Шаньго чжуань. След дракона в небе

Пролог

Мир, разодранный пополам — вёсны к осеням не вернуть:

Рвётся нитка, скулит игла. Половину бери, да в путь.

Старым — цитра, грядущим — меч. Осень благостно пьёт вино,

А весне достаётся желчь. Но не всё ли теперь равно,

Раз моя сторона — весна? Плачет кисть, тетива поёт.

Расскажи безымянным снам, как и я потерял своё

Имя.

Глава первая. Правитель Дуншаня ищет и находит цели, осенний лёд тает с приходом зимы

Осенью того года адепты «матушки Кён» вновь напомнили о себе. Пока в других частях горной страны лютовали цензоры и гонители книжников, в нашей области полыхал красно-чёрный костёр: на всех яньских площадях «добродетельные сыновья» с утра до ночи возвещали гибель прежней эпохи и рождение новой. К их атрибутам добавились знамёна с зелёной крысиной мордой и многозначительной надписью: «Грядёт». Время было самое подходящее: близилось начало нового шестидесятилетнего цикла и трёхсотая годовщина великого бедствия, — и столь серьёзное календарное событие действовало на слушателей гипнотически. Проповеди учения о верности долгу завершались теперь горячим обещанием, что совсем скоро Сын Неба руками честных и благородных выметет из империи всякую скверну.

Учёная молодёжь перемигивалась и перешёптывалась (естественно, имея собственное представление о том, кто в этой истории «скверна», а кто «честный и благородный»), а местные правители казались совершенно сбитыми с толку. Всё это до боли напоминало анекдотец о сунском даосе, который скандировал на площадях: «Пропади, бесовское отродье! Упырей и демонов — в туман!» — а на каторгу в итоге угодил не в меру ретивый градоправитель, решивший судить его за подстрекательство к действиям против властей. Задавать сектантам наводящие вопросы никто не хотел, и их просто до поры не трогали. В итоге чуть ли не вся область Янь, включая рьяных рационалистов, через пару месяцев твёрдо верила: «грядёт» и «совсем скоро».

От года Деревянной Крысы ждали очень многого — каких-то удивительных потрясений. Забегая вперёд скажу, что для меня он в чём-то действительно стал переломным, но кто бы мог знать, что́ на своих рогах принесёт Бык… Но обо всём этом будет время рассказать впоследствии. Пока же Крыса с Быком, авангард новой эпохи, только маячили впереди, а нам свиным хвостом помахивала эпоха прежняя, не спешащая сходить на нет.

Я хорошо помню её последнюю зиму. Помню, как в первый её день, возвращаясь домой, обернулся на оклик: ко мне сквозь густой снегопад спешила фигура в тёмном плаще с надвинутым на глаза капюшоном. Помню срывающийся голос, произнёсший, едва мы поравнялись: «Вам угрожает опасность!» И помню вместо тревоги ощущение маленькой победы…

За месяц-полтора до этого господин Чхве после рутинной утренней встречи попросил меня остаться и пройти с ним в кабинет. К тому времени всё, что можно было сказать о разгроме «дикого края» — в том числе и моей скромной роли, — уже было сказано, но, проходя по галереям, префект заговорил об этом вновь:

— Как же нам повезло, мой мальчик, найти тебя тогда на юго-востоке Чжао. Ведь именно ты ускорил продвижение циских войск и победу над разбойниками — тем более желанную, что, если до неё мы помышляли о средствах, то теперь обретена цель. Год назад, когда мы втроём задумали здесь своё предприятие, — он говорил, конечно, о строительстве воздушной лодки, — я думал о том, чтобы приблизить далёкие друг от друга части горной страны и, возможно, даже покончить с войной на юге… Но не отпускала мысль, что рассуждаю я слишком мелко, непростительно мелко по сравнению с первоначальным замыслом Первого Лидера.

Господину Чхве не было нужды говорить подробнее. Я хорошо помнил сказанное год назад. Великий предок Сына Неба мечтал о дальних экспедициях. Возможно, где-то есть другая такая же горная страна, где обитают потомки равнинных жителей? Возможно, туман не перекинулся на моря, и на каких-нибудь далёких архипелагах тоже сохранилась жизнь — даже более развитая, чем у нас? Но даже если мы единственные на всей планете, что́ мешает нам освоить и заселить эти горы и острова?

— Но для нас, в отличие от Цзи Далуна и его окружения, не существует ничего, кроме наших двадцати областей, — печально заключил правитель Дуншаня и, пройдя в кабинет, дал мне знак прикрыть двери.

Внутри на столике для письма лежал знакомый мне фолиант. Чхве называл его просто «Кодексом», хотя на тиснёном кожаном переплёте, взятом в своё время у приключенческого романа, красовалось совсем другое название: «Облик летящего дракона, или Яблоки в серебристом футляре». Первый иероглиф (он же основной заголовок) — занимал добрых две трети обложки. Я не встречал его более ни в одном тексте, а исполненный в декоративном начертании и вовсе принимал за геометрический узор, пока однажды префект не прочёл всё название при мне и не объяснил, что эта золотистая решётка читается «да» и означает видение дракона в полёте.

Глядя, как правитель листает жемчужину своей библиотеки, я невольно пытался вообразить, о чём мог быть роман, столь вычурно озаглавленный, хотя к нынешнему содержанию книги прежнее название не имело уже никакого отношения. «Кодекс» был сшит из случайных записей, сделанных господином Чхве за несколько лет, и старинных документов, волею судьбы попавших ему в руки. В своё время с него и начался «Большой свод всеобщих знаний», работа над которым шла на Дуншане с первого дня пребывания Чхве Гванджо в должности префекта.

Мне доводилось видеть отдельные листы «Кодекса», но не пролистать его целиком, так что книга неизменно преподносила мне сюрпризы. Сейчас, словно опровергая только что сказанное хозяином, она раскрылась на развороте со сложенной географической картой. Чхве аккуратно разложил её, так что она заняла весь стол, и подозвал меня к себе.

— Вот таким был наш мир до великого бедствия.

Старинная карта смотрелась пёстро и непривычно, глаза разбегались, но я был в восторге. Впервые передо мной была вся планета! И не нынешняя, окутанная туманом, а та, историю которой искал мой отец. Странные значки перемежались надписями на незнакомом языке, но префект уверенно показывал великие города и реки, равнины и моря. Я следовал взглядом за его пальцами и жадно ловил названия легендарных государств: Тайлэй, Юаньтоу, обломки Ланхуа, Байю, индийские державы Чжэло, Цзи и Моцзето… В то, что всё это было на самом деле, одновременно верилось и не верилось. Наша горная страна занимала в мире совсем небольшое место. Когда я робко указал на возвышенности рядом с ней и предположил, что отправиться можно к ним, господин Чхве улыбнулся:

— Знал бы ты, как до них далеко. Но даже будь у меня карта во много раз крупнее и подробнее, я бы поостерёгся ей верить. Помнишь стихи Опалённого Ли о Железном хребте?

«Предания низин», сборник историй докатастрофного мира, завершаются воспоминаниями Ли Цзунчжи, одного из соратников Первого Лидера. Покуда была надежда спасти ещё хотя бы одного человека, капитан Ли оставался внизу, а подниматься начал, когда ядовитый туман уже был ему по горло. До последнего он продолжал смотреть на содрогающийся юг и, говорят, написал следующие строки:

Застыл я у каменных стоп, со всеми иными уравнен. Молчит путеводный снаряд, растерзаны ориентиры. Земля исторгается ввысь, царапает небо о камни, Смотрю — у меня на глазах ломаются линии мира: Низринут Железный хребет, вскормивший владыку Тайлэя; Упали Дашань и Сюнъя, навстречу друг другу шагнувши; Равнина дугой поднялась, хребтом исполинского змея… Как нынче в тумане искать мою заплутавшую душу?

Иными словами, рельеф планеты мог измениться до неузнаваемости, а отправить воздушную лодку в свободный, безвременный полёт было бы чрезмерной роскошью. Как отыскать непокрытые туманом участки суши, которые могли стать приютом беженцев? Но я уже знал: при кажущейся неразрешимости задача решена. Страницы «Кодекса» перелистнулись, и я увидел планы крепости Антей и почерк учителя Яо.

— Это было в том халате с разбойничьей заставы, — произнёс Чхве. — Как видишь, мой мальчик, сбором старинных знаний занимался не только я.

При этих словах сердце ухнуло в груди, словно я где-то недоглядел и попался в ловушку. Неужели префект знает о «тайных учёных» и пригласил меня на допрос? Но нет, дальнейший разговор пошёл о Вэйминьском князе, и я сам достроил для себя логическую цепочку. Было ясно, что записи сделаны недавно, но повествуют о событиях, которым не менее двухсот пятидесяти лет, и то, что нашли их за подкладкой даосского халата, который я «опознал» как вещь из Баопина, позволяло предположить, что в столичной библиотеке работали тайные агенты князя — как на господина Чхве работал Су Вэйчжао.

— Что́ было на уме у императорского дяди? Едва ли мы узнаем это теперь, но его материалы нам очень пригодятся! Располагайся удобнее, тут есть о чём поговорить. Сейчас принесут чай. — И он дважды позвонил в колокольчик.

Через пару минут двери открылись, и с подносом вошла высокая, стройная девушка лет двадцати пяти в траурном белом платье. Наши взгляды пересеклись — и мы, конечно, друг друга узнали. Господин Чхве всплеснул руками:

— Милое дитя, к чему было так утруждаться! Я накажу дворецкого за нерадивость!

Не сводя с меня глаз, девушка ответила:

— Служить вам, дорогой дядя, — счастье, которое не хочется уступать другим. Но я не знала, что у вас… гость… Иначе, конечно, не посмела бы войти. Прошу меня простить.

— Теперь ты ещё и извиняешься! — рассмеялся Чхве. — Ты, однако же, хитришь, Юлань, причём делаешь это неумело. Говоришь, не знала о том, что у меня гость, а сама принесла чайник и две чашки. Впрочем, юности простительно любопытство.

Он так же, со смехом, представил нас друг другу, назвав вошедшую своей племянницей Жэнь Юлань. Девушка попыталась улыбнуться, но всё это время лицо у неё было напряжённым. Когда она поставила поднос на чайный столик и с поклоном удалилась, префект спросил меня:

— Что с тобой, мой мальчик? Ты смотрел так, будто увидел призрак. Вы что же, были знакомы раньше?

— Да, — ответил я. — Это барышня Пэн, дочь юминского судьи.

И вкратце рассказал о нашей встрече в кумирне Благостного Просвещения и о бегстве из селения, оказавшегося в руках мародёров, добавив, что умалчивал об этом прежде, потому что не знал, на каком счету в итоге оказался в столице сам покойный судья Пэн. В Тайцзине его могли назвать и стойким ревнителем закона, и злостным подельником бандитов; а внезапно «ожившую» дочь — как выгодно пристроить при дворе, так и казнить за мятеж.

Господин Чхве кивнул. На Дуншане барышня Пэн объявилась в разгар Похода великого отмщения — оборванная, голодная, запуганная. Она бежала в родные края в поисках защиты, но ведь ни родственников, ни знакомых у неё здесь не осталось. Кому довериться из бывших сослуживцев отца, она не знала, и в отчаянии пришла в ямынь, где рассказала правителю о себе и попросилась в служанки. Сжалившись, Чхве принял её как родную и поселил во флигеле под вымышленным именем (жить под собственным беглянка опасалась, вероятно, по тем же причинам, которые ранее озвучил я).

— После смерти моей супруги дому в любом случае не хватало женской руки, — говорил префект. — Здесь она в безопасности и может соблюдать положенный траур; впрочем, с тобой, своим спасителем, ей бы полагалось вести себя приветливей. Спрячься-ка в боковой комнате, я попытаюсь выяснить, в чём тут дело.

Через четверть часа я, сидя за стеной, услышал, как вновь открылись двери кабинета, и голос Жэнь Юлань (отныне я буду обозначать её так) произнёс:

— Дядюшка, я пришла забрать чайный прибор. Ваш гость, я вижу, ушёл?

Господин Чхве, вероятно, кивнул, и Юлань продолжала:

— Милый дядюшка, остерегайтесь его, это страшный человек! Помните, я говорила вам о гибели моей семьи в Юмине? Ваш помощник был там с бандитами и вместе с другим негодяем вёз меня в подарок главе разбойничьего совета. Не знаю, какими правдами и неправдами он заполучил ваше драгоценное доверие, но это двурушник, на чьей совести, возможно, кровь моего младшего брата, Пэн Бо!

На этих словах я чуть не вскрикнул от негодования.

— Вспомни историю наших небесных предков, — мягко отвечал префект. — Управитель И был советником в царстве Ся, но шанский Чэн Тан мог на него положиться. Цзыгун побывал при дворе четырёх властителей, но пёкся лишь о судьбе княжества Лу. Обласканный узурпатором Ван Юнь оставался верен Ханьскому дому, а проницательный Ди Жэньцзе был канцлером в кровавые времена императрицы У, но делал всё для восстановления династии Тан. Из более поздних примеров — адъютант Сыма, благодаря которому Второй Лидер одолел мятежного генерала Ма Гао. Когда человек находится среди отъявленных мерзавцев, это порою говорит не о трусости и вероломстве, но о доблести и верности. Уверен, всеми своими словами и поступками мой помощник старался выручить вас из беды. Он рос у меня на глазах, и я не вижу ни малейшего повода в нём усомниться.

К моему лицу вновь прихлынула краска, но уже не гнева, а стыда — хороша же моя плата за такое доверие господина Чхве! Выполняя его поручения, докладывая о работе, строя планы на будущее, я пытаюсь юлить и тайком проворачивать что-то своё, словно нахожусь на службе у противника… Почему, почему мой отец так хотел когда-то, чтобы тетрадь в белом бархате не попала в руки дуншаньского правителя? И был ли он прав в этом последнем желании?

— Как жаль, что разговор оказался перебит, — вздохнул господин Чхве, когда я вернулся из боковой комнаты. — Не стоит возобновлять его сегодня, время терпит. Продолжим завтра в четыре часа пополудни.

