Шарлатан на продажу

Пролог-1, Пролог-2 (1)

ПРОЛОГ

1. 296 год Железных Времен, 40-й день Щедрого месяца. Силура́н, постоялый двор на дороге неподалеку от Джанга́ша.

– Айру́нги?!

Острие ножа на мгновение дрогнуло на шее щуплого пучеглазого человечка. На серо-белой коже проступила капелька крови.

– Айрунги?! – недоверчиво и презрительно повторил гигант-силура́нец, сверху вниз глядя на прижатую к стене жертву. – Это ты мне такую ряску болотную подсовываешь?

– Я... ряску... нет... – сбивчиво залепетал пучеглазый. Скосил взгляд на нож у своего горла и заставил себя говорить связно. – Ты же ловчий, ты охотишься за преступниками, Хашарне́с! Вот я тебе... сведения... ценные! Айрунги – за него же в каждой стране награда назначена! Тебе за него где угодно... такие деньжищи! А мой выигрыш – это тьфу, ерунда!

– Ах, ерунда? – загремел светловолосый великан Хашарнес. – Ах, тьфу? Кха́сти, ты видал такую наглость? – бросил он взгляд на стоящего рядом напарника. – Он, понимаешь ли, у порядочных людей драгоценности будет выманивать, а как прижмут – так отовраться надеется? Может, он нам еще расскажет сказочку про Глиняного Человека, которой детишек ворует?

Напарник, стройный молодой наррабанец, сухо и зло хохотнул.

– Какой Глиняный Человек? – возопил пленник. – Я же правду!.. Я сам его видел, Хашарнес, я не вру! Айрунги сейчас на острове Эрни́ди, советником у короля! Никуда уезжать не думает, жениться собирается! Просто отправляйся туда и забирай его!

– Как поет! – восхитился Хашарнес. – Нет, как он поет! Айрунги, этот проходимец, – королевский советник? И жениться задумал, да? Оно и просто: сначала по всему свету накуролесил так, что на семь стран пыль пошла, а потом подался в королевские советники! Ты слышишь, Кхасти, какой тухлятиной нас пытаются накормить?

– Слышу, хозяин! – В голосе наррабанца прозвучали мурлычущие, как у барса, нотки. – Он думает, что мы – два барана. Разреши, я его...

Взгляд Кхасти обежал тесную комнатку. Обычная дешевая каморка на постоялом дворе: топчан с соломенным матрасом и подушкой, сундук с откинутой крышкой (в котором Хашарнес и наррабанец уже успели порыться), треножник с тазом для умывания и небольшая жаровня с углями, чтоб в комнате было не очень холодно.

Карие глаза наррабанца чуть расширились, дрогнули тонкие ноздри.

– Позволь, господин, ткнуть вонючего шакала мордой в угли? – мягко предложил Кхасти. – Он сразу поймет, что его шутки не смешны. И вспомнит, куда спрятал нечестно выигранное.

Пленник слабо пискнул.

– Мордой в угли? – задумчиво отозвался Хашарнес. Его рот скривился в злой усмешке, от этого шрам, который тянулся через левую щеку, губы и подбородок, казался изломанным. – Вообще-то хорошая мысль...

– Плохая мысль! – вдруг возразил твердый, энергичный голос.

Хашарнес и Кхасти обернулись к распахнувшейся двери – и застыли под направленным на них арбалетом. И под взглядом, устремленным поверх арбалета.

– Плохая мысль! – повторил узколицый парень с растрепанными темными волосами. – Не знаю, как вам, а мне этот пучеглазый червяк нужен с целой мордой. Чтобы заказчик мог его признать.

– Чей заказчик?! – возмутился Хашарнес.

– Мой, конечно. Повеселились сами – дайте повеселиться другим. Позвольте пригласить вашу даму на танец.

– Дама не танцует! – отрезал Хашарнес. – Тала́ш, у тебя совесть есть?

– Совести нету, – огорченно отозвался Талаш. – Зато есть арбалет. Отойдите оба от моей добычи и положите лапы на стену. Не заставляйте меня устраивать тут беспорядок.

Хашарнес присвистнул.

– Ладно, Кхасти, с арбалетом не спорят. Мы свое еще возьмем, а сейчас...

И он послушно шагнул к стене.

Но на середине этого мирного, покладистого движения рука силуранца сорвала с подставки таз с водой и обрушила на арбалет. Удар пришелся вскользь и не выбил оружие из рук, но стрела, слетев с желобка, ударила в стену. И тут же гигант Хашарнес медведем обхватил противника.

Талаш успел закричать, когда его стиснули железные объятия. Успел даже ударить силуранца арбалетом по колену. А потом выронил оружие, затрепыхался, скуля от боли и пытаясь вырваться из живых клещей.

А за его спиной спорная добыча не теряла времени даром. Едва в непрошеного гостя полетел таз, как пучеглазый пленник метнулся к окну, тихо ойкнул – высоко! – и сиганул через подоконник.

Наррабанец Кхасти дернулся было, чтобы помочь напарнику, но заметил побег, кинулся вдогонку и не раздумывая выскочил в окно.

Тем временем темноволосый чужак был почти без сознания – так сдавили его медвежьи лапы силуранца.

Но уже рядом была подмога. На пороге возникла высокая, статная девушка в мужской одежде, с коротко остриженными темными волосами. Рука привычно держала кожаную дубинку, набитую песком.

– Талаш, звал?..

Тут она поняла, что происходит, ахнула и с маху врезала Хашарнесу по голове дубинкой.

Силуранец был крепок, словно дубовый кряж, и только с третьего удара застонал и, ослабив страшные объятья, осел всем весом на противника.

Талаш выполз из-под оглушенного неприятеля и просипел:

– Добыча уходит! Крикни Колоде, чтоб не упустил!..

Девушка перепрыгнула через силуранца, бросилась к окну:

– Там Колода с каким-то черномазым дерется! Я сейчас!..

Она быстро огляделась, подхватила с пола таз, взвесила на руке – и швырнула вниз.

Бросок был силен и точен. Таз ударил Кхасти по голове. Наррабанец рухнул на утоптанную землю двора. Его противник, приземистый бородач, ошарашенно вертел головой, пытаясь сообразить, что происходит и что теперь делать.

– Лови его, Колода! – завизжала из окна девушка. – Лови-и-и!

Колода похлопал глазами, нагнулся и ухватил за ворот бесчувственного наррабанца.

– Не того, дурак! – донеслось сверху.

Но было поздно. Из конюшни вылетел на неоседланной лошади пучеглазый беглец. Под возмущенные крики бегущего следом конюха кобыла пронеслась по двору и исчезла в распахнутых воротах.

* * *

Когда хозяйка постоялого двора закончила мазать наррабанцу голову целебной травяной мазью и наложила чистую холщовую повязку, Кхасти мрачно похромал в трапезную, где обнаружил своего господина в компании недавних противников.

Хашарнес Бычий Загон сидел на широкой скамье, вытянув ногу, по которой ему в драке приложили арбалетом. Стриженая девица бинтовала ему колено. Талаш отдыхал рядом, откинувшись к стене. Время от времени он проводил пальцами сквозь рубаху по ребрам и морщился: крепко его помяли!

Бородач пристроился в углу, угрюмо нахохлился, уткнулся в кружку. Ему явно влетело от своих и чужих, причем трепка продолжалась.

– Учу дурака, учу... – говорил Талаш, морщась от боли и досады. – Добычу надо было хватать! Пленника! А потом бы разобрались, кому он достанется... Кстати, Хашарнес, что у тебя к этой пучеглазой ящерице?

– Два перстня и ожерелье. Он обыграл парнишку, сына Хранителя замка. Причем коробка у гада шулерская, «слоеная», сам видел. Мальчишка утащил для расплаты мамашины свадебные подарки. Меня наняли вернуть памятные вещицы и накостылять уроду. А у тебя к нему что?

– С мелким торговцем вошел в долю – и удрал с общим капиталом... А у тебя новый напарник? – Талаш кивнул в сторону двери.

Хашарнес обернулся к стоящему на пороге наррабанцу:

– А, Кхасти, иди сюда. Садись, пей и знакомься: это Талаш Березовая Кора из Рода Уршифер. Он тоже ловчий. Грайанец, как и вся его мерзкая шайка. Если где его встретишь – держи ухо востро: это стервятник, охочий до чужой добычи.

Ничуть не обидевшись, Талаш поднял в сторону силуранца кружку с вином и сделал глоток.

– Вон там, в углу, – продолжал Хашарнес, – сидит Колода. Самый тупой дурень из всех, кто когда-нибудь держал в руках оружие.

