Шаровая молния - 3

Фрагмент 1

1

Снова госпиталь, снова на белёном потолке одинокая лампочка, начинающая покачиваться на толстых свитых вместе проводах, когда кто-нибудь открывал двери палаты и из-за приоткрытой форточки возникал сквозняк. Но такое было возможно, пока на улице не стемнело: светомаскировка, и ночью окно завешено плотной тёмной тканью.

Лампочка светит тускло и неровно из-за сниженного, да ещё и нестабильного напряжения в сети. В прошлой жизни Демьянова некоторые ночники ярче светились. Но яркое освещение ему ни к чему: из-за трясущихся, как у вышедшего после месячного запоя алкаша, рук читать пока всё равно не получится. Да и вообще состояние можно описать фразой из анекдота, ещё не придуманного в этом мире – «лучше бы я помер вчера». Ни на секунду не успокаивающаяся головная боль, постоянная тошнота, слабость «во всех членах», упомянутый ранее тремор. К этому следует добавить неотключающийся школьный звонок в ушах, из-за которого пытающимся поговорить с Николаем людям приходится чуть ли не орать, чтобы он их расслышал. Хорошо, хоть лицевые мышцы почти перестали дёргаться.

Моральное состояние? Если бы Николай Николаевич мог слышать, что об этом докладывают доктора время от времени появляющимся в госпитале сотрудникам госбезопасности, то он бы услышал следующие определения: общая подавленность, пониженный интерес к происходящему, нежелание лечиться. Правда, в последних двух пунктах они были не совсем правы. Особенно – после того, как тёща привела в госпиталь дочь Валечку, а Галя Финберг, неизвестно какими путями узнавшая о его ранении, сына Николая. Впрочем, предположить, как узнала Галина, несложно: она же занимается разработкой оборудования для переливания крови, и вполне могла оказаться в госпитале в тот день, когда туда привезли потерявшего много крови Демьянова.

Анастасия Кирилловна бывала у него в палате довольно часто, раз в три-четыре дня, и Николай обратил внимание на то, как ударила по ней гибель Киры. Она буквально за пару недель постарела лет на десять, и из красивой женщины «бальзаковского возраста» превратилась в едва ли не старуху. Это раньше Демьянов, глядя на неё, представлял, что лет через двадцать совместной жизни Кира станет похожей на неё по телосложению, то теперь от тёщи-«бабы ягодки опять» почти ничего не осталось: поседела, похудела, осунулась, на лице появились глубокие морщины.

Приходила она, чаще, одна. Дочка ещё не понимала, что её мамы больше нет, очень скучала по родителям, и начинала капризничать, когда заканчивались краткие свидания с отцом, прикованным к больничной кровати. В одно из таких посещений Анастасия Кирилловна столкнулась и с Галей. Из их разговора Демьянов разобрал лишь обрывки фраз: «приходил в гости к нам с мужем в Харькове», «после смерти мужа перебралась в Москву», «муж очень высоко оценил идеи Николая». Ревность? Может, и была ревность у тёщи, раньше постоянно подозревавшей его в блуде, но на этот раз она её не продемонстрировала.

Вот после того, как Демьянов увидел дочурку и «Николая Львовича» Финберга, он и стал «по капле выдавливать из себя» апатию. Просто потому, что это его дочь и сын, и никто, кроме него, не позаботится об их благополучии. Ставить на ноги именно ему. Галя, конечно, с её внешними данными и умом вполне способна снова выйти замуж, очень успешно выйти, а вот тёще тянуть Валечку в одиночку будет очень нелегко.

Помимо Анастасии Кирилловны и Гали, к Николаю Николаевичу допускали только Румянцева и Сашку Удовенко. Да и то, пожалуй, лишь в силу принадлежности к ведомству, по которому они числились. Хотя был и ещё один человек, не совсем чужой ему. Тот самый «Айболит», лицо которого было первым, что он увидел, оказавшись в теле Степана Шеина. Родион Петрович Богородицкий. Видимо, дедушку соответствующим образом проинструктировали, и никаких разговоров, кроме как о состоянии больного, он не вёл, хотя, как понял Николай, узнал, узнал пациента, наговорившего в прошлый раз столько несуразностей.

Нет, лежал он не в индивидуальной палате, а в четырёхместной. Были у Демьянова и соседи. Люди, преимущественно, «солидные», если судить по их поведению. Возможно, даже имеющие в петлицах далеко не одну «шпалу». Но их состояние было значительно лучше, чем у майора госбезопасности, не способного ни толком расслышать их разговоры (если не орать), ни что-нибудь рассказать о себе. Вот и сводилось их общение с соседом ежеутренним криками «как себя чувствуешь, Коля» и вялым негромким ответам «терпимо». А когда приходил Румянцев, они и вовсе норовили уйти в коридор «погулять».

После того, как стал возвращаться интерес к жизни, самым большим мучением для Демьянова стала невозможность узнать, каково положение на фронтах. Соседи могли читать газеты и непременно ходили к вывешенному в больничном коридоре репродуктору, чтобы послушать свежее сообщение Совинформбюро. А он лишь надеялся на то, что скоро слух улучшится до такой степени, что станет возможным расспрашивать людей о новостях.

Родион Петрович разрешил Николаю подниматься где-то во второй половине декабря.

- Ходите понемногу, восстанавливайте атрофировавшиеся за время лежания мышцы ног, - рекомендовал он пациенту.

«Понемногу»… К этому времени тот уже настроил себя на то, что нужно поскорее поправиться, и немедленно после утреннего обхода «рванул» в коридор. Так что больные и персонал стали свидетелями как вдоль стеночки шаркает плохо слушающимися ногами прежде «лежачий» пациент. Кое-как доковылял до конца коридора, с трудом развернулся и двинулся обратно. Почти дошёл до двери своей палаты, но рухнул на пол, вызвав у медсестёр панику.

Срочно явившийся к постели переоценившего свои силы «ранбольного» доктор Богородицкий, уже приспособившийся приставлять к уху Демьянова тот самый стетоскоп, столь поразивший «попаданца» в первые минуты нахождения в 1938 году, принялся сетовать.

- Что же вы, молодой человек, так неосторожно. Нужно было не пробежки по коридору устраивать, а сначала вокруг кровати обойти, потом до окошка добраться и назад вернуться…

- Некогда мне, Родион Петрович, на такие мелочи размениваться. И вообще: не могли бы вы мне на время, пока слух восстанавливается, раздобыть мне такую же, как у вас, слуховую трубку.

- А сможете её самостоятельно держать? С вашими-то трясущимися руками…

- Если сам не смогу, других просить буду!

Конец этого и весь следующий день пришлось провести в постели, но первый успех вдохновил Николая, и он использовал это время бездействия для тренировки мышц рук. Без даже самых примитивных тренажёров это сделать было сложно, но Демьянов вспомнил одну из методик культуристов, наращивающих силу статическим методом – простым напряжением мышц. Разминал, как мог мышцы рук и ног, имитируя массаж. Просто помнил, как ему делали то же самое в больнице, когда обломок кирпича, проломив голову, естественно, привёл к сильнейшему сотрясению мозга. Ведь механизм реабилитации после контузии должен быть похож на механизм восстановления после сильного сотрясения.

Вручённый ему стетоскоп утолил жажду в информации: наконец-то он узнал от соседей по палате новости с фронта, которые можно было обобщить одной фразой: «гоним немца из-под Москвы!» И узнать, что майор для своего первого «выхода в люди» выбрал неверное направление: в другом конце коридора имелась карта СССР, на которой регулярно, после каждого выпуска Совинформбюро, втыкались булавки с красными и синими «флажками», чтобы обозначить текущее положение дел на фронте.

Не нужно быть пророком, чтобы догадаться, в какую сторону коридора двинулся в свой следующий «поход» уполномоченный ГКО. Дошёл и надолго замер, опершись на карту руками, чем вызвал повышенный интерес к себе медсестёр, заподозривших, что пациенту снова стало плохо. Но от их помощи в возвращении в палату Демьянов отказался категорически.

- Вы, красавицы, всё это знаете, а я больше месяца в информационном вакууме, - вогнал он их в ступор необычной для этого времени терминологией. – Если действительно плохо будет, я вас позову.

А ведь действительно гнали немца! Контрнаступление, начавшееся с немного более выгодных позиций, чем в «другом» декабре 1941 года, развивалось чуть более успешно. Подсказки, касающиеся направления ударов под Вязьмой, позволили значительно сократить потери Красной Армии в Вяземском котле. А значит, не только остановить немцев на более дальних подступах к столице, но и накопить больше сил для контрудара. Почти не потребовалось бросать под немецкие танки необученные, слабовооружённые дивизии народного ополчения и пацанов из военных училищ. Сосредоточение на участках прорыва «Катюш» существенно облегчило прорыв укреплённой линии вражеской обороны, и после массированного удара даже дивизионом реактивных миномётов (а стрелять из меньшего количества установок запрещалось инструкциями, составленными Демьяновым) оставалось лишь вводить в прорыв танки и пехоту.

Но обо всём этом Николаю поведал уже Румянцев, с которым наконец-то удалось поговорить более или менее нормально, используя слуховую трубку.

2

Родион Петрович, заставший Николая, разминающего руки, во время обхода, одобрил его действия. Не забыв, правда поворчать на тему самолечения. Смягчился лишь после рассказа анекдота про больного, просящего отвезти его в реанимацию, а не в морг, и ответ на эту просьбу медсестры.

- Поездка в морг вам, молодой человек, пока не грозит, нужда в реанимации тоже отпала. А вот над тем, чтобы прописать вам массаж, я подумаю.

Не просто подумал, а даже отыскал медсестру, которая теперь каждое утро мяла Николаю руки и ноги с такой яростью, что у него дух от боли захватывало. Но он терпел, понимая, что скорейшее выздоровление находится в руках именно этой сильной полноватой женщины лет тридцати. Как оказалось, бывшей пловчихи, вынужденной оставить спорт после травмы, и восстановившей себя именно «упражнениями и разминанием мышц».

А ещё ему прописали ванны с сосновой хвоей, валерьянкой и мелиссой. Которую Демьянов с удовольствием пил и в чае, завариваемом ему персонально (может, и не одному ему, а и другим больным) на больничной кухне.

Как бы то ни было, а к Новому Году попаданец откровенно пошёл на поправку. И с улыбкой вспоминал то, как был горд собой, когда смог одолеть больничный коридор из одного конца в другой и обратно. А на фоне общего улучшения самочувствия, улучшилось и настроение.

Нет, душа продолжала болеть из-за того, что Киру уже не вернёшь. Но эта боль как-то притупилась, вспыхивая вновь после посещений Анастасией Кирилловной. Тёща тоже старалась бодриться, но Николая сложно было обмануть: она, пожалуй, мучилась ещё больше него. Всё-таки единственная дочь, которую она воспитывала одна. И теперь явно решила жить ради внучки.

