угол зверь, который ещё может огрызаться. С этим можно работать.

— Вот так лучше, — сказал я спокойно.

Кирилл моргнул, сбитый с толку:

— Что?

— А то сидишь тут, — я кивнул на стол, — ноль на ноль не можешь умножить. — Я встал. — Мы просто наймём новых.

Кирилл вытаращил глаза. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Новых? — переспросил он медленно, будто не веря своим ушам. — Ты понимаешь, сколько времени нужно, чтобы обучить официанта? Неделя минимум! Месяц, если хочешь, чтобы он работал по-настоящему хорошо! — Он сделал шаг вперёд. — А у нас нет недели! У нас нет даже трёх дней!

— Тогда обучим быстрее, — я пожал плечами.

— Быстрее?! — Кирилл чуть не закричал. — Александр, это невозможно! Официант — это не просто человек с подносом в руках! Это культура обслуживания! Манеры! Это умение говорить с гостями! Знание блюд! Вин! Умение держаться! — Он провёл рукой по лицу. — Это ремесло, которому учатся годами!

— Всё правильно, — согласился я. — А мы научим их этому быстро.

Кирилл смотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Кого? — выдавил он. — Кого мы будем учить? Где мы найдём людей, готовых работать за те гроши, что я могу заплатить? Все приличные официанты уже заняты! Все хорошие слуги — разобраны! А остальные… — Он махнул рукой. — Остальные ушли к Белозёрову за двадцать серебряных!

Я усмехнулся:

— В Слободке.

Кирилл замер. Лицо его побелело. Он стоял, уставившись на меня, и не моргал.

— В… Слободке? — переспросил он наконец. Голос его звучал так, будто я предложил ему нанять прокажённых.

— Да, — кивнул я.

— Ты хочешь нанять… — Кирилл запнулся, подбирая слова. — Нищих? Бандитов? Воров? Бродяг?

— Я хочу нанять людей, которым нужна работа, — поправил я спокойно. — Людей, которых нельзя запугать Гильдией, потому что им нечего терять.

Кирилл покачал головой.

— Это безумие. — Он прошёлся по залу, провёл рукой по волосам. — Александр, ты понимаешь, что ты говоришь? Слободка — это дно города! Там живут отбросы! Пьяницы! Бандиты! Люди, которые ножом зарежут за медяк!

— Там живут люди, — жёстко ответил я. — Которым нужна работа и деньги. В отличие от местных белоручек они будут пахать.

— Они испортят репутацию «Золотого Гуся»! — Кирилл развернулся ко мне. — Они не умеют себя вести! Они грязные! Они говорят как… как… — Он махнул рукой. — Как простолюдины! Мои гости — это бояре, богатые купцы, знать! Они не потерпят, если их будет обслуживать сброд!

Внутри меня что-то оборвалось. Я вспомнил Машу, которая притащила мясо в долг. Вспомнил Фрола и других людей, от которых я не видел зла. Вспомнил как мы с Матвеем купили дом…

Я шагнул к Кириллу и схватил его за ворот дорогого, но уже помятого кафтана, а потом с силой впечатал спиной в стену.

Кирилл охнул, его голова мотнулась, зубы клацнули. Он замер, глядя на меня расширенными от страха глазами.

Глава 2

— Заткнись, — прорычал я ему в лицо. — Никогда. Слышишь? Никогда не смей называть их отребьем.

Кирилл попытался что-то возразить, но я встряхнул его снова, заставив замолчать.

— Твои «чистенькие» лакеи предали тебя при первой же угрозе. Твои «благородные» повара разбежались, как крысы, спасая свои шкуры, а этот «сброд», как ты их называешь, стоял со мной плечом к плечу, когда Гильдия пыталась нас раздавить.

Я смотрел ему в глаза, чувствуя, как ярость стучит в висках.

— В Слободке живут люди, у которых есть честь, Кирилл. У них нет денег, нет дорогой одежды, но у них есть хребет. Они не предают своих и они будут пахать на твоей кухне так, как твоим изнеженным ублюдкам и не снилось, потому что для них это шанс выжить, а не просто «место работы».

Я разжал пальцы, но не отошел. Кирилл остался стоять у стены, тяжело дыша, поправляя воротник. В его глазах спесь сменилась шоком и, возможно, стыдом.

— Твоя «репутация» сдохла сегодня утром, — добил я. — Сейчас тебя спасет только «сброд» и если ты еще раз посмотришь на них косо или скажешь что-нибудь плохое — я сам вышвырну тебя отсюда.

Я отступил на шаг.

— У тебя есть лучший вариант? — спросил я уже спокойнее.

Кирилл молчал. Он смотрел в пол, переваривая услышанное.

— Нет, — наконец выдавил он тихо.

— Тогда собирайся. Идем в Слободку. И постарайся выглядеть благодарным.

Я вышел из «Золотого Гуся», не оглядываясь. Холодный утренний воздух ударил в лицо, обжигая кожу, но ярость внутри грела сильнее.

Кирилл вышел следом — я услышал, как хлопнула дверь. Послышались быстрые шаги — он догонял, поправляя ворот кафтана и молчал.

Я шёл споро, размашисто. Время утекало, как песок. Нам нужно действовать очень быстро.

— Александр… — начал было Кирилл неуверенно.

— Не сейчас, — оборвал я, не сбавляя шага. Мне нужно было остыть. Гнев — плохое топливо для переговоров, а нам предстояло торговаться с людьми, у которых нет ничего, кроме гордости. Я заставил себя дышать ровнее.

Мы прошли через весь Торговый квартал. Улицы просыпались — торговцы открывали лавки, выставляли товар на прилавки. Телеги скрипели по брусчатке, нагруженные мешками, бочками, ящиками. Пахло свежим хлебом из пекарни, пряностями из лавки купца. Где-то кричал петух, ругались извозчики. Жизнь шла своим чередом.

Мы миновали рынок, где уже собиралась толпа и свернули в сторону Слободки. Граница выделялась резко. Словно кто-то провёл черту и сказал: «Здесь кончается город и начинается дно».

Брусчатка сменилась утоптанным снегом. Дома стали ниже и хуже. Крыши латаные, заплатка на заплатке.

Запах изменился. В слободке пахло дымом и почему-то тушеной капустой.

Мы свернули в знакомый переулок. Впереди показалась «Гнилая Бочка». Нет, теперь уже «Веверин».

Я невольно улыбнулся, глядя на здание. Пару дней назад они выглядело заброшенным, а теперь преображалось на глазах. Окна помыли. Кое-где вставили новые стекла, через них теперь проникал свет, и было видно, как внутри двигаются люди. Дверь подправили, покрасили. Из трубы шёл дым, значит камин почистили и теперь он работает как надо.

Статуя горгульи всё ещё стояла у входа с отбитой мордой, но кто-то уже начал её чинить. Виднелась аккуратно нанесённая, свежая штукатурка. Ещё день-два — и морда будет как новая.

Я толкнул дверь. Внутри было шумно.

Пахло свежими досками и известью. У камина стоял Сидор. Он что-то измерял, а потом тут же гнул пруток на маленькой наковаленке. Ещё несколько рабочих таскали камни с улицы, складывали их у стены. Остальные снимали остатки штукатурки со стен. Работа кипела.

У центрального стола стояла Варя. Перед ней лежали дощечки с записями. Она что-то объясняла одному из рабочих — худому парню лет двадцати, — тыкала пальцем в чертёж, показывала, как должно быть.

Варя увидела меня краем глаза. Обернулась. Улыбнулась — широко и радостно.

— Саша! — Она махнула рукой. — Смотри, Сидор уже два светильника сделал! Красивые! Хочешь посмотреть?

Потом взгляд её упал на моё лицо и улыбка исчезла мгновенно.

— Что случилось? — спросила она тихо, отходя от стола.

— Белозёров ударил, — коротко ответил я. — Переманил персонал «Золотого Гуся». Всех официантов. Троих поваров. Всех слуг.

Варя побледнела:

— Всех?

— Всех, — кивнул я.

Она молчала секунду, переваривая. Потом выдохнула:

— Сволочь.

— Да, — согласился я. — Мне нужен Угрюмый. Где он?

— Наверху, — Варя кивнула на лестницу. — Проверяет балки. Крышу чинить собирается.

— Спасибо, — я направился к лестнице.

— О, Александр, здрав будь! — громко поздоровался Сидор. — Решил навестить стройку?— Да если бы, — я поморщился, проходя мимо. — Белозеров все развлечений нам подкидывает, выдумщик. Сманил половину работников у Кирилла. Сейчас новых искать будем.— Эва как… — протянул Сидор. — Успеха…Я поднялся по лестнице. Угрюмый стоял у дальней стены и проверял балку. Руки грязные, рубаха в пыли. Он надавил на балку ладонью, прислушался — скрипнуло. Григорий нахмурился, покачал головой, сделал пометку углём на стене.

Услышав мои шаги, обернулся и кивнул:

— Саша. Чего это ты здесь делаешь? Ты же в «Гусе» должен быть. — Потом перевёл взгляд за моё плечо. — Кирилл тоже здесь?

Я обернулся. Кирилл поднимался по лестнице — медленно, держась за перила.

— Да, — кивнул я. — У нас неприятности. Не сказал бы, что неожиданные.

Угрюмый вытер руки о штаны:

— Рассказывай.

Я коротко рассказал ему про новую хитрость Белозерова с персоналом.

Когда закончил, Угрюмый присвистнул с уважением:

— Да-а. Белозёров времени не теряет. Лихо он придумал.

— И не говори, — я усмехнулся. — Лихо, но скучно, поэтому я сейчас буду нанимать новых людей здесь в Слободке.

Угрюмый хмыкнул:

— Понятно. Тебе что нужно?

— Мне нужен кто-то шустрый, — ответил я. — Кто пробежится по Слободке, покричит, народ соберёт. Есть такой?

Угрюмый усмехнулся:

— Есть Мишка. Пацан один у меня тут вертится. Язык без костей, всех знает, быстрый как бес. Сейчас позову.

Он обернулся к лестнице, крикнул вниз:

— Мишка! Иди сюда!

Внизу что-то загремело. Потом послышались быстрые шаги — кто-то бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Из-за угла выскочил парнишка лет четырнадцати. Худой, как щепка. Вертлявый. В рубахе и штанах с заплатками. Глаза живые и хитрые.

— Чего, дядя Гриша? — спросил он, звонким мальчишеским голосом

Угрюмый кивнул на меня:

— Знаешь дядю Сашу?

Мишка посмотрел на меня и узнал мгновенно. Расплылся в улыбке до ушей:

— Да! Это ж дядя Саша! Который на ярмарке всех обыграл! Такой суп сделал, что народ очередь занимал!

Я усмехнулся:

— Привет, Мишка.

— Привет, дядя Саша! — Он подскочил ближе, чуть не подпрыгивая на месте. — Чего надо?

Я посмотрел ему в глаза:

— Слушай внимательно, Мишка. Мне нужна твоя помощь.

Мишка выпрямился, серьёзно кивнул:

— Слушаю, господин повар!

— Беги по Слободке, — сказал я. — Кричи, что я набираю людей на работу. Платить буду каждый день. Кормить тоже, но и требования высокие. Кто готов работать по-настоящему — пусть приходит сюда. Понял?

Мишка кивнул:

— Понял! Работа с платой! Кормёжка! — Он рванул к лестнице.

— Стой, — я схватил его за плечо.

Мишка замер и обернулся, с вопросом в глазах.

Я достал из кармана четыре медяка. Протянул ему:

— За работу. Беги быстро, кричи громко и не вздумай пропить, — последнее, разумеется, было шуткой.

Глаза его расширились — четыре медяка для него, видимо, были целым состоянием. Мишка зажал монеты в кулаке.

— Спасибо, дядя Саша! — выдохнул он. — Я быстро! Я всех соберу!

Он рванул вниз по лестнице — почти полетел, перепрыгивая через три ступеньки разом. Внизу хлопнула дверь. Потом послышался его голос — звонкий, пронзительный, он кричал на всю улицу:

— Работа! Александр повар набирает людей! Работа с платой! Каждый день платит! Еду даёт! Приходите к «Веверину»!

Голос затих вдали, растворился в шуме Слободки.

Угрюмый усмехнулся:

— Через полчаса пол-Слободки сюда сбежится.

— Хорошо, — кивнул я, выпрямляясь.

Кирилл стоял у лестницы и молчал. Лицо бледное, губы поджаты. Он слушал, но ничего не говорил.

Угрюмый посмотрел на него:

— Кирилл, ты как? Держишься?

Кирилл медленно кивнул:

— Держусь, — голос его был глухим и безэмоциональным.

Угрюмый хмыкнул:

— Белозёров тебя хорошо прижал.

— Да, — Кирилл сжал кулаки. — Хорошо.

— Но мы его обойдём, — Угрюмый похлопал его по плечу. — Александр голову на плечах носит. Не первый раз выкручиваемся.

Кирилл ничего не ответил. Только кивнул.

Я спустился вниз. Угрюмый и Кирилл — следом.

Внизу Варя подошла ко мне:

— Саша, мне помогать отбирать?

Я покачал головой:

— Нет. Ты стройкой занимайся. Это важнее, а я сам разберусь.

Она кивнула:

— Хорошо. Если что — скажи.

— Скажу, но в голову не бери. Главное сейчас «Веверин», — я наклонился и тихо шепнул. — Как тут у тебя?

— Сначала ерепенились, — так же шепотом ответила Варя. — Пришлось нескольким пригрозить и все наладилось. Работаем быстро. Столы уже Степан начал делать. Стулья пришлось отдать другому плотнику, а то не успевает Степа. Сидор вот делает светильники и обещал кое-что интересное придумать. Пока не говорит что. Старый хитрец.— Я все слышу, — пробурчал Сидор, ухмыляясь. — Девка огонь, Саша. Всю душу у меня выпила своим любопытством.Я рассмеялся, кивнул им и подошёл к окну. Стал ждать.

Угрюмый вернулся к балкам. Варя — к сметам. Кирилл стоял у стены, сложив руки на груди и смотрел в окно, как и я.

Сначала появился один человек — мужчина лет сорока. В старом тулупе, штаны в заплатках. Прихрамывал на одну ногу. Прошёл мимо окна, заглянул внутрь. Увидел меня. Кивнул, приветствуя.

Потом ещё двое пришли — молодая женщина с подростком. Потом ещё и ещё.

Толпа росла. Они шли со всех сторон. Не толпа попрошаек, а люди, ищущие дело. Уставшие лица, некоторые серые от недоедания. Я осматривал их внимательно, подмечая тех, кого потенциально можно нанять.

Вот мужчина в латаном, но чистом кафтане — руки в мозолях, плечи широкие. Явно бывший грузчик или подмастерье. Женщина с красными, огрубевшими от ледяной воды руками — прачка или кухарка. Подростки — худые, жилистые, с внимательными, цепкими глазами. Не «сброд», как думал Кирилл, а ресурс, который город выбросил на свалку.

Через полчаса перед «Вевериным» стояло человек пятьдесят. Они не галдели, не толкались. Стояли молча, переминаясь с ноги на ногу на морозе, ждали и в этой тишине я ощущал больше напряжения, чем в любом крике.

Я посмотрел на Кирилла. Он стоял у окна, глядя на них с нескрываемым скепсисом.

— Это те, кого ты назвал «отребьем», — сказал я тихо. — Посмотри внимательнее, Кирилл. Это люди, которые умеют работать руками, потому что иначе они не выживут.

Кирилл поджал губы, но промолчал.

Я вышел на крыльцо. Сотня глаз уставилась на меня. В них не было жадности или подобострастия. Был вопрос: «Ты дашь нам шанс?»

— Добрый день, — сказал я спокойно. В тишине мой голос был слышен каждому. — Мне нужны работники, сотрудники.

По толпе прошел шелест. Слово «сотрудники» здесь не слышали, но смысл уловили.

— Я открываю набор в команду. Работа тяжелая и смены длинные. Требования — как в лучших трактирах города, — я сделал паузу. — Но и отношение соответствующее.

Из первого ряда шагнул вперед крепкий мужчина лет сорока: — Платишь чем, мастер? Обещаниями или серебром?

— Серебром, — ответил я. — Расчет каждый день, в конце смены. Никаких задержек.

Мужик кивнул. Ответ его явно устроил.

— А с едой как? — спросила женщина в платке. — Своё носить?

— Питание за счет заведения, — ответил я. — Завтрак, обед и ужин. То же, что едят повара. Никаких объедков с барского стола. Вы — часть команды, а команду я кормлю хорошо.

Люди переглянулись. Напряжение начало спадать. В глазах появился огонек интереса.

— Мне нужны люди в зал и на кухню, — продолжил я. — Мне не важны ваши грамоты или рекомендации. Важны только ваши руки и голова.

Я обвел их взглядом: — Но предупреждаю сразу: это не кабак и не харчевня, поэтому дисциплина будет железная. Опоздание, грязь, пьянство — прощаемся сразу. Мне нужны те, кто хочет зарабатывать и расти, а не просто отбывать.

Я замолчал, давая им осмыслить.

— Кто не готов пахать — уходите сейчас, никто не осудит. Кто готов учиться и работать — оставайтесь.

Никто не ушел. Наоборот, люди выпрямили спины. Им предложили не подачку, а честную сделку. Уважение в обмен на труд.

— Хорошо, — я усмехнулся. — Начинаем отбор. Показывайте руки.

Я спустился с крыльца и, не торопясь, начал обходит толпу. Смотрел на лица, на руки, на то, как люди держатся.

Остановился перед парнем лет двадцати. Худой, но жилистый. Плечи широкие под старым тулупом. Руки в мозолях, ссадины на костяшках. Лицо обветренное, красное от мороза.

Я посмотрел ему в глаза:

— Как тебя зовут?

— Петька, — ответил он хриплым и низким голосом. Он смотрел на меня прямо, не отводя взгляда.

— Где работал, Петька?

— На пристани. Мешки таскал, бочки катал. Три года работал.

— А сейчас почему не там?

Петька поморщился. Помолчал секунду, переминаясь с ноги на ногу — мороз пробирал сквозь стоптанные сапоги. Потом выдохнул:

— Выгнали за драку.

Я прищурился:

— За что дрался?

— Приказчик сестру мою лапал, — Петька сжал кулаки. — Я ему морду набил. Хозяин сказал — или я ухожу, или он меня в воду скинет. Ушёл сам.

Я медленно кивнул. Посмотрел на его руки — костяшки разбиты. Парень не врёт. И за сестру вступился — это хорошо.

— Понятно, — сказал я. — Иди вон туда, — я указал на сторону. — Ты на кухню пойдёшь. Чистить овощи, рубить мясо, таскать. Работа тяжелая. Справишься?

Петька выдохнул с облегчением — пар вырвался изо рта густым облаком:

— Справлюсь.

Он отошёл в сторону. Стал там, выпрямив плечи, притопывая ногами.

Я продолжил обходить толпу.

Остановился перед женщиной лет тридцати. Опрятная. Волосы убраны под толстый шерстяной платок, лицо чистое, щёки красные от холода. Руки красные, огрубевшие, на пальцах цыпки от мороза и воды. Шубейка поношенная, но аккуратно заштопанная. Держится с достоинством, не дрожит, хотя мороз кусается.

— Как зовут? — спросил я.

— Дарья, — ответила она спокойно.

— Работала где-нибудь, Дарья?

— В трактире. У купца Ивана Степаныча. Пять лет подавала в зале.

Я приподнял бровь. Про этот трактир я слышал от Волка:

— Хороший трактир, говорят, был. Почему ушла?

Дарья вздохнула:

— Хозяин умер прошлой зимой. Сыновья трактир продали — им торговля интереснее была. Новый хозяин своих людей привёл, а нас всех распустил. Перед самой зимой.

— Понятно, — я кивнул. — А почему другое место не нашла? Опыт есть, вроде работящая.

Дарья усмехнулась горько:

— Новый хозяин слово пустил, что мы все воровали, чтобы нас нас выгнать и дешевле трактир выкупить. Теперь никто не берёт — боятся.

Я покачал головой, не переставая удивляться людской изворотливости.

— Ладно. Иди сюда, — я кивнул на Петьку. — Ты в зал пойдёшь. Требования будут строже, но, я думаю, справишься.

Дарья кивнула:

— Справлюсь.

— Хорошо. Заодно поможешь мне остальных подучить.

Она кивнула ещё раз — уже с благодарностью. Отошла к Петьке.

Я продолжал обходить. Останавливался, спрашивал, слушал. Старался поговорить с каждым, глядя глаза в глаза. Оценивал не только руки, но и характер.

Вот парень сильный вроде бы, глаза живые. Видно, что очень ему работа нужна, но с грязными руками — я отправил его вымыть руки. Он побежал, вернулся через минуту с чистыми руками. Взял его.

Девушка в рваном платке, которая не умела улыбаться — показал ей, как надо. Она попробовала несколько раз — с четвертого получилось. Взял.

Мальчишка лет двенадцати, который врал, что ему пятнадцать. Он дрожал от холода — одет был в один рваный тулупчик, из которого торчала солома. Зубы стучали, но смотрел он прямо.

Я покачал головой: — В трактир не годишься. Мал ты еще.

Мальчишка замер. В его глазах мелькнуло отчаяние. Губы дрогнули.

— Но я сильный! — выдавил он. — Я могу! Мне очень надо, мастер! Я всё буду делать!

Я посмотрел на его рваные сапоги, на красный от мороза нос. Как же тяжело здесь набирать людей. Отправить его сейчас — значит сломать, а мне не нужны сломленные. Мне нужны верные.

Я присел на корточки, посмотрел ему в глаза.

— В трактир пока не возьму, — сказал я твёрдо. — Там очень тяжело. Ты надорвешься и сломаешься.

Мальчишка ссутулился, собираясь уходить.

— Но, — продолжил я, — у меня есть другое дело.

Он замер, поднял глаза. В них вспыхнула надежда.

— Видишь бывшую гнилую бочку? Там вон Варя в окне, видишь? — я кивнул в сторону трактира, где Варя что-то объясняла рабочим.

— Вижу! — выдохнул он.

— Ей нужны руки. Мусор выносить, воду подавать, за инструментом следить. Работа тоже непростая, грязная.

— Я не боюсь грязи!

— И платят там меньше, чем в трактире.

— Я согласен! — он чуть не подпрыгнул.

— Тогда беги к ней. Скажи, что Александр прислал. Скажи: «Я в помощь». Справишься?

Мальчишка шмыгнул носом, вытер его рукавом и закивал так часто, что шапка съехала на глаза: — Справлюсь, мастер! Спасибо!

— Не подведи, — сказал я.

