Шеф с системой. Раскол

Глава 1

Лавочник Прохор приехал в Сухую Воложу к третьему петуху — привёз пустые липовые кадки под масло и, как водится, свежие уездные сплетни за пазухой. Мужичонка он оказался юркий, с бегающими масляными глазками. Клим ещё с вечера предупредил Демьяна: стоит Прохору покрутиться у весов, как через два часа в уездном городке у Коршуна знают, сколько мешков семени ссыпали в закрома.

Спектакль начали ровно в ту минуту, когда лавочник сгружал порожнюю тару у крыльца конторы.

Дверь избы распахнулась от пинка — так, что зазвенела мутная слюда в раме, — и на крыльцо в распахнутой рубашке, с листом гербовой бумаги в руке вышел Демьян. Голос он поставил громкий, барский, с той ледяной столичной спесью, от которой у мелких приказчиков сами собой подгибаются колени.

— Я тебе русским языком говорю, Александр Владимирович, что приказ из столицы обсуждению не подлежит! — чеканил Демьян на весь двор, глядя сверху вниз на стоящего у ступеней «Веверина». — Припасы надо отправить срочно! В уезде разбойники шалят, у Лыкова вчера берег пожгли, а у тебя ни частокола путного, ни стражи! А на как за припас твой люди пострадают?!

Работные под навесом замерли. Бабы уронили пеньку на колени, мужики у доски вытянули шеи, а лавочник Прохор у своей телеги вжался в колесо и обратился в один сплошной слух.

Клим, со свежей, огненно-рыжей от утренней подкраски головой, стоял перед крыльцом мрачнее тучи и играл упрямого хозяина без единой фальшивой ноты:

— Куда я тебе всё это в один день сниму, если разбойники?!

— Водой отвезёшь! — отрезал Демьян, тряхнув бумагой с печатью. — Сегодня же к сумеркам всё собирай! Чистое масло и бухты каната грузишь на подводы — и к озеру! Там подойдёт большая барка и заберёт тебя вместе с товаром!

— А до этого мне где с обозом торчать прикажешь — в чистом поле?! — рявкнул Клим так, что на крыше взлетели воробьи. — Людей сколько дашь на ночь?!

— Двух своих немых возьмёшь да боярина Лыкова! Нет лишних людей! — высокомерно бросил Демьян. — Моим дружинникам в усадьбе бочки стеречь надо, а тебе хватит, если сам на весь уезд трепать не станешь, к какому причалу встанешь!

В эту самую секунду из дверей конторы, кряхтя и багровея от натуги, вывалились братья Жердевы. В четыре руки близнецы тащили за железные кольца небольшой, но, судя по их вздувшимся на шеях жилам, неподъёмный ларец, окованный по углам полосовым железом.

Демьян отметил, что при виде сундука у лавочника Прохора даже рот приоткрылся. Он невольно подался вперёд, вытягивая тощую шею, чтобы разглядеть висячий замок.

— Рогожей накройте и в заднюю клеть до темноты. — приказал Клим. - Потом на телегу перегрузим и на Медвежью к полуночи…, - в этот момент Клим повернулся на каблуке и как-будто только увидел Прохора. Демьян аж заапладировал мысленно, так хорошо Воронец сыграл.

— А ты чего уши развесил, Прохор? Кадки сгрузил? - рявкнул на него Клим с досадой. - Деньги у Мирона в воротах получишь — и чтоб через минуту духу твоего здесь не было!

Лавочник закивал с такой скоростью, будто у него голова держалась на шарнире, бочком вскочил на передок и, даже не заехав к весам за медяками, принялся нахлёстывать свою пегую кобылу. Телега подпрыгнула на выбоине и рысью понеслась за ворота — прямиком на уездный тракт.

Демьян, вернувшись в контору и глядя вслед пыльному облаку сквозь щель ставни, удовлетворённо хмыкнул. Сказать человеку прямо — поверит наполовину. Запретить смотреть и накрыть рогожей — продаст родную мать, но донесёт, что видел боярскую казну. Первая наживка ушла в воду без единого всплеска.

Со второй пришлось поволноваться до самого полудня.

Дьячок Филат вернулся из кружала на развилке во втором часу пополудни — на взмыленной кляче, с пустым глиняным штофом у седла и свежим лиловым фонарём под левым глазом, который Клим утром собственноручно поставил ему деревянной ложкой для полной достоверности образа.

