Шарлатан IV

Глава 1

Шестого декабря температура в городе опустилась аж до тридцати градусов, но на мороз, похоже, вообще никто внимания не обратил. По крайней мере в школах занятия не отменили, хотя по положению при температуре ниже двадцати пяти мороза должны были. Однако, я думаю, с выступлением товарища Сталина это было не связано, скорее всего местные образовательные власти просто мороза не ожидали и нужное решение просто вовремя не приняли: обычно-то в начале декабря у нас температуры редко ниже пяти-шести градусов опускались.

Но не отмененные занятия в школах были, пожалуй, единственным, что хоть как-то выбивалось из «обычного режима жизни», а заявление товарища Сталина об отставке народ воспринял в общем-то как должное. То есть люди тихо промеж собой отставку обсуждали, но больше в плане, что «да, все же возраст, трудно ему страной-то управлять, но ведь он за новыми-то присмотрит» – и на этом обычно все и заканчивалось. Да и новые руководители стране были знакомы: Генсеком («исполняющим обязанности Генерального секретаря») был назначен товарищ Пономаренко, а Председателем Совмина стал товарищ Булганин. С последним я в жизни пока вообще ни разу не сталкивался, да и, откровенно говоря, не хотел. То есть сейчас точно не хотел, потому что своих дел было по горло. И главным делом было получение диплома.

Тему дипломной работы мне выбрал Юрий Исаакович, причем вовсе не такую, какую я сам собрался выбрать: я-то хотел отделаться учебником по языку «Аналитик», а он темой поставил тоже разработку учебника, но нужного для подготовки специалистов по постановке задач. И я с товарищем Неймарком по этому поводу всерьез разругался: все же разработка учебника для университета – это уровень даже не кандидатской, а докторской диссертации, но он сначала в качестве аргумента сообщил мне, что других специалистов в стране просто нет, так что «придется постараться», а когда я уперся рогом, он использовал вообще «запрещенный прием»: задание на разработку учебника я получил за подписью Пантелеймона Кондратьевича. С ним я тоже попробовал объясниться, но у партийного руководителя (тогда лишь руководителя Москвы еще) аргумент был еще короче: «надо». Так что новость о том, что теперь товарищ Пономаренко стал Генсеком, меня очень мало взволновала, некогда волноваться было.

Учебник (то есть черновик учебника) я обкатывал «на живых людях», и главной подопытной свинкой у меня была Ю Ю. Думаю, что далеко не лучшей свинкой, все же у нее бэкграунд был крайне высокий по части математики, но она мне могла давать весьма дельные советы относительно формы подачи материала. И именно по ее предложению я начал формулировать критерии отбора людей, которых вообще можно учить на постановщиков задач. То есть мы вместе эти критерии определяли, и в этом помощь Ю была крайне полезной: все же по части «отбора людей» такие специалисты, как она, имели свой, хотя и несколько своеобразный, опыт. И она критерии подготовила куда как более жесткие, чем изначально предполагал я, но уже у декабрю мы сошлись во мнении (то есть я с ней согласился), что «лучше меньше, да лучше»: на факультете в любом случае мне приходилось некоторые предметы студентам давать и руководить разработками некоторых программных продуктов – и люди (студенты и аспиранты), отобранные на роль «руководителей задач» по критериям «любимой», программы сдавали в работу вовремя и эти программы оказывались в принципе рабочими, а те, которых я на задачи ставил, мнение Ю Ю игнорируя, в основном или сроки срывали, или программы, разработанные под их руководством, приходилось просто полностью переделывать. Что вообще-то было не очень и страшно, в университете (и в политехе) разработка программ шла параллельно в нескольких группах сразу, так что рабочий вариант все же появлялся – но тенденция получилась весьма показательной.

Я не удержался, попросил Ю мне поподробнее рассказать, какими же критериями она пользуется, отсевая вполне грамотных, на мой взгляд, специалистов – и ее ответ меня изрядно удивил. То есть удивил больше всего тем, что это был ответ вообще-то офицера МГБ:

– За профессионализмом это ты следишь, я-то не могу узнать, человек в науке разбирается или только вид делает, что математику понимает. Но мне другое важно: если человек не в математике или программировании, а в жизни замечает недостатки и подвергает их критике, причем обоснованной критике, то на такого уже нужно внимание обратить.

– И отправить его убирать снег на Чукотке, чтобы поменьше критиковал…

– Дурак. Нужно обратить внимание на то, какие он предлагает меры по устранению таких недостатков. Причем вовсе не обязательно, чтобы предлагаемые им меры в действительности могли недостатки эти убрать, тут важно прежде всего выяснить, насколько глубоко человек может разобраться в причинах возникновения недостатков. То есть это является веским таким критерием понимания, насколько у человека развиты аналитические способности…

– В принципе, мне твой подход нравится, но все же если у человека мысли сугубо антисоветские…

– Математика не может быть советской или антисоветской.

– Чистая математика – да, но мы же говорим о программировании.

– И что?

– И то. Вот смотри, такой простенький код: что он делает?

– Ну… так сразу и не скажешь. Но, мне кажется, выполняет какой-то запрос к базе данных.

– Вот именно, какой-то запрос, и выполняет его… Допустим, мы обратимся к этой функции вот из такого кода…

– Не поняла.

– Поясняю: в определенную дату, которая берется откуда-то еще, формируется запрос на стирание всех данных в базе. Тут можно еще повыпендриваться, и о том, что запрос будет на уничтожение всех данных, понять сразу не получится, потому что тут можно создать код, который в процессе выполнения сам себя изменяет. Причем – если программист достаточно грамотный – можно разработать код, который будет менять не себя, а совершенно другую, пока что абсолютно безобидную программу – и именно поэтому у меня стоит жесткое требование ко всем разработчикам: каждый кусок кода должен сопровождаться подробным описанием, причем не алгоритма, а именно того, что и когда данный код делает. И если код описанию не соответствует – а это уже понять в принципе довольно несложно…

– Интересно. Очень интересно, можно подумать, что это ты много лет в МГБ проработал, а не я…

– Вот тут ты ошибаешься, просто у тебя еще немного не хватает знаний, чтобы сообразить, что с помощью программ можно сделать, а чего нельзя. Но уже знаний достаточно, чтобы понимать опасность таких вещей, и понять потенциальную опасность того, что я тебе сейчас рассказал. И, главное, у тебя куда как больше опыта в том, чтобы ненужных людей не подпускать туда, где такие программы могут серьезно нам навредить. По счастью, у нас в университете и в политехе люди в целом вполне советские, так что пока нам будет достаточно просто контролировать, насколько хорошо они учатся и выполняют задаваемые им работы.

– Хм… а кто вообще, кроме тебя, знает, как такие… вредительские программы делать?

– Надеюсь, что кроме тебя, пока никто. И уж студентам я точно не буду говорить, что их в принципе создать можно. Но умных людей в мире много, и далеко не все они живут в СССР…

– Я поняла. Давай так сделаем: ту часть твоего учебника, в которой критерии отбора кандидатов расписаны, мы исключим, но не выкинем, а поместим в отдельный… Давай я такую инструкцию для службы Светланы Андреевны составлю, я знаю, как их правильно готовить. И ты ей потом ее отдашь, меня все же не упоминая. Может, тогда тебя просто пораньше из университета выпихнут с дипломом, а то я уже вообще ждать устала.

– Чего ждать?

– Ждать, когда ты диплом получишь. Тогда я смогу с тобой официально расплеваться и нормально выйти замуж. Все же о том, сколько мне лет, я-то не забыла!

– Так давай сразу расплюемся, что мешает-то? То есть расплюемся как парочка, а то, что нам все равно придется работу начатую закончить, тебе меня пасти не помешает.

– Начальство не разрешит, я уже вопрос поднимала… ладно, потерплю тебя еще немного, ждать-то сколько всего осталось? Ты мне лучше вот что скажи: как ты собираешься… то есть как можно поменять одной программой поменять другую, если эта другая уже в машинные коды переведена?

Что меня сильно порадовало, так это то, что с вопросами разработки вычислительных машин меня вообще дергать перестали. В стране сложилась довольно интересная система: собственно разработкой занимались два института (условно «гражданский» и «военный», под руководством Лебедева и, соответственно, Рамеева), а в Горьком еще один институт, созданный на базе политеха, занимался исключительно вопросами технологии воплощения того, что придумали в первых двух. И в Пензе, где размещался институт, организованный Акселем Ивановичем Бергом, на базе новенького завода, который вычислительные машины делал, было сформировано отдельное «технологическое» КБ, быстро осваивающее достижения горьковчан в этой области. Но пока лишь осваивающее, так что основная нагрузка по этой части приходилась на политех и – в значительной части – на НИРФИ, где специальное отделение было организовано. Но Мария Тихоновна, прекрасно зная мои навыки в физических науках, первой меня из всех работ исключила, разве что иногда, по старой памяти, просила «оказать небольшую материальную помощь» в некоторых проводимых там исследованиях. И помощь она просила не финансовую, а именно «материальную», на предмет где-то добыть какую-то непростую аппаратуру, а уж если совсем в детали вдаваться, то «провести агитационную работу» на предприятиях, которые нужную ей аппаратуру могли изготовить.

Физика – она наука точная, поэтому заниматься «агитацией» мне было несложно: Мария Тихоновна (подозреваю, что совместно с Зинаидой Михайловной) каждый раз «тщательно готовилась к эксперименту» и ее просьбы содержали не только детальное описание того, что ей требовалось, но и перечень сотрудников предприятий-изготовителей с указаниями степени их родства со мной. И ладно бы это только по Нижегородчине указывалось, тут все был друг другу «известными родственниками», но она откуда-то выискивала мне «нужную родню» вообще по всему Союзу. Правда, в других областях «родственный потенциал» все же срабатывал гораздо слабее, чем у нас в области, но он, по крайней мере, «объяснял», почему я именно на эти предприятия с просьбами обращался. И там меня сразу не посылали в известных направлениях, а по крайней мере выслушивали до того момента, когда я переходил к списку получаемых за выполнение просьбы благ – так что техническое оснащение НИРФИ быстро росло и приумножалось. А так как иногда (часто) и изготовителям что-то дополнительное требовалось, чтобы заказ исполнить, жизнь моя могла бы стать совсем уж интересной. Но, по счастью, о моем душевном равновесии очень сильно заботилась «моя милая» и новые «горизонтальные связи» чаще всего возникали уже без моего непосредственного участия. Как-то по этому поводу Ю мимоходом заметила, что «теперь товарищ Шарлатан состоит из почти сотни человек, вкалывающих с рассвета и до заката, а с заката до рассвета просто работающих без перекуров».

Насчет сотни не уверен, но у меня усилиями «подруги» образовался целый «секретариат», что, откровенно говоря, уже прилично напрягало: даже дома постоянно минимум две «секретарши» отвечали на разные звонки. Потому что все эти «горизонтальные родственные связи» начальство (думаю, в лице Зинаиды Михайловны) решили замкнуть на мой домашний телефон. И я впервые увидел в работе так называемую «серию»: устройство, позволяющее по одному номеру подключать одновременно несколько телефонов, работающих в принципе независимо друг от друга. Вообще-то штука полезная… но не когда она у тебя в квартире стоит. Впрочем, все двоюродные уже завели семьи и в свои квартиры переехали, так что «дополнительные товарищи» меня дома не очень сильно напрягали. Создавали, конечно, определенные мелкие неудобства, но приходилось их терпеть…

А в апреле, через несколько дней после того, как мы проводили в последний путь бабу Настю, Ю снова вытащила меня к своему начальнику, и мне оставалось лишь удивляться, насколько слаженно работают у нас в стране «соответствующие организации». Павел Анатольевич, не разводя лишних политесов, поинтересовался:

– Мне сказали, что вы знаете, как заставить вычислительные машины… как испортить нормальное функционирование вычислительных машин с помощью специальных программ. Это так?

– Есть такая возможность, но, я бы сказал, пока что чисто теоретическая. Разработка таких вредительских программ – дело не самое простое…

– Наши специалисты тоже так думают. Но товарищ Ю считает, что вы в том, как подобные программы разрабатывать, разбираетесь лучше всех в стране и, пожалуй, лучше всех в мире.

– Она мне льстит… но насчет страны все же, пожалуй, она права. А вот что в этой области творится за границей, я сказать не могу.

– Зато она может, с помощью других… товарищей. И мы думаем, что подобные программы нам были бы в ряде случаев крайне полезны, поэтому… – лицо у Павла Анатольевича стало какое-то «хитренькое», – мы хотим вам предложить после получения диплома возглавить один сугубо исследовательский институт.

– Не уверен, что это будет лучшей идеей. Ю Ю и сама прекрасно с этим справится, я ей могу в этом помочь, в смысле основные принципы разработки подобных программ рассказать. И пусть она этим и занимается, тем более что мы сразу после защиты моего диплома с ней расстанемся, а если меня на такую работу поставить… из меня же в СССР вообще икону сделали, каждое мое телодвижение иностранцы наверняка постараются отследить.

– Это вы верно заметили. Но мы учитываем и то, что именно вы, причем будучи еще мальчишкой, очень сильно помогли стране с продовольствием во время войны. Не лично, но ваши идеи… в общем, наше предложение заключается в том, чтобы вы возглавили институт сугубо сельскохозяйственный, в котором будут разрабатываться автоматизированные системы управления, скажем, теплицами, составлением почвенных карт, разработка систем орошения и вообще мелиорации в сельском хозяйстве. У нас все же в стране население довольно быстро растет, а урожаи, к сожалению, за ростом населения не поспевают. Ну а то, что вы за урожаи всемерно болеете, вся страна знает, и за границей это тоже наверняка известно.

– Ну, из меня агроном как из… даже не знаю, с чем сравнить.

– А вам и сравнивать не надо. То есть агрономом быть не надо, речь-то о другом совсем. Сейчас в университете закончили разработку довольно эффективной системы управления метановыми биотанками, причем уже на основе как раз вычислительных машин. И опытная установка…

– Я про нее слышал, но пересказывать услышанное не стану. А то, что она просто сварила всех очень даже термофильных бактерий…

– Я, Владимир Васильевич, тоже с вопросом ознакомился, и, вижу, гораздо глубже, чем вы – потратив на это почти полчаса времени после ужина. Там университетские программисты сделали какую-то ошибку, в результате которой автоматы вместо того, чтобы отключить нагреватели, их включили на полную мощность. И ошибка эта в программе уже исправлена – но тут речь пойдет о том, что вы, по словам наших… в общем, вы лучше всех знаете, как программы предварительно проверять и подобных ошибок заранее не допускать.

– Я думаю, что таких специалистов университет уже достаточно подготовил.

– Но мы в руководстве страны знаем, причем хорошо знаем, только вас! И именно вас назначаем на должность руководителя совершенно сельскохозяйственного института! А кого вы в этот институт наберете на работу, руководству страны уже неинтересно, но в институте вы сможете заниматься и другими проблемами… сугубо, конечно, сельскохозяйственными.

– Павел Анатольевич, вы бы просто попросили Ю Ю мне все это сказать, у нее получается… подоходчивее, хотя и почувствительнее. Пара хороших подзатылин очень хорошо помогает понять предлагаемое…

– То есть она вас снова начала бить? Ей же строго…

– Я образно выразился. Просто мы с ней разговариваем как программисты, четко ставим задачи и четко указываем граничные условия, так что недопонимания у нас в общении не возникает. А уж как мы акцентируем внимание друг друга на критических вопросах – это уже наше, сугубо личное дело.

– Ну… хорошо. Тогда у меня будет последний вопрос: вы действительно решили… расстаться?

– Объективная необходимость. Она все же намерена завести нормальную семью, и я подозреваю, что она уже знает с кем именно, а демонстрация отношений со мной ей в этом сильно мешает. Кстати, вы ее – после того, как она сама диплом получит – в соответсвующий институт уже в вашей организации возьмите, из нее получается, точнее уже получился и программист от бога, и постановщик задач один из лучших в стране. Все же два университета за плечами плюс нижегородская школа…

– Мы сейчас другой вопрос обсуждаем… но я ваше мнение учту. Да, запрос в университет придет от Минсельхоза, вы не удивляйтесь…

– Хорошо, не удивлюсь. Я уже вообще забыл, как люди удивляются.

По графику у меня защита диплома должна была состояться в середине мая, и товарищ Неймарк мне заранее предложил место в аспирантуре. Причем он даже гарантировал, что я диплом минимум кандидата наук уже через год получу, аргументируя это тем, что разработанный мною учебник, после минимальной доработки, вполне за готовую диссертацию сойдет – но мне это стало совсем уже неинтересно. Конечно, наука сейчас – это дело довольно хлебное, но спорить с товарищем Судоплатовым я точно не собирался, тем более что на самом деле задачки он мне предложил очень интересные. И вовсе не компьютерные вирусы писать, с этим легко справятся и уже подготовленные специалисты при минимальной «идеологической» поддержке и с мелкими подсказками, та же Ю Ю прекрасно с такими задачами справится. А он предложил кое-что поинтереснее: буржуи-то создаваемые ими вычислительные машины в публичном доступе очень подробно описывали, а чтобы для них вирусы писать, эти машины было бы крайне полезно живьем иметь. Но такой вариант исключался – а вот если по описанию разработать качественные эмуляторы таких машин, это проблему бы полностью решило.

А если учесть, что отечественная база позволяла уже любую иностранную ЭВМ эмулировать буквально в реальном режиме времени, то чисто теоретически мы могли бы все необходимое подготовить еще до того, как эти машины они в производство запустят. Но тут было и очень много непростых задач как чисто алгоритмических, так и иплементационных, так что порезвиться было с чем. И я потихоньку начал уже и народ в будущий «сельзозинститут» подбирать. То есть в будущим выпускникам приглядываться, причем не только к математикам и программистам. Институт-то создавался сельскохозяйственный!

А заодно я и к сельскому хозяйству приглядываться стал, точнее, к тому, что у нас в стране с продовольствием творилось. А творилось… что-то интересное. Например, в магазинах всегда имелся огромный выбор разных круп, мясные отделы буквально ломились от разных видов курятины, яйца в продаже вообще не пропадали. А вот простую муку для блинов или пирогов купить было уже не очень-то и просто. Да и в булочных было, на мой взгляд, несколько странно. Я раньше на это просто внимания не обращал, потому что дома раньше Настя (младшая) все готовила, потом «секретарши» меня голодным не оставляли. А когда внимание обратил, то меня обуяли некоторые сомнения: хлеб в магазинах был, и был всегда – но именно всегда в продаже лежал хлеб черный, а белого могло и не оказаться. То есть иногда его не оказывалось, но когда я решил уточнить у родни, узнал, что в небольших городах и особенно на селе белый хлеб считался лакомством. Точнее, все же не лакомством вроде пирожных, но и от пуза его есть было не принято.

На биофаке, куда я сунулся за разъяснениями, меня просветили: в «нечерноземной полосе» основными «хлебами» считалась рожь, овес и ячмень: у них урожаи тут были заметно выше, чем у пшеницы. А еще поля-то были здесь не особо плодородными, а как раз рожь это плодородие прилично повышала. Потому что в почве сильно не хватало калия (почти везде его не хватало), а рожь своими длинными корнями этот калий доставала из глубоких слоев земли. А еще в этой самой «нечерноземной полосе» земля большей частью была «тяжелая», суглинки да глины преобладали, а как раз рожь (опять своими длинными корнями) такую почву как-то разрыхляла прилично, причем на большую глубину разрыхляла, и вот после нее можно было в поля много чего сажать да сеять. Но в таких условиях именно рожь была основой любых севооборотов, а так как ее получалось много, то ржаной хлеб всегда имелся в достатке. Даже в засушливые годы имелся, а вот с той же пшеницей было заметно хуже. То есть в засуху – много хуже, а не в засуху ее в основном именно на черноземах сеяли и собирали, однако средние урожаи ее были пока что в районе семнадцати центнеров, причем уже лет пять увеличить их никак не получалось. То есть в отдельных колхозах периодически и по двадцать два собирали, и по двадцать четыре. Однако Андрей Николаевич, который меня в себе вызвал, чтобы попробовать меня все же уговорить в аспирантуре остаться, моими «опасениями по поводу урожайности» проникся (как-никак биолог не из последних) и сказал, что практически всегда после таких «выдающихся» урожаев следует настолько резкое падение, что в последнее время за рекордные урожаи именно пшеницы колхозников вообще награждать перестали. Точнее, награждали только в случаях, когда после получении такого урожая на этом поле хоть что-то собрать приличное могли…

Хорошо, что у нас ректор биологом оказался. Хотя он больше пчелами занимался, связи у него были весьма обширные, и он мне порекомендовал кучу народа, которых можно было привлечь к решению проблем с урожаями зерновых. Причем не «вообще» порекомендовал, а с людьми связался и заранее возможные варианты сотрудничества обговорил. И я тоже кое с кем пообщаться успел. А перед самой защитой диплома мы с Ю Ю очень демонстративно все же разругались. Причем – все же умеет она правильные поводы готовить – разругались именно по «сельзозтематике» она заявила, что я вообще «предаю математическую науку по зову желудка», а когда я ее за это обозвал дурой набитой, она мне такую оплеуху закатила!

В общем-то, мы не только нашу перепалку тщательно отрепетировали, но и оплеуху отработали до блеска, и она получилась не хуже, чем в фильмах у Джеки Чана: я после ее удара метра на два отлетел. Так что и наше «расставание» никого особо не удивило, хотя довольно много народу в университете и жалели об этом: уж больно мы с ней гармоничной парой были. А после того, как у меня прошла защита диплома, она вечером зашла в гости, чтобы поздравить с окончанием университета и мимоходом заметила:

– Хорошо, что теперь мне не нужно будет тебя лупить и охранять, я теперь могу к тебе как к обычному человеку относиться. К хорошему человеку, и мне очень хочется, чтобы мы расстались… чтобы мы остались друзьями. Ты же не против? Да, я замуж летом выхожу, он почти полтора года этого ждал. Ты ко мне на свадьбу-то придешь? Я от души приглашаю.

– А твой жених?

– Он из нашего же отдела, о работе моей знает. Так что его можешь не бояться.

– А я и не боялся, ты же меня научила кому угодно морду набить, даже не вспотев при этом. Просто не хотел человека раздражать… Зато теперь мне уж точно никто не помешает на день рождения… даже на свадьбу подарить то, что я много лет хотел. Тебе какая машина больше нравится? И не возражай, ты ее точно заработала…

Глава 2

Защита диплома в целом прошла несколько феерично: на нее приехали сразу три математических монстра и два основоположника советской вычислительной техники. И мне на этой защите вообще даже рта открыть не позволили: сначала выступил («со вступительной речью») Мстислав Всеволодович Келдыш, расхвалив со всех сторон написанный мною учебник по «Лингве», затем сестра его очень позитивно отозвалась о только что напечатанном в городской типографии учебнике по «Аналитику» (ей Юрий Исаакович рукопись на отзыв отослал), а напоследок Андрей Николаевич Колмогоров, все же не удержавшийся и ехидно заметивший, что упомянутые учебники темой моего диплома не являются, довольно подробно прошелся по как раз для диплома и написанной «методичке» по постановке алгоритмических задач. Очень подробно остановился, его никто в течение почти получаса прервать не рискнул – зато когда он закончил, наступила «минута молчания». В смысле, народ пытался понять, оговорился академик «по привычке» или действительно думал, что сказал – а речь свою он закончил словами «я думаю, что соискатель безусловно заслуживает присвоения ему звание кандидата физматнаук». «Услышав тишину», Андрей Николаевич с откровенно смеющимися глазами оглядел аудиторию и добавил:

– Я действительно думаю именно так, как сказал. И даже на всякий случай бланк кандидатского диплома с собой захватил, а то вдруг у вас в Горьком с ними проблемы…

Собственно, поэтому вечером Ю Ю ко мне и забежала:

– Очень хорошо, что ты кандидатскую степень получил, теперь-то уж точно никто не станет задавать вопросы, почему тебя сразу после выпуска директором института назначили.

– Ю, ты вот точно не горьковчанка, а то бы знала: тут никто не стал бы спрашивать даже если бы меня назначили не то что Первым секретарем обкома и Председателем облисполкома одновременно, а даже императором галактики: я же Шарлатан, меня в области все знают. А все взрослые люди в области уже считают меня каким-то начальником, лишь от скромности не занимающим официальных постов. Меня же лично товарищ Сталин провозгласил образцовым комсомольцем и мои советы в точности исполнял!

– Что-то я такого не слышала.

– Я же говорю: не горьковчанка. Ты мне даже не родственница, а таких в области вообще единицы! Но это лирика, а вот мне почему-то никто не рассказал, куда мне завтра на работу-то приходить. Ты не в курсе, где этот институт-то находится?

– В курсе: нигде. Его тебе нужно будет создать, и Павел Анатольевич, хотя в лоб ничего такого не говорил, но намеками дал понять, что в Москве тебя точно не ждут.

– Сам в Москву не хочу…

– И вообще лучше в большие города тебе с деревенским институтом не соваться.