Он развернулся и рванул к крыльцу «Веверина», забыв про холод. Я смотрел ему вслед. Такие, как он, будут землю грызть за возможность. Это и есть моя армия.

Я выпрямился и посмотрел на следующего парня. Он страшно сутулился, хотя с виду крепкий:

— Эй. Выпрямись.

Он выпрямился — неуверенно, плечи всё ещё скруглены.

— Подбородок выше, — сказал я. — Плечи назад. Грудь вперёд. Вот так.

Парень расправил плечи, поднял подбородок и стал выглядеть совсем по-другому — выше, увереннее.

— Вот так и держись, — кивнул я. — В зале работать будешь. Официанты должны держаться с достоинством. Гости уважают тех, кто себя уважает. Понял?

Парень кивнул. В глазах появился огонёк.

— Понял.

— Иди к Дарье. Она тебя научит.

Он кивнул, отошёл к остальным.

Кирилл смотрел с крыльца. Я видел краем глаза — он морщился каждый раз, когда я кого-то отбирал. Губы его были поджаты, руки скрещены на груди, но молчит. Не вмешивается.

Через час у меня было отобрано шестнадцать человек.

Восемь — в зал. Дарья, два парня, три девушки, две женщины постарше. Опрятные, с живыми глазами.

Восемь — на кухню и чёрную работу. Крепкие мужики — на дрова и котлы. Подростки — на чистку овощей. Пара женщин — на мойку посуды. Те, кто не боялся грязной работы.

Я обвёл их взглядом. Они стояли передо мной и выжидающе посматривали. Некоторые нервничали, переминались с ноги на ногу. Другие вели себя более уверенно.

Я повернулся к остальным:

— Всё. Остальные — свободны. Спасибо, что пришли. Идите греться.

— А еще работа будет? — спросили меня из толпы.— Конечно. Как только откроется «Веверин» я буду нанимать много людей. Официанты, работники, посудомойки, уборщики. На кухню мне тоже будут нужны люди. Я точно также позову сюда.Толпа начала расходиться, обсуждая перспективы на будущую работу. Кто-то ворчал недовольно.

Шестнадцать отобранных остались стоять передо мной.

Я посмотрел на них:

— Слушайте внимательно. — Я говорил спокойно, но чётко, чтобы каждый услышал. — Я уже говорил, но повторюсь. Работа тяжелая, а требования — как в лучших трактирах города, но и отношение соответствующее.

Они слушали молча.

— Оплата каждый день, — продолжил я. — В конце смены. Сделал работу — получил деньги.

Петька заулыбался. Дарья кивнула, кутаясь в шубейку.

— Кормим три раза, — сказал я. — Завтрак перед работой, обед в середине дня, ужин после. Все будут питаться одинаково. Вы — часть команды, а команду мы кормим хорошо. Запомните. Нам нужны люди на постоянную работу. Не на день или два, или неделю. На постоянную, потому что нам придется научить вас всему, а это огромный труд.

Кто-то сглотнул, ребята начали переглядываться. Девушка в рваном платке прикрыла рот рукой — то ли от мороза, то ли от удивления.

— Но, — я сделал паузу, — дисциплина железная. Как я уже сказал, ппоздание, грязь, пьянство — прощаемся сразу и без разговоров. Я увижу — и вы вылетите в тот же день. Понятно?

Все кивнули.

— Ещё один момент, — я посмотрел на них предупреждающе. — Воровство. Если поймаю — не просто выгоню. Я слово пущу по всей Слободке и вы больше нигде не наймётесь. Даже грузчиком на пристани. Понятно?

Тишина повисла плотная. Только ветер свистел, гнал снежную пыль. Потом Петька кивнул:

— Понятно.

Остальные кивнули следом.

— Хорошо, — я выдохнул. — Теперь о главном.

Я обвел их взглядом, проверяя, готовы ли они услышать.

— Сейчас мы пойдем в «Золотой Гусь».

Повисла еще более напряженная тишина. Кто-то из парней судорожно сглотнул. Глаза Дарьи округлились. Женщина в платке прижала руку к груди, словно я сказал, что мы идем на эшафот.

— В… «Гусь»? — переспросил Петька шепотом. — В тот самый? В Торговом квартале? По толпе прошел ропот.

— Нас туда не пустят, мастер…

— Там стража на входе…

— Нас побьют… Мы ж из Слободки…

Они испугались. Для них Торговый квартал был другой планетой, враждебной и недоступной, а «Золотой Гусь» — дворцом, на который можно смотреть только издалека.

— Пустят, — жестко сказал я, пресекая панику. — Потому что вы идете туда не как попрошайки. Вы идете как работники.

Я сделал шаг в сторону и указал рукой на Кирилла, который все это время молча стоял на крыльце, кутаясь в воротник.

— И поведет вас сам хозяин.

Люди шарахнулись. Они видели Кирилла, но думали, что это просто мой знакомый. Никто не узнал в этом уставшем, небритом человеке в простом тулупе знаменитого управляющего.

Кирилл медленно отделился от стены. Он выпрямился. Взгляд его стал твердым, хозяйским. Теперь в нем проступила та самая властность, которую не спрячешь.

— Я Кирилл Семёнович Воронцов, — сказал он громко. — Управляющий «Золотым Гусем».

Новые работники ахнули. Кто-то стянул шапку.

— И я нанимаю вас, — продолжил Кирилл, глядя им в глаза. — Александр прав. Мне не нужны ваши родословные. Мне нужны ваши руки и совесть. Если будете работать хорошо — в «Гусе» вам будут рады. Я даю слово.

Люди переглядывались, не веря своим ушам. Сам Воронцов зовет их в лучший трактир города.

— А…, а что делать-то надо? — тихо спросила Дарья, все еще хмурясь, но уже без страха. — Мы ж не умеем по-благородному.

— Научим, — ответил я. — Там, на месте.

— Долго учить? — уточнила она деловито.

— За пару дней, — ответил я. — вы должны стать лучшей командой в городе.

Она моргнула:

— Несколько дней? Это… — Дарья помолчала. — Это возможно? Я сама училась месяц.

— Возможно, — ответил я жёстко. — Потому что у нас нет месяца. У нас мало времени и мы его используем. Кто не справится — уйдёт. Кто справится — останется. Всё просто.

Она медленно кивнула.

Петька поднял руку — неуверенно, как школьник:

— А сколько… ну, точно платить будешь?

Я усмехнулся:

— Официантам — полтора серебряных в день и еда. Подсобникам на кухне — серебряный в день и еда.

Толпа зашумела. Кто-то присвистнул, некоторые выдохнули с облегчением. Петька переглянулся с соседом, расплылся в улыбке.

Дарья сказала тихо:

— Это… щедро.

— Да, — кивнул я. — Щедро. Поэтому и работать будете как для себя. Уважение в обмен на труд.

Я обернулся к Кириллу:

— Идём обратно. Берём их с собой.

Кирилл посмотрел на людей, стоящих передо мной. Лицо его было каменным. Губы поджаты. У него внутри шла борьба. Он смотрел на них и видел то, к чему привык. Оборванцев. Людей с самого дна. Тех, кого он всю жизнь считал ниже себя.

Но выбора у него не было.

Кирилл медленно кивнул:

— Пошли.

Голос его был глух, но тверд — он принял решение.

Я повернулся к отобранным:

— За мной. Придем на место — погреетесь.

Мы двинулись обратно к «Золотому Гусю».

Я шёл впереди. Кирилл — рядом, молча, глядя под ноги, кутаясь в тёплый мех. За нами — шестнадцать человек из Слободки.

Они теперь должны были спасти элитный трактир.

Абсурд?

Да, но я в них верю. Никто так не цепляется за шанс как те, кому нечего терять и отступать некуда.

Глава 3

Дорога до «Золотого Гуся» заняла полчаса.

Шестнадцать человек тащились за мной через Торговый квартал, кутаясь в тряпьё, притопывая от холода и крутили головами во все стороны — для большинства это была чужая территория. Слишком чистые улицы, богатые вывески и сытые лица прохожих.

— Гляди, вывеска-то золотая! — прошептал кто-то сзади.

— Тише ты, — шикнула Дарья. — Не позорь нас.

Кирилл шёл рядом со мной и молчал. Время от времени оглядывался на процессию — и морщился, будто лимон жевал. Я видел, как он борется с собой. Двадцать лет он строил респектабельное заведение, а теперь ведёт туда толпу оборванцев из трущоб.

Ничего. Переживёт.

Впереди показался «Золотой Гусь» — здание из светлого камня, с большими окнами и резной вывеской над входом. Позолоченная краска поблёскивала даже в пасмурный день.

Петька присвистнул:

— Ничего себе домина… Это что, всё один дом?

Я обернулся, поймал его взгляд. Парень смотрел на здание так, будто перед ним королевский дворец.

— Нравится?

— Ещё бы! — он аж подпрыгнул. — Я в таких домах и не бывал никогда!

— Хорошо. Скоро будешь знать тут каждый угол.

Я остановился у входа. Шестнадцать человек сгрудились передо мной — в рваных тулупах, стоптанных сапогах, с обветренными лицами. Смотрели на здание с благоговением и страхом. Кто-то переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе.

Дарья стояла чуть в стороне. Разглядывала вывеску, потом меня, потом снова вывеску. На её лице боролись надежда и недоверие.

— Это точно не шутка? — спросила она тихо. — А то я уже приготовилась, что сейчас скажете: «Ладно, повеселились, идите обратно в свою Слободку».

— Никаких шуток, — я покачал головой и посмотрел ей в глаза. — Вы теперь здесь работаете. Это ваш дом. Заходим.

Толкнул дверь.

Внутри пахло воском от свечей и пряными травами. Тепло от очагов ударило в лицо — после уличного холода показалось, что вошли в баню. Приятное, сухое тепло, от которого сразу захотелось расслабиться.

Новички ввалились следом — и замерли на пороге, как вкопанные. Рты пооткрывались. Глаза заметались по залу, цепляясь за каждую деталь: резные панели на стенах, люстра под потолком, белые скатерти на столах, начищенные до блеска подсвечники.

— Это… это зал? — выдохнул Петька. Голос у него охрип от волнения. — Тут одна люстра стоит больше, чем весь наш дом… да что дом — вся наша улица!

— Люстра красивая, — согласился я. — Но вы важнее. Люстру можно купить, а хороших работников — нет.

Петька уставился на меня, не веря своим ушам. Кто-то за его спиной неуверенно улыбнулся.

Дарья молча прошла вдоль стены, разглядывая зал. Провела пальцем по спинке стула, по краю скатерти. Остановилась у окна, посмотрела на улицу. На её лице появилось странное выражение — не восторг, как у остальных, а что-то другое. Ностальгия. Боль. Она ведь работала в похожем месте, пока жизнь не выкинула её на дно.

Кирилл прошёл мимо, снял тулуп, повесил на крючок у входа. Обернулся к толпе, застывшей у порога в рваном тряпье, и открыл рот — я видел по его лицу, что сейчас скажет что-то колкое.

— Кирилл, — перебил я раньше, чем он успел. — Скажи Ивану — пусть кашу поставит. Большой котел чтобы на всех хватило и отвар.

Он моргнул, сбитый с мысли:

— Сейчас? Кормить?

— Конечно. Они с утра не ели, полчаса топали по морозу. Голодный человек ничего не запомнит, а мне нужно, чтобы они запоминали.

Кирилл поджал губы. Хотел что-то возразить, но передумал. Развернулся и ушёл на кухню. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Я повернулся к остальным. Они всё ещё жались у порога, боясь пройти дальше. Будто невидимая черта отделяла их от этого мира.

— Раздевайтесь, — сказал я мягко. — Тулупы и шубейки вешайте на крючки. Потом садитесь за столы. Не стесняйтесь — здесь все свои.

Они зашевелились — медленно, неуверенно, будто боясь что-нибудь задеть или испачкать. Вешали одежду осторожно, будто крючки могли сломаться от одного прикосновения. Под тулупами обнаружились рваные рубахи, заплатанные штаны, поношенные платья. Одна из девушек попыталась спрятать дырку на рукаве, отвернувшись к стене.

Я подошёл к ней:

— Не прячь.

Она вздрогнула, подняла испуганные глаза.

— Одежда — дело наживное, — сказал я спокойно. — Заработаешь — купишь новую. А пока главное — руки и голова. Это у тебя есть, я вижу.

Она вспыхнула, но в глазах мелькнула благодарность.

Петька первым осмелился сесть за стол. Опустился на стул осторожно, будто тот мог развалиться под ним. Потом охнул:

— Ух ты! Мягко-то как! Это ж как на перине сидеть!

— Нравится? — я улыбнулся. — Привыкай. Скоро эти столы станут твоей зоной ответственности.

Остальные последовали его примеру. Рассаживались медленно, с опаской. Кто-то погладил скатерть, кто-то осторожно тронул вилку, лежащую у тарелки.

Дарья села последней. Опустилась на стул с прямой спиной, положила руки на скатерть. Закрыла глаза на секунду.

Через некоторое время из кухни появился Иван с большим дымящимся котлом. За ним — Лёнька с корзиной свежего хлеба, нарезанного толстыми ломтями. Старый Захар нёс поднос с кружками, от которых поднимался пар.

Начали разносить.

Петька уставился на миску с кашей так, будто увидел золото. Потом поднял глаза на меня:

— Ничего себе!

— Ешьте досыта. Кто захочет добавку — берите, сколько влезет.

— Спасибо! — просиял Петька и принялся за еду.

Остальные последовали примеру, наслаждаясь, казалось бы, простой пищей, но дело было совсем не в пище, а в жесте.

Кирилл вышел из кухни, встал у стены. Руки скрещены на груди, лицо задумчивое.

Я подошёл к нему, встал рядом.

— Видишь? — спросил тихо.

— Что? — он не повернул головы.

— Они не просто едят. Для них это не завтрак, Кирилл. Это надежда и возможность.

Он промолчал. Смотрел, как Дарья греет руки о кружку с отваром, закрыв глаза.

— Ты можешь дать им эту надежду, — продолжил я. — Или отнять. Решать тебе.

Кирилл повернулся ко мне. В глазах его была сложная смесь эмоций. Раздражение, сомнение, и где-то глубоко — стыд.

— Ты думаешь, я чудовище? — спросил он глухо.

— Нет. Думаю, ты просто забыл или не знаешь, каково это — быть на дне. А они каждый день просыпаются с этим.

Кирилл долго молчал. Смотрел на зал — на людей в рваной одежде, которые ели его еду за его столами.

— Я попробую… — он выдохнул. — Попробую смотреть на них иначе.

— Не смотреть, а уважать. В них есть сила, Кирилл. Упорство. Желание выбраться. Просто раньше этого никто не замечал. Все видели только рваные рубахи.

Он кивнул. Медленно, неуверенно, но кивнул.

Это уже что-то.

Вскоре все доели. Лица порозовели от тепла и сытости, глаза заблестели. Петька дважды ходил за добавкой и теперь сидел, откинувшись на спинку стула, с блаженной улыбкой.

Я вышел на середину зала.

— Наелись?

Кивки, улыбки, благодарные взгляды.

— Хорошо. Теперь слушайте внимательно. — Я обвёл их взглядом, задержавшись на каждом лице. — Я буду с вас много требовать, но не потому, что хочу вас замучить, а потому, что верю — вы способны на большее, чем сами о себе думаете.

Шестнадцать пар глаз смотрели на меня, не отрываясь.

— Мы воюем с Торговой Гильдией. Это серьёзный враг. На ваших плечах будет держаться многое — может, даже больше, чем вы сейчас понимаете. — Я помолчал. — Я поручился за вас перед Кириллом. И я ни секунды об этом не жалею.

Петька выпрямился на стуле. Расправил плечи:

— Мы не подведём, мастер. Клянусь.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому вы здесь.

Дарья поднялась первой. Встала прямо, с достоинством, которое не могло отнять даже поношенное платье:

— Что делать, мастер? Мы готовы.

Все повернулись ко мне.

— Сейчас мы начнём обучение, — сказал я. — Разделимся на две группы. Восемь человек — в зал. Вы будете учиться работать официантами. Восемь человек — на кухню. Вы будете учиться подсобной работе.

Я указал на Дарью и семерых, сидящих рядом с ней:

— Вы — в зал. Остаёмся здесь. Я и хозяин, — я кивнул на Кирилла, — будем вас учить.

Потом указал на Петьку и остальных:

— Вы — на кухню. Идите за Иваном. Он покажет, что делать.

Иван вышел из кухни, кивнул им:

— За мной.

Они встали, пошли следом за ним. Петька шёл первым, оглядываясь по сторонам с любопытством. Дверь на кухню закрылась.

Я повернулся к восьми оставшимся.

Дарья сидела, сложив руки на коленях. Рядом с ней — три девушки лет восемнадцати-двадцати. Два парня. Две женщины постарше, лет сорока.

— Встаньте, — сказал я.

Они встали. Стояли неуверенно, не зная, что делать с руками.

— Первое, — начал я, — официант — не просто человек, который носит тарелки. Это лицо заведения. Вы первый человек, которого видит гость, когда заходит сюда. От вас зависит, какое впечатление он получит.

Дарья кивнула. Остальные слушали внимательно.

— Второе, — продолжил я, — в зале вы должны держаться с достоинством. Спина прямая. Голова высоко. Улыбка на лице. Гость должен чувствовать, что его здесь рады видеть.

Один из парней поднял руку:

— А если гость грубит?

— Улыбаешься, — ответил я. — И остаёшься вежливым. Всегда. Даже если гость — мерзавец. Ты не опускаешься до его уровня. Понял?

Парень кивнул.

— Третье, — я сделал паузу, — скорость. Гость не должен ждать. Заказал — ты принёс быстро. Доел — ты убрал быстро. Чем быстрее работаешь, тем больше гостей обслужишь. Тем больше заработаешь.

— Четвёртое, — я посмотрел на них серьёзно, — чистота. Руки всегда чистые. Форма всегда чистая. Лицо — чистое. Гость не должен видеть грязь. Никогда.

Все кивнули.

— Хорошо, — я хлопнул в ладоши. — Начинаем практику. Дарья, подойди сюда.

Дарья подошла. Стояла ровно, спина прямая.

— Ты работала официанткой, — сказал я. — Покажи остальным, как держать поднос.

Дарья взяла поднос со стойки. Положила на левую руку. Рука под подносом, поднос на ладони, пальцы поддерживают снизу.

— Вот так, — сказала она остальным. — Левой рукой держите. Правая — свободная. Ей наливаете напитки, ставите тарелки.

Девушки кивнули. Одна попробовала взять поднос. Держала неуверенно, руки дрожали.

— Не так, — Дарья подошла, поправила её руку. — Вот так. Чувствуешь? Поднос должен быть продолжением твоей руки.

Девушка кивнула. Попробовала ещё раз и получилось лучше.

Я наблюдал, как Дарья учит остальных. Она говорила спокойно, терпеливо. Показывала, как ходить с подносом. Как ставить тарелки на стол — аккуратно, бесшумно. Как наливать вино, не проливая.

Кирилл стоял рядом со мной.

— Она хорошо учит, — сказал я тихо.

— Да, — согласился Кирилл. — Опыт большой чувствуется.

— Вот видишь? — я повернулся к нему. — Не все из Слободки — сброд. Некоторым просто не повезло.

Кирилл молчал. Потом медленно кивнул:

— Да. Я вижу.

Через час мы закончили базовое обучение.

Восемь человек стояли в зале. Держали подносы уверенно. Спины прямые. Головы высоко. Улыбки на лицах — пусть и неуверенные, но улыбки.

Я подошёл к ним: — Хорошо. Теперь практика. Я — гость. Капризный, богатый, голодный. Дарья, ты первая.

Дарья кивнула, вытерла ладони о передник, взяла поднос и подошла ко мне.

— Добрый день, — сказала она, улыбаясь. — Что будете заказывать?

Я откинулся на стуле, изображая скучающего купца: — А что у вас есть?

— У нас сегодня суп из лука, жареная телятина, запечённый картофель, — начала перечислять Дарья. — Также хлеб свежий…

— Стоп! — резко оборвал я. Дарья вздрогнула, замолкла на полуслове. — Дарья, ты сейчас не еду продаешь, ты список продуктов читаешь, — я встал. — «Суп из лука» звучит так, будто у нас денег на мясо не хватило. «Жареная телятина» — это то, что едят дома.

Я посмотрел на остальных новичков, которые внимательно слушали: — Гости платят не за лук и картошку. Они платят за удовольствие. Ты должна описать еду так, чтобы у них слюна потекла ещё до того, как они её увидят.

Я повернулся к Дарье: — Забудь слова «суп из лука». Скажи: «Наше фирменное блюдо. Лук томился в масле три часа, пока не стал сладким как мед. Он залит насыщенным бульоном, а сверху — золотистая сырная корочка, которая хрустит».

Дарья смотрела на меня, шевеля губами, запоминая.

— Дальше, — продолжил я. — Не «запечённый картофель». Это скучно. Скажи: «Картофель Дофинуа. Тончайшие ломтики, запечённые в сливках с чесноком. Нежный, как масло».

— А телятина? — тихо спросила она. — Тоже мягкая?

— Не говори «мягкая». Мягкой бывает подушка. Мясо — нежное или нежнейшее. Тает во рту. Сочное. Понимаешь? Ты должна сама захотеть это съесть, пока рассказываешь.

Дарья кивнула, в глазах появился огонёк понимания.

— Давай ещё раз, — я снова сел. — Удиви меня. Что у вас есть?

Она выдохнула, расправила плечи. Улыбка стала увереннее.

— Сударь, сегодня у нас особенное меню. Рекомендую начать с Королевского супа. Густой, с ароматом вина и трав, под шапкой из расплавленного сыра…

Я усмехнулся.

— Вот. Теперь я хочу это купить. Всем понятно?

Девушки кивнули. Парни переглянулись.

— Гость должен захотеть заказать блюдо, — продолжил я. — Не просто услышать название, а представить вкус. Запах. Текстуру. Вот тогда он закажет и заплатит больше.

Одна из девушек подняла руку:

— А если мы сами не пробовали эти блюда? Как описывать?

Я усмехнулся:

— Попробуете. Я каждому из вас дам попробовать все меню и вы будете описывать по-настоящему.

Девушка кивнула.

— Теперь вы, — я указал на остальных. — По очереди. Каждый будет официантом. Я — капризным гостем. Начали.

Остальные семеро начали практиковаться по очереди. Кто-то делал хорошо. Кто-то — хуже. Один парень уронил поднос — грохнуло на весь зал. Он побледнел, но я только усмехнулся:

— Ничего. Поднимай. Ещё раз.