В контору дьячок вошёл гоголем. Перекрестился на пустой угол, степенно снял драную шапку и первым делом потребовал у Клима гривенник за «пострадание от господского тиранства и расход на кабацкое пойло».

— Не тяни, артист, — Демьян сидел на краю стола, чистя узким ножом корешок сушёного аира. — Были твои южане на месте?

— Как штык, боярин! — Филат с удовольствием потёр подбитый глаз и уселся на лавку. — В том же самом тёмном углу сидели, где ты сказывал. Только нынче их там не трое было, а четверо. Двое те же, морды кирпичом, третий у стены — коренастый такой, со шрамом через бровь, видать, за старшего у них. А четвёртый спиной к свету жался, весь какой-то дёрганый, небритый, глазами по дверям так и зыркает, будто его вчера из петли вынули да остричь забыли.

Демьян переглянулся с Климом:

— Ну? И как ты им песню спел?

— По всем канонам, господин Волконский, в монастыре хуже не певали! — гордо сообщил дьячок. — Ввалился я, значит, к стойке, калгановой от меня с воротника за версту разит, аж кабатчик прослезился. Взял кружку да как примусь на весь кабак нашего Александра Владимирыча по матушке костить! Ирод, кричу, рыжий, кровопийца столичный, черти б ему крушину на том свете в печёнку втирали!

Клим у окна мрачно поморщился:

— Я тебе ту крушину припомню, грамотей. По делу давай.

— А по делу я им всё на блюдечке и выложил, — Филат понизил голос, входя во вкус. — Пожаловался кабатчику со слезой, что прискакал, мол, из столицы ревизор злющий, дружинников своих у озера зажал, не дал, а нашего рыжего с перепугу от Коршунова налёта совсем умом тронуло. Велел, говорю, с вечера всё самое ценное из конторы грузить и ехать в какую-то медвежью, полуночную барку ждать. И стражи при нём, говорю, всего-то двое немых наших да молодой Лыков, а меня, человека книжного, ложкой по лбу огрел и погнал по деревням сменных коней искать!

— А те четверо в углу? — спросил Демьян, переставая вертеть нож.

— А те четверо, боярин, как услыхали про это всё дело — аж дышать перестали. Тот, который небритый и дёрганый, чуть через стол к шрамированному не перелез, за рукав его теребит, шепчет чего-то взахлёб, глаза горят… Я кружку допил, ушёл во двор подпругу на кобыле подтягивать и в щель за плетнём поглядел. Ровно через пять минут все четверо из кружала гуськом вышли — и по коням. Повернули не на большак, а просёлком к Чёрной гати, как раз туда, где у них в ельнике табор стоит.

Демьян медленно убрал нож в ножны.

— Клюнули, — тихо сказал Клим от окна. — Оба клюнули.

— Клюнули, — согласился Демьян и скользнул взглядом по Филату. — А серый мужичок в кабаке тебе на глаза не попадался, отец Филат? Такой неприметный, жилистый, в дорожном армяке?

Дьячок поморгал, припоминая:

— В кабаке — нет, в кабаке только местные возчики за бочкой сидели. А вот когда я со двора выезжал, у старой конюшни напротив крыльца стремянной хозяйский овёс засыпал, так с сеновала кто-то кашлянул тихонько и лошадь чужая в крайнем деннике переступила — под седлом. Я туда, понятно, соваться не стал, ну их к лешему…

Демьян тонко улыбнулся. Ищейка из Тайного Приказа никуда не делась — она сидела на хвосте у южан, слушала ту же самую пьяную исповедь Филата и сегодня ночью непременно придёт на Старую Медвежью пристань посмотреть последний акт.

— Ну что ж, господа, — Демьян поднялся со стола и хлопнул ладонями по коленям. — Гости приглашены, музыканты предупреждены, отказываться от званого ужина невежливо. Зови своих богатырей, Клим, бери пилу, два ведра масляного отстоя со дна чанов и корзину самой тухлой рыбы, какая найдётся на берегу. Пора накрывать на стол.

*

Первуша

Сено на чердаке кабацкой конюшни было прошлогодним, пыльным и пахло мышами.

