Шанс, в котором нет правил

Пролог. Vissi d’arte, vissi d’amore

Я сразу назвала их про себя "Атос, Портос и Арамис". Хотя Атос по возрасту годился разве что в д'Артаньяны, а вот Арамису наоборот, стоило быть помладше. Но тут не возраст решает, а попадание в типаж: Арамис улыбался мне с видом одновременно невинным и лукавым, Атос выглядел хмурым и благородно-бледным. Такая бледность имеет причиной или аристократическую чахотку, или потерю крови, или похмелье. С туберкулезом в наши дни покончили, недавно раненого Натан не взял бы мне в телохранители, а версию похмелья подтверждал слегка отекший вид Портоса, который вписывался в типаж меньше всего: слишком умные глаза.

На самом деле их звали Андрей, Костя и Георгий. Георгий говорил по-польски хорошо, Костя — сносно, Андрей — как поляк. Поначалу я даже решила, что он и есть поляк, и подумала: как мило, Эйдельман нашел мне охранника-соотечественника.

— Ну, ладно, — сказала я, когда мы покончили с аэродромными и гостиничными формальностями, и три мушкетера удалились, распределив дежурства у моей особы. — Теперь скажи, за каким дьяволом это тебе понадобилось.

— Ты играешь с огнем, Ванда, — мягко сказал он. — Ты его дразнишь. А он стал еще опасней, чем раньше. Его мастер погиб, он теряет контроль над собой.

— И если потеряет окончательно, ты думаешь, эти три похмельных рыцаря смогут его остановить?

— Любой из них в одиночку.

Будь это кто-то другой, я бы приняла его слова за похвальбу.

— А насчет похмелья ты не беспокойся. У ребят просто выдалась очень тяжелая неделя. Я этого тебе не говорил, ты не слышала... похитили ребенка, школьника. Старший брат одноклассницы, ради выкупа. И сразу же убил, у него не было места, чтобы содержать заложника. Эти ребята нашли его. Быстро. Быстрей, чем полиция. Но слишком поздно для мальчика...

Я опустилась в кресло, закрыв рот рукой. Я легкомысленная, но впечатлительная особа. Воображение живо нарисовало мне в цветах и трех измерениях маленького мальчика, убитого и брошенного где-то...

— Как ни цинично это звучит, но мне повезло. Здесь в канун Рождества трудно найти свободного охранника, да еще и нужной квалификации. И парни не согласились бы, но их крепко подставил клиент. Отец мальчика. Отказался оплачивать даже текущие расходы, потом начал обвинять в том, что они не спасли ребенка...

— От горя люди часто теряют рассудок.

— Он всегда был тщеславным и жадным дураком. А от горя просто окончательно перестал считаться с реальностью и понимать, что губит не их доброе имя, а свое. Но парни остались в канун Рождества без денег, без клиентуры и с омерзительной историей на руках.

— А ты решил по доброте душевной помочь им?

Натан повернулся ко мне с улыбкой.

— Кого ты хочешь обмануть? — сказала я. — Ты ничего не делаешь просто так. Если ты мне рассказал об этой мерзости, то не просто затем, чтобы испортить настроение. Или ты рассчитываешь, что я устрою в твоем кабаке слезный потоп?

...У меня есть редкая особенность, которая делает меня чем-то большим, чем эстрадная певица с коротким оперным прошлым. Я передающий эмпат. Если мне хорошо — хорошо всем в радиусе двадцати метров. Пятидесяти, если я в особенном ударе. Если мне плохо — лучше разбегаться и падать ногами к эпицентру.

У Натана тоже есть редкая особенность, которая делает его чем-то большим, чем просто хороший импресарио. Он принимающий эмпат. Он не угадывает настроение публики, он узнает его.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Натан. — Репетиция в три.

Откланялся и вышел.

Я заказала завтрак в номер, приняла ванну, позавтракала и прилегла отдохнуть. Перелет из Варшавы в Петербург не испачкал меня, но ванна — отличное средство расслабиться после неподвижного сидения сначала в машине, потом в авионе, потом опять в машине.

Дмитрий. Трое телохранителей. Несчастный ребенок. Натан. Я. Пятиугольник, в котором не видно ни малейшего смысла.

Да, мне хотелось подразнить Дмитрия. Бросить ему в лицо: нет, я ни о чем не жалею, мне хорошо именно так, на эстраде, я выжила и намерена жить дальше, и все, что ты можешь, я могу лучше.

— Anything you can do I can do better, I can do anything better than you! — пропела я, не вставая с постели.

"No, you can't," - возразил невидимый партнер-противник.

Yes, I can[1].

Я сознательно выбрала этот дуэт Анни Оукли и Фрэнка Батлера из "Annie Get Your Gun"[2]. Мне нравится Анни. Дмитрий согласился. Что он мне может сделать, вцепиться в глотку прямо на сцене? Смешно. Он может попытаться перетянуть меня голосом в куплете "Any note you can hold, I can hold longer". Ему не вырезали половину правого легкого, и он прошел инициацию. Но дольше двенадцати тактов все равно нет смысла держать: вступает оркестр. И зачем мне тогда телохранители? Что такого знает Натан, чего я не знаю, и если знает — то почему не сказал?

У меня никогда не было сталкеров. И поклонники не пытались разорвать на тряпочки — я пою не для юных и глупых. И не настолько богата, чтобы похищать меня и требовать выкуп. Но все когда-то случается в первый раз, а Натан не имеет привычки швырять деньги на ветер. Если он нанял персональных телохранителей — то не без причины.

Я вдруг подумала — придет ли Дмитрий вечером в "Куб"? Мы вели переговоры через Натана, и оба согласились на том, что репетировать вместе не обязательно: мы профессионалы, каждый отработает свою часть по партитуре. Натан намекнул, что Дмитрий вообще не намерен репетировать. Зачем ему, сверхчеловеку... Но ему ничто не мешает прийти в "Куб", посидеть, послушать меня, посмотреть...

Я представила, как он сидит и смотрит, и в животе что-то сжалось. Нет, сказала я себе. Нет, не смей. Если тебе страшно при мысли об одном его присутствии, как ты собираешься с ним петь? Зачем ты бросала ему вызов, бестолочь?

Встав, я сделала несколько вдохов и выдохов. Все нормально, сказала я себе. Ты будешь петь. И когда ты будешь петь, ничто не испугает тебя. Меньше всего — существо, которому не хватило мужества остаться человеком.

Я нередко вспоминала его — такого, каким он был десять лет назад, до моей болезни и его... смерти? Да, смерти. Взбалмошный, экспрессивный, демонстративно-циничный, ходячая иллюстрация к расхожей глупости "девочки любят плохих парней". Его в самом деле любили — вешались на шею, забрасывали письмами и цветами... Я была молода, глупа и мне льстило то, что он со мной. У меня хватало и своих поклонников — но только Дмитрию не требовалась моя слава. По очевидным причинам. Звездная пара, драматическое сопрано и блестящий тенор, vissi d'arte, vissi d'amore[3]...

Я выжила, он — нет. И он мне этого не простил. Простила ли я его? Тоже нет.

Да, пожалуй, нанять телохранителей — удачная идея. Не знаю, почему, но удачная.

Мало в мире завязок пошлей, чем визит потенциального клиента к частному детективу как раз когда тот страдает с похмелья, либо вовсе в дрова. Если же при этом на дворе стоит промозглый декабрь, кругом старый Петербург, клиент носит элегантное пальто, шляпу-федору и белый шарф, а у детектива в карманах хоть в американку играй — то американский нуар смешивается с лютейшей достоевщиной в самый что ни на есть безысходный коктейль.

— Господин Новицкий, — Эйдельман подался вперед, опираясь на трость. — Я понимаю ваши чувства по отношению к "подосиновикам" вроде меня. Но работать вы будете, по сути дела, не на меня, а на очень славную женщину, стопроцентного "агнца", что, согласитесь, в тридцать пять лет — большая редкость. Она даже пайцзу отказывается брать: считает, что у нее не может быть привилегий перед остальными.

— Вы что, всерьез думаете, что Корбут ее намерен... атаковать?

— В буквальном смысле — нет, — Эйдельман закинул ногу за ногу.

— А в каком же? — Эней боролся с отрыжкой. Отрыжка побеждала.

— Ванда Войтович — не только прекрасная певица, но и передающий эмпат, — Эйдельман сплел пальцы на колене. — И какими эмоциями она зарядит зал — вопрос первостепенной важности. Ей нужно ощущение стены за спиной, нужны люди, на которых можно положиться во всех смыслах, понимаете?

— Понимаю, — Эней раскрыл приглашение на рождественский концерт в "Кубе". Музыкальный чип немедленно проиграл несколько тактов из нового хита Ванды Войтович "Betlejem". — У вас разве своей охраны нет?

— Есть. Но это охрана клуба, а я хочу, чтобы у Ванды была своя. Чтоб она сопровождала Ванду в гостинице, на прогулках по городу и на выступлениях.

Энею удалось сделать отрыжку беззвучной и выдать ее за зевок в кулак. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Эйдельман свалил в промозглый вечер, из которого явился. Но Энея мучила совесть и давила вина.

— То есть, я правильно понимаю — мы должны охранять пани Войтович целевым назначением от Дмитрия Корбута, причем он может в любой момент пойти вразнос, а мы не имеем права ему даже попортить шкурку?

— Шкурку — можете, — Эйдельман сделал широкий жест. — Горло и легкие — вот что надо беречь. Они, знаете ли, застрахованы на двадцать миллионов.

Эней понимал, конечно, что пани Войтович уедет, а им оставаться здесь. С Корбутом, самовлюбленным нарциссичным сукиным сыном, который, может, и выпал из высочайшего фавора после смерти своего покровителя — но сохранил сверхчеловеческую силу, реакцию и милую привычку пить кровь по ночам, а также законное право убивать по два человека в квартал.

Понимал, но не стал говорить вслух. Зачем?

— Поскольку время праздничное, а дело тонкое, я предлагаю на пятьдесят процентов больше вашей обычной ставки, — добавил Эйдельман. — Плюс, конечно, премиальные и компенсация, если Корбут кого-то из вас... попортит. Хотя ваша репутация заставляет предполагать, что вы справитесь.

— Нам ее... подмочили в последнее время, — сказал Эней, стараясь говорить без интонаций.

— Я наводил справки. Поверьте, если бы я мог нанять для пани Войтович трех ангелов с огненными мечами, я бы нанял. Но сейчас канун Рождества, и ангелы тоже выбиваются из графика. А из простых смертных вы лучшие во всем Петербурге, — он улыбнулся доверительно. — К тому же, лучший способ пережить неудачное дело — это удачное дело. Соглашайтесь.

Через час все трое штатных сотрудников охранно-сыскного агентства "Лунный свет" и один внештатный уже сидели вокруг терминала с полными чашками кофе.

— Ванда Войтович, 2087 года рождения, драматическое сопрано, — нештатный сотрудник Антон прочел это вслух — не потому что они сами не могли бы прочесть, а для затравки обсуждения. — Тринадцать лет назад пела с Дмитрием Корбутом в Мариинке и фактически состояла с ним в неформальном браке. А потом...

Все знали, что было потом. Ванде Войтович поставили очень невеселый диагноз — и тогдашний советник при президенте ЕРФ от щедрот своей вампирской души предложил ей инициацию. Точней, предложил Корбуту, вместе с лицензией на еще одну инициацию, сразу же. Корбут согласился. Ванда послала обоих к чертям.

Болезнь и операция надолго закрыли Ванде путь на оперную сцену — пока не отрастет и не наберет силу подсаженное легкое. И, встав на ноги пять лет спустя, Ванда решила попытать счастья на большой эстраде. Дальше начиналась вариация на тему "история успеха": много таланта, много упорного труда и немного удачи.