Он поднял поднос, попробовал снова. Получилось лучше.

Кирилл подключился к обучению. Показывал, как правильно складывать салфетки, расставлять приборы на столе. Как полировать бокалы.

Я видел — он втянулся. Забыл, что учит «сброд». Просто учил людей, которые хотели научиться.

Через два часа восемь человек выглядели совсем иначе. Они держались уверенно. Улыбались естественно. Двигались плавно, без суеты. Конечно, огрехов еще было полно, но процесс пошел. Дарья руководила ими, как командир — строго, но справедливо.

— Молодцы. Пока достаточно, — я остановил обучение. — Время обеда. Пошли на кухню.

Они кивнули, пошли на кухню — уставшие, но довольные собой. Я вошёл следом. На кухне тоже было затишье. Иван вытирал руки о фартук. Вокруг столпились остальные. У них тоже был перерыв.

— Ну как они, Иван? — спросил я главного повара.

— Ты знаешь, а очень неплохо. Работают хорошо, дров накололи на неделю уже, помогают и с овощами, и с посудой. Подучатся и цены им не будет, — он глянул на новых помощников.

На столе стоял огромный котёл. Запах карамелизованного лука, мясного бульона и вина заполнял помещение.

— Тренировочная партия, — буркнул Иван, кивая на котёл. — Попробуй Александр.

Я взял ложку, зачепнул суп, попробовал. Все, вроде хорошо, но какой-то оттенок вкуса мне не понравился. Я покатал на языке и понял в чем проблема: — Лук передержали немного да?

— Точно, — вздохнул Иван. — не обманешь тебя, Александр. — И откуда ты такой на нашу голову? — он улыбнулся, показывая, что шутит.

— Лучше чуть раньше снять, чем передержать, — отсалютовал я ему ложкой. — Ну, корми ребят.

Он взял половник и начал разливать густое варево по глиняным мискам. Сверху кидал по куску хлеба и присыпал сыром — печь была занята, поэтому без запекания, просто чтобы расплавилось от жара бульона.

Дарья взяла первую миску. Понюхала.

— Это… лук? — спросила она неуверенно.

— Ешь, — скомандовал я. Она зачерпнула ложкой, попробовала и замерла.

Гул голосов стих. Все официанты смотрели на неё. Дарья медленно проглотила, облизнула губы. Посмотрела на Ивана, потом на меня. В её глазах было чистое изумление.

— Матерь Божья… — выдохнула она. — Я думала, вы шутили про «королевский суп».

Она зачерпнула ещё, жадно, забыв про манеры. Остальные ринулись к столу, разбирая миски. Через минуту слышен был только стук ложек и довольное мычание.

Иван стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он старался выглядеть суровым, но я видел, как в уголках его глаз прячется гордая усмешка.

Я подошёл к Дарье: — Теперь понимаешь, что ты будешь выносить гостям?

Она кивнула, вытирая рот тыльной стороной ладони: — Понимаю, мастер. За такое не стыдно и десять монет просить.

— Мы будем просить двадцать, — поправил я. — И они заплатят с радостью.

Я подошел к Кириллу.

— Ну что? — спросил я. — Они справляются?

Кирилл молчал секунду. Потом медленно кивнул:

— Да. Справляются лучше, чем я думал.

— Вот видишь, — я похлопал его по плечу. — Люди есть люди. Дай им шанс — и они покажут, на что способны.

Кирилл усмехнулся — слабо, но усмехнулся:

— Ты прав. Я был… предвзят.

— Да, — согласился я. — Но ты учишься. Это главное.

День прошёл быстро. К вечеру все выглядели уставшими, но довольными. Они работали весь день — учились, практиковались, ошибались, исправляли ошибки.

Я хлопнул в ладоши. Все обернулись ко мне.

— Вы хорошо поработали сегодня, — сказал я. — Завтра мы продолжим ваше обучение, потому что открытие через несколько дней. Мы должны успеть чего бы нам это ни стоило. Готовы?

Петька выкрикнул: — Готовы!

Остальные закивали. Их глаза горели.

— Хорошо, — я развязал кошель, который дал мне Кирилл. Звон монет заставил всех затихнуть.

— Тогда закрепим договор. Плачу за первый день, чтобы вы знали — мы слов на ветер не бросаем. Я подозвал Дарью. Вложил ей в ладонь серебряную монету и пять медяков.

— Это ставка зала. Полтора серебра.

Дарья уставилась на деньги. Её рука дрогнула, пальцы судорожно сжались.

— Это… мне? За один день? — она, похоже, не верила, что мы заплатим столько.

— Тебе и всем, кто в зале.

Потом я подозвал Петьку. Вложил ему целый серебряный.

— Это ставка подсобного рабочего.

Петька сжал монету и поднял на меня взгляд — в нем было чистое обожание.

— Я отработаю, мастер! — выдохнул он хрипло. — Я за этот серебряный землю грызть буду!

Я быстро раздал остальным деньги. Никто не верил своим глазам. В Слободке за такие суммы люди очень тяжело и трудно работали.

— Всё, — отрезал я, пряча кошель. — Деньги у вас. Теперь вы мои. Завтра на рассвете — у «Золотого Гуся». Не опаздывать.

Они начали одеваться. Натягивали тулупы, шубейки, шапки. Переглядывались, улыбались.

Стук в дверь прервал тишину.

Кирилл поднял голову:

— Кто ещё?

Я встал, пошёл к двери. Открыл. На пороге стоял человек в сером. Лицо бесстрастное. За ним — двое охранников в кожаных доспехах.

— Господин Воронцов здесь? — спросил мужчина ровным голосом.

Кирилл встал из-за стола, подошёл:

— Я.

Мужчина достал из-за пазухи свиток. Развернул. Прочитал громко:

— Кирилл Семёнович Воронцов. В соответствии с решением городского суда, ваша задолженность перед кредиторами составляет две тысячи серебряных монет. Срок погашения — десять дней с момента вручения сего уведомления. В случае невыплаты имущество будет конфисковано в счёт погашения долга.

Повисла тишина. Кирилл стоял, побледнев. Губы дрожали.

Пристав протянул ему свиток:

— Распишитесь в получении.

Кирилл взял свиток дрожащей рукой. Расписался на краю. Пристав кивнул, развернулся, ушёл вместе с охранниками. Дверь закрылась.

Кирилл стоял, держа свиток и смотрел на него, не мигая. Потом медленно опустился на стул. Положил свиток на стол.

— Две тысячи, — прошептал он. — Десять дней.

Я подошёл, взял свиток и перечитал. Действительно, две тысячи серебряных. Десять дней или конфискация и тюрьма.

Вот и второй удар.

Кирилл сидел, уставившись в стол остекленевшим взглядом.

— Это невозможно, — прошептал он. — Двести серебряных чистыми в день… Мы никогда столько не делали. Никогда.

Глава 4

Кирилл стоял, держа свиток. Смотрел на него, не мигая. Губы беззвучно шевелились — он, видимо, пытался что-то посчитать в уме. За его спиной шесть поваров, которые тоже уже домой собирались, переглянулись. На их лицах были шок, страх, растерянность.

Худой повар шагнул вперёд. Руки засунул в карманы фартука.

— Кирилл Семёнович, — сказал он тихо. — Две тысячи… это же…

— Две тысячи за десять дней, — Кирилл оторвался от свитка, посмотрел на него. Голос его был глухим и надломленным. — Двести серебряных чистыми каждый день.

Рыжий повар с веснушками побледнел:

— Это… это же невозможно. Мы никогда столько не делали. Даже в лучшие времена.

— Знаю, — Кирилл кивнул. Голос его дрожал. — Я знаю.

Худой облизнул губы. Посмотрел на остальных поваров. Потом снова на Кирилла.

— Кирилл Семёнович, я… я не хочу проблем.

Кирилл повернулся к нему:

— Каких проблем?

— Ну… Гильдия. Белозёров. — Худой переступил с ноги на ногу. — Если мы здесь останемся работать… он же не простит. Он может и нам жизнь испортить. Слово пустить и тогда нас нигде не возьмут.

Рыжий кивнул торопливо:

— Да. У меня жена. Дети. Я не могу рисковать. Если Белозёров узнает…

Третий повар — тот, что постарше, молчаливый — опустил голову:

— Прости, Кирилл Семёнович, но я тоже… я не могу.

Иван, стоявший впереди остальных, развернулся к ним. Лицо его покраснело от ярости:

— Вы что несёте?! Кирилл Семёнович дал вам работу! Учил вас!

— Мы не говорим, что он плохой, — Худой развёл руками. — Просто… это слишком рискованно. Две тысячи за десять дней невозможно собрать. Все это понимают. Трактир закроется, а мы останемся без работы и с клеймом.

— Клеймом?! — Иван шагнул к нему. — Какое, к чёрту, клеймо?!

— Что обанкротили заведение, — Рыжий вмешался. — Белозёров всем расскажет, что это мы довели Гуся до банкротства и нас никто не возьмёт. Понимаешь?

Иван сжал кулаки:

— Вы трусы. Вот кто вы.

— Я не трус! — Худой вспыхнул. — Я просто не хочу, чтобы моя семья голодала!

— Тогда оставайся и работай! — Иван ткнул пальцем ему в грудь. — Здесь платят! Здесь кормят!

— А завтра? — Рыжий перебил. — А завтра кто нам платить будет, если денег не будет?

Иван замолчал. Не нашёл, что ответить.

Кирилл стоял, глядя на них с застывшим лицом. В его глазах угасала последняя надежда. Потом он опустил свиток на стол. Разгладил его ладонью — медленно, будто прощался.

— Идите, — сказал он тихо.

Все обернулись к нему.

— Что? — не понял Худой.

— Идите, — повторил Кирилл. Голос его стал громче, но в нём звучала такая усталость, такое отчаяние, что мне стало не по себе. — Все кто боится. Кто не хочет рисковать. Я не держу.

Худой моргнул:

— Кирилл Семёнович…

— Идите! — Кирилл повысил голос. Руки сжались в кулаки. — Скоро все равно платить не смогу! Через десять дней меня посадят! Зачем вам здесь стоять?!

Он схватил свиток со стола, швырнул его на пол. Бумага покатилась, развернулась к ногам поваров.

— Идите к Белозёрову! Идите, где безопасно! Идите к чёрту!

Повисла тишина. Худой стоял, открыв рот. Рыжий переминался с ноги на ногу. Третий повар смотрел в пол. Потом Худой медленно потянулся к завязкам фартука. Развязал. Снял. Сложил аккуратно, положил на ближайший стол.

— Прости, Кирилл Семёнович, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Я правда не хотел…

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Рыжий последовал за ним. Снял фартук молча, положил рядом. Третий повар вздохнул тяжело, снял фартук, положил на стол и вышел с остальными.

Остались только трое поваров. Иван с седой бородой. Молодой худощавый парень — Леня. И пожилой Захар.

И шестнадцать слободских, стоящих вдоль стен.

Кирилл стоял в центре зала. Плечи его поникли. Он смотрел на пол, на свиток, валяющийся у его ног и выглядел… сломленным.

Иван подошёл к нему, положил руку на плечо:

— Кирилл…

— Оставь, Иван, — Кирилл отстранился. Голос его был пустым. — Они правы. Две тысячи за десять дней — это безумие. Невозможно такое сделать

— Но мы можем попробовать…

— Нет, — Кирилл покачал головой. — Не можем. Осталось трое поваров. Трое! Как мы накормим полный зал? Как заработаем двести серебряных в день?

Он медленно повернулся к шестнадцати слободским. Посмотрел на них и тяжело выдохнул:

— Идите, — сказал он устало. — Спасибо, что пришли. Спасибо, что учились, но платить скоро не смогу. Трактир закрывается. Прямо сейчас.

Шестнадцать человек стояли молча. Они не двигались и даже не шелохнулись.

Кирилл нахмурился:

— Вы слышали? Я сказал — идите. Здесь больше нечего делать.

Дарья, стоявшая впереди семи других официантов, шагнула вперёд. Руки сложила на груди. Посмотрела Кириллу прямо в глаза.

— Барин, — сказала она спокойно. — А ты платить обещал?

Кирилл моргнул:

— Что?

— Ты обещал платить каждый день, — повторила Дарья твердым голосом. — Обещал?

— Да, но…

— Сегодня платил? — перебила она.

— Да, платил, но…

— Значит, обещание держишь, — Дарья кивнула. — Тогда какие проблемы?

Кирилл уставился на неё, как на сумасшедшую:

— Какие проблемы?! Ты что, не слышала?! Две тысячи за десять дней! Это невозможно!

Дарья усмехнулась — сухо, без радости:

— Невозможно? — Она сделала шаг вперёд. — Барин, ты знаешь, сколько людей в Слободке живут в долгах? Каждый второй. — Она ткнула себя пальцем в грудь. — И все эти люди каждый божий день встают и идут работать. Потому что выбора нет. Детей кормить надо и жить надо.

Кирилл молчал, не зная, что ответить.

— Твоя Гильдия, — продолжила Дарья жёстко, — твой Белозёров, твои долги — мне до фонаря. Мне плевать, что там Гильдия думает. — Она выпрямилась. — У меня дети есть каждый день хотят. Ты мне платишь — я работаю. Ты не платишь — я ухожу. Всё просто.

Петька, стоявший во главе восьми подсобников, шагнул вперёд.

— Дарья правду говорит, — сказал он громко. — Мы не белоручки, барин. Мы всю жизнь на дне. Гильдия — это для нас как вода. — Он усмехнулся. — Нам страшнее без работы остаться. Без еды. Вот это страшно.

За его спиной семеро подсобников закивали. Хором выражая свое отношение к Гильдии и к местным разборкам.

Одна из девушек-официанток — та самая, что училась улыбаться — подняла руку несмело:

— Барин, я швеёй работала. Хозяйка платила раз в месяц. Иногда задерживала на две недели, а то и на месяц. — Она сделала паузу, посмотрела ему в глаза. — А ты платишь каждый день. Для меня ты — лучший хозяин, которого я видела.

Другая девушка кивнула:

— Я на пристани грузчицей была. Там пару медяков давали за день работы от рассвета до заката. Ты полтора серебряных платишь. Плюс кормишь три раза в день. — Она улыбнулась слабо. — Я за тебя хоть в огонь пойду, барин. Ну не будет денег, переждем. Александр вон тебе помогает, а он и не из такого выбирался. Их же гильдия чуть по миру не пустила.

Дарья шагнула вперёд:

— Кирилл Семёнович, я понимаю. Ты боишься, что не справишься. Что подведёшь нас. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но знаешь что? Мы не боимся, потому что ты честный. Обещал и заплатил. Покормил. Детишкам вон разрешил из готового с собой взять, опять же. Для нас этого достаточно.

Мужчина-подсобник — крепкий, с бородой лопатой — кивнул:

— Пока платишь — мы работаем. Хоть в аду, барин. Хоть десять дней. Хоть двадцать. Скажешь работать — будем работать.

Шестнадцать человек стояли, как стена. Плечом к плечу.

Кирилл смотрел на них. Губы его дрожали. Потом в его глазах блеснули слёзы — он быстро моргнул, отвернулся.

— Вы… — голос сел. Он откашлялся, сглотнул. — Вы не боитесь?

Дарья покачала головой:

— Чего нам бояться, барин? Худшее, что может случиться — остаться без работы. А мы и так всю жизнь на грани. Для нас это обычный день.

Петька добавил:

— Мы уже на дне, барин. Ниже не бывает. Так что терять нам нечего.

Кирилл стоял молча, смотрел на них и явно не знал, что сказать.

Я шагнул вперед и хлопнул Кирилла по плечу.

— Видишь, Кирилл? — сказал я негромко.

Он повернулся ко мне.

— Вижу, — прошептал он.

— Твои «профессионалы» не все, — я кивнул Ивану и остальным, — но больше половины, сбежали при первой угрозе, — я кивнул на пустую кухню. — А эти остались. Несмотря ни на что.

Кирилл опустил голову.

— Знаешь почему? — я подошёл ближе. — Потому что ты дал им то, чего у них никогда не было.

— Что? — спросил он хрипло.

— Честность, — ответил я. — Ты обещал — ты сделал. Это стоит очень дорого. Искал медь, а нашел золото, да?

Кирилл кивнул и медленно выпрямился. Вытер глаза рукавом. Посмотрел на шестнадцать человек.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам.

Дарья кивнула:

— Не за что, барин. Мы просто работу делаем.

Я повернулся к Матвею, стоявшему у входа на кухню:

— Матвей, иди сюда.

Он подошёл быстро:

— Да, Саша?

— Беги к Веверину, — сказал я коротко. — Найди Мишку. Пусть кинет клич. Нужно отобрать троих в поварята. С самыми быстрыми руками бери.

Матвей кивнул:

— Понял.

— Возьми картофелины, — я кивнул на мешок у стены. — Пусть чистят при тебе. Кто быстро и хорошо очистит — того берёшь и чтобы завтра на рассвете здесь были. Понял?

Матвей схватил картофелины из мешка, сунул в сумку вместе с ножом:

— Понял. Уже бегу.

Он развернулся, рванул к выходу. Дверь хлопнула.

Я повернулся к остальным:

— Всё. Идите домой. Отдыхайте. Завтра тяжёлый день.

Шестнадцать слободских кивнули. Начали одеваться, прощаться, расходиться. Иван, молодой и пожилой повара ушли следом. Через несколько минут в зале остались только я и Кирилл.

Он стоял, глядя на дверь, в которую ушли его люди.

— Иди домой, Кирилл, — сказал я. — Отдыхай.

Он кивнул молча. Пошёл к выходу. Остановился у двери.

— Александр?

— Да?

— Мы правда справимся?

Я усмехнулся:

— Будет очень тяжело, но мы справимся.

Кирилл кивнул, накинул тулуп и вышел на улицу.

— Везет нам, да Александр? — спросил Тимка. — Расскажи еще раз как там это де-глаз чего-то там делать?

— Деглазирование, — я рассмеялся. — Вот смотри…

***

Матвей выскочил из «Золотого Гуся», притормозил на ступеньках, огляделся. Улица почти пустая — вечер, горожане по домам разошлись. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые пятна на снег. Ветер свистел между домами, гнал снежную пыль вдоль мостовой.

Он затянул ремень потуже, поправил шапку и рванул вперёд.

Снег хрустел под сапогами. Дыхание вырывалось паром. Мороз обжигал лёгкие, но он не замедлялся. Бежал через Торговый квартал. Ноги сами несли — он знал дорогу наизусть.

В голове Матвея крутились мысли. Предательство поваров подкосило Кирилла, он сдулся, как опарное тесто на сквозняке. Но Александр… Александр даже бровью не повёл. Казалось, он вообще никогда не унывает. Для него любая стена — это просто дверь, которую надо выбить ногой.

И глядя на наставника, Матвей тоже не мог унывать. Не имел права.

Он бежал по заснеженной улице и до сих пор не мог поверить, какой путь они проделали. Были пирожки, от которых сходила с ума вся улица. Была «Драконья» печь, собранная из мусора. Была настоящая война на ярмарке, где они стояли спина к спине против всей Гильдии.

А теперь… Теперь они строили настоящий трактир! И даже не один, а целых два! Они спасали «Золотого Гуся» и поднимали «Веверин». Это было безумием, но рядом с Александром безумие казалось нормальным.

Матвей свернул в знакомый переулок Слободки и замедлил шаг, переводя дух.

Навстречу шёл дед Михей, местный бондарь. Раньше он бы прошёл мимо и не заметил, а сейчас старик остановился, приподнял шапку и степенно кивнул: — Здрав будь, Матвей. Как там наш Повар? Всё воюет?

— Воюет, дедушка, — ответил Матвей, стараясь держать голос солидно. — И побеждает.

Михей уважительно хмыкнул и уступил ему дорогу.

Внутри у Матвея разлилось странное, непривычное тепло. Щекочущее чувство гордости. Его узнавали. Не как «того сиротку», а как Матвея. Как помощника Александра и его правую руку.

Он замечал это и раньше — как девчонки у колодца начинают шептаться, когда он проходит. Даже Угрюмый, король Слободки, разговаривает с ним как с равным, а не как с ребёнком.

«Су-шеф». Александр назвал его так. Это было странно, непривычно, но чертовски приятно. Он больше не был никем. Он был частью силы, которая меняла этот город. И Матвей должен соответствовать.

Матвей расправил плечи, поправил шапку и ускорил шаг. Александр верит в него. Значит, он найдёт ему лучших людей, даже если придется перевернуть всю Слободку вверх дном.

Вскоре впереди показалось знакомое здание — бывшая «Гнилая Бочка», теперь стройка. Окна светились тускло — внутри ещё работали, доделывали что-то. Из трубы шёл дым.

Матвей подбежал к двери, толкнул её. Внутри было тепло и шумно.

Варя стояла у стола, увидела Матвея, обернулась:

— Матвей? Что случилось?

Он запыхался, не мог сразу ответить. Согнулся, опёрся руками о колени, глотнул воздуха.

— Где Мишка? — выдавил он.

Варя нахмурилась:

— Наверху. Помогает Угрюмому. А что…

Матвей не стал дослушивать. Рванул к лестнице, побежал наверх. Ступеньки скрипели под ногами.

На втором этаже было светлее. Угрюмый стоял у дальней стены и разговаривал с плотником. Мишка ошивался рядом.

— Мишка! — крикнул Матвей.

Тот обернулся, узнал его, расплылся в улыбке:

— Дядя Матвей! Чего надо?

Угрюмый тоже обернулся. Увидел Матвея:

— Матвей. Что стряслось?

Матвей подошёл ближе, всё ещё тяжело дыша:

— Нужна помощь. Срочно.

Угрюмый вытер руки о штаны:

— Слушаю.

— Мне нужен Мишка, — сказал Матвей быстро. — Пусть по Слободке пробежится. Клич кинет. Народ соберёт.

Угрюмый кивнул:

— Хорошо. Каких людей надо?

— Быстрых, — ответил Матвей. — С ловкими руками. Тех, кто умеет тонкую работу выполнять. Троих.

Мишка подскочил ближе:

— Это на кухню, да? На «Гуся»?

— Да, — кивнул Матвей. — Поварятами, но не абы кого. Мне нужны лучшие руки в Слободке.

Мишка присвистнул:

— Понял. Швеи, плетельщики, карманники.

Матвей усмехнулся:

— Именно. Беги, кричи. Пусть приходят к «Веверину». На вот тебе, — он сунул парнишке в руку медяк.

Мишка схватил монету, зажал в кулаке:

— Спасибо, дядя Матвей!

Он полетел вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь. Потом послышался его голос:

— Работа! Дядя Матвей набирает! Быстрые руки нужны! К «Веверину»!