Первуша лежал у слухового оконца на животе, подложив под локти свёрнутый армяк, и медленно откусывал от зачерствевшей краюхи. Жевал он долго, не сводя прищуренных глаз с распахнутых дверей кружала напротив. Внизу, в крайнем деннике, стояли под сёдлами четыре коня, а у лестницы, привалившись спинами к срубу, дремали вполглаза двое его парней из Приказа — два рослых молодца, а сухонький, неприметный дозорный Сидор, который позавчера вечером покупал в этом самом кружале хлеб, находился в кабаке.

Беглого зареченского купчишку Кондрата Жилина Первуша гнал по северным просёлкам вторую седмицу.

Тогда, в дождливую ночь под Заречьем, когда они с Дмитрием Васильевичем Оболенским вскрыли опустевший дом сидельца Марки, Жилин ушёл от них через овраг буквально за час до облавы. Оболенский сказал Первуше прямо: «Побежит к своим, больше ему податься некуда. Возьмёшь след — не спугни, веди до гнезда и без живого языка не возвращайся». И Первуша вёл, пока четыре дня назад оголодавший Жилин не вывел его в этот озёрный уезд — прямиком к уцелевшим после одоевского разгрома наёмникам, которые хоронились у старой болотной гати.

Падаль всегда тянется к падали. Жилин знал здешние дороги, наёмник с четырьмя своими стрелками умел убивать людей, а объединяла их обоих одна горячечная, слепая ненависть к рыжему столичному повару. Услышав в придорожных кабаках молву, будто сам боярин Веверин объявился в Сухой Воложе, они развернули оглобли за его головой.

Брать их в ельнике силами четверых приказных было нельзя, потому что у южан арбалеты, в чащобе положили бы половину людей, а Жилина в свалке могли и пристрелить. Первуша ждал, когда волки сами выйдут на открытое.

И дождался такого представления, какого за десять лет сыскной службы ещё не видывал.

Сперва позавчера вечером Сидор вернулся из кружала с краюхой хлеба и доложил, что в трёх шагах от южан за столом сидел столичный мастер Демьян Волконский, строгал ножичком яблоко и ухом не вёл. В ту же ночь Первуша сам сходил к мельнице в Сухую Воложу — поглядеть, каким это ветром Александра Владимировича занесло на север за триста вёрст от Стрешнева, — и полчаса пролежал в бурьяне за баней, беззвучно трясясь от смеха при виде коренастого парня, который красил башку варёной крушиной и покрикивал на мужиков веверинским голосом.

А вчера под вечер, это уже ему доложил один из парней, к этому крашеному самозванцу прискакал с озёр сам Волконский с молодым боярином Лыковым. Пошумели в давильне, заперлись до полуночи в конторе, а нынче с рассветом устроили перед заезжим лавочником такой громкий скандал с прятаньем сундука под рогожу, что дозорный Первуши только руками развёл.

Когда же в полдень во двор кабака на тощей кляче въехал подбитый дьячок самозванца, а следом из кружала на конюшню выскочил Сидор и шёпотом доложил, какой пьяный концерт тот закатил у стойки про полуночную барку на Медвежьей пристани, — Первуша на сеновале даже жевать перестал. Работа была грубая, шитая белыми нитками, но рассчитанная точно на тех, у кого от жадности и злости застилает глаза. Столичный рыбник с крашеным вором явно заманивали и южан, и местных разбойников Коршуна в одну ночную мышеловку на болоте.

Дверь кружала внизу скрипнула. На крыльцо один за другим вышли четверо. Впереди наёмник, за ним трясущийся, заросший щетиной Жилин с серьгой в левом ухе и двое южан. Они быстро отвязали коней у заднего плетня и рысью ушли по просёлку к Чёрной гати, собирать остальных.

Первуша проглотил последнюю корку, аккуратно стряхнул крошки с бороды и бесшумно спустился по приставной лесенке в полумрак конюшни.

— Вставай, соколики, — тихо бросил он своим, поправляя за поясом меч. — Свадьба нынче переносится на Медвежью пристань.

Старший из тройки, широкоплечий Семён, зевнул и потянулся к уздечке:

— Кого вяжем, дядька Первуша? Южан этих с Жилиным али вора крашеного, что под боярина Веверина рядится?