В Питере Войтович давала четыре выступления: два вечера в "Кубе", совладельцем которого был Эйдельман, один — в Мариинке, и один — в составе сборной благотворительной солянки, которую должны были транслировать в Сеть на Новый Год. Билеты в "Куб" стоили от пятисот до двух тысяч евро. Билеты в концертный зал — от пятидесяти до трехсот.

— There is no business like a show-business[4], — пропел Цумэ. И добавил прозой: — Выгодней, чем торговать наркотиками.

— А риск? — тут же возразил Костя.

— Он точно ниже, — отметил Эней. — Провалившихся продюсеров не отправляют на корм. Сказать, что мне не нравится во всем этом?

— Что нам придется, возможно, брать весьма неуравновешенного высокого господина живьем, да так, чтобы не попортить голос? — предположил Антон.

— Тебе точно не придется, ты возьмешь свои честно заработанные и поедешь с Катей в Новгород, как собирался, — Эней потер затылок. — И дело не в Корбуте.

— А в чем?

Эней не мог объяснить. Просто внутри что-то стояло поперек, и все. И не самая гнилая, казалось бы, ситуация: трое суток охранять певицу, чего проще. То есть подводных камней может быть множество, но по всем этим порогам мы плавали. Что же не так?

— Ты просто депрессуешь, командир. Опять не успел, не сумел, не спас.

Черт бы побрал Игоря с его эмпатией.

— А вы — нет?

— Мы — да, но у нас это не детонирует о детскую травму.

Да. Если знаешь, что у тебя внутри обо что детонирует — легче. Не обязательно заныривать в полукататонию, достаточно просто напиться. Это не помогает забыть бетонную трубу водослива и торчащие оттуда желтые ботинки 35-го размера, но от водки тупеешь, и память уже не режет. Правда, потом трезвеешь, проводишь час в обнимку с унитазом, пьешь антипохмелин и выслушиваешь клиента. И эти желтые ботиночки все еще там, торчат из дренажной трубы, но тебе слишком плохо, чтобы переживать смерть чужого ребенка как личную трагедию. Ты сделал все, что мог, точка. На повестке дня — Ванда Войтович, экс-оперная дива, которую связывают странные отношения с господином — поправка, высоким господином Дмитрием Корбутом.

...Маленькая белокурая женщина, запрокинув голову, кричит в искусственные небеса: "Morto! Morto! Morto! Morto!"[5]. Корбут лежит, раскинув руки. Иногда камера для вящего эффекта выхватывает из зала чье-то заплаканное лицо. Маленькая женщина мечется по сцене, потом бросается вниз с "крепостной стены". За ней, долго-долго, струится вниз шелковый шарф. Занавес.

Эней никогда не любил и не понимал оперу. Покойный гауляйтер фон Литтенхайм еще и усугубил это дело, проспонсировал постановку вагнеровской "Гибели богов" прямо в Нойшванштайне. Пять часов оркестровой бомбежки. Лучшей вакцины против эпоса и пафоса еще не изобрел никто. Впрочем, Антон не понял. Когда Эней поделился горестными воспоминаниями о пытке Вагнером, Антон посмотрел на него как на убогого и назвал дикарем.

В общем, ничто не предвещало. И внезапно Эней обнаружил, что уже второй час с интересом смотрит "Тоску".

Цумэ сказал потом: назвался Андрием — пропадай от прекрасных полячек. Но тогда это еще не было правдой. Его не женщина зацепила — а история незадачливого революционера, любовницы художника и чиновника, которому захотелось полакомиться певичкой. Что-то слышалось родное в этих долгих песнях. Идеализм, помноженный на некомпетентность плюс подлость, помноженная на то же самое = всем плохо. "Morto! Morto! Morto! Morto!" Только Антохе не надо говорить, чтобы не получить еще более лестную характеристику, чем "дикарь". Пусть берет свою Катю и отправляется в Новгород, на съедение Катиной родне. А мы еще раз прокрутим "Тоску" — и теперь сосредоточимся на клиентке.

Я впервые выступала в "Кубе", но никаких неожиданностей не предвиделось и не было: акустика прекрасная, звук отрегулирован великолепно, аккомпанемент чудный — с "Дикими гуслями" мы не раз выступали вместе, весь мой старый репертуар они прекрасно знали, а новый мы уже репетировали в вирте. Сюрприза можно было ожидать только от публики.

Обычно я выбираю самого неприветливого и печального из присутствующих в зале. Если на нем сработает — значит, на всех сработает.

Самым неприветливым и печальным сегодня оказался Атос-Андрей. До сих пор переживает, решила я. И обратила свои чары на него.

Он оказался удивительно крепким орешком. Ходил по залу, просматривая карту гостей и сверяясь с местами, вроде бы и не смотрел на меня — но я знаю, когда я пою кому-то, человек это слышит, именно он. И я пела, а он иногда лишь скользил взглядом по сцене, и только когда я дошла до третьей песни, которую хотела откатать вживую — она была по-русски, у меня всегда в репертуаре песня на языке страны, где я выступаю, — и вот когда я запела, он как-то резко обернулся, но и тогда на его лице ничего не отразилось.

А ведь эту песню я полюбила еще до того, как положила на музыку, я просто случайно набрела на нее в Сети, еще не думая, что мне нужна новая песня для русской программы, просто кто-то из русских друзей выложил старинный и памятный стих, и я поняла: да, оно!

чего ты хочешь, моя душа? о чем ты плачешь, душа? камышовую дудочку я прошу, огрызок карандаша. стеклянный шарик, пучок травы, ягодку и перо и отпускную тебе подпишу когда соберу добро.

из стружки и грифеля карандаша я сделаю черный мёд. ты думаешь, плачет твоя душа а это она поёт:

Scjaraciula Maraciula, la lusigne la cracule, La piciule si niciule, di polvar a si tacule. O Scjaraciule Maraciule, cu la rucole e la cocule, la fantate a je une trapule, il fantat un trapolon.[6]

И как-то мне даже стало обидно за песню, и я подумала: ну, либо он в самых черных глубинах клинической депрессии, либо полный болван. Дала ребятам перерыв на ланч, а сама отправилась в гримерку, рисовать на бесцветном лице красоту.

После болезни мне начало нравиться, что у меня такое "никакое" лицо и негустые, плохо отрастающие волосы. Не жалко экспериментировать с ними, пробуя цвета и оттенки. Мне нравится, что меня не узнают на улицах, когда выхожу без парика и косметики. И нравится иллюзия, которую творят на моем лице руки визажиста. Каждый раз иная. Мне доводилось бывать и роковой брюнеткой, и ангельского вида блондинкой, и рыжим сорванцом, и еще десятками других женщин. Сегодня — богемная хрупкость. Огромные глаза, нечеловечески длинные ресницы, бледные губы, тщательная небрежность укладки, брюки-клеш и шарф до пола.

На выходе из гримерки меня поймал Арамис.

— Что же это вы, драгоценная пани, — сказал он, невинно улыбаясь, — прикончить моего коллегу вздумали?

— О чем вы?

— О том, драгоценная пани, что вы сейчас моего приятеля своими песнями чуть не разорвали на сотню маленьких медвежат. Вы же на него излучали, адресно.

— Как вы догадались?

— Так ведь язык тела и все прочее никто не отменял.

— Я... мне не показалось, что он хоть сколько-нибудь впечатлился.

— У него частичный паралич лица, получил гиком по голове.

— О...

И в самом деле, что тут еще скажешь? Ну, можно еще "А..."

Бедный Атос. А я идиотка.

— Теперь к делу: Дмитрий Корбут выкупил столик номер одиннадцать, это во втором ряду. Вы хотите, чтобы мы его выставили?

У меня брови сами прыгнули вверх. Даже не в том дело, что Дмитрий — высокий господин. Человека с абонементом за шесть тысяч в месяц тоже так просто не выставишь из зала.

— Как вы это сделаете?

— Это уж наша забота. Хотите, в первом отделении, хотите — во втором.

— Нет, я... я подумаю.

С одной стороны, мне хотелось, чтобы "мушкетеры" избавили меня от страха, с другой — если они избавят меня от страха, то как я перестану быть мокрицей, не смеющей выползти из-под камня?

Я посмотрела на Арамиса — и подумала: а почему бы нет? Мой ровесник, может, чуть старше. Высокий, глаза карие, как темный янтарь, большой красивый рот... Почему нет?

Я как бы невзначай коснулась его руки и мое "почему нет" сменилось полным и окончательным "нет".

После того, как это случилось с Дмитрием, я не переношу холодных рук. Да, против человека ничего не имею, пусть будет мне хорошим знакомым или другом, но холодных прикосновений к своему телу я не вынесу.

— Я вас напугал?

— Нет, нисколько. Что вы.

Он не виноват. И он ведь не пытался меня трогать, я сама коснулась его.

— Вас ждут в зале.

Какая жалость, подумала я. Он ведь... не то чтобы красавец, но режиссеры о таких говорят "фактурный". Выразительное лицо, статная фигура, отличная мимика, пластика танцора. И не склеится. Жаль.

Так бывает порой: готовишься тщательно, выстраиваешь оборону, а тебе прилетает откуда не ждал.

Ни в каком бреду, ни в каком откровении, никакой интуицией нельзя было предугадать, что из уст нежданной клиентки услышит он итальянскую тарабарщину, знакомую с детства:

Скарачула марачула Ла люсигне, ла кракуле, Ла пичуле, си ничуле Ди полфар а си такуле о скарачула марачула ку ла рукуле э ла кокуле Ла фантате и не трапуле Иль фантат ун траполон.

Ну вот предельно же некстати.

— Это с чего тебя так сплющило? — тихо спросил Игорь, делая вид, что заглядывает в список гостей.

— Потом.

В самом деле, рассказ занял бы слишком много времени. Пришлось бы объяснять, что Оксана, старшая сестра, писала в университете проект вроде как о влиянии музыки итальянского барокко на украинский фольклор и подцепила на язык вот эту самую "скарачулу-марачулу" от какого-то там барочного монаха-хормейстера, который ее записал в своем приходе в семнадцатом, что ли, столетии.

— Как ведет себя клиент?

В данном случае речь шла не о Ванде Войтович, колдующей теперь уже на весь зал, а о Дмитрии Корбуте, что потягивал какое-то дорогое белое вино во втором ряду. Перед ним стояла роскошная корзина цветов, которую он не передал на сцену через официанта — значит, собирался вручить лично.

— Прилично, — сообщил Цумэ. — Давить не пытается, худого вроде как в уме не держит. Пани Войтович тоже дискомфорта не испытывает.

— Это даже я чувствую.

— Угу. А ты уже в четвертый раз фон сбрасываешь. Так нельзя, компаньеро.

— А как надо?

— Через себя пропускать. Сквозь. Всю эту печаль-ностальгию-нежность нет смысла пробкой затыкать, испытываешь — ну и испытывай, со всем залом вместе. Но себя, свою личность, отделяй от эмоций. Камень в потоке и все такое.

— Благодарствую.

— Да не за что. А еще лучше знаешь что? Сходи-ка ты в бар и закажи там в самом большом бокале, запоминай: сто пятьдесят темного пива, сто пятьдесят меда, двести мятного ликера, смешать, но не встряхивать...

— Ты собираешься пить эту дрянь?

— ...и яичный желток, целый, во все это дело сверху. Запомнил?

— Как это называется? Тошниловка?

— Это называется "Елена Глинская", а классики ты не читаешь. Давай, Одиссей, пока тебя сирены с ума не свели. Первое отделение закончится минут через десять, наш коктейль как раз успеет остыть.

— А ты собираешься употреблять его холодным?

— Ледяным.

Пока коктейль смешивали, Эней раскрыл планшетку и после недолгого поиска сверился с классикой.

— Ты переврал рецепт, — сказал он, когда доставил Цумэ бокал размером с небольшой аквариум, такой холодный, что немели пальцы. — Яйца там не было.

— Не переврал, а подошел творчески.

