Шеф с системой. Противостояние

Глава 1

Жар ударил в лицо словно кулаком.

Леса шатались подо мной, доски трещали, огонь ревел со всех сторон. Дым забивал глотку, выедал глаза. Я полз вверх, цепляясь за перекладины, и чувствовал, как тлеет ворс на тулупе.

Горящая балка была прямо надо мной. Толстая, в обхват, она держалась на двух прогоревших опорах и покачивалась при каждом порыве ветра. Ещё минута — и рухнет, похоронив под собой крыльцо. Заблокирует вход, отрежет путь тем, кто таскает воду внутрь.

— Саша!

Голос Матвея послышался снизу, сквозь треск пламени.

— Держись!

Ледяная вода окатила меня с ног до головы. Я задохнулся, выругался, но тулуп перестал тлеть. Молодец, Матвей. Соображает.

Добрался до балки. Опоры уже догорали, готовые переломиться в любой момент. Я перехватил топор поудобнее и ударил.

Лезвие вошло в дерево, выбив сноп искр. Руки обожгло даже сквозь рукавицы. Ещё удар. Ещё.

— Воду! — заорал я вниз.

Новая порция ледяной воды. По лицу, по рукам, по топору. Пар зашипел, смешиваясь с дымом.

Я рубил как одержимый. Щепки летели в стороны, огонь лизал руки, жар сушил глаза до рези. Балка стонала, раскачивалась, но держалась.

Давай же, сука. Падай.

Удар. Ещё удар. Треск.

Опора справа переломилась, и балка накренилась, повиснув на одном конце. Я отскочил, чуть не сорвавшись с лесов, и ударил по второй опоре.

Раз. Два. Три.

С оглушительным хрустом балка сломалась и полетела вниз. Я успел увидеть, как она врезается в сугроб у крыльца. В воздух взлетел целый столб пара и искр. Матвей и Тимка отпрыгнули вовремя.

А потом доска подо мной треснула.

Я падал недолго — может, секунду. Успел сгруппироваться и приземлился на бок. От удара воздух вышибло из легких. Кто-то схватил меня за шиворот, поволок прочь от огня.

— Живой?!

Угрюмый уставился на меня. Его лицо было черным от сажи.

— Живой, — прохрипел я.

— Дурак, — он отпустил меня и заорал куда-то в сторону: — Отталкивайте леса! Отталкивайте от стен!

Я сел, привалившись к какому-то забору. Руки тряслись, в горле першило от дыма. Волосы на висках скрутились, опалённые жаром. Лувая рука горела огнем. Обжегся я знатно пока рубил.

Но балка лежала в сугробе. Крыльцо было свободно. Цепочка людей с вёдрами работала без остановки, заливая леса и крышу.

Остаток ночи слился в одно бесконечное движение. Вёдра, крики, шипение воды. Огонь не хотел сдаваться — перекидывался с одного участка лесов на другой, несмотря на то что мы потом их опрокинули и тушили на земле.

К рассвету от строительных лесов остались только обугленные скелеты. Зато «Веверин» стоял.

Рассвет полз над Слободкой серый и холодный.

Дым стелился по земле, цеплялся за заборы, лез в глотку. Пахло гарью, мокрым деревом и чем-то кислым. Снег вокруг «Веверина» почернел от сажи и превратился в грязную кашу, истоптанную десятками ног.

Я сидел, привалившись спиной к колодезному срубу. Тело ныло так, будто меня пропустили через мельничные жернова. Руки дрожали, левая ладонь горела огнём — волдырь от ожога вздулся, натянув кожу. Волосы на висках скрутились опалёнными колечками, от тулупа несло палёной шерстью.

Рядом сидел Матвей, уронив голову на колени. Тимка привалился к его плечу и, кажется, дремал с приоткрытым ртом и черным разводом от сажи на щеке. Оба выглядели так, будто их вытащили из печной трубы.

Чуть поодаль расположились люди Угрюмого. Бык привалился к забору и храпел, не обращая внимания на холод и грязь. Волк сидел рядом, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку пустым взглядом.

Вокруг сидели и лежали другие люди. Старик Прохор, мой печник, сидел на перевёрнутом ведре и кашлял, прижимая тряпку к лицу. Соседка Агафья, та, что вечно ругалась из-за шума на стройке, укутывала кого-то из своих детей в рваное одеяло. Мужики с соседних улиц, которых я и по именам-то не знал, лежали вповалку у забора.

Всю ночь они таскали воду, сбивали пламя, рисковали шкурой ради чужого трактира. Никто их не просил и не обещал денег. Они просто прибежали — и помогали.

Теперь они свои, — подумал я, глядя на них. — Они стали своими. Когда это случилось?

Может, когда я начал покупать продукты у местных. Может, когда нанял их детей помогать на стройке. Может, когда Угрюмый объявил, что «Веверин» — под его защитой, а значит, под защитой всей Слободки.

А может, они просто увидели, что кто-то пытается построить здесь что-то настоящее. Что-то, во что можно верить.

— Саш.

Угрюмый стоял у стены «Веверина», задрав голову, и разглядывал кладку. На его лбу виднелась кровоточащая ссадина — зацепило упавшей доской.

Я поднялся, морщась от боли в каждой мышце, и подошёл.

Здание выглядело жутко.

Строительные леса сгорели дотла — от них остались только обугленные огрызки, торчащие из земли как гнилые зубы. Каменные стены уцелели, но покрылись чёрными разводами копоти. Сажа легла причудливыми узорами, словно кто-то нарочно расписал фасад гигантской кистью. Оконные рамы знатно подпалило, стёкла полопались от жара. Дверь обуглилась по краям.

Готическое здание, которое ещё вчера казалось почти готовым, теперь выглядело как после осады.

— Повезло, — сказал Угрюмый, не оборачиваясь.

— Повезло?

— Что оно каменное и особняком стоит. — Он сплюнул в сторону. — Было бы деревянным — дотла бы выгорело и пол-Слободки с собой утянуло.

Я смотрел на закопчённые стены и думал о том же. Деревянные дома в Слободке стояли тесно, крыша к крыше. Одна искра — и пошло бы по цепочке. Десятки семей остались бы без крова. Дети, старики, все эти люди, которые сейчас переводили дух вокруг нас.

Белозёров это понимал? — мелькнула мысль. — Или ему плевать?

Скорее второе. Для таких, как он, Слободка — грязь под ногами. Сгорит — и чёрт с ней.

— Крыша цела? — спросил я.

— Цела. Стропила обгорели местами, но ничего опасного. — Угрюмый задрал голову, разглядывая кровлю. — Степан глянет, скажет точнее, но я так смотрю — выдержит.

Матвей подошёл, встал рядом. Тимка плёлся за ним, протирая глаза.

— А внутри? — спросил Матвей.

— Сейчас посмотрим.

Угрюмый толкнул дверь. Та скрипнула, но открылась.

Внутри было не так плохо, как я боялся. Пол залит водой — всю ночь мы лили её, не жалея. Стены в потёках, пахло дымом и сыростью. Утренний свет пробивался сквозь закопченые окна, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Я прошёл по залу, касаясь стен. Камень был тёплым — ещё не остыл после ночного жара.

— Жить будет, — буркнул Угрюмый за спиной. — Отмоем, проветрим.

Я прикинул в уме. Вымыть стены и полы — два-три дня. Рамы оконные, стёкла — время и деньги. Деньги, которых и так в обрез.

Но главное — стены стоят. Крыша держит. Печи готовы. Отделались легким испугом, можно сказать.

Могло быть хуже, — подумал я. — Могло быть гораздо хуже.

Вышли обратно на улицу. Солнце пробилось сквозь дым, бросило на площадь бледные лучи. Люди начали подниматься, разминать затёкшие ноги. Дети носились между взрослыми, ещё не понимая, что произошло, радуясь неожиданному приключению.

Жизнь продолжалась.

— Кто это был? — спросил Матвей тихо, так, чтобы другие не слышали. — Поджигатели?

Я посмотрел на него. Потом на «Веверин», стоящий назло всем, кто хотел его уничтожить.

— Белозёров, — сказал я. — Больше некому.

Матвей нахмурился.

— Уверен?

— Вчера вечером он мне сам намекал.

— И что теперь?

Хороший вопрос. Я смотрел на закопчённые стены и думал. Белозёров ударил. Первый раз, но явно не последний. Он будет бить снова и снова, пока не сломает или не уничтожит.

Что теперь?

— Теперь, — сказал я медленно, — мы восстанавливаем и открываемся. Вовремя. Всем врагам назло.

*

Ломов появился, когда солнце уже поднялось над крышами.

Не верхом — пешком. Бежал, судя по тому, как тяжело дышал и как взмок под форменным кафтаном. За ним едва поспевали двое стражников, совсем молодые парни, тоже запыхавшиеся.

Капитан городской стражи остановился у края площади, упёрся руками в колени, отдышался. Потом выпрямился, огляделся, увидел меня и пошёл навстречу.

— Александр! — он схватил меня за плечи, развернул к свету, оглядел с ног до головы. — Цел? Живой?

— Живой, — я высвободился из его хватки. — Опалился немного, но терпимо.

— Слава богу. — Ломов провёл ладонью по лицу, стирая пот. — Слава богу.

Он выглядел измотанным. Красные глаза, грязь на сапогах. Кафтан расстёгнут, под ним — мятая рубаха. Не парадный капитан, который приезжал на мой прогон, а человек, который среди ночи сорвался с места и бежал через полгорода.

— Ты откуда такой? — спросил я.

Ломов скривился.

— С Верхнего конца. От казарм.

— С Верхнего конца? — я нахмурился. До Верхнего конца отсюда — версты три, не меньше. — А местные где?

— Местные… — он сплюнул в грязь. — Местные сидят в своей караулке и в ус не дуют. Когда мне доложили о пожаре, я первым делом послал гонца к ним. Знаешь, что он мне принёс?

— Что?

— «Всё тихо, господин капитан. Никаких происшествий». — Ломов передразнил чей-то ленивый голос. — Никаких, мать их, происшествий. Полслободки сбежалось пожар тушить, зарево на полнеба, а у них — тихо.

Я молча смотрел на него. Всё было ясно без слов.

— Белозёров, — сказал Ломов тихо. — Его люди. Я давно подозревал, что он прикармливает местный патруль, но доказать не мог. Теперь вот… — он махнул рукой на закопчённое здание.

— Теперь доказательства налицо.

— Толку с тех доказательств. — Капитан покачал головой. — Что я им предъявлю? Что не среагировали вовремя? Скажут — не видели, не слышали. Поди докажи обратное.

Он обошёл здание, разглядывая обугленные останки лесов. Присел на корточки, поднял какую-то щепку, понюхал.

— Смола, — сказал он. — Леса облили смолой перед поджогом. Чтобы горело быстрее.

— Мой человек видел двоих, — добавил Угрюмый. Он подошёл, встал рядом со мной. — Факелы бросили и дёрнули в сторону центра.

— Как выглядели?

— Темно было. Двое мужиков, не старые. Лица закрыты. Больше не разглядел.

Ломов выпрямился, отряхнул руки.

— Наёмники. Обычная схема — нанял через третьи руки, имён никто не знает. — Он посмотрел на меня. — Даже если поймаем — ничего не скажут. Сами не знают, кто заказчик.

— Я знаю, — сказал я спокойно.

— Знать и доказать — разные вещи, Александр.

— Понимаю.

Ломов помолчал, глядя на закопчённые стены. Потом повернулся ко мне, понизил голос:

— Слушай… Я слышал, что вчера случилось. С Мокрицыным и векселем.

Я поднял бровь.

— Быстро новости расходятся.

— Город кажется большим, а на самом деле маленький. — Он пожал плечами. — Белозёров в бешенстве. Ты ему крепко наступил на хвост, Александр. Он такого не прощает.

— Я заметил.

— Это только начало. — Ломов смотрел мне в глаза, и в его взгляде было что-то похожее на тревогу. — Он будет бить снова и снова, пока не уничтожит тебя.

— Или пока сам не сломается.

Капитан хмыкнул.

— Неровня ты ему. Уж не обижайся Александр. Ты его сломать не сможешь.

— Посмотрим.

Он покачал головой, но в уголках глаз мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ладно. — Ломов достал из-за пазухи помятый листок, огрызок карандаша. — Давай, чтобы официально было. Что видели, когда началось, ущерб какой.

Следующие полчаса мы ходили вокруг здания, и я рассказывал. Про крики, про двоих с факелами, про горящие леса и балку, которая чуть не похоронила крыльцо. Ломов записывал, хмурился, иногда задавал уточняющие вопросы.

Когда закончили, он спрятал записи и посмотрел на меня серьёзным взглядом.

— Ущерб большой?

— Леса сгорели. Окна. Рамы. — Я кивнул на здание. — Стены целы, крыша тоже. Восстановим.

— За свой счёт?

— А за чей ещё?

Ломов помолчал. Потом полез за пазуху, достал кошель, протянул мне.

— Возьми.

Я не двинулся.

— Это что?

— Мы тут с моими парнями из стражи собрали кое-что. — Он насильно сунул кошель мне в руку. — Не спорь. Ты меня кормил на том ужине так, как меня в жизни не кормили. Считай, что возвращаю долг.

— Ломов…

— Молчи. — Он поднял руку. — И вот ещё что. Я не могу приставить к тебе охрану — не моя юрисдикция, местные не подчиняются. Но я буду заглядывать почаще и если что — шли гонца прямо ко мне, на Верхний конец. Не к местным.

Я смотрел на этого честного служаку в грязном кафтане, который прибежал через полгорода посреди ночи, потому что услышал о пожаре. Который сейчас отдавал мне то что они с парнями собрали для меня, потому что были уверены что Веверин пострадал сильнее, хотя я его об этом не просил.

— Спасибо, — сказал я. — Серьёзно.

— Не за что. — Ломов махнул своим людям. — Просто выживи, Александр, и открой свой чёртов трактир. Я хочу ещё раз попробовать то что ты приготовишь.

— До открытия я вас приглашу сюда, — серьезно кивнул я. — И накормлю до отвала.

Он развернулся и зашагал прочь, молодые стражники потянулись за ним. Угрюмый проводил их взглядом.

— Хороший мужик, — буркнул он. — Редкость по нынешним временам.

— Редкость, — согласился я, взвешивая кошель в руке.

Тяжёлый. Двадцать-тридцать монет, не меньше. Капля в море по сравнению с тем, сколько нужно на восстановление, но всё равно. Приятно знать, что в этом городе есть хоть один честный человек при власти.

— Ну что? — Угрюмый посмотрел на меня. — Что делать будем?

— Работать, — сказал я. — Что ещё остаётся?

Ломов ушёл, но легче не стало.

Мы стояли перед фасадом «Веверина» — я, Матвей, Тимка, Угрюмый, Бык и Волк. Шестеро грязных, измотанных людей, глядящих на дело своих рук. Вернее, на то, что от него осталось.

Здание выглядело как после осады.

Чёрные разводы копоти покрывали стены от фундамента до крыши. Сажа легла неровными полосами, местами густыми, местами прозрачными, словно кто-то провёл по камню гигантской обугленной кистью. Готические арки над окнами почернели, резные карнизы покрылись жирной копотью.

Красивое здание превратилось в уродливый памятник пожару.

— Срам, — буркнул Угрюмый, скрестив руки на груди. — Стены-то крепкие, спору нет. Но вид…

Он не договорил, только махнул рукой.

— Надо штукатурить, — подал голос Бык. — Или хотя бы песком отчистить.

— И сколько это стоит? — спросил Матвей.

Бык пожал плечами.

— Дорого и времени много.

— Времени нет, — сказал Волк. Он редко говорил, но если открывал рот — по делу. — До сноса Слободки не так много осталось. Либо открываемся вовремя, либо…

Он замолчал. Все знали, что скрывается за этим «либо». Указ о сносе никто не отменял. Если «Веверин» не откроется до назначенного срока, не успеет заработать репутацию и деньги — всё зря. Пожар, труды, бессонные ночи — всё псу под хвост.

— Негоже едальню в головешках открывать, — продолжал Угрюмый. — Люди пугаться будут. Придут, увидят это, — он ткнул пальцем в закопчённую стену, — и развернутся. Скажут — тут пожар был, не ровён час опять загорится. Или подумают, что хозяин нищий, раз стены отмыть не может.

Матвей кивнул.

— Он прав, Саш. Первое впечатление — оно самое важное. Люди приходят сначала глазами, потом уже желудком. Если глаза испугаются — желудок до еды не дойдёт.

Тимка молчал, но по его лицу было видно — согласен. Все согласны. Логика железная, не поспоришь.

Я смотрел на здание и думал.

Они правы. По всем законам здравого смысла — правы. Закопчённые стены отпугнут клиентов. Богатые господа, привыкшие к чистоте и лоску, не захотят есть в месте, которое выглядит как после пожара. Это бизнес, тут эмоции не работают.

Но что-то царапало изнутри. Что-то, что не давало согласиться.

Я подошёл ближе к стене. Провёл пальцами по закопчённому камню. Сажа была сухой, въелась глубоко в поры. Чёрные разводы легли причудливым узором. Как боевая раскраска на лице воина.

Боевая раскраска, — повторил я про себя.

И вдруг понял.

— Ничего делать не будем.

Угрюмый повернулся ко мне.

— Что?

— Оставим так. Как есть.

Повисла тишина. Все смотрели на меня как на сумасшедшего.

— Саш, ты чего? — Матвей подошёл ближе, заглянул мне в лицо. — Ты головой не ударился, когда с лесов падал?