Голос затих вдали.

Угрюмый посмотрел на Матвея:

— Что случилось в «Гусе»?

Матвей коротко рассказал. Угрюмый слушал молча. Когда Матвей закончил, тот медленно кивнул:

— Белозёров за дело всерьез взялся. Удила закусил.

— Да, — согласился Матвей. — Не шутит.

— Но Александр тоже не из тех, кто сдаётся, — Угрюмый усмехнулся.

— Нет, — Матвей усмехнулся в ответ. — Точно не из тех. Мы им еще покажем.

Угрюмый хлопнул его по плечу:

— Тогда давай. Отбирай людей. Я помогу, если надо.

— Спасибо.

Матвей спустился вниз. Варя подошла к нему:

— Матвей, что происходит?

Он рассказал ей тоже — коротко, без деталей. Она слушала, хмурилась.

— Две тысячи, — выдохнула она. — Это…

— Невозможно? — Матвей усмехнулся. — Александр так не думает.

Варя посмотрела на него. Потом медленно улыбнулась:

— Шутник. Ты думаешь я Александра не знаю? Он там, небось, рвет и мечет. Ты его одного не бросай, ладно? Он и так тянет на себе все.

— Вот ты бы и не бросала, — буркнул Угрюмый, который спустился вниз. — Пока ты тут на стройке, его какая-нибудь девица из благородных охмурит.

— Григорий, что за… — Варя уперла кулаки в бока и нахмурила брови.

— А что Григорий? Что Григорий, — Угрюмый усмехнулся. — Смотри, Варя. Проворонишь его, потом локти кусать будешь.

— Да ну тебя…

Вскоре к «Веверину» начали приходить люди. Матвей вышел на крыльцо. Все повернулись к нему.

— Добрый вечер, — сказал он громко. — Спасибо, что пришли. Мне нужны трое лучших.

По толпе прошёл шёпот.

— На кухню, — продолжил Матвей. — Помогать поварам. Учиться готовить. Работа тяжёлая, но и оплата высокая. Две серебрушки в день.

Толпа зашумела. Кто-то присвистнул.

— Но, — он поднял руку, и все затихли, — я возьму не всех. Только тех, у кого руки быстрые и ловкие.

— Как проверять будешь? — крикнул кто-то сзади.

Матвей достал картофелины. Поднял их, чтобы все видели.

— Вот так, — сказал он. — Кто почистит картофелину быстро и хорошо — того беру.

Толпа загудела.

— Давай! — крикнул парень впереди. — Я могу!

Матвей спустился с крыльца. Достал нож из-за пояса. Протянул парню картофелину:

— Покажи.

Парень взял картофелину, взял нож. Начал чистить.

Матвей смотрел на его руки. Движения резкие, неуверенные. Нож ходил туда-сюда, снимал толстую кожуру. Картофелина уменьшалась на глазах. Парень порезался — тихо выругался, но продолжил.

Через минуту он закончил. Протянул Матвею картофелину — неровную, с ямами, половина срезана вместе с кожурой.

Матвей покачал головой:

— Нет. Следующий.

Парень вздохнул и отошёл.

Вперёд вышла девушка лет восемнадцати.

— Я швея, — сказала она тихо. — Могу?

Матвей протянул ей вторую картофелину и нож.

Она взяла. Начала чистить и он сразу увидел разницу. Руки девушки двигались плавно, уверенно. Нож снимал кожуру тонкой полоской.

Через тридцать секунд она закончила. Протянула Матвею хорошо очищенную картофелину.

Он кивнул:

— Хорошо. Как тебя зовут?

— Настя.

— Настя, ты принята. Стой здесь.

Она кивнула, отошла в сторону. Следующим вышел парень лет шестнадцати. Вертлявый, с хитрыми глазами.

— Я могу, дядя Матвей, — сказал он. — Я быстрый.

— Покажи, — Матвей протянул ему картофелину.

Тот взял. Начал чистить. Руки его двигались очень быстро. Нож мелькал, кожура падала тонкой лентой. Закончил он моментально. Протянул Матвею картофелину почищенную идеально.

Матвей усмехнулся:

— Карманник?

Парень смутился, опустил глаза:

— Был. Раньше.

— Имя?

— Гришка.

— Гришка, ты принят, — кивнул Матвей. — Стой с Настей.

Тот расплылся в улыбке, отошёл к ней. Теперь оставалось найти третьего.

Матвей взял ещё одну картофелину из мешка. Посмотрел на толпу.

— Кто ещё?

Вперёд вышел мужчина лет тридцати. Крепкий, с широкими ладонями.

— Я плотник был, — сказал он. — Руки быстрые, но работы нет.

Матвей протянул ему картофелину и нож:

— Покажи.

Мужчина взял. Начал чистить. Нож шёл неровно — то слишком глубоко, то слишком поверхностно. Картофелина получилась кривой.

Матвей покачал головой:

— Нет. Ты на кухню не подойдёшь, но если хочешь работать подсобником — приходи завтра. Дрова колоть, мешки таскать.

Мужчина кивнул разочарованно и отошёл.

Ещё несколько человек попробовали. Все — неудачно. Матвей начал волноваться. Двое есть, а третий не находится. Тогда из толпы вышла женщина лет сорока.

— Дай я попробую, — сказала она.

Матвей протянул ей картофелину. Она взяла и начала чистить медленно, но очень точно. Нож снимал тонкую кожуру ровно и аккуратно. Женщина не делала ни одного лишнего среза. Через минуту она закончила.

Он кивнул:

— Хорошо. Имя?

— Агафья.

— Агафья, ты взята. Стой с остальными.

Она кивнула, отошла к Насте и Гришке.

Матвей посмотрел на толпу:

— Всё. Трое набрано. Остальные — свободны. Спасибо, что пришли.

Толпа начала расходиться.

Матвей повернулся к троим отобранным:

— Слушайте внимательно. Завтра на рассвете приходите к «Золотому Гусю». К черному ходу. Опоздаете — найду других. Понятно?

Все трое кивнули.

— Работа тяжёлая, — продолжил Матвей. — Учиться придется быстро. Ошибок много не прощают, но если справитесь — останетесь. Если нет — уйдёте в тот же день. Вопросы?

Настя подняла руку:

— А правда платить будут каждый день?

— Правда, — кивнул Матвей. — Две серебрушки, но и спрос серьезный будет. Кормить тоже будут три раза в день. Если будете работать хорошо — останетесь надолго.

Гришка усмехнулся:

— Звучит хорошо.

— Звучит, — согласился Матвей. — А теперь идите домой. Отдыхайте. Завтра тяжёлый день.

Трое кивнули, развернулись, пошли прочь. Настя и Агафья шли вместе, о чём-то тихо разговаривали. Гришка бежал впереди, подпрыгивая на ходу.

Матвей смотрел им вслед — дело сделано. Александр будет доволен.

Он повернулся к «Веверину», зашёл внутрь. Варя всё ещё стояла у стола и что-то подсчитывала.

— Нашёл? — спросила она.

— Нашёл, — кивнул Матвей. — Троих. Завтра на рассвете придут.

Варя улыбнулась:

— Молодец.

Матвей отправился домой и по дороге раздумывал.

Александр остался в «Гусе». Один. Что он там делает?

Матвей вспомнил его глаза — когда тот давал задание. Холодные, сосредоточенные. Такие же, как тогда, когда у них отобрали телегу и все продукты. Когда казалось, что всё кончено.

Тогда Александр придумал план и они выкрутились. Сейчас он тоже что-то придумывает. Но что?

У ворот дома он встретил Тимку.

Матвей подошёл:

— Тимка.

Тот обернулся:

— А, Матвей. Нашёл людей?

— Нашёл, — кивнул Матвей. — Троих.

Тимка кивнул, о чем-то размышляя. Его губы двигались, словно он повторял что-то.

— Где Александр? — спросил Матвей. — Я думал, он с тобой придет.

Тимка покачал головой:

— Нет. Он остался в «Гусе». Сказал не ждать его.

Матвей нахмурился:

— Один? Зачем?

Тимка усмехнулся:

— Думает. Ты же видел его глаза. Как тогда, когда у нас телегу забрали.

Матвей кивнул медленно:

— Видел.

— Он сейчас придумывает план, — продолжил Тимка уверенно. — Как нас всех вытащить. Так что не мешаем.

Матвей Задумался. Александр один придумывает план. Что ему может пригодиться? Инструменты? Так они в гусе есть.

Продукты? Тоже.

Травы…

Матвей замер.

Те самые травы и коренья, которые он утащил из Крепости Соколов. Он хранил их в сундуке. В их доме.

Если Александр собирается что-то варить, готовить, придумывать — ему могут понадобится эти травы, а они здесь.

Матвей развернулся, побежал в дом. Поднялся по лестнице, ворвался в комнату, подошёл к сундуку Александра. Открыл. Внутри лежали мешочки с травами, пучки сушёных кореньев, баночки со специями. Всё аккуратно сложено, подписано.

Матвей взял старый холщовый мешок, начал складывать туда всё — осторожно, чтобы ничего не рассыпалось.

Тимка зашёл в комнату, посмотрел на него:

— Что делаешь?

— Александру нужны травы, — ответил Матвей, не оборачиваясь. — Он в «Гусе» что-то придумывает. Ты сам сказал.

Матвей закончил складывать. Завязал мешок, закинул на плечо.

— Я к нему, — сказал он.

Тимка кивнул:

— Удачи вам. Если что-то надо будет — свистите.

Матвей вышел из дома, закинул мешок поудобнее на плечо, пошёл обратно к «Золотому Гусю». Он шёл быстро, почти бежал. Александр ждёт.

Глава 5

Я сидел в пустой кухне «Золотого Гуся» и смотрел на догорающие угли в печи. Тишина давила на уши — после целого дня криков, грохота посуды и топота ног она казалась неестественной.

Тишина перед бурей, — подумал я. — Или после неё.

Все разошлись. Кирилл ушёл последним — постоял в дверях, покачал головой, словно не веря собственным глазам. «Они честные, Саша, — сказал он с таким удивлением, будто открыл новый континент. — Я думал, они сбегут, как только узнают про долг. Бедняки из трущоб, а остались».

Да, остались. Шестнадцать человек из Слободки — те, кого богатые считают ворами и пьяницами. Остались, когда три профессиональных повара с хорошей репутацией сбежали, едва пристав озвучил сумму векселя. Две тысячи серебряных за десять дней — для них это был приговор, а для слобожан — шанс.

Забавно, как всё переворачивается, — я усмехнулся в темноту. — Те, от кого ждёшь предательства, остаются. Те, на кого рассчитываешь, бегут при первой опасности.

Только Иван остался — старый боевой конь Кирилла. Да двое его помощников — молодой Лёша, который смотрит на Ивана как на бога, и старый Захар, которому уже некуда бежать.

Матвей полчаса назад отправился набирать ещё троих в поварята взамен сбежавших. «Нужны с ловкими руками», — сказал я ему, и он понял без лишних слов. Помчался обратно в Слободку, к «Веверину», где Мишка — помошник Угрюмого — снова соберёт толпу желающих.

А я остался думать. И чем больше думал, тем яснее понимал — мы в заднице.

Проблема была очевидна, как нож в спине. Новички старательные, готовые работать на износ, но это все плюсы. Я видел их сегодня — они старались так, что пот лил ручьями, но…

Дарья до сих пор вздрагивает, когда к ней обращаются. Петька держит поднос как гранату — боится уронить. На кухне новички будут резать пальцы вместо овощей.

За пару дней обычной муштрой их не вытянуть. За пару дней я в прошлой жизни едва успевал научить стажёра правильно держать нож! А тут нужно подготовить полноценную команду для обслуживания банкета.

Мне нужен чит, — подумал я, массируя виски. — Какая-то магия, которая превратит их в профессионалов за ночь. Или хотя бы сделает похожими на профессионалов.

И тут меня осенило. Новая ветка навыков — Управление. Я же видел там кое-что интересное, когда получил шестнадцатый уровень!

Я открыл Систему. Интерфейс развернулся перед глазами.

Навык «Обучение Персонала» Передача знаний и навыков подчинённым. Эффективность обучения +50%. Снижение ошибок учеников на 15%.

Пятьдесят процентов…это много. С этим я хотя бы смогу вложить в их головы базу — как держать нож, как носить поднос, как не путать вилки.

Проблема была в другом. Я взглянул на шкалу опыта. Нужно несколько тысяч единиц до следующего уровня.

Можно попробовать заработать опыт на готовке, — прикинул я. — Если всю ночь жарить котлеты…

Нет, бред. Обычная еда даёт десять-двадцать опыта за блюдо. Мне нужно приготовить сотню блюд, чтобы набрать хотя бы половину.

Нужно что-то особенное. Что-то, что Система оценит как прорыв, как шедевр, как…

И тут память услужливо подкинула картинку.

Крепость Соколов, самое начало моего пути в этом безумном мире. Молодой княжич Ярослав, бледный как смерть, дрожащий от яда. Дуэль на рассвете, которую нельзя отменить. И я, варящий днями и ночами эликсиры из трав и вытяжек.

Система тогда оценила это и вывалила столько опыта, что я прыгнул сразу на два уровня.

Эликсиры, — прошептал я и широко улыбнулся.

Это решало обе проблемы одним махом. Создание концентратов даст мне опыт для уровня — Система любит сложную алхимию. А сами эликсиры помогут новичкам — снимут дрожь в руках, повысят концентрацию, добавят скорости.

Для эликсиров мне нужны особые травы и коренья. Те самые, что Матвей привёз из Крепости Соколов и бережно хранил все эти месяцы. Всё это лежит дома, в Слободке, в старом сундуке под кроватью.

Придётся идти, — вздохнул я, потянувшись за тулупом. — Время поджимает, но без трав всё бессмысленно.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Матвей. Красный от мороза и бега, запыхавшийся, с инеем на бровях и ресницах. В руках он сжимал большой холщовый мешок, прижимая его к груди как сокровище.

— Ты чего не дома? — удивился я. — Уже почти полночь, и ты же только что в Слободку бегал.

— Троих нашёл, — выдохнул он, протискиваясь мимо меня в тепло. — Настя, Гришка и Агафья. Завтра с утра придут. Руки у них ловкие, я проверил — заставил картошку чистить на скорость, как ты учил.

— Молодец, но это могло подождать до утра.

Матвей поставил мешок на стол, начал развязывать верёвки. Руки у него дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

— Я домой забежал после отбора. Хотел просто проверить, всё ли в порядке, а там Тимка говорит — ты в «Гусе» остался, один, и лицо у тебя было… — Матвей замялся, подбирая слова. — Как тогда, в Крепости Соколов. Когда ты всю ночь эликсиры варил для княжеской дружины перед битвой.

Я замер.

Парень читает меня как открытую книгу. Это талант или я настолько предсказуем?

— И я подумал, — Матвей вывалил содержимое мешка на стол, — если ты остался, значит, будешь что-то придумывать. А когда ты придумываешь что-то сложное, тебе всегда нужны твои травы. Поэтому я взял весь твой запас.

На столе рассыпались пучки сушёных трав, связки кореньев, тряпичные мешочки с семенами. Запах ударил в нос. Полынь, зверобой, валериана… И среди них — мои сокровища. Ягоды Соколиного глаза, узловатый корень Спокойствия, опасный Змеиный корень.

Абсолютно всё, что мне нужно.

— Ты… — я смотрел то на травы, то на Матвея, не веря своим глазам. — Откуда ты знал? Я же ничего не говорил!

— Не знал, — пожал плечами парень, но в глазах светилась гордость. — Просто подумал. Ты всегда делаешь что-то невозможное, когда все думают, что мы проиграли. И всегда это связано с твоими травами и ночной работой.

Я схватил его за плечи, встряхнул:

— Матвей, да ты гений! Ты не просто су-шеф, ты мысли читаешь! Ты только что сэкономил мне кучу времени!

Парень засиял, как начищенный медяк. В его глазах я увидел то, что дороже золота — гордость от того, что он нужен, что он помог и угадал.

Вот за что я люблю свою команду, — подумал я. — Они не задают лишних вопросов. Просто делают то, что нужно.

— Снимай тулуп, — приказал я, уже раскладывая травы по кучкам. — Будем варить эликсиры. Те самые, что превратят наших криворуких новичков если не в мастеров, то хотя бы в сносных работников.

— Прямо сейчас? Ночью? — Матвей уже стягивал верхнюю одежду, зная ответ.

— Именно сейчас. К утру мне нужны три вида концентратов и ты мне поможешь. Готов учиться настоящей алхимии?

Матвей кивнул, засучивая рукава до локтей. Никакой спешки и суеты. Профессионал готовится к работе.

— Что делаем? — спросил он, и в голосе звучало предвкушение.

— Магию, — усмехнулся я, разжигая очаг. — Магию без магии. Ту самую, которая превращает обычных людей в героев. Или хотя бы создаёт иллюзию героизма на несколько часов.

— Сначала подготовка, — я разжёг малый очаг, отрегулировал тягу. Пламя должно быть ровным, без рывков. — Смотри внимательно и запоминай, но не спрашивай «почему». Просто делай, как покажу.

Матвей кивнул, весь превратившись во внимание.

Я разложил ингредиенты по группам на чистом столе.

— Начнём с «Поварского Взора», — я взял медный котелок, налил воды. — Это адаптация боевого эликсира. Он даст концентрацию и уберёт дрожь в руках.

Я активировал Дар. Интерфейс вспыхнул перед глазами, накладывая слой данных на реальность.

Анализ ингредиентов активирован

Я взял в руку «Соколиный глаз». В системном зрении ягода сияла серебристым светом — это был концентрат чистого восприятия. Корень «Спокойствия» рядом с ней светился ровным янтарным цветом — природный блокатор нервного возбуждения.

— Смотри, Матвей, — сказал я, не отрываясь от работы. — Эти ягоды нельзя кипятить. Высокая температура убьёт активное вещество. Их нужно томить.

Я начал резать корень. Мне нужно было вскрыть волокна, но не повредить сердцевину.

Вода в котелке нагрелась до состояния «белого ключа» — когда она уже горячая, но ещё не кипит. Я бросил туда корень.

— Сначала база, — пояснил я. — Корень должен отдать успокоительное масло.

Через десять минут вода пожелтела. Я снял котелок с огня, остудил его ровно до шестидесяти градусов (Дар подсветил жидкость зелёным — «Готово к внесению») и только тогда высыпал ягоды.

— Теперь настаиваем, — я накрыл котелок тканью. — Никакого огня. Пусть они поженятся в тепле.

Мы ждали в тишине минут пятнадцать. Матвей переминался с ноги на ногу, глядя на котелок как на сундук с золотом, но вопросов не задавал.

Я следил за процессом через интерфейс. Синие линии «Анализа» показывали, как активные вещества из «Соколиного глаза» проникают в структуру воды, связываясь с успокаивающим маслом корня. Эссенция густела, меняя свойства.

95%… 98%… 100%.

— Готово, — сказал я, снимая ткань.

Пар ударил в лицо — не горячий, а странно «прохладный», ментоловый. Он мгновенно прочистил нос и заставил зрение обостриться.

Перед глазами вспыхнуло сообщение Системы:

Адаптация рецепта завершена

Восстановлен рецепт: «Ясный Взор» (Модификация: Кухня)

Качество: Шедевр

Получено +800 ед. опыта за алхимический прорыв

Я кивнул сам себе. Опыт капал, приближая меня к заветному уровню.

Взял котелок и аккуратно перелил содержимое в глиняный кувшин. Жидкость была тёмно-фиолетовой и густой, как сироп.

Создан предмет: Усиливающий эликсир «Поварской Взор»

Качество: Отличное

Эффект: Концентрация +30%, Точность мелкой моторики +50%, Блокировка тремора рук.

Длительность: 4 часа

— Один готов, — сказал я, ставя кувшин в сторону. — Теперь «Ритм». Нам нужна скорость, чтобы официанты не ходили, а летали.

Я достал пучок сухих, узловатых корешков, похожих на скрученных гадюк.

— Смотри, Матвей. Узнаешь?

— Змеиный корень? — Матвей отшатнулся. — Саша, это же отрава! Ты сам говорил, от него судороги бывают!

— В сыром виде — да, — кивнул я, бросая корни в каменную ступку. — Это мощнейший стимулятор, но в нём есть токсин, который скручивает мышцы в узел. Я умею убирать из него яд, но никому больше кроме меня нельзя его использовать.

Я начал толочь корни пестиком. Сухой треск наполнил кухню.

— Наша задача — взять силу и убрать смерть.

Я залил полученный порошок уксусом. Жидкость зашипела, поднялся едкий пар. В моём зрении над миской поднялось мутное, ядовито-зелёное облако, а под ним, на дне, светились яркие, алые нити стимулятора.

Я положил руки на края миски и сосредоточился, а потом активировал навык Нейтрализация Токсинов.

Я выжигал яд своей волей и Даром. Зелёное облако в моём зрении начало таять, испаряться, оставляя только прозрачную эссенцию. Матвей смотрел во все глаза. Он не видел интерфейса, но видел, как мутная жижа в миске вдруг стала прозрачной, как слеза.

— Чисто, — выдохнул я.

Теперь нужно было добавить топливо. Я взял Золотой корень (Родиолу) — для выносливости, чтобы сердце не выпрыгнуло от такой скорости, и щедро добавил мёд.

Смешал всё вместе. Жидкость стала янтарной, густой, с золотыми искорками.

— Понюхай, — я пододвинул миску Матвею.

Он осторожно втянул воздух.

— Пахнет… как гроза. Свежестью и железом.

— Это «Ритм», — сказал я. — Один глоток — и ты быстрее собственной тени.

Перед глазами вспыхнул итог:

Адаптация рецепта завершена

Восстановлен рецепт: «Рывок Рыси» (Модификация: Кухня)

Основа: Змеиный корень + Золотой корень

Сложность: Высокая (Успешная нейтрализация яда)

Качество: Шедевр

Эффекты:

Взрывная моторика: Ускорение движений.

Поток: Полная синхронизация мысли и действия.

Без побочных эффектов: (Токсин удален).

Получено +1000 ед. опыта

— Готово, — я перелил янтарную жидкость в кувшин. — Это для зала. Чтобы они порхали между столами и не уставали улыбаться.

— И последний, — я потянулся к мешку и достал пучок сухих, узловатых корешков серого цвета. — Самый важный для выживания.

Я посмотрел на них и вспомнил военный поход. «Паек выносливости» — смесь сушеного мяса, жира и особого корня. Тогда это спасло воинам жизнь, позволяя идти сутками без отдыха. Сейчас мои люди не идут в поход, но им придется носиться по залу и кухне в ближайшие дни и неизвестно еще что тяжелее.

