Шарлатан V

Глава 1

Пантелеймон Кондратьевич посмотрел на меня с явно читаемым сочувствием:

– К чему ты будешь готов я тебе расскажу. Я тебя понимаю, всем нам от этой новости… крайне хреново. Всей стране через полчаса хреново будет, но мы-то не вся страна, а государственные люди, даже такой шалопай, как ты – и нам не о чувствах своих думать надо, а о стране. И Иосиф Виссарионович до последнего о стране думал, так вот он мне в пятницу вечером как раз и сказал, что у нас тут единственный, кто может будущее предсказать – это ты.

– Я не предсказываю будущее…

– Извини, мне тоже не по себе, выразился неверно. Ты можешь это будущее просчитать, точнее, с очень высокой долей вероятности просчитать, какое воздействие на всю страну окажет та или иная наша экономическая программа. А еще ты так и остался мальчишкой… в хорошем смысле слова, конечно: ты, когда результаты расчетов своих представляешь, никогда даже не задумываешься о том, лично тебе после этого будет лучше или хуже. Вот ты по химизации все просчитал – и знал ведь, что тебя десятки, если не сотни разных… товарищей сильно невзлюбят, но в отчете писал, что получается, а не что люди услышать хотят. Даже если совсем какая-то… в общем, если очень плохо получится, честно писал. Ладно, об этом чуть позже, а теперь обсудим, что мне от тебя нужно. Ты хоть знаешь, кто у нас в Совмине самый важный?

– Товарищ Булганин.

– Нет, товарищ Булганин – главный, я спрашиваю, кто самый важный. Точнее, какое министерство самое важное у нас в стране.

– Средмаш?

– Что? А, нет, Средмаш, конечно, очень важен, но сам по себе он ничего… У нас в стране самым важным министерством является министерство, которое вообще в составе Совмина Союза не входит, поскольку министерство не союзное, а республиканское. И самым важным человеком у нас является товарищ Коробова, потому что Минместпром РСФСР обеспечивает стране почти половину всего бюджета Союза. У нас сейчас бюджет на этот год составлен в размере ста семи миллиардов, и чуть больше пятидесяти именно Минместпром в него вносит! А еще она неизвестно сколько… то есть почти никому неизвестно сколько из доходов министерства тратит по своим, сугубо внутриминистерским программам. Но ты-то наверняка знаешь, она ведь на этот год запланировала чуть больше десяти миллиардов потратить.

– А почему это я наверняка знаю?

– Так она их по твоим, именно тобой разработанным, программам их и тратит, вот почему! Я с ней как раз вчера на эту тему говорил, меня как раз Иосиф Виссарионович кое-что у нее уточнить… Ну так вот, переходим на личности, то есть на твою личность.

– Ну что же, расскажите мне, какое задачи вы хотите передо мной поставить, а я постараюсь объяснить, почему они невыполнимы.

– Разбаловал вас… всех нас разбаловал Иосиф Виссарионович. Но теперь, Вовка, нам придется как-то без его авторитета со страной справляться, а, как сам знаешь, классовая борьба лишь нарастает. И то, что ты просчитать можешь будущее, нам в этой борьбе очень сильно помочь может. Ведь сейчас… – он замолчал, что-то обдумывая и поглядывая на меня как-то… с непонятным интересом.

– Я не умею просчитывать будущее, – снова повторил я, – я только могу с определенной вероятностью просчитать, как какие-то изменения могут на это будущее повлиять.

– С большой вероятностью просчитать можешь, и нам… мне от тебя именно это и нужно будет. Я вот думаю, что хорошо бы тебе, вместе со всем твоим институтом… ну, кроме, конечно, сельскохозяйственной части, в Москву переехать.

– А я вот смысла в переезде не вижу. Во-первых, уверен, что товарищ Судоплатов будет категорически против, а во-вторых, Минместпром сидит себе спокойно в Горьком и результаты его работы вы и сами видите.

– Так-то оно так, но если срочно понадобится что-то быстро обсчитать…

– Мне для расчетов нужен и соседний институт системного анализа, это во-первых. А во-вторых, у нас уже прекрасно работает защищенная связь, документы любые нам туда на рассмотрение послать можно даже не за минуты, а за секунды, уже и голосовая связь защищенная готова, а скоро и видеосвязь нормально заработает. Так что, повторю, смысла в переезде нет. А по поводу предсказаний…

– Ну, что замолчал?

– Думаю, как бы объяснить попроще. Если в детали не вдаваться, то сейчас у нас есть программа, которая может просчитать ситуацию по восьми параметрам. С некоторыми ухищрениями мы теперь, многократными просчетами эти параметры варьируя, можем просчитать – уже с меньшими уровнями достоверности – и девять параметров. И при этом качество результата сильно зависит от того, как правильно эти параметры выберет постановщик задачи. Но чтобы параметры выбрать правильно, этот человек еще должен хорошо разбираться в тематике самой задачи. Но чтобы результаты действительно получались достоверными, необходимо учитывать уже десятки и даже сотни параметров, зачастую вообще к задаче вроде бы не относящиеся.

– И что ты хочешь этим сказать? Что все твои расчеты – это филькина грамота?

– Нет, но они – всего лишь основа для того, чтобы люди, принимающие решения, не принимали решений заведомо неправильных. Простой пример: в плане на следующую пятилетку было намечено увеличить производство химической продукции почти в десять раз…

– И что в этом плохого?

– Плохого много, и начнем с того, что на это потребуется истратить почти десять процентов и без того очень напряженного бюджета.

– А без затрат ты ничего и не получишь!

– Тоже верно, но самый простой, вообще шестифакторный анализ показывает, что через пять лет у нас больше трети продукции химической промышленность просто некуда будет девать. Мы уже сейчас больше половины производимого в стране полиэтилентерефталата отправляем на переработку за границу, и потом закупает продукцию этой переработки впятеро, вдесятеро дороже! А вот на перерабатывающие предприятия в бюджете страны предполагается потратить всего полпроцента бюджета.

– А этот… полиэтилен твой – это что?

– Это лавсан, точнее, полимер, из которого лавсан делается. Но делается он у нас пока что только в Мытищах, а чтобы просто переработать на волокно то, что мы уже сейчас производим, нам потребуется еще минимум четыре таких же, как в Мытищах, завода. Но где они в планах-то? Или возьмем азотные удобрения…

– А с ними-то что не так? Без удобрений мы уж точно страну не накормим.

– И тоже верно, однако, если планы будут реализованы, мы этих удобрений будем производить в полтора раза больше, чем нашей стране требуется.

– Но их можно и за границу продавать, валюта нам всяко лишней не будет.

– И тут спорить не стану. Однако удобрения – это наш советский газ, хотя большую часть было бы выгоднее вообще из угля производить, это просто прорва электричества, которого у нас промышленности не хватает. Но хуже всего, что сейчас у нас некоторых удобрений тоже не хватает, но мы их за границу продаем. А их в принципе продавать крайне невыгодно! Простой пример: сейчас тонна азотных удобрений, в частности, карбамида, стоит на мировых рынках около сотни долларов, ну, чуть больше. А тонна карбамида, внесенного на наши поля, дает, между прочим, дополнительных десять тонны пшеницы, которая на тех же рынках стоит уже в восемь раз дороже.

– Но, насколько я помню, карбамид этот сильно дороже селитры…

– Да, в полтора раза дороже. Но его нужно сорок кило на гектар, а аммиачной селитры для получения того же эффекта – уже сто тридцать килограммов. И мои программы этого просчитать не могут, в смысле, рекомендации относительно того, что выпускать нужно, не могут – но любой человек, арифметику в школе учивший, легко скажет, что нам нужно выпускать в такой ситуации. Еще раз: тот анализ, который в моем институте проводится, лишь помогает ответственным товарищам принимать верные решения. Не сам решения формирует, а только помогает явные глупости не совершать!

Похоже я завелся – но это потому, что в свое время столкнулся с тем, насколько люди, причем не самые тупые, доверяли выводам так называемого «искусственного интеллекта», самые мощные модели которого проводили анализ максимум по двенадцати параметрам – а ведь результаты такого анализа очень сильно зависели как раз из-за качества подбора параметров для проведения такого анализа. И я точно знал, что сколь-нибудь приемлемой достоверности нельзя получить при анализе менее примерно ста двадцати именно значимых параметров. Вот только добавление одного анализируемого параметра в модель увеличивало сложность расчетов почти в полтора раза по сравнению с предыдущим вариантом – и на нынешней вычислительной базе даже о десятипараметрическом анализе и мечтать не приходилось. Но и восемь параметров могли умному человеку дать основу для размышлений весьма неплохую – вот только где их, умных-то, взять? Хотя… один такой как раз напротив меня и сидел, и он даже, похоже, меня как-то понял:

– Успокойся, Шарлатан, я вовсе не прошу тебя взять все управление страной на себя. Но ты и сам сказал, что можешь помочь нам не совершать откровенных глупостей. Вот именно этого я от тебя и жду, а ты вот что пойми: мы – я имею в виду ЦК – начали реализовывать идеи товарища Сталина, которые он еще в тридцать седьмом старался воплотить. Но тогда по… по ряду причин у него не получилось, а теперь мы просто не успели, пока он нам помогал, начатое закончить. Мы в ЦК уже ликвидировали шесть отраслевых отделов, оставили там только кадровые подразделения. И должны были к лету и все остальные убрать: в промышленности и сельском хозяйстве нужно вводить такое же единоначалие, какое мы в армии ввели к началу сорок второго. Но проблема в том, что эти… в общем, сокращенные у нас сотрудники большей частью сумели пролезть уже в ранее подчиненные им министерства, под крылышко, так сказать, своих прежних протеже, и уже оттуда продолжают… как ты верно заметил, гадить. Так что твоя задача будет простой: все их вредительские предложения вытаскивать на всеобщее обозрение, чтобы у нас появились веские поводы и из министерств их убрать. Причем желательно настолько веские, чтобы и у Павла Анатольевича рука не дрогнула! Извини, это на меня новость утренняя так подействовала, я все же немного не то хотел сказать.

– А я и не сомневаюсь. Но возникает один вопрос: а эти поводы и обоснования… их обязательно на всеобщее обозрение вытаскивать или можно будет без лишнего шума недрогнувшей рукой… А то есть у меня кандидатуры, но вот явного и всем понятного обоснования для них я пока просчитать не смогу.

– Да, не зря Иосиф Виссарионович тебя называл… неважно как. Я думаю, нам нужно будет в понедельник собраться, я имею в виду кое-кому собраться, чтобы ситуацию глубоко обсудить. И – пока я в этом полностью не уверен, кое с кем еще обсудить нужно будет – мне кажется, что и твое присутствие на этом собрании лишним не окажется. Но вопросы там будут обсуждаться… однако за тебя две сотрудницы Павла Анатольевича уже поручились, да и сам он… в общем, я тебе план работ наметил, ты теперь, действительно, детали реализации продумай, нам твои предложения всяко не помешают. А теперь… ты извини, у меня сейчас других забот, сам понимаешь, выше головы, так что давай, иди уже думать. Я постараюсь с тобой до конца недели связаться. И вот еще что: если ты на похороны захочешь приехать, скажи своей Светлане Андреевне, она будет в курсе, кто тебе пропуск организует…

Химия – наука точная, и она говорит, что для получения карбамида нужно к молекуле метана добавить два атома азота. Ну и один атом кислорода убрать, из углекислого газа, в процессе химических преобразований возникающего – вот только в процессе всех этих преобразований получается, что кислород убирается водородом (с получением воды), и поэтому водорода – если использовать «традиционные процессы» в метане для такого преобразования «не хватает». Зато вроде углекислого газа должно получаться с избытком – но специфика технологий, в которых всякие потери оказываются неизбежными, приводит к тому, что для производства карбамида из полученного из метана аммиака как раз углекислого газа оказывается маловато. Зато если аммиак делать парокислородной конверсией угля, его образуется значительный избыток, что тоже вроде как не особо кузяво выходит – однако расчеты, проведенные причем не у меня в институте, а химиками-технологами из Менделавки, говорили, что для создания относительно безотходного производства треть водорода для аммиачных установок стоит производить все же именно из угля и воды. А на небольших заводиках, производящих порядка сотен тонн карбамида в сутки, просто в деньгах с углем и без газа производство обходится почти на четверть дешевле.

Я все же решил своими глазами посмотреть, как это выглядит – и поехал на карбамидовый заводик, которые поблизости от Пьянского Перевода в лесу поднялся. Ну, поглядел я на этот заводик, убедился, что «ученики» у меня выросли талантливые. Ни слова ведь не наврали: карбамидовая установка именно примерно гектар и занимала. А про «вспомогательные»-то производства я их и не спрашивал – а теперь их своими собственными увидел: четыре здоровенных башни для кислородного пиролиза угля, четыре мощных установки для получения кислорода для этих башен, четыре уже аммиачных колонны – и все это хозяйство занимало жалких гектаров шесть или семь. И еще парочку гектаров занимала «утилизационная» электростанция, работающая на получаемом в процессе пиролиза угарном газе, примерно гектар был отведен под «угольный склад», рядом стояла уже нормальная угольная электростанция, которая обеспечивала «дополнительное» питание, поскольку «утилизационная» станция электричества давала все же маловато, процентов хорошо если пятнадцать от общей потребности. И еще парочку гектаров занимали огромные, высотой примерно с десятиэтажный дом, два корпуса, в которых были спрятаны многочисленные теплообменники и холодильники. И вокруг этих зданий на площади, впятеро большей, чем сами корпуса занимали, все было окутано разными трубами.

То есть всякими трубами там вообще все было опутано в сто слоев, а те, которые возле теплообменников поднимались, были вдобавок еще и «конечными», то есть выпускающими все ненужное в атмосферу – и, что меня порадовало, выпускали они все же в основном исключительно горячий воздух, сильно разбавленный «лишним» углекислым газом, а вот всякой химией из них вообще не воняло. И мне парни из университета (которые на той же площадке не спеша уже ставили новую, в десять раз более мощную установку), сказали, что там и впредь ничем вонять уже не будет. По двум причинам не будет: во-первых, любая вонь на таком производстве – это потери ценных химических продуктов. А во-вторых, если вонь появится, что Зинаида Михайловна их всех просто сожрет с какашками и не подавится. И сожрет все же не за вонь или утрату ценного сырья, а за то, что она выделила на разработку и внедрение всех предохранительных систем, которые должны будут утечкам препятствовать, почти восемь миллионов, сделав весь завод почти на четыре процента дороже, чем он планировался изначально – а за такие деньги желающих сожрать неумех или мошенников вообще очередь выстроится.

Честно говоря, моим первым порывом было их сожрать с вышеуказанной приправой сразу после того, как я увидел, как выглядит «установка площадью в гектар» на самом деле. Но ведь и я точно так же в свое время разные новшества «внедрял», так что вместо сытного, но не особо аппетитного обеда я лишь порадовался тому, что «ученики уже превзошли учителя». Тем более порадовался, что они все же из заранее согласованных смет не вышли…

Хотя со сметами там тоже все было не очень просто: я уже знал о некоторых чисто бухгалтерских трюках, благодаря которым «централизованная бухгалтерия» Горьковских предприятий местпрома проводила (по бумагам) стройки очень дешево: в частности, «своя» продукция, на такие стройки поставлявшаяся, всегда учитывалась по «заводской себестоимости», в которую не включались ни накладные расходы предприятий, ни даже обязательные «амортизационные отчисления». И поэтому установленные на некоторых участках этого химзавода титановые реакторы внезапно оказывались «дешевле», чем предусмотренные планами реакторы из нержавеющих сталей. Ну а что: титан производился из местного сырья, причем получаемого чуть ли не в качестве отходов, электричество при его выработке вообще было «бесплатным»… реально «бесплатным»: электролиз хлорида магния на заводе проводили исключительно в ночное время, когда все тепловые электростанции просто так уголь на дым пережигали, и потому если кто-то это электричество употреблял, на него электростанции даже счета не выставляли, так как это помогало уже электростанциям нагрузку на турбины и генераторы не снижать и увеличивать тем самым (как – я так до конца и не понял) надежность работы этих электростанций.

Зинаида Михайловна через неделю после смерти Сталина мне позвонила и сказала, что «принято решение меня на совещание не приглашать, но я должен буду весь день сидеть у телефона и ждать звонка, чтобы при необходимости срочно ответить на вопросы». Причем не дома сидеть, а у себя в кабинете на работе, где стояла машина, обеспечивающая шифрованную «цифровую» связь. Ну я и сидел, причем большую часть времени сидел вместе с женой: она к экзаменам готовилась и у нее было очень много до конца не понятых ею вопросов. А заодно она и обед мне принесла (из институтской столовой) – и все это лично меня очень сильно напрягало: все же дома с Васькой хотя и сидела очередная моя троюродная девчонка (племянница тети Маши), я все же предпочел бы, чтобы этим жена занималась. Она, конечно, тоже «занималась», бегая домой чтобы Ваську покормить вовремя, но все равно…

Просидел я весь день у телефона совершенно напрасно, мне так никто и не позвонил. Но оно и понятно: всем действительно просто не до меня было. Люди решали глобальные проблемы, а я – ну чем я-то тут мог помочь? То есть я в целом знал чем, однако кроме меня никто не знал, что я знаю…

Впрочем, от безделья мне изнывать не пришлось: после того, как Лида ушла домой (ее Ю Ю выгнала, пообещав, что «завтра вечером перед экзаменом» она к нам поднимется и дополнительно с ней проработает непонятные вопросы»), я два с лишним часа общался со своей «первой любовью» и Светланой Андреевной: мне-то никто не звонил, а вот людям ответственным уже позвонить успели. И мы решали, кто и как будет решать новые поставленные перед институтом задачи. Вот что мне в нынешней системе нравилось (точнее, чем мне нравились стоящие во главе этой системы люди), так это тем, что поступившую «наверх» информацию никто никогда не пропускал мимо ушей. Так что первой задачей у меня было максимально быстро просчитать потребные затраты и последствия строительства трех новых заводов по производству лавсановых волокон для текстильной промышленности. И не только этих заводов: в задаче еще указывалось, что от меня ждут и других предложений по использованию полиэтилентерефталата с определением требуемых мощностей новых химических заводов.

Ну, для чего ПЭТ-пластик можно использовать, я в принципе знал неплохо – осталось лишь придумать, как все это руководству правильно подать. Но раз уж у нас была почти готова система OSInt для Павла Анатольевича и в нее уже довольно много последней информации успели затолкать, информацию можно подать и как «полученную путем анализа из зарубежных открытых источников». Источников-то просто море, а люди все их проверить глазками уже точно не в состоянии, так что если прикинуться шлангом, тут можно много новшеств «незаметно» внедрить.

Или даже заметно: оказывается, пластиковые бутылки придумали еще в сорок седьмом году, а в прошлом году начали довольно массово производить полиэтиленовые бутылки. Правда, полиэтилен – это вообще не полиэтилентерефталат, но ведь я вообще не химик, могу что-то не так понять, а раз могу, то и не пойму. И, кстати, нужно будет ПЭТ-бутылку запатентовать где только возможно, лицензионные отчисления нам точно лишними не окажутся. Да и если только одно волокно рассматривать, там тоже много такого, чего еще нигде нет, «придумать» можно. А правильно подобрать «значимые» параметры, чтобы программа нужный (мне) результат выдала – это я смогу, и даже уже знаю как именно…

Но два часа обсуждать одну простенькую задачку никто и не собирался, мы ее даже почти и не обсуждали: Светлана Андреевна просто мне о ней сообщила, сказала, где мне искать всю «документацию по проблеме» (ее просто переслали в нашу, институтскую, базу данных) – а все оставшееся время две МГБшницы (нынешняя и «бывшая», хотя «бывших» в этой конторе не бывает) со мной обсуждали кое-что другое. И начала обсуждение как раз Ю Ю:

– Вовка, сейчас ситуация в стране складывается… в общем паршивая ситуация. Раньше некоторых сволочей все же товарищ Сталин своим авторитетом давил потихоньку, но вот уничтожать их он по каким-то причинам не стал, и это сейчас уже выглядит очень плохо. Я в детали вникать не буду…

– А ему и не надо, чтобы ты в детали вникала, он эти детали сам вычислит быстрее, чем ты ему рассказать о них сможешь, – зловеще улыбнулась Светлана Андреевна. – Шарлатан, по мнению Павла Анатольевича сейчас довольно много отдельных товарищей попытаются пролезть наверх, причем методы пролезания они выбирать точно не станут. В смысле, если им для этого кого-то убить нужно будет, они вообще не задумаются – но, на наше счастье, для подготовки им все же какое-то время потребуется, и товарищ Судоплатов считает, что у нас есть примерно полгода. То есть полгода, за которые нам нужно, причем исключительно с полным соблюдением социалистической законности, подобные попытки пресечь. Насколько я знаю, то есть как мне руководство сообщило, ты подо что угодно можешь подвести практически неоспоримую теоретическую базу, причем подкрепленную точными математическими расчетами. Но все же вроде явную лажу ты никогда не обосновывал, так что решено считать тебя… – она замялась, явно пытаясь подобрать слова не особо обидные.

– Решено считать тебя именно шарлатаном, но для страны полезным, – хихикнув, продолжила Ю Ю. – И для начала, используя твои программы получения разведданных из открытых источников, Павел Анатольевич очень просит тебя сначала вычислить всех тех сволочей, которые скоро, собравшись в кучу, стране гадить начнут, а уже затем… когда именно ты уже будешь абсолютно уверен в том, что они сволочи, своими шарлатанскими способами передать их в руки советского правосудия. Причем желательно так передать, чтобы у правосудия никаких сомнений уже не оставалось.

– Хм… ну вы, тетки, и задачки ставите кристально честному и наивному мне. Я, конечно, постараюсь… но теперь я просто обязан вам задать точно такой же вопрос, какой я неделю назад задавал Пантелеймону Кондратьевичу. Если я буду абсолютно убежден в том, что кто-то – именно сволочь и вреда он стране нанесет немерено, но для правосудия я нужных обоснований найти или придумать не смогу…

– Павел Анатольевич говорил, что именно об этом ты обязательно спросишь, – очень серьезно ответила Светлана Андреевна. – И ответ на твой вопрос будет такой: ты о таких… объектах сообщай мне. А вот как с ними поступить… я могу тебе одно обещать: мы поступим правильно. Но, чтобы мы поступили не только правильно, но и достаточно оперативно, было бы неплохо заранее знать, какую именно гадость они могут сделать. Даже в отдаленном будущем какую подлость от них ждать можно. И если твои прогнозы сбудутся… хотя бы на самой ранней стадии, а мы за этим тоже проследим, если будем знать, на что обращать внимание… Я могу тебе от своего имени пообещать, что никто из таких никаких гадостей или подлостей совершить уже не сможет. Ну, по крайней мере среди тех, о ком ты мне сообщишь.

– Ну, вас-то я давно знаю, и поводов сомневаться в ваших словах у меня нет. Тогда… Ю Ю, выйди пока на пять минут, а вы, Светлана Андреевна, записывайте.

– Я запомню. Я очень хорошо умею запоминать то, что помнить необходимо.

– Тогда… ладно, тогда я пока много вам рассказывать не буду. Для начала хватит и пары персонажей, а об остальных мы потом поговорить сможем, просто именно сейчас особой срочности я не вижу. Итак, поехали…

Глава 2

Варежскую ГАЭС на полную мощность запустили уже в середине февраля. Причем мощность эта оказалась даже выше плановой: зимой-то уровень реки почти на метр ниже, чем даже в октябре, до ее замерзания, а «план» был установлен по майскому уровню, который вообще на пять метров выше зимнего. Ну и соответственно перепад уровней с верхним водохранилищем оказался сильнее, турбины могли большую мощность выдать – а генераторы, как выяснилось, вообще с приличным запасом были изготовлены. Настолько с приличным, что их уже после установки на станции «перемаркировали» и у них теперь паспортная мощность получилась не по двадцать с половиной мегаватт, а по двадцать два с половиной. Но и это было еще не все: на станции-то турбины поставили диагональные, и они, как выяснилось, хотя и были дороже обычных радиальных, и даже дороже поворотно-лопастных, но для конкретно ГАЭС они приносили изрядную пользу.