– Все же он меня послушал и решил, что ты мне лучше все объяснишь! Слушаю дальше.

– А я все сказала. Если одного раза тебе недостаточно, то для дураков повторяю еще раз: институт ты будешь должен организовать, и разместить его… где захочешь, но с учетом мнения старших товарищей. Одна старшая товарищ тебя в Горьком тоже минимум год видеть не хочет, но все же было неплохо, чтобы до тебя при необходимости можно было достаточно быстро достучаться. Например, на собственную свадьбу тебя пригласить… между прочим, ты обещал придти. Ну так я продолжу: институт ты организуешь, сам штатное расписание составишь… учитывая, что это будет именно сельский институт. И финансирование получишь у своей Зинаиды Михайловны, она уже уведомление получила. Но ты особо губу не раскатывай, это будет небольшой и совершенно деревенский институт.

– И назову я его государственным институтом проектирования деревенских машин и оборудования, сокращенно ГИПроДерМО.

– С тебя станется… Ладно, все сказала, еще раз поздравляю. С успешным… очень успешным окончанием учебы в университете. Все, я пошла, увидимся на моей свадьбе!

Выдающихся ученых на мою защиту пригласил товарищ Неймарк, а им, скорее всего, было просто интересно поглядеть, как защищает дипломную работу человек, за разработку вычислительных машин уже получивший Золотую Звезду. Да и в Горький из Москвы добираться было недолго, так что устроили себе товарищи веселый выходной. А когда выходной закончился, начались «суровые будни»: через день соседка занесла мне удостоверение директора института без названия и направила меня к Зинаиде Михайловне за финансированием и чтобы с ней я все прочие проблемы, связанные с созданием института решил. Причем удостоверение не просто так именно Светлана Андреевна принесла: она сразу и список уже утвержденных сотрудников в количестве десяти человек мне передала – полный состав будущего первого отдела института. И сразу же предупредила, что «вот этих двоих» я могу сразу в работе задействовать, а остальные к работе приступят уже когда институт где-то разместится. Где-то недалеко…

Зинаида Михайловна оказалась более конкретной:

– Удивил ты меня, но с другой стороны твои кабачки и червяки… так что решение твое уважаю. Но так как тебе деревни нужны чтобы продукт выращивать, то Заволжье тебе не подойдет, там леса, а тебе все же поля нужны, причем лучше, как я понимаю, поля, уже вконец истощенные. И я могу тебе предложить два практически цивилизацией не затронутых варианта: Вад и Пьянский Перевоз. Если тебя мое мнение интересует, то я бы Перевоз выбрала.

– Интересует, а почему?

– Там рядом с селом уже аэродром строится с бетонной полосой. Опять же, товарищ Ильгаров говорит, что в Пьянском Переводе жилье твоим работникам выстроить будет проще: там сейчас сразу две фабрики строятся, под новый жилой микрорайон коммуникации уже почти все проложены…

– Так дядька Бахтияр уже на пенсии вроде…

– Ну да, но руководить своим архбюро продолжил, и я с ним даже поговорить успела, он сказал, что для тебя институт очень хороший с радостью спроектирует.

– Он спроектирует, опять что-то вроде ханского дворца…

– Нормальный спроектирует. И вот еще что: мне отдельно сказали, что если ты для института своего самолеты заказывать будешь, то я заявку твою должна буду удовлетворить.

– А нафига мне самолеты? Поля сверху рассматривать, как там трава растет?

– А это меня не касается. Мне сказано – удовлетворить, я удовлетворю. А твое дело их заказать. Вот, держи список: три колхозных конструкции МАИ, один пассажирский для местных линий. Только не «Сокол», а «Буревестник», и – это уже мой личный совет – не с пропеллерами проси, у Мясищева сейчас его под реактивные двигатели переработали, его бери. Их, реактивных, сейчас уже три штуки сделали, следующим летом они в серию на новом заводе пойдут, но тебе-то зачем серии ждать?

– Мне вообще самолеты не нужны!

– Поговори мне еще, чучундра. Сказано, что самолеты ты захочешь заказать, значит захочешь.

– А с чего это я чучундрой стал?

– А с того. В книжке-то Чучундра – это парень, то есть в оригинальной книжке. И тоже жрет в три глотки: я тут прочитала, что чучундры в день жрут втрое против собственного веса: мне твоя девочка как раз парочку книжек об экзотических зверях подарила. И ты, получается, чучундра и есть! Ну что, Пьянский Перевоз?

– С вами спорить… не вижу смысла.

– Вот то-то же! – Зинаида Михайловна нажала кнопку на селекторе и кому-то сказала:

– Наташа, давай, договора на жилье в Перевозе подписывай. – А затем, повернувшись ко мне, добавила: – Можешь людей в институт уже набирать: в Перевозе им жилье до осени уже в частном секторе твой институт снимет. Иди сейчас в семнадцатую комнату, там найдешь Наташу Резникову, она пока у тебя будет и главбухом, и начальником отдела кадров. Но ты учти: до осени своих набери! И фиплан мне принеси до конца июня, а пока что у тебя будет… да как обычно, из фонда Шарлатана. Но ты все же не наглей, договорились?

«Не наглеть» у меня получилось вообще само собой: я просто не знал, как правильно директорствовать. Здание института (по какому-то «школьному» проекту) и жилые дома (два трехэтажных дома на двадцать семь квартир) Минместпром строил, меня вообще ни о чем не спрашивая – и я даже не знал, во что это строительство обойдется. Вычислительную машину (в «максимальной» нынешней конфигурации) для института должны были изготовить к осени, поскольку сейчас ее ставить было просто некуда. А все остальное…

Единственное, что я сделал, так это подписал несколько бумажек о приеме на работу «рекомендованных» мне людей: начальника отдела кадров мне «порекомендовала» Светлана Андреевна, а та на следующий день еще две анкеты мне на подпись принесла, а главбуха нашла как раз Наташа Резникова (уже лет пять работающая у Зинаиды Михайловны), и она же предупредила, что вообще весь штат бухгалтерии мне подберет – но до конца года все же будет лично следить за тем, что у институтской бухгалтерии твориться будет. Просто потому будет, что штат этой бухгалтерии она собралась набирать из выпускниц финансового техникума, которые еще опыта не наработали.

Еще я все же съездил в этот Пьянский Перевоз, посмотреть, где у меня институт разместится – и «снаружи» мне там всё понравилось. Село, как и большинство нижегородских сел, всё теперь было застроено (почти всё) двухэтажными кирпичными домами, улицы (на этот раз вообще все) были с «твердым покрытием» из земли с цементом, а небольшая площадь перед поссоветом вообще асфальтом была покрыта. И местные селяне с гордостью сообщили, что до осени и улицы все под асфальт уйдут: в селе уже работал небольшой асфальтовый заводик. Вообще-то он работал для асфальтирования дорог в области, но периодически происходили сбои с транспортом и готовый уже асфальтобетон «застревал» – а заводик-то останавливать нельзя было! А так как в селе работала «своя» районная МТС, найти там трактор с прицепом, чтобы асфальт с завода до ближайшей улицы дотащить, было крайне несложно. Да и рабочих особо искать не приходилось: свои же мужики в таких случаях прибегали улицы асфальтировать. И бабы, причем баб было как раз больше: крепкие тетки лопатами асфальт по дороге разбрасывали и разравнивали, а потом уже мужики его укатывали, причем обычным ручным катком…

Но меня все же не асфальтированные улицы больше радовали: в селе несколько лет назад тоже пришли к выводу, что от местной (именуемой «районной») электростанции отапливать атмосферу не очень-то и практично, и в домах появилось и центральное отопление, и горячее водоснабжение. И точно такую же систему сейчас строили и в новом «микрорайоне», где для будущей текстильной фабрики еще одну электростанцию ставили.

И электростанцию на этот раз ставили «с запасом»: на ней сразу три блока по пятьсот киловатт было намечено поставить. Что было – с учетом уже имеющихся трехсот киловатт с ГЭС в Ичалках и мегаватта с местной ТЭЦ – немножко слишком для села, в котором пара тысяч человек проживала, а вот для создаваемой там промышленной базы этого было уже маловато. Но, посетив строящуюся новую электростанцию, я успокоился: здание выглядело так, как будто в нем впоследствии уже что-то совсем могучее добавить собрались. Да и ЛЭП от города (как здесь называли уже Арзамас) уже пару лет как работала…

Вообще-то Пьянско-Перевозский район, как и все районы области южнее Волги, был сельскохозяйственным, в нем в основном выращивали всякое. И больше всего выращивали разного зерна, как раз ржи, ячменя и овса. По планам полагалось и пшеницу выращивать, но большинство колхозов такие планы имели глубоко в виду, так как «всем было известно», что даже пятнадцать центнеров пшеницы с гектара собрать будет уже чудом. Еще по планам колхозам полагалось овощи тоже растить, однако с овощами все было немного странно: район план по овощам, как правило, выполнял (и даже периодически перевыполнял), а вот на полях эти овощи как-то не появлялись. Потому что овощи в заготконторы поступали с личных огородов и лишь немного (только капусты) шло с колхозных полей, располагающихся вдоль Пьяны, причем с личных хозяйств овощ вообще круглый год поступал, так как небольшие теплицы при каждом доме имелись…

И вот теплицами я решил заняться в первую очередь. Из меня овощевод-тепличник, конечно, очень знатный получился, я за теплицы даже какой-то из орденов получил – но все еще знал лишь то, что теплицы строятся из стекла и палок, причем палки лучше брать железные. А вот от тех, кто в теплицах всерьез всякое выращивал круглый год, я узнал, что землю в этих теплицах все равно приходится часто менять, и менять ее нужно вообще целиком. Потому что климат в теплицах уж больно хорош… для всяких вредителей, и в земле разводится какая-то вредная нематода. Кто она такая, я был не в курсе, но про нее знал еще со студенческих лет. То есть со студенческих лет прошлой жизни: мой одногруппник, когда мы курсовые работы делали, для каких-то знакомых агрономов рассчитывал режимы прогрева грунта в теплицах, позволяющих от нематоды избавиться. И выяснил, что если снизу слой грунта в сорок сантиметров подогревать перегретым паром с температурой в сто десять градусов, то вывести нематоду все равно не получится: грунт сверху остывает быстрее, чем успевает снизу нагреться до критической для этой дряни температуры. И я свои теплички «эксплуатировал» именно способом замены грунта, выкидывая на улицу «кабачковые башни» раз в сезон и строя новые. Но у меня и теплички-то были крошечные, а в колхозах…

А в колхозах теплички тоже были маленькие, и располагались все они на приусадебных участках колхозников. Потому что в таких грунт можно было поменять, а в больших, которые руководство страны хотело разные овощи в огромных количествах выращивать, замена грунта превращалась в работу невыполнимую в принципе. Ведь одно дело – перелопатить даже пару кубов земли в тепличке площадью в десяток метров, и совсем другое – несколько сотен кубов в теплице размером соток в двадцать…

О поставленной передо мной Павлом Анатольевичем задаче я не забыл, и для ее решения даже сумел до июля набрать полтора десятка выпускников разных институтов, но сначала слетал в Москву и выудил из Тимирязевской академии четверых будущих агрономов. То есть уже агрономов с дипломами, которые «по семейным обстоятельствам» остались без распределения. Две молодых семьи, которым я пообещал уже к осени дать хорошие квартиры в новых домах – и ребята мне поверили. Правда, от поставленных перед ними мною задач они несколько… прибалдели, однако «научно возразить» не смогли и принялись за работу. Ну а я «начал наглеть», хотя и довольно скромно: в Пьянском Перевозе, уже за околицей (и примерно в полукилометре от строящегося здания института) началось строительство «экспериментального тепличного комплекса», состоящего из двухэтажного кирпичного здания лаборатории и двух (поначалу двух) секций теплицы по пятьсот метров каждая.

Зинаида Михайловна все же очень неплохо позаботилась о том, чтобы я мог работу как можно раньше начать: у местных жителей Минместпром арендовал «на некоторое время» два десятка комнат для работников института, так что новые сотрудники сразу получали и место для жизни (не самое плохое), и работу. То есть как раз работу я им придумывал, но не сам придумывал, а что-то просто вспоминал из того, что раньше случайно где-то узнал. Но так как узнавал я это именно случайно и в детали никогда не вникал, людям действительно нужно было очень много чего самостоятельно придумать и до ума довести, так что ваньку валять им просто уже некогда было…

И агрономам некогда, и математикам. Правда, математики пока что больше в университете трудились: летом большая часть студентов все же по стройотрядам разъехалась (и в Перевозе как раз стройки силами студентов и велась, правда там все же не «университетские» работали), поэтому в моей альма-матер доступ к вычислительной технике было довольно простым. А координацией всем таким доступом занималась как раз Ю Ю, что позволяло мне самому довольно много где мотаться и изучать «поля предстоящих битв». Или просто иногда отдыхать: на свой юбилей я все же в родную деревню съездил.

Там вообще вся родня собралась, все же не каждый день человеку двадцать исполняется, и мой день рождения вообще вся деревня радостно отметила. И подарков разных мне надарили немало, а Надюха вообще мне целиком гардероб обновила. Потому что убедить ее, что я все мне нужное могу и в магазине теперь купить, мне не удалось:

– Может, в магазинах ты и покупаешь себе одёжу, но после магазина выглядишь как оборванец какой. А это всё Кишкино позорит, мы такого потерпеть не можем! Так что пошли, рванье свое скинешь и оденешься как нормальный человек! Мы же тобой гордиться должны, а на тебя глядя, не гордиться, а плакать хочется!

Ну, спорить с ней я не стал: все же заслуженная учительница Советского Союза, орденов вон сколько наполучать успела. И, если не обращать внимания на некоторые ее «портновские заскоки», шила-то она действительно очень хорошо. А то, что рубашки она признавала исключительно серые, то и в этом можно было определенные преимущества найти: такие меньше пачкаются. То есть пачкаются столько же, как и любые другие, но на серых грязь менее заметна…

Ну а на свадьбу я все же пошел в «покупной» рубашке, причем сшитой на новенькой швейной фабрике в Пьянском Перевозе. Вообще-то на фабрике шили (должны были шить) женскую одежду, но там начальником взяли довольно молодую даму, у которой были свои взгляды на современную моду, а чтобы эти взгляды руководство местпрома оценило, она решила меня в качестве «проталкивателя своих замыслов» использовать. Правда, толкать мне вообще ничего не пришлось: Зинаида Михайловна, когда я стал было перед ней крутиться, демонстрируя достижения пьянскоперевозской легкой промышленности, лишь хмыкнула:

– Это ты мне рубашку свою расхваливаешь? Зря стараешься, я такие не ношу. Скажи этой дуре, что пусть в торговле рубашки свои расхваливает, и если народ их на полках валяться не оставит, то пусть вообще что хочет шьет. Но учти: ты ей с оборудованием помогать не суйся, у нас и без тебя есть кому этим заниматься…

Ю Ю все же убедила меня автомобиль ей на свадьбу не дарить, и аргументы ее оказались неотразимыми:

– Шарлатан, если ты мне подаришь машину, то мне придется тебе подарить тобольский фургончик, а у меня все же избытка денег точно нет.

– А почему это придется, да еще именно фургончик?

– Потому что я тебя изобью за машину так, что ты до Нового года только в инвалидном кресле передвигаться сможешь, а кресло только в такой фургончик и помешается.

– Вот умеешь ты все просто и доступно объяснять! Но тогда я уже объясню: без подарка на свадьбу являться неприлично, а что тебе подарить, я просто не знаю. Так что ты мне скажи что, и я подарю… про цветы я уже знаю, можешь не напоминать…

Хорошо еще, что мы этот вопрос по телефону обсуждали, и она меня на месте избить не смогла – а мне пришлось самому все же думать. И додумался я, как оказалось, до подарка действительно для нее приятного: через Светлану Андреевну мне получилось достать очень «праздничный» набор китайской столовой посуды с шестью комплектами палочек из какой-то (чуть ли не слоновой) кости. И было видно, что Ю Ю он сильно понравился – но это был последний для меня праздник летом пятьдесят шестого. А в начале сентября я окончательно перебрался в Пьянский Перевоз, где закончилось строительство института. Правда, мне его назвать так, как я первоначально хотел, все же не дали, и он стал называться «Институтом автоматизации сельского хозяйства». Но название на суть института вообще никак не повлияло.

Весь сентябрь ушел на то, чтобы установить и подключить новенькую вычислительную машину. Большую машину, а еще пяток «маленьких» там же поставили – и работа завертелась на двойной скорости. Причем сразу по трем направлениям завертелась: парочка ребят предложили проект языка, на котором можно было бы описать архитектуру любой вычислительной машины, получая в результате компиляции эмулятор практически любого цифрового компа. Сразу было видно: люди в институте у себя не только лекции с семинарами посещали, а еще и головами своими думали – и в языке (точнее, в проекте языка) закладывалась возможность описывать компы, работающие на двоичной логике, на троичной и вообще на любой другой. Но даже по первоначальным прикидкам, разработка компилятора, реализующего такие возможности, затянулась бы на очень долгие годы, так что пришлось мне «волевым решением» эту опцию зарубить на корню. Да, чисто теоретически опция была интересна, но я знал лишь об одной «не двоичной» машине, а товарищ Судоплатов от меня ждал вполне рабочий результат, и ждал в самые сжатые сроки.

Вторая группа «молодых специалистов» уже просто ручками занималась разработкой эмулятора по полученному какими-то кривыми путями техническому описанию новой американской машины. И тут с одной стороны появился простор для фантазии (описание интерфейсов с внешними устройствами было, мягко говоря, весьма расплывчатым), а с другой – было уже над чем подумать и отечественным разработчиках вычислительной техники. По крайней мере, формальное описание «двухтактной» команды деления двух чисел наводило на очень интересные чисто математические размышления…

Вот только «такая» математика мне была знакома очень мало, и, мне кажется, нынешние наши разработчики «железа» с подобными задачами справятся куда как лучше и быстрее меня. А вот с некоторыми другими задачами быстрее справлюсь как раз я, но, чтобы такие задачки решать, нужно было предварительно собрать «исходные данные». И я занялся именно «сбором данных», хотя и выглядело это несколько странно: директор в общем-то «автоматического» института (и, между прочим, дважды Герой Соцтруда) мотается по полям, токам и зернохранилищам, измеряет всякое по колено в грязи, часами вытрясает души из бригадиров в колхозах, сутками с МТС не вылезает – в общем, «живет полной жизнью».

И мне такая «полная жизнь» нравилась, хотя пока один лишь я знал, зачем мне все это нужно. Осенние поля – они на меня всегда как-то умиротворяюще действовали: вроде уже и урожай с поля собрали, но многочисленные копны соломы намекают, что урожай-то был и неплох! И запах скошенного поля, даже после дождя, какой-то уже немного прелый и тяжеловатый – он все равно подчеркивает, что здесь люди трудились, и трудились не напрасно. А уж бескрайность этих полей!

Вот как раз эта бескрайность мне и не нравилась, и не потому, что я что-то «такое» про поля эти знал. То есть знал, но раньше не совсем представлял, что мне эти знания могли дать – а теперь я ведь кое-что смог своими ручками измерить! И мог теперь сказать… то есть сначала все же подсчитать, а затем сказать людям, что тут делается неправильно и как все это быстро и легко поправить. То есть все это люди и без меня, в принципе, знали – но они «просто знали», а вот когда знания эти озвучивает Шарлатан, то они превращаются чуть ли не в божественное откровение. Не совсем, но ведь «Шарлатан-то врать не будет»? И вот предчувствие того, что я снова смогу что-то очень полезное для страны сделать, наполняли жизнь смыслом.

Но все же ощущение какой-то неполноты этой жизни у меня все еще оставалось. И я очень долго не мог понять, чего же мне так не хватает – но уже ближе к ноябрьским праздникам до меня дошло. Я как раз вернулся «с полей» в Горький, в свою квартиру заехал, чтобы хотя бы приодеться к празднику. И когда я в нее зашел, я все вдруг понял, чего мне в этой жизни не хватало все эти годы…

Глава 3

В квартире, как и раньше, находились «секретари-телефонистки», сидящие у аппаратов «серии», и принимающие «заявки» от разных предприятий. Правда, в последнее время работы им стало гораздо меньше (в том числе и потому, что Мария Тихоновна с работой именно директором НИРФИ вполне освоилась и заказы на оборудование самостоятельно по заводам и фабрикам в основном распихивала, да и с Зинаидой Михайловной уже договорилась о том, что в Минместпроме был специальный отдел создан, который координировал «заказы от науки»), так что и девчонок в группе стало меньше, и работы им почти уже не было. То есть максимум пара аппаратов использовалась, а чаще они просто чем-то другим занимались. Как я понял, учились: мне «телефонный секретариат» все же не из сотрудников МГБ набрали, а выпускницами техникумов, с телефонами работающих умеющими, укомплектовали, и большинство из них поступили учиться в институты на заочные и вечерние факультеты. А когда я в квартиру зашел, они все как раз на кухне скопились и готовили что-то себе на обед.

И вот одна из них, меня заметив, поинтересовалась:

– Вы надолго? То есть на обед-то останетесь? Я могу вам картошки нажарить… супу у нас хватит, а на второе мы рисовый салат сделали, который вы придумали, но его мало получилось…

– От картошки не откажусь… а где Катя?

– Она уволилась. Вышла замуж на той неделе и уволилась, у нее муж по распределению в Брест попал, и ему как раз квартиру там дали. Так что нас вообще трое осталось, но даже это ненадолго: начальство сказало, что после праздника тут ваш секретариат вообще закроют. И правильно, нам сейчас хорошо если пара звонков в день приходит, чего просто так сидеть-то? Только вы своим родным и знакомым скажите заранее, что номер этот на научный отдел Минместпрома переводят, а вам новый выделят, только мы не знаем, какой, это вам на телефонной станции узнать нужно будет. И лучше сегодня, они до пяти сегодня работают, а потом, после праздника, там никого не застать будет долго…

И вот пока девочка все это произносила, я понял, что в моей жизни исчезло: меня люди в большинстве своем перестали воспринимать как человека. Как простого человека, с которым можно общаться именно по-человечески. Я про родню не говорю, и про Маринку с Надюхой, про Вовку Чугунова с некоторыми другими людьми, с которыми я вообще с раннего детства общался, а вот люди посторонние – для них я вообще не человеком был. А был каким-то «недосягаемым эталоном» и местами даже «наместником бога на земле» – и до меня дошло, как же трудно было жить тому же товарищу Сталину. И почему он о своей отставке объявил, не скрывая особо радости от того, что он больше не обязан оставаться тем самым «товарищем Сталиным»…

Ведь даже с Ю Ю у нас отношения были исключительно деловые, как бы мы ни старались из себя что-то там такое изображать. Ей было плевать на то, что я думаю, да и мне, чаще всего, было не очень интересно, что думает она. По работе – да, но мы даже работу делали… не совместно, а просто рядом, а это все же накладывает определенный отпечаток на восприятие друг друга. И для нее я так и остался «мальчишкой, которого просто нужно любыми способами сберечь для страны», так что я понял, почему она сказала, что минимум год меня видеть не хочет. Не потому, что ее мужу наши встречи могут не понравиться, а потому что она от меня просто смертельно уже устала…

И эти девчонки-телефонистки – они меня примерно так же воспринимали: не как человека, а как абстрактного источника нудной и не самой приятной работы. Нудной потому, что они не очень даже понимали, что и зачем они делают, а неприятной потому, что им приходилось весь день тут сидеть и тупо ждать возможных звонков. И я увидел, что они действительно рады тому, что здесь эта работа для них заканчивается – даже несмотря на то, что в новом отделе местпрома им придется заниматься тем же самым, и работа там будет куда как более напряженной…

И я, по дороге в Пьянский Перевоз, думал как раз о том, что в этой жизни судьба забрала у меня возможность простого человеческого общения. Не с родней и старыми друзьями, но вот со сверстниками у меня отношения получались очень странными – и именно это мешало мне наслаждаться жизнью. Я мог получить практически всё, вон, даже Ю Ю добыл какую-то редкую китайскую посуду, о которой большинство людей вообще не знало, что такая в природе существует – но почему-то «радость обладания» меня так и не постигла.