Ванда Войтович как раз допевала свой хит "Вифлеем". И Эней вдруг понял, что способ Цумэ — пропускать эмоцию через себя, одновременно отделяя от нее разум, чтобы он функционировал без помех, — ему сейчас решительно не годится. Совершенно. Никак. Потому что он отчаянно, бешено хочет Ванду Войтович.

Высокий господин Дмитрий Корбут — самовлюбленный поц, и, увы, Бог зачем-то сыграл с ним злую шутку, подарив небесной красоты тенор. Был бы он заурядным мудилой со среднестатистическими данными, получил бы положенное количество щелчков по носу от жизни, задумался бы: отчего это меня, хорошего такого, по аристократическому носику раз от разу хлобысь! — да и сходил на терапию, ну или просто прилично себя вести научился бы.

Но увы, когда человек обладает ангельским голосом и безупречным слухом, когда он богат, красив, знаменит — плюшки на него валятся в разы чаще, чем плюхи, и он привыкает к тому, что все сходит с рук. Когда же ему выдают лицензию на людоедство, тут уж пиши пропало. Ваш покорный слуга, госпожа Войтович, хотя бы не брал этой лицензии. Убивал как зверь, зная, что поймают — убьют, как зверя...

— Ты сильно изменилась, — сказал Корбут, попытавшись коснуться ладони женщины. Она убрала руки за спину.

— Не больше, чем ты.

— Больше. Голос ослаб, приходится прибегать к дешевым трюкам.

— Если ты считаешь актерскую игру дешевым трюком, понятно, почему тебя не приняли в Метрополитен.

— Тебя туда вообще не позовут теперь. Никогда. Только я могу тебе помочь. Почему ты не хочешь?

Достаточно, решил Цумэ. Это уже называется "плохо себя вести".

Он шагнул вперед, держа поднос с бокалом на вытянутой руке, в положении самого неустойчивого равновесия.

— У меня так и не закрыта лицензия, — продолжал токовать Корбут. — Еще с тех пор. Я ждал тебя. Только тебя.

— Как тебе вообще могли ее дать? — Пани Войтович покачала головой. — Там же вроде нужно пройти какой-то тест на интеллект.

— Ты можешь делать вид, что смеешься надо мной, но я чувствую, что ты меня боишься. Это все чувствуют. Ты как станция, способная работать только на передачу...

Цумэ переглянулся с Энеем и, споткнувшись о несуществующий бугорок на ковре, шатнулся вперед, нелепо взмахнув руками в попытке сохранить равновесие. Пол-литра пива, меда и мятного ликера обрушилось на Корбута вонючим липким ледяным водопадом. Яичный желток ярким мазком завершил картину. Поднос и бокал грохнулись об пол, окончательно привлекая внимание всего зала.

— Простите, простите... — Цумэ принялся торопливо, но тщательно размазывать салфеткой "Елену Глинскую" по дорогущему смокингу оперного... женщина была бы "дивой", а как назвать мужчину? Дивак?

Корбут — артист, смокинг у него наверняка свой. И наверняка недешевый.

— М-м-можно пойти в туалет, п-попробовать з-застирать, — пролепетал Цумэ, не выходя из роли.

Характерная для высоких господ бледность на лице Корбута приобрела оттенок зеленого мрамора.

— Я тебя в этом туалете утоплю, дешевая тварь, — у Корбута что-то пискнуло в горле. — Сначала выпью, а потом утоплю.

И тут высокий господин Дмитрий Корбут осознал, что на них смотрят. Гости с большими состояниями, в немалых чинах и рангах. И в чьей-то руке уже щелкнул комм, снимая эту картину. И почти сразу — второй, третий...

А еще Корбут осознал, что выглядит как персонаж ситкома самого низкого пошиба и его угрозы звучат... ну, немного не так, как должны звучать угрозы.

— Тебя вышибут отсюда как шавку, — сказал он, отталкивая Цумэ. То есть попытавшись оттолкнуть. Неуклюжий официант сам шарахнулся в сторону, толчок Корбута лишь скользнул по его груди, и высокий господин застыл в нелепой позе, чтобы не растянуться на полу.

— Дмитрий, — к ним уже спешил Эйдельман. — Боже мой, какое несчастье. Идем, идем, как неловко все вышло...

Обернувшись через плечо, он бросил Игорю:

— Ты здесь больше не работаешь, — и подмигнул.

Когда они с Корбутом покинули зал, Ванда, с самого начала инцидента задвинутая Энеем за спину, не выдержала и прыснула в ладонь.

А если что-то рассмешит сильного передающего эмпата — можно быть уверенным, что через несколько секунд смеховая истерика будет у всего зала.

Впрочем, уже через десять минут Ванда справилась с собой и продолжила, как она это называла "споткаться", общаться с гостями клуба, сниматься для блогов и памятных альбомов. Цумэ прибрал бокал и поднос, уборщик напустил на останки "Елены Глинской" деловитый моющий пылесос, и к началу второго отделения концерта только лимонный запах чистящего средства напоминал, что час назад присутствовал тут такой Дмитрий Корбут.

Когда концерт закончился, Натан передал мне билет в "правительственную" ложу Мариинки, на "Тоску". От Дмитрия, конечно. Я не знаю, какими правдами и неправдами достаются билеты в Мариинку в преддверии Рождества, но он достал, видимо, загодя, когда только узнал о моих рождественских гастролях. Посмотри — я теперь умею лучше. Даже лучше, чем ты. И у меня есть вечная молодость. Бесконечное время для бесконечного совершенствования.

Натан уверил меня, что деньги за билет Дмитрию вернут.

Утреннее дежурство пришлось на долю Портоса. Для своих немалых размеров он удивительно легко становился незаметным, когда нужно. Завтрак, репетиция, прогон вечерней программы... Второй концерт в "Кубе" начинался в одиннадцать, спектакль — в шесть.

— Вы все время берете на себя утренние вахты? — спросила я за обедом.

— Ага, — улыбнулся Костя-Портос. — В "Кубе" же дресс-код, даже для телохранителей. А я в смокинге выгляжу как цирковой медведь.

Я улыбнулась. Арамис носил смокинг так, будто родился в нем. Атос — с неприродной ловкостью человека, постоянно помнящего, что на нем дорогой прокатный костюм; но на молодом телохранителе он, по крайней мере, прекрасно сидел. Не всем умение носить фрак, смокинг или визитку дается легко. Но меня сейчас несколько беспокоили другие соображения: вечером Дмитрий наверняка попытается попасть в ложу, и наверняка узнает "неуклюжего официанта" или телохранителя, который стал свидетелем его унижения. Он всегда был злопамятным, но раньше обслуга просто ускользала от его внимания — она была где-то там, внизу. А теперь, после инициации... говорят, что у высоких господ память абсолютная. В театре я предпочла бы рядом с собой видеть Костю, пусть даже одетого цирковым медведем. Но это значило вызвать Андрея сейчас, после ночного дежурства...

— Да вы не беспокойтесь, — улыбнулся Костя. — Ребята справятся.

Мы пошли гулять по заснеженному Петербургу. Воздух был теплый, но по прогнозу обещали к ночи заморозки. Я помнила петербургские зимы, они капризны.

Мне нравится ходить пешком по этому району, каменному лабиринту, прорезанному реками. Деревьев здесь мало, и летом от этого как-то душно, несмотря на постоянную близость реки или канала. Впрочем, мои впечатления от последнего лета здесь были подпорчены болезнью и разрывом с Дмитрием, так что, возможно, отсутствие зелени как раз ни при чем...

Тротуары аккуратно расчищались, но "правую" и "левую" пешеходные дорожки разделяла стена плотно утрамбованных снежных брикетов. То ли чистильщик улиц хотел проявить выдумку, то ли новые городские правила предписывали так делать — но брикеты уложили "змейкой". Высотой этот организованный сугроб почти сравнялся с перилами набережной.

Мы шли молча, я впереди, Костя сзади: на узком пространстве расчищенного тротуара даже я не могла идти рядом с таким широким парнем. Мне нравилось, что он идет сзади. От этого возникало ощущение надежно прикрытой спины.

Возле поворота на Пряжку я заметила, что он мается. Характерно так мается, очень знакомо. Ветер дул теперь в сторону реки, и я сказала:

— Курите. Зайдите с подветренной стороны и курите себе на здоровье.

Он немедленно воспользовался разрешением, а я сказала себе "нет", и мне было жаль, потому что он мне понравился. Но это как с холодными руками Георгия — есть вещи, которые сильнее меня. Привкус табачного перегара на губах — именно такая вещь. И ведь при этом мне нравится запах сухого табака. Я не могу избавиться от ощущения, что курильщики его попросту переводят зря. Зачем, ну вот зачем такой симпатичный парень делает ртом такую гадость?

Последний вопрос вырвался у меня вслух.

— А от этого в голове возникает такая приятная заторможенность ненадолго, — сказал он. — Иногда полезно, если мысли куда-то не туда бегут.

Я хотела спросить, куда бегут его мысли — но вспомнила о мальчике, которого они нашли слишком поздно, и решила промолчать.

— А если вы замерзли и, скажем, кофе хотите, то вот наша контора, — Костя показал на угловое здание. — Зайдем?

— Давайте, — согласилась я.

...Эти романтики избрали своим логотипом волка, застывшего в прыжке на фоне полной луны. Контору они устроили в бывшей квартире, спроектированной странно, как и многие квартиры в старом Петербурге: тесные, неправильной формы каморки с высоченными потолками. Из этих высоченных потолков выжимали все, чего пространство не добирало по ширине: к стенам крепили подвесные шкафы, лестницы-стулья и даже спальные места. Если, конечно, я не приняла какое-то веревочное украшение за гамак со свернутым спальником...

— Садитесь, — Костя подвел меня к клиентскому креслу и бросился в кухню к кофейному аппарату.

— Корица? Миндаль? Сливки?

— Просто двойной эспрессо, если можно, и немного разбавьте холодной водой.

— А может, вы пообедаете? У нас, правда, сегодня по кухне дежурит Игорь, а это значит — пицца. Мидии с креветками, — он говорил так, словно оправдывался.

Я вздохнула. Почему все думают, будто я питаюсь язычками жаворонков и черной икрой или каким-нибудь вегетарианским силосом? Я люблю простую нездоровую пищу, мне нравится поглощать на ходу гамбургеры или хот-доги, купленные у ларечника на углу, я обожаю пасту, особенно под соусом песто, пиццу, картошку жареную и картошку запеченную с фаршем из чего угодно, я могу съесть коробку куриных крылышек и закусить пакетом луковых колечек, я астеник и во мне все это сгорает, как дрова, а во время химиотерапии пришлось без конца давиться йогуртами, йогуртами, йогуртами — я их ненавижу теперь.

— Мидии с креветками — прекрасно! — сказала я. В клиентское кресло садиться не хотелось, я пробралась на кухню.

Я люблю проводить время на кухне, хотя не очень-то и готовлю. Кухня — самое жилое место в доме, даже если там наведена стерильная чистота. Конечно, если там свинская грязь, то кухня — самое страшное место в доме, но при детективном агентстве оказалась очень даже приличная кухня, плита немного заляпана кофе, но это ничего. Я села на угловой диван.

И тут в туалете в конце коридора зашумел смыв, затем кран, потом щелкнул замок — и спустя несколько секунд на пороге показался Атос-Андрей в трусах и футболке, с планшетом подмышкой.

— Доброе утро, — сказал он мне, ни единой черточкой лица не дрогнув. Сверился с планшеткой и поправился: — Добрый день. Костя, на два слова.

Подслушивать некрасиво, а в этом случае и незачем. Держать дистанцию между собой и клиентом, не звать клиента к себе домой, не выходить за рамки профессиональных отношений, и в особенности — в особенности! — не ставить своих друзей в дурацкое положение, засветив их перед клиентом в одних трусах — все это вычисляется методом дедукции.

