Шанхайский транзит

Глава 1

Утро после свадьбы началось с Селиванова. Ровно в семь он постучал в дверь и, не открывая, сообщил через неё, что Аркадий Львович прислал мальчишку с запиской. Все готово, к десяти князя ждут в Управлении. А ещё Пётр Иванович хотел знать, закладывать пролётку или розвальни. Потому как Маруся со вчерашнего дня вся в лентах, и Ерёма снимать их не желает.

— Пролётку, — буркнул я в подушку. — Ленты пусть оставит.

За дверью помолчали. Потом шаги удалились. Судя по звуку этих шагов, управляющий рассчитывал на другой ответ. Селиванов любит, когда у князя всё чётко, по делу. А тут какие-то ленты.

Манью не спала. Лежала, подперев щёку ладонью, и разглядывала меня с большим интересом. Так смотрят на новую вещь. Купить купили, а куда поставить, ещё не решили.

— Что? — поинтересовался я.

— Ничего, — пожала плечами моя законная супруга. — Привыкаю.

— К чему?

— К тому, что вы храпите, князь.

Ну вот. Не прошло и суток, а уже претензии. Всё как у людей. Хотя... после брачной ночи я, пожалуй, мог бы теперь простить этой своенравной особе многое. Оказалось, мы с ней... как бы это сказать... идеально подходим друг другу во всех смыслах. Особенно в физических. То ли тело князя Арсеньева не имело особого опыта в общении с женщинами и его теперь таращило от восторга, то ли дело в тех странных чувствах, которые к китаянке испытываю именно я, но... Чёрт, это было круто. По-другому не скажешь. Не знаю, как мы не сломали топчан.

Я поцеловал супругу и выбрался из постели. Плеснул в лицо ледяной водой из кувшина. Костюм висел на спинке стула. Тот самый, вчерашний. Для встречи с губернатором сойдёт.

Лесопилка отсыпалась после вчерашнего. Из пакгауза, где ещё стояли буквой «П» свадебные столы, доносился богатырский храп. Судя по мощности звука, кто-то из казаков уснул прямо на месте. Дарья у крыльца столовой с мрачным видом выплёскивала в снег воду из ведра. Ей никакого жениха так и не досталось.

Ерёма запрягал Марусю под навесом. В гриве у кобылы болтались вчерашние ленты, розовые и голубые. Возница то и дело их поправлял, разглаживал и что-то ласково приговаривал. Маруся фыркала и косилась на него с подозрением.

Я постоял на крыльце, посмотрел на эту идиллию.

Еремей Кузьмич, бывший бакалейщик из Твери. Возил меня с тех самых пор, как мы перебрались на лесопилку. Исправно возил, ничего не скажешь. Кобылу берёг, лишних вопросов не задавал. И всё, что слышал по дороге, так же исправно доносил губернатору. Тоже без лишних вопросов.

Крот в коллективе — дело для любого бизнеса обычное. Главное, знать, кто он. Знаешь — пользуешься. Не знаешь — хоронишь бизнес. Я знал. И пользовался, чего уж там.

Но всему есть предел. Сегодня с этим вопросом пора заканчивать.

Тимоха уже топтался возле пролётки. Вид у вахмистра был помятый, но довольный. Как у человека, который вчера женился и пока ещё об этом не пожалел.

— Рахиль Соломоновна как? — поинтересовался я.

— Спит, — шёпотом сообщил пластун. И почему-то покраснел.

Следом из конторы выскочил Селиванов. Под мышкой амбарная книга, в нее засунута опись, на лице выражение человека, который всю ночь не спал и считал. Подозреваю, так оно и было. Пётр Иванович не мог допустить, чтобы губернатору досталось хоть одно бревно, не внесённое в бумаги.

Уселись. Ерёма тронул вожжи, и пролётка покатила к воротам.

Всю дорогу до Нового города возница что-то бубнил кобыле. Тимоха помалкивал и украдкой зевал в кулак. Селиванов шевелил губами над своей описью. А я смотрел на спину Ерёмы и прикидывал, как оно сегодня всё сложится.