— «Бодрящий корень», — прошептал я. — Чистая энергия.

Но делать сухой паек нельзя. Желудок потратит силы на переваривание. Мне нужна эссенция.

Я взял котел, в котором томились говяжьи кости. Бульон уже выкипел наполовину, став плотным и клейким.

— Основа это белок и жир. Лучшая питательная смесь, — сказал я Матвею.

Я отлил часть бульона в малый сотейник. Добавил туда мёд, чтобы дать быстрый сахар в кровь. Смесь помутнела.

Затем я взял «Бодрящий корень». Вместо того чтобы толочь его в муку, как для пайка, я настругал его тончайшей стружкой и бросил в кипящий бульон с медом.

СИСТЕМА:

Активация: Анализ Ингредиентов Выделение активного стимулятора. Совместимость с животным жиром — 100%.

Жидкость забурлила. Корень растворялся, отдавая силу. Бульон на глазах густел, превращаясь в блестящее желе. Запах стоял странный — вареного мяса и цветочного меда.

— И финальный штрих, — в старый рецепт я клал орехи. Я взял горсть грецких орехов, раздавил их плоской стороной ножа и вмешал в варево.

Затем снял сотейник с огня. Внутри колыхалась густая, темная масса. Одна ложка такого «желе» заставит уставшие мышцы налиться силой заново.

Перед глазами вспыхнуло сообщение:

Адаптация рецепта завершена

Восстановлен рецепт: «Паек Выносливости» (Модификация: Жидкая Эссенция)

Основа: Бодрящий корень + Мясной гляс

Качество: Шедевр

Эффекты:

Второе дыхание: Восстанавливает выносливость.

Сытость: притупляет чувство голода.

Тонус: Снятие мышечной боли.

Получено +600 ед. опыта

— Готово, — я выдохнул.

Три кувшина стояли передо мной.

В этот момент интерфейс мигнул и развернулся на весь обзор.

СЕРИЯ ШЕДЕВРОВ ЗАВЕРШЕНА

НАКОПЛЕН КРИТИЧЕСКИЙ ОБЪЕМ ОПЫТА

УРОВЕНЬ ПОВЫШЕН: 17

Получено +1 очко навыков

Я улыбнулся в темноту кухни и не теряя ни секунды открыл Ветку Управления, и вложил очко в навык «Обучение Персонала».

Я теперь знал, как вложить своё мастерство в чужие руки.

За окном серело. Мы были так сосредоточены. что пропустили наступление рассвета. В дверь постучали. Это пришли мои «новобранцы».

— Вовремя, — сказал я, убирая кувшины на край стола и подмигнул Матвею, который что-то для себя записывал. — Заходите. Завтрак подан.

Глава 6

Они пришли на рассвете как велел.

Девятнадцать человек топтались у чёрного хода «Золотого Гуся», кутаясь в тулупы и шубейки. Пар вырывался изо ртов, мороз кусал щёки, но никто не жаловался. Вчерашний день научил их многому — в том числе тому, что жаловаться бессмысленно.

Рядом с ними жались трое новых — Настя, Гришка и Агафья. Те, кого Матвей отобрал позавчера вечером. Гришка что-то шептал Насте на ухо, та нервно хихикала, поглядывая на дверь. Агафья стояла чуть в стороне, обхватив себя руками, и молчала.

Я открыл дверь.

— Заходите греться.

Они ввалились в тепло кухни — старички привычно, без вчерашней робости, новенькие озирались и жались к стенам. Дарья первой скинула платок:

— Доброе утро, мастер. С чего сегодня начинаем?

— С кое-чего нового.

Я указал на длинный стол, где стояли три глиняных кувшина — тёмно-фиолетовый, янтарный и коричневый. Пока они рассаживались на лавках, перешёптываясь, я разлил содержимое по кружкам.

Матвей вышел из кладовой с Тимкой — оба уже в фартуках. Кивнули мне и встали у печи, ожидая.

— Слушайте внимательно, — сказал я, когда все расселись. — Сегодня будете работать так, как никогда в жизни не работали. Быстро, точно и без ошибок.

Петька хмыкнул:

— Мы-то постараемся, мастер, только вот…

— Не перебивай. Знаю, что боитесь и не всё умеете. Поэтому дам вам кое-что.

Указал на кружки.

— Это не отвар и не настойка. Эликсиры. Они не дадут сдохнуть от усталости и помогут учиться быстрее.

Гришка осторожно понюхал свою кружку, и лицо его перекосило:

— Это чем воняет-то? Отрава какая?

— Хуже. Но работает. Пейте.

Никто не двинулся. Переглядывались, косились на кружки. Даже Дарья, вчера бесстрашно бравшаявшаяся за любую работу, смотрела с сомнением.

— А оно точно не отравит? — тихо спросила одна из девушек.

— Если бы хотел вас отравить — не стал бы нанимать. Пейте, пока не остыло.

Дарья первой взяла кружку. Посмотрела мне в глаза — без страха, с вызовом:

— Если мастер говорит пить — значит, надо.

Сделала глоток. Лицо ее исказилось — горько, терпко, мерзко. Но она проглотила, сделала ещё глоток и допила до дна.

Остальные смотрели, затаив дыхание.

Дарья моргнула. Зрачки расширились, потом сузились. Она медленно выдохнула:

— Ох ты ж… мамочки…

— Что?! — Гришка подался вперёд. — Плохо? Живот крутит?

— Нет… — Дарья подняла руки, повертела перед лицом. — Я вижу всё чётко. Будто туман из головы ушёл. И руки… — она сжала и разжала пальцы, — не дрожат. Совсем.

Петька схватил свою кружку:

— А ну дай сюда!

Через минуту пили все. Морщились, давились, ругались вполголоса — но пили.

Я активировал Дар, наблюдая.

Эффект «Поварской Взор» применён Цели: 11 (кухня)

Статус: Активен. Длительность: 4 часа

Эффект «Ритм» применён

Цели: 8 (зал) Статус: Активен.

Длительность: 4 часа

Массовое алхимическое воздействие: +450 ед. опыта

Петька грохнул пустой кружкой о стол:

— Ёлки-палки! Я как будто неделю спал!

— И голова ясная, — подхватил Гришка, ощупывая собственное лицо. — Будто похмелье прошло, только я и не пил вчера!

Настя крутила ложку в пальцах — медленно, потом быстрее. Движения стали плавными, как у фокусника:

— Пальцы слушаются… Раньше по утрам они как деревянные…

Агафья молчала. Сидела с закрытыми глазами и дышала ровно. На её измученном лице впервые появилось что-то похожее на покой.

Иван наклонился ко мне:

— Что это было, Саша?

— Завтрак.

— Какой, к чертям, завтрак? Они светятся, как начищенные медяки!

— Особый завтрак. Не спрашивай рецепт — не повторишь. Просто знай: следующие четыре часа они будут учиться вдвое быстрее.

Тимка рядом присвистнул:

— Вот бы такое в детстве, когда батя грамоте учил…

— Хорошо, — я повернулся к команде. — Эффект продлится четыре часа. За это время выучите всё, что покажу. Потом перерыв, обед и ещё порция. К вечеру должны работать как единый механизм.

— А если не получится? — тихо спросила Настя.

— Получится. Я не беру тех, кто не справится. — Я кивнул на стол, где уже стоял котелок с кашей и корзина с хлебом. — Сейчас завтракаем — и в бой.

Когда ложки отстучали, я оглядел команду.

— Дарья, бери своих и наверх. Там Кирилл. Ты — старшая. Вчера учились основам, сегодня — шлифуем. Отвечаешь за всех.

Она выпрямилась:

— Поняла, мастер.

Увела официантов по лестнице.

Я повернулся к оставшимся — кухонным и подсобникам.

— Петька, Федька, Лёшка и остальные — вчера разобрались, что к чему. Сегодня работаете без напоминаний. Смотрите, что нужно поварам, и делайте раньше, чем попросят.

— Ясно! — Петька уже тянул ведро к бочке с водой.

— Гришка, Настя, Агафья — вы со мной. Учимся резать быстро.

Я взял нож и показал — один раз, медленно. Положил луковицу, левая рука «когтем», правая режет.

Тук-тук-тук-тук.

— Видели? Левая — защита и направляющая. Правая — только режет. Лезвие никогда не поднимается выше костяшек. Никогда. Иначе останетесь без пальцев.

Гришка сглотнул. Взял нож — неуверенно, но хватка оказалась правильной. Опыт карманника: руки привыкли к инструментам.

Я активировал навык.

Обучение Персонала: Активировано Цель: Гришка Анализ моторики…

Руки парня превратились в схему. Красным горели ошибки: локоть задран, запястье вывернуто.

— Локоть ниже, — я надавил на его руку. — Ещё. Вот так.

Тук. Криво, но лук разрезан, пальцы целы.

— Ещё.

Тук. Тук. Тук.

Передача навыка: 15%… 28%… 41%…

К десятому удару он резал почти правильно. Не идеально — до идеала месяцы практики — но для первого дня сойдёт.

— Матвей, дай ему корзину лука. Пусть тренируется.

Гришка вытаращился, но возражать не стал.

Настя схватывала быстрее — опыт швеи давал о себе знать. Через пять минут шинковала ровнее Гришки. Агафья работала медленно, но каждый кубик картофеля выходил как по линейке.

Навык жрал энергию. После пятого ученика в висках застучало, после восьмого — глаза заслезились.

— Саша, — Матвей тронул меня за плечо. — Ты белый совсем. Передохни.

— Хорошо.

Я поднялся в зал — проветрить голову.

Там Кирилл носился между столами:

— Спину держи! Ты не мешки таскаешь!

Парень выпрямился так резко, что поднос накренился. Дарья перехватила, поправила:

— Вот так. Чувствуешь баланс? Поднос — продолжение руки.

— Ага… Кажись, понял…

Вчерашний день пошёл им на пользу: двигались увереннее, подносы держали правильнее. Дарья светилась ровным зелёным в моём Даре — она уже не училась, она учила.

— Как они? — спросил я Кирилла.

Он вытер лоб:

— Вчера были сырые. Сегодня — уже что-то. — Он кивнул на Дарью. — Она просто находка. Точно из Слободки?

— Пять лет у купца Степаныча служила.

— А-а, тогда понятно. Степаныч дело знал.

Я снова спустился на кухню.

Гришка шинковал — криво, но с целыми пальцами. Настя резала морковь почти идеально. Агафья молча превращала картофель в одинаковые кубики. Матвей с Тимкой следили за бульонами.

Обучение Персонала: Промежуточный итог Общая эффективность команды: 71% Критических ошибок: 0

Семьдесят один процент. Для такого срока — отлично.

— Перерыв, — объявил я. — Обед. Через полчаса — вторая смена.

Гришка поднял измученное лицо:

— Мастер, а ещё той дряни дадите?

— После обеда.

Он расплылся в улыбке:

— Тогда выживем.

*

После обеда я поднялся в кабинет Кирилла.

Он сидел за столом, уткнувшись в бумаги. Перед ним лежали счета, расписки, долговые записи. При моём появлении поднял голову — глаза красные, под ними тени.

— Считаешь убытки? — спросил я, садясь напротив.

— Пытаюсь понять, как мы дожили до такого. — Он швырнул перо на стол. — Двадцать лет я строил это место. Двадцать лет! И вот…

— Кирилл, — я постучал пальцем по столу, — хватит себя жалеть. Нужно обсудить завтрашний ужин.

Он встряхнулся, потёр лицо ладонями:

— Да. Ты прав. Прости. — Глубокий вдох. — Так. Гости. У меня есть знакомые купцы — Фомин, Селивёрстов, ещё пара человек. Они всегда хорошо платили, можно…

— Не пойдёт.

— Почему?

Я подался вперёд:

— Потому что нам нужны не кошельки на ножках. Нам нужны союзники в войне с Белозёровым. Люди с влиянием, которые могут реально помочь.

Кирилл нахмурился, побарабанил пальцами по столу:

— Союзники… — Он откинулся на спинку стула, прищурился. — Хочешь политику за ужином?

— Хочу победить, а для этого нам нужны везде свои люди.

— Ишь ты, — Кирилл хмыкнул, но в глазах мелькнул интерес. — Ладно. Давай думать. Силовая защита — это кто? Стража?

— Есть среди них кто-то честный? Кто не в кармане у Гильдии?

Кирилл задумался. Потом медленно кивнул:

— Ломов. Капитан городской стражи. — Он поморщился. — Упрямый как осёл и честный до идиотизма. Белозёров его ненавидит. Да ты его знаешь прекрасно.

— Конечно, я знаю Ломова. Тоже хотел его предложить, но подумал вдруг у тебя кто на примете есть. Зови его. С семьёй, если есть.

— Жена и двое детей, — Кирилл потянулся за пером. — Записываю. Кто ещё?

— Торговля. Нам нужен кто-то, кто может поставлять товары в обход Гильдии.

Кирилл замер с пером в руке. На лице появилось странное выражение — смесь опаски и азарта.

— Есть один человек… — Он покачал головой. — Нет, это безумие.

— Кто?

— Елизаров. Данила Петрович. Винный магнат.

Я вспомнил это имя — слышал его на рынке, в разговорах.

— Расскажи.

Кирилл отложил перо, сцепил пальцы:

— Елизаров — это стихийное бедствие в человеческом облике. Громкий, как базарный зазывала. Краснорожий, вечно хохочет. Пьёт как лошадь, ест как три лошади. — Он покачал головой. — И при этом умнее половины городского совета.

— Он независимый?

— Абсолютно. У него свои виноградники на юге, свои корабли, свои склады. Гильдия пыталась его прижать — бесполезно. Он им в лицо смеётся.

— Почему?

— Потому что у них нет на него рычагов давления, а ему они не нужны и подавно. — Кирилл усмехнулся. — Елизаров продаёт вино напрямую боярам и знатным людям. Гильдия для него — мелкие лавочники.

— Тогда почему безумие его звать?

Кирилл помялся:

— Он… непредсказуемый. Может расхвалить твоё блюдо на весь город, а может разнести в пух и прах — тоже на весь город.

— Риск дело благородное, Кирилл, — согласился я. — Если ему понравится — у нас будет вино в обход блокады?

— Если понравится — он сам предложит. Елизаров обожает помогать тем людям, которые идут поперек. Таким как ты.

— Записывай.

Кирилл вздохнул, но записал.

— Третье, — сказал я. — Информация. Кто в городе главный источник слухов?

Кирилл поднял на меня глаза. В них мелькнул страх:

— Нет.

— Что «нет»?

— Я знаю, о ком ты думаешь. И ответ — нет.

— Я ни о ком не думаю. Я спрашиваю тебя.

Он скривился:

— Зотова. Вдова Аглая Павловна Зотова. — Имя он произнёс так, будто выплёвывал лимон. — Главная сплетница города среди богатеев. Знает всё обо всех.

— И?

— И она невыносима, Александр! — Кирилл вскочил, заходил по комнате. — Язык как бритва, глаза как буравчики. Она однажды довела мою повариху до слёз одним замечанием о соусе. Одним! «Милочка, вы случайно уронили укроп в масло?»

Я еле сдержал смех:

— То есть она разбирается в еде?

— О, ещё как разбирается! — Кирилл всплеснул руками. — В этом и проблема! Её не обманешь красивой подачей. Она чует фальшь за версту и если ей не понравится…

— То завтра об этом узнает весь город.

— Именно!

Я помолчал, глядя на него:

— А если понравится?

Кирилл остановился и медленно повернулся ко мне.

— Если понравится, — сказал он тихо, — то к нам выстроится очередь из самых богатых домов города. Зотова… — Он сглотнул. — Её слово — закон для половины городских хозяек. Где она обедает — туда ходят все.

— Записывай.

— Александр, ты понимаешь, чем рискуешь?!

— Понимаю. Записывай.

Он сел обратно. Записал. Рука Кирилла слегка дрожала.

— Кто ещё? — спросил он обречённо.

— Угрюмый и его люди.

Секундная пауза. Потом:

— Что?

— Угрюмый. Григорий. Ты его знаешь.

Кирилл медленно положил перо. Уставился на меня, как на сумасшедшего:

— Ты хочешь позвать бандитов в мой ресторан. За один стол с капитаном стражи и вдовой Зотовой.

— Да.

— Ты спятил.

— Нет. — Я встал, подошёл к окну. — Угрюмый контролирует Слободку. Его люди охраняют стройку «Веверина». Скоро они будут охранять и «Гуся». Они — часть нашей команды, хотим мы этого или нет.

— Но что скажут другие гости?!

— Ничего. Потому что это закрытый семейный ужин. — Я повернулся к нему. — Официально мы не торгуем. Хозяин угощает друзей, понимаешь?

Кирилл открыл рот. Закрыл. Снова открыл:

— А если Ломов попытается арестовать Угрюмого?

— Зачем? — с удивлением воззрился я на него. — Кирилл. Ты паникер. Зачем Ломову арестовывать Григория? Одно дело, думать, что он бандит, другое предъявлять доказательства. Нормально все будет. не дрейфь.

— Ты уверен?

— Нет, — «честно» ответил я, скорее для того, чтобы его позлить.

Кирилл долго молчал, глядя на список: — Ох, связался я с тобой на свою голову. Ты меня скоро в гроб загонишь.

Мы обсудили еще несколько кандидатур. Несколько человек из золотой молодежи, несколько влиятельных купцов.

— Моя семья тоже будет, — поставил я жирную точку в обсуждении.

Он удивлённо поднял брови:

— Зачем?

— Потому что это моя семья и я хочу чтобы они побывали у тебя, но если тебе нужно объяснение, то я хочу чтобы гости видели: это не просто деньги, а живые люди. — Я вернулся к столу, сел. — Сложнее ударить по тем, кого знаешь в лицо. Сложнее разорить место, где ужинал с чьими-то детьми.

Кирилл долго меня разглядывал, а потом медленно кивнул:

— Ты страшный человек, Александр.

— Я практичный человек. Есть разница.

— Иногда я её не вижу.

Я пожал плечами:

— Главное, чтобы Белозёров видел. Пиши приглашения. Текст простой: «Золотой Гусь приглашает вас на закрытый семейный ужин. На ужине будет представлено новое меню. Ничего похожего вы еще не пробовали.».

Кирилл взял перо. Помедлил:

— Кто доставит?

— Найми посыльных, чтобы вручили лично в руки.

— Хорошо.

Я направился к двери, но он окликнул:

— Александр.

— Да?

Кирилл смотрел на список. На его лице боролись страх и надежда.

— Если это сработает, — сказал он тихо, — мы получим больше, чем защиту. Мы получим… — Он замялся.

— Людей, которые заинтересованы в нашем успехе. Это и есть наша цель, — подсказал ему я.

Он кивнул. Обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

Я вышел, оставив его наедине с приглашениями. Через час Кирилл спустился в зал с пачкой конвертов.

— Готово, — он положил стопку на стойку.

Я взял верхний конверт, повертел в руках. Солидный. Такой приятно получить.

— Посыльных нашёл?

— Отправил Лёньку на площадь. Там всегда крутятся мальчишки, которые за медяк куда угодно добегут.

— Надёжные?

Кирилл пожал плечами:

— Надёжнее, чем срывать наших с работы. Лёнька выберет толковых, он в людях разбирается.

Дверь кухни открылась. Вышел Матвей, вытирая руки о фартук:

— Саша, Иван спрашивает — какой соус на завтра готовить?

— Три вида. Сливочный, винный и ягодный. Пусть начинает с основ, детали обсудим вечером.

Матвей кивнул, но не ушёл. Переминался с ноги на ногу.

— Что ещё?

— Там это… — он замялся. — Настя спрашивает, можно ли ей отлучиться на полчаса. Говорит, надо домой забежать.

— Пусть идёт. Только быстро.

Он исчез обратно на кухню.

Кирилл проводил его взглядом:

— Хороший парень. Толковый.

— Лучший, — согласился я.

За окном мелькнула тень — Лёнька вернулся с тремя мальчишками лет двенадцати-тринадцати.

Кирилл вышел к ним, я наблюдал через окно. Короткий разговор, взмах рукой в сторону конвертов. Мальчишки закивали, разобрали письма, получили по паре медяков аванса и рванули в разные стороны.

Кирилл вернулся:

— Что теперь?

— Теперь ждём. И работаем.

Я вернулся на кухню. Команда вкалывала. Второй заход эликсиров держал их в тонусе. Иван стоял у плиты, священнодействуя над соусами. Рядом Лёнька записывал каждое его движение — учился.

Внезапно дверь чёрного хода распахнулась с грохотом. На пороге стоял Антон с лицом белым как мел и дикими глазами.

— Александр! — выдохнул он, хватаясь за косяк. — Беда!

Я шагнул к нему:

— Что случилось? Угрюмый? Варя?

— Нет! В Слободке… — он задыхался, не мог выговорить. — Там глашатаи! И стража! Оцепили площадь!

Кухня замерла. Ножи перестали стучать.

— Облава? — спросил я.

— Нет! — Антон замотал головой. — Они читают указ! Снос! Сносят всю Слободку! Две недели на выселение!

Глава 7

Я нёсся по улицам, огибая прохожих. Тимка не отставал. Антон уже тяжело дышал, устал бедняга, но побежал с нами.

— Давай, давай, шевели ногами! — рявкнул Тимка, подхватывая его под локоть.

— Я… бегу… — прохрипел Антон.

Торговый квартал мелькал по сторонам — лавки, вывески, изумлённые лица. Какая-то женщина с корзиной шарахнулась в сторону, чуть не рассыпав яблоки. Мужик с бочкой на плече выругался нам вслед.

— Антон! — я не сбавлял шага. — Рассказывай обо всём, что видел.

— Там… не Гильдия… — он глотал воздух между словами. — Городская стража… Целый отряд…

— Сколько?

— Человек двадцать… может, больше… Щиты, копья… И стрелки на крышах…

Тимка присвистнул:

— Ни хрена себе. Это ж как на войну.

— Угрюмый там? — спросил я.

— Там… Хотел вмешаться… Волк его еле удержал… — Антон закашлялся. — Там стрелки, Саша… Положат всех…

Мы свернули в переулок, срезая путь. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с подтаявшим снегом.

— Что в указе? Слышал?

— Снос… — Антон споткнулся о камень, Тимка снова подхватил. — Полный снос… Вся Слободка… Под какие-то склады…

Я выругался сквозь зубы.

Белозёров не стал мелочиться. Решил не по мне бить, а по району сразу. Стереть вместе с «Вевериным» и вместе со всеми, кто там живёт.