— Сперва дадим им у лабаза проредить друг дружку, — Первуша проверил натяг тетивы на своём коротком луке и усмехнулся в усы. — Пусть господин Волконский со своим крашеным двойником собьют с южан спесь и переломают местных топорников, а мы из темноты прикроем, чтоб ненароком нашего Жилина насмерть не пришибли. Он Дмитрию Васильевичу живой нужен, разговорчивый, ну и за Волконским присмотрим, а то Александр Владимирыч рассердится. А уж к утру, когда пыль уляжется, предъявим счёт всем, кто на ногах останется. К сумеркам надо устроиться у старого лабаза, покуда хозяева с гостями не пожаловали.

*

Волконский

Старая Медвежья пристань оправдывала своё прозвище на все сто. Место было гиблое и забытое даже болотными чертями.

Узкий глинистый мыс клином врезался в чёрную, стоячую заводь, затянутую по берегам непролазным рогозом. На самом краю мыса, над сгнившими причальными сваями, горбился почерневший от времени соляной лабаз из бревна с одним-единственным подслеповатым оконцем под самой крышей. С трёх сторон вокруг лабаза чавкала бездонная трясина, а с сухого берега через глубокую протоку вела только одна дорога — узкий деревянный мост-гать саженей двадцати в длину, сложенный из скользких еловых кругляков.

Демьян стоял посреди моста, заложив руки за спину, и руководил последними приготовлениями, как шеф-повар на большой княжеской кухне за полчаса до подачи главного блюда.

Работа кипела споро. Под мостом, по пояс в болотной жиже, трудились немые братья Жердевы: двуручная пила, густо смазанная салом, чтобы не звенела на весь лес, мягко и почти беззвучно вгрызалась в две главные несущие сваи посредине пролёта. Подпиливали ровно на три четверти — так, чтобы настил держал свой вес и даже пару пеших, но сложился от одного дружного рывка, когда на середину моста набьётся десяток мужиков. К надпиленным сваям под водой братья прихватили толстый канат и вывели его свободный конец в густой камыш у правого берега.

Сам Клим вместе с молодым Лыковым заканчивал сервировку внутри лабаза.

Когда Демьян заглянул в распахнутые ворота сарая, картина перед ним предстала до того живописная, что он не удержался и одобрительно поцокал языком. Посреди пустого помещения на перевёрнутой бочке стоял тот самый ларец, доверху набитый речным булыжником, а напротив единственного мутного оконца, спиной к стеклу, за колченогим столом восседал «боярин Александр Веверин».

Скрутили его из двух мешков со жмыхом и берёзовой чурки. Поверх мешков Клим недрогнувшей рукой натянул свой парадный чёрный кафтан со стоячим воротником, а на чурку напялил старую овчинную шапку, обмотанную пеньковой паклей, которую Филат не пожалел выкупать в остатках рыжей крушины. На столе перед чучелом поставили глиняный черепок с толстой свечой и раскрытую амбарную книгу.

Стоило зажечь фитиль и отойти на десять шагов во двор — как сквозь тусклую, закопчённую слюду оконца вырисовывался точный, пугающе живой силуэт коренастого человека в воротнике-стойке, склонившего ярко-рыжую голову над бумагами.

— Ну как? — спросил Клим, вытирая руки пучком пакли. Сам он теперь был в простой холщовой рубахе и тёмном зипуне, а свою собственную крашеную шевелюру от греха подальше замотал до самых бровей тёмной тряпицей, чтобы не светить ею в кустах. — Похож на хозяина?

— Вылитый, — оценил Демьян, прищурившись на окно. — Даже умнее выглядит, чем ты сегодня утром, потому что молчит. Ворота лабаза оставьте приоткрытыми на ладонь, будто караул вышел до ветру.

Демьян вышел обратно на мост, где его тройка дружинников и трое лыковских мужиков уже стояли с деревянными бадьями в руках.

— Чтобы гости на мосту не разбежались раньше времени, мы добавим в блюдо немного столичного гостеприимства. Выливай, ребята!

На бревенчатый настил моста с плюханьем опрокинули два полных ведра масляного отстоя — той самой вязкой фузы со дна чанов, которая не сразу сохнет на воздухе. А поверх масла щедро вытряхнули две корзины протухшей ряпушки и рыбьих потрохов, собранных на разорённом берегу Лыкова, и растоптали всё это сапогами в однородную, чудовищно вонючую жижу, пару раз чуть не навернувшись в неё же.