Костин басок загудел тихо и ровно, как микроволновка. Если бы я сосредоточилась, я бы смогла услышать, что он говорит, но это опять-таки было очевидно: клиент долго гулял пешком, подустал и замерз, не пригласить клиента на чашку горячего кофе перед пешей дорогой обратно было бы свинством, а если друзья скачут по дому, не натянув хоть каких-нибудь штанов, то кто ж друзьям виноват.

Я не пыталась сосредоточиться. Пила кофе и ела пиццу. Наслаждалась. И знала, что Атос через считанные секунды попадет под расслабляющее действие моего наслаждения, как уже попал Портос.

Да, у меня и раньше были телохранители. Не такие молодые, как Атос, но такие же "точно-по-учебнику" телохранители. Все они закончили одинаково: личными отношениями со мной. Иногда — очень личными.

Я же передающий эмпат. Я не могу не вступить в личные отношения с человеком, которого знаю больше суток.

Предстоит провести вечер с Атосом. Так что прекрати думать о его стройных ногах, старая кугуариха, он на десять лет тебя младше.

А, бесполезно. Разве что он курит.

И я налила себе еще кофе.

Эней уже смотрел "Тоску" в записи, потом видел и слышал Ванду в "Кубе" и примерно мог себе представить, что творилось с окружающими, когда Ванда пела любовь. Когда ее Тоска видела мертвого Каварадосси, зал в слезах утопал.

Но на этот раз просто что-то непристойное творилось. Видимо, увидев в ложе Ванду, Корбут решил пустить в ход тяжелую артиллерию: такое мощное либидо катилось в партер и плескалось у волнорезов ложи, что Эней проклинал смокинг и благословлял место позади Ванды: она хоть не видит, как топырятся штаны бодигарда.

Он хотел Ванду. До безобразия, до непристойности, до судороги в паху.

Не будем себе врать, Ванду он хотел с самого полудня; с того момента, как увидел ее на кухне за пиццей и кофе, без косметики и вечернего наряда, в обтягивающем свитерке и с убранными в хвост волосами. То есть первый приступ был еще вечером, в Кубе — и теперь понятно, почему: Корбут навел. Но за обедом — это уже было свое, не насланное.

Тогда все прошло в рамках приличий. Он отступил в коридор, выговорил Косте — почему не предупредил, что ведет клиентку прямо домой? — оделся попристойней и принял участие в трапезе: все равно сменять Костю через три часа, так почему бы не пройтись с ними до гостиницы и не перекрыть вахты? Ну да, очень такая Ванда обалденная, даже почему-то еще обалденней, чем вчера — наверное, потому что угас вчерашний звездный ореол недосягаемости. Но ведь не первая женщина за эти два года понравилась, и не последняя в жизни: как приехала, так и уедет, и так даже лучше, обойдется дело без объяснений. Потому что любовь у подпольщиков — это либо заклание невинных, либо сплошная боль, и обычной гражданской женщине этого не объяснишь, а со своими, из организации, слава Богу, пока не сталкивался в этом смысле. Ну да и ладно, плоть слаба, вдобавок еще и смертна — зато дух крепок, а время лечит.

Оно бы, может, и вылечило, если бы Корбут не пошел плескаться в зал своей... похотью, ни к чему другие слова подбирать, она и есть. Да чего же этот сукин сын добивается — массового перетраха в зале?

И ладно бы одно либидо. Корбут, изображая Каварадосси, транслировал в зал бесконечную любовь и жалость к себе. Особенно мутно стало во время сцены форсированного допроса: ну хоть режиссер-то мог ему сказать, что человек, который находит силы под пыткой молчать — он и жалеть себя не будет?

Как раз на словах "Questo il bacio di Tosca!" Эней извинился перед клиенткой и вышел из ложи. Ванда проводила недоуменным взглядом, но промолчала. Эней закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сосредоточился на... ну давай на структуре боевой организации, хотя бы. Города, псевдо, численность ячеек, вооружение, связь...

— Цумэ, — позвал он в наушник. — Цумэ, смени меня.

— Иду, — сказал Игорь. — Кстати, клиент тоже идет. С цветами и шампанским.

— Пропусти его вперед, — Эней несколько раз напряг и расслабил мышцы. Хорошо, прекрасно. Пусть он в драку еще полезет, ну пусть, ну пожалуйста.

Едва договорил — как на площадку второго яруса поднялся Корбут. С лица бутафорскую кровь он уже смыл, а вот на одежде немного осталось.

— Отойдите, — сказал певец, перехватывая левой еще одну корзинку с цветами.

— Я прошу прощения, но у меня совершенно ясные инструкции — вас не пускать.

— Что за чушь. Я пригласил Ванду сюда, и...

— Пани Войтович не желает вас видеть. Деньги за билеты уже переданы вашему импресарио.

Тут Корбут решил, что через телохранителя-человека он легко пройдет силой. Зря он так решил. Эней спокойно позволил ему взять себя за грудки, после чего защелкнул на нем наручник. Второй был уже на запястье Энея, так что когда Корбут отшвырнул настырного телохранителя от двери, все вышло не так эффектно, как он ожидал. Вампирский молодняк плохо умеет распоряжаться своей силой и массой, особенно, если не учится: Корбута повело за Энеем, развернуло на скользком полу, Эней подхватил движение и бросил высокого господина через плечо. Корзинка, которую Корбут так и не выпустил, описала полукруг и врезалась в стену, шампанское брызнуло во все стороны, цветы разлетелись.

— Что тут... — ахнула буфетчица. Ванда застыла у выхода из ложи. Корбут с заломленными руками не мог найти точку опоры, но сейчас первое ошеломление пройдет и высокий господин соизволит подняться... Цумэ, где же ты?

Эней застонал: мысленно — от бестолковости напарника, и вслух — от того, что наручник под напором вампирской силушки резал ему запястье.

— Спокойно, — к ним одновременно подбежали обалдевший охранник и Цумэ. Охранник, пожилой и полный дядька, не решался вмешиваться в драку старшего и человека, способного старшего заломать. Но когда Эней с Цумэ вдвоем подняли Корбута с пола, он решил, что дело идет совсем не так, как надо.

— Вы что делаете?! Вы с ума сошли?

— Помогаем господину Корбуту войти в образ, — как ни в чем не бывало сказал Цумэ. Действительно, они почти повторяли мизансцену "палачи втаскивают Каварадосси в кабинет Скарпиа".

Зрители из лож и с верхних ярусов заполняли проходы. Нужно было увести Корбута, пока лестницы не забила толпа.

— Так это ты, — громко сказал Корбут, повернувшись к Энею, — хотел ее так, что у половины зала в штанах зудело?

Хорошо, что Цумэ страховал. Эней опешил от наглости Корбута до того, что чуть не выпустил вампира.

— Обсудим это частным порядком, — Цумэ повлек Корбута вниз по лестнице. — В конце концов, у вас работа. Полторы тысячи человек с нетерпением ждут вашего расстрела.

Корбут осознал наконец, что теряет лицо быстрей, чем вынырнувший из-за угла комбайн собирает с пола останки его букета и шампанского. Он перестал вырываться и пошел сам. Эней ослабил захват и позволил певцу выпрямиться. Втроем они проследовали к служебному входу, сопровождаемые изумленными взглядами и шепотками.

За кулисами Эней отстегнул наручник. Потер ссадину на запястье. На них снова таращились — статисты в мундирах и треуголках, рабочие сцены, еще какой-то народ... Седой носатый дядька в свитере и почему-то в ботфортах — Эней вдруг узнал в нем графа Скарпиа — расхохотался:

— Дима, что случилось? Тебя не просто послали — а с милицией?

Корбут плеснул вокруг раскаленной ненавистью.

— Извините за этот безобразный инцидент, — Цумэ галантно поклонился.

— В чем дело?! — к ним протолкалась пожилая встрепанная дама. — Дмитрий, что за танцы с саблями опять?! Звонок уже был, ваше место там! Молодые люди, кто вы и какого хрена вам здесь надо?

— Мы — телохранители госпожи Войтович, которой господин Корбут пытался навязать свое общество, — сказал Эней. — Я хочу, чтобы господин Корбут знал: если он еще раз попытается это сделать — я ему что-нибудь сломаю.

— А сломайте, — громко сказала кучевая и перистая дама — видимо, режиссер. — Сломайте, сломайте. Будет знать, как выпендриваться. Как эманировать на партнеров и мешать им. Так, все по местам! Дмитрий, вы поняли, что я сказала? Прикрутите фонтан! Розовым будете на поклонниц дышать в свободное время. Солдаты, на сцену, вашу мать! Господа телохранители, вы еще здесь?

Господа телохранители поспешили откланяться, забрали Ванду и отправились в гостиницу — Ванде предстоял еще вечер в "Кубе", а "E lucevan le stelle" в этом слащавом исполнении она просто не вынесет.

— Поменяемся, — сказал Эней. — Ты поедешь с ней, я буду ночью охранять номер.

— Хорошо, — Прелесть работы с Цумэ состояла в том, что можно было не объяснять. Он и сам все прекрасно понимал.

Машина их, конечно, ждать не стала — да она и была нужна только вечернему платью и туфлям Ванды. От Мариинки до гостиницы — площадь пересечь.

— Ты, главное, себя не изводи, — сказал Цумэ. — Это она тебя... индуцировала.

— Что? — снова опешил Эней.

Игорь вздохнул.

— Ваши... э-э-э, стремления — они вполне взаимны. И первой начала она.

Эней присел на край мраморной клумбы у входа и закрыл руками горячее лицо. Так вот почему Корбут решил... И вот, почему он... И этот поток либидо... О, Господи. Пани Войтович, ну нельзя же так!

— Спасибо, что сказал. Но это уже не имеет значения.

Эней поднял голову, увидел, как в номере Ванды зажегся свет. Когда ее не было рядом, он чувствовал то же самое. Он умел сбрасывать эмоции — но в этом состоянии нельзя находиться часами. Возможно, она его и в самом деле индуцировала — но сейчас этот генератор работает сам.

Ничего. Осталось меньше трех суток. Завтра — концерт в Мариинке, послезавтра — запись новогоднего выступления на Ленфильме, на третий день — отлет в Варшаву. И все.

— А ты... чувствуешь что-нибудь?

— По верхам, когда общий фон задевает. Ее ты привлек с самого начала, видом своим печальным и романтической похмельной бледностью. Ну так что, кто едет в клуб, а кто в отеле остается?

— Я остаюсь.

Охранять гостиничный номер — вчера это казалось привычной данью даже не паранойе, а инструкции: лучше потратить втрое больше времени и усилий и сделать все по правилам, чем ломать руки потом. Но сейчас Эней посмотрел на это дело несколько иначе. Корбут дальше, чем на полшага вперед, ничего не планирует, но подлости и злости ему хватает. И если гениальная мысль застигнуть Ванду врасплох в ее апартаментах стрельнет ему в голову внезапно — зазор между ней и дальнейшими действиями будет очень маленьким...

Через четыре часа Ванда вернулась — с Цумэ под ручку и в препоганом настроении.

— Спокойной ночи, пан Новицкий, — сказала она, проходя мимо. Палантин в ее руке волочился по полу, она этого не замечала. С ней было очень нехорошо, а когда с передающим эмпатом нехорошо настолько, что он уже не может собой управлять — то всем в округе тоже несладко.

— Она сама не знала, что творит, — шепнул Цумэ. — Я ей сказал, если хочешь — стукни меня. — Он помолчал немного и добавил: — А хочешь, я тебя подменю и здесь. Ты же знаешь, мне ночь не спать — дело ерундовое.

Эней посмотрел на часы — без пяти три. Ванда сейчас ляжет спать, она же не железная. Встанет, как и вчера, около полудня. Кен заступит, как и было условлено, в шесть. Соответственно, с Вандой Энею этой ночью больше не встречаться.