Галя Финберг тоже почувствовала перемены, происходящие в Демьянове, но стала появляться значительно реже. Только когда приходилось бывать в госпитале по служебным делам. В общем-то, логично: кто она ему? Два с половиной года прошло после того утра, как они оказались в одной постели, и потом расстались. Ну, переслал ей деньги, чтобы материально поддержать. Анонимно. Может, она и догадалась, что неожиданный перевод был именно от него, но вида не подала. Ну, показала сына его физическому отцу, так ведь маленький Коля и по фамилии, и по отчеству оставался Финбергом, и Галина, как понял Демьянов, продолжала хранить верность покойному мужу. Признаться, «Лёвушка» стоил такой верности. Но почему-то именно её, а не Удовенко, Румянцева или Анастасию Кирилловну он попросил разыскать Клавдию Рыжову, ещё одного человека, который был близок ему не в силу служебных отношений, а чисто по-человечески, по «правилу Экзюпери», гласящему, что мы навсегда в ответе за тех, кого приручили.

Клава появилась в госпитале не одна, а вместе с Аркадием и Розой. Той самой хрупкой девочкой, в ночь на 22 июня исполнявшей в Парке имени Горького песню про Ассоль. А позже, во время «тура» их фронтовой концертной бригады, потерявшей руку. Именно для неё Демьянов адаптировал к нынешним реалиям песню Окуджавы «Ах, война, что ж ты сделала, подлая». Шварц, появившийся в госпитале, сиял не только улыбкой, но и медалью «За боевые заслуги» на гимнастёрке без знаков различия, а девчонки, немедленно заполнившие палату радостным щебетом, заставили улыбаться и соседей Николая.

Девчонки… Разве что, по возрасту. Клава – с уже хорошо заметным животиком, Роза – с пустым рукавом кофточки и жёстким складками человека, повидавшего смерть рядом с собой, вокруг рта.

- Вы, Николай Николаевич, видимо, почувствовали, когда Аркашка в Москву вернулся, - обрадованно объявила Клавдия. – Он ещё не успел помыться после приезда, как эта женщина от вас пришла. Мы так обрадовались, что вы про нас вспомнили! Жаль, что я не знала раньше, что вы в госпитале, я бы раньше к вам прибежала. Вместе с Розой. Она вам так благодарна за ту песню: говорит, что она её к жизни вернула, что ради того, чтобы её спеть, и старалась поскорее выздороветь.

- А что за песня? – вмешался Андрей Сергеевич, подполковник-танкист, на днях уже собирающийся возвращаться в строй.

- Можно? – глянула на улыбающегося Демьянова смущённая девушка.

- Нужно! – кивнул он, и сильный пронзительный голос «одесского воробушка», как Николай окрестил для себя девчушку, полился, набирая силу.

Аплодировали не только обитатели командирской палаты, но и больные, стянувшиеся к её раскрытой двери. Сердился лишь примчавшийся «на безобразие» главврач. Но и его гнев очень быстро погасил Аркашка, предложив устроить полноценное выступление фронтовой концертной бригады, только-только вернувшейся с передовой.

Пожалуй, именно после этого концерта Демьянов и почувствовал, что начал переходить в ту категорию больных, что именуются выздоравливающими. Единственное, чем он остался недоволен, это вступительным словом Шварца перед выступлением. Аркадий не удержался от славословий в адрес Николая, «без которого не было бы не только нашей концертной бригады, но и многих песен, которые мы сегодня вам исполним».

- Зачем ты это сказал?

- Но почему вы не хотите, чтобы люди знали, кто автор этих песен?

- Так надо. Понимаешь? Ты же не хочешь рассказывать, за что получил медаль, а я не хочу рассказывать про своё авторство.

- Нет в том никакого секрета, - помрачнел Аркадий. – Не хочется это вспоминать, поскольку было очень страшно. Понимаете? Очень! Никогда в жизни мне так страшно не было. И я не хочу вспоминать свой страх. Да и большой заслуги моей нет: просто подавал снаряды, когда весь расчёт «сорокопятки» погиб. И всё. Не я же эти четыре танка подбил, а раненый наводчик. Только я после того боя жив остался, ни единой царапинки не получил, а он в по дороге в медсанбат умер.

Понимает ли это Демьянов, воевавший в Афганистане во время срочной службы и не единожды выезжавший «на передок» в Донбассе? И понимает, и хорошо помнит подкатывающий куда-то в район солнечного сплетения страх, когда нужно оторваться от такой надёжной земли, подняться во весь рост и сделать первый шаг навстречу летящим пулям. Когда всё ближе и ближе к ямке, в которую ты едва-едва успел рухнуть, рвутся мины. Когда висок обжигает раскалённым воздухом пронёсшийся всего в паре миллиметров осколок снаряда.

Радует то, что Аркадий не бравирует бесстрашием, не врёт. Ничего не боится только идиот. Хотя, конечно, со временем чувство страха начинает притупляться, но всё равно никогда окончательно не исчезает. «Не хочу вспоминать свой страх». Насколько же он ёмко объяснил, почему многие из его сверстников спустя годы так не любили рассказывать о войне! Даже те, кто был отмечен за выдающуюся храбрость. Ведь храбрость – это не отсутствие страха, а умение его преодолеть. Пересилить себя, сделать то, что обязан сделать, а может, даже больше, чем обязан. И зачем пугать других, рассказывая, как страшно было на войне? Сами поймут, когда там окажутся. Даже самые наивные и романтически настроенные, рвущиеся совершить подвиги. Если им повезёт, и они останутся живы после своего подвига, то, как и Аркадий, они будут молчать, чтобы не вспоминать страх, который всё же сумели преодолеть.

Сколько времени эти парни и девчата пробудут в Москве, неизвестно. Шварц, как убедился в этом Демьянов, не тот человек, чтобы отсиживаться в тылу, и наверняка с наступлением весны снова повезёт их выступать перед бойцами. А на фронте всякое случается. Вот и шептали губы человека, живущего уже вторую жизнь, слова из песни, когда ребята из фронтовой бригады прощались с ранеными:

До свидания, мальчики.

Мальчики, постарайтесь вернуться назад.

Фрагмент 2

3

Перевод в госпиталь НКВД Демьянов посчитал добрым знаком. Значит, возвращение к активной деятельности уже не за горами. Правда, Анастасии Кирилловне, с которой у него наконец-то установились действительно неплохие отношения, теперь будет немного сложнее приходить: всё-таки режим в ведомственном лечебном заведении несколько жёстче, чем в обычном.

«Установились неплохие отношения»… Не без проблем проходил этот процесс. И виной тому стала… «воробушек» Роза.

Трудно сказать, почему она примчалась поделиться своей бедой именно с ним. Её разыскал выздоравливающий красноармеец-москвич, принёсший горькую весть: в ноябре в Крыму погиб её брат, добровольцем вступивший в Приморскую армию в дни обороны Одессы. Эту армию, как было известно Николаю, эвакуировали в Крым, когда возникла угроза захвата полуострова 11-й армией Манштейна. И надо же было тёще явиться именно в тот момент, когда муж её погибшей дочери на лавочке в уголке больничного холла обнимал рыдающую у него на груди девчушку!

К чести Анастасии Кирилловны, она не стала устраивать скандал, а дождалась, пока Роза уйдёт, и лишь потом подошла к нему. И по её глазам больной собаки Николай понял, что та опять насочиняла себе чёрт знает что. Не ошибся.

- Николай, я знаю, что мужчины не могут быть без женщины. Но вы бы хоть более ответственно подходили к выбору новой жены! Ну, как эта пигалица сможет воспитывать Валечку? Она же сама ещё ребёнок, её саму воспитывать нужно! – потекли слёзы из глаз тёщи. – К тому же, она инвалид, и многие элементарные вещи просто не может делать.

- О чём вы говорите, Анастасия Кирилловна?!

- Я же собственными глазами видела, как вы её обнимали. И собственными ушами слышала, как вы ей говорили: «Наше счастье – в наших руках».

- Господи, да это же было сказано совсем по другому поводу! У Розы погиб брат, она не может продолжать обучение на музыканта из-за того, что потеряла на фронте руку. На работу её тоже никуда не хотят брать из-за увечья. Она очень славная девушка. Помните ночь на 22 июня? Именно в эту ночь она исполняла песню, которую я ей передал. Мы с Кирой были в восторге от того, как она её пела в парке Горького. Поэтому она мне действительно не совсем чужая. Но, поверьте, не настолько, чтобы у меня даже мелькнула мысль поменять Киру на неё!

Что и говорить, с началом выздоровления природа начала требовать своего: организм-то молодой, несмотря на содержимое мозгов. То прелестные округлости санитарки, помогающей ему выбраться из ванны с валерьянкой и мелиссой, заметит, то на выпуклости под халатом массажистки, разминающей ему руки и ноги, засмотрится. Заметит. Засмотрится. Да так, что санитарка однажды заявила ему, кивнув на «предателя», начавшего набухать:

- Больной, уймите свои фантазии. Я замужняя женщина, у меня муж на фронте.

Естественно, пришлось извиняться и при следующих процедурах отводить глаза. Но пустоту в душе, возникшую после потери Киры, он пока не в состоянии перешагнуть.

Перевод в госпиталь «родного» ведомства принёс и другие изменения. Палата у него стала уже не четырёхместной, а двухместной. И соседом в ней оказался бывший заместитель начальника Особого отдела 50-й армии, тоже попавший под немецкую бомбёжку, но под Щёкино в Тульской области. Бывший – потому что даже сам Алексей Фомич прекрасно осознавал, что на фронт после полученных ранений он уже не вернётся: перебитый нерв гарантированно оставлял его на всю оставшуюся жизнь с негнущейся левой ногой. Когда срастётся раздробленная кость.

- Трудно было, - рассказывал капитан госбезопасности Демьянову, к которому понемногу начал возвращаться слух. – В октябре-ноябре каждый день ждали прорыва немецких танков в Тулу. Командование армии прекрасно понимало, что танки – главная опасность, и по его просьбе рабочие оружейного завода сверх плана изготовили для нужд армии почти полтысячи противотанковых ружей, которые нам очень помогли в обороне. Мы же их использовали в качестве подвижного противотанкового резерва: в каждом полку сверх штата взвод противотанкистов с этими ружьями, перебрасываемый туда, где появились танки. А когда по головному танку палит сразу десять стволов, да ещё и в нужное место, это очень сбивает спесь с фашиста. Один-два залпа, и средний танк без гусеницы. Потом, когда атака отбита, спокойно добивай его в борт. Один-два залпа, и лёгкий танк горит. А если они совсем уж близко подошли к нашим траншеям, то и тут на них управа найдётся – эти новейшие реактивные гранатомёты. Если красноармеец не косорукий, то никакая броня от этой штуки не спасёт. Представляешь: танк стоит целёхонький, только вот такусенькая, с двухкопеечную монетку, дырка в броне, а внутри все мёртвые. Ну, если пожара не случилось. Жаль, очень мало таких ещё.

Это Фомичу удивительно было, а Николаю и читать подобные отчёты о действии «фауст-патронов» в ходе боёв в Берлине доводилось, и видеть действие гранаты РПГ-7, и рассматривать на полигоне повреждения от РПГ-1, разработанного с его подачи. Новостью было лишь то, что тульские рабочие, помимо сверхплановых пистолетов-пулемётов (только не Коровина, а куда более технологичные судаевские) для городского ополчения, ещё и ПТРД делали.