Даже две пользы: по каким-то подсчетам для того, чтобы закачивать воду, генераторы в «моторном» режиме должны были крутиться на семнадцать процентов быстрее, чем в генераторном – но это были расчеты для радиально-осевых турбин. А диагональные тот же эффект обеспечивали простым поворотом лопастей. Вторая же польза заключалась в том, что они – в отличие от радиальных, у которых «оптимальные режимы» работы обеспечивались в довольно узком диапазоне перепадов (обычно не больше пяти метров), диагональные – опять-таки простым поворотом лопастей «оптимально» работали с разницей перепадов свыше даже двадцати метров. И по результатам работы электростанции в первые два месяца после запуска было принято «непростое решение» верхнюю дамбу нарастить еще на пять метров и воды в верхнее водохранилище по ночам вдвое больше закачивать. А так как уже имеющееся количество насосов-генераторов с такими объемами уже справиться не могло, было решено поставить там еще одну секцию, уже с шестью генераторами, причем по тридцать мегаватт каждый (которые уже были заказаны для «Второй Варежской» станции). А вторую ГАЭС, уже у речки Реут, пока на год с постройкой отложили, причем не из-за того, что все ресурсы были брошены (будут летом брошены) на достройку дамбы на первой, а потому, что там вообще весь проект было решено переделать под новые турбины и новые генераторы. И под «новую мощность»: там-то, в отличие от первой Варежской, не было ровного берега, у которого можно несколько блоков станции в рядок поставить, так что , насколько я понял, вторую Варежскую решили выстроить с тремя агрегатами по сто двадцать пять мегаватт – то есть с такими же, как планировалось ставить на Новинковской (да и на всех остальных будущих) ГАЭС. Но для этого сначала требовалось заводы запустить, которые будут и нужные генераторы делать, и нужные турбины – а я обо всем этом узнал просто потому, что для строящегося турбинного потребовался («совершенно внезапно» потребовался) и новый станок, причем станок сугубо итальянский. Вот уж никогда не думал, что в Италии так развито тяжелое машиностроение, но оказалось, что там какая-то фирма станки делает совместно с австрияками, а австрийцы свой такой продавать в СССР отказались. И не «по политическим мотивам» отказались, а потому что делали их маловато и на ближайшие три года все их производство было уже законтрактовано. А итальянцы… у них тоже все законтрактовано было, но какой-то их же, то есть итальянский, заказчик свой заказ аннулировал (ну, или просто обанкротился) и подвернулся вариант его быстренько купить, а не ждать «отечественный аналог» из Иваново еще два года…

И все это было прекрасно, вот только за станок надо было заплатить довольно много денег, причем совсем даже не рублей, и Зинаида Михайловна – еще в конце прошлого года, когда афера со станком наклюнулась – приехала ко мне в гости:

– Послушай, потомок Пети Кантропа, я за станок деньги уже выплатила, но, как сам понимаешь, кубышку нашу местпромовскую валютную опустошила до донышка. А ты можешь – если захочешь, конечно – мне ее быстренько обратно взад пополнить. Времени у тебя для захотевания недели две, и это не я на тебя давлю, а обстоятельства, можно сказать, непреодолимой силы: эти итальянские спекулянты в качестве алаверды за досрочное выполнение их капиталистических планов как-то нам приглашение выцыганили на их итальянский песенный фестиваль. А фестиваль этот пройдет уже в конце января, так что у тебя задача очень простая: во-первых, уговорить твою знакомую певичку, эту, как ее, Малинину, срочно нужную песню выучить: петь придется на итальянском, а она итальянский точно знает, раз у нас оперы на нем поет.

– Ну, допустим, и как нам пение нашей оперной дивы на итальянском эстрадном конкурсе поможет возместить нанесенный вами нашем финансам ущерб?

– Очень сильно поможет. Так каждая песня исполняется два раза, причем разными певцами: это у них конкурс именно песен, не исполнителей все же. И каждый певец, ну или певица, поет в принципе под свою музыку… если захочет. А Малинина эта уже под твои балалайки петь наловчилась… и тут у тебя будет вторая задача: наш, советский оркестр итальянской национальной музыки подготовить. Да не дергайся ты, я уже сама вижу, что ты просто мечтаешь нам с финансами помочь, но слова и ноты песни, которая нам досталась, только завтра нам из Генуи доставят.

– Из Генуи? – эти слова меня удивили, но, хотя я лишь об одном итальянском песенном фестивале слышал, их было больше…

– Сам-то фестиваль в какой-то Санреме будет, но там городишко поменьше Павлово, аэродрома даже нет, но, говорят, для культурного отдыха место неплохое. Не для твоего! Это я насчет оркестрантов твоих… будущих говорю. Есть мнение, что лучше твоего Пьянского оркестра мы быстро никого найти не сможем, так что иди, порадуй народ предстоящей командировкой. Нет, завтра пойдешь, когда ноты и слова получишь…

– Ладно, уговорили вы меня… я уже почти поверил, что я хочу с денежкой зарубежной вопрос решить. Но у меня осталось два вопроса, и первый: на какие шиши вы собираетесь в Италию отправить целый оркестр? И второй: откуда деньги-то появятся?

– Поясняю для самых тупых: станок, который я успела перехватить, стоит, между прочим, миллион шестьсот тысяч швейцарских франков.

– Он и не фига себе! Да зачем нам такой-то? Уж лучше бы ивановский подождали.

– Не лучше, с ним на турбинном не только гидротурбины делать смогут, но и паровые, для наших атомных станций между прочим. Посему вопрос «на какие шиши», надеюсь, закрыт. А на второй отвечу просто: после выступления, безусловно феерически успешного, ты… мы в Италии начнем задорого продавать всякие твои инструменты. Так что нам и феерия нужна, как сам понимаешь, и инструменты. Я уже закупила – заметь, за свои, можно сказать, кровные – двадцать два кубометра уже разделанного эбена для твоей фабрики. А еще почти все исполненные там песни будут выпущены на пластинках, и мы с этого тоже свой процент получим. Но это, конечно, копейки будут, так что упирайся в качественные – и, главное, дорогие инструменты.

– Все это радует. Но у меня еще один вопрос возник, на который вы сейчас, конечно, ответить не сможете. Но если вам действительно нужно будет много денег, я бы хотел ответ получить как можно быстрее, желательно до Нового года. Есть у меня одна подленькая мысль относительно оркестра и исполнителей, но вот насколько имеет смысл ее осуществлять…

– У тебя все мысли подленькие, так что приступай к осуществлению.

– Так не выйдет, причем не выйдет сразу по трем причинам. Но я их вам даже излагать не стану, лишь намекну, что мне потребуется очень непростой тенор.

– А этот, который второй, из нашего оперного, чем тебе не мил?

– Вы Никитина-второго имеете в виду? У него для моей затеи голосок слабоват.

– А тебе обязательно Лемешева подавай или Козловского. Боюсь, что они на твои посулы не клюнут.

– А вы не бойтесь: мне ни тот, ни другой не годится. Лемешев – зазнавшийся хам, а Иван Семенович больше не поет, да и староват он для моей затеи. Я хочу пригласить одного товарища аж из театра имени Абая: вот уж голосище, да и, думаю, есть у меня что ему предложить.

– Ну, давай свой вопрос, в этой Санреме у нас людей, конечно, нет, но вот в Геную я знаю кого послать, причем незадорого: у нас как раз в Милане наш товарищ сидит, который станок принимает… ну ты и нахал! – закончила она, когда я ей высказал свой вопрос. – Впрочем, у тебя почему-то всегда получается из любого твоего нахальства что-то интересное и общественно полезное, а за спрос денег, как известно, не берут, так что… Но если что – ты меня. надеюсь, понял…

В то, что мир поменялся сразу после моего рождения здесь, я поверил, когда мне исполнилось лет семь, просто узнав, что одного моего прежнего знакомого, родившегося перед самой войной, тут нет и не было никогда – но на всякий случай все же проверил. Думаю, Светлана Андреевна очень удивилась, когда я попросил у нее выяснить по своим каналам семейное положение одного итальянского фермера, но так как это проделать было несложно даже по официальным каналам, ответ на свой запрос я получил уже где-то через неделю. Это в конце прошлого лета я ответ получил, а вот то, о чем я попросил после этого Ю Ю, вызвало у нее возмущение и поток бранных слов в мой адрес – но, когда я ей сказал, что просто забыл «очень важную для страны информацию», она мне помочь согласилась. И помогла – но после завершения процедуры я выяснил, что ругаться она умеет ну очень изощренно: по ее мнению то, что я попросил у меня после начала процедуры спросить, вообще ни в какие ворота не лезло. Тем не менее я получил что хотел: одну страничку, исписанную совершенно зарубежными словами…

Когда-то по приглашению своего тогдашнего шефа я посетил славный город Лас Вегас – раз начальство такой отдых оплачивает, то почему бы и не развлечься. И в первую же ночь буквально замер во время ночного шоу фонтанов у отеля Белладжио: настолько меня поразила исполняемая музыка. Правда, меня слегка так смутило то, что песня исполнялась сразу на двух языках, но я – уточнив у портье (в Белладжио, хотя для нас номера были сняты в другом отеле, подешевле и попроще) название произведения, нарыл текст песни в интернете. Он все же оказался «одноязычным», полностью на итальянском, которого я никогда не знал – но песня мне так понравилась, что я «бессмысленный набор звуков» постарался все же выучить. И выучил, хотя очень ненадолго.

Правда, это «было давно и неправда», однако наши пьянскоперевозские музыканты постоянно что-то от меня требовали, и я решил: нате и подавитесь. Вот только чтобы было что «нате», я вымогнул из Ю Ю «допрос под скополамином», за что и получил от нее по полной программе. Но брань на вороту, как известно, не виснет – а я все же не совсем зря брал уроки пианизма у Зои и смог желаемое изобразить достаточно для того, чтобы уже Наташа смогла расписать на основе моего бренчания оркестровую партитуру.

Затем почти три месяца оркестранты пытались данное творение сыграть – и когда у них все получилось достаточно пристойно, я позвал Иру и горьковского тенора Алексея Никитина под записанную музыку и слова нужные спеть. Ну что, у Иры получилось все великолепно, а вот Алексей оказался… слабоват . Причем даже не голосом, но итальянские слова он пел с таким сугубо нижегородским прононсом, что даже меня буквально с души воротило. Тогда я снова взял за хобот Ю Ю, причем уже как ректора довольно специфического учебного заведения – и как раз незадолго до Нового года мне принесли «список подходящих исполнителей». Очень короткий список…

Чтобы Байгали Досымжанович согласился поучаствовать в выступлении, мне пришлось все же использовать «звонок другу» – и после того, как уже Иосиф Виссарионович перед самым Новым годом лично позвонил в Алма-Ату, у знаменитого тенора ни малейших возражений не было. Правда, он итальянский знал примерно так же, как суахили, но абсолютный слух, профессиональное мастерство (включающее способность запоминать много бессмысленных звуков), профессор-фониатор из Горьковской консерватории и присланная по моей просьбе «учительница итальянского», которая в ведомстве Павла Анатольевича ставила «тосканское произношение» нашим бойцам невидимого фронта, эту проблему решили. А участие казахского певца в репетициях (а потом и в записи для выпуска произведения на пластинке) решил наш институтский «Буревестник», каждое воскресенье привозящего казаха в Пьянский Перевоз и увозивший его обратно.

И все всё успели подготовить, даже специальное судно, доставившее в Санремо большую часть инструментов, груз доставило за неделю до мероприятия. Да, пришлось инструменты на корабле в Италию везти, все же их – на оркестр из менее чем сорока человек – нужно было чуть больше пятидесяти тонн. Правда, это с усилителями и мониторами, но вот литавры мы в Италию свои не повезли: удалось договориться о том, что их оркестру дадут «напрокат», причем даст оркестр, который там «штатно» выступал, аккомпанируя большинству певцов.

Я, откровенно говоря, просто не знаю, использовал ли советский «переговорщик» при общении с устроителями фестиваля лесть, подкуп, угрозы или все вместе – но даже если он вообще весь фестиваль оплатил, это дало замечательный финансовый результат. Вся советская делегация (а кроме собственно оркестра, Иры Малининой и Байгали Досымжанова там еще и полсотни человек «технического персонала» участвовало) выехали в Италию поездом за неделю до начала, а техники получили возможность и всю аппаратуру отладить и настроить за день перед открытием. Так что результат получился ожидаемым (для меня, думаю, кроме меня мало кто мог «предвидеть последствия»).

На второй день Ирина – в сопровождении небольшой группы музыкантов – исполнила простенькую (по ее словам) конкурсную песенку, и уже это выступление приковало интерес публики к советским исполнителям. Ну да, электроскрипки пока народу были почти неизвестны, а ребята на конкурс еще и захватили «внешне самые выпендрежные» инструменты. А вот «внеконкурсное» выступление всего нашего музыкального коллектива в последний день фестиваля произвело эффект взорвавшейся бомбы, причем не простой, а вообще атомной.

Да, в этом мире не родился Андреа Бочелли, и наверняка те парни, которые придумали слова и музыку этой песни тоже на свет в этом мире не появились. Но Con te partiro прозвучала на фестивале Санремо, правда «в этот раз» на тридцать четыре года раньше, чем в «прошлой жизни». Но эффект получился почти таким же: к середине февраля миньон с обеими записями (фестивальной песни и «моей») стал хитом номер один в Италии и в Швейцарии, итальянская фирма звукозаписи … озолотилась, продавая эти пластинки (причем как раз во второй половине февраля большая часть тиражей уходила во Францию, так как в Италии народ уже успел закупить больше миллиона штук и там «неохваченных» просто уже мало осталось. Ну а Зинаида Михайловна с несколько ошарашенным видом подсчитывала барыши: лицензионный договор с итальянцами она подписала на условиях, дающих ей с каждой выпущенной пластинки по два швейцарских франка, а еще за право показа в течение недели записи именно этого выступления она содрала с итальянских телевизионщиков еще сотню тысяч этих франков…

«Политический эффект» тоже получился сильный, и тут постаралась Ирина, внезапно ставшая «звездой номер один итальянской эстрады». Исполненная ей конкурсная песня получила первое место (и я был убежден, что не потому что именно эта песня была лучшей). Просто уже два года места на конкурсе определялись не жюри, а, фактически, зрителями, причем телезрителями, которые для голосования могли приобрести специальные билеты – а после «внеконкурсного» представления за Ирину зрителями было отдано голосов больше, чем за всех других певцов вместе взятых. А так как из всех советских, на фестиваль приехавших, она одна (не считая нашей «переводчицы в штатском») говорила по-итальянски, местные телевизионщики в основном старались ее к себе на всякие телешоу приглашать. И на одном, во время какой-то популярной итальянской музыкальной программы, ведущий спросил, можно ли ожидать гастролей столь великолепного оркестра в Италии – и ответ «сеньоры Малининой» заставил всю «прогрессивную общественность» глубоко задуматься, причем, как мне по телефону сообщил Пантелеймон Кондратьевич, «задуматься о преимуществах социалистического строя». Потому что Ира в своем ответе изложила чистую правду:

– Я не думаю, что такие гастроли возможны. Это же не профессиональный оркестр, а любительский, сводный оркестр преподавателей сельских музыкальных школ Горьковской области. Ребята собираются вместе раз в неделю-две, играют всякое для собственного удовольствия, чтобы односельчан музыкой порадовать – ну и чтобы ученикам своим показать, чего можно достичь при прилежной учебе…

Музыкантом это представление тоже принесло очень много плюшек: Ирину, Байгали и Наташу, которая делала всю оркестровку, наградили орденами Ленина, а весь состав оркестра и многие «техники» получили по «Знаку почета». Ну а кому орденов не досталось, «обошлись» медалями «За доблестный труд». А меня… мне Пантелеймон Кондратьевич лично позвонил и сказал, что я – перебьюсь. И перебьюсь не потому, что «не заслужил», а потому что «тебя позже отметят, а сейчас к тебе внимания привлекать не стоит» – и вот в этом я был с ним полностью согласен.

Потому что то, чем я занимался, огласке не подлежало, а если кто-то на меня будет смотреть повнимательнее, то на кое-что может и внимание обратить. А так – о чудном мальчике – дважды Герое Соцтруда и «любимчике Сталина» все уже забыли, тем более мальца вообще отправили в деревню командовать крестьянским институтом каким-то. А победа на итальянском конкурсе – он-то тут причем? Все партийные функционеры и разные чиновники хорошо знали, что Минместпром России обосновался в Горьком, вот министерша свою область и продвигает. Сама же ведь вместе со всей командой в Италию ездила, и вроде привезла оттуда немало валюты своему министерству – так что это – всё работа товарища Коробовой. Неплохая работа, но в масштабах Местпрома – все равно мелочь, а если тетка таким образом решила себе отпуск за границей устроить – так она вправе, и ей ничего предъявить по этому поводу не выйдет. Пока не выйдет, но подумать в этом направлении все же стоит: жизнь – она довольно переменчива…

А я тем временем спокойно с помощью разработанных в институте программ мерно перелопачивал поступающую информацию. Тексты всех выходящих в СССР газет и журналов (включая даже «Мурзилку» и «Веселые картинки»), тексты всех постановлений руководителей республик, областей и районов, а так же тексты протоколов и стенограмм разного рода совещаний. С единственной целью перелопачивал: программы во всем искали любые намеки на попытки «отойти от единственно верной линии партии». Причем в качестве таковой линии по согласовании. С Пантелеймоном Кондратьевичем и Павлом Анатольевичем были взяты последние заметки Иосифа Виссарионовича и его же комментарии к «Экономическим проблемам социализма». И, что лично меня больше всего смутило, больше всего таких попыток проскальзывало в литературных журналах и газетах, а так же в материалах, посвященных советской музыкальной культуре и кинематографу. То есть мне-то было понятно, что это – лучшие каналы для распространения всякой антисоветчины, но то, что такую информацию распространяют граждане, которых я в прошлой жизни считал все же людьми приличными, мне было все же неприятно.

Все же не напрасно я так боролся за поголовную компьютеризацию делопроизводства: сейчас в стране практически вся печатная продукция готовилась «на машинном носителе». Конечно, устройств для прямого вывода текстов на пленку в стране было всего два-три десятка, но уже к каждой машинке в редакциях были подключены устройства вывода материалов на перфоленту, с которой тексты набирали линотипы в полностью автоматическом режиме – и поэтому вся «печать» прямиком поступала в базы данных, откуда я ее для анализа и вытаскивал. И ведь «официальный документооборот» в партийных организациях и учреждениях местной власти так же велся с помощью ЭВМ. Не везде еще, но до уровня районов практически полностью. И вся эта «документация» в обязательном порядке передавалась в областные архивы – ну а о том, что оттуда она по проводам почему-то утекала в большой поселок где-то в Горьковской области, почти никто и не знал: ведь снаружи-то не видно, что там по проводам передается. Да и зачем сельхозникам, даже таким успешным, как в Пьянско-Перевозском сельхозинституте эта информация? Вот именно, так что на этот институт и смотреть не стоит.

И на него никто и не смотрел. А я потихоньку поступающие буквочки прогонял через аналитические программы и тихо радовался – потому что думал, что кое-кого будет «уличить» очень непросто – а оказалось, что сволочи даже особо скрываться не старались. Не все, довольно много документов, заинтересовавших мою аналитическую группу, даже явных авторов не имели – но вот авторов выявляло теперь МГБ, куда мы просто ссылки на нужные документы передавали. И там товарищи работали очень профессионально, а затем за «подозрительными гражданами» устанавливался «допконтроль» и, если выяснялось, что люди не по глупости что-то там насочиняли, последствия наступали очень быстро и совершенно неотвратимо, причем невзирая на чины и прошлые заслуги. Потому что товарищ Сталин был более чем прав: классовая борьба в социалистическом обществе лишь нарастала, и была она совершенно бескомпромиссной.

Вот только в нынешней ситуации классы эти нужно было определять совсем не так, как их описывал дедушка Ленин – и проводимый анализ это очень четко показал. А я постарался показать это руководству, точнее, некоторым его представителям…

Глава 3

Успех «советской» музыки на итальянском фестивале был, конечно, очень полезен с точки зрения экономики, но при всем своем чисто финансовом результате решающего значения он не имел: ведь сначала Зинаида Михайловна нужный станок оплатила из уже накопленных средств, и лишь затем денежки за него смогла вернуть с продажи пластинок. Инструменты музыкальные тоже итальянцам (и вообще западным европейцам) неплохо зашли – но от них пока выручки была на порядок меньше, чем от пластинок. Правда, пластинки были «одноразовым» вливанием зарубежных копеек в советскую экономику, а электроскрипки вроде как обещали не особо сильный, но постоянный приток валюты – но все равно всерьез на деньги от такой торговли рассчитывать не приходилось. Да, очень нам повезло, что на станок в полтора миллиона швейцарских франков сразу другого покупателя не нашлось, мы на этом, как посчитала товарищ Коробова, полтора года сэкономили на строительстве турбинного завода. Да и то: станок-то был нужен для производства паровых турбин, а завод изначально строился под турбины водяные. Однако сам факт появления такого станка в СССР прилично так на планы по электрификации страны повлиял.

То есть чуть ли не коренным образом повлиял: в Средмаше сразу же поменяли техзадание на разработку следующего поколения реакторов для АЭС. Потому что раньше в планах предусматривалось использование на одной такой станции двух харьковских генераторов по двести двадцать мегаватт, а теперь, учитывая потенциальные возможности строящегося завода, в проект заложили турбины по триста мегаватт. И я об этом узнал сразу после того, как началась подготовка производства новых корпусов для реакторов в Выксе, где уже смонтировали все нужное для этого оборудование, включая пресс на двадцать четыре тысячи тонн для поковки деталей этих корпусов. То есть я раньше слегка ошибся: на нем ковались не заготовки целого корпуса, а только отдельных его частей (хотя и на самом деле громадных частей), но все равно можно было корпус реактора собрать всего из трех заготовок. Но даже это я считал не самым великим достижением, а действительно великим я счел то, что в Выксе выстроили еще один громадный цех, в котором уже готовый корпус изнутри будет покрываться нержавейкой, причем не с использованием трудоемкой (и очень непростой) наварки металла, а с помощью плазмотронов. Правда, это было еще более трудоемким делом, но проведенные «материаловедческие» исследования (их как раз товарищи из Саровского института провели) вроде бы показывали, что в этом случае срок службы этого корпуса можно будет почти вдвое увеличить…

Про плазмотроны я тоже от Зинаиды Михайловны узнал – потому что очень недешевую (если не сказать «безумно дорогую») установку там поставили за счет средств, выдранных ею как раз из бюджета моего института. То есть не из самого бюджета, который целиком из казны поступал, а из денег, которые институт зарабатывал. Но не из Валькой части, там все до копеечки шло на новые «сельскохозяйственные» исследования, а из того, что добывали мои инженеры, программисты, физики и математики. Но и физики с математиками добывали очень много (особенно много как раз физики «добывали», на заводе в Ваде), но и вклад программистов рос каждый день буквально: они с многочисленных предприятий страны получали денежки за «внедрение» многочисленных (в основном «бюрократических») программ. Денежки, конечно, были тут исключительно безналичными, но ведь на строительство всякого специфического оборудования в основном такие и тратились…

Пантелеймон Кондратьевич с легким недоумением поинтересовался:

– Нет, я все понимаю, у него постоянно выдумки очень для страны полезные выходят, но… Мне все, кого спросить удалось, в один голос говорили, что и музыку, и слова… Ладно, хрен с ней, с музыкой, но слова-то, все говорят, тоже он придумал! А ведь итальянского он точно не знает!

– Вы, Пантелеймон Кондратьевич, просто подзабыли, с кем дело имеете, – с улыбкой ответил Павел Анатольевич. – Он всегда был шарлатаном, по сути своей шарлатаном был, есть и будет, и всегда всех обманывает. Не говорит, в смысле, что из очередной его затеи в конечном итоге получиться может, но ведь затеи все свои он очень тщательно продумывает и долго к ним готовится. Я практически уверен, что и итальянский он выучил… причем давно, уже и подзабыть успел, но выучил для какой-то своей очередной затеи. Но тогда его затея не реализовалась… скорее всего он решил, что овчина выделки не стоит – а теперь оно и пригодилось. И учил язык он весьма серьезно, вон, даже стих сочинил. Но его тоже забыл – а когда выяснилось, что от забытого стиха может польза возникнуть, он… Он ведь его вспоминал не просто так, а с использованием спецсредств, и при этом прекрасно понимал, к чему это может привести для него лично! Да, Мария Робертовна – это переводчица, которую ему мы прислали – убеждена, что сочинял он этот стих на генуэзском диалекте итальянского: там парочка довольно специфических выражений… точнее, ударения, что ли, не совсем по-тоскански лучше ставятся. Но я в детали не вникал, просто принял информацию как есть.

– Но все равно странно все это.

– Да у него все странно, я бы удивился, если мне про него что-то не странное сообщили. Он мне на днях новые обоснования прислал для… более внимательной проверки деятельности отдельных… товарищей. И обоснования эти, должен сказать, весьма серьезные, но вот формулировки некоторые в его рапорте заставляют… задуматься. Особенно последняя приписка.

– Что за приписка?

– А он написал «прежде чем меня расстреливать и ссылать на Магадан, прошу более внимательно перечитать учебник по теории марковских цепей, особенно часть, касающуюся выделению значимых и незначимых факторов».

– И что?

– Вот, сижу, читаю… Думаю, на неделе к нему в институт слетать: мне там кое-что вроде и понятно, но все же не до конца. Точнее…

– И что же?

– Да не важно, я, когда сам все же разберусь, к вам снова зайду. А излагать свои соображения, если они действительно могут оказаться ошибочными, я считаю неправильным. Да и мысли мои мне совершенно правильными уже не кажутся, хотя этому я и сам теперь удивляюсь…

– А зачем к нему-то ехать? Вызови его к себе…

– Нет. Я думаю, то есть я уже практически убежден, что сейчас его время для страны важнее, чем мое. Он ведь в своей деревне не просто портки просиживает, а выполняет очень важную… для нас всех важную работу. И мои сотрудники единодушно считают, что кроме него эту работу никто выполнить не в состоянии пока: ну нет у нас других специалистов по системному анализу такого уровня, нет! А мою – у меня заместители есть, которые и сами прекрасно с работой справляются. Так что уж лучше я к нему.

– Ну да, в деревне. В которой высотки как бы не лучше, чем в Москве стоят.

– Да не в высотках дело…

- Да знаю я. Но тогда… когда со своими вопросами к нему разберешься, зайди и со мной поделись. Сколько, ты говоришь, у нас времени спокойного осталось?

Товарищ Судоплатов в мой институт приехал как раз к восьмому марта, правда, за пару дней предупредив о своем визите – ну, чтобы я никуда не уехал. И приехал он задавать мне разные вопросы, касающиеся отправляемых ему «заметок» относительно отдельных товарищей, которых я как раз «товарищами» совсем не считал. И у него вопросы возникли исключительно по части используемой мною терминологии, а совсем не по «фактуре»: как раз «фактура» оказалась для него более чем полезной. И, насколько я успел заметить, уже десятка два «деятелей советской экономической науки» отправились развивать советскую экономику в места, где требовалась грубая физическая сила и устойчивость к суровым климатическим условиям, а насчет парочки таких «творцов» я даже спрашивать у него постеснялся. Не то, чтобы постеснялся, мне о них Ю Ю «по секрету» сообщила, причем под тем соусом сообщила, что я – по ее мнению – пока что «серьезно не дорабатываю». Но в любом случае мне под каждую «фактуру» нужно было подложить и «математически выверенное обоснование» - а на подготовку таких времени уходило все же немало, так что лично я радовался и тому, что хоть этих (наиболее «для страны вредных в данный момент») смог сплавить в МГБ для проведения «профилактических бесед».

