Шатун

Послание 1. Друзья всегда помогут

Я очень надеюсь, что ты поймешь мое послание и отзовешься. По почте (хоть электронной, хоть обычной) я тебе написать не могу, потому что не знаю, куда писать, и телефона не знаю, и адреса – ты слишком хорошо спрятался. Но мне нужна твоя помощь, нужна так сильно, что я несколько недель ломал голову, как выйти на связь с человеком, который не хочет, чтобы его беспокоили, и к тому же чертовски хорошо умеет прятаться. И, представляешь, я нашел способ!

Мне вспомнилось, что ты любишь на досуге читать всякого рода ужастики, якобы реальные случаи из жизни с признаками всякой чертовщины. Как будто тебе на работе не хватало дел, связанных с мистикой! И я решил опубликовать несколько историй такого рода на разных интернет-ресурсах, посвященных страшным историям, в надежде, что ты наткнешься на них когда-нибудь и поймешь мое тайное послание. Собственно, мне и придумывать-то особо ничего не нужно, требуется лишь взять случаи из нашей с тобой практики, да поменять имена и скрыть названия населенных пунктов…

Пусть это займет много времени, мне неважно. Главное, чтобы ты понял и сделал то, что нужно.

Разумеется, я не настолько идиот, чтобы называть настоящие имена. Я буду шифроваться настолько, насколько это вообще возможно. Уверен, абсолютное большинство читателей этих моих посланий будут уверены, что читают обычную крипипасту, написанную каким-нибудь бездельником. Пусть так и будет, это хорошо; главное, чтобы ты меня понял.

***

Расскажу для начала один случай, который у нас на работе проходил под названием «Дело С-38-11». Занимался им я, и, как понятно из кодировки, случай был не самый жуткий, обычная «цэшка», да еще и расследование оказалось не совсем завершено: слишком многое осталось без ответа.

Дело было так. Весной 2015 года в городе N (назвать город не берусь и потому опускаюсь до пошловатого трюка, излюбленного писателями девятнадцатого века) произошли странные и страшные вещи: пропали без вести несколько подростков из одного и того же класса, пара взрослых была убита и еще несколько детишек сошло с ума. Причем одна из этих взрослых, учительница химии и биологии Маргарита Степановна Малаева, 28 лет, была убита с неслыханной жестокостью – даже у бывалых следаков волосы на голове и прочих местах встали дыбом.

Убийство это произошло в подвале недостроенного супермаркета возле городского парка. Я лично выезжал и осматривал это место.

Полицейские, надо признать, старались по мере сил, опросили всех свидетелей, собрали улики, но толку было мало. Наш человек в Управлении сообщил в контору, и тогда шеф послал меня – мол, дельце как раз для начинающего специалиста…

Несколько дней я рыскал по кругу: Управление – морг – школа №40 – психлечебница – опять Управление, – пока наш человек не сжалился и не отдал одно вещественное доказательство, обнаруженное в том подвале, где прикончили Малаеву. За определенное вознаграждение, понятно, отдал…

Это был обыкновенный дневник – в смысле, не школьный, а такой, жизненный. Автор – некий Владимир Викторович Смолич, пятнадцати лет от роду, ученик той самой Малаевой. Он пропал без вести в ночь, когда убили училку.

Собственно, все происшедшее в той или иной мере крутилось вокруг этого пацана. Естественно, полицейские стали рыть в его направлении, но вот загвоздка: Смолич пропал без вести, и никаких ниточек-зацепок.

Самое интересное, что в дневнике Смолич давал подробное разъяснение всей этой чертовщине, однако никому и в голову не пришло использовать это разъяснение в качестве рабочей гипотезы. Слишком там было много мистики. Официально было решено, что убийства и исчезновения – дело рук одной печально известной радикально-экстремистской группы, которая похищала детей для того, чтобы продавать их в рабство на Ближний Восток. Чушь, конечно, но пресса и общественность требовали объяснений, а ничего лучше у нас не было; не открывать же содержимое дневника!

Но то, что не годилось для ментов, прессы и общественности, вполне годилось для нашей конторы. Правда, даже приняв всё изложенное в дневнике к сведению, я добился слишком малого…

Я видел фото этого парня: самый обыкновенный подросток, светловолосый, голубоглазый, довольно высокий для своего возраста, подбородок узковат, на щеке шрам. Взгляд у него робкий, мягкий и слегка настороженный. В общем, ничего примечательного.

Итак, привожу здесь несколько последних записей Владимира Смолича. Грамматические, стилистические и прочие ошибки я по мере своих скромных сил исправил.

Понедельник, 6 апреля 2015 г.

Последнее время совсем хреново. Если бы не дневник, крыша бы уже съехала к черту. А так, когда пишешь, на душе легчает. Как раньше говорили: выплескиваешь эмоции на бумагу.

Сейчас сижу в своей комнате и притворяюсь, что умер, лишь бы Илья не докопался. Он разливается на кухне, рассказывает матери, как он разнес кого-то из подчиненных, втоптал в грязь, поставил на место – короче, какой он супер-мега-альфа-самец. Каждый день одна и та же история. Спрашивается, если он такой крутой, какого хрена его подчиненные постоянно прут против его Царской Воли? А мать сидит, охает, ахает – восхищается…

Ненавижу обоих. Матери до меня и дела нет, сейчас для нее пуп вселенной – Илюша. Как вышла замуж за эту сволочь, человека будто подменили. Вот был бы жив папа, он бы обоих на место поставил…

Да что я говорю? Будь он жив, Илья и на пять километров к нашему дому не подошел бы.

В школе не лучше. Егор – который Тарасов, а не олигофрен Кириченко из 8 «Б» – нашел себе новую забаву, соответствующую уровню его интеллекта: красть у меня вещи и прятать где-нибудь в классе. А потом ржать, наблюдая, как я ищу.

Все остальные тоже вместе с ним ржут – радуются, что Тарасов к ним не лезет. Нора попробовала было заступиться, но ее оборвала шайка Аньки Красиной: они у нас типа женская элита.

Как ни странно, от заступничества Норы Гараевой мне стало еще хуже. Во-первых, жалость, она унизительная какая-то… Во-вторых, Нора у нас такая же «отверженная», как и я, если не хуже. Мать у нее пьет горькую, отца нет и не было никогда, сама Нора ходит в одном и том же который год…

Заступничество от такого персонажа, как Нора, вызвало у нашей классной «элиты» буйный восторг. Егор начал орать, что мы с ней, наверное, трахаемся после уроков, и под дружный смех всего класса спрашивал, на что похож «лоховской» секс. Недаром мы за одной партой сидим вот уж сколько лет, должно между нами что-то быть.

Я притворялся глухим – самая лучшая стратегия. Когда-то давно я чего-то рыпался, даже подрался с Тарасовым в первый год своего обучения в «сороковке». Егор тогда сразу позвал дружков, и меня отделали по полной программе, до сих пор на щеке шрам.

После этой драки он меня прессовал по полной. Особенно когда понял, что жаловаться я никому не собираюсь. Папа тогда был жив, и расскажи я ему… Но нет, я не рассказал.

Сейчас Егор уже не так злобствует. Глядишь, к концу обучения, если доживу до тех времен, и вовсе отстанет, сволочь.

Боже, как я ненавижу свою жизнь!

Среда, 8 апреля.

Казалось бы, куда уж хуже, но хуже может быть всегда. Сижу сейчас в своей комнате, за окном ночь, лампу включил настольную, слабенькую, чтоб Илья не заметил, что я не сплю.

Начну, пожалуй, по порядку.

Илья месяц назад сделал мне подарок на день рождения – раскошелился на довольно дорогой пенал и после этого решил, что теперь я по гроб ему обязан. Дескать, ничего ему для меня не жалко, а я – неблагодарная скотина – должен это ценить и всегда помнить. Собственно, я уже об этом писал, но теперь меня так трясет, что лучше занять себя писанием, пока чего-нибудь не натворил.

Вчера этот дебил Егор опять решил развлечься за мой счет и стащил пенал. Спрятал где-то в шкафчиках в кабинете химии – последний раз я видел пенал там. Самое плохое – то, что пропажу я не заметил. Пришел домой, а отчиму вечером приспичило выполнять отцовский долг (в его понимании, конечно). Потребовал показать дневник, оценки, домашние задания и прочую канитель.

И заметил же, гад, что нет пенала!

Что тут началось!

Илья заводится с пол оборота. Секунду назад был человек как человек, а тут – глаза вытаращенные, рожа красная.

– Ты его продал, что ли? – кричит. – Или на сигареты обменял? Куришь, небось? Ну-ка посмотри на меня, куришь?!! Я ему подарок… дорогой… а он…

И хлестнул меня ладонью по щеке. Больно…

Я отскочил к двери, щека горит, сердце трепыхается. Страшно до ужаса: Илья не раз меня лупцевал. Это дело он любит и умеет.

Как назло, мать на дежурстве в больнице, заступиться некому. Хотя она и не особо заступается, Илья и на нее может погнать; он кабан здоровый, с ним и вдвоем не справишься.

– А ну иди сюда! – орет отчим, не вставая со стула. – Кому говорю?!!

– Я его не продавал! – пискнул я. Хотел поуверенней сказать, но когда перед тобой тип вроде Ильи, остатки мужества куда-то испаряются. – Это Егор спрятал в кабинете, а я не заметил…

Самому противно стало от этого детского лепета. Но что поделать? Хорошо, хоть не разревелся, к горлу уже подбирался комок, и в носу засвербело. Думаю, из квартиры выбежать? Так на улице холодно, надо одеться, а одеться не успею – это факт.

Отчим стал подниматься, медленно и грозно, – так поднимается дерьмо в засорившемся унитазе.

– Я его принесу! Прям щас! – пищу я.

Илья слегка успокоился. Видно, поверил, что его драгоценный подарок никто никому не продавал. Посмотрел в окно – там темень.

– Сейчас, что ли? – усомнился он.

Ну надо же! Он за меня волнуется, что ли? Охренеть!

– Прям сейчас! – говорю я. – Туда-обратно через парк, минут пятнадцать, не больше!

Отчим еще повыделывался, потом кивнул. Пенал ему дороже пасынка, уверен. Да и школа в двух шагах, прямо за парком. Парк небольшой, хоть и старый, менты там регулярно шныряют, поэтому всякая неприличная публика бывает там редко.

В общем, я оделся и вышел из квартиры. На улице холодно и сыро, днем дождь прошел, изо рта пар.

Вышел со двора нашего многоквартирного дома, прошел полквартала и возле недостроенного супермаркета свернул в парк. Там темень жутчайшая, только вдоль центральной аллеи светят матовые фонари. В их свете видны скамейки и мусорки, асфальт возле них усеян окурками и жеванными жвачками. Дальше высятся деревья, и – темень.

Освещенная аллея ведет к проспекту Гумилева, а школа расположена правее. Обычно я срезaл путь и шел по тропинке через парк. Сейчас там темно, как в могиле.

Возле тропинки я остановился, задумался. Идти по тропинке – быстрее доберешься до школы, да только страшновато. Бандитов, наркоманов и отморозков тут не бывает, я уже говорил, но всё равно страшновато…

Пока думал, послышались шаги за спиной. Меня аж подбросило.

Оглянулся – тетка-бомжиха, худая, вонючая, морда отекшая. Бормочет что-то. Я прислушался:

– Они тебе не друзья, они тебе не друзья…

Сама с собой она, что ли, разговаривает? Клянчить денег у меня не собирается, вроде. Когда она рассмеялась хриплым старушечьим смехом, продемонстрировав пять желтых зубов на весь рот, я решил, что крыша у нее уехала в неизвестном направлении уже давным-давно. Ну и пошел себе потихоньку.

Бомжиха преследовать не стала. Когда я прошел метров двадцать по тропинке и оглянулся, ее уже и след простыл.

Пока шел по тропинке почти в полной темноте, страху натерпелся – не описать словами! Вроде тихо и никого нет, но не покидает ощущение, что за мной следят. На полпути (я это знаю, потому что постоянно хожу по этой дороге) справа от тропинки, если идти в школу, торчит из земли древнее кирпичное сооружение, вроде как вентиляционная отдушина от заброшенного бомбоубежища; сверху накрыта шифером, заросшим зеленью мха. Сбоку оконце, раньше там была решетка, потом ее кто-то выломал. Внутри что-то типа колодца неизвестной глубины, построили еще до моего рождения и до перестройки. Пока проходил мимо этой фигни, так и ждал, что из оконца высунется скрюченная рука и схватит меня за шиворот.

Но никто не схватил, понятное дело.

Короче, дошел я до школы целый и невредимый, хоть и слегка вспотевший от страха. Школа вся светиться, за окнами на первом этаже виден освещенный электричеством холл – пустой и покинутый. Вахтера нигде не видать.

Я вошел – двери не заперты. Наверное, сторож вышел побухать с дружками-кочегарами. Сторож у нас мужик несерьезный, но блатной: брат жены директора. Я быстренько проскочил на второй этаж и – к кабинету химии. Хотелось поскорей найти пенал и вернуться домой. Как-то не по себе мне было этим вечером, даже Илья не казался мне больше таким уж грозным.

Подхожу к дверям, слышу – самое что ни на есть сексуальные охи-вздохи. Стонет баба, определенно, что-то ритмично поскрипывает, мужской голос кряхтит. Звуки совсем как в порнушке. У меня даже в ушах заложило от гремучей смеси восторга и страха. Кто же там веселиться? Кто-то из старшеклассников?

Я осторожно подглядел в щелку. Обзор был премерзостный: ни черта ни видно, только парты и вытяжной шкаф. В кабинете свет выключен, освещение идет из лаборатории.

– Эй, ты чего здесь потерял?

Я подскочил до потолка. Блатной сторож подкрался, как привидение, стоит у поворота на лестницу, глазами вращает. Я забормотал, что ничего не потерял. В смысле, да, потерял. Пенал.

Сторож поинтересовался, почему я без разрешения зашел в школу. Я ответил, что в холле никого не было, а двери нараспашку. Сторож слегка смутился, тихо икнул и велел быстрей забирать свой гребанный пенал и сваливать.

В кабинете во время нашего разговора затихли, торопливо зашуршали. И выходят оттуда – я обомлел от удивления – завуч Петр Андреевич (старпер лет пятидесяти) и молодушка – химичка Маргарита Степановна.

Завуч сразу на нас со сторожем напустился. Решил, видимо, что лучшая защита – нападение. Мол, чего это мы мешаем работать. Скоро, понимаешь, проверка приедет, и им с Маргаритой Степановной надо… В общем, дальше он погнал полную ересь, а у самого глазки так и бегают. Оба любовничка буравят нас со сторожем взглядами и думают, сколько нам удалось подсмотреть, да подслушать.

Сторож от неожиданной выволочки вроде бы смутился. Собственно, ему плевать было, что в кабинете химии занимаются вовсе не химией, а, скорее, биологией, лишь бы выпивать не мешали. Смутился, забормотал что-то и ушел в холл. Завуч вслед за ним ушел, попутно кивнув училке. Я нашел пенал и собрался было свалить по-тихому, но Маргарита Степановна ухватила меня за плечо.

– Вот что, Смолич, – шипит мне в ухо, а от самой духами прет, аж глаза слезятся, – вздумаешь кому-то рассказать про то, что видел, я тебе устрою большие проблемы… Понял? У тебя по химии и без того проблемы, так ты у меня и ЕГЭ не сдашь, понял?

Будь я похрабрее, я бы понял, что это она ерунду несла, хваталась за соломинку. Ну и испортила бы она мне оценки, ну и что? Я бы ей испортил всю карьеру. Егор на моем месте с этой ситуации поживился бы, это я точно знаю. А то бы и сам потрахался с химичкой…

Но это до меня уже позже дошло. А в тот момент я перепугался.

И, как ни странно, из-за этого страха взял и брякнул:

– Не угрожайте мне, Маргарита Степановна…

У химички рожа вытянулась.

– Ах ты!.. А ну-ка быстро взял свой пенал и брысь отсюда!

Я и ушел. До дома дошел без приключений. Теперь у меня, кроме Егора и Ильи, появился еще один враг. Наверное, у меня талант обзаводиться врагами…

Четверг, 9 апреля.

Вчера было затишье. Я прямо не знал, что и думать. И Илья не приставал, и Егор отстал, и химичка делала вид, будто меня не существует. Кайфовый день был.

Зато сегодня все эти подонки отыгрались по полной.

Утром я уронил и разбил кружку за завтраком, и Илья разорался на весь колхоз. Грозил выгнать меня из дома – из-за кружки. И как мать не понимает, что он – самый настоящий псих? Таким, как он место в дурке. Или в колонии. Когда он начинает злиться, то накручивает сам себя, а потом уже не может остановиться.

Я молча сидел, потому что если уйти, то будет еще хуже. Надо непременно дослушать арию Ильи Суханова. Голова разболелась. Из-за этого был рассеян и нечаянно наступил на ногу (это ж надо, чтоб так не везло!) Егору. Егор за это выкинул мой рюкзак в окно, с третьего этажа. Все учебники и канцелярия вывалились.

На урок я опоздал. На какой урок, спрашивается? Правильно, на химию. Маргарита не ругалась, только холодно велела садиться. Я сел возле Норы и начал вынимать учебник и тетрадь из грязного рюкзака (он упал в лужу).

И тут Нора мне и говорит шепотом:

– У тебя много проблем, потому что у тебя нет друзей.

Я зыркнул на нее. Будто я и сам не знаю, что у меня нет друзей! Обязательно напоминать надо?

– Тебе нужны друзья, которые всегда помогут, – продолжает это чудо в перьях. – Друзья, которых боялись бы все они.

И показывает на Егора с дружками.

Я даже отвечать не стал. А Гараева не отстает:

– Я тебя могу познакомить кое с кем.

– С кем? – спрашиваю.

– С друзьями, которые всегда помогут, – отвечает Нора, а глаза у самой широко открытые – и сумасшедшие.

Я хотел ее спросить, что ж эти друзья не купят ей новый свитер, но вмешалась Марго. На весь класс осведомилась, нужно ли ей помолчать, пока мы не договорим. И вообще Смолич распоясался: на уроки опаздывает, потом еще и болтает без умолку. Егор с дружками захихикали.

Сволочи все.

Пятница, 10 апреля.

Всегда может быть хуже.

Сижу сейчас в комнате. Тело болит, ухо опухло до ужаса, запястье перебинтовал сам как попало. От помощи матери отказался. Надо было помогать, когда Илья меня избивал.

Эта сука химичка позвонила Илье и нажаловалась на меня. Типа, на уроки опаздываю, учителя не слушаю, веду себя дерзко и вызывающе. И еще лжец. Да-да, патологический лжец. Я так понял, она своими куриными, но подлыми мозгами рассудила, что если создать мне репутацию вруна, то и насчет нее с завучем мне никто не поверит. Боже, какая дурь!

Илье этого хватило. Схватил ремень и гонял меня по всей квартире. Один раз ударил кулаком под дых; я думал, задохнусь от боли. Была картина Репина: впереди я бегу и ору, огибая диван и кресла, за мной бежит Илья и орет, за ним мать и тоже орет. Хоть бы кто-нибудь из соседей ментов вызвал, что ли! Нет, сидят и делают вид, будто оглохли.

Под конец я упал, разбив попутно вазу, и порезал руку об осколки.

При виде крови Илья слегка пришел в себя.

Я забаррикадировался в комнате.

Не знаю, что и делать. Из дома уйти к херам? А куда идти-то? У отца есть сестра – старая дева. Тетя Инна. Живет в Старом Осколе. Может, туда дернуть?

А деньги?

Стащить у Ильи, конечно.

Мне представилось, какой шум поднимет Илья, когда обнаружит, что я его обворовал… Да он меня из под земли достанет, чтобы самолично снять кожу.

Ну, ничего, еще раз такое случиться, я сбегу. Тетя меня примет. Может, в суд подам на Илью за домашнее насилие. Хотя какой, на фиг, суд, у Ильи и судья, и прокурор – друзья. Вместе в баню ходят по воскресеньям.

Кстати, о друзьях…

…Только что позвонил Гараевой. Спросил о друзьях, про которых она мне втирала. Она, конечно, того, но чем черт не шутит… Меня скоро совсем убьют, надо что-то делать.

Сейчас уже поздновато, и Нора сказала, что завтра мы можем встретиться в парке. Часиков в одиннадцать утра. Она тоже живет неподалеку. Тогда, мол, и обговорим насчет друзей.

…Да ну на хер, какие у Норы могут быть друзья? Такие же блаженные, как она? Не пойду завтра никуда. Провались оно всё пропадом.

Суббота, 11 апреля.

Пошел, конечно. Думал-думал, а потом решил, что если не пойду, будет еще хуже, изведусь совсем.

Сегодня суббота, мать на работе, Илья тоже, так что никто мне не помешал.

Идиотизм, конечно, полный – верить этой чокнутой Норе. Я как ее увидел на скамейке, кормящей голубей (и разговаривающей с ними), сразу понял, что приперся напрасно. Никого рядом с ней не было, если не считать этих крылатых засранцев.

– Привет, – буркнул я, подходя к ней.

– Здравствуй! – пропела Нора. – Садись.

Я и сел. А сам думаю: как бы уйти поскорее.

– Думаешь, я чокнутая, да? – говорит Нора, а сама по-прежнему кормит голубей. Без претензий говорит, спокойно так. Голос у нее мягкий, нежный, немножко в нос отдает, будто у нее недавно был насморк.

Я хотел сказать честно – типа да, думаю, что ты чокнутая. Но не сказал, само собой. А она продолжает:

– Хотя не думаю, чтобы у тебя был выбор, да? Тебе остается только мне поверить. Просто поверить.

– Во что поверить? – бурчу я.

– В то, что у меня есть очень хорошие друзья. Они не обычные… скажем так…

– Ну и где они?

– Они всегда рядом, как и полагается друзьям, – отвечает Нора.

Я встал. Понял, что с меня достаточно.

– А еще они воркуют и дрищут где не попадя, да? – ехидно говорю напоследок.

– Нет, они живут во тьме.

Сказано это было вроде негромко и ровным голосом, но у меня спина похолодела. Что-то было зловещее в этих словах… Во тьме, надо же… Шизофреничка…

Нора подняла на меня глаза – голубовато-зеленые, с желтыми прожилками. Я вдруг заметил, что разрез глаз у нее миндалевидный, красивый, а взгляд безмятежный такой, как у ребенка, которого никто никогда не бил, не чморил, не ругал… Хотя Норе хорошо доставалось раньше, когда у нас в классе училась Лида Шумилина – большая стерва; Анька Красина рядом с ней – ангел небесный.

– Если не веришь мне, Володя, можешь проверить. Возьми вот это.

Вынимает из кармана и сует мне в руку колокольчик, на вид бронзовый, хотя я в этих делах не разбираюсь. Колокольчик маленький, самый обычный и простой, на рынке в лавке сувениров можно такой же купить за копейки. Вдоль обода тянется надпись из каких-то иероглифов. Вроде бы китайских, но в китайских должно быть больше палочек. Наверное, все-таки японских.

Я взял его. Он оказался холодный, словно и не лежал в кармане старой куртки.

– Ну и что мне с ним делать?

– Ты должен прийти в самое темное время суток в самое темное место в городе и позвонить в колокольчик…

– А потом из темного места выкатиться гробик на колесах, и оттуда выскочат друзья и накостыляют Егору и Илье? – упражняюсь я в остроумии. С такой, как Нора, даже полный и абсолютный «омега» может иронизировать. Впрочем, мне тут же стало стыдно.

– Они не используют гробы, – серьезно отвечает Нора. Достает еще кусочек хлеба и начинает крошить на землю. Голуби устроили у нее под ногами свалку. – Просто позвони и скажи, что тебя обижают. И что тебе нужны друзья. Они помогут.

– А взамен заберут душу? – опять не выдерживаю я.

Нора не обижается. Да она и не умеет обижаться.

– Нет, – говорит, – настоящие друзья не ставят условий. Они просто помогут. Как помогли мне…

– В смысле?

– А куда, по твоему, делась Лида Шумилина? – с хитрой улыбкой спрашивает Нора.

Позже.

Остаток дня думал о разговоре. Чуть мозги не вывернул. Пока мать со своим садистом не вернулась, бродил по хате, зажав в кулаке колокольчик. Странно, но он не желал согреваться – так и остался холодным…

Нет, хрень полная, эти ее друзья. Воображаемые приятели шизофренички, не иначе.

Но… Лида Шумилина пропала без вести год назад, вышла из дома, как пишут в газетах или в инете, и не вернулась. Предки у нее богатенькие буратины, говорят, полсостояния на поиски спустили – и без толку. В конце концов все решили, что ее убили, а тело спрятали так, что и за сто лет не найдешь. Или расчленили… Потом Шумилины уехали в другой город, и постепенно о них забыли.

А до этого она действительно прессовала Нору хуже, чем Егор прессует меня. У баб фантазия на всякие подлянки не знает ни границ, ни пределов.

Не могли же эти ее воображаемые друзья…

Стоп, а если сама Нора Лидку и порешила? Она же крейзи, с нее станется. Блин, а колокольчик тогда ей нахрена?

В общем, еще какое-то время я мучил себя размышлениями, куда позволяю себя втянуть. Представим, что Нора – маньячка. И вот я прихожу в самое темное место города, а она там меня уже ждет и записывает мои пожелания…

Чушь полная. Откуда ей знать, куда я приду?

Короче, я бы мучился сомнения до второго пришествия, если бы не Илья. Он пришел вечером без настроения (впрочем, как и всегда) и накинулся на меня. На этот раз ему не понравилось, что я с ним не разговариваю. Всё пошло по накатанной: сначала он ворчал, потом возмущался, потом начал орать и под конец замахнулся, чтобы ударить. Тем, кто никогда в жизни не встречался с такими людьми, трудно представить эту сцену. Но я твердо уяснил себе, что самым худшим видом садиста является домашний тиран.

Я молча слушал его вопли и думал, что сегодня вечером обязательно позвоню в колокольчик в самом темном месте города.

Позже.

Я сделал это.

Пришлось попотеть. И страху натерпелся на всю оставшуюся жизнь.

Еле дождался, пока мать и Илья затихнут в спальне. Потом еще подождал, пока они не заснут. Наконец, часу этак в первом ночи тихонько оделся и вышел из квартиры, как привидение.

Уже ни в чем не сомневался. Пусть будет паранойя вкупе с шизофренией – главное, нужно что-то делать.

Искать самое темное место долго не пришлось, я и так знал, где это. Пошел прямиком в парк и свернул на тропинку. Там, как обычно, царила непроглядная тьма. Я засветил фонарик на телефоне; луч света вырывал из темноты искаженные контуры деревьев и ветвей и разный мусор на земле. Удивительно, до чего сильно всё окружающее меняется ночью! То, что днем представляется обычными вещами, ночью поворачивается своей темной стороной и будто ждет, когда вцепиться тебе в спину…

И вдруг я чуть в штаны не наложил: луч выхватил из темноты страшную фигуру с распущенными волосами и в лохмотьях. Я заорал и сразу же заткнулся, потому что чудище тоже заорало.

Пригляделся – давешняя попрошайка-алкашка. Видно, часто шастала в этом парке. У них там, говорят, территория поделена.

Свет слепил ей глаза, и она прикрывала лицо рваным рукавом.

– Извините, – бормочу я. Стараюсь проскользнуть мимо, а сам думаю: если нарвусь на ментов, будут проблемы.

Услыхав меня, попрошайка сразу перестала прикрываться и уставилась на меня.

– Не ходи туда, – говорит, – они тебе не друзья!..

У меня колени подкосились.

– Какие друзья? – говорю. – Кто?

– Эти… черные… которые в темноте прячутся… они тебе не друзья, слышишь? – продолжает бормотать попрошайка.

Клянусь, в этот момент мне больше всего хотелось дернуть со всех ног домой. И я бы дернул, если б вовремя не вспомнил Илью, его бешеную красную морду, Егора с его ехидной улыбочкой, да и шлюху Марго, благодаря которой у меня до сих пор болят ребра и рука… Их физиономии словно плыли передо мной в темноте. Я знать не знал, о чем болтает попрошайка, экстрасенс она или просто чокнутая алкашка, но понимал, что отступи я сейчас, другого шанса хоть что-то изменить мне не представится.

Поэтому я отмахнулся от попрошайки и пошел дальше. Через несколько шагов оглянулся, посветив фонарем, – она уже смылась.

Да и черт с ней. На меня напал дикий кураж. Я подошел к той самой кирпичной постройке над вентиляционным ходом. Вот где самое темное место в городе!

И тут кураж стал ослабевать. Страшно было совать руку в вентиляционный проход, а потом еще и звонить. Я понимал, что всё это – шизофрения в чистом виде, но не сомневался, что сделаю это, пусть даже с мокрыми штанами.

Вынул колокольчик из кармана. Другой рукой держал телефон. Прислушался.

Вокруг – тишина. Где-то шумят автомобили, но тихо и редко.

Я медленно протянул руку с колокольчиком в зарешеченное оконце. Замер. Протянул еще дальше. Ощутил тепло – из-под земли тянуло теплым воздухом.

И я позвонил. Думал, звон в этакой тишине будет громким, но нет – колодец словно втянул в себя этот звон. Однако где-то глубоко под землей на звон отозвалось неразборчивое эхо… Или это был звук голосов?

– Меня достали… – хриплым, тоненьким голоском говорю я. – Меня достали три хреновых человека. И за меня никто не заступается. А сам я ничего не могу… Мне нужны друзья.

Сказал – и снова меня обступила тишина и темнота. У меня возникло явственное чувство, что из этой темноты на меня внимательно смотрят.

И в эту секунду моя храбрость кончилась. Я выдернул руку с такой скоростью, будто меня хватала какая-то быстрая тварь. Повернулся и дал стрекача, не разбирая дороги.

Луч света метался туда-сюда, как безумный, я сопел на весь парк. Чудом не свернул шею. Успокоился, когда вылетел на освещенную аллею.

Пришел домой, смотрю – мокрый весь, будто пробежал марафон.

Воскресенье, 12 апреля.

Проснулся поздно. Илья не будил меня, потому что сам дрых по выходным до обеда. Смотрю на мобилу, а там три непринятых звонка от Норы Гараевой. Охренеть, чего ей надо?

Перезвонил.

– Привет, – говорит Нора этак спокойно. – Сходил, значит, позвонил?

– А ты откуда знаешь?

– Они мне сказали.

С меня сон так и слетел. Вспомнил, что вчера было. То есть, конечно, ничего особенно и не было, кроме той попрошайки. Да и то, ее слова можно на совпадение списать. Мало ли о каких друзьях она бормотала. Теперь, когда светло, во всякую хрень верить не хочется.

– Слушай, Нора, кто они такие, скажи мне, пожалуйста? Черти какие-нибудь?

Нора рассмеялась в трубке.

– Чертей не существует, Володя! А наши общие друзья существуют. И они тебе помогут, обещаю.

– Как? Укокошат Егора? Что стало с Лидкой Шумилиной?

Нора помолчала. Я ждал, а по спине бежали мурашки.

– Не знаю точно, но они забрали ее с собой.

– Убили, что ли?

– Наверное, – равнодушно ответила Нора. – Мне-то всё равно.

– Ну ни фига себе!.. – начал было я, но понизил голос, чтобы не разбудить Илью. – Это тебе не шутки…

– Ее искал весь город, верно? – спросила Нора. – И что, нашли? Если друзья делают дело, то чисто.

Не успел я переварить инфу, Нора быстро сказала:

– Володя, если ты свободен сегодня, давай встретимся. Погуляем по парку, по набережной… И я кофейню хорошую знаю.

Я поразился, наверное, еще сильнее, чем когда она говорила о своих сверхъестественных друзьях и убийстве (убийстве?) Лидки.

– Гараева, ты чё, меня на свидание приглашаешь? – брякнул я, гоготнув.

Трубка помолчала. Потом:

– Козел ты, Смолич.

И Нора отключилась.

С вытаращенными глазами, откидывая одеяло, я сел в постели и снова позвонил Норе. Она долго не отвечала, видно, думала, прощать мое поведение или нет. Меня так шокировало, что Нора – та самая Нора, которая никогда ни на что не обижалась, даже на самые злостные приколы – и вдруг обиделась на меня. Значит, я сделал что-то худшее, чем все эти Лидки, Аньки и Егоры.

– Да, – наконец прозвучало ледяное, прямо-таки арктическое.

– Извини, если что, – сказал я.

Не бог весть какое извинение, но Нора мгновенно оттаяла.

– Ничего. Придешь?

– Приду.

Договорились вечером, после шести, встретиться у недостроенного супермаркета. Интересно, но после приглашения на свидание мы стали разговаривать друг с другом совсем по-другому. Раньше я особо не задумывался, как говорить, как строить фразы, не боялся подшутить, а теперь будто по тонкому льду ходил. И заметил, что Нора тоже стала тщательней подбирать слова.

Блин, свидание, черт побери! Охренеть можно!

Позже.

Мое первое в жизни свидание чуть не сорвалось. Из-за Ильи, конечно. Когда я заикнулся, что вечером собираюсь погулять, он напрягся, точно почуял что-то неладное.

– И куда это ты собрался, умник? – рычит. – Бухать, курить? По бабам? Хрен тебе, а не прогулки. Будешь сидеть дома и учить химию. Понял?

Если до этого разговора я все еще сомневался, стоит ли вообще идти на свидание с такой персоной, как Нора, то сейчас, когда Илья встал в позу, у меня возникло ощущение, словно я потерял единственный шанс в своей жизни на счастье.

Но у судьбы свои резоны (это я в одной книжке прочитал). Илье позвонили то ли приятели, то ли коллеги по бизнесу, и он сразу засобирался на встречу. Якобы деловую. Не исключено, что они ехали к местным шалавам. У матери сверкнули глаза, когда Илья начала втирать ей про «деловую встречу», но она промолчала. Как-никак он снабжает всю семью. Привыкла уже.

Зато когда он отчалил, шепнула мне, что до позднего вечера ждать его не придется, и я могу пойти погулять.

– Спасибо, – вырвалось у меня.

Она заморгала, потом улыбнулась сквозь слезы.

За эти слезы я готов был простить ей всё, даже Илью.

Короче, мы с Норой встретились, как договаривались, в условленном месте и в условленное время. Нора принарядилась: раньше я никогда не видел на ней красного пальто с капюшоном и высоких сапожек. Откуда она их откопала? Неужели хранила долгое время для особенного случая? И этот случай – свидание со мной?

Мне стало неловко, потому что я оделся как обычно. Мне с запозданием пришло в голову, что надо было бы купить цветы или что там еще делают парни, которые идут на свидание. Через минуту я выбросил эту дурацкую мысль из головы. Подумать только: цветы! Это ж курам на смех. Гараевой – и цветы. Блин.

Странное дело, я за одной партой с этой особой сижу несколько лет, а сейчас будто язык проглотил. Хорошо, что Нора взяла функцию подержания разговора на себя. Получалось это у нее неплохо. Болтали мы обо всем в целом и не о чем в частности.

Когда собирался на это «свидание», думал расспросить ее об этих ее друзьях. Но потом каким-то образом сообразил, что говорить об этом будет некстати. Так же, как и о наших общих проблемах с одноклассниками. Или о моих мучениях по воле Ильи.

Просто это было бы некстати.

С удивлением узнал, что Нора хорошо поет и играет на гитаре. Она показала видео на своем стареньком телефоне. Но спеть вживую наотрез отказалась, при этом уши у нее сильно покраснели.

Мы выполнили план на сто процентов: прогулялись по набережной, посидели в кофейне (карманных денег еле хватило), погуляли в парке. Мне всё время казалось, что на нас будут пялиться, мол, сладкая парочка идет. Но, как ни странно, никто на нас не обращал внимания.

…И когда я уже совсем забыл, что на свете существуют козлы, которые любят портить жизнь другим, один из этих козлов нарисовался.

К тому времени стемнело, но ни я, ни Нора не торопились. Я тоже не переживал: Илья не появится еще несколько часов. Знаю я его. Мы сидели на лавочке в парковой аллее.

И тут с гоготом и воплями со стороны школы выперло трое парней из нашего и параллельного классов. Один из них – Егор. У меня так и сердце упало. Парни орут, гогочут – вроде подвыпили. Это они часто делают.

Киваю Норе – мол, пора сваливать по-тихому. Она и так поняла, что рассиживаться здесь больше нет смысла.

Но мы не успели.

– Вы глядите, мужики, охренеть! – завопил Егор. – Это ж наш Вова и наша Нора!

Не успели мы привстать, как компания окружила нас. Егор присел рядом со мной, двое других сели на корточки. Рожи довольные, рты до ушей – ждут потехи.

– Ну че, Вовчик, – орет Егор мне в ухо. Изо рта прет перегар. – Уломал ты ее почпокаться или нет?

Я покосился на Нору. Ее лицо окаменело, уголки губ дернулись. Но смотрела она только под ноги.

Дружки Егора заржали.

– Да они уже давно, наверное, шпиляться вовсю!

– Лоховской секс, бля!

– У вас и такого нету! – внезапно для самого себя рявкнул я.

Гопота моментально замолкла. У одного даже морда вытянулась. Я явно попал в больное место…

А Егор ничуть не смутился. Улыбнулся этак сладенько, встал передо мной. Я поднял голову и тут же получил оглушительный удар в скулу. Мир перевернулся, по спине ударила холодная земля. Оказывается, я свалился со скамейки (у нее не было спинки), задрав ноги, как перевернутый жук.

В голове гудело, сквозь гул пробивались веселые и злые маты Егора. Моя дерзость ему ужасно не понравилась.

– Ты, сука, дерзить мне будешь? Какой-то П*др Лохотронович Чмоев будет дерзить нам, а? Не, вы слышали, как он, сука, нюх потерял? Совсем попутал, бля…

Дружки снова захихикали. Как назло, на аллее никого, кроме нас, не было.

Егор лихо перепрыгнул через скамейку и отвел ногу для удара. Я съежился – но удара не последовало. Потому что произошло кое-что странное и непонятное.

Уже стемнело, я уже говорил. Прямо за скамейкой начинались кусты и деревья. Там темень сгустилась нешуточная.

И вдруг из кустов кто-то зашептал… Шепот был странный – будто говорило сразу несколько человек.

– Тарасов Егор, не смей трогать нашего друга!

Сказать, что Егор обалдел, значит ничего не сказать. Он отпрянул, завертел башкой.

– Кто это, блин, был?

Его дружки понятия не имели, кто это был. Более того, через секунду стало ясно, что они ничего и не слыхали. На Егора было смешно смотреть: он напоминал удивленного щенка, услышавшего какой-нибудь непонятный звук, даже голову наклонил к плечу, как это делают щенки. И протрезвел, наверное.

– То есть как это не слыхали? – возмутился Егор, а у самого глаза испуганные. – А вы двое, слыхали?

Мы с Норой переглянулись. Нора едва заметно пожала плечами и улыбнулась одними губами. Я понял, что она тоже слышала этот хоровой шепот из темных кустов.

– Ты о чем, Егор? – как можно спокойней спросил я, держась ладонью за скулу. Она слегка опухла; оставалось надеяться, что синяка не будет. А то Илья добавит.

Продемонстрировать спокойствие получилось на все сто. Я вдруг ощутил такую уверенность, какую никогда не ощущал. Вот, значит, каково это, чувствовать, что за тебя всегда заступятся! От этого блаженного чувства я даже в тот момент не испугался.

Егор струсил до ужаса. Но до последнего изображал, что ему море по колено. Впрочем, оставаться возле нас не пожелал, как и заглядывать в кусты, и, напоследок еще раз обматерив нас, ушел вместе с дружками.

Только тогда мне стало слегка не по себе. Поглядел на кусты – там никого не было, конечно.

– Не бойся, – тихо говорит Нора. – Это наши друзья. Как твоя щека, болит?

– Нормально, – бурчу я. – Может, скажешь наконец, кто они такие – эти друзья? Как они хоть выглядят?

Нора поглядела на меня широко раскрытыми глазами и просто сказала:

– Я не знаю.

Не ожидал такого ответа.

– Как это не знаешь?

– Просто мне не важно, как выглядят мои друзья. И кто они такие. И вообще, люди ли они. Главное, они всегда приходят на помощь. Теперь ты убедился, Володя, что они помогают?

Я убедился, конечно. Еще как убедился. От этой убежденности начали коленки дрожать.

Разговор продолжить не удалось. Позвонила мать, поинтересовалась, где я, потому что уже поздно, и пора возвращаться. «Пока Илья не явился», – добавил я от себя.

Понедельник, 13 апреля.

Короче, тогда на вечерней аллее я не врубился как следует в то, что произошло. А потом дошло – эмоционально дошло, я имею ввиду.

Простыми словами мои впечатления не описать. И страх – липкий жуткий страх потустороннего, и радость – эти потусторонние друзья на моей стороне…

Короче, я неожиданно завел себе друзей и девушку (хоть даже с ней не целовался ни разу), вот только совсем непонятно, во что выльется вся эта фигатень…

Сегодня Егор не пришел в школу. А после пятого урока выяснилось, что он не ночевал дома, а его предки уже подняли шум, приходили в школу, наезжали на учителей, обзвонили больницы и морги. То есть всё как обычно при исчезновении человека.

Вряд ли они его найдут. Мы с Норой по этому поводу не разговаривали, но одного взгляда хватило, чтобы понять, что здесь не обошлось без наших друзей.

Дружки его тоже в школу не пришли, но и без вести не пропадали. Вроде заболели.

Утром на меня наехал Илья. Увидел, что куртка грязная. Я вчера не разглядел все пятна, которые появились оттого, что я шлепнулся спиной на землю после удара Егора. Догадался, что я уходил из дома после его отъезда. Матери тоже досталось. Сказал, что после уроков я сижу под домашним арестом.

Вечером я сидел в комнате, арестованный, слушал крики матери и Ильи. Мне стало как-то по особенному грустно, и я сделал то, чего никогда раньше не делал. Достал из ящика стола фото отца и стал с ним разговаривать. Пожаловался на Илью…

Да, знаю, звучит, как полная шизофрения, но мне реально полегчало. Отец улыбался с фотки, внимательно слушал и понимал меня… До конца понимал…

Раньше я изливал душу только в дневник – это тоже отличный друг, теперь нашел новый способ. Еще есть Нора, но она немного не от мира сего, и вообще девушка. С ними не пооткровенничаешь.

В общем, сижу, разговариваю сам с собой и фоткой и вдруг слышу какой-то шорох и постукивание. В пустой-то комнате!

Резко разворачиваюсь – никого.

Дверца шкафа приоткрыта. Вроде бы я ее всегда закрываю плотно.

Встаю и протягиваю руку, чтобы закрыть, как она захлопывается сама. Будто кто-то, кто спрятался внутри, прикрыл ее…

Вот я испугался! Отлетел назад и шлепнулся на кровать задницей. Затылком стукнулся о стенку; наверное, соседи услышали этот стук.

Долго набирался духу, потом всё-таки решился и открыл шкаф. Ничего и никого лишнего. Вещи, шмотки разные. Может, примерещилось? Сижу сейчас, заполняю дневник и думаю: а что, если я связался не с теми «друзьями»? Что, если мне было бы лучше жить в мире Егоров, дурных отчимов и блудливых сучек, чем в мире этих зловещих друзей? Ведь предупреждала же попрошайка… Если она предупреждала действительно об этих существах.

Однако отступать поздно. Да и Нора жива-здорова, хотя контачит с «друзьями» уже давненько.

Позже.

Расписывать некогда. Потом как-нибудь. А сейчас скажу вкратце: Илья умер ночью во сне. Задохнулся. Сейчас медики и менты в квартире, мать истерит.

Успел глянуть на тело отчима. Лицо у него почернело, глаза и язык вылезли – жуть…

Пятница, 17 апреля.

Долго не писал, не было настроения, да и времени тоже, если честно. Много чего случилось за эти муторные дни. По поводу смерти Ильи проводилось расследование, мать несколько раз вызывали давать показания. Судмедэкспертиза показала, что Илья задохнулся, а в горле – внутри где-то – были повреждения. Один из экспертов вроде сказал, что у него создалось впечатление, будто Илью задушили изнутри…

Он умирал долго и мучительно, не в силах крикнуть, дергался, брыкался. Но мать не проснулась, спала как убитая. Всё это выглядело подозрительно, поэтому следаки решили было, что моя мать-то и завалила мужа. Но вот проблема: как она это сделала? Снаружи на теле Ильи не было никаких повреждений.

Короче, вскоре решили, что у Ильи отекла гортань из-за какого-то аллергена, и он окочурился сам по себе. Любой врач сказал бы, что это полная хрень, но закрыть-то дело надо! Пока его не закрыли, конечно, так быстро эти дела не делаются, но результат уже сейчас и ежу понятен.

Похороны прошли только вчера.

Пришла Нора.

Когда мы оказались более-менее вдали от остальных, я спросил:

– Это сделали они?

– Кто же еще?

Я оглядел Нору. Только сейчас заметил, что она изменилась: стала бледнее обычного, глаза как будто потемнели. И вообще, стала какая-то… чужая, непохожая на себя, в общем.

– Ты не заболела, Нора?

Она покачала головой и легонько улыбнулась бледными губами. Помолчала, потом сказала такое, отчего мне чуть дурно не стало.

– Они зовут меня к себе…

– Что???

– Не бойся, Володя… Тут ничего ужасного. Я сама хочу стать одной из них…

– Ты сдурела! – ору я.

Нора очень ласково пожала мне локоть. Чтоб не привлекал лишнего внимания, надо полагать. Хотя на нас никто не обращал внимания – или, точнее, старались не обращать внимания. В последние дни со мной обходились очень вежливо: посмотрят на меня и скорчат этакую рожу, мол, надо же какое горе, соболезнуем. Хотя я был бы рад, если б меня просто поздравили. Илья отправился на тот свет, что может быть лучше?

– Нет, – говорит Нора. – Я хочу помогать другим людям, которых мучают разные сволочи. Разве это плохо? Может быть, эти Друзья-Из-Тьмы – все те дети, что много страдали и ушли из этого мира в Великую Тень?

– Я что будет со мной? – спросил я.

Нора нежно улыбнулась мне. Прям материнском улыбкой.

– И ты приходи. Когда будешь готов.

Я не сразу отреагировал. Значит, они ждут и меня! Буду ли я когда-нибудь готов прийти к ним?

– Нора, где ты взяла колокольчик? – спрашиваю, хотя спросить хотел совсем о другом. – Как ты узнала о Них?

– Его мне дал один человек.

– Что за человек?

– Обычный. Такой же, как мы с тобой.

Как мы с тобой? Такой же лох, которого все чморят? Я хотел завалить ее вопросами, но не получилось. Шли похороны все-таки. В тот день нам поговорить больше не удалось. Может, позже.

Гораздо позже.

Позже поговорить тоже не удалось. Нора пропала без вести на следующий день после похорон. Ее мать-алкоголичка устроила шум, ухитрилась организовать поиски (надо же, алкоголичка, всю жизнь плюющая на дочь, вдруг спохватилась), но, как я и подозревал, безуспешно.

Хотя Илья умер и больше некому придираться ко мне, а придурок Егор пропал без вести, мне плохо как никогда. Я внезапно осознал, что жизнь без Норы не имеет смысла. Хожу в школу, как зомби, прихожу домой, тоже как зомби.

И еще я замечаю, что меняюсь. Кожа моя бледнеет, а глаза темнеют. Во что я превращаюсь? Может, Нора права, и я приду к этим загадочным друзьям, когда буду готов?

Никто не замечает изменений, что происходят со мной. Только я.

Пятница, 15 мая.

Жизнь тянется, как жевательная резинка. Никто ко мне не пристает, нет Егора, нет Ильи. Казалось бы, радуйся и не парься. Но мне скучно и паршиво как никогда.

Хожу в школу, сижу на уроках, отвечаю на вопросы преподов – и всё, как зомби. Всё чаще посещают мысли, что надо бы уйти из этого проклятого мира. К ним.

Сегодня после уроков задержала Марго-химичка.

Начала издали. Я не сразу понял, чего ей надо. Так и сказал ей.

– Все эти исчезновения – странная штука, – говорит эта похотливая тварь. – Ты что-нибудь о них знаешь, Володя?

Я покачал головой. Наверное, в этот момент я выгляжу не лучше Норы перед исчезновением: такой же бледный, с кругами под глазами, не от мира сего.

– Ничего не знаю, Маргарита Степановна, – отвечаю.

Ответ мой Марго ничуть не смущает. Буравит меня глазами и говорит:

– Вы же с Норой Гараевой дружили. Неужели она тебе ничего не говорила? Хоть какой-нибудь намек?

– Нет.

– Ты лжешь, Вова Смолич, – спокойно говорит Марго.

Меня захлестнула злость. Какое ей дело? Прежде чем сообразить, в чем дело, отвечаю:

– Да, я лгу, Маргарита Степановна. И знаете, почему, Маргарита Степановна? Потому что это не ваше дело.

У Марго перекосилась рожа. Но она сдержалась, надо отдать ей должное. Улыбнулась сладко так, как Егор перед тем, как ударить меня по лицу, и говорит:

– Хорошо, Вова. Но помни, это уголовно наказуемое дело, особенно если ты скрываешь что-то, что может пролить свет на исчезновение Егора Тарасова. А ты что-то скрываешь, я вижу совершенно ясно!

– Вы не следователь, – чуть ли не лениво отмахиваюсь от ее аргументов я.

– Верно, – отвечает эта тварь. – Но я могу организовать так, чтобы тобой заинтересовались компетентные органы. И задали тот же вопрос.

Я усмехнулся.

– Как? Подключите своего любовника?

Сам не ожидал, что ляпну нечто подобное. Но сейчас во мне не было ни злости, ни мстительности. Я говорил так, как думал.

У Марго потемнело лицо. Она резко ударила меня ладонью по щеке – не больно, но все-таки неприятно. Прошипела:

– Тварь ты, Смолич! Я сделаю так, чтобы тебя выгнали из школы!

И даже не попыталась завуалировать свои слова. Я поднял на нее глаза – она невольно отодвинулась; видно, увидела что-то в моей взгляде. Что-то недоброе.

– Осторожнее, – говорю я. – Все мои враги кончают плохо.

У меня было такое ощущение, будто говорю не я. А кто-то другой, злобный и самоуверенный.

На Марго слова подействовали. Она испугалась, я это сразу заметил. Тем не менее, она нашла в себе силы вякнуть:

– Твои друзья тоже исчезают, Владимир. Я про Элеонору.

Я хмыкнул:

– Мои друзья всегда рядом, – пробормотал я зловеще.

Марго не нашла, что ответить.

Позже.

Вечером сходил на кладбище, на могилку отца. Рассказал ему обо всем. Говорить было проще, чем с фотографией. Будто с живым человеком.

В какой-то момент показалось, что какая-то тень спряталась за могильную плиту. Даже не стал смотреть, кто там. И так знал, что это мои друзья.

Еще позже.

Проснулся непонятно от чего. Будто кто-то меня разбудил, но, проснувшись, никого в пустой комнате не обнаружил. Полежал в темноте.

Вдруг послышался шепот…

– Идем за нами!

Я даже не испугался. Да и чего мне боятся? Друзей?

В центре комнаты загорелся огонек. Он не освещал ничего, кроме самое себя. Я читал, что такое бывает: Ignes fatui, блуждающие огни.

– Мы вернемся? – спрашиваю я у тьмы.

– Это зависит от тебя.

Что-то подсказывает мне, что я не захочу вернуться. Встаю, одеваюсь. Беру дневник и ручку.

В темноте квартиры ориентируюсь не хуже, чем сова. Одеваюсь в теплое. Выхожу. Мать спит так же крепко, как и тогда, когда умер Илья. Она не проснется, уверен.

Огонек плывет передо мной по лестнице, потом по темной и безлюдной улице. Я иду следом, спокойный и уверенный.

Мы приходим в недостроенный супермаркет возле парка. Вокруг тьма непроглядная. Спускаемся в подвал. Там, оказывается, есть подвал!

В подвале светит свечка. Она установлена на столе. Кроме свечи, на столе лежит женщина, связанная, с кляпом во рту. Это знакомая женщина, Маргарита Степановна. Она дергается, пытается вырваться, хотя это бесполезно, и дураку понятно.

Возле нее на столике поменьше лежит набор инструментов: пилы, ножи, гвозди и заточенные арматуры.

А вокруг царит тьма.

Я останавливаюсь перед Марго, не смотрю по сторонам. Я ничего не боюсь, время бояться прошло.

Из тьмы слышен шепот. И этот шепот напоминает мне голос Норы…

– Теперь ты свободен, Володя. И можешь поступать с врагами так, как пожелаешь…

Я слышу собственный спокойный и уверенный голос:

– Хочешь сказать, я могу ее пытать?

Марго замычала, кляп мешал ей говорить, руки и ноги были крепко связаны. Она слышала мои слова, это точно.

– Просто воздай ей по заслугам, – прошептала Нора (Нора?). – Восстанови справедливость. И стань одним из нас!

Я не испугался этого голоса. Было такое ощущение, будто всё это происходило во сне. Но все же засомневался. Снова вспомнилась попрошайка. Что же она имела ввиду? Вспомнилась мать.

Но я должен, всё шло к этому. Я должен стать одним из них. Тьма зовет меня. Каким-то сверхъестественным чутьем я сообразил, что все это – обряд инициации. Что, убив Марго, я действительно приобщусь к ним.

Интересно, что пришлось сделать Норе, чтобы стать одной из них? Может быть, именно она расправилась с Егором? Какие чудовищные зверства она совершила ради инициации и восстановления справедливости?

– Идем к нам! – шептала тьма. – Идем ко мне, Володя!

И я решаюсь. Осторожно беру нож и подхожу к Марго, в глазах которой плещется ужас…

Позже.

Я всегда любил этот дневник. Он – настоящий друг, который всегда выслушает. И никогда не осудит.

Но сейчас он не нужен, ведь у меня есть новые друзья.

Тем не менее, закончить его надо. Я попросил моих друзей позволить закончить его. Я допишу всё и оставлю этот дневник здесь, в подвале недостроенного супермаркета.

Я уже почти постоянно слышу голоса моих новых друзей. Ведь я – один из них…

Послание 2. Звездный янтарь

Что ж, я не получил ответа на свое первое послание – «Друзья всегда помогут», хотя, уверен, ты прочитал его, и история мальчика Володи Смолича тебя тронула. Я знаю тебя – знаю, что ты постоянно мониторишь крипи-сайты, что у тебя большое и отзывчивое сердце, и что ты подозрителен до паранойи. В сущности, я и не рассчитывал, что получу ответ сразу же, поэтому подготовил еще одно послание. Если я снова не получу хотя бы намека на то, что ты готов отозваться, я прекращаю пытаться наладить связь таким оригинальным способом и вверяю себя в руки судьбы.

Пойми, мне отчаянно нужны твои совет и помощь. Ты работал в нашей конторе на моем месте до меня и должен знать, что могло произойти. Кроме тебя, мне некому помочь. Поэтому умоляю: дай хоть какой-нибудь знак!

Я публикуюсь от имени одного из крипи-авторов – одного из немногих, кто согласился мне помочь. Публикации проходят на разных сайтах, мы получаем немного, но и немало отзывов, и если среди них появилась бы какая-нибудь ключевая фраза от тебя, я бы сразу понял, что ты здесь и готов помочь.

Итак, мы публикуем вторую историю из моей практики.

В начале нынешнего, 2016 года, в болотах возле одного из российских городков, название которого я не могу озвучить, совершенно случайно было найдено старое языческое капище на месте заброшенной деревеньки. Казалось бы, капище как капище – ничего экстраординарного, если бы не два «но».

Во-первых, никто из наших экспертов так и не смог внятно объяснить, к какой из традиционных религий или верований относится это капище.

Во-вторых, то, что нашли под капищем, ужаснуло даже наших оперов.

Под тонким слоем дерна скрывалось захоронение: тридцать два человеческих скелета со следами прижизненного глумления и пыток. Никто из экспертов не мог бы сказать конкретно, как именно умерли эти несчастные, но в том, что они умирали долго и мучительно, они не сомневались.

И капищу, и захоронению было больше сотни лет. Что же там случилось давным-давно? Мы могли только гадать.

Расследование преступлений такой давности было не в нашей юрисдикции, пусть даже в этом преступлении отчетливо проступали признаки мистики. Мы довольно поверхностно покопались в могильнике и остатках деревни, а на пятый день уступили место археологам.

Однако нам повезло, и буквально за день до приезда археологов один из оперов нашел в болоте на месте одной из избушек плотно закупоренную бутылку, в которой обнаружилась рукопись. Это были мемуары некоего Георгия Штерна, жившего в девятнадцатом веке, причем начало было написано чернилами, а конец карандашом. За давностью лет карандашные записи практически исчезли, но спецы в нашей лаборатории смогли расшифровать слова благодаря нажиму на бумаге.

Обычно бутылки с записками находят в океанах, но в России это можно сделать и на болотах.

В мемуарах были даны какие-никакие объяснения этого страшного жертвоприношения. Но так как, повторюсь, столетние события никого особо не заинтересовали, мемуары были отправлены в архив.

Только разве что эти записи привлекли мой интерес. Потому что я заметил странные и зловещие параллели между этой историей и историей Владимира Смолича. Если Смолич столкнулся с «Друзьями-Из-Тьмы», то Штерну не повезло: он встретился с «Врагами-Из-Тьмы».

Привожу здесь текст мемуаров, слегка сокращенный и отредактированный так, чтобы нельзя было догадаться, где всё это происходило.

…Да и, кстати, забыл упомянуть: только два скелета принадлежали взрослым людям. Остальные тридцать были детскими.

I.О себе, невзгодах и звездах

Имя мне при рождении было дано Георгий, и родители всегда величали меня именно так, не сокращая до Жоры; прозвище же Жорж, кое дали мне мои соученики в школе, вызывали у маменьки брезгливую гримасу. Всё новомодное и европейское заставляло маменьку с младых лет испытывать сильнейшее отвращение, и причиной тому я вижу в прадеде-старовере, что всегда ратовал за всё исконно русское, а Петра Великого считал предателем. Посему весьма любопытно, отчего мать моя, Наталья, урожденная Карпова, ухитрилась выйти замуж за Павла Штерна, потомка немецких дворян, кои перебрались на русскую землю еще при «предателе» императоре. Но, как говорится, много чудес случается в мире Господа нашего Иисуса Христа.

Я же, невзирая на такое воспитание, неприязненным отношением к модному и европейскому никогда не отличался, откликался и на Жоржа, и даже на Георга. Может быть, потому что маменька скончалась от чахотки еще во времена моего малолетства и не успела сформировать в неокрепшем мозгу моем какие-либо непоколебимые установки и комплексы, как то бывает обычно во многих семьях.

Папенька после смерти жены боле семью не заводил, полностию посвятив себя работе в банке. Жили мы в те времена недурно, дом наш стоял по соседству с усадьбой самого генерал-губернатора Симонова, и иногда отец даже перекидывался парой ничего не значащих замечаний (относительно погоды, как правило) с Его Высокоблагородием через невысокий забор, чем весьма гордился, будто бы это его как-то выделяло.

Воспитанием единственного сына папенька особо не утруждался, препоручив сие хлопотное занятие гувернантке – немолодой француженке мадам Ариадне Додэ. Позволю себе смелость утверждать, что воспитанник в моем лице этой достойной женщине достался на редкость спокойный и тихий, поскольку меня вместо шумных игр с самых ранних лет влекла прекрасная чаровница, имя которой – астрономия. И вместо того, чтобы с криками кататься на санках по горкам, лазить на деревья, воевать, изображая из себя Кутузова и Наполеона, – то есть заниматься всеми теми опасными делами, что беспокоят нянек и заставляют их бегать за воспитанниками, задрав юбки, – я всё свободное от уроков, сна и еды время посвящал чтению астрономических трудов немецких и французских авторов. А вечерами сидел на крыше и таращился в небольшой телескоп, который папенька привез мне из Цюриха на девятый день рождения.

Таинство движения небесных тел очаровывало мою душу, и я порой забывал о времени, так что гувернантке приходилось подниматься по лестнице ко мне на крышу и увещевать меня идти, наконец, спать. Подобные восхождения давались немолодой мадам Додэ нелегко, и я, бывало, узнавал о ее приближении заранее, услышав в тишине темного чердака ворчливое «Мёрде!».

Мечтой моего отца было видеть сына в рядах военного училища, но моя страсть к звездам не оставляла ему выбора, и я был папеньке благодарен за то, что он не настаивал на своем желании, считаясь с мечтами прыщавого юнца, коим я был всего несколько лет назад. Посему на исходе пятнадцатого года жизни я поступил в ***ский лицей, где лекции по астрономии читал сам профессор Касаткин-Линде.

Однако счастье мое продлилось недолго. Менее чем через год папенька разорился вчистую, банк лопнул, и даже наш дом по соседству с генерал-губернатором был отдан кредиторам. Отец не выдержал сего тяжкого испытания и однажды утром, после завтрака, поцеловал меня в лоб, затем удалился в кабинет, откуда вскорости грянул выстрел.

После смерти отца наступил самый пока что тяжелый период в моей жизни, ибо мне суждено было узнать на собственной шкуре, насколько в нашем грешном мире важна звонкая монета, и испытать то, что, наверное, являет собой самое унизительное и выматывающее, что только может приключиться, – нужду…

Продолжать обучение в лицее я боле не мог, равно как и предаваться неге и разным развлечениям, коими тешат себя молодые отпрыски дворянских семейств моего возраста. Опеку надо мной взял мой дядя Симеон Штерн, брат отца, владевший ювелирной мастерской – человек тяжелый, мрачный, нелюдимый, до болезненности прижимистый. Даже с родственниками дядя не любил общаться, не приглашал в гости и сам в гости не напрашивался; папенька, впрочем, его не жаловал и лишний раз толковать о нем не любил.

Нетрудно догадаться, что отношения между мной и дядей с первых дней не заладились. С одной стороны, я ценил то, что дядя соизволил оформить надо мной опеку, несмотря на почти полное отсутствие сношений с нашей семьей в прошлом, с другой – временами ощущал некоторый стыд, вспоминая о репутации, коей пользовался в нашей семье дядя Симеон. Знал бы я, что мне предстоит жить под крышей этого человека, небось воздержался бы в свое время от многих глупых колкостей в адрес дяди, сказанных за обеденных столом и в кругу друзей… Впрочем, дядя не обманул моих ожиданий и чуть ли не на другой день после похорон отца погнал меня в мастерскую, дабы начать обучение ювелирному делу.

– Дармоедам в моем доме не место, – ворчал дядя Симеон, глядя на меня из-под косматых бровей, почти сросшихся с пышными седыми бакенбардами. – Будешь учиться в мастерской, глядишь, через год выйдет из тебя какой-никакой толк…

Учитель он был жесткий, почти жестокий, руку имел тяжелую и не гнушался использовать плетку для закрепления знаний и умений в голове подмастерья. Иной раз мне приходилось сидеть в опостылевшей мастерской целыми ночами с ювелирным инструментом в натруженных пальцах, сердито смахивая рукавом недостойные мужчины слезы… В такие моменты я про себя ругал папеньку – за то, что бросил меня на произвол судьбы. Потом минуты слабости проходили, и я, охваченный раскаянием за свое жестокосердие, истово молился в своей крохотной спаленке почти под скатом крыши.

Любовь же к звездному небу, вопреки ожиданиям, не только не угасла, но даже разгорелась сильнее, с некоторой болезненностью и надрывом, заставляя меня тратить на бдения за телескопом и без того немногие часы отдыха. Быть может, в этих бдениях наедине с ночными светилами я нашел своеобразный приют – островок отдохновения посреди бурного моря жизненных невзгод…

II.О прекрасной незнакомке, Серже и таинственном поручении

Телескоп, о котором я упоминал, был предметом моей гордости и неиссякаемым источником радости. И в оное же время – причиной некоторых моих несчастий.

Первый телескоп, подаренный папенькой на День Ангела, был отнят озверевшими кредиторами вместе с домом, мебелью, ночными горшками и даже старыми сорочками матери. Ни истовые мольбы, ни увещевания, ни слезы не возымели действия на этих чудовищ в людском обличье. И коль скоро я мог бы обойтись без мебели и самое дома, то без телескопа жизнь моя превратилась в сущий кошмар. Через некоторое время после смерти отца, уже будучи подмастерьем у дяди, я не выдержал и одолжил деньги у бывшего приятеля по лицею – Сергея Киселева, дабы купить себе новый телескоп. Как возвращать деньги, я не знал, да и не думал особо, охваченный небывалой радостью обладания заветным прибором.

Вышеупомянутый Сергей, или просто Серж, был человеком веселым и жизнерадостным – что называется, душой компании. Да и как не радоваться, коли ты отпрыск одной из самых знатных и богатейших в нашей губернии семей? Деньги считать он не привык, часто закатывал вечеринки с друзьями, настолько буйные, что разговоры о них позже не смолкали целыми неделями. Потому в глубине души я таил надежду, что Серж попросту забудет про мой небольшой долг.

Но, как выяснилось, я жестоко ошибался.

Однажды в жаркий июньский денек дядя Симеон отправил меня в город – а мы жили в усадьбе в десяти верстах от города, – дабы я отвез заказ одного нашего постоянного клиента: пять золотых колец и браслет, усыпанный сапфирами. В наших краях лихих людей отродясь не бывало, да и жандармерия работала исправно, посему дядя не стал посылать вместе со мной пару-тройку крепких ребят, а ограничился внушением, чтоб я никуда не отвлекался и отвез заказ куда следует. Заказ положили в ларчик, ларчик – в кожаный кошель, а кошель я повесил на плечо, сел на бричку и поехал.

Заказ я отвез без излишних приключений, вручил клиенту и получил пару медяков на чай. На обратном пути, на одной из центральных улиц мне повстречалась некая дама, привлекшая мое полное и безраздельное внимание.

Прежде женский пол не вызывал у меня того болезненного, как мне казалось, интереса, каковой демонстрировал тот же Серж и прочие развеселые удальцы из нашего лицея. Я никогда не участвовал в тех скабрезных разговорах, что вели эти господа, порой низводя духовную красоту некоторых дам до примитивного, почти животного ранга. Обсуждение самых интимных областей женского естества вызывало у меня мучительный стыд; щеки мои заливало краской, что стало поводом для многочисленных подначек со стороны Сержа. Сердце мое до этого дня принадлежало лишь звездам, и девичьи чары были надо мной бессильны.

Но эта незнакомка, что повстречалась мне жарким днем на городской улице, словно бы сама была небесным светилом посреди смертных людей. Нежно-голубое платье подчеркивало ее хрупкую фигуру, тонкие пальчики с изумительным изяществом придерживали костяную ручку узорчатого зонта от солнца, голубая же шляпка не скрывала высокого и бледного чела, под которым горели лучистые глаза. Ресницы у этого чудесного видения были настолько густы и длинны, что от них на нижние веки падала самая настоящая тень, и тень эта делала взгляд загадочным, точно взор Сфинкса.

Она одарила меня лишь мимолетным взглядом, но он запечатлелся на моем сердце навсегда, подобно раскаленному тавру.

Прекрасная дева давно исчезла за поворотом, а я все глядел ей вслед, открыв в глупой улыбке рот, выронив вожжи и предоставив коню возможность недоуменно перебирать копытами. И неизвестно, сколько бы продлилось это состояние, вызванное будто бы месмерическими флюидами, если бы в мои блаженные грезы наяву не ворвался громкий голос:

– Жорж, неужто ты? Век не видел тебя, дружище!

Я обернулся – то был Серж, опиравшийся одной рукой о трость, а другую руку согнувший в локте, за который держалась черноволосая дама со смелым и откровенным взглядом.

Спрыгнув с брички, я поздоровался с Сержем и его дамой, которую представили как Софью Аристарховну. На вопрос Сержа, что я делаю в городе, я честно отвечал, что только что отвез заказ нашему клиенту.

– Ха! – воскликнул Серж. – Ты меня удивляешь, Жорж, ей-богу! Насколько мне помнится, ты крайне интересовался астрономией – отчего ж до сих пор не стал знаменитым звездочетом, одним их тех, что заседает в Петербурге? Ведь не зря же ты когда-то купил телескоп! Кстати… ты уж прости меня, друг… но сам ты хранишь молчание, и я вынужден полюбопытствовать, не забыл ли ты о том небольшом долге?

По мере того, как он разглагольствовал, моя голова сама по себе втягивалась в плечи, будто бы овладев собственным разумением. Я ждал этого вопроса и одновременно страшился его, не зная, что ответить на него. Я залепетал что-то маловразумительное – мол, мне надо еще чуточку времени, да и дела у меня сейчас не процветают.

– Да, и то правда! – сказал Серж, в то время как Софья Аристарховна смерила меня надменно-презрительным взглядом, свойственным тем, кто никогда ни в чем не нуждался. – Я и забыл о твоем крайне неблаговидном положении. Смерть батюшки… А теперь и недостойная работа подмастерьем… Как это, должно быть, унизительно для сына некогда преуспевающего банкира! Прости, Жорж, моя вина – mea culpa, как говорят в Риме.

Я улыбнулся, не смея поверить в услышанное. Похоже, Серж намеревался простить мне долг?

– Но и простить совершенно твой долг будет неправильно, – продолжал Серж, будто бы подслушав мои сокровенные мысли, и у меня похолодело в груди. – Ведь тогда тебя будет мучить чувство неоплаченного долга, не так ли? А я не хочу, чтобы ты мучился, мой добрый друг!

Только сейчас, когда Софья Аристарховна при этих словах Сержа фыркнула, тут же прикрыв уста веером, я понял, что надо мной попросту издеваются. Кровь бросилась мне в лицо. Но и противопоставить этому я ничего не мог. Разве что вызвать на дуэль – но из-за столь тонких насмешек на дуэль не вызывают, да и глупости всё это. При любом раскладе я буду априори неправ, поскольку именно я – должник.

– Je suis fatigue, Sarge, – капризно протянула Софья Аристарховна, надув губки и истово обмахиваясь веером.

– Une minute, mon cher, – отозвался Серж и снова обратился ко мне с заговорщической улыбкой: – Я придумал, как выйти из этой неприглядной ситуации! На следующей неделе я устраиваю небольшую вечеринку. Для своих, так сказать. Ты тоже приглашен, Жоржи, и даже не смей отказываться. На этой вечеринке ты должен будешь выполнить одно маленькое порученьице. И считай, твой долг прощен навсегда.

– Какое поручение? – мрачно спросил я.

– Совершенно нетрудное. – Серж подмигнул мне и, похлопав меня по плечу, добавил: – Я черкну тебе записку, когда приходить.

И парочка удалилась неспешной походкой, оставив меня во власти тяжких дум.

III.О ночной прогулке, падающей звезде и странных тенях

Шли дни, Серж не торопился с запиской, а я почти убедил себя, что упомянутое поручение будет и вправду сущим пустяком, и что я дешево отделался.

Работа в мастерской продолжалась, я начал овладевать резцом ювелира к своему удовлетворению, однако дядю мои успехи не радовали, и он всё так же придирался по любому, даже малейшему, поводу. Ночные бдения возле телескопа также продолжались, неизменно принося моей душе отдохновение и уют.

Через пять дней после встречи с Сержем произошло нечто столь удивительное и прекрасное, что я временно забыл обо всем.

В ту теплую благоуханную ночь я сидел на крыше сарая, глядя в окуляр, когда чистое звездное небо перечеркнула полоса яркого белого свечения. То была падающая звезда, именуемая метеоритом. Мне почудилось, что я услышал ядовитое шипение разрезаемого воздуха. Оставляя за собой горящий шлейф, метеорит рухнул где-то в лесу, отчего вершины темных деревьев на краткий мир озарились ненатуральным кровавым сиянием.

Я вскочил, едва не сверзившись с сарая, взволнованный и радостный, ибо метеорит упал где-то совсем недалеко, верстах в трех, не дальше, и у меня появилась отличная возможность изучить сие небесное тело. Да что там изучить – просто подержать в руках, и того мне было бы довольно для счастия.

Не в силах ждать до утра – богатое воображение рисовало досужих крестьян, похищающих мой метеорит, – я прокрался в конюшню, оседлал гнедого конька и поскакал в лес. Уже много позже я осознал, насколько глуп был этот мой поступок. Искать ночью в лесу метеорит – разве можно придумать что-либо более дурацкое?

Но дуракам, как известно, везет, и по прошествии часа я сначала услышал запах горелого, а после и узрел огоньки пламени, плясавшие вокруг небольшой воронки посреди лесной поляны. Я соскочил с коня и поспешил затоптать огонь, дабы не начался пожар, после чего, затаив дыхание, подошел к воронке.

В молочном лунном свете моему потрясенному взору предстала восхитительная картина: на дне воронки лежал метеорит, от него исходил дымок, и слышалось тихое потрескивание, как от остывающей печи. Метеорит был невелик, не больше головы десятилетнего ребенка; от удара об землю он раскололся на множество почерневших кусков. Но сердцевина, обнажившаяся от этого удара, осталась целой: она была округлой, размером с детский кулак, полупрозрачной и желтоватой, словно янтарь.

Трудно описать чувства и мысли, охватившие меня при виде этого чуда! В нетерпении побыстрее овладеть желанным камнем из иных миров и в то же время опасаясь обжечься, я тронул звездный янтарь перстом и к крайнему изумлению своему обнаружил, что он холоден, подобно куску льда. Я поспешно схватил его и несколько восхитительных минут любовался им и игрался, как неразумное чадо.

Оказалось, сие удивительное вещество почти прозрачно, ибо сквозь него было видно луну и даже силуэты деревьев вокруг поляны.

Неизвестно, сколько бы я просидел возле воронки, любуясь звездным янтарем, если бы не гнедой, испуганным всхрапыванием выдернувший меня из восторженного состояния. Видимо, чуткие уши конька уловили какие-то звуки из чащи, и я вовремя вспомнил, что нахожусь в лесу, да ночью, а при мне нет даже завалящей дубинки, не говоря уже о скорострельных пистолях, коими можно отпугнуть, скажем, медведя. Засунув янтарь за пазуху, я вскочил в седло и поспешил домой, не разбирая дороги, но, слава Богу, гнедой и сам знал путь лучше меня.

Той ночью я с трудом уснул; часто пробуждался и трогал заветный метеорит, который поразительным образом оставался холодным, сколько я не грел его в ладонях и дыханием. Конечно, на самом деле он не был янтарем, тем более звездным, ибо янтарь есть окаменевшая смола, а какая смола может народиться в мертвой пустыне среди звезд? Но в ту ночь мне было всё равно, я был совершенно счастлив; в какой-то миг меня посетила мысль, что Господь смилостивился над сиротой и показал мне Свое расположение, швырнув этот камень с запредельных высот на грешную землю.

На другой день я решил не сообщать научному сообществу о моей находке и вообще никому об этом не говорить – по крайней мере, в течение недели. Сия находка была моей и только моей – боле ничьей, и мысль, что ученые мужи отнимут ее у меня, приводила меня в ужас и трепет, так что даже не успокаивало резонное предположение, что обо мне наверняка напишут в ежедневных газетах, и обо мне услышат самые влиятельные астрономы.

Дабы успокоить смущенный ум, я надумал выждать неделю, а после уже принимать решение.

Весь вечер, выполнив работу в мастерской, я разглядывал янтарь с помощью специальных луп, благо дядя удалился по делам и не мешал мне. Меня поражала удивительная чистота кристалла: в нем не было никаких включений, каковых стоило бы ожидать; не было ни трещин, ни каких бы то ни было иных дефектов. Помимо этого, Звездный Янтарь (так я продолжал называть его про себя) совершенно не преломлял световые лучи, подобно другим прозрачным веществам округлой формы. Глядя сквозь него, я мог видеть мир в том же неизменном виде, в каком он представал предо мной без всяких линз.

Не выдержав искуса, я за полчаса изготовил для него легкую оправу из тех медных грошей, что дал мне клиент; к оправе приделал петельку, и сквозь оную продел крепкий шнурок. Отныне я мог носить Звездный Янтарь на груди рядом с нательным крестиком в знак того, что сердце мое принадлежит звездам.

Несомненно, Звездный Янтарь заслуживал более благородного металла, нежели медь, но я остерегался дяди, от внимания которого не укрылось бы исчезновение даже крохи серебра или золота.

В тот же вечер, уже вернувшись из мастерской к себе в комнату под крышей, я сделал еще одно открытие касательно Звездного Янтаря, и открытие сие испугало меня гораздо сильнее, чем ночная прогулка по лесу.

Я сидел возле крохотного оконца и праздно глядел сквозь янтарь то на лес вдали, то на дворовую девку Прошку, что подметала двор в красноватых лучах заката. Прошке едва исполнилось четырнадцать лет, она была дочерью нашей прачки Фёклы и с детства имела скорбный ум, однако же была трудолюбива и старательна, отчего дядя не отсылал ее из дома в деревню.

Исследуя темнеющий двор сквозь янтарь и в очередной раз поражаясь его чистотой, я вдруг заметил некую тень, что кралась вдоль изгороди. Я подумал поначалу, что это деревенские мальчишки явились подразнить слабоумную, как это они часто проделывали, и собирался сердитым окриком пресечь сие недостойные инсинуации. Но, убрав от глаза янтарь, обнаружил, что во дворе никого, кроме Прошки и дворового пса, нет.

Наверное, примерещилось, подумал я и снова поднес к глазам янтарь. И снова – о Боже! – увидел тень, которая почти добралась до колодца, где Прошка мела сор. В сгущающихся сумерках, да с неблизкого расстояния, да сквозь янтарь, который, несмотря на чистоту, всё же слегка замутнял зрение, было нелегко разобрать, что собой представляет сия странная тень, но в общих чертах она напоминала мне очень высокого человека с длинными ногами и руками.

Помнится, я вскрикнул от страха, затем несколько раз посмотрел на двор сквозь янтарь и без оного, пока, наконец, не убедился, что Звездный Янтарь позволяет мне видеть нечто, что невидимо невооруженному глазу. С замершим сердцем я следил, как тень подбирается к ничего не подозревающей Прошке, и был не в силах что-либо предпринять. Однако в конце концов тень исчезла, так и не причинив нашей девке ни малейшего вреда.

Открытие взволновало меня нешуточно, и ночь я, как и следовало ожидать, провел в тревожных думах, а утром почти решился рассказать обо всем дяде и испросить у него совета. Но утром выяснилось, что дядя отлучился – прибыл давний друг дяди Симеона, статский советник из столицы, и возжелал немедленно отправиться на охоту. Дядя вынужден был сопровождать высокого гостя и ублажать его, поелику возможно. Посему я остался в мастерской один, а так как заказов сегодня не было, равно как и иной работу по ювелирной части, я счел себя вправе немного прогуляться по деревеньке, заодно изучить окрестности через янтарь в поисках неведомых теней.

В деревне я узрел еще несколько этих теней – особливо много их крутилось возле лавки старухи Агафьи, редкостной вредности женщины. Агафья присутствия потусторонних существ не ощущала и вела себя как обычно, покрикивая на дочь, что подсобляла ей в лавке, и ругаясь с покупателями. Тени же Агафье никак не вредили, да и другим людям тоже, предпочитая просто витать в воздухе поблизости, временами истаивая в воздухе и возникая в другом месте.

Признаться, страху я натерпелся преизрядно, и деревенские наверняка решили, что подмастерье ювелира наверняка повредился в уме, бегая по улицам с каким-то камешком у глаза, бледный и явно нездоровый. Однако любознательность оказалась намного сильнее страха, поэтому я продолжил свои изыскания, тем более при свете дня смотреть на неведомые тени было не так страшно, как ночью.

К обеду я уже выяснил, что, во-первых, существа эти заметного вреда никого не причиняют, поскольку бесплотны и невесомы, во-вторых, предпочитают пребывать в обществе людей склочных и злобных, как Агафья или наш кузнец Дормедонт, известный привычкою несколько раз в неделю напиваться до бесчувствия и побивать жену и детишек. Ко мне или к Прошке существа интереса не проявляли, и объяснений тому было два: либо мы оба люди безобидные и добрые, либо оба скорбные умом, вследствие чего тени нас не замечают. По некоторому размышлению, я пришел к выводу, что все-таки правильный вывод – первый, потому что в ином случае следует признать Агафью и Дормедонта титанами мысли, чего допустить никак было нельзя.

Дядя и его высокопоставленный друг вернулись из лесу к обеду, веселые, возбужденные, энергически понукающие лошадей. На охоте они подстрелили пару уток и одного зайца, и эта добыча весьма подняла настроение статскому советнику, заядлому охотнику; что же касается дяди, то он весьма старательно угождал гостю, хохоча и улыбаясь, как по заказу.

Когда они въезжали во двор, я укрылся за сараем, поглядел на них сквозь янтарь и едва сдержал крик: теней вокруг этих двух господ было столько, что трудно было подсчитать их количество.

Моя предварительная гипотеза подтверждалась: темные сущности предпочитают вращаться в обществе злых людей. Я не знал хорошо советника, но слышал о нем мало приятного, а в отношении дяди я мог бы поклясться на Библии, что человека отвратительнее надо еще поискать.

К вечеру я убедился, что сумеречные существа мне не угрожают, да и другим людям тоже, и спать улегся почти со спокойным сердцем, разве что слегка возбужденным. Я решил, что благодаря Звездному Янтарю свет каким-то образом расщепляется, отчего становятся видимыми обычно невидимые лучи.

Открытие неведомых существ поблизости от нас меня напугало, но страх, как я уже упоминал, пересиливали любопытство и радость при мысли о великом научном открытии, коему я поспособствую самым прямым образом.

Однако наутро курьер вместе с обычной почтой привез записку от Сержа, который приглашал меня на вечеринку сегодня вечером у него дома и тонко напоминал о «крохотном одолжении». Настроение у меня упало. Я надеялся, что дядя запретит мне посещать вечеринку, но сие приглашение от известного в городе денди и богача дядю неожиданно обрадовало, к моему вящему неудовольствию.

– Ступай, – молвил дядя. – Когда зовет столь высокий человек, отказывать – грех. И не забудь замолвить за меня словечко: напомни, что в нашей мастерской делаются самые лучшие ювелирные украшения, да и скидки у нас самые божеские.

IV.О Машеньке, тайном обществе и некоем поцелуе

Итак, я надел свой лучший, пусть и немного вышедший из моды фрак, нашел баночку брильянтина, дабы украсить свою буйную шевелюру блеском, сел на бричку и поехал в город. По пути я ломал голову над тем, какое же все-таки поручение хочет дать мне Серж, но так ничего внятного не придумал.

Серж встретил меня столь любезно и добродушно, что недобрые предчувствия меня совсем покинули.

К восьми часам вечера прибыли все званые гости в количестве шестнадцати человек, из которых половина была дамами. Среди дам с замиранием сердца я заприметил давешнюю незнакомку, что повстречал в городе; она прибыла в обществе Софьи Аристарховны. При виде этой пары я поразился, как такое возвышенное существо, как моя незнакомка, может якшаться с этой презрительно-снобливой особой.

Серж, как обычно, был в центре всеобщего внимания, шутил, похлопывал по плечу, целовал ручки – и в итоге никого не обделил вниманием. Он познакомил меня со всеми, но имена этих напыщенных богатеньких сыночков и дочерей тотчас повылетали из моей головы, как нудные формулы по арифметике в школе, кроме имени прекрасной незнакомки.

Ее звали Мария Александровна (или Машенька, как я смело окрестил ее про себя), жила она у дяди с тетей (sic!), совсем как я, ибо родители ее преставились несколько лет назад.

– А у вас много общего, Жоржи! – вскричал Серж с той непосредственностью, каковую могут позволить себе радушные хозяева, привечающие влиятельных господ. – Он ведь тоже осиротел и ныне живет у дяди. Однако ж не сидит без дела и занимается ювелирным делом. Очевидно, продолжит дело дяди, поскольку Господь не осчастливил старика Симеона наследниками.

В устах Сержа мое горестное положение выглядело настоящим профитом. Я мимолетно поразился сему умению представлять человека в выгодном свете, коль скоро есть такое желание, и даже преисполнился к Сержу благодарностью, так как произнес он эту ремарку в присутствии Машеньки…

– О, мне очень жаль, что вы так рано потеряли родителей, Георгий Павлович, – молвила она тихим голосом. – И я также рада, что вы обрели новых родителей в лице ближайших родственников… Я, кстати, тоже не любительница сидеть дома сложа руки и почти все свободное время посвящаю заботе о малышах-сиротах в приюте Святого Варфоломея. Хотя это, конечно, не работа, а, скорее, хобби.

– Хобби? – повторила Софья Аристарховна непонятное слово. – Qu'est-ce?

– Occupation pour l'ame, насколько я знаю сие новомодное английское словечко, – отвечал Серж. – Ба, Маврикий! Опаздываешь! Я уж думал посылать за тобой!

Всё внимание Сержа переключилось на запоздавшего гостя – пухлого молодого господина с румяным лицом, кукольно-голубыми глазками и напомаженными локонами. Он выделялся жеманными манерами и женственным голосом, и я подумал было, уж не мужеложец ли сей новый гость. Впрочем, мысли мои витали вокруг него недолго, поскольку Серж и его подруга оставили нас с Машенькой наедине, что до крайности меня смутило, и несколько минут я, к стыду своему, не знал, как продолжить разговор. На помощь мне пришла сама Машенька, заговорив со мной как с давним знакомцем, отчего я сразу почувствовал себя с ней хорошо и свободно.

Вскоре все уселись за небольшие столики в просторной зале, слуги подали легкую закуску и много вина, а Серж встал в центре и взял речь. После краткого вступления, поблагодарив всех гостей за визит, он довольно долго и – на мой неискушенный взгляд – путано распространялся о многих тайных обществах, кои созданы единственно для некоей благородной цели. Вольные Каменщики, к примеру, поставили себе целью свободу волеизъявления и религии и в итоге стали известны всему миру как масоны. В Российской же империи есть несметное количество тайных лож самых разных обществ и орденов, но ни одно из них не рождено в лоне нашей родины; все пришлые. Посему прогрессивные люди, верные Царю и Господу, просто обязаны создать исключительно российский тайный орден, ставящий себе целью прославление отечества.

Сия речь показалась мне исключительно глупой и детской, однако присутствующие встретили ее с энтузиазмом, и аплодисменты, к коим я вынужден был присоединиться, по завершению речи звучали довольно долго.

– А теперь, дамы и господа, – снова заговорил Серж, когда аплодисменты стихли, – прошу любить и жаловать нашего нового члена общества – Георгия Павловича Штерна, удостоившего сегодня нас своим присутствием!

Высокое общество обернулось ко мне с нескрываемым интересом, и я, привстав, неловко раскланялся. Щеки мои пылали, аки маков цвет. Особливо мне польстило внимание и улыбка Марьи Александровны, которая сидела со мной за одним столиком.

– Как вам известно, господа, – продолжал Серж, – наше общество ратует исключительно за просвещение, всестороннее развитие личности и благо нашей великой родины! Скажи же нам, Георгий, не чужды ли тебе наши идеалы?

Я был не готов для подобного оборота событий, ибо совсем не думал о вступлении в какую-либо организацию. Тем не менее, легкие улыбки присутствующих намекнули мне, что общество сие не более официально, чем литературные кружки в нашем лицее. Словно услышав мои мысли, Серж объяснил, что никаких обязанностей членство в обществе на меня не накладывает, за исключением разве что необходимости регулярно вращаться в высоком обществе, которое сегодня здесь собралось. Видя мои колебания, Серж промолвил:

– Я давно думал принять тебя, мой друг, в наши ряды, да всё было недосуг. Не откажи же нам сейчас, покуда есть такая возможность, и сделай мне… крохотное одолжение.

На последних двух словах он сделал небольшое ударение, достаточное для того, чтобы я понял – выхода нет. Посему я встал и под одобрительный ропот вышел в центр залы, к Сержу.

– Желаю тебя, Жоржи, инициировать, – сказал мой лицейский приятель, – после чего ты станешь полноправным членом общества. Инициация же состоит в том…

Он щелкнул пальцами, и мальчишка-прислуга вынес гипсовый постамент, на котором была укреплена некая фигура в виде гипсовой руки, держащей сердце – не анатомическое, а такое, какое принято изображать в любовных письмах пронзенным стрелой Купидона. Также мальчишка протянул Сержу черную шелковую ленту.

– … состоит в том, что с закрытыми глазами, как Фемида, ты должен поцеловать наш символ, – продолжал Серж, – означающий умение держать в руках Воли свои Чувства и самое Любовь. Завязанные глаза есть символ доверия кодексу общества и беспристрастности. Ну как, ты готов?

Растерянный, я огляделся, но общество вокруг разразилось одобрительными возгласами, кто-то даже засвистел, и я решился. Серж завязал мне глаза лентой и медленно подвел к тому месту, где была установлена гипсовая фигура.

– Теперь целуй наш символ! – велел Серж.

До слуха моего донеслось краткое хихиканье, затем возглас – кажется, он принадлежал Машеньке, хотя я не был уверен. Отступать в любом случае было поздно, я наклонился и поцеловал гипсовое сердце.

Однако губы мои соприкоснулись не с холодным гипсом, а теплой плотью. В тот же миг зала огласилась громовым хохотом. Я торопливо сдернул повязку и с ужасом узрел розовый зад Маврикия, который приспустил штаны и оттопырил таз, дабы я мог беспрепятственно лобзать его срамные места. Гипсовая фигура стояла поодаль, совсем не там, куда ее ставили пред тем, как завязать мне глаза.

– Ах, как приятно! – воскликнул Маврикий, жеманно растягивая слова. – Уста нашего неофита поистине нежны, как сосцы девственницы! Он принят в наше общество!

От сих глумливых слов хохот стал еще громче: хохотали все присутствующие, даже Серж; некоторые чуть ли не катались по полу от смеха, некоторые стучали по столу бокалами, вытирая свободной рукой слезы.

Мне достало двух секунд, чтобы осознать, что надо мной посмеялись – да как посмеялись! Давненько у этих баловных отпрысков не случалось такого веселья.

– Он даже не спросил, как именуется наше «общество»! – сквозь смех выкрикивал некий господин с тоненькими усиками. – Сама доверчивость, простая душа, святая невинность!

– Как тебе название «Задница Маврикия», а, мон шер ами? – вторил ему сосед по столику.

Меня бросило в жар, а после – в холод. Руки мои сжались в кулак, но вскорости разжались. Я ничего не мог поделать…

Единственным человеком, кто не смеялся, была Марья Александровна. Судя по вскрику, который она издала, когда я в своем неведении намеревался поцеловать проклятый зад Маврикия, она не была посвящена в подробности этого гнусного замысла. Но предостеречь меня ей не дала Софья Аристарховна, сидевшая рядом.

В голове у меня шумело, как после стакана водки, выпитой без закуски на голодный желудок. Перед глазами плясали омерзительные смеющиеся рожи, в уши врывался пронзительный смех. Я с трудом превозмог временное помрачение рассудка и со всех ног бросился к выходу.

Этот мой поступок вызвал новую волну смеха, но иначе поступить я не мог. Какой я глупец! Неужто и вправду решил, что меня примут в компанию этого «высокого общества»? Я просто скоморохом, повеселившем гостей Сержа этим вечером…

Опустилась ночная темнота, фонари на улицах горели слабо, и никто не видел моих горячих слез, что брызнули из глаз вопреки воле. Вытирая лицо рукавом, я запрыгнул в бричку и поехал домой.

Одно утешало, пусть и не слишком – я боле ничего не должен Сержу…

V.О случайных встречах, Провидении и Чистых Душой

Последующую неделю я неизменно пребывал в отвратительном состоянии духа; особенно тяжело было отвечать на другой день после моего позора на вопросы дяди о прошедшем вечере. Посетивший было меня соблазн солгать я отринул, как неуместный, ибо в нашем маленьком городке дядя вскорости узнает обо всех подробностях моей «инициации». По этой недостойной причине, а вовсе не в силу благородства и честности, я поведал дяде обо всем.

Дядя Симеон поначалу разгневался на моих так называемых друзей, и гнев этот мне весьма польстил. По мнению дяди, издевательство надо мной косвенно затрагивало и честь самого Симеона Штерна. Затем справедливый гнев поменял направление в мою сторону – дядя обвинил меня в малодушии, поскольку подобное оскорбление должно быть смыто кровью. Почему я не вызвал Сержа на дуэль?

Тут я не смог ответить внятно, поскольку невозможно объяснить, каково это – стоять в окружении смеющихся людей, человеку, никогда посмешищем не становившемуся. Вот если б Серж оскорбил меня, то я не замедлил бы бросить ему вызов. Но там, в проклятой зале, я чувствовал себя одним против всех, и мысль о дуэли меня не посетила.

Дядя счел мое молчание за верный признак трусости, обрушил на меня кучу упреков и почти ругательств, после чего приказал весь вечер помогать конюху убирать в конюшне.

Но не буду боле распространяться о своих горестных переживаниях, дабы не превращать сии записки в дневники какой-нибудь чувствительной дамы. Скажу лишь, что в течение этой недели я дважды выбирался в город по поручению дяди и каждый раз со страхом ожидал, что за моей бричкой увяжутся досужие прохожие, чтобы показывать пальцем и смеяться. К моей радости, такой оборот дело не приобрело, и никто не обращал на меня внимания больше, чем это было необходимо.

Каждый раз я незаметно поглядывал на людей сквозь заветный янтарь, который по-прежнему висел на груди под рубашкой рядом с нательным крестиком, и видел темные сущности. С каждым днем их становилось больше повсюду, где обретались люди. То ли из-за действия этих потусторонних существ, то ли еще по какой причине в городе и даже в нашей деревне участились случаи мордобития – и пьяного, и трезвого, – различных ссор и насилия.

Однажды я пришел в церковь и завел с батюшкой разговор о темных сущностях, но, так как рассказать о янтаре и тем более показать его я не пожелал, разговор вышел неважный. Батюшка не совсем меня понял; в итоге сказал, что бесы во все времена искушают людей, но страшиться этого не стоит, покуда Господь на небесах, а молитва на устах. Разочарованный, я покинул церковь.

Во время второго своего визита в город я проехал мимо приюта Святого Варфоломея и инстинктивно натянул поводья, озирая двор перед приютом в надежде увидеть Машеньку. Провидение в тот день было ко мне благосклонно, и Машенька действительно вышла из дома. В один прекрасный миг наши взгляды встретились…

– Георгий Павлович! – вскрикнула она с неподдельной радостью. – Какая неожиданная встреча! Ступайте к нам!

Я немного неуверенно спешился и подошел к Машеньке, окруженной ребятишками. Судя по тому, как дети жались к ней, судя по восторженным взглядам, Машеньку здесь любили. Да и как могло быть иначе?

Мы уселись в небольшой беседке, увитой плющом; Машенька приглядывала за детьми, устроившими рядом веселую возню, и вела со мною непринужденную беседу. Я отвечал односложно и зачастую невпопад, ибо был занят тем, что незаметно любовался ее свежей красотой.

– Мы с вами оба сироты, Георгий Павлович, – говорила Машенька, – и оба понимаем, как не хватает сироткам родительского тепла. Я, разумеется, не сумею заменить всем этим бедняжкам мать и отца, но, сколько во мне есть тепла – всё постараюсь отдать. И знаете, это тепло непременно возвращается назад, удвоенное, утроенное, удесятеренное!

Ах, как я любовался ею в эти минуты! Очи ее горели подобно звездам, она была ангел, спустившийся с небес на грешную землю.

– Уверен, Марья Александровна, тепла этого у вас в избытке, – брякнул я и покраснел, сообразив, что сия сентенция может выглядеть двусмысленно и непристойно.

Но Машенька, видно, не усмотрела здесь ничего непотребного и подарила мне благодарную улыбку.

– Спасибо. – Она посидела, потом нахмурилась и тихо произнесла: – То, что случилось в доме этого скомороха Киселева, ужасно и отвратительно. Знайте: я не хотела посещать это мероприятие, но меня убедила Софья – когда-то мы с ней учились в одной гимназии и дружили. С тех она сильно изменилась – и не в лучшую сторону.

При этих словах я ощутил сильнейший жар; если б можно было превратить его в родительское тепло, то хватило бы на всех сироток на всей земле.

– Надо было вызвать Сержа на дуэль! – выкрикнул я.

– Что вы, что вы! – испугалась Машенька и положила ладонь на мою руку. От этого простого прикосновения вся моя злость и обида испарились без следа. Впрочем, Машенька тотчас убрала руку, но и этого хватило. – Не делайте глупостей! Не стоит множить насилия в этом мире, не давайте пищу темным силам!

Я вздрогнул при упоминании о темных силах. Открыл было рот, дабы спросить, что она подразумевает под этими словами, но в тут одна из сирот упала и разревелась, а Машенька сразу сорвалась с места, чтобы поднять и утешить малышку. Воспользовавшись тем, что никто на меня не смотрит, я вынул из-за пазухи Звездный Янтарь и поглядел на Машеньку и детей.

На краткое мгновение испугался, что увижу поблизости бесовские отродья, но страхи мои были напрасны. Вокруг такого ангела, как Машенька, не могло водиться никаких темных сущностей, свет ее красоты и доброты немедленно уничтожил бы их на месте.

Увы, нам не удалось продолжить разговор, поскольку на крыльцо вышла некая дама в белом накрахмаленном переднике и зычным голосом позвала воспританников на обед. Я, между тем, с удивлением обнаружил, что солнце давно достигла зенита, и мне необходимо ехать домой, иначе у дяди появится новый повод для ругани, придирок и наказаний. Посему я вынужден был против воли откланяться и уехать. От меня не укрылось некоторое сожаление, проскользнувшее на милом личике Машеньки, когда она поняла, что мы должны расстаться. Это обстоятельство меня чрезвычайно воодушевило и придало мне магическую невосприимчивость к дядиному брюзжанию этим вечером.

Последующие два дня я жил, как во сне, в блаженной прострации, а на третий день снова был послан в город. К тому времени у меня был готов некоторый план, согласно которому я мог посвятить Маше довольно продолжительное время.

Когда я выполнил заказ дяди (купил новую горелку для пайки ювелирных изделий), у меня случилась небольшая авария: сломалась ось на заднем правом колесе. Собственно, это не стало для меня неожиданностью, так как именно я и подточил ее еще накануне. Удивило то, что сломалась она вовремя – аккурат когда я проезжал мимо приюта Святого Варфоломея. Пришлось идти в кузницу, платить кузнецу целковый, чтобы он оторвал ленивую задницу и шел ремонтировать бричку. По дороге на кузницу я здоровался и обменивался парой слов с каждым встречным, чтобы в случае необходимости заручится показаниями свидетелей того, что я действительно вынужден был задержаться в городе.

Пока кузнец чесал лысую голову грязной мускулистой рукой и упражнялся в сквернословии, глядя на поломанную ось, я отправился в приют. Марью Александровну я застал в первой же комнате, куда бесцеремонно зашел, – она проводила урок арифметики для сирот. Заметив меня в дверях, она премило улыбнулась и, попросив прощения у учеников, подошла ко мне.

– Вы пришли без предупреждения, и это уже случилось во второй раз, – с деланной строгостью молвила Машенька. – Это моветон!

– Я… Простите, Марья Александровна… Нынче я проезжал мимо… опять… И счел нужным нанести повторный визит, – забормотал я в крайнем смущении.

– Да бросьте вы! – рассмеялась Машенька, совершенно не обращая внимания на любопытные взоры юных воспитанников. – Право, какие глупости! Я ведь шучу… Мне весьма приятно и лестно видеть вас здесь снова. Вас привело сюда дело?

С этими словами она окинула меня задорным взором, как бы говорящим: я прекрасно осведомлена, зачем вы сюда явились, Георгий Павлович… Но мне любопытно, как вы выкрутитесь из сей непростой ситуации…

– Да, дело… – понес я околесицу. Впрочем, тут же исправился и заговорил тверже: – Нет, не дело… Я пришел единственно чтобы увидеть вас, Марья Александровна…

Сказал и втянул голову в плечи, ожидая холодной, а то и гневной отповеди. Машенька же меня удивила:

– Что ж, вы меня увидели, чего же боле? Быть может, вы желаете побеседовать о вещах легких и незначительных, коими молодые люди вроде вас ублажают слух глупых дев?

– Нет… Но если вы не против, я почел бы за великое счастье побыть в вашем обществе некоторое время… Что же касается разговоров, то я готов беседовать о чем угодно, лишь бы наслаждаться звуком вашего прелестного голоса…

Сам не знаю, как мне хватило духу произнести эти смелые и, я бы даже сказал, дерзкие слова. Не исключено, что дерзновенная речь вырвалась из меня не без влияния насмешливо-вызывающих глаз Машеньки…

– Что ж, Георгий Павлович, – отвечала прекрасная провокаторша. – Я могу попросить Ксению Ильиничну заменить меня и посвятить вам и вашему ораторскому искусству некоторое время в столовой. Если вы не против.

Разумеется, я был не против. И через пять минут мы сидели вдвоем в просторном помещении, уставленном низкими столиками для детей. Мимо то и дело проходили кухарки и другие работницы приюта, так что никто не смог бы обвинить нас в том, что мы уединились, будучи представителями противуположных полов, не состоящих в законном браке.

Как обычно, Машенька взяла на себя ведение разговора, предоставив мне удовольствие взирать на нее без боязни показаться невоспитанным. Сидя напротив нее за низким столиком, я осознал, что в ее присутствии чувствую себя настолько же раскрепощено, насколько это бывает со мной возле телескопа темной звездной ночью. Вероятно, я расслабился чрезмерно сильно, раз машинально вытянул из-за рубашки Звездный Янтарь и стал поигрывать им, полностью очарованный беседою с юной прелестницей.

– Что это? – удивилась Машенька, внезапно прервав рассказ о проделках ее воспитанников. – Впервые вижу столь необычный брелок…

Я спохватился, да поздно. Прятать Янтарь назад было бы глупо и неприлично, и я, ругая себя про себя на чем свет стоит, вынужден был снять с шеи Янтарь, после чего положить его в требовательно выставленную ладонь.

С замиранием сердца я наблюдал, как Маша рассматривает его, вертя и так и этак. Затем, к моему ужасу, она поглядела сквозь него.

Я надеялся, что ей не доведется узреть темные сущности, ведь в приюте их было мало. Машенька глядела сквозь Янтарь довольно долго, затем вернула его мне и, пристально посмотрев на меня без малейших признаков кокетства, промолвила:

– Итак, вы их увидели, Георгий Павлович. Поверьте, мне так жаль!

В этот миг я покрылся холодным потом с головы до ног. «Она знает? Но как?» – подумалось мне. Я попытался отделаться нервическими шутками, но Маша продолжала:

– Вы прекрасно поняли меня и не пытайтесь выдать себя за большего глупца, чем вы являетесь в действительности. Говоря о «них», я разумею те незримые обычным оком создания, кои вызывают гнев и массовые волнения среди смертных.

– Но… но… – лепетал я.

– Есть люди, что видят их. Таких людей мало, но они есть. Такова я – уж не знаю, отчего Господь даровал мне эту возможность, но она есть, и я принимаю ее со смирением. Есть вещества, сквозь которые они видны, как, например, сей кристалл.

– Так вы знаете о них уже давно?

– С самого рождения, – сказала Машенька, печально улыбнувшись. – Я называю их Врагами из Тьмы. Они всегда есть – они были всегда и будут всегда. Вся проблема в их количестве: чем их больше, тем больше вероятность прихода анархии.

– Анархии? – переспросил я, недоуменно моргая.

– Да, анархии, хаоса. Они вызывают гнев и безумие масс, отчего случаются порой жуткие вещи. Последний раз их особенно много было в Крыму, когда началась Севастопольская битва. Вы ведь знаете, сколько смертей она принесла? А сколько страданий? До нее Враги из Тьмы стали причиной нашествия французов во главе с Наполеоном на Россию… Сейчас их снова становится больше – много больше, чем раньше. Возможно, зреет страшный катаклизм – во сто крат больший, чем все предыдущие. Скажем, мировая война…

– Марья Александровна, вы говорите страшные вещи… Откуда, в конце концов, вам ведомо, что эти тени являются предвестниками несчастий?

Машенька опустила голову и хранила молчание так долго, что я уж отчаялся услышать ответ. Но вот она подняла голову и с решительностью молвила:

– Это Провидение столкнуло меня с вами, не иначе. Я сразу почувствовала в вас родственную душу. А теперь оказалось, что вы знаете об их существовании… Да, это Провидение. Откуда бы вы ни добыли этот камень, вашими действиями также руководило Провидение. Поверьте, мне так легко и приятно сознавать, что я не одна такая!

Покамест она говорила, меня охватило двоякое чувство: с одной стороны я был до крайности польщен этими откровениями со стороны девушки, к которой был неравнодушен; с другой – испуган этими откровениями.

– Но что мы можем поделать, даже будучи посвященными в эти сатанинские дела? – отважился я задать волнующий меня вопрос. – Ведь мы – простые смертные, пусть и являемся десницами Провидения, как вы утверждаете?! Мы не можем противостоять анархии!

Омраченное чело Машеньки при этих словах разгладилось, а уста осветила ласковая улыбка.

– Мой покойный батюшка также был избран Провидением, он видел Врагов из Тьмы. Он поведал мне, что бороться с этими порождениями Зла невозможно… Однако вызванные ими катаклизмы возможно отсрочить…

– Как? Заклинаю, скажите, как?! – вскричал я, не сколько изнывая от жажды действительно узнать способ отсрочить катаклизм, столько горя желанием доказать Машеньке, что в моем скромном лице она всегда может видеть верного соратника.

– Необходимо создать общину, – сказала она с некоторой неохотой. – Общину Чистых Душой. Сия община станет огнем в ночи, светом во тьме, маяком для заблудших в бурном море. Враги не способны навредить тем, кто чист душой… как вы, мой добрый друг.

В который раз за последние дни мои щеки залила краска.

– За чем же дело стало? – пробормотал я. – Ежели я чист душой, в чем сомневаюсь, при всем к вам уважении, то отчего ж Враги не удалятся из нашего мира?

– Один в поле не воин, – рассмеялась Машенька. – Нужна именно община, нас с вами недостаточно!

– Ну так нужно созвать больше людей! – с наивным энтузиазмом предложил я. – Чем плохи святые монахи и монахини, коих много у нас на родине?

Мне почудилось, что Маша едва сдержалась, чтоб не возвести очи горе.

– Не все золото, что блестит, и не все святые, кто носит монашеский клобук, – с забавной серьезностью подняла палец Маша. – Чистых Душой мало среди взрослых людей, а среди стариков и того меньше. Другое дело – дети. Вот где истинная чистота!

– Не хотите ли вы сказать… – начал я в полнейшем изумлении, обратив взор в сторону детских рисунков на стенах.

– Именно, – подтвердила Машенька. – Надобно создать общину из деток, она-то и станет спасением рода людского от нашествия темных сил. Только одна я не справлюсь.

– Я помогу!

– Погодите, Георгий Павлович, не спешите с обещаниями, – мягко проговорила Машенька. – Вы говорите это под влиянием чувств, в коих я отчасти виновна… Создание общины – дело непростое и опасное. И не только из-за жандармов, которые могут арестовать нас за похищение детей, а из-за прихода Темного Жнеца, вождя Врагов из Тьмы…

– Темного Жнеца? – пробормотал я. – Вы говорите странные вещи… И страшные…

– Поверьте, я не хочу вас пугать. Папенька сказывал мне о Жнеце: сие сатанинское отродье является в наш мир, когда теней становится очень много, в черную и бурную ночь, и глумится над людьми. Однако он слеп, как Вий, и может не сыскать нас вовсе. Но ежели сыщет, то даже Чистые Души не в силах будут выстоять супротив его темной воле…

Я хранил молчание, ибо язык мой был нем, а в груди от ужаса всё смерзлось в ледышку. Машенька слабо улыбнулась:

– Ступайте домой, Георгий Павлович. Живите своей жизнью, а камень этот выбросьте. Враги не доберутся до вас, покуда совесть ваша и помыслы чисты, а что касается анархии и войн… Что ж, на всё воля Божья…

VI.О побеге, сумасшествии и жертве

С тяжелым сердцем я возвращался домой на бричке, которую починил-таки кузнец. Ох, не так мне представлялась встреча с Машей, ох, не так! Зачем она рассказала мне об общине Чистых Душ, а после отказалась от моей помощи? Испытание ли это было твердости моего характера или же она просто доверилась мне, а после испугалась за мою жизнь?

Несколько дней терзал я себя этими горькими вопросами, много раз стремился выбросить злосчастный янтарь, но каждый раз рука моя слабела, а воля превращалась в прах.

Между тем стал я замечать, насколько возросла гневливость у народа – даже у тех, кто отродясь не повышал голоса, не говоря уже о рукоприкладстве. В деревне у нас участились драки, некоторые из них кончались смертоубийством. За какую-то неделю подожгли два дома, а Дормедонт в пьяном угаре убил жену, ударив ее кочергой по голове. Пьяницу-кузнеца забрала полиция, но уже на следующий день трое неизвестных избили Агафью, заодно надругавшись над нею и дочкой, после чего не поленились разнести лавку вдребезги.

Тревожные вести приходили и из столицы. В Петербурге орудовали бомбисты, люди страшились выходить на улицы. Волна гнева и страха катилась по земле, и только единицы знали об ее истинных причинах…

Тяжело дались мне эти дни, полные сумбурных размышлений, но под конец недели я решился, и решение это избавило меня от тягот раздумий, и мне тотчас полегчало. Я своевольно отправился в город, пока дядя был на званом обеде у друга, и как на духу выложил всё Марье Александровне. Долгое время она не отвечала мне, но по глазам я видел, что она счастлива этому моему решению. Тогда-то мы и приступили к осуществлению нашего плана.

В течение следующей недели я совершил много такого, на что никогда бы не пошел, если бы не знание о темных сущностях и Жнеце и, разумеется, не сама Машенька, сподвигшая меня на важные и опасные дела. Без особого сожаления я реквизировал у дяди довольно существенную сумму денег, на которую приобрел два больших крытых возка и четырех лошадей. В один возок поместилось тридцать сироток из приюта, кои должны были стать ядром общины Чистых Душой, в другой – всяческий провиант, одежда, постельные принадлежности и прочие вещи, необходимые для проживания.

Наш побег произведен был без малейших затруднений. Даже детишки, по поводу которых я испытывал некоторое беспокойство, не подвели и вели себя организованно и дисциплинированно в своем бесконечном доверии Марии Александровне.

Однажды ночью я сел заместо кучера в возок с провиантом и скарбом и погнал лошадей; за мной последовал второй возок, с детишками, управляемый Машенькой. Ночь выдалась неспокойная: шел дождь, а небо то и дело озарялось хищным блеском молний. Промокнув до нитки, я впервые за долгое время задумался над тем, что творю. Это полное безумие, твердил мне рассудок, но сердце считало иначе. Я чувствовал, что поступаю единственно правильным образом, и отступать не собирался ни при каких обстоятельствах.

Под проливным дождем мы добрались до заброшенной деревеньки в десяти верстах от города, жители которой еще полвека назад вынуждены были покинуть насиженные места из-за болота, что подступало уже к самым порогам. До утра просидели в двух избушках, сохранившихся почти в идеальном состоянии, а с рассветом взялись за разгрузку вещей.

Дождь размыл следы от колес, и уже вряд ли кто-либо мог бы проследить за нами. Когда наступило утро, Машенька, усталая, мокрая, но счастливая, обернулась ко мне и проговорила:

– Вот и всё, Павел Григорьевич, мы здесь. Основа для нашей общины положена. Быть нам здесь недолго – темные твари отступят вскорости. Остается нам уповать на силу Господню, чтобы не нашли нас ни лихие люди, ни Жнец.

Последующие дни прошли как во сне – прекрасном, светлом сне, кои снятся детишкам в послеобеденный час, наполненном сладкой истомой и негой. Тяжкий труд по обустройству общины давался мне легко и вовсе не казался обременительным. Мы привели в порядок три избушки, и внутри стало почти уютно. Сиротки нам по мере сил помогали, словно осознавая важность сей миссии. Никто нас не тревожил… до пятой ночи на новом месте.

Той ночью мне снились кошмары – впервые за долгое время. Чудилось, что я пребываю в окружении черных фигур, от коих веет нечеловеческим злом. Почти что с криком я пробудился и узрел слабый свет свечи, которую держала в руке Машенька.

– Тсс, – молвила она, прижимая палец другой руки к устам. – Он идет…

– Кто? – в страхе, еще не пробудившись как следует, спросил я, хотя и понимал, о ком идет речь.

– Слепой Жнец, – тихонько отвечала Машенька. – Как и любое зло, он не имеет своего облика, а использует лишь личины. Пусть тебя, Георгий, не смутит знакомый облик, под коим может скрываться Жнец. Всегда помни, что под ним скрывается…

– И что теперь нам делать?

– Сила общины не даст ему навредить нам, – уверенно сказала Маша. – Выйдем и встретим Жнеца лицом к лицу. Он поймет, что здесь бессилен.

Тело мое тряслось с головы до пят, но тем не менее я последовал за смелой Машей из избушки в тишину августовской ночи. Обычно болота оглашаются неумолчным кваканьем лягушек, но сегодня было до странности тихо. Никто из детишек не проснулся, что тоже мимолетно показалось мне странным, но я не обратил на это внимания, поглощенный собственными страхами и тяжким ожиданием различных ужасов.

Мы с Машей вышли на окраину деревеньки и остановились, когда ноги по щиколотку ушли в болотную жижу. Ждать пришлось недолго: вскорости на лесной тропе застучали копыта, и лунный свет озарил всадника…

– Жоржи, это ты? – окрикнул меня до боли знакомый голос. – Вот и нашел я тебя! Чего ж ты учудил, чудак-человек?

– Серж? – вырвалось у меня.

– А кто ж еще? Твой дядя с ног сбился, разыскивая тебя, а ты вон что – вкушаешь прелести природы… и прелести нашей чудесной Марьи Александровны?!

Серж подъехал поближе, и я разглядел его веселую ухмылку.

– Это не Серж, – тихо шепнула мне Маша.

– Нет, это я, – громко сказал тот, тонким слухом уловив ее слова. – Совсем тебе голову задурила эта сумасшедшая! Какого лешего, спрашивается, ты обворовал дядю, похитил детей из приюта и переехал на постоянное жительство в болото? Разве так поступают разумные люди, к которым до некоторых пор можно было причислить и тебя, Жоржи?

Серж говорил так естественно, так натурально, что мне стоило усилий напомнить себе, что вижу перед собой многоликого Жнеца.

– Ты не Серж, – проговорил я.

– Да брось чушь городить, – осерчав, рявкнул ночной гость. – Я – Серж Киселев!

– Так отчего ж ты скачешь по болотам ночью, да один? – спросил я. – Неужто тебя терзает желание отыскать своего клоуна, над которым ты и твои друзья потешались не так давно?

– Ах ты ж, чудо-юдо наше злопамятное! – расхохотался Серж, причем в голосе мне послышались злобные нотки. – Мы тебя искали вот уж несколько дней, а нынче я вспомнил про деревню, да и поскакал сюда, оторвавшись от других искателей. И не такая уж и ночь сейчас – всего одиннадцать вечера. Твой дядюшка пообещал наградить того, кто тебя найдет, на хорошую сумму, а мне лишние деньжата не помешают. Я, вишь ты, задолжал кое-кому, вот и в затруднении-с…

– Не верь ему! – крикнула Маша.

– Замолкни, ведьма! – внезапно, без намека на воспитание, прикрикнул на нее Серж, сверкнув очами. – Не знаю, чего тебе надобно, но измываться над моими друзьями, да над детишками-сиротками не позволю…

– Измываться над людьми – это по твоей части! – сказал я.

– Ой, да брось, Жоржи! Ну хочешь, на колени упаду? Прости дурака, посмеялся я за твой счет. Так, у нас это в порядке вещей. Каждый член нашего общества через нечто подобное проходит. Посмеемся, да и забудем. Вот кабы ты так болезненно не реагировал, вращался бы нынче в нашем обществе.

– Даром мне не нужно такое общество!

Крякнув, Серж – или Жнец? – соскочил с коня и подошел ко мне. Я отступил.

– Да как ты не поймешь, что это всё ведьма, своими месмерическими чарами вскружившая тебе голову, виновата?

Я ухватился за Звездный Янтарь, висевший на груди.

– Я ей верю! Ты не знаешь, что я вижу!

– Потому что ты болен, Жоржи, дорогой. Болен разумом – уже давно. Видимо, смерть батюшки и прочие невзгоды подкосили тебя, и ты просто видишь то, чего нет… Вот скажи, зачем, ради Бога, вы сидите тут на болотах? Чего ждете? Ежели прячетесь от кого, то найти вас не проблема, я ж нашел!

– Я болен рассудком? – переспросил я.

– Ну конечно! – радостно подтвердил Серж.

Как странно! Прежде я не думал о том, что тени, видимые мной сквозь янтарь, могут быть попросту плодом моего воспаленного воображения. Возможно ли, что я после всех невзгод, после нездоровых ночных бдений подле телескопа, стал чрезмерно чувствительным и стал видеть то, чего не было и нет?

Я поглядел на Машу, надеясь найти в ней поддержку. Но Маша ответила мне кривой улыбкой – непривычно язвительной и злобной.

– Хорошо плетет, златоуст, – прошипела она. – Умеет убеждать! Ну да у меня есть способ переубедить!

Она выхватила из-под платья револьвер, грянул выстрел, и Серж с воплем рухнул в лужу, а конь с испуганным ржанием погнал прочь. В ужасе я остолбенел и лишь глядел на Машу, хладнокровно перевернувшую тело Сержа ногой, дабы убедиться в его смерти.

– Ну, хорошо, признаюсь, что не во всем была с тобой честна, Георгий Павлович! – медленно, с расстановкой сказала она.

– Ты и есть Жнец? – пролепетал я.

– Нет, в этом я была честна. Я борюсь с Врагами-Из-Тьмы и не желаю их прихода к власти над человеческими душами… Но пойми, что иногда победить зло невозможно одним лишь добром. Следует совершить иное зло, пусть и меньшее по силе, но лишь оно способно избавить мир от великих бед. Мой батюшка когда-то противостоял этим бесам из потустороннего мира, отныне же его миссия возложена на меня. Прости, что обманула тебя в малом…

– Зачем же я понадобился тебе? – немеющими устами промолвил я.

– Затем, что помог увести детей. Одна бы я не справилась. Теперь великие беды отсрочены – на десятки лет, надеюсь, а то и боле. Когда-то грядет мировая война, погибнут миллионы, но мои последователи снова сделают то, что нужно, и, быть может, зло не восторжествует в нашем мире.

– Ты сумасшедшая!

– Нет, мой добрый друг. Увы, нет. Всего лишь несчастная девушка, обреченная совершить миссию изгнания зла.

– Какую миссию? Создать общину Чистых Душой? Или убивать людей?

Маша покачала головой. Даже в слабом лунном свете ее облик был ангельски прекрасен. Я видел, что она опечалена – и в то же время неумолима…

– Наивный мой Жорж… Мне так жаль, ведь ты – поистине хороший человек. Ежели все были такими, как ты, никакие темные создания не нашли бы путь в человеческий мир… Нет никакой общины Чистых Душой. Все вы, особенно детишки, всего лишь жертва, которую я принесу темным созданиям. Насытившись этой жертвой, они временно покинут свет и уйдут во тьму, что породила их. Мир будет спасен! Тридцать детей спасут миллиарды, ты понимаешь? Что важней, как думаешь?

– Нет ничего важней каждой людской души, – пробормотал я.

Маша покачала головой. Улыбнулась. И подняла револьвер.

– Ступай в избушку. Ночь и следующий день ты проведешь под запором, пока я не приготовлю алтарь, на котором вы все послужите на пользу человечеству. И если попытаешься бежать, помни – рука моя не дрогнет. Может быть, ты даже поймешь меня. Поймешь – и простишь…

Эпилог

…Я сижу взаперти вместе с детьми-агнцами в ожидании жертвоприношения. Всю ночь мной владело безумие, а потом внезапно я успокоился. Кто знает, возможно, вся моя глупая бесполезная жизнь вела к подобному исходу? Что, если моя жизнь и жизнь сирот послужат процветанию людей; что если она предопределит ход истории?

У меня горит голова, словно в огне, руки трясутся, но я нашел силы завершить эти записки. Маша не узнает о них. Я запечатаю их в бутыль и через узкое окошко в задней стенке избы швырну в топь. Когда-нибудь, может быть, спустя столетия, люди найдут эти записки и узнают о нашем подвиге…

Хотя какой это подвиг?! Чушь, глупость.

За стенами Маша строит алтарь. Скоро она завершит его.

И придет за нами.

Послание 3. Черная метка

«Там, где убийство, должен быть и труп. Если есть труп, то его следует отыскать. Пока он не найден, браться за дело бессмысленно».

Рекс Стаут, «Золотые Пауки».

«Нет тела – нет дела».

Поговорка.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ АВТОРА

Отчего я, далёкий от писательства человек, вообще решил написать эту ерунду? На то есть конкретная причина, но о ней позже.

А пока обязан предупредить, что любителям крипоты придётся несладко, если кто-то из вас вообще примется за чтение этого шедевра. Думаю, ничего крипи-страшного здесь особо нет, если не считать пары-тройки эпизодов, и ничего определённого тоже; имена и названия я изменил, некоторые факты переврал, так что в рассказе остались одни намёки и недомолвки.

О том, что рассказ основан на реальных событиях, более того, на событиях моей собственной жизни, думаю, даже говорить не стоит. Ни один человек в здравом уме в это не поверит, так что и пытаться не буду.

Этот рассказ я пишу не ради фактов и подробностей, а кое для чего другого. Как уже говорил, о этом расскажу позднее.

В. Ш.

I

Всегда считал себя человеком удачливым и на судьбу никогда не жаловался. Юность прошла в девяностых, когда ни интернета, ни мобильных телефонов, ни даже жрачки нормальной не было, да и на вторую чеченскую войну позже попал, зато вернулся домой не только живой и здоровый, но и на работу тут же устроился – водителем в фирму, торгующей бытовой химией.

Благосклонная судьба позже привела меня в школу милиции, а позже – в УВД города Роднинск. Несколько лет я трудился на милицейской стезе, и так старательно, что однажды попал в поле зрения неких влиятельных персон, которые мои усилия оценили и пригласили работать в другое место.

Тут уж ничего конкретного сказать не могу, разве только то что это «Другое место» имеет отношение к государственной безопасности, но не ФСБ; уровень этого «Другого места», пусть читатели не сочтут меня хвастуном и пустобрёхом, будет малость повыше, а известность среди населения поменьше.

Много ли таких, как я, ветеранов КТО, стали баловнями судьбы? Не попало в криминальные круги, не спилось, не скатилось на дно, не провело остаток жизни в больницах или на скучной должности охранника или телохранителя? Да, я удачлив, и этого у меня не отнять.

Впрочем, на новом рабочем месте я не обосновался в тёплом кабинете, чтобы перекладывать бумажки и сверху на всех поплёвывать. Направили меня в Отдел расследования криминальных аномалий, сокращённо ОРКА, где особо не посидишь, не поскучаешь. Отдел этот был небольшим и располагался в дальнем крыле длинного здания, которое плохо отапливалось, и ремонт здесь последний раз делался ещё при Союзе.

До сих пор не понимаю, почему так хреново обстояли дела в сверхсекретной организации, подчинявшейся непосредственно президенту. Девяностые давно остались в прошлом, на дворе стоял конец нулевых, люди зажили получше, а «орки» остались куковать в сырых берлогах... Может, начальство считало, что голодный пёс сторожит лучше? Не знаю.

В «Другом месте» к нашему отделу серьёзно не относились. Хотя, возможно, это ошибочное впечатление. Нас и орками называли, и малдерами, и охотниками за привидениями, и Скуби Ду, всего не вспомнишь. А всё потому, что мы занимались «особо опасными формами преступности, при которых задействован неочевидный способ осуществления и возможное психосуггестивное влияние». Короче, мы работали со всякой мистикой, которая у «серьёзных» оперативников вызывала не уважение, а приступы дурашливого остроумия.

Поначалу я думал, что придётся гоняться за лешими и НЛО, которые живут и процветают в больном воображении всяких психов-алкоголиков, но за первые месяцы работы в ОРКА ничего подобного не случилось. В основном, мы расследовали преступления, совершённые людьми с гипнотическими способностями с разной степенью выраженности, или убийства, вообще непонятно кем и как совершённые. Позже, кстати, выяснялось, что они совершались вполне объяснимым способом и никакой мистики там нет. В таких случаях дела передавались соответствующим структурам.

– Официально-то нас нет в природе, – проворчал мой коллега однажды зимним вечером. Назову его Василием. Мы с ним мёрзли с самого утра, греясь у электрической плитки и дуя горячий чай литрами. Даже мечтали о выезде на дело, только бы свалить из опостылевшего холодного кабинета, но, как назло, в тот день было затишье. Я не проработал тогда ещё и месяца. – Одни предположения и догадки у журналюг, а доказательств – во! – Он скрутил фигуру из трёх пальцев. – Поди, потому начальство на нас срать и хотело: кому жаловаться-то, если нас нет в природе? Экономят на нас, суки.

– Оклад неплохой, – вступился я за начальство, хотя, в принципе, был с Васяном солидарен.

Васян махнул рукой.

– Ай да ну тебя!.. На хрена мне этот оклад? На лекарства от ревматизма? – Он придвинулся поближе и понизил голос. – Слышал, ОРКА – просто прикрытие для другого отдела, ещё более законспирированного. Мы тут типа шутов, отвлекаем внимание интересующихся персон от настоящего отдела расследования криминальных аномалий. Нас, сотрудников, конечно, выбирали долго, отфильтровывали, психологические тесты на нас проводили, о которых мы и знать не знаем. Заметил, мы тут все не семейные? Психологически устойчивые и верные долгу, да только всё одно клоуны. Тот, настоящий, отдел свихнувшихся гипнотизёров не гоняет...

Он сделал паузу, чтобы я мог, умирая от любопытства, задать вопрос: мол, кого же гоняет эта сверхсекретная служба? Я знал, что Васян – фантазёр от Бога, но разочаровывать его не стал. Скучно мне было в тот день.

– И чем она занимается? – спросил я.

– Она противостоит Заблудшим, – замогильным голосом сообщил Васян.

– Каким заблудшим?

Васян с удовольствием раскрыл рот, чтобы ввести меня в курс дела, но в этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась, и вошёл Глеб – шеф оперативников нашего отдела.

Глеб – здоровый плечистый мужик, чуток старше меня, черноволосый, чернобровый, широкоротый, с лихими глазами. Вечно улыбается этакой злой улыбочкой, и не поймёшь, то ли он пошутить хочет, то ли кастрировать кого.

– Позже наболтаетесь, сплетницы! – рявкнул Глеб, быстро оглядев весь кабинет, плитку, чай, печенье в тарелке и нас с Васяном. Ничего не упустил. Цепкий у него взгляд, ничего не утаишь. – Работы полно! Вася, марш отчёты делать!..

– Так я уже сделал...

– За месяц ты сделал, балда, а квартальный? То-то. У тебя ещё программа антропометрических данных населения глючит, в курсе?

Когда понурый Васян, отвечающий за информационное обеспечение отдела, ретировался, Глеб обратил огненный взор на мою скромную персону, в данный момент слегка напрягшуюся.

– Володя, ты классификацию криминальных аномалий изучил?

Я поморщился. Зануднее этой классификации в мире нет ничего.

– Так точно.

– Что такое вообще криминальные аномалии?

Я оскорблённо вскинул глаза. Определение этих клятых аномалий помнил наизусть, память у меня отменная, но ответил специально не по тексту. Чего это ему приспичило меня экзаменовать?

– Это преступления, от которых разит мистикой так сильно, что даже ФСБ ссыт, – отчётливо произнёс я.

Глеб моргнул, потом откинул назад голову и заржал.

Был у нас на Кавказе один командир – шутки и стёб начисто не понимал. Тяжело было с ним работать. На войне смех порой на вес золота. Навсегда остался в чужих горах наш серьёзный командир, не от отсутствия юмора, конечно, просто не повезло. Подорвался на мине, хоронить было нечего.

А вот Глеб молодец: вроде строгий, не подступишься, а посмеяться умеет. С такими, как он, главное – не переборщить с юмором. А то можно схлопотать.

– Что такое класс Си, Жванецкий? – отсмеявшись, спросил Глеб.

– Среднее число потенциальных жертв – не более пяти за расчётный период времени, коэффициент Дюпена – один и три десятых, психогенное воздействие минимальное.

В ответ на изречённую мной тарабарщину, которую я когда-то выучил, но сам не очень-то понимал, Глеб удовлетворённо кивнул.

– Молодец. В поле самостоятельно пока не выходишь, я тебя ещё проэкзаменую по практической части. И помни, Володя: твои черкесские подвиги – это, разумеется, круто, никто не спорит, но с нашей работой рядом не стояли. Разрезанные глотки и замученные бойцы – всё это цветочки по сравнению с тем, что ждёт тебя здесь.

– Прикажете дальше сидеть здесь и зубрить бумажки? – спокойно спросил я. Глянул на шефа: он нахмурился. – Виноват... Замёрз просто... Мне бы подвигаться.

– Успеешь ещё подвигаться, – миролюбиво сказал Глеб. – И в нашем дерьме порыться успеешь. Очень даже скоро. Надоело изучать документацию, посиди в интернете. Страшилки почитай, крипипаста называется. Мне нравится их читать, когда охота расслабиться и мозги перезагрузить. Всегда слежу за новинками. Сейчас в основном переводные, но уже появляются наши, расейские. После такого чтения не так страшно жить. Эта чепуха приучает к тому, к чему привыкнуть невозможно...

II

Несмотря на не очень оптимистичные прогнозы Глеба, что скоро мне предстоит рыться в криминально-аномальном дерьме, в ближайшее время ничего особенного на работе не произошло.

В ту пору я обитал в однушке в одном из городских спальных районов, и всё меня в моей квартире и доме устраивало, кроме разве что соседки тёти Светы. Если охарактеризовать её вкратце, то она представляла собой гибрид энергетического вампира, прямо-таки классической стервы, неудовлетворённой женщины и хамоватой ворчливо-брюзгливой стареющей сволочи. В Чечне и Дагестане мне попадались напрочь отмороженные упыри; так вот, Света с ними быстро нашла бы общий язык. И она, и упыри обожали пытать людей, просто делали это по-разному. Те – физически, а эта – психически. При всём желании в ней нельзя было найти ни малейшего светлого пятнышка... Хотя нет, кое-что хорошее имелось: она с большой нежностью относилась к своему пышному белому коту по имени – подумать только! – Тутанхамон, который любил гадить прямо в подъезде, отчего запах там стоял как от сотни бомжей, давно умерших, при жизни никогда не мывшихся и разложившихся.

Она недавно вышла на пенсию и имела массу времени для слежки за соседями. Муж у неё давно умер (что неудивительно), а детей ей Бог не дал, видимо, решив, что её гены не заслуживают того, чтобы продолжить существование после её смерти.

Когда я только заселился, она перехватила меня у подъезда и устроила допрос: кто такой, откуда, зачем приехал и почему. Вопросы задавала с таким видом, будто заранее не сомневалась, что я отъявленный бандит, вор, наркоман, убийца, маньяк и педофил. Мне её тон не понравился, и я осведомился, кто она, собственно, такая, чтобы интересоваться.

– Я – старшая по дому! – заявила она тоном, каким настоящий Тутанхамон мог говорить когда-то: «Я – повелитель страны Та-Кем, Верхнего и Нижнего Нила!» – Ты это, молодой человек, должен бы знать, кто главный по дому, раз уж собрался здесь жить.

Я осмелился возразить, что не обязан знать главного по дому, и вообще, что это за должность такая? Где удостоверение в таком случае, где указывалась бы должность «Главный по дому №35» и стояла официальная печать? Признаюсь, я испытал злобное удовольствие, когда лицо тёти Светы вытянулось.

Позже я пожалел, что вступил с этой чокнутой в конфронтацию. Как известно, лошадь надо обходить спереди, корову – сзади, а дурака стороной. Тётя Света постоянно за мной следила, придиралась по любому поводу, изредка устраивала скандалы то из-за найденного в подъезде окурка, то из-за лязга моей железной двери ночью, когда я выходил на дежурство, – шум, видите ли, мешал ей спать. Я посоветовал ей убрать окурок, пока она собирает говно Тутанхамона, и не выносить мне мозг, тем более что я не курю. А лязг двери ей ну никак не может мешать, потому что в это время она смотрит какую-то дебильную мыльную оперу (а какая мыльная опера не дебильная?) так громко, что я в курсе отношений Хуана Карлоса и Кончиты Веласкес.

Один раз она заметила, что я ношу оружие, и моментально вызвала ментов. Те приехали, попили у меня чайку и уехали, посоветовав просто игнорировать придурошную соседку. После того случая тётя Света слегка угомонилась, сообразив, что я работаю вовсе не сторожем на оптовом рынке, но, судя по взглядам, любовью ко мне так и не воспылала. Да и чёрт с ней.

III

Всё это время я вникал в суть работы отдела, однако доступа в архив – святая святых ОРКА – у меня не было, чтобы знать, с чем мне предстоит иметь дело. Приходилось удовлетворяться в равной степени пространными и туманными рассказами Васяна и Григория – профессора и нейрофизиолога, который по совместительству был неслабым гипнотизёром и в свободное от работы время любил релаксировать в камере сенсорной депривации собственной конструкции. Эти двое плели байки об охоте на крыс-мутантов в городской канализации, которые в девяностые прогрызали чугунные трубы и однажды сожрали целую семью. О сумасшедшем типе, которой ухитрился смастерить механического робота из всякого мусора, и этот робот (работающий без электричества!) согласно встроенной программе успел залезть в дом одного неприятеля нашего непризнанного гения и задушить его в собственной постели. О двенадцатилетней девочке с особой железой под подбородком (признанной атавизмом), вырабатывающей секрет с ярко выраженным психотропным действием; злобная девочка, ходившая всегда в шарфе, чтобы скрыть выводные протоки чудовищной железы, смазывала секретом остро наточенные деревянные иглы и при помощи духовой трубку пуляла их в нужных людей. Под воздействием секрета люди становились, так сказать, рабами девочки. Подчинялись каждому её слову, причём такое отношение было только к девочке и никому другому. «Орки» прозвали её «Пчелиной маткой». Вроде бы похожий секрет вырабатывают матки коллективных насекомых, типа муравьев и ос, чтобы остальные пчёлы им подчинялись. Пчелиная матка успела завалить пятерых людей, среди которых были её родители, учительница, одноклассница и сотрудник милиции.

Эти и многие другие истории я выслушал от Васяна и доктора Григория и не смог понять, сколько там правды, а сколько брехни.

Кроме этих двух болтунов, в отделе работал ещё Мишенька. Именно Мишенька, а не Миша или Михаил. Нет, он не был геем или ребёнком. Он был савантом. Сейчас с помощью интернета можно узнать значение любого слова, но, чтобы читатель, не знающий, кто такие саванты, зря не утруждался, кратко и своими словами объясню: савант – это гений-вундеркинд, но с очень узкой специализацией. Савант может быть гениальным художником, архитектором, чертёжником или просто иметь эйдетическую память – но во всём остальном оставаться малым дитём. Ни дорогу перейти самостоятельно, ни кофе сварить. Мишенька жил в том же здании «другого места», на цокольном этаже, где было гораздо теплее, чем в нашем отделе. С ним постоянно проживала пожилая сиделка, которая следила, чтобы Мишенька не умер оттого, что забыл поесть.

Дар Мишеньки заключался в умении отличать обыкновенных людей, которых он почему-то называл «Скучными», от так называемых «Жутких». Кстати, «пчелиная матка» относилась к этим Жутким. Конструктор механического монстра тоже. По словам Васяна, именно Мишенька этих необычных преступников и вычислил.

Когда я впервые предстал перед этим рыхлым, болезненного вида тридцатилетним мужиком, сидевшим целыми днями перед теликом или компьютером, он, едва глянув на меня, буркнул:

– Скучный.

Тогда я не врубился, к чему это он. А когда мне объяснили ситуацию, вздохнул с облегчением. Приятно знать, что, во-первых, в тебе нет никаких пчелиных или змеиных желёз, во-вторых, что «орки» не схватят тебя как потенциального преступника и не отправят в Пекло.

Кстати, о Пекле. Куда отправлялись Жуткие, я пока не знал. Если доступ к архиву я мог получить через год безукоризненной работы, то информация о том, куда определялись необычные преступники, для меня и других рядовых «орков» была закрыта навсегда. Возможно, как сказал Васян, их пускают в расход при помощи выстрела в затылок, возможно, замораживают для будущих поколений или препарируют в тайных лабораториях.

Как бы то ни было, то место, куда увозили Жутких, мы между собой называли Пеклом. Думаю, не сильно ошибались при этом.

Механического робота и прочие изобретения тоже увозили неизвестно куда. Сомневаюсь, чтобы их уничтожали – скорее всего, тщательно изучали для пополнения ресурсов нашей системы обороны, внешней и внутренней разведки и всего такого прочего. Власти скрывают, скрывали и будут скрывать, чёрт побери! Васян откуда-то узнал (или просто сочинил), что воспроизвести робота не удалось. А секрет Пчелиной матки заставлял подчиняться только самой матке, а не, скажем, генералу армии или президенту. Получалось, толку от многих штук было мало. Место, где гипотетически хранились ништяки от Жутких, назывался в народе Схроном.

Я мог бы написать кучу историй о Пекле и Схроне, Жутких и их творениях, которые мне наплёл Васян; получились бы неплохие крипипасты (не хуже некоторых), но не буду этого делать. Моя цель иная. Да и не подобает бывшему ветерану войны, милиционеру и агенту ОРКА тешить самолюбие графоманскими потугами.

Когда случались криминальные аномалии, часто бывали свидетели. Крышу им сносило капитально, понятное дело. Тогда в дело вступал доктор Григорий. Не бывало человека, которому Григорий не сумел бы вправить мозги на место, внушить, что ничего особенного не произошло, а то и вовсе стереть часть памяти. Кое-кто подозревал, что Григорий сам – Жуткий, но Мишенька был иного мнения. Кое-кто болтал (угадайте, кто), что Григорий и Мишеньке запудрил мозг, внушив, что он Скучный. Я всерьёз эти сплетни не воспринимал.

Что касается главного сплетника ОРКА, то Васян был хакером высочайшего уровня. Когда-то он попался ФСБ, и ему грозил нешуточный срок. Но вмешались наши боссы, и теперь он работает во благо родины. Он знает, где болтать, а где помалкивать. Научен горьким опытом. Среди сотрудников не возбраняется обсуждать расследованные аномалии, вот он этим и пользуется на полную катушку.

Ещё был у нас Витя, экстрасенс-поисковик. Тощий и прыщавый, лет шестнадцати, с мудрёной причёской, больше похожей на гребень петушка, чем на обычную мужскую причёску. Дайте ему вещь пропавшего человека, и он найдёт обладателя этой вещи, даже если он лежит мёртвый на дне Марианской впадины.

У читателя может возникнуть закономерный вопрос: если в ОРКА работают такие необыкновенные личности, какого лешего им сдался обыкновенный, ничем не выдающийся Владимир Ш.?

Признаюсь, что ответа на этот вопрос у меня нет. Наверное, что-то всё-таки боссы «Другого места» во мне нашли. Может, психологическую устойчивость. Или дурость, которую некоторые романтики называют смелостью, – я несколько раз продемонстрировал эту дурость и на Кавказе, и на службе в милиции. Или я тоже – Жуткий, но Мишенька, одурманенный раппортами Григория, обманул меня?

В отделе таких как я, вроде бы обыкновенных, ничем не примечательных оперативников, было ещё несколько (точное количество, увы, дать не могу), и среди них – ни одной женщины, если не считать сиделки Мишеньки, которой было сто лет в обед. Так что были мы «Малдерами» без Скалли.

IV

Как-то раз, вспомнив о старом разговоре, я спросил у Васяна, о каких Заблудших он упоминал. Васян принялся болтать, но, чем больше тарахтел, тем яснее становилось, что он и сам толком ничего не знает. Между прочим, сие обстоятельство косвенно свидетельствовало, что он не врёт, а лишь пересказывает слухи. Если б врал, то додумал бы все подробности. По его словам, Заблудшие – это то ли призраки, то ли монстры из параллельной реальности, которые постоянно вмешиваются в наши, людские, дела. Причём Заблудшие – существа очень древние, в этом как раз таки Васян не сомневался. Чуть ли не древнее самого человечества. Позже я узнал, что Васян тоже, как и Глеб, увлекается чтением крипипасты, и отстал с вопросами. Фантазёры!

Гораздо позже я уже не удивлялся, что «орки» тащатся от литературы сомнительного качества, которая, однако, набирает популярность среди народа. Чем хуже живётся, тем больший интерес люди питают к разного рода паранормальщине. Девяностые тому пример. Какую только ахинею нельзя было найти на книжных полках того времени! В магазинах, на рынках, буквально на тротуарах продавались некачественные книжки в мягкой обложке с обилием опечаток и банальных ошибок. Книжки на любую тему – от страстей в духе Кончиты Веласкес до тибетского гороскопа с поправками друидов средневековой Ирландии и Камасутры, скрещенной с Дао Любви древних китайцев.

Я уже говорил, что девяностые остались в прошлом, но для «орков» мало что изменилось. Мы будто застряли в этом мерзком времени – времени стылых зим, криминала, сумасшествия и засилья мистики.

Помимо всего прочего, Васян рассказал, что последний босс «Другого места» пропал без вести некоторое время назад, и обстоятельства его исчезновения были «мутными». Сейчас главного нет, его обязанности исполняет – судя по всему, временно – некто Никита Малышев. Раньше он был руководителем ОРКА, теперь «и.о.». Решается вопрос, кто же же заступит на место прежнего босса, причём репутация Малышева говорит, что человек он здесь временный и на роль босса не годящийся.

Мне довелось повстречаться лично с Малышевым. В целом, он произвёл на меня недурное впечатление: приятной наружности, среднего возраста и роста, культурный, явно интеллигентный, доброжелательный.

Я познакомился с ним в связи с делом о червях, химическим способом воздействующих на сознание человека. Червей вырастил Жуткий путём – внимание! – искусственной эволюции в течение сорока лет. Жуткому было больше семидесяти лет, однако его фанатичная устремлённость покорить человечество ничуть от этого не пострадала. Помню, как выглядела его квартира – с пола до потолка заставленная стеклянными ящиками, в которых шевелились то ли глисты, то ли гады... Сорок лет он скрещивал и размножал нематод-паразитов, пока они не стали оружием.

В ходе расследования выяснилось, что Жуткий внедрил пси-червей в людей, облечённых властью. Несчастные инфицированные начальники становились жалкими марионетками в руках престарелого злодея. А он этим пользовался.

Не могу раскрыть подробностей, по которым упорные анонимусы смогут уточнить детали, но скажу лишь, что в этом деле Глеб повёл себя отвратительно, а Малышев – прекрасно.

Чтобы выяснить, кому именно в Кремле Жуткий внедрил пси-червей, Глеб без раздумья использовал пытки. Со времён КТО пытки я ненавижу. На моих глазах чеченцы пытали наших и наши пытали чеченцев, и мне всего этого дерьма хватило до конца жизни. Я был против. Глеб не послушал. Я бы вступил с ним в схватку, если б думал, что это поможет. Глеб словно взбесился: если б я начал встревать, он бы пристрелил меня на месте, а то и сломал шею голыми руками. Когда он начал пытать семидесятилетного старика, я подумал, что он никогда не будет в моих глазах человеком... Как я ошибался тогда!

Впоследствии я участвовал в задержании ещё нескольких Жутких. Особо запомнилась женщина, рожавшая детей... нет, не совсем детей – маленьких монстров-мутантов, которые обретали самостоятельность в течение месяца, как какие-нибудь щенки. И у этих монстриков в числе прочих отклонений не было костей. Вернее, скелет был, но хрящевидный, из чего-то, напоминающего коллаген. Стоять они не могли, больше напоминая мерзких мягкотелых моллюсков, зато ползали с поразительной ловкостью. Отсутствие костей помогало им проникать почти в любые щели и дыры. Питались они кровью – преимущественно, человеческой.

Наши учёные так и не доказали факт партеногенеза, то есть того, что Жуткая сумела зачать пятерых чудовищ без участия мужчины. Вроде бы и мужик-осеменитель какой-то был, но к началу расследования пропал без вести. Не удивлюсь, если мамаша скормила его деткам. Женщины ведь в большинстве случаев гораздо больше любят детей, нежели мужчин, от которых эти дети.

Сначала любящая мама таскала домой живых кроликов из зоомагазина и кошек, пойманных в округе. Потом, когда чада подросли, стала выпускать на охоту. Слизнеобразные монстрики просачивались сквозь вентиляционные и канализационные трубы, проникали в соседние квартиры и высасывали кровь у спящих людей. Обескровленные тела с необычными укусами на мягких участках кожи (не стану уточнять, где именно) привлекли внимание нашей службы.

Мне даже представить себе противно, что эти бедняги ощущали, когда среди ночи к ним в постель проскальзывали маленькие гибкие и скользкие человечки...

Я застрелил одного в подвале того дома. Он скользил ко мне по мокрому полу, омерзительный и смертельно быстрый. Я выпустил почти полную обойму, хотя этот, язык не поворачивается сказать, ребёнок умер после второй пули, раздробившей уродливое личико. В конце, когда «орки» перебили троих чудовищ и поймали последнего, я сел прямо на пол. Руки и ноги у меня тряслись.

Дико орущую мать и её адское дитя увезли люди из другого отдела – пойманные Жуткие сидели в странных стеклянных клетках, которые погрузили в фургон и увезли в Пекло. Григорий уже начал разговаривать глубоким размеренным голосом с тремя свидетелями этой сцены. Помню, как они стояли у стены, освещённые уличным фонарём (дело было ночью), растерянные или, точнее, потерянные, с остекленевшими глазами, и слушали нашего гипнотизёра.

... А буквально через пару дней мы столкнулись с Жутким, которого прозвали Ведьмой, и эта встреча окончательно вывела меня из равновесия.

Всё началось с того, что в некоем селе начали пропадать люди. Местные сплетники рассказывали о поселившейся в лесу ведьме, якобы спавшей в подземном убежище много веков и недавно проснувшейся. Мы выехали на место. И, надо сказать, место это оказалось страшноватым. Представьте себе старый лес, сильно заболоченный. Поздняя осень, ливни каждый день, утром вода в болоте подёргивается тонким слоем льда.

Ведьма налетела на нас в вечерних сумерках, похожая на чёрный колокол в просторном плаще с капюшоном. Пули её не брали. После первой атаки Ведьма куда-то пропала, но мы шли дальше, ведомые Витей, который двигался с закрытыми глазами прямо по болоту и ни разу никуда не провалился.

Он вывел нас на ветхую деревянную хибару, где когда-то жили какие-то староверы. То, что мы там нашли, шокировало бы осатаневших от кровавой бойни кавказских боевиков. В хижине на специальных распорках, опутанные трубками медицинских систем-капельниц, висели расчленённые тела: мужские, женские, детские. Руки, ноги, туловища в самых неестественных сочетаниях. Но, как говорится, прикол был не в этом...

В хижине стоял тяжёлый запах мертвечины, испражнений и крови. Что-то ритмично стучало в темноте – что-то, напоминающее работу огромного сердца. Позже выяснилось, что это и было своего рода сердце: механический насос, закачивающий во фрагменты тел розоватый раствор.

Когда я, напряжённый донельзя, проходил мимо отрубленной женской головы, её рот и глаза внезапно раскрылись. Я отскочил в сторону, запутался в паутине капельниц. И тут задвигались все эти отрубленные куски человеческих тел. Они всё ещё жили!!!

Ведьма напала на нас во второй раз, когда мы грузили тела на вертолёт, специально вызванный в глубь леса. «Орки» открыли огонь. Ведьма летала на высоте двух метров, мечась туда-сюда, плащ разорвало пулями, но Ведьма не дохла. Мало того, понеслась прямо на меня.

– Не стрелять! – заорал Глеб.

Он поспешно вытаскивал из футляра «Большой Ух» – так мы прозвали переносную пневмо-акустическую пушку, которая создавала звуковую волну такой интенсивности, что пробивала бетонную стену в метр толщиной. Похожее оружие используют для разгона толпы. Её засекреченная модификация может превратить ту же толпу в кровавый фарш. Её привезли на вертолёте по требованию Глеба, который понял, что обычными пулями Ведьму не взять.

Нервы у меня от всей этой паранормальщины не выдержали. Я вопил и продолжать стрелять из винтовки по мечущейся тени, чудом никого не задев из своих коллег. Глеб подскочил ко мне и одним мощным ударом в челюсть свалил в грязь. Тогда я немного опомнился.

– Отставить психовать, солдат!..

Глеб, не теряя времени, выстрелил из пушки. «Большой Ух» ухнул так, что повалило три сосны и начисто снесло крышу хибары. Где-то далеко в лесу в ночное небо взмыли с криками сотни птиц. Ведьму отшвырнуло, как щепку, и впечатало в рыхлый дёрн на склоне неглубокого оврага.

Жуткий потерял сознание. Когда я, пошатываясь и держась за челюсть, подошёл к сгрудившимся вокруг твари ребятам, то увидел, что плащ с Ведьмы сорвало выстрелом «Уха», а под ним обнаружилось безрукое и безногое тело бледного одноглазого старика. Это тело было заковано в металлический панцирь явно кустарного производства. Пули оставили на броне массу следов.

Этот старик оказался сильнейшим телекинетиком – он двигал вещи на расстоянии и даже умел поднимать в воздух собственное тело. Необычная способность проявилась, когда он потерял в пожаре все конечности и глаз. Родных у него не было. Вернее, была дочь, но она жила где-то в Москве и незавидной судьбой отца не заинтересовалась: зачем ей инвалид, за которым надо ухаживать, и который может оставить в наследство только старый домик в захудалой деревне? В больнице вечно его держать не захотели. Некоторое время за беспомощным инвалидом присматривали соседи, но со временем посещали его всё реже. Надеялись, что если не ухаживать, он помрёт быстрее, и можно будет «приватизировать» огород и недурную баню.

Живучий дед не желал умирать, лежал сутками в вонючей постели с катетером в уретре, который ему вставляла медсестра из деревенского фельдшерского пункта. И однажды его до того достала назойливая муха, что он... размахнулся и прихлопнул её на одеяле. Прежде, чем сообразить, то рук-то у него нет!

Он обнаружил, что, настроившись определённым образом, у него как бы появляются конечности – невидимые, но эффективно действующие. Невидимые конечности умели удлиняться до пятнадцати метров; это был максимальный радиус телекинетического воздействия. За несколько дней дед освоился с новоприобретёнными способностями, расхаживал по дому, готовил поесть и попить.

Любопытные соседи заметили, что из трубы идёт дым, а в окнах гаснет и загорается свет. Решили, что приехала дочь. Или что дед умер, и в доме уже кто-то живёт. Заглянули в гости. И ошалели.

Дед давно смекнул, что станет сенсацией, лабораторной крысой, если люди о нём узнают. Соседей он убил сразу, как только они завопили при виде летающего по комнате торса с головой. На крик прибежала маленькая соседская девочка, Танюшка. В Жутком сохранилось что-то человеческое, вот оно-то и не позволило убить заодно ребёнка. Он даже с ней разговаривал некоторое время.

А потом пропал. И с тех пор в деревне стали исчезать люди. Танюшку забрала в Роднинск тётя, убийство родителей повесили на цыган, которые расположились табором неподалёку у речки. Дескать, они и инвалида куда-то умыкнули. Зачем, спрашивается, им похищать ни на что не годного старика? Неважно, цыгане есть цыгане, воровство и похищение в их крови. Сельчане хотели учинить самосуд, явились к ничего не понимающим цыганам с ружьями, вилами, ножами и нагайками, но местный участковый и несколько деревенских авторитетных стариков героическими усилиями ухитрились погасить разгорающийся конфликт.

Танюшка рассказывала тёте о Ведьме, однако тётя решила, что девочка слегка повредилась в рассудке. Позже наши специалисты поговорили с ней и выяснили кое-что интересное.

Дед сказал Танюшке, что невидимые руки и ноги ему дали Старые Люди, которые бродят в темноте. Подарили вместо потерянных. Непонятно, зачем он разоткровенничался, наверное, сам был шокирован первым убийством. Старые Люди сообщили, что он якобы должен со временем заменить невидимые руки на настоящие. Вот он и стал похищать людей и отрезать им разные части тела. Да только чужие конечности ему не подходили... А он всё искал и искал...

– А как он научился изготавливать раствор для оживления фрагментов тела? – спросил я Васяна уже после закрытия дела. Наш айтишник готовил отчёты и всегда был в курсе событий.

– Те же Старые Люди научили, – прошептал Васян, успевая настраивать программу на компе. – А теперь самое интересное... Танюшка маленькая, не поняла, что папы с мамой больше нет. И летающий старый огрызок её не особо шокировал, она ж в Кощея верит. И в Бабу Ягу. И в Санта Клауса с Дедом Морозом. Она спросила нашего Жуткого: что это за Старые Люди? Испугалась, понятное дело, страшных историй. А дед ей ответил, что давным-давно на целую деревню, вроде их собственной, напали враги. И сельчане спрятались в пещерах в горах. И заблудились в бесконечных подземных переходах. Враг давно ушёл, а сельчане блуждали и блуждали в полной темноте, не в силах найти выход... Пока не научились видеть в непроглядном мраке и не стали меняться. Они потеряли человеческий облик, зато приобрели сверхчеловеческие силы и знания. Отныне разбрелись они по всему миру. Прячутся в тёмных подвалах и подземельях, пугают людей и питаются страхами. Иногда дарят знания и способности таким, как этот дед. И никто не знает, зачем им это надо.

– Значит, выход из пещеры они всё-таки нашли? – хмыкнул я. – Они ж вроде заблудились. Заблудшие...

– Охренеть! – сказал Васян, выращив глаза. – А я и не подумал! Вдруг это и есть те самые Заблудшие? Не зря же им имечко такое придумали? Деда-то в Пекло увезли! Кто его знает, кто теперь нашу Ведьму ломает? Может, сверхсекретный отдел, который занимается Заблудшими?

– Гадать можно до пенсии, – отмахнулся я.

Мне было не до сплетен и историй. На душе скребли даже не кошки, а леопарды. Стыдно было за своё поведение в лесу, чуть своих же не уложил... Думал, что нервы у меня крепкие...

Когда Ведьму упаковали в стеклянный ящик и мы поехали на базу кто на вертолёте, кто наземным транспортом, Глеб мне сказал:

– Володька-Володька! Выше нос, солдат! Думал, отвоевался, пороху понюхал? Война-то, она никогда не заканчивается. Vivere est militare, как говорили древние римляне, жить – значит сражаться. Мы тут воюем со всяким сверхъестественным сбродом, а это тебе не по горам за абреками гоняться. И никто о твоих подвигах не узнает никогда. Скажи, Володя, ты хороший солдат?

– Был хороший...

Глеб хохотнул.

– Отставить пессимизм! Короче, Склифософский, мне тебя отправлять к мозгоправу? Психологу нашему штатному? Может, отпуск на пару недель возьмёшь? Новички так обычно делают, чтоб волком не взвыть. Как-никак ломка стереотипов, всё мировоззрение нахер катится... Начальство не против. Ну так как?

Я подумал. Во мне взыграла гордость.

– Не надо отдыха. Я справлюсь.

Глеб не стал уговаривать. Улыбнулся неожиданно грустной улыбкой, и я впервые задумался, что это за человек? Есть ли у него семья? Или он одинок, как все «орки»?

– Разрешите вопрос? – произнёс я.

– Валяй.

– У вас есть... – начал я, но сообразил, что Глеб откровенничать не станет. Не такой человек. Поэтому спросил другое: – Кто такие Заблудшие?

Глеб изогнул соболиную бровь.

– Откуда услыхал?

– Не помню, – тут же ответил я.

– Ясно, от Васяна. В общем, Заблудшие – это класс А, самый высокий, наш отдел такими объектами не занимается. Выбрось из головы.

Я вспомнил, что класс А предполагает максимальное количество жертв – так же, как и уровень психогенного воздействия.

– А кто занимается такими объектами?

– Дед Пыхто, – рявкнул Глеб. – Есть ещё вопросы?

– Никак нет.

V

Прошёл год. Закончилась длинная студёная зима, началась дождливая весна, с заморозками и оттепелями, из-за которых простыть –раз плюнуть.

Доступ в архив я получил, но не скажу, что это мне особо помогло. Доступ был неполный, только к тем делам, которые проводил ОРКА. А о них я и так знал.

Мы с Глебом не то чтобы подружились – с начальником трудно просто так дружить, друзья ведь должны быть на равных... Но в некоторой степени сблизились. Он знал, когда быть жёстким, когда – мягким, умел подбодрить, а то и пистонов вставить. За тот удар в челюсть я на него в обиде не был; сам бы так поступил на его месте. Я очень быстро сообразил, как «оркам» повезло с начальством. Правда, из головы не выходили пытки, которыми не гнушался Глеб, но, вероятно, жизнь – это и есть сплошная война, просто иногда (или всегда?) прикрытая подобием культуры и добропорядочности.

К психологу я так и не обратился, хотя мысль проскальзывала. Вскоре, правда, у меня отросла дублёная шкура, и я попривык к оживающим частям мёртвых тел, упырям, призракам, мутантам и прочей нечисти, с которой работал наш отдел.

А работа шла своим чередом. Все криминальные аномалии, с которыми я столкнулся, перечислять здесь резона нет, у меня их накопилось столько, что я мог бы нашлёпать рассказов пятьдесят с лишком, если бы ставил целью быть автором ужастиков. Достаточно сказать, что Витя находил Жутких и потерянных людей, Григорий морочил головы случайным свидетелям, а наш штатный журналист, имя которому я даже придумывать не буду, потому что больше не упомяну в этой истории, сочинял прекрасные статьи, где давал рациональные объяснения разным мистическим случаям. Мы его прозвали агентом Джеем (в честь того, что из фильма «Люди в чёрном»), который щёлкал специальным прибором и болтал всякую чушь про утечку газа и прочее в том же духе.

В апреле Глеб стал куда-то пропадать, а когда появлялся, засиживался в кабинете допоздна и работал на компьютере. Обычно кабинетную работу он на дух не переносил, а тут вдруг такое рвение... Насколько я понял, он вёл какое-то расследование, но остальных «орков» посвящать не собирался. Однажды вечером я прямо спросил его, чем он занят.

– Лучше тебе не знать, Володя, – отмахнулся он. Выглядел он усталым и невыспавшимся. – Чё делаешь вечером?

Я пожал плечами. С недавних пор у меня завёлся роман с одной дамой из соседнего подъезда. Врач-терапевт, мать-одиночка. Дочери двенадцать лет. Дама хороша собой, в расцвете лет и сил, прекрасно готовит. Дочь у неё участвует во всевозможных кружках и приходит поздно, чем мы с её мамой пользуемся... Впрочем, сегодня Наташа (назовём даму так) на дежурстве в больнице, так что я был совершенно свободен.

– Айда, побухаем, – подмигнул вдруг Глеб. – Иногда русскому человеку надо хорошенько принять на грудь. Да и не только русскому, если так посудить.

Я согласился. Начали мы в кафе, а закончили далеко за полночь у меня дома. Глеб остался ночевать у меня, ехать домой ему было далеко, я ему постелил на полу, и этот неприхотливый человек тут же развалился как у себя дома.

– Ты меня извини, Володя, – внезапно сказал он, приподняв голову. – Что не доверяю. То есть я тебе доверяю больше, чем кому бы то ни было. Но... понимаешь... тебе оно надо?

– Чего надо? – не понял я. У меня слегка кружилась голова, ещё пара стопок, и начался бы блевотный «вертолёт», окружающая действительность воспринималась не очень чётко, и ужасно хотелось спать. Глеб выглядел трезвым, однако был пьян не меньше меня.

– Геморрой тебе надо, который я нарыл? – басом заорал Глеб.

В стенку тут же застучала тётя Света. Глеб хихикнул и приложил палец к губам. Этим движением задел бутылку, неизвестно откуда взявшуюся, и она со звоном покатилась в угол. Будет теперь у тёти Светы компромат на меня. «Так я и знала, что он алкаш! И ещё дружков своих водит!» – прямо-таки раздался в ушах неприятный голос.

– Какой геморрой?

– Ну ты чё такой непонятливый, Володюшка? – пробормотал Глеб, закрывая глаза и откидываясь на подушку. Я дотянулся до выключателя и вырубил свет. Из окна в комнату сочилось матовое уличное освещение. – Ай, ладно... Когда наткнёшься на крысу среди руководства, всегда геморрой вылазит...

Он ещё что-то проворчал. Затем комнату огласил богатырский храп. Я уснул практически сразу после него, невзирая на звуковые эффекты.

Наутро мы проснулись слегка кисловатые, но в целом похмелье было терпимым. Слава Богу, накануне закусывали недурно. Глеб категорически отказался «поправить здоровье», хотя у меня оставалось кое-что в холодильнике.

– Никогда не опохмеляюсь, – заявил он. – Умру, но не опохмелюсь. Веришь?

Вместо ответа я налил нам горячий кофе и спросил:

– Глеб, что за расследование ты ведёшь? Скажи, среди нас стукач завёлся? Вчера ты про какую-то крысу сказал.

Мне почему-то казалось, что он разозлится. Ошибся. Глеб одарил меня долгим взглядом, потом сказал:

– Стукач, говоришь? Если б был стукач от Жутких, это полбеды. – Он подумал, расхохотался. – Стукач от Жутких, вот ты даёшь! Шпион от маньяков и упырей Роднинска, ха-ха!

– А в чём дело тогда? – хмуро осведомился я. Признаю, совместная пьянка давала мне определённое право требовать ответа от непосредственного начальства.

– К тому, что нашим боссам моя деятельность ох как не понравится, – ответил Глеб, прихлёбывая из кружки. Я протянул ему куриный бульончик в чашке и ломоть хлеба, и он благодарно улыбнулся. – Вот что. Завтра поговорим, сегодня я занят. Мне помощник нужен. Никому ни слова, особенно этому болтуну, Васяну. Ты, Володя, мой единственный друг, если что. Не думай, что я шучу. Ты мой единственный друг. Завтра расскажу всё, как есть.

VI

Но завтра Глеб ничего не рассказал, потому что пропал без вести. Не пришёл на работу ни на следующий день, ни на третий после нашего сабантуя. На телефонные звонки не отвечал. Квартира пустовала. Я уже собирался организовать поиски, но мою инициативу пресёк Никита Малышев.

– Поисками уже занимаются, – сообщил он. – Другой отдел... Вы замечали, что он вёл себя странно перед исчезновением? Чем он занимался?

Я нахмурился. Вспомнились слова Глеба о том, что боссам его деятельность не понравится. Ничего конкретного он мне так и не поведал, поэтому я с лёгкой душой доложил Малышеву, что понятия не имею о его деятельности перед исчезновением.

– Он вёл себя как обычно, – сказал я. И, рискнув, спросил: – А в чём дело?

Настала очередь Малышева хмуриться.

– Есть подозрения, что Глеб поменял знамёна. И сейчас отдыхает где-нибудь на лазурном берегу.

До меня не сразу дошло, что хотел этим сказать Малышев. Глеб стал работать на западную разведку? Мы ведь не ФСБ, мы занимаемся только криминальными аномалиями, а не разведкой и контрразведкой. При чём тут лазурный берег?

– Что за чушь? – вырвалось у меня. – Он не такой человек... да и работа у нас не такая!..

Малышев окинул меня дружелюбно-снисходительным взглядом.

– Жуткие создают артефакты, которые имеют огромное стратегическое значение, согласны? Все эти управления сознанием масс и так далее. Некоторые вещи можно использовать как оружие массового поражения, если б знать, как управлять этими неуправляемыми вещами... Для перебежчика есть где развернуться, вы не находите, Владимир? Вы ведь не станете убеждать меня, что Глеб – не профессионал?

Я покачал головой.

– Тогда вы должны понимать, – продолжал Малышев, – что будь Глеб шпионом, он делал бы это профессионально, и заподозрить его удалось бы далеко не сразу. Хотя это неважно. Мы его найдём.

Я пытался переварить сказанное Малышевым. Похоже, Глеба подозревали давно, раз Никита так спокоен и рассудителен. Он будто давно ожидал нечто подобное. Мне и самому с некоторых пор приходила мысль, что Схрон за всё время работы ОРКА должен накопить такую коллекцию артефактов, которая при должном умении поможет завоевать мир любому желающему, особо при этом не напрягаясь.

– Владимир, – сказал Никита, – пока поиски Глеба не завершены, вы назначаетесь исполняющим обязанности шефа оперативников отдела расследований криминальных аномалий. Будете вместо Глеба. Карты вам в руки.

Я не привык обсуждать приказы начальства. Подумал про себя, что можно было бы назначить и куда более опытных и достойных сотрудников, но промолчал. Раз наши боссы так решили, значит, оно правильней. Почему-то казалось, что руководство забило болт, выражаясь культурно, на Глеба. Его возвращения никто не ждал.

В течение следующих трёх дней сотрудники другого отдела (я прозвал их «особистами») по приказу Малышева вынесли все бумаги из кабинета Глеба и подчистили его комп. Оставили только папку со скачанными крипипастами, которые так нравились Глебу.

С тех пор прошло немало времени. Я так и оставался «и.о.» шефа оперативников ОРКА, от Глеба не было ни слуха, ни духа, как и сообщений о ходе его поисков.

Именно в этот период были расследованы дела, описанные в рассказах «Друзья всегда помогут» и «Звёздный янтарь». Когда выпадала свободная минутка, мы с Васяном строили гипотезы насчёт того, кто такие эти Друзья и Враги из тьмы. И какое отношение имеют к Заблудшим. Дело в том, что причинами всех криминальных аномалий в нашей практике были люди и их творения. Пусть не совсем обычные люди и далеко не обычные творения, но всё это было вполне материальным и относительно понятным. Но природа Друзей и Врагов имела скорее отношение к миру нематериального.

Кстати, бомжиху, о которой упоминал Смолич и которая предупреждала его о том, что нельзя связываться с Друзьями-из-тьмы, мы не нашли, хотя искали. Григорий предположил, что она померещилась пацану, слишком уж он был нервозный. Типа, таким образом подсознание подсказало Володе Смоличу, что делать не следует. Колокольчик я тоже не видел, вероятно, его сразу отправили в Схрон, без ведома ОРКА.

Дома у меня всё оставалось почти без изменений. Злобная тётя Света оставалась такой же злобной, а Наташа так же хорошо готовила. Кстати, она стала чаще бывать у меня. И чаще заговаривать о совместной жизни. Я пока тормозил, но мысль, посеянная где-то в мозгах, уже пустила корни. Наташа меня не торопила, не напрягала, не задавала слишком много вопросов и в принципе меня полностью устраивала. Немного смущала перспектива стать не просто мужем, но и отчимом, а я всерьёз опасался, что не потяну сразу эти две роли. Дело не в том, что мне не нравилась дочь Наташи или ей не нравился я, мы с ней подружились, просто я слишком привык к одинокой жизни и боялся перемен...

Да и как отнесутся к моей семейной жизни на работе? «Орки» были все холостые, и это неспроста. Не потеряю ли я вовсе работу, если сообщу начальству, что намерен жениться?

Тётя Света, конечно, была в курсе всех наших отношений. Если вы подумали, что она им не обрадовалась, то вы крупно ошиблись. Ещё как обрадовалась. Ведь теперь можно было сплетничать с другими старухами о Наташе и называть её скверными словами на «ш» и «б».

Наташа увлекалась хатха-йогой и получала от этого удовольствие. Я тоже получал удовольствие от Наташи, потому что занятия йогой сделали её тело удивительно гибким. Он любила говорить, что нужно наслаждаться настоящим мгновением, быть «в моменте», «здесь и сейчас». А я не имел представления, как мне наслаждаться настоящим мгновением, если постоянно по темечко загружен работой. Вечно надо что-то планировать, выстраивать дела по порядку, делать отчёты. Так что, получается, я то планирую будущее, то отчитываюсь о прошлом. Настоящее же никак не вызывает наслаждения.

– Отчёты и планы, – пояснила Наташа, когда я ей высказался на эту тему, – это всё материальное. Наслаждаться надо не окружающим миром, а своим внутренним состоянием, даже когда ты занят на работе.

Я не спорил. Хотя мог бы. Во-первых, не хотел начинать споров, которые могли привести к ссоре, во-вторых, последнее время мне было не до разговоров на отвлечённые темы.

Меня повысили от «и. о.» до полноправного шефа оперативников отдела. Глеб так и не появился, никаких сведений о нём не поступало. Иногда я был почти уверен, что его убили – за то, что он раскопал. Потом думал, что нет, вряд ли. Не такой человек Глеб, его так просто не возьмёшь. Скорее всего, он почуял опасность и где-то скрывается. В версию о «смене знамён» я не верил ни секунды. Полная ерунда. А вот в то, что опасность может грозить и мне, как его преемнику, верилось без напряга.

Я успокаивал себя тем, что Глеб ничего мне не рассказал, только намекнул на какую-то «крысу» и недовольство боссов. Его компьютер подчистили, бумаги вынесли. Я не в курсе его дел. Ко мне не должно быть никаких претензий.

И всё-таки мне до жути хотелось узнать, что нарыл Глеб и куда пропал.

VII

В конце лета, спустя почти полгода после исчезновения Глеба, наш отдел занимался помимо прочего расследованием странных исчезновений людей. Весьма влиятельных, между прочим. Я уделял особое внимание этому расследованию – возможно, потому что питал к исчезновениям болезненный интерес.

Самое любопытное в этом деле было то, что поначалу мы не нашли ни одной зацепки. Человек вдруг пропадал без всяких видимых причин. Как говорится, вышел из дому и не вернулся. Как и у всяких богатеньких буратино, у пропавших врагов хватало, и мотивы у этих врагов имелись, чтобы нечаянно уронить на голову шлакоблок, к примеру, но убийство предполагает мёртвое тело. А вот трупов как раз таки нигде не обнаруживалось. Нет тела, нет дела. Милиция старалась закрывать такие дела-«глухари» поскорей, но только не «орки», которые видели здесь явную и вопиющую криминальную аномалию.

Это и на бегство не смахивало. Все вещи, дела и банковские счета оставались без малейших изменений. Никаких особых причин для бегства, вроде банкротства, выявленного мошенничества в особо крупных размерах или прочих уголовных дел. Люди просто растворялись в воздухе.

Вскоре мои сотрудники всё-таки выявили две особенности этих многочисленных необъяснимых исчезновений. Во-первых, в 75% случаев там, где пропавшего человека видели последний раз (комната, гараж, офис и т. д.), отмечался высокий уровень влажности в течение первых суток после исчезновения. Особенно это отмечалось в закрытых помещениях. И если родные и близкие сообщали в милицию об исчезновении сразу, а не дожидаясь чудесного возвращения. Повышение влажности было настолько незначительным, что даже точные приборы, которыми располагало ОРКА, не смогли бы этого отметить. На наше счастье (или проклятье, смотря с какой стороны посмотреть) заведующий лабораторией ОРКА был сущий фанат своего дела. Он обращал внимание буквально на любую мелочь. Вот и отметил необычную особенность.

Во-вторых, в большинстве случаев исчезновений близкие и родные свидетельствовали о некотором изменении поведения исчезнувших. Вероятно, пропавшие, будучи людьми влиятельными и власть имущими, умели хорошо скрывать эмоции даже от близких людей, но за несколько дней до исчезновения многие из них стали заметно более нервными, беспокойными и агрессивными. В трёх случаях пропавшие упоминали о какой-то Чёрной метке. Один раз пропавший пробормотал эти слова во сне, по словам жены. В другой – близкий приятель пропавшего (никак не связанного с первым) услышал про Чёрную метку, когда оба играли в бильярд и здорово набрались. Тот тип, что впоследствии исчез, как тень безлунной ночью, якобы спьяну брякнул другу: мол, ты вот жалуешься на проблемы, а у тебя Чёрной метки нет, счастливый ты. Когда друг попытался выяснить, о какой чёрной метке речь, пропавший без вести сразу замкнулся, слегка протрезвел и явно не был расположен откровенничать дальше.

В третий раз секретарша услышала телефонный разговор босса. «Когда есть Чёрная метка, уже никуда не сбежишь», – вот что сказал босс, меряя шагами кабинет. Его голос был хорошо слышен сквозь приоткрытую дверь. Наш гипнотизёр с помощью своих чар сумел выудить из памяти секретарши почти весь разговор слово в слово, но это нам мало что дало. Мобильный телефон (босс разговаривал по мобильному) пропавшего мы не нашли – пропал вместе с человеком. Если б нашли, смогли бы узнать, с кем разговаривал этот человек.

Витя, наш экстрасенс-поисковик, побывал во всех тех местах, где пропавших видели последний раз. В том числе в офисе исчезнувшего босса. Витя долго стоял посреди просторного кабинета, возле Т-образного стола, закрыв глаза и разведя руки с выставленными вперёд ладонями. Принюхивался, хмурился. Наконец открыл глаза и опустил руки с недовольным видом.

– Хрень какая-то, – пробормотал он нетерпеливо ожидающим оперативникам. – Я отчего-то уверен, что он по-прежнему здесь. В кабинете. Но он... – Витя секунду подбирал нужное слово. – Сильно изменился.

– Невидимым стал, что ли? – спросил я абсолютно серьёзно.

Витя помотал головой и картинно приложил пальцы ко лбу. Он у нас тонко чувствующая, нежная натура и ведёт себя иногда как архитипичный гей. Хотя он натурал. Кажется.

– Нет... Не невидимым. Он отсюда точно никуда не выходил.

– Может, его здесь убили и вынесли тело?

– Если б здесь кто-то умер недавно, я бы почувствовал ещё с улицы! – раздражённо сказал Витя. – И тем более отследил бы тело. Но тела нет, ни живого, ни мёртвого, вот в чём загвоздка! Он как будто растворился в пространстве.

– Или его сожрали, – предположил один из «орков», стоявший рядом. Причём тоже серьёзно предположил.

Витя уставился на него.

– Кстати, очень на это похоже!

– Значит, будем искать тварь, способную сожрать взрослого мужика вместе с потрохами, носками, одеждой и мобилой, – мрачно подытожил я не без сарказма.

Никто из моих коллег не усмехнулся. У «орков» вообще проблемы с чувством юмора в этом отношении. Тварь, пожирающая людей, вполне могла существовать.

Через несколько дней всплыла ещё одна полезная информация: все пропавшие были так или иначе связаны с двумя чиновниками. Обзовём их Ивановым и Сидоровым. Причём дружбой отношения между пропавшими и этой парочкой назвать никак было нельзя.