- А когда в контрнаступление перешли, намного легче стало. Немцы же, когда отходили, оборону строили по принципу опорных пунктов, в глубину её не развивали. А поскольку мы давили, в первую очередь, на немецкие пехотные дивизии, танками давили, то удавалось прорываться. Причём, старались, чтобы эти удары были удалены друг от друга хотя бы на пару десятков километров. Немцы только перебросили свои машины на участок одной дивизии, а тут новый танковый удар, и им приходится перебрасывать «ролики», как они их называют, на другой участок.

Сначала контратаковали полками или даже целыми дивизиями. Не полными, конечно. Откуда у них после нашей мясорубки полные дивизии и полки? А потом мы их так задёргали, что они не всегда и батальон могли собрать для контратаки. Они контратаковали, а мы их жгли, сколько получится. Наши в другом месте ударили, они туда мчатся, расходуют моторесурс, контратакуют, а мы их снова жжём. С большими, конечно, потерями, но всё-таки раздёргали танковые дивизии Гудериана. И, считай, почти окружили того Гудериана. Да так, что ему пришлось драпать, бросая технику. Считай, на 130 километров на запад от Тулы германца уже отбросили, за самый Воротынск!

Так ли это было в «другой» истории, Демьянов не помнил. Этап зимнего контрнаступления он как-то упустил из вида, в своё время больше интересуясь начальным этапом Великой Отечественной войны. Помнил только то, что в тот период была проведена целая серия контрнаступательных операций на доброй половине советско-германского фронта. Первый в истории нацистской Германии разгром её «непобедимой» армии. Так что слушал соседа, «развесив уши».

Приспособился он и газеты читать. Дрожащими руками раскладывал газету на столе и, сидя на стуле, «проглатывал» статью за статьёй. По упоминаниям в них и сводках Совинформбюро населённых пунктов пытаясь установить реальное положение дел на фронте на данный момент.

За этим занятием – чтением газеты – Демьянова и застал Румянцев.

- Вижу, совсем уже на поправку пошёл! – похвалил он. – Значит, скоро на службу.

Николай лишь отмахнулся, цитируя «Кавказскую пленницу»:

- Грешно смеяться над больными людьми.

Шутки юмора Анатолию, конечно, не понять, но смысл – рано ещё его соратнику думать над возвращением к служебным обязанностям – уловил. Глядя на трясущиеся руки майора.

- Понятно. А то тут твоим состоянием очень важные люди интересуются, - оглянувшись на Алексея Фомича с загипсованной ногой, привязанной к спинке кровати, объявил он. – Нет, не торопят с выздоровлением, просто интересуются, не нужно ли чего-нибудь, чтобы оно поскорее продвигалось.

- Знаешь, а можно мне сделать резиновое колечко, диаметром сантиметров семь со стенками круглого сечения, чтобы они были сантиметров двух в диаметре. Это по-научному называется тор, - описал Демьянов кистевой эспандер, очень распространённый в дни его юности и молодости.

- Зачем это тебе?

- Мышцы, работающие на кисти рук, качать. Глядишь, и от этой чёртовой трясучки удастся избавиться. Простейшее приспособление, а пользы для нас, контуженных, и получивших ранения рук, много принесёт.

- Ты, как всегда, как что-то придумаешь, так приходится за голову хвататься: почему до этого никто раньше не додумался? – похвалил Анатолий. – Теперь понимаешь, почему твоим здоровьем те люди интересуются?

Как не понимать? Понимает.

4

Новый Год пришлось встречать в госпитале. Но по просьбе Николая Анастасия Кирилловна накануне привела Валю, для которой он «заначил» из больничного пайка пару кусочков сахара. Не бог весть какой подарок, но ведь ребёнку важно то, что папа её побаловал, а не бабушка, с которой она теперь и день, и ночь.

Уже утром 1 января пришла холодная, как айсберг, Галя Финберг. Как ей удалось получить пропуск в лечебное учреждение НКВД, Демьянов даже не предполагал: строгости тут такие, что посещать раненых и больных могут только ближайшие родственники. Принесла тот самый эспандер, что попаданец просил у Румянцева. Видимо, тот переадресовал заказ артели, где работала Галина. Если судить по тому, что изготовлено колечко было из медицинской резины, которая используется и в системах переливания крови, выпускаемых «кооператорами 1940-х».

Ответы в стиле «да», «нет», «не стоит благодарностей» удивили Демьянова: всё-таки раньше она разговаривала с ним более приветливо.

- Я тебя чем-то обидел? – не выдержал он, тиская в руке «тренажёр».

- Тебе обязательно нужно было прибегать к шантажу, чтобы я пришла к тебе? – помявшись несколько секунд, выпалила она.

- К какому шантажу? – ошалел Николай.

- А как изволишь расценивать визит какого-то чекиста, принявшегося выпытывать, почему это я так давно у тебя не была, и требовать, чтобы я немедленно исправилась? Если я, узнав тебя во время переливания тебе крови, на эмоциях и обронила, что готова ухаживать за тобой, пока ты находишься в госпитале, совсем не значит, что я обязана это делать.

Мляха, кто же этот дуболом, которого наверняка послал Румянцев, интересовавшийся, давно ли Финберг забегала к Кольке? Да и кто вообще решил, что Галина обязана его посещать?

- Извини, но я никому не поручал заходить к тебе. Это наверняка чья-то идиотская инициатива. Да, мне, как и любому, лежащему в госпитале, приятно, когда ко мне кто-то приходит. Но если тебе не хочется меня видеть, я не собираюсь принуждать тебя к этому… А ты действительно такое говорила?

- К сожалению… Я, конечно, тебе кое-чем обязана, но, согласись, меру того, как я готова отблагодарить тебя, определять мне.

- Согласен, - кивнул головой Николай, почувствовавший, что из-за расстройства к нему возвращается головная боль. – Но не с тем, что ты мне чем-то обязана. Это я обязан. Но не тебе, а сыну. И буду обязан до тех пор, пока он не сможет сам о себе заботиться. Молчи! Я и сам знаю, что формально он сын Льва.

- В первую очередь, это мой сын, и мне решать кто ему чем обязан!

- Иди уже, Галя, если не хочешь меня видеть.

Женщина порывисто поднялась с лавочки, а Демьянов привалился к стене, едва удерживаясь от того, чтобы не застонать от сдавившей виски боли. Настолько сильной, что потемнело в глазах. И из этой навалившейся темноты сквозь колокольный звон в ушах послышался голос пробегавшей мимо медсестры:

- Больной, вам плохо?

- Да, - прохрипел он с закрытыми глазами.

Более или менее приходить в себя он начал уже на своей больничной кровати, куда его доволокли на подгибающихся ногах медсестра и Галина. Сестра ещё не закончила что-то колоть ему в руку, и по коридору топали сапоги дежурного врача, майора медицинской службы.

- Что случилось? – влетел он в палату. – И почему в палате посторонние?

- Это посетительница, приходившая к товарищу Демьянову. Во время разговора с ней ему стало плохо.

- Говорить можете? – деловито надевая на руку Николаю манжету тонометра, осведомился доктор.

- Могу, - пробормотал тот.

- Вам принесли какие-то дурные вести?

- Нет. Всё нормально. Наверное, я просто с утра сильно переутомился, тренируясь, товарищ майор. Да ещё и не выспался: знаете, хотел дождаться, когда год сменится. Ну, и на погоду мог отреагировать…

Манжета в такт движениям кисти врача рывками начала сдавливать плечо, и он сделал знак, чтобы пациент помолчал.

- Высоковатое, - прокомментировал он, оценив уровень столбика ртути в U-образной трубке манометра.

Галю выгнали из палаты молниеносно, а Демьянову снова что-то вкололи, отчего он мгновенно заснул. А вечером ещё добавили: на этот раз снотворного. Видимо, врач решил, что виной действительно был недосып, и теперь майору ГБ требуется отоспаться.

Своё «фе» Николай передал Румянцеву через Сашку Удовенко, примчавшегося ещё через день. Но тот не позволил руководителю группы уполномоченных ГКО «растечься мыслью по древу» недовольства, принявшись рассказывать о том, чем теперь «дышат» бывшие сотрудники «НИИ ЧаВо».

Его «племянник» разрывался между Москвой, Молотовым и Куйбышевым, где на основе части эвакуированного из столицы, с авиазавода № 24, оборудования строился авиамоторный завод, получивший номер 45. Выпускать и на нём, и на «двадцать четвёртом заводе» должны были двигатели АМ-38 для Ил-2. Мощные, надёжные, да ещё и доработанные на основе рекомендаций Павла. Помимо этого, из Ленинграда уже доставили в столицу документацию и детали турбореактивного двигателя Архипа Люльки, и теперь они с Люлькой перерабатывали мотор под идеи, некогда использованные в британском «Нин», выпускавшемся в СССР под обозначениями РД-45 и ВК-1. Но это – на далёкую (2-3 года) перспективу, поскольку Воронцов прекрасно помнил, насколько сложным для освоения советской промышленностью оказался ВК-1.

Юрьева курировала строительство завода резинотехнических изделий в Нижнекамске на основе переработки поволжской нефти, наконец-то «потёкшей рекой», и нефтеперерабатывающего завода в Уфе. Ясное дело, второй очередью Нижнекамского завода будет шины, которыми она пыталась «проесть мозги» Демьянову, но первой продукцией станут те самые прокладки, амортизационные опоры двигателей, приводные ремни и транспортёрная лента, о которой говорил он. В силу возраста и состояния здоровья Наталья Геннадиевна почти не моталась по командировкам, зато дневала и ночевала в химической лаборатории, «выбитой под неё». А ещё – на основе своих записей, сделанных в психиатрической лечебнице в 1910-20-е годы, готовила к изданию «закрытый» учебник химии для «спецвузов». И вполне успешно «прессовала» Гинзбурга из НИИ-6 по поводу отработки технологий производства новых видов взрывчаток.

Дмитрий Фёдорович Устинов полностью погряз в делах наркомата боеприпасов, и в здании в Спасоглинищевском переулке не появлялся. Не было никаких вестей от Евгения Петрова, работавшего в Совинформбюро. Зато время от времени забегал Ворожейкин, занимавшийся, кроме прочего, ещё и испытанием экспериментальных машин и авиавооружений. Естественно, в рамках работы в составе группы инспекторов ВВС.

Кошкин болезненно перенёс эвакуацию Харьковского завода из-за угрозы бомбардировок и даже захвата города, возникшего после отвода советских войск из Киева. Своевременного отвода, не позволившего окружить и уничтожить Юго-Западный фронт. Пусть танковым кулакам Гудериана и Клейста пришлось несладко в августовских и сентябрьских боях, но отлично подготовленная немецкая пехота, пусть и значительно медленнее, но давила на фланги фронта, создав предпосылки для его окружения. Теперь Михаил Ильич сосредоточился на Сталинградском, Челябинском, Нижнетагильском и Горьковском заводах. Ну, и не забывал «родной» Кировский, эвакуацию которого прекратили после стабилизации фронта под Ленинградом.