Что же до терминологии, то на вопросы Судоплатова я, вероятно, смог бы ответить еще лет десять назад, но тогда меня никто не спрашивал, да и нуждочки особой распространяться я тогда не видел: Иосиф Виссарионович во-первых «на интуиции» действовал в основном в правильном направлении, а во-вторых, именно он как раз и начал «терминологию» потихоньку исправлять. Причем Сталин начал ее «исправлять» сразу для всей страны, поясняя всем людям у нас, что есть правильно, а что – прикрываемая «марксизмо-ленинизмом» откровенная идеологическая диверсия. В моей «прошлой жизни» он успел основы такого подхода дать народу в работе «Экономические проблемы социализма», в этой жизни он свои теоретические выводы еще в нескольких статьях изложил – так что у тех, кто Сталину по крайней мере верил, основы смены терминологии уже были заложены и мне оставалось лишь немного их «уточнить». А так как в то, что системный анализ позволяет разделить практически в любой действующей системе факторы значимые и незначимые, народ (стоящий, в общем-то, у руководства страны) успел поверить, то мне все проделать оказалось совсем просто. И проще всего это было сделать в отношении Судоплатова: он уже лично убедился в том, что такие факторы я вычленять точно умею.

Тут, правда, была одна серьезная засада: нынешняя господствующая идеология базировалась на информации крайне неполной, а зачастую вообще фальсифицированной. То есть не то, чтобы людям откровенную лажу в уши лили, а просто сообщали далеко не все, что было реально для них важно – а «неполная правда» всегда представляет собой откровенную ложь. Простой пример: в так называемом «Полном собрании сочинений Ленина (пятое издание)» содержалось чуть меньше половины его сочинений, а вот больше половины его «трудов» были вообще засекречены на уровне «государственных секретов высшей категории». И их и коммунистические власти секретили, и потом уже самые что ни на есть капиталистические – потому что рассекречивание этой информации могло очень сильно изменить отношение народа к власти.

Был, правда, очень короткий период, когда появилась возможность «припасть к источнику мудрости» – это примерно первые полгода-год «перестройки». У меня тогда одноклассник, удачно присосавшийся к источнику «бешеных денег эпохи дикого капитализма», к «источнику» припал, изрядно отстегивая от своих доходов сотрудникам института марксизма-ленинизма в целях получения материалов, «разоблачающих звериное лицо советского строя и лично Владимира Ильича». После чего впал в прострацию, а через некоторое время покинул этот бренный мир. Говорили, что не поделил ранее захваченный водочный заводик – там ведь «конкуренция» была более чем жесткая, но у меня было иное мнение. Потому иное, что не всем, но очень многим оттуда почерпнутым он успел со мной поделиться.

Но я же не собирался рассказывать Павлу Анатольевичу, что его икона (то есть Дзержинский) лично подписал с японцами «концессионный договор», по которому японцы могли качать на Сахалине советскую нефть пятьдесят лет в любых объемах, не выплачивая СССР вообще ни копейки, а все их предприятия получали статус «экстерриториальных» и там даже советские законы не работали. И о том, что «железный Феликс» всерьез планировал физическое устранение товарища Сталина, тоже ему знать вроде как рановато. Потом – да, но потом, когда все прочие проблемы решены будут…

То есть после того, как я смогу ему объяснить, почему, зачем и что собирались сделать с нашей страной Ильич и его последыши, после того, как он сам захочет в этом разобраться, сам – именно сам – изучит ныне «совершенно секретные» документы (благо, у него-то право доступа к ним было), и сам поймет, из какой глубокой жопы вытащил страну Иосиф Виссарионович. А затем разберется и с тем, кто, как и почему сейчас старается снова в эту задницу стану затолкать – и как этого все же избежать. Но тут опять вопрос усложнялся тем, что Сталин просто не успел «свою терминологию» широко внедрить в сознание трудового народа, а сам он просто вынужден был опираться на терминологию марксизма. И в первую очередь на «классовую теорию» – но вот о классовой теории я был готов Судоплатову все очень просто объяснить. А так как у меня все же до его визита пара дней оставалась, я занялся делами более, что ли, приземленными. И сугубо рабочими (мне Зинаида Михайловна своих задачек поднапихала воз и маленькую тележку), и уже делами семейными.

Причем последние я считал не менее важными, чем «рабочие»: в конце-то концов люди вообще на свете живут для того, чтобы их дети жили лучше родителей и лучше их дела развивали. А вот насчет «лучше» у меня дома уже некоторые проблемы появились, причем не с Васькой: у Лиды с учебой серьезные такие трудности возникли. Она сессию все же сдала, причем довольно хорошо, без троек – но мне пожаловалась, что кое-что она пока вообще не понимает. Знает, но не понимает – и это было очень обидно. И ей обидно, и мне, а мне было обидно из-за того, что я ей правильно объяснить непонятное не смог.

И вовсе не был уверен, что объяснить ей это смогу, причем даже не потому, что сам не понимаю. Я-то понимал, а вот другим то же самое понять… Прекрасно помню, что когда в школе еще (в «первой жизни») мы изучали синусы и косинусы, я это выучил вообще на пятерку. Но вот смысл этих синусов и косинусов я все же понял еще примерно через год, причем как-то «случайно», а не когда они мне на следующем этапе обучения потребовались. И ведь училка у меня тогда была очень хорошая – а вот поди ж ты! И запомнилось мне это только потому, что осознание сути синусов для меня оказалось чем-то вроде «божественного озарения», я тогда действительно просто обалдел от понимания того, что понял, о чем речь-то шла.

Точно так же и здесь: вроде разбираешься, что и как делать надо, а вот зачем делать именно так и почему нельзя иначе – просто не доходит. И ведь не дойдет, пока в какой-то момент, когда все выученное уже станет привычной и в чем-то даже рутинной работой, человек сам не осознает, почему иначе эту работу выполнить уже нельзя. Но не благодаря какому-то «озарению», а потому что у него накопятся какие-то иные знания, помогающие в сути вопроса разобраться. А вот какие именно знания для этого нужны будут – этого никто сказать не сможет. Вообще никто: в свое время в институте (в «том» еще) не одного меня учили, но из трех групп, то есть из семи десятков человек, до последнего курса добравшихся, именно системных аналитиков получилось всего двое, а ведь на потоке всех одинаково учили…

Да и с Васей тоже забот прибавилось: парень рос, как на дрожжах. То есть как все маленькие дети рос, но вот ползать он научился очень шустро и теперь старался «исследовать окружающую действительность», так что пришлось придумывать, как младенца от некоторых свойств этой действительности все же оградить. Ну, «неоткрываемую» дверцу в кухню придумать вышло у меня не очень-то и сложно, однако в мире взрослых были и другие «опасности», и тут уже моих знаний не хватало. То есть я точно знал, что мне нужно, но вот самому такую аппаратуру я разработать не смог – и озадачил проблемой институтских электронщиков. Народ, конечно, над моим предложением радостно поржал, но пообещал «через пару недель» выдать мне рабочий образец, а Наташа Резникова, которая провела по нужным статьям предстоящие расходы на разработку, заметила:

– Вот, когда нужный жареный петух в твое соответствующее место клюет, у тебя сразу возникают очень умные мысли. Да и у всех у вас, у мужиков, без правильного клевка мысли не появляются. Я вот даже думаю: чем бы тебя еще таким озадачить, чтобы ты еще что-то такое же полезное придумал? Я к Лиде завтра в гости зайду, вместе подумаем: может, перестать тебе завтраки и ужины готовить?

Ее слова насчет завтраков и ужинов у меня тоже сразу несколько «мыслей» в голове породили, но я решил, что слона все же стоит есть маленькими кусочками: она, сама будучи «молодой матерью», мою идею насчет «радионяни» оценила сразу и финансирование стала готовить уже под серийное производство этой не самой сложной «игрушки». То есть это я тогда подумал, что несложной…

Мне-то парни готовый приборчик принесли вообще на следующий день, они его «спроворили» в корпусе от поставляемых в США «скаутских» walkie-talkie, добавив несложную цепь, включающую передатчик при относительно громких звуках. Но вот в серию такие передавать они отказались:

– Вовка, ты вот сам подумай своей головой: у тебя только в твоем доме семей с младенцами точно за пару десятков будет. И если устройство будет ловить сигнал от любого включившегося передатчика, твоя жена вообще из детской никогда не вылезет! То есть вылезет, предварительно выкинув приемник в окошко, причем еще и проследив за тем, чтобы он разбился вдребезги. И мы даже не будем тебе рассказывать, что ты в тот день от нее услышишь, домой вернувшись.

– Ну, за подарок Лиде спасибо, но все же жалко, что другим такого не достанется.

– Это ты только в бухгалтерии никому не говори, Резникова нас вообще в землю зароет, предварительно все четыре бетонных перекрытия голыми руками прорыв. Мы уже примерно прикинули, как проблему решить, сейчас программу работ распишем – и снова к ней пойдем. Не с пустыми руками, мы ей устройство с другой рабочей частотой все же принесем, а вот для серии… тетка она все же в наших делах соображает, надеюсь, денежкой на разработку не обделит. И нас не обделит, и ребят в Ваде: им там тоже много кое-чего придумать и изготовить придется. Но – придется, так что если что, мы снова к тебе зайдем чтобы ты им направляющих пинков…

Спустя всего лишь неделю, когда я вернулся домой, Наташа меня уже там поджидала:

– Вы, товарищ директор, своих инженеров-то поменьше балуйте. Ты же знаешь, что для товаров детского назначения нам разрешена лишь торговая наценка в три процента, и вкладывать… вот, они тут мне уже расписали, два с половиной миллиона в подготовку производства сорокарублевых игрушек, которые в принципе никогда не окупятся, я считаю несколько… тут дальше должны быть очень специальные слова, но я от их произнесения все же воздержусь.

– А я всегда знал, что ты женщина умная и слов на ветер не бросаешь. А если возникают у тебя вопросы, то сразу идешь к тому, кто тебе на них ответить сможет. И я отвечаю: тот комплект микросхем, который они хотят использовать в радионянях, на самом деле будет нужен не столько для них, сколько для обеспечения беспроводной связи вычислительных машин, причем связи, прошу обратить внимание, более качественной и быстрой, чем мы сейчас проводами обеспечить можем. Вон, у меня тут стоит терминал, который обменивается данными с центральной машиной со скоростью в полтораста килобайт в секунду, причем связь идет по четырем парам дорогущего кабеля ТЗГ. А с этими микросхемами на одном радиоканале одновременно десятки машин смогут обмениваться информацией раз в шесть быстрее. Сколько там микросхемы в производстве обходиться будут по их расчетам? И почем нынче метр ТЗГ?

– Ну… да, я умная. Вот только откуда вытащить эти миллионы… ведь всё, что институт на стороне зарабатывает, Зинаида Михайловна на новые заводы…

– Но ты же сама только что сказала: ты женщина умная. И бухгалтер – это уже я тебе говорю, причем отнюдь не в качестве пустого комплимента – от бога.

– Но я все равно…

– Ты можешь составить смету на все нужные работы, а я потом к Павлу Анатольевичу снова заеду, ему расскажу что и зачем – и он нам, таким бедным, сирым и убогим, какую-никакую денежку отстегнет. Ты, главное, когда сметы составлять будешь, особо не ужимайся, и в нее сразу включай и расходы на новую инфраструктуру для новых работников. Но, понятное дело, без особого фанатизма, все же товарищ Судоплатов сам деньги у себя на огороде не выращивает.

– Ну вот всё у тебя через… это самое. А зачем к тебе тогда-то товарищ Судоплатов приезжал? Нам-то после этого в институт дополнительных денег не поступило.

– А я тогда и не просил. Зачем человека по мелочам-то беспокоить? Зато когда я к нему с такой просьбой приеду, он подумает: «раз раньше по мелочам деньги у меня не вымогал, значит сейчас там действительно что-то серьезное затевают и денежкой помочь уже точно необходимо». А ты зачем интересуешься?

– Затем… ни зачем, просто так, к слову пришлось. Я тебе тогда смету дня через три занесу, хорошо? А работы мы пока начнем… на начало работ я деньги все же выкрою… немножко.

Наташа ушла успокоенная, а я вспомнил, как товарищу Судоплатову «втирал основы классовой теории»…

Седьмого марта я с утра «готовил компромат» на товарища Косыгина. Сам-то он управленцем был не самым паршивым, но уж больно падок на разные «новейшие экономические теории» – а сам в экономике, по моему мнению, разбирался вообще никак. Правда, основных «агентов влияния» я уже успел передать на изучение и препарирование Павлу Анатольевичу, но ведь могут и другие найтись, те, о которых я вообще ничего не знаю – так что я старался. И, после того, как уже в десятый или двенадцатый раз сменил критерии анализа, у меня все же «нужная картинка» стала проглядываться. Причем после расчетов (естественно, в значительной степени «притянутых за уши») у меня «обоснование» вышло достаточно годным, не для репрессий, а просто для того, чтобы товарища слегка так от руководящих постов отодвинуть, так что я порадовался и отправился со спокойной душой обедать. И когда – как раз после обеда – в Перевоз прилетел Павел Анатольевич, я в том же спокойном состоянии и остался.

Хотя поводов волноваться было более чем достаточно: все же сам факт того, что он именно прилетел, означал, что случилось что-то не совсем, скажем, рядовое. Ведь руководителям страны, начиная с определенного уровня, вообще пользоваться самолетами в обычное время запрещалось, каждый раз для полета требовалось особое разрешение от ЦК (то есть, фактически, от Пантелеймона Кондратьевича). Но меня и прилет министра Госбезопасности с радужного настроя не сбил. И уж тем более не сбил вопрос, который он задал сразу после того, как поздоровался:

– Шарлатан, я, конечно, понимаю, что ты свои писульки кому угодно не направляешь, но мне кажется, что и в том, что мне пишешь, слова все же стоит выбирать… соответствующие.

– А я именно соответствующие и выбираю. Соответствующие ситуации, а ситуация у нас, мягко говоря, достаточно хреновая. Вот и слова такими же получаются.

– Это ты от хреновости ситуации их называешь карлсоном и энгельсоном, так что ли?

– Именно так. Я не их одних готов так называть, у меня слова даже покрепче имеются. Но прежде чем названия обсуждать, я бы хотел сначала в суть вопроса слегка так углубиться. А суть у нас простая: что является основой марксизма и марксистской экономики?

– Ну… теория прибавочной стоимости. А у тебя другое мнение?

– Другое. Анализ, причем математически обоснованный анализ показывает, что основой всего марксизма-энгельсизма является теория деления людей по классам. Есть, мол, класс капиталистов-эксплуататоров, есть класс эксплуатируемых трудящихся.

– А ты считаешь иначе?

– В целом я насчет классов возражений не имею, за мелким, разве что, уточнением: я считаю, что есть класс эксплуататоров и есть класс эксплуатируемых. А вот является ли капиталист эксплуататором или нет – это надо еще посмотреть.

– Ну, начинай, рассказывай мне основы теории коммунизма.

– И расскажу, но для начала все же уточню: чем, с вашей точки зрения, капиталист отличается от некапиталиста?

– Ну, тем, что он владеет средствами производства.

– Ответ неверный. Владение средствами производства само по себе человека капиталистом не делает, и товарищ Сталин это неоднократно подчеркивал.

– Даже так? Наверное, я товарища Сталина не очень внимательно слушал и такие его высказывания пропустил. Знаешь что…

– Знаю. Но если вы меня сейчас захотите просто побить, то обращаю внимание: меня драться, причем по вашему же распоряжению, учили очень неплохо, так что в поединке я вас, скорее всего просто сам побью больно – хотя, уверен, и мне от вас изрядно достанется. Вот только ни мне, ни вам этого не нужно, поэтому мы, как люди цивилизованные и в чем-то даже воспитанные, беседу нашу в драку превращать не станем и ограничимся лишь словесными интервенциями. И для начала давайте все же слова товарища Сталина вспомним – а начнем их вспоминать вообще с конца двадцатых, и вот уже на основании этих воспоминаний – ну и результатов системного анализа – мы все же постараемся определить, что такое эти самые классы и как с ними бороться. А бороться придется изо всех сил, Иосиф Виссарионович не просто же так говорил, что классовая борьба при социализме лишь обостряется. Но прежде чем борьбу начинать, нам нужно точно определить, кто с кем и за что борется. Уверен, вы все поймете и вам можно будет уже пальцем в каждого врага по отдельности не тыкать…

Глава 4

Апрель шестьдесят первого года выдался напряженным, причем больше всего напрягалась Валька: она в начале года «сходила в декрет», причем так сходила, что в роддом ее прямо из рабочего кабинета увезли, а уже с начала апреля она снова буквально носом землю рыла на работе. Точнее, каждый день туда по паре раз бегала: в институте началась подготовительная работа к «большому эксперименту», согласно которому по новой методике с камышовыми пеллетами собирались подготовить чуть даже больше пяти тысяч гектаров полей (и половину из них – в Пьянско-Перевозском районе, причем готовить собирались поля «после свеклы», на которых, по идее, калия вообще остаться было не должно. В смысле, «исходного калия», а вот с удобрениями и его должно было хватить для «рекордных урожаев», но вот сколько на какое поле его (да и других удобрений) сыпать, как раз сейчас лаборатории и проверяли. И почему-то двоюродной нужно было вот прям лично проверить результаты проводимых там анализов!

А мне – кроме выгоняния Вальки с работы – одновременно приходилось еще сразу тремя исключительно «директорскими» делами заниматься. И первое заключалось в том, что в институте снова стало остро не хватать места для новых сотрудников (хотя здание, точнее даже комплекс институтских зданий) по виду и размеру мало чем отличался от центрального корпуса МИФИ. И это главным образом было вызвано тем, что верхний этаж центрального корпуса Валентина полностью заняла своими химлабораториями, так же она «прибрала» себе один из боковых корпусов, а теперь началась эпическая битва за помещения в центральном корпусе: двоюродная готовилась в начале лета набрать на работу еще почти сотню человек, а я тоже от нее в этом плане не отставал. Конечно, у меня тут было небольшое преимущество (из-за того, что я-то набирал людей в институтах, у которых выпуск проходил в начале весны в основном) – но Валька напирала на то, что «вот люди-то придут, а куда я их посажу»? А на мое предложение половину из вновьприбывающих отправить в «лабораторные корпуса» тепличного комбината отвечала сатанинским смехом и всякими не особо лестными для меня словами. И ведь с матерью очередного грудничка даже спорить было как-то неловко…

Второе дело было плотно связано с первым: новых сотрудников требовалось еще и где-то расселить. То есть понятно где, а дядька Бахтияр, все же вымогнув из меня место «главного архитектора поселка», эту проблему собирался довольно быстро решить – но ведь «быстро» – это понятие растяжимое, а растягивать его он собирался (по сугубо «климатическим причинам» аж до осени. А вариант «быстренько надстроить четвертый этаж над трехэтажными жилыми домами» точно был не вариант: мне старый (ему уж под семьдесят было) архитектор сказал, что дома те строились в расчете именно на три этажа с шириной дворов в тридцать пять всего метров, а для четырехэтажных «по уровням инсоляции» требуется уже никак не меньше сорока. Да и водопровод с канализацией с такой прибавкой уже могут не справиться…

Насчет водопровода и канализации я в принципе знал, но все же надеялся, что после постройки новой водопроводной станции и новой станции уже канализационной ситуация изменилась. Но на мое замечание старик просто процитировал мне всем известный текст Данте Алигьери и сказал, что проблема не в количестве воды и мощности канализационных отстойников, а в трубах, и без их полной замены в старом районе (ага, старом, третий год как выстроенном) ситуация с водоснабжением останется такой же паршивой, как и раньше. И ведь трубы-то заменят, но только лет так через несколько…

И с этой проблемой как раз Вальке было проще справиться: у нее-то новички летом появятся, и она для них на все лето «забронировала» общежитие техникума, а у меня новый народ уже стал приезжать, но во всем поселке было свободных только девять квартир. Мне Светлана Андреевна предложила забавный вариант решения этой проблемы: она сказала, что может «кандидатов» пару месяцев «проверять», а пока они пусть «дома поживут в ожидании вызова на работу» – но «кандидаты» ко мне ехали из МВТУ и из МИФИ, со всеми допусками, их особо проверять и не требовалось – а мне-то люди были нужны чтобы работать!

Пришлось прибегнуть к паллиативу: снова у стройплощадки поставили понаставили строительных вагончиков (благо, там все коммуникации уже были проложены и подключить сараюшки к «удобствам» особого труда не составило), но мне пришлось эти вагончики где-то сначала изыскать и в поселок доставить – а это тоже было не самым простым делом. А имеющиеся квартиры были предназначены только для семейных «новичков» с детьми, но и их людям предоставляли временно, так как все они были «малогабаритными двушками», предназначенными для «малосемейных»…

И с каждым приезжающим мне пришлось долго беседовать, объясняя им ситуацию: ведь приглашая их на работу мои «агенты» обещали им «комфортабельные квартиры» – а оказалось, что квартиры-то будут, но совсем не сразу… Впрочем, особого возмущения (да и не особого) я все же ни у кого не заметил, в любом случае то, что им здесь предлагалось, было гораздо лучше того, что предлагали прочие «работодатели». А я подумал, что очень вовремя я все же «задавил» идею «ликвидации неперспективных деревень»: мне вот чтобы пару сотен человек расселить, приходится чуть ли не наизнанку выворачиваться, а если бы стране потребовалось срочно дать жилье миллионам десяти человек сразу? То есть что в этом случае произошло бы, я представлял себе куда как лучше любого из ныне живущих людей в СССР: помнил еще, как радовалась «лимита» хотя бы койке в переполненном общежитии…

Хотя… я-то просто помнил, а здесь и сейчас у специалистов и фантазия неплохо срабатывала. И товарищ Ильгаров, правильно нафантазировав, пришел ко мне в самом начале мая с несколько необычным предложением:

– Вовка, ты у нас Шарлатан известный… все заранее десять раз продумываешь. Я тебе вот что сказать хочу: если ты, скажем, или сестра твоя двоюродная до сентября планы составите насчет того, сколько народу вы на следующий год на работу брать будете, то до заморозков можно было бы под новые дома хотя бы фундаменты поставить – а тогда и зимой их достроить можно будет без особых проблем. И решать, куда новых сотрудников селить, уже через задницу не придется…

– Спасибо, дядька Бахтияр, я это сделаю, обещаю, а вот Валька… она бы тоже сделала, но вот со временем у нее…

– Да знаю я. И у самого дети росли, и внуки тоже. Но мне бы хоть примерно знать, на что закладываться: сам знаешь, фундаменты с нашей техникой поставить нетрудно, а вот стройматериалы… раньше-то хоть товарищ Резникова такое решала, а теперь я уж не знаю кто сможет. Она-то планы по строительству наверх отдает только в конце года, а это уже будет поздновато…

– Решим вопрос. В конце концов я сам вспомню, что был Шарлатаном, по артелям пройдусь…

Третье дело было все же больше «семейным»: Маруся закончила, наконец, учебу – с «опозданием» на год из-за академки и теперь распределилась на работу ко мне в институт. С красным дипломом, с мужем и почти годовалой дочерью – и мне пришлось и ее мужа «перетаскивать» к себе из Общемаша, где он «по распределению» работал «молодым специалистом», и о жилье сестренке позаботиться. Перетащить ее мужа получилось с помощью сотрудниц МГБ, а вот с жильем я даже заморачиваться не стал и выделил Марусе две комнаты в своей «безразмерной» квартире. Тоже «временно» выделил: правила предоставления жилья сотрудникам института были едины для всех и сестренке всяко полагалась отдельная «трешка», но пока «трешек» не было, я не стал кровиночку в вагончике селить. И резонов у меня для этого было три, причем два – сугубо «производственными»: во-первых, я честно рассчитывал, что кое-какие проблемы у Лиды Маруся сможет прояснить лучше меня, так как она куда как лучше помнила не только чему ее учили, но и как. А во-вторых, уже я рассчитывал сестренке немного «ума вложить» и затем ее перевести уже в отдел, который будет заниматься разработкой систем распознавания естественного языка. Там, конечно, конь уже изрядно повалялся: сейчас программы (благодаря тому, что я вспомнил очень неплохую работу Терри Винограда, которую изучал еще в институте) умели проводить очень качественный синтаксический разбор англоязычных текстов – больше девяноста процентов таких разбирались совершенно правильно. Но конь валялся лишь на самом краешке огромного поля непаханого: синтез русскоязычных текстов пока получался отвратительно, и «моя твоя не понимай» было пока практически недостижимым идеалом – так что работы было еще очень много, и работы не самой простой. Но это все было «перспективами», причем не самыми близкими – так что я, распихав «административные работы» по разным подразделениям института и поселковых властей, со спокойной совестью вернулся к занятиям в области системного анализа…

– Давененько не заходил, а ведь когда еще обещал, когда разберешься, мне рассказать, что там у тебя непонятного с Шарлатаном, – усмехнулся Пантелеймон Кондратьевич.

– Разбирался долго, – с легкой улыбкой ответил ему Павел Анатольевич, – да и проверять его странные выводы пришлось. И вот когда проверил… знаешь, он ведь все произведения товарища Сталина в свои вычислительные машины запихнул, и разработал хитрую программу, как он ее назвал, полнотекстового поиска. Вот и пришлось мне работу с этой программой осваивать – полезная, оказывается, штука! Но главное, оказалось, что Шарлатан наш прав: по всему выходит, что мы где-то слова товарища Сталина упустили, то есть читали его не очень внимательно. А если копнуть вглубь, то можно даже сделать вывод, что мы всю нашу идеологию не совсем верно строим – а потому сами же внутри нашего общества взращиваем врагов социализма. Мы тут у себя попробовали некоторые критерии, Шарлатаном определенные, в своей работе использовать – и результат получается… Помнишь, мы считали, что у нас полгода оставалось? Так вот, сейчас я уже могу минимум за год поручиться: конюшню нашу мы, конечно, только начали расчищать – но уже точно знаем, где там навозец копится и откуда он к нам валится. И мы теперь очень внимательно следим, чтобы вонь оттуда не расползалась, а потихоньку и все дерьмо вычистим: мы его уже нашли. Не все еще, конечно, но самое вонючее вычистили, а чуть позже и оставшееся найдем. Мы теперь точно знаем, где его искать…

– Очень понятно ты все изложил!