Кое-что, впрочем, меня все же радовало, но это было «радостью ностальгии»: в новую квартиру, полученную в Перевозе, я заказал такую же «сомовскую» мебель, какая у меня было в прошлой жизни – и это сделало жилье более уютным, что ли. Но и всё, а вот уют этот даже радовал не особенно сильно, ведь им не с кем было поделиться – а без этого радость получается какой-то… ущербной. По-настоящему «домом» для меня был за все это время лишь дом родителей в Кишкино, и старый, деревянный, и новый, кирпичный – но он домом был лишь потому, что там жила моя семья…

Я в Кишкино заехал, и там долго разговаривал «про жизнь» с мамой, а вечером и с отцом. Маруся, с которой я тоже хотел поговорить, сейчас училась вообще в Москве и чтобы ей пожаловаться, нужно было или туда лететь, или ждать до зимних каникул – но, мне кажется, она повторила бы то же, что мне мама сказала:

– Вовка, ты слишком долго пробыл Шарлатаном. Но ты уже вырос, и нужно тебе жизнь менять. Не стоит тебе больше в телевизор лезть, и везде бегать договариваться о том, что другие люди прекрасно и без тебя сделают. Ты им уже показал, как это делается. Но на своих плечах ты всю страну поднять не сможешь. И никто не сможет, это все вместе должны делать. Но каждый должен делать лишь то, что может делать сам, что каждый может хорошо делать. У тебя хорошо получается всякие задачки математические решать, программы эти твои придумывать – вот на этом и сосредоточься. И на людей вокруг посмотри не как на тех, кто твои придумки воплощает, а именно как на людей. Честно говоря, я была очень рада, что ты решил вернуться к сельскому хозяйству, но и при этом все же о людях забывать не стоит. Ты, когда маленьким был, ведь именно о людях думал, о том, что людям жить помогает – а теперь ты все больше о заводах и фабриках думаешь, а о том, что на них простые люди работают…

– Я как раз о людях и думаю, которые на фабриках и заводах работают, думаю, как им жизнь улучшить.

– Нет, ты думаешь, как сделать, чтобы люди работали лучше – и это тоже правильно. Но у людей, кроме работы, есть и другие заботы… ладно, чего я тебя учу-то, ты уже большой, пороть тебя точно поздно уже. Но если что, то тетка Наталья говорила, что тебя она в любой момент готова на работу взять. Она теперь у нас председатель райисполкома, и у нее в районе тоже уже машины эти вычислительные стоят. Две уже стоит, так что ты подумай: может, хватит тебе уже обо всей стране думать, пора и о себе думать начинать. А в Павлово сейчас и работы много, и народ… девчонок молодых да красивых тоже хватает. Может, и не таких красивых, как китайка твоя, но…

– Ю Ю летом замуж вышла, так что она уже не моя.

– Ну и слава богу! То есть, я хотела сказать…

– Ты всё правильно сказала, не переживай. А насчет девчонок я подумаю… но подумаю сам. Ладно, вы меня уже успокоили, поеду я на работу. И, замечу, в Перевозе девчонок тоже хватает, даже с избытком: там при ткацкой фабрике училище открыли, а теперь и швейный техникум организуется. Но вот решать тут я уже сам буду…

В институте сугубо сельскохозяйственном мне удалось собрать группу очень приличных программистов, которые довольно быстро смогли разработать эмулятор буржуйского компьютера. Но у нас пока что получился эмулятор одного процессора, с системой ввода и вывода информации (и особенно с файловой системой, в которой должны были храниться программы) ясности у нас не было, так что пока про разработку вирусов можно было даже не думать. И я поставил перед группой новую задачу, на этот раз полностью «профильную»: нужно было создать базу данных для хранения как раз информации о полях. На такую мысль меня натолкнул разговор с местным агрономом, который рассказал, что урожаи в полях в первую очередь зависят даже не от погоды (хотя от погоды они зависят все же сильно), а от того, что на поле росло в предыдущие годы. Вот только он сказал, причем вообще вскользь, что на разных полях «предшественники» на урожайность влияют очень по-разному, а так как я кое-что по этой части когда-то слышал, мне захотелось всю имеющеюся информацию как-то систематизировать и создать что-то вроде системы, способной урожаи «предсказывать». И в относительно автоматическом режиме выдавать рекомендации по тому, как максимально быстро и недорого урожаи увеличивать.

Про один простой способ увеличения урожаев зерновых я и раньше знал (скорее, из популярной литературы или вообще из видео в интернете): максимально сильно урожаи пшеницы повышает использование в качестве азотного удобрения карбамида. А вот использование селитры эффект дает куда как меньший – и вроде объяснение этому было самое простое: карбамид выделяет много углекислого газа, который, между прочим, является «основной пищей» для растений. И в каких-то «статьях из будущего» говорилось, что если содержание этого самого газа в атмосфере упадет всего лишь вдвое, то вся жизнь на планете на этом и закончится.

Но вроде в полях местных колхозов этого самого карбамида прошедшим летом насыпали довольно много, однако не нескольких (довольно немногочисленных) полях, где все же посеяли именно пшеницу, это вообще на урожае почти никак не сказалось. На большинстве таких полей не сказалось, хотя и были некоторые исключения. И как раз «исключения» меня и заинтересовали: все же я не забыл, как Лев Тимофеевич определял суть «системного анализа», а уж составить программу, которая просчитает все взаимосвязи, было не так уж и сложно. Сложно, но во-первых, я знал, как ее составить (точнее, знал, как составить правильное техзадание на ее разработку), однако даже если программа будет готова, ей нужно все же какие-то данные для анализа подсунуть. Те самые, из которых восемьдесят процентов обладают сомнительной достоверностью, а остальные на сто процентов неверные.

За лето и особенно за осень мне удалось много полезной информации собрать, но вот только пользу от нее было чуть меньше чем вообще нисколько: я теперь знал, какие почвы в районе имеются, чего в почвах из удобрений не хватает, и даже какие урожаи чего в каком колхозе собрали. Но ведь ни в одном колхозе «разбивку по полям» никто не делал, а информация о «средней температуре по больнице» ни малейшей пользы в том, что я хотел получить, не давала. Я совершенно случайно выяснил, что в одном из колхозов (где урожай той же пшеницы составил порядка семнадцати центнеров) эту пшеницу посеяли только рядом с какой-то дорогой между двумя деревнями, и я даже туда съездил и на дорогу поглядел. И дорога меня на определенные мысли все же навела – но мысль-то была совершенно абстрактная, доказательств того, что она имеет хоть какое-то отношение к действительности, у меня не было ни малейших. А чтобы доказательства появились, нужны были данные, которые все же можно будет сопоставить по большому числу факторов – и я принялся составлять таблицы будущих наблюдений и сбора нужных мне данных.

Жалко, что Ю Ю рядом нет: она такие вещи очень неплохо могла проделывать, правда не по сельскому хозяйству, а по части проверки подозрительных граждан – но ведь суть подхода вообще не зависит от объекта наблюдения. Как там она говорила: математика не бывает антисоветской. А вот методики выборки данных для анализа очень даже бывают, ведь так заманчиво «неприятные факты» аккуратно спрятать…

А искусство «прятать неприятные факты от начальства» переживало расцвет, причем не только в СССР. Из осведомленных источников (от Павла Анатольевича) мне стало известно, что в США американцы анонсировали создание вычислительной машины с тактовой частотой в двенадцать мегагерц, причем машины транзисторной, но о том, что лучшие выпускаемые в США транзисторы только пытались преодолеть четырехмегагерцовый барьер, фирма IMB, сделавшая такой анонс, как-то скромно умолчала. А еще в анонсе говорилось, что стоимость такой ЭВМ окажется не выше двух с половиной миллионов долларов, что тоже лично у меня вызывало сильные сомнения: по моей (сугубо личной) оценке такой суммы с трудом бы хватило просто на закупку требуемых для агрегата транзисторов. Но на американцев мне было, по большому счету, вообще плевать, а вот сокрытие «неприятных фактов» у нас часто приводило к совсем уже плохим последствиям – но я-то с этим ничего поделать не мог, такова уж человеческая природа. Всем почему-то хочется выглядеть лучше «вот прям щяз», а о последствиях большинство людей почему-то даже не задумывалось.

А мне пришлось задуматься, и чтобы задуманное воплотить в реальность, я снова обратился к Зинаиде Михайловне. Но не за финансированием каких-то работ, а за «профессиональными бухгалтерами»: люди, умеющие неплохо работать с таблицами, могли и сами нужные таблицы составить. И правильно их заполнить…

В университете под руководством Неймарка большая группа студентов составила мне «формы» для заполнения на устройствах записи данных на магнитные диски, в своем институте я собрал всех районных агрономов и даже бригадиров механизаторов с МТС – и всех их обучал работе с этими самыми устройствами. То еще было развлечение, но после того, как я людям объяснил, зачем мне все это нужно, народ проникся и старался все изучить и освоить как можно лучше. А мне пришлось еще раз в Тимирязевку скататься – и там я договорился о том, что уже весной довольно много студентов займутся примерно такой же работой, которую я запланировал провести у себя в районе, уже в других областях. Простой работой: провести картографирование полей, а затем в посевную тщательно зафиксировать, что и как на этих полях сеяться будет. А уже в конце лета проследить за сбором урожаев.

Григорий Матвеевич, ректор этого заведения, сам был очень заинтересован в «автоматизации сельского хозяйства» и то, что я к нему обратился (от имени института, конечно), его сильно вдохновило. Правда, в деталях понять, что я, собственно, собираюсь сделать, он не смог, да и не пытался – прекрасно понимая, что его знаний математики тут точно не хватит, но сама идея сбора очень подробной информации о сельзозугодиях ему сильно понравилась. Мне это помогло «чуть поменьше наглеть»: он всю работу по сбору информации включил в план Академии и мне даже студентам за работу платить было не нужно – однако все же предоставить ему машинки для записи информации на диски пришлось. А так как товарищ в сельском хозяйстве разбирался куда как лучше меня, он внес много полезных дополнений в заготовленные мною формы сбора данных, и, по моим прикидкам, все ранее подготовленные программы нужно было практически полностью переписывать.

Очень вовремя я это выяснил: на дворе уже февраль заканчивался, а могучий коллектив Института автоматизации сельского хозяйства в составе десятка программистов до начала посевной такое проделать был точно не в состоянии. Но по счастью выяснилось, что в Тимирязевке народ тоже «шагает в ногу с прогрессом» и там даже отдельная кафедра была, на которой готовили… все же не программистов, а людей, которые хоть как-то с компами работать умеющих, и мы с товарищем Лозой договорились, что я «забираю» полную группу студентов, с которой постараюсь все требуемые доработки форм провести. Ну, сколько получится, столько и сделаем, а остальное молодежь ручками на бумажках запишет, чтобы эти данные позже обсчитать.

И я, вынужденный лично им рассказывать, как готовить новые формы, выяснил, что вообще-то устройство записи информации на гибкий диск с монитором и клавиатурой было, по сути, небольшим компом. Очень примитивным и слабеньким, но все же компом, в котором даже память была размером в шестнадцать килобайт! Немножко странная память, там половина ее содержимого сразу же интерпретировалась знакогенератором монитора и отображалась (с частотой в пятьдесят герц) на экране, но если ее правильно заполнять, то можно было довольно интересные эффекты получить. То есть я принципе я это знал, но вот осознать это у меня получилось только после того, как две «тимирязевских» девчонки в процессе изучения способов программирования экранных форм изобразили на экране (буквами и цифрами) какую-то «неведому зверюшку», которой данные вводились в поле, помещающееся «во рту», и которая после нажатия на клавиатуре кнопки «запись» введенную информацию «жевала и глотала». Получилось прикольно, а девчонки ведь действительно составление форм в мелочах освоили, и они мне сказали, что за неделю вдвоем и все по-настоящему для работы нужные они распишут…

Ну а я действительно осознал, что в политехе сделали-то небольшой комп, который на порядки по возможностям превосходил новенький американский «Бендикс»! И который теперь на втором телевизионном заводе в Горьком выпускался по десятку в сутки ( а «Бендиксы» янки делали вроде бы штуками в неделю). И если для такого компа еще и операционную систему придумать, что-то вроде CP/M…

Но с этим мне пришлось погодить: началась посевная и в поля высыпало, кроме сельских механизаторов, и огромная толпа студентов разных институтов и университетов. Биофак университета тоже «высыпал» – и всем там работа нашлась. А лаборатория институтская (химическая лаборатория) вообще на круглосуточный режим работы перешла, для чего мне пришлось и всех университетских химиков к работе подключить. Не всех сразу, конечно, но анализы почвы в лаборатории одновременно человек по двадцать проводили – а я узнал, что Зинаиде Михайловне Ю Ю подарила не только книжку по индийским животным, но и забавный справочник по ядовитым гадам Австралии. Забавным он был потому, что он вообще-то на немецком печатался, и названия гадов звучали как звания в каком-нибудь гестапо – но мне на звания тоже плевать было, главное, что Минместпром полностью оплачивал работу нескольких тысяч «привлеченных сотрудников». Недолго оплачивал, ведь «весенне-полевые работы» по крайней мере в нашем районе и заняли всего-то недели три – но теперь у меня появилась информационная база для дальнейшей работы.

А в конце апреля я «обновил» реактивный «Буревестник», принадлежащий институту: слетал на нем в Москву. Там мне Павел Анатольевич вручил Сталинскую премию третьей степени ( в операционную систему для «больших» машин программисты из моего института вставили модуль, препятствующий запуску любых «вирусных» программ и благодаря этому одну такую программу «локализовали»). И того, кто ее попытался запустить на МПСовской машине, управляющей грузовыми перевозками на Транссибе, «локализовали»…

Все же советская математическая школа оказалась самой передовой: гаденыш оказался не буржуйским наймитом, а вполне себе отечественной сволочью, возжелавшей получить премию «за быстрое решение внезапно возникшей проблемы». И работники МГБ «все сделали правильно»: ему даже не дали хоть с кем-то поделиться информацией, что такое в принципе возможно. И по крайней мере еще какое-то время можно будет существовать относительно спокойно, а я – хотя все же не полностью одобрил меры по пресечению расползания информации – был вынужден признать, что пока у нас нет более гуманных способов решения таких проблем. Ведь пока еще было критически важно, чтобы супостат даже не догадывался о том, что такое вообще можно проделать и не разработал собственных средств защиты, а разрушить, скажем, автоматическую систему запуска ракет с ядерными боеголовками иногда будет очень даже полезно. Ну, как крайний вариант…

Вообще-то развитие вычислительной техники не шло, а вообще мчалось гигантскими скачками – правда, в направлении, для меня неожиданном. Ну, у нас в СССР переход на полупроводники (то есть конкретно на транзисторы) пока не рассматривался – и это была в целом понятно, ламповые машины работали на пару порядков быстрее. Но вот то, что машины небольшие (те же машинки для записи дисков), где высокая производительность изначально не требовалась, продолжали делаться на лампах, мне нравилось не очень. Но опять: тут я ничего сам-то сделать не мог. А вот сделать машинку немного более «универсальной» скорее всего мог, ведь у меня в политехе много хороших знакомых осталось. Не друзей, а все же скорее соратников, но которые пока еще к моим предложениям прислушивались…

А еще у меня было очень талантливая сестренка, успешно постигавшая науки в МВТУ. И я, получив медальку, не помчался обратно в свой институт, а заехал к Марусе. Мы с ней долго о разном разговаривали, но насколько она меня поняла, я еще не знал. И уж тем более не знал, сможет ли она услышанное от меня донести, не расплескав, до людей, которые знают, «как все сделать правильно»…

Но именно этот визит меня сильно порадовал и в чем-то даже успокоил: я-то в МВТУ приперся в самый подходящий момент, когда девчонки там чей-то день рождения отмечали. И «брата подруги» тоже на празднование пригласили, ведь родня все же «иногородних студентов» не очень часто посещает. А порадовало меня то, что в довольно дружном студенческом коллективе ни один человек вообще не узнал меня. Маруся ведь и сама скромно молчала о том, что является «сестрой Шарлатана» – чтобы лишних поводов для разговоров не давать. А я все же в последнее время прилично на морду изменился, да и физиономия моя уже гораздо больше года в телевизоре не мелькала. Да и в прессе обо мне почти вспоминать перестали, так что для студентов и студенток я был просто «старшим братом однокурсницы». Причем вообще «работающем в сельском хозяйстве» – так что на вечеринке я чуть ли не впервые за последние годы почувствовал себя обычным человеком. Вроде и пустяк, но он меня так сильно вдохновил!

И следующий месяц я с этим самым огромным вдохновением писал программу предварительной обработки собранной в полях информации. Вроде получилось неплохо, и, по моему мнению, в базу осталось только данные по урожаям внести. Но тут тоже была изрядная засада: люди, несмотря на любые предупреждения, «стараются выглядеть лучше», а как с этим бороться, я просто не знал. Но вроде уже «год прошел», и я поехал просить помощи у Ю Ю…

Глава 4

Сначала я все же Ю Ю позвонил, и она, поинтересовавшись зачем-то, не болею ли я каким-нибудь гриппом, пригласила «посетить ее завтра утром»:

– Где я живу, ты знаешь, подходи к дому часов в десять, погуляем, поговорим. Но вот помощь какую-то я вряд ли тебе оказать смогу, у меня сейчас дел и без тебя хватает.

– Я только совета попросить хотел.

– Совета? Точно, у нас же страна советов. Значит, после десяти… не опаздывай, я тебя ждать точно не стану.

В десять я понял, почему Ю меня про грипп спрашивала: она вышла их подъезда с коляской. Огляделась, меня заметила, рукой помахала, а когда я подошел, предупредила:

– Разговаривай тихо, разбудишь ребенка – я тебя изобью так, что неделю говорить вообще не сможешь.

– И правильно сделаешь, но я тихонько. Ты мне вот что скажи: у тебя все же опыта в таком деле много… как сделать, чтобы люди говорили правду, даже если правда выставит их в неприглядном свете?

– Ты всерьез хочешь узнать, как заставить людей говорить правду? Но я уже не работаю в МГБ, да и вряд ли тебе такие советы…

– А я никого бить не собираюсь, мне нужно, чтобы люди просто не стеснялись правду говорить, причем исключительно о своей работе. Сами чтобы не боялись сказать, какие у них потери возникают при уборке урожая, чего им не хватает, чтобы потери эти сократить… Мне просто нужно для анализа информации, чтобы люди не только достижениями хвастались, но и о недостатках говорили откровенно. И я к тебе не как к капитану МГБ обращаюсь, а как к руководителю группы программистов, который очень хорошо информационную дисциплину у себя наладил.

– А, вот ты о чем? Я слышала, что ты в сельское хозяйство подался… Но почему ты у меня совета решил попросить, непонятно. Я же все делала так, как ты сам говорил: за провалы не наказывала, а наоборот помогала ошибки исправить. Хотя… да, ты прав: сам ты формализировать подходы, тобой используемые, точно никогда не мог. Ты все больше на интуиции… Помолчи минутку, дай подумать.

Мы прошлись до конца улицы, затем вернулись обратно – и Ю Ю молчала. А когда я уже решил ее переспросить, сказала:

– Я все же исчерпывающего совета тебе не дам, мы-то работали со студентами, то есть людьми хорошо обученными и городскими, а крестьяне – они немного иначе мыслят. Но все равно они наши, советские люди, и мыслят именно по-советски, так что я думаю, что некоторые подходы могут и сработать. И прежде всего нужно учитывать, что информация нужна именно тебе, Шарлатану – то есть человеку, про которого все знают, что Шарлатан никогда никого не обманывает. Да, врешь ты, когда лишь рот открываешь, но не обманываешь – поэтому ты просто людям скажи, что тебе такая точная информация и о достоинствах, и о недостатках нужна только для того, чтобы недостатки устранить, достоинства приумножить… но, главное, предупреди, что такая информация дальше тебя никуда не уйдет. Про конкретные недостатки и провалы не уйдет…

– Думаешь, этого будет достаточно?

– Я не знаю, но ты сам же всегда говорил, что если не попробуешь, то и не узнаешь. По крайней мере я ничего более интересного придумать не могу… но мне уже интересно стало, получится у тебя что-то или нет. Так что не поленись, расскажи мне, что у тебя получится. По телефону расскажи, и желательно до Нового года: я после него из Горького уезжаю, у меня распределение в Минск. И как декрет закончится, сразу и уеду…

– А тебе что-то нужно будет?

– У меня все есть, Павел Анатольевич о своих сотрудниках, даже бывших, неплохо заботится. Так что звони, не забывай, все же сколько мы вместе-то проработали, почти пять лет уже?

Пришлось снова стать Шарлатаном, но Ю Ю оказалась права: местные крестьяне мне сообщали информацию точную. И до меня дошло, почему раньше такую в районе и в области получить начальству не удавалось: мужики урожаи прилично занижали, попросту списывая на «потери» то, что они растаскивали по домам. Не сказать, что очень много растаскивали – то есть каждый «брал понемножку», но народу-то в районе много было, вот и не выходило у руководства «увеличить урожайность». Никак не выходило, но и у самих колхозов с каждым годом запасы зерна росли – очень нужные для прокорма скотины запасы.

Заодно я, составляя «карты» урожаев, узнал много нового и интересного. Например, что человек в год съедает хлеба (то есть в пересчете на зерно, включая горох, бобы и всякую прочую чечевицу) примерно центнер, два с лишним центнера овощей и фруктов, отдельно полцентнера картошки, около центнера мяса и яиц, молока и молочных продуктов больше двухсот килограммов, еще рыбы сколько-то, десять литров подсолнечного масла и килограммов тридцать сахара. Всего получалось, что человек за сутки жрет два с лишним кило продуктов, из которых хлебобулочных и макаронных едва набегает триста граммов. И становилось не совсем понятно, почему в стране «хлеба не хватало» – в частности, мне стало интересно, какого хрена в моем прошлом будущем при Хрущеве на душу советского населения по центнеру зерна закупали в Канаде.

Но когда я вник в то, куда и как распределялся урожай, то все сразу становилось на место. Хлеб – это хорошо, а вот мясо – это, если отбросить технологические мелочи – тоже хлеб, причем в сильно «концентрированном» виде. Кило курятины – это три с половиной килограмма зерна, кило говядины – это уже больше пяти килограмм хлеба (и тут всякие сено с силосом служили лишь «витаминной добавкой»). Литр молока – полтора кило зерна. Не из зерна, получается, производилось лишь масло растительное (но и масличные культуры в стране отдельно считались) и рыба, но даже рыба не вся, а только морская: оказывается прудовую тоже кормом, на основе зерна изготовленным, кормили. Ну и овощи с картошкой тоже не из хлеба делались, а чтобы советского человека прокормить в соответствии с медицинскими нормами, оказывается, на каждого вырастить именно зерна минимум тонну. Дофига что-то получалось, но с теми же животноводами я спорить не собирался: сколько жрет скотина всякая, я, в общем-то, неплохо представлял. Только раньше я представлял на примере хлева тетки Натальи и собственного курятника, а когда прикинул и пересчитал все это на весь Советский Союз, представлять перестал: нормальный человек ведь представить себе кучу зерна в три сотни миллионов тонн вообще не может.

Визуально представить не может, а вот циферки в голове укладываются довольно неплохо. Но и циферки всю картину отражают неважно, так что я у себя в кабинете института повесил подробную карту района. Очень подробную, на ней был отдельно прорисован каждый «учетный участок», и размер участков колебался от пары гектаров до десяти соток. А по мере получения информации о сборе урожая на этой карте я ставил разноцветные отметки – и картина становилась все более наглядной.

На самом деле наглядность ее была только мне одному заметна, да и то лишь потому, что я «держал в уме» кучу параметров очень многих отдельных участков, которые как раз на карте вообще никак специально не отмечались. И это было очень неудобно, поэтому пришлось все же «набраться наглости» и, как выяснилось, полностью подчистить «фонд Шарлатана» в Минместпроме. И снова, как когда-то в Ворсме, долго ругаться с дядькой Бахтияром – но он-то за прошедшие годы опыта набрался. Заматерел и меня в споре победил: новый микрорайон он решил застраивать все же домами небольшими, трехэтажными и без возможности их впоследствии «нарастить». А Эльвира Григорьевна – начальник отдела кадров моего института – приступила к поиску новых специалистов.

Я, конечно, очень «вовремя» занялся расширением института: август, все молодые специалисты в стране уже к работе по местам распределения приступили, а специалисты «старые» в новых, выделенных им квартирах окончательно обустроились и место работы срочно поменять явно не рвались – так что если кого и удавалось на работу в институт сманить, так это были люди «с ограниченными возможностями» в основном. Очень «ограниченными»: в стране без работы сидели главными образом матери младенцев, получившие «по беременности» свободное распределение или жены выходящих в отставку офицеров-«двухлетников». В принципе, и сами такие офицеры определенный интерес представляли, вот только математиков среди них что-то подыскать не удавалось, а самим их переобучать было делом непростым и очень небыстрым. Но деваться-то мне было просто некуда и приходилось действовать по принципу «лопай, что дают»…

Хорошо еще, что получилось заметную часть работ перевалить на другие институты. Например, Людмила Всеволодовна Келдыш согласилась (правда, «в порядке эксперимента») заняться разработкой одной не самой простой программы, а парни из политеха с удовольствием согласились заняться разработкой «большого графического терминала». Но на этом «спихательные возможности» у меня и исчерпались: Зинаида Михайловна лично мне позвонила и, даже не вспомнив никого из представителей мировой экзотической фауны, сказала, что «денег больше нет». Впрочем, поинтересовалась, а не придумал ли я какого-нибудь нового источника этих самых отсутствующих денег – но тут я ни её, ни себя порадовать ничем не смог.