С тех пор обсуждение записок о крепости Антей шло у нас ежедневно — и чаще во внутреннем дворике, а не при закрытых дверях кабинета. В конспекте «индийского граната» имелись неоднозначные места и пробелы, и я, помня слышанное от учителя Яо и от Пак Симона, умело трактовал текст и восполнял недосказанности — под уважительные взгляды Чхве. Когда заговорили о защите от тумана и таинственном генераторе, я своевременно преподнёс префекту и серебристого истукана — улов несчастного Барабанчика. Беседы затягивались на несколько часов — особенно насыщенных, если к нам присоединялся администратор Ли, — и мы успели обговорить, кажется, всё, что было известно о древней крепости, её расположении и устройстве. Но об этом будет рассказано в свой черёд.

Будь живы Яо Шаньфу и У Чжайбо, я мог бы их порадовать: ведь и наш тогдашний замысел начинал исполняться. Но, увы, делиться радостью было не с кем, а общение отныне шло в одном-единственном направлении. Дома по вечерам я старался навести порядок в архивах покойного Яо и не столь многочисленных документах отца, но словно не находил в себе сил вчитываться в это богатство — все мои мысли оставались в доме префекта. При этом я почему-то не задумывался о том, чего ждут от экспедиции господин Чхве и Ли, — как и о том, что сам рассказывал в те дни значительно больше, чем слушал.

В эти недели я то и дело пересекался с Жэнь Юлань. Она часто выходила на прогулку во внутренний сад, совершенно уже не смущаясь нашей компании, и заботилась о том, чтобы на столе у нас всегда было достаточно чаю, но со мною, как и в первый день, держалась холодно и подозрительно и избегала всякого общения.

Так прошла осень.

В первый день зимы повалил снег — словно только и ждал этого дня. Я направлялся из ямыня домой, и вдруг меня окликнули. Позади, в начале безлюдной улицы, стояла девушка в длинном зимнем плаще. Я сразу узнал Юлань. Увидев, что я остановился, она устремилась ко мне, и, едва добежав, сказала: «Вам угрожает опасность! Только что я случайно услышала дядюшкин разговор. Вашим адресом заинтересовались люди Шэн Яня. Я не знаю, о чём речь, но мне за вас стало страшно».

Всю суть её слов я осознал чуть позже. А в ту минуту с меня было довольно растаявшего льда.

Глава вторая. Верный слуга делит сокровища, опасливый губернатор добивается своего

В далёком детстве я зачитывался историями о подвигах небесного богатыря Сюаньдэ и его побратимов. И если поначалу все опасности, которые встречались у них на пути, заставляли меня сопереживать героям и тревожиться за их судьбу, то позже, когда судьба подарила ему премудрого советника Кунмина, интрига не то чтобы исчезла, но стала совершенно иной. Я уже точно знал: что бы там ни задумывали враги, прозорливец разобьёт их козни одним изящным манёвром, — оставалось только узнать, каким именно.

Так и теперь, получив тревожную весточку от Жэнь Юлань (к тому же с указанием на самого господина Чхве), я полагал, что префект наверняка уже во всём разобрался и после очередного совещания познакомит меня и с проблемой, и с решением. Но прошла утренняя встреча, миновала послеполуденная, а он молчал. Словно ничего и не было. Напрасно я ловил какие-то намёки и жесты — нет, ему как будто решительно нечего было мне сообщить.

Поразмыслив, я успокоился: Юлань наверняка ошиблась, да и с какой стати меня бы разыскивали люди императорского шурина? Но вечером слуга из дома Чхве принёс мне записку: «Всё подтверждается. Заклинаю вас, будьте осторожны. Ю». А на мой вопрос память тут же нашла ответы. Их оказалось даже слишком много.

Я вспомнил, конечно, о деле Су Вэйчжао, но ведь сколько зацепок было оставлено за последние полтора года! Легкомысленные беседы в Аньи, спешный визит в Баопин и весь дальнейший путь с Хуан Чжэлу — любого эпизода этой истории хватило бы, чтобы как минимум упечь меня в застенки до разъяснения. Против меня свидетельствовали и трость в горящей молельне, и подложные паспорта, розданные в присутствии чрезвычайного докладчика Бяня — он, кстати, подозрительно исчез, и после похода на «дикий край» в слободе его не видели. Я корил себя даже за то, что в Дайча меня потянуло обследовать заброшенный даосский монастырь… ведь не где-нибудь, а в Девяти областях, нашпигованных доносчиками и наушниками!

С другой стороны, Дворцу Львиных Ступеней я мог быть интересен не сам по себе, а как некая рукоятка, за которую можно ухватить кого-то другого. Того же господина Чхве, или губернаторов (тут уж на выбор — циского или яньского, они оба оказались на плохом счету), или даже те столичные силы, с которыми был связан покойный Юань Мин.

Однако всё это — лишь в том случае, если я в принципе знаю зацепки и могу угадать причину. А ведь возможны обстоятельства, о которых мне не известно ничего. Только накануне я не видел никаких угроз и почитал себя достойным наследником своего отца, сумевшего раз и навсегда скрыться от ненужных глаз, и вдруг обнаружил, что я неблагонадёжен, сомнителен и хуже того — весь на виду.

Почему же молчал господин Чхве?

На другой день я нарочно разыскал администратора Ли, мы пробеседовали целый час во внутреннем дворике гостевого архива — и вновь ни слова о Шэн Яне и угрожающей мне опасности. Неприятно было думать, что меня пытаются водить за нос — либо Юлань, которую я так хотел видеть своим другом, либо префект и его советник, которых совершенно не хотелось видеть врагами, — но иного объяснения я не находил. Мне вновь не хватало учителя Яо — мудрого наставника, да и просто собеседника, с которым можно всё проговорить.

Вероятно, домашним слугам моя тревожность была слишком заметна, и старый Чжан, принесший мне вечером чай в кабинет, деликатно спросил о причинах. Я отвечал сбивчиво и, кажется, не вполне связно, но Чжан понимающе кивнул и произнёс:

— Вашему отцу трижды приходилось срываться с места и бежать, когда к тому побуждала обстановка. Из столицы и из области Шу удалось уйти заблаговременно, но на окраине Вэй он разминулся со смертью на считанные часы. В вашем случае, если опасность действительно существует, вернее всего будет действовать упредительно и покинуть Дуншань. Повод для тревоги мне дают лишь два обстоятельства. — Старик заговорил медленнее, тщательно выбирая слова: — Ни в коей мере не вмешиваюсь в те благородные занятия, в которых подвизались ваш благодетельный отец, вы сами и доброй памяти учитель Яо, но хочу напомнить о внушительном собрании бумаг и редкостей, составленном за последние годы.

Он сделал паузу, как бы давая мне обдумать услышанное. По здравом рассуждении, отцовская коллекция выглядела более или менее безобидно (мало ли кому нравятся старинные вещицы), но архив было равно опасно и брать с собой, и оставлять, а тем паче прятать где-то в доме или в саду, ведь так он тем более привлечёт внимание блюстителей государственной безопасности, если те всерьёз займутся обыском. Да, главной загвоздкой были бумаги. И, конечно, Звёздная Цитра.

— Что если оставить рукописи в закладной лавке как посылку до востребования?

— Это была и моя мысль, — поклонился Чжан. — При этом разумно было бы разделить архив на пять или шесть пакетов и в несколько дней разнести в разные ломбарды. И, конечно, вам не следует быть ни адресатом, ни отправителем. Дерзну предложить на эти роли доверенных слуг, в которых могу быть совершенно уверен. После вашего отбытия я дам им расчёт, а когда беда минует и вы сможете вернуться, все мы будем счастливы вновь собраться под сенью вашего дома, где бы он ни находился.

Получив моё согласие, он собрался уйти, но я его задержал:

— Ты говорил о двух поводах для тревоги. Какой же второй?

— Когда покойный хозяин скрывался от опасностей, я всегда был рядом с ним. Сердцем я хотел бы сопровождать и вас, но рассудком понимаю, что в своей дряхлости буду вам уже обузой, а не помощью. Вот что тревожит меня во вторую очередь.

Отвлекусь от повествования и расскажу об одной беседе, которая состоялась в моё первое путешествие. В бэйлунском поместье Лю Эрфаня кто-то из нашей делегации сравнил наш маршрут с романом «Чародейское кольцо» небесного литератора То, и речь зашла об этом произведении. Нужно сказать, что в среде интеллектуалов подобные разговоры — сродни прогулке над пропастью: текст романа почти утрачен, редко кто прочёл его хотя бы в переложении, но рассуждать о его необычайно глубокой философии — исключительно хороший тон, — если только не сорвёшься и не обнажишь своего невежества. Инспектор Чжэн Лу, признанный знаток эпоса То-цзы, многозначительно изрёк, что путь наш скорее напоминает великий переход бессмертных через ледники, разве что с востока на запад:

Чужая гордыня вела нас дорогой лишений, Чужие обеты звучали, как трубная медь. Рождённые в жизнь, мы взбирались по белым ступеням, Чтоб снова спуститься на землю рождёнными в смерть. Рождённые в радость, тоске мы стремились навстречу. Рождённые в свет, мы брели во владения тьмы. И кроме тщеславья и клятв, объяснить было нечем Лишенья и горе, которые выбрали мы.

Узнав, что эти строки принадлежат самому Чжэну, собеседники буквально забросали его просьбами прочесть ещё что-нибудь о том или ином персонаже «Чародейского кольца», и господин инспектор благодушно блистал, пока кто-то не спросил о преданном Шаньму. К нашему удивлению, стихов о нём у Чжэна не оказалось.

— Видите ли, — произнёс тогда инспектор, — образ верного слуги не вызывает у меня интереса. Он лишён новизны, лишён надлома и выбора. Всё, что можно о нём сказать, уже сказано в трактате «О верности долгу».

В вопросах литературного вкуса не смею ставить себя выше инспектора Чжэн Лу, но, честное слово, вспоминая самоотречение старого Чжана, Ван Минхёка и многих других слуг нашего дома, я не могу не видеть для себя великого нравственного образца. Особенно сейчас, когда мои взгляды на мир существенно изменились.

Итак, мы распределили, с кем и когда бумаги «тайных учёных» прибудут в дуншаньские ломбарды; «индийские гранаты» и другие редкости я роздал домашним, а Звёздную Цитру за неимением иных вариантов решил передать самому господину Чхве. В один из дней, когда остальные приготовления были уже сделаны, я после утреннего совещания сообщил префекту, что хочу обсудить с ним личный вопрос.

— Очень хорошо, мой мальчик, — ответил Чхве, пропуская меня во внутренний двор. — Ведь и у меня к тебе назрел разговор. Не хочешь ли ты рассказать мне что-то о своём отце?

Такой неожиданный поворот встревожил меня и поставил в тупик. О чём именно спрашивал господин Чхве?

— Увы, на протяжении многих лет он был немногословен и мало что рассказывал недостойному сыну о прежней своей жизни, которая, несомненно, была очень интересной, — начал я. — Взять хотя бы его знакомство с Вэйминьским князем. Возможно, отец готовился всерьёз побеседовать со мной, когда я вступлю в совершеннолетие и приобрету достаточный к тому рассудок, но в последние месяцы сдал настолько, что его вообще едва хватало на разговор.

Префект усадил меня за чайный столик, сел напротив и рассказал, что неделю назад получил из столицы сообщение о том, что во Дворце Львиных Ступеней заинтересовались определённым адресом на Дуншане. Причём адрес излагался не прямо, а как бы описательно, но по всему следовало, что речь идёт о моём доме. В своём источнике господин Чхве не сомневался, но всё же запросил подтверждение — и через день пришло два новых описания. Улица и номер не указывались ни разу — приходилось отсчитывать от тех или иных ориентиров, — префекта это озадачивало, мне же, напротив, всё становилось до боли ясно: ведь именно так подавала адреса тетрадь в белом бархате. Наконец, за час до нашей беседы ямынь навестил смотритель павильона Синей Птицы — местного отделения правительственной почты — и сообщил господину Чхве, что его ожидает срочное послание из столицы.

— Взгляни сам, прилетело с голубем, — протянул он мне клочок бумаги.

Предписание в самых скупых формулировках: до прибытия столичных следователей взять под стражу моего отца. О том, что его уже более четырёх лет нет в живых, в Тайцзине, похоже, не знали.

Я встал и глубоко поклонился:

— Господин префект лучше своего низкого слуги понимает, что это какая-то нелепая ошибка. Мой отец долгие годы верой и правдой служил отечеству, безотлучно пребывая на Дуншане под вашим неусыпным взором.

— Да-да, конечно, потому-то я и не хотел верить сообщениям, — примирительно засмеялся господин Чхве. Выждал, пока слуга принесёт и разольёт нам чай, и, когда мы вновь остались наедине, продолжил: — За всю свою жизнь я встречал, быть может, двух-трёх таких людей, как твой отец. При своих выдающихся талантах он был необычайно скромен; твёрдый в нравственных принципах, не проявлял с подчинёнными раздражительности или жестокости. Что называется, не подрезал ног журавлю и не вытягивал утке. Именно поэтому я поставил его во главе управления взысканий и поощрений — в его справедливости и понимании дел можно было не сомневаться. Но ты знаешь, и у самых лучших людей бывают недоброжелатели. Возможно, много лет назад, ещё в столице, твой отец закрыл карьерную дверь перед каким-нибудь молодым негодяем, тот затаил обиду на всю жизнь, а нынче, прорвавшись в сотрапезники Шэн Яня, решил отомстить. Я о таком никогда бы не узнал, но тебе отец мог что-то рассказывать.

Тревога моя несколько улеглась, и я, пожав плечами, ответил, что такое развитие событий вполне возможно, но мне доподлинно не известно.