— Не ударился.

— Тогда почему… — он обвёл рукой фасад, — это же как после войны выглядит!

— Вот именно.

Я повернулся к своим грязным, уставшим людям. К тем, кто всю ночь бился с огнём рядом со мной.

— Вот именно, — повторил я. — Как после войны. Потому что это и была война. Нас атаковали. Жгли. Хотели уничтожить. А мы выстояли.

Угрюмый нахмурился.

— И что?

— А то, что пусть весь город это видит. — Я снова повернулся к зданию, положил ладонь на закопчённый камень. — Пусть видят, что нас жгли — а мы стоим. Пусть знают, что мы прошли через огонь и выжили. Это не грязь, Гриша, а боевые шрамы.

Матвей переглянулся с Тимкой. Оба молчали, переваривая услышанное.

— У нас дракон на вывеске, — продолжал я. — Виверна. Огненный зверь. Так пусть и здание будет под стать. Опалённое, закалённое в огне. Люди увидят — и запомнят. Расскажут другим. «Слышали про тот трактир, который сожгли, а он выстоял?» Это будет легенда. История. Такое не забывают.

Угрюмый чесал бороду, глядя на стену.

— Хитро, — буркнул он наконец. — Хитро придумано. Из дерьма конфетку делаешь.

— Не конфетку. Оружие.

— В смысле?

Я повернулся к нему.

— Белозёров хотел нас сломать. Хотел, чтобы мы испугались, отступили, а мы возьмём его удар и превратим в свою силу. Он нас поджёг — а мы из этого сделаем историю для людей. Пусть он знает: всё, что он против нас бросает, мы используем себе на пользу.

Бык хмыкнул.

— Наглость — второе счастье.

— Наглость — единственное оружие тех, у кого нет армии и денег.

Волк впервые за утро улыбнулся. Одними уголками губ, едва заметно.

— Мне нравится, — сказал он. — Дерзко.

Матвей всё ещё сомневался.

— А если люди реально испугаются? Ну, пожара? Подумают — опасно тут, вдруг опять загорится?

— Тогда объясним, — ответил я. — Расскажем, что было. Как на нас напали, как мы отбились. Люди любят истории. Особенно истории о том, как маленький человек побеждает большого и злого.

— Белозёрова имеешь в виду?

— А кого ещё?

Матвей помолчал. Потом кивнул, медленно, неохотно.

— Ладно. Ты шеф. Тебе виднее.

— Не виднее, — я хлопнул его по плечу. — Просто выбора нет. На штукатурку денег нет, времени нет. Так что делаем из нужды добродетель. Превращаем минус в плюс.

Угрюмый фыркнул.

— Философ, блин.

— Повар. — Я улыбнулся. — Повара из любых продуктов конфетку делают. Даже из подгоревших.

Тимка вдруг неожиданно и коротко рассмеялся. Все посмотрели на него, и он смутился, но улыбка осталась.

— Извините, — пробормотал он. — Просто… «Подгоревший дракон». Звучит как название блюда.

— А что, — Бык подхватил мысль, — можно в меню добавить. «Подгоревший дракон» — мясо на углях. С перцем. Огненное.

— Идиоты, — буркнул Угрюмый, но в голосе его не было злости. Скорее облегчение. После такой ночи шутки — лучшее лекарство.

Я смотрел на них — на свою команду, на своих людей — и чувствовал, как отпускает напряжение. Мы живы. Здание стоит. Впереди ещё много работы, но самое страшное позади.

Белозёров ударил, — думал я. — И промахнулся. Теперь моя очередь.

Что именно я сделаю — пока не знал, но знал одно: ответ будет. Обязательно будет.

Ругань донеслась из тумана раньше, чем я увидел её источник.

— Прочь с дороги, лешего вам в дышло! Куда прёшь, образина немытая?! Глаза на заднице вырастил?! Кобылу свою так огуливай, а мне дорогу дай!

Голос был скрипучий, злой и до странного знакомый.

Слободские шарахались в стороны, освобождая проход. Из тумана выплыла двухколёсная телега, накрытая рогожей, а за ней — согнутая фигура, вцепившаяся в оглобли.

Лука.

Старик тащил телегу сам, без лошади, и при этом умудрялся материть каждого, кто попадался на пути. Без единого матерного слова — но так, что заслушаешься.

— Раздайся, грязь подзаборная! Чего рты раззявили, воронья отрыжка?! Пожар им, видите ли! Стоят, пялятся, как бараны на новые ворота! Лучше бы воду таскали, дармоеды криворукие!

Бык присвистнул.

— Это кто такой?

— Резчик, — сказал я. — Вывеску делал.

— Резчик? — Бык смотрел на Луку с нескрываемым уважением. — Складно ругается. Я бы так не придумал.

Лука дотащил телегу до края площади, бросил оглобли и выпрямился. Огляделся, прищурившись. Увидел меня, кивнул коротко — и повернулся к зданию.

Долго молчал, разглядывая закопчённые стены. Чёрные разводы, обугленные останки лесов. Мы все ждали — что скажет.

Наконец Лука хмыкнул. Подошёл ближе, провёл ладонью по камню. Посмотрел на сажу на пальцах, растёр, понюхал.

— Боевой, — сказал он.

— Что? — не понял Угрюмый.

— Дракон, говорю, боевой получился. — Старик обернулся к нам, и в глазах его плясали черти. — Опалённый. Злой. Из огня вышел — и стоит, скалится. Такого хрен сожжёшь.

Я смотрел на него и чувствовал, как расплывается на лице улыбка. Старый пень думал так же, как я. Слово в слово.

— Только одного ему не хватает, — продолжал Лука, снова поворачиваясь к зданию.

— Чего?

— Головы.

Он ткнул пальцем в пустое место над входом.

— Дракон без головы — просто стена. А голову… — старик развернулся и пошёл к своей телеге, — голову я привёз.

И сдёрнул рогожу.

Глава 2

Рогожа упала к ногам Луки, и площадь замолчала.

Я смотрел на голову виверны и не мог отвести глаз.

Она была огромной — больше винной бочки, вырезанная из цельного куска морёного дуба. Тёмное, почти чёрное дерево с глубокой фактурой, в которой угадывались годовые кольца столетнего дерева. Каждая чешуйка на морде была вырезана отдельно, с ювелирной точностью — крупные на лбу, мельче к носу, совсем мелкие вокруг глаз. Гребень на затылке топорщился костяными шипами, острыми, как ножи.

Я подошёл ближе, провёл пальцами по чешуе на скуле. Дерево было гладким, отполированным до шелковистости. Под пальцами чувствовался каждый изгиб, каждая линия. Лука вырезал не просто голову — он вырезал живое существо, застывшее в мгновении ярости.

Но главное — морда. Пасть была распахнута в оскале, обнажая ряды клыков. Верхняя губа задралась, ноздри раздулись, словно зверь собирался выдохнуть пламя. В глазницах поблёскивали отполированные чёрные камни с искрой внутри, которая ловила утренний свет и вспыхивала красным.

И выражение морды. Хищное, свирепое, но с лёгким прищуром, словно дракон смотрел на мир с насмешкой. Мол, давай, сунься. Посмотрим, кто кого.

— Лука, — выдохнул я. — Как ты это сделал?

Старик стоял рядом, скрестив руки на груди, и ухмылялся в бороду.

— Руками, парень. Руками, которые ты мне вернул.

Он подошёл к телеге, провёл ладонью по гребню.

— Знаешь, почему он скалится? — Лука посмотрел на меня. — Потому что ты вытащил меня из лап костлявой и улыбнулся ей в лицо. Вот я и вырезал эту улыбку. Пусть весь город видит.

— Пять дней, — я покачал головой. — Ты сделал это за пять дней.

— Четыре, — поправил Лука. — Пятый на полировку ушёл. Когда руки год не слушаются, а потом вдруг начинают — они такое творят, что сам диву даёшься. Я не спал почти. Боялся остановиться.

— Почему?

— А вдруг не вернутся? Вдруг это на один раз? — Старик шмыгнул носом. — Резал и резал, пока не закончил. Лучшая моя работа, парень. За всю жизнь — лучшая.

Угрюмый подошёл, остановился рядом. Долго разглядывал голову, щуря глаза.

— Зверюга, — буркнул он наконец. — Ну, Лука. Уважил.

— Хватит любоваться! — старик вдруг встрепенулся. — Вешать надо, пока светло! Бык! Волк! Тащите канаты!

Следующий час превратился в кромешный ад.

Бык и Волк обвязали голову толстыми пеньковыми канатами, перекинули их через балку над входом. Лука метался внизу, размахивая руками и орал так, что слышно было на другом конце Слободки.

— Осторожней, медведи косолапые! Это ж морёный дуб, ему лет двести! Стукнете о камень — я вас самих в болото закопаю!

Голова медленно поползла вверх. Канаты скрипели, Бык пыхтел, наливаясь кровью, Волк молча тянул, упираясь ногами. Слободские столпились вокруг, затаив дыхание.

— Левее! Левее, кому говорю! — Лука подпрыгивал от нетерпения. — Там пазы, видишь? Надо точно попасть!

— Дед, заткнись, а? — прохрипел Бык. — Без тебя знаем!

— Знаете?! — взвился Лука. — Ты топор от молотка отличить не можешь, а туда же — знаем! Я эту голову четыре дня резал, а ты её за минуту угробишь!

— Не угроблю…

— Угробишь! Вон, видишь — криво пошла! Выравнивай!

Голова качнулась, задела край стены. Лука схватился за сердце.

— Варвары! Руки из задницы!

— Гриша, уйми его, — процедил Волк сквозь зубы. — Или я за себя не отвечаю.

Угрюмый молча взял Луку за шиворот и оттащил в сторону. Старик вырывался, ругался, но сделать ничего не мог.

— Пусти, Гришка! Они же всё испортят!

— Не испортят. А ты им мешаешь.

— Я?! Мешаю?!

— Заткнись и смотри. Справятся они.

Последний рывок — и голова встала в пазы. Кованые цепи натянулись со звоном, крепления защёлкнулись. Бык отпустил канат и согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Готово, — выдохнул Волк.

Лука вырвался из хватки Угрюмого и бросился к стене. Задрал голову, оглядывая свою работу. Обошёл вокруг, щурясь и что-то бормоча под нос. Потом вдруг расплылся в улыбке.

— Ровно села. Ровнёхонько. Ладно, медведи, прощаю вас.

— Спасибо, дед, — буркнул Бык, всё ещё не разгибаясь. — Век не забуду твоей доброты.

Я задрал голову.

Виверна смотрела на площадь сверху вниз, скалясь в хищной усмешке. Чёрное дерево на фоне закопчённых стен смотрелось так, словно всегда тут было. Словно дракон родился из пожара, вылез из пепла и занял своё законное место.

— Фонарь, — сказал Лука, оглядываясь по сторонам. — Фонарь под морду повесьте. Вечером зажжёте — глаза светиться будут. Я камни специально подбирал, они свет ловят.

Матвей притащил кованый фонарь, полез на лестницу, закрепил под подбородком виверны. Отошёл, посмотрел.

— Красота, — сказал он тихо. — Саш, это… это ж красота.

Я молча смотрел на своего дракона и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

Ещё вчера здесь были леса и надежды. Потом — огонь и пепел. А теперь — вот это. Чёрная голова на чёрных стенах, оскал, который видно с другого конца улицы.

Вот это могет дед. Такой башки ни у кого нет, — подумал я. — Посмотрим, кто кого.

Первым очнулся Бык.

Он стоял, задрав голову, и пялился на виверну с открытым ртом. Потом вытер сажу со лба, размазав её ещё больше, и вдруг заорал на всю площадь:

— Видали?! А?! Это наш! Слободской!

Тишина лопнула как мыльный пузырь.

— Наш! — подхватил кто-то из толпы.

— Дракон! Настоящий дракон!

— Пусть теперь только сунутся!

Люди загалдели, задвигались. Кто-то хлопал соседа по плечу. Они смеялись и смотрели вверх с выражением гордости в глазах.

Я оглядел толпу. Нищие, оборванцы, работяги — те самые, которых городские обходили стороной, зажимая носы. Всю ночь они таскали воду, сбивали пламя, рисковали шкурами ради чужого трактира. А теперь стояли перед ним, чумазые, измотанные, в прожжённых рубахах — и сияли.

Потому что впервые в их нищем районе появилось что-то такое, чем можно гордиться. Что-то своё.

— Символ Слободки! — не унимался Бык. Он размахивал кулаком, словно грозил невидимому врагу. — Слышите?! Наш символ! Мы его отстояли!

Соседка Агафья утирала слёзы краем платка. Рядом с ней мальчишки лет десяти толкались локтями, споря, кто первый заметил, что глаза у дракона блестят. Старик Прохор сидел на перевёрнутом ведре и улыбался беззубым ртом.

Какой-то мужик, которого я не знал по имени, вдруг полез обниматься с соседом. Оба были чёрные от сажи, оба еле стояли на ногах — но смеялись как дети. Женщина в рваном платке крестилась и шептала что-то, глядя на дракона. Подросток с обожжённым рукавом задрал голову и стоял так, не шевелясь, с открытым ртом.

— Гриша, — позвал я тихо.

Угрюмый повернулся. Лицо у него было странное — задумчивое, почти мягкое. Я такого раньше не видел.

— Чего?

— Ты это понимаешь?

Он помолчал. Посмотрел на толпу, на дракона, на закопчённые стены.

— Понимаю, — сказал он наконец. — У нас никогда такого не было, Саня. Ни герба, ни флага, ни хрена. Слободка — она и есть слободка. Грязь, нищета, место, откуда бегут при первой возможности.

Он сплюнул в сторону.

— А теперь вон. Дракон. Настоящий, мать его, дракон. И они его отстояли. Своими руками, своей кровью. Понимаешь, что это значит?

Я кивнул, потому что понимал.

Это значило, что «Веверин» перестал быть просто трактиром. Перестал быть моим личным делом и моей проблемой. Он стал символом. Знаменем. Точкой, вокруг которой Слободка могла сплотиться.

Опасно, — мелькнула мысль. — Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

Но сейчас это было неважно. Сейчас люди вокруг меня улыбались — впервые за долгое время и эти улыбки стоили любого риска.

Лука протолкался сквозь толпу, встал рядом со мной. Глаза у старика подозрительно блестели.

— Ну что, парень, — сказал он хрипло. — Нравится?

— Нравится, — ответил я честно. — Лучшая работа, которую я видел.

— То-то же. — Он шмыгнул носом и отвернулся, пряча лицо. — То-то же.

Память сама откинула меня назад. К разговору, который случился накануне — когда ещё не было пожара.

— Кто они такие, эти Посадские? — спросил я тогда. — Чего им надо?

Мы сидели в «Гусе», за угловым столом. Поздний вечер, зал опустел, только Матвей гремел посудой на кухне. Угрюмый цедил эль из глиняной кружки и хмурился.

— Серьёзные люди, Саня. — Он чуть не сплюнул на пол. Вовремя спохватился. — Белозёров — он по закону душит. Он руки марать не любит. А Демид…

Угрюмый замолчал, покрутил кружку в руках.

— Демид — хозяин Посада. Мясо, кожа, обозы, стройка. Всё, что кормит город и строит его — через него идёт. Там разговор короткий: или ты под ними, или тебя нет.

— Мы их погнали, — сказал я. — Рыжего этого и Бугая.

— Погнали шестёрок. — Угрюмый поднял на меня тяжёлый взгляд. — А Демид такого не прощает. Он из тех, кто помнит обиды. Годами помнит.

Я усмехнулся, глядя на угли в печи. Страха не было. Я прекрасно понимал, что ставки растут.

— Обиды — это для институток, Угрюмый, а для таких, как Демид, это называется «потеря репутации». Ему плевать на обиды, ему важно, что его авторитет пошатнули.

— Каша заваривается, Саня, — продолжал Угрюмый, не обращая внимания на мой тон. — Густая каша. С одной стороны Гильдия жмёт, с другой — Посад давит. Мы между ними как орех в щипцах. Сплющат — и не заметят.

— Орех, говоришь? — я повертел в руках кочергу. — Бывают такие орехи, об которые зубы ломают.

Угрюмый допил эль, грохнул кружкой о стол.

— Не хорохорься. Я много лет в Слободке живу — такого расклада не видел. Раньше нами брезговали. Грязь под ногами, кому мы нужны? А теперь… — он кивнул в сторону окна, где темнела улица. — Теперь ты там крепость строишь, и все вдруг вспомнили, что Слободка существует.

— Это называется «политика», — спокойно ответил я. — Пока мы были грязью, нас не трогали, но теперь мы стали активом. Ресурсом. А ресурс нельзя игнорировать. Его либо покупают, либо отнимают или уничтожают.

— И чего нам ждать? — Угрюмый прищурился, проверяя меня.

— Белозёров начал уничтожать. Значит, Демид попробует купить или отнять. Ему не пепелище нужно, а плацдарм.

Угрюмый хмыкнул, глядя на меня с новым уважением.

— Умный ты, Саня. Страшно даже. Держись. Буря будет.

— Пусть будет, — я пожал плечами. — В штиль большие корабли не плавают.

Голос Быка вырвал меня из воспоминаний.

— Саша! Эй! Ты чего задумался?

— Да так, вспомнил кое-что.

Я окинул взглядом «Веверин». Чёрные стены, пустые оконные проёмы, обугленные останки лесов. Внутри — вода, гарь, мусор.

Хватит. Думать будешь потом. Сейчас — делать.