– Зато надежный и не трус, – заступился за напарника Талаш.

– А красавица, что сейчас меня врачует, – сестра Талаша, Альджи́та Солнечная Земля. Это она тебя тазом так метко приласкала. Брат на добычу ходит – и сестра с ним.

Кхасти коснулся повязки на своей голове и сказал сухо:

– Когда братья ходят на добычу, сестрам лучше сидеть дома.

– А когда разговаривают люди, собакам лучше молчать, – обиделась Альджита. – По-наррабански «кхасти» – это собачья порода, так?

– Я – сторожевой пес моего господина, – ровно ответил наррабанец.

Колода заинтересованно оторвался от кружки:

– Эй, а если ты раб, чего с оружием ходишь?

– Он мой вольноотпущенник, – вмешался Хашарнес. – А как он себя величает – его дело. Главное, напарник хороший. Как за добычей с этакой высоты сиганул, а?

– Добыча тоже не задумалась с высоты сигануть, – хмыкнул Талаш. – Шустрый, гад. И хитрый... Что он про Айрунги бренчал, а?

– Ты за дверью подслушивал? – хохотнул Хашарнес.

– Было такое, – не стал отпираться Талаш. – Это ж надо выдумать: Айрунги вышел в королевские советники!

– Во-во, и жениться надумал!

– Вот уж я не потащу свою команду в такую даль из-за детской сказочки!

– Я тоже. Дураки тут не водятся.

– Само собой...

2. 296 год Железных Времен, 10-й день Серого месяца. Нарра-до́, столица Нарраба́на.

– Айрунги?!

Хайшерхо́, смотритель дворцовых архивов, поудобнее оперся локтем на высокую подушку и, подняв брови, взглянул на человека, стоящего перед ним на коленях на ковре.

– Айрунги Журавлиный Крик? Но, Мерх, он же погиб во время землетрясения... где-то возле озера Тхитигур, так?

– Не совсем так, господин, – не поднимая глаз, робко возразил Мерх.

– Что «не совсем так»? – Голос Хайшерхо стал строже. – Не совсем умер? Небрежно сплетаешь слова!

Стоящему на коленях человеку хотелось вжаться в ковер – так он боялся разгневать своего грозного и властного собеседника.

Да, грозного и властного! Пусть Хайшерхо незнатного происхождения, пусть занимает незначительную должность смотрителя дворцовых архивов, пусть с виду тих и скромен... это – внешнее, это – маска. Весь Наррабан трепещет перед человеком, у которого повсюду свои глаза и уши. Через него к Светочу текут чужие тайны, он прихлопывает любой заговор, гасит любую мысль, враждебную престолу наррабанского владыки. Нищий, купец, бродячий сказитель, лекарь, служанка, брадобрей, меняла на рынке – любой может оказаться человеком Хайшерхо, но не признается в этом даже родным.

И такому человеку служит Мерх. Как тут не трепетать?

– Айрунги жив, о господин мой... Он живет на острове Эрниди, стал советником короля Фага́рша.

– Подожди, я переведу... – Хайшерхо в последнее время увлекся изучением чужеземных языков. – «Ниди» – это «остров», я помню, но начало слова – что оно означает?

– «Эрн» – растение, господин мой, его другое название – вереск. Оно у нас не растет.

– Вересковый остров, так? И Айрунги стал королевским советником? Да хранят короля Фагарша боги его родины!.. Говоришь, проходимцем заинтересовался храм Гарх-то-Горха? Неужели этот грайанец попортил мало крови служителям Единого-и-Объединяющего?

По лицу Хайшерхо скользнула довольная улыбка. Мерх помедлил с ответом, давая господину насладиться золотым воспоминанием.

Две силы боролись за влияние на Светоча: Хайшерхо с его армией осведомителей – и главный жрец храма Гарх-то-Горха со словом бога. О, это были достойные соперники!

Шесть лет назад люди Хайшерхо и храмовые воины ловили некоего злокозненного грайанского звездочета, осмелившегося, вопреки запрету богов, читать и толковать небесные письмена. В конце концов «крысоголовые» – воины в масках в виде морд священных храмовых животных – выхватили грайанца прямо из рук людей Хайшерхо и приволокли в храм. Это было во время большого праздника, на торжественное моление собрался весь Нарра-до. Жрец собирался прилюдно допросить пленника и выпытать у него признание в чудовищном святотатстве. А затем жрецы подняли бы такую волну религиозного неистовства, что храм надолго стал бы средоточием власти в Наррабане, а Светоч – покорным исполнителем воли главного жреца. Пошла бы охота на закоренелых грешников, и первой ее жертвой стал бы Хайшерхо...

Но главному жрецу не повезло. Его люди притащили не того грайанца. Не звездочета, а мошенника и проходимца. Хитрый прохвост на глазах у потрясенной толпы объявил себя пророком Гарх-то-Горха и принялся творить чудеса...

– Фокусы, – вышел из задумчивости Хайшерхо. – Так называют грайанцы жалкое подражание магии, которым бродячие фигляры развлекают всякий сброд.

Мерх закивал, прекрасно понимая ход мысли господина.

– Этот Айрунги как раз родом из фигляров-циркачей, – напомнил он.

– Да, – усмехнулся Хайшерхо, для которого его люди составили жизнеописание самозваного пророка. – Потом он занимался алхимией. Все его чудеса – фокусы да алхимия. Но, во имя черных щупалец Гхуруха, как же он напугал жрецов!

– Они собрали ему караван, лишь бы уехал... – подобострастно подхихикнул своему господину Мерх.

– Ну, уехал так уехал, – посерьезнел Хайшерхо. – Помер ли, жив ли – что нам до того? Что вложили демоны в разум главного жреца?

– Не в его разум, господин мой. Это придумала А́хса-вэш...

– Ахса? – подобрался Хайшерхо. – Эта гюрза с вырванными зубами?

Каким страшным врагом была для него умная и властная супруга прежнего Светоча! Как поддерживала она во всем отца своего, главного жреца храма Гарх-то-Горха! Как сладко напевала мужу то, что было ей выгодно!..

Но кончина Светоча лишила Ахсу-вэш власти, и овдовевшая гадина, шипя и плюясь ядом, уползла в храм. Вновь стала жрицей, как и в юности, до того, как на нее упал благосклонный взор правителя Наррабана...

Но недаром говорится: хоть и кряхтит тигр, что стар да болен, а олень не подойдет его пожалеть. Хайшерхо не настолько глуп, чтобы недооценивать врага...

– Что придумала достойная Ахса-вэш?

– Возвращение пророка.

– Что-о? Мерх, неужели слух изменяет мне?

– Нет, господин. Всю зиму по городу будут ходить речи о пророке, который шесть лет назад озарил Нарра-до своим появлением. А в День Новой Завесы...

– Пророк вновь явит свой лик верующим?

– Да, господин.

Оба замолчали. Слуга притих, стараясь вслепую, с опущенными глазами угадать, насколько разгневан господин этим известием. А Хайшерхо погрузился в раздумья.

Главный храм Нарра-до – храм Единого-и-Объединяющего. Огромная раковина, распахнутая взорам толпы молящихся. И тайна тайн, средоточие недостижимых мечтаний верующих – статуя Гарх-то-Горха. Увидеть ее – всё равно что узреть Отца Богов. Казалось бы, так просто: подойди, коснись завесы, отведи ее в сторону, брось взгляд...

Но нет в Наррабане запрета страшнее, чем тот, что хранит священную завесу от дерзкого любопытства смертных.

И не в том дело, что днем и ночью священную статую незаметно оберегали храмовые стражники (и святотатец не успел бы даже понять, откуда прилетела стрела, оборвавшая его преступный порыв). Нет, куда страшнее было бы для безумца откинуть завесу!

За долгие века, что проплыли над миром со дня его сотворения, лишь глаза высших жрецов созерцали лик божества. И только однажды взгляд простого смертного осквернил святыню. Великий герой и великий грешник Хаштар посмел откинуть занавесу. Разумеется, дерзкий был испепелен молнией. Но кару с ним разделил и весь человеческий род: люди перестали слышать голос божества. Теперь Гарх-то-Горх передает им свою волю через самую презренную из тварей земных. Оттого и признали крысу священным животным Отца Богов...

А День Новой Завесы – главный праздник. В канун его – черную ночь новолунья – даже отпетые гуляки сидят по домам, показывая Гарх-то-Горху, что и в мыслях не держат подобраться к храму и подглядеть за церемонией, что вершат жрецы.