– Но я-то – не Шарлатан, это он у нас… системный аналитик. Но повторю его разъяснения: есть в системе факторы значимые, а есть… слово забыл, но суть в том, что они могут при взгляде с какой-то стороны показаться важными, а на самом деле либо являются производными от значимых, либо вообще являются случайным совпадением. Это как с огурцами…

– С какими огурцами?

– Со смертельно опасными для людей. Вон, древние греки ели огурцы – и все давно померли. А люди, родившиеся в девятнадцатом веке и огурцы евшие, все – если еще не померли от этих огурцов – как один старые, морщинистые и вообще пенсионеры. Это мне Шарлатан так объяснил. Так вот, у товарища Сталина есть четкое определение эксплуататорских классов…

– Я и сам его знаю: капиталисты, владеющие средствами производства.

– А вот и нет! Я сам удивился, но… полнотекстовый поиск – штука действительно замечательная. Так вот, товарищ Сталин четко определил: эксплуататор – это тот, кто законными в данном обществе методами присваивает себе часть общественного продукта большую, чем производит сам. И у него нет ни слова о собственности на средства производства! То есть ни слова при определении именно эксплуататоров. А вот эта собственность человека эксплуататором не делает: крестьянин-единоличник средствами производства владеет, но он в царской России был самым эксплуатируемым классом.

– Так то нищие крестьяне…

– Тогда другой пример: богатейший промышленник царской России Второв. Капиталист? Безусловно. Эксплуататор? Скорее всего, нет. Сам он жил – сейчас тот же Лемешев живет лучше него, или Орлова… Хотя Любовь Петровну я неправильно упомянул: она точно знает, за что ей звание народной присвоено, да и в качестве депутат работает, спины не разгибая. Так вот, Второв сотни миллионов нажил, но все их тратил на развитие промышленности и на личные нужды себе деньги брал, можно сказать, как зарплату руководителя кучи предприятий – а у нас наркомы и министры и то больше получают. В ту войну каждый третий снаряд на фронт с его заводов отправлялся, и Державе он их отпускал строго по себестоимости. И рабочие у него жили даже, может, получше, чем у нас сейчас большинство живет. И медицина у него для рабочих бесплатной была, и детей их он в школах из своих прибылей учил. Ну ладно, тут вопрос спорный. А вот банкиры, раз они средствами производства не владеют, по Марксу эксплуататорами не являются, хотя противное каждому понятно.

– Интересные у тебя выводы…

– Не у меня, а у Иосифа Виссарионовича. Просто Шарлатан своим анализом вычленил в его работах самое важное, мне об этом сказал – а в его машинах если знаешь, что искать, искомое тебе сразу же и предоставляется. Вот только…

– Что?

– Там запросы к машине пишутся на очень непростом языке, я на изучение его времени потратил просто невероятно много и все равно только самые основы разобрал. Но у него в институте сейчас много народу начали работу по разработке программ, которые и обычный человеческий язык понимать смогут. Вот только дело это очень непростое, и люди там нужны довольно разные, причем большей частью вообще не программисты. Я ему, конечно, сколько смог, под это дело денег выделил, но… Было бы неплохо провести через ЦК и Совмин постановление о приоритетной разработке этих программ и выделить институту Шарлатана настоящее финансирование.

– А обоснование для такого постановления у тебя есть?

– Как Шарлатан любит говорить, слова написать несложно, вот только поймут их лишь те, кто в теме. Я тут, как смог, написал, почитай на досуге, но чем раньше, тем лучше. И с любыми вопросами… я с ним отдельно на эту тему поговорил, он готов на любые вопросы ответить. Но не всем, а мне, тебе, Николаю Александровичу. И не потому, что он остальных дураками считает, а – и тут я с ним согласен на сто процентов – за границей даже знать не должны, что мы в этом направлении работаем.

– А это почему?

– А потому что его другие программы, которые вытаскивают информацию из публичных газет и журналов, нам дают уже больше ценных сведений, чем вся наша агентурная разведка. Но пока там девяносто процентов все же мусора, однако когда все работы с лингвистами, врачами-психиатрами и программистами дадут зримый результат, и разведданные будут куда как более качественными.

– С врачами? Хотя… действительно. Ну что же, теперь мне стало понятнее. Давай твои письмена, почитаю на досуге. Тут вроде… до послезавтра прочитаю, а потом снова с тобой свяжусь по поводу возникших вопросов.

– С Шарлатаном.

– С тобой: за госбезопасность у нас отвечаешь ты. А он… кстати, как у него там дела? Я имею в виду дома…

Последним делом «административного плана», с которым я вроде как разобрался в самом конце мая, было решение о строительстве нового корпуса для нашего с Валькой института. И проект тоже, как и всех остальных «новых» зданий в поселке, разработал дядька Бахтияр. Но, понятное дело, по моему эскизу разработал: здоровенный двухэтажный цоколь, в котором предполагалось разместить машинные залы для «больших» вычислительных машин, и над ним – восемь этажей с отдельными кабинетами для сотрудников. И единственный вопрос, по которому мы со стариком сойтись в мнениях не смогли, так это где размещать столовую: он предложил ее на крыше поставить, а я настаивал на том, чтобы ее поместить вообще в подвале. Но пока оба варианта были отметены, и тем не менее строители работу уже начали – хотя все же завершение этой стройки планировалось лишь через два года. А за это время, глядишь, и со столовой разберемся, а возможно, ее вообще в отдельном здании поместим: в старом-то нормальной столовой вообще не было, а только буфет (хотя и довольно приличный) там имелся…

Так что я решил больше себе голову всем этим не забивать, а заниматься тем, что от меня ждал Павел Анатольевич. Ну и семьей, конечно. Лида сессию сдала относительно неплохо и теперь спокойно занималась детьми. С Васькой и с Олей (Марусиной дочкой), и ими она в основном и занималась, так как Нюша (племянница тети Маши, которая у нас нянькой подрабатывала) за зиму неплохо так подучилась и в техникум программистский поступила. И пока она все же Лиде помогала, а Валька сказала, что она нам еще кого-нибудь из родни в помощь найдет – но все же с детьми родители должны больше заниматься. А так же бабушки и дедушки – но они-то тоже пока еще стариками не стали и свою работу работали. Навещали, конечно, причем часто, но все равно у Лиды (да и у меня) забот было много.

Но я старался в бытовых проблемах тоже семье нашей помочь. «Изобретал» всякое, больше, правда, по мелочи – но и мелочи часто делают жизнь проще и лучше. Вот взять хотя бы ту же сушильную машину для белья: агрегат крайне несложный, но когда приходится дважды в день стиральную машину запускать, то исключительно в домашнем хозяйстве полезный. И в производстве обойдется серийном хорошо если в пять сотен рублей. Правда, девайс жрет два киловатта электричества, так что в любой квартире его сейчас не запустишь… но ведь много где и запустить все же уже можно. Наталья Резникова, машинку внимательно оглядев со всех сторон, все же согласилась с тем, что пользы от нее много, а насчет того, что электричества она много жрет… институтские «электрики» довольно быстро разработали и «многорежимный» счетчик. Ведь если такие по квартирам расставить, а «ночной тариф» сделать не сорок копеек, а всего гривенник за киловатт-час, то население серьезно так поможет с ночной балансировкой электросетей. А пока просто будут электричество палить дорогое – но будут: за кировскими стиральными машинами с ценой в две тысячи сто рублей, где тоже двухкиловаттные нагреватели стояли для мест (или времени), когда в кране горячей воды нет, народ в очереди записывался месяца за три. В основном, конечно, в деревнях записывался, причем в тех, которые от «своего» электричества энергией питались (там обычно расценки оказывались почти что вдвое ниже «городских»), но и новый завод, если… когда его выстроят, не сможет всю страну сразу насытить.

А если завод построить достаточно быстро, то с выручки от продажи сушилок можно будет и еще что-то интересное возвести – так что товарищ Резникова, буквально наизнанку вывернувшись, как-то деньги на постройку… нет, не нового завода, а нового цеха на одном из Горьковских заводов, из цепких лапок Зинаиды Михайловны вырвала.

Так что «процесс пошел», хотя все же без особой спешки: новый счетчик пока что выходил (его на «опытном производстве» гитарного завода делали) довольно дорогим, больше тысячи рублей – но когда в Ваде поставят в производство парочку новых микросхем (а нынешний на «рассыпухе» делался), цену получится уменьшить раза в три, а то и в четыре. А пока было принято «волевое решение (мной принято) ввести ночной и дневной тарифы только в Пьянском Перевозе – в качестве очередного «эксперимента». И, по прикидкам радиоинженеров, в поселке с этим справятся точно до Нового года, а то и до октября. Я, конечно, вообще не представлял, как этот счетчик сделан и как он работает – но лично мне это вообще было безразлично, для меня было важнее, чтобы народ «проникся» самой идеей использования мощных электропотребителей по ночам. Потому что проведенные расчеты показали, что если систему только по одной РСФСР внедрить, то необходимая пиковая мощность электростанций сократится на несколько гигаватт. То есть потребление-то наоборот даже возрастет, но просто будет использоваться ранее не востребованная «ночная мощность».

А вот с сушилкой для белья мне, можно сказать, повезло: я знал, как она устроена. Когда я жил за океаном, то снимал разное жилье, и чаще пользовался «общественными прачечными-автоматами». Но как-то довелось снять по дешевке не апартамент (то есть квартиру), а дом – и мне приятель с работы посоветовал поставить себе и стиральную машину, и сушильную. Причем практически бесплатно: он у нас работал тестировщиком, но на родине был неплохим механиком – и я, по его совету, взял (действительно бесплатно) сломанные машины, а он их мне починил. И как раз сушилку мы вместе чинили (точнее, собирали из двух сломанных), так что я с ее устройством очень близко познакомился. Стиралку я тогда тоже таким же путем заполучил, но ее устройство оказалось куда как сложнее и как она была сделана, просто не узнал, ее приятель чинил уже без меня. Но сейчас это и не нужно было: в стране уже четыре завода делали довольно приличные барабанные полуавтоматы, а в Кирове и полностью автоматическую машину выпускали. А у американцев все же в ходу были больше машины активаторные, и почему там они белье в жгуты не скручивали, как нынешние, я так и не понял. Но хорошо помнил: кроме как в Штатах такие никто не использовал…

И как раз эта техника помогала мне дома семье помогать: как раз стиркой (и сушкой) белья я и занимался. А еще я мыл посуду (ручками мыл), что тоже навеяло на меня определенные воспоминания – но с ними я решил пождать пока серийное производство сушилок в Горьком не начнется. Ведь если я приду к Наталье с новой идеей, то это может закончиться весьма для меня печально…

А может и не закончиться: за пару дней до моего дня рождения, то есть утром в понедельник, ко мне зашла институтская кадровичка (она же начальник первого отдела, и она же Светлана Андреевна):

– Вовка, у меня к тебе вопрос возник. То есть не совсем у меня, а у Павла Анатольевича. Мы вот сейчас с твоей подачи массово переводим сберкассы на вычислительные машины…

– Слышал о таком.

– Но через сберкассы мы можем, грубо говоря, отслеживать движение, так скажем, официальных денежных средств интересующих нас граждан. Но вот что делать с наличными их доходами и тратами… Мы сейчас взяли одного довольно неприятного персонажа, у него в доме чего только нет! И каждому понятно, что приобретено все это на какие-то левые доходы, а вот доказать это для суда мы просто не в состоянии: у него на все простой ответ: купил по дешевке, по объявлению на заборе, и даже не подозревал, что стоит это так дорого…

– А скупку краденого ему предъявить?

– Тоже не можем, скажет, что продавец ему чеки магазинные показывал. А продавал дешево, потому что в Израиль выезжать собрался и очень спешил.

– Вы мне вот что тогда скажите, Светлана Андреевна: как скоро все сберкассы на машины вычислительные переведут?

– А мне-то откуда…

– А вы узнайте, у вас же есть в министерстве люди, кому можно и нужно такие вопросы задавать. А мне это знать нужно потому, что есть у меня идеи, как такие странные закупки контролировать, а вот насколько срочно нужно будет работу проводить, зависит как раз от ответа на мой вопрос. А Павлу Анатольевичу передайте, что максимум через год после перевода всех сберкасс на ЭВМ все крупные траты на покупку, скажем, предметов роскоши ваша контора будет отслеживать в реальном времени. И не просто отслеживать, а даже получать извещения о том, что поднадзорный персонаж минуту назад купил перстень с бриллиантом или сервант красного дерева. Его такое устроит? Вы это тоже у него уточните…

Глава 5

Валька с «экспериментом» справилась даже лучше, чем сама ожидала. Вместо пяти тысяч гектаров «улучшенных полей» она (точнее, ее сотрудники вместе с колхозниками) подготовила чуть больше шести с половиной тысяч, а пять тысяч у нее только пшеницей были засеяны. Ну а в качестве «побочного эффекта» в каждом крупном селе области образовались небольшие аэродромы, на которых базировалась теперь сельхозавиация. Очень, как в прошлом году удалось выяснить, в деле повышения урожаев полезная: с самолетиков не только ядохимикаты для борьбы с вредителями распрыскивались, но и удобрения: «чистый эксперимент» в прошлом году, когда половину одного поля сверху ничем не поливали, а другую три раза полили раствором карбамида, показал, что это увеличивает урожай почти на полтора центнера с гектара. Причем очень дешево увеличивает: бензин-то пока еще стоил четыре копейки за литр, а самолетики-то как раз на бензине летали. Правда, уже в Шахунье (и с огромной Маринкиной помощью) спроворили сельхозник уже с турбовинтовым мотором (с тем самым, который для «Пустельги» разработали), но оказалось, что в деревне такой не нужен, поскольку турбинные моторы на МТС чинить возможности не было.

А «прошлогодние» улучшенные поля биологи засеяли в этом году горохом, и – судя по тому, что я увидел по дороге в Кишкино, куда отправился день рождения отмечать – перспективы урожая там были реально грандиозные: горох в поле поднялся выше моего (не самого маленького) роста. Но я подозревал, что это не только (и не столько) камыш сработал, сколько прошлогодня глубокая перепашка этого поля. Потому что, как было написано в какой-то «крестьянской энциклопедии» из моего подзабытого уже прошлого, простая перепашка огорода на два штыка в глубину уже увеличивает урожаи овощных культур более чем вдвое. Ну а тут еще и с удобрениями поступили «по науке», так что для меня картинка была в общем-то ожидаемой.

А с камышовыми пеллетами Валентина поступила довольно хитро: все же баржи – это дешево и сердито, однако сердитости с ними получается куда как больше, чем дешевизны: одна баржа пеллет за рейс перевозила достаточно для «улучшения» всего восьми гектаров, за сезон могла сделать от силы шесть-семь рейсов – но ограничивало использование плавсредств не это, а то, что летом у камыша был «не сезон». Ну, выстроили в плавнях несколько здоровенных ангаров для хранения этих пеллет – но все их содержимое четыре баржи еще в середине мая перевезли. А вот остальные пеллеты для полей двоюродная завезла в основном зимой, по железной дороге завезла. И получились они… ну, не то, чтобы золотыми, однако в копеечку влетели – и единственное, что Вальку спасло от репрессий со стороны «централизованной бухгалтерии», было то, что она заранее все это оформила (по бумагам) именно как «эксперимент».

Еще камыш (но тут уже в основном все же рогоз в дело пошел) массово выкосили (и переработали) в Заочье, где его по краям болот росло все же немало, да и вообще по области везде, где его можно было найти, его нашли и отправили на улучшение полей, но «местные ресурсы» в любом случае были весьма ограниченными, так что «на будущее» Валька как-то сумела договориться с товарищем Бещевым, и тот даже согласился изготовить в текущем году (тоже «в качестве эксперимента») сотню вагонов-пеллетовозов. Просто потому, что возить их в обычных вагонах было просто невыгодно: кубометр именно камышовых пеллет весил всего шесть центнеров и в хоппер-цементовоз грузоподъемностью в шестьдесят четыре тонны пеллет влезало меньше тридцати тонн. И даже в хоппер-зерновоз меньше сорока, а возить их в обычных вагонах было просто невозможно, их же и мочить нельзя (даже влагу из воздуха они неплохо впитывали), и расфасовывать в какие-то мешки было слишком уж накладно.

Но железнодорожники пообещали «проблему решить», причем довольно просто: именно «в качестве эксперимента» они на стандартных зерновозах решили «поднять крышу» на полметра. По тому образцу, который изготовили для Вальки в депо в Павлово. Впрочем, я вообще шустрости двоюродной просто поражался: ее сотрудники (среди которых теперь и машиностроители были, и просто строители, и вообще фигова туча народу, отношения к сельскому хозяйству как бы не имеющего) разработали полуприцеп к газону, позволяющий перевозить по семь тонн пеллет за раз (и умудрились на МТС области изготовить таких за зиму чуть больше трех сотен штук), так что перевезти в поля шестьсот тысяч (!) тонн «улучшателей земли» получилось вообще меньше чем за два месяца. А еще получилось эти тонны запахать в землю на полметра в глубину, для чего в Горьком были изготовлены «плуги» с бункерами, в которые как раз по семь тонн пеллет и влезало, и эти довольно непростые девайсы по полям таскали новенькие трактора Алтайского завода с моторами по сто двадцать сил.

Кстати, хорошие были трактора, довольно надежные, с широченными гусеницами (чтобы «землю сильно не утрамбовывать»), и если к ним обычные плуги цеплять, то такой трактор пахал сразу полосу шириной метров до семи. Но вообще-то его там не для сельского хозяйства делали, подразумевалось, что будут они в леспромхозах работать, так что «добыть» их для института тоже было делом, мягко говоря, нетривиальным – но Валька и с этим справилась. А приехавшая двадцать шестого июня в институт Зинаида Михайловна (она самолеты не любила и приехала на машине – а поэтому «экспериментальные» поля лично вблизи увидела) в разговоре со мной намекнула, что «у тебя зам делает гораздо больше для страны полезного, чем ты». Но не в укор, а для того, чтобы обсудить вопрос о разделении (в том числе и «юридически») моего института на два, одним их которых она Валентину поставить руководить и хотела:

– Ты уж извини, но мне уже довольно часто стали люди жаловаться, что ты с Валентной Алексеевной постоянно собачишься из-за площадей в институте, из-за распределения бюджета. Так что я думаю, что вас нужно просто развести по разным учреждениям.

– Вы, Зинаида Михайловна, ко мне с этим предложением приехали чтобы не услышать мнения Павла Анатольевича? Напрасно вы его боитесь, он при женщинах вообще не выражается, да и в мирной жизни ругаться крайне не любит. Но, с другой стороны, вы все же правильно сделали, что к нему сразу со своим предложением не полезли: как женщина, безусловно, умная, решили уточнить всякие нюансы заранее, чтобы мордой в грязь не влететь. И не влетите, поскольку я вам их изложу. Пункт первый: с Валькой мы ругаемся по давней семейной традиции, мы же росли вместе и давно среди себя все вопросы привыкли таком образом решать. Понимая, оба понимая, что ругань – это всего лишь форма общения, которой значения придавать не стоит. А пункт второй: вы всем, кто вам на нас жалуется, сразу в лоб давайте, можно даже с использованием подручных предметов вроде пресс-папье или даже мраморной чернильницы: не их это дело. Это – дело сугубо руководства института, которое, собственно, из нас и состоит.

– Но вот насчет финансирования…

– Ну, начнем с того, что милые бранятся – только тешатся. Мы не вырываем друг у друга из пасти копейки, мы с Валькой договариваемся, кому сколько и на что их тратить, и форма общения роли вообще не играет. Разговоры на уровне «дурак – сама дура» не носят деструктивного характера, когда собеседники заранее считают своего оппонента по крайней мере не дурнее себя, а просто позволяют слегка эмоцию выпустить и более спокойно воспринимать аргументы друг друга. Мы с Валькой копейки делили, когда мне еще года четыре было – и всегда находили именно взаимоприемлемое решение. А то, что мы и сейчас используем ту же форму общения… если бы вы знали, как непросто нам друг на друга орать – но приходится: в городе все точно знают, что институт наш исключительно вопросами укосов и удоев занимается, и в деле их повышения главной как раз Валентина и является – ну а я… Я тут – всего лишь бывший мальчишка-выскочка, которого, когда он подрос, просто сплавили в деревню, чтобы не отсвечивал особо. И который все еще пытается доказать, причем безуспешно пытается, что он еще что-то может…

– Ну, если так… беру свои слова обратно. Да, за «Звезду» я тебе, безуспешному такому, отдельное спасибо говорю, а теперь перейдем к тому делу, ради которого я приехала. Мне тут сбоку просьба поступила, насчет электрификации сберкасс кое-что прояснить, так вот, проясняю: у нас сейчас в стране примерно шестьдесят пять тысяч отделений сберкассы, планируется за пятилетку еще почти десять тысяч открыть. И ЭВМов твоих успели поставить примерно в тридцать пять тысяч, а во все ныне существующие их поставят к шестьдесят четвертому году, причем во все новые их сразу ставить будут. Там основная проблема не в том, чтобы отделение открыть, а в том, что к каждому нужно провода правильные протянуть…

– Ну что же, будем считать, что этот вопрос закрыт.

– Это ты так считаешь, а мне вот интересно стало: тебе-то это зачем нужно было знать? Ты же с бухгалтерией дело имеешь только одно: у Наташи Резниковой деньги вымогаешь на всякое…

– И вдвойне ей, между прочим, их отдаю!

– Да я и не спорю, хотя ты даже тут врешь: от твоих затей доходы чуть ли не пятикратные выходят. Однако мне интересно стало, по какому поводу тебя вдруг так сберкассы-то заинтересовали?

– Да плевать мне на сберкассы. То есть не плевать, конечно, я ведь и свои денежки в ней храню… если получается что-то не истратить. Меня как раз Павел Анатольевич просил придумать, как отслеживать движение, скажем, нелегальных доходов отдельных граждан.

– Нелегальные – они через сберкассы как раз не проходят.

– Пока не проходят. А если те же предметы роскоши, которые сейчас всякие сволочи на такие доходы скупают, можно будет приобрести только через сберкассу?

– И как ты себе это представляешь? Покупателю нужно будет в сберкассу идти, там, отстояв в очереди, оплату произвести, потом с выпиской обратно в магазин… а если он вообще в другом городе что-то купить захочет? По-моему, чушь ты какую-то придумал… что на тебя вроде как не похоже. Давай, рассказывай подробнее, и отдельно рассказывай, причем тут ЭВМ твои в сберкассах.

– Ну, сами напросились. Итак, у нас все вычислительные машины во всех сберкассах будут соединены друг с другом проводами…

Вот в чем-чем, а в деньгах, причем главным образом в деньгах наличных, товарищ Коробова разбиралась прекрасно. И не только в том, как они «движутся», но и в том, откуда они берутся и как их лучше всего тратить. Сейчас в стране только, скажем, производством эмалированной посуды занималось свыше двухсот разных предприятий – и больше сотни из них входили в систему Минместрома РСФСР. И все они производили в основном именно «товары народного потребления», то есть, по сути, производили именно «наличные деньги» – понемногу, так как торговые наценки на ТНП в стране законодательно ограничивались тремя процентами, но общий поток был довольно приличным. Однако, когда я Зинаиде Михайловне предложил этот поток сильно сократить, она уже через десять минут нашего разговора с радостью принялась за дело. Потому что мгновенно, причем просто в уме, просчитала все выгоды такой «перестройки производства»: оборудование можно использовать прежнее, грандиозных капвложений не требуется, а кастрюля из нержавейки, хотя и получается даже чуть дороже эмалированной, служить будет в разы дольше. И все отходы теперь будет проще утилизировать (то есть их почти уже и не будет, при все же определенных вложениях: если пищевую нержавейку в электропечах, да «под аргоном» переплавлять, то, возможно, кастрюли и не дороже нынешних получатся.

Конечно, полностью прекращать производство всем уже привычной посуды никто и не собирался, но вот часть заводов перевести на выпуск новой продукции было бы крайне неплохо. В том числе и потому, что при этом несколько «местпромовских» металлургических заводов можно будет не ликвидировать. А планы уже такие начали возникать, все же на небольших, в основном артельных заводиках обычная сталь выходила заметно более дорогой, чем на «металлургических гигантах» – а вот переход на производство там сталей специальных смысл имел – при условии, что такие спецстали будут кому-то нужны. А в том, что кастрюли из нержавейки народ брать будет, ни у кого сомнений особых не было: такие, правда небольшие, полуторалитровые, уже потихоньку начал делать как раз «из отходов основного производства» один «оборонный» заводик, расположенный на Арзамасском шоссе за Мызой – и эти кастрюльки даже в торговлю не поступали: их все буквально в драку народ раскупал в небольшом «заводском» магазинчике, оборудованным в здании проходной этого завода. Может, такие еще где-то делали, но Зинаиде Михайловне и пример горьковчан был вполне показательным. Правда, для переоборудования артельных заводов требовалось кое-что еще, кроме совершенно недефицитной хромовой руды: дофига электричества. Очень даже дофига – но и тут «показательный образец» успел нарисоваться.