Курирование создания авиапушек под новый патрон взвалил на себя Василий Васильевич Аборенков. И после каждой поездки к Таубину его трясёт.

- У них там большущий скандал из-за авторских прав на новую пушку для самолёта Яковлева. Таубин и Бабурин совсем затюкали тех молодых конструкторов, что её сделали, чинят им всяческие препятствия даже в тех вопросах, которые не касаются этого изделия. А ещё приезжал Судаев с каким-то сержантом-танкистом, очень расстроились из-за того, что вас не застали.

Неужто у Алексея Ивановича и Калашникова появились какие-то подвижки по автомату?

Фрагмент 3

5

- Олег Владимирович, что за безответственность такая? – бушевал комсорг лаборатории схемотехники Антон Немоляев. – Мы уже трижды писали товарищу Демьянову о том, что нам необходима его консультация по вопросу новых логических элементов, дважды отправляли телеграммы ему на работу, а в ответ – ни слова, ни полслова! Он же сам требовал от нас работать по-стахановски, а теперь – молчит, словно воды в рот набрал. Я понимаю, что у Уполномоченного ГКО очень много забот, кроме нас. Но он же всегда говорил нам, что наша работа, выражаясь словами Ленина, просто архиважная, от неё зависит будущее советской промышленности на многие годы вперёд. Вы уж, когда вернётесь в Москву, посодействуйте, чтобы он хотя бы на денёк заехал в Куйбышев на наш завод. Вам всё-таки в столице проще его разыскать.

Лосев грустно улыбнулся.

- Не скоро он к вам сможет заехать. Беда у него случилась: попал под бомбёжку, получил тяжёлую контузию и осколочные ранения. Жена у него от той же бомбы погибла. В госпитале он. Надолго в госпитале. В таком состоянии, что ни ходить толком не может, ни писать. Моя мать и мать его покойной жены – подруги ещё по Ленинграду, поэтому я хорошо знаю о его больничных делах.

Комсорг как-то сразу «сдулся».

- Простите, я не знал. Что же нам тогда делать?

- Я вижу два выхода. Первый – ждать, пока Николай Николаевич выздоровеет. А второй – не бояться брать ответственность на себя. Может, я чем-нибудь могу помочь? При моей лаборатории тоже действует группа, в которой занимаются разработкой и проверкой схем. Да и я не совсем чужд радиотехнике.

Шутка «не совсем чужд», кажется, чуть подняла настроение унывших было ребят. О том, что разработчик «твердотельных триодов» Олег Лосев много сделал для того, чтобы лаборатория при Нижегородской радиостанции стала настоящей школой советских специалистов в области радио, им было прекрасно известно.

В общем-то, Олег Владимирович приехал в «запасную столицу» вовсе не по этому вопросу. Его очень торопил нарком связи Пересыпкин: радиостанций для фронта катастрофически не хватало, а лётчики требовалилёгких и удобных в использовании приёмников на свои машины. Нарастить их производство можно было только путём наращивания выпуска полупроводниковых триодов. А вот качество продукции на Куйбышевском заводе пока очень и очень хромало, процент брака раза в три превышал аналогичный показатель московской лаборатории, из-за чего роста выпуска не получалось. Вот и пришлось ехать, чтобы разобраться, в чём загвоздка. И тут на него насели комсомольцы…

Если бы изобретатель транзистора, как его называл Демьянов, из многочисленных разговоров с ним не знал, какое внимание тот уделяет этим самым логическим схемам, созданием которых занимались ребята, можно было бы и отмахнуться от них, действительно посоветовав брать ответственность на себя. Но Николай Николаевич просто бредил электронными машинами, способными производить вычисления и управлять техническими процессами. Вычислять и управлять с огромной скоростью, многократно превышающей возможности человека. И вот эти самые ребята не так давно доказали, что это правда: их «электронный арифмометр», собранный «из кубиков» забрали себе физики во главе с Курчатовым для каких-то своих очень сложных расчётов.

И ведь действительно «из кубиков», поскольку все эти схемы, что сочиняли, по сути, мальчишки, делались ими в виде «этажерок», которые из-за стандартизированного расстояния между контактами и назначения тех самых контактов легко собирались на общей печатной плате (тоже термин, введённый Демьяновым) в единый функциональный узел. Демьянов хвастался этими «кубиками» перед Олегом, но тут же поставил задачу на несколько лет вперёд: «Придёт время, когда тебе нужно будет одну или несколько таких схем разместить на кристалле, площадью в одну десятую ногтя». И ведь после того, как в лаборатории Лосева научились совмещать на кристалле полевого транзистора сам транзистор и параллельный ему диод, Олег поверил, что такое возможно. Мало того, что поверил: его ребята, такие же молодые и задорные, как вот этот комсорг Немоляев, уже провели успешный эксперимент по выращиванию на едином кристалле так называемого составного транзистора, десятикратно увеличившего коэффициент усиления обычного двухполярного триода. Теперь нужно было лишь оптимизировать технологию, чтобы передать её сюда, на Куйбышевский завод.

Работали допоздна, прервавшись лишь на то, чтобы прослушать по постоянно работающему в лаборатории радио сводку Советского Информбюро:

«В течение 10 января наши войска продолжали продвигаться вперёд. Попытки немецких войск на отдельных участках контратаками задержать продвижение советских войск закончились неудачей. Под ударами наших войск противник отходил, оставляя на поле боя вооружение и большое количество убитых и раненых солдат и офицеров. Наши части заняли несколько населённых пунктов и в числе их города Пено, Андреаполь, Холм, Торопец, Западная Двина.

За 9 января уничтожено 42 немецких самолёта. Наши потери – 6 самолётов.

8 января части нашей авиации уничтожили 5 немецких танков, свыше 500 автомашин с пехотой и грузами, 8 орудий с прислугой, 200 повозок с боеприпасами, 3 автоцистерны с горючим, 16 зенитно-пулемётных точек, сожгли 40 железнодорожных вагонов, взорвали 2 склада боеприпасов, рассеяли и частью истребили 4 батальона пехоты противника.

Часть товарища Фирсова, действующая на одном из участков Западного фронта, преодолевая упорное сопротивление противника, за один день заняла 3 крупных населённых пункта и захватила 89 немецких автомашин, 5 орудий, 8 мотоциклов, радиостанцию, 116000 патронов и большое количество снарядов.

Наши лётчики, действующие на Западном фронте, произведя успешный налёт на вражеский аэродром в районе пункта К., уничтожили 18 самолётов на земле и 3 самолёта в момент посадки. В числе уничтоженных самолётов – 10 «Мессершмиттов-109», 2 «Юнкерса-88» и 6 «Хеншелей-126».

Наша часть, действующая на одном из участков Юго-Западного фронта, совершив ночной налёт на населённый пункт З., захватила 2 немецких орудия, 6 пулемётов, 4 миномёта, 1000 снарядов и полторы тысячи мин. На поле боя осталось около 300 трупов немецких солдат и офицеров.

Партизанский отряд под руководством учителя товарища Н., действующий в одном из районов Московской области, оккупированных немцами, уничтожил 7 грузовых машин с пехотой противника, 2 легковые автомашины, мотоцикл, автоцистерну с горючим, 2 повозки с грузом, орудие и трактор-тягач, взорвал мост на одной имеющей большое значение дороге, много раз нарушал телефонную связь немцев, вырезав при этом 3.000 метров провода. Партизаны за время своей боевой деятельности истребили 100 вражеских солдат и офицеров.

Наши части захватили приказ полковника Шитнига по 512-му немецкому пехотному полку. С беспримерной наглостью матёрый фашистский громила Шитниг разработал программу разграбления и разрушения советских сёл и городов на пути своего отступления. Приказ предусматривает широкую и всестороннюю «подготовку разрушения селений» и «порядок уничтожения населённых пунктов». В приказе говорится: «В целях улучшения условий зимнего расположения, разрешаю брать из разрушенных селений всё: продукты питания, картофель, пшено, лук, огурцы, пряности, керосин, стекло, гвозди, сковородки, горшки, лампы, стулья, вёдра, мешки, верёвки, оборудование для конюшен». Таким образом, набившие себе руку на грабежах немецкие мародёры и разбойники получили от начальника прямой приказ подчистую грабить и обворовывать мирное население советских городов и сёл.

У убитого на Западном фронте обер-ефрейтора Франца Вальбруна найдено не отправленное новогоднее письмо своим родным. Вальбрун пишет: «Каждый день видишь, как солдаты здесь обмораживают себе ноги, руки и уши. Недавно один из нашей батареи отморозил ноги. Он сейчас лежит в лазарете. Ему, наверное, отрежут обе ноги. Так обстоит дело не с единицами, а с сотнями и с тысячами наших солдат. Вчера я вместе с тремя товарищами провёл ночь в какой-то лачуге. Там по крайней мере было тепло. Поздно вечером к нам ввалилось ещё 10 солдат. Лежать нельзя было, и мы должны были всю ночь стоять... Зима отнимет у многих жизнь. В январе и феврале будет ещё холоднее. Мне пока везёт. Я отморозил всего лишь два больших пальца на ногах. Это ещё не так плохо. Мы отступили ещё на 30 километров. Это отступление стоило нам больших жертв. А сколько там осталось наших орудий и автомашин! В ночь под рождество на самолётах прибыли 4 роты эсэсовцев. Через два часа после прибытия их бросили в бой. Две трети из них уже никогда не будут праздновать рождества. Прорвавшиеся русские уничтожили их».

Полицейское управление города Праги (Чехословакия) предупредило, что за не сдачу населением тёплых вещей для немецкой армии отвечают под страхом смертной казни владельцы домов. 7 января десять владельцев домов были вызваны в гестапо, жестоко избиты и предупреждены о том, что если они в ближайшие дни не соберут все тёплые вещи, то будут расстреляны, а дома их конфискованы. В ряде чехословацких городов немецкие солдаты начали снимать тёплые вещи со всех проходящих по улицам чехов.

В городе Форст (Германия) произошло массовое отравление жителей города новым заменителем муки, выданным населению взамен хлеба.

К 21 декабря 1941 года от трудящихся Советского Союза поступило в фонд обороны родины денежных средств 1396,3 миллиона рублей деньгами, на 1607 миллионов рублей облигаций государственных займов, много платины, золота, серебра, драгоценных вещей. Непрерывным потоком поступают в фонд обороны продукты сельского хозяйства. Колхозники сдали 21501 тонну зерна, 11780 тонн птицы и скота, 10310 тонн молока и молочных продуктов, 5685 тонн картофеля и корнеплодов».

- Люди воюют, а мы тут сидим, - тяжко вздохнул Немоляев. – Да я знаю, знаю, Олег Владимирович, что мы очень важными делами занимаемся. Нам Николай Николаевич уже объявил, что не отпустит нас на фронт, пока мы не подготовим себе смену… А может, нам кого-нибудь послать к нему в госпиталь, чтобы порадовать его нашими успехами? Говорят, хорошие новости тоже способствуют выздоровлению.