До них добралась прокуратура, которая вела параллельное расследование, инициированное кем-то из влиятельных родственников пропавших. Мотив был налицо, но отсутствие тел стопорило расследование. Предъявить Иванову и Сидорову было нечего. Чиновники откровенно послали прокуратуру нахер, возмущались, какого чёрта их вообще подозревают, когда нет ни малейших доказательств. Мишенька поглядел на них и заявил, что они Скучные. Никакие не Жуткие.

Дело вроде бы зашло в тупик, но однажды ко мне зашёл Никита Малышев и, скорчив недовольную рожу, сказал:

– Наше начальство даёт вам полный карт-бланш в отношении допроса Иванова и Сидорова, Владимир.

– В смысле? – не сразу понял я.

– Вы должны их допросить! – рявкнул Малышев, раздражённый то ли моей непонятливостью, то ли заданием начальства. – С пристрастием, понятно? Карты вам в руки. Можете делать с ними всё, что угодно, но необходимо выяснить, куда они дели тела.

У меня перехватило дыхание.

– Вы про пытки?

Малышев одарил меня мрачным взглядом.

– Только не надо лепетать про мораль и прочее дерьмо, ладно? То, что эта парочка замешана в исчезновениях, почти доказанный факт, нужно только развязать им язык. Мы не милиция и не прокуратура. Мы даже не ФСБ. У нас есть огромные полномочия. Повторяю, огромные. Пусть правовая сторона дела вас не волнует.

Я молчал, пытаясь переварить услышанное. Вспомнился Глеб...

Никита будто подслушал мои мысли.

– Ваш предшественник не колебался бы.

– Помнится, вы были против его методики, – не удержался я.

– Ситуация поменялась. – Малышев вздохнул. – Это вам не просто какой-то старый Жуткий, управляющий разумом через глистов... Назревает что-то действительно страшное, глобальное. Я хочу поскорей выяснить, как тут замешаны Иванов и Сидоров, убедиться, что мы имеем дело с классом А и передать всю эту байду другим специалистам.

От его слов, сказанных лёгким тоном, повеяло антарктическим холодом. Или мне так почудилось? Заблудшие, вспомнилось мне. Таинственные и непознанные. Класс А. Те, с кем «орки» справиться не в состоянии.

– Я должен знать что-то, чего не знаю? Почему вы думаете, что это класс А?

– Вы знаете достаточно, чтобы провести допрос, – отрезал Малышев. Потом снова вздохнул и добавил: – Поверьте, некоторые вещи лучше и не знать вовсе.

VIII

Задание руководства поставило меня в сложное положение. Я не знал, как быть. Не выполнить нельзя, а выполнить... Я себя уважать не буду после такого. Переложить дело на плечи подчинённого – ещё большая подлость. Если уж опускаться до пыток, то нужно участвовать в этом непосредственно. Либо послать всех к ебени матери.

Понимаю, все эти слюнявые рефлексии пристало бы испытывать какому-нибудь рафинированному интеллигенту, а не ветерану КТО, но такой уж я человек. Если бы не война, может, и стал бы настоящим рафинированным интеллигентом. Иногда мне кажется, что каждый человек рождается с предназначением, данным свыше, и никто и ничто на свете не способно изменить глубинную суть человека.

Для начала я собрал отдел и изложил сотрудникам суть проблемы. Ни у кого шока моё сообщение не вызвало. И радости тоже.

Правда, Васян оживился и стал вслух перебирать способы «психофизического воздействия на объект с целью добычи информации». Я велел ему заткнуться. Вот не ожидал, что этот компьютерный гений втайне мечтает подвергнуть кого-нибудь пыткам с применением современных технологий.

– Они не Жуткие, можно просто накачать их препаратами, подавляющими волю, и задать нужные вопросы, – сказал я.

– А если они обработаны Жутким? – поинтересовался Григорий, с праздным видом разглядывая ногти. – Помните, как в том деле с Поющей Книгой? Это ещё до вас было, Владимир. Когда мы ввели препараты, человек испустил дух. Таково было воздействие Поющей Книги. Глеб тогда заявил, что работать надо по классике, в духе древних инквизиторов. Мы могли бы предотвратить смерть трёх человек и одной собаки.

Я глянул на него – нет, не шутит. Остальные старожилы покивали.

– Ладно, решу завтра утром. Иванова и Сидорова «пасут», так что никуда они не денутся. Пусть подышат воздухом свободы ещё сутки.

На самом деле это я себе дал шанс подышать свободно ещё сутки. А затем надо было приступать к выполнению задания. Или увольняться. «Орки» бывшими не бывают, не думаю, что меня так просто отпустят. Исчезнуть, как Глеб, что ли? В принципе, для сотрудника ОРКА это не такая уж невозможная вещь.

Вечером, когда дневная смена закончилась, я включил компьютер Глеба. Сам не знаю, почему. Прекрасно помнил, что в нём нет ничего, кроме глупых страшилок; хотел найти какой-то совет, наверное. Пусть Глеба нет рядом, зато комп – продолжение человека, на нём его отпечаток.

Открыл папку с крипотой. Первым шёл рассказ под названием «Володя и потерянная флешка». Что за чушь? И это читал взрослый мужчина, брутальный главный «орк», гроза тех, кто леденит кровь в жилах обычных людей?

Плохо понимая, что делаю, раскрыл файл. В рассказе дурным слогом, с массой ошибок повествовалось о страшной компьютерной игре, которая врывалась в реальную жизнь подростка по имени Владимир. Мой тёзка очень боялся, убегал, звал на помощь, но аномальная игра затягивала его в свои тенёта. Наконец, он узнал, что создатель игры (Жуткий, наверное) создал вирус, который уничтожит игру. На всякий случай. Вирус записан на флешке. Умница Володя нашёл флешку в крохотном тайничке письменного стола создателя игры (который, кстати, давно умер и стал частью игры), запустил вирус и победил. Хэппи-энд с намёком на продолжение.

Дочитав сей опус, я подумал, что более дурацкой истории в жизни не читал. И что в ней нашёл Глеб?

Что-то же нашёл!

Я криво усмехнулся и, поколебавшись, принялся обшаривать стол. Чёрт меня забери прямо в ад, если это не послание Глеба лично мне. Если я сейчас не найду флешку, моё мнение о Глебе претерпит сильнейшие изменения. Не в пользу моего бывшего начальника.

Я нашёл её. Узкая щель была высверлена в листе ДСП, из который был сколочен стол, прямо за металлической петлёй дверки ящика. Щель была измазана каким-то серым маслянистым веществом со слабым запахом озона. Видно, оно как-то блокировало лучи сканера, при помощи которого «особисты» осматривали стол. Вряд ли они искали что-то определённое, иначе нашли бы. Глеб на это и рассчитывал.

«Особисты» и все остальные, включая меня, относились к увлечению Глеба снисходительно, как к безобидной и глупой причуде. Поэтому никто не потрудился прочитать эти рассказики. Я бы тоже не стал, если б не название с моим именем...

Нервно озираясь, я вынул маслянистую флешку, не исключено, что радиоактивную, потными пальцами сунул в карман и приладил петлю на место. Камер и прочих следящих устройств в кабинете не было, насколько я знал, а знал я далеко не всё.

Вышел из здания, до последнего ожидая окрика или звонка на мобильный. «Владимир, зайдите ко мне. Кажется, вы нашли что-то в столе Глеба? Почему вы не известили руководство?»

Никто не окрикнул, никто не позвонил. Я добрался до дома, надеясь, что Наташи не будет: вроде она собиралась к тёте в другой конец города. Сегодня она не дежурит. К счастью, Наташи не было, квартира встретила меня темнотой и молчанием. Я заперся, включил домашний комп и вставил флешку.

На флешке был полный отчёт об апрельском расследовании Глеба. Хронология событий, фотографии, сканы газетных вырезок и старых книг, копии отчётов и прочих документов. Он постарался на славу. Если он проделал всю эту работу в одиночку (а у меня не было причин сомневаться в этом), то это был титанический труд. Вероятно, он собирался сделать ещё больше, раз наутро после нашего памятного сабантуя обещал посветить меня во все детали, так как ему нужен помощник.

Я не буду приводить здесь все документы, нарытые Глебом – делать это с одной стороны опасно, а с другой – неинтересно. Скажу лишь, что Глеб раскопал факты о связи нашего высшего руководства (боссов «Другого места») с тайной организацией наёмных убийц под названием «Калиго», которые на заказ отправляют людей на тот свет и не оставляют тел.

С этого момента я читал Глебовские отчёты ещё внимательней. «Калиго» законспирировано настолько, насколько это вообще возможно. Судя по методам её работы, она состоит сплошь из Жутких, хотя это никак не доказано. Чтобы связаться с этими мистическими ниндзями-убийцами, нужно знать их календарь, который привязан к лунному и солнечному календарям очень своеобразным способом. Необходимо в строго определённые ночи (это ж надо такое придумать!) и в строго определённых местах города, надушившись туалетной водой с запахом цитрусовых (полная дичь!), быть в гордом одиночестве и задать вопрос. И тебе ответит страшный голос. Глеб так и отметил в отчёте: голос вызовет у вопрошающего чувство страха, кем бы вопрошающий не был. Хоть наёмным киллером с двадцатилетним стажем, душивших младенцев в колыбели.

Самое любопытное: «Калиго» убивает ваших врагов даром. Но у них какая-то сложная система баллов. Изначально всем участникам криминального действа, и заказчику, и жертве, и тем, кто по ходу дела подвернётся под руку, «Калиго» присваивает некоторое количество баллов. «Заказывая» убийство человека, ваша балльность идёт в минус. Когда жертва убита, вам прибавляются баллы. Если жертва благодаря случайности или личной доблести избегает первого нападения «Калиго», у заказчика отнимаются баллы и передаются жертве. Поэтому у жертвы есть неплохие шансы не только выжить, но и свести счёты с заказчиком. Накопивший баллы заказчик в дальнейшем может пользоваться услугами «Калиго» без опаски быть самому уничтоженным из-за того, что очередная жертва продемонстрировала дарвиновский инстинкт выживания, и не переживать, что его самого кто-то «закажет». Жертва, сумевшая избежать смерти несколько раз, накапливает достаточное количество баллов, чтобы самой стать заказчиком.

Всё это было как-то муторно и сложно. У меня возникла куча вопросов, но в файлах Глеба подробного объяснения не нашлось. Я мало что понял, решил перечитать внимательней позже и принялся за следующие файлы на флешке.

Прояснить ситуацию не удалось. Одним из двух последних файлов оказалась картинка с ровными рядами пиктограмм. Раньше я такие символы никогда не видел. Они шли двойными рядами, как фотографии железной дороги с большой высоты. Или мутные снимки двойной нити ДНК, сделанные электронным микроскопом. Некоторые двойные значки были подчёркнуты красной линией. Второй файл представлял собой карту канализации города с отмеченными там и сям канализационными люками. Глеб никак не комментировал эти две картинки.

Той ночью я почти не спал. Думал. Ворочался. И снова думал.

Вот, значит, о какой крысе говорил Глеб! Высшее руководство замешано в связях с Жуткими. За Глеба взялись, когда он узнал слишком много. И он сбежал. Или его уничтожили убийцы из «Калиго», которые умеют не оставлять тел. Несмотря на факты, мне не хотелось верить в смерть Глеба. Слишком ушлый он был. Такого просто так в воздухе не растворишь. В то же время всё говорило за его смерть. Он хотел рассказать мне о своём расследовании, но исчез на другой день. Если б планировал смыться, не стал бы ничего обещать.

Несомненно, Иванов и Сидоров имели контакты с «Калиго» и убирали неугодных с помощью этой странной организации. Что, если я выясню в завтрашнем допросе, что Иванов и Сидоров связаны с нашим руководством? Откуда-то ведь они узнали о «Калиго»! А где, как не у нашей организации, можно разжиться контактами с Жуткими? И что если Малышев тоже в игре?

Хотя нет, будь он в игре, не подпустил бы меня к допросу, а провёл бы его сам.

Я прекрасно понимал, что разгуливаю по тонкому льду.

В день допроса я нервничал, похоже, едва ли не больше допрашиваемых. Умело скрывал нервозность, конечно; вряд ли мои сотрудники, да и Иванов с Сидоровым заподозрили, что главный «орк» испытывает какие-либо эмоции, кроме злобной радости по поводу предстоящих пыток.

Я не стал их сразу пытать. Посадил в подвальной камере со звуконепроницаемыми стенами и бетонным полом, в котором имелся сток для воды, крови и прочих неприятных жидкостей человеческого организма. Наш техник в присутствии Иванова и Сидорова долго и скрупулёзно готовил зловещую технику, рядом с которой пыточные машины средневековых инквизиторов выглядели безобиднее конструктора «Лего». Их посадили в специальные кресла на колёсах, с иммобилизаторами для рук и ног.

Чуть ранее эту парочку выдернули прямо из постелей, заодно надавав по шее телохранителям, прибежавшим на помощь слугам и даже родным и близким. Звонить им никто не мешал. Когда приехали высокие и не очень высокие покровители наших чиновников, я откровенно послал их по известному адресу. Надо было видеть рожи Иванова и Сидорова, когда заместитель мэра области при виде моей «корочки» вытянулся по стойке «смирно», потом развернулся кругом и зашагал по озвученному мной адресу. Работа у меня тяжёлая, но определённые привилегии даёт, жаловаться нечего.

Короче, к тому времени, когда я соизволил разомкнуть уста и начать допрос, Иванов и Сидоров были готовы к сотрудничеству на сто процентов. Разговаривал я с ними по раздельности, понятное дело. Но тактику особо не разнообразил.

Допрашиваемые рассказали примерно ту же историю, которую я вычитал в файлах Глеба. Допрос записывался, разумеется, поэтому я постарался ничем не выдать тот факт, что уже знаю подробности. Скривил рожу при упоминании о баллах, фыркнул, когда прозвучали подробности о «цитрусовом аромате». Сколько Жутких в «Калиго», никто не знал. Куда деваются тела убитых, тоже оставалось неизвестным. Откуда Иванов и Сидоров узнали о «Калиго»? Сообщил некий общий знакомый из Москвы, работает аж в правительстве. Иванов и Сидоров оказали ему очень большую услугу. Подтасовали данные голосования на выборах в нашем регионе, чтобы неугодный ему человек не победил. Выборы практически никогда не проводятся честно, но тут махинация была значительной, ведь неугодный человек побеждал с огромных преимуществом, и его всё равно загасили.

Когда я выяснил все подробности об общем знакомом и вышел передохнуть в коридор, ко мне подошёл Малышев.

– Прекрасно ведёте допрос, Владимир, – похвалил он. – Психологическая обработка едва ли не так же эффективна, как и сами пытки. Если заупрямятся, прошу не стесняться.

– Я не стеснительный, – хмуро пробурчал я.

– Вот и хорошо. Узнайте, пожалуйста, кому они ещё сообщили о «Калиго». Нам надо знать обо всех потенциальных заказчиках.

Я продолжил допрос. Иванов и Сидоров клялись и божились, что больше никому не говорили о «Калиго». Зачем им конкуренты? Эту тайну знали только они двое в городе.

Звучало убедительно. Я бы тоже не стал болтать. Странно, что высокопоставленный москвич (назовём его, ничтоже сумняшеся, Москвиным) дал им эту практически бесценную информацию за такую мелочь, как махинация на выборах. Мог бы просто заказать киллерам из «Калиго» своего неугодного неприятеля, и дело с концом. У меня было ощущение, что утечку информации допустили сознательно. Надо добраться до Москвина и поговорить с ним по душам. Жаль, что им, скорее всего, будут заниматься московские «орки». Если «крыса» сидит в федеральном управлении «Другого места», то... представить страшно, что будет дальше.

– Врёт он, – вмешался Григорий, который присутствовал при допросе. Я как раз беседовал с Ивановым.

– Уверен?

– Я лучше любого детектора лжи, – лениво сообщил наш доктор-гипнотизёр. – Он врёт. Он кому-то говорил о «Калиго».

Прикованный к креслу Иванов с потным лбом переводил взгляд с меня на Григория и обратно.

– А ты не мог бы?.. – начал я.

– Я уже говорил, что извлекаю память, когда клиент сам этого хочет. Память вроде тонкого фарфора. Одно неловкое движение – и разобьёшь к чертям. Стереть не проблема. В транс ввести без ведома – раз плюнуть. А перебирать детали в памяти – только с помощью самого клиента.

– Видно, придётся приступить к пыткам, – сказал я, глядя на Иванова.

Неожиданно тот осклабился.

– Приступай. Только толку будет мало. Твой «детектор лжи» ошибается, я никому не говорил об организации. Хотел сказать, но не сказал. А мы с Сидоровым игру всё равно продули.

– Какую игру?

– На выживание.

Он замолчал с таким видом, точно намерен молчать до Судного дня. Я решил сделать перерыв на полчасика. Не желал я никого пытать, и всё тут. Откладывал неприятный момент до последнего, надеясь, что Иванов одумается и расскажет то, что хочет Малышев. Пошли мы с Григорием выпить кофе, а когда вернулись, Иванов и Сидоров исчезли без следа. В камере и без приборов чувствовалась сырость, раньше её не было. Сидения кресел, на которых сидели допрашиваемые, промокли от воды.

У меня волосы зашевелились. Они исчезли из чуть ли не герметичных камер в подвалах ОРКА; вы серьёзно?

Мы просмотрели видеозапись. После нашего ухода Иванов сидел минуты три спокойно, затем беспокойно задвигался, завертел головой. Экран потемнел. Васян сказал, что запись повреждена. На всех камерах в обоих помещениях, где содержались Иванов и Сидоров.

Малышев рвал и метал. Наехал на меня: мол, какого лешего я постоянно откладывал пытки? Нельзя было оставлять их одних в камере, нужно было оставить охранника... В общем, нёс пургу, а по лицу было видно, что он сам растерян не меньше нашего. Никому бы и в голову не пришло оставлять в камере охранника, охрана находилась в коридоре и клялась, что двери в камеры не открывались во время моего отсутствия ни разу. О том же свидетельствовали видеозаписи с коридорных камер. Повреждённые файлы видеозаписей сразу в обеих камерах говорили, что среди «орков» есть тот, кто играет втёмную.

– Или мы имеем дело с Жуткими, у которых просто феноменальные способности. – Малышев расхаживал взад-вперёд по моему кабинету, пока эксперты с помощью аппаратуры «обнюхивали» камеры. Остальные «орки» стояли тут же. – Я просто не могу допустить даже мысленно, что у нас завёлся предатель. Вы все прошли тщательную психологическую проверку.

– Пусть предатель, – сказал Григорий. – Как бы он вытащил двух упитанных увальней? В любом случае необходимо повторить проверку. Наша совесть чиста, мы пройдём её в любой момент.

– Особисты обязательно этим займутся, – проворчал Малышев. – Здание никто не покинет до завершения расследования. С нашей стороны надо заняться разработкой версии о вмешательстве «Калиго».

– Если они сумели вытащить наших пленных из камеры, из которой мышь не вылезет, – сказал Васян с усмешкой, – а заодно повредить запись именно с той секунды, когда... В общем, я и сам, айтишник со стажем, не представляю, как такое возможно... Короче, тут пора сразу сдаваться.

– Да! – сразу поддакнул Малышев. – Это не наш уровень. Пожалуй, пора передавать это дело спецотделу.

Энтузиазма никто не выказал. Считай, мы передаём расследование исчезновений спецотделу, о котором я слышал впервые, после того, как завалили это расследование. ОРКА выставит себя не в лучшем свете. Хотя хрен с ней, с профессиональной гордостью...

Эксперты уже через полтора часа сделали интересные выводы. Вода, которая присутствовала в камерах после исчезновения Иванова и Петрова, содержала хлорид натрия (0,2%) и совершенно мизерное количество полинасыщенных жирных кислот. В стоке в бетонном полу обнаружились едва заметные свежие царапины с остатками рогового вещества. Ближе к ночи анализ ДНК этого вещества показал, что ДНК принадлежит нашим «пленникам».

– То есть они царапали сток ногтями? – спросил я.

– Или их протащили прямо в этот сток, – сказал эксперт в халате и маске. Он только что вышел из стерильного сектора лаборатории, где делались генетические анализы. – Странно, никаких следов крови мы не нашли.

– Ничего не понимаю, – пробормотал я.

Всю ночь и весь следующий день мы провели на работе. Особисты развернулись вовсю: выясняли, кто где находился и чем занимался каждый сотрудник ОРКА поминутно. Алиби нашлось у всех без исключения. Тем не менее, нам пришлось пройти собеседование у трёх психологов (и сильнейших гипнотизёров, как я понял), которые мариновали нас очень долго. Я вымотался так, что готов был спать стоя.

Ближе к обеду Малышев, такой же хмурый и встрёпанный, как все остальные, сообщил, что дело «Калиго» передано в спецотдел, ОРКА больше этим не занимается. По его словам, федеральное начальство недовольно нашим отделом. Якобы были какие-то намёки на выговора, лишение премий и дополнительные расследования. В общем, маразм.

Вечером я наконец-то добрался до дома. Пришла Наташа, но, увидев мою физиономию с кругами под глазами и щетиной на щеках, оставила отсыпаться одного. На кухне оставила свежеиспечённый пирог с курятиной.

Спал я без снов. А наутро, умываясь в ванной, увидел на внутренней стороне предплечья, ближе к локтевому сгибу, круглое чёрное пятно сантиметра три в диаметре. Оно слегка выступало над кожей, как опухоль, и состояло из концентрических кругов более интенсивного цвета.

Почему-то я сразу догадался, что это такое.

Чёрная метка.

IX

Сказать, что в моей голове установилась каша из растерянности, испуга, мыслей, что всё это какое-то совпадение, недоразумение, случайность, – значит, скромно промолчать. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие – все эти стадии возникли у меня одновременно. С чего я решил, что это чёрная метка? Только с того, что непонятное пятно было чёрного цвета? Или с того, что в глубине души я необъяснимым образом знал – знал всё совершенно точно?

Когда я более-менее пришёл в себя, включилась логика. Пусть это Чёрная метка от тайного общества убийц, которые подобным образом помечают очередных жертв. Пусть. Резонный вопрос: на кой им это? Как я ни ломал голову над этим вопросом, придумать ничего последовательного не удалось. Отмечать жертву, чтобы она боялась и вся издёргалась к моменту смерти? Но ведь в таком случае жертва предупреждена и настороже; убийцам будет труднее до неё добраться. А что, если «Калиго» состоит из двух «отделов»: один принимает заказы и отмечает жертвы, а второй, отслеживая эти метки, устраняет отмеченных людей? Как-то слишком сложно и бюрократично – гипотетические отделы «Калиго» могут обеспечить себе более надёжные коммуникации, нежели через чёрные метки. А что, если «Калиго» – это совокупность конкурирующих «фирм» киллеров? Наводчики ставят метку, а конкуренты-киллеры начинают охоту, и тот, кто доберётся до жертвы первым, получает...

Кстати, что может получить сообщество киллеров, если, учитывая сведения Глеба и Иванова с Петровым, они не требуют никакой платы? У них действует непонятная балльная система. Какой от неё прок?

Всё это отдавало детскостью мышления. Чёрные метки, баллы, как в компьютерных играх, страшный голос из темноты...

На работе я не стал никому ничего говорить. Только нашему врачу показал метку на предплечье, не углубляясь в нюансы своих догадок. Врач сказал, что это крупная родинка, и посоветовал обратиться к дерматологу и онкологу заодно. Причём врач не скрывал, что видит подобное образование на коже впервые в жизни.

После долгих терзаний на другой день решил раскрыться Малышеву и всем «оркам», а вечером основательно напился. В школе милиции на курсе лекций по психологии нам рассказывали, что женщины склонны снимать стресс общаясь с подругами, а мужчины более молчаливы и замкнуты и потому любят просто-напросто нажраться до ужаса в надежде, что позже всё само станет на свои места. Не все мужики молчаливы и замкнуты, но в среднем, если брать статистические данные, похоже, так оно и есть. И я не отношусь к исключениям, я – самый что ни на есть среднестатистический мужчина, предпочитающий мужественно молчать и заливать душеньку алкоголем.

Когда я выходил из подъезда за второй бутылкой, меня спалила тётя Света.

– Так и знала, что алкаш! – донеслось до меня.

Я остановился на мгновение. Хотелось развернуться и угостить её такой оплеухой, чтоб все пломбы из зубов повыскакивали. В последнюю минуту каким-то чудом сдержался. Как ни странно, высказывание тёти Светы подействовало на меня благотворно: вместо коньяка я купил в магазине кефир с твёрдым намерением пить только его весь остаток вечера. Зашёл к Наташе в гости, несмотря на поздний час. Хотелось хоть немного утешения от близкого человека, хотя Наташа и понятия не имела о моих реальных проблемах.

Наташа делала уроки с дочерью – учили главу из учебника по анатомии. Или биологии? Не скажу точнее.

– Организм человека и любого теплокровного животного, – объясняла Наташа, – на 70 и более процентов состоит из воды.

– То есть если человек весит сто килограммов и забрать из него всю воду, он будет весить всего тридцать? – спрашивала дочь.

Меня осенило. Я пробормотал, что просто хотел увидеть Наташу и, хотя она уговаривала поужинать, чмокнул её в щёку и поспешил обратно домой, чтобы как следует обдумать озарившую меня идею. И не дышать на Наташу перегаром (это не перегар, сказал бы печально известный поручик Ржевский, свежак-с).

Пока я шёл от одного подъезда к другому по тёмному и грязному двору, вокруг не было ни души. В оконном свете золотились ветви тополей, откуда-то доносился монотонный голос телеведущего. У припаркованной возле подъезда машины за лобовым стеклом мигал синий огонёк сигнализации. Я уже достал из кармана ключ от подъезда (у нас подъездная дверь открывается огромным ключом, похожим на штопор), когда вдруг увидел стоящего совсем рядом ребёнка лет десяти. Он стоял и смотрел на меня.

Я вздрогнул от неожиданности. Ребёнок, неопрятный, лохматый, худой и чумазый, одетый в рваную хламиду, не шевелился и не издавал никаких звуков. Этот пацан, явно сирота внешне, почему-то не производил впечатления бродяжки. Взгляд тяжёлый, пристальный, уверенный и – немного высокомерный.

Я замешкался. Сунул ключ в скважину. Если б пацан начал клянчить «денежку», у меня отлегло бы от сердца. Но странный ребёнок молчал, а когда я вновь посмотрел в его сторону, он исчез, будто призрак.

Дома я включил телевизор, чтобы было не совсем тихо, повалился на диван и принялся думать. По одному из каналов шла передача «Битва экстрасенсов» – неописуемая чушь, над которой не смеялся в ОРКА разве что дворник – психологически зомбированный тип, в прошлом уголовник-рецидивист, не интересующийся ничем, кроме уборки территории. Несмотря на выпитый пузырь коньяка, думалось на удивление легко и чётко. Даже встреча с молчаливым сиротой не повлияла на ход моих мыслей.

Итак, что если у «Калиго» есть некий прибор, который умеет вытягивать из живого тела всю влагу до последней капли? Назовём его дегидратор. С помощью дегидратора киллеры «Калиго» превращают людей в небольшие мумии, которые без труда можно унести в сумке с места преступления, а позже растереть в пыль и рассеять по ветру. Вытянутую из организма воду можно вылить в раковину, унитаз или попросту на пол – само высохнет. Этим объясняется повышенный уровень влажности на местах последнего местонахождения жертв. И поэтому тела невозможно найти.

Такая теория всё объясняет. Даже слова нашего экстрасенса о том, что жертва по-прежнему находится в кабинете: 70% его тела и вправду находилось там же...

И самое главное. Иванов и Сидоров были «дегидрированы» прямо в камерах допроса, вода слита в слив, а высохшие ткани унесены через ту же канализацию. Оставалось непонятным, как Жуткие ухитрились подчистить запись видеокамер, как проникли в камеры и вообще, каким образом узнали, что Иванов и Сидоров сидят у нас в гостях.

Видно, нервы у меня совсем расшатались. Сидя перед теликом, я внезапно почувствовал, будто кто-то смотрит на меня через незанавешенное окно. Я бросил взгляд в чёрный проём. Там мелькнула тень – маленькая, гибкая... как у ребёнка. Я вскочил и распахнул окно. Холодный воздух охладил горящее лицо. Далеко внизу горели фонари и носились автомобили. Я живу на пятом этаже. Никакому ребёнку сюда не добраться.

Если только он не Жуткий.

Я поспешил закрыть и занавесить окно. Проверил, заперта ли дверь. Сунул в карман оружие – я собирался спать с ним и ходить в туалет. Мне грозит опасность. Чёрная метка – доказательство того, что на меня начата охота. Мне вспомнилось, как я подумал о детскости мышления зловещих киллеров. А что если... Чёрт! Почему этот ребёнок не прикончил меня прямо возле подъезда, если он – Жуткий киллер? Чего они ждут?

Неважно. Времени у меня в обрез.

Я сел за комп и открыл картинки из флешки Глеба. Надо понять, что они значат. Долго рассматривал картинку с двойными строками иероглифов. Один из недоделанных экстрасенсов по ТВ начал глубокомысленно размышлять о гороскопе и фазах луны, которая, оказывается, влияет не только на время посева рисового поля, но и на цикличность эрекции в течении месяца.

И тут во второй раз за вечер меня осенило. Не думаю, что это из-за моей скрытой гениальности, просто так совпало. Мне подумалось, что если значки в верхней части двойных строк считать за время солнечного дня в течение года, то нижняя часть вполне может отвечать за лунные циклы за тот же период. Или наоборот. Как бы то ни было, значки в нижней строке были очень уж однообразными и смахивали на фазы луны в журнале с гороскопами, которых на прилавках завались. В то время как периодичность значков в верхних строках была куда протяжённее.

С помощью интернета и калькулятора я принялся за вычисления. Почему-то даже не удивился, когда моя теория подтвердилась. На картинке была зашифрована динамика длины солнечного дня и месячных циклов именно того года, когда и происходили все эти события, о которых я здесь рассказываю. Некоторые символы были, как я уже упоминал, подчёркнуты красной линией. Ближайший отмеченный день – послезавтра.

Додумать остальное смог бы и полный кретин. Двойными символами были зашифрованы дни (или ночи), КОГДА следовало обращаться к «Калиго». На второй картинке обозначались места, ГДЕ следовало это сделать. Оставалось надушиться одеколоном с запахом цитрусовых и задать вопрос, чтобы тебе ответил страшный голос.

Я буквально слышал, как бешено бьётся сердце в грудной клетке. Вот это да! Глеб нашёл способ, как добраться до «Калиго»! Вот только, похоже, они добрались до него первыми.

Значила ли Чёрная метка (если это была та самая Чёрная метка), что меня уже кто-то «заказал»? И значило ли это, что я обречён?

Насколько я понял из записей Глеба, шансы у меня имелись так же, как и изначальное количество баллов. Если я избегу смерти раз, два или более, количество баллов у меня увеличится, а у заказчика, кем бы он ни был, соответственно, уменьшится. У меня есть не только шансы выжить, но и заказать собственного заказчика.

X

Не буду останавливаться на том дурдоме, который разразился на работе. Весь следующий день я был на нервах: с одной стороны, ждал нападения «Калиго», с другой – участвовал во внутреннем расследовании по поводу исчезновения допрашиваемых в святая святых ОРКА. Честно сказать, на меня не сумели повесить всех собак, потому что наши штатные экстрасенсы все как один заявили, что Иванов и Сидоров исчезли благодаря силам, не имеющим отношения к ОРКА. Я про себя восславил способность экстрасенсов изъясняться туманно и зловеще. По крайней мере, больше никто не пытался обвинить меня и мою команду в исчезновении этих неприятных господ.

То, что я находился целый день в ОРКА, меня никак не успокаивало. Было ясно: членам «Калиго» не составляло труда пробраться куда угодно. Однако никто на меня не нападал, и я благополучно дожил до следующего дня. Почему-то я так и не раскрылся никому из «орков» – возможно, потому что не верил, что мне хоть как-то помогут.

Только я сам и Всевышний, если он существует, знали о том, какой стресс мне пришлось пережить. На работе мне удавалось скрыть от коллег треволнения. В отношении Наташи трюк не удался. Она принялась расспрашивать меня, чего раньше за ней не замечалось, и в конце концов, выйдя из себя, я выставил её из квартиры. Возможно, я выгнал единственного человека, кому была небезразлична моя судьба, но в ту минуту легче было перерезать себе глотку, чем успокоиться.

Наступила ночь, указанная в «календаре» Глеба. Уже часов в семь, если не раньше, я купил в магазине туалетную воду с запахом цитрусовых (найти такой необычный аромат удалось далеко не сразу), вооружился, экипировался и отправился к заброшенному двухэтажному многоквартирному дому, возле которого находился канализационный люк, отмеченный на картинке Глеба.

Место действительно оказалось зловещим донельзя. Где-то вдали шумели автомобили на проспекте Чайковского, а здесь царила неестественная тишина – кусты, выросшие на кучах извлечённого грунта, чёрные провалы окон, бесцветные шлакоблоки и запах заброшенности...

Люк находился между дряхлым дубом и рядом кустов возле стены здания. Его завалило ветками и листвой, от которой несло гнилью.

Я повидал всякое, но в тот вечер мне чудилось, что за мной кто-то постоянно наблюдает – кто-то недружелюбный, если не сказать: злобный.

С помощью монтировки я извлёк тяжеленный металлический люк. Приготовил пистолет, хотя плохо представлял, зачем он мне нужен. Из люка потянуло тёплой влажной сыростью.

А потом раздался голос. Это был едва слышный шёпот, и в нём не было ничего зловещего. Но я почему-то облился холодным потом с головы до ног. Шёпот шёл из непроглядной тьмы в канализационном люке.

– Ты носишь Чёрную метку и не вправе делать заказы!

Не имею ни малейшего представления, как мне удалось ответить на этот шёпот. И не только ответить, но и выставить претензии.

– Я... хочу узнать, за что меня заказали... Я имею право.

Тварь в глубине зловонной темноты удивлённо помолчала. Затем сказала:

– У тебя есть время до следующего новолуния.

– У меня есть шанс спастись?

– Если выиграешь в игре.

– Какой игре?

– «Кто виноват».

– Как в неё играть? – спросил я, чувствуя, что отныне моим языком владеет кто-то иной. Вовсе не Владимир Ш. Кто-то бесбашенный и дурной.

– Как и во все игры. Зарабатывая очки. – Голос затих.

Несколько мгновений царила мёртвая тишина. Даже автомобильный шум вдали стих – то ли случайно, то ли под воздействием мистических сил.

Затем лёгкая тень выскользнула из канализационного люка – выскользнула так быстро и бесшумно, что я не успел среагировать. Я отшатнулся и, не додумавшись схватиться за пистолет, бросился бежать.

Как мальчишка, убегающий от страхов детства.

XI

Получается, у меня было время до следующего новолуния. А следующее новолуние через неделю. Я хотел выжить во что бы то ни стало, и для этого мне надо выиграть в игре «Кто виноват», набрав больше баллов, чем мой оппонент, которого я знать не знаю.

На ОРКА полагаться в этом деле я не собирался. Хотя и думал о возможности обо всём рассказать и руководству, и нашим парням. «Калиго» относилось к классу А, бороться с которым у нашего отдела не хватит ни сил, ни знаний, ни опыта. Конечно, оставался вариант обратиться за помощью в спецотдел, воззвать к руководству. Но... Судя по намёкам Глеба, именно среди руководства затесалась какая-то «крыса». То есть человек, поддерживающий контакт с Жуткими и, вероятно, играющий в их игры. Не исключено, он меня и «заказал». Было бы славно переиграть эту крысу на её же поле.

Мне нужен Глеб. Мне не хватало его совета. Поскольку подспудно мне никогда не верилось в его гибель, я стал думать, как можно с ним связаться. Я не знал никого из его родных или близких. Он вёл замкнутый и нелюдимый образ жизни. Обитал на съёмных квартирах, которые менял каждые два-три месяца, поэтому примелькаться нигде не успел. Никто из соседей с ним тесно не общался. Вряд ли он оставил мне какое-нибудь послание через знакомого...

Послание... Он оставил мне послание с помощью наиглупейшей крипипасты «Володя и потерянная флешка». Но я изучил содержимое флешки вдоль и поперёк, там имелись лишь материалы по «Калиго» и ни малейших намёков на местонахождение самого Глеба.

А что, если... Близость смерти здорово подстёгивает синапсы, и мне в голову пришла оригинальная идея. Глеб, по его словам, всегда мониторит сайты с крипипастами и в курсе новинок. Что, если я сам напишу крипиновеллу, в которой завуалировано или прямо (как получится) позову его на помощь? Затем опубликую в интернете. Чем чёрт не шутит? Вдруг получится!

Долго не думал, что именно написать. У меня имелся дневник Володи Смолича, который связался с Друзьями-из-тьмы и укокошил собственную училку. Это дело произошло уже после исчезновения Глеба. Я постарался исправить грамматические и прочие ошибки, добавил предисловие и опубликовал на разных сайтах любителей городских легенд и наивных страшилок.

Спустя пару часов я получил возможность почитать рецензии от юных и не очень юных любителей этой низкопробной литературы. Кто-то похвалил, кто-то обгадил этот мой плагиат. Если б только читатели знали, что это реальная история, а не высосанная из пальца чушь! Но каждая первая крипипаста утверждает, что основана на реальных событиях; сейчас это стало настолько тошнотворным шаблоном, что и заикаться не стоит ни о чём подобном.

Я выждал ещё несколько дней и, не дождавшись реакции от Глеба, опубликовал второй рассказ – «Звёздный янтарь». Здесь мне тоже не пришлось сильно напрягаться, потому что текст, несколько архаичный, уже был готов. Я снова вставил предисловие с воззванием к Глебу.

Писать что-то своё сложнее, чем копировать уже готовый материал. Признаться, материала хватало по самое «не хочу», но настроения описывать случаи из практики не было абсолютно.

И снова анонимные читатели вынесли свой вердикт, призванный, в первую очередь, потешить собственное эго, а заодно «потроллить» автора. Кое-кому понравилось, впрочем. Но мне на это было, в общем-то, наплевать, поскольку публиковался я не для этого. Поэтому не стал тратить время и энергию на бессмысленные дискуссии. Если Глеб жив и по-прежнему читает крипоту, то он не мог не понять, кто это пишет и зачем. А раз реакции до сих пор не последовало, значит, он либо умер, либо не желает (или не может) мне помочь.

Надежда на Глеба таяла, как и часы с минутами, оставшиеся до новолуния. Я плохо спал, меня начали мучить кошмары. Я думал: не пора ли мне сделать ноги? Но куда? И поможет ли бегство? От «Калиго» так просто не сбежишь...

Однажды – до полнолуния оставались считанные дни – мне приснился удивительный сон. Не кошмар, нет. Но и не обычный сон из разряда тех, что снятся нормальным людям без чёрных меток. С одной стороны, сон был не особо-то и страшный, а с другой – таилось в нём что-то тяжкое, злобное, неприятное, как во взгляде тигра, готового к смертельному прыжку.

В этом сне я был то одним, то другим человеком, причём перемещение между телами происходило совершенно незаметно и безболезненно. Я почти не замечал этого и принимал, как должное. Одним словом, сон подчинялся своим законам.

Сначала я был древним жителем Восточной Европы (почему-то я твёрдо был уверен, что это Восточная Европа). Я ощущал холодный воздух, которым дышал древний ледник, постепенно отступающий к северу. Мои синие босые ноги шлёпали по бесконечным лужам и озеркам талой воды, а к ветхой одежде из шкур прилипли сосульки.

Я и другие дикие члены нашего племени шли за пришлым вождём... Он пришёл откуда-то с севера и заслужил наше уважение и страх своими нечеловеческими способностями, своей звериной силой и демонической яростью... Новый вождь, умевший говорить с духами, вёл нас к Ночным горам, где пряталось неописуемое зло (звучит нелепо, но во сне, в теле этого несчастного кроманьонца мне было не до смеха). Ужасные истории об этих горах передавались из поколения в поколение.

Одно из преданий гласило, что когда-то давно одно из человеческих племён, скрываясь от неведомого врага, спряталось в бесчисленных пещерах Ночной Гряды и заблудилось там на многие века. В вечной тьме, что не рассеивалась лучами солнца от рождения мира, заблудшие обрели невероятные силы. Старики шептали, что заблудшие встретили в бездне под горами ещё более древних существ, один вид которых свёл бы людей с ума, и стали поклоняться им, обезумевшие, как богам.

Наш вождь каким-то образом одержал победу на Заблудшими, запечатав вход в пещеры на долгие года. Он лишил возможности Заблудшим вмешиваться в дела обычных племён на несколько тысяч поколений. Кажется, я – тот, который во сне, – погиб во время этой битвы, потому что не запомнил, что было дальше.

Продолжение удивительного сна происходило вроде бы в веке этак в восемнадцатом-девятнадцатом, если судить по одеждам и окружению.

Я был хилым и голодным мальчиком из работного дома Лондона и однажды ночью, сытый по горло побоями и издевательствами надсмотрщиков, решил сбежать куда глаза глядят. Со мной пошли другие ребята. Но, в отличие от диккенсовского Оливера Твиста, я не попал в лапы к хитроумному Феджину. Вся наша небольшая группа беглецов той ночью услышала зов, который шёл из водосточной канавы – оттуда, куда стекала стылая вода с пожелтевшей листвой и прочим мусором. Существа из подземелья позвали нас с собой, и мы последовали за ними...

И не только мы. Заблудшие звали за собой угнетённых детей по всему миру. Обещали приют тем, кто не нашёл места в обычном мире. Сила их нарастала, и никто об этом и понятия не имел.

...И вот я пожилой следователь Отдельного корпуса жандармов в 1916 году, расследую странные убийства и исчезновения в Московской области. Копаясь в пожелтевших карточках секретной картотеки и собственных записях, я понимаю, что нащупал ключ к неведомой организации убийц. Они – дети тех, кто прячется во тьме ещё со времён рождения человечества как вида. Я неумолимо иду по следам, но Революция прерывает мои устремления. Кажется, я снова погибаю: не от рук дьявольских детей или их тёмных богов, а от пули анархиста с бешеными глазами, одержимого ещё более страшным богом...

Вот уже более века сумеречные дети играют в игры, потому что в душе, если она у них осталась, остаются детьми. Те, кто выигрывает, могут вступить в ряды Друзей-из-тьмы, те же, кто проиграл, приносятся в жертву Заблудшим, давно потерявшим человеческий облик, – их постигает судьба, худшая, чем смерть. Им придётся познакомиться с Врагами-из-тьмы.

...Я проснулся с распухшей головой и ломотой во всём теле, будто во сне и вправду ходил по холодным пустошам первобытной Европы, бегал по тёмным улицам зловонного Лондона, освещённого лишь газовыми рожками, и трудился в архивах Российской империи, ныне сгинувших, то и дело поправляя пенсне на мясистом носу.

Сон был наведённый, сомнений тут не оставалось. Никакой моей фантазии не хватило бы, что выдумать даже сотую часть увиденного. Кем наведённый? И зачем? Трудно представить, чтобы злобным сущностям из «Калиго» приспичило делится историей своего происхождения.

Если же сон не наведённый, значит, во мне проснулись таинственные экстрасенсорные силы? Курам на смех, да и только.

Чёрная метка зудела на грани с болью. Я помазал её синофлановой мазью, и зуд немного поутих.

Я чувствовал себя вымотанным и выглядел больным. Малышев, увидевший меня на работе, велел отдохнуть пару дней. Я несколько секунд смотрел на него, прикидывая, стоит ли рассказывать, что на меня объявлена охота, но так ничего и не сказал. Бесполезно. Всё бесполезно.

Какая-то патологическая тоска овладела мной – пессимизм, готовый смириться с чем угодно, хоть со смертью.

Я уехал домой, но в подъезд заходить не стал. Уселся на скамейке под липой, уставился куда-то в пустоту. Людей поблизости почти не было, кроме молодой мамаши, катавшей коляску с ребёнком и без умолку болтавшей по телефону, и старого, алкогольного вида дворника, который куцей метлой подметал фантики от конфет и обёртки от мороженного.

Пришла мысль, что в крайнем случае можно бросить клич о помощи всем, кого знаю в ОРКА. Не всё же руководство связано с «Калиго»! «Крысе» придётся затаиться, если о моих проблемах станет известно всем на свете. Спецотдел сумеет хоть что-то сделать.

Чуть позже в голове родилась параноидальная мысль, что спецотдел, не исключено, функционирует не для борьбы с Заблудшими, а для сотрудничества с ними. Потому он такой и законспирированный. И потому Глеб, которому не занимать опыта, не попытался просить помощи, засекретил свою работу и доверил её результаты только мне.

Кстати, а почему он доверился только мне? Вряд ли от меня будет польза в битве с этими игривыми потусторонними детишками. Только ли потому, что Глеб посчитал меня достойным этого знания? «Ты, Володя, мой единственный друг, если что, – сказал он во время нашей единственной пьянки. – Не думай, что я шучу. Ты мой единственный друг!»

– Чёртовы дети сейчас вконец обнаглели, – раздался надо мной хриплый голос. Я дёрнулся.

Дворник, давно не бритый, в грязной телогрейке и вязаной шапочке, надвинутой на глаза, улыбался мне широкой улыбкой. Во рту торчало несколько жёлтых зубов. Старик показал на сметённые в кучку фантики о обёртки.

– Я бы сказал, что раньше детишки были воспитаннее, – продолжал он, присаживаясь рядом и обдавая тошнотворной смесью перегара и пота, – и не сорили так на улице, да только брехня это. А ты, парень, подумаешь, что такие старые пердуны, как я, вечно брешут про то, как раньше хорошо было. Скажу тебе, и раньше были противные детишки, неуважительная молодёжь, старики с маразмом... И мерзкие старухи.

Мимо, как по заказу, прошла тётя Света с пакетами в обеих руках. Окинула нас с дворником презрительным взором и скрылась в подъезде.

XII

Хотя до новолуния оставалось ещё три дня (или ночи), и луна, видневшаяся сквозь ветви городских деревьев, представлялась всё более тонкой буквой «С», я предпринял кое-какие меры: на ночь забаррикадировался в квартире, заперся на все замки, запер окна, законопатил все щели и вооружился служебным пистолетом.

Необъяснимое чувство тревоги заставило позаботиться о защитных мерах заранее. Я не верил, что во мне таятся экстрасенсорные способности. Скорее всего, в мире существуют и добрые силы, не только злые. И эти добрые силы постарались, чтобы я спохватился заранее...

Вряд ли ПМ поможет от мистических сил, но с ним спокойнее. Не исключено, что обычная пуля спасёт от демонической атаки, чем чёрт не шутит. Среди сотрудников ОРКА ходит поговорка, что железо всегда побеждает магию. Вдруг это правда?

Допоздна смотрел кабельное телевидение. По одному из сотни каналов шёл сериал о психически больном человеке, который выясняет, что все его галлюцинации реальны. Он сбегает из психушки, собирает команду (совершенно случайно) и начинает спланированные наступление на сверхъестественные силы, которые являлись ему в виде глюков.

Я смотрел телик, просто чтобы убить время. Отстранённо думал о том, что творческие люди – режиссёры, писатели, журналисты и просто мечтатели – раньше всех остальных понимают, насколько сложно устроен мир... Когда сериал закончился, я включил инструментальную музыку. Она меня обычно успокаивала.

Где-то около полуночи во входную дверь ударили со страшной силой. Я подскочил на месте. Схватил оружие и осторожно подошёл к двери. Выглянул в глазок.

К неописуемому удивлению узрел тётю Свету – она стояла на лестничной площадке и прямо-таки дышала праведным гневом. На лестнице горела слабая лампа, но её света вполне хватало, чтобы разглядеть тётю Светы во всей красе...

– Вырубишь ты сегодня свою сраную музыку, наркоман несчастный?! – заорала она, словно почуяв, что я её вижу и слышу. – Шоб ты сдох! Я милицию вызову! И срать я хотела на твои связи, понял, алкаш?! У меня давление, ясно тебе? Я в любом суде это докажу и посажу тебя, если надо!

Будь у тебя давление, сумасшедшая метробабка, подумал я, ты бы так не орала.

Я ещё не решил, как поступить, открыть дверь или игнорировать буйную, попросту вырубив музыку, которая, кстати, звучала не так уж и громко, когда случилось нечто неожиданное. Позади тёти Светы выросла тень, и бешеная соседка тотчас умолкла, точно её выключили. Лицо тёти Светы вытянулось, точно от удивления, глаза вылезли из орбит, затем потускнели. Она вздрогнула всем телом и затряслась, как на электрическом стуле.

На моих глазах женщина в домашнем потрепанном халате превращалась в высохшую мумию. Кожа желтела, тело сужалось, дёргалось, содрогалось, будто из него выкачивали влагу до последней капли... Глаза потемнели, утратили блеск, провалились в глазницы, высохли, как изюм.

За долю секунды тётя Света превратилась в сухую мумию, лишь отдалённо похожую на человека своими проваленными глазницами и паутиноподобными волосами. Бесшумно лёгкая мумия опала вниз, и позади неё я увидел бледного и грязного ребёнка в потасканной хламиде. В руках он держал какой-то цилиндрический аппарат – дегидратор, не иначе, который убивает так незаметно, что умирающий не успевает испугаться. И смотрел ребёнок прямо на меня, хотя и не должен был меня видеть.

Я отскочил от двери, и в эту минуту выключился свет во всём доме. Меня обступила непроглядная тьма. Пятясь, я запнулся о что-то твёрдое (полку для обуви?) и растянулся на полу. Вскочил, крепче перехватив пистолет. Кто-то шепнул прямо в ухо, и я принялся палить во все стороны, как ненормальный. Выстрелы грохотали невероятно громко. Во время вспышек были видны тонкие тени, скользящие по стенам...

Меня коснулось что-то холодное, и я заорал...

– Отставить психовать, солдат! – раздался рёв совсем рядом.

У меня дежавю, подумал я вставая. Двигался я автоматически, без участия мозга. Где-то уже слышал эту фразу, вот только где?

Кто-то невероятно сильный схватил меня за шкирку, как котёнка, и дёрнул в сторону. Сам не понял, как я оказался на лестничной площадке. Передо мной стоял давешний дворник – такой же благоухающий, но глаза горели знакомым блеском, и я поразился, как это я сразу не узнал Глеба... Ведь это его широченные плечи, и лицо, и глаза, и нос, и голос... Зубы у него снова были целые; видимо, до этого он использовал специальные протезы.

Глеб выдернул из заплечной сумки блестящий прямоугольник, поставил его на порог моей квартиры, сделал длинное движение вверх. Прямоугольник растянулся, и прозрачная пластина затянула весь дверной проём. Мне отчего-то вспомнилась прозрачная клетка, в которой увозили Ведьму.

В руках Глеб вертел чётки из прозрачных бусин. Кажется, ими он отшвырнул сумеречных детей.

В прозрачную пластину, затянувшую входную дверь в мою квартиру, изнутри упёрлись детские ладошки, и это было жуткое зрелище. Откуда они появились? Твари под видом детей пытались выбраться обратно на лестничную площадку.

– Что уставился, Володя, валим! – рявкнул Глеб, замаскированный под алгоколика-дворника. И почему я ничего не заподозрил, когда ко мне подошёл совершенно незнакомый дворник? Не потому ли, что выглядел он слишком архитипично для такой категории людей?

Мы с топотом бросились вниз по лестнице. Я боялся, что дьяволята поджидают нас на улице, но там никого не было.

– Этот раунд мы выиграли, – сказал Глеб, догадавшись о моих опасениях. – Баллы за тобой, они не будут какое-то время повторять атаки. Пластина из «ангельского стекла» – это секретная разработка – их задержит. Вот, держи, пригодится. Бусины из того же материала.

Он сунул мне чётки.

– А ты? – выдавил я, не поспевая за событиями.

– У меня ещё есть, не волнуйся, Володюшка. Ты лучше глянь на Чёрную метку.

Глеб быстро зашагал куда-то в сторону городского центра, я поспешил за ним, на ходу закатывая рукав. Метка заметно побледнела, так что сразу и не разглядишь.

– Что это значит, Глеб?

– Значит, что у тебя есть возможность заказать Малышева, конечно, – спокойно и негромко произнёс Глеб. – Баллов у тебя хватит на это действо. Это он тебя заказал до этого. И меня... Но я успел сделать ноги. А теперь вот партизаню, как видишь. На всякий случай оставил тебе материалы, чтобы ты был в курсе.

– Так это Малышев «крыса»?

– Он, родимый...

– Он заставлял пытать Иванова и Петрова, – сообщил я. Во мне закипела злость. – Хотел знать, откуда они узнали о «Калиго» и кому ещё рассказали. Сам руки не захотел марать! Сволочь! Его самого надо... к стенке...

– Успокойся, Дзержинский. Да, ему хочется знать, сколько ещё игроков участвует в игре. Он хочет выиграть и остаться единственным, кто знает о «Калиго». Сейчас он специально сливает информацию, чтобы в игре было задействовано побольше людей. Так он накопит больше всех баллов.

– Они нечестно играют, кстати, эти Дети-из-тьмы. Они сказали, что у меня есть время до новолуния. А сегодня не новолуние.

Глеб остановился и озабоченно поглядел на меня.

– Вообще-то, они никогда не нарушают правил, – сказал он. – Скорее всего, Малышев расправился с каким-то другим игроком и получил дополнительные баллы. С их помощью он велел «Калиго» напасть на тебя раньше.

Он снова порылся в сумке и достал флакончик туалетной воды. С запахом цитрусовых, насколько я понял.

– Бери. Быстро лети к тому же канализационному люку и «закажи» Малышева, иначе он не успокоится. Ты сегодня выжил, может, хватит баллов, чтобы «заказ» прошёл.

– А ты куда?

– У меня есть кое-какие дела. Я с тобой позже свяжусь.

Он уже развернулся, когда я окликнул:

– Глеб! Получается, ты читал мои рассказы?

– А как же! – хмыкнул он. – И даже комментил. Обосрал тебя с головы до ног на Мракопедии.

Он скрылся за углом здания, а я секунду смотрел ему вслед с умилённой улыбкой. Потом бросился к дороге, чтобы поймать попутку.

XIII

Я успел «заказать» Малышева. Наутро узнал, что он пропал без вести, а в его гостиной промок ковёр. Вероятно, не ожидал, что я успею выкрутиться, не учёл вмешательство Глеба и не предпринял защитных мер.

В ОРКА я больше не вернусь. Не по душе мне такая работа, хоть и психологически я к ней подхожу. Сменил паспорт, все документы, внешность и уехал туда, где меня никому не найти.

Жалко Наташу. Я перевёл на её счёт кое-что из своих накоплений. Надеюсь, она найдёт достойного мужчину.

Возможно, Дети-из-тьмы ещё доберутся до меня. Я как-никак участник игры, а покинуть её невозможно. Надеюсь, когда они придут, я буду готов их встретить, найду способ с ними бороться. Сейчас я изучаю историю Заблудших, даже нашёл ту самую запечатанную пещеру в Карпатах, где они и ушли под землю навсегда...

Иногда мне снятся вещие сны, не знаю, отчего это. Есть подозрение, что это не сны, а просто память, которая пробудилась. Я каким-то образом связан со всеми этими мутными делами. В прошлой жизни, что ли, с Заблудшими сталкивался?

Несмотря на обещание, Глеб так и не появился. Наверное, нарисуется в будущем, он слово всегда держит.

Если два первых послания я опубликовал, чтобы привлечь внимание Глеба, то это, последнее, – в качестве благодарности. Говорят, в интернете, ничто не исчезает бесследно; надеюсь, мои рассказы будут читать ещё долго после того, как от моего тела останется лишь мокрое место.

История первая. Побег в никуда

Лица, которые попытаются найти в этом повествовании мотив, будут отданы под суд; лица, которые попытаются найти в нем мораль, будут сосланы; лица, которые попытаются найти в нем сюжет, будут расстреляны.

Марк Твен «Приключения Гекльберри Финна»

I

Одно время, в старших классах, я здорово увлекался заброшенными зданиями, подвалами, подземельями, мечтал стать диггером и побывать в Чернобыле. Мы с друзьями, такими же чокнутыми, как и я, устраивали квесты в заброшенных местах: одна группа, скажем, должна спрятать некий артефакт (баклажка с картой, где зашифрованы координаты следующего артефакта, то есть баклажки), а другая – найти.

В игре использовалась довольно сложная балльная система, которая регистрировалась в мобильном приложении «AbandonQuest» (её разработал один айтишник-псих с таким же хобби, как у нас) и синхронизировалась с ГуглКартами. На наше счастье в Роднинске полным-полно «заброшек» – например, покинутый в перестроечные времена и до сих пор не заселённый район «Химпоселок», фосфорный завод, водоочистительная станция и значительная часть канализационной системы.

К тому времени, когда мой батя совсем спился и опекунство надо мной взяла тётя Тамара, я стал ещё больше заниматься квестами, воображая себя сталкером. Не потому что любовь к заброшенным местам усилилась – после школы не хотелось возвращаться домой. Нет, тётя Тамара вовсе не была стервой или извращенкой какой-нибудь, просто я привык совсем к другой жизни.

Мы с батей после того, как моя мачеха Инга нас бросила, жили душа в душу: он тихо-мирно пил у себя в комнате перед телевизором, а я делал, что хотел. После нашей с батей квартиры дом тёти Тамары, старой девы и состоятельной особы, казался огромным, стерильным и неживым. То не тронь, туда не ходи, здесь не садись – настоящий музей, а не дом. Сама тётка – такой же музейный экспонат; на хромой козе не подъедешь и запросто не поговоришь. В её набитом книгами, идеально чистом и аристократическом доме я ощущал себя, как коровья лепёшка на Аллее Славы (если допустить, что коровья лепёшка имеет способность что-то ощущать). А что ещё можно ожидать от доцента кафедры филологии на заслуженной пенсии и старой девы по совместительству?

Однажды, правда, тётя Тамара расчувствовалась уже не помню по какому поводу, прижала меня к тощей груди, назвала бедным сиротинушкой. Мол, мать моя – её двоюродная сестрёнка – умерла в родах, дурак-отец связался с этой проституткой Ингой, которая вытянула из бати все нервы, кровь и бабки, а потом свалила в туман с каким-то босоногим альфонсом, отец запил, а я, бедняжка, остался никому не нужным.

Этот порыв меня впечатлил, надо сказать. Не ожидал я такой сентиментальности от Тамары (про себя я называл её просто Тамарой). Всё-таки ей было не всё равно, что из меня вырастит, и, оформив опекунство, она это, собственно, доказала. Но тем не менее желания больше времени быть в её обществе у меня не возникало. Слишком уж она была занудная, всё воспитывать меня пыталась, мораль читала, прививала доброе и вечное, заставляла всё делать по расписанию – в общем, хоть беги на край света.

Я-то за те три года, что прошли после ухода Инги (и начала пьянства бати) и до усыновлением меня Тамарой, то есть с шестого по девятый классы, кучу времени проводил на улице, разобрался, как мне думалось, с моральными ценностями и научился многим полезным вещам. К примеру, драться, курить, разговаривать «по понятиям», материться, открывать разные замки простой проволокой и тому подобным штукам, которые могут пригодиться в реальной жизни, а не в фантазиях немолодых особ с филологическим уклоном. Пить, правда, и баловаться травкой не научился, как ни странно: видимо, из-за батиного примера на алкоголь совсем не тянуло. Да и курил я редко, больше в обществе других пацанов, для понту.

Кстати, из проволоки – стальной, алюминиевой, медной, любой – я научился мастерить не только отмычки, но и кучу других полезных девайсов: манипуляторы, кастеты, подставки для книг, чтобы читать за обедом. У Тамары я пристрастился к чтению, между прочим. Друзья называли меня Валера Проволока или Самоделкин. Прозвища так въелись, что как-то раз химичка сказала «Проволокин, к доске!», хотя моя фамилия вообще-то Тихомиров. Класс рыдал от смеха над этой невероятно, невообразимо, безумно смешной оговоркой преподши.

Учителя, конечно же, не знали, что я делаю отмычки. Думали, наверное, что однокашники прозвали меня так из-за высокого роста и худобы. Воровством я не занимался, но для того, чтобы проникнуть на некоторые заброшенные объекты, нужно уметь открывать замки...

Умение хорошо драться тоже не раз пригождалось – при моем-то взрывоопасном характере. Большую часть времени я был спокоен, как айсберг в океане, но изредка любая мелочь могла привести к страшенному взрыву. Не горжусь и не хвастаюсь этими приступами бешенства, из-за них один раз я чуть не убил соседского пацана, который кинул камень в ворону, а попал мне в ухо, а один раз чуть не убили меня.

В случае с косоруким и косоглазым соседом я пришёл в себя только после третьего удара этим же камнем по лицу бедолаги. Спохватившись, пригрозил «зарыть живьём», если тот на меня нажалуется. Думал, пацан всё равно настучит родителям, и мне придётся несладко, но тот, видно, здорово струхнул: сказал предкам, что его отлупили какие-то залётные ребята. Его пахан ещё долго бегал по району с кисломордым участковым, грозя неизвестно кому найти, схватить, судить, казнить и четвертовать.

В случае, когда чуть не «зарыли» меня, я сцепился с одним говнистым коротышкой с другого района, который был старше меня на два года; надавал я ему по шее. Он обиделся и привёл аж двоих братьев – здоровенных и нетрезвых. Если б горластой продавщице не приспичило выйти через заднюю дверь магазинчика, чтобы перетабачить, увлёкшиеся гопники запинали бы меня до смерти в пустынном дворике. Нос после того столкновения у меня так и остался кривоватым, а сломанные запястье и три ребра ноют, когда меняется погода.

На всякий случай я смастерил из той же стальной проволоки и кожи со старых сапогов Тамары (она их вынесла на мусорку, а я подобрал; они были сделаны из очень качественной кожи) весьма изящно смотрящийся и функциональный кастет. Разумеется, попадись я ментам, кастет сослужил бы дурную службу, но я надеялся, что до этого не дойдёт.

– Ты когда бесишься, у тебя глаза становятся пустыми, – сообщил мне однажды Артём, мой приятель. – В них свет не отражается, как у напрочь обдолбанного, прикинь?

Я промолчал. Меня самого пугали эти приступы. Вроде идёшь, никого не трогаешь, а потом – бах! – очухиваешься, когда рвёшь кого-то на части, и море тебе по колено. Такими темпами вскорости придётся зону топтать. Или в дурдоме воробьям фиги показывать. Или под землёй червей кормить. Даже не знаю, что хуже.

Я про это никому не говорил, но терзали меня в те времена смутные сомнения насчёт своего психического здоровья. Виду, ясное дело, не подавал. Ребята с района и школы смотрели на меня уважительно, мол, боец без страха и упрёка, да ещё шарит, как замки отрывать, – вообще уважуха. А я прекрасно понимал, что нарвусь когда-нибудь на проблему, которую уже не решить. При всём при этом мне часто снились кошмары, от которых среди ночи я просыпался с криком, дико колотящимся сердцем и холодным потом. Спальня Тамары находилась по другую сторону просторной гостиной, и она про мои ночные страсти не знала. И слава богу.

Возможно, эти кошмары и приступы – влияние папаши-алкаша? Или мать пила, когда была мной беременна? Я про мать почти ничего не знал, батя про неё не говорил никогда. Мало ли что он скрывал? Отчего я стал таким неадекватным психом, который в приступе злости даже не понимает, что делает?

Кошмары мне снились примерно раз в неделю, если не чаще. В основном, что-то давящее, тёмное, душное и холодное. Ничего внятного, но жуткое донельзя. Не исключено, что мой мозг старался забыть увиденное сразу после пробуждения, оставляя только общее впечатление.

Некоторые сны, впрочем, были более конкретными. Чаще всего снились кошмары, в которых являлось отвратительное существо, похожее на скрюченного чернильного гуманоида не выше метра. Из горбатой спины у него торчали огромные иглы, как у дикобраза-мутанта. Он подкрадывался ко мне в темноте и пытался спрятаться за кроватью, чтобы напасть внезапно (легче от его наивности мне не становилось). А у меня не было сил подняться и убежать. Позже я прочитал в интернете, что это так называемый сонный паралич. Однако нигде не указывалось, чтобы в состоянии сонного паралича человеку мерещилось всегда одно и то же чудовище.

Этот Дикобраз отчётливо пах землёй. Во сне редко воспринимаешь запахи. Но не в моём случае. На его чёрном плоском личике вместо глаз и рта были три дыры, и он издавал ужасные (как мне казалось во сне) звуки всасываемого воздуха. Звуки были не как у Дарта Вейдера, а скорее как в пустой бутылке из-за ветра. Тихие, заунывные глухие звуки надвигающегося ужаса... Глаза-дыры неотрывно смотрели на меня, и я после пробуждения с криком и грохочущим в груди сердцем думал, что, должно быть, мои глаза в гневе выглядят так же.

II

Где-то через год моей жизни с Тамарой, примерно в начале осени случилась беда. Даже не беда, а самый настоящий воплотившийся в жизнь кошмар.

К тому времени наша любимая игра «Абандон Квест» эволюционировала, то есть развилась, расширилась и – стала платной. Теперь в неё играли тысячи подростков и взрослых в десятках городов страны. Первоначальный взнос был смехотворный – для того, чтобы скачать и установить приложение и создать свой аккаунт. Также следовало платить за участие в каждом этапе игры. Зато победители получали нешуточный денежный приз из фонда. Ради такого дела стоило повозиться и потратиться.

Мы с Артёмом и ещё пятью игроками (среди них были две девчонки) проходили «уровень» в заброшенном Химпосёлке. Все мы вышли на финишную прямую, впереди реально замаячил приз. Если мы опередим наших соперников из других городов хотя бы на час, то попадём в тройку победителей по региону. Потом можно будет выйти на федеральный уровень. Шли слухи, что игру скоро прикроют, потому что ею заинтересовались некие органы, так что следовало поторапливаться.

Тот вечер выдался пасмурным, моросил противный дождик, от которого даже под козырьком фуражки лицо становится мокрым. Заброшенный район, и при ярком солнечном свете не больно-то радостно выглядящий, в дождливых сумерках и вовсе смахивал на декорации к фильму постапокалиптического жанра: раздолбанный асфальт, мусор в углах, обшарпанные стены, пустые выбитые окна.

Мы с Артёмом и Ромкой бежали по вонючему и облезлому коридору химпосовской общаги. Остальные торчали снаружи, под подъездным навесом, «пасли» команду конкурентов, чтобы те не перехватили Артефакт.

Под ногами хрустел мусор, дыхание с шумом и паром вырывалось из груди. Я бежал и думал: сейчас, поди, у всех в голове только мысль о призе и вертится. Бабки – они нужны всем. Особенно такие халявные. Не работаешь, развлекаешься от души, и тебе платят – чем не мечта? В прошлом сезоне игры, в начале лета, команда из Астрахани выиграла аж четверть миллиона рублей, колоссальную кучу денег. Мы от зависти позеленели, зато в этом сезоне мотивации у нас было хоть отбавляй.

Выбежали мы на лестничную площадку. Дальше надо было спускаться в подвал. И тут трухлявый крошащийся лестничный пролёт продемонстрировал, что терпение у него кончилось. С грохотом обвалился прямо у нас под ногами, и мы, заорав на разные голоса, рухнули куда-то в темноту.

Помню, как мои ноги ударились о твёрдое, потом досталось заднице, в спину впилось жёсткое ребро ступени нижнего пролёта, завершающий удар по затылку, от которого клацнули зубы и чуть не вылетели мозги (думаю, они у меня всё-таки были), – и я валяюсь в вонючей луже на нижней лестничной площадке. Оказалось, мы свалились вместе с кусками цемента от верхнего пролёта на ступени нижнего и прокувыркались до самого входа в подвал.

Дождевая вода сквозь выбитые окна и щели в стенах много лет просачивалась сюда, скопилась на цементном полу тухлыми лужами, в которых валялись мышиные скелеты и корчились дождевые черви.

Мы с Артёмом и Ромкой вскочили, обалдевшие и перемазанные в грязи. Осмотрели друг друга – руки-ноги на месте, ничего не сломано. Несколько царапин, но это ерунда. У меня болел затылок и прикушенный язык.

– Ну что, все целы? – спросил Ромка.

– Нормально всё, – пробурчал Артём, тщетно пытаясь очистить брюки. Для игры мы использовали старые шмотки, для таких вот случаев, но Артём у нас любит рисоваться в новье, тем более в команде две дамы. И обожает делать селфи на фоне «заброшек». – Слышь, Валера, ты б видел Ромку, когда мы только свалились! Шары вытаращил, я подумал, он жопой на арматуру сел! Подумал, вот и потерял наш Ромочка анальную девственность!

Он загоготал, я – чего греха таить – присоединился. Ромка после паузы тоже, чтоб не терять лица.

– Не бреши, Артём, – сказал он, когда наш немножко нервозный смех поутих. Вообще-то он сказал не «не бреши», а немного иначе, но суть та же. – Ладно, вылезать надо. Теряем время.

Мы сразу посерьёзнели. Времени действительно мало. В подвале нашлись деревянные коробки, мы сложили их друг на друга и попытались вылезти. Не вышло. Коробки от старости и сырости рассыпались в труху. Кто-то предложил помочь вылезти кому-то одному, тот поможет второму, затем двое сверху вытащат третьего. Пока обсуждали, в каком порядке вылезать, до моего слуха донеслись тихие звуки из тёмного подвала.

У меня внезапно зашевелились волосы. Тихие дующие звуки, какие издаёт ветер в бутылке...

– Хорош спорить, давайте быстрее! – зашептал я.

– Ты чего? – удивился Ромка. – Белый весь...

В подвале стукнул камень – будто кто-то, подкрадываясь к нам, задел камень ботинком. Или лапой. Мои приятели повернули головы к входу в подвал. А я стоял, опустив руки; всю силу из меня точно выкачали. Я говорил себе, что это не может быть Дикобраз из моих кошмаров, но оцепенение от ужаса не проходило.

– Кто-то из наших, что ли? – беззаботно предположил Артём. – Напугать решили? Ну, я сейчас им устрою...

– Не ходи, Артём, – пискнул я каким-то несуразным, девчоночьим фальцетом.

Однако тот не обратил на меня и мой писк внимания. Включил фонарик и двинулся вглубь подвала. Ромка, похихикивая как идиот, попёрся следом.

Что-то налетело на них так быстро, что я не успел ничего разглядеть и сообразить. Никто из нас ничего не успел сообразить. Артём вскрикнул – скорее, взвизгнул, заверещал, как кролик, которого схватили за уши. Ромка, наоборот, заорал хриплым басом, как сержант, сорвавший голосовые связки на плацу.

Я вжался в стену и наконец увидел нападающего. Не Дикобраза, конечно. Это был какой-то тип в серой толстовке с капюшоном, закрывавшем лицо. Он легко, как котёнка, схватил за шиворот потерявшего равновесие Артёма и со всей дури приложил головой об угол. Противно хрустнуло, и Артём мешком повалился на грязный пол, а угол окрасился красным. Ромка хотел вырваться, но тип в капюшоне врезал ему камнем по лбу. Ромка упал на спину, не теряя сознания, хотя кровь залила лоб и глаза. Он истошно орал, а я стоял, как манекен. Не мог отвести глаз. Не мог двинуться. И помочь не мог.

Капюшон нанёс ещё два сильных удара камнем (будто дюбель забивал) по голове Ромки, превратив её в кошмарный фарш, потом выпрямился и пошёл на меня.

В полумраке я видел его почти отчётливо: толстовка фирмы «Найк», потёртые джинсы, на руках кожаные перчатки. Капюшон надвинут на самые глаза, видно лишь кончик носа и узкий подбородок.

Я дёрнулся и забился в угол. От страха и быстроты всего происшедшего я и закричать-то толком не сумел. Только разевал рот, как рыба.

Сверху послышались голоса и топот. Прибежали остальные игроки, привлечённые нашими воплями. Капюшон остановился, бросил окровавленный камень под ноги, развернулся и кинулся обратно в подвал.

Игроки, столпившиеся наверху и заглянувшие вниз, узрели два тела с пробитыми черепами, лужу крови, окровавленный камень и меня, вжавшегося в угол. Девки, как водится, завизжали, пацаны тоже не промолчали.

– Он их что, убил? Кровищи-то! Охренеть, не встать! Бл..., Самоделкин вконец сдурел!.. Жесть ваще...

Я постепенно приходил в себя. Это что же, они считают, что я убийца? Они не заметили Капюшона? Это не я сдурел, это кто-то из конкурентов сошёл с ума, решил устранить претендентов на приз!

– Это не я... – прохрипел я, вставая. – Вы чего? Это не я, ребята! Это мужик в капюшоне, он до сих пор здесь, в подвале! Помогите вылезти!

Я протянул к друзьям руки, но ребята отшатнулись. На лицах – ужас и отвращение. С запозданием я заметил, что мои руки запачканы липкой, ярко-алой артериальной кровью – брызги долетели, когда Капюшон разбивал головы моих приятелей...

III

В башке воцарился полный бардак, но каким-то чудом я сообразил, что дурдома мне не избежать. Они не поверят, что здесь был человек в капюшоне, который убил Ромку и Артёма, но оставил в живых меня. Всё выглядит так, словно их завалил я, Валера Тихомиров. Учитывая мой характер, это первое, что приходит на ум.

Уже гораздо позже, когда я успокоился, до меня дошло, что в подвале остались следы Капюшона, что на камне не было моих отпечатков, что направление брызг крови на моих рукавах и кистях могло указать следователям: удары наносил не я. Но в тот момент, естественно, я до этого не додумался.

В тот момент больше всего страшило не зрелище убитых товарищей, с которыми я не далее чем четверть часа назад балдел и бегал по Химпоселку, не близость убийцы, а перспектива попасть-таки в дурку. Почему-то сумасшедший дом пугал больше всего.

Что же делать? Надо доказать, что это не я! Под черепушкой у меня щёлкнуло, и я рванул в подвал вслед за Капюшоном, чтобы каким-то образом поймать и показать всему свету: вот он, убийца.

Не самое умное решение, однако сомневаюсь, чтобы кто-то ухитрился логично рассуждать в подобной ситуации. К тому же моя и без того расшатанная психика окончательно расшаталась; я был как в дурном сне.

Помню, прошлой весной мы с друзьями на районе знатно нахлестались дешёвого пива, а потом Вовка (ещё один кореш) притащил откуда-то косяк с анашой. После пива и косяка мир сделался каким-то тусклым, смазанным, не фиксирующемся в сознании. Тело тоже плохо воспринималось, я чувствовал лишь, что коленки при ходьбе у меня уж очень сильно подгибаются, того и глядишь, рухну вниз, к центру Земли. Я почти дошёл до родного подъезда, причём сам путь не помню совершенно. Очнулся лежа животом поперёк на скамейке и блюя на посеревший от оттепели снег, как из пожарного брандспойта. Кто-то громко возмущался рядом, но мне было по-барабану...

Когда я бежал по низкому тёмному и захламлённому коридору в подвале, ощущение было похожее. Всё вокруг нереальное, смазанное, в голове бьются две идеи-фикс: поймать Капюшона и не попасть в дурдом. Остальная вселенная уплыла за горизонт восприятия.

Я добежал до конца коридора. Сверху бледным пятном светило разбитое подвальное окошко. Никаких признаков Капюшона. Недолго думая, я забрался на груду оплывших от влаги кирпичей и вылез через окно; изорвал при этом куртку и штаны. Сзади что-то шлёпнулось – мой мобильник вывалился из кармана и упал обратно в подвал. Я не стал лезть за ним.

Когда выпрямился между внешней стеной общаги и высохшим клёном, с другой стороны здания громко и встревоженно заговорили. Что-то про то, чтобы вызвать ментов, и поживее. У меня перехватило дыхание и подкосились ноги. Менты – это дурдом, а мне ни в коем случае нельзя туда попадать. Капюшон утёк без следа, его уже не поймать, это и ежу понятно. Надо бежать!

И я побежал. Куда, зачем – не представлял даже отдалённо. К счастью, округу я знал, как собственный аккаунт в «ВК»; несмотря на усилившийся дождь и сумерки, сразу нырнул в кушары и короткими перебежками, как разведчик во время войны в тылу врага, понёсся, что называется, куда глаза глядят.

Как выяснилось, глаза глядели во вполне определённом направлении. Я понял это, очутившись возле старой остановки на улице маршалла Жукова. На этой улице стоял частный особняк, в котором мы с батей и Ингой когда-то жили. После развода Инга отжала дом у бати, продала его и исчезла из поля зрения. В тот период моей жизни мне не снились кошмары с Дикобразом, я не психовал и, наверное, был счастлив. Потому и ноги привели меня в это место.

Уже капитально стемнело, дождь ослаб. Улица узкая, вся засаженная деревьями, расположена на окраине. В такое время ни людей, ни машин. Вряд ли меня кто-то заприметил в тени деревьев, где я крался, стараясь избегать освещённых фонарями мест.

Целый час я прятался за остановкой, вздрагивая от любого звука и стуча зубами от холода. Ноги онемели, из носа текло. Я переминался с ноги на ногу, растирал щёки, усиленно двигал пальцами ног в не слишком тёплых демисезонных ботинках – всё это помогало мало.

Но домой я не торопился. Мозги малость заработали, и я понял, что менты (а их, конечно, вызвали: два трупа – не шутки) первым делом обыщут квартиру Тамары. Представляю лицо Тамары, когда ей скажут, что я завалил двоих людей за здорово живёшь...

Куда же податься? Нужно где-то переночевать, а утром сваливать из города. А если на всех вокзалах уже есть мои фотки, описание и паспортные данные? Скорее всего. Да и денег не хватит, чтобы добраться хотя бы до ближайшего населённого пункта. Без помощи друзей, денег и как минимум тёплой одежды мне далеко не уйти. Но к друзьям не пойдёшь: они уверены в том, что я – полный псих – завалил Артёма и Романа. Заулыбаются при виде меня, покивают, пообещают помочь, а тем временем втихую вызовут полицию. И санитаров.

Положение получалось безвыходное. Мне шестнадцать лет, долго ли я смогу скрываться от ментов? Правда, я виртуозно умею открывать замки – стоит забраться в пустую квартиру каких-нибудь богатеньких буратино, хранящих деньги под матрасом...

В конце концов я замёрз настолько, что решил отложить планирование до завтра. То, что при свете дня прятаться будет сложнее, мне и в голову не пришло, уж слишком сильно я замёрз и устал. В крайнем случае сдамся, а из психушки сбегу. Буду жить вольным грабителем. Может, к какой-нибудь банде примкну.

Я добрался незамеченным к гаражам в квартале от нашего бывшего дома. В гаражах сейчас должно быть не так холодно, как на улице. Переночую прямо на полу, а если повезёт, найду старое одеяло, которое автовладельцы используют, чтобы подлезать под машину. Несколько гаражей, судя по нетронутой высохшей траве перед воротами, давненько не принимали гостей. Вот и хорошо, вряд ли утром сюда кто-нибудь сунется. Я огляделся, вышел на свет фонаря и принялся отмычками (я их всегда беру в Квест) открывать массивный и примитивный замок.

И тут я заметил, что тыльная сторона ладоней и рукава у меня в засохшей крови. Крови моих друзей. Меня затошнило, и я чуть не блеванул прямо на замок гаража. На меня накатил приступ удушья, сердце уже не билось, а трепетало, как бабочка; в груди разливалась щекотная боль...

Я присел на корточки, выронив связку отмычек. Дышал глубоко, зажмурив глаза, пока приступ не прошёл. Потом лихорадочно начал стирать кровь. Окружающую обстановку перестал контролировать – не до того было, – а совершенно зря.

Позади неожиданно вспыхнули фары. Я увидел собственную отчётливую тень на покрытой облупленной синей краской железной двери. Одновременно услышал тихий гул двигателя. Машина выворачивала из-за угла.

Меня бросило сначала в жар, потом в холод. Подхватив отмычки, я встал и на деревянных ногах двинулся в сторону жилого дома, стараясь идти не спеша, как и подобает ни в чём не повинному человеку. Просто кто-то едет домой. Вряд ли он удивится, увидев подростка, идущего вдоль гаражей.

Но, к моему неописуемому ужасу, автомобиль не проехал мимо, а остановился прямо передо мной, продолжая слепить фарами. Ни полицейской сирены, ни окриков. Похоже, из машины никто не выходил.

Меня пронзила страшная мысль: Капюшон! Он за мной охотится!

Больше ни о чём не думая, я рванул в узкий переулок. Свернул на другую улицу, перебежал через небольшой дворик, зажатый тремя пятиэтажками, снова свернул и очутился на какой-то улице, на которой было много ларьков. Кое-где в окнах ларьков горел свет. Оторвался?

Паника была такая сильная, что я больше ни о чём не думал. Просто полушёл-полубежал неизвестно куда, как загнанное животное на неизвестной территории.

С резким визгом шин автомобиль (тот самый!) вылетел на улицу откуда-то со стороны городского центра. На сей раз при свете ярких фонарей я исхитрился определить марку – «Мерседес Сплинтер», аккуратный микроавтобус светло-серого цвета. Водителя не увидел.

Взвыв от страха, я развернулся и побежал обратно, но прозевал тот проход, откуда выскочил минуту назад. Места были мне малознакомы. Возвращаться поздно, и я побежал дальше, ища взглядом любую подворотню, куда не поместился бы микроавтобус. По закону подлости – ни одной подворотни поблизости не обнаруживалось.

Машина следовала по пятам, укрыться от неё на крохотной улочке было решительно невозможно. Я оглянулся, задыхаясь, раз, другой – эта сволочь за рулём не пыталась меня раздавить, даже скорость особо не увеличивала. Просто гнала, как пастух гонит отбившегося от стада барана.

Оглянувшись в третий раз, я врезался в кого-то большого и явно сильного – от удара он не покачнулся, а я повалился на многострадальную задницу. Я крикнул. Громко. В надежде, что припозднившиеся продавцы в ларьках выйдут и спасут меня. Ага, как же, размечтался!

Квадратная фигура мужика приблизилась. Он был в довольно лёгкой курточке, в вязаной шапочке и – странно! – тёмных очках. Судя по всему, лет пятидесяти, если не старше. Здоровенный и непоколебимый, как скала. Подозрительно бледный, будто редко бывал на солнце, и гораздо крупнее Капюшона. «Сплинтер» позади тоже остановился, заливая нас светом фар. Так их двое, что ли?

Я уже не боялся. Накатило безвольное равнодушие: пусть убивают, лишь бы поскорей всё закончилось. Напоследок порыпаюсь немного, чтобы не думали, что Валера Тихомиров тряпка, которой можно вытирать сопли.

Когда тип в очках подошёл вплотную, я внезапно вскочил на ноги и со всего маху ударил его по шее. В кулаке были зажаты отмычки – некоторые имели форму тонкого стилета. Я их сам выточил из стальной проволоки, как нетрудно догадаться. Ударил намеренно в шею, чтобы убить или тяжело ранить. Семь бед – один ответ. Где-то глубоко в подсознании внутренний голос поразился, как легко я пошёл на покушение на убийство. В жизни это гораздо легче, чем описывается в книгах. Никаких проблем, просто человека надо довести до нужной кондиции.

Стилет вошёл в шею сантиметров на пять, не меньше. Я ожидал, что тип сейчас завопит, схватится за шею, как из неё хлынет горячая кровь. Возможно, под шумок удастся сделать ноги. Однако тип не шелохнулся; вместо этого схватил за плечо, развернул вокруг оси и приподнял под мышки, оторвав мои ноги от влажно блестящего асфальта.

Вот тогда я дёргаться перестал. Шок был настолько сильный, что я висел, как Пьеро в руках Карабаса-Барабаса, и смотрел вытаращенными глазами, как погасли фары микроавтобуса, как из кабины выбирается высокая и широкоплечая фигура бородатого, длинноволосого, в берете и плаще типа. Как этот то ли сибиряк, то ли бомж, угнавший машину, то ли бродячий художник подходит ко мне, и в бороде сверкает белозубая улыбка.

– Привет, Валера! Вот мы и встретились!

Я не успел отреагировать, хотя, подозреваю, что ему долго пришлось бы ждать реакции. Длинноволосый бородач в берете вынул руку из кармана плаща – в ней был зажат какой-то флакон. Пшикнуло, меня обдало влажным облачком с приятным запахом домашней выпечки, я вдохнул и потерял сознание.

IV

Очнулся почти сразу – по крайней мере, мне так почудилось; на самом деле прошло немало времени. Голова заработала с третьей попытки: сперва я некоторое время пялился на низкий побелённый потолок, на котором колыхалась паутина, позже подумалось, что я вроде бы должен находиться где-то в другом месте.

А потом – раз!.. И вспомнил всё, как герой Арнольда Шварценеггера на Марсе. И неубиваемого здоровяка Терминатора, и весёлого бородача на «Сплинтере», и побег от ментов, которые должны были идти по моему следу, и убийство моих приятелей... Стоп! Вот я влип!

Едва память восстановилась, я задёргался и сделал пугающее открытие: мои руки и ноги привязаны к койке (вроде подо мной была узкая и твёрдая койка) каким-то жёстким ремнём или лентой. Этим же ремнём мою шею нетуго зафиксировали так, чтобы я не смог особо поднять голову. Всё же я разглядел, что возле койки стоит старинная вешалка, на которой подвешен стеклянный флакон. Из него выходит прозрачная трубка капельницы, игла на её другом конце воткнута к вену моей левой руки и аккуратно залеплена пластырем, чтобы не слетела. Желтоватая жидкость из почти полного флакона неспешно капала в трубку.

Почему-то вид капельницы меня успокоил. Наверное, сработали ассоциации с больницей, сестринским уходом и в целом гуманным отношением. Убийцы и маньяки лечить не стали бы.

Впрочем, успокоение долго не продлилось, потому что я увидел остальное помещение, и его вид доверия не внушил. Комнатка была тесной, с подозрительно низким потолком. Грязные беленные стены, всюду пыль и запах запустения, спёртый воздух. Ни одного окна, свет идёт от древней пыльной лампочки. Вентиляционное отверстие под потолком, забранное заросшей чёрной пылью решёткой. Одна деревянная дверь неплотно прикрыта. Всё это не походило на больницу, обезьянник, тюрьму или сумасшедший дом.

Я много раз лазил по заброшенным зданиям и подземельям и приобрёл специфическое чутье. Оно сразу сообщило мне, что я нахожусь под землёй. Даже не из-за отсутствия окон, а по особому запаху, что ли... Не могу точно сказать, откуда эта уверенность, но я не сомневался, что это подземелье. Причём не больно-то обжитое.

Что это? Логово маньяка? А капельница зачем? Мне хотят вырезать почку и продать на чёрном рынке? Или (при этой мысли сердце пропустило удар) уже вырезали???

Вроде нигде не болело, но это могло действовать обезболивающее. Кстати, не оно ли заливается мне в вену?

Я подвигался, насколько позволяли путы, убедился, что никаких повязок на мне нет, тело я вполне ощущаю и вроде все органы на месте – по крайней мере, наружные.

В черепушке, как и прежде, властвовал сумбур и хаос. Я решительным образом ничего не понимал. Кто такой этот Капюшон, зачем он убил Ромку и Артёма, кто такие эти двое моих преследователей (которые ввиду богатырской комплекции не могут быть худым Капюшоном), и почему один из них неубиваем? Ну и наконец, ради бога, объясните мне кто-нибудь, почему всё это дерьмо свалилось на меня, да ещё и в один день?

Я заголосил, чтобы привлечь внимание хоть кого-нибудь. Никто не отозвался. Попытался разорвать ленту – тщетно. Хотел было прочитать наклейку на флаконе, из которого мне в кровеносную систему заливалась желтоватая маслянистая жидкость. Наклейку мой похититель то ли сорвал, то ли её изначально там не было.

Вдруг вспомнил о том, что однажды от нечего делать заточил язычок на пряжке брючного ремня – собирался позже использовать его как отмычку, которую никто не заподозрил бы в том, что это, собственно, отмычка. Этим язычком можно разрезать ленту... Вот только как снять ремень?

Я почти дотянулся пальцами правой руки до пряжки, когда меня потянуло в сон – настолько сильно, что было понятно: это действует жидкость из капельницы.

Следующие минуты, часы или сутки (чувство времени полностью извратилось) я пребывал в странном и мерзком состоянии между сном и реальностью. Мерещилось, будто я лежу то дома, то на крыше той самой химпосовской общаги, а надо мной плывут облака, то снова я возвращался в каморку под землёй, и в полураскрытую дверь заглядывал Капюшон...

По стенам ползали тени скрюченных существ, из коридора (если за дверью был коридор) доносились шелестящие голоса и сдавленный зловещий смех. Среди голосов я различал бормотание Артёма и Ромки – они говорили невнятно, но угрожающе, и я понял, что они недовольны моей удачливостью, благодаря которой я до сих пор жив... Они шли за мной.

Наконец появился Дикобраз. Он долго прятался за койкой, но я видел его длинные иглы, слышал отчётливый запах земли. Мне было и страшно, и наплевать. Дурацкое состояние.

В комнате стало почти темно, лампочка еле горела. Дикобраз наваливался на меня, злился, бесился, дышал-свистел дырой рта мне прямо в лицо. Но страх уменьшился настолько, что было не страшно, а скучно от глупых попыток Дикобраза напугать. То, от чего я раньше просыпался с криком и сердцебиением, больше меня не трогало.

Я не заметил, как Дикобраз пропал. Пропали также и тени, и голоса, и монстры. Прежде чем уснуть так крепко, как никогда в жизни, я увидел прямо перед собой тёмный клубящийся тоннель...

Проснулся я спустя чёрт знает сколько времени отдохнувший, с бурчащим от голода желудком и переполненным мочевым пузырём. Капельницу убрали вместе с вешалкой, локтевой сгиб заклеили лейкопластырем, а вот ленты на шее, руках и ногах не потрудились убрать. Лампочка всё так же светила.

Желание опорожнить мочевой пузырь – отличный мотиватор сделать что угодно, лишь бы побыстрей облегчиться. Сильнее этого мотиватора – только желание опорожнить кишечник. Я изогнул правую кисть под невероятным углом, таз повернул направо и, помучившись немного, расстегнул ремень. Вытащить полностью из джинсов его не удалось, да это и не понадобилось. Я разрезал ленту заточенным язычком сначала на правой руке, потом, когда она полностью освободилась, – на левой. Чтобы избавиться от лент на шее и ногах с обеими свободными руками, понадобилось три секунды.

Я соскочил с койки (это и вправду оказалась старая медицинская койка, обитая дерматином) и торопливо ощупал поясницу. Нет, почки вроде на месте... Пластиковые ленты, которыми меня связали, когда-то, видимо, стягивали коробку с новым холодильником или газовой плитой. Похититель не особо утруждался с материалами для киднеппинга, брал всё, что под руку попадалось. Свяжи он меня хорошей капроновой верёвкой или используй наручники, освободиться было бы не в пример сложнее. И мочиться пришлось бы в штаны.

Я выскочил в коридор – он был недлинный, метров десять, освещённый только двумя лампами. Остальные давным-давно перегорели. В коридор выходило шесть дверей, включая ту, за которой я лежал связанный. В одном конце на гвозде повисла выцветшая красная тряпка, перед ней стоял бюст Ленина. На стенах висели древние плакаты, но я к ним не присматривался. Заметил лишь слова «комсомол», «ХХ съезд партии», «выбор народа».

Одна из дверей, самая узкая, вела в туалет. Унитаз спёрли, зато оставили писсуар, которым не пользовались лет двадцать. Я исправил это упущение с огромным облегчением.

После этого быстро заглянул в остальные комнаты – пора было сваливать из этого странного подземелья с атрибутами СССР.

В одной из комнат на деревянном стуле сидел тот самый Терминатор в шапочке и тёмных очках. Я отпрянул и чуть не свалился от страха. Но Терминатор явно меня не видел. Он сидел в неестественной позе, неподвижный как манекен, и в свете лампы я обратил внимание на синевато-белый оттенок его кожи. Одним словом, натуральный мертвец, однако отчего-то казалось, что он не мёртв. Хотя бы потому, что рядом с ним стояла вешалка с перевёрнутой пластиковой баклажкой (вешалка, по всей видимости, была та же, что находилась в «моей» комнате), из которой посредством медицинской «системы» в шею неживому чуваку заливалась розоватая жидкость. Сильно сомневаюсь, что тут соблюдались элементарные правила асептики и антисептики.

С другой стороны на тумбочке тихо щёлкал и жужжал прибор размером с «олдскульные» настольные механические часы. Из прибора выходили две прозрачные трубки, которые исчезали под одеждой Терминатора в районе груди. Сбоку в приборе торчал заводной ключ – такой же, как в механических часах.

Минуту-другую я тупо пялился на неподвижного Терминатора, у которого, если не ошибаюсь, заводное сердце, стоящее на тумбочке. Когда ступор прошёл, я сорвался с места и подбежал к последней неисследованной двери.

Открывал осторожно – после Терминатора рисковать расхотелось. В лицо пахнуло затхлым воздухом с примесью запаха машинного масла, сырости и канализации. Дверь выходила на самый настоящий заброшенный перрон метро. Он был совсем крохотный; сомневаюсь, чтобы им часто пользовались. Я уже примерно догадался, куда попал: в старое бомбоубежище для больших шишек, которые рулили при Совке. Элементарно.

Здесь подземную тьму рассеивали гудящие дросселями люминесцентные лампы. Удивительно, что бомбоубежище до сих пор снабжается электричеством. Или у него собственный источник энергии? Скорее всего так, ведь это бомбоубежище должно функционировать после атомной войны. В свете ламп в дальнем конце перрона, возле лестницы, ведущей наверх, возвышалась широкоплечая фигура бородача в берете.

Почку он мне не вырезал, равно как и другие органы, но знакомиться с ним меня решительно не тянуло. Умный человек, наверное, подошёл бы к нему и спокойно поговорил. Дескать, зачем вы меня похитили, связали и вливали в вены какую-то мочу, от которой глюки. Но мне было шестнадцать лет, и особым умом я не отличался. А у неумных людей, как и у животных, в стрессовых ситуациях хорошо работают два рефлекса: беги или догоняй.

Догонять было некого, так что я спрыгнул с перрона на рельсы и побежал в тоннель. Куда? Зачем? Хрен его знает, просто бородач наводил на меня леденящий ужас, хоть и выглядел дружелюбно.

Пробежал я, значит, метров двадцать и наткнулся на вагон. Узкое пространство справа и слева от него было завалено камнями. В вагон не зайти – задняя дверь заперта, а отмычки у меня забрали. Получается, мой квест закончен.

Я подумал, дрожа всем телом, и пошёл назад. А что ещё делать? В истерике биться?

Бородач стоял там же. При виде моей жалкой фигуры, появляющейся из тоннеля, он приблизился к краю перрона и протянул мне широкую ладонь.

– Ну что, набегался? Давай, вылезай.

Я схватился за его руку, и он выдернул меня с такой лёгкостью, будто я весил килограммов десять.

– А ты шустрый, Валера! – ухмыльнулся необыкновенный человек. – Быстро освободился. Ну, теперь-то поговорим?

– Ты... вы кто такой? – прокаркал я. Голос куда-то подевался.

Хипстер улыбнулся блаженной улыбкой. Его карие глаза под низкими густыми бровями смотрели пристально, но одновременно были как у обдолбанного. Или пьяного. Но алкоголем от него не пахло, и травкой тоже.

– Меня зовут Станислав Шанин, но ты можешь звать меня Шатун – это моё погоняло. – Он хихикнул. – Шатун – потому что шатаюсь туда-сюда, не живу на одном месте, в берлоге не залёживаюсь... Короче, значит так: ты был заражён особой формой искусственной жизни – ментальным паразитом, который отравлял твой ум и потихоньку сводил с ума. Все твои проблемы, ну, или почти все, – из-за этой твари. Наверняка ты видел её во сне. И наверняка она выглядела как вонючее уродливое дерьмо. Я тебе прокапал специальный препарат, и ментальный паразит тебя покинул. Впервые за несколько лет ты по-настоящему здоров.

V

– Ментальный паразит?.. – пробормотал я, сбитый с толку. – Сводил с ума? Искусственная жизнь... – Я встрепенулся. – Он выглядел как дикобраз?!!

– Понятия не имею, – сказал Шанин. – Но он провоцировал у тебя неврозы, психозы, ночные кошмары, энурез, может быть, – много чего. Садись, расскажу подробнее и по порядку.

Я в трансе позволил ему увлечь себя прочь от рельс, где возле стены притулилась скамейка. Мы уселись.

– В общем, когда-то я работал в одной организации, которая расследовала криминальные аномалии. Очень секретной организации. Мы ловили преступников с разными необычными способностями вроде экстрасенсорики, гипнотических способностей, телекинеза и прочего в том же духе. Как Малдер и Скалли. Только без романтики и с огромной грудой отчётов и писанины. Потом мне оттуда пришлось уйти, потому что организация прогнила и больше не могла выполнять свою функцию. Были у нас конкретные внутренние тёрки. Но ушёл я не один – прихватил с собой кучу, как сейчас говорят, ништяков и вундервафель с работы. Кроме того, у меня карта тайных совковых убежищ по всей стране, вроде этого. Мой приятель, который перезагружается в той комнате, – кстати, ты его видел, судя по выпученным глазам, – что-то вроде манкурта. Ты Чингиза Айтматова читал?

Я зачарованно покивал – Айтматова читал у Тамары и про манкуртов, типа зомби, помнил.

– Он не совсем живой, но и не совсем мёртвый, – сообщил Шанин безмятежно. – Раствор для оживления и обновления тканей придумал один убийца с необычными способностями. Я у него рецептик-то экспроприировал... Заливаю каждый день, чтобы сохранить функциональность. Манкурт исполнителен, не боится смерти, своей воли не имеет, что-то вроде робота. Только робота надо конструировать, а мне хватает сварить зелье и раздобыть свежеумершего человека...

– Стоп-стоп! – Я наконец-то вышел из транса. – Что за бред? Какие на фиг манкурты? Какие экстрасенсы? Какие ещё на хрен Малдеры и Скалли?

Шанин вздохнул.

– То есть у тебя стадия отрицания наступила, несмотря на то что, во-первых, ты ударил заточкой моего манкурта в шею, и он не поморщился. Во-вторых, ты сам видел его только что. В-третьих, ты наверняка почувствовал, как твой ментальный паразит тебя покинул, пока лежал под капельницей. Ну и упрямый же ты. А может, просто тупой?

Я пропустил оскорбление мимо ушей. Слишком был возбуждён и потрясён.

– Это и вправду манкурт? – прошептал я, покосившись к сторону двери. Будто манкурт мог меня подслушать.

– Я зову его Геной, Геной Франкенштейном, – сказал Шанин. – Не знаю, почему, но ему идёт это имя. Приятно иметь слуг, которые не едят, не спят, не вякают и не требуют зарплату. Тот Жуткий, что придумал сыворотку, был молодец... Кстати, на моей бывшей работе людей делили на две категории: Жуткие и Скучные. Скучные – это мы с тобой, обыкновенные люди. Большинство. Серая масса. Маглы, блин. А Жуткие – это те, кто владеет необычными силами и умеет создавать артефакты, которые не подчиняются известным законам природы. Такие себе Люди Икс, только без пафоса. Самодостаточные гении. Жуткие – большие затейники, не только мертвецов из могил могут поднимать. Твой ментальный паразит – энергоинформационная форма жизни наподобие плазмоидов. Слыхал про таких? А про устойчивые паттерны? Нет? Короче, паразит твой вроде компьютерного вируса, только живёт он у тебя в мозгах и питается энергией. А заодно рушит твою операционку. В смысле сводит с ума. В прошлом таких паразитов называли бесами или злыми духами, а таких как ты – одержимыми. Но не беспокойся больше, я тебя вылечил!

– Я здоров? Больше не буду видеть кошмары? И психовать? – Я нахмурился. – Так, постойте-ка! Если вы больше не работаете на той работе, зачем спасли меня?

– Кое-какие личные счёты, – не затруднился с ответом Шанин. – Я долго шёл по следам того Жуткого, который и внедрил тебе паразита. Давно за ним охотился. По его следам и вышел на тебя, дружок.

Я подскочил.

– Капюшон! Чувак в капюшоне! Он моих друзей завалил! То есть убил!.. Зачем он внедрил паразита? Чего ему надо от меня?

Шанин пожал могучими плечами.

– А хер его знает. У Жутких свои заскоки. Возможно, просто экспериментировал. Возможно, твоя нервная система ему лучше всего подходит. А может быть, ты первый, кто попался под руку. Про этого Жуткого я знаю лишь, что раньше он работал в нашем отделе расследования криминальных преступлений – ОРКА. Но я не знаю, кто это, у нас много кто работал.

Я забегал по перрону. Мысли путались, наваливались друг на дружку. Голова кружилась от обилия невероятных новостей.

– И что теперь мне делать? Меня полиция ищет! Если Капюшон с паранормальными способностями, Жуткий, как вы говорите, обычные менты его не поймают, да? Значит, я под подозрением... К Тамаре возвращаться нельзя... А ваш отдел не будет расследовать это дело?

Шанин с любопытством оглядел меня с ног до головы, словно видел впервые. Достал из кармана маленький белый бутылёк-спрей и брызнул в каждую ноздрю. Аллергия у него, что ли?

– Сильно сомневаюсь, – шмыгнув носом, сказал он. – ОРКА сейчас реформируется, ему не до сбрендивших подростков, заваливших друзей в приступе бешенства.

Он усмехнулся, а я ощутил, как лицо наливается кровью.

– Это не я их завалил!

– Ага. Санитарам расскажешь. Слушай, Валера, ты шустрый пацан. Самостоятельно освободился от пут, чуть не убежал от меня. Мне нужен шустрый помощник для охоты на Жуткого предателя. Гена не слишком годится для такого дела: чересчур молчалив и глуповат. Предлагаю поработать со мной какое-то время. А о полиции не беспокойся – со мной ты в безопасности.

– Вот так вот просто? – Я нервно хихикнул. – Пойти с вами неизвестно куда, жить в бомбоубежищах?

– Не только. У меня в микроавтобусе есть всё для кочевой жизни. Поедем по стране, уничтожая нежить, как братья Винчестеры! По канализации будем бегать, как ниндзя-черепашки! Романтика ведь! Ну, соглашайся! Чего тебе терять?

Глаза у Шанина горели сумасшедшим блеском. Рот кривился в болезненной улыбке. Да он шизик конченный...

– А если я откажусь? – осторожно поинтересовался я. Собственно, он был прав, терять мне особо нечего, хоть сейчас сваливай к дьяволу на рога, но этот Шанин уж очень странный... В кино герой обычно сразу соглашается, и они с наставником идут рубить вампиров. А в жизни извилинами надо шевелить.

Улыбка Шатуна-хипстера увяла. Он мотнул бородой в сторону лестницы.

– Тогда иди, держать не буду. Даже дорогу покажу. Сейчас наверху ночь. Тебя наверняка ищут все, кому не лень... Ты несовершеннолетний, глядишь, и выкрутишься...

Он встал во весь нешуточный рост. Пошарил в безразмерных карманах плаща и достал древнюю кнопочную «Нокию».

– Если передумаешь, набери код: 07081999. Включится маячок, и я тебя найду.

– Это дата какая-то? – сообразил я. – Седьмое августа 1999 года?

– Ага, – Шанин кивнул. – Седьмого августа 1999 началась вторая чеченская война.

VI

Пока мы поднимались наверх по заброшенным и засекреченным ходам, я успел многое передумать. Идти в руки нашего сомнительного правосудия, насчёт которого я не питал ни малейших иллюзий, потому что общался с его «жертвами» (в основном это были «откинувшиеся» сидельцы на районе), глупо. Но бежать за Шаниным, который ведёт себя как полоумный, тоже не образец разумности.

А что, если он мне всё наврал? Закапал какой-то наркотик и внушил, что я видел его манкурта Гену? Не исключено, что благодаря наркотику мне привиделось всё это бомбоубежище целиком.

Конечно, встаёт вопрос, зачем ему такой геморрой. Ответ на этот вопрос может быть очень простой: он просто чокнутый, пересмотревший сериалов про аномальные явления, да ещё и, судя по всему, сам употребляет какую-то дрянь.

И он, очевидно, не в сговоре с Капюшоном. Иначе просто так меня не выпустил бы. Это было злосчастное совпадение, которые случается раз на миллион случаев, но всё же случается.

Если я не докажу, что Артёма и Ромку убил другой человек, если не найдётся свидетель или какие-нибудь доказательства того, что в подвале побывал Капюшон, я попаду в детское исправительное учреждение, так как подозревать в убийстве больше некого. Или получу прописку в сумасшедшем доме. Перспектива крайне неприятная, но, как оказалось, я готов рискнуть свободой, чем отдаться во власть неизвестности... Торчать в дурдоме или колонии – это радикальное изменение образа жизни, но болтаться по миру как братья Винчестеры или ниндзя-черепашки – изменение ещё более радикальное.

Когда мы вышли из неприметной вентиляционной будочки позади котельной, отапливающей мэрию, я уже почти жалел, что отказал Шанину. Передумать было не поздно, но я тормозил. Я вышел в сырую и стылую ночную тьму, а Шанин остался в дверях будки. Смотрел на меня насмешливо и выжидающе.

Я неловко ему кивнул и побежал в сторону спальных районов. На сей раз не скрывался, быстро шагал вдоль дороги. Сработал закон подлости наоборот: мне не попался ни один знакомый и ни один страж закона. Вообще никто не попался, строго говоря. Я добрался до дома Тамары за полчаса, поднялся на второй этаж (Шанин отдал мне ключи и отмычки) и позвонил.

Обошлось без сюрпризов. Меня не схватили притаившиеся в засаде полицейские, Тамара была одна, и моё явление её страшно потрясло. Она охала и ахала, оглядывая мою грязную и порванную одежду, помогла раздеться и засыпала вопросами. Я наскоро вымылся в душе, надел чистое и с аппетитом поужинал срочно приготовленными гренками и холодной курицей. За ужином рассказал все подробно, начиная с того, как мы с ребятами отправились играть в Химпосёлке. Сказал, что ни в чём не виноват, а сбежал из-за потрясения. Про Шанина умолчал – сам не знаю почему. Наверное, потому что эта часть похождений была уж слишком невероятной.

Тамара, которая могла укорить меня за то, что шляюсь по заброшкам и нарываюсь на неприятности, промолчала. Она только улыбалась и кивала. Губы её тряслись.

Когда я закончил с ужином и описанием своих злоключений, Тамара спросила:

– Не волнуйся, я найду грамотного юриста. Мы тебя в обиду не дадим. Тобой уже интересовались в полиции, просили известить, когда ты появишься. Думаю известить их утром, когда ты выспишься... Кстати, где ты прятался всё это время? Тебя не было почти двое суток.

– В канализации, – после крохотной паузы ответил я.

Взгляд Тамары скользнул на локтевой сгиб моей левой руки, где остался синяк от инъекции. Я сидел в футболке с короткими рукавами. Лицо Тамары изменилось.

– А это что?

– Ударился об арматуру, – соврал я.

– Нет, не обманывай! – резко сказала Тамара. – Это след от укола. Внутривенной инъекции, если быть точной. Кто тебе сделал укол?

Она возвышалась надо мной, лицо бледное и злое, никогда её такой не видел. Я испугался.

– Я не наркоман!

– Я и не думаю, что ты наркоман, – отмахнулась Тамара. – Говори, кого ты встретил? Кто это сделал?

Она будто знала о Шанине, и это ей не нравилось. Если б она разговаривала спокойно, а не так, как сейчас, с бешено вращающимися глазами, я бы сознался насчёт Шатуна. Но реакция Тамары напугала меня похлеще Капюшона, Дикобраза и манкурта вместе взятых.

– Никто! – крикнул я, вставая из-за стола.

– Ты – маленький врунишка! – процедила моя зловещая тётка, обходя стол и приближаясь ко мне. – Сколько я ни пыталась вытравить из тебя ту гадость, которой ты нахватался на улице, всё без толку! Марш в свою комнату!

Она втолкнула меня в комнату и захлопнула дверь. Через минуту снова вошла, поставила ночной горшок и рулон туалетной бумаги прямо на пол. Заперла дверь за собой, в замочной скважине скрипнул ключ.

Несколько долгих минут я таращился на закрытую дверь и пытался переварить происшедшее. Это что сейчас такое было?

С чего она так взбеленилась? С маленького укольчика? И при этом она считает, что я не наркоман!

Значит, она что-то знает (или догадывается) о Шатуне, и это знание (или догадки) ей не по нутру. Во мне вдруг родилась уверенность, что всё случившееся – Капюшон, убийства, Шанин с манкуртом, ночные кошмары, Тамара и Дикобраз – взаимосвязано. Не только связано, но и вращается вокруг меня. А я один не в курсе и хлопаю ушами. Надо это дело исправить.

Я метался по комнате между дверью и горшком и думал, думал, думал... Предположим, Шанин ничего не наврал, и Капюшон – Жуткий, а мне в башку подсадили какого-то ментального паразита. Как вписывается в эту картину Тамара? И вообще, за какой надобностью всесильным Жутким сдался обычный подросток?

Кое-как придя в себя, я осмотрел замок – чепуха, работы на пару секунд. Форточка в окне моей комнаты, кстати, значительно меньше форточек в других комнатах – кошка не пролезет. А за окном очень мелкая решётка. Прежде я внимания на такие мелочи не обращал. Причём ремонт с заменой оконного стеклопакета Тамара затеяла за несколько дней до моего вселения в эту квартиру... И дверь массивную в моей комнате поставила.

Внезапно вспомнилось, как батя орал на неё в суде: «Я тебя не знаю! Ты кто такая, что отбираешь моего сына?» Никто его тогда не слушал, он был в перманентном запое и, бывало, нёс ахинею покруче. Откуда же взялась эта Тамара, двоюродная сестра моей давно скончавшейся матери, которая уже не сможет подтвердить родство?

Она слишком богата для пенсионерки. Пусть даже для бывшего доцента кафедры филологии. С каких пор филологи рубят бабло?

Я услышал, как она с кем-то разговаривает. Встал на табуретку и приставил ухо к вентиляционному отверстию – слышимость здесь была куда лучше.

– ...и не сомневаюсь! – говорила Тамара. Собеседника не было слышно; скорее всего, она треплется по телефону. – Ни минуты не сомневаюсь! Это он! Он изгнал духа какой-то химией, я чувствую, что пацан чист. Вы понимаете? Теперь его ничто не сдерживает. Если он впадёт в кёро, я его не удержу... Нужно инфицировать его снова... Что?.. Хорошо, жду.

У меня мороз пробежал по коже. Я спрыгнул с табуретки и вытащил из кармана кнопочный телефон Шанина. В ванной я переложил его в чистые штаны. Набрал 07081999. Нажал зелёную кнопку вызова.

Телефон грустно пикнул и вырубился. Батарея сдохла. А зарядки от такого динозавра у меня, разумеется, не было.

VII

Итак, мир сошёл с ума в одночасье. Моя тётка, с которой я жил целый год в одной квартире, скорее всего вовсе не моя тётка, а злобная ведьма, и у этой ведьмы есть сообщники. Ментального паразита она называла духом – всё правильно, Шанин говорил, что в прошлом этих существ называли бесами или злыми духами. Лишнее подтверждение тому, что Шанин не обманывал. Зря, зря я не остался с ним!

Что там ещё несла Тамара про меня? Что я могу впасть в какое-то кёро; это типа гнев, что ли? Она беспокоилась, что в таком случае меня не удержит. И предлагала ИНФИЦИРОВАТЬ меня снова!!! То есть до этого меня инфицировала ментальной гадостью именно она?

Я не знал, дошёл ли сигнал маячка в телефоне до Шанина. Времени терять нельзя, и я, весь издёрганный, уставший, прильнул ухом к двери в ожидании подходящего момента для бегства. План был такой: как только Тамара затихнет в комнате, быстро открыть замок и – валить! Вернуться к входу в бомбоубежище и присоединиться к Шанину. Надеюсь, он не передумал брать меня в команду.

Скоро Тамара действительно затихла. Её телефонный собеседник велел ждать, вот она и ждала. Я бесшумно поковырял в замочной скважине отмычками, восхваляя небеса за то, что научился такому полезному занятию. Тихо приоткрыл дверь.

В гостиной – темень, собственного носа не видно. Тамара задёрнула плотные шторы перед тем, как уйти в спальню. Я знал, где что находится, темнота не проблема. Проблема решить: стоит ли рискнуть и прихватить тёплую одежду и обувь, или бежать в чём был? На полураздетого подростка в домашних тапочках, бегущего холодной ночью по городу, не обратит внимание только слепой. Да и мне придётся несладко. А если Шанин уже покинул бомбоубежище? Сдаться полиции? Тоже вариант. Хотя и в полиции могут работать Жуткие...

В конце концов решил похватать тёплые шмотки в прихожей, смыться, а одеться где-нибудь в безопасном месте. Пока крался к прихожей, пару раз негромко скрипнул половицей. Со стороны спальни Тамары не доносилось ни звука. Знай она, как я умею управляться с замками, так халатно к моей охране не отнеслась бы.

Стараясь не производить ни звука, я набросил куртку и обулся – так или иначе, Тамара, похоже, спит. Когда попытался открыть задвижку на входной двери, оказалось, что задвижка открыта, а дверь заперта на ключ. Самого ключа в замочной скважине не нашлось. Я снова достал из кармана заветные и полезные отмычки.

– Далеко собрался?

Голос прозвучал прямо за моим плечом, как гром среди ясного неба. Я подпрыгнул до потолка и чудом не уронил отмычки. Вспыхнул свет – я прищурился. Все мускулы неожиданно ослабли от ужаса.

Тамара стояла возле выключателя в паре метров от меня. Глаза вытаращены, пальцы скрючены. Ни дать, ни взять – натуральная ведьма. И это она прижимала меня к груди, жалея сиротку?

Я понял, что не успею открыть замок, и проскочил мимо неё в гостиную. Ужасно не хотелось, чтобы она ко мне приблизилась и «инфицировала» снова. Понятия не имею, как это делается, возможно, и на расстоянии, просто было сильнейшее желание увеличить дистанцию между нами. Я забежал за стол – если что, можно бегать вокруг хоть до посинения... Не исключено, что удастся её как-нибудь прижать столом в угол или тупо вырубить, после чего сделать ноги. Семь бед – один ответ: я уже числюсь убийцей, почему бы не оглушить старушку и не ограбить её?

Шальные мысли (откуда они только у меня берутся?) слегка притупили страх. И когда Тамара двинулась ко мне, я сразу побежал вокруг стола вместо того, чтобы стоять в ступоре.

И тогда случилось нечто настолько неестественное, что я застыл-таки, как памятник ошалевшему парню. Тамара сильно сгорбилась, из согнутой спины вылезли полупрозрачные, призрачные шипы метровой длины, поверх искажённого лица будто бы возникла голограмма ужасающей морды с дырами вместо глаз и рта. Из неё как бы вылезал призрак Дикобраза...

– С-с-сколько с-с-сил на тебя потратила! – глухим, свистящим шёпотом проговорила Тамара. – А надо было просто посадить тебя под замок где-нибудь в подземелье!.. Я так и хотела, но Великий Пан приказал...

Я не шевелился. Сил не было даже моргать.

Тамара усмехнулась, и голографическая маска на мгновение дёрнулась и поплыла.

– Думаешь, я буду тебе всё рассказывать, как злодей в конце фильма? И не мечтай!

Она взмахнула рукой, и призрачные когти неиллюзорно разрезали мою куртку спереди, как скальпелем.

Я отшатнулся, понимая теперь, что Тамара – Жуткая и почему таких людей Шанин и его бывшие коллеги прозвали Жуткими. Споткнувшись левой ногой о правую, я упал на пол. Дикобраз лез из Тамары, полыхая злобной радостью, что опять доберётся до меня.

В прихожей что-то щёлкнуло, но Тамара, увлечённая, не обратила на это внимание. Я, признаться, тоже мало что воспринимал: серое вещество отказывалось выполнять свои функции, тело одеревенело, я был как кролик перед удавом. Испытывал не столько ужас, сколько унылую обречённость. Гораздо позже, ковыряясь в памяти и анализируя детали, я припомнил тот щелчок, с которым обычно открывался замок нашей двери.

Тамара схватила меня за грудки, чтобы «вылить» на моё перекошенное лицо призрачную массу Дикобраза, а я не нашёл в себе сил шевельнуться. Что-то коротко свистнуло, глаза Тамары внезапно закатились, и она повалилась прямо на меня. Дикобраз тотчас растворился в воздухе. Из шеи Тамары в пяти сантиметрах от моего подбородка торчала тонкая деревянная стрелка, похожая на лучину (как её изображают на рисунках).

Из-за стола возникла массивная фигура Шанина. В руке он держал духовую трубку, похожую на флейту. Значит, сигнал дошёл, подумал я отстранённо.

– Это, конечно, не моё дело, – сказал он басом, – но, по-моему, эта дама слишком для тебя старая. Вылазь из-под неё.

VIII

Понятное дело, что в ту ночь я ушёл с Шатуном – скитаться по свету, охотиться на Жутких, как братья Винчестеры, жить в канализации, как ниндзя-черепашки. Не дожидаясь последствий нападения на Тамару, мы сели в «Мерседес Сплинтер» и покинули город.

Когда мы мчались по междугородней трассе, когда город остался далеко позади, а впереди занимался рассвет, я запросал Шанина вопросами. Почему мне подсадили Дикобраза? Что он сдерживал? Зачем я понадобился Жутким? О каком Великом Пане говорила Тамара? Что теперь с Тамарой? Мы оба в розыске? Зачем Капюшон убил моих друзей?

Шанин весело рассмеялся.

– Отвечаю по пунктам. Первое: почему паразита тебе подсадили, я не знаю и уже говорил об этом. Какой-то эксперимент или долгосрочные планы по захвату мира... Одно скажу: ты стопроцентный Скучный, в тебе нет никаких сверхъестественных умений. Уж такие вещи я определяю. Но мы выясним, чего им от тебя надо. Второе: о Тамаре можешь не беспокоиться. Яд на моей стрелке гарантированно убил эту Жуткую. Думаю, ты не сильно переживаешь по этому поводу? Я за ней столько охотился, даже не подозревал, что это баба... Сукам предателям – сучья смерть! Третье: кто такой Великий Пан, без понятия. Раньше Жуткие редко кооперировались, если не считать Детей-из-тьмы, Заблудших, Беров и ещё кое-кого... О них тоже позже тебе расскажу. С ними отравленными стрелками не справиться, и, надо думать, с этим Великим Паном тоже, раз у него хватило сил объединить Жутких... Потому мы и сбежали, не стали ждать, когда дружки твоей Тамары явятся. Сперва нам надо как следует вооружиться, а чтобы вооружиться, нужно совершить налёт на Схрон. Об этом я тоже...

– Позже расскажешь, – догадался я ехидно. Как-то само собой вышло, что я перешёл на «ты». Шанин не был против.

– Угадал! – Он повернулся назад к узкому оконцу, ведущему в задний отсек машины, где всё было оборудовано для походной жизни, и крикнул: – Гена-а-а! Подай пшикалку! И пошевеливайся!

Из оконца появилась бледная и мощная рука манкурта. Пальцы зажимали флакон-спрей. Шанин взял его и брызнул в обе ноздри, свободной рукой крутя баранку. Я не стал комментировать эти действия. И дураку понятно, что у Шатуна нет никакой аллергии или ринита.

– Четвёртое, – продолжал он, и при этом взгляд его смягчился, лицо разгладилось. Видно, «спрей» подействовал. – Ты в розыске. Так что этой зимой мы заляжем в спячку, в самом прямом смысле слова. Уйдём в глубокое подполье, пока шум не утихнет. А потом совершим налёт на Схрон. Добудем оружие и разнесём всех Жутких вдребезги!

Он снова захохотал – заливисто, похрюкивая. Я мрачно подумал, что Шанин всё-таки полный шизик и торчок впридачу. Если б у меня был выбор, я ни за что не связался бы с таким человеком.

– Ты не ответил про Капюшона, – напомнил я. – Зачем он подставил меня?

– А ты внимательный, Валера! – восхитился Шанин. – Не хотел тебе говорить, но, чем раньше ты узнаешь, тем лучше для всех. Дело в том, что я сомневаюсь в его существовании. Ментальный паразит имеет массу побочных эффектов: делает тебя нервозным, вспыльчивым, иногда не отдающим себе отчёта в действиях. Бывают провалы в памяти, которые заполняются ложными воспоминаниями. Есть высокая вероятность, что этих бедняг убил ты, Валера Тихомиров, а Капюшон тебе попросту примерещился. Но не казни себя, дружок, ты не виноват. Это всё паразит.

С этими словами он безмятежно снова прыснул «пшикалкой» себе в ноздри. А дорога впереди тянулась и тянулась без конца.

История вторая. Сон в зимнюю ночь

«...давным-давно на одну деревню напали жестокие враги. Сельчане укрылись в горных пещерах. И заблудились в бесконечных подземных переходах. Враг давно ушёл, а сельчане блуждали и блуждали в полной темноте, не в силах найти выход... Пока не научились видеть в непроглядном мраке и не стали меняться. Они потеряли человеческий облик, зато приобрели сверхчеловеческие силы и знания. Отныне разбрелись они по всему миру. Прячутся они в тёмных местах и подземельях, пугают людей и питаются страхами. Иногда дарят знания и способности обычным смертным, но всегда требуют взамен жертву, подобно злым богам. Ночь – их время, а в новолуние, когда над миром простирается непроглядный мрак, сила их становится безмерной».

Из архива ОРКА, пересказ дакийской легенды, I век до н. э.

I

Если вы считаете, что у вас проблемы, поскольку вы не сдали экзамен с первого раза, или вас выгнали с работы, или вы вовремя не оплатили кредит и вас достают коллекторы, или начальство вконец оборзело, – то знайте: это не проблемы, а мелкие неприятности. Настоящие проблемы – это когда вы объявлены во всероссийский розыск за убийство трёх человек (двоих ровесников и престарелой опекунши), совершённое с особой жестокостью, вы в бегах в обществе полусумасшедшего наркомана и – страшно сказать – настоящего манкурта, и за вами охотятся люди со сверхъестественными способностями.

И никого не волнует, что ты не виноват, ну, или почти не виноват, да и тётка на самом деле вовсе не тётка; всем наплевать, потому что для всех ты – отмороженный маньяк. Вот это я называю настоящими проблемами.

Станислав Шанин по прозвищу «Шатун» намекнул, что Ромку и Артёма убил именно я – под воздействием ментального паразита, который искажает восприятие и сводит с ума. Как ни странно, я по этому поводу особо не переживал, хотя ожидал, что буду переживать: никаких угрызений совести, ужаса, ночных кошмаров и прочих беспокойств в том же роде испытывать мне не пришлось. И Ромка с Артёмом ни разу не приснились, как можно было бы ожидать. С одной стороны, я понимал, что во всём виноват ментальный паразит, а не я. С другой, уж слишком много событий навалилось за последние дни, мои сенсорные каналы, если можно так выразиться, оказались переполненными, было не до переживаний и самокопания. Мой родной город, где всё и случилось, остался далеко за кормой. И возвращаться туда я не собирался.

Скорее всего, реакция наступит в будущем, кто знает. Лучше бы не наступала, конечно, – что сделано, то сделано. Всё уже в прошлом.

Между тем событий и впечатлений в моей жизни меньше не становилось. Мы с Шаниным (и манкуртом Геной, но он не в счёт) были кем-то вроде дальнобойщиков, только вместо фуры у нас имелся микроавтобус «Мерседес сплинтер». Жили, ели, спали мы в машине и всё ехали, ехали на восток, от города к городу, по бесконечным просторам нашей необъятной страны. В Екатеринбурге меня пронесло от несвежего пирожка, в Тюмени я чуть не вывихнул ногу, когда спрыгнул с кузова грузовика, – помогал владельцу СТО разгрузить машину. За эту услугу владелец СТО почти бесплатно «переобул» наш автобус.

Возле Новосибирска у нас «полетел» бензонасос, и Шанину пришлось добираться до магазина автозапчастей и обратно на попутках. А мы с манкуртом сидели тихо в нашем автобусе, не привлекая ненужного внимания.

В Кемерово наша компания не попала. Ехали по объездной дороге – дальше, на восток, постепенно забирая к северу, почти вдоль реки Обь, в сторону Центрального Сибирского заповедника.

– Получается, раньше в Сибирь ссылали за убийства и разные преступления, а мы туда едем сами? – спросил я, глядя, как за окном мелькают деревья. С каждым днём их становилось всё больше.

– Есть разница, – хмыкнул Шанин. – Мы не просто в сибирскую тайгу едем, мы едем к друзьям в гости. Там спрячемся до весны. К тому времени тебя, глядишь, объявят без вести пропавшим. А если не объявят, пыла у полиции явно поуменьшится. И у людей нашего Великого Пана, кем бы он ни был.

Я задумался.

– Слушай, а если инсценировать мою смерть? Чтоб поиски прекратили? Я в одной книге читал.

– У Марка Твена, что ли? – догадался Шанин. Он потянулся к приборной панели и включил печку: в кабине похолодало. – Сейчас двадцать первый век, кровь поросёнка за свою не выдашь. На то есть экспертиза. Без тела тебя мёртвым не признают. А тела не подделать, если у тебя нет запасного, ха-ха!..

Я не ответил, но продолжать думать. Идея интересная, можно ведь что-нибудь сообразить! Если меня признают мёртвым, розыск прекратят, и мне не придётся дёргаться при виде человека в форме. Родственников у меня нет, пьяница-отец не считается, ему по барабану, жив я или сдох давно.

Считанные разы мы ночевали в придорожных гостиницах. Больше в самой машине, в которой две раскладные койки, походная плита, запас жрачки, спальные мешки и шанинская химическая минилаборатория в большущем чемодане. С помощью этой лаборатории он готовил специальный раствор для Гены, чтобы обновлять его ткани. И какую-то дурь для себя, чтобы впрыскивать себе в ноздри и балдеть. Шанин когда-то здорово утеплил машину, нигде ничего не дует, внутри тепло даже в морозные ночи. Ещё у нас была крохотная керамическая чудо-печь, которая согревает небольшие помещения и работает только на одной свечке или спиртовке.

За две недели стирку мы устроили лишь один раз – как и подобает брутальным вонючим мужикам. Стирались в речке солнечным днём с помощью стиральной доски. Полезная оказалась штука, я и не подозревал, что на ней стирать куда легче и приятнее, чем просто на руках. Мы перестирали всё, что только можно, высушили на ветвях деревьев, прямо на пожухлой траве и поскорей свалили, пока нами всерьёз не заинтересовались жители ближайшей деревни.

То, что мы практически не бывали в городах, встречающихся на пути, меня устраивало. Меньше риска, что кто-нибудь не в меру глазастый опознает. Шанин, похихикивая, предложил замаскировать меня под девчонку. Я отказался, естественно. Ограничился тем, что надел очки-пустышки, со стёклами без диоптрий, и начал отращивать волосы.

Стражей ПДД мы не страшились. Где-то в конце сентября нас остановили гаишники на трассе – у нас перегорела одна фара, а мы и не заметили. Шанин остановился, смирно дождался, пока гаишник до нас дотопает, а когда тот подошёл, с ходу брызнул ему из баллончика своим фирменным зельем «Послушный сын».

Гаишник начал было ругаться, но умолк на полуслове. Вид у него был бестолковый, как у склерозника, который забыл, о чем хотел поговорить. Шанин, как джедай Оби Ван Кеноби, «подсказал» гаишнику, что тот только что получил денежку, чтобы погасшая фара не сильно печалила стражей дорог. Гаишник, довольный, отвалил.

Я наблюдал за этим спектаклем с отвисшей челюстью. На моих глазах случилось то, о чём мечтает каждый владелец авто.

– А почему ты не сказал, чтобы он просто пошёл на х..? – полюбопытствовал я.

– Потому что у него есть напарник, – ответил Шанин, засовывая баллончик обратно в карман, – который удивится, куда это пошёл его приятель. А сейчас напарник будет думать, что они слупили бабло с очередных лохов. Раскошеливаться придётся тому, кто понюхал «Послушного сына». Он даже не поймёт, что в кошельке у него денег не прибавилось.

– С этим «Послушным сыном» можно мир завоевать!

– Действует на одного человека только один раз, – остудил Шанин моё воображение.

– Этого хватит, если действовать с головой, – пробормотал я.

Между тем холодало всё больше, часто шли ледяные дожди, а ветер пронизывал до костей. Чувствовалось приближение долгой в этих краях зимы. Мы купили тёплую одежду, причём Шанин честно заплатил продавцу магазина, хотя и мог бы снова воспользоваться «Послушным сыном».

Станислав вообще меня удивлял. Странный он был человек, даже если не принимать в расчёт ту дурь, которую он использовал. Он мало разговаривал; если ни о чём не спрашивать, то молчал целыми часами, крутя баранку и таращась на бесконечное полотно дороги. Во время «привалов» часто сидел со скрещёнными ногами и полузакрытыми глазами. Медитировал? Торчал от дури? И то, и другое? Я не знал, а спрашивать побаивался. Всё-таки я полностью от него зависел, он спас меня от огромных проблем. А ведь я ему практически никто. Не хотелось портить с ним отношений навязчивыми вопросами.

От скуки и безделья (ни нормального собеседника, ни телика, ни интернета) я завёл дневник. У Тамары читал книгу об искусстве конспектирования, где описывались принципы сокращений: до одних согласных, до одного значка, до первых двух слогов длинного слова; с помощью этой книги я натренировался так сокращать текст, что описание целого дня занимало у меня минуты три или чуть больше.

Я записал в общую тетрадь всё, что произошло со мной с того момента, как мы с Ромкой и Артёмом вошли в заброшенную общагу Химпоселка. Когда добрался до описания того, как Тамара заперла меня в комнате, вспомнилось кое-что важное.

– Стас, что такое кёро?

Мне почудилось, или Шанин слегка вздрогнул? Скорее всего почудилось, дорога была неровная, мы то и дело подскакивали на ухабах.

– Как ты сказал?

– Кёро.

– Понятия не имею. А где ты слышал это слово?

Взгляд, который он бросил на меня, был абсолютно искренний и открытый, как у младенца.

– От Тамары. Она сказала кому-то по телефону, когда заперла меня, что, если я впаду в кёро, она не сможет меня удержать.

– Возможно, она так называла побочные эффекты от ментального паразита. Если б ты начал психовать, у неё силёнок не хватило бы тебя удержать.

Я поджал губы. Ответ меня не устраивал. Тут подразумевалось что-то совсем другое.

– Интересно, зачем я всё же понадобился этим Жутким? Я же обычный человек, верно? У меня нет никаких способностей.

Шанин пожал плечами.

– А вдруг у тебя редкая группа крови, из которой можно приготовить супермощное зелье? А?

Он захохотал. А я подумал, что Жуткие узнали обо мне больше года назад, когда, собственно, объявилась Тамара и оформила надо мной опеку по приказу неведомого Великого Пана. Играла она роль прекрасно, но что-то в ней меня всегда отталкивало. Из-за этого я старался поменьше бывать дома и побольше шариться по заброшкам.

– А что за друзья у тебя? К которым мы едем? – сменил я тему.

– Когда-то они спасли меня от смерти, приютили, веселили, хотя мне было не до веселья, – охотно разоткровенничался Шанин. – Это маленькое племя в тайге, вроде эвенкийской родоплеменной общины. Только про них мало кто знает... Они Жуткие.

Я подскочил.

– Как???

– Они на светлой стороне, мой юный падавант, – фыркнул Шанин. – Умеют отводить глаза, маскироваться покруче ниндзь каких-нибудь, находить общий язык с животными. Особенно с медведями. Они вроде радикальных староверов с паранормальными способностями. Их вера запрещает менять природу под себя, строить города, заводы, вырубать лес. Этакие Жуткие экологи. Люди-Беры. На зиму они ложатся в самую настоящую спячку с помощью специальных зелий, которые замедляют метаболизм в десятки раз.

– И мы заляжем в спячку с ними? – со страхом спросил я.

– Ага! Круто же! Лёг спать, проснулся – весна на дворе! Я уже впадал в спячку вместе с ними в племенной берлоге. Но я зимой выходил из берлоги пару раз, уезжал по делам. Поэтому меня и прозвали Шатуном.

II

В стрёмной полузаброшенной деревушке Пёстрый Яр в глубине сибирской тайги мы оставили машину и большую часть пожитков у молчаливого похмельного мужика по имени Леонид, потому что дальше никакой вездеход не проедет. Леонид и Шанин были знакомы, но особо ни о чём не разговаривали. Леонид не задал ни одного лишнего вопроса, молча запер микроавтобус в деревянном гараже и выжидательно уставился на нас слезящимися глазками на одутловатом лице. Шанин заверил меня, что Лёня – человек верный, и за наше имущество волноваться нет причин. Я ещё подумал, что Шанин как-то закодировал его с помощью своих алхимических зелий, сделанных по рецептам Жутких преступников.

Было бы классно, подумал я ещё, если б Шанин закодировал Леонида не только на верность, но и на трезвость. Уж очень от Лёни несло перегаром. Как, бывало, от бати...

Манкурта Гену Шанин погрузил в анабиоз и уложил в запертой машине. Тело Гены закоченело, ни дыхания, ни сердцебиения – на вид труп трупом. У меня мелькнула неприятная мысль, что мы сами, видимо, будем выглядеть не лучше, чем он, во время спячки.

В крохотном окошке дома Леонида мелькали лица женщины и детей, но никто во двор так и не вышел. А Шанин и не подумал заходить в гости. Мы заполнили два огромных рюкзака кучей жратвы, двухместной палаткой, спальными мешками, одной сменой одежды и минимумом посуды. У Леонида Шанин взял флягу непонятно с чем и две деревянные чаши, покрытые глазурью.

Идти нам предстояло около девяносто километров по тайге. Когда я узнал об этом, то, ясное дело, не обрадовался.

– Лучше б взяли манкурта! – проворчал я. – Тащил бы шмотки!

– Я не могу здесь готовить раствор для него, – спокойно ответил Шанин, взваливая походный рюкзак на спину. – А если он здесь окончательно сломается? Я не хочу терять Гену, он мне как родной! Пусть лучше полежит в анабиозе.

– Не протухнет?

– Качественно приготовленный манкурт никогда не протухнет. Я поменял большую часть его внутренних органов на специальные протезы. Так что он, считай, не совсем зомби, а полуголем.

– Что за голем?

– То есть Густава Майринка ты не читал, Валера? Жуткие умеют делать аналог роботов. Из органики и неорганики. И оживлять алхимическим образом. Их ещё называют буратинками.

В общем и целом наш поход по осенней тайге продлился три с половиной дня. Это бесконечное шествие по сырому дёрну, слежавшимся ветвям, листве и иголкам, лазание через буреломы, овраги и заросли молодой поросли – всё это путешествие запомнилось мне надолго. Вымотался я не описать как, особенно в первый день. Когда с заходом солнца поставили палатку и наскоро перекусили холодной закуской, я отрубился мёртвым сном. Закрыл глаза, открыл – уже утро, а тело ломит, и спина не сгибается.

Шанин со своей бородой и длинными волосами, в куртке и штанах цвета хаки, с рюкзаком за спиной, на фоне тайги смотрелся удивительно органично. Настоящий сибиряк в естественной среде обитания. Шагал он неутомимо и уверенно, даже на компас не смотрел. И GPS-навигатором не пользовался.

На второй день у меня открылось второе дыхание, хотя ноги одеревенели. На вторую ночь опустился необычайно густой туман. Когда я вылез из палатки отлить, было такое впечатление, будто провалился в вату. Утром от морозца деревья и землю прихватило белыми кружевами инея.

Несмотря на трудности похода, промозглый холод, вечно мёрзнущие и отваливающиеся ноги, мошкару, которая вылезала неизвестно откуда, стоило появиться солнцу, я понимал, что вокруг просто нереально прекрасная природа. Суровая, мрачная, бескрайняя тайга, пожелтевшие по осени лиственницы, зелёные ели, могучие кедры и сосны, до головокружения свежий воздух с ароматом хвои, чистейшие ручьи, мхи и бороды лишайников...

Весь третий день шёл несильный, но упорный и надоедливый дождь. Мы накинули поверх курток непромокаемые плащи с капюшонами и тащились по хлюпающему дёрну, осторожно перешагивая через корни и поваленные стволы.

– А нельзя было залечь в спячку в каком-нибудь городе? – пропыхтел я. Изо рта вырывался пар. – Сняли бы хату на три месяца, и – баиньки?

– Зелье для зимней спячки могут готовить только Беры. Даже мне они не раскрыли рецепт.

– Ещё друзья называются!

– Друзья, – подтвердил Шанин, не реагируя на мой язвительный тон. – Я за них жопу порву.

Я не стал рисковать и интересоваться, кому именно он порвёт жопу: себе или кому-то ещё. И как это поможет Берам. Вместо этого сменил тему:

– Ты говорил, что Жуткие редко кооперируются. Кроме этих Беров, Заблудших и Детей-из-Мрака. Кто они такие?

– Детей-из-тьмы, – поправил Шанин. – Понимаешь, Валера, эволюция всегда создаёт несколько вариантов любой вещи и смотрит, какая лучше. Лучше приспособленных к условиям жизни оставляет, остальных – в топку. В эпоху неолита – это каменный век, доисторический период – по земле бродило много человеческих видов. Не рас, не национальностей. Видов. Все люди сейчас, как бы ни отличались друг от друга, принадлежат к одному виду.

– Хомо сапиенс, знаю, – блеснул я знаниями.

– А были ещё неандертальцы, сильные, но туповатые, хабилисы – умелые... Так, по крайней мере, утверждает наука. Наши прямые предки пережили всех. Но ортодоксальная наука не в курсе, что выжила ещё одна ветвь человечества – они не были сильными или умными. Но они были первыми Жуткими. Из-за какой-то генетической мутации у них проявились способности, которые мы сейчас называем сверхъестественными. Они научились ими пользоваться, создавать магические артефакты. Из-за постоянных войн они ушли в подземелья и там миллионы лет совершенствовали навыки. То есть они пошли по совершенно иной линии эволюции. Представляешь, какие они в наше время? У нас в ОРКА они имели самый высокий уровень опасности для человечества – класс А.

Рассказ меня впечатлил. Шанин, когда хотел, был красноречив, как диктор новостей. Я попытался представить те первобытные времена, но в голове вертелся дурацкий мультик про дикарей. Флинстоуны? Кажется, да.

– Как они выглядят-то?

– Неизвестно. Но вряд ли они красавчики.

– И почему они за миллионы лет нас не покорили, если владели типа магией? Чего они хотят?

– Этого тоже никто не знает. Мы не в состоянии понять их мотивы. Могу сказать, что ничего для нас хорошего они не хотят. Все легенды и сказки о нежити, домовых, бугименах, кровожадных духах лесов и рек, злых языческих богах – всё это проявление их деятельности на протяжении тысяч лет. А что касается Детей-из-Тьмы, то это тайное общество Жутких убийц под эгидой Заблудших. В ОРКА мы Жуткими такого уровня не занимались. Это была прерогатива другого засекреченного отдела. Такого засекреченного, что даже «орки» о нём ничего не знают.

Темнело, а дождь и не собирался закругляться. В лесу зловеще заухала сова. Или филин, чёрт их разберёт. Под деревьями сгустилась чернильная темнота. Если долго смотреть в эту темноту, начнёт мерещиться, что там шевелятся тени...

– Стас... – понизив голос, сказал я. – А если мы их встретим, что тогда? Если они такие могущественные, у нас и шансов-то нет.

Одной рукой Шанин придерживал лямку рюкзака. Другой залез в карман, достал флакончик с дурью и впрыснул себе в ноздри.

– Весной мы возьмём Схрон! – жизнерадостно сообщил он. – Там оружие найдётся!

Я не стал ему говорить, что Схрон вряд ли так уж легко «взять», к тому же, если у ОРКА в их хранилище, Схроне, есть подходящее оружие, отчего ж они не расправились со всеми Заблудшими? Также сомнения вызывала стратегия Шанина: не приступать к активным действиям, не бороться с Жуткими, а залечь в натуральную спячку. Только страх перед полицией заставил меня придержать язык за зубами. Глядишь, к весне про меня маленько забудут, и гулять по городам будет не так страшно. В любом случае, время покажет...

Когда мы наконец-то установили палатку и приготовились отдыхать, Шанин по своему обыкновению достал из рюкзака и поставил на пол палатки небольшую баночку с притёртой крышкой. Баночку заполняла розоватая жидкость, в которой плавал пухлый, как сосиска, червяк размером с большой палец руки взрослого человека, похожий на исполинскую тихоходку (я видел их на канале ВВС и на картинках в учебнике биологии). Его кольчатое тельце обхватывала корзинка из тончайших золотых нитей. Корзинка была подвешена на золотой проволочке, которая пронизывала крышку и выходила наружу, прикреплённая к крохотному колокольчику.

Это был Индикатор Жутких. Нарисуйся вблизи Жуткий, Индикатор задёргается в корзинке, и колокольчик зазвонит хрустальным звоном. Когда-то таких червячков вырастил один Жуткий для совсем других целей. Потом «орки» схватили Жуткого, а червячков забрали. В сущности, именно благодаря Индикатору Шанин в своё время убедился, что я не Жуткий.

Рядом с Индикатором Шанин положил многогранный голубоватый кристал размером с утиное яйцо. В глубине кристалла виднелся сероватый шарик, из шарика наружу выходила металлическая трубка с кольцом на конце, похожим на чеку гранаты.

– Единственная штука, которая может остановить Заблудших – эта бомба из ангельского стекла, – поведал мне Шанин. – Её минус в том, что она одноразового действия. Как и все, впрочем, бомбы... И на людей поблизости может плохо повлиять. Кроме травм от осколков вызывает сбои в проводимости синапсов вегетативной нервной системы. То есть может вызвать спонтанную остановку сердца, например, или дыхательного центра. Разработка спецотдела, которую я успел урвать до того, как свалил из ОРКА. Она на крайний случай. Не хотелось бы её применять.

На другой день мы увидели на ветвях засохшего кедра висевшие на верёвках длинные свёртки из плотной выцветшей ткани. Свёртков было штук десять. Я потыкал пальцем нижний. Ткань была твёрдая, жёсткая, пропитанная каким-то маслянистым веществом.

– Что это за хрень?

– Воздушное захоронение Беров, – безмятежно сообщил Шанин. – Они так хоронят своих умерших. В земле хоронить для них зазорно, потому что земля принадлежит хтоническим божествам и духам, а они все состоят на службе Зла.

Я отскочил от дерева и вытер палец о штаны.

– Вот, бл..! Там мертвецы, что ли?

– Ага. Здесь граница их владений. Дальше идём медленно и осторожно.

Я притих. На душе было неспокойно. Мало того, что эти Беры – Жуткие и хоронят своих на деревьях, так мне с ними спать всю зиму! Вот влип, так влип!

Ближе к обеду, когда я нечаянно споткнулся о корень, торчащий из чёрной земли, над головой свистнуло и раздался глухой удар о ствол дерева. Я глянул – длиннющая стрела глубоко погрузилась в кору на высоте метров двух.

Я инстинктивно присел, чуть не потеряв равновесие из-за тяжёлого рюкзака. Шанин остановился и посмотрел на Индикатор. Червяк был спокоен.

– Это самострелы, – сказал Шанин.

Он смело шагнул вперёд, раздвинул ветки куста неподалёку и показал мне укреплённый на деревянном столбе, врытом в землю, арбалет. Споткнувшись, я дёрнул за верёвку, которая спустила натянутую тетиву.

– Это предупреждающий выстрел.

– Откуда ты знаешь? – прошипел я.

– Мы ведь живы? – Шанин бросил на меня удивлённый взгляд. Мол, что за дурацкий вопрос.

Он не спеша снял рюкзак, вытащил из него флягу Леонида и две деревянные чаши. Поставил чаши прямо на землю. Налил из фляги тягучую янтарного цвета массу. Мёд!

– На сегодня хватит, – сказал Шанин, засунув флягу на место. – Пошли назад, отдохнём.

Мы отошли шагов на сто и установили палатку возле едва заметной тропы.

– Что это было? – шёпотом спросил я. – Типа подношения?

– Ага. Только так их можно убедить, что мы друзья. Две чаши от двух посетителей.

Я шмыгнул носом. От постоянных холодов и сырости у меня из носа постоянно текло.

– А они тебя не узнают, что ли?

– Жуткие способны менять обличья, забыл? Вдруг я их враг с личиной друга?

– Как у них всё сложно, – пробормотал я.

Шанин не ответил. Уселся на поваленное дерево и уставился в чащу. Медитирует, догадался я.

Пока совсем не стемнело, я принялся заполнять дневник. Позже мы развели маленький костёр из найденных сухих веток, разогрели консервы и вскипятили воду в крохотном чайнике. Несмотря на дожди и сырость, питьевую воду в тайге следует экономить. Хорошо хоть, что сейчас не лето, и жажда особо не мучает.

После скромного ужина мы завалились в спальные мешки в палатке. Тело у меня зудело и чесалось от грязи и пота. Надеюсь, у беров есть где помыться. За эти три дня я даже толком не умывался. А зубы вообще не чистил...

Утром я проснулся от тихого звона Индикатора. Не успел продрать глаза, как Шанин уже выхватил пистолет. Мы расстегнули входной клапан и вылезли из палатки.

Я охнул и отшатнулся. Вокруг палатки молча и неподвижно стояли люди в меховых парках – человек восемь. И – фантасмагорическое зрелище! – три гигантских бурых медведя, которые так же молча и неподвижно стояли бок о бок с людьми.

– О! – обрадовался Шанин. – Наше медовое подношение было принято! Знакомься, Валера, это мои друзья – Беры! Люди-медведи!

«Я так и понял», – подумалось мне. Но вслух я, понятное дело, ничего не сказал.

III

Шанин и Беры заговорили на каком-то грубоватом языке, в котором согласных было гораздо больше, чем гласных, а из гласных в основном звучали только «о» и «у». Я не отрывал глаз от медведей, стоявших в паре шагов от меня, но всё же заметил, что Беры не слишком приветливы со старым другом. Особенно недовольным и даже надменным казался паренёк чуть старше меня со смуглым азиатским лицом и толстыми губами. Капюшон парки он откинул назад, чёрные волосы заплетены в косички, и в них вплетены разноцветные побрякушки, как у индейцев в вестернах. В нашем районе ему за этот прикид хорошенько накостыляли бы. Он разговаривал с Шаниным так, что не нужно было знать языка, чтобы понять: этот таёжный гей-гопник явно наезжает и выставляет какие-то претензии.

Поначалу Шанин отвечал ему спокойно, но вскоре вышел из себя и разразился трёхэтажными матюгами на русском. Медведи глухо заворчали, и у меня сердце провалилось в живот, а желудок, наоборот, подскочил к горлу.

Тут Беры – среди них не было ни одной женщины – как по команде посторонились, пропуская вперёд старикашку, всего увешанными на вид серебряными побрякушками и с посохом, как у Гэндальфа. На посохе тоже позвякивали побрякушки.

– Это Шатун, – сказал он на чистейшем русском языке. И не стариковским голосом, а глубоким баритоном. – Не сомневайтесь. Никто так не матерится как он.

Они с Шаниным обнялись, и ситуация сразу переменилась. Все заулыбались нам, даже толстогубый задира. Медведи развернулись и беззвучно скрылись в кустах. У меня сразу отлегло от сердца.

Беры повели нас по тропинке мимо того места, где самострел сделал предупредительный выстрел. Позже я узнал, что таких самострелов и ловушек здесь пруд пруди.

По дороге я видел, как несколько из наших попутчиков свернуло в лес и растворилось среди деревьев. Они именно растворились, как бесплотные тени! Я старался особо не вертеть головой, страшновато было делать резкие движения, медведи-то шарятся где-то рядом, но разок собственными глазами увидел, как неприметный куст вдруг превратился в человека, сидевшего на корточках. Человек тут же выпрямился и без единого звука скрылся за стволами деревьев. Вспомнилось, как Шанин говорил, что Беры умеют отводить глаза. Выглядело это обалденно, как в кино, только по-настоящему.

Через четверть часа ходьбы по тропе я заметил пацана лет двенадцати, который при виде нас неумело спрятался за дерево.

– Я его увидел! – радостно заорал я. И заткнулся в испуге.

Толстогубый абориген что-то злобно зашипел. Не на меня – на пацана. Тот вышел из-за дерева с пришибленным видом и поспешил ретироваться.

Деревня Беров открылась нашим взорам внезапно. Мы вышли на пологую полянку, которую окаймлял внизу ручей; на полянке в живописном беспорядке выстроились шатры (вигвамы? яранги?) из шкур (оленьих?) – штук пятнадцать всего, не больше. Шатры были метра два в высоту, круглые, как врытые в землю огромные бурые мячи. И ни малейших признаков нормальных домов. А значит, нет бани...

– Вот, блин, у них не помоешься, – сказал я Шанину негромко. – Я от грязи с ума сойду!

Полянка с деревней с одной стороны прилегала к невысокому холму, скорее, к земляному валу, густо поросшему хвойными деревьями. Среди шатров-яранг суетились женщины и детишки. Странно, но среди Беров были личности не только с азиатской внешностью, но и с вызывающе европейской. Кое у кого глаза были голубыми, и зелёными, и светло-карими, с европеоидным разрезом.

Женщины что-то варганили в котелках, подвешенных над открытым огнём. Охренеть – каменный век!

Нас привели на «городскую площадь» – свободное от очагов и шатров место с брёвнами вместо скамеек вокруг кострища. Здесь была проведена церемония знакомства. Я узнал, что старика зовут Сонгок-Лу, и он местный шаман-знахарь; вредного толстогубика звать Такулча, и он ученик шамана, юный падавант местного разлива. Щегла, который неумело прятался за деревьями, зовут Аранкон, и он братишка Такулчи.

Имена остальных встретивших нас бойцов в памяти не задержались. Я подумал, что надо бы все имена записать потихоньку, чтобы выучить. А то можно попасть в неловкое положение.

По словам Сонгок-Лу, эта деревня не единственная, где живут Беры. На востоке, севере и западе кочевали ещё деревушки вроде этой.

Иногда в деревню заходили медведи, которые здесь были вместо домашних животных. Беры каким-то телепатическим образом общались с ними, и медведи приходили и уходили, подчиняясь неслышным командам. Детишки лазали на косолапых и катались на них, будто те были смирными пони, и матери по этому поводу ничуть не беспокоились. За полдня, проведённые в деревне, мне встретилась только одна маленькая девочка лет десяти с большими голубыми глазами, в меховой курточке, которая явно боялась и избегала медведей.

Вечером Беры организовали в нашу честь что-то вроде пира. Вся деревня чуть ли не в полном составе – человек тридцать, не считая совсем маленьких детишек, – собралась на «площади». Языки костра взметались выше верхушек деревьев. Мы ели из деревянных тарелок прямо руками (так как столовые приборы не предусматривались) варёное мясо непонятного происхождения, приправленное душистыми травами, обваренными в кипятке и политыми солёным соусом, и обжаренными кедровыми орехами. Ещё в меню была каша, довольно приличная на вкус. Я так и не понял, из какой крупы её сварили, но в ней попадались толчёные орехи. И было много жареной и копчёной рыбы.

Набив живот (я надеялся, что меня не пронесёт, как в Ёбурге), мы с Шаниным развалились на принесённых женщинами шкурах. Мне принесли чашку с травяным настоем – на вкус почти как чересчур душистый чай со вкусовыми добавками, а Шанин с шаманом и взрослыми мужиками пили какую-то густую бурду, похожую на дёготь, и курили длинную трубку по очереди. Не знаю, была ли это трубка мира или ещё что, но все они здорово окосели. Хотя, возможно, это от бурды.

Мне ни бурду, ни трубку попробовать Шанин не дал.

– Он ещё несовершеннолетний, – сообщил он Берам.

Я хотел высказаться по этому поводу, но меня перебил Сонгок-Лу, спросив что-то у Шанина на своём языке. Шанин мотнул головой и не ответил, а остальные громко заржали, хитро поглядывая на меня. Вся эта пантомима мне не то чтобы понравилась. Сонгок-Лу громко скомандовал женщинам, которые уже разошлись по шатрам. Не прошло и минуты, как из темноты возникла местная девчонка с чашкой в руках, улыбнулась мне и под сдерживаемое хихиканье мужиков-Беров уверенно села со мной рядом.

Она подала чашку с дегтярным пойлом, не говоря ни слова и продолжая улыбаться. Я напрягся, не понимая, что к чему. Но чашку взял и назло Шанину отпил глоток. Пойло было горькое и противное, с сильным запахом лекарства. Как и следовало ожидать, через несколько секунд перед глазами слегка поплыли и костёр, и Беры в меховых куртках, и расслабленно-отстранённый Шанин, и освещённые огнём деревья на заднем фоне, и шатры.

Я посмотрел прямо на девчонку, стараясь сфокусировать взгляд. Моего примерно возраста или на годик-другой старше. Миловидное лицо, большие глаза. Вроде голубые, в полумраке не разглядеть. Носик прямой и тонкий, на щеках ямочки. Тёмно-каштановые волосы заплетены в множество тонких косичек с цветными ленточками (интересно, откуда Беры берут эти вещи?). Её бы одеть в современные шмотки...

Я нацелился отпить пойла ещё, но девчонка беспардонно отобрала чашку, отложила её в сторону и потянула меня куда-то. Хихиканье со стороны аборигенов усилилось. Я взглянул на Шанина – он улыбался и едва заметно кивал. Глаза мутные, физиономия благостная. Обдолбался опять наш Шатун...

– Иди-иди, – сказал он, – не бойся, она тебя не укусит. Разве что чуть-чуть... Ха!

Мне было шестнадцать лет, но слабоумием я не страдал. Догадался, что к чему. Удивляло, что всё это делается так демонстративно и на виду у народа. Вероятно, я ошибался, и меня ожидало совсем не то, о чём я думал, чёрт разберёт этих Беров с их замашками, но Шанин спокоен, так что беспокоиться нечего.

Девчонка вела меня за руку в темноте между яранг, которые высились справа и слева чёрными пятнами, пальцы у неё были мягкие, но сильные. Мы остановились у крайнего шатра, за ним шумел лес. Подскочила маленькая девочка, которая боялась медведей. Моя проводница погладила её по голове и отослала куда-то.

– Моя сестрёнка Ухтан! – сообщила она. Говорила она тоже без акцента, но что-то в произношении и интонации выдавало, что русский язык не её родной.

Где-то в темноте за шатром заворчал медведь. Девчонка прикрикнула на него, и косолапый заткнулся. Она откинула полог, пропустив меня внутрь. Я шагнул вперёд и очутился в освещённой свечами симпатичной единственной «комнате», сплошь завешенной разноцветными войлочными коврами. Прямо напротив входа стоял низенький столик с деревянной посудой, левее располагалась низкая деревянная же кровать под балдахином из марли (от комаров, надо полагать), справа топилась обычная печка-буржуйка и стояла деревянная лохань, больше похожая на короткую и широкую бочку. Над лоханью в красноватом свете свечей вился пар; после «улицы» здесь было жарко и влажно.

– Как тебя зовут? – полюбопытствовала девчонка.

– Валера, – сглотнув, сказал я.

– Что значит это имя?

– Не знаю... Ничего не значит. Просто имя...

Когда-то давно мачеха Инга, заинтересовавшись значением имён, просветила нас с отцом, что моё имя значит то ли «здоровый», то ли просто пожелание здоровья. Мне не захотелось объяснять все эти тонкости аборигенке с неаборигенской внешностью.

– Так не бывает, – сказала она. – Всё в мире что-то значит. Меня зовут Синильга. Это значит «снег». Я родилась зимой, во время спячки. Моей маме не пришлось спать той зимой.

– Представляю, – пробормотал я.

– Я слышала, ты хотел помыться, – без перехода заявила Синильга. – Ты сказал Шатуну, когда вы пришли сегодня в нашу деревню.

Я промямлил что-то невразумительное. Значит, она приготовила мне ванную... Интересно, она меня и мыть будет? Что же делать, блин? В свои шестнадцать я безнадёжно отстал от некоторых ровесников, которые, если выражаться по книжному, «познали таинство плотской любви». Я вот как-то не познал. Целоваться целовался, руки распускал весьма сильно, а вот до таинства так и не добрался. Не довелось. Хотя был близок.

А вдруг она ждёт от меня конкретных действий? И если я буду тормозить, пошлёт на три весёлых буквы? А, возможно, наоборот, она не ждёт никаких действий, и мыть гостя – это для Беров такой же ритуал, как для некоторых народов мытьё мужских ног женщинами? То есть без сексуального подтекста?

Пока я стоял, как столб, и мучительно раскидывал мозгами, Синильга уверенно и деловито скинула парку и потрогала воду пальцем. Под паркой на ней обнаружилась длинная жёлтая рубаха до колен, расшитая абстрактными узорами, и просторные штанишки. Несмотря на широкую рубаху, я разглядел, что фигура у неё что надо...

– Раздевайся! – скомандовала она. – Сюда никто не зайдёт. – Пауза. – До утра.

Никогда в жизни моё лицо так не горело, как тем вечером. Она же вроде не проститутка, вдруг тут подвох? Жениться заставит? И мне придётся до старости жить в шатрах из шкур, якшаться с медведями, а когда я умру, моё тело подвесят на дереве?

Но природный пофигизм плюс действие пойла сделали своё чёрное дело. Я мысленно махнул рукой – ладно, была не была! Сочту всё это безобразие за прикольное приключение, о котором будет приятно вспомнить в будущем.

С помощью Синильги я быстро разделся догола. Она не особо смотрела на моё дрищеватое тело – сама выскочила из кожаных сапожек, стянула через голову рубаху и сняла штанишки. Как оказалось, нижнего белья Беры не носили. Или носили, а Синильга специально подготовилась ко встрече с гостем. Видимо, они слишком боялась намочить одежду, пока меня моет, – вот и разделась.

Полыхая от смущения, как маков цвет, я забрался в лохань. Уселся там, согнув ноги в коленях; вода доставала мне до солнечного сплетения. Синильга принялась тереть меня жёсткой тряпкой, но прикасалась очень нежно и аккуратно. Я на неё не глядел, глаз не мог поднять, хоть убей. Зато прикосновения, тёплая вода и близость голого женского тела сделала мой, как говорили древние китайцы, «нефритовый стержень» настолько крепким, что впору было им стены ломать.

Синильга, естественно, мою реакцию прекрасно видела, но, судя по всему, не находила в этом ничего зазорного.

– Ты когда-нибудь был с девушкой? – спросила она.

Я хотел попонтоваться и уверенно сказать «да», но против воли пропищал честное «нет» неуверенным, тонким, напряжённым голосом.

– Тогда не беспокойся, – сказала она мягко, – если это случится слишком быстро. У нас вся ночь впереди.

От её доброго и мягкого голоса, от спокойствия, с котором она принимала происходящее (всё нормально, всё идёт как надо), я слегка взбодрился и выдал:

– Слушай, Синильга, это ритуал у вас какой-то?

– Какой ритуал?

– Ну, мыть гостей...

Она негромко рассмеялась.

– Да, это ритуал, Валера. Если ты откажешься, мы отдадим тебя медведю!.. Шучу! – поспешно добавила она, когда у меня от страха перекосилась физиономия.

И снова залилась серебристым смехом.

IV

Я проснулся утром после настолько крепкого сна, что не сразу понял, где нахожусь. Дома с батей? Дома у Тамары? В машине с Шаниным? В палатке посреди леса? В последнее время я где только не ночевал, и спросонья все эти места малость перемешались в голове.

Потом мозги прогрелись, и я, конечно, вспомнил, что лежу на низкой постели в шатре Синильги, под обалденно тёплым и лёгким одеялом из оленьей шерсти. Сквозь приоткрытый полог просачивался сероватый утренний свет, оттуда тянуло холодом, однако под одеялом было тепло и хорошо.

Синильги рядом не обнаружилось – ушла куда-то. Зато рядом, возле низкого столика, сидела на корточках морщинистая старуха и палочкой теребила шерсть – делала войлок.

На мгновение я испугался: Синильга – на самом деле древняя старуха и сейчас приняла свой настоящий облик? От Жутких всего можно ожидать.

На всякий случай негромко позвал:

– Синильга?

Старуха, до этого полностью меня игнорировавшая, повернула сморщенное, как горох Менделя, лицо в мою сторону.

– Какая я тебе Синильга? – проворчала она. – Слепой, что ли? Я же старуха!

Сконфуженный, я нашёл взглядом одежду – она сушилась возле печки, развешенная на конструкции из веток. Видно, Синильга ночью потрудилась постирать мои шмотки. После того, как я вырубился после «ванны» и энергичных упражнений в постели. Какая молодец! На такой и жениться не грех...

Я выскочил из-под одеяла и, всячески прикрываясь от старухи, оделся. Не попрощавшись, выскочил из шатра и пошёл на «городскую площадь». По дороге высматривал Синильгу, но она как сквозь землю провалилась. Шанин и шаман Сонгок-Лу вдвоём завтракали возле вновь разведённого костра. Когда я встал перед ними, как лист перед травой, Шанин мне подмигнул и кивнул – мол, садись рядом, похавай с нами.

– Это что за херня такая была? – прошептал я Шанину на ухо.

Он сразу догадался, о чём я говорю. Я б удивился, если бы он не догадался.

– Тебе не понравилось?

– Стас, я не об этом, блин...

– Племя Беров маленькое, и, если они не будут время от времени разбавлять кровь, то выродятся.

До меня не сразу дошло. А когда дошло, дар речи на минуту меня покинул.

– То есть она от меня хочет... родить, что ли?

– А ты не заметил, какие они тут все разные? Голубоглазые, зеленоглазые, блондины, брюнеты, шатены...

Я заматерился под нос.

– Я что же... буду папой??? Семнадцатилетним папой?

– Да не волнуйся, Валера, алименты платить не потребуется. Им от тебя вообще ничего не надо, кроме...

И он выразительно посмотрел на пряжку моего ремня. Так, во всяком случае, выглядело со стороны.

– Это свинство какое-то!

Шаман Сонгок-Лу, потягивающий во время нашего разговора длинную трубку и вроде бы не прислушивающийся, покосился на меня и снисходительно улыбнулся.

– У них своя мораль, – сказал Шанин, уже не стараясь понизить голос. – А в чужой монастырь... Ещё не факт, что она забеременела от тебя. Так что остынь. Захочешь – можешь повторить сегодня вечером.

– Ну уж нет! – вырвалось у меня.

Сонгок-Лу выпустил облако сизого дыма и хрипло рассмеялся.

В другое время и другом месте я бы тоже рассмеялся над собственными словами. Подумаешь, какой «облико морале» выискался! Симпатичная девушка в экзотических условиях всячески его ублажает, моет и стирает, а он ещё и морду воротит! Ребёнок, если он и родится, сиротой в этом дружном племени не останется, и это самое главное. Уж я-то знаю, что значит быть предоставленным самому себе. Все вокруг не переживают насчёт нас с Синильгой, спокойны, как сытые коалы, и мне тоже должно быть начхать.

Поскольку я перестал ломать трагикомедию по поводу ночных событий (но не перестал думать) и принялся за еду, Сонгок-Лу продолжил разговор, который они с Шаниным, видимо, вели до моего прихода.

– Нынче много мулли стало рождаться.

При этих словах он покосился на играющих поблизости Ухтан и Аранкона – мальчишку, который не умел отводить глаза. Откуда-то из-за шатров вышла Синильга в меховой парке, улыбнулась мне и увела за руку Ухтан. Меня поразила её улыбка – мимолётная, дежурная. Будто ничего и не было. Я привстал, расплылся было в улыбке – хотел подойти и поговорить, однако Синильга быстро удалилась с сестрёнкой. Я для неё не человек, понял я, – племенной жеребец и больше никто. Стало противно и почему-то до ужаса обидно.

– Скучные, – отозвался Шанин. – Мулли – это те Беры, которые не умеют отводить глаза и общаться с медведями. Это я тебе, Валера, говорю.

– Силе Бера можно научиться, – кивнул шаман. – Но только если учиться с самого рождения. Однако не все учатся. Есть и безнадёжные. Мулли. – Он вздохнул. – В природе всё гармонично: мулли приходят, мулли уходят.

– Куда уходят? – не понял Шанин.

– Дух этих краёв забирает их по одному.

Шанин подобрался. Лицо напряглось, глаза посуровели. Он весь изменился.

– Какой дух, Сонгок-Лу? – с нажимом спросил он. – Ты мне не говорил о духах!

Метаморфозы Шанина старика не устрашили. Он как ни в чём не бывало затянулся трубкой.

– Какая разница? Это дела нашего племени. А ты – Шатун. Весной нас покинешь и вернёшься, когда приспичит. Если вообще вернёшься.

Шанин долго буравил взглядом Сонгок-Лу, но больше ни о чём не спрашивал.

Мы торчали в деревне Беров ещё два дня. Я обошёл окрестности от нечего делать, стараясь далеко не отходить, в тайге легко заблудиться. За ручьём наткнулся на полянку с вырезанным из дерева идолом медведя. Беры ему поклонялись. Мазали мёдом, чтобы умилостивить духа, живущего внутри идола.

Признаться, идол выглядел зловеще. Огромный, чёрный, уродливый – он нависал надо мной на фоне хмурого серого неба. Кто знает, возможно, именно этого духа имел в виду старик шаман!

С Синильгой я больше не забавлялся. Хотя мыслишка проскальзывала. Да и она вряд ли бы мне отказала, прояви я инициативу. Просто потрахаться – без проблем, но заделать детей – совсем иной вопрос. Не иначе во мне заговорил мужской инстинкт, избегающий ответственности.

На исходе второго дня неслышно повалил густой, хлопьями, снег. Ночью в деревне было светло, хоть читай, и сравнительно тепло. Зато на следующий день ударил морозец – градусов двадцать. По приказу шамана нам со Стасом дали меховые парки и сапожки – всё сшито вручную. Более удобной зимней одежды я не встречал. И тело дышит, не потеешь, и не холодно, у меня из носа перестало течь. Мы жили с Шаниным в специально отведённой для нас яранге. Я начинал чувствовать вкус к такой жизни.

Километрах в пяти от деревни, сразу за рекой, начинались невысокие горы, сплошь поросшие лесом. В одном из склонов Беры устроили себе берлогу на всю деревню – глубокую пещеру со специальной системой вентиляции. Племя Сонгок-Лу впадало в спячку всегда в этой пещере. У других племён были отдельные берлоги – либо пещеры вроде нашей, либо яма в земле, устланная брёвнами и закрытая сверху навесом. Берлоги, как ни странно, отапливались печами в виде вырытых рядом с берлогой колодцев с поддувалом, выходящим в саму пещеру. Печи топились торфом, и следить за ними полагалось дежурным, которые дежурили сутки через месяц. Дежурные будили друг друга по очереди. Мы с Шаниным, как гости, от необходимости бдеть возле печи целые сутки были освобождены, и нам предстояло продрыхнуть месяцев пять без перерыва.

За неделю до спячки мы перестали есть мясо и орехи, перешли на кашу с мерзким вкусом лекарства. Эта каша напрочь отбивала аппетит, переваривалась очень долго, так что ели мы раз в день, не чаще. Мы стали спать по двенадцать часов в сутки, да и оставшееся время постоянно клевали носом. Вскоре каша-зелье должна была ввергнуть нас в многомесячный сон, похожий на смерть...

За день до спячки Шанин, Сонгок-Лу и я сидели возле костра на «площади». Денёк выдался ясный, на земле лежал хрусткий снег полуметровой толщины, близился вечер, и заходящее солнце окрасило западный небосвод в золотисто-кровавые цвета. Мне вспомнилась Синильга. Пойти, что ли, к ней? Просто повидаться перед зимним анабиозом?

Я встал. Шанин и старик не отреагировали. Сидели с закрытыми глазами и слегка покачивались взад-вперёд. Я прошмыгнул к шатру Синильги, чувствуя, что тело с трудом отзывается на сигналы мозга. Сонное состояние не покидало меня уже неделю, окружающий мир воспринимался как-то неважно, словно я тяжело заболел.

Синильга сидела в шатре, заплетала косички сестрёнке и – плакала. Я не сразу заметил, что по её щекам текут слезы и она изо всех сил сдерживается от всхлипов.

– Ты чего? – Я так поразился, что на какое-то время взбодрился.

Она торопливо вытерла слёзы, дёрнула головой.

– Он хочет отдать Ухтан!

– Кто хочет отдать? Кому хочет отдать?

– Сонгок-Лу! – Синильга замолкла, потом решительно сказала: – Он хочет очистить племя от мулли, поэтому отдаёт их тому, кто приходит раз в год и требует жертву!

На меня накатило раздражение.

– «Тому, кто приходит...», «он», «ему»!.. – передразнил я. – Ты можешь ясно сказать, кому Сонгок-Лу отдаёт мулли? Кто приходит раз в год и требует жертву? Дух медведя, что ли?

Ухтан смотрела на меня испуганно и выжидательно. Похоже, она не совсем понимала, о чём речь. Может, не понимала по-русски. Синильга поёжилась, как от холода.

– Заблудший!.. – прошептала она. – Вот уже несколько лет примерно в это время к нам приходит Заблудший!

V

– Стой-стой! – сказал я. Проклятая магическая каша не позволяла голове работать на прежних скоростях, и я стал страшным тугодумом. – Сюда приходит Заблудший?

Синильга кивнула. На её заплаканном личике появилось выражение надежды.

– Да! Сегодня последний день, он обязательно придёт. Сонгок-Лу сказал: прощайся с Ухтан!..

– Чёрт! – сказал я. Вообще, я сказал не совсем это, но смысл от этого не поменяется. – Так! Подожди здесь!

Я выскочил из шатра. Вернее, мне почудилось, что я выскочил; на самом деле двигался как черепаха. Или ленивец из «Зверополиса». Я рассказал о нашем разговоре Шанину в присутствии шамана. Дурацкий поступок, ведь если Сонгок-Лу имеет какие-то отношения с Заблудшими, то лучше скрыть от него, что мы что-то об этом знаем. Но сонное зелье делало своё недоброе дело – соображал я из рук вон плохо.

Шанин повернулся к шаману.

– Так вот о каком духе ты говорил, Сонгок-Лу! – произнёс он спокойно. – Ты заключил договор с Заблудшими!

Шаман ничуть не смутился. Пробормотал:

– Всем хорошо... Заблудшие нас не трогают, мы избавляемся от мулли...

– Ты договорился с самим дьяволом, – заключил Шанин. – Или даже хуже. Когда он придёт?

К нам подошёл Такулча – толстогубый парень со скверным характером. Он держал чашу со знакомой дёгтеподобной массой.

– Скоро, Шатун, – отозвался Сонгок-Лу. Он принял из рук Такулчи чашу и подал Шанину. – На, выпей. Вам страшиться нечего. Вы хоть и мулли, но не из нашего племени.

Стас бросил на него пронзительный взгляд, но чашу принял и выпил.

– Так когда это «скоро»? – спросил он. – Если Заблудший один, у меня есть кое-что для его встречи. Я с ним справлюсь и избавлю вас от того, чтобы жертвовать кем-то.

При этих словах его свободная рука как бы невзначай скользнула к карману меховой парки. Я вспомнил кристаллическую бомбу, которую показывал мне Шанин на пути сюда.

Несмотря на действие зелья, я чувствовал волнение и что-то вроде страха. Уж слишком я был наслышан о чудовищных Заблудших. А тут, как снег на голову, на нас обрушилась новость, что одно из этих существ бродит где-то рядом. Больше не буду гулять один по лесу!

– Я признателен тебе, Шатун, за предложение, но твоя помощь нам не нужна. Заблудшие никогда не бывают одни, и ты это прекрасно знаешь.

– Как пацаны с соседнего района, – проворчал я под нос. – Они тоже толпой ходят. Ссыкуны.

Мне никто не ответил. Возможно, потому что не расслышал – уж очень тихо я говорил.

До меня вдруг дошло, что вокруг стало удивительно тихо. Ни голосов, ни треска веток в лесу, ни карканья вездесущих ворон. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, небо синело, темнело, на нём высыпали первые звёзды. Внезапно заурчал медведь, отиравшийся поблизости, и, вскидывая толстый зад, побежал прочь из деревни.

– Он уже здесь! – сказал Такулча – не со страхом, а с каким-то злобным торжеством.

На меня напал мандраж. Шанин посмотрел в сторону, противоположную той, куда свалил медведь, и с ожесточением потёр лицо ладонью. Я запалил факел в костре и развернулся в том же направлении.

Под деревьями, в сероватом полумраке стояла высокая фигура в лохмотьях. Слишком высокая для нормального человека и тем более Бера – выше двух метров. Она плавно, словно и не передвигая ногами под лохмотьями, двинулась прямо к нам.

Я стоял и не мог шелохнуться. В животе болезненно сжалось, сердце стучало быстро и слабо, будто боялось привлечь нежелательное внимание. Меня захлестнул ужас и овладел полностью.

Голова Заблудшего под капюшоном была чёрная, но сначала я увидел лицо – мёртвое, высохшее лицо с дырами вместо глаз и рта. Не сразу дошло, что мёртвая кожа была содрана с человека и натянута на Заблудшего, как маска, чтобы скрыть его истинный облик. Не с воздушного ли кладбища взял это лицо-маску Заблудший? Не следует ли из этого, что настоящее лицо монстра ещё ужаснее, чем этот жуткий маскарад?

Остановившись в трёх-четырёх метрах от костра, Заблудший проговорил фразу на неведомом языке. Судя по звучанию, это не был язык Беров. Шаман, тем не менее, его понял и отдал команду. Через минуту связанных Ухтан и Аранкона вывели на площадь. Где-то вдали раздался крик Синильги и увещевающие голоса Беров.

Шанин встал, доставая из кармана кристаллическую бомбу. Постоял словно бы в недоумении. И упал навзничь. При падении задел ногой чашу с наркотическим дёгтем, и чёрная жидкость разлилась под утоптанному снегу.

– Ты меня опоил, сволочь! – прохрипел он.

– Прости, Шатун, но перед такой силой мы не властны, – сказал Такулча. – Я знал, что ты попытаешься помешать жертвоприношению. – И он низко поклонился Заблудшему. Шаман тоже согнулся в поклоне.

Такулча ехидно улыбался, полагая, видимо, что на него никто не смотрит. Я перевёл взор с него на Заблудшего. Огромный, в рваном плаще и отвратительной маске, он выглядел кошмарно, как воплощение смерти, но для современного человека, пересмотревшего кучу фильмов ужасов, это всё фигня. Конечно, Заблудший был настоящий, а не киношный, однако страх меня частично покинул. Меня точно что-то толкнуло – то ли упрямство, то ли дурость. А, может быть, ухмылочка Такулчи, он-то мне не понравился с первого встречи.