Демьян осторожно попробовал край настила носком сапога. Подошва поехала так легко и стремительно, что он едва не сел на шпагат, удержавшись только за плечо подоспевшего дружинника.

— Чистый лёд, — с глубоким удовлетворением констатировал Волконский, застёгивая на рубахе пятую пуговицу. — Всем по местам в камыши, огонь в лабазе не гасить, дышать через раз.

К полуночи от Большого озера пополз туман.

Он шёл над чёрной водой густыми, молочно-белыми валами, оседая ледяной росой на рогозе, на гнилых брёвнах пристани, на сукне кафтанов. За десять шагов в этой липкой мгле тонули и очертания леса, и противоположный берег, и сама протока. Видно было только тусклое, расплывчатое жёлтое пятно сальной свечи в подслеповатом оконце лабаза да тёмный силуэт рыжей головы, неподвижно застывший над столом.

Демьян сидел на корточках в прибрежном камыше справа от моста, по щиколотку в холодной тине.

Правее него в сырой темноте затаились трое его вяземских с короткими копьями и братья Жердевы — оба немых кузнеца намотали на свои кулаки мокрый канат, уходящий под воду к подпиленным сваям. Слева, за выворотнем у корней старой ольхи, лежали Клим со своим железным шкворнем и Лыков.

Лыкова било мелкой дрожью — то ли от ночной сырости, то ли от того, что он впервые в свои восемнадцать лет ждал в засаде на живых людей, которые шли его убивать. Парень лежал в мокрой траве, вцепившись обеими руками в обнажённую отцовскую саблю, но не скулил и не пятился, только дышал часто и рвано, как загнанный волчонок. Демьян, не поворачивая головы, протянул руку в темноту и коротко, двумя пальцами, тронул его за плечо: тише, мол, боярин, прорвёмся. Игнат сглотнул и замер.

Сам Демьян вынул из ножен свой узкий филейный нож.

И ровно в эту минуту на дальнем краю болота стихла последняя лягушка.

Первыми пришли те, кого не было слышно вовсе.

Они вынырнули из молочной мглы с левой стороны мыса, со старой звериной тропы вдоль трясины — шесть расплывчатых, пригнувшихся к земле теней в тёмных плащах. Шли они гуськом, след в след, не хрустнув ни единой веткой, как люди, для которых ночной лес — родной дом, а чужая смерть — обычное ремесло.

Передний — коренастый, широкоплечий с арбалетом в руках — остановился в двадцати шагах от угла лабаза и поднял кулак. Четверо стрелков за его спиной мгновенно опустились на одно колено, беря полуоткрытые ворота сарая на прицел, а шестой — сутулый, без арбалета, — жадно подался вперёд, высматривая сквозь щель ларец на бочке.

Вожак медленно поднял приклад арбалета к щеке, выцеливая сквозь туман освещённое свечой оконце и неподвижный рыжий затылок над столом.

Он не успел нажать на спуск.

Потому что с другой стороны мыса, с сухого берега перед мостом, ночную тишину вдруг разорвал треск ломаемого орешника, конский храп и чья-то приглушённая ругань.

Из тумана к началу узкой гати, не таясь, плотной рычащей толпой вывалились две дюжины мужиков с топорами, кистенями и рогатинами наперевес. Впереди всех, размахивая топором, шагал здоровенный детина в волчьей безрукавке — одноглазый Лютый собственной персоной, судя по всему.

— В лабазе огонёк, Гордей Силыч! — вполголоса гаркнул Лютый, тыча топором в сторону жёлтого оконца за протокой, и с разбегу первым ступил сапогом на намазанный масляным отстоем настил моста. — Айда, братцы, вяжи рыжего, покуда тёпленький!

Южане у дверей лабаза резко крутнулись на звук голосов.

Внизу, у стены сарая, коренастый вожак, увидев вылетевшую на мост ораву с топорами, не раздумывая вскинул арбалет навстречу бегущим.

Демьян криво улыбнулся одними углами губ.

— К столу, господа, — прошептал он в туман. — Подано.

Сухо и звонко, как лопнувшая кость, в ночной тишине щёлкнула тетива.