Шатун

Глава 1

Игнат.

Глава первая. "Бегство"

Молодой хирург, талантливый и очень способный, но… всегда есть «но». Равнодушный к тем, кого должен спасать в силу своего Великого дара. С одной стороны,отсутствие эмпатии к пациентам помогло ему сделать несколько очень сложных операций, в результате которых всем пациентам был дарован еще один шанс на более-менее сносную жизнь. Абсолютное спокойствие и самообладание, четкое следование инструкциям отца и взвешенный риск. Однако, с другой стороны, пациенты его не любили за арктическую холодность и даже где-то за недопонимание их психологических проблем, связанных с недугами. Отец его хвалил и прочил ему великолепную карьеру в должности главного врача одной столичной больницы. Сын пошел в отца, ожидания отца от успехов сына оправдались с лихвой. С матерью же у него были натянутые отношения, прохладные, где-то даже чужие. Он терпел все ее попытки растопить лед между ними, однако, с каждым годом он все больше отдалялся от нее. С женщинами он держался на расстоянии, а если быть конкретнее, ему попадались только такие, которых он мог попросту использовать в своих целях, не заморачиваясь имитацией чувств и вымышленными обязательствами. И женщины отвечали ему тем же. Женитьба его не привлекала от слова совсем. Вся эта суета с рождением первенца и последующих вызывала у него скуку.

Он проработал под крылом отца положенный срок, нарабатывая необходимый опыт. И вскоре, отец подсуетился, занял место главврача. Амбиции и жажда власти, и попросту жадность, сгубили его блистательную карьеру выдающегося хирурга на корню вскоре после этого.

Он тогда в отпуске был. Гуляли с бывшими институтскими друзьями, отмечали первую встречу от выпускного, «пятилетку в три года». Дня три, безвылазно. Последнее, что он помнил, все происходило в каком-то пентхаусе. Было много огненной воды, девок и веселого порошка. Под приходом от оного, в теплом бассейне, на пике эйфории, проваливаясь в яркие глюки, задорно драл стервозную шмару. От наркоты вперемешку с какими-то таблетками стояк был адский. А тут эта, гордая вся такая по началу, подвернулась вдруг. Все мы гордые и недоступные, пока трезвые. Отдалась она ему за протекцию: «Конечно, дорогая! – Искусственно улыбаясь, обнадежил он. – Сделаю все, что в моих силах! Нам, хм… мне, и в моем отделении, как раз нужна такая умная и красивая!..» Вечеринка закончилась часам к семи утра. В тот момент, обнаружив себя в мужском туалете со спущенными штанами, в кабинке на крышке толчка, с незнакомой брюнеткой насаженной на мачту, он вдруг вспомнил, что на сегодня, на девять утра у него назначена операция. Брюнетка жарко старалась, громко охая и стеная, терлась, колыхаясь сиськами, пухлые ляжки громко шлепали по его ногам... Фу ты, деревня... Брюнетка кончила и забилась в экстазе. Ну!.. Теперь моя очередь…

На работу он приехал на такси. Успел к восьми. Охранник на КПП узнал его и пропустил машину на территорию больницы. Поднялся по лестнице черного хода, чувствуя начинающийся отходняк. Принял пару особых таблеток для успокоения и в качестве подлечиться, немного подождал на лестничной площадке, слегка потея, перед дверью когда таблетки подействуют. Уже бодряком прошел по этажу к своему кабинету, здороваясь со встречными и улыбаясь приветственно. В кабинете присутствовала личная душевая и туалет, что несказанно радовало и отменяло необходимость ходить в общественные места. Принял многократный контрастный душ, и, как ему поначалу показалось, пришел в себя, хотя и чувствовал, что таблетки подействовали не стопроцентно. Одевшись в рабочую одежду, стал готовиться к операции.

А на операционном столе, через два с половиной часа в ходе несложной операции на желудке, умер пациент, остановилось сердце. Реанимация проводилась дважды, оба раза пациент приходил в себя и даже улыбнулся, но, в конце концов, все равно умер. Игнат был уверен в себе. Он был не виноват. Слабое сердце, ну и что, что пациенту всего лишь тридцать пять.

От тюрьмы его спас опять же отец. Ну, как спас? Вопрос до сих пор остается открытым, какими соображениями руководствовался отец, одному богу известно.