Не успев сообразить, что делаю, я подскочил к чудовищу и ударил его горящим факелом. Я даже не испугался собственному поступку, потому что Заблудший загорелся, как просмолённое чучело Масленицы.

Кто-то громко завопил. Это был Такулча. Шаман застыл в шоке, Шанин пытался подняться на ноги.

Горящий Заблудший попёр прямо на меня. Приклеенное лицо сгорело, как картон, под ним я разглядел пустое деревянное лицо с трубками, похожими на замёрзшие кишки, и блестящими камушками. И без признаков глаз, рта и носа.

Я не в силах был убежать. Просто стоял, как баран, и смотрел, как он идёт на меня. Неожиданно раздался звонкий удар и следом за ним – короткий вскрик. В тот же миг Заблудший повалился и уже догорал бесформенной кучей.

Оказалось, Шанину удалось-таки встать и огреть Такулчу по голове поленом. Такулча вырубился, и одновременно с ним «вырубился» и Заблудший.

– Это не Заблудший, – тяжело дыша сказал Шанин. – Это обыкновенный голем. А этот мудак, Такулча, им управлял.

VI

Вечерок выдался суматошным. За последние несколько лет с помощью голема, которого Беры не могли распознать – не обладали они такими способностями, – Такулча, как истинный фашист, проводил евгенические опыты по очистке популяции от мулли. Таким образом он уничтожил десяток маглов, а у них были, между прочим, любящие родители, братья и сёстры. И все они терпели, пока считали, что за жертвами приходит настоящий Заблудший, но когда узнали, что это происки одного из них...

Для начала его как следует отдубасили (женщины с криками царапали лицо, мужчины пинали молча и сосредоточенно), перепало даже шаману Сонгок-Лу, который попытался было вступиться за ученика. Вспомнили, видно, как шаман радовался, что Заблудший забирает мулли. Потом Такулчу выгнали из племени, предварительно поставив клеймо раскаленным стальным стержнем прямо на лицо. С этим клеймом его не примут ни в каком племени.

Меня покоробила эта вакханалия праведного гнева, хотя понять их было можно. Такулча ещё дёшево отделался – его могли бы отдать на растерзание медведям или отрезать по кусочку, пока не издохнет. Собственно, в одиночестве у него мало шансов выжить в зимней тайге. Если только он не выйдет в цивилизованные края, но без документов и денег, не понимая, как выживать в условиях города, он там тоже недолго проживёт на свободе. В крайнем случае, станет вором, с его-то умением отводить глаза... Но Шанин мне шепнул, что вряд ли Бер пойдёт в города. Не такой это народ.

После изгнания Беры ещё долго не могли успокоиться. Одна старушка заявила, что она сама мулли, но благополучно родила троих настоящих Беров, которые отлично владеют медвежьей магией. Я подумал, что, значит, не в генах дело. Уничтожая мулли, популяцию не застрахуешь от рождения новых мулли.

Сонгок-Лу клялся, что не знал о махинациях Такулчи, и, судя по шокированному выражению лица, он не врал. Однако не все в племени ему поверили. Так что по весне у Беров должны быть перевыборы на пост шамана-знахаря.

– А Такулча нас не перережет, пока мы дрыхнем в спячке? – поинтересовался я у Шанина.

– Нас будут охранять, не бойся. Дежурные за печью, они же охранники.

Он посмотрел на Ухтан и Аранкона, которые осторожно гладили медведя под присмотром Синильги.

– В любом обществе есть другие, отверженные, – тихо сказал он. – Но не бесполезные.

На следующий день, с самого утра, Беры разобрали шатры-яранги и погрузили на сани, запряжённые теми же медведями. К обеду мы добрались до пещеры-берлоги, в глубине которой даже в самые лютые морозы и без печи температура не опускается ниже -50С. Вечером шаман провёл ритуал камлания, мы все наелись каши-зелья, и нас с Шаниным в первую очередь укутали в коконы из войлока из каких-то приятно пахнущих трав. Мы лежали на деревянных «кроватях» в темноте пещеры, а снаружи, мы знали по разговорам Беров, валил удивительно густой снег, который завалил всю тайгу до горизонта.

Меня клонило в сон, и я уже ни о чём не беспокоился. Отстранённо подумал: видны ли стоянки Беров со спутников? Если да, то почему обычные люди о них ничего не знают? Или свои люди – Жуткие – есть и в правительствах разных стран, люди, которые держат массы в неведении? Чуть позже подумал о том, каково это – спать несколько месяцев? Похудею ли я, как медведь после спячки? Я и без того худой, вообще скелетом стану, наверное. Хотя Шанин мне объяснял, что спячка Беров – вроде анабиоза, метаболизм почти останавливается, температура падает, сердце едва бьётся, а дыхание не отслеживается.

– Спокойной ночи, Валера, – сказал Шанин. Он лежал рядом в таком же коконе, только нос наружу. – Впереди самая долгий в твоей жизни сон в зимнюю ночь.

У меня слипались глаза. Я через силу усмехнулся. И отозвался:

– Спокойной ночи.

История третья. Имя мне Легион

«Зачем мне играть в выдуманные игры, когда на свете так много настоящей игры?»

Курт Воннегут «Колыбель для кошки»

I

В середине апреля, когда в южно-сибирской тайге едва-едва проявились первые признаки весны, Станислав Шанин по призвищу Шатун и я, Валерий Тихомиров, проснулись в глубокой пещере после многомесячной зимней спячки. И пробуждение наше было не то чтобы приятным.

За пять месяцев мы изрядно похудели, хотя и не так, как я предполагал. Всё-таки алхимический анабиоз, в который нас ввели Беры, замедлял метаболизм в десятки раз. Уже после того, как мы заснули осенью, Беры-дежурные закрыли наши лица марлей и залепили уши пробками из жира и золы – чтобы пыль и насекомые не забились куда не надо. Когда я пришёл в сознание, решил, что оглох, и здорово запаниковал.

Тело ломило, меня всего трясло, тошнило, слабость была такая, что я самостоятельно сесть не мог. Живот горел от нестерпимого жара. До меня не сразу дошло, что на живот мне положили грелку в виде сковородки на длинной ручке; в этой сковородке тлели сухие еловые ветки. Синильга, которая, оказывается, дежурила одной из последних, вливала мне в рот горячий травяной отвар. Она улыбалась, и под меховыми одеждами никакого живота заметно не было. И слава богу.

Силы возвращались медленно, несколько дней. Шанин очухался первым, видно, привык впадать в спячку и выходить из неё. Знай я, какие феерические ощущения испытываешь во время выхода из спячки, никогда не согласился бы засыпать на всю зиму. Просидел бы эти пять месяцев возле печки, которую топили дежурные, просыпающиеся (и будящие друг друга) по очереди.

Вскорости Беры вернулись на место прежней стоянки. Быстро воздвигли свои шатры-яранги, начали охотиться, жить прежней жизнью. Две недели мы питались только зельем – густым растительным варевом, от которого бросало в жар, и только на третьей неделе перешли на твёрдую пищу. Откуда-то вернулись похудевшие медведи, некоторые – с медвежатами.

Тайга была ещё завалена снегом, но в воздухе витали ароматы пробуждающейся земли. Дули тёплые ветры, снег на южных склонах таял, возвращались перелётные птицы.

Как-то плохо представлялось, что прошло почти полгода. Вроде вчера, когда засыпали, на тайгу наваливалась снежной пеленой зима, а сейчас звенит ручьями и стрекочет птичьими голосами весёлая весна! Хорошо, думалось мне, оказывается впадать в спячку. Пробуждение, конечно, не ахти, но всё же положительные стороны в спячке есть.

С Синильгой у меня сохранились прекрасные отношения. Мы с ней больше не забавлялись, не хотел я, да и не мог, если откровенно – после спячки сил не хватало ни на что. Тем не менее она относилась ко мне с материнской заботой и неизменным дружелюбием. Классная девчонка. Если б только она не жила в тайге и диком племени людей-медведей! За несколько дней до нашего ухода из племени она подарила мне амулет из просмолённой верёвочки с кожаными фигурками медведей и тремя медвежьими клыками. Она сама его сделала. Я надел амулет, спрятал под одежду и пообещал не снимать.

Как-то раз Беры нашли замёрзшее тело Такулчи, изгнанного из племени осенью. Опознали его по украшениям и одежде – его знатно обглодали голодные звери и птицы.

За зиму у меня сильно отросли волосы и жидкие усики с бородкой. Мерзкую поросль на лице я отскоблил острым ножом, а волосы не тронул: это хорошая маскировка...

Когда мы отъелись и поднабрались сил, то попрощались с Берами и двинулись в обратный путь. За четыре дня отмахали девяносто километров по тайге, а на пятый появились в деревне Пёстрый Яр, где нас встретил Леонид, от которого веяло всё тем же перегаром. Наш (точнее, Шанинский) микроавтобус был в порядке; выяснилось, что Лёня даже его подшаманил кое-где от нечего делать.

Манкурт Гена Франкенштейн тоже был в порядке. Шанин оживил его уже в дороге, когда мы покинули деревню, чтобы не шокировать немногочисленных жителей Пёстрого Яра. Стоило влить в его вены раствор, как он почти сразу открыл искусственные, ненатурально светлые глаза и был готов к эксплуатации.

Итак, наша компашка снова была вместе и в Омске остановилась на съёмной квартире. Там мы пожили какое-то время, приходя в себя после таёжных приключений. Странно было ходить по обычной городской квартире, готовить кофе, мыться в душе и спать на кровати после первобытно-общинной жизни Беров! Будто это два разных мира.

Днём, а иногда и по ночам Шанин куда-то уходил, а я оставался куковать в обществе Гены. Покидать квартиру мне было не велено: вдруг кто-нибудь узнает. Я торчал целыми сутками в квартире, как Олдбой, и, естественно, вскоре взвыл от тоски.

– Стас, чего мы ждём-то? – накинулся я на Шанина, когда он в очередной раз явился после многочасового отсутствия. – Мы же на Схрон собирались нападать, оружием запасаться!

– Сначала нужно провести рекогносцировку. Разведку, – пояснил он, заметив мою недоумевающую физиономию. – Кстати, тебя полиция не разыскивает – по крайней мере, активно. Ты объявлен без вести пропавшим, а на фотках в УВД и интернете ты совсем не похож на себя теперешнего. В этом отношении можно слегка расслабиться. Но вот Жуткие могут быть понастырнее. Так что из квартиры без меня никуда не уходить!

– Это я понял, – раздражённо сказал я. – Что насчёт Схрона? Ты хоть знаешь, где он?

Шанин бросил на меня хитрый взгляд.

– Скоро узнаю. А чтобы ты не скучал, я тебе кое-что принёс. Вот!

Он извлёк из висевшей на плече сумки коробку. Я пригляделся – планшет! Видно было, что от безденежья Шанин не страдает. Интересно, откуда у него бабки, если он нигде не работает? Он дал мне и симку, чтобы я не зависел от вай-фая. Посоветовал нигде не регистрироваться под настоящим именем или как-то ещё, что даст возможность нехорошим людям догадаться, что это Тихомиров Валерий, малолетний убийца. Я и сам это понимал, не полный же кретин.

– Отныне ты настоящий анонимус, – произнёс Шанин, похлопав меня по плечу. Я не обращал ни на что внимания, поглощённый планшетом. – Человек без имени. Добро пожаловать в наши ряды.

Разумеется, в тот же вечер я надолго занырнул в бездонные глубины Всемирной Сети. Узнал, как меня искали, как поймали похожего на меня человека, а потом отпустили. Как этот человек подал в суд на стражей порядка за грубое обращение. Как хоронили Ромку и Артёма. Как соседи обнаружили мёртвую Тамару, которой я, оказывается, сломал шею. Интересно, как проводилось вскрытие? Судмедэксперты не поняли, что шею ей не ломали, что ли?

Также я узнал, что федеральные власти пытались выследить организаторов игры «AbandonQuest». Хотели прикрыть лавочку, наверное, а заодно на законных основаниях отжать те немалые бабки, которые хранятся в фонде игры. Не получилось. Игроков-то выследить можно было, но никто ничего не знал об организаторах.

Игра стала ещё более подпольной. Заброшки чуть ли не по всей стране оцепили, аварийные здания снесли (строить вместо них ничего не стали – бюджет не позволял), но игра только набирала популярность. Теперь игроки выполняли разнообразные миссии прямо в городах, а не только в заброшенных районах.

«AbandonQuest» эволюционировал, подключал всё новые опции, апгрейдился со сверхсветовой скоростью. Часть игры можно было проходить не выходя из комнаты, в виртуальной части сеттинга. Правда, стоили виртуальные баллы дешевле баллов, набираемых IRL.

Среди новых скиллов я наткнулся на ассоциативный тест, который, судя по описанию, должен был выяснить мою пригодность для игры и геймерскую квалификацию. Чтобы его пройти, надо было зарегаться; я не стал рисковать.

Интернет значительно разнообразил мой досуг, но постоянно онлайн не посидишь – глаза начинают болеть, да и элементарно надоедает. Я попытался научить манкурта Гену играть в карты, но тот так сильно тупил, что я постоянно выигрывал. Неинтересно. Иногда я мастерил поделки из проволоки, которую мне притащил Шанин по моей просьбе. Вспомнил былое, так сказать.

Порой я чувствовал, что дурею от безделья. Когда-то я мечтал не ходить в школу, а тупо кайфовать на хате, однако сейчас понял, какая это пытка – ничегонеделание.

То ли от скуки, то ли ещё по какой причине мне снова начали сниться странные сны.

II

Нет, ментальный паразит меня не беспокоил. Снились совсем другие вещи.

Сон начинался с тёмного тоннеля, ведущего в полную тьму. Стены его колебались, будто были слеплены из плотного грязного тумана. Я входил в этот тоннель, потому что меня влекла необоримая сила. Тоннель кончался, и я выходил в зловещем месте, в котором было очень мало света.

В этом тёмном пространстве вырисовывался кошмарный ландшафт, который просто не мог существовать на самом деле. Гигантские, прямо-таки колоссальные здания без окон громоздились вокруг меня. Между ними чернела пропасть, из которой сочились влажные испарения. Друг с другом здания соединялись хрупкими, неестественно искривлёнными мостиками. В мутной пустоте над головой маячили угловатые предметы вроде НЛО. Ничего живого здесь на первый взгляд не было.

Я бродил по этому жуткому миру растерянный, как Ёжик в тумане, подавленный и несчастный. Затем я замечал движение на галереях, опоясывающих здания, – ничего конкретного, какие-то едва уловимые тени. Ещё мне чудился пристальный и недобрый взор из бездны снизу. Мерещилось, что чудовища окружают меня со всех сторон, захватывают в кольцо, а я ничего не могу поделать.

Я орал и просыпался. Точнее, мне казалось, что я просыпался. На самом деле оказывался в другом сне.

В этом сне я убегал вместе с какими-то другими людьми по подземному тоннелю от чего-то страшного и невообразимо ужасного. Люди вокруг меня испуганно оглядывались, вскрикивали, женщины хватали на руки детей, задыхаясь от бега, мужчины тащили тюки со скрабом.

Вся эта компания была одета, мягко выражаясь, стрёмно. В обтрёпанные шкуры. Все были грязными до неприличия. И я тоже. Длинные волосы у всех представляли собой колтуны разной степени запущенности.

Наконец мы выбирались из-под земли через довольно-таки узкий лаз. Судя по всему, этот лаз когда-то был гораздо шире, но обвалился, потом завал частично разобрали. Несколько огромных камней над лазом удерживали от падения бревна, сложенные в виде буквы «Т».

Я пропускал мимо себя всех этих грязнуль и с усилием сдвигал бревно, чтобы завалить лаз. Вместе с собой, потому что успеть выскочить из-под рушащихся валунов не представлялось возможным. Такой героический поступок в моём сне объяснялся очень просто: откуда-то я знал, что если этого не сделать, наши преследователи выйдут на поверхность вместе с нами, а это очень плохо.

Помнится, я не сразу решался на этот шаг. Колебался некоторое время. Не хотелось умирать, пусть даже во сне. Но героизм (или дебилизм) побеждал.

Когда камни сплющивали моё тело, боль не ощущалась, а вот чувство удушающего страха перед небытием просто поражало реалистичностью.

Я снова орал и просыпался. Уже в настоящем мире. Настоящем, если считать, что мир, в котором мы живём, реален, а не является очередным сном или матрицей.

Эти интересные, но неприятные сны снились мне регулярно – примерно через ночь, две. И каждый раз становились всё более отчётливыми, яркими, появлялись новые подробности, оттенки, нюансы, даже запах.

Я рассказал о снах Шанину. Он пожал могучими плечами.

– Возможно, это последствия от зелья Беров. Или от спячки. У меня в первый раз примерно то же самое было. Мерещилось чёрт те что.

Я слегка успокоился. К тому же Шанин сказал, что мы едем в Роднинск, и то ли от волнения, то по какой-то другой причине странные сны прекратились, зато стали сниться сны о Тамаре, Артёме, Ромке и призрачном человеке в капюшоне, который, как сказал Шанин, существовал только в моём воображении.

По мере приближения к родному городу меня всё сильней захлёстывало необычное чувство. Точно я скоро увижу давнего знакомого, друга, можно сказать, который с некоторых пор стал чужим и враждебным. В Роднинске риск того, что меня узнают на улице, увеличивался в разы, хотя Шанин уверял, что сейчас мою физиономию мало кто опознает. Возвращаться было страшновато, но в то же время хотелось побывать в родном городе. Словом, и хочется, и колется...

В Роднинске, по словам Шанина, он должен продолжить рекогносцировку. Собрать информацию о тех дезертирах ОРКА, которые покинули службу вслед за самим Шаниным. После побега они так умело законспирировались, что сами потеряли всякую возможность общения друг с другом. Кое-кто из «дезертиров» якобы знает, как подобраться к Схрону.

Меня в очередной раз поразило то обстоятельство, что ОРКА не расправилось со всеми Жуткими, имея убойный арсенал в Схроне. Если же арсенал с Жуткими справиться не в состоянии, то стоит ли вообще искать этот Схрон? Из невнятных объяснений Шанина я понял, что руководство ОРКА слишком коррумпировано и имело сношения (слово-то какое!) с Жуткими. Как-то они вместе отбивали бабло, подумал я, или имели другой профит. Похоже на взаимоотношения полиции и криминального мира. Что ж, ничего удивительного.

Короче, оружие Схрона в умелых руках может принести нехилую пользу против Жутких, но с таким гнилым начальством, как в ОРКА, толку от него, как от козла молока.

– Жить снова будем в бомбоубежище? – поинтересовался я у Шанина, когда мы ехали по трассе, и до Роднинска оставалось километров пятьдесят.

Шанин покачал головой.

– Нет, часто лазить из-под земли и обратно – занятие заметное и опасное. Кто-нибудь рано или поздно заметит. Да и для здоровья это вредно – жить под землёй. И без того полгода в пещере пролежали... Жить будем на хате, как в Омске.

Что ж, на хате, так на хате. Надеюсь, Шанин знает, что делает.

– Когда закончишь с разведкой?

– Не беспокойся, Валера, в этом году Схрон будет наш!

Он одарил меня блаженной улыбкой и снова уставился на дорогу. На обочине всё ещё лежал грязный, потемневший снег, на голых деревьях по обе стороны от дороги чёрными гроздьями сидели вороны. Дорога впереди тонула в молочном тумане, сквозь который время от времени прорывался свет фар и навстречу вылетала очередная фура или обычный легковой автомобиль.

Я помолчал. Мне бы шанинскую уверенность.

– Думаю, спрашивать, что конкретно ты делал в Омске, бесполезно?

– Пойми, если я раскрою все карты, а тебя схватят и будут пытать, они всё узнают. Некоторые Жуткие умеют читать мысли, кстати. Вся наша работа пойдёт насмарку.

– А если тебя схватят?

– Меня не схватят, – самодовольно сказал Шанин.

– Это ещё почему?

– Потому что меня нельзя застать врасплох.

– Ой ли?! – Я фыркнул.

– Это не понты, – спокойно сказал Шанин. – Это навыки и умения. Искусство, если можно так выразиться. Я и тебя научу – в Роднинске у меня будет чуть больше времени, чем в Омске. А пока просто поверь мне, что я не желаю тебе зла. До поры ты не должен всё знать. Просто поверь.

Я пробормотал:

– Кому мне ещё верить?

Кроме Шанина у меня больше никого не было. Ни родных (пьяница батя не считается), ни друзей.

Шанин покосился на меня и на редкость мягким голосом произнёс:

– Когда нет точных знаний, приходится обходиться верой. Иногда оно того стоит. Сейчас именно такой случай. Я тебе не враг.

Перед въездом в Роднинск я нацепил очки в широкой пластмассовой оправе с простыми слегка затонированными стёклами. Чуть ранее, в Омске, я сделал причёску, от которой в былую пору меня самого стошнило бы: по бокам и сзади волосы пострижены очень коротко, почти «под расчёску», остальные волосы зачёсаны назад и собраны в хвост на затылке; этакий хилый, часто болевший в детстве викинг. На улице по причине холодной погоды я носил тонкую вязанную шапочку и шарф, закрывающий подбородок. Раньше шарфы и вязанные шапки я терпеть не мог, носил всегда фуражки, а в морозы пользовался капюшоном. В общем и целом меня было трудно узнать, учитывая, что за зиму я осунулся и в то же время вытянулся.

Шанин снял трёхкомнатную квартиру почти в центре, пояснив, что прятаться надо там, где много народа. Затеряться легче. Я не стал напоминать, что всю зиму мы прятались – и весьма успешно – там, где народа – кот наплакал. Шанин и я разместились каждый в отдельной комнате, Гене досталась гостиная, где он и восседал на диване всё то время, пока мы его не припахивали.

На второй день после заезда Шанин принялся за моё обучение искусству ниндзюцу, как он выразился. Умению всегда быть настороже, не напрягаясь, хорошо драться с оружием и без, перемещаться по пересечённой местности в условиях города, в том числе со связанными руками.

Обучение началось, как ни странно, с диеты. Отныне я должен был есть только постную еду в основном из растительных продуктов, причём ни в коем случае не мешать некоторые продукты – к примеру, белок и крахмалистую еду. То есть мясо с картошкой отныне и навсегда было под запретом. От такой еды тянет спать, все силы уходят на переваривание, и человек теряет бдительность.

По словам Шанина орехи, семечки, зерновые и бобовые – самые сбалансированные продукты и вместе с некрахмалистыми овощами дают максимум энергии. Мясо полагалось есть пару раз в неделю, да и то максимально сухое, нежирное. От фастфуда следовало отказаться и чураться его, как монах искуса.

Я с лёгкостью согласился на такую диету. В еде я всегда был неприхотливый.

Следующим шагом стало изменение режима. Ложиться спать следовало не позже девяти вечера, а вставать полшестого. Вот тут я возмутился. Но Шанин был неумолим.

– Настоящий ниндзя должен вставать рано, – изрёк он.

– Дурацкие правила у этих ниндзя, – бормотал я. – Мы драться-то начнём?

В качестве третьей ступени моего обучения Шанин назвал медитацию.

– Ну вот, осталось сесть в позу лотоса и овладеть четырьмя стихиями, чтобы стать настоящим Аватаром и победить Нацию Огня! Хорошо хоть, что у меня в голове и мыслей никаких особо нет, не надо будет бороться с потоком сознания!

– В позу лотоса садиться не нужно, – сказал Шанин. – Медитация – это инструмент дисциплины ума, а не избавления от мыслей. Чтобы остановить поток сознания, достаточно упасть в обморок. А что толку от обморока? Мысли – естественная форма функционирования нашего сознания, и избавляться от них нет никакого смысла. Да это и невозможно в нормальном состоянии. Наша цель – контролировать поток, чтобы мысли не застилали восприятие.

– Мои мысли не застилают восприятие.

Шанин схватился за живот и скривился. Я наклонился к нему, решив, что наркота, которую он принимает, дала о себе знать, и у него разболелся желудок. Или печень. Или кишечник. Шанин разогнулся и не спеша, почти лениво, бросил меня через бедро.

– С ума сошёл? – завопил я, когда ко мне вернулось дыхание от удара всем телом об пол.

– Я специально бросал тебя медленно, – сообщил Шатун, помогая мне подняться. – Но ты попался. Попробуем ещё раз!

Он потянулся ко мне, но на сей раз я шустро отскочил.

– Я двигался с той же скоростью, что и в первый раз, но ты не дался. Потому что был готов. А вначале ты подумал, что у меня болит живот. Твои мысли помешали восприятию, которое сообщило, что на тебя нападают. Итак, цель нашего ниндзюцу, или кунгфу, называй как хочешь, – научить тебя просто реагировать на неожиданность. С пустой головой, но наполненным энергией телом. Без анализа, оценочных суждений и рефлексий.

Начитанность Шанина впечатляла. А по виду и не скажешь. Внешне он больше похож на бомжа, которого наспех отмыли, или на дикого художника-портретиста. Однако я давно понял, что личность он незаурядная.

Признаться, мою скуку как рукой сняло. Подраться я всегда любил – даже когда знал, что получу по шее. Шанин оказался бойцом хоть куда, причём его стиль боя был подлым донельзя. Удары ребром ладони по шее, пальцами в глаза, заломы и болевые, пинки по яйцам, броски из разных положений – вот основной репертуар «кунгфу» Станислава Шанина.

Когда он уходил из квартиру на разведку, я тренировался на Гене – он был у меня боксёрским мешком. Очень удобным мешком, который мог уворачиваться, когда ему велели, и имитировать удары.

Однажды я перестарался и сильным ударом в лицо выбил Гене искусственный глаз. Белый шарик покатился по полу. Я поспешил схватить его и вставить обратно в глазницу, пока в Гене что-нибудь не разладилось.

Когда надоедало тренироваться или медитировать, я лазил в интернете. Почитал прошлогодний форум нашего города об убийстве Артёма и Ромки. К моему удивлению, не все считали меня убийцей. Кто-то меня жалел, мол, подставили паренька. Кто-то, наоборот, проклинал нехорошими словами. Уверял, что я всегда был неуравновешенным психом, который рано или поздно докатился бы до убийства.

Я также узнал, что в «AbandonQuest» трое финалистов. Победитель должен получить три миллиона рублей. Неслабый такой приз! Игра подключила онлайн-тотализатор – принимались ставки, кто победит, на какой минуте и всё в этом роде. Условий финального уровня, правда, никто не знал, кроме организатора и самих финалистов.

Я перечитал чёртову уйму форумов, посвящённых игре, и выяснил, большей частью из намёков, что попытки властей прекратить игру (и захапать бабло самим) вынудили организаторов игры создать сеть так называемых защитников в разных городах. Никто, даже сами участники, не знал, кто именно работает на игру. Защитником мог быть кто угодно: школьник, каждый день встречающийся вам по дороге; добродушный сосед с ротвейлером; пухлая продавщица из обувного магазина или даже усатый таксист, подстерегающий клиентов возле супермаркета. Эта сеть секьюрити, которая всячески мешала властям прервать ход игры, называлась Легион и состояла из бывших игроков, прошедших тщательный онлайн-отбор.

Конечно, полиция пыталась пройти отбор и самой проникнуть в ряды Легиона, но ничего не вышло. Тест был какой-то невероятно мудрёный, кавалерийским наскоком его было не взять. Не справились и более мозговитые спецы из службы безопасности, если верить некоторым болельщикам. Неизвестный организатор игры был сущим гением, вызывал восхищение и благоговение.

За тест Легиона браться я не стал, а вот ассоциативный тест на геймерскую квалификацию я рискнул пройти. Создал аккаунт под ником Hawk_Without_Wings (просто Hawk был уже занят) и открыл первый вопрос.

Выяснилось, что вопросами в привычном понимании в тесте и не пахло. Предлагалось несколько картинок в духе абстракционизма или сюрреализма, и надо было выбрать ту, которая вам больше по душе. Я выбрал изображение чего-то невнятно-туманного, тёмного и бесформенного. Вспомнил, видимо, сон с туманным тоннелем. Нажал на картинку, и возник второй «вопрос», где снова предлагались картинки – уже новые.

Таким образом я прошёл вопросов двадцать. Между вопросами приложение слегка тормозило, словно программа думала, к какому вопросу меня переотправить, и я подумал, что следующий набор картинок зависит от того, что я выбрал на предыдущем уровне...

Раньше я не понимал всех этих абстракционистов, авангардистов и прочих любителей каляк-маляк, которые продаются за миллионы на аукционах. Думал – хернёй маются. Но сейчас, разглядывая картинки в тесте, понял, что художники могут нарисовать то, что невозможно сфотографировать: например, сны, мечты, настроение... Или страхи.

После последнего набора картинок я нажал кнопку FINISH. Практически моментально через это же приложение пришло сообщение от некоего Haron`а:

«Ты справился с испытанием, мой друг!»

Я напрягся. Это ещё кто? Организатор? И с какого перепугу я справился? Тест-то тупейший!

Не удержался от любопытства и написал в ответ:

«Теперь мне полагается приз?»

После короткой паузы Харон ответил:

«Нам нужны такие люди, как ты».

«Нам – это кому?»

«Игре, Легиону, всему нашему сообществу. Имя мне Легион, ибо нас много! ЛОЛ! Гы-гы-гы! А если серьёзно, то ты идеально подходишь на роль легионера-защитника. И игрока».

«Извини, я вам не помощник».

Лучше сохранять вежливость, подумал я. Уже собирался выйти из приложения, когда Харон прислал сообщение, от которого меня затрясло:

«Ты видишь эти сны, поэтому и ответил правильно на все вопросы. Ты вступал в кёро».

III

Руки у меня затряслись, и я чуть не выронил планшет.

Кто это? Жуткие от Великого Пана? Он как-то связан с игрой? Он меня выследил?

Пока я трясся и думал, Харон прислал ещё одно сообщение:

«Приходи по нижеуказанным адресам, поговорим. Мы будем ждать тебя каждый вечер в восемь».

Следом за сообщением выскочил длинный список адресов в разных городах России. Роднинск там тоже был. Значит, Легион распространился по всей стране... Интересно, а если бы я находился в это время в деревне вроде Пёстрого Яра? Как бы то ни было, они пока не знают, где именно я нахожусь. Согласно списку, в Роднинске меня должны были ждать по адресу: ул. Тимирязева, 15.

Улица Тимирязева, или Мощёная улица, или попросту Арбат была оформлена по типу московского Арбата. Автомобили там не ездили, зато переходов было выше крыши в любое время суток, на тротуарах стояли и сидели художники-шаржисты всех мастей, продавались разнообразные сувениры и прочая дребедень. Магазины, реклама, все дела.

Среди этой толпы легко затеряться и пронаблюдать, что за Харон будет меня ждать, подумалось мне. Хотя нет, рисковать не стоит.

В тот вечер Шанин не явился, и я поужинал тушёной капустой с луком, томатом и фасолью (неплохое на вкус блюдо и вполне себе сытное, хотя и вегетарианское), немного посмотрел телик, залил Гене очередную порцию специального раствора и дисциплинированно улёгся спать без четверти девять. Как и подобает настоящему ниндзя.

Следующий день я маялся в одиночестве до самого вечера. Тренировался с Геной, лазил в интернете (Харон больше не писал), хозяйничал на кухне, готовя гречку с морковью, луком, чесноком и зелёным горошком, тоскливо глядел во двор с балкона, где кипела жизнь, пытался медитировать в позе сейдза (на коленях, по японски). Нет, решительно не понимаю женщин, которые мечтают быть домохозяйками... Может, когда у тебя на руках малое дитя, тебе не до скуки, но сидеть целыми днями в четырёх стенах – не вариант однозначно.

Шанин пришёл часам к семи.

– Стас! У меня новости! – сказал я. По телефону мы старались не общаться: мало ли кто нас может прослушивать.

Я рассказал о тесте и Хароне.

– Давай, сходим вместе, посмотрим на этих типов? – спросил я. – Заодно научишь меня работать в полевых условиях!

Шанин таращился на меня осоловевшими глазами. И улыбался, как идиот. Снова обдолбался наш Шатун, и нешуточно так обдолбался...

– Никому не доверяй, Валера! – пробормотал он. – Не надо туда ходить...

– А вдруг это зацепка? Проследим за Легионом и узнаем про Великого Пана?

– Никому не доверяй! – с трудом повторил Шанин, продолжая лыбиться. – Потому что рано или поздно тебя обманут.

Похоже, он плохо понимал, что я ему говорю. Боже, и в таком виде он шастает по городу? Если его схватят, и мне не поздоровится.

– Ты тоже обманешь? – начиная заводиться, спросил я. Уже понимая, что разговор бесполезен. По бате знаю, как это случается.

– Я – нет. Не ходи никуда, Валера. Это опасно.

На удивление твёрдой походкой он зашагал в спальню, повалился на кровать прямо в одежде и заткнул уши наушниками. Слушал трансовую музыку.

Я колебался минуты три. Сидеть в квартире безвылазно мне до смерти надоело. Кое-каким навыкам незаметного передвижения по городу я от Шанина уже научился. Да и Шанин меня взбесил – вылитый батя! Один алкаш, другой торчок! Блин, почему я притягиваю таких людей? Я быстро оделся, взял индикатор для опознания Жутких (червя в банке, который тоже заснул зимой, когда температура упала ниже десяти по Цельсию; потом мы поменяли ему раствор, и он ожил), поддельные документы на Алексея Вениаминовича Бухарина и кое-какие бабки. Надел очки. Вышел из квартиры, намеренно громко хлопнув дверью. Шанин не бросился вслед – видно, он вовсе не услышал хлопка из-за наушников.

Если надумает пойти за мной, то с поисками не затрудниться: я назвал ему адрес, который прислал Харон. Надеюсь, из-за наркоты Шанин не стал склерозником.

Роднинский Арбат находился недалеко – в пяти кварталах. На улице уже стемнело, горели фонари, было не слишком холодно и довольно сухо. Снег растаял ещё на прошлой неделе, больше осадков не случилось. Прохожих и автомобилей было выше крыши.

Я натянул шапку на самые глаза, скрытые за синеватыми стёклами очков, нижнюю часть лица замотал в шарф, руки засунул в карманы куртки и, стараясь не привлекать ничьего внимания, быстро затопал в сторону улицы Тимирязева.

За четверть часа дотопал до Арбата и сбавил шаг. Мощёную улицу заливал свет фонарей, окон ближних домов, реклам. Жизнь здесь кипела, как и днём: художники и не собирались по домам, бродили группки туристов-японцев с фотоаппаратами, студенты и парочки. Размахивали листовками Джеки Воробьи, Гарри Поттеры и прочие Добби.

После деревни Беров, одиноких ночёвок в микроавтобусе на трассе и робинзонады на съёмных квартирах при виде этого бурно кипящего человеческого котла меня захлестнуло чувство, которое испытал бы австралийский абориген, приехавший в Нью-Йорк-Сити. Кроме этого меня не покидала уверенность, что сейчас поздняя осень, а никакая не весна. Зиму я проспал, и мои биочасы сбились на целых пять месяцев. Я словно перенёсся на машине времени сразу в будущий год, да так оно, в сущности, и было. Бросались в глаза изменения: новые лейблы на билбордах, новые фасоны одежды и прочие мелочи.

Все эти люди, оживлённо переговаривающиеся, пялящиеся в экраны смартфонов, смеющиеся и думающие о своих маленьких проблемах, и знать не знали ни о племени Беров, о других Жутких, големах, манкуртах и Заблудших. Счастливые в своём неведении, как я им завидовал в эту минуту...

По адресу: улица Тимирязева, 15 – находился зоомагазин «Симба». Я встал на другой стороне улицы, сделал вид, что разглядываю какую-то бездарную картину с бегущими по степи лошадьми. Возле «Симбы» отирался тип лет двадцати, с покрасневшими от холода ушами, причёской, похожей на гребень петуха, и в обтягивающих штанишках, которые делали его похожим опять-таки на петуха.

Этот «Петух» явно кого-то ждал. В мою сторону он не смотрел, больше увлечённый своим телефоном. Вроде бы чатился с кем-то с помощью мессенджера.

Что если он – один из Легиона? А что если кто-то из художников или прохожих – члены Легиона? В сущности, они не знают, кто я такой, и вообще в каком городе нарисуюсь. Правда, Шанин упоминал Жутких, умеющих читать мысли... Тогда меня должны уже вычислить.

– Хотите, нарисую шарж? – пристал ко мне начинающий маляр.

– Спасибо, я сам как шарж, – пробурчал я. И отошёл к другой картине.

Без трёх минут восемь Петух внезапно ушёл. Теперь возле «Симбы» отирался человек в костюме Хагрида. Я подумал, что это отличный способ маскировки.

На меня вроде бы никто не обращал особого внимания. Продолжая прогуливаться вдоль улицы, я незаметно посмотрел на Индикатор, который держал в кармане. Никаких Жутких поблизости. Вскоре и Хагрид куда-то смылся. Если это был Легионер, то его терпения недолго не хватило. Ну и чёрт с ним.

Я приятно провёл время, гуляя по Арбату, по магазинам, даже обменялся парой улыбок с незнакомыми девчонками. Ночь с Синильгой придала мне уверенности, я теперь был не просто парень, а инициированный мужчина, и эти щеглушки ничем не могли бы меня удивить. Видимо, я выглядел уверенным, открыто улыбался, и встречным девчонкам это вроде бы нравилось.

В одиннадцатом часу улица начала пустеть, и я тоже собрался домой. Скорее всего, Легионер был в костюме Хагрида. А то и вовсе не появился.

Дорогу домой я решил слегка срезать через крохотный парк перед домом культуры, в котором стояли скамейки и фонтан, сейчас не работающий. Здесь было немало запоздалых прохожих. Я загляделся на жужжащий дрон, запущенный двумя парнями, и столкнулся с кем-то.

Этим кем-то оказалась девушка с волнистыми каштановыми волосами, в изящном бежевом пальто; она копалась в сумке и тоже меня не заметила. От столкновения она ухитрилась повалиться на землю.

– Ой, извините! – неестественно громким голосом сказала она. Потом вынула наушники, откуда до меня донёсся рёв альтернативной музыки.

– Это вы меня извините, – пробормотал я, поспешно помогая ей подняться.

От неё пахло свежестью и приятным парфюмом. Вблизи я разглядел невероятно длинные загнутые ресницы – и не приклеенные, судя по виду. Эти ресницы бросали на глаза тень, и взгляд от этого становился таинственным и чарующим.

– Я вечно с кем-то стукаюсь, – довольно глупо хихикнув, сообщила мне красавица. – Такая неловкая! Мама говорит: когда-нибудь я убьюсь насмерть! Ай!..

Попытка наступить на левую ногу едва не окончилась очередным падением. Она повредила лодыжку. Я помог ей дохромать до скамейки, держа за руку. Ладошка у неё была тёплая и мягкая. Я вспомнил Синильгу и неожиданно (или вполне ожидаемо?) возбудился. Жаль, подумалось мне, что она не из племени Беров с их полезными правилами.

– Вы в порядке?

– Думаю, сейчас пройдёт...

Но я-то видел, что ей больно. Пойти она сможет ещё не скоро. Бросать её – не комильфо, да мне и не хотелось уходить. Хотелось познакомиться, но ситуация была вроде бы неподходящая.

Впрочем, как меня зовут-то? Ах да, Алексей Бухарин. Лёша я.

Девушка с улыбкой покосилась на меня.

– Вы можете идти, я в полном порядке. Посижу немного и пойду. Я живу рядом.

Чувствуя себя полным дураком, я сказал:

– А, ну тогда ладно, я пошёл.

– Угу, – произнесла она не разжимая губ. Мол, вали, чего встал?

Почему-то не так всё пошло, но я не знал, как решить проблему. С горящим лицом повернулся и зашагал прочь. Шагов через десять оглянулся: красавица сидела на прежнем месте, но смотрела в смартфон. Голубоватый свет подсвечивал снизу лицо с узким подбородком и волосы.

И тут я снова с кем-то столкнулся. Это был худой парень; когда он обернулся, я увидел на его лице бледную маску Гая Фокса.

– Чё за нах..? – вырвалось у меня.

Внезапно все прохожие вокруг остановились, как по команде. Впечатление было такое, будто нажали на стоп-кадр. Но это был не стоп-кадр. Неторопливо пожилой собачник с овчаркой на поводке, две женщины с объёмными сумками, стайка девчонок – на вид студенток, парни с дроном и две парочки – вся эта толпа как по сигналу повернулись ко мне. И у всех на лицах были надеты маски Гая Фокса.

И когда они успели надеть эти дурацкие маски? Секунду назад никаких масок на них не было в помине!

Я оцепенел. Это и был Легион, сомнений не оставалось. Люди из той самой игры, в которую я сам с удовольствием играл в прошлом году, пока не случилось то, что изменило мою жизнь. И Легион, очевидно, имел связь с Великим Паном, иначе зачем бы я им сдался?

– Ты ведь «Хоук визаут вингс»? – лениво спросил парень, стоявший ближе остальных.

– Я ты, бл..., кто такой? – вопросом на вопрос ответил я.

Несмотря на ужас, я начал незаметно высматривать пути отступления. Лекции Шатуна не пропали втуне. Мы с ним изучали тактику и стратегию поведения в случае окружения врагом.

– Разве не видно? Я – Анонимус, и имя мне Легион. Потому что...

Он не договорил, так как я резко ударил его по маске – удар был несильный, но хлёсткий. Этот удар, по методу Шанина, должен был не вырубать, а дезориентировать и деморализовывать. Следующим ударом ребром ладони с вложением массы тела (не очень-то значительной) я угостил Анонимуса по шее. Парень беззвучно осел на мёрзлую землю.

Один из любителей дронов попытался пнуть меня с разбегу. Я поймал его за ногу и швырнул наземь рядом с первым Анонимусом. Наверное, узкие прорези в масках мешали обзору, так что их же понты обернулись против них самих. Дальнейший план я пока не разработал, собирался пробиться вперёд, как регбист, и бежать, путая следы. Новоявленный Брюс Ли уцепился за мою куртку и, хоть и упал, хватки не ослабил.

– ... потому что нас много, – как ни в чём не бывало продолжил за уделанного анонимуса мягкий женский голос за моей спиной.

Надо было срывать хватку Брюса Ли и ретироваться, не разбирая дороги, но я оглянулся. Женщины – ведьмы, все знают.

Да, это была та самая неловкая особа, которая часто «стукалась» с прохожими, любительница тяжёлого рока и обладательница чарующего взора. Она стояла прямо за мной, и лодыжка, судя по всему, у неё ничуть не болела. На её личике блуждала насмешливая улыбка.

Не знаю, как бы я поступил дальше, скорее всего, попытался бы убежать, однако она не дала мне ничего сообразить. Неожиданно развернулась вокруг своей оси, как вихрь, так что даже полы стильного пальто взметнулись, и идеальным хай-киком ударила меня в висок. Кажется, с моей височной костью соприкоснулась пятка той самой ноги, которая якобы и была ушиблена.

Я вырубился мгновенно, не успев по достоинству оценить бойцовские качества прекрасной незнакомки.

IV

– Ты его чуть не убила, Эм, – пробился сквозь вату чей-то голос.

– Он хорошо дерётся, я боялась: уйдёт.

Моего лица коснулась мокрая тряпка – холодная и противная. Я почти пришёл в себя, открыл глаза. Передо мной – точнее, надо мной, поскольку я валялся на земле – сфокусировалась потенциальная ученица Жана Клода Ван Дамма. В виске пульсировала боль. Выражение лица девчонки было озабоченное. Впрочем, не сильно. Если б я откинул копыта, вряд ли она пролила хоть одну слезинку.

Я лежал на бетонном полу вестибюля заброшенного дома пионеров, который никто не соизволил отремонтировать или снести за почти тридцать лет. В интернете говорилось, что все заброшки оцеплены и проникнуть на их территорию не так-то легко пробраться, но, похоже, это была очередная брехня СМИ.

Пахло сыростью и затхлостью, к которым примешивался слабый сладковатый аромат мертвечины – видимо, где-то разлагалась кошка или собака. Или другая зверушка. Если не человек.

В вестибюле вокруг меня стояли около двадцати человек в масках. Те же, что притворялись прохожими, а сами преследовали меня. И как они меня вычислили? Хотя я далеко не Джеймс Бонд, мог проколоться раз сто и ничего не заметить. Вообразил, что сумею незаметно проследить за Легионом, не завершив обучения у Шанина! То же мне умник нашёлся!

Человек пять держали в руках сильные фонари, лучи от них метались по облупленным стенам, мусору на полу, густым зарослям паутины и штукатурке, гирляндой повисшей на потолке.

Что ж, моя удивительная история началась в заброшенном здании, и там же закончиться.

Как ни странно, осознание того, что сбежать не получиться, что я попался, напрочь вытеснило страх. Я осторожно потрогал ноющий висок и медленно, с кряхтением, поднялся на ноги. Остальные отошли подальше. Я ухмыльнулся – боятся, суки!

Ученица Ван Дамма, впрочем, не отошла. Я посмотрел на неё.

– Если бы ты не напала сзади, я бы тебя уделал!

– Смотри-ка, мальчик-то с характером! – засмеялась она. – Ты не обижайся, я ж в интересах дела. Может, ещё и подерёмся как-нибудь. Если Великий Боян от меня что-нибудь оставит.

Я мгновенно забыл злость на девчонку и уязвлённое самолюбие.

– Великий кто?

Слева от меня зашушукались. Гаи Фоксы слегка шевельнулись, словно устав стоять неподвижно.

– Он сейчас приедет, наш босс. – Это был парень, находившийся позади девчонки. – Мы его ждём.

Меня слегка трясло, но страх ощущался будто со стороны. Я как бы смотрел кино – очень реалистичное и неприятное.

Как по заказу (в кино так и полагается) снаружи загудел двигатель машины, заскрипели шины, и в пустые оконные проёмы ворвался сильный свет фар. Он сразу же погас, хлопнули двери. Мы все затаили дыхание, ожидая приход властелина. Тёмного повелителя, мать его...

И он явился. Выглядел впечатляюще, что уж говорить. Никого не разочаровал – и в то же время не удивил разрывом шаблонов. На нём был длинный чёрный плащ, широкополая шляпа и маска Чумного Доктора. Со стороны могло показаться, что здесь организовали маскарад. Только мы с девчонкой пришли без масок и костюмов.

За Великим Бояном (или Паном?) маячили две фигуры вроде телохранителей, а рядом шла обалденная чикса в серебристой маске и с светлыми короткими волосами. У неё были длинные ноги, неведомо каким способом втиснутые в супероблегающие брюки и высокие сапожки, и короткая курточка, подчёркивающая спортивную фигуру.

При виде всей этой голливудской красоты и показушности остатки страха вылетели без следа. Ей-богу, цирк какой-то.

Чумной Доктор подошёл величавой походкой и остановился в трёх шагах от меня. Подвигал клювом вверх-вниз – оглядел меня с ног до головы.

– Думаю, это он, – наконец изрёк он самым обыкновенным, вовсе не внушительным, высоковатым голосом. – Так и думал, что он зарегается в тесте, когда вернётся в Роднинск. Такова психология людей – наиболее рискованные шаги предпринимают вблизи от дома. Пребывая в иллюзии безопасности. А вы как думаете? – обратился он у легионеров.

– Не уверены, – ответила «моя» девчонка. – Но это скорее всего он. Мы за ним битых два часа следили. Он наблюдал за «Симбой» и думал, что очень хорошо конспирируется.

– Вы что, секта какая-то, что ли? – встрял я. – Что за театр масок? Вам самим-то не смешно?

Признаться, на самом деле я не чувствовал себя так уверенно, как пытался демонстрировать.

Великий Боян не смутился.

– Понимаю. Выглядит ужасно убого. Но мы должны сохранять анонимность, а Гай Фокс и есть в некотором роде олицетворение анонимности. Фильм видел? У нас такие враги, я врагам таких врагов не пожелаю, ха-ха! В интернете анонимность можно сохранить под никами и аватарами, а ИРЛ – под самыми обычными масками. Вроде глупо, но работает. Кстати, позволь представиться: я – Боян, создатель Абандон Квест.

Я не сдержался и охнул. Встретить создателя игры, в которую ты с упоением играл столько времени, это как для христианина встретить Христа в продуктовом магазине... Ну, или почти так же.

Боян с довольным видом поднял палец. На руках у него были чёрные перчатки.

– Вот именно!

Девица в серебристой маске не шевелилась, как восковая скульптура, телохранители сливались с темнотой. Прочие анонимусы тоже застыли. А Боян принялся ходить взад-вперёд, заложив руки за спину и принялся говорить:

– Введу тебя в курс дела, мой дорогой друг. Для начала сообщу, что я искал тебя давно. И вот нашёл наконец. Ты-таки справился с ассоциативным тестом, который разработала Тейя.

Он мотнул головой в сторону Серебрянной Маски. Та не двинула ни единой мышцей.

– А значит, ты тот, кто мне нужен, с вероятностью девяносто семь и пять десятых процента. Такие цифры назвала мне Тейя, а она, поверь мне, разбирается в вероятностях. Собственно, два года назад я запилил эту игру вовсе не для того, чтобы развлекать всяких школьников, воображающих себя сталкерами и диггерами. Вся эта возня с заброшками и артефактами – для отвода глаз. На самом деле мне были нужны люди с определёнными способностями... Сверхъестественными, я бы даже сказал, жуткими способностями.

Я вздрогнул, но промолчал. Буду притворяться, что не в теме, до последнего. Глядишь, выкручусь. Судя по разговору, Боян вовсе не психопат и убийца. Айтишник-любитель и болтун, но не преступник. Ну и хорошо!

– Мне нужны были люди, умеющие искать потерянное с помощью, если можно так выразиться, шестого чувства, – продолжал разглагольствовать Боян. – На первых уровнях артефакты ищут с помощью простой логики и прыти. Потом доля логики уменьшается, зато увеличивается необходимость подключать шестое чувство. В финал игры выбились именно такие персонажи. Ну и простые счастливчики. Эти отсеялись на финишной прямой, там есть особый тест для них. Остались экстрасенсы – настоящие поисковики. Многие из них даже и не подозревали, что у них экстраспособности, что они нашли клад в финале без помощи логики и пяти обычных органов чувств. Когда-то я работал в одной организации, которая плотно занималось такими людьми. Мне пришлось уйти с этой работы, потому что к власти пришли весьма неприятные личности. И чтобы с ними справиться, мне нужно найти склад с оружием. И в этом мне помогут победители Абандона...

У меня ума не палата, но сообразить, что этот Боян из той же лавочки, что и Шанин, мозгов хватило. С одной стороны это радовало, с другой – он мог врать напропалую, чтобы заслужить моё доверие, а мог и быть врагом Шанина. То, что оба они «орки», друзьями их не делает.

Потом мне пришло в голову, что будь Боян настоящим Великим Паном, он бы сразу заразил меня ментальным паразитом и узнал всё, что ему нужно. А этот тип просто разговаривает, да ещё с охотой. Следовательно, он мне не враг? Как бы то ни было, мне значительно полегчало.

Пожалуй, больше притворяться случайной жертвой не стоит, и я сказал:

– Тебе нужен Схрон.

– Вот именно! – радостно отреагировал Боян, особо не удивившись. – Ты уже в курсе, и это прекрасно! Пока не буду спрашивать, кто тебе рассказал о Схроне. Из ОРКА много кто дезертировал... из тех, кто успел...

Он умолк, задумавшись.

– Ты – Скучный? – спросил я.

– Да. Я обычный человек.

Я нащупал в кармане баночку с Индикатором. Попутно подивился, что никто не обшарил карманы. Или обшарил, но ничего не тронул?

Индикатор мирно почивал. Боян протянул руку и, когда я отдал ему червячка, поднёс Индикатор к глазным прорезям.

– Индикатор Жутких, – сказал он. – Мы пользовались такими на работе.

Этот Боян был куда откровеннее, чем Шанин. И я решил не тратить зря времени:

– Что такое кёро?

– Кёро – это особое состояние психики людей, которые являются инкарнациями Бифуркаторов, – тотчас ответил Боян.

– Чего?!!

– Не чего, а кого. Бифуркаторов. Бифуркатор – человек, который, без преувеличения, творит вселенные. Альтернативные вселенные, если точнее... Понимаешь, с определённой периодичностью наша реальность делиться на несколько вариантов, отличающиеся друг от друга незначительно. Не читал о теории Хью Эверетта? Нет? А о квантовой неопределённости слышал? Ну ладно, тогда расскажу попроще. Вселенная постоянно делится, как амёба. Точнее, не делится, а хочет делиться, создаёт потенциал к такому делению, создаёт возможность. И если в этот момент – момент потенциальной Бифуркации – разумное существо, наделённое силой вселенского делителя, делает очень трудный выбор, реальность разделяется на столько вариантов, сколько предполагает выбор. В одном варианте события развиваются так, как если бы Бифуркатор выбрал революцию и создание тоталитарного государства, а в другом – жить при псевдодемократии и ждать эволюционного социализма. В момент бифуркации объединяются субъективизм нашего восприятия и объективность материального мира! Теперь понял?

– Не очень, – признался я. Боян нёс какую-то дичь.

– Дальше будет ещё сложнее. Одно время физики-теоретики считали, что вселенная делится на альтернативные реальности при любом выборе любого разумного существа. То есть, например, если ты решил утром съесть хлеб с вареньем, то где-то в четырёхмерном континууме есть реальность, где живёт твоя копия, которая выбрала хлеб с колбасой. А есть такая реальность, в которой вообще остался голодным. Может, это и так, но мы отследили только те реальности, которые были созданы выбором особенных людей – Бифуркаторов. Никто не знает, отчего одни разумные существа умеют делить вселенную, а другие – нет. И почему Бифуркатор после сотворения альтернативных вселенных может реинкарнировать – после смерти снова рождаться в виде живого и разумного существа. И это существо от рождения обладает способностью входить в те реальности, которые были сотворены выбором Бифуркатора, а также во все дочерние ветви мирового древа реальностей, созданные другими Бифуркаторами, живущими позднее.

Я кое-что понял. Не всё, конечно. Весь рассказ выглядел куда фантастичнее, чем рассказы Шанина о Жутких. Но я спал всю зиму с людьми-медведями, много дней жил бок о бок с манкуртом, бил факелом голема... Почему бы и нет? Если Боян утверждает, что мир делится, как амёба, значит, делится.

Мне вспомнился повторяющийся сон. Древний человек выбрал смерть под камнепадом ради выживания племени. Значит ли это, что есть вариант реальности, где он решил не жертвовать собой? Спасся сам, а остальных мужчин, женщин и детей оставил в пещере навсегда? Собственно, от того, выжило племя или нет, в будущем зависело очень многое. Это племя могло породить целые народы. Или не породить.

Получается, я – инкарнация того героического бедняги? И память о том событии осталась где-то глубоко в подкорке, а теперь проявляется в виде снов?

– Абстрактные картинки Тейи сделаны таки образом, – говорил Боян, расхаживая туда-сюда и поигрывая баночкой с Индикатором, – что если ты получаешь видения о своей прошлой жизни, то выбираешь вполне конкретные картинки. Они будут ассоциироваться с твоими подсознательными образами. Разве она не умница?

– А при чём тут кёро?

– Когда ты впадаешь в кёро, ты воспринимаешь тонкие места в ткани реальности между вариантами вселенной. Чувствуешь, где эти порталы. Эти Тёмные тропы, по которым можно перейти в другой мир.

Меня будто снова оглушили хай-киком. Вся эта информация потрясала. Тамара говорила, что не удержит меня, если я впаду в кёро. И правда, найди я Тёмную тропу (я даже знал, как она выглядит, видел во сне), то ушёл бы в другой мир. Куда там Тамаре за мной угнаться!

– Среди финалистов Абандон Квеста я нашёл отличных поисковиков-экстрасенсов, – похвастался Боян. – А теперь ещё и инкарнацию Бифуркатора! Ты мне нужен, чтобы пробраться в Схрон. Который спрятан в одном из инвариантов вселенной. Только ты и такие, как ты, сумеют провести к нему. Вернее, далеко не все такие, как ты. Ты, мой дорогой друг, – инкарнация одного из самых древних Бифуркаторов, судя по результатам теста. Значит, тебе доступны почти все варианты мультивселенной человеческой эпохи.

Я стоял перед Бояном, не замечая больше никого вокруг, моргая и хлопая ушами, выражаясь фигурально. Вертелась лишь одна мысль: Шанин это знал? Всю эту байду с Бифуркаторами? Не для того ли он меня пригрел, чтобы воспользоваться моими способностями ходить по Тёмным тропам, чтобы взломать Схрон? И если знал, почему не поделился, как общительный Боян? Почему попросту не рассказал, что ему надо; он просил ему верить, и я верил! Раз он молчал, следовательно, его замыслы чистотой не отличались, так ведь? Про Жутких он ведь рассказал, почему бы не рассказать про Бифуркаторов?

Не знаю, что последовало бы за этой немой сценой. Продолжил бы Боян болтать или пригласил пойти с собой, в составе Легиона, – неизвестно. Один из анонимусов вдруг шевельнулся, быстрым движением снял с себя маску и заодно седую шевелюру. Под париком обнаружились длинные тёмные волосы, а под маской – бородатая физиономия Шанина.

– Боян, – проворчал он насмешливо, без малейших признаков наркотического опьянения, – тоже придумал имечко!

V

Не меня одного застали врасплох: остальные легионеры, притворявшиеся предметами обстановки, пока мы с Бояном беседовали, дёрнулись. Кое-кто выхватил оружие – вроде бы пистолеты, в полумраке не разглядишь.

Шанин распахнул объятия. Физиономия светилась от радости.

– Шеф?!! – потрясённо пискнул Боян.

Я не успевал за событиями, пребывал в прострации, но краешком сознания поразился: Шанин был шефом ОРКА? Надо же, он никогда об этом не упоминал.

Боян засуетился. Когда Шанин выпустил его из медвежьих объятий, он что-то шёпотом велел Серебряной Маске и удалился с Шаниным и мной в соседнее помещение, которое раньше, вероятно, служило гардеробом.

– Маскироваться ты всегда был мастак! – восхитился Боян, разглядывая Шанина, который был выше него на голову. – Даже мои поисковики тебя не засекли!

– Не туда смотрели. Ты их всех заговорил насмерть.

Боян хихикнул. Он переминался с ноги на ногу, нервно вертел головой – в общем, выглядел, как нашкодивший школьник, которого застукал завуч. Всё-таки бывших начальников не бывает.

– Надеюсь, тот, у кого ты забрал маску, жив? – спросил он.

– Жив-жив. И даже здоров. Получается, ты сейчас вроде босса Жутких поисковиков?

– Я на светлой стороне.

– Я так и понял. Для этого и слушал твои трели битых полчаса. Будь ты на тёмной, не ушёл бы из ОРКА.

Вместо ответа свободной рукой Боян снял шляпу и маску, бросил их на пол. В другой руке он по-прежнему держал Индикатор. Я увидел обычное щекастое лицо нестарого ещё мужчины с круглыми голубенькими глазками. В глаза сразу бросился уродливый зигзагообразный шрам на левой щеке и виске. Его будто кислотой облили...

– После нашей Реформации мне собирались промыть мозги, как остальным, – Боян показал пальцем на шрам. – Успел сбежать. Надо было валить сразу после тебя.

– Надо было, – без тени сочувствия сказал Шанин. Он вдруг повернулся ко мне. – Я прошу прощения, что использовал тебя как живца. Мне необходимо было выяснить, кто стоит за игрой, которая так интересуется людьми со способностями к экстрасенсорике. Не стал тебе раскрывать карты, чтобы ты убедительно сыграл. Ты вёл себя очень предсказуемо, за что отдельное спасибо.

– Благодарю за комплимент, – хмыкнул я, внутренне поразившись хитрости Шанина. Как убедительно он придуривался обдолбанным! Специально держал меня взаперти, чтобы однажды я взбунтовался! Планшет подарил, чтобы погуглил об игре – я не мог не погуглить! И терпеливо ждал... Вот что значит настоящий ниндзя! – Ты, наверное, ещё думал, что, если меня схватят, я не выдам твои наполеоновские планы.

– Я бы обязательно рассказал о Бифуркаторах позднее, – пообещал Шанин. – Наш уважаемый Боян всё разболтал, поэтому мне меньше работы. Ты всегда был треплом! – сообщил он Бояну.

– И всегда был эффективен, – сказал тот. – Видишь команду? Они все верны мне, как швейцарская гвардия Папе Римскому.

– Однако ты не нашёл Схрон, Папа Римский.

– Скоро найду. И явно быстрее нынешних боссов ОРКА.

Я вмешался:

– Стоп-стоп! Так Схрон закрыт и для ваших врагов в организации?

Мне ответил Шанин:

– Один из дезертиров перед побегом закрыл доступ к Схрону. Он ходил по Тёмным тропам. При бегстве он погиб, если мои данные точны. Сейчас даже боссам путь к Схрону заказан. А они усиленно ищут ключик от дверцы.

– Нам надо поторапливаться! – вырвалось у меня. Обида на Шанина растаяла, как и оторопь от лавины новостей. Всё это ерунда. Надо мир спасать, а не хернёй страдать. – А мы в тайге дрыхли всю зиму!

– В тайге дрыхли? – с любопытством переспросил Боян. – Ты с Берами зимовал, что ли? Ну ты, шеф, маньяк!

– Кто спешит, тот никогда не достигнет Лхасы, – сказал Шанин загадочно. – Одна из стратагем китайского воинского искусства предписывает...

– Присоединяйтесь ко мне! – перебил Боян. – У меня ресурсов больше, чем у вас. Вместе мы справимся быстрее.

– Не факт, – спокойно сказал Шанин. – Но ты со своим Легионом пригодишься. У меня другой путь.

– Какой?

– Предпочитаю не распространяться раньше времени. Не обессудь, друг.

Боян фыркнул:

– Понимаю. Перестраховываешься, как всегда. Паранойя никуда не делась. И уже, полагаю, не денется. Если кого-то из нас поймают, секретов он не выдаст.

– Именно. – Шанин посмотрел на меня. – Остался один маленький, но важный вопрос: с кем ты хочешь пойти?

Я искренне удивился.

– У меня есть выбор?

– Конечно.

Я задумался на секунду. С одной стороны Шанин, к которому я привык. Я даже к манкурту Гене привык, хотя он нежить. С другой стороны большая и общительная компания Бояна. Компания, в которой работает мастерица хай-киков...

Когда я попал в переделку с убийством моих друзей, меня выручил Шанин. В то время я играл в игру Бояна.

– Я со Стасом, – коротко сказал я.

Шанин кивнул. Не ждал, видно, ничего иного. Он сказал Бояну:

– Мне нужен поисковик. Только один. На время. Чтобы был мобильным, неприхотливым и верным делу.

– Есть у меня кандидат, – подумав, ответил тот.

Он снова надел маску и шляпу, вышел из комнаты. Мы остались с Шаниным вдвоём.

– Ты что задумал? – прошептал я. – Зачем тебе поисковик? Или это опять тайна? Чтобы меня не пытали, если схватят, потому что я ничего не буду знать?

– Точно. Ты не расскажешь о моих планах, если тебя схватят. Но если попадёшься в лапы Жутких, пытать они тебя будут в любом случае.

– Очень утешает...

Вернулся Боян.

– Встречайте нового члена команды! – возвестил он театрально.

Из-за его спины вышла девчонка с длинными ресницами, мастерица хай-киков. Она слегка улыбалась.

– Привет! Меня зовут Эмма. Но вы можете звать меня просто Эм.

История четвертая. Часовщик

Истинно велик тот человек, который сумел овладеть своим временем.

Гесиод.

I

К моему неудовольствию, Эмма уехала куда-то с Шаниным-Шатуном сразу после того, как мы обо всём договорились с Бояном и его Легионом. Я-то раскатал губу: уже вообразил, как мы будем вместе жить на одной съёмной квартире, Эмма будет хозяйничать на кухне, мы со Стасом – сидеть развалясь в гостиной, а Гена – приносить нам вкусняшки, состряпанные Эммой.

Эта Эмма, или просто Эм, – пусть не красотка, но весьма недурна собой. Похожа на актрису из фильма «Дивергент», Шейлин Вудли, особенно миндалевидными глазами, и гораздо стройнее. Ей лет восемнадцать, она обладает экстрасенсорными способностями и дерётся как фурия. Я бы поделился с ней половиной своей кровати...

Мечтая о таком развитии событий, я ловил себя на мысли, что кроме рано развившейся (благодаря бате) циничности в моей натуре слишком часто в последнее время проявляется прямо-таки нездоровая похотливость.

Хотя что взять с семнадцатилетнего спермотоксикозника?

Кстати говоря, с чего я взял, что она вообще захочет со мной общаться? Внутренний самодовольный голос подсказывал: захочет. Не просто же так она согласилась работать с тремя, считая Гену, мужиками? Её ведь это не смущает? Да и постоять за себя она умеет.

Возможно, у неё свои резоны, фиг её поймёшь. Как бы то ни было, в ближайшую неделю мне не суждено узнать Эм поближе. Именно на такое время, по словам Шанина, они с ней и отчалили неизвестно куда. Шатун был верен свой тактике недосказанности: никто не должен знать все его планы целиком. Так что я понятия не имел, куда они дёрнули, почему и чем намерены заниматься.

Поскольку снова нечего было делать, я приступил к серьёзным тренировкам с новым оружием. Шанин вручил мне его перед уходом и показал, как уделывать врагов. Это оружие – не автомат Калашникова модифицированный, стреляющий разрывными пулями, не суперлазер и не протонный блок, как у охотников за привидениями. Это, смешно признаться, игрушка йо-йо из ангельского стекла, вещества, которое эффективно воздействует на Жутких.

Внешне она ничем не отличалась от любой другой игрушки йо-йо: катушка из двух половинок, соединённых стальной осью, и прочная синтетическая верёвка полтора метра длиной. На другом конце верёвки – петля для кисти. Попадись я, скажем, стражам порядка, никто не сможет обвинить меня в хранении холодного оружия.

На деле же это самое настоящее оружие ударно-раздробляющего типа. Кистень. Или, точнее, гасило, так как у него нет рукоятки.

Ангельское стекло довольно тяжёлое, и разбить его практически невозможно. Таким гасилом можно не только Жутких «загасить», но и обычного человека запросто огреть по балде, доведя до коматозного состояния. А то и отправить к праотцам.

Раньше в нашем районе парни делали похожее гасило из верёвки и массивной гайки, связки ключей или старой неуничтожимой «Нокии». При должном владении техникой такая штука – незаменимая вещь в уличных потасовках, особенно групповых. Главное во время драки – не дать перехватить верёвку и не загасить случайно самого себя.

Тренировался я, как обычно, на безмолвном Гене, который составлял мне компанию.

Пока я тренировался, готовил вегетарианскую еду, пытался медитировать (мысли не желали идти строем, а разбегались, как бешеные тараканы), читал, лазал в интернете, – всё это время днём за стеной, в соседской квартире, кто-то негромко играл на пианино. Музыка была необычная, спокойная, приятная. Я не спец по фортепиано, но мелодия и виртуозное, без осечек, исполнение мне нравилось.

Это была не запись, потому что изредка пианист плавно и без перехода менял мелодию, сообразуясь, видимо, с прихотливыми зигзагами собственного настроения, тренькал аккорды или играл простенькие мелодии одной рукой. К тому же он ни разу не повторился.

Этот неизвестный пианист, судя по всему, нигде не работал и не учился. Трели доносились из-за стенки и в будние дни, и в выходные. Не знаю, кто это был, но он явно любил играть.

Есть такие люди – любят своё дело. Шанин любит мутить интриги против Жутких (и с Жуткими заодно тоже), я люблю, как выяснилось, ездить по городам и весям (и ненавижу сидеть на одном месте), Боян любит болтать.

Кстати, о Бояне. С того дня, как он просветил меня обо всей этой байде с инкарнациями и Бифуркаторами, которые своим выбором якобы создают новые альтернативные миры, я много чего передумал. Не то чтобы я задрал нос: мол, я не просто человек, а инкарнация в некотором смысле творца мира! Нет. Наоборот, мне стало не по себе. Я оказался не просто случайной жертвой Жутких, а сам почти что из их рядов; да я по уши в этом «жутком» дерьме!

Между тем, кроме снов, прошлая жизнь ничем не давала о себе знать. Никаких тебе откровений, внезапных воспоминаний и всего такого прочего. Я даже подумал, что называть меня инкарнацией неверно, просто кое-какие моменты жизни древнего человека каким-то недобрым ветром занесло в мою черепушку. И я тут вообще не при делах.

Но Шатун и Боян считали иначе. Им, как-никак, виднее. Раз я могу ходить по Тёмным тропам в иные измерения, или как их там называть, значит, я понадоблюсь не только Шанину в поисках Схрона, но и Великому Пану... Только зачем? Неужели он тоже охотиться за Схроном? Может, среди параллельных миров есть какие-то другие сокровища?

В любом случае покоя мне с таким сомнительным даром не видать. И к прежней жизни никогда не вернуться. Не стать мне обычным студентом, потом сотрудником какой-нибудь организации, не ворчать на начальство, не ждать премию, не взять кредит, не выйти на пенсию...

В общем-то, в такой необычной жизни, какая мне светит, есть и плюсы, и минусы, но очень уж пугает непредсказуемость. Для Скучного вся жизнь более-менее определена на года вперёд, а для меня – нет.

И вот с такими невесёлыми мыслями я торчал на хате с Геной, как Робинзон Крузо с Пятницей на острове, и не знал, куда податься.

Шатун не запрещал мне шляться по городу, справедливо полагая, что это бесполезно. Только советовал быть осторожным и сообщил, что просил Бояна помочь мне в случае чего. Он дал мне, как во время нашей первой встречи, древнюю кнопочную сотку – если нажать на комбинацию цифр, на помощь мне поспешит Легион. Беспокоиться было не о чём.

Но человеческая психика устроена странно. Если б мне запретили выходить из квартиры, я бы из кожи вон вылез, но нарушил запрет. А сейчас у меня и желания особо нет шастать по городу. Сам понимал, что опасно.

На второй день затворничества я устроил в нашей съёмной квартире генеральную уборку. Занятие меня увлекло. Два часа я усердно мыл окна, вытирал везде пыль, драил пол. Передвинул всю мебель, чтобы добраться до самых потаённых мест. И неожиданно за диваном нашёл старинные и массивные карманные часы. На циферблате было выгравировано слово «Breguet».

Надо же! Наверняка кто-то из прежних постояльцев обшарил всю квартиру в поисках этих часов. Но за диван заглянуть не удосужился.

Часы были на цепочке. Эту цепочку можно было прицепить специальной клипсой к одежде. И цепочка, и корпус часов были, кажется, серебряные.

В интернете я узнал, что за них легко выручить нехилую денежку. Коллекционеры готовы отслюнить энное количество бабла. Я воодушевился на какое-то время, представляя, как я продаю эти часы богатому коллекционеру, потом махнул рукой – деньги мне особо не нужны, выставлять часы в инете на продажу рискованно: может объявится настоящий владелец. Оставлю-ка я их лучше себе на память.

Одна проблема: часы не ходили. Я завёл их, потряс, но секундная стрелка не сдвинулась с места и заветное тиканье под крышкой не раздалось.

На третий день отшельничества интернет, неработающие часы, тренировка с йо-йо, готовка и созерцание туманного города в окно обрыдли мне до тошноты. Скука смертная победила осторожность. Я покинул квартиру вечерком, надев очки, натянув шапку и шарф, благо тепло приходить в город не спешило. Сунул в карман часы на случай, если по дороге попадётся мастерская, йо-йо, взял в руки мешок с мусором после генеральной уборки.

Выбросив мусор, я допоздна гулял по городу. Мне встретилась вывеска часовой мастерской, но в это позднее время она должна была быть закрыта. На площади Поющих Фонтанов попался знакомый – учился в параллельном классе, позже перевёлся в другую школу. Мы были с ним знакомы, пусть и шапочно. Меня он не узнал в упор, хотя окинул ленивым взглядом. У меня в груди образовался ледяной ком, который рассосался не сразу.

Несмотря на пережитый стресс, я почувствовал облегчение: маскировка у меня что надо. Я не похож на себя прежнего, и, главное, меня здесь просто-напросто не ждут.

Гулять без цели и одному было почти так же скучно, как и сидеть дома. Но я слегка развеялся. На людей посмотрел, размялся, подышал вонючим загазованным воздухом большого города.

Ближе к девяти вечера, когда основательно стемнело и всюду зажглись фонари, я засобирался домой. Тем более слегка замёрз.

Когда в голове укрепилась мысль, что на сегодня достаточно, я шагал по узкой пустынной улочке, по которой когда-то с лязгом и звяканьем катался громоздкий трамвай, но года два назад маршрут закрыли, а вот рельсы остались.

От времени и того, что их не использовали по назначению, рельсы потемнели, заросли глиной и не слишком выделялись на фоне серого асфальта.

Вот так и люди, подумал я философски, темнеют и ржавеют, если остаются невостребованными. Я, например. Сижу дома, как сыч, дурею от безделья, и даже прогулка хандру не развеяла. А вот Шанин где-то с Эм сражается с Жуткими. Или не сражается. Развлекается с Эм, к примеру, кто их знает?

Чёрт бы подрал это либидо, усиленное ореховой диетой настоящего ниндзя! Неудивительно, что вегетарианцев год от года всё больше – размножаются, сволочи, да ещё как размножаются!

Я надеялся, что Шанин не манипулировал мной снова, как тогда, с Легионом. Не оставил меня одного в надежде, что я сделаю какую-нибудь глупость, которая в итоге сыграет ему на руку.

Я убеждал себя, что злиться на Шатуна нехорошо, поскольку он спас меня от тюрьмы или психушки, но скажите мне, ради всех богов, почему нельзя было взять меня с собой? Или хотя бы дать какое-нибудь задание, которые заняло бы меня в течение этой нескончаемой недели? Ну, кроме тренировки с йо-йо.

Впереди ещё четыре дня, и это если они вернутся вовремя, а не задержаться по непредвиденным обстоятельствам. Между тем время тащится как контуженная улитка, а часики тикают, будто к стрелкам прицепили гири.

По необычному стечению обстоятельств, мысль о часах мистическим образом материализовалась. Прямо по курсу к фонарному столбу были прикреплены большие уличные часы, как на железнодорожных станциях. Показывали время 20.48.

Подавшись какому-то неясному импульсу, я лихо вытянул из кармана за цепочку «Брегет». Глянул на циферблат – и офигел.

Секундная стрелка дёргалась туда-сюда, как сумасшедшая, минутная стремительно вертелась в обратном направлении, часовая медленно ползла туда же.

Я таращился на часы целую вечность, не веря глазам. Потом поднёс к уху – тиканья не слышно. Поднял глаза и увидел, что стрелки уличных часов тоже свихнулись.

По проспекту позади с шумом проносились автомобили, надо мной нависло тёмное ночное небо, невидимые громады многоквартирных домов по сторонам освещались прямоугольниками окон. Где-то слышались голоса людей. Мир жил своей жизнью.

А вот часы сошли с ума. Или это я сошёл с ума?

От страха у меня потемнело в глазах. Померещилось, будто свет фонарей померк. Что, блин, происходит?

II

Я сделал ещё несколько шагов в прежнем направлении, зыркая в разные стороны.

За углом старинного кирпичного здания заприметил крупного мужика в хорошем сером пальто. Свет фонарей освещал его не очень хорошо, но я увидел не только пальто, но и очки в серебристой оправе. Ростом он был пониже Шанина (и повыше меня), поуже в плечах и гораздо толще: пузо так и выпирало из-под пальто. Короче, среднестатистический политик, из тех, что спят на заседаниях и имеют роскошные особняки в Швейцарии.

«Политик» вёл себя странно, будто боролся с кем-то, хотя рядом не было ни души. Махал руками, затем схватился за горло. Я подумал, что ему плохо, и заколебался – подходить и спрашивать, чем помочь, или идти себе потихоньку, ни во что не вмешиваясь.

Надумал всё-таки подойти. В конце концов, вечно прятаться и скрываться по любому не получится. Я ж инкарнация, чтоб её...

– Эй! – не совсем вежливо окликнул я «политика». – Вам плохо, что ли?

Мужик не ответил, продолжая хвататься за горло и не издавая ни звука. То и дело озираясь, я осторожно приблизился на расстояние двух метров. Заодно скользнул в тень от дома – издали меня не увидишь.

Тело мужика содрогнулось так, словно через него пропустили двести двадцать вольт. Колени подогнулись, руки повисли как плети, спина выгнулась. «Политик» рухнул за мёрзлую грязную землю раньше, чем я успел осознать, что происходит. Белая рубашка под расстёгнутым воротом пальто мгновенно покраснела, и до меня донёсся явственный звук разрезаемой плоти.

Человек упал, глаза за стёклами очков вытаращены в ужасе, рот перекосился, лицо неестественно серое.

Ступор продлился не дольше секунды. Это Жуткий! Невидимый Жуткий, только что на моих глазах убивший человека! Вначале он душил жертву, и она не могла крикнуть, потом зарезал, как свинью!

Уроки Шанина не прошли даром. Я выхватил из кармана йо-йо и со свистом раскрутил катушку, нанося удары вслепую. Ангельское стекло ударилось обо что-то совсем близко от меня. Вспыхнуло, как от электрического разряда, кто-то злобно крикнул басом. Послышалось громкое тиканье...

И всё пропало.

Я не стал ждать развития событий. Дал дёру так быстро, что заяц обзавидовался бы. Не забыл при этом путать следы, чтобы преследователь, если таковой прицепится, не нашёл дорогу к дому. Я несколько раз свернул, пересёк дворы, затерялся в толпе прохожих на большой улице, перебежал дорогу в неположенном месте, свернул за очередной угол и резко сбавил темп.

На следующей улице я уже шагал не спеша, как человек, которому нечего бояться и скрывать. Дошёл до остановки, постоянно мониторя обстановку и сдерживая тяжёлое дыхание, сел на автобус, который ходил допоздна.

В освещённом тусклыми электрическими лампочками салоне было немного людей, и никто друг на друга не смотрел. Большинство тыкало пальцами в телефоны, две девчонки кемарили у окна, уши у них были заткнуты наушниками.

Я расплатился с кондуктором мелочью, которую носил в кармане, и выскочил на остановке через два квартала. Сделал крюк и наконец вернулся домой. Невидимый Жуткий должен был от меня отстать, если только он не телепат или телепорт.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Думал, не набрать ли код о призыве Легиона? Во что я вляпался?

А чем Легион мне поможет? Поставит охранников возле меня? Боян шустрый, он может знать о невидимке. А может и не знать.

Я лежал в постели не раздеваясь, с йо-йо в руке. На всякий случай. Квартиру я закрыл на все замки и те приспособления, которыми её оснастил Шанин. Гене велел быть на стрёме и в случае чего сразу будить меня.

Легиону я так и не просигналил. Нерешительность вкупе с гордостью не позволили. Под утро меня сморило, и проснулся я довольно поздно – солнце вовсю светило в окна.

Днём я носа из квартиры не высовывал. В интернете узнал, что похожие убийства – ударом острым предметом в грудь – были зарегистрированы в городе три или четыре раза за последний год с лишним. В двух случаях нашлись свидетели, которые заявляли, что убийца был невидимкой. Их, конечно, всерьёз не восприняли.

Что любопытно, из свидетелей никто не пострадал. Значит, Жуткий убивал вполне конкретных людей, не размениваясь на мелочь в виде попадавших под руку свидетелей. Всё равно опознать его невозможно.

Новости об убийце-невидимке публиковались на всяких сомнительных сайтах, причём по соседству красовались статьи об инопланетянах и рептилоидах. «Официальные» ресурсы помалкивали. Так что шум не поднялся, как, например, года три назад, когда в городе бушевал маньяк по прозвищу Роднинский Слепитель.

Видно, власти боялись паники и закрыли информацию. Скот не должен волноваться, а то ухудшится качество молока, шерсти и мяса. А то и пастуха какой-нибудь испуганный бык боднёт.

Я покопался в интернете ещё немного, пытаясь выяснить личности убитых. За кем именно охотился Жуткий? Но такой инфы не сыскалось. Увы и ах.

Я отложил планшет и задумался. Если через жертвы узнать о мотивах убийцы не получится, то что можно сказать о странной связи между Жутким и часами? Непосредственно перед его появлением часы буквально сошли с ума. И мои тоже – сломанные!

Сейчас они лежали на моём колене. И снова не шли.

Так, они механические. А те, уличные – кварцевые, работающие от электричества. Что их связывает? Стрелки? Бред какой-то.

А ещё мне послышалось громкое механическое тиканье после удара йо-йо по невидимке.

...Во время обеда я обнаружил, что кончилось молоко. Чай я привык пить густой, сладкий и с молоком. В кофе я тоже всегда добавлял молоко, пусть некоторые любители кофе считают это извращением. Поколебавшись, оделся и вышел из квартиры: магазин совсем близко, ничего страшного случиться не должно.

На обратном пути, сжимая в руках банку концентрированного молока, я столкнулся на лестничной площадке первого этажа, перед лифтом, с симпатичной женщиной лет сорока. Она пыталась пропихнуть в лифт инвалидное кресло с девочкой лет четырнадцати. Я ей помог, и мы поехали вверх втроём.

– Спасибо большое, вы очень выручили, – дама улыбнулась мне полными, густо подведёнными помадой губами. – Вы наш новый сосед? Я вас видела на восьмом этаже.

– Да, – признался я, прикидывая, когда она меня спалила. Не иначе в глазок подсматривала, когда я шнырял туда-сюда. На всякий случай представился: – Меня зовут Алексей.

– Очень приятно! Я – Вера. А это моя дочь Даша.

Даша улыбнулся мне снизу. Она была беленькая, с очень светлыми бровями, волосами и бледно-голубыми глазами. Я подумал, что улыбка у неё очень милая. У неё были слегка оттопыренные ушки, которые выглядывали между локонами, как у эльфийки из фэнтезийного фильма.

– Привет! – сказала она.

Я поздоровался с этой прикованной к креслу эльфийкой.

– Переехали? – поинтересовалась Вера.

– Мы тут временно, – сразу ответил я. У нас с Шатуном имелась отработанная легенда. Эта Вера должна знать, что квартира не продавалась, а сдаётся в аренду. Я надеялся, что Гену она не заметила; мы въехали в квартиру поздно вечером, почти ночью, и с тех пор Гена не покидал наше убежище. – С отцом вдвоём. У нас с мамой... типа развод.

Я артистично засмущался. Хотел было подпустить в голос слезу, но решил, что это перебор.

Вера сочувственно покивала и из деликатности от дальнейших расспросов воздержалась. Если б не воздержалась, я бы завалил её подробностями относительно нашей семейной жизни. Что в нашей семье трое детей, считая меня, что младшие близнецы, Женя и Танюшка, остались с мамой, а меня отец взял с собой. Что папа, то есть Шанин, надеется вернуть маму и очень переживает...

Подробностей хватало на целую мыльную оперу. Мы сами с Шатуном сочиняли.

Вера оказалась общительной особой. Мы давно приехали на восьмой этаж и вышли из лифта, а она стояла перед дверью в свою квартиру и рассказывала мне всё подряд. Я узнал, например, что у Даши непонятное, очень редкое заболевание, связанное с потерей сил и атрофией мышц. Заболевание называется синдромом Гринберга-Захарова. Его можно вылечить только в Израиле, и в конце года они туда обязательно поедут.

Я посмотрел на Дашу, которая опустила голову, и заметил её тонкие длинные пальцы, лежащие поверх пледа, которым были накрыты ноги. Они постукивали по пледу, словно играя гаммы.

– А это не ты играешь на пианино? – спросил я.

Даша подняла на меня прозрачные глаза.

– Я... Тебе мешает? Я могу играть потише. Или вообще не играть...

– Нет, мне нравится! – искренне ответил я, и эльфийка расцвела в улыбке. – Я б тоже так хотел!

Сказал и покраснел. Вот уж не думал, что разговор с этой девочкой меня смутит. Как-то неловко разговаривать с инвалидом – будто ты в чём-то априори виноват. К тому же она красива какой-то небесной красотой. Такая красота вызывает не похоть, а восхищение с тонкой ноткой горечи...

Дашу моё признание, наоборот, обрадовало.

– Приходи, когда удобно, я научу.

Похоже, ей скучно торчать дома одной. Как и мне, собственно. Вот и встретились два одиночества...

Даша вопросительно посмотрела на мать. Та с улыбкой кивнула. Если Даше не повезло с этими Гринбергом и Захаровым, кем бы они ни были, то можно с уверенностью заявить, что мама у неё отличная.

Однако в тот день я больше никуда не выходил. Глодала мыслишка, что я рискую, налаживая общение с соседями. Упрямство и гордость заверяли, что это всё ерунда, волков бояться – в лес не ходить, но обучение Шанина въелось в подкорку намертво. К тому же я помнил и ментального паразита, и страшную Тамару, и голема в лесной глуши. Мир Жутких подстерегал меня всюду, и ходить всюду дерзкой походкой Конора МакГрегора – не лучшая идея.

Я – необычный человек, только в хреновом смысле. Я – отверженный. Прокажённый. Мне позволительно общаться только с такими же, как и я. Однако Шатуна и Эм рядом нет.

Такими размышлениями я довёл себя до подобия депрессии. Погода, как назло, выдалась пасмурная, холодная. Город за окнами тонул в густом сером тумане, который, как грязная вата, закрывал от глаз дома и людей. Ощущение было такое, что я не только в квартире единственный живой обитатель, но и во всём мире.

Вечером следующего после встречи с соседками дня, наплевав на осторожность, я снова выбрался на прогулку. Надел другую одежду, вооружился йо-йо из ангельского стекла, взял Индикатор Жутких и часы. На сей раз шёл целеустремлённо – в часовую мастерскую, которую приметил в прошлый раз. Надо мой «Брегет» починить, чтобы зря не лежал. И чтобы самому окончательно не закиснуть.

Мастерская находилась в обычной квартире на первом этаже, если верить вывеске. В городе, конечно, были и более цивильные мастерские, но их надо искать, а мне лень. Я позвонил в домофон, ответил хриплый мужской голос. Мне открыли, и я по чистой лесенке поднялся на площадку первого этажа.

Мастером оказался дед лет семидесяти, лысый, с седой щетиной на щеках, морщинистый, с выцветшими голубыми глазами. На нём была тёплая байковая рубашка в крупную клетку и старые трико с отвисшими коленями. Явно мастер на пенсии, который подрабатывает ремонтом часов. Это хорошо, цены ломить не будет.

– У меня часы, – повторил я фразу, сказанную в домофон.

– Да-да, заходите, – ответствовал мастер.

Я зашёл. Кажется, он жил один в двухкомнатной квартире. В прихожей лёгкий беспорядок, стопка старых газет в углу, на которой стоят ботинки, ничьих голосов не слышно. На столе в кухне я разглядел сковородку, из которой, судя по всему, дед и ел, не утруждая себя перекладыванием пищи в тарелку.

Шанин строго требовал, чтобы я никогда не ел из сковородок или кастрюль. Разве что в походных условиях. Настоящий Воин Пути, говорил он, должен быть дисциплинированным как внешне, так и внутренне. А когда жрёшь прямо из кастрюли или не заправляешь постель по утрам, это не есть дисциплина. Сегодня кровать не заправляешь, а завтра расслабишься, прозеваешь Жуткого и склеишь ласты.

Так что при виде этой холостяцкой сковородки на столе я неосознанно поморщился.

Дед, впрочем, на кухню меня, само собой, не пригласил. Мы прошли в одну из комнат, переоборудованную в мастерскую. Вот тут как раз таки царил идеальный порядок: чистота, ничего лишнего, у окна – рабочий стол, накрытый белой простынёй. Когда мастер снял её, я увидел целую кучу инструментов, выстроенных так, что перфекционист прослезился бы.

На стене над столом висела в рамочке грамота времён СССР. Она присуждалась за отличную работу Анатолию Васильевичу Грушину, часовому мастеру.

Дед, который и являлся, очевидно, А. В. Грушиным, сел за стол, взял мои часы и надел лупу. С помощью здоровенного пинцета открутил крышку и принялся рассматривать сложный механизм.

– Ну надо же! – удивился он. – Это же раритет! Сделано в одна тысяча шестьдесят первом году! Где вы их взяли?

Меня слегка коробила и одновременно восхищала его манера обращаться к такому салаге, как я, на «вы». Вот что значит культура и воспитание! У нас в школе учителя тоже «выкают», но то и дело сбиваются на «ты». Видимо, нервов не хватает придерживаться культуры и воспитания, когда имеешь дело с такими баранами, как мы.

– Нашёл за диваном в съёмной квартире, – честно ответил я.

Если бы я ограничился одним словом «нашёл», дед решил бы, что я их стырил. Когда указываешь собеседнику на некоторые подробности вроде съёмной квартиры и дивана, человек склонен тебе верить. Главное, не переборщить с подробностями, это будет выглядеть неестественно. Я давно уяснил эту особенность человеческой психики.

– Вот как? Значит, они сейчас ваши! Я их починю, без проблем. Нужно распутать волосок на маятнике и как следует почистить в авиационном керосине все детальки. Не хотите их продать?

Я задумался. Можно и продать, почему бы и нет? Сколько заплатит этот старик? И зачем они ему понадобились? Не затем ли, чтобы перепродать раз в десять дороже?

Дед догадался о моих соображениях. Снял лупу, встал и провёл меня в другую комнату, в которой стоял диван (на нём дед спал, как нетрудно догадаться; сейчас, кстати, он был аккуратно заправлен) и огромный шкаф, на полках которого выстроилась целая коллекция часов. Мужских, женских, настольных, ручных, карманных, всяких. Получается, Анатолий Васильевич и есть коллекционер?

Ещё в комнате был телевизор, гардероб и какой-то предмет размером с чемодан, накрытый простыней возле дивана.

– Друзья спрашивают, зачем мне эта коллекция? – хихикнул старик Грушин. – А я здесь чувствую поток времени... Часы – не просто механизм, это напоминание, что личное время не бесконечно, и его нужно ценить... Пожилые люди вроде меня боятся смерти больше, чем вы, молодёжь. Наверное, потому что мы к ней ближе. То, что далеко, нас, людей, не пугает... Старики не любят говорить о беге времени, о будущем, больше бормочут о прошлом. А я каждый день смотрю в лицо страху – вот оно, время! И его власть надо мной ослабевает.

Я с интересом посмотрел на тикающие на разные голоса часы, потом – на Грушина. Часовой мастер был философом, мне нравилось, как он мыслил. «Каждый день смотрю в лицо страху» – надо же! Когда-то и я, чтобы перебороть страх высоты, специально лазил по крыше высоток. Страх особо никуда не делся, но значительно ослаб.

Шанин тоже философ. На вид – сибиряк-хипстер, сын дровосека и внук таёжного медведя, а иногда его пробивает на философию. В такие моменты с ним очень интересно разговаривать.

Вспомнив о Шанине, я спохватился. Пока дед с умилением разглядывал свою коллекцию, я вынул из кармана Индикатор. Колокольчик, который звонил, когда червяк дёргался, я убрал уже давно – чтобы не привлекать лишнего внимания.

Индикатор бился в судорогах в своей золотистой корзинке внутри раствора. Без сомнений, дед был Жутким.

Я пережил приступ секундной паники и с трудом подавил желание выбежать из дома. Похоже, старик не представлял опасности, пусть и был Жутким. В конце концов и Синильга – Жуткая, но я ж её не боялся...

Мысленно я сразу задался вопросом, не связан ли он с убийствами, совершённым невидимкой? Я отчётливо слышал тиканье часов, когда завалили того мужика. И часы временно сошли с ума, когда появился этот невидимый герой.

Если Грушин и есть Тикающий Невидимка, то узнал ли он меня? По виду не скажешь. Рука сама собой потянулась за йо-йо.

– Я подумаю, продавать или нет, – сказал я как можно более спокойным и уверенным тоном, хотя сердце билось быстрее обычного на порядок.

Грушин не разозлился и не опечалился.

– Ладно, завтра приходите после обеда. Чистка и ремонт волоска обойдётся вам в триста рублей. Сегодня уезжаю к другу с ночёвкой, отремонтирую завтра утром, к обеду будет готово. Год гарантии.

Я расплатился, получил квитанцию и удалился, ощущая спиной взгляд старика.

Ничего страшного не произошло, и по дороге домой я подумал, что этот одинокий старик, скорее всего, и не подозревает, что Жуткий, и его способности могут не проявиться до самой смерти.

III

Было ещё не слишком поздно для нанесения визитов, и я после некоторых колебаний позвонил в дверь к Вере и Даше.

Чего бояться? Меня Вера и Даша уже видели и, если б узнали, давно сообщили бы в полицию. Если я заявлюсь к ним в гости, хуже не будет. А вот если внезапно я начну их избегать, это будет странно выглядеть.

Что касается Жуткого Грушина, то он не пользовался своими возможностями, иначе не жил бы в мрачной двухкомнатной квартирке и не подрабатывал ремонтом часов. Он о них не знал, судя по всему. Хотя не исключено, что Индикатор «сломался» – я пару раз забыл поменять ему раствор. В крайнем случае, если Грушин действительно Жуткий и Тикающий Невидимка (будем называть его так) по совместительству, у меня есть Легион. И постоять я за себя умею.

Вера встретила очень радужно. Лицо Даши тоже озарилось счастливой улыбкой ребёнка, у которого редко бывают гости.

Пока я пил с ними чай с вареньем и блинчиками с творогом, узнал, что Даша не парализована, как представлялось мне поначалу. Просто у неё нет сил не то что ходить – элементарно стоять.

Вера взахлёб рассказывала о чудесах израильской медицины, а я думал, что вряд ли Даше там помогут, если не смогли помочь здесь. Не то чтобы я был ярым патриотом и сторонником отечественной медицины. Все эти разговоры об Израиле уж слишком смахивали на красивую сказку, которую эти люди выдумали сами для себя. Им хотелось верить в то, что Даше помогут, и они хватались за соломинку.

Я бы очень хотел, чтобы израильские медики помогли Даше, но в глубине души подозревал, что, выражаясь образно, волны мечты разобьются о камень реальности. Тогда им будет больнее вдвойне.

Конечно, я не стал им этого говорить. Люди не любят слушать правду. И циников не любят, по себе знаю.

После чаепития Даша учила меня играть на пианино, которое стояло в уютной гостиной – сразу понятно, что здесь живут женщины, а не одинокий дед. Везде скатерки, салфеточки, кружева... Единственным неженственным предметом интерьера был стоявший на лакированной подставке в шкафу короткий меч вакидзаси. Шанин рассказывал мне об оружии японцев и показывал фото. Обещал в будущем научить биться на мечах, как самураи.

Я не проявил особых талантов по части фортепиано. Мне больше понравилось наблюдать, как играет Даша. Её пальчики скользили на клавишам, и раздавалась удивительная музыка. Когда я спросил, кто написал эти сонеты, Даша призналась (слегка порозовев), что она сама их придумывает и даже записывает в нотную тетрадь.

Когда она устала, я засобирался домой. Но в комнату вошла Вера и принялась болтать без умолку. Из её стрекотни я узнал, что они пережили тяжёлое расставание с отцом Даши. Видимо, Вера посчитала, что у нас схожие проблемы, и была откровенна. Муж Веры их бросил – ради какой-то тупой курицы. После этого Даша и заболела. Врачи уверяют, что заболевание аутосомно-рецессивное, то есть передаётся через поколение или два и мальчикам, и девочкам, но Вера-то знает, в чём на самом деле проблема. Всё это от стресса, психическое, из-за развода. Дашу легко вылечить, просто надо подобрать ключик к её нервной системе. Она ведь такая творческая и тонко чувствующая натура.

Вера перехватила мой взгляд на вакидзаси и объяснила, что меч остался от мужа. Он намерен забрать его в ближайшее время.

Прощаясь в прихожей, я пожелал, чтобы Даша выздоровела поскорее.

– Мне бы только сил набраться, – сказала она и вымучено улыбнулась. Кажется, она побледнела сильнее прежнего. Ей хуже, что ли?

Я наконец раскланялся. После этого визита чувство одиночества исчезло, вместо него появилось другое – жалость к Даше. Такая хорошенькая, милая, талантливая и – больная. Интересно, существует ли мир, где она здоровая? И находит ли она время для игры на пианино, ведь у здоровой девчонки много других дел: гулять с подружками, бегать на свидания, делать селфи и выкладывать в Инстаграм?

Я надеялся, что надежды Веры оправдаются. Во время чаепития я увидел на шкафчике над раковиной коробку дорогих конфет с подарочной ленточкой. У такой эффектной дамы, как Вера, явно нет отбоя от поклонников возрастной категории 40+. У таких поклонников обычно водятся денежки, не то что у нищебродов-студентов. Глядишь, спонсор поможет Даше с финансированием лечения.

Ночью мне не спалось. Я напряжённо думал о часовщике, соседках и убийствах, совершённых Тикающим Невидимкой. В голове никак не укладывалось, что Грушин и есть убийца. Во-первых, он старый, во-вторых, внешне совершенно не опасный, а наоборот, интеллигентный. В-третьих, небогатый (опять-таки внешне). По рассказам Шанина, Жуткие не страдают избытком нравственности и легко забирают чужое богатство. По идее, Грушин без проблем мог завладеть бабками своих жертв.

Индикатор тоже вызывал сомнения в точности. Я помнил, как Боян держал его в руке, а червячок не шевелился, хотя рядом ходила куча Жутких, включая Эм. И на Арбате он меня подвёл – ничем не выдал присутствие Жутких в то время, как они за мной следили. Но в тайге он работал безукоризненно. Впрочем, это было ещё в прошлом году... И на старика отреагировал.

В общем, меня заклинило на этой идее-фикс – выяснить, Жуткий Грушин или нет. Временами со мной подобное случается. Прицепится какая-то мысль, и ни за что от неё не отделаешься. Днём от неё можно избавиться с помощью динамической или статической медитации, а то и попросту отвлечься на какое-нибудь занятие, но ночью в башке разыгрывается сущий кошмар.

Не выдержав, я встал, включил свет и взял Индикатор. Червяк слабо шевелился в золотой клеточке и явно был жив. Вот только не поймёшь, реагирует ли он на Жутких, потому что Жутких поблизости нет и проверить невозможно. На голема-манкурта Гену и Скучного Валеру, пусть и инкарнацию Бифуркатора, он не отреагирует.

Есть другой вариант уточнить, является ли Грушин Тикающим Невидимкой или нет. Пошариться у него на хате. Живёт он в двухкомнатной квартирке, а не в частном доме, быстренько обшарить её не составит труда. Сегодня он уезжает к другу, дома никого не будет, а я неплохо умею вскрывать замки. Если старик-часовщик убийца, дома у него обязаны находиться улики: орудия убийства (в теле жертв или поблизости оружие найдено не было), «жуткие» приспособления, информация о жертвах. Нельзя просто пойти и убить человека, не оставив никаких следов, особенно если убийство не спонтанное, а спланированное.

Идти ночью по городу, чтобы вломиться в квартиру потенциального Жуткого убийцы, не просто опасно и глупо, а, как сказал бы вождь мирового пролетариата, «архиопасно» и «архиглупо». Если короче, то полнейший дебилизм.

Разумеется, я пошёл ночью по городу, чтобы вломиться в квартиру потенциального Жуткого убийцы, потому что я в свои семнадцать лет был архиглуп и любил архиопасность. Чёрт побери, я ж борец с нечистью, сын Малдера и Скалли и третий брат Винчестеров! Да, и ещё я страдал навязчивыми идеями – редко, но метко.

С запозданием вспомнилось, что подъездную дверь вскрыть я не сумею. Наверное, придётся звонить в другую квартиру и что-нибудь такое наврать, чтобы мне открыли. Это плохо – лишние свидетели мне ни к чему.

Мне повезло: прямо передо мной из дома выскользнула парочка в обнимку, хихикая и переговариваясь шёпотом. Я удержал дверь и скользнул в подъезд.

Несколько минут прислушивался, не собирается ли кто-нибудь из соседей старика выходить из квартиры. Было тихо. Я накинул капюшон пониже на глаза и согнулся над замком...

Замок поддался через две секунды. Я открыл дверь и заскочил в тёмную квартиру. Пахло какой-то химией. Видимо, мастер применял пахучие растворы для чистки часов, вроде авиационного керосина. Ни звука. Я достал зажигалку с светодиодом.

В белом луче на уровне пола у входа на кухню вспыхнули два глаза. За ними вырисовывалась горбатая тень маленького существа. Я чуть не наложил в штаны, но выхватил йо-йо.

Ужасная тень мяукнула, и я расслабился, хотя успел облиться потом с головы до ног. Проклятый кот!

Я разулся, чтобы не оставлять отпечатки своих подошв, обошёл две комнаты, кухню, заглянул в ванную и туалет. Ничего особенного, ни расчленённых тел, ни сушенных детских голов. На разные голоса тикали всевозможные часы. Кот ходил по пятам, подозрительно принюхивался. Я на него не обращал внимания: как известно, из котов охранники так себе.

Почти придя к выводу, что Грушин не при делах, я сдёрнул с предмета возле дивана простыню. Ожидал увидеть очередные старинные громоздкие часы вроде настенных и обомлел.

В слабом луче от зажигалки поблескивал многочисленными колёсиками, трубками и детальками сложный и необычный механизм с разномастными циферблатами. Размером аппарат был с чемодан и имел потёртые ремни, которые дед, видимо, сделал из обычных брючных ремней; с их помощью аппарат можно было носить на спине, как рюкзак.

Мы с котом уселись перед диковинным механизмом и принялись его разглядывать. Прибор не имел крышки, и все его внутренности можно было видеть насквозь. В принципе его работы и предназначении я, как ни старался, не разобрался. Кроме множества деталей, напиханных, на первый взгляд, как попало, в нем находилось большое и хрупкое колесо, усеянное по ободу блестящими камушками. Если колесо раскрутить, то камешки по очереди будут проходить через четыре закрытые чёрные коробочки и приводить в движение три шарнира, оси которых исчезали в мотках медных проводков.

Единственная часть механизма, предназначение которой я узнал, была массивным заводным ключом, торчавшим сбоку. Ключ вращал барабан, внутри которого должна была скрываться пружина.

Что это за хрень? При виде этих часов Сальвадор Дали одобрительно подкрутил бы длинный ус, тут уж нет никаких сомнений.

Шанин рассказывал мне, что Жуткие – удивительные мастера и за время работы в ОРКА он повидал такие поделки, что только диву даёшься.

Будь у меня мозгов чуть побольше, я бы поскорей ретировался из квартиры, дождался Шанина и всё ему рассказал. Но в ту ночь, сидя на корточках в темноте, которую рассеивал луч фонарика, я никак не мог уразуметь, что воспитанный и интеллигентный Грушин – настоящий Жуткий и хранит у себя дома опасные артефакты. Мне казалось, что одинокий и талантливый мастер на досуге решил сконструировать нечто фантастическое, стимпанковское. То, от чего нет практической пользы, но что греет душу человека, искренне любящего свою работу.

В общем, я протянул руку (на ней была перчатка) и повернул ключ по часовой стрелке на одну четверть оборота.

Зачем я это сделал? Да потому что приспичило – вот зачем. Есть такой инстинкт у людей: увидел кнопку – надо нажать, увидел вкусняшку – надо схватить, увидел заводной ключ – надо повернуть. Этот инстинкт – наследие наших предков обезьян, и только в приличном обществе этот инстинкт ещё как-то сдерживается. Кот – это, конечно, чистоплотное и благообразное животное, но на роль приличного общества не годится.

Шанин, конечно, предупреждал, но одно дело – слушать истории и совсем другое – пережить на собственном опыте. До сих пор я не имел дела с артефактами Жутких, только с ними самими, причём, кроме Тамары, никто из них не проявлял ко мне агрессии.

Короче, прочь оправдания! Я это сделал, не ожидая ничего плохого. Просто хотел посмотреть, как аппарат заработает. И он заработал. Механизм громко затикал, шестерни и колеса задвигались. Большое колесо сдвинулось с места, и ближайший к чёрной коробочке камень исчез внутри.

Внезапно у меня закружилась голова. Вспыхнул свет – не обычный, электрический, а тусклый, багровый, почти осязаемый. Я не успел испугаться, что вернулся хозяин, потому что множество вещей вокруг вдруг растворилось в пространстве без следа. Исчезли шкаф с коллекцией часов, диван, телевизор, люстра, обои и линолеум. Остались обшарпанные стены, потолок и деревянный пол.

Стены и потолок заросли чем-то вроде корней или гигантской грибницы, ветвящиеся «побеги» пульсировали багровым светом, будто в них бился медленный пульс.

От неожиданности этой метаморфозы я отпрыгнул невесть куда, как испуганная кошка, и в итоге упал на задницу. Кстати, о кошках. Дедовский кот вовсе куда-то пропал.

С очередным громким щелчком следующий блестящий камешек вошёл внутрь коробочки. Я осторожно поднялся на ноги, всё ещё не веря, что оказался в каком-то другом мире. В тусклом багровом свете видно было неважно, в углах притаились колышущиеся тени, двигающиеся синхронно с пульсирующими «корнями». Вместо окна зиял прямоугольный проём, за ним в багровом полумраке застыли контуры здания на другой стороне улицы.

Хлопая глазами, я подошёл к проёму и с опасением выглянул наружу. И увидел такое, что волосы на голове не просто зашевелились, а заискрили, как от статического электричества.

«Корни», как выяснилось, проникали в квартиру извне. Они сплетались в толстые жгуты, жгуты соединялись в канаты, которые сливались в колоссальные пульсирующие светящиеся стволы. Ведь город был оплетён этими структурами, которые свисали, словно увеличенная в миллиарды раз бахрома циклопической медузы, нависавшей над землёй.

Задрав голову вверх, я увидел полыхающее багровым свечением брюхо этой медузы, которая висела совсем низко над городскими крышами подобно инопланетному кораблю из «Дня независимости».

Зрелище было до того фантасмагоричным, что я не столько испугался, сколько был шокирован. Ни о чём не думал, в голове зазвенела первобытная тишина.

А мгновением позже нахлынул ужас. Бывает, заболеешь гриппом, температуришь, чувствуешь слабость, разбитость и, когда засыпаешь, видишь неприятные болезненные сны. Когда я простужался в детстве, мне снились огромные серые шары, которые накатывали на меня, давили под своей неимоверной тяжестью. Эти шары были больше самых больших гор, их запредельные размеры подавляли и вводили в ступор.

Эта исполинская медуза в небе, опутавшая щупальцами город, подавляла так же, как круглые горы из моих снов. Она походила на багровое облако невообразимых размеров, в котором вспыхивали мириады молний.

У меня перехватило дыхание, лёгкие будто забились песком, от ужаса я не мог дышать. Накатывала паника...

...И вдруг багровый свет пропал одновременно с тиканьем, на которое я перестал обращать внимание. Зато вспыхнул обычный свет, электрический.

Всё вернулось на прежние места. В комнате снова появились обои, линолеум, шкаф, диван и телик. Странный аппарат больше не тикал. А ещё в дверях возник Грушин.

– Ну и что вы здесь потеряли, мелкий засранец? – рявкнул он.

Даже обзываясь, он ухитрялся не «тыкать».

Он дёрнул кистью, и в ней раскрылась телескопическая дубинка. В его облике не было и следа страха или растерянности. Вот в тот момент я и поверил, что он настоящий Жуткий.

Интересно, он специально сказал мне, что уходит к другу, чтобы заманить в ловушку? Или никакой ловушки не было, и он просто вернулся, потому что планы изменились?

Я выхватил йо-йо. Дед отклонился назад, и ангельское стекло пролетело в сантиметре от его плеча. Он сделал выпад, и мой череп чуть было не разлетелся на куски от удара металлической дубинки. Драться он умел и, что немаловажно, относился к этому сосредоточенно и спокойно, как гроссмейстер относится к сеансу одновременной игры, без лишней суеты и страха.

Промахнувшись во второй раз, Грушин перехватил дубинку левой рукой и освободившейся правой вытащил откуда-то из-под ремня устрашающего вида «финку».

Теперь сомнений у меня не оставалось: это он пришил того мужика и прочих жертв. Это он и есть Тикающий Невидимка. Хотя сейчас я его отлично видел. И нож выживания видел, наверняка тот самый, который отправил на тот свет несколько человек.

Я реально струсил. С такими зловещими и целеустремлёнными старичками сражаться мне ещё не доводилось. У него в глазах читалось, что мне конец; таким взглядом смотрит мясник на жирную корову.

Из-за того, что я растерялся на секунду, дед успел подскочить ко мне и взмахнуть левой рукой – той, что с дубинкой. Удара я не видел, но в голове вспыхнули огни Святого Эльма, и я отрубился.

IV

Если человек никогда не падал в обморок, то ему трудно объяснить, что восприятие времени в бессознательном состоянии сильно меняется.

Когда я очнулся с пульсирующей болью во лбу и слабостью во всём теле, мне чудилось, что прошло как минимум несколько часов. Надо мной нависал дед Грушин; он только что отложил в сторону дубинку, но нож не выпустил. И я сообразил, что пролежал в обмороке пару минут, не больше.

– Не дёргайтесь, молодой человек, а то ещё угощу. Кто вы, чёрт возьми, такой? Следите за мной?

Я подумал, что вот мой конец. Деваться некуда: я проник в чужую квартиру ночью, открыв дверь отмычкой. Какие могут быть оправдания? Если я притворюсь обычным воришкой, Жуткий, не поморщившись, отправит меня на тот свет, тело растворит в кислоте и смоет в унитаз. Возможно, если я скажу, что знаю, кто такие Жуткие, это его удивит, и он не будет спешить со мной расправляться? Он, по сути, уже мог меня освежевать, но тем не менее задаёт вопросы.

– Я знаю, что... – начал я, но голос пропал. Я откашлялся, отчего место удара заболело сильнее. – Я знаю, что у вас сверхспособности. Вы убиваете людей.

Подействовало, отметил мой пострадавший от удара мозг. Дуракам везёт. Дед отодвинулся от меня, на морщинистом лице проскользнуло изумление, и он вымучено рассмеялся.

– Людей?! Они не люди, поверьте мне. Они – рабы Мары.

– Кого?

«Сумасшедший Жуткий, вообразивший себе невесть что и выдумавший врагов, с которыми теперь усиленно борется?» – подумалось мне.

– Вы её видели в небе.

– Так это мне не привиделось? – вырвалось у меня. – Это был параллельный мир?

Дед встал и присел на краешек дивана. Нож из руки не выпускал и дубинку лёгким пинком отодвинул от меня подальше.

– Да нет, наш с вами, родимый мир, – ответил Грушин. Он провёл свободной рукой по лицу и вздохнул. – Только замедленный.

Я пощупал лоб – шишка была небольшой, на границе роста волос, но у неё всё впереди, ещё вырастет. Болело ужасно, но терпимо. Голова не кружилась, не тошнило, и черепная коробка не раскололась. И то хорошо. Дубинка попала по шапке, которая погасила удар, если б не она, дед бы сейчас собирал мои мозги в совок.

Поскольку часовщик не возражал, я сел на стул возле шкафа с коллекцией.

– Не понимаю.

– Потому что по мозгам получили, вот поэтому и не понимаете, – фыркнул Грушин. – Заслуженно, между прочим. Нечего лезть в чужую квартиру. В кои-то веки я подумал, что у меня порядочный клиент, ляпнул, не подумавши, что ночую не дома. Только друг приболел, я и вернулся... Сидите здесь, не фокусничайте, я сейчас.

Он ушёл на кухню, у его ног вихлялся кот, снова появившийся из ниоткуда, как мебель и прочие вещи.

– Вот, – сказал Грушин, протягивая мне лёд, завёрнутый в тонкое полотенце. Я приложил его в боевой ране.

Часовой мастер снова уселся на диван, гораздо в более свободной позе. Жестом пригласил меня располагаться поудобнее.

– Я вижу, вы не слуга Мары, – сообщил он. – Пока мой прибор работал, я краешком глаза успел заметить, что её щупальца к вам не тянутся. И вы не охотник за такими как я, не спецагент какого-нибудь особого отдела. Простите, но у вас ещё молоко на губах не обсохло. Но вы знаете о сверхспособностях. А из этого следует, что вы – такой же, как я... Верно, молодой человек?

Я пробурчал что-то невразумительное. Старика моё мычание удовлетворило. Он продолжил:

– Я вам всё расскажу. Ей-богу, давно хотел с кем-нибудь поделиться, да не с кем...

И он поведал мне свою историю, которую я выслушал не перебивая. Всё равно никуда не торопился. А дед этот был мне чем-то симпатичен, хоть и огрел по башке.

Анатолий Грушин всю жизнь занимался часами. Хотя не имел высшего образования, любил читать и считал себя интеллигентом. Звёзд с неба не хватал. Был женат, имеет детей. Жена умерла много лет назад, дети разъехались. Когда-то, ещё при Союзе, Грушин неплохо зарабатывал на ремонте механических часов. Потом механические часы вышли из моды, на работе это отразилось не лучшим образом, но и сам Грушин вышел на пенсию. О скрытых сверхъестественных талантах до недавнего времени не подозревал.

Чувствовал он всегда странное тяготение к часам. Например, если долго смотрел на циферблат часов, которые сильно отстают, замечал, что время реально идёт медленнее. А у самого Грушина ускоряются реакции. Он мог мух ловить за правое или левое крылышко, а то и голову на лету оторвать пинцетом. Куда там до него Джеки Чану и Брюсу Ли с их ловлей мух палочками для еды!

А если Грушин долго смотрел на спешащие часы, время, наоборот, ускорялось, а сам мастер становится «тормозом». Всё вокруг начинает мелькать, словно кто-то перематывает видео в ускоренном темпе. Грушину кажется, что прошла минута, а на самом деле – час.

Вначале, как полагается, Грушин усомнился в собственном психическом здоровье. Потом понял: нет, с головой всё в порядке, а вот время выделывает фортели. Он начал экспериментировать: подтягивал волосок на маятнике, отчего часы спешили, или ослаблял, чтобы часы отставали, и подолгу таращился на циферблат. Действительно, от этого время замедлялось или ускорялось.

Ему не потребовалось много времени, чтобы понять: изменяется ход его личного времени, а не окружающего. Глядя на циферблаты, он каким-то образом изменял скорость личного времени.

Грушин искал информацию о своём даре, но ничего путного не нашёл. Ортодоксальная наука, которая, кстати, становится такой же консервативной, как и религия, напрочь отрицала возможность воздействия на время человеческого ума. Нейробиология, впрочем, гипотетически признавала то, что скорость времени, как штука субъективная, зависит от скорости сигналов, проходящих через мозг, – тех самых сигналов, которые и образует наше сознание. Мол, в экстремальных ситуациях выброс в кровь адреналина стимулирует нервную систему, и реакция у нас повышается.

Но не так же, как это воспринимал Грушин! Никакой адреналин не в силах заставить обычного пожилого человека отрывать от мух крылышки на лету!

От всех этих размышлений и невозможности поделиться с другими без риска загреметь в дурку у Грушина в натуре слегка поехала крыша. Ему начали снится необычные сны...

С этого момента я слушал ещё внимательнее. У меня самого были проблемы со снами.

Во сне Грушину являлись некие существа. Как они выглядели, он не имел представления, они всегда прятались в темноте, или в тумане, или за дверью. Во сне Грушин осознавал, что они непохожи на людей и лучше их не видеть. Он откуда-то знал, что они очень, очень старые...

Эти таинственные Старые Люди в течение нескольких снов поведали Грушину, как построить прибор, замедляющий время настолько, что происходит что-то вроде фазового скачка. Время замедлялось в тысячи раз, и в этом замедленном времени Грушин обнаружил другое измерение...

Багровый мир.

Это было сродни тому, как изобретатель микроскопа с восторгом и ужасом обнаружил в обычной капле воды из лужи целый мир простейших. В внешне чистой капельке кипела причудливая жизнь, невиданные существа сражались и умирали, пожирали друг друга и выживали всеми способами.

В Багровом мире находились только те предметы, которые в нашем пребывали на одном месте достаточно долго. Новые вещи, недавно созданные/собранные/рождённые исчезали невесть куда. Так что ни людей, ни животных, ни даже новых обоев в Багровом измерении не найти.

Зато в нём нашлись другие вещи, которых в обычном мире увидеть или как-то почувствовать иным способом нельзя...

– Кстати, а почему он багровый? – спросил я, поёживаясь при мысли, что этот чуждый мир находится, строго говоря, прямо здесь и сейчас.

– А вы не догадались? Физика старших классов. Свет для нас там тоже замедляется. И, следовательно, сдвигается в красный конец спектра, так как длина световой волны удлиняется. По идее, замедленный мир должен быть таким же, как и наш, только все процессы в нём будут протекать медленно. И всё. Но нет, оказалось по-другому. Видимо, время не линейно, как нас учили в школе, а дискретно. Состоит из частей-хроноквантов. Это я в литературе нашёл... И есть такие крохотные промежутки времени, которые наши органы чувств в обычном состоянии засечь не в силах.

– Типа двадцать пятого кадра?

– Именно! Вот в этих промежутках и прячется Мара.

– Это та штука в небе?

– Да. Я её так назвал, хотя не знаю, осознаёт ли она себя на этом этапе развития как личность, у которой может быть имя. Мара – это демон зла. Слово «кошмары» имеет общую с именем демона этимологию. М-да... Мне кажется, это имя хорошо ей подходит. И кажется, она женского рода, хе-хе...

Я был настолько впечатлён увиденным и услышанным, что необычайно литературная речь этого простого, хоть и Жуткого часового мастера воспринималась как должное. Мало ли, человек много читал в жизни. Может даже, писателем пытался стать. Или журналистом.

Между тем Грушин рассказал, что раньше, во время прогулок в Багровый мир, он Мару не замечал вовсе. Затем в небе появилось лёгкое облачко, которое не только никуда не девалось, но и росло.

У Грушина возникла идея: Мара – это форма жизни на иных временных слоях мироздания. Сначала эта форма жизни была безмозглой, как одноклеточное, потом быстренько (с точки зрения Грушина) эволюционировала и в некоторой степени обрела разум и волю.

– Оно разумное?! – поразился я, вспоминая мерзкую гигантскую медузу в небе и её бесчисленные щупальца.

– Ещё какое. Мара высасывает из людей и животных силы. Это энергетический паразит чистой воды. С определёнными людьми, злобными по природе, у неё сродство, насколько я понял. Мара управляет ими как марионетками. Это её слуги. Или, точнее, рабы. Из города они никуда не уезжают, и связь с Марой не прерывается.

Я перебил:

– Мара есть только в нашем городе?

Дед помялся. Кажется, он не знал точно, да и не задавался особо этим вопросом.

– Вроде да...

– Почему? Откуда она взялась?

– Место, значит, проклятое. Роднинск построен на языческом капище древлян, которые владели этими землями ещё до прихода Рюрика и прочих варягов. Хотя, возможно, капище ни при чём, просто где-то рядом есть портал в другую вселенную.

Я вспомнил об инвариантах Вселенной-Древа. Кстати, не знали ли об этой структуре мира викинги, когда размышляли о мировом древе Иггдрассиле? Впрочем, идея о мировом древе есть в любых древних мифах, это я в одной книге читал у Тамары. По спине пробежали ледяные мурашки. На пару минут я даже забыл о головной боли.

– А что делают рабы Мары?

– Их задача – находить людей-доноров. Людей со слабым энергетическим иммунитетом и подключать их к Маре. Я сам видел.

Мне вспомнилась Даша. Уход отца пошатнул её здоровье. Энергетический иммунитет (что бы это ни было) у неё оказался слабоват, творческая натура, как-никак, и всё такое прочее. Вот Мара, скорее всего, к ней и прицепилась... Или же виноваты Гринберг с Захаровым?

Это соображение скользнуло по самому краю сознания и тут же исчезло.

– Скоро она завладеет всем городом, – убеждённо сказал Грушин. Глаза его горели. Я понял, что Мара – его идея-фикс. Неудивительно. Когда знаешь, что над головой висит эта невидимая хрень, думать ни о чём другом невозможно. – Я стараюсь по мере сил бороться. Вот уж пятерых слуг убил. Ни малейшего раскаяния не ощущаю. Они для меня не люди, хуже животных. Боюсь лишь, что скоро Мара поумнеет настолько, что догадается расправиться со мной.

Он замолк, задумавшись. Я больше не задавал вопросов. Мы сидели на диване в освещённой люстрой комнате, наполненной тиканьем часов, – я и старый Жуткий, – и думали каждый о своём.

Грушин хмуро посмотрел на меня.

– Не поверили?

– Поверил, Анатолий Васильевич, – честно сказал я.

Да, поверил. Сам видел Мару. И старик меня пощадил, хотя мог завалить без труда, как «слугу Мары». Он не просто Жуткий, он – одинокий борец со злом в её чистом и ужасающем виде. Не голливудский красавчик с впечатляющими анаболическими мускулами и в костюме супергероя, не гений, не миллиардер и не филантроп. И уж тем более не плейбой. А тощий дед со смешным и громоздким прибором.

Не все Жуткие враги, это я уяснил окончательно и бесповоротно.

Грушину давно хотелось выговориться. Это было заметно. Он ввёл меня в курс дела, не поинтересовавшись моим именем. Я ожидал, что он продолжит рассказывать о своей тайной деятельности, но он меня удивил.

– Мне нужна ваша помощь, молодой человек, – сказал он, хитро поглядев на меня. Я напрягся. – Я давно охочусь на одного слугу Мары. Но добраться до него не получается, он слишком осторожный и хитрый. В Багровом мире много не погуляешь, тратиться уйма энергии. Я так понимаю, вы – спец по взлому и проникновению? Мне нужно забраться к нему домой, я примерно вычислил, где он регулярно бывает. Ну что, согласны поучаствовать в убийстве?

V

Я проспал дома до обеда, как в старые добрые времена на каникулах, до встречи с Шатуном, который смотрел на позднее пробуждение как на личное оскорбление. Но Шатуна поблизости не было, а Гена не возражал. Я так крепко дрых, что было ясно: Багровый мир высосал из меня все силы.

Проснувшись, я лежал в постели и думал о том дерьме, в которое ухитрился вляпаться. В принципе, не в первый раз вляпался, что с одной стороны успокаивает, а с другой – настораживает. Успокаивает, потому что есть какой-никакой опыт, настораживает, потому что налицо отвратительная тенденция.

Шанин по головке за мою самодеятельность не погладит. Дел я натворил за пару дней немало. Залез в чужую квартиру. Связался с Жутким, о котором знаю только, что он сам мне соизволил рассказать. Стал свидетелем убийства.

Но это всё ерунда, поскольку я собираюсь накосячить ещё больше. Я согласился поучаствовать в очередном убийстве.

Для нормального, адекватного человека мои выкрутасы выглядят, мягко выражаясь, необычно. Да что там говорить! Для меня самого прежнего это было бы сумасбродством высшего сорта!

Суть в том, что я видел Мару. Видел эту медузу размером с город, которая прямо сейчас, невидимая, нависает над всеми нами и высасывает силы из чувствительных людей. В окно я видел голубое небо с белесыми облачками, такое знакомое и мирное, однако память услужливо накладывала на эту картину зрелище чудовищной багровой массы.

Она по-прежнему висит там, эта мерзкая тварь, разрастаясь и эволюционируя, скрываясь на других темпоральных частотах.

Знание этого не давало мне покоя. Если бы не утомительная прогулка по Багровому миру, я бы ни за что не уснул.

Вчера я спросил Грушина, как победить саму Мару. Погибнет ли она, если убить всех её слуг? И возможно ли «отключить» от неё слуг, не убивая?

Дед-часовщик признался, что не знает. «Отключать» этих паразитов он не пробовал, действовал наверняка. «Нет человека – нет проблемы», – как говорил один очень жестокий усатый диктатор. Грушин руководствовался этим высказыванием.

Признаться, ответ меня успокоил. Вот если б Жуткий Грушин начал уверять, что «отключать» слуг Мары абсолютно невозможно и необходимо их убивать без разговоров, я бы насторожился. Жуткие, по словам Шанина, редко бывают «хорошими» в том смысле, что в большинстве случаев игнорируют общепризнанную этику и мораль. Или имеют собственную, которая ужаснула бы серийного убийцу-маньяка. Да и кровожадность им присуща – так бывает, когда человек получает сверхспособности. А Грушин не настаивал на убийстве. Просто не видел другого способа решения проблемы.

В итоге мы договорились встретиться, добраться до последнего слуги Мары и на месте выяснить, как поступать с ним дальше.

Конечно, Грушин мог планировать использовать меня как взломщика, а потом расправиться и со слугой, и со мной заодно. Что ж, я буду настороже... Всегда можно призвать на помощь Легион.

В глубине души я ему доверял. Он в одиночку боролся против Мары, а уж она просто не может быть порождением чего-то светлого и хорошего. Её нужно остановить во что бы то ни стало. Я и Шанина с Эм уговорю нам помогать, когда они появятся. И Легион. Ведь если тянуть время, Мара доберётся до всех нас!

Вечером мы с Грушиным встретились на нейтральной территории – двумя кварталами ниже Площади Поющих Фонтанов, возле пивбара «Колодец», где любил заседать мой батя. Услышав рёв посетителей, которые всасывали кружку за кружкой, следя за футбольными баталиями по телику на стене и время от времени выливая переработанное пиво в несчастный обоссаный унитаз, я подумал было, что он там и сейчас сидит. Но позже решил, что он вряд ли здесь бывает: пиво для него – прошлый этап.

Грушин возник из Багрового мира – видно, подстраховывался и следил за мной на случай, если я приведу каких-нибудь охотников за Жуткими. Прибор висел у него за спиной, как ранец, и был закрыт тряпками. Как объяснил Грушин, аппарат действовал на тех, кто вступал с ним в физический контакт. С этого мгновения тело человека, прикоснувшегося к прибору или другому человеку, который касался прибора, начинало вибрировать в унисон с прибором. Обычными органами чувств эту вибрацию не уловить.

Грушин и сам толком не знал, как работает прибор. Всё дело было в камнях, которые образовались в результате варки разных химических веществ по рецепту Старых Людей. Химические вещества были самые обыкновенные – кедровая смола, киноварь, пемза, фосфорорганическая кислота и так далее, – зато результат был далеко не обычным. На присутствие Грушина в Багровом мире реагировали часы со стрелками в нашем мире. Электронные часы не реагировали.

Над тем, кто такие Старые Люди, он особо голову не ломал. Наверное, кто-то вроде духов предков, которым не всё равно, что случится с потомками.

Часовщик коснулся моей руки и увлёк в Багровый мир. Снова мир потемнел, налился светом цвета запёкшейся крови. Многие вещи исчезли без следа. Это был мир неподвижных зданий, деревьев без листвы и выщербленного асфальта под ногами. Ни людей, ни машин, ни движения.

В небе висела Мара, её щупальца свисали вниз и пропадали из вида за крышами домов.

Грушин провёл меня на середину проспекта – благо остерегаться автомобилей не нужно.

– Видите особенно толстое щупальце? – спросил он. – За теми домами? Это контакт со слугой. Он там.

– Эти слуги постоянно подсоединены к Маре? – пробормотал я. – Как они ходят вообще? Эти свисающие сверху глисты не мешают?

– Мара пока что полуматериальное существо, – сказал Грушин, с ненавистью поглядывая вверх. – Её щупальца легко проникают через стены и потолочные перекрытия. Отчего-то напрямую с донорами работать она не может. Иногда, передвигаясь на значительные расстояния, слуги отсоединяются от Мары, но большую часть времени они – марионетки. Самые настоящие марионетки на ниточках.

Я заприметил вдалеке, почти на горизонте, который частично открывался взгляду в конце длинной и широкой улицы, туманную и толстенную «ложноножку», похожую на стебель торнадо, вылезающую из тела Мары.

– А это что?

– Не знаю. Это образование старое, я был там, где она соприкасается с землёй. Людей там вообще нет. Ни слуг, ни обычных прохожих. Пустырь возле старого кожкомбината.

Я задумался.

Мы вышли из Багрового мира и зашагали в сторону того здания, где предположительно находился слуга Мары. Мне было слегка не по себе, ощущался небольшой, но всё-таки мандраж. Подумалось, что привыкнуть можно ко всему; если часто видишь сверхъестественные вещи, начинаешь на них не реагировать. Сверхъестественное становится естественным, даже обыденным, если его слишком много. Происходит обесценивание, как деньги или товар в экономике.

И в то же время я волновался. Как не волноваться? Мы шли на убийство человека, пусть он и был слугой Мары.

Прохожих было немного, на нас не обращали особого внимания, хотя некоторых людей удивлял странный «рюкзак» у старика. Холодало, изо рта вырывался пар, искрящийся в свете фонарей.

Через пару кварталов я заметил, что идём мы к тому самому дому, где мы с Шаниным снимали квартиру. Я бросил быстрый взгляд на Грушина, его лицо было сосредоточенным и серьёзным, как у препода во время контрольной, руки в карманах, наверняка сжимают рукоятку ножа.

Знает ли он, что слуга находится в «моём» доме? И как вообще случилось такое совпадение? Или это не совпадение?

– Раньше до него руки не доходили, – пробормотал Грушин. Вероятно, думал он только о слуге Мары. – Разбирался с другими, более доступными. Этот сидел дома, а дом у него старый, стены существуют в обоих мирах. Я не мог пробраться.

Я достал ключ с брелоком, внутри которого находился чип, приложил к панели на подъездной двери. Раздался короткий тонкий сигнал, и дверь открылась. Пусть дед знает, что я здесь живу, к чему скрывать?

– Ловко! – поразился Грушин, так и не догадавшись, в чём дело. Видно, подумал, что у меня с собой специальный девайс для взлома.

Мы вошли внутрь. Я не стал переубеждать часового мастера, от волнения перехватило горло, говорить не хотелось.

Грушин завёл прибор, протянув одну руку за спину, другой коснулся моего плеча. Мы опять провалились в Багровый мир. Завтра я буду спать целые сутки...

Стеклопакеты в оконных проёмах на лестничных пролётах пропали, их поставили недавно, и в Багровом мире они ещё не проявились. Сквозь пустые проёмы виднелась залитая кровавым светом улица – совершенно пустынная. Вероятно, в этом причудливом мире день не отличался от ночи в плане освещения.

Обшарпанные стены без малейших признаков штукатурки оплетали пульсирующие «корни» Мары. Зрелище было отвратительное, гнусное какое-то. Словно мы проникли внутрь полумёртвого огромного существа и смотрели на его артерии и вены, которые всё ещё жили, пульсировали, тогда как плоть и кости давно умерли и потихоньку разлагались.

Мы поднялись на восьмой этаж, то и дело выглядывая из окон наверх, чтобы определить, куда тянется самое большое щупальце Мары. В груди у меня зародилось нехорошее предчувствие. Уж очень много совпадений!.. Почему бы агенту иномерной твари не прятаться на том же этаже, где поселились мы с Шаниным и Геной?

Нехорошее предчувствие оказалось верным почти на сто процентов: слуга находился на восьмом этаже, в квартире Веры и Даши. Я уж начал было думать, что этот слуга – Гена... Что за чушь лезет в голову!

Двери у Веры в Багровом мире не было вообще – заходи любой, кто умеет проникать в это временнóе измерение. Похоже, Вера озаботилась безопасностью и поставила новую дверь совсем недавно. В нашем мире она выглядела внушительно – стальная, массивная, непроницаемая. А здесь, поглядите только, её и в помине нет.

Грушин повернулся ко мне. Молча достал финку, её лезвие тускло и кроваво блеснуло в багровом свете. Я сглотнул. Потные пальцы сжали йо-йо в кармане.

– Слуг Мары видно в этом мире, – шепнул Грушин. – Но они сильно замедленны. Если не хочешь, не заходи. Но и далеко не отходи – выйдешь из зоны действия прибора, вывалишься в обычный мир.

Естественно, я захотел войти и присутствовать при экзекуции. И причиной этого желания послужило не столько болезненное любопытство, сколько боязнь за Дашу. Не было у меня желания оставлять её наедине с человеком, который умел убивать, и слугой Мары, хотя в нормальном мире ей ничего не грозило.

Я ожидал увидеть медленного, как пьяная улитка, слугу, который будет похож на того холёного мужика в переулке. Грушин, видимо, ждал того же. Поэтому для нас обоих стало сюрпризом то, что слуга двигался не медленнее нас.

Он и правда был в квартире, стоял у окна в гостиной (пианино было единственным предметом интерьера, если не считать шкафа – очевидно, оба находились тут давненько) и смотрел в пустое окно на пустую улицу. Свисающие с потолка корни оплетали его плечи, исчезая под одеждой. Я почти сразу сообразил, что он не занимается бессмысленным созерцанием, а внимательно следит за корнем Мары, который на глазах (в Багровом мире) прорастал в окно. Когда мы с часовщиком вошли, он быстро обернулся, и мы обомлели на секунду.

Он был сравнительно молодым, моложе мужика в переулке. Смазливый, ухоженный, с красиво подстриженной бородкой – наверняка над этой ровной, как газон перед Белым домом, щетиной поработали в лучших барбер-салонах Роднинска. Карие глаза широко распахнулись при виде нас, затем он метнулся вперёд, то ли атакуя нас, то ли стараясь прорваться к двери.

Дед выхватил нож, но слуга взмахнул рукой, в тёмном воздухе сверкнула светящаяся красным накалом плеть, я ощутил режущую боль в груди, дыхание перехватило. Я отлетел в угол.

Стыдно признать, но дед устоял, в отличие от меня. Они сцепились в схватке: Грушин держал руку слуги с куском «корня» Мары, который он использовал как оружие, не позволяя нанести ещё один удар, а слуга делал то же самое с рукой деда, в которой был нож. Это равновесие, сопровождаемое злобным сопением, должно было продержаться недолго.

Между тем щупальце, пролезающее в помещение извне через окно, росло быстрее, точно почувствовав опасность. Куда же оно тянулось? Не к Даше ли, которую я не видел?

Я заставил себя встать, несмотря на удушающую боль. На глаза попался шкаф с вакидзаси на полке без стёкол. Интересно, клинок на протяжении длительного времени не трогали или полусакральное японское оружие могло существовать сразу во всех мирах? То ли из-за боли, то ли от испуга, что слуга быстро двигается в Багровом мире, я совсем позабыл об йо-йо. Возможно, это и к счастью: слуга всё-таки не был Жутким, и неизвестно, подействовало бы на него ангельское стекло.

Короче, я схватил вакидзаси, отшвырнул ножны и всадил клинок в спину слуге, пока тот напрягался в клинче с крепким не по возрасту дедом. Не самый рыцарский удар, конечно, то миндальничать было некогда: из слуги, из шеи, лица, рта и глаз, лезли тонкие пульсирующие корни и тянулись к Грушину.

Клинок был заточен что надо. Я-то думал, что пробить человеческое тело не так-то легко, читал как-то в интернете, что если, мол, вы захотите узнать, каково это, ударить человека ножом, попытайтесь пробить свиную тушу. Дескать, не простое это дело. А оказалось простое. Клинок случайно попал в мясо между рёбрами и пронзил лёгкое, которое, как известно, очень даже рыхлое и податливое...

Слуга захрипел, а я отшатнулся на два шага. Шеи коснулось что-то омерзительно холодное и липкое. Я заорал, обернулся. Это был «корень» Мары, он извивался в воздухе, словно слепой червь. С бешено стучащим сердцем я отсёк щупальце на уровне верхней перегородки окна.

VI

...Мы выбросили тело слуги через окно на тротуар. По словам Грушина, оно должно быстро разложиться в Багровом мире, а в обычном никто ничего не заметит. Я действовал как автомат, был в шоке от своего поступка. Вот снова я стал убийцей.

Грушин похлопал меня по плечу.

– А ты молодец! – сказал он добродушно. Будто минуту назад он не перебросил через облупленный подоконник мертвеца, который теперь лежал там, внизу, раскинув руки и ноги под неестественными углами. – Вот, возьми!

Он протянул мне отремонтированные часы. В тот момент они не шли, потому что мы находились в Багровом мире. Позже, когда мы вышли из него, стрелки сразу двинулись вперёд.

Мы с Грушиным вошли в одну из комнаток и на несколько минут покинули Багровый мир. Комната оказалась забитой мебелью: обширная кровать, шифоньер, тумбочка, стол, заваленный одеждой, возле него притулилась гладильная доска. Скорее всего, это спальня Веры. Я задался вопросом, а что будет, если мы выйдем прямо там, где стоит какой-то предмет?

Но спросить прямо в спальне не удалось. Раздался громкий голос Веры:

– Ты не видела Владимира? Он что, ушёл и не попрощался?

Даша что-то пробормотала в ответ прямо за дверью. Я рискнул и выглянул в щёлку. Даша сидела в инвалидном кресле перед пианино. Подумать только, в Багровом мире я прошёл прямо сквозь неё вместе с Грушиным и уже неживым Владимиром!

– Может, и ушёл, – донеслось до меня.

По всей видимости, дочь не разделяла симпатий матери. Даша поёрзала на сидении – будто бы удивлялась чему-то. Упёрлась ладонями в подлокотники и вдруг встала! На её лице расцвела улыбка, потрясённая, но счастливая.

Я повернулся к Грушину и сказал, что у дам всё хорошо. На меня накатило сентиментальное настроение. Даша вылечится, это ясно. И она никогда не узнает, что в её излечении повинен обыкновенный убийца Валерий Тихомиров, которого она знает как соседа Алексея. Я, в принципе, по этому поводу терзаться не буду.

Мы снова нырнули в Багровый мир и покинули здание. Кровавое облако наверху меняло консистенцию: темнело, посверкивало разрядами, выпячивало ложноножки. Мара почуяла, что последний слуга отправился на тот свет. А может, и видела его тело, тёмной грудой валявшееся на раздолбанном тротуаре (раздолбанном, потому что все новые нашлёпки, закрывающие ямы, остались в нормальной реальности, а в Багровом мире осталась старая основа, которую никак не назовёшь красивой и гладкой). Значило ли это, что и нас с Грушиным она видела?

– Её надо добить! – сказал я.

– Боюсь, до неё без самолёта не добраться, – проворчал Грушин. Он задрал голову, острый кадык выпирал из худой шеи.

– Посмотрим, куда ведёт та её нога!

– Прямо сейчас? – усомнился Грушин. Он расправился со слугой и, вероятно, считал дела на сегодня сделанными. – Мы долго были в Багровом мире. Устали.

– Мы просто глянем, – настаивал я. – А доберёмся до пустыря на попутке.

Дед согласился. Уже не помню, в которой раз мы выскользнули в нормальный мир, где наступила ночь. Я поймал такси. Водитель покосился на нас в зеркало, когда мы разместились на заднем сидении. Грушин снял свой «рюкзак» и положил его на колени. Я осознал, что держу в руке окровавленный вакидзаси и поспешно спрятал его за пазуху. Ну вот, Вера огорчится, когда поймёт, что Владимир не просто навсегда сбежал от неё, но и прихватил раритет.

За громадой бывшего кожкомбината мы вышли из такси и прогулялись почти в полной темноте метров двести. Фонари здесь располагались очень редко – окраина города всё-таки. Грушин остановил меня возле кустов слева. Мы пробрались сквозь них и очутились на небольшом пустыре.

Я перевёл дух. На меня уже накатывала непомерная усталость. В тёплом салоне такси я пару раз ловил себя на том, что начинаю засыпать. В эти краткие мгновения забытья мне мерещились Тёмные тропы. Здесь, на пустыре, я буквально кожей чувствовал их присутствие. Наверное, я понял, что они здесь, ещё в городе, подсознательно понял, само собой. Дух Бифуркатора и его память жили где-то на дне моего подсознания и кое-что знали... В этом сомнений уже не оставалось.

Со вздохом дед завёл прибор и утянул меня в Багровый мир.

Ложноножка Мары нависала прямо над нами, метра три не доставая до засыпанной щебёнкой земли. Никаких признаков Тёмной тропы.

Я закрыл глаза и пожелал, чтобы тропа открылась. Однако тропе было наплевать на мои пожелания. Ничего не произошло.

Что ж, я пытался. Повернувшись к деду, я кивнул с кислым видом – мол, поехали по домам, ничего не выходит. Буду ждать возвращения Шатуна, может, он поможет решить проблему этой обожравшейся амёбы в небе. И надеяться, что, пока его нет, Мара не доберётся до слабых, вроде Даши.

Я вспомнил выражение лица Даши, когда она вставала с опостылевшего кресла. Жаль, что не довелось поприсутствовать при дальнейших событиях. Надо будет забежать к ним гости, послушать счастливый рассказ. Наверняка не обойдётся без слёз и восхваления промысла божьего...

Не знаю, совпадение ли это, но когда я вспомнил о Даше и на душе стало как-то особенно спокойно и легко, впереди открылась Тёмная тропа.

Я не спутаю её ни с чем иным. Тёмный дымчатый коридор, ведущий в никуда; струящийся, нереальный, как мираж, и в то же время материальней самой реальности.

Получается, я впал в кёро, когда испытал прилив нежности и любви, не имеющего ничего общего с похотью и сексуальным влечением?

Грушин что-то крикнул. Голос был слабый, далёкий, словно доносился через толстую бетонную стену. Я обернулся.

И увидел, как ложноножку Мары засасывает в Тёмную тропу. Это было похоже на видеозапись рождения торнадо, прокрученную задом наперёд с ускорением. Мару засасывало обратно, как я хотел. Но и меня засасывало тоже. В состоянии кёро я был заторможен, плюс дикая усталость от скачек по Багровому миру, я плохо понимал, что происходит.

Вот я стою и смотрю на Грушина, лицо которого искажено от страха. Вот я лечу по воздуху, ноги болтаются, как у висельника, щебёнка пустыря где-то внизу, удаляется всё быстрее вместе с часовщиком.

И вот, наконец, я залетаю в портал. Багровое освещение сменяется густым сумраком, а потом – тьмой.

...У меня есть кое-какой опыт по части обмороков в результате сотрясения мозга, действия зелья или элементарного страха. Вырубился, очнулся, и тебе кажется, словно миновала минута, от силы две. Но на самом деле может пройти целый час, пять месяцев, а то и вечность. Или наоборот, думаешь, что пролежал без сознания много часов, а времени прошло совсем мало.

Тем не менее, когда я очухался после того, как меня занесло в Тёмную тропу, во мне жила стойкая уверенность, что обморок продлился недолго.

Подо мной была мягкая земля, поросшая травой, и пахло землёй и травой. Царила темнота, которую рассеивали мерцающие огоньки, похожие на светлячков. Меня овевал тёплый, насыщенный цветочным ароматом воздух, – и это в начале весны, когда по ночам лужи замерзают! Я встал, и тут меня как молнией ударило: это другой мир.

– Твою ж мать... – выругался я в ночной мрак.

Ответом мне было пение цикад и далёкий заунывный вой, от которого меня пробрала дрожь...

История пятая. Зачарованный лес

По прогалине скользнуло как бы смутное виденье,

И пронёсся шёпот в сумрачных кустах;

А на лбу вспотевшем капли, и дрожат твои колени –

Это Страх, малыш Охотник, это Страх!

Редьярд Киплинг. Песнь маленького охотника

I

У меня есть кое-какой опыт по части обмороков в результате сотрясения мозга, действия зелья или элементарного страха. Вырубился, очнулся, и тебе кажется, словно миновала минута, от силы две. Но на самом деле может пройти целый час, пять месяцев, а то и вечность. Или наоборот, думаешь, что пролежал без сознания целый век, а времени прошло всего ничего.

Тем не менее, когда я очухался после «залёта» в Тёмную тропу, во мне жила стойкая уверенность, что обморок продлился недолго. Не пару мгновений, но и не часы. И ещё я догадался, что нахожусь в необычном месте: внизу мягкая земля, поросшая травой, пахнет соответственно землёй и травой, темно, лишь огоньки мерцают вроде светлячков. Меня овевает тёплый, насыщенный цветочным ароматом воздух, – и это в начале весны, когда по ночам лужи замерзают! Я встал, и тут меня как молнией ударило: это другой мир.

– Твою ж мать... – выругался я в ночной мрак.

Ответом мне было пение цикад и далёкий заунывный вой, от которого пробрала дрожь... Я вскочил и завертелся на месте, не зная, куда бежать. Тёмную тропу я не чувствовал абсолютно. Двинулся было назад, но остановился: с чего я взял, что тропа позади? Я вполне мог выпасть из портала как ногами вперёд, так и головой. Тропа может находится как впереди, так и позади, шансы здесь одинаковые.

Сколько бы я не пролежал в отключке, этого времени хватило, чтобы Тёмная тропа рассосалась без следа. Впасть в кёро ночью в ином измерении, когда рядом воет неизвестный крупный зверь, не легче, чем уснуть на дискотеке трезвым или помочиться в присутствии толпы народа. Для кого-то это, вероятно, не проблема, но не для простого парня Валеры Тихомирова.

Меня аж трясло от страха, ноги подкашивались, и я метался туда-сюда по щиколотку в мягкой пахучей траве, понятия не имея, куда податься. Вот влип так влип! И приспичило же мне спасать город от Мары, выпендриваться не пойми перед кем, открывать Тёмную тропу без Шанина! А ведь это гораздо опасней, чем делать самому себе операцию без медицинских навыков, если трезво посудить! Открыть проход в иную реальность с бухты-барахты, подумать только, какой я гений! К тому же в портал я влетел один, а часовщик Грушин, везунчик, остался в старом добром Роднинске!

Несмотря на подкатывающий к горлу удушающий страх, ума и воли взять себя в руки и никуда не бежать в темноте хватило. Я остался на месте, потихоньку успокаивая дыхание и твердя про себя, что утром, когда взойдёт солнце (даже думать не тянуло о том, что в этом инварианте солнце отсутствует в принципе), всё встанет на свои места. Утро вечера мудренее. Когда почувствовал, что успокаиваюсь, присел на траву, расстелив на ней куртку. Если не орать, не бегать и не шуметь, глядишь, Воющий Зверь меня не почует... Или другие здешние звери.

Так я сидел на расстеленной куртке почти в полной темноте, которую едва-едва рассеивали звезды в вышине. Их рисунок был обнадёживающе знаком: я узнал Большую и Малую Медведицы – созвездия, которыми мои знания астрономии исчерпывались. Ночной ветерок ласковый и тёплый, насыщенный свежими запахами леса и луга. В одной руке я сжимал йо-йо из ангельского стекла, в другой – рукоять вакидзаси, короткого японского меча, который я унёс из квартиры Веры и Даши после убийства слуги Мары.

Кстати, а где Мара? В последний раз я видел, как её засасывает Тёмная тропа. Потом засосало меня. Я очутился здесь, неизвестно где, но куда подевалась Мара? Эта мерзкая тварь существовала на иных временных уровнях, возможно, она тоже здесь, нависает надо мной в Багровом мире. Однако подсознательно я не сомневался, что её в этом мире нет. Её миры – типа нашего Роднинска, холодного, дождливого, грязного и смрадного города, переполненного злобными существами, называющими себя людьми. Трудно объяснить это смутное понимание. В мире, где я оказался, по всей видимости, вообще не водилось людей. Или они находились на уровне первобытно-общинного строя...

До обморока, пока я летел по Тёмной тропе, меня посетило трудноописуемое ощущение, что я миновал не одно измерение. Такое ощущение посещает вас, когда вы с закрытыми глазами едете в автобусе, который то и дело ныряет под мосты или в тоннели; кожей чувствуешь то тепло солнца, то прохладу подземелья. Я будто бы пролетел мимо множество врат, откуда веяло то ледяным морозом, то жарким пустынным самумом. Получается, мне повезло, что я попал именно сюда, где не слишком холодно и не слишком жарко. А вот Мара улетела, наверное, в мир ей под стать!

Я просидел изрядное время, прислушиваясь и думая о своём неприятном положении. Над непроглядно-чернильной массой деревьев взошла серебряная луна, похожая на ослепительно сверкающее блюдо. В её свете проявилась полянка, на которой я приземлился, лес вокруг и далёкие горы по правую руку. Я прилёг, когда затекла спина и ноги. А там и уснул – чересчур был слабый после беготни по Багровому миру.

Проснулся оттого, что в лицо бьёт солнечный свет, и не сразу врубился, где это я. После крепкого сна со мной такое часто бывает. Желудок свело от голода, хотелось пить.

Было жарковато. Надо мной ветерок шевелил широченные зелёные листья необычных деревьев. Я резко сел, схватил вакидзаси и йо-йо. Хорошо, что их никто не упёр, пока я дрых без задних ног! Вокруг ни одной живой души, только огромные деревья с травянистым стволом, как у увеличенной раз в десять кукурузы. Похожи на траву под увеличительным стеклом. Получается, я уменьшился и стал Кариком без Вали?

Но и обычная на вид трава в этом мире присутствовала. Я на ней спал полночи. В траве горели красивые цветы – алые, жёлтые, синие. Прежде мне такие не попадались, да это и неудивительно.

Я поднялся, обвязал куртку рукавами вокруг пояса, засунул за ремень вакидзаси, йо-йо положил в карман джинсов. Подошёл к ближайшему травянистому дереву и потрогал ствол. На ощупь твёрдый и гладкий, как бамбук. У моей псевдотётки Тамары в гостиной стояла этажерка из натурального бамбука, поэтому я знал, каков он на ощупь.

Над головой горело синевой глубокое небо с плывущими редкими кучевыми облачками. Воздух такой чистый и свежий, что кружится голова. Под деревьями – зеленоватый полумрак, в котором мельтешат какие-то мошки.

Вдалеке между «деревьями» я углядел просвет и пошёл туда. Надо осмотреться как следует. Найти источник воды. И пожрать чего-нибудь. Придётся готовиться к худшему, потому что кёро я, хоть убей, вызвать не могу и Тёмную тропу не чувствую.

Неслышно ступая в зеленоватых сумерках под листьями кукурузо-деревьев, я сделал открытие, что здесь имеются и другие деревья, больше похожие на настоящие. То есть на такие, что растут в моей реальности, в тропиках. Для этого мира гигантская кукуруза и есть настоящее дерево. Приходилось напоминать себе, что я нахожусь в другом измерении. Даже несмотря на экзотическую растительность, почему-то не думалось, что я не в родном инварианте. Казалось, что меня занесло куда-то в африканские джунгли.

Естественно, это была совсем не Африка, но жарко было по-африкански. И чем выше поднималось солнце, тем становилось жарче. Я вспотел, и жажда усилилась.

Просвет в травянистом лесу вывел меня на просторную лужайку, отлого поднимающуюся к горам. У меня захватило дух, и я на время позабыл о жажде. Красота передо мной открылась фантастическая. В туманной дымке под ярким синим небом проступали монументальные горные отроги с ущельями, каменистыми осыпями, зелёными пятнами леса. Горная гряда уходила вдаль насколько хватало глаз. Я поднялся по лужайке к её самой высокой части и оттуда увидел, что с противоположной от гор стороны местность продолжает понижаться. Между сплошным лиственным покровом я вроде бы разглядел прорехи, по форме напоминающие русла рек.

Зрелище меня восхитило. И напугало. Принёс же меня чёрт в джунгли! Любопытно, что такого натворил Бифуркатор, который создал этот альтернативный мир? Развязал мировую войну веке этак в девятнадцатом, отчего люди переубивали друг друга, и теперь Земля цветёт и пахнет без человека? Тогда откуда взялись необычные деревья и цветы? Больше похоже на мутацию. Я поёжился. Как бы не заразиться. Даже если тут нет никакой мутагенной заразы, в воздухе могут носится миллиарды других неизвестных моему бедному организму микробов.

Выживальщик из меня так себе, на природу я выезжал редко, пару раз с классом, и то мы не покинули черту города. Расположились на пикник в старом парке. Но ВВС я время от времени посматривал. Умел отличить север от юга. И то, что надо искать реку, догадался быстро. И искать эту реку надо не в горах, где у меня пупок развяжется прыгать по кручам и осыпям, а в низине. Где реки, там и люди. Вдруг кто-нибудь выжил после этой гипотетической мировой войны? В любом случае утолю жажду.

Я запомнил положение солнца и пошёл обратно в лес, прочь от гор. Время от времени сверялся с солнцем, которое тоже, впрочем, на месте не стояло, и пёр всё дальше в глубь причудливого леса. В лесу скорее всего меня ждут звери, но я не безоружен, глядишь, не дам себя в обиду. Идти было легко: от кукурузных деревьев хворост вниз не сыпался, не споткнёшься. Дёрн устилают пожухлые громадные листья, и всюду растёт мягкая травка. Ходить по такому лесу одно удовольствие, не то что ломиться через буреломы в тайге.

Через четверть часа я заметил, что растительность стала гуще, а полумрак из зеленоватого превратился сначала в серый, затем в фиолетовый. В этом густом полумраке гораздо прохладнее, чем под открытым небом. Между призрачными стволами в сумраке снова замелькали светлячки. Хотя светлячки ли это? Если да, то почему они так странно двигаются и всегда держатся парами?

Я заморгал. То ли у меня что-то приключилось со зрением, то ли позади каждой пары светящихся огоньков извиваются мерцающие фигуры. Я остановился, словно врезавшись в невидимую стену. Ближайшая пара огоньков приблизилась на расстояние метров трёх, и у меня ослабли ноги. Эти огоньки – глаза каких-то тварей, похожих на призраков!!!

Не успело это откровение укрепиться во мне, как призрак беззвучно налетел на меня, следом за ним ещё один. Меня обдало холодным воздухом, я отшатнулся и краем глаза разглядел, что призраки уже сзади, растворяются в полутьме. Они пролетели сквозь меня.

– А-а-а-аххх! – прошелестел шёпот прямо в ушах.

Я завизжал как поросёнок и побежал не разбирая дороги. Вакидзаси обнажённым клинком било по ляжке, обвязанная вокруг пояса куртка развевалась сзади, как плащ Супермена. Стволы деревьев выныривали впереди из темноты, я метался из стороны в сторону, чтобы не столкнуться с ними, но скорости не сбавлял. Меня обуял ужас, какого я не испытывал никогда.

II

Почва под ногами из твёрдой и ровной стала сырой, хлюпающей, податливой, неровной. Только влетев в грязь по щиколотку, я сообразил, что залез в болото и если буду бежать дальше, как ненормальный, скоро пополню запасы здешнего торфа.

Я свернул налево. Выбрался на возвышение, поросшее сухой, ломкой травой. По крайней мере, здесь сухо.

По другую сторону полянки между корнями огромного дерева вытекал родник. Я повалился на живот и присосался к живительной влаге прямо губами, не стал разводить церемонии. Вода была чистая и холодная, как полагается. Зубы заломило.

Напился я так, что вода тяжело забулькала в животе. Я отвалился от родника и сел, прислонившись спиной к стволу дерева. Из-за поспешности, с какой я выдул литр воды, в желудок попало много воздуха, и через несколько минут он вырвался из меня в виде оглушительной отрыжки.

Я вздрогнул и оглянулся. Нет, ни призраков поблизости, ни зверей.

Эй, а с чего я вообще перепугался? Призраки прошли сквозь меня, значит, навредить они не могут. Я лежал без сознания, потом спал много часов – у них было достаточно времени, чтобы навредить. Но они не навредили. Вроде бы.

И зверей я здесь так и не встретил. Только слышал жуткий вой, но его мог издавать безобидный зверёк. Не стоит забывать, что обычный осёл ревёт так, что с непривычки легко в штаны наложить.

Словом, я веду себя недостойно Воина Пути, настоящего ниндзя и инкарнации Бифуркатора. Надо срочно исправляться.

Наверное, настроение у меня поднялось благодаря воде. Если б сейчас как следует перекусить, мне море будет по колено.

Посидев некоторое время возле родника, я решил никуда больше не идти. Зачем? Воду я нашёл – и болотную, и питьевую. К чему мне искать людей? Если они здесь на первобытно-общинном уровне развития, у меня стопудово будут проблемы при встрече. На фига мне проблемы?

Нужно просто успокоиться и вызвать проклятое кёро, и гори всё синим пламенем. Надеяться стоит только на самого себя.

Я пошарил в карманах и выудил старенький телефон Шанина. По нему я должен был вызвать Легион в случае чего. Антенны, естественно, не было. Я бы удивился, если б была. Йо-йо лежало в другом кармане. Интересно, а если долбануть ангельским стеклом призрака? Ещё в карманах отыскался брегет, который деловито тикал. По мнению моих карманных часов, было три двадцать – то ли ночи, то ли дня.

Я старался вызвать в себе то настроение, которое предваряло кёро. Тогда я преисполнился нежности к Даше, которая выздоровела. Старался, пыжился, тужился, настроение вроде бы создалось, но кёро не снизошло. Что-то я делал не так.

Ужасно хотелось жрать. Не есть, а именно жрать. Но жрать было решительно нечего. Я попытался вспомнить, сколько дней человек способен обойтись без еды. Кажется, очень долго, дней семьдесят. Но что он вынужден пережить за эти семьдесят дней?!

Я походил немножко вокруг дерева с родником. Ручей, вытекающий из него, извивался между кочек и впадал в болото. Ни ягод, ни орехов, ни прочих плодов. Некоторые болотные растения имели водянистые корневища, но я не рискнул их отведать.

Солнце уже зазолотилось и опустилось к краю небосклона, когда я разглядел нечто вроде орехов на одном из ближайших деревьев. Я залез на него, благо ветви располагались как ступени лестницы.

Орехи оказались каменно-твёрдыми и несъедобными, зато у меня появилась возможность оглядеться вокруг. С вершины дерева открывался отличный вид.

Солнце заходило за пологие предгорья, небо с другой стороны наливалось фиолетовыми красками, розовые перистые облака словно размазала по небесной синеве кисть художника. Кругом лес, бесконечный лес. Прозрачный неподвижный воздух. И горы.

Ни домов, ни самолётов, ни струек дыма. Ничего, что указывало бы на присутствие человека.

На северо-западе (если ориентироваться по солнцу) из леса торчала голая каменистая сопка. На ней темнел предмет, который вначале я принял за камень.

Но внезапно камень шевельнулся. У меня отвалилась челюсть, и я изо всех сил вцепился в ствол пальцами. Это был огромный, размером со слона, зверь вроде волка. С пушистым тёмным хвостом. Зверь поднял морду вверх, и окрестности огласил протяжный, леденящий кровь вой.

Не помню, как я слетел в дерева. Прижался к нему у самых корней, стараясь сжаться в крохотный, незаметный комочек. Вот тебе и осёл! И как тут вызвать кёро, чёрт возьми?

...Той ночью я спал хреново, вполглаза и вполуха. А ещё меня мучил голод. Призраки ко мне больше не приставали, зверь не выл, было тихо, только в болоте шебуршали какие-то насекомые, квакали лягушки (не очень громко). Из хороших новостей: комары не тревожили. В этом мире они, очевидно, не водились. Уже хорошо...

Глубокой ночью, освещаемой необыкновенно яркими звёздами и почти полной луной, сквозь сон мне привиделись существа вроде зайцев или кроликов, которые подобрались ко мне и разговаривали писклявыми голосками. Когда я стряхнул тяжёлую дремоту, рядом не было никого. Вероятно, зайцы приснились...

Наутро, как ни странно, чувство голода слегка притупилось. Я снова напился и сел вызывать трижды проклятое кёро. А вот хрен тебе, а не кёро, ответили мои собственные силы инкарнации. Я подумал, что это типа духовной импотенции. От обычной импотенции моё бессилие отличалось тем, что оно приведёт не к позору в постели (который легко пережить), а к самой настоящей неприятной и неприглядной смерти.

Когда совсем рассвело, голод обострился, я не выдержал и снова попёрся в болото, искать корневища, ягоды, насекомых, лягушек – всё что угодно, лишь бы набить страдающее чрево. Долго шлёпал по грязи, прыгал с кочки на кочку. Зимние кроссовки и джинсы превратились в нечто кошмарное. Мне было всё равно, куда идти. В голове билась одна-единственная мысль: ЖРАТЬ. Я поймал себя на том, что начинаю с вожделением смотреть на водянистые корни болотной травы.

Совсем рядом затрещало. Я остановился, огляделся.

Шагах в десяти правее, на краю длинной прогалины, торчало трухлявое дерево – не кукурузное, а вроде обычного, только непонятно, какой именно разновидности. Голые сучья указывают в разные стороны, толстый ствол лопнул вдоль, в трещине уместится взрослый человек. Внутри полого ствола темнотища, но, приглядевшись, я заметил какое-то мельтешение.

Не пчёлы ли? В этом мире всё по-другому, но голодному желудку было начихать на это обстоятельство. «А вдруг всё-таки там пчёлы и мёд?» – задался вопросом желудок, и я послушно попёрся по хлюпающей слякоти к трухлявому дереву.

Когда подобрался вплотную, разглядел то, что мельтешило. Нет, не пчёл. Скорее, мелких белесых термитов; таких козявок я никогда не встречал прежде. Кажется, из их овальных телец торчало по три ножки – две по бокам и одна сзади...

Лелея остатки надежды найти хоть что-нибудь съедобное, я опёрся о край трещины рукой и заглянул в дупло. От моего лёгкого нажима древесина ссыпалась внутрь, я потерял равновесие и чуть не завалился в дупло. В последний момент, совершив кульбит, достойный прима-балерины, устоял на ногах.

Из дупла внезапно повалила мерзкая светло-жёлтая масса. Это были миллионы мелких треногих «термитов», которые, оказывается, сидели внутри дерева. Они тихо пощёлкивали, и этот звук сливался в невнятное гудение. От неожиданности и омерзения я отскочил и издал звук, который вылетает из груди людей, увидевших что-нибудь на редкость мерзостное.

Я уже собирался убраться подобру-поздорову, но термиты и не собирались гнаться за мной. Они собрались в кучу рядом с деревом, эта куча подрагивала и шевелилась, набухала по мере того, как всё новые легионы насекомых сливались с ней. У меня округлились глаза. Куча росла, вытягивалась, обретала очертания.

Вдоль позвоночника у меня пробежал электрический ток. Что это за диво дивное?!!

За считанные секунды куча термитов превратилась в человеческую фигуру и чёрт знает каким образом стала неотличима от настоящего человека в толстовке с капюшоном. Толстовка была от фирмы «Найк», а капюшон натянут на лицо, так что оставались видны только нос и узкий подбородок. Я узнал потёртые джинсы и перчатки на руках. Сейчас перчатки влажно поблескивали, с них стекала красная жидкость.

Губы Капюшона – убийцы моих друзей, который, по словам Шанина, существовал только в моём воображении, – шевельнулись.

– Ты и впрямь поверил Шатуну, что я – твоя галлюцинация? – процедил он. – Ты до сих пор доверяешь ему? После того, как узнал, что он постоянно водил тебя за нос?

Я хотел убежать, но стоял, как пришпиленный. Не справлялся с ужасом. Словно и не было всех этих приключений после смерти моих друзей в заброшке – приключений, которые вроде бы меня закалили и физически, и (что важнее) психически. Я снова чувствовал себя испуганным подростком, чей мир без предупреждения рухнул, потому что открыл свою тайную сторону. Сторону, наполненную Необъяснимым. Про вакидзаси и йо-йо я начисто забыл.

III

Сам не знаю, как стряхнул оцепенение. Мгновение назад стоял и пялился на монстра в капюшоне (он улыбался, и изо рта лезли термиты), и вот уже бегу во весь дух куда глаза глядят.

Раз десять, наверное, я мог сломать ногу, руку или шею. Раз двадцать – провалиться в топь. Но – повезло. Дуракам везёт, это я давно понял.

Не имею представления, сколько я пробежал и сколько прошло времени. Болото внезапно оказалось позади, как и дебри, и я выскочил на солнечный свет на берег аккуратного овального озерца размером с футбольное поле на спортплощадке возле обычной школы.

На другом берегу сплошной стеной высился лес, над ним на лазурном небе курчавились громады облаков. Водная гладь была ровной и неподвижной, как зеркало; в нём отражался и лес, и небо, и облака.

Над берегом, поросшим жёсткой травой, едва различимые в ярких лучах, носились призраки со светляками-глазами. Они вырастали в размерах, подплывая ко мне. И трансформировались, как «термитный» улей.

«Из-за тебя всё, сволочь поганая!» – прошелестел в ушах беззвучный вопль. Полупрозрачный Артём налетел на меня, обдав холодным воздухом.

«Это ты нас завалил!» – вторил ему Ромка.

– Я ни при чём! – заорал я неожиданно для самого себя. Видно, нервы не выдержали.

Меня трясло от страха, но в то же время я крепко разозлился. Понимал, что это провокация. Раскрутил йо-йо и рассёк воздух в тех местах, где плавали призраки-оборотни. Они тотчас растаяли, как миражи.

Гнев притупил страх. Я оглянулся в поисках Капюшона, чтобы и его угостить ангельским стеклом. Но позади никого не было.

Всё ещё дыша, как паровоз, я спустился к воде и, сжимая йо-йо в правой руке, левой умылся. Вода была тёплая и чистая. Мне сразу полегчало.

Выпрямился – и увидел на другом берегу белую женскую фигуру. Поспешно протёр глаза рукавом. Никого...

Я отошёл от греха прочь от воды в тень деревьев, постарался собраться с мыслями. Благодаря тому, что призраки отвалили и наступила передышка, я слегка успокоился. Никакие это не Артём и Ромка, никакой это не Капюшон. Всё просто. В этом мире кто-то или что-то читает мои мысли и затаённые страхи и материализует их.

А может, это всё глюки. Скажем, из-за воды, что я напился до неприличия. В воде растворены галлюциногены, от которых меня нехило колбасит. Кажется, первые видения (призраки со светящимися глазами) появились как раз после утоления жажды? Я как-то читал фантастическую повесть Пола Андерсона «Царица ветров и тьмы», в которой рассказывается именно о таких вещах.

Чуть позже вспомнил, что призраки явились раньше. До того, как я наткнулся на родник. Но это дела не меняет, если галлюциноген распылён в воздухе...

Так как я снова перевозбудился, ни о каком кёро не стоило и мечтать. Когда призраки явятся снова, я уже не буду так буйно реагировать, а со временем и вовсе привыкну, как мы привыкли, скажем, к мухам и комарам. Успокоюсь и открою Тёмную тропу.

Вот знать бы, как открыть тропу именно в свой родной мир...

Я медленно пошёл вдоль берега. В кустах чуть дальше к юго-востоку желтели мелкие ягодки. Я протянул руки, но ягодки расправили крылья и улетели. Бабочки! В воде плавали мелкие рыбки. Как бы их поймать? Я их проглочу живьём! Приспособить футболку в виде мини-невода и выловить этих мальков, что ли?

Следя за быстрыми обитателями озера, я опёрся о корягу, застрявшую в илистом дне возле самого берега. Поддавшись под моей тяжестью, коряга перевернулась. В нескольких сантиметрах перед моим носом очутилось полуразложившееся склизское лицо утопленника.

– Еб* твою налево!

Я отскочил. В животе снова разлился гнев пополам со страхом. Недолго думая, я выхватил меч и развалил утопленника надвое. Он тотчас рассыпался на сотни слизистых червей, которые, извиваясь, ушли на дно и пропали из виду.

Да тут одни сплошные глюки, чтоб их! Но ничего: главное, они не причинят мне вреда. Только пугают. Я их всех разгоню...

Идя дальше вдоль берега, я оказался в том месте, где мелькнула женская фигура. Что это было? Очередное видение? Я не разглядел как следует, кто именно это был. И даже как она одета.

Дорогу мне преградили заросли колючих кустов, я остановился, подумал и двинулся прочь от озера, чтобы обойти это место по лесу. Но уже в пяти шагах от берега начиналось болото. Просто удивительно, каким образом в озере сохраняется такая чистая вода, если рядом тухлая топь.

Вдруг я провалился по колени в жижу. Сверху была вода, относительно прозрачная и тёплая, но внизу вместо дна ступни погрузились в мягкую грязь.

Сначала я не испугался. Попытался вылезти, но, стоило вытянуть одну ногу, другая проваливалась ещё глубже. Когда вода достигла пояса, я запаниковал.

Тяжело переводя дыхание, огляделся в поисках хоть какой-нибудь ветки или палки. И увидел всю честнýю компанию: Капюшона, Ромку, Артёма и грязного, искривлённого утопленника, у которого в пустых глазницах копошились черви.

– Допрыгался? – злорадно ухмыльнулся Артём. – Мы полюбуемся, как ты подохнешь!

Меня затрясло – от ледяного ужаса, злости, обиды, что для меня сейчас всё вот так вот закончиться. Сволочи, издеваются! Но ничего, я и перед смертью устрою им пару гадостей! Схватился за рукоять меча, но вакидзаси завяз в тине, а вода достигла подмышек. Мой бедный брегет в кармане снова нуждается в ремонте...

Совсем рядом жутко, тоскливо и протяжно завыл невидимый зверь. Призраки нервно оглянулись и растворились в воздухе. Час от часу не легче! Интересно, как лучше умереть: захлебнувшись в болоте или став едой для огромного хищника? Наверное, став едой. Хотя, блин, в любом случае станешь удобрением.

Из-за деревьев бесшумно выскользнула белая девичья фигура. Таинственная дева держала в руках длинную ветвь. Она протянула её мне, я сразу же ухватился, не стал ломаться. Белая дева потянула, и я вылез из западни, трясясь, как эпилептик во время приступа.

Зрелище, наверное, я являл собой неприглядное: весь в грязи, дрожащий, с затравленными глазами... Но мне было наплевать на собственный вид – главное, я снова на твёрдой почве. Это маленькое приключение настолько выбило меня из колеи, что я не сразу вспомнил о своей спасительнице.

Через несколько минут всё-таки вспомнил. Поглядел на неё – она по-прежнему находилась поблизости, возле кустов, ожидая, когда я перестану трястись и бормотать не пойми что, – и обалдел.

В первое мгновение мне привиделось, что она абсолютно голая. Затем я сфокусировал зенки и сообразил, что нет, не голая. Её тело покрывал тончайший слой непрозрачной плёнки телесного цвета; эта плёнка поразительно напоминала кожу, но тем не менее неуловимо отличалась от настоящей живой кожи: ни родинок, ни волосков, ни мелких дефектов, которые есть у любого человека. Что-то похожее красовалось на Скарлетт Йоханссон в фильме «Рыцарь в доспехах».

Тело у Белой девы было не хуже, чем у Скарлетт Йоханссон. Разве только субтильнее и мускулистее, как у фитоняшек. Очень тонкая талия, крутые бёдра, небольшая грудь красивой формы. Вместо пупка – лёгкое углубление на плоском животе. Ни намёка на некоторые интересные неровности женского тела (те, которые обычно народу не показывают). Пальцы на ногах слиты, будто она надела тонкие непрозрачные чулки. На руках пальцы, однако, разделены, как у обычного человека.

Слегка волнистые каштановые волосы падали на спину до лопаток. А лицо скрывала голубоватая маска из непонятного материала с серыми полосками на щеках, как от слёз, и овальными вырезами для глаз и рта.

Вспомнилась Тейя, подруга болтуна Бояна в серебристой маске. Волосы у неё короче и намного светлее... Да и рост у них разный...

А что, если это никакая не искусственная кожа и никакая не маска? Что, если это естественно выглядящая здешняя форма разумной жизни? Вполне может быть. Или это очередной глюк вроде Капюшона и моих покойных дружков?

– Спасибо... – пробормотал я.

Пусть это глюк, вежливым надо оставаться всегда. Эта форма разумной жизни спасла меня от неприятной смерти.

Маска не отреагировала. Продолжала смотреть на меня сквозь прорези, слегка наклонив голову к правому плечу.

Я повертел головой. Недавно выл зверь – где он сейчас? Поблизости не видать. Да и Маска вроде бы не волнуется ни о чём.

Желудок у меня оглушительно забурчал, напомнив о своём наличии. И отсутствии еды.

Маска шевельнулась, сделала приглашающий жест. Развернулась и двинулась сквозь заросли прочь от озера. Я последовал за ней, ни о чём больше не думая. Терять мне нечего.

Минут через пять мы добрались до свободного от деревьев склона пологого холма, заросшего приземистыми курчавыми кустами. К тому времени задул ветер, ветви деревьев вокруг тревожно зашумели. Маска сорвала горсть светло-коричневых плодов размером с райские яблочки и протянула мне.

Я схватил их. Под довольно упругой кожурой скрывалась мучнистая мякоть и косточка, которую можно было разгрызать зубами и есть вкусное ядрышко. Я лопал эти плоды так, что вскоре земля вокруг оказалась заваленной кожурой. Маска сидела поблизости на траве, обняв себя за коленки, и тихо смеялась. Ветер играл её волосами.

IV

Утолив кое-как голод, я повернулся к ней.

– Кто ты такая? Я – Валера (я показал на себя)! А ты (я показал на неё) кто?

Она подняла травинку и подбросила в воздух. Травинку подхватил ветерок и понёс вдаль.

– Ты летаешь?

Маска выжидательно посмотрела на меня. Сквозь прорези я не разглядел её глаза. Я помахал руками, как крыльями.

– Говорю, ты летаешь, что ли?

Она быстро поднялась и встала на колени. Так порывисто двигаются дети. Подняв одну руку, она показала на верхушки деревьев, колышущихся от порывов ветра. Я помотал головой, не понимая, что она хочет до меня донести.

Маска нетерпеливо вскочила на ноги и подбежала к большому дереву. Снова потянулась вверх. Я зачарованно смотрел на неё. Она походила на прелестную лесную нимфу. Загадочная и прекрасная... Сейчас, когда я уже не трясся от страха за жизнь и более-менее утолил голод, личность моей спасительницы стала для меня вопросом номер один.

– Ты ветер? – брякнул я наугад.

Она повернулась ко мне и снова пристально посмотрела сквозь прорези. Зачем ей эта маска? Уродина она, что ли? Некоторые племена в Африке скрывают лица за деревянными масками, чтобы их типа не узнали злые духи. Я такое по зомбоящику видел. Здесь такая же фигня?

Если она местная дикарка, то откуда у неё этот «костюм»? Это же нанотехнологии какие-то, не иначе.

Я подул, изображая гул перемещающихся воздушных масс. Маска засмеялась, захлопала в ладоши. Надо же, я угадал, получается?

Синильга – значит «снег». Это дама – «ветер». Что у нас дальше? «Град»? «Цунами»?

Поймал себя на мысли, что уже думаю о «дальше». Сытый желудок добавил мне оптимизма. В этом мире есть не только всякие мерзкие бабайки, которые мечтают тебя напугать и утопить в болоте, но прекрасные (фигурой, во всяком случае) незнакомки, спасающие от смерти и кормящие плодами.

Я попытался выяснить у неё, что это за твари до меня докопались возле озера. Для этого пришлось от души пожестикулировать, порисовать на глинистом склоне и разыграть спектакль одного актёра.