Немножко порадовали меня товарищи из «опытного КБ» при полупроводниковом заводе в Шарье: им на опытные работы МПС все же средства выделил довольно приличные, а когда я рассказал им кое-что про «полупроводники из будущего» (понятное дело, на «будущем» вообще не заостряя), они решили «попробовать»: я ведь с ними не просто красивые истории про приборы рассказал, а еще и некоторые «экономические перспективы» обрисовал – а народ еще все же не забыл про «эффект Шарлатана» и исследованиями занялся. Конечно, быстрой отдачи идея вроде бы не сулила, но люди в стране уже как-то привыкли «планировать на долгую перспективу» и срок в пару пятилеток их не пугал. Тем более не пугал, что кое-какие «результаты, наверняка заслуживающие орденов» по их прикидкам можно было получить уже в ближайшие год-два…

В районе уборка зерновых началась десятого июля и закончилась в двадцатых числах августа, и уже двадцать седьмого я закончил заполнение карты. Результат работы меня не то чтобы сильно удивил, но некоторые детали все же оказались неожиданными. Да, урожай на полях рядом с лесами (которых в районе все же довольно мало было) оказался выше, но выше все же ненамного – но вот в некоторых местах, из числа тех, которые нельзя было назвать «расположенными поблизости от леса», он явно выбивался из общей картины. И особенно сильно это выбивание проявилось на пшенице и даже в заметно большей степени на овсе. А так как район я уже успел изъездить вдоль и поперек и примерно представлял, что там могло так сильно повлиять, то и выводы сделал соответствующие. Правда, пока объяснения (научного) я не видел, но пусть уж этим биологи занимаются, тем более, что парочку нужных в данном случае биологов я смог найти из числа выпускников московского лесотехнического института.

А суть «аномалии» заключалась в том, что вообще-то в районе (да и во всей области) сосны были не очень-то и распространены – но кто-то когда-то зачем-то вдоль двух дорог высадил защитные полосы как раз из сосен – и вот поблизости от этих дорог пшеница и овес дали заметный прирост урожаев. Статистически заметный, хотя я пока не исключал и вероятности того, что на урожаи и другие какие-то факторы повлияли. Возможно, вообще пока никак не учтенные: мало ли, может ленивые мужики удобрения поблизости от дороги просто свалили. Однако дорог-то полевых в районе было много, а на карте выделились только относительно узкие полоски полей вдоль сосняков. Так что пока все выглядело так, что достоверного заключения о причинах получения именно таких урожаев на каждом поле сделать невозможно – о чем мне и заявил приглашенный для изучения получившейся «карты урожая» специалист из Тимирязевки, но у меня мнение было другим: как вытаскивать именно достоверные данные из очень неполной выборки, я себе прекрасно представлял. Но, похоже, пока это представлял сейчас вообще один…

А уверенности в том, что я «иду по правильному пути», мне сильно добавила тетка Наталья: она точно такой же сбор информации по результатам полевых работ учинила уже в своем, Павловском районе, и в начале сентября сама ко мне в Пьянский Перевоз приехала с несколькими коробками дискет:

– Вовка, я тут слышала, что ты что-то про урожаи изучать стал, и мы у себя в районе решили, что ты и нам их повысить поможешь. Я распорядилось все то же, что ты тут по полям собирал, о наших полях записать, все колхозы это проделали… уж извини, я там сказала, что это Шарлатану нужно, тебя не спросясь…

– Нужно, очень нужно. Мне любая информация по полям, по севообороту очень пригодится…

– Да? А по севообороту я собирать не говорила… если мы это к праздникам подвезем, нормально будет? Просто раньше точно не успеем: сейчас как раз уборка картошки и капусты пошла, весь народ в полях…

– Вполне, я все же полный анализ вообще буду, скорее всего, зимой проводить. Сейчас только некоторые предварительные результаты получились…

– А какие? Может, их мы тоже использовать сможем? Сейчас ведь еще рожь сеем, а может зря?

– Озимую?

– Нет, под весеннюю пахоту.

– Тогда точно не зря. Мне тут биологи сказали, что и земля улучшается по структуре, и азота в почве добавляется, и калия…

– С удобрениями у нас хорошо… то есть неплохо. В смысле, терпимо, разве что, агрономы жалуются, фосфора не хватает. Чудно выходит: есть в области свой суперфосфатный завод, а удобрений хрен выбьешь фосфорных. Я как раз вот о чем тебя попросить хотела-то…

– Но я же удобрениями вообще не распоряжаюсь.

– Ну… да, я просто подумала, а вдруг получится.

– С суперфосфатом точно не помогу, но если шлак с Ворсменского металлического…

– На нем и живем, даже две новых шахты заложили в соседних районах, но ведь мало его, мало!

– Я что-то не пойму: вроде сейчас в Апатитах фабрику на полную мощь запустили…

– Ну да. Только сейчас все удобрения оттуда в прииртышские степи отправляют: там вроде земля-то хорошая, но как раз с фосфором вообще беда, вот нам и не достается ничего.

– Хорошо, что напомнили: нужно будет в следующем году и там такое же исследование провести. А пока… я тут результаты по своему району посмотрел, и увидел одну забавную вещь: вдоль дорог, соснами обсаженных, урожаи пшеницы и овса на двадцать процентов выше получаются. Но только в полосе метров в двести от сосен.

– Сосны, говоришь? Сосны – это интересно, вот только где бы их взять? В области их немного.

– У меня тут две девчонки работают, выпускницы лестеха московского, они говорили, что в Подмосковье где-то несколько лесных питомников, в которых как раз сосны выращивают, заложено. Там же, в Подмосковье, леса вообще почти полностью сведены были, сейчас стараются их восстановить, так что, думаю, если с теми питомниками связи наладить…

– А где? Ты, как я понимаю, туда точно не поедешь.

– И не ошиблись. А насчет где эти питомники… пойдемте, с девчонками поговорим. Даже если они сами не знают, то наверняка знают тех, кто знает. А коробки с дискетами пока оставляйте, я, как данные к себе с них перекачаю, вам обратно сам их завезу…

Уж не знаю, кто придумал, что институту самолеты потребуются, но придумано это было здорово. И к ноябрьским в авиаотряде самолетов стало уже семь: мне в Шахунье («специально для Шарлатана») три «Сокола» сверх всяких планов изготовили. И самолеты летали вообще на землю опускаясь разве что для дозаправки: в Шарью теперь регулярный ежедневный рейс из Пьянского Перевоза выполнялся, два «Сокола» летали по Среднему и Нижнему Поволжью, а «Буревестник» почти каждый день летал в Москву и дальше, вплоть до Минска и Бреста. Причем в Белоруссию полеты выполнялись даже не «в интересах института сельхозавтоматики», а в основном перемещал тамошних специалистов в Шарью и обратно инженеров из Шарьи в Минск и Брест – где тоже заводы полупроводников заработали. Просто регулярных авиарейсов (кроме «моего») в Шарье не было, а тамошние инженеры успели по части полупроводников много интересного разработать. Но разработать они это интересное разработали, а вот запустить разработки свои в серийное производство у них возможности не было: завод-то был сугубо МПСовский и занимался выпуском исключительно силовых диодов для локомотивов (ну и для прочей железнодорожной техники и автоматики). Я даже по производственным планам этого завода с товарищем Бещевым по телефону пообщался, но насколько Борис Павлович проникся моими аргументами, было совершенно непонятно.

Точнее, было непонятно, сумеет ли он из своих министерских фондов вытащить довольно приличную сумму, необходимую для расширения завода – а Зинаида Михайловна, когда я ей попытался намекнуть, что заводик может и побольше всякого полезного для страны делать, ответила твердым «нет». Ну нет, так нет, все же государство, как любили говорить в моей молодости (первой молодости) – не дойная коровка. Однако последний тезис почему-то распространялся очень не на всех советских людей…

Но пока что я никак на то, что некоторые товарищи были как-то сильно «равнее других», повлиять не мог, да и не мое это было дело. Хотя некоторые мысли у меня появились сразу после того, как в Пьянском Перевоза был торжественно пущен Дворец Культуры. Дядька Бахтияр остался верен себе: хотя жилые дома он все же спроектировал не очень похожими на какие-нибудь ханские дворцы, при взгляде на этот Дворец Культуры и сомнений не возникало: это – именно Дворец, с большой буквы Дворец. Как говорится, хорошо быть пенсионером, на высокое начальство можно внимания вообще не обращать – и он и не обращал. Я даже примерно не мог себе представить, во что ему сооружение такого дворца обошлось, но Зинаида Михайловна на это денег не пожалела. К тому же речка Пьяна – она протекает по очень интересным местам, там – почти что рядом с Пьянским Перевозом – месторождение довольно красивого камня давно уже разрабатывалось – и здание было целиком в этот камень и одето.

Но главным было то, что во Дворце кроме театрального и – отдельно – кинозала было предусмотрено много помещений для культурного отдыха иного вида: в нем и очень приличное помещение районной библиотеки было сделано, и множество комнат (и небольших залов) для разных кружков. А чтобы эти помещения без дела не простаивали, в них разместили в том числе и неплохую музыкальную школу, организовали что-то вроде дворца пионеров – и набрали туда множество специалистов именно по части культуры. По крайней мере в новом микрорайоне только преподавателям музыки (поголовно – выпускникам Горьковской консерватории) было выделено двенадцать квартир. Правда, к Новому году только семь из них было занято, но местные власти на следующий выпуск уже студентов «зарезервировали», я у меня было абсолютная уверенность в том, что никто из получивших сюда распределение, не убежит.

Не убежит и потому, что музыкантам вообще-то редко где сразу жилье предоставлялось, а еще потому что хотя официально Пьянский Перевоз считался селом, он на глазах становился хотя и небольшим, но городом. В плане именно «городских удобств», включая и регулярный авиарейс в Горький. И даже с телевидением в Перевозе стало лучше, чем в областной столице: после того, как в Горьком поставили за Кузнечихой «шуховскую башню» высотой в триста пятьдесят метров, передачи Горьковского телецентра (оба канала) теперь и тут неплохо ловились, а я еще подсуетился и в селе свой «телецентр» организовал. Башню, правда, поставили даже пониже чем в Москве, всего сто двадцать восемь метров (я просто попросил «выстроить такую же, как на берегу Оки стоят») – но они обеспечивали уверенный прием еще двух «местных» каналов. И по одному просто крутили записанные на видеомагнитофон фильмы, а по другому доносили до населения местные новости и показывали творчество местных же «самодеятельных» коллективов. И, откровенно говоря, именно «самодеятельность» народу больше всего и нравилась…

Студия, как и прочие «культурные заведения», разместилась во Дворце Культуры, и когда эта самая культура оттуда по району поперла во все стороны, я решил и на культуру внимание обратить. И сначала обратил в своей прежней манере: разослал по издательствам письма с просьбой сообщить планы выпуска разной литературы и затем в местную библиотеку сколько-то новых книг отгрузить. Плотно прошелся по букинистическим (и пообщался с самими букинистами) – и приобрел для библиотеки немало книг уже старых (включая, среди всего прочего, и полный комплект Энциклопедии Брокгауза и Ефрона). Правда, с этой энциклопедией вышло странно: часть была полными томами, другая – досталась мне в «полутомах», но в любом случае именно полный комплект далеко не в каждой даже областной библиотеке имелся.

Вот только все равно полки библиотеки оказались наполнены меньше чем наполовину. В принципе, это было и не особенно страшно, ведь книги в стране каждый год печатались и надолго полки пустыми не останутся – но, вероятно, я потихоньку начал превращаться в какого-то перфекциониста и меня вид пустых полок раздражал. И мне пришла в голову идея наполнить их, не дожидаясь, пока многочисленные издательства напечатают нужное количество разнообразной макулатуры. Изложил свою идею сначала заведующей библиотеки, затем поговорил с ребятами из обкома комсомола…

Вообще-то издание «Юного Шарлатана» все еще продолжалось, хотя тираж теперь стал довольно скромным. Однако в редакции все еще несколько человек работали, и работали в целом неплохо. Но мне было важнее то, что коллектив полностью состоял из молодежи – а с комсомольцами-энтузиастами работать было легко и приятно. Тем более приятно, что у меня в институте прямо в кабинете стоял терминал вычислительной машины и отдельно машинка для подготовки информации на дискете. На которой уже можно было запустить простенький текстовый редактор…

Писатель из меня, конечно, никакой, но буквы-то я на клавиатуре набирать умею. Да и вроде на память пока не жаловался, так что набрать небольшой фантастический рассказик и отнести его в редакцию «Шарлатана» мне труда не составило. Я, конечно, вовсе не собирался переключаться на зарабатывание денег литературным трудом, но в качестве «затравки» такой рассказик мог бы и сработать. А талантливой молодежи в стране ведь пруд пруди: если им показать направление приложения сил, то сил эта молодежь столько приложит, что хоть беги…

Здесь еще один важный фактор должен был сработать: когда-то лично товарищ Сталин сказал (и его очень много людей услышало), что «пусть Шарлатан делает что захочет». Так что сразу мои «фантазии» никто запрещать не станет, а когда процесс «охватит народные массы», то запрещать будет просто поздно. И я ведь точно знал, кому моя инициатива встанет поперек горла – а в том, что она именно так и встанет я вообще не сомневался. Потому что перед рассказиком в журнале были напечатаны очень специфические условия, которым были должны следовать все «юные творцы». Точнее, очень простые условия, и касались они не только литературы…

Глава 5

Все же мощные компьютеры и приличные накопители, хранящие довольно много разнообразных данных – это штука исключительно полезная. Вот только чтобы эти данные всерьез проанализировать, нужны соответствующие программы, а с этим было пока не особо хорошо. Я написал одну программку, позволяющую делать корелляционный анализ по нескольким факторам, но пока что я мог такой анализ провести максимум по пяти параметрам – а этого, для получения хоть сколь-нибудь достоверных выводов, явно было недостаточно. Однако все же кое-что мне вычислить удалось, и привлеченные к работе биологи очень этими выводами заинтересовались. Правда, пока их интерес оставался исключительно «академическим», но нашлись люди, которые «академиев не кончали», зато были крайне заинтересованы в получении результатов – и во главе группы «заинтересованных» встала тетка Наталья.

У нее интерес был чисто прагматический: район, хотя план по сдаче сельзхозпродукции и выполнил, но едва-едва, причем при этом «допустил перерасход ГСМ» примерно тридцатипроцентный, и из-за этого доходы колхозников оказались заметно ниже желаемых. Да, бензин, солярка и масло стоили пока что копейки – но все тут упиралось в «фонды»: страна топливо колхозам выделяла в четко ограниченных объемах, так что дополнительные «объемы» пришлось приобретать у «соседей», к тому же большей частью у не самых близких, а вовсе не за деньги. Так что прилично пришлось потратиться и на перевозку, и немалый объем «материальных благ» пришлось поставщикам сверхнормативного топлива отдать. В основном – корма для скотины, а чтобы своя скотина от голода не померла предстоящей зимой, в районе все колхозы прилично снизили выдачу «натурпродукта» по трудодням…

И тут «всем известный Шарлатан» занялся исследованием вопроса, как урожаи повысить, не сжигая кучу дополнительного топлива: ведь тому же комбайну солярки нужно одинаковое количество для уборки урожая что в двенадцать центнеров с гектара, что в двадцать два. Конечно, грузовикам, которые урожай вывозят, солярки нужно будет уже побольше – но государство-то «топливный норматив» устанавливало не на гектары полей, а именно на собранный урожай!

Правда, институтские «лесники» тетке Наталье сразу же пояснили, что быстрого результата получить не выйдет, так как какой-то минимальный эффект можно будет заметить только лет через пять – ну, это если сосны высаживать. Но есть вариант и побыстрее – и она решила для начала именно «быстрым вариантом» заняться: сажать вдоль полевых дорог не сосны, а липы. Для начала липы, причем только по одной стороне дороги. А мне «лесники» сказали, что «в принципе выводы у меня получились верные», просто я получил данные о сосновых посадках, которым уже лет пятнадцать было. А в них основным фактором, влияющим на повышение возле них урожаев, было то, что подстилка лесная там уже достаточно толстая образовалась:

– В сосняке подстилка образуется толщиной до двадцати сантиметров, так как хвоя перегнивает очень долго, в среднем не меньше восьми лет. И такая подстилка впитывает и удерживает очень много воды, которая увлажняет окружающую почву в радиусе уже метров ста, а то и больше – но чтобы такая подстилка образовалась в молодом сосняке, деревья должны расти лет пятнадцать. А липовый опад перегнивает уже через год, но хотя в липовом лесу подстилка получается из-за этого довольно тонкая и воду удерживает плохо, липа уже года через три начинает вытаскивать питательные вещества из довольно глубоких слоев земли и как раз с опадом эти вещества быстрее по окрестным полям разойдутся. Жалко, что у нас нет в районе, да и вообще по всей наблюдаемой территории сосняков со вторым ярусом из липы: такой, похоже, в средней полосе будет сильнее всего на урожайность влиять и положительном направлении…

– Отлично, получается, что раньше чем через три пятилетки нам и дергаться не нужно, что ли?

– Дергаться вообще никогда не нужно, а вот поставить эксперименты смысл имеет. Насколько мы поняли, в Павловском районе в любом случае вдоль дорог будут деревья высаживать?

– Тетка Наталья там все колхозы на уши поставит… да, будут.

– Лена Колесова предложила попробовать нужную подстилку создать искусственным способом. Сосняков поблизости, конечно, нет, но вот ельников – сколько угодно. И если мы на такой лесополосе просто насыплем что-то вроде подстилки… имитацию подстилки, то уже на следующий год какие-то выводы можно будет уже сделать. Липе-то безразлично, чем грунт сверху покрыт, у нее корневая шейка всегда довольно высоко располагается. Так если после посадки сверху землю присыпать сначала на сантиметр хвойным опадом, пусть даже еловым, затем сантиметров на пять молотой соломы и любой другой органики… кроме, конечно, березового или кленового опада, и все это прикрыть торфом произвесткованным и засадить мелким кустарником…

– Вы там, когда думали, хоть прикидывали, сколько всего на лесополосы завезти придется?

– Конечно, но мы говорим лишь о проведении эксперимента, и подготовке демонстрационной полосы шириной метров в пять-семь и длиной до полукилометра… Мы думаем, что если эту даму заинтересовать, то она ресурсы для такого исследования найдет.

– Ага, как же! В район солому аж из-под Воронежа завозят, чтобы газовые реакторы не останавливать, ведь газ как раз из соломы в основном получают.

– Я не настаиваю… просто не помню, кто говорил, что научные эксперименты обходятся довольно дорого, но даже если один из десяти покажет позитивный результат, то наука не только окупится, но и…

– Уели, ладно, я с теткой Натальей поговорю. Но вы уж среди себя выберите того, кто будет эксперимент вести… и за результат отвечать. Насколько я понимаю, результат будет не в том, что урожаи сразу вырастут, а мы поймем, что получится как раз лет через пятнадцать если сейчас дороги лесополосами мы обсаживать начнем. И осталось лишь ее уговорить, так как у нас средств на такой эксперимент нет и взять их пока неоткуда…

Тетка Наталья за дело взялась как и всегда: с полной отдачей. И уже в середине октября в районной газете «Павловский металлист» была напечатана ее статья, посвященная как раз лесополосам. Большая статья, она половину газеты заняла, но в ней было изложено все, что тетке институтские «лесники» предложили (в том числе и то, что «руководить исследовательской работой будет помощница Шарлатана Елена Колесова»). А в районе-то, где каждый считал себя близким родственником Шарлатана, такие намеки бесследно не проходят…

С липами (точнее, с липовой рассадой) в области проблем вообще не было, и не только потому, что в Горьком был питомник, в котором для городских улиц как раз липы выращивали. В лесах ее тоже было не то чтобы изобилие, но все же довольно много – а липа прекрасно черенками размножалась. Лена Колесова в Павловской типографии даже брошюрку напечатала, в которой популярно рассказывалось, как черенки нарезать и как (и когда) их укоренять, ну и я тут руку приложил. Все же в свое время я много всякой литературы по выращиванию всякого прочитать успел, и запомнил слово «гетероауксин». У меня сосед по дому (когда я еще в первый раз в институте учился) каждый год укоренял новогоднюю елку и затем ее высаживал перед домом – вот он мне про это слово и рассказал. А еще рассказал, что вообще-то вещество это растения сами вырабатывают, и под его действием корни как раз и растут – а наибольшая концентрация этого вещества происходит как раз на кончиках молодых корней. Причем на кончиках корней почти любого растения…

Так вот, я тогда решил дома лавр развести, из черенка куст вырастить в горшке – а так как в те времена этот самый гетероауксин в каждом цветочном магазине не продавался, я по совету соседа просто в горшок с черенком посадил луковицы – которые эти самые корни и выпустили в огромном количестве. И благодаря этому вещество появилось и на поверхности черенка моего, с положительным результатом. Правда, тогда у меня развести лавровый лист дома в горшке так и не получилось: на лето я в стройотряд уехал, а родители уже растущий кустик поливать все время забывали – но я про «волшебную силу луковых корней» не забыл – и тоже в «Павловском металлисте» заметку об этом поместил.

На Новый год я снова в родную деревню приехал – и мама меня обругала: сельская молодежь липы, растущие вокруг дома деда Митяя, изрядно обкорнала. Но это так, для проформы она меня обругала, все же общий настрой на то, что «скоро урожаи сильно вырастут», даже на директора детсада оказал положительное влияние. И она сама приготовилась возле детсада весной сосновый питомник соорудить – на котором сосенки должны будут ее дети выращивать. То есть дети, которые в детский сад ходят, но она уже давно всех их считала «своими»…

В Кишкино народ – хотя уже и поколение почти поменялось – оставался таким же, как и раньше. Всегда готовым ближнему помочь в беде – и всегда в первую очередь заботящимся о собственной семье (ну, если у соседа ничего плохого не случилось). Разве что еще сильнее стало проявляться различие между теми, кто жил «в старых домах» – то есть «наверху», и теми, кто в деревню перебрался позднее и жил «внизу», на новой улице. Именно различие, никаких неприязненных отношений в деревне между односельчанами не было, но «вверху» жили «рабочие», а «внизу» – «крестьяне». И разница заключалась в основном в том, что «наверху» все так же основной домашней скотиной считались куры, а «внизу» уже в каждом доме и корову держали, и многие уже и свиньями обзавелись. Так что даже зимой эту разницу можно было «невооруженным носом» прочувствовать…

Но вот «желудочно» разницы не было: на новогодний стол мама выставила просто прекрасные свиные отбивные – а отец рассказал, что «мужики» внизу как-то специально между собой договариваются о том, кто когда будет свинку забивать и мясо соседям продавать. А вот «рабочие» в это же время следили, чтобы «мужики» без куриных яиц не оставались – и такую систему в деревне лично тетка Наталья организовала. Теперь тетя Маша на электростанции уже не работала, а трудилась продавцом в кишкинском коопторге, через который как раз обмен мяса и яиц в деревне и происходил. Впрочем, работа с продуктами составляла лишь незначительную часть ее работы: через коопторг все деревенские вообще все, что им требовалось, закупали. Включая мебель и даже сложную электрическую аппаратуру.

И она – видимо, все еще считая, что я могу что угодно «достать» – пожаловалась, что у нее «в кооперации» как раз с аппаратурой возникли серьезные проблемы: в деревне все возжелали обзавестись телевизорами, но почему-то все жители приобрести исключительно выпускаемые в Москве «Старты»:

– Горьковские «Радии» почти в каждом доме стоят, но вот вынь да положь им «Старты»!

– В каждом доме? Я что-то антенн на каждой крыше не заметил.

– А Васька мой придумал: в деревне сейчас вообще одна антенна на всех, он к ней какой-то усилитель присобачил и по кабелю от этого усилителя в каждый дом сигнал и приходит. С такой общей антенной-то, которую на трубе электростанции поставили, мы передачи и из Горького, и из твоего Пьянского Перевоза ловим, и из Арзамаса. Но все их хорошо только «Старты» показывают, а на наших «Радиях» часто картинка с соседнего канала пролезает. Васька говорит, что какая-то избирательность у «Радия» низкая. Можно в мастерской в Ворсме вроде это дело поправить, но там очередь, почитай, на полгода вперед, да и гарантия после переделки снимается.

– Здорово, уже и до кабельного телевидения дожили!

– Ага. Вовка, а ты можешь нам видеомагнитофон как-то достать? Да не нам, в Ворсму: оттуда, парни говорили, к нам можно еще один кабель протянуть, а во Дворце пионеров там давно свою студию организовать хотят. Пока они только на пленку свое кино снимают, и у себя во Дворце и показывают – а вот если бы и по телевизору можно было их фильмы посмотреть…

– Тетя Маша, я вроде на господа бога не похож: в зеркало когда смотрюсь, густой белой бороды не замечаю…

– Но ты просто спроси: на заводе-то мужчины про цену узнавали, сказали, что если получится, то они уж скинутся. Мы же не христа ради просим, а за деньги… вот только профком в Горьком просил, им сказали… что не дадут, в общем.

– Хорошо, спросить я спрошу. Но вот обещать не стану: все же я эти магнитофоны не делаю и вообще к ним отношения не имею.