- Сын, дело очень плохо. Юристы говорят, помочь ничем нельзя. Статью изменить не удастся. Откупиться тоже. Уголовное дело по статье о халатности, ну ты понял, суд будет показательным. На всю страну, в общем. Тебя распнут. Родственники умершего требуют твоей крови. – Отец посмотрел на сына, тщательно скрывая досаду. Тот имел отрешенный вид и был спокоен как удав. – Есть два варианта. Подумай очень хорошо, от этого зависит твоя дальнейшая жизнь.

- Я слушаю. – Глухо произнес сын.

- Вариант первый. Ты признаешь вину, едешь на севера, надолго, лет на двадцать. Сидишь и валишь лес, тихо выплачиваешь компенсацию родственникам. Там много, почти три миллиона... - взглянул, сын и бровью не повел. - Второй вариант. Едешь в Украину, под Киев, к моему однокашнику. У него небольшая медицинская практика…

- Но…

- Я знаю, ты справишься с этим. Мы – справимся. – Отец поднял руку, пресекая возражения сына. – Думай, сын. Я знаю, ты выберешь правильный вариант.

И, конечно, он выбрал второй вариант. Чего тут еще думать? Или в тюрьму, или вглухую провинцию, в замы тамошнего ветеринара. Он хмыкнул. Однокашником отца оказался тот самый дядя "Кот" Василий. Он помнил, еще когда учился в школе, к ним в гости частенько захаживал этот странный тип. Тихомиров Василий… Александрович, кажется, или Анатольевич?.. Да черт с ним, с отчеством. Они отцом сперва учились в медицинском, затем по распределению с кафедры вместе служили где-то на севере. Затем были горячие точки. Пока вместе были – ни одного ранения у обоих, а потом один солдат с их отделения подорвался на мине, и Тихомирову прилетел осколок в бедро. Пока лечился в военном госпитале, и отца комиссовали по ранению. Лежали, как уже водится по традиции, вместе. Даже в одной палате. После госпиталя их пути-дороги разошлись. Тихомиров уехал на родину, а отец - обратно в Москву.

До Киева Игнат долетел Аэрофлотом, затем междугородним автобусом до города поменьше. Небольшая автостанция располагалась с противоположного края городской площади, как раз напротив местной Администрации. Возле нее на парковке его должен был ждать казенный автотранспорт. Отец договорился, чтоб его довезли до места.

Его ждал военный уазик, прозванный в народе «таблеткой», не новый, но опрятно чистый, с черными колесными дисками и длинной антенной на крыше. За рулем сидел немолодой усатый солдат, в пилотке и с таким непроницаемым лицом, что Игнату стало смешно. Сверившись с номером машины, забрался в пассажирское отделение. Солдат повернул ключ зажигания, затарахтел двигатель, и они поехали с площади прочь.

Ехали сначала по шоссе минут сорок, потом в крене резко налево, с пересечением двойной сплошной, и вниз с насыпи на грейдер, стрелой, немилосердно пыля, через небольшой сосновый лесок. Дальше через речушку по деревянному мосту и по прямой, но отнюдь не идеальной бетонке, мимо бесконечных СНТ. Заборы справа и слева тянулись до горизонта, сменяясь с дощатых трехметровых на трехметровые же из листов «вагонки». Синие, красные, зеленые, коричневые, оцинкованные, снова серые деревянные – заборы все тянулись и тянулись. Уазик ехал медленно, раскачиваясь и подпрыгивая на стыках неровно лежащих бетонных плит. Затем они проехали странное, как Игнату показалось, место – дорога шла по узкому мосту из тех же бетонных плит, положенных встык на бетонные столбы. Столбы на метр торчали из совершенно черной стоячей воды, в которой местами виднелись торчащие сухие травяные кочки. Ров, подумалось ему… сейчас переедем на ту сторону, и я больше никогда не смогу вернуться назад. От странной мысли он вздрогнул, мурашки побежали по телу, волосы встали дыбом на затылке. От внезапно нахлынувшей паники, он взглянул в зеркало заднего вида. Солдат за рулем будто что-то почувствовал и мельком глянул в зеркало на пассажира. И ухмыльнулся в усы, подмигнул, мол, не бзди.

Примечание. Аномалия «Ров», обладает гипнотическим действием. «Наводит» на размышления с фатальным двусмысленным подтекстом. Известно шесть смертельных случаев от воздействия аномалии, в том числе и от банального утопления.