Очень «показательный», и им стал завод в Ворсме. Там и раньше отходы нержавейки переплавляли в небольшой электропечке: как не выпендривайся, а при производстве, скажем, хирургических инструментов таких отходов появляется немало, а отправлять их на переплавку в мартены вместе с прочим металлоломом было жалко. Но раньше там работала на переплавку нержи крошечная печь на полтонны металла, а осенью там уже поставили печь, способную по десять тонн зараз переплавить. И этой печке уже требовалось несколько мегаватт электрической мощности – но ее в пиковое время заводику обеспечивала Варежская ГАЭС, а в остальное время энергия приходила с сельских электростанций.

Конечно, в этой печке нержавейку не переплавляли: там в основном лом с машиностроительных заводов Горького использовали для выпуска «корабельного листа» для Варежского судостроительного. Который так и продолжал считаться именно судостроительным, и даже баржи-самоходки все быстрее на воду спускал – но самой важной его продукцией считались трубы-водоводы для строящихся ГАЭС. В Вареже даже специальным причал выстроили для отгрузки этих труб: сама Варежская ГАЭС тоже оказалась очень «показательной» и строительство новых станций развернулось буквально по всей стране. Понятно, Вареж трубы на не всю страну делал, но только на Волге таких станций уже начали строить восемь штук, так что спрос на эту очень специфическую продукцию имелся…

Правда, постройку второй Варежской ГАЭС отложили: место-то под нее выбрали замечательное, с перепадом высот за сто десять метров – но там требовалось деривационные трубы проложить больше, чем на два километра и, что было особенно неприятно, трубы эти должны были идти через не самое мелкое село. И проблема была не в селе, народ был готов «переселиться» – но вот грунты в селе никто пока не изучил, так что на текущий год там только геологам работа нашлась. Впрочем, никто по поводу задержки строительства не переживал: две станции в Вареже по плану должны были выдавать гигаватт мощности, а пока что даже ЛЭП, способных столько электричества куда-то передать, не было. И, что важнее, не было в стране и энергии достаточно, чтобы ночами там столько воды наверх закачивать. Я вообще поначалу удивлялся, зачем сразу столько ГАЭС строить все бросились, но чуть позже разобрался: станции эти все же строятся небыстро, а к тому времени, когда их закончат, нужное «ночное электричество» уже появится. И конкретно в Вареже станцию ночами планировали питать от стоящейся АЭС…

Вот выбор места для АЭС меня очень удивил: ее решили строить в пяти километрах от поселка Сатис, рядом с одноименной речкой. Насчет речки-то понятно: для электростанции вода нужна, чтобы лишнее тепло в воду сбрасывать. Вот только речка эта была больно худосочная, глубиной по колено и шириной метра в три. С другой стороны, до Арзамаса-16 там всего двадцать пять километров, а случае чего атомщики на помощь придут… но вот речка, обеспечивающая по три куба воды в секунду, меня все же смущала. Впрочем, атомщикам виднее, возможно, я просто многого по атомные станции не знаю. То есть точно не знаю: их же в моем будущем вообще в жарких странах строили, где воду народ в большом количестве только в магазинах, разлитую по бутылкам, и видел…

Да и вообще это к моим заботам все никак не относилось: летом, с подачи Павла Анатольевича, в институт внезапно прибыло по мою бедную душу еще шестьдесят человек «сверх плана» – и я уже приготовился взвыть, но оказалось, что кроме шести десятков математиков-программистов (все, как один, как раз по образованию математиками и были) он прислал еще и батальон военных строителей. Причем не самых простых, там еще немало людей служило, которые космодромы строили. Так что перспективы на получения всеми новыми специалистами жилья оказались даже более радужными, чем я ожидал. Даже не смотря на то более радужными, что еще человек пятьдесят мне прислала уже Зинаида Михайловна, а еще три десятка специалистов (правда, уже совсем не математиков) ко мне поступили по распоряжению Пантелеймона Кондратьевича.

И ведь все они людей ко мне присылали в расчете на то, что в институте им что-то очень нужное быстренько сделают. Павел Анатольевич ждал от меня средства для анализа сочинений разных товарищей для определения «антисоветских настроений» – ну как же без знаний-то интегралов с дифференциалами семантический анализ-то проводить! Зинаида Михайловна хотела получить программы для работы тех же сберкасс – и потому прислала мне выпускников экономических институтов. А вот Пантелеймон Кондратьевич оказался единственным, кто в задачу хоть как-то вник и он ко мне направил главным образом лингвистов-языкознатцев, причем теперь у меня были и неплохие специалисты со знанием почти полутора десятков языков. Но и задачку он поставил непростую (хотя «немедленного ее решения» не потребовал): он хотел получить программы, которые в моей старости относились большинством людей к области сугубо «искусственного интеллекта»: программы должны будут выделять из любого текста «основные смыслы». По сути – примерно то же, чего и товарищ Судоплатов от меня хотел, а ему это было нужно… Я, откровенно говоря, изрядно удивился, когда товарищ Пономаренко, перед тем как в институт поток лингвистов потек, сам ко мне заехал, чтобы «уточнить задачу»:

– Шарлатан, ты человек вроде разумный…

– Как и большинство, отношусь к хомо исключительно сапиенсам.

– И наглый, как таракан. Но я не об этом: сам знаешь, и даже вроде Павлу Анатольевичу об этом говорил, что у нас в архивах много всякого хранится интересного, но что людям все же рассказывать не стоит. Или нельзя, в силу особой государственной важности. И я вот о чем тебя попросить хочу: мне нужно… стране нужно, чтобы из таких закрытых архивных документов мы могли бы автоматически извлекать нужную в каждый конкретный момент времени определенную информацию. Но глазами просматривать миллионы страниц нельзя: мало ли кто их смотреть-то будет.

– Непростая задача, но в принципе решаемая. Правда, лишь в принципе – но, пока она решается, можно будет не спеша все эти документы как раз в цифровую форму и перевести.

– Да нельзя туда машинисток посылать!

– А я и не предлагал. Сейчас мне Павел Анатольевич для решения примерно такой же, точнее, довольно похожей задачки прислал толпу математиков, которые для таких задач вообще не требуются. И я их собираюсь посадить на решения задачки попроще, как раз для математиков, знающих слово «топология», подходящей: пусть разработают программы, которые текст с бумаги в машинные символы автоматически переводит. Как эту задачку решить, я примерно себе представляю, правда, ее они тоже не особо быстро решить смогут – но дорога в десять тысяч ли начинается с первого шага. За год-полтора они научат вычислительные машины печатный текст читать, потом за рукописный примутся…

– Это же сколько ждать-то придется!

– Быстро только кошки рожаются. Я себе объемы задачи представляю, потому сроки такие и называю… оптимистичные.

– Это ты называешь оптимистичными? Ладно, ты-то это самое слово «топология» вроде понимаешь, тебе виднее… не объясняй, мне это нахрен не нужно! Но, будем считать, что тут мне все уже объяснил, причем быстро. А так как я думал, что времени потребуется побольше, воспользуюсь сэкономленным: самолет-то мой только в шесть вылетает. Ты мне тогда вот что расскажи: что у товарища Сталина вычитал насчет того, кого считать эксплуататором и буржуем, а кого нет. Примеры-то твои понятны и даже выглядят очевидными, а вот систему я как-то пока не уловил. Хотя бы основы именно системы объяснить можешь? А то, сам понимаешь, перечитывать, причем вдумываясь в каждое слово, его сочинения у меня просто времени не хватает…

В свое время, где-то в начале десятых годов, я наткнулся на интересный ролик на ютубе. В нем показывали и рассказывали про какого-то японца, который в одиночку вот уже лет сорок ежедневно выпускал на своем крошечном заводике, размещавшемся в каком-то кирпичном сарае, до четырехсот тысяч винтиков, болтиков и шурупчиков. И работал он на этом заводике вообще один, самостоятельно обслуживая десяток станков-автоматов, произведенных как раз в конце пятидесятых и в начале шестидесятых годов. Сам, один, и автоматы эти при необходимости ремонтировал, и всю продукцию производил, а все, что он делал, обеспечивало другие заводы, выпускавшие всякое от автомобилей до кофемолок, в радиусе километров двадцати пяти от своей родной деревушки. И за последние сорок с лишним лет у него ни разу не было ни одного наемного рабочего. Мне тот фильмец понравился, а потом я задумался: это «самозанятый японец» – он буржуй-капиталист или «свободный пролетарий»? То есть не сразу задумался, а когда кое-какие детали попросил прояснить у работавшего в нашей компании японца: там переводчик почти половину исходного японского текста просто опускал. А вот когда он все перевел (точнее, он нашел там же, на ютубе, оригинал фильма на японском и его уже перевел мне), я и задумался, хотя абсолютно «абстрактно». А когда уже материалы для Павла Анатольевича готовил, все это вспомнил и задумался уже совершенно конкретно. Ведь «по Марксу-Ленину» выходило, что тот японец – никакой не капиталист, а наоборот, героический пролетарий. Но вот если вникнуть в предложенные товарищем Сталиным определения, то получалось очень интересно: мужик капиталистом-мироедом точно не был, у него наемных рабочих даже не подразумевалось. Но вместо этого он представлял собой классический образец эксплуататора: пользуясь «локально-монопольным положением» он цены на свои винтики-шпунтики завышал по сравнению с «рыночными» раза в два (так как возить те же винтики из других место просто оказывалось дороже, чем ему на месте переплачивать) – а расплачивались за это уже потребители той продукции, в которой его винтики использовались. Очень интересная коллизия получалась, но вот как это объяснить Пантелеймону Кондратьевичу? Впрочем, когда человек хочет в чем-то разобраться, причем по-настоящему хочет, ему можно что угодно объяснить. А в личной беседе и когда этот человек не стесняется непонятое переспросить, сделать это уже вообще просто. И я сделал, так что в Москву товарищ Пономаренко отправился полностью удовлетворенным. А через пару дней я приступил к обустройству новых сотрудников и раздаче им новых заданий. То есть первым им заданием было многое изучить – но ко мне, слава богу, людей все же присылали мотивированных, и я надеялся, что уже осенью все они смогут к работе приступить. И в достаточно обозримом будущем показать определенные положительные результаты – правда, не совсем те, которые от меня ожидали получить «руководящие товарищи». Точнее, совсем не те, но которые им очень понравятся…

Глава 6

Июнь и июль шестьдесят первого были для сельского хозяйства на Нижегородчине вполне благоприятными: тепло в меру (если не считать недели с тридцатиградусной жарой в начале июня), дожди регулярно и «без излишеств» выпадали (если опять-таки не считать страшного, но все же не очень продолжительного ливня в середине июля), так что в полях все росло и колосилось со страшной силой. И к концу июля стало ясно (Вальке, а я ей просто поверил), что урожай на «экспериментальных» полях будет таким, за который институту точно стыдиться не придется. А еще институту не придется придумывать, что с этим урожаем делать: Валькины строители выстроили возле станции небольшой элеватор, примерно на пятьдесят тысяч тонн зерна. А рядом с тепличным комплексом – и картофелехранилище здоровенное. То есть пока еще не очень здоровенное, там построили только «первую очередь» из шести запланированных, но по прикидкам в него уже влезет вся картошка, которую институтские биологи соберут в двух районах.

У меня, правда, к двоюродной появился вопрос: а какого рожна все это строится в небольшом поселке, а не в том же Горьком, ведь зимой отсюда картошку возить будет сложновато из-за морозов, но у нее было совершено другое мнение и я в очередной раз узнал, что «сам дурак и ничего не понимаю». А заодно узнал и то, что в Горьком все овощехранилища еще с довоенного времени напрочь заражены какой-то вроде как плесенью – благодаря активной разрушительной деятельности товарища Вавилова, и там – просто потому, что горьковчане, в том числе и те, которые в новых хранилищах работать будут – по старым тоже ходят и любые новые хранилища там за несколько месяцев тоже заразу подхватят. А вот у нас, да еще со «входным контролем» всей продукции, есть шанс такого избежать.

Собственно «контроль» в картофелехранилище институтские «сельских хозяева» учинили знатный, вообще четырехуровневый. Сначала вся поступающая картошка мылась и высушивалась, затем проходила через непростой ультрафиолетовый фильтр: в ультрафиолете больная картошка светилась «неправильным» светом. И пока ее люди руками с конвейеров выбирали, но Валька собрала группу электронщиков, которым было поручено «придумать роботов», которые будут сортировкой заниматься. И парни у нее подобрались талантливые, они успели уже всю автоматику для теплиц разработать и теперь эту автоматику (изготавливаемую на трех горьковских заводах и нашей гитарной фабрике) устанавливали в теплицы. И примерно процентов двадцать теплиц были уже «полностью автоматизированы»: автоматы (причем управляемые вычислительными «бухгалтерскими» машинами) следили за освещением и влажностью (причем не только воздуха, но и грунта, и грунт в каждом контейнере с почвой отдельно мониторился непрерывно), поливали что надо когда надо, при необходимости не только водой, но и растворами удобрений. Правда, урожаи все же людям приходилось собирать, да и то лишь потому, что заниматься разработкой роботов-сборщиков огурцов и помидоров я запретил. Они бы наверняка такой придумали, но вот системы машинного зрения с видеокамерами по двадцать кило весом и ценой по тридцать тысяч рублей я считал извращением. Вот придумает кто-то ПЗС-матрицы цветные ценой в районе нескольких рублей, и вот тогда… Но не раньше!

А пока я тихо радовался тому, что урожаи зерна в полях выросли более чем приличные. Причем не только в наших двух районах на «экспериментальных» полях, и в других областях получилось страну урожаями порадовать. Правда, опять на полях, которые «принадлежали институту»: в новеньком совхозе «Нижегородский», специально для «экспериментов» организованном в Павлодарской области, и в небольшом опытном хозяйстве, обустроенном в Можайском районе Подмосковья. Но там поля были совсем маленькие, пока что по паре сотен гектаров – а средний урожай в «нечерноземной полосе» грозился даже превзойти четырнадцать центнеров с гектара…

Впрочем, и в черноземных областях урожаи только приближались к двадцати центнерам – и это институтским полям добавило проблем. Несколько неожиданных: вся уборочная техника в стране делалась в расчете на урожаи в районе именно двадцати центнеров, и сорок три центнера, которые успели вырасти в наших районах, этой технике оказались просто не под силу. То есть все же зерно собрали, и даже с минимальными потерями – но и комбайнов при этом поломали… почти все, которые в МТС районов были, и поломали. И урожай в результате собирали «раздельным методом», что оказалось много сложнее и дороже – но все равно, после подсчета всех затрат (если не считать поломанные комбайны, конечно) «экспериментальное» зерно вышло на треть дешевле, чем даже в самых лучших черноземных районах.

Насколько я выяснил, в правительстве вопросами улучшения качества уборочной техники занялись очень плотно: в НАТИ, например, все руководство института поменялось (а прежнее в большинстве своем отправилось собирать урожаи ягеля в местах его буйного произрастания), но в любом случае быстрых результатов ожидать не приходилось. Что приводило Вальку буквально в бешенство, так что у меня еще одна забота появилась: я через день заходил к ней и долго переругивался с двоюродной по любому подвернувшемуся поводу. Она на меня всех собак, конечно, спускала – зато после перебранок у нее этих «собак» уже не оставалось и она, успокоившись, остаток дня пребывала в хорошем настроении.

Вообще-то я такой метод «успокоения» еще в той жизни отработал: была у меня тетка, которая свою семью (и особенно дядьку моего) изводила (ну, работа у нее была действительно очень нервная: учительница младших классов). И я, когда к ним в гости заходил, «вызывал огонь на себя», высказывая вслух что-то такое, с чем она – и это я точно знал – была категорически не согласна. Она часа по два на меня всякое изрыгала – но потом, как мне дядька рассказывал, чаще всего не меньше недели вела себя спокойно и домашних уже не донимала. Просто ей уже нечем было их донимать, на меня все резервы тратила – а когда еще новые поднакопить получится. А я ее брань вообще не воспринимал, я ее даже и не слушал, просто вид делал, что «с ней не согласен» неважно по какому вопросу. А когда она уставала, «соглашался», и все сразу становилось хорошо и спокойно…

Правда, чтобы достичь такого уровня дзэна, нужно минимум троих детей с пеленок вырастить – но у меня-то к тому времени нужный опыт уже был и дзэн успел отрасти, да и сейчас «прежние наработки» я смог не растерять. А это и в моем доме добавляло спокойствия, мира и радости. Настолько добавляло, что Лида даже очень сильно расстроилась, когда Маруся с мужем и дочкой переезжали в свою уже квартиру.

Массовое переселение в новые квартиры «молодых специалистов» началось в Пьянском Перевозе уже в самом начале августа: опытнейшие военные строители существенно ускорили ведущиеся в поселке стройки, а на отделочные работы я, вспомнив «детство золотое», опять пригласил теток-колхозниц. Правда, особой роскошью новое жилье народ не поражало: в нарушение всех правил я распорядился квартиры людям предоставлять с самой минимальной отделкой, с полами, застланными самым дешевым линолеумом, причем линолеум стелили только в кухнях, а в комнатах полы делались вообще из оргалита, покрашенного масляной краской. И там даже обои на стены не поклеили, но, по моим самым детским воспоминаниям «из прошлой жизни» большинство новоселов все равно обои по возможности меняли уже через год максимум – а здесь и сейчас как раз «возможностей» стало куда как больше. В магазинах разных обоев всегда было очень много, буквально на любой вкус (ну, если не выпендриваться, конечно и вкус свой поумерить), с клеем обойным тоже проблем не было. А еще появились вещи ранее невиданные (но в быту очень полезные), причем такие, о которых нынешнее население даже и подозревать не могло. Например, уплотнители для оконных рам…

Я с такими впервые столкнулся в начале девяностых: профилированные самоклеющиеся каучуковые трубки. Вещь вроде несложная, но почему-то до этого уплотнители на рамах делали из какого-то паршивого войлока и на зиму, чтобы их окон все же не дуло, их приходилось заклеивать бумажными полосками. А сейчас я предложил такие все же производить, и в Дзержинске наладили производство нужного клея, а Зинаида Михайловна где-то организовала небольшой заводик, который только такие уплотнители и делал. Они, конечно, обходились несколько дороже паршивого войлока, раз так примерно в пять дороже – но люди, считать умеющие, сами приходили к выводу, что затраты на их приобретение окупятся в первый же год. И не в деньгах окупятся, а в собственном времени и силах, которые не придется тратить на заклеивание и расклеивание окон.

Это была всего лишь незначительная мелочь, добавляющая маленькие удобства – но когда таких мелочей набирается достаточно много, они делают жизнь ощутимо лучше, а потому пренебрегать ими явно не стоило. К тому же «с миру по нитке – голому рубаха», а три процента с продаж этих мелочей выливаются в уже достаточно интересные даже для страны суммы. Или даже совсем не три процента – но это был уже другой разговор…

А я, еще раз «вспомнив молодость», организовал (точнее, с поссоветом договорился, чтобы они организовали) поселковый «Комбинат бытового обслуживания населения». Который разместился в специально выстроенном для этого здании – и в нем были собраны вместе и ателье, и мастерская по ремонту обуви, и то, что сейчас именовали словом «металлоремонт». А так же подразделение, которое за деньги могло оказать людям помощь в обустройстве квартир – и сам стал первым там заказчиком. Для сестренки я выделенную ей квартиру полностью отделал: и обоями обклеил все комнаты (причем, чтобы выбрать «самые хорошие», я с ней в Москву слетал, в ГУМ), полы паркетом застелил, плитку в туалете и ванной комнате положил. И на кухне пол вместо линолеума покрыл очень красивой плиткой (которую, между прочим, в СССР из Болгарии возили, она была теплее, чем даже деревянный пол). Собственно, у себя в квартире я в кухне пол такой же сделал, чтобы было не страшно, когда Васька босиком по полу бегает…

Вот за что я особенно всю свою семью люблю, так это за то, что у нас никто друг друга не спрашивает «сколько это стоит и сколько я тебе за это должен». Семья – это именно семья, у нас вообще все общее… не совсем все, но уж с деньгами мы никогда дележки не затевали. Есть для чего-то (в семье если есть) – то тратим, нет – ну что же, как-нибудь перебьемся… Правда Валька, когда тоже пришла смотреть уже отделанную Маруськину квартиру, у меня спросила, где и почем я плитку для кухни брал – но когда я ей просто для ее кухни такую плитку привез, она чести семьи не посрамила: сказала, что «уж мастеров из Комбината я и сама найму» – и на этом разговоры на эту тему закончились. Это в институте мы денежки яростно делили – но ведь не для себя, а для дела…

А у кого дело было важнее, мы так и не решили. Решило руководство страны: в сентябре, когда стали понятны и урожаи картошки в «наших» хозяйствах, Вальке было присвоено звание Героя Социалистического Труда. В Москву я с ней тоже слетал, так как она страшно боялась в Кремль одна идти (ну что еще можно было ожидать от деревенской девчонки?), а вручавший ей награду Климент Ефремович не удержался от подколки:

– Вам, Валентина Алексеевна, за ваши достижения по-хорошему было бы правильно сразу две медали выдать, вы же, по всему выходит, одна всю страну накормить теперь можете. Но у вашего спутника еще две сестренки подрастают и одна уже работает, рук не покладая – так что мы тут, в правительстве, решили, что лучше уж у нас будет семья с пятью Героями труда, чем с двумя дважды Героями, а поэтому мы другие медали пока прибережем. Но лишь пока, какие ваши годы-то…

Валька от этого так смутилась, что уводить ее мне пришлось под руку, сама бы она даже от Ворошилова отойти не смогла бы. А в институте-то она всех своих так гоняла! Но да, там-то – «свои», а тут – люди, о которых в детстве нам в школе рассказывали, и даже в детском саду. Впрочем, последнее к Вальке не относилась: она в детсад попасть просто не успела, его и организовали, когда она уже в школу пошла…

У меня состоялась беседа и с Пантелеймоном Кондратьевичем, правда очень короткая, мы едва парой фраз обменяться успели, когда он подошел, чтобы тоже двоюродную поздравить:

– Мне остается лишь гордиться тем, что в наше стране такие семьи появляются! Поздравляю вас, Валентина Алексеевна, от всей души поздравляю. И тебя, Шарлатан, кстати, тоже: такую сестру воспитал!

– Это она меня воспитывала… и воспитывать продолжает по праву старшей. А если уж на то пошло, то это заслуга наших родителей, ну и бабы Насти, царствие ей небесное, которая всех нас растила и воспитывала, крапивы не жалея.

– Да, и в этом ты прав… хотя, кажется, на тебе она крапиву сильно экономила. А как у тебя дела с той задачкой, которую я тебе поставил?

– Продвигается потихоньку, но первые результаты вроде уже проглядываются. Немного странные, так что я их еще разок перепроверю…

– Но как проверишь – сразу ко мне, договорились?

Вообще-то «результат» я мог товарищу Пономаренко еще несколько лет назад выложить, но, чтобы он его воспринял, требовались определенные доказательства. В текущий момент он сам определили какие: «строгие математические» (хотя термин «математический» в его устах имел смысл, все же отношения к математике почти не имеющий), и вот подобрать «обоснования» под уже имеющиеся выводы было крайне непросто. Но – к моему большому удивлению – все же гораздо проще, чем я предполагал изначально. Проще, однако все равно требовалось ему и «основу получившихся выводов» подобрать такую, чтобы у него сомнений не оставалось, так что я пахал, как пресловутый раб на галере.

Но рабам все же было легче: их хотя бы кормили. Меня тоже Лида кормила, а так же, можно сказать, обувала и одевала – то есть жена следила, чтобы я и выглядел как следует выглядеть директору, и чтобы дрянь всякую в рот не совал, чтобы потом животом не маяться – но тут речь идет не об этом. Раба – его накормили – и дальше ему уже думать не надо: садись за весло и греби. А мне приходилось и грести, и одновременно думать, куда я гребу, да и всех прочих гребцов направлять… причем даже сидящих на других галерах, плывущих вообще в совершенно иные места. Да еще и заботиться о том, чтобы эти другие рабы тоже были сытыми, одетыми и довольными жизнью. И работой довольными…

И насчет довольства жизнью мне как раз и пришлось прилично потрудиться, правда, в основном языком. Хотя я и раньше больше именно им и работал, но тогда решались все же относительно простые «частные задачи», а теперь нужно было решать задачку уже «глобальную». Но ведь каждый знает, как нужно слона есть, так что я занялся пока исключительно Пьянским Перевозом, ну и, строго для кучи, родной деревней, Ворсмой и Павлово: пример хорошо работает лишь тогда, когда он работает в разных местах одинаково.

Насчет обустройства жилья я озаботился самым простым и незатейливым образом: на складах местного КБО всегда в достатке имелась паркетная доска, разнообразная керамическая плитка и даже отделочный камень, всякие мелкие «дополнительные удобства» вроде тех же уплотнителей на окна или карнизов для штор. А еще – можно сказать, вообще мелочь, но без нее все же жить, оказывается, гораздо хуже – пластиковые дюбели. А в обустроенном в том же КБО пункте проката домашней техники имелись и электрические дрели, и даже перфораторы. Но вот сверла твердосплавные или буры людям напрокат не выдавались, их нужно было отдельно покупать (хотя прямо в пункте проката они всегда в наличии имелись). Ну да, пустяк – но как без перфоратора или хотя бы дрели и без дюбелей хотя бы шторы в доме повесить? А когда это есть – данное развлечение именно развлечением и становится.

Вот только кто бы знал, как все это организовать было непросто! Взять те же дюбели: вот уж вершина хайтека, однако когда в стране годовое производство полиэтилена измеряется в тоннах, то даже выпуск столь высокотехнологичного изделия превращается в серьезную головную боль. И в неменьшую боль превращается обеспечение граждан хотя бы водонепроницаемыми занавесками для ванн, а если по всем таким «мелочам» пройтись, то остается лишь удивляться, как я с этим справился. То есть все же справлялся не я лично, тут в основном работали товарищи из Горьковского отделения Минместпрома, которым, например, химики из Дзержинска старались «в небольших просьбах» не отказывать. Да и в больших тоже, но тут уже исключительно «по возможности» – однако все старались эти возможности все же изыскать: чем занимается Минместпром, все прекрасно знали, а, допустим, из Дзержинска в Павлово на автобусе можно было за час доехать. А можно было в хозяйственные магазины в Павлово и не ехать, в вылезти из автобуса в Горбатове: этот город тоже превратился в небольшой, но «бурно развивающийся индустриальный центр», и там магазины тоже пустыми не стояли.