— Я полагаю, что всё было именно так, — веско кивнул Чхве. — Но если его обвиняют, скажем, в заговоре или сношениях с врагами императора (а чем же ещё будет заниматься министр-блюститель государственной безопасности?), мы с тобой оказались в ловушке. Такие дела могут расследовать и намного позже смерти подозреваемого, а мне, конечно, полагается арестовать не только твоего отца, но и тебя. Приди это личной корреспонденцией, я бы просто сказал, что никакого послания не получал, у нас было бы время. Но ведь письмо получено под расписку… — Он задумчиво посмотрел вглубь сада. — Если постараться, у меня найдутся способы убрать эту запись из официального реестра…

— Возможно, именно этого от вас и ждут.

Префект поднял брови.

— Вдруг это продолжение позапрошлогодней истории? Что если козни строит не мой недруг, а ваш? — предположил я. — Ваш подчинённый — наживка, выбранная наугад. Зашифрованный адрес — попытка вывести вас из равновесия. А главная цель — вы сами.

Я понимал, что, скорее всего, это не так.

Господин Чхве пригубил чай и вдруг расцвёл в улыбке:

— Знаешь, как мы поступим? В реестре проставлен день, но не час. А если предписание я получил не рано утром, а поздно вечером? У тебя будет время скрыться.

— Но затем меня нужно будет объявить в розыск.

— Да, но здесь можно на день забыть и на три провозиться. И вообще пусть с этим не справится кто-то другой. Скажем, Тао Ханьло: это вполне в его духе.

— С какой стати моим делом стал бы заниматься губернатор?

Глаза Чхве азартно блеснули. Он разом осушил свою чашку, и я поспешил налить ему новую.

— Мой мальчик, всё складывается наилучшим образом. На прошлой неделе столичный двор обрадовал его известием: Шэн Янь желает обсудить с областными чиновниками организацию предстоящей ярмарки. Помнишь высокомерие цисцев? Им теперь приказано встретить лиянскую делегацию на плоскогорье и сопроводить ко двору. Понимаешь? Сопроводить!

Ясно, как это трактовал Тао: после похода на разбойничью вольницу императорский шурин даёт ему шанс улучшить отношения. Но губернатор теперь боялся и шаг ступить без господина Чхве и умолял его отрядить в делегацию кого-то от нашей префектуры. Тот отказывался: работы много, каждый человек на счету, а ведь даже сам путь до Лияна — это потерянные трое суток, — и согласился, только когда Тао пообещал избавить его посланцев от наставлений в зале Державной Справедливости и подхватить их по пути.

Поначалу префект планировал отправить только одного человека и выбрал Го Сяоданя. Вариант, несомненно, удачный: директор ведомства просвещения по-прежнему ходил раскрашенным под «добродетельного сына», а за минувшие годы так поднаторел в изучении трактата Люй-цзы и комментариев к нему, что, безусловно, произвёл бы на Шэна самое благоприятное впечатление.

— Но теперь я отправлю двоих человек. И вторым будешь ты, мой мальчик. Не отказывайся, как в прошлый раз: побереги время, которого у нас не так много. Будем считать так: я отправил вас двоих, ещё не зная, что тебя нужно взять под арест, а когда спохватился, было поздно.

— А меня не схватят в самом Тайцзине?

Чхве покачал головой:

— Ты не дойдёшь до Тайцзина, ты исчезнешь в первую же ночь, сразу после встречи с остальной делегацией. Вам нужно выйти до закрытия ворот и завтра быть на хуторе Кэчжу, к югу от Люйшаня. Возможно, ты бывал там по пути в Сыту, это наше место, его обустраивал администратор Ли. Через весь островок идёт расселина, она как бы делит его пополам и спускается до тумана. Кажется, что у неё сплошные, гладкие стены, но это не так: над самым туманом есть удобная пещерка, с мостов совершенно не заметная, к ней ведёт потайной ход. Ночью наши удальцы устроят на хутор «разбойное нападение», а хозяйский слуга проведёт тебя в это укрытие. Нужные люди дадут показания, что ты сорвался в туман или попал в плен к разбойникам, и Тао, даже узнав, что тебя полагалось арестовать, не будет усердствовать с поисками.

— Всё это время я буду в Кэчжу?

— Что за глупости! — со смехом ответил префект. — Ты отправишься в Цинбао и переждёшь грозу. А я между тем постараюсь узнать о её причинах и поскорее свести их на нет. Потребуется время, чтобы составить для тебя подробную инструкцию, первую часть ты получишь сегодня, вторую — в ночь «нападения», от того же слуги.

Его весёлое лицо вдруг стало серьёзным, даже хмурым:

— Думаю, мне удастся отбить натиск Шэн Яня. Лишь бы его люди не наткнулись на запрещённые чертежи… Они всё ещё здесь, а уничтожить их я не могу.

Я чуть было не посоветовал ему тот же трюк с закладными лавками, но побоялся и вместо этого спросил, нельзя ли на время отослать с кем-нибудь эти бумаги за пределы префектуры. И тут же пожалел об этом: дуншаньский правитель моментально поручил это мне.

— Пакет понесёшь на груди, как это делал Су Вэйчжао. В Чэнъяне, не доходя Барсова Хвоста, отдашь его моему человеку. Кто это будет — пока что не знаю, описание получишь в Кэчжу. Уверен, тебе ничто не грозит, но на пакете будет стоять моя печать — так тебе не придётся отвечать за его содержимое. Если случится невероятное и он попадёт в руки ищеек, ты мой тайный порученец и несёшь его во Дворец Львиных Ступеней, господину Шэну лично. Соответствующее письмо я вложу в пакет.

Помню, как я тогда восхитился его умением решать несколько проблем сразу. О таком говорят: «Убивает двух ястребов одной стрелой». Но и себя я хвалил: мне не пришлось даже выдумывать повода, чтобы уйти с Дуншаня, и, когда господин Чхве вспомнил наконец о моём «личном вопросе», я заговорил о Звёздной Цитре, наплёл о том, что её загадка никак не выходит у меня из головы, и попросил префекта взять её на изучение. Чхве только кивал и поглаживал бороду.

Мы договорились, что я пропущу послеполуденную встречу и вернусь уже собранный к четырём часа дня, а затем отбуду вместе с директором Го.

На выходе из сада я заметил в галерее Жэнь Юлань. Мы встретились взглядами, и она ободряюще улыбнулась.

Глава третья. Рачительный хозяин подливает гостям вина, лист из розового конверта попадает не в те руки

С Дуншаня мы вышли впятером. Нас с Го Сяоданем сопровождали молодцы торгового дома Чхве и ещё один человек, чьё присутствие навевало мысль о том, что к походу в столицу префект всё-таки не настолько равнодушен, как хотел бы казаться губернатору. С нами шёл Цзань Малый, заявленный как слуга директора Го. Я мог бы его и не узнать, если бы молодой сыщик и мастер перевоплощения сам не намекнул мне на свою личность — тут же приложив палец к губам. Вероятно, именно о нём в инструкции господина Чхве была приписка: «Во время пути не привлекай ничьего внимания к сопровождающим тебя людям и проявляй в отношении них предельную сдержанность». Едва ли дуншаньский правитель отправил Цзаня, только чтобы помочь мне с бегством на хуторе Кэчжу; ему предстояло и дальше следовать в Тайцзин, а стало быть, у префекта были там свои тайные планы.

Мы шли без особой спешки. Пару раз нам довелось отгонять гуйшэней, но в целом прогулка до Кэджу выдалась спокойная, даже приятная. Красавец Люйшань призрачными очертаниями проступал через вуаль снегопада, и Го, выяснив, что я не бывал в этом городе, охотно рассказывал мне о семиступенчатых знамённых башнях.

— Моя супруга родом с Люйшаня, и я, когда гостил у тестя, специально побывал у каждой башни, выясняя, какие девизы были на знамёнах раньше, а какие появились потом. Сами люйшаньцы, конечно, редко смотрят на шпили, но к наставлению всех горожан копии полотнищ вывешены на улицах в самых людных местах.

Так, верхняя четвёрка девизов призвана была напоминать о войне с «Течением девяти принципов». Я помнил с уроков истории, что на несколько месяцев во власти мятежников оказалась почти вся внутренняя крепость Люйшаня, кроме Громовой башни на юго-западе. Оттуда префект и верные государю воины продолжали сопротивление до прихода столичных войск. После войны, рассказывал Го, над Громовой башней водрузили знамя: «Стойкий Люйшань». Над тремя другими — схожие девизы, со словами «верный», «мужественный» и «самоотверженный». Следующие четыре башни воспевали городские искусства и ремёсла; нижние — величие и процветание города.

С утверждением секты «матушки Кён» на смену этим надписям пришли выдержки из трактата «О верности долгу». Город превратился в монументальный цитатник Люй-цзы: «Человек и место соответствуют друг другу», «Блеск талантов — в исполнении предписаний». И если меня такой размен истории огорчал, то спутник мой нимало не смущался. Мир красно-чёрных лиц и пёстрых повязок был ему даже уютней: науку «добродетельных сыновей» он освоил лучше классики, в цитатах ориентировался прекрасно, с лёгкостью указывал место каждой в первоисточнике и умело приправлял толкованиями.

Может быть, я был бы благосклоннее к адептам «матушки Кён», если бы не видел, как это сообщество окончательно утрачивает связь с тем текстом, на котором якобы зиждилось, и вырождается в вычурный шаманизм. На одной из стоянок нам подвернулся расписной амулетик со словами Люй-цзы и целым лабиринтом защитных заклинаний, не имеющих, конечно, никакого отношения к философии верности долгу. Го с интересом покрутил вещицу в руках и пристегнул к поясу со словами: «Нужно обязательно это исследовать», — но всё это отдавало комедией, в которой манерный книжник неловко пытается прикрыть свои суеверия.

В окрестностях Люйшаня двуцветные сектанты встречались нам то и дело, в том числе и среди батраков на хуторе Кэчжу, куда мы прибыли ровно через сутки после выхода с Дуншаня. Кэчжу — крепкое, зажиточное хозяйство, которому позавидовала бы иная деревня даже на плоскогорье. Опрятные домики, широкие выпасы, рощицы и кумирни — идиллию нарушает лишь пресловутая расселина, пересекающая островок с севера на юг и густо зашитая деревянными мостками.

Владелец хутора, кореец по имени Квон Ун, перебрался сюда из Чжао лет десять назад и, по воспоминаниям местных, за пару лет изменил всё до неузнаваемости: «Раньше-то без слёз и не взглянешь. А нынче во всём видна хозяйская рука!» Мне было любопытно, какая часть этих похвал полагалась администратору Ли. Но даже если изначально роль Квон Уна была невелика, в дальнейшем его репутация заслуженно крепла. Окружающие превозносили его рачительность и радушие, а один из префектов даже пожаловал ему памятную арку с прославлением крестьянских достоинств.

Сама хозяйская усадьба располагалась на западной половине островка и имела несколько построек для размещения гостей — недостатка в них никогда не было. Но, получив известие о том, что такого-то числа к нему прибудет губернаторская делегация, Квон Ун заблаговременно очистил хутор от постояльцев и наилучшим образом подготовился к встрече.

Мы прибыли с лиянцами почти одновременно — они чуть раньше, — и я был очень рад увидеть среди них Доу Ифу, пусть и не в качестве главы делегации. Он уже больше года как лишился должности помощника губернатора и теперь руководил управлением по разбойным делам. Понижение связывали с тем, что на большой дворцовой ассамблее он так и не сумел примирить Шэн Яня со своим патроном. Казалось бы, благоволение Тао должно было вернуться после похода на «дикий край», когда на героизм Доу обратил внимание сам императорский шурин, но увы — хоть «наказание» и «поощрение» пишутся одинаково быстро, одно слово само просится на кисть, а на второе никак не хватает туши.

Нужно сказать, делегация получилась весьма многочисленной — видимо, опасаясь, как бы «сопровождающие цисцы» на приёме у Шэна не оказались в большинстве, губернатор решил не ограничиваться четырьмя-пятью чиновниками, и от одного только Лияна их вышло двадцать — с нами, стало быть, двадцать два. И это не считая слуг и охраны. Квон Ун изрядно поломал голову, чтобы расположить такую толпу на ночлег, но вообще амбиции яньского правителя лишь способствовали исполнению плана господина Чхве. Такая помпезность подразумевает и богатые подношения, и ясно, что кто-то из делегатов припас столичным вельможам подарки от себя лично. Куда здесь без ночного нападения бандитов? Оно, можно сказать, полагается по закону жанра.

За вечер, проведённый на хуторе, Доу Ифу неоднократно выражал опасения по поводу сохранности делегации, но делал это скорее ворчливо и лишь в беседе со мной — стало быть, её глава, лощёный господин Хуа, остался к ним глух. Но и это печальное обстоятельство меня скорее радовало.

Хозяин потчевал нас до глубокой ночи, самолично наполнял учёным гостям кубки — и неудивительно, что за всё время я ни разу не пригубил хмельного, в то время как остальные делегаты, включая благоразумного Доу, к концу застолья едва держались на ногах, а иные были мертвецки пьяны. Мне с директором Го отвели флигелёк на самом краю усадьбы, по соседству с рощицей, пересыпанной капищами и истуканами. Провожая нас, управляющий всё извинялся и приговаривал: «Пусть на отшибе, зато в хорошем месте», — но только зря морозил горло: единственный, кому предназначались эти слова, Го Сяодань, сделав пару шагов, заснул на руках у прислуги. После таких-то возлияний он бы, наверное, растянулся и на стылых камнях.

— Вот будет забава, напади сейчас настоящие разбойники, — хмыкнул потом Цзань Малый. — Все тверёзые нынче собрались под одной крышей, и та на околице.

— Снег пошёл, — отметил про себя Ёнсин, а потом добавил словно невпопад: — Ну, ничего, придумают что-нибудь.

Снаружи раз или два прошли слуги, кое-как освещая себе дорогу фонарями, и вот хутор совсем затих. Ночь была безлунная. Небо — затянуто облаками. Я дал себе слово не засыпать и дождаться нужного часа вместе со всеми, но, конечно, заснул.

Меня разбудил тот же Цзань:

— Всё, сударь, теперь не мешкаем, уж подали сигнал. Следуйте за мной — и постарайтесь не оставлять лишних следов!