Наутро весь город собирается на площади у храма, даже больных и увечных приносят на руках. С чистой радостью в сердцах взирают верующие на завесу – иного цвета, с иным рисунком, вышитым золотом и серебром. И летят к престолу Отца Богов благодарственные молитвы: не гневается он на людей, дозволил хотя бы служителям храма взирать на святыню!

Пролог-2 (2), Пролог-3, Пролог-4, Пролог-5 (1)

Растроганный Хайшерхо коснулся пальцами груди – там в парчовом мешочке лежал темно-синий лоскут бархата с серебряными нитями вышивки: жрецы продавали старые завесы по кусочкам на талисманы.

«О Единый-и-Объединяющий, не гневайся на своего раба. Не с тобой я борюсь – где уж мне, жалкому! – а с недостойным жрецом, что, прикрываясь именем твоим, творит мерзейшие деяния!»

– Так в День Новой Завесы грайанский мошенник будет корчить из себя пророка? – брезгливо произнес он вслух. – Не надо быть ясновидящим, чтобы угадать, к чему он призовет верующих.

Мерх опустил взгляд, исполненный страха. Падение Хайшерхо стало бы для него гибелью.

– Поистине, сплетатели козней рано или поздно запутаются в собственной паутине, – так же брезгливо продолжил Хайшерхо. – Конечно, они сумеют заставить грайанца сказать верующим то, что угодно главному жрецу... но что потом? Айрунги – матерый и увертливый лис, он искусает руки, держащие его...

– У него не будет на это времени, – сокрушенно отозвался Мерх. – Вот запись, сделанная рукой Ве́йди-шиу, одной из младших жриц храма. Эта храбрая и неглупая девушка довела до нас коварный замысел недостойных служителей Гарх-то-Горха. Она подслушала беседу Ахсы-вэш с отцом.

Мерх почтительно положил пергаментный свиток на ковер у подушки, на которую откинулся Хайшерхо. Господин, даже не взглянув на письмо, потянулся к кальяну, сделал глубокую затяжку. Разумеется, позже он прочтет и обдумает каждое слово, но сейчас речь шла о сути дела. Как говорится в Наррабане, о ядрышке ореха.

– Девушка расслышала не всё из сказанного, – принялся Мерх излагать содержимое свитка. – Но то, что упало ей в уши, она записала дословно и снабдила замечаниями о выражении голосов и лиц говорящих... В конце беседы главный жрец сказал: «Высокое служение заслуживает высокой награды. На закате священного дня пророк вознесется на небеса, в объятия Отца Богов...» Ахса-вэш сжала кулачки и злобно спросила: «Надеюсь, он вознесется по частям?» Ее отец улыбнулся... Вейди-шиу пишет – «как тигр». И ответил: «Деточка, да я с удовольствием его своими руками... вознесу!»

Хайшерхо покивал. Всё правильно. Доведись ему плести такое кружево, он бы тоже оставил с краешку петельку для грайанца.

– Вейди-шиу – полезная девушка, – задумчиво сказал он. – Нужно увеличить плату за ее... добычу.

– Вейди-шиу – тщеславная девушка, – уточнил Мерх. – Она хочет не денег.

– Высокое замужество?

– Да, господин мой. Она мечтает стать супругой кого-нибудь из придворных вельмож.

– Она красива?

– Я не видел ее, господин. Свитки передает служанка.

– Что ж, умная и ловкая жена придворного может быть полезна не меньше, чем жрица. Особенно если до свадьбы найдет для себя замену в храме... Впрочем, раньше Дня Новой Завесы я и слышать об этом не хочу.

Хайшерхо потянулся к кальяну, но рука его замерла в воздухе.

– Но как же «крысоголовые» успеют доставить Айрунги к нужному дню? Они не сделали этого до осени, а сейчас уже грянули шторма. Мореходы не рискнут пуститься в путь по зимнему морю, даже если за их успех будут возноситься молитвы во всех храмах Гарх-то-Горха по всему Наррабану!

– Да, господин, не рискнут. Но Ахса-вэш успела перед штормами переправить отряд «крысоголовых» в Грайан. За зиму неспешно пересекут материк по суше, весной наймут в Яргимире корабль. От Яргимира рукой подать до Эрниди. Они успеют, господин...

– Кто командует «крысоголовыми»?

– Дрого-дэр, господин. Молод, дерзок, предприимчив, неглуп.

– Что ж, – спокойно подытожил Хайшерхо. – До весны есть время и у нас. Пусть Дрого-дэр гоняется за победой по чужим землям – мы подождем победу в засаде. Во всех портах Наррабана.

3. 296 год Железных Времен, 2-й день Хмурого месяца. Остров Вайани́ди.

– Айрунги?!

Глава Круга Семи Островов оторвался от созерцания леса мачт, выросшего в гавани.

Как и должно быть в осеннем лесу, деревья-мачты обнажили свои ветви-реи. До весны корабли не поднимут паруса, не сорвутся из гавани на крыльях ветров. Морских красавцев поднимут на берег, будут заботливо смолить им днища, очищать от наросших водорослей и ракушек, уберегут среди скал от страшных зимних штормов.

То же самое происходит сейчас на остальных островах, что входят в Союз. Одной жизнью живут они, словно семь кораблей в одной эскадре. Как бы ни назывался остров – Вайаниди, Тагини́ди, Прешни́ди, – всё равно жители гордо называют себя берниди́йцами.

Берни́ди, Семь Островов! Гордое, грозное название! С Огненных Времен перекрывали бернидийские корабли морские пути. И молились капитаны, чтоб хранили их Морской Старец и дочери его, дори-а-дау, от ураганов, подводных камней и бернидийцев.

Не то сейчас время, не то... И всё же Тагио́р Большой Хищник, возглавляющий Круг, каждый раз испытывает возвышенную гордость при виде того, как собирается к родным берегам крылатая мощь.

И такую красивую минуту испортил этот капитан, сожри его кракен!

– Айрунги? – поморщился Тагиор. – Мошенник до сих пор жив?

– Боги хранят его для нас, – хищно улыбнулся Шинва́ш Темный Туман.

Тагиор перевел взгляд на море, но возвышенное настроение не возвращалось. Кому приятно вспомнить о том, как его выставили дураком?

Ну, хорошо, не сам Глава Круга выложил проходимцу деньги, а вот этот самый Шинваш... и что с того? Если у главаря в ближних подручных ходят дурни, это кое-что говорит о главаре!

К тому же эта нелепая история – горькое, постыдное напоминание о том, что могущество бернидийцев отошло в прошлое. Другие страны обзавелись могучими эскадрами – тот же Грайан, затопи его Морской Старец от побережья до Лунных гор!

Слово «пират» перестало звучать звонко и властно, как звенят сталь и золото, и напоминает скорее об удавке палача.

Вот и приходится бернидийцам заботиться о том, как выглядят они в чужих глазах. И возмущаться, когда их называют морскими разбойниками. Так что можно понять капитана Шинваша, который решил дать солидную взятку посланнику грайанского короля, прибывшему разбираться насчет спаленного приморского городка.

Вот только посланник-то оказался мошенником с собственноручно нарисованными королевскими грамотами!

История стала известна на Семи Островах, и предусмотрительный Шинваш превратился в посмешище. Не было ни одного знакомца, который не подкатился бы к нему, размахивая грязным клочком бумаги и вопя: «Гони монету, не то королю Джангила́ру всё про тебя расскажу!..»

Словно угадав мысли своего повелителя, капитан насупился, свел широкие брови, твердо сжал губы под светлой полоской усов.

– Разреши, Тагиор! Моей «Лучнице» в путь собраться – не перед зеркалом вертеться!

– В какой путь, о чем ты? Осень, шторма!

– Да что мне шторма!..

– Шинваш, ты капитан или сопливый малек? Тебе отвечать перед Кругом и Морским Старцем за «Лучницу» и ее экипаж!

Капитан сдержал в горле бранные слова. Любому другому он бы, не стесняясь в выражениях, объяснил, в какую береговую дыру должны, поджав хвост, забиться шторма, когда он, лихой воитель Шинваш, выходит в море!

Промолчал капитан не из почтения к Главе Круга, а из уважения к неистовому пирату, каким прежде был этот старик. Во всех тавернах пьяные матросы поют о том, как «Наглец» под командой Тагиора прорвался в гавань Яргими́ра сквозь обстрел береговых катапульт.

– Мошенник не стоит того, чтобы спешить к нему сквозь шторма, – веско подытожил старый правитель. – Пусть Айрунги доживет до весны.

4. 297 год Железных Времен, 4-й день Лютого месяца. Аргосми́р, столица Гурлиа́на. Королевский дворец.