После долгих размышлений (в основном связанными с «транспортной доступностью» этого старинного городка) Зинаида Михайловна решила именно там поставить небольшой автосборочный завод, на котором уже серийно выпускались обновленные «телегомобили», получившие, наконец, официальное наименование «Горбатовец». Заслуженно получившие: за новом заводе собиралось по семьдесят тысяч сугубо сельских авто в год. То есть должно было собираться, а пока производство лишь налаживалось – но уже в текущем году по плану намечалось почти тридцать тысяч машин собрать – а местные рабочие и инженеры план прилично перевыполняли…

На самом деле на предприятиях местпрома много где планы перевыполнялись – и, с моей точки зрения, причина тут была одна. Я все понимаю про «трудовой энтузиазм» и «коммунистическую сознательность», но когда зарплата прямо коррелирует с производством нужной людям продукции, то почему-то этой продукции становится больше. И я, высказав в свое время эту точку зрения Зинаиде Михайловне, периодически с ней спорил, доказывая, что и на предприятиях, которые ТПН не выпускают, действует та же самая схема:

– Люди-то везде одинаковые, а если предприятие сверх плана зарабатывает сугубо безналичные деньги, то они и их постараются использовать в личных шкурных целях. И это, на самом деле, очень хорошо!

– А чего хорошего-то, если цели шкурные? – возмутилась наша «товарищ министр».

– Так шкурные они довольно своеобразно: на эти деньги люди строят всякое, типа дворцов культуры или пионерских лагерей с домами отдыха, причем не только для себя, но и для тех, кто работает на предприятиях, выпускающих ТНП. Получая за это все же не наличные деньги, хотя все же часть им в премиальный фонд от таких предприятий и поступает в благодарность, а все те же сверхплановые товары. Все довольны, все смеются – и Минместпром в тяжких раздумьях мучается, прикидывая, куда уже ему сверхплановую выручку деть. Тут же те самые три процента наценки целиком в министерстве остается.

– Ну да, и много с тех трех процентов мы заработаем?

– Достаточно. Но я тут, по просьбе Пантелеймона Кондратьевича, очень внимательно изучил работы товарища Сталина, и выяснил, что он с вами категорически не согласен. Я имею в виду, товарищ Сталин не согласен.

– И в чем же?

– В трех процентах. В тех трех процентах, которые вы стараетесь на развитие производства в министерстве пустить.

– Ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее. Я давно раздумывала, по какой такой причине тебя Ю Ю так страстно избить хотела, а сейчас вроде ее понимать начала. Но хочу убедиться, что желание мое обосновано, и что бить я тебя буду без малейших угрызений совести, а мне-то тебя избивать никто не запрещал…

– Ну что же, я готов вам нужные обоснования дать. Правда, я на память не скажу, в каких именно статьях товарищ Сталин говорил… писал про эту торговую наценку, но они писал, что наценка эта потому и торговая, что тратиться она должна на покрытие расходов на доставку и продажу товаров, а если здесь выходит что-то сэкономить, то вся такая экономия должна направляться именно на развитие торговых предприятий.

– Ну, допустим, ты мне статьи эти потом покажешь. И если ты опять наврал… но тогда на какие шиши нам новые предприятия строить?

– Этих трех процентов всяко на строительство не хватит…

– Ну да, но мы и с амортизационных прихватываем немного, и с накладных…

– Нарушая тем самым социалистическую законность! Слегка так, некритично, и методами, под статьи УК не попадающими, но все же нарушая – но это потому, что вы не выполняете явного указания товарища Сталина! А он, между прочим, русским по белому писал, что в себестоимость необходимо закладывать и расходы будущих периодов, которые будут направляться как раз на расширение производства. И особо указывал, что в определении себестоимости товаров дефицитных можно – а думаю, что и нужно – закладывать будущие расходы на расширение их производства. А вот когда товара станет достаточно, то такие расходы можно будет из себестоимости исключить.

– Ага, вот у тебя дюбели эти – на них у нас пластмассы не хватает. А если мы в их цену заложим постройку нового пластмассового завода, то они не по гривеннику будут, а по тыщще рублей!

– А у Иосифа Виссарионовича нигде не сказано, что такие расходы нужно закладывать в какие-то отдельные товары, он наоборот говорит, что их надо размазывать по всей товарной группе, чтобы цены не росли безумно. А вот по чему эти деньги размазывать – это уже вам решать. Причем, замечу, лично вам!

– И как ты мне предлагаешь их размазывать?

– Очень просто. Допустим, мы сейчас говорим только о полиэтилене высокой плотности, из которого дюбели делаются. Так вот, строить отдельный завод чтобы у нас лишь дюбелей в достатке было, смысла точно нет. Но из полиэтилена потом можно будет делать много чего: и вешалки для одежды, и пробки для бутылок, и фигову тучу всякого разного кой-чего – и вот на все это расходы размазать и нужно будет.

– Ты мне два предмета назвал, с дюбелями три будет. А что еще?

– Я вам что, Кассадра? Мне все же будущее неизвестно – но вот если вы у народа спросите… у специалистов разных, что они смогут из пластика сделать если его будет у нас дофига, то они вам дофига всякого и расскажут. Вы всю эту фигню обобщите, прикинете, где в будущем за счет полиэтилена огромная экономия получится…

– Ладно, пока ходи не побитый. А статьи товарища Сталина ты мне все же принеси! А то, боюсь, опять ты наврал… хотя, как всегда, все же с пользой, но я проверю!

Очевидно, что Зинаида Михайловна подсунутые ей статьи Сталина внимательно прочитала. В магазинах товары, конечно, не подорожали, но появились новые, в цену которых она явно допрасход «на развитие производства» заложила. И, я уверен, следующей весной ряд товаров в очередной раз уже не подешевеют – но это лично меня мало касалось. А вот то, что она поделилась полученной от меня информацией с начальством, меня уже коснулось вплотную: я как раз сидел с женой, разбирая очередную не особо понятную ей тему, как зазвонил телефон. И знакомый голос нашего партийного босса сообщил:

– Мне тут сказали, что ты уже из текстов научился нужную информацию автоматически извлекать…

– Не всю, но да, кое-что уже получается извлечь и даже, как бы выразиться, кристаллизовать. Правда, я не думаю, что полученные кристаллы вам сильно понравятся…

– Ты не баба, чтобы мне… мне как раз плевать, понравится мне это или нет. Но ты обещал сначала мне все рассказать, а рассказал…

– Зинаиде Михайловне я рассказал лишь то, что сам вычитал… в процессе подготовки материалов для анализа. А вот выводы полученные я пока никому не сообщал.

– Значит, сообщишь мне. Да ты не бойся, я гонцам, приносящим дурные новости, голову не рублю – а то бы в Москве вообще народу бы не осталось. Как насчет завтра утром?

– Послезавтра после обеда, мне тут кое-что обязательно закончить нужно.

– Хорошо, я жду…

Я уже давно мог все товарищу Пономаренко рассказать, но сейчас у меня появились и «веское строго математическое обоснование», да и «показательный пример» уже имелся. Так что я закончил – спокойно закончил – отладку программы, выполняющую расшифровку закодированной информации непосредственно в канале большой вычислительной машины и в Москву в среду утром вылетел с чувством глубокого удовлетворения от хорошо выполненной работы. А после обеда, поздоровавшись с «начальником партии», на его нетерпеливый вопрос ответил тоже ровным и спокойным голосом:

– Как я предупреждал, результаты автоматического анализа работ товарища Сталина вам не понравятся. Очень не понравятся, но тем не менее прошу вас дослушать меня до конца. Это недолго, я займу от силы минут десять. А вот сколько времени нам потребуется для обсуждения безусловно возникших вопросов, я предсказать не берусь.

– Не тяни резину, мне можешь без этих твоих… предисловий. Ну так что там получилось у тебя?

– У меня получилось, что основа всей марксистско-ленинской идеологии является ловко сконструированной ложью. И товарищ Сталин это сумел и сам понять, и людям об этом сказать. Правда, в силу ряда причин он это говорил… не совсем четко, но вот руководству страны, я считаю, это знать необходимо чтобы не совершать по-настоящему непоправимых ошибок.

– И что же, по твоему, выходит, в марксизме является… ложью?

– Основа марксизма. Теория прибавочной стоимости – а то, что она изначально ложна, легко поймет каждый, кто хотя бы пять минут об этом непредвзято подумает. А чтобы вам напрягаться не пришлось, я быстренько всю эту ложь вам сейчас и обрисую…

Глава 7

В свое время (если я не путаю, лет так через десять) американский американец Терри Виноград (ударение в его фамилии на буку «о» нужно было ставить) придумал интересную программу с легко запоминающимся названием «SHRDLU», которая должна была «понимать» естественный язык, причем «понимать» на уровне, достаточном для голосового управления роботами. А чтобы эту программу разработать, он сначала разработал целую теорию по поводу семантического разбора фраз этого самого естественного языка. И там – то есть в теоретической части его работы – имелась небольшая часть, в программной реализации отсутствующая, но для моих целей в общем-то необходимая: он ввел теоретическое понятие «семантического гнезда». То есть группы слов и выражений, обозначающих что-то близкое по смыслу (и синонимия здесь – лишь часть такого «гнезда»). Однако в его реализации идея развития не получила (роботами можно было управлять и с использованием ограниченного словаря) и в основном он уперся в разбор случаев полной или частичной омонимии. Теоретически он омонимию все же разобрал и даже кое-что из теории воплотил в своей SHRDLU, но все же упор он сделал на семантическом разборе фраз с использованием ограниченного словаря, и для управления роботами этого оказалось достаточно.

А вот для автоматизации смыслового анализа текстов (тем более по части поиска определенных взаимосвязей в них) без реализации семантических гнезд шансов получить что-то работающее практически не было, так что я в начале лета посадил своих «лингвистов» за составление словарей этих самых синонимов – причем именно в контексте «гнезд». Работенка была, конечно, адова: там для каждого термина нужно было не только синонимы выбрать, но и сделать ссылки на «синонимы синонимов» с тэгами, определяющими как «степень синонимии», так и «семантическую область применимости» каждого из них. А так как язык (в особенности русский) и на синонимы богат изрядно, и слов в нем очень много, то «первую итерацию» ребята провели на базе как раз Собрания сочинений Сталина. Да, Иосиф Виссарионович владел довольно богатым словарем, но все же в большинстве случаев свои именно письменные работы старался излагать на простом, понятном каждому крестьянину, языке – так что первая версия этого «словаря синонимов» получилась довольно компактной. Совсем, можно сказать, компактной, всего-то в ней было около сорока двух тысяч статей, и на каждый термин в среднем приходилось порядка двух десяток ссылок на синонимы. Понятно, что проведение анализа текста с использованием такого словаря получалось делом исключительно не быстрым, и даже поиск фраз по «ключевым словам» с использованием в том числе и синонимов этих слов иногда часы занимал – но если точно знать, что искать (и вдобавок точно знать, где искомое и находится), то вполне можно получить и наукообразные «весьма убедительные результаты». Убедительные по крайней мере для тех, кто не понимает, как подобный поиск вообще можно осуществлять…

Так что когда Пантелеймон Кондратьевич попросил меня «изложить факты» (сурово при этом взглянув – и не на меня, а на «и сопровождающих меня лиц»), я остался спокоен. Так же спокойно поглядел на самого Пантелеймона Кондратьевича, на сидящего рядом с ним Павла Анатольевича, набрал в грудь воздуха и начал свои объяснения:

– Как вы все знаете, Маркс утверждал, что капиталист-промышленник грабит пролетариев, присваивая возникающую в процессе производства прибавочную стоимость. Я верно этот тезис воспроизвожу?

– Да, и что тебе в этом не нравится?

– Мне? Да мне на него вообще плевать. И особенно плевать, поскольку я полностью согласен с позицией товарища Сталина о том, что он является передергиванием с первой и до последней буквы.

– А… а почему ты считаешь его… передергиванием?

– Потому что совершенно очевидно, что в процессе производства никакая прибавочная стоимость не возникает. Ведь производство чего угодно вообще не зависит от того, при какой общественной системе оно ведется, а у нас в СССР никакой прибавочной стоимости вообще нет.

– Но это у нас, при социализме…

– Это – везде, и от «измов» вообще не зависит. Давайте рассмотрим очень простой пример: допустим, какой-то товар стоит на рынке три рубля или доллара, пусть доллара, раз мы про капиталистов говорим. А капиталист посмотрел вокруг, все посчитал – и выяснил, то для производства товара нужно сырья, материалов и оборудования потратить на доллар, и еще доллар рабочим заплатить, чтобы они товар сделали. Он покупает – по рыночным ценам, заметьте, сырье и все прочее, покупает – опять по рыночным расценкам труд рабочих и в результате получает этот же товар за два доллара. Рабочих он рассчитывает – по рыночным ценам рассчитывает, и где он здесь рабочих ограбил? Нигде, все счастливы и довольны.

– Но ты сам сказал, что товар стоит трояк.

– На рынке стоит, но у капиталиста этот товар просто на склад попал. Товар за два доллара. Который он может куда угодно деть, даже запихнуть себе… – я оглянулся на сидящую рядом со мной Ю Ю и развивать мысль в этом направлении не стал. – У него есть товар, на который он потратил два доллара, и за который он рабочим заплатил полностью. И никакой прибавочной стоимости в производстве не возникло.

– Но он же его продаст уже по три рубля… доллара!

– Может продаст, а может и нет. Может, еще сто таких же хитроумных капиталистов этот же товар решили произвести и теперь на рынке затоваривание, его вообще никто покупать не хочет. Но вы отметили главный момент, хотя – по привычке считая тезисы Маркса изначально верными – этого даже не заметили. А вот товарищ Сталин – заметил, он в своей теоретической работе особо подчеркивал, что марксова теория прибавочной стоимости тут неприменима. Он вообще-то об экономике социализма писал, но нигде не отмечал, что теория эта неприменима только для экономики социалистической. Ну так вот: прибавочная стоимость возникает не в процессе производства, а в процессе торговли, и грабит капиталист-торговец не промышленного рабочего, а покупателя поставляемых им на рынок товаров. И все передергивание у Маркса базировалось на том, что чаще всего – не всегда, но именно чаще всего один капиталист выступал и как промышленник, и как торговец. А пролетарий – он вообще всегда является не только рабочим, но и покупателем, которого капиталист-торговец грабит. Но довольно часто промышленник и торговец – все же разные люди, и чаще всего промышленник, выступая во второй своей ипостаси в качестве торговца, произведенную продукция продает, причем гораздо ниже так называемых рыночных цен, торговцу розничному, который как раз грабит пролетария-покупателя наиболее сильно. По закону грабит – но законы-то как раз он и принимает!

– Пример твой забавный, но неубедительный какой-то. Ты же сам сказал, что капиталист-промышленник и сам торговцем является, так что…

– Может являться, а может и не являться. Но он, продавая изготовленный на его заводе товар, становится уже чистым торговцем, к производству отношения не имеющим. Ему-то при продаже вообще неважно, откуда товар взялся, он мог его и не производить, а купить где-нибудь задешево за границей. Здесь ведь важно не это, а то, что прибавочная стоимость возникает исключительно в момент совершения акта купли-продажи, и анализ всей обработанной информации показывает, что товарищ Сталин очень четко это понимал. Без системного анализа понимал – но понимал так же и то, что толпы малограмотных марксистов-ленинистов впадут в состояние глубочайшего когнитивного диссонанса, если им сказать, что Ленин был обычным болтуном и врагом собственной страны, мечтавший отдать ее в качестве колонии немцам…

– Ты что себе позволяешь? – возмущению товарища Пономаренко, казалось, не было предела. А сидящий до этого в довольно расслабленной позе Судоплатов резко напрягся и вопросительно взглянул на Ю Ю, очевидно, ожидая, что она как-то пресечет мое «хамство».

– Вот теперь вы, Павел Анатольевич, поняли, почему мне всегда хотелось его избить до полусмерти. Но к сожалению, в том числе и моему, Шарлатан, как и всегда, оказывается прав. Он проводил анализ работ товарища Сталина, а на мой институт возложил работу по предварительному анализу, точнее, к подготовке проведения такого анализа, работ Ленина. И мы даже успели по нескольким критериям провести предварительный анализ примерно сотни самых знаковых его работ, а с нашими – опять подчеркну, очень предварительными – выводами я Вовку все же ознакомила. С печальными выводами: идеология самого Ленина крайне близка к троцкизму, а наиболее существенные различия в воззрениях Ульянова и Бронштейна заключались лишь в том, что Троцкий старался превратить Россию, а затем и Советский Союз в колонию Соединенных Штатов, а Ленин предпочитал видеть в качестве метрополии Европу. А конкретно, Германию, Британию и Швецию.

– Ну Швеция-то конечно метрополия из метрополий, – несколько растеряно отозвался Пантелеймон Кондратьевич, – так что, очевидно, ваши способы анализа в результате выдают полную чушь…

– Я не думаю. Ведь именно по прямому указу Ленина право на денежную эмиссию в России, а затем и в СССР было передано шведскому банку. Частный шведский банк из клана Ротшильдов эмитировал советские деньги в любом нужном им количестве и перед правительством СССР за это не отчитывался, как не отчитывался за вывоз золота и иных ценностей за границу! То есть основа независимости государства была полностью передана в руки иностранного капитала – что, собственно, и является базисом экономического колониализма. И товарищ Сталин буквально выдернул нашу страну из пропасти, в которую ее толкали Ленин и его приспешники… которых, кстати, товарищу Сталину позже пришлось ликвидировать поголовно, так как исправить их было даже теоретически невозможно. И эти сволочи прекрасно понимали, что действия Сталина мешают превратить Советский Союз в колонию Запада, поэтому неоднократно пытались его физически ликвидировать. Тот же Дзержинский этого даже не скрывал, но он просто не успел осуществить убийство Сталина!

– То есть, вы хотите сказать, что тут Сталин успел первым? – несколько ошарашено поинтересовался Судоплатов.

– Нет, то есть я не думаю так. Из нашего анализа получается, что Иосиф Виссарионович всегда использовал исключительно аппаратные методы борьбы с идеологическими врагами. И никогда не совершал противозаконных действий, ну а то, что он часто использовал против этих… граждан законы, которые они же и приняли, лишь свидетельствует о том, что он – в отличие от всей этой бандитской шайки – действия свои просчитывал на много шагов и на много лет вперед. И лично я думаю, что единственная причина того, что Иосиф Виссарионович не успел свои теоретические идеи консолидировать в одной программной работе, было как раз то, что он понимал: пока в нашей стране последышей Троцкого и Ленина гораздо больше, чем его сторонников, и он старался использовать постепенные методы переубеждения, чтобы не спровоцировать новую гражданскую войну. Но если, как их назвал Шарлатан, малограмотных ленинистов, изолировать от идеологических лидеров, а самих этих лидеров качественно зачистить, то уже лет через… Вовка думает, что лет через десять, но я не столь оптимистична, и больше склоняюсь к двадцатилетнему сроку… В общем через несколько лет те тезисы, которые мы сейчас сформулировали на базе анализа сталинских работ, станут общепринятыми. Но для этого руководству страны и в частности вам лично о наших выводах стоит знать. Чтобы не наделать непоправимых ошибок и, по возможности, исправить уже допущенные.

– Товарищ майор, о каких допущенных ошибках вы говорите? – звенящим голосом решил уточнить Судоплатов.

– Ошибочной практики коренизации, например, от которой вред мы наблюдаем ежедневно и ежечасно. И о самой критической ошибке: предоставлении республикам права выхода их СССР. Я вот прямо сейчас не смогу перечислить все потенциальные проблемы, которые это право уже создает для страны и для государственной идеологии особенно. Просто потому, что мы только приступили к анализу возможных последствий – но в качестве примера назову лишь одно: по нашим расчетам это может с вероятностью свыше семидесяти процентов привести к межнациональным войнам, в которых погибнет уже несколько десятков миллионов человек. На радость буржуям погибнет…

– И вы это вычислили… как? Вам товарищ Кириллов предложил поводить такой анализ?

– На самом деле Вовка попросил вычислить варианты причин, по которым тот же Ленин, наверняка прекрасно понимавший, что теория прибавочной стоимости – всего лишь лапша на уши неграмотного гегемона, разработанная на деньги банкиров клана Ротшильдов, все же так упорно ее продвигал в российские массы, не обращая внимания даже на то, что и Маркс, и Энгельс настолько люто Россию ненавидели, что предлагали вообще все славянское население страны уничтожить, а совсем уже отсталых нацменов обратить в рабство европейцам. То есть старательно внедряли в стране идеологию откровенных врагов – и мы, исследуя причины внедрения в идеологию исходно ложной теории, и пришли к столь странным выводам.

– То есть вы изначально считали, что теория прибавочной стоимости ложна?

– Нет, – в разговор снова вступил я. – Изначально я просто попытался вычленить базовые тезисы экономической теории товарища Сталина, а когда мне это удалось, я проанализировал вообще всю структуру этой теории с позиций системного анализа. Как вы, скорее всего, уже слышали, в любое системе действуют множество факторов, некоторые из которых являются значимыми, некоторые – производными от значимых, а некоторые вообще являются случайными, но выглядящие как значимые. Вот если взять хотя бы огурцы и их влияние на мировую историю…

– Спасибо, мне уже Павел Анатольевич про огурцы рассказывал.

– То есть вы уже в курсе. Так вот: собственность на средства производства значимым фактором в экономике не является. Она – всего лишь фактор производный, более того, она производный от производного фактора. А значимым тут является право управления деньгами, которые, как известно еще со времен Рикардо, всего лишь мера человеческого труда, и право присвоения определенной части этих денег и иных имущественных прав. И капиталистическими странами управляют не промышленники, и даже не торговцы, а банки. Крупнейшие промышленные компании США, о которых знает весь мир, даже не входят в первую двадцатку самых богатых организаций, а первые два десятка мест в этой иерархии в США и Британии занимают банки. Но и торговые империи идут сразу за банками, впереди промышленных империй, так что понятно, ради чего банкиры финансировали Маркса. Он разрабатывал теорию, которая должна было объяснять простому народу, что на банки им вообще внимания обращать не следует, а молча и радостно нести в них якобы на сохранение свои денежки.

– Ну, допустим, ты прав. И что нам в таком случае делать надо? Начинать кричать на всех углах, что страна много лет шла по ложному пути?

– Так она и не шла, Иосиф Виссарионович ее умело направлял по пути истинному. Нам просто нужно с этого пути не сворачивать, а для этого в первую очередь исправить ряд ошибок, которые он исправить не успел. И с точки зрения экономики, с позиции развития промышленности и сельского хозяйства, а так же нашей советской культуры нам срочно нужно мелкие дополнения к сталинским законам внести. Сейчас уже можно этим заниматься, вон, Павел Анатольевич площадку для этого уже расчистил, так что можно приступать.

– Ну, рассказывай тогда, что нам делать нужно.

– А я не знаю. Моя работа заключается в том, чтобы вычислять потенциальные негативные последствия воздействии каких-то факторов, а вот как воздействовать нужно, я и понятия не имею. То есть по мелочи, на основании опыта… опыта Зинаиды Михайловны главным образом, кое-что посоветовать могу – но она сама это куда как лучше меня скажет.

– Понятно… пришел, нахамил, обозвал много кого нехорошими словами – и в кусты. Но, наверное, это и правильно: ты еще мал, чтобы серьезные решения предлагать. Я тебе все равно не верю, поскольку ты всегда врешь, но… все материалы по своим выводам мне пришли, с первоисточниками пришли. Можешь даже в этой, как ее, в электронной форме. И вы, товарищ Ю Ю, тоже все, что вы насчитали, нам передайте по возможности… Все, на этом закончим, можешь быть свободен. Вы на ужин-то останетесь? Обещаю, на сегодня больше эту тему не затрагивать…

– Если вы не возражаете, то мы уже дома поужинаем, – очень вежливо и спокойно ответила «майор Госбезопасности в отставке», – у нас все же дети дома, можно сказать, без присмотра остались…

Уже в самолете Ю Ю мне сказала:

– Надеюсь, теперь ты понял, почему мне так хотелось тебя избить, да и, откровенно говоря, иногда снова такое желание возникает. Но я уже читала твой учебник о том, как и зачем доводить людей до бешенства, и, надеюсь, сегодня и сама с этим неплохо справилась. Однако, если бы тебя Павел Анатольевич решил бы пристрелить на месте, я бы ему мешать не стала.

– Он бы не решил, на такие собрания с пистолетом все же люди не ходят – а без пистолета кого-то пристрелить не получается. Но если я сегодня и тебя взбесил, то извиняюсь: не я же тебя на эту встречу пригласил…

– Можешь не извиняться, я все равно не извиню. Но мне теперь вот что интересно: наши институты сразу закроют или пока подождут?

– Не закроют. Товарищу Судоплатову от моего пользы всяко больше, чем вреда, а твой как раз для правительства специалистов и готовит, причем специалистов незаменимых. Но вот что в правительстве со всем прочим делать решат… надо бы с Зинаидой Михайловной на эту тему отдельно поговорить.

– Без меня с ней говори, у нее к тебе все же отношение… в общем, она из твоих речей уже научилась выделять суть. И, что важнее, соотносить твои хотелки со своими возможностями. А когда твои программисты закончат программу по хотя бы трехфакторному анализу произвольных текстов? Потому что часами ждать прогонов по одному фактору чтобы убедиться, что значимость его никакая, несколько обидно.