Перед тем как выйти из флигеля, я напоследок оглядел нашу комнату. Молодцы Чхве тихо, но быстро наводили в ней беспорядок, оставляя «признаки борьбы». Несчастный Го храпел уже на полу, среди тряпок и сломанной мебели. У входной двери было изрядно натоптано, частые следы тянулись на восток.

— Смотри-ка, Цзань, отсюда кого-то, кажется, волокли по земле! — сказал я.

— Да, видать, вас и волокли, сударь, — улыбнулся юный сыщик. — Давайте-ка успеем сбежать отсюда, покуда слободские удальцы не перебудили благородных забулдыг. Мне ведь ещё возвращаться!

Мы обошли флигель по чужим следам и устремились в рощу, где нас перехватил давешний управляющий, и уже с ним я дошёл до полуобвалившегося капища. Там под расколотой замшелой плитой — большой и как будто неподъёмной, но на поверку относительно лёгкой — начинался тайный ход.

Длинный и тесный коридор, заставляющий сгибаться в три погибели, уходил вниз и на восток, почти идеально прямо, лишь в самом конце расширяясь и делая поворот, за которым открывалась просторная площадка на самом краю расселины. Возможность наконец-то выпрямиться во весь рост, впрочем, едва ли делала это место привлекательнее: по дальней стороне не было ни перил, ни даже примитивного бортика, и хищный туман, стоявший почти вровень с площадкой, поминутно облизывал пол. С той же стороны сейчас слышались шум и крики. Спектакль начался.

— Лишь бы действительно никто не свалился в пропасть, — сказал я больше самому себе. — Далеко отсюда до мостиков?

— Сажени три будет, — ответил управляющий. — Но вы бы не проверяли и не выглядывали. Без света к краю подступать опасно, а со светом вас, чего доброго, сверху увидят. Нет, господин, сидите здесь, а через какое-то время за вами придут.

Напоследок он вручил мне подслеповатый фонарь и конверт с обещанной второй порцией указаний господина Чхве. Но внутри конверта — а его я вскрыл тут же — обнаружился пустой лист. Я пробовал, насколько возможно, смотреть его на просвет, но ничего не увидел. Обычный лист не лучшей бумаги, неаккуратно сложенный втрое. Может, мне по ошибке передали неправильный конверт? Сам он был розового цвета, с печатью гостиницы «Цветы востока», а там, где полагалось имя адресата, вниз сбегало четверостишие:

Весь я словно открытая рана. Эти взоры пронзают, как нож, Вырви, брось, моё сердце туману, Если я для тебя не хорош.

Словом такой, в каких студенты и молодые бездельники отсылают своим пассиям анонимные и полуанонимные признания в любви. Ну, конечно, управляющий ошибся конвертом! Сложив лист, я убрал его обратно, но зацепился взглядом за слова «брось моё сердце туману» — и вдруг явственно понял, что эти стихи написаны почерком господина Чхве.

Я сделал пару шагов к обрыву и, вновь открыв конверт, разложил его содержимое на подёрнутом туманом полу. Минут через пять лист стал влажным, дряблым — я боялся, он порвётся у меня в руках, — но в некоторых местах потемнел, проступили столбцы иероглифов, пока что недостаточно чётких, чтобы их разобрать. О «задохнувшихся записках», исполненных чернилами, которые проявляются при соприкосновении с ядовитым туманом, я прежде читал, но не знал, сколько на это требуется времени. Поэтому, придавив лист камнем, отступил в коридор и, сев у стены, невольно провалился в сон.

Проснулся я оттого, что кто-то светил мне в лицо фонарём и тряс за плечо.

— Сударь? Сударь, вы живы?

Я поднял голову. Надо мною склонился Бянь Мэнцай, или Бянь Хэншу.

Возникла шальная мысль, что господин Чхве по каким-то недоступным мне соображениям выбрал мне в дальнейшие провожатые именно этого человека. За доли секунды даже начало вырисовываться обоснование. Ведь кто бы лучше уберёг меня от ненужного внимания ищеек Шэн Яня, как не чрезвычайный докладчик Бянь — одна из таких ищеек, да ещё и с особыми полномочиями по трём провинциям северо-востока? Но дальнейший наш разговор перечеркнул все логические построения.

— Вот это встреча! До чего же прихотлива судьба! — сказал он. — Верите ли, я ведь шёл на Дуншань и всё думал о вас — сколько мы не виделись. Шагал всю ночь, а с утра решил наведаться в здешнюю гостеприимную усадьбу.

— Уже утро? — осоловело спросил я.

— Сколько же вы так сидите и что здесь делаете? — рассмеялся Бянь и помог мне встать на ноги. — Слуги сказали, что на хуторе и без меня полно гостей, да ещё кого-то искали после ночной стычки с разбойниками. Тут, говорят, была заварушка — как назло, без меня! — но головорезы оказались жидковаты. Правда, одного постояльца потом не досчитались: видать, с нетрезвых глаз оступился и упал с моста. Мне дали провизии и посоветовали позавтракать где-нибудь в окрестных кумирнях, их тут много… — Он вдруг оживился и спросил с лукавинкой: — Милейший! А не вас ли всё утро разыскивали?

Я выдавил из себя смешок:

— Бросьте, драгоценный господин Бянь, меня привело сюда то же, что и вас: закрытые ворота и собственное любопытство. Как и вы, я заглянул в Кэчжу мимоходом, подкрепиться и выспаться. Как назло, на хуторе расположились лиянские чиновники во главе с господином Хуа, новым помощником губернатора, и хуторские слуги, накормив меня, отослали ночевать под присмотром истуканов.

— Что же вы не выбрали кумирню поприличнее? Ведь эта продувается насквозь!

— Приличные заняли до меня. Я не был во всех, но в тех двух, куда я заходил, уже спали другие люди. Вероятно, мои товарищи по несчастью.

— Скорее бандиты, которые потом решили попотрошить несчастных лиянцев, — ухмыльнулся Бянь. — А о подземном ходе вы раньше знали?

— Уверяю вас, нет! Я обнаружил его случайно. С детства не мог пройти мимо чего-то подозрительного, а эта замшелая плита отчего-то показалась мне странной.

— Удивительно, до чего сходно мы рассуждаем! — Бянь был в восторге. — Наши пути пересекаются самым причудливым образом, и нужно иметь колоду вместо головы, чтобы не увидеть в этом указания судьбы. Куда бы вы ни направились, почту за честь сопровождать вас — Дуншань подождёт. Но вначале покажите, куда же ведёт этот коридор. Что вы здесь нашли?

Я жестом хозяина проводил его на площадку у обрыва и, пока чрезвычайный докладчик с чрезвычайным интересом её осматривал, тихо подобрал с пола «задохнувшуюся записку» и, не читая, сунул за пазуху.

— Убежище превосходное! — довольно сказал Бянь наконец. — Не удивлюсь, если здесь найдутся ещё какие-то потайные дверцы. Но искать их на пустой желудок не очень-то приятно. Предлагаю вернуться наверх и всё-таки позавтракать. Того, что мне дали, хватит на двоих.

Возможно, делегация ещё не покинула Кэчжу и там, наверху, меня продолжали разыскивать, но я согласился. Бянь пошёл впереди, я за ним. Когда до выхода оставалось несколько шагов, он остановился:

— Как странно. Впереди свет, и тянет свежим воздухом, а ведь я помню, что опустил плиту за собой.

Я не сомневался, что с той стороны ждёт управляющий Квона, или Цзань Малый, или тот человек, о котором упоминал префект и который теперь должен был сопровождать меня до Цинбао. В ту минуту меня заботило только то, как бы теперь при необходимости отделаться от Бяня.

— Едва ли там разбойники, — ответил я. — Раз уж мы выходим, давайте поторопимся, спина затекла.

— Да, советую не задерживаться, — вдруг раздалось позади.

Я оглянулся через плечо. Как и когда в коридоре появился ещё один человек, да ещё и бесшумно?!

— Там всё же была потайная дверь! — с неуместным торжеством в голосе произнёс Бянь.

— Вперёд, или придётся вас подгонять, — спокойно продолжил тот человек, и о стену коридора лязгнул металл.

Бянь послушно продолжил движение, и я увидел, как у выхода кто-то подхватил его под мышки и вытащил наверх. То же самое произошло со мной. Кто-то отрывисто приказал: «Связать обоих и сразу же найти пакет!» Через бреши в стенах и потолке кумирни я видел, что уже не просто рассвело — стоял день. Действительно, сколько же я спал? И почему за мной не явились раньше?

Перед нами были пять человек в одежде и раскраске сектантов «матушки Кён». Шестой поднялся сразу за нами. Поначалу я совершенно не понимал, в чьих руках мы оказались, но вдруг узнал одного из них — по той же самой примете, что и несколько месяцев назад. Вышитый оберег Мэйлинь. Чжуан Дэшэн. Итак, это «пурпурные лотосы».

Каким-то образом они разведали, что я буду здесь и с материалами столичной библиотеки. На Бяня даже не тратили внимания, меня обыскали и в считанные секунды заполучили и пакет, и лист с указаниями господина Чхве.

Среди «лотосов» выделялся один, требовательный и властный — безусловно, старший в этой группе. Он тут же осмотрел пакет, пестрее барсовой шкуры от печатей, вскрыл его, пробежал глазами содержимое и вдруг гневно сверкнул глазами:

— Что же это такое?

— Донесение в столицу, министру-блюстителю Шэну, — ответил я (всё-таки допрос шёл в присутствии Бяня). — Содержимое мне не известно, но оно было запечатано, вы видели сами.

— Чушь! С начала и до конца!

Другой «лотос», который в это время читал «задохнувшуюся записку», передал её главному, сказав негромко:

— Он знал, что мы будем здесь.

Бянь повернул ко мне голову и вскинул брови. Как я жалел, что не успел прочесть того, что читают «пурпурные»! Но так или иначе, их появление не должно было стать для меня неожиданностью. Более того, дуншаньский правитель предугадал его изначально, и можно предположить, что пакет так и должен был попасть к ним.

«Лотосы» изучали инструкцию господина Чхве несколько минут, изредка перешёптываясь. Особое их внимание привлекал последний столбец, по которому главный неоднократно проводил пальцем. Один раз я различил раздражённое «Кто? Кто это?». Наконец он произнёс:

— По кляпу им в рот — и берём с собой!

Мы снова спустились в подземный коридор, от площадки через не замеченный мною проход свернули вправо и так прошли весь островок до южной оконечности. На выходе нас с Бянем связанными посадили в закрытый, задрапированный паланкин, так что уже очень скоро я потерял всякое представление о том, куда мы движемся.

Глава четвёртая. Бянь Мэнцай страдает за компанию, «камера мёртвых учёных» отвечает на незаданный вопрос

Кажется, за тот день похитители не сделали ни одного привала. Паланкин встал на твёрдые камни только на закате. Нужно ли говорить, что я, хотя почти и не спал прошлой ночью, всё это время не смыкал глаз.

Занавеска отдёрнулась, в паланкин заглянул Чжуан Дэшэн. Он быстро освободил нас от верёвок и кляпов, тихо предупредил, чтобы мы ради собственной же безопасности не кричали и не пытались сбежать, и отошёл шагов на десять вперёд, к костерку, где сидел один из его товарищей. Через пару минут он дал нам по миске какой-то похлёбки и опять сел у костра. Где находятся ещё четверо, я не знал, и обратился к Бяню как можно тише:

— Как вы себя чувствуете?

— Паршиво, сударь. Мне верёвкой зверски перетянули ногу — ту, которую я сломал на мосту. Теперь, как повернусь, болит, хоть вой. Что это вообще за подлецы?

— «Девять принципов», — еле слышно ответил я.

— Да уж, впутали вы меня в историю! — выдохнул Бянь. — Как знаете, а я их баланду пробовать не стану. Мало ли что за отрава! Говорят, эти изверги могут вынуть из человека душу, сделать из него вроде марионетки. Лучше уж умереть от голода и жажды.

И мы выплеснули содержимое мисок на землю.

— Что им от вас нужно? — продолжал чрезвычайный докладчик, разминая затёкшие руки. — Вы, видимо, знакомы?

Я только усмехнулся.

— Можете не отвечать, раз такое дело… Стало быть, у вас с ними своя история. А меня взяли для компании, чтоб при случае прикончить — вам для острастки. — Эти слова врезались мне в память.

После ужина нас вновь связали, а с первыми лучами солнца движение продолжилось. Но путы держали уже слабее, и, пока нас несли, я исхитрился тихо освободить себя и своего товарища по несчастью. Вскоре после этого послышался громкий свист. Судя по ощущениям, в это время нас несли по мосту. После этого сигнала «лотосы» стремительно ускорили шаг и, достигнув очередного островка, поставили (чуть ли не бросили!) паланкин на землю. Впервые снаружи послышались их голоса. Из переговоров я понял, что «пурпурные» отбивают налёт гуйшэней и им не до нас.

— Сбежим! — шепнул я. — До моста рукой подать, а там что-нибудь придумаем!

— Не добегу… — Бянь похлопал меня по плечу. — Я знаю свою ногу. Для вас я обуза. Бегите один, только берегитесь гуйшэней. Увидимся на Дуншане!

Но, памятуя сказанное накануне, я отказался от этой мысли. Это был последний наш разговор за весь путь в паланкине. Вечером нас, найдя освобождёнными, скрутили крепче прежнего. Теперь на ночных привалах нам лишь ненадолго вынимали кляпы, чтобы покормить с суповой ложки. И если во второй день мы ещё отворачивались от еды, то на третий голод взял своё. Голод, слабость и сон.

Сколько ещё дней нас вот так несли связанными? Я этого совершенно не помню. Помню последнюю миску похлёбки, поданную отчего-то днём, а вскоре — скрип и грохот двух пар тяжёлых ворот. О месте назначения я странным образом знал с самого начала: пресловутая потайная крепость, та самая, из слышанного в детстве рассказа.