Купчую Аркадий Львович составил так, что подкопаться к ней не смог бы даже сам Соломон. Губернаторские люди её смотрели, правили, снова смотрели. Два раза возвращали. Аркадий Львович оба раза что-то вписывал, и они успокаивались. Так что неожиданностей по идее можно не ждать. Но! Харбин такое место, что расслабляться не стоит. А губернатор такой человек, что расслабляться не стоит дважды.

К Управлению подкатили без четверти десять.

Аркадий Львович уже ждал у входа. Солидный, гладко выбритый, папка под мышкой. Увидев нас, приподнял шляпу и раскланялся так, будто мы встретились на светском рауте, а не у дверей китайской канцелярии.

Далее все прошло по привычной схеме. Часовые у дверей, гвалт в вестибюле, мраморная лестница, левое крыло. Оружие Тимоха сдал сам, без напоминаний. Караульные к нему, кажется, уже привыкли. Вахмистр по традиции остался в приёмной на банкетке. Мы втроём прошли в кабинет.

Народу там оказалось больше обычного. Сам губернатор. Чиновник с кисточкой и тушечницей за отдельным столиком, видимо, писарь. И ещё один китаец. Средних лет, в европейском костюме, в круглых очках. Сидел в углу так тихо, что я заметил его не сразу. Это, надо полагать, и был тот самый покупатель, который сегодня станет хозяином лесопилки. Тихий, надёжный, ни к каким делам не причастный. Лица не запомнишь, даже если очень постараешься.

Зиц-председатель Фунт, только китайского разлива. В прошлой жизни у меня таких было на полдюжины фирм. Сидят, подписывают, получают свой процент и ни о чём не спрашивают. Идеальные люди. Главное, вовремя их менять.

Бао поднялся навстречу.

— Князь. Примите мои поздравления. — Он склонил голову, помолчал и добавил: — Ваша супруга очень красивая женщина. Вам повезло.

Вот же жук. Ни одного лишнего слова. А сказано так, что понимай как хочешь.

— Благодарю, ваше превосходительство, — я подался немного вперёд и с улыбкой, заговорщицким голосом добавил: — Мне тоже так кажется.

Чай, само собой, уже стоял на низком столике. Куда ж без него. Губернатор собственноручно разлил его по пиалам. Пришлось пить. В последний раз, пообещал я себе. В Шанхае буду употреблять исключительно кофе. Ну или что там пьют приличные люди.

Потом взялись за дело.

Аркадий Львович читал купчую вслух, по-русски. Писарь водил кисточкой по китайскому тексту, сверял.

Пилорама. Склады. Пакгаузы. Котельная. Медчасть. Конюшня. Производство со всем оборудованием, включая две колонны системы профессора Бессонова. Торговая марка «Княжеский стандарт».

На этих словах Селиванов шмыгнул носом. Громко. Все посмотрели на него. Пётр Иванович сделал вид, что простыл, и с повышенным интересом уставился в свою опись.

— Пункт седьмой, — продолжил Аркадий Львович, не моргнув глазом. — Работники, кои пожелают остаться при производстве, остаются при нём на обозначенном жалованье. Без права увольнения в течение года, за исключением случаев пьянства, воровства и прочего непотребства.

Последнюю фразу, подозреваю, он добавил от себя. Для солидности.

Бао кивнул.

— Мне нужны люди, которые знают дело, — сказал он. — Не имею претензий к данному пункту.

Это мы уже обсуждали. Губернатор просто повторил для писаря. Чтобы тот знал: пункт седьмой одобрен лично.

Далее перешли к финансовой составляющей.

Покупатель, не вставая, протянул Аркадию Львовичу конверт. Поверенный неторопливо извлёк из него бумагу, поднёс к окну, изучил. Потом достал из кармана лупу и изучил ещё раз. Особенно подпись и печать банка. Бао наблюдал за этим без малейшего неудовольствия. Видимо, сам поступил бы так же.

— Чек на Шанхай, — сообщил наконец Аркадий Львович. — Банк надёжный. Всё в порядке, Павел Александрович.

Наличными, конечно, было бы привычнее. Кэш, как говорится, кровь любой экономики. Только кровь эту пришлось бы везти через японскую зону. А японцы, я подозреваю, очень любят пересчитывать чужие деньги. Особенно если намереваются сделать их своими.

— Наличные в дороге — лишний груз, — заметил я, пряча конверт во внутренний карман.