Маска, то есть Ветер, внимательно и терпеливо выслушала. Потом встала и, поманив за собой, зашагала обратно к озеру. На песчаном берегу остановилась и указала на водную гладь, которую сейчас морщил ветерок.

Что она хочет сказать? Я заглянул в воду – ничего не разглядишь из-за ряби. Один раз, впрочем, в зеленоватой толще проскользнула тень рыбёшки в глубине.

– Эти мрази живут в воде, что ли? – предположил я. Прекрасно понимал, что Ветер не понимает мои реплики, судя по всему. Больше говорил для себя – слишком был растерян, надо собрать мысли воедино.

Ветер отошла чуть дальше, под раскидистое дерево, росшее у самой воды. Его массивные корни уходили под воду. Между двумя корнями вода была спокойна, и Ветер, усевшись на корне, указала вниз. Я приблизился к ней. Ветер помахала собственному отражению.

– Отражение? При чём тут отражение?

Ветер вскочила и спрыгнула на берег. Я выпрямился перед ней. По искусственной коже Ветер побежали радужные волны, как по телу каракатицы, которая хочет загипнотизировать рыб. Выходит, удивительный костюм умеет менять цвет по желанию хозяйки! И откуда она его откопала? Я бы тоже от такого не отказался. Пусть и буду выглядеть в нём не так сексуально. Не «Призрак в доспехах», а «Дрищ в доспехах»! Вот умора!

Прекратив люминесценцию, Ветер взяла палочку и принялась рисовать на мокром песке. Не то чтобы она оказалась выдающейся художницей. Рисунки больше смахивали на каляки детей в песочнице. На первом рисунке примитивно изображённый человечек стоял напротив трёх других человечков, которые протягивали к нему руки, будто хотели схватить. Человечек разинул рот в крике. На другом рисунке этот же человечек как ни в чём не бывало улыбался этим троим «хватателям». На третьем рисунке человечек с ртом до ушей шагал куда-то в гору, к домику. Ветер показала пальцем на запад: мол, человечек шёл туда.

Чтобы понять этот нехитрый комикс, особого ума не потребовалось. Человечек – это я, трое «хватателей» – Капюшон, Ромка и Артём... Утопленника Ветер рисовать почему-то не пожелала. Или не утопленника, а кого-то одного из этой братии. Значит, я должен им улыбнуться, а потом идти в горы, где находится какой-то дом.

– То есть я должен найти этих бугимэнов? – возмущенно спросил я у Ветер. – И сдохнуть? Ты нормально можешь объяснить? Или хотя бы маску снять?

Я попытался сдёрнуть дурацкую маску с девчонки, не особо задумываясь о последствиях, но Ветер вывернулась и то ли случайно, то ли специально ткнула меня локтем в солнечное сплетение. Пока я хватал ртом воздух, она убежала в лес, и необыкновенный костюм моментально сделал её невидимой.

Я тут же пожалел в своём поступке. Надо же, отпугнул единственного человека (вроде бы человека), который начал мне помогать...

С одной стороны шелестел лес, с другой рябило озеро, в болотном полумраке витали духи, а сверху неспешно плыли облака. Я снова был один.

– Вот теперь мне точно жопа.

V

Пока совсем не стемнело, я вернулся на полянку с кудрявыми кустами и набил плодами куртку, завязав рукава и таким образом сделав из неё нечто вроде вещмешка. Мало ли, еда всегда пригодится. К тому времени грязь, в которой я был вынужден искупаться, засохла и причиняла мне неудобства. Стараясь не выпускать вакидзаси из рук, я разделся и наспех сполоснул одежду в озере. Выжал и надел. Пусть высыхает на мне, авось не простыну в этом тропическом климате.

Я уселся на берегу, то ли сушась, то ли загорая, и задумался. Итак, мир красивый, полный удивительных существ, сексуальных тёлочек в масках – в целом, жить можно. Особенно если не лезть в болото и не пугаться призраков. Но всё-таки здесь мне было некомфортно, страшновато, хотелось домой, в холодный, промозглый и грязный город. Родина, как-никак.

Солнце потихонечку заходило за горы, одежда просохла, и на меня надвинулась тень от деревьев. Я сам не заметил, как вырубился, валяясь на берегу. Проснулся в густых сумерках, небо уже обсыпало звёздами, всходила луна, лес напротив превратился в чернильную стену с иззубренным верхом, а озеро таинственно мерцало.

Я испытал приступ мгновенного страха. Как по заказу, издали донёсся приглушённый расстоянием уже знакомый вой. Я судорожно нащупал клинок в траве и йо-йо в кармане. Вообще, если б кто-то хотел мне подгадить и утащить оружие, пока я дрых без задних ног, сделал бы это без проблем. Более раздолбайского поведения этот мир, похоже, не знавал.

Как только я сел, из темноты появились три фигуры. Старые знакомцы. Я уже почти был уверен, что физического вреда они мне не причинят, но если я буду их боятся, то наврежу себе сам. Я вскочил и рассёк мечом Ромку от плеча до бедра. При этом по коже у меня пробежали ледяные мурашки – как-то стрёмно бить по тому, что выглядит как живой человек.

– Ну, сучата, подходите! – заорал я.

Ромка не растворился в воздухе, он свалился, залившись маслянисто поблескивающей в лунном свете жидкостью. Клянусь, если б он не сдох так реалистично, а, скажем, попёр на меня, как разрубленный вдоль тела жидкометаллический терминатор, я бы меньше волновался. Сейчас это выглядело так, будто я на самом деле его зарубил.

Подкатывающий страх я заглушил гневом. Вопя, как дебил, размахивал мечом направо-налево, рубил всех троих почём зря. Все они повалились на береговой песок и – слава богу! – растворились. Я б не выдержал, если б они пролежали трупами дольше пяти минут.

Когда призраки исчезли, я повернулся к озеру спиной, задыхаясь от сражения. И увидел в ярком свете луны под кустами маленьких белесых существ, похожих на зайчиков. Они переговаривались писклявыми голосками... Получается, они тогда мне вовсе не приснились! Это разумные зайцы!

Позади зашуршало, как от чьих-то шагов по песку. Я обернулся, и сразу же шея очутилась в захвате. Это был Капюшон; лицо по-прежнему в тени, из-под капюшона сыпятся треногие термиты. Пахнет мертвечиной...

От неожиданности я выронил меч и вцепился в руку Капюшона, пытаясь оторвать её от себя. Ничего не вышло: рука была как деревяшка, твёрдая и несгибаемая. Меня передёрнуло от ужаса и боли: призраки обретают плоть, они уже не просто духи! К счастью, в другой я зажимал йо-йо. Ангельское стекло коснулось этого весьма материального призрака, и он исчез, а я отшатнулся, кашляя чуть ли не до рвоты. Когда тебе сдавили горло, впечатления не из приятных!

Прошло несколько долгих и подозрительно тихих минут. Я немного очухался. Откашлявшись, я заорал в темноту:

– Чё, суки, зассали, да?!! Ну, кто следующий?!!

О том, что вопли услышит Воющий Зверь, мне и в голову в ту минуту не пришло.

Я ещё что-то кричал, как сумасшедший. Но злиться долго не получилось. Я замолчал, затем сел на траву, обессиленный. Однако в эту ночь покоя мне было не видать. Через несколько минут из воды (которая ничуть не взбаламутилась) вылезло штук пять призраков (наверное), непохожих на тех, с кем я уже имел несчастье столкнуться. Они выглядели как белые рогатые черепа с вытянутыми лошадиными мордами на чёрных бесформенных телах.

В кустах послышались ехидные смешки. То ли вонючие зайцы злорадствовали, то ли за моими приключениями наблюдал ещё кто-то.

Рогатые морды плыли над берегом и издавали тягучий звук, отдалённо напоминающий горловое пение северных народов. Я выпрямился и перехватил меч, дрожа с головы до ног – от возбуждения, слабости и страха.

От первого удара ближайший призрак растворился, но тут же материализовался где-то сбоку. Кто-то дотянулся до меня рогами, и я ощутил мягкий удар в живот. Место ниже солнечного сплетения на время онемело. Душная волна паники подступила к горлу. Они могут меня коснуться, впрочем, как и Капюшон, следовательно, для них не затруднительно свернуть мне шею.

На рогатых не действовал ни меч, ни йо-йо. Они то исчезали, то появлялись совершенно в неожиданных местах. Злиться больше не хватало сил, страх вытеснил все другие эмоции, и я внезапно ослаб. Колени подгибались, дыхание вырывалось из лёгких со свистом и хрипом, как у смертельно больного человека.

Не выдержав, я развернулся и бросился бежать, что называется, не разбирая дороги, куда-то в лес. Автоматически выбрал дорогу к поляне, где Ветер кормила меня плодами, растущими на кустах. Луна карабкалась к зениту, и в её свете я заметил груду сухого валежника возле кустов. Оглядываясь каждые полсекунды, я наспех собрал костёр и трясущимися, как у алкоголика, руками щёлкнул зажигалкой, которую прихватил в квартиру Грушина из-за встроенного в неё светодиода. Зажигалка побывала в болоте, и несколько щелчков вышли холостыми, но затем боги услышали меня, и зажигалка загорелась.

Я развёл костёр в надежде, что буду отбиваться от рогатых призраков факелами. С големом в сибирской тайге это сработало. Я не давал костру сильно разгореться, кормил его ветками потихоньку, постоянно вертя головой. Призраки не появлялись, но расслабляться было рано. Я не знал, выдержу ли до утра, а если выдержу, то что буду делать следующей ночью. И какого лешего я спугнул Ветер?

До утра я выдержал. От усталости пищало в ушах, глаза сами собой закатывались, а мускулы конвульсивно сокращались, как у спящего, когда снится, будто пропускаешь ступеньку и падаешь в пропасть. Я бодрствовал и спал одновременно. Иногда мне казалось, что я подкладываю хворост в костёр, но, дёрнувшись, обнаруживал, что огонь еле тлеет, а я сплю сидя.

Это была кошмарная ночь. Когда небо слева начало светлеть, я не поверил глазам: неужели я выдержал? Но тут же одёрнул себя. А с чего я решил, что днём призраки бессильны? Вроде они являлись и среди бела дня...

Восходящее солнце, однако, вселяло надежду, как это было, наверное, во все века. Свет надежды возгорался в небесах, гася одну за другой бледнеющие звёзды. Я снова обратил внимание на знакомый рисунок созвездий. Не так уж я далеко от дома, но в то же время безумно далеко. Бифуркатор, создавший этот мир, звёзды не передвинул, но понаделал множество всяких гадостей.

Становилось жарко и светло. Я по-прежнему сидел возле погасшего костра в каком-то болезненном, одуревшем состоянии. Окружающий мир воспринимается резко, краски режут глаза, и, несмотря на это, «картинка» как бы мигает. Так бывает, когда плохой сигнал по ТВ. Я на крохотные мгновения «выключался» от неимоверной усталости, но истощённый мозг снова и снова выдёргивал меня из дрёмы.

На холме на юго-западе мне померещилась белая дева верхом на огромной звере, похожем на волка размером со слона. Я даже не удивился – не мог. Так и смотрел на них в нездоровом отупении, пока гротескная парочка не исчезла из поля зрения.

А потом на окраине полянки появились фигуры Артёма и Ромки. Они выглядели как покойники, пролежавшие в тепле неделю, а то и дольше. И скалились ссохшимися ртами, а чёрные глаза хищно и злорадно поблескивали. Позади них вырисовывался Капюшон.

Ни с того, ни сего мне вспомнился Грушин. Как он в первый день нашего общения сказал о том, что коллекционирует часы, потому что не боится хода времени. Что нужно смотреть страху в глаза, не боясь. Убегая от страха, додумал я, ты только его усиливаешь. Сразу же вспомнился «комикс» девушки по имени Ветер, где человечек улыбался привидениями.

Закряхтев, я поднялся на ноги и отбросил меч. Я знал, что делать.

– Мне жаль, что вы умерли, – негромко, но внятно проговорил я, обращаясь к покойникам. – А ты, Капюшон, ты часть меня и будешь жить со мной всегда. Давайте, обнимемся?!

Шатаясь, я пошёл прямо к ним с распростёртыми объятиями. Их лица (кроме Капюшона: его лицо я не видел) исказились от злобы. Они двинулись ко мне. Когда вышли на свет, кожа, и без того позеленевшая, разложившаяся, стала трескаться и чернеть. Обнажились черепа. Капюшон, неспешно идя ко мне, медленно снял капюшон. У него была незнакомая внешность. Обычный, молодой ещё парень. И он был манкуртом: я понял это по неестественной бледности и остановившемуся взгляду искусственных глаз.

– А ты в курсе, Валерка, что это голем Шанина? – прошипел, клацая зубами, преобразившийся Артём. – А? Он подослал этого голема, чтобы убить нас и подставить тебя. Этим он сделал тебя зависимым, въезжаешь? Зависимым от него, от Шатуна! Ему нужен твой дар, балда ты, дар Бифуркатора! А потом он и тебя завалит, как нас! Он же сраный манипулятор, ты ещё не понял?

Сердце у меня ёкнуло, но я продолжал идти с раскинутыми руками. Я даже улыбался. На меня напал кураж. Да я расцелую их в разложившиеся губы, в их голые черепа, если надо!

Но до этого не дошло. Когда между нами оставался один шаг, все трое растворились в тёплом прозрачном воздухе. Я сделал ещё пару шагов и ощутил холодок так, где стояли призраки.

Без сил я опустился на траву в тени кукурузного дерева.

– Заявитесь снова, от обнимашек никуда не денетесь!

Я успел подумать, что гнев – это способ оттолкнуть. А объятия – притянуть. Обнимашки эффективнее и не так энергозатратны, как выкрутасы с мечом. Когда смотришь в лицо страху, он стыдливо опускает глаза...

Это была последняя мысль перед тем, как я вырубился. Проспал я до полудня, никем не потревоженный. Меч остался валяться возле кострища. Он был не нужен – во всяком случае в борьбе с привидениями. Солнце стояло в зените, когда я, позёвывая, встал с травы и побрёл обратно к мечу, чтобы прихватить его на всякий случай. Где-то рядом бродил Воющий Зверь, и про него не стоило забывать.

Дул лёгкий свежий ветерок, по небу плыли многослойные кучевые облака, совсем как в мультфильме Хайяо Миядзаки «Унесённые призраками». Вот я в некотором смысле унесён призраками чёрт-те куда.

Я подобрал куртку с мучнистыми плодами и пошёл вверх по склону – туда, куда указывала Ветер. Шагов через двести лес более-менее окончился, болото осталось далеко позади. Я оглянулся. Отсюда просматривалась бесконечная зелёная долина с блестящими нитями рек.

Преодолев второй перевал, я увидел домик – совсем как на рисунке. На фоне здешней дикой природы он выглядел немного нелепо и в то же время удивительно уместно. Сфоткать бы этот домик – и на открытку.

Когда я подошёл совсем близко, оказалось, что у него черепичная крыша и открытая веранда, опоясывающая весь дом. По крыльцу я поднялся на эту веранду. Ветер ждала меня возле перил, таращилась на меня сквозь прорези маски, тонкая фигурка расслаблена, как у Афродиты, рождающейся из пены. Возле стены стояли два плетённых кресла, шкафчик, небольшой столик, на котором поблескивал круглый аквариум. Без рыбок.

Ободранный, грязный, взлохмаченный, я приблизился к ней.

– Ну и что дальше?

Ветер неторопливо подняла руки и – я напрягся – сняла маску. В груди у меня возникло зыбкое неприятное чувство, как от падения с высоты во сне. Это была Эмма, и она имела наглость мне улыбаться.

VI

Меня захлестнули эмоции. И откуда только силы взялись? Я завопил:

– И как называется эта ... ..., которую ты мне устроила?!! Ты настоящая ..., любишь издеваться, потому что у тебя ... из ... ... торчит, а надо засунуть твой юмор и экзамены в ..., чтоб ты орала как ..., которую ... в жопу, ясно?!!

Едва я начал вопить, лицо Эм вытянулось, но позже улыбка вернулась на место, пусть и не такая лучезарная, как поначалу.

– Закончил? Язык у тебя такой же грязный, как у Шатуна.

– Я его сполосну в твоих слезах, – пригрозил я, показывая на нарисованные слёзы на маске, которую она держала в руке. – Я там чуть не свихнулся! А может, и свихнулся, кто знает?.. Есть вода?

Эм отошла от перил и повернулась ко мне спиной, предоставив возможность любоваться её попкой. Вторая кожа, как оказалось, укрывала её до шеи. Эм достала из шкафчика обычную бутылку минеральной воды. На другой полке я разглядел сложенную белую ткань.

Я схватил бутылку и присосался. Выхлебал всё до капли. Оглушительно рыгнул, не обращая на Эм никакого внимания. Положил пустую бутылку на стол и, сев в кресло, уставился вдаль, но плавные изгибы холмов.

– Давай останемся друзьями, – через минутку заговорила Эм. – Когда мы вернулись и поняли, что тебя нигде нет, Шатун послал меня найти тебя. Я же поисковик, помнишь, наверное... Я и нашла тебя в этом мире. Моём мире. Шатун беспокоился, что ты неинициирован как инкарнация Бифуркатора. Вот я и решила тебя немножко испытать. Не ожидала, что ты такой темпераментный.

Я хмыкнул.

– Что за маскарад? – Я показал на её вторую кожу и маску. – И что значит «Я нашла тебя в моем мире»? И что это за дом?

Эм недоумённо оглядела себя, будто только сейчас вспомнив, что несколько странно одета.

– Прости. Забываю, что этот костюм вышел из моды ещё в Эдеме.

Она снова открыла шкафчик и вынула белую ткань. С шорохом ткань развернулась и превратилась в короткий сарафанчик. Эм собрала сарафан «гармошкой» и просунула туда руки, готовясь надеть на себя через голову. Изогнула одну руку, придерживая сарафан локтем, и пальцем нарисовала на своей груди между ключицами знак, похожий на «W». Вторая кожа покрылась мелкой рябью и начала сползать с неё сверху вниз. Эм набросила на себя сарафан, не дав моему заинтересованному взору узреть хоть один квадратный сантиметр её настоящей кожи от подмышек до середины бёдер – сарафан укрыл её именно до этих границ.

Сползшая вторая кожа съёжилась на деревянном полу в виде полупрозрачного кома слизи размером с батон хлеба. Не проявляя ни малейшей брезгливости (что неудивительно), Эм подняла его и опустила в аквариум. Он выпустил щупальца, как у кальмара, и принялся плавать туда-сюда.

– Выпущу тебя на волю позже, хорошо? – сказала она своей коже. Кожа не ответила, и я даже подивился: как это так?

Она подошла ко мне босиком и бесшумно села напротив в плетённое кресло. Я обратил внимание, что теперь, без второй кожи, пальцы на ногах у неё разделены, как у всех обычных людей. В белом сарафанчике, контрастирующем с загорелыми плечами и ножками, она была соблазнительна до невозможности, особенно ввиду того, что под платьем у неё ничего не было. Но после манипуляций с комком протоплазмы я вспомнил, что она Жуткая, и ореол соблазнительницы в моих глазах несколько поблек. Не хочу становиться жертвой суккуба.

Эм улыбнулась и забросила одну ногу на другую.

– Опять издеваешься, да? – проворчал я.

– Терпи, – пропела она. – Это моя маленькая месть. Ты меня обругал плохими словами. А я ведь девушка, нежное и хрупкое создание.

Я хмыкнул, оценив её самоиронию.

– Девушка по имени Ветер?

– Мне дали такое имя, когда я впервые попала в этот мир. Кстати, посмотри, как он красив...

Она обвела рукой панораму за перилами веранды. Сверху бездонное голубое небо, внизу – зелёные холмы, посередине – тёмная полоска леса. В горячем воздухе дрожало марево.

– Он кошмарный, – возразил я. – Здесь полно мерзких бабаек. Они меня чуть не достали сегодня ночью.

– Но не достали ведь! Я, между прочим, жила здесь десять лет.

– Дай угадаю: ты попала сюда по Тёмной тропе?

– Ага.

– Ты тоже Бифуркатор? То есть реинкарнация?

– Нет, но я умею ходить вслед за теми, кто открывает тропы, если увяжусь следом в ближайшее время. Один такой человек открыл проход в другое измерение, и я – тогда ещё маленькая – побежала за ним. И очутилась здесь совсем одна, вернуться не могла. Познакомилась с обитателями. Многие были очень милы, как, например, Добряк – большой зверь, он отпугнул от тебя призраков воем, помнишь? Или мой костюм-симбионт. А ещё кое-кто и вовсе построил этот дом, выудив мои воспоминания о настоящем доме. Чтобы я не скучала. Твои бабайки – отражения, проекции твоих страхов на местные полуматериальные формы жизни. От них нет вреда, если их не бояться.

– Это я уже понял, – буркнул я. Пока Эм разглагольствовала (многое не договаривая, как я понял), на меня накатило странное ощущение. – «Ридикулус», стало быть, от здешних боггартов не помогает?

– Что? Ты о чём? Хотя неважно... В сущности, все местные существа когда-то были отражениями, а сейчас материализовались и могут жить без породившего их ума. Что ты скривился?

– От орехов тошнит... Есть мясо? Жаренное, жирное, и чтоб побольше? Примешь гостя в своём шикарном доме?

– Без проблем... Только, мне кажется, ты сейчас откроешь тропу... Я чувствую твоё кёро. Оно нарастает... Ты же победил страсти-мордасти...

Она покачала ногой, хихикнула и добавила:

– Ну, не все страсти, конечно, но большинство... В любом случае, вернуться домой самостоятельно ты сумеешь без труда.

Я и сам это понял. Странное ощущение перестало быть странным и перестало быть ощущением. Теперь это была сильная уверенность. Я чувствовал Тёмную тропу, внутренним взором я всматривался в её бездонные глубины, ведущие в недра мироздания так глубоко, как не в силах представить ни один человек.

Я крякнул и встал.

– Я готов.

– Тогда пошли. Шатун ждёт.

Спин-офф: Девушка по имени Ветер

1. Усталый путник

В доме жил кто-то ещё помимо мамы, папы, самой Эммы и приходящих из деревни служанок. Кто-то невидимый, не желающий открывать себя и оттого зловещий. Эмма чувствовала его незримое присутствие в тёмных коридорах просторного трёхэтажного особняка семьи Гринберг, прямо-таки кожей впитывала чужую недобрую ауру. Родители ей не верили, полагая, что восемь лет – слишком мало, чтобы всерьёз прислушиваться к словам; да и доказательств у Эммы никаких не было.

– Хватит фантазировать, доченька, – говорила мама, – в этом доме нет привидений... Вот пыли сколько угодно! Сколько ни вытирай, меньше не становится!.. Возьми лучше книжку и почитай в библиотеке.

Книжка, которую дала Эмме мама, повествовала о том, как должны вести себя юные леди, предоставленные самим себе ввиду занятости родителей. Эмма уже разок читала её. Скучная книжка, и главная героиня – в высшей степени воспитанная девочка по имени Нэтали – казалась Эмме нудной и неестественной. В высшей степени нудной и в высшей степени неестественной. Скажите, пожалуйста, разве способна восьмилетняя девочка целыми днями читать книги, вышивать гладью и при этом зорко приглядывать за служанками, чтобы те не ленились? Эмма думала, что, появись на пороге их дома Нэтали, они вряд ли бы подружились.

Тем не менее Эмма не сомневалась в необходимости подчиняться правилам. Без правил наступит хаос, это и глупцу понятно. За обеденным столом она всегда вела себя сдержанно, умела пользоваться всеми многочисленными столовыми приборами, тихим голосом благодарила служанок, когда те подавали ей еду и напитки. Зато позже, когда поблизости не было любопытных глаз, Эмма вдосталь отводила душу в амбаре: прыгала, бегала, вопила... Часто, когда позволяла погода и папа не возражал, она каталась по лугу возле леса на пони по прозвищу Гюнтер. А коротким, но жарким летом можно купаться в пруду. Скоро Эмме предстоит идти в гимназию, где явно будет веселее, – мысль об этом грела Эмму, когда она бродила по длинным коридорам дома.

В стенах особняка она неизменно соблюдала тишину, никогда не влезала в разговоры взрослых без разрешения и ложилась спать ровно в девять часов вечера. В этой дисциплинированности было повинно не столько аристократическое воспитание, сколько сама атмосфера особняка. Сюда Гринберги переехали меньше года назад, сразу после смерти её владельца, Йоханеса Гринберга, доводившегося папе двоюродным дядей. Наследников Йоханес не оставил и ничтоже сумнящеся завещал дом и прилегающие земли ближайшим родственникам. Посему родители Эм покинули тесную квартиру в Штокхольме и перебрались сюда. Дом Эмме не понравился с первого взгляда. Слишком мрачный, слишком огромный для их маленькой семьи, слишком гулкий и пустой.

Как только они переехали и разобрались с горой вещей, которую привёз из города натужно пыхтящий грузовик, Эмма обследовала дом от чердака до подвала. Залезла всюду, кроме двух дымовых труб, тянущихся от печей в подвале до крыши, – там чересчур грязно. Ничего странного и заслуживающего внимания ей не попалось, если не считать двух или трёх крысиных скелетов.

И вот неделю назад начались странности. Когда после обеда она сидела в библиотеке, разглядывая книгу с картинками, её преследовало ощущение неприятного липкого взгляда из ниоткуда. Эмма то и дело оглядывалась, но в библиотеке, кроме неё, не было никого, лишь возвышались до самого потолка заполненные томами полки, да подрагивали от лёгкого сквозняка тяжёлые занавеси. Наконец, не выдержав, они захлопнула книгу и выбежала – не удалось сдержаться и замедлить шаг. Той ночью, проснувшись, она слышала в коридоре и на чердаке шорох и топоток маленьких ножек. В какой-то момент ей даже померещилось тихое перешёптывание. А на другой день она могла бы поклясться, что слышала тонкие голоса из-за дверки мусоропровода.

Мама и папа, как водится, не приняли её рассказы всерьёз. Эмма не настаивала – это против правил. Она осталась одна со своими страхами, даже поделиться не с кем. Впрочем, одна из служанок, Хельга, тоже что-то услышала на кухне и устроила истерику, но получила нагоняй от Ванессы, старшей горничной, и притихла.

Приближение следующей ночи Эмма ожидала с опаской. Без пяти девять она заперлась в комнате, хотя это тоже против правил. Но так спокойнее, ведь комната родителей в другом конце коридора. Несмотря на беспокойство, уснула она быстро, однако проснулась не пойми от чего среди ночи.

В комнате мрак рассеивался только светом ущербной луны, застрявшей в чёрных ветвях дерева в проёме окна. Белесые лучи выхватывали из чернильной глубины искажённые очертания дверцы шкафчика и прикроватного столика. Накануне над долиной пронёсся весенний ливень, мокрая брусчатка перед домом поблескивала мириадами искорок, так что издали представлялось, будто по земле мельтешат крохотные и быстрые зверьки... Некоторое время Эмма стояла в одной ночной рубашке возле окна, ощущая коленями тепло отопительных труб, и смотрела во двор до рези в глазах.

Наконец удалось убедить себя, что мельтешение ей только мерещится и двор пуст. Она вернулась в постель, но сон не возвращался. Что-то происходило. Что-то плохое и совсем рядом. Как это объяснить взрослым? В дом проникло нечто, что быть здесь не должно. Эта уверенность поднималась в Эмме из глубин сознания и укреплялась с каждой минутой.

Раздирало желание броситься в комнату к родителям и уговорить их немедленно осмотреть весь дом – прямо сейчас, ночью. Но Эмма понятия не имела, что им сказать, как описать гложущее её неописуемое чувство? Убедившись, что не уснёт, она встала и, прихватив свечку, пошла на первый этаж, в гостиную. Почему именно туда? Она не знала. Просто понимала, что именно там находится это нечто, которое мешало ей уснуть. Боялась ли она? Конечно, вот только надежда увидеть гостиную привычно пустой пересилила страх.

Уже на последних ступенях лестницы Эмма сообразила, что гостиная не пуста. Из-за приоткрытой двери на дощатый пол падал красноватый свет масляной лампы, кто-то тяжело шагал по помещению, покашливал и звенел посудой. У Эммы отлегло от сердца: наверняка папа вышел попить воды! Она заскочила в гостиную с улыбкой – и остановилась, словно замороженная за доли мгновения, как те мамонты, чьё мясо можно есть после тысяч лет в вечной мерзлоте.

То был не папа, а крепко сложенный незнакомец с соломенными волосами и красным лицом. В слабоватом свете единственной лампы на столе видны резкие черты, квадратный подбородок, прямой нос, но удивительно нежный, почти девичий взор. Из одежды – тонкая льняная рубаха, совсем не по погоде, просторные штаны, высокие сапоги в блестящей маслянистой глине и широкий кожаный ремень, на котором висела самая настоящая кобура. Эмма видела такую кобуру на старых папиных фотографиях, где он воевал на Балтике, в таких кобурах хранят огнестрельное оружие.

Отступать поздно. Эмма замерла, не представляя, что делать дальше. Кто этот незнакомец? Откуда взялся? Если это друг папы, почему его не было видно днём и что ему понадобилось делать одному в гостиной? Очень странно.

Незнакомец заметил Эмму сразу, как только она выбежала босиком и со свечкой из двери. Мимолётное удивление на его лице сменила улыбка. Эта улыбка на грубом, словно из дерева вытесанном лице, показалась Эмме жутковатой. Он был слишком загорелым для их бедных солнцем краёв. А ещё от него необычно пахло – чем-то пряным, экзотическим, солнечным, резковатым, но не лишённым приятности.

– Как тебя зовут, деточка? – негромко и мягко произнёс незнакомец.

Эмма не ответила, отчасти от растерянности, отчасти потому, что с чужими разговаривать нельзя. Неужели он зашёл с улицы? Двери запирают на ключ. Получается, он отпер запертую дверь?

Выцветшие брови ночного гостя полезли вверх. Он налил из графина воду в стакан, поставил графин на стол с таким видом, словно всё вокруг – его вотчина, и покачал головой.

– Хорошо воспитанные леди не игнорируют усталого путника.

Широкая и дружелюбная улыбка смягчила укор в его словах. Он отпил воду и уселся на стул, на котором обычно сидел папа. Эмму проняло: она всегда считала себя воспитанной леди. Не настолько, как Нэтали, но достаточно, чтобы не вызывать снисходительных улыбок и покачиваний головой.

– Я – Эмма Гринберг, – сообщила она, причём собственный голос показался ей слабым и неуверенным. – А вас как зовут, герр Усталый Путник?

– О, приятно познакомиться, милая Эмма! Меня зовут Свен. Просто Свен, не такая я важная птица, чтобы иметь родовое имя. Сколько тебе лет, Эмма Гринберг?

– Восемь. Почти девять. А куда вы держите путь?

Любопытство не давало ей остановиться, и этот удивительный разговор набирал обороты. Для вора и бандита он чересчур спокойно себя вёл, да и одет был не по погоде, вряд ли ворвался в дом недавно. Скорее всего он папин друг, который приехал поздно, когда Эмма уже легла спать. А папа сейчас придёт, и всё проясниться.

– Не куда, дитя, а за чем. За удачей, успехом и счастьем.

Свен снова улыбнулся, глаза блеснули странным блеском, как у пьяного или сумасшедшего... В Штокхольме Эмма видела сумасшедшего старика, просившего милостыню у ворот церкви. У них одинаковый взгляд.

– Я... я лучше пойду за папой...

– Да, конечно, как угодно! – сказал Свен. Он поднял с пола заплечную кожаную сумку и открыл клапан. – Впрочем, я хотел показать тебе одну любопытную штучку, я привёз её из очень далёкой страны. Но не буду тебя отвлекать. Зови отца. Если он пустит меня переночевать хотя бы в амбар, я буду рад.

И снова Эмма застыла между столом и дверью, не знаю, на что решиться. С одной стороны любопытство: что за штучку прятал Усталый Путник Свен в сумке? С другой беспокойство: значит, папа о нём ничего не знал, и Свен проник в дом без ведома родителей. Не исключено, что его пустили служанки, но с каких пор они действуют без ведома хозяев? Несмотря ни на что, Свен держался спокойно, вежливо и расслаблено, воры и грабители определённо так себя не ведут. Всё-таки эта необыкновенная ситуация объяснялась как-то просто.

– Что за штучка? – против воли спросила Эмма. Её разобрало любопытство.

Усмехнувшись – мол, так я и знал, – Свен вынул из сумки потрясающей красоты кинжал, рукоять которого украшали блестящие, наверняка драгоценные камни. Остро отточенный с одной стороны клинок в пламени лампы отсвечивал кровавым, но Эмма быстро поняла, что это из-за освещения.

– Вот она. Нравится?

Эмма на минутку заколебалась, но всегдашнее любопытство победило, и она подошла к Свену, чтобы рассмотреть кинжал поближе. Наверное, она была бы менее любознательной, живи в большом городе, а не на отшибе, где день изо дня видишь одних и тех же людей общим количеством не больше дюжины. В то же время вполне вероятно, что любопытство присуще ей вне зависимости от места проживания и соответствующих обстоятельств.

Она уже протянула к клинку пальцы, закусила губу в предвкушении прикосновения к холодной стали, смотрела только на богато разукрашенную рукоятку, не обращая внимания на насмешливо-выжидающий взгляд Свена, когда позади раздался голос отца:

– Эмма, кто это?

Она не успела осознать суть вопроса, ведь получалось, что папа всё-таки не знает Свена, а значит, тот проник в дом незаконно. Слабенькая надежда на то, что всё разъяснится с появлением папы, растаяла. Усталый Путник быстро развернул её за плечи и усадил себе на колени. Кончик ножа кольнул кожу на шее. В растерянности Эмма подумала, что вот и коснулась её сталь ножа...

– Спокойно, – пробурчал Свен. Он оставался непробиваемо невозмутимым. – Я убью вашу дочь, уважаемый герр, если не исполните пару моих небольших желаний. Ваши драгоценности, золото, серебро, наличные деньги – словом, всё, что имеет ценность, – прошу принести сюда. И настаиваю на том, чтобы вы поспешили, иначе...

В дверях показалась мама в длинной ночной рубашке, с распущенными волосами. В отличие от отца, лицо которого выражало бестолковое изумление, она сразу оценила ситуацию. И завизжала.

Этот визг поразительным образом вырвал отца из ступора. Он резко повернулся и удержал жену от того, чтобы броситься к дочери. Эмма тоже инстинктивно дёрнулась к матери, но твёрдые и шершавые пальцы Свена удержали за плечо. Кинжал надавил на шею сильнее, она ощутила боль и застыла в ужасе. Сердце замерло, затем забилось, как мотылёк в банке, а в ноздри лез солнечно-тропический запах Свена.

– Поживее! – возвысил голос Свен. – Фру Гринберг, будьте любезны, принесите ваши драгоценности, золотишко и всё такое прочее! Герр Гринберг, не сочтите за труд остаться в комнате!

Мама побелела и стала похожей на привидение в своей ночной рубашке и с распущенными волосами. Секунду она не двигалась, затем бросилась к лестнице. Отец не спускал глаз в Эммы, его веко подёргивалось.

– Не двигайся, Эмма, бога ради не двигайся, – прошептал он.

А Эмма и не собиралась двигаться. Происходящее чересчур напоминало сон. Несмотря на кинжал, упирающийся ей в шею, она не воспринимала Свена как угрозу. Нет в нём ничего зловещего и ужасного, как в тех преступниках, о которых она слышала из уст подружек, родителей или слуг. Наверняка Свен – шутник, чьи шутки иногда выходят из-под контроля, но никогда не перестают быть таковыми.

Мама вернулась поразительно быстро. Она запыхалась, дыхание тяжело вырывалось из груди, встрёпанные волосы торчали во все стороны. В руках она держала шкатулку, судя по всему, довольно увесистую. Эмма видела эту шкатулку в комнате родителей – её обычно прятали в массивном шкафу и запирали за замок. Повинуясь жестам Свена, мама поставила шкатулку на стол возле локтя Усталого Путника. Эмма перехватила её встревоженный, почти безумный взгляд.

– Вот и прекрасно! – Свен на мгновение приоткрыл шкатулку. – Иди, детка.

Кинжал перестал давить на шею, жёсткие пальцы разжались. Эмма соскользнула с колен бандита и побежала к родителям. Отец сразу подтолкнул её к лестнице, велев идти в свою комнату. Эмма оглянулась: Свен убрал кинжал, зато вынул длинноствольный револьвер и лениво покачивал дулом вверх-вниз.

– Люблю послушный детей, – прозвучал низкий и поразительно ровный голос Свена. – Видите, вы выполнили моё желание, и никто больше не пострадал!

Эмма сделала три или четыре шага вверх по деревянным ступеням. Остановилась. Папа велел идти в комнату, и воспитание требовало подчиниться. Но любопытство желало иного. Она заколебалась. Здесь, в темноте лестничного пролёта, её в любом случае никто не видел – ни родители, ни ночной гость. Ну, разве что те невидимые существа, что бродили в темноте в последнее время. И слуги... Но слуг слышно не было.

Пока она размышляла, до неё донёсся голос матери.

– «Больше никто»? Что значит «больше»? Кто-то пострадал?

– Две глупые тётки пытались мне помешать, – лениво ответил Свен. – Пришлось их грохнуть.

Почему-то Эмма сразу догадалась, о ком идёт речь. Наверное, потому что минуту назад она подумала о слугах. Хельга и Ванесса жили в домике неподалёку от особняка, между конюшней и амбаром. Если идти от дороги, этот домик встретится в первую очередь. Но что значит «грохнуть»?

– Ах ты тварь! – крикнула мама.

– Агата! – сказал папа.

Эмма уже спустилась на две ступеньки, и ей была видна спина матери. Мама вскинула руку, в которой чернел какой-то предмет, до сего момента скрытый широким рукавом. Грянул оглушительный выстрел – Эмма от испуга присела и увидела, как над головой Свена разлетелся на щепки кусок оконной рамы. Моргнув, Свен выстрелил – револьвер вздрогнул и изрыгнул короткое пламя, и мама, не издав ни звука, упала на бок. Эмма ничего не успела понять, когда папа, заревев, словно бешеный зверь, бросился на бандита. Выстрелов больше не последовало: Свен неуловимо быстрым движением вернул револьвер в кобуру и сделал свободной рукой длинное движение, отчего папа осел на пол, хватаясь за горло.

Эмма уже не помышляла о возвращении в комнату. Она вообще не в состоянии была думать, лишь стоять как восковая фигура и наблюдать, как папа корчится на полу и издаёт жуткие булькающие звуки, а под ним быстро вырастает тёмное маслянистое пятно.

– Чёрт, грязно вышло, – заговорил Свен, заглушив ужасные звуки. Он вытер кинжал белоснежной скатертью с кружевами. – Сначала несколько дней не мог проложить полноценную тропу в это измерение, теперь вот это...

Он встал, подхватил сумку и шкатулку. Папа затих на полу, больше не двигаясь и хрипя, тело расслабилось. Мама лежала на боку, длинные волосы закрывали лицо, по белой рубашке расплывалось пятно. В воздухе стоял мерзкий запах пороха и крови. Эмма почувствовала всем телом: что-то приближается, что-то непонятное и от этого страшное – чувство было как накануне, только ярче, острее. Свен двинулся к стене с такой уверенностью, будто там распахнутая дверь. С каждым его шагом тьма в углах сгущалась, выпирала в центр помещения, как дрожжевое тесто, клубилась и завихрялась, подобно чернильному туману.

Свен сделал последний шаг и пропал в неестественной темноте. Незримая и необоримая сила повлекла Эмму следом, она не могла – и не хотела – противиться этой силе. Тёмный туманный тоннель звал и манил её, уходя вглубь стены в глубины всех существующих измерений. Не понимая, что делает, Эмма пересекла комнату, мимо тел родителей, и вошла в тоннель.

Свет пропал, пропали и запахи. Эмма продолжала идти, голова кружилась, поскольку исчезло само понятие верха и низа. Это был неприятный, но удивительный сон. Скоро она проснётся и пойдёт завтракать с мамой и папой. Возможно, она расскажет им о своём сне. А возможно, не расскажет, зачем их расстраивать? Это была последняя мысль перед потерей сознания.

2. Семья Она проснулась и, ещё не разлепив веки, подумала: кто-то распахнул занавески, отчего солнце светит прямо в лицо. Она перевернулась на спину и потянулась с протяжным зевком... И резко села, раскрыв глаза.

Дурацкий сон продолжался. Но это уже не напоминало сон. Эмма сидела в густой траве на берегу широкой и полноводной реки – такой широкой, что и камешек не докинешь до другого берега. Солнце искрило и рябило на её поверхности, над головой раскинулось голубое небо, жужжали насекомые, журчала вода, позади Эммы тихо шумел поразительный лес. Деревья этого леса походили на исполинскую кукурузу – зелёные травянистые стволы, широченные листья.

Потрясённая, Эмма озиралась вокруг с открытым ртом и не сразу заметила движение в траве. То были серые зайчики с поразительно умными глазками-пуговичками, шестипалые ящерицы с большими головами, украшенными костистыми гребнями, и чёрные как свежие чернила вороны. Всего этих существ было десять или чуть больше; пока она спала, они тихо сидели поблизости, а сейчас, когда она проснулась, начали переговариваться писклявыми голосками. Эмма уже слышала эти голоса дома.

Увиденное напугало её, к тому же во всех деталях вспомнились события ночи. Она отогнала мысль о том, что случилось с мамой и папой, вскочила на ноги и, завизжав, бросилась очертя голову вдоль берега. Куда именно она бежала, у неё не было ни малейшего представления, казалось, если пробежать достаточное расстояние, вдалеке появится знакомый особняк и её встретят родные. Эмма не сразу сообразила, что в этом мире очень тепло, даже жарко, тогда как в привычной ей местности по ночам иногда замерзали лужи.

Она забежала в тень деревьев, похожих на кукурузу, ночная рубашка цеплялась за ветки мясистых кустов, в нос бил запах нагретой солнцем травы, и свежей воды, и цветов. Ноги несли её неведомо куда, и остановилась она, лишь столкнувшись с толстенным блестящим стволом дерева какого-то нового сорта, непохожего на кукурузу. Это дерево имело мягкую на ощупь желтоватую кору, сплошь изрезанную продольными морщинами, на высоте футов шести ствол расщеплялся на массу корявых ветвей, покрытых мелкими узкими листочками.

Когда она столкнулась с этим деревом, не успев сменить направление движения, и упёрлась в кору ладонями, ствол заметно задрожал. Морщины на коре задвигались, открылись отверстия-дупла, их было очень много, и они покрывали ствол сверху донизу. К неописуемому ужасу Эммы, в этих «дуплах» вращались огромные красноватые глазные яблоки!

Она снова закричала – на сей раз на полтона выше. Впрочем, визг тут же оборвался. Она отшатнулась от «глазастого» дерева, чувствуя, что бежать больше нет сил и что она вот-вот хлопнется в обморок. Воздух перед ней замерцал, но, по всей видимости, это ей не мерещилось. Под сенью широких листьев кукурузных деревьев витали полупрозрачные тени с парой светящихся глаз наподобие блуждающих огоньков.

В какое-то мгновение ей прямо-таки захотелось потерять сознание. Как назло, сознание только грозилось потеряться, но никуда не девалось. Эмма бросилась обратно к реке, справедливо рассудив, что говорящие зайки и вороны не в пример лучше моргающих деревьев и призраков. Чудилось, что эти ужасные существа гонятся за ней, она боялась обернуться и бежала всё быстрее, пока, наконец, не достигла кромки воды.

У самой воды её босые ступни скользнули по глинистому берегу, и она рухнула в воду. Незаметное со стороны течение с неожиданной силой увлекло её в сторону и к центру реки. Эмма умела плавать – тренировалась в пруду возле дома. Рефлексы сработали, она замолотила руками и ногами, пытаясь приблизиться обратно к берегу, хотя течение несло её со скоростью быстро бегущего человека. Изловчившись, она ухватила ветку, нависающую низко над водой. На ветке сидел один из писклявых зайчишек, от рывка от шлёпнулся в воду, и поток моментально завертел его, как кусок высушенной шкуры.

Зайчик заверещал и замолк, когда голова погрузилась под воду. Эмма, сжимая ветку одной рукой, умудрилась подхватить зайку другой. Она подсадила его на ветку, и странный зверёк, перебирая похожими на обезьяньи лапками, шустро полез по ветке. Эмме пришлось гораздо сложнее. Ветка сгибалась под её тяжестью, течение тянуло ноги, заставляя ложиться. Зато, сгибаясь, ветка приближала Эмму к берегу, так что в конце концов ей удалось зацепиться за скользкие корни и выбраться из воды.

Некоторое время она сидела прямо на траве, обняв колени. Это непредвиденное купание избавило её от шока и сильно взбодрило. Вода была тёплая, день – жарким, Эмма обсыхала на глазах. Страх перед существами здешнего мира не исчез, но значительно потускнел.

Рядом вертелся мокрый зайчишка, который упал по её вине, но которого она же и спасла. По его спине пролегали две полоски, как у бурундука. Эмма подумала, что это вовсе не зайцы. Зверьки похожи на зайцев длинными ушами, но лапки лемура и эти полоски выдавали тот факт, что это никакие не зайцы.

Всё было слишком, запредельно странным. Где же она? Что с ней случилось? Самое простое объяснение – она до сих пор спит и видит сон – звучало нереалистично на фоне этого предельно реалистичного мира, этой мокрой воды, прикосновения травы... Сны такими подробными и яркими не бывают! Эмма ущипнула себя на предплечье – боль самая настоящая.

Поразмышляв немного, она пришла к выводу, что, очевидно, это раньше она спала, и Усталый Путник Свен убил родителей во сне. Надо же, какой отвратительный сон! Ей не хотелось о нём думать, Эмма внушала себе, что всё это был кошмар, о котором надо поскорее забыть.

Несмотря на эти соображения, она расплакалась – совершенно беззвучно, только слёзы текли и текли обильным потоком. Она так и просидела остаток дня на берегу. В лес идти было страшно, возле воды как-то привычнее. Она не заметила, как потихоньку стемнело, и встрепенулась, только когда рядом кто-то зашуршал.

Это были уже знакомые ей зайчики – они окружили её со всех сторон. Среди них она увидела спасённого ею зайца с бурундучьими полосками. Вместе с шестиногими ящерицами зверьки принесли целую горку лиловых ягод и жёлтых орехов и сложили у её ног. Затем отошли и ждали, поглядывая на неё блестящими глазками.

Эмма поняла, что, во-первых, это для неё, а во-вторых, она очень и очень сильно проголодалась. Она принялась за угощение – казалось, никогда ей не доводилось есть такую вкуснятину. Шмыгая носом после обильного слезотечения, она съела всё подчистую – причём брала еду руками и не мыла ни рук, ни еды! Что бы сказала мама, если...

Она дёрнула головой, и закудрявившиеся после купания волосы взметнулись. Не надо думать об этом...

– Спасибо, – неуверенно сказала она зайчикам и ящерицам. Неизвестно, понимают ли они шведский, но вежливой надо быть всегда.

Зайцы наперебой что-то запищали. Спустя миг им удалось образовать хор, который пискляво скандировал странное и непонятное слово:

– Фла`оом! Фла`оом! Фла`оом!

Когда хор поутих, Эмма пробормотала:

– Что это значит?

– Фла`оом! Фла`оом! Фла`оом! Фла`оом! – снова разошлись зверята. К ним присоединились ящерицы, голоса у них были пониже и позвучнее.

В темнеющем воздухе захлопали крылья. Эмма посмотрела вверх и отшатнулась: на неё пикировали вороны, много воронов. Они усеяли чёрными телами весь берег. Некоторое время они слушали хор, затем закаркали противными хриплыми голосами, и Эмма могла бы поклясться, что они тоже выговаривали это непонятное слово:

– Фла`оом!!!

От разноголосого шума у Эммы закружилась голова, она закрыла уши ладонями. Звери образовали вокруг неё плотный круг, позади вода, не сбежишь, не перепрыгнешь. Из леса, насколько она могла разглядеть в сумерках, выходили другие существа самых разных форм и размеров. Кажется, среди них были призраки, которых она повстречала днём... Ей было страшно, но не слишком. Сон продолжал сниться, но был настолько фантастическим, что уже не внушал ужаса. Она даже не вздрогнула, когда увидела на опушке тёмную фигуру гигантского зверя, похожего на волка.

Скандирование бессмысленного слова «Фла`оом!» не заканчивалось, и спустя некоторое время ей почудилось, что это слово забралось ей в голову и шебуршит под черепной коробкой мягкими лапками. Ощущение было новым, необычным и пугающим. Эмма зажмурилась и закричала.

И тогда все резко смолкли. Её пронзительный вопль эхом прокатился над широкой рекой и затерялся где-то на уже невидимом противоположном берегу. Кто-то аккуратно погладил её по голой ноге, Эмма открыла глаза и увидела спасённого зайку с полосками на спине. Он глядел на неё снизу вверх – очень ласково глядел. И гладил лапками ступню. Эмма догадалась, что он хочет ей сказать. Они не причинят ей вреда. Она расслабилась, и пушистые лапки окончательно забрались ей в мозг.

И тогда она услышала голоса – невнятные, говорящие на непонятном языке. Эмма понимала: эти голоса звучат не наяву, а в голове. Это голоса окруживших её существ. Они дружелюбны. Голоса звучали и звучали, пока в какой-то неуловимый момент Эмма не осознала, что понимает, о чём они говорят, – понимает не язык в целом, а воспринимает речь сразу целыми понятиями, картинками. Точнее, звуковыми картинками, окрашенными эмоциями, если только возможно такое вообразить.

В переводе на обычный язык речь в голове означала бы примерно следующее:

«Фла`оом! Фла`оом! Семья! Семья! Семья даёт, Гостья принимает. Гостья даёт, Семья принимает».

Эмма неуверенно прошептала:

– Это вы Семья?

Голоса утихли. Существа на берегу смотрели на неё в синих сумерках, глаза-светляки мерцали. Вдруг из темноты выпрыгнул огромный мохнатый зверь, похожий на волка, но размером со слона. Бесшумно приземлился на песок и навис над маленькой Эммой. От страха она упала на колени и спрятала лицо в ладонях.

«Добряк смотрит, Гостья видит», – услышала она новый голос в голове.

– Добряк... – вырвалось у Эммы. В ней зародилась надежда. – Ты добрый?

Она осторожно подняла лицо. Исполинский волк глядел на неё, чёрным силуэтом выделяясь на фоне звёздного неба. Его глаза напоминали звёзды, шерсть искрилась от статического электричества.

«Добряк добрый в Семье, Добряк злой за её пределами. Фла`оом! Фла`оом!»

– Фла`оом! – вновь затянули зверьки.

Нечеловеческий гомон сводил Эмму с ума. Она заткнула уши пальцами, зажмурилась, но гомон ничуть не сбавил громкости. Она слышала Семью не только ушами... Бесконечный «Фла`оом!» придавил её к земле, заполнил мир, и Эмма сама не заметила, как снова потеряла сознание.

Очнулась глубокой ночью. Воздух, напоённый запахами реки, цветов и леса, тёплый и неподвижный, вкупе с темнотой укутывал её незримым покрывалом. Низкие и огромные звёзды смотрели на неё с космических глубин. Далеко над лесом разливалось едва заметное зарево, как от восхода солнца, но это не было восходом. Зайки и рептилии копошились в чернильной траве возле её ног. Они больше не кричали и не лезли в голову.

– Вы ещё здесь? – прошептала Эмма. – Скажите, когда я проснусь? Это ведь сон? Я устала спать... Я хочу к маме и папе.

Никто не ответил. Слёзы вскипели где-то в горле, поднялись горячей волной вверх, вырвались из глаз неудержимым водопадом. Зашелестело, и большое мохнатое тело опустилось рядом с ней. Зверь Добряк прижался шерстистым боком, от него исходило тепло и запах солнца.

«Семья даёт, Гостья принимает, – мысленно сказал Добряк, не поворачивая к ней головы, – Добряк говорит имя, Гостья говорит имя».

– Меня зовут Эмма...

– Эм-м-ма?!! – внезапно вслух прорычал Добряк. В лесу захлопали крыльями птицы. Зайки пискнули и замолчали. – Эм... Эм... Эм... Ма...

– Если тебе трудно, зови просто Эм.

«Эм, – согласился зверь. – Добряк и Эм уходят, Огонь остаётся».

Он повернул ушастую голову в сторону зарева над лесом. Оно пугало здешних существ, Эмма прониклась их страхом, она почувствовала их страхи, надежды и мысли. Этот надоедливый «фла`оом» сделал её частью Семьи – она поняла это на уровне интуиции.

И в эту минуту она поняла, что делать. Ничего больше не боясь, забралась за Добряка верхом. Он был гораздо больше пони по имени Гюнтер, но он ждал, пока она вскарабкается на него, ждал терпеливо и смирно. Эмма задрала ночную рубашку так, как никогда не позволила бы себе задрать в прежнем мире юная леди. Так было удобнее сидеть верхом. Добряк беззвучно поднялся и через мгновение нёсся сквозь ночную тьму прочь от загадочных огней. Ветер бил ей в лицо, развевал волосы, она держалась за шерсть и ни о чём не беспокоилась. Отныне и навсегда она – часть Семьи.

3. Отражения Спустя много дней – Эмма сбилась со счёта после пятого – она перестала думать, что видит сон. Мир, в котором она очутилась таким необыкновенным и в то же время ужасным образом, реален – реален настолько, насколько это вообще можно представить. Но и дом Гринбергов – тоже реальность. И смерть родителей, и Свен – Усталый Путник. Эмма по-прежнему не хотела вспоминать о той ночи, отгоняла мысли, но воспоминания никуда не девались, память услужливо напоминала о смерти папы и мамы при каждом удобном случае.

Тем не менее, сейчас ей было уже не так больно, как в первые дни и ночи. Сейчас ей помогала Семья.

С ней у Эммы установилась прочная телепатическая связь, которая крепла с каждым днём. И с каждым днём в Эмме росло понимание того, что такое на самом деле Семья. Это духовное единство живых существ лес, рек и гор было огромным, территория распространения членов Семьи уходила за горизонт в трёх направлениях света. Среди существ Семьи были не только мелкие и крупные полуразумные животные и прозрачные лесные духи, но и множество созданий, сущность которых она вообще не могла понять, кроме того, что они есть на самом деле.

Когда её приняли в Семью, у Эммы появились разные способности, которых не было прежде. К примеру, она всегда знала, где есть еда, где поджидает опасность и где находится тот или иной член Семьи. Всё это способствовало душевному покою. Она больше не боялась леса или реки. Словно ветерок, она бегала по густой чаще, а днём часто купалась в тихих заводях.

И лишь одно обстоятельство её беспокоило – как и всю остальную Семью. По ночам над лесом и рекой по-прежнему горело багровое зарево – огонь, который заставлял Семью отступать.

Добряк и зайки с рептилиями объяснили ей, что этот свет – зло. Свет находится за пределами Семьи, а потому опасен. Эмма так и не поняла, что являлось его источником, поскольку в непосредственной близости от зарева не находился ни один член Семьи. Несмотря на это, инстинктивный страх её братьев и сестёр не по крови передался ей сполна, и она уже не могла смотреть на полыхающий ночной небосвод без содрогания.

Кроме эмоций, Эмма получила от Семьи необычную манеру разговора и построения мыслей. Почти в любой фразе у того же Добряка отчётливо различались две части: в первой обозначался субъект воздействия, тот, кто активно действует, во второй – объект воздействия, тот, на кого воздействуют. Например, Добряк ловит рыбу, рыба ловится Добряком. Поначалу Эмма считала вторую часть фразу избыточной и попросту ненужной. Затем с удивлением поняла, что в «устах» членов Семьи пассивный объект воздействия был не таким уж и пассивным. Он всегда позволял что-то с собой делать – даже рыба, даже ягоды и трава. Нет, трава не разрешала срывать или топтать себя так, как это может сделать сознающее существо, здесь подразумевалось иное – скорее этический вопрос: разрешит ли трава себя топтать?

– А камни? – спросила как-то Эм у Добряка. К тому времени они стали неразлучной парочкой. – Как они могут позволить или не позволить мне взять их и кинуть, например, в реку?

«Камни неживые, Эм права, Добряк понимает, – отвечал зверь мысленно. – Но, прежде чем кинуть камень, Эм должна подумать, разрешил бы камень себя кинуть, если не был неживым?»

– Это очень сложно... Если я каждый раз буду думать, разрешит или не разрешит любая вещь...

«...Тогда Эм ничего не будет делать зря, – продолжил за неё Добряк. – Ни рвать траву, ни кидать камней, ни обижать зверей. Эм позволит природе навести в себе порядок».

Конечно, Добряк разговаривал мысленно совсем не так, как Эм. К примеру, в его «речи» действия субъекта и объекта «произносились» одновременно. Собственно, в «мысленной» речи понятия субъекта и объекта в некоторой степени сливались в одно. В представлении членов Семьи понятия «Эмма», «камень» и «бросать» сливались в один непрерывный процесс. «Мысленная» речь для Эммы казалась сложной музыкальной композицией, являющейся виртуозной игрой скрипача, барабанщика и флейтиста.

В тот раз Эм не до конца поняла объяснения Добряка, однако идея о том, что камень должен одобрить действия человека, который собрался его кинуть в реку, показалась ей справедливой.

– Что ещё есть зло, кроме света по ночам? – перевела тему Эм на более близкую и понятную тему.

«Зло есть свет по ночам, зло есть Племя. Племя создаёт свет по ночам, свет по ночам создаётся Племенем. Он не хочет создаваться Племенем. Зло есть Чужак без искренности».

На этот раз, вопреки ожиданиям, Эмма поняла и того меньше. Дополнительные расспросы завели её в тупик своеобразной логики Добряка, и она отчаялась что-либо выяснить. Сначала следовало хорошенько изучить речь Семьи, а уже потом разговаривать на отвлечённые темы.

Тем временем жизнь текла своим чередом. Эм питалась орехами, ягодами, мучнистыми плодами с деревьев-кукуруз, жирными личинками в гнилых стволах. Чистые источники давали ей воду для питья. Спала она в гнёздах из листвы среди корней под боком у Добряка, и по ночам над ними беззвучно кружили призраки. Эмма привыкала к этому невероятному миру и постепенно забывала прежний дом.

Каждый день открывал перед ней что-то новое. Так, она поняла, что, хотя в Семью входит огромное количество разных живых существ, есть те, кто пребывает вне её. Они опасны и зловещи. А вот члены Семьи всегда воплощают добро, пусть при этом выглядят как сущие монстры. Члены Семьи заботятся друг о друге. Вероятно, именно по этой причине они приняли Эм, когда она спасла зайца-бурундука. Ритуал Фла`оом дал понять Семье, что Эмма достойна.

Она много думала над словами Добряка о Чужаке без искренности. Не Свен ли это? В представлении Эм он стал страшным духом, живущим далеко за пределами Семьи. Интуитивно она связала его с заревом над рекой.

...Однажды, спустя продолжительное время после того разговора, Эмма проснулась среди ночи одна. Добряк, который был рядом вечером, куда-то исчез. Она лежала в гнезде свернувшись калачиком, одетая в лохмотья, в которые превратилась её ночная рубашка. Она стирала время от времени эту свою единственную одежду в реке, но починить её без нитки с иголкой не представлялось возможным.

В свете луны и звёзд к гнезду подошли папа и мама. Эм протёрла глаза – да, это были родители. Они неуверенно улыбались, не веря, что видят свою дочь.

Сон слетел с Эм, она вскочила с криком: «Мама! Папа!», но родители вдруг упали, их одежда начала пропитываться кровью, а лица неестественно побелели. Они умирали на куче пожухлой листвы – снова. Эм закричала – на сей раз без слов. Ужас сковал сердце, она звала Добряка, но тот не откликался. Никто из Семьи не отзывался. Она осталась одна в лесу.

Хотя нет, не одна. Из темноты вышел Свен. Он остановился у распростёртых тел родителей и, поглядев на них, покачал головой.

– Не кричи, юная леди. Их нет. Никого из твоих нечеловеческих друзей. Ты знаешь, что ты просто их выдумала в своём безумии? Что ты сошла с ума после того, как я убил твоих родителей?

Он откинул голову и расхохотался. А Эмма, содрогаясь всем телом от рыданий, забилась в гнездо под корни дерева и хотела умереть. Ни Свена, ни тел родителей больше не было, они исчезли, но в голове продолжали звучать слова: «Ты знаешь, что ты просто их выдумала в своём безумии? Что ты сошла с ума?»

Сколько она так пролежала, неизвестно. Спустя какое-то время она перестала слышать голос, зато начала думать сама – так, как это делают члены Семьи. «Свен сводит Эм с ума, Эм сводится с ума Свеном...» Так, стоп! Сводится ли? Свен не поинтересовался её мнением, а ведь она не хочет сводиться с ума, безусловно, чего бы там не желал Свен. В ней окрепла уверенность: нет, она не сошла с ума и не сойдёт, пока не пожелает этого. А уж она не пожелает, это точно!

До неё вдруг дошла гениальность языка Семьи. Благодаря ей у неё появилась возможность избавиться от морока.

Она выбралась из-под корней и выпрямилась – маленькая девятилетняя девочка в изодранной рубашке в глубине дикого леса глубокой ночью. Словно почуяв её решимость, из мрака леса выдвинулись все трое: Свен и мёртвые родители. Они были ужасны...

«Семья любит Эм, Эм любима Семьёй», – думала Эм снова и снова. Сама не заметила, как стала кричать вслух: – Я люблю Семью, и Семья любит меня!!!

Смеющийся Свен и чудовищные пародии на родителей растворились в лунных лучах. И вновь вокруг Эм сгустилась ночь – тёплая, миролюбивая и безмятежная. Эм оглянулась, прислушиваясь – не только ушами. Она не слышала мыслей своих братьев и сестёр. У неё мелькнул страх, что она действительно сошла с ума.

Когда среди деревьев зажёгся желтоватый свет, она покинула гнездо и последовала за светом без размышлений. Эта ночь была слишком удивительна, чтобы предаваться рациональным измышлениям. Свет, похожий на огромного светляка, беззвучно плыл по воздуху на высоте человеческого роста. В его свете из темноты выплывали и вновь таяли белесые стволы и кусты. Где-то далеко звенели цикады, а в болоте квакали лягушки.

Свет остановился на берегу крохотного озерка и, отразившись в неподвижной чёрной воде, погас. На несколько минут Эмма не видела ничего, кроме огненных кругов перед глазами, затем зрение приспособилось, и она снова могла видеть. Здесь она ещё не бывала и про существование озерца не знала.

Она подошла к воде. В глубине что-то светилось. Зачарованная этим светом, Эмма сняла одежду и вошла в тёплую воду. Она нырнула и открыла под водой глаза.

Когда-то давным-давно она видела в океанариуме в Штокхольме кальмаров. В этом озерке плавали существа, похожие на кальмаров, только они светились. Свет внутри их мягких тел пульсировал, как сердце. Эм плавала среди этих чудных созданий и не испытывала ни малейшего страха. В ней жила уверенность, что всё происходящее идёт по плану.

Ей захотелось прикоснуться к одному из люминесцирующих кальмаров. Его тело было упругим, гладким, прохладным. От прикосновения он вспыхнул, как сверхновая, а изо рта Эммы вырвались пузыри:

– Фла`оом!

Кальмар обхватил её щупальцами, растёкся по её телу тончайшей плёнкой. Эмма испугалась, но испуг длился не дольше мгновения.

«Эм идёт наверх, Добряк ждёт её», – услышала она мысленный голос.

Она вынырнула и выбралась на берег, где её ждали Добряк, зайки и рептилии. С любопытством она оглядела свой новый наряд – вторую кожу, закрывающую её всю, кроме головы и кистей рук. Простые эмоции «кальмара» читались легко: ему было хорошо вместе с ней. О том же свидетельствовали радужные волны, пробежавшие по второй коже так быстро, что зарябило в глазах. Эм поняла, что нашла нового друга.

– Вы специально от меня сбежали? – спросила она Семью.

«Эм должна научиться бороться с Отражениями, – сказал Добряк. – Отныне они не имеют силы напугать Эм. Отныне этот мир принадлежит Эм, а Эм принадлежит этому миру».

4. Племя

Пробежали, пролетели, пронеслись три года, хотя в этом неизменном мире вечного лета никто не считает дни. Не отсчитывала время и Эм. А потому и сама не заметила, как выросла. Не было больше испуганной девочки, появилась и расцвела лесная нимфа с волной длинных волос. Вместе с Эм выросла и вторая кожа, которую она иногда снимала, нарисовав специальный знак на её поверхности и позволяла плавать в стоячей воде. Эм забывала свой человеческий язык, всё больше общаясь мысленно, телепатически, на языке Семьи, с которой она постоянно мигрировала по бесконечным лесам навстречу солнцу, ночуя на земле, в ветвях и пещерах.

Она почти забыла о зловещем зареве над рекой, Свене и родителях. Но как-то раз ей пришлось вспомнить. В тот день Семья почувствовала боль других своих членов где-то далеко. Эти далёкие братья и сёстры передали телепатические видение: высокий белобрысый человек и множество смуглых полуобнажённых людей выжигали лес. Эм ощутила боль деревьев и трав всей своей кожей. Она с ужасом узнала Свена, и на неё нахлынули воспоминания.

Мысль броситься на помощь собратьям зародилась в Эм и Добряке одновременно, за несколько мгновений до того, как возник старый страх перед огнём. Эм вскочила верхом на Добряка, как это делала множество раз, и они стремительно помчались сквозь лес на запад. Через три мили на их пути встретились лесные жители, бегущие навстречу, – они уносили ноги от пожара. Эм почуяла запах дыма и услышала треск ветвей. Мельком ей подумалось: каким образом горит вечно влажный, насыщенный соками лес? На её памяти молнии во время частых гроз сотни раз вспахивали лиственный покров, разбивали древних древесных патриархов, но никогда от этого не начинался пожар.

Вскоре они увидели стену огня и дыма. Огонь двигался по лесу медленно, кукурузные деревья не желали гореть, тем не менее что-то его питало. На свободных от растительности островках в окружении пламени метались зайцы и рептилии. Эм верхом на Добряке прыгали прямо в центр таких островков, Эм хватала зайцев, и они снова ныряли в дым и огонь. Они снова и снова повторяли этот трюк, оглушённые телепатическим страхом и болью Семьи.

Эм задыхалась от дыма, в голове шумело, вторая кожа пульсировала – «кальмар» тоже боялся огня и был готов с минуты на минуту оставить хозяйку.

Шум в голове стал настолько тяжёлым и невыносимым, что она пропустила момент появления дикарей. Их голые торсы блестели от какой-то мази, защищающей их от огня, лицо скрывали массивные маски, разукрашенные красками и перьями. Улюлюкая, они набросились на Добряка всем скопом и отогнали его от Эм копьями. Не в силах больше бороться с головокружением, Эм упала. Перед потерей сознания она ощутила сильные и наглые руки, схватившие её...

Она очнулась в деревянной клетке. Некоторое время боролась с дурнотой с закрытыми глазами, потом с трудом подняла голову. Клетка стояла на окраине шумного поселения из нескольких десятков хижин, больше похожих на стога листьев кукурузных деревьев, чем на жилища. Обитатели деревни – смуглые приземистые и кривоногие дикари в деревянных масках – бегали туда-сюда, перетаскивая огромные бадьи, из которых выплёскивалась густая маслянистая и зловонная жидкость. Лес вокруг поселения был выжжен на милю, от него осталось слабо дымящееся пепелище. Судя по всему, дикари перетаскивали бадьи к лесу на востоке; возможно даже, сообразила Эм, именно эта жидкость, вроде керосина, и поддерживала пожар.

На неё мало кто обращал внимание – все были очень заняты. Эм поразили маски на лицах этих людей. Маски разукрасили красками, и Эм не увидела двух одинаковых. Одни маски плакали, другие смеялись, третьи гадливо морщились. Бадьи дикари таскали на примитивных телегах, но среди их оборудования попадались и вполне современные вещи – современные с точки зрения Эм. К примеру, мимо клетки пробежали запыхавшиеся и почерневшие от копоти парни с металлическими насосами за спиной, которыми жидкость разбрызгивалась в лесу.

Эм так зачаровала вся эта муравьиная деятельность, что она несколько минут таращилась на дикарей, держась за гладкие деревянные брусья клетки. Сзади кто-то кашлянул, и она резко повернулась.

Свен сидел в кресле под зонтом и потягивал какой-то напиток из высокого непрозрачного бокала. Возле его ноги к креслу была прислонена винтовка. За то время, что они не виделись, его лицо стало более морщинистым, а волосы выгорели почти до прозрачного состояния. В целом же он не особо изменился. Он с видимым удовольствием разглядывал Эм.

– Маленькая Эмма? – заговорил он. – Ты ли это? Как ты сюда попала? Знаешь, а ты очень выросла и похорошела! Похожа на юную дриаду. Помнишь меня?

Эм с трудом распознавала звуки человеческой речи. Уж слишком она отвыкла от обычного способа общения – обычного с человеческой точки зрения. В висках у неё пульсировала боль.

После двух неудачных попыток она выговорила:

– Ты убил моих папу и маму! Они не хотели убиваться!

На красном от солнца лице Свена расцвела улыбка. Он наклонил голову к плечу.

– Ты так странно разговариваешь!.. Совсем разучилась говорить в этих лесах. Просто удивительно, как ты выжила, хотя, надо признать, здешние зверушки на редкость смышлёны. Они-то тебе и помогли, скорее всего... Но ты права, это я убил твоих родителей. Я тогда только начинал этот проект. – Он обвёл свободной рукой вокруг с гордостью, будто выжженный лес был чем-то, чем стоило гордиться. – Мне нужны были кое-какие ресурсы. И я не умел хорошо прокладывать Тропы. Теперь научился...

Позади Свена один из бегающих дикарей приостановился. Его лицо закрывала маска с нарисованными полосами на щеках – вроде слёз. Кажется, он пристально смотрел на Эм.

– Проект? – с трудом переспросила она у Свена. Ей было незнакомо это слово. – Ты сжигаешь лес, а он не хочет сжигаться!

– Ну и что? Какое мне дело до того, чего хочет или не хочет лес? Мне нужно пространство для того, чтобы построить город. Здесь полно ресурсов: золото, медь, алмазы, всего не перечислишь. Вот уже несколько лет я вычищаю место. Кое-что уже построено, но гораздо больше работы нам предстоит впереди. Эти дикари сжигают лес, который, как ты справедливо заметила, не желает сжигаться, а я привожу из нашего мира специалистов, которые работают в шахтах и заводах по переработке руды.

– Приводишь... специ...

– Специалистов, Эмма. Боже, забываю, что интеллектуально ты ещё восьмилетняя девочка. Глядя на тебя, нетрудно забыть об этом... Это люди, которые хорошо умеют делать своё дело. Они идут за мной по тропе, как ты прошла несколько лет назад... а я и не заметил. Когда я налажу здесь производство, то стану полным властелином. Ведь только я могу ходить между двумя мирами! Дело это нескорое, зато верное. Придётся, конечно, слегка поднапрячься, как сейчас, например. Никому не могу поручить работу проконтролировать дикарей. Они никому из наших и не подчиняются, впрочем... Так что мой проект, дорогая Эмма, в том, чтобы стать властелином. Хватит мне быть обычным разнорабочим и пахать на зажравшихся лордов. У меня есть дар, в конце концов, которого нет и не было ни у кого из них. А ты говоришь о каком-то лесе. Плевать я на него хотел.

– Семья накажет тебя, и ты накажешься! – хрипло сказала Эм. В горле пересохло, в ноздри била удушливая вонь гари.

– Да ну? – хмыкнул Свен. – За что? За то, что создам здесь цивилизацию? Принесу свет знания в эти дикие леса? Я не считаю себя в чём-либо виноватым, разве что в убийстве твоих родителей. Так уж получилось, прости. Теперь, когда я перед тобой извинился, я и вовсе ни в чём не виноват, а посему не подлежу никакому наказанию. Ты нашла здесь новую семью из этих полуразумных зверьков, что путаются под ногами, и думаешь, что они могут до меня добраться? Что они мне сделают? Сгрызут ботинки? У меня есть не только дар, но и Племя, и оно мне верно!

Он указал пальцем на дикарей. Небольшая группа с копьями прошагала мимо. Один из них попутно шлёпнул парня в плачущей маске копьём плашмя по спине. Тот наконец отвёл взгляд от Эм и поспешно последовал за ними.

– Видишь? Строгая иерархия. Это я их научил. Во всём должен быть порядок, иначе цивилизацию не построишь. Раньше у них был сущий бардак: всё, даже мелочи, решали на советах. Одна болтовня! Даже в носу не поковыряешь без одобрения большинства советчиков. Пусть привыкают к моей философии: ты или охотник или жертва, нужно только выбрать. Чтобы править жертвами, нужны правила. Ты понимаешь?

Эм не ответила. Но она понимала. Раньше она всегда соблюдала правила. Значит, она была жертвой? Только чьей? И к чему это, в конце концов, привело?

– Хочешь пить? – внезапно спросил Свен, прервавшись. Он подал Эм стакан с водой.

Поначалу Эм хотела гордо отказаться, но жажда заставила принять стакан и жадно его осушить.

– А у нас говорят: ты или с Семьей, или нет, – отдышавшись, сказала она.

– Видишь, у нас одинаковое мировоззрение!

– У нас ничего не одинаковое! Семья не сжигает лес ради про... проектов.

– И снова ты мне напомнила, что я разговариваю с ребёнком. Ладно, Свену пора работать, а то эти дикари – те ещё лентяи. Ты посиди, подумай, а потом решай, на чьей ты стороне. На стороне зверушек или людей. Скоро на этом месте будет стоять город имени короля Свена Первого. Может, я возьму тебя своей королевой, когда подрастёшь. А может, мы не будем ждать?

Он встал и повернулся, чтобы уйти. Но задержался на секунду. Его выцветшие глаза оглядели Эм с головы до ног, на губах играла усмешка, которая ей почему-то совсем не понравилась. Свен ушёл, а Эм осталась сидеть в клетке, наблюдая за беготнёй дикарей. Они вырубали наиболее мощные деревья, мелкие поджигали с помощью горючей жидкости. Эм старалась в отчаянии мысленно позвать Семью, но ничего не вышло. Семья слишком далеко.

Эм пришло в голову, что за три года, пока зарево пугало зверей, Свен с Племенем должен был бы выжечь гораздо большее пространство. Очевидно, работы по выжиганию проводились нерегулярно, иначе от дыма и огня рано или поздно пострадали бы сами поджигатели.

До заката Эм никто не тревожил, дикари обходили клетку стороной – видимо, боялись Свена, знали, на что способна винтовка. Когда солнце по обыкновению резко нырнуло за задымлённый горизонт, беготня прекратилась. Где-то за хижинами горел костёр, пахло едой, дикари затянули протяжно-завывающие песни.

Эм лежала в клетке, свернувшись клубком, и ей хотелось плакать. Время от времени она звала Семью, и однажды ей почудилось, как отозвался Добряк. Кажется, он скакал где-то близко. Она бесшумно села в темноте, настроение поднялось. Чьи-то шаги прошелестели совсем рядом, и из темноты выступил – нет, не Добряк – дикарь в плачущей маске. В руке он держал такую же маску.

Зачем он здесь? Эм пристально смотрела на него, не испытывая особого страха. Весь этот плен, Племя, огонь и даже Свен не слишком её пугали – ведь она прошла ритуал победы над страхами. Врагов и своё незавидное положение она воспринимала как причудливую игру ума, иллюзорные проекции, которые способны причинить вред, но тем не менее нереальны.

Дикарь открыл клетку и протянул ей маску. Эм вышла, босые ступни, затянутые тончайшим слоем второй кожи, ступили на сухую землю. Сила Семьи давала ей возможность телепатически прощупать самый поверхностный слой психики дикаря. Она ощутила нечто знакомое и приятное.

– Фла`оом, – нерешительно проговорила она. И смолкла.

Да, верно, дикарь хотел стать Семьёй. Он нервно огляделся, на мгновение повернувшись к Эм спиной. В лунном свете она разглядела глубокие, недавно зажившие рубцы.

– Я понимать язык господин, – шёпотом сказал дикарь. – Ты сказать: Семья. Я слышать о Семья от дедушка. Когда-то давно наши предки быть часть Семья. Потом уйти – от гордыня. Теперь мы страдать от этого. Прийти господин. Не все страдать, есть люди – они наслаждаться. Иди и скажи Семья, я готов стать Семья. Я и ещё много человек из Племя.

– Спасибо, – обрадовалась Эм. – Я скажу... Я не забуду.

Дикарь снова протянул ей маску.

– Надевать это. Она спасти от злой дух.

Приняв дар, Эм бросилась бежать. На первых подступах к лесу оглянулась: дикарь пропал, лишь вокруг костра метались огромные тени.

5. Битва

В лесу царила почти полная темнота. Эм бежала, не замедляя шаг. Она не видела дорогу, но вполне ощущала её, пользуясь собственными силами и подпиткой энергии Семьи. Добряка она почуяла за несколько мгновений до того, как он непроницаемым сгустком мрака выкатился на полянку. Она обняла его за могучую шею, зарылась лицом в пахнущую цветами шерсть. Маска дикаря была сдвинута на темя и от этого порывистого движения едва не свалилась.

«Он хочет сжечь лес! И построить город!»

«Что такое город?»

«Это плохой воздух, много шума, много людей и мало деревьев!»

«Добряку не нравится город».

«Мы должны остановить Свена».

Эм послала в разум Добряка воспоминания о Свене – как давнишние, так и недавние. Добряк издал звук, словно подавился рыбьей костью. Он кашлянул и зарычал. Низкое приглушённое рычание слилось с однообразным шелестом листвы над их головами.

«Добряк не любит огонь. Огонь любит шерсть Добряка».

Эм не удержалась и хихикнула. В темноте глаза зверя горели, как две звезды, тело Эм на фоне тёмной шерсти белело, как лунный призрак.

«Когда-то ты оставил меня одну, чтобы я подружилась со страхом. Теперь пора тебе подружиться с твоим страхом».

«Ты права», – согласился Добряк, снова кашлянув.

Решение было принято. Эм вскочила на спину Добряка, и тот понёсся сквозь залитый мраком лес. Их быстрый, как мысль, диалог услышали все существа, входящие в Семью, и все согласились с доводами Эм, ведь иначе быть не могло. Страх перед заревом, огнём и жаром требовалось победить так же, как любой член Семьи побеждает страх перед Отражениями. И почему до сих такая простая мысль никому не приходила в голову? Не потому ли, что прежде, за сотни тысячелетий существования леса, его жители никогда не видели Большого огня?

Когда Эм и Добряк ворвались в селение Племени, позади шелестели лапки тысяч зайцев и рептилий. Звёздное небо заслонили тучи ворон. Битва была короткой, в чём-то курьёзной – зайцы нападали на людей! – и совсем неинтересной. Зверьки облепили дикарей, чаны с огнеопасной жидкостью переворачивались, наполняя воздух удушливым запахом, вороны разметали травяные хижины. Добряк и Эм напали на Свена, жившего в самом большом доме. Усталый Путник успел выстрелить из винтовки – один раз. Он промахнулся, и в следующий момент Добряк прижал его к утрамбованному земляному полу.

– Ты можешь стать Семьёй, – сказала Эм. – Тогда ты не умрёшь.

– А ты ещё та стерва! – процедил Свен, тщетно пытаясь вырваться из хватки Добряка. Он не обращал внимания на клыки, щёлкающие над его лицом. – Не ожидал, что ваши мышки и хомячки меня победят! Что ж, моя ошибка. Что мне надо делать?

– Фла`оом! – прорычал Добряк.

– Фла`оом! – отозвались все существа в округе. – Фла`оом! Фла`оом!

Эм тоже повторяла эту мантру, хотя в глубине души ей было неприятно произносить ритуальные слова принятия в Семью. Свен убил родителей, от этого никуда не денешься. Однако у всех существ есть шанс влиться в Семью. Даже у убийц.

Скандирование «Фла`оом!» заглушило все прочие звуки. И мысли. Эм словно растворилась в Семье. Произошло психическое слияние, о глубине которого Эм могла только догадываться. Она увидела Свена глазами правды, глазами своих друзей, животных, деревьев, земли, воды и неба. И не увидела в нём искренности. Свен – чужой, и это так же ясно, как полуденное небо.

Он попросту хотел выжить, чтобы в дальнейшем продолжить свой проект. В нём бурлила ненависть. Семья увидела это.

Свен успел вскрикнуть, прежде чем Добряк разорвал его на окровавленные куски. Кровь и ошмётки плоти брызнули во все стороны и попали на лицо Эм. Она не была шокирована: кровь чужака без искренности – вода. Кровь стекла на грудь, и Вторая кожа жадно впитала её.

Рассвет осветил покинутое селение. Половина дикарей Племени убежала в лес, но скоро вернётся. Знакомый дикарь в плачущей маске помахал издали Эм рукой. Она помахала в ответ. Мысленно она созвала Семью. Нужно сделать ещё один ритуал Фла`оом. Но на сей раз это будет не чужак.

Она улыбалась. Всё хорошо. Всё хорошо, пусть даже Свен мёртв – единственный человек, который мог вывести её из этого мира.

...Однажды жарким днём она купалась в заводи. С тех пор, как Семья разгромила Племя, прошло ещё три года. Большинство дикарей вступило в Семью, и это дало им силы читать мысли. Они увидели образ дома у Эм в голове и в качестве подарка построили ей настоящий дом в предгорьях. Он почти ничем не отличался от того особняка, где она жила когда-то. Эм иногда бывала там, но всё же предпочитала жить в лесу.

Она вышла из воды и постояла в солнечных лучах, обсыхая. Её кожа была бронзового цвета с перламутровым оттенком. Обсохнув, она надела вторую кожу и пошла на полянку, где стала плести венки из цветов.

В эту секунду он ощутила что-то необычное... Подобное она ощущала очень, очень давно...

Край полянки потемнел, заклубились деревья и трава, помутнела реальность, и открылась Тёмная тропа. И из этой тропы вышли двое людей.

Эм выпрямилась, сжимая в пальцах незаконченный венок.

Такой её впервые увидели «орк» Боян и «бифуркатор» Вадик, открывший тропу в новый инвариант.

– Офигеть! – вырвалось у Бояна. – Прекрасное видение! Вадик, ты открыл ход в мусульманский рай, и перед нами прелестная гурия!

Несмотря на восхищение, он прицелился в Эм из пистолета. Жуткие в разных мирах иногда выглядят как ангелы, а на самом деле хуже дьявола.

– Ты раньше был в этом мире?

– Я же тебе говорил: я тут впервые! Боян, у тебя склероз?

Девушка лет шестнадцати, тонкая, гибкая и длинноногая, с волнистыми волосами и на первый взгляд совершенно обнажённая, наблюдала за ними с любопытством и без страха. Боян попытался говорить с ней на разных языках, но она не понимала – или делала вид, что не понимает.

Уже много позже Боян выяснил, что Эм родилась в мире, очень похожем на тот, откуда он сам был родом. В её мире Шведская империя владела не только всем Скандинавским полуостровом, но и всей северной Европой. Технологически этот мир отставал от мира Бояна, находился где-то на уровне середины девятнадцатого столетия. Но все эти нюансы обнаружились уже потом. А сейчас он выводил её в новую Семью, имя которой – Легион.

История шестая. Приемыш

Чаще всего говорилось о «старых людях». (...) эти «старые люди» «натаскали тут всякого богатства, а потом, как наши пришли в здешние края, эти старые люди навовсе в землю зарылись». (...) Они ходили под землей по одним им ведомым «ходкам» и «знали все нутро». Потом «стары люди из здешних мест ушли».

Может быть, потому, что Полевской завод строился на месте древних рудокопен — «чудских» капаней, здесь были живы рассказы о «старых людях». В этих рассказах «стары люди» изображались по-разному. Одни говорили, что «стары люди» жили в земле, как кроты, а потом засыпали себя, когда в этот край пришли «другие народы»; другие говорили, что «стары люди» брали медь только сверху, а золота вовсе не знали и жили охотой да рыболовством. Предполагалось, что слой земли, на котором жили «стары люди», уже так завален сверху, что до этого слоя приходилось «докапываться». «Докопались до той земли, где стары люди жили, — нет золота. Не на место, видно, угадали».

Бажов П. П. Очерк «У старого рудника».

Дивьи люди живут в Уральских горах, выходы в мир имеют через пещеры. В заводе Каслях, по Луньевской железнодорожной ветке, они выходят из гор и ходят между людьми, но люди их не видят. Культура у них величайшая, и свет у них в горах не хуже солнца. Дивьи люди небольшого роста, очень красивы и с приятным голосом, но слышать их могут только избранные. Они предвещают людям разные события. Рассказывают, что в селах Белослудском, Зайковском и Строгановке в полночь слышится звон; слышали его только люди хорошей жизни, с чистой совестью…

Ончуков Н. Е.

I

Сон был страшным и дурацким одновременно. Снилось, будто я снова в Зачарованном лесу, вокруг ночная мгла, и только звёздный свет беззвучным водопадом проливается сверху. Из тьмы под кукурузо-деревьями вырисовывается силуэт, я приглядываюсь – это Шатун. Он слишком высок, лицо пропадает где-то наверху, а мне лень задирать голову. Он что-то говорит, и я с трудом понимаю, о чём речь: он зовёт меня бороться с Заблудшими.

«Времени мало, Валера, – шепчет Шанин. – Считай, его уже не осталось совсем».

Я хочу ответить, мол, я готов, вперёд, показывай дорогу к Заблудшим, и мы будем бороться. Но слова не лезут из полупарализованного горла, всё тело охватил паралич, и мне даже не страшно от перспективы лицом к лицу столкнуться с этими загадочными монстрами, хотя краешком сознания сознаю, что бояться нужно, иначе...

Иначе будет ещё хуже, чем сейчас.

Громадное тело Шатуна содрогается, он медленно падает ничком, мне под ноги. Падает неслышно, густая тёмная трава гасит все звуки. В спине торчит кухонный нож. Из раны неестественно обильным потоком льётся кровища.

Позади того места, где стоял Шатун, в звёздном свете купается белая фигура Эм. Он ещё не успевает опустить руку, в которой зажимала нож.

«При чём тут Эм? – тяжело думаю я. – Почему она убила Шатуна? Они же... мы же все на одной стороне...»

Ночь кружит вокруг меня хороводом призрачных деревьев и трав... или это кружится моя голова? Я вдруг обращаю внимание, что Эм стоит в чём мать родила и вся перепачкана кровью – то ли Шатуна, то ли чьей-то ещё. Но ни первое, ни второе не смущает её, она улыбается. Затем медленно поворачивается спиной.

А сзади у неё ещё одно туловище – словно огромный паразит прирос навсегда. Это омерзительная тварь, опухшая и уродливая, как утопленник. Она тоже улыбается гнилыми губами...

Я проснулся в просторной спальне на гигантской кровати. Наверное, на таких кроватях снимается порнушка. Ни мёртвого Шатуна, ни симбиоза Эм с монстром, разумеется, нигде нет. Всё чинно и на высшем уровне: чистый и мягкий ковёр, по которому приятно ходить босиком, обшитые деревянными панелями стены, тяжёлые портьеры, две прикроватные тумбочки, торшеры и большая картина с двумя острыми горными пиками.

Вспомнились события последних суток с лишним. Меня привезли в шикарный особняк на окраине города, в предгорьях, на берегу крохотного озерца. Особняк принадлежал Легиону, который, как известно, от безденежья не страдает.

Который сейчас час, интересно? Судя по самочувствию, дрых я долго. Хотя и не так долго, как этой зимой с Берами в пещере. Когда мы с Эм вернулись из Зачарованного леса в свой родной мир (родной для меня, в первую очередь), я после всех треволнений успел только помыться и завалился спать.

Ни часов, ни мобильника поблизости не наблюдалось, я встал, прошёлся по приятному ковру и отодвинул портьеру. За окном виден дворик с елями, невысокий забор и озерцо. Сгущались сумерки – и не утренние, а самые настоящие вечерние. Значит, я проспал часов двенадцать. Немудрено, что зверски хочется жрать.

Я вышел из спальни, прошёл по короткому коридорчику и спустился на первый этаж. Здесь был просторный холл с двумя диванами, софами, журнальными столиками, телевизором и псевдокамином, в котором тлели вполне реалистичные уголья. В уголке на стуле «перезагружался» манкурт Гена, опутанный трубками с алхимической жидкостью, которая заменяла ему кровь. Одна стена холла была полностью стеклянной, за ней в вечерних сумерках открывался красивый вид на озерцо, уже виденное в окне, и ряды молодых елей.

И куда все подевались? Неужели я спал один в целом доме? Без охраны, блин?! Мне бы хотелось побеседовать с Шатуном, рассказать о пережитых приключениях, хотя Эм наверняка вкратце поведала о моих подвигах в Зачарованном лесу. Но про Часовщика и Мару она знать не могла. Да и услышать от Шанина, чем же он всё-таки занимался с Эм все эти дни, я был бы не против. Пора бы нам уже заняться важными делами: найти Схрон, узнать, кто такой Великий Пан, начать войну с Заблудшими, будь они прокляты. Хватит бегать по отдельности друг от друга и заниматься хернёй.

В поисках живой души я снова поднялся на второй этаж. Заглянул в одну комнату – пусто. Во второй была моя спальня. В третью путь преграждала запертая дверь.

Я уже собирался открыть её без стука, как вдруг из-за двери донеслась возня, а потом – клянусь! – недвусмысленный сладкий стон.

– А-а-ах!

Женский голос.

Голос Эм.

Я отшатнулся от двери. Воображение заработало на полную катушку. Они там с Шатуном забавляются, что ли? Или, возможно, она вздохнула во сне? Если во сне, то ей снится чертовски приятный сон...

Я помялся, но так и не постучал. Ссутулив плечи, вернулся в холл, оттуда прошагал на кухню. Кухня в этом домине была соответствующая, просторная, оборудованная по полной программе. Узкий и длинный столик напоминал барную стойку. Я совершил набег на холодильник, достал хлеба, колбасы, тарелку с салатом из свежих овощей и зелени, сыр, банку с баклажанной икрой (холодильник затаривал явно мужчина), тетрапакет с кефиром. Засел за «барную стойку» и принялся пировать.

Минут через десять где-то снаружи заурчал двигатель, заскрипели шины на гравии. Лязгнули стальные ворота. Шатун вошёл на кухню широким шагом, остановился, оглядел меня с головы до ног.

– Проснулся, наконец-то? Ты полсуток дрых.

Я дожевал сэндвич, мрачно глядя на Шатуна. Получается, это не он там с Эм? Может, ей и впрямь снится сладкий сон? Как-то слегка полегчало при этой мысли.

– Ерунда для того, кто дрых пять месяцев в тайге, – проворчал я.

Шатун неспешно насыпал в кружку быстрорастворимый кофе и залил кипятком из чайника. Сел по другую сторону «барной стойки».

– А ты загорел, Валера.

Я посмотрел на свои запястья. Действительно, загар налицо. И на лице. Это после беготни по Зачарованному лесу, конечно.

– Хорошо ещё, что не сдох, – хмыкнул я. – Эм рассказала, где меня нашла?

Шатун кивнул.

– Где она, кстати? – поинтересовался я.

– Я почём знаю?

Допив кофе, он поднялся и вышел в холл. До меня донеслись хлюпающие звуки – это Шанин извлекал трубки из жил Гены. Эти звуки уже давно не портили мне аппетит. Ко всему привыкаешь.

Со стороны лестницы послышались голоса. Кто-то спускался. Дожёвывая остатки ужина, я вышел в холл вслед за Шаниным и столкнулся с Эм и каким-то незнакомым парнем лет двадцати пяти. Они оживлённо переговаривались и то и дело смеялись. На Эм была легкомысленная розовая футболка с Микки Маусом и аляпистые шортики, открывающие аппетитные гладкие ножки. Парень был в потёртых джинсах и приталенной рубашке навыпуск с закатанными до локтей рукавами. На меня пахнýло запахом волос Эм, и это был как удар под дых.

Кусок колбасы вывалился у меня изо рта и мягко шлёпнулся на пол. Ну ни хрена себе! Значит, стон мне не померещился!

– Привет! – радостно сказала Эм при виде меня. – Ты выспался, Валера?

– Спал бы и дальше, да стало шумно, – выдавил я с вымученной улыбкой.

Похоже, Эм сразу поняла, на что я намекаю. Но ничуть не смутилась.

– Мы старались не шуметь. Кстати, это Вадим. Или просто Вадик. Он бифуркатор, как и ты. Когда-то вместе с Бояном он нашёл меня в лесу. Он умеет входить в мой мир.

Вадик расплылся в улыбке – насквозь фальшивой, как мне показалось, – и протянул руку. Я пожал её с излишней силой. Я хоть и младше Вадика-бифуркатора и дрыщ, но силушкой не обделён. А Вадик тот ещё дохляк. Правда, Эм в нём всё же что-то нашла...

– Уверен, он умеет входить не только в твой мир, – не удержался я от очередного ехидства.

Шанин, который закончил с Геной, хихикнул. Манкурт выпрямился во весь немалый рост и замер в ожидании приказаний.

– Ору с тебя, так кажется, сейчас говорят? – негромко произнёс Шатун у меня за спиной.

Эм то ли не поняла юмора, то ли сделала вид, что не поняла. Вадик был слегка смущён, но не слишком. В сущности, чего им смущаться? Если они пара, то вправе делать всё, что заблагорассудится.

Однако я прямо-таки кипел от злости. Нагловатая рожа Вадика меня бесила. Живи во мне тот дух, которого изгнал Шатун, я бы из этой рожи сделал кровавую колбасу...

Это что, ревность?!!

– Он не такой древний бифуркатор, как ты, – дружелюбно сообщила Эм. – Но в пять миров войти способен. Он приехал, чтобы научить тебя ходить между мирами. Открывать Тёмные тропы. И найти Схрон.

– Позже, – оборвал её посерьёзневший Шатун. – Синицын объявил новый набор сиделок, времени ждать нет.

Мне вдруг вспомнился сегодняшний сон. «Времени мало, Валера. Считай, его уже не осталось совсем». Почему же мне приснилась Эм, убившая Шатуна? Подсознание намекало на её предательство? Только она предала не Шатуна, а мои подростковые ожидания... Вот и не верь после этого снам.

– Это вы о чём?

Шатун мотнул головой в сторону кухни. Не сговариваясь, мы уселись возле «барной стойки». Гена остался в холле. Шатун опёрся о стол обеими локтями, Вадик присел на краешек стула поодаль, Эм закинула одну ногу на другую с вызывающим видом. Возможно, она вовсе не пыталась выглядеть вызывающе, ей просто было наплевать на то, как она выглядит и какое впечатление производит на окружающих. Всё-таки большую часть жизни она провела среди говорящих зверушек. Я вдруг остро ощутил, насколько она чужда нашему миру.

– У нас для тебя есть задание, – без экивоков сообщил Шатун. – Ты с ним должен справиться лучше всех.

Я поджал губы.

– Почему лучше всех?

– Потому что ты в бегах и розыске.

Я отодвинул тарелку, с которой машинально брал кусочки помидоров и огурцов. Надо же, какие новости. Даже не знаю, радоваться мне или страдать. Эм с этим треклятым бифуркатором выбили у меня почву из-под ног, и я никак не мог включить мозги. А чего я, собственно, хотел? Что Эм останется невостребованной, пока в её жизни не нарисуется Валерий Тихомиров?

– Та-а-ак, – протянул я. – С розыском ещё разберёмся. Что за задание? Открыть новый мир? Схватить какого-нибудь Жуткого? Убить человека?

От меня не укрылось, что все присутствующие быстро и, как им казалось, незаметно переглянулись.

Шатун блаженно улыбнулся.

– Нет. Тебе нужно подружиться с Заблудшим.

II

Я собрался было криво ухмыльнуться, мол, юмор оценил, сказать какую-нибудь остроту, но физиономии у всех были слишком серьёзные, смотрели они на меня выжидающе и немного напряжённо.

– Не понял?..

– Ну, не совсем Заблудшим, – поправился Шатун. – Расскажу по порядку... Почти пятнадцать лет назад одна состоятельная пара, Леонид и Мария Иваненко проиграли игру с Детьми-из-Тьмы. У обоих на запястьях выступили Чёрные метки.

Я насторожился. Про Детей-из-Тьмы наслышан был немало. Это организованные Жуткие, что в природе встречаются довольно редко. Поэтому они и опасны. Предположительно, действуют под эгидой Заблудших и ведут странную игру – убивают людей по заказу. Но не требуют оплаты. Согласно правилам игры, каждый игрок имеет определённое количество очков, которое может потратить на «заказ» неприятеля, но если неприятель по каким-либо причинам ухитрился избежать нападения Детей, очки отнимаются у заказчика и прибавляются жертве. В дальнейшем набравшая очки жертва сама может стать заказчиком и расквитаться с врагами с помощью тех же Жутких Детей. Человек, которого «заказали» у Детей-из-Тьмы, получает знак на коже руки – Чёрную метку. Если же Дети добрались до жертвы, она исчезает без следа, трупов эти Жуткие не оставляют.

– Они, понятное дело, знали, что сбежать от Детей-из-Тьмы не получится, – продолжил Шанин, не дожидаясь моей реакции. – Но у них был трёхлетний сын, и они очень хотели спасти хотя бы его. Потусторонние Детишки обычно расправляются со всей семьёй.

Взгляд Шатуна на мгновение стал тоскливым. Я напомнил себе, что по-прежнему не знаю, что случилось в прошлом моего напарника и опекуна. Когда-то он заикнулся, что был в страшной депрессии, когда попал к Берам. Дети-из-Тьмы убили его семью, что ли?

Он достал из кармана неизменного плаща флакон и быстро брызнул спрей поочерёдно в обе ноздри.

– Супруги Иваненко имели кое-какие связи среди Жутких. Знаешь ли, почти все те, у кого есть власть и деньги, так или иначе связаны с миром Жутких. Среди знакомых Иваненко был один татуировщик, который сделал ребёнку крохотное тату – охранный символ. Символ Заблудших.

Из другого кармана Шатун извлёк телефон и показал мне фотку на экране. Я увидел нарисованный в примитивной компьютерной программе причудливый знак: что-то вроде заглавной «А», скрещённой с латинской «W».

– Этот символ всегда срабатывает? – спросил я недоверчиво. – Почему они себе такую татуху не набили?

Вадик и Эм не шевельнулись, чтобы поглядеть на рисунок. Видели раньше, значит. Я вдруг заметил, что у самого локтя Эм находится подставка с кухонными ножами. Опять вспомнился сон. Нет, глупости, это просто сон, а я внушаю себе всякую ерунду...

– Участникам игры, тем более обладателям Чёрной метки это не поможет, – ответил Шатун. – Да и срабатывает не всегда. Но в случае с маленьким Юрой Иваненко сработало.

– Уникальный случай, – встрял Вадик. – У нас в ОРКА о таком не слыхали.

Я его проигнорировал.

Шанин продолжил:

– Когда Дети-из-Тьмы явились по душу Леонида и Марии и убили их, то увидели символ покровительства Заблудших на руке малыша. Они его забрали с собой.

– Куда?

Шатун пожал плечами.

– В подземный мир, надо полагать. Никто не знает точно, где обитают эти таинственные Жуткие.

– Или в параллельный мир, их же много! – с энтузиазмом предположила Эм.

Я её тоже проигнорировал.

– Возможно, – согласился Шатун. – Так или иначе Юру взяли на воспитание Заблудшие, и четырнадцать лет он рос, как Маугли, вдали от обычных людей. Только вместо Багиры и Балу у него были Бугимен и Ктулху в качестве друзей.

Наступила пауза.

За окном изрядно потемнело, время близилось к полуночи. Во дворике под ёлками тускло горели синие электрические огоньки, на склонах гор вдали светились окна домов. Кухня освещалась невидимыми источниками приглушённого света. Я пытался представить, каково это – расти среди бабаек. Кем они его пугали, когда он баловался? Людьми? Котятами и щенятами?

– А откуда вы знаете, что его воспитывали именно Заблудшие, а не сами Дети-из-Тьмы?

– Мы не знаем точно. Но есть информация, что Дети по-любому отдали бы ребёнка своим тёмным покровителям. Они... несамостоятельны. Как, собственно, и любые другие дети.

– На фига им этот геморрой – нянчиться с сопляком?

– А ты подумай сам, – сказал Шанин.

Я уставился на него. Кажется, он на полном серьёзе считает, что мои мозги достаточно развиты, чтобы решить такую задачку. Ну что ж, попробуем. Зачем мрачным и потусторонним жителям подземных глубин вытирать сопли малолетнему отпрыску жителей поверхности? Я перевёл взгляд на бифуркатора Вадика, потом на Эм. Она смотрела на меня во все глаза.

У неё другие представления о морали... Она тоже Маугли, она выросла среди полуразумных существ другого измерения – писклявых псевдозайцев, огромного волка и привидений – и много лет была лишена нормального человеческого общения. Не будь она Жуткой...

Стоп.

– Юра Иваненко был необычным человеком, да? – спросил я. – Он был Жутким, верно? И таким, что понадобился зачем-то Заблудшим?

– Точняк, – Шатун кивнул. – Несколько месяцев назад его нашли в одном отдалённом заброшенном канализационном коллекторе. Он был голый, худой, бледный, боялся света и людей. В СМИ особого шума не было, все решили, что это просто шизофреник, который прятался в канализации, пока окончательно не спятил. Мы с тобой, Валера, в это время были в гостях у Беров.

– Понятно.

– Из больницы его забрал некто Игорь Михайлович Синицын, пожилой бизнесмен и бывший врач, сейчас он владелец сети центров репродуктивного здоровья. Он дружил с четой Иваненко. Увидел тату у пацана, догадался, кто это. Принял Юрия под своё крыло и обустроил для него все условия дома. Об этом мы с Хулиганкой... с Эм... узнавали все эти дни.

«Наконец-то меня просветили», – подумал я. А вслух сказал:

– Я тоже без дела не сидел. Познакомился с одним симпатичным Жутким старичком, который борется со злом. Выгнал из нашей реальности Мару – это такая мерзость, высасывающая из людей силы. Попал в параллельное измерение... Ну, да всё это мелочи, даже рассказывать не стоит. Зачем этот Маугли понадобился Синицыну? И почему Заблудшие его выгнали?

– Доподлинно неизвестно. У Синицына напрямую не спросишь – спугнём. У него насчёт парня явно есть планы. В его доме отличная охрана, поэтому незваным гостем просто так не заявишься.

– Заблудшие парня не выгоняли, – снова встрял Вадик. – Они его нам подбросили.

Дело становилось всё интереснее. Я даже забыл, что игнорирую бифуркатора.

– Зачем подбросили? – спросил я его.

Вместо Вадика, уже открывшего рот, ответил Шанин:

– Это предстоит выяснить тебе, Валера.

– Мне?! Я, конечно, умею взламывать простые замки, но с современными сигнализациями вряд ли справлюсь...

– Дело в том, что Синицыну нужна сиделка для этого приёмыша Заблудших. Профессиональных сиделок и медиков привлекать он не хочет, боится огласки. По этой причине объявлений в газетах или интернете размещать он не стал. Он ищет молодых людей мужского пола, которые по каким-либо причинам не склонны к болтовне.

Я почесал затылок, потом щёку.

– Например, судимых или скрывающихся от следствия?

– Верно. У Синицына широкие связи и в криминальном мире. Он запустил информацию, что ему нужен работник, уже выстроилась очередь, потому что оклад весьма достойный. Но, похоже, не все проходят отбор-собеседование. Игорь Михайлович был бы последним дураком, если б принял на работу первого встречного зека – клептомана или убийцу.

– А почему ему нужен именно парень?

Шатун пожал широкими плечищами.

– Не знаю. Вероятно, чтобы справиться с приёмышем, в случае чего. Но не исключено, что приёмыш боится женщин. Мы так поняли, что Синицын хочет, чтобы у приёмыша был нормальный собеседник, компаньон, так сказать, пусть из криминального мира. Сам он этим заняться не может, слишком занят, а охране не доверяет, судя по всему, такое интеллектуальное дело.

Снова повисла пауза. Я думал, и никто мне не мешал.

– Откуда вы всё это узнали? – спросил я наконец.

– У Хулиганки есть некоторые способности к телепатии, а у Бояна – к хакерству. Ну, и я умею неплохо маскироваться и вести наружную и внутреннюю слежку.

Я почесал другую щёку.

– Значит, моя боевая задача – внедриться в стан врага, выяснить, зачем Заблудшим приспичило подбрасывать нам своего приёмыша, зачем этот пацан понадобился Синицыну, и завалить обоих, если есть опасность?

Про «завалить обоих» я сказал в шутку, ясное дело, хотелось порисоваться перед Вадиком и Эм, показать свою разухабистость. Мол, я на всё готов. Однако никто не улыбнулся, не было даже крохотной насмешливо-понимающей усмешечки.

– Сначала выясни их резоны, – сказал Шанин. – Потом будем действовать по обстоятельствам. Ты явишься к Синицыну под своим именем. С тобой будет человек по прозвищу Бурый, он – твой приятель, именно он тебе сказал, что Игорю Михайловичу нужен помощник. Синицын проверит, тот ли ты, за кого себя выдаёшь, и какие дела на тебе висят. Он поймёт, что ты не врёшь, потому что ты не врёшь. Бурый – член Легиона, но Синицын до этого не докопается при всём желании. Также Синицын постарается выяснить, по-прежнему ли ты психически неустойчив. Он не захочет иметь дома буйного шизофреника, будь уверен, поэтому ты должен убедить его в своей нормальности. Не думаю, что это будет сложно. Полный псих не смог бы скрываться от властей целых полгода. Когда выяснишь, что к чему, сворачивай миссию, дальше мы с Бояном будем действовать сами.

Я шёпотом выругался – довольно витиевато, как это делал мой папаша в изрядном подпитии. Большой мастак он был сквернословить. Интересно, способен ли он сейчас ворочать языком? Жив ли вообще? Наверняка Шанин в курсе, но спрашивать как-то желания нет.

– С чего начнём? С разучивания моей легенды?

Шанин покачал головой. Длинные волосы разметались по плечам.

– Легенда – ерунда. Важнее то, что предыдущие няньки отчего-то все сбежали и, кстати, даже оплату не взяли. Видимо, приёмыш их чем-то напугал... Но ты, Валера, должен выдержать.

– Ради большого оклада выдержу, куда ж деваться? – пробурчал я, хотя в груди неприятно захолонуло. Чем мог сопляк напугать тех зеков и преступников, которых привлекал к работе Синицын? Он много лет прожил среди Заблудших, неизвестно, осталось ли в нём что-то человеческое.

– Не сомневаюсь. У тебя закалённая психика. Ты живёшь среди Жутких, побывал в параллельном мире, зимовал с Берами. Не думаю, что приёмыш сумеет тебя напугать.

Он хихикнул и снова впрыснул в ноздри дурь. Глаза у него сузились, остекленели, рот между усами и бородой растянулся до ушей.

– Чтобы ещё больше укрепить его психику, – сказала Эм, – мы можем...

– Нет, – внезапно перебил Шатун совершенно трезвым голосом. – Мы не можем ничего использовать дополнительно. Расспросы бывших нянек не принесли пользы, не забывай. Они все как один утверждают, что в гробу видели такую работу, вроде как «ребёнок» слишком трудный и балованный. Они слишком напуганы. И они лгут. Но ты, Валера, крепче – я уже говорил это!.. Придётся действовать на свой страх и риск. Ситуацию я тебе объяснил. Заставлять и принуждать тебя не буду, но скажу, что данные о Заблудших нам нужны позарез. Сейчас это даже важнее, чем поиски Схрона. Ты согласен рискнуть?

Я вздохнул. Ситуация ясна. Окончательный выбор за мной; я, конечно же, соглашусь, и вся ответственность за последствия тоже окажется на мне. Шатун – сущий манипулятор, даже под веществами. Впрочем, я был уверен, что, если откажусь, Шатун не станет настаивать.

Шанин прищурился, поглаживая бороду. Эм вопросительно глядела на меня огромными потемневшими глазами, время от времени переводя взгляд на Шатуна. Вадик скорчил безразличную мину. Гена стоял в холле прямо за открытой дверью, и ему было насрать на наши проблемы.

Мне вдруг пришло в голову, что Гена – олицетворение большинства людей. Он манкурт, который делает, что ему говорят, не принимает никаких решений, и ему пожизненно срать на всё и вся. Да и на себя тоже.

Я ведь не манкурт?..

III

Стас Шанин дал понять, что с приёмышем телиться не стоит, надо действовать быстро, но когда я согласился побыть нянькой-компаньоном, неожиданно расслабился. Мы смотрели огромный телик в холле чуть ли не до трёх утра, иногда совершая набеги на кухню.

Около полуночи Вадик уехал, сославшись на какие-то дела, и мне сразу стало легко и весело.

По зомбоящику крутили какой-то фантастический фильм о прибытии инопланетян. Инопланетяне, как ни странно, не нападали, не стреляли лазером, а хотели поговорить с «самым главным на Земле». Президенты мировых держав переругались друг с другом, выясняя, кто из них главнее, но потом пришли к выводу, что на Земле нет самого главного. Печалька. Инопланетяне разозлились и сказали, что уничтожат планету, если через двенадцать дней человечество не выберет Всепланетарного Государя. И тут сюжет завертелся...

Эм смотрела фильм с большим интересом, лежа на животе прямо на ковре. Она то и дело вскрикивала, подскакивала, оглядывалась на нас, чтобы увидеть нашу реакцию. Мы с Шатуном расположились на диване. Глядя на Эм, любой мог бы понять, что кино она смотрит нечасто, если вообще смотрит.

Признаюсь, я и вовсе не следил на сюжетом. Наблюдать за Эм было куда интереснее, особенно учитывая её шортики и непосредственное поведение. Нет, я, к своему удивлению, ощущал не столько сексуальное возбуждение, сколько более нежное чувство... Затем вспоминался Вадик, и кровь начинала стучать в висках.

«Пока я окончательно не влюбился, – подумал я, – надо почаще вспоминать, что она просто аморальная Жуткая. То есть, может, мораль у неё и есть, но совсем не такая, как у обычных людей. Не исключено, что, кроме Вадика, она переспала со всем Легионом. И считает это нормальным. Если представится возможность, надо трахнуть её, успокоиться и забыть...»

Когда фильм кончился и пошли титры, Эм уселась на полу в позе полулотоса и заявила:

– Все проблемы у людей из-за разобщённости! Те, кто умеет объединяться, побеждает. Так что тезис «побеждает сильнейший» – полная чушь. Побеждает объединяющийся. Эволюция основана не на «законе джунглей» и не на приспособлении наиболее приспособленного, а на союзах. Симбиозах. Симбиозы самые сильные и лучше всех приспосабливаются.

Я уставился на неё.

– Что? – сказала она. – Я не очень образованная, но читаю книги! (1) Первый год в вашем мире Боян почти не выпускал меня из дома, в котором была хорошая библиотека... Ваши олигархи правят народом, потому что умеют объединяться – в корпорации, мафию, правительства. А обычный народ слишком озабочен независимостью, хотя у него нет никакой независимости, поэтому и проигрывает.

– Ха! – сказал Шатун. – Хулиганка права: наверное, Заблудшие – самые страшные и сильные среди Жутких, потому что умеют объединяться.

Эм улыбнулась ему.

– У нас в Зачарованном Лесу есть ритуал «Фла`оом», который объединяет умы. Это что-то вроде интернета, «облачного» хранилища данных. Только у нас вместо серверов – живые мозги.

Шатун громко зевнул.

– Успеем ещё рассказать о своих мирах. Спать пора.

И мы разошлись по своим спальням. Эм помахала нам и сказала «Спокойной ночи!», после чего скрылась за дверью своей комнаты. Мне почудилось, что на мне она задержала странный испытующий взгляд. Некоторое время я лежал в темноте и тишине, думая обо всём на свете. И о предстоящем задании, и о пережитом в Лесу. Мысли постоянно возвращались к Эм, это было как наваждение.

Неудивительно. Эм – хорошенькая лялечка, а я – малолетний спермотоксикозник. В голове вертелась дерзкая мысль ворваться к ней в комнату, и – будь, что будет! Но я так и не решился.

И с чего это я расстроился из-за отношений Эм и Вадика? Ждал ли я, что Эм будет со мной? Как в романах про попаданцев, где таинственная спасительница обязательно падает в объятия брутального главгероя?

Пора бы уже избавляться от розовых соплей и иллюзий. И от мнения, что я неотразим для Жутких тёлочек. Уж слишком легко я заполучил Синильгу из племени Беров (или это она меня заполучила?), вот я и разбаловался.

Вспомнив о Синильге, я нащупал на шее амулет из просмолённой верёвочки с кожаными фигурками медведей и тремя медвежьими клыками. Так и носил его под одеждой, как нательный крестик, с тех пор, как мы с Шатуном вышли из тайги.

...Мне снились маленькие тёмные существа вокруг постели. Я никак не мог их рассмотреть, они прятались в тени и передвигались очень быстро. Почему-то я был уверен, что они неопасны... И вот я уже лежу не на постели, а в густой траве, окутанный ночью. С трудом открываю глаза и вижу гигантского призрачного волка по имени Добряк. Его шкура горит огнями.

Я проснулся в начале восьмого утра. Было тихо. Я потянулся на постели, чувствуя себя вполне отдохнувшим, несмотря на бурные сны. Наверное, сны о Зачарованном лесе будут беспокоить ещё долго. Путешествие в иной мир не прошло даром.

По мере того, как сон слетал с меня, я всё отчётливей ощущал знакомый запах. Протёр глаза, поглядел по сторонам и увидел на подушке рядом длинный волнистый каштановый волос...

Меня будто подбросило. Я поднял волос двумя пальцами, разглядывая его на свет из окна. Понюхал подушку, откинул одеяло.

Сомнений нет, она была здесь ночью. Лежала рядом, пока я храпел и пускал слюни. Чего ей надо, это Жуткой?

Постепенно придя в себя, я подумал, что у меня разыгралось воображение. С чего ей приходить ко мне в спальню и лежать рядом? Снова я возомнил себя сладким тортиком, который хотят все Жуткие женщины. Скорее всего, она ночевала здесь до меня, а постель никто не удосужился сменить. Вчера я попросту не заметил ни запаха, ни волоса, потому что устал, как собака. А постель я сам измял: когда сплю, вечно верчусь...

Я опустил ноги на мягкий ковёр и выпрямился. На глаза попала картина с двумя острыми горными вершинами. На миг померещилось, что это уши призрачного волка, затаившегося за рамой... Я не успел напрячься – в дверь постучали.

– Открыто, – хриплым со сна голосом сказал я. На мне были трусы-борцовки и футболка, но я не потрудился нацепить штаны. Почему-то подумалось, что это Шатун. Хотя с какого перепугу Шатуну стучаться ко мне в дверь?

Вошла Эм. Я дёрнулся в сторону тумбочки, на которой вчера оставил штаны, но было поздно.

– Доброе утро! – жизнерадостно провозгласила Эм. – Как спал?

Всё это выглядело странно: приход Эм, следы её присутствия ночью, необычный сон. Да и жизнерадостность с утра пораньше вызывает у меня подозрение. По моему, люди, радующиеся невесть чему по утрам, пострашнее Жутких.

– Отлично, – пробурчал я, покосившись на неё. – Как убитый.

Не переставая улыбаться, она подошла вплотную. От неё исходил сильный запах чистого и свежего женского тела. Концентрация феромонов у неё зашкаливала. Наверняка из-за того, что она жила в экологически чистом мире. Или, не исключено, это одна из её сверхъестественных способностей.

– Как ты себя чувствуешь?

Я кашлянул, чувствуя себя по-идиотски в трусах и футболке, с немытой мордой и нечищенными зубами.

– Слушай, Эм, что происходит?

– Ты мне нравишься, – тут же, не моргнув, ответила она.

«Всё-таки во мне тоже есть сверхъестественная способность: своим дрищеватым телом, ничем не примечательным лицом и не по возрасту циничным характером привлекать девчонок», – мелькнуло в голове.

– Что, правда? – тупо спросил я.

Эм опустила длинные загнутые ресницы, но сразу же снова подняла глаза.

– Я хочу сделать с тобой то же, что и с Вадиком.

Сказать, что при этих словах я охренел – значит промолчать, несмотря на то, что я ожидал чего-то подобного от этой распутной Жуткой. Ни с того, ни с сего вспомнились «подружки» отца – такие же, как он, запойные алкашки. Иногда они говорили мне нечто подобное – всякие бессвязные пошлости, от которых начинало тошнить. Я убегал от них в омерзении...

Слушать пошлости от вонючих проспиртованных старух – противно и ужасно, но услышать подобные вещи от красивой, стройной и юной Эм – ещё противнее и ужаснее. Будто одна из этих старух вселилась в это безупречное тело и теперь потешается надо мной... Будь Эм некрасивой, а то и уродливой, мне было бы намного проще смириться с тем, что она не совсем человек. Красота – страшная сила, а в сочетании с порочным умом становится оружием массового поражения.

Во мне на секунду вспыхнула ненависть к Бояну, Вадику и всему Легиону. Ведь это к ним в лапы попала Эм, и они её испортили настолько, насколько это вообще возможно. Сволочи!

Всё-таки это она заходила ночью и лежала рядом... но не разбудила. Может, в ней живёт призрачный волк, который привиделся мне во сне? А что, если она – оборотень?

Я отшатнулся от неё раньше, чем сообразил, что делаю. А ведь сам собирался трахнуть её и забыть!

– Я... на кухню...

Нацепив штаны быстрее, чем солдат-срочник при побудке, я помчался прочь. Эм крикнула мне вслед:

– После того, как ты вернёшься от Синицына!..

Этим утром Шатун, не подозревающий о страстях, разгоревшихся у него под носом, подробно проинструктировал меня относительно миссии. Я в это время думал совсем не о миссии, но инструкции вроде бы запомнил. Вечером Шатун повёз меня в сторону микрорайонов на встречу с Бурым. Почти всю дорогу я молчал, и Шанин понял это по-своему.

– Не бойся. Ты откроешься перед Синицыным, но это тебе ничем грозить не будет.

– Почему?

– Есть отличный план.

– И ты им не поделишься, – скорее утвердительно, нежели вопросительно произнёс я.

– Поделюсь, – удивил меня Шанин. – Когда всё закончится. Просто верь мне.

Я проворчал:

– Мне больше ничего не остаётся.

IV

В условленном месте нас поджидала машина Бурого. Сам Бурый оказался весёлым и болтливым мужиком с рябым лицом. Я пересел в его драндулет, и мы покатили к Синицыну.

Роскошный трёхэтажный особняк Игоря Михайловича располагался тоже в предгорьях, там, где воздух почище и виды покрасивше. От любопытных взглядов его скрывал высокий бетонный забор и кованные ворота, снабжённые камерами видеонаблюдения.

Нас, разумеется, ждали. Ворота открылись, мы заехали во двор. Нас встретил квадратный приземистый тип с мрачной мордой и пустыми глазами, в костюме охранника. Он молча сделал жест, чтобы мы следовали за ним. За входной дверью открылся коридор с очень высоким потолком, под которым висели две мощные люстры. В их свете виднелись картины с батальными сценами Первой Мировой. А может, и Севастопольской битвы, я в истории слабоват.

В конце коридора в полумраке вырисовывалась лестница на второй этаж, справа и слева было по две двери, все закрытые. Молчаливый охранник аккуратно постучал в дальнюю левую дверь и, не дожидаясь ответа, открыл её. Пропихнув меня вперёд, он закрыл дверь. Бурый остался вместе с ним в коридоре, а я, растерянно моргая, очутился в уютном помещении, стены которого были сплошь в полках. Свет здесь тоже был приглушённый, но я тем не менее разглядел, что правую сторону необычной комнаты занимают полки с книгами, а слева – с разномастными бутылками... Две стороны помещения разделяла барная стойка с высокими табуретами.

«Похоже, во всех крутых домах в моде эти барные стойки», – подумал я.

Возле стойки на одном из табуретов сидел крупный лощёный мужик лет шестидесяти, в серебристых брюках и белой рубашке с ослабленным галстуком. Серебристый пиджак был небрежно наброшен на другой табурет. Я огляделся – нигде не видно бармена. Судя по всему, Синицын тут был и клиентом, и барменом в одном лице.

Кстати, о лице. Оно у бизнесмена было какое-то обычное, довольно крестьянское, что ли. Нос слегка «картошкой», веснушки, толстые губы, маленькими бесцветные глазки под мохнатыми бровями. Несмотря на насупленные брови, Синицын выглядел вполне дружелюбно. Но, как говорится, не с лица воду пить.

Перед Синициным на стойке стояла бутылка невесть чего и бокал с тёмно-янтарной жидкостью. Наверное, он только что приехал с работы и расслабляется с личном баре. Кроме пузыря и бокала на стойке лежал лист бумаги.

– Заходи, – проворчал Синицын с таким видом, будто знает меня лет сто. – Я устал, как вьючное животное... Садись в кресло.

В правой «книжной» половине комнаты и правда стояло кожаное кресло – дорогое и очень удобное. Я уселся и обнаружил, что сижу гораздо ниже Синицына, который теперь взирал на меня с высоты своей табуретки.

– Будешь? – Он махнул в сторону бутылки. – Отличный вискарь. Пятьдесят граммов не повредят здоровью. Ничего, что я на «ты»?

– Ничего. Нет, не буду. Не пью.

Синицын кивнул и отпил из бокала.

– У алкоголиков вырастают сыновья трезвенники или такие же запойные пьяницы. Рад, что ты относишься к первым.

Я криво усмехнулся.

– Всё про меня узнали? – вызывающе спросил я, а сам подумал, что передо мной не бизнесмен со связями в криминальных кругах, а криминальный авторитет со связями с бизнес-кругах. До чего спокоен, мягок, расслаблен. А сам насквозь видит. За полминуты успел «пробить» меня на слабость к алкоголю, гордыню («Ничего, что я на «ты»?») и заодно припугнуть, мол, я про тебя уже всё знаю. Не считая того, что усадил он меня в высшей степени комфортабельное, но низкое кресло. Сомневаться не приходится: собеседование началось в тот миг, когда я вошёл в этот бар.

Ещё мне подумалось, что Эм права. Эти криминальные бизнесмены умеют кооперироваться на основе взаимовыгодного сотрудничества. Дружбой, как правило, в их отношениях не пахнет. Мой отец, например, когда хотел, всегда находил собутыльников, и это было их взаимовыгодное сотрудничество: ты пузырь, а я закусь принесу. Эти легализованные бандюганы, которые не перевелись в нашей стране бесконечных возможностей, совместными усилиями делают бабки. А мы, простые люди, слишком мелочные и гордые, чтобы достигать целей совместно; вечно находим повод перессориться и, задрав нос, уйти восвояси. Так и живём: гордые, самостоятельные и бедные.

– Почти всё, – ответил Синицын. – Не буду тянуть время: ты мне подходишь. Бурый сказал, сколько я плачý?

– Да.

– Устраивает?

Шатун советовал сразу не соглашаться.

– Сначала надо поглядеть, насколько работёнка грязная.

– Она не грязная. Просто тяжёлая психически. У меня к тебе только один вопрос, и мы будем считать собеседование законченным.

С этими словами Синицын снова приложился к бокалу.

– Какой?

Синицын ответил не сразу. Закрыл глаза, вроде бы смакуя свой вискарь, который пил, как сок, не запивая и не заедая ничем. Постучал ногтем по листу бумаги. Вздохнул.

– Где ты прятался всё это время?

Что ж, в этом вопросе нет ничего удивительного.

– У друзей, – сразу ответил я. Мы с Шатуном обсудили, как и что мне говорить по этому поводу.

– Каких?

– Это уже второй вопрос.

– Ладно. Неважно. Друзья у тебя есть, это я уже понял, хотя ты с ними не всегда деликатно обходишься. На дно ты залёг капитально с того момента, как завалил двух приятелей. О тебе не было ни слуху, ни духу. Воронцов помог, скажи честно?

Шатун рекомендовал на наводящие вопросы не отвечать и сразу разрывать зрительный контакт. Я опустил глаза. Кто такой Воронцов, я понятия не имел.

– Это важно?

Установилось минутное молчание. Я смотрел на свои колени, прямо-таки ощущая кожей буравящий меня взор.

– Наглец. – В голосе Синицына не слышалось злости. – Далеко пойдёшь... Если раньше не грохнут!

Он взял со стойки лист бумаги и протянул мне. При этом не поленился оторвать задницу от табуретки. Роста он был немалого, почти как Шатун.

– Здесь твои должностные инструкции и правила поведения в этом доме. Брюс отведёт тебя в твою комнату. Там ознакомишься с правилами. Нарушишь хоть одно правило, мы прощаемся. Властям сдавать тебя не буду: если понадобится, сам разберусь... Раз ты пришёл ко мне, значит, позарез нужны бабки. На Воронцове долго нахаляву не поездишь, так что на него не сильно-то полагайся. Первые сутки, начиная с этого момента – испытательный срок. Вопросы?

Несмотря на навыки Синицына в плане прикладной психологии, собеседование показалось мне каким-то странным. Такое впечатление, что он уже всё решил заранее, пронюхав обо мне все детали. Единственное, что его беспокоило, это то, где я скрывался. Этого он, конечно, выяснить никак не мог, и это его сильно беспокоило. Про Шатуна он, похоже, не знал ничего.

– Мне сказали, что я должен ухаживать за каким-то сопляком, – произнёс я намеренно нагловатым тоном. – А на мне двойное убийство. Не боитесь поручать мне такую работу?

Не глядя на меня, Синицын одним махом допил вискарь и со стуком поставил бокал на стойку.

– Боюсь, Валера, боюсь. – Он наконец посмотрел на меня и еле заметно улыбнулся. – Только не за него, а за тебя.

Дверь открылась, вошёл молчаливый Брюс. Видимо, он услышал стук бокала, который был условленным знаком. Или читал мысли хозяина, чёрт его знает. Я встал и пошёл вслед за охранником.

Комната, где я должен был отныне жить, располагалась на втором этаже и была не то, чтобы очень. Я ожидал большего от такого пафосного особняка. Как и большинство очень богатых людей, Синицын, видно, экономил на мелочах, таких, например, как комнаты обслуживающего персонала. В комнатке три на два с половиной метра умещались узкая деревянная кровать, тумбочка, шкаф, стул и столик возле зеркала. Впрочем, рядом находился отдельный санузел с душевой кабинкой.

Было уже поздно. Бурый отчалил, Брюс запер все двери, а я уселся на кровать и прочёл мои должностные инструкции. Из этого листочка я узнал следующее:

Договор составлен на три месяца.

1. Оплата труда будет производится по истечении срока работы.

2. Рабочий день с 7.00. до 23.00. Питание трёхразовое.

3. Территорию усадьбы Синицына покидать нельзя без разрешения самого Синицына.

Нельзя выходить из комнаты после 11 часов вечера и до 7 утра.

Я подумал: а что помешает Синицину завалить меня после выполнения работы и вообще не заморачиваться с оплатой? По Брюсу видно, что он выполнит любой приказ хозяина. Этот пустоглазый молчун больше похож на робота, чем на живого человека. Я-то в бегах, никто не спохватится, по идее, если я вдруг пропаду. Не исключено, такой вариант Синицын рассматривал, но его смущали мои неведомые друзья. Поэтому он и пристал с расспросами, где я скрывался полгода.

Нет, побоится, не завалит. Да и прежних «нянек» он выпустил живыми-здоровыми. Не совсем же он отмороженный.

Вспомнилось, что он приютил приёмыша Заблудших, прекрасно понимая, с кем связался, и я подумал, что нет, он всё-таки отмороженный на всю голову. Или очень рисковый человек, который многое поставил на аферу всей жизни.

Я стал читать дальше. Интересно, что же конкретно я должен делать? А, вот:

В обязанности входит общение с Юрой Иваненко. Необходимо отвечать на его вопросы, поддерживать беседу, играть с ним, слушать его... Короче, быть другом.

Офигеть, как любопытно! Получается, моя обязанность – быть другом приёмышу хтонических чудовищ!

Так-то ничего сложного. Разве что нужно торчать три месяца на одном месте. Но тогда почему мои предшественники все как один сделали ноги?

Откуда-то сверху послышался шорох. Я посмотрел наверх. Под потолком над дверью виднелось забранное решёткой вентиляционное отверстие. Шорох вроде бы доносился оттуда. Мышь, что ли, забралась?

Верхнего света в комнате не было, только плафон у двери и настольная лампа на столике. Света они давали немного. Я подошёл к двери и присмотрелся. В щелях между решётками что-то блестело. Я стоял с задранной головой несколько минут, пытаясь сообразить, что это там такое застряло, как вдруг блеск неведомого предмета в вентиляционном отверстии мигнул, будто кто-то моргнул, и пропал. Откуда-то издали донёсся приглушённый смех.

Я отошёл к кровати, не спуская глаз с вентиляции и стараясь убедить себя, что смех долетел с улицы или другой комнаты, а не из этой узкой чёрной дыры. Туда ведь младенец не поместится. Кожу продрал мороз...

Миновало минут десять, ничего не происходило, и я с трудом успокоился. Хотя из головы не выходила мысль, что где-то рядом бродят Заблудшие, приглядывая за своим приёмышем.

Я снова вернулся к чтению.

Юра живёт на третьем этаже. Идти туда в 7.30. полагается в обществе Брюса. В случае чего можно вызвать Брюса специальным звонком.

Мне также вменяется уборка помещений на третьем этаже, смена постельного белья и одежды. Я должен следить, чтобы Юра следовал гигиене.

Дочитав листок, я поставил будильник на телефоне на полседьмого. При этом заметил, что антенна на экране отсутствует. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: Синицын поставил дома глушилку. Никакой связи с окружающим миром.

Я улёгся и постарался уснуть. Спал я неважно, всю ночь сквозь сон ощущал, будто на меня кто-то смотрит. Не враждебно, но и не дружелюбно. С холодным нечеловеческим интересом.

V

Ровно в семь утра, когда я был уже умыт, побрит, с вычищенными зубами и благополучно опорожнёнными мочевым пузырём и кишечником, без стука вошёл Брюс с подносом, на котором находился скромный завтрак из поджаренных хлебцев, яичницы, салата и кофе. Я быстро очистил поднос от еды – я вообще всеядный, одно время с Шатуном вовсе сидел на вегетарианской диете. Когда покончил с завтраком, явился – и тоже без стука – сам Синицын. Он был одет в деловой костюм.

– Я уезжаю, – сообщил он. – До одиннадцати вечера будешь находится с Юрой, поэтому покидать третий этаж запрещено. Обед и ужин вам с Юрой принесут.

Он собрался выходить, и я окликнул его:

– Игорь Михайлович!

Он обернулся, заполняя могучей фигурой весь дверной проём.

– Да?

– Мне с ним что, просто разговаривать? И всё?

– И слушать, – после внушительной паузы ответил Синицын. – Будь ему другом. Это несложно, характер у него покладистый. Кстати, Юра много лет жил в темноте. Он боится света. Не советую светить на него фонариком.

И, не дожидаясь моей реакции, ушёл.

Я ни хрена не понял. Каким ещё фонариком? И почему я должен светить на него? Разве сейчас не день?

В 7.25 Брюс, по-прежнему не говоря ни слова (никак немой?) отвёл меня по лестнице на третий этаж. Я попытался с ним заговорить, но он меня проигнорировал.

– Глухонемой, что ли? – буркнул я, рискуя нарваться на неприятности.

Сам подумал, что он явно не глухой. Ведь он вошёл в бар, когда Синицын стукнул стаканом. Для этого надо иметь ого-го какой острый слух. Не примечал, чтобы Синицын нажимал скрытую кнопку вызова, хотя кто его знает... Вряд ли охранник был глухим: толку от такого охранника немного.

Брюс открыл ключом дверь, ведущую на третий этаж. В этой массивной дубовой двери на уровне лица имелось закрытое окошко. Странно у них тут всё устроено... Пока я думал, для чего запирать целый этаж и делать окошко, Брюс подтолкнул меня внутрь и запер за мной дверь. Я очутился в полной темноте.

Вот тут я и понял насчёт фонарика. Похоже, здесь занавешены все окна и освещение не предусмотрено. Приёмыш боится света, вот для него и обустроили тёмное гнёздышко. Мне стало не по себе.

Вовремя вспомнилось, что Шатун говорил, будто у меня закалённая психика, поскольку я живу среди Жутких и должен выдержать общение с выкормышем Заблудших. По идее я не должен обосраться, если инфернальный сопляк начнёт меня пугать.

Эта мысль меня взбодрила.

– Юра! – нарочито громким голосом позвал я. – Ты где? Это Валера, я твой новый друг!

А что, если это юное чудовище (кстати, не слишком-то оно младше меня) уже глядит из тьмы? Он ведь вырос в темноте, должен видеть как сова или летучая мышь.

Несмотря на то, что сам я не видел собственного носа, ощущения взгляда у меня не было. Было тихо, как в гробу.

Синицын просил не использовать фонарик, но надо же мне как-то ориентироваться. И я включил фонарик на телефоне.

Яркий луч осветил обычный коридор. Стены обшиты деревянными панелями, на полу ковровая дорожка. Четыре большие двери по две с каждой стороны коридора, совсем как на первом этаже. Одна заперта, три другие распахнуты, но из комнат не видно ни малейшего лучика света. Ни к селу, ни к городу в памяти всплыл эпизод со стонами Эм из-за закрытой двери...

Я зашёл в ближайшую комнату. Это была обширная ванная, совмещённая с туалетом. Так, хорошо, это нужная информация. Вторая комната оказалась библиотекой; надо же, какие мы начитанные! И в баре книги, и тут... Третья комната – спальня с разобранной постелью. Постель не такая крохотная, как в моей новой комнате, но и не такая огромная, как в старой, в особняке Легиона. Возле кровати на столе лежали в беспорядке книги (как Юра читает в темноте?), альбом с карандашами и какие-то причудливые штуки, вроде вырезанных из кости или камня статуэток.

В спальне явно никого не было. Помешкав, я зашёл внутрь и при свете фонарика увидел творчество Юры в альбоме. У него была необычная манера рисовать – он тупо заштриховал весь лист чёрными, синими и красными карандашами. Но если посмотреть с определённого расстояния и под определённым углом, вырисовывалась смутная картинка: что-то наподобие сталактитов и сталагмитов в пещере. А ещё какие-то угловатые механизмы...

Я посветил на статуэтки. При ближайшем рассмотрении эти штуки оказались не статуэтками, а чем-то другим. Но вот чем именно, я понятия не имел. Размером не больше кулака Шатуна, все в каких-то выростах и перепонках, они напоминали изуродованные личинки Чужих или нечто в этом роде. Будь жив Гигер, заплакал бы от умиления... (2)

Я тронул пальцем один артефакт, и он внезапно заискрил. Я отдёрнул руку, почувствовав укол электричества. Он что, под напряжением?

В этот момент возникло явственное ощущение взгляда сзади. Я обернулся с бешено застучавшим сердцем. Никого.

Я откашлялся.

– Юра, это ты? Ты где прячешься?

Я разговаривал с этим уродом, как с маленьким ребёнком, а у самого поджилки начали трястись. Юра умел действовать на нервы.

Я вышел в коридор, посветил туда-сюда. Никого не видно. Подумав, я дёрнул запертую дверь, она поддалась. За ней находился тренажерный зал с беговой дорожкой и разными эллипсоидами и велотренажерами. Как ни странно, и здесь не было ни души.

Удивлённый, я вернулся обратно в спальню. «Надо бы позвонить Брюсу, – подумалось мне. – Может, пацан ухитрился сбежать? Или Заблудшие назад прибрали? В этом доме явно присутствует чертовщина... Кстати, а где кнопка звонка? Наверное, где-то возле входной двери».

Не зная, что предпринять, я поглядел на костяные или минеральные артефакты на столе. Кажется, некоторые были не доделаны. Сам не знаю, как я это понял: форма у них у всех была охренительно непонятная. На краю стола имелись небольшие тиски, напильники разного калибра. Валялись сухие жёсткие волосы вроде проводов... Что он здесь творит?

– Это не твоё! Не трогай! – неожиданно раздалось над ухом.

Я подскочил, как кот при виде огурца, в полёте развернулся на сто восемьдесят градусов. Луч фонарика выхватил из мрака худого бледного пацана в пижаме. Я успел разглядеть большие выпуклые глаза, тёмные круги под ними, впалые щёки, прежде чем Юра закрылся от света руками и завопил. С неестественной быстротой он нырнул куда-то вниз, и я едва ухитрился заметить, как он боком ускользает под кровать. Почти секунду спустя он выскочил из-под кровати с другой стороны и побежал, согнувшись, в коридор.

– Юра, стой! – охрипшим голосом крикнул я.

До меня дошло, что он наблюдал за мной из-под кровати – приглядывался. Потом вылез, решив познакомиться, а я, дурень, ослепил его светом, хотя Синицын меня предупреждал. Будет скандал, меня выгонят, и я провалю миссию.

Плохо соображая, что делаю, я побежал за щеглом-морлоком. В коридоре уже было пусто, и я наугад забежал в библиотеку. Вырубил фонарик и стал освещать окружающее тусклым светом экрана.

– Юра! Я твой новый друг! Прости, я забыл, что ты не любишь яркий свет! Больше не буду!

Юра забился в угол, закрывая голову руками. Я остановился, возвышаясь над ним, как совесть. Если поначалу он произвёл на меня неприятное впечатление своей бледностью и поведением малолетнего вампира, то теперь, заметив его несчастное и испуганное лицо, я почувствовал чуть ли не жалость. Ведь, если так посудить, то жизнь у него неважная: сначала чертовы монстры убили родителей, потом много лет он жил под землёй, без солнца и свежего воздуха, а теперь его выдернули на поверхность и манипулируют непонятно в каких целях. У Заблудших и Синицына на него есть тайные планы, а у самого этого недоразвитого парня за душой может ничего и не быть. Он – просто орудие.

Я принялся разговаривать с ним по возможности успокаивающим тоном. Ещё раз назвал себя, сказал, что понимаю, как непривычно и, наверное, страшно Юре в новом мире. Хотя мой тон мне же самому казался ужасно неестественным, Юра перестал закрываться. Он смотрел на меня своими выпуклыми глазами, в которых отражался слабый свет дисплея телефона. Дисплей постоянно гас, и мне приходилось «пробуждать» его касанием пальца.

Наконец он поднялся на ноги – причём сделал это быстро, легко и бесшумно. Подошёл ко мне вплотную и легко, одними кончиками пальцев коснулся сначала моей груди, потом лица. Ни от какого другого парня такой фривольности я бы не потерпел, но сейчас понимал, что для существа, живущего во мраке, осязание – самое главное чувство.

Поразительно, что за всё время, проведённое в темноте, у него вовсе не редуцировалось зрение. Видимо, под землёй у Заблудших есть какие-то слабые (для обычных людей) источники света.

– Не бойся, – сказал я.

– Я не боюсь, – прошептал он на вполне чистом русском языке, но слова выговаривал как-то медленно, затруднённо. – Свет режет мне глаза. Больно.

Представляю, подумал я. Это как если б меня начали слепить галогеновым прожектором.

– А ты хорошо говоришь по-русски для воспитанника Заблудших, – пробормотал я.

Юра улыбнулся робкой улыбкой, и я понял, что окончательно им покорён. Никакой он не Заблудший монстр, а просто несчастный пацан. Эмма выросла вдали от обычных людей, но она загорала на солнце, купалась в чистых заводях, а это вот чудо тухло в сырых пещерах.

– А ты думаешь, они говорят на каком-то другом языке? – спросил Юра с хитрой улыбкой.

Я немного завис от такого вопроса.

– Э-э-э... Так они тоже по-русски общаются? Вот уж не подозревал... Слушай, расскажи мне о них! Какие они? Страшные, да?

Юра отошёл на пару шагов и окинул меня испытующим взглядом. Теперь мы уже не напоминали пару гомиков после долгой разлуки.

– Что значит «страшные»?

– Ну, уродливые, неприятные...

Приёмыш покачал головой.

– Нет... Они прекрасны.

VI

Первый день общения с воспитанником вселенского зла, которым меня постоянно пугал Шатун, прошёл на ура. Я совсем не этого ожидал, должен признать. Почему-то представлялось, что приёмыш будет кем-то вроде девки из «Изгоняющего дьявола», которая выворачивала голову на 360 градусов, блевала кислотой и бегала по потолку. Юра Иваненко был обычным, немного запуганным, добрым, застенчивым и дружелюбным. Я не мог понять, почему его испугались другие няньки.

Впрочем, я не совсем слабоумный, и в глубине сознания тлела мыслишка, что Юра меня просто дурит и в один прекрасный миг покажет истинное, жуткое лицо. Но шло время, мы болтали, Брюс принёс обед на двоих и просунул поднос в маленькое окошко, а Юра и не собирался меня разочаровывать. Тем не менее, я был напряжён. Когда мы сидели с ним на краю кровати и беседовали о том, как живут люди на поверхности земли, напряжение выходило из меня мелкой дрожью. Если Юра и заметил это, то никак не прокомментировал.

Он задавал мне элементарные вопросы, например, как мы проводим свободное время и что значит слово «дисциплина». Я отвечал, да так увлёкся, что отболтал себе весь язык. Телефон я больше не терзал, сидел в темноте и даже вроде бы начал различать отдельные предметы, включая абрис Юры.

После ужина я спохватился и спросил, какого это – жить под землёй, в пещерах.

– У нас там не пещеры, а города, – ответил приёмыш. – Вроде ваших, только другие. Я жил в Верхнем Лабиринте.

– А есть и нижний?

– Есть пять уровней... ммм... гакхо? Ярусов. Селений... или городов.

Тут Юра с увлечением принялся рассказывать о подземной жизни. Не так я представлял себе Заблудших. По слухам, это жутчайшие твари, при виде которых не то что человек, Бугимен наложит в потусторонние штаны. А по словам Юры выходило, что у них под землёй цивилизация, технология и законы.

Частенько он не находил нужных слов и использовал другие, непонятные. Он рассказал, что учился – не в школе, а в заведении типа духовной семинарии, где изучал технологии Заблудших и одновременно религию. Я сразу полюбопытствовал, что за религия такая у Заблудших, но Юра, несмотря на все старания, не сумел внятно её растолковать.

Не успел я оглянуться, как время приблизилось к 11 вечера. Полный впечатлений, я вернулся на второй этаж спать. Перед тем, как провалиться в сон, я задумался: почему же всё-таки другие няньки сбежали от Юры? Испугались темноты? Или приёмыш не показал мне ещё чего-то ужасного?

В последующие дни я продолжил выполнять роль друга Юры, и это было не сложно. Мы вроде бы друг другу нравились.

Он поведал, что Заблудшие в чём-то похожи на обычных людей, только «красивее», потому что «светятся». Я не понял, что конкретно он имел в виду, однако он вроде не шутил, когда говорил о свечении.

Технологии Заблудших основаны на использовании минералов и кристаллов. Этого добра в пещерах навалом. Насколько я понял, электричество они получали за счёт пьезоэффекта и разности температур у поверхности и в глубине земли. В своей подземной духовной семинарии Юра обучался кое-каким технологиям и сейчас, в гостях у Синицына, мастерил, чтобы хоть как-то бороться со скукой. Синицын по его просьбе раздобыл некоторые материалы.

Юра показал мне небольшие камушки, которые искрили при прикосновении или зажигали гало, если на них посветить слабым светом. Одно «устройство» звенело, если его потереть, да так музыкально, что заслушаешься и впадёшь в подобие транса. Все эти игрушки были очень интересными, я прямо-таки заигрался с ними, как кот с клубком ниток, но не черта не понял их предназначения.

По словам Юры, звенящий камень успокаивал Боковой Ум. Что такое Боковой Ум? Юра начал объяснять, но быстро запутался. Поначалу я решил, что это подсознание, но потом оказалось, что нет. Насколько я понял, Боковой Ум означал ту часть нашего сознания, которое сильно зависит от мнения других. Человек с успокоенным Боковым Умом абсолютно не беспокоится насчёт окружающих. Генерирующий гало артефакт позволял узнать истинную «гладкость или шероховатость» любого существа. Как я понял, Юра был чистым кинестетиком, что неудивительно, и определял людей в соответствии с тактильными ощущениями. То есть познавал людей на ощупь.

– Ну, узнать человека, – сказал он. – Кто он, гладкий или... с пупырышками. Ты, кстати, гладкий.

Я хмыкнул.

– А если бы был с пупырышками?

– Значит, ты не тот, за кого себя выдаёшь.

«Вот, блин, детектор лжи! – подумал я. – Хорошо, что я назвался настоящим именем!»

Из разговоров я также выяснил, что у Заблудших есть паранормальные способности. К примеру, они могут создавать иллюзии, быстро перемещаться в пространстве без помощи физических приспособлений и проходить сквозь преграды. Особенно после Перерождения. Как именно происходит Перерождение, Юра не знал, потому что не был допущен до этого ритуала. Но Заблудшие сильно менялись после этого. Становились более могущественными.

Я слушал и офигевал. Получается, Заблудшие – это действительно параллельное человечество, которое создало цивилизацию под землёй! И никакой вам мистики, кроме Жутких способностей!

– Надо же, – пробормотал я, когда Юра перевёл дух после длинного рассказа об учёбе в «семинарии», – как повернулась эволюция! Хочешь жить – умей вертеться. Даже под землёй... Ишь ты, какую цивилизацию выстроили, потому что были вынуждены. Наизобретали...

– Но они ничего не строили и не изобретали, – возразил приёмыш. – Их всему научили Старые Люди.

Вот так постоянно. Стоило мне прийти к выводу, что я начинаю что-то понимать, как Юра тут же меня огорошивал.

– Старые Люди? Кто это такие?

– Не знаю, – сообщил Юра. – Я их не видел. К ним только Перерождённые допускаются. Старые Люди живут за Кристальным порогом, я туда не ходил, естественно...

Он резко умолк, будто сболтнул лишнего. Я постарался его разговорить, но без толку. Он перевёл разговор на жизнь обычных людей. Я отстал, решив попытаться позже.

– Кто вами руководит? – спросил Юра.

– Кем именно?

– Всеми людьми.

– Ну, президенты, цари...

– Это тоже люди? Как ты?

– Да, в общем-то.

– Как? Они не перерождены? Ах да, ты же говорил, что у вас нет перерождения... Тогда кому они подчиняются?

– Никому. Хотя по идее должны подчиняться воле народа.

Юра задумался.

– Президенты подчиняются народу, а народ подчиняется президентам? Это как-то неправильно... А если они начнут ошибаться, кто их поставит на место? Кто их проконтролирует?

Разговор свернул в интересное русло.

– Да никто. Правда, если президент или царь слишком долго борзеет, происходит революция. У нас часто так бывает.

– Революция? То есть кризис?

– Можно и так сказать.

– А кто контролирует кризис? – спросил Юра.

Я слегка разозлился. Чего это его заклинило на контроле и управлении?

– Никто не контролирует. Кризис сам себя контролирует. Кризис, особенно войны и революции, – это когда никакого контроля в помине нет.

– Плохо, – сделал вывод приёмыш. – Значит, у вас нет высших существ, вроде наших Старых Людей.

Теперь задумался я. Юра сказал «высших существ»...

– Некоторые верят в Бога, – заметил я.

– Да, я знаю о Боге... А что делают те, кто верит в Бога?

Я ухмыльнулся в темноте. Никогда не причислял себя к верующим. Хотя иногда в глубине души завидовал им: блаженные, живут в своём мире, не волнуются ни о чём. После всего, что мне довелось пережить с Шатуном, я должен бы проникнуться верой в сверхъестественные силы, ан нет. В Жутких верю, они рядом, их потрогать можно, некоторых приятно трогать... Но веры в Творца как не было, так и нет. Видно, не всем это дано.

– Молятся. Красят яйца на Пасху. Постятся. Ходят в...

Юра нетерпеливо перебил:

– Как это помогает вам избежать кризисов?

Я вздохнул:

– Никак. Никак не помогает. Может, успокаивает нервы и всё.

Юра помолчал. Потом произнёс:

– Ваши боги – выдуманные. Смотри!

Он вскочил и, безошибочно приблизившись к столу, вынул из ящика рулон плотной ткани вроде бы сероватого цвета: в слабом свете дисплея телефона всех подробностей не углядишь. Я про себя который раз подивился, как легко ориентируется в темноте Юра. А ведь у него обычные человеческие глаза, и эхолокации, как у летучих мышей, нет. Хотя кто знает этих Жутких... Однако мне всё равно казалось, что в ориентации на местности он в большей степени руководствуется не зрением или сверхчутьём, а памятью и осязанием. Он вроде опытных слепых, которые привыкли жить в вечном мраке...

Вернувшись на кровать, где мы и сидели, он развернул рулон. С внутренней стороны ткань – полметра на два – вся была усеяна чем-то вроде страз, мелкими стекловидными каплями то ли смолы, то ли кристаллов.

– Что это такое? – полюбопытствовал я.

– Игорь Михайлович дал нужные ингридиенты. Я сам сделал. Это книга.

Юра протянул мне бьющий искрами кусок кристалла и сказал, чтобы я провёл им над стразами-строками. Я не без опаски взял кристалл, и на этот раз током меня не ударило. Я послушно провёл кристаллом вдоль строки «страз» поперёк рулона, потом вернулся назад и снова прошёлся вдоль строки чуть дальше вдоль тряпичной ленты. Моя рука была вроде маятника.

Уже на «второй строке» в голове внезапно зазвучала музыка. Она была прекрасна... А ещё в темноте перед глазами начали расцветать и гаснуть световые узоры, похожие на внеземные цветы.

Я отдёрнул руку. Световые и звуковые эффекты молниеносно исчезли.

– Что это за херня?

Юра ответил:

– Это поющий Свиток Всех Истин. Священная книга нашей религии. Наши боги, в отличие от ваших, реальны. Они всегда помогают. Нужно только уметь их звать. Я принёс человечеству новую веру.

VII

Приехали, подумал я. Нового Моисея нам ещё не хватало!

– Э... – сказал я, кашлянув. – У тебя будут проблемы по части распространения этой твоей новой религии. Люди, понимаешь ли, очень упёртые в этом плане, у всех уже есть своя религия, и вряд ли кто-нибудь захочет её менять. Ну, разве что некоторые кукушата...

– Кукушата? – с интересом спросил Юра. – Детёныши кукушки?

– Я так называю тех, у кого «куку» в голове, – пояснил я. – Эзотерики всякие, сатанисты. Словом, те, кому легко на уши присесть. А остальные вряд ли обрадуются новому пророку.

– Они обрадуются, – заявил приёмыш.

И столько уверенности прозвучало в его голосе, что стало понятно: лично сам Юра недостатком веры не страдает. Подумалось, что именно фанатичная вера в себя и своё дело отличает безумцев и пророков. Без такой веры других людей не убедишь.

Юра резко сменил тему:

– Слушай, Валера! Я хочу посмотреть этот мир... то есть город хотя бы. А Игорь Михайлович не позволяет.

– Ты ж света боишься.

– Но ведь можно выйти ночью? Я уже привык к ночному свету.

– И чем ты в городе намерен заниматься?

– Просто прогуляться туда-сюда. Полчасика, не дольше. Поглядеть на других людей хотя бы издали...

– Обращать в свою веру?

– Нет, я с ними разговаривать пока не буду. Я чувствую, что ещё не готов. Если ты проведёшь меня за забор, я буду тебе очень благодарен...

– Если Игорь Михайлович узнает, я вылечу с работы.

– Он не узнает. К тому же он нанял тебя, чтобы мы были друзьями, правильно? Вот и делай то, что должен делать друг.

Я ненадолго задумался.

– Извини, не могу. Ночью здесь есть охрана, стопудово. Да и камеры имеются.

Юра кивнул с убитым видом. Он не настаивал. Видимо, настроение у него испортилось, и до конца дня он разговаривал уже не так много и охотно, как раньше. До меня дошло, что он давно планировал уболтать меня сбежать в город.

Ворочаясь ночью на постели, я пытался представить себя на месте Юры. Если б не эти потусторонние твари, его родители были бы живы. Юра рос бы в состоятельной семье, был бы «золотым ребёнком», тусил бы на Ибице со сверстниками. С тёлками бы оттопыривался... Вместо этого много лет он прожил под землёй с Заблудшими, которые засрали ему мозги какой-то религией, а теперь сутками напролёт вынужден сидеть взаперти в обществе Валеры Тихомирова. Все считают его порождением вселенского зла, а на самом деле бедный паренёк хочет хоть разок выйти погулять...

Мне реально стало его жалко. Да, он Жуткий, но ничего жуткого в нём я не увидел. Даже в Эм есть кое-что жуткое, её моральные принципы, к примеру...

«Я хочу сделать с тобой то же, что и с Вадиком...» Чёрт!

Юра больше не возвращался к разговору о ночном побеге, но я против воли начал к нему готовиться. Ночью покинул комнату, несмотря на запрет, и, подойдя к лестнице, долго прислушивался. Никаких звуков. Открыл окно в комнате и изучил местность. За окном росло дерево, но вылезти по нему наружу – сущий геморрой, ветки торчали слишком далеко. За деревом тянулся кирпичный забор, за котором высился соседний особняк. За всё время я ни разу не видел света в окнах этого дома. Видимо, там никто не жил. То ли владельцы путешествуют, то ли дом продаётся и пока не нашёл нового хозяина.

Днём, находясь на третьем этаже, я приоткрыл чёрную непроницаемую ткань на окнах, чтобы рассмотреть окрестности при свете солнца. Сияние дня меня ослепило. За несколько дней я отвык от солнца и сам превратился в крота.

Дня через три я сказал Юре:

– В общем, сбежать можно. Так и быть, рискнём. Нужна только верёвка.

Надо было видеть, как он обрадовался. Чтобы не вызывать подозрений у Игоря Михайловича, Юра заказал три длинных и узких куска ткани – вроде как для своих поющих книг. Я свернул эти куски в жгуты и сплёл верёвку, скручивая каждый жгут в отдельности против часовой стрелки, а всю конструкцию в целом – по часовой стрелке. Этому меня Шанин научил во время наших скитаний.

Вполне вероятно, что на третьем этаже были датчики движения или камеры ночного видения. Возможно, ночной сторож обходил дом каждые полчаса. Мы – то есть я мог влипнуть и вылететь с работы, но во-первых, я пожалел этого найдёныша, и во-вторых, моя миссия – вызнать как можно больше о Заблудших и Синицыне, а выполнить её не так-то просто, учитывая грустную молчаливость Юры в последние дни.

Несмотря на опасения, всё прошло без сучка, без задоринки. Во втором часу ночи – четвёртой после просьбы Юры – я вышел из своей комнаты, проскользнул на третий этаж и открыл замок отмычками, которые всегда при мне. Юра уже торчал за дверью, одетый в толстовку с капюшоном и брюки. Мы вернулись ко мне на второй этаж и по верёвке вылезли на забор. Дальше – проще. Мы прошмыгнули по чужому двору к забору, я снова вскрыл замок, и мы оказались на свободе.

Той ночью мы прошвырнулись пару кварталов по небольшой улице, идущей вниз, в сторону городских огней. В поле зрения камер у ворот дома Синицына мы не попали. Улица была застроена в основном частными домами, встречались и редкие магазины, некоторые из которых были открыты, невзирая на поздний час. На окраинах магазины обычно не работают круглосуточно. Мы миновали заправку, сияющую огнями, и пятиэтажку. Юра таращился на все эти чудеса сквозь тёмные очки. Люди нам почти не встретились, только пролетали мимо машины, и я невольно съёживался каждый раз, когда нас освещало фарами. Мало того, что мы нарушили правило Синицына, так ещё не стоит забывать тот факт, что я по-прежнему в бегах...

Было холодно, хотя совсем скоро должно наступить лето – по календарю, во всяком случае, в конце нашей странной прогулки заморосил дождь, явление очень частое в Роднинске. Я натянул капюшон пониже на глаза, чтобы не отсвечивать физиономией где ни попадя.

– Как их много... – бормотал Юра, глядя на машины и людей в них. Между прочим, машин было вовсе не много.

– Ну что, домой? – спросил я, когда мы дошли до небольшого парка. Юра кивнул, и мы развернулись.

Возвращение тоже прошло без проблем. Я даже заподозрил, что Синицин в курсе нашего паломничества вдоль по улице и делает вид, что ничего не видит. Мы вернулись тем же путём, что и уходили. Юра удивительно шустро забрался по верёвке на второй этаж – видимо, натренировался лазить по пещерам, а вот мне пришлось изрядно попотеть и ободрать ладони.

В спальне приёмыш с чувством меня поблагодарил. Я не ожидал от него такой сердечности. Причём на лице у него, насколько я разглядел в полумраке, застыло блаженное выражение.

Остаток ночи я досыпал беспокойно. Снились разные сны. В основном Зачарованный лес и множество непонятных человеческих фигур в темноте под деревьями. Они молча стояли по колено в траве и таращились на меня.

Я проснулся за минуту до того, как сработал будильник на телефоне, который стоял на зарядке. У меня снова было неприятное чувство внимательного невидимого взгляда.

VIII

В последующие дни мы с Юрой стали просто не разлей вода. Пару раз утром ко мне зашёл Синицын, спросил, как дела. Я ответил, что всё окей. Синицын покивал и от каких-либо комментариев отказался.

Юра показал мне ещё несколько книг-рулонов, читать которые следовало с помощью специального минерала. Я, впрочем, ничего внятного прочитать не сумел, слышал только удивительную музыку и видел психоделические узоры. После «чтения» ни музыку спеть, ни узоры нарисовать я при всём желании не мог.

Но однажды кое-что произошло.

Во время «чтения» в голове сквозь музыку мне почудился далёкий, едва различимый голос:

«Во все концы света отправьте Великих Панов!..»

Я дёрнулся и выронил камень.

– Кто такие Великие Паны? – спросил я у Юры.

– Кто? – не понял тот. – Не знаю.

– Я услышал, пока читал твою книгу.

Он пожал плечами. Выглядел он честным и искренним, но мне вдруг припомнилось, кто он такой... Возможно, я попал под его влияние? Может, он просто манипулирует мной всё это время?

«Не знаю, манипулирует ли Юра, – проворчал внутренний голос, – но Шанин мной точно манипулирует. Вечно недоговаривает, задолбал совсем. А что, если эти Заблудшие – более продвинутая ветвь человечества и хочет принести нам всем свет своих знаний, а Легион в целом и Шатун в частности противятся этому, потому что сами на самом деле Зло?»

Да ну, херня какая-то. Если дальше размышлять в том же духе, можно и самому стать «кукушонком».

Синицын, довольный моей работой в качестве «друга» Юры, разрешил прогуляться в город. Дал выходной на весь день и аванс. Шатун по этому поводу предупреждал, и я целый день шатался по городу, не приближаясь к особняку Легиона. Синицын вполне мог установить за мной слежку. Перед тем, как выйти из своей комнаты, я разделся догола и проверил каждый предмет одежды на случай, если мне подсадили «жучка». Вроде бы «жучков» не было, разве что Синицын обладает какими-то совсем уж запредельными нанотехнологиями, которые не найдёшь без электронного микроскопа.

Утром выходного дня, выйдя за пределы «глушителя» сотового сигнала, я маякнул на номер Шатуна, и к обеду, когда сидел на скамейке возле гуманитарного института, ничем особенным не выделяясь среди студентов, и ел сосиску в тесте, ко мне подсел культурного вида дед с тростью, в круглых очках и бородкой клинышком. Я бы не обратил на него особого внимания, если бы не его рост. Высоченный был дед. Если б ещё не сутулился...

– Стас? – прошептал я, заглядывая в насмешливо прищуренные глаза за стёклами очков. Маска была идеальная, с волосками, морщинками и родинками, будто с живого человека содрали.

– Станислав Александрович, очень рад знакомству, – отозвался дед слегка дребезжащим голосом. – Профессор Шанин, специалист по семейству медвежьих. Вы знали, молодой человек, что медведи относятся к подотряду собакообразных? У меня диссертация по медведям-шатунам.

– Хорош придуриваться, Шатун, – пробормотал я, незаметно озираясь.

– Слежки нет, я проверял. Иначе не подсел бы. Сначала тебя пасли, потом отстали. Видно, сообразили, что ты не идиот и так и будешь весь день болтаться по городу.

– Слушай, грим охренительный...

– Спасибо. Ну так что узнал? Коротко и по существу.

Я рассказал ему всё, что узнал, коротко и по существу.

– Этот камень-артефакт, – сказал Шатун, когда я закончил. – Который с гало. Ты должен его похитить, чтобы Юра не смог им воспользоваться.

– И как я это сделаю? Думаешь, трудно будет вычислить, кто похититель?

– О последствиях не думай. Просто действуй. Тебе недолго осталось торчать в темноте с Приёмышем.

– А я только вошёл во вкус, – съехидничал я. Правда, без энтузиазма.

Шанс выполнить задание Шатуна представился уже на следующий день. Мне было даже неудобно обворовывать Юру, который после ночной прогулки проникся ко мне доверием. Но – миссия есть миссия, чёрт бы её побрал. Артефакт я свистнул без особых проблем, когда Юра вышел из комнаты в туалет.

Вернувшись, он пристально на меня уставился. Мне стало не по себе. В полумраке при чахлом свете экрана телефона, который я настроил так, чтобы дисплей долго не гас, взгляда не разглядеть, но я прямо кожей ощутил: он пялится на меня. Неужели что-то почувствовал?

– Ну, Юра, – немного нервозно нарушил я тяжкое молчание, – теперь ты, что ли, о себе расскажи ещё что-нибудь. А то всё я, да я...

Юра наконец-то зашевелился. Сел на кровать. Произнёс:

– Читай мои книги, и со временем поймёшь.

– Я только слышу музыку и вижу узоры...

– Со временем поймёшь, – повторил он. – Води камнем над строками снова и снова. Наши книги голографичны... То есть их можно читать снова и снова и каждый раз видеть что-то новое.

Я послушно взял свиток и камень для чтения. Но не стал читать, а спросил:

– Слушай, а какая вообще цель у Заблудших?

– А какая цель у Дневных людей? – вопросом на вопрос ответил Юра. Дневными людьми он называл нас, обычных гомо сапиенсов, и Жутких, и Скучных. Себя он, очевидно, относил к Ночным людям. – Просто жить, радоваться жизни. Быть счастливыми.

– Э-э... они не хотят выйти на поверхность?

– Зачем? Им и под землёй хорошо.

...Я так и не понял тогда, догадался ли он о моем неблаговидном поступке. Во всяком случае, говорить мне об этом он не стал.

Поздно вечером, возвращаясь в свою комнату на втором этаже, я встретил Синицына. Он слегка покачивался, видно, нагрузился вискарём в баре-библиотеке. Смотрел на двери комнат так, будто впервые их видит. Увидев меня, небрежно кивнул.

– Где Брюс? Не видел его? – спросил он. Голос придушенный, глуховатый. Вблизи я унюхал запах спиртного, не слишком явственный, но вполне различимый.

– Не знаю, – ответил я, удивившись. С чего ему узнавать у меня, где молчун-охранник?

Он поглядел на меня прищурившись и слегка улыбаясь. Мне вдруг пришло в голову, что он на редкость здоровый и пузатый. Такой схватит – душенька через развязавшийся пупок выскочит.

– Нормально, – сказал он, потрепав меня по плечу тяжёлой ладонью. И что это значило? Перебухал, наверное...

На другой день Юра разговаривал как ни в чём не бывало, и я решил, что он исчезновение камня не заметил. Правда, лучше я себя от этого не чувствовал. Рано или поздно он хватится, и тогда придётся отвечать... Надеюсь, к тому времени я уже буду далеко...

– Насчёт цели Заблудших, – сказал Юра. – Я решил тебе рассказать. У них есть цель. Кроме того, чтобы просто жить ради жизни.

– Какая?

– Валера, ты ведь меня не подведёшь? Ты – тот, кто мне нужен? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Короче, они хотят подарить Дневным людям то, что не дала ни одна отдельно взятая нация. Единую и реальную религию.

Ну вот, опять приехали, подумал я тоскливо.

– Наши боги могут стать и вашими, – с оживлением сказал Юра. – Они всегда отвечают на молитвы, надо только молиться правильно. Для этого меня сюда и послали. Чтобы я научил, как надо молиться. Но для этого мне надо закончить книгу.

Я поёжился. Когда жил у тётки, которая оказалась вовсе не моей тёткой, я много читал. Историю тоже. Все эти новые пророки и мессии обычно ничего хорошего на первых порах своей деятельности простым людям не приносили. Обычно развязывалось много кровавых войн, преследований и даже геноцид. Да и после их смерти проблем хватало...

– Для тебя, Валера, – сказал Юра, – тоже есть место в нашей миссии.

«Не только в вашей миссии...»

– Какая это? – спросил я, стараясь не злить его возражениями.

– Поначалу я не знал, как взяться за дело... Сидя в темноте, новую религию не распространишь. Ты сам говорил: людям трудно что-то объяснить, если они не хотят понимать. Никто ни во что не верит. Или верит в ложные истины столь истово, что переполненную чашу уже не наполнить. Мои прежние «друзья» не могли стать проводниками новой веры. Испугались, были слишком слабыми. Но в тебе я обнаружил... обнаружил связь с мощным коллективом. Мысленную и эмоциональную связь... Кажется, вы называете это Семьёй, верно? Вложив в твой ум Истину, я вложу её в головы многих тысяч...

В первое мгновение я ничего не понял. Затем в башке будто фейерверк взорвался. Семья? Связь с мощным коллективом?

Вспомнились странные сны и видения: призрачный волк, люди и звери из Зачарованного леса... Странное поведение Эм... Она пришла в мою спальню в ту ночь и провела ритуал...

«У нас в Зачарованном Лесу есть ритуал «Фла`оом», который объединяет умы. Это что-то вроде интернета, «облачного» хранилища данных. Только у нас вместо серверов – живые мозги».

Она сделала это без моего ведома... А Шатун переводил разговор каждый раз, когда она начинала объяснять мне про ритуал. Чтобы я не понял? Но зачем? Он же меня подставил!

Если Юра промоет мне мозги, то есть, говоря образно, внедрит мне в сознание своего рода вирус, то заражён будет весь «интернет»!

Когда мне снилась Семья (чего я не понял тогда), я ощущал пристальный взгляд. Этот чертёнок с помощью жутких способностей и магических камешков уловил усилившуюся связь и теперь хочет меня использовать!

– Ваша Семья станет ядром нового человечества, – вещал Юра, впав в невыносимый пафос, но не замечая этого. – Вы выбросите ненужные технологии, перестанете воевать, бряцать ядерным оружием, забудете о космосе. Зачем вам всё это? Вы вернётесь в феодальное общество и разделитесь на кланы. Это самая устойчивая система. Государства не нужны. Через пару поколений вы снова станете суеверными и глупыми, и вами будет управлять страх... А страх очень нравится моим покровителям...

Он захихикал, будто закаркал. Мою кожу продрал мороз. Вот он и показал своё настоящее лицо, мелкий засранец. А я уж почти поверил, что Заблудшие такие белые и пушистые...

Я медленно встал. Сам не знал, как поступить, но сидеть рядышком с этой тварью больше не хотелось.

Юра оборвал смех и неожиданно набросился на меня. Его лёгкое хилое тельце навалилось на меня, мягкие пальцы надавили на виски, и у меня сразу закружилась голова. Давит на определённые точки, сволочь!.. Я хотел оттолкнуть его, врезать кулаком по челюсти несколько раз, но руки бессильно упали вдоль туловища.

Прямо перед носом зажглись зеленоватым светом бешеные зрачки. Юра зашептал какие-то слова на неведомом языке, и сразу у меня в ушах зазвучала знакомая прекрасная музыка.

«Сейчас он внедрит в меня вирус, и я заражу всех», – подумал я отстранённо. Двигаться я не мог.

У меня случился приступ дежавю: казалось, давным-давно Тамара точно так же навалилась на меня, чтобы инфицировать злобным духом. Тогда в нужный момент появился Шатун и вырубил её ядовитой стрелкой. Но сейчас никто не появится. Шатун далеко...

Внезапно вспыхнул ярчайший свет, я ослеп, а Юра отвалился от меня и завопил. Слезящимися глазами я увидел мощный фонарь в руке Синицына. Он ворвался в комнату и тут же огрел дубинкой, зажатой в другой руке, вопящего Юру. Приёмыш сразу заткнулся и обмяк.

– Игорь Михайлович? – потрясённо произнёс я.

– Ору с тебя, Валера, – пробурчал Синицын, опускаясь на корточки перед потерявшим сознание новым мессией. – Ну какой я тебе Игорь Михайлович?

– Шатун, мать твою? – вырвалось у меня. – Как ты это?.. Вот это грим, блядь! Это ты вчера в коридоре ходил пьяный? Брюса спрашивал?

– Я не был пьяный, – поправил меня Шанин. – Я притворялся. Смочил одежду вискарём, чтобы воняло. На случай, если кому-нибудь поведение Синицына покажется необычным, можно свалить на алкогольное опьянение. И я попросил украсть камень-детектор, чтобы этот поганец не унюхал меня. Со вчерашнего дня тебя подстраховываю, потому что Эм сказала, что кто-то очень сильный «увидел» твою связь с Семьёй.

– Кстати, о Семье. – Я уже почти адаптировался к свету фонаря. А вот Юре не поздоровится, если он сейчас очухается и откроет глазёнки. – Почему мне не сказал, что меня посвятили? Почему скрыл?

– Я не скрыл. Просто решил, что не время. Ты бы начал экспериментировать с вхождением в транс Фла`оом вместо того, чтобы сосредоточиться на миссии.

– Ну и посвятили бы меня после миссии!

– Ты не понял. Это ещё одна твоя подстраховка. Я ведь знал, к кому тебя отправляю. Эм и вся её гвардия приглядывала за тобой.

– А ты сам не в Семье?

Шатун мотнул головой. Протянул мне фонарь и взвалил Юру на могучее плечо.

– Пошли отсюда. Снаружи ждёт машина и наши люди. Брюс валяется без сознания, очнётся, ничего не вспомнит. Синицын в плену у Легиона. Будем с ним беседовать. Приёмыша тоже заберём.

Я поплёлся следом за Шатуном в образе Синицына.

– А на фига я был вам нужен? Сразу бы схватили эту парочку и беседовали, сколько влезет.

– Прежде чем взрывать сейф, надо поковыряться в замке. Надо было узнать кое-что потихоньку, без резких движений. Для этого ты был и нужен.

Внизу нас ждали Бурый и ещё какой-то неизвестный мне Легионер. Они быстро связали Юру узким непрозрачным скотчем. Он уже очнулся, но глаз не открывал. При свете он выглядел ужасно: бледный, как мертвец, худой. Кончик синих губ у него дёргался.

Он повернул лицо ко мне так же безошибочно, как передвигался во тьме.

– Ты меня подвёл, Валера Тихомиров, – прошептал он. – Зря.

IX

Этим утром меня отвезли в особняк Легиона, а Шатун с приёмышем отправились куда-то в другое место. Я не лез с вопросами – в своё время узнаю. В доме были только мы с Эм. Гена, как обычно, не в счёт не шёл. Поужинали вместе, потом сели на диван смотреть телик, как обычная парочка.

Я уже понял, почему они приходила ночью, но никакой Фла`оом не отменял сладких постанываний из-за закрытой двери. Я не знал, как себя вести рядом с ней и делал вид, что захвачен фильмом.

Однако Эм не дала мне долго сидеть с отсутствующим видом. Повернулась ко мне всем телом, подвернув одну ногу под себя, и улыбнулась.

– Ты вернулся, и я хочу сделать с тобой то же, что и с Вадиком, – громко сообщила она. – Ты теперь – член Семьи.

Я сглотнул. Вот же шлюшка! Сказать, чтоб отвалила? Пожалею ведь. Позволить ей делать то же, что и с Вадиком, как-то противно...

– Тебе не кажется, что время неподходящее? – наконец выдавил я.

– Время всегда подходящее.

Она быстро положила одну ладошку на мою грудь, а другую – на мой лоб. Мне стало так хорошо, что и не описать... Я не терял сознания, но уже был не в холле особняка, а на седьмом небе. На меня накатывали волны блаженства. Так бывает, когда лежишь на травке под нежарким солнышком и кемаришь; только это чувство было сильнее раз в сто, плюс имело оргазмические нотки. Не то, чтобы я испытывал настоящий оргазм. Чувство, которое подарила мне Эм, было мягче, дольше и приятнее, если это вообще возможно представить.

– А-а-ах! – вырвалось у меня.

Эм, не убирая рук, закрыла глаза, длинные ресницы подрагивали, губы приоткрылись. Ей тоже было хорошо, я это знал, потому что одновременно был ею. А она мной. Мы слились в единое целое.

Много позже (зомбоящик что-то бормотал, его никто не смотрел и не слушал) я спросил:

– И часто ты так делаешь?

– Не очень. Я делаю это только с членами Семьи, редко и не со всеми. Только с теми, кто мне нравится. Это не со всеми срабатывает. Боян объяснил, что образуется замкнутый энергетическо-гормональный контур. Кстати, с ним у меня не получилось... Теперь я буду слышать тебя лучше через огромные расстояния. Даже из разных инвариантов.

Я молча полежал на диване, глядя в потолок.

– А Вадика я тоже буду слышать?

– Вы и правда такие глупые? Нельзя ревновать к тем, кто в Семье. Правая рука не ревнует к левой. Мы все – единое целое, запомни это.

Я не ответил. Не знал, что сказать. Целое - так целое. Кажется, я сам потихоньку становлюсь Жутким. Как говорится, с кем поведёшься...

А вообще, Эм оказалась не такой испорченной, как я думал вначале. Хотя, по большому счёту, я практически ничего о ней не знаю.

– ...Что-то назревает, – бормотал Шанин пару дней спустя, когда мы сидели на кухне в особняке Легиона. – Я ошибался насчёт Заблудших... Оказалось, Старые Люди и Заблудшие – не одно и то же, как я думал прежде. И надо же – новая вера! Великие паны – это религиозные эмиссары Заблудших, а приёмыш – один из них... И им нужен ты.

– На кой я им сдался? Потому что я – бифуркатор?

Шатун покивал, но не мне, а каким-то своим мыслям.

– Они что-то ищут в глубинах измерений. Нам тоже нельзя терять времени. В ближайшее время Вадик будет учить тебя, Валера, открывать Тёмные тропы. Больше откладывать нельзя. Мы должны найти Схрон.

История седьмая. Черно-белый мир

Во тьме, возможно, таятся разумные сущности и, возможно, таятся сущности вне пределов всякого разумения. Это не ведьмы или колдуны, когда-то пугавшие примитивную цивилизацию, но сущности бесконечно более могущественные.