– Айрунги?!

Седой человек в черной маске раздраженно хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

Тот, кого весь Гурлиан почтительно именовал «король-отец», мог бы и не надевать маску. Все-таки он не на приеме послов и не на беседе с советниками. Да никто всерьез и не принимал уже предсказание многовековой давности: мол, Роду Ульне́с грозит беда от дурного глаза. Теперь королевская семья закрывает лица лишь в силу традиции, в случаях, определенных церемониалом.

Но Эшуза́р Сухой Берег привык к ощущению ткани на лице. Еще подростком надел он жемчужно-серую, с бахромой маску наследника и занял место на перламутровом троне рядом с престолом короля.

В надлежащее время он воссел на золотой трон – и серая маска сменилась золотой, с рубинами. До сих пор Эшузар помнит, как холодила она кожу своей царственной тяжестью.

Как и подобает правителю Гурлиана, с приближением старости он уступил власть сыну и надел черную маску. Теперь его величали «король-отец», в делах королевства он мог участвовать лишь советом.

Так уж повелось в этой маленькой древней стране: три правителя, три престола, три маски.

И привычка так въелась в душу короля-отца, что маску он снимал только перед роднёй, слугами и доверенными приближенными.

А этот гибкий, льстивый, угодливый человек не был ни доверенным приближенным, ни, конечно же, роднёй.

Так, обычный доносчик...

– Ты говоришь, – размеренно сказал Эшузар, взяв себя в руки, – что Айрунги Журавлиный Крик, государственный преступник, основался на Эрниди?

– Он самый, – поклонился его собеседник. – Тот самый, кто затеял «мятеж бархатных перчаток». Я летом супругу возил на Эрниди – в грот «дори-а-дау», стало быть, чтоб Безымянные послали нам здоровеньких детишек...

Король-отец небрежным движением сухой кисти отмел семейные обстоятельства доносчика. Тот правильно понял жест правителя и заторопился:

– Айрунги в фаворе у короля Фага́рша... живет во дворце, назначен советником... ну и дурень же этот Фагарш! – угодливо захихикал доносчик...

И осекся, поняв свою ошибку.

Под маской не видно было лица, но руки правителя так вцепились в подлокотники кресла, что у доносчика от ужаса кишки в узел завязались.

Как же не подумал он о том, что лет этак пятнадцать назад именно Эшузар, тогда еще король Гурлиана, приблизил к себе проходимца Айрунги, обласкал – и в благодарность получил «мятеж бархатных перчаток». Выходит, Эшузар – тоже дурень?!

Воцарилось молчание, такое многозначительное, что мраморный пол под ногами показался доносчику зыбким пластом мха на поверхности бездонной трясины.

Наконец заговорил король-отец – спокойно, почти равнодушно:

– Если известие окажется правдивым, тебе будет заплачено. Если же ты солгал... – Эшузар легко развел руками. – Ступай. И не вздумай болтать о том, что рассказал мне.

Доносчик удалился, скрыв разочарование (он рассчитывал сразу же получить награду).

А король-отец призадумался.

Конечно, неплохо бы изловить авантюриста и негодяя, доставить его в Аргосмир и торжественно удавить на эшафоте, на глазах у толпы горожан. Дело со всех сторон хорошее, угодное богам, Гурлиану и правящей династии.

Но удавленного преступника уже не поднимешь с погребального костра. А живой может многое рассказать...

В недобрый час когда-то Эшузар позволил хитрому проходимцу завести в Аргосмире «невидимую стражу», имеющую везде свои глаза и уши. Что-то вроде этого, по слухам, сделал для своего Светоча наррабанец Хайшерхо.

Ничего не скажешь, это звучало заманчиво: незримая сеть, наброшенная на город...

С большим опозданием Эшузар сообразил, что хозяин-то этой сети не он, государь Гурлиана, а наглый прохвост Айрунги Журавлиный Крик!

А прохвост не дал королю времени осознать свою неосторожность. Подыскал пару королевских кузенов, что с самого рождения завистливо облизывались на золотой трон, тряхнул своей незримой сетью – и вспыхнул мятеж!

Хорошо еще, что королевские кузены, идиоты самовлюбленные, провалили авантюристу всю затею. Пыжились от важности, додумались ввести для своих приспешников опознавательный знак – бархатные перчатки... А главное, не сумели договориться, кто же станет королем. Мешали друг другу как могли.

Мятеж был вовремя задавлен, болваны-кузены взошли на эшафот, но Айрунги удрал. И вместе с ним исчезли тайны «невидимой стражи».

Эшузар вдруг ощутил, как стиснут дворец окружающим его городом. Так стиснут, что вот-вот хрустнет дворцовая стена, словно скорлупа ореха.

Аргосмир похож на доносчика, который только что был здесь: льстивый, хитрый и знает много лишнего. В этом городе от дома к дому тянется цепь. Каждое звено – человек. Умные, надежные, опасные: Айрунги подбирал в «невидимки» не кого попало...

Что, если эта цепь захочет жить сама по себе? Звенья крепко держатся друг за друга... вот она-то, злая цепь, и может захлестнуться вокруг дворца так, что хрустнут стены!

Конечно, прошло пятнадцать лет. За это время некоторые «невидимки» умерли, многие состарились, остальные живут тихонько, стараясь не ворошить прошлое.

Так хочется в это верить...

Но Эшузар привык не верить даже собственной тени. Если он, скажем, кивнет, и тень тоже кивнет, то это еще не значит, что она с королем-отцом согласна. Наверняка, дрянь такая, что-то в уме нехорошее держит...

Айрунги надо взять живым. И каленым железом заставить выдать всю цепь, звено за звеном. Сделать это надо тайком от сына, правящего короля. И от наследника престола, наглого и легкомысленного юнца. Незачем им знать больше старого Эшузара.

Тут по губам старика скользнула злая сухая усмешка.

Наследник, да! Вчера за обедом Ульфе́ст выразил желание совершить поездку на Эрниди. Развлекательную. Принцу угодно посетить знаменитый волшебный грот.

Эшузар тогда возмутился и начал в прах разносить затею внука. Больше по привычке: всё равно ничего хорошего молокососу в голову не придет... А теперь он, хе-хе, передумал. Вот за сегодняшней трапезой и посоветует сыну дозволить внуку совершить морское путешествие. Дело вполне приличное, на Эрниди каждое лето съезжаются знатные и богатые гости со всех стран: грот, который подарила эрнидийцам дочь Морского Старца, и впрямь приносит пользу для здоровья.

А уж об охране наследника престола Эшузар позаботится сам. Прикажет снарядить прекрасный корабль, сильный и быстроходный. А заодно даст надежным людям тайное поручение.

Жаль, нельзя отпустить мальчишку в путь прямо сейчас: зима, бушуют шторма. Придется отложить это дело до весны.

Ничего, король-отец умеет ждать.

5. 297 год Железных Времен, 2-й день Вьюжного месяца. Аргосмир, столица Гурлиана. Трактир «Каракатица».

– Айрунги?!

Этот возглас затерялся в кабацком шуме. Никто не обернулся на двух собутыльников, между которыми по грязному столу чинно расхаживал большой разноцветный попугай.

Но все-таки прилично одетый сухонький старичок – этакий купец средней руки, если судить по виду, – поспешно цыкнул на собеседника:

– Тише! Не ори на весь порт!.. Ну да, стал королевским советником на Эрниди. Тот самый Айрунги Журавлиный Крик, что когда-то создал нашу «невидимую стражу». Вижу, не забыл, Шершень?

– А не забыл, так забуду! – отрезал плечистый сероглазый мужчина, похожий на наемного воина. – Причем с удовольствием забуду...

Он взял с блюда мелкую жареную рыбешку, оторвал ей голову, остальное сжевал вместе с косточками, запил глотком вина и, решив, что вежливый обмен новостями закончен, перешел к делу:

– Ты, Гане́с, конечно, рассказал про удивительные дела. Про Айрунги-то... А только у меня тоже... дела. Причем поганые.

Старичок добродушно усмехнулся, мелко покивал:

– Знаю, знаю. Мне как донесли, что Шершень вернулся в Аргосмир, так я сразу подумал: плохи дела у старого друга. В прошлом году еле унес ноги из города – после беспорядков-то! И привет всем, в конце зимы вдруг возвращается...

– Может, ты уже знаешь, что у меня за беда?

– А чего там не знать-то? Один из твоих парней исчез. Которого Красавчиком прозвали.

Пролог 5 (2), Глава 1-1 (1)

Шершень медленно кивнул.