— И лишний соблазн, — согласился губернатор. Тоже, видимо, кое-что слышал про Чанчунь.

Потом перешли к спискам тех, кто уезжает.

Писарь выложил на стол стопку бумаг. Удостоверения на выезд, по одному на каждого. С печатью губернаторской канцелярии, с подписью. Всё как договаривались. Пятьдесят три души, если быть точным. Селиванов пересчитал их дважды, шевеля губами.

— Ваше превосходительство, — сказал я. — Тут небольшое дополнение. Ещё трое поедут. Княгиня Вера Николаевна Шаховская, её невестка и внук. Решили в последний момент.

Бао поднял бровь.

— Состав отъезжающих растёт, князь. А уезжаете вы послезавтра, позвольте напомнить.

— Уверен, в ваших силах решить данный вопрос за несколько часов, — вежливо улыбнулся я.

Губернатор что-то коротко бросил писарю. Тот макнул кисточку и принялся выводить иероглифы.

— И ещё одно. — продолжил я, когда писарь закончил. — Мою супругу прошу записать по крещению. Княгиня Мария Арсеньева.

В кабинете стало тихо. Писарь поднял кисточку и замер, не решаясь макнуть её в тушь. Номинал в углу, кажется, вообще перестал дышать. В их понимании князь Арсеньев совершенно наглый тип. лесопилка почти продана, а он второй раз подряд выдвигает новые условия.

Бао смотрел на меня долго. Секунд десять, не меньше. Лицо, как всегда, ничего не выражало. Только пальцы на подлокотнике кресла едва заметно шевельнулись. Будто перебирали невидимые чётки.

— Мария Арсеньева, — повторил он наконец. Медленно, по слогам.

— Жена должна носить фамилию мужа, ваше превосходительство, — уточнил я. — У нас так принято. А уж в документах тем более.

— У нас тоже, — сказал губернатор.

И кивнул писарю.

Тот выдохнул, принялся снова строчить. Затем Бао подписал бумагу. Аккуратно, неторопливо. Поднял на меня взгляд.

— Вы очень предусмотрительный человек, князь.

— Дорога длинная, ваше превосходительство, надо учитывать все обстоятельства.

Номинал поставил подпись под купчей и приложил личную печатку. Аккуратно, мелко, будто боялся занять на бумаге слишком много места. Аркадий Львович присыпал чернила песком, сдул, с поклоном передал бумагу губернатору.

Всё. Лесопилка больше не моя.

Актив продан, сделка закрыта.

Бао вопросительно посмотрел на меня. Мол, а остальное как же? Я сунул руку за пазуху, достал свёрток в клеёнке и положил его на стол.

Губернатор развернул клеёнку, посмотрел на бумагу. Не читал, нет. Просто смотрел. На оттиск круглой печати внизу листа. Потом сложил меморандум, сунул его во внутренний карман и застегнулся на все пуговицы.

— Копий, я полагаю, не существует? — спросил он как бы между прочим.

Вот оно. Самое главное.

Мозг заработал быстро. Соврать — губернатор не поверит. Не тот человек. Сказать правду — значит подставить Соломона. А вот вывернуть все так, чтобы ответ был и вроде его не было...

— Вы сами как-то сказали, ваше превосходительство, — заявил я с самым безмятежным видом. — Надёжных мест в Харбине мало, как и надёжных людей. Какой бы ответ сейчас ни прозвучал, вы всё равно в нём усомнитесь. Мы ведь решили, что наша дружба важнее прочего. Уверяю вас, всё так и осталось.

Бао помолчал. Потом тихо рассмеялся.

— Мудро, — сказал он. — Очень мудро.

Понял, конечно. Где-то в Харбине лежит ещё одна бумага. И пока губернатор ведёт себя по-дружески, она так и будет лежать. Тихо, никому не мешая. Нормальная страховка.

Губернатор поднялся, давая понять, что дела окончены. Я тоже встал.

— Что ж, князь. — Бао протянул мне руку. По-европейски. — Как это говорят русские... Скатертью дорога? Верно?

Аркадий Львович закашлялся. Селиванов уронил опись.

— Не совсем, ваше превосходительство, — сказал я, пожимая сухую губернаторскую ладонь. — Так говорят, когда гостя выгоняют.

— А. — Бао задумался. — Тогда счастливого пути. Так верно?