Паланкин вновь поставили, отдёрнулась занавеска, и в сознании пробудился прежний трепетный ужас, смешанный с совершенно неуместным любопытством. Правда ли, что стены здесь сочатся кровью недавно замученных жертв — и она, ещё горячая, стекает меж светильников из человеческих черепов и дымится в желобках, обрамляющих коридоры? Правда ли, что в полы вмурованы распластанные трупы гуйшэней, а потолки усеяны пиками, любая из которых готова сорваться и вонзиться тебе в голову по безумной прихоти какого-нибудь маниака? Правда ли, что время от времени воздух в крепости подёргивается потусторонним мерцанием — его пронизывают жилки ядовитого тумана, терпимого для «лотосов» и совершенно невыносимого для пришлых? Всем этим леденящим душу подробностям я с жадностью искал подтверждения.

Мы находились в голом, пустом зале со сводчатым потолком. Окон не было, но хватало света больших фонарей, расставленных на удивительно ровном, почти что зеркальном полу.

«Лотосы» (а в зале их было не менее десяти) выглядели теперь совсем иначе. Если что-то и оставалось в них от сектантов «матушки Кён», так это некоторая ритуальная безликость. Но если «добродетельные сыновья» наносили красно-чёрный грим перед тем, как показаться на людях, то члены «Течения девяти принципов» расхаживали по горной стране как угодно, а лица скрывали, с позволения сказать, «во внутренних покоях» — в местах секретных собраний. Поверх одежды — широкий плащ-нарамник, большой отрез тёмной ткани с серебристой оторочкой и круглой прорезью для головы. В поясе такой плащ перехватывается белым шнуром, с которого у бедра свисает кожаная плашка с девятью кистями и тиснёным изображением лотоса о девяти лепестках. Это изображение, но уже нашитое, украшает и плащ — на груди и спине. Вместо огромных повязок на голове причудливые плетёные шляпы, похожие на перевёрнутые корзины. Такая шляпа скрывает голову целиком и разве что не стоит полями на плечах. На уровне глаз её прутья несколько реже, так что владелец может тебя видеть, а ты его нет. Напротив лица белой краской размашисто начертано число. У несших паланкин это были двойки; у старшего над ними — десятка; у тех, кто встречал нас в крепости, — девятки.

Облачение такое носилось «лотосами» в крепости практически повсеместно. Разговоры (во всяком случае при посторонних вроде меня) не поощрялись, и рискну предположить, что члены этого тайного сообщества зачастую не знали личностей друг друга, довольствуясь приказами старших и сложными системами опознавательных знаков. Исключения, пожалуй, составляли некоторые «чётные числа», о чём будет рассказано далее.

Нас вновь развязали и вытащили из паланкина. Ноги не слушались, колени подводили, и «девятки», в чьих руках мы теперь оказались, не столько нас держали, сколько поддерживали, шагая вглубь зала. Новые конвоиры пресекали все мои попытки оглянуться на Бяня, но я понимал, что его ведут (или волокут?) следом за мной. Сознание всё более и более путалось — как я тогда думал, от слабости. В дальнем конце зала я заметил несколько металлических крестообразных конструкций, которые принял за изощрённые орудия пыток, но меня просто провели мимо.

Через двойные двери мы попали в хорошо освещённую круглую комнатку, из которой вело в общей сложности восемь или девять выходов. За спиной лязгнул замок, словно отрубая меня от Бяня, мы вышли на середину — и вдруг комнатка пришла в движение. Пол уходил из-под ног, я решил было, что это у меня кружится голова, но через несколько секунд понял: вращается само помещение, словно мы внутри юлы, которую снаружи неистово подстёгивает кнутом какой-то великан. Вращение ускорялось и ускорялось. Затем резкая остановка — и вновь повороты, теперь уже прерывистые, то в одну, то в другую сторону, не менее десяти раз. Наконец всё замерло, и конвоиры, всё так же держа меня за локти, направились к одной из безликих дверей перед нами. За нею начиналась крутая лестница вниз, на середине которой нас встретила ещё одна «девятка», теперь уже с факелом в руке.

До попадания в «пурпурную» цитадель я твёрдо положил себе изучить и запомнить её как можно лучше: я не сомневался, что выберусь из этой передряги (не сам, так предусмотрительностью господина Чхве), а впоследствии смогу как-то использовать эти ценные знания, но после комнаты-юлы не то что не разбирал направлений, но вообще почти что перестал воспринимать происходящее вокруг. Одно было несомненно: я вновь оказался в подземелье, но теперь уже в полностью рукотворном коридоре. Вся цитадель «Течения девяти принципов», за исключением небольшой крепостцы с первым залом и комнатой-юлой, находилась внутри горы.

Головокружение и слабость давали о себе знать всё больше. Кажется, ко всему этому появилось обострённое и вместе с тем искажённое восприятие запахов, и совершенно точно — тошнота. «Девятки» несли меня уже просто как мешок. Месиво однообразных коридоров, дверей, лестниц окончательно меня укачало, так что в зале, куда меня в итоге доставили, я оказался в полусонном-полубредовом состоянии. И, как выяснилось впоследствии, расчёт был именно на это.

Хотя факелов и светильников здесь было гораздо больше, чем в коридорах, дальний конец помещения тонул в темноте. Обстановка же была ни дать ни взять — ямынь в час разбирательства. Вдоль стен всё те же безликие «лотосы», исполняющие в этой постановке роли судебных исполнителей, дробно молотят пол тяжёлыми посохами с заунывным гудением: «Су‑у‑д! Су‑у‑уд!» С меня сорвали одежду до нательной рубашки и заставили встать на колени. Рядом швырнули на пол Бяня, которого, видимо, доставили иным путём. Неожиданно весь свет погас, на мгновение воцарился мрак.

Вдруг осветилась как раз дальняя стена, и появилась гигантская, в два человеческих роста, грузная фигура в пурпурной накидке и высокой шапке. Лица было не различить, но я запомнил роскошные усы и бороду и даже без представлений сообразил, что перед нами не иначе князь Яньло, судья преисподней во всём своём ужасающем величии. Рядом с ним поместился и сухонький секретарь, видимо, для контраста — чтобы великан казался ещё больше и страшнее.

Начался допрос. Громоподобный голос «адского судьи» производил впечатление и сам по себе, а уж подкреплённый многоголосым эхом прочих участников постановки подавлял бесповоротно. Я уже не могу сказать, какие вопросы звучали на самом деле, а какие додумало моё воспалённое воображение. Язык отвечал будто сам, у разума не оставалось сил ни критически осмыслять услышанное, ни как-то продумывать ответы. Помню внезапно острое осознание того, что сейчас я толкаю в бездну и себя со своими домочадцами, и Чхве со всей дуншаньской слободой, и оставшихся «тайных учёных», пусть и не знакомых со мной лично, рассказывая что попало при этих мятежных сектантах, а главное — при господине Бяне. В те мгновения чрезвычайный докладчик, пусть связанный и распростёртый рядом на полу, страшил меня больше всего: я был уверен, что и он, невзирая на слабость и больную ногу, найдёт способ покинуть цитадель и обрушить всю мощь карательных ведомств на наши головы, — как бы ни улыбался мне до сих пор. Но эти сполохи ужаса гасли столь же быстро, как возникали, и я, вот так хлебнув обжигающей реальности, обмякал и вновь погружался в невнятную фантасмагорию. Перед моим лицом мелькали какие-то бумаги — вероятно, те самые, из пакета и конверта со стихами, — и я безвольно лопотал что-то под гром обличительных речей. Кажется, после меня говорил Бянь, но его голос, пусть и звучавший совсем рядом, словно шёл мимо меня, и я улавливал лишь гулкое эхо, не позволявшее восстановить смысл.

Наконец меня окатили ледяной водой, и «Яньло» повелел отправить меня в сороковую камеру. Всё то время, что меня туда волокли, эта его последняя фраза гремела у меня в ушах, и то ли «адский судья» действительно исказил тоны в слове «сороковая», то ли они исказились уже в моём сознании, но из «камеры номер сорок» всё явственнее складывалась «камера мёртвых учёных». С этой мыслью я провалился в беспамятство…

…Меня привёл в чувство крупный озноб. Я лежал на холодном полу под вонючим одеялом, кишащим какими-то насекомыми или сороконожками. В камере стоял невыносимый смрад. Тьма была непроглядная, на ощупь я понял, что с трёх сторон от меня решётки, а с одной — шершавая стена, через щели в которой по камере гуляет постоянный сквозняк. «Убийственный», подумал я тогда, страдая от холода, а позже оказалось — спасительный.

— Кто-то здесь есть? — позвал я.

Никто не ответил. Если не считать крысиного писка совсем рядом.

Поплотнее закутавшись в мерзкое одеяло и подложив под себя какую-то ветошь, я сел ждать. Через некоторое время вошёл охранник-«девятка». Перед моей решёткой оказалась миска с варёными овощами, а под потолком — большой бумажный фонарь, наполнивший камеру светом. Последнее, впрочем, было сделано не ради меня, а для удобства ещё одного визитёра — тот, хоть и такой же безликий, держался начальственно и походил манерою на судейского секретаря или следователя. Его шляпу украшало число пятьдесят семь.

— Надеюсь, наш постоялый двор не слишком вас разочаровал, — произнёс он с некоторой издёвкой в голосе. — Обстановка бедновата, но наилучшим образом способствует размышлению перед допросом.

Следуя взглядом за его жестом, я оглядел узилище. Это было просторное помещение, рядами железных решёток рассечённое на узкие сектора вдоль стен. Сравню его с грудной клеткой, где по «грудине» может ходить охрана, а «рёбра» отведены заключённым. В каждом таком секторе, кроме моего, находились мертвецы: белые, обглоданные крысами кости, полусгнившие трупы и люди, умершие совершенно недавно. Я не мог сдержать ужаса, но голос подвёл меня, и крика не вышло.

— Посидите здесь, приведите мысли в порядок, — продолжал меж тем «пятьдесят семь». — Мы уже услышали от вас достаточно, но вы сделаете нашу работу — и своё пребывание здесь — несколько короче, если соберёте мысли в кулак и при следующем разговоре сообщите нам подробности, о которых не вспомнили в первый раз.

— А что я рассказывал в тот раз? — просипел я.

— У нас есть протокол, подписанный вами и скреплённый отпечатком вашего большого пальца.

— Но что именно я вам рассказал?

— Обратитесь за подсказкой к собственной памяти. Остальное вам напомнят при допросе.

После чего он с охранником удалился, словно оставляя меня наедине со смертью. Фонарь убирать не стали — видимо, чтобы я как можно дольше созерцал мертвецов, раздумывая о собственной участи.

Что же я сказал на первом допросе — при «князе Яньло» и чрезвычайном докладчике? Я спрашивал себя мысленно; я не имею привычки, как некоторые, рассуждать вслух, да и разговаривать с комнатой мёртвых — то ещё удовольствие. Тем более странно и страшно было услышать от неё ответ:

— Ты не сказал им ничего.

В одном из секторов на противоположной стороне прохаживался, разминаясь, иссохший старик, похожий на обтянутый кожей скелет, разве что заросший бородой и длинными спутанными волосами. Он имел полное право выдержать сейчас театральную паузу и насладиться тем, насколько я потрясён его появлением, но продолжал как ни в чём не бывало, будто всё это время мы непринуждённо беседовали и это лишь очередная его реплика.

— Во всяком случае — не сказал им главного. Судя по тому, что после допроса тебя решили подержать здесь, а потом вызвать снова, результатом они недовольны. Такое бывает, если действовать топорно, — сказал он и уселся в кучу тряпья, из которой, видимо, только что и вылез. И добавил презрительно: — Чего и ждать от нынешних двузначных…

— Кто ты такой? — спросил я.

— Короткая у тебя память, ты ведь спрашивал неоднократно! — усмехнулся старик. — Хотя в прошлый раз, может, был и не ты, а вон тот паренёк в углу. — Он кивнул на полуразложившийся труп, подъеденный крысами. — Впрочем, это совершенно не важно и даже бессмысленно. Если я вновь повторю тебе, кто я такой, от меня ведь не убудет. Я Мертворождённый Ли Бушуй, подлинный господин Чётное Число.

Если помните, Симэнь Фу в роковой пещере близ Шанши упоминал о Чётном Числе, и по прибытии на Дуншань я постарался узнать об иерархии «пурпурных лотосов» как можно больше. В том числе выяснил, что двух своих верховных руководителей они именуют «господин Нечётное Число» и «господин Чётное Число» — и в отличие от того же цензората, где из двух главных цензоров управлением занят всё же один, «Течение девяти принципов» с давних времён действительно было лишено единоначалия.

Стоило мне одним только взглядом проявить интерес к словам старого узника, и можно было уже не задавать никаких вопросов. На меня посыпались истории одна другой удивительнее. Эти истории начинались откуда-то с середины и никогда не доходили до конца, обрываясь молчанием или тихим трескучим смехом. Набрёл ли я ненароком на родник великих тайн или нечаянно вскрыл гнойный нарыв чужого бреда, за неимением лучшего собеседника мне приходилось слушать в надежде уловить хоть что-то здравое и полезное.

Глава пятая. «Пурпурные» истории потрясают воображение, господин Чётное Число предлагает тост и выдворяет сотрапезника

Мертворождённый Ли Бушуй был, без сомнения, удивительным человеком. Он мог рассказывать что-то много часов подряд, потом нырять в свою кучу тряпья и надолго затихать так, что не слышно было даже дыхания. Он мог кривляться и хихикать без причины, мог схватить с пола череп или даже пробегавшую крысу и устроить балаганное представление на два-три голоса, мог плакать навзрыд и залезать вверх по решётке до самого потолка. А то внезапно становился спокойным, серьёзным, даже властным. Но и властность эта была какая-то странная. Помню, как в самом начале он посреди разговора вдруг приказал грызунам и насекомым не приближаться ко мне, покуда я не умру. Глупо предполагать, будто они послушались приказа, но с тех пор никто из них меня не тревожил, что делало пребывание в сороковой камере несколько легче.

Передавать каждый обрывочный разговор с Ли Бушуем бессмысленно, да память и не держит их все в голове. Правильнее будет выплести из них осмысленное повествование. Позволю себе начать с истории «Течения девяти принципов».