6

На лицо танкиста было страшно смотреть: сплошные бугры от ожогов, ещё только-только начавшие затягиваться молодой кожей, одного глаза нет. Нет и нескольких пальцев на закутанных в бинты руках. Но при этом он пел! И здорово пел. Одну из тех песен, которые Демьянов подарил «Эстрадному ансамблю Аркадия Шварца» во время осенней встречи с тем. Разумеется, не свою, а «сплагиаченную» из будущего. Хотя, насколько помнил Николай, она вошла в репертуар некоторых исполнителей после выхода на экраны фильма «На войне как на войне», но была сочинена кем-то явно не позже 1943 года.

По полю танки грохотали,

Солдаты шли в последний бой,

А молодого командира

Несли с пробитой головой.

По танку вдарила болванка,

Прощай, родимый экипаж.

Четыре трупа возле танка

Дополнят утренний пейзаж.

Машина пламенем объята,

Вот-вот рванёт боекомплект.

А жить так хочется, ребята,

Но вылезать уж мочи нет.

Нас извлекут из-под обломков,

Поднимут на руки каркас,

И залпы башенных орудий

В последний путь проводят нас.

И полетят тут телеграммы

Родных и близких известить,

Что сын ваш больше не вернётся

И не приедет погостить.

В углу заплачет мать-старушка,

Смахнёт слезу старик-отец,

И молодая не узнает,

Каков танкисту был конец.

И будет карточка пылиться

На полке пожелтевших книг.

В военной форме, при петлицах,

Но ей он больше не жених.

Разумеется, подошёл к парню и поинтересовался, откуда тот её знает. Не ошибся, подумав про Аркашу: Шварца концертная деятельность всё-таки заносила на Юго-Западный фронт, где воевал мотострелковый батальон 6-го Львовского мотострелкового полка войск НКВД, оперативно подчинённый 10-й танковой бригаде РККА. В составе которого и брал городок Обоянь под Курском старший сержант Маточкин, командир БТ-7.

В конце декабря их лёгкий танк БТ-7 чекистского батальона вышел победителем из схватки с тремя немецкими средними «тройками». Одну из вражеских машин Маточкин поджёг последним остававшимся в боекомплекте бронебойным снарядом. А потом механик-водитель рванул с места и вывел из строя оба оставшихся Pz-III таранным ударом по ведущим колёсам. После тарана сохранившая ход «семёрка» ещё и сумела оттолкать фашистский танк с повреждённой ходовой к обрыву и сбросила в реку. Но сама получила снаряд в корпус и сгорела. Из «трёх танкистов, трёх весёлых друзей» в живых остался лишь старший сержант, всё-таки сумевший выбраться из пылающей машины.

Разумеется, столь «упадническую», «пораженческую» песню артисты исполняли не со сцены, а во время застолий, устраиваемых для них бойцами. Но стихи на мотив песни про молодого коногона, известной советским людям по одному из довоенных фильмов, мгновенно стали популярны среди танкистов. За жизненную правду, описываемую в ней: слишком уж часто боевая реальность приводила к ситуациям, когда два-три-четыре (в зависимости от численности экипажа) трупа возле танка «дополняли утренний пейзаж». И сколько ещё вот таких изувеченных маточкиных будут с искренней болью в голосе выводить строчку «и ей он больше не жених»?

Нет, ещё одна не менее жестокая правда, известная пока что только троим «попаданцам» из будущего заключается в том, что даже такие, как Маточкин, с изувеченными огнём лицами, со сгоревшими пальцами, лишившиеся ноги или руки, не останутся без жён. Просто потому, что после войны абсолютно здоровых неженатых мужиков останется слишком мало. Николай когда-то читал, что из ста парней, которым в 1941 году исполнилось восемнадцать лет, с фронта вернулось только трое. Может быть, в этом варианте истории будет на несколько человек больше. Но всё равно слишком мало! Вот и перестанут воротить нос от изувеченных их сверстницы, когда поймут, что другого мужа им не сыскать. Да что там далеко ходить, если дед Демьянова по материнской линии, когда встретил бабушку, медсестру в госпитале, не мог не только говорить из-за перебитой пулей немецкого снайпера нижней челюсти, но и даже есть нормально? Инвалид в двадцать лет.

Разработку мышц Демьянов не прекратил, даже несмотря на ворчание лечащего врача. Мало того, теперь при каждой возможности до боли в руках тискал эспандер. И дело пошло на лад: тремор пошёл на убыль, да так, что теперь Николай не опасался порвать газету, беря её двумя руками. А там и корявые буквы научился писать тупым (чтобы не поломать сердечник) карандашом. И, порадовавшись этой победе над недугом, запросился домой.

Это событие совпало с новым появлением в госпитале Галины. Как показалось Николаю, даже чуточку пристыженной.

- Он извинился передо мной, - пояснила она.

- Кто?

- Тот самый лейтенант госбезопасности, который требовал, чтобы я ходила к тебе. И я подумала, что с моей стороны действительно было бы свинством, если бы я перестала приходить к тебе. У меня ведь тоже в Москве не так уж и много людей, которые относились бы ко мне хорошо, не держа при этом каких-нибудь задних мыслей.

Да, уж. Москва слезам не верит. Только кто тебе, красавица, сказал, что глядя на тебя у Николая свет Николаевича, уже почти два месяца томящегося в госпитале, не возникает никаких «задних» мыслей? Впрочем, при взглядах не только на тебя, но и на любую другую симпатичную женщину. Пусть грубо обрываемые в зародыше тут же всплывающим в памяти образом Киры, но ведь возникают.

- Что ты сказал?

- Что Москва слезам не верит. Банальность, но не единожды подтверждённая жизнью.

- И… И я не против, если ты будешь иногда видеться с Колькой. Ты прав: он не только мой, но и твой сын.

Домой его пообещали отпустить в понедельник 19 января, если не ухудшится состояние. Но ни о каком выходе на службу речи не идёт: минимум месяц следует отсиживаться «на больничном», пить порошки, капли и трявяные настои и раз в неделю появляться в госпитале у лечащего врача.

Щас! Едва зашёл об этом разговор, как Демьянов уже начал выстраивать планы, чем он займётся в первую очередь, оказавшись «на воле». И наматывать круги по коридору, чтобы проверить, сумеет ли он пешком добраться до дома. В общем-то, идти недалеко, чуть больше километра, но по заснеженным улочкам в мороз (после 15 января, хоть и потеплело, но столбик термометра неуклонно полз вниз, утром в день выписки опустившись ниже минус двадцати).

А вот с появлением в здании бывшего «НИИ ЧаВо» пришлось повременить. Уже на следующий день к утру «прижало» до минус тридцати четырёх, к середине дня «отпустив» всего на шесть градусов. Те же температуры держались и 21 января. Даже в квартире из-за морозов, мягко говоря, не жарко, и Николаю было жутко представить, как такой колотун переносят красноармейцы «в поле».

Организм у него ослабленный, простыть или даже воспаление лёгких «схватить» можно «на раз», вот и решил не высовывать нос на улицу. К тому же, следовало привести в порядок форму: тот комплект, в котором он в момент взрыва бомбы, выбросили сразу по поступлении в госпиталь, а принесённая Анастасией Кирилловной перед выпиской годилась лишь на то, чтобы дотопать до дома, а не появляться в ней на службе. Долёживая последние дни, он строил планы первым же делом после того, как заглянет на Спасоглинищевский переулок, взять на службе машину и попросить отвезти его на могилу жены. Но и это пришлось отложить: завести «эмку» в такой мороз если и возможно, то только после часовых «танцев с бубнами» вокруг неё. Точнее, с паяльной лампой под ней.

Но нет худа без добра. Из-за морозов не работал детский сад, и Валечка отвела душу, почти не слезая с коленей отца. Когда он не звонил по телефону и не разбирал содержимое сейфа. Да что там говорить о ребёнке, если Николай сам нарадоваться этому не мог? Кира продолжилась в ней даже после смерти. Единственная отдушина в жизни осталась, кроме работы.

За её будущее Демьянов был спокоен. Сложно сказать, какие реформы проведёт «наследник» Сталина (но это точно будет не Хрущёв и даже не Берия) на высшем государственном посту, отменят к тому моменту оплату за получение высшего образования или нет. Вале, как дочери лауреата Сталинской премии, по любому положено бесплатное обучение в институте или университете. Значит, «станет человеком», какую бы она профессию не выбрала. Дело за «малым»: пережить эту войну, дождаться, когда малышка пойдёт в школу и окончит её. А «наставить на путь истинный», подсказать, какие к моменту начала её самостоятельной жизни специалисты будут наиболее востребованы, наиболее уважаемые, Николай Николаевич сумеет.

Фрагмент 4

7

Морозы держались до самого конца января. Только в ночь на 22 января столбик термометра поднялся до минус двадцати двух, а почти все остальные ночи «жало» за тридцать. Днём, конечно, теплело, но всё равно выше минус двадцати температура не поднималось. И вот, наконец, 28 числа стало теплеть, и на следующий день наступила пятнадцатиградусная (минус, разумеется) «жара». Так что Демьянов, которому уже звонили из госпиталя, чтобы выговорить (правда, без особого нажима, поскольку понимали, что ему после ранения не очень-то полезно бегать по трескучему морозу) за пропущенный визит к лечащему врачу, отправился на приём.

О том, что прогресс в улучшении состояния существенный, майор ГБ знали и без доктора. Так что на похвалу отреагировал улыбкой:

- Дома и стены помогают.

А хрен его знает, что именно больше помогает: стены, радость от ежедневного общения с дочкой или то, что он, несмотря на все запреты, уже понемногу начал включаться в работу. Появился 22 января на Спасоглинищевском, часа три выслушивал доклады подчинённых, не разъехавшихся по командировкам. Одним словом, входил в курс дел. А потом ещё час собачился с Таубиным, пытаясь уладить его конфликт с Нудельманом и Рихтером. Сошлись на том, что новая авиационная двадцатитрёхмиллиметровка будет носить название либо НРТБ-23, либо АП-23 («авиационная пушка калибром 23 мм»), чтобы окончательно избавиться от споров, чьи инициалы будут стоять первыми. Потом два часа разгребал корреспонденцию, пришедшую на его имя, с которой не смогли разобраться прочие члены Группы уполномоченных ГКО. Пока не почувствовал, что голова наливается свинцом и не попросил Румянцева выделить машину, которая отвезёт его домой.

Дел, которые мог «разрулить» только он, нужно сказать накопилось выше крыши. Те же Нудельман с Рихтером никак не могли добиться от «боеприпасников» окончательного решения по производству опытной партии патронов к «двустволке», достаточной для проведения её ресурсных испытаний. Из-за палок, вставляемых в колёса Таубиным и Бабуриным. То, что требовал Яковлев для «одностволки» на его будущий Як-9, делалось, но не больше. А поскольку пушка оказалась надёжной и вполне устраивала Александра Сергеевича, требовалось заканчивать «патронную самодеятельность» и писать письмо Устинову о необходимости серийного выпуска боеприпаса 23х115. Тем более, «двустволку» заместитель наркома авиационной промышленности тоже жаждал испытать на «Яке».