Он не удивился. Потому он и вызвал на встречу в «Каракатице» именно Ганеса Бронзовую Изгородь. Человека, которому было известно всё, что творится в столице.

Очень хотелось спросить напрямую: что, мол, ты знаешь о пропавшем парне из моей шайки? Но Шершень молчал, ожидая, что Ганес скажет сам.

В Аргосмире поговаривали (шепотом и с опаской) о некоем злодее по кличке Жабье Рыло, которому подчиняется весь преступный мир столицы. Но Шершень знал, что Жабье Рыло – не один человек, а несколько. Они вместе управляют тем, что прежде было «невидимой стражей».

Четырнадцать лет назад Шершень был одним из тех, кто связывал воедино лохмотья незримой сети, созданной авантюристом Айрунги. И связал, собрал уцелевших соратников, встал во главе. Правда, встал не один, так и появилось загадочное Жабье Рыло. Но потом неудачно сложились обстоятельства – пришлось покинуть столицу, чтоб не подвести сообщников.

А когда этим летом Шершень вернулся в Аргосмир, уже во главе своей маленькой шайки... ох, всё изменилось! Другие люди хозяйничают «в тени», другие правила заведены.

Впрочем, толком разобраться Шершень тогда не успел. Влез во вспыхнувшие в городе беспорядки, еле ноги унес и из столицы, и вообще из Гурлиана... Ну и ладно. Глупо в ручье ловить воду, проскользнувшую меж пальцев. Думал тогда Шершень, что больше в Аргосмир не вернется, а вон как оно сложилось...

Ганес прервал его раздумья:

– Вот я чего не понимаю, Шершень... На кой тебе и твоей шайке сдался этот самый Красавчик?

Шершень развел руками:

– А демон его знает! Шляемся вместе год за годом, привыкли друг за друга держаться... Мы в Яргимире зимовали, когда Красавчик исчез. Оказалось, схватили его какие-то люди. Мы пошли по их следу до гурлианской границы... а потом – и за нее...

– И все вместе заявились в город, где вас с лета ищут?

– Рискуем, да... Красавчик, положим, не сокровище. Трусоват, умом не блещет. Только и умеет, что бабам головы кружить. Но, как ни крути, мы все – одна ватага.

– Одна ватага, да?.. Слушай, Шершень, хочу тебя предупредить... Вот эти, с которыми ты вернулся в Аргосмир... Красавчик, Недомерок, баба ваша... как ее... Лейтиса, да! Ничего плохого про них не скажу, потому что с ними не знаком. А вот двое, что к вам прибились, – их в Аргосмире все припортовые окраины знают. Подлые людишки! Рябой – сводник, грязная душа. А тот, что калека, прежде лоцманом был. Так он пиратам показал путь в гавань, в родной-то город! За то и бит был всей Лоцманской слободой, да так, что его скрючило. Поганый народец они оба, Шершень! Гони их в шею!

Попугай глянул сбоку на старика глазом-бусинкой, приоткрыл желтый клюв и хрипло сказал:

– Тр-репло!

Затем прыгнул к Шершню на рукав и потребовал:

– Сухар-рь!

Шершень покладисто намочил сухарь в кружке с вином и поднес попугаю – так, чтобы птице удобнее было его расклевывать.

Атаман маленькой шайки не собирался рассказывать старому знакомцу, что он и его друзья имели много хлопот и невзгод из-за трех духов, что при жизни были великими магами – лет этак пятьсот назад. И что двоим из этих духов удалось вселиться в тела рябого сутенера и предателя-лоцмана...

Но старик и не ждал никаких объяснений. Он предупредил давнего дружка – и ладно. Можно вернуться к делу.

– По следу похитителей ты шел правильно. А сумел разузнать, кто и зачем украл твоего Красавчика?

– Нет.

– Тогда я растолкую. Я успел уже кое-что узнать. Но сначала ответь: чем вы летом расплатились с капитаном шхуны «Кефаль», на которой удирали из Гурлиана?

Шершень сдвинул брови, припоминая:

– С деньгами у нас было туго. Заплатили морякам побрякушками. Пара колечек и ожерелье.

– Вот-вот. Серебряное кольцо с агатом, золотой перстень-печатка и нитка мелкого жемчуга.

– Вроде так, – пожал широкими плечами Шершень.

– Не очень ценные украшения, но все-таки не грошовые безделушки... Где вы их добыли?

Вопросы не просто хамские – запретные. На такие вопросы принято отвечать бранью, ударом, а то и ножом. Но Шершень помнил, что нуждается в помощи, и вел беседу спокойно (догадываясь к тому же, что Ганес и сам уже знает все ответы).

Последний вопрос заставил Шершня призадуматься.

– Не помню уже. Кто-то из наших разжился в сумятице, какая в городе творилась.

– Не помнишь? Так я напомню. Побрякушки добыл Красавчик. Вы в Аргосмире пробыли недолго, но он успел спутаться с богатой вдовой. У нее и цапнул эти вещички.

Шершень не сдержал ухмылку. У Красавчика был настоящий талант охмурять вдовушек. И не меньший талант – цапать у них вещички.

– Но вдова вдове рознь, – продолжал Ганес. – Почтенная Вайсути́ра – та еще змея, причем змея богатая. От мужа унаследовала две сапожные мастерские, да с такими мастерами, что весь королевский двор ходит в обуви их работы. И берет Вайсутира за туфельки и сапоги даже не серебром, а золотом. Вот эта вдова, баба злопамятная, объявила награду тому, кто притащит Красавчика в Аргосмир и сдаст страже. Посулила больше денег, чем стоят те украшения.

– Понятно, – процедил Шершень. – И где сейчас Красавчик?

– Уже в городской тюрьме. Суда еще не было.

Шершень угрюмо помолчал, глядя мимо собеседника. Затем нехотя сказал:

– Поганое дело. Из тюрьмы не вытащим. Подождем, куда его отправят после суда. Если на болота, канавы рыть – можно попробовать устроить побег.

Похоже, он удивил Ганеса: рука с чаркой дрогнула, глаза округлились. Впрочем, старик сразу взял себя в руки, ответил безмятежно:

– Странные вы люди. Таких паршивцев, как ваш Красавчик, столько по дорогам бродяжит, сколько осенью листьев ветер носит... Впрочем, по старому знакомству я тебе помогу. Судья разбирает накопившиеся дела раз в месяц. У меня в тюрьме есть прикормленные надзиратели. Они этак случайно перепутают бумаги – и не пойдет твой Красавчик под суд, будет ждать до следующего месяца. И в будущем месяце это повторится, и потом... до самого лета. А летом Вайсутира заберет свою жалобу. Скажет, что ошиблась, ненароком оговорила невиновного. Заплатит суду и Красавчику за оговор – и выйдет твой дружок на свободу.

– С чего она этак сделает? – радостно удивился Шершень.

– Есть у меня к ней ключик. Знаю о ней кое-что...

– Так чего ж до лета тянуть, почему сейчас Красавчика не выпустить? – спросил Шершень... и замолчал. Понял, что брякнул глупость.

Ганес глядел спокойно, улыбался добродушно. Но это было добродушие змеи на солнцепеке.

– Если Красавчика выпустить прямо сейчас, – разъяснил старик, – ты не успеешь выполнить мою просьбу.

Шершень настороженно молчал. Он понимал, что давние приятели взялись ему помогать не из бескорыстной дружбы.

– Ты, говорят, вел дела с речными и морскими пиратами? – приветливо спросил Ганес. – Сбывал в рабство прохожих, пойманных на дорогах?

– Речным пиратам – да, сбывал товар. Но тот капитан помер, корабль сгорел. А с морскими – так, пару раз дело вел...

– Мне про морского интереснее. Что за капитан? Что за корабль?

– Два корабля. Один – «Раскат», там капитаном Хастан Опасный Щит. Второй – «Лучница». А капитана зовут Шинваш Темный Туман.

– А! – вскинулся старик. – На такую удачу я и не рассчитывал... Понимаешь, мы хотим договориться с бернидийцами. Мы большие дела замыслили! Но соваться на любой из Семи Островов с переговорами глупо. Они там хозяева, они знают свою силу. Тот бедолага, что к ним заявится, будет помнить: Глава Круга его может на одну ладонь положить, другой ладонью прихлопнуть. И как тут поторгуешься?

Шершень молчал, слушал внимательно.

– Есть у нас на одном острове человек с ручными голубями, – продолжал Ганес. – Прислал осенью весточку: мол, капитан Шинваш весной будет на Эрниди, дела там у него. Как же не воспользоваться таким случаем? Шинваш – один из подручных Тагиора, Главы Круга. С ним потолковать... да в безопасности... да на чужом острове... – Старик мечтательно вздохнул.