— Я не устал. Иди спать.

...Еще примерно через двадцать минут одетая в пижаму пани Войтович покинула номер и села в кресло напротив того, что оккупировал Эней.

— Кажется, я жестоко с вами поступила, — Ванда качнула тюрбаном полотенца.

— Все нормально, — Эней пожал плечами. — Вы же не управляли собой.

— А должна была.

— Это тяжело — постоянно контролировать себя. Я знаю.

— Мы можем сейчас зайти в номер и сбросить напряжение, — Ванда сказала это с какой-то обезоруживающей простотой, с бесстыдством ангела. У Энея пересохло во рту. Он с трудом пропихнул через горло ответ:

— Граф Скарпиа путал работу и личное — и как он кончил?

Ванда улыбнулась. Оценила шутку. Двадцать секунд — полет нормальный, но что будет, если она сейчас проявит настойчивость?

"Хорошо будет! — рычал и бился на привязи рептильный комплекс. — Соглашайся, дубина!"

— Анджей, вам доводилось наблюдать, как с близкого человека, самого близкого, с которым вы были почти одно, словно кожа слезает — а из-под нее выбирается нечто совершенно непристойное? — Ее губы дрогнули. — И вы с ужасом понимаете, что оно, вот это чудовищное, было там всегда? Вы просто себя ослепляли, чтобы не замечать, не разрушать идиллии...

— Бог миловал, — соврал Эней. И, сам не зная, почему, добавил: — Моя жена просто умерла.

— Ох, — Ванда отвела глаза. — Извините. Вы так молоды, мне и в голову не...

— Нет, ничего. К этому привыкаешь... как и ко всему, наверное.

— Не будет слишком бестактным, если я спрошу, как это вышло?

— Несчастный случай. У нас была яхта... Начинался шторм. Связь потеряли. Она оступилась, упала... перелом основания черепа, ребро в легком... Мы сделали, что могли, но она умерла раньше, чем мы добрались до берега.

Гордым викингам было невместно врать, но жизнь заставляла — и тогда они придумали "исландскую правдивость". Ни слова прямой лжи, только умолчание. Ведь гибель Мэй — действительно случайность. Несчастная. И шторм тоже был на самом деле. Зачем уточнять, что Мэй не оступилась на скользкой палубе, что ее ударило взрывом о каменный мол? И уж совсем излишне поминать некоего Билла, начальника боевой секции Объединенного Антивампирского Фронта, который добавил к перелому две пули в грудь...

— В каком-то смысле, — добавил он, — мне было легче, чем вам...

Он всего сутки метался между отчаянием и надеждой. Потом все стало... понятно раз и навсегда. Они не делили имущества, о них не писали в светской хронике — разве что в криминальной... Господь протянул руку — и взял жену у террориста и убийцы Андрея Витра, Энея. Они, правда, крепко срослись с женой-то, пришлось рвануть по живому...

Эней не держал на Бога зла. В конце концов, дорога, на которую они с Мэй ступили по своей воле, обычно заканчивалась либо так, в бою, либо — в подвале какой-нибудь Цитадели. Любой из боевиков предпочел бы первый вариант.

— Я не думаю, что вам было легче, — сказала Ванда. — Спасибо за попытку меня утешить, но я такое утешение от вас принять не могу.

— Можете, — уверенно сказал Эней. — Мне доводилось пережить и предательство, я могу сравнивать.

В его мире предательством назывались несколько иные вещи, чем в мире Ванды, но он сделал поправку на ветер.

Думал — она уйдет сейчас, но она осталась. Смотрела в глаза и молчала.

— Кой черт вас угораздил связаться с Корбутом! — вырвалось у него.

Ванда улыбнулась.

— Мне было столько же лет, сколько вам сейчас. В молодости хочется верить в лучшее. Если бы он просто принял... я бы решила, что он не выдержал, испугался. Когда на тебя обращает внимание гауляйтер...

...Энею и это было знакомо...

— ...Трудно обидеть его отказом. Я ведь гражданка Польши. За меня вступились бы из принципа. Но Дмитрий... он не испугался, он обрадовался. Перспективе из ядомых перейти в ядущие. Ну а потом... вы видели.

— И вы не принимаете пайцзу, — кивнул Эней. — Потому что это значило бы, что вы испугались. Пани Войтович, нельзя же так. Какой-то мелкий мерзавец вас контролирует уже десять лет...

— Мерзавцев много. Я не хочу становиться частью системы.

— Вы в любом случае часть системы. Вы не поверите, но даже террористы вроде "Шэмрока", — он нарочно назвал самую одиозную группировку, — ее часть.

— А у вас есть пайцза?

— Нет, — Эней усмехнулся, — Это была бы плохая реклама охранному агентству.

Ванда закинула ногу за ногу и покачивала тапкой, глядя куда-то в сторону.

— Поздно уже, — осторожно сказал Эней.

— Да, я сейчас пойду. Можно еще бестактный вопрос?

— Про это? — Эней провел пальцем по лицу.

— Да. Сначала показалось, что вы просто очень сдержанный человек. Ваш друг сказал, что это последствия травмы... Что вас ударило гиком. Это... тогда же?

— Угу, — это было уже вранье, а не исландская правдивость, но куда ж в нашем грешном мире без вранья...

— И вы не лечились?

— Лечить — долго, муторно и дорого. Вы же знаете. А это не болит. И в покер играть удобно.

Она вдохнула, выдохнула...

Без макияжа ее лицо казалось полупрозрачным. Очень нежным. Дотронешься пальцем — и будет синяк. Бровей и ресниц почти не видно, такие светлые. Глаза — зеленые, с серебристым ободком по краю. Корбут — осел. Променять такую женщину на какое-то вшивое бессмертие?

— Я сейчас пойду в постель, — она поднялась с кресла. — И в последний раз предлагаю пойти со мной.

— Я... — идиот, осел, козел и косолапый мишка! — Я польщен, правда... но у нас нет будущего.

— Его нет ни у кого, — Ванда пожала плечами и взялась за ручку двери. — Но у всех есть настоящее. По большому счету, только оно и есть...

Дверь закрылась, Эней остался со своим настоящим наедине.

На завтра у него было запланировано будущее. И в этом будущем он собирался так накрутить хвост господину Корбуту, чтобы господин Корбут на эти два дня и думать про Ванду Войтович забыл, а думал бы только — как уесть господина Новицкого.

На следующий вечер Ванда Войтович выступала в новом концертном зале Мариинского театра. Правила здесь были попроще, и Эней с удовольствием сдал смокинг обратно в прокат, а на работу вышел в водолазке и жакете. На пистолете смокинг сидел плохо, жакет — хорошо.

Дальнейшие события показали, что костюм он подобрал лучше некуда. Ибо господин Корбут, несмотря на запрет, попытался просочиться через служебный вход. Даму из персонала он даже не подкупил, а попросту обаял. Костя, дежуривший в машине у входа, засек корбутовскую "Мазератти" — а Корбут заметил Костю еще раньше и, кажется, некоторое время пытался разобраться с тем, что видит. Эней понятия не имел, как именно выглядит в глазах высокого господина священник, с утра серьезно готовящийся к рождественской вечерне — но знал, что страшновато. Немногие высокие господа понимали сейчас, что такое священник, это помнили в основном старики. Но Корбуту хватило одних ощущений. Он не рискнул ломиться мимо Кости. Дежуривший в гримерной Цумэ завернул Ванду в свое пальто, спрятал ее волосы под вязаной шапкой, вывел подопечную через главный ход вместе со зрителями и усадил в машину — толпа скрыла ее ауру лучше всякой дымовой завесы. А Корбут, услышав от контакта, что Ванда еще не ушла, двинул через боковой служебный.

Только вот в гости его звал совсем не тот поросенок. Эней вовремя отследил разговор Корбута и сотрудницы КЗ "Мариинский", и попытку проникновения пресек просто: заблокировал "вертушку" на входе. В застывшем металлопластовом стакане даже вампир выглядит нелепо и унизительно. А если учесть, что накануне господин Новицкий возмутительным совершенно образом проволок Корбута через весь Мариинский театр в наручнике, понятно, почему свой законный голод господин певец решил утолить именно за его счет. Тем более, потенциальная жертва, убедившись, что Ванду благополучно довезли до отеля, решила прошвырнуться по Декабристов до Театральной площади пешком. Предаваясь воспоминаниям.

Вот в такой же точно метельный вечер они на четверых с Ростбифом, Сашей Винтером и его будущей женой Лидой разделали высокого господина Валентина Генина из аппарата питерской Цитадели. А отрезанную голову высокого господина Лида пихнула в какой-то мусорный бак для органических отходов. В подполье об акции не знали и не узнали — это была, так сказать, частная инициатива Ростбифа, дружеская услуга бывшему ученику. А сейчас Ростбиф покоится где-то в безымянной общей могиле в родном городе Энея, а Саша с Лидой руководят екатеринбургской секцией "Свободной Луны"...

Эней почувствовал, как сзади накатывает иной, не зимний холод. Да что тут, заколдованное место какое? Это, конечно, не Мойка, а Крюков канал, но все-таки...

Если бы Корбут не гнал волну, если бы сбросил эмоции — смог бы напасть внезапно. Но этот дурак не учел, что Андрей Новицкий — телохранитель, способный противостоять высоким господам — тренирован на противостояние волне. Или решил атаковать с развернутыми знаменами... А может, просто не подумал? Он ведь уже несколько раз показал, что думать — не его стезя.

По свежему снегу "Мазератти" неслась почти бесшумно. Обогнав Энея, сделала резкий разворот с визгом тормозов и воплем бортовой системы, впилилась задом в аккуратный, как бруствер, сугроб, и встала поперек тротуара, преградив Энею путь.

Корбут был один, без охраны — и бросился сразу, без разговоров. "Без ансамбля", — почему-то вспомнилось Энею.

В следующую секунду он лежал наполовину в сугробе, а Корбут оползал с него наземь, пытаясь переварить четыре пули. Свинцовых, а не серебряных. Цыган не ворует там, где живет, а законопослушные детективы не пользуются запрещенным оружием. На молодого старшего, впрочем, и свинец производит достаточное впечатление.

Эней выбрался из сугроба, подтащил Корбута к чугунной ограде, сковал наручниками, пропустив цепь через узорный завиток, и участливо поинтересовался:

— Легкие в порядке?

Ему не хотелось даже думать, какую неустойку выкатит Эйдельман, если Корбут завтра не сможет петь в благотворительном концерте.

Корбут набрал воздуха и изобразил жалкую пародию на малый петровский загиб.

— В порядке, — заключил Эней.

— Что там у тебя? — тревожно спросил наушник. Судя по звуковому фону, Цумэ уже заводил мотоцикл.

— Высокий господин Дмитрий Корбут, одна штука, — сообщил Эней.

— Я тебя убью, гаденыш, — простонала оперная звезда. — Найду и выпью.

Эней присел, чтобы их глаза оказались на одном уровне, поднял револьвер и упер ствол Корбуту в лоб.

— Дмитрий Васильевич, — сказал он. — Как вы думаете, что мешает мне выстрелить? По закону я имею право это сделать.

Корбут закрыл глаза и сглотнул. Его зубы стучали.

— Контракт, — сказал Эней и убрал оружие. — По условиям контракта убивать вас я не имею права. Меня так неустойкой пришибут, что придется агентство продать, и то не рассчитаюсь. Не стоите вы этого. Так вот, контракт заканчивается через двое суток. Ищите меня потом, если хотите. Я с удовольствием найдусь.

Он достал из кармана ключ от наручников, положил его на парапет так, чтобы Корбут видел. Как обычно после таких стычек, наступил откат. Эней облокотился о перила, чтоб не показать слабость. Корбут стонал и обещал казнить его всеми казнями земными и неземными, разве что не в рифму, но вскоре заткнулся — впал в восстановительную спячку. Прострекотал снитч, запечатлел картину. Интересно, кто раньше явится — милиция или Цумэ?