Просто вопила о необходимости проконсультировать её молодёжь из радиоэлектронной лаборатории Куйбышевского завода полупроводников. Ребята собственным умом допёрли до того, что упростить схему «электронных арифмометров» можно, организовав передачу данных с использованием принципа общей шины, но как добиться того, чтобы сигнал одного источника, находящегося в режиме ожидания, не влиял на полезный сигнал другого, не знали. Вот и спрашивали, возможно ли такое в принципе. Так что три из следующих морозных дней Демьянов потратил на написание «мемуаров» по электронике: всё, что касается высокоимпедансного состояния логических элементов, передачи и хранения данных и команд, способов их адресации, доступных на данный момент видах памяти.

Чистовик писал от руки карандашом через копирку, поскольку его труд сопровождался кучей рисунков и схем. Один экземпляр прибежавший из «офиса» курьер отправит с фельдъегерем в Куйбышев, а второй останется в подшивке исходящих документов. Писал и рисовал, очень напрягаясь, поскольку окончательно избавиться от дрожи в руках пока не удалось. Но по окончании работы был просто счастлив оттого, что «снова превратился в человека», вернулся к работе.

На радостях сочинил заявление в соответствующий отдел Наркомата внутренних дел с просьбой разрешить ему установку в квартире радиоприёмника, сданного в милицию в первые дни войны. Всё-таки информационный вакуум очень напрягал. Германское радио он слушать не будет, даже несмотря на то, что оно позволит, сопоставляя сводки Совинформбюро, в которых стараются умалчивать о неудачах Красной Армии, с геббельсовской брехнёй, делать куда более соответствующие реальности выводы. Просто потому, что с немецким языком совершенно «не дружит». А вот Британию и США послушал бы.

До чего ведь дело дошло? О том, что и в этой истории, как и в известной ему по прежней жизни, японцы бомбили Пёрл-Харбор 7 декабря прошлого года, он узнал только в январе. Ему, правда, раньше было несколько не до того, поэтому Николай и не вспоминал о вступлении в Мировую войну Соединённых Штатов и объявлении Гитлером и его сателлитам войны Америке. Но факт есть факт: столь важное, ключевое для мировой истории событие прошло мимо него. Следующим таким ключевым событием должна стать встреча «Большой Тройки», а потом – открытие Второго Фронта во Франции. Если они состоятся вообще, учитывая произошедшие изменения.

Произошедшие изменения…

Если судить с точки зрения американского или британского наблюдателя, как и в «другой» истории, в СССР всё по-прежнему очень плохо. К началу декабря немцам оставалось совершить последний рывок, чтобы ворваться в Москву. Финны полностью вернули себе утраченные в ходе «Зимней войны» территории и даже оттяпали себе значительный кусок Карелии, продвинувшись на северном побережье Ладожского озера значительно восточнее старой границы. Румыны хозяйничают не только в Молдавии, но и в украинской части Бессарабии и Одессе. Манштейн стоит под Севастополем и Феодосией в Крыму. Киев и практически вся Левобережная Украина под немцами, которые дошли до Брянска, Курска, Харькова, Донецка (в это время он называется Сталино), Ростова.

Ну, да. Полной блокады Ленинграда удалось избежать. Но узкая тридцатикилометровая «кишка», соединяющая Город Ленина с «Большой Землёй», отнюдь не выглядит надёжным препятствием для того, чтобы замкнуть кольцо окружения. Кажется, ещё один удар Группы Армий Гёпнера, и второй по численности населения город Советского Союза будет отрезан и либо задохнётся в кольце блокады, либо падёт в результате штурма.

Демьянов не строил себе иллюзий относительно истинных причин помощи, которую начали оказывать СССР Великобритания и США. И не только потому, что хорошо помнил слова будущего американского президента Гарри Трумэна о том, что Америка должна поддерживать проигрывающую сторону в советско-германской войне, чтобы продлить эту бойню. К окончанию первой четверти XXI века, из которой его сознание попало в предвоенное время, рассекретили множество документов, провели массу исторических, экономических и политологических исследований, позволивших взглянуть на вопрос с разных сторон, понять то, что недоступно пониманию обывателей и даже многих политиков начала 1940-х.

И Британии, и Америке просто ВЫГОДНО слать эту помощь. Выгодно политически, выгодно в военном плане, выгодно экономически, наконец. Дряхлеющая «Империя, над которой никогда не заходит солнце» получает за свои поставки русское золото. Соединённые Штаты, уже готовящиеся к тому, чтобы сделать единственным мировым эквивалентом стоимости не «презренный металл», а зелёную бумагу с портретами своих президентов, накачивают промышленные мускулы за счёт выпуска оружия. Это позволит им после войны доминировать в мире на фоне разрушенной Европы. И каждый отправляемый в СССР самолёт, каждый переданный для доставки через Тихий океан американских грузов пароход, каждая тонна авиационного топлива, каждый «Студебеккер» или «Виллис» работают на эту цель.

Но вся эта геополитика и, тем более, «разоблачение заговора мировой закулисы против первого в мире государства рабочих и крестьян», дело далеко не первостепенное. Сегодня во главе угла стоит скорейшее восполнение гигантских (чего уж греха таить?) потерь Красной Армии в технике и вооружениях, понесённых на начальном этапе войны. Пусть даже ценой усиления будущего главного геополитического противника. И создание задела на будущее, чтобы противостояние с ним началось на более выгодных для СССР исходных позициях. В этом и заключается работа Группы уполномоченных ГКО, которую он возглавляет, к работе в которой он уже понемногу, в меру ещё слабых после ранения и контузии сил, приступил.

А радио? Радио нужно, чтобы «погрузиться в изучаемую среду». Эту «технологию» Демьянов освоил ещё в когда осваивал электронику, а потом применил в начале своей журналистской деятельности. Сперва напитывался информацией, иногда совершенно бессистемно, и лишь потом «количество переходило в качество»: выстраивались логические цепочки, позволявшие оценивать и связывать, казалось бы, совершенно не зависящий друг от друга факты. И если впереди столь серьёзное противостояние, то к его началу нужно хорошо разбираться в логике и движущих мотивах противника. И чем скорее он начнёт «питаться информацией», тем бо́льшим окажется багаж знаний, бэкграунд, как говорили в XXI веке. Ведь тот же успех его деятельности «прогрессора» базировался именно на бэкграунде, полученном ещё при подготовке к защите диплома историка и освещении оружейных вопросов в российской прессе. В дальнейшем просто чуть-чуть сместятся акценты этой деятельности.

8

- Давай отдохнём…

Данька совсем выдохся: три трёхведёрных бочки в санях, и тянуть их по слегка накатанному снегу тяжело даже вдвоём. А надо! Зима нынче такая, что речка Сержанка насквозь промёрзла. Сначала вода поверх льда, наледью шла, а теперь и она замерзает где-то в верховьях речушки. Приходится всему посёлку ходить аж за просеку с линией электропередач, ведущей из Челябинска в Златоуст. Кому полтора километра, а кому и все два. Туда уже целую тропу протоптали, но ведь и снег часто сыплет. И редко кто ходит с двумя вёдрами на коромысле. Чаще, как братья Даниловы, пристраивают бочёнок на санки и везут в нём. Только Даниловым каждый день приходится три-четыре рейса делать: мало того, что домой вода нужна, так ещё и пимокатня её уйму требует.

Ещё зимой к ним в барак заявился оперуполномоченный по посёлку. Открыл планшетку и сурово глянул на отца.

- Тут такое дело, Данилов. Бумага на тебя пришла.

И отец, и Егор в тот день уже с работы прибежали, ужинать готовились, а тут такой гость. Вот глава семьи и напрягся после этих слов: всего-то чуть больше года прошло с той поры, когда он освободился и перевёз жену с детьми в посёлок ссыльно-переселенцев. Неужто опять на лесоповал возвращаться? Хотя… Если бы арестовывать пришли, то не один лейтенант Ивашкин явился бы. И не просил бы разрешения войти, а вломился бы, как… в сарай, да ещё наганом размахивал бы. Да и не чувствовал за собой Демьянов-старший никаких грехов. Разве что, на собраниях бухтел, когда «опер» слишком уж завирался. Ему же наверняка докладывают, что опять этот бородач в его адрес «бреши, бреши» под нос бормотал.

- Из самой Москвы бумага…

- Да не тяни уж ты, Владимир Евсеевич! Говори прямо, как есть.

- Прямо, так прямо. Амнистировали тебя, Матвей Кузьмич! Не ссыльный ты больше, «вольный» теперь.

Егор просто физически ощутил, как окаменевший, было, отец отмяк.

Мать, ясное дело, тут же принялась креститься на иконки в «красном углу», какую-то молитву бормотать. А лейтенант-чекист выложил бумагу на стол перед отцом и потребовал:

- Распишись, что ознакомился… Теперь, небось, под свою Мамлютку вернёшься?

Отец степенно прочитал документ и взял в руку химический карандаш, протянутый оперуполномоченным.

- Не вернусь. Не хочу туда возвращаться. Здесь жить останемся. Здесь, я сказал! – цыкнул он на Анну Петровну, даже переставшую креститься после этих слов.

Одиннадцать с лишним лет прошло, а так и не простил отец пятерых братьев, не осмелившихся его защитить, когда их хозяйство пришли раскулачивать. Помнил Егорка, хоть и мал был: никто тогда не разбирался. Сказали – самое богатое в деревне хозяйство, значит, главный в нём – кулак, а остальные братья как бы не при чём. Их в колхоз, а старшего брата – на лесоповал на десять лет. За что, если никаких наёмных работников у Демьяновых не было, своих рабочих рук хватало? Только с сестрой жены папка и переписывался отсюда, из посёлка ссыльно-переселенцев с названием Урал-Дача. Мать-то малограмотная, вот ему и приходилось письма Матрёне Петровне писать. Ну, или подучившимся детям, когда ему недосуг было.

- А ты, Анна Петровна, не на иконы свои богу молись, а того московского гостя, с которым я к вам осенью заходил. Уж не знаю, чем ты ему, Матвей Кузьмич, приглянулся – ну, кроме того, что вы с ним однофамильцы – но мне в городе намекнули, что без того приезда на Урал-Дачу ты бы так ссыльным и остался. Бумага-то на тебя из центрального аппарата НКВД пришла, не откуда-нибудь!

Помнил Егор, какая суета у заводского начальства поднялась, когда оперуполномоченный объявил, что в посёлке появится какой-то капитан госбезопасности из Москвы. В клубе стены белили, полы отмывали, новые транспаранты вешали. Даже пару машин песка с мелким щебнем в речке накопали, чтобы площадку перед зданием подсыпать. Ну, и «спецконтингент» предупредили, чтобы оделись почище на собрание, на котором будет присутствовать москвич.