Я повернулся к толпе. К этим чумазым, измотанным людям.

— Слушайте сюда! — крикнул я.

Гомон стих. Десятки лиц повернулись ко мне.

— Вы мне здание спасли. Я этого не забуду. — Я обвёл их взглядом. — Но работа не кончилась. Мне нужны руки — выгребать мусор, мыть полы, таскать доски. Плачу честно, по дневной ставке. А кроме денег…

Я улыбнулся.

— Кроме денег — накормлю. Кое-чем новеньким. Тесто как раз расстоялось.

Переглядывания. Шёпот.

— Это чем новеньким? — крикнул кто-то из толпы.

— Придёшь — узнаешь.

— А вкусно будет?

— Обижаешь, — я развёл руками. — Когда я невкусно готовил?

Кто-то хмыкнул, народ засмеялся.

— Прохор! — окликнул я печника. Старик сидел на своём ведре, щурился на солнце. — Печь подсохла?

— Подсохла, — он закивал. — Я ж её с запасом клал, камень толстый. Внутри сыровато малость, но топить можно.

— Отлично!

Я хлопнул в ладоши.

— Значит так! Кто хочет заработать и поесть по-царски — за мной. Два часа на отдых, потом начинаем. К вечеру этот дракон получит тело, клянусь!

Бык первым шагнул вперёд.

— Я в деле!

— И я! — это Волк.

— Куда ж без меня, — проворчал Прохор, поднимаясь с ведра.

Один за другим люди выходили из толпы. Мужики, женщины, даже пацаны-подростки. Десять человек, пятнадцать, двадцать…

Агафья подошла, вытирая глаза.

— Я тоже. Полы мыть умею.

— Принято.

— И мальчишки мои помогут. Мусор таскать — самое то для них.

Два её сына, чумазые и гордые, выпятили грудь колесом.

Лука протолкался вперёд.

— Я тоже остаюсь.

— Дед, ты четыре дня не спал…

— И что? Думаешь, я свою работу брошу и уйду? — Он фыркнул. — Хочу посмотреть, как мой дракон над готовым трактиром висеть будет. А то вдруг вы тут без меня всё испортите.

Угрюмый хмыкнул.

— Вот пень упрямый.

— Сам ты пень, Гришка.

Угрюмый подошёл, встал рядом.

— Армию собрал, — хмыкнул он.

— Армия — это громко. Бригаду.

— Успеешь?

— А куда деваться?

Я повернулся к «Веверину». К чёрным стенам, к оскаленной морде над входом.

Пусть приходят. И Белозёров, и Демид. Мы встретим их не на руинах.

Я первым шагнул к дверям, переступая через обгоревшие доски.

За спиной — топот десятков ног.

Работа началась.

Глава 3

Матвей и Тимка догнали меня у входа в «Веверин».

— Саш, мы с тобой, — Матвей шагнул вперёд. — Поможем разгребать.

Я оглядел их. Красные глаза, серые лица, движения заторможенные. Всю ночь таскали воду, сбивали пламя, потом вывеску вешали. Еле на ногах держались.

— В «Гуся» идите, — сказал я. — Кирилл один не вытянет обеденную смену.

— Да справится он…

— Не справится. Да и отдохнете немного перед сменой, — Я хлопнул Матвея по плечу. — Деньги нужны, а «Гусь» их приносит. Здесь я сам разберусь.

Тимка переглянулся с Матвеем. Оба хотели возразить, но понимали — я прав. «Гусь» кормит нас теперь и бросать его нельзя.

— Ладно, — Матвей кивнул нехотя. — Вечером вернёмся, поможем.

— Вечером видно будет. Идите, — я не стал им говорить, что вечером нужно отдохнуть всем. После такого необходимо восстановиться.

Они ушли, хрустя снегом под ногами. Я смотрел им вслед, пока не скрылись за поворотом.

Потом повернулся к «Веверину».

Первым делом — проверить печи. Прохор божился, что кладка выдержала, но глаза мне даны, чтобы самому смотреть. Протоплю, проверю тягу, посмотрю, нет ли трещин.

А раз топить — зачем вхолостую? На площади три десятка голодных людей, которые всю ночь пожар тушили. Надо их накормить.

Но сначала — домой. За тестом, которое я поставил накануне и кое-чем ещё.

До дома было десять минут быстрым шагом.

Я толкнул дверь, вошёл в сени. Пахло хлебом и моим тестом, которое поставил накануне и почти забыл в суматохе. Я ведь хотел печь проверять, а тут вот что вышло.

Варя вскочила от печи, уронив шитьё на пол.

— Господи, Сашка! — она подлетела, схватила меня за плечи, развернула к свету. — Волосы! У тебя волосы обгорели! А это что?!

Она схватила мою левую руку, задрала рукав, глядя на волдырь от ожога.

— Царапина, — попробовал я.

— Царапина?! — Варя отвесила мне подзатыльник. Несильно, но обидно. — Сядь!

— Варь, некогда…

— Сядь, я сказала!

Я сел. Спорить с ней в таком состоянии — себе дороже.

Варя метнулась к полке, загремела горшками. Вернулась с плошкой гусиного жира и чистой тряпицей.

— Руку давай.

— Да не надо…

— Руку!

Я протянул руку. Варя зачерпнула жир, начала осторожно мазать ожог. Пальцы у неё дрожали.

— Я тут всю ночь с ума схожу, — бормотала она, не поднимая глаз. — Дети в окно пялятся, зарево на полнеба, а потом прибегает соседский Митька, орёт: «Повар на леса полез, балку рубит!» Я чуть не померла на месте.

— Не помирай. Кто детей кормить будет?

— Шутки у него. — Варя шмыгнула носом, обмотала руку тряпицей. — Вот так. Завтра перевяжу заново.

Она отвернулась, убирая плошку. Плечи всё ещё дрожали.

— Не сгорел же, — сказал я мягче. — Живой, целый. Почти.

— Почти он. — Варя вытерла лицо рукавом, повернулась ко мне. Глаза красные, под ними тени. Явно не спала. — Что там? Сильно погорело?

— Леса сгорели. Стены закоптились, но дом стоит. И вывеску Лука привёз. Повесили уже.

— Вывеску? — Варя моргнула. — Это ту, с драконом?

— Её. Красивая, зараза. Сама увидишь.

Я встал, прошёл в угол, где стояла кадка под чистой тряпицей. Приподнял край, заглянул — и улыбнулся.

Тесто поднялось идеально. Пышное, воздушное, с мелкими пузырьками. Медленная расстойка сделала своё дело.

— Помоги донести.

— Куда?

— В «Веверин». Там народу — три десятка, все голодные. Всю ночь воду таскали, теперь падают с ног.

Варя кивнула. Пока она заворачивала кадку в тряпки, я полез в свой сундук.

На дне, под мешочками с перцем, лежал свёрток из промасленной ткани. В свертке лежала Огненная душица.

Я набрал её ещё в те времена, когда жил в крепости и бродил по окрестным лесам. Эта травка росла на солнечном склоне, между камней. Листья у не были мелкие, жёсткие, с красноватым отливом. На вкус — как обычный чабрец, только с горчинкой.

А вот если бросить в горячее масло…

Я усмехнулся. Первый раз добавил щепотку в жаркое — и полночи не спал. Сердце колотилось, голова работала как часы. Потом разобрался: жар и масло превращают эту траву в стимулятор. Снимает усталость, возвращает силы.

То, что нужно.

— Сыр возьми, — сказал я. — Рассольный, в погребе. Весь, что есть.

Варя глянула на меня, хотела спросить — но передумала. Спустилась, вернулась с двумя головками.

Я собрал остальное: чеснок, масло, шмат копчёного бекона. Взвалил кадку на плечо.

— Дети проснутся — пусть дома сидят.

— Уже наказала старшим, — ответила Варя. Подхватила свёртки, толкнула дверь плечом.

На улице солнце било в глаза. Воздух пах дымом.

— Что готовить-то будешь? — не выдержала она, когда мы вышли со двора.

— Скоро увидишь, — я улыбнулся и подмигнул.

Пока меня не было, народ времени не терял.

Мусор с пола сгребли в угол, лужи вытерли тряпками, столы оттащили от стен и расставили по залу. Не идеально, но уже похоже на трактир, а не на пожарище.

Теперь люди сидели за этими столами и отдыхали. Бык уронил голову на скрещенные руки и похрапывал. Волк сидел рядом, привалившись к его плечу, и смотрел в одну точку пустым взглядом. Угрюмый устроился во главе дальнего стола, подпирая кулаком щёку, и веки его то и дело съезжали вниз.

Мужики с соседних улиц сидели кучками, кто-то негромко переговаривался, но большинство молчало. Сил на разговоры не осталось.

Лука примостился на лавке у самой печи. Глаза у старика слипались, он то и дело вздрагивал, но упрямо таращился по сторонам, не желая пропустить ничего интересного.

— Дед, шёл бы домой, — буркнул Угрюмый, не открывая глаз. — Сдохнешь тут.

— Сам сдохни. Я свою вывеску повесил, имею право посмотреть, чем кормить будут.

— Помрёшь — на твоей вывеске и похороним.

— Типун тебе на язык, Гришка.

Я поставил кадку с тестом на разделочный стол, скинул тулуп. Варя выложила рядом свёртки с сыром, бекон в промасленной тряпице, горшок с вялеными томатами.

— Прохор! Как печь?

Печник поднялся из-за стола, кряхтя и охая, доковылял до топки, сунул внутрь руку.

— Можно разжигать.

— Разжигай и дров не жалей, мне жар нужен сильный.

Он кивнул и принялся возиться с растопкой. Сухие щепки занялись сразу, затрещали, выбрасывая искры.

— Кипяток нужен, — сказал я Варе. — Много. И сковороду большую найди.

Она молча взяла котелок и пошла к бочке с водой. Двигалась медленно, как во сне. Тоже еле на ногах держалась.

Ничего. Скоро всем полегчает.

Пока вода грелась, я занялся томатами. Высыпал сморщенные, тёмно-красные, пахнущие солнцем и пылью ягоды в глубокую миску. Залил кипятком, накрыл крышкой.

— Это чего? — Лука вытянул шею.

— Томаты.

— Сушёные?

— Вяленые. На солнце сушили, не в печи.

— И какая разница?

— Когда на солнце их вялишь вкус другой становится. Слаще и насыщеннее. Печь сушит, а солнце — вялит. Сок внутри остаётся.

Лука хмыкнул, почесал бороду.

— Учёный ты, парень. Слова говоришь — не поймёшь нихрена.

— Скоро на языке поймёшь.

Я взял три головки чеснока, ободрал шелуху, положил зубчики на доску. Приложил плоской стороной ножа — хрясь. Ещё раз — хрясь. Резкий запах ударил в нос, перебивая даже гарь.

Угрюмый приоткрыл один глаз.

— Чесноком воняет.

— Пахнет, — поправил я. — Воняет — это от тебя. Когда мылся последний раз?

— Иди ты.

Кто-то из мужиков хихикнул. Бык заворочался, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся.

Томаты размякли. Я слил воду, вывалил их на доску и взялся за нож. Рубить надо мелко, почти в кашу, чтобы соус был однородным. Нож застучал по дереву ровным ритмом — тук-тук-тук. Красная масса расползалась под лезвием, выпуская густой сладковатый сок.

— Варя, сковороду на огонь. Масла в нее три ложки.

Она поставила чугунную сковороду на край печи, плеснула масло. Жир зашипел, начал потрескивать.

— Теперь смотри. Чеснок должен стать золотистым, но не коричневым. Коричневый — значит горький, выбрасывай и начинай сначала.

Бросил чеснок в масло. Зашкворчало, запахло так, что у меня самого слюна набежала. Помешал лопаткой, распределяя равномерно.

— А ежели подгорит? — Варя заглянула через плечо.

— Выбрасываешь. Я же сказал.

— Жалко.

— Жальче будет, если гостям горечь подашь. Запомнят на всю жизнь — и больше не придут.

Чеснок начал менять цвет. Бледно-жёлтый, золотистый… Сейчас.

— Томаты!

Вывалил рубленую массу одним движением. Соус забулькал, запах изменился — стал глубже, богаче. Кислота томатов смягчилась, чеснок отдал остроту, масло связало всё воедино.

— Ох, — Лука шумно втянул воздух. — Это чего ж такое?

— Соус. Основа для нашего блюда.

— Для чего?

— Увидишь.

Достал мешочек с огненной душицей. Развязал, зачерпнул щедрую щепоть тёмно-зелёных листев с красноватым отливом.

— А это чего? — Лука аж привстал.

— Приправа.

— Какая? Я все приправы знаю, такой не видал.

— Значит, не все знаешь.

— Дед, отвянь от человека, — Угрюмый уже смотрел в оба глаза. — Дай поработать.

Я усмехнулся и бросил траву в соус.

Секунду ничего не происходило. Потом масло вспыхнуло золотистым отблеском, над сковородой поднялся тонкий призрачный дымок. И запах…

Запах резкий, бодрящий, пробивающий насквозь, разлетелся по залу, заполняя собой все помещение.

Он влетел в ноздри и прочистил голову одним махом, словно кто-то распахнул окно в душной комнате. Хвоя, мята, перец — смесь от которой хотелось вскочить и бежать.

Бык дёрнулся и поднял голову, ошалело хлопая глазами.

— Чего?! Что?! Где?!

— Лежи, дурень, — Волк уже и сам принюхивался.

Угрюмый встал из-за стола и подошёл ближе.

— Что за дрянь?

— Огненная душица. В лесу растёт, на солнечных склонах. Сама по себе — просто трава. А если бросить в горячее масло…

— То что?

— Скоро почувствуешь.

Лука замотал головой.

— Ух, ядрёна мать! Аж в носу свербит! — Он вдруг моргнул, потёр глаза. — Слышь, парень, а я вроде проснулся. Только что дремал — а теперь будто ведро воды на голову.

— Так и задумано.

Агафья в углу подняла голову. Мальчишки зашевелились спросонья. По всему залу люди просыпались, тёрли глаза, озирались. На лицах людей было одинаковое выражение: «Что происходит? Почему я вдруг не хочу спать?»

Я убавил огонь. Густой, тёмно-красный соус с золотистыми искрами масла готов. Пах он так, что хотелось есть немедленно и одновременно бежать куда-то.

— Варя. Сыр тащи и бекон нарежь тонко.

Она кивнула и бросилась выполнять. Тоже подействовало.

Угрюмый заглянул в сковороду.

— Чем кормить собрался, повар?

— Кое-чем новеньким. Называется «пицца».

— Чего?

— Скоро узнаешь. И запомнишь.

Тесто ждало своего часа.

Я запустил руки в кадку, вытащил упругий ком. Такое тесто само просится в работу.

— Муку на стол, — скомандовал я Варе. — Тонким слоем.

Она подхватила мешочек, распылила муку по доске. Белое облачко поднялось в воздух, осело на её руках и лице. Варя чихнула.

— Будь здорова.

— Сам будь. Чего делать-то?

— Смотри и учись.

Я отщипнул от кома кусок размером с кулак, положил на припылённую доску. Прижал ладонью, расплющил в лепёшку. Потом начал растягивать — от центра к краям, пальцами, не скалкой. Тесто поддавалось охотно, расползаясь в тонкий круг.

— Почему руками? — спросила Варя. — Скалкой же быстрее.

— Скалка выдавливает воздух, а пузырьки — это жизнь теста. Без них будет сухая подошва, а не хлеб.

Лука подобрался ближе, вытянул шею.

— Тонко-то как. Насквозь видно почти.

— Так и надо. В середине — тонко, по краям — толще. Видишь бортик? Он поднимется в печи, станет пышным.

Круг теста лежал на доске, почти прозрачный в центре. Я поднял его, перекинул на костяшки пальцев, крутанул древним неаполитенским жестом, которому обучался по видеоурокам. Тесто провернулось в воздухе и шлёпнулось обратно на руки.

— Ух ты! — Бык присвистнул. Он уже вовсю таращился на мои манипуляции, сон как рукой сняло. — Это как ты так?

— Практика.

— А если упадёт?

— Значит, не видать тебе пиццы, — усмехнулся я.

Переложил тесто на широкую деревянную лопату, припылённую мукой. Теперь — соус.

Зачерпнул ложкой из сковороды. Томатная масса была густой, ароматной. Выложил в центр круга и начал распределять — по спирали, от середины к краям, не доходя до бортика на два пальца.

— Много-то как, — Варя нахмурилась. — Размокнет же.

— Не размокнет. Печь высушит. Главное — не перелить.

Соус лёг ровным слоем, красным на белом. Запах огненной душицы снова ударил в нос, и по залу прокатился вздох — люди принюхивались, втягивали воздух.

Теперь сыр.

Рассольный сыр — это не моцарелла, конечно. Другая текстура, другой вкус, но за неимением графини сойдёт и дворянка. Я нарезал его тонкими ломтиками, разложил по соусу внахлёст, чтобы при плавлении слились в единое целое.

— А это что за сыр? — Угрюмый подошёл ближе, разглядывая мою работу. — Вроде обычный, рассольный.

— Он и есть. Секрет не в сыре, а в жаре. Увидишь.

Бекон нарезал тонкими полосками, почти прозрачными. Разложил поверх сыра — не кучей, а равномерно, чтобы каждому куску досталось.

— Мясо на хлеб? — Лука почесал бороду. — Чудно. У нас так не делают.

— У нас много чего не делают, — я хохотнул.