– Не скоро, очень не скоро. У нас сейчас просто техническая база не позволяет этого делать: пока отдельные словарные записи мы вынуждены вытаскивать в память с дисков, ускорить анализ мы технически не можем. Вот когда мы сможем хотя бы десяток статей из словарей синонимов в памяти машины держать…

– Так же потребуются тысячи килобайт, а такого, мне кажется, вообще никогда достичь не получится!

– Я надеюсь, и у меня есть веские основания так надеяться, что лет через… в общем, ты не столь оптимистична, у нас будут машины с оперативной памятью в сотни и даже тысячи мегабайт. И вот тогда мы сможем и куда как более сложные задачи ставить и решать.

– Опять врешь? Впрочем, ты даже врешь как-то… обоснованно, так что я дождусь. Да, ты Лиде-то говорил, куда тебя вызвали и зачем?

– Нет конечно, зачем жену волновать?

– И ты опять прав: я своим тоже ничего не сказала. Но ведь спросят, так придумывай, что нам отвечать-то им всем? Очень убедительно отвечать…

Идея товарища Ильгарова насчет закладки фундаментов для будущих жилых домов осенью оказалась весьма удачной. В том числе и потому, что товарищ Коробова отдельно вникнув в мои предложения по расширению функций сберкасс в денежном обороте страны, пришла к естественному выводу о том, что тут одними программами отделаться не получится – и учредила в Пьянском Перевозе новое предприятие. Небольшой и сугубо «отраслевой» институт с полусотней сотрудников (а откуда она этих сотрудников набрала, осталось совершенно непонятным, вроде на молодежь не сезон еще был), и возложила на меня обязанность этих людей в поселке как-то обустроить. По счастью, за те пару месяцев, что мы не встречались, рассудка она не лишилась и людей «в чистое поле» в Перевоз присылать не стала, а просто обязала меня «до декабря для них жилье приготовить». Причем, как экономист и бухгалтер, прекрасно понимающий смысл терминов «смета» и «материально-техническое снабжение», она выделила и деньги на строительство, и фонды на все необходимые материалы. Но вот что мне сильно не понравилось, так это то, что институт официально должен был называться «Институт проектирования средств автоматизации торговли с опытным заводом», а в качестве именно «опытного завода» она решила использовать радиоцеха гитарного производства, но на расширение и дооборудования завода электромузыкальных инструментов не выделила вообще ничего. Я с ней по этому поводу поговорил (по телефону), к консенсусу мы в результате не пришли – но у меня и без нового института забот хватало, так что я решил отложить основную перебранку до зимы.

Я вообще все «административные» дела отложил, причем по принципу «не стоит откладывать на завтра то, что можно вообще не делать» – потому что «лингвисты» как раз в конце октября вроде как придумали схему распознавания омонимии, а там даже алгоритмы будущих программ получались… не получались они пока, хотя «на словах» схема у них выглядела очень даже заманчиво и в чем-то понятна. Однако «перевести» ее с терминологии лингвистики в термины программирования выходило с большим трудом – но задачка и выглядела очень интересной, да и перспективы ее решения просматривались неплохие. Не в смысле, что «можно быстро ее реализовать», а в смысле «если получится, то там такого натворить можно будет!»

Вторая – и тоже очень интересная – задачка начала прорисовываться в группе, которую прислал в институт Судоплатов. Там то чистые математики были, и они все же придумали (причем уже на алгоритмическом уровне) как описать топологию печатных букв, чтобы их однозначно распознавать, и даже наметили пути распознавания случаев, когда часть букв не пропечаталась или из-за грязи несколько букв слились в одну непонятную кракозябру. А в каком-то московском институте уже придумали прибор, позволяющий эти тексты машине «читать»: растр с телевизионной передающей камеры они научились практически в реальном времени переводить в последовательность битов. Вроде и невелико достижение, но пока еще в мире вообще ничего похожего не было! А уж как эти битовые матрицы будут потом в компах считываться, разработчикам программ распознавания текстов было в принципе безразлично, тут главным было то, что у них уже было с чем начинать работать.

А вот последствий моего «выступления» перед нашим партийным боссом и главным МГБшником страны все не наступало и не наступало. И я уж стал было думать, что зря старался – но уже в конце декабря мне показалось, что «что-то происходит». А окончательно убедиться в том, что какие-то последствия все же наступили, я смог в начале января, когда мне пришло официальное приглашение на «траурное заседание в ЦК, посвященной годовщине смерти товарища Сталина». Ну да, на это заседание даже не всех Первых секретарей республик пригласили и очень не всех секретарей обкомов – а вот без рядового комсомольца там было не обойтись. Ну а так как «приглашение» была за подписью товарища Пономаренко, я за разъяснениями обратился не к Светлане Андреевне (которая последние пару недель вообще, по моему, с работы не уходила – столько у нее внезапных дел появилось), а к соседке снизу. А Ю Ю, немного подумав, высказала свое мнение:

– Мне кажется, что они там поняли, как ты их снова обманул. И это, в общем-то, хорошо. А если тебе потребуется моя помощь… я, пожалуй, тоже в Москву прокачусь. Просто так, по магазинам, например, пройтись, концерт какой-нибудь послушать…

– Но ведь тебе, боюсь, даже места в гостинице найти не удастся.

– У меня там знакомые есть хорошие, которые даже спрашивать не станут, зачем я приехала. Так что о том, что я в столице, знать будешь только ты один.

– Ну и нафиг ты мне там нужна будешь?

– Меня все же не одной математике учили. Так что, когда в тебя начнут стрелять, я тебя прикрою. Я знаю, как это делать.

– Если будут стрелять.

– Нет, именно когда…

Глава 8

Моя «первая любовь» все же относительно причин вызова меня в Москву на партсобрание ошиблась, причем ошиблась коренным образом: с моим «выступлением» он вообще не был связан. Просто кто-то (кто-то, носящий фамилию Пономаренко) вспомнил о былой популярности в народе «чудесного мальчика» и решил снова на этой популярности сыграть. Удачно сыграл (судя по тому, что в стране началось после этого «траурного заседания»), да и мне немножко ништяков обломилось. В основном ништяков сугубо морального плана, но все равно было очень приятно.

Началось собрание в полдень, и первым на нем выступил товарищ Ворошилов. Он сообщил, что на утреннем заседании Президиума Верховного Совета было принято решение в память о товарище Сталине учредить новый орден, а в конце своей краткой речи добавил:

– Мы пригласили на наше собрание товарища Кириллова, простого советского комсомольца, и у некоторых товарищей, сидящих в этом зале, это вызвало определенное недоумение – но я постараюсь его развеять. Этот комсомолец стал самым молодым Героем Социалистического труда, заслуженно стал, а вскоре был награжден и второй медалью Героя. А еще он стал единственным, наверное, в истории человечества кавалером ордена имени себя, причем таких орденов, равных по статусу с орденом Красного Знамени – еще до того, как указом товарища Сталина ему было дано право лично награждать этим орденом советских людей – он успел получить пять штук. Если же перечислять все его государственные и ведомственные награды, то наше собрание затянется до позднего вечера – но очевидно, что его заслуги перед Советским Союзом исключительно велики, заслуги в развитии нашего сельского хозяйства и заслуги в развитии советской промышленности. Но этим его работа не ограничилась, он – по собственной инициативе – провел огромную работу по систематизации творческого наследия товарища Сталина и его популяризации в массах, потому Президиум Верховного Совета принял единодушное решение вручить орден Сталина за номером один товарищу Кириллову Владимиру Васильевичу. Владимир Васильевич, поднимитесь, пожалуйста, на сцену…

Ну да, все было проведено очень торжественно, но после вручения мне ордена тот же Ворошилов мягко намекнул, что «теперь мы перейдем к рассмотрению сугубо партийных дел» и меня из зала специальные люди тихонько выпроводили, правда, сообщив перед тем, как дать мне окончательный пинок под зад (то есть у дверей здании Сената, где собрание проходило, к которым меня очень вежливо проводили), что все необходимые для моей дальнейшей работы материалы мне будут оправлены «в электронной форме» уже сегодня.

А за дверьми меня посетило чувство дежавю: у крыльца стоял древний голубой «ЗиС», за рулем которого (с очень ехидной улыбочкой) сидела Светлана Андреевна. Однако чувство это почти сразу и пропало: в салоне еще Ю Ю разместилась. И пока машина ехала на аэродром (мой «Буревестник» был посажен в Монино), Светлана Андреевна картину слегка прояснила, точнее, мы ее взаимно раскрыли:

– Ну ты, Шарлатан, и предусмотрителен: мы тебя не предупредили об охране, так ты свою притащил. Но ты, между прочим, подругу свою мог серьезно подвести: у нее-то сейчас разрешение на ношение оружия нет, и хорошо, что я ее вовремя заметила.

– Я ее не притаскивал, она сама. И про оружие я ничего не знал.

– Да, я сама приехала, на всякий случай, – подтвердила мою версию Ю Ю, – но разрешение на ношение и использование личного оружия у меня есть.

– Ну и хорошо, – облегченно вздохнула Светлана Андреевна, – а то я думала, как бы мне умолчать в рапорте о том, что вы с оружием были. А пришлось бы умалчивать, я-то в курсе, что вы стреляете гораздо лучше меня и вас подставлять у меня ни малейшего желания нет. А вот риск того, что враги могут применить…

– Вы сделали ошибку, не сообщив мне о том, что охрану Вовки вести будете, если бы я об этом заранее знала, то… нет, все равно бы приехала, но была бы чуть более спокойна.

– Ладно, дома мы отдельно поговорим о нашем… личном взаимодействии в дальнейшем, у нас, боюсь, много совместных забот появится.

– Да, я в курсе, нам в институт уже прислали вопросы по специализации наших выпускников. И не только для Павла Анатольевича их подготовить нужно будет… Мы сразу в Перевоз летим?

– Сейчас – да. Мы должны вылететь не позднее половины второго, по нашему мнению за такое время никакой провокации никто подготовить просто не успеет. Ну а насчет Перевоза – там мы контролируем вообще все.

– Дамы, а мне можно узнать, о чем тут вообще речь идет?

– Можно. Получи у Павла Анатольевича специальный допуск, – начала Светлана Андреевна, но ее прервала Ю Ю:

– Два допуска, моя тематика отдельно проходит.

– Два допуска, и мы с удовольствием тебе все расскажем. Заявку на допуски мне подавай, я их рассмотрю… быстро, думаю за месяц управлюсь…

– Ну и как мне в такой обстановке работать?!

– Спокойно работать, – с ехидством в голосе ответила мне Ю Ю, – а если ты будешь дергаться и нервничать, то сообщаю: товарищ Судоплатов мне теперь разрешил тебя лупить. Неофициально… то есть лупить неофициально, просто по-соседски. И в зале тоже: мы решили, что ты форму уже слишком сильно теряешь, так что нужно будет тебе тренировки возобновить.

– А еще – это уже рекомендация лично Павла Анатольевича, – добавила Светлана Андреевна, – тебе стоит снова что-то музыкальное сотворить или книгу какую молодежную написать. Причем сам не сможешь – мы тебе и нужного композитора подберем, и писателя приличного – но люди должны знать, что ты, кроме выращивания урожаев гороха на полях, занимаешься только культурой и ни на что другое у тебя просто времени нет.

– А вы не в курсе, в каких магазинах вдохновение продают недорого?

– Я тебя в спортзале вдохновлю так, что ты враз вообще гением станешь! – рассмеялась Ю Ю. – Мне тут на днях Лида пересказывала истории фантастические, что ты ей рассказываешь, так что пинки тебе, по моему мнению, нужны будут только для того, чтобы лень из тебя выбить, за стол усадить и заставить истории такие записать. Хотя, думаю, все же редактор там понадобится, но у тебя в редакции люди-то ох какие профессионалы! Они справятся, а мы им в этом поможем…

В самолете дамы уселись от меня подальше и стали обсуждать какие-то свои, сугубо женские вопросы. Как я понял, краем уха услышав их разговоры, что-то про секретное делопроизводство с использованием вычислительной техники и о способах «глубокой проверки» работников закрытых предприятий. Ну а я принялся обдумывать текущие работы моего института и старался расставить их по приоритетам: работ было много и все сразу их было просто не поднять, но ведь все они были очень нужны. И в конце полета я решил, что с высшим приоритетом будут выполняться работы по заказам Зинаиды Михайловны, так как они помогут, причем довольно серьезно, обуздать по крайней мере «партийную мафию». И мафию уже торговую – и чуть позже выяснилось, что именно это от меня руководство страны и ждало. Но уже когда самолет заходил на посадку и я в иллюминатор увидел подходящий в Пьянскому Перевозу эшелон из вагонов-пеллетовозов, я внезапно вспомнил один очень многим в моем будущем знакомый термин, поэтому, спустившись с трапа на землю, я поехал не домой, а к своей заместительнице. То есть собрался к ней сначала заехать, но соседка не пустила…

Лида новенький орден долго и с интересом разглядывала, а после нее тяжелой красивой металлической вещичкой завладел Васька. А я подумал, что товарищ Ворошилов насчет того, что орден был учрежден утром на специальном заседании Президиума, слегка слукавил: ну не успели бы его изготовить в металле за пару часов, наверняка все было решено еще в прошлом году. И насчет того, что меня первым орденом наградили, тоже сильно заранее там решили. Скорее всего, внимательно перечитав те сталинские работы, которые я передал Пономаренко и Судоплатову вместе с моими «результатами расчетов».

Собственно, и работ было немного: статья «Головокружение от успехов» и «Экономические проблемы социализма». Последняя работа, насколько я понял, немного отличалась от той, которая была написала в «моей прежней жизни»: по крайней мере в ней Сталин теперь рассмотрел и деятельность Горьковского областного КБО (и не Минместпрома, а именно КБО, еще до образования министерства), но в целом она была очень похожа на ту, которую я читал раньше. А статья… я на нее обратил внимание лишь потому, что в ней товарищ Сталин впервые открыто и прямо обвинил «верных ленинцев» в том, что они – ленинцы. И, соответственно, ведут страну к развалу. А причины, по которым он начал работу против «заветов Ленина» только весной тридцатого года, тоже понять было можно: несмотря на то, что авторитет Сталина в партии был очень высок, должность он занимал самую что ни на есть низовую: все же секретарь, даже называемым «генеральным», считался лишь секретарем, то есть «принеси-подаем», и ему пришлось потратить шесть лет на то, чтобы обрасти верными соратниками и обрести определенную (хотя и очень еще ограниченную) свободу действий. И, что было тоже очень важно, он успел чисто «аппаратными способами» устранить противников, которые не побрезговали бы любыми способами устранения своего «идеологического противника».

В статье Сталин впервые открыто назвал «верных ленинцев» «льющими воду на мельницу наших классовых врагов». Без имен, но всем все было понятно – но уже на следующий день Сталин еще одну статью опубликовал, которая оставшимся «идеологическим врагам» связывала руки – и простой анализ этих двух текстов (особенно если их сравнивать с работами того же Ленина «по крестьянской тематике») показывал, что с этого момента начинается серьезная борьба с отрыжками ленинизма. Очень серьезная, и в ней Сталин все же смог победить – хотя бы потому, что его поддержали два выдающихся ученых и организатора промышленности: Струмилин и Кржижановский. Оба к товарищу Ленину относящиеся, мягко говоря, с брезгливостью…

На стороне Сталина сыграло и то, что до марта тридцатого партийная пресса всячески превозносила обоих специалистов, в том числе внушая народу, что оба они были «старыми большевиками» и «верными ленинцами» и только и делали, что занимались воплощением ленинских идей. Но по факту тот же Глеб Максимилианович вышел из РСДРП еще в шестом году, вышел со скандалом, официально заявив, что «нахождение в одной партии с Ульяновым – это публичное признание себя подлецом», а товарищ Струмилин вообще в большевиках не состоял, а был членом меньшевистского крыла РСДРП и оба вступили в партию лишь через неделю после смерти Ленина, да и то лишь после того, как Иосиф Виссарионович их лично уговорил это сделать, чтобы назначить на высокие должности в Госплане. Но так как оба «верных ленинца» публично идеи Сталина поддержали, остальным просто не оставалось ничего, как тоже с ними «согласиться».

Ну а материалы относительно вывоза за рубеж золота с помощью той же «паровозной аферы», думаю, они и сами нашли – включая распоряжение Ленина о запрете расследования этого дела. И о запрете расследования, куда делись двести миллионов золотом, выделенные на пресловутую Алгембу, а я еще намекнул Павлу Анатольевичу насчет посмотреть и о контракте на ремонт паровозов в Эстонии, заключенном Дзержинским. У «верных ленинцев» была какая-то нездоровая фиксация на сумме в двести миллионов рублей: двести миллионов они собрались передать в качестве репараций проигравшей войну Германии (и почти все выплатить им успели), двести – бесследно исчезли на Алгембе, двести выплатили шведам на несуществующие паровозы. А еще двести миллионов Дзержинский выплатил Эстонии за то, что они обязались отремонтировать для Советской России несколько тысяч паровозов. Ну да, могучая паровозоремонтная держава, таким авансом деньги на ремонт заплатить – в этом даже капли риска не просматривается. И ведь эстонцы, даже несмотря на то, что за средний ремонт паровоза им денег было выплачено больше, чем стоил новый паровоз, обязательства свои выполнили. Ну а что выполнили не полностью, так всякие бывают форс-мажоры, но ведь семь-то паровозов они отремонтировали! А в контракте возврата денег за невыполненные работы не предусматривалось, так что какие тут могут быть претензии?

И у Дзержинского тогда претензий не было, а вот у товарища Судоплатова сейчас все же возникли определенные вопросы. Но не к Эстонии, которой теперь вообще больше не существовало, а к товарищу Шарлатану. А так как по каким-то одному… начальству ведомым причинам мне запрещалось отныне покидать Горьковскую область и даже «крайне не рекомендовалось» выезжать за пределы Пьянско-Перевозского и Павловского районов, он сам ко мне во второй половине февраля прилетел. Мы с ним довольно много всяких вопросов обсудили – и обратно он улетел в целом моими ответами удовлетворенным, а в преддверии праздника Восьмого марта вышло постановление правительства о том, что отныне Пьянский Перевоз превращается в город. Пока в небольшой, но по согласованным планам году так к семидесятому там намечалось увеличить население тысяч так до двадцати человек…

А на празднование женского дня к нам в гости нагрянула Маринка с семейством, и она еще и братца с собой приволокла. И мы с Чугуновыми долго обсуждали новую Маринкину идею: она еще один моторчик придумала и даже опытный образец изготовить успела – и мы думали над тем, куда бы его приткнуть. То есть вариантов было много, но каждый предполагал предварительные и очень немаленькие расходы, так что было над чем подумать. Причем больше всего думать тут нужно было Вовке, поскольку «обвязку» двигателю Маринка сама делать даже не собиралась, а вот на авиазаводе ее изготовить было вроде бы и не особо трудно. На «большом» авиазаводе, тут ни Шахунья, ни тем более Пижма не годилась…

Честно говоря, наши разговоры на кухне «о судьбах Родины» так и остались бы пустым сотрясением воздуха, но на наше всеобщее счастье уже одиннадцатого к нам в гости и Зинаида Михайловна пожаловала. Ее – как раз в связи с праздником – тоже орденом Сталина наградили, и она заехала «сказать мне за это спасибо». Своеобычное спасибо, так что я порадовался, что и Маринка с Вовкой у нас пока еще оставались, и что соседка снизу тоже к нам на праздничный обед зашла:

– Послушай, потомок гамадрила, мне из-за тебя вон орден дали. За это, конечно, спасибо, но я не знаю, что ты там начальству наговорил, однако одна я больше отдуваться за тебя не стану. Из Минместпрома товарищ Пономаренко буквально с кровью выдернул средства на новый институт, который для тебя всякое делать будет, причем с моей кровью – но тогда я еще по природной наивности решила, что как-то утрату переживу. А сейчас уже точно не переживу, так что переживать придется уже тебе. Я тут списочек составила того, что ты мне должен будешь вынуть да положить, причем где-то до середины мая, и меня вообще не волнует, на какие шиши ты все это сделаешь. Но если не сделаешь… Ю Ю, золотко наше, тебя не затруднит из Шарлатана изготовить отбивную?

– Списочек я потом посмотрю, а пока садитесь, борща вот попробуйте. Лида его такой вкусный делает, вы такого небось и не пробовали никогда! А пока у вас за ушами трещит, вот о чем подумайте: у нас в области варить трубы из спецсталей лучше, чем на двадцать первом заводе, никто не умеет. Но там две проблемы: и труб не хватает, и самих спецсталей. А если разработанный Маринкиными теплотехниками котел вместе с ее двигателем и дополнительным генератором присобачить к маленькой газовой электростанции, то КПД этой станции с тридцати процентов поднимется почти до пятидесяти при том же расходе газа. То есть, если только по области сельские станции так переоснастить, мы сможем и вторую Варежскую ГАЭС своей энергией ночами полностью обеспечить…

– Языком ты всегда трепать горазд был.

– А это не мой язык работал, а вполне себе профессиональные инженеры все спроектировали. И даже поставили все это на электростанции в Вахтане, так что можно туда приехать и своими глазами на все это посмотреть.

– Вот я прям щяз все брошу в поеду в Вахтан! Марина, он не врет?

– Нет, станция работает. И двигатель в таком режиме на газу сможет, по нашим расчетам, гарантированно отработать без остановки минимум десять тысяч часов. Но это всего лишь два мегаватта мощности, а если взять в качестве привода двигатель в десять мегаватт, причем даже после того, как он на самолете гарантийный срок уже отработает…

– Ясно. Понятно. Вокруг Шарлатана уже целая банда собралась, которая бегает и вымогает из бедной меня очередные безумные миллионы. Ты, гамадрил нечесаный, честно скажи: у тебя насчет того, откуда деньги на все это взять, хоть какие-то идеи есть?

– Идеи есть, денег нет на их реализацию. Но я на это я все же деньги найду… то есть я вам скажу откуда их можно будет взять. У вас когда завод по производству полихлорвинила заработает? Ну тот, который вы в Соликамске в том году строить начали?

– Уже заработал, но если ты хочешь хлорвинил кому-то продать…

– Советским пионерам. Очень задорого: на заводе электроинструментов придумали новый маленький электроинструмент под названием «карманный приемник». Нам он в производстве – если мы найдем пластмассу для корпуса – обойдется рублей в десять-двенадцать, пионеры, в чем я абсолютно уверен, приемники эти по три червонца за штуку будет брать столько, сколько мы сможем сделать.

– И когда?

– Для изготовления корпуса нужно будет примерно семьдесят граммов пластмассы, все остальное – кроме, конечно, медной фольги для печатных плат – уже в Ваде делают и в Горьком. Формы для пресс-автоматов готовы, как свистните, так по пятьсот штук в день завод выдавать сможет.

– А у тебя монтажники-то с этим справятся?

– Там только девчонки-комплектовщицы потребуются: мы будем продавать наборы «сделай сам». То есть пионер спокойно, в домашних условиях, все детальки сам спаяет, сам все катушки намотает, сам в корпус аккуратно все поставит – и будет у него приемник, который в кармане можно будет носить и музыку слушать. А если где-то на радиозаводах найдутся простаивающие мощности, то что-то похожее, только уже в собранном виде, можно будет и просто в магазинах продавать рублей по пятьдесят.

– Ну… деньги не большие, однако их все же получать у тебя выходит, а не тратить… как и всегда. Еще думай!

– Маринка только в четверг приехала и мне о своем изобретении рассказала, времени на раздумья у меня не было.

– Ага, Шарлатан за целых три дня ничего придумать не смог, я прям и поверила! Ладно, про приемники ты Наташе расскажи, я попрошу ее этим отдельно заняться. А про котлы с реактивными моторами я еще подумаю. И не сама, пусть специалисты все просчитают. Я-то знаю, что ты уже все три раза это просчитал, но тебе веры, как всегда, нет! И не потому что ты считаешь неверно, а потому, что я пока не поняла, чего ты на самом деле из этого выдурить хочешь…

За всеми этими заботами я не забыл, зачем мне так срочно к Вальке заехать хотелось, что я был готов даже домой не сразу вернуться. Но сразу мне Ю Ю помешала к ней прибежать, потом другие дела как-то меня затянули – так что я к двоюродной зашел (в кабинет, на работе) только в следующий понедельник. И это, было, пожалуй, даже лучше: я все успел еще раз продумать и Вальке все выложил без особых эмоций и достаточно связно. И она меня тоже очень спокойно выслушала – как впрочем, и всегда. Валька вообще ко всем моим затеям относилась серьезно, еще с тех пор, как мы с ней ежевику в Ворсме на рынке продавали, так что она меня выслушала, все записала – и сказала, что все остальные вопросы сама решит. В том числе и потому, что «сельхозотделение» института уже довольно много денег зарабатывало (главным образом благодаря теплицам, где уже полностью всю автоматику и роботов поставить в прошлом году успели), а расходы проглядывались ну уж очень солидные. Правда и результат грозил получиться вообще грандиозным…

Когда я работал в Техасщине, у нас в компании, в отделе маркетинга, трудился один сугубо местный парень, отец которого владел здоровенным ранчо, где выращивал бычков на мясо. Правда, бычки эти выращивались полностью на фермах, но и в прерии с ковбоями его отец их немного держал (как я понял, с сугубо «туристическими» целями). Но в основном вся территория ранчо использовалась для выращивания всякой травы, которой кормили бычков, а ведь Техас – это большей частью довольно засушливая прерия. И парень рассказывал, как его отец почти вдвое урожаи кормов увеличил, не вкладывая миллионы в орошение. А я – запомнил, а теперь рассказал Валентине (которая раньше жаловалась мимоходом, что камышовые пеллеты воду в почве хорошо если пару лет нормально задерживают пока из червяки не сгрызут полностью), что есть и другой способ воду в почве задержать.