Основал это тайное общество, как уже было сказано, некто Лай Даолинь. Сам я знал о нём не так много: в правление государя Триумфатора он был глубоким стариком и погиб во время восстания, о большем историки и не писали, препоручая эту персону народным пьесам, а те неизменно скатываются в гротеск. В одной неплохой, в общем-то, трагедии Лай подан в образе мертвеца — оживлённый кровавым ритуалом, он питается кровью свежих жертв. Мой странный сокамерник рассказывал о нём совсем по-другому. Лай в его изложении предстаёт величайшим человеком своей эпохи. Даже эпох. По словам Ли Бушуя, основатель «Течения девяти принципов» родился ещё во времена воюющих равнинных государств, за сто с лишним лет до великого бедствия, и был выдающимся учёным, составителем математической формулы, определяющей ход всех явлений, протекающих в природе и человеческом обществе. Обладая такой формулой, он без труда предсказал катаклизм, но донести это смог только до офицера Цзи, своего воспитанника и будущего Первого Лидера. Только благодаря этому и удалось устроить грандиозное переселение людей в горы: в распоряжении Цзи было не менее года, и всё это время он исполнял мудрые указания своего наставника, чтобы в нужный момент дать команду нужным людям. Позже ученик возгордился, и учитель, увидев это, скрылся на северо-востоке, где прожил ещё сто лет, помогая беднякам, пренебрегаемым центральной властью.

— Всё, что севернее Цанъюаня, построено руками или умом Лай-цзы! — неоднократно говорил Ли Бушуй. — И учение наше — древнейшее в горной стране. Куда старше ваших вшивых Державных Имён!

Беда в том, что изложить свою великую математическую теорию тем, кто его теперь окружал, Лай не мог — слишком стар и мелок был их ум. До бедствия это было бы возможно при помощи «молниеносной счётной машины», но потом уже никто бы не понял его выкладок. Да и в то особенно тяжёлое время людям было не до высокой науки, так что Лай постарался заключить её в девять простых принципов, которые словно относились к повседневным материям, но имели второй, глубинный план. Впрочем, сколько ни смаковал Мертворождённый Ли изящность учения, мне так и не удалось выудить из него хотя бы один принцип прямым текстом.

На севере Ци он построил самую величественную постройку, какую только видели наши горы, Храм Времени, наполнив и его ключами к тайному знанию. Храм словно парил над ущельем Восточного Ветра, соприкасаясь с твёрдой скалой лишь одним своим углом, вся же остальная держащая конструкция была настолько тонкой, что в тумане её попросту невозможно было различить. В периоды прилива его многократно захлёстывал туман, но никогда не причинял вреда собравшимся там людям. Также и гуйшэни, коими кишела окрестность, ни разу не залетали за стену храма. Утром огромный шар на крыше главного здания ловил первый луч солнца и вспыхивал невероятно ярко, продолжая соперничать со светилом до полудня, когда оно вступало в единоличные права. За своё великолепие храм был прозван Зеркалом Феникса, и, по словам Бушуя, фениксы время от времени прилетали полюбоваться им на рассвете. И, конечно, губернаторские войска сразу бы уничтожили эту постройку в годы восстания, если бы Лай Даолинь не умел особым способом делать её невидимой. (Где именно в этой истории заканчивается правда и начинается бред, судите, пожалуйста, сами.)

Когда мириться со злоупотреблениями власти стало уже невозможно, «Течение девяти принципов» стало действовать активнее, но Лай Даолинь сам никогда бы не пошёл на восстание, поскольку «исчислил годы горной страны, и нужно было просто подождать». К тому же перед самым появлением тумана он скрыл в потайных местах северо-востока детали «великого механизма», который в положенный час принёс бы его адептам торжество победы. Увы, среди «пурпурных лотосов» нашлись люди несдержанные, слишком импульсивные, они и подвели учителя к гибели.

— А что же это был за механизм? И где его искать? — спрашивал я.

— Многие здесь отдали бы правую руку за возможность увидеть хоть осколок этой тайны, но поздно, — кряхтел Бушуй. — Ключи к ней остались в Храме Времени, а самого храма уже нет.

Что ещё можно сказать о Лай Даолине? Особыми дыхательными практиками он добился того, что тело его не старело. Добавив к этим практикам вдыхание и выдыхание тумана, он даже омолодился и под конец жизни выглядел моложе собственных детей и внуков. Лай за свои двести с лишним лет был женат пять или семь раз и оставил большое потомство, большей частью мелочное и склочное.

— Мудрость же он передал последнему своему сыну, связанному с ним узами не крови, но тумана… — напевно говорил Бушуй, имея в виду, конечно же, самого себя.

Его мать, несчастная крестьянка, была вынуждена вместе с мужем бежать из родной деревни, когда ей уже наставало время рожать. Застигнутые на мосту гуйшэнями, они погибли: муж — от зубов и когтей; жена — рухнув в смертоносный туман, где в последние минуты жизни родила Бушуя. Первым вздохом тот хлебнул алых нитей тумана и, как рассказывал ему Лай Даолинь, поспешивший тогда на помощь и подобравший ребёнка, неделю пролежал бездыханным. Но затем сердце его забилось, и Лай воспитывал его до совершеннолетия, как воспитывал бы сына.

— Если бы не стрелы проклятого Чжэ, Лай-цзы жил бы и поныне! — с жаром твердил Бушуй, которому, если верить его рассказам, сейчас тоже перевалило за двести, разве что выглядел он стариком, невзирая на все дыхательные практики.

После гибели основателя «Течение девяти принципов» отступило и рассеялось. Многие адепты разбрелись по горной стране, другие остались на северо-востоке, но никто не умел руководить так, как это делал Лай — управлять, не управляя. Вдобавок перегрызлись между собой его потомки, вследствие чего род Лая был практически уничтожен. Искоренению помогли и другие «лотосы», которым по итогам гаданий (то есть, конечно, «ритуальных вычислений») открылось, что общество не устоит, если оставить кого-то из этой семьи в живых.

Покончив с семейством своего наставника, лучшие и вернейшие ученики Лай-цзы собрались в Храме Времени, вывели «обновлённые формулы управления» и избрали двух высших руководителей. Отныне так называемой «внутренней алгеброй», заведовал господин Нечётное Число; а Чётному Числу доставалась «внешняя алгебра».

Согласно «пурпурному» учению, всё имеет своей основной число, а значит — может быть уложено в математику. Касается это и жизни человека, которая есть не что иное, как формула с достаточным числом констант и переменных. Привычки человека, то, как он воспринимает события, происходящие с ним и окружающими, то даже, как часто и обильно он ест, спит или дышит, суть элементы внутренней формулы. Формула же внешняя касается взаимодействия человека с миром, поступков, направляемых не внутрь, но вне себя. При этом всё разнообразие обстоятельств, с которыми сталкивается человек, по Лай Даолиню, также поддаётся исчислению. «Совершенный человек» (каковым, вне сомнения, почитался лишь основатель «Течения девяти принципов») черпает значения для внешней формулы во внутренней и наоборот — и обе дают у него равный результат. Таким образом выводится «уравнение совершенства», решению которого и следует посвятить жизнь.

Но всё это красивые, возвышенные и малопонятные слова. В практическом же смысле и в масштабах всего общества под «внутренней алгеброй» и «нечётным счислением» разумели работу доктринальную, идеологическую, проводимую среди членов самого «Течения девяти принципов», а под «внешней» и «чётным» — всю работу, осуществляемую вовне (это и разведка во всех её проявлениях, и вербовка новых членов, и помощь местному населению, и такие преступления, как вымогательство, похищения и убийства). О чём-то подобном повествует «Журавлиный кодекс», описывающий государство Хэйфу, которым управляли, не вмешиваясь в дела друг друга, князь-чародей и князь-стратег.

Разумеется, после гибели Лая и смуты в рядах «Течения девяти принципов» основным направлением работ была не священная математика, а спасение общества от разложения и от карательных действий властей. Позже, когда оно окрепло, акцент сместился на попытки вернуть былую мощь или даже превзойти её — и в конечном итоге прийти к этому через захват верховной власти в государстве.

Господин Нечётное Число периодически сменялся, а Ли Бушуй со своим удивительным долголетием руководил «внешней алгеброй» свыше полутора столетий — больше чем «лотосами» руководил Лай Даолинь. Неоднократно он порывался оставить свой пост и предаться самосовершенствованию, но раз за разом то соратники, то суровая необходимость заставляли его остаться на месте. Именно с подачи Мертворождённого Ли в «пурпурных» цитаделях стали носить шляпы-маски и обезличивающие одеяния, призванные скрыть его собственную несменяемость и защитить собрания адептов от случайного постороннего взгляда. Даже проникнув в одну из цитаделей, столичный или областной шпион не мог бы составить доноса, видя лишь цифры на шляпах. С «чётными» агентами риск, впрочем, оставался: они чаще знали друг друга в лицо, выполняя задания начальства в разных частях страны.

«Внешней алгеброй» Бушуй, по собственным словам, руководил единственно верно: черпал средства изнутри, делал упор на пестование талантов и своевременность стратагем. А вот товарищи по «внутренней алгебре» трактовали заветы Лая исключительно превратно, переоценивали свои знания и вместо поиска ответов занимались подгонкой решений. Это закономерно рождало сомнения и блуждание умов, но «нечётное» руководство отказывалось признавать порочность своей методики, выбирая самое топорное противодействие: от тонкой обработки душ «Течение девяти принципов» перешло к грубому отуплению низов, взращиванию фанатиков и игре на самых низменных страстях, главным образом жадности и страхе. Неудивительно, что после этого в рядах «лотосов» стали всё чаще обнаруживать лазутчиков. Для борьбы с ними — а позже и для целого ряда других задач — «нечётные» стали применять наркотические средства. Противостоять твёрдому разуму было им уже не по плечу.

— Потому-то тебя и встретили картиной адского суда, — усмехался мой сокамерник. — До прибытия напоили дурманом, который вошёл в полную силу только к началу допроса. Ты ведь видел судью Яньло? Мне он тоже являлся. Да вот беда — ни от меня в своё время, ни от тебя сейчас они ничего не добились, а от второй порции того же дурмана такого действия уже не будет. Теперь им остаётся одно — взять препарат более сильный, но уже другого рода. А дальше сам знаешь…

Дальше, видимо, предполагались обыкновенные пытки.

О том, как он сам попал в «камеру мёртвых учёных», Бушуй рассказывал особенно часто. Лет двадцать назад внутри «Течения девяти принципов» произошёл очередной раскол. «Чётная» молодёжь выступала за энергичное внедрение агентов в столицу, считая секреты тайной библиотеки быстрым решением всех проблем. Мертворождённый Ли полагал такие действия преждевременными, но его консервативность не устраивала «нечётных» руководителей, у которых из-за собственной неумелости рассыпа́лась внутренняя структура, и чтобы преодолеть этот кризис, требовались решительные внешние действия.

— Тощие свиньи рвутся с привязи, — плевался Бушуй. — Но, конечно, ничтожным недальновидность не возбраняется. Я настоял на открытом споре, и мы со старшими трёхзначными своё отстояли. Но дальше было великое предательство. Мы удалились с высшими в Храм Времени, а эти помогли цискому губернатору подорвать подпорки. Здание рухнуло, и все, кто там был, погибли. Смотри, что осталось от Зеркала Феникса! — Тут он обычно доставал из тряпья черепок и показывал через решётку, а один раз просто бросил его мне. Это был фрагмент плитки с прихотливым узором, который казался мне знакомым, но я не понимал почему.

Ли Бушуй чудом не погиб под обломками храма и лет пятнадцать бродил по ущелью Восточного Ветра, понимая: стоит выбраться наверх, как его схватят враги. Пять лет назад именно это и произошло. Но после двух допросов он просто перестал подавать признаки жизни, и его оставили здесь лежать.

— Ни еды, ни воды мне давно не нужно, а жив я или нет, «девятки» не проверяли, — самодовольно улыбался он. — Боялись. Говорили, что я и после смерти буду обладать сверхъестественной силой. Кому захочется на себе-то проверять!

Во время этого рассказа я обычно спрашивал, как же он не сломился на втором допросе, и однажды Бушуй расщедрился на ответ:

— Когда здесь стали заигрывать с дурманящими средствами, я понял: близок час, когда Нечётное Число обратит их против своих. И ещё двадцать лет назад изготовил три пилюли алмазного воспрещения, действенные от любых наркотических препаратов. Когда меня схватили, я скрыл их под губой и применял в свой срок. Пилюлю можно проглотить или растворить и выпить. И к любому средству, которое применят против тебя в течение суток, приобретёшь устойчивость на всю жизнь. Две пилюли я истратил, осталась третья. Мне, видимо, уже не пригодится, а ты держи.

И он швырнул мне какую-то гранулу, которая едва долетела до фонаря, но по полу всё-таки докатилась до моей части камеры. Гранула была чёрная, липкая, размером с ноготь мизинца. Где она лежала всё это время и что, собственно, собой представляет, я не знал. Прятать её под губу, как Бушуй, не было никакого желания, и я кое-как пристроил её под воротом рубахи.

Сколько дней пробыл я в камере номер сорок? Не знаю. Стража время от времени приносила мне варёных овощей и воды, и Мертворождённый Ли, едва заслышав шаги, замолкал и прятался в тряпье. Фонарь также исправно меняли. Я потерял счёт времени и сам, как мне казалось, начинал заражаться безумием Бушуя. Когда меня вызвали на новый допрос, я даже засмеялся в ответ — радостно, беззаботно, как будто меня приглашают на увеселительную прогулку.

Лестницы вверх, комната-юла, новые блуждания по непонятным коридорам, а после этого, против ожиданий, светлый и просторный обеденный зал с окнами и свежим воздухом. На этот раз меня, похоже, ждал не адский суд, а банкет: в зале были столы, заставленные яствами, и меня посадили за один из них. Хозяин торжества объявился тут же, одетый не менее странно, чем «князь Яньло»: министерская шапка с длинной заколкой о двух лентах, роскошные облачения царедворца и тоже маска, но уже не овальная, а резная, крылатая, с начертанными на ней чётными числами и светлыми метёлками усов и бороды. И когда он представился, я уже знал, кто передо мной.