Затем отошёл на шаг, оглядел свое творение. Круг теста с красным соусом, белым сыром и розовыми полосками бекона. Красиво, но пока это просто заготовка. Магия случится в печи.

— Прохор! Как жар?

Печник сунул руку в топку и тут же отдёрнул с шипением.

— Ух, ядрёна… Горячо, хозяин. Руку сунуть — волдырь будет.

— Отлично.

Я подошёл к печи. Внутри, сдвинутые к дальней стенке, горели рыжие угли, а по своду «гуляли» языки живого пламени. Кирпичи раскалились добела, воздух дрожал от жара. Градусов четыреста пятьдесят, не меньше. То, что нужно.

— Отойдите все, — скомандовал я. — Сейчас будет жарко.

Люди попятились. Я взял лопату с пиццей, примерился и одним резким движением скинул её на подик, поближе к огню. Тесто тут же вздохнуло, бортики начали надуваться на глазах.

— Считаю, — бросил я, не отрывая взгляда от жерла. — Раз, два, десять…

— Чего считаешь? — не понял Бык.

— Время. Моргнёшь — получишь уголь вместо еды.

Я снова нырнул лопатой в печь. Поддел пиццу, быстро развернул её другим боком к огню и оставил допекаться. Угрюмый хмыкнул.

— И так с каждой? Плясать вокруг неё?

— С каждой. Тут адская жара, Угрюмый. Если просто бросить — один бок сгорит, второй сырой останется. Руки должны быть быстрее огня.

Тридцать секунд. Ещё поворот. Из устья печи потянуло ароматом, от которого сводило скулы — горячий хлеб, топлёный сыр, томаты и пряные травы.

Пятьдесят. Шестьдесят.

Запах стал сильнее, заполнил собой всё пространство, перебивая гарь пожара. Люди за столами заворочались, начали подтягиваться ближе.

— Это чего там такое? — спросил кто-то из мужиков. — Пахнет как…

— Как счастье, — буркнул Лука.

Семьдесят. Восемьдесят. Бортики покрылись характерными чёрными подпалинами — «шкурой леопарда», как говорят в Неаполе.

— Девяносто!

Я подцепил пиццу лопатой и выдернул её наружу, на свет. По залу прокатился вздох.

Она была прекрасна. Тесто вздулось по краям, превратившись в пышный золотистый бортик. Сыр расплавился, слился с соусом в единую бело-красную массу, кое-где подрумянившуюся до карамельного оттенка. Бекон скукожился, потемнел, пустил жирок, который впитался в тесто. А на корочке проступил рисунок — тёмные пятна на золотистом фоне, неровные, словно шкура дикого зверя.

— Это что за пятна? — Варя нахмурилась. — Подгорело, что ли?

— Нет. Это называется «леопард». Знак правильной пиццы. Когда жар очень сильный, тесто печётся быстро и неравномерно — где тоньше, там темнее. Видишь, пятна мелкие, чёткие? Значит, температура была идеальной.

— Леопард, — повторил Лука задумчиво. — Складно. На зверя и правда похоже.

Я переложил пиццу на деревянную доску. От неё валил пар, сыр ещё булькал, бекон шкворчал. Взял нож, разрезал на восемь треугольных кусков — одним движением, как учили.

И тут перед глазами вспыхнули золотистые буквы.

Внимание! Создан новый рецепт!

Название: «Пицца Феникс» (Класс: Редкий)

Свойства: Насыщение 100%. Восстановление выносливости +40%.

Особый эффект: «Второе дыхание» — снимает эффекты «Усталость» и «Уныние» на 4 часа.

Награда за создание: +500 ед. опыта.

Я моргнул. Буквы погасли, но тепло в груди осталось. Система признала мою работу. Редкий класс — это серьёзно. А особый эффект…

Я посмотрел на пиццу, потом на людей вокруг. Три десятка измотанных, вымотанных до последней нитки бойцов.

Второе дыхание. То, что нужно.

— Ну? — Угрюмый нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Жрать-то когда можно?

— Сейчас, — я улыбнулся. — Только одна эта — на пробу. Остальное — на всех.

— Так делай давай! Чего стоишь?

Я рассмеялся и полез в кадку за следующим куском теста.

Следующий час превратился в конвейер.

Раскатать тесто, намазать соус, разложить сыр и бекон, сунуть в печь, отсчитать девяносто секунд, вытащить, нарезать, раздать. И снова — раскатать, намазать, разложить. Варя помогала с начинкой, Прохор следил за жаром в печи, подкидывая дрова. Я работал на автомате, руки делали своё дело, пока голова считала секунды.

Первую пиццу отдал на пробу. Угрюмый схватил кусок, даже не дождавшись, пока остынет.

— Гриша, горячо же, — предупредила Варя.

— Плевать.

Он откусил, зашипел сквозь зубы — обжёгся, конечно, — но жевать не перестал. Лицо его было сосредоточенным, как у человека, который решает сложную задачу. Прожевал. Проглотил. Замер.

— Ну? — я смотрел на него, скрывая улыбку.

Угрюмый молчал. Потом откусил ещё раз, уже осторожнее. Прожевал и вдруг расправил плечи, словно с них сняли мешок с песком.

— Ядрёна мать, — выдохнул он. — Это что ж такое…

— Вкусно?

— Вкусно — не то слово. — Он посмотрел на кусок в своей руке с выражением крайнего изумления. — Аж в пот бросило и жить как-то… захотелось.

Бык не выдержал, выхватил из его рук второй кусок.

— Дай попробую!

— Эй! Моё!

— Тут всем хватит, — я уже доставал из печи вторую пиццу. — Не деритесь.

Бык впился зубами в горячее тесто и замычал от удовольствия. Глаза его закрылись, на лице появилось выражение блаженства. Он жевал, причмокивая и постанывая, роняя крошки на бороду.

— Ох… Ох, божечки… Это ж… это ж…

— Ешь молча, — буркнул Волк, забирая свой кусок. — А то подавишься.

Сам он ел аккуратнее, откусывая понемногу, но уже после третьего укуса в его мёртвых от усталости глазах появился блеск. Он выпрямился на лавке, расправил плечи.

— Забористая штука, — сказал он негромко. — В голове прояснилось.

Варя взяла кусок последней, осторожно, словно боялась обжечься. Откусила краешек, пожевала. Нахмурилась.

— Странный вкус. Острое, сладкое, солёное — всё сразу.

— И как?

Она откусила ещё. И ещё. Доела кусок в четыре укуса, сама не заметив.

— Ещё дай.

Я рассмеялся и протянул ей вторую порцию. К её щекам уже возвращался румянец, глаза блестели. Та самая Варя, которая пять минут назад еле ноги волочила.

Лука подобрался к столу, вцепился в свой кусок обеими руками.

— Горячо, дед, — предупредил я. — Подожди минуту.

— Не дождусь.

Он откусил, обжёгся, выругался сквозь зубы — и продолжил жевать, не обращая внимания на боль. После третьего укуса его морщинистое лицо разгладилось, глаза заблестели.

— Слышь, парень, — он ткнул пальцем в пиццу. — Это ж волшебство какое-то. Я полчаса назад ног не чуял, а теперь хоть в пляс иди.

— Не волшебство. Огненная душица.

— Да хоть адская петрушка, мне плевать. Ещё давай.

Третья пицца. Четвёртая. Пятая.

Я раздавал куски всем, кто подходил к столу, — мужикам, женщинам, мальчишкам. Прохор жевал медленно, беззубым ртом, но на лице его расплывалась счастливая улыбка.

— Вот это я понимаю, — бормотал он. — Вот это еда. А то каша да каша, сухари да сухари…

Зал преображался на глазах. Там, где пять минут назад сидели измотанные до полусмерти люди, теперь царило оживление. Кто-то смеялся, другие спорили, некоторые уже вскочили и ходили по залу, разминая ноги. Усталость отступала, унося с собой уныние и безнадёжность.

Бык доел третий кусок, вытер руки о штаны и огляделся.

— Слышьте, мужики, а чего мы сидим-то? Работа сама себя не сделает.

— Вот именно, — поддержал Волк. — Где тут лопаты? Мусор сам себя не выгребет.

— Я окна осмотрю пока. Поправлю те, которые совсем плохие, — подал голос один из мужиков. — Доски есть?

— В углу лежат, — отозвался Угрюмый. Он уже стоял, расправив плечи, и выглядел так, будто выспался и отдохнул неделю. — Бери и работай. Кто ещё?

Руки поднялись по всему залу. Люди вскакивали из-за столов, разбирали инструменты, расходились по зданию.

Перед глазами вспыхнули золотистые буквы.

Достижение: «Полевая кухня»

Вы накормили и восстановили силы отряду (10+ человек).

Награда: +500 Опыта.

Репутация в Слободке: «Кормилец» (Повышена).

Я моргнул, и буквы погасли. «Кормилец». Неплохо звучит.

Варя подошла, встала рядом.

— Колдовство какое-то, — сказала она тихо, глядя на суету вокруг. — Только что все дохлые сидели, а теперь носятся как ужаленные.

— Говорил же — лекарство.

— Ты это специально? Траву эту свою?

— Специально.

Она покачала головой, но в глазах её мелькнуло уважение.

— Хитрый ты, Сашка.

— Я повар. Моё дело — кормить людей. Сытый человек — он и работает лучше, и думает яснее.

Угрюмый подошёл, хлопнул меня по плечу.

— Ну, повар. Удивил. Теперь понимаю, почему с тобой вся эта каша заварилась.

— Какая каша?

— Белозёров, Посадские, вот это всё. — Он кивнул на зал, где кипела работа. — Ты не просто жратву готовишь. Ты людей меняешь, а это опасный талант.

Я промолчал. Он был прав. Еда — это оружие, которое люди недооценивают. Сытая армия побеждает голодную. Накормленный работник делает за двоих. А человек, который знает, что его накормят, — пойдёт за тобой куда угодно.

— Ладно, — Угрюмый развернулся к выходу. — Хватит болтать. Работа ждёт.

Он ушёл, а я остался смотреть на пустой противень, на котором час назад лежала первая пицца.

Пицца «Феникс», — вспомнил я название из системного сообщения. — Птица, которая восстаёт из пепла.

Символично. Мы тоже восстанем. Из пепла, гари и руин. И никакой Белозёров нас не остановит.

Я отложил противень и пошёл помогать остальным.

Глава 4

Михаил Игнатьевич вернулся из Палат в скверном настроении, и виной тому был не возраст и не усталость — хотя спина ныла, а ноги гудели после целого дня заседаний.

Виной был пожар.

День начался с доклада, от которого у него потемнело в глазах. Ночью в Слободке полыхало так, что зарево видели по всему городу — люди выбегали на улицы, кричали, что горит весь район. Пожар в городе — это катастрофа, которую любой правитель боится больше чумы и войны вместе взятых. Дома стоят тесно, ветер несёт искры через улицы, и одна незатушенная головня способна превратить полгорода в пепелище за считанные часы. За такое летели головы — в самом прямом смысле.

К счастью, обошлось. Горело каменное здание, пламя сожрало строительные леса, но на соседние дома не перекинулось. Слободские сами справились с огнём.

Сами. Без городской стражи.

Михаил Игнатьевич швырнул перчатки на стол с такой силой, что они отлетели к чернильнице, и прошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город — крыши, дымы, редкие огоньки фонарей у богатых домов. Где-то там, на границе Слободки, в тёплом караульном доме с толстыми стенами, сидели стражники. Его стражники, которым он платил жалованье из городской казны, которых он кормил и одевал. Люди, обязанные по уставу бежать на пожар первыми.

Они сидели в караулке, смотрели на зарево над Слободкой — и не двинулись с места.

Доклад десятника он получил три часа назад и едва удержался, чтобы не разнести кулаком столешницу прямо в Палатах, на глазах у писарей. «Не видели ничего подозрительного, ваша милость. Зарево заметили, но решили, что костры жгут. Пока разобрались, пока оделись — уже и тушить было нечего».

Враньё. Наглое, неприкрытое враньё, которое десятник нёс, глядя посаднику в глаза. Потому что знал — ничего ему за это не будет. Потому что за ним стоит кое-кто посерьёзнее городского головы.

Двенадцать лет Михаил Игнатьевич строил эту систему — расставлял людей, создавал противовесы, следил за балансом между всеми силами, которые рвали город на части. Двенадцать лет он был канатоходцем над пропастью, и канат всё это время держался натянутым только благодаря его усилиям.

А теперь его собственная стража в открытую плевала на его приказы, потому что приказы отдавал кто-то другой.

Белозёров.

Михаил Игнатьевич скрипнул зубами при одной мысли об этом имени. Жирный кот, который с каждым годом наглел всё больше, который платил в казну всё меньше налогов, но требовал всё больше уступок. Гильдия была нужна городу — без купеческих денег не построишь дорог, не починишь стен, не накормишь стражу. Поэтому он терпел, год за годом проглатывал Еремеевы выходки, закрывал глаза на нарушения и думал, что это и есть политика — искусство возможного.

Сегодня Белозёров перешёл черту.

Поджог — его рук дело, сомнений быть не могло. Повар чем-то крепко насолил Гильдии, и Еремей грубо, топорно ударил в ответ, совсем не в своём стиле. Обычно он душил людей бумагами, судебными исками и блокадой поставщиков, а тут — факелы в ночи, пламя до небес, угроза всему городу.

Нервничает. Боится.

Но хуже всего была демонстрация. Стража сидела в караулке и смотрела на пожар, не шевельнув пальцем, пока полгорода глазело на зарево и гадало, сгорит Слободка или нет. Это было недвусмысленное послание, адресованное лично ему, посаднику. Мол, смотри, Михаил Игнатьевич, — твои люди служат мне. Твоя власть — фикция. Настоящий хозяин города — я.

Ты обнаглел, Еремей, — подумал он, глядя на тёмные крыши за окном. — Совсем страх потерял. И за это ты заплатишь.

Он отвернулся от окна и подошёл к столу, на котором лежала развёрнутая карта — не парадная, с золотым тиснением и красивыми виньетками, а рабочая, истёртая на сгибах, испещрённая пометками и залитая чернилами в одном углу. Много лет он водил по ней пальцем, расставляя фигуры и просчитывая ходы, и карта знала о городе больше, чем любой летописец.

Синее, красное, серое — три цвета, три силы. Двенадцать лет он держал баланс между ними. А теперь в сером пятне Слободки горело. И висела драконья голова над недостроенным трактиром.

Этого нельзя было оставлять без ответа.

Михаил Игнатьевич подошёл к двери и приоткрыл её ровно настолько, чтобы голос долетел до приёмной.

— Степан.

Секретарь появился мгновенно — сухонький старичок с цепкими глазами, который служил ещё его отцу и знал все секреты этого дома лучше, чем собственную жену.

— Слушаю, Михаил Игнатьевич.

— Пошли за капитаном Ломовым. Пусть явится ко мне немедленно, что бы он сейчас ни делал.

— Капитан в Слободке, ваша милость, опрашивает свидетелей пожара. Вернётся не раньше…

— Я знаю, где он находится. — Михаил Игнатьевич посмотрел на старика тем взглядом, от которого даже бывалые вояки начинали заикаться. — Пошли верхового. Срочно.

Степан кивнул и исчез за дверью, не задавая лишних вопросов. За сорок лет службы он научился понимать хозяина с полуслова.

*

Ломов явился через час с небольшим, когда за окном совсем стемнело.

Михаил Игнатьевич услышал его быстрые и чёткие шаги ещё в коридоре. Капитан стражи не умел ходить иначе, даже когда торопился. Дверь открылась без стука — Степан знал, что этого гостя можно впускать сразу.

— Ваша милость. — Ломов остановился на пороге, коротко поклонился. — Прибыл по вашему приказу.

— Входите, капитан. Закройте дверь.

Ломов повиновался и прошёл к столу, остановившись в двух шагах — ровно там, где положено стоять подчинённому перед начальством. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом и внимательными серыми глазами, которые, казалось, замечали всё и запоминали навсегда. Кафтан на нём был запылённый, сапоги заляпаны грязью — видно, что гонец выдернул его прямо из Слободки, не дав времени привести себя в порядок.

Михаил Игнатьевич рассматривал его несколько секунд, не говоря ни слова. Он сам выбрал этого человека пять лет назад, когда понял, что ему нужны свои глаза и уши в страже. Ломов оказался редкой находкой: честный до тупости служака, который ненавидел взятки так, как другие ненавидят крыс или тараканов. Его за это не любили сослуживцы, обходили чинами, задвигали на дальние участки — и тем самым только укрепляли в преданности единственному человеку, который оценил его по достоинству.

— Докладывайте, — сказал Михаил Игнатьевич, указывая на кресло напротив. — И сядьте, ради всего святого. Вы с ног валитесь.

— Благодарю, ваша милость, но я постою. — Ломов качнул головой. — После такого дня сяду — засну.

— Как хотите. Что там, в Слободке?

— Пожар потушили полностью. Здание выстояло — стены каменные, повреждения только снаружи. Строительные леса сгорели, часть окон выбило жаром, но в целом… — он помедлил, подбирая слова, — в целом повару повезло. Ещё час — и там бы выгорело всё к чертям.

— Повезло, — повторил Михаил Игнатьевич без выражения. — Или помогли?

— Слободские сбежались тушить. Всем районом, ваша милость. Я такого раньше не видел — все таскали воду из колодцев. Будто собственные дома спасали.

— А повар?