Г. Ф. Лавкрафт

I

– Расслабься, – раздался возле левого уха вкрадчивый голос Вадика. – Просто расслабься, думай о хорошем, отпусти все мысли... Ты ведь чувствуешь Тропу? Теперь тебе надо войти в кёро, чтобы она открылась.

Опустив веки, я постарался расслабиться ещё больше, чем раньше, но у меня фиг что получилось. Вместо расслабления тело напряглось даже сильнее прежнего.

– Представь, что ты паришь над землёй... – продолжал занудствовать Вадик. – Просто расслабься...

Я громко цыкнул и открыл глаза.

Мы с бифуркатором сидели на горной тропе, серпантином поднимающейся к самым вершинам. Благодаря постоянным дождям трава здесь выросла выше головы, и в ней было впору заблудиться. Один край тропы упирался в почти отвесный склон, в котором среди кустов угрожающе торчали валуны, грозящие в любой момент обрушиться вниз. С другой стороны открывался обалденный вид на огромное ущелье. Далеко внизу грохотала горная речка; среди елей, берёз и ореховых деревьев торчали разноцветные крыши дач, отелей и санаториев. Сама тропа была около полутора метров шириной – один неверный шаг, и ты совершишь экстренный спуск на пару километров.

Вечерело. Солнце бросало пологие золотистые лучи света на склоны, порождая длинные насыщенные тени. С юга на горную гряду навалилась сизым пузом грозовая туча. Оттуда дул влажный ветер, и невнятно погромыхивало. На севере за пеленой смога лежал ощетинившийся многоэтажками Роднинск.

Я сидел на плоском камне на самом краю тропы, Вадик расположился чуть дальше, на стволе поваленного дерева. Если глянуть вниз и чуть влево, можно было увидеть ту дачу, где остановилась наша компашка после того, как покинула помпезный особняк Легиона. Поблизости от «нашей» дачи других строений не было, если не считать пару пустых домов и трансформаторной будки.

С самого обеда Вадик учил меня здесь, вдали от цивилизации, открывать Тёмные тропы. По его словам, где-то рядом находилась такая тропа, и мне стоило только впасть в особое состояние кёро, чтобы открыть дорогу в иной мир.

Получалось хреново. Не исключено, потому что Вадик меня бесил. Весь такой лощёный, деланно приветливый и дружелюбный, с фальшивой голливудской улыбкой и позитивным мышлением, одетый в модные шмотки... Общаясь с ним, я чувствовал себя каким-то деревенским увальнем, который не то что Тёмную тропу открыть, культурно высморкаться не сможет.

– Может, помолчишь? – проворчал я. – Не даёшь сосредоточиться.

В глубине души я понимал, что Вадик, в сущности, не заслужил такого отношения. Парень старается ради общего дела. Как более древний бифуркатор, я должен буду открыть портал в тот мир, где спрятан чёртов Схрон, но опыта по части межпространственных переходов у меня – кот наплакал. К тому же Эм выделяет Вадика не больше, чем остальных членов её мистической Семьи, в состав которой и я с некоторых пор допущен.

– А может, ты перестанешь быковать? – внезапно поинтересовался Вадик. – Если втюрился в Эм, то дело не должно из-за этого страдать.

Я выпучил глаза, кровь бросилась в виски. Сам не понял как вскочил: только что сидел на камне и вот уже нависаю над Вадиком, а правое плечо слегка оттянуто назад как для удара правым кулаком.

– Я не втюрился! – заорал я так, что даже эхо насмешливо отозвалось: «втюрился... втюрился...».

Какое гадство, фраза прозвучала по-детски, и, мало того, кажется, спалился я по полной.

Вадик, который, кстати, даже не шелохнулся в ответ на мои энергичные телодвижения, будто прочитал мои мысли. Вообще-то тут и полный имбецил прочитал бы мои мысли. Бифуркатор слегка ухмыльнулся.

– Ага, как же. Это все заметили. Даже Гена-манкурт. Ты в неё влюбился, Валера. Ничего странного, я тебя понимаю. В неё весь Легион влюблён... Хотя нет, половина влюблена в Тейю.

Несмотря на бурлящие эмоции, я вспомнил длинноногую блондинку в серебристой маске, которая стояла рядом с Бояном в ночь нашей первой встречи. Не знаю, что там у неё под маской, однако если половина Легиона в неё влюблена, значит, она не уступает в красоте Эм... Хотя мне плевать.

Спокойствие Вадика и его откровенность сработали. Я словно выдохся, злость куда-то подевалась. Да и негоже терять самообладание перед этим засранцем. Злобно сплюнув в сторону, я отошёл от Вадика и снова уселся.

– Ну хорошо, она мне нравится, – соизволил признать я. – А ты – нет. Уж извини, Вадик. И у нас с Эм взаимная симпатия.

«Зачем я это говорю?» – подумалось мне. Но было поздно. Злость, как известно, отвратительный советчик.

– Она тебе сказала, что ты ей нравишься, да? – спокойно спросил Вадик. – После ритуала посвящения в Семью, небось? После ритуала она это всем говорит. Типа выражает симпатию к новому члену братства. Не воображай слишком много. Она тебе не обычная шкура с улицы, она почти десять лет прожила в лесу, среди негуманоидных существ, а до того – в Шведской Империи, где ездят на паровых автомобилях. У неё мозги совсем по-другому заточены. Я её уже несколько лет знаю, а до сих пор понять не могу.

У меня окончательно испортилось настроение. Я смачно выматерился.

– Ладно. – Вадик поднялся. – Пошли, что ли. Сегодня на нужную волну ты уже не настроишься.

Ни с того, ни с сего вспомнилась маленькая Даша, прикованная к инвалидному креслу по милости Мары. Она была похожа на юную беззащитную эльфийку своими длинным светлыми волосами и слегка оттопыренными ушками, торчащими среди локонов. При мысли о ней я открыл Тёмную тропу. В этом «мыслечувстве» не было сексуального подтекста. Она – чистый и невинный ребёнок, и думать о ней, как о сексуальном объекте, – извращение. Слава богам, во мне этого извращения нет. А вот в отношении к Эм – сексуальный подтекст есть, и ещё какой!

Чёрт, кажется, я понял, почему христианство считает секс грехом, хотя тут же, не отходя от кассы, советует «плодиться и размножаться».

Чтобы открыть Тёмную тропу, мне нужно думать о ком угодно, только не об Эм...

Мы спустились по каменистой тропе к даче – двухэтажному, нуждающемуся в ремонте особняку, торчащему среди клёнов и ореховых деревьев на склоне горы. Как выяснилось, Легион не совсем владеет всеми этими частными домами. Скорее, арендует на время отсутствия хозяина. Как бы то ни было, хозяин нашего прежнего особняка вернулся, и мы были вынуждены поменять дислокацию. Забрались гораздо выше в горы, чем прежде, зато воздух был здесь гораздо свежее, а любопытных соседей – меньше.

Пока мы с Вадиком дотащились до нашего временного дома, быстро стемнело. По небу ползли кровавые облака, зажглись первые звёзды. Темнота в ущелье, среди буйного разнотравья и деревьев, сгустилась на удивление быстро. Я подумал, что из этой тьмы Заблудшие следят за нами, плетя свои непонятные козни...

II

В неогороженном дворе, ограниченном с одной стороны склоном горы, а с другой – крутым обрывом, сплошь заросшим травой, стоял микроавтобус Шанина; в полумраке белели пластиковые контейнеры для питьевой воды и высилась груда досок под навесом от прежнего хозяина. Дача задней стеной упиралась в склон, и, чтобы зайти в неё со стороны двора, надо было подняться по наспех сваренной из арматуры лесенке.

На веранде, из которой открывался шикарный вид на ущелье, сидели Шатун, Боян, Эм и Тейя. Веранду мы временно переоборудовали в кухню: здесь стояла газовая плита, обеденный стол со стульями, шкафчик с кухонным принадлежностями и умывальник. Возле умывальника выстроились пластиковые вёдра – воду надо было таскать со двора, где находилась колонка. Зимой, понятное дело, на веранде не почаёвничаешь, слишком холодно. А вот летом – самое то.

Я глянул на часы, висящие над умывальником. Шёл десятый час вечера, а наша не очень дружная семья только собиралась ужинать. Как-то так получилось, что ложились мы очень поздно, в третьем часу утра, а вставали за полдень. То есть график сместился в ночную пору. Наверное, потому что среди нас есть Жуткие, а Жутким свойственно шариться по ночам.

Тейя – я сразу узнал её по коротким серебристым волосам – бросила на меня быстрый взгляд. Не сказать, чтобы она была красавицей. Но миловидна, спору нет. Высокие скулы, узкий подбородок, тонкий носик и чувственные губы. Брови не такие густые, как сейчас модно, слишком светлые, почти незаметные. Зато глаза большие, выразительные, зелёные, с горчичными прожилками. Косметики минимум.

– Как успехи? – спросил Шатун с пьяноватым видом. Он был в своём репертуаре: огромный, волосатый, бородатый, неопрятный – словом, медведь после хреновой спячки.

Я собирался ответить: «Дерьмово», но меня опередил Вадик:

– Скоро научимся открывать Тёмные тропы. Валера – ученик способный.

Эм одарила меня восхищённым взглядом. Я задался вопросом: всеми ли членами Семьи она так восхищается? Попутно зыркнул на Вадима. С чего это он надумал меня хвалить? В друзья набивается? Если так, то у меня для него плохие новости.

Минут через пять мы уселись ужинать. Жрать пришлось невообразимый салат из овощей, зелени и измельчённых в блендере орехов. Всё это месиво было приправлено оливковым маслом и соевым соусом. На кухне дежурила явно Эм. Она любит салаты с орехами, тёртым сыром и соей. Помнится, как-то она добавила в салат жареных кузнечиков и личинок майского жука, так я чуть не проблевался. И откуда она их выловила? Эм слегка обиделась на мою реакцию, сказала, что в насекомых самый качественный протеин, и именно он помогает ей сохранять фигуру. Я ответил, что лучше пожертвую фигурой, но ползучих тварей есть не буду.

Салат с насекомыми пришлось есть одной Эм, потому что Шатун от него тоже воздержался. Глядя, как она уплетает личинок, я подумал, как трудно представить, что эта девчонка решительно отказывается от обычного мяса, но ест рыбу и всякую многоногую гадость...

Вероятно, её избирательное вегетарианство вызвано тем, что в Семье есть животные. А вот рыб и червяков нет.

Кроме салата на столе находились нарезанная ветчина и хлеб. Их ели только Шатун, Боян и я.

Когда мы с Вадиком, помыв руки, уселись, Шатун и Боян вернулись к прерванному разговору.

– Синицын в надёжном месте, – сообщил Боян. – Отрицает, каналья, что что-то знает. Мол, по татуировке узнал сына друга и решил помочь ему с адаптацией в нашем мире. Ни о каких Великих Панах и религии Заблудших типа не в курсе. Звенящие книги мы от греха заперли... э-э-э... тоже в надёжном месте. Вскорости приедет специалист, пусть изучает. Будем за ним приглядывать, чтобы кукушкой не поехал.

Шатун покивал, меланхолично, как корова на выпасе, жуя салат.

– С приёмышем что?

– Впал в подобие комы. Холодный весь, сердцебиение еле прослушивается. Но живой. Вывести из этого состояния не можем, даже электрошок пробовали. Фокусы Заблудших, не иначе. Научили приёмыша на случай плена... Наши телепаты с ним работают, но пробиться сквозь барьер пока не удаётся.

– Книги приёмыша, – сказал Шатун, – вот ключ. Он сказал Валере, дескать, читай мои книги, и ты всё поймёшь. Есть риск, что книга завладеет читателем, встроит какую-нибудь программу в мозг, но опытный специалист справится. Вы кого вызвали?

– Рудина. Он с похожими когнитивными программами уже работал, опыт есть.

Шатун поморщился.

– Всегда считал, что он полный псих. Даром что психиатр. У нас с ним вышел конфликт, чуть до поножовщины не дошло... Ладно, Рудин так Рудин, хрен с ним. Сейчас у нас другая задача, ты знаешь, Боян. Нам надо поторапливаться с прохождением в другие измерения. Валера, это я тебе тоже говорю.

– А что я сделаю? – проворчал я. – Ты бы хоть объяснил, как выглядит Схрон?! Чтобы я визуализировал, что ли.

– Я хотел, чтобы ты сначала научился вызывать состояние кёро, потом я бы дал тебе наводку. Вадик говорит, что у тебя с этим всё нормально, поэтому – держи.

Он вынул из кармана стеклянную капсулу размером с кулачок младенца с очень мелким песочком внутри. Горлышко капсулы было запаяно.

– Это половина песочных часов – артефакта Жуткого мастера. У этой штуки способность притягиваться к другой половине, где бы та ни была. Когда откроешь полноценную Тёмную тропу, эта половинка потянет тебя ко второй части. А вторая часть находится в Схроне.

Я принял из рук Шатуна капсулу с песочком. Наверное, песочные часы перерубили световым мечом джедаев, раз горлышко сразу сплавилось. Или его запаяли уже после того, как сломали часы?

Боян шумно прожевал кусок ветчины и принялся ковырять вилкой салат.

– Меня беспокоят эти Старые Люди, – протянул он. – Что за хрень, спрашивается? Я думал, это Заблудшие и есть.

– Я тоже так думал, – Шатун кивнул. – Пока Валера не выяснил кое-что интересное. Если б не он, мы бы ничего не узнали. Приёмыш сразу бы отключился, и всё.

Он протянул руку и достал с полки шкафа планшет. Потыкал пальцем и протянул мне.

– Почитай это на досуге.

Я глянул на экран и увидел открытый текстовой файл. Писанина имела заголовок: «Чёрная метка».

– Крипипаста, что ли? – поразился я. – Думаешь, нам в жизни всякого говна не хватает?.. Ой, извините...

Я с виноватым видом посмотрел на Тейю и Эм. Но они и глазом не моргнули. Уголок губ молчуньи Тейи слегка приподнялся, а Эм, кажется, и вовсе не поняла, что случилось.

– История реальна, – с невозмутимым видом произнёс Шатун. – Она о моей жизни.

Я открыл рот от удивления. Боян фыркнул:

– Но не верь всему, что там написано... Про меня сказано, например, что я сплетник и болтун.

– Так оно и есть, – вставил Шатун.

– А вот ни хрена, – подскочил Боян. – Ложь и провокация! Автора бы за яйца подвесить на дереве. А снизу костерочек развести, чтобы не замёрз.

– Руки коротки, – отмахнулся от него Шатун. – В общем, ситуация такова, Валера. Когда мы все работали в ОРКА, за Схрон отвечал бифуркатор, Гаевский Леонид. Он был ответственным за то, чтобы открывать Тёмную тропу к нему. На случай, если с ним что-нибудь случится непредвиденное, были дублёры, но я о них ничего не знаю. Знало только высшее руководство. Но потом наступила эпоха КАРА...

– Чего? – не понял я.

– КАРА – Кризисное Агентство Расследований Аномалий. Это новое название ОРКА после реформации. Аббревиатура другая, суть названия та же. Но на деле это было совсем другое ведомство. КАРА не противостояло Жутким, а служило и служит до сих пор интересам нашей тоталитарной власти, используя сверхъестественный потенциал, накопленный «орками» за годы работы. Когда началась вся эта заварушка, те, у кого оставалась совесть, бежали из организации. Стали анонимусами, как мы с Бояном. Мы для КАРА опасны, знаем слишком много, а служить власти не хотим. Вместо нас пришли другие – беспринципные твари в человеческом обличье. Новое руководство КАРА хотело заставить Гаевского открыть дорогу к Схрону, он вроде бы поначалу согласился, но через день внезапно покончил с собой. Каровцы кинулись, а дублёры Лёни не могут открыть Тёмную тропу к Схрону... Оказалось, что перед самоубийством Гаевский ухитрился заблокировать путь к Схрону, поставить какой-то ментальный блок, который могут создавать очень опытные и сильные бифуркаторы. Так что получалось, что теперь никто не мог к Схрону пробраться. То есть он как бы поменял пароль на компе и умер. Каровцы этот блок ещё не взломали, но стараются, судя по слухам. А мы вот с Бояном нашли этот артефакт – половину песочных часов. Вдруг сработает?

– А ещё вы нашли меня... – пробормотал я так тихо, что никто ничего не расслышал.

Шатун, охрипнув от долгой речи, выхлебал полный стакан гранатового сока. Боян заворчал, что мы питаемся как бараны, надо бы побольше мяса, один чёрт все помрём, так стоит ли бояться атеросклероза? Тейя и Эм о чём-то тихо переговаривались, не обращая внимания на мужскую часть населения.

Я задумался на пару минут. Картина проясняется. И моя роль в этом Марлезонском балете.

Больше этим вечером никто не говорил, что надо бы мне поторапливаться с Тёмными тропами, но дураку понятно, что все ждут от меня результатов. Только я всех и торможу.

Я ушёл из кухни в свою комнату раньше остальных, прихватив планшет Шатуна и, завалившись на кровать, принялся читать «Чёрную метку». Читать было интересно, я даже увлёкся, хотя автор явно не был профессиональным писателем. Чувствовалась слабость стиля... Хотя он стопроцентно не был писателем, он был «орком» и писал о том, что пережил. У меня тоже есть о чём написать, если такая блажь ударит мне в голову.

Кстати, а почему бы мне не написать мемуары? Хорошая идея, надо её обмозговать.

Я так и не понял, кем был Шатун в этой истории. Боян когда-то сболтнул, что Шатун – его бывший начальник. Но начальником ОРКА был этот Глеб из рассказа. После исчезновения Глеба его сменил Володя, поэтому он тоже был начальником Бояна. Самого же Бояна определить не составляло труда. По ходу, он всегда любил почесать языком.

Поразмыслив, я пришёл к выводу, что Шатун всё-таки Володя. Глеб слишком энергичный, лихой, весёлый, а Шатун – меланхоличный, вечно обдолбанный... Чёрт, а если б Глеб подсел на эту дурь, он вёл бы себя именно так? Володя воевал в Чечне, а Шатун, помнится, дал мне позывной в виде даты начала этой войны. Да, скорее всего, он – это Володя. Завтра спрошу, если не забуду.

С этой мыслью я заснул под стук дождя в оконное стекло.

III

На другой день у меня вроде бы получилось испытать кёро. Я его уже испытывал, это было совсем недавно, даже открыл путь в Зачарованный лес, так что знаю, как это выглядит. Мир темнеет, звуки приглушаются, и ты реально – другими словами и не скажешь – чувствуешь дыхание иного мира... На секунду показалось, что я вот-вот открою Тёмную тропу, но ощущение поблекло и испарилось, как утренний сон.

Я в сердцах пнул мокрую после ночного дождя траву на обочине уже знакомой нам с Вадиком тропинки.

– И кто только придумал это слово идиотское – кёро? Звучит так, будто кто-то скребнул ногтем о ржавый забор.

– Это древний язык, – рассеянно ответил Вадик. – Слушай, может тебе по городу прогуляться? Развеяться? Я вижу, ты стараешься, но уже выдохся. Надо отвлечься – помогает, по себе знаю.

Я покосился на него. Неужели он и впрямь неплохой парень?

– Я в розыске, не забыл?

– Видел тебя на фотках разыскиваемых. Ты сейчас на себя вообще не похож. За год ты здорово повзрослел, волосы отрастил, очки для понта носишь. Но если не уверен, попроси Шатуна, он загримирует.

После обеда я надел фуражку, очки со слегка затемнёнными стёклами и пешком спустился по узкой извилистой дороге примерно на километр ближе к городу. Возле отеля «Пятый сезон» каждые двадцать минут останавливался автобус. Спустя минут сорок я был в Роднинске.

Наша компания со главе с Шатуном была не против моей прогулки. Все сошлись во мнении, что мне надо развеяться, затем, глядишь, я и Тёмную тропу открою.

Погодка выдалась солнечная, но ветреная. По бледноватому небу неслись рваные облака, тени от них то и дело падали на улицы, и внезапная прохлада касалась кожи. По набережной слонялась куча народу, в основном молодёжь. Тут же прогуливались бабки с цветами и шариками, носились клоуны и переодетые зверятами бедолаги, раздающие флаеры. Опёршись о каменный парапет, я краем уха слушал смех и болтовню моих ничем не озабоченных ровесников и поражался той несусветной ахинее, которой забиты их мозги.

А ведь и я был таким же совсем недавно. Если б не Шатун, я остался бы обычным малолетним придурком... Хотя нет, не остался бы. Я бы сидел в тюрьме за двойное убийство. Или, не исключено, до меня добрался бы Великий Пан, и я сейчас открывал бы Тёмную тропу для посланцев Заблудших. Причём эти посланцы со мной не нянчились бы так, как компания Шатуна.

Я погулял по центру города, прошвырнулся по Парку Поющих Фонтанов, перекусил в закусочной с видом на реку. Ближе к вечеру ни с того, ни с сего сел на знакомый автобус и поехал по знакомому адресу. До последнего момента не хотел признаваться даже самому себе, что еду в старый дом.

Домой я не направился, ясное дело, просто прошёлся по улице. Глупо, конечно, здесь каждый встречный-поперечный меня прекрасно знал в лицо, и меня могли опознать, несмотря на маскировку. Но, как известно, дуракам везёт, и почти никто из знакомых на пути мне не попался. Мимо прошёл сосед, дядя Виктор, но он смотрел куда-то в сторону гаражей и меня в упор не заметил.

Натянув козырёк фуражки на глаза, я поглядел туда же.

Там кучковались трое алкашей. Возле того самого гаража, где я когда-то собирался провести ночь, чтобы скрыться от полиции. Алкаши выглядели вполне стандартно: рожи опухшие, потемневшие от загара и грязи, одеты в вонючие тряпки, что-то трут друг с другом сиплыми голосами. Между ними на земле стояли две пластиковые бутылки из-под лимонада и два одноразовых стаканчика. Нетрудно догадаться, что в бутылках далеко не лимонад.

Внезапно меня продрал мороз. Я отступил на шаг и начал пятиться, пока на меня не обратили внимание, но стоящий спиной ко мне алкаш обернулся, словно почувствовав мой взгляд. Лицо у него было такое же красное и отёкшее, как у остальных. Недельная щетина и мутные глаза завершали портрет. На мгновение его глаза прояснились...

Я быстро, чуть ли не бегом, скрылся за углом дома и поскорей рванул к остановке. Если бы у этого алкаша был дом, он бухал бы дома, в этом я не сомневался.

Потому что своего батю я знаю хорошо.

...Когда я вернулся на дачу, там был один Шатун. Не считая Гены. Стас с закатанным рукавами возился возле своей походной лаборатории. В сложенном состоянии она выглядит как большой старомодный чемодан, а в разложенном в ней есть множество полочек и специальный углублений, в которых установлена химическая посуда, баночки и штативы. Возле лаборатории на столе высился гипсовый бюст Дзержинского (Шатун мне сам сказал, когда мы приехали, кто такой этот худощавый мужик с острой бородкой), и Шанин намазывал на него похожее на тесто вещество, которое быстро застывало и превращалось в нечто, удивительно похожее на кожу.

Я подошёл поближе.

«Кожа» была похожа на настоящую просто фантастически. У неё даже поры были.

– Круто! – высказался я.

Шатун что-то проворчал в ответ. Ясно, занят.

Я ушёл. Поужинал в одиночестве, потом потопал в свою комнату.

Настроения не было ни читать, ни телик смотреть, ни в интернете копаться. Я просто валялся на кровати, изучая потолок.

Потолок, кстати, следовало отремонтировать. Как и многое другое на этой даче...

Часам к десяти раздался осторожный стук в дверь. То, что это Эм, я понял и логически, и интуитивно. Мы с Эм состояли в Семье, и между нами была типа телепатическая связь. Эм умела ею пользоваться. А вот я ещё не натренировался, однако иногда, как, например, сейчас я её чувствовал на расстоянии. Что касается логики, то никто, кроме Эм, ко мне в комнату не стучался. Шатун заходил, когда хотел, Боян тоже не утруждался, а Вадик вообще редко у нас оставался на ночь и в гости ко мне в комнату не заходил никогда.

– Заходи, Эм, – лениво сказал я.

Она вошла – лицо тревожное.

– Что случилось, Валера? Ты очень печальный. Я ощутила твою печаль ещё по дороге сюда.

Я сел на кровати. Эм уселась рядом со своей очаровательной непосредственностью.

– Я не печальный. Просто не в духе.

Эм ласково улыбнулась.

– Меня ты можешь не обманывать. Мы оба в Семье.

– И что теперь, открывать душу каждому, кто в Семье? – буркнул я.

– Нет, только мне...

Я покосился на неё со смешанным чувством недоверия и подозрительности. Шутит, что ли? Или проверяет?

Но Эм смотрела на меня с такой тревогой и почти материнской любовью, что подозрения сразу вылетели из головы. Сам не понял, как начал ей исповедоваться. Рассказал про отца, мать, Ингу.

– Он хороший... был. Я помню, он со мной играл в детстве. Велик купил, хотя Инга была против... Сегодня я должен был подойти к нему, хоть как-то... сказать, что я жив и здоров. Может, он бухает ещё больше из-за переживаний... Но я испугался. Не того, что его дружки опознают, мне было... Мне было просто стыдно.

«Стыдно не того, что мой отец – алкоголик и бомж, а того, что я забыл его. Поставил на нём крест. А ведь он-то меня не забыл, я понял это, когда он посмотрел на меня, это было во взгляде. Он узнал меня, но теперь думает, что у него белая горячка. В его глазах я отчётливо увидел радость и надежду, но этот секундный проблеск тут же потух, ведь он сам себе не верит...» Всё это вертелось у меня в мозгу, но я так ничего не сказал. И без того разоткровенничался. С Шатуном такого у меня не было за всё время наших скитаний.

В горле застрял горький комок, и я заткнулся, делая титанические усилия, чтобы не пустить скупую мужскую слезу. Был близок к этому. Поспешно отвернулся, радуясь, что в комнате только слабо светит прикроватный светильник.

Мы помолчали, потом Эм негромко произнесла:

– Мои родители умерли на моих глазах. Их убил Человек без Искренности по имени Усталый Путник Свен. Это было в другом мире, давно. Но я всё помню. Я больше не могу сказать им, как я их люблю. А вот у тебя такая возможность есть. Когда-нибудь ты спасёшь папу.

Она проговорила всё это на одном дыхании, будто учила речь наизусть. Проговорила без выражения, монотонно. Я сообразил, что она вовсе не утешает меня, а констатирует факт.

– Откуда ты знаешь? – хрипло спросил я.

Она непонятно мотнула головой, будто на лицо упала несуществующая прядь. Сегодня она собрала волосы в пучок на затылке.

– Я верю и ничего не знаю.

Мы снова помолчали, только на сей раз смотрели друг на друга. Её лицо ничего не выражало. Свет от лампы падал прямо на неё. Я впервые обратил внимание, что у неё, оказывается, слегка вздёрнутый нос, на щеках веснушки, а на лбу виднеются два еле заметных прыщика. И что губы у её немного потрескались... Эти мелкие дефекты внешности почему-то делали её облик ещё более живым и манящим. Она – живая, настоящая девушка, такая же, как миллионы других, и в то же время особенная... И особенность эта вовсе не в том, что она из другого мира.

Я вдруг болезненно-сильно захотел её поцеловать. Это было не обычное желание, а взрывная волна, сладкое и обжигающее цунами, которое бросило меня на неё, заставляя буквально раствориться в этих глазах-озёрах, что с детским восторгом смотрят на мир. Раствориться в этих щеках, волосах, хрупких плечах и точёной фигурке...

Короче, крыша у меня временно съехала самым натуральным образом.

«Это любовь», – обречённо заявил внутренний голос.

«Заткнись», – посоветовал я ему.

Наклонился вперёд, что поцеловать Эм в губы. Она не отодвинулась, но и глаз не прикрыла, как это делают девки в кино... И в жизни, наверное...

Губы у неё слегка приоткрылись, а глаза заблестели, словно она осознала что-то радостное и изумительное.

Между нашими лицами оставались считанные сантиметры, и я закрыл глаза, выставив губы трубочкой, точно задыхающаяся рыбка, как вдруг Эм вскрикнула:

– Вот оно!

Пока я хлопал зёнками, забыв втянуть губы, она положила ладонь на мой лоб. В первое мгновение почудилось, что она хочет повторить тот ментальный оргазм, которым наградила в особняке и больше не повторяла, несмотря на мои тонкие и толстые намёки. Но никакого кайфа не последовало. Вообще ничего не было.

Зато я внезапно с ужасом увидел клубящуюся тьму в углах комнаты, светильник поугас, едва светил, будто упало напряжение в электросети. За окном резко вскрикнула ночная птица.

Я догадался, что происходит, но сразу не смог поверить.

– Ты вызвал кёро! – радостно сообщила Эм. – Почти открыл Тёмную тропу, хотя Вадик говорит, что здесь ткань инварианта очень крепкая и никаких тропок нет! Ты и правда сильный бифуркатор... Я запечатала это.

– А? Чего? – выдавил я, не успевая за всеми этими эмоционально насыщенными событиями. Тьма тем временем растаяла, светильник снова засиял с прежней силой.

– Я запечатала это состояние! Твоё кёро! – Эм показала ладонь. – Теперь я смогу помочь тебе снова впасть в это состояние, когда надо. Даже если ты будешь совсем-совсем в другом настроении!

Она вскочила и двинулась к выходу. У дверей остановилась и повернулась ко мне. Улыбка была немного виноватой.

– Я знала, что у тебя получится! И... у меня тоже.

Её шаги уже пять минут как затихли внизу, прежде чем до меня дошло, что мной только что очень грамотно манипулировали. То, что я тормозил с умением открывать Тёмные тропы, беспокоило всю компашку, хотя в открытую мне этого никто не говорил, чтобы не расстроить и окончательно не лишить способности что-либо открывать. Вадик терпел моё постоянное ехидство, Шатун разрешил прогуляться по городу... А вот Эм подошла к решению проблемы решительно и достигла успеха.

Она использовала то, что я по ней сохну.

Жуткая...

«Любовь зла...» – протянул внутренний голос.

«Заткнись!» – отозвался я.

IV

Наша цель – найти Схрон – важнее каких-либо личных пристрастий и убеждений. Я старался напоминать себе об этом почаще на следующее утро, когда выяснилось, что все знают: Валера Тихомиров наконец-то научился открывать Тёмные тропы. Об Эмме и моём вчерашнем умопомешательстве я старался не думать. Я даже ухитрился обойтись без размышлений на тему «Есть множество других девчонок, которые в сто раз лучше Эм», или «Все бабы одинаковые», или «Жуткая – она и есть Жуткая». Всё это ерунда, возня детишек в песочнице. Надо заниматься важным делом, а всё остальное отложить на потом.

Надеюсь, это «потом» рано или поздно наступит.

Шатун на моих глазах уложил в дорожную сумку три винтовки довольно зловещего вида. Я в оружии не разбираюсь, поэтому не могу сказать, какие именно это были винтовки. Боян упаковал три массивных рюкзака палатками, походной одеждой, едой и водой. Ещё он прихватил счётчик Гейгера и какие-то непонятные индикаторы.

Судя по количеству винтовок, Шатун на меня с Эм особо не надеялся. Оружие предназначалось ему, Бояну и Вадику. Впрочем, у Эм имелись кое-какие скиллы – её способности Жуткой. А что насчёт меня? Наверное, Шатун считает, что я в любой момент смогу открыть Тёмную тропу и свалить из любого измерения?

Пока наша компания вовсю шевелилась, готовясь к предстоящему путешествию, я втайне от всех обливался холодным потом, сомневаясь в новоприобретённых способностях. Да, Эм запечатала моё состояние кёро, но в конечном счёте всё зависит от меня, а не от Эм. А если у меня ничего не получится? Позорище будет галактического масштаба.

На следующий день мы впятером – Шатун, Боян, Вадим, Эм и я – покинули дачу и по крутой каменистой горной тропе поднялись до той опостылевшей площадки, где я тренировался открывать порталы в другие измерения. Тейя вовсе не появилась; видимо, её присутствие в экспедиции не планировалось. Здесь мы остановились. Вадик вслух негромко оповестил нас, что в этом месте ткань пространства-времени наиболее тонкая.

Затем все посмотрели на меня. Я вздохнул и вынул из кармана половинку песочных часов. Сжал в мокрой ладони. Кинул взгляд на Эм. В последние сутки мы с ней почти не разговаривали, да и глядели друг на друга лишь изредка. Она явно старалась пореже попадаться мне на глаза, хотя и особо виноватой не выглядела.

Эм сразу подошла и положила руку мне на лоб.

Не знаю, как мы смотрелись со стороны. Возможно, глупо донельзя. Я не успел об этом подумать, потому что ощущение кёро нахлынуло на меня с силой цунами. Меня аж затрясло, глаза вылезли из орбит, мускулы напряглись как от разряда электрического тока.

Посреди дня на склоне заклубилась темнота. Я поспешно выставил вперёд кулак с половиной песочных часов, пытаясь сосредоточиться на этой стеклянной капсуле, мысленно прося её провести к второй половине.

Тёмная тропа открылась во всей красе. Она выглядела как тоннель с дымящимися стенками, уходящий в глубину горы.

Я первый шагнул в эту страшноватую дыру. Казалось, артефакт в ладони куда-то меня зовёт, и я постарался последовать зову как можно быстрее, пока он не передумал.

Я не оглядывался, но не сомневался, что наша группа последовала за мной. Мы шли в полумраке, среди дымных иллюзорных стен, чувствуя лёгкий ветерок навстречу: видимо, там, куда мы шли, атмосферное давление было повыше, чем в наших горах...

Тёмная тропа закончилась внезапно. Стены истаяли, стало заметно светлее, но не так светло, как было в горах до нашего перехода. Я увидел пожухлую траву по краям раздолбанной дороги. От асфальта осталось одно крошево. Дорога шла на понижение, справа от меня поднимался пологий склон, поросший той же пожухлой травой и редкими кустиками, слева местность резко уходила вниз, формируя обширное ущелье.

Небо было затянуто свинцовыми тучами, прохладный ветерок овевал лицо. Судя по освещению, были сумерки – то ли утренние, то ли вечерние.

– Такое впечатление, что мы находимся в тех же горах, – заговорил Боян, – только в другое время года и чуть пониже... Роднинск должен быть во-о-он в том направлении!

Он указал туда, где ущелье, расширяясь, вливалась в скрытую туманом равнину. Ни малейших признаков города я не увидел.

Вот если б туман рассеялся...

– Ты уверен, что Схрон здесь? – спросил меня Шатун.

– Нет, конечно, – пробурчал я. – Если хочешь знать, я даже не уверен, что не рехнулся к чертям... Просто сосредоточился на этой фигне и открыл тропу. И мы здесь. Никаких знамений и видений у меня не было.

Я поднёс к лицу половину песочных часов. Они звали меня сюда. Теперь молчат. Ну и куда идти дальше? Хмыкнув, я сунул артефакт в карман.

– Схрон должен быть надёжным, – снова заговорил Боян. – Ищите мощное здание с железобетонными или стальными стенами...

– А если Схрон – это пещера? – поинтересовался Вадик. – И вход замаскирован?

Боян озадаченно почесал затылок и не нашёлся, что ответить.

– В любом случае, – сказал Шатун, – к нему должна вести удобная дорога. Мы отправляли в Схрон иногда довольно большие и тяжёлые вещи.

– Дорога неудобная, – отметила Эм. Она подняла голову. – Там только осыпи и кусты. Ещё выше – еловый лес. Туда ещё труднее добраться с тяжёлым грузом. Может, нужно идти вниз?

Ни у кого других идей не возникло. Мы зашагали вниз по ужасающе разбитой, заросшей и заваленной камнепадом дороге. Шатун и Боян с винтовками наперевес шли в авангарде, Вадик походкой Рэмбо замыкал отряд. Мы с Эм очутились в середине.

Шагов через сто я оглянулся и увидел вдалеке на тропе чёрную фигуру. Я моргнул – тень пропала. Меня пробил пот, сердце застучало сильнее.

– Стас...

– Тихо! – зашипел Шатун.

Мы замерли.

Было очень тихо, лишь вдали шумела речка – почти такая же, как в нашем мире.

– Ничего не слышу, – пробормотал я.

– Вот именно, – прошептал Шатун. – Не слышно птиц и насекомых. Боян, что с фоном?

– В норме, – ответил тот. Счётчик Гейгера висел у него на поясе.

Шатун вынул из кармана баночку с червяком – Индикатором. Червяк бился в беззвучных судорогах.

– Судя по Индикатору, здесь миллион Жутких, – прогудел Шатун в бороду.

– Да он вообще ни хрена не работает, – вставил я свои пять копеек. – Он не сработал, когда я искал Легион.

Не выдержав, я снова обернулся. Нет, ничего. Может, тень мне привиделась?

Тем временем светлело. За пеленой облаков чувствовалось присутствие солнца. Оно определённо выкатилось из-за горной гряды и постепенно нагревает воздух. Стало быть, сумерки были утренние.

Дорога то и дело виляла то вправо, то влево. Спустя пять-шесть таких поворотов мы прошли мимо дачи с заколоченными окнами и дверями. Судя по её виду, хозяева бросили дачу лет двадцать назад и с тех пор не возвращались. Чуть дальше среди бурьяна, словно великанский гнилой зуб, торчала какая-то сгоревшая постройка – то ли сарай, то ли баня.

Шатун, не опуская винтовки, разворошил сапогом кучку гнилой соломы поблизости от сгоревшей хибары. Что-то хрустнуло, и из кучи выкатился человеческий череп. Мы переглянулись. Шатун ещё больше разгрёб кучу стволом винтовки. Оставшаяся часть скелета частично вросла в дёрн, между рёбрами проросла трава. Многие кости были сломаны.

– Что здесь случилось? – спросил Боян.

Вадик нервно хихикнул:

– Валера, ты не думаешь, что открыл портал не в другое измерение, а в другое время? Такое впечатление, словно это наш же мир, наши же горы, только спустя много лет. После войны... Или эпидемии...

Никто его слова не прокомментировал. Мы были насторожены и подавлены. Минут через пять двинулись дальше вниз по так называемой дороге.

К тому времени задул пронизывающий ветер, шумя листвой деревьев и кустов. Кроме заунывного гула ветра и журчания реки, не доносилось ни звука, и это обстоятельство больше всего напрягало. А ещё раздражало то, что никакого надёжного здания или пещеры нам не попадалось.

Мы дошли до очередного поворота дороги. Здесь она густо заросла кустами и деревьями. Шатун сбавил шаг, вертя головой. Вероятно, он не терял бдительности, и это место показалось ему удобным для засады.

Как выяснилось, остановились мы не зря.

Из-за кустов беззвучно вышел здоровенный волк. До этого момента я видел волков только на картинках и видео, но не усомнился, что это именно волк, а не большая собака.

Волк уставился на нас, затем бросил взгляд на кусты. Он не скалился, но взгляд был нехороший. Мне пришло в голову: а вдруг там стая? Шатун прицелился в волка из винтовки, Боян сделал то же самое.

– Подождите!

Эм вышла вперёд, отодвинув с дороги Шатуна.

– Осторо... – начал Боян, но Эм уже приблизилась к волку вплотную и бесстрашно потрепала по холке. Волк слегка прижал уши и облизнулся. Эм негромко заговорила с волком на непонятном резковатом языке, похожем на немецкий.

Волк снова зыркнул на кусты и неожиданно убежал в другую сторону. Из кустов вышел высокий и худощавый мужик в камуфляжном костюме, с ружьём в крепких руках. Отросшие волосы светлые, глаза светло-карие, на впалых щёках недельная щетина.

Шатун, Боян и Вадик прицелились в него.

– Я бы не стал... – пророкотал мужик на чистом русском, дёрнув подбородком в нашу сторону.

Я оглянулся вместе с остальными. Позади нас стояло человек десять мужчин, все были вооружены.

Шатун переглянулся с Бояном и Вадиком. Они одновременно опустили стволы. Дёргаться смысла нет – их больше и нас перестреляют без особого напряга.

– Ну и кто вы такие? – поинтересовался главарь шайки.

– Э-э-э... – протянул Боян. Ответить на такой простой вопрос нелегко. Как объяснить этим людям, что мы пришли из другого инварианта вселенной, чтобы найти Схрон? Возможно, Боян бы нашёл нужные слова, но главарь не дал такого шанса.

– Всё ясно, – сказал он.

Кивнул своим людям. Шатуна, Бояна и Вадика ловко обезоружили. Двое мордоворотов схватили под локти Эм, третий принялся связывать ей руки верёвкой.

– Эй! Эй! – заорали мы с Вадиком на разные голоса.

Ближайший заросший пегими волосами мужик с лязгом передёрнул затвор на своём стволе. Звук получился зловещим и парализующим.

– Не переживайте, – сказал главарь. – Теперь вы свободны. Я понимаю: вы были жертвами этой Ведьмы, этой Жуткой... – Он повернулся к Эм, которая испуганно хлопала глазами. – Ты ведь Жуткая, верно? Не притворяйся. Ты умеешь говорить с волками, мы видели. Она вас одурманила, раз вы хотите её защитить. Но ничего, со временем чары рассеются. Вы поживёте у нас, а эту Жуткую мы казним.

V

Нас под конвоем повели вниз по петляющей серпантином дороге. Эм сунули кляп в рот и завязали каким-то грязным платком; вели её под руки, очевидно, боялись, что она либо убежит, либо произнесёт заклинания и испарится. Кем бы ни были эти люди, к Жутким они относились так же, как средневековая инквизиция к ведьмам и колдунам. Шатуна, Бояна, Вадика и меня связывать не стали, потому что считали одурманенными жертвами Жуткой, но и глаз не спускали. За спиной каждого из нас сопел вооружённый головорез.

Пока мы топали всей большой компанией, хрустя рифлёными подошвами по щебёнке и асфальтному крошеву, Боян, как самый красноречивый из нас, пытался объяснить, что Эм вовсе не плохая, а мы – вовсе ею не околдованы... Шатун и мы с Вадиком поддакивали. Никто с нами не спорил, но Эм освобождать не спешили.

Она часто оглядывалась на нас с растерянным и испуганным видом.

За очередным поворотом в выемке в склоне, образованной оползнем, прятались ещё два неопрятных мужика и множество осёдланных лошадей. Главарь лихо взлетел на гнедого коня. Два пособника усадили Эм позади него. Бандиты уселись верхом и погнали нас, как баранов, дальше по дороге.

День разгорался, ветер дул порывами, иногда опрыскивая нас дождичком. Туман на равнине разметало в клочья и унесло за горизонт. Я увидел городские высотки. Выглядели она как-то странно... будто заляпанными чёрной краской. В какой-то момент я с ужасом сообразил, что город заброшен, окна выбиты, многие здания полуразрушены. Чёрт, здесь война была, что ли? И не в этот ли страшный мёртвый город мы идём?

Боян выложил почти всё, как есть, пытаясь убедить главаря, что мы не враги. Даже о Тёмных тропах упомянул на свой страх и риск. Правда, ему хватило ума не заикнуться о способе открытия этих троп. Не хватало ещё, чтобы здешние бандиты захотели с помощью меня и Вадика прогуляться в другие инварианты, включая наш родной. Я бы не хотел работать ключом от всех дверей у этих разбойников с большой дороги. По версии Бояна Тёмные тропы существуют постоянно в определённых местах.

Главарю, видно, надоело слушать болтовню Бояна.

– Хорош бубнить, – пробасил он. – Не переживайте, мы умеем бороться с этой падалью. – Судя по всему, он имел в виду сидящую позади него со связанными за спиной руками и заткнутым ртом Эм. – Если что, Старика спросим...

Я не успел подумать, о каком Старике говорит главарь и почему по интонации понятно, что Старик – с большой буквы. Ехавший рядом со мной мужик и овевавший меня крепкими запахами собственного и лошадиного пота, внезапно слегка наклонился и сорвал с меня фуражку.

– Расул, – позвал он хриплым голосом. – Погляди-ка на этого пацана...

Главарь по имени Расул обернулся, его глаза расширились. Он выматерился сквозь зубы.

– Твою мать, они все одного поля ягоды... Ничего, дойдём до дома, там поглядим внимательнее...

Мне стало так нехорошо, что захотелось срочно облегчиться. Проще говоря, я чуть не обосрался от страха. Хорошо, что это желание было недолгим. Не знаю, что они во мне увидели, но дела наши резко ухудшились. Я поймал на себе встревоженные взгляды Бояна и Вадика. Они тоже ничего не понимали.

Не может же быть, чтобы в этом мире я тоже был в розыске за двойное убийство?

Шатун, как ни странно, на меня посмотреть не соизволил. Его словно вовсе не озадачила реакция наших конвоиров на мою персону.

Дальнейшее случилось так быстро, что я, будучи в прострации, сразу ничего не понял. Шатун змеиным движением выхватил у ближайшего к нему всадника ружьё и, прежде чем тот успел среагировать, снёс его с коня ударом приклада. Не снижая темпа, выстрелил в другого всадника, затем ещё один раз в третьего бандита – из второго ствола. Грохот выстрелов оглушил всех и прокатился громовым эхом по ущелью.

Головорезы заорали, загремели выстрелы, лошади заржали и поднялись на дыбы. Шанин выпустил из рук разряженное ружьё и тут же подхватил с земли выроненную винтовку. Мужики не могли в него как следует прицелиться из-за беснующихся лошадей, и Шатун подстрелил ещё одного бандита.

А потом подстрелили его. Он точно натолкнулся на незримую стену, всё его огромное тело застыло, он схватился за живот. Сделал несколько шагов назад. Я хотел крикнуть, подбежать к нему, помочь, но ни хрена не вышло. Это был шок. Зато Боян бросился к нему, но в ту же секунду грянул выстрел, от которого Шатун содрогнулся, ноги подогнулись, и он рухнул за край тропы, в пожухлую траву, которой зарос крутой склон. Я услышал, как шуршит в траве стремительно катящееся вниз тело...

Кажется, Боян что-то крикнул. Вадик вроде тоже. Мы сбросили наконец-то оцепенение и кинулись к обрыву, но кто-то ударил меня прикладом (скорее всего прикладом, не молотком ведь!) по затылку с такой силой, что у меня всё поплыло в глазах, и мне пришлось присесть на корточки. Снова выстрелили, и кто-то ахнул от боли.

Когда я справился с головокружением и тошнотой, подкатывающей к горлу из-за ужасной боли в черепе, выстрелы прекратились, лошади успокоились, и больше никто не орал.

– Что там видите? – удивительно спокойным голосом осведомился Расул.

Оказалось, кто-то из его пособников изучал ущелье в бинокль.

– Ни х*я, – лаконично сообщил он. – В речку упал. Сдох он, как пить дать. Об камни ударялся, поди все косточки переломал впридачу к двум пулям.

«Это он о Шатуне», – безучастно подумал я.

Как-то не верилось, что Шатун погиб. Слишком всё было быстро. Так не бывает. Если человек умирает, это должно быть... помедленнее, чтобы окружающие переварили новость... Конечно, он выжил, небось спрятался внизу и зализывает раны...

– Наши как? – продолжал опрос Расул.

– А наши живы-живёхоньки! – радостно отчитался его собеседник.

Мужики, раненные Шатуном, поднимались со стонами и матами. Под куртками у них были лёгкие бронежилеты. Подвиг Шатуна ничего не дал, разве что одежду испортил.

Неожиданно я заметил Бояна, который стоял согнувшись, держась за бок. Он был бледный, почти серый. Пальцы уже окрасились красным.

– Свяжите этих засранцев, – велел Расул. – Чтоб впредь не геройствовали. Хорошо же им мозги эта ведьма промыла... Видите же, мы – люди, не Жуткие, ваши братья! Что, эта простая истина не доходит, кретины вы тупорылые?

Его огненный взгляд остановился на мне.

– Хотя вы, по ходу, все твари ночи... Перед кем я распинаюсь...

Теперь уже связали и нас с Вадиком. Кисти стянули за спиной крепко, они почти сразу онемели, и я старался шевелить ими по мере сил, чтобы кровь хоть как-то циркулировала по жилам. Бояна без всякого пиетета перекинули через седло. Он хрипло заорал, но сразу замолк, потеряв сознание от боли.

Я плохо осознавал, что происходит. В пустой башке билась лишь одна мысль: «Это я всех сюда привёл».

Шатун мёртв.

Боян тяжело ранен.

Эм собираются казнить.

Нас с Вадиком тоже ждёт незавидная судьба. Особенно меня... Что же эти сволочи во мне увидели?

А привёл нас всех сюда я. Мне надо было больше тренироваться. Походить по инвариантам самому, испытать тот артефакт, половинку песочных часов, привыкнуть к нему.

Меня все торопили, это верно. Но я мог и настоять на своём. Я – как малец без опыта вождения, который сразу сел за руль междугороднего автобуса, полного доверявших мне людей. И вот что получилось...

Дорога огибала каменистую скалу, за которой открылся вид на заросшую лесом низину. Среди древесных крон торчали крыши домов – не полуразрушенных, а очень даже ухоженных. Сразу видно, что место было обитаемым. Над всеми этими одно- и двухэтажными домами возвышалась огромная трапециевидная жёлтая крыша какого-то чудного здания.

Наш караван протиснулся в узкий проезд между двумя деревянными домами и очутился на небольшой площади, затенённой клёнами, берёзками и ореховыми деревьями. Цокот копыт привлёк внимание обитателей, и на площадь вышло человек пятьдесят или около того. Обычные вроде бы люди, но одеты как-то небрежно, без вкуса. Наверное, даже в самых захолустных деревнях России народ одевается лучше. Создавалось впечатление, что аборигены этого горного посёлка руководствовали только целесообразностью в выборе одежды, а не эстетичностью. Мужчины и парни были одеты преимущественно в ватные штаны, телогрейки или полинявшие от времени камуфляжные костюмы; женщины и девушки – в растянутые трико, вязанные кофты и безразмерные платья. Вся одежда – чистая, но старая, застиранная, выцветшая на солнце.

– Валера?! – удивлённо крикнул до боли знакомый голос.

Я так и подпрыгнул на месте. Оглянулся. И увидел отца – свежего, бодрого, трезвого. Я был вообще-то на него сильно похож: батя тоже высокий, жилистый, худощавый, с костистым лицом и низкими прямыми бровями. Он оброс, но борода ему шла, делала мужественней и красивее. С ней он был чем-то похож на древнего викинга. И – о, боги! – он не был ни опухшим, ни грязным, ни отёкшим; будто помолодел лет на двадцать!

Но я сразу его узнал.

А ещё я узнал парня, стоявшего рядом с ним и таращившегося на меня с тем же охреневшим выражением лица, что и я на него.

Это был я, Валера Тихомиров, – вылитый я, будто отражение в зеркале.

Кое-какое отличие всё же имелись: мой двойник был похудее, потемнее лицом, словно больше времени проводил под открытым небом и регулярно недоедал, волосы не такие длинные, как у меня, зато мерзкие редкие усишки и бородёнка длиннее намного.

Батя, который окликнул меня по имени, с диким видом переводил взгляд с меня на двойника и обратно.

– Я понял, – прошептал Вадик у моего уха. – Мы попали в очень близкий нам инвариант. Бифуркация, то есть расщепление наших реальностей из одной материнской ветви случилось недавно. Сравнительно недавно. Поэтому изменения не успели накопиться. Здесь живут многие из наших двойников!..

Я заморгал. Так вот оно что!

На несколько мгновений я забыл обо всем, кроме отца. Просто смотрел на него. В этом мире он не спился, остался человеком. А ведь мог бы и в моём мире остаться... Мне вдруг стукнула мысль, что спился он из-за Инги, этой змеи, моей бывшей мачехи... В этом мире они с отцом не встретились. К счастью. Но что здесь стряслось, что люди вынуждены ютиться в этой горной деревушке? Почему город разрушен? Откуда взялись человеческие кости и почему так много заброшенных домов?

– Па, это чё такое? – осведомился мой двойник. Я даже и не подозревал, что у меня такой неприятный наглый голос. И как только окружающие терпят? – У меня чё, брат-близнец есть?

– У тебя нет близнеца, – потрясенно ответил батя.

– Тогда это Ночная Тварь! – заорал близнец. Рожа его (или моя?) перекосилась. – Он надел личину! Надо его кончать!!!

Близнец, этот Валера-2, наклонился и схватил с земли увесистый булыжник.

Меня так возмутило поведение этого наглого выскочки, что я на некоторое время перестал бояться.

– Эй, ты ох*ел? – рявкнул я. – Брось камень!

– Ага, щас брошу! Лови!..

Он размахнулся, целя явно в меня. Его остановил Расул: не сходя с лошади, огрел плёткой по руке, и камень выпал из ладони.

– Самосуд у нас запрещён, забыл? Позовите Старика, пусть поглядит на этих существ.

– Он уже спит, – отозвалась женщина в толпе, на вид ей было лет пятьдесят с гаком. – Плохо себя чувствовал сегодня. Выпил микстуру, сказал, сутки будет отсыпаться. После такого лечебного сна ему всегда легчает. До завтрашнего утра не ждите нашего Старика.

Расул заколебался. Его головорезы и собравшиеся зеваки ждали решения. Наверное, Расул принял бы какое-то решение относительно нас, если б не авторитет неведомого Старика.

– Ладно, – проворчал главарь разбойников. – Этих заприте в Храме. В левом крыле. Поставьте охрану. Подождём до завтрашнего утра.

Нас потащили в узкий проход между домами. Зеваки неохотно расступались перед нами, особенно молодёжь, пялящаяся на нас кто с любопытством, кто со страхом и ненавистью. Нашим конвоирам пришлось даже раздать пару подзатыльников, чтобы эти типы дали нам дорогу.

Храмом оказалось то самое здание с трапециевидной крышей. Высоченный фундамент (или первый этаж?) был сложен из камней, стены – из разномастного кирпича, мансарда – из толстых деревянных балок. Узкие окна со ставнями имелись на всех трёх уровнях: каменном, кирпичном и деревянном. Землю вокруг Храма покрывали цветные плитки с одним и тем же символом. Я пригляделся и узнал этот символ – большую букву А, соединённую с латинской W.

Этот символ мне показывал Шатун, когда отправлял нянчиться с Приёмышем Юрой Иваненко. Он означал покровительство Заблудших.

VI

За крепкими входными дверями Храма были сени (верандой назвать это узкое и тесное помещение язык не поворачивался), дальше тянулся длинный тёмный коридор со множеством дверей справа и слева. Сразу за сенями на верхние этажи уходила крутая деревянная лестница. Расул с тремя пособниками провёл нас в конец коридора на первом этаже и завернул налево, в просторное помещение с двумя окнами, забранными решёткой. Помещение напомнило мне «обезьянник» в ментуре: комната разделена на две половины решёткой, возле которой, на «свободной» стороне, стоит столик и два продавленных кресла.

Бряцая ключами, один из головорезов отпер железную дверь в решётке. Нас с Вадиком запихали в «обезьянник», Бояна, более-менее пришедшего в себя, швырнули на пол. Руки нам предварительно развязали. После короткого совещания Эм затолкнули к нам же.

Расул назначил охранника – бородатого грязного типа в телогрейке – и ушёл вместе с остальными. Охранник развалился в кресле и закурил самокрутку, демонстративно не глядя в нашу сторону.

Мы с Вадиком, не обращая больше ни на что внимания, взялись за Бояна. Рана на боку выглядела плохо, но стреляли в него пулями, и пуля прошла навылет, повредив разве что мягкие ткани. Внутренние органы вроде бы не были задеты, хотя чёрт его знает... Мы медиками не были.

Боян потерял не много, но и не мало крови, был бледный, под глазами пролегли серые круги, губы посинели. Мы с Вадиком перевязали Бояна его же майкой, разорванной на полосы.

Эм, которую освободили от кляпа и верёвок, пыталась помочь, но как-то неубедительно. Когда мы с Вадиком начали быстро выполнять роль фельдшеров скорой помощи, она отошла и, опустившись на грубо выструганную скамейку, спрятала лицо в ладонях.

Когда мы закончили с Бояном и оставили его лежать прямо на деревянном полу, я сел рядом с ней.

– Как ты? – задал я тупой вопрос, помявшись. А как ещё поинтересоваться самочувствием человека в такой ситуации? Правда, если разобраться, я и так прекрасно знал её самочувствие. Просто хотелось продемонстрировать свою заинтересованность. Поразительно просто, настолько эгоистичен человек. Даже в таком положении ищет выгоду для себя...

– Плохо, – прошептала Эм. Откашлялась и продолжила громче: – Шатун... Он умер?

Я промолчал.

– Он отказался войти в Семью, – сказала Эм. – Я ему предлагала. Он отказался. Я бы почувствовала его, знала, где он. Смогла бы помочь... Может быть...

– Да брось, Эм...

– Он жив, – заявил Боян с пола твёрдым и ясным голосом. Глаз он не открывал. – Не сомневайтесь. Шатуна так просто не убить.

– Откуда ты знаешь? – спросил Вадик.

– Я знаю его. Он... выживет. – Голос Бояна сорвался, и он умолк.

Мы с Вадиком переглянулись. Похоже, нам пришла одна и та же мысль одновременно. Боян ни в чём не был уверен, он попросту был в шоке после гибели Шатуна.

Мы и сами были в шоке.

Вадик уселся на скамью и вдруг обнял Эм. Она потянулась к нему, а у меня не было ни сил, ни желания как-то на это реагировать. Любовный, мать его, треугольник – это последнее, что волновало меня сейчас.

Молчание затянулось, время неспешно текло, а мы находились всё в тех же позах, как восковые фигуры. Бородач-охранник сопел, кряхтел, потом захрапел, сомлев в кресле.

Хотелось пить и есть. За окном вдалеке заворчал гром, брызнул и почти сразу прекратился дождик.

Наконец я встал и прогулялся за ширму из фанеры, где нашёл унитаз и раковину. На раковине обнаружилась алюминиевая кружка, но я напился прямо из-под крана. От этого жрать захотелось ещё больше.

Примерно через пару часов охранника сменил другой головорез. Мы разговаривали мало. Лежали прямо на полу (Эм устроилась на скамье), иногда пили из-под крана, поили Бояна. Бежать было невозможно: мы перед охранником как на ладони, стены каменные, кругом сваренные на совесть решётки. Интересно, кого они сюда сажают, если нет гостей, вроде нас? Проштрафившихся соплеменников? Буйную молодёжь вроде Валеры-2?

Едва я подумал о близнеце, как в помещение вошёл батя. То есть его копия из этого мира. Охранник, лениво раскладывающий карты, поднял голову. К этому времени уже стемнело, и на столике горела керосиновая лампа.

– Что такое? – осведомился охранник.

– Еды принёс, – уверенно сообщил батя. Он держал узел из белой тряпки. – Пленникам.

– Чего? Я-то думал, ты мне принёс, вспомнил друга! А ты – этим?.. За каким хером их кормить, всё одно завтра казнят!

– Значит, умрут сытыми, – спокойно ответил батя. Все мы, кроме Бояна, смотрели на него во все глаза. – Ну хорош быковать, Степан Николаич, я тебе шкуру медведя отдам. Ты ж, помниться, просил.

Степан Николаич заметно оживился.

– Ту самую, которая у тебя в горнице?

– Ту самую.

– А откуда такая щедрость? – Охранник хихикнул. – А ну признавайся, это Валеркин близнец, да? Ты двоих заделал, да одного посеял где-то?

Батя улыбнулся. Как же непривычно было наблюдать за ним, за его хладнокровием и тем, с каким достоинством он себя вёл. Что же с ним сделала водка?!! Алкоголь хуже всех Ментальных Паразитов вместе взятых, однозначно.

Охраннику батя отвечать не стал, да тот и не настаивал, маслился при мысли о медвежьей шкуре. Батя подошёл к решётке и минуту постоял, глядя мне в глаза. На остальных он не обращал внимания. Я смотрел на него и молчал, не зная, что сказать. Потом батя протянул мне узелок, и я взял.

– Там пирожки с капустой, – наконец заговорил он. – Напитки брать не стал... Здесь вода хорошая, мы трубопровод протянули из ручья.

– Что здесь произошло, па? – шёпотом спросил я.

Он вздрогнул при слове «па». Вероятно, он не был уверен, что я – человек. Пришёл, чтобы заглянуть в глаза, попытаться что-то понять. Не знаю, что он понял, но по лицу было видно, что он жалеет о своём визите.

Он открыл рот, но где-то сверху ударил громкий гонг. Ещё раз. И ещё. Три гулких удара долго истаивали в вечерних сумерках, эхом носились в лощинах среди горных перевалов.

– Мне пора, – буркнул батя.

Он развернулся и быстро ушёл.

Снаружи тем временем раздавались голоса множества людей. В коридоре затопали. Судя по звукам, вся здешняя община, подчиняясь зову гонга, собиралась в Храме. Зачем? На вечернюю молитву, что ли?

Однако мы не слышали никаких молитв. Через какое-то время шум и гомон заглохли, будто их выключили, и наступила тишина. Сторож притушил лампу до минимума и закемарил в кресле.

– Они легли спать, – прошептал Вадик. В темноте его глаза блестели, как у кошки. – Вся деревня. В этом Храме.

– А почему они не ночуют в своих домах? – спросил я.

– Боятся, – Вадик пожал плечами. – А здесь они под эгидой Заблудших. Видел символ?

Я кивнул. Меня охватил озноб, хотя температуры не было, и в комнате не слишком уж похолодало. Волей-неволей в голове складывалась мозаика: странное молчание здешнего зверья, странные люди, упоминающие Ночных Тварей, странный Храм с символами потусторонних существ...

– Кажется, по ночам находиться вне Храма опасно, – продолжил Вадик. – Кто-то здесь бродит в темноте...

Я хотел поговорить с Эм, но не знал, с чего начать.

– Эм...

– Ничего, – тихо сказала она. – Просто подождём. Надо просто подождать...

Наверное, она была не в себе от пережитого и от завтрашней казни.

Меня посетила идея открыть Тёмную тропу прямо отсюда, и я достиг состояния кёро без помощи Эм, но ткань реальности здесь, видимо, была толстенная. Или же Тёмные тропы блокировались Храмом.

Ночь прошла ужасно. Я не мог нормально уснуть – из-за жёсткого пола, оглушительного храпа охранника, глупой и неожиданной гибели Шатуна, ожидания завтрашней экзекуции. Наверняка Боян, Вадик и Эм тоже не спали, хотя лежали тихо, как мыши. Я то забывался в тяжёлом сне, полном дурацких видений, то просто лежал, таращась в тёмный потолок.

«Если они завтра попытаются казнить Эм, я буду сражаться, как берсерк, – сказал я себе. – Буду кусаться, рвать ногтями, схвачу камень и раскрою пару черепов. Чтоб запомнили. Меня, конечно, быстро завалят, но долго не забудут».

От этой мысли стало легче, как ни странно. Из-за меня все влипли, значит, мне и расплачиваться в первую очередь. Я нащупал в кармане половинку песочных часов. Что за идиотский артефакт! Куда он нас привёл? Ни намёка на Схрон, зато куча агрессивной деревенщины, среди которой наши двойники, и следы таинственной катастрофы...

Мысли всё текли и текли, непрошенные и незваные. Обвинив себя в том, что открыл тропу не туда, я переключился на Шатуна с Бояном. Допустим, я – новичок по части проникновения в другие инварианты. Но эти-то два старых пердуна куда смотрели? Они ветераны ОРКА, прошли, как говорят, «Крым и Рым», почему так плохо подготовились? Они должны были предвидеть такое развитие событий!

Надо было брать не три винтовки, а тридцать! Обучить нас с Эм стрелять, пистолетами надо было запастись, с десяток гранат взять, перцовых баллончиков на крайний случай. Шатун, блядь, химик высшего класса, не мог сварганить что-то вроде «Послушного сына», от которого даже гаишники дуреют и отдают деньги?

Всё было сделано впопыхах. Сначала мы дрыхли в тайге пять месяцев, потом Шатун принялся шнырять чёрт-те-где, пока я кис один дома, потом шпионить за Жуткими в компании с легионерами. Он постоянно недоговаривал, интриговал, манипулировал, носился со своими секретами, как дурак с писаной торбой, и что теперь? Теперь он лежит мёртвый на дне ущелья.

Я злился до тех пор, пока не ощутил комок в горле. Шатун, как ни крути, заменил мне отца и мать на какое-то время. Спас меня от тюрьмы и безумия. И в тайге мы спали не просто так, а выжидали время, чтобы те, кто искал меня, поугомонились. В сущности, он делал всё, чтобы мне было хорошо, только делал это на свой лад. Видимо, иначе он не умел. Когда-то с ним приключилась какая-то беда, после которой он уже не мог никому доверять. Кем бы он ни был, Глебом или Володей, сейчас нет ни того, ни другого. Жернова жизни перемолотили одного из них, и родился Шатун – нелюдимый, скрытный, наркозависимый мужик, умеющий менять кожу, как змея... И даже его теперь нет.

...Мне приснилось, как наутро нас всех выстроили вдоль стенки и намерены расстрелять из ружей. Кругом шумит взволнованная толпа.

«Целься!» – орёт Расул.

И вдруг толпа с криком расступается. В образовавшийся проход на гигантском медведе въезжает Шатун – живой и здоровый. Орудуя дубиной, он разгоняет аборигенов и освобождает нас.

Я проснулся оттого, что загромыхал замок. Вадик уже сидел на полу, таращась на Расула и двух его головорезов. Эм протирала глаза на скамье, а Боян щурился. Он не пытался подняться и выглядел неважно.

В окна просачивался серый свет начинающегося дня. Нас подняли и снова связали руки. Бояна пришлось придерживать, чтобы он не свалился. Похоже, рана его сильно беспокоила, но за всю ночь он не издал ни звука. И вот нас повели во двор – казнить. Поразительно, но мне совершенно не верилось, что нас сейчас убьют. Не укладывалось в голове и всё тут, хоть убей. Всё это казалось какой-то глупой, не в меру затянувшейся игрой.

Во дворе уже собрались зеваки. Судя по всему, у них здесь напряг с развлечениями, поэтому и дети, и взрослые не поленились встать ни свет, ни заря, чтобы полюбоваться, как мы сдохнем.

Я с ужасом увидел, что у бетонного столба высоковольтной линии был сложен хворост. А рядом лежит моток медной проволоки...

– Привязывай, – распорядился Расул, и его прихвостни потащили Эм к столбу.

– Эй! – заорал я. – Вы вконец сдурели? Хотите как ведьму сжечь? Вы вообще люди или кто?

Спину обожгло одуряющей болью, колени подогнулись, и я упал мордой в землю, со связанными сзади руками.

– Не шуми, тварь, – рявкнул сиплый голос. Его владелец наклонился ко мне и сунул под нос плеть. – Ещё угостить? И до тебя очередь дойдёт...

Головорезы с энтузиазмом принялись приматывать Эм к столбу проволокой. Она бормотала: «Пожалуйста! Пожалуйста!» Затем закрыла глаза и замолчала, лицо её было бледным, как у трупа. Один из бандитов поставил рядом с хворостом канистру – с бензином или керосином.

Аборигены по большей части стояли молча. Пялились как бараны, морды кирпичом. Сволочи! Один пацан, лет двенадцати, вылез вперёд, чтобы ничего, не дай бог, не пропустить. У него были круглые, близко посаженные глаза и крупный нос – урод, одним словом.

– Их всех сжечь надо! – крикнул кто-то. – Они только копируют людей!

Я с отвращением и ненавистью уставился на близнеца. Он смотрел на нас с не меньшей злобой. Вот ты тварь, Валера-2! Батя одёрнул сына, но ничего не сказал. Он выглядел напряжённым и озадаченным.

– Я не Жуткий! – заорал я. – Я – это ты! Только из другого мира!

Валера-2 сплюнул сквозь зубы, а носатый пацан поглядел на меня с интересом.

– Из другого мира могут прийти только Жуткие, – сказал близнец уверенно.

– Он будет вторым, сразу после девки, – заявил Расул, беря в руки канистру. – Вот тогда и узнаем, Жуткий он или нет.

Возле уха клацнуло. Головорезы взвели курки, целясь в нас с Вадиком. На Бояна особого внимания не обращали, он привалился к стенке, закрыв глаза. Было видно, что он еле стоит на ногах. Ничего нельзя было поделать... Видно, придётся умереть, как скот, стоя на коленях, а не как берсерк.

– Расул! – звучным голосом произнёс кто-то.

Зеваки заоглядывались, пропуская к столбу высокого человека в плаще. На долю секунды мне почудилось, что это Шатун каким-то чудом выжил и пришёл нас спасать. Но это был не он.

Новоявленная персона была старше Шатуна лет на двадцать, если не больше, и имела страшно обезображенное лицо. Широченный бугристый багровый шрам пересекал лицо наискось, от правого виска, через правый глаз, от которого осталась лишь ямка в глазнице, половинку носа и оттягивал левый край рта вниз в зловещей усмешке. Длинные седые волосы собраны в хвост.

Расул обернулся с канистрой в руке.

– Это не Жуткие, – сказал дед. – Это наши спасители.

– Доброе утро, Старик, – отозвался Расул. – Уверен?

Дед ухмыльнулся. Кривая усмешка получилось хищной.

– Я хоть раз ошибался?

Кто-то в толпе громко проговорил:

– Старик не ошибается...

Старик кивнул. Оглядел нас одним горящим глазом.

– Освободите их. Быстро. И в следующий раз дождитесь, пока я проснусь, прежде чем кого-то казнить. Не будьте скорыми на расправу, в наше время глупо избавляться от друзей.

VII

Следующие полчаса мне плохо запомнились. Видно, от облегчения после кошмарного стресса на меня нашло состояние отупения и какого-то гипнотического транса. В этом состоянии я делал всё, что мне говорили, не хуже Гены-манкурта. Пока Расул и его ребята отвязывали Эм, я стоял и смотрел на них, как пенсионер на шутки о мемах. Властный Старик тронул меня за локоть и кивнул на Бояна, который сполз по стенке на землю.

Мы с Вадиком и ещё одним местным отнесли его в комнатку в Храме, оборудованную под медотсек. Здесь стояли шкафчики с разнообразными флаконами, шприцами, ампулами и бинтами. Справа и слева стояли настоящие медицинские койки, а прямо перед окном – гинекологическое кресло. Мне пришло в голову, что женщины племени рожают прямо здесь, ведь вряд ли их отвозят в город – Роднинск разрушен.

Пришла деловитая бабулька и взялась за Бояна. Обработала зелёнкой рану, поменяла повязку, сделала укол обезболивающего и антибиотиков, поставила систему. Я надеялся, что ещё не поздно и сепсис можно остановить. Боян был в сознании, но говорил невпопад: бредил. Лицо его покраснело, от него шёл жар.

Когда Боян наконец уснул и мы с Вадиком оторвались от него, в комнату вошёл Расул.

– Старик зовёт к себе, – пробурчал он.

Судя по его физиономии и поведению в целом, нам он по-прежнему не верил. Зато верил Старику, и верил очень сильно. Старик сказал, что мы друзья, значит, так оно и есть. Личные симпатии Расула не важны.

Он провёл нас на третий этаж, в мансарду. Старик жил в маленькой комнатке под скатом крыши. В комнатке стояли узкая кровать, шкаф с книгами и каким-то безделушками, стол, заваленный бумагами, и сундук со сложенным на нём одеялами. У сундука притулилась самодельная табуретка с мягкой седушкой. Среди всех этих вещей трудно было развернуться.

Я с удивлением увидел здесь Эм, которая сидела на краешке дедовой койки. Выглядела она всё ещё бледной, но старалась держаться.

– Надо спасти Шатуна! – выпалил я. – Нашего друга, того, которого подстрелили!

Старик посмотрел единственным глазом на Расула.

– Вчера было дело, – глухо сообщил тот на беззвучный вопрос. – Он получил две пули и упал с большой высоты в реку.

Старик покачал головой и перевёл взгляд на меня.

– Даже если он чудом и выжил, то Ночь не продержался бы в любом случае... – Он поднял ладонь, видя, что я хочу спорить. – Хорошо. Расул, сгоняй с твоими балбесами, посмотри, что да как. Привези... то, что найдёшь.

Меня передёрнуло от его последних слов. Он имел в виду останки Шатуна?

Расул молча ретировался.

– Садитесь, поговорим, – сказал Старик.

Я поколебался и сел между ним и Эм. Мы подвинулись, чтобы и Вадик сел, но он предпочёл расположиться на табуретке возле сундука.

– Вот так и бывает, – продолжил Старик, сложив узловатые руки на коленях и глядя на шкаф напротив. – Приболел, напился микстуры, уснул на сутки, и – перестрелка, убийство, казнь, пытки, революция! Ни на минуту нельзя расслабиться... Простите, что вам пришлось всё это пережить, если б я не спал...

– Спасибо, что спасли нас, – дрожащим голосом сказала Эм.

Мы с Вадиком спохватились и вразнобой принялись благодарить нашего спасителя.

– Пожалуйста, – равнодушно ответил Старик. – Вы не враги, я это точно знаю. Потому и спас. Я – здешний визионер.

– Кто? – спросила Эм.

– Плод любви оракула и знахарки! – хрипло рассмеявшись, сказал Старик. – Вижу людей. Нет, чую людей. Вижу души, так сказать. Кто чего стоит. Даром, что у меня один глаз, вижу дальше и лучше многих с двумя зенками. Но все подробности не вижу. Так что валяйте, рассказывайте подробности: как сюда попали, откуда и зачем.

Я бросил взгляд на Вадика, тот пожал плечами, мол, рассказывай ты, а я, если что, помогу. Эм никогда не была рассказчицей, так что я даже смотреть на неё не стал. Я мельком подумал, что, в отличие от Старика, я совершенно не чую людей. Например, насчёт Вадика я абсолютно ошибался: он – настоящий мужик, держится по-геройски, не ноет, не пытается мериться писями, уступил мне место спикера и, кажется, в некотором смысле уступил мне Эм...

– Мы из другого измерения... – начал я. – Оно похоже на ваше, но не слишком... У нас не так мрачно... – Я откашлялся. – Короче, это долгая история. Я не буду застревать на мелочах. Мы боремся с Жуткими... То есть не совсем так... Мы боремся с теми, кто стоит за некоторыми организованными Жуткими, которые хотят ввергнуть наш мир обратно в феодальный строй. Для этого нам нужно оружие. Оружие есть в хранилище паранормальных артефактов Отдела Расследований Криминальных Аномалий. Это хранилище спрятано где-то среди измерений, и поэтому мы пришли сюда.

Я замолчал, не зная, что ещё добавить. Установилась тишина. Старик смотрел на меня единственным глазом, и его лицо ничего не выражало. Вадик, кажется, обречённо вздохнул, мол, тоже мне спикер.

Не бог весть какой рассказ. Настоящий бред сумасшедшего. У Бояна, уверен, получилось бы лучше, но он сейчас лежит в лазарете. Старик опустил голову и кашлянул.

– Наугад? – спросил он.

– Что?

– Наугад пришли?

– Нет... – Прежде чем сообразить, что делаю, я достал из кармана половинку песочных часов. – Шатун дал мне это, чтобы оно показало путь, когда я открою Тёмную тропу...

Я проболтался, как маленький ребёнок. Теперь аборигены знают, что у меня есть способность ходить среди инвариантов.

Старика, однако, заинтересовало совсем другое:

– Дал Шатун? Тот, кого подстрелили наши молодцы?

– Да.

– А откуда у него была эта штука?

– Он когда-то работал в ОРКА – Отделе Расследований Криминальных Аномалий.

Я растерянно умолк, сомневаясь, что Старик меня поймёт. После всех этих средневековых костров инквизиции, деревянных домов и туземцев, одетых, как в послевоенные годы, я слегка запутался. Не исключено, что Старик вообще половины не понял.

Но он понял. Визионер всё-таки.

– Ясно, что в вашем мире не случилось катастрофы, – пробормотал он. – А вот нам не повезло... Нас тут пятьдесят восемь человек, из них семнадцать детей до четырнадцати лет и пять стариков за семьдесят, включая меня. Единственные на много-много километров вокруг, кто выжил после катастрофы, когда мир стал Чёрно-Белым.

– Чёрно-Белым? – переспросил Вадик.

Вместо ответа Старик поинтересовался:

– Вы слышали когда-нибудь о Заблудших?

Я слегка вздрогнул, а сидящая рядом Эм напряглась.

– Слышали.

– В нашем мире в день катастрофы они вышли из подземелий, где сидели тысячелетиями, и обрели власть над всей землёй. Но власть их не постоянна: начинается с заходом солнца и заканчивается с рассветом. Свет для них невыносим... – Он покосился в окно, сквозь которое просачивались солнечные лучи. Мне вспомнился Приёмыш и его ненависть к свету. – Отныне люди могут ходить безбоязненно только днём, а ночью мы забиваемся в Храмы в первобытном страхе... Белый день – наше время, чёрная ночь – их. Чёрно-Белый мир...

– Как они захватили мир? – спросил Вадик. – Что они сделали?

– Никто не знает. Подозреваю, что им помогли – кто-то из Жутких. Начались непонятные смерти, а перед смертью люди сходили с ума и вытворяли страшные вещи... За одну ночь погибли миллионы, в последующие – ещё больше. Вам трудно представить, что здесь творилось... Поэтому сейчас у нас идёт охота на ведьм: у людей страх перед сверхъестественным. И, кстати, мало кто при этом понимает, что деление на Жутких и Скучных условное, между этими двумя полюсами есть масса промежуточных стадий. Вроде меня, визионера, например. Или этого молодого человека, который умеет ходить между мирами... Как бы то ни было, Заблудшие ходят по земле только ночью, а днём особого вреда от них нет. Наши пацанята время от времени выбираются из Храма, то ли от скуки, то ли от избытка дури. Рискуют на свою голову. Пока ещё никто не вернулся живым или в здравом уме... У нас с Заблудшими договор: они дали нам территорию, где мы в безопасности, а мы не лезем не в своё дело и не в своё время. Горе тому, кто выйдет из Храма после захода солнца, когда прозвучит гонг!

Последнюю фразу Старик проговорил не то чтобы с пафосом, но прозвучала она весомо. Особенно в этой крохотной комнатушке в нелепом огромном доме, где ночуют люди в нелепых одеждах и со средневековыми замашками.

– Что с ним будет, если он выйдет из Храма после захода солнца, когда прозвучит гонг? – поинтересовалась Эм.

Старик покосился на неё – не насмехается ли, – но она смотрела на него широко раскрытыми глазами, как ребёнок, которому только что рассказали страшную сказку. Он-то не знал, с кем приходилось общаться Эм в детстве и юности. Иногда она довольно необычно изъясняется, например, как сейчас, практически дословно повторяя слова собеседника. В Легионе к этому уже привыкли.

– Заблудшие забирают его с собой.

Эм открыла рот, чтобы спросить, куда забирают человека Заблудшие, но я её опередил:

– А ночь пережить нельзя?

Я подумал о Шатуне, который был вынужден ночевать вне Храма. Если он вообще выжил, разумеется.

Старик погладил двумя пальцами свой огромный уродливый шрам на лице.

– Можно. Если вам очень повезёт, станете такими же красавчиками, как я.

– Наш друг, Шатун...

– ...уже мёртв, – оборвал меня Старик. – Не тешьте себя ненужными иллюзиями. В нашем мире это вредно для здоровья. Он мёртв или превратился в нечто такое, что вы не захотите иметь с ним дела.

VIII

Нам с Вадиком и Эм выделили комнату с двумя двухъярусными кроватями, очень грубо сколоченными из струганных некрашенных досок, старым платяным шкафом и маленьким столиком. На кроватях лежали матрасы, одеяла, подушки и комплекты постельного белья. Чем-то все это походило на купе в поезде. Четыре «посадочных места» предназначались Бояну, Эм, Вадику и мне, но Боян всё ещё отлёживался в лазарете.

Ближе к вечеру я зашёл в «купе» и застал Эм одну. Она лежала на нижней полке и смотрела на верхнюю.

Я сел возле столика.

– Не надо было тебя брать с собой, – наконец выдавил я. Честно говоря, понятия не имел, как начать беседу, а поговорить надо было.

– Как это не надо? – удивилась Эм. – Я в Семье. И в Легионе.

В полумраке я разглядел синяки на её запястьях от верёвки и проволоки. Она держала руки перед грудью и мяла пальцы, словно они замёрзли.

– Ты чувствуешь Шатуна? – перевел я тему.

– Нет... Он не в Семье, я же тебе говорила...

– Как думаешь, почему он отказался?

Эм пожала плечами.

– Мне всегда казалось, что он хранит какую-то тайну. Тяжёлую, трудную тайну, одному человеку трудно нести её, но он хранит, потому что жалеет нас.

Мне вспомнился рассказ «Чёрная метка».

– Ты читала тот рассказ? «Чёрную метку», про Глеба и Володю?

– Да.

– Как думаешь, кто из них Шатун? Глеб или Володя? – Я поёрзал на месте. – Володя воевал в Чечне, а Шатун когда-то дал мне телефон, на котором надо было набрать код – дату начала Второй Чеченской войны. Получается, Стас – это всё-таки Володя?

Эм подумала, потом повернулась на бок, подперев щёку ладонью.

– Если они были близкими друзьями, то Глеб мог сделать такой код в честь друга... Особенно погибшего.

«А она права», – подумал я. Не всё так просто с этим чёртовым Шатуном. Если он погиб здесь, мне предстоит порыться в его грязном белье, к гадалке не ходи. Мне предстоит узнать его тайны. Потому что, чует моё сердце, я займу его место... Буду вынужден занять его место.

Он меня к этому готовил.

– Его ещё не нашли? – спросила Эм. Похоже, мы мыслили в одном направлении.

– Расул со своими разбойниками ещё не вернулся. Дождёмся их, до темноты они по-любому вернутся. И Боян не в кондиции, чтобы уходить прямо сейчас. Пусть немного оклемается, да и насчёт Шатуна прояснится, потом двинемся дальше.

Я не представлял, куда нам дальше двигаться. Идти домой? Или искать Схрон дальше? А как его искать? Вполне может случиться, что мы очутимся в ещё более стрёмном месте.

Я сам себе признался, что не хочу отсюда никуда уходить. Это будет равнозначно признанию, что Шатун погиб.

– Мы должны найти Схрон, – напомнила Эм. – Это самое главное. Шатун всегда так говорил.

– Найдём, – отмахнулся я. – Переночуем здесь одну ночь и завтра, глядишь, вернёмся домой в полном составе. Потом возьмёмся за поиски снова.

Сказал – и понял, что сам себе не верю. И Эм не верит. У нас почти телепатическая связь как-никак.

Эм улыбнулась бледными губами.

– Ты знаешь, я часто попадала в переделки. И убить меня пытались не раз. Я научилась хорошо драться и ничего не боялась. Но эти люди... они ненавидят меня так сильно, что эта ненависть похожа на... ядовитую стену. Которая оглушает... Ты понимаешь?

Я попытался представить ядовитую стену, которая оглушает.

– Не совсем. Примерно.

– Даже Усталый Путник не умел так ненавидеть... – Она вздохнула и снова легла на спину. – Мне страшно.

Расул вернулся в сумерках. Его ребята подстрелили горную козочку и насобирали полмешка шампиньонов, а вот Шатуна не нашли. Расул доложил, что видел кровь на камнях возле самой воды, дальше следы терялись. Один из «головорезов» признался, что ниже по течению три каменистых порога, и тело должно было в любом случае там застрять. Но не застряло.

Из этого следовало, что Шатун либо каким-то чудом выжил и ушёл в неизвестном направлении, либо его утащили. Звери или... Заблудшие.

Этой ночью мне не спалось. Я лежал на нижней полке, надо мной сопел Вадик. В комнате было темно, а за окном посверкивала молния и погромыхивал отдалённый гром. Заунывно шумел дождь. Сквозь приоткрытую форточку просачивался свежий, насыщенный озоном воздух.

В голове без конца каруселью вертелись мысли о Шатуне. И после слов Старика, и после доклада Расула вопреки здравому смыслу мне никак не верилось, что Шанин погиб. Надежда не желала умирать. Однако рациональная часть коры больших полушарий подсказывала: не разъезжать мне с Шатуном по стране в микроавтобусе, не стираться в речках, не гостить у Беров. Пожалуй, придётся примкнуть к Легиону.

Где-то заполночь мне потребовалось отлить. В Храме были только три туалета – мужской и женский на первом этаже, плюс один в «обезьяннике». Детишки пользовались горшками, надо полагать. Я прихватил керосиновую лампу и спустился на первый этаж.

Туалет был крохотным, не очень чистым, облицованным старой керамической плиткой. Над бачком имелось узкое приоткрытое окно, откуда тянуло свежим воздухом. Я уже заканчивал делать свои дела, когда за окном шевельнулась тень, и на меня глянуло белое лицо.

Я подпрыгнул от страха. Сердце подскочило к макушке и пропустило удар. Или несколько. Впрочем, я сразу же успокоился: лицо принадлежало уже знакомому шкету с большим носом и близко посаженными глазами.

– Напугал, да? – радостно спросил он.

– Ты чё там делаешь? – раздражённо сказал я, успокаивая дыхание.

– Гулял, – беспечно ответил шкет. – Я часто так делаю. Двери в Храм запирают, так мы с друзьями отсюда лазаем. Я уже возвращался, думал, взрослый кто-то, а это ты. Ты ж не стуканёшь, не? Взрослые – ссыкуны, думают, Заблудшие шастают, а здесь нет никого. Брехня всё это. И люди от эпидемии умерли, а не от каких-то Жутких. Кстати, твоя копия тоже любит погулять ночью.

– Он с тобой?

– Нет, его батя наказал за что-то, из комнаты не выпускает.

– Слушай, ты бы залез обратно...

«Вот дебил, – подумал я. – Нашёл себе развлечение. Видать, другого способа пощекотать себе нервишки у здешних малолетних придурков нет».

– Да лезу уже. Отойди.

Я отступил на шаг, как вдруг сквозь шум дождя пробился знакомый голос:

– Егор!

Большеносый обернулся. Похоже, в руке он держал фонарик (где они берут батарейки?). Привстав на цыпочки, я увидел, как сильный луч осветил во тьме, прорезаемой сверкающими каплями дождя, белесую фигуру. Это был мой двойник.

– Валерка? – удивился Егор. – Ты когда вылезти успел?

– Егор, – повторил Валера-2 удивительно спокойным голосом. – Иди сюда.

– Чего это?

– Иди сюда.

– Да ты за*бал, – возмутился Егор. Но тем не менее пошёл.

Весь этот разговор произошёл слишком быстро, чтобы я мог успеть хоть что-то сообразить. Валера-2 странно себя ведёт... Он не должен был здесь находиться... Да и шкет Егор должен быть баиньки в постельке...

Егор быстро шагал к приятелю, луч фонаря болтался туда-сюда, освещая то фигуру Валеры-2, то плитки с символом Заблудших на земле. Плитки очерчивали круг, в центре которого стоял Храм, а Валера-2 стоял у самого круга... Словно не мог переступить их...

– Стой! – заорал я. – Егор, стой! Это не Валера!

Егор притормозил и оглянулся на меня. Но было уже поздно.

Валера-2 злобно оскалился – оскал получился звериным, рот растянулся от уха до уха, полный неровных, длинных и острых зубов. Глаза почернели. Луч фонаря дрогнул и метнулся в сторону, Егор заверещал, как кролик, но тотчас заткнулся, как радио, которое выключили.

Зашуршало, как будто тело быстро тащили куда-то вдаль.

Я стоял у окна, ни жив, ни мёртв. Не мог шевельнуться. Не мог думать. На моих глазах неведомая тварь забрала пацана. Тварь в облике моего близнеца... Тьфу, в моём облике!

Я стоял и стоял, а дождь шумел как ни в чём не бывало. Фонарик валялся на земле и светил куда-то в сторону.

А потом из тьмы раздался шёпот. Не мужской и ни женский. Не грубый, а скорее мягкий, вкрадчивый. И в то же время холодный, точно говорила сама ночь.

– Валера Тихомиров, зачем ты кричал ему? Он всё равно бы умер. Они все умрут.

Я хотел повернуться и побежать... Но не мог. Из этой мокрой темноты на меня глядели невидимые глаза Заблудшего, и я радовался, что не в силах их увидеть.

– К-кто это?

– Ты знаешь, Валера.

– Зачем вам это? Зачем убивать?

«Это я говорю? Такое впечатление, будто за меня говорит кто-то другой. Маленький испуганный человечек в голове».

– Затем, что истинная природа реальности – боль и страх. Вы живёте в иллюзиях, Дневные Люди. Наша цель – вернуть вас к истокам.

Маленький испуганный человечек дерзко произнёс дрожащим голосом:

– Докажите, что вы правы!

«Они не могут переступить через черту... Это шанс поговорить с нашими главными врагами...»

– Загляни вглубь себя и скажи, кто прав.

«Я не хочу заглядывать вглубь себя... Боюсь обнаружить, что правы эти чудовища из мрака...»

– Иди к нам, Валера Тихомиров. Мы не враги тебе. Мы дадим тебе то, что не сможет дать ни один Дневной человек. Мы дадим тебе успокоение...

Человечек в голове замолк. Зато тело ожило и начало двигаться. Руки сами собой потянулись к окну. Я – или кто-то другой внутри меня – собирался вылезти в окно.

Внезапно сверху вспыхнул мощный прожектор. И откуда у них электричество? Есть движок и аккумуляторы? Вполне может быть. Луч прожектора осветил пространство на много метров впереди, двор, ближайшие домишки, сараи и бани.

Я заметил тёмные фигуры, которые попрятались за домами с неестественной быстротой. Они и были, и не были похожи на человеческие...

Егора нигде не видать...

Дверь позади меня распахнулась. Я вздрогнул и вышел из болезненного транса. На меня глядел единственным глазом Старик.

– Никогда не разговаривай с ними! – сердито сказал он. – Они тебя заговорят! И так мозгов мало, последние растеряешь!

– Егор... – начал я растерянно.

– Забудь о нём. Допрыгался пацан... Велю заколотить это окно... Не успел, и сторож дрыхнет, расп*здяй!

На его лице не было печали. Или, может, из-за шрама я не понимал его мимику.

– Боже, как вы здесь живёте, – пробормотал я.

– Привыкли, – резко сказал Старик.

Он шагнул ко мне и протянул руку ладонью вверх. На ней, к моему изумлению, лежала половинка песочных часов. Я сперва решил, что потерял её где-то, а Старик нашёл, но пальцы нащупали в кармане мою половинку. Получается, у Старика другая половина...

– Эти Храмы создали сами Заблудшие, – продолжил Старик, буравя меня глазом. – Чтобы дать нам выбор: на чьей мы стороне. Этот пацан свой выбор сделал, его тянуло ко тьме... А я свой выбор сделал уже давно. Меня зовут Леонид Гаевский, я – бифуркатор и хранитель Схрона. Когда получил травму, – он показал на шрам, – потерял способность открывать Тёмные тропы. Вот и застрял здесь. Но борьбу с Заблудшими не прекратил. Я всегда буду на Дневной стороне.

IX

Гаевский! Про него упоминал Шатун, говорил, что будто бы он закодировал вход в Схрон и покончил с собой.

– Иногда вселенная даёт подсказки... или возможности, – сказал хранитель Схрона, усаживаясь на свою койку в комнатушке в мансарде. Вдалеке слышался топот и, кажется, женский плач. Нигде и никогда матери не разучатся скорбеть по детям. – Думаю, эти подсказки бывают всегда, просто нам недостаёт смекалки их увидеть. Мне выпала удача: я смог обмануть каровцев, инсценировал самоубийство... Сам застрял здесь. Кое-какие артефакты из Схрона у меня остались, например, этот кусок стекла с песком. Так что ты, Валера, пришёл куда надо. Артефакт притянул тебя ко мне.

– А где Схрон?

– В очень древнем мире... Ты ведь знаешь, как образуются инварианты? Должно совпасть много переменных. Во-первых, мир должен находиться в точке бифуркации, когда у него есть потенциальная возможность разделиться. Потенциальная, понимаешь? Она не всегда реализуется. И отследить такие точки непросто. Во-вторых, в этот краткий момент истинный Бифуркатор должен сделать сложный выбор. Скажем, спасти человека ценой своей жизни или равнодушно пройти мимо. Нарочно такой выбор не подстроишь. Именно тогда происходит бифуркация нашей реальности. В одном инварианте бифуркатор спас человека ценой своей жизни, а в другом равнодушно прошёл мимо. Результаты – отдалённые результаты – такого выбора в будущем могут изменить инварианты так, что и не узнаешь.

Старик помассировал колено. Закряхтел то ли от боли, то ли от удовольствия.

– Ведь и наш мир образовался, потому что какой-то ублюдок сделал что-то не так...

– Но в нашем мире он сделал всё правильно, – предположил я.

– Верно! Но нам от этого не легче, поверь. Так вот, о Схроне. Тот инвариант, где мы его спрятали, образовался очень и очень давно. Люди ещё в пещерах жили. Мало на свете есть таких древних бифуркаторов, которые открыли бы к нему дорожку. Ты сможешь?

– Говорят, что я – инкарнация какого-то очень древнего бифуркатора, – не без самодовольства сообщил я.

– Тогда сможешь. Вот, возьми...

Он достал из-под койки деревянный ларчик и достал оттуда потемневшую от времени статуэтку размером с куклу Барби. Сидящий на корточках мускулистый волосатый мужик. Статуэтка была расколота ровно посередине, левой стороны не было, только гладкий скол с золотистыми прожилками.

– Дайте-ка догадаюсь, – пробормотал я, – вторая половина лежит в Схроне? А вы уверены, что она не у какого-то другого Старика? В Красно-Синем мире?

– Не умничай, – оборвал меня Гаевский; впрочем, беззлобно. – Я по твоему кто? В своё время я был сильнейшим бифуркатором, открывал тропы в несколько сотен инвариантов. Не сомневайся, эта статуэтка приведёт тебя куда надо. Господи, как я долго вас ждал! Думал, упрошу увести меня подальше от этого вымирающего мира, а теперь...

– Не хотите?

– Да, не хочу. Привык. Эти люди – моя семья. Любят меня, заботятся. Уважают. И я уже не в том возрасте, чтобы менять место жительства. Но вы всё равно наши спасители, я сразу так и сказал.

– Почему спасители?

– Потому что Схрон, вернее, то, что в нём, поможет вам победить врага. Тогда и мы вздохнём свободно. Инварианты связаны теснее, чем кажется на первый взгляд.

– Мы постараемся уничтожить всех Заблудших! – пообещал я.

Старик хрипло рассмеялся.

– Они не враги, Валера! Чудовища, но не враги. Разве чумная палочка враждует с человеческим организмом? Они просто хотят жить, как и все мы. Только способ их жизни нам не подходит. То, что даёт им жизнь, приносит нам смерть.

– А кто тогда враг?

– Те, кому служит КАРА. Они у власти, и они – невидимки. Президент, госдума, парламент – всё это марионетки настоящих правителей... Они управляют и Жуткими, и Скучными, и даже Заблудшие служат их целям, пусть и не понимают этого полностью.

– И кто это такие?

– Я не смог до них докопаться. – Старик похлопал меня по плечу. – Моё время вышло, зато твоё только настаёт. Вот ты это и узнаешь.

Наутро следующего дня, сразу после плотного завтрака, в состав которого вошли мясо горной козочки и тушёные шампиньоны, мы с Вадиком, Эм и относительно выздоровевшим Бояном на лошадях в сопровождении Расула и его головорезов (которые вели себя куда вежливее), поехали вверх по разбитой дороге.

Как ни больно было это признать, но мы возвращались без Шатуна. Когда я сказал своим спутникам, что мы вернёмся по старой Тёмной тропе домой, чтобы подготовиться к новой экспедиции, Вадик, Эм и Боян молча опустили головы. Никто не спорил.

До места выхода в эту реальность Тёмной тропы оставался один зигзаг горного серпантина, когда за спиной застучали копыта. Нас кто-то догонял. Мужики заозирались, приподняли стволы. Это был батя.

– Осторожно! – издалека крикнул он. – Осторожно, сверху! Не стреляйте!

Конец фразы заглушил ружейный выстрел. Из-за эха невозможно было определить направление, откуда стреляли, но мимо уха ядовито вжикнуло, и у меня волосы зашевелились от страха. На десять сантиметров правее, и я бы обзавёлся лишней дыркой в организме. Я поспешил спрыгнуть с лошади и трусливо укрылся за ней. О благородстве думать было некогда, стрелок засел выше нас в кустах и палил, кажется, по мне.

Расул со своими джигитами заорал и открыл огонь по кустам. Батя что-то вопил высоким голосом, пытался остановить головорезов, но те увлеклись. Перестали палить, только когда из кустов вывалилась фигура моего близнеца.

– Вы что натворили, гады? – срывающимся голосом кричал батя. – Убили его, да? Сволочи! Я ведь говорил, чтобы не стреляли...

Он продолжал путанно орать, костеря головорезов на все корки. Джигиты и сами офигели от содеянного. Я переглядывался с Вадиком, Бояном и Эм, не зная, что думать. Похоже, в этом мире умереть проще простого. Здесь сначала стреляют, потом спрашивают. Или сжигают живьём. Действительно, гады и сволочи.

Валеру-2 принесли на дорогу. Глаза вытаращены, изо рта выливалась толчками кровь. Много крови. Пуля попала в лёгкое. Валера-2 умирал минуты три, но нам показалось – три часа. Меня затошнило.

Позже выяснилось, что Валера-2 все эти дни только и твердил, что гости, то есть мы, – не люди, а Жуткие. Особенной ненавистью он воспылал ко мне. Валера-2 уверял, что это я убил Егора. Никакие доводы насчёт разных инвариантов, где живут наши близнецы, не могли проникнуть сквозь его твёрдый череп. Характер у него был, мягко говоря, скверный, и батя даже посадил его под домашний арест. Но сегодня утром злобный близнец ускользнул с ружьём, снедаемый желанием расправиться со мной. Батя обнаружил пропажу и поехал за нами.

Когда я узнал эти подробности, то жалости к близнецу заметно поубавилось. Он и правда был какой-то психованный. То ли выход Заблудших на поверхность земли так на него повлиял, то ли трезвый батя разбаловал. Меня-то никто в жизни не баловал.

Мы стояли, как истуканы, кружком, в центре которого лежал мёртвый Валера-2, и смотрели на него. Батя опустился на колени, потом дёрнулся и посмотрел на меня.

– Ты жив, – пробормотал он. – Он тебя не задел?

Он вскочил и принялся меня осматривать. Убедившись, что я цел и невредим, он похлопал меня по плечу. В глазах стояли слёзы.

– Ну хоть ты жив...

– В моём мире я потерял отца, а в этом мире отец потерял меня, – сказал я.

Батя вздрогнул.

– Ты вернёшься? – спросил он.

– Обязательно. Батя...

– Да?

– У меня просьба. Отдай мне это тело!

Все уставились на меня.

– Что? Зачем?

– Мы похороним его в нашем мире. Я...

«Я в розыске, – хотел сказать я. – Мы покажем это тело полицейским, и меня больше не будут разыскивать».

Я не мог придумать подходящие аргументы для такой странной, отвратительной и эгоистичной просьбы. Как ни говори, просьба не выглядела бы менее странно, отвратительно и эгоистично.

Но батя не стал задавать вопросов.

– Возьми...

Наверное, на нас всех повлиял сюрреализм ситуации. Валера мёртвый и Валера живой, оба настоящие, батя между нами... Вероятно, он решил, что будет лучше похоронить сына подальше от этого проклятого места.

Мы забрали тело и поехали дальше. Батя – бледный, растерянный, немного не в себе – на прощание сказал:

– Береги себя.

Я вызвал кёро без помощи Эм, и мы растворились в завихрениях чёрного тумана.

Мы очутились на знакомой горной тропе, внизу виднелись крыши санаториев и дач, среди которых затесалась и наша. В траве вовсю трещали насекомые, пели птицы, а высоко в лазурном небе летел, оставляя снежный след инверсии, реактивный самолёт. Над Роднинском, как обычно, висел сероватый смог.

– Подождите, я на минутку, – пробормотал я.

– Ты куда? – сразу откликнулась Эм.

Я достал из кармана половину скульптуры.

– Надо заглянуть в мир Схрона. Просто гляну, там ли он.

И, не дожидаясь реакции, снова открыл Тёмную тропу. Статуэтка потянула меня, и я уверенно прошёл через мглистый коридор. Когда мгла рассеялась, мои ноги ступили на хрусткий песок, а в лицо дунул жаркий ветер, как из духовки. Передо мной расстилалась бесконечная песчаная пустыня, залитая слепящим солнечным светом. Ни малейшей растительности, ни облачка на выцветшем небе, ни звука, кроме свиста ветра в ушах. Воздух был сухой и горячий, дышать было трудно, я сразу стал задыхаться.

Впереди из песка торчала мощная квадратная скала. У её подножья, подрагивавшем в мареве, темнела ниша, внутри которой тускло поблескивала огромная металлическая дверь.

Наконец-то мы нашли его.

Хранилище бесчисленных магических штук и опаснейшего оружия, легендарный Схрон.

Теперь мы можем начать войну с Заблудшими, «каровцами», их таинственными руководителями, Детьми-из-тьмы, кем угодно.

Я повернулся к скале спиной и снова шагнул на Тёмную тропу.

Я ещё вернусь.

Спин-офф: Манкурт

Высокий, богатырского телосложения мужчина средних лет в длинном пальто, с бородкой и отросшими до плеч волосами заглушил двигатель микроавтобуса и выбрался из кабины минивэна.

Сентябрьский день, солнечный и морозный, подходил к концу, лиловые сумерки накрыли город, лёгкий ветерок стих, а фонари зажглись, искрясь в клубах невесть откуда взявшегося тумана. За грядой безликих, советской постройки, девятиэтажек шумели автомобили, хрусткую морозную тишину то и дело вспарывали сигналы нетерпеливых водителей, но здесь, в плохо освещённом дворе спального района, было относительно тихо.

Мужчина неспешно огляделся и не отметил ничего подозрительного. Возле соседнего подъезда играло трое детей лет восьми, с ними был энергичный котёнок. В ярко освещённом окне первого этажа маячила фигура женщины, которая то и дело поглядывала на детей сквозь стекло. Мужчина покачал головой: эта дама и не подозревает, сколько на свете тварей, которые утащат её детишек за доли секунды, глазом моргнуть не успеешь... Тварей, при виде которых она наверняка повредилась бы в рассудке.

Совершенно неслышной походкой, словно тень, он скользнул к двери и набрал известный ему номер домофона.

– Да? – отозвался развязный голос.

– Это я, – коротко представился мужчина. – Открывай воротá.

Как ни странно, тяжёлая стальная дверь с клацаньем раскрылась, и гость вошёл внутрь. Проигнорировав лифт, он поднялся на второй этаж по лестнице и позвонил в одну из трёх дверей.

Дверь открыл темноволосый человек, едва достававший гостю до плеча. Они обменялись крепким рукопожатием.

– Заходи, дружище! Я думал, ты прикалываешься, когда сказал, что забежишь на огонёк. Вечно где-то черти тебя носят... Шатун хренов!

– Я и есть Шатун, – проворчал мужчина, разуваясь и следуя за хозяином просторной четырёхкомнатной квартиры на кухню. – Что за хата?

– Временно снимаю. Как обычно. Стараюсь нигде не задерживаться.

– Вот скажи мне, Боян, на хрена тебе такие хоромы? Любишь ты комфорт. Да и перед девками из Легиона повыёбываться.

Боян хихикнул.

– Это да. Люблю. Я ж не ты, чтоб в берлогах спать или в своём сарае на колёсах. И вообще – это штаб-квартира Легиона, нам нужно пространство. Чай, кофе?

Человек с необычным прозвищем Шатун небрежно махнул рукой.

– Без разницы. Лишь бы погорячее.

Боян, хлопотавший возле холодильника, повернулся с лукавым выражением лица.

– А может покрепче чего? А то у нас есть.

– Нет, – сказал Шатун, вынимая из кармана флакон-спрей и брызгая себе по очереди в обе ноздри. – У меня есть чем задурить себе голову и без алкоголя.

Он зажмурился, будто собираясь чихнуть, но так и не чихнул, потом открыл глаза, которые заметно помутнели. На лице расплылась блаженная улыбка.

– Бросил бы ты эту дрянь, – посоветовал Боян, с неудовольствием покосившись на флакон. – Не доведёт она тебя до добра. Как друг говорю.

– Ты же знаешь, что не могу, – отмахнулся Шатун. – И пожрать чего-нибудь дай. Я пять часов за рулём и не жрамши ни разу.

– И что, заменить это говно ничем нельзя, что ли?

– Можно. Старым говном.

Бояна передёрнуло.

– Нет уж, лучше травить этим... Хотя и с этим у тебя рано или поздно мозги поплывут. Совсем манкуртом станешь.

– Кем? Это ты сейчас про зомбированного раба из «Буранного полустанка»?

– Ну да. Помнишь, на работе, в ОРКА, мы у одного Жуткого рецепт изготовления манкуртов нашли?

Он деловито согрел в микроволновке еду – котлеты, жаренную рыбу и тушёные овощи – и выставил её на стол. Шатун жадно приступил к трапезе.

– Вкусно, – сообщил он с полным ртом. – Неужели сам научился?

Боян хмыкнул.

– А то. Не веришь?

Шатун пристально поглядел на него. Наклонился к столу и, прищурившись, поднял двумя пальцами очень светлый волос.

– Это кто? Тейя?

Боян немного нервно засмеялся.

– А ты всё-таки хватку не растерял, шеф. Такой же глазастый, блин...

– Я тебе не шеф, Боян. Ты хоть представляешь, сколько у неё силы? Разозлишь её – по стенке размажет. Я бы на твоём месте с ней шашни не водил.

– Я не вожу, как ты изволил выразиться, с ней шашни, – ехидно сказал Боян, – у нас с ней исключительно романтические отношения. Ей ещё семнадцати нет.

– Как и этой.. дикарке... Как там её?

– Ты об Эмме? Наша лесная козочка спокойно отхватит тебе член, если будешь совать его куда не следует. Не беспокойся, Шатун, у нас Легион, а не шалман. Наши Жуткие красотки сами выберут себе самца, когда подрастут. Ещё наложить?

Шатун, который расправился с первой порцией, протянул тарелку за второй. Боян взял её.

– Ага. Психиатру расскажешь. – Шатун попытался подавить богатырскую отрыжку. Получилось не очень. – Этому своему дружку психованному, Рудину, блядь. Твои «козочки» тебя спрашивать не будут, когда им самца искать. Развёл себе гарем, а теперь лапшу мне на уши вешаешь...

– Тоже мне «облико морале» нашёлся, – фыркнул Боян. – Настроение у тебя, вижу, поганое. Тебе самому пора подружку найти.

– Мне бабы ни к чему. Им комфорт и гарантии нужны, а у меня ни того, ни другого. Мне бы помощника – сильного, выносливого, тупого и послушного. И чтоб не болтал много.

– Таких не держим, ничем помочь не могу.

Через полчаса друзья переместились в гостиную и расположились на диване. На журнальном столике находился необычный артефакт, похожий на круглый аквариум, в котором каким-то образом висел, ни на что не опираясь, пушистый белый шар. Он медленно вращался вокруг оси и иногда менял цвет на бордовый и разные оттенки синего. Шатун даже не стал интересоваться, что это такое. И без того ясно, что это «творчество» очередного Жуткого мастера.

– Я здесь проездом, Боян, – заговорил Шатун. – Нашёл одного человека... У него есть доступ к статистике исчезновений людей по стране. Где аномалия, туда и еду. В четырёх случаях из пяти – это дело рук Жутких. «Каровцы», понятное дело, палец о палец не ударяют, хотя у них доступ к этой статистике есть. Пару раз они даже за мной подчищали, когда я насорил...

Боян приподнял брови.

– Даже так?

– Да. Я завалил семейку каннибалов, которые заманивали жертвы к себе... пением, представляешь? Как сирены у Гомера. Пришлось срочно сматываться, тела не успел спрятать. Так каровцы прибрались.

– Это значит...

– Это значит, что они не мешают Жутким творить зло, но не хотят, чтобы обычные люди знали о Жутких больше, чем надо.

– Непонятная логика... – протянул Боян.

– Непонятная, если думать, что каровцы не планируют призвать в наш мир Заблудших.

Боян не шелохнулся, но лицо его слегка побледнело. На пять секунд в просторном помещении установилась тишина.

– Думаешь, они готовят для них почву? – прошептал Боян. – Типа, чтобы люди больше верили в мистику?

– Думаю, – кивнул Шатун. – В общем, статистика показала незначительное увеличение числа исчезновений людей на одной железнодорожной станции. Называется Терёхино. Это в пятистах километрах от Роднинска. В дремучей дыре. Слишком часто там стали пропадать люди. И никто их не находил – ни живых, ни мёртвых. Вот, еду туда. А так как ты оказался по пути, решил заскочить.

– Терёхино... – пробормотал Боян. – Что-то такое помню. Там жителей меньше, чем в этом доме, Шатун. Если среди них затесался Жуткий, он тебя сразу срисует. Как новенького и слишком любопытного. Ты бы замаскировался под... нового сотрудника ЖД-станции, что ли. Ты ж у нас мастер перевоплощений. Хочешь, я тебе для прикрытия «жену» и «детишек» подкину? У нас в Легионе есть желающие работать под прикрытием.

– Посмотрим, – сказал Шатун. – Утром покумекаю, как к этому делу подойти. Не думаю, что там будут сложности. Приеду, оторву этому Жуткому башку и поеду к Берам на зимовку.

***

До пятнадцати лет Юра Шорохов жил с матерью в посёлке Крапивино, ужасной жопе мира, где не было ничего выдающегося, кроме живописной природы и весьма процветающего «алкомаркета». Мама работала учительницей младших классов в единственной сельской школе, Юра учился там же, в старших классах, а в свободное от учёбы время пас гусей, рыбачил с друзьями, рубился в примитивные компьютерные игры на древнем компе и пил пиво за обоссанными гаражами.

Дважды в жизни он бывал в городах: в Тюмени и Роднинске. Города, эти оплоты цивилизации, его потрясли и поразили воображение. Огромные здания, бесконечные потоки автомобилей, кипящая суета и, самое главное, какие-то особенные люди – будто из параллельного измерения, – всё это надолго осталось у него в памяти.

В пятнадцать лет судьба Юры сделала неожиданный вираж: на горизонте появился Виктор Шорохов, огромный сорокалетний верзила, по профессии путеец и биологический отец Юры.

Нерадивый отец ушёл из семьи, когда Юре едва стукнуло восемь, – ушёл к некоей шалаве, если Юра правильно понял из истерических криков матери. И вот сейчас объявился. Сначала мать не хотела пускать его на порог. Потом стала кричать на него. Ещё позже полетела тяжёлая артиллерия: сковородки и кастрюли с сапогами. А под конец родители помирились.

Папка объяснил своё длительное отсутствие очень просто: был дураком, позволил одурманить себя ведьме, за прошедшие годы много раз пытался вернуться, но никак не получалось. А вот теперь получилось. Он вернулся и уже навсегда.

В течение первой же недели воссоединения отец шустро починил дровяной сарай, выкосил траву у забора, ободрал заднюю стену дома, замазал сложным раствором и побелил. Что и говорить, руки и бати росли из нужного места.

Поначалу Юра на него дулся – мол, папаша-то и его бросил, не только мать, а затем дуться перестал. Втроём жить куда интереснее.

Через два месяца папаша объявил, что они переезжают на новое место, где у него будет хорошая работа. Поживут там, а потом, глядишь, переедут в город.

Мать засомневалась, а Юра сразу согласился, уж очень его в город тянуло. Причём неважно, какой, лишь бы был город.

Юре нравилось слушать отца. Батя рассказывал, как они переедут в город, развернуться на всю катушку, может, и бизнесом займутся. Два раза в год будут ездить в тропические страны: один раз летом, второй – зимой, аккурат на Новый год. И пока россияне будут мёрзнуть, стрелять из китайских хлопушек, жрать оливье и водку, Шороховы будут загорать в шезлонгах в тени банановых пальм и пить фреш и текилу.

Мать слушала эти рассказы с робкой улыбкой, будто хотела, но боялась верить в то, что у них в жизни хоть что-то когда-нибудь измениться. Разглагольствуя, отец воодушевлялся и воодушевлял; Юра ловил себя на том, что нарисованные отцом перспективы уже не кажутся перспективами, это самая настоящая реальность. В конце концов, что же такого нереального в том, чтобы жить в большом городе, иметь прибыльный бизнес и дважды в год отдыхать под пальмами на белоснежных пляжах?

Мать воодушевлялась гораздо меньше, чем Юра, но когда она узнала, что на новом месте у них будет гораздо более просторный дом, уже купленный отцом за полцены, и полторы ставки учительницы младших классов в местной школе, сомнения насчёт планов отца у неё начали развеиваться. Приятная новость, что на этой захолустной станции, оказывается, есть какая-никакая местная школа, удивила мать и восхитила.

Ещё до осени они распродали немногочисленную живность, раздали по соседям разный хлам, который раньше выбросить было жалко, наняли грузовик для вещей и переехали на новое место – железнодорожную станцию Терёхино, которая находилась не так уж далеко.

Внешне станция ничем особенным от Крапивино не отличалась, разве что здесь днём и ночью грохотали поезда, а тайга подступала вплотную к окраинным домам. Местные жители показали себя с наилучшей стороны, даже настороженная мать признала, что не ожидала такого гостеприимного приёма. Не успели машины со скарбом въехать на территорию станции, как набежали почти все местные жители и общими усилиями помогли разгрузиться. Новая соседка баба Таня принесла пирог с курицей и грибами, благоразумно рассудив, что новосёлы голодны, а возможности приготовить нормальный обед нет. Дядя Павлик и конопатый Васян помогли установить мебель по местам и с готовностью предложили услуги на будущее.

Первая неделя на новом месте пролетела в мелких и не очень мелких заботах, обустройстве, знакомствах и небольшой бумажной волоките. Выяснилось, что ранее в их доме жила некая семья, которая решила переехать и была вынуждена продать дом за бесценок, поскольку в этом захолустье трудно найти покупателей.

Юра быстро перезнакомился с немногочисленными ровесниками. Новичка никто не пытался гнобить, пацаны и девчонки в Терёхино оказались такими же улыбчивыми и дружелюбными, как и взрослые.

Казалось бы, живи и радуйся. Но на третьей неделе что-то случилось с отцом. Стал он какой-то угрюмый, чем-то недовольный, вечно раздражённый. Домой возвращался поздно, благоухая перегаром.

Между матерью и отцом возобновились гневные перепалки, из которых Юра понял, что подобное поведение у отца не впервые. Оказалось, и раньше он страдал подобными перепадами настроения, когда после кратковременного энтузиазма и желания как-то улучшить жизнь, он впадал в многомесячные депрессии с вялотекущим запоем.

– ...а я, дура, и забыла, какое ты чудо немычачее! – орала мать в спальне поздно вечером, а Юра лежал в тёмной комнате и автоматически тыкал в экран телефона, гоняя по полю змейку. За окном, на улице, перебрехивались собаки, совсем как родители, в лесу заунывно вскрикивала какая-то ночная птица. – Думала, ну, может, человеком стал! Повзрослел! А это у него приступ был, етить твою мать! Фантазёр хренов! Что, теперь полгода в рюмку будешь смотреть? И не вздумай на свою контузию сваливать!

Насколько знал Юра, отец воевал на второй чеченской войне и получил ранение в голову. Мать, правда, придерживалась мнения, что контузия в приступах апатии и равнодушия вкупе с алкоголизмом совершенно не виновата. Дескать, он и в молодости был таким же. Юре оставалось лишь гадать, зачем мать вообще вышла замуж за такого бесполезного человека.

Сам же Юра успел привязаться к отцу и истериками матери был недоволен. Когда она на пару дней уехала в Крапивино за какими-то документами, он даже обрадовался перспективе провести это время наедине с отцом.

Впрочем, отец не разделял его энтузиазма. Дома он почти не появлялся, работая или пьянствуя где-то с новыми приятелями, приходил домой глубокой ночью, утром был мрачен и молчалив.

После школы Юра бродил вдоль железнодорожного полотна, прямым тоннелем прорезавшего таёжный массив. Эти одинокие прогулки в обществе приглушённо шумящего леса, быстро темнеющего неба над макушкой, вечернего ветерка с запахом хвои и мазута Юре нравились и одновременно пугали до дрожи в коленках. Он старался возвращаться домой засветло, веря, что дневной свет защитит его от неведомых лесных существ, чей пристальный взгляд он чувствовал сквозь подлесок.

Накануне возвращения матери он забрёл особенно далеко. Пропустив мимо себя грохочущий, вонючий и жаркий товарный состав, Юра задумался и с запозданием осознал, что уже темнеет, а возвращаться далековато. Он поспешил назад. Как назло, ночи становились всё длиннее, сумерки наступали быстро, да и день выдался пасмурный.

Было почти темно, когда Юра чуть ли не бегом, рискуя споткнуться о шпалы, добежал до окраины станции и увидел впереди электрические огни.

В этот момент слева от себя, в лесу, он увидел что-то, что, как он сильно надеялся, было обманом зрения.

Несколько тонких и лёгких фигурок стремительно пересекло свободное пространство между рельсами и лесом. Эти существа не были животными, ведь Юра, несмотря на полумрак, явственно видел, что они передвигаются на двух ногах. И они слишком высокие для новых приятелей Юры.

Можно было бы всё это списать на разыгравшееся воображение, но слух рубанул треск сучьев, когда чёрные существа скрылись среди ветвей.

Как бы то ни было, Юра ускорился до прямо-таки рекордных скоростей и вскоре был дома, где включил свет в каждой комнате. Папаша долго не возвращался, и Юра так и уснул прямо на диване, при свете.

Мать вернулась на следующий день, удивительно спокойная и – как показалось Юре – самодовольная. Никаких скандалов больше не поднимала, хотя отец продолжал побухивать, да и перестал что-либо делать в доме.

К тому времени в старших классах крохотной станционной школы начался «чемпионат» по шашкам, у Юры были неплохие шансы выйти в финал, и родительские разборки временно вылетели из головы. Занявшие первые три места должны были получить денежные призы, так что мотивация у участников была неслабая. Про «чемпионат» знали все жители, каждый за кого-то болел, и с утра до вечера разговоры шли только на эту тему. Это было что-то вроде массового умопомешательства, которое может быть только в таких маленьких населённых пунктах, где особо нет никаких развлечений.

Накануне к Шороховым в гости забежала баба Света с трёхлитровой банкой парного молока. Она держала четыре коровы, три телёнка и быка. Это не считая свиней и кур. Некоторое время радушная соседка и родители разговаривали на кухне, баба Света радовалась, что Шороховы успокоились и больше не ругаются.

При этих словах батя стыдливо потупился, а мать бросила на него какой-то насмешливый взгляд. Юра и впрямь заметил, что предки перестали лаяться, и это его удивляло. Потому что ни о каком примирении или компромиссе речи не шло. Насколько он знал, они вообще не разговаривали толком после приезда матери из Крапивино, и при этом мать совершенно перестала наезжать на отца, хотя тот не прекратил бухать. Будто ей вдруг стало всё равно.

Или она решила забить на нём болт.

Всё это изрядно Юру беспокоило, и он давно собирался поговорить с матерью, да никак времени не мог найти с этим «чемпионатом».

– Надо мирно жить, – разглагольствовала баба Света, со свойственным старикам пафосом изрекая прописные истины. – От стресса лимфа плохо ходит. Знаете, что такое лимфа? У нас в организме есть красная жидкость – кровь и белая – лимфа. Красную-то сердце качает, так она, считай, и не застаивается никогда. А для белой насоса в организме не предусмотрено, вот она часто и застаивается. Чтоб она двигалась, надобно много двигаться, трудиться, но если нервничаешь, ругаешься почём зря, она застаивается. Отсюда и болезни разные. Вон, Юрка, поди, знает, биологию читает.

Юра и впрямь в этот момент успевал слушать взрослых и читать учебник биологии за авторством некоего профессора Геннадия Маркина. Нужно было готовиться в завтрашнему уроку. Читал он главу о видах мутуализма (это когда разные организмы живут дружно и друг другу помогают) и паразитизма (когда один организм живёт за счёт другого, да ещё и вредит). Кстати, он узнал из этой главы, что иногда в разных паразитах живут паразиты, так сказать, второго уровня – сверхпаразиты. Это было удивительно. Биология ему нравилась.

В ответ на физиологический ликбез бабы Светы мама сказала:

– Спасибо вам, тетя Света, за помощь и советы. Мы так рады, что поселились здесь... А с лимфой мы как-нибудь справимся. Верно, Витя?

– Угу, – торопливо закивал нечёсанной головой отец.

Он сидел в уголке, стараясь быть незаметным, что при его габаритах было занятием смехотворным.

Внезапно вспомнив кое-что, Юра спросил:

– Теть Света, а здесь в лесу кто... э-э-э... водится? Из зверья, я имею в виду?

– Да разные зверушки... – задумалась соседка. – Белок полно, барсуки есть. Лисы. Горностаи, хорьки, птиц тьма тьмущая.

– А медведи?

– Лет пять тому захаживал косолапый. С тех пор не видали. Особо не водятся, не переживайте. Они поездов боятся.

– А людей в лесу нет? – допытывался Юра.

– Это как? Диких, что ли?

– Ну да!

– Ну тебя, Юрка, скажешь тоже! Нет тут никаких диких людей, лес как лес. А чего? Кто тебе такое наплёл? Или сам чего увидел?

Юра не стал признаваться, что видел чёрных тонких людей. Тем более, что не был уверен в их реальности.

Мать поглядела на него пристально, но от комментариев воздержалась.

– Всё одно, – вздохнула баба Света, – ночью по лесу лучше не ходить. Мало ли...

***

На финальном соревновании Юра неожиданно для самого себя занял первое место. Никогда бы не подумал, что такое может случиться. Его соперник, Гришан, игрок был сильный, но во время финальной схватки, видно, перенервничал и сделал потрясающе глупый ход, который позволил Юре переломить ход шашечной битвы и завоевать титул лучшего игрока в шашки Терёхино 2014 года.

В тот день у Юры было отличное настроение, что неудивительно. Прямодушные жители станции радовались за него так, будто это они, а не он, выиграли. Друзья просидели в доме Шороховых допоздна, обсуждая игру и болтая на самые разные темы.

Юра снова забросил удочку насчёт обитателей леса. Его прежние приятели в Крапивино любили травить страшные байки про всякую мистику. Юра ожидал, что и нынешние друзья с радостью подхватят инициативу и расскажут о чёрных людях, но дружелюбные подростки Терёхино его удивили. Никто и не подумал рассказывать страшилки. Наоборот, все как один стали убеждать Юру, что они во всякую мистику не верят, как и подобает продвинутой молодёжи. И вообще, хотя они живут на отшибе, это ещё не значит, что они – дикие и отсталые язычники, приносящие жертвы деревянным истуканам. В конце концов Юре стало здорово неловко за его суеверность, и он больше к этой теме не возвращался.

Мало того, он как-то исхитрился вовсе выкинуть чёрных людей из головы. Внушил себе, что они ему примерещились. А почему нет? Было темно, ничего не разобрать, а фантазия у Юры богатая. Сам себе внушил чёрт-те что и поверил.

А когда он почти убедил себя, что никаких лесных существ нет, и почти забыл о том вечере в лесу, снова случилось нечто из ряда вон выходящее.

В этот раз он с новыми друзьями, Антохой и Мишаней, отправился на озеро рыбачить. Честно говоря, Юра изначально не был настроен рыбачить – приближалась зима, ночью ударял неслабенький морозец, вставать ни свет, ни заря в такой дубак желания не было. К тому же дома установилась нездоровая атмосфера, от которой Юре тоже было нехорошо.

В единственной местной лавке папаше и прочим местным любителям горячительных напитков перестали продавать алкоголь. Сказали, мол, лицензия на продажу алкоголя в магазине кончилась, и надо её возобновлять. Обещали смотаться в районный центр и решить проблему с лицензией, но время шло, а в магазине не было ни водки, ни пива.

Самогон, как ни странно, никто из станционных не гнал. Раньше алкоголь без проблем можно было купить у шустрых железнодорожных торгашей, которые мотаются от станции к станции со своими тележками и сумками. Но в последнее время начальство станции стало жёстко отслеживать случаи торговли алкоголем на подконтрольной территории, особенно если в этой торговле были замешаны сотрудники станции.

В итоге папаша оказался прямо-таки в уникальной ситуации вынужденного трезвенного образа жизни, что настроения ему не улучшило, хотя, казалось бы, куда этому настроению портиться дальше. Пить одеколон и прочую гадость он посчитал ниже собственного достоинства, видно, его алкоголизм не зашёл так далеко, ходил трезвый, грустный и совершенно безынициативный.

А матери по-прежнему было на него наплевать. Вечером, после работы, она проверяла тетради, писала планы, разговаривала по телефону с подругами, а на мужа обращала внимания не больше, чем на тумбочку. А вот вера Юры в то, что эта депрессия у отца скоро закончится и он снова станет энергичным, весёлым, трудолюбивым, все они переедут в город, создадут бизнес и дважды в год будут летать в тропические страны, ещё не совсем умерла. Хотелось верить, что ещё не всё потеряно, что отец проснётся, и мать оттает, и всё будет хорошо.

Получалось, что все трое Шороховы были предоставлены самим себе, никто ни с кем почти не разговаривал, и Юра чувствовал, что депрессия добирается до него самого.

Антоха и Мишаня уломали-таки Юру пойти на рыбалку. Свежайший морозный воздух и азарт рыбалки сделали своё дело: Юра оживился и пришёл к выводу, что, раз родители забили на него, нужно и на них ему забить, а больше времени проводить с новыми друзьями. А потом, глядишь, всё устаканится, отец выйдет из меланхолии, мать снимет маску бесстрастности, и они заживут как прежде.

На обратном пути с озера Юра немного отстал от друзей – увидал белку на буром стволе кедра, которая бесстрашно и в упор его рассматривала.

Белка совсем не боялась человека, и Юру охватило желание её погладить. Он почти коснулся кисточек на ушах зверька, когда белка, словно проснувшись, молнией унеслась вверх по дереву и пропала среди полуголых ветвей.

Антоха и Мишаня ушли вперёд по тропинке. Их голоса доносились издалека. Юра повернулся и вздрогнул всем телом.

Метрах в десяти в кустарнике стоял зловещего и дикого вида дед: патлатый, бородатый, в драной шубе, со сверкающими чёрными глазами. Глядя на Юру, он оскалился в улыбке.

Не успев ничего подумать, Юра дал тягу. Бежал так быстро, что догнал друзей через считанные секунды.

– Ты чего? – нахмурившись, спросил Антоха.

– Там старик... страшный... – задыхаясь сказал Юра. – Дед... жуткий... обосраться можно...

– Да хорош заливать, – сказал Мишаня.

– Бля буду! – заявил Юра. – Пошли глянем!

Разумеется, они пошли и глянули. Но ни старика, ни малейших следов его присутствия не обнаружили.

– Вот ты любишь разыгрывать всякой хренью, – упрекнул Мишаня. – В Крапивино все такие?

Юра что-то невнятно пробормотал в ответ. Ему не хотелось прослыть вралем. Может, у него с головой не всё в порядке? Но он видел старика так явственно! Дурачком прослыть хотелось ещё меньше. Тем более что в Терёхино уже был местный дурачок, Никита.

***

Этот местный деревенский дурачок жил в отапливаемом сарае начальника станции, помогал по хозяйству, таскал воду из колонки, выполнял разные мелкие поручения. Было ему лет тридцать, но выглядел он на сорок с лишним. Худой, дёрганный, из уголка кривого рта течёт слюна.

Юра знал, что Никита безобидный, но лишний раз старался в его обществе не быть. Уж слишком Никита был нервозным, вздрагивал от любого шороха и взгляд имел дикий, затравленный, словно его каждый божий день пугали и гнобили. Юра не сомневался, что никто его не травил и даже не дразнил, – это всё душевный недуг.

Когда Шороховы только-только переехали в Терёхино, деревенский дурачок весь день таращился на новосёлов с другой стороны улицы. Стоял там, похожий на чучело. Вечером, улучшив момент, когда Юра оказался один во дворе, дурачок окликнул его из-за забора.

– Эй, малой!

Юра нехотя подошёл к нему. Не слишком близко.

– Чего?

– Вы зачем приехали?

Вопрос Юру не разозлил, а скорее удивил. Все местные были нормальными ребятами, никакой агрессии никто не проявлял, и этот неуместный вопрос сбил Юру с толку. Чуть позже он рассмотрел как следует вопрошающего и сделал выводы.

– А чё, те жалко, что ли? – осведомился Юра.

Никита огляделся и, убедившись, что никого поблизости нет, прошептал:

– Уезжайте поскорей! Здесь Дояры. Плохие, понял, не?

– Кто? – спросил Юра, прекрасно понимая, что продолжать разговор не стоит, но не в силах справиться с любопытством.

– Дояры, – прошипел дурачок. – Они Скотов доят... Скоты еле живые ходят, почти мёртвые, но умереть по-настоящему не могут. Чёрные, страшные ходят, как покойники, а Дояры их доят и доят...

Юра тоже огляделся. Отец и мать были где-то в доме, соседи громко о чём-то разговаривали в огороде. Юра не боялся психа, тем более их разделял забор: вздумай псих перелезть через него, Юра мигом забежит в дом. Он уверенно сказал:

– Как тебя зовут?

– Никита я.

– Слушай, Никита, ты иди домой, хорошо? А то уже темно...

– Так Дояры-то здесь бродят... – начал было Никита с безумно горящими глазами, но тут раздался зычный голос бабы Светы:

– Никак Никитка пожаловал? Ты чего, глупый, к людям пристаёшь? Видишь, заняты, а ты? Давай шуруй домой, темно уже, спать пора.

Лохматая голова деревенского дурака, торчащая над забором, мгновенно пропала, послышался дробный топот.

– Ты его не бойся, Юра, – сказала баба Света, – он безобидный.

Это Юра и без соседки понял. В последующие дни он и думать о нём забыл, но недавно вспомнил, потому что Никита пропал без вести. Его старательно искали целые сутки, даже полицейские из районного центра приезжали. В итоге решили, что Никита убежал в лес и где-то умер. Тайга большая, тело в ней найти не проще, чем иголку в стоге сена, да и зверьё позаботится о том, чтобы бренные останки Никиты быстрее растворились во вселенной.

***

Как-то вечером, в разгар осени, отец внезапно пришёл с работы не один, а с незнакомцем, которого тащил под руку. Юра, только что проводивший Мишаню, с которым они играли в компьютерные игры, подумал, что отец снова пьян и решил продолжить пир дома в обществе уже «готового» собутыльника. Но водку-то откуда взяли?

Незнакомец и вправду казался пьяным настолько, что еле стоял на ногах. Он был высоченным, совсем как отец, здоровым мужиком с бородой и длинными растрёпанными волосами.

Отец помог прилечь незнакомцу на диван, и тут Юра со страхом и восторгом сообразил, что незнакомец вовсе не пьян. Одной рукой он зажимал рану на боку, свитер крупной вязки под плащом промок от крови.

– Юрка! Аптечку тащи! Быстро! – скомандовал отец.

Юра вылупился на него. Похоже, и отец был трезв как стёклышко.

– Ну?! – рявкнул отец, и Юра метнулся за аптечкой.

Вдвоём они перевязали рваную рану сбоку на мускулистом животе неизвестного. Рана выглядела погано, но занимала небольшую площадь. Юра, которого подташнивало от такого зрелища, подумал, что она нанесена ржавым багром с шипами, не иначе. Хоть рана небольшая, мужик потерял немало крови.

Отец залил в рану перекись, которая зловеще вспенилась, а раненый не издал ни звука, только вздрогнул. Он достал из внутреннего кармана плаща пузатый бутылёк и вылил из него тягучее содержимое с пряным запахом прямо на рану. Грязным пальцем растёр мазь, кивнул отцу: мол, теперь можно бинтовать.

Вскоре после первой помощи незнакомец задремал на том же диване. Лицо бледное, на лбу выступила испарина.

– Па, а это кто? – шёпотом спросил Юра.

– Нашёл в лесу, – тоже тихо ответил отец. – Обходил пути и увидал: лежит...

– Может, нашего фельдшера вызвать?

– Погоди, – мрачно пробурчал отец. – Он просил не звать никого.

– Кто просил?

Отец молча показал на спящего незнакомца.

Юра округлил глаза.

– А вдруг от бандит? Или браконьер?

Отец раздражённо мотнул головой.

– Да не бандит он. И не браконьер никакой. Хотя какая на хер разница? Мы с ним на одной войне воевали. А, такие как мы, в беде друг друга не оставляем.

Папаша сказал это без пафоса, но со значением. Юра сообразил, что отцу такая принципиальность важна. Ему даже стало приятно, что для отца есть такие принципиально важные вещи. А не только водка. Не всё потеряно, стало быть.

Позже выяснилось, что пока отец тащил раненого домой, тот выругался по-чеченски. Отец, который прекрасно знал это ругательство, поинтересовался, откуда незнакомец его знает. По виду вроде не кавказец... Тот сказал, что воевал на Кавказе и упомянул ещё несколько подробностей, которые мог знать только участник Второй чеченской.

– Как думаешь, кто его ранил? – спросил Юра.

– Оклемается, сам скажет. Не исключено, что никто его не ранил, он сам с поезда спрыгнул, да напоролся на арматуру.

– А если он умрёт?

Батя ухмыльнулся.

– Тогда фельдшера и позовём.

Юра подобрал учебник биологии с пола: учебник лежал на диване, но папаша скинул его на пол, когда укладывал сослуживца.

В этот момент раненый открыл глаза. Юру поразили эти глаза: зоркие, внимательные, несмотря на боль и слабость, они быстро обежали взглядом помещение, не упустив ничего. На мгновение взгляд замер на учебнике биологии в руках Юры.

– Всё путём, парень? – прохрипел он.

– Ага, – пролепетал Юра.

– Как тебя звать-то?

– Юра.

– Юра? От Георгия? – еле ворочая языком сказал мужчина. Похоже, он немного бредил. – Георгий Победоносец...

– Это от Юрия, – недовольно произнёс Юра, не любивший, когда его называли Георгием или, что ещё хуже, Жорой.

– А, ясно... А меня зовут... Геной... Геннадием...

Гена снова впал в беспамятство, и разговор прервался.

Позже с работы вернулась мать. Юра и его отец ожидали, что мать устроит им разнос за то, что приютили подозрительного субъекта и не сообщили ни в местный фельдшерский пункт, ни участковому. Мать их удивила. С хладнокровием на грани равнодушия, которое было ей свойственно с некоторых пор, она заявила, что Геннадий может побыть у них дома до утра, а потом пусть выметается. Если ему станет плохо, тогда она вызовет фельдшера и участкового. А до этого она, так и быть, согласна выполнить просьбу отца – и, соответственно, самого Геннадия – держать его местонахождение в их доме в тайне.

Потом она напомнила Юре, что завтра в школе после уроков будет праздноваться День Учителя, и Юре обязательно надо там быть. И одеться понаряднее. Костюм она ему почистила, выгладила и повесила на ручку шкафа. На этом Дне Учителя будет почти вся станция.

Когда наступила ночь, Юра удалился в свою комнату ужасно взволнованный. Сегодняшнее событие было как камень, брошенный в однообразное болото станционной жизни. Камень, разбивший ряску и поднявший волну. И если предыдущие встречи с непонятными фигурами в лесу или диким стариком отдавали мистикой и больше были похожи на какие-то глюки, то явление Гены относилось к разряду вполне естественных вещей. Тем не менее, у Гены была тайна, тут к гадалке не ходи. А это возбуждало воображение Юры.

Перед тем как отойти ко сну, Юра дисциплинированно уложил учебники в сумку. В школу он ходил с радостью – благодаря новоприобретённым друзьям; из-за дружелюбия местных и учиться хотелось больше, чем в Крапивино... На глаза попался учебник биологии за авторством профессора Геннадия Маркина.

Кажется, незнакомец посмотрел на этот учебник в руках Юры, прежде чем назвать себя? А после назвался Геной...

Юра тихо встал с кровати и прислушался к звукам в гостиной, где на диване лежал раненый. Ни малейшего шороха. Стараясь не издавать ни звука, Юра заперся на щеколду, оставшуюся на двери после предыдущего хозяина. Мало ли что... Родители, наверное, справятся, если неизвестный вздумает на них напасть. Всё-таки подозрительный гость раненный, а батя – далеко не карлик...

Поделись Юра своей догадкой с отцом, тот просто отмахнётся от него. У них же воинская солидарность, блин. Если брат попадает в беду, ему помогают, а не пристают с расспросами. Да и Юра не смог бы обосновать как следует догадку. Просто он был уверен, что их гостя зовут вовсе не Гена...

***

Утром мать рано ушла на работу, Юра ещё спал. Когда он встал, отец и человек, назвавшийся Геной, завтракали на кухне. Юру поразил внешний вид Гены: он выглядел совершенно здоровым и ел с аппетитом.

– А вот, кстати, Юрка что-то такое рассказывал, – сказал отец, делая сыну приглашающий жест: дескать, садись с нами. – Что-то ему мерещилось в лесу... Геннадий интересуется, не видели мы здесь что-нибудь странное.

– Может, и вправду померещилось, – признал Юра. – Темно было. Как будто какие-то чёрные человечки пробежали. Худые такие...

Не успев закончить фразу, он сообразил, что рассказ звучит по-детски. Но было поздно. К тому же Гена не улыбнулся.

– Они производили шум? Ну, топали, кричали, может быть? Или пробежали совершенно беззвучно?

Юра вспомнил хруст ветвей.

– Производили, – сказал он, наслаждаясь необычным словом. Такие слова он только по телеку слышал. – Ветками трещали.

– Понятно, – кивнул Гена. – А ещё что-нибудь?

– Сейчас он тебе нафантазирует, – хмуро хмыкнул отец.

– Дед один в лесу был... Мы с кентами на рыбалку ходили на днях... Волосатый, бородатый, дикий такой... – Юра вдруг понял, что описывает Гену, который тоже был волосатым и бородатым, и поспешил уточнить: – Но он был гораздо страшнее вас, вот...

Получилось ещё хуже, но Гена не обратил на оговорку внимания.

– Что он делал?

– Смотрел на меня. Потом исчез. Ничего особенного не делал.

– Исчез прямо на твоих глазах? Ты видел?

Юра подумал, что гость задаёт необычные вопросы. И вообще он сам необычный. Во-первых, относится к видениям Юры на полном серьёзе. Во-вторых, будто знает, о чём спрашивает, просто уточняет детали.

– Не, я отвернулся. Потом гляжу: пропал.

Гена задумался, отец внимательно смотрел на него. Юра, воспользовавшись передышкой, наложил себе из сковородки омлета, из кастрюли выскреб остатки вчерашней гречки с луком и картошкой. Взял ломоть хлеба и принялся за еду.

– Этот дед тебя и ранил, поди? – спросил отец.

– Может быть, – сказал Гена. – Я не разглядел.

– Надо по-хорошему лес прочесать, – сказал отец. – Тайга большая, людей мало, кто только тут не бродит... Зеки какие-нибудь беглые, сектанты и прочая шваль...

Гена вынул из кармана штанов флакон вроде «Нафтизина» и брызнул в обе ноздри.

– Аллергия, – коротко сообщил он в ответ на любопытные взгляды Шороховых. Глаза при этом у него заблестели, стали мечтательными. Он словно хотел чихнуть, но так и не чихнул.

Через четверть часа он встал и засобирался в путь.

– Деньги-то у тебя есть? – спросил отец. – Могу дать немного. Или на поезд до Роднинска посадить? У меня проводник на 57-м знакомый, найдёт тебе местечко.

– Ты и так сделал много, друг, – сказал Гена. – Деньги у меня есть, а в Роднинск мне не надо. Я только что оттуда. В лесу я спрятал машину, ближе к Тюменской трассе. Пройдусь пешочком и поеду.

– Хорошее у тебя снадобье, однако. Может, ещё отлежишься? А с женой я как-нибудь потолкую.

– Рана была неглубокая. Говорю ж тебе, хулиган какой-то, бить не умеет. Сам, видно, больше меня испугался. Или действительно беглый воришка или торчок.

– Провожу, – заявил отец.

Оба выпрямились – крупные широкоплечие мужчины.

– Интересное ты себе хобби, конечно, нашёл, – сказал отец. – Таёжный фольклор собирать, надо же!

– Я же на пенсии, – усмехнулся Гена. – Военная служба закончена. Пора и для себя пожить! А холостяку чем ещё заниматься?

Юра дождался, пока взрослые выйдут и отойдут на приличное расстояние, затем схватил сумку с учебниками и короткими перебежками, прячась за заборами, последовал за ними. Шёл девятый час утра, но было темно, солнце не думало подниматься над тайгой. Зато ярко светила луна.

Отец распрощался с необычным чужаком у окраинного дома и повернул к длинному одноэтажному зданию железнодорожной станции, где светили фонари и окна. Чужак зашагал по тропинке прямо в лес. Когда его серый плащ затерялся среди ветвей, Юра на цыпочках побежал за ним.

Плана у него не было. Проследить немного за путником, посмотреть, не наврал ли насчёт машины, и – обратно. Глядишь, и на первый урок не опоздает.

Гена шагал семимильными шагами по лесу, не оглядываясь. Но Юра не терял бдительности: не спешил высовываться, старался сильно не сокращать дистанцию, вращал головой на 180 градусов. В лунных лучах и свете зарождающегося утра тропинку было видно хорошо, но лес вокруг стоял тёмный, неподвижный.

Юре было здорово не по себе, но он успокаивал себя тем, что в любой момент может повернуть назад.

Оба двигались в направлении того самого озерца, где Юра с друганами ловил рыбу. И где ему явился дремучий дед.

Впереди уже запахло влагой, и Юра начал всерьёз подумывать, а не повернуть ли назад. Минуя озеро, тропинка тянулась ещё километр или около того, затем выходила на Тюменскую трассу, как и сказал Гена. Значит, не наврал. Идти за ним до трассы резона нет, к тому же он сильно опоздает на уроки. Не то чтобы его сильно волновало это опоздание, первый урок – география, его преподаёт старый пенсионер Семён Петрович, очень добрый и в высшей степени пофигистичный персонаж. Зато об этом опоздании запросто может узнать мать. Юра подумал, что и по поводу матери не стоит особо париться, потому что с некоторых пор, похоже, ей не только на мужа наплевать, но и на сына.

Когда он уже почти решился разворачиваться и бежать в крохотную одноэтажную школу (на станции двухэтажных зданий не имелось в принципе; водонапорная башня не в счёт), Гена внезапно остановился и огляделся. Хорошо, что Юра в этот момент прятался за деревом и выглядывал краешком глаза поверх горизонтальной ветви.

Гена постоял, поозирался. Вытащил из бездонных карманов маленький предмет. Юра решил, что это давешний флакон, но Гена, поизучав его пару секунд, снова положил в карман. Потом сошёл с тропы и исчез в кустах.

Сердце Юры забилось быстрее на два порядка. Так-так, интересно! Было и страшно, и любопытно. Поколебавшись, Юра понял, что любопытства в нём значительно больше, чем страха. Он подкрался к тому месту, где пропал Гена. Заросшая облезлыми кустами земля там круто шла на понижение, в овраг.

Отсюда было хорошо видно и слышно, как Гена спускается в этот овраг, как шуршат под его ногами камни и хрустят ветки.

Достигнув дна, Гена наклонился и что-то принялся делать, а вот что – Юра никак не мог разглядеть. Кажется, там была яма, и глубокая яма. Гена изо всех сил что-то тянул из неё, и это что-то отчаянно сопротивлялось.

Юра тянул голову, щурился, топтался на месте, не рискуя спускаться в овраг. А потом вдруг застыл, и, кажется, даже сердце перестало на целую минуту биться.

Он увидел, как Гена вытаскивает из ямы дёргающуюся чёрную тонкую фигуру.

***

Юра ожидал чего угодно – что бородатый путник достанет из тайника автомат Калашникова, бомбу, мешок с золотом или человеческими останками, – но только не этого.

Из глотки вырвался предательский девчачий визг, он отпрянул, споткнулся о корень и упал. Страх, нет, сущий ужас погнал его прочь от этого места. Юра побежал не разбирая дороги по тропинке, но далеко не убежал, со всего размаху врезавшись лбом в ту самую горизонтальную ветку, из-за которой подглядывал за Геной. Если бы не вязанная шапочка, череп раскололся бы нахрен.

Когда он более-менее пришёл в себя, над ним нависал Гена и мазал его лоб чем-то прохладным и с пряным запахом.

– Не дёргайся, парень, – прогудел Гена в бороду. – А то убьёшься уже реально. Моё снадобье хорошее: ни синяка, ни шишки не будет.

Юра и не собирался дёргаться – сил не было. Он плохо соображал и не понимал, где он и что здесь делает. Постепенно, конечно, память вернулась, и Юра пугливо огляделся в поисках жуткого человечка.

Непонятное существо лежало в трёх шагах, в кустах, связанное чем-то вроде непрозрачного скотча. Сейчас Юра разглядел его во всей красе, благо совсем рассвело. Существо походило на голого тощего человека, такого тощего, что все кости выпирали наружу сквозь точно обугленную кожу.

Юра смотрел документальные фильмы про фашистские концлагеря. Так вот, жертвы тех лагерей были очень похожи на эту гуманоидную тварь, разве что кожа у фашистских пленников была светлее. У этой же твари кожа отливала антрацитом с буроватым оттенком, такого цвета даже у африканцев нет. Тощие ноги с крупными ступнями заросли каким-то лишаём, подошвы ног покрывали толстые шершавые мозоли. Буро-чёрный лишай, в принципе, покрывал всё тело, только не так плотно, как ноги.

У существа имелись мужские половые органы, только сильно съёжившиеся, и не сразу рассмотришь.

Длинные грязные космы и борода закрывали лицо, но Юра рассмотрел, что оно похоже на череп. Рот тоже был залеплен скотчем.

А ещё Юре в глаза бросились красновато-белые точки на шее, около подмышек и в паховой области. Они выделялись на чёрном фоне.

– Ты таких человечков видел? – осведомился Гена, вынимая из кармана флакон, не тот, содержимое которого он впрыскивал в ноздри, а другой. Он встряхнул флакон и, прищурившись, поглядел на Юру.

– Таких... кажется, – пробормотал тот. – Это человек?

– Бывший человек. Кто-то регулярно вытягивает из него жизненную силу. Доит, как корову.

«Они Скотов доят... – прозвучал в голове голос дурачка Никитки. – Скоты еле живые ходят, почти мёртвые, но умереть по-настоящему не могут. Чёрные, страшные ходят, как покойники, а Дояры их доят и доят...»

– Это Скот! – вскричал Юра и, спохватившись, понизил голос. – Мне местный придурок сказал! Что какие-то Дояры доют Скотов, и те ходят чёрные и не могут умереть! Получается, он вовсе не придурок...

– Местный придурок? – заинтересовался Гена. – Где он сейчас?

– Пропал без вести несколько дней назад...

– Неудивительно, – пробубнил под нос Гена. Он задумался и почесал бороду. – Болтал слишком много. Странно, что его раньше не порешили...

– Так его порешили? – У Юры сорвался голос.

– Скорее всего.

Гена встряхнул флакончик ещё несколько раз. Снова поглядел на Юру, вроде бы оценивающе.

– Ты меня прости, пацан, – сказал он. – Сам влез в это дело. Сейчас ты забудешь, что было за последний час, будешь жить, как прежде, в блаженном неведении. Зато нервы сбережёшь. А я займусь этими Доярами.

Чужак прицелился разбрызгивателем флакона прямо в лицо Юре. Сердце у того забилось, как мотылёк в банке, но сам он не шевельнулся. Закрыл глаза и спросил:

– Сотрёте память? Как в «Людях в чёрном»?

– Да.

– А вы можете стереть память отцу и внушить, что он не пьёт? Что он ненавидит водку? А маме стереть память и внушить, что она нас с батей любит?

Незнакомец не отвечал. И не распылял неведомое вещество, стирающее память. Затянувшаяся пауза заставила Юру открыть глаза. Оказалось, Гена убрал флакон в карман и просто сидел на корточках рядом с лежащим Юрой.

– Моё средство так не действует, – наконец сказал он. – В этом я помочь тебе не могу. А вот ты мне можешь.

– Помочь? Как?

Гена выпрямился и легко взвалил Скота на плечо.

– Пошли за мной. Поглядывай по сторонам и назад. Если что заметишь, сразу говори.

***

Машина Гены, серебристый минивэн, стояла возле трассы, замаскированная ветками. Гена открыл багажник и закинул Скота внутрь. Трасса была пустынна, где-то вдали завывала удаляющаяся фура. Солнце взошло, полумесяц луны побледнел, но уходить с посветлевшего небосклона не торопился.

На первый урок Юра уже точно опоздал. Да и плевать. Тут такое происходит!..

– В общем так, – начал Гена, закрыв багажник и прислонившись к нему. – В вашей деревне есть человек с необычными способностями. Вернее, несколько человек. Наверное, это семья.

– Дояры? – уточнил Юра. Он был страшно взволнован, но рядом с этим бородатым гигантом чувствовал себя в безопасности.

– Точняк. Здесь постоянно кто-то пропадает без вести. Они все становятся Скотами и бродят в лесу. Людей они боятся, поэтому их редко кто видит. Владельцы вашего дома исчезли за несколько месяцев до вашего приезда. Дояры ухитрились обставить дело так, будто они просто уехали. И документы оформили на дядю Павлика, как на доверенное лицо. С ним-то и договаривался твой отец о продаже дома.

– Значит, дядя Павлик – Дояр?

– Я думал об этом. Но он один живёт. А Дояры скорее всего – семья.

– А зачем вам Скот?

– Для исследований, – хмыкнул Гена. – Я вырыл ловчую яму перед тем, как кто-то меня ударил острогой. Кто-то из Дояров. Не добил, потому что твой отец появился... Конечно, я расслабился чересчур... Или с дурью переборщил...

Он шмыгнул носом. О какой дури он говорит?

– А почему... – сказал Юра и замолчал. От внезапного откровения у него перехватило горло. – А почему они нас с батей и мамкой не превратили в Скотов? Мы уже долго здесь живём!

– Это, конечно, хороший вопрос... Ждут они чего-то. Чего – не знаю.

– Что будем делать?

Гена вынул из кармана прозрачный пузырёк с жидкостью. В ней болтался жирный белый червь.

– Жутких... то есть Дояров поблизости нет – Индикатор спокоен. Наверное, придётся пойти в деревню и ходить от дома к дому. Только вооружимся посерьёзнее.

– И что вы с ними сделаете, когда найдёте? – затаив дыхание спросил Юра.

– Убью, – без колебаний ответил Гена. – Жутких убиваю. В основном. Обычных людей... ммм... стараюсь не трогать.

Пока Гена открывал дверь со стороны водителя и доставал из-под сиденья оружие, похожее на пистолет-автомат, и прятал его под плащом, Юра, чьи мозги шевелились быстрее, чем когда-либо, догадался, куда смотрел Гена, прежде чем спуститься в овраг. На Индикатор. Определял, есть ли рядом твари...

Юра не спрашивал Гену, кто он такой. И так ясно: типа современного Ведьмака, охотится за всякой нечистью. Существование Дояров и прочих сверхъестественных чупакабр мозг Юры тоже воспринял легко и быстро. Наверное, давно к этому был готов. А может, по другой причине. С некоторых пор что-то в восприятии Юры изменилось, события следовали один за другим, и вот, когда возникло хоть какое-то понимание закономерностей происходящего, Юра уцепился за это понимание.

Вдвоём они отправились в обратный путь. Идя за Геной и вертя головой, Юра не мог удержаться от грёз наяву. Когда они с Геной-Ведьмаком разберутся с Доярами, Юра расскажет обо всём – конечно, под большим секретом – Антохе и Мишане, и пусть подавятся своим неверием в необычное. Небось не будут впредь смеяться над тем, что в мире может быть необычное и даже невероятное.

Когда до станции оставались считанные метры, а вдали послышался надсадный гудок очередного товарняка, Юра обернулся в очередной раз и увидел в кустах кудлатую голову.

Сначала до него не дошло. Потом он подпрыгнул и попытался крикнуть, но крик застрял в горле. Получился надсадный хрип:

– Это он... Он!!!

Гена обернулся, заметил дикого деда и прицелился в него из своего оружия. Дикий дед пригнулся и метнулся сквозь кусты. Зашуршали ветви, согнутая тень с удивительной скоростью скользнула вдоль тропинки. Гена бросился за ней, Юра, взбудораженный донельзя, не отставал.

Не прошло и пары минут, как стало понятно, что дед бежит к станции.

«Это хорошо, – подумал Юра, – там мы его и нагоним».

В это мгновение он не думал об опасности, о Доярах, Скотах, – он думал только о том, как настигнуть проклятого старикана. Им овладел инстинкт охотника, который, оказывается, дремал на дне его подсознания.

Юра и сам не понял, как они с Геной очутились на одной из улочек станции Терёхино. Дядя Павлик, гнавший на пастбище единственную корову, уставился на них, разинув рот. Больше никого поблизости не было.

Лохматый дед скрылся за углом дома тёти Светы, перемахнув через низкий забор из цельных необработанных веток. Забор местные возводили только с одной целью: чтобы скотина не пожрала и не потоптала огород. Воров обитатели таких маленьких селений не боялись. Какие воры? Все друг дружку знают. Если и объявится вор, его быстро вычислят и научат жить честным трудом.

Правда, среди них завёлся Дояр, а деревенские его прошляпили...

Гена тоже перепрыгнул через ограду и остановился, поняв, что загнал деда в угол. Тот стоял в тупике, щерясь кривыми зубами.

Гена прицелился.

– Эй!

Тётя Света, появившись из ниоткуда, загородила собой зловещего старика.

Гена быстро отступил от неё, пока не упёрся в забор. Оружие он не опустил, из чего Юра сделал вывод, что женщине Гена не доверяет. Он подумал, что соседка живёт одна, поэтому, если следовать логике Гены, вряд ли относится к Доярам.

– Ты чего это надумал? – строго осведомилась тётя Света. – Ты пошто нашего пастуха гоняешь?

– Пастуха? – переспросил Гена. – А, ясно!

Он выстрелил. Шипящий хлопок совсем не напоминал выстрел из огнестрельного оружия.

В дикого деда Гена не попал. Метко пущенный камень сбил прицел, и пуля ушла в «молоко». Гена развернулся к дяде Павлику, который запустил в него камнем, но тут на него набросилась тётя Света, проявляя потрясающую для её возраста ловкость и скорость.

Одеревеневший Юра убедился, что Гена был готов к нападению по меньшей мере четырёх человек, но он никак не ожидал, что на него набросятся все обитатели Терёхино.

Тётя Света, дядя Павлик, конопатый Васян, непонятно откуда взявшийся Семён Петрович – пофигистистичный географ, – и многие другие обитатели станции, едва появившись в поле зрения, с завидной скоростью набрасывались на Гену, как опытные игроки регби.

Гена сражался молча и истово. Но шансов у него не было. Скоро он, обезоруженный, лежал на земле.

Отойдя от потрясения, Юра развернулся, чтобы бежать, неважно куда, лишь бы бежать, хоть в тайгу и питаться кореньями и дикой ежевикой, лишь бы подальше отсюда.

Его за обе руки схватили друзья Антоха и Мишаня. Оба лыбились во весь рот, будто участвовали в розыгрыше и ожидали реакции Юры на этот розыгрыш, но взгляд у обоих оставался холодным и злобным.

Кажется, мир сошёл с ума. Юра был настолько потрясён, что не нашёл в себе силы сопротивляться.

Гену и Юру жители станции Терёхино выволокли на крохотную площадь. Гену ударили по голове, и он потерял сознание. По лицу у него струилась кровь.

– Жаль, жаль, что так вышло, – протянула тётя Света, стоя подбоченившись перед пленниками. Внешне она была той же гостеприимной тёткой, что и раньше, но всё же в ней чувствовалась новая сила. Лидерская сила. – А мы-то старались вас, Шороховых, развеселить... Чтоб вы, сволочи, перестали грызться, как суки сраные. Столько времени прожили здесь, да так и ни разу не расслабились, вот ведь твари злобные! Нам, Доярам, нужна лимфа спокойного и счастливого человека, а не злобных говнюков вроде вас! Жаль, что не получится из вас сделать Скотов, так мы вас просто пришибём, не волнуйтесь!

Мысли Юры не поспевали за событиями. Получается, Дояры – это все жители станции? Без исключения? Десятилетняя Настя приволокла тёте Свете огромный топор. Та взяла его и закинула на плечо.

– И надо же было тебе сюда припереться! – сказала она, обращаясь к Гене. – Откуда ты такой взялся? Про нас знаешь, да? Сам всё расскажешь, или мне по кусочкам тебя разложить?

Гена, который пришёл в себя, ухмыльнулся окровавленными губами.

– А не вспотеешь? – спросил он.

– Не переживай, – добродушно отмахнулась тётя Света. – Я ж не одна тут работать над тобой буду. А вообще, лучше дай-ка пацанёнка поуговариваю. Антошка, Мишка! Тащите его сюда! Пару пальчиков отрублю, так запоёт небось! И ты тоже запоёшь!

Она тыкнула пальцем в Гену.

У Юры подогнулись ноги, и бывшие приятели (хотя приятелями они, получается, и не были никогда) буквально понесли его поближе к ужасной старухе. На улице собралась нешуточная толпа, и народ всё ещё прибывал. Где родители, когда они так нужны?

Кто-то притащил деревянную чурку. Левую руку теряющего сознание Юры прижали к этой чурке, и тётя Света, не переставая улыбаться, прицелилась топором.

– Стой, тварь! – сказал Гена, пытаясь подняться, но его держали мужики.

– Поздно спохватился, – хихикнула тётя Света. – Это тебе урок, чтоб впредь не выкобенивался...

– Тёть Свет, – вмешался Антоха, – а ты ему на обоих руках пальцы-то отстриги, чтоб он лысого гонять ваще не мог!

Присутствующие засмеялись.

Юра чувствовал, что сейчас обмочит штаны.

Вдруг раздался крик:

– Вы чего, суки, делаете?

Из-за толпы, распихивая зевак, к Юре пробивался отец. Он был выше большинства на целую голову. За ним бежала мать, нарядная, накрашенная. Сегодня ведь День Учителя...

Кто-то бросился на перехват, но отец отшвырнул его как ребёнка. Он раздавал тумаки направо и налево. Тётя Света с яростным визгом кинулась на него с топором, но папаша метко пнул её в живот, так что та согнулась вдвое. Отец почти выхватил у неё топор, когда дядя Павлик ударил его сзади арматурой по затылку.

Юра завопил, не помня себя. Слёзы застилали зрение, он мало что видел.

Отец упал на землю, и дядя Павлик нанёс ему по голове ещё несколько ударов. Отец лежал на грязной земле, суча ногами.

Он очень долго сучил ногами. Потом затих. Юра понял, что отец умер, и заорал – даже не заорал, а завыл. Страшный вой пронёсся над лесом и спугнул стайку ворон, которая пронеслась на фоне глубокого синего неба. Мишаня и Антоха прижали Юру к чурке сильней, тяжело дыша.

– Бабу его держите! – раздался крик.

Несколько деревенских подступили к матери, которая не шевелилась всё то время, пока убивали её мужа.

Внезапно она подняла руку и звучным учительским голосом произнесла:

– А вот этого не стоит!

Голос был настолько властным, что все на секунду замерли.

– Хватит тут цирк разводить!

Она с силой провела обеими ладонями по лицу, и оно изменилось... Кто-то охнул. Юра, прижатый к чурке, до боли в шее вывернув голову, смотрел на незнакомую женщину в одежде матери, с длинным костлявым лицом и холодными глазами-ледышками. Женщина с лёгкой улыбкой на тонких губах озирала ошарашенную толпу. Растирая лицо, она слегка смазала макияж, и от этого её лицо стало ещё более зловещим.

Послышался стук – это топор выпал из рук тёти Светы. В кои-то веки она перестала лыбиться. Стояла и смотрела на женщину, притворявшуюся матерью Юры, с ужасом.

– Хозяйка?

Юра почувствовал, как ослабла хватка Антохи и Мишани. Они отвалились от него, сев на землю. Юра обрёл свободу, но не мог встать – сил не было. Все деревенские замерли и смотрели на неведомую женщину, как загипнотизированные.

– Вот оно! – сказала та, кого назвали Хозяйкой. – Все Дояры здесь, все довольные, радостные, энергия из вас хлещет! Я прямо её чую... Как вы ждали, пока Шороховы расслабятся, радовали их, веселили, чтоб лимфа по телу заходила, так и я ждала, пока вы созреете!

Она кинула на Юру косой взгляд.

– С одной стороны жалко тебя, малец, попал ты в переплёт. А с другой, мне на тебя наплевать... Твою мамку я в расход пустила, когда она в Крапивино ездила, личину надела и под её видом сюда приехала... Знала, что тут Дояров развелось, как собак нерезанных. А Дояры для меня – такой же Скот, как вы, обычные Скучные люди, для Дояров. Что ты бормочешь?

– Суперпаразитизм, – пробормотал Юра. Затем глупо захихикал. В голове всё перемешалось.

– Ну да, биолог ты наш, я вроде как суперпаразит, я – Хозяйка! Видишь, как выстроились, шевельнуться не могут? Так и будут стоять, пока я из них силу не выпью... Из каждого... Вот попирую!..

Гена вскочил на ноги, в руках у него блеснул топор.

Хозяйка увернулась от удара и швырнула Гену на землю борцовским броском.

– Полежи лучше! – насмешливо сказала она. – Разве враг моего врага не мой друг? Одно дело делаем, бродяга! Полежи лучше тихо! Когда-нибудь, глядишь, встретимся... Я тебя тогда не распознала, не учуяла, уж очень сильно ты обдолбался. Польза есть от твоей дури, а?..

Она подняла пистолет-автомат, который выпал из рук одного из местных подле неё. Нацелила на Гену и выстрелила. Тот захрипел, и его огромное тело обмякло.

Хозяйка подошла к оцепеневшей тёте Свете, чьи глаза дико вращались в глазницах, и похлопала её по щеке. Позади старухи вытянулся дикий дед – пастух Скотов.

– Думали, спрятались от Хозяйки? Думали, не найду в этой глуши вашу общину? Веселились, как хотели, непотребством занимались, Скотов выращивали, бедного Никиту в лесу зарыли, да? Не могли его расслабить, а он единственный, кто про ваши дела знал... Ну, не считая меня... Ну, хватит разговоров! Приступим к обеду, и начнём с тебя!

Хозяйка разинула рот, из него вылез нереально длинный пятнистый язык с острым костяным наростом на конце. Чудовище впилось тёте Свете в район подмышки, прямо через одежду, туда, где много лимфоузлов...

С Юры было достаточно. Он чуть ли не с облегчением потерял сознание, желая, чтобы сознание больше никогда не вернулось.

***

К сожалению, Юра пришёл в себя. Он надеялся, что умрёт и больше не будет видеть и слышать этот ненавистный, кошмарный мир.

Он очнулся в машине, которая ехала по трассе, двигатель успокаивающе гудел, но в кабине было холодно. Кто-то завернул Юру в тёплое одеяло.

Некоторое время Юра тупо смотрел в окно, на проплывающий однообразный пейзаж: редкие домишки, лесочки, засеянные озимыми поля. Затем то ли снова потерял сознание, то ли уснул.

Проснулся поздно вечером. Машина стояла на месте. Было тихо. За окнами царила темнота. Грузный дядька с бородой и длинными волосами хипстера протягивал ему кружку с горячим чаем. Юра послушно выпил.

– Ну как ты? – спросил дядька.

Юра посмотрел на него и ничего не ответил.

– То, что мы выжили, случайность, – сказал дядька, словно бы разговаривая сам с собой. – Должны были там лежать... Это, конечно, позор для меня. Недооценил. Понадеялся на себя. Слишком гордым стал... Одинокий, блядь, стрелок нашёлся! Всё-таки мне помощник нужен. Я тебя пристрою в хорошие руки. Отойдёшь – поговорим.

Юра разлепил губы.

– На хер мне такая жизнь? Убей и зарой возле дороги, меньше мучиться...

– А вот такие разговорчики прошу прекратить! – повысил голос дядька. – Тоже мне Базаров тургеневский выискался! В мире нет ничего дороже разумной жизни. Это даже Хозяйка знает. Нас не убила.

– Она в тебя стреляла, – пробормотал Юра. – Почему ты не умер? Почему ты такой живучий? Мой папка умер, а ты ходишь до сих пор...

– Потому что от парализатора не умирают, – тихо сказал дядька. – Хозяйка это знала... Но добивать не стала. Что ж, глядишь, встретимся ещё...

– Что с Доярами? – спросил Юра. Подумать только, его интересовала их судьба! Хотя нет, нисколько не интересовала, просто хотелось о чём-нибудь говорить, лишь бы не молчать.

– Дояры сами стали Скотами.

Юра поёрзал в коконе из одеяла.

– А почему так холодно в машине? Печка не работает?

Бородатый дядька бросил взгляд куда-то вниз.

– Типа да, не работает. Потерпи. Скоро будем в Роднинске. Поживёшь в городе у одних моих знакомых. Я остановился перекусить, сейчас поедем.

Юра машинально поглядел туда же, куда и бородач.

На полу машины между сидениями лежал длинный свёрток, замотанный в брезент. Очень длинный свёрток...

Юра открыл рот, чтобы спросить, но передумал. Он не хотел знать, что в свёртке.

Дядька, кажется, прочитал его мысли.

– Знаешь, Юра, – медленно, почти ласково проговорил он, – есть на свете люди, которые ни к чему не стремятся... Просто живут, как... как Скоты. Нет у них мечты, нет заветной цели. Плывут они по течению, как кусок говна, и пользы миру от них никакой. И жизнь у них мутная и беспросветная. Таких людей ещё манкуртами называют. Жаль твоих родителей, конечно, но твоя-то жизнь не окончилась! Не будь манкуртом, Юра. Живи с мечтой.

В ответ на это занудство Юра хрипло рассмеялся.

– У меня была мечта, в городе жить! Вот, сбылась...

Дядька беззвучно рассмеялся.

– Это не мечта, а глупости. Мечта должна быть огромной, как гора, чтобы жизни на неё не хватило. Но чтоб вдохновляла, и ты бы лез на вершину, даже если уверен, что до конца жизни не успеешь... Ладно, есть хочешь? Нет? Тогда поехали.

История восьмая. Психиатр

В абсолютно здоровом мире безумие - единственная свобода.

Джеймс Грэм Баллард.

I

Я впервые видел Бояна в таком бешенстве. Рожа у него раскраснелась, как у японской обезьяны (которая любит сидеть в горячей воде), ноздри раздулись, как у тюленя, вынырнувшего на поверхность, глаза вытаращились, как у жабы, а зубы оскалились, как у гиены.

Зрелище было страшное. А самое страшное – то, что гнев этого ходячего зоопарка обрушивался на меня, Валеру Тихомирова.

– Ты хоть понимаешь, кретин, что ты наделал, а? – проорал он так громко, что в комнату заглянула Эм, но тут же скрылась от греха подальше.

Я поджал губы и подчёркнуто спокойно сказал:

– Откуда ж мне понять, если я кретин?

Боян побагровел. Мне показалось, что он сейчас сдохнет на месте от злости.

– Да ладно тебе, Боян, я прекрасно понимаю всё, успокойся, – примирительно произнёс я. И принялся загибать пальцы: – Первое из того, что я сделал: попытался найти Шатуна. Убедился, что он, возможно, жив ещё... Его тело по любому должно было остаться на тех речных порогах, понимаешь?

– Ты его нашёл?! – спросил Боян потише прежнего, но всё равно достаточно громко, чтобы нас, наверное, слышали в городе. А ведь мы находились в тридцати километрах от Роднинска, в горах, на даче.

Я ожёг его свирепым взглядом. Выдержав паузу, ехидно поинтересовался:

– Разрешишь продолжить? – и, когда тот, надув щёки, кивнул, сказал: – Второе. Я всё же нашёл ваш тухлый Схрон и открыл Тёмную тропу пять сраных раз, чтобы вы вытащили из него несколько огромных ящиков артефактов. Разве не так? Я не виноват, что твои легионеры такие неженки, что не смогли опустошить Схрон целиком...

– В том мире слишком мало кислорода, – снова перебил Боян. – Мы задыхались... Мы не могли вытащить всё за пять раз...

– На вас были кислородные маски, блядь!

– Но не было переносных кондиционеров, понимаешь? Не было! На шестидесятиградусной жаре тяжести особо не потаскаешь!

– ...Третье! – выкрикнул я, продолжая загибать пальцы. – Я спас пятьдесят восемь человек!

Установилась пауза. Боян сверлил меня глазами. Гибрида жабы, тюленя, гиены и японской макаки он больше не напоминал, скорее мальчишку, которого подставил лучший друг. У него даже губы задрожали. Он бессильно ударил кулаком по столу, сел, закрыл лицо ладонями.

– Я вывел их, Боян, – тихо сказал я. – Вывел всех этих бедолаг из Чёрно-белого мира... Перевёл в Зачарованный лес, сейчас они – часть Семьи... Они счастливы, понимаешь? Больше не надо им бояться ночи и тех тварей...

Боян поднял голову.

– Сколько раз ты для этого открыл Тёмную тропу?

– Пятнадцать, – неохотно ответил я.

– Пятнадцать, – повторил Боян. – Пять раз для Схрона, для спасения всего Мультиверса от древнего зла, и пятнадцать – для спасения зачуханных жителей постапокалиптической реальности числом пятьдесят восемь душ со всем их небогатым скарбом. Ты, Валера, наверное, считаешь себя героем? Человеком-пауком, не? Или доктором Стрэнджем? Он тоже открывал порталы.

– Я не считаю себя героем, – раздражённо проговорил я. – И вообще, чего ты истерику закатываешь? Ну откуда я знал, что есть лимит силы Бифуркатора? Что больше определённого количества раз я Тёмную тропу открыть не смогу? И что никто не знает этот лимит? Никто меня вовремя не предупредил! Вадик сказал, что я восстановлюсь и снова смогу открывать порталы...

Боян вздохнул. Кажется, он более-менее успокоился и, судя по кислой физиономии, испытывал тяжелейшие моральные страдания.

– Ты должен был посоветоваться со мной, Валера. Узнать всё про свои силы. Сначала мы обязаны были опустошить Схрон, а потом ты мог делать всё, что в голову взбредёт! Спасал бы двойника своего отца и всех остальных жителей Чёрно-белого мира хоть до посинения! Я понимаю, что ты сделал хорошее, даже отличное дело. Для тех бедолаг ты сам бог! Но надо же думать... расставлять приоритеты... Если в будущем ты так и будешь слушать сердце, а не голову, мы проиграем битву с Заблудшими! Нужно хорошо распланировать дело, а потом...

– А чё ж ты тот первый поход не распланировал, если такой умный, а? – спросил я. – Мы ж ни хрена не подготовились: три дохлые винтовки на всех, вот смеху-то! Расул со своими бугаями из нас чуть жареную отбивную не сделал, помнишь? Эмму чуть не сожгли заживо! Тебя ранили, ты чуть копыта там не откинул! А Шатун...

Я запнулся. Боян не перебивал, нахмурившись. Я решительно продолжил:

– А Шатун пропал без вести.

Боян внезапно потупился.

– Мы думали, что Тёмная тропа выведет нас сразу в мир Схрона. Мы знали, что этот мир не населён. Не ждали нападения. Мы не подозревали, что половинка того артефакта в виде песочных часов у Гаевского... Три винтовки были даже избыточным оружием...

– Ну и хули толку от ваших планов в таком случае? – возмутился я. – Может, надо было слушать сердце, а не голову?

– Вот блядство-то, – чуть ли не жалобно протянул Боян. – Всё у нас через жопу идёт! Нам придётся ждать, когда ты восстановишься, а мы ведь понятия не имеем, сколько это времени займёт. Вадик сказал: от двух недель до полугода! Полгода ждать, это ж сдуреть можно! А если Заблудшие выйдут на поверхность земли прямо завтра?

– Ну ты пессимист, – фыркнул я. – Так-таки уж прямо полгода ждать, а Заблудшим приспичит вылезать из их вонючих нор завтра! К тому же мы столько артефактов из Схрона натаскали, что впору устраивать мировой переворот.

Я поднялся.

– Короче, дело к ночи. Пошёл я, прошвырнусь в город. Мне там надо кое-кого навестить.

Я нащупал во внутреннем кармане толстовки брегет, который снова стоял. Немудрено после купания в болоте Зачарованного леса. С тех пор не было времени посетить часовщика. Я потряс часы возле уха – мёртвая тишина. Да, пора навестить часовщика, причём не абы какого, а вполне конкретного. Подумать только, столько времени прошло, а я не соизволил известить Анатолия Васильевича Грушина, что со мной всё в порядке! Переживает небось, хоть и Жуткий, всё-таки мы вместе прогнали из нашей реальности чудовищную Мару, большое дело сделали.

Боян выпрямился.

– Никуда ты не пойдёшь, дорогой мой.

Я обернулся, поднял брови.

– В смысле?

– В прямом. Ты сейчас для Легиона дороже золота. Единственный Бифуркатор, способный открыть путь к Схрону. Если с тобой что-то случится – Жуткий сожрёт, гопник пырнёт ножичком или камень с утёса на башку свалится – не видать нам оружия против Заблудших, как собственного ануса.

– Ну, допустим, некоторые йоги могут увидеть собственный... – Я оборвал сам себя. – Подожди! Это что ж получается? Мне теперь сидеть на этой даче и на улицу не выходить?

Боян в кои-то веки расплылся в широкой и слегка язвительной улыбке.

– Не на даче, Валера. В целях твоей сохранности и – не буду отрицать – наказания за своеволие ты будешь находиться на сверхзащищённом подземном объекте под охраной до тех пор, пока снова не восстановишь силы для Тёмных троп. – И, когда я похолодел от ужаса, добавил: – Кстати, на этом объекте мы держим твоих недавних знакомых. Синицына и Юру Иваненко, Приёмыша Заблудших.

II

Я вошёл в свою комнату на втором этаже, с грохотом захлопнул дверь и повалился на кровать. Уставился на потолок.

Сквозь окна просачивался солнечный свет. Иногда он тускнел, когда на солнце набегало облако. В горах удивительно непостоянная погода. Шума города до этого высокогорного дачного посёлка не доносится, но и нет той зловещей тишины, которая царит в Чёрно-белом мире. Там города не было вовсе... Лишь высились мёртвые пустые здания и ржавели навеки остановившиеся автомобили.