Она с моим рассказом поехала в Горький, пообщалась с химиками в университете. Те над рассказом ее подумали (обратив особое внимание на суммы, которые Валька им пообещала за то, что те все же ей необходимое сделают и придумают, как это нужное уже в промышленных масштабах выпускать). А когда есть серьезная материальная заинтересованность, вдобавок подкрепленная и заинтересованностью моральной (Валька химикам еще пообещала из меня им вымогнуть ордена Шарлатана), то многое получается сделать очень быстро. Правда, двоюродную слегка смутили суммы, которые университетские химики назвали для того, чтобы все же производство наладить – но она все же с предложенными ей сметами ко мне зашла и их после этого утвердила. А затем еще неделю ругалась в Наташей Резниковой, объясняя ей, что ее заказы для нового химзавода нужно оплачивать безусловно и в самом приоритетном порядке.

Завод по производству полиакрилата калия начал срочно строиться в Сяве: в этом поселке уже имелся химзавод (то есть лесохимический) и там производилось очень много метанола, из которого новый завод должен был делать формальдегид, а из него уже – акриловую кислоту. Немного, все же и лесохимический метанола производил в мировом масштабе довольно немного, но Валька мечтала хотя бы тысячу тонн в следующем году получить… не формальдегида, а все же полиакрилата, чтобы в Сергачском районе, которому камыша не досталось, «экспериментальные поля» к следующему лету подготовить. А в том, что «результат будет», она вообще не сомневалась: я же ее раньше «никогда не обманывал». Хорошо, когда человек тебе настолько доверяет – но ведь и ответственность такое доверие накладывает огромную…

Но за этот химикалий я был готов ответственность полностью нести: какие он дает результаты, я своими глазами видел. Когда нас на родео, устроенное на ранчо у отца, наш продажник пригласил, он специально показал: вот эта половина прерии справа от дороги поликарилатом засеяна, а вторая, слева, пока нет – и разница между зеленым лугом и высохшей прерией была разительной. Но меня все же кое-что еще в деле водоудержания смущало: по расчетам тех же химиков обычная целлюлоза должна было даже больше воды впитывать. И единственной разницей было, пожалуй, то, что из ваты впитанную воду можно была даже рукой выжать, а из подгузника с этой химией влага, как я, сидя с внуками, успел заметить, не выжималась – а вот как эта разница проявит себя в почве, требовалось проверять и перепроверять. Но именно этим Валька и собиралась заняться, а я… я занялся тем, что мне рекомендовал Павел Анатольевич. Причем вовсе не ради гонораров, хотя и они лишними все же не будут: МГБ провело анализ творимого нынешними советскими творцами и у них появилось много очень интересных вопросов. Ответить на которые мог лишь человек, в эту мафию затесавшийся так, что ни у кого подозрений на предмет «засланного казачка» не возникнет. Собственно, об этом мы во время его визита ко мне в основном и разговаривали, но мне его предложение «воспользоваться услугами специалистов» не понравилось. А ему не очень понравились мои предложения по этой части, но в конце концов он со мной согласился. И не потому, что признал мою правоту, а лишь потому, что иначе я работать отказался. А вот насколько хорошо все задуманное у меня получится, этого вообще никто предсказать бы не смог. И обнадеживало меня лишь одно: Лида, когда я ей рассказал о своих планах, вздохнув, сказала, что если меня с работы выгонят, то она сама обеспечит нашу семью всем необходимым для того, чтобы не помереть с голоду. И даже рассказала, как она это сделает…

Глава 9

Результаты Валькиного «эксперимента» очень даже впечатлили руководство страны, так что ей (а по факту – всему институту) предоставили очень широко трактуемую «свободу действий». И этим воспользовались не только институтские аграрии, но и многие другие… тоже аграрии, понимающие, как правильно выращивать всякое съедобное, вкусное и полезное. Валька (точнее, все же организованный «под нее» отдел в Местроме) вдоль речки Бахтемир и Волго-Каспийского канала (а это, вообще-то, почти триста километров водного пути) организовала чуть больше полусотни «камышовых станций»: небольших «временных» поселков, куда на зимний период переезжали крестьяне, занимающиеся там в «сезон» добычей и переработкой камыша. То есть там заготавливали не камыш, а тростник, как мне объяснила двоюродная, но всем на ботанические тонкости было плевать – а вот не плевать было на то, что тростниковых пеллет производили по сорок тонн с гектара. То есть – в переводе на русские деньги – один гектар тростниковых зарослей обеспечивал рост плодородия нечерноземных полей вдвое всего за три года. Но это – «в идеале» обеспечивал, а на практике все было гораздо веселее: прошлогодние эксперименты Валькиных специалистов показали, что вполне приемлемых результатов можно достичь, если на гектар полей камышовых пеллет сыпать как раз тонн сорок, еще столько же добавлять пеллет уже торфяных и все это обильно удобрить как минералкой, так и органикой (в качестве последней предпочтительными оказались отработанный ил с газовых биореакторов и морские водоросли). Навоз относительно крупной скотины теперь почти в роли удобрения не использовался, так как его оказалось выгоднее (в том числе и для улучшения плодородия полей) в газовые танки пихать, так что в поля вывозились разве что продукты деятельности курей: из куриного дерьма все же газа получались крохи, а как азотное удобрение оно мало чем от минералки отличалось (ну, кроме того, что было заметно дешевле).

А агрономы из Тимирязевки (подписав специальные «договора о совместной работе» с институтом) центры по переработке тростника на пеллеты обустроили в дельте Дона, и там уже строить «вахтовые поселки» даже не требовалось, поскольку и постоянных в тех краях хватало – но сама Академия вряд ли бы такое потянула, ведь чтобы все производство наладить, требовались очень приличные инвестиции. По крайней мере нужно было туда направить специальные трактора (вариант все того же немецкого RSO, которые до сих пор в малых количествах делались на Ворсменской МТС и еще где-то), множество мелких барж-самоходок поставить, которые скошенный камыш будут перевозить по узким, часто меньше пятнадцати метров, ерикам, пеллетные установки и – что было особенно важно в таких местах – небольшие электростанции, все это хозяйство обеспечивающие энергией. Как правило, там ставили небольшие газовые станции (вместе с относительно небольшими биореакторами) – а ведь даже такие электростанции на деревьях-то не росли…

Маленькие баржи-самоходки начали уже много где делать, а в Горьковской области их стали массово выпускать на Шиморском судоремонтном заводе. А в соседних областях тоже такие забавные суденышки начали потихоньку делать: во Владимирской области небольшой судостроительный в Муроме поставили, а в Рязанской области в феврале заработал завод в поселке Елатьма – и только из-за этого я не опасался, что меня с работы выгонят. В должности понизить – так я и сам категорически «за», мне административная работа, мешающая «двигать науку», поперек горла давно встала, а эти новые судостроительные заводики как раз я и «просчитал». То есть по просьбе Вальки сначала подсчитал потребность в этих суденышках для того, чтобы получалось тростник косить и собирать не только вдоль «главного Волжского морского пути», а по всей дельте – а затем уже по требованию Минместпрома – рассчитал, где их строить будет наиболее выгодно. Правда, пока что «маловато рассчитал», в головах начальства уже зрели планы по созданию «пеллетных заводиков» и в дельте Днепра, и в Приазовье, и на Днестре, и вроде даже в низовьях Дуная – а Окских заводиков на всех явно не хватит.

Но «промышленные» расчеты в моей уверенности в собственном «светлом будущем» играли лишь сугубо вспомогательную роль: если меня из института все же выкинут, то наверняка Зинаида Михайловна меня пристроит в плановом отделе министерства. Однако пока Павел Анатольевич бдит за безопасностью страны, никто меня не тронет, даже если я буду по улицам бегать с плакатами, содержащими не особо комплиментарные термины по отношению к ленинистам. Но подобным идиотизмом я заниматься вообще не собирался, и вовсе не потому, что в подобном случае товарищ Судоплатов скажет соседке снизу не «можно», а уже «нужно» – а я был абсолютно уверен, что против нее я и трех минут не устою. Просто при утрате идеалов общество теряет способность к сопротивлению деструктивным действиям врагов, а ведь в целом-то идеалы были хорошие! Их, по моему мнению, нужно было лишь самую малость подправить, да и в руководстве страны это и без меня понимали и в нужном направлении работали – ну а я им всего лишь немного помогал и собирался и далее помогать. В основном тем, что я делать все же умел: просчитывая негативные последствия различных «инициатив» и не давая тем самым их реализовывать. А уж позитивные последствия, как я смог за последние… да, за двадцать последних лет убедиться, и без меня наступят.

Я же, например, к строительству и запуску нового производства в Выксе вообще не имел ни малейшего отношения – а завод уже закатил в плазмотронную установку второй корпус реактора на шестьсот мегаватт. А первый уже потихоньку перевозился на строящуюся «Горьковскую АЭС». То есть сам реактор пока еще на заводском складе (специально для этой цели выстроенном) лежал, а рабочие и инженеры срочно строили два новых железнодорожных моста, так как через пролеты прежних корпус просто не проходил – но вроде до лета эту работу должны были уже закончить и тогда уже оба реактора на станцию перевезти. Правда, я так и не понял, как там будут решать проблему с отсутствием воды, но наверняка что-то уже специалисты придумали…

А другие специалисты тоже много интересного придумать успели, так что у меня задач по разработке всякого софта лишь прибавилось. И особенно много программ нужно было срочно сделать для сберкасс: теперь ведь компы должны были не только счета граждан учитывать, но и обслуживать «карточные платежи» в магазинах. Мое предложение по обеспечению продаж «предметов роскоши» только через сберкассы после Зииаиды Михайловны и в Минторге поддержали, хотя с выставлением кучи «дополнительных условий», а вот Павел Анатольевич мне предложил пожелания Минторга проигнорировать – при условии, что я ему покажу прототип системы на примере Пьянско-Перевозского и Павловского районов. А так как инженеры местпромовские нужную аппаратуру уже изготовили, то ее потихоньку начали ставить и в магазины двух районов, причем вовсе не в те, кто «роскошь» людям продавали. Не потому, что таких в районах не было, а потому, что сначала нужно было магазины специальными проводами со сберкассами соединить.

Провода требовались не самые простые, прокладывались кабели ТЗГ-шести- и восьмипарники (точнее, в основном все же ТЗБ – то же самое, но «бронированные»), а это было и не очень дешево, и довольно трудоемко. Зато после прокладки кабеля магазин мог «общаться» со сберкассой по линии связи со скоростью в два – четыре мегабита в секунду, а общение возлагалось на специализированный комп-терминал, считывающий информацию с электронных карт. Я выпендриваться не стал, за образец взял карту «Америкэн Экспресс» образца пятьдесят восьмого года, тем более что и другие зарубежные банки свои карты стали делать того же габарита. Вот только я, кроме размеров карты, у буржуев ничего больше «заимствовать» не стал: в Ваде уже научились делать довольно маленькие микросхемы, так что в «моих» картах именно микросхема и запаивалась. С контактной площадкой (пока до «беспроводной связи», даже до NFC, нынешние технологии пока не дотягивали), но и так получилось более чем неплохо. Совсем неплохо: в первом же магазине, где такой карточный терминал установили (в продуктовом, расположенном у нашем доме на первом этаже и вообще через подъезд от поселковой (то есть уже городской) сберкассы очереди в кассу сократились сразу более чем вдвое. То есть в кассу теперь стояли лишь те, кто еще карточкой не обзавелся, а картовладельцы за покупки расплачивались сразу же у прилавка. Да, обошлось это не особо и дешево, все же пока каждый терминал в производстве стоил чуть больше двадцати пяти тысяч рублей, да и карточка рублей в двадцать вставала, но даже предварительные подсчеты показали, что в даже в небольшом Перевозе терминалы полностью окупятся лет за пять только на одной инкассации, а карточки… по планам намечалось цену карты уже через год снизить рублей так до семи-восьми, но в любом случае и они окупятся просто за счет «процентов по вкладам», ведь теперь людям стало выгоднее деньги не дома держать, а именно в сберкассах. Но для широкого внедрения системы все же требовалось, чтобы все программы работали без ошибок: в одной деревне в случае чего ошибки можно будет и ручками исправить, а вот если ошибки возникнут по всей стране, то тут никаких «ручек» уже точно не хватит.

Хорошо, что у меня был все же приличный опыт в разработке софта, в том числе и по части отладки, и я в целом знал, как ошибки хотя бы обнаруживать. Хотя с представителями МГБ снова пришлось пособачиться: ну никак «ответственные товарищи» не могли понять, зачем за обнаружение ошибки в программе нужно людям такие деньги платить. И долго я бы с ними ругался, но меня опять «выручила» Зинаида Михайловна: она же и бухгалтером была, и арифметику в школе хорошо учила (все же кандидатом физмат наук стала), так что я воспользовался ее «финальным заключением»:

– Потратить жалкий миллион на то, чтобы не потерять миллиард – расход приемлемый. Ты мне свои заявки на премии присылай, я найду как людям их выплатить… в пределах миллиона всем до конца года. А если потребуется больше или кто-то в программе найдет, как ты говоришь, дыру, через которую уже сотни миллионов украсть можно будет, то мне отдельные заявки присылай, я там размеры премий уже сама определю. Именно сама: ты же у нас крохобор, за копейку удавишься казенную… и это правильно, но иногда исключения бывают необходимы. А вот когда они необходимы – решать уж точно не тебе.

– Это почему это не мне?

– По кочану. Ты у нас мальчик-максималист, и думаешь о людях слишком хорошо…

– Не обо всех!

– О людях – обо всех, а сволочи – они не люди. Но знаешь, бывает и так, что человек хороший под влиянием каких-то обстоятельств превращается в последнюю сволочь. Ты с таким вроде пока не встречался, я мне вот пришлось… немало таких в войну под расстрел подвести. И я в этом не раскаиваюсь, но тебе такое на душу брать все же не стоит.

– Но я же вообще о другом говорю!

– Вот и я о том же. Был у нас у министерстве очень хороший и вежливый товарищ, а потом – и я даже знаю из-за чего – внезапно скурвился. И совсем чуток подправил программу расчета платежек строителям, думая, что никто такой мелочи не заметит…

– И?

– Что «и»? Сейчас где-то на Крайнем Севере снег убирает… военное-то положение у нас отменили, перестали воров расстреливать. Зря, конечно, но… в общем, не твое это дело. А за обнаружение критических ошибок, ты прав, премии платить необходимо.

Этот разговор с товарищем Коробовой состоялся, когда она меня в конце апреля пригласила «побеседовать» в Ворсму, куда приехала с какой-то своей инспекцией. И меня она позвала вовсе не ради обсуждения вопроса о премировании программистов или других любителей покопаться в софте, а исключительно по «своим» вопросам. Точнее, по одному вопросу: она, сообшив, что сейчас готовится решение об объединении всех республиканских Местпромов в единую организацию, попросила меня «просчитать» последовательность включения всех этих организаций в одну – для чего приволокла мне очень подробное писание деятельности местпромов всех республик. Лично приволокла: у товарища Коробовой были определенные расхождения во взглядах с товарищем Судоплатовым относительно того, к какой информации мне стоит давать доступ, поэтому она эти отчеты не стала пересылать через первый отдел института. А информация в отчетах было действительно… интересной: в них, кроме перечня всех предприятий местпромов с указанием того, чего и сколько они производят, была и вторая часть: сколько продукции в республиках (включая, естественно и РСФСР) реализуется «мимо кассы». И вот эта часть мне немало восхитительных минут доставила, хотя, откровенно говоря, почти и не удивила.

Например, по данным (полученным через ОБХСС и большей частью через сугубо МГБшные каналы) получалось, что в Азербайджане мимо касс реализовывалось почти десять процентов продовольственных товаров (производимых, скорее всего, из ворованного сырья). А в Армении было еще интереснее: более половины кожевенной продукции (включая одежду и обувь) там делали вообще «неизвестно из чего». То есть все же известно, и даже было известны каналы получения сырья, но пока их пресечь никак не выходило, так как все это очень плотно крышевалось определенными товарищами в руководстве страны. Точно так же до трети швейной продукции армянского производства шли «мимо кассы», а по части строительства (особенно жилищного) там вообще был полный кошмар. Ну а в Грузии тоже было все очень интересно: на предприятиях особого воровства не было, а вот в сельском хозяйстве ситуация требовала просто поголовного расстрела всех руководителей колхозов и совхозов, начиная буквально со звеньевых и бригадиров. В среднеазиатских республиках картина выглядела несколько получше, но там просто особо воровать было пока нечего. Хотя и там с криминалитетом были серьезные проблемы, но он был больше «уголовный» чем «экономический». А вот в Латвии и на Украине было совсем уж странно: с одной стороны, местпром там с задачами обеспечения местного населения товарами вроде и справлялся без особого нарушения советских законов, однако «республиканские особенности» позволяли этим предприятиям буквально обирать жителей прочих республик. Хотя на этих «особенностях» Зинаида Михайловна просила меня внимания не заострять, их вроде бы в ближайшем будущем собирались исправить. Но вот некоторые «национально-ориентированные мелочи» все же мое внимание привлекли. Именно «национальные», так как используя такие обоснования, местные власти проталкивали среди жителей республик вполне определенные идеи…

Честно говоря, меня больше всего удивило, что в двух республиках, если верить полученным отчетам, ни народ, ни власти вообще «не злоупотребляли». В Узбекистане – но там после значительного сокращения «планов по хлопку» в этом у руководства республики и нуждочки не было, и в Литве. Это, конечно, вовсе не означало, что там все было идеально и никакого криминала не было, но вот с позиции Минместпрома там все было «чисто». Хотя и предприятий там местпромовских было не особо много, а существующие только «удовлетворением нужд местного населения» и были озабочены – и с планами вполне себе справлялись. Правда меня во всем этом другое больше порадовало: эти две республики и «национальную культуру» развивали без особого фанатизма, то есть неплохо развивали, но не использовали ее в «деструктивных целях». А вот в целях «конструктивных» очень даже использовали, особенно в Литве этим занимались исключительно серьезно. Ну а так как меня Павел Анатольевич среди всего прочего и на «культуру» направил, я этот момент очень тщательно отслеживал, и единственное, о чем жалел, так это о том, что пока вроде «не за что» было награждать орденами любимых актеров…

В РСФСР Местпром (действующий под исключительно жестким контролем со стороны министра) вроде бы «не нарушал», а вот с «культурой» надо было что-то делать. Потому что, с моей точки зрения, деятели этой самой культуры давно уже берега потеряли. Например, вот уже третий год подряд Минкульт пытался под разными предлогами отобрать у Местпрома пластиночные фабрики (безуспешно, но от своих намерений в Минкульте пока отказываться не собирались). И попытки эти объяснялись вовсе не тем, что Зинаида Михайловна на пластинках зарабатывала для страны много денег, нет: их больше волновало то, что на этих пластинках не зарабатывали «выдающиеся музыканты и композиторы». А у меня было свое мнение об их «выдающести»: если народ пластинки не покупает, то тут вроде и говорить не о чем. Однако были люди, имевшие иное мнение, причем не только «обделяемые творцы»: мне Наташа Резникова принесла «посмотреть» довольно простенькую схему, благодаря которой на Апрелевском (то есть полностью государственном) заводе грампластинок выпускали ежесуточно до пяти тысяч совершенно «левых» дисков, «вообще ничего не воруя». Принесла она ее мне, понятное дело, уже после того, как ОБХСС ее вскрыло и исполнители отправились «на стройки народного хозяйства в очень отдаленные районы», но схема оказалась интересной тем, что ее теоретически можно было много где применить и она попросила «просчитать варианты». В Апрелевке просто сделали пластинку потоньше и «экономили» почти десять процентов пластика, а такую «экономию» можно было ведь и в других местах «внедрить». В любых местах, где сырье поступало «в тоннах», в продукция отгружалась «в штуках»…

Сам я заниматься такими исследованиями не стал, просто озаботил программистов, занимающихся составлением программ учета промышленной продукции – а основное время тратил на доработку (воистину бесконечную, ибо «совершенство не знает пределов») программ многофакторного анализа текстов. И на разные «культурно-спортивные мероприятия».

Насчет спорта меня Ю Ю исключительно жестко теперь контролировала, мне с ней приходилось по пять часов в неделю в спортзале проводить. А Лида эти занятия горячо одобряла (и я даже боялся представить, чего соседка жене порассказать успела на эту тему). Еще я много времени проводил с нашими музыкантами (уже всерьез изучая и музыкальную грамоту, и основы пианизма), а так же еженедельно (по воскресеньям, так как другого свободного времени у меня уже не оставалось) проводил встречи с редакторами «Юного Шарлатана». Насчет музыки жена меня тоже очень поддерживала и сама – после того, как я притащил домой рояль – игру на фортепиано изучать начала. А вот в отношении работы с редакцией она ни малейшего энтузиазма не проявляла, скорее всего потому, что из-за «запретов» я редакторов к себе в гости приглашал. И единственно, что ее с этими визитами примиряло, так это то, что гости – так же каждое воскресенье – приносили ей в подарок новую книгу, вышедшую в издательстве. Причем именно ей и приносили…

Но это были «чужие» книги, а ведь по идее (то есть по задумке товарища Судоплатова) я должен был написать несколько «выдающихся произведений» и с ними «влезть в писательское сообщество». И ведь писать-то я вполне мог, даже почти без ошибок – но вот с чем «выдаваться», я пока придумать не мог. А это и меня нервировало, и руководство. В конце концов ко мне на работе зашла Светлана Андреевна и «мягко намекнула»:

– Шарлатан, есть мнение, что тебе стоит сосредоточиться на чем-то вроде космической фантастики. Сейчас, особенно после запуска орбитальной станции, интерес к этой теме довольно большой, а ты уже доказал, что интересно про космос писать умеешь…

– Ага, а потом меня снова будут таскать по разным интересным местам и расспрашивать, откуда я знаю про наши самые секретные космические программы.

– А ты пиши не про то, что будет, скажем, лет через пять-десять, а про чуть более отдаленные времена. Такие, до которых нынешние дети доберутся в самом расцвете сил, что добавит им стимулов учиться нужным специальностям…

– Светлана Андреевна, знаете, в чем моя проблема? Она заключается в том, что я хоть и плохонький, но инженер и гнать откровенную пургу просто не способен. Но и это беда невелика, хуже то, что я уже умею просчитывать будущее и заранее знаю, что на моей жизни мы ни до каких планет не доберемся – но самое отвратительное заключается в том, что я точно знаю, что это вообще никому нафиг будет не нужно! Нечего людям делать ни на Луне, не тем более на Марсе! И тем более на Венере, где давление сто атмосфер и температура выше четырехсот градусов!

– А я вроде читала, что там даже жизнь может быть, леса, или еще что-то в этом роде…

– Я и говорю: слишком хорошо считать умею и прежде чем очередную галиматью писать, все просчитываю. И особенно тщательно просчитываю затраты. Например, на Луну человека отправить можно, лет так за десять – но на эту развлекуху стране придется потратить процентов десять сегодняшнего госбюджета. То есть просто выкинуть, и даже не на ветер, а гораздо выше, пять миллионов комфортабельных квартир! Лично я к таким тратам не готов…

– А просто Луну исследовать? Из чего она состоит, что там можно для людей полезного найти…

– Ничего там интересного нет: оттуда слишком уж дорого что-то возить будет. А просто изучать – так у Вальки сейчас по теплицам робот бегает, который изучает состав грунта в контейнерах не хуже, чем в химлаборатории, если на Луну такой отправить, то и риска для людей не будет, и в деньгах в тысячу раз дешевле обойдется.

– Но наврать-то… да, я поняла. Какое-то ты скучный стал, слишком уж рациональный, кроме своих машин вычислительных ничего вокруг не видишь. Раньше у тебя с фантазией было получше, я твою книжку с огромным удовольствием читала, хотя заранее знала, что там все – сплошная выдумка. Значит, про космос и про будущее от тебя ничего можно ничего уже не ждать… жалко.

– Про космос, говорите, и про будущее… Вообще-то космос сейчас стараются покорить чтобы людям на Земле лучше жилось. А вот как его будут в будущем покорять и что из этого получится… Знаете, я книжку напишу, быстренько напишу. Там и про космос будет, и про будущее. И про людей на Земле, а главную героиню книги будут звать Светлана Андреевна.

– Что?!

– Ладно, просто Светлана. В честь той, кто мне идею книги подал – но об этом одна вы знать будете. Уверен, вам она понравится – и героиня, и книга тоже, а почитать я ее вам дам уже этим летом. И это я точно могу уже обещать…

Когда обещания даны, их нужно выполнять. А то, что на выполнение обещаний требуется время, то я поначалу об этом просто не подумал: уж больно промелькнувшая у меня идея понравилась. Да и, с другой стороны, если идея близка и в целом понятна, то и на ее воплощение особо много времени не требуется. Ведь что такое привычная для современного читателя книжка? Двадцать так называемы «авторских листов», восемьсот тысяч букв, расставленных в определенном порядке. А если на клавиатуре текст набирать со скоростью триста символов с минуту, то на все про все уйдет меньше пятидесяти часов. Так что даже «многотонное» произведение оказывается не так уж и сложно сваять. Хотя нафиг, других дел хватает. А вот когда книжка будет уже напечатана… тогда, пожалуй, дел еще больше поднавалится. По части «борьбы на культурном фронте» – однако, надеюсь, есть люди, которые и без меня большую часть такой работы сделать смогут. А я… Интересно, уже во время разговора со Светланой Андреевной я будущую книжку вообще целиком представил, и даже «увидел внутренним взором» что-то вроде будущей обложки. Однако в мечтах все получается легко и просто, а вот как оно выйдет на самом деле…

Но как оно выйдет, получится узнать только после того, как дело будет сделано. А если на такое дело тратить хотя бы по часу в день… перед сном… А как высыпаться в условиях острой нехватки времени, я знал – и к воплощению данного знания сразу же и приступил. Впрочем, все прочие дела я тоже откладывать на «неопределенное будущее» не стал: для себя это будущее я уже определил…