Господин Чётное Число говорил хриплым, скрежещущим голосом, но в интонациях его не ощущалось никакой угрозы.

— Понимаете ли вы, почему вас сейчас привели сюда? — спросил он, сев за столик напротив.

Меня опять разобрал неуместный смех:

— Вот так вопрос! Не один, а целых четыре! Почему меня? Почему сейчас? Почему сюда? Или почему привели? На какой же отвечать?

— Вы знаете ответ хоть на один из них?

— Я знаю, что ваши друзья собирались меня допрашивать и, может быть, даже пытать.

«Лотос» вздохнул:

— Мои друзья зря вас напугали и зря поспешили действовать до моего прибытия. Ну что вы! Какие могут пытки — тем более к вам? Никаких пыток. Да и допрос, честно говоря, не требуется. Всё, что нам нужно было узнать, мы уже знаем.

Дурацкий смех накатил новой волной. Чётное Число терпеливо подождал, пока она схлынет и в конце даже засмеялся вместе со мной. Это разом привело меня в чувство и придало серьёзности.

— Вы, я вижу, любите театральные представления, — сказал я, глядя ему в глаза. — Прошлая сценка, об адском судилище, конечно, произвела на меня впечатление, но в моём сознании благополучно смешалась со сном и бредом, так что я помню только ту жуть, которую вы нагоняли, но не вопросы и ответы. Однако ваш друг номер пятьдесят семь поведал мне, что вы так и не успели выяснить у меня какие-то подробности.

— Неужели вы считаете, что здесь у нас глупцы и бездельники? — благодушно ответил Чётное число. — Всё это время мы работали, изучали материалы, и все подробности прояснились. Что же до той сценки, признаюсь: не нужно было вас запугивать.

— Так зачем же вы меня вызвали? Наверное, чтобы сообщить о моём освобождении?

— По-своему именно так. Ведь для благородного мужа освобождение — в возможности следовать своему предназначению.

— В чём же вам видится моё предназначение?

— В том, чтобы быть с нами. Быть одним из нас.

Я буквально вспыхнул и, не стесняясь в выражениях, ответил в том ключе, что ни один сын отечества, если он чего-то стоит и сколько-нибудь помнит заветы предков (не говоря уже о просвещённости и принадлежности к чиновному сословию), не согласился бы примкнуть к этой маниакальной, мятежной «пурпурной» шайке. Похоже, мои слова задели кого-то из низших адептов за моей спиной, потому что мой собеседник (или всё-таки допросчик?) перед ответом сделал жест, словно запрещая им какие-то действия.

— Ваше негодование проистекает от незнания, — мягко сообщил он, — а горячность — от усталости и от того, что последние дни вы провели в условиях, вам не подобающих. Однако если бы вы как верный сын отечества лучше знали его историю, вам было бы известно, что именно «Течение девяти принципов» неоднократно удерживало от гибели и государство, и даже ненавистный нам правящий дом Цзи, от которого мы столько натерпелись.

За этим последовало перечисление бедствий горной страны за последние триста лет. С чем только «лотосы», оказывается, ни помогали столичным властям! Упоминались и мятеж генерала Ма против Второго Лидера, и бесхлебье на юго-западе, и голодные бунты, и разгул бандитов в нынешних Девяти областях, и стремительное наступление Чу в первый год южной войны, и несколько эпизодов, о которых я ничего не слышал ни до, ни после, например, «лето гуйшэней» и «блуждание тысячи облаков». Венчал всё это скопище заслуг уже известный мне рассказ о великом бедствии и учёном Лай-цзы, без которого наши предки-де захлебнулись бы туманом.

— Что же до «заветов предков», то вы, драгоценный сударь, попали в точку, — продолжал человек в маске. — Вы знаете, как тяжело в горной стране приходится простому люду, особенно же тем народам, которые в Тайцзине уже не то в шутку, не то всерьёз именуют «варварскими».

— Многообразие народов — одно из сокровищ горной страны! — горячо воскликнул я.

— Ну да, как и многообразие фауны, например. И если встанет вопрос, кого сохранить: редкий вид или исчезающий народ, — ещё неизвестно, что предпочтут в Запретном городе.

Я буквально задохнулся в возмущении от этих крамольных речей, хотя что-то подобное уже слышал из уст Чхве, и господин Чётное Число воспринял паузу как мою готовность слушать дальше.

— Имперское правительство умело удерживает народ от чрезмерного просвещения и равноправия. А вы, кажется, с малых лет тянетесь к знаниям и даже потрудились выучить корейский язык. Обо всём этом позаботился ваш покойный отец. И не удивительно. Ведь он был одним из нас. Причём одним из лучших, наиболее выдающихся и ярких.

— Как вы смеете приписывать моему отцу участие в ваших отвратительных делах! Всю свою жизнь он провёл на Дуншане в трудах во благо народа и династии и, уж конечно, не носил на голове нумерованную корзинку!

— Несомненно, он положил всю жизнь на служение людям, но провёл её не только на Дуншане, о чём вам должно быть известно лучше моего.

«Пурпурные лотосы», безусловно, хорошо подготовились к этому разговору. Когда они изучили мою биографию? В последние недели? Или когда я впервые перешёл им дорогу? А может, когда я впервые попал в яньскую делегацию — или даже ещё раньше, в трёхлетний траур, когда уже можно было предположить, что молодым чиновником, оставшимся столь рано без отца, заинтересуется префект или кто-то иной и не мешало бы взять его в оборот? Так или иначе, я вновь ничего не ответил, и Чётное Число самым спокойным тоном заключил:

— На то, чтобы осмыслить услышанное, вам потребуется время, и я не смею вас торопить. Пока же прошу быть моим гостем и разделить со мной трапезу. Поднимем чаши в память о вашем замечательном отце!

Передо мной, словно призрак, возник «лотос» (на этот раз новое число — двести четырнадцать) с подносом в руках. На подносе красовались чайничек тёплого вина и две чаши. Видимо, во избежание подозрений, что меня пытаются опоить, он на моих глазах наполнил обе и предложил мне выбрать, а уж потом понёс вторую своему начальнику. На пару секунд оказавшись закрытым от Чётного Числа, я отклеил от ворота пилюлю и бросил в прозрачное вино, и оно тут же запенилось, окрашиваясь красными и белёсыми нитями, похожими на нити тумана. Мой визави даже через маску умудрился осушить свою чашу и с весёлым смехом показал её пустое дно. Этикет требовал повторить этот жест, и я, пересилив себя, опрокинул чашу в рот и продемонстрировал её пустоту.

Господин Чётное Число указал было на подносы с едой, приглашая меня угощаться, но тут же, словно вспомнив что-то срочное, вскочил и направился ко мне. Я тоже сразу встал, ожидая чего угодно, вплоть до удара, однако внимание Чётного Числа было обращено не ко мне. Он схватил мою чашу и провёл пальцем по внутренней стороне, где оставались следы красно-белой пены, затем властно поднял руку, и сзади меня тут же скрутили двое. Ещё двое запрокинули мне голову и разжали зубы, а руководитель «внешней алгебры» быстро влил мне в горло содержимое какого-то флакона. После чего гневно крикнул: «Убрать! Немедленно!»

Я вернулся в «камеру мёртвых учёных», где меня очень скоро скрутила боль, обжигавшая от горла до кишок. Неизвестно сколько времени провалявшись в страшных корчах, я всё же пришёл в себя. Разум осаждали самые страшные вопросы. Что за чудовищное зелье мне дали? Что теперь меня ждёт? Скорая смерть? Или полная потеря воли? Кем я теперь буду? Марионеткой? Убийцей?

— Бушуй! — наконец позвал я. Тряпьё зашевелилось, над ним появилась голова Мертворождённого Ли. — Бушуй, они поняли, что я принял твою пилюлю, и влили мне какой-то флакон. Что там могло быть?

— Пилюлю? — спросил он. — Я передавал тебе какую-то пилюлю?

— Пилюлю алмазного воспрещения, средство от дурмана, который применяется здесь на допросах. Шипучее, красно-белое.

— Так. И что же, ты её проглотил?

— Растворил в вине и выпил.

— Надо же!

И больше ничего.

Я заводил этот разговор снова и снова. На второй раз итог был тот же, на третий Бушуй начал вновь пересказывать историю Лай Даолиня и строительства Храма Времени. Дождавшись, когда он в очередной раз захлебнётся смехом, я задал другой тревожащий меня вопрос:

— Я знаю, здесь все по номерам и не знают лиц, не то что имён, но ты всё-таки был Чётным Числом, а значит, осведомлённее многих. Если я назову тебе имя, ты сможешь мне сказать мне, знал ли этого человека?

— Называй.

И я назвал имя своего отца.

С Мертворождённого Ли, кажется, мигом сошла сумасшедшинка. Он сел, пристально на меня посмотрел и уточняюще повторил имя. Потом спросил:

— Где сейчас этот человек?

— Он умер пять лет назад. Я его сын.

Бушуй откинулся к стене и вдруг начал безумно хохотать — так громко, что было странно, как с такими его повадками «девятки» до сих пор не уяснили, что он ещё жив.

— Пустой Талисман умер, а его сын гниёт в «камере мёртвых учёных»! До этого стоило дожить! — рокотал он. — Возгордился дракон — получил раскаяние. Не по размеру тебе была крылатая маска, а теперь и твою поминальную табличку сгрызут крысы. Поделом! И остальных сюда же! «Шипучее, красно-белое» говоришь? До этого стоило дожить!

Он было подался вперёд, словно хотел что-то мне сказать, но, передумал, разлёгся на полу и ещё долго смеялся. Потом умолк. И больше я не слышал от него ни звука.

Что всё это значило? Неужели Чётное Число не лгал, и мой отец состоял в «Течении девяти принципов»? Прозвище «Пустой Талисман» ни о чём мне не говорило. Возможно ли, что оно принадлежало моему отцу? Тогда из услышанного в эти дни следовало бы, что именно он возглавил оппозицию Ли Бушую, требуя разузнать тайны столицы, именно он в итоге получил пресловутую маску Чётного Числа, но по какой-то причине вёл дела не в «пурпурных» цитаделях, а на Дуншане. В таком случае и организованное им общество «тайных учёных» — всего лишь сеть вольных или невольных пособников «лотосов», — а у императорского шурина может быть куда более веская причина интересоваться нашей семьёй… Но, конечно, по здравом рассуждении, ни во что из этого не следовало бы верить.

Когда фонарь уже начал мигать, в камеру опять вошли. Я обратил внимание на шляпу — не девять и не пятьдесят семь, а двойка. Что бы это значило? В замке лязгнул ключ и, подхватив гаснущий фонарь, вошедший прошептал: «На выход». В коридоре меня ждал узел с одеждой.

— Это не твои вещи, но других было не раздобыть, — всё так же шёпотом произнёс «лотос». — Одевайся быстро. Время дорого.

В узле был плотный зимний халат и плащ-нарамник.

— Шляпу возьмёшь мою, — услышал я. И тут фонарь погас.

Глава шестая. Минуты промедления оборачиваются тяжёлой утратой, на севере Ци звучат слова клятвы

— Подожди, сейчас я верну свет, — произнёс знакомый голос.

Вспыхнул огонь, и я увидел перед собою Яо Мэйлинь. Улыбающуюся, замечательную Мэйлинь. Она казалась сейчас почти сказочным существом, пришедшим из какой-то совсем другой жизни, той самой, где я был полон великих замыслов и веры в собственные силы. И терпкого, трепетного непонимания её и самого себя. Получив от Мэйлинь последнее письмо (сколько прошло времени? месяца два с половиной?), я, казалось, потерял её раз и навсегда, но всё это время надеялся на новую встречу. Волшебница-лисица, нежданно-негаданно возникавшая в моей жизни и одним случайным разговором, подарком или песней её спасавшая, — вот и сейчас она стояла передо мной: в одной руке странная трубка, из которой сейчас вырывались язычки пламени, в другой — плетёная шляпа-корзинка, её она протягивала мне.

— Одевайся-ка побыстрее! — сказала Мэйлинь, колдуя над фонарём. В её голосе была строгость, не то напускная, не то совершенно серьёзная. — И сейчас никаких вопросов. Объясню всё по пути. Если получится. Должно получиться.

О, вопросов было очень много! Как мне жаль, что я не успел задать их все…

Мэйлинь уверенно повела меня по коридорам, то и дело открывая какие-то потайные двери и круто меняя направление в этом невероятном лабиринте.

— Это очень древняя крепость, — шептала она на ходу. — Отец рассказывал про такие, и я сразу узнала, когда увидела. Здесь триста лет назад располагался двор крылатых орудий. Видел их наверху? Ты обрати внимание: многие стены обшиты металлом превосходного качества! Такого сейчас не делают, да и не могут сделать. Все эти коридоры проложили и обустроили, конечно, не «лотосы». Но они ловко приспособили их под свои надобности. Такие крепости и в старые-то времена трудно было взять, а после великого бедствия — разве что измором. Но здесь куча потайных входов и выходов. Жаль только, что некоторые затоплены туманом.

Сама она, по её словам, находилась здесь не вполне «законно»: пробралась, потому что знала как — и потому что услышала обо мне от Чжуан Дэшэна. Мэйлинь сразу решила, что здесь меня ничего хорошего ждать не может, все эти дни по каким-то своим каналам разузнавала о моей судьбе, но никак не могла прийти на выручку — до недавнего времени. Пару дней назад, объяснила она, цитадель охватило сильное волнение. Даже такие нижние чины, как Дэшэн, хоть им никто и не докладывался, почувствовали, что на высших уровнях «пурпурной» лестницы произошла крупная коллизия между «чётом» и «нечетом». В итоге, несмотря на то что обычно охраной и допросами заведовала в цитадели «нечётная» сторона, все караулы, начиная с тюремных, было приказано сменить на «чётные», так что началась неразбериха, пользуясь которой, Мэйлинь прошла в сороковую камеру и выпустила меня из-за решётки.