– Так пошли кого-нибудь из своих людей, – посоветовал Шершень, упорно не желая понимать, куда клонит Ганес.

– Нашим, аргосмирским, туда нельзя. Не хочу, чтобы из нашего клубочка высунулся конец нитки. А ты в Аргосмире давно человек чужой. Пришел – ушел, тебя с нами не свяжут. Лучше тебя нет никого, я ж тебя помню по старым делам. И с Шинвашем ты знаком.

– Я для этого дела не гожусь. Ты сам только что сказал, что на Эрниди живет Айрунги. Думаешь, господин королевский советник меня забыл?

– А вот это – вторая моя просьба. Айрунги опасен не только для тебя. Он слишком много знает про нас. Конечно, за эти годы «невидимая стража» порядком обновилась, а все-таки живой Айрунги – большая угроза. Ты же всё равно едешь на Эрниди, так заодно пришиби этого поганца, не сочти за труд.

– Королевского советника? Ну да, совсем пустяк...

– Да там простые нравы, ты до него легко доберешься... Словом, советую расстараться. До весны поживете в Аргосмире...

– В Аргосмире нам надолго опасно... нас же ищут!

– Найдем для вас безопасное местечко.

– А на что жить ватаге до весны?

– Так вы же где-то добыли драгоценный золотой пояс с камешками...

Шершень онемел. Про пояс люди Жабьего Рыла не должны были знать, эту тайну шайка хранила крепко. Да, недооценили они Ганеса.

Попугай оторвался от сухаря и громко заявил:

– Др-рянь!

– До чего у тебя птичка занятная! – умилился старичок. – Ладно, Шершень, на пояс мы найдем хорошего покупателя, еще и благодарен будешь. Настоящей цены он, конечно, не даст, а все-таки не ограбит. Или ты собирался этот пояс оставить себе и на старости лет перед внуками в нем красоваться?.. Нет?.. Ну вот и славно. Твоя компания перезимует здесь, а весной, как утихнут шторма, – в добрый путь, на Эрниди. А за Красавчика не переживай. Мы позаботимся, чтоб ему в тюрьме плохо не было...

Он встал, учтиво кивнул собеседнику и двинулся к дверям.

Шершень глядел ему вслед со злой тоской.

Да, они могли многое – его бывшие товарищи по «невидимой страже», за четырнадцать лет подмявшие под себя весь преступный мир гурлианской столицы.

Ну, подмяли – и боги с ними, но зачем Шершня-то неволить?..

– Что, Фолиант? – грустно спросил главарь маленькой шайки. – Влипли мы? Ужасно хочется послать Жабье Рыло туда, где топко, вязко и хлюпает... Но тогда Красавчика не выручим.

Пестрый попугай скрипуче отозвался:

– Пар-ршиво! Пр-ридется говор-рить с пир-ратами. И Айр-рунги убр-рать!

Шершень неохотно кивнул.

Именно в попугая вселился дух третьего из мертвых магов – старого ученого, взявшего прозвище Фолиант. И если Фолиант говорит, что придется влезть в эту затею, – стало быть, путь лежит на Эрниди. Айрунги Журавлиному Крику жить осталось до весны...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Остров Эрниди, 297 год Железных времен, 20-й день Первотравного месяца

1

– Айру-унги-и!

Молодая женщина, подобрав подол, легко бежала по кромке прибоя.

– Айру-унги! Весна-а!

Босые ноги ловко перепрыгивали с одного вспененного камня на другой, не поскальзывались на пышных венках водорослей, и море жадно целовало их, эти красивые крепкие ноги. Женщина хохотала. Из тяжелых бронзовых кос, уложенных короной, выбились пряди. Вот сейчас разлетятся шпильки – и хлынут волосы по плечам, растреплет их соленый ветер, как трепал до замужества...

– Айру-унги! Иди сюда!

Мужчина, к которому несся счастливый шалый голос, неуклюже спускался по крутому склону. Из-под ног рассыпались мелкие камни, в пальцах обламывались ветки дрока, за которые он цеплялся, стараясь удержать равновесие. Не чувствуя боли в исколотых пальцах, мужчина глядел не под ноги, на поросший скупыми клочками мха просоленный склон, – а вперед, туда, где в пене прибоя кружилась отчаянная плясунья.

Тот, за чью голову была назначена награда чуть ли не во всех странах мира, и всегда-то не выглядел закоренелым преступником, а сейчас и вовсе смахивал на квочку, которая с кудахтаньем разыскивает пропавшего цыпленка.

– Шауна́ра, выйди на берег! Сейчас же! Поскользнешься! Простудишься! Шаунара, я кому говорю?..

С таким же успехом Айрунги мог кричать на весенний ветер, так же самозабвенно танцевавший среди вереска. Шаунара дразняще размахивала подолом:

– Сам иди ко мне!

Хороша была, демоница! Ой, хороша! Словно сама дори-а-дау вышла из глубин, чтобы смутить людские взоры дерзкой своей красотой!

Будь на месте Айрунги любой эрнидийский рыбак – кинулся бы в прибой на зов проказницы, забыв даже подтянуть повыше голенища своих моряцких сапог. И барахтаться бы парню в волнах. Ловкая и коварная девица любила в свое время так развлекаться, а поймать ее не удавалось ни одному разобиженному и мокрому бедолаге.

Не так давно оно и было, это «свое время». Жила веселая бездомная девчонка где придется, слыла по острову ведьмой. Ни крова, ни защиты – а никто не смел ее обидеть. Парни крутились вокруг Шаунары, не боясь слухов о колдовстве, а хитрая змейка, хохоча, стравливала их меж собой и с удовольствием глядела, как это дурачье сворачивает друг другу носы набок.

Ни нахлынувшая любовь, ни брак с королевским советником не укротили своенравную «ведьмочку». Перебралась в королевский дворец? Ну и что? Нравы на Эрниди простые, Шаунара и раньше запросто заходила во дворец: то сказку расскажет принцу и принцессе, то песню споет. Малыши на ней висли, не оторвать. А сейчас, когда их любимица живет с ними под одной крышей, детишки за ней таскаются, как два хвостика...

Айрунги усмехнулся. Пусть играет с чужими детьми, пока своих нет! Лишь бы не затосковала по вольному ветру, по жужжанию диких пчел в утесах, по своему «садику», где из каприза растила ядовитые кустарники и травы и приручала ужей...

Зимой-то полегче было. Зимой Шаунаре и Айрунги некогда было скучать. Ночами обоих захлестывала веселая, шальная страсть. А днем ждало дело, важное для всех на Эрниди.

Еще летом остров пережил нашествие чудовищных слизняков, которых не брало никакое оружие. Не одного бедолагу эрнидийца затянули они в себя и растворили в едкой слизи. Айрунги тогда придумал уничтожать слизняков негашеной известью... эх, какая была битва!

Уцелевшие твари расползлись по всему острову. Опасны были, да, очень опасны – пока не ударили морозы.

Тут-то и вышли эрнидийцы искать примерзших к скалам слизняков, ломами отбивать их от камней. А кто знает каждую пещерку, каждую трещину в скалах лучше, чем «ведьма», прожившая среди этих скал четырнадцать лет?

Славная была зима! Такую хорошо будет вспоминать!

Но теперь у взмыленных скал грохочут весенние волны. И пляшет в прибое стройная молодая женщина, скинувшая меховую шубку, сбросившая сапожки, радостно хохочущая навстречу ветру...

За тревожные годы скитания Айрунги привык доверять своему чутью. И сейчас, глядя на красавицу с косами цвета бронзы, он вдруг подумал с горьким отчаянием: «Это ненадолго... отберет судьба, отберет...»

– Шаунара! – безнадежно позвал он. – Сейчас же иди на берег, слышишь?

А той и надоело уже балансировать на скользких камнях.

Ударил с моря порыв ветра, парусом заплескалась пестрая юбка... и вот уже стоит Шаунара на берегу, словно ветром ее принесло... ах, ведьма, ведьма!

И ведьме этой угодно сейчас играть в покорную, кроткую женушку. Глазки опущены, голос тих и нежен:

– Как прикажешь, дорогой...

– Обуйся скорее! Холод такой, простудишься!

Удивилась так, что забыла про роль смиренницы:

– Холод? Где, родной?.. Весна же!

Вот и поговори с нею! Крепкий тут народ, на Вересковом острове!

– Весна, да, – вздохнул Айрунги. – В гавани уже стоят корабли. Рано слетелись гости!