– Но в Перевоз-то ты достал, а Ворсма – давно уже не поселок, а город! А если для Ворсмы не выйдет, то ты хоть в Павлово попробуй его достать, тетка Наталья… она тебя просить уже стесняется. Про магнитофон стесняется, и без того она тебя об очень многом уже просит…

Видеомагнитофоны выпускались на радиозаводе имени Ленина, и, насколько я знал, их по городским телецентрам вообще отдельная комиссия Совмина распределяла. А для Перевоза мне такой изготовили разработчики этого агрегата в политехе, причем сделали его исключительно «в знак уважения» за то, что когда-то я им подсказал, в какую сторону смотреть и разработку целиком профинансировал. То есть финансом их не обделил тогда еще Комбинат бытового обслуживания, но «все знали», что Зинаиду Михайловну ту работу оплатить я уговорил.

Но независимо от степени «уважения» еще один они сделать просто возможности не имели: у них со времен разработки оставались некоторые «прецизионные детальки» вроде вращающейся головки – и она как раз на Перевозский агрегат и была потрачена. А на радиозаводе у меня «близких контактов» вообще не было, так как завод еще с военного времени подчинялся непосредственно Наркомату обороны и даже областному руководству часто было неизвестно, что там делается.

С другой стороны, люди-то к культуре сильно тянулись, а культуру многие воспринимали совсем не так, как ее воспринимали московские товарищи: вон, в Пьянском Перевозе «свое» творчество, по данным «сельского статуправления» (то есть по подсчетам местных деятелей телевизионных искусств) предпочитало «столичному» более восьмидесяти процентов жителей района. Село-то – оно хоть и большое, но все еще село, там все друг друга знают, а уж телевизионщиков (которых там насчитывалось всего четыре человека), даже если «диктора местного телевидения» считать, было всего четверо – и вот к ним информация о предпочитаемых программах стекалась, даже если они пытались вообще уши свои заткнуть.

И вот это было интересно, но пока советская промышленность удовлетворить культурные запросы населения» была не в состоянии. Но ведь и дальше будет не в состоянии, если с этим ничего не делать! А вот если делать… причем что именно нужно сделать, мне как раз Васька (то есть Василий Николаевич) и рассказал. Сам двоюродный братец с электронике отношения не имел, и даже антенный усилитель он не сам сделал, и даже придумал его не сам: ребята с параллельного курса его разработали в качестве устройства, позволяющего все телевизоры в многоквартирном доме от одной антенны сигналом обеспечивать. Но когда они уже этот (двенадцатиканальный) усилитель не только разработали, но и сделали, руководитель курсового проекта, в рамках которого работа велась, уточнил, что от студентов требуется только дешевый антенный разветвитель, и готовый аппарат Васька забрал себе: все же когда сигнал слабый (как в Кишкино), то с усилителем как-то легче живется.

А когда мы с ним после новогоднего застолья (и когда все остальные разошлись уже спать) сели просто «поговорить о жизни», он и сказал, что эти ребята не только усилитель придумали, но и новую конструкцию видеомагнитофона – но вот изготовить его они, к сожалению, возможности не обрели. Хотя в принципе, при наличии некоторого «дополнительного оборудования», нужного для массового изготовления улучшенных головок, магнитофоны можно было бы буквально десятками в сутки выпускать…

После обеда первого января, когда мы все же выспались, я, взяв у брата координаты парней, поехал не в Перевоз к себе, а в Горький. Но не в политех, и даже не на радиозавод, где теперь трудились изобретатели, а в Минместпром. А что: вторник, день вполне себе рабочий… то есть все же не совсем рабочий, первого января официально был теперь выходным днем – но некоторые граждане все же на работе присутствовали. И некоторые гражданки: я специально позвонил и уточнил данный вопрос.

Зинаида Михайловна встретила меня как родного. Усадила в кресло, стоящее напротив ее рабочего стола, самоварчик на стол поставила (декоративный, электрический), вазочку с печеньями выставила, чаю мне налила…

– Ты пей чай-то, не суетись, я пока книжку найду.

– Какую книжку?

– А мне тут сотрудницы на праздник подарили, называется «мерзкие животные Амазонских лесов». Но я ее только мельком просмотрела, запомнила одну лишь ягуарунди – а на эту милую зверюшку ты уж точно не похож. Ага, вот она, – и на столе появилась книга под названием «Фауна Амазонки». – А теперь давай, рассказывай, зачем пришел, а я, пока тебя слушать буду, книжку полистаю. Может и подберу что-то подходящее, а ты все с самого начала рассказывай…

– Ну хорошо, начну с начала: в начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. А немного погодя в Дзержинске разработали очень качественную магнитную пленку, с помощью которой на одной кассете можно записать всю информацию, проходящую через Минместпром за месяц. Проблема же в том, что Бог забыл создать магнитофон, позволяющий столько данных на пленку записать и потом ее оттуда считать в вычислительную машину.

– Но ведь на радиозаводе уже делают магнитофоны для вычислительных машин, нет?

– Делают, но эти магнитофоны могут на одну кассету записать информацию, которая только в одной области формируется, причем меньше чем за неделю. И тут дело именно в магнитофоне, а не в пленке. Но на наше с вами счастье господь создал и человека, в некоторые из этих человеков уже придумали, как нужный магнитофон сделать. Причем сделать из деталей, большинство из которых у нас в стране уже серийно производится. Но вот буквально парочка из числа этих деталей пока еще нигде в мире не выпускается, что обидно. И особенно обидно, что для налаживание их выпуска и нужно-то всего несколько станочков.

– Так, – Зинаида Михайловна отложила «амазонский» справочник. – Цена станков тебе известна?

– Нет, но мне известно, кто их способен сделать, причем тут, у нас, в Горьком способен. И если кое-кто – не будем на вас пальцем показывать, так как это невежливо, и мы покажем всей рукой – пообещает работу профинансировать, то…

– Хотя бы порядок величины сказать можешь?

– Я могу немного другой порядок изложить. Сейчас видеомагнитофон студийный стоит в производстве около ста двадцати тысяч рублей. А если их будут выпускать как отход производства магнитофонов для вычислительных машин, цена их снизится тысяч до десяти, а то и до пяти. А мне вчера в деревне все уши прожужжали, что народу остро не хватает телевизоров «Старт», которые в магазине стоят три-двести…

– Вот снова ты пришел мне всяки враки в уши лить… ври дальше, я внимательно слушаю.

– Разработчики аппарата – наши, нижегородские, так что далеко от города они ехать точно не захотят. Но им потребуется новый завод… небольшой, примерно как наш электроламповый…

– То есть три сотни рабочих, так?

– Надеюсь, что вы не очень и ошиблись.

– Предложения по размещению?

– Теоретически можно было бы и в Перевозе, но, думаю, лучше завод ставить в Ваде. Потому что если я… когда я свой институт расширять начну, там людей селить будет негде.

– Значит, в Перевозе. Там на электростанции этим летом собрались новый генератор на десять-двадцать мегаватт ставить, поставят на двадцать. И жилье – жилье выстроим, это несложно. И родни у тебя на Амазонке, скорее всего, не объявится, можешь чаем не давиться. Список оборудования, ну, того, которое уже серийно производится, мне через неделю на стол, ну а тех, кто несерийное изготовить может, ты, если сам с ними не договоришься, ко мне приводи. А финансы… на этот-то год фонд Шарлатана опять сформирован, ну а с какой скоростью ты его исчерпать собрался, дело уже точно не мое. С кем еще вопросы согласовывать нужно будет?

– Со Светланой Андреевной, но с ней я уже точно сам договорюсь. А еще… двое разработчиков – они пока что три года обязаловки после института не отработали…

– Это тоже с ней реши: она право людей перевести на другое предприятие имеет, а я – нет. Еще есть что плохого мне сказать?

– А что я плохого-то сказал уже?

– То, что опять придется кучу средств на твои враки истратить – это плохо. А вот что из этого получится… то есть у же поняла, что – но вот разрешат ли людям эти машинки продавать, я не уверена.

– Пока не попробуем – не узнаем.

– Ну объясни мне: я уже в который раз по твоей инициативе в задницу лезть собираюсь… вот почему я снова и снова на твои авантюры клюю?

– Потому что людям от них большая польза.

– Вот только какая, лишь ты один знаешь. Ладно, в очередной раз, считай, ты меня обманул. Ну что, приступаем к работе?

В городе я задержался еще на три дня. Один потратил на переговоры с парнями, которые придумали все же не новый видак, а новую технологию изготовления головки для видака (и новый привод такой головки). Второй день я договаривался с соседкой о том, чтобы этих ребят перевели на работу пока что в мой «сельскохозяйственный» институт – и с ней я полдня беседовал, рассказывая, какой режим должен будет установлен на новом предприятии и сколько там потребуется сотрудников в соответствующих отделах. Ну а весь третий день я общался уже в редакции «Юного шарлатана»: сейчас журнал сделали ежеквартальным, но после публикации моего рассказика тираж пришлось вообще пять раз допечатывать и в обкоме комсомола всерьез задумались над тем, чтобы снова его сделать хотя бы ежемесячным. Не чтобы мои рассказы в нем печатать, точнее, чтобы чаще печатать рассказы всех тех, кто уже в редакцию рукописи прислал – а за неполные три месяца в журнал их поступило уже несколько сотен и, по словам сотрудников редакции, там минимум штук двадцать оказались крайне занимательными. А ведь это было лишь началом!

Очень даже активным началом, хотя в «редакционной статье» я честно всех потенциальных авторов предупредил: напечатанное в журнале автоматически после публикации становится «общественным достоянием» для всех граждан Советского Союза. Правда, за авторами оставалось право на публикацию своих работ в виде книги (разовую публикацию, сопровождающуюся гонораром) – но молодежь (а свои работы пока что именно комсомольцы и присылали) стремилась не к высоким заработкам, а все же к славе. И вот прославлять новых литераторов (да и не только литераторов) я уже был готов и морально, и физически. Даже внимательно прочитал несколько рассказов, которые в редакции наметили на публикацию в ближайших номерах и написал очень хвалебные (и исключительно честные) рецензии. А насчет троих «юных авторов» я даже подумал, что их работы было бы неплохо сразу в виде книг издать и даже стал думать, как такие книги в стране правильно прорекламировать. Планов по работе «на культурном фронте» у меня буквально громадьё образовалось – и я был практически уверен, что на начальном этапе их реализации «партия и правительство» меня активно поддержит. Но вот чем все это обернется буквально через год, пока никто еще не догадывался. А вот что после того, как «они» догадаются, начнется, я уже себе представил – и почему-то на душе стало очень тепло…

Глава 6

К собственному удивлению сельскохозяйственные вопросы стали мне очень интересны. И не только с позиции «насчет пожрать». Скорее, все же с чисто математической стороны: по прикидкам, качественный анализ уже собранных данных мог существенно помочь в прогнозировании будущих урожаев, точнее, помочь найти способы их повысить с минимальными затратами. А еще точнее – помочь не тратить огромные средства на работы, существенного эффекта не дающими. Вообще-то пока правильно решить, что нужно в поле сделать, чтобы повысить урожайность, было крайне сложно и в этой части те же агрономы опирались главным образом на эмпирический свой опыт – но так как опыт этот был главным образом «локализованным», а условия отличались не только от области к области, но и даже на соседних полях одного района, то слишком уж часто, по моему мнению, огромные вложения вообще никакого эффекта не давали. Или, что хуже, эффект получался сильно отрицательным: мне в Тимирязевке рассказали «грустную историю» о том, что активное использование каких-то удобрений на картофельных полях Рязанщины привело к тому, что в хранилищах выращенная на этих полях картошка уже через месяц гнить начала. Но там, ко всеобщему счастью, у большинства колхозов просто денег на удобрения не хватило и картошки сгнило все же не особенно много.

Однако для проведения должных анализов просто данных было все же недостаточно, требовались и правильные аналитические программы. И я даже знал, какие, поскольку много лет сам такие писал – но писал я их с использованием множества уже готовых библиотек, вообще не вникая в то, какие алгоритмы в них реализованы, а вот как составить такую программу с нуля я себе довольно плохо представлял. Но, слава богу, общее направление мне все же было известно – и я в очередной раз прибег к «Шарлатанскому подходу к решению проблем».

Мне для решения намеченных мною задач была нужна программа многофакторного анализа, причем с заранее неопределяемым количеством факторов. К тому же было бы неплохо в процессе предварительного анализа данных определять факторы малозначимые и вычислять те, которые «по случайному совпадению» выглядели влияющими на результат. Тоже в принципе было понятно, как эту работу провести, но жил-то я не в принципе, а в Советском Союзе – а тут по мановению волшебной палочки почему-то все нужное из ниоткуда не появлялось, так что пришлось сначала прикинуть, откуда это нужное хотя бы теоретически возникнуть может.

А еще для определения значимых факторов (и последующего ранжирования их по уровню значимости) требовалось сначала все же решить, а какие факторы будут рассматриваться – а вот с этим у меня картина выглядела очень печально. Да, удалось собрать огромную «фактуру», касающуюся взаимного расположения земельных участков, влияния соседской и предшествующей растительности, даже способов обработки полей и химического состава грунтов. Все это было очень интересно – но, как я понял, даже в малой степени не отражало реальной картины. Я случайно буквально услышал, как двое биологов в курилке спорили о том, насколько полезными будут «живые изгороди» из сосен вокруг полей. И один другому доказывал, что от сосняков будет большая польза из-за того, что в лесной подстилке сосняков в разы меньше натрия, который, оказывается, угнетающе влияет на растения. А другой, первому оппонируя, утверждал, что данное свойство наоборот быстрее приведет к деградации полей, так как подстилка лиственных лесов «лишний натрий» в себе удерживает, а сосновая наоборот, его вместе с накопленной водой в соседние поля из себя выпихивает…

Я не удержался, подошел, спросил, уж не про натрий-хлор ли они тут беседуют – и узнал (в чем оба товарища были единодушны), что как раз хлор на растения почти никак не влияет, посыпать поля поваренной солью вредно именно из-за натрия. Но который в определенных дозах растениям все же необходим и спор их как раз из-за уточнения таких доз и ведется. Немного расширив свой вопрос я узнал, что вообще-то в земле чуть ли не вся таблица Менделеева закопана и большая часть их химических элементов на растительность как-то, да влияет, но вот как именно – это пока почти никому неизвестно. Есть, конечно, в агрономической науке какие-то обоснованные (в основном, опытным путем обоснованные) мнения, но тут еще появляются вопросы взаимодействия различных веществ – а в этой области агрономической (и биологической) науки кони даже валяться не пытались.

Ну, с конями я понял: не забыл еще, как дед Иван рассказывал, что если есть возможность, то овес кишкинским лошадкам из Заочья покупать не стоит: он, конечно, тоже овес, но силушки коникам дает куда как меньше, чем тот, который под Сергачем растет. А он точно знал, о чем говорил: все же лошадником он был уже в четвертом минимум поколении, а родной его брат в свое время был старшим коневодом на Пьянскоперевозском заводе. Конном заводе…

Но существование «фонда Шарлатана» с этим мне помогло справиться. Точнее, теоретически и в будущем справиться, а для начала я собрал конференцию, на которую пригласил толпу как агрономов, так и просто биологов (в основном почвоведов), и на конференции поставил простую задачу: до начала посевной составить список (сколь угодно большой) любых факторов, хотя бы теоретически на урожаи влияющих. Вообще любых – а для проверки их влияния (или невлияния) через Зинаиду Михайловну я добился выделения «для опытов» трех «подсобных хозяйств Минместпрома» в разных областях. То есть от Пьянскоперевозского района в качестве «подопытной свинки» я отказываться даже не собирался, но район-то маленький, он может референтным стать разве что в Нижегородском регионе – так что еще один «участок» я выцарапал на Вологодчине, один – на Псковщине и последний вообще в Павлодарской области. Все равно маловато, но для начала и это сойдет…

То есть сойдет, если понимать, что там все же исследовать требуется, а чтобы исследованиями руководить, в предмете нужно хоть как-то разбираться. Да, инициированное мною советское червяководство уже обеспечило заметный прирост урожаев – но только на личных огородах крестьян, и как это масштабировать хотя бы до уровня огородов уже колхозных, я понятия не имел. А каких-либо серьезных знаний в области сельского хозяйства у меня вообще не было – однако руководить тем, в чем не разбираешься, все же довольно просто. Не вообще просто, а просто, если эту обязанность переложить на помощников, которые в курсе исследуемой тематики и, к тому же, которым можно полностью доверять.

И я именно таким образом и поступил, сделав вещь, которая вообще-то в корне противоречила «идеалам социалистической морали»: на работу в должности заместителя директора института взял Вальку. Двоюродная все же была биологиней, причем почвоведом, а еще она имела «свободное распределение» и только что вышла из декрета. Вообще-то я бы предпочел Настю на эту работу взять, но Настя как раз в декрет только что ушла, так что у меня и выбора не осталось. Вот где-то через год… А пока я Вальке поручил координировать все работы по подготовке списка параметров для будущего анализа – и на этом мое личное участие в сельскохозяйственной науке закончилось. А то, что я «главной» назначил свою двоюродную сестру, действительно могло бы быть негативно воспринято «широкой общественностью», но два фактора сыграли в мою пользу. Первый – это то, что в Горьковской области вообще все были моими родственниками, и назначение Вальки замдиректора института воспринял просто: «ему что, вообще никого из родившихся в области на работу брать нельзя, что ли?», а второй – незабытые еще остатки репутации Шарлатана: «Шарлатан точно знает, как сделать людям лучше». И в институте даже более возрастные, чем Валька, ученые ее в качестве начальника восприняли спокойно и с пониманием. К тому же ученые как раз знали, что начальник – это человек, обеспечивающий финансирование исследований, и если он в тематике разбирается, то и хорошо, работе мешать не станет, а вот брать на себя работу именно административную мало кто желал.

Но ее работа касалась именно «биологии и агрономии», а вся математическая часть все же осталась за мной, вот ей и занялся максимально плотно. Двумя частями занялся: исключительно административно я руководил группой, занимающейся созданием системы разработки эмуляторов произвольных вычислительных машин (то есть добывал в соответствующую группу новые вычислительные машины и набирал новых сотрудников, правда последнее большей частью возлагалось на отдел кадров, в основном из сотрудников МГБ состоящего), а по научной части занимался (стоя во главе другой, довольно уже большой группы математиков и программистов) сочинением аналитических программ. Сначала «в лоб» расширил ту, которой уже успел воспользоваться, варварским способом расширил число анализируемых параметров до семи – после чего время, затрачиваемое на анализ данных, возросло раз так в десять. А затем, поняв бесперспективность использования в этом направлении «грубой силы», от программирования временно отошел и углубился в математику проблемы. И это было довольно трудно: человек, который в принципе мог ее решить, пока еще только начал задумываться о принципах системного анализа – причем думал он об этом на досуге, а так как он трудился в довольно секретном и очень важном оборонном институте, времени на досуг у него было очень немного. А отечественные институты пока даже базы по системному анализу учащимся дать не могли, так как о таком вообще еще никто даже и не слышал…

Но я-то не только о нем слышал, но и прекрасно знал, что это такое. Ведь и учился я у пионера этой науки, и в дальнейшем в основном именно задачи системного анализа решал. Но решал-то я их в довольно узкой области, а потому приличная часть «теоретического базиса» за ненадобностью у меня забылась – но стране-то было безразлично, помню я что-то или нет, ей результат требовался! Так что я, еще раз ситуацию обдумав, решил обратиться к человеку, который теоретически мог в решении проблемы помочь. И наверняка поможет – если я сумею ему внятно объяснить, что мне нужно и зачем это будет нужно ему. Не лично ему, а всему Советскому Союзу…

Иосиф Виссарионович был удивлен, когда его попросил о встрече товарищ Кириллов. Он, конечно, прекрасно помнил, кто это такой – этого мальчишку вся страна помнила. Но вот зачем он с такой настойчивостью хотел «поговорить об очень важном деле» с пенсионером, было совершенно непонятно. Сам Иосиф Виссарионович ведь официально никаких постов уже не занимал, да и неофициально старался в управление государством все же не вмешиваться… не вмешивался, даже несмотря на то, что соратники периодически его об этом и просили. Но почему просили соратники, было понятно: все же товарищ Сталин оставался высшим авторитетом для практически всех советских людей и в некоторых случаях его высказанное мнение могло какие-то процессы ускорить или упростить. А вот это молодой человек…

Не зря его прозвали Шарлатаном: он в любом деле, которым занимался, людям целей своих не раскрывал и почти никогда не сообщал даже тем, кто непосредственно с ним работал, зачем он собирается сделать то или иное. И часто эти люди думали, что они занимаются совсем не тем, что получалось в результате – а такая… скажем, хитрость была Иосифу Виссарионовичу не по нраву. Он всегда считал, что людям нужно показывать конечную цель и именно тогда люди будут к ней стремиться. Но, с другой стороны, в результате любого дела, затеваемого этим Шарлатаном, и люди гордились ими сделанным, и стране весьма ощутимая польза приносилась. А еще из парня все же можно было извлечь информацию о его конечной цели. С трудом, но можно… вот только, подумал Иосиф Виссарионович, его вроде бы никто раньше не спрашивал именно о целях – и ему стало интересно, а если его в лоб спросить, он ответит или снова будет, как это стало принято среди молодежи говорить, лапшу на уши вешать?

Иосиф Виссарионович усмехнулся про себя и, пригласив помощника, сказал:

– Я думаю, что с товарищем Кириловым поговорить смысл имеет. Пусть приезжает в следующее воскресенье. Часам, думаю, к одиннадцати…

В Москву я прилетел, как мне и предложили, третьего марта. И меня какие-то товарищи непосредственно у трапа самолета встретили, усадили в машину и отвезли… в моей прежней жизни это называлось «ближней дачей Сталина». И там, в большом зале на первом этаже, меня и встретил Иосиф Виссарионович:

– Рад, что вы не забыли пенсионера, Владимир Васильевич. Вы как, по прежнему любые вина игнорируете?

– Не любые Иосиф Виссарионович, есть парочка Массадровских, которые мне нравятся… но и их я лишь по праздникам… большим праздникам употребляю. А так как я попросил вас со мной встретиться не ради праздника, а исключительно по делу, то, пожалуй, воздержусь.

– Ну и правильно. Тогда… сейчас чай подадут, а вы тем временем излагайте ваше дело.

– Я хочу у себя в Пьянском Перевозе учредить институт…

– Так если мне память не изменяет, вас директором института и назначили. Или я ошибаюсь?

– Нет, но я хочу учредить институт учебный. Есть такая наука, системный анализ… то есть ее пока еще как целостной науки нет, но уж очень стране она нужна. Если вкратце, то с ее помощью можно на базе довольно неполной информации получить абсолютно правильные выводы… и прогнозы на будущее, причем прогнозы того, как будет что-то развиваться при определенном воздействии на систему. И с ее помощью можно будет выбрать воздействия наиболее оптимальные. Не лучшие, и именно оптимальные, то есть выбрать самые недорогие воздействия, приводящие к максимальному результату.

– Да, я помню: мне еще Людмила Всеволодовна рассказывала о вашей теории минимального воздействия, но указывала, что для вычисления такого всю страну за арифмометры посадить на долгие годы придется. Но вы вот взяли – и придумали машины вычислительные, способные такие расчеты проводить быстро.

– Ну, во-первых, машины не я придумал… я лишь немного помог тем, кто их придумывал. А во-вторых, определение минимального воздействия на систему требует об этой системе очень много всего знать, а сейчас мало что о большинстве систем мы почти ничего и не знаем, мы даже не знаем, что знать-то нужно. Вот взять к примеру сельское хозяйство: все теперь знают, какую почву нужно создать, чтобы урожаи всегда рекордные были. И в Нижегородчине на всех огородах уже мужики такие себе устроили, почти на всех. Там, если с сотки собирают по шесть центнеров картошки, это неурожаем считают – но ведь выйти за пределы личных огородов с этим знанием просто невозможно. И в полях и двести центнеров картошки с гектара считается очень неплохим урожаем, а чаще и до полутораста урожаи не поднимаются. Но вот можно ли почвы для поднятия, причем в разы, урожаев улучшить, не заменяя вообще полностью грунт на поле, никто сейчас сказать не может – но я уверен… точнее, я знаю, что в той же Нижегородчине и урожай пшеницы в тридцать центнеров при верном выборе воздействия будут когда-то считать средним.

– То есть выше, чем на черноземах?

– А на черноземах и сорок, сорок пять отнюдь рекордными не будут.

– Но это, мне кажется, больше от сортов зависит, а у нас пока, к сожалению, выведение новых сортов идет… не очень быстро.

– Сорта – это, конечно, хорошо. Но вот Андрей Болотов под Петербургом еще в начале девятнадцатого века получал урожаи пшеницы по девяносто центнеров с гектара, а в те времена даже слово «сорт» люди еще не знали. Так что селекционная работа – дело, безусловно, полезное, но очевидно же, что на урожаи другие факторы влияют гораздо сильнее – и вот системный анализ и позволит эти факторы выявить. Но тут две проблемы возникают: никто в мире пока системным анализом не занимается, и уж тем более нигде в мире специалистов в этой науке не готовят. И я как раз и хочу выстроить институт, в котором нужных специалистов будут для нашей страны обучать.