Это был уже не уровень Гильдии, а большая политика. Указ о сносе подписывает Посадник. Значит, Белозёров дотянулся до самого верха.

— Варя? — спросил я. — Дети?

— На площади… Дети дома… Весь район согнали…

Тимка бросил на меня взгляд — в его глазах читался страх. Не за себя, а за своих.

— Прорвёмся, — сказал я. — Не дрейфь.

Он кивнул, стиснув зубы.

Мы выскочили из переулка на широкую улицу. До Слободки — ещё минут пять бегом.

Десять дней на долг «Гуся» и теперь — снос.

— Антон, — я обернулся на бегу. — Сколько дали срока?

— Не знаю… Я побежал, как услышал, что собирают всех…

— Ясно. Узнаем на месте.

Впереди показались знакомые крыши, а потом я услышал гул голосов — крики, плач, ругань. Даже отсюда было слышно.

— Быстрее! — я рванул вперёд.

Тимка не отставал. Антон захрипел, но тоже прибавил.

Мы влетели в Слободку на полном ходу. Площадь встретила нас стеной спин. Мужчины, женщины, дети, старики. Все, кто жил в Слободке стояли, сбившись в толпу, и смотрели в одну сторону.

Я начал проталкиваться вперёд.

— Пропустите! Дайте пройти!

Никто не реагировал. Люди стояли как оглушённые — кто-то плакал или беззвучно шевелил губами. Некоторые просто смотрели перед собой пустыми глазами.

— Да пропустите же! — Тимка двинул плечом, расчищая дорогу.

Мы протиснулись ближе и тогда я увидел стену щитов.

Городская стража выстроилась в три ряда, перекрыв площадь. Копья торчали над головами. На крышах соседних домов стояли лучники. Я насчитал десять, но наверняка были ещё.

За стеной щитов, на деревянном помосте, стоял человек. Сухой, бледный, с тонкими губами. В руках он держал святок.

Он читал что-то монотонным голосом, но за гулом толпы я не мог разобрать слов.

— Саша!

Варин голос. Я обернулся — она протискивалась ко мне, расталкивая людей. Лицо ее было белое, глаза красные. За ней — Сенька, вцепившийся в её руку.

— Варя!

Она добралась до меня, схватила за рукав:

— Саша, они… они говорят, что снесут всё… Весь район… Как же так?.. — голос её дрожал. — Куда мы пойдём? Зима же… Дети…

— Тихо, — я взял её за плечи. — Тихо. Где Угрюмый?

— Там, — она махнула рукой вперёд. — В первом ряду. Он хотел… хотел что-то сделать, но Волк…

Я кивнул Тимке:

— Останься с ней.

— Но…

— Останься. Присмотри за ними.

Он хотел возразить, но увидел моё лицо и промолчал.

Я двинулся вперёд, работая локтями. Ближе к оцеплению толпа была плотнее — люди напирали, кричали, размахивали руками. Стражники стояли неподвижно, сдерживая натиск. Профессионалы. Не городские околоточные, а настоящие бойцы.

Угрюмого я увидел сразу. Он стоял в первом ряду, в трёх шагах от щитов. Лицо багровое, на шее вздулись жилы. Правая рука — на рукояти топора за поясом.

Рядом стол Волк, вцепившись в локоть Угрюмого обеими руками.

— Гриша, не надо, — шипел Волк. — Не надо. Положат всех. Луки видишь? Видишь?!

— Вижу, — прорычал Угрюмый. — Суки…

Я протиснулся к ним:

— Григорий.

Он обернулся. В глазах его плескалось бешенство. Такое, от которого люди убивают и умирают.

— Александр… — он сглотнул. — Ты видишь, что они творят? Видишь?!

— Вижу.

— Я им сейчас… — он дёрнулся вперёд, но Волк удержал.

Я шагнул ближе, встал прямо перед ним:

— Не смей.

— Что?!

— Это ловушка, Гриша. — Я говорил тихо, но властно и быстро. — Им нужен повод. Один удар — и они начнут здесь всех резать, не разбирая. Скажут — «подавление бунта» и будут правы по закону.

Угрюмый смотрел на меня. Ярость в его глазах боролась с разумом.

— Лучники на крышах, — продолжал я. — Шесть, может, больше. Мы их сомнем, но какими жертвами? А потом они нагонят сюда карателей и все.

— Но они… — голос Угрюмого сорвался. — Они отбирают наши дома, Саша. Всё, что у нас есть…

— Знаю.

— Куда люди пойдут?! Зима! Дети замёрзнут!

— Знаю, — повторил я. — Но если ты сейчас достанешь топор — дети умрут сегодня. На этой площади.

Он замер. Рука медленно разжалась, отпустила рукоять.

— Что делать? — спросил он глухо. — Что, мать твою, делать?

— Слушать. Ждать и думать.

Подьячий на помосте поднял голос — видимо, подходил к концу:

— …и посему, волею Посадника и Городского Совета, земли сии отчуждаются для нужд города!

По толпе прокатился стон.

— Слушай, — сказал я Угрюмому. — Внимательно слушай.

Подьячий откашлялся. Так откашливаются перед чтением скучного документа. Для него это и был скучный документ. Ещё один указ из сотни подобных.

— Зачитываю полностью еще раз, дабы не было кривотолков, — произнёс он, разворачивая свиток шире.

Толпа притихла. Даже плач стал тише — люди вслушивались, пытаясь понять масштаб катастрофы.

Я стоял рядом с Угрюмым, напряженно вслушиваясь.

— Указ Городского Совета и Посадника, — начал подьячий, — о благоустройстве и развитии торговых земель города…

Голос у него был высокий и скрипучий. Он стоял, кутаясь в дорогую шубу. Благоустройство и развитие. Красивые слова выбрали.

— …принимая во внимание острую необходимость строительства новых Складов для нужд возрастающей торговли Гильдии…

— Каких ещё складов? — прошептал рядом, старик с трясущейся головой. — Тут люди живут… Тут мой дед жил…

— …а также учитывая, что район, именуемый Слободкой, стал рассадником смуты, порока, болезней и преступных замыслов, угрожающих покою честных граждан…

Угрюмый скрипнул зубами так, что я услышал этот скрежет.

— Складно поют, — буркнул он, не разжимая челюстей. — Значит, теперь мы все преступники. Ткачихи, торговцы, и дети, и калеки. Всех под одну гребёнку.

— …Городской Совет постановляет: земли, ограниченные улицей Кривой с севера, рекой Серебрянкой с юга, Купеческим трактом с запада и городской стеной с востока…

— Это вся Слободка, — протянул кто-то в толпе. — Вся, до последнего переулка.

— …подлежат перестройке.

Гул прокатился по толпе. Подьячий даже не моргнул.

— Жителям означенных земель надлежит освободить свои жилища и вывезти имущество в срок две седмицы с момента оглашения сего указа.

— Две недели?! — вскрикнула женщина, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. — Куда нам идти?! Зима же! Снег лежит!

— Мы замерзнем!

— Убийцы!

Подьячий поднял руку в перчатке. Жест был ленивым и повелевающим.

— Тишина! — Его голос громко разнесся над площадью. — Имейте уважение к Закону! Он подождал, пока крики стихнут, и продолжил, чуть смягчив тон — теперь в нём звучала фальшивая забота:

— Совет проявляет милосердие. Дабы не оставлять переселенцев без крова в зимнюю пору, город выделяет места во временных рабочих бараках за Дальней Заставой. Каждой семье гарантируется угол и возможность работать на каменоломнях за оплату.

Толпа ахнула.

— На болота?! — заорал мужик в рваном тулупе, проталкиваясь вперёд. — В каторжные бараки?!

— Каменоломни… — прошептала женщина рядом со мной. — Это же каторга. Это смерть.

Подьячий поморщился, словно от зубной боли. Ему явно хотелось оказаться сейчас в тёплой канцелярии, с чаркой вина, а не перед этой «грязной чернью». Он оторвал взгляд от свитка и посмотрел на мужика с презрением.

— Разумеется, — произнёс он ледяным тоном, — сие предложение есть акт доброй воли, а не принуждение. Мы не звери.

Он обвёл толпу взглядом, в котором читалось: «Скажите спасибо, что вообще разговариваю».

— Ежели кто не желает пользоваться щедростью города — волен искать жильё самостоятельно. Никто вас не неволит. Вы свободные люди. Можете селиться где угодно… разумеется, за пределами отчуждаемой зоны и центральных улиц, где бродяжничество запрещено.

— Где угодно? — прошипел Угрюмый. В его глазах разгорался нехороший огонь. — На какие шиши? Кто сдаст жильё слободским в городе без поручительства? Нас же никуда не пустят. Нас погонят как собак.

— Выбор за вами, — равнодушно бросил подьячий, сворачивая свиток и пряча руки в муфту. — Бараки с работой или улица.

— По истечении означенного срока, — продолжил он, перекрикивая шум, — будет произведён принудительный снос строений и конфискация оставшегося имущества в пользу городской казны.

Он спустился с помоста, окруженный кольцом стражи. Секунду стояла тишина. Люди переваривали услышанное. Им только что сказали: «Мы вас не сажаем в тюрьму. Мы просто забираем ваш дом и вашу землю, а дальше — подыхайте в сугробе или гните спину на каменоломнях за миску баланды, вы же свободные люди».

Это было убийство, завёрнутое в красивую гербовую бумагу. Лицемерие высшей пробы.

А потом толпа разразилась криками.

— Две недели?!

— Куда нам идти?! Зима же!

— У меня дети! Пятеро детей!

— Убийцы! Душегубы!

Женщина рядом со мной упала на колени, завыла в голос. Старик схватился за сердце, его подхватили под руки. Где-то заплакал ребёнок.

В стражников полетел камень. Ударил в щит, отскочил. Строй даже не дрогнул.

— Спокойно! — рявкнул офицер. — Следующий, кто бросит — получит стрелу в глотку!

Лучники на крышах подняли оружие. Толпа отшатнулась.

— Сопротивление указу, — подьячий повысил голос, — будет расцениваться как бунт против городской власти и караться по всей строгости закона. Вплоть до смертной казни.

Подъячий сел в карету. Кучер держал лошадей под уздцы. Дверца захлопнулась.

— Расступись! — крикнул офицер стражи.

Толпа раздалась в стороны, образуя коридор. Люди жались к стенам.

Карета тронулась.

Я смотрел, как она проезжает мимо — в шаге от меня. Видел профиль подьячего в окне. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу. Мы для него перестали существовать.

Карета выехала с площади. За ней ушла половина стражников, чеканя шаг. Остальные начали медленно отступать, не разрывая строй. Лучники спустились с крыш последними.

Через пять минут площадь опустела. Только мы остались. Сотни людей, которым только что объявили смертный приговор.

Угрюмый стоял неподвижно и смотрел вслед уехавшей карете.

— Гриша, — позвал Волк. — Гриша, они уехали. Можно…

— Что можно? — Угрюмый повернулся к нему. Голос его был мёртвый. — Что теперь можно, Волк? Догнать карету? Зарубить подьячего? И что дальше?

Волк промолчал.

— Две недели, — Угрюмый провёл рукой по лицу. — Две чёртовы недели. Зимой. Куда я их поведу? — Он обвёл взглядом толпу. — Куда я поведу этих людей?

Я молчал, глядя на площадь и думал.

Женщина на коленях всё ещё выла, раскачиваясь вперёд-назад. Старика усадили на ступени, он дышал тяжело, хватая ртом воздух. Дети жались к матерям. Мужчины стояли, опустив руки.

Вот так выглядит поражение, — подумал я. Не кровь и не трупы. Просто люди, у которых отняли надежду.

Варя протиснулась ко мне. Сенька по-прежнему держался за её руку. Глаза у него были огромные и испуганные.

— Саша, — прошептала она. — Что нам делать? Что нам теперь делать?

Я посмотрел на неё, на Сеньку. Угрюмого, а потом на людей вокруг и понял: если сейчас промолчу — район умрёт ещё до сноса. Эти люди просто лягут и будут ждать смерти.

— Собери наших, — сказал я Варе. — Всех. Сюда.

— Зачем?

— Делай.

Она кивнула и исчезла в толпе.

Я повернулся к Угрюмому:

— Григорий. Мне нужна бочка.

Он посмотрел на меня непонимающе:

— Какая бочка?

— Вон та. — Я указал на перевёрнутую бочку у стены дома. — Мне нужно, чтобы люди меня видели.

Угрюмый посмотрел на меня внимательно. Потом в его глазах разгорелась искра понимания.

— Ты хочешь… говорить с ними?

— Да.

— И что ты им скажешь, Александр? — Он шагнул ближе, понизил голос. — Что всё будет хорошо? Что мы справимся? Они не дураки и знают, что мы в заднице.

— Я скажу им правду.

— Какую правду?

Я посмотрел ему в глаза:

— Что у нас есть шанс. Один. Маленький. И что я собираюсь за него драться.

Угрюмый молчал, а потом кивнул с тяжелым вздохом.

— Волк. Притащи бочку.

Волк притащил бочку, поставил у стены, но прежде чем я успел на неё забраться, нас окружили.

Сначала подошли двое — мужик в рваном тулупе и женщина с младенцем на руках. Потом ещё трое. Потом десяток. Через минуту вокруг нас с Угрюмым сомкнулось кольцо из нескольких десятков человек.

— Гриша, — мужик в тулупе схватил Угрюмого за рукав. — Гриша, что делать-то? Ты же голова тут, ты скажи…

— Куда идти? — перебила женщина с младенцем. Голос ее срывался. — У меня пятеро! Муж умер! Куда я их дену?!

— Может, к родне в деревню? — неуверенно предложил кто-то.

— Какая родня?! — взвился худой парень с перевязанной рукой. — У меня родня здесь! Вся! В Слободке!

Угрюмый стоял, как каменный. Я видел, как ходят желваки на его скулах. Он не знал, что ответить. Впервые на моей памяти — не знал.

— Гриша! — Из толпы протиснулась старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Вцепилась в его рукав скрюченными пальцами. — Гришенька, сынок, как же так? Я тут сорок лет живу. Тут муж мой помер, тут дети выросли… Куда мне идти? Зима ведь… Я же замёрзну…

Голос её дрожал. По морщинистым щекам текли слёзы.

Угрюмый посмотрел на неё — и я увидел, как что-то в нем ломается. Этот человек мог зарезать врага, не моргнув. Мог командовать бандитами, держать в страхе целый район, но перед плачущей старухой он был бессилен.

— Баба Нюра… — он накрыл её руку своей ладонью. — Я…

— Ты же всегда нас защищал, — она смотрела на него снизу вверх. — Всегда. От воров, от лихих людей… Защити и сейчас, Гришенька. Пожалуйста…

Угрюмый молчал. Горло его дёрнулось. Он сглотнул.

— Я не знаю, — выдавил он наконец. — Баба Нюра, я… не знаю.

Старуха отшатнулась, отпустила его рукав.

Толпа заволновалась. Я слышал обрывки разговоров:

— Не знает он…

— А кто знает?!

— Пропали мы…

— Конец нам…

Мужик в тулупе схватил Угрюмого за грудки:

— Как это «не знаешь»?! Ты же Угрюмый! Ты тут главный! Делай что-нибудь!

Волк дёрнулся вперёд, но Угрюмый остановил его жестом.

— Что я сделаю? — Голос Угрюмого был глухой инадломленный. — Пойду зарублю подьячего? Стражу? Посадника? — Он развёл руками. — И что потом? Пришлют войско. Вырежут всех. Не только меня — всех вас.

Мужик отпустил его. Отступил на шаг.

— Значит, конец, — сказал он мёртвым голосом. — Значит, всё…

— Может, договориться? — робко предложила молодая женщина. — Заплатить кому надо?

— Чем платить?! — огрызнулся худой парень. — Крысами из подвала?!

— А если к Посаднику? Попросить, объяснить…

— Ага, он тебя на порог пустит, — хмыкнул кто-то горько. — Жди.

Я слушал их. Слушал, как надежда уходит из голосов. Как отчаяние сменяется апатией и люди сдаются — один за другим.

Варя вернулась. За ней — Тимка с Антоном, ещё несколько человек из наших. Она протиснулась ко мне:

— Саша, все здесь. Что ты задумал?

Я не ответил, оглядывая толпу.

Баба Нюра сидела прямо на снегу, раскачиваясь и что-то бормоча. Женщина с младенцем прижимала его к груди, младенец надрывался плачем. Мужчины стояли, опустив головы.

Вот оно дно. Ниже падать некуда и именно поэтому можно оттолкнуться.

Я шагнул к бочке.

— Григорий, — позвал я.

Он обернулся. Глаза его были потухшие.

— Мне нужно, чтобы они замолчали. Хотя бы на минуту.

Он смотрел на меня, а потом что-то изменилось в его лице. В глазах появилось — не надежда, нет. Скорее — любопытство. Интерес умирающего к тому, кто обещает чудо.

— Волк, — бросил он. — Помоги.

Волк кивнул. Набрал воздуха в грудь и заревел — так, что голуби взлетели с крыш:

— ТИХО!!!

Толпа вздрогнула. Замолчала.

Я забрался на бочку. Лица людей повернулись ко мне. Измученные, заплаканные, потерянные. Они смотрели без надежды — просто смотрели, потому что больше смотреть было не на что.

Я обвёл их взглядом и начал говорить.

— Значит так, — негромко сказал я, но в тишине голос разнёсся по всей площади. — Хватит выть.

Кто-то охнул. Другие начали возмущенно шептаться.

— Да как он смеет…

— Кто это вообще такой?

— Это Повар, — ответил чей-то голос. — Тот самый.

Я не обращал внимания и продолжал:

— Вы хотите знать, что случилось? Я скажу. Нас решили стереть. Не потому что мы кому-то мешаем. Или вы думаете им действительно нужны здесь склады? — Я обвёл их взглядом. — Все просто. Мы для них — грязь под ногами. Опасный и бедный район. Никто не будет защищать трущобы. Богатеям плевать. Да всем плевать.

Повисла тишина. Даже младенец перестал плакать.

— Вот такая правда, — сказал я. — Нравится? Мне тоже нет.

Мужик в тулупе шагнул вперёд:

— И чего ты тогда вылез? Добить нас решил?

— Нет. Я решил вам кое-что объяснить.

— Чего объяснить?

Я посмотрел на него:

— Что у нас есть шанс.

Горький смех прокатился по толпе.

— Шанс? — Худой парень с перевязанной рукой сплюнул под ноги. — Какой шанс, мужик? Ты указ слышал? Две недели — и всё. Приедут, сломают, выкинут на мороз.

— Слышал, — кивнул я. — Две недели. Четырнадцать дней. Знаешь, что можно сделать за четырнадцать дней?

— Сдохнуть?

— Можно и сдохнуть, — согласился я. — А можно — победить.

Снова послышался смех, но уже тише. С ноткой сомнения.

— Ты больной? — спросила женщина с младенцем. — Какая победа? Против кого? Против Посадника?

— Против указа.

— Указы не отменяют!

— Отменяют, — возразил я. — Если становится невыгодно их исполнять.

Угрюмый шагнул ближе к бочке и взглянул на меня снизу вверх, прищурившись:

— Говори яснее, Александр. Люди не понимают.

— Хорошо. Ясно, так ясно. — Я повернулся к толпе. — Слободку сносят, потому что это — дыра. Грязная, нищая, никому не нужная. Верно?

Люди молчали, потому что это очевидный факт.

— А теперь представьте, — продолжил я, — что Слободка вдруг перестала быть такой какая она есть сейчас. Что здесь открылся трактир, где ужинает сам Посадник, собираются богатые купцы и знатные господа. Подают еду, которой нет больше нигде в городе.

Кто-то хмыкнул:

— Ага и свиньи полетят.

— Свиньи не полетят, — отрезал я. — А ресторан откроется. «Веверин». Через две недели.

Варя вскинула голову. Угрюмый нахмурился.

— Постой, — сказал он. — «Веверин» ещё не достроен. Там крыша течёт, стены…

— Достроим.

— За две недели?!

— За две недели.

Толпа заволновалась. Они не верили — но слушали.

— И что с того? — спросил мужик в тулупе. — Ну откроешь ты свой трактир. Дальше что?

— Дальше — я приглашу на ужин Посадника.

Народ вытаращился на маня во все глаза. Только что рты не пораскрывали от удивления.

— Ты… что? — мужик решил, что ослышался.

— Приглашу Посадника. И он придёт.

— С чего бы ему приходить в Слободку?!

— С того, что я накормлю его так, как он никогда в жизни не ел. — Я обвёл их взглядом. — Вы не понимаете. Еда — это оружие. Самое сильное оружие на свете. Сильнее мечей, сильнее денег. Человек, которого ты накормил — твой должник. Человек, которому ты дал лучший ужин в его жизни — твой союзник.

Баба Нюра подняла голову и смотрела на меня, вытирая слёзы грязным рукавом:

— И ты думаешь… Посадник отменит указ? Из-за еды?

— Из-за еды — нет. Из-за выгоды — да. Баба Нюра, Посаднику плевать на нас, но ему не плевать на свою репутацию. Если Слободка станет местом, куда ходят богатые и знатные — сносить её станет невыгодно. Это же скандал. «Посадник уничтожил модный район». Купцы обидятся. Бояре возмутятся. Жёны боярские — те вообще съедят его живьём.

Кто-то в толпе нервно хихикнул.

— Ты серьёзно? — спросил Угрюмый. — Это твой план? Накормить богатеев и надеяться, что они за нас впишутся?

— Не надеяться. Заставить.

— Как?

Я встал, выпрямился во весь рост:

— Две недели. За это время «Веверин» должен стать лучшим трактиром в городе. Не хорошим — лучшим. Таким, чтобы о нём говорили на каждом углу. Таким, чтобы попасть туда считалось честью. Я сжал кулак. — И тогда снести Слободку станет политическим самоубийством. Ни один Посадник на это не пойдёт.

Повисла тишина.

Потом худой парень спросил:

— А если не получится?

— Тогда сдохнем, — честно ответил я. — Но сдохнем, попытавшись, а не скуля, как побитые псы.

Угрюмый смотрел на меня, а потом усмехнулся — криво, невесело, но усмехнулся:

— Ты совсем отбитый, Повар. Ты это знаешь?

— Знаю.

— И ты правда веришь, что это сработает?

Я посмотрел ему в глаза:

— Я верю, что других вариантов нет. А ты?

Он не ответил. Обернулся к толпе.

— Ладно, — сказал я громче. — Хватит болтать. У меня нет времени уговаривать. Кто хочет сидеть и ждать смерти — идите. Собирайте вещи. Ищите, куда податься. Я вас не держу.