– Торопятся к празднику... ах да, ты же его не видел, ты летом приплыл. Как странно! Мне кажется, милый, что ты здесь уже вечность.

– Зима, проведенная с тобой, стоит вечности.

Глава 1-1 (2), 1-2 (1)

Шаунара благодарно ткнулась мужу лицом в плечо. Айрунги обнял ее, провел ладонью по волосам. Но вместо тягучей судороги желания вдруг почувствовал, как в душе опять шевельнулся страх: «Ой, ненадолго... отнимут...»

Чтобы заглушить недобрые предчувствия, Айрунги сказал бодро:

– А гостей и впрямь много собралось. В порту полно кораблей. В городе наверняка не останется ни одного домишки без постояльца. Давно бы кому-нибудь открыть второй постоялый двор, а то «Смоленая лодка» всех не вместит...

* * *

«Смоленая лодка» и впрямь была переполнена. Будь она действительно лодкой, от такого количества набившихся в нее людей перевернулась бы и затонула.

Слуги сновали по лестницам, таща на второй ярус дорожные сумы и сундучки постояльцев. Сами гости громко возмущались невниманием к своим нуждам, ибо каждый был уверен, что хозяева обязаны, бросив все дела, заниматься исключительно его персоной.

Статная, осанистая Юнша́йла Медленная Ночь, несмотря на молодость, управляла «Смоленой лодкой», как опытный капитан – боевым кораблем. Зря, что ли, росла в этих стенах, перенимала хозяйскую повадку у отца и матери?

Властная красавица ухитрялась быть в нескольких местах одновременно: там даст затрещину служанке, там прикажет открыть бочонок залитой жиром гусятины, там успокоит изнервничавшуюся даму:

– Да я всё понимаю, госпожа моя, суета никому не нравится... а вот сейчас отдохнешь в комнатке, как вещи распакуют, а после прогуляешься у моря – вот и славно... Нет, со служанкой на двоих нельзя, всех служанок я наверх, на чердак... Что ты, госпожа, я уважаю твое происхождение. Кого попроще я погнала бы в город – жилье искать, а для тебя комнату приготовила, других заставила потесниться...

Муж хозяйки, Гайа́л Снежное Поле, чувствовал себя вовсе не так уверенно в этом вихре голосов и то и дело норовил спрятаться в укромном уголке под лестницей и хоть немного передохнуть. Не привык он к шуму и суете.

А когда было привыкнуть? Еще мальчишкой подобрал его смотритель маяка и сделал своим помощником – за кормежку да колотушки. А маяк – место тихое...

Мимо Гайала прошли двое... нет, не прошли, остановились, не заметив хозяина. Ломкий юношеский тенорок спросил:

– Может, поищем комнату в городе?

– Ты же знаешь, там дороже, нам не по карману, – рассудительно ответил женский голос.

Гайал осторожно выглянул из своего укрытия. Эти двое стояли к нему спиной, но он их узнал по одежде: видел недавно во дворе. Брат и сестра, сразу уж видно: белобрысые, курносые, веснушчатые. Судя по выговору, грайа́нцы. Почему остановились – тоже понятно: брат поставил тяжелый сундучок, чтобы передохнуть. Им, видно, и слугам платить тоже не по карману.

Гайал поспешил вновь спрятаться: не пришлось бы из учтивости тащить гостям вещи, если заметят...

– Дороже? – сетовал тем временем юнец. – По древности нашего Рода нас могли бы и во дворец пригласить. Наша мать была троюродной сестрой Хисилле Падающей Звезде из Рода Гирсай, которая вышла замуж в Род Ульнес... а значит, королю Фагаршу мы родня, хоть и дальняя!

– Зиннику́р, прекрати ныть! – хладнокровно оборвала его сестра. – Во дворец пригласили бы разве что Сына Клана... или, говорят, гурлианский принц приехал... А наше дело – подобрать жилье подешевле.

– Подешевле?! – взвился юнец. – Да если бы отец по-прежнему был смотрителем таможни, я бы тебя сюда на собственном корабле привез! И нанял бы лучший дом в этом городишке! Целиком! Хозяев бы оттуда выставил!.. Ох, попался бы мне этот гад Айрунги, из-за которого папу выслали в глухомань...

– Ой, как же ты мне надоел! Не Айрунги, так другой... У богатых людей всегда много врагов!

– Тебе можно так говорить, Майни́ка. А я – мужчина. Поймаю мерзавца – убью на месте!

– Конечно, убьешь! И на костер уложишь, и хвоей посыплешь... Бери сундук, пойдем.

– Зря смеешься! Вот встречу где-нибудь негодяя, обнажу клинок и скажу: «Умри за оскорбленье Рода Чи́нби!»

– Зинникур Стеклянный Коготь! – налился властным гневом голос сестры. – Мне надоели твои щенячьи мечтания! Бери сундук и неси наверх!

Укрощенный юнец затопал по ступенькам. Майника последовала за ним.

Хозяин постоялого двора усмехнулся. Не про того ли Айрунги говорил мальчишка, который прошлым летом стал советником короля Фагарша? Вот забавно будет, если эти двое встретятся... А что и впрямь прольется кровь, так этого можно не бояться. Кто много болтает – мало делает. К тому же сестрица, видать, держит этого молокососа за шиворот так же крепко, как его самого, Гайала, держит жена...

Мысль эта проскользнула безо всякой горечи. Когда тебя крепко держат такие красивые руки... да за такое надо благодарственные молитвы возносить!

Разве мог Гайал еще недавно мечтать о таком счастье?.. Чтоб нищему заморышу, помощнику смотрителя маяка, досталась в жены первая красавица острова, да еще постоялый двор в придачу...

И слышал ведь, слышал, как судачат за спиной соседки: «Правильно, этой вертихвостке такой муж и нужен. Она его живо под каблук загонит. А если начнет, как до свадьбы, подолом махать, так муженек ее даже кулаками поучить не сумеет. Он против Юншайлы – что корыто против корабля!»

Пусть говорят. Про красавиц всегда сплетничают. А он, Гайал, счастливый человек. Вот только суета малость одолела...

А отдохнуть не получится. Уже стучат по лестнице каблучки, уже гремит сверху родной голос:

– Гайал! Куда тебя демоны утащили? Тебя что, со стражей искать прикажешь?!

– Я здесь, дорогая, – высунул голову из-под лестницы владелец постоялого двора. – Старуха из комнаты над кухней велела принести еще одно одеяло. Говорит, что мерзнет по ночам. У нас ведь одеяла в сундуке под лестницей, так?

– Одеяло рабыня отнесет, а ты ступай во двор. Там заявились двое грайанцев, при одном сестра. Наемники вроде. Девицу я как-нибудь в доме приткну, а мужиков гони в сарайчик за конюшней. Там уже двое пристроены, так будет четверо... О Безымянные, всё я должна делать, как будто в доме нет мужчины и хозяина!

Мужчина и хозяин гордо расправил плечи:

– Иду, дорогая!

* * *

Не нужны сноровка и наметанный глаз, чтобы угадать, кто из этих троих главарь: узколицый парень с растрепанными темными волосами. Ему и поклон пониже, и извинения:

– Пусть господин не изволит серчать. В сарае – это временно. Столько народу собралось! Это потому, что завтра праздник. После праздника многие отбудут с первым кораблем, вот только в гроте дори-а-дау побывают...

– Я, может, тоже отбуду с первым кораблем, вот только в гроте дори-а-дау побываю, – недовольно передразнил Гайала гость. – А до тех пор ты меня в свинарник засунешь, да? А сестру мою, достойную девушку, Дочь Рода – ее куда, в курятник?

«Везет нам на нищую знать», – хмыкнул про себя хозяин, но виду не показал и ответил учтиво:

– Ну, зачем же так, господин мой? Госпожу моя жена постарается устроить в доме. А вас обоих... ну, в какой же свинарник? Уютный такой сарайчик. Мы туда четыре топчана поставили, двое путников уже отдыхают. Ну, не такие знатные...

– Двое вшивых бродяг? – брезгливо уточнил гость.

«Ага, вроде тебя, – подумал Гайал, кланяясь. – Тоже мне вельможа... с дырявым кошельком...»

Девушка словно прочла его мысли:

– Ой, Талаш, хватит корчить из себя придворного! – усмехнулась она и повернулась к трактирщику: – Я посмотрю, как устроился брат, а потом вернусь в дом и найду хозяюшку. Ты, добрый человек, ступай по своим делам, мы уж сами... Вон тот сарай, да?

Гайал подтвердил, что сарай тот самый, и с облегчением – еще одна забота с плеч! – умчался.