– И кто вам мешает это сделать? Насколько я помню, вы все свои… проекты как-то финансировали через Минместпром, точнее, через Горьковский КБО, который затем в Минместпром преобразовался. А если там на это средств найти не могут, то вам, скорее, не ко мне, а к Николаю Александровичу обращаться надо, я-то нынче пенсионер, средствами не распоряжаюсь.

– Средства я и сам найду, даже к Зинаиде Михайловне обращаться не стану: я же Шарлатан и в области меня все знают… как близкого родственника, а у нас народ родственнику всегда помочь готов. А у вас я помощи в другом хочу попросить: этот самый системный анализ в теории позволяет исследовать любую систему. И сельскохозяйственную, и промышленную, и даже политическую. И в любой такой системе с его помощью можно подобрать то самое минимальное воздействие, которое систему в нужном направлении развернуть сможет. В нужном тому, кто это воздействие вычислит, и поэтому-то я институт в селе и собираюсь создать. И далеком селе, куда, скажем, иностранные шпионы…

– Я понял, но вам тогда лучше в товарищем Судоплатовым…

– Мне достаточно уровня Светланы Андреевны, но к вам я даже не с этим вопросом пришел. Как я уже сказал, вычисление минимального воздействия позволит любую систему повернуть туда, куда этот вычислитель сочтет нужным – но вот я, например, пока не могу придумать, в какую сторону нужно Советский Союз поворачивать. А поворачивать его точно необходимо: я уже наблюдаю некоторые тенденции, которые, если они получат развитие, приведут страну к распаду. И уже не говорю о том, что когда у нас с продуктами всего лишь терпимо, а не отлично… У нас что, люди рукожопые? В той же Германии урожаи втрое выше наших, мы исключительно за счет бескрайности полей с голода не мрем. А ведь у нас и тракторов на гектар приходится почти вдвое больше, чем в этой Германии, и удобрений вроде производится не меньше…

– Интересно вы вопросы ставите… я пока не буду спрашивать, что же за тенденции вы увидели… чуть попозже спрошу. Но вот прежде спрошу, а какую помощь вы от меня-то получить хотите?

– Помощь в целеполагании. Я хочу вас попросить четко сформулировать цели страны, и не в форме «нужно выстроить коммунизм», а конкретно и по пунктам. А я тогда, видя перед собой эти цели, сначала определю, какую информацию по системе… по всем нашим системам нужно собрать для анализа, анализ этот проведу и, выбрав то самое минимальное воздействие, его произведу. Не сам, обычно для больших систем это воздействие должны оказывать большие группы людей, но и эти группы должны быть объединены общей целью. И я убежден, что если цели перед ними поставите вы, то это будет уже достаточно для объединения нужных товарищей в единую воздействующую на систему силу. Но тут должен сразу предупредить: методами системного анализа и сами воздействующие будут проверяться на… в общем, можно ли их использовать для корректировки поведения системы или проще их будет расстрелять в тихом месте и прикопать под кустиком

– Интересно… вы уже готовы самому товарищу Сталину задачи ставить…

– Я не… я не ставлю вам задачи, я описываю текущее состояние – и сейчас я вижу лишь одного человека, что как раз правильные задачи поставить и способен. Как ни крути, но именно товарищ Сталин в стране является высшим и непререкаемым авторитетом. И если Иосиф Виссарионович Джугашвили этим авторитетом воспользуется…

– Вы, молодой человек, несколько… пожалуй, вы в чем-то и правы. Но сразу я вам не отвечу: вы задали столько вопросов, что сначала их потребуется тщательно обдумать. А чтобы лучше обдумывалось, ответьте уже вы мне на один вопрос: а что будет, если товарищ Сталин какие-то цели поставит… неверно?

– Теоретически и такое исключать нельзя, но в рамках системного анализа… вы же не хотите специально вред советскому народу и нашей стране нанести? Поэтому общая картина, общий список намеченных вами целей ожидается позитивным, и как раз объединив все поставленные вами цели методами анализа мы сформируем, скажем, суперцель, все частные объединяющую – и вот если какие-то частные цели окажутся сформулированы ошибочно, то мы и это довольно быстро выясним и поможем ошибки формулировок поправить.

– Очень интересно… а как быстро вы сможете все это проделать?

– Не очень быстро, все же, как я уже сказал, сейчас наука находится в зачаточном состоянии, но, надеюсь, вы результаты этой работы увидите. Года три потребуется, чтобы из нынешних математиков… специально подобранных математиков, подготовить как раз системных аналитиков, некоторое время им потребуется для формирования списка параметров, подлежащих исследованию… надеюсь, уложимся лет в пять. А проведем мы все это как исследования по повышению урожайности, все же, как я сказал с самого начала, мы практически любую системы исследовать сможем. А конкретно по сельскому хозяйству… у меня сестренка двоюродная как раз заканчивает разработку программы эксперимента по повышению плодородия нижегородских полей вдвое, и под эту программу я попробую все обучение специалистов и подвести. Математике-то безразлично, что анализировать, вычислительным машинам в любом случае просто циферки скармливаются…

– Ну что же… на обед останетесь? А отвечу я на ваше предложение скорее всего, через неделю. Думаю, будет достаточно, если мы по телефону окончательно договоримся, ведь вам нужно будет всего лишь одно слово от меня услышать. И пока я склоняюсь к тому, что слово это будет «да»…

Товарищ Сталин мне через неделю не позвонил – но это было и не нужно: Минсельхоз выпустил постановление об учреждении учебного института для подготовки математиков-аналитиков, которые должны будут формировать прогнозы по сельскому хозяйству. Формулировка в постановлении была более чем расплывчатой, но во-первых, в постановлении определялись источники финансирования этого института (включая сметы на строительство его корпусов и общежитий для студентов), а во-вторых, там была очень важная для меня фраза: «Ректором института назначается Кириллов Владимир Васильевич». И отдельно, не в самом постановлении, а в специальном приложении (которое мне прислали через первый отдел) было сказано, что и учебные программы института, и персональный состав преподавателей, а так же правила набора студентов полностью определяются ректоратом и не подлежат согласованию ни в Минсельхозе, ни в министерстве образования. То есть Иосиф Виссарионович дал мне в этой части практически полный карт-бланш. С некоторыми ограничениями, конечно, о которых мне рассказала специально приехавшая в Пьянский Перевоз Светлана Андреевна, но я же сам о необходимости таких ограничений Сталина предупредил.

А в заключение «эпизода» мне позвонили из управления Совмина, а ровный голос в трубке произнес:

– Владимир Васильевич, вас приглашает на заседание Президиума Совмина товарищ Булганин. И он особо просил никаких материалов с собой не брать, вы все, что вам потребуется, на заседании и получите…

Я взглянул на календарь: до заседания было еще почти две недели. Так что у меня еще оставалось время заняться и другим делом. Очень простым: в редакции «Юного Шарлатана» вдруг вспомнили, что меня с должности Главного редактора журнальчика так никто и не уволил. А так как журнальчик так и оставался «органом Обкома комсомола Горьковской области», а этот обком все же решил сделать его вообще еженедельным (почти еженедельным, в планах должно было выходить по сорок восемь номеров в год), то в редакции появилось несколько довольно неотложных вопросов – которые, по их мнению, решить мог лишь я. Лично я думал, что их в принципе можно было и без меня решить, но если это рассматривать с несколько иной стороны, то мое участие могло в стране кое-что изрядно поменять – и вот эту возможность я все же решил не упускать. Да, придется теперь работать по двадцать пять часов в сутки – но если все получится…

А получится наверняка: все же у нас на Нижегородчине люди еще помнят Шарлатана. А сколько народу его будет помнить чуть позже – но так им и надо, у меня намерения были самыми мирными, но если кто-то встанет на моем мирном пути, то пусть пеняет на себя. Я-то теперь точно никуда с этого пути не сверну…

Глава 7

В Горький из Пьянского Перевоза можно было теперь добраться за двадцать минут, долететь на самолете, конечно. Там уже год как заработал новый аэродром, исключительно для местных линий: его на острове Печорские Пески построили. То есть сначала (еще при товарище Кирееве) на остров построили мост (небольшой, в две автомобильных полосы и с тротуарами по бокам), а затем и местный аэропорт поставили. Остров-то только назывался «Пески», а сам он – кроме песчаных берегов – был сложен из глины, посреди острова даже болото какое-то располагалось, ну а теперь там была выстроена бетонная взлетная полоса. Небольшая, с километр примерно – но ее хватало и для «Соколов», и даже для «Буревестников». А удобство этого аэропорта заключалось в том, что от него до площади Минина было добираться минут пять от силы.

А редакция «Шарлатана» располагалась тоже неподалеку, на Варварке, совсем рядом с типографией, где журнал и печатали, так что мне из дома (в Пьянском Перевозе) до редакции добираться было примерно полчаса – даже чуть меньше, чем из квартиры на площади Ромена Роллана. И я и «добирался», решая редакционные проблемы (а заодно и свои собственные). У редакции проблема было, собственно, одна: периодичность журнала было решено увеличить как раз начиная с марта, а подписка на всю периодику в «Союзпечати» закончилась еще в прошлом году – и по их каталогу журнал должен был доставляться подписчикам именно раз в квартал. Но при тираже меньше четырех тысяч экземпляров (и при том, что за пределами Горьковской области этих подписчиков было меньше пары сотен), «иногородним» он доставлялся почтовыми бандеролями, и «Союзпечать» его вообще в свои планы не включала (а с областным отделением все же как-то договорились). Но после того, как в мартовском номере была напечатана подписная квитанция на журнал (о чем все же с монопольным распространителем прессы в СССР договориться получилось), на него успели подписаться чуть больше сотни тысяч человек по всей стране – и «экспедиция» редакции просто зашилась. Ну да, в этой «экспедиции» всего один человек и числился, причем «по совместительству» – и одно дело раз в квартал, созвонившись с управлением Союзпечати области, проследить, чтобы оттуда машину за тиражом прислали, а две сотни небольших брошюрок в течение нескольких недель распихать по конвертам и отправить по адресам – и совсем другое за пару дней хотя бы просто связаться с парой сотен местных отделений той же Союзпечати.

Девочка просто в ступор впала… но оказалось, что все не так печально. Я все же лично сходил в Горьковское управление разносителя советских писем и газет и выяснил, что все, что должен сделать экспедитор редакции – это просто вместе с работником уже «Союзпечати» один раз зайти в типографию, подписать какие-то бумажки вроде «доверенности на получение тиража» в соответствии с календарным графиком и в случае каких-то проблем с печатью (типография срок не соблюдет или внеочередной номер выйдет) снять трубку и экспедицию уже «Союзпечати» об этом проинформировать. Все же в стране эта процедура уже десятилетиями была отработана, а девочка… я даже не понял, ей уже восемнадцать-то исполнилось или нет, да и образование у нее было «полугодовое ПТУ после семилетки» – но, будучи штатной секретаршей в редакции, печатала она на машинке со скоростью пулемета, так как именно машинопись в ПТУ и изучала. Вот только кроме машинописи она, похоже, вообще ничего изучить не смогла. То есть грамотность у нее была все же на высочайшем уровне, а вот с «посторонними взрослыми» разговаривать (и какие-то вопросы решать) ее не научили.

Впрочем, это, по большому счету, было вообще не ее дело, а после изменения периодичности выхода журнала она и по основной работе тоже зашивалась: соседняя типография материалы к печати принимала в лучшем случае в машинописном виде (предпочитая, конечно, тексты получать «на машинном носителе» – но тут это еще не сложилось), а авторы журнала большей частью материалы присылали исключительно в рукописном виде (за редкими исключениями), и она все присланное и к печати допущенное ручками на бумажке и перепечатывала. И когда журнал раз в квартал выходил, она это проделывала легко, а для еженедельного формата такая работа превратилась в огромную проблему. Пока что спасало то, что в редакции «впрок» заготовили десятка уже четыре рукописей фантастических рассказов (которые больше половины объема журнала теперь занимали), но «запас» буквально на глазах таял…

А в типографии тоже народу развлечений хватало: я, когда узнал, как там готовят печатные издания, слегка так обалдел. Целая толпа молодых женщин тексты перепечатывала (уже большей частью на компах), а затем эти тексты в виде перфоленты переносились на линотипы. Которые буковки и слова в свинце отливали, затем делался «контрольный отпечаток», в котором специально обученные люди расставляли «дополнительные пробелы и переносы» – и другие люди «свинец» перекладывали так, чтобы получался уже выровненный текст. Его снова распечатывали, уже на очень хорошей и очень белой бумаге, новый отпечаток фотографировали и делали на фотопленке шаблоны для офсетной печати! Ну а дальше все уже было отработано еще с довоенных времен – но вот способы подготовки печатных форм меня поразили. Подготовленный вообще-то на машинном носителе текст выравнивали по полям свинцовыми отливками с линотипа! Ручками вставляя между словами дополнительные пробелы! Понятно, почему «Союзпечать» пункт о предупреждении о задержках с печатью тиражей в договор о распространении издания ставила первым: при такой работе эти задержки становились скорее правилом, чем исключением…

Тем не менее мне удалось разобраться с «организационными проблемами» в редакции меньше, чем за неделю – а затем я еще в обком комсомола наведался и там с народом пообщался. Причем наведываться я пошел вместе с директором типографии – и разговор у нас получился… получился разговор: обком согласился, что зарабатывать комсомолу свои деньги сверх комсомольских взносов – дело в общем-то хорошее и полезное в плане воспитательной работы: ведь этими деньгами можно комсомольцев за какие-нибудь выдающиеся достижения премировать. Так что решение об издании всякой фантастики под эгидой комсомола и в книжном формате было принято часа через два после начала переговоров. А чтобы эгида эта не выглядела кучей благих пожеланий, мы договорились о том, что еще до лета редакции выделят новое помещение, штат увеличат с пяти человек до примерно пятидесяти… за право перейти на работу из обкома в редакцию на позицию главреда подписного отдела «Библиотечка Шарлатана» драчка началась чуть ли не во время нашего совещания. И не потому, что работа выглядела синекурой, а потому что народ фантастику в целом принимал весьма положительно, а тут открывался прямой доступ к первоисточнику!

Драки все же не случилось: я обкомовцам напомнил, что главредом журнала являюсь именно я, и мое назначение утверждено «сами знаете кем», так что и штат я и буду утверждать, хотя мнение обкома, безусловно, учту. Там ребята точно не знали, кто меня на должности утверждал (а это была Маринка), ну а что они сами подумали, меня не касалось – но спор тут же угас и мы буквально за пятнадцать минут согласовали все оставшиеся технические вопросы. Почти все: теперь хорошую «журнальную» бумагу выпускал бумкомбинат в Балахне, но его продукцией область распоряжаться не могла, так что комсомолу нужно было через свои организации «на местах» попробовать добыть там продукцию уже сверхплановую, для чего балахнинский комсомол на выпуск такой продукции как-то мобилизовать. И мне пришлось согласиться на то, что в агитационной работе в Балахне обком будет народу говорить, что «это нужно Шарлатану». В принципе, мне это и на самом деле было нужно…

В Москве все оказалось довольно просто, но меня Николай Александрович все же смог сильно удивить:

– Владимир Васильевич, мне Иосиф Виссарионович сказал, что вы собираетесь развивать какую-то науку математическую, с вычислительными машинами, я, как я понял, эти машины смогут полностью управлять советской экономикой. Всей промышленностью и сельским хозяйством. И я в связи с этим хочу уточнить: вы в самом деле считаете, что вычислительные машины смогут управлять государством?

– Вероятно, я все же Иосифу Виссарионовичу недостаточно точно объяснил то, чем я предполагаю заниматься. Машины не могут управлять экономикой, они в состоянии лишь указать на какие-то ошибки или недоработки в решениях, которые именно люди готовятся принимать, а так же выбрать возможные варианты решений, дающих максимальный результат с наибольшей вероятностью, подсказать некоторые оптимальные решения почти любой проблемы. Но в любом случае это будут лишь подсказки, и подсказки чаще всего состоящие из нескольких вариантов, а вот какие варианты будет лучше выбрать, решать должны люди. Поэтому принимать решения за людей – нет, машины этого сделать никогда не будут в состоянии. Хотя бы потому, что люди в любом случае обладают большей информацией о системе, о любой системе просто потому что и для машин информацию готовить будут как раз люди. Простой пример: я знаю, что одна моя… родственница – а в нашей области все поголовно моими родственниками являются – довольно неплохо знает, как правильно выращивать разные сельхозкультуры, и я считаю, что она может выдать положительный результат. Но я это знаю потому, что представляю, насколько усердно она работает и как за дело болеет – но ведь ни одна машина такого знать не может. И если в рекомендациях – подчеркиваю, именно в рекомендациях – сформированных машиной будет указание на то, что нужно провести какие-то исследования по выращиванию, скажем, картошки, то я – как человек – скорее всего поручу этим заняться родственнице. Но если будет рекомендация исследовать выращивание кукурузы, то я о родственнице даже не вспомню, зная, что она кукурузу это разве что в консервной банке видела и исследовать ничего толком не сможет.

– То есть, вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что системный анализ позволит, причем в обозримом будущем, формировать что-то вроде полезных советов, которые люди теоретически и сами придумать могут. Но людям для формирования таких советов просто потребуются годы на изучение огромных объемов информации, а машины всю эту информацию просто за минуты перелопатят. ЭВМ в данном случае можно рассматривать как информационный экскаватор: яму может и землекоп выкопать, но экскаватор это сделает заметно быстрее.

– Теперь я понял… но вы, насколько я в курсе, такие… оптимальные решения принимали и до появления вычислительных машин…

– А теперь я сам проанализировал те способы, благодаря которым мои решения получались относительно оптимальными, и… Собственно, я как раз и хочу попробовать формализовать мои подходы настолько, чтобы из реализацию возложить на вычислительные машины.

– Только попробовать… то есть вы не можете сейчас даже пообещать, что положительные результаты мы хоть когда-то получим, так?

– Я не могу сейчас сказать, насколько они будут положительными. Летом и осенью мы провели небольшие исследования, касающиеся плодородия нижегородских полей, и, несмотря на то, что мы собрали довольно небольшой пласт данных, некоторые выводы мы уже сделали. И в соседнем районе руководство решило, что к этим выводам стоит прислушаться: затраты на проведение работ по их оценкам крайне невелики, а определенный и именно положительный результат, то есть не особо значительный, но рост урожаев практически гарантирован. И здесь как раз проявилось то, о чем я вам только что рассказал: машина обработала огромное количество информации, сформировала некоторые рекомендации по проведению мероприятий, правда дающие не особо значимый, но все же положительный эффект. А люди эти рекомендации рассмотрели, продумали свои действия – и решили часть их использовать в работе, а часть пока отбросить. Люди решили, в том числе и потому, что люди уже знали, что и как машина проанализировала. И знали, что они это тоже проанализировать смогли бы, просто потратив не пару часов, а пару лет на обработку той же самой информации. Так что получается, что ЭВМ не принимают решения, а просто очень быстро перерабатывают информацию и показывают ее людям в виде, упрощающем принятие решений.

– Но вы еще сказали Иосифу Виссарионовичу, что машины могут еще и предсказывать, к чему приведет…

– Люди тоже могут предсказывать. Например, если вы увидите человека, идущего в ботинках с гладкой кожаной подошвой по сколькому льду, вы можете предсказать, что человек скорее всего поскользнется и упадет. А если у него на подошвах будут стальные шипы, то вы можете предсказать, что он скорее всего не поскользнется. Но для предсказания вам нужно все же знать, какие у человека подошвы – а в случае ЭВМ можно проанализировать не один параметр, а сотни одновременно и поэтому вероятность того, что предсказание окажется более точным, получится очень высокой. Просто существует предел одновременно воспринимаемой и осознаваемой информации человеком, а машины этот предел расширяют даже не в разы, а на порядки. Вот, собственно, и все, а системный анализ – это всего лишь наука о том, какие параметры стоит принимать во внимание при решении определенной проблемы, а какие нужно проигнорировать.

– Спасибо, теперь я вроде понял, почему Иосиф Виссарионович просил меня вам в этом деле помочь. Но вот почему вы институт этот собираетесь размещать в какой-то деревне…

– Это не ко мне вопрос, а к Павлу Анатольевичу.

– А… понятно. Ну что же, желаю успеха! А если вам потребуется дополнительная помощь… финансовая или какая-то еще, то… У вас в отделе кадров, я имею в виду ваш нынешний институт, товарищи знают, как вы сможете ко мне обратиться.

Летя домой, я размышлял о том, что еще даже слов «искусственный интеллект» никто не слышал, а товарищ Бугланин уже заинтересовался вопросом, сможет ли этот ИИ заменить человека разумного. Но я, как человек именно разумный (и в свое время бывший довольно глубоко в теме) понимал, что ИИ может заменить разве что идиота, уверовшего в то, что машина его обязательно заменит. А еще я прекрасно знал, что результат машинного анализа любой информации очень сильно зависит от того, какую цель преследует тот, кто разрабатывал алгоритмы проведения такого анализа. И в том числе и по последней причине институт системного анализа я решил спрятать в деревне, а вот как туда привлечь людей, способных эту довольно непростую науку освоить… а на самом деле даже ее сначала сформировать, было понятно не очень.

Однако прежде чем людей привлекать, нужно было хотя бы выстроить то, куда их привлекать потребуется, так что я пока всерьез над такой проблемой не задумывался. Впрочем, некоторые мысли по этому поводу у меня уже возникли, и я из даже на бумажке записал чтобы не забыть. Но, вернувшись в Пьянский Перевоз, занялся работой, которую мне поручили, и времени на все остальное у меня почти не оставалось. Все же программы отлаживать – дело не особо быстрое и требующее серьезной сосредоточенности, так что я старался отвлекаться как можно меньше.

Но и за «смежными работами» все же следил. Валька, оказывается, собрала «список влияющих на урожаи параметров» и со своей группой биологов наметила весьма серьезную программу по их проверке, так что я сестренку почти и не видел, она все время находилась «в поле». И пока о ее работе я мог судить лишь по тому, что Эльвира Григорьевна принесла мне на подпись список подобранных Валькой будущих сотрудников, в который, как мне показалось, она включила почти всех выпускников биофака, заканчивающих обучение в университете в текущем году. Причем выпускников как университета Горьковского, так и еще минимум парочки: в списке было много людей из Казанского университета и из Ленинградского. Я, когда списки увидел, чуть не обалдел – но Эльвира Григорьевна тут же меня «успокоила»:

– Вы особо не волнуйтесь, мы уже с товарищем Коробовой согласовали все вопросы по строительству жилья для наших новых специалистов. И даже у нас получилось прилично на жилье сэкономить: у всех биологов из этого списка, я имею в виду замужних и женатых, супруги либо математики, либо инженеры-электронщики. Сестра твоя дело туго знает и место свое занимает не зря.

В начале апреля Пьянский Перевоз официально поменял статус и стал «рабочим поселком»: как раз в начале апреля там на полную мощность заработала швейная фабрика, а спустя несколько дней и ткацкая. Вот только на ткацкой фабрике вовсе не ткань для швейной производили, а махровые полотенца, для изготовления которых все станки из Германии завезли. А еще в поселок приехал (как минимум «на все лето») дядька Бахтияр: началось очень большое строительство, причем сразу всего. Товарищ Ильгаров, очевидно, у товарища Коробовой пользовался особым уважением: Минместпром выделил средства и на постройку в поселке собственной «высотки». По тому же проекту, по которому и высотка в Ветлуге строилась, и мне он сказал, что «уже принято решение верхнюю квартиру именно тебе выделить». Ну, я спорить не стал, хотя Маринке-то ее выделили на троих детей, а я вроде пока один как-то существовал. Но если вспомнить, сколько у меня разных двоюродных было, некоторые из которых уже закидывали удочки на предмет обучения в Перевозе…

Но кроме жилья (а там и обычных домов сразу десятка три заложили) началось и строительство нового завода для выпуска «электронной аппаратуры», нового здания для учебного института (снова по проекту какой-то городской школы), а еще началась подготовка электростанции для установки нового генератора. И к этой электростанции тянули одновременно и рельсы (чтобы при необходимости уголь возить), и газопровод. Газ в область уже подавался в больших объемах откуда-то из-под Оренбурга, но пока труба проходила довольно далеко от Перевоза, а местных газовых биореакторов на такую электростанцию уже точно не хватало.