Я вывел ту несчастную колонию выживших. Вывел в вечно тёплый и прекрасный мир Зачарованного леса, в котором десять лет жила Эм. Они счастливы, все эти люди, включая моего отца... Точнее, не совсем моего отца. Мой отец медленно спивался в моём родном мире, а в Чёрно-белом Тихомиров-старший, похоже, к алкоголю вовсе не прикасался...

Я спас пятьдесят восемь человек, из них семнадцать детей до четырнадцати лет и пять стариков за семьдесят.

Им больше не нужно бояться выходить из Храма по ночам. Не нужно жить впроголодь. Я их спас и, чего греха таить, гордился этим.

Но Шатуна я не спас.

Он остался в том страшном мире. Возможно, очень даже возможно, он умер, но я не хотел в это верить. Он упал в реку, но ниже по течению были пороги, и его тело должно было, просто обязано было там застрять. Крупных хищников, которые могли бы утащить Шатуна, по словам Расула и его братии, поблизости не водилось. Это вселяло надежду.

Но его могли утащить не животные. В Чёрно-белом мире с наступлением темноты из-под земли выбирались жуткие Заблудшие. Словно морлоки, только в миллион раз опаснее.

«Не тешьте себя ненужными иллюзиями, – сказал Леонид Гаевский. – Он мёртв или превратился в нечто такое, что вы не захотите иметь с ним дела».

Я не знал толком, что это значило, а уточнять не было желания.

В дверь тихо постучали. Я уставился в закрытую дверь и почувствовал Эм. С тех пор, как меня приняли в Семью, мы были с ней на одной волне. Я ощущал, где она примерно находится и в каком настроении.

«Заходи», – мысленно произнёс я.

Ничего. Эм стоит за дверью и ждёт ответа – не мысленного. Телепат из меня так себе.

– Входи, Эм, – сказал я ворчливо.

Она вошла, а следом запёрся, к моему некоторому неудовольствию, Вадик. Он тоже в Семье, и я его тоже должен почувствовать, но, видно, я просто не ожидал, что он заявится.

При виде такой делегации я принял сидячее положение.

– Что стряслось?

Эм обогнула кровать и села рядом. Вадик потоптался и примостился на стульчике возле тумбочки.

– Мы беспокоимся за тебя, – объявила Эм.

Я подозрительно прищурился.

– С чего это?

– Мы беспокоимся, что в тебе нет гармонии. Тебя хотят сохранить, а ты не хочешь сохраняться, вот поэтому возникает дисгармония...

– Чего?! Эм, ты выпила, что ли?

Она вздохнула и закрыла глаза. Она явно нервничала.

– Я не знаю, как сказать...

Вмешался Вадик. Сказал спокойно:

– Когда Эм волнуется, начинает говорить, как принято в Зачарованном лесу. В общем и целом, мы хотим, чтобы ты с пониманием отнёсся к своей защите. Ты теперь единственный золотой ключик от Схрона, так что...

– Не защите, а тюрячке, – оборвал я его. Несмотря на совместно пережитые злоключения в Чёрно-белом мире и знание того, что Вадик – парень отличный, дружбу заводить с этим лощёным хлыщом я не собирался. Чисто из тупого упрямства. – Меня хотят посадить под землю, чтобы я там тух от пары недель до полугода. Полгода под землёй – вы представляете?

Теперь уже я сам проявлял тот самый пессимизм, в котором обвинил Бояна.

– Нет, не то ты говоришь, Вадик, – внезапно сказала Эм. – Я не это хотела сказать... В тебе, Валера, нет гармонии не только из-за тюрячки... то есть... ну, в общем, ты понял. Ещё из-за Шатуна. Ты с ним много путешествовал, а сейчас думаешь, что остался один. Но ты не один. У тебя есть Легион. И Семья. Ты потерял силы Бифуркатора ещё и потому, что не верил в смерть Шатуна и постоянно ходил в Чёрно-белый мир, надеялся его найти...

– Я и сейчас не верю, – пробормотал я.

– Мы знаем. Чувствуем.

Она замолчала, и я впервые захотел, чтобы она ушла. И Вадика с собой прихватила.

Пересилив себя, я с улыбкой сказал:

– Вся эта херабора с Чёрно-белым миром оказалась не такой уж бессмысленной. Отныне никакие правоохранительные службы меня не разыскивают. Потому что Валера Тихомиров умер, и его тело было опознано.

Эм поглядела на меня широко открытыми глазами, а Вадик поморщился. Трюк, который я провернул с мёртвым телом моего двойника, был настолько циничен, что покоробил даже бывалых легионеров. Я в тот момент действовал как сомнамбула: исчезновение Шатуна подействовало на меня сильнее, чем на кого бы то ни было. Мы подкинули тело в один из кварталов на окраине, где обреталось столько торчков, сколько их в Нью-Мексико нет. Сейчас менты шерстят бедных наркотов, выискивая того, кто всадил в дрищеватое тело Валеры две самодельные пули.

На днях я прочитал на сайте «Новости Роднинска» короткую заметку о том, что найдено тело Валеры Т., несовершеннолетнего преступника, совершившего жестокое двойное убийство в прошлом году. Вряд ли эта новость кого-то удивит. Скажут, мол, покатился парень по наклонной, связался с бандитами, и вот вам, пожалуйста. Справедливая кара.

Так что я ухитрился инсценировать собственную смерть. Совсем как Гекльберри Финн, только лучше. У меня теперь даже могила есть... Ужас!

– Да... – неуверенно поддакнула Эм. – Это, конечно, хорошо... для тебя... Но если ты не захочешь прятаться, пока твои силы не вернутся, пользы от этого не будет никакой.

– Да я не против того, чтобы прятаться! – в сердцах сказал я, недовольный тем, что Эм продолжает гнуть свою линию. – Но не под землёй же! Чем эта дача плоха?

– Тебя здесь легко вычислить, – влез Вадик в разговор. – Соседей у нас мало, спору нет, но тебя уже слишком много людей видело. В бомбоубежище тебе будет безопаснее...

– А ты там сидел? – огрызнулся я.

– Сидел, – спокойно ответил Вадик, и у меня вытянулось лицо. – Три месяца. Пока сам восстанавливался. Давненько это было, ещё во времена ОРКА. С тех пор я почём зря Тёмные тропы не открываю.

Я не нашёлся, что ответить. А Вадик продолжал:

– Если честно, думаю, ты просидишь там столько же. Стандартное время для восстановления. Не думай, что там будет сырая нора с червяками, нора будет благоустроенная...

Он улыбнулся.

– Ха-ха, – протянул я. – «Хоббита» ты читал, это ясно. По крайней мере, первый абзац. А что ещё там будет? Фродо с Гэндальфом? Или Горлум?

– Сауна, бассейн, ресторан, минитеатр, спортзал, бильярдная, – без запинки перечислил Вадик. – Даже что-то вроде солярия. Это бомбоубежище строили при Совке для больших шишек. Так что там всё на уровне, не беспокойся. Там даже кабельное есть. И интернет.

– Не врёшь? – насторожился я.

– Клянусь.

Я задумался. В принципе, перспективы вынужденной самоизоляции неплохие. Я даже там буду не один. Компанию мне составят Синицын и Юра-Приёмыш. Ну, и охранники из Легиона, само собой.

Вадик сказал:

– Самое главное, до тебя не доберутся враги.

– Какие враги? Заблудшие, что ли?

– На данном этапе наши враги – «каровцы». Молодцы из Кризисного Агентства Расследований Аномалий. КАРА. Если они тебя возьмут, то либо сделают своим штатным Бифуркатором и церемониться, как мы, не будут, либо...

– Что «либо»?

– Прикончат на месте, – лениво сообщил Вадик. В его тоне я явственно уловил злорадство. Всё-таки мой характер – не сахар, и я тут много кого достал. Им приходилось со мной нянчиться, потому что я – ключ к тысяче дверей. В данный момент, правда, страдающий импотенцией, но это временное явление.

– Они очень глубоко законспирированы, – заговорила Эм. – Часто работают под прикрытием. Поэтому ты не должен никому доверять. Кроме нас.

– И как мне узнать, что это «каровец»?

– Никак. Доверяй только тем, кого представил тебе кто-то из нас.

Вадик перебил Эм:

– Вообще-то один способ есть. Говорят, все они носят на руке браслет с какими-то редкими минералами. Эти браслеты – обереги от Заблудших.

Я вытаращился на него. Ярко вспомнились дни, проведённые с Приёмышем в особняке Синицына. Юра показывал мне кристаллы из подземных городов Заблудших. С помощью этих минералов подземные жители творили чудеса...

– Они похожи на часы, поэтому легко спутать.

– Я запомню, – процедил я, едва разжимая губы. Все эти новости энтузиазма мне не прибавляли.

Вадик поднялся. Эм, глянув на него, тоже встала.

– А вообще скучать тебе не придётся, – сказал Бифуркатор весело. – Я слышал, на днях к вам заявится психиатр Эрик Рудин. Будет работать с Приёмышем и расшифровывать Поющие Книги. Тип он ещё тот.

– Ты о чём? – пробурчал я.

– Говорят, у него не все дома. Как у большинства психиатров. И силы как у буйвола. Но Легион с ним сотрудничает, потому что он человек, в общем и целом, полезный. Они как-то с Шатуном не поладили: Рудин хотел подробности, а Шатун, сам знаешь, не любит откровенничать. Вот и сцепились. Говорят, Рудин нашего Шатуна чуть не задушил голыми руками, хотя сам ему в пупок дышал. Тейя разняла. Она Рудина хорошо знает.

– Да ну? – не поверил я. – Шатуна – задушил? Да Стас сам кого хочешь задушит!

Вадик пожал плечами.

– За что купил, за то и продаю. Сам увидишь. Пошли мы. Сегодня ужинаем и ночуем здесь, а завтра с утра пораньше тебя увезут. Так что вещички я бы на твоём месте начал уже собирать.

III

В подземное убежище меня увозили в такую рань, что можно было назвать это время ночью. Ещё четырёх не было. В дачном посёлке царили тишина и мрак, даже птицы не начали петь. В городе было посветлее и пошумнее, но и там суточная активность свелась к своему минимуму.

Гена Франкенштейн остался на даче. Для меня он был, пожалуй, последней связью с Шатуном, и теперь эта связь порвалась. Без Шатуна никто не желал менять Гене жидкость каждый день, и Боян его «выключил». Ввёл в анабиоз. Я бы не хотел, чтобы его «отключили» насовсем, но никто и не собирался это делать.

В машине – том самом тарантасе, на котором меня уже возил Бурый, – я закемарил и проснулся только на месте входа в подземелье. Это место находилось на окраине заброшенного парка, среди кустов и поваленных деревьев. Из дёрна торчало неприметное бетонное строение размером с деревенский туалет. С крышей, крохотными оконцами и запертой на ржавый замок стальной дверью.

Мы с Бурым предварительно напялили оранжевые жилеты сотрудников жилищно-коммунальной службы – на случай случайных свидетелей. Но в это время в парке не наблюдалось даже сумасшедших собачников, ЗОЖевцев или бомжей. Бурый отпер замок, который внутри оказался отлично смазанным и прекрасно открывался. Огляделся и залез в будку. Я последовал за ним.

В полу будки имелся квадратный люк, тоже запертый. Только замок здесь был посложнее. Раньше я таких замков вообще не видел. Бурый засунул в четыре узких отверстия четыре зубчатых трубки, закреплённых на ребристой рукоятке. Потом начал крутить какой-то болт на вершине рукоятки. В определённый момент щёлкнуло, и Бурый принялся засовывать трубки ещё глубже. Снова щёлкнуло, и мой спутник резко выдернул причудливый ключ. Мда, подумалось мне, я со своими проволочками такой замок не осилю...

Люк распахнули. В свете фонаря нашим взглядам предстала шахта с металлической лесенкой, дно шахты исчезало во тьме.

– Лезь вперёд, – велел Бурый.

Я замялся. Лезть в эту сырую и тёмную дыру мне хотелось меньше всего. Но долг обязывал. Я повернулся к шахте задом и осторожно полез вниз, цепляясь за холодные ступеньки и старательно нашаривая ногами очередную опору.

Бурый тем временем загремел замками наверху. Запирался. Затем полез следом за мной, луч его фонаря то и дело чиркал по ноздреватым бетонным стенам.

На глубине примерно метров пяти мои подошвы упёрлись в нечто твёрдое. Я отошёл в сторонку, чтобы Бурый не прогулялся пешком по моей голове. Когда он, крякнув, встал рядом со мной, в свете фонаря мы увидели проход сбоку – довольно низкий. Он тянулся вбок метра два и упирался в тупик.

– Ненавижу это место, – посетовал Бурый. – Приходится на карачках лазить. Это для того, чтобы ни у кого, кто сюда залезет, не было желания лезть дальше.

Согнувшись, мы добрались до тупика. Пока я соображал, зачем мы сюда лезем, Бурый нажал на один из кирпичей, и в тупике раскрылся проход. Совсем как в фильмах про Индиана Джонса.

– Что дальше? – почему-то шёпотом спросил я. – Ловушки? На голову нам будут падать каменные глыбы? Под ногами раскрываться провалы?

– Делать ловушки глупо, – рассудительно ответил Бурый. – Тогда все диггеры шею свернут, но доберутся до конца маршрута. Наша цель – убедить любого хренова исследователя, что ничего здесь интересного нет.

– Слушай, а как же те, кто знает о бомбоубежище? Неужели никто, кроме Легиона не в курсах? Это будка наверху торчит же у всех на виду. Ну, чиновники там, всякие начальники подземных коммуникаций...

– Кто знал, тем мозги промыли, – отмахнулся Бурый. – Ты насчёт этого не переживай.

Мы выбрались, наконец, из низкой трубы и спрыгнули на каменный пол просторного тоннеля. Бурый уверенно двинулся по нему, размахивая фонариком.

– Чего ж вы Синицыну мозги не промыли? – спросил я. – Чтоб он про Приёмыша всё рассказал?

– А мы и промыли. Только он по-прежнему говорит, что ничего не знает.

– Может, не знает на самом деле?

– Боян думает, что у него в сознании поставлен блок. И обойти этот блок наши умельцы не в силах. С ним всё сложнее. Возможно, он с Заблудшими контактировал непосредственно.

Я помолчал. Мы прошли пару десятков метров. Тоннель понижался, вдалеке слышался шум воды. Пахло сыростью, чем-то затхлым.

– Слушай, Бурый, – заговорил я. – А что вы с ним в итоге будете делать? Ну, в самом конце? Не отпустите же?

– Откуда ж мне знать? Это пусть Боян решает. Он у нас гений. Но сразу скажу: отпускать мы его не отпустим. Поверь мне на слово: последние деньки спокойно живём. Скоро спокойная жизнь закончится.

– В смысле... начнётся война? – спросил я.

– А то! Боян на нервах... Слышал недавно, наши Жуткие, которые предсказывать могут, говорят, близится такой пипец, что мало никому не покажется.

– Кажется, я знаю, какой пипец, – пробормотал я. – В Чёрно-белом мире видел.

Луч фонаря отразился на водной поверхности. Мы остановились. Тоннель, понижаясь, уходил под воду. Вода была стоячая, зловонная, по ней плавала грязно-серая пена.

– Только не говори, что нам придётся нырять, – сказал я.

Бурый хмыкнул.

– Не придётся, не ссы.

Он подошёл к стене сбоку, что-то там поделал. Кусок стены повернулся вокруг своей оси. Мы прошмыгнули в щель и оказались на лестничной площадке. Лестница была сделана из металла и спиралью уходила вниз в просторной шахте. Я притронулся к стене шахты: на ощупь она напоминала резину.

По лестнице мы спустились этажа на три, если не больше. Я уже собирался поинтересоваться, когда мы наконец дойдём, когда Бурый отпер последнюю дверь – стальную, толстенную, как в банковском сейфе.

За дверью меня ослепило сияние. Проморгавшись, я понял, что это не сияние, а обычное электрическое освещение. После темноты подземных переходов оно показалось ослепительным.

Восторженно раскрыв рот, я ступил на мраморные плитки просторного коридора. Под высоким потолком горели лампы дневного света, на стенах висели старинные портреты незнакомых мне людей. По обе стороны коридора стояли обтянутые дерматином скамейки. В конце находилась стойка, за ней притаились стол и стул. Наверное, здесь должен был сидеть подземный вахтёр...

Где-то тихо шумел вентилятор, накачивая сюда свежий воздух с поверхности. Я подумал, что если вырубить этот вентилятор, мы тут умрём весьма неприятной смертью.

– Никогда не видел такого бомбоубежища, – восхитился я. – С таким запутанным входом, да так глубоко...

Бурый насмешливо спросил:

– А ты много бомбоубежищ повидал?

– Одно точно. Меня Шатун в нём прятал... когда мы только познакомились.

При упоминании имени Шатуна Бурый слегка помрачнел. Проговорил:

– Это убежище особенное. Для ВИП-персон. Так что здесь всё на высшем уровне.

Чуть позже выяснилось, что убежище действительно строилось для ВИП-персон. Как и сказал Вадик, здесь имелась сауна, бильярдная, кабельное телевидение, интернет и много ещё такого, что скрасит жизнь несчастному бифуркатору, который растерял силы и должен скрываться от плохих людей. И не людей.

В первый день я обшарил всю территорию, хотя подспудно понимал, что лучше бы растянуть удовольствие исследования. Свободного времени у меня будет до хрена. Но не выдержал, облазил всё вокруг. Насчитал восемнадцать жилых помещений и три подсобки. Двери в некоторые комнаты были заперты, с ними я решил разобраться попозже. Мои отмычки всегда со мной. Наткнулся на миниатюрное метро: крохотный перрон и тёмный тоннель с рельсами. Совсем как в том бомбоубежище, в котором меня в своё время держал Шатун. Тоннель, скорее всего, закрыт с обеих сторон, но прошвырнуться туда не вредно. Я сделал в уме галочку, чтобы вернуться сюда на досуге.

Синицын Игорь Михайлович содержался в помещении, которое конструировалось, кажется, как изолятор для заразных больных. Длинная комната с койкой, столом, стулом, санузлом и предбоксником. Еду ему приносили Бурый или его сменщик из Легиона, который когда-то дрался со мной и потерпел сокрушительное поражение. Я про себя назвал его Брюсом Ли. Готовили в столовой, оборудованной всем необходимым для кулинарии. На складе хранились овощи, крупы, фрукты, а в огромном морозильнике – мясо. Всего этого хватило бы на два-три месяца для четверых человек. Утром Синицину включали свет, вечером выключали, оставляя тусклый ночник, чтобы можно было следить, чем он занимается.

В первый день я не стал к нему заходить, не было желания. А вот к Приёмышу заглянул. Он содержался в комнатке по соседству, которая была аналогом то ли обезьянника, то ли вытрезвителя. Голые стены, холод и одна-единственная койка, на которой, свернувшись клубком, лежал Юра Иваненко. На нём была тёплая пижама, но, похоже, она ему была нужна, как тюленю носки. Он был холодный, просто ледяной, рожа синяя, глаза забинтованы. Но если наблюдать за ним долго, было заметно очень медленное дыхание. Он смахивал на самый настоящий труп, но труп дышащий... Жуткое зрелище.

Я позавтракал омлетом с овощами в столовке в обществе Бурого. Брюс Ли сказал, что перекусил. Может, не захотел сидеть рядом со мной – я ж ему по шее надавал когда-то. Омлет приготовлен был неважно, лук был недожарен, например, а с помидоров не сняли шкурки, чего я терпеть не могу. Снять шкурку нет никакой проблемы – достаточно помидоры обварить в кипятке. Я поинтересовался, что на обед. Бурый ответил, что его ещё не готовили. Я предложил приготовить узбекский плов, который научился готовить ещё во времена жизни с Тамарой; она интересовалась восточной кухней. Бурый страшно обрадовался и сказал, что карты мне в руки.

Плов я сварганил не то, чтобы отличный, но и неплохой. Неприхотливые парни сожрали свою порцию и попросили добавки. Наверное, Синицын тоже обрадовался после «творчества» этих двух кулинаров. Брюс Ли стал поглядывать на меня с уважением. Видно, простил за ту схватку. Что ж, путь к сердцу мужчины ведёт через желудок... Три раза «ха»!

После обеда я завалился в своей «комнате», рассчитанной на пятерых человек, но отданной в моё безраздельное пользование. После необычайно раннего пробуждения и физических упражнений в городских катакомбах сон навалился сразу.

Вечером мы смотрели телек и резались в карты. Потом разошлись по спальням.

Я дождался, пока все затихнут, и снова вышел, экипированный связкой отмычек, мечом вакидзаси, фонариком, йо-йо из ангельского стекла и неработающим брегетом.

Я собирался поискать выход наверх. И делать это без свидетелей.

IV

Решение идиотское, согласен. Но я никогда не страдал высоким интеллектом. Эм сказала, что я не хочу «сохраняться», однако на самом деле я вовсе не бежал навстречу опасности. Просто этой ночью я планировал выяснить, есть ли другие входы-выходы из этого бомбоубежища. Если найду – это будет хорошо со всех сторон: во-первых, я смогу прогуляться по своим делам, во-вторых, когда я сделаю свои дела, то скажу остальным, и они обезопасят убежище ещё лучше.

Не думаю, что, стоит мне высунуть башку на поверхность, как меня тут же заметут «каровцы». А что касается Заблудших, то прятаться от обитателей подземелий в подземелье – курам на смех.

Если честно, я не ожидал, что выберусь на поверхность прямо сегодня ночью. Но некоторые шаги следовало предпринять уже сейчас.

Я добрался до перрона метро. Здесь было тихо настолько, что в ушах закладывало. В жилых помещениях шумел вентилируемый воздух, на кухне гудел холодильник, кое-где тикали кварцевые часы. А здесь – тишина могильная. Слышны только собственное дыхание и шарканье ног.

Большая часть ламп была выключена, горела только парочка у самой стены, дальше всего от тоннеля.

У меня мелькала мысль, что Бурый с Брюсом могли за мной следить. Или поставить сигнализацию на дверь, ведущую на перрон. Если так, то сейчас самое время догнать меня и поинтересоваться, куда я собрался.

Я специально потоптался на полутёмном перроне. Дал им шанс. Но никто не появился. То ли мне полностью доверяли, то ли совершенно не беспокоились, что я смогу куда-то отсюда деваться.

Я уже спрыгнул на рельсы, когда меня осенило. Семья! Мистическое сообщество людей, Жутких и даже животных, в которое я с некоторых пор вхожу. Мы чувствуем друг друга. Я замер, таращась в непроглядную темноту в тоннеле. Нет, ничего не ощущаю. Видимо, толща земли над нами блокирует телепатическую связь. Так же, как и мобильную. М-да...

Также я не чувствовал даже малейшего дуновения ветерка из тоннеля. Плохо, конечно. С одной стороны, это значит, что тоннель заблокирован наглухо. С другой – дышать здесь, внизу, было трудновато, как в погребе, который давно не проветривали. Я попытался вспомнить, тяжелее ли углекислый газ кислорода, но так и не вспомнил.

Поколебавшись, я включил фонарик и двинулся в правый тоннель. Луч света выхватывал из чернильной бездны железобетонные стены. Кажется, они называются тюбингами. До конца тоннеля свет не доставал, буквально захлёбываясь во мраке.

Мне вдруг представилось, сколько земли надо мной, и я поёжился. Оглянулся назад – слабое свечение перрона, ничего не разберёшь. Я шагал всё дальше, освещая серые шероховатые стены, рельсы, закруглённый потолок. Никаких дверей в служебные помещения, только тянувшиеся вдоль стен пучки кабелей.

Я подумал, что настоящий вход в убежище для советских ВИП-персон находится вовсе не там, где мы спустились с Бурым. Это уже позже Легион или ещё кто-то проделал этот путь. Стали бы ВИП-персоны ползать на карачках и лазать по вертикальным лестницам? Нет, конечно. ВИП-персоны обычно слишком упитанны для таких занятий. Это значило, что должен быть другой вход. Та спиральная лестница должна выходить наверх непосредственно. И это секретное метро... Куда оно ведёт? В мэрию? К подвалам крутых особняков в предгорьях, построенных ещё при Совке?

Боян со своими ребятками, несомненно, изучил всё это логово. По идее, я не должен даже мечтать, что обнаружу нечто, чего не нашли его экстрасенсы. Но я обязан убедиться.

Я шёл уже десять минут, начиная слегка напрягаться. А потом свет осветил что-то, перегородившее тоннель. Я приблизился, одной рукой держа фонарь, а другой – ручку меча, который я засунул за ремень, будто заправский самурай.

Это была решётка из толстенных железных прутьев. Сквозь эту решётку пролезла бы разве что кошка, да и то худая. Нигде ни намёка на дверь и замок. Просто решётка от пола до потолка.

Раздвинуть прутья нереально.

Я посветил в тоннель за решёткой. Те же серые стены и абсолютный мрак в глубине.

Я выдохнул, ощутив подобие облегчения. Что ж, выхода нет, и хорошо. Не надо дёргаться. Я чуть ли не вприпрыжку побежал обратно к перрону.

Возле перрона не останавливался, лишь мельком глянул на слабо освещённое помещение. По-прежнему никого. Гораздо более уверенным шагом вошёл в левый тоннель. Почему-то был уверен, что и там выход будет закрыт.

Идти пришлось дольше, чем раньше. И это учитывая, что шёл я быстрее. Минут через пятнадцать, уже подумывая, не вернуться ли и отложить путешествие назавтра, я наткнулся на преграду – не решётку, а глухую стену, сложенную из шлакоблоков. Судя по всему, возвели её в недавнее время. Я зачем-то пощупал её рукой: твёрдая, незыблемая твердь. Чтобы её разрушить, нужно время...

«Если найти долото и молоток, – подумал я не без ухмылки, – то можно за несколько ночей проделать здесь проход, как узник замка Иф. В убежище даже стука не услышат, слишком далеко. Правда, неизвестно, что за этой стеной. Возможно, ещё одна решётка или стена».

Пора было возвращаться и морально готовиться к многомесячному кукованию в этой благоустроенной норе, не беспокоясь, что где-то есть выход, про который я не знаю.

Я зачем-то прогулялся от одной стены тоннеля до другой, щупая и толкая шлакоблоки.

Один из шлакоблоков шевельнулся.

Я замер с возбуждённо застучавшим сердцем.

Снова толкнул большой серый кирпич, и он снова слегка поддался под ладонью.

Я поспешно сунул фонарик в рот и обеими руками принялся раскачивать блок. С неожиданной лёгкостью он выдвинулся из стены, и я сообразил, что никакой раствор его в стене не держит. Мне удалось вытащить блок снизу и уронить на пол.

Из дыры повеяло затхлым воздухом.

Блоки были большие, я употел, пока их ворочал. Зато образовавшейся дыры хватало, чтобы в неё влез тощий молодой человек вроде меня.

Я, конечно, в некотором смысле не очень умный и тот ещё авантюрист, но некоторое подобие благоразумия во мне присутствовало. Сначала я прислушивался, не слышно ли чего с той стороны. Глухая тишина. Потом залез в дыру по пояс и осветил пространство фонарём. Увидел такой же тоннель, конец которого тонул в темноте.

Поколебавшись, я протиснулся в дыру, встал на ноги уже с другой от стены стороны. Отряхнулся и зашагал по тоннелю.

Прогулка продлилась примерно полчаса – без всяких приключений. По мере того как я шёл, становилось всё более и более не по себе. Клаустрофобией я не страдаю, но могильная тишина и почти осязаемый мрак, который наваливался со всех сторон, действовали на нервы.

В какой-то момент луч фонаря, которым я размахивал туда-сюда, вместо стены слева провалился в темноту. Я встал как вкопанный. Что это такое?

До меня не сразу дошло, что это перрон. Точно такой же как тот, с которого я двинулся в это путешествие. Следующая станция секретного метро-2.

Интересно, Бурый и Брюс в курсе, что здесь есть ещё одна станция? И что внешне монолитная стена на самом деле вовсе не монолитная? До меня с запозданием дошло, что, возможно, они сами и смастерили проход в шлакоблочной стене. Надеялись, видно, что я не буду ощупывать все кирпичи. А сами зачем-то гуляют на соседнюю станцию...

Потом я подумал, что нет, вряд ли это они. Если нужно, они запросто выйдут на поверхность обычным путём. Тогда зачем эта бесполезная стена?

Эй, а если проход сделали враги?

Тогда почему Синицын с Приёмышем на месте? Почему легионеры живы-здоровы? Почему враги не захватили убежище? Ничего не понимаю!

Ладно. Сейчас я изучу этот перрон – глядишь, что-нибудь прояснится.

Я вылез из тоннеля на перрон – внешне он ничем не отличался от «нашего». Вот только убежища тут не было. С одной стороны навеки замерший эскалатор вёл наверх. Других проходов не было, если не считать одной узкой дверцы. Кажется, она вела в служебное помещение.

Я взбежал по эскалатору. Здесь было ещё более душно, чем в тоннеле, я обливался холодным липким потом и тяжело дышал. Вскоре пришлось замедлить скорость и даже сделать пару остановок. Эскалатор оказался длинным, но он всё же кончился, уперевшись в стальную стену.

Смехота, да и только! Эта преграда оказалась такой же пустышкой, как и шлакоблочная. Я сразу почуял лёгкий сквознячок сбоку, там, где кто-то прорезал в стене (скорее всего автогеном) узкий лаз. Сейчас он был прикрыт куском стального листа. Ай да Легион! Если Боян не в курсе, а я ему скажу, что в убежище может пробраться любой бомж, ему будет очень стыдно, и это ещё слабо сказано.

У меня просто в голове не умещалось, что легионеры такие разгильдяи. Не попытались облазить тут всё, прощупать каждую стенку, засунуть нос в каждую щель. Экстрасенсы хреновы.

Я уверенно пролез в дыру, за ней основной проход был замурован наглухо, зато в стороне имелся вертикальный колодец со скобами-ступеньками. Я полез вверх и вскоре услышал шум воды. Одновременно завоняло канализацией.

Колодец закончился дверцей сбоку. Я толкнул её и вывалился в просторный коллектор, по дну которого текла река дерьмища. Зажимая нос рукавом, я посветил по сторонам. Совсем рядом вверх тянулась железная лестница. Ступеньки были мокрые и склизские. Смирившись, что перепачкаю одежду, я полез наверх и, как и ожидал, уткнулся темечком в канализационный люк.

Выдавить его вверх было делом нелёгким. Я чуть грыжу не заработал, прежде чем тяжеленный металлический блин поддался под нажимом.

Приподняв люк, я выглянул в образовавшуюся в щель, совсем как ниндзя-черепашка из мультика. Только на мне не было маски, а рожа имела не зелёный цвет, а красный – после усилий...

Это был небольшой дворик позади двухэтажного неопрятного здания. Вдалеке гудели автомобили, лампочка под козырьком здания освещала ступеньки и дверь с табличкой официального вида. Совсем рядом с люком стоял мощный чёрный джип.

Я поколебался. Хотелось вылезти и прогуляться... Но благоразумие восторжествовало. Надо подготовиться. Взять деньги хотя бы и документы. И вакидзаси будет привлекать внимание. К тому же неподалёку кто-то громко разговаривал по телефону и смеялся.

Вздохнув, я опустил крышку люка и спустился вниз.

Почти уже спустившись по эскалатору к перрону, я вдруг услышал какой-то шорох внизу. Я застыл. Луч фонаря освещал ступени эскалатора и кусок перрона внизу, остальное пространство тонуло во тьме. Послышалось или нет? Если там кто-то есть, то он давно меня срисовал – с моим-то фонарём.

Я медленно спустился на несколько ступенек, почти уверившись, что мне послышались звуки, как неожиданно раздались почти отчётливые лёгкие шаги внизу, в темноте.

Задрожав, я вытянул из ножен вакидзаси. Этой штукой я уже завалил человека... точнее, не совсем человека, а раба Мары. Похоже, меч с одинаковой лёгкостью убивает как людей, так и Жутких, и он эффективнее йо-йо из ангельского стекла, разве что его не выдашь за безобидную игрушку.

Я наконец ступил на пыльный пол перрона (откуда, кстати, пыль в подземелье?). Быстро посветил вправо-влево, готовый в любой момент ударить мечом.

Перрон был пуст. Зловеще чернела пасть тоннеля. Я отчего-то знал, что существо, шаги которого я услышал, не скрылось в тоннеле. Не успело бы. Оно где-то рядом... Но перрон был пуст.

Потом в глаза мне бросилась узкая дверца в служебное, как я подумал, помещение. Кажется, она была слегка приоткрыта?

Дрожа и потея в душной атмосфере, а посветил на дверцу. Фантазия тут же подсказала, что тварь смотрит на меня в щёлку и ждёт. А что, если подскочить, распахнуть дверь и рубануть с плеча?

Нет, я не сделал ничего подобного. Позже я объяснял себе это тем, что это мог быть Бурый (или Брюс), который захотел надо мной посмеяться и шёл следом. На самом же деле я просто струсил.

Развернувшись, я побежал во весь дух к тоннелю и не останавливался, пока не достиг шлакоблочной стены. По-змеиному пролез в дыру и заложил её блоками. Дальше уже не бежал, сил не было, но шагал быстро.

Я запер все двери, ведущие на перрон. Прошёл в главный коридор, куда выходили жилые помещения, в том числе моя комната и комнаты Бурого с Брюсом. Лихорадочно раскинул мозгами, затем решительно постучал в комнату Бурого.

Мне так долго никто не отвечал, что я дёрнул ручку. Дверь открылась, и я вошёл в совершенно тёмную комнату.

– Бурый! – позвал я.

Никакого ответа.

На мгновение меня прошиб ледяной пот. Та тварь уже пробралась и задушила моих «соратников» в постелях! Не исключено, что она до сих пор сидит в этой темноте...

Трясущимися руками я включил фонарь. Аккумулятор уже нехило этак подсел. Я осветил комнату, которая почти ничем не отличалась от моей. Постель не заправлена, но явно Бурый не выскакивал из неё впопыхах. Одеяло лежит аккуратно, край отогнут, будто приглашая завалиться. Везде порядок, Бурого нигде нет ни живого, ни мёртвого.

Я выскочил из комнаты и стал ломиться к Брюсу с такой силой, что, наверное, Синицын в своём изоляторе услышал.

Брюс выскочил через пару секунд, взлохмаченный, заспанный, ошалевший. В футболке и огромных труханах, больше похожих на шорты.

– Где Бурый? – гаркнул я, не дав ему рта раскрыть.

– За психиатром поехал... то есть пошёл. Рудин сказал, что он к парку сам подъедет, его просто надо под землю проводить. Мы из этого логова только под утро выбираемся и забираемся. Чтобы в парке не отсвечивать. А ты чего?

Я разинул рот и захлопал глазами.

– То есть... здесь всё нормально? – невпопад спросил я.

– Как видишь, – ядовито ответил Брюс. Он начинал приходить в себя и подозрительно меня оглядывал. – А ты даже спать не ложился, вижу? И лазил где-то, одежда грязная! Ты чё вытворяешь, а ну-ка, колись!

Я собрался заговорить, но в комнате Брюса пискнуло и на краткое мгновение вспыхнула красная лампочка.

– Верхний люк открыт, – сообщил он. – У нас с Бурым в комнатах индикаторы есть. Значит, они уже спускаются.

– И что теперь? – спросил я.

– Да ничего. – Брюс зевнул. – Можно спать завалиться. Или поглядеть на этого Рудина.

Я на мгновение задумался. Похоже, в убежище всё хорошо, и никакая тварь сюда не забралась. Если отложить разговор о моём сегодняшнем путешествии ещё на несколько минут, ничего страшного не случится. А вот на психиатра, о котором я успел многое услышать, взглянуть хотелось.

Поэтому я, не дожидаясь Брюса, быстрым шагом двинулся к концу коридора, куда должны были попасть гости с поверхности. По бедру по время ходьбы постукивали ножны вакидзаси.

Брюс догнал меня на полдороге. В слабоватом свете ламп (на ночь резисторы снижали напряжение в сети) его худая физиономия была одновременно удивлённой и заспанной.

– А ты чего меч с собой таскаешь?

– Занимался боем с тенью, – брякнул я первое, что пришло на ум. Когда-то Шатун обещал меня научить бою на мечах...

Брюс покивал с неприкрытым уважением. Видимо, он преувеличивал мои бойцовские качества.

Мы прошли в то самое длинное помещение с картинами, скамейками и пустой каморкой, предназначенной для вахтёра. Лампы дневного света тут были вовсе выключены, и помещение заполнял привычный мрак. Брюс щёлкнул выключателями, и наверху зажужжали дроссели.

Ждать гостей пришлось минут пять. За это время Брюс внезапно осознал, что стоит в одних труханах, пусть и похожих на шорты, но, судя по всему, махнул на приличия рукой. В конце концов, женщин в нашем уютном подземелье нет вообще.

Наконец дверь, ведущая на лестницу, открылась. Сначала вошёл Бурый. Вслед за ним бесшумно проследовал незнакомый мужик. Крепкий, ощутимо сильный, с широкими плечами. Высокий, но не настолько, как Шатун. На плече наискось у него висела кожаная сумка. Он чем-то смахивал на молодого Мэла Гибсона из «Смертельного оружия». Наверное, открытым, дружелюбным лицом, длинноватыми волосами, широкой улыбкой.

Вот только глаза его при ближайшем рассмотрении оказались необычайного светло-карего цвета. Они были почти жёлтыми, как у тигра или хищной птицы.

Я сообразил, что это и был психиатр.

V

– А вы чего так рано подорвались? – удивился Бурый. Не дожидаясь ответа, представил своего спутника. – Это Эрик Рудин. Он будет работать с Поющими свитками. И Синицыным, наверное...

– Совершенно верно, – хрипловатым и очень энергичным голосом подтвердил Эрик Рудин. Он улыбнулся ещё шире. – И с Синицыным тоже, всенепременно. Кстати, где он? Я бы хотел на него взглянуть.

– Прям щас? – кисло спросил Бурый. – Начало четвёртого утра... Может, покемарим до утра, а потом – с новыми силами?..

– Ну уж нет, ребятки, нельзя терять ни минуты! Раньше начнём, раньше закончим! Проведите меня к нему. Я бы хотел видеть там вас всех троих. Вы должны видеть мою методику работы, чтобы перенять кое-что на будущее... Кстати, в убежище есть ещё Легионеры и другие люди?

Бурый покачал головой. Судя по скривившейся роже, он отнёсся к самоуверенности Рудина настороженно-скептически. С чего этот психиатр уверен, что расколет Синицына, когда его не раскололи Легионеры? Да ещё считает, что преподаст урок присутствующим здесь лицам?

Я разделял скепсис Бурого. Но Рудин мне понравился: энергия прямо-таки из него хлестала. Меня охватило такое любопытство по поводу его методики работы, что я на время совсем позабыл о том, что кто-то пробил путь на поверхность, а на перроне-2 бродит некто...

Мы гуськом попёрлись в сторону изолятора, где в одиночестве куковал бывший бандит, бывший бизнесмен и бывший благодетель Тёмного Мессии. Впереди, как Сусанин, вышагивал Бурый, за ним шёл Рудин, потом мы с Брюсом.

Бурый загремел ключами, открывая стальную дверь изолятора. В ней на уровне лица человека среднего роста имелось окошко с пуленепробиваемым стеклом.

Зашли в полутёмный предбанник. Вторая дверь находилась справа, в ней тоже виднелось окошко, а чуть ниже была закрытая узкая дверка для того, чтобы совать туда еду на подносе.

В изоляторе тускло светили ночники.

Рудин заглянул в окошко и что-то довольно промурлыкал под нос. Я тоже заглянул. Синицын спал на узкой койке у стены. Лежал он на боку, в великоватой для него пижаме в полоску.

Рудин кивнул Бурому, и тот послушно отпер вторую дверь. Клацнул выключатель, и помещение залил яркий свет. Мы всей толпой ввалились в изолятор. Бурый и Брюс при этом прихватили в предбокснике два электрошокера.

Я быстренько огляделся. Ничего особенного: казённого вида столик, почему-то два стула, койка, полка со старыми на вид книгами, раковина для умывания. Неприметная полуоткрытая дверь ведёт в ванную.

В комнате стоял затхлый запах давно не проветриваемого помещения. Кондиционирование здесь функционировало не хуже, чем в остальной части бомбоубежища, но вот с уборкой дела обстояли хуже. Я подумал, что здесь стоит промыть всё с хлоркой, как в больнице, чтобы избавиться от этого старого, как человечество, запаха. Наверное, убираться здесь должен был сам Синицын, но он на это дело положил.

Я его хорошо понимал.

Синицын привстал, хлопая заспанными глазами. Выглядел он неважно: стал более морщинистым, волосы давно не стрижены и растрёпаны, на щеках длинная щетина, почти борода из седых и тёмных волос. Рудин встал перед ним – широкоплечий, крепкий, полный энергии. Я вдруг обратил внимание, что на Рудине рубашка с длинными рукавами, хотя в наш стылый и вечно дождливый город вот уже две недели, как пришло жаркое лето. Даже по ночам слишком тепло для такой рубашки, не то что днём.

– А где, кстати, Приёмыш? – осведомился Рудин у Бурого, на секунду отведя взгляд от ничего не понимающего Синицына.

– В соседней комнате.

Рудин кивнул и снова повернулся к Синицыну.

– Ну, привет!

Синицын сел на койке. Мы нависали над ним кружком, но он не пытался встать. Ни страха, ни других каких-либо эмоций он не проявлял.

– Кто вы такие? – хрипло спросил он.

Он обвёл нас взглядом покрасневших глаз и на миг остановил его на мне. Я догадался, что он меня узнал...

– Меня зовут Эрик, – сказал Рудин. – Мне нужно, чтобы ты разбудил Юру и рассказал о планах Заблудших.

Выпалил он всё это тем же энергичным и деловитым голосом, каким разговаривал с нами. Будто не сомневался, что Синицын выложит все секреты как на духу, разбудит Приёмыша, и психиатр вернётся домой ещё до завтрака.

Мы с Бурым и Брюсом переглянулись, но от усмешек воздержались.

Синицын рассмеялся деланным смехом. Мол, юмор оценил, но вы лучше так больше не шутите...

– Да вы заебали, ребятки! – процедил он, в голосе прорезался металл, и я узнал в нём прежнего Синицына. – Ну сколько можно повторять одно и то же? Вы как менты, ей-богу! Разбудить Юру я не в силах, даже если б захотел. А рассказать о планах Заблудших мне нечего, потому что я не знаю их планы. Думаете, мне весело тут сидеть круглые сутки и упираться?

Рудин фыркнул и ласковым тоном спросил:

– А если ты боишься, что мы тебя убьём, если ты расскажешь?

Синицын снова рассмеялся, на этой раз более искренне.

– Да лучше смерть, чем эта одиночная камера...

Он медленно закрыл лицо руками и протяжно зевнул. Но я заметил, как при этом он успел зыркнуть на электрошокеры в руках Легионеров.

Мне подумалось, что он оценивает шансы прорваться к двери. Даже понимая, что от свободы его отделяет не одна запертая дверь. Ни фига он не потерял надежды выбраться отсюда! Это он сейчас комедию ломает, что сломлен и устал.

– То есть сотрудничать ты не хочешь? – деловито уточнил Рудин, который вёл себя в эту минуту, прямо скажем, странновато.

– Не могу, – сказал Синицын.

Я не успел увидеть удар. И никто из нас, обитателей подземелий, не успел. Рудин внезапно резко дёрнул плечом, раздался глухой удар, и Синицын без сознания повалился на постель. На губе у него выступила кровь.

Рудин поднял к лицу здоровенный кулак, которым только что огрел Синицына. Я вытаращился на него. Никогда не видел, чтобы били так быстро и так сильно. Судя по звуку, Синицын минимум обзавёлся трещиной в челюсти.

– Эй, ты чё? – вырвалось у Брюса.

Рудин обернулся к нам и расплылся в широкой улыбке. Он поднял обе руки.

– Тихо, тихо, всё в порядке!

На его правой руке от удара задралась манжета, и я увидел на запястье блеск... Он исходил от камешков на широком браслете...

До меня дошло.

Я отскочил.

– Ребята! Это каровец! У него браслет, он – предатель!

Бурый спохватился первым. Ударил Рудина электрошокером, на конце которого с хищным треском сверкнула синеватая молния. Рудин неведомо каким образом увернулся и выхватил из своей сумки пистолет. Не успел я моргнуть, как грохнули два выстрела, и Бурый с Брюсом повалились на пол. Больше они не шевелились.

Я неожиданно вспомнил о мече. Выдернул его из ножен с такой силой, что клинок буквально запел. Он словно жаждал попробовать чужой крови...

Рудин с пистолетом в руке восхищённо посмотрел на меч.

– Какое красивое оружие! Где ты его взял?

«Он и впрямь полный псих! – подумал я. – И не просто псих, но ещё и перебежчик!»

– Ты умеешь им пользоваться? – тем временем продолжал псих с неподдельным любопытством. – Говорят, мастера умеют разрубить пулю на лету? Ты умеешь?

Я пытался сдержаться, но дрожь меня выдала. Меч трясся у меня в руках. Конечно же, я не умею разрубать пули на лету...

Рудин улыбнулся.

– Вижу, что нет. Поэтому давай-ка сделаем вот так... – Он засунул пистолет за пояс. – Ты мне нужен, Валера Тихомиров, Бифуркатор. Так что обойдёмся без резких движений, хорошо?

– Я знаю, что вам нужен! – буркнул я.

Бифуркатор, способный открывать портал до Схрона, много кому нужен. А следовательно, Рудин не станет меня убивать. От мёртвого Бифуркатора пользы мало. Вот от Бурого и Брюса каровцам ничего не нужно, и поэтому они лежат сейчас в неестественных позах на грязном кафельном полу.

Я прикинул, успею ли разрубить Рудина. Успеет ли он выхватить пистолет опять? Может, он ковбой? Неважно, нужно попробовать...

Я бросился на Рудина и ударил мечом. Он с хихиканьем отклонился, повернувшись ко мне боком. Я заорал и снова ударил сверху вниз, но Рудин подскочил ко мне, схватил за запястье и длинным круговым движением потянул вокруг себя. Он тянул не слишком-то сильно, но я никак не мог восстановить равновесие и вынужден был скакать вокруг психиатра, как причудливый спутник вокруг не менее причудливой планеты. Внезапно Рудин перестал тянуть и заломил мою руку куда-то вверх и назад. Ноги у меня взлетели к потолку, туловище обрушилось вниз, и я с грохотом рухнул на лопатки и затылок.

От боли я на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Меч со звоном покатился по кафелю. Рудин навис надо мной, всё ещё улыбаясь, и врезал ребром ладони по горлу.

И тут я охренел. Если вас никогда не били по горлу, то описывать бесполезно. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Боль и удушье – и неизвестно, что хуже. Мои зёнки вылезли из орбит, я хрипел, хватаясь за горло, и сучил ногами.

Наконец, вечность спустя, мне удалось сделать сиплый, надсадный вдох. Тут же я закашлялся, и страшная боль ударила тысячами раскалённых игл по горлу и внутренней стороне черепа. Снова вдохнул и снова зашёлся в болезненном кашле. Это походило на особо извращённый мазохизм.

Понятия не имею, сколько продолжалась эта жуткая хрень. Я думал, что сдохну, и удивился, когда мне стало лучше. Горло болело, но дышать я уже мог без приступов кашля и острой боли.

Со слезящимися глазами, держась за горло, я сел прямо на полу. Совсем рядом у моих ног лежал Бурый. Кажется, я его несколько раз пнул, пока сучил ногами.

Вот и приехали. Боян и Легион, вы проиграли вчистую.

В изолятор вошёл Рудин, таща на плече Приёмыша. Тот всё ещё пребывал в коме. Руки и ноги у Приёмыша почему-то были стянуты пластиковыми хомутами. Такими же хомутами был снабжён Синицын, который ещё не пришёл в сознание. Нехило психиатр поработал, пока я исполнял танец посаженной на кол лягушки!

– Ты как? – спросил он. – Лучше? Горло опухнет, но через несколько дней отёк спадёт. Я аккуратно бил.

Мне не хотелось даже думать, что было бы, если он бил неаккуратно.

А Рудин повалил Приёмыша на койку рядом с Синицыным и кивнул на него:

– Тебе придётся нести его, Валера. А я потащу этого упитанного борова, Синицына. Работёнка тяжёлая, но необходимая.

Я что-то попытался сказать, но издал лишь карканье. Снова вернулась боль.

Рудин присел передо мной на корточки.

– Полагаю, ты считаешь, что я тебя в любом случае не убью, потому что ты мне нужен? Имей в виду, что выстрелить тебе в коленную чашечку или сломать пару пальцев для меня не проблема. – Он помолчал, потом добавил: – Так что не пытайся сбежать, понял?

Он вперился в меня своими жёлтыми глазами. Это были хищные, кошмарные, нечеловеческие глаза.

Я кивнул. Дар речи меня покинул полностью. Рудин встал и без особого напряга взвалил тушу Синицына на плечо. Я тоже поднялся на трясущиеся ноги. С трудом поднял Приёмыша – безжизненного и холодного, как труп. Вакидзаси нигде не было видно. Мы вышли из изолятора. Я не нашёл сил оглянуться на погибших Легионеров.

Рудин уверенно шёл по коридору. И как он намерен открыть все многочисленные замки? Или он успел обшарить Бурого и взять ключи? Но Рудин повернул не к выходу из убежища, а в сторону перрона. Когда он спрыгнул со своей ношей в тоннель, я всё понял.

– Кажется, ты сегодня уже прогулялся по этой дорожке? – спросил Рудин, глядя на меня снизу вверх, стоя на рельсах. – Это я её проложил под носом Легиона. Для отступления, так сказать. Мало ли вы заложили ловушек возле парадного входа... Мы с тобой даже чуть не столкнулись, я успел спрятаться. Еле успел на встречу с Бурым.

На меня снизошло откровение. Оказывается, я совсем не разбираюсь в людях. Потому что Рудин при первом взгляде мне понравился...

КАРА нас обыграла. И шанса на реванш нет. Нам всем конец. Мы погибнем, как Бурый и Брюс, чьё настоящее имя я так и не узнал.

VI

Я шёл по тоннелю, сгибаясь под тяжестью этого холодного засранца Юры Иваненко. Наша общая тень кривлялась впереди, словно чудовищный мутант с огромным несимметричным телом и тонкими ногами. Ослепительный луч фонаря Рудина, который он вынул из сумки и закрепил на голове, бил мне в спину, плясал на серых шершавых стенах.

Мы не прошли ещё и половину пути до шлакоблочной стены, а дыхание у меня стало тяжёлым, свистящим. Ноги подкашивались. Мне хотелось перекинуть Юру на другое плечо, но останавливаться было как-то стрёмно. Во-первых, я был не уверен, что снова сумею его поднять. Во-вторых позади неустанно вышагивал предатель Легиона, каровец, психиатр и псих в одном лице. Он-то как раз таки признаков усталости не проявлял, хотя Синицын явно весил больше центнера.

Я пёр и пёр вперёд, как бурлак на Волге, глядя под ноги и уже плохо соображая, что делаю. В башке стучало не так уж много мыслей, но они кружили на одном месте, как вороны над падалью. Я думал, что прежней жизни больше не будет. Легион разгромлен, я не буду жить на дачах, гулять в параллельных мирах. Да что там параллельные миры, а по нашему городу вряд ли просто так погуляю...

Теперь я пленник КАРА, а это агентство считает меня не человеком, скорее всего, а инструментом. Вполне возможно, что отныне я буду прозябать в изоляторе, как Синицын.

Синицын очухался, когда мы приближались к стене. Сзади замычали, закряхтели и охнули. Свет мотнулся в сторону, и впереди на секунду стало темно.

Я неуклюже развернулся, придерживая тощий зад Приёмыша. Оказалось, что Рудин сбросил тушу Синицына на рельсы.

Синицын кривился от света, опираясь на локоть. Эта поза давалась ему с трудом – из-за стянутых хомутами кистей и лодыжек. Щека у него опухла, челюстью он двигал так, будто держал во рту теннисный мячик. Несмотря на помятый вид, я понял, что он стремительно соображает.

– Так вы не из этих? – невнятно пробубнил он, глядя на Рудина.

– Определённо, – ответил тот. – Я из другой организации, КАРА. Слышал о таком?

По физиономии Синицына пробежала тень. Он старался не подавать виду, но я бы поклялся, что эта аббревиатура ему очень даже знакома.

После паузы Синицын спросил:

– Куда вы меня тащите?

– В одно безопасное место. Надеюсь, оно понравится тебе больше, чем то, где ты жил до этого... – Рудин хохотнул. – Тебя развязать или ты предпочитаешь кататься на ручках? Но имей в виду, если я тебя развяжу, а ты меня расстроишь чем-нибудь... например, попытаешься сбежать или напасть, то дальше ты стопроцентно поедешь на ручках, только при этом будешь уже холодным, как Юра. Понятно?

Синицын невесело ухмыльнулся.

– Куда уж лучше... Но я хотел бы точно знать, что вы из КАРА.

При этом он бросил взгляд на меня. Ясное дело, что он пока не понимал мою роль во всём этом деле.

Рудин сунул ему под нос браслет на кисти.

Синицын уставился на него, затем спросил без эмоций:

– А если ты снял его с чужой руки?

– Ты в курсе, что снять его невозможно?

Синицын не ответил, и по его виду нельзя было понять, о чём он думает.

Рудин щёлкнул складным ножичком и срезал хомуты на его руках и ногах. С трудом Синицын поднялся и некоторое время постоял, упираясь ладонями в колени. Видимо, закружилась голова.

Жестом Рудин приблизился ко мне и отобрал Приёмыша. У меня не было ни сил, ни настроения обрадоваться этому событию. Рудин отдал Юру Синицыну, который поморщился, но подарок принял. Словно зомби, я заковылял вслед за Синицыным.

Мы без приключений преодолели стену, добрались до перрона №2, поднялись по неподвижному эскалатору. По вертикальной лестнице Юру мы тащили с Синицыным на пару. Оба страшно замучились. Сволочь Рудин стоял снизу и наблюдал.

Во время этих мучений Синицын приблизил лицо к моему уху и прошептал:

– Значит, ты тоже поменял знамёна? Там что, больше платят?

Я что-то невнятно прокаркал. Голос был хриплым, сиплым – и вообще, мало походил на человеческий голос. Горло побаливало и, кажется, отекло. Я вспотел и устал, как собака.

Но, как ни странно, в коллекторе фрустрация после убийства Бурого и Брюса немного отпустила, и я подумал, что не всё ещё потеряно. На поверхности я попытаюсь позвать Семью. Легион – огромная организация, её ячейки разбросаны по всей стране, а Боян – гений. Глядишь, меня отобьют обратно...

Мы вылезли из канализационного люка. Стояло раннее-прераннее утро, небо слегка посветлело, и ночная тьма посерела. Я встал рядом с Синицыным, который держал Юру. Я даже не собирался бежать, хотя крохотный шанс был. Просто у меня не было никаких сил бегать. А Рудин, без сомнений, просто застрелит меня в спину, якшаться не будет.

Рудин поднялся последним. Вылез по грудь из люка и ухмыльнулся.

– Отойдите-ка подальше!

Мы отошли к зданию, крыльцо которого освещала одинокая лампочка. Её желтоватый свет облизывал маслянистые бока здоровенного джипа, который я уже видел.

Рудин одним махом выскользнул из люка и закрыл крышку. Вынул из кармана брелок с ключами и пикнул сигнализацией. Отозвался тот самый джип: я услышал, как глухо клацнул центрозамок, отпирая двери. Вслед за ключами Рудин вытащил очередной пластиковый хомут.

– Ну, Валера, протяни-ка руки!

Я медлил. Тогда психиатр завернул мне одну руку за спину, схватил другую и стянул обе хомутом. Придерживая меня за плечо, он повернулся к Синицыну, который в великоватой полосатой пижаме, с перекинутым через плечо пацаном выглядел, как сбежавший из дурки шизофреник.

– Что ты сказал Легиону? – с нажимом спросил Рудин. Ни малейших признаков добродушия больше в этом голосе не слышалось.

– Ничего! – твёрдо и даже с гордостью ответил Синицын.

Рудин побуравил его глазами.

– Молодец! – наконец выговорил он.

– Я не идиот и никогда им не был, – пробурчал Синицын.

Рудин удовлетворённо кивнул.

– Прекрасно. Валера Тихомиров, ты садись на переднее сидение, а Игорь Михайлович с Юрой расположатся на заднем. Игорь, ты наблюдай за этим молодым человеком. Он пока не совсем на нашей стороне.

Итак, положение дел было определено.

– Вот как? – зловеще произнёс Синицын. Он одарил меня оценивающим взглядом. Я был для него непонятной величиной. Вряд ли он знал о Бифуркаторах, а во мне с момента первой встречи ему было непонятно то, каким образом я скрывался полгода от ментов и прочих силовиков, хотя умудрился совершить двойное убийство. И завалить родную тётку, если верить СМИ. Наверняка он считал, что у меня отличные связи.

Вот когда ты, дорогой Игорь, узнаешь, что моё бездыханное тело уже опознано и захоронено, ты и вовсе офигеешь...

Но разговоров на эту тему не последовало. Мы уселись в джипе так, как нам велел Рудин. Сидеть мне было неудобно со связанными за спиной руками, но терпимо. Рудин тронулся с места, а я сосредоточился, чтобы вызвать Эм.

Нет, всё-таки телепатическая связь мне не удавалось. Я пожалел, что не уделял тренировкам по связи с другими членами Семьи должного внимания. Я напрягался, представляя себе сначала Эм, потом огромного волка по прозвищу Добряк, но всё без толку. В какой-то крохотный момент мне почудилось, что что-то такое я уловил... вроде бы как удивление, прилетевшее издалека. Словно кто-то удивился моим попыткам связаться. Возможно, этот кто-то спрашивал меня, кто я такой, но мне не хватило умения это понять.

Это чувство вскоре рассеялось и больше не возвращалось, невзирая на все мои потуги.

– Можно мне телефон? – заговорил Синицын, когда мы развернулись и выехали на проспект. – Я позвоню своим. Они помогут... В любом деле.

Рудин словно не расслышал. Молча вёл машину по утреннему городу.

Синицын с напором сказал:

– Мы оба на стороне КАРА! Разве я уже это не доказал?

На сей раз Рудин отозвался. Говорил он мягко:

– Потерпи немного, Игорь. Всё будет, и телефон и прочие возможности, но именно сейчас надо немного потерпеть.

Синицын недовольно замолк. Он явно был недоволен и насторожен.

Спустя полчаса плутаний по маленьким улочкам Рудин остановился перед задрипанным зданием, нижний этаж которого занимали шиномонтаж, слесарные мастерские и всякие крохотные цеха. Здесь было тихо и пустынно.

Рудин затормозил, выскочил из кабины и махнул мне рукой. Я вылез вслед за ним. Рудин отпер стальные ворота одного из слесарных цехов. Включил свет внутри, и я увидел длинное помещение, уходящее вглубь. Почерневшие стены, низкий потолок, бетонный пол, потемневший от окалины и машинного масла. Сбоку стоял станок, небрежно накрытый брезентом. В дальнем конце вертикально стоял открытый контейнер, чем-то похожий на будку для голосований.

Почти в центре помещения в полу виднелся канализационный люк. Рядом с ним валялся толстый старый матрас.

– Снял его в аренду, – сообщил мне Рудин, будто мне это было важно.

К нам подошёл Синицын. Его морда ещё более искривилась от синяка на щеке, но он не обращал на это внимания. Глаза его смотрели подозрительно.

– Что это за херня? – осведомился он. – Зачем мы сюда приехали?

– Спокойно, мы тут ненадолго. Возьми Приёмыша.

Поколебавшись, Синицын вернулся к машине и вытащил Юру с заднего сидения. Рудин вошёл в цех, мы последовали за ним. Психиатр дождался, когда мы все окажемся внутри и запер дверь.

– Кидай его сюда, – сказал Рудин.

Синицын послушно положил Приёмыша на грязный матрас. Рудин разрезал хомуты на его руках и ногах.

Я огляделся. Увидел торчавшую из стены железяку. У неё был острый верхний край... Я встал к ней спиной и незаметно принялся пилить хомут о железяку. Если я ослаблю хомут, то в нужной ситуации сумею быстро от него избавиться, и руки мои будут свободны. Я не знал, представится ли мне возможность бежать, но пренебрегать ею не стоило в любом случае.

Рудин указал пальцем на Приёмыша.

– Разбуди его, – велел он Синицыну.

– Я не могу этого сделать, – ответил тот с плохо скрываемым раздражением.

Рудин усмехнулся.

– Ты допустил ошибку, Игорь. Надо было держать Приёмыша возле канализационных люков на всякий случай. – Он кивнул в сторону люка. – Через них можно общаться с Детьми-из-тьмы. Ты понимаешь, что Юра не позвал своих покровителей не потому, что не мог, а потому что выжидал, когда ты сам ему поможешь? Он ведь тебя чувствует даже сквозь свою летаргию! Поэтому – разбуди его!

Я ошалело переводил взгляд с Рудина на Синицына и обратно. Даже забыл, что надо точить хомут. Что тут происходит? Я ничего не понимал.

– Да как это сделать? – вскричал Синицын, по-прежнему невнятно выговаривая слова. – Ты ведь каровец! Вы что, сами не знаете?

Рудин посмотрел на Юру. Приёмыш лежал на матрасе на боку, скорчившись, подтянув колени к подбородку. Синий, неподвижный, холодный, с забинтованными глазами.

Психиатр отвёл от него взгляд и взглянул на Синицына.

– Я не каровец. И не знаю, прав ли я. Но у меня есть возможность проверить.

Я не заметил, когда и откуда он выхватил пистолет. Грянул выстрел, и Синицын повалился на пол как подкошенный. Во лбу чернела дыра, из которой лениво выползала чёрная капля. Его лицо расслабилось, глаза смотрели в потолок. Он умер мгновенно, и это было так же ясно, как и то, что я нахожусь в руках одного из самых опасных и непредсказуемых психопатов.

VII

В последние часы события сменяли друг друга слишком быстро, чтобы их полноценно переварить. Я пытался хоть что-то понять, но ничегошеньки не получалось. Эрик Рудин – маньяк, чьи цели и мотивации нормальным людям не понять. Зачем было тащить Синицына в такую даль, чтобы завалить его здесь? Чтобы он тащил Приёмыша? Глупость!

Я прижался к стене, железяка упёрлась мне в крестец. Мерещилось, что Рудин сейчас грохнет и меня до кучи.

Но он не шевелился, задумчиво глядя на тело Синицына.

Зато внезапно зашевелился Приёмыш.

Я так привык видеть его синим и неподвижным, что вздрогнул, когда он легко вскочил на ноги. Будто зашевелился манекен.

С невероятной (даже для нормального человека, не говоря уже о бывшем коматознике) скоростью, Юра бросился в ноги Рудину, как регбист. Рудин отскочил в сторону и взмахнул какой-то плёткой, сверкнувшей в лучах загаженной мухами лампочки. Зашипело, Приёмыш повалился на бок. Рот у него раскрылся, из глотки вырывались утробные звуки. Несмотря на перевязанные глаза, он безошибочно повернул лицо к Рудину.

Тот крутил перед собой плёткой. Теперь я разглядел, что это длинные бусы или чётки из прозрачных блестящих бусин. Ангельское стекло!

Приёмыш подобрался, встал на четвереньки, став похожим на огромного паука. Он отступал от Рудина, размахивавшего чётками из ангельского стекла, пока не очутился в контейнере. Рудин убрал чётки, небрежно пнул Приёмыша – тот завалился на спину – и запер контейнер дверкой из прозрачного материала, похожего на стекло.

– Ну надо же, сработало! – восхитился Рудин. – Что, потерял заступника, Юра? До последнего ждал, что Синицын тебя спасёт? Гордость мешала обратиться к Заблудшим... Ты ж у нас Мессия!

Приёмыш, держась руками за стенки контейнера, выпрямился во весь рост. Он слегка порозовел и больше не напоминал мертвеца. Лицо его было непроницаемо, рот закрыт. Он положил ладони на стеклянную дверку и надавил. Стекло не поддалось.

Я вспомнил, что нельзя терять времени, и возобновил работу с хомутом.

Приёмыш заговорил, голос был высоким и холодным:

– Гордость – это ваше, человеческое, говно. Всё идёт согласно писаниям на Свитке всех истин. Ради Меня должны пострадать люди. – Он безошибочно указал пальцем на мёртвого Синицына. – Должны пострадать, чтобы больше ценить Меня.

– А там написано, что я убью тебя, если ты снова завалишься спать? – вкрадчиво поинтересовался Рудин.

– Если б вы хотели Меня убить, давно бы это сделали.

– Дело в том, что я не из компании Легиона, Юра. Они там мягкотелые. А вот я тебя убью легко и просто.

Приёмыш едва заметно улыбнулся.

– Я не боюсь смерти. Я знаю, что ждёт всех на Той стороне. Заблудшие пришлют другого Мессию, вот и всё.

В два быстрых шага Рудин приблизился ко мне. Я вздрогнул и посмотрел на лежащий в углу молоток без ручки. Но психиатр всего лишь приобнял меня за плечи и снова обратился к Юре:

– Тогда ты не отомстишь нашему прекрасному Валере Тихомирову, правда? Вот он стоит! Ты ведь чуешь его?

В эту секунду мне стало понятно, зачем Рудин тащил меня с собой. Ему нужна была причина, ради которой Приёмыш не захочет умирать. Это отродье подземных тварей было мстительно, мстительней какого-нибудь мафиозо, для которого месть – дело чести.

Рудин попал в точку. Рожа Юры перекосилась.

– Вы все умрёте! В любом случае!

– Но не от твоей руки, – поддразнил его психиатр. – А вообще я не спешу тебя убивать. Ты у меня на крючке. Сидишь в клетке из ангельского стекла, отсюда ты не выберешься и не позовёшь Заблудших при всём желании.

Юра ударил ладонями по стеклянной дверке, но она даже не дрогнула.

– Нравится? – спросил Рудин. – Боян подарил для работы. Они недавно разжились кое-какими ништяками.

Он похлопал меня по плечу, и я сообразил, что он говорит о Схроне.

Приёмыш снова ударил в дверку. Ощерился и издал мерзкий хриплый вой. Он бушевал, бился о стенки клетки руками, ногами и головой. По лбу у него текла кровь. Корчась, извиваясь, выгибаясь дугой, он колотил по стенкам и уже мало чем напоминал человека. Зрелище было отвратительное.

Рудин нажал на кнопку сбоку контейнера, и стекло дверцы стало матовым, непрозрачным. Звуки исчезли, словно их выключили.

Рудин стоял ко мне спиной. Нельзя было упускать такой шанс. Я резко разорвал хомут, изрядно измочаленный трением о железяку, схватил молоток без ручки и обрушил его на затылок Рудина.

Тот, видимо, заметил метнувшуюся к нему тень, или почуял меня звериным чутьём. Он шустро отбежал в сторону станка и воздел вверх обе руки.

– Стой, стой, стой! – крикнул он.

И я, как дурак, замер со стальным бойком в кулаке.

– Бурый и тот второй парень живы! – сказал Рудин. И осклабился. – Я их не убивал, понимаешь? Всё это спектакль.

– Врёшь, – неуверенно прокаркал я.

– Нет, не вру. Это легко проверить. Я стрелял из парализатора, он похож на пистолет. А вот в Синицына я всадил настоящую пулю... но не думаю, что ты будешь по нему скучать, верно? Это представление для тебя, Синицына и Приёмыша. Вы все должны были поверить, что я каровец и спасаю из плена Синицына с Юрой. Только в этом случае был шанс, что Синицын расколется.

– Но он не раскололся, – вставил я, начиная «догонять».

– Ну, он был реально не в курсе. Правда, он признал, что связан с КАРА. Это уже кое-что. Зато Приёмыш проснулся и теперь вряд ли снова заснёт... из-за тебя. Извини, что использовал тебя, но ты должен быть сыграть убедительно. И за удар по горлу тоже прости, если сможешь. Я не хотел, чтобы ты много болтал в присутствии Синицына и Приёмыша... Ты был нужен для того, чтобы Приёмыш больше не уснул, ведь он жаждет расквитаться с тобой.

Я опустил руку с молотком. Оглянулся на матовую дверцу новой тюрьмы Приёмыша. Кажется, в таких контейнерах перевозили Жутких сотрудники ОРКА.

– Кто ещё знает про спектакль? – отрывисто прохрипел я.

– Только Боян. Но он не в курсе всего, что я собирался делать. Я просто пообещал ему не калечить Легионеров. – Рудин усмехнулся. – Боян очень щепетильный, а действовать пора более жёстко. Я всегда ему об этом говорил, но он продолжал миндальничать с врагом. Надо было завалить Синицына прямо в убежище, но тогда не факт, что Приёмыш бы проснулся... Он ведь чуял состояние Синицына, чуял, что тот находится на свободе, радуется этому... Поэтому мы и приехали сюда.

– Откуда у тебя браслет КАРА? – перебил я его.

– Это отдельная история, – отмахнулся Рудин. – Потом как-нибудь расскажу. Итак, у нас всё получилось. Синицын больше не занимает место, кормить его не надо и не надо думать, как поступить с ним. Приёмыш в сознании и вряд ли снова заляжет в спячку. С артефактами из Схрона мы его разговорим, как пить дать! Хорошо, да?

Он прямо лучился счастьем. Жёлтые глаза горели. Он смотрел на меня и, видимо, ждал, что я порадуюсь вместе с ним.

– Ты действительно настоящий псих, – тихо сказал я.

Улыбка Рудина поугасла.

– Да, мне об этом часто говорят...

– Но псих, приносящий результаты, – добавил я. – Правда, я вряд ли захочу с тобой работать в паре.

– Как знать! – Эрик Рудин пожал широкими плечами. – У судьбы есть чувство юмора, и в нашем безумном мире всё возможно... Ладно. Давай я отвезу тебя обратно, а потом вернусь сюда и приберусь.

VIII

На третью неделю моего пребывания в бомбоубежище я вдруг ощутил кёро. Чувство было не сильным, но и не слабым. Я в этот момент рубился в компьютерную игру с Эм, приехавшей навестить меня. Когда ощущение других миров нахлынуло на меня, я выронил джойстик, чем немедленно воспользовалась Эм.

– Что это? – спросила она, расправившись с моим персонажем.

– Кажется, я снова чувствую Тёмные тропы, – прошептал я.

Через пару часов я стоял на горной тропе чуть выше памятной дачи. Сейчас её занимали настоящие владельцы, а наша компания из Бояна, Эм, Вадика и ещё пары каких–то Легионеров притворялась отдыхающими горожанами.

Я открыл Тёмную тропу прямо в отвесной стене, когда мы убедились, что никто за нами не следит. Открыл не в мир Схрона, а в Чёрно-белый мир. Уговорил Бояна прогуляться туда разок.

Я ни на что не рассчитывал. Просто мне хотелось убедиться, что там никого нет. И тогда я смог бы отпустить наконец Шатуна... Смириться с тем, что его больше нет.

Мы вошли сквозь дыру между реальностями. Легионеры были наготове, держа оружие наизготовку. Я ступил на разбитый асфальт дороги, вьющейся серпантином по горным склонам. И у меня перехватило дыхание. Внизу, там, где среди деревьев белели стены заброшенных домов, вился дымок.

– Не может быть, – проворчал Боян. – Здесь снова кто-то поселился. Только не вздумай, Валера, тащить их в Зачарованный лес. У нас полно работы с Схроном. Я не вынесу, если ты снова потеряешь свои силы.

– Я тоже не вынесу, – согласился я. – Теперь буду расходовать силы осторожно. Но этот дымок надо проверить.

Боян колебался недолго. Его самого мучило любопытство.

Соблюдая все меры предосторожности, мы спустились к руинам посёлка. Дымок шёл из наиболее сохранившегося строения – Храма, защищённого от Жутких символами на земле.

При нашем приближении из двери вышел высокий человек в лохмотьях. С неопрятной бородой чуть ли не до пояса. С длинными спутанными волосами, раскиданными по плечам. Он выглядел как дикий человек, неандерталец какой-то, но я сразу его узнал. И замер, не в силах ни двинуться, ни слова вымолвить.

Это не могло быть правдой.

– Охренеть, – прорычал Шатун. – Наконец-то они вспомнили обо мне и соизволили явиться!

История девятая. Враг внутри меня

Я положительно не признаю любовь за сильную страсть. Сильная страсть – это страх. Вот где сильная страсть. Если вы хотите сильных ощущений, играйте в страх. Чтобы испытать напряжённую радость жизни, нужно испытать напряжённый страх за неё.

Р. Л. Стивенсон. Клуб самоубийц.

I

В Чёрно-белом мире, где днём ещё худо-бедно можно жить, а ночью на поверхность земли вылезают чудовищные Заблудшие, зевать и хлопать ушами – себе дороже. Но мы не зевали – приготовились на сей раз как следует, вооружились до зубов.

Открыв Тёмную тропу, я ступил на разбитый асфальт дороги, вьющейся серпантином по горным склонам. И у меня перехватило дыхание. Внизу, там, где среди деревьев белели стены заброшенных домов, вился дымок.

– Не может быть, – проворчал Боян. – Здесь снова кто-то поселился. Только не вздумай, Валера, тащить их в Зачарованный лес. У нас полно работы с Схроном. Я не вынесу, если ты снова потеряешь свои силы.

– Я тоже не вынесу, – согласился я. – Теперь буду расходовать силы осторожно. Но этот дымок надо проверить.

Боян колебался недолго. Его самого мучило любопытство.

Соблюдая все меры предосторожности, мы спустились к руинам посёлка. Дымок шёл из наиболее сохранившегося строения – Храма, защищённого от ночных монстров символами на земле.

При нашем приближении из двери вышел высокий человек в лохмотьях. С неопрятной бородой чуть ли не до пояса. С длинными спутанными волосами, раскиданными по плечам. Он выглядел как дикий человек, неандерталец какой-то, но я сразу его узнал. И замер, не в силах ни двинуться, ни слова вымолвить.

Это не могло быть правдой.

– Охренеть, – прорычал Шатун. – Наконец-то они вспомнили обо мне и соизволили явиться!

Целую минуту, а то и дольше было тихо, как на кладбище. Лишь где-то внизу плескалась река, и шумел ветер в ветвях раскидистого вяза. Мы таращились на Шатуна, а Шатун смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого.

Мне казалось, что это мираж. Или сон. Хотел себя ущипнуть, но сдержался, чтобы не выглядеть ещё большим придурком, чем я, Валера Тихомиров, есть на самом деле. Это была действительность, просто она не умещалась в черепной коробке.

Когда секундный шок прошёл, меня захлестнуло самое настоящее счастье. Боже ты мой, Шатун жив! Он жив!

Но как?

Я повернулся к Бояну с широченной улыбкой, ожидая, что он тоже радуется.

Но он не радовался. Более того, рожа у него была каменная, чужая, отстранённая, почти высокомерная, как у мелкого начальника, который только что узнал о грандиозном повышении. Побуравив глазами Шатуна, он рявкнул легионерам:

– Взять его!

И, прежде чем я успел собраться с мыслями о том, что происходит, пара легионеров (я был с ними знаком шапочно, даже забыл прозвища) скрутили Шатуну руки, так что ему пришлось наклониться. Лохматая борода и лохмотья провисли вперёд. Ещё двое мордоворотов тыкали в Шатуна дулами винтовок. Впрочем, лица у всех были растерянные, чуть ли не испуганные. Я их понимал...

Шатун не сопротивлялся. Он вообще не удивился такому неласковому отношению.

– А ты хватку не потерял, Боян! – прохрипел он, скалясь.

Я наконец-то ожил:

– Вы чё делаете? Массово рехнулись, что ли? Это ж Стас! Шатун!

Боян, который не сдвинулся с места во время экзекуции над другом, спокойно поинтересовался:

– Ты уверен?

Тут до меня дошло. Я в шоке молчал, а Боян продолжил:

– То-то же. – Он потерял ко мне интерес и поглядел на Шатуна: – Скажи мне, дорогой, как ты выжил здесь после двух выстрелов в тело, падения с большой высоты в реку и ночёвок в обществе Заблудших больше месяца?

Меня это тоже весьма интересовало. Я навострил уши. Но Шатун сказал:

– Я ни хрена не помню. Очухался на берегу, побрёл куда глаза глядят, пришёл сюда в итоге... Вот, живу тут несколько недель. Не знаю точно, сколько. Не стал делать зарубки, как Робинзон, чтоб не расстраиваться.

Я обрёл дар речи.

– Что ты ел? – спросил я, понимая, что все эти нюансы надо выяснить прямо здесь и сейчас, не отходя от кассы. Боян прав, что не доверяет Шатуну. Ведь это может быть вовсе не Шатун. Тащить неизвестно кого в наше измерение – верх глупости, особенно если это существо (я поёжился при этой мысли) хочет к нам в гости. Вопрос про еду был важен, поскольку жители Чёрно-белого мира забрали всё съестное, я это хорошо помню.

– Капканы остались... парочка, – объяснил Шатун и закашлялся. Легионеры слегка ослабили хватку, и он выпрямился. – Размер – троечка. На сусликов и белок. Иногда зайцы попадались, вот тогда пир был горой. Огороды поспели, сейчас же конец лета...

Он был прав. Местные не могли забрать урожай, потому что урожая как такого не было на тот момент. А ждать, пока овощи и фрукты поспеют, никто не захотел. Все спешили свалить отсюда как можно скорее. К тому же я сказал, что в Зачарованном лесу, куда их перемещал, еды навалом, только раскрывай рот.

Мы с Бояном переглянулись. Он уже не выглядел отстранённым, сейчас он напоминал того же начальника, которого поймали на ведении двойной бухгалтерии. Он был растерян.

– Что насчёт ран? – спросил он.

– Зажили, – хмыкнул Шатун.

Боян подошёл к нему. Рванул дырявую рубаху, обнажив поджарое мускулистое тело нашего медведя. Оно было грязным и покрытым сеткой шрамов. Я сразу увидел следы от пуль, они действительно зажили. Боян стоял и напряжённо думал.

Наконец снова спросил:

– Кто научил Жуткого по прозвищу Ведьма конструировать приборы для оживления частей человеческих тел? Мы тогда работали вместе в ОРКА!

Боян тестировал того, кто выглядел как Шатун. Я усомнился. Если это не Шатун, а Жуткий под его личиной, то он мог забрать у нашего друга и память вместе с внешностью. Но Бояну лучше знать.

– Старые люди, – ответил Шатун не задумываясь. – Так «Ведьма» сам сказал.

Вдруг мне вспомнился Анатолий Васильевич Грушин, часовщик, с которым мы боролись с Марой. Он рассказывал, что во сне ему являлись некие существа. Как они выглядели, он не имел представления, они всегда прятались в темноте, или в тумане, или за дверью. Во сне Грушин осознавал, что они не похожи на людей и лучше их не видеть. Он откуда-то знал, что они очень, очень старые...

Эти таинственные Старые Люди в течение нескольких снов поведали Грушину, как построить прибор, замедляющий время настолько, что происходит что-то вроде фазового скачка. Время замедлялось в тысячи раз, и в этом замедленном времени Грушин обнаружил другое измерение...

Я читал о Жутком по прозвищу «Ведьма» в рассказе, который мне дал Шатун... Настоящий Шатун. Значит, эти непонятные Старые люди научили и Ведьму, и Часовщика делать какие-то приборы, пользоваться которыми могли только Жуткие.

– Как Володя нашёл флешку? – задал Боян новый вопрос.

Если б я был не в курсе, подумал бы, что Боян дурачится или стебётся. Но я понимал, о чём он.

– Прочитал крипипасту, – ухмыльнулся Шатун. – Ещё что спросишь?

Боян не затруднился с ответом:

– Спрошу, где твоя наркота?

Сколько я помнил Шатуна, он всегда был слегка (или не слегка) обдолбан. Впрыскивал какую-то дурь в ноздри из флакончика и кайфовал. Я вдруг сообразил, что сейчас Шатун «чистый», хоть и ведёт себя расхлябанно и развязно.

– Сто лет как кончилась.

– Как долго не употребляешь?

– Недели две.

Они буравили друг друга глазами. Будто вели неслышный диалог. Мы с легионерами ждали. А речка всё так же усыпляюще шумела где-то за кустами, а ветерок заунывно шелестел листвой, и далеко-далеко разносился крик чаек.

Я вмешался в этот зрительный разговор:

– Как звали предателя из племени Беров?

Счёл нужным вставить свои пять копеек. К Берам мы с Шатуном отправились вдвоём, больше никто из легионеров не знал, что там случилось. Только я и Шатун. Я ждал, что Шатун оскорбится на то, что и я его проверяю, но он оказался выше этого.

– Такулча-засранец, – не задумываясь ответил он. Криво улыбнулся. – Я и Синильгу твою помню...

Я повернулся к Бояну, надеясь, что никто не заметит, как покраснела моя физиономия.

– Это он.

Боян покачал головой.

– Не факт. Чужую память можно украсть. Ладно, парни, пока подержите его ещё маленько, глаз не спускайте. И обыщите.

Парни принялись за дело. А я спросил Бояна:

– Что ты с ним будешь делать?

– Посадим его на карантин, пусть посидит. А мы на его поведение поглядим.

– Карантин! Ха, я, кажется, догадываюсь, где это.

– Да-да. Там, где ты сидел, в бомбоубежище. Тем более там место освободилось... я про Синицына. – Он обратился к двум свободным легионерам, которые с интересом грели уши. – Вы двое, за мной. Валера, ты тоже. Осмотрим территорию. Хочу убедиться, что Шатун правда занимался охотой и рыбалкой. А вы трое – держите его. Если это перепрограммированный Шатун, то он опасен и хитёр. Так что не спать! И с ним не разговаривать.

Вчетвером мы – Боян, два легионера и я – обошли здание. Ветхие дачи вокруг «храма», где прятались на ночь жители этого мира, пребывали в ещё худшем состоянии, чем в день исхода местных. Но огородики были очищены от сорняков, грядки увлажнены водой из ручья, хотя частые дожди позволяют вовсе ничего не поливать. Картошку и морковь кто-то (то есть понятно кто) недавно выкопал, на грядках лежали стопки увядшей ботвы.

– Боян, да он это! – заговорил я. – А выжил он, потому что на нём всё как на собаке заживает.

Боян ответил не сразу. Походил по дорожкам между грядками, пнул ботву, поднял виноградную улитку и щелчком отправил в полёт в кусты.

– А Заблудшие по дружбе не тронули? – не без ехидства спросил он.

– Ты сам говорил, что истинные цели Заблудших никто не знает! – горячо зашептал я. – Отпустили, он им не нужен. Он не Жуткий, не Бифуркатор, не член Семьи. Просто здоровенный мужик.

Боян покивал. Больше своим мыслям, чем моим словам.

– Это мы проверим. Заблудших действительно больше заинтересовали бы Бифуркаторы вроде тебя, – он покосился на меня. – Чёрт! Готов спорить, что если это всё-таки не Шатун, а какая-то тварь с его внешностью, у неё одна цель: захватить тебя, Валера!

Я заморгал.

– А почему именно меня? В смысле, если они прикончат тебя, например, то лишат Легион головы... Сопротивление распадётся. А потом есть Вадик-бифуркатор...

– Чушь всё это, – оборвал меня Боян. – На хрен мы с Вадиком им не сдались. Именно ты открыл портал в Схрон. Потенциально ты можешь пройти в любое измерение. В любое! А Заблудшим именно этого и надо.

– Зачем?

– А я знаю? Надо зачем-то. Поэтому повторяю ещё раз, держись от этого Вроде-Бы-Шатуна подальше. Пока я не докажу себе и всем желающим, что это наш человек... – Он устало потёр огромный безобразный шрам через всё лицо: след пыток агентов КАРА. – Но я ему не верю. Знаешь, почему? Потому что он две недели без своей «пшикалки».

Я фыркнул:

– Ну подумаешь, завязал!

Боян вздохнул:

– Не мог он завязать.

– Почему?

Боян скривил губы, шмыгнул носом. Мне почудилось, что он не хочет отвечать и тянет время. Но он, пусть и неохотно, но ответил:

– Это очень сильное средство. С него так просто не слезешь... Ладно, идём в храм. Поглядим, как он обустроился.

Мы поглядели. Шатун поселился в комнатке возле самой входной двери. В комнатке имелись: жёсткая деревянная кровать, старинный стул, несколько книг на полке из неструганных досок (эти книги оставили местные, видимо, забыли в спешке), прогоревшая под корень свеча на грязном блюдце с отколовшимся краем. В стене торчали огромные гвозди, на них кучей висела старая одежда, в которую иной бомж побрезговал бы одеться.

Ужас тихий, подумал я, представив, как Шатун здесь ночевал. Один в мёртвом мире, полном чудовищной нежити, с одной свечечкой, без оружия, без надежды... Я бы рехнулся на его месте. А Шатун ещё улыбается...

Радость оттого, что он жив, окончательно сменилась страхом. Нет, это не он, это не человек. Это тварь под его личиной и с его памятью. А он давно мёртв, и тело его разлагается где-то в здешних горах. Мне стало плохо.

Я почти не запомнил, как открыл портал назад, в наш мир. Не провожал Шатуна в бомбоубежище. Не разговаривал с ним, хотя подчас ловил его выжидательные взгляды. Если это тварь, она жаждет заполучить меня!

За всё это время с тех пор, как он, подстреленный, упал с высокого склона в реку, я почти смирился с его гибелью. А тут он появляется живой и здоровый, весёлый и не обдолбанный, и у меня снова заболело в груди... Если это окажется не он, если Боян докажет, что настоящий Шатун всё-таки умер...

Можно похоронить человека один раз, но на второй уже не хватит сил.

II

В последующие дни мне легче не стало. Я не хотел никого видеть, ни с кем разговаривать. Целыми днями лежал в комнате, таращился в потолок или окно. Иногда выходил на кухню, молча забирал еду и ел в комнате.

Мои «сожители» отнеслись к моему состоянию с пониманием и не докучали. Но на третий день зашла Эм. Зашла бы раньше, но её где-то носило; её не было на даче, иначе я бы почувствовал.

Я сидел у окна, как старая одинокая пенсионерка, и, не оборачиваясь, рявкнул:

– Эм, не сейчас!

Наступила пауза. Я спиной ощутил, как разгневана и обижена Эм.

– Я не утешать тебя пришла, – раздался её холодный голос, – если ты об этом. Вот.

Я обернулся.

Она стояла возле моей незаправленной кровати, худенькая, хрупкая, в голубой рубашке и джинсах. Волосы у неё отросли почти до лопаток, пока я торчал в бомбоубежище, а потом переводил людей в мир Схрона и обратно. Она протягивала мне банковскую карту и брелок с ключами.

Я встал.

– Что это?

– Ты, как Бифуркатор, получаешь зарплату от Легиона. – Её тон был по-прежнему ледяным, и смотрела она не на меня, а куда-то вниз. Ну вот, обиделась. И я хорош со своим сплином. – Таких, как ты, мало, поэтому оплата достойная. А ключи от одной из наших резервных квартир. Адрес указан на брелоке. И пин-код от карты там же. Бери и поживи отдельно... недели две.

Я не поверил ушам.

– Серьезно?!

Схватил карту и ключи. Начал их разглядывать, будто никогда не видел ничего подобного.

– Ты должен отдохнуть от Легиона, – сказала Эм мягче и запнулась. – И от Семьи. Я буду поддерживать связь на всякий случай, но мешать не стану. В случае чего сразу уходи через Тёмные тропы в другие инварианты. Тебя будет трудно поймать даже Заблудшим, не говоря уже о простых Жутких, преступниках или полицейских. Только не злоупотребляй.

Я с благоговением повертел перед носом карту.

– А Боян в курсе?

– Конечно. Что за вопрос?

– Сколько на этой карте денег?

– Достаточно. Но не забывай, Валера, что ты не должен привлекать внимания, а большие траты привлекают внимание. Разумеется, ты инсцинировал свою смерть, но тебя всё же кто-нибудь сумеет опознать. Поживи один, погуляй один, подумай один. Мир подскажет, как быть.

Я оторвался от карты и взглянул на Эм. Иногда забываешь, что она из другого мира. А потом она как скажет что-нибудь этакое, как вот сейчас, и сразу вспоминаешь... Я внезапно обнял её и поцеловал в щёчку. Она покраснела.

– Спасибо, Эм!

Не теряя времени, я быстро оделся, небогатый скарб собрал в рюкзаке, завернул меч-вакидзаси в тряпки, вышел из дома, не попрощавшись, и пошёл вниз по горной дороге. Она была лучше той, что в Чёрно-белом мире, но не сильно. Буквально через несколько минут я ощутил укол вины за то, что ушёл по-английски, но поспешил убедить себя, что так надо. Эм скажет нашим, куда я девался. А мир подсказывал мне, что уходить надо быстро, не рассусоливая.

Дотопав до санатория «Пятый сезон», за которым находился шлагбаум и остановка, я дождался автобус. Он повёз меня в город. Сидя у окна и любуясь буйной зеленью, за которой не было видно домов и даже иногда заборов, я думал: ну вот, наконец-то движение. Засиделся я, оттого и депрессия. Уж очень привык я с Шатуном по земле-матушке бродить...

При мысли о Шатуне я нахмурился. Так, хватит пережёвывать одно и то же, как кисейная барышня, пора быть мужиком.

Я пока понятия не имел, что делать одному две недели. Мир подскажет, надеюсь, иначе будет очень скучно. Эм предупредила, чтобы я не «светился», но я и сам это понимал. А «не светиться» – значит сидеть тише воды, ниже травы. А это как раз таки ужасно скучно.

До города было далековато, мы всё ехали и ехали вниз; узкая извилистая дорога, зажатая живыми изгородями и буйно разросшимися деревьями, расширялась, становилась всё более солидной. На ней появилась разметка.

В автобусе прибавлялось народу. Было позднее утро, люди ехали по своим делам в город. Рядом со мной уселся молодой тип и поглядел на золотые часы.

И я внезапно понял, куда поеду в первую очередь.

Мир подсказал мне, что делать, и очень быстро подсказал.

Автобус добрался до конечной: шумного и грязного автовокзала. Тут ходила, шаталась без дела и опаздывала на междугородние рейсы тьма-тьмущая людей, орали таксисты, с бренчанием пробегали носильщики со своими тележками. Я вонзился во всю это сутолоку, быстро просочился на другую сторону улицы и нырнул в прохладу метро.

Доехал до станции «Калининградская», оттуда до дома Анатолия Васильевича Грушина рукой подать.

Выбравшись из метро, я очутился совсем в другой обстановке. Здесь был почти центр города, чистый, озеленённый, со старинными домами, кованными заборами и лужайками. Людей и здесь было много, но публика не в пример автовокзальной чинная, спокойная. Никто никуда не спешит, не плюётся, не орёт в ухо, не воняет потными подмышками.

После прогулок в испепеляюще жаркий мир Схрона, сидения в бомбоубежище, путешествия в Чёрно-белый мир и прозябания на даче в горах окунуться в обычную городскую жизнь было просто сущим кайфом. Я шёл и лыбился не пойми чему. На меня особо не пялились, но порой поглядывали. Наверное, я смахивал на придурковатого туриста из Восточной Европы с их приклеенными улыбками. Фотоаппарата не хватало...

По дороге к Грушину в стене дома между двумя магазинами я заприметил банкомат и снял с карты двадцать тысяч рублей. Карта картой, а «нал» тоже надо иметь при себе. Это на первое время, сказал я себе. Может, куплю себе что-нибудь.

Пока стоял возле банкомата, привычно озирал окрестности на все 360 градусов. На мне были тёмные очки, из-под них удобно смотреть куда тебе надо, не привлекая внимания. Горожанам на меня было начихать.

Я дошёл до знакомого подъезда и набрал номер квартиры, надеясь, что старый Жуткий дома. Он был дома.

– Вы живы! – завопил он радостно, отперев дверь, и раскинув руки для объятий. Будто мы были друзьями не разлей вода. Беда объединяет, а мы с ним на пару ушатали иномерную тварь и завалили её слугу. Вот Грушин и обрадовался. Я тоже расплылся в улыбке и обнял его. – Проходите, вы должны рассказать, что произошло!

Он суетливо бросился вглубь квартиры, за ним метнулся кот, а я, разувшись, последовал за ним. Да, Грушин не изменился, по-прежнему обращался ко мне на «вы», хотя я ему во внуки годился.

Мы отлично провели время. Я сидел на стуле возле коллекции тикающих на разные лады часов и рассказывал о путешествии в Зачарованный лес. Всего не рассказывал: о том, что я – Бифуркатор, например, умолчал. Мало ли. Грушин не желает мне зла, но может проговориться некстати. По моему рассказу выходило, будто из Зачарованного леса меня вытащили другие Жуткие, которые умеют ходить между измерениями.

Грушин слушал внимательно и вроде бы верил каждому моему слову. Ещё бы, он ходит в Багровый мир, отчего бы не поверить в Зачарованный лес?

В конце рассказа я дал ему брегет для починки. Часовщик обещал починить бесплатно.

– Значит, Мару вы больше не видели? – уточнил он, положив мои часы на рабочий стол.

– Нет, скорее всего её занесло в другое измерение.

Грушин пожевал губами. Сказал мрачно:

– Надеюсь, там ей будет нечем поживиться, и она сдохнет с голоду.

Он тоскливо посмотрел на прикрытый простынёй предмет в углу комнаты. Это был его прибор, с помощью которого он проникал в Багровый мир.

Меня вдруг осенило.

– Вам, наверное, скучно теперь без неё?

Грушин не отнекивался. Кивнул и улыбнулся.

– И да, и нет. Враги добавляют остроты в нашу жизнь, особенно если ты можешь с ними бороться, а не просто сидишь дома и проклинаешь. Они иногда делают жизнь осмысленной. В моём случае, слава богу, Мара лишь добавляла остроты. Без неё моя жизнь не стала бессмысленной. Мне больше не с кем сражаться. Но я иногда хожу в Багровый мир и...

Он внезапно смутился. Кот запрыгнул ему на колени, и часовщик почесал его за ухом.

«Чего это он? – подумалось мне. – Людей он, что ли, грабит из Багрового мира?»

– ...опекаю нескольких людей, – договорил Грушин с натугой. – Помните Дашу?

Я кивнул. Ещё бы я не помнил эту эльфийку в инвалидном кресле. Она выздоровела благодаря нашим подвигам, и я гордился тем, что смог для неё сделать. Правда, она никогда об этом не узнает...

– Они с матерью ничего не знают про меня, – сказал Грушин, словно подслушав мои соображения. – Я просто незаметно наблюдаю, чтобы их никто не обижал... – Он понурился. – Но они в порядке, никто их не обижает. То есть это, конечно, хорошо...

Он окончательно смешался. Я подумал, что он с радостью защитил бы их от какого-нибудь хулигана. Этот тощий старичок уделает и Валуева, если надо. Грушин сменил тему и пригласил меня погонять чаи. Но я сказал, что спешу и зайду завтра. Мне ещё надо найти свою новую обитель и обустроиться.

Уже в прихожей я спросил:

– Помните, вы рассказывали о Старых людях, которые научили вас, как сконструировать эту машинку? Они вам больше не снились?

Грушин слегка растерялся от вопроса:

– Нет, никогда...

– Как думаете, зачем они вас научили?

Часовщик почесал лысоватую голову.

– Я думал об этом. Наверное, они хотели, чтобы я прогнал Мару...

Я покидал квартиру Грушина задумавшись. Это было интересное предположение. Старые люди – кто они? Они владеют технологиями, которых ещё нет в человеческой цивилизации, но сами ничего не делают, а просто учат разных Жутких. Они хорошие или злые? Если хорошие, то почему научили «Ведьму» расчленять людей и оживлять части тела? Если злые, зачем с помощью часовщика прогнали Мару?

Может быть, потому что она была для них опасна? Или они не потерпели конкурента в плане эксплуатации людей?

Приёмыш рассказывал, что Старые люди связаны с Заблудшими. Что именно они научили Заблудших разным технологиям, что обитают они за Кристальным порогом в подземном городе, и допускаются до аудиенции с ними только Перерождённые Заблудшие.

Кем бы ни были эти Старые люди, они круче Заблудших, которых все так боятся...

От Грушина я поехал на автобусе непосредственно на свою новую квартиру. Она находилась почти в центре, но в стороне от больших улиц, в тихом зелёном районе.

У нужного подъезда, осенённого густыми липами, валялось штук пять неухоженных дворняг. Бродячих, скорее всего. Видимо, численное превосходство сделало их храбрее, чем они были на самом деле, и они зарычали на меня. Я наклонился якобы за камнем, и всю эту лохматую шайку как ветром сдуло.

«Моя» хата находилась на третьем этаже. Уютная скромная двухкомнатная квартирка с мебелью и просторной лоджией. Окна в двух комнатах выходили на разные стороны дома; с одной стороны открывался вид на горы поверх деревьев, с другой – на внутренний двор с детской площадкой, скамейками и баскетбольной площадкой в окружении сетчатого забора. Я закинул рюкзак в шкаф, в котором болтались плечики, принял душ. Уже вечерело. Куда только день девался? Я перекусил поджаренными на сковородке сосисками из магазина внизу. После ужина я почувствовал сытость и тяжесть в желудке. Может, снова сесть на вегетарианскую диету, которой я придерживался с Шатуном и Эм?

Как-то странно быть предоставленным самому себе. Обычно мне всегда указывали, что делать, а тут никого...

Недолго думая, я снова оделся – в свежее. И отправился бродить по городу.

Выйдя на лестничную площадку, пошёл по лестнице. Третий этаж всё-таки, зачем лифт вызывать? На площадке второго этажа встретил девушку, которая шла наверх. Она удивительно была похожа на Эм. Я чуть было не окликнул её и не поинтересовался раздражённо, какого лешего она следит за мной. Вовремя понял, что это другой человек. Она посмотрела на меня, я – на неё, и мы разошлись.

Вечер выдался пасмурным и душноватым.

Я остановился перед стеклянной витриной магазина, уставился на своё отражение. Худой, высокий, немного нескладный парень с пегими волосами, собранными в пучок на затылке. На висках волосы выбриты. Причёска уже устаревает, надо бы придумать что-нибудь другое. Расстёгнутая рубашка поверх футболки, джинсы, кроссовки. За спиной рюкзак. Я привык его таскать всюду с собой. Там йо-йо, планшет, толстовка с капюшоном на случай дождя, портмоне.

Мне пришло в голову, что я уже не такой уродливый, как раньше. Прыщи прошли, так же, как и подростковая угловатость. За последние полгода я сильно вытянулся, уже миновал отметку в 185 сантиметров и останавливаться вроде бы не собирался. Глядишь, скоро Шатуна догоню!

Залюбовавшись собой, любимым и красивым, я завис и стоял так, а люди позади сновали и сновали, как в рапидной съёмке. Только я словно выпал из временного потока.

Что если, думал я, окажется, что Шатун – не Шатун? Я останусь один. Хотя нет, не один, конечно же. Я – часть Легиона, часть Семьи. У меня есть Эм... Хотя с Эм ничего не ясно. Надо было давно с ней объясниться, да как-то страшно... Или для начала пригласить её куда-нибудь... То, что я видел её практически голой, и мы были одни долгое время, ночевали в каталажке в Чёрно-белом мире – всё это ещё ни о чём не говорит. У Жуткой свои причуды.

Да и вообще, перебил я сам себя внутри своей головы, оно мне надо? Нужны ли мне сейчас отношения с Жуткой и её жуткими тараканами?

«Блин, – ответил я сам себе, – тебя же никто жениться на ней не заставляет. Попробуй с ней замутить, а если что-то не понравится, вы просто расстанетесь, и все дела. Миллионы людей во всём мире так делают».

Расстаться-то расстанемся, да только нам вместе ещё долго «работать». Как после этого друг другу в глаза смотреть?

Я снова глянул на своё отражение, и мне стало тошно. Вот ведь придурок! Так загоняться, когда ещё ничего не произошло!

Я побрёл вдоль дороги. А вообще, мелькнула-таки мыслишка, лучше найти себе подружку попроще. Меньше проблем. С такой можно создать обычную семью, завести детишек...

Но пристало ли мне, Бифуркатору и воину Легиона, заводить семью, когда идёт холодная война между человечеством и цивилизацией монстров? Насколько я знаю, ни у кого из легионеров нет семьи. Разве женятся на фронте? Вроде бы всякое бывало, но...

А когда война кончится, что я буду делать? Буду как Грушин искать, кого бы защитить и тяготиться отсутствием достойного врага?

Зажглись фонари, небо почернело, на юге посверкивали молнии, а духота стала невыносимой. Своими размышлениями я вогнал себя в меланхолию, так что свет мне стал не мил. Я сел на скамейку на аллее. Район был красивый: аллею с двух сторон зажимали здания в стиле колониальной Британии, даже фонари на стенах сделали в виде газовых рожков, хотя, конечно, в них светились обычные светодиодные лампы, а никакой не газ. Чуть вдали высилась китайская пагода – то был ресторан. По аллее прогуливалась масса народа, кричали дети; подростки и взрослые рассекали на электросамокатах и велосипедах.

На соседней скамейке расположилась весёлая компания примерно моих ровесников. Они что-то орали, фотографировались на мобильники, пили какой-то энергетический напиток из банок. Мне они были противны. Я достал планшет – он уже устарел, но работал хорошо, и расставаться с ним я не намеревался, несмотря на наличие банковской карты. Надо было отвлечься от противных реалий, убежать временно от серых будней.

Тут мир дал мне очередной сигнал. И этот сигнал вогнал меня в ещё больший ступор.

Когда-то, кукуя на квартире в обществе манкурта Гены Франкенштейна, я создал фэйковый аккаунт в ВК. Прикинулся красоткой из Москвы и начал общаться с Женькой – моим соседом и одноклассником. Я выставил фотки одной малоизвестной польской модели с аппетитными формами. Написал Женьке, что, мол, он сущий мачо, и я хочу с ним общаться, а этот спермотоксикозник и клюнул.

Вертел я им, как хотел. А хотел я в первую очередь знать все новости. Дурак Женька мне всё выкладывал и заодно пытался выцыганить фотки, где я обнажена... то есть не я, а та полька-модель. Такие фотки у меня были, но я не спешил радовать парня. Пусть заработает, считал я. Голодный пёс сторожит лучше.

В этот аккаунт я давненько не заходил, а именно с тех пор, как потерял силы Бифуркатора и меня заперли под землёй.

Сейчас зашёл. И сразу увидел сообщение от Женьки:

«Привет, Аня! Помнишь, я рассказывал про Валеру, который двух парней в психозе завалил, а позже сам скурвился? Его пахан, прикинь, недавно ласты склеил. Как узнал, что Валера умер, несколько дней не пил, не ел, не говорил. То есть пить бросил! Этот алкаш! А потом умер. Говорят, от разрыва сердца. То есть у этого алкаша ещё какие-то чувства к сыночку оставались!»

Он писал что-то ещё, были и другие сообщения – от диванных ловеласов, которые хотели ко мне подкатить, но я больше ничего не читал.

Я сидел на скамейке в одиночестве – рюкзак рядом, планшет на коленях, – и пялился прямо перед собой, ничего не видя.

Значит, бати нет.

И он меня всё-таки любил.

Зачем он бухал?

В груди разгорелся горячий уголёк, от него поднялась волна злости. На Ингу, мою мачеху. Тварь, это она его довела!

Я понимал – всегда понимал, что в первую очередь батя сам виноват в том, что алкаш. Но во вторую виновата Инга.

А в третью – я. Подумать только, когда я подкинул тело моего двойника из Чёрно-белого мира ментам, меня всего наполняли радость и восхищение своей сообразительностью. Надо же, избавил себя от розыска, а ментов от геморроя по поискам моей персоны! Но про отца и его возможную реакцию я и думать забыл. Вот ведь эгоист!

Ведь мог же я явится к бате и сообщить, что вот он я, живой-здоровый, пусть батя не переживает из-за меня. Даже если бы он после этого проговорился своим собутыльникам, всерьёз его никто не принял бы. Риска не было никакого. Но я не думал о рисках. Я просто-напросто забыл о нем.

Я всегда знал, что при таком запущенном алкоголизме батя долго не протянет, но всё равно новость о его смерти меня потрясла. Будто этого не должно было случиться, но случилось.

Задул ветер, и сразу посвежело. Вдали грохотала гроза, но дождь пока не думал идти. Он шёл где-то в горах. Возможно, мои соратники-легионеры сейчас глядят на дождь из окон дачи.

Компашка по соседству засобиралась по домам. А я напечатал Женьке:

«Надо же! А кто его похоронил? И где?»

Подобный интерес со стороны красивой москвички выглядел бы странно, если б Женька не был дебилом с членом вместо мозгов.

Ответил он мгновенно, будто все эти дни и недели только и ждал моего сообщения. Хотя, не исключено, что и ждал.

«Всей улицей скинулись и похоронили на Заречинском кладбище. А что?»

«Интересно».

«А мне интересно, как ты выглядишь в бикини. Ты обещала».

Я поморщился. Как только девки терпят таких болванов?

«Подожди, – настрочил я, потому что хорошего информатора негоже обижать. – Я сейчас занята, как освобожусь, отправлю».

Женька что-то застрочил в ответ, но я вышел из онлайна. Положил планшет в рюкзак, встал.

На Заречинском кладбище!

III

На моё счастье, ливень как из Ниагарского водопада хлынул, как только я шмыгнул в подъезд. Было уже поздно, без четверти полночь. Я разделся и повалился на кровать.

Спал отвратительно. То думал о бате, то о Шатуне, мысли кружились и кружились без конца, будто заколдованные, а за окном грохотала гроза. Пустота и потерянность – вот что я ощущал. Словом, так хреново мне давненько не было. Я даже решил, что зря я уехал из дачи, там, по крайней мере, можно было поплакаться в жилетку Эм. Или Бояну на худой конец. А тут лежи один в темноте и переваривай всё это сам.

Когда, наконец, я уснул, мне снились тяжёлые невнятные сны, полные угрозы и дискомфорта. Я ничего конкретного не запомнил, осталось лишь неприятное послевкусие.

Утром, выпив кофе и не позавтракав, я обулся-оделся, схватил рюкзак и поехал на кладбище.

Город после ночной грозы был мокрый, всюду лужи, по которым впору перебираться вплавь, канализационные стоки забиты веточками, листвой и всяким мусором. Машины расплёскивали вокруг грязную воду. Сильно похолодало, и я закутался в толстовку.

Тучи никуда не делись, и моросил мелкий занудный дождик. В воздухе витал запах скорой осени...

Перед кладбищем под зонтами сидели бабки, не устрашившись непогоды, и продавали цветы. Я купил четыре тюльпана. У нас в огороде росли тюльпаны, и батя их любил... пока не запил.

На кладбище среди надгробий и кустов кое-где двигались одинокие фигуры. Кто-то выдёргивал сорняки, кто-то орудовал граблями. Городская сырость, серость и промозглость здесь ощущались особенно сильно. Давящую тишину время от времени нарушало громкое святотатственное воронье карканье.

Могилу бати я нашёл удивительно быстро, словно знал, куда идти. Ни оградки, ни надгробной плиты у могилы не было. Кто бы их поставил? Лишь относительно свежий холм и деревянный крест с табличкой, где указывались данные бати.

Я потоптался, потом положил на холм цветы. Подумал, что надо бы что-нибудь сказать, но так ничего и не сказал. Обычно считается, что умершие где-то в других мирах и слышат нас. Я был в других мирах и даже нашёл ещё одного отца – трезвенного и здорового. Но это был другой отец.

Не знаю, сколько времени я проторчал перед этой простой могилой. Почудилось, что стало ещё сумрачней прежнего. Вроде недавно неподалёку копошилась на могиле старушка, приводила её в порядок, выдёргивала траву, а тут гляжу – пропала.

Пора было возвращаться. Мёртвые не слышат живых. Тайну смерти ещё никто не разгадал, разве что, возможно, где-нибудь в тайных архивах ОРКА и есть записи о потустороннем мире...

«Я не боюсь смерти. Я знаю, что ждёт всех на Той стороне», – высокомерно заявил Приёмыш Эрику Рудину. Надо бы его спросить, что же ждёт всех на Той стороне...

Я развернулся и боковым зрением успел заметить скользнувшую тень. Быстро оглянулся – никого. Только деревья, надгробья – новые, старые и ветхие, – оплетённые бурьяном ржавые оградки. Низкое свинцовое небо ощутимо давило на притихшую землю. Те немногие посетители этого скорбного места ушли, и я вроде бы был тут один. По крайней мере, из живых.

Пора было уходить. Я прошёл по узенькой тропинке между рядами могил и внезапно увидел тонкую фигурку за деревом. Кто-то быстро спрятался за толстый ствол клёна. Ребёнок?

– Эй! – крикнул я. – Я тебя вижу!

За деревом хихикнули. Выглянула лохматая голова, личико было в тени и чумазым, так что ничего не разглядишь.

– И я тебя вижу! – пропел тонкий голосок.

Ну, блин, Джейк Салли и Нейтири из «Аватара»! «Я тебя вижу», – «И я тебя вижу»...

Неуместно игривый и весёлый ребёнок на кладбище – это странно и страшновато. Тут нужно сваливать поскорее и не оглядываться. Но я почему-то подумал о цыганятах и не пойми отчего бросился к дереву, чтобы увидеть этого бродяжку.

В три прыжка я очутился возле дерева и заглянул за него.

Там никого не было.

Спрятаться, перебежать к другому дереву не представлялось возможным. Разве что этот цыганёнок умел передвигаться со скоростью звука.

Моросящий дождь усилился, зашуршал в листве и траве, застучал по мраморным надгробьям.

Я набросил капюшон и побежал прочь из кладбища на остановку. Бабки сидели на своих местах – их и атомным взрывом отсюда не прогонишь, не то что каким-то дождичком. В мутном окне будки у входа ворочалась тень сторожа.

В автобусе немного пришёл в себя. Мало ли какие Жуткие шляются по кладбищам? Есть, наверное, среди них такие, которые умеют растворяться в воздухе. Я напомнил себе, что в случае чего могу сигануть в Зачарованный лес или ещё куда-нибудь. Да и Эм обещала за мной приглядывать с помощью телепатической связи Семьи.

По пути заскочил к Грушину, забрал свой брегет. Часовщик отлично поработал: часы не только бойко тикали, но и блестели, как новенькие. Грушин уговорил-таки меня почаёвничать, просил заходить почаще. Пока мы сидели на кухне, дождь то усиливался, то слабел. Но когда я покинул часовщика, хлынул ливень.

Пока мчался с остановки до подъезда, весь промок. Наверх поднялся ёжась. На площадке третьего этажа увидел со спины стройную фигурку в тонкой куртке и обтягивающих брюках. В одной руке обладательница субтильной фигуры и круглой попки держала мокрый зонт. Другой копалась в сумочке – по всей видимости, искала ключи.

Я её уже встречал здесь, но после приключения на кладбище эта встреча вылетела из головы. Сзади её фигура почти не отличалась от пропорций Эм, и я, прежде чем подумать, брякнул:

– Эм, это ты?

Она обернулась, приподняв брови. Нет, вблизи она мало походила на Эм. Она быстро смерила меня взглядом.

– Я не Эм, я Катя, – сообщила она, улыбнувшись.

– Извини, обознался, – сказал я. – Очень на неё похожа...

– Кто такая Эм? – поинтересовалась Катя. Видимо, она была в прекрасном расположении духа. Или по жизни была очень общительной.

Или ей нравились высокие худые парни с выбритыми височками.

– Моя... типа дальняя родственница.

Я даже не соврал. Мы с Эм состоим в одной Семье, поэтому нас можно назвать родственниками. И неважно, что никакого кровного родства между нами нет. Мы вообще родом из разных миров.

– О, – произнесла Катя и достала, наконец-то, нужную связку ключей. – Ну, проходи...

Я спохватился. Подошёл к соседней двери и достал ключи из кармана.

– Мне сюда.

– Так мы соседи?

– Я тут временно.

Я не успел придумать правдоподобное враньё, хотя следовало это сделать ещё вчера, поэтому не стал вдаваться в подробности.

– Наверное, студент? – спросила Катя, держась за ручку двери. Ей явно хотелось пообщаться подольше.

– Э, да. Меня зовут Алексей. А тебя – Катя, верно?

Она очень естественно и мило рассмеялась.

– Верно! Ну, пока, временный сосед и студент Алексей!

С этими словами она открыла дверь и вошла в свою квартиру.

Я забежал к себе, переоделся в сухое и обнаружил, что одежда кончилась. Мокрые шмотки вывесил на сушилке на лоджии, потом спустился в магазин, накупил снеди (на сей раз вегетарианской), приготовил салат из зелёных овощей, тёртого сыра и измельчённых орехов и перекусил.

До сумерек я сидел дома, смотрел телек, читал новости в интернете, просто валялся на кровати. Начинал чувствовать вкус к одиночеству. Как стемнело, вышел шляться по городу – тем более, что дождь немного угомонился. Лужи блестели в свете фонарей, автомобильных фар и витрин. Людей на тротуарах и летних кафе было полно. Я вспомнил, что сегодня суббота, вот народ и оттягивается.

Домой я направился в первом часу ночи.

Возле самого дома в темноте под деревьями, нависавшими над аллеей, мне почудились лёгкие тени. Я остановился, вглядываясь во мрак. Ни малейшего шороха. На всякий случай я перехватил в руке йо-йо из ангельского стекла.

Я медленно зашагал дальше, вслушиваясь и присматриваясь к тёмным местам. Нет, ничего я не заметил. Вероятно, померещилось.

Уже около родного подъезда я увидел знакомую фигуру. Катя! Дорогу ей преграждала мохнатая шайка бродячих собак. Они рычали, гавкали и вообще вели себя в высшей степени некультурно. Видимо, Катя здорово перепугалась. Стояла не шевелясь, втянув голову в плечи, обняв сумку. Она разок даже вскрикнула, отчего собаки залаяли пуще прежнего.

Я раскрутил йо-йо, со свистом рассёк воздух и бросился на шавок. Те отбежали и принялись ругать меня на собачьем языке издали. Я бросил в них пару камней – не прицельно. И битва была выиграна славным рыцарем Валерой Тихомировым. То есть Лёшей – соседом Кати.

Когда визгливый лай затих вдали, Катя схватилась за мой локоть.

– Блин, как я испугалась!

От неё пахло спиртным и сигаретами.

– Они убежали, – сообщил я очевидный факт. Если она сильно пьяна, то придётся повторять одно и то же по сто раз. Я-то знаю, как общаться с пьяными. Батя...

Ненужное воспоминание я отогнал так же, как собак, только мысленно.

Катя не выпускала мой локоть.

– Хорошо, что ты мне встретился!

Она заинтересованно заглянула мне в лицо. На её глаза упал луч от фонаря. Вроде бы она не была сильно пьяной, но и трезвой назвать её язык не поворачивался. Судя по всему, она возвращалась с какой-то вечеринки.

Некстати вспомнились подружки отца – вонючие старые алкашки, которые приставали ко мне, задавали отвратительные вопросы и думали, что они – просто секси. Хотя на самом деле были мерзкими ведьмами.

Катя никак на них не походила, однако запах перегара вызвал во мне неприятные ассоциации.

Я слегка отстранился от неё. Она не обратила на это внимания.

Пока я осторожно вёл её к лифту, она болтала без умолку. Не замолчала и в лифте. Рассказывала о том, как они классно погуляли в каком-то клубе, потом поехали на набережную, и там некий Макс купался в одних семейных труселях. За ним погнались менты, но вся развесёлая компашка успела свалить.

Когда мы вышли из лифта на третьем этаже, она потеряла равновесие и прижалась ко мне всем телом. Тело у неё было горячее и упругое. Мне стало жарко.

Она с третьей попытки попала ключом в замочную скважину. Улыбнувшись мне на прощание, она зашла в квартиру. Я покачал головой и зашёл к себе.

Раздевшись, я улёгся в постель и принялся думать обо всём на свете. О бате, Шатуне, часовщике, Бояне, Приёмыше, Эм и Кате.

«Будь на моём месте какой-нибудь шустрый тип, затащил бы Катю сюда», – подумал я, жалея, что я не тот шустрый тип.

Я попробовал призвать Семью. Внятного ответа не последовало, но я ощутил мягкое касание своего разума. Всё было хорошо.

«Эм, как там Шатун?» – мысленно спросил я пустоту.

На меня навалилась гамма чужих чувств.

...лёгкая грусть...

...спокойное ожидание...

...утешение...

Значит, до сих пор ничего не ясно, а Шатун под замком. Эм утешает меня, что всё будет отлично.

Волевым усилием я прервал связь с Семьёй и попытался сравнить Эм с Катей.

Они похожи, но только внешне. Катя – самая обыкновенная девчонка, каких миллионы. А Эм – в единственном числе. Она не от мира сего в буквальном смысле. Жуткая. Иногда думаешь, что вот она, здесь, рядом, но на самом деле далеко. Иногда она делает такое, что нет никаких сомнений: она тебя любит и хочет. Но и это ошибка. Я до сих пор без понятия, как она ко мне относится и относится ли вообще.

Давно пора спросить напрямик. С бабами надо быть понаглее, они это любят. Вот только что делать, если ты вовсе не наглый?

Когда Катя прижалась ко мне – то ли случайно, то ли специально, – во мне взыграла плоть. Да и как ей не взыграть, если со времён Синильги у меня не было близости? А молодой организм требует, никуда от этого не деться.

Мои размышления прервала тень на фоне закрытых штор. Точно кто-то пытался заглянуть в окно.

Я бесшумно встал с колотящимся сердцем – от недавних размышлений и испуга – и аккуратно отодвинул штору.

С верхнего этажа свисала простыня. Её слегка колыхал ветер, и тень от неё скользила на моему окну.

На меня навалилась усталость.

Я снова лёг и почти моментально провалился в сон.

IV

Воскресным вечером я снова отправился шататься по городу. Мне нравилось это время суток: поздний вечер и начало ночи. Время, когда не видно подробностей, когда не видно тебя. Шатун приучал меня к жизни жаворонка, но без него в обществе Эм и других легионеров я превратился в сову.

У подъезда на улице стояла Катя и разговаривала по телефону. Она надела коротенькую юбочку и блузку без рукавов, которая подчёркивала тонкую талию и полностью закрывала грудь, не слишком, в общем-то, выдающуюся. При виде меня она бросила в трубку: «Я перезвоню», – и направилась прямёхонько ко мне.

– Привет! – сказала она.

– Привет! – отозвался я немного настороженно.

– Я вчера забыла сказать «спасибо»!

Я глянул на неё внимательнее. На свежем личике ни малейших следов вчерашней попойки. Да и неудивительно: почти сутки миновали. Она накрасилась, слегка завила волосы и, надо заметить, выглядела обалденно. Этакая ухоженная куколка, каких возят на яхтах всякие толстопузые олигархи.

Она что, специально меня поджидала?

Да нет, вряд ли. Откуда ей знать, когда я выползу из берлоги? Проще постучаться и дверь и напроситься в гости...

– Ничего страшного, – пробормотал я.

– Не знаю, что было бы, если б не ты.

– Думаю, эти собаки тебя бы не тронули. Просто облаяли бы и всё.

– Не скажи! – рассмеялась она. – Говорят, собаки не любят, если от человека пахнет спиртным, а от меня, наверное, вчера несло, как из винного погреба!

Судя по поведению и весёлому тону, её вовсе не смущало то, что вчера она попалась мне пьяная. Но всё-таки слегка покраснела.

Как-то само собой получилось, что мы прогулочным шагом двинулись по аллее.

Я галантно сказал:

– Я ничего не почувствовал...

Она снова засмеялась.

– У тебя аллергия, не иначе! А куда ты идёшь?

Я пожал плечами.

– Не представляю. Куда глаза глядят.

– А пошли в «Диоген»! – неожиданно предложила Катя.

– Это что такое?

– Кофейня. Очень уютная. Там столики находятся в бочках. Они большие, и внутри очень удобно.

В общем, мы пошли в «Диоген».

Столики там и вправду стояли в бочках. Впрочем, это были не настоящие бочки, а просто декорации из тонюсенькой фанеры. Эти ненастоящие бочки лежали на боку; одной стороны у них не было, а другая ограждала столик с трёх сторон от окружающих. Внутреннюю сторону бочек покрывали рисунки в виде кудрявобородых греков, колесниц, амфор и прочей древнегреческой атрибутики.

Катя щебетала без умолку, не напрягала меня вопросами, и я постепенно расслабился. Даже начал получать удовольствие от этого спонтанного свидания.

Выяснилось, что Катя – студентка факультета финансов, что она догуливает последние деньки каникул перед вторым курсом. Что живёт она с матерью, а папа живёт с другой семьёй, но финансово очень помогает до сих пор, хотя Катя уже совершеннолетняя. Кстати, папа весьма состоятелен, у него крупный бизнес.

Насколько я понял, отца она любила гораздо сильнее матери, хотя он и ушёл из семьи. О матери она говорила меньше и неохотней. Я догадался, что мать – домохозяйка, целыми днями сидит дома, смотрит телевизор и иногда пытается воспитывать дочь, на которую ей в целом наплевать. А вот папа до сих пор дочь балует и покупает ей дорогие ништяки.

А ещё Катя как бы случайно проговорилась о том, что недавно рассталась с парнем, отношения с которым «исчерпали себя», и теперь ей очень хорошо и свободно.

Выложив мне эту новость, она откинулась на спинку стула и закурила тонкую мятную сигарету.

Наступил мой черёд рассказывать. Я не стал сильно врать, лишь немного исказил правду. Якобы недавно я потерял любимого батю, который умер после долгой болезни (алкоголизм – это ведь болезнь, не так ли?). Сильно переживал. Тогда моя старшая сестра, которая владеет несколькими квартирами в городе, дала мне ключи от этой хибары, чтобы я пожил вдали от дома, где всё мне напоминает об отце.

История не бог весть какая, но Катя её проглотила. У неё даже глаза повлажнели. Она высказала соболезнование. Девкам вообще побольше бы эмоций, проглотят и не такое.

Короче, болтали мы болтали, и я сам не заметил, как через полчаса мы уже целовались взасос. Минуту назад беседовали, а тут вдруг присосались друг к дружке, как пиявки, будто нам кто-то дал команду. От Кати пахло сигаретами вперемежку с горьковатыми духами, но мне было похер на такие мелкие неудобства.

Поздно ночью мы возвращались домой под ручку. На лестничной площадке замялись.

Я собрался с духом и сказал:

– Пошли ко мне!

Катя, которая долго копалась в сумочке в поисках ключей, удивлённо глянула на меня. Играла роль она прекрасно.

– В смысле, к тебе?

«В смысле, чайку попить», – чуть не брякнул я. Но вовремя вспомнил, что с бабами надо быть понаглее.

– Ко мне, блин, домой! Хочу тебя, понятно?!

Схватил её за талию, притянул к себе. Про себя подумал, что она меня сейчас огреет сумкой, но она дала себя увлечь.

Больше мы не разговаривали.

Секс с Катей сильно отличался от секса с Синильгой. Девушка из племени людей-медведей делала это неспешно, обстоятельно, очень нежно. Для неё совокупление было чем-то вроде ритуала, таинства, отправления религиозного культа. Синильга не теряла головы, всё контролировала, и это немного раздражало. Катя же трахалась как безумная, с жадностью, чуть ли не яростью. Повалила меня на диван в гостиной, торопливо стянула с меня одежду, быстро разделась сама. Залепила мне рот своим ртом, укусила губу. Её рука в это время орудовала в том месте моего организма, где и собственные-то руки редко бывают... Она прыгала на мне с такими криками, что, наверное, переполошились все соседи, включая мать Кати.

Позже я сообразил, что моя гостиная не имеет общих стен с квартирой Кати и её матери. Интересно, Катя это осознавала?

Когда разум ко мне частично вернулся, я поразился тому, насколько Катя искушена в любовных утехах. И подивился её бывшему парню, отношения с которым исчерпали себя. Как можно исчерпать такое?! Пару минут мы лежали в обнимку, разгорячённые, тяжело дышащие, а потом Катя снова поднялась, и всё пошло по второму кругу.

В какой-то момент этого любовного марафона я вдруг увидел тень на шторе. Встрепенулся и сразу же успокоился: это соседи сверху опять вывесили простыни. Но тень уж очень сильно смахивала на человеческий силуэт... Словно маленький человечек пытается заглянуть в окно.

– Катя, подожди!

– Замолчи! Не останавливайся!

– Да подожди ты!

– Блядь, Лёша, ну что за херня?

Она опустила меня и уставилась на меня со смешанным чувством раздражения и любопытства.

Я встал, прошлёпал босиком до окна и отодвинул штору.

Сквозь кроны дерева просачивался свет далёкого фонаря.

Сушащихся простыней не было. И людей, пытающихся заглянуть ко мне в окно, тоже.

Но я совершенно точно видел тень.

– Ну и что ты там увидел? – протянула Катя. Она подошла ко мне в полумраке. В свете фонаря на её голом теле поблескивали бисеринки пота. Тучи разошлись, ночь была тёплая после жаркого дня. Ловким движением она вынула из пачки сигарету, щёлкнула зажигалкой. Я поморщился и открыл окно нараспашку.

В последующую неделю я немного привык к тому, что она курит. Она заходила ко мне чуть ли не каждый вечер и оставалась до поздней ночи, но никогда – до утра. Не знаю, как она объясняла матери свои отлучки, и объясняла ли вообще.

Она не пыталась что-либо узнать обо мне. Я даже слегка разочаровался, потому что придумал отличную легенду. В редкие периоды времени, когда мы не занимались сексом, она говорила о малозначительных вещах, рассказывала про преподов в институте, о блюде, которое научилась готовить в мультиварке, о пушистой бездомной кошечке, которую подкармливает каждое утро возле магазина «Денисыч».

Её мало волновало, что я скоро уеду. Сказала, что будет скучать, но по тону было ясно, что говорит она это из вежливости. А в последнее время она несколько раз упомянула, что её бывший снова нарисовался на горизонте и просится обратно.

Я не знал, как реагировать на всё это провокационное безобразие. Проверяет она меня, что ли? Или я для неё – просто авантюра, мимолётное приключение? Или способ «отомстить» бывшему, пусть даже он никогда не узнает об этой мести?

Меня всё это расстраивало. Я к ней привязался, мне с ней было комфортно, и я не хотел ничего менять. Хотя понимал, что менять рано или поздно придётся.

Это была необычная и кайфовая неделя, и я понимал, что надолго её запомню. Единственное, что меня беспокоило сильней, чем я того бы желал, было постоянное неприятное ощущение, что за мной следят. Однажды я связался с Эм и прямо спросил, она ли это. В ответ получил эмоциональную связку удивления и негодования. Эм как бы говорила, что не следит за мной тогда, когда я этого не хочу. Я почему-то остался при мнении, что Эм в курсе моих достижений в сфере постельной акробатики. И, как ни странно, я не был против. Живущий во мне извращенец даже хотел, чтобы Эм это видела...

Разок я снова заприметил невесомые тени, следующие за мной в ночи. Я вызвал состояние кёро и почувствовал «дыхание чужих миров». Но я не ушёл в портал, поскольку тени пропали. Один раз мне приснилось, будто кто-то трогает моё лицо мягкими руками. Проснулся в уверенности, что это Катя, но квартира была пуста. Я вспомнил, что она ушла в третьем часу ночи. Сейчас было раннее утро, на улице ещё не начало светать. Я потащился в туалет и в зеркале увидел, что моё лицо испачкано грязью.

Меня это напугало. Я поспешно умылся и только потом сообразил, что надо было бы рассмотреть грязь повнимательнее. Что это – глина, зола или что-то ещё? Может, я успел сам где-то запачкаться? Но в квартире мне негде было пачкаться. Разве что Катя решила надо мной подшутить, однако это было не в её манере.

На исходе недели ко мне постучали. Я открыл, думая, что это Катя, но это была не она. Это была её маманя.

Мама Кати в свои сорок с гаком сохранила отличную фигуру, но лицо у неё было дряблым, недовольным, а волосы из-за частых окрашиваний поредели и выглядели неживыми. Мы с ней сталкивались несколько раз у дома или в подъезде.

Она смерила меня взглядом так, что мне стало не по себе.

– Здравствуй, – хрипло-скрипучим голосом сказала она. Я готов был спорить на что угодно, что она тоже курит. – Катя у тебя?

Она что, знает о нас?!

Я молча помотал башкой.

– Весь день дозвониться не могу, – сообщила мне моя почти что тёща. – В полицию, что ли, звонить?

Я опять-таки молча пожал плечами.

Соседка ещё раз смерила меня взглядом, на сей раз откровенно презрительным, и удалилась.

Заперев дверь, я позвонил Кате со своего древнего кнопочного телефона. Гудки шли, но трубку никто не брал.

Я названивал ей до поздней ночи. Интуиция подсказывала, что случилось что-то плохое. Разум подсказывал, что интуиция дура и поднимает кипиш не по теме.

Но все эти тени в окнах, агрессивные бродящие псы, хихикающие дети на кладбище, призраки в ночных аллеях, чувство, что за мной следят, а значит, следят и за Катей... Что, если это части одной мозаики?

Я подумывал позвонить Бояну. У него должны быть хорошие экстрасенсы-поисковики. Они смогут найти Катю. Я сидел на диване и нервно играл в йо-йо, не в силах на что-нибудь решиться, когда в дверь постучали.

От неожиданности я выронил йо-йо, и оно закатилось под диван.

V

Я прильнул к глазку – на лестничной площадке стояла Катя. Я поспешил открыть дверь.

Она улыбнулась мне блаженной улыбкой и вошла. На щеке у неё была размазана чёрная грязь. Она казалась пьяной, но от неё ничем не пахло.

– Привет, Лёша, – более низким, чем обычно, голосом поздоровалась она.

– Привет, Катя. Ты в порядке?

– А что со мной случится?

Она зашла в гостиную не разуваясь, и я нахмурился.

Что это с ней? И где её носило?

Я не спешил приставать с расспросами. Почуял, что что-то стряслось, и Катя мне сама всё расскажет.

Она повалилась на диван с бесконечно усталым видом. Я присел рядом.

– Боже, какая ерунда! – вскричала она после секундной паузы.

– Ты о чём? – спросил я и подумал: «Обдолбалась, что ли?»

– Да обо всём! Вся эта... жизнь, вся эта борьба за выживание... Всё равно ведь сдохнем.

– Катя, что с тобой... – начал я, но запнулся.

Она смотрела на меня, и в глазах стояли слёзы.

– Тебя мама искала, – сказал я. – Ты почему не брала трубку?

Встав, я достал из карманов джинсов, висевших на спинке стула, платок и оттёр грязный отпечаток на её щеке.

– Я с ней поругалась, – сообщила Катя ровным голосом. – Ушла из дому к подруге. Знаешь, как она меня достаёт? Сидит дома сиднем, выдумывает всякое... Она сроду не работала, отец её снабжал и снабжает до сих пор. А она только и знает, что плакаться на жизнь, вымогать у папы бабки и выносить мне мозг... Я не хотела возвращаться до завтра, хотела наказать её. Пусть подёргается. Потом не выдержала, но пришла к тебе. Не хочу являться к ней посреди ночи. Она до утра будет пилить.

Я перевёл дух. Всё более-менее понятно.

Она протянула мне руки.

– Пожалей меня... – попросила она жалобно.

Я пожалел.

Полчаса спустя мы вышли на лоджию, и Катя вынула очередную сигаретку. Я привычно подставил ей консервную банку из-под зелёного горошка, которая служила в качестве пепельницы.

– Как же всё достало! – снова начала депрессивные речи Катя. – Всё! Ну, кроме тебя. Ты какой-то необычный. Не такой как все. Я сразу заметила, ещё тогда на лестнице...

Я усмехнулся.

– Нет во мне ничего необычного.

– Мне виднее, – отрезала она. – Нечасто встретишь парней, которые бродят по ночам в одиночестве и хранят дома японский меч. – Она кивнула на вакидзаси в ножнах, лежавший на столе. – Эх, хотела бы я жить где-нибудь в таком месте, где нет людей, вообще никого!

Чёрт, подумал я, всё-таки она ведёт себя странно. Не так, как обычно.

– Ты не захочешь там долго жить, – засмеялся я, вспомнив Зачарованный лес и страшноватые Отражения.

– Захочу! – пылко сказала Катя. – На всю жизнь бы осталась... с тобой. Только бы знать, где это место, да как туда попасть...

А что, если открыть прямо сейчас Тёмную тропу и провести её в Зачарованный лес? Да нет, глупость какая...

– Представь, есть такое место, совсем безлюдное. Райское местечко. Мы построим там хижину, будем питаться фруктами и рыбой. А в нерыбные дни будем кушать личинок из трухлявых стволов. Как тебе такое?

Катя не смутилась.

– Почему бы и нет? Личинки – здоровая пища, чистый белок, без жирных кислот.

– Будем купаться целыми днями нагишом, – продолжал я мечтать, – а вечерами любоваться огромными звёздами, которые видно между листьями деревьев, похожих на гигантскую кукурузу... И слушать вой огромных волков...

Я спохватился и умолк.

Катя пристально смотрела на меня. Свет из комнаты падал на половину её лица, и глаза словно бы светились.

– Ты так говоришь, будто уже был... там.

Я пожал плечами и с дурашливым смешком сказал:

– Был. В снах. У меня богатое воображение.

Она помолчала, потом хихикнула.

– Кто знает, может, весь этот мир – плод нашего воображения?.. Пошли назад, я замёрзла.

Мы вернулись в гостиную. Катя подошла к дивану и потянулась к сумочке, которую закинула на спинку, чтобы положить на место сигаретную пачку. Голой ступнёй она случайно коснулась игрушки йо-йо, о которой я совсем забыл.

Оглушительно затрещало, как от разряда электричества. Катя подпрыгнула и заорала – низким мужским басом.

Я не успел шелохнуться, а её уже корёжило; она упала на пол, извивалась, выгибалась дугой, громко крича то высоким дискантом, то низким контральто. Руки и ноги её дёргались быстро, как крылья у стрекозы. Йо-йо искрило, и я видел на её ступне красный след от ожога. До меня никак не доходило, что происходит.

Я уже собирался навалиться на неё, схватить за запястья, прижать к полу, чтобы она не навредила сама себе, как вдруг всё прекратилось. Катя застыла на полу возле дивана на спине, руки причудливо изогнулись, как у сломанной куклы, ноги раскинулись в разные стороны. Лицо приобрело восковой оттенок, глаза вылезли из орбит, рот приоткрылся, она часто и неглубоко дышала. Казалось, она чему-то сильно удивлена.

– Катя? – Я приблизился к ней.

В эту секунду живот у неё вспучился, зашевелился. Майка, которую она накинула прежде, чем выйти со мной на лоджию, задралась. Кожа на животе натянулась до предела, побелела, на ней выступила синеватая сеточка капилляров.

А затем живот лопнул.

Я пропустил этот миг. Что-то хлопнуло, и в лицо мне плеснула красная маслянистая жидкость.

Я отпрянул, чуть не перевернув стол позади. Вакидзаси свалился на пол, тихо звякнув. Я торопливо вытер лицо рукавом, захлопал ресницами.

Катя уже не дышала. Выражение её лица не изменилось: осталось таким же удивлённым и немного обиженным. Живот её напоминал теперь огромный кровавый цветок, а его лепестками была развороченная плоть. Из внутренностей выбиралось что-то кроваво-грязное, некое маленькое существо... нет, не маленькое. Большое. И как она пряталось у неё внутри всё это время?

Это был огромный разбухший младенец с лысой неровной головой, пухлыми ручками, маленьким сравнительно с головой тельцем и бледной кожей, которую можно было разглядеть там, где её не покрывала кровь Кати.

И у него не было глаз.

Только чёрные дыры, глубину которых не могла осветить люстра в моей гостиной.

Младенец шустро выбрался из утробы и отполз в сторонку. Я стоял как столб и таращился на него. В голове звенела тишина, никаких призраков мысли. Я обратил внимание на пальцы младенца – необычайно длинные, крепкие, с несколькими лишними фалангами, из-за которых чудилось, что у него не пальцы, а белые черви-щупальца.

В углу комнаты полутораметровое чудовище село на пол и подняло ручки с этими змеевидными пальцами. Оно двигало ими туда-сюда, словно дирижируя...

Я пялился на тварь в ступоре. Меня привёл в себя звук совсем рядом.

Катя рывками поднималась на ноги. Она словно подчинялась мерным движениям чудовищного младенца. Ломанные и неестественные движения, по-моему, смотрелись ещё ужаснее, чем вид Кати с мёртвым лицом и развороченным животом, из которого лилась тёмная кровь и свисали розоватые кишки.

Я, наконец-то, сдвинулся с места. Отскочил назад, чувствуя, что сейчас блевану, схватил с пола вакидзаси, сдёрнул ножны. Прохладная твёрдая рукоять подействовала на меня магически. Голова сразу заработала, мысли замельтешили со скоростью света.

Моей первой дурацкой и ужасной мыслью было: это мой ребёнок! Катя – Жуткая, я – Бифуркатор, и мы породили монстра!

Вторая мысль: не может быть. Иначе Боян или Шатун предупредили бы, что такое возможно. И Шатун не позволил бы мне забавляться с Жуткой Синильгой.

Катя пошла на меня. Голова поникла, будто шея была не в силах держать её на плечах, руки протянуты вперёд, как у классических зомби, ноги приволакиваются, кишки волочатся по полу, оставляя бурый след. В комнате воняло, как на бойне.

Я ударил её сверху вниз. Лезвие ушло в плечо и застряло там. Надо было бить по голове, но я не смог... Это же была Катя...

Она схватилась за лезвие обеими руками, выдернула его. Я попытался высвободить меч, но не тут-то было. Мне было страшно, колени тряслись, меня тошнило, и кружилась голова. Краем глаза я видел, как тварь, похожая на младенца, продолжает плавно шевелить ручками, управляя мёртвой Катей.

– Стой! – крикнул я, хотя понимал, что она ничего не слышит.

Она ударила меня ладонью по лицу, и я выпустил оружие. Катя ловко перехватила меч и нанесла тычковый удар.

Моё плечо ожгло болью. Я вскрикнул и отступил ещё дальше. Наткнулся на стул и повалился через него.

Катя отшвырнула стул в сторону и, подчиняясь кошмарной твари в углу, нависла надо мной. А я не мог сдвинуться с места от ужаса. Она занесла меч для удара.

В прихожей хлопнула дверь, и в гостиную ворвался высоченный мужик с бородой и длинными патлами. Не останавливаясь, он огрел Катю сверкнувшими в свете лампы чётками из – нетрудно догадаться – ангельского стекла. И зачем я хватался за меч, когда у меня есть йо-йо из ангельского стекла? Катя окаменела и рухнула навзничь, как деревянная статуя, вместе с занесённым мечом.

Шатун развернулся к чудовищному младенцу. Тот перестал дирижировать. Его распухшее личико не изменило выражения, если только у него было хоть какое-то выражение. Он опустился на четвереньки и быстро-быстро, как ящерица, скользнул к лежащей Кате. Нырнул в её распоротый живот, как прыгун с трамплина, и исчез без следа.

Некоторое время было тихо. Шатун стоял возле Кати и молча смотрел на неё. В мои ноздри бил мерзкий запах горячей крови и дерьма.

Потом Шатун обернулся ко мне, убедившись, что тварь не намерена возвращаться, а Катя – шевелиться.

– Я вовремя, как всегда? – спросил он.

– Ты откуда? – тупо сказал я.

– Сбежал из карантина, чтобы добраться до тебя, Бифуркатора, способного войти в любой мир.

VI

Мы сидели на кухне. Дверь в гостиную плотно заперли, но мне всё равно мерещилось, что воздух насквозь провонял кровью и содержимым человеческого кишечника. Меня трясло, но я, кажется, держал себя в руках. А может, и не держал, мне трудно было судить.

Я кое-как отмыл чужую кровь. Рана на плече была неглубокая, но сильно кровоточила. С помощью Шатуна я перевязал её куском ткани, оторванном от простыни.

Меня наполняла неестественная лёгкость. Только что у меня на глазах умерла та, с кем я провёл незабываемую неделю. Умерла страшно, и даже после смерти ей не было покоя. Но до меня не доходил весь ужас происшедшего, мне было плевать.

Ещё не дошло.

Но обязательно дойдёт.

И тогда мне будет очень плохо.

– У нас мало времени, – пояснил Шатун, ставя на плиту чайник. – Так что сиди и не дёргайся. Совсем скоро сюда нагрянет Легион, он шёл по моим следам, я их срисовал... Но сначала я быстро отвечу на твои вопросы, чтобы ты позже слушал меня внимательнее. Итак?

– Катя – Жуткая? – спросил я, поражаясь своему спокойному тону.

– Нет, она обычный человек, в которого вселился... враг.

– Какой?

– Ты его видел.

– Это тот ребёнок... то есть та тварь? Но как она поместилась в ней?

– Это не ребёнок, – сказал Шатун, усаживаясь передо мной. – Это Заблудший.

Я подскочил на месте. Хотел выбежать из квартиры, но Шатун сидел спокойный и чуть насмешливый, и я остался на месте.

– Это?.. – прошипел я. – Заблудший?

– Да. Параллельная ветвь человечества, освоившая нечеловеческие способности и технологии. Подземная раса-нежить. Мёртвое тело для них – врата. Что-то вроде Тёмных троп, которые ты открываешь. Но перемещаются они через эти врата только в пределах одного измерения. А ещё они могут использовать как врата живых людей, но не всех. У некоторых людей на них есть иммунитет. У Бифуркаторов в том числе.

– А если он вернётся?

Я покосился на запертую дверь. Там было тихо. Мне представилось, как Катя, точнее, то, что от неё осталось, поднимается на ноги и крадётся к двери...

– Не ссы, Валера, – хмыкнул Шатун. – Не вернётся. Ему тут уже нечего делать. Задание он провалил.

– Какое ещё задание?

Шатун вздохнул и взлохматил и без того лохматые волосы.

– Им нужен ты, Валера-Бифуркатор. Им нужен проход в другие инварианты нашей Вселенной. Или в какой-то один конкретный инвариант. Но Бифуркатора не заставить силой призвать кёро и открыть Тёмную тропу. Одурманить тебя тоже не вариант: в таком состоянии ты вообще ничего не откроешь. Заблудшие это знают. Вот они и решили зайти с другого фланга, воздействовали на тебя через любовь.

– Катя? – пробормотал я. – Она что..?

– Она их марионетка. Иммунитета против Заблудших у неё не было, вот они и проникли в неё, чтобы управлять и через неё манипулировать тобой. Уверен, если б ты её не раскусил раньше, она бы тебя уговорила открыть Тёмную тропу.

«Я почти открыл», – подумал я. Да, Шатун прав, ещё некоторое время ласк и жалоб на опостылевшую реальность, и я бы поддался. Рядом с Катей мозги у меня выключались.

– Я не раскусил её, – поправил я. – Она случайно коснулась ногой йо-йо.

– Да? – удивился Шатун. – Ну тогда ладно. Пока сущность Заблудшего сидела внутри неё, она была уязвима перед ангельским стеклом. Считай, он сделал её Жуткой. А потом, когда всё пошло наперекосяк, Заблудший решил тебя прикончить. Управлять мертвецами – один из их скиллов. Ещё вопросы?

Я поднял на него глаза.

– На чьей ты стороне, Шатун?

Запел чайник. Шатун снял его с огня и сделал быстрорастворимый кофе на двоих. Он придвинул мне кружку.

– На вашей, блин, на вашей. На какой же ещё? Я понимал, что Боян мне ни за что не поверит; я бы сам себе не поверил. А сидеть в карантине до полного одурения в мои планы не входило, у меня есть дела. Поэтому я решил доказать всем, что я хороший. – Он хитро глянул на меня. – Добраться до тебя, Валера.

– И как это поможет доказать, что ты хороший?

– Я понимаю, что ты в шоке, поэтому малость плохо соображаешь. Делаю тебе скидку... Объясняю. Будь я плохим, будь я на стороне Заблудших, я бы тебя тупо выкрал или прикончил. Чтоб уж ни у кого не было возможности ходить между мирами в любую сторону. А я сижу тут с тобой и кофий распиваю!

Шатун хохотнул, довольный своей задумкой.

– Думаешь, это поможет? – спросил я, прислушиваясь – на сей раз к звукам на лестничной площадке. Мне отчего-то стало казаться, что ко мне должна нагрянуть мама Кати.

– Поможет, – уверенно сказал Шатун. – Сейчас идеальный шанс для меня, будь я плохим. Ты мне доверяешь, это все знают. Я могу наплести тебе с три короба, ты и откроешь тропу в любой мир, хоть к чёрту на кулички.

– Я не такой идиот, как ты думаешь, – буркнул я. – Один раз открыл бы, второй, а на третий спросил бы, на хрена тебе это.

– А может, мне больше и не надо было? Твоя подруга, – он небрежно махнул рукой в сторону гостиной, – уговорила бы тебя открыть тропу в одно определённое измерение. То самое, куда так рвутся Заблудшие. А дальше ты ей на фиг не сдался бы. Вся эта интрига велась для разовой работы, а не постоянной. За тобой следили Дети-из-тьмы, они у Заблудших на подхвате. Они узнали, что ты познакомился с девушкой. Они сообщили своим властелинам, и те быстро придумали план...

Я молчал. Ярко предстала перед внутренним взором картина: я на кладбище, а за мной из-за дерева подглядывает ребёнок... В следующем воспоминании я вижу тень маленького человечка на шторе... За мной следят призрачные существа в тёмной аллее...

Шатун всё говорил правильно.

Как всегда.

– Времени мало, – отметил Шатун, отхлебнув кофе. – Скоро явится наша гвардия. Пойми, Валера, я на вашей стороне. Я избавился от...

Он замялся. Я впервые видел, что он смущён.

– Короче, – продолжил он. – Давным-давно Заблудшие внедрили в меня Перерождённого. Такого же, какого ты только что видел. Тогда между ними и нами... мной и моим самым близким другом... произошла мощная заруба. Я тогда не знал, как они выглядят, сегодня, считай, впервые увидел... Это, кстати, натолкнуло меня на кое-какие мыслишки. Я еле выжил. Добрался до Беров, они меня выходили. Шаман увидел, что во мне живёт враг, но выгнать его не смог. Убивать меня тоже не захотел. И он научил меня готовить дурь... что-то вроде наркотика, который усыплял врага внутри меня, и я мог жить своей жизнью. Но эта дурь имела отрицательные стороны. Ты знаешь, какие.

Я кивнул.

Внезапно меня перестала мучить мысль о том, что Катя погибла. Перестало угнетать осознание, что через стенку лежит её разорванный труп.

Не было между мной и Катей никакой любви. Только похоть. Заблудшим на это наплевать, а я вот узнал о себе кое-что новенькое. То, что человека циничнее меня ещё надо поискать.

– Боян знал? – коротко спросил я.

– Да. Надеюсь, ты понимаешь, почему мы не распространялись об этом. Я был ходячей миной. Мог забыть разок применить дурь, и Заблудший бы проснулся... По-хорошему меня следовало бы убить... Я старался держаться подальше от Легиона, отказался войти в Семью. Я пытался вас всех защитить... от себя самого.

Шатун шумно отхлебнул кофе. Он не позёрствовал, просто рассказывал, и было видно, что ему приятно раскрыть все карты за долгое время, облегчить душу, так сказать.

– Всё это время ты... – начал я.

– Ходил с этой тварью внутри. Верно. Но теперь во мне ничего и никого нет. Разве что глисты! – Шатун загоготал.

– Как ты от него избавился?

– Да никак. Я ничего не мог поделать. Но в Чёрно-белом мире меня схватили тамошние Заблудшие. Подлечили, за что им спасибо. Подумали, видно, что можно меня использовать, и внедрили Перерождённого.

Я со стуком поставил кружку на стол.

– Опять?

– Не «опять», а «снова», – фыркнул Шатун. – Минус на минут даёт плюс. Два Перерождённых во мне не поладили и оба аннигилировались. Понимаешь, это удача, которая случается раз в тысячу лет. Мне повезло. Тамошние Заблудшие не знали, что во мне уже есть паразит, а выяснить это не так-то просто даже для них. В итоге они избавили меня от всех проблем. Я сейчас такой чистый, что аж самому противно! Впервые за много лет никакой дури!

Так вот откуда у него такие познания по изгнанию ментальных паразитов, дошло до меня. Он ведь изгнал из меня злого духа. Возможно, он и обратил на меня внимание потому, что у меня была та же проблема...

– А как ты узнал, где я?

Шатун махнул лапищей.

– Я про эту и другие хаты Легиона знаю. Обошёл их все, прежде чем нашёл тебя. Ещё налить?

Я не успел ответить. Дверь с грохотом распахнулась, ворвались двое легионеров – тех самых, что были в Чёрно-белом мире. Позади них маячила фигура Бояна с полупрозрачным, будто стеклянным прибором в руках. Прибор походил на автомат с очень толстым дулом. То был один из артефактов из Схрона.

Уверен, легионеры оцепили всю улицу. Мы бы не сбежали при всём старании. Разве что в другой инвариант. Этого-то Боян и боялся.

Шатун с широкой улыбкой и поднятыми руками поднялся во весь свой нешуточный рост. Я остался сидеть, только повернулся к гостям. Боян и легионеры замерли. Не ожидали, что увидят нас распивающими кофе.

– Как раз вовремя, – пророкотал Шатун. – В той комнате намусорено. Надо прибраться.

Спин-офф: Пустой человек

I

Ангелина Кравчук с детства была весьма хладнокровным и честолюбивым человеком. До девятого класса училась на круглые пятерки, потому что поверила родителям, что от оценок что-то в жизни зависит. А потом узнала, что Татьяна Алексеевна, биологичка и по совместительству их классная, когда-то тоже училась на одни пятерки и даже получила золотую медаль.

– Фи, – сказала она подруге Машке, – ну и на фига мне нужен этот гемор, чтоб в школе за гроши работать?

Машка, тихая, веснушчатая и некрасивая подруга видной и эффектной Ангелины, с готовностью закивала.

Совсем не забивать на учебу Ангелине ума хватило. Да и авторитет среди учителей работал на нее. В итоге школа была окончена лишь с двумя четверками: по алгебре, которую Ангелина необходимой для жизни наукой не считала, и физике – из-за препода Сергея Александровича, но об этом речь позже.

Поскольку училась в последние годы она вполсилы, хватало времени для того, чтобы проложить дорогу к будущему успеху.

Будущий успех, по мнению Ангелины, слагался всего из двух компонентов. Из красоты и умения заниматься только тем, что имело значение, отсекая всё лишнее. Иными словами, надо уметь отделять зерна от плевел, зерна перемалывать в муку, а из муки печь пироги…

Красотой природа Ангелину не обидела. О магическом воздействии собственной внешности на окружающих она прекрасно знала еще лет этак с тринадцати, когда вокруг нее забегали пацаны. Она быстро научилась ими управлять – это было несложно. Наверное, если бы у парней был пульт управления, на нем имелось бы от силы три кнопки, не более. Все ее подруги еще до окончания школы перевлюблялись в разных придурков и потеряли с ними невинность. Ангелина смотрена на этих глупых куриц свысока. Во-первых, считала ниже своего достоинства общаться с парнями-ровесниками; во-вторых, влюбляться – значит, потерять голову, а потерять голову – стать вышеупомянутой курицей. Ну и в-третьих, зачем задаром отдавать то, что покупается весьма дорого?

Что касается умения отделять зерна от плевел, то с девятого класса Ангелина поняла, что не стоит уделять слишком много внимания вещам, от которых в жизни мало проку. К примеру, той же учебе и желанию непременно иметь диплом.

Ее родители как раз таки усердно ратовали за диплом – интеллигентнейшие люди, всю жизнь проработавшие в технологическом институте. Зарабатывали они не копейки, как Татьяна Алексеевна, но и не миллионы. Ангелину их жизненная позиция не устраивала. Но она все же поступила в художественно-промышленный институт, чтобы не расстраивать родителей, и выучилась на модельера верхней женской одежды.

Кроме учебы и диплома, по мнению Ангелины, «плевелами» были такие выдуманные людьми штуки, как честь, нравственность, совесть и мораль. Как девушка начитанная, она прекрасно знала, что за всё время существования человеческой цивилизации нормы и ценности морали менялись десятки, если не сотни раз, в зависимости от условий проживания. Чем выше был уровень народного благосостояния, тем больше выдумывалось всяческих запретов – особенно в отношении женщин. Подумать только, в недалеком прошлом девушке нельзя было выйти на улицу без сопровождающего! А в иных странах и поныне нельзя!

Вся эта хваленая мораль, по глубокому убеждению Ангелины, нужна в основном для того, чтобы управлять людьми. Паж не ударит ножом в спину оборзевшего вконец от всевластья короля или герцога, ибо аморально. А как же пажеская, мать ее, честь? Уставший от притеснений правительства гражданин будет долго рефлексировать, прежде чем покинет нелюбимую родину. Потому что непатриотично. А угнетать и обворовывать свой народ патриотично?

Патриотизм, кстати, из той же серии, что мораль, честь и прочая фигня. Недаром Лев Николаевич, гениальнейший человек, считал патриотизм источником всех войн.

А мнение окружающих? Этот вечный идиотский вопрос: «Что люди скажут?» Это же прекрасный способ держать коров в стойле, а куриц – в курятнике. Не ходи в короткой юбке, а то что люди скажут? Веди себя как все – что люди скажут? Учись, выйди замуж, роди детишек и не смей жаловаться – а то, не дай бог, великолепные и безгрешные соседи скажут что-нибудь этакое.

Ангелина не раз убеждалась, что абсолютное большинство людей – непроходимые тупицы и лентяи, беспокоящиеся только о том, чтобы набить брюхо, по-быстрому совокупиться и посмотреть телик. Или позависать в интернете.

Нет, не о такой жизни мечтала Ангелина, хоть и никому, даже единственной подруге Машке, никогда не рассказывала.

Она хотела сиять и повелевать, а не тухнуть в тени и подчиняться. Ей мечталось быть Госпожой, а не Служанкой.

С раннего детства она замечала, как сильно отличается от сверстников, но до поры до времени ей удавалось это отличие с успехом скрывать. Помогала ангельская внешность. Взрослые при виде большеглазой кудрявой и белокожей куколки начинали шумно восторгаться и нежно щипать за щечки; девочки-ровесницы желали дружить, а мальчики боялись подойти, предпочитая общению молчаливое обожание издали. С возрастом мало что изменилось, разве что за щеки ее больше никто не щипал, а в глазах подруг к восхищению примешивалась изрядная доля зависти. Окружающие по-прежнему не подозревали о том, что в ангелочке обитает самый настоящий дьявол.

Единственным, кто чувствовал в ней инаковость, был тот самый физик Сергей Александрович. Неизвестно, с какого перепугу он заделался учителем физики: ему бы психологом работать, цены б ему не было.

II

Случай, после которого Сергей Александрович посмотрел на школьницу другими глазами, был пустяковый.

Случилось это в седьмом классе. Ангелина сидела за одной партой с Машкой, с которой дружила уже два года. Ну как дружила – позволяла всюду таскаться за собой. Машка раздражала Ангелину меньше остальных одноклассниц, потому что большую часть времени молчала и слушала всё, что скажет подруга. Накануне того дня Машка не выспалась из-за того, что к ее родителям приехали родственники откуда-то издалека и проболтали чуть ли не до утра. Вот Машка и зевала весь первый урок. А первым уроком была физика.

– Знаете, зевота заразительна, – внезапно сказал Сергей Александрович. Машка, которая только что зевнула так, что затрещали челюсти, покраснела и прикрыла ладонью рот. – Видишь, Маша, полкласса заразила? Это психологический феномен, который свидетельствует о том, что у людей есть сострадание.

В классе захихикали. Действительно, сидевшие по соседству пацаны и девчонки смаргивали проступившие от зевоты слезы.

И тут черт дернул Ангелину за язык.

– А если кто-то не заражается? – с интересом спросила она.

– Такое бывает, – ответил учитель после крохотной паузы. – Есть такая категория людей…

Он не договорил, а Ангелине, которая не зевнула ни разу, хватило ума не продолжать расспросы. Позже она покопалась в интернете и узнала, что это за такая категория людей.

Психопаты.

Раньше она считала, что психопаты – или психи, всё равно, – это такие идиоты, которые чуть что теряют самообладание, ругаются, дерутся и рушат всё вокруг. Но оказалось, что психопатами могут быть очень даже выдержанные люди. А их «особенность» заключается лишь в том, что у них нет совести. Нет моральных установок.

Всё это очень уж смахивало на мировоззрение самой Ангелины.

Но она не думала, что психопат! Она просто умнее, красивее и лучше остальных, вот и всё.

Она не стала зацикливаться на этом открытии. Ерунда всё это. С чего ей тоже разевать рот, когда дурочка Машка зевает?

Почти перед летними каникулами в том же учебном году случилось еще кое-что, после чего взаимная антипатия между Сергеем Александровичем и Ангелиной достигла апогея и в конце концов отразилась на успеваемости по физике.

Ленка Варенникова, ради «пятерок» готовая задушить кого угодно голыми руками, позволила себе ряд колких замечаний в адрес Ангелины, которая сдала контрольную по химии лучше всех, включая Ленку. А поскольку язык у Ленки был без костей, хохотал весь класс.

Ангелина в дискуссию не вступила. Но злобу затаила.

Примерно через пару недель, когда одноклассники позабыли об этом курьезе, Ангелина самолично и бестрепетно собрала несколько десятков пауков в подвале недостроенного здания напротив дома, упаковала в нарядную коробочку, украсив ее лентой, и подбросила подарок в сумку Ленке.

Дура Ленка, видно, решила, что это подарок от какого-то тайного воздыхателя. Торопливо, на глазах у всего класса открыла коробку и…

Визгу было столько, что Ангелина подумала, что Ленка порвет себе голосовые связки. Не порвала, зато когда паучки, согревшись в коробке, энергично забегали по рукам и плечам девчонки, шлепнулась в обморок и ударилась башкой о парту, раскровянив себе затылок.

Такого сильного эффекта Ангелина не ожидала. Но так оно вышло даже лучше. Ленка всю жизнь боялась пауков до ужаса – страдала арахнофобией. И после подарочка Ангелины аж слегла в больницу. У нее появились заикание и тик обоих глаз, а еще, поговаривали, энурез. В школу она больше не вернулась – ее родители разорились на домашнее обучение.

Подозрение пало сразу на двух мальчишек, в меру хулиганистых, с дебильным чувством юмора, раздолбаев. Их вызывали к школьному психологу и, судя по слухам, поставили на учет в полиции.

Ангелину никто не заподозрил. Никто, кроме проклятого физика.

Он подошел к ней как-то после занятий и спокойно сказал:

– Это опасно для тебя самой.

Ангелина не поняла:

– Что?

– То, что ты делаешь, Геля. Это опасно для тебя самой. Когда-нибудь ты попадешься, когда слишком увлечешься. У обычных людей есть внутренний ограничитель. Называется совесть. А у тебя нет. Поэтому тебе надо остановиться прямо сейчас, пока не поздно.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Сергей Александрович, – улыбнулась Ангелина.

– Всё ты понимаешь.

Тут бы ей повернуться и уйти, но черт снова дернул за язык:

– А зачем она нужна, эта совесть? Какая от нее польза?

– Она помогает жить в обществе. Без нее человек пустой.

– А если человеку и без нее хорошо?

Сергей Александрович усмехнулся.

– Для начала надо сравнить: с ней хорошо или без нее. И если ее нет, надо бы ею обзавестись.

Он уже собрался уходить, когда Ангелина, сама не зная отчего, спросила:

– Как обзавестись?

Физик обернулся:

– Полюбить кого-нибудь. По-настоящему.

И ушел.

Собственно, ему было всё равно: есть у Ангелины совесть или нет. Учителя – они только о себе думают. Чтобы в школе не было скандалов. Ангелина не удивилась бы, если б физик прямо сказал: «Делай, что хочешь, но только после окончания школы. Хоть человека убей».

Интересно, смогла бы она убить человека?

Отчего же нет, если не будет последствий и если убийство необходимо для спокойной жизни?

III

На первом курсе Ангелина наконец выполнила давно задуманный план. Хорошенько покопавшись в интернете, нашла ресурс, через который можно было бы продать невинность.

Найти его получилось не с первого раза. Начала она с российских сайтов, где прямым текстом заявлялось, кто, когда и на каких условиях хочет продать девственность. Смутили фотографии, на которых красовались девки с силиконовыми сиськами, стоящие, сидящие и лежащие в откровенных позах. Снимали их явно в дорогих гостиничных номерах. При виде этих фоток возникало сомнение, что «купчихи» обладали необходимым «товаром». Скептицизм проявляли и комментаторы.

Сделав вывод, что эти сайты больше смахивают на лохотрон, чем на серьезную торговую площадку, Ангелина принялась штудировать англоязычный интернет и вскоре нашла то, что искала.

Онлайн-агентство эскорт услуг в Германии устраивало аукционы, лотами на которых были приватные встречи с расчетливыми девственницами. Ангелина, которая к тому времени недурно выучила английский – языки ей давались легко, – разместила там свои анкету и портфолио. Начальную цену назначила в 200000 долларов.

И на какое-то время об этом деле позабыла.

Каково же было ее изумление, когда выяснилось, что на торгах цена ее невинности выросла до 2 миллионов! Эту несусветную с точки зрения Ангелины сумму давал некий бизнесмен из Вены.

Ангелина не колебалась ни мгновения. Хотя вся эта авантюра потребовала много хлопот с оформлением соответствующих документов, она сделала себе больничный на неделю и уехала в Берн – австрийский бизнесмен находился там и оплатил перелет.

Таинство потери невинности оказалось на поверку никаким не таинством, а глупой пятнадцатиминутной возней на огромной кровати в гостиничном номере. Больше энергии и времени заняла бумажная волокита, путешествие, сдача всевозможных анализов в частной клинике и осмотр гинеколога, засвидетельствовавшего наличие девственности и отсутствие следов гименопластики. Ангелине даже стало немного неловко перед немолодым, но подтянутым Дедериком. Подумать только, такие деньжищи ради такой малости?

Но сам бизнесмен казался довольным. Он вел себя в высшей степени благовоспитанно, угостил ужином перед важной ночью и завтраком наутро, интересовался тем, как живет в России прекрасная Анжелина и чем планирует заняться теперь, когда у нее есть солидная сумма денег.

Ангелина строила из себя дурочку, хлопала ресницами, хихикала и лепетала про то, что мечтает быть актрисой.

Несмотря на всё свое джентльменство, Дедерик не выказал ни малейшего желания продолжить общение в будущем. Его интересовало в ней только одно, и это одно уже было безвозвратно утрачено. Ангелина сделала вывод, что Дедерик представляет собой разновидность коллекционера, бесящегося с жиру и коллекционирующего отнюдь не марки.

Да и плевать на него. Деньги были уплачены, как договаривались, и Ангелина обзавелась немалым счетом в иностранном банке. Кое-что, впрочем, ушло на налоги. В практичной Германии, где легализована проституция, был прибыток даже от таких сомнительных, пусть и законных сделок.

В эмоциональном плане это приключение Ангелину тронуло мало. Гораздо больше ее взволновали перспективы, которые открывали честно заработанные деньги. Ну и на Европу она поглядела.

Впрочем, в ту самую ночь в гостинице под негромкий храп Дедерика ей приснился необыкновенный сон. Был он настолько яркий да реальный, что, проснувшись, она минут пять не могла прийти в себя.

Приснилось ей, будто бы живет она в диком племени, а на дворе не двадцать первый век, а какой-то плейстоцен. Убогие вигвамы из драных шкур, тощие детишки и взрослые в таких же шкурах, под ногами смешанные с землей осколки обгрызанных костей… И сама она, Ангелина, такая же дикая, грязная, худая и полуодетая. Длинные черные волосы колтуном спадают на плечи. Босые ноги все в мелких порезах и плохо заживших болячках, кожа синяя от холода. Обувь, сделанная из свернутых лодочкой шкур, есть не у всех, а только у охотников. Им далеко ходить. А у женщин и детишек у костра обуви нет. Обувь следует надевать лишь для длительных переходов – кочевок.

Несмотря на сытный ужин, во сне Ангелина ощутила дикий голод. Но еды не было. Племя собиралось кочевать прочь от черной гряды гор в сторону бесконечной равнины. В погоне за Рогатыми Зверями люди и без того слишком приблизились к опасным местам. Здесь паслось много животных, которых охотники могли бы убить и накормить племя, но никто не желал дольше нужного находиться здесь. И потому никто не роптал.

Всё это Ангелина поняла разом, без слов и пояснений, словно кто-то вложил эти знания в ее ум, словно она действительно жила в первобытном племени.

В черных горах много пещер, которые уходят вглубь земли так далеко, что невозможно вообразить. И там, в беспросветной тьме, живет неописуемый ужас.

И имя этому ужасу – Старые люди.

Ангелина дернулась и проснулась, сердце колотилось с безумной скоростью. Никогда прежде она не испытывала такого страха – тем более во сне.

Сон вскоре развеялся, как это часто бывает, но воспоминание о неведомых подземных Старых людях осталось.

IV

На легко заработанные деньги она купила просторную трехкомнатную квартиру в центре города, дачу в поселке поблизости, открыла небольшое модельное агентство. Зарабатывать-то надо! И еще осталось для разнообразных расходов.

Ангелина благоразумно решила, что, пусть начальный капитал заработан разновидностью проституции, проституткой становиться она не будет. По ее мнению, в шлюхи подряжались нетерпеливые дуры, которые продают себя задешево. И вообще, глупо продавать свое тело, которые с возрастом по-любому потеряет товарный вид. Деньги делать надо тем, что не зависит от возраста.

Закончив дела с организацией бизнеса – с ее деньгами это было сравнительно просто, – Ангелина приступила к следующему этапу конструирования своей жизни. Пора было создать семью.

Не то чтобы она испытывала потребность в любви и семейном уюте. Но становиться в оппозицию к традиционному укладу жизни, борясь за права каких-либо меньшинств, планов у нее не было. Она хотела семью и подошла к исполнению этого плана со свойственной ей рациональностью.

К потенциальному мужу у нее имелись конкретные, определенные и прагматичные запросы. Мужчина должен хорошо зарабатывать, занимать высокие ступени социальной иерархии и всегда стремиться к развитию. Насчет управляемости мужчины женщиной Ангелина не беспокоилась. Рассчитывала на то, что найдет общий язык с представителем рассудочного, а не сердечного пола.

И да, он должен зарабатывать больше нее.

Несколько коротких романов закончились пшиком. Едва Ангелина понимала, что мужчина не соответствует ее требованиям, времени на него больше не теряла. Обычно парни после ее холодных и беспристрастных «отшиваний» безропотно исчезали из поля зрения, но однажды ей попался сложный субъект.

Сережка был красив собой, богат и занимал высокий пост в частной фирме. Но через несколько дней общения с ним Ангелина выяснила, что директор фирмы – его отец, а сам Сережка работе уделяет гораздо меньше времени и сил, чем развлечениям и удовольствию. Стремление к развитию у него отсутствовало начисто. Без крутого бати он бы и школу не окончил.

Поколебавшись, Ангелина принялась его сливать, но Сережка, не привыкший к отказам, заупрямился. Пришлось действовать жестко. Обидевшийся «золотой ребенок» крикнул ей вслед, что она бездушная стерва и вообще не человек, а пустая оболочка.

Ангелине, которую эти слова очень мало тронули, невольно вспомнились слова Сергея Александровича о том, что без совести человек пустой. Интересно, насколько бросается в глаза окружающим ее «пустота»? Если сильно, то это проблема. Но позже Ангелина выбросила эту мысль из головы. Такие внимательные, как физик, попадаются нечасто, а слова Сережки – простое совпадение.

Вскоре появился подходящий кандидат. Тридцатилетний Валентин Барышников трудился в качестве руководителя канцелярии первого заместителя мэра города. Был он энергичным, нахрапистым, даже нагловатым. Жил он один в шикарной пятикомнатной квартире в центре. Занимался спортом, интересовался литературой, философией, политикой.

Ангелина встречалась с ним месяца три, прежде чем прийти к однозначному выводу: подходит. У таких людей большое будущее, если не делать чересчур резких движений. Уж она, Ангелина, приложит все силы, чтобы уберечь его от этих движений.

Они поженились поздней осенью. Сыграли свадьбу и устроили себе медовый месяц в Италии. Валентин был счастлив. Ангелина тоже усиленно изображала радость, хотя ее не чувствовала.

Она вообще ничего не чувствовала. Разве что удовлетворение – всё идет по плану.

V

Через год она родила дочь, которую назвали Марией. Оттягивать момент рождения ребенка смысла не было. Средства есть, желание тоже. Когда Ангелина увидела крохотный трепетный живой комочек, в ней что-то шевельнулось. Ей стало хорошо. Не так хорошо, как бывает, когда всё идет по плану, а иначе: спокойно, благостно. Почти на целый год Ангелина потеряла интерес к собственному модельному бизнесу, благо ее фирма работала как часы, благодаря очень способной девушке, которую Ангелина в свое время назначила своей правой рукой.

С рождением Машеньки Ангелина открыла в себе целый спектр эмоций, до этого ей неизвестных. Среди этих эмоций были восхитительные, но не обошлось и без отрицательных. Например, на нее иногда накатывала тревожность по поводу дочери. Ангелина осознавала, что беспокоится совершенно зря, но ничего не могла с собой поделать.

Наконец ей стало понятно, отчего люди ведут себя подчас как полные идиоты – ими владеют эмоции.

Эмоции – это как бесы, вселяющиеся в людей и управляющие ими изнутри.

Но Ангелина отчего-то не стремилась избавиться от этих бесов, особенно когда прижимала к груди свою беспомощную малышку, самую прекрасную на свете…

В течение последующих пяти лет всё в жизни четы Барышниковых шло как по маслу. А потом пришла беда.

За коррупцию сняли и посадили мэра города, который оказался покровителем Валентина. Этот мэр и отец Вали когда-то крепко дружили, об этом Ангелина узнала слишком поздно, уже после рождения Маши. И Валя резко сник. Новый мэр, некто Илья Татаринов, принялся подбирать новую команду и Валю сразу невзлюбил. Инициированное новым мэром расследование выявило, что Барышников, оказывается, был задействован в коррупционных схемах опального бывшего мэра.

Чтобы замять все это безобразие, Валентину пришлось раскошелиться. И раскошелиться основательно. Барышниковы продали пятикомнатную квартиру в элитном районе и купили убогую двушку в одном из спальных районов, выстроенных в дремучих шестидесятых. Свою трехкомнатную квартиру Ангелина продала несколько лет назад.

Она была раздражена и разочарована. Ее энергичный муж после этого удара судьбы опустил плечи, поник и вел депрессивные разговоры. Не таким хотела видеть своего благоверного Ангелина! Ох, не таким! Радовало то, что муж не попросил продать модельный бизнес и вообще не тронул ее собственные деньги, но в целом его поведение Ангелине не нравилось. Она его не узнавала. Поначалу казалось, что его энергия свернет горы, а тут, считай, всё обошлось, расследование в отношении Вали остановилось, а он разнюнился и не желал что-либо предпринимать.

Место он потерял. Сидел дома, небритый, нечесанный, залипал в мобильнике и больше ничего не делал.

– Как хорошо, что у тебя остался твой бизнес, – с виноватым видом как-то сказал он.

– Да, хорошо! Ты не переживай, голодать не будем, – согласилась Ангелина, а сама подумала, что, наверное, надо всерьез подумать о разводе.

Вспомнила о Машеньке – девочка возилась с котом рядом – и закручинилась. Развестись не проблема, но что делать с дочерью? Как она будет расти без отца? Ангелина читала, что ребенок должен расти в полноценной семье. Не факт, что новый муж отнесется к Маше как к собственной дочери. Вот Валя дочь любит, это видно.

Словом, Ангелина остановилась на распутье и не знала, как поступить. Это раньше она была свободна от всех обязательств. Сейчас ситуация изменилась. Ангелина сделала вывод: с возрастом человек обрастает обязанностями, как цепями, и становится всё менее свободным. И не только в физическом смысле, но и в психологическом. Старикам, например, и вовсе трудно куда-то переехать и как-либо изменить жизнь. Человек закостеневает, привыкает к цепям и не мнит себе иного существования. Под конец жизни он живет в тесной тюремной камере, откуда его вырывает лишь смерть.

Она, Ангелина, уже на пути к персональному карцеру…

В конце концов решила дать мужу шанс. Ему – да и ей тоже – надо проветриться, перезагрузиться, а там, глядишь, всё наладится.

Они поехали на дачу, которую, к счастью, не пришлось продавать, – пожить там с месяц-другой.

Стояло лето. Они пробыли на даче две недели, и самой счастливой в это время была только Маша. Всюду бегала, лазила на деревья, играла с местными детишками. Валентин же ничуть не воспрял духом; даже напротив, пристрастился к ежевечернему распитию пива перед телевизором.

И тогда Ангелина со смятением поняла, что ошиблась в выборе мужа, несмотря на рациональный подход. Трудное решение она приняла с применением логики, а не эмоций и интуиции, как это делает подавляющее большинство женщин, ошиблась и была этой ошибкой сильно уязвлена. Другое дело, если думаешь не головой, а другим местом. Если просчитался, не так обидно. Как говорится, «девки собираются, а бабы каются». Но ведь она – не большинство! Она – единственная в своем роде!

Получалось, в сухом остатке она ничем не отличается от своих глупых сверстниц, повыскакивавших замуж за разных слюнтяев?

Это неожиданное открытие ее потрясло. Впервые за всю жизнь она потеряла самообладание. Она разругалась с пораженным мужем, рявкнула на дочь, некстати попавшуюся на глаза, и чуть не разрыдалась.

Муж ей не перечил, хоть и был удивлен внезапной трансформацией жены. Маша надулась и убежала к соседям играть. А Ангелина замкнулась в себе.

VI

Через пару дней она более-менее справилась с эмоциональными бесами, которые чуть не взяли над ней верх. Нужно немного подождать, сказала она себе, как следует подумать, а потом уже принимать решение. Нет, она не такая как все и потому останется хладнокровной. Выход есть из любой ситуации, но его не разглядеть, если зол или расстроен.

Но полностью обрести душевное равновесие не удалось. В последующие дни случилось сразу несколько странных событий, снова выбивших ее из колеи.

Первое касалось дочери.

Как-то раз она обратила внимание на то, что Маша играет во дворе с какими-то куклами, которых раньше у нее не было.

– Ты где их взяла? – спросила она дочь.

Маша ответила не сразу. Посмотрела на мать замутненным взором, улыбнулась будто со сна. Ангелине вдруг пришло в голову, что вот уже два-три дня не видела Машу с друзьями. Дочь проводит время в одиночестве, не энергична, заторможена. Ангелина пощупала лоб девочки – температуры нет.