Никто не двинулся.

— Я же буду строить свой трактир и держаться буду за Слободку зубами даже если останусь один. Потому что здесь мой дом! Я, между прочим, много денег за него заплатил! — возмущенно добавил я и народ заулыбался. — Кто хочет драться — будем драться. Каждый из вас должен приложить усилия, чтобы Слободка преобразилась.

— Что ты имеешь ввиду? — спросил старик, стоящий рядом.

— Я строю здесь не просто кухню, а ворота для золота, — я ухмыльнулся и указал рукой на грязную улицу, ведущую к центру: — Сюда поедут кареты с купцами и боярами. Те самые люди, которые никогда не покупали у вас, потому что брезговали.

— И что нам с того? — крикнул кто-то.

— А то! — рявкнул я. — Я привожу сюда деньги. Ваша задача — не дать этим деньгам уехать обратно!

Я указал на знакомого кузнеца.

— Ты, кузнец! Если у твоей кузницы будет чисто, а на дверях висеть красивый фонарь — богач закажет у тебя подковку или другую интересную безделушку, если ты ее сделаешь.

— Развесьте лучшие ткани, приведите в порядок лавки. Пусть они видят мастерство, а не нищету!

— Все остальные! Уберите грязь с дороги. Поправьте заборы. Подумайте, что вы сможете сделать, чтобы заработать. Разумеется, я тоже буду набирать людей в «Веверин».

Я обвел их взглядом:

— Мы делаем из Слободки не «причесанный» район, а Торговый Квартал. Я даю вам поток клиентов. Вы должны быть готовы их встретить. Если мы отстоим район через две недели — цены на вашу работу взлетят втрое. Вы будете работать на себя, но на моих клиентах.

— Но чтобы они приехали — здесь должно быть безопасно и… — я подбирал слово, — …загадочно. Уберите грязь. Оставьте тайну.

Баба Нюра медленно поднялась со снега. Отряхнула юбку. Посмотрела на меня красными от слёз глазами:

— Я старая, сынок. Толку от меня мало, но если надо полы мыть или посуду драить — я могу.

Мужик в тулупе шагнул вперёд:

— Я плотник. Руки есть, голова тоже. Говори, что делать.

Женщина с младенцем прижала его крепче к груди:

— У меня дети. Я не могу работать день и ночь, но готовить умею. И шить. Пригодится?

— Пригодится, — кивнул я.

Худой парень сплюнул снова, но уже как-то иначе — не от злости, а от волнения:

— А, чёрт с тобой. Всё равно терять нечего. Куда идти?

Один за другим люди выступали вперёд. Не все — многие остались стоять. Они явно не верили, что мы можем победить, но это их дело.

Угрюмый наблюдал за этим, скрестив руки на груди. Потом повернулся ко мне:

— Ну что, Повар. Ты их завёл. Теперь не облажайся.

— Постараюсь.

— «Постараюсь» — это не ответ.

Я спрыгнул с бочки. Встал перед ним:

— Я обещаю только одно: я сделаю всё, что смогу. Этого достаточно?

Угрюмый посмотрел на меня. Потом протянул руку:

— Достаточно.

Я пожал её.

— Тогда за работу. У нас четырнадцать дней.

Обратно я шёл быстро. Шагал так, что Тимка едва поспевал. Угрюмый остался в Слободке — организовывать людей, распределять по работам. Каждому нашлось дело. Варя отправилась форсировать стройку.

А мне нужно было вернуться в «Гусь».

— Саша, — Тимка догнал меня, пошёл рядом. — Ты правда думаешь, что получится?

— Получится, потому что отступать нам некуда, а значит все получится.

Тимка замолчал, переваривая услышанное.

Мы миновали рынок. Никто не обращал на нас внимания. Для них ничего не изменилось. Мир продолжал жить свою жизнь.

Десять дней на долг «Гуся». Четырнадцать — на снос Слободки.

Я прокручивал в голове расчёты. Завтра — закрытый ужин. Прогон. Если пройдёт хорошо — послезавтра можно открываться. Если плохо…

Не думай о «плохо». Думай о том, что нужно сделать.

Нужно: довести команду до ума, подготовить меню. Проверить, как идёт стройка «Веверина». Найти способ ускорить её вдвое.

И всё это — параллельно с готовкой, обучением и войной с Гильдией.

Я криво усмехнулся.

— Саша? — Тимка покосился на меня. — Ты чего?

— Ничего. Считаю, сколько часов в сутках.

— И сколько?

— Мало.

Мы свернули на улицу, ведущую к «Золотому Гусю». Знакомая вывеска показалась впереди — позолоченная, поблёскивающая в свете закатного солнца.

Я толкнул дверь чёрного хода. На кухне было тихо. Люди нас ждали.

Настя замерла у разделочного стола с ножом в руке. Гришка замер у корзины с овощами. Агафья — у мойки. Подсобники выстроились вдоль стен. Иван развернулся от очага, скрестив руки на груди.

Все смотрели на меня. На их лицах читались страх, надежда и вопрос, который никто не решался задать вслух.

Матвей шагнул вперёд:

— Саша. Что там?

— Ты знаешь что.

— Снос? — Его голос дрогнул. — Правда?

— Правда.

Настя охнула. Нож выскользнул из её пальцев, звякнул о стол.

— Мой дом… — прошептала она. — Там мама… сёстры…

Агафья села на лавку, уткнувшись лицом в ладони.

— Господи… — выдохнула она. — Господи, за что…

Подсобники начали возмущаться. Петька стукнул кулаком по стене:

— Суки! Твари продажные!

— Тихо! — рявкнул Иван. Гул стих. — Дайте человеку сказать.

Все снова смотрели на меня. Я прошёл на середину кухни, чтобы каждый видел мое лицо и чтобы каждый понял — я не собираюсь никого жалеть и себя в первую очередь.

— Значит так, — сказал я. — Слушайте внимательно, потому что повторять не буду.

— Нас приговорили. Слободку сносят. Ваши дома, мой дом — всё под снос. Дали срок две недели чтобы выселиться в каменоломни.

Настя закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Но, — продолжил я, — у нас есть шанс.

Гришка поднял голову:

— Какой шанс?

— Единственный. — Я обвёл их взглядом. — Если «Веверин» откроется вовремя и станет лучшим местом в городе — я сделаю так, что указ отменят. Богатеи не дадут снести район, где они ужинают.

— И ты веришь в это? — тихо спросила Агафья.

— Верю, потому что я знаю как это работает.

Повисло молчание.

Потом Иван хмыкнул:

— Ну и задачка. Две недели на чудо.

— Не на чудо, — возразил я. — На работу. Чудес не бывает. Бывает только труд и желание.

Кирилл появился в дверях, ведущих в зал. Лицо бледное, глаза — как у человека, который услышал собственный смертный приговор.

— Александр… — голос у него сел. — Это правда? Слободка…

— Правда.

— Но…, но как же… «Веверин»… твои люди…

— Выживут, если мы не облажаемся.

Он смотрел на меня, не понимая что я имею ввиду:

— Что ты имеешь в виду?

Я шагнул к нему:

— Я имею в виду, что завтрашний ужин решит все. Если наши гости уйдут довольными — у нас появятся союзники. Если уйдут недовольными — мы трупы. — Я ткнул пальцем ему в грудь. — Поэтому ужин должен быть идеальным. Не хорошим или отличным. Идеальным. Поняли? — я оглядел каждого по очереди.

Кирилл сглотнул и кивнул.

Я повернулся к команде:

— Это касается всех. Каждого. — Мой голос стал жёстче. — Я знаю, что вам страшно. Знаю, что хочется бросить всё и бежать спасать семьи, но если вы сейчас уйдёте — спасать будет некого. Через две недели ваши семьи окажутся на улице. В мороз. Без крыши, денег и надежды.

Настя опустила руки.

— Что нужно делать? — спросила она.

— Работать. Как никогда в жизни. — Я оглядел их всех. — Вы должны готовится к завтрашнему ужину как никогда, а потом работать когда мы откроемся. Вы должны показать, что Слободка это не яма и не притон. Если мы выиграем — у вас останется дом. У ваших семей останется дом. Это я вам обещаю.

Гришка выпрямился. Вытер нос рукавом:

— Я с тобой, мастер.

— И я, — сказала Агафья, поднимаясь с лавки.

— И я, — Петька стукнул себя кулаком в грудь.

Один за другим они кивали.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда хватит болтать. За работу. У нас не так много времени, чтобы подготовить всё к завтрашнему ужину. И я хочу, чтобы к утру зал и кухня блестели как яйца у кота.

Гришка фыркнул — нервно, но это был смех. Кто-то ещё хихикнул.

— Чего встали?! — рявкнул Иван, хлопнув в ладоши. — Слышали, что мастер сказал! Работаем!

Глава 8

Кирилл не спал всю ночь.

Он остался в Гусе в отдельной комнате наверху и под утро всё-таки забылся тяжёлым сном. Снилась какая-то чушь: Белозёров сидел за столом в «Золотом Гусе» и ел суп прямо из котла, а Кирилл стоял рядом в фартуке посудомойки и подливал ему добавку…

Проснулся он от грохота. Вскочил на кровати, сердце колотилось как бешеное. За окном — серое зимнее утро. Внизу уже были слышны голоса, звон посуды, чьи-то быстрые шаги.

Кирилл сел на край кровати, уронил голову в ладони.

Сегодня.

Слово резануло сознание страхом. Сегодня — ужин. Пятьдесят с лишним гостей за столами. Посадник, Судья, главы Цехов, первые купцы города. И команда из бывших оборванцев, которые еще пару дней назад не знали, как держать поднос.

Он застонал.

Я спятил. Окончательно и бесповоротно спятил. Двадцать лет строил репутацию — и поставил всё на одного человека. На безумного мальчишку, который варит эликсиры и командует как атаман.

Кирилл встал, подошёл к зеркалу. Оттуда смотрел мужчина средних лет с мешками под глазами и двухдневной щетиной. Щёки ввалились, волосы торчали во все стороны.

— Хорош, — пробормотал он своему отражению. — Просто красавец. Посадник будет в восторге.

Кирилл плеснул в лицо холодной водой из кувшина. Побрился — руки дрожали, поэтому дважды порезался. Оделся в лучший камзол, который ещё оставался чистым. Тёмно-синий, с серебряной вышивкой. Купил пару недель назад, когда дела шли в гору.

Когда я ещё верил, что всё будет хорошо.

Спустился в зал и замер на пороге.

Зал преобразился. Столы стояли по-новому — не вдоль стен, как раньше, а группами по четыре-шесть мест. Между ними — достаточно пространства, чтобы официанты могли двигаться свободно. Скатерти — свежие, накрахмаленные до хруста. На каждом столе — маленькая композиция из еловых веток и красных ягод.

Откуда ветки? — мелькнуло в голове. Потом вспомнил: вчера Матвей и Тимка куда-то уходили с мешком…

— Доброе утро, Кирилл Семёнович.

Он вздрогнул, обернулся.

Дарья стояла у стойки, держа в руках стопку чёрной ткани. Выглядела она свежо — будто выспалась, хотя Кирилл точно знал, что она работала до полуночи.

— Доброе… — он откашлялся. — Что это у тебя?

— Форма. Вы вместе с Александром заказывали к сегодняшнему вечеру.

Она развернула верхнюю вещь. Кирилл прищурился.

Это был жилет. Чёрный, строгий, с высоким воротом-стойкой. Ни украшений, ни вышивки — только чистые линии и качественная ткань. К жилету прилагался белый фартук — длинный, до колен, тоже без всяких рюшей. И темное платье. Оно уже было на Дарье.

— Что за траур? — Кирилл поморщился. — Мы гостей хороним или кормим?

Дарья не ответила. Молча надела жилет поверх своего платья, повязала фартук.

Кирилл осёкся.

Чёрт возьми…

Она больше не выглядела служанкой. Не выглядела даже официанткой в привычном понимании. Строгий силуэт, прямая спина, сдержанная элегантность. Она выглядела… профессионалом. Человеком, который знает своё дело и гордится им.

— Это… — Кирилл сглотнул. — Это он придумал?

— Да. Сказал, что мы не слуги, а команда и выглядеть должны соответственно.

Дарья достала из стопки ещё один жилет, протянула ему:

— Вам тоже. Александр Владимирович просил передать: хозяин заведения должен выглядеть частью команды, а не гостем на собственном празднике.

Кирилл взял жилет. Ткань была хорошая — плотная, приятная на ощупь. Он не помнил, чтобы они заказывали именно такое.

Неужели он внес изменения в заказ…

Впрочем, он уже перестал спрашивать и удивляться. Александр взял его в оборот и Кирилл сам не заметил как вернулся на кухню. Вспомнил истоки так сказать.

— Где он сам? — спросил Кирилл.

— На кухне. С ночи не выходил.

Кирилл кивнул и направился к кухонной двери.

На полпути его перехватил Волк — один из людей Угрюмого. Худой, жилистый мужчина с перебитым носом и шрамом через всю щёку.

— Стой, хозяин, — пробасил он. — Туда нельзя.

— Что значит «нельзя»? — Кирилл опешил. — Это мой трактир!

— Александр сказал — на кухню никого не пускать. Никого.

— Но я…

— Никого, — повторил Волк с непробиваемым спокойствием.

Кирилл хотел возмутиться, но тут дверь кухни распахнулась сама. Вышел Матвей — бледный, с кругами под глазами, но собранный.

— Кирилл Семёнович, Саша просил передать: зал — ваша территория. Проверьте всё дважды. Посуда, приборы, рассадка. Он выйдет через час.

— Но мне нужно…

— Через час, — повторил Матвей и скрылся обратно на кухню.

Дверь захлопнулась.

Кирилл стоял посреди зала, сжимая в руках чёрный жилет. Ощущение было странное — будто его отстранили от собственного дела. И в то же время… облегчение? Кто-то другой взял на себя главную ответственность. Кто-то другой сейчас решал, будет ли этот вечер триумфом или катастрофой.

А ты, Кирилл, делай что умеешь. Проверяй посуду.

Он криво усмехнулся и пошёл к ближайшему столу.

Следующие два часа Кирилл проверял всё.

Каждую вилку — нет ли пятен. Каждый бокал — нет ли сколов. Скатерти — ровно ли лежат. Он переставлял подсвечники, поправлял еловые композиции, двигал стулья на полдюйма вправо, потом на полдюйма влево, потом обратно.

Официанты — все в новой чёрной форме — репетировали подачу с пустыми подносами. Дарья командовала ими негромко, но твёрдо:

— Спину держи. Поднос выше. Не смотри под ноги — запомни, где столы, и смотри на гостей.

Кирилл наблюдал за ней. Ещё недавно он видел в ней оборванку из Слободки. Сейчас видел… себя. Себя двадцатилетней давности — молодого, амбициозного, готового грызть землю ради успеха.

Когда я перестал быть таким?

Ответ пришёл сразу: когда стало слишком много всего, что можно потерять. Когда «Золотой Гусь» из мечты превратился в золотую клетку.

А потом пришёл Александр и всё полетело к чертям.

— Кирилл Семёнович?

Он вздрогнул. Дарья стояла рядом, смотрела с лёгким беспокойством:

— С вами всё в порядке? Вы уже минуту смотрите в стену.

— Да, — он тряхнул головой. — Всё хорошо. Просто… задумался.

— Александр Владимирович вышел. Хочет поговорить.

Кирилл обернулся.

Александр стоял в дверях кухни.

На нём был китель. Белый, двубортный, с высоким воротником и двумя рядами чёрных пуговиц. Кирилл никогда не видел ничего подобного. Это не было похоже на одежду повара — скорее на мундир офицера. Строгий, элегантный, внушающий уважение.

Александр выглядел уставшим — тени под глазами, бледная кожа — но держался прямо. В его глазах горел тот огонь, который Кирилл научился узнавать. Огонь человека, который точно знает, что делает.

— Кирилл, — Александр подошёл ближе. — Как зал?

— Готов. Всё проверил дважды.

— Хорошо. — Александр оглядел столы, кивнул с удовлетворением. — Рассадку помнишь?

— Помню. Посадник — центральный стол у камина. Справа от него — Судья и жена. Слева — глава Ювелирного Цеха. Зотова — за соседним столом, чтобы видеть Посадника, но не сидеть с ним рядом…

— Угрюмый?

— Стол у окна. Рядом с Елизаровым.

— Почему?

Кирилл помедлил:

— Потому что Елизаров любит… колоритных людей. Ему будет интересно.

Александр улыбнулся — впервые за утро:

— Видишь, ты понимаешь больше, чем думаешь. — Он положил руку Кириллу на плечо. — Сегодня мы либо взлетим, либо разобьёмся, но я рад, что разбиваться буду с тобой.

Кирилл хотел ответить что-то язвительное. Что-то вроде: «Спасибо, утешил». Но слова застряли в горле.

Потому что он вдруг понял: он тоже рад. Впервые за долгие годы он чувствовал себя живым. Не просто хозяином трактира, а частью чего-то большего. Частью команды, которая идёт в бой.

— Александр, — сказал он тихо.

— Да?

— Если мы выживем… я хочу, чтобы ты знал. Ты вернул мне веру. В людей. В себя. В то, что можно начать заново.

Александр смотрел на него молча. Потом кивнул — коротко и серьёзно.

— Мы выживем, — сказал он. — А теперь — за работу. Через шесть часов здесь будет пятьдесят голодных гостей и каждый из них должен уйти счастливым.

*

Александр

Шесть часов пролетели как одно мгновение.

Я стоял у входа в «Золотой Гусь» и смотрел, как зимнее солнце садится за крыши домов. Воздух был морозным, колючим — щипал щёки и забирался под китель, но я почти не чувствовал холода. Слишком много адреналина в крови.

Рядом со мной — Волк и Бык. Два человека Угрюмого, которых я попросил на вечер. Оба — в новых кафтанах чёрного сукна, подпоясанные широкими ремнями. Без оружия, но оно им и не нужно. Одного взгляда на эти плечи хватало, чтобы отбить желание спорить.

— Помните, — сказал я им. — Никакой грубости. Вы — не вышибалы. Вы — привратники. Улыбаемся, кланяемся, но без приглашения — ни шагу внутрь.

Волк хмыкнул:

— А если полезут?

— Полезут обязательно. Вежливо объясняй, что мест нет. Очень вежливо.

— Понял, — он оскалился. — Вежливо.

Улица перед трактиром была… полна людей.

Я ожидал любопытных — всё-таки «Золотой Гусь» долго стоял закрытым, а тут вдруг свет в окнах, охрана у дверей, суета. Но я не ожидал такого ажиотажа.

У соседних домов, у фонарных столбов, у входа в лавку напротив — везде стояли или прогуливались зеваки. Десятка три, не меньше. Перешёптывались, показывали пальцами, вытягивали шеи.

— Гляди, гляди — открылись!

— А охрана-то какая! Это что, солдаты?

— Говорят, сам Посадник приедет…

— Брешут!

— А вот и не брешут! Мне кум рассказывал — ему приглашение прислали, золотыми буквами!

Я спрятал улыбку. Слухи разлетелись быстрее, чем я рассчитывал. Пятьдесят три приглашения — и каждый получивший наверняка похвастался соседям. А те — своим соседям. А те…

Дефицит — лучшая реклама.

— Эй! — К нам направлялся какой-то господин в дорогой шубе с красным лицом, надменным взглядом. — Эй, ты! Открыто?

Волк шагнул вперёд:

— Добрый вечер. Приглашение?

— Какое ещё приглашение? — Господин нахмурился. — Я — Перепёлкин! Купец второй гильдии! У меня тут счёт открыт был!

— Сегодня — только по приглашениям.

— Что за чушь?! Это же трактир! Я хочу поужинать!

— Закрытое мероприятие, — Волк отвечал спокойно. — Приносим извинения за неудобство.

— Да ты знаешь, кто я такой?! — Перепёлкин побагровел. — Я сюда двадцать лет хожу!

— Приносим извинения, — повторил Волк. — Завтра будем рады вас видеть.

— Завтра?! Да я…

— Завтра, — Бык сделал шаг вперёд. — Будем рады вас видеть.

Перепёлкин осёкся. Посмотрел на Быка — снизу вверх. Сглотнул.

— Хамы, — пробормотал он, отступая. — Хамы и невежи…

Развернулся и ушёл, бормоча проклятия.

Толпа зевак принялась живо обсуждать увиденное:

— Видал? Не пустили!

— Самого Перепёлкина!

— А говорили — трактир для всех…

— Теперь, видать, не для всех…

Волк покосился на меня:

— Нормально?

— Идеально.

Чем больше людей не пустят — тем ценнее будет попасть.

Первая карета появилась через несколько минут.

Тёмная, лакированная, с гербом на дверце — два скрещённых ключа на синем поле. Толпа расступилась, пропуская. Шёпот стал громче:

— Это кто?

— Герб Ювелирного Цеха!

— Сам глава, что ли?!

Кучер натянул поводья. Волк шагнул к карете, открыл дверцу, поклонился.

Из кареты выбрался мужчина лет пятидесяти. Дорогая шуба, меховая шапка, золотая цепь на шее. Оглядел толпу с лёгким презрением, потом впился взглядом в меня.

— Ты хозяин?

— Я шеф-повар. Хозяин ждёт вас внутри.

— Шеф-повар? — Он приподнял бровь, разглядывая мой китель. — Странный наряд.

— Кухня — моё поле боя. А это — моя форма.

Он хмыкнул с интересом и прошёл внутрь.

Толпа заволновалась ещё громче. Теперь уже все видели — это не обычный вечер.

Следующий час превратился в представление.

Кареты прибывали одна за другой. Судья — полный мужчина с колючим взглядом. Глава Кожевенного Цеха — толстяк с громким смехом. Купцы первой гильдии — в мехах и золоте, с жёнами в бархате. Чиновники из магистрата.

И между каждым приездом — желающие прорваться.

— Послушай, любезный, — сухопарый господин в бобровой шапке пытался всучить Волку кошель. — Тут пятнадцать серебряных. Просто дай мне войти.

— Приглашение.

— Двадцать!

— Приглашение.

— Двадцать пять, чёрт тебя дери!

— Приносим извинения, — Волк отодвинул кошель. — Закрытое мероприятие.

Господин зашипел что-то злобное и отступил.

Не успел он отойти, как подкатила очередная карета — и толпа ахнула:

— Елизаров! Сам Елизаров!

Его было слышно раньше, чем видно. Он орал песню на всю улицу, фальшивя каждую ноту. Его кучер был спокоен. Даже слишком спокоен для человека с таким работодателем. Железные нервы у мужика.