Ну а в мае, когда Валька окончательно утрясла все вопросы с предстоящим пополнением института сотрудниками, я перестал сам писать программы и занялся подготовкой техзаданий для новых программистов: ведь если задание составлено качественно, то и новички смогут вполне работающие программы писать, а если новичков будет много, то готовое приложение будет сделано гораздо быстрее, чем если бы я сам код писал. Конечно, за ними глаз да глаз на первых порах потребуется, но потребуется-то он лишь после того, как они сюда приедут – и у меня в очередной раз появилось свободное время. Не особо много, но на разные веселые развлечения вполне достаточно…

Все же как хорошо, что уже была организована связь между вычислительными машинами! Я одну «добыл» для редакции «Шарлатана» и теперь не сходя с места получал тексты новых произведений буквально в процессе их набора. И не только я их получал, правда, другим людям я их предоставлял «ограниченно» и вовсе не для того, чтобы они культурно отдыхали в рабочее время. Все же у меня относительно немаленькая команда с разработкой эмуляторов временно завязала, и я их направил на совершенно другую работенку. Не самую простую, но и не особо сложную: там больше внимательности требовалось, чем виртуозного владения языком программирования. Ну еще нужно было «близко познакомиться» со спецификой одного довольно забавного «устройства вывода информации», которое в свое время было разработано для первых ЭВМ товарища Лебедева. Правда, само по себе это устройство представляло сугубо антикварный интерес, но после того, как я ребятам задачу целиком обрисовал, они уже самостоятельно связались с политехом и сформировали «совместную группу разработки», в которой политех отвечал за «железо», а мои программисты – за софт. И по их оценке, какой-то относительно рабочий вариант они могли показать уже осенью. Но я им в работе был уже совершенно не нужен, так что я просто включил разработку в план института и о ней «забыл».

Ну а сам приступил к «наслаждению словесностью»: читал новые произведения советской молодежи. И, что меня сильно радовало, молодежи не только нашей, нижегородской: в редакцию свои творения присылали люди вообще со всей страны. Варя Халтурина, занявшая должность «входного редактора», мне даже пожаловалась на то, что в день в редакцию приходит больше двух десятков работ, а ей их все хотя бы бегло проглядеть нужно! Только жаловалась она не для того, чтобы я ее пожалел, а чтобы «выбил» в ее отдел несколько дополнительных ставок. И как раз со ставками сложностей никаких и не было, а вот с людьми под эти ставки… Все же люди требовались не просто грамотные, но и в литературе хоть как-то разбирающиеся: «входные редакторы» должны были определить, нужно ли творение сразу в макулатуру отправить или все же передать на рассмотрение уже тем, кто выбирает произведения для печати. И ошибаться тут никто не хотел, потому что в присланных работах такие перлы встречались, что хоть стой, хоть падай. Не в смысле, «полный отстой» (хотя в массе своей творения именно такой отстой и представляли), а наоборот. Мне Варя прислала рассказец, написанный настолько безграмотно, что буквально кровь из глаз при прочтении текла, но если текст отредактировать (именно отредактировать, а не корректорам опечатки исправить), то должна была получиться настоящая конфетка. Собственно, у Вари именно конфетка и получилась – но она на работу почти неделю потратила, причем неделю собственного отпуска, а в потоке эта прелесть просто сгинула бы бесследно.

Я Варе за это премию выписал в размере трехмесячного оклада, с автором (каким-то молодым механизатором из-под Уральска) связался, предложил ему рассказ опубликовать, но именно в отредактированном Варей варианте и с указанием ее в качестве соавтора. Разговор с ним оказался очень непростым, парень, взбесившись от того, что «у него хотят славу отобрать», сам в Горький примчался – но после того, как финальный вариант прочитал, вроде успокоился. И даже предложил Варе своих рассказов еще пару десятков прислать, но тут уже она на дыбы встала, заявив, что у нее вообще-то работа заключается не в правке подобных опусов.

В общем, было весело – и это я пока только за литературу немножко взялся. Даже не взялся, так, коснулся слегка – а ведь разных искусств-то, из числа важнейших для народа, куда как больше, и я вовсе не цирк имел в виду. Но вот с остальным я пока даже не знал, как к ним хотя бы поближе придвинуться. Но если очень нужно, то можно сделать всё. И в этом деле (как и в любом другом) для успеха требуется системный подход. А насчет работы с системой у меня особых вопросов не возникало, тут требовалось только информацию правильную собрать. А правильную информацию могут собрать, как я уже на примере сельского хозяйства убедился, подготовленные профессионалы. И я обратился именно к профессионалам: пошел в музыкальную школу.

Тут же, в Пьянском Перевозе, и пошел. Потому что музыканты – они, в принципе, везде почти одинаковые. И все они равны, но некоторые… Я уже знал, чем выпускники столичных консерваторий отличаются от остальных, и именно по этой причине обратился к своим музыкантам, нижегородским. Они все же от столичных отличались очень сильно… пока отличались. Но с моей точки зрения в заметно лучшую сторону, а уж как оно там на самом деле получится, будем посмотреть. То есть собрался неторопливо так смотреть, однако с неторопливостью у меня произошел облом. Но вот об этом я жалеть точно не стал…

Глава 8

Конец мая – это время, когда во всех школах народ начинает сходить с ума. Дети в преддверии каникул начинают вытворять всякое, а взрослые – им хочется учебный год закончить как можно лучше и начальству эту самую «лучшесть» продемонстрировать. Поэтому, когда я зашел в местный Дворец культуры, где музыкальная школа и размещалась, изобилия преподавателей я не увидел. А девчонка, сидящая в канцелярии, довольно ехидно у меня поинтересовалась:

– Шарлатан, а ты сам-то в школе учился хоть когда-нибудь? Должен же знать, что в мае в школах если кого и застанешь, то от застатого в лучшем случае интересные выражения услышишь, а… нет, ты уже большой, оплеуху все же не получишь.

– А ты уверена? Все же школа-то тут музыкальная и преподаватели – народ культурный.

– А я не про учителей… или тебе учителя нужны? Тогда ты рановато пришел, у нас все же обучение детей ведется после того, как в обычной школе уроки заканчиваются, так что раньше двух… они как раз примерно в два все и приходят.

– Понятно. А тут во Дворце или поблизости перекусить где-то можно без риска для здоровья? Буфет-то здесь вроде должен быть, а бежать завтракать к себе в институт слишком далеко.

– А ты что, дома не завтракаешь? Хотя… Нет, буфет у нас работает только когда кино или спектакль, то есть вообще после пяти. Но если ты голодный, я сейчас чайник поставлю, бутербродами угощу. Ты не переживай, мне мама каждый день их столько делает, что я их все равно за день съесть не успеваю. А кто из учителей тебе нужен? Я могу им домой позвонить, ты по телефону у них узнаешь, что тебе нужно. А если разговор ожидается долгим, могу их и пораньше на работу вызвать…

Пока она произносила последнюю фразу, на столе появился электрический чайник, одновременно девчонка достала из стоящего в углу канцелярии холодильника контейнер с бутербродами (эмалированный, прямоугольный – такие в последнее время моду вошли, так как в них было очень удобно продукты в холодильниках хранить), откуда-то на столе появилась большая красивая чашка с блюдцем, сахарница. И через минуту, когда чайник закипел, она, наливая мне чай (даже не поинтересовавшись по старой традиции, покрепче наливать его или погуще), уточнила:

– Так к кому ты пришел?

– Я просто так пришел, с профессиональными музыкантами кое-какие вопросы обсудить. Музыкальные.

– С профессиональными? Тебе обязательно нужны кто из консерватории? У нас-то консерваторских трое всего, Зоя Валентиновна, она пианино преподает, Надя – она по скрипке, и Виталий Федорович, который духовые. А остальные из училища при консерватории… нет, еще Наташа, но ей еще год учиться, она с композиции, а у нас в академке по декрету на год устроилась, она вообще местная, сейчас с родителями живет. Это жена Виталия Федоровича…

– Я бы со всеми поговорил, только, вижу, нужно заранее договориться когда. Я, собственно, и пришел, чтобы о такой серьезной уже встрече договориться.

– А на когда? Я могу им сказать, ты только день и время назначь. Но только все же не когда уроки, а они у нас с полтретьего и до шести. Да, еще оркестр народных инструментов с полседьмого до восьми занимается, но его только Ленка ведет, по понедельникам и четвергам.

– Да мне все равно, в принципе-то, надо выбрать время, когда им всем удобно будет…

Девчонка сидела, подперев щеку рукой и смотрела на то, как я уминаю бутерброд, и взгляд у нее был примерно как у моей мамы, когда я голодный домой прибегал. Женский такой взгляд, взгляд женщины, которая радуется, что кормит родного человека и в то же время его жалеет, так как этот человек на работе так проголодался.

– Тогда… если тебе все равно, я могу со всеми договориться на пятницу. В шесть часов в пятницу тебе подойдет?

– Хорошо. Но ты мне еще позвони в четверг вечером на всякий случай, а то вдруг меня вызовут куда-то. Телефон… сейчас запишу, вот. А я тогда пойду: силушки благодаря бутербродам я поднабрался, а просто так сидеть, вижу, и смысла нет. Маме за бутерброды спасибо от меня передай!

Мне очень нравилось жить и работать именно в Пьянском Перевозе в том числе и потому, что здесь я не чувствовал себя «иконой». Общаясь с людьми, не чувствовал, вероятно потому, что здесь еще сохранилась «нижегородская традиция». Вероятно, не только нижегородская, а вообще деревенская: люди к другим – но только тем, кого огни считали «своими» – обращались на «ты», даже если они с этими людьми вообще впервые в жизни встречались. То есть на «вы» тоже обращались, к учителям или врачам – но это было знаком уважения к их работе, и именно «по работе» такое обращение и использовалось. Даже с теткой Натальей я на «вы» разговаривал, когда какие-то официальные дела с ней обсуждал, а если разговор был, скажем, о том, чтобы чаю попить, то она обращение на «вы» от меня восприняла бы как оскорбление. И эта девчонка в канцелярии музыкальной школы, хотя меня и увидела впервые в жизни, своим обращением лишний раз показала, что в Перевозе меня уже все местные считают «своим» – а «свой» здесь – это тот, с кем можно иметь любые дела без опасения что-то сделать не так. Точнее, без опасения, что собеседник что-то тебе не так сделает, и таким образом демонстрировалось полное к этому собеседнику доверие.

Но это-то отношение – оно должно быть полностью взаимным, так что я даже не задумывался о том, как она о моей встрече с работниками музыкальной культуры договорится: раз она сказала, что сделает – значит сделает, и беспокоиться тут просто не о чем. И ведь сделает так, чтобы и все остальные ко мне обращались именно на «ты» – а для меня это было очень важно. Потому что разговор-то предстоял довольно непростой: я с людьми хотел поделиться кое-какой собранной и тщательно проанализированной информацией, на основании которой нужно было принять вполне определенные решения. То есть еще не определенные, их «определить» я именно наших музыкантов и хотел попросить – но чтобы решения были осмысленными, люди должны понять, что информация им для осмысления дается… полностью достоверная. Да, не очень-то и приятная, но именно поэтому и нужно решить, что делать дальше.

Я для проверки того, насколько хорошо работает мой алгоритм вычисления «значимых факторов», просто взял информацию («из открытых источников» взял) о советских деятелях культуры. И информации этой оказалось много, хорошо еще, что у нас научились делать жесткие диски емкостью под пятьдесят мегабайт. Забавные такие диски у разработчиков получились: они не лаком покрывались, а металлизировались – и вот на «чистом металле» (вроде бы там основным компонентом сплава был неодим, хотя полной уверенности у меня в этом не было) на диске диаметром всего в пятнадцать сантиметров столько данных, причем сразу в коде Хемминга, удавалось записать только с одной стороны. То есть когда разработчики придумают, как на двух сторонах диска информацию записывать, будет вообще прекрасно – но такого счастья, по словам инженеров из политеха, нужно было не меньше года еще ждать: пока у них «механика» выходила слишком уж «габаритной» – но мне для анализа и таких дисков все же хватило.

И результат этого анализа меня, откровенно говоря, удивил не очень – то есть вообще не удивил, однако настолько сильную «корреляцию» даже я не ожидал обнаружить. Простую корреляцию: если в графе «национальность» в паспорте было написано «русский» или «белорус», то шанс прохождения «творческого конкурса» (то есть того, что человека вообще до экзамена допустят) в литературном институте составлял меньше одного процента. С записью «украинец» шанс повышался почти до двух, для представителей «малых народов СССР» шанс колебался от трех до почти десяти процентов, иностранцы к экзаменам допускались уже с вероятностью процентов двадцать. И это было в принципе-то понятно, ведь и Московский, и Ленинградский Литинституты и создавались в основном для воспитания «будущих иностранных руководителей просоветской ориентации». Непонятным было одно: некоторые совершенно неиностранные граждане к экзаменам допускались с вероятностью свыше пятидесяти процентов.

Еще интересным мне показался момент, что абитуриенты разных национальностей в большинство «творческих вузов» и экзамены сдавали… разнообразно. А относительно Московской и Ленинградской консерваторий это «разнообразие» просто в глаза бросалось. Мне как раз в начале мая Эльвира Григорьевна притащила статистику по пяти московским ВУЗам (полученную, естественно, через ее министерство), и я в музыкальную школу и пошел, закончив анализ этой информации. А параллельно я еще и по нескольким совсем немосковским консерваториям программу прогнал – и только убедился в том, чем выпускники разных друг от друга отличались. «Периферийные» – они музыку любили, а «столичные» – как это в моем уже зрелом возрасте было принято говорить, «себя в музыке»…

И вот примерно это (правда, в сильно «облегченной» форме) я собравшимся музыкантам и рассказал. В «неофициальной дружеской обстановке» рассказал: все же девчонка, выяснив у меня, что я вовсе не с ценными руководящими указаниями в музыкальную школу придти собрался, именно такую обстановку и создала. Притащила откуда-то здоровенный самовар, чашки (разномастные) добыла, даже кучку пирогов на стол выложила. Хорошо, что я туда пришел где-то за час до назначенного времени, так что увидев ее подготовку, успел сбегать в соседний магазин и купил еще разных печений два пакета: с килограмм овсяного и килограмм очень вкусного песочного, а еще – редкое везенье – удалось взять миндальных пирожных.

И посиделки действительно получились очень душевными, вот только когда я рассказал, что мне удалось «вычислить», Виталий Федорович Суханов со слегка недовольной физиономией поинтересовался:

– Ну и зачем вы это нам рассказали? – явно товарищ был не местный, то есть не нижегородский.

– Я рассказал вам это затем, что вы-то настоящие музыканты, у вас у каждого и диплом есть.

– И что?

– Попробую объяснить: у нас в СССР есть союз писателей, и в нем состоит две с половиной тысячи человек, которые считают себя писателями. Я не буду вам статистику по писателям приводить, я о другом сказать хочу: у нас издать свою книгу не члену Союза писателей практически невозможно. Потому что какие книги можно издавать, решают как раз писатели, руководители этого Союза, а они считают, что народ – это быдло, ничего приличного написать не способное. Но я вот в журнале «Юный Шарлатан» объявил конкурс среди молодежи – и всего за три месяца редакция получила почти две тысячи произведений, написанных как раз совершенно не писателями. И так написанных, что тираж журнала за три месяца вырос с четырех без малого тысяч до более чем двухсот тысяч. То есть читатели очень высоко оценили творчество неписательской молодежи…

– Но это вы о литературе говорите…

– Да, потому что читать меня в школе научили и я, читая присланные работы, могу сам определить, нравится ли мне эта вещь или нет. А еще, так как я вообще-то очень много всякого читал, могу сразу сказать, насколько вещь у человека получилась оригинальной и как ее воспримет большинство других читателей. Но я не думаю, что у нас только в писательстве талантливая молодежь водится, думаю… уверен, что и музыкантов талантливых у нас не меньше. И ведь народ к музыке-то тянется, а тягу эту ограничивает уже Союз композиторов. Я бы мог и музыкальные таланты продвигать, выпуская, скажем, пластинки с их музыкой на Горьковской фабрике, но тут уже препятствий перед собой я вижу куда как больше. Если книгу я прочитать могу без каких-то дополнительных средств – и свет ночами я средством считать не буду, то музыку с листа я никак не прочитаю. Нужно ее исполнить, но тут снова… Вот, например, в следующем номере «Шарлатана» выйдет просто прекрасная повесть одного молодого человека, но чтобы она такой прекрасной стала, ее долго редактировала одна девочка из редакции: сюжет получился, по ее мнению, практически гениальный, а вот написана повесть была так, что хотелось при ее прочтении глаза себе выколоть чтобы такого не видеть. А она, просто по должности присланное читая, потенциал повести увидела – и сделала из этого… произведения конфетку. А чтобы прочитать музыку, нужны те, кто ее и прочитать сможет, и понять ее потенциал. То есть нужны вы…

– То есть ты хочешь организовать музыкальное издательство и нас в нем назначить редакторами, что ли?

– Нет. Вы все тут – из консерватории или из училища, и наверняка хорошо знакомы с очень многими другими выпускниками, которые музыку у нас в области – или где-то еще – преподают. И у каждого наверняка на примете есть талантливые ученики, не обязательно композиторы будущие, нам и хорошие исполнители тоже очень нужны. И вот если вы все совместными усилиями наладите поиск таких талантов и мы организуем их продвижение, создавая оркестры разные или камерные группы, обеспечивая их концертами и гастролями, чтобы и они чувствовали себя нужными людям, и чтобы людям было проще в музыкальной культуре приобщиться…

– А мысль у тебя интересная образовалась, – усмехнулась одна учительница. – У меня уже почти готовый скрипичный квартет в школе подобрался, их, конечно, еще подучить нужно чтобы они могли с концертами выступать, но если просто по школам области их пустить, чтобы публики не боялись и опыта набирались… Но вот что им на этих концертах играть, я и не подскажу.

– Да хоть Вивальди, или даже Пахельбеля.

– А кто это слушать-то будет? Здесь все же не Москва, на концерт произведений Вивальди даже в Горьком вряд ли получится полный зал собрать, а уж тем более на Пахельбеля…

– Ты скрипачка? Надя, как я понимаю?

– Да.

– Тогда мы с тобой отдельно это обсудим, если моя идея у вас в целом особых возражений не вызывает. Музыку все же люди воспринимают не ту, которая на бумаге нотами записана, а ту, которую музыканты играют. И одну и ту же музыку можно очень по-разному играть. От инструментов зависит…

– А инструменты у нас, если очень вежливо говорить…

– Не надо вежливо, слово «говно» не вгоняет меня в краску. Но инструменты я хорошие вам обещаю, а вот как все остальное проделать…

– Инструменты – это хорошо, – вроде лениво, но с явно загоревшимися глазами в разговор вступила еще одна женщина. – Я – Зоя, и я уже как-то принимала участие в записи музыки для пластинки. Это очень все же непросто проделать, нужна как минимум хорошая студия…

– Если вы знаете, как хорошую студию оборудовать, то есть что в ней нужно будет поставить и как, то подготовьте проект… список требований на оборудование, а если не знаете, то найдите тех, кто знает. И потом я вас познакомлю с забавным дядькой, его Бахтияр зовут, он вам любую студию в строящейся высотке сделает. А все оборудования для нее я достану, даже если окажется, что его вообще никто в мире не производит, достану. Вижу, что вы все вроде не против… еще раз подумать над моим предложением. А как надумаете – вы же знаете, где я живу, так приходите, еще раз все детали обсудим. Ну что, на сегодня, думаю, закончим? Нет, если у вас есть что сказать или обсудить, то я никуда не спешу… понятно. Всем спасибо, что потратили на меня свое драгоценное время. А вы, Зоя Валентиновна, не могли бы меня немножко научить на пианино правильно кнопки нажимать? А то у меня «Чижик-пыжик» великолепно получается, а вот уже «Собачий вальс» не выходит…

Тетка изобразила максимально серьезную физиономию:

– Вас, Владимир Васильевич, я готова обучать когда угодно и чему угодно, – но на этом у нее запас серьезности исчерпался и она широко улыбнулась. – Шарлатан, ты все же не убегай так сразу, хотя бы печенья оставшиеся забери, а то, хотят слухи, у тебя дома вообще жрать нечего. И пирожки, тут их всего-то парочка осталась, ну не оставлять же их нам: мы-то за них подеремся, а ты заберешь – и у нас повода для драки не останется.

Вообще-то я изначально предполагал современную музыкальную тусовку запинать, выдавая через «сельских музыкантов» выдающиеся произведения «из будущего». Но на этом пути у меня были два препятствия: я все же «музыку из будущего» большей частью просто забыл, а еще не знал, как ее сейчас «воспроизвести». Слух у меня был точно не выдающийся (хотя я слушать музыку и любил, и даже фальшак в ней замечал), но вот голосом даже то, что помнил, передать уже не мог. В детстве (в прошлом совсем в детстве, в третьем классе) с год я посещал музыкальную студию при местном Дворце культуры: меня мать хотела обучить игре на аккордеоне, на котором сама в юности играть научилась немного, а чуть позже – классе так в восьмом – я попытался и гитару освоить. И даже освоил – «три аккорда», но на большее меня тогда не хватило. А еще с одноклассником попытался тогда самостоятельно изготовить электрогитару (мы с ним в парке нашли гитарный гриф и решили, что это все, чего нам для получения инструмента не хватало). И я даже успел изготовить звукосниматель (причем в процессе изготовления узнал, чем сингл от хамбакера отличается) – но проект не взлетел: после того, как приятель выпилил корпус предполагаемой гитары из материной гладильной доски (липовой), у него усидчивать в плане изготовления инструмента оказалась полностью отбитой…

Так что просьба научить меня на пианино хоть как-то бренчать была совершенно серьезной, да и учителя из музыкальной школы меня подучить были не против. Причем просто «по-человечески» не против, и та же Зоя очень сильно удивилась, когда в начале июля крепкие дядьки сгрузили у дверей школы новенький рояль. Я, правда, в роялях не очень хорошо разбирался, так что заказал то, о чем точно знал, то инструмент как минимум не отстойный будет, а уж каким путем для меня закупили концертную «Ямаху», я даже спрашивать не захотел. Со скрипками было хуже, я понятия не имел, кто и где сейчас делает приличные инструменты, поэтому просто попросил «найти для меня лучшие». И школа получила какие-то немецкие, как раз комплект под скрипичный квартет: две скрипки, один альт и одну виолончель. Но по мне, может они и считались где-то лучшими, звучали они не очень. Тихо они звучали, вот…

Зато я теперь четыре вечера в неделю проводил в музыкальной школе: все же я всерьез хотел «кое-что в системе поменять». И даже достиг определенных успехов: «Собачий вальс» я научился играть довольно неплохо, причем обеими руками. То есть или правой, или левой, совместное использование обеих рук пока что было мне неподвластно. Однако Зоя меня уверяла, что ей и не таких дубов удавалось отесывать, так что вскоре у меня обязательно получится. У меня такой уверенности все же не было, да и надобности вроде тоже: если я мелодию одной рукой смогу наиграть, то уж профи из нее конфетку точно сделать сумеют. Но меня какой-то азарт уже охватил, и я старался пианино все же освоить.

И не только пианино, но с другими инструментами было чуть посложнее: того, что я хотел получить, пока что нигде в мире вроде вообще не делали. Однако я знал, где их сделать могут и с ребятами в этих местах договорился. А еще я в принципе подозревал, что у изготовителей музыкальных инструментов из будущего у меня было одно серьезное такое преимущество: магниты из ниобия были хотя и довольно дорогими, но пока я их мог довольно легко получить. А раз надо мной не довлели традиции…

Совсем не довлели. Я узнал, что в США уже производится вроде бы приличная бас-гитара Фендер Пресижн, и мне даже удалось одну такую заполучить. Но все, что я мог об этой гитаре сказать, так это то, что получилось у Лео Фендера говно. Не потому что говно, а потому что… получилось полное говно. Этот «изменивший музыкальный мир» инструмент был примитивен, как деревенская балалайка, с однии простеньким «синглом», а современные усилители просто не справлялись с тем звуком, который формировал звукосниматель. И динамики современные правильный звук воспроизвести не могли, так что мне было нужно что-то принципиально другое. И я даже знал, что именно – поэтому заказывать нужную мне гитару отправился в Сомово, туда, где мне мебель делали.

Мебельных дел мастера, когда я приехал к ним со своим заказом, долго качали головами и изо всех сил сдерживали рвущиеся из них слова. Но все же пообещали мой заказ исполнить, причем довольно быстро. А ребята из политеха мой заказ на электронику восприняли с радостью, так что я ожидал, что еще летом то, что я хотел получить, получу. Но все же я прекрасно понимал, что музыкант из меня ни при каких условиях не получится, но чтобы показать именно настоящим музыкантам то, что мне от них будет нужно, мне нужно будет им это все же показать – и я, уже в самом конце июля, в музыкальную школу ходить перестал. Домой я приволок из магазина какое-то простенькое отечественное пианино и начал на нем подбирать разные мелодии. И поначалу у меня это получалось вроде неплохо, однако чем дальше, тем сильнее мне казалось, что чего-то во всем этом мне не хватает. Сильно не хватает, так что я закрыл крышку пианино и принялся терзать Фендер. И спустя пару недель у меня все же получилось изобразить одну музыкальную фразу. Не лучшим образом изобразить, все же для задуманного этого инструмента просто не хватало – но я решил, что в любом случае у меня уже лучше не получится и, предварительно договорившись о встрече с Зоей и Наташей (которая была «недоучившимся композитором» и поэтому я решил, что без нее мне точно будет не обойтись), снова пошел в наш Дворец культуры.