— Жив. Руку обжёг, волосы опалил, но на ногах. — Ломов позволил себе тень усмешки. — Утром уже командовал, как ни в чём не бывало. Мусор разгребают, доски тащат, работа кипит. Ещё и вывеску какую-то повесили — голову звериную, из чёрного дерева. Здоровенная, с бочку размером.

Михаил Игнатьевич кивнул. Об этой вывеске ему уже докладывали — голова дракона над входом, символ, знамя, вокруг которого собирается войско.

— Поджигателей нашли?

— Нет пока. — Ломов помрачнел. — Свидетели говорят — двое или трое. Смолой облили леса и подожгли. Лиц не видели, было темно. Убежали в сторону Верхнего конца.

— В сторону Верхнего конца, — медленно повторил посадник. — То есть в сторону города. Мимо караулки, где сидела наша доблестная стража.

Ломов промолчал, но желваки на его скулах заиграли.

— Десятник врёт, — сказал он наконец. — Врёт, и ему за это заплатили. Люди Белозёрова были в караулке накануне.

Михаил Игнатьевич откинулся в кресле. Он и так это знал, но подтверждение от Ломова стоило дорого.

— Благодарю за честность, капитан. Это всё?

— Нет, ваша милость. — Ломов переступил с ноги на ногу, и Михаил Игнатьевич заметил, как изменилось выражение его лица — словно капитан приберегал главное напоследок. — Есть ещё кое-что. Может, и поважнее пожара будет.

— Слушаю.

— Мои люди докладывают: в Слободке видели чужих. Ещё до пожара, вчера днём. Двое мужиков, крепких, хорошо одетых. Ходили к повару, разговаривали с ним на улице. Потом ушли в сторону Заречья.

Михаил Игнатьевич подался вперёд.

— Заречья?

— Да, ваша милость. Через западные ворота, в Посад. — Ломов помолчал. — Один из них — рыжий здоровяк, его знают в Слободке. Приказчик Демида Кожемяки. Второго не опознали, но по повадкам — тоже посадский.

В кабинете повисла тишина.

Михаил Игнатьевич медленно встал из кресла и подошёл к карте, лежавшей на столе. Провёл пальцем по серому пятну Слободки, потом по красному пятну Посада за городской стеной.

— Люди Демида, — произнёс он задумчиво. — В Слободке. Разговаривают с поваром, а на следующую ночь — пожар.

— Я не думаю, что это они подожгли, ваша милость, — осторожно сказал Ломов. — Поджигатели бежали в сторону города, не в Посад. Да и зачем Демиду жечь то, что можно купить?

— Именно, капитан. Именно.

Михаил Игнатьевич отвернулся от карты и посмотрел в тёмное окно. За стеклом лежал его спящий, притихший город, не подозревающий о том, какие силы начинают шевелиться в его недрах.

— Значит, Медведь проснулся, — сказал он негромко, словно самому себе. — Вылез из берлоги, принюхивается. Интересно, интересно…

Михаил Игнатьевич позволил себе несколько минут тишины.

Он стоял над картой, рассматривая её так, словно видел впервые. Синее, красное, серое — три цвета, три силы, три судьбы, сплетённые в узел, который с каждым днём затягивался всё туже.

Демид сидел за стеной двенадцать лет, копил силы и ждал своего часа. Что заставило его высунуть нос именно сейчас? Пожар? Нет, его люди появились раньше. Слухи об ужине? Возможно. Или что-то ещё — что-то, чего он пока не видел.

— Капитан, — Михаил Игнатьевич указал ему на кресло — в этот раз тоном, не допускающим возражений, — и капитан сел, хотя видно было, что чувствует себя неуютно в мягкой обивке.

— Скажите мне, Ломов, — посадник вернулся к столу и оперся на него обеими руками, глядя на карту, — как вы думаете, зачем Демиду этот повар?

Капитан пожал плечами.

— Кабак отжать, полагаю. Это же деньги.

— У Демида своих кабаков полдюжины за стеной и харчевен с десяток. Зачем ему ещё один, да ещё в Слободке, где с клиентов взять нечего?

Ломов нахмурился, и Михаил Игнатьевич видел, как он пытается сложить два и два в уме. Честный служака, верный пёс, но стратег из него никакой. Видит то, что перед носом, а дальше — туман.

— Не знаю, ваша милость, — признал капитан наконец. — Может, повар ему чем-то приглянулся? Еда у него и правда знатная.

— Еда, — Михаил Игнатьевич усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Вы узко мыслите, капитан. Слишком узко.

Он обошёл стол и встал рядом с Ломовым, чтобы тот тоже видел карту.

— Смотрите сюда. Повар — это пешка. Талантливая, золотая, с огромным потенциалом — но всё равно пешка. Демиду плевать на его еду, на его кабак, плевать на деньги, которые этот кабак принесёт. Демид мыслит другими категориями.

Он взял со стола перо и очертил им границы серого пятна.

— Ему нужна Слободка. Не кабак, а весь район. Целиком.

Ломов уставился на карту с выражением человека, которому показали фокус, но не объяснили, в чём трюк.

— Зачем ему этот клоповник, ваша милость? Там же нищета одна.

— Затем, капитан, что этот клоповник граничит с центром города на востоке, — Михаил Игнатьевич провёл пером линию границы, — и с Посадом на западе. Это клин, вбитый между двумя половинами Вольного Града. Кто владеет этим клином — владеет проходом.

Он отложил перо и повернулся к Ломову.

— Представьте себе картину, капитан. Демид подминает Слободку под себя. Ставит там своих людей, открывает свои склады, лавки. Через полгода его обозы идут не в обход, через западные ворота, а напрямую — через Слободку в центр. Его мясники торгуют не на Посадском рынке за стеной, а на Торговой площади, в двух шагах от Палат. Его люди живут в городе, а не за стеной, и подчиняются его законам, а не моим.

Ломов побледнел — до него наконец начало доходить.

— Он возьмёт город в кольцо, — продолжал Михаил Игнатьевич. — Снаружи — Посад, который и так под ним. Изнутри — Слободка, которая станет его плацдармом. А между ними — центр, который постепенно задохнётся, как крепость в осаде, отрезанная от снабжения.

— Но это же… — капитан осёкся, подбирая слова. — Это война, ваша милость. Открытая война с городом.

— Нет. В том-то и дело, что нет. — Михаил Игнатьевич покачал головой. — Демид не дурак. Он не полезет на стены с топором, не будет жечь дома и резать стражников. Зачем, если можно сделать всё тихо, по закону и без единой капли крови? Купить одного, подмять другого, договориться с третьим. Сегодня у него один кабак в Слободке, завтра — три, послезавтра — целая улица, а через год окажется, что половина района работает на него, платит ему оброк и называет его хозяином. И всё это — без единого нарушения закона, которое я мог бы ему предъявить.

Ломов молчал, переваривая услышанное. Михаил Игнатьевич видел, как шевелятся желваки на его скулах — капитан злился, но злость эта была бессильной, потому что он понимал: посадник прав.

— А повар? — спросил Ломов наконец. — При чём тут повар?

— Повар — это знамя, — ответил Михаил Игнатьевич просто. — Символ, вокруг которого можно собрать людей.

Он снова указал на серое пятно.

— Вы сами сказали — слободские сбежались тушить пожар всем районом. Нищие, работяги, женщины, дети. Спасали чужой трактир, как собственные дома. Почему?

— Потому что… — Ломов задумался. — Потому что повар их чем-то зацепил. Кормит, наверное, или работу даёт.

— Не только. Он дал им кое-что поважнее еды и работы. Он дал им надежду, капитан. Надежду на то, что их вонючий угол может стать чем-то большим. Что они — не просто грязь под ногами, а люди, у которых есть своё место, символ, свой… — он помедлил, — …свой дракон над дверью.

Михаил Игнатьевич отошёл от стола и встал у окна, глядя в темноту за стеклом.

— Белозёров это понял первым. Понял и испугался, потому что знамя, вокруг которого собираются люди, — это сила, которую он не контролирует и не может купить. Поэтому он решил это знамя сжечь, пока оно не набрало мощь.

— Но не успел, — подхватил Ломов. — Потушили.

— Потушили и теперь знамя стало ещё сильнее, потому что выстояло под ударом. — Посадник обернулся к капитану. — А Демид — Демид не станет жечь то, что можно купить. Он придёт к повару с деньгами, с предложением, с защитой от Гильдии. Скажет: иди под мою руку, и никто тебя больше не тронет. Если повар согласится…

Он не закончил фразу, но Ломов и сам понял.

— Если повар согласится, — медленно проговорил капитан, — то знамя Слободки станет знаменем Демида. И за ним пойдёт весь район.

— Именно так.

Тишина повисла в кабинете. За окном где-то далеко залаяла собака, и лай этот казался единственным живым звуком в мёртвом городе.

— Что будем делать, ваша милость? — спросил Ломов наконец.

Михаил Игнатьевич не ответил сразу. Он смотрел в темноту за окном и думал о мальчишке-поваре, который даже не подозревал, какие силы сошлись вокруг его недостроенного трактира. Или подозревал? После того ужина посадник уже ни в чём не был уверен.

Ты думаешь, что строишь трактир, — мысленно обратился он к повару. — А на самом деле строишь крепостную башню. Вопрос только в том, чья армия займёт эту башню первой.

Ломов заёрзал в кресле, и Михаил Игнатьевич понял, что капитан сейчас скажет что-то, что ему самому не нравится.

— Ваша милость, — начал Ломов осторожно, — если всё так, как вы говорите… может, стоит вмешаться? Пока не поздно?

— Вмешаться как?

— Ну… — капитан развёл руками. — Арестовать повара. Закрыть стройку. Найти нарушения — они всегда найдутся, если поискать. Нет знамени — нет проблемы.

Михаил Игнатьевич медленно повернулся от окна и посмотрел на Ломова тем взглядом, которым обычно смотрел на чиновников, предлагающих глупости на заседаниях Совета.

— Вы это серьёзно, капитан?

— Я просто предлагаю варианты, ваша милость. Я очень хорошо отношусь к Саше, но тут…

— За поваром стоит Елизаров. Если я закрою «Веверин», винный король решит, что я лёг под Гильдию. Будет орать на каждом углу — а когда Елизаров орёт, его слышат люди, которые моего имени даже не знают.

Он прошёлся по кабинету.

— А Зотова? Если я обижу её любимого повара, к утру весь свет будет знать, что посадник — трус и марионетка Белозёрова. С этой старой ведьмой ссориться дороже, чем с самой Гильдией.

Он подошёл к столу, оперся на него ладонями.

— Моя репутация, капитан, — это единственное, что у меня есть. Я не могу тягаться с Белозёровым деньгами или с Демидом людьми. Но пока меня уважают, пока верят, что я держу город в руках, — я могу править. В тот день, когда это уважение исчезнет, я стану никем. Пустым местом в кресле посадника.

Ломов молчал, осмысливая услышанное.

— Значит, ничего не делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало разочарование. — Просто смотреть, как они грызутся?

— Наблюдать — не значит бездействовать, капитан.

Михаил Игнатьевич выпрямился и посмотрел на Ломова сверху вниз. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнений — только решимость человека, который двенадцать лет управлял городом и не собирался сдавать позиции.

— Демид пока закона не нарушил. Его люди поговорили с поваром — и что? Разговаривать не запрещено. Белозёров… — он помедлил, — Белозёров нарушил и за это он заплатит.

— Как, ваша милость?

— Стража на границе Слободки, — Михаил Игнатьевич загнул один палец. — Десятник Фрол и его люди. Они будут отстранены от службы завтра утром. Официальная причина — халатность при исполнении. Неофициальная — пусть Белозёров знает, что я вижу его игры и не намерен терпеть.

— Это его разозлит, — осторожно заметил Ломов.

— Пусть злится. Злой враг делает ошибки. — Второй палец. — Патрули на границе Слободки и Верхнего конца будут усилены. Твоими людьми, капитан, которым я доверяю. В саму Слободку не лезть — пусть сами разбираются. Но если кто-то сунется туда с факелами ещё раз, я хочу, чтобы его взяли живым и доставили ко мне.

— Понял, ваша милость.

— И третье. — Михаил Игнатьевич посмотрел Ломову прямо в глаза. — Ты будешь следить за Слободкой лично. Не лезь и не вмешивайся, просто смотри и слушай. Мне нужно знать всё: когда придёт Демид, с чем придёт, что предложит. И главное — что ответит повар.

— А если повар согласится? Ляжет под Демида?

Михаил Игнатьевич помолчал. Этот вопрос он и сам задавал себе весь вечер.

— Если согласится — будем думать дальше. Но я хочу знать об этом первым, Ломов. Лично от тебя.

Капитан кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на благодарность. Он понимал, что посадник оказывает ему доверие, которого не оказывал никому из стражи, — и понимал, чего это доверие стоит.

— А если повар откажет Демиду? — спросил он. — Пошлёт его к чёрту, как послал людей Белозёрова?

Михаил Игнатьевич позволил себе первую за весь этот тяжёлый вечер улыбку.

— Вот тогда, капитан, станет по-настоящему интересно.

Ломов хотел что-то сказать, но посадник его опередил.

— Ещё один приказ. Если Демид двинет основные силы — людей, обозы, что угодно — ты доложишь мне лично. Хоть среди ночи, хоть на рассвете. Разбудишь, если понадобится.

Ломов кивнул, но Михаил Игнатьевич видел, что капитан хочет что-то спросить. Ждёт разрешения, как положено хорошему служаке.

— Говорите.

— Ваша милость, а что с поджогом? Мы знаем, что это Белозёров. Следы ведут в Верхний конец, стража сидела и смотрела…

— Знаем — и что с того? — Михаил Игнатьевич усмехнулся. — Свидетели видели двух или трёх человек в темноте. Лиц не разглядели. Вы нашли орудие поджога? Нашли смолу, которой поливали леса? Нашли хоть одного человека, который скажет под присягой, что видел людей Белозёрова с факелами в руках?

Ломов промолчал. Ответ был очевиден.

— Вот то-то и оно. — Посадник прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мы знаем, но доказать не можем. Белозёров не дурак, он не оставляет следов. Его люди наверняка уже далеко — отсиживаются где-нибудь в порту или вовсе уехали из города на пару недель.

— Значит, он уйдёт безнаказанным?

В голосе Ломова прозвучала горечь, и Михаил Игнатьевич понял её причину. Капитан был из тех людей, для которых справедливость — не пустое слово. Для него виновный должен сидеть в холодной, а не пить вино в своём особняке и посмеиваться над беззубой властью.

— Безнаказанным? — переспросил посадник. — Нет, капитан. Не уйдёт.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и достал оттуда лист плотной бумаги с городским гербом в углу. Обмакнул перо в чернильницу.

— Я открываю официальное расследование по делу о поджоге в Слободке, — сказал он, выводя первые строки. — Указ посадника Вольного Града. Дело передаётся под личный контроль капитана стражи Ломова, которому предоставляются все полномочия для установления виновных и привлечения их к ответственности.

Ломов вытаращил глаза.

— Ваша милость, но вы же сами сказали — доказательств нет…

— Доказательств пока нет, — поправил Михаил Игнатьевич, продолжая писать. — Пока, капитан. Расследование может длиться месяц, может — год. Может — столько, сколько я сочту нужным. И всё это время вы будете иметь полное право опрашивать свидетелей, изучать документы, проверять алиби… любого жителя города. Включая членов Гильдии.

Он поднял глаза от бумаги и посмотрел на Ломова.

— Вы понимаете, что это значит?

Капитан понимал. Михаил Игнатьевич видел, как меняется выражение его лица — от недоумения к осознанию, от осознания к чему-то похожему на хищный азарт.

— Это значит, что я могу вызвать на допрос любого человека Белозёрова.

— Именно. И Еремей не сможет отказать, потому что отказ означает препятствование расследованию, а препятствование расследованию — это уже серьёзно. Это статья в городском уложении.

Михаил Игнатьевич закончил писать, поставил подпись и приложил к бумаге печать с городским гербом. Воск зашипел, застыл, и указ обрёл силу закона.

— Я не смогу посадить Белозёрова за этот поджог, — сказал посадник, протягивая бумагу Ломову. — Но я могу сделать его жизнь невыносимой. Я могу показать ему и всему городу, что власть посадника — не пустой звук. Что за каждую пощёчину придётся платить.

Ломов бережно взял указ обеими руками, словно святыню.

— Благодарю за доверие, ваша милость.

— Не благодарите. Работайте. — Михаил Игнатьевич кивнул на дверь. — Идите, капитан. Отдохните хоть пару часов, вы на ногах не держитесь. Завтра утром — ко мне с докладом. И помните: я должен знать первым о каждом шаге Демида, о каждом чихе в Слободке.

— Слушаюсь.

Ломов коротко поклонился и вышел, унося с собой указ, который мог изменить расстановку сил в городе. Дверь закрылась за ним бесшумно.

Михаил Игнатьевич остался один.

Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую только потрескиванием свечей и далёким боем часов на Соборной башне. Девять ударов. Поздний вечер, почти ночь.

Посадник вернулся к столу, к карте, которая лежала перед ним весь этот долгий разговор. Синее, красное, серое. Он открыл шкатулку на краю стола, достал оттуда маленькую бронзовую фигурку — дракона с расправленными крыльями. Сувенир из далёкой молодости, память о войне в Пограничье, где он когда-то научился главному правилу жизни: побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет ждать.

Он поставил фигурку на карту — точно на серое пятно Слободки, туда, где должен был стоять недостроенный трактир с драконьей головой над входом.