— Так верно.

Я уже взялся за ручку двери, когда вспомнил. Вернее, сделал вид, что вспомнил.

— Да, ваше превосходительство. Ещё одно. Возница мой, Еремей. Человек полезный, дорогу к вашему Управлению знает лучше меня. Лошадь при нём, Маруся. С характером, чужих не любит. Оставляю их при лесопилке. Дарю.

Губернатор посмотрел на меня. Я на губернатора. Секунду, вторую.

— Щедрый подарок, князь, — произнёс он наконец.

— Он и так был ваш, ваше превосходительство. Я только придал этому статусу официальный вид.

Бао рассмеялся снова. Надо же. Кажется, я сегодня перевыполнил план по губернаторскому веселью на годы вперёд.

Тимоха поднялся с банкетки, едва мы вышли из кабинета. Посмотрел вопросительно.

— Всё, — сказал я. — Продали.

Вахмистр кивнул. Получил у караульных свой кинжал, придирчиво осмотрел, сунул на место.

На улице Аркадий Львович откланялся. Сказал, что Соломон Маркович ждёт отчёта и что без отчёта Соломон Маркович ему жизни не даст. Пётр Иванович отправился с ним. Ему тоже было что сказать Соломону.

Ерёма ждал у пролётки. Маруся переступала копытами, ленты в гриве трепал ветер. Увидев меня, возница сорвал шапку.

— Домой, ваше сиятельство?

— Слезай, Еремей Кузьмич, — спокойно сказал я.

Ерёма растерянно моргнул. По имени-отчеству я его не называл с того самого дня, как он подрядился нас возить.

Слез. Встал возле кобылы, мнёт шапку в руках.

— Обратно поедешь один, — сказал я. — Но не на лесопилку. До своего отъезда видеть тебя не хочу. Как уеду, вернешься. Останешься при новом хозяине. Тем более ты так хорошо ему служил. Уверен, не обидит.

Ерёма побледнел. Понял сразу. Не дурак всё-таки.

— Ваше сиятельство... Ваша светлость... — голос у него сел, и он, кажется, сам не заметил, как спутался. — Я ж... Христом богом... Я ж ничего худого...

— Знаю, — сказал я. — Потому ты и живой.

Возница замолчал. Губы у него дрожали. Тимоха за моей спиной молчал тоже. Только сопел. Тяжело так, со значением. Ему, подозреваю, подобный исход казался чересчур мягким.

Еремей постоял ещё секунду. Потом нахлобучил шапку, поклонился. Низко, в пояс. Полез на облучок.

Маруся тронулась. Ленты в гриве мотнулись на ветру. Пролётка покатила по площади, свернула за угол и пропала.

— Мягко вы с ним, Павел Саныч, — буркнул вахмистр, когда пролётка скрылась из виду.

— Он свое получит, Тимофей. Не от меня. Карма всегда работает исправно.

Пластун подумал. Хмыкнул. Насчет кармы он явно не был уверен потому что не знал, что это такое. Но спорить не стал..

Обратно ехали на извозчике. Китаец на облучке, лошадёнка тощая, сани скрипят на каждой колдобине. Князь Арсеньев с чеком на охренительную сумму во внутреннем кармане трясётся по Харбину в драных санях. Ну и ладно. Зато никто ничего никому не доложит.

Как только вернулись на лесопилку, я сразу нашел медника Лю. Он ждал меня в цеху. Я еще пару дней назад велел Селиванову обеспечить присутствие мастера в конкретное время, в конкретный день.

Лю у нас глухонемой. Так что объяснялись мы с ним, как всегда, на пальцах. Я положил перед ним деревянный брусок, который Осеев выпилил накануне по моей мерке. Потом ткнул пальцем в ящик с оловом и свинцом. Потом обьяснил, что таких брусков мне надо будет не менее двадцати штук.

Лю повертел "макет" в руках. Взвесил на ладони. Посмотрел на меня. Ничего не спросил. Только кивнул и пошёл разжигать горн.

К вечеру на верстаке в ряд лежали тускло-серые бруски. Ровные, одинаковые, один в один. Селиванов, который заглянул в цех по своим делам, остановился, посмотрел на них

— Это ещё что, ваше сиятельство?

— Припой, — коротко ответил я.