...Цумэ остановил мотоцикл возле "Мазератти", снял шлем и, рассмотрев мизансцену, с выражением продекламировал:

— Вот, перешед чрез мост Кокушкин, опершись жопой о гранит, сам Александр Сергеич Пушкин с мосье Онегиным стоит...

— За каким чертом, — вяло отозвался Эней, — я бы вот это вот поперся к Кокушкину?

— Хозяин барин, — Цумэ похлопал по сиденью. — Едем или ждем доблестную милицию?

— Едем, — Эней усмехнулся криво и положил Корбуту в нагрудный карман визитную карточку агентства. — Они так и так нас найдут — а я бы сначала кофе выпил и укололся.

Так он и объяснил служителям закона, когда те подъехали к гостинице, где он пил уже пятую чашку очень сладкого капучино с корицей и ромом. Да, покинул место происшествия — очень замерз, и... вы знаете, что такое волна? В общем, я еще немножко не в себе. Да, самооборона. Сдать оружие на экспертизу? Пожалуйста. Разрешение? Вот. Да, частная лавочка, конкурирующая фирма, офис на углу Пряжки и Декабристов. Да, стрелял сквозь одежду, а вас разве не учили? Медосмотр? Лишнее, совершенно лишнее. Я не ранен, ожог пустяковый, претензий предъявлять не собираюсь, вот разве что вы потребуете для протокола...

Тогда, в Генина, он тоже стрелял сквозь одежду. Ствол был к телу гораздо ближе, частички пороха въелись в кожу, пришлось чистить, Ростбиф ругался.

Сейчас повезло больше — совсем ерундовый ожог, небольшое покраснение. Пальто, конечно, погибло, водолазка и жакет тоже. Хорошо, что в новой Мариинке ослабленный дресс-код. Погубленный смокинг, даже прокатный, сожрал бы заработок всего агентства за целую смену...

— Ванде не говори, — попросил он Цумэ. — До утра хотя бы.

После стрельбы в Корбута Энею почему-то снилось, что его закатали в ковер и били ногами. Разбудил комм. Эней увидел, что это Эйдельман и решил ответить с терминала.

— Господин Новицкий, — сказал импресарио, символически прикоснувшись двумя пальцами к отсутствующей шляпе. Он звонил из машины. — С глубоким прискорбием вынужден вам сообщить, что контракт с вами расторгнут. Не с агентством "Лунный свет", а персонально с вами. Конечно, я выплачу положенную компенсацию...

Эней слегка опешил. Если бы дело было в Корбуте — Эйдельман бы не предлагал, а требовал компенсацию сам.

— Что случилось?

— Насколько я понимаю, вы были ранены при исполнении обязанностей. Пани Войтович решила, что вы нуждаетесь в отдыхе, и...

— Нет-нет, она ошиблась. Я не ранен, я вообще не пострадал и...

— Ошиблась она или нет, желание исполнителя для меня почти закон. Если не является глупой или опасной прихотью, конечно, а я нахожу желание госпожи Войтович вполне разумным. Особенно теперь. Вы себя в зеркале видели?

Эней провел рукой по подбородку.

— Ну, я еще не брился...

— Вы бледны как гиацинт Карнеги. Позавчера сорванный. Которому забыли поменять воду. Что вы попали под Волну и нуждаетесь в отдыхе — видно невооруженным человечьим глазом. Да, кстати — господин Корбут отказался от претензий, расследование закрыто.

— Разве он уже встал?

— Ради такого случая — подняли ненадолго.

Эней усмехнулся. Он знал, как себя чувствует не в урочный час поднятый вампир. Только очень старый и хорошо себя контролирующий варк не подпишет в этом мутном состоянии все, что угодно, лишь бы его оставили в покое до выздоровления.

— И еще одно. Пани Войтович не настаивает на том, чтобы вы пришли — но очень была бы рада видеть вас на концерте. Как гостя. Я внес вас в списки, так что... подумайте.

— Спасибо, — кажется, этого Эйдельман не услышал, потому что отключился первым.

Эней положил на терминал руки и опустил на них голову. Ванда его переиграла. Она предложила цену, от которой он не смог отказаться: ничего.

"— Anything you can buy I can buy cheaper. I can buy anything сheaper than you.

— Fifty cents?

— Forty cents!

— Thirty cents?

— Twenty cents!

— No, you can't!

— Yes, I can, уes, I can!"[7]

И вот сейчас он стоял за линией, разделяющей свет и темноту, за спинами статистов, операторов, осветителей, в маленькой толпе допущенных на съемку. Ванда несколько раз улыбалась ему, именно ему. И Корбут видел это. Тухлая злость расползалась как вонь — но не могла заглушить пряного азарта, веселья и уверенности. И к концу дуэта ("Anything you can sing I can sing sweeter. I can sing anything sweeter than you!"[8]) ни у кого в зале не осталось сомнения, кто победил.

Корбут и Ванда, поклонившись, ушли с эстрады в разные стороны. Костя подал Ванде руку, когда она спускалась по лестнице. Эней поспешил ей навстречу — и вдруг заметил краем глаза среди корбутовских поклонниц блондинку лет тридцати. Лицо — определенно знакомое лицо — так бледно, что модная "поглощающая" пудра, рассчитанная на совсем другое освещение, не то что недостатки кожи, а саму себя скрыть не может — проступает как крупинки соли. Толстый слой крупинок. Жена Лота.

Корбут несколько секунд смотрел на Энея и Ванду в упор и улыбался, держа женщину за руку. Потом склонился к ее запястью в галантном поцелуе. Потом приобнял за талию и повел к выходу. Поклонницы стайкой потянулись за ними.

Эней узнал ее. Служащая концертного зала, которая вчера поневоле сыграла роль сыра в мышеловке.

Зря он упрекал Корбута в глупости. Тот просто медленно учится.

— Я сейчас, — бросил Эней через плечо. Ускорил шаг. В спину ему закричал саксофон: "Blue mooooooon...! You saw me standing alooooone!"[9]

— Далеко ли собрались?

Дверь, за которой исчез Корбут, скрывалась в черной кулисе, поглощавшей весь лишний свет и посторонние звуки. Между кулисой и дверью стояли двое плечистых ребят, в которых Эней сразу признал коллег.

Коллеги были людьми. Оба. И от обоих исходил специфический запах. Одна из причин, по которым Эней и другие ученики Каспера не употребляли совершенно легальную, открыто продающуюся "струйку" — как раз этот запах. Как в раздевалке спортзала, где неделю не проветривали. Впрочем, куда менее демаскирующие нелегальные коктейли ученики Каспера не употребляли тоже.

Следующие пять секунд были очень... оживленными. Когда к месту действия подоспели Ванда, Эйдельман, Костя и Игорь, Эней уже даже продышаться успел. От коврового покрытия шел душный, пыльный запах, которого вообще-то не было, пол здесь чистят хорошо. Это ковер из сна так вонял. Эней прикрыл глаза, произвел мысленную ревизию организма и сообщил ребятам:

— Все нормально, — и Эйдельману: — Я должен был попробовать.

— Понимаю, — ответил тот.

Кто-то из японских поэтов сравнил боль со стальной хризантемой, во всяком случае, отец перевел это так. У Энея под диафрагмой располагался целый цветник, но сломать и вправду ничего не сломали.

Он оперся на руки друзей и кое-как встал. Цветник решительно двинулся вверх по пищеводу. Эйдельман открыл перед Энеем дверь в служебный коридор.

— Туалет налево.

До туалета донести не удалось. Кто-то протянул большой клетчатый платок. Платка вполне хватило: детектив Новицкий пошел в телецентр не как в гости, а как на работу — натощак. Приступ прошел, и Эней увидел, что благодетелем был Костя.

— Крови нет? — спросил вонючий коллега. С неподдельным таким беспокойством — видимо, за серьезную травму наниматель бы их тряхнул.

— Нет, — ответил Эней. Повернулся к Косте. — Спасибо.

Ванда теребила в руках реквизитный веер. Когда она успела его сломать — Эней не заметил. По правде говоря, было не до того.

— Что ты собирался делать, интересно? — доброжелательно спросил вонючий коллега. Второй покосился на дверь туалета и тяжко вздохнул. У "струйки", помимо запаха, было некоторое количество других неприятных побочных эффектов. Эней знал, что минут через десять оба окажутся за этой дверью, оба будут завидовать ему, избитому — и был полон сочувствия.

— Сам не знаю, — сказал он.

Отчасти все это было игрой. Отчасти. Эней и в самом деле хотел, всем сердцем хотел, чтобы Корбут не мог потребить именно эту женщину, именно сегодня. Но и убивать его сегодня было нельзя. Детектив Андрей Новицкий мог бы, тем более, что закон ему это позволял, а вот Эней, руководитель боевой секции подполья... Но детектив Андрей Новицкий должен был по меньшей мере попытаться.

Наверное, Ванда именно так и пела свою Тоску...

Эней сел на скамейку под табличкой "Для курящих". Стальные хризантемы потихонечку складывали лепестки. Ванда медленно подошла. Забрала платок, выбросила его вместе с веером в мусорный бак.

— Мне нужно переодеться, — сказала она. — Подождешь?

— А мне — умыться. Конечно, подожду.

Они перешли на "ты" так естественно, что сами этого не заметили. Как будто так было все время.

Игорь пошел за ней — его-то контракт никто не разрывал. Костя остался с Энеем.

Когда с обоими охранниками случилось неизбежное и боевик со священником остались вдвоем, Эней не выдержал.

— Ну что ты на меня так смотришь?

— Да не смотрю я на тебя, — Костя пожал плечом. — Делать мне теперь нечего, на тебя смотреть.

— Теперь?

Костя пошарил по карманам, сунул в рот сигарету, достал зажигалку, да так и не закурил.

— Я побаивался, что для тебя это... очередной контракт. Ну вот есть такой пунктик у работодателя — сотрудник должен спать только с супругом, и при том другого пола. Я сейчас этот глюк не готов чинить. А в той книжке сказано "Любите друг друга".

— Там имелось в виду совсем другое. В той книжке.

— Да? — Костя чиркнул зажигалкой, затянулся. — У меня всегда было хреново с экзегетикой. Доминиканцы за голову брались от того, как у меня с ней хреново. Но ты нужен Ванде. А то ведь она сейчас тоже начнет переживать, что эта смерть из-за нее. Она-то агнец.

Из туалета вышел, пошатываясь, еще более вонючий коллега. Закурил. Лицо его было бледно, глаза покраснели.

— Какое же дерьмо эта "струйка"... — пробормотал он. — И как ты живешь без стимуляторов, Новицкий?

— Каприз природы, — Эней пожал плечами. — Повезло.

По коридору прокатился сдвоенный стук каблуков. Звук ниже и тише — Цумэ. Звонче и выше — Ванда. На плече у Цумэ был чехол с концертным платьем. Весило оно, по прикидкам Энея, килограмм шесть — так густо было расшито голочипами, рисующими на хозяйке роскошные кринолины и многослойные буфы.

— В гостиницу? — спросил Игорь.

— Нет. Только не в гостиницу, — Ванда помотала головой.

— А куда?

— Куда угодно.

Коллеги теперь сидели на скамейке оба, тяжело дыша и истекая потом. От них разило уже не раздевалкой спортзала, а общественным туалетом в метро в час пик.

— Дрянная химия, — шепотом сказала Ванда, когда они отошли подальше. — А как это делаешь ты?

— Способности плюс годы тренировок. Как у тебя.

Цумэ и Костя сели на заднее сиденье джипа.

— Забрось нас в гостиницу, — сказал Цумэ. — Вместе с платьем.

Эней повернул ключ.

Двадцать минут спустя они были в машине одни.