И вот когда я зашел в крыло, где размещалась музыкальная школа, я вдруг понял, чего же мне так сильно не хватает. Просто озарение какое-то на меня снизошло, так что я первым делом зашел в канцелярию. Девчонка, которая, как я уже узнал, работала в этой школе секретаршей, все так же сидела в канцелярии и при виде меня приветливо улыбнулась:

– Давненько тебя мы здесь не видели.

– Я тоже подумал, что слишком уж долго я сюда не заходил. Да, ты уж извини, но так получилось: мы вроде как бы и знакомы, но я так и не знаю, как тебя зовут.

– Лида. Если официально, то Лидия Дмитриевна, но тогда и я тебя буду Владимиром Васильевичем называть.

– Нет, официально не надо. Хотя… Лида, а как ты смотришь на то, чтобы выйти за меня замуж? Это я совершенно официально тебе предлагаю…

– Даже так? Никак я на это не смотрю, мне на прошлой неделе только семнадцать исполнилось. Но если ты вдруг меня захочешь в кино пригласить, то я готова подумать. Минуты две подумать, а потом, конечно, соглашусь. Только ты билеты даже не вздумай покупать, я знаю, как в кинозал через служебный вход… Ты что, это серьезно предложил?!

Глава 9

Вот интересно: я с Лидой общался почти каждый день больше двух месяцев – и у меня мысли даже предложить ей замужество не возникало. Я с работы-то уходил обычно в половине шестого, занятия музыкой у меня начинались в половине седьмого, от работы до Дворца культуры идти было даже неспешных шагом минут пятнадцать от силы, и идти домой, там тупо сидеть и через пятнадцать минут снова выходить я смысла не видел. Тем более не видел, что от дома было идти дольше. Так что я сразу шел во Дворец, там заходил в канцелярию и мы с ней сидели полчаса и просто разговаривали о чем угодно. Или час разговаривали: по пятницам я к музыкантам приходил не учиться, а обсудить новые предложения по развитию музыкальной культуры (по крайней мере в области), а эти обсуждения начинались уже после семи: учителя сначала домой уходили, поужинать там или еще какие дела переделать, да хоть бы в магазин за продуктами зайти если кто с утра не успел (магазины в поселке в семь закрывались), а мы сидели, пили чай и беседовали. Еще она меня старалась бутербродами угостить, а я иногда приносил с собой песочное печенье или курабье (в Перевозе его все же нечасто продавали, так что я, когда в Горький летал в редакцию, там закупался: место знал, где оно всегда было). А в последнее время, случайно узнав, что она очень любит «Птичье молоко», и его всегда ей из Горького привозил – только конфеты тут пока назывались по-другому.

Насчет «Птичьего молока» я еще «в прошлой жизни» узнал, что первыми в СССР эти конфеты стали делать на кондитерской фабрике «Красное Сормово». Вообще-то в стране конфеты «суфле» делались, начиная с тридцать шестого года, и делали их тогда только на «Красном Октябре». А после войны и в Горьком решили такие же делать, но тут была засада: желатина фабрике никто выделять не собирался. И горьковские кондитеры придумали вместо желатина использовать совершенно недефицитный в то время агар-агар: его на фабрику поставляли в изобилии, так как с ним делался мармелад. И такие конфеты на «Красном Сормове» делали начиная с зимы пятидесятого, но «в традиционном форм-факторе», размером с «Коровку» – а называлась она просто «Суфле Сормовское». И делалось его все же немного, а когда по стране началась истерика относительно «Птичьего молока», то на фабрике просто заказали коробки с новой, всем уже известной картинкой и вместо фантика конфету стали просто в коробки класть, рецепт вообще при этом не поменяв. Точнее, перестали делать суфле «лимонное» и «вишневое» – но это уже потом… будет. Или уже не будет…

И вот Лида как-то проговорилась, что ей это самое суфле больше всех прочих конфет понравилось. Только делалось их очень немного, за заводе линия по их производству в каком-то закутке разместилась и в городе такие конфеты купить было редчайшей удачей. Но когда я заезжал на фабрику, мне в небольшом кульке конфет никогда не отказывали, а я искренне считал, что отблагодарить девчонку за то, что она меня и чаем поит, и пирожками угощает, будет совершенно правильно.

А за разговорами я про Лиду много чего узнал. Она вообще, оказывается, была не из нашей области, а приехала год назад из Кинешмы: там ее мать была наладчицей швейных машин на фабрике, а здесь ей предложили и жилье неплохое, и зарплату заметно побольше, уже на должности старшего мастера. Но у нее был брат-шестиклассник, а отца они потеряла лет восемь назад: сказались военные ранения. Так что, хотя она и мечтала идти учиться в институт, пришлось деньги зарабатывать. Но место в музыкальной школе оказалось хорошим, да и график работы удобный: два часа утром и шесть вечером, а день получается свободным… часть дня. К тому же во Дворце и библиотека очень хорошая, есть что почитать…

И как раз о книгах мы больше всего и разговаривали. То есть я ей рассказывал, какие новинки в «Шарлатане» ожидаются, о чем народ пишет… и как. Так что у нас и поводов для веселья было немало, что лично мне позволяло после тяжелого рабочего для все же слегка расслабиться. Но и всё, а вот мыслей о женитьбе вообще не было. Все же, вероятно, воспоминания о том, как я чувствовал себя после инфаркта «в той жизни», да и просто «груз прожитых лет» существенно превосходил действие каких-то гормонов – но вот после того, как десять дней я с ней не встречался, у меня возникло понимание, что с этой девочкой мне вообще ни на минуту расставаться не хочется. Именно расставаться, а все прочие мысли… когда я ей предложил замуж за меня идти, я только и думал, что тогда я с ней каждый день видеться буду, даже не задумываясь о прочих прелестях семейной жизни.

Но вот Лида, как я выяснил, обо мне знала очень мало. Когда из каждого утюга раздавались новости о награждении меня чем-нибудь, она была еще маленькой и ей такие новости были просто неинтересны. А телевизора у них не было – и она морду мою тоже не видела и не знала, как я народ в стране «агитирую за советскую власть». А прозвище мое и то, что народ к мне здесь относится несколько специфически, она только после переезда в Перевоз и узнала, а в лицо – так ведь это хоть немаленькое, но все же село, тут кого-то в лицо не знать было просто невозможно. Тем более того, кого в селе каждый считает именно «совсем своим».

Но, услышав мое предложение, она сначала, как мне кажется, сильно удивилась. А потом, немного подумав, дала свой ответ:

– Ты, Шарлатан, человек, конечно, очень хороший и наверное мне нравишься. Ты на самом деле хороший, добрый, о людях заботишься, и вообще. Но сейчас… ты мне это же предложи через год, даже через одиннадцать месяцев, и тогда я уже всерьез подумаю. Надеюсь, ты за это время все же не передумаешь… и я тоже.

Моя демонстрация музыкальных талантов на профессионалов никакого впечатления не произвела. То есть меня Зоя похвалила, причем искренне радуясь, что я теперь на клавиши мог нажимать, предварительно долго их не разглядывая, а Наташа с интересом послушала, как электрогитара звучит (все же усилитель я уже получил «отечественный», как раз под это чудище и спроектированный), но на этом все и закончилось. И, как мне показалось, ни Зоя, ни Наташа вообще не поняли, что я им пытаюсь показать музыку, которой еще не существовало. Ну да, чтобы музыку демонстрировать, все же играть нужно гораздо лучше, а перепевы Шаляпина Рабиновичем никого в принципе впечатлить не могут. К тому же Зоя, как мне показалось, вообще их приглашение восприняла… несколько иначе: на следующий день, когда я снова пришел к ней заниматься пианино, она, как бы невзначай, сделала мне свое предложение:

– Вовка, ты уже основы-то техники ухватил, я думаю, тебе теперь не обязательно у меня по два часа отрабатывать. И если мы будем начинать занятия на полчаса позднее… тебе же не очень утомительно меня в канцелярии ждать вечерами?

Я музыкантам уже успел объяснить, как меня нужно называть, да и общение на таком уровне оказывается более доверительным, что ли – и это сильно помогало действительно всерьез обсуждать даже такие непростые вопросы, как «упрощение внедрения музыкальной культуры в массы». И не только обсуждать: за лето учителя музыки распространили мои идеи по своим «профессиональным личным каналам», и теперь я «занимался музыкой» и по воскресеньям тоже: в Пьянском Перевозе по воскресеньям собирались преподаватели музыки из многих школ «междуречья», привозивших в поселок своих учеников, и они устраивали небольшие «пробные концерты» подбирая лучшие «ученические коллективы». И меня на такие концерты всегда приглашали: ведь это я всё придумал, и должен был лично результаты их работы оценить. То есть они так считали, а мне отказывать им было просто неудобно. Да и не хотелось…

Еще к моей затее присоединилась Маринка: все же бурная «комсомольская юность» накладывает на характер неизгладимый отпечаток. Она даже мне позвонила и обругала за то, что я ей о своей затее не рассказал – а затея ей тоже понравилась, и она что-то подобное устроила и в своей Заволжской части области. Ну да, у нее тоже был «свой» самолет, на котором она привозила по воскресеньям учителей и школьников в Ветлугу – а потом мы обменивались магнитозаписями концертов и спорили (все так же по телефону), у кого результаты лучше получились.

А я попутно узнал и про музыку много нового и интересного. Например, что ставший очень популярным в моей, скажем, зрелости Пахельбелевский канон ре-мажор изначально был… другим. То есть на самом деле канон – это был такой стиль в тогдашней музыке, когда композитор просто придумывал основную тему, а уже потом музыканты в процессе исполнения ее как-то развивали. И этот самый канон (который после написания лет так двести ни разу никем и нигде не исполнялся) в первоначальном варианте содержал всего восемь тактов. И там знаменитый композитор (который, между прочим, товарища Баха музыке научил) расписал партию всего лишь для трех скрипок и одних цимбал, причем цимбалы по его задумке «работали» только первые два такта…

Теперь я понял, почему во всех вариантах исполнения, которые я «раньше» слышал, виолончель упорно повторяет одну и ту же короткую мелодию: это как раз и были «зацикленные» два такта, написанные для цимбал – но в современном оркестре (или даже в современном скрипичном квартете) цимбалы на низких тонах вообще расслышать невозможно. Я это не «теоретически» понял: Надя, из-за моей настойчивости, где-то ноты канона отыскала и даже своих учеников заставила произведение исполнить – и уже я её попросил заменить цимбалы виолончелью. Ну, она меня послушала – скорее всего, «из уважения к тому, кто нормальные инструменты для школы нашел», а после этого ее уважение ко мне заметно выросло. В том числе и потому, что она только на перевод «оригинальной партитуры» в современную три дня потратила, для чего ей пришлось и в консерваторию на два дня съездить: Пахельбелевский канон записал в какой-то «мензуальной нотации», из употребления уже практически вышедшей к началу восемнадцатого века, ее только органисты использовали (а он как раз органистом и был), и ее разобрать те же скрипачи уже были не в состоянии. Но зато в «оригинале» была как-то расписана и «первая вариация», превращающая тоскливое произведение в шедевр. Даже в заготовку для шедевра, и Надю то, что я так настойчиво просил эту пьесу все же исполнить, очень удивило и вдохновило, но удивило куда как больше чем вдохновило. Она мне прямо в лицо и сказала:

– Руки у тебя, конечно, из задницы растут и играть ты вряд ли хорошо научишься. Но музыку ты действительно чувствуешь, и я теперь поняла, зачем ты у нас все это устроил.

Как я понял, у консерваторских существует «своя мафия»: Надя через знакомых даже сумела откуда-то достать партитуру произведения, выпущенную уже в двадцать восьмом году в Берлине (там уже давалось «развитие» канона еще на двадцать четыре такта в соответствии с правилами исполнения канонов в восемнадцатом веке), и уважение ко мне уже всех перевозских музыкантов буквально зашкалило, а Зоя даже сказала, что она и не подозревала, что я – со своими кривыми руками и отдавленным стаями медведей ушами – в состоянии «услышать» музыку «с листа». Ну да, ведь канон-то пока еще никто и не исполнял нигде, а я его действительно слышал. Только не знал, что пока что на всей планете слышал его я один…

А теперь его много кто услышит: дядька Бахтияр к середине сентября в строящейся высотке закончил отделку студии для звукозаписи и первым произведением, в ней записанным, как раз этот канон и стал. Только все же не сразу: студия-то была готова, а вот аппаратуры в ней пока никакой не было, ее сначала сделать требовалось – а это дело все же не самое быстрое. Так что сначала преподаватели музыки приступили к репетициям, и довольно быстро сообразили, что даже самые талантливые школьники «правильно» исполнить канон не смогут, мастерства им не хватит. То есть хватит, чтобы исполнить «оригинальный вариант», но «оригинал» – даже в расписанном немцами в двадцать восьмом году варианте – длился меньше минуты, и (при моем минимальном воздействии) музыканты решили количество «вариаций» увеличить – и тут появился простор для Наташи. Она все же на композитора училась, как это проделать, теоретически уже неплохо знала, а теперь принялась превращать теорию в практику. И у нее это неплохо получилось, хотя уже Надя сказала, что многое из того, что Наташа насочиняла, далеко не каждый скрипач исполнить сможет. А затем я Наташе предложил «слегка расширить квартет»…

На вокальную партию у меня получилось пригласить Ирину Малинину – солистку Горьковского театра. Не сказать, что она от приглашения испытала бурный восторг, но я-то сразу пошел не с ней договариваться, а непосредственно в дирекцию. Чуть позже я понял, что Ирина Георгиевна была недовольна тем, что запись нужно было производить «в какой-то деревне», но это было для нее единственным неудобством, все же запись на пластинку сейчас для любого певца была признанием мастерства. А когда я ей уже в самолете сказал, что пластинку все же не в деревне издавать будут, а на горьковской пластиночной фабрике, она переживать вроде перестала. – хотя так и не поняла, почему ее в дирекции отправили на эту работу. Ну да, она же не местная была, то есть не нижегородская, и моя фамилия ей ни о чем не говорила…

И не переживала она, пока мы прямо с аэродрома не пришли в студию. Там уже все музыканты собрались и даже, как сказала Зоя, «работавшая» на записи дирижером, успели несколько пробных записей сделать. Но тут выступила Наташа:

– Вы, если я не ошибаюсь, Ира Малинина? Вовка, ты кого привез? Ирина – сопрано, даже, пожалуй, лучшее сопрано в Горьком и окрестностях, но я-то тебе русским языком сказала, что нужно меццо-сопрано!

– Мне твои музыкальные слова ничего не говорят, я сказал, там что мне для записи нужен лучший женский голос, и лучший и привез. И, думаю, у нас с ней получится сделать запись, которая всю музыкальную культуру страны перевернет, так что отвянь.

– Вовка дело говорит, а ты, Наташ, успокойся, – миролюбиво заметила Зоя. – Ирина, вы вот это спеть сможете? – и она сунула певице в руки партитуру.

– Ну… наверное… да, смогу. Но…

– Значит так, произведение короткое, мы сейчас его прослушаем, то есть пробную запись, я вам подскажу, когда вам вступать нужно будет. В принципе, времени у нас сколько угодно, но… Вовка, ты Ирину потом домой отвезешь, причем к самому дому проводишь! Ну что, приступим?

Все же Наташа кого угодно из себя вывести может, так что запись, по мнению звукорежиссера, у нас получилась только с четвертого раза. А по мне (я слушал исполнение как раз в режиссерской будке) и в первый раз получилось прекрасно. Но я-то точно не профессионал, а так, любитель. И когда все закончилось, Ирина не удержалась и спросила:

– А все же, что вы… мы тут исполняли? Я раньше этой музыки никогда не слышала.

– А ее никто раньше не слышал, говорят, что даже тот, кто ее написал, не слышал. Это одно из поздних творений Пахельбеля, о нем у нас в поселке… в области… во всей стране, а может и во всем мире только Шарлатан и знал. Он, собственно, и заставил нас его разыскать и исполнить, но, откровенно говоря, у нас никто об этом не жалеет.

– Шарлатан? Это кто? Я несколько раз слышала это имя…

– Это вон кто, сидит тут, уши развесив. Очень, должна сказать, товарищ непростой: слух у него – там стая медведей у него по ушам потопталась, сам разве что «чижика-пыжика» сыграть может, но вот музыкальное чутье у него… Мы собираемся на вторую стороны пластинки еще одну пьесу записать, там, по мнению Наташи, тоже вокал был бы очень кстати – вы как, не откажете нам в этом помочь? У нас в принципе вокальную партию и сама Наташа исполнить может, там довольно просто все выглядит, но Вовка говорит, что лучше ее на два голоса исполнять…

– Тоже что-то… неизвестное?

– Известное, но малоизвестное, и тоже в Наташиной аранжировке. Вообще-то то, что мы сейчас исполнили – это произведение для трех скрипок и цимбалы, но мне лично в таком исполнении нравится больше.

– Да уж… А что, давайте попробуем! Вернемся в студию?

– Нет, мы пока не готовы, Вовка говорит, что не готовы. Да и оркестр там нужен побольше, мы его пока еще не собрали: все же на работе заняты. Разве что через пару недель в воскресенье соберемся. Вы как? Вовка вас снова на самолете своем привезет.

– А он что, летчик?

– Нет, он Шарлатан.

– Это который рассказ «Вызов» написал?

– Да, и рассказ тоже он. На все руки мастер, столько всего уже напридумывал! Но, что характерно, придумки его все совершенно другие люди воплощают. Но это, наверное, и неплохо…

Обратно в Горький я Ирину отвез уже на «Буревестнике»: все «Соколы» в разгоне оказались. И всю дорогу она молчала, только когда уже я ее из машины возле дома высаживал, повернулась ко мне и поблагодарила:

– Спасибо, мне очень понравилось. Надеюсь, на следующую запись вы меня все же пригласите. И, если вы еще что-то придумаете записывать, где женский вокал потребуется, можете ко мне обращаться без стеснения, я с удовольствием приму участие в ваших… записях. Это было странно, очень необычно – но на самом деле увлекательно. Так что можете на меня рассчитывать. И скажите: Зоя почему-то сказала, что вам медведи уши оттоптали, но ведь она пошутила?

– Не совсем, но с настоящими музыкантами мне, конечно, не сравниться…

Все это было прекрасно, но я и о работе не забывал. На лето и очень удалось очень много крайне интересной информации о сельском хозяйстве собрать – благодаря стараниям группы под руководствам Вальки, а теперь ее нужно было систематизировать и проанализировать. И кое-что не только к меня вызвало «шок и трепет»: на одном участке (небольшом, всего около десяти соток размером) удалось собрать урожай пшеницы в пересчете на гектар чуть больше тридцати центнеров. Правда, сестренка мне в общих чертах рассказала, как ее сотрудники почву на участке готовили и как за растениями там летом ухаживали, и было сразу понятно, что до того светлого момента, когда такие урожаи станут нормой, нам еще пахать и пахать. И в переносном, и в прямом смысле слова. Но в любом случае анализ собранных данных был необходим: двоюродная сказала, что «по ее ощущениям» в следующем году некоторые довольно простые изменения в обработке полей уже смогут дать очень заметные результаты. А еще очень заметные результаты, но не в плане повышения урожайности, а в плане сокращения бесполезных расходов, могут дать изменения в подготовке полей в Прииртышье. Мне на предложения сестренки было вообще… безразлично, поскольку я биологом-почвоведом ни с какой стороны не был, я просто не понимал, что конкретно она предлагает. Но провести анализ собранных данных был уже готов – вот только чтобы их на компе проанализировать, их требовалось в комп как-то запихать. У меня уже и идеи возникли, откуда толпу народа у работе привлечь, хотя в деньгах мои идеи выглядели несколько… затратно. Но меня тетка Наталья вернула с небес на землю:

– Вовка, а сколько времени тебе потребуется, чтобы все циферки собранные пересчитать на твоей машине вычислительной? Я имею в виду только время расчетов.

– Не знаю, может пара часов, а может и пара дней. Пока мне Валька не скажет, что именно проверять нужно будет, точнее просто не скажу.

– Но не пара месяцев или хотя бы недель?

– Нет, конечно, два дня – это я даже с большим запасом взял.

– Ну так и не дергайся. Сейчас полевые работы закончатся, мы всю нашу молодежь и посадим циферки в таблицы вычислительные записывать. А тем, кто лучше всех работу выполнит, мы наградим. Ты наградишь: вручишь им по номеру «Юного Шарлатана» с рассказами, их молодежь очень читать любит… нет, не по номеру, а подписку на год вручишь: сейчас Союзпечать подписку ограничила, нам на весь район всего двести номеров выделила… сам понимаешь, этого только в Павлово даже на день не хватило.

– Это, тетка Наталья, ты мне очень вовремя сказала. Завтра же утром поеду в Союзпечать и выясню, какого рожна…

– Можешь не спешить, я знаю про рожон. Ко мне уже толпы народу жаловаться приходили, так что выяснила. Типография-то у нас журнал твой печатает одна, а она больше двухсот сорока тысяч экземпляров напечатать не успевает. А в других – у них свои планы, в стране-то не один твой «Шарлатан» издается. На самом деле на Варварке едва двести тысяч напечатать успевают, я еще нашу, Павловскую типографию подключила – но она то… ты и сам знаешь. А журнал твой везде читать хотят, так что вот.

– Ясно, но мне это не нравится.

– Никому не нравится, но что мы сделать-то можем?

– И это верно… но если не может сделать товарищ Кириллов В. В., то пусть этим займется товарищ Шарлатан. Еще раз спасибо, побегу уже, дел все же много…

Полностью проблему «лимитированной подписки» мне решить все же не удалось, но частично… Я позвонил товарищу Кирееву, и он, даже не вникая в детали, предложил часть тиража печатать у себя в Харьковской типографии обкома партии. «Небольшую часть», как он сам выразился, «не больше тысяч ста, может двухсот тысяч экземпляров». Я еще к Маринке было сунулся, но там получился облом: типография в Ветлуге имелась неплохая, но вот с бумагой там были большие проблемы, из-за которых периодически даже районную газету выпускали с большими опозданиями. И бумаги, как я уже через неделю выяснил, почти везде остро не хватало. Сейчас вроде началось строительство нового ЦБК где-то в Сибири, но когда еще его построят…

Так что опять у меня появилось «много свободного времени». В смысле, я теперь с работы снова в пять спокойно уходил – и большую часть времени проводил во Дворце культуры. Мне там на самом деле было радостно и спокойно. То есть там я успокаивался, ведь все же очень многое их задуманного воплотить не получалось по совершенно объективным обстоятельствам, на которые я никак повлиять не мог. То есть я думал, что не мог, но вот после ноябрьских…

Мне позвонила Зинаида Михайловна и торжественным голосом объявила, что напечатанная в Горьком пластинка с записью канона Пахельбеля была всего за пару недель продана в количестве больше сотни тысяч экземпляров, а сейчас срочно печатается второй тираж, уже на двести тысяч пластинок. А каждая пластинка – это почти два рубля чистого дохода, поступающего в кассу Минместпрома. Но так как у нас в стране хозяйство сугубо плановое, то она, как министр, допустить такое нарушение плановых заданий не может и потому всю выручку с этого издания она полностью направляет в фонд «хотелки Шарлатана».

– Я чего у тебя спросить-то хотела: ты на эти деньги что выстроить или закупить хочешь?

– Ну да, на такие бешеные деньги что угодно купить можно, и выстроить что угодно. Там сколько получается, почти полмиллиона?

– А еще вот что спросить хотела: знаешь ли ты, в чем заключается главная странность крокодилов и аллигаторов?

– Думаю, вы мне сейчас это расскажете.

– Правильно думаешь. Крокодилы на аллигаторов вообще не похожи, я на картинке это дело внимательно изучила. Так вот, друг на друга они не похожи, но и тот, и другой – вылитый ты! Это я к чему: твои музыкантши уже девять разных пластинок подготовили, и торговля их в любых количествах в драку забирает. Еще комсомол выручку с журнала твоего ну никак пропить не успевает, а ведь ты и книжки печатать готовишься, которые через мое министерство пойдут. Но сейчас новое строительство затевать вроде и поздно, однако к следующей весне, когда можно будет стройки новые затевать, в твой фонд упадет, по моим прикидкам, уже миллионов около десяти, если ты их не заткнешь. Так что морду свою крокодилью спрячь и начинай думать, на что ты все эти деньги потратишь. Мне это нужно будет знать не позднее середины февраля, и надеюсь, ты меня понял.

– Спасибо, Зинаида Михайловна!

– Не за что. Но надеюсь, что ты меня не подведешь и денежки куда промотать, придумаешь. Сам понимаешь, если мы их сами не промотаем, то после с нас такие же суммы Госплан каждый год забирать станет. Ну что, сделаешь, что прошу?

– Обязательно. А там еще немножко добавить можно будет?

– Я же тебе простым русским языком сказала: пасть крокодилью закрой. Еще вопросы будут?