Мальчишка даже не представляет, в какую игру он сел играть, — подумал Михаил Игнатьевич, глядя на бронзового дракона. Думает, что строит ресторан. Место, где будет кормить людей вкусной едой и зарабатывать деньги. А на самом деле строит крепостную башню посреди ничьей земли, за которую уже готовы драться три армии.

Белозёров хотел эту башню сжечь — и обжёгся сам.

Демид хочет её купить — и, возможно, купит.

А он, посадник Вольного Града, будет стоять в стороне и наблюдать, как решается судьба серого пятна на карте. Будет ждать, пока волки перегрызут друг другу глотки. И когда победитель ослабнет, истечёт кровью, потеряет бдительность…

Михаил Игнатьевич взял свечу и задул её одним выдохом. Темнота хлынула в кабинет, затопила углы, слизала очертания мебели и книжных шкафов. Только карта на столе ещё белела в свете луны, пробивавшемся сквозь окно, — и бронзовый дракон поблёскивал на ней, как маленькая злая звезда.

Держись, мальчик, — мысленно обратился посадник к повару, которого никогда больше не увидит так близко, как на том ужине. — Держись крепче. Потому что шторм только начинается.

Он отвернулся от окна и пошёл к двери.

Бронзовый дракон остался на карте, охраняя серое пятно Слободки в темноте пустого кабинета.

Глава 5

В кабинете Еремея Захаровича Белозёрова было очень тихо. Только дрова в камине слегка потрескивали.

Сам хозяин сидел за письменным столом. Перо в его длинных пальцах двигалось неторопливо, оставляя на полях аккуратные пометки.

Дверь бесшумно отворилась.

— Еремей Захарович.

Осип стоял на пороге, сжимая в руках шапку. Невысокий, неприметный человек лет тридцати пяти, из тех, кого забываешь сразу после того, как отвернёшься. Серый кафтан, серые глаза, серое лицо. Идеальная внешность для того, кто зарабатывает на жизнь тем, что видит, слышит и остаётся незамеченным.

Белозёров не поднял головы. Продолжал писать, давая понять: подождёшь.

Осип ждал. Он умел ждать. За это, среди прочего, Белозёров его и ценил.

Наконец перо остановилось. Еремей Захарович аккуратно промокнул чернила, отложил бумаги в сторону и поднял водянисто-серые глаза, холодные, как зимнее небо над Вольным Градом.

— Докладывай.

Осип шагнул вперёд, остановился не доходя до стола.

— Поджог не удался, Еремей Захарович.

Повисла тишина.

Белозёров не шевельнулся. Только пальцы его медленно сомкнулись на подлокотнике кресла.

— Продолжай.

— Стены каменные. Леса сгорели дотла, но само здание только закоптилось. — Осип говорил спокойно. — К рассвету пожар потушили. Повар цел, работники целы. Ущерб есть, но терпимый. Через неделю восстановят.

Белозёров молчал. Смотрел на Осипа своим немигающим взглядом, от которого у большинства людей начинали потеть ладони. Осип держался — привык за годы службы.

— Дальше.

— Слободские взбунтовались. — Осип чуть понизил голос. — Угрюмый выставил патрули на всех подходах. Чужаков теперь видят за версту. Там сейчас осиное гнездо, Еремей Захарович. Тихо больше не подойти.

Белозёров откинулся в кресле и медленно потёр переносицу.

Досадно.

Каменные стены. Идиоты, которых он нанял, должны были это учесть, но не учли. Дилетанты.

— Исполнители? — спросил он.

— Ушли чисто. Никто не опознал.

Хоть что-то. Нити, ведущие к нему, обрублены. Нанятые через третьи руки оборванцы понятия не имели, на кого работали. Даже если их поймают — а их не поймают — сказать им нечего.

Белозёров посмотрел в окно. За стеклом темнел вечерний город — крыши, дымы, далёкие огоньки. Где-то там, в Слободке, закопчённое здание всё ещё стояло. Назло ему. Назло всем его планам.

— Местная стража? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сработали как договаривались. Сидели в караулке, пока всё не кончилось. На вопросы отвечали — ничего не видели, ничего не слышали.

— Хорошо.

Хоть здесь без сюрпризов. Прикормленные псы знали свое место и не лаяли без команды.

Белозёров снова повернулся к Осипу. Разведчик стоял всё так же неподвижно, но что-то в его позе изменилось. Появилось легкое напряжение в плечах и взгляд он чуть опустил.

— Что ещё?

Осип помедлил. Это было необычно — он всегда докладывал чётко, без задержек.

— Есть кое-что, Еремей Захарович. Вам не понравится.

Белозёров приподнял бровь. Ждал.

Осип сглотнул и продолжил.

— Дело дошло до посадника.

Белозёров замер.

— Продолжай.

— К полудню весь город знал про пожар в Слободке. — Осип говорил осторожно, подбирая слова. — Михаил Игнатьевич вызвал Ломова на доклад.

Белозёров медленно выдохнул.

Михаил Игнатьевич. Посадник. Старая лиса, которая двенадцать лет держала город железной хваткой. Они знали друг друга давно — слишком давно, чтобы питать иллюзии.

— И что Ломов доложил?

— Поджог, двое с факелами, следы ведут в сторону центра. — Осип помялся. — Посадник взял дело под личный контроль. Велел рыть землю, пока не найдёт виновных.

Пальцы Белозёрова сжались на подлокотнике.

Личный контроль.

Он знал, что это означает. Михаил Игнатьевич давно ждал повода вцепиться Гильдии в глотку. Двенадцать лет они жили в состоянии холодной войны — улыбались друг другу на приёмах, обменивались любезностями, а за спиной точили ножи. Белозёров считал посадника старым интриганом, который спит и видит, как бы прибрать к рукам торговлю.

Пока счёт был равный. Пока у Михаила Игнатьевича не было инструмента, чтобы ударить.

А теперь — пожар и повар, которого посадник видел своими глазами на том проклятом ужине. Которого запомнил — Белозёров знал это от своих людей. Михаил Игнатьевич смотрел на мальчишку так, как охотник смотрит на собаку, которую подумывает купить.

Старый лис, — понял Белозёров. — Он видит в поваре инструмент против меня.

— Ломов уже роет? — спросил он.

— С утра роет, Еремей Захарович. Прибежал в Слободку пешком через весь город. Наши люди в караулке сидели тихо, как договаривались, а ему кто-то из своих донёс.

— Что нарыл?

— Пока ничего. Люди видели двоих с факелами, но лица не разглядели. Следы обрублены, исполнители ушли чисто. — Осип помялся. — Но Ломов долго разговаривал с поваром.

Белозёров поджал губы.

Ломов еще одна проблема. Честный служака, которого нельзя купить.

— Они знакомы, — добавил Осип. — Капитан был на ужине у повара. Приглашённым гостем.

Белозёров закрыл глаза.

Тот самый ужин, на который съехалась половина городской верхушки. На котором присутствовал сам посадник с женой. Именно там повар показывал свои фокусы с чёрными метками, дразня гостей как детей конфетой.

Ты слишком быстро обрастаешь друзьями, повар.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город. Где-то там, на холме, светились окна Палат. Михаил Игнатьевич сейчас наверняка пьёт вино и думает о том, как использовать этот пожар.

Потому что посадник всегда думал на три хода вперёд.

Белозёров знал, как работает голова старика. Михаил Игнатьевич не станет вмешиваться напрямую — он никогда не пачкал руки. Он будет ждать. Смотреть, выживет ли повар под ударами Гильдии. Если выживет — значит, годится. Значит, можно вкладываться, поддерживать, использовать как таран против Белозёрова.

А теперь Белозёров сам дал посаднику козырь. Несостоявшийся пожар — это нитки, за которые можно тянуть.

Ты наследил, Еремей. Впервые в жизни обсчитался. Ну почему этот трактир не мог просто сгореть…

Если Михаил Игнатьевич начнёт копать всерьёз — докопается. А потом — конец.

Суда не будет. Посадник не станет марать руки о разбирательства. Просто однажды лицензии торговых домов окажутся отозваны. Склады — опечатаны. Корабли — не пущены в порт.

Тысяча мелких уколов. Смерть от тысячи порезов.

— Следи за Палатами, — сказал Белозёров, не оборачиваясь. — Хочу знать каждый шаг Михаила Игнатьевича. Если он пошлёт кого-то копать глубже — я должен узнать первым.

— Сделаю, Еремей Захарович.

— И за Ломовым.

Осип кивнул.

Белозёров снова отвернулся к окну. Разговор был не окончен — он чувствовал это по напряжению в комнате. Осип всё ещё стоял у стола, всё ещё мял шапку в руках.

— Что ещё? — спросил Белозёров, не оборачиваясь.

За спиной повисла тишина.

— Есть ещё кое-что, Еремей Захарович. — Голос Осипа стал совсем тихим. — И вам это понравится ещё меньше.

— Наши люди видели в Слободке посадских, — сказал Осип.

Белозёров медленно повернулся от окна.

— Каких посадских?

— Рыжий и Бугай. Люди Демида. — Осип сглотнул. — Они приходили к повару. Ещё до пожара.

Тишина в кабинете стала звенящей.

Демид Кожемяка. Некоронованный король Посада, хозяин скотобоен, обозов и строительных артелей. Человек, который держал за горло всё, что кормило и строило Вольный Град.

Главный враг Белозёрова.

— Зачем приходили? — голос Еремея Захаровича остался ровным, но что-то в нём изменилось.

— Звали на разговор. Повар отказал. — Осип помялся. — Бугая в грязь уронил, когда тот руки распустил.

При других обстоятельствах Белозёров бы усмехнулся. Бугай был лучшим кулачным бойцом Посада, здоровенным детиной, который ломал челюсти одним ударом. И какой-то повар уронил его в грязь. Забавно.

Но сейчас было не до забав.

— Что ещё?

— Демид, похоже, собирается ехать сам. — Осип произнёс это быстро, словно хотел отделаться от плохой новости. — Наши люди в Посаде говорят — он злой как чёрт. Повар его оскорбил отказом.

Белозёров молчал.

Он знал Демида много лет. Его отца, который держал три скотобойни и деда, который мял кожи в вонючей мастерской на окраине Посада. Три поколения Кожемяк карабкались наверх, копили деньги и влияние, подминали под себя артели и обозы. И вот теперь Демид сидел на этой горе и смотрел на город голодными глазами.

Но Демид захотел большего. Ему уже мало его скотобоен и обозов. Он хочет войти в город.

Он почуял слабину, — понял Белозёров. — Не повара он хочет. Он хочет плацдарм.

Если Кожемяка закрепится в Слободке — это конец равновесию. Сегодня трактир, завтра лавки, послезавтра склады. Посадские начнут просачиваться в город как вода сквозь трещину в плотине и остановить их будет уже невозможно.

— Демид видит возможность, — сказал Белозёров вслух. — Не повара. Возможность.

Осип молчал. Он был достаточно умён, чтобы не встревать, когда хозяин думает вслух.

— И все из-за этого Александра, — продолжал Белозёров. — Все из-за того, что мы не можем его придушить. Демид увидел это и решил, что мы ослабли.

Белозёров взял со стола тонкую, изящную фарфоровую чашку с золотым ободком, взглянул на своё отражение в остывшем чае и увидел старика, который проигрывает войну.

— Еремей Захарович… — начал Осип.

Белозёров швырнул чашку в стену.

Звон. Осколки разлетелись по комнате. Тёмная струйка потекла по дубовым панелям.

Осип отшатнулся. За двадцать лет службы он ни разу не видел хозяина таким.

— Вон, — прошипел Белозёров.

— Что делать с…

— Вон! — рявкнул он.

Осип выскользнул за дверь.

Тишина вернулась в кабинет.

Белозёров стоял посреди комнаты, глядя на осколки фарфора у стены. Чай впитывался в ковёр, оставляя тёмное пятно. Непорядок. Он ненавидел беспорядок.

Но убирать не стал. Вместо этого подошёл к окну и отдёрнул штору.

Вечерний город лежал внизу — крыши, дымы, редкие огоньки в окнах. Где-то там, за стенами, темнел Посад. Где-то там Демид Кожемяка потирал свои огромные ладони и предвкушал победу.

А где-то в Слободке повар праздновал свой маленький триумф. Пережил пожар. Выстоял. Наверняка думает, что худшее позади.

Белозёров прислонился лбом к холодному стеклу.

Ярость ушла так же быстро, как пришла. Осталась пустота — и ледяная ясность, которая всегда приходила после. Он умел это: вспыхнуть, выгореть и снова стать собой. Расчётливым и опасным.

Думай, — приказал он себе. — Эмоции — для дураков. Думай.

Итак. Расклад.

Экономически душить — поздно. Вексель аннулирован, пени списаны. Мокрицын оказался слабым звеном, сломался под первым же нажимом. Теперь повар чист перед законом, а если Демид даст денег — станет ещё и богат.

Запугивать — бесполезно. Пожар должен был сломать мальчишку, показать, что с Гильдией шутки плохи. Вместо этого он только разозлил осиное гнездо. Угрюмый выставил патрули, Слободка ощетинилась. Тихо теперь не подобраться.

Судиться — не с кем. Мокрицын больше не союзник. После того, как он отменил пени, возвращаться к нему бессмысленно. Да и опасно — посадник следит. Любое движение против повара сейчас привлечёт внимание.

Белозёров смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Он выглядел старым и уставшим.

Ты загнал себя в угол, Еремей. Сам. Своими руками.

Мальчишка оказался крепче, чем выглядел или удачливее — что в конечном счёте одно и то же. Каждый удар, который наносила Гильдия, делал его только сильнее. Долги — нашёл способ списать. Пожар — выстоял, да ещё и симпатии города получил. Теперь он жертва, страдалец, маленький человек, которого обижает большой и злой.

А Гильдия — в роли злодея. Без доказательств, но кому нужны доказательства? Люди верят в то, во что хотят верить. Посадник верит и Ломов, и весь проклятый город.

Хуже того — Демид верит, что Гильдия ослабла. Что можно наконец влезть в город, отхватить кусок пирога. Долгое время Кожемяка ждал этого момента и вот он настал.

Из-за одного повара.

Белозёров отошёл от окна. Медленно прошёлся по кабинету, обходя осколки на полу. Остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешкам. Законы, уложения, торговые кодексы. Вся его жизнь — в этих книгах. Он строил империю по правилам, играл по закону, душил врагов параграфами и статьями.

И вот — проиграл мальчишке, который плевать хотел на все правила.

Нет, — оборвал он себя. — Ещё не проиграл. Ещё есть выход.

Всегда есть выход. Вопрос только в цене.

Белозёров вернулся к столу, сел в кресло. Сложил руки домиком, упёрся подбородком в кончики пальцев. Привычная поза для размышлений.

Повар — пешка. Мелкая фигура, которая вдруг стала проходной. Ещё шаг — и превратится в ферзя. Этого допустить нельзя.

Демид едет к нему. Если они договорятся — всё кончено. У Кожемяки появится плацдарм в городе, а у Гильдии — враг, которого уже не задавить.

Значит, они не должны договориться.

Белозёров прикрыл глаза.

Вариантов было немного. Точнее — один. Тот, который он отвергал до сих пор. Который считал грубым, неэлегантным, недостойным человека его положения.

Убийство.

Он открыл глаза и посмотрел на пустое место, где раньше стояла фарфоровая чашка.

Убить повара. Просто и окончательно. Нож в переулке или яд в вине. Ну или несчастный случай. Способов много, исполнителей найти несложно.

Да, будет шум. Да, Ломов будет рыть землю ещё глубже и посадник будет недоволен.

Но повара не станет, а без повара — не будет трактира и плацдарма для Демида. Не будет угрозы для Гильдии.

Один человек. Одна жизнь. Против всего, что Белозёров строил тридцать лет.

Выбор очевиден.

Он встал из кресла и подошёл к окну снова. Город спал, не зная, что над ним только что вынесли смертный приговор, подписанный без чернил и бумаги.

Ты сам виноват, повар, — подумал Белозёров. — Нужно было знать своё место. Нужно было сломаться, когда я давил и принять правила игры.

А ты не принял и вот результат.

Он смотрел на тёмные крыши и чувствовал, как возвращается привычное спокойствие. Решение принято. Дальше — дело техники.

Завтра он найдёт нужных людей. Послезавтра — обсудит детали. Через неделю — повара не станет.

А пока — пора спать. Утро вечера мудренее.

Белозёров отвернулся от окна и позвонил в колокольчик. Через минуту в дверях появился слуга.

— Уберите здесь, — Белозёров кивнул на осколки. — И принесите свежего чаю.

Голос его был спокойным. Как всегда.

Глава 6

«Золотой Гусь» встретил меня ароматом лукового супа и свежего хлеба.

Я остановился у входа, оглядывая зал. Добрая половина столов занята — для утра буднего дня очень неплохо. Не аншлаг, но стабильный поток. Трактир работал, приносил деньги, кормил людей.

Рука саднила под повязкой, напоминая о вчерашнем пожаре. Семь дней до сноса. Пять дней максимум, чтобы закончить «Веверин».

Кирилл заметил меня из угла, где проверял что-то в толстой книге, и поднялся навстречу. В руках — папка с бумагами, на лице — улыбка до ушей.

— Саша! — Он подошёл, понизил голос. — Пойдём в подсобку. Есть новости.

Мы прошли мимо столов, кивая постоянным гостям, и скрылись за дверью кухни. Оттуда — в крохотную каморку, где Кирилл вёл счета.

— Ну? — спросил я. — Чего сияешь?