Мужики после того, как Демьянова амнистировали, принялись пытать Матвея Кузьмича, не родственником ли ему был тот капитан. Не родственником. Не было среди его братьев Николая, а фамилию Кузьма Тимофеевич, дед Егора, получил от деревенского прозвища, пошедшего из-за большой любви того варить уху и угощать ею всех желающих. Не так назойливо, как герой басни Крылова «Демьянова уха», конечно, но деревенские языки «приклеили» кличку намертво.

До весны отец так и работал на заводе, а едва снег сошёл, выписал леса и поставил ниже всех поселковских домишек сруб на берегу Сержанки: всё-таки в валянии шерсти без кислоты не обойтись, и нечего людей, черпающих воду для питья и поливки огородов, травить. Так и провозились с мастерской-пимокатней до середины лета, отвлекаясь то на огородные дела, то на первые ягоды. Потом покос. Доделывали в дождливые дни, когда на покосе делать нечего. Так что заработала пимокатня уже в сентябре, когда картошку выкопали.

Середина лета… Середина лета – это война. Нежданная, негаданная. И, судя по сводкам Советского информбюро, очень нелёгкая. Уже в первые её дни в окрестных посёлках молодые мужики и парни получили повестки. Было мобилизовано несколько человек и в Урал-Даче, но на тех, кто работал на заводе распространили бронь: продукция, выпускаемая у подножья Главного Уральского хребта попала в список важной для фронта. Не пушки, не снаряды, не танки или самолёты, а самые обычные телеги и сани, но и они позарез нужны Красной Армии для подвоза боеприпасов и эвакуации раненых. Так что, когда Егорка, едва ему исполнилось восемнадцать, написал заявление об отправке на фронт, ему отказали, сообщив, что он нужнее в тылу. Да ещё и поселковый фельдшер, крупная, носатая армянка Галина Акоповна (на самом деле имя у неё было другое, тоже армянское, но она то ли стеснялась его, то ли не хотела, чтобы русские, башкирские, татарские, чувашские и прочие ссыльные его коверкали, и при знакомстве с новенькими представлялась Галиной) подкачала. В справке о состоянии здоровья написала, что Егор Матвеевич Данилов 1923 года рождения не совсем оправился от перенесённой на сенокосе надсады.

Ну, было такое, когда в одиночку волок срубленную берёзку, чтобы вокруг неё сложить скошенное сено, «сметать стог», как принято тут, на Урале, говорить. Только ведь организм у Егора молодой, быстро восстанавливается.

Изменение статуса семьи Даниловых со ссыльных на «вольных» принесло и другие перемены. Например, Егор вступил в комсомол, а следующего по возрасту сына Матвея Кузьмича, Данилу, приняли в пионеры. Глава семьи, в отличие от верующей матери, тут же принявшейся ворчать про безбожников в доме, по этому поводу не возражал, а ворчание Анны Петровны оборвал тем, что напомнил ей: он и сам безбожник, и это не мешает ей жить с ним аж с восемнадцатого года.

Приехала в Урал-Дачу и старшая сестра по отцовскому первому браку Александра с двумя детьми. Она с мужем-лётчиком жила под Смоленском, и когда к аэродрому стали приближаться немцы, семьи военлётов отправили в эвакуацию. Помыкавшись по эшелонам и железнодорожным станциям, Шура решила ехать к отцу на Урал. За сыновьями девяти и шести лет (вот так у отца получилось, что самый младший сын на шесть лет и на три года младше внуков!), если что, мачеха присмотрит, а на заводе ей работа точно найдётся. Да и мужу Акиму Ляховому, если живой с войны вернётся, не придётся искать семью по всему свету.

А пимокатня, построенная бывшим ссыльно-поселенцем, оказалась для посёлка очень даже кстати. Мало того, что в валенках, скатанных Демьяновым, теперь чуть ли не половина Урал-Дачи щеголяет, так ещё часть готовых валенок завод закупает, чтобы отправить на фронт. Не за деньги закупает, в счёт оплаты за шерсть, о поставках которых директор завода договаривается с башкирами. Тем ведь тоже телеги и сани в хозяйстве нужны, вот и расплачиваются за них овечьей шерстью. В общем, всем хорошо: и башкирам, и заводу, и Демьянову, и красноармейцам на фронте, которым демьяновские валенки достаются. Ведь зима нынче суровая: даже речка Сержанка насквозь промёрзла, что, по словам старожилов, с момента основания посёлка только однажды случалось, и Егору с тринадцатилетним Данилой приходится воду на санях километра за полтора возить.

Фрагмент 5

9

На приём к бывшему подчинённому, а ныне наркому боеприпасов, майору ГБ Демьянову удалось пробиться с большим трудом. Загрузка Дмитрия Фёдоровича была такой плотной, что в приёмной пришлось трясти мандатом Уполномоченного ГКО. Впрочем, таких бумаг помощники Устинова повидали немало, но совсем игнорировать их обладателей не могли. Так что Николай всё-таки прорвался на пятнадцать минут в заветный кабинет. С письмом на председателя Совнаркома товарища Сталина с просьбой принять решение о начале мелкосерийного выпуска патронов размерностью 23х115 миллиметров для новых авиапушек конструкторов Нудельмана и Рихтера. С приложенными актами испытаний этих пушек и описанием техпроцесса переобжимки снарядов в гильзу от патрона противотанкового ружья.

Акты испытаний… Полноценные заводские испытания и частично лётные удалось провести лишь на «одностволке». На «двустволке» же – толькол заводские, да и то не по полной программе, поскольку не хватала патронов. А Яковлев, нутром почуявший перспективы новой, необычайно скорострельной «машинки», ждал, когда ему предоставят образцы для установки в крылья его истребителей (кстати, и его визой на документах Демьянов запасся).

Устинов почти не «отбрыкивался», пока Николай рассказывал ему о возникших проблемах. Но и особой поддержки идее не высказал, поскольку его отрасль едва справлялась с заявками фронта. В общем, согласился с тем, что бывший заместитель начальника ОПБ-100 нереализуемыми прожектами не славится, а окончательное решение всё равно будет приниматься «наверху». В оставшиеся же две-три минуты приёма посочувствовал Демьянову, потерявшему жену, и поинтересовался, как это горе перенесла Анастасия Кирилловна, несколько лет назад преподававшая ему в институте иностранный язык.

- Крепится. На неё же теперь и почти все заботы о нашей с Кирой дочке свалилась. И преподавание языка в военном училище она не бросила.

Так что теперь и нарком боеприпасов, можно сказать, не возражает. «Осталось уговорить дочь Рокфеллера», как говорили в анекдоте времён первой молодости Демьянова. Ну, вы понимаете, кто подразумевается под дочерью Рокфеллера. И всё-таки закончить цикл испытаний авиационного орудия, в котором отдача одного ствола частично поглощается в процессе перезарядки второго.

Для этого пришлось ехать в ОКБ-16 и в очередной раз орать на Таубина, проявившего ревность к успеху подчинённых. Орать, грозиться полномочиями Уполномоченного ГКО, обвинять во вредительстве.

- Вы хоть знаете, Яков Григорьевич, что ходили по лезвию бритвы? Что если бы не я, то к середине мая прошлого года были бы уже арестованы как вредитель, потративший огромное количество народных денег и не принёсший никакого результата? То, что сделали вы с Михаилом Никитовичем, мало чем отличается от поговорки «гора родила мышь». Догадываетесь, что стало бы с вами, когда враг приблизился к Москве? И теперь, когда представители вашего конструкторского коллектива создали по-настоящему революционное оружие, способное многократно увеличить боевые качества советских истребителей, вы вставляете им палки в колёса. Думаете, после доводки МП-6 и удачных испытаний гранатомёта вы выпали из поля зрения соответствующих о́рганов? Самим работать нужно и не мешать работе других.

Была, конечно, у Демьянова и «замануха» для начальника ОКБ-16, но он её приберёг до того момента, когда Таубин пообещает «дать зелёную улицу» изделию Нудельмана и его помощников. Нет, не поддерживать на всех уровнях, как можно подумать, а просто перестанет мешать.

- Это ещё нужно доказать, что их авиапушка способна хотя бы стрелять.

- Так не мешайте тем, кто пытается это доказать. Или вы думаете, что пока я лежал в госпитале, ваши указания «боеприпасникам» оставались без внимания? Вот подписанные бумаги на то, что нужные Нудельману, Рихтеру и Суранову патроны они теперь получат и без вашей помощи, - вынул из планшетки стопку документов Николай. – Пусть позже, чем это могло бы быть, не противодействуй вы им. Но если испытания пушки, которую ждёт Яковлев и другие авиаконструкторы, ждёт фронт, не возобновятся немедленно, за задержку их выпуска вам придётся ответить. Это я вам обещаю. И уж извольте сделать так, чтобы возникающие при их проведении трудности решились немедленно.

Бабурин, как уже знал Николай Николаевич, привыкший работать «тормозом» при закусившем удила руководителе опытного конструкторского бюро, пока молчал, и гость, наоравшись вволю, на несколько минут оставил эту парочку наедине друг с другом. А когда вернулся, оба сидели с раскрасневшимися лицами. Значит, «обсуждали создавшуюся ситуацию».

- Теперь я бы хотел исполнить данное мной ещё до госпиталя обещание, - вынул Николай другую стопку бумаг и начал раскладывать их на столе начальника ОКБ.

По памяти устройство АГС-17 «Пламя» он нарисовал давно, несколько месяцев назад, когда у Таубина с Бабуриным появились реальные подвижки по доработке АГ-ТБ. Теперь же этот гранатомёт стреляет на фронте. Пока – только в частях войск НКВД, где уже прошёл войсковые испытания. И теперь запущено его серийное производство на заводе в Вятских Полянах, куда эвакуировали часть оборудования из Загорска.

- Вы хорошо знаете недостатки своего оружия. В первую очередь – это его гигантская отдача, фактически не позволяющая вести прицельный огонь длинными очередями. Второй недостаток – довольно низкий ресурс автоматики – тоже продиктован сильной отдачей. Третий – большой вес, которым, как я понял, вы пытались частично компенсировать отдачу. Тридцать восемь килограммов это, согласитесь, излишне для оружия, к которому необходимо ещё и боезапас таскать. Четвёртый, тоже вытекающий из сформулированных предыдущих – малый боекомплект.

Таким образом, избавиться от этих недостатков можно, если «плясать» от известной вам формулы «эм на вэ в квадрате пополам». А поскольку снижать эту самую «вэ в квадрате» крайне нежелательно, чтобы не уменьшать дальность стрельбы, то, как мне кажется, следует подумать о том, чтобы уменьшить «эм», достигающей у вас почти шестисот граммов. Например, за счёт калибра выстреливаемой гранаты. Скажем, до 30 миллиметров.

- А не вы ли нам доказывали, что даже калибр 40 миллиметров – это слишком мало? – пробурчал пока так и не остывший от предыдущего разговора Яков Григорьевич.

- Не припомню такого. Может, вы путаете меня с теми, кто предпочёл гранатомёту 50-мм миномёт? Как вы знаете по результатам испытаний, доработанная граната Дьяконова показала очень даже неплохие результаты поражения осколками целей.