Карета остановилась. Дверца распахнулась сама — изнутри её вышиб ногой грузный мужчина с багровым лицом и всклокоченной бородой.

— Где тут кормят?! — заревел он на всю улицу. — Я жрать хочу, как медведь после спячки!

Волк дёрнулся было вперёд, но я остановил его жестом.

— Данила Петрович, — я шагнул навстречу. — Рад, что вы приняли приглашение.

Елизаров уставился на меня. Глаза маленькие, заплывшие — но очень умные.

— Ты кто такой?

— Александр. Шеф-повар.

— А-а-а! — он расплылся в улыбке. — Тот самый! Который супы варит! Мне про тебя рассказывали!

— Надеюсь, хорошее?

— Рассказывали, что ты псих и гений в одном флаконе! — Он загоготал, хлопнув себя по животу. — Это правда?

— Не мне судить, — я улыбнулся. — Но накормлю вас так, что сами решите.

— Ха! — Елизаров ткнул в меня пальцем. — Мне нравится! Наглый, но не мерзкий! Веди давай, показывай свою кухню!

— Сначала — зал. Кухню покажу после ужина. Если заслужите.

Он вытаращился на меня. Потом захохотал так, что лошади испуганно всхрапнули.

— Если заслужу?! Ты слышал, Михей?! — крикнул он кучеру. — Мальчишка говорит, что я должен заслужить! Вот это я понимаю — характер!

Он ввалился внутрь, всё ещё хохоча.

Этот будет либо лучшим другом, либо злейшим врагом. Третьего не дано.

Толпа провожала его ошалелыми взглядами. Шёпот стал громче:

— Елизаров пошёл!

— И Ювелир там!

— И Судья!

— Что ж там за еда такая?!

А потом приехала Зотова.

Её карета была скромнее, чем у других. Тёмная, без украшений и герба, но лошади — чистокровные, ухоженные и очень дорогие.

Дверца открылась. Из кареты выбралась женщина.

Я ожидал «старуху» — Кирилл именно так её описывал, но увидел совсем другое. Да, возраст был виден — морщины, седые волосы под кружевным чепцом, но осанка — королевская. Движения — плавные, экономные. Платье — тёмно-вишнёвое, простого покроя, но из такой ткани, что весь Ювелирный Цех удавился бы от зависти.

Аглая Павловна Зотова посмотрела на меня.

Глаза у неё были светлые, почти прозрачные и очень, очень внимательные.

— Значит, вы — тот самый повар, — сказала она. Голос ее был низкий, с лёгкой хрипотцой. — О котором весь город шепчется.

— Не знал, что обо мне шепчутся.

— Шепчутся, — она чуть наклонила голову. — Говорят, вы творите чудеса. Говорят, вы безумец и вы объявили войну Гильдии.

— Всё правда.

— Хм. — Её губы дрогнули — не улыбка, но намёк на неё. — Посмотрим, стоите ли вы этих слухов.

Она прошла мимо и меня обдало запахом розовой воды и чего-то ещё, травяного. Зотова скрылась внутри.

Вот это будет самый сложный гость.

Потом прибыл Ломов — капитан стражи. Пришёл пешком, без кареты. Его жена и двое детей шли рядом. Форменный плащ, начищенные сапоги, честное простое лицо.

— Рад, что пришли, — сказал я ему.

— Приглашение было… необычным, — он пожал плечами. — Жена уговорила. Сказала — интересно посмотреть.

Жена — миловидная женщина с усталыми глазами — кивнула мне с улыбкой.

— Надеюсь, не разочаруетесь, — я улыбнулся им и предложил заходить.

А потом начался настоящий цирк.

— Пропустите! Пропустите немедленно!

К входу пробивался толстяк в расстёгнутой шубе. Лицо красное, пот с него катил градом.

— Я — купец Рябов! У меня три лавки!

Волк преградил путь:

— Приглашение.

— Да к чёрту приглашение! Я заплачу! Пятьдесят серебряных!

Толпа ахнула. Пятьдесят серебряных — за один ужин?

— Закрытое мероприятие, — Волк был непробиваем.

— Сто! Сто серебряных!

— Приносим извинения.

Рябов побагровел так, что я испугался — хватит удар. Открыл рот, чтобы заорать…

И в этот момент из-за угла вышла Варя.

Она вела за руки Гришу и Машу. За ней шли остальные — Сенька, Федька, Лёшка. Чуть позади, стараясь держаться солидно и по-взрослому, вышагивали Антон с Петькой. В простой, но чистой и опрятной одежде. Варя постаралась — рубахи были отглажены, вихры приглажены водой. Они смотрели на богатый зал с испугом, но и с любопытством.

Рябов уставился на них. Потом — на Волка.

— Это… это кто?

— Гости, — сказал Волк.

— Гости?! Оборванцы — гости?! А я — нет?!

Волк посмотрел на него. Потом — на Варю. Расплылся в улыбке, которую я никогда у него не видел:

— Варвара Даниловна, добро пожаловать. Проходите.

Отступил в сторону, придержал дверь.

Варя прошла мимо Рябова с прямой спиной, высоко подняв подбородок. Дети шли за ней, притихшие, но не испуганные.

— Саша! — Сенька вырвался и бросился ко мне. — А правда будет вкусно?

— Очень вкусно.

— Вкуснее пирожков?

— Намного.

Он задумался:

— Не верю.

Варя подошла ближе. Она уже скинула верхнюю одежду и я смог рассмотреть новое платье — тёмно-зелёное, простое, но красивое — сидело оно идеально.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Нормально. Красивое платье. Тебе очень идет, — улыбнулся я слегка зардевшейся девушке.

— Спасибо, а про состояние свое врёшь. Я же вижу.

— Вру, — я подыграл ей и подмигнул. — Но снаружи не видно.

У меня в прошлой жизни было много прогонов, поэтому я к ним привык и не волновался.

Она улыбнулась:

— У тебя глаза как у волка Саша. Ты, конечно, трясешься, но точно не от страха. — она прыснула в кулачок. — Удачи тебе.

— Спасибо, — я подмигнул ей и передал ее вместе с детьми в руки Дарье.

Рябов стоял посреди улицы, разинув рот. Толпа вокруг него шепталась:

— Видал? Детей пустили, а его — нет!

— Это ж какие люди там собрались, что Рябова развернули?

— И Перепёлкина развернули!

— И того, в бобрах!

— Что ж там за собрание такое, а?!

Я спрятал улыбку. Все выходило даже лучше. чем я планировал.

Я повернулся к улице и увидел карету. Она была больше остальных. Чёрная, с золотой отделкой. На дверце — герб города.

Посадник. Улица вдруг показалась очень тихой. Даже ветер утих.

Карета остановилась. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.

Из кареты вышел старик и помог выбраться своей жене.

Он был худым, высоким и даже в преклонном возрасте держался прямо. Белая бородка аккуратно подстрижена, волосы убраны под меховую шапку с соколиным пером. Глаза его были темные и глубоко посаженные. Они смотрели спокойно и оценивающе.

Посадник Вольного града. Человек, подписавший указ о сносе Слободки. Человек, в чьих руках — судьба всего района.

Он посмотрел на меня. Я поклонился — глубже, чем остальным.

— Ваше превосходительство. Добро пожаловать в «Золотой Гусь».

Посадник молчал несколько секунд. Изучал меня — китель, лицо, глаза, а потом произнёс:

— Вы — тот самый повар?

— Да, ваше превосходительство.

— Мне говорили, вы творите чудеса.

— Не чудеса. Просто хорошо готовлю.

— Хм. — Он чуть наклонил голову. — Скромность или хитроумность?

— Правда, — ответил я. — Чудес не бывает. Мастерство и труд вместе создают чудеса.

Что-то мелькнуло в его глазах. Интерес? Уважение?

— Посмотрим, — сказал он и прошёл внутрь.

Я проводил его взглядом. Потом выдохнул.

Волк шагнул ко мне:

— Все прибыли. Закрывать?

— Закрывай.

Тяжёлая дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Толпа снаружи взволнованно обсуждала событие. Завтра весь город будет говорить только об этом вечере.

Я повернулся и вошёл в зал.

Пятьдесят три гостя. Богатейшие люди города.

Пора начинать шоу.

Глава 9

Зал был наполнен шумом голосов. Полная посадка. Уже завтра их мнения и слова разлетятся по всему городу, определяя наши дальнейшие действия.

Я остановился у входа, окидывая взглядом своё поле боя.

Столы стояли группами — по четыре-шесть мест, близко друг к другу, но не тесно. Еловые композиции на белых скатертях. Свечи в начищенных подсвечниках. Мягкий, тёплый свет окутывал помещение.

И люди. Такие разные и по-своему интересные.

В центре, у камина — Посадник. Сидел прямо, положив руки на стол, смотрел перед собой с выражением вежливой скуки. Справа от него — Судья с женой. Слева — глава Ювелирного Цеха, который уже успел что-то шепнуть соседу и теперь ждал реакции.

За соседним столом — Зотова. Она попросила отдельное место, но при полной посадке о каких отдельных местах может идти речь? Я видел, как Дарья вежливо, но твердо объяснила ей ситуацию, и Аглая Павловна, поджав губы, кивнула на единственный свободный стол — угловой, большой. Тот самый, где сидели Варя с детьми.

Теперь Зотова сидела в окружении моей «стаи». С одной стороны — Варя, которая выпрямила спину так, что казалось, проглотила аршин. С другой — Сенька и Федька, притихшие под строгим взглядом дамы, а прямо напротив Зотовой сидела Маша. Она не боялась. Смотрела на Зотову во все глаза, разглядывая её кружевной чепец и брошь.

Зотова сидела, сложив руки на коленях, и наблюдала за залом. Её светлые глаза скользили по лицам, подмечая каждую деталь. Она уже писала рецензию — в голове, по пунктам.

— Тетя, а вы королева? — вдруг звонко спросила Маша.

Варя охнула: — Маша! Не мешай…

Зотова медленно перевела взгляд на девочку. В её глазах не было злости, только интерес.

— Почему ты так решила, дитя?

— У вас лицо такое, — честно ответила Маша. — Строгое. Как будто вы сейчас всем голову отрубите.

Сенька поперхнулся. Варя залилась краской, а Зотова вдруг… улыбнулась. Едва заметно, уголками губ.

— Я не королева, — сказала она спокойным голосом. — Я та, кого королевы боятся. Я — Правда.

Маша задумалась, наматывая локон на палец.

— А Правда любит пирожки? — спросила она. — Саша вкусные делает.

— Посмотрим, — Зотова поправила салфетку. — Если Саша не обманет — Правда полюбит и пирожки.

Я улыбнулся. Они поладили. Маша своей простотой пробила броню, которую не взяла бы ни одна лесть.

Елизаров занял стол у окна — и отлично поладил с соседями. Угрюмый сидел напротив него со своими людьми, и они уже о чём-то разговаривали. Точнее, Елизаров говорил — громко, размахивая руками, — а Угрюмый слушал с непроницаемым лицом.

— …и тут я ему говорю — дорогой мой, если твоё вино такое хорошее, почему ты сам его не пьёшь?! — Елизаров загоготал. — А он позеленел весь, представляешь?!

Угрюмый хмыкнул:

— И что он?

— А что он? Признался, что разбавляет! При всех! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот так я и вывел мерзавца на чистую воду!

— Толково, — кивнул Угрюмый. — У нас в Слободке проще. Разбавил — получил по зубам.

— Ха! А мне нравится ваш подход!

Эти двое нашли общий язык. Хорошо.

Но не всё было так гладко.

В углу, за столом у колонны, сидела богатая купчиха — жена кого-то из первогильдейских. Пышное платье, жемчуга в три ряда, выражение лица такое, будто она случайно наступила в лужу.

А рядом — буквально за соседним столом сидели мои. Купчиха косилась на них каждые десять секунд. Я видел, как кривятся её губы. Как она наклоняется к мужу и что-то шепчет, брезгливо кивая в сторону Вари с детьми. Муж хмурится, оглядывается, пожимает плечами. Варя сидела с прямой спиной, будто не замечая взглядов, но я знал её достаточно хорошо — она всё видела и ей было неуютно.

Купчиха снова что-то фыркнула, слишком громко, и демонстративно отодвинулась, словно боялась заразиться бедностью.

И тут Зотова, которая до этого мирно беседовала с Машей, замолчала. Она медленно, очень медленно повернула голову. В зале было шумно, но мне показалось, что в этом углу температура упала градусов на десять.

Зотова не сказала ни слова. Она просто посмотрела на купчиху своим светлым «прозрачным» взглядом. Взглядом, от которого, по слухам, в магистрате у чиновников чернила в чернильницах замерзали. Она смотрела на нее, как на грязное пятно на скатерти, а потом чуть приподняла одну бровь — с выражением уничтожающего презрения.

Купчиха поперхнулась на полуслове и залилась краской. Засуетилась, уткнулась взглядом в тарелку и втянула голову в плечи, стараясь стать невидимой. Муж купчихи, заметив взгляд Зотовой, побледнел и ткнул жену локтем, чтобы та угомонилась.

Зотова задержала взгляд еще на секунду — для профилактики, а потом так же спокойно повернулась обратно к Маше.

— Так ты говоришь, пирожки с капустой? — спросила она, и голос её снова стал ровным, светским. — Рассказывай.

Я выдохнул. Гвардия приняла бой и выиграла его одним движением брови.

Сенька, слава богу, ничего не замечал. Крутился на стуле, разглядывая люстру:

— Варь, а она правда из золота?

— Нет, — Варя поправила ему воротник. — Это позолота. Сиди смирно.

— А почему позолота, а не золото?

— Потому что золотая была бы слишком тяжёлой и упала бы нам на голову.

— Ух ты! — Сенька задрал голову, разглядывая люстру с новым интересом. — А если потрясти?

— Сенька!

Между столами скользили официанты.

Чёрные жилеты, белые фартуки, сосредоточенные лица. Дарья командовала ими одними взглядами — кивок туда, жест сюда. Они двигались быстро, но не суетливо. Эликсир «Ритм» делал своё дело — ни одного лишнего движения и никаких заминок.

Они разносили воду в графинах. Хлеб — свежий, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Масло в маленьких розетках.

— Что это? — Глава Кожевенного Цеха ткнул пальцем в хлебную корзину. — Это весь ужин?

Его жена хихикнула:

— Может, они решили нас на диету посадить?

— Хлеб подают перед основными блюдами, — негромко пояснила Дарья, подливая ему воды. — Чтобы вы могли насладиться ароматом, пока готовится горячее.

— Насладиться ароматом? — Кожевенник хмыкнул. — Ишь ты. Умные слова.

Но хлеб взял. Отломил кусок, намазал маслом. Откусил — и замер.

— Мать честная… — пробормотал он с набитым ртом. — Это что за хлеб такой?

— Фирменный, — Дарья чуть улыбнулась. — Рецепт шеф-повара.

Жена тоже потянулась за куском. Попробовала. Глаза у неё округлились.

Я спрятал усмешку. Они думали, это просто хлеб, но мы испекли Бриошь. Французская классика. Секрет был не в муке, а в сливочном масле.

Мы вбили в тесто почти столько же масла, сколько и муки, и добавили желтки. Тесто поднималось трижды. Мякиш получился не серым и плотным, а золотистым и воздушным, как облако. Он пах молоком и сдобой, а лаковая корочка хрустела, рассыпаясь в крошку.

В этом мире такой хлеб считался бы десертом, а мы подавали его как закуску.

Если их так впечатлил хлеб — что будет, когда вынесут суп?

Но не все были довольны.

— Долго ещё ждать? — Судья постучал пальцами по столу. — Мы здесь уже четверть часа.

— Скоро подадут, ваша честь, — Кирилл подскочил к нему с полупоклоном. — Буквально несколько минут.

— Несколько минут, — проворчал Судья. — В моё время гостей не заставляли ждать.

Его жена промолчала. Она молчала с момента прибытия — я начал подозревать, что она вообще не разговаривает.

— А я не против подождать, — подал голос Посадник. Негромко, но его услышали все. — Хороший повар не торопится. Торопятся только бездарности.

Судья поджал губы, но возражать градоправителю не стал.

Зотова чуть наклонила голову — я поймал её взгляд. В нём читалось что-то вроде одобрения. Так сразу было сложно понять.

— Эй! — Голос Елизарова перекрыл общий гул. — А вина когда дадут?! Я тут от жажды помираю!

Угрюмый хмыкнул:

— Ты же только что полграфина воды выхлебал.

— Вода — это для лошадей! Я — человек! Мне вино подавай!

— Вино будет к горячему, — Дарья возникла рядом с ним как по волшебству. — Могу предложить морс из клюквы — освежает и разжигает аппетит.

— Морс? — Елизаров вытаращился на неё. — Ты мне, винному королю, предлагаешь морс?!

— Фирменный морс. По особому рецепту.

Он хотел возмутиться — но что-то в её тоне заставило его передумать.

— Ладно, давай свой морс. Посмотрим, что вы там намудрили.

Дарья кивнула и отошла.

Я наблюдал за ней с гордостью. Ещё пару дней назад она была безработной из Слободки. Сейчас — держала на себе весь зал, и ни один из этих богачей даже не заподозрил, откуда она.

Но напряжение росло.

Я видел это в мелочах. Как гости переглядываются, шепчутся, косятся на двери кухни. Голод и скепсис — опасная смесь. Ещё немного — и они начнут роптать всерьёз.

— Когда уже?! — не выдержал кто-то из купцов. — Мы что, зря пришли?!

— Меня ещё никогда так не морили! — поддержал другой.

— Это неуважение!

Гул нарастал. Зотова наблюдала с лёгкой улыбкой — ей явно было интересно, как я выкручусь.

Пора.

Я шагнул в центр зала. Вышел на свободное пространство между столами и остановился.

Гул голосов стих не сразу — но стих. Пятьдесят три пары глаз уставились на меня.

— Господа, — сказал я негромко, но чётко. — Благодарю за терпение.

— Какое ещё терпение! — буркнул кто-то. — Мы тут с голоду помираем!

Лёгкий смех прокатился по залу.

— Понимаю, — я кивнул. — И прошу простить за ожидание, но я хотел сказать кое-что, прежде чем мы начнём.

Тишина. Даже Сенька перестал крутиться.

— Вы привыкли, — продолжил я, — что в этом городе важны гербы. Титулы. Происхождение. Кто-то из вас — глава Цеха. Кто-то — купец первой гильдии. Другие — вершат судьбы людей одним росчерком пера.

Я обвёл их взглядом.

— Но здесь и сейчас, в этих стенах, всё это не имеет значения.

Брови гостей поползли вверх. Кто-то нахмурился. Судья открыл рот — возразить.

— Здесь, — я не дал ему вставить слово, — важен только вкус, удовольствие от еды и этот вечер, который мы проведём вместе.

Я выдержал паузу.

— Сегодня мы не торгуем. Сегодня мы — одна семья за одним столом. — Я чуть улыбнулся. — Приятного аппетита.

И хлопнул в ладоши.

Двери кухни распахнулись — и в зал хлынул аромат.

Насыщенный, обволакивающий. Карамелизированный лук, томлёный в сливочном масле. Говяжий бульон — крепкий, сваренный из мозговых костей. И поверх всего — нота жареного сыра, расплавленного до хрустящей корки.

Французский луковый суп. Моё первое оружие.

Зал замер.

Разговоры стихли. Жалобы — умолкли. Пятьдесят три человека одновременно повернули головы к дверям кухни, как охотничьи псы, учуявшие добычу.

Официанты пошли ровной цепью, чеканя шаг. Подносы в руках, на подносах — глиняные горшочки, накрытые шапками расплавленного сыра. Золотистого, пузырящегося, с тёмными подпалинами по краям.

Подошли к столу Посадника, поставили горшочки перед ним, перед Судьёй, перед Ювелиром. Официанты выходили один за другим, разнося суп по столам.

Я стоял в центре зала и наблюдал.

Реакции были разными.

Елизаров схватил горшочек обеими руками, понюхал и зажмурился от удовольствия:

— Мать честная… Это что за божественный запах?!

Угрюмый смотрел на свою порцию с подозрением. Потрогал сырную корку пальцем — та спружинила.

— Это что? — спросил он. — Суп или каша?

— Суп королей, — ответили ему, ставя последний горшочек. — С гренками и сыром. Корку нужно проломить ложкой.

— Ложкой? — Угрюмый хмыкнул. — Интересный у вас суп.

Зотова не прикоснулась к еде. Сидела, сложив руки на коленях, и смотрела. Сначала — на горшочек. Потом — на меня. Взгляд ее был изучающий и холодный.

Она ждёт, — понял я. — Смотрит, как отреагируют другие.

Купчиха в жемчугах сморщила нос:

— Это что за горшки с сыром? Нас будут кормить этим?

Её муж промолчал, но я заметил — он сглотнул. Аромат действовал даже на скептиков.

За столом у окна Маша потянулась к горшочку, но Варя мягко отвела её руку:

— Подожди, милая. Горячо.

— Но вкусно пахнет!

— Знаю. Потерпи минутку.

Сенька уже залез ложкой в свою порцию — и тут же отдёрнул руку:

— Ай! Горячее!

— Я же говорила, — вздохнула Варя.

Но главное происходило в центре зала.

Посадник сидел неподвижно, глядя на горшочек перед собой. Пар поднимался из-под сырной корки, обволакивая его лицо тёплым ароматным облаком.

Весь зал — я это чувствовал — смотрел на него. Они ждали. Как стая, которая ждёт, пока вожак первым попробует добычу.

Судья покосился на Посадника. Ювелир — тоже. Даже Елизаров, уже занёсший ложку, замер на полпути.

Тишина стала почти осязаемой. Я слышал, как потрескивают свечи. Как шипит сыр на горшочках. Кирилл стоял у двери в кухню, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Лицо у него было такое, будто он наблюдает за собственной казнью.

Дарья замерла у стены, прижав поднос к груди.

Все ждали.

Посадник медленно взял ложку. Повертел её в пальцах — серебро блеснуло в свете свечей.

Поднёс к горшочку. Замер.

— Интересная корка, — произнёс он негромко. — Сыр?

— Да, ваше превосходительство, — я шагнул ближе. — Его нужно проломить — под ним бульон с гренками.

— Проломить, — повторил он задумчиво. — Хм.

Ложка коснулась сырной шапки. Надавила.

Хрусть.

Корка треснула. Из трещины вырвался ароматный пар, пахнущий так, что у меня самого рот наполнился слюной.

Посадник поддел ложкой кусок сыра, зачерпнул бульона. Тягучие сырные нити потянулись за ложкой, не желая отпускать.

Он поднёс ложку к губам.

Я перестал дышать.

Зал перестал дышать.