— Я могу тебе показать город, — сказал Эней. "Идиот!" — закричал кто-то внутри него. Кажется, даже дуэтом. — Правда, сейчас темно, но самые красивые здания подсвечены, и...

— Покажи мне хороший молл, — сказала Ванда и положила свою руку поверх его на рукоять переключения передач. — У меня настроение транжирить деньги и делать покупки.

— Есть "Палас" на Морской, — шепотом сказал Эней.

— Прекрасно, — в тон ему прошептала она.

Anything you can say I can say softer. I can say anything softer than you.[10]

Город мелькал в окнах рождественскими огнями. Эней не удержался и провез Ванду по Исаакиевской и Дворцовой. Там было светло как днем, а Нева лежала во мгле меж освещенными берегами — "страшная, закованная в лед", как в песне Ванды.

Эней опасался, что сейчас его поволокут по дорогим бутикам и ресторанам, но вышло наоборот: Ванда вихрем пронеслась по первому этажу, где торговали всякой чепухой, нагрузила Энея расписанными вручную шелковыми шарфами и блузками, какими-то бронзовыми браслетками, глиняными статуэтками и горстями сувенирных магнитиков, купила ему рождественский подарок — "кота в мешке" из ИЛЛИ, и его раскрутила купить себе такой же (Эней оценил такт: подарки стоили одинаково и равно содержали в себе неизвестно что: на то и "кот в мешке"), в "Снежной Королеве" прямо с манекена сорвала грандиозную песцовую шапку, а потом объявила, что умирает с голоду и заказала в "Новой Баварии" блюдо жареных сосисок ассорти и два пива. Эней забыл ее предупредить, какие тут блюда сосисок, половину пришлось упаковать с собой.

...И сквозь эту подарочно-рождественскую суету неумолимо пробивалось желание забыть о бледной женщине, так некстати выбравшей пудру... И эта женщина, подумал Эней, будет с ней всегда, как со мной ботинки тридцать пятого размера...

...Как обычно бывает, я накупила кучу ерунды, которую потом сама не буду знать, кому подарить и куда приткнуть. Деньги жгут карманы, как шутит Натан. Ничего они мне не жгут, просто когда я вижу хорошую вещь, красивую вещь, мне хочется ее... удочерить, что ли.

Потом мы поели в псевдонемецкой кнайпе, где нам принесли такую гору разнообразных колбас, что я сразу поняла: не осилим. Съели по две под пиво, остальное упаковали с собой. Да, пиво здесь не улучшилось, москали никогда не умели его варить, просто диву даешься: и вроде все правильно, и с соблюдением всех технологий, а на выходе какой-то компот.

Я поделилась этим с Анджеем и он согласился. После чего рассказал, как на прошлое рождество пил монастырское в Ченстохове. Что они делали в Ченстохове? Да вот как раз и встречали Рождество, в Ясной Гуре был фестиваль хорового пения. А ты такой большой любитель хорового пения? М-м, я-то нет, а вот клиент не хотел отпускать туда своего отпрыска без охраны. Понятно. Отпрыску угрожала опасность? Не большая, чем любому другому подростку. Он напился по случаю приза зрительских симпатий до положения риз, и в этом состояли все приключения. Каждое бы дело так проходило...

Да уж, мое дело прошло не так. Утром, ну, то есть, ближе к середине дня, Натан рассказал мне, как Дмитрий вчера попытался угоститься Анджеем и как получил по зубам. Натан был доволен и не скрывал этого: Дмитрий становился все более неуправляем, после смерти патрона он окончательно потерял берега, и если уж четыре пули не приведут его в чувство, то вряд ли вообще что-то приведет...

И я вдруг поняла с пугающей ясностью, что все было затеяно ради этого. Приглашение в Петербург, уговоры насчет телохранителей и прочее — все лишь затем, чтобы получить рычаг давления на Корбута, теряющего контроль.

— Что ты за свинья! — вырвалось у меня.

— Почему? — искренне удивился он. — Я дал молодым людям возможность подзаработать и отстоять свое доброе имя. Тебе — возможность подзаработать и победить свои старые страхи. Дмитрию — возможность получить урок и одуматься. Я планирую свои действия так, что любое из них приводит к достижению сразу нескольких целей. Почему это делает меня свиньей?

— Это — не делает. Ты уродился свиньей, хитрой, умной и сообразительной. Все остальное — следствие.

Натан улыбнулся. Гордость у него отсутствовала. Видимо, это лишнее для эффективного менеджера качество.

Я велела Натану немедленно уволить Анджея со всеми положенными по договору компенсациями. И пригласить его на запись. Думала, Дмитрий попробует отыграться на мне и хотела дать ему бой. И дала же, дала, ох, как я ему врезала! Я его просто сносила напором, ему только и оставалось, что пытаться вонять — но всю эту вонь уносило течением. А в записи и вовсе ничего не будет. Ты победила, маленькая Анни Оукли. Anything you can do — I can do better, I can do anything better than you![11]

— Поехали в гостиницу, — сказала я Анджею.

...В лифтах были камеры наблюдения, поэтому я не сделала ни единого движения, и он тоже, пока за нами не захлопнулась дверь номера. Все движения были потом. Быстрые, сильные, резкие движения, неожиданные для человека, которому меньше трех часов назад насовали под ребра, вот же мелочный гад этот Корбут, вот же ничтожная тварь... Но вскоре я забыла об этом, совсем забыла, да я и не видела ничего — мы даже толком не разделись и до кровати не добрались.

Он хотел поначалу быть медленным и нежным любовником, но я хотела совсем другого, а когда я чего-то сильно хочу, то рядом со мной хотят того же. Я полгода ни с кем не спала, меня не нужно было долго готовить и медленно доводить до исступления, только помочь выбраться из штанов. Сначала утолить жажду. Потом не спеша наслаждаться букетом.

Англичане говорят: когда вдовец женится на вдове, в постели четверо. Он ни слова не сказал о своей жене, но я узнала о ней больше, чем хотела бы. Сильная женщина — физически сильная и очень темпераментная, на ровном месте у мужчины не появляется смешная привычка все время держать руку между собой и бедрами партнерши. Его ровесница или чуть старше, совсем ненамного, без своего жилья: негде расслабиться и пошуметь вволю, приходится стискивать зубы и вместо криков испускать в плечо партнеру длинные сиплые выдохи.

Незаурядная женщина — потеряв ее, Анджей так и не вступил ни с кем даже в короткую связь. Так и не обзавелся новыми привычками.

И я успела молча порадоваться тому, что после Дмитрия у меня были другие, много других, что его "отпечаток" на мне почти стерся. Анджей умный и наблюдательный мальчик. Он бы заметил...

— Это было как-то уж очень быстро, — сказал он, отдышавшись.

— У нас впереди вся ночь. Разденься.

Он беспрекословно сбросил болтавшиеся на одном плече свитер и футболку, окончательно выбрался из брюк. Я сняла вязаную тунику и топ. Огромный ёлочный шар отразил нас кривым боком. Анджей и в кривом зеркале выглядел как юный бог, я — как ощипанная суповая курица. Нет, стоп, перезагрузка. Анджей выглядел, как и положено возлюбленному богини, а богиня имеет право выглядеть как угодно. Вот так-то лучше. Кажется, мой "реберный ксилофон" и шрам подмышкой смущал его гораздо меньше, чем меня — лиловое на его боках и животе.

— В постель? — спросил он.

— В ванну, — покачала головой я. — Эти синяки просят гидромассажа.

— Да пустяк, — отмахнулся он, но в ванную все же отправился.

Когда я получше разглядела его, поняла, почему "пустяк". Моего Атоса разве что не переезжали бульдозером, все остальное с ним делали.

— У вас в агентстве все такие?

— Э-м... Предполагается, что тело, которое хранит телохранитель, — не его тело.

На шее он носил крест. Самый простой, никелевый. Тут у меня все и сложилось — и шрамы, и Ченстохова, и то, как он упорно сопротивлялся наваждению, что моему, что от Дмитрия...

— Ты "швейцарец"?

Он тихо засмеялся.

— Что ты. Я москаль.

Рассказывай, рассказывай, мальчик. Ты избавился от фрикативного "г" и научился в совершенстве имитировать этот жуткий петербургский акцент — гласные глотаем, согласные выплевываем — но речь украинца никогда не будет такой же монотонной, как речь урожденного северянина. Все равно что итальянца по-шведски выучить: интонировать он будет как итальянец, хоть ты стреляй в него.

Или он сказал правду, но имел в виду то же, что и я? И "швейцарец", и "москаль" означает "солдат"; только первый — наемник, второй — невольник.

— Ой, мати-мати, москаль у хате, пустуе-жартуе, не дает спати! — пропела я.

— Ой, доню, доню, не будь дурною, — подхватил Анджей довольно приятным баритоном. — Бей того москаля хоть кочергою.

Ну так и есть. Говорит-то он по-польски как поляк, а вот поет... Это даже не Львов, это сильно дальше на Восток.

— Ну, куда тебя такого еще и кочергой, — вздохнула я.

— Так ведь я не дам тебе спать.

— На что спорим, уснешь первый?

— В этом бурбуляторе — точно усну.

— А если я сделаю так?

— А-ах... тогда, пожалуй что и нет...

А ведь она почти угадала. Год назад его вербовали в швейцарскую гвардию. Их всех троих вербовали. И если бы у Энея не было "Луны", если бы он был просто отставным боевиком ОАФ, разошедшимся с руководством по земельному вопросу, он бы, вполне возможно, и согласился. Святой Престол — начальство уж точно не хуже прежнего, а умереть своей смертью не светит при любом раскладе.

Ванда сидела в кресле поперек — сама на одном подлокотнике, ноги на другом — и чистила апельсин. Эфирные масла взлетали маленькими сияющими тучками. Футболка Энея смотрелась на ней как античная туника.

Anything you can wear I can wear better. In what you wear I'd look better than you.[12]

Эней взял и себе апельсин. Они лежали пирамидкой, рыжие пушечные ядра. Как раз того сорта, который он любил — с толстой и мягкой коркой, легко сходящей, и очень сладкой мякотью, которая разваливается на дольки словно сама по себе под весом собственной сладости. А когда этот апельсин разламываешь на дольки, то среди больших обязательно есть маленькие — как эти сдвоенные лепестки у женщин... У Ванды, у Мэй...

Это казалось почти предательством, быть с Вандой и думать о Мэй, прием двойным предательством — но как он мог не думать о Мэй, если от нее получил то, что дарил Ванде?

Трезво оценивая свои достижения — не так уж много. Не до любовных изысков было юным супругам-террористам. Нет, он не опозорился и Мэй не опозорил — с эмпатом не приходится гадать, настоящим ли был оргазм. Но ощущение чего-то неправильного не унималось. Не греховного, нет, хотя формально это грех и дальше нужно будет действовать по процедуре, пусть Костя и дал понять, что процедуру усложнять не собирается... Нет, не получалось ощутить себя грешником.

Он просто делал что-то неправильно по здешним, земным меркам.

Или не он?

— Давай разбирать трофеи, — Ванда показала ногой на брошенную под вешалкой груду пакетов. — Я хочу в конце концов знать, что ты мне подарил. А что — я тебе.

Эней послушно принес двух "котов в мешке". Тугие синтетические коконы, которые потом можно будет использовать как мешки для сменной обуви или хозяйственные сумки, все предусмотрели ушлые маркетологи. На одном красовался кот с гусарскими усами, на другом — кошечка с ресницами.

— Как в детстве, — сказала Ванда, срывая печать. — Когда находишь подарок под елкой и не знаешь, что там такое.

— Я всегда знал. Нам дарили только то, что мы просим, — Эней тоже снял печать. — Ну как, просто выворачиваем все на пол или достаем по одному предмету и смотрим?

— По одному, — Ванда запустила руку в мешок по локоть и извлекла оттуда... что-то очень зеленое и растяжимое. — М-м, платье-чулок! Спасибо, как мило с твоей стороны. У тебя прекрасный вкус.