— Мы чисты. — Он хлопнул папкой по столу. — Последний взнос отнёс час назад. Вексель погашен полностью.

Я молча смотрел на него.

— Ты понял? — Кирилл ткнул пальцем в расписку с печатью ростовщика. — Всё, Саша! Никаких долгов! Теперь работаем в чистый плюс!

Десять дней назад долг висел над головой Кирилла и моей, раз уж я в это вписался, как дамоклов меч.

Успели и деньги теперь пойдут на Веверин. Это очень хорошо.

— Покажи.

Кирилл раскрыл папку. Расписка, печать, подпись. «Долг погашен полностью, претензий не имею». Всё честно.

Груз, который я таскал на плечах последние дни, вдруг исчез. Я глубоко вдохнул — и выдохнул.

Свободен.

— Молодец, — сказал я. — Хорошая работа.

Кирилл расплылся в улыбке.

— Так это ты молодец. Без тебя я бы точно трактир потерял. — Он кивнул в сторону кухни. — А дела идут. Народ привык, ходят стабильно. Вчера вечером почти все столы заняты были. Петух в вине разлетается, луковый суп вообще на ура.

— Вижу.

Из кухни доносился стук ножей и голоса — повара готовили обед. Работали слаженно, без суеты. Научились за эти дни.

— Кирилл, — сказал я. — Мне нужны ребята.

— Какие?

— Матвей и Тимка. Забираю их обратно.

Кирилл поморщился, будто лимон надкусил.

— Саша, ну ёлки… Матвея-то зачем? Он у меня половину кухни тянет, а новенькие только-только соображать начали, Настя вон соус вчера первый раз не запорола…

— Понимаю, но мне он нужнее. Скоро прогон и открытие. Сам должен понимать.

— А Тимку? Тимку-то оставь хоть!

— Тимка тоже со мной.

Кирилл страдальчески закатил глаза.

— «Веверин» открывается дней через пять, — сказал я. — Новые блюда, новые рецепты. Там не повторение заученного, там думать надо на ходу. У тебя Иван и Прохор есть, они мужики опытные, справятся. А остальных подтянешь, они толковые.

— Прохор старый уже, ворчит на всё…

— Зато руки помнят и новеньких твоих погоняет, им полезно.

Кирилл помолчал, почесал затылок.

— Через пять дней, говоришь? После пожара?

— После пожара.

— Леса же сгорели, да и окна попортило…

— Чиним. Люди работают день и ночь. Успеем.

Он покачал головой, но уже без надежды отспорить парней.

— Ненормальный ты, Саша. — В его голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ладно, забирай, но если Матвей не будет иногда навещать мою кухню — я тебе это припомню и в кружку с элем плюну.

— Договорились, — я рассмеялся и хлопнул Кирилла по плечу. — Ты говорил, что у тебя бутылочка есть отметить?

Кирилл просиял: — А то! Такое вино, закачаешься.

— Сохрани ее еще пять дней. Как открою «Веверин» отметим.

— Договорились!

Я прошёл на кухню. Матвей стоял у плиты, помешивая соус уверенными движениями. Рядом Тимка быстро и ловко разделывал курицу. В углу Прохор что-то втолковывал Гришке, тыча пальцем в котёл.

— Матвей, Тимка, — позвал я. — На минуту.

Они подошли, вытирая руки.

— Собирайтесь. Возвращаетесь в гвардию.

Матвей не изменился в лице, только глаза блеснули.

— «Веверин»?

— Он самый. Сегодня тестируем новое меню. Паста, фокачча, ещё кое-что. Готовы?

Тимка переглянулся с Матвеем.

— А Кирилл как же?

— Кирилл справится. У него Прохор, Иван, Леня, новенькие. Меню отработано, рецепты все знают. — Я хлопнул Тимку по плечу. — Давайте, пять минут на сборы.

Они закивали и рванули за вещами. Прохор проводил их взглядом, хмыкнул в усы, но промолчал — понимал, куда ветер дует.

Я вышел через зал, краем глаза отмечая лица за столами, пар над горшочками с супом, негромкий гул разговоров.

«Золотой Гусь» работал.

А скоро заработает «Веверин».

*

Кухня «Веверина» ещё пахла гарью, но печи стояли целые — и это главное.

Я постучал ножом по доске, привлекая внимание. Матвей и Тимка замерли, с интересом глядя на меня.

— Значит так, парни. Забудьте всё, что вы видели в других трактирах. В «Веверине» будет короткое меню для знати. Шесть позиций для начала, но каждая должна быть такой, чтобы за неё хотелось душу продать.

Я начал загибать пальцы, озвучивая список, от которого у парней округлялись глаза:

— Фокачча — горячий хлеб с маслом и травами. Карпаччо — сырая говядина под кислым соусом…

— Сырая? — Тимка поперхнулся. — Шеф, нас же побьют.

— Не побьют, если правильно подать. Дальше. Пицца из печи — две, Красная и Мясная. Зимний суп рыбаков — густой, с вином. И, наконец, паста. Три вида. Карбонара, Паппарделле и Равиоли.

Парни молчали, переваривая странные слова.

— Карбонару и Карпаччо пока отложим, — продолжил я. — Там нужен твердый сыр, ждем обоз Ярослава. А вот остальное начнем прямо сейчас. Первым делом — Рагу. Запомните: это сердце нашей кухни.

Я подошел к плите. На раскаленную сковороду полетело масло. Раздавленный плоской стороной ножа чеснок зашипел, моментально отдавая пряный дух, следом полетел мелко нарезанный лук и морковь.

— Мы делаем базу. Овощи должны карамелизоваться.

Когда зажарка стала золотистой, я добавил говядину, рубленную мелким кубиком. Мясо радостно зашкворчало, схватываясь корочкой.

— Теперь характер.

Я плеснул в сковороду красного вина. Оно зло зашипело, выпариваясь, а следом отправились перетертые вяленые томаты — густая красная каша.

— Видите цвет? Темно-красный, насыщенный. Теперь огонь на минимум. Рагу должно не кипеть, а дышать. Часа два, не меньше. Чтобы мясо таяло во рту.

Пока соус побулькивал, наполняя кухню ароматом вина и пряностей, я высыпал муку на стол, формируя кратер.

— Соус доходит сам. Теперь тесто. Оно у нас одно на всё — и на лапшу, и на равиоли. Я разбил четыре яйца в углубление, наслаждаясь видом ярких, оранжевых желтков.

— Никаких ложек, — я начал подгребать муку с краев, вмешивая её в яйца. — Только руки. Тесто любит тепло. Месить надо до тех пор, пока оно не станет упругим… как женская попка.

Тимка хрюкнул от смеха. Матвей даже бровью не повел — смотрел на мои руки, запоминая каждое движение.

— Теперь вы. Тимка — мука, Матвей — яйца.

Тимка схватил мешок и сыпанул с энтузиазмом — белое облако накрыло и стол, и его самого.

— Тише ты, не снег кидаешь! — рыкнул я. — У тебя уже брови белые.

Матвей работал чище, аккуратно смешивая ингредиенты. Когда два желтых шара отправились отдыхать под влажную тряпку, я снова взял скалку.

— Сначала Паппарделле.

— Пап… чего? — язык Тимки снова запнулся.

— Широкие ленты. Они идут под наше мясное рагу.

Я раскатал тесто, свернул в рулет и нарезал ножом широкие, в два пальца, полоски. Встряхнул — и на стол легли длинные золотистые петли.

— Широкая лапша держит на себе густой соус, — пояснил я. — Узкая не удержит, всё стечет. А тут — гармония.

— Теперь Равиоли, — я взял второй кусок теста. — Равиоли это нежность.

Раскатал пласт так тонко, что сквозь него просвечивал рисунок стола.

— Начинка у нас зимняя: жирный творог, соль и сухая мята. Твердого сыра пока нет, работаем с тем, что есть.

Я показал, как выкладывать шарики начинки, накрывать вторым листом и выгонять воздух ребрами ладоней.

— А резать как? — спросил Матвей.

— Ножом. Тут нужна твердая рука.

Острое лезвие скользнуло по тесту, расчерчивая его на ровные квадраты.

— А чтобы было красиво и начинка не убежала, — я перевернул нож, — тупой стороной лезвия прижимаем края. Вот так. Делаем насечки.

— Ух ты… — Тимка взял один квадратик, разглядывая рифленый край. — Как игрушечные.

Так и пошла учеба. Парни тренировались, я их поправлял. Благодаря полученным в Гусе навыкам она схватывали на лету.

Вскоре на столе дымились два блюда. Одно — гора золотистых лент пасты, щедро политая густым, темно-красным мясным рагу. Второе — аккуратные подушечки равиоли с творогом, блестящие от растопленного масла. Я вытер руки.

— Ну что. Суп рыбаков сварим завтра, а пока… давайте пробовать то, чем будем кормить городскую знать.

Тимка сглотнул, глядя на пасту.

Я намотал на вилку широкую ленту с кусочком мяса, протянул ему. Он отправил в рот, прожевал — и глаза у него округлились.

— Это ж просто тесто с мясом! Почему так вкусно-то?!

— Потому что продукты хорошие и руки правильные. — Я хлопнул его по плечу. — Простые вещи, сделанные как надо. В этом весь секрет южной кухни.

Матвей молча подцепил равиоли, отправил в рот, прикрыл глаза. Потом кивнул сам себе — понял что-то важное без слов.

Хорошие у меня ученики. Из них выйдет толк.

*

К вечеру зал преобразился.

Тяжёлые дубовые столы были расставлены вдоль стен, стулья придвинуты. Под потолком на толстых цепях висели массивные кованые люстры — только чернёное железо, хищные изгибы прутьев и широкие чаши, выбитые вручную местными кузнецами.

Выглядело грубо, мощно и под стать каменным стенам. Пламя свечей в них дрожало, отбрасывая на стены причудливые, ломаные тени, придавая залу таинственность.

Я замер на пороге, впитывая атмосферу. Получилось даже мощнее, чем я задумывал. Привычным убранством трактира здесь даже не пахло.

Получилась строгая, тяжеловесная трапезная, словно перенесённая сюда из старинной крепости. Массивный дуб столов впитывал свет, хищные изгибы кованых люстр дополняли образ.

Здесь царил благородный полумрак — тот самый, в котором хочется не орать пьяные песни, а говорить тихо, решая дела за кубком вина.

Даже след от пожара — чёрная, маслянистая подпалина в дальнем углу, которую мы решили не затирать, — вписался в интерьер идеально. Теперь это была не грязь, а боевой шрам. Печать, подтверждающая, что Дракон прошёл крещение огнём и выстоял.

— Нравится?

Угрюмый вырос рядом, тоже оглядывая зал. Весь день он гонял работяг, и голос у него осип от крика.

— Нравится.

— Стёкла вставили, крышу подлатали. Остальное — мелочи.

За окнами ещё стучали молотки — плотники заканчивали снаружи поправлять крыльцо. Работа кипела с рассвета, и люди вымотались до предела. Самое время их накормить.

— Зови всех, — сказал я. — Ужин готов.

Угрюмый резко, пронзительно свистнул. Стук молотков стих. Через минуту в зал потянулись наши работники: плотники, каменщики, мужики и подростки из Слободки, которые убирали весь день и доделывали то, что нужно было доделать.

Человек двадцать, не меньше. Они рассаживались по стульям, переглядывались, принюхивались.

— Чем это так пахнет? — спросил Бык, устраиваясь в торце стола. — Аж слюни текут.

— Сейчас узнаешь.

Я кивнул Матвею и Тимке. Они вынесли из кухни два огромных глиняных блюда, исходящих паром.

На одном возвышалась гора золотистых лент — тех самых паппарделле, — щедро укрытая тёмно-красным мясным рагу.

На другом лежали ровные ряды равиоли. Они блестели от растопленного сливочного масла и были присыпаны щепоткой сухой мяты.

Блюда с тяжелым стуком опустились на стол. Пар взвился к потолку. Запах ударил в ноздри густой волной — томленое мясо, вино, чеснок и терпкие нотки вяленых томатов.

— Это чего? — Волк подозрительно ткнул вилкой в ленту пасты. — Лапша?

— Паста. Южная кухня.

— Паста, — повторил он с сомнением. — Лапша и есть.

— Ты сначала попробуй, потом умничай.

Волк пожал плечами, неумело намотал ленту на вилку — половина соскользнула обратно, — и отправил в рот. Прожевал. Замер.

— Ну? — Бык подался вперёд. — Чего молчишь?

Волк молча потянулся за второй порцией. Это было красноречивее любых слов.

Через минуту все уже сосредоточенно и в полной тишине ели. Слышалось только довольное сопение. Лука сидел в углу, прижимая к себе миску, будто боялся, что отнимут. Он сегодня пришел снова и принялся вырезать прямо здесь какой-то новый декор.

— Саш, — окликнула Варя. — А это что за подушечки?

— Равиоли. Тесто с начинкой, как пельмени, только тоньше и нежнее. Внутри творог с травами. Попробуй.

Она осторожно подцепила одну, надкусила. На лице появилось странное выражение — будто она хотела что-то сказать, но забыла слова.

— Вкусно? — Антон заглядывал ей в рот.

— Очень.

Лука отложил вилку, оторвал кусок хлеба — фокаччу, которую я испёк днём — и обмакнул в остатки соуса на дне миски. Прожевал, прикрыл глаза.

— Вот умеешь ты, Сашка, — сказал он тихо. — Из простой муки праздник сделать.

— Это не праздник, а ужин.

— Для нас — праздник. — Он обвёл взглядом зал, людей за столами, свечи под потолком. — Мы ж тут вчера чуть не сгорели. А сегодня сидим, как бояре какие, и едим… как это называется?

— Паппарделле с рагу. И равиоли.

— Во-во. С по-пер. Тьфу, срамота какая вкусная. — Лука усмехнулся в бороду. — Сроду таких слов не слыхал, а теперь жру и добавки хочу.

— Добавка будет. Ешь, не стесняйся.

Угрюмый сидел во главе стола, ел молча, но я видел — ему нравится. По тому, как он вычищал тарелку хлебом и щурился на каждом куске. Доел, отодвинул миску.

— Значит, так кормить гостей будешь?

— Примерно.

— Богато. — Он помолчал. — За такое и заплатить не жалко.

— За такое и заплатят.

Бык поднял голову от тарелки.

— А ещё есть?

— Есть.

— Тащи.

Матвей с Тимкой переглянулись и пошли на кухню за добавкой. Я смотрел, как они несут вторую порцию, как люди тянутся к блюду, как Антон выпрашивает у Вари ещё одну равиолину — и думал о том, что осталось дня четыре.

Четыре дня до открытия и до того, как в этот зал придут настоящие гости. Купцы, дворяне, может даже кто-то из Совета. Люди, которые платят серебром и ждут, что их удивят.

Сегодняшний ужин — репетиция. Проба пера, как я сказал ребятам.

Но глядя на сытые, довольные лица за столом, я понял: черновик вышел неплохой.

Разговоры за столом стали громче, когда первый голод отступил.

Бык рассказывал, как чуть не свалился с крыши, когда подгнившая доска треснула под ногой. Волк ржал, вспоминая, как Бык висел на стропилах и орал благим матом. Плотники спорили о том, какой породы дерево лучше держит огонь — лиственница или дуб. Лука, осоловевший от сытости, объяснял кому-то из подмастерьев, почему морёный дуб стоит дороже серебра.

Обычный вечер после тяжёлого дня. Усталые люди, горячая еда, тепло камина. Я стоял у стены, наблюдая за залом, и думал, что именно так оно и должно быть.

Варя собирала пустые миски, Антон помогал — таскал их на кухню, стараясь не расплескать остатки соуса. Матвей с Тимкой гремели посудой где-то в глубине. Угрюмый сидел во главе стола, слушал разговоры вполуха и крутил в пальцах кусок фокаччи.

Всё было хорошо.

А потом дверь распахнулась с таким грохотом, что Варя выронила миску.

На пороге стоял пацан лет двенадцати — один из тех, кого Угрюмый использовал как разведчиков. Глаза круглые, грудь ходит ходуном.

— Дядь Угрюмый! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Там… там…

Смех за столами стих, будто кто-то задул свечу. Все повернулись к двери.

Угрюмый поднялся медленно, без суеты. Лицо у него окаменело, глаза сузились.

— Отдышись, — сказал он ровно. — И говори толком.

Пацан сглотнул, ухватился за дверной косяк.

— Окружают! Посадские! Со всех сторон идут!

— Сколько?

— Много. Дядька, там все улицы черные от народу. И телеги пригнали, выезд перекрыли.

В зале стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.

Угрюмый вытер рот тыльной стороной ладони — жестом, который я видел у него только в моменты, когда дело пахло кровью.

— Кто ведёт?

— Не знаю. Здоровый мужик на возке, в богатой шубе. Бородатый.

Угрюмый переглянулся со мной. Одного взгляда хватило — мы оба поняли.

Демид. Медведь вылез из берлоги и пришёл за своим.

— Волк, — Угрюмый говорил негромко, но его слышал весь зал. — За нашими бегом. Бык, тут остаешься.

Волк кивнул и выскочил на задний двор. Остальные замерли на местах, переглядываясь. Кто-то потянулся к поясу, где висел плотницкий топор.

Бык отодвинул ставню, выглянул.

— Мать честная… — выдохнул он.

Я подошёл к окну, встал рядом.