— Припой, — повторил управляющий. Подумал. — А на кой нам припой? Колонны-то теперь губернаторские.

— Пригодится, — туманно ответил я.

Пётр Иванович посмотрел на меня как на психа. Потом вздохнул и пошел к выходу.

Я не стал объяснять Петру, что всё это нужно для японцев. Потом сам увидит и всё поймёт.

Бруски забрал Тимоха. Отнёс к себе, разложил на столе. Каждый завернул в тряпицу. Плотно, аккуратно, будто настоящие золотые слитки. Затем уложил их один к одному в чайный ящик с медными уголками. Тот самый, в котором возил невесте «подарки». Сверху пристроил крышку. Перевязал лентой. Бант вышел такой же кривой, как в прошлый раз.

— Может, новый бант навязать, Павел Саныч? — спросил он, критически оглядывая свою работу.

— Не надо, — хмыкнул я. — Этот оставь.

Осеев тоже был занят делом. По моей, естественно, указке. Алексей всю ночь просидел в сарае при пилораме. С лакированной коробкой, в которой лежал японский сервиз. Утром инженер вынес коробку и поставил передо мной на стол. Вид у него был невыспавшийся, на пальцах — следы лака.

Коробка выглядела в точности как раньше. Ни царапинки. Я откинул крышку, посмотрел на тонкие чашки в шёлковых гнёздах. Закрыл. Снова открыл. Закрыл.

— Как просили, Павел Александрович, — сказал Осеев.

— Спасибо, Алексей.

Это был второй сюрприз для японцев. Вернее, защита от их загребущих лап. Защищал я кое-что конкретное. Печати отца Манью, без которых до шанхайских счетов нам не добраться. Их Осеев спрятал внутри коробки. Буквально.

Мою супругу тем временем взяли в оборот Шаховская и Мария Фёдоровна. Дамы извлекли откуда-то дорожное платье, тёмно-синее, с высоким воротником. И шляпку. С вуалью. Полдня подшивали, подкалывали, примеряли. Манью стояла посреди комнаты, как статуя, которую одевают к празднику. Как только я вошел в комнату, глянула на меня так, будто все происходящее исключительно моя вина.

— Я похожа на русскую барыню, — сообщила она.

— Княгине Арсеньевой так положено, — сухо заметила Шаховская, прежде чем я успел ответить. — Привыкайте, голубушка.

Сквозь вуаль я не видел лица Манью, но, судя по тому, как дёрнулся край шляпки, супруга закатила глаза. Шаховская сделала вид, что ничего не заметила. Мария Фёдоровна одобрительно кивнула. Она, кажется, единственная из всех получала от происходящего искреннее удовольствие.

Казакам выпала своя забота. Винтовки у них числились за гарнизоном. Значит, гарнизону их и сдавать.

Никифоров с утра повёз полковнику Юаню оружие тех, кто уезжает. Вернулся к обеду, мрачнее тучи. Без винтовки казак, как он выразился, всё одно что баба без юбки. Срам один.

— Расписку взял? — спросил я.

— Взял, ваше сиятельство. — Урядник протянул сложенную бумагу. — С печатью ихней. Всё честь по чести.

Я развернул, глянул. Иероглифы, красный оттиск печати. Прочесть, понятное дело, не смог ни слова. Сложил обратно и убрал в бумажник.

Остальные собирались кто во что горазд. Гастон отвинтил с ящика для инструментов медную бирку и вместо неё прикрутил ту самую заводскую табличку от танка. Шэнь укладывал в сундучок свои корешки. Каждый в отдельный мешочек, каждый мешочек подписан. Лебедев рядом укладывал свои склянки. Они перебрасывались короткими фразами и, кажется, выглядели вполне довольными.

Вечером следующего дня в конторе стало пусто. Сейф стоял открытый, на полках ни бумажки. Столы, стулья, шкафы остались на месте. Губернатор покупал завод вместе с мебелью. Только моего здесь больше ничего не было.

Я сидел за столом и смотрел в окно. Во дворе горели фонари. У пакгауза казаки увязывали последние узлы. Из столовой доносились голоса, кто-то смеялся. Последний вечер на лесопилке.

Завтра поезд. А потом — Чанчунь. Первый сложный этап на нашем долгом пути.