– Нашла, – пролепетала Маша.

– Где?

Маша пальчиком указала в сторону сада, окруженного высоким забором. Сад находился на территории их дачи, чужих там не было. Кроме детишек…

– Ну-ка дай.

Дочь безропотно протянула три куколки. Сделаны они были из дерева и очень искусно. Две куклы размером сантиметров в двадцать, на вид новехонькие, изображали, судя по всему, маму и папу, третья кукла поменьше – пухлого улыбающегося ребенка, девочку. Они были раскрашены красками, детали одежды были выведены с большой аккуратностью.

Ангелина потрясла ими. Руки и ноги на шарнирах взметнулись. Куклы легкие, ничем внутри, кажется, не начиненные. Ангелине подумалось, что их могли подбросить какие-нибудь барыги: нафаршировали этих деревянных буратино наркотиками для незаметной транспортировки, перекинули через забор в кусты, чтобы позже забрать, а Маша нарушила их планы. Но нет, в такие маленькие и легкие куклы особо ничего не засунешь.

Больше всего эти куклы смахивали на коллекционные изделия ручной работы. Возможно, стоили они немало. Интересно, кто же забросил их в сад?

Ангелина задумчиво погладила куколок по одинаково темным шелковистым волосам. У папы в шевелюре обнаружилась пара седых волос. Погодите-ка, это что, настоящие волосы?

Ангелина подумала и вернула куклы дочери.

– Играй с ними аккуратно, Машенька. Вдруг придет их хозяин и захочет забрать?

– Не придет за ними хозяин, – вдруг спокойно сказала Маша. – Они мои.

– Почему ты так думаешь? – удивилась Ангелина.

– Мне сказали волшебники.

Ангелина перестала расспрашивать. У Маши было богатое воображение, она часто придумывала себе то выдуманных друзей, то каких-то волшебников. Приставать с расспросами бесполезно, начнет фантазировать – не остановишь.

– Как ты себя чувствуешь? – сменила тему Ангелина. – Ничего не болит?

– Ничего не болит.

– Кушать хочешь?

Маша покивала. Ангелина расслабилась. Это хорошо. Если хочет кушать, это уже неплохо.

Второе событие касалось ее самой. Ей снова приснился тот самый плейстоценовый сон.

На сей раз «родное» ангелинино племя кочевало с предгорий темных гор к равнине. По пути дикие люди наткнулись на заброшенное становище в ущелье. В становище валялись тела мертвых людей: мужчин, женщин и детей. Тела сильно разложились, испуская отвратительные запахи, над ними жужжали насекомые, птицы-стервятники клевали остатки плоти. Судя по украшениям, эти люди принадлежали одному из враждебных племен.

Несмотря на сон, мозг Ангелины работал четко – даже слишком четко. Откуда-то она узнала и про специфические родовые украшения, и изумление соотечественников, которые не нашли следов грабежа. Если это племя истреблено врагами, почему никто не унес оружие, шкуры и мясо пойманных животных, которое благополучно гнило вместе с охотниками? Люди так не поступают. Люди убивают ради пропитания и выживания, а не просто так.

Вождь велел не трогать становище и повел своих подчиненных прочь, дальше к равнине. Проходя мимо нескольких мертвых детишек, Ангелина – или ее древний аватар – увидела в их руках примитивно выточенные из кости и дерева фигурки маленьких человечков с настоящими человеческими волосами.

Спящая Ангелина, как в озарении, поняла: это племя чем-то прогневило Старых людей, и те умертвили всех без разбора. А если кого-то и не умертвили, то забрали с собой в бездонные катакомбы под горами.

«Соплеменники» Ангелины были в ужасе. Даже храбрый вождь стучал зубами и хватался за копье при каждом безобидном звуке. Отойдя немного от жуткого становища, он остановил людей и произнес короткую фразу – произнес без слов и жестов. Ангелина поняла фразу, но не уловила, каким образом она была произнесена. Как бы то ни было, от этой фразы ее сковал ледяной ужас.

«Старые люди разгневаны и требуют жертвоприношения».

И вождь вперил в Ангелину сверлящий взор черных глаз.

Ангелина – или та, в чьем теле поселилась Ангелина – страшно и дико завыла. Как собака, почуявшая смерть. Соплеменники уже подходили к ней, чтобы схватить, и бежать было некуда…

Она вздрогнула всем телом и проснулась.

Было далеко заполночь, темноту в комнате слегка рассеивал тусклый свет фонаря, просачивающийся сквозь неплотно прикрытые шторы. Рядом с Ангелиной похрапывал муж.

Ей показалось, что в комнате есть еще кто-то, кроме них двоих. Маша пришла из своей комнаты, испугавшись чего-то? Она иногда так делала. Но нет, в спальне никого, кроме Ангелины и Вали, не было, она убедилась в этом, осветив все углы фонариком смартфона.

Она уже закрывала глаза, когда за шторой метнулась черная тень.

Ангелина села в постели и прислушалась. Она внезапно подумала, что редко чего-либо боялась раньше, но рождение дочери ее изменило. Могла ли ее психопатия исчезнуть из-за гормонального сдвига? Такой информации в интернете она не нашла, а обращаться к психиатру или хотя бы психологу не посчитала нужным. Возможно ли, что на самом деле она вовсе не была психопатом и Сергей Александрович неправ? Холодный рациональный ум и умение противиться заразному воздействию зевания могли быть особенностями ее характера, не более.

Сейчас в нее липкими щупальцами проникал мерзкий иррациональный страх. У него не было четких внешних причин, только причины внутренние, глубоко сокрытые в бессознательном, порождающие страх перед тьмой и неизвестностью.

Она подошла к окну и двумя пальцами отодвинула занавеску.

Снова мелькнула тень, словно кто-то маленький пробежал за окном. Ангелина отшатнулась. Муж как ни в чем не бывало похрапывал, и Ангелина неожиданно для самой себя рассердилась. Неужела она, в свое время не побоявшаяся ехать за тридевять земель, чтобы впервые в жизни переспать с незнакомым мужиком, спасует перед какими-то тенями, которые, скорее всего, ей только мерещатся?

Ее словно толкнуло что-то, и она пошла к входной двери сама, не будя мужа. У порога прихватила биту, стоявшую в углу специально для таких случаев.

Во дворе было темно и душно – необычно жаркое лето успело утомить горожан. Вдали рокотал город, вблизи стрекотали сверчки.

Ангелина щелкнула выключателем возле двери. Под крышей вспыхнул светодиодный прожектор, осветив весь квадрат двора, деревянный забор и темно-серые в белесом свете кроны растущих у дороги лип.

Никого.

Ангелина постояла, постукивая битой по голой икре и думая почему-то о куклах с человеческими волосами. Не тех, что удивительным образом попали к дочери, а тех, что из сна. Мертвый ребенок в объятиях такой же мертвой матери, с выклеванными глазами, широко разинутым ртом и лоскутами почерневшей плоти на белых костях держал уродливые куклы…

Ее передернуло.

– Ну хватит, – пробормотала она и повернулась к двери.

В эту секунду зашуршало за углом дома.

Ангелина резко повернула голову – аж позвонки хрустнули.

Совершенно явственно кто-то спрятался за угол. Кто-то маленький, в белом…

Ангелине ярко представилась картина: она идет туда, за угол, выглядывает, а на нее выходит мертвый ребенок из сна, пялится на нее черными глазницами, разевая огромный порванный рот.

По ее телу пробежала дрожь, и она чуть не выронила биту.

Бежать, звать на помощь Валентина!

Она вообразила, как долго придется объяснять заспанному мужу, в чем дело. Как он будет пучить глаза и задавать глупые ненужные вопросы. А за это время это… это существо скроется.

Но если она прямо сейчас подойдет к углу, прячущемуся никуда не деться – там тупик.

На деревянных ногах она двинулась к углу, приподняв биту. С ней было как-то спокойнее. Когда до прячущегося существа оставалось меньше метра, Ангелина замахнулась…

…и выронила биту.

Это была Маша. Дочь стояла в белой ночной рубашке, босая, лицом к стене дома. Медленно, ритмично царапала ногтями известку и что-то бормотала.

– Маша?!

Ангелина наклонилась к ней и услышала тихий шепот:

– Лайа Га, дору Гонэ ляй’ма Бау’Ва! Нишша кёро да!

– Маша! – громче и истеричнее крикнула Ангелина.

Она затрясла дочь, так что у той заболталась голова.

Маша будто очнулась, глаза ее сфокусировались. Она посмотрела на мать, потом ее лицо сморщилось, и она заплакала. У Ангелины с души свалился камень – да что там камень, огромная глыба! Она прижала дочь к груди и понесла домой на руках.

Свет во дворе выключать не стала. По-прежнему ей казалось, что рядом кто-то есть.

– Останься со мной, мама, – прошептала Маша, когда Ангелина уложила ее обратно в кровать. При свете стало заметно, как осунулась дочь, какие у нее под глазами круги. – Вдруг я опять уйду?

– Не уйдешь, – забормотала Ангелина и принялась врать: – Лунатики не ходят два раза за ночь. Только один раз! Это ученые доказали, понимаешь? Тебе приснился плохой сон, но он больше не вернется, обещаю. Я буду рядом, не бойся…

– А если они позовут? – все тем же бесцветным голосом спросила Маша.

– Кто?

– Волшебники.

– Опять эти волшебники! Это они тебя позвали? Какие они, что им надо?

Маша подумала, потом сказала:

– Они хотят меня забрать. Они очень старые.

Ангелина подавила крик. Ей стало страшно, как никогда в жизни, – не за себя, за дочь.

Она погасила верхний свет, оставив слабый ночник на прикроватной тумбочке, и кое-как улеглась рядом с дочкой на узкой кровати.

– Никто тебя у меня не заберет, – сказала она. – А если попробует – пожалеет.

Она тихонько запела колыбельную, и дочь почти сразу засопела. Но к Ангелине сон не шел. Она шарила глазами в полумраке, чтобы убедиться: нет ли здесь посторонних. И не верила глазам.

Ее взгляд остановился на лежащих в корзинке трех куклах. Ангелине живо представилось, как краска на них лоскутами слезает, черты кукольных мордочек искажаются, размываются, сами они ссыхаются… И вот перед ней те жутковатые куклы из далекого прошлого, зажатые в мертвых детских руках.

VII

Она решилась признаться в своих страхах и ночном приключении мужу. Не время для честолюбия, любая помощь может пригодиться.

Валентин очень удивился. Он растерялся и не сумел предложить ничего путного.

Он не привык слышать от меня такие вещи, догадалась Ангелина. Прежде она никогда не откровенничала с ним и уж тем более не делилась страхами. Дочкин лунатизм же мужа откровенно напугал. Он пробормотал что-то про то, чтобы «показать Машу врачу».

– Да не поможет врач, как ты не поймешь-то? – в сердцах сказала Ангелина, предварительно убедившись, что дочь их не слышит. – Тут что-то другое, говорю тебе! Тут знахарь нужен, или шаман, или колдун какой-нибудь…

– Или психиатр, ага, – добавил муж, неожиданно расплываясь в ехидной усмешке. – Ты чего напридумывала? Какой тебе еще знахарь нужен?

– Возможно, ее кто-то сглазил, – говорила себе под нос Ангелина, не обращая внимания на мужа. – Что же делать, что же делать…

Она подняла глаза на мужа, который пристально наблюдал за ней.

– Ну что? – резко спросила она. Ее наполнила злая сила. – Ты собираешься делать?

– Что делать?

– То, что должны делать нормальные мужья! – рявкнула Ангелина, не помня себя. – Любить и защищать семью! Принимать решения! Зарабатывать, в конце концов!

Валентин окаменел. Но не произнес ни слова. Ангелина хотела, чтобы он что-нибудь сказал. И тогда она ответит, обругает его и изольет на него наполняющую ее злую энергию.

Но он просто смотрел на нее.

– Тряпка, – тихо и зло процедила она. И вышла из помещения.

В тот день муж куда-то ненадолго отлучился, но вернулся сильно выпивши.

Ангелина ощутила, что у нее из-под ног уходит почва. Твориться что-то несусветное, а она ничего не может поделать. Она не может бросить дочь. Да и мужа тоже, если честно. Теперь она не пустой человек, она наполнена внутренними путами и цепями, привязывающими ее к семье. Она наполнена болью, неуверенностью и страхами.

Что ж, проклятый Сергей Александрович может радоваться: она и правда полюбила свою дочь, и это превратило ее в настоящего – с точки зрения физика – человека с его обычными дурацкими проблемами.

Спустя несколько дней ей в третий раз приснился тот самый сон. И, что самое удивительное, начался с того момента, на котором завершился предыдущий.

Ее «аватар» был привязан к хилому кривому деревцу на склоне скалы. Ангелина – точнее, ее проекция – выла от тоски и страха. Поблизости не было никого из людей. Соплеменники связали ее и оставили. Вождь выбрал ее как самого бесполезного члена племени: худую, слабую, бесплодную. Это был лишний рот, от которого давно надо было избавляться, а тут представилась отличная возможность.

Подступала ночь, блеклое небо краснело, темнело, заросшие колючим кустарником склоны растворялись в сумерках. Прямо напротив дерева с жертвой зиял низкий вход в пещеру. Поддувавший весь день ветерок стих, и наступила тишина.

Ангелина улавливала дерганные, путанные мысли несчастной дикарки. Она мечтала, чтобы ее задрал хищный зверь, лишь бы не попадать в лапы Старых людей. Она чувствовала их тяжелый нечеловеческий взгляд из тьмы пещеры. Они ждали наступления темноты, чтобы выбраться наружу.

Дикарка желала, чтобы остался свет звезд, но небо затянула непроницаемая пелена. Было холодно и безмолвно. Не кричали ночные птицы, не шуршали камни под мягкими лапками мелких зверушек. Женщина потянулась мыслями к племени, но сознание словно провалилось в пустоту – племя откочевало слишком далеко, чтобы до них дотянуться.

Довольно долго – это Ангелина поняла интуитивно, ждать не пришлось – ничего не происходило. Дикарка тряслась, связанная, в полной темноте и тишине, сдерживая стенания, и, кажется, обмочилась.

А потом ощутила чье-то приближение. Легкий шорох под невесомыми шагами множества ног, чуждое ментальное дыхание, едва слышные шелестящие голоса.

Ее коснулись тонкие и холодные руки Старых людей, по ощущениям похожие на усы Ревущего зверя. Ангелина-дикарка хотела крикнуть, но сдавило горло.

Шелестящий голос усилился, и Ангелина поняла, что он звучит не на самом деле, а у нее в голове. И она понимает этот голос.

«Мы, Лайа Га, Старые люди, перенесли свою Суть Гонэ в рукотворные сосуды Бау’Ва с тех пор, как перестали быть живыми. С тех пор, как мы лишились способности к кёро за бессчетные эпохи своего существования. Отныне ты, женщина из беглого племени, станешь нашей Заблудшей дочерью! Или тебе больше по нраву быть Пустым человеком?»

Некоторые слова-концепции она воспринимала такими, какими они звучали на заре времен.

Дикарка, не в силах больше выдержать этого безмолвного разговора, завопила, и вопль ее разнесся по ночным горам и заглох в беспросветных небесах.

Тонкие конечности Старых людей залезли ей в широко раззявленный рот, в ноздри и глаза. Они оплели ее истощенное тело и проникали во все отверстия. Ее захлестнула боль.

…Ангелина с криком пробудилась. Ее тряс муж.

– Какие заблудшие? Ты о чем? – спрашивал он.

Ангелина огляделась с диким видом. Была ночь, они находились в спальне. Муж таращился на нее.

За занавеской снова отчетливо мелькнула маленькая тень.

Вскрикнув, Ангелина побежала в спальню дочери. Маша спала как не в чем ни бывало. Перепуганная, не проснувшаяся как следует Ангелина склонилась над ней. Дыхание очень тихое, почти не слышное.

Она вернулась в спальню и прошипела мужу:

– Валя, на улице кто-то есть!

– Ты о чем? Что случилось вообще? Тебе кошмар приснился, и ты теперь думаешь…

– Ну же! – крикнула Ангелина. – Иди, защищай семью, трус!

Валентин вздрогнул, как от пощечины. Встал и как был, в семейных трусах и футболке, пошел во двор. Хлопнула дверь, и всё затихло.

Ангелина сжалась в постели, ожидая мужа и уже жалея, что дала волю раздражению и злости. Несколько минут стояла тишина, потом где-то вдалеке раздался детский смех. Ангелина глянула на экран телефона. Третий час ночи. Что за веселые дети гуляют среди ночи?

Во дворе послышалась короткая возня, кто-то вскрикнул.

Вскочив, Ангелина подбежала к входной двери и столкнулась с Валентином.

– Что там? – задыхаясь, спросила она.

Валя приподнял брови. Он был спокоен.

– Ничего.

– Кто кричал?

– Я споткнулся о садовую лейку. Всё в порядке.

– А кто смеялся? Какой-то ребенок?

Валя взглянул на нее холодно и бесстрастно.

– Какой еще ребенок, Ангелина? Иди спать, всё хорошо.

Растерянная Ангелина послушалась. Валя не сразу улегся, сходил в ванную. Ангелина слышала, как он там сморкается и умывается. Он вернулся и лег. От него веяло спокойствием и уверенностью. Ангелина уснула.

VIII

На следующий день муж пробудился рано, ушел на улицу, вернулся взмыленный. Оказалось, делал пробежку. Он него исходила почти осязаемая бодрость и сила.

К тому времени Ангелина тоже встала. В раковине ванной комнаты она с недоумением увидела еле заметные потеки черной слизи. Вспомнила, как муж сморкался ночью, и подумала: не заболел ли?

Но Валя выглядел здоровее, чем обычно. К нему вернулась энергичность, которая так нравилась Ангелине при их первой встрече.

– Всё будет хорошо, ангелочек! – заявил он за завтраком. Ангелина чуть не поперхнулась. Ангелочком он ее сто лет не называл. – Мне надо отлучиться в город. Приеду завтра.

– Куда это ты собрался? – подозрительно нахмурилась она.

Муж улыбнулся и мягко проговорил:

– Мне нужно защищать семью и не быть трусом.

Ангелине стало неловко, и она промолчала.

Муж долго собирался, взял с собой два костюма – один официальный, другой спортивный.

Ангелина не знала, что и думать. У мужа не было любовниц, это она знала абсолютно точно. И собирается он очень уж открыто, не таясь. На себя не похож.

– Люблю тебя, – быстро сказал он на прощание и поцеловал в губы.

Несмотря на сердечность, взгляд у него остался отстраненным, холодным. И на Ангелину вдруг снизошло понимание: он пустой. Такой же пустой, какой она была до рождения Машеньки.

Неизвестно, что с ним случилось. Возможно, ее злые слова про трусость. Возможно, что-то иное.

Она ни о чем его не расспрашивала, и Валя уехал.

Ангелине было страшно ночевать без него. Она включила свет во дворе на ночь, заперлась на все замки. Машу взяла к себе в спальню.

Дочь выглядела бледной и вялой, но ни на что не жаловалась. Вела себя тихо, играла с куклами где-нибудь в уголке. Ангелина расспрашивала дочь о самочувствии, но не добилась ничего конкретного. Она долго думала, вызывать ли «скорую» и в конце концов решила, что не стоит торопиться бить тревогу. Не исключено, Маша просто скучает по прежней жизни в городе. Ничего, скоро они вернуться, и всё будет по-прежнему…

В ту ночь кошмары родом из каменного века ей не снились. Тем не менее что-то разбудило ее посреди ночи. Несколько минут она лежала в тишине, слушая дыхание дочери, потом тихонько поднялась и подняла с пола три деревянные куклы. Утром она скажет Маше, что они убежали к настоящей хозяйке.

На ощупь куклы были холодными и не согревались в руках. Ангелине чудилось, что они злобно смотрят на нее в полумраке, догадываясь о ее намерениях.

Она накинула халат и, отперев все замки, вышла во двор. Пройдя по пустынной улице метров двести, она дошла до узкой речушки и, оглядевшись, выбросила куклы в воду. Течение подхватило троицу и понесло за заросший деревьями мыс. При свете луны три тени скользнули по поверхности воды, и Ангелине показалось, что они махнули ей на прощание руками.

Она выдохнула. Непонятно отчего ей стало намного легче.

Утром следующего дня она приготовилась увещевать дочь, которая должна была обнаружить пропажу, но Маша ни о чем не спрашивала. Она была еще более вялой и не вставала с постели. Встревоженная Ангелина уже приготовилась звонить в «скорую», однако ближе к обеду дочь чудесным образом ожила. У нее появился аппетит, ей захотелось поиграть на улице с соседскими ребятишками.

Вечером вернулся муж. Он все еще пребывал в приподнятом настроении. Насвистывал и улыбался.

– На следующей неделе возвращаюсь на прежнюю работу, – сообщил он за ужином. – Скорее всего, стану заместителем мэра. Это мой хороший знакомый.

Ангелина уставилась на него.

– Илья Татаринов – твой хороший знакомый? Да ведь это из-за него ты чуть не сел!..

– У нас новый мэр, Ангелина, – сказал муж спокойно, беря перечницу. – Илья умер.

– Умер? Как?

Валя ухмыльнулся и посмотрел прямо в глаза Ангелины. Его зрачки казались черными провалами.

– Скоропостижно.

Он пояснил, что Татаринов скончался предположительно от инфаркта – вероятно, не выдержал чрезвычайно бурно отпразднованной свадьбы дочери, где выпил больше, чем способен был переработать его дряблый кабинетный организм. Сразу после свадьбы были похороны. По словам Вали, никто в мэрии особо не убивался, а те, кто пролил пару слезинок ради приличия, быстро утешился.

После этого рассказа, поведанного с откровенным удовольствием, Валентин завершил ужин и удалился в ванную. До Ангелины донеслись звуки усиленного сморкания.

Она мыла посуду и думала о том, что наверняка снова найдет следы черной слизи на раковине. А еще думала, что это не ее муж. Точнее, не человек по имени Валентин, а его пустая оболочка. Эта оболочка убила Татаринова. Бог весть, каким образом, но ведь не просто так Валя ездил в город именно тогда, как мэр скоропостижно скончался! Не бывает таких совпадений. Не мог Валя за каких-то два дня устроить так, чтобы вернуться в мэрию, да еще и заместителем нового мэра.

Она стала почти нормальным человеком с полным набором дурацких чувств, моральных оков и рефлексий. А муж, наоборот, превратился в бесстрастное существо. Она даже знала, когда именно произошла эта трансформация: той ночью, когда она выгнала его на улицу выяснять, что за тени бродят во дворе. Она боялась думать о том, с кем он там столкнулся. Она лишь не сомневалась, что нынешний ее муж будет победоносно идти по жизни, сметая преграды. Как она когда-то мечтала.

Этой ночью она долго не могла уснуть. Думала.

Вот какие выводы она сделала.

Их семья почему-то попала в поле зрения неких сил, о которых лучше много не размышлять. Эти силы подбросили ее дочери кукол, чтобы вытягивать из Маши энергию, но Ангелина успела вовремя от них избавиться. Если б не избавилась, ее дочь наверняка совсем угасла бы. Эти силы превратили ее мужа в беспринципное существо. Образно выражаясь, они похитили у него душу.

С таким мужем она совершенно точно будет Госпожой, а не Служанкой.

Рядом похрапывало это существо. Ее новый муж.

Ангелина подумала, что ее устраивает новый муж, и наконец крепко уснула.

IX

На следующей неделе они вернулись в город. А еще через месяц жили в новехонькой восьмикомнатной квартире в элитном районе.

Всё вернулось на круги своя. Ангелина работала в модельном агентстве, но больше для того, чтобы как-то занять досуг, нежели для заработка. Финансовых проблем у них не было. Скорее, наоборот.

На исходе второго месяца новой жизни Валентина избрали на должность мэра. Прежний ушел на повышение и перебрался в Москву.

Дочь была веселой и жизнерадостной, Валентин неизменно приветлив и добродушен. Новая должность никак не отразилась на его отношении к семье. Во всяком случае он почти всегда возвращался ночевать домой. Исключением были дни, когда ему надо было отлучиться в служебную командировку.

Странные и страшные сны о Старых людях не тревожили Ангелину.

А потом всё рухнуло.

В тот злосчастный день они с мужем и дочерью ужинали дома. Валентин старался не пропускать семейные ужины, что не могло не нравиться Ангелине, которая отказывалась от услуг повара и всегда готовила сама. Машенька то и дело ныряла под стол, чтобы угостить вкусняшкой жирного рыжего кота Арчи.

Ангелина почти сумела стереть из памяти те странности, в результате которых муж стал тем, кем стал. В последнее время он никогда не был в дурном настроении, а по ночам с невероятной неутомимостью исполнял супружеский долг.

Ангелину полностью устраивала нынешняя жизнь. То, какой ценой она достигнута, ее беспокоило мало. Кошмары и страхи на даче стерлись из памяти и представлялись чем-то нереальным.

В дверь позвонили. Ангелина мимолетно удивились. Кто это? В их дом не попасть просто так, консьерж не пропустит. Точнее, пропустит лишь после того, как предупредит хозяев. Но никто ни о чем не предупреждал.

Ангелину посетило необычное ощущение. Будто мягкая кошачья лапка погладила ее прямо по мозгу…

Будто кто-то поглядел прямо в ее сознание.

Она подняла взгляд на мужа. Его лицо вытянулось, он напрягся.

Из соседней комнаты в прихожую прошла горничная, открыла входную дверь. Послышались негромкие голоса, затем горничная появилась в дверях столовой.

– К вам какие-то люди, – растерянно сказала она. – Говорят, они из какого-то Легиона.

Валентин привстал, и в это мгновение в столовую без приглашения вошел невысокий худощавый мужчина со шрамом через все лицо. Он улыбался. Следом возникли короткостриженная блондинка с невыразительным лицом и совсем юный паренек с мечтательной улыбкой и длинной косой челкой, закрывающей один глаз.

Этот юнец мельком глянул на Ангелину, и «кошачьи лапки» завозились у нее в извилинах.

– Привет всем! – сказал человек со шрамом.

Валя неожиданно взревел. Маша вынырнула из-под стола и недоуменно посмотрела на визитеров. Арчи шмыгнул в угол.

Муж схватил кухонный нож и, к ужасу Ангелины, бросился на пришельцев.

Блондинка пнула кошачью миску, стоявшую возле нее. Миска полетела под ноги мужа, тот поскользнулся и упал ничком. Нож выпал из руки и отлетел в сторону.

Человек со шрамом выхватил из-за пазухи банку с энергетиком, направил ее торец на лежащего мужа. Что-то щелкнуло и хлопнуло. Из банки вылетело нечто белое, и тело мужа наподобие паутины оплели липкие брызги. Вещество мгновенно застыло. Валя кряхтел, извивался, но не мог порвать путы. Из его носа полилась черная слизь.

Горничная взвизгнула и тотчас умолкла от взора мечтательного паренька. Ее словно выключили.

Шрам с дурашливым видом поклонился обмершей Ангелине.

– Извините, что так случилось! Дело в том, что ваш муж, Валентин Николаевич Барышников, обвиняется в умышленном убийстве, угрозах, шантаже и пытках. – Он помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. – И в том, что продал душу дьяволу!

– Не драматизируй, Боян, – протянул Челка. – Это вовсе не тот человек. Перед нами обычная марионетка Заблудших, Пустой человек. Они всегда стремятся к власти, у власть имущих больше возможностей выполнять задания своих отвратительных господ. Это пустышка, а не человек, хоть и кажется прекрасным семьянином. Заблудшие его выпотрошили. Видать, недавно. Я чувствую свежие следы Воздействия.

Ангелина с ужасом посмотрела на лежащего на полу мужа. Его лицо перекосило, черная жижа залила рот, глаза вращались в орбитах.

И тут она завопила, не помня себя:

– Нет, это я пустышка, это я пустая! Я, а не он. Не забирайте его! Вы же губите всё, к чему мы стремились! Вы мою жизнь губите!

Маша захныкала, и Ангелина осеклась.

– Успокойся, женщина, – отмахнулся от нее человек со шрамом по имени Боян. – Это не твой муж!

– Мой муж, мой, – страстно забормотала Ангелина. Она плохо соображала. Понимала лишь, что надо всеми силами защитить мужа… или Пустого человека, неважно. А еще она не хотела пугать Машеньку, поэтому не кричала, а шептала. – Не забирайте, умоляю! Это мой муж!

Она упала перед троицей на колени, поползла к ним. Она могла только просить. Их не победить. Челка вывернет ее сознание, не пошевелив и пальцем, а по ледяным глазам блондинки было видно, что трюк с кошачьей миской – меньшее из того, на что она способна.

Шрам, слегка смущенный, кивнул Челке.

– Витя, успокой ее. Завтра вы ничего не вспомните, Ангелина. Найдете другого мужа, с настоящей кровью в жилах, а не этой грязью.

Витя подошел к ней. Ангелина закрыла глаза. Она понимала, что сейчас ей сотрут память. Это возможно. Мало того, это прямо сейчас произойдет с ней.

Она тихонько плакала. Она проливала слезы обо всем. О себе, о муже и своей неудавшейся жизни.

История десятая. За Хрустальным порогом

Я думаю, что «жуткий» — это ярлык, который мы навешиваем на вещи, которые не понимаем. Или которые напоминают нам о чём-то внутри нас, что мы не можем принять. То есть… нет никакой жути, пока ты не решишь поверить в неё.

Анимационный сериал «Время приключений».

I

Эрик Рудин, психиатр и, как мне кажется, психопат, посверкивая желтыми глазами, бросился на меня, замахиваясь синаем – бамбуковым мечом.

Я поставил блок своей деревяшкой, как Эрик меня учил, ушел с линии атаки и атаковал в ответ. Эрик явно подставлялся, хотел, чтобы я усилил напор, но у меня перед глазами в очередной раз проявилось растерзанное тело Кати, и руки опустились сами собой.

Эрик нанес удар и остановил меч прямо возле моего горла.

Я равнодушно смотрел на него.

– Ты убит, – сообщил Рудин.

– Я устал, – вяло сказал я.

Эрик нахмурился, не убирая меч с моего горла.

– Ты не устал. Ты просто опустил руки – во всех смыслах.

Я отпихнул бамбуковый «клинок», но проклятый психиатр тут же приставил его с другой стороны шеи.

– Ну и что?

Он засопел. Убрал меч.

– А то, – сказал он, – что твоя длительная депрессия, во-первых, не имеет значимой причины, а во-вторых, ни к чему хорошему не приведет! Пошли!

Мы сели на жесткую деревянную скамейку без спинки напротив зеркала во всю стену. В зеркале отражалась моя долговязая костлявая личность. В конспиративных целях я на днях изменил свою поднадоевшую мне самому и устаревшую прическу в виде хвостика и выбритых висков. Виски остались коротко подстрижены, но хвостик исчез, а волосы были расчесаны в сторону.

Эрик – крепкий, плечистый и не совсем молодой мужик – сидел вполоборота и смотрел на меня своими хищными глазами.

Мы находились у него в квартире, в комнате, полностью переоборудованной под тренировочный зал на манер японского додзё с некоторыми нововведениями. В углу была шведская стенка. Чуть дальше от нее стоял многофункциональный тренажер. Имелся боксерский мешок и деревянная макивара.

Эрик проводил здесь по два часа каждый день на протяжении многих лет. Теперь я понимал, откуда у психиатра такие бойцовские навыки и бычья сила.

Я ходил к нему в гости уже две недели, якобы заниматься кэндо, а на самом деле лечить мозги по решению Бояна и Шатуна. Эрик вернул мне вакидзаси и сказал, что я должен научиться им пользоваться. Увильнуть от этих уроков бедному психически травмированному Валере Тихомирову не дали возможности.

– По-твоему выходит, живой человек, которого разорвали на части, не значимая причина? – зло спросил я.

– Ты ведь не только ее потерял, – сказал Эрик, – свою Катю.

Я удивленно поднял на него глаза.

– Сначала ты потерял мать, – продолжил он. – Она умерла, когда ты был еще маленьким. Наверное, не помнишь ее смерть? Поэтому тебе по барабану?

– Эрик, отстань, – сказал я, чувствуя, как по загривку разлился жар.

Он, конечно, не перестал:

– Потом умер твой отец, который спился до животного состояния. Но, прямо скажем, последней каплей для него стало известие о твоей гибели. Ты ведь грамотно подстроил собственное убийство? Получается, твой отец стоял на краю могилы, а ты деликатно этак пнул его сзади...

– Я знаю, что ты делаешь, – перебил я. – Замолчи!

– Затем на твоих глазах страшной смертью погибли двое твоих ровесников, верно? Ты их сам прикончил в гневе.

– Это из-за воздействия ментального паразита...

– Позже, опять-таки на твоих глазах, Шатун завалил твою тетку.

– Это была не настоящая тетка...

– Ты косвенно стал причиной смерти своего двойника в одном из инвариантов Вселенной, – продолжил Эрик, дернув уголком рта.

Я слегка повысил голос:

– Да он мудак был еще тот!

Рудин перестал сверлить меня взглядом и начал поигрывать синаем, стуча им по матам.

– А может, это ты мудак? – спокойно спросил он. – Смерть идет по твоим следам, твои руки по локоть в крови, а ты разнюнился тогда, когда нужен своим друзьям!

В былые времена я бы кинулся на него с кулаками. И получил бы, конечно, по зубам. Но сейчас ответил лишь:

– Знаешь, Эрик, психиатр ты дерьмовый. Хочешь меня разозлить, чтобы я вылез из депрессии? Эта херня так не работает.

– А я сейчас не как психиатр с тобой разговариваю. Это мое простое человеческое мнение.

– Вот как? – приподнял я брови. – Надо же! Ты сам убийца, так что нечего...

– О да, – легко согласился Эрик. – И не делаю из этого события. Синицына вон недавно пристрелил как бешеную собаку, чтобы не путался под ногами, и не жалею ни капли. А до этого убил еще одну сволочь, чтобы взять браслет каровца.

Я сразу понял, о чем речь. Именно благодаря этому браслету он обвел вокруг пальца меня, Синицына, Приемыша Заблудших Юру Иваненко и еще парочку легионеров, когда мы находились в подземном бункере.

– Я тоже ни о чем не жалею! – запальчиво выкрикнул я. Жар в загривке ослаб, но растекся по телу в виде какой-то нервной энергии.

– Да? Ты хоть сам себе веришь? Легион в тебе нуждается, дружок, потому что ты можешь открыть проход практически в любой инвариант. Заблудшие охотятся за тобой! А ты опускаешь руки из-за какой-то прошмандовки!

– А-А-А! СУКА!

Я вскочил и ударил Рудина деревянным мечом. Не попал. Тот, не вставая, кувыркнулся вперед, на маты, и выпрямился. Я рубил как попало, забыв приемы фехтования.

Через мгновение до меня дошло, что Эрик не нападает, а лишь лениво отбивает мои «колхозные» удары. А у самого рожа хитро-довольная.

Я бросил меч под ноги.

– Сволочь ты!

Эрик хихикнул.

– Вот это другое дело! – сказал он. – Приму это за комплимент. Наконец-то мы услышали позвякивание твоих яиц.

Я восстанавливал дыхание, упершись ладонями в колени. Пробурчал:

– Это ненадолго.

– Поглядим. Я могу заниматься этим каждый день.

– С чего ты взял, что я буду приходить каждый день?

Эрик с притворным испугом закрыл ладонью рот:

– Ты хочешь меня бросить совсем одного?

Он и вправду жил один в четырехкомнатной квартире. Даже кота не имел. Одна комната – додзё, вторая – библиотека, третья – спальня, четвертая – гостиная. Плюс кухня и ванная с туалетом.

Я посмотрел на фотографию в черной рамке на стене напротив двери. На снимке были женщина и двое детей: мальчик и девочка. Я никогда не спрашивал, кто это, хотя примерно было понятно. Теперь, после рудинского лечебного хамства, думаю, можно и поинтересоваться.

– Это твои жена и дети?

Эрик кивнул.

– Да.

– Они умерли? Авария? Пожар?

– Нет, – обыденным тоном ответил Эрик. – Их убили Жуткие. Я тогда и поклялся бороться с этим злом.

– Легион сотрудничает с Жуткими, – напомнил я.

– Ну, во-первых, я не с Легионом, а сам по себе. Во-вторых, почему бы временно не объединиться с врагом ради более важной цели?

– Какой еще цели? – напрягся я.

Меня вечно использовали втемную, никогда не раскрывали истинных целей. Да и в жизни у меня нет четкой цели. Схрон я нашел, что дальше? А дальше меня просили подождать.

Рудин подобрал мой брошенный синай и вместе с собственным тренировочным оружием аккуратно установил в специальной стойке у стены.

– Цель заключается, по-моему, в предельной свободе от влияния этих паскудных Заблудших. В гармонии.

Снова в памяти всплыла смерть Кати. И то, как Заблудший нырнул в ее разверстое чрево...

– Какая нахер гармония? Заблудших надо вырезать всем скопом.

– Да уж, – не стал спорить Эрик. – А ты не думал, что они могут иметь свою правду?

– Ты о чем?

– В их картине мира злом являемся мы. Прикинь сам: большинство людей хорошими никак не назовешь. Все эти войны, экологическая катастрофа...

– Да плевать на их картину мира!

– Не забывай, они тоже люди. Наши далекие родственники. И они результат своей, особенной, эволюции.

Я помолчал, глядя на фотографию семьи Эрика. Как бы мне не хотелось этого признавать, после вспышки гнева и этого разговора мне действительно полегчало.

– Ты – хороший психолог, Эрик, – признал я.

– Спасибо.

– Как ты смирился с потерей?

Эрик, который тоже смотрел на фотографию, повернул лицо ко мне. Мне снова почудилось, что у него нечеловеческие глаза. Где-то глубоко в его зрачках затаилось безумие.

– Я не смирился.

Мы замолчали и стояли так очень долго, думая каждый о своем. Женщина и детишки со снимка улыбались нам. Наконец я произнес:

– Я больше не приду к тебе.

– Этого больше не нужно. Тобой займутся другие. У тебя ведь есть друзья.

II

Через пару дней наступил черед Шатуна меня утешать и приводить в порядок. Я уже не сомневался, что они все сговорились выводить меня из меланхолии.

Шатун взялся за дело в соответствии со своей медвежьей натурой. Увез меня за двести пятьдесят километров от города в лес, где в укромном местечке за труднопроходимыми буреломами и оврагами у него оказалась припрятана грубо сооруженная землянка. Он ее построил лет десять назад (как и множество, я уверен, других, где можно в случае чего отсидеться), она изрядно заросла травой и мхом, но пожить в ней в случае какого-нибудь зомбиапокалипсиса можно было без проблем. Когда Шатун ее соорудил, он еще работал в ОРКА, таинственном отделе расследований криминальных аномалий.

Мы поехали в эту глушь на раздолбанной «Ниве», которая в целом подходила диковатой внешности Шатуна с его бородой, длинными волосами и здоровенной двухметровой фигурой. Хотя мой друг больше не обдалбывался той дурью, выглядел он по-прежнему по хипстерски с сибирским колоритом. Машину мы спрятали в лесу, потом еще час с лишним продирались сквозь заросли.

Землянка была крохотная, сложенная из целых бревен, утопленная наполовину в земле, заросшая кустами. Не сразу и заметишь, если не приглядываться. Никто ее не разобрал и не повредил, хотя имелись следы давнего присутствия двуногих – видимо, охотников. У входа кто-то выдернул траву, внутри вычистил мусор и даже подмел земляной пол состряпанным из веток веником, который стоял в углу тут же. Вероятно, охотники ночевали здесь и вели себя при этом весьма цивилизованно.

В землянке предусматривались две «кровати» наподобие полок в бане, только расположенных на одном уровне напротив друг друга, как в купе. Между ними втиснулся крохотный деревянный столик – опять-таки как в поезде. Ближе к двери была печь из кирпичей, обмазанных глиной, с половиной чугунной плиты, явно найденной на мусорке, и дымоходом из железной трубы.

После долгой поездки и гуляния по лесному бездорожью я пребывал в дурном расположении духа. Ворчал, гундел под нос, но все-таки осознавал, что уже не хочу постоянно находиться один, как это было в первые дни после Дурного Происшествия.

В землянке обнаружились с десяток консервов с рыбой и тушенкой и записка. В ней значилось:

«Спасибо, неведомый строитель! Ты нас выручил. Это тебе подарок».

От столь необычной человеческой любезности теплело на душе.

Близилась осень, ночи были промозглые и холодные, начинались надоедливые затяжные дожди.

Я ждал проникновенных речей от Шатуна, в которых он поднимал бы мой боевой дух или корил за чрезмерную реакцию на смерть девушки, с которой я был знаком без году неделя, но тот, кажется, и не думал заниматься психотерапией. Весь первый вечер мы убирались в землянке, расчищали подходы к ней от зарослей – те, что не убрали щедрые охотники, собирали валежник, выкладывали «магический круг» из артефактов Схрона, чтобы к нам не подобралась никакая нечисть. Впрочем, явление Заблудших не ожидалось: Бифуркатора не заставить открыть Темную тропу силой. К наступлению темноты мы приготовили несусветное варево из всего подряд, включая консервы, но получилось вкусно. Потом постелили карематы и забрались в спальники.

Я лежал в полумраке, рассеиваемом красными всполохами от печи, и думал о зимовке в тайге. Мне чудилось, что я снова засну на пять месяцев. А когда проснусь, все пройдет и покроется пеплом времени.

Но нет, утром я проснулся. Шатун уже хозяйничал, ковырялся в печи, в ней с гулом горели сучья. Мне было жарко, и я вылез из спальника. Шатун заварил дерьмовый быстрорастворимый кофе из пакетиков, которым никогда не брезговал.

– Кофе, печеньки с маслом хочешь? – осведомился он.

– Не откажусь.

– Куда руки тянешь? Или умойся сначала. Заодно воды принеси, ведро у входа.

– И где я ее найду, эту воду?

Шатун прогудел в бороду, продолжая ворошить горящие ветки:

– А ты прислушайся, принюхайся, дай волю звериному чутью и найдешь!

Я фыркнул. Но вышел на улицу.

Там было свежо. Воздух свежайший, хвойный, пьянящий. Заливались птицы, несмотря на пасмурное небо, готовящееся пролиться дождем. Я зевнул, посмотрел на экран своего допотопного кнопочного телефона. Сигнала нет. Естественно.

Ничего, в моем распоряжении другая связь. Я закрыл глаза и позвал Семью – сообщество телепатически настроенных друг на друга людей и... нелюдей.

Откликнулось несколько незнакомых ментальных «голосов», они «звучали» дружелюбно, хотя не узнали меня, и смысл их послания я не совсем понял. Я позвал Эм.

...валера в порядке...

Это были словно мои собственные мысли, только я их вовсе не думал. В этой мыслепередаче эмоции звучали слабовато, а интонации и вовсе не отмечались.

...валера в порядке...

Кажется, она меня поняла.

...чем эм может помочь...

– Ничем, – прошептал я, и изо рта вырвалось облачко пара. – Просто хотел узнать, как ты.

...когда вернешься, я сделаю тебе сюрприз...

«Она сделает мне сюрприз?» – подумал я, и мысли поскакали кто куда. Преобладали мысленные картины пошлого свойства, где Эм делала мне сюрприз.

...то есть мы сделаем тебе сюрприз, – поправилась Эм. Даже в «астрале» она ухитрялась выражаться как иностранка, пусть и без акцента.

«МЫ?»

Живущий во мне спермотоксикозник представил еще более интересную картину. Она приведет подругу? Я одернул себя, вспомнив, что Эм – и не только Эм – может видеть мои фантазии.

– Кто это «мы»? – спросил я.

...Ах, узнаешь потом! – почти отчетливо сказала в моей голове Эм.

Ее телепатический голос истончился и пропал.

Я мгновение стоял молча, слушал природу. После ментального разговора чувства обострились. Птички орали будто бы прямо в уши, оглушительно шуршали листья, кто-то шнырял в кустах. Белка?

Вдруг донеслось едва слышное журчание.

Я двинулся в ту сторону. Почва пошла на понижение. Через пятнадцать-двадцать шагов я наткнулся на родник. Он прорыл ямку размером в ванну в корнях большого вяза, и кристально-прозрачная вода убегала по руслу ручья куда-то в непролазные заросли.

Так вот что имел в виду Шатун! У меня есть звериное чутье, надо же!

Набрав ведро воды, я вернулся в землянку и спустился по трем ступенькам к Шатуну, сидевшему за столиком и завтракающему печеньками с маслом. У его локтя на койке лежала гитара. Когда он накануне положил ее в багажник, я воззрился на Стаса. Он еще и на гитаре играет?

– Слушай, Шатун, а почему бы тебе не войти в Семью? Мы сможем общаться телепатически. Ты же избавился от своего паразита.

– Я на карантине, – усмехнулся он. – Чтобы войти в Семью, надо пройти ритуал...

– Фла’омм, я знаю, – перебил я.

– Ты знаешь лишь название. Это ритуал познания личности человека... или разумного животного из других инвариантов. Стать частью этой мультивселенской Семьи – большая ответственность. Вы молодые, вам проще. Не такие вы испорченные. А я... Если в Семье окажется хоть одно сознание с дисгармоничной психикой...

Мда, подумал я, и этот говорит о гармонии! Точнее, о дисгармонии.

– И что будет? – спросил я, потому что Шатун отвлекся на кофе, и сел напротив.

Шатун взял гитару и извлек из нее несколько аккордов. Одна струна, плохо натянутая, бренчала, отчего аккорды звучали фальшиво и противно. Я поморщился.

– Понял? – спросил он. – Одна расстроенная струна портит всё. Как ложка говна превратит бочку меда в бочку говна.

Я представил бочку говна и с аппетитом захрустел печеньками. После Гены Манкурта и процедур смены в нем жидкости аппетит мне такой ерундой не испортишь.

– Думаешь, ты и есть испорченная струна?

– Думаю, мне пока стоит воздержаться от вступления в Семью.

Я помолчал.

«Что ты скрываешь, Стас?» – хотел спросить я, но промолчал.

Мы молча ели, потом откинулись каждый на своем лежаке. Шатун, стряхнув крошки из бороды, принялся настраивать струну.

Первым заговорил я:

– Ты тогда на той квартире сказал, что вид Заблудшего тебя натолкнул на какие-то мыслишки. Какие?

– Я допускаю, что эти твари могут изменять форму, но что-то мне подсказывает, что тот образ был истинным. Он выглядел как чудовищный безобразный ребенок. Вот я и подумал, что они что-то вроде детей для Старых людей.

– В смысле?

Шатун закончил возиться с гитарой и провел пальцами по струнам. Зазвучал красивый аккорд.

– Я долго думал над тем, что ты узнал у Приемыша. Он ведь сказал, что у Заблудших под землей целые города в несколько ярусов, что есть технологии на основе минералов и всяких пьезоэлектрических эффектов и что всему Заблудших научили какие-то Старые люди.

Я кивнул:

– Они живут за Кристальным порогом.

– Допустим, Старые люди – это высокоразвитая дочеловеческая раса, обитавшая на Земле до появления нас, людей. Скорее всего, они совсем на нас не похожи и вообще не гуманоиды. По каким-то причинам они стали вымирать, и чтобы предотвратить это, они превратились в нежить. Представь, некромантия для них – это как для нас физика или химия. Размножаться они не умели и вроде как усыновили заблудившееся племя первобытных людей, научили их некромантии и в итоге превратили в Заблудших.

– А почему это племя превратилось в уродливых гигантских младенцев?

– Полагаю, Старых людей по каким-то причинам не устраивали взрослые дикари, и они от них избавились. А вот детишек оставили. Эти детишки до сих пор сохранили свою «детскую» внешность.

Меня передернуло, когда я вспомнил «детскую внешность» того Заблудшего, что убил Катю.

– А Заблудшие, получается, позже усыновили Детей-из-тьмы? – спросил я после минутного молчания. – Подражая Старым людям?

– Вполне возможно. Недавно Легион обезвредил Пустого человека – марионетку Заблудших. Наш экстрасенс поработал с женой того бедняги, из которого Заблудшие сделали Пустышку. Ей снились сны про Старых людей. Старые люди с древних пор подбрасывают человеческим детям куклы и через них высасывают энергию.

– Чего?

– Видимо, это единственный для них источник питания.

– Вот ведь твари! А почему ей снились сны о Старых людях? Кто их наводил?

– Она Жуткая, вот почему. Ее сверхспособность – воспринимать чужие эмоции, даже если они возникают в другом пространстве и времени. А у самой нее эмоций почти что нет. Вроде гибрида психопатии с алекситимией. Есть такие заболевания. Когда у нее родилась дочь, она обрела некоторую эмоциональность от дочери. Но эта эмоциональность проявляется, только когда дочь рядом. Вот так вот мы получили важную информацию о Старых людях.

– Это какую? Что они тянут энергию из детишек?

– Не только. Они называют себя Лайа Га. Кукол, в которые они вселяются, называются Бау’Ва. А матрица их сознания – Гонэ. Кстати, кёро – тоже слово из их языка. Когда-то они владели искусством перемещаться между инвариантами.

– А сейчас не могут?

– Нет.

– Понятно.

Я замолчал и стал мрачно думать о том, что если им приспичит прогуляться в соседнюю реальность, они являтся за Бифуркатором. То есть по мою душу.

Шатун вроде бы не заметил моего состояния.

– По сути, все эти Жуткие – Заблудшие и Дети-из-тьмы – приемыши. Они организованы и очень опасны.

– Ну и чего им надо? Почему они до сих пор не захватили мир?

– Значит, не могут, – со значением сказал Шатун. – Пока не могут.

III

– Я знаю, что вы делаете, – сказал я, не пытаясь снять повязку на глазах. – Я чувствую кёро. Куда вы меня тащите? В Зачарованный лес?

В ответ хихикнули. Меня провели еще несколько шагов, в лицо пахнуло теплым влажным воздухом, я почувствовал лучи солнца. В Роднинске давно осень, дожди и сырость. А тут...

До того, как мне сняли повязку, я уже прекрасно понимал, где нахожусь. Когда ее все-таки сняли, я проморгался и увидел озеро в окружении леса из деревьев, похожих на гигантские кукурузы. Жарило солнце, в неподвижном воздухе носились насекомые. Вдалеке на пригорке стоял красивый дом с открытой верандой. Это было единственное строение на много километров в округе.

Эм стояла передо мной в коротких шортиках и топике, радостная, будто сейчас Новый год, а ей пять лет. Чуть дальше мялся Вадик в камуфляжных штанах и легкой рубашке горчичного цвета. Ну понятно, что Вадик был рядом, кто же еще откроет портал в другое измерение?

После недельного отшельничества с Шатуном в землянке в лесу я вернулся в мир, но Легион решил, что стоит еще немного понянчиться с Валерой Тихомировым, Бифуркатором. За дело взялись Эм с Вадиком, причем Эм настояла на том, чтобы я надел повязку на глаза, хотя настоящего сюрприза не вышло.

– Где все переселенцы из Черно-белого мира? – деловито осведомился я, усаживаясь на заросший мхом валун.

Вадик махнул рукой в сторону.

– В двенадцати километрах выше по течению реки. Им здешние болотистые места не понравились. И с Отражениями не все справились.

– Ммм, – промычал я. – И что мы будем делать?

На самом деле из депрессии я вышел еще в землянке. Однако настроение не желало возвращаться в норму, в голове вертелись мысли о том, что я просто инструмент и как человек нахер никому не сдался, что меня используют втемную. То и дело возникали обида и раздражение. Но мои приятели так старались меня развеселить, что не хватало сил их расстраивать. Я безропотно соглашался на все их терапевтические приемы и теперь был вынужден признать, что эти приемы действуют.

– Отдыхать! – сказала Эм радостно.

– Я и так невесть сколько времени уже отдыхаю, – не удержался я от брюзжания.

Эм то ли не расслышала, то ли проигнорировала.

– Ты здесь будешь совсем один, а мы с Вадиком иногда будем заглядывать к тебе. Мы всё приготовили в доме.

Я пожал плечами. Неплохо. К тому же я в любой момент смогу отсюда уйти.

– Спасибо. Побыть одному на природе полезно.

Мы неспешно поднялись на склон. Где-то далеко на горизонте висел дымок. Это поселенцы из Черно-белого мира. Ну, со временем засрут здешнюю нетронутую природу! Я подумал, что не хочу видеть никого из них, даже двойника моего отца из параллельного измерения (про себя я называл его парабатей).

В доме было запасено много жрачки в виде консервов, макарон, крупы и свежих овощей и фруктов в прохладном подвале и воды в баклажках по девятнадцать литров. В доме не было холодильника, зато имелось электричество от солнечных батарей на крыше и аккумуляторов, которые подзаряжались от этих батарей.

– Ну вот, чувствуй себя как дома! – сказала Эм. – Пока!

– Уже уходите? – удивился я. – Оставайтесь на ужин.

Время во всех инвариантах идет одинаково, сейчас было часа три пополудни, знойное солнце потихоньку продвигалось на запад. Мы уже пообедали около полудня на даче, где базировались мы с Шатуном и временами находились Эм с Вадиком.

Через час мы сидели на веранде в плетеных креслах и потягивали холодные соки через трубочки. В подвале соки охладились не так, как это произошло бы в холодильнике, однако в Зачарованном лесу любой более-менее прохладный напиток зайдет за милую душу.

Эм сидела с закрытыми глазами и блаженной улыбкой. Со стороны поглядеть – под кайфом девочка. Но нет, она общалась с местной Семьей.

– Там пиво есть, – вдруг сказал Вадик.

Я скорчил рожу.

– Не пью алкоголь.

– Чё так?

– У меня батя алкаш... Был. Насмотрелся.

– М-м, понятно. А как насчет?..

Покосившись на Эм, которая еще не вернулась в обычный мир, он достал из кармана флакон, в точности как «пшикалка» Шатуна.

– Это что такое? – насторожился я.

– Шатун дал. Говорит, мощное средство для прочищения мозгов. Он вообще-то ее дал в прошлом году...

Я поглядел на Бифуркатора так, будто впервые видел.

– Ты ведь знаешь, Вадик, зачем он применял эту дурь?

– Знаю. Это не та дурь. Другая. Помогает разобраться с собой. Странно, что он тебе сам не предложил.

– Раз не предложил, значит, говно.

Вадик расслабленно махнул в мою сторону рукой.

– Ну как хочешь. Не заставляю. А я разок затянусь.

Я покосился на флакон и отставил бокал.

– Ты раньше его не применял?

– Два раза.

– И как?

– Прочищает мозги, – ухмыльнулся Вадик, – расставляет всё по своим местам.

Вадик закатил глаза, прыснул себе в обе ноздри. Шмыгнул носом, заморгал, на ресницах проступили слезы. Он посмотрел на меня с улыбкой.

Я оглянулся на Эм, и она, словно почуяв, открыла глаза и встала.

– Извините, парни, ко мне гости. Я немного погуляю с ними, хорошо? Вадик, не уходи без меня.

Тот что-то пробурчал. Он знатно окосел, но Эм уже упорхнула по лестнице на лужайку. У леса внизу чернела гигантская фигура волка. Если б я успел употребить дурь, подумал бы, что у меня глюки. Эм побежала к волку, погладила его, едва доставая до холки, потом вскочила на него верхом, и странная парочка исчезла в лесу.

– Дай, – сказал я, протягивая Вадику руку.

Взяв протянутую «пшикалку», я впрыснул горьковато-мятный раствор в обе ноздри и втянул воздух. Выступили слезы, и я почувствовал, как дурь ударила в голову. Краски вокруг резко заиграли, звуки стали сочнее, ярче. Я отчетливо различал прыщ на лбу Вадика. Этот прыщ показался мне красочным и красивым. Я также видел все волокна древесины, из которой были сделаны перила вокруг веранды, каждый листочек кустов вокруг дома, текстуру легких облаков в небе.

Тело же стало легким, я его почти не ощущал, будто находился в невесомости.

– Ну чё? – лениво осведомился Вадик.

– Круто, – выдохнул я.

Я внезапно четко и ясно ощутил себя в моменте и понял, что все смерти уже в прошлом, а меня там нет. Я в бесконечной микросекунде, и поймать врагам меня невозможно. Да и вообще, возможно, эта микросекунда не существует.

И меня не существует.

Мир предельно понятный. Почему только философы и ученые ломают головы над тайнами природы? Нет никаких тайн. И природы тоже.

Прошлого нет, будущего тоже нет. А настоящий момент иллюзорен и зыбок, как облака.

– И это Шатун постоянно употреблял? – удивился я. – Это типа он так жертвовал собой? Хороша жертва-то, а?

– Говорю, забористая вещь, – отозвался Вадик, с блаженным видом разглядывая зеленый пейзаж. – Наш Стас – отличный химик. Ему бы миллионы заколачивать на таких-то веществах.

– Ты тоже, – сказал я.

– Что «ты тоже»?

– Ты тоже мог бы миллионы заколачивать. И я. Мы водили бы сюда на экскурсию всяких олигархов.

– Ага. И они взяли бы нас в плен, чтобы использовать, когда им надо.

– Нас не заставить силой открыть Темные тропы, – возразил я, хотя возражать не хотелось.

– Это ты олигархам объясни, они ж тупее любого Заблудшего. Сделали бы нам лоботомию, чтобы узнать, как мы это проворачиваем. В расход бы пустили, к гадалке не ходи.

Я согласился. Действительно, Вадик был прав. Мысль о лоботомии меня не встревожила. Пусть попробуют олигархи поймать меня в этой бесконечно ускользающей секунде!

Помолчав, Вадик сказал:

– У Бифуркаторов на самом деле много проблем. У нас есть Лимит.

– Я в курсе, – пробурчал я. Из-за этого сраного Лимита я много дней просидел под землей, в бункере. Мы не можем открывать Темные тропы бесконечное количество раз. Силы кончаются, и мы застреваем в одном инварианте. Чтобы восстановить силы, нужно время, иногда длительное.

– А еще Откровение и Калейдоскоп миров, – неожиданно добавил Вадик.

– Это еще что такое?

– Откровение – это сон о том, кем ты был в прошлой жизни. Ты очень древний Бифуркатор, значит, твоя первая инкарнация существовала очень давно. Когда увидишь сон, поймешь. Только не пугайся сильно.

Для меня это было новостью. Но особенного удивления я не испытал. Равно как и неудовольствия по поводу того, что меня держали в неведении.

– Интересный, наверное, сон! – равнодушно сказал я.

– Интересный. Но и страшный.

– Чем страшный?

– Увидишь – поймешь.

У меня не нашлось желания докапываться до правды.

– А Калейдоскоп что такое?

– Это когда от какого-то сильного чувства крыша едет, и тебя несет по Темной тропе по разным мирам. В глазах пестрит, как в калейдоскопе, в башке – полный раздрай, а ты дуреешь еще сильнее и открываешь, открываешь, открываешь Темные тропы без конца, пока не наступит Лимит. И ты застреваешь в чужой реальности без возможности быстро свалить оттуда.

Я сфокусировал на Вадике зрение. Он не смотрел на меня, продолжая пялиться на залитый солнцем лес. Лучи слегка пожелтели, зной спадал. Небо застилала легкая дымка.

– Меня перехватил Шатун, – сказал Вадик. – А потом дал эту дурь, чтобы я подлечил нервы. Но я знал одного Бифуркатора, который ушел раньше, чем его остановили. И всё. Он пропал. Наверное, погиб в других инвариантах. Они далеко не все, как это место. И даже Черно-белый мир.

Мне вспомнился инвариант Схрона. Неважное местечко. Ни растительности, ни воды, ни кислорода в достаточном для полноценного дыхания количестве. Но и такая судьба меня не тронула. Мне она не грозит: все эти проблемы находятся за пределами мгновения здесь и сейчас.

А ведь не зря всякие доморощенные коучи талдычат о «здесь и сейчас»! Видать, понимают толк в хорошей травке! Или тупо воруют идею друг у друга.

– Что за эмоции ты испытал, Вадик? – спросил я, не особо рассчитывая на ответ, но Бифуркатор меня удивил:

– Моих родителей убили.

Он как-то очень уж спокойно это сказал. Но следовало учитывать, что он находился под веществами.

– Сочувствую, – сказал я как можно более сочувствующим тоном, но подозреваю, у робота Вертера из фильма «Гостья из будущего» и то тон был выразительнее.

– Каровцы.

– Сволочи.

Мы помолчали. Подумав, я еще раз впрыснул дурь в ноздри. Не раз видел, как Шатун делает это по нескольку раз.

– Это ты зря, – сообщил Вадик. – Совсем окосеешь.

Я послушно отдал флакон, и он исчез в кармане Вадика.

Я осоловело уставился на него. Мне подумалось, что сейчас самое время выяснить всё, о чем мне хотелось знать.

– Что у тебя с Эм? – спросил я. – Ты с ней спал?

– Вообще, считаю это отвратительным вопросом, но так уж и быть, скажу. – Вадик помолчал, не глядя на меня, и мне почудилось, что вещества на него перестали действовать. Меня возмутила такая устойчивость его организма. Как это так, я, значит, окосел, а он – нет? – Мы с Эм не любовники. И никогда ими не были.

Мне было приятно это слышать. Правда, в таком состоянии я бы не расстроился, скажи Вадик, что они трахаются с Эм втроем. С манкуртом Геной в качестве третьего персонажа.

– И ты не подкатывал? – ухмыльнулся я. Или мне померещилось, что я ухмыльнулся. Ни лица, ни тела я не ощущал вообще.

– Подкатывал, – признался Вадик.

Нет, он не был трезв, это точно. Трезвый он противный и бесит меня, даже когда молчит. А сейчас я испытывал к нему чуть ли не уважение.

– И что?

– Отшила. Без слов. Она вообще поначалу не поняла, чего мне от нее надо. А потом проникла в мое сознание, и мы увидели мысли друг друга. Те, которые хотели показать. И тогда я понял, кто она на самом деле, и отвалил.

Вдруг я слегка протрезвел.

– И кто она? – холодея, спросил я. – Лесби, что ли?

Вадик хохотнул.

– Пошляк ты, Валера. Эм – ребенок. Понял? Ментально, психически она ребенок, хотя физически... Конечно, теоретически она знает, как дети делаются, интернет есть, телевидение, книги опять-таки. Но, несмотря на биологический возраст и знания, эмоционально она находится на уровне пятилетней девочки. Она прожила много лет с этими зверушками, ну, ты знаешь. А людей вокруг не было вообще. Поэтому ее психику переклинило. А я, – Вадик насупился, – не педофил.

– Ого, – только и смог я вымолвить. Мне хотелось захохотать, но я сделал чудовищное усилие и сдержался.

– Вот тебе и «ого». И тебе не советую лезть к ней со своим членом. Пусть сначала вырастет.

«А когда она вырастет? – хотелось мне спросить. – Через тридцать лет?»

Но сказал я другое:

– Ты бы поменьше думал о моем члене, Вадик. Я с платоническими целями к ней лезу... То есть общаюсь. Ясно?

– Ага. Ладно, меня что-то спать тянет. Я вздремну. Разбуди, когда она вернется.

Шаркающей походкой он удалился в дом. А я посидел-посидел и пошел к озеру. Как-то не тянуло меня сидеть в доме. Еще насижусь.

Мир тем временем просто ревел звуками и слепил красками. Чудилось, я даже слышу и вижу микробов. Перспектива столкнуться с местными зверями меня не пугала.

Не думал, что встречу Эм, но она, как по заказу, купалась в озере. Я ее сразу узнал, хотя над водой торчала лишь голова с мокрыми волосами.

Эй, а она брала с собой купальник?

Вспомнив, что она ребенок, я собрался было потихоньку уйти, но она меня окликнула:

– Валера? Куда ты?

Пришлось вернуться.

– Ты один? Где Вадик?

– Устал и кемарит, – сообщил я, озираясь: нет ли где поблизости гигантского волка. – А ты тоже одна?

– Да, – как ни в чем не бывало сказала Эм. – Добряк ушел к стае. Я уже возвращалась, когда решила освежиться. Вода теплая, идем ко мне.

Я слегка замялся, но ненадолго. Дурь делала свое дело. Махнув на всё рукой, я разделся до трусов (которые, к счастью, выглядели вполне презентабельно, я их недавно прикупил) и вошел в воду – она и впрямь была теплая.

Некоторое время мы плавали кругами на некотором отдалении друг от друга и перебрасывались малозначащими репликами о погоде и настроении. Я их не запомнил.

А потом Эм взяла и вышла на берег, причем оказалось, что на ней нет ничего, даже второй кожи. Я вытаращил глаза и немного протрезвел.

«Она – Жуткий ребенок, – подумал я, – который не понимает, что такое приличия и мораль. Маленькие дети ведь тоже не стесняются наготы? Вот и она...»

Мысль оборвалась, потому что Эм без малейшего стеснения обернулась, выжимая волосы. Нет, никакой она не ребенок! По крайней мере, внешне.

Она поймала мой взгляд, и я почувствовал легкое ментальное касание своего сознания.

«Я давно знаю, что ты ко мне испытываешь, Валера», – мысленно произнесла она, не разжимая улыбающихся губ.

«Я думал, тебе это не понра...»

– С чего ты взял? – возмутилась она вслух. – Иди сюда!

Я сплю? Это всё взаправду? Но как же ребенок? А Вадик?

– Ай, блядь, нахер всё! – пробормотал я, выбираясь из воды.

...Я проснулся среди ночи – судя по темноте, лунному свету и стрекотанию сверчков. Поначалу не понял, где я. Потом сообразил: я на веранде, лежу в кресле. Поддувал легкий ветерок, пахло лесом и водой. Я добрел, держась за стенку, до выключателя, щелкнул. Накопленная за день солнечными батареями энергия осветила веранду, и сразу закружились мошки.

Со стола убрано, только стоит кружка, прижимая листок бумаги. Я потер лоб, потом затылок. Башка не то чтобы болела, но обрела болезненную чувствительность. В виске стреляло, нос был будто заложен, во рту оставался горьковатый привкус. Мир больше не блистал и не гремел. Проклятая дурь, проклятый Вадик, проклятый Шатун! Ну и наконец, проклятый я, раз впрыснул двойную дозу этой забористой штуки.

Я развернул записку.

«Ты уснул, – гласила она печатными, с наклоном, буквами, – и мы с Вадиком ушли не попрощавшись. Будь осторожен. Семья присмотрит за тобой, сам Добряк обещал быть рядом. Целую, Эм».

Минут пять я стоял, хлопал ушами и слушал сверчков и скрип собственных мозгов. Память возвращалась, но была какой-то нечеткой, я не мог понять, то ли мне приснилось то, что случилось на берегу безымянного озера, то ли было на самом деле. Во всяком случае, что случилось после кувыркания с Эм в траве и как я добрался до дома, напрочь вылетело из головы.

Допустим, всё это мне примерещилось под действием треклятой дури. Почему Эм так фривольно пишет, что «целует» меня, в письме?

С нее станется. Она иногда ведет себя странно. Она так может каждому члену Семьи писать.

А если не примерещилось? Ух ты ж, что теперь делать-то? А Вадик знает? Это не он, часом, тащил меня до дома, пока я дрых?

И не он ли одевал меня?

Спохватившись, я пощупал трусы.

Сухие!

Сердце у меня забилось так сильно, словно я нос к носу столкнулся с самым главным Заблудшим.

Стоп, трусы могли запросто высохнуть под ярким солнцем на траве, куда я их бросил, когда из них выпрыгнул.

В записке обо всех этих делах, понятное дело, ни слова. Но раньше она никогда не говорила и не писала, что «целует»!

Я снова нервно пощупал труселя, и из них внезапно вывалилась травинка!

Мгновение ошеломления – и я вспомнил, что садился на мшистый валун, когда мы только прибыли в этот инвариант. Трава могла рости и на этом валуне.

Так, значит, померещилось. Разговор с Вадиком был, а дальше я окончательно окосел и заснул. И мне приснился сон...

Собственно, так даже лучше. Отношения, да еще и на работе, – лишние проблемы.

– Это был сон, – пропел я, потягиваясь, – но как прекрасен был он!

Я выхлебал стакан воды, потом помочился прямо с веранды (вот такая я свинья!) и пошел в подготовленную для меня крохотную, но уютную комнатку. Дверь запер на засов. Семья-то, конечно, присматривает, и вокруг дома оберегов должно быть достаточно, но береженого бог бережет.

Чистый воздух пьянил, и я моментально вырубился.

...Но наутро, еще затемно, кто-то постучался в дверь. Я не сразу проснулся, а потом долго пытался собрать мозги в кучу, чтобы сообразить, где я нахожусь и что происходит.

Выглянул в окно – а там Вадик. Он был мрачен, я увидел это при свете включенной на веранде лампочки. Она едва тлела, заряда в аккумуляторе почти не осталось. Я забыл ее вырубить на ночь.

У меня перехватило дыхание. В спешном порядке одевшись, я выскочил на веранду.

– Что стряслось? Где Эм?

– Дома, – пробурчал Вадик. – Я за тобой. Мы не можем ждать. С тобой хочет говорить Приемыш.

IV

– Он впервые заговорил с того дня, когда его разбудил Рудин, – говорил Вадик, пока мы шли к озеру. Я тер лицо, пытаясь проснуться. – Боян уже руки опустил, а тут вдруг такое желание. Легион ради инфы пойдет на многое. Вот меня и отправили.

– Получается, он только сегодня ночью вдруг возжелал меня видеть?

– Ну да. Всех подняли по тревоге. Тварь этот Юра еще та. Не дал никому отдохнуть как следует.

– Лимита не боишься?

– А что делать? Откроешь тропу сам?

Я кивнул и вызвал состояние кёро. Утренние сумерки сгустились сильнее, точно небо заволокли грозовые тучи, немногочисленные трели птиц заглохли. Перед нами в клубах несуществующего дыма открылся черный портал. Я чувствовал, куда идти – след от той тропы, что несколько минут назад открывал Вадик, был еще «теплым».

Мы вышли в предутреннем дачном поселке, посреди горной тропы. Где-то орали петухи, окна домов не светились. Кроме окон «нашей» дачи.

В доме нас встретил Шатун.

– Ну что, не дали расслабиться? – почти с сочувствием поинтересовался он.

Я неопределенно пожал плечами. Вадик ушел куда-то на второй этаж, и я тихо сказал:

– Меня Вадик угостил твоей дурью...

Шатун расплылся в улыбке.

– А, понял! Только не увлекайтесь, мы наркоманию не поощряем ни в каком виде!

– Ой, не трахай мне извилины! Скажи лучше, Стас, от твоей дури глюки бывают?

Шатун удивленно приподнял брови.

– Не, не бывают. У тебя глюки были?

– Или очень яркий сон.

– У меня такого не было...

Я окончательно запутался. Так было у нас с Эм или не было, черт всех побери? Мне что теперь, Эм спрашивать? А если она и без этого прочитает мои мысли?

По лестнице затопали. К нам спускался Боян, за ним семенил Вадик. Главный краснобай Легиона и он же его гениальный вожак был сильно взволнован и даже возбужден.

– Вот что, Валера, – быстро сказал он, не поздоровавшись. Задумался, оглядывая меня с головы до ног, затем продолжил: – Нет, давать советов не буду. Веди себя естественно. Просто разговаривай с ним, хорошо? И ничего не обещай.

– А что я могу ему пообещать?

Боян просиял:

– Правильно, ничего не можешь. Через десять минут мы тебя оттуда извлечем, чтобы он не заговорил тебя.

«Извлечем откуда?» – хотел было спросить я, но Боян тут же обратился к Шатуну:

– Я начинаю жалеть, что позволил нашим беседовать с ним дольше пяти минут. Он мог им вывихнуть мозги. Он умеет сильно воздействовать на людей. Мы использовали все артефакты, чтобы сломать его волю, но без толку. Крепкий, гаденыш.

И, повернувшись снова ко мне, произнес:

– Мы будем за тобой наблюдать, так что не беспокойся ни о чем. Увы, мы будем видеть вас обоих, но слышать только тебя. Вернее, мы и Приемыша будем слышать, но плоховато. Так что не оплошай, запоминай всё, что этот ублюдок скажет. Договорились?

– Почему вы его не будете слышать? – спросил я, ничего не понимая.

Боян вместо ответа сделал приглашающий жест. Мы прошли к небольшой комнатке возле лестницы, забитой разным скарбом вроде ведер, швабр и инструмента. Приемыша там, разумеется, не было. Боян кивнул на полупрозрачную субстанцию, налепленную поверх косяков дверей по всему периметру проема. Я пригляделся. На этой стеклянистой массе проступал мелкий причудливый узор, как на замерзшем стекле зимой.

– Это вундервафля из Схрона, – пояснил Боян.

Я сообразил, что чую отголоски Темной тропы. Но ощущения были статичные и неживые.

– Это портал? – догадался я.

– Верно. Но не в инварианты, это невозможно для артефактов Жутких, а в своеобразный аппендикс реальности. В крохотную вселенную размером с комнату. Там мы и спрятали Юрочку.

Он медленно провел пальцем по узору. Тот засветился, и это было красиво, как при входе в аттракцион. Проем закрыла полупрозрачная мерцающая вуаль.

Боян сказал:

– Прошу!

Я слегка неуверенно прошел через вуаль, ощущение неживой Темной тропы усилилось, голова на миг закружилась, а по телу пробежал электрический ток. И вот я очутился совсем в другой комнате, нежели та, куда я шагнул.

Скорее, это была вовсе не комната, а вырубленная в красноватой скале пещера с ровным полом и стенами и куполообразным потолком.

Ее заливал слабый синеватый свет от двух ламп на потолке. Свет мигал, словно лампочки или проводка были неисправны.

Стены поблескивали, и я понял, что они облицованы ангельским стеклом. Иначе и быть не могло.

Помещение на две половины разделяла прозрачная перегородка – из того же ангельского стекла, конечно. В ее нижней части, почти у пола имелось щелеобразное отверстие. Возле нее стоял поднос. По ту сторону перегородки находились разные предметы: кровать, стул, крохотный столик с графином и стаканом. В углу в синеватом полумраке белел унитаз.

Худосочная фигура в светлой пижаме сидела на кровати спиной ко мне и беззвучно раскачивалась.

Я кашлянул.

Фигура на мгновение замерла, затем снова начала раскачиваться.

Я еще раз кашлянул, уже раздраженно. Мигающий синеватый свет действовал на нервы; к тому же, оглянувшись, я обнаружил, что портал закрылся, и в сплошной каменной стене вырисовывалась лишь узорчатая рамка искусственного портала. Теперь мы с Приемышем остались наедине по разные стороны прозрачной стенки, как Кларисса и Ганнибал.

– Юра! – рявкнул я. Голос получился гораздо более храбрым, чем я сам себя чувствовал. – Это я! Валера Тихомиров!

Наступила пауза.

Потом Юра медленно обернулся, и у меня в груди возникло зыбкое чувство, будто я внезапно начал падать.

Его лицо ссохлось, почернело, сухая морщинистая кожа, как у мумии, обтягивало череп. Волосы клочьями вылезали – я сразу не заметил этого из-за отвратительного освещения. Череп наполовину облысел. Зубы торчали наружу, высохшие губы не могли их прикрыть полностью.

Он был ужасен.

– ВАЛЕРА! – прокаркал он голосом под стать внешности. – Ты пришел!

Я не сразу ответил. И куда делся неуверенный мальчик в особняке Синицына? Неужели он всегда был таким монстром, а тогда лишь притворялся, играл со мной как дьявол?

Я одернул себя. Ну да, конечно, притворялся, это было понятно давным-давно. Я растерялся, в голове перепуталось, не ожидал я такой метаморфозы.

– Я пришел, – как можно спокойнее сказал я. – Чего тебе надо?

Юра, не отворачивая от меня свой кошмарной морды, с трудом поднялся и заковылял к перегородке. Я не сомневался, что она выдержит любую его атаку, но все же с трудом удержался, чтобы не отступить назад.

– Я хотел с тобой повидаться, – хриплым невнятным шепотом говорил Юра, ковыляя к стенке. – Ты все-таки стал моим первым другом... Потом ты меня предал, но кто старое помянет...

– Повидался? – спросил я, делая все же шаг назад. – И хватит с тебя.

Приемыш остановился в двух шагах от перегородки. Ссутулился, одно плечо выше другого. Руки, висящие плетями, и босые ступни у него тоже почернели. Он выглядел как настоящая мумия в пижаме, которая вдруг решила прогуляться.

– Не уходи! – прошипел он. – Не бойся меня! Я тебя не обижу... Этот свет мигает так, что постоянно сбивает меня с толку! Из-за этого стекла я не могу докричаться до моих приемных родителей...

– До Заблудших? – непонятно зачем уточнил я.

– Так вы их называете... Они же себя называют Детьми Лайа Га!

Я сделал вид, что не понимаю, о чем речь. Нужно разговорить его, а именно сейчас он, кажется, настроен общаться.

– У них есть родители?

Юра мотнул головой.

– Это неважно. Не суди таких, как я, строго. У тебя самого руки в крови. Посмотри!

Как дурак, я завороженно поглядел на свои ладони. Нет, они были чистые, хоть и синие от освещения.

Поднял взгляд и неожиданно увидел Юру совсем рядом, но, к счастью, по другую сторону перегородки. Он таращился на меня глазами, налившимися черной кровью, скаля зубы. Кое-где зубы у него отсутствовали, хотя раньше были на месте. Я впервые задумался о том, какими методами легионеры пытались его разговорить. Или он сам сломал их, грызя в ярости что ни попадя?

Легион ради инфы пойдет на многое...

Да, Вадик, я уже это понял.

Юра словно прочел мои мысли:

– Видишь, что сделали со мной твои друзья?

У меня перехватило дыхание.

– Это ты сам с собой сделал!

Юра попытался улыбнуться, но вышла неописуемо отвратительная гримаса.

– Они не те, за кого ты их принимаешь. По крайней мере, не все из них...

– Что это значит? Что за пургу ты несешь, урод?

– Ты для них инструмент, как я для Заблудших! Ты древний Бифуркатор!

«Узнал, сука!»

Я засмеялся – надеюсь, не слишком фальшиво.

– Слушай, а пошел ты нах*й!

Надо же, подумал я, передо мной прямо-таки хрестоматийный злодей, сраный Ганнибал, заставляющий чувствовать себя неуверенно.

– Юра, ты сам не вызывал Заблудших на помощь, потому что тебе было западло. Помнишь? Так что не надо мне тут всякую херню чесать. Ты ж мессия, твою мать!

Юра снова сподобился улыбнуться. С подбородка потекла слюна.

– Их не обязательно звать, чтобы они пришли. Они сами догадаются, что со мной не все в порядке. Уверен, они уже знают, что я в плену, и сделают свой следующий шаг!

Я поморщился от пафоса. Стало так противно, что исчез зарождающийся страх.

– Что-то они долго.

– Они ждали тысячи лет. Несколько месяцев ничего не решат.

«Несколько месяцев? Значит, Заблудшие что-то запланировали, что-то важное, и это будет всего лишь через несколько месяцев?»

Повисла пауза. Мы с Юрой смотрели друг на друга. Наконец я произнес:

– Знаешь, что я думаю, Юра? Что твои Поющие Свитки – для отвлечения внимания. Или дополнительный козырь, чтобы ты засрал мозги людям. Про Семью ни ты, ни они не знали – следовательно, Заблудшие отстают от жизни в своих гнилых подземельях. И ходить в инварианты не могут. Семья-то пришла из другого мира, и они про нее слыхом не слыхивали! Основная их цель – я. Точнее, мои способности Бифуркатора, им что-то нужно в мультиверсе. Только у вас проблема: насильно заставить открыть Темную тропу Бифуркаторов невозможно. И одурманить тоже. Я открою тропу только добровольно.

Юра затряс башкой.

– Ты удивишься, но заставить человека что-то сделать можно по-разному. Есть множество способов. Не только силой.

– Обманом, что ли? – фыркнул я. – Ни хрена не выйдет. Уже пытались.

Мне снова вспомнилась Катя. То, что я не поддался ее уговорам открыть тропу, было случайностью. Она задела ногой йо-йо из ангельского стекла, и сидящий в ней Заблудший был вынужден вылезти наружу.

– Можно и не обманом, – прохрипел Юра так тихо, что я едва его услышал. – Можно без силы, но прямо, не скрывая своих намерений. Один лишь совет, Валера, когда надо будет что-то предпринять лично для тебя очень важное, не полагайся на помощь Легиона, он просто посадит тебя в такую же коробку, как меня. Помни: для них ты – всего лишь инструмент.

Да, меня действительно постоянно использовали, он прав. Но говорить ему это – верх тупости.

Мне было неприятно осознавать, что его слова бьют в цель.

– Зачем ты меня вообще вызвал? – перебил я. – Чтобы повыпендриваться? Поугрожать?

– Нет, хочу, чтобы ты меня увидел. Понял, во что я превратился. Скоро меня ждет Перерождение. А потом мы встретимся снова.

По спине у меня пробежал холодок, но я твердо сказал:

– Значит, встретимся.

Видимо, разговор отнял у этой живой мумии последние силы. Он повалился на пол, начал с надрывом кашлять, корчиться. Изо рта и носа потекла черная слизь.

Я повернулся к порталу, который засветился. За нами следил Боян.

Из темницы Приемыша я выходил с чувством сильнейшего омерзения.

V

Вернувшись на дачу, я битый час отчитывался Бояну и Шатуну. Боян постоянно переспрашивал, уточнял, что-то записывал стилусом в какой-то допотопный толстый планшет с множеством кнопочек, на вид военный, и в конце концов вытянул из меня все, даже самые мелкие подробности моего общения с Приемышем. Шатун внимательно слушал, но в беседу не вмешивался. Он менял жидкость Гене Манкурту, которого с появлением Шатуна вывели из анабиоза.

– Добро, – наконец сказал Боян, откладывая планшет. – Вся инфа и записи ушли к нашим аналитикам. Им понадобится время, чтобы дать полноценный анализ, но я пока что могу сам подбить кое-какие итоги.

Он вздохнул и покосился на Шатуна, который закончил с Геной и сел за стол. Манкурт, подчиняясь приказу хозяина, ушел на кухню и принес на подносе снедь: холодное мясо и макароны с подливой. Солнце взошло и светило в окна. От недосыпа у меня было ощущение песка в глазах, но на еду я набросился с энтузиазмом.

– Приемыш скоро умрет, – продолжал Боян, – и превратится в нежить. Это и есть, насколько я понимаю, его Перерождение. Он уже неделю отказывается от еды и питья. Нормальный человек уже загнулся бы. В этом случае мы его испепелим огнеметами и загерметизируем останки в той же камере из ангельского стекла.

Я поежился. Но есть не перестал.

– Зачем он вызывал Валеру? – полюбопытствовал Шатун.

– Возможно, чтобы... запечатлеть его облик. Перерождение, наверное, повредит его память, вот он и хотел запомнить его покрепче.

Я снова поежился и на сей раз оторвался от еды. Как-то расхотелось.

– Да блин, чё он такой мстительный? – сказал я.

– А чего ты хотел от выкормыша хтонических чудовищ? – усмехнулся Боян. – У бабаек, знаешь ли, другая мораль. И другой кодекс чести. К тому же мания величия требует воздать тому, кто обвел его вокруг пальца.

Тон у Бояна был снисходительно-ироничный, но мне не стало смешно. Я порадовался, что Приемыша сожгут сразу, как только он загнется. Было бы лучше, если б прямо сейчас...

Но я не стал об этом говорить.

– Что с чтением Свитков? – спросил Шатун.

Он тоже был не в курсе последних событий. Сначала прохлаждался в Черно-белом мире, потом сидел на карантине. И по сути, до сих пор сидит, пусть и не на таком строгом, как прежде.

– Выяснили кое-что. Как ни странно, на Свитках зашифрована пси-программа, и она должна создать телепатический эгрегор, вроде Семьи. Соборный интеллект. С той лишь разницей, что в Семье нет центра, как и в интернете, а эгрегор Свитков закольцован на Мессии.

– Теперь у них нет Мессии, – вставил я.

Шатун покачал кудлатой головой.

– Пришлют нового, и это меня тревожит. Пока Юра жив, этого не произойдет, но как только мы его уничтожим, Заблудшие выдвинут новую кандидатуру, совершенно нам неизвестную. Придется искать. Поэтому я за то, чтобы Юра прожил как можно дольше.

– А после Перерождения он не сможет возглавить эгрегор? – спросил я.

Боян надул щеки, отчего огромный шрам на лице побелел.

– Скорее всего, нет. Иначе Заблудшие и Старые люди сами создали бы эгрегор и не парились бы с человеческим приемышем. Перерождение в нежить лишает многих возможностей, хоть и дарит ложное бессмертие. Например, среди нежити нет Бифуркаторов, они не ходят по инвариантам и многого не знают. Например, они не знали о Семье, иначе использовали бы ее и не напрягались с созданием эгрегора.

– И не знали, что я заражен Перерожденным, – поддакнул Шатун. – И я выздоровел из-за внедрения второго Перерожденного!

– Короче, – мрачно сказал я. – Им нужен я. Что бы они не искали в других мирах, это связано и с эгрегором, и с Семьей, верно? С Великими Панами и всеми частями мозаики...

Помолчали.

Манкурт по велению Шатуна вскипятил чай и сервировал стол. Шатун и Боян принялись завтракать остатками вчерашнего ужина, причем Боян то и дело поглядывал на планшет, ждал какого-то сообщения. От своих аналитиков, надо полагать.

– Интересно, – заговорил он, когда еда закончилась, – как они заставят тебя, Валера, открыть портал без обмана и насилия?

Я пожал плечами. А Шатун сказал:

– Я подумал о шантаже.

– Чем меня шантажировать? – удивился я. – Родных у меня нет, работы тоже, личного капитала – хрен да маленько. Даже дома-то своего нет. Ни кола, ни двора.

Шатун поскреб бороду.

– Где сокровище наше, там и сердце ваше, – с нравоучительным видом произнес он. – Дети-из-Тьмы следили за тобой. Вероятно, до сих пор следят по мере сил. Они знали о твоих отношениях с Катей... Что они знают о твоих отношениях с Эм?

Внезапный вопрос оглушил меня на секунду. Я побагровел.

– У меня нет с ней отношений! – вырвалось у меня. Подумав, я добавил: – Кажется...

Никто из моих собеседников не обратил на оговорку внимания. Или сделал вид, что не обратил. Я подумал, где Вадик, не слышит ли он нас. Но он, похоже, куда-то умотал, как только привел меня.

– Даже мысленных? – уточнил Шатун, сверля меня непривычно трезвыми глазами.

Я усмехнулся и вальяжно откинулся на спинку стула.

– Не твое дело, Стас!

Шатун не настаивал. Повернулся к Бояну:

– Думаю, надо спрятать Эм на время.

Но Боян сидел с закрытыми глазами, и я понял, что он общается с Семьей. Его лицо и шрам быстро бледнели.

– Она не отзывается...

Я подался вперед.

Шатун спокойно сказал:

– Свяжись с Вадиком. Он должен быть рядом. Ты сам приказал ему постоянно быть рядом, когда разделял легионеров на пары.

«Так Вадик не отлипал от Эм по приказу Бояна? А где моя пара? Шатун, что ли?»

Я закрыл глаза и тоже позвал Эм. В ответ – молчание. Нет, я ощущал присутствие Семьи, того же Бояна, например, но среди них не было Эм. После нашего почти оргазмического ментального слияния давным-давно я ее воспринимал быстро и четко. А сейчас в астрале царила пустота.

Где-то на окраине сознания я уловил вспышку чужой боли.

Она принадлежала Вадику.

...вадик ты где отзовись где эм вадик вадик вадик...

Тишина.

У меня почему-то возникло впечатление, что его ответный сигнал был заблокирован. Будто человеку, собравшемуся крикнуть в ответ, резко зажали рот. Я бы не заметил этого тонкого нюанса, если б не был так сильно напряжен.

Я открыл глаза и успел увидеть, как вскакивает Боян.

– Вот блядство-то! – заорал он. – Мы лохи! Я лох! Нас объ*бали! Валера, сиди тут!

Он вылетел из комнаты, во дворе заворчал двигатель внедорожника.

Я тоже вскочил, а Шатун вовсе не сдвинулся с места, продолжая попивать чаек.

Перехватив мой дикий взгляд, он сказал:

– Поздно метаться. Если Заблудшие похитили обоих, значит, между нами и ими началась настоящая война.

VI

Весь день, начавшийся столь заполошно, Легион искал пропавших.

Все это время я сидел в отведенной мне комнате, и покидать дачу мне категорически не рекомендовалось.

Времени всё как следует обдумать у меня имелось в избытке, чем я и воспользовался.

Если Эм (и Вадика до кучи) похитили, чтобы выманить меня, то Легион из кожи вон вылезет, чтобы не дать мне отсюда выбраться. Я для них – курочка, несущая золотые яйца. Такую курочку врагам не отдают. Я гораздо дороже и Эм, и Вадика вместе взятых, но мысль об этом душу мне совершенно не грела. Легион не отдаст меня, даже если Эм будут резать на куски на наших глазах...

«Они не те, за кого ты их принимаешь. По крайней мере, не все из них... Ты для них инструмент, как я для Заблудших! Ты древний Бифуркатор!»

Ну что ж, Юрочка, мы оба инструменты... Да и кто в нашей дерьмовой жизни не инстумент? Все выполняют какую-то функцию для общества, все для чего-то нужны, а на человека без этой функции, просто на человека как он есть, все срать хотели.

Какой-нибудь Гриша Соколов нужен на работе как инженер, детям как отец – источник ништяков, ласки и внимания, жене как муж – источник более дорогих ништяков и более интимных ласк и внимания. А сам по себе, со своей обнаженной душой, не как инженер, муж и отец, без ништяков и внимания, Гриша нахер никому не сдался.

Хотя, с другой стороны, кто мы без наших функций? Что остается от нас, если убрать все наши общественные и семейные функции?

Да ничего не остается. Разве что самомнение и комплексы.

Мы – всего лишь функция, вот и всё.

А остальное – продукт нашей гордыни и заблуждений.

Никому не нужен сферический Валера Тихомиров в вакууме – так же, как и не нужно некое ленивое тело, лежащее на диване, что бы это тело о себе не воображало.

А еще чертов Юра советовал не полагаться на Легион...

Эти горькие, но в целом полезные размышления придали мне сил. Я вскочил с кровати, на которой валялся, вперив очи в потолок, и забегал по узкому пространству между дверью и окном.

Итак, шантажисты обычно выходят на связь, чтобы выдвинуть свои требования. Мне что, ждать от Заблудших звонка?

Я покосился на старенький кнопочный телефон, подаренный мне Шатуном при нашей первой встрече. Он лежал на комоде.

Телефон молчал. Неудивительно. Мой номер никто не знает, кроме Шатуна и, может быть, Бояна. Настоящих аккаунтов в социальных сетях у меня нет. Официально меня не существует в природе. Где-то лежит документ о моем вскрытии и захоронении. На городском кладбище есть моя могила...

Дача защищена артефактами из Схрона, как храмы в Черно-белом мире, сюда Детям-из-Тьмы не пробраться. А Заблудшие захотят связаться именно со мной, я был отчего-то в этом уверен. Посредников они не потерпят.

Вечерело, начал накрапывать мелкий дождик. Во дворе вспыхнул фонарь, в его свете было видно, как время от времени с деревьев падают жёлтые листья.

За низким забором стояла стена сгущающихся, осязаемых, почти липких сумерек.

Они там, эти не живые и не мертвые твари, похитившие Эм и Вадика, и ждут меня.

Не будем же их разочаровывать. Я встал и пошел к лестнице, чтобы спуститься вниз. Легион никого не найдет. Только я могу что-то сделать.

Не факт, что я спасу этих двоих. У Заблудших своя мораль. Но попытаться стоит.

Я тихо вышел во двор и наткнулся на Гену Манкурта, который загораживал проход.

– А ну отойди, – сказал я.

– Ты куда собрался? – раздался позади голос Шатуна.

– Подышать свежим воздухом.

– Серьезно? Тебе нельзя никуда выходить.

– Да вы задолбали! А если я уйду через Темные тропы?

– Они заблокированы в округе специальным артефактом из Схрона.

– Что за артефакт? – нахмурился я.

– Мы назвали его Блокиратор Темных Троп, – невозмутимо ответил Шатун.

Я фыркнул.

– Смешно.

Тем не менее прислушался к себе. Нет, ощущения кёро не было и в помине.

– Значит, я опять в тюрячке, – резюмировал я.

Наступила пауза. До меня вдруг дошло, что Шатун одет в свой фирменный плащ, а шею небрежно повязал шарфом грубой вязки. Я открыл рот, чтобы поинтересоваться, куда он намылился на ночь глядя, но он заговорил сам. Но обращался не ко мне, а к Манкурту.

– Гена, отойди.

Тот послушно отошел.

Я уставился на Шатуна.

– Пойдем, – сказал Стас. – Я бы тоже подышал свежим воздухом.

Я настолько удивился, что молча поперся за ним через калитку на дорогу. Гена остался торчать на прежнем месте. Фонарей поблизости не было, улица утопала во мраке. Со стороны гор поддувал сырой воздух, отчетливо пахло поздней осенью, улавливался даже запах снега.

– Иди, – сказал Шатун. – Я за тобой.

– В смысле, иди? Куда?

– У тебя есть план? Только не говори, что нет! Я ведь не зря тебя учил.

– Уж извини, Шатун, у меня мозгов – кот наплакал! Я не такой продуманный, как ты. Я просто хочу спасти Эм.

– Думаешь, сможешь это сделать?

Мы стояли посреди пустой темной и холодной улицы в предгорьях как два дурака и разговаривали во весь голос. Я всё ожидал, что меня окликнут из дачи или сработает какой-нибудь артефакт, но ничего подобного не происходило. На даче, похоже, был только Шатун со своим Манкуртом.

– Ее ведь похитили, чтобы обменять на меня, верно? А Легион не захочет отдавать меня – я важнее для вас, как Бифуркатор?

Шатун усмехнулся. Лица я его не видел, но усмешка прозвучала отчетливо.

– Как Бифуркатор – да.

Как я ни сдерживался, рожа у меня, кажется, вытянулась. Мда, как человек я никому не сдался даром. Что же, это естественно.

– Если я обменяю себя на нее... – начал я, но Шатун перебил:

– Ты вправду на это пойдешь?

– Ну что-то надо же делать? Легион...

– Легион в растерянности, – снова перебил Стас. – Мы почти ничего не знаем о Заблудших, мы даже не знаем, как вести с ними переговоры.

– Вот если я выйду за защитный круг, – горячо заговорил я, – может, они выйдут со мной на связь?

– Тут две проблемы. Первая: с чего ты взял, что они отдадут Эм? Может, они прикончат ее для верности. Вторая: отдав себя им, ты станешь исполнителем их воли.

– Бифуркатора невозможно заставить открыть тропу против его воли, да? И одурманить меня невозможно. Уже сто раз про это говорено. То есть возможно одурманить, но тогда я точно не открою никакую тропу. Они это знают. Я не открою тропу, пока Эм не окажется на свободе, вот и всё.

– Хорошо, а потом? Ты останешься у них навсегда.

Я вспомнил почерневшего, ужасного Юру. Поежился.

– Как-нибудь свалю...

– Эх, знаменитый русский «авось»! – Шатун заулыбался, в электрическом свете с веранды сверкнули зубы. Но улыбался он не осуждающе, а почти восхищенно. – Я всегда думал головой, Валера. И почти никогда сердцем. И к чему это привело? Может, пора действовать по велению духа? Прямо перед нами защитный круг. Перешагнем?

– Чё, реально?

Вместо ответа он приобнял меня за плечи, и мы вышли за защитный круг.

Некоторое время стояли. Нападать на нас никто не спешил, а я думал не о Заблудших, а о том, какой Шатун всё-таки необычный мужик. Он пошел против воли Легиона ради меня, одного не очень умного человека.

Или это его очередная интрига, и он хочет приглядеть за мной по согласованию с Бояном? Но это очень опасно, легче держать меня в клетке.

В кронах невидимых деревьев шумел ветер. Очередной порыв принес звук тонкоголосого детского хихиканья. Я дернулся, Шатун потянулся к оружию, которое, видимо, было у него в кармане, но заставил себя расслабиться. Вдалеке на темной улице зажглись три мертвенно бледных огонька.

Блуждающие огни манили нас за собой.

И мы пошли за ними.

VII

Блуждающие огни плыли в десятке метров перед нами в темноте. Двигались они очень плавно, не раскачиваясь, как раскачивался бы фонарь в руке идущего человека.

Мы шли за ними по горной тропе вверх. Поблизости не было ни одной живой души. Ни людей, ни – судя по мертвой тишине – животных. Не лаяли собаки, не мяукали кошки, не кричали ночные птицы. Всё замерло перед лицом тех, кто ужасал живых существ многие тысячи лет.

Наверное, те, кто уже спал, видел кошмары. У больных захолонуло сердце. Домашние питомцы забились под кровать.

В какой-то момент мне самому стало нехорошо. Я ощутил дуновение кёро и вдруг понял, что мы проходим сквозь мелкие порталы в пределах одного инварианта. Очевидно, так передвигаются Дети-из-тьмы, которые, судя по хихиканью, ведут нас.

Когда кёро накатило на меня в третий раз, я оглянулся и далеко внизу и позади увидел городские огни. Мы были высоко в горах, в нескольких километрах от дачного поселка. Вокруг высились заросшие кустами и елями склоны. Дул ветер.

Шатун остановился. Я тоже замер.

Пока я озирался в слабом свете звезд, блуждающие огни исчезли. Мы находились перед вертикальной каменной стеной, в которой тускло горели похожие на звездочки разноцветные огоньки. Они обрисовывали вход в пещеру.

Как в сказке.

Это вовсе не страшно, подумалось мне.

Мы переглянулись с Шатуном и вошли внутрь.

Сразу за входом мы просочились сквозь очередную пелену малого портала. Я снова оглянулся: вход пропал, за нами была сплошная стена. Пещера, в которой мы очутились, была небольшая, размером с обычную комнату, но с очень высокими сводчатыми потолками. Потолки светились мягким желтоватым светом. Впереди был еще один проход, поменьше первого.

Не успели мы шелохнуться, как через этот проход к нам вышли самые обычные мальчик и девочка лет семи-восьми. Хорошенькие, нарядные, чистые.

Они улыбались нам.

– Просим следовать за нами.

Я уставился на них. Да, губы у них не шевелились. Они общались телепатически.

– Вы кто такие? – вырвалось у меня.

Я ждал любых уродов, но только не этих купидончиков.

– Мы те, кого вы называете Детьми-из-тьмы.

Я глянул на Шатуна. Тот пожал плечами.

– Мы думали, что вы выглядите... – сказал я и замялся. – Иначе.

– У вас превратное о нас мнение.

Мы проследовали за ними в другую пещеру – огромную, как театр, так же хорошо освещенную невесть чем на своде.

Наши шаги зазвучали гулко, с эхом, и я посмотрел под ноги. Мы стояли на полупрозрачной глыбе, которая заканчивалась в двух метрах впереди.

– Хрустальный порог! – прошептал я.

Вдоль стен тянулись галереи с рядами дверных проемов, инкрустированных блестящими многогранными камнями – то ли драгоценными, то ли просто выглядящими очень эффектно. В центре пещеры тихо журчал водопад, обрушивающийся в круглый бассейн, вокруг которого росли розово-желтые кусты.

Всё это смотрелось шикарно, но всюду чувствовалось что-то неправильное и чуждое. Не было ни одного прямого угла; все стены, проемы и прочие предметы располагались под странными углами – на вид вроде обычными, но приглядишься и видишь: что-то не то.

Кусты, отчего-то я был уверен, были живыми, настоящими, хотя имели неестественный цвет и слегка светились призрачным светом. Что это? Специально выведенный мох? Лишайник в виде кустов?

Воздух был самую малость спертым и пах чем-то металлическим.

Несмотря на странности, ничто не пугало и не настораживало. Я-то ожидал чего угодно от нежити, но только не этого.

Пока я пялился в потолок, с которого кое-где свисали полупрозрачные сталактиты, симпатичные детишки-телепаты пропали, зато появился кое-кто другой.

Шатун тронул меня за плечо. Я оглянулся и увидел высокого – чуть ли не выше Шатуна – бледного (но не выглядящего больным), худощавого гуманоида с большими красноватыми глазами и какими-то зазубренными ушами. В длинном черном камзоле или чём-то подобном и широких штанах, заправленных в сапоги. Белые волосы растекались по плечам, в них были вплетены серебрянные ниточки.

Короче, это был как бы вылитый эльф, только скрещенный с инопланетянином.

У меня перехватило дух. Но эльф тут же заговорил:

– Добро пожаловать в Хрустальный Город! Прошу!

Голос у него был совершенно человеческий, и губы шевелились в отличие от детей.

Не дожидаясь реакции, он повернулся и зашагал в обход фонтана, к высокому проему под нижней галереей.

Мы с Шатуном переглянулись.

– Ты что-нибудь понимаешь? – прошептал я.

– Я будто обдолбанный, – шепнул в ответ Стас. – Или это шок? Мы всю жизнь думали, что...

Он не договорил. А я вспомнил, что Юра Приемыш отзывался о подземных городах с восторгом. Здесь светло и волшебно... Тогда почему он боялся света? Не потому ли, что это какой-то другой свет, намного более мягкий, чем тот, что наверху?

Следом за эльфом мы вошли в сводчатое помещение поменьше. Стены, пол и потолок были сделаны из хрусталя – у меня в первое мгновение возникло именно такое впечатление.

В центре стоял лунообразный стол из того же полупрозрачного материала, за ним сидели двое других эльфов. Каждый выглядел чуточку по-своему, хотя мне показалось, что они на одно лицо. Одежда тоже отличалась, но настолько была необычной и непривычной, что детали костюмов пролетали мимо моего сознания, и без того перегруженного впечатлениями.

У меня на мгновение закружилась голова.

Наш проводник сделал изящный жест.

– Просим садиться.

И сел сам с краю.

Посреди этого сверкания и изящества мы с Шатуном, наверное, казались двумя воронами, залетевшими в апартаменты. Метрах в пяти от стола находилось два кресла – к счастью, не хрустальные, а деревянные, с матерчатыми подушечками. Очень старомодные и на вид будто ручной работы. Скорее всего, так и было. Мы с Шатуном послушно уселись.

– Мы – Лайа Га или Старые люди, – сразу заговорил по существу тот, что сидел справа. Я про себя назвал его Элрондом. – Когда-то давно мы жили на Земле. Тогда вы, люди, еще не появились как биологический вид. Но сейчас наше время прошло. Теперь ваше время. Мы не можем размножаться, но мы способны продлевать свою жизнь сколько угодно долго. И мы поставили целью нашего существования помощь человечеству. Мы делаем это незаметно, чтобы не уязвить самолюбие людей – ребенок должен думать, что он самостоятелен.

Я в который раз переглянулся с Шатуном. Ничего не мог понять. Мы вообще попали туда, куда нужно или нет? Может, мы перенеслись в другой инвариант? Если Старые люди – это эльфы, жившие до появления человечества, то кто такие Заблудшие? Кто то существо, которое растерзало Катю?

– Когда-то мы взяли под свое крыло заблудившихся в горах диких людей, – продолжил Элронд, словно подслушав мои мысли. – Мы дали им многие магические... да, думаю, можно сказать, магические способности. Но наши Заблудшие дети разочаровали нас. Они стали нашей ошибкой. Это лишний раз напомнило нам, что люди не готовы быть самостоятельными и владеть большой властью. Заблудшие использовали свои новые способности для того, чтобы нести зло. Они пали на сторону смерти и разрушения. – Элронд кашлянул и улыбнулся. – Простите мне мой пафос. С тех пор мы пытаемся сдержать их, но у нас недостаточно сил.

Он сделал паузу, очевидно, полагая, что у нас есть вопросы. Они и впрямь были. Но не о Заблудших, а о более насущных вещах.

– Это вы похитили наших друзей? – спросил я.

Мой голос в этом странном хрустальном зале прозвучал хрипло и как-то жалко.

Элронд склонил голову.

– Это мы похитили ваших друзей, – не стал он отнекиваться. – Но только для того, чтобы вы пришли к нам – добровольно и открыто. Так, как вы это сделали прямо сейчас. Вы знаете, о нас существует превратное мнение у жителей верхнего мира, в том числе необычных, тех, кого вы называете Жуткими. Вы считаете нас чудовищами, но чудовищами являются только Заблудшие.

Он сделал какой-то знак двумя пальцами. Справа от нас в стене протаяла дверь, и вошли двое уже знакомых детишек. За ними неуверенно следовали Эм и Вадик. Я вскочил, Шатун тоже поднялся.

– Ну как вы?

Я пожал руку Вадика, которого не переваривал, но сейчас был рад видеть. Он хлопал глазами, то и дело потирал щеку – наверное, от страха и недоумения, но в целом выглядел живым-здоровым. По Эм также не было заметно, чтобы ее здесь притесняли и мучили. Она собрала волосы и закрепила их деревянным гребнем, который я раньше у нее не видел.

Мы с ней обнялись.

– Я не слышу Семью! – шепотом пожаловалась она мне в ухо.

– Я тоже, – отозвался я.

Потом повернулся к Старым людям, по-прежнему восседавшим за столом, и спросил более дерзким голосом, нежели мне позволяло мое положение:

– Чего вы хотите от меня?

– Чтобы вы исправили превратное мнение о нас. Ты, Бифуркатор, реинкарнация древнего человека, который на заре человечества сделал тяжкий выбор и породил Заблудших...

– Чего? – вырвалось у меня. – С какого перепугу я породил Заблудших?

– Заблудшие когда-то были людьми и соплеменниками того самого Бифуркатора. Скрываясь от агрессивного вражеского племени, они спрятались в пещерах. Они боялись нас, считая хтоническими богами. Почуяв нас, они побежали в страхе, не разбирая дороги, и оказались в одной из горных пещер. Бифуркатор завалил пещеру, пропустив часть племени наружу, а другую часть закупорив внутри в страхе, что мы тоже выйдем из подземелья.

– Вот ведь сука, – сказал я.

Во мне и в нынешнем воплощении было что-то говнистое, Валера из Черно-белого мира и вовсе был мерзким засранцем, но я не ожидал, что мои предыдущие инкарнации настолько ублюдочны.

– Он считал, что делает доброе дело, – возразил Элронд. – Он не рассчитал своих сил. В любом случае мы приютили тех заблудших людей и даже дали им сверхъестественные силы.

Шатун, Вадик и Эм промолчали, глядя на меня. Сейчас я был тут прима-балерон. А я пребывал в странном состоянии. Вроде бы веду себя совершенно нормально и даже немного развязно в совершенно ненормальной обстановке. Наверное, это был результат потрясения от увиденного. Никак не ожидал встретить тут эльфов вместо хтонических монстров. Но в то же время меня не покидало ощущение, будто я сплю или снова сильно обдолбан.

– Какие силы? – спросил я. – Рыться в кишках у ни в чем не повинных людей?

Наверное, мне следовало быть посдержаннее, но я не смог удержаться.

Эльфов мое поведение не смутило.

– Они развили свои способности в худшую сторону. – Элронд вздохнул, а его сосед покивал. – Они впустили тьму в свои души. Мы не виноваты. То есть мы стали причиной возникновения Заблудших, но то, в кого они превратились в итоге, их собственный выбор.

– Прямо-таки классическая теодицея, – вдруг фыркнул Шатун. Поймав мой непонимающий взгляд, он пояснил: – Оправдание творца за то, что среди его творений присутствует зло. Бог создал Сатану, то Сатана сам выбрал путь ко злу.

– К сожалению, – сказал Элронд, – это правда. В своих фантастических произведениях вы ведь тоже вполне допускаете, что созданный вами искусственный интеллект может восстать против вас. Мы стараемся воспитать детей добрыми и отзывчивыми, но это получается не всегда.

– Почему вы их не остановите? – спросил я.

– Мы не можем. Мы ослабели. Мы – лишь тень самих себя прежних. Реликт давно забытого прошлого.

– Так, тогда зачем вам я?

– У Бифуркаторов есть связь вне времени и пространства. В какой-то момент ты научишься влиять на сознание древнего Бифуркатора, который также повлиял на создание Заблудших. Ты сумеешь «убедить» его сделать другой выбор, и Заблудшие просто-напросто не появятся.

«Откровение Бифуркатора?» – подумал я.

– Как он сможет изменить прошлое, которое уже свершилось? – вмешался Шатун. – Время необратимо. Или нет?

– Необратимо для тех, кто находится внутри временной линии. Объединенное сознание Бифуркаторов находится вне времени и пространства. Поверьте, время изменить можно, и на это способны творцы инвариантов – Бифуркаторы. Если твоя, Валера Тихомиров, инкарнация сделает другой выбор, наш мир изменится. В нем не будет больше Заблудших.

Мы с Шатуном, Эм и Вадиком, которые молчали в тряпочку, переглянулись. Мы все по-прежнему стояли кучкой, игнорируя два стула. Кто на них будет сидеть-то? Да и зачем садиться, если собираешься уходить? Вадик, таращась на меня и нервно потирая щеку, покачал головой.

Я – гребаный бог? Вот так новости! Более недостойного бога мир не видывал.

– Как научиться влиять на сознание предыдущей инкарнации?

Тут внезапно заговорил соседний Старый человек, и голос у него оказался высоким, женским. Может, это и была женщина, черт их разберет.

– Это умение должно прийти само собой. Мы лишь хотели предупредить тебя, чтобы, когда этот день наступит, ты знал, что делать. А еще мы хотели увидеть тебя лично. И важно было, чтобы ты пришел сюда сам, по собственному желанию, пусть и без энтузиазма. Именно поэтому нам пришлось похитить твоих друзей. Но мы не причинили им ни малейшего вреда.

Я мрачно поглядел на Эм и Вадика. Эм приподняла брови и улыбнулась, а Вадик перестал наконец натирать щеку и закивал. Мол, вреда нам не причинили.

Что ж, подумал я, Старые люди – не такие уж плохие чуваки.

– Так мы можем уйти все вместе? – наконец спросил я. И слегка напрягся: мало ли.

– Да, – сказал Элронд. – Хоть прямо сейчас.

– Но, – улыбаясь, сказала женщина, – разве вы не хотите осмотреть наш город? Когда еще представиться такая возможность?

Элронд поддержал ее:

– Это не займет много времени. Наше последнее обиталище, где мы коротаем вечность, исправляя свои ошибки, не так велико.

У меня слегка отлегло от сердца от слов, что мы можем свалить в любой момент. Совсем, правда, я не расслаблялся. Как тут расслабишься?

Я перевел взгляд на друзей. Эм покачала головой.

– Лучше уйдем... – прошептала она.

– Да ну! – перебил ее Вадик. – Чего бояться? Если б они хотели, сделали бы из нас шиш-кебаб в любую секунду! Прогуляемся! Легион охренеет!

Я ждал ответа Шатуна. Тот не спешил принимать решение. Смотрел задумчиво на эльфов, которые перестали обращать на нас внимание и тихо переговаривались друг с другом на непонятном языке. Почесал бороду.

– Как-то странно всё, – сказал он. – Я столько лет думал, что борюсь с абсолютным злом, а оно – лишь заложник обстоятельств. Мне просто шаблон разорвало...

Он потянулся к внутреннему карману плаща, но отдернул руку. Я понял, что он по привычке собирался взять флакон с дурью, но вспомнил, что соскочил.

Не дождавшись конкретного ответа, я сказал эльфам:

– Хорошо. Мы согласны на небольшую экскурсию.

VIII

Нам дали проводника – того же самого, который провел нас в этот зал. Он у них был на побегушках.

– Меня зовут Корэ, – сообщил он с улыбкой. Эта улыбка была немного нечеловеческая, но вполне приятная.

Вслед за ним мы поднялись по переливчатой лестнице на первую из галерей.

– Вы типа нежить? – нагло поинтересовался я, шагая прямо за ним.

– Скажем так, у нас другая физиология. Мы не состоим из клеток. Когда-то давно, когда исчезла способность к репродукции, мы придумали технологию трансформации своих тел. Не все из нас согласились на вечную жизнь и навеки ушли в небытие. Здесь остались лишь те, кто ощущает великую ответственность за свои поступки и судьбу следующей волны разумной жизни. За вас, людей... Да... Когда-то мы умели ходить между мирами, и среди нас тоже были Бифуркаторы... Но кёро было утеряно.

– Кёро – это слово из вашего языка?

– Да. Из древнего языка Лайа Га.

Интересно, подумал я, от кого они произошли? Мы-то понятно от кого. От обезьян или, точнее, у нас с обезьянами общие предки. А они? От рептилий? Спрашивать как-то неудобно.

– А почему Приемыш такой бешеный? – спросил я другое, не сомневаясь, что эльфы в курсе, о ком я говорю.

Корэ усмехнулся.

– Потому что его воспитали Заблудшие. Сынок весь в своих приемных родителей.

Вмешался Шатун:

– Вы знаете, какие планы у Заблудших?

Мы проходили мимо открытых дверных проемов. За ними открывались сверкающие апартаменты, все сплошь из разноцветных минералов. Иногда они были пусты, а иногда в них находились другие Старые люди. Читали свитки или сидели с закрытыми глазами. Медитировали.

– Увы, нет, – вздохнул наш проводник. – Но мы уверены, что ничего хорошего.

– Вы знаете, как их победить? Ну, помимо того, чтобы убедить Бифуркатора из древности сделать другой выбор?

Корэ остановился и встал в живописную позу, опираясь одной рукой о хрустальный поручень галереи.

– У нас нет сил с ними бороться. Мы утратили нашу магию, мы почти бессильны за пределами нашего города. Раньше у нас были технологии, основанные на свойствах горных минералов, но теперь многое из этого утеряно. Вся надежда на вас, людей. Уничтожив Заблудших, вы вернете нам честь, которую мы потеряли в числе многого другого.

Шатун спросил:

– Зачем вы научили Ведьму технологиям? И зачем дали аппарат замедления времени Часовщику?

Я сразу понял, о чем он говорит.

Корэ не затруднился с ответом:

– Человек по прозвищу Ведьма имел открытое для общения с нами сознание. Был кем-то вроде телепата. Он испытывал боль, был всеми брошен... Мы услышали его молитвы и из жалости научили его. Мы хотели, чтобы он воссоздал себе тело из растительной массы, но он вбил себе в голову, что нужны человеческие тела... А Часовщик был нам нужен, чтобы изгнать то паразитическое существо. Мару. Иногда из других инвариантов к нам просачиваются поистине демонические сущности. Мы стараемся очищать нашу реальность от подобного мусора.

– Учат кого ни попадя, – проворчал Шатун.

Корэ завел нас в просторное и длинное помещение, заполненное деревянными полками, как в библиотеке. Полки располагались вроде бы ровно, но в то же время под неуловимо неестественными углами. На полках выстроились предметы самых разных форм и расцветок.

– Это музей нашей былой славы, – сказал проводник с кисловатой улыбкой. – Наши технологии. Почти все нерабочие. Храним их тут, как выжившие из ума старички хранят разные бесполезные штуки.

Мы принялись ходить между полками и разглядывать разложенные на них артефакты. Среди них я заметил нечто вроде модели планера из мутной слюды, малахитовые барабаны и бронзовый на вид колокольчик.

Шатун остановился перед этим колокольчиком.

– Эта вещь для того, чтобы вызывать Детей-из-тьмы?

– Да. На самом деле эти творения Заблудших несвободны. У них нет свободы выбора. Вроде роботов. Просто выполняют то, что им прикажут. Парочку мы «перепрограммировали», вы их видели. Раньше они не были такими хорошими и воспитанными. – Проводник усмехнулся. – Лайа Га придумали технологии управления подобными существами для строительства и выполнения разных поручений очень и очень давно. Но Заблудшие переняли эти технологии. Запустили жестокую игру. Нам удалось временно ее прекратить и забрать колокольчик. Хотя Заблудшие могут сотворить и новые.

– Они понимают, что вы пытаетесь им помешать? Что они предпринимают? – спросил Шатун.

– Конечно, понимают. Мы находимся с ними в состоянии странной холодной войны, когда нам не хватает сил для полноценного удара, а они не могут причинить нам вред в пределах нашего подземного города. Мы никогда не покидаем его. Они не в силах переступить Хрустальный порог.

Мы вышли из «музея», прошли немного и вошли в следующее помещение очень сложной многогранной формы. Мы будто очутились внутри огромного пустого кристалла. Некоторые углы казались близкими, но они находились дальше, чем представлялось. Неевклидова геометрия, пришло мне на ум. Она как-то видоизменяет пространство. Я вдруг почувствовал слабое кёро. Или мне померещилось?

– В то же время, – продолжал Корэ, – Заблудшие не считают нас врагами, ведь мы – их приемные родители. У них извращенная мораль, но всё же это мораль. И мы испытываем вину за их судьбу. Однако их нужно остановить.

– Неужели нет другого способа, кроме изменения прошлого?

Корэ покачал головой.

– Они очень могущественны. Но есть еще один способ... Он слишком опасен... Мы его даже не рассматривали. Когда древний Бифуркатор разделил мир на две ветви, в одном из инвариантов Заблудших не оказалось. В этом мире нет суеверий, веры в привидения, леших и прочую нежить. В этом мире нет даже религии! Ни намека! Люди в том мире очень прагматичны и реалистичны, их культура сугубо материалистична. Они развили телепатические свойства, которые в этом мире были подавлены во времена раннего неолита Заблудшими. Люди того мира создали так называемое Единство – совокупный телепатический разум. Возможно, если наши расчеты верны, сила их Единства истребит Заблудших в одно мгновение.

– И что опасного в этом способе? – спросил я.

Мы топтались в центре неевклидового кристалла, в котором не было ничего и никого, кроме нас. Я не понимал, зачем эльф привел нас сюда, но разговор был слишком интересным, чтобы менять тему. Временами просыпались какие-то любопытные воспоминания, будто бы я был в похожем месте, но тут же гасли.

– Люди Единства способны истребить и нас всех, – мягко сказал Корэ, – и Старых людей, и Новых. Они способны зрить в корень, в самые темные глубины наших душ. Они могут прийти к выводу, что мы порочны по своей природе. Их телепатические способности чрезвычайно велики.

– Это как ритуал Фла’омм! – оживилась Эм. Она провела ладонью по волосам и, коснувшись деревянного гребня, отдернула руку, будто обожглась. Вадик стоял рядом с ней и глупо кивал, продолжая тереть щеку. Да что это с ним? Мне внезапно стало как-то не по себе. Я словно не видел того, что находилось перед носом. А цена такой невнимательности слишком высокая. – Валера, ты бы мог открыть туда проход?

Мне было очень легко, чувство кёро окутывало меня, как невидимое бархатное одеяло. Я почти видел клубящийся проход прямо перед собой. Под черепом зародилось щекочущее чувство, которое мешало думать.

Шатун тронул меня за плечо.

– Подожди-ка, тут что-то не так...

Эм положила прохладную ладонь мне на лоб. Она уже делала так когда-то. Когда я никак не мог открыть проход...

– Я запечатала это ощущение! – торжествующе вскричала она.

Я непонимающе захлопал на нее глазами. Думалось с трудом, я будто снова обдолбался. Шатун тоже, видимо, чувствовал себя неважно, тер веки. Вадик так и не убрал глупую ухмылку и с остервенением царапал щеку. Как ни странно, на щеке не оставалось никаких следов.

– Хорошо, – кивнул эльф. – Молодец. Теперь можно снять иллюзию.

Прежде чем мой заторможенный мозг сгенерировал хоть одну мысль, свет погас.

Я обмер. Перед глазами расплывались световые круги. В помещении не было полной темноты, скорее, полумрак. Слабый мертвенно-синеватый свет струился откуда-то снизу, не поймешь, откуда именно. Я проморгался и, наконец, кое-что увидел.

От увиденного я вспотел с головы до ног.

Рядом стояла грязная, словно валялась в канаве, Эм. С растрепанными слипшимися волосами, в которых всё так же торчал деревянный гребешок. Одежда изорвана, на подбородке длинная, плохо зажившая царапина. Она таращилась на меня широко вытаращенными пустыми глазами. Кажется, была не в себе.

Кто-то захрипел. Я обернулся.

Вадик! Он выглядел кошмарно. Еще более грязный, будто целый день лазал по канализации, окровавленный. Щека была вырвала напрочь, и сквозь рваную рану виднелись зубы и язык. Он пытался трясущейся рукой закрыть эту дыру...

Под действием иллюзии Старых людей я видел эти судорожные движения, как потирание щеки.

На его груди крест накрест была установлена необычная деревянная конструкция. Другой рукой он то и дело касался ее и отдергивал, словно обжегшись. Как Эм, когда тронула гребень...

Эти артефакты управляли ими... Боже, какую боль, должно быть, испытывал Вадик, но не мог даже крикнуть! Или он кричал, но мы не слышали его из-за иллюзии?

Захрипев еще раз, Вадик повалился на пол, стукнувшись о каменный пол затылком. Тошнотворно хрустнуло. Рот его раскрылся, и язык вывалился из дыры в щеке.

Прозвучал беззвучный голос. Я услышал его не ушами, а прямо разумом, как голоса других членов Семьи.

– Пусть он откроет портал!

Эм с бессмысленным выражением лица протянула ко мне руку.

– Стой, Эм! – крикнул Шатун.

Он, похоже, тоже был сильно заторможен. Нас как-то одурманили, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы отключить критическое мышление. Я забыл разговор с Бояном и Шатуном о Старых людях, их догадки по поводу природы Лайа Га. Я забыл о Пустом человеке и его Жуткой жене, которой снились сны о Старых людях.

И наконец я забыл об артефакте в виде дверного проема под лестницей у нас на даче. Это был артефакт, создающий минипортал. Такие же функции выполнял этот пустой кристалл. Это вроде компаса, он не открывает портал, но указывает путь Бифуркатору.

Прохладная ладонь – теперь я видел, что она дрожит и вся в грязи, – легла мне на лоб.

У Эм была такая способность. Она умела запечатывать настроение человека, члена Семьи. И заставлять снова испытывать его по своему желанию. Когда-то я с ее помощью впервые открыл Темную тропу.

Я с запозданием понял.

Старые люди обманули нас.

Юра намекал мне, что вынудить меня открыть портал можно многими способами...

Они не могли заставить меня напрямую открыть портал в другой мир, но они могли сломить волю Эм, чтобы она запечатлела мое настроение во время кёро. Здесь была Темная тропа, я почуял ее сразу, и Эм запечатала это ощущение.

Шатун выдернул из ее волос гребень. Эм отшатнулась от меня и заозиралась.

– Где это я?

Но было поздно. Темная тропа – полноценный портал в иной инвариант – клубилась в паре шагов от нас.

Тонкие хлысты толкнули меня в этот портал. Я повалился в него головой вперед. Как-то ухитрился обернуться и увидел ошеломленное лицо Эм, потрясенного Шатуна, тянущего ко мне руки, точно он хотел меня поймать.

И эльфа Корэ.

Но теперь, когда иллюзия пала, это был не эльф. Это был даже не гуманоид.

Его облик был не просто ужасен, он был омерзителен и абсолютно чужероден, потому что не имел в себе ничего человеческого. Этакая склизкая гигантская тварь с тысячей хлыстообразных щупалец, похожая одновременно на вставшего вертикально кальмара, вывернутого наизнанку огромного таракана и жука-навозника, с которого содрали панцирь и к которому прилепили щупальца-хлысты. Безголовое, безглазое, безносое и безротое, невыносимо отвратительное чудовище трясло многочисленными перепонками и короткими сегментированными конечностями в верхней части тела.

В нас всех живет древний страх и отвращение перед некоторыми видами насекомых и паукообразных. Кто бы мог подумать, что родом эти чувства из нашего далекого прошлого?

Портал втягивал меня вглубь себя, перемещал в неведомый мир. Нас обманули. И мы проиграли.

Меня несло в бездну.

История одиннадцатая. Черная дорога

– Какая дорога правильная, отче? – спросил он наконец. – Как распознать ее среди других дорог?

– Если движешься в том направлении, в котором твой страх растет, ты на правильном пути.

Милорад Павич. Последняя любовь в Константинополе.

(Югославский и сербский поэт и прозаик).

В предыдущей истории

– Заблудшие очень могущественны. Но есть еще один способ... Он слишком опасен... Мы его даже не рассматривали. Когда древний Бифуркатор разделил мир на две ветви, в одном из инвариантов Заблудших не оказалось. В этом мире нет суеверий, веры в привидения, леших и прочую нежить. В этом мире нет даже религии! Ни намека! Люди в том мире очень прагматичны и реалистичны, их культура сугубо материалистична. Они развили телепатические свойства, которые в этом мире были подавлены во времена раннего неолита Заблудшими. Люди того мира создали так называемое Единство – совокупный телепатический разум. Возможно, если наши расчеты верны, сила их Единства истребит Заблудших в одно мгновение.

Шатун-10. За Хрустальным порогом.

Часть первая

I

Клубящаяся Темная тропа расступилась подо мной, и я, вскрикнув, провалился в сумрачную пустоту. Ступни ударились о твердое с такой силой, что почудилось, будто позвоночник рассыпался на куски, а ноги получили несколько скрученных переломов.

Но нет, ноги всего лишь подогнулись, я бухнулся на задницу, перекатился на спину, и меня стремительно повлекло по наклонной поверхности. Я бился о шершавое и грубое то головой, то лопатками, то ягодицами.

А потом стукнулся затылком так сильно и больно, что из глаз посыпались натуральные искры, и мир провалился во тьму.

...Очнулся и сразу почувствовал холодную влагу на лице. Холодный мелкий дождик сыпался сверху. Я лежал на мокрой земле, и камни впивались в ребра.

Чертыхаясь про себя, я с трудом сел. Вот ведь засада! Не знал, что тропа может вывести выше уровня земли. Это потому, что я открыл портал под действием чар Старых людей, или потому, что уровень грунта в этом неизвестном мире ниже уровня земли в моем мире?

Но ведь до перехода по Темной тропе я находился в пещере где-то под землей. Куда уж ниже! По идее, если в этом мире нет подземелья, я должен был выйти прямо в землю.

От трудных размышлений разболелась голова. Она трещала по всем швам, и меня мутило.

С трудом разлепил глаза и замогал, вытирая лицо рукавом. На рукаве расползлось бурое пятно. Я потрогал затылок – там было липкое.

Вокруг стояли густые сумерки, в которых еле-еле вырисовывался гигантский пологий склон, весь в валунах, темных пятнах кустов и каких-то построек. Небо – почти черное, мглистое, оттуда бесконечными полотнищами сыпет дождь.

– Вот дерьмище-то, а?! – простонал я, обращаясь неизвестно к кому. Голос у меня был высокий, срывающийся, как у испуганного евнуха.

В ответ в черепной коробке шевельнулась боль, голова закружилась. Я наклонился, уперся грудью в колени. Слабость вроде бы прошла.

– Валера?

Я обернулся, сердце радостно подскочило.

Сквозь сырую мглу ко мне приближалась высоченная широкоплечая фигура.

– Цел?

– Не совсем, – проворчал я. – Башкой приложился. Качает слегка.

Шатун принялся аккуратно щупать мне затылок, хотя что он там собирался рассмотреть в сумраке – непонятно.

– Рана рваная, – прогудел в бороду Шатун. – Надо бы промыть.

– Ничего, дождик промоет, – отмахнулся я, корча из себя героя-пофигиста. – Я вон уже весь мокрый. Если не подхвачу воспаление легких... Стас!

От собственного неожиданного вскрика я сморщился – запульсировала боль в затылке.

– Чего?

– А ты-то как здесь оказался?

– В смысле «как здесь оказался»? По Темной тропе пролетел, когда меня толкнула та тварь. Вслед за тобой. Потом скатился по склону. Но мне повезло: остался цел и невредим. Видно, талант у меня такой – по склонам скатываться без потерь.

Он невесело хохотнул. Я понял, что он имеет в виду. В Черно-белом мире он рухнул в реку с довольно крутого и высокого склона и остался жив. А перед этим получил дробь в пузо.

Когда меня запихнула в портал та мерзкая тварь, я успел обернуться и увидеть Шатуна и Эм, которые растерянно таращились на меня. Я никак не предполагал, что Шатуна затолкают на Темную тропу вслед за мной.

– А Эм? – напряженно спросил я. – Осталась там?

– Не знаю, не видел. Они нас одурманили. Я до сих пор плохо извилинами ворочаю.

Я сглотнул и быстро сказал:

– Я сейчас открою портал назад.

– Стой-стой! – поспешно произнес Шатун. Он оглядывался. – Куда ты откроешь портал? Обратно в Хрустальный город Старых людей?

– Там Эм! И Вадик...

Я вздрогнул, вспомнив разорванное лицо Вадика. Шатун при упоминании имени Бифуркатора насупился. С Вадиком я так и не подружился, он меня всегда раздражал, но теперь, когда его не стало, накатила растерянность и на душе возникла пустота. Не поможешь ему уже...

Зато помочь можно Эм. Можно и нужно.

Я мысленно позвал ее. Мы с ней входим в Семью, своего рода ментальный интернет. Но она не откликнулась. Вообще никто не откликнулся.

– И чем ты ей поможешь? Ты пытался помочь, помнишь?

Я сверлил Шатуна глазами, запрокинув лицо. Стас высокий как телеграфный столб. Мелкие капли оседали на моей коже и стекали к подбородку. Стас же, напротив, не смотрел на меня, а продолжал шарить глазами по округе. Ночь вокруг шелестела дождем, где-то монотонно булькало, и больше не было ни единого звука.

Лишь наше тяжелое дыхание.

– Осуждаешь? – спросил я.

– Ты же знаешь, что нет, – спокойно ответил Шатун. – Иначе не пошел бы за тобой. Я друзей больше не бросаю.

– Больше не бросаешь? И как это понимать?

– Был у меня друг. Потом расскажу. Ты читал про наши с ним приключения в рассказе «Черная метка».

– А, понятно. Ты же сам написал этот рассказ.

Шатун нетерпеливо дернул головой, мокрая борода брызнула водой.

– Это не я написал. Это мой друг, он себя Володей назвал. А я – это Глеб.

– Ты Глеб? – изумился я. – Непохож что-то. Глеб – мужик энергичный.

– Ну так я энергичный был, – хмыкнул Шатун. – Это из-за веществ я таким ленивым медведем стал. Но ничего, надеюсь, верну себе форму... Слушай, Валера, открой портал в Зачарованный лес! Это наилучший вариант.

Я не спорил. Ломиться обратно в Хрустальный город – затея неважная. Старые люди снова одурманят, и это в лучшем случае. Я напрягся, стараясь уловить кёро – дуновение чужих миров.

Не получилось. Здесь либо была очень толстая прослойка между мирами, если можно так выразиться, либо...

В затылке молотком застучала боль. Я пошатнулся, но меня обхватил лапищами Шатун, он же Стас, он же Глеб и еще черт знает кто.

Я попробовал снова вызвать кёро. И сразу бросил попытки. Если продолжать, вырублюсь окончательно.

– Не могу... Кажется, потерял способность. Лимит Бифуркатора...

– Не факт, – сказал Шатун. – Это из-за твоей травмы. Заживет рана – снова пойдешь гулять по инвариантам.

– Это сколько ждать?

– Меньше, чем если бы тебя сокрушил Лимит. – Тон Шатун изменился, наполнился напряжением. – Но и это время надо как-то пересидеть. Мне это местечко не нравится...

Боль постепенно затухала, стуча в висках одновременно с током крови. Я посмотрел на Шатуна – тот пристально таращился куда-то за мою спину, вниз по склону. Я обернулся.

В сумраке на фоне прямоугольных построек светились двойные огни, как огромные глаза. Позади них чернели колоссальные фигуры, двигающиеся медленно и плавно, как глубоководные чудовища.

– Что это за хрень? – прошептал я.

Шатун не ответил. Посмотрел назад, вверх по склону, откуда мы прикатились. Наверное, прикидывал, куда отступать в случае чего. Или питал надежду, что если мы поднимемся, я найду силы открыть портал. Но я был уверен: не найду.

– Надо спускаться, – шепотом сказал Шатун. – Только в обход этим... существам.

Мы осторожно двинулись вниз и чуть влево. Существа со светящимися глазами словно бы не замечали нас, паря над постройками. Дождь ослаб, почти прекратился, немного посветлело. Видимо, близился рассвет.

Камешки под ногами шуршали, осыпаясь вниз, пока мы преодолевали пространство до большого валуна, поросшего высокой травой. Я подумал, что если мы пойдем дальше по склону в полумраке, запросто переломаем все кости. Шатун, похоже, пришел к той же мысли, поскольку остановился.

Светлело теперь стремительно, а существа со светящимися глазами как-то незаметно пропали невесть куда. Зато я разглядел «траву» на валуне и отшатнулся.

– Шатун!

Он повернулся ко мне.

То, что мы приняли за траву, больше напоминало подводные водоросли темно-бурого цвета, неспешно колышущиеся сами по себе, без ветра. Длинные листья и стебли до жути смахивали на живые щупальца, вытянутые, гибкие и узкие, покрытые черно-бурой коростой. Они будто почуяли нас, потянулись ко мне и Шатуну. Мы одновременно отшатнулись.

Сейчас мы заметили «траву» на многих возвышениях и кое-где среди обычных кустов. Над «травой» воздух еле заметно фосфоресцировал. Сначала я подумал, что мне мерещится, потом пригляделся – нет, не мерещится. Воздух мало того что фосфоресцировал, но еще и слабо потрескивал, будто заряженный электричеством.

Шатун кинул булыжник в заросли зловещей шевелящейся травы. Бурые побеги тревожно задвигались, камень исчез в их гуще, но спустя миг выпал наружу. Он изменился: был уже не гладким, а словно обожженным, покрытым сеточкой трещин.

– Эту гадость не трогаем, – сказал Шатун.

Это и дураку ясно, ответил я про себя, но промолчал. Не хватало нам сраться из-за всякой мелочи. Положение и без того хреновое.

– Пойдем вниз, – после секундной паузы предложил Стас.

И мы пошли вниз по каменистому склону, внимательно глядя, куда ставим ноги, и аккуратно обходя пятачки зловещей травы.

Подошли к прямоугольным строениям, над которыми парили неведомые твари, переглянулись. Утренние сумерки были все еще слишком густыми, чтобы обозреть окрестности, а равнина у подножья тонула в сизом тумане, похожем на море, но мы все же углядели, что прямоугольные постройки – это низкие, мне по плечи, каменные стены без крыши.

Жуткая трава поблизости не наблюдалась, и мы осторожно заглянули внутрь построек. Оказалось, что это колодцы; внутри стен вглубь земли уходили черные провалы, их стенки поросли «травой». Она шевелилась, словно приглашая прыгнуть вниз.

– Странно, – пробурчал Шатун. – Колодцы в горах? Зачем?

– Это не колодцы, скорее всего, – ответил я, хотя вопрос явно был риторическим. – Это проход в подземелья. Оттуда и выплывали те глазастые нёхи. Возможно, это хрень вроде Отражений в Зачарованном лесу. Тогда ничего страшного, если не бояться.

Шатун потрепал меня по плечу, и я оглянулся.

Выше по склону за валуном, мимо которого мы недавно прошли, кто-то прятался. Я заметил темный силуэт, таящийся за каменной кромкой.

– Кто там? – повысил я голос. – Выходи, подлый трус!

Я не то чтобы выпендривался, просто невыносимо устал, болел затылок, тело ломило после падения, и у меня не было ни малейшего желания церемониться с кем бы то ни было.

– Лучше не орать, – предупредил Шатун.

– Это я! Где вы? – внезапно отозвался знакомый голос.

Эм!

II

Ее голос доносился не из-за валуна, а с противоположной стороны. Там росли высокие щетинистые кусты с мелкими крохотными листочками. Из-за кустов медленно вышла Эм.

Мы бросились к ней. Она была грязной, лохматой, на шее длинная царапина, пальцы в крови.

– Я упала... – бормотала она. – Стукнулась... Я всегда стукаюсь...

«Я всегда стукаюсь», – эта глупую фразу я услышал от нее в нашу первую встречу. Тогда она меня обманула, да еще врезала каблуком по голове, но она выполняла задание Легиона и никто особо не пострадал, кроме моего самолюбия. Однако я на нее зла не держал.

Я подхватил ее, опередив Шатуна, хотя сам был не в самом лучшем состоянии. Но Эм больше суток провела в Хрустальном городе, и Старые люди, вероятно, ее пытали. Она обмякла у меня на руках, мы с Шатуном осторожно усадили ее прямо на землю. Я уселся перед ней на корточки, слегка дрожа от прохлады и сырости, Шатун же отошел на два шага, озираясь по сторонам.

– Как себя чувствуешь? Ты ранена?

– Слабость... чувствую. Не знаю, кажется, не ранена... Только царапины.

– Ничего не болит?

Эм вдруг подняла на меня яркие глаза, осветившие перепачканное лицо.

– Я ничего не помню... Только то, что мы прошли через Темную тропу. Это какой-то другой инвариант? Я упала и потеряла сознание...

Значит, Старые люди и ее протолкнули сквозь портал? Интересно, зачем? С одной стороны, я был не одинок, и судьба Эм и Шатуна меня больше не тревожила, а с другой всё это сильно настораживало.

– Да, это другой инвариант. Пока не понять, что это за мир. Кажется, он опасен. А еще тут есть какие-то...

– Где Вадик? – перебила она, шаря глазами по каменистому склону.

Я замялся. Обернулся за помощью к Шатуну, но тот отошел еще дальше, приближаясь к валуну, за которой пряталась тень. Не расслаблялся наш бывший начальник ОРКА, контролировал ситуацию.

– Он там остался, – выдавил я наконец.

– Умер? – четко спросила Эм.

Я кивнул. Под влиянием гребня Старых людей она не видела, во что эти подземные твари превратили Вадика. Да и хорошо.

Она закрыла глаза, губы зашевелились. Я с запозданием догадался, что она пытается позвать его через Семью.

– Я не слышу Семью, – прошептала она, открывая глаза.

– Я тоже. В этом мире нет никого из Семьи.

– Нет! – Она замотала головой, и мокрые слипшиеся волосы растрепались. – Я всегда кого-нибудь слышу. Даже из других инвариантов. Здесь что-то есть...

Опираясь об меня, она поднялась на ноги, и я обрадовался, что силы ее полностью не покинули.

– Что-то давит... – Эм подняла лицо к сумрачному небу, прислушалась к почти полной тишине. – Ты чувствуешь, Валера?

Я пожал плечами. У меня не такие мощные телепатические способности, как у Эм. Ничего на меня не давило, я просто не слышал Семью и всё. Поскольку большую часть жизни я провел без Семьи, меня это особо не взволновало.

Она положила холодные пальцы мне на щеку, отдернула руку.

– Валера, я и тебя не слышу!

В ее голосе явственно прозвучал испуг.

И до меня дошло. Мы ведь должны слышать друг друга! После пережитого я плохо соображал. Неужели мы оба неудачно ударились затылками и потеряли способности к телепатии?

– Наверное, что-то блокирует ваши силы, – проговорил Шатун. Он вернулся, настороженный, напряженный, нахохлившийся. – Чем дальше, тем больше мне не нравится это место. Эм, ты можешь идти? Мы должны уйти из этих гор как можно быстрее.

– Кто там был? – спросил я. – За валуном?

– Бес его знает, – отозвался Шатун. – Исчез. Как те глазастики.

Мы с Эм, поддерживая друг дружку, поплелись за Шатуном вниз по пологому склону, старательно обходя колодцы и пучки шевелящейся травы. Я слышал когда-то, что в горах, мол, легче карабкаться вверх, нежели спускаться. Но сейчас порадовался, что не надо никуда взбираться.

Минут через пять мы оказались в неглубоком ущелье, по дну которого почти бесшумно тек ручей в окружении колючих кустов. Туман здесь был намного гуще, лежал в ущелье как облако, которое прилегло отдохнуть.

Мы сделали привал, умылись, промыли раны. Шатун намочил край шарфа и деликатно очистил от сгустков крови и грязи мою рану. От того, как скоро заживет эта болячка, многое зависело. Страшно хотелось жрать, но я молчал. Зато громко возмущался пустой желудок.

Хорошо хоть не тошнило. Если и было сотрясение мозга, то не сильное. Или мозг у меня слишком маленький, чтобы пострадать от удара.

Эм сидела возле ручья, кидала в воду листочки, сорванные с куста. Я не сразу заметил, что она беззвучно плачет. Из-за Вадика, конечно. Они много времени проводили вместе и сдружились. Его и похоронить-то не удастся...

Отдохнув, двинулись дальше. День набирал силу, сквозь непроницаемую пелену туч и туман тускло светил диск солнца, потеплело. Мокрая после дождя одежда высохла.

Местность становилась все более пологой. Мы вроде бы достигли основания горы. Пейзаж, впрочем, не особо изменился: все те же выплывающие из мглы валуны, редкие пучки кустов и лужайки шевелящейся травы.

– Жуть-трава, – сказал я, не заметив, что начал думать вслух.

– Что? – спросил Шатун.

Наши голоса тонули в густом смоге и глохли.

– Подходящее название для той шевелящейся гадости, – пояснил я.

В этот миг впереди из тумана выступили городские многоэтажные здания.

– Цивилизация, – констатировал Шатун. – Хорошо.

– А может, и плохо, – возразил я.

– А может, и плохо, – согласился Шатун.

Эм промолчала.

Через несколько десятков шагов, сделанных по направлению к городу, выяснилось, что если это и «цивилизация», то весьма странная.

Ни автомобилей, ни пешеходов. Вообще ничего живого.

Здания выглядели покинутыми. То ли туман искажал перспективу, то ли у домов реально были стены разной высоты, а окна – тоже разного размера и формы – располагались как попало, будто здания лепил сумасшедший архитектор.

Мы вступили на асфальт – потрескавшийся, как солончак, с травой в трещинах. Эта солончаковая площадка простиралась на двести метров во все стороны и упиралась впереди в основание одного из кривых зданий.

– Безумие, – пробормотала Эм.

Я кивнул. Да, этот город воплощал собой безумие. Этакая инсталляция шизофрении. Туман, который никак не желал рассеиваться с восходом солнца, искаженные формы и мертвая тишина – всё это было каким-то материализовавшемся кошмаром.

– И в какую задницу запихали нас эти вонючие Старые люди? – не выдержал я.

Переглянувшись, мы осторожно направились к ближайшей постройке, серой и высоченной. Сколько в ней этажей, понять было невозможно, наверное, из-за того, что окна находились вразброс, на разной высоте. Стекол в них, кажется, не было, и в тусклом освещении они зияли пустыми дырами. Здание в целом напоминало гигантский термитник, притворяющийся человеческим сооружением, с круглыми, квадратными и многоугольными проемами, через которые вот-вот выползут чудовищные термиты.

– Постойте-ка! – сказал Шатун, не терявший бдительности.

Мы остановились на границе с зоной «асфальта» немного более темного цвета. Воздух над ней «плыл» и трепетал. Шатун бросил в нее камушек, тот отскочил от «солончака» с неожиданной резвостью, заметался туда-сюда, отскакивая от невидимой стены вокруг зоны, стремительно ускоряясь. За две секунды он рассыпался в песок.

– Если наступить туда, – протянул я, отступая, – нас тоже... как в блендере?

– Рискнешь попробовать? – невесело ухмыльнулся Шатун. – Это аномалия, обойдем ее. И смотрите в оба. Марево, как видно, всегда указывает на что-то скверное.

– Аномалия? Как в игре?

– Как геопатогенная аномалия. Надеюсь, радиации нет...

– Хочешь сказать, что здесь была атомная война, и возникла Зона?

– Валера, – вздохнул Шатун, – я без понятия.

Он шмыгнул носом, потянулся к карману. И отдернул руку, словно вспомнив, что в кармане притаилась змея. Пшикалку ищет, догадался я. Со своего наркотика он слез, но привычки остались. А еще до меня дошло, что нервы у него тоже на взводе, а я своими тупыми вопросами капаю ему на мозги.

– Понял-понял, – сказал я. – Молчу.

Мы пошли в обход зоны к зданию, чтобы все-таки узнать, кто там живет. Выбора не было. Скоро голод заставит рыскать в округе в поисках еды. Не жуть-траву же щипать?

Я глянул туда, откуда мы пришли. Туман скрыл горы, но оставалось ощущение незримой громады где-то вдали. Одновременно с Шатуном я увидел силуэт, который отпрянул в дымчатую муть.

– Он идет за нами, – сквозь зубы процедил Шатун.

– Кто? – вырвалось у Эм.

– Скромняга какой-то, – сказал Шатун. – Личико белое не кажет. Преследует нас, но не нападает. Ждет удобного случая, наверное.

– Или просто подсыкает, – вставил я свои три копейки.

Мы пялились в туман, но там уже ничего не было. Эм повернулась к зданию первая и, вскрикнув, вцепилась мне в локоть. Мы развернулись.

Поначалу я не понял, чего испугалась Эм. Затем поднял глаза – и вздрогнул.

В одном из окон ориентировочно второго этажа белели три фигуры с красными головами. Сквозь туман многого не разглядишь, но я точно видел белые тела с узкими плечами и вытянутые головы цвета крови.

Одно из существ подалось вперед, и неестественную тишину города пронзил оглушительный каркающий вопль.

III

Дикий, полный нечеловеческой ярости вопль еще не заглох, когда завопили двое остальных. Заболели уши, я закрыл их ладонями, но это не помогло.

Когда крик затих на длинной высокой вибрирующей ноте, я открыл глаза. Оказывается, зажмурился. Никогда прежде мне не доводилось слышать таких мерзких звуков.

Котелок мой гудел колоколом. К счастью, затылок сильнее прежнего не разболелся. Прислушиваясь к ощущениям в черепе, я не сразу обнаружил, что стою ближе к зданию, чем тогда, когда закрывал уши и глаза.

– Валера! – позвала сзади Эм.

Я тщетно попытался обернуться. Смотрел на бело-красные фигуры, а ноги сами по себе делали один маленький шажок за другим.

– Стойте! – крикнул Шатун. – Они зазывают нас, как...

Конец фразы заглушил новый каркающий вопль. Из окон уже выглядывало множество тварей. И они хотели жрать! Этот простой факт дошел до меня интуитивно. Наверное, юная антилопа, впервые увидев немигающие желтые глаза льва, также интуитивно догадывается, чего зверю от нее надо.

Отчего-то красно-белые существа предпочитали не покидать здания; вероятно, боялись света или открытого пространства. Собственно, здесь света маловато. Но зато есть аномалия.

Я будто опять нюхнул дури, мозги отключились. Вроде бы вижу, слышу и понимаю всё, что происходит вокруг, а поделать с этим ничего не могу. Я продолжал идти к зданию вдоль правого края аномалии.

Шатун и Эм перестали меня окликать, сами шагали следом.

Мы подошли к ноздреватой серой стене вплотную. Окна – просто дыры в стене разной формы. Ни рам, ни подоконников, ни тем более стекол.

Чужая воля подавила меня, я смотрел в темный проем без страха, с легким нетерпением.

Красная бугристая голова медленно поднялась из-за подоконника.

«Как безумное солнце этого безумного города», – пришла на ум дурацкая аналогия.

Чудовищная голова была огромная; круглые желтые глаза, похожие на куриные, но увеличенные в сотню раз, вытаращились на меня. Зрачок – неровное мутное пятно. Широкая щель рта расширилась, в ней влажно шевельнулся тонкий острый язык и множество мелких острых зубов.

«Как удивительно, – думал я с отстраненным интересом, – глаза курицы в куриной башке смотрятся обычно. Зубы дельфина во рту дельфина не вызывают страха. Но гигантские куриные глаза в сочетании с дельфиньими зубами – это материализовавшийся кошмар!»

– Что же ты, Валера, как неродной? – раздался знакомый женский голос. Вроде бы мягкий, но со стальными нотками. Услышишь такой голос и сразу понимаешь, что его обладательница – сущая ведьма, прикидывающаяся паинькой.

Голос исходил от красноголового существа, сверлящего меня взглядом из окна.

Я узнал этот голос – Инга! Моя мачеха, что ухитрилась разрушить мою жизнь и батину, причем так, что обвинить ее особо не в чем.

– Иди ко мне! – позвало чудовище голосом Инги, чуть разинув широкий рот и блеснув зубами.

Я качнулся было вперед, но в последний миг удержался и не сделал последнего шага, после которого достать меня из окна будет проще простого. Боковым зрением при этом видел, что Шатун и Эм, оба ненатурально выпрямившиеся, застыли совсем рядом от окон. В проемах их наверняка поджидали другие твари. Неизвестно, чьи голоса слышали мои друзья; наверное, кого-то из своих знакомых.

– Дай руку! – попросил голос Инги.

Чудовище в оконном проеме вытянуло уродливую лапу с двумя локтями, один из которых был повернут куда надо, а другой – в противоположную сторону. Лапа заканчивалась тремя короткими пальцами с длинными загнутыми когтями коричневого цвета. Имелся еще один палец на месте человеческого большого – он был у чудовища недоразвит, и коготь как следует не отрос. Лапу до самых кистей покрывали белые перья, отливающие синевой.

Я уставился на эту страшную конечность – не испуганный, не удивленный, вообще никакой. Извилины работали отвратительно, всё это напоминало дурной сон, где происходят ужасные вещи, но до тебя весь ужас ситуации как-то не доходит.

Несмотря на отупляющий транс, от меня не укрылось, что монстр не вытягивает лапу слишком далеко из окна. Его точно сдерживало заклятие.

Я начал протягивать руку, в то время как кто-то крохотный в самым далеком уголке сознания испуганно частил: «Зачем? Зачем? Зачем? Не надо!».

Позади что-то негромко хлопнуло, над ухом ядовито свистнуло, и бугристая красная голова монстра разлетелась на части в брызгах желто-оранжевой липкой жидкости. Несколько теплых капель упало мне на лицо. Моментально транс прошел, я отшатнулся от окна и заозирался. Так и есть: метрах в полтораста справа от нас, на границе аномалии в дымке тумана вырисовывалась человеческая фигура в темном комбинезоне и, кажется, шлеме. Человек целился из штуки, похожей на автомат.

Еще раз хлопнуло. И еще раз. Воздух надо мной разрезали снаряды – понятия не имею, что они собой представляли. Голова чудовища, подманивающего Эм, лопнула как спелый арбуз, но тварь напротив Шатуна отпрыгнула вглубь темного помещения, и пуля отбила от внутренней стены здоровый кусок.

Эхо бешеного каркающего крика и отзвуки вкрадчивого голоса Инги все еще блуждали среди моих серых клеток. Я полностью не пришел в себя, хлопал глазами и ушами, стоял, как полный кретин, в нескольких шагах от зловещих окон, представляя собой отличную мишень для кого угодно.

Белесые плечи чудовища и шея без головы по-прежнему маячили в проеме. Падать монстр не спешил, хоть и остался без своей уродливой красной башки. Шея с рваными лохмотьями наверху секунду-другую толчками выбрасывала темно-желтую кровь, похожую на желчь, затем «кровотечение» прекратилось. Шея расширилась, и над верхним ее краем показалось нечто красное. К моему горлу подкатила тошнота, когда я догадался, что чудовище выталкивает наружу вторую голову.

Новая голова была меньше прежней, разнесенной на куски, но не менее отвратительной, покрытой желчеобразной кровью и слизью. С хлюпаньем раскрылись «куриные» глаза, распахнулся зубастый рот, полный вязкой жидкости.

– Валера?.. Валера, помоги мне!

Я пришел в себя, нервным неловким движением стер зловонную маслянистую жидкость с лица и сделал два шага назад. Застыл, потому что вовремя вспомнил об аномалии. Шатун и Эм подскочили ко мне, не зная, чего ожидать и как поступить.

Стрелок выпустил автомат, и он свободно повис на груди на ремне. Помахав нам руками, неизвестный спаситель поспешным шагом устремился в проход между зданиями. За спиной у него висел объемный рюкзак.

– Это тоже чудовище? – прошептала Эм, косясь на пустые оконные проемы. Отрастившее голову чудо-юдо в перьях куда-то пропало. Видно, решило больше не рисковать. Или же у него не было в запасе третьей тыквы.

– Похож на человека, – таким же шепотом ответил Шатун. – Кажется, он давно за нами наблюдал. Но выстрелил в последний момент. Любопытно... Отойдем отсюда!

– Побежим обратно в горы? – осведомился я. Меня ужасно тянуло поскорей свалить из этого безумного города с мерзкими жителями, говорящими голосом ненавистной мачехи.

Эм испуганно напомнила:

– Там другое существо! Оно нас преследовало!

– Этот тип махал нам, – сказал Шатун. – Звал за собой. Что будем делать?

Вопрос он задал для проформы, сам глядел в сторону проулка, где исчез странный спаситель. Черты лица у него заострились, под кожей перекатывались желваки, глаза сузились. Он уже решил, что будем делать.

– Ну что? – Он перевел взгляд на нас с Эм и слегка улыбнулся, будто ему нравилось наше хреновое положение. – Побежали за ним?

Я не стал включать альфа-самца и вставать в позу. Шатуну виднее, у него опыт побольше нашего с Эм вместе взятого. С другой стороны, Шатун, как и мы, здесь впервые и понятия не имеет, с чем мы столкнулись.

Я – Бифуркатор, и от выбора моих предшественников зависела судьба целых вселенных. Да что там! Целые инварианты рождались из-за этого выбора. Я очень надеялся, что сейчас Вселенная пребывает не в том состоянии, когда хочет делиться на варианты. Потому что делать выбор у меня не было никакого настроения.

Не тратя больше времени, мы трусцой устремились за человеком в комбезе в проулок, где царил почти полный мрак, но впереди маячил светлый прямоугольник. С голодухи и стресса мое тело казалось мне невесомым, дыхание вырывалось из легких со свистом, но без натуги: видимо, открылось второе дыхание. Если бежать таким образом дальше, подумалось мне, в один не прекрасный миг свалишься и откинешь копыта, как загнанная лошадь и даже не поймешь, что случилось.

Выскочив из проулка, в котором, к счастью, на нас никто не напал, мы остановились и заморгали от света. Перед нами распростерлась обширная круглая площадь, окруженная круговыми террасами, сплошь разрисованными абстрактными граффити. В одном месте в террасе зияла пробитая брешь, в которую при желании въехал бы грузовик; внизу валялись куски камня и кирпича.

Прямо напротив нас, на противоположной стороне этого амфитеатра имелся проход. Из-за тумана невозможно было разглядеть, что находится за ним. Стрелок стоял лицом к нам у начала прохода и размахивал руками, делая какие-то круговые движения.

Шатун, который оглядел здания позади и амфитеатр впереди и убедился, что красноголовых крикунов нет, бросил сквозь зубы:

– Аномалия. Видите? Впереди. Этот человек показывает, чтобы мы ее обошли. Не торопитесь.

Втроем мы осторожно последовали в обход очередной аномалии, над которой искрил воздух, словно в нем вопреки законам физики накопилось огромное количество электричества. Поняв, что мы идем куда надо, стрелок повернулся и пропал в тумане прохода между террасами.

Эм взяла меня за руку. Я легонько сжал узкую ладошку и ощутил себя рыцарем, спасающим юную деву, – испуганным, неуверенным, голодным и усталым, но все-таки рыцарем.

– То чудище говорило голосом Свена, – шепнула она мне. Похоже, это событие занимало ее ум.

Я был в курсе ее истории. Когда-то она жила в инварианте, где Шведская империя владела большей частью Европы, а Россия была небольшим государством между Речью Посполитой и Сибирским Ханством. Боян говорил, что в этом мире бифуркация случилась во времена Петра Великого. Собственно, в инварианте Эм Петр профукал войну со шведами, и, естественно, Великим его никто не называл. Россия не стала империей и занялась собственными внутренними проблемами, отчего уровень жизни стал выше, чем в Европе. А Шведская империя постоянно вела большие и малые войны, вмешивалась во внутренние дела других стран, колонизировала Винланд – так называли в том мире обе Америки – и основывала множество островных колоний в Тихом океане назло раздробленному Китаю.

Свен – это сволочь, которая тоже была Бифуркатором и шлялась по инвариантам с амбициозными планами «зохвата» мира. Он убил родителей Эм, отчего маленькая девочка была вынуждена выживать в инварианте Зачарованного леса в обществе полуразумных зверушек, чей не слишком развитый интеллект был объединен в ментальную сеть под названием «Семья».

Свен погиб, но это не мешало мне сильно его не любить. Однако следовало учесть, что без него я никогда не познакомился бы с Эм...

– А я слышал голос мачехи, Инги, – мрачно сообщил я. – Эти твари залезли нам в голову и навели морок. Забудь.

Эм не ответила, лишь чуть сжала мою ладонь пальцами.

Я покосился на Шатуна. Он слышал наш разговор, но не поддержал.

Чей голос он слышал? Брошенного друга Володи?

IV

Проход между террасами был широкий, как автострада, но короткий. Через две сотни шагов мы достигли его конца и вышли на открытое пространство, заполненное неизменным туманом. Дальше темнели силуэты облетевших деревьев. Из-за того, что деревья росли примерно на одинаковом расстоянии друг от друга, это место напоминало высохший заброшенный парк.

Фигура стрелка удалялась между деревьями. Он не оглядывался, уверенный, что мы потащимся следом.

Мы и потащились – деваться-то некуда!

В глубине парка обнаружился двухэтажный дом, гораздо больше похожий на настоящий дом, чем все остальные городские здания. Кирпичный, с небольшими балконами, опутанными мертвым плющом. Окна прямоугольные, нормальные, стены тоже ровные, а не перекрученные. С черепичной крыши свисали бороды лишайников; по крайней мере, то, что свисало, было похоже на лишайник. Дом казался старым и заброшенным; в таких домах фильмы про привидения надо снимать.

Наш спаситель поджидал нас перед домом. Он был «упакован» по полной программе: на груди висит причудливой формы «автомат», на широком поясе – блестящие лезвия, сложенные веером; крутой шлем, как у байкера какого-нибудь; лицевая пластина зеркальная, лицо не разглядишь; за спиной, кроме рюкзака, еще какое-то оружие, вроде короткого арбалета.

Человек поднял пластину, и мы увидели обычное молодое лицо с безмятежным взглядом. Парень был светловолосым, с щетиной на щеках, сероглазым, лет двадцати пяти, коренастым и чуть ниже меня.

– Спасибо за помощь, – обратился к нему Шатун.

Парень кивнул и, не ответив, пошел к дому, жестом показав, чтобы мы шли следом. Переглянувшись, мы пошли за ним. Судя по расслабленному виду парня, в доме и парке было безопасно и никакие Красноголовые сюда не проникнут.

К тому времени я вымотался от всей этой беготни и еле передвигал ноги. Голод пропал – желудок смирился, что его требования игнорируют. Эм тоже держалась из последних сил, но не жаловалась. Лучше всех чувствовал себя Шатун, хотя, возможно, он притворялся.

Несмотря на заброшенный вид, внутри дом определенно был обитаем. В чистой и просторной, но темноватой гостиной стояли два старых дивана, круглый стол и пара стульев возле камина с горкой не остывшей золы. На столе лежали остатки трапезы: пластиковые стакан, чашка, ложка и что-то вроде открытой консервы, только кубической формы и сделанной из того же на вид пластика.

Парень поставил автомат в угол и указал на диван. Мы сели. Парень снял рюкзак, вынул из него баклажки с водой и кубические консервы, которые благодаря форме удобно складывать, и вручил это добро нам.

Шатун пытался с ним поговорить, но парень постучал указательным пальцем по горлу.

– Немой, – проворчал Шатун. – Плохо. Не узнаем, что это за место.

– Может, другие не немые? – предположил я. – Не один же он в этих краях.

Шатун пожал плечами и взялся за угощение. Нам пришлось повозиться и с баклажками, и с консервами. Не просекли сходу, как их открывать. Немой парень вмешался и помог открыть емкости Эм – сдвинул крышку баклажки в сторону и повернул, а консерву открыл, просто надавив на верхнюю грань, и крышка свернулась в рулон. Емкость наполняла желеобразная масса бежевого цвета с комочками потверже. При желании их легко было разжевать без зубов. Еда напоминала корм для домашних животных, но на вкус оказалась вполне себе ничего.

Некоторое время мы молча ели пластиковыми ложками, которые прилагались к консервам. Немой парень сидел на стуле верхом, опираясь локтями о спинку и глядя на нас с любопытством. Когда мы наелись, он встал и вынул из рюкзака ящичек, оказавшийся аптечкой. На аптечке изображались какие-то сложные иероглифы. Понятное дело, не китайские, не корейские и не японские. Я бы их отличил по виду.

Немой спаситель обработал раны Эм и мой раскуроченный затылок жидкостью, которая, как ни странно, не была спиртом, судя по запаху. Потом смазал прозрачным гелем. Улыбнулся – мол, теперь все окей.

Шатун попытался с ним общаться жестами, чтобы выяснить, где другие люди. Парень в ответ вынул из бездонного рюкзака короткий, не длиннее метра, трос, на одном конце которого болталось что-то вроде стальных наручников, а на другом – блестящий темный диск размером с блюдо. Мы с Шатуном и Эм переглянулись. Положив непонятный, зловещего вида предмет на диван, парень выудил из рюкзака трапецевидный планшет и начал рисовать на экране пальцем.

Нарисовал человечка, ткнул пальцем в грудь себя. Закрасил пространство вокруг, но справа оставил чистое место. Показал куда-то за спину.

Некоторое время Шатун и парень совершали дикие ужимки и жестикулировали, затем Стас выдохнул.

– Насколько я разобрался, он пришел из безопасного места, где нет чудовищ и аномалий. Только я не допетрил, с другой ли инварианта или в этом измерении есть незараженные места.

– Незараженные? – переспросила Эм.

– Эту реальность явно поразила какая-то болезнь. И это не атомная война. Нет радиации. Наш спаситель показывает, что находиться здесь не опасно. Если не нарываться. Неясно, почему наш дорогой спаситель пришел сюда. Никто его не держит. Или держит? Допускаю, это своего рода тюрьма.

Пока Шатун разглагольствовал, парень убрал трос с наручниками обратно в рюкзак, одним движением стер с экрана планшета нарисованное и начертил большой и сложный иероглиф. Вопросительно глянул на нас.

– Для осужденного у него слишком хорошее оборудование, – хмыкнул я.

– Я ведь сказал, «своего рода», – ответил Шатун. – Возможно, таким, как он, дают оружие и оставляют всю оставшуюся жизнь бегать от монстров.

Эм что-то промолвила настолько тихо, что я почти ничего не расслышал, даром что сидел рядом.

– Что?

– Это я виновата, что мы здесь, – возвысила она голос, отведя взгляд.

Шатун фыркнул, не отрывая взгляда от планшета:

– Что за чушь? Тебя похитили. А вот я сознательно разрешил Валере тебя искать. Это я виноват. Только от этого никому не легче.

Я промолчал. Нашли время для самобичевания!

«Это ты виноват, Валера Тихомиров, – протянул в голове язвительный голос. – Ты – Бифуркатор и всё такое. Из-за тебя, собственно, весь шум-гам. Мы попали сюда, в это недружелюбное место. Мы словно умерли и оказались в аду, где нужно бегать от чудовищ и выживать. Ты уверен, что мы вообще живы? Что это не иллюзия?».

– Мультиграфы, – бормотал между тем Шатун. – Эти его иероглифы. Это из математики. Мультиграфы позволяют изобразить большой объем информации в одной фигуре, и не надо при этом заучивать тысячи иероглифов. Надо полагать, у его народа такая письменность.

Но как Шатун не старался, разгадать смысл мультиграфа ему не удалось. Я и стараться не пытался, с моими-то мозгами. В какой-то момент и вовсе закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Нахлынула сонливость, и мягкие волны понесли меня куда-то.

А потом меня выдернуло из блаженного состояния, я резко оторвался от спинки и выпучил глаза.

– Валера? – спросила Эм.

– Нам надо идти, – выдавил я.

– Куда?

– Это как... как кёро. Оно тянет меня туда. – Я тыкнул пальцем в камин.

Стас оживился.

– Уверен?

– На двести процентов.

– Ты слышал голос?

Я помотал головой.

– Ни хрена я не слышал, – слегка раздраженно сказал я. – Говорю же: это как кёро. Просто ощущение и очень сильное. Нам надо туда.

– Хорошо! – обрадовался Шатун. – Хоть какая-то определенность. Старые люди наконец-то решили показать нам путь.

– С чего ты взял, что это Старые люди?

– А кто нас сюда запихал? И зачем? Не чаи же возле камина распивать?

Я обратил внимание, что Шатун говорит быстрее обычного, а глаза, обычно мутные, поблескивают. А он изменился после того, как «слез» с наркотика, и с каждым часом меняется всё больше...

– Если это они, – протянул я, – думаешь, правильно идти туда, куда они хотят? Может, надо идти как раз таки в другую сторону?

– В другой стороне неизвестность, – отмахнулся Шатун. – А если пойдем куда хотят наши Старички, по крайней мере узнаем, чего им вообще надо.

Я подумал, что в тому времени, когда мы узнаем, чего им надо, будет поздно. Но промолчал.

В прихожей затопали. В гостиную вошли двое – мужчина и женщина в таком же обмундировании, как и наш спаситель.

– Здраве всима! – растягивая слова, произнес мужчина. Говорил он не по-русски, но я его почему-то понимал. – Зрею, Кириан добыл нове приятеле? Внезапно!

V

Мы с Шатуном и Эм поднялись и выпрямились, не зная, чего ожидать от неожиданных визитеров. Но наш спаситель ничуть не обеспокоился, улыбнулся мужчине, который выглядел постарше него, с бородой, глазами навыкате и беловатым шрамом на виске.

Женщине было лет тридцать или около того, высокая, худощавая, спортивная. Она держала в руках «автомат» с широким дулом.

У обоих за спиной висели рюкзаки.

– Здравствуйте, – несинхронно отреагировали мы с Эм.

Мужчина вперился взглядом в Кириана – так, оказывается, звали немого парня. Тот пожал плечами, и мужчина расстроенно поджал губы.

– Моё имия есть Фаддей, – сказал мужчина на том же мягком, не совсем русском языке. Невежливо показал пальцем на женщину. – А эво есть Катрина.

– Я есть Валера, – сообщил я, копируя его манеру. – Это Эмма, а это...

– Шатун, – перебил Стас. Он почесал лохматую бороду.

Фаддей подозрительно поглядел на Шатуна, будто припоминая, где встречал его. Не вспомнив, продолжил:

– Одакле вси дóшли?

– Чего? – спросил я.

– Кажется, – неуверенно сказала Эм, – он спрашивает, откуда мы пришли.

– Из другого инварианта, – сообщил Шатун.

– Из друго... инва.. риянта? – с трудом повторил Фаддей и глянул на Катрину.

Та сняла автомат, поставила в угол. Наверное, решила, что мы опасности не представляем. Аккуратно сняла шлем, тряхнула головой, и черные волосы рассыпались по плечам. Шатун крякнул. Она не была такой уж красоткой, но определенная харизма у нее имелась. На щеке и части шеи серебристо блестел тонкий узор. Тату, догадался я. Только блестящее, как расплавленное серебро.

Она спокойно уселась на один из диванчиков напротив нас с Эм. Мы тоже приземлили задницы. Фаддей, сняв рюкзак и оружие, остался стоять, опираясь одной рукой о спинку дивана. Шатун, как и Фаддей, не стал садиться. Кириан, который не потрудился встать, по-прежнему сидел на стуле задом наперед и переводил взгляд с одного присутствовавшего на другого.

– С друго света? – уточнила Катрина, глядя на Шатуна темными спокойными глазами. Как и Фаддей, она растягивала слова. Как мне показалось, язык, на котором оба разговаривали, был не их родным. Туземцы изъяснялись на нем с заметным трудом.

– Э-э... из другого мира, – сказал Шатун. – Можно сказать, с другого света. Где мы? Что это за место?

– Где вси ми? – переспросила Катрина. – Посереди Лишайя.

– Лишая?

Заговорил Фаддей:

– Лишайе есть чудна болезн землие, коджна в наш свет дошла премного година тому.

Я ни фига не понял. Эм ненадолго задумалась и перевела:

– Он говорит, что Лишай – это необычная болезнь земли, которая проникла в их инвариант много лет назад.

– Круто у тебя получается их понимать! – шепотом восхитился я.

Эм развела руками и улыбнулась. После трапезы она порозовела и выглядела не в пример лучше. Да и я, хоть провел бессонную ночь, почувствовал себя лучше.

– Болезнь! – вскричал Шатун. – Я говорил вам про болезнь, а? – Он обратился к Фаддею и Катрине: – Мы можете вывести нас в безопасное место?

– Эво можно, – сказала Катрина, переглянувшись с Фаддеем.

– Извините, – встрял я. – А в каком направлении это безопасное место? Куда мы пойдем? – иначе сформулировал я, поскольку аборигены меня не поняли.

Фаддей махнул рукой в сторону стены напротив камина. То есть ровно в противоположном направлении от того, куда меня влекла неведомая сила.

– А там что? – Я показал на камин. – Нам надо туда.

Кириан восхищенно улыбнулся; я не понял, что его так восхитило.

– Тамо Лишайе, – медленно сказал Фаддей. – Постойе опасност.

Там Лишай, постоянная опасность, докумекал я без помощи Эм. Получается, странный зов ведет к опасности, аномалиям и чудовищам пораженной неведомым Лишаем земли? Я прикрыл глаза. Зов был сильным, но не нес в себе угрозы.

За Хрустальным порогом я тоже не ощущал угрозы. И к чему это привело?

– Однакож и ми тамо идиём, – добавил Фаддей. – Можно всих спровести. Эво ни есть проблем. Ни есть проблем и спровести в безопасност.

(Однако и мы идем туда. Можно и вас проводить. Это не проблема. Не проблема и проводить в безопасное место).

– Что будем делать, Стас? – спросил я.

– Предлагаю вот что, – тотчас отреагировал тот. Я всё больше узнавал в нем того самого Глеба, описанного в рассказе «Черная метка». Глаза горят, энергичный, чуть ли не властный. – Идем с этими товарищами в безопасное место, не зараженное Лишаем, где есть цивилизация. Приходим в себя, подлечиваемся, думаем. Узнаем побольше об этом мире. А потом решаем, стоит ли идти туда, куда тебя тянет. Глядишь, к тому времени ты сможешь открыть тропу.

Я кивнул, хотя глубоко в подсознании тревожный голосочек твердил, что нам надо поспешить. Понятно было, что Шатун прав.

– Расскажите... – начал Стас, перебил сам себя и проговорил: – Поведайте, что эво за свет такой? Какие в нем люди... людины... человеки? Отчего вы ходите в Лишае, если здесь... тамо... туто... опасност?

В другое время и в другом месте я бы захохотал. Но сейчас сдержался, хотя рот растянулся до ушей.

Катрина поднялась и, достав из рюкзака такой же трапецевидный планшет, как у Кириана, включила экран. Мы с Эм встали и заглянули ей за плечо. Шатун наклонился.

На экране мелькнула заставка с мультиграфическими иероглифами. В качестве заставки выступало фото приятного мужчины средних лет с проседью в темных волосах. Он улыбался на фоне цветущих кустов. Катрина «смахнула» фото пальцем и нажала на иероглиф.

Включился видеоролик. Снимали с высоты птичьего полета. Мы увидели обширный город, весь в садах и парках. Многие сады располагались на крышах зданий и многоступенчатых террасах. Дома были не слишком высокими, небоскребы отсутствовали начисто, зато строения отличались разнообразием форм: цилиндрические, многогранные, пирамидальные и трапецевидные. Даже сферические попадались. Несмотря на такое разнообразие, всюду просматривался единый стиль. В одном месте я заприметил искусственный водопад.

Город был футуристичный, красивый и абсолютно неземной. Даже Дубай выглядел не так круто. Мне доводилось видеть на фотках и видео столицу арабских понтов: вроде всё шикарно, но как-то слишком чересчур... Слишком пафосно, слишком круто. Дубай чересчур сильно хочет произвести впечатление.

А этот город на планшете Катрины не желал производить никакого впечатления. Он просто был прекрасен. Наверное, жить в нем очень удобно, подумалось мне.

Над городом реяли дроны. По крайней мере, мне вначале показалось, что это дроны. Чуть позже я понял, что это летающие автомобили – длинные, многоместные, сигарообразные. В один такой аэромобиль человек двадцать влезет.

«Та штука на крыше! – стукнула мысль. – Но почему город, по которому мы бегали, так не похож на этот земной Эдем? Это неведомый Лишай так исказил его?»

Камера, снимающая город, полетела в сторону, снимая окраину, утонувшую в зелени. Дальше потянулись зелено-желтые поля, перечеркнутые ровным рядом каких-то вышек. По виду – ветряными электростанциями, но без лопастей. Или чудными вышками связи, или устройствами ПВО...

За полями вдали вздымалась серо-сизая стена тумана, настолько неестественная, что казалось, будто ее присобачили фотошопом.

– Лишайе, – пояснила Катрина.

– Вот тебе и Лишайе, – пробурчал я. – И мы здесь?

– Ми вси ту, – кивнул Фаддей.

– А город остался? Он по-прежнему здесь... тут?

Туземцы дружно кивнули.

– А почему вы тут? – спросил Шатун. – Здесь ведь опасность?

Фаддей рассмеялся:

– Мы тражим авантуру.

Мы с Шатуном и Эм переглянулись. Если слово «авантура» о чем-то говорила, то значение слова «тражим» было совершенно непонятно.

– Досадно нам всим есть в безопасност, – пояснила Катрина.

– Кажется, я разобрался, – сказал я. – Они – экстремальные туристы, ищут приключения, а в безопасности им, понимаешь, скучно и досадно.

Я вопросительно глянул на туземцев, но на сей раз они не поняли меня.

Шатун сказал:

– Судя по всему, это очень развитая цивилизация, довольно сильно отошедшая от нашей. Корэ говорил о мире, где нет Заблудших и создан телепатический интернет – Единство. Но здесь, в этом мире, есть какие-то чудовища, и, судя по всему, наши друзья не телепаты. Так что мы в каком-то другом развитом мире, где настолько безопасно, что некоторым обитателям скучно.

Он распахнул плащ и, откинув полы назад, подбоченился. Будь плащ не таким грязным и рваным, Шатун производил бы куда более эффектное впечатление.

– Когда вы нас спроведете в безопасное место? – спросил он и махнул бородой на планшет. – В тот город?

– Не можем спровадить у град, – покачал головой Фаддей. – Само у кордону. Граничари тамо всих прегледати.

Мы не врубились в последнюю фразу. И Эм тоже, интуитивно понимающая звучащие по-славянски слова. Катрина показала пальцем на вышку на границе с зоной Лишая, и перевод не понадобился.