Площадь перед «Веверином» была чёрной от людей. Не десять, не двадцать — полсотни, может больше. Крепкие мужики в добротных тулупах, с дубинами и цепями в руках. Кое у кого факелы — не зажжённые, но готовые вспыхнуть по первому слову. Стояли молча, полукругом, перекрыв все выходы с площади.

Это была армия. Маленькая, но настоящая.

И во главе этой армии, прямо напротив крыльца, стоял богатый возок. Из него как раз неспешно, по-хозяйски выбирался человек, будто пришёл к себе домой.

Демид Кожемяка.

Я видел его впервые, но узнал сразу. Огромный, широкий в плечах, с густой чёрной бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Шуба на нём стоила больше, чем весь «Золотой Гусь» — тёмный соболь, тяжёлый и блестящий. На голове ничего, будто мороз ему нипочём.

Он остановился, задрал голову, разглядывая вывеску над дверью. Драконья голова работы Луки смотрела на него сверху вниз.

Демид усмехнулся — я видел это даже с такого расстояния — и что-то сказал своим людям. Те расступились, освобождая дорогу к крыльцу.

— Саня, — голос Угрюмого был хриплым. — Это захватчики на мою землю пришли.

Я обернулся. Угрюмый стоял посреди зала, и в руке у него был топор — тот самый, который он носил за поясом. Лезвие тускло блестело в свете свечей.

Мужики поднимались из-за столов, один за другим. У кого молоток, у кого стамеска, у кого просто кулаки. Бык сжимал обломок доски, как дубину.

Двадцать человек против такой толпы. Плотники и каменщики против бойцов Посада.

— Погоди рубить, — сказал я, положив руку Угрюмому на плечо. — Сначала послушаем, почем нынче совесть.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. Потом медленно кивнул, не убирая топор.

В дверь постучали тяжело и властно.

Так стучат люди, которые уверены, что им откроют.

Глава 7

Стук повторился.

Я посмотрел на Угрюмого. Он кивнул, перехватил топор поудобнее. За его спиной Бык сжимал обломок доски, а Волк уже исчезал в глубине зала, спеша к чёрному ходу, собирать людей по Слободке.

Хорошо. Теперь нам нужно выиграть время.

— Варя, — сказал я негромко. — Детей на кухню и сами туда. Не высовывайтесь.

Она побледнела, но спорить не стала — схватила Антона за руку и потащила к двери. Остальные мужики сбились в кучу в центре зала.

Я подошёл к двери и распахнул её настежь.

Морозный воздух ударил в лицо, и пар от дыхания повис в воздухе белым облачком. На крыльце стоял здоровенный детина — один из тех, что маячили на площади, — с занесённым для нового удара кулаком. За его спиной темнела толпа, а ещё дальше, у богатого возка, ждал Демид.

Я вышел первым, не дав детине опомниться. Он отступил на шаг, растерявшись — видно, ожидал чего угодно, только не того, что дверь откроется ему навстречу.

За мной встал Угрюмый, положив руку на топор. Рядом — Бык, загородивший собой половину дверного проёма. Трое против толпы. Расклад так себе, но показывать это нельзя.

Демид двинулся к крыльцу, и толпа расступилась перед ним, как вода перед носом корабля. Вблизи он оказался ещё больше, чем из окна — настоящая гора, закутанная в соболью шубу. Шёл неспешно, вразвалочку, будто на прогулке. Остановился в трёх шагах от крыльца, задрал голову, разглядывая меня маленькими тёмными глазками.

Открыл рот, чтобы заговорить.

— Добрый вечер, господа! — я его опередил, широко улыбнувшись. — Рановато вы. Мы открываемся через четыре дня. Или вы очередь занимать пришли? Тогда должен огорчить — у нас строго по записи.

Повисла тишина.

Площадь замерла. Толпа посадских бойцов смотрели на меня так, будто я на их глазах отрастил вторую голову. Слышно было только, как скрипит снег под чьими-то ногами.

Демид молчал.

Секунду, две, три. Я держал улыбку, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Если он сейчас рявкнет команду — нас сомнут раньше, чем Волк успеет добежать до первого переулка.

А потом Демид засмеялся.

Его басовитый смех раскатился по площади, как гром. Он смеялся от души, запрокинув голову, и борода его тряслась, а маленькие глазки совсем утонули в складках щёк.

— Ох, повар… — он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Ох, уморил. По записи, значит. Очередь занимать. Добрая шутка, ей-богу, добрая.

Толпа за его спиной неуверенно зашумела. Кто-то засмеялся, притопнув ногой.

— Остёр на язык, — Демид отсмеялся и посмотрел на меня уже серьёзнее, хотя усмешка ещё пряталась в уголках губ. — Люблю таких. С тупыми скучно, а с тобой, гляжу, не соскучишься.

Он сделал шаг ближе, и от него пахнуло дорогим благовонием и кровью, что ли? Или кожей, той самой, которую выделывают на его заводах за городской стеной.

— Но пошутили — и будет, — голос его стал мягче, почти дружелюбным. — Пора и за дело поговорить. Пригласишь внутрь, хозяин? Или так и будем на морозе топтаться?

Я не сдвинулся с места.

Стоял на крыльце, загораживая вход, и смотрел на Демида сверху вниз — единственное преимущество, которое давали мне эти три ступеньки. Он ждал ответа, и улыбка всё ещё играла на его губах, но глаза уже не смеялись. Глаза считали, прикидывали, взвешивали.

— Незваный гость, говорят, хуже разбойника, — сказал я спокойно. — Говори здесь, Демид. В моём доме слушают друзей, а вот чужаков слушают на пороге.

Улыбка сползла с его лица медленно, как тает снег на горячей сковороде. Секунду назад передо мной стоял добродушный толстяк, который любит хорошие шутки. Теперь на меня смотрел матёрый, голодный зверь, привыкший брать то, что хочет.

— Значит, не зовёшь…

Голос его стал тихим, почти ласковым. От этой ласки по спине пробежал холодок, и я понял, почему его называют Медведем. Не за размер. За то, что прячется под этим размером.

— Гордый, — протянул Демид, будто пробуя слово на вкус. — Ишь ты. Повар, а гордый. Ну что ж…

Он сделал шаг к крыльцу. Потом ещё один. Остановился у нижней ступеньки, задрав голову, и теперь мы смотрели друг другу в глаза почти на одном уровне.

— Раз гостем звать не хочешь — будешь хозяином величать. И сапоги мне целовать при всём честном народе.

За его спиной толпа подалась вперёд, почуяв перемену. Факелы качнулись, тени заплясали по стенам домов.

— С этой минуты, повар, ты мой.

Демид говорил негромко, но каждое слово падало весомо как пудовый камень.

— Твой кабак — мой. Твоя печь — моя. Твои люди будут на меня работать, а выручку носить ко мне в контору. — Он чуть наклонил голову, разглядывая меня, как мясник разглядывает тушу перед разделкой. — А ты будешь готовить. Хорошо готовить, старательно. Пока я не скажу «хватит».

Угрюмый за моей спиной дёрнулся, и я услышал, как скрипнула рукоять топора в его ладони. Бык шумно втянул воздух сквозь зубы.

— А если откажусь? — спросил я.

Демид пожал могучими плечами — так, будто вопрос был глупым, даже неприличным.

— Тогда через час тут будет пепелище. Второй пожар за два дня — ай-яй-яй, вот незадача. Видать, не судьба была твоей забегаловке. — Он развёл руками, изображая сочувствие. — А ты… ну, может, выживешь. Калекой, но выживешь. Я не зверь какой, убивать не стану. Зачем мне грех на душу?

Толпа за его спиной загудела одобрительно. Кто-то хохотнул.

— Так что выбирай, повар. — Демид снова улыбнулся, но улыбка эта была волчьей. — Либо ты мой человек с этой минуты. Либо твой дракон горит вместе с тобой внутри. Времени на раздумья не даю — я человек занятой.

Угрюмый шагнул вперёд, встав рядом со мной.

Рука его лежала на топоре, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Лицо окаменело, глаза сузились в щёлочки. Таким я его ещё не видел — таким его, наверное, видели те, кого он закапывал в слободских подворотнях.

— Ты берега не попутал, Медведь? — голос его был хриплым и низким. — Это Слободка. Моя земля. Ты сюда не званый пришёл — ты сюда вломился.

Демид даже не повернул головы. Смотрел на меня, будто Угрюмого не существовало, будто тот был пустым местом, мухой на стене.

— А ты, шавка, — бросил он лениво, — в конуру залезь. Пока шкуру не спустили. Угрюмый шагнул вперёд. Я услышал, как сухо треснуло топорище в его кулаке.

Я резко положил руку ему на плечо. Сжал пальцы, впиваясь в жесткую мышцу, удерживая его на месте.

— Стоять, — выдохнул я едва слышно.

Угрюмый замер. Его грудь ходила ходуном, ноздри раздувались. Он смотрел на Демида так, словно уже рубил того на куски. Ещё слово, ещё один тычок — и он сорвётся, и плевать ему булет на численное преимущество.

Демид это тоже чувствовал. Он чуть повернул голову, скосил глаз, проверяя — кинется или нет.

И усмехнулся, наслаждаясь властью.

— Ну? — он снова повернулся ко мне, будто разговора с Угрюмым и не было. — Я жду ответа, повар. Не люблю ждать.

— Дай подумать, — сказал я. — Такие решения с наскоку не принимают.

— Подумать? — Демид хмыкнул. — А чего тут думать? Я тебе всё разжевал. Либо да, либо поломаем вас немножко.

— Минуту.

Он помолчал, разглядывая меня с любопытством. Потом милостиво кивнул, по-хозяйски, как кивают псу, который выпросил кость.

— Минута. Больше не дам.

Я повернулся к Угрюмому, сделав вид, что советуюсь. Он подался ко мне, и я почувствовал его горячее дыхание у самого уха.

— Саня, — прошипел он едва слышно, — их полста рыл, не меньше. Волку нужно время, пока он соберёт наших. А у меня тут от силы пятеро, остальные — плотники да каменщики. Нас сомнут за минуту.

— Знаю, — ответил я так же тихо, почти не шевеля губами. — Тянем время. Быка отправь внутрь. Пусть столы к окнам двигает, баррикаду строит на случай чего. И один стол сюда, в проход. Как щит.

Угрюмый чуть отстранился, глянул мне в глаза. Он все понял.

— Бык, — позвал он негромко, не оборачиваясь. — Поди глянь, как там наши и скажи Матвею, чтоб столы… переставил.

Бык не дурак. Сообразил без лишних слов. Я услышал, как скрипнули доски под его тяжёлыми шагами, как хлопнула дверь за спиной.

Демид проводил его взглядом и усмехнулся.

— Крыса побежала. Думаешь, поможет?

— Думаю, у тебя минута ещё не вышла, — ответил я. — Или ты считать разучился?

По толпе прошёл ропот. Кто-то из посадских подался вперёд, кто-то сплюнул в снег. Демид поднял руку — и все замерли, как по команде.

— Остёр, — повторил он задумчиво. — Очень остёр. Давно меня так не развлекали.

Он сложил руки на груди, и соболья шуба натянулась на его огромных плечах.

— Ладно, повар. Минута твоя вышла. Слушаю ответ.

Я смотрел на Демида и просчитывал варианты.

Драться стенка на стенку — самоубийство. Пятеро наших против полусотни его головорезов, и это если не считать плотников, которые в жизни никого не били. Сомнут за минуту, как Угрюмый и сказал. Сдаться — потерять всё: «Веверин», Слободку, себя. Демид не из тех, кто отпускает. Кто лёг под него однажды, тот лежит до смерти.

Оставался третий вариант-выкручиваться.

— Много слов, Демид, — сказал я громко, так, чтобы слышала вся площадь. — Ты привёл армию на одного повара. Огромную толпу бугаёв против меня с поварёшкой. Что, боишься, что я тебя скалкой перешибу?

По толпе посадских прошёл недовольный ропот. Никому не нравится, когда его называют трусом. Даже если он просто стоит в толпе за спиной хозяина.

Демид прищурился.

— К чему ведёшь, повар?

— К делу. — Я спустился на одну ступеньку, сокращая расстояние. — Давай по старинке. Раз на раз. Ты или твой лучший боец — против меня. Если я падаю, забирай всё. Кабак, людей. Слова не скажу, в ноги поклонюсь при всём честном народе. Но если выигрываю — уводишь своих псов и до открытия носа сюда не кажешь.

Демид смотрел на меня не мигая, а потом громко, раскатисто расхохотался, запрокинув голову.

— Ты? — он едва выговаривал слова сквозь смех. — Драться? Со мной?

— С тобой или с кем-то из твоих псов. Мне все равно.

— Повар… — он вытер глаза, — …вызывает бойцов Посада… на кулачный бой… Ой, держите меня, помру со смеху…

Толпа за его спиной загоготала. Кто-то свистнул, один выкрикнул что-то похабное. Я ждал, не меняя выражения лица.

— Ну хорош, хорош… — Демид отсмеялся, утёр бороду. — Давно так не веселился. Ладно, повар. Будь по-твоему. Раз на раз, как в старые времена. Только чур не плакать потом, когда кости затрещат.

Он обернулся к своим, окинул взглядом толпу.

— Ну? Кто желает поучить щенка уму-разуму?

Вперёд протолкался здоровенный чернявый детина с перебитым носом и маленькими злыми глазками. Я узнал его сразу — тот самый бугай, который пытался меня приструнить при первой встрече. Которого я уронил подсечкой мордой в грязь на глазах у всей Слободки.

— Хозяин, дозволь, — голос у него был сиплый. — У меня к этому поварёнку должок имеется. Давно чешется поквитаться.

Он смотрел на меня с такой ненавистью, будто я ему мать родную зарезал. Понятно — унижение перед своими не забывается. Такое жжёт изнутри, пока не отомстишь.

Демид глянул на него, потом на меня. Усмехнулся.

— Ишь ты. Поквитаться хочешь, значит. — Он хлопнул бугая по плечу. — Добро, Ермолай. Покалечь его как следует. Только руки не ломай — готовить ему ещё чем-то надо будет.

Ермолай осклабился, показав щербатые зубы.

— Сделаю, хозяин. В лучшем виде сделаю.

Он шагнул вперёд, разминая шею, и толпа подалась назад, освобождая место. Факелы качнулись, круг света расширился.

— Ну что, поварёнок, — Ермолай сплюнул в снег у моих ног. — Готов к разделке?

Посадские расступились, образуя широкий круг у крыльца.

Факелы вспыхнули один за другим — кто-то раздавал огонь по рукам, и площадь залило дрожащим оранжевым светом. Утоптанный снег под ногами блестел, как грязное серебро. Получилась настоящая арена, как в старые времена, когда споры решали кулаками, а не судейскими бумажками.

Ермолай уже разминался в центре круга, перекатываясь с пятки на носок, покручивая плечами. Достал из-за пояса кистень — железный шар на короткой цепи — и крутанул его пару раз. Цепь свистнула в воздухе, шар размазался тёмной полосой.

Я стоял на крыльце и смотрел.

— Саня, — Угрюмый вцепился мне в локоть, — ты чего задумал? Он же тебя убьёт. Это Ермолай, он в Посаде троих насмерть забил, ещё десяток покалечил. Кистенём черепа колет как орехи.

— Знаю.

— Тогда какого хера, Саня? — прошипел он.

— Я уделаю здоровяка, — шепнул я ему, не разжимая губ. — Мне нужно потянуть время, пока Волк не вернется. А там видно будет. Понял?

Угрюмый скрипнул зубами, но кивнул.

Я отвернулся от него и медленно, очень медленно начал расстёгивать тулуп. Пальцы двигались спокойно.

Расстегнул верхнюю пуговицу. Вторую. Третью.

Рука скользнула во внутренний карман — туда, где лежал маленький флакон с тем самым зельем, которое я варил для персонала «Гуся». Бодрость, ясность, выносливость. Кирилл жаловался, что после него спать невозможно. Мне сейчас не до сна.

Вытащил флакон, прикрыв его ладонью от чужих глаз. Вытянул пробку зубами. Одним глотком опрокинул горькое, обжигающее горло содержимое в рот.

Эффект пришёл через секунду.

Мир стал чётким, резким, будто кто-то протёр мутное стекло. Я видел каждую снежинку на тулупе Демида, каждую трещину на рукояти кистеня, каждый волосок в бороде Ермолая. Звуки обострились — скрип снега, треск факелов, чьё-то хриплое дыхание в толпе. Вместо всех чувств осталась только холодная, ясная ярость.

Я скинул тулуп с плеч и бросил его Угрюмому. Тот поймал машинально, не сводя с меня глаз.

По толпе прошёл шёпот.

На мне остался белый поварской китель. Чистый, накрахмаленный, яркий как снег в солнечный день. На фоне тулупов и армяков он казался чем-то неправильным — пятном света в царстве тени. Словно кто-то вырезал меня из другого мира и вклеил сюда по ошибке.

Демид прищурился, разглядывая. Кто-то из его людей присвистнул.

— Гля, чистенький какой…

— Ща Ермолай его перемажет…

— В белом на похороны оденут…

Я не слушал. Рука потянулась к поясу, к привычной тяжести. К моему чекану. Настоящему оружию, для настоящих дел.

Я вытащил его и спустился с крыльца.

Снег захрустел под сапогами. Круг факелов охватил меня со всех сторон. Ермолай перестал крутить кистень и уставился на чекан в моей руке.

— А это чего? — он хмыкнул. — Мясо отбивать собрался?

Я встал напротив него, прокрутив чекан в ладони. Рукоять легла в руку привычно, правильно, как влитая.

— Угадал.