- То есть, вы предлагаете ухудшить её боевые возможности, уменьшив и число осколков, и мощность заряда? – тут же нашёл возможность «поддеть» гостя конструктор.

Да только таким дешёвым трюком Демьянова не проймёшь.

- С чего вы решили? Уменьшение объёма взрывчатого вещества вполне возможно компенсировать использованием другой марки взрывчатки. К примеру, вместо тротила применить смесь из гексогена, алюминиевой пудры и флегматизатора в пропорции 73 на 23 на 4 процента, изобретённую Лединым. Которая, как известно, в полтора раза мощнее тротила. А число и массу осколков оптимизировать уже на стадии отливки тела гранаты формированием насечек на её внутренней поверхности. Если стенки будут достаточно тонкими, то это позволит ещё и добиться небольшой прибавки к массе взрывчатого вещества. То есть, к увеличению поражающей способности осколков.

- Только удастся ли выбить у производственников квоты на дефицитный гексоген для наших «несерьёзных» задач, - пробурчал Бабурин.

- Удастся, Михаил Никитович. Дешёвая технология получения этого взрывчатого вещества не только разработана в НИИ-6, но уже запущена в производство. И в первую очередь, гексоген будет внедряться в малокалиберной артиллерии и для оснащения торпед. Снаряды тех 23-мм патронов, о которых я уже упоминал сегодня, стоят одними из первых в «очереди» на модернизацию. Сначала двадцатимиллиметровые, а потом они.

Упоминание о предмете недавнего спора снова заставило Таубина «надуться». Но Демьянов не дал ему возможности продолжить свару.

- Далее. Эффективность и технологичность гранаты повышается ещё и за счёт отказа от жестяного кожуха: им становится сама рубашка гранаты с медным направляющим пояском на ней. Теперь по конструкции гранатомёта. В принципе, ваши наработки проявили себя с неплохой стороны. Но я тут кое-что тоже накидал. Не чертежи, конечно, а так, эскизы. Поэтому прошу не судить строго, - «бросил кость» строптивым оппонентам Демьянов. – Окончательное решение по конструкции принимать вам: толи просто масштабировать устройство АГ-ТБ-41, то ли использовать мои наброски.

А вот с этого момента Уполномоченный ГКО был уже уверен в том, что Якову Григорьевичу в ближайшие недели точно будет не до того, чтобы ставить препоны авиационному орудию Нудельмана. Ну, увлекающаяся он натура, пока работа не дойдёт до предпоследнего перед успехом шага, не остановится. Ну, а «подопнуть» его, чтобы он прошёл и следующий, последний шаг, дело Демьянова.

10

- Авантюра! Чистой воды авантюра, – усмехнулся Шелленберг, а подумав несколько секунд, добавил. – Но красивая авантюра. Если ещё добавить в экипажи штурманов из группы Ровеля, неплохо знающих Россию, то один раз может и получиться.

Заместитель начальника VI отдела РСХА, которому, по слухам очень благоволил фюрер, оказался довольно «пробивным» человеком. Пока Вилли Шлоссер занимался поиском крупиц информации по странным электронным схемам, обнаруживаемым в радиостанциях, диверсионных средствах и даже обломках авиационных реактивных снарядов, оберштурмбаннфюрер не забывал и важнейшую тему – русский урановый проект.

Все эти пластины, на которых были собраны электронные схемы, оказались… прессованной бумагой, пропитанной смолами. На них с обратной стороны наклеивался тонкий медный лист, который потом протравливался химическим методом для создания проводников. Просто, но невероятно эффективно. Сейчас германская промышленность осваивает подобную технологию. Правда, широко развернуться в производстве радиоприборов на такой основе пока вряд ли удастся: Рейх уже начал испытывать дефицит меди. Но инженеры непременно испытают «русский радиомонтаж» в экспериментальных приборах, и после тщательного подсчёта экономии затрат, возможно, последуют соответствующие выводы.

Удалось кое-что выяснить и по необычным радиоэлементам, использованным русскими в своих приборах. В металлические или пластмассовые (из довольно низкокачественного пластика) оказались встроены крошечные кристаллы кремния. Но вёл себя этот кремний совершенно необычно, то проводя электричество обе стороны, то не проводя его вовсе, то проводя только в одном направлении. Проще всего с приборами с двумя выводами: скорее всего, это аналог селенового выпрямителя переменного тока Фриттса. Но для чего соединять встречно два таких выпрямителя, собранных в одном корпусе? И как получается, что эти два выпрямителя в приборах с тремя выводами выполняют функцию лампового триода, как предположили радиоинженеры?

С этого предположения, в общем-то, и сдвинулся с мёртвой точки анализ русских электронных схем. Собственно, ничего особенного в них не оказалось. За исключением самого принципа работы миниатюрных кристаллов кремния, заключённых в пластиковую оболочку или стальной чехол. Между прочим, весьма и весьма чистого кремния, лишь со следовыми посторонними примесями.

Ещё сложнее оказалась задача выяснения, где производятся трофейные электронные узлы. Ещё в начале 1941 года Шлоссер при встрече с герром… С одним из давних знакомых из ведомства адмирала Канариса, упоминал факт тотальной «нумеризации» русских заводов, работающих на оборону. Германской разведке удалось выяснить, какие номера относятся к некоторым из заводов, но эта информация крайне отрывочная, бесконечно далёкая от исчерпывающих знаний. Но всё это касалось, в первую очередь, предприятий, выпускающих танки и некоторых авиазаводов. Что же касалось электроники, боеприпасов и большинства оружейных производств, то, увы, это оставалось тайной за семью замками. Теперь это осложнилось новыми загадками: все эти приборы, собранные на пластинах с картоном, пропитанным смолой, носили буквенно-цифровые обозначения, явно шифровавшие наименования приборов. Как это расшифровать, не могли представить даже лучшие аналитики. Как, к примеру, понять обозначение, начинающееся с русских букв «ЫЖ» с последующими группами по 2-3 цифры, разделёнными точками?

Да, для удобства сборщиков на обратной стороне монтажных пластин имелись вытравленные в меди буквенные обозначения выводов этих самых предполагаемых кремниевых триодов. Но, как уже знал Шлоссер, в русском языке составные части ламповых триодов обозначаются как «накал», «катод», «анод» и «сетка». Здесь же, в зависимости от модели этих приборов, у контактных площадок стояли буквы «и», «с», «з» или «в», «с», «б». Причём, в одних и тех же приборах, случалось, имелись и те, и другие обозначения. Что это? Присущая русским путаница или признак использования компонентов, действующих на разных принципах?

Бывший дипломат нутром чувствовал, что в этих загадках «виновно» то самое Особое проектное бюро № 100, которое он начал разрабатывать весной прошлого года. Чувствовал, но ничем эти предчувствия подтвердить не мог. И, возможно, некоторые ответы на накопившиеся вопросы смог бы дать тот самый майор госбезопасности Демьянов, которого он сумел завербовать. Но, к сожалению, и сам Шлоссер, и этот агент попались чекистам во время первой же передачи информации. Шлоссеру это стоило высылки из СССР, а Демьянов, скорее всего, сгинул где-нибудь на расстрельном полигоне: большевики очень жёстко расправляются с предателями.

Почему, спросите вы, Вилли посчитал заместителя начальника внешней разведки службы безопасности «пробивным» человеком? Да потому что оберштурмбаннфюрер добился от ведомства Канариса передачи некоторой информации по России, поступившей от агентов Шлоссера. В частности, отчёта о посещении Штольцем городка Кыштым, возле которого началось строительство крупного комбината по производству тяжёлой воды. Бывший сталинградский снабженец, направляясь по приказу куратора в Омск, буквально в первые дни войны попал туда, видел масштабную стройку (правда, издалека), зафиксировал перемещение с железнодорожной станции строительной техники, прибывающих рабочих и стройматериалов, установил, что к стройке будет протянута мощная ЛЭП, а потом и вовсе построена собственная электростанция. Всё сходилось, учитывая огромные затраты электроэнергии на получение тяжёлой воды. Подтвердили строительство и другие немецкие агенты, побывавшие вблизи тщательно охраняемого объекта.

Германские учёные, занимающиеся урановым проектом, обещали, что создадут «супер-оружие» в течение буквально полутора-двух лет. Казалось бы, можно и не беспокоиться, поскольку планами ОКХ предусматривался разгром Советского Союза уже в 1941 года. Но благодушию мешали две проблемы. Первая – это то, что претензии фюрера на русские земли не распространялись за Урал: территорию на востоке России он пообещал японцам. Если, конечно, те сумеют проглотить столь огромный кусок. Второе – неожиданное контрнаступление русских, начавшееся после того, как германские войска «забуксовали» в русских снегах на подступах к Москве. Контрнаступление почти по всему советско-германскому фронту. И это уже вызывало тревогу: если большевики сумели сконцентрировать войска, оружие и боевую технику для того, чтобы провести целую серию контрнаступательных операций, то война из «Блицкрига» грозит превратиться в затяжное противостояние. И кто знает, не опередят ли «красные» немецких учёных в деле создания бомбы, основанной на принципах деления ядер урана? С них станется…

Именно поэтому Шлоссер и предложил Шелленбергу операцию, которая серьёзно задержит строительство завода по производству тяжёлой воды.

Суть её заключается в авианалёте не стройку. Пара штаффелей дальних бомбардировщиков Фоке-Вульф-200 «Кондор», взлетев ещё в темноте с аэродрома близ занятого германо-финскими войсками Петрозаводска, проследуют над тыловыми слабозаселёнными северными районами России в направлении Урала. Где-то северо-восточнее Кирова поменяют курс с восточного на юго-восточный и, пройдя над невысокими в этой местности Уральскими горами между Молотовым и Свердловском, выдут к окрестностям Кыштыма. Русской ПВО в той местности не существуют, а самолёты без опознавательных знаков, летящие среди бела дня с севера, примут за свои.

Отбомбившись по строительству комбината, «Кондоры» снова поменяют курс на юго-западный, и в районе Чкаловска их, летящие с тыла, с северо-востока, тоже примут за свои. Достигнув побережья Каспийского моря, они вновь поменяют направление полёта, и пролетев над пустынными степями, они уже в сумерках окажутся над Азовским морем в окрестностях Ростова, летя с востока. А приземлятся в темноте на аэродроме близ Мелитополя.

Очень рисковано, но, проконсультировавшись со знакомыми специалистами из Люфтваффе, Шлоссер тщательно сопоставил технические возможности «Кондоров» с нарисованным им на карте маршрутом и пришёл к выводу, что вполне осуществимо. Импонировал план ещё и тем, что, разведав маршрут, можно будет наносить авиаудары по русским заводам в Молотове, производящим артиллерийские системы и авиадвигатели, в Свердловске и Челябинске, где строят танки. Ведь эти тыловые города вообще не защищены зенитными орудиями и истребителями.

- Чистой воды авантюра. Но красивая авантюра!

А хитрые глаза Шелленберга подсказывали, что идея ему понравилась, и он, ввернув информацию о работе большевиков над урановым проектом, постарается убедить фюрера и рейхсмаршала в необходимости её реализации.