Наконец-то подъехали к КПП, где пришлось оформить одноразовый пропуск. Уазик ждал его уже на территории, Игнат, пройдя через будку КПП, залез в машину и они поехали дальше. Как он запомнил по рассказам отца, военный госпиталь располагался на территории военной части. Они проехали ее всю насквозь, мимо ангаров, жилых и хозяйственных построек, длинных гаражей с высоким закрытыми воротами, и, наконец, подъехали к госпитальному КПП. Здесь он взял еще один одноразовый пропуск, и уже дальше, махнув усатому солдату на прощание, пошел пешком к зданию госпиталя. На проходной здания дежурный позвонил куда надо и через десять минут, уже с самим Тихомировым они проследовали по широкой лестнице на второй этаж. И уже в кабинете, в коротком деловом разговоре выяснились интересные детали, касающиеся напрямую его дальнейшей судьбы.

Слова майора Тихомирова вогнали его в ступор. То, что он предлагал, было очень неожиданным, ему даже на миг показалось, что майор так шутит.

- Здесь я тебя спрятать не смогу. Штатные места моих замов заняты и в ближайшем времени будут заняты всегда. В состав персонала ввести тоже не могу. Служил? – Майор посмотрел Игнату в глаза.

- Нет, на сборы ездил.

- Понятно. Зона Отчуждения, знаешь, что такое?

- В общих чертах.

- Ну, тогда и я тебе тоже в общих чертах. – Майор достал из ящика стола брошюрку, листбумаги А4, ручку поверх кинул. – С брошюркой ознакомишься потом. На вот лист, пиши, на имя начальника такого-то, ВэЧэ номер такой… вот тебе для примера бланк. Это расписка о неразглашении будет. Как ты понимаешь, все, что я тебе скажу дальше – имеет гриф «секретно».

Пока талантливый и очень способный бывший хирург писал расписку, майор Тихомиров смотрел в окно и думал о том, с какой просьбой обратился к нему его старый друг. Он не просто просил спрятать его сына от системы правосудия, но и весьма отчетливо намекал на... можно даже сказать, прямо говорил. Убрать зарвавшегося и нашкодившего отпрыска поглубже. Не подальше, а поглубже. В Зону. Вот это поворот. Вообще, если честно, такие просьбы редко, но бывали. Естественно, не за просто так. Такие просьбы майор Тихомиров удовлетворял еще реже, и только за ответную просьбу. Деньги и/или другие материальные блага в качестве оплаты даже не обсуждались.

- На территории Зоны Отчуждения есть несколько научных лабораторных станций. – Через некоторое время продолжил майор Тихомиров. Его гость все же ознакомился с брошюркой сразу после написания расписки. Ну что ж, так даже проще будет. – Думал, завтра тебя в составе конвоя отправить, но уже сегодня намечается срочная доставка, вертолетом. Ну, там провизия, научное оборудование… разные там колбочки-хуёлбочки… а да, еще пара этих самых…

Зазвонил телефон. Майор снял трубку, долго слушал говорившего, потом гаркнул:

- Да!.. Трое!.. Понял! – Положил трубку, поднялся и сказал. – Ну все! Идем! Вещей у тебя много?

Тихомиров перед отлетом выдал Игнату свою старую военную форму, разношенные берцы, облегченный бронежилет, выцветшую разгрузку с пистолетной кобурой на пузе. А так же старый «АК-74» с деревянным прикладом, боекомплект, потертый «макаров», пару пачек патронов для него, сидор и каску. И заставил все это надеть на себя. Показал, как пользоваться оружием. И отправил его на ВПП, где уже дожидался рокочущий транспортный вертолет.

Вертолет Игнат опознал как Ми-8, в камуфляже, на подвесках пусковые неуправляемых. Взошел по трапу, вслед за двумя одетыми во все военное. Уселся на свободное место у иллюминатора. Пилот закрыл створку двери, задраил ее, и ушел в кабину. Вертолет сразу же поднялся ввоздух. В иллюминаторе было видно, как в стороне и чуть позади взлетел другой вертолет, Ми-24, обвешанный пусковыми установками еще краше и тяжелее. Сопровождение наше, подумалось Игнату, ага, понятно, значит, над Зоной летать опасно. Он некоторое время еще смотрел на пейзаж за стеклом, но потом ему надоело, да и неудобно сидеть с вывернутой шеей. И он развернулся, сев прямо. И тут же уставился на тех двоих. Парни, лет до тридцати, на лицах ясно виден отпечаток высшей какой-то там касты. По манере разговора, а они разговаривали между собой через полетную гарнитуру, было заметно их откровенное пренебрежение к нему. Они полагали его всего лишь солдафоном.