Кириан, уставший сидеть верхом на стуле, поднялся и поморщился, как от боли, схватившись за шею сзади. Катрина, заметив это, отложила планшет:

– Кириан, ти поврежден ли? Дайи да прегледайю.

Но Кириан покачал головой и не захотел показывать свои раны. Видно, не сильно его ранило, раз выделывается, экстремал чертов.

Я одернул себя. Он нас спас! Надо быть благодарным! Но когда туземцы признались, что болтаются здесь от скуки, меня разобрала злость. Их бы в Черно-белый мир... Или к Старым людям! Глядишь, скуку как рукой сняло бы.

С другой стороны, если б не их борьба со скукой, мы бы превратились в корм для страшилищ, отращивающих себе голову на раз-два.

– Добро, – согласился Шатун. – Пускай у кордону. Когда?

– Поутру, – ответила Катрина. – Утро есть мудрене от вечери.

Шатун весело рассмеялся, откинув лохматую голову назад.

– Ну да! Утро вечера мудренее!

Он повернулся ко мне.

– Видать, бифуркация между нашими мирами произошла не так уж давно. Кое-какие поговорки, не говоря уже о языке, остались схожими.

Катрина улыбнулась. У нее была приятная улыбка, с ямочкой на щеке. При этом она смотрела на веселящегося Шатуна. Эй, пришло мне в голову, я не помнил случая, чтобы женщины так на него смотрели.

VI

Ближе к обеду туземцы-экстремалы куда-то свалили, оставив нас троих в «доме с привидениями» и предупредив, что они вернутся к вечеру и чтобы мы носа не высовывали за пределы парка. В зоне Лишая отчего-то возникают такие вот очаги неизмененной местности, куда аномальная нечисть не проникает. В этом доме сталкеры обычно отдыхали от своих рискованных исследований Лишая.

На втором этаже дома был мрачный коридор с древними-предревними растрескавшимися деревянными стенами, пол в нем зловеще скрипел, грозил провалиться в любой момент. Из коридора в обе стороны выходили проемы дверей без собственно дверей. За ними находились одинаковые и почти пустые комнаты с обшарпанными стенами. Сквозь мутные стекла окон сочился тусклый свет и виднелся утопающий в тумане парк с мертвыми черными деревьями.

В двух из четырех комнат туземцы постелили спальные мешки из тонкой и очень теплой ткани без единого шва.

В конце коридора узкая и крутая лестница вела на мансарду, но люк был заперт, и мы туда не совались.

Шатун устроился на диване внизу, закинув одну ногу на спинку. Эм расположилась в одной из верхних комнат, я – в другой.

Сколько я продрых, не знаю, но проснувшись, услышал легкие шаги в соседней комнате. Эм проснулась почти одновременно со мной – надо же!

Она вошла в мою комнату, постучав по косяку.

– Заходи, – хрипло сказал я, хотя она уже вошла и остановилась у окна, глядя на мрачный пейзаж.

Время клонилось к вечеру, стемнело, в углах комнаты сгустились тени, в коридоре и вовсе было темно. Освещение в доме не предусматривалось. Я потрогал затылок. По всей видимости, он почти полностью зажил.

– Я хотела спросить, – начала она, не отрываясь от окна, – о том зове, который тянет тебя вглубь Лишая. Ты можешь ему сопротивляться?

Я уселся на мешке по-турецки и почесал лохматую голову. Затылок почти не напоминал о себе, лишь заболело, когда я дотронулся до раны.

– Он не слишком сильный. Но постоянно действует на нервы. Наверное, придет день, когда вам придется меня связывать. Стас это понимает наверняка. Недаром улегся внизу. Спит он вполглаза, как сторожевой пес.

– Шатун очень хитрый, да, – согласилась Эм. Она опустилась на спальный мешок рядом со мной со своей обычной непосредственностью. – И умный. И сильный...

– Да-да, – перебил я. – Он – Супер Стас. Он зрит на три шага вперед, он выжил после выстрела в упор, он ухитрился избавиться от паразита Заблудших...

Я вдруг замолк.

Меня поразила страшная мысль.

– Что случилось? – спросила Эм.

– Эти Старые люди... Если они заразили меня ментальным паразитом?.. Как Стаса? Как меня когда-то? И он будет управлять мной! Слушай, меня надо как-то изолировать!

Эм, ничуть не обеспокоившись, погладила меня по плечу.

– Не волнуйся, Валера. Это пока не известно. Когда мы вернемся, наша Семья посмотрит на тебя, и, если в тебе есть пси-вирус, мы тебя излечим с помощью ритуала Фла’Омм. Нужно лишь вернуться в Зачарованный лес...

Я выдохнул и немного успокоился. От сердца отлегло. Действительно, чего волноваться? Туземцы нас выведут из Лишая, мой затылок заживет, и я открою Темную тропу.

А если умение открывать порталы не вернется? Если это навсегда?

Проклятие, и спросить-то некого о способностях Бифуркатора! Вадик мертв...

При упоминании Зачарованного леса мысли неожиданно вывернули на другую тему.

– Эм, – сказал я как можно быстрее, чтобы не передумать и не струсить. – Помнишь, мы были в Зачарованном лесу в последний раз?

Она кивнула.

Я продолжал:

– Ты ушла с Добряком, тем огромным волком... А мы с... короче, я остался на веранде... Я впрыснул зелье Шатуна и плохо понимал, что происходит на самом деле, а что – у меня в воображении.

Эм снова кивнула, но опустила глаза, как если бы я все-таки озвучил имя Вадика.

– Потом я пошел к озеру, и ты там купалась...

Я трусливо передумал говорить дальше, однако Эм подняла глаза и посмотрела на меня странным взглядом. Не любопытным, не смущенным и не насмешливым.

Испытующим. Мол, решусь я или подожму хвост?

И я решился:

– Это правда, Эм? То, что произошло возле озера? Между нами?

Она некоторое время молчала, разглядывая мое лицо. Она сидела так близко, что я отчетливо видел ее подрагивающие длинные ресницы, веснушки и прямые брови.

– Что это такое? – внезапно спросила она.

Я вытянул из-под майки просмоленную веревочку с тремя медвежьими клыками и кожаными фигурками медведей. Этот амулет я носил с тех пор, как провел зиму в тайге, с Берами.

– Это амулет.

– Откуда он у тебя?

Такая смена разговора меня покоробила. Сейчас меньше всего хотелось говорить об этом амулете.

– Подарили...

– Кто? – настойчиво спросила Эм.

Она словно знала, в чем дело, и желала добиться ответа именно от меня. Вероятно, когда наши сознания сливались, она что-то подсмотрела в моих воспоминаниях... Но нет. Она бы так не поступила. Или поступила бы?

Я вздохнул.

– Синильга, девушка из племени медведе-людей. Когда мы с Шатуном впадали в спячку в тайге...

Эм чуть наклонила голову, глядя на меня исподлобья и насмешливо улыбаясь.

– Как интересно! Ты никогда не рассказывал об этом.

Был ли этот амулет на мне в тот день, когда я купался с Эм в озере? Или я его снял? Не помню. Будь прокляты наркотики!

– Это неважно, – забормотал я. – Это в прошлом. Просто безделушка, и всё... Я о Синильге забыл совсем! Мне важна ты, Эмма! Понимаешь? И я хочу знать, мне примерещилось то, что было у озера? Или было на самом деле?

Я отлично осознавал, что болтаю полную ахинею. Будь на месте Эм любая другая девушка, разнесла бы сейчас меня вдребезги.

«Ах, забыл? Зачем же амулет носишь? Безделушка, говоришь? Легко же ты отказываешься от тех, кто дарит тебе подарки! Ты и меня безделушкой назовешь?»

Но Эм поступила иначе.

– А что бы ты сам хотел? Чтобы тебе примерещилось или было на самом деле?

– Чтобы было по-настоящему! – выпалил я.

Эм улыбнулась как-то отстраненно. Отвернулась.

– Вы, Бифуркаторы, создаете миры своим выбором. Если всё это было неправдой, сделай выбор и создай новую реальность, где это будет реальностью.

Бросив на меня быстрый взор, она поднялась и бесшумно вышла из комнаты.

VII

Утром Шатун, Эм, Фаддей, Катрина, Кириан и я позавтракали неизменными консервами и отправились в путь.

Погода второго дня нашего пребывания в новом мире ничем не отличалась от вчерашней. Тот же туман, то же безветрие. Воздух был теплым и влажным.

Фаддей и Катрина шли впереди, с оружием наизготовку, потом двигались мы с Шатуном и Эм; шествие замыкал Кириан.

Я прекрасно отдохнул, но проснулся в неважном настроении. Кёро не желало возвращаться, хотя от мази Кириана рана на затылке затянулась, а боль вообще не ощущалась. Я не улавливал ни «дыхание чужих миров», ни Семью, только едва улавливаемый зов из дебрей Лишая. Эм вела себя отчужденно, будто обиделась на меня.

Собственно, ей есть на что обижаться. Ведь к ней клеится человек, который носит амулет, подаренный другой девушкой, который не помнит, занимался ли любовью с Эм, и который нормально ухаживать-то не умеет. И при этом строит планы в отношении ее.

Лежа рано утром в спальном мешке, я хотел сорвать с себя амулет и выбросить в окно, но неожиданно передумал. Во-первых, мне не помешает магия Беров. Неизвестно, как этот амулет оберегал меня всё это время. Если вообще оберегал, разумеется. Во-вторых, если забавы с Эм на берегу озера мне приглючились, значит, между нами ничего нет, и я не должен избавляться от чужих подарков. В-третьих, Эм не требовала, чтобы я этот амулет выбросил. Глупо же! Ну и наконец, в-четвертых, Синильга ни на что не претендовала и ничего особенного не планировала, когда дарила эту штуку.

Покинув безопасную территорию парка, мы почти бегом преодолели открытое пространство мощеной площади, прошли мимо двух перекрученных многоэтажных башен, которые находились позади амфитеатра, и вышли за пределы города.

Местность здесь была неровная, вся в холмах и оврагах, многие из которых возникли, кажется, далеко не сами по себе. Чем-то они напоминали глубокие борозды от падения и разрывов боевых снарядов. На дне их скопилась мутная вода, склоны поросли жуть-травой. Между холмами теснились заросли мертвого кустарника.

Ни птиц, ни других животных.

Мы поднялись на один из холмов и огляделись.

Позади в серой пелене таяли контуры городских зданий. Справа должны были быть горы, но мы их не видели. Слева и впереди в туман убегал однообразный холмистый пейзаж.

Пока все смотрели вперед, туда, где заканчивалась зона Лишая, я глядел налево. Забавно, есть же такие люди, которых вечно тянет налево! Именно туда влек таинственный зов. Этот зов был почти стопроцентно ловушкой Старых людей, манипулирующими мной, но что-то глубоко в подсознании подсказывало, что это не ловушка, а единственный путь, которым я должен рано или поздно пройти.

Мрачная черная дорога, полная опасностей и страха.

Фаддей остался доволен осмотром. Мерзких Красноголовых тварей не видать, они не способны покинуть дома. Неизвестно, почему, но для нас это очень выгодно. Аномалий впереди тоже нет – Фаддей проверил, бросая мелкие камешки.

Он махнул рукой с автоматом и начал спускаться по каменистому склону.

Через полчаса ходьбы по холмам мы приблизились к огромному каменному мосту. Этот мост при ближайшем рассмотрении оказался чем-то вроде скоростной магистрали на высоченных опорах. В одном месте магистраль была разрушена, из пролома вниз свешивался проржавевший насквозь вагон без колес. «При жизни», наверное, он передвигался на магнитной подушке.

Пространство под «мостом» сплошь заросло высокой шевелящейся жуть-травой.

Аборигены прошлись вдоль зарослей в обе стороны и убедились, что прохода нет. Катрина криво усмехнулась, поворотив лицо к Фаддею, и сказала:

– Скачемо.

Тот с готовностью кивнул.

Мы с Шатуном и Эм, не поняли. Скачать она что-то намылилась или скакать?

Но действия экстремалов разъяснили ситуацию.

Фаддей снял с плеча «автомат», отцепил от поясного ремня металлический штырь и воткнул его в дуло. Тщательно прицелился вверх и выстрелил. Штырь исчез за парапетом «магистрали». К штырю прикреплялась тонкая и в высшей степени крепкая нить, почти леска.

Катрина прикрепила к леске прибор, похожий на рукоять от старого советского холодильника, надавила на кнопку и вознеслась вверх. Задрав головы, мы смотрели, как она ловко забирается на парапет, машет нам, затем отправляет «рукоять от холодильника» назад.

Я испугался, что Эм не выдержит такого подъема на одной руке. Но туземцы сделали петлю, в которую можно было просунуть ногу. Таким образом, ремень держал за бедро, и для подъема не требовались альпинистские навыки.

Эм поднялась без приключений, наверху ее подстраховала Катрина. Потом вознесся я. Ремень сильно дернул меня за ляжку, дыхание перехватило, когда земля ушла из-под ног. Закружилась голова.

Я старался не смотреть вниз, молча и лихорадочно карабкаясь на парапет, пока две дамы тянули меня вверх. Спрыгнув с парапета на поверхность магистрали, я поспешил отойти от края, но Катрина схватила меня за плечо.

– Пажливо! Опасност! Аномалия!

Она показала глазами – щиток шлема был открыт – на полотно магистрали. Вдоль полотна тянулись три глубокие канавы, воздух над ними искрил.

Я кивнул, дескать, не дурак, дергаться не буду. Встал у парапета рядом с Эм и стал наблюдать, как поднимается Шатун.

Он уже перекидывал ногу через парапет, когда я ни с того, ни с сего глянул вдаль, на расстилающуюся вздыбленную холмами равнину.

И вдруг увидел вдалеке темную человеческую фигуру.

Она брела к нам в тумане, шатаясь из стороны в сторону.

Почему-то я сразу подумал, что это то самое существо, которое преследовало нас в первый день.

– Смотрите!

Катрина заметила фигуру одновременно со мной. Она нахмурилась, на лице отразились не страх или беспокойство, а скорее недоверие и сдерживаемая боль. Так мне, во всяком случае, показалось.

Шатун перемахнул через парапет. В последнюю секунду от каменного края отвалился кусок – прямо под рукой Стаса, и тот потерял равновесие.

Никто не успел среагировать.

Шатун повалился в сторону аномалии. С трудом сгруппировался и перепрыгнул через «канаву». Он упал между двумя канавами на спину, и его волосы вспыхнули огнем. Я закричал. Эм, кажется, тоже. Катрина схватилась за оружие. Но что она поделала бы?

Волосы и борода Шатуна горели, когда он вскочил и прыгнул через канаву обратно. Сдернул многострадальный плащ и принялся сбивать огонь. Мы с Эм суетились вокруг.

К счастью, Стас справился своими силами. Огонь погас. Его длинные волосы и борода сгорели, превратившись в комки зловонной массы. Лицо почти не пострадало.

– Да цел я, цел! – раздраженно отмахнулся он от нас с Эм. – Жив-здоров, отстаньте!

К тому времени на магистраль поднялись Фаддей и Кириан. Кириан при виде Шатуна покачал головой, а Фаддей расхохотался:

– Сократил косы? Эво есть добро. Дозволь, те вратим у нормалу.

– Я и так нормально выгляжу, – рявкнул Шатун.

Он покраснел от досады и злости. Наверняка любил свои патлы.

Фаддей, игнорируя его бурчание, вынул из рюкзака триммер, который выглядел совсем как обычный, и взялся за дело. Шатун, смирившись, присел на корточки, чтобы Фаддею было легче его оболванивать.

С запозданием я вспомнил о нашем преследователе. Посмотрел с высоты магистрали на холмы, но ни малейшего движения не уловил.

Фаддей скоро закончил жужжать триммером и сделал шаг назад. Шатун поднялся во весь рост, отряхивая ладонями голову.

У меня глаза полезли на лоб. Шатун изменился полностью. Перед нами стоял совсем другой человек, куда моложе прежнего Шатуна. Волосы подстрижены почти под ноль, на щеках щетина, которую триммер не удалил полностью, лицо открытое, живое, густые брови насуплены. Новый прикид Шатуну шёл, хоть на обложку журнала.

– Ну, чего уставились? – буркнул он.

– Стас, ты прямо красавец! – сказал я и не удержался, хихикнул. – Жених, да и только!

Катрина вскрикнула, и я повернулся к ней. А ей-то чего удивляться?

Но Фаддей тоже был шокирован.

– Берос? – недоверчиво спросил он.

Шатун пожал могучими плечами.

– Мы знакомы?

– Не, – решительно заявил Фаддей. – Споро идиёмо далье.

Мы по очереди спустились с моста-магистрали и пошли дальше. Время близилось к обеду, но туземцы не спешили делать привал. Я то и дело оглядывался – за нами никто не гнался.

А потом туман кончился. Совершенно неожиданно. Вот мы идем в привычной мгле, а вот небо расчищается, и вспыхивает солнце.

Мы с Эм остановились, потрясенные метаморфозой. Позади высилась серая туманная стена, из которой мы только что вышли. Впереди расстилалась ярко-зеленая равнина, а далеко на горизонте смутно виднелись контуры города, виденного на планшете.

– Я будто попала в другой мир! – вскричала Эм. – Ты точно не открывал Тропу, Валера?

Конечно, она говорила несерьезно. Очень уж обрадовалась солнцу и открытому пространству.

– Точно, – механически ответил я, озираясь. – Ну и что теперь?

– Теперь мы полетим до пограничной вышки, – обернувшись ко мне, сказал Фаддей на чистейшем русском. Он улыбнулся. До меня дошло, что при разговоре он не разжимает губ. – Я вызвал флайер.

У меня отвалилась челюсть. Без понятия, как отреагировали на такой поворот событий Шатун с Эм, но вряд ли невозмутимо.

– Всё хорошо, не беспокойтесь, – точно так же, не раскрывая рта, «сказала» Катрина. – Лишай блокировал наши способности. Поэтому нам приходилось общаться по-старинке, на древнем языке, который не все из нас толком помнят. А Кириан, например, его не помнит совсем. Но голосовые связки у нашего народа остались, потому что мы любим петь.

Ее телепатический голос был в точности таким же, как настоящий. Он звучал прямо в мозгу и говорил без акцента. Я привык к такому способу общения в Семье. Но эти аборигены залезли в наш разум без всякого напряжения, без ритуала, который необходим в Семье. И без спроса. Я ощутил присутствие Эм, не физическое, а ментальное. Потянулся к ней, и она радостно отозвалась. Наши «семейные» способности тоже вернулись.

– Лишай в каком-то смысле лишает нас сил, – добавил Фаддей.

– Так, – хрипло произнес Шатун. – Значит, вы все-таки телепаты. А ваш коллективный разум называется...

– Единство, – прозвучал новый пси-голос. Это заговорил Кириан. Он пристально посмотрел в глаза Фаддею, и я догадался, почему при нашей первой встрече Фаддей так сверлил взглядом Кириана и вздыхал. Привычка. Они умеют говорить и в «общем чате», если можно так выразиться, и в индивидуальном, если пожелают. И в зоне Лишая по привычке пытаются общаться телепатически. – Наш коллективный разум называется Единство.

Часть вторая

VIII

– Это тот самый мир, где нет Заблудших, религии, веры в сверхъестественные сущности, – начал Шатун возбужденно, – где создан коллективный разум, который может истребить Заблудших?

Я вспомнил слова Корэ и сказал:

– Если Старикашка не соврал.

– Но зачем ему отправлять нас в этом мир? Чтобы мы истребили Заблудших? Разве они не заодно?

– Старые люди говорили, что не заодно. Но потом оказалось, что они наврали с три короба.

– Вот именно! – воскликнул Стас.

– Мы видим ваше смущение, – заговорил Фаддей. Глядеть на его неподвижные губы было странно. – Но, если хотите, мы вам поможем. Единство поможет.

У нас было много вопросов к телепатам-туземцам, но в эту минуту с лазоревого неба беззвучно спикировал обтекаемый аппарат с зеркально поблескивающей поверхностью. Без крыльев, винтов, дюз и прочих намеков на движители. Было совершенно неясно, как он летает. На антигравитации? Вероятно, вид этого аппарата подействовал на меня сильнее всего – даже сильнее телепатии. Что удивительного в телепатии? Ничего. А вот футуристически выглядящий флайер – это нечто!

Во мне проснулся маленький пацан. Восхищенно следя, как флайер плавно опускается на траву, выдвинув четыре пружинящие ножки, я забыл на какое-то время, что нахожусь вдали от дома с весьма призрачной надеждой на возвращение.

Сбоку во флайере открылась дверь – часть боковой стенки уехала в сторону. Мы забрались в салон, где располагалось несколько рядов мягких кресел. Кроме нас, в аппарате никого не было. Собственно, места для водителя, руля или чего-то вместо него также не было. Но когда мы все разместились, флайер взмыл в воздух, причем я не воспринял движения. Стенки флайера изнутри оказались прозрачными и слегка затемненными, что было кстати, учитывая солнечный день, и я с восторгом увидел, как равнина уходит вниз.

Эм схватила меня на руку. Она восхищенно смотрела вниз, с восторгом и страхом вперемешку.

– Никогда не летала? – спросил я.

Она помотала головой.

– И я, – пробормотал я, но Эм меня не слушала.

Флайер развил головокружительную скорость, равнина под нами накренилась, и мне почудилось, что туманная масса на горизонте сейчас прольется вниз и затопит сверкающий в солнечных лучах город.

Прежде чем мурашки, бегающие по коже, превратились в панику, флайер замедлился и опустился на круговою галерею вокруг цилиндрической конструкции на верхушке одной из вышек. Вблизи выяснилось, что вышка не ажурная, как следовало ожидать, а монолитная, сделанная из серого материала, прямоугольная в поперечном разрезе.

Мы с облегчением выбрались из салона на гладкую и чистую поверхность галереи. Одного косого взгляда за перила галереи на равнину далеко внизу хватило, чтобы понять: высота страшенная, зато видно за десятки, если не сотни, километров вокруг. Сизая стена лишайного тумана закрывала горизонт. Дул ветер, но башня вроде бы не качалась. Не хотелось думать, что будет, если она повалится...

Нас уже встречали. Неудивительно, учитывая здешний интернет – Единство. Не удивлюсь, если узнаю, что все жители инварианта в курсе нашего появления. Стены цилиндрического навершия вышки были прозрачными, в глубине помещений двигались фигуры. Часть стены отъехала в сторону (у них тут все двери такие, кажется), к нам вышел высокий, могучего телосложения тип с гладко выбритым лицом и зачесанными назад темными волосами.

Шатун присвистнул. Я вытаращил глаза, но вовремя спохватился.

– Ничего странного, – хмыкнул я. – У меня тоже есть двойник. То есть был, пока его не завалили. И у бати моего тоже есть и до сих пор здравствует. Значит, и у тебя, Стас, должен был найтись двойник.

Шатун не ответил. Прищурился, глядя на свою копию, которая оглядывала его с легкой улыбкой. Двойник выглядел как брат-близнец, выросший в благополучных условиях. Ухоженный, в легкой рубашке навыпуск без швов и штанах из того же материала. На его фоне Шатун смахивал на бомжа в рваном плаще и грязных джинсах.

– Как интересно! – сказал двойник телепатически, не двигая ни губами, ни языком, ни прочими речевыми принадлежностями. – Я абсолютно уверен, что у меня нет братьев и тем более клонов. Единство считает, что мы должны пересмотреть наши воззрения на мультиверс. В других мирах не может быть других наборов физических констант, иначе вы не выжили бы. Определенно, другие миры в плане физики и химии в точности такие же, как наш. Отличия носят декоративный характер... И совершенно очевидно, что когда-то наши миры были абсолютно идентичны, учитывая, что в них родился внешне один и тот же человек. Кстати, меня зовут Берос, я – комендант этой пограничной заставы.

Берос, подумал я. Бер – медведь. Ну что же, Шатун во всех мирах имеет отношение к этому зверю. А учитывая схожесть наших языков, поражаться нечему...

– Он не один такой, – встрял я. Оглянулся на спутников и отметил, что Катрина смотрит на двух Шатунов с открытым ртом. Будучи подключенной к Единству, она была в курсе, что их двое, с того момента, как мы вышли из зоны Лишая. Но быть в курсе – одно, а лицезреть своими очами – другое. – Аналогов людей много. Всё зависит от того, как давно произошла Бифуркация.

Шатун-2, он же Берос, посмотрел на меня. В его взгляде не было напряженности, но мне померещилось, что он просветил меня насквозь, как рентгеном.

– Бифуркация? Что это? Наша этика не позволяет нам без разрешения заглядывать в чужое сознание, но, если вы не против, я прочитаю ту часть вашей памяти, где есть информация о Бифуркациях.

– Не против, – не стал я ломаться. – Вы все равно можете это сделать без нашего разрешения.

– Можем. Но не станем.

Берос прищурился, не отрывая от меня глаз. Я мысленно расслабился, чтобы ему было легче читать мою память, но через мгновение Берос моргнул и сказал:

– Понятно. Вам многое пришлось пережить. Я бы также послушал про тех, кого вы называете Старыми людьми и Заблудшими, но это позже. Прошу вас следовать за мной. Вы приведете себя в порядок, и мы пообедаем.

Пока Берос «разглагольствовал», наши сталкеры, видать, «пообщались» друг с другом. Кириан помахал нам рукой, и я уловил ментальный посыл, который расшифровал бы как «до свидания!». Он запрыгнул во флайер, и тот снова взмыл в небеса. Свистнула тугая волна разрезанного воздуха. Сверкающая капля летающего аппарата затерялась в небесной голубизне.

– Куда он? – спросила Эм.

– Обратно в Лишай, – фыркнул Фаддей. – Жить без него не может. Экстремал похлеще нас с Катриной. У него настоящая зависимость.

Ясно, почему он уставился на меня восхищенно, когда я сказал, что нам надо вглубь Лишая, подумалось мне. Нашел во мне экстремала себе под стать.

– Мы тоже вернемся туда, – сообщила Катрина. – Но попозже.

Вслед за Шатуном-2 мы вошли внутрь башни. Большая часть стен была прозрачной. Я не сразу догадался, что это результат Единства: в мире, где все люди объединены в ментальную сеть, нет секретов, даже самых интимных. К счастью, душевые кабинки, в которых мы с Шатуном и Эм помылись, имели функцию становиться непрозрачными. Да и не везде стены были стеклянными, кое-где они оставались обычными. Над дверями всюду красовались знаки в виде мультиграфов.

Нам выдали одежду: одинаковые зеленые комбинезоны и крепкие ботинки с рифленой подошвой. Видимо, это была стандартная одежда местных пограничников, следящих за Лишаем.

Как нам позже объяснил Берос за обедом, Лишай проявился в их мире шестьдесят пять лет назад. Поначалу это был крохотный островок, заросший жуть-травой, затем он начал распространяться с большой скоростью, искажая местность. Флора и фауна, попавшая в зону Лишая, мутировала каким-то немыслимым образом, изменялись в том числе неорганические структуры вроде городских зданий. Население города, конечно, быстро эвакуировали. Любые попытки остановить экспансию Лишая заканчивались пшиком, несмотря на мощные технологии мира Единства. Лишай бомбили, отчего на его территории остались воронки и борозды, воздействовали всяческими излучениями, атаковали ментально. Всё без толку.

В зоне Лишая люди теряли телепатические способности, техника глючила и ломалась, не работала электроника, за исключением примитивных механических конструкций и слабосильных планшетов.

В конце концов было решено применить вакуумные бомбы, с помощью которых на Луне и Марсе создавались подземные города, но часть Единства выше точки невнимания проголосовала против.

Тут мы с Шатуном и Эм чуток прифигели. Подземные города на Марсе и Луне?

Но Шатун быстро пришел в себя и спросил, что такое точка невнимания.

Оказалось, что точка невнимания – это та доля участников Единства, мнение которой не принимается в расчет. Если доля выше этой самой точки, то Единство прислушивается к альтернативному мнению.

– Демократия и коммунизм в одном лице! – сказал Шатун. Он потянулся было пригладить бороду, но вспомнил, что он с некоторых пор не сибирский хипстер, и неловко почесал подбородок.

Бедняга, мелькнуло у меня в голове, бороду не погладить, дурь не впрыснуть. Что за жизнь наступила у нашего Шатуна? И я сам себе ответил: прежняя жизнь, настоящая, а не сублимат.

Ученые, энтузиасты, экстремалы и простые граждане «проголосовали» против уничтожения Лишая. Такое уникальное природное явление следовало изучать, тем более, оно перестало увеличиваться в размерах. Появились люди, которые проводили в Лишае дни, недели и месяцы напролет, отстреливаясь от монстров и прорываясь в самые непролазные дебри. Были погибшие и пропавшие без вести. Берос сообщил об этом спокойно и чуть ли не безмятежно. Смерть в мире Единства – не горе, ведь частичка сознания каждого обитателя планеты остается в соборном разуме человечества.

Я слушал рассказ и мысленно хлопал себя ладонью по лбу. Идиоты! Исследовать они собрались это отвратительное порождение хтонических чудовищ! Этим наивным телепатам не знакомо само понятие страха перед сверхъестественным, в детстве их не пугали бабайками, они не верят в привидения – да что там не верят, они вообще не представляют, что это такое!

В их мире никогда ничего сверхъестественного не случалось, так как в их мире Заблудшие были уничтожены на заре времен.

– Заблудшие и Жуткие находятся в состоянии антагонизма, – объяснил Шатун своему двойнику. – Если много одних, то мало других. И наоборот. В вашем инварианте Заблудших нет вообще, поэтому Жутких очень много.

– Но мы не Жуткие, – возразил Берос. – Мы – обычные люди.

– Способные к телепатии! – договорил за него Стас. – Вы все стопроцентно Жуткие, то есть люди с необычными способностями! Конечно, для вас телепатия – способность заурядная, но это потому, что она есть у всех.

– Чем меньше доля некоего явления, – кивнул Берос, – тем оно необычнее. А если доля стремится к нулю, оно становится...

– ...сверхъестественным, да. Все дело в статистике. В нашем мире множество Жутких, но мало Заблудших. И Заблудшие жаждут изменить пропорцию.

– Каким образом? Уничтожив Жутких?

Эм судорожно вздохнула.

Шатун ответил:

– Возможно, у них есть другой план. Или несколько. Очевидно, один из этих планов – мы трое. Они хотят, чтобы по крайней мере один из нас пошел в глубь Лишая. – Он глянул на меня, и я набычился. Шатун снова обратился к двойнику: – Что находится в глубине Лишая?

– То же, что и по периферии, – пожал плечами Берос. – Искаженная необъяснимым образом реальность, мутировавшая биота, полуматериальные сущности, аномалии.

– Какова площадь Лишая?

– Около пятнадцати тысяч гектаров.

Я мимолетно подивился сразу двум вещам – что Берос измеряет площадь в же гектарах, как и мы, и что он без запинки выдает всю информацию, не куксится. Мы же все-таки пришельцы ниоткуда, непонятно кто, подозрительные личности. А Берос и другие местные очень уж легко приняли идею о том, что существует мультиверс и в нем живут двойники. Вломись эти телепаты в наш мир, их долго мариновали бы в застенках специальных заведений. И уж точно не отчитывались бы перед ними.

Мгновением позже я вспомнил про Единство. Во-первых, скорее всего, о нас, пришельцах ниоткуда, уже знает вся планета. Во-вторых, благодаря ментальному единению эти люди мыслят на экстемальных скоростях, имеют доступ к огромным объемам информации и вообще, как бы постоянно подключены к мощному компьютеру. Поэтому информацию о мультиверсе и бифуркациях они переварили в миллионы раз быстрее, чем мы, представители разъединенного человечества.

Единство, наверное, успело проанализировать все данные о нас и разрешило делиться информацией. Скорее всего, не всей, но тем не менее.

– Где-то в зоне Лишая есть нечто, к чему мы должны прийти, – вслух размышлял Шатун. – Надо выяснить, что это за штука.

– А если она опасна? – вмешалась Эм. – Если это что-то... что сейчас спит, понимаете? А разбудить его может только Бифуркатор? И когда оно проснется, Старые люди захватят наш мир?

– Однако! – крякнул Шатун, выпрямляясь в кресле. Мы все сидели за круглым столом в прозрачной комнате. За стенами двигались фигуры людей, занимающихся своими делами. – Хулиганка, а у тебя воображение неслабое! Такое запросто может быть. Задача Старых людей – спровоцировать нас на действие, которое им самим не по зубам. А их окончательная цель – завоевание мира и продолжение собственного заглохшего рода. Следовательно, мы должны сделать что-то, что позволит им добиться своей цели. А это значит...

Он задумался, подперев щеку ладонью.

Берос, который внимательно следил за ним, обернулся и посмотрел сквозь стеклянную стенку. За ней стояла приятная женщина и девочка лет десяти. Обе были одеты в легкие короткие платьица бежевого цвета с золотым шитьем. Они улыбнулись Беросу. Тот подошел к стене и замер. Спустя полминуты молчаливого улыбчивого стояния женщина и девочка двинулись прочь по коридору, а Берос вернулся на место.

– Жена и дочь, – пояснил он, заметив наши взгляды. – Пришли посмотреть на Лишай. Они не экстремалы, но любознательны. Они видят его моими глазами или глазами любого другого человека, находящегося здесь, но предпочитают смотреть сами.

– У вас есть жена и дочь? – поразился я.

– И еще два старших сына, – добавил Берос. Его брови приподнялись. Кажется, он правда не читал наши мысли, иначе догадался бы, почему я так потрясен. – Они учатся в университете.

Я посмотрел на Шатуна. Он глядел вслед «жене и дочери», пока они не пропали за непрозрачным поворотом. Его лицо на секунду окаменело, затем он расплылся в улыбке.

– По-хорошему завидую вам, – сказал он Беросу. – Счастливые вы, раз даже такой бродяга, как я, в этом мире обзавелся семьей.

– Я бы не женился, если бы не решение Единства, – Берос подмигнул ему. – Мы с Мирой идеально подходили друг другу генетически и психологически. Поэтому решение Единства было однозначным, я не мог ослушаться.

– Нет, это не демократия! – возмутился Шатун. – Это тоталитаризм! Получается, они заставили тебя жениться?

– Это не так затруднительно, как кажется. Вернемся к делу. Если вы планируете пойти туда, куда вас влечет зов, и исследовать то место, мы не против. Я попрошу сталкеров сопровождать вас. Вряд ли они откажутся. И если вас беспокоит вопрос о происхождении зова, мы поможем вам.

– Как? – спросил я. – Прочистить мне мозги?

– Единство способно проникнуть на самые глубокие слои психики. Наше подсознание помнит всё. Если зов является результатом подавляющей психику программы, Единство выяснит ее источник и в случае необходимости сотрет ее без вреда для вашего здоровья.

Я вопросительно поглядел на Шатуна и Эм. В принципе, не доверять Беросу и его Единству у нас не было причин. Будь эти телепаты плохими, давно вывернули бы нам всем нейроны и спрашивать не стали. Шатун и Эм ответили на мой немой вопрос по-разному. Шатун покивал, а Эм отрицательно покачала головой. Она мне ничего не запрещала, скорее как бы говорила: решать тебе.

Берос добавил:

– Единство впитало ваши сведения о мирах и бифуркациях. И я совершенно точно вам заявляю, что в нашем мире нет ни одного Бифуркатора, а также не существует никакой технологии для путешествия между инвариантами. Вы обречены остаться в нашем мире, если Валера не восстановится. Если вас устраивает такой вариант, мы обеспечим вам условия для комфортной жизни. Правда, в первое время придется побыть в погранзаставе, на карантине. В город и дальше мы вас пока не допустим. Если же вы намерены искать дорогу домой, то будет резонным идти на зов. Но тогда следует хотя бы постараться выяснить его природу.

– Валяйте, – вздохнув, сказал я.

IX

Нам выделили длинное помещение с одной прозрачной стеной, выходящей на галерею. Остальные три стены, к счастью, были непрозрачные. Впрочем, это не значило, что нас не видят и не слышат. В помещении находились три удобные кровати абсолютно футуристического вида, обтекаемой формы, принимающие форму тела, трансформирующиеся в кресла и подобие шезлонга. Кровати разделялись ширмами из тонкого непрозрачного материала. Трудно было сказать, зачем они нам сдались. Наверное, Единство вообразило, что мы ищем уединения, незнакомого телепатам, и что таким образом это уединение нам будет обеспечено. До того, чтобы выделить нам отдельные комнаты, Единство в своих рассуждениях не добралось.

Вечерело. За огромным окном багровело закатное небо, полосатое от размазанных по нему облаков. Под потолком загорелся мягкий дневной свет от невидимого источника; создавалось впечатление, что светится сам воздух.

Мы с Эм и Шатуном, все в одинаковых зеленых комбинезонах, уселись за хрупкий на вид пластиковый столик и любовались закатом, попивая из высоких стаканов свежевыжатый яблочный сок. Впрочем, мысли у всех наверняка были заняты вовсе не красотой природы.

– Ну что, надо принимать решение, – нарушил Шатун тишину.

– Какое решение? – лениво уточнил я. – Оставаться здесь, в супер-мега-продвинутом мире с высочайшими технологиями, городами на Луне, Марсе и поясе астероидов, где нет Заблудших, Старых людей и прочей нечисти, или идти черт-те куда? На мистический зов? Ну, даже не знаю.

Эм взволнованно сказала:

– Валера, почему ты так говоришь?! Единство не выявило, что зов от Старых людей! И... – Она запнулась. – И мы должны вернуться домой, пусть наш дом не такой хороший...

Я полностью разделял ее мнение. Тем не менее сказал:

– Единство, если на то пошло, никогда не имело дела со Старыми людьми. Так что оно может ошибаться. Запросто! Берос сам признался, что не понимает природы зова. Единство никогда с таким не сталкивалось. А дома... – Я кинул взгляд на Шатуна, слушающего меня с неприкрытым интересом, и снова обратился к Эм, чьи брови сделались «домиком». – А дома нас никто особо не ждет...

– Берос однозначно заявил, что зов не носит деструктивного характера, – сразу же возразила Эм. – Он для нас не опасен. Для тебя не опасен, Валера! Кстати, ты сам отказался, чтобы Единство стерло этот зов из твоего сознания!

– Успеется, – отмахнулся я.

Шатун и Эм не наседали на меня с вопросами, когда Берос предложил избавить меня от зова, а я отказался; не насели и сейчас. Я и сам плохо представлял, почему не избавился от зова. В глубине души прятались страх и надежда: страх, что я потерял умение ходить по Темным тропам навсегда, и надежда, что зов – доказательство того, что дар Бифуркатора все еще со мной.

Зов не нес угрозы, я чувствовал это так же четко, как кёро совсем недавно. Такого же мнения придерживалось могучее Единство. Несмотря на все это, оставалась возможность, что зов создается Старыми людьми, которые обдурили и меня, и Единство.

– Ты взаправду хочешь остаться? – после паузы спросила Эм недоверчиво.

– Почему нет? – задал я встречный вопрос с неожиданной для самого себя горячностью. – У меня в нашем мире никого не осталось. Батя умер, матери я не помню, а Ингу знать не желаю. У тебя тоже никого, Эм! И Шатун как был один, так и остался... Извини, Стас.

Шатун, чье лицо не изменило выражения, произнес:

– Ты не прав, Валера. Наш мир – хреновый, признаю. Никакого Единства ни в прямом смысле, ни в переносном. Чудовища, уроды всякие, и это только обычные люди! А сколько сверхъестественной швали, а? Но, – он понизил голос и заговорил хоть и тихо, но внушительно: – Там наша Семья. Легион.

Слово «Семья» он проговорил с нажимом, и сразу становилось понятным, что слово это – с большой буквы. Шатун не был подключен к Семье телепатически, как мы с Эм, но входил в нее по факту.

Я потупился, не выдержав его пронзительного взора. Не в тему вспомнился бородатый анекдот про червей в куче говна, размышляющих о том, что такое Родина. Мда, родину не выбирают.

– Ладно, шучу, – заворчал я. – Конечно, мы должны вернуться. Ты, Стас, сам предлагал посидеть здесь, пока мой кумпол не заживет. И тогда, мол, мы сразу вернемся домой или в Зачарованный лес.

Шатун не спешил с ответом, потирая подбородок за неимением бороды.

– Берос уверял, – наконец сказал он, – что твой мозг в полном порядке. Единство тебя просветило насквозь получше любой томографии или МРТ. Однако бифуркационный талант не вернулся. Это тревожит. Неизвестно, сколько придется ждать, пока ты откроешь тропу.

У меня стеснило грудь при мысли, что Шатун намекает на невозможность моего исцеления, но Эм не дала этой мысли развиться:

– Единство никогда не сталкивалось с Бифуркаторами! Оно не знает, от мозга зависит способность ходить по Темным тропам или нет. А если от мозга, то что в нем должно быть для хождения, а чего не должно. Мы и сами-то в Легионе этого не знаем. Вадик...

Она умолкла. Настала моя очередь мешать развиваться ненужным мыслям и эмоциям у Эм:

– Что ты предлагаешь, Стас? У тебя наверняка есть план.

– Ждем неделю, – тотчас отреагировал Шатун. – Нет, пять дней. Это максимум. Что-то мне подсказывает, что нельзя долго рассусоливать и расслабляться. Если способности к тебе не вернутся, мы идем на зов. С нами будут опытные сталкеры. Риска, считай, никакого. На рожон не лезем, просто издали поглядим, что там, в эпицентре зова. А дальше думаем, исходя из увиденного. В любом случае, оценим шансы вернуться каким-то другим способом и заодно избавить этот мир от Лишая. Не факт, что Лишай опять не начнет расти!

– Эти телепаты, – протянула Эм, которая, к моей радости, не зациклилась на воспоминаниях о погибшем Вадике, – такие умные... но такие наивные. Как дети. Они играют с Лишаем, как с игрушкой. И не пытаются его уничтожить.

Шатун кивнул.

– Я заметил. – Он потер глаза и улыбнулся. Без бороды его улыбка выглядела куда лучше – приятнее и симпатичнее. – Признаюсь, когда я узнал, что у моего двойника есть дети, я малость охренел. Как будто у меня самого оказались детишки. Ха! Никогда не думал о семье и детях. Почувствовал ответственность за этих чужих и в то же время не совсем чужих отпрысков. Не обрадовался бы, если в этот мир нахлынет зараза вроде Заблудших или Детей-из-тьмы с их придурошными играми. Пусть хоть один мир в мультиверсе останется чистым.

И Шатун с той же мечтательной улыбкой обратил взор на закатное небо за стеклом. А я смотрел на него и диву давался: до чего мой друг стал слюнявым! Аж блевать тянет.

– Но этот мир уже не чистый, – сказала Эм, кивнув в сторону клубящейся далеко внизу пелены.

– Стас! – не выдержал я. – Не описать, как ты изменился! И не только внешне. Признаюсь, раньше ты мне нравился больше.

Шатун в ответ усмехнулся, а Эм внезапно поддержала меня:

– Согласна... В смысле, насчет того, что ты изменился, а не насчет того, что раньше ты нравился больше.

– Это, друзья мои, телесное и духовное перерождение! – важно сказал Шатун. – Вот как это называется! У древних народов люди рождались дважды, один раз реально, второй раз – как личность.

– Ага, – подхватил я, – а в третий раз – как труп. Короче, договорились. Отдыхаем пять дней и идем «тамо, в Лишае, где опасност»!

Я хихикнул, Шатун же махнул рукой:

– Отлично!

После этого разговора я настроился на пятидневную расслабуху, но этой же ночью наши планы изменились. Мне приснился муторный тяжелый сон, в котором Лишай с невероятной скоростью покрывал Роднинск, жуть-трава вылезала, шевеля бурыми щупальцами, на дорогах, в парках и скверах, даже в квартирах. Люди с беззвучными криками убегали от гигантских призраков со светящимися глазами и красноголовых тварей, что подзывали свои жертвы голосами родных и знакомых. Автомобили разрывало в клочья, когда они заезжали на возникшие на дорогах аномалии, и в воздух взлетало месиво искореженного металла, человеческого мяса и осколков костей.

Я всё это видел как бы со стороны, потрясенный и подавленный. Кто-то неведомый и невидимый шептал мне на ухо:

«Эта мерзость проникла в твой мир и начала расти, когда вы с Шатуном и Эм прошли через портал в Хрустальном городе!»

«Лишай попал сюда через тот портал? Получается, это мы впустили его в родной мир?» – спрашивал я.

«Да».

«Но если мы вернемся, он уйдет?» – задавал я глупый вопрос, но мой собеседник исчезал. Во сне думается иначе, и во мне отчего-то утвердилась вера, что наше возвращение всё исправит.

...Я проснулся и сразу уловил, что Эм тоже не спит. В помещении тишина и полумрак, за огромным окном ночь, но свет прожекторов вдали освещает пелену тумана. Я сел на смарт-койке, и она послушно трансформировалась в подобие кресла. Справа и слева от меня возвышались ширмы; за той, где спал Шатун, раскатисто похрапывали.

Я встал и подошел к окну. Пелена Лишая приблизилась к нам? Нет, не приблизилась.

Сзади тихонько приблизилась Эм, одетая, как и мы с Шатуном, в светлую пижаму.

– Что тебя беспокоит? – спросила она. А может, просто подумала, и я перехватил ее телепатический посыл.

– Сон приснился.

– Мне тоже.

Я развернулся к ней, приподнял брови.

– О том, что Лишай проник в наш мир?

– Да.

Я некоторое время изучал ее лицо в полутьме, ее впалые щеки, узкий подбородок и огромные глаза, которые всегда глядели с детской открытостью, совсем не так, как глядят уверенные в своей красоте девчонки.

– Как думаешь, этот сон навели Старые люди?

– Не знаю, – сказала Эм. – Мне почудилось, что это призыв Семьи. Она очень далеко, сигнал слабый, ничего не разобрать.

«Или Старые люди подключились к нашей телепатической сети, – подумал я. – Совсем как Приемыш Юра Иваненко, когда вознамерился использовать Семью для распространения своей религии».

– Уверена, что это Семья?

– Я ни в чем не уверена.

Храп прекратился, заворочался Шатун. Его койка, которую было видно от окна, превратилась в кресло. Стас потянулся и зевнул так, что хрустнули челюсти.

– О чем шепчемся, молодежь? – пробасил он.

Я лаконично объяснил, что нам с Эм приснился одинаковый сон, наведенный, кажется, Семьей. Рассказал, о чем он.

– Во сне Лишай рос гораздо быстрее, чем здешний. И останавливаться не собирался.

Шатун, сидя в кресле, подпел голову кулаком и стал похож на роденовского мыслителя. Только одетого в пижаму.

– Я стараюсь исходить из самого дурного сценария. Что зов – интрига Старых людей. Что, пойдя на зов, мы сыграем им на руку. Что этот ваш сон также наведен ими. Они таким образом торопят нас. Но я признаю, что могу ошибаться. Нет никакой гарантии, что мы поможем родному миру, если пойдем на зов немедленно. Но и сидя ровно на заднице, мы ничего не поделаем. Зато Лишай, если он реально проявился в нашем мире, наделает слишком много разрушений – возможно, необратимых... Правда, есть одно противоречие.

– Какое? – спросил я.

– Если Лишай просочился в наше измерение и распространяется, зачем Старым людям водить нас за нос? Зачем им Бифуркатор? Они и так захватят мир с помощью этого Лишая, погрузят его в вечный полумрак и заполонят всякими неуничтожимыми тварями с запасными головами. Или ваш сон – обман-иллюзия, Лишай не проник в наш мир, и подземным тварям просто надо нас поторопить, чтобы мы сыграли неизвестную роль в их игре.

– Если им не нужен Бифуркатор, – сказала Эм, – зачем им было заманивать Валеру в Хрустальный город? Зачем выталкивать в этот инвариант?

Я добавил:

– Им было нужно, чтобы я открыл портал именно в этот мир. Но сами они за нами не пошли.

– Думаешь? – сказал Шатун. – А что за хрень нас преследовала и пряталась?

– Эта хрень похожа на человека, а не на ту жуткую ктулху.

– Старые люди умеют менять обличья.

– Это верно... Слушайте, – осенило меня, – а если этот портал пропустил Лишай из Хрустального города в мир Единства? И это было целью Старых людей?

– Валера, включи мозг, – проворчал Шатун. – Ты открыл портал пару дней назад. А Лишай появился здесь шестьдесят пять лет назад!

– А! Блин, точно. Я тупой.

– Ты не тупой. Просто путаешься. Старые люди заставили тебя открыть портал в этот зараженный мир, чтобы Лишай попал к нам!

Я вытаращил глаза:

– Вот же дерьмо! Это из-за меня наш мир в опасности?

– Не исключено, – неделикатно ответил Шатун. – Тогда зов потенциально не имеет отношения к Старым людям. Всё, что им требовалось, это пустить в наш мир Лишай. И теперь с его помощью они воцарятся на поверхности. Звать тебя куда-то нахрен им не сдалось.

– Получается, – неуверенно заговорила Эм, – идем на зов?

Я был против, чтобы Эм шла с нами, и открыл рот, чтобы высказаться по этому поводу, но она уловила мою мысль и телепатически велела замолчать. Я застыл с открытым ртом, так и не издав ни звука.

Стас, который не слышал наш ментальный диалог, хитро глянул на нас и подтвердил:

– Получается, идем на зов.

X

Увы, возможность как следует изучить этот удивительный мир, где все люди объединены в ментальный интернет и постоянно онлайн, нам не представилась. Думаю, в Единстве есть минусы, но с ними мы пока не столкнулись. Зато оценили плюсы, из которых весьма весомым было полное отсутствие бюрократии и космическая скорость принятия решений.

Тем же утром нас отправили на флайере до границы Лишая. Единство не чинило препон, а пошло навстречу. Кроме удобной походной одежды – зеленых комбезов и обуви, – нам выдали рюкзаки с провизией, аптечкой, планшетом – единственным девайсом, работавшим в зоне Лишая, – вечной зажигалкой, мелочи для личной гигиены и кое-что из шмоток в качестве второй смены. Нам вручили оружие – автоматы с пятью магазинами, в которых находилось по пятьдесят мелких патронов со смещенным центром тяжести. Берос с нашего разрешения ввел в нашу память знание о том, как пользоваться оружием; по его заверениям, это никак не отразиться на психическом здоровье и мы не спятим от лишней информации. Без навыков пользования оружием проще простого ненароком снести межушный ганглий своему же приятелю. Мы согласились. Процедура была секундная – мы ничего не ощутили.

В рюкзаке имелась палатка – очень прочная и при этом настолько легкая, что в свернутом состоянии ее несложно было бы запихать в дамскую сумочку.

Шатун шепнул нам с Эм, что если бы в наш родной мир попали странники из других измерений, их ни за что не выпустили бы. Сначала их изучили бы вдоль и поперек, потом с пристрастием допросили, а еще позже заперли бы далеко и надолго.

Эм предположила, что Единство уже просветило наши мозги и выяснило всё, что надо. А запирать нас смысла нет. Люди этого мира не находили большой опасности в Лишае, использовали его в качестве экстремального аттракциона, а мы для них были бесплатными исследователями. Если мы выживем, Единство пополнит свои знания о Лишае, а если помрем, то не жалко.

У границы, на зеленой равнине в нескольких десятках метров от стены сверхъестественного тумана нас встретила Катрина в полном боевом облачении: в комбинезоне, с рюкзаком, оружием, в шлеме. Комбез никак не подчеркивал ее женские формы, не особенно, кстати, впечатляющие, но по длинным ногам и тонкой талии я узнал татуированную сталкершу издали, когда мы толком не приземлились. Шатун, кажется, тоже.

– Где Фаддей? – поинтересовался он у Катрины, когда мы приземлились, а флайер улетел на автопилоте. – Разве вы одна нас будете сопровождать?

– Фаддей в городе, – ответила та мысленно. – У его жены сегодня день рождения. С нами его не будет.

Шатун издал странный звук, то ли хмыкнул, то ли подавил отрыжку. Я почему-то изумился – у Фаддея, этого сталкера-экстремала, что сутками пропадает в Лишае, есть жена? Как она терпит его отлучки? У людей Единства, наверное, совсем другие понятия о супружеской жизни.

Мы все скорым шагом направились к туманной завесе по протоптанной в траве тропинке.

– Когда мы войдем в Лишай, – продолжила Катрина, сделав вид, что не заметила нашей реакции, – я снова не смогу говорить на вашем языке. Единство предлагает вам скоростной курс обучения нашему языку. Я бы предпочла выучить ваш, но...

Телепатический голос истончился и пропал. Это были помехи от Лишая. Мы находились слишком близко от него, к тому же приближались с каждой минутой.

Катрина поморщилась и вслух проговорила:

– ...но проще вставляте информацию, от принимате.

– Вставлять проще, да, – пробормотал Шатун, лыбясь во весь рот.

Связь снова наладилась, и я «услышал» пси-голос Катрины:

– ...внушать легче, чем воспринимать. Что вы сказали?

Она вопросительно глянула на Стаса.

– Ничего, – как ни в чем не бывало ответил тот. – Мы согласны обучиться.

Я вдруг обратил внимание, что Катрина нервничает. Глаза у нее бегали, движения какие-то угловатые. Отчего это? Не оттого ли, что Шатун – вылитый Берос, а Берос в некотором смысле ее начальник? От него ведь зависит, будут ли сталкеры вообще ходить по Лишаю.

Катрина остановилась и встала напротив нас.

– Тогда расслабьтесь и просто смотрите на меня. Ничего особенного делать или думать не нужно. Не бойтесь, это безопасно.

Она закрыла глаза, как Берос, когда вводил нам программу пользования автоматом. Под черепом у меня словно кошачья лапка прошлась, погладила кору больших полушарий. Я слышал, что мозг не воспринимает тактильные раздражения, но нахлынувшее чувство было именно таким. Я даже услышал мяуканье и мурлыканье.

Не прошло и нескольких секунд, как всё прошло. Я прислушался к себе: вроде всё по-прежнему. Единство работает чисто.

– Вы сами вызвались сопровождать нас? – заговорил Шатун, которого, судя по всему, интересовали какие-то левые вещи. – Берос говорил, что сопровождать нас желают Кириан и еще какой-то парень, не запомнил имени.

И правда, об этом утром нам сообщил глава погранзаставы.

– Да, я сама вызвалась, – откликнулась Катрина. – Решение было принято в последний момент.

Эм тронула меня за локоть. Мы входили в туман.

– Мы понимаем их язык, Валера!

Я и сам заметил, что пси-связь больше не пашет, и Катрина говорит вслух на своем наречии. А мы ее понимаем, будто она излагает на чистейшем русском.

– Потрясающе! – сказал я. – Сейчас я тоже на ихнем говорю?

– Сейчас ты говоришь на быдлячьем роднинском, – сказал Шатун.

– А сейчас? – снова спросил я. Кажется, я произнес: «А сада?». Но при этом прекрасно осознавал, что это значит.

Но Шатун не ответил, провожая взглядом Катрину, которая ускорилась и опередила нас.

Следующие часа два или три мы молчали, берегли дыхание и наматывали километры по дебрям Лишая, обходя участки, заросшие Жуть-травой, аномалии или труднопроходимые места вроде оврагов и нагромождений камней.

Возле знакомого моста-магистрали, где Шатун расстался со своей хипстерской бородой и прической, нас поджидал Кириан – как всегда, молчаливый, но улыбающийся. Мост мы преодолелили споро и без проблем, точно занимались этим каждый день.

– Ну что, Валера, – сказал Шатун, когда мы все очутились на другой стороне, а перед нами распростерлась туманная холмистая равнина, – показывай, куда идти.

На меня уставились. Смутившись, я прикрыл веки и прислушался к ощущениям. Зов никуда не делся, был тут, не сильный, не слабый, но постоянный. Я показал пальцем направление.

– Северо-запад, – сказала Катрина. – Там болота.

На самом деле она проговорила, что «тамо есть мочвара». Но мое проапгрейденное сознание врубилось, о чем она.

Кириан кивнул и нахмурился. Перспектива лезть в болото ему не нравилась.

– Знате, како прохете мочвару? – спросил я. Это значило: «знаете, как пройти болото?»

Вот бы так английскому научиться, подумал я. На хрена мне этот язык дома?

Сначала вернись домой, а потом думай, на хрена тебе тот или иной язык, перебил я сам себя. Если вернемся, значит, мои способности будут при мне. Не составит труда вернуться в этот мир и еще раз проапгрейдить мозг. Глядишь, люди Единства сумеют обучить меня «родноземельным» языкам. Не время сейчас об этом раздумывать.

– Мы проходили это болото разок, – ответила Катрина. – Оставили там лодку в одном местечке.

Кириан снова кивнул.

– Тогда идемте!

Тусклый диск солнца, который не слишком хорошо освещал равнину, зато грел так, что я вспотел, вознесся в зенит, когда сталкеры остановились на обед в роще растений, напоминающих стального цвета бамбук. Катрина предупредила, чтобы мы не трогали их ни рукой, ни палкой, вообще ничем. Собственно, здесь ничего нельзя трогать без лишней надобности.

Пообедали, сняв надоевшие рюкзаки и устроившись прямо на земле. Отдохнули полчасика, не дольше, потом снова отправились в путь.

К вечеру дотопали до болота, которое предупредило нас о своей близости заранее гнилостными запахами и нездоровой сыростью. Почва под ногами стала вязкой, мягкой, хлюпающей. Чудилось, туман в этих местах был гуще. В вечерних сумерках что-то булькало, тихо вздыхало. Ни черта не было видно. Если бы не сталкеры, мы раз десять угодили бы в аномалию или попросту провалились в омут.

Ночь застала нас возле заросшей ряской водной поверхности. Из нее тут и там высовывались крохотные островки почвы. На более-менее сухом берегу росли сухие палки без ветвей и листвы. Я задался вопросом: если в Лишае не растет зелень, почему тогда процветает водная ряска? Она ведь зеленая? Катрина затруднилась ответить на этот вопрос.

Поблизости от этого места в полумраке различалась горка камней мне по пояс. На широкой каменной плите, положенной на эту горку, кто-то вырезал причудливый мультиграф.

– Что это? – спросил Шатун. – Указатель?

– Могила, – спокойно ответила Катрина, не отрываясь от монокуляра, через который разглядывала болото. – Здесь умер один из нас.

Мы с Шатуном и Эм переглянулись. Аборигены не казались расстроенными или торжественно печальными, как полагается выглядеть возле последнего пристанища знакомого, друга или коллеги. У людей Единства другие представления о смерти.

– Переночуем, – заявила Катрина, убрав монокуляр в один из накладных карманов. – Идти по болоту ночью – дурная затея.

Никто с ней не спорил, естественно. Тем более, как по заказу в тумане над водой беззвучно проплыла огромная тень какого-то существа, которое, судя по всему, умело летать без крыльев. До нас донесся глубокий, уходящий в инфразвук, протяжный стон, заставивший завибрировать глинистую почву. Отдаленно он напоминал китовую песню.

Мы с Шатуном и Эм вскинули стволы автоматов, что болтались на груди, хотя, судя по вою и тени, наши пули, пусть и со смещенным центром тяжести, были бы для этого существа, как бегемоту рогатка.

Аборигены и не почесались. Кириан хихикнул и показал жестом, чтобы мы выдохнули.

Мы расстелили спальные мешки и разогрели на газовой горелке ужин – местное «Пэдди Гри» из пластиковых консервов. Царил полнейший штиль, как и всегда в зоне Лишая, ни малейшего дуновения. Воздух был хоть и сырой, но теплый, как в остывающей бане, и я подумал, что в этой местности запросто подхватишь какую-нибудь болезнь.

Кириан проглотил свою порцию шустрее всех и занялся чисткой оружия. Ему стоило позавидовать: человек прямо-таки балдеет от такого образа жизни. Отложив вычищенный автомат, он выловил из рюкзака подобие старомодного фонаря, который надо держать за кольцо наверху. Это был легкий цилиндр с четырьмя окошками по бокам. Кириан нажал на кнопку, и из одного из этих окошек вырвался мощный синеватый луч. Луч мгновенно потух, но успел осветить пространство далеко вокруг. Кириан что-то подкрутил, снова включил фонарь. На сей раз луч был послабее, в самый раз, чтобы видеть всё вокруг, но при этом не ослепнуть.

Катрина сказала:

– Палатки без надобности не ставим. Мы должны видеть друг друга. Палатки – только в дождь.

– Дежурить будем по-очереди, – добавил Шатун, но сталкерша возразила:

– Нет необходимости. Это место нейтрально. Сюда здешние обитатели не заходят. Так устроен Лишай. Главное, надо знать эти места. Создание карты – главная забота сталкеров.

– Ну да, хабара-то нет, – проворчал я под нос.

Я лежал в спальном мешке, обнимая автомат. Кириан сидел в своем мешке и копался в планшете. Свет от экрана подсвечивал озабоченное лицо. Похоже, в этих планшетах и хранились карты Лишая, которые сталкеры постоянно обновляли.

– Зачем видеть друг друга? – спросил я громче. – Для безопасности?

– На всякий случай, – улыбнулась Катрина.

Я кивнул и тоже улыбнулся. Симпатичная дама, и не только внешне. Старается отвечать на все вопросы, даже глуповатые, не язвит, не корчит из себя альфа-самку. Все люди Единства, вероятно, такие, без токсичности. Не страдают всякими комплексами, которые вынуждают иногда вести себя по-свински. Вот обрету способности Бифуркатора, обязательно сюда наведаюсь...

– Знаете, этот Лишай в сто раз лучше нашей вымышленной зоны отчуждения в игре! – заметил я, обращаясь к «своим».

– Этот мир вообще очень хороший, – отозвалась Эм, сидя, как Кириан, в мешке. Стояли только Шатун и Катрина, все еще изучающая окрестности, несмотря на темноту. – Надо будет сюда вернуться... когда всё закончится.

Она вопросительно посмотрела на меня. А я поразился, насколько у нас совпадают идеи. Это судьба... Здесь не работает связь ни Единства, ни Семьи, но эта девушка чувствует и думает, как я... Эх, и почему я терял время и не был с ней, когда мы жили относительно благополучно? Мы кучу времени провели вместе под одной крышей, но я занимался чем угодно, только не тем, чтобы уделять Эм больше внимания.

Возможно, мы никогда не вернемся. И никогда ничего не закончится.

– Этот мир появился в результате выбора Бифуркатора, – сказал я тихо и медленно. – А у выбора всегда есть альтернатива. Значит, где-то есть мир, где нет Единства и обитают Заблудшие.

– Это наш мир, – подхватила Эм.

– Верно. Наш мир.

Забавно, у нее два мира. Но наш, то есть мой, она называет своим. Он стал ее родным. Интересно, она когда-нибудь была в мире, где родилась, после своего исхода? Наверное, нет. Вадик не смог бы открыть туда тропу. А я смогу?

Сейчас я ничего не смогу.

Фонарь Кириана разгонял темноту, и мы находились в оазисе света посреди тьмы. Сверху слабо светила полная луна, ее свет с трудом проникал сквозь туман. В тишине время от времени булькало, не было слышно ни лягушек, ни других животных. Слава всем богам, не было и комаров.

Обстановка настраивала на философский лад, и Шатун изрек:

– Наши мечтают о мире Полудня Стругацких, а здешние, вроде Катрины с Фаддеем, – о сверхъестественных опасностях и зоне отчуждения. Человеку всегда мало того, что он имеет.

Катрина посмотрела на него и воздержалась от комментариев. Она начала укладываться. Лег и Шатун.

Ночь прошла спокойно. Я долго не мог уснуть, и остальные, кажется, тоже. Исключение составил Кириан, который минуты через две засопел. Фонарь светил совсем слабо, а потом и вовсе потух, но не из-за того, что кончился заряд батареи, а из-за настроек. Вряд ли Кириан оставил бы его гореть всю ночь забавы ради.

Луна постепенно взошла, и ее расплывчатый мутно-серебряный диск засиял сильнее. Поверхность воды мирно поблескивала в лунном свете, на равнине позади белели пучки стального бамбука. Приоткрыв глаза, я различал могилу неизвестного сталкера. А потом уснул.

Утром мы выстроились гуськом – впереди Кириан, потом Катрина, я, Эм и Шатун – и пошли извилистой тропинкой через болото, частенько по щиколотку в воде. Кириан знал дорогу через топи, но все же ощупывал путь длинной палкой, вырванной из береговой глины. Мы все вооружились палками. Под ногами хлюпала грязь.

Временами из густой пелены выплывала китовая туша с тремя светящимися круглыми, как фары, глазами. У тех глазастиков в горах, наверное, тоже было по три глаза, просто мы не разглядели третий. Катрина и Кириан выстреливали в туши горящими снарядами, которые с шипением и треском плевались огненными искрами. Снаряды не наносили видимого вреда тушам, но неведомые трехглазые существа так же бесшумно уплывали в серую хмарь.

– Если они накроют собой человека, – негромко сказала Катрина, отогнав очередного трехглазика и обернувшись ко мне, – он сойдет с ума.

Меня передернуло.

Ближе к середине дня мы дошли до исполинского высохшего дерева с толстенным деформированным стволом и дуплом размером с дверь. Высохшие ветви утопали в клубах пепельного смога.

В эту минуту мне приспичило оглянуться – узнать, как Эм и Шатун.

Они были в порядке, внимательно ощупывали палками дно и осторожно переставляли ноги по колено в воде. Зато в десятке шагах от Шатуна, замыкающего нашу процессию, мелькнул человеческий силуэт.

Наш преследователь!

– Эй, глядите! – крикнул я, начисто забыв, что у меня есть автомат.

Кириан мгновенно развернулся и выстрелил. Потом еще раз – очередью.

– Стой! – закричала Катрина. Она чуть ли не силой заставила Кириана перестать стрелять в туман, где исчезла зловещая фигура.

«Почему она не дает ему стрелять?» – удивился я.

Но развить мысль не удалось. Оглушительно квакнуло, всколыхнулась поверхность воды, и сразу в нескольких местах из болота поднялись черные горбатые тела.

Катрина сразу отстала от Кириана и сама схватилась за автомат.

– Стреляйте!

Мы открыли беспорядочный огонь по огромным, с быка, существам. У них были черные квадратные тела, короткие передние лапы и широченные морды с выпуклыми глазами, глядящими в разные стороны. Они оглушительно квакали, надувая кожаные мешки под челюстями.

Пули ударяли по эбонитовым шкурам, но гигантские лягушки – я назвал их Гипержабами – не особо впечатлялись. Одна из них открыла пасть, оттуда вылетел синий язык и ударил Кириана в грудь. Язык будто прилип к нему. Кириан упал в воду, подняв тучу брызг, и язык поволок его к разверстой пасти Гипержабы. Катрина и Шатун выпустили длинные очереди прямо по слизистой туше. Я не приметил, чтобы Гипержаба была ранена, пули исчезали внутри шкуры без следа, но тварь тем не менее выпустила Кириана, прыжком развернулась и нырнула.

Оставшаяся Гипержаба метнула язык в меня, но я каким-то чудом случайно уклонился. Выкатив глаза не хуже Гипержабы и заорав, я нажал на спусковой крючок.

– Отступаем! – донесся до меня звонкий голос Катрины. – Сюда!

Мы с Эм, мокрые с головы до ног, нырнули в укрытие дупла в дереве. Места внутри было маловато, и, когда в дупло залезли остальные, мы оказались прижатыми друг к дружке.

– Не двигайтесь! – велела Катрина.

Я замер, слыша тяжелое дыхание – собственное и чужое. Пахло намокшей одеждой, рюкзак Шатуна уперся мне в лоб. Спиной и задницей я упирался в дерево и надеялся, что оно не трухлявое и я не вывалюсь из него прямо Гипержабам на ужин.

Снаружи шлепали огромные тела, пару раз квакнуло. В кору дерева несколько раз ударило что-то мягкое. Потом затихло.

– Еще рано, – прошептала Катрина. – Не надо шуметь и шевелиться. Они видят только движущиеся предметы. И они пока не ушли.

Неизвестно, сколько мы простояли внутри дерева без движения. У меня начала неметь нога, оказавшаяся зажатой между стенкой и стволом моего автомата, которую я не мог никуда передвинуть. Наконец, Катрина завозилась и полезла из дупла наружу. Мы потянулись за ней, напряженно озираясь.

Гипержабы ушли.

– А нельзя было сразу замереть? – проворчал я. – Не стрелять и не бегать?

– Можно, – ответила Катрина, усмехнувшись. – Но эти создания иногда бьют своими языками по всему подряд и тащат в рот. Слышал, как они били по дереву?

Мне расхотелось продолжать разговор.

Через час мы нашли длинную лодку, спрятанную сталкерами на поросшем сухим камышом берегу обширного озера. Лодка была сделана из серого пластика и вместила бы человек десять. Катрина взялась за кормовое весло, а Шатун с Кирианом гребли. Больше весел не было, и мне пришлось прохлаждаться с Эм на скамейках.

К тому времени удивительный комбез высох, а нижнее белье совершенно не намокло. Это было кстати.

– Нам туда, – показывал я дорогу.

– Сейчас обогнем тот островок и снова поплывем в нужном направлении, – сказала Катрина. – И говорите потише.

– Здесь есть те лягушки? – испугалась Эм.

Вместо ответа Катрина показала пальцем вниз. Мы наклонились над бортами и заглянули в прозрачную воду каждый со своей стороны. В глубине озера плавно шевелились белесые тени. Несмотря на теплый воздух, я покрылся холодным потом. В озере прямо под нами плавали существа размером с локомотив и с щупальцами!

Сказать, что я перепугался, – ничего не сказать. С тревогой посмотрел на гребцов. Шум весел ведь не разбудит кракенов? Но Катрина держалась удивительно хладнокровно, а Кириан мне подмигнул. Меня потихоньку отпустило.

Плыли долго. Шатун и Кириан неутомимо работали веслами. Я пытался подменить Стаса, но он отрицательно помотал бритой головой. Видать, ему понравилось. Затем они перестали грести и положили весла на дно лодки. Течение несло нашу лодку само, и в течение длительного времени мы не видели ничего, кроме молочной поверхности воды и тумана. Трудно было поверить, что мы вообще движемся, однако временами мимо проплывали островки, похожие на привидения.

Я уже давно хотел есть, когда впереди из тумана проявился темный берег, свободный от камышей. Лодка ударилась о землю, зашуршала днищем, качнулась и застыла. Мы вылезли на берег. Под подошвами хрустела черная слизистая галька. От нее несло тиной.

– Будем ночевать здесь, – объявила Катрина.

– До вечера еще далеко! – возразил Шатун, и мне захотелось его пришибить.

– Завтра будем много ходить, – утешила его Катрина.

Эм и я привычно расстелили спальные мешки на наиболее сухом участке. Так как этот участок был маленький, лежать всем нам придется плотно прижавшись один к другому. Что ж, я не возражал, особенно если рядом будет Эм...

По всей вероятности, болото закончилось, поскольку дальше берег постепенно поднимался, ощетиниваясь валунами и небольшими скалами, прежде чем раствориться в синеватой мгле. Я долго пялился туда, но не увидел никакого движения. Твари Лишая попрятались. Или их вообще здесь не было. А наш преследователь наверняка отстал, пока мы пересекали озеро.

Я сел на валун и закрыл глаза. Зов усилился. Это было несомненно. Наша цель близко.

От понимания этого по спине пробежали мурашки. Я не стал об этом пока никому сообщать: вдруг мой «радар» ошибся? К тому же все принялись перекусывать, и я сразу присоединился к долгожданной трапезе.

XI

Той ночью у болот мне снова приснился яркий и детализированный сон – еще более реалистичный, чем тот, что я видел в башне погранзаставы. Мне доводилось видеть наведенные сны, поэтому прямо в спящем состоянии я догадался, что сплю и вижу особенный сон.

...Я крался по темной и сырой пещере с чадящим факелом, за мной, тихо перешептываясь, тянулись воины с копьями и дротиками и женщины с детьми в заплечных мешках. Все мы были одеты в шкуры, многие лица разукрашены, ноздри и губы проколоты примитивными украшениями. Себя я не видел, но во сне, будучи одновременно Валерой Тихомировым, догадывался, что мало отличаюсь от остальных.

В этом сне я был вроде как вождем небольшого племени, которое сейчас со страхом и тревогой шло в глубины земли. Я чувствовал каждой порой, что сердца у всех стучат намного трепетнее обычного, глаза испуганно вращаются в орбитах, а кожа источает флюиды ужаса.

Лишь я, вождь, изо всех сил делал вид, будто мне всё нипочем. Хотя на самом деле боялся едва ли не больше остальных, но этого ни в коем случае нельзя было демонстрировать.

Мне мерещилось, что в темноте впереди, отступающей перед мечущимся светом факелов, кто-то скрывается, кто-то, кто отступает вместе с тьмой, царившей здесь от начала времен. И этот кто-то так же далек от людей по своей природе, как небо далеко от земли.

Но позади была вполне определенная, конкретная опасность – наш исконный враг, племя Немых. Оно жаждало истребить нас до последнего существа, всех мужчин, женщин, стариков и детей. Многие зимы оно с тупым упорством преследовало нас по холодным равнинам и в конце концов загнало в горы, где мы наткнулись на пещеры. Немые не пошли за нами в подземелья, устрашившись, а у нас не было выбора. Наши враги остались сторожить у входа в ожидании, когда мы вернемся, так что обратный путь был для нас отрезан.

Я улавливал слабый ток воздуха, и это вселяло в меня надежду: значит, где-то есть другой выход! Вот мы и спускались всё ниже и ниже, обмирая от страха, но надеясь, что скоро снова узреем солнце.

И вот тоннель расширился. Света факелов не хватало, чтобы осветить обширное пространство подземных чертогов. Но то, что любой слабый звук отзывался зловещим эхом, свидетельствовало о нешуточных размерах пещеры. А еще мы воспринимали это Чутьем Закрытых Глаз – чувством, не имеющим отношения ни к зрению, ни к слуху, ни обонянию или осязанию.

Всполохи огня выхватывали из темноты сталактиты и сталагмиты. Тот «я», который был Валерой и сидел в голове древнего вождя, понимал, что это сталактиты и сталагмиты, но дикарь, естественно, видел этакое чудо впервые. С известковых сталактитов стекала вода и звонко капала в озерцо, скопившееся посреди пещеры. Воздух здесь был влажен и пах землей и мокрым камнем, но свеж – гулял слабый сквозняк.

Свет факела потускнел, ибо пещеру освещал собственный свет – мягкий, голубоватый, исходящий от причудливых камней в стенах пещеры. Я – вождь, – следом остальные, один за другим погасили факелы. Их пристало экономить.

Племя устало, ведь до вынужденного похода под землю мы несколько дней с короткими перерывами бежали от врага. Отрывистыми фразами и жестами я велел устроить привал. Было холодно, но мы привыкли к холоду. Женщины с детьми расположились на шкурах и жевали вяленое мясо и коренья. Шаман в деревянной маске бормотал молитвы и вращался вокруг своей оси, тряся костяными бусами и оберегами.

Я выставил четырех воинов сторожить племя по периметру пещеры. Конечно, древний я понятия не имел, что такое периметр, однако в целом соображал неплохо и кумекал, как надо организовывать охрану племени. В дальнем конце пещеры, за грудой известковых камней, мы нашли второй тоннель, откуда тянуло воздухом. Я отобрал наиболее сильных и смелых воинов по имени Сломанная Кость и Прыгун и отправился с ними на разведку.

Тоннель, к нашему неудовольствию, опять вел вниз под небольшим углом. В нем не было светящихся камней, и мы освещали путь факелами.

«Об этих местах ходят дурные слухи, – проговорил Сломанная Кость отчасти тихим напряженным голосом, отчасти жестами и отчасти на языке Закрытых Глаз. – Здесь живут злые боги».

Я-вождь и без него это прекрасно знал и был бы ему благодарен, если б он воздержался от озвучивания очевидных и пугающих фактов.

Я ничего не ответил, но через несколько шагов в глубине тоннеля раздались странные звуки. Цоканье и треск.

Мы замерли на месте.

Мое древнее альтер-эго было существом осторожным и ответственным. Лишний раз собственной жизнью и жизнями единоплеменников вождь предпочитал не рисковать.

Жестами и голосом я сказал:

«Идем назад!»

«Я разведаю, что там!» – предложил Прыгун, всегда славящийся неуемной храбростью.

Воин, прошедший инициацию пред ликом высших духов, имеет право рисковать своей жизнью во благо племени, и даже вождь не вправе противиться этой инициативе. Тем более Прыгун намеренно выказывал отвагу, так как метил на место вождя. Я был стар, прожил столько зим, сколько пальцев на руках и ногах и еще несколько. Скоро придет время уходить к духам. Что ж, пусть Прыгун возглавит племя.

«Только не ходи далеко, Прыгун!» – сказал я на языке Закрытых Глаз вслед воину.

Прыгун, держа в одной руке факел, в другой – копье, пригибаясь и осторожно переставляя ноги, двинулся вниз по тоннелю. Свет его факела постепенно угас вдали, среди каменных стен.

Мы со Сломанной Костью ждали, держа оружие наготове, а факелы плевались искрами и облизывали низкий свод тоннеля. Некоторое время властвовала относительная тишина, затем в глубине тоннеля раздался дикий вопль, усиленный мечущимся эхом. Задрожав, я приподнял дротик.

Сломанная Кость бросился бежать назад, но вскоре остановился, потому что я-вождь не сдвинулся с места.

Обливаясь потом, я неотрывно смотрел в тоннель. Сломанная Кость вернулся ко мне, трясясь от страха. Он был храбрым воином и охотником, без содрогания шел с копьем на Зверя с Большими Зубами и загонял табуны Рокочущих Зверей, но сейчас мы столкнулись с поистине неописуемым ужасом...

В конце тоннеля засветилось, показался факел в руке человека. Это был Прыгун. Он шел к нам спокойно, но движения его были неестественными. Казалось, он вот-вот упадет.

Он остановился на расстоянии в половину броска дротика и заговорил. В пляшущем свете его лицо было черно-белым, вытянутым, спокойным, а глаза... Мне мерещится, или у него закрыты глаза?

«Друзья! – сказал Прыгун. – Братья! Будьте с нами! Придите в наши объятия!»

«Прыгун, – сказал я предательски дрогнувшим голосом, понимая, что сейчас говорит не он, а кто-то другой. – О чем ты просишь? Почему не подойдешь к нам ближе?»

«Будьте с нами, – повторил Прыгун. – Будьте нашими приемными детьми».

Сломанная Кость, прерывисто задышав, крикнул:

«Им овладели темные боги!»

Он метнул дротик и попал в шею Прыгуна. Тот без единого звука зашатался, потом, не выпуская факела – копья с ним не было, – повалился наземь. Факел ударился о камень и погас. Но последнего всполоха хватило, чтобы разглядеть за Прыгуном нечто кошмарное. Неописуемое чудовище с множеством тонких и длинных щупалец держало тело Прыгуна, мертвого еще до того, как в него полетел дротик Сломанной Кости, и говорило его языком. Чудовище выдернуло щупальца из тела Прыгуна и устремилось к нам.

Закричав, мы бросились назад. Сзади шуршало, резко цокало и трещало – эти звуки издавало чудовище.

«УБЕГАЙТЕ! – закричал я, едва мы ворвались в пещеру. – БЕГИТЕ!»

«Но наверху племя Немых!» – встревоженно ответил один из воинов.

Поднималась паника. Людям племени не доводилось лицезреть испуганного вождя. Я сделал непростительную ошибку, не справившись со своими эмоциями, но, когда тебя преследует сам темный бог из подземной бездны, не до спокойствия. Женщины подхватывали детей, кто-то завыл, захныкал.

Мы были между двух огней (вождь подумал: между Зверем с Большими Зубами и Грохочущим Зверем в период гона).

«С Немыми можно сразиться, – сделал я выбор, – но не с темными богами!»

Соплеменники, поспешно поджигая факелы от тех немногих, что остались гореть, дабы хранить огонь, кинулись в тоннель, ведущий наверх. Мы не успевали – из нижнего тоннеля выметнулись длинные и тонкие щупальца, словно волосы безумного великана. Следом полезло бесформенное раздувшееся тело...

Была давка и было безумие. Сохраняя последние остатки здравого смысла, я и несколько воинов попытались пропустить вперед женщин, стариков и детей, бросая дротики в чудовище. Однако наши усилия были тщетны.

Следом за первым чудовищем выбралось второе. Они хватали людей, и мои несчастные соплеменники обмякали в объятиях тысячи щупалец.

«Сражайтесь! Сражайтесь!» – как сумасшедший кричал я, но меня не слышали. Воины бежали один за другим, ослепленные первобытным ужасом. Те, кто оставался, попадал в лапы злым богам. Мне везло – я успевал ускользнуть от щупалец-хлыстов, что рассекали влажный воздух, и, когда дротики в пределах досягаемости кончились, кидал камни. Что-то ударило меня в висок – возможно, боги, а возможно, свои в неразберихе битвы. Но они причиняли чудовищам не больший вред, чем дротики и копья.

Вдруг загудело, и земля под ногами содрогнулась. В горах земля часто трясется. Я едва не упал, и, прежде чем это произошло, удар упругих и гибких хлыстов отшвырнул меня прочь, прямо в озеро. Под водой я изо всех сил заработал руками и ногами, чтобы поскорей выбраться на поверхность. Казалось, сейчас меня схватит бог, затаившийся на дне этого глубокого пещерного озера. Еще не выплыв, я услышал голос Закрытых Глаз (телепатический голос – понял я-Валера), который вещал:

«Смиритесь! Не сражайтесь! Будьте с нами! Будьте НАМИ!»

Я вынырнул и побежал в верхний тоннель – побежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Этот голос Закрытых Глаз испугал меня больше всего, и я перестал сражаться. Земля по-прежнему дрожала и гудела. Я бежал по тоннелю, часть племени опередила меня, часть отстала. Вождь в моем сне не помнил, как добрался до выхода и увидел свет.

Выход был частично завален. Люди лезли по груде камней, вопили, дрались за возможность протиснуться первыми сквозь узкий лаз под самым сводом, который грозил обрушиться в любой момент. Свод держался на одном камне...

«БУДЬТЕ НАМИ!!!».

Я оглянулся. Из тьмы тоннеля, освещенные факелами, шли мои люди – шли шатаясь и странно скривившись, с пустыми лицами и закрытыми глазами, как Прыгун. Их телами овладели боги.

«Вождь! – крикнул один из воинов. Он остался один у входа, если не считать меня и неуклонно приближающихся одержимых. – Немые ушли! Они устрашились дрожи земли! Идемте скорей!»

Он неспешно взобрался на завал, как и подобает воину, презирающему опасность и смерть, хотя обнаженная спина его лоснилась от пота. За завалом кричали и плакали женщины и дети, шум от них перекрывала нарастающая заунывная песня шамана. Он отгонял злых духов.

Духов, а не богов... Против богов ни у одного шамана не достанет сил.

То был тяжкий выбор. Времени не оставалось, а вождь обязан сохранять племя. Ценой собственной жизни.

Во сне со мной произошло нечто вроде рекурсии: я чувствовал, как вождь чувствует ненависть Старых людей к шаману. Камлающий старик, не доживший и до тридцати лет, был Жутким. Он сдерживал Старых людей вопреки сомнениям вождя о силе шамана.

Жуткие – антагонисты Старых людей и Заблудших...

Другой я, я-вождь, смотрел на шагающих из глубин тоннеля моих одержимых единоплеменников. Среди них были дети.

Пусть духи неба и земли простят меня.

Я-Валера ощутил что-то странное. Вселенная вошла в точку Бифуркации, а моя первобытная инкарнация собиралась сделать важный выбор. Завалить выход, похоронив одержимых и самого себя под грудами земли, так как успеть выскочить не удасться. Зло должно остаться во мраке горных пещер.

Я-вождь вскарабкался на насыпь и уперся руками в камень, держащий свод. Песок, земля и камни падают на меня... Страх, боль...

...Но нет, я не делаю этого. Я просто скатываюсь по другую сторону насыпи, меня подхватывают воины. Уже вечер, солнце только что скрылось за зубчатым пиком горы. Мы бежим всем племенем вниз, к долине, что выводит к предгорьям, за которыми расстилается заветная равнина...

Я-вождь не озирался, берег дыхание, но Чутье Закрытых Глаз подсказывало: они последовали за нами – одержимые темными богами люди. В них поселилось Гонэ, и это понял я-Валера. Отныне они будут называться Заблудшими детьми Старых людей.

...Я вздрогнул всем телом и проснулся. Сквозь туман светила луна, она изрядно склонилась к западу. Рядом мирно дышали невидимые спутники.

«Или предашь часть людей, или запорешь весь мир», – подумал я, причем создавалось впечатление, будто кто-то другой подумал это за меня.

XII

Я перевернулся на спину и перевел дыхание. Сознание еще не очистилось от обрывков сна. Сохранилось отчетливое чувство, что перед пробуждением кто-то щупал мое лицо. Я высвободил из-под спального мешка руку, задев автомат, и притронулся к щеке. Потом привстал и огляделся.

В полумраке мало что разглядишь, и если бы оно не шевельнулось, я бы его в упор не заметил. Но тень неизвестного существа сдвинулась с места; оно склонилось над крайним спящим – это был Кириан, и, как мне показалось, принюхивалось. А может, пило кровь?

Я дернул автомат, стремительно сбрасывая остатки сна, но он, как назло, запутался в мешке.

«Эй! Полундра!» – хотел заорать я. Не представляю, почему именно «полундра». Проснувшись среди ночи возле болот и увидев черную тень, склонившуюся над спутником, и не то попытаешься крикнуть. Как бы то ни было, с языка не сорвалось ни звука.

Катрина выпрыгнула из мешка, словно готовилась к этому всю ночь. Остальные не пошевелились. Тень метнулась прочь.

«Что происходит? – крутилось в голове. – Я по-прежнему сплю? Почему Катрина так быстро среагировала? Не она ли трогала мое лицо? Но, спрашивается, нафига?»

Словно подтверждая мои лихорадочные подозрения, она подхватила автомат и ушла вслед за существом. Я бы окликнул ее – дар речи вернулся, – однако поступил иначе. Ярчайший и необычный сон все еще довлел надо мной, иначе я разбудил бы Шатуна и вообще, раскинул бы мозгами как следует, прежде чем что-нибудь делать. Однако мозги у меня не собрались в кучу, и я на цыпочках, придерживая автомат, последовал за Катриной.

Я не собирался идти далеко, просто глянуть, в каком направлении она пойдет. Идти далеко и не понадобилось. В призрачном лунном свете метрах в пятидесяти от лагеря белела скала высотой в два человеческих роста, напоминающая исполинский гнилой зуб. Катрина скрылась за ней, послышался ее голос. С кем это она разговаривает?

Я присел, как индеец на тропе войны, хотя вокруг не было ни кустика, ни сопки; понадеялся, что издали меня можно принять за бугор.

Голос Катрины все звучал и звучал, слов не разобрать, потом она заплакала. Или мне показалось, что заплакала? Слышно было плоховато из-за расстояния, несмотря на ночную тишину.

Ни черта не поняв, я тихонько вернулся в лагерь и растолкал Шатуна. Он проснулся и вопросительно посмотрел на меня. Я шепотом рассказал о случившемся, то и дело косясь на похрапывающего Кириана.

– Уверен, что видел тень? – прошептал Шатун, когда я закончил.

– Не совсем. Темно было.

Он приподнялся, опершись на локоть, огляделся.

– Ложись, – сказал он. – Раз она нам ничего не сказала, значит, есть что скрывать. Будем делать вид, что ничего не знаем. Я покараулю до утра.

– Думаешь, она для нас опасна?

– Не знаю. У нее было много возможностей расправиться с нами. Но если ее цель не расправляться... Надо за ней приглядывать, это точно. Ложись, говорю.

– А за ней не надо идти?

– Они излазила Лишай вдоль и поперек. Подождем немного, и если до утра не вернется, разбудим Кириана.

Я залез в мешок, но сон напрочь отшибло.

– Мне сон приснился, – прошептал я. – После такого не уснешь. Явно наведенный.

И пересказал сон. Шатун внимательно выслушал.

– Говоришь, твой вождь не обрушил вход в пещеру? – спросил он, когда я закончил. – И Старые люди вышли наружу?

– Не сами. Они захватили тела людей.

– Наверное, потом они воцарились на поверхности. Насколько я понимаю, это был уникальный шанс Старых людей выйти на поверхность, пусть даже в чужих телах. В те времена – а это поздний неолит, судя по твоим описаниям, – они еще не ослабли так сильно, как сейчас, и умели овладевать телами людей. В основном, детей. В альтернативном инварианте, где твой «предок» завалил пещеру вместе с собой, они застряли под землей, а оставшиеся там дети стали первыми Заблудшими.

Шатун поскреб изрядно отросшую щетину на подбородке.

– Мда... То есть наш мир – это когда твой предок завалил пещеру. И есть мир, где он ее не завалил. Этот инвариант полностью принадлежит Старым людям. А все Хомо Сапиенсы в нем – их Заблудшие дети.

– Вот же хрень! – вырвалось у меня. Впрочем, вырвалось шепотом. Кириан на миг перестал храпеть, потом зачмокал и продолжил рулады. Эм сонно пошевелилась, но не проснулась. – Получается, какой выбор не сделай, все равно будет и то, и другое? И хорошее, и плохое?

– Трудно сделать выбор между легким и правильным, – философски отметил Шатун.

Я задумался. На озере стояла тишина, изредка нарушаемая всплеском или бульканьем. Катрина пока не возвращалась.

– Стас, можно ли попасть в прошлое? Что говорят по этому поводу ученые ОРКА и Легиона?

– Теоретически можно. Но нежелательно.

– Почему? – шепотом спросила Эм, и я подпрыгнул прямо в мешке. Когда она проснулась? А Эм как ни в чем не бывало уточнила: – Эффект бабочки?

– Хулиганка! Ты давно подслушиваешь?

– Только что проснулась. Вы все – шушушу да шушушу...

– Нет, – ответил Шатун на ее вопрос. – Не эффект бабочки. Будут созданы новые инварианты.

– Ну и что? – сказал я. – Их и так до хренища.

– Они будут сцеплены с тем инвариантом, откуда стартовал путешественник во времени. То, что происходит в новых инвариантах, будет отражаться на первичном... А это темпоральные потрясения и полный хаос. А что, решил в прошлое смотаться?

– Я бы отправился к первому Бифуркатору. Сделал бы за него другой выбор... как-нибудь. Заставил бы, что ли. С автоматом против дротиков это легко. Надо было сразиться с племенем Немых и вообще не лезть в пещеры, будить лихо.

Наше шушуканье, наконец, разбудило Кириана. Он поглядел на нас с недоумением, которого в темноте было не разглядеть, но оно отчетливо ощущалось. Не знаю, что бы мы ему сказали, если бы не послышались шаги, и не появилась Катрина. Засветился фонарь – в четверть силы. Кириан жестами о чем-то спросил Катрину.

– Я делала обход, – отозвалась она. – Мне что-то послышалось.

Я уставился на нее. Глаза у нее вроде бы подозрительно поблескивали. Впрочем, при свете фонаря много не разглядишь. А Катрина к тому же торопливо отвернулась и забралась в спальный мешок. Отвернувшись от нас, затихла.

Кириан вздохнул, достал из рюкзака планшет, что-то нарисовал на экране пальцем. Показал нам. На примитивно сделанном рисунке – фигурки мужчины, женщины и ребенка, держащиеся за руки. Фигура мужчины перечеркнута красными линиями. Кириан потыкал пальцем на ребенка, потом поглядел на Катрину, пошевелив бровями. Пока я размышлял, что бы это значило, Шатун тихо произнес:

– У нее недавно умер отец.

Кириан кивнул. Мы с Эм переглянулись. Получается, люди Единства не такие черствые, как мне представлялось поначалу. При бодрствующем Кириане и Катрине, которая, скорее всего, не успела уснуть, мы с Шатуном не стали обсуждать ночное происшествие. Тень, вероятно, мне примерещилась, а Катрина ушла осматривать окрестности, а потом, вспомнив отца, разрыдалась...

До утра я спал неважно. Однако ж спал. Когда наступило утро четвертого дня нашего пребывания в мире Единства, мы перекусили и сели в лодку. По словам Катрины, если плыть на юго-запад, то попадешь к изгибу водоема на север. Так что получится, что мы опять выйдем на нужный маршрут.

Часа два мы в полном безмолвии плыли вдоль берегов, порой видя в тумане длинные многометровые ноги неведомых существ, разгуливающих по здешним местам. Их тела нельзя было разглядеть сквозь мглу, настолько высоко они находились. Они не проявляли к нам никакого интереса, и мы не напрягались, хотя поначалу здорово перетрусили. Гипержаб не было – возможно, потому, что в озере была чистая вода, а не заболоченная, и огромные кракены, к нашей вящей радости, не попадались.

Взошло солнце, и туман поредел впервые за долгое время. Катрина и Кириан были в недоумении. Да что там, мы с Шатуном и Эм тоже удивились, до того это было неожиданно и непривычно.

– Я была здесь, – сказала Катрина озабоченно. – Эти места выглядели совсем по-другому. Неужели Лишай исказил местность?

Противоположный берег озера, который вчера просматривался вопреки туману, исчез вдали. Озеро сильно расширилось, а островки перестали встречаться. Птиц и животных мы не видели, зато появилась обычная рыба, изредка мелькавшая за бортом. На берегу зазеленели кусты.

– Что с зовом? – полюбопытствовал Шатун.

– Зовет, – ответил я. – Вон оттуда.

– Очень странно, – сказала Катрина. – Мы будто покинули Лишай. Но я не чувствую Единства. Значит, мы все еще в Лишае.

После полудня течение ускорилось, и мы сообразили, что нас несет по полноводной реке. Солнце начало припекать, появились тени.

– Я как Гекльберри Финн, – развеселился я. – Плывем по Миссисиппи. Ты, Стас, будешь за старину Джима.

– А остальные кто? – фыркнул Шатун.

– Катрина и Кириан будут Королем и Герцогом. Сейчас модно менять гендер. И цвет кожи тоже. Так что у нас будет белый Джим и Герцог женского пола.

– Гендер и пол – это не одно и то же, – напомнил Шатун.

– Да пофигу. А Эм будет Бекки Тэтчер, которую Гек украл у Тома Сойера!

– Я читала эту книгу! – обрадовалась Эм.

Берег ушел в сторону, образовав удобную бухту. Мы причалили к узкой полосе песчано-каменистого берега, зажатого между неглубокой прозрачной водой и коричневато-зелеными кривыми деревцами с мелкой жесткой листвой. Как говориться, война войной, а обед по расписанию.

Мы перекусили в тени одного из деревьев. Меня раскумарило от сытости и теплой солнечной погоды. Мы некоторое время обсуждали, что в Лишае, оказывается, встречаются сектора, похожие на обычную местность. Кириан рисовал мультиграфы в планшете, наносил новые места на карту.

Потом Катрина пошла к реке, и мы последовали за ней. В воде плавали мальки, и прекрасно различались разноцветные камешки на дне. Катрина поболтала в воде рукой.

– Клянусь, тут можно купаться! – воскликнула она.

И прямо на наших глазах принялась раздеваться. Я остолбенел, Шатун заулыбался во весь рот, а Эм слегка приподняла брови, хотя сама не была чужда эксбиционизму – не извращенному, а природному. Люди Единства не стыдятся обнаженного тела, вспомнил я. Катрина скинула на песок комбез, стянула через голову эластичный, без единого шва топик и сняла трусики из того же материала, что и топик, с таким видом, точно вокруг ни одной живой души.

Я начал было отворачиваться, но заметил, что Шатун и не собирается корчить из себя воспитанного человека, и махнул рукой на приличия – продолжил пялиться. Надо сказать, фигура у Катрины была что надо: подтянутая, подкачанная, с тонкой талией и упругой грудью. Серебристая татуировка в виде тонких переплетающихся стеблей и узких листочков, оказывается, покрывала не только шею Катрины, но и плечо, бок, одно бедро и часть ноги; отдельные побеги проникали на живот, спину и прочие места. Это было красиво.

Она побежала, разбрызгивая воду, и нырнула. Вынырнув, крикнула:

– Кириан! Идем! А вы чего стоите?

Похоже, она не поняла, отчего мы прифигели.

Кириан, который сидел в тени дерева, помахал ей в ответ, но не сдвинулся с места. Не хотел купаться. Я не расстроился. Не хватало еще смотреть на голого мужика, размахивающего хозяйством.

Когда-то мы с Шатуном, путешествуя в Сибирь, купались полностью раздетыми в речках, но то совсем другое дело. То без женщин. Мы с ним переглянулись – и не решились последовать за Катриной.

Выходка Катрины, которая для нее вовсе не была выходкой, подействовала на Эм странным образом. Она надула губы и ушла к лесочку; не туда, где мы сложили вещи и сидел Кириан, а чуть в сторону. Помявшись, я последовал за ней.

– Не хочешь искупаться? – шутливо спросил я, нагнав ее возле толстого дерева с мелкими иглоподобными листьями буро-зеленого цвета.

– Не хочу, – буркнула она, изучая ствол, но благоразумно не притрагиваясь к нему.

– Ты ведь, как и телепаты, не стыдишься своего тела?

– Нет, не стыжусь.

– А в чем дело?

– Мне не нравится, как ты на нее смотрел, – пробормотала Эм так неразборчиво, что я не сразу понял.

Я взял ее за локоть и развернул к себе.

– Ну... так я-то за тобой пошел... А не стал там стоять и пялиться, верно?

Она не ответила, но слегка посветлела. Взгляд ее был устремлен куда-то в пространство.

– Слушай, Эм, – начал я, и вдоль позвоночника пробежал электрический ток. – Не отходи от меня далеко, хорошо? Когда ты пропала, я чуть с ума не сошел.

«Ну вот, ты и сказал это, засранец», – удовлетворенно проговорил мой внутренний голос.

Эм наконец посмотрела на меня, но не в глаза, а почему-то на нос.

– Да?

– Да.

Мне захотелось воровато оглянуться – не следят ли за нами? – и я сдержал этот порыв. Эм подняла глаза выше, и наши взгляды встретились. Не веря, что это происходит в реальности, а не во сне или дурном трипе, я наклонился и поцеловал ее. Сквозь полуприкрытые ресницы увидел, что она не закрыла глаз. И не шевельнула ни единым мускулом. Сердце у меня захолонуло. Однако в следующую секунду она закрыла глаза и ответила на поцелуй.

– Будь у нас доступ к Семье, ощущения были бы, наверное, пошикарней, – брякнул я спустя целую вечность, оторвавшись от Эм.

– И о чем ты еще думал? – спросила она с раздражением впервые на моей памяти.

– Извини, у меня крыша съехала! Так давно мечтал об этом...

– Валера! – донеслось с берега. – Эм! Вы где?

– Мы здесь! – крикнул я. – Сейчас подойдем!

Эм тыкнула пальцем меня в грудь, туда, где за одеждой висел оберег, и чуть ли не начальственным тоном велела:

– Сними это!

Я послушно снял. Сейчас я пребывал в таком состоянии, что вели Эм мне отпилить себе ногу, я вприпрыжку побежал бы искать пилу.

– Выбросить?

Эм покачала головой.

– Храни его... Но не на себе.

Я сунул его в карман. Поглядел на Эм: мол, правильно сделал? Она кивнула.

– Надеюсь, он будет тебя хранить, – прошептала она.

– Выброшу, когда наступит мир, – пообещал я. – Когда мы победим Старых людей и Заблудших.

– Думаешь, мир наступит?

– Обязательно, – уверенно сказал я. В тот момент я почти верил в это.

XIII

Отдых в бухте сильно подействовал на Шатуна, Эм и меня. Стас держал себя с Катриной подчеркнуто вежливо, смотрел на нее, когда думал, что за ним никто не наблюдает, помалкивал. Мы с Эм тоже помалкивали, лишь изредка обменивались взглядами и тут же отводили глаза.

Циник во мне возмущался. Дескать, нашли время разводить романтические отношения, пусть и замешанные на физическом и психическом эксгибиционизме. Вон телепаты – Катрина с Кирианом – ведут себя как ни в чем не бывало. Для них ничего особенного не произошло. Не время переглядываться и перемигиваться, мир в опасности, а мы плывем невесть куда. Надо держать ушки на макушке, а не розовые слюни пускать.

Романтик мысленно разводил руками. Притяжение полов – штука сильная. Никуда от нее не денешься. И гормоны требуют своего.

В общем, наша лодка, переполненная многозначительным молчанием, быстрыми взглядами, гормонами, феромонами и прочей хренью, проплыла еще пару километров, а потом нам пришлось ее оставить на берегу и идти дальше пешком, поскольку река делала поворот, и нам стало не по пути. Мы шли по равнине, кое-где покрытой жуть-травой, а в большей степени – самыми обычными сорняками. Тумана почти не было, небо застилала жемчужная дымка, и горизонт пропадал в пыльном мареве, так что не различишь, где кончается земля и начинается небо. Временами попадались ручьи, лесочки из высохших деревьев и аномалии, однозначно свидетельствующие о том, что территорию Лишая мы не покинули. Призраки и агрессивные существа нас не беспокоили. За весь день мы увидели вдали стадо непонятных тварей на длинных ходулеобразных ногах и с круглыми телами, из которых высовывались две S-образные штуковины – не то шеи, не то глаза на стебельках. Они так стремительно промчались мимо и исчезли в дымке, что мы их как следует не рассмотрели.

Катрина и Кириан здесь не бывали и вертели головами с тем же интересом и недоумением, как и Шатун, Эм и я. Аборигены тщательно сверились по картам на планшетах и пришли к выводу, что Лишай давно должен был закончиться, и по идее мы гуляем по территории многоуровневых парков.

Катрина высказала мысль, что Лишай зациклен сам на себя. То есть если идти внутри Лишая по прямой, то рано или поздно попадешь в точку старта. Лишай бесконечен как кольцо.

Шатун предположил, что это другой инвариант. Но я не чувствовал кёро, ни намека.

– В Лишае у нас нет никаких парапсихических способностей, – сказал Шатун. – И твое чутье Бифуркатора он блокирует.

– Но мы же не видим никаких признаков темных троп, верно? – возразил я. – Черные клубы, дыра такая в пространстве...

Шатун наморщил лоб.

– Если только нам опять не морочат голову, – сказала Эм немного невпопад. – Как в Хрустальном городе.

«Или у меня что-то вроде замедленного Калейдоскопа миров», – подумал я, но вслух ничего не сказал.

Я скосил на Эм глаза. С того дня, как мы пососались в бухте, мы больше ничем подобным не занимались и даже не разговаривали о любовных делах. Не время и не место.

Около полудня шестого дня нашего пребывания в мире Единства мы, идя по изрядно позеленевшей равнине под голубым небом, пропитанным солнечным светом, неожиданно увидели впереди и чуть слева самый настоящий средневековый замок, будто выскочивший из исторического фильма. Серые стены, башенки, развевающиеся узкие треугольные флаги... Приблизившись, мы заметили, что он деформирован, стены кривые, а башни словно подтаяли, как мороженое, на солнце и осели.

За искаженным Лишаем замком темнел лес. Оттуда двигалось мутное пятно. Приблизившись, оно оказалось всадником в какой-то мудреной шляпе и развевающимся за спиной плащом. Солнечный луч вспыхивал на его доспехах.

– Это рыцарь? – удивился Шатун. И повернулся к Катрине. – У вас бывают театрализованные представления?

– Не слышала о таких представлениях. У нас совсем другие представления, внутри виртуального пространства нашего общего соборного разума.

Могучий белый конь «рыцаря» с топотом промчался параллельно нашему движению и пропал за сопкой. Следом за всадником бежала собака, но, заметив нас, свернула с пути и понеслась прямо к нам. Кириан прицелился в нее из автомата, но собака сбавила скорость и, вывалив язык, вполне дружелюбно завиляла хвостом. Это был сенбернар.

– Не стреляйте! – крикнула Эм.

Кириан, помедлив, опустил ствол и поднял воротник комбеза, как будто замерз. Я отметил, что он выглядит немного больным. Или очень уставшим.

Кобель обежал нас всех, понюхал, закрутился на месте. Эм погладила его. Пес следовал за нами неизвестно из каких собачьих побуждений и не выказывал никакой агрессии. Эм заявила, что будет звать его Вэн. Это значит «друг» на ее родном языке. Дружок, если по-нашему.

До исхода дня Дружок, он же Вэн, успел поймать кролика-мутанта с клыками и четырьмя зазубренными ушами и сожрал его, тем самым продемонстрировав, что бессовестным дармоедом быть не собирается.

Заночевали в низине, свободной от жуть-травы и аномалий.

– Это какое-то совершенно новое место, – сказала Катрина озабоченно. – Подозреваю, что мы в аномалии, только другого типа. Она изменила местную реальность сильнее, чем известный нам Лишай. Как вернемся, обязательно сообщим Единству, что Лишай мутирует. Кажется, игры кончились, и Лишай пора уничтожить.

Я закатил глаза. Катрина этого не заметила. Кириан поглядел на нее встревоженно. Наверняка не хотел прекращать игры.

– Поняли, наконец, что баловаться с огнем – идейка так себе?

Катрина поджала губы и не ответила.

– Валера, – сказал Шатун. – Можешь сказать, сколько еще идти?

– Зов очень сильный. Думаю, скоро. Но как именно скоро, не знаю.

Катрина заговорила:

– Если в ближайшие два-три дня не дойдем до цели, что бы она из себя не представляла, поворачиваем обратно. Во-первых, еды должно хватить на обратный путь. Иначе будем голодать.

Кириан сделал ладони лодочкой и подвигал ими, словно это рыбки.

– Да, – кивнула Катрина, – можно будет позаниматься рыбалкой. Но мы не знаем, насколько безопасен местный протеин. Тем не менее, есть и во-вторых. Мы находимся в совершенно неисследованных районах Лишая. Мы не знаем, что нам угрожает.

Я пожал плечами, не испытывая никакого желания вступать в спор. Путешествие меня утомило – и не только меня. Но – и это было главное – отчего-то я не сомневался, что к цели мы придем раньше, чем пересечем «точку невозврата».

– Ты права, – согласился Шатун. – Два-три дня – и возвращаемся.

Ночью на всякий случай устроили дежурство. Смешно, но у зловещего болота с Гипер-жабами и трехглазыми китами-призраками мы дрыхли и в ус не дули. А здесь, посреди зеленой равнины, самыми распространенными обитателями которой были клыкастые кролики, выставили охрану. Дело в том, что болото – штука знакомая и предсказуемая, а солнечная равнина с замками и рыцарями – незнакомая и, следовательно, непредсказуемая.

Порядок дежурства был такой: я, Катрина, Шатун, Кириан, Эм. Нас с Эм, как наиболее юных и слабых, поставили утром и вечером, чтобы нам не надо было просыпаться среди ночи, перебивая сон. Наше с Эм мнение не спросили; решали Шатун и Катрина, которые взяли на себя роли папочки и мамочки. Они запрограммировали планшет Катрины, чтобы он звенел при каждой смене караула.

Вечером, когда все улеглись, я уселся на возвышении, с которого открывался обзор на все четыре стороны света. Внизу, возле лагеря, тлели угольки костра. Мы решились развести его впервые за долгое время, чтобы разогреть опостылевшее «Педди Гри». С неба светили мутные мигающие звезды, стояло полное безветрие, было тепло и слегка сыровато, как всюду в Лишае.

Вскоре поднялась луна, чей бок справа заметно прохудился. Ночное светило пошло на убыль. Под ее лучами равнина призрачно серебрилась. У меня возникло ощущение, что я сплю и вижу сон. Я то и дело поворачивался вокруг своей оси, чтобы не прозевать возможную угрозу, хотя трудно было представить, чтобы в этой неестественной тишине кто-то материальный мог сюда прокрасться незамеченным.

Отсюда замка, мимо которого мы прошли днем, было не разглядеть. Рыцари не скакали. Постепенно я заскучал и перестал крутиться на месте. Даже неугомонный Вэн успокоился и нагло лег спать под боком у Эм вместо того, чтобы заниматься своим непосредственным собачьим делом – охраной. Меня клонило в сон, а время моего дежурства всё не заканчивалось. Когда же зазвенит треклятый планшет?

Я встал и попрыгал на месте, чтобы проснуться. Глянул туда, куда мы шли; картина была в точности такая же, как и по всем другим направлениям. Развернулся прыжком на сто восемьдесят градусов. Ничего. Та же темная равнина и звездное небо. Снова прыжок...

...и сердце подскочило к кадыку.

На фоне звезд вырисовывалась человеческая фигура. Я был уверен: это наш преследователь!

– Тревога! – пискнул я. Голос куда-то пропал.

Слава богу, залаял Вэн. В лагере – если можно назвать лагерем место, где несколько человек спали вповалку в спальных мешках на земле – зашевелились, заговорили, зашумели. Вспыхнул и осветил пространство далеко вокруг фонарь Кириана. Наш молчаливый друг выкрутил осветительный прибор на полную. Низину и равнину на километр вокруг залил ярчайший свет. Небо сразу почернело, звезды и луна исчезли в этом свете.

Прищурившись и моргая, я разглядел обладателя черной фигуры. В десятке шагов от меня на пригорке стоял страшноватого вида мужик в рваной куртке и таких же штанах, с седыми волосами и лицом, изъеденным язвочками. На краткий миг мне почудилось, что где-то я уже встречал этого персонажа.

Шатун и Кириан подбежали ко мне с автоматами наперевес. Я-то от неожиданности позабыл, что вооружен, и с запозданием схватился за пушку.

Катрина не менее проворно подскочила к зомби и, к величайшему изумлению всех нас, закрыла его собой, расставив руки.

– Не стреляйте!

Вэн прыгал возле зомби и оглушительно лаял. Эм чмокнула губами и поманила его. Ворча, рыча и погавкивая, Вэн уселся у ее ног.

– Катрина, что с тобой? – спросил Шатун. – Это какой-то искаженный Лишаем человек! Не поворачивайся к нему спиной!

– Это не какой-то человек! – отозвалась Катрина. И всхлипнула. – Это мой отец!

«Бум-барабам! – пронеслось у меня. – Приехали! Ее отец? И имя его Дарт Вэйдер?»

Но я уже не сомневался. Она не врет. Я вспомнил, где видел этого человека. На заставке ее планшета. Только на фото он был без изъязвлений на лице и не в лохмотьях.

– Ты встречалась с ним на болотах! – крикнул я. – Ты плакала, я слышал!

Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Зомби за ее спиной покачивался туда-сюда и молчал. Они вообще умеют говорить?

– Лишай возвращает людей к жизни, – сдавленно проговорила Катрина. – Иногда... Такие случаи были. Те, кто умирал на территории Лишая, иногда возвращались.

– Кладбище домашних животных, – пробурчал я под нос.

Эм кинула на меня взор, но ничего не сказала. Она была потрясена.

– Единство приняло решение уничтожить, аннигилировать этих несчастных людей, – произнесла Катрина, успокаиваясь. В ее голосе появился вызов. – Мой отец умер здесь, когда мы шли по Лишаю. Мы оба были энтузиастами-сталкерами. Я похоронила его вблизи аномалии, где чаще всего воскресали люди. В горах, у старых шахт.

А мы вывалились из портала как раз рядом, договорил я за нее про себя.

– Ты сделала это осознанно? – спросил Шатун.

Катрина кивнула, всхлипнула и, к моему отвращению, взяла зомби за полуистлевшую руку.

– Почему он шел за нами?

– Сразу после воскрешения сознание этих людей не проясняется полностью... Вы понимаете? Оно как у... у собак, которые бегут за человеком...

Показав на сидевшего у ног Эм Вэна, Катрина умолкла и смущенно обернулась на воскресшего отца. Тот смотрел тусклым взором куда-то мимо нас и продолжал покачиваться. Неясно было, понимает ли он хоть что-то. Собственно, если не приглядываться, он вполне мог сойти за больного какой-то кожной болезнью. Или за очень грязного бомжа.

– Наверное, ты его сильно любила, раз не смогла отпустить, – внезапно для самого себя сказал я.

Катрина снова залилась слезами. Мы опустили стволы.

– Не стреляйте в него!

Кириан возбужденно замахал руками. Катрина сразу поняла, чего ему надо.

– Я скрыла это от Единства, да... Во мне силен индивидуализм... Поэтому я и люблю ходить по Лишаю, где нет Единства! Это свободная земля! Здесь я – это я, а не миллионы других людей у меня в голове!

«А у Единства есть минусы, – подумал я. – Не всех он устраивает, как выясняется».

Шатун вкрадчиво заговорил:

– Катрина, он опасен. Он – нежить, а нежить – всегда паразит. Рано или поздно он захочет пообедать нами.

– Ты этого не знаешь!

– Знаю. Поверь.

– Он... Он шел за нами с самого начала, но не навредил!

– И что ты предлагаешь? – поинтересовался Шатун. – Взять его с собой?

– Да!

– А что ты будешь делать с ним потом, когда мы вернемся?

– Что-нибудь придумаю!

Кириан вздохнул, а я подумал, что женщины Единства ничем не отличаются от женщин нашего мира. Сначала делают что-то на эмоциях, а потом думают. Катрина воскресила отца и теперь не знает, как с ним поступить. Однако я ее понимал. Я бы воскресил батю, если бы была такая возможность. Не в таком виде, впрочем... Если бы воскресить удалось в прежнем виде, а не в образе зомби, я бы долго не раздумывал.

У меня есть парабатя из другого инварианта, но это, в сущности, совсем другой человек. У Катрины тоже должен где-то в мультиверсе отыскаться живой отец.

Шатун заколебался. Никто из нас не представлял, как поступить в этой необычной и щекотливой ситуации. Не расстрелять же зомби на глазах дочери? И не прогнать. Будет околачиваться поблизости, и мы не расслабимся ни на секунду.

Проблему решил Кириан. Коснувшись плеча Шатуна, дескать, положитесь на меня, он спустился в низину, порылся в рюкзаке и принес уже знакомый трос с диском на одном конце и наручниками на другом. Сейчас мы все узнали, что чего нужно это приспособление. Кириан приложил диск к гладкому валуну, нажал незаметную кнопку, что-то загудело и замолкло. Бессловесный сталкер подергал трос – диск словно прилип к камню.

– Интересная штука, – заинтересовался Шатун. – Этот диск сливается с субстратом на молекулярном уровне, верно? Нечто подобное я видел в Схроне, – сказал он мне. – Но он отлипнет, когда надо?

Кириан покивал с гордостью за свой гаджет.

– Мы используем фиксатор для тех сталкеров, кто попадает в аномалию безумия, – мрачно пояснила Катрина, не отходя от воскресшего папаши и держа его за руку. – Безумие проходит через несколько часов, но за это время они могут навредить и себе, и окружающим.

Она потянула зомби, и тот послушно повлекся следом. Кириан отошел, и Катрина саморучно заковала отца. Шатун удостоверился, что наручники держат кисти плотно. С зомби станется оторвать себе руки и загрызть жертву, но ведь и правда воскрешенный не навредил нам за всё время путешествия... В любом случае, у нас есть ночные дежурства.

Пискнул планшет Катрины, лежащий поверх ее рюкзака в лагере. Мое дежурство закончилось. Шатун подошел к Катрине и сказал негромко:

– Твое дежурство. Надеюсь, ты не будешь делать глупости.

– Не буду, – покорно ответила та.

Ложась в спальный мешок, я думал, что сегодня не усну. А еще о том, что сон о древнем Бифуркаторе, не исключено, навел этот самый зомбак, сидящий возле валуна в сотне метров от нашего лежбища. Он околачивался возле меня в ту ночь, и я чувствовал прикосновения к лицу... Меня передернуло. Он меня трогал, пока я спал?

К моему собственному изумлению, вскоре я уснул и проспал до самого утра.

XIV

Утром мы пошли дальше по равнине. Наша компания пополнилась еще одним представителем, который брел позади с печальным видом. Я бы его пожалел, не будь он нежитью. Как и Шатун, я ничего хорошего от нежити не ждал: имел негативный опыт.

Все мы по очереди то и дело оглядывались на воскресшего. Он нас нервировал, но не так сильно, как можно было бы ожидать. Мы слишком пресытились всякой паранормальщиной, чтобы дергаться сверх меры. Ну, плетется сзади мертвый чувак, пусть себе плетется. Никому не мешает. Жрать не просит... пока. Ночью он вел себя пристойно.

Интересно, подумал я и улыбнулся, что скажет Берос, а с ним и всё Единство, когда мы заявимся на погранзаставу в таком составе? Здравствуйте, у нас тут рыцарская собака и один не совсем живой товарищ!..

За пару лет я успел много чего навидаться. Людей-медведей, спящих всю зиму, потустороннее чудовище размером с город, призраков в другом измерении, Детей-из-тьмы, самого Заблудшего, теперь вот зомби. Устал я пугаться и удивляться. Просто морально устал.

Чего же я хочу?

Покоя?

Покой – это скучно. Это для стариков, а я молод.

Рядом шагала Эм, придерживая руками лямки рюкзака, и вдруг меня осенило. Я понял, чего хочу.

Я взял Эм за руку, ни на миг не затормозив. Получилось очень естественно, и Эм чуть сжала пальцы. Видимо, она нервничала из-за нашего нового спутника и принялась размахивать нашими руками, дурачась. А потом выпустила мою руку.

Шатун и Катрина шли впереди и ворковали. После вчерашнего происшествия Катрина, судя по всему, прониклась к Шатуну благодарностью, что он не расстрелял отца на месте. По этой причине, а еще потому, что места были незнакомыми для всех, в том числе сталкеров, Катрина перестала командовать, и бразды правления незаметно перешли в руки Шатуна.

Кириан двигался за нами с Эм, в одиночестве. Вэн забегал вперед, крутился вокруг, рычал на нежить и вилял перед живыми хвостом.

Спустя некоторое время воскресший начал спотыкаться и отставать.

– Он слабеет, – сказал я озабоченно. – Как бы не захотел перекусить нами. Он же должен чем-то питаться?

Катрина и Шатун меня не услышали. Эм встревоженно спросила:

– Думаешь, он питается человечиной? Но он ни разу за много дней на нас не напал.

Я оглянулся. Зомби печально смотрел на нас выцветшими глазами. Он отставал все больше и в конце концов пропал за одной из сопок. Катрина, поглощенная беседой с Шатуном, не заметила этого, и ни я, ни Эм, ни Кириан не сочли нужным об этом ей сообщать.

Вскоре Катрина обнаружила пропажу. Мы ей сказали, что ее отец отстал. Наверное, нагонит рано или поздно. Она явно хотела броситься на поиски, но сдержалась, надеясь, по всей видимости, что отец нас догонит. У меня – уверен, не только у меня – отлегло от сердца. Я бы не расстроился, если бы нежить нас никогда не нагнала.

Но он нагнал. Вечером, когда мы устроились на ночевку, его ковыляющий силуэт возник на фоне звездного неба. Он остановился на границе света от костра. В темноте его глаза горели желтым светом, как индикаторы заряженой батарейки. Вчера они были вроде бы тусклыми...

– Явился, – пробурчал я.

– Вы не видели Вэна? – спросила Эм, почти не обращая внимания на зомбака. – Что-то он запропастился...

– Что это? – оживился Шатун. – Что с его глазами? И где пес?

Кириан нахмурился и прицелился в зомби. Катрина крикнула:

– Подождите! Что случилось?

До меня дошло. В груди стянулся тугой ком. Катрина, игнорируя всех нас, бесстрашно подошла к отцу и распахнула его куртку. Одежду под ней покрывали бурые пятна, масляно блеснувшие в свете фонаря.

Эм шумно втянула в себя воздух и пошла прямо на воскресшего. Я не сдвинулся с места, растерявшись. Лицо у Эм было гневным – я таким его никогда не видел. Катрина с болтающимся на груди автоматом раскинула руки, чтобы ее остановить, но Эм внезапно залепила ей пощечину и, пока та недоуменно хваталась за щеку, нанесла молниеносный удар ноги с разворота в ухо желтоглазому зомби. Голова его свернулась набок под неестественным углом, воскресший наклонился в сторону, но не упал. Он медленно выпрямился, но не атаковал.

Эм бросилась на него снова, но я подскочил к ней и удержал за плечи.

И тут раздался новый голос. Хрипловатый, тихий, но внятный.

– Простите меня, – сказал воскресший. Его шея с хрустом выпрямлялась. Он опустил веки, но сквозь ресницы просвечивала желтизна. – Я не выдержал. Я опасен. Сегодня – собака, а завтра – возможно, кто-нибудь из вас... Я должен уйти. Я думал, что смогу быть рядом с моей дочерью, но это не так. Я буду вечно бродить по Черной дороге.

Не дожидаясь нашей реакции, он повернулся и поплелся восвояси.

Катрина сдавленно зарыдала, не отрывая ладони от щеки. Шатун, помявшись, приобнял ее. Мы все молча смотрели, как воскресший уходит, шатаясь, в сумрак наступающей ночи. Мне было жалко собаку и жалко этого несчастного, не нашедшего покой после смерти.

– Что я наделала! – закричала Катрина, выйдя из ступора. – Я его... обрекла... на вечные муки!

«Она живет в мире, где не верят в призраков и загробную жизнь, – подумал я смятенно. – Поэтому не предусмотрела такой расклад. В следующий раз не будет играть с тем, чего не понимает».

– Ты должна его отпустить, – прогудел Шатун.

Силуэт живого мертвеца давно пропал в полумраке, а мы еще долго стояли в молчании, лишь Катрина всхлипывала в объятиях Шатуна, Эм кусала губы, а я размышлял на самые разные темы. Только Кириан не стоял – уселся чистить винтовку.

XV

Той ночью мы уснули далеко не сразу, так что все, кроме бессовестно храпевшего Кириана, бодрствовали вместе со мной, лежа в мешках, пока я нес первую вахту. Катрина не ужинала, сразу улеглась и укрылась до макушки. Опытный Шатун не лез к ней. Эм демонстративно игнорировала Катрину, даже не смотрела в ее сторону – не могла простить Вэна.

Путники умаялись длинным переходом и, несмотря на страсти-мордасти, мало-помалу уснули. Я сдал вахту мрачной и молчаливой Катрине, когда звякнул планшет, и улегся. Не помню, когда меня уморило, но случилось это не тотчас.

Мне в очередной раз приснился сон. Он был не такой долгий, детальный и яркий, как тот, что был про Бифуркатора и племя древних людей. В этом сне какой-то пацан лет пятнадцати в полутемном грязном подвале потрошил привязанную к столу женщину, судя по одежде, училку. У училки был завязан рот, глаза вращались в орбитах, чуть не выскакивая, пот градом катился по лбу. Они извивалась и дергалась, как бешеная, и я не слышал никаких звуков, хотя они должны были быть. А пацан спокойно и размеренно брал ржавые ножи и вспарывал ей живот медленно и вдумчиво.

Это был какой-то кошмар. Женщина почему-то не умирала, всё дергалась и дергалась, и я знал, что она чувствует боль. Пол заливала кровь, ее кишки, похожие на гигантских розовых червей, валялись на замусоренном бетонном полу. Вокруг стола в темных углах помещения кто-то скрывался и наблюдал за экзекуцией с холодным интересом.

А потом пацан – его звали Владимир Смолич, как мне подсказал внутренний голос – начал делать с жертвой ужасные гадости. Он отрезал от учительницы куски с самых разных мест, причем делал это не спеша, с расстановкой. А она всё никак не могла умереть...

Меня затошнило прямо во сне.

Последнее, что помню – Смолич начал превращаться во что-то кошмарное, нечеловеческое. И невидимые зрители с одобрением потянулись к нему...

Я проснулся. Небо освещалось скорым рассветом, воздух приятно холодил лицо. Эм дежурила неподалеку, сидела на камне и поигрывала автоматом. Я приготовился встать и поговорить с ней, когда неожиданно до моего не проснувшегося полностью сознания докатилось сильное чувство. Это было как ведро холодной воды прямо в теплую постель.

Не помня себя, я радостно заорал:

– Эй, народ! Я чувствую кёро!!!

Эм подскочила, спящие зашевелились. Шатун среагировал быстрее всех:

– Можешь открыть тропу?

Я прислушался к себе.

– Пока нет, но скоро! Сегодня, не позже! Чувствую!

У Эм и Шатуна заметно поднялось настроение. Еще бы, скоро станет неважно, как далеко мы забрались в Лишай. В любой момент мы сумеем вернуться домой. Заберем с собой Катрину и Кириана, если захотят, пройдем с ними по безопасным краям другого инварианта до того места, где в их мире расположена погранзастава, и вернем их в родной инвариант прямо в руки Беросу.

В разгаре дня в пыльном мареве на горизонте прямо по курсу вырос город. Зов был силен, как никогда. Никто меня ни о чем не спрашивал; и без того было понятно, что это – цель нашего странного путешествия по Черной дороге Лишая. Город разрастался по мере нашего приближения, рассыпался на отдельные искаженные здания и постройки. Он не был похож ни на средневековые поселения, ни на современные мегаполисы, ни на тот город, в который мы попали в первый день. Что-то в его формах было неправильным, а что именно – неясно. Чем больше мы приглядывались к нему, тем труднее было что-нибудь понять. Некоторые грани фантастических строений казались ближе, чем другие, однако стоило нам преодолеть еще несколько десятков метров, перспектива менялась, далекое становилось ближним и наоборот.

– Неевклидовый город, – процедил Шатун. У него пересохли губы, как у всех нас. Последний раз ручей попался нам вчера днем, и наши запасы воды истощались. Солнце тем временем грело всё жарче, а зеленая равнина превращалась в иссушенную осеннюю степь.

– Что это значит? – спросил я.

– Это значит... – Шатун задумался и сказал: – Это значит, что этот город строили не люди.

Я воздержался от комментариев и еще раз попытался открыть Темную тропу. Не вышло. Но до меня долетел «запах иных миров». Скоро... совсем скоро...

Последний километр до города являл собой желтую каменистую пустыню, по которой хрустели подошвы наших ботинок. У меня вспотела спина от рюкзака, изрядно полегчавшего из-за съеденных консервов. Здания, словно сошедшие с картин Сальвадора Дали, вырастали из пустыни, как ее часть. В стенах не было окон, только косые борозды непонятного происхождения и предназначения, слагающиеся в несимметричные геометрические фигуры. Три человеческие фигуры вышли из-за обманчивых стен нам навстречу.

Уже совсем близко от города шедший в авангарде Шатун остановился.

Одновременно надоевший зов в моем мозгу пропал без следа.

– Пришли, – выпалил я.

Напряжение, охватившее нас, было почти осязаемым. Мы замерли в ожидании, пока приблизятся трое из неевклидова города. Они подошли и остановились в нескольких шагах от нас – двое мужчин и одна женщина неопределенного возраста. Все были облачены в серые балахоны, похожие на колокола, головы начисто обриты; лысины блестели на солнце. Черты лица странно сглажены, как у недавно умерших. Глаза смотрели пристально и отчужденно. Троица смахивала на жрецов какого-то культа.

У зданий появились другие люди, очень много людей, облаченных в одинаковые балахоны, с одинаковыми лысыми головами.

Я ясно и отчетливо почуял: могу открыть портал. Прямо сейчас.

– Вы пришли, – прошелестел в голове безличный голос. Стоявший в центре троицы мужчина наклонил набок лысый череп, как бы показывая, что транслирует именно он.

Катрина вздрогнула, Шатун беспокойно переступил с ноги на ногу – они тоже услышали пси-голос.

– Единство подключилось? – не то вопросительно, не то утвердительно «произнесла» Катрина, оглядываясь почему-то на нас с Эм.

Я тоже уловил усилившуюся телепатическую связь с Катриной и Эм – через Семью. Вот только ни Семьей, ни Единством не пахло. Мы просто могли снова обмениваться мыслями.

– Здесь нет Единства, – откликнулся лысый. Пустые глаза буравили нас по очереди. – Здесь мир Лайа Га, Старых людей, а мы – носители их Гонэ. Мы – живые Бау’Ва, сосуды Лайа Га.

Мир Старых людей! Это инвариант, где в первобытные времена чудища выползли на поверхность! Где мой предок-Бифуркатор не завалил вход в пещеру, потому что пожалел себя и свое племя!

Очевидно, всех Бау’Ва связывал вместе аналог Единства. Катрина и Кириан не имели возможности подключиться к нему, слишком чуждым был этот телепатический «интернет».

– Это другой инвариант! – выдохнул Шатун. – Но как такое могло быть? Лишай прорастал сквозь измерения?

– Это мы создали Лишай. Он пророс сквозь измерения, ты прав. Но полноценный портал открыть он не мог. На это способен лишь Бифуркатор, самый древний из известных.

Черные глаза впились в меня.

– Лишай просочился через многие измерения в реальность, где Лайа Га не сумели выйти на поверхность, потому что один Бифуркатор тридцать пять тысяч лет назад запечатал вход ценой своей жизни. Лишай мостом соединил наши миры. Наши братья из вашего мира отправили к нам Бифуркатора, и он, двигаясь по Лишаю, открывал Плывущие Темные тропы...

Речь лысого сосуда Старых людей не была речью в полном смысле этого слова, представляя собой мгновенные информационные образы. Скорее всего, он использовал другие названия Старых людей, Лишая и Бифуркаторов. И не отчитывался перед нами, а просто швырнул «инфосверток» нам в сознание, как подачку. Это заняло долю секунды.

– Какие еще Плывущие тропы? – не выдержал я.

– Ты не знаешь всех своих возможностей. Вы ведь не замечали, что двигаетесь сквозь измерения, хотя местность менялась? Это и есть Плывущие тропы. Но довольно. Теперь путь открыт. Мы пройдем черной дорогой в ваш мир и поможем братьям обрести заслуженную власть. Мы узнали тайну, как победить Жутких, которые сдерживают нас самим своим существованием. Бифуркатор и его спутники, без которых ему не хватило бы решимости, выполнили свою роль.

Вряд ли он «говорил» так напыщенно, так «переводил» мой мозг. Это уже мое подсознание так интерпретировало. Но в любом случае звучало внушительно.

Катрина рывком подняла ствол и прицелилась в спикера. Она тоже посчитала, что довольно болтать.

Трое посланцев Старых людей не двигались, не делали угрожающих движений, хотя кто знает, что прячется у них под балахонами? Поглядывая на них, я подошел к Шатуну и шепнул:

– Я могу открыть портал. Сию секунду.

Телепаты наверняка прочитали мои мысли. Однако по-прежнему не шевелились.

Сзади что-то бухнулось в песок. Я обернулся. Кириан скинул рюкзак и стянул верхнюю часть комбеза, оставшись в мокрой от пота майке. Его шея и видимая часть груди поросла бурой порослью, которая шевелилась. Она напоминала жуть-траву в миниатюре. Катрина ахнула, Эм отшатнулась от него. Кириан перехватил автомат и прицелился в меня.

– Не можешь, – «сказал» он. – Не сможешь открыть портал. Я тебя убью, если попытаешься.

Эм и Катрина прицелились в Кириана, но как-то неуверенно.

– Кириан! Тебя ранила жуть-трава!

Конечно, Катрина не называла отвратительную растительность Лишая жуть-травой. Но образ был именно жуть-травы. Пси-язык тем и хорош, что не требует придумывать названия для всех вещей. Тем не менее, всем участником пси-конференции понятно, о ком или чем речь. В сумбурном потоке ее ментальной трансляции мельтешили сцены, где Кириан отказывался, чтобы Катрина его осмотрела на предмет ранений, или избегал купаться. Ему было что скрывать на своем теле.

А я вспомнил удивление Шатуна, что Кириан выстрелил в красноголовых в последний момент. Наверное, он специально выжидал, чтобы спасти нас и этим втереться в доверие.

– Он стал частью Лишая, – подтвердил лысый. – И служил нашим целям. Приглядывал за всеми вами, чтобы вы не отклонились от направления зова.

Я глядел на черную дырку дула, и мне всё становилось понятным. Это Кириан, а не зомби-папаша навел на меня сон; после Кириан умело притворился спящим. Но зачем он навел сон? Выяснять не было желания.

– Чтобы пробудить в тебе силы Бифуркатора, которые не воспринимались бы тобой сознательно. Ты шел по Лишаю, а за тобой открывались незаметные тропы – длинный путь из одного мира в другой.

– Спасибо за пояснение, – пробормотал я, хотя не понял, кто именно мне ответил: Кириан или лысый.

– Валера, – заговорил позади Шатун напряженным голосом. – Валера!..

– Нет! – «крикнула» Катрина.

Я не успел узнать, что задумал Шатун, потому что в следующую секунду краешком сознания ухватил ментальный приказ; неизвестно, в чем он заключался и кто именно его отдал – возможно, все эти лысые люди одновременно. Да, скорее всего, у них было свое собственное Единство. Почудилось, будто само пространство – пустынная земля, выцветшее небо, неевклидовый город вдали и толпы бритоголовых в балахонах – содрогнулось, исказилось на кратчайший мир, наполнилось шумом и безумством энергий.

Я зажмурился и «увидел» весь Лишай – колоссальный квазиорганизм-паразит, разросшийся сквозь десятки инвариантов, подобный дьявольской дороге от мира Старых людей до мира Новых. До нашего родного мира.

Меня охватил страх, которого я никогда прежде не испытывал. И я закричал. Эм отпустила бесполезный автомат, повисший на ремне, зажала уши и тоже закричала. Катрина упала на колени. Кириан выпустил оружие и беззвучно вопил.

Что бы не изобрели Старые люди в этом своем мире, они его активировали. И это нечто понеслось по Черной дороге сквозь измерения.

В наш дом.

Последнее, что я увидел, открыв через силу глаза, были трое лысых, чьи балахоны распахнулись, и навстречу нам поднялись сотни длинных, тонких и гибких хлыстов-щупалец, шевелящихся, как волосы Медузы Горгоны.

Щупальца схватили, сковали нас, один такой гибкий червь обвил мое горло и сдавил с ужасающей силой. Я безуспешно вырывался некоторое время. А потом потерял сознание.

История двенадцатая. Последний выбор

Кое-кто говорит: «Так было предначертано, это должно было так случиться».

Ну, не знаю, я не верю в предначертанную судьбу. Я верю, что у людей есть выбор. Именно он-то и определяет судьбу, а может статься, человеческий выбор определяет и саму Вселенную.

Бернард Вербер.

I

Тонкие хлыстообразные щупальца сдавили горло так, что у меня глаза вылезли из орбит, а язык изо рта. В ушах зашумело, загудело, но я все же услышал, как оборвались крики Эм, Катрины и Кириана. Я напрягся и сделал отчаянную попытку открыть Темную тропу, ведь кёро было так сильно. Но потерял сознание.

...Я летел в черной пустоте, бесконечной бездне, ничуть не беспокоясь по этому поводу, потом вокруг проступили горные склоны с извилистыми тропинками, холодно блеснула река, простерлись туманные болота, я увидел со стороны себя и Эм – мы целовались. На краткий миг из непроницаемой пелены выглянули Красноголовые монстры и огромные призрачные киты с тремя светящимися глазами. Из мутной воды беззвучно выныривали Гипержабы с лоснящимися бородавчатыми шкурами. Все эти чудовища и другие причудливые существа наваливались друг на друга, их становилось все больше и больше, пока не образовалась огромная гора, которая вздымалась с невидимой земли до затянутого плотной дымкой неба. А на вершине возвышалась огромная и черная фигура получеловека-полукозла с гигантскими витыми рогами и копытами на ногах. Сквозь туман и фантасмагорию бреда он смотрел (и я это понимал) неподвижным взглядом невидимых глаз прямо на меня...

“Помнишь меня?” – голосом, похожим на эхо в преисподней, вопросил он.

Меня охватил удушливый ужас, какой бывает в кошмарах.

– Ты кто?

“Я – твой страх!”

Я заорал, трепыхнулся всем телом, плохо понимая, где я и имею ли тело вообще. Тело все-таки имелось. Я очнулся.

Был ранний вечер, заунывно звенели цикады, надо мной шелестел зеленый свод из широких листьев кукурузных деревьев. Вокруг – ни Старых людей, ни пустыни, ни Жуть-травы и аномалий. Ни козлорогого, внушающего безотчетный ужас монстра... Лишь Зачарованный лес, спокойный, знакомый и дружелюбный. Воздух теплый и благоуханный, вдалеке журчит вода.

Неужели я выжил? Мысль была неожиданная, веселая и с оттенком восхищенного недоверия. Как если б мне сделали классный сюрприз на день рождения, когда я уже ничего не ждал. Неужели я остался жив? Но как? А ведь я на полном серьезе собрался помирать.

И почему я в Зачарованном лесу? И – появилась другая мысль, более тревожная, – где остальные? Шатун, Эм, Катрина и – черт бы его драл – Кириан?

Кряхтя, я кое-как уселся. Тело ломило и болело. В этот момент из тени под деревьями без малейшего звука выплыл человек в черном балахоне и с лысой головой. Из-под балахона высовывались шевелящиеся тонкие и длинные щупальца. Более мелкие тентакли торчали из глаз, носа, рта...

Я попытался вскочить, но сил не нашлось; накатила такая слабость, что от любого резкого движения я бы свалился в обморок.

Послышались шаги, и я увидел Эм в комбинезоне. Верхнюю часть комбеза она скинула, обвязав вокруг пояса и оставшись в футболке. Эм шла медленно и устало, держа какой-то куль. Голос, однако же, не лишился звонкости:

– Ко-борт! – рявкнула она на лысое чудовище – наверное, на шведском языке. Уродина тотчас растаяла в прозрачном воздухе.

– Очнулся? – спросила Эм, повернувшись ко мне. Под глазами у нее пролегли круги, лицо побледнело. – Как себя чувствуешь? Будешь пить?

Я кивнул, и она протянула мне сверток из листа кукурузного дерева. В нем была вода. Обливаясь, я выпил несколько глотков. Больше пролил на штаны.

– Слабость такая, – пробурчал я, – будто неделю катал на закорках Шатуна... А где он, кстати? И остальные где?

Кольнул ледяной иглой страх: а вдруг он остался в пустыне Старых людей? Но Эм сразу же ответила:

– Сейчас придет.

У меня отлегло. Я выдохнул.

– Что это была за тварь, которую ты прогнала?

– Отражение. Ты не понял? Ты ведь тоже умеешь их прогонять. Они прочитали твои тревоги и фобии и превратились в них.

– А этот рогатый... с копытами...

Я прикусил язык, сообразив, что тот монстр явился мне, скорее всего, в кошмарном видении, и Эм не знает, о чем речь.

– Сатир?

– Кто? – удивился я. – Нет. Я...

– Тогда Пан?

– Чего?

– Ну, Пан, бог панического страха. Тебе он привиделся? Я других Отражений как-то не заметила.

– Возможно...

Я замолчал, задумавшись. Так вот кто явился мне в кошмарах! Интересно...

Зашелестела трава под ногами, и из-за стволов вышла Катрина – тоже со свертком.

“Ягоды, – пояснила она телепатически, не раскрывая рта и устало улыбаясь. Она выглядела изможденной. – Ты молодец, Валера, что утащил нас всех оттуда, хотя был почти без сознания”.

– Уверена, что это я? Как-то странно. Они нас за глотку держали. И я вообще не помню, чтобы тащил нас куда-то...

“Неважно. Главное – мы не в Лишае, а в этом прекрасном месте. Эти ягоды ведь можно есть, Эм? Они не ядовиты?”

Эм с достоинством ответила ей тоже мысленно:

“Это Зачарованный лес, Катрина. Здесь почти ничего нет ядовитого. Только Отражения иногда беспокоят, но они не опасны, если их не бояться”.

Невероятно, думал я, почему мы выжили? Почему оказались в Зачарованном лесу – именно там, где и планировали оказаться? Это невозможно. Тут определенно что-то не то.

Со стороны, противоположной той, откуда появилась Катрина, возник Шатун, прижимая к себе большую охапку травы.

– Ты долго валялся, как труп, – сообщил он без предисловия. – Наверное, истратил последние силы на портал. Не пытайся открывать Темные тропы. У нас всех нездоровая слабость. Старикашки знатно высосали из нас силушку.

Я прислушался к себе – кёро, очень слабое, воспринимается на грани “слышимости”. Силы Бифуркатора во мне есть, но лучше их прямо сейчас не тратить. Мало ли...

– Где Кириан? – спросил я.

Катрина помрачнела и вслух ответила на языке мира Единства:

– Остался там.

Что же, остался – так остался...

Я повернул голову к Шатуну:

– Как-то странно, что мы от них ушли, не находишь?

– Нахожу. Теорий, зачем им это, пока нет.

– Мы далеко от твоего дома? – спросил я Эм.

“Я вызвала помощь через Семью. От дома мы далековато, но помощь уже плывет. Ты не слышишь?”

Плывет? Я поморщился – в башке шумело. Мои телепатические силы оставляли желать лучшего. Нет, никакой приближающейся помощи я не ощущал.

Катрина, Шатун и Эм уселись на охапках травы возле меня и принялись за еду. Кроме мучнистых ягод, которые нельзя было проглотить, не запив водой, поживиться было нечем.

Из зарослей выскочил десяток зайчиков, которые на самом были не зайчиками, а полуразумными аборигенами, соединенными в общую ментальную сеть под общим названием Семья. Я тоже в нее входил – этакий зайчик Валера Тихомиров.

Зайки принесли еще ягод – каких-то других, чуть менее вяжущих. Они умилили Катрину, которая принялась громко восхищаться и гладить их. Она словно позабыла обо всех ужасах, что с нами приключились на Черной дороге. Собственно, и меня не тянуло лишний раз о них вспоминать.

II

Вечерело, солнце заходило за бескрайний лес, а лучи, косо падающие на водную поверхность, порозовели. Было тихо-претихо, лишь убаюкивающе журчала река; цикады угомонились, а кукурузные деревья перестали шуметь – ветерок полностью прекратился.

Мы вчетвером сидели на охапках травы на берегу полноводной реки. Ширина ее была, наверное, целый километр. На другом берегу стеной стоял такой же лес. Небо на востоке наливалось вечерней синевой.

– Красяво, – протянул Шатун.

Мы почти не разговаривали. Не было ни сил, ни желания. Выжили – и отлично. Очутились в Зачарованном лесу – вообще кайф. Размышлять, почему так случилось, будем позже.

У меня забурчал желудок.

– Если меня пронесет от ягод, – отозвался я, – будет не очень “красяво”.

Шатун не то фыркнул, не то хрюкнул и промолчал. Я коснулся шеи – захотелось почесать – и охнул от неожиданной боли. Кажется, моя шея превратилась в сплошной синяк от щупалец Старых людей.

Шатун медленно произнес:

– Старые люди сами подтолкнули нас на Темную тропу. Это факт. Сами бы мы ни за что не сделали этого. Мы были без сознания. Они оставили нас в живых, но забрали рюкзаки, остатки еды, аптечки и оружие. Только комбинезоны оставили, и то хорошо.

– А что, – лениво сказал я, – вообще пофигу. В этом мире можно без одежды.

И подумал:

“И дамы у нас не сильно застенчивые”.

“Думай потише, – одернула меня Эм телепатически. – Я все слышу”.

“Я тоже”, – добавила Катрина.

“Ну вот, теперь уже и думать нельзя! – заворчал я на волне Семьи. – Что за времена настали!”

“Да нормальные времена, – раздался в голове пси-голос Шатуна. – Я тебя тоже слышу, Валера”.

Я бы подпрыгнул, если б не был обессилен.

– Стас, мать твою за ногу?! Так ты... ты...

Шатун заулыбался во весь рот. Он загорел, успел изрядно обрасти щетиной и стал настолько брутален, что оставалось диву даваться, почему две девушки сидят рядом спокойно. Хоть фоткай – и на обложку журнала для богатых престарелых дам. Или геев.

– Да, я в Семье, – заявил он вслух. Видно, еще не привык болтать с закрытым ртом. – Пока ты был в отключке, со мной провели ритуал Фла’омм. Я подумал, что пора.

Я пристально оглядел его от макушки до босых ног (он, как и все мы, разулся).

– Знаете, как-то все слишком приятно и распрекрасно. Мало того, что мы живы и целы, сидим тут, в этом красивом месте, так еще и Шатун надумал войти в наш профсоюз! Такое ощущение, что потом нас такая задница накроет, что мало не покажется...

– Вот когда накроет, тогда и будешь переживать, – сказал Шатун. – Сейчас-то хорошо, разве нет? А ты заранее себе настроение портишь.

Спорить не хотелось, слабость не отступала, да и Шатун был прав. Жизнь у нас такая – лови момент, как говорится. Катрина и Эм жмурились на заходящее солнышко, как кошки, и молчали. А может, и общались телепатически, через индивидуальный канал. Вроде бы в Семье можно общаться не только в общем чате, но и личке. Я, впрочем, сомневался, что они разговаривают – мы просто наслаждались покоем.

– И все-таки почему нас отпустили? – заговорил я вслух спустя пару минут. – Вы ведь понимаете, что это очередная подстава?

– Может, они хотят поиздеваться? – предположила Эм тоже вслух. – Чтобы мы полюбовались, как гибнет наш мир?

“Они очень злые, – поддакнула Катрина, – они действительно хотят поиздеваться”.

Шатун поскреб щетину и проговорил:

– У Старых людей... и у Заблудших тоже... все наоборот. Как и мы, люди, они жаждут счастья, но для них оно обратно счастью остальных. Для нормального человека личное счастье немыслимо без счастья родных, близких и вообще, всех людей. Нельзя радоваться, когда вокруг все плачут, верно? Хотя для многих нездоровых личностей именно такое злорадство и есть счастье. Но для нас это – отклонение, пусть и распространенное. А для Старых людей – норма. Им хорошо, когда всем вокруг плохо. Перевернутая этика.

– Как они друг друга не сожрали за века? – задумчиво сказал я.

– Значит, их что-то сдерживает вместе. Может быть, страх.

– Страх? Старые люди чего-то боятся?

– Все чего-то боятся. Даже хтонические чудовища. Например, у них страх вымирания. Поэтому они и цепляются за жизнь и готовы на все.

Я кое-что вспомнил.

– Юра-Приемыш говорил, что не боится смерти, потому что знает, что на той стороне. Если у них перевернутая этика, а смерть – это что-то положительное, почему бы им скопом не сдохнуть?.. Ну да хрен с ними. Чего от нас опять надо Старым людям? Они нами снова манипулируют, это ежу понятно.

Я сказал “нами”, но подумал “мной”. Мной манипулируют!

– Надо подумать, зачем мы им еще сдались, – промолвил Шатун, глядя, как в реке играет рыба. – Ты же открыл Плывущие тропы до нашего мира, они своего добились, Лишай, очевидно, уже проник к нам.

Я помрачнел. Вспомнилась Жуть-трава, проросшая на спине Кириана. Теперь эти страсти будут твориться на моей родной земле? В моем родном городе?

Но произнес я другое:

– Жаль Кириана. Он ведь не виноват, что стал предателем.

– Виноват, – возразила Катрина вслух. – Они слишком рвался в Лишай. Больше, чем остальные сталкеры. Вот и нарвался. Мы сами отвечаем за свою жизнь, когда не в Единстве.

При упоминании Единства мысли свернули в другую сторону. Я закрыл глаза и почувствовал кёро – гораздо более сильное.

– Я могу открыть тропу в наш мир. Пора что-то делать.

– Ты еще слабый, не дергайся, – живо отреагировал Шатун. Хотелось думать, что он беспокоится в первую очередь о моем здоровье, а не о Лимите и перспективе застрять тут на долгие месяцы или года. – И мы тоже. Задержимся здесь минимум на сутки, отдохнем, обдумаем все. Катрина, ты ведь не спешишь домой?

Как Шатун не старался задать этот вопрос спокойно, даже я уловил нотки беспокойства.

Катрина улыбнулась:

“Всю жизнь искала приключения. И вот нашла – и такое, что лучше не придумаешь! Нет, не спешу. С интересом посмотрю на ваш родной мир”.

III

Солнце утонуло в багряном мареве, которое растворилось в фиолетовой мгле. Небо почернело, но ненадолго – загорелись мириады звезд, и взошел туманный серебряный диск луны. На поверхности реки пролегла сверкающая дорожка.

Спать у меня желания не было – видимо, отдохнул, пока валялся без сознания. Несмотря на кошмары, мозг умудрился сделать перекур. Остальные тоже как-то не спешили укладываться. В Зачарованном лесу всегда оранжерейный климат, можно спать прямо на траве без риска заболеть или быть укушенным каким-нибудь зловредным существом.

Эм тихо поднялась и, проходя мимо, легко коснулась моей спины кончиками пальцев. Преодолевая слабость, я послушно поплелся за ней. Подумал: Шатун с Катриной тоже не прочь, наверное, остаться наедине. Эм прошла вдоль по берегу до огромного кривого дерева, нависающего над рекой. От Шатуна и Катрины нас скрывала развесистая куща. При ярком лунном свете видно было, как с дерева падают сухие листья и их уносит неспешным течением.

Эм присела на почти горизонтальный ствол и свесила босые ноги в реку. Я расположился рядом. Возможно, эта луна, река, красота природы вокруг и близость Эм возбудили бы меня сильнее, если б не треклятая слабость.

Некоторое время молчали.

– Мы столько пережили, и вот, снова дома... – заговорила Эм. – То есть в одном из моих родных инвариантов. Я уже не надеялась, что мы выживем.

– Я тоже.

– Что будет дальше? Лишай наверняка просочился в наш с тобой мир.

Я пожал плечами, хотя Эм в полумраке не разглядела бы этот жест. Однако нас связывала Семья, и нам не обязательно лицезреть друг друга.

– Если что, спрячемся здесь. Это неплохой мир, в нем живет одна юная нимфа...

– Лишай придет и сюда тоже, – не пожелала поддержать мой игривый тон Эм. – Нигде нет гарантий безопасности. Нет вообще никаких гарантий. И нет ничего постоянного. Видишь эти сухие листья? Когда-то они были зелеными и молодыми. Юная нимфа тоже не всегда будет юной. С возрастом сказки заканчиваются.

Я затаил дыхание. Потом сказал:

– Но ты всегда будешь мне нужна, Эм.

Эм не пошевелилась, но я ощутил, как она напряглась.

“Правда? Даже когда я состарюсь, я буду тебе нужна?”

Типично женский вопрос, подумал я, мысленно закатив глаза, и спохватился: не слишком ли громко подумал. Вряд ли в моей ситуации побывало много парней – когда девушка в буквальном смысле читает твои мысли. Она, конечно, не будет задавать вопросов типа “о чем ты думаешь?”, но от этого не легче.

– Обещаю, – твердо сказал я.

Эм вздохнула, по-прежнему не глядя на меня и болтая ногами в воде.

– Не обещай того, чего не сможешь выполнить. Мы тысячу раз чуть не погибли. И чуть не оказались в разных мирах. Что если бы я осталась там, в мире Старых людей? Или где-нибудь на Черной дороге?

– Я бы тебя нашел.

– Не забывай о Лимите Бифуркатора.

– А мне плевать на Лимит Бифуркатора! – запальчиво заявил я. – Я тебя все равно найду! Я же самый древний, черт побери, Бифуркатор!

Эм наконец повернула ко мне голову, ее губы оказались совсем рядом, и я поцеловал ее. Надо отметить, что целоваться она то ли не хотела, то ли не умела. Наверное, все же не умела. Я тоже не лорд Байрон, но опыт кое-какой имеется.

– Убедил? – спросил я, оторвавшись от Эм.

– Нет, – слегка задыхаясь, ответила она упрямо. – Но мне все равно стало легче.

IV

Утром с низовий реки донесся нарастающий гул, появилось темное пятно, которое выросло и превратилось в длинный плот с заостренным носом. На плоту возвышалась палатка, за ней выстроились деревянные коробки. На табуретах по краям плота сидели мужики и синхронно работали веслами; впрочем, плот двигался на удивление быстро против течения, веслами такую прыть не объяснишь.

Когда плот ткнулся в берег V-образным носом и мужики, спрыгнув в воду, вытянули свой “корабль” наполовину на песок, я увидел на корме что-то вроде самодельного двигателя, склепанного из труб, железных листов и деревяшек. В воде, затихая, вращался винт. До нас долетел сильный запах перегара.

Всего прибывших было четверо, среди них знакомый мне, Шатуну и Эм Расул и двойник моего отца из Черно-белого мира, которого я называл Парабатей. Двое других были нам незнакомы.

Расулу я не особо обрадовался – имелся неважный опыт общения. Один из его людей чуть не отправил Шатуна на тот свет, выстрелив почти в упор. С Парабатей я чувствовал себя неловко, и чувство это было обоюдным. Тем не менее мы обменялись приветствиями и перезнакомились. Двух незнакомцев звали Артем и Степан.

Несмотря на перегар, все прибывшие были определенно трезвые. Расул, Парабатя и мужики поздоровались со мной с особым почтением. Видимо, из-за того, что без меня они бы навсегда остались в Черно-белом мире. А мир этот, надо сказать, премерзкий.

– Мы плыли всю ночь, – сообщил Расул, – против течения, как только получили сигнал. Мда, потрепало вас...

Он с искренним сочувствием оглядел нас. Босые, слабые, в перемазанных комбезах, мы выглядели и впрямь неважно.

– А ты сбрил свою бороду, – заметил Расул, обращаясь к Шатуну. – Не узнать!

– Это точно, – проворчал Шатун. – Нас хорошенько потрепало.

“Хотите, верно, есть?” – мысленно поинтересовался Расул.

Я воззрился на него, а Эм улыбнулась. Ну да, чему удивляться? Все поселенцы, скорее всего, в Семье. Они ведь услышали зов помощи Эм? Я почему-то думал, что зов принял кто-то один и послал сюда спасателей. Но нет, они уже все были объединены в телепатическую сеть.

“Еще как!” – ментальным хором отозвались мы с Шатуном, Эм и Катриной.

Расул осклабился.

– Сейчас накормим. Располагайтесь на нашей яхте. Старик велел срочно доставить вас в Город.

– Город? – переспросил я.

– Увидите, – уклончиво отозвался Расул. – Прошу на борт!

Мы вступили на дощатый пол плота. Никаких вещей у нас с собой не было, а голому собраться – только подпоясаться.

Я кое-что вспомнил и спросил Эм по телепатической связи:

“Что значит “ко-борт”?”

“”Пошел прочь!” А что?”

“Ну, ты прикрикнула на Отражение”.

“Это на моем родном языке”.

“Я так и понял. Значит, “пошел прочь на борт!” будет “ко-борт на борт”?”

Я хихикнул, а Эм покачала головой. Кажется, никто не услышал наш разговор – это значило, что я естественным путем овладел умением настраиваться на личный канал.

– Как здоровье у Леонида Гаевского? – спросил я Расула.

– Сто лет проживет, – лаконично сказал он.

Он с остальными разворачивал плот, отталкиваясь веслами от берега. Течение подхватывало наше судно, и берег сразу заскользил в сторону. Мы с Шатуном, Эм и Катриной расположились на свободных табуретках. Артем ушел на корму, там загудел двигатель, и запах перегара усилился до неприличия.

– Что это за движок? – полюбопытствовал Шатун. – На чем работает?

– На древесном спирте, – пояснил Расул. – На недостроенном заводе Проклятого гонят. И движок там же нашли. Вместе с другими полезными вещами.

Проклятый – это Свен Усталый Путник, тоже Бифуркатор, убивший родителей Эм и построивший здесь зачатки промышленности. Члены изначальной, дикой Семьи его ненавидят, и эта ненависть передалась переселенцам.

– А вы там не сопьетесь нахер? – не выдержал я.

Степан и Расул усмехнулись, а Артем сказал:

– Вроде держимся. На вегетарианской диете посиди – тоже на алкоголь не потянет.

– Вегетарианской? – не понял я.

Артем кивнул, но Степан возразил:

– А шашлычки из личинок, Артемыч? Под них настойка хорошо идет!

Расул коротко сказал:

– Работы много. Некогда бухать.

Минуты три все молчали. Плот стремительно скользил по водной глади, ближний берег уносился назад с головокружительной скоростью, дальний – туманный и плохо различимый – двигался гораздо медленнее. Степан раздал нам жаренные лепешки, деревянные чашки с холодной кашей, в которой встречалась размякшая мякоть ягод. К каше прилагалась жареная рыба, тоже остывшая. Мы набросились на еду.

У меня на душе было как-то муторно: с одной стороны спокойно и приятно, а с другой неспокойно и очень даже неприятно – особенно при мысли, что мы поступаем так, как хотят Старые люди. Хотя мы это уже проходили...

– Так что насчет вегетарианской еды? – спросил я снова, оставив от рыбы скелет, ополовинив чашку и схомячив половину лепешки. – С чего вдруг такая диета?

Эм, сидевшая позади, нахмурилась – я это уловил, даже не оборачиваясь.

Расул невесело хохотнул:

– А как ты будешь жрать тех, кто с тобой в одной Семье, а? Тут же все съедобные твари разумные, и все в Семье. Кроме рыб и насекомых. Слава эволюции, мозги у этих слишком хилые, чтоб войти в Семью.

Артем просительно обратился ко мне:

– Ты бы, Валера, привез нам скотину какую-нибудь? Барашков, козочек, свиней? Мы бы их расплодили!

Парабатя махнул рукой:

– Ай, все едино здесь любую скотину к Семье подключат. И разум наши барашки да козочки обретут – глазом моргнуть не успеешь. Не надо. Обойдемся личинками и насекомыми. И рыбой с раками.

– Рыбу со сраками я бы попробовал! – загоготал Степан. – Главное, чтоб пожирнее были!

Парабатя, не обращая на него внимания, продолжил:

– Всем такая диета только на пользу идет. Похудели, помолодели.

Эм расплылась в радостной улыбке, а я скорчил рожу и переглянулся с Шатуном. Стало быть, придется нам хлебать кашу с ягодами все время пребывания в Зачарованном лесу. Как удачно, что мы здесь задерживаться не собираемся...

V

С движком на спирте, от которого несло перегаром, да вниз по течению, да с помощью весел наш плот летел по реке с крейсерской скоростью. Ближе к полудню на правом берегу показались деревянные постройки – целое селение из трех десятков небольших домов на сваях. Над обычными избами возвышались два двухэтажных терема – довольно грубо сработанных, но выглядящих весьма нарядно, даже крышу и конек покрасили темно-красной краской, невесть откуда добытой. Почти возле каждой избы на сваях была привязана лодка или плот, а в одном месте я приметил целый трехкорпусный катамаран. Лодок с рыбаками на полноводной реке было не видать: вероятно, рыбалка проходила рано утром.

– Зачем сваи? – спросил Шатун. – Берега болотистые?

– Не то чтобы, – отозвался Парабатя. – Здесь очень удобное место для рыбалки, а дальше поля плодородные, свободные от леса. Зачем посевную землю зря занимать? Река временами сильно разливается, пришлось бы селение строить дальше, а потом до берега бегать туда-сюда почем зря.

После позднего сытного завтрака (или раннего обеда) мы почувствовали себя гораздо лучше, слабость отступила. Шатун и я встали с табуреток, вглядываясь в приближающийся “город”.

Шатун деловито поинтересовался:

– Сваи деревянные – не сгниют?

– Из особого здешнего дерева, – коротко сообщил Парабатя. – Не сгниют ни в болоте, ни в реке.

– Хорошо устроились, – резюмировал я.

На крыше одного из теремов располагался наблюдательный пост – там шевельнулась человеческая фигура и блеснула линза бинокля. В окнах показались люди, дети выскочили на открытые веранды и террасы, нависающие над водой. Артем вырубил движок, а наши моряки дружно взялись за весла. Плот плавно остановился возле длинного пирса. Степан кинул веревку, один из местных, стоящих на пирсе, подхватил ее и привязал к специальной деревянной тумбе.

На пирсе нас встречало человек десять, и среди них был старик со шрамом через все лицо и единственным глазом. Собственно, мы их давно почувствовали через Семью, как и они нас. Наблюдательная вышка была устроена чисто для проформы или появления каких-то врагов, которые не входят в Семью. Хотя таких врагов было трудно вообразить. Среди встречающих топталось пятеро смуглокожих полуголых аборигенов в набедренных повязках и деревянных масках. Двое из них откинули маски на темя наподобие кепки с длинным козырьком.

Старик – его звали Леонид Гаевский, и он был Бифуркатором – церемонно поздоровался со всеми нами. Примерно через полчаса нас – меня, Шатуна, Эм и Катрину – с комфортом разместили в доме на сваях. Переселенцы накрыли большой стол на открытой террасе, и за этим столом расположились мы, четверо путешественников, а также Старик, Расул, Парабатя и еще трое незнакомых и немолодых дядек. Старик восседал во главе стола, меня посадили по его правую руку, Шатун сидел по левую. Расул сидел дальше всех от Старика. Кроме Катрины и Эм, сидящих за столом женщин не отмечалось – они бегали туда-сюда, приносили еду и обслуживали нас, гостей и местных патриархов. Каким-то образом в небольшой общине переселенцев в Зачарованном лесу образовался патриархальный быт – и это несмотря на объединяющую всех Семью, которая, по идее, должна была бы всех уравнивать. Очевидно, сказалось разделение труда.

Современным феминисткам такое положение дел не понравилось бы. Но, попади они сюда, приспособились бы не хуже остальных.

Нас кормили уже в третий раз за день – той же жареной рыбой, ухой и пирогами с начинкой из мучнистых ягод.

– Устроились мы здесь неплохо, жаловаться не на что, – рассказывал Старик Гаевский. – Земля очень плодородная, выращиваем и овощи, и фрукты. С местными подружились благодаря Семье, да и дружелюбные они... У нас даже домна и сталелитейный цех есть – остались от Проклятого Свена.

Я заметил, что Эм при этих словах поджала губы. Видимо, ей не понравилось упоминание о Свене. Или она подумала о том, во что превратится Зачарованный лес, если здесь разовьется промышленность.

Гаевский, не заметив реакции Эм, продолжал:

– Нас, переселенцев, мало, но аборигены есть. Они нам – свежие гены, мы им – знания и технологии. Со временем наша кровь растворится среди местного населения, и останутся о пришельцах из другого мира лишь легенды.

И начнется развитие цивилизации, которая засрет девственную природу, мрачно подумал я, стараясь блокировать мысли от остальных.

А вслух сказал:

– Если выживем, приведу еще людей... Хотя нет, это не вариант. Слишком энергозатратно искать добровольцев, открывать тропу...

– Сами справимся, – решительно сказал Старик. – Ты и так сделал для нас достаточно.

– Возвращаться не собираетесь? – тихо спросил его Шатун. – Не в Черно-белый мир, а в наш, родной?

Старик улыбнулся, и это улыбка из-за безобразного шрама перекосило все лицо. Невзирая на это, было понятно, что Гаевский всем вполне доволен.

– Мой дом здесь.

VI

В гостевом доме на сваях были две комнаты и открытая веранда с видом на реку. Окна не имели стекол, как и все дома в “Городе”, они просто закрывались ставнями или занавешивались легкой марлеподобной тканью. В этом мире не было перепадов температуры, сильных ветров и зловредных, пьющих кровь насекомых. Рай, а не инвариант.

Одна комната предназначалась Катрине и Эм, другая – нам с Шатуном. С веранды прямо в речную воду спускалась деревянная лестница – чтобы, по всей видимости, рыбачить, купаться или стираться.

Сгущались вечерние сумерки, по воде плыли желтые листья. Местные деревья меняют листву круглый год понемногу и никогда не стоят лысыми. Я вышел из комнаты и сел на краю веранды возле Эм, свесив ноги над рекой и опираясь руками о нижние перекладины перил. Возле Эм крутилась мохнатая зайка с чрезвычайно умными глазами. Эм рассеянно гладила ее.

– О чем думаешь? – неожиданно спросила Эм.

Я воззрился на нее.

– Ты серьезно? Странно слышать это от члена Семьи! Интересно, Катрина тоже спрашивает Шатуна, о чем он думает?

– Подслушивать чужие мысли некрасиво. А ты еще и закрылся...

– Я нечаянно. Слишком много вокруг телепатов.

– Катрина и Стас... Думаю, они отличная пара, – перевела тему Эм.

– Да уж...

– Так о чем ты думал? – вернулась к основному вопросу Эм.

– О победе над Заблудшими и Старыми людьми. И о нашей жизни после этой победы.

Эм издала короткий невеселый смешок.

– Наверное, будет скучно.

– Не будет, – уверенно сказал я. – Даже если заскучаем, найдем развлечение. Сгоняем в какой-нибудь экстремальный инвариант! Или в мир Катрины, там есть на что поглядеть.

Эм, наверное, представила вояж по инвариантам и заулыбалась. Несколько минут мы молча наблюдали за рыбацкой лодкой, скользящей по гладкой поверхности реки. Рыбаки забрасывали сети. Зайка, сидевшая некоторое время тихо на коленях Эм, встрепенулась и побежала к двери, ведущей в одну из комнат. Однако передумала и вернулась к Эм.

– Ты заметил, что нас всех объединяет? – нарушила молчание Эм.

– Кого “нас”? Ты про Семью?

– Нас всех. Шатуна, Катрину, Бояна, меня, всех в Легионе.

– И что же?

– Мы все потеряли свои семьи.

Я задумался. Эм видела смерть родителей, Шатун потерял самого лучшего друга, Катрина – соратника, Боян – любимую работу и, возможно, кого-то еще... А я не помню мать и недавно потерял отца.

Эм продолжила:

– Но мы обрели новую Семью. С большой буквы.

Я хотел как-то прокомментировать эти слова, но передумал и просто взял Эм за руку. Она сразу отреагировала на мое прикосновение, потянувшись ко мне всем телом. Губы у меня вытянулись, а глаза почти прикрылись, но в последний миг увидели зайку, который уставился на нас.

– Брысь! – вырвалось у меня.

Эм тотчас отстранилась и возмущенно сказала:

– Валера! Как не стыдно?

– А чего он вылупился?

Она вздохнула, гладя зверька.

– Ты такой неотесанный циник! Будто это ты, а не я, вырос в лесу!

– На районе, где я вырос, условия покруче, чем в лесу.

– Не смей так больше делать! – нравоучительным тоном проговорила Эм, продолжая тетешкать длинноухого засранца.

– Ну вот началось, – проворчал я. – Меня уже начали воспитывать.

Позади затопали – из своей комнаты вышел Шатун и с кряхтением уселся рядом. Я вопросительно глянул на него.

– Есть разговор...

– Что стряслось?

Стас замялся, и я впервые в жизни увидел Шатуна смущенным.

– Катрина настояла... – пробурчал он. – С этими женщинами покоя нет... Хочет, чтобы я поделился с тобой своими воспоминаниями.

– Надо же! – сказал я, а сам подумал: “Нашего медведя тоже баба воспитывает! Ну, докатились!” И вздрогнул, вспомнив, что думать надо потише. Эм болтала ногами, играла с зайкой и делала вид, что не слушает.

“Катрина говорит, что мы с тобой друзья, а я вечно что-то от тебя скрываю, – мысленно сообщил Шатун по “личке”. – Требует завязать с этим”.

“Что правда то правда, – не удержался я от подначки. – Что за воспоминания?”

“Лови!”

И Шатун, не пошевелив и пальцем, швырнул в меня то, что в ментальном плане воспринималось, как сверток мятой бумаги – причем бумага была измята в бóльшем количестве измерений, чем есть в нашей реальности. Сверток попал мне в голову и растворился, как мне показалось, прямо в мозгу.

На меня нахлынули воспоминания – не мои, а чужие. В этих воспоминаниях я был Шатуном.

VII

...Я сидел за рулем внедорожника, который, несмотря на мощную амортизационную систему, то и дело подскакивал на ухабах узкой мерзкой дороги, вьющейся среди бесконечной тайги. Рядом с кислой миной держался за ручку на потолке Паша – бывший экстрасенс ОРКА (Отдела Расследований Криминальных Аномалий). На приборной доске качала головой игрушка медведя.

С тех пор, как наши с Володей дорожки разбежались, прошел год. Много чего случилось за это время, и, признаться, я уже не думал, что когда-нибудь доведется встретиться со старым другом. Однако недавно я неожиданно получил сигнал, и вот мы с Пашей едем в глухую тайгу.

– Уверен, что это был реально сигнал, а не фигня? – спросил Паша, видимо, забыв, что уже не раз задавал этот вопрос. – Ненадежный какой-то способ обмениваться информацией через детские страшилки.

– Уверен-уверен, Пашенька, – пробурчал я под нос, крутя рулем, чтобы не заехать в очередную бездонную дыру в асфальте. – Ты меня уже об этом спрашивал. И не страшилки это, а крипипаста, – популярный жанр городских легенд.

Паша рассмеялся мелодичным голосом. Он был худой, скуластый, бритоголовый, с нездешним взглядом просветленного йогина-кришнаита. Свободной рукой он придерживал между колен деревянную трость ручной работы. После столкновения с людьми Малышева у него были проблемы с ногой. Стреляли особым оружием, произведенным в лабораториях Жутких умельцев; рана никак не заживала. Оказать Паше специализированную помощь было невозможно: мы находились в бегах.

– Городских? Да в этом медвежьем углу ничего городского нет – ни малейшего намека! Здесь надо придумывать совсем другие истории.

– Неважно. Крипипаста может рассказывать о чем угодно, лишь бы было страшно. Система нашего общения простая, но действенная. Я публикую какую-нибудь историю в интернете, и не простую, а с намеком. Намек поймет только один человек – мой друг Володя... То есть зовут-то его, конечно, не Володя. Мы просто так условились. Я – типа Глеб, а он – Володя. Ну и недавно он таким же образом передал мне весточку, где прячется после той заварушки с “каровцами”.

Паша кивнул:

– В тайге, ага. Он не в курсе, что прятаться лучше в городах-миллионниках? Проще затеряться.

– Он ранен. Видать, не получилось у него затеряться.

Паша аккуратно, почти нежно похлопал себя по раненому бедру.

– Понимаю. Повезло, что он хотя бы примерно район назвал. А то бы я его ни в жизнь не почуял. Не один экстрасенс в мире такой силой не владеет. А теперь, когда примерное направление известно, я его отыщу.

– Какой у тебя радиус?

– Километров пять. Если помех мало.

– Помех? – думая о другом, спросил я.

– Ну, людей, эмоций, страстей. Если где драка, то она фонит так, что хрен что услышишь. Семейный скандал послабее, но воздух засоряет надолго. Если кто трахается, это тоже мешает. И рожающие женщины мешают, так что возле роддома поисковикам вроде меня вообще делать ничего.

Я помолчал, наблюдая за дорогой. Потом сказал:

– Витя то же самое говорил.

– Где он, кстати?

– С Бояном, скорее всего. Скрывается, как и все “орки”.

Разговор прервался. Если раньше дорога была полным дерьмом, то сейчас исчезли даже малейшие признаки дороги – по лесу пролегала лишь грязная, полузаросшая сорняками колея. Скорость упала до минимума. Создавалось впечатление, что по этим местам практически никто не ездит. Но впечатление было ложное. Навстречу нам выполз заляпанный грязью по самые окна внедорожник с мощным кенгурятником и тюками на багажнике сверху. Два мужика в камуфляже, сидящие в машине, вылупились на нас. Определенно, охотники-экстремалы. По всему видать, тоже не ожидали встретить здесь живую душеньку.

Мы с трудом разъехались. Я с неудовольствием ожидал, что охотникам приспичит поговорить, в такой глуши все люди – братья, но охотнички как-то не захотели. Возможно, браконьерствовали или занимались другими мутными делами.

Когда изгвазданный зад их внедорожника пропал за поворотом в зеркалах заднего вида, Паша облегченно выдохнул – тоже, судя по всему, напрягся. Он заговорил, но о другом:

– Слушай, я так и не понял, что случилось с нашим отделом? Чего наше начальство взбрыкнуло-то? Ну, реформировали бы отдел, и что?

Этот вопрос тоже задавался далеко не в первый раз, и я понимал, что Пашу просто тянет почесать языком. Дорога скучная, однообразная – чем еще заняться?

– Это дело принципа, – сказал я. – “Орки” много лет, начиная с советских времен, боролись с нечистью ради идеи. Ради принципа. А не ради денег или власти.

– Тогда все так жили, – перебил Паша. – И к чему это привело?

– Не нам судить, – уклонился я от возможной дискуссии. – Мы – оперативники, а не мыслители. Но даже нам новая политика работы отдела не пришлась по вкусу.

– Новая политика – сотрудничать с нечистью, а не бить ее, что ли?

– Не только. Использовать все накопленные знания, артефакты Жутких, опасные объекты в интересах кучки сволочей у руля.

– У руля ОРКА?

– Бери выше.

– У руля Организации?

Я усмехнулся.

– Мелко мыслишь, Пашенька. Еще выше!

Паша задумался. Помотал головой.

– Да ну? – наконец сказал он.

– Ну да. ОРКА переименовали в КАРА – Кризисное Агентство Расследований Аномалий. Смысл вроде бы тот же, но изменилась суть работы отдела. Мы теперь не защищаем людей, а угнетаем. Как-то так. У власти появилась еще одна плетка, чтобы погонять рабов, – плетка со сверхъестественными возможностями.

– Звучит красиво. Но глупо. Против системы не попрешь.

– Если только не создашь новую систему.

Паша повернул ко мне голову, и я, хоть и не обернулся, прямо-таки кожей ощутил исходящий от него скепсис.

– Партизанскую? – насмешливо спросил он.

– Почти, – серьезно ответил я. – Разве Бояна не знаешь? Он сложа руки сидеть не будет. И у него ума палата. С ним и остальными я связь потерял, но надеюсь, скоро восстановлю.

– А до этого что собираешься делать?

– Для начала помогу другу. А потом – видно будет.

Экстрасенс зевнул.

– Поможешь, – согласился он. – Я его найду, если примерные координаты верные. Ты меня взял с собой не зря.

– Спасибо, Паша.

Ближе к вечеру тайга раздалась, деревья поредели, и на более-менее открытом пространстве мы увидели убогую деревню под названием – если верить знаку у дороги – Карпино. В деревне насчитывалось штук двадцать деревянных избушек, имелись церквушка и двухэтажный дом (типа сельсовета, наверное). Карпино располагалось на берегу небольшой речки, чьи берега на “нежилой” стороне сплошь заросли рогозом. По узким улочкам, никогда за всю историю не знавшим асфальта, бродили несколько свиней и стайка гомонящих гусей. Когда мы въехали в деревню, мимо продребезжал мужик на дряхлой телеге; он мрачно поглядел на нас, но взгляд задерживать не стал. Играющие невдалеке детишки тоже не обратили на нас особого внимания – по всей видимости, сюда часто наведывались охотники на джипах.

Паша наклонился вперед, оживился.

– А я его чую!.. Прямо и налево! Теперь направо. Вот здесь!

Я притормозил перед непрезентабельным домиком на окраине. Во дворе копались куры и игралось двое детей – мальчик и девочка. Из дома, завидев нас через окна, вышли бабка и дед – типичные деревенские старики.