— Смеется гордая полячка над бедным Андрием, — Эней полез в свой мешок и нащупал тоже что-то трикотажное. Будем надеяться, достойная замена погибшему жакету. — Опа!

Секунд пять они молчали в изумлении. Потом Ванда покачала головой.

— А у меня вкус оказался не очень.

Свитер был оранжевый, ядреного мандаринового цвета, в вертикальную зеленую полоску с лихими ярко-голубыми диагональными росчерками.

— Нет, это... — Эней сглотнул, — прекрасно. Это совершенно незаменимая штука.

— Если бы я была Гвиневрой, а ты Ланцелотом, я бы заставила тебя это носить, — Ванда прыснула. — Но я не такая стерва. Можешь это сжечь. Или бросить в обменник. Или подарить первому попавшемуся хаосмену.

— Не собираюсь, — Эней примерил свитер к себе, хотя и так знал, что в "коте" все вещи его размера. — Я же сказал, совершенно незаменима штука при слежке.

— Ты издеваешься. Да она не просто бросается в глаза, она когтями в них вцепляется.

— Именно. Клиент и не захочет, а заметит, что за ним следит какой-то парень в вырвиглазном оранжевом свитере.

— А в чем смысл?

— Во-первых, цель слежки временами — просто нагнать панику. Дать понять человеку, что его пасут. А во-вторых, после того, как ты нагнал панику, можно позволить клиенту тебя "потерять". Он начинает считать себя самым умным, думать, что оторвался от слежки...

— И не заметит, что его одновременно пасет парень в скромном сером худи?

— Или девушка в скромном черном пальто. Ты сделала мне действительно нужный подарок, леди Гвиневра.

— Хо-хо-хо! — Ванда снова погрузила руку в мешок и достала пару синих чулок. Плотные цветные чулки чуть выше колена с броскими застежками на боку назывались почему-то стокингами, хотя это и значит попросту "чулок". Они как раз вошли в моду этой осенью, их надевали поверх колгот или леггинсов, отдельные отважные девы даже в начале декабря дефилировали в стокингах на голую ногу, сверкая синеватой плотью в просветах между краем чулка и кюлотами. Ванда немедленно свои стокинги надела и вскинула ноги поочередно, любуясь с видом художника. Стокинги обтягивали ее икры тесно, как вторая кожа, и Эней ощутил неодолимую потребность потереться о них щеками, причем так, чтобы... как там у этого китайского классика — "над плечами у него взошли две луны".

В конце концов, после стольких авансов пора уже затащить эту женщину в постель, а то все на полу да в ванной... И там на постели, среди сиреневых шелков, сиренево пахнущих сиреневой же лавандой, доказывать ей, что проступившие на боках "стальные хризантемы" просто так страшно выглядят, но уже совершенно не болят; доказывать, пока ее вздохи не перейдут в стоны и вскрики — и потом вместе соскользнуть в сумрак, в дремоту, не расплетая рук и ног, не разжимая объятий, целуя то ее грудь, то шрам совсем рядом.

Можно все — потому что настанет утро, и в свои права вступит "нельзя".

Под тяжестью этого "нельзя" даже голова не хотела отрываться от подушки поначалу. Рука затекла. Любовники, засыпающие переплетенными в экстазе, просыпаются, морщась от боли в одеревеневших конечностях.

— Ох-хо... — Ванда потянулась и села. На ее щеке отпечаталась прядь волос. — Ты мне ногу отлежал.

Эней послушно снял с нее стокинг — так и уснула в них, — и принялся массировать ногу.

— Другую, — Ванда снова упала в подушки. — О-о, да, вот так!

— Это... ощущение того, что праздник закончился, — сказал он, — мое или твое?

— Не знаю, — Ванда вздохнула. — Просто таково свойство праздников: заканчиваться. Ты обиделся?

Ей больно, сообразил Эней и ослабил нажим.

— Нисколько. Просто силу не рассчитал, я же до сих пор массировал только парней. — Хм-м, двусмысленно звучит, но она же понимает, да? — Так что если я перестараюсь, не жди, пока станет совсем неприятно.

Он закончил с одной ногой, взял другую — и по мере того, как поднимался от пальцев к лодыжке, чувствовал переход от сонливой апатии к приятной неге.

Если бы ты была двусторонним эмпатом. Если бы я был передающим. Я бы тоже мог передать, что я чувствую к тебе.

— Ты прекрасный массажист. Не хочешь поехать со мной в турне?

— Не могу.

— Жаль, — На самом деле ей ни капли было не жаль. И вопрос ее не то чтобы дань вежливости, а мгновенный каприз — но она осталась бы верна сказанному слову, если бы он ответил "да".

Даже если бы ей пришлось пожалеть об этом. Штука в том, что когда передающий эмпат жалеет о своем выборе — о нем жалеют все вокруг...

— Не о чем жалеть. У нас есть только настоящее, верно?

Я не могу передать тебе эмоции, но могу поцеловать внутреннюю сторону бедра чуть выше колена. Могу улыбнуться осторожно, как привык улыбаться, чтоб не пугать людей оскалом на неподвижной роже. Могу повторить поцелуй на полдюйма выше. И еще выше.

— Как хорошо, что ты все понял, — Ванда высвободила ногу и села рядом. — Дмитрий... был единственным, кто продержался долго. Ни один мужчина не вынесет жизни с женой, которая и рада бы порой подсластить пилюлю — да не может. С женой, которая берет его любовь — и высыпает охапками под ноги зрителям, а ему оставляет свою усталость, исчерпанность, раздражение... Пять лет назад я поняла, что так нельзя. Неправильно. Несправедливо. Теперь я сама решаю, когда заканчивается праздник. Ты с твоей работой... ты хотя бы знаешь, о чем я.

Эней снова кивнул. Его руки застыли. Понимание пришло мгновенно и захватило не только разум, но и тело. Такие штуки называются, кажется, инсайтами...

— Ты не обиделся?

— Нет, — он откинулся на подушки. — Не на тебя. На пана Эйдельмана.

Господин Эйдельман, ну вы и сволочь! Поддержку Ванде обеспечить. Ощущение стены.

...Это, наверное, должен был быть Цумэ. Он у нас эмпат, как и Эйдельман. И он, прямо скажем, бабник.

Ванда осторожно коснулась пятен на его боках. Синяки снова болели, а уж палитра — хоть на обложку романа "Все оттенки лилового".

— Нет, не за это, — он прикрыл глаза, взял ладонь Ванды и положил себе на грудь. — Это так, рабочий момент. Дело в том, что... шугануть Корбута — с этим бы прекрасно справились охранные службы "Куба". Эйдельману было нужно другое. Чтоб ты... увлеклась. Чтоб было из чего... сделать шоу. Для той части публики, которая... может видеть и оценить.

— Допустим. И что?

Эней открыл глаза и поднял голову. Нет, она не иронизировала. Она действительно не понимала.

— Он торговал твоими чувствами, Ванда. Он нанял нас, чтобы вызвать их — и выставить на продажу.

— Да, я поняла. Что из этого?

Эней завис. Он не знал, как объяснить ей, почему он сейчас хочет найти Эйдельмана и трясти, пока какая-то отсутствующая клепка не встанет на место. Почему так с людьми нельзя. Почему он считает, что так с людьми нельзя.

— Анджей, — Ванда притянула его к себе и взъерошила ему волосы. — Успокойся. То, что сделал Эйдельман... да, мне это не очень нравится, но ведь в конце концов то, что было... Это настоящее. Это не стало менее настоящим оттого, что кто-то подтолкнул нас.

Эней молчал.

— Послушай, — Ванда села рядом с ним. — Я так живу. Все на продажу. Вот почему со мной невозможно. Не я выбрала себе этот дар, но раз уж он есть... Я предпочла бы, чтобы эти выбросы зависели только от моей воли, чтобы я могла управлять ими, как голосом. Но я могу не всегда. И если кто-то мне в этом помогает — я только благодарна. Ты дал мне взлететь — спасибо тебе. Тебя подтолкнул Эйдельман? Спасибо и ему тоже.

Энею даже не пришлось подавлять злость — она куда-то сама ушла.

— Ты решаешь, когда кончится праздник, верно?

— Ага.

— Можно перенести конец еще на полчаса?

Она тихо засмеялась.

— До самолета еще девять часов. Четыре из них — твои.

— Наши?

— Наши.

_________________________

[1] - Все, что ты можешь сделать, я могу сделать лучше, я все могу сделать лучше, чем ты!

- Нет, не можешь!

- Да, могу. (англ)

[2] Мюзикл Ирвинга Берлина, написанный и поставленный в 1942 г. Посвящен истории женщины-стрелка Анни Оукли, звезды циркового шоу Буфалло Билла, и ее роману с другим участником этого шоу, стрелком Фрэнком Батлером. Мюзикл знаменит прежде всего своими вокальными хитами.

[3] «Живя искусством, живя любовью...» (ит.) – ария Флории Тоски из II-го действия оперы Джакомо Пуччини «Тоска».

[4] «Нет занятия, подобного шоу-бизнесу» (англ.) – песня из мюзикла «Annie Get Your Gun».

[5] «Мертвый! Мертвый! Мертвый!» (ит.) – слова Тоски над телом расстрелянного Марио Каварадосси, финал III-го действия оперы «Тоска»

[6] Стихи Алисы Орловой. Ее примечание к стихотворению: «В 1560 г. на место покойного капельмейстера базилики в Аквилее руководить капеллой был назначен Джорджио Манерио, ранее прозываемый Зорзи, родом из Пармы, музыкант более чем священник. В 1578 г. он написал "Первую книгу танцев" ("Primo libro de balli"), антологию музыкальных отрывков, где были собраны в том числе танцы, однозначно названые автором фурланами (фурлана - крестьянский танец - bjorn). Среди них всех наиболее загадочный и уникальный -"Скаразула маразула".

В письме, датированном 10 июня 1624 года, викарий куратор Палазоло делло Стелла жалуется трибуналу Сант-Уфиццо инквизиции Аквилеи на "преступное" и "безумное" поведение многих прихожан, которые регулярно в день перед Пятидесятницей справляют еретический обряд, состоящий в пении "в два хора", вероятно, мужской и женский, песни, именуемой "Скаразула маразула" ("Schiarazzola Marazzola"), далее - "пустая песенка" ("falalela"). Инструментальное, или, отчасти, хоровое исполнение аккомпанемента к танцу, который сопровождал сложную последовательность действий (шествие, погружение в воду с плугом или сохою). Этот ритуал глубоко укоренился в общине Палазоло. Он проводится по древней традиции с вечера Пятидесятницы (Троицы) до полуночи и повторяется два праздничных дня после этого торжества. Ритуал был действом, вызывающим дождь».

[7] - Все что можешь ты купить, я могу купить дешевле. Все могу купить дешевле, чем ты.

- Пятьдесят центов?

- Сорок центов!

- Тридцать центов?

- Двадцать!

- Нет, ты не можешь!

- Да, я могу, да, могу! (анг.)

(дуэт Анни Оукли и Фрэнка Батлера из мюзикла «Annie Get Your Gun»)

[8] «Все, что можешь спеть ты, я могу спеть лучше. Я могу петь лучше, чем ты!» (анг.)

[9] «Голубааая лунаааа!... Ты видела – я стоял в одиночестве!» (англ.) Американская песня, написанная в 1934 году композитором Ричардом Роджерсом на слова Лоренца Харта

[10] Все, что ты можешь сказать, я могу сказать нежнее. Я могу сказать все нежнее, чем ты. (англ.)

[11] Все, что ты можешь сделать, я могу сделать лучше, я все могу сделать лучше, чем ты! (англ.)

[12] Все, что ты можешь носить, я могу носить лучше. В любой твоей одежде я выгляжу лучше, чем ты.