Дверь скрипнула под рукой, свет полосой побежал по устеленному плетеными циновками полу сарая – и навстречу новому постояльцу понеслось изумленно-веселое:

– Да чтоб мне сгинуть в трясине у Серой Старухи! Кхасти, ты погляди: что это к нам такое заявилось? Если это не Талаш со своей бандой, то я – уртхавенский тюлень.

Талаш застыл на пороге, уставившись на физиономию, нахально ухмыляющуюся из полумрака.

За его спиной Колода угрожающе набычился и сжал кулаки, но Альджита поспешно шлепнула его по руке.

– Надо же, приехал! – продолжал веселиться Хашарнес. – А вроде не собирался! Поближе места не нашлось, чтоб чаек послушать да в скалах побродить!

Талаш уже справился с растерянностью и ответил учтиво:

– А почему бы не приехать? У меня сестра на выданье. А ты же слыхал: если девушка побывает в гроте дори-а-дау, ее охотнее замуж возьмут.

Альджита скромно потупила глазки.

– Ты отчаялся найти жениха для своей стриженой бесприданницы? – хмыкнул Хашарнес, ни на миг не поверивший объяснению. – А вели-ка ей не вытаскивать при женихах свою дубинку с песком.

– И швырять в них всем, что под руку подвернется, – мстительно добавил наррабанец, не забывший, как на силуранском постоялом дворе ему от этой девчонки перепало тазом по голове.

– А ты ко мне на свадьбу в гости рвешься? – зло прищурилась «невеста» на Кхасти. – Так мы вольноотпущенников с собою за стол не сажаем.

– А ты, Хашарнес, зачем на Эрниди притащился? – перешел в атаку ее брат. – Или со здоровьем что-то стряслось?

– Ну да, – не моргнув глазом признался великан силуранец, – совсем я не мужик стал. Раньше за ночь пятерых красоток мог порадовать, а сейчас – только четверых. Говорят, водичка в гроте дори-а-дау очень от этой беды помогает.

– Вот и сиди в гроте, – бухнул вдруг Колода, доселе молчавший, – а Айрунги ты хрен поймаешь!

Воцарилось холодное молчание. Все взгляды сошлись на Колоде. Так могла бы чинная, благопристойная семья воззриться на юную барышню, вздумавшую вслух обсуждать пробегающую мимо собачью свадьбу.

Но после такого откровенного заявления разговор уже не удалось вернуть на дорожку легкой болтовни.

Усевшись на свободный топчан и взглядом указав напарнику, куда поставить вещи, Талаш сказал серьезно:

– Вы, парни, уже поняли: хоть Айрунги на этом паршивом острове, но достать до него – как зубами до собственной задницы. Королевский советник живет во дворце, не шляется по городским кабакам или по рыбацким вдовушкам.

– Да, королевских советников до сих пор ловить не приходилось, – признал Хашарнес. – Ну и что? Подкараулить, когда покинет дворец... а не выйдет сам, так выманить...

– Может, и выманишь, – не стал спорить Талаш, – а дальше-то что? Айрунги надо вывезти отсюда, причем тайно. Это за морем он преступник, а здесь – придворный. А преступник вот именно ты. Тащить пленника на борт в мешке или еще как – это надо капитану или много заплатить, или крепко соврать. Вот тут-то всё кружево и расползется.

– Господин, – медленно сказал Кхасти, не сводя глаз с лица Талаша, – а ведь у этого сына гиены в зрачках написано, что он на нас донесет, как только мы попытаемся покинуть остров с добычей.

– Ах ты, чума заморская! – почти пропел в ответ Талаш. – Правду говорят: когда боги творили первого наррабанца, они ему мозги на змеином яде замесили... Хорошо, что ты проболтался, очень хорошо. Самому бы мне до этого не додуматься, а так хоть буду знать, чего от тебя ждать, псина ты хозяйская! Стало быть, залаешь, если мы добычу заполучим?

– Залает! – с чувством подтвердил от дверей Колода.

Тишина стала острой и хрупкой, словно облако морозного инея повисло между соперниками. Мужчины от напряжения перестали дышать.

И тут заговорила Альджита – неожиданно спокойно, даже приветливо:

– Мы в одинаковом положении. Тот, кто захватит добычу, станет преступником, но не сможет получить за это преступление деньги, пока не покинет остров. Так почему бы нам не объединиться на время? Вместе проще изловить прохвоста, в складчину дешевле подкупить капитана корабля. А едва мы очутимся на любом берегу, где Айрунги станет ценным товаром, наш уговор потеряет силу. Каждый снова будет сам за себя, и да помогут боги самому ловкому!

Талаш присвистнул.

– Ай да сестренка!.. Толково рассудила! Что на это скажешь, медведь силуранский?

– Вижу теперь, – серьезно ответил Хашарнес, – кому достались все мозги, отпущенные Безымянными на долю вашего Рода. Я согласен. Напарник, а ты что об этом думаешь?

Кхасти тоже казалось, что уговор разумен и удобен для всех. Но не хотелось хвалить заносчивую грайанскую девицу. Потому он ответил уклончиво:

– У нас в Наррабане говорят: «Раз в жизни и курица взлетит, раз в жизни и женщина умное слово скажет...»

Альджите захотелось по-девчоночьи показать язык смуглому наглецу. С трудом сдержавшись и напомнив себе, что Дочери Рода не к лицу препираться с бывшим рабом, девушка надменно вскинула голову и перевела взгляд на двух вожаков, которые в этот момент обменивались церемонным рукопожатием, скрепляя уговор.

2

Куда менее мирная сцена назревала в этот миг в припортовом кабаке «Петух на заборе». Да и о каком мире можно говорить, если в кабак дружно ввалился десяток бернидийских моряков с недавно вставшей в порту на якорь «Лучницы»?

Парни только что с моря, так? Пожрать-выпить-побуянить хотят, так? По женской ласке соскучились – неужели непонятно?

Своего борделя на тихом островке Эрниди не было. Но каждую весну на остров прибывала «цветочная армия», высаживала на побережье десант и удерживала позиции до самой осени. Местные жители относились к набегу шлюх доброжелательно: иначе матросня и прочий приезжий сброд принялись бы приставать к женам и дочерям порядочных горожан. Бойким гостьям даже не приходилось искать в городе жилье: одни и те же хозяева брали их под крышу.

Вот и владелец «Петуха на заборе» из года в год сдавал пристройку к своему заведению под «услады любви мимолетной», как изящно выразился некий поэт Огненных Времен.

И не его, хозяина, вина, что этой весной корабль с веселыми гостьями отчего-то запоздал.

Бернидийские моряки ткнулись в знакомую пристройку, на двери которой еще прошлым летом сами нацарапали глумливое название «Задранный подол». Обнаружили, что надпись уцелела, но пристройка пустует. Взвыли от разочарования и рванули в кабак – утопить горе в кружках.

Боцман Мибур Ржавый Якорь даже умилился при виде памятного с прошлого лета приземистого бревенчатого здания с очень широкой дверью – телега может проехать! Да и проезжали тут раньше телеги: это же бывший рыбный склад, переделанный под питейное заведение. Неистребимый запах копченой рыбы въелся в бревна, но никто не возражал против этого: под такой аромат любая дешевая кислятина сама просилась в глотку. Вдохнул поглубже воздух – и вроде как рыбешкой закусил...

Там-то, в кабаке, Мибур и углядел бабенку. Славную бабенку, не юную, но и до старухи ей далеко. Ой, как далеко-то! Аппетитная, в самом соку. Фигура – приятно посмотреть, еще приятнее подержаться. Статная такая... И рыжая, как и сам Мибур.

Ну, ладно, ладно, видел Мибур, что была красотка не одна! У них там своя компания в углу сидела: пять морд и попугай. Верховодил в компании крепкий, плечистый дядя. Такому харю не очень-то начистишь. Это Мибур прикинул сразу: бернидиец был парнем бывалым, тертым, сам бил и его били. Знал, что возле красивых баб всегда может вспыхнуть драка. А потому всегда первым делом спешил оценить, кто сумеет дать ему достойный, крепкий, радующий душу отпор. С настоящим бойцом приятно дело иметь.

Но в компании, которая увлеченно играла в «радугу», только и было достойных противников, что тот, плечистый. Остальные внимания не заслуживали. Так, сброд. Долговязый тощий парень с волосами, похожими на ворох соломы, и с рожей деревенского дурачка. Рябой толстяк с чем-то неуловимо бабьим в движениях. И горбун, скрюченный так, что место ему не в приличном кабаке, а за порогом, среди нищих.