— А ты тоже «пурпурный лотос»? — спросил я с замиранием сердца. Я не знал, что́ она ответит, но уже приготовил следующие слова: «Мы ведь сбежим отсюда вместе?» — и так их и не произнёс.

— Не знаю, как ответить… — протянула Мэйлинь. — Скорее да, только без числа. Это ведь не моя шляпа и не моя одежда. Главное теперь — не попасться. — Она очаровательно рассмеялась. — Как там отец? Всё ли с ним хорошо?

— Учитель Яо минувшей осенью умер. Но, наверное, с ним всё хорошо, — сказал я неуклюже. И пояснил: — Он умер, раскрыв очередную тайну, а значит, как мне кажется, завершил свою жизнь совершенно счастливым.

Мэйлинь отвернулась и опустила фонарь, чтобы я не видел слёзы в её глазах. Но через пару секунд поняла его вновь, сказала «спасибо» и постаралась улыбнуться. Но это была совершенно другая улыбка.

Мы юркнули в один из потайных ходов и оказались в тесной комнатушке — вдвоём буквально не развернуться. Моя спутница кончиками пальцев постучала по стене и замерла, напряжённо прислушиваясь. Кажется, в ответ тоже послышалось постукивание, но едва различимое. Она решительно толкнула стену рукой, открывая проход в очередной коридор, где нас встретила ещё одна «двойка» — Чжуан Дэшэн. Как я понял из их краткого разговора, пока Мэйлинь меня вызволяла, её жених должен был разведать и обеспечить безопасный маршрут выхода из цитадели.

— И я раздобыл для тебя третью шляпу, — тихо сказал он невесте, принимая из её руки фонарь. И ещё тише бросил, это вся эта затея так просто им не сойдёт.

Дальше мы шли гуськом: он впереди, дальше я, последней — Мэйлинь. На одном из подъёмов я увидел в свете фонаря, как мелькнула дубина, и Дэшэн упал как подкошенный. Из-за угла вышел человек, о котором я, к стыду своему, успел забыть.

— А ну, подходи, корзиноголовые! — крикнул он, покручивая дубину, и подхватил со ступени упавший было фонарь. Дрожащее пламя осветило обожжённые лоб и щёки чрезвычайного докладчика Бяня. — Подходи, потолкуем! По одному разговор хорошо пойдёт!

— Господин Бянь, осторожно! — воскликнул я, открывая лицо.

— А этот был кто? — кивнул он на упавшего. — Тюремщик? Палач?

Мэйлинь поспешила к жениху, тот был без сознания. Я торопливо объяснил Бяню, что это свои, мы совершаем побег, а человек, которого он только что оглоушил (хорошо хоть, не размозжил ему голову!), вёл нас к выходу — и возникающая заминка может дорого нам обойтись.

— Как хорошо, что мы встретились именно на этом месте, пусть и при таких обстоятельствах! — заявил чрезвычайный докладчик. — Здесь у меня есть убежище. Знаете, я отыскал тайничок, который научился запирать изнутри.

Он бережно поднял Дэшэна, взвали на плечи и пронёс его чуть дальше, в небольшую комнатку, и когда все мы были там, закрыл дверь. На мой вопрос, откуда такая уверенность, что её не откроют с той стороны, Бянь ответил:

— Потому что с этой она запирается не на хитрые потайные замки, как всё в этой крепости, а на старую добрую щеколду! Мы можем перевести здесь дух и, когда ваш друг придёт в себя, продолжить путь все вместе. Если конечно, — добавил он с упрёком в голосе, — вы не собираетесь и дальше бежать без меня. — Но, увидев, моё смущение, тут же примирительно произнёс: — Хотя и я перед вами не безгрешен. Я ведь тоже, каюсь, искал сейчас выход, а не вашу камеру.

— Но как вы сбежали?

— Понимаете, условия у меня были, конечно, скотские, зато и замки — как в свинарнике. Я сбежал бы раньше, да при страже несподручно: у меня круглые сутки дежурили двое. Но позавчера обоих сдёрнули с места, точно на пожар. Я вынырнул, раздобыл в соседней каморке кое-какую одежонку и мешочек сухарей и с тех пор, верите или нет, с тех самых пор блуждаю по этим коридорам, как чуский купец в колдовской башне.

Это была отсылка, мало кому понятная, что добавляло ей вкуса. В первые годы горной страны на северо-востоке редкая новогодняя пора обходилась без корейской феерии «Кудесники» — о фантастическом управлении общественного волшебства в вымышленной префектуре Цицзежи. Вообще это пьеса о любви, но помимо нескольких пар влюблённых, которые после всех перипетий обретают своё счастье, в ней фигурирует торговый поверенный, прибывший «из-под ясного лэйского неба», вороватый, но в целом обаятельный индиец, который с первой сцены теряется в бесконечных коридорах волшебного ямыня и блуждает по нему в интермедиях. После чуского восстания пьесу решили на всякий случай не ставить. Я познакомился с ней случайно, в редком списке из дуншаньской библиотеки, и, несмотря на обилие ярких фраз и колоритных образов, не мог найти того, в разговоре с кем можно было бы обронить отсылку. А чрезвычайный докладчик Бянь, не знаю где читавший эту пьесу, каким-то образом угадал во мне нужного собеседника, что даже в такой ситуации странно согревало.

Понимаю, что комментировать эту реплику в данный момент повествования было более чем неуместно, но это прекрасная иллюстрация того, почему общение с Бянем неизменно доставляло удовольствие.

— Мне сегодня, если и повезло вздремнуть, то только потому, что было место, где я чувствовал себя в безопасности, — заключил он. — Разве что прошу не кричать. Здесь выше выход на площадку, с которой очень хорошо видно и слышно происходящее внизу, а значит, оттуда может быть слышно и нас.

— А пробраться в ваше убежище через этот выход сектанты не смогут?

— Вовсе нет! Пойдёмте, и вы сами всё увидите. — Он повёл меня в глубь комнаты. По узкой дальней стене через бутылочное горлышко колодца вверх шли железные скобы, как в Баопине. — С фонарём здесь не подняться, да и слишком опасно, но наверху достаточно освещения.

И я принял решение, за которое мне трудно не казнить себя по сей день. Я посчитал, что мне совершенно необходимо подняться и увидеть, что́ там открывается с этой площадки. Вдвоём мы вскарабкались по скобам и оказались на огороженном возвышении, словно на помосте смотровой башни. Ниже находился просторный зал, залитый тусклым светом, источника которого я нигде не видел. Помещение напоминало книгохранилище или архив при управе: вдоль стен стеллажи, а посреди, прямо под нашей площадкой, — широкий стол с разложенными записями.

Бянь нажал мне на плечи, заставляя пригнуться. Раздались шаги. Осторожно выглядывая из укрытия, я рассмотрел вошедших. На первом красовались маска и мантия Чётного Числа, другой был в обычном плаще, но без шляпы.

— Назад? — одними губами спросил Бянь.

Но теперь я, конечно, просто не мог ретироваться. Господин Чётное Число претендовал на какие-то знания обо мне и моём отце. Не удастся ли мне сейчас услышать что-то, что позволит сложить чуть более полную картину?

— Спускайтесь без меня, — почти так же тихо ответил я. — Скоро буду.

Мой спутник послушно отправился вниз, а я остался на месте. Между тем «пурпурные лотосы», встав у стола, завели тревожный разговор. Теперь человек в крылатой маске уже не сипел, а говорил полновесным басом с выраженным циньским акцентом, и я рассудил, что при общении с другими (в том числе со мной) он пытается скрыть именно произношение. Да, «Течение девяти принципов» пронизало, как плесень, всю горную страну, но моём сознании это была прежде всего северо-восточная секта, и присутствие в ней — к тому же на столь важной позиции — человека с дальнего запада, из области Цинь, сразу привлекло внимание. Куда естественнее звучал говор его собеседника, без сомнения, корейца:

— Верить, наставник, нельзя уже никому. Повсюду уши, только за этим столом ещё можно спокойно всё обсудить. Вот пакет, который вы нам поручили. Наконец-то всё расшифровано.

— Это ведь не архив из Тайцзина? — спросил цинец в резной маске.

— Нет, это рассказы о призраках, весьма посредственная подделка под старину. Простите за проволочку, но найти потайное послание долго не удавалось. Подсказку дал сам пакет. Смотрите: на нём огромное множество печатей. Мы задумались: «Зачем же столько?» А вот, возьмём тонкие спицы и проткнём каждую печать насквозь. В местах, где спицы прошили текст, находятся знаки, которые следует читать. Извольте посмотреть, наставник.

— Прочтите сами.

Я напряг слух, чтобы не пропустить ни слова. Но послание получалось более чем прозрачным: «Ваша работа оценивается высоко. Доволен сообщениями об успехах с черепахой. Прошу строго придерживаться договорённостей, без вольных трактовок, как в Шато и Ю, где едва не погибло всё дело. Изготовьте по меркам двадцать топливных. Строго по адресу в Сыту передать на руки подателю сего, более никому. Результаты поразят ваши ожидания» — и далее шли ряды чисел, обозначающие различные измерения топливных цилиндров.

— Понимаете ли вы, что это значит? — пробасил цинец.

— У горного деда здесь шпион, который знает чересчур много и докладывает ему обо всём.

— Более того, зная о наших опытах с «черепашьим камнем», он сам ведёт какое-то исследование, которое может быть нам полезно, если мы потрудимся поставить нужное задание перед «двадцать шестым», которого отправим на Дуншань. Но…

— Но?

— Но для этого нужно создать у горного деда иллюзию, что его план исполняется. Два десятка топливных цилиндров должны быть изготовлены и переданы его доверенному лицу якобы от его шпиона. Остаётся только одно — освободить это доверенное лицо таким образом, чтобы ничто не вызывало подозрений.

— В записке говорилось, что в цитадели найдётся тот, кто его освободит. Мы не должны этому препятствовать?

— Верно.

На этих словах в зал вбежал запыхавшийся докладчик с известием о моём побеге, и, пользуясь шумом, я поторопился вниз.

Итак, мне открывалось совсем не то, на что я рассчитывал, но нечто не менее занимательное. Господин Чхве с самого начала знал, что я окажусь в руках «Течения девяти принципов», а слух о том, что я понесу пакет с чертежами Су Вэйчжао, использовал как наживку. Наживкой, по всей видимости, было и это послание, якобы адресованное человеку в «пурпурной» цитадели. Дуншаньскому правителю было известно, что «лотосы» занимаются восстановлением и исследованием генератора эфирной энергии, причём делают это, отдавая себе отчёт в неполноте собственных познаний. Помня, какую охоту они устроили за Звёздной Цитрой, всего-то подавшей голос, получив эту энергию, теперь они, без сомнения, ухватятся за эксперимент Чхве, обещающий «поразить ожидания». Ухватятся, как тогда ухватились за план побега тайцзинского архивариуса, — надеясь переиграть префекта на позднем этапе. Ухватятся — и, возможно, проиграют, как тогда.

Вопрос вновь был в том, какая роль отводится мне. «Лотосам», судя по тому, что я от них услышал, было необходимо для этой игры сохранить мне жизнь — иначе Чхве не получил бы нужный материал. Но было ли это необходимо дуншаньскому префекту? Кем был я? Генералом Цзылуном, которого мудрец Кунмин отправляет на блестящую победу, опасаясь при этом сразу раскрыть ему планы? Или стрелой, которой охотник метит в фазана, готовый её потерять, тем более что у пояса целый колчан? Была ли Мэйлинь тем человеком, который, по задумке Чхве, меня освободит? Или такого человека просто не существовало?

Когда я спустился, Чжуан Дэшэн уже пришёл в чувство и сидел на полу, держась за голову. Бянь увлечённо пересказывал ему свою историю, пересыпая её извинениями за неудачное знакомство, и, судя по тому, как из «бутылочного горлышка» доносились голоса, едва ли мог слышать разговор сектантов о Чхве и его тайных работах.

— Им известно о нашем побеге, — сказал я.

— О нашем или вашем? — прищурился чрезвычайный докладчик. Он подошёл к двери, откинул щеколду и обернулся на нас. — Ох, господин «лотос», крепко же вам досталось. Давайте я помогу вам подняться, и отсюда уж пойду первым. А вы, как вам станет легче, скажете.

Но стоило ему сделать пару шагов от двери, как внутрь ввалились двое сектантов с семёрками на шляпах и подозрительными металлическими трубками в руках. Тогда я даже представить себе не мог, что́ это такое, хотя читал о подобном. У наших предков была распространена так называемая огненная утварь, стреляющая подобно арбалетам, но гораздо сильнее и страшнее. Именно с таким оружием я сейчас впервые столкнулся. Бянь, в отличие от меня, распознал его сразу.

— «Чёрный хлыст»! — вскрикнул он. — Стойте!

Вошедшие направили трубки на нас. Я услышал, как что-то лязгнуло.

— «Чёрный… хлыст»… — задохнулся Бянь. На его лицо было страшно взглянуть.

— Мы нашли, кого искали, — насмешливо произнёс один из вошедших.

У трубок мелькнули искры. В это мгновение Чжуан Дэшэн встал в полный рост и отшвырнул Бяня к дальней стене, Мэйлинь выскочила рядом, заслоняя меня. Раздался громкий, резкий хлопок, и что-то обожгло мне плечо и лодыжку. Мэйлинь отбросило ко мне на руки. Дэшэн упал на Бяня. Оба были в крови, буквально изрешечённые мелкими ядрышками, какими иногда стреляют из арбалетов. Тем временем «семёрки», отбросив огненную утварь, достали клинки:

— Остались те, кого и нужно было прикончить.

Но прежде чем они успели хоть что-то сделать, за их спинами возник третий, который двумя взмахами своего меча уложил обоих и поднял руки, красноречиво показывая, что нам он не враг, а друг. На его шляпе читалось «четыреста семнадцать».

Я приподнял Мэйлинь. Она еле дышала. Изо рта текла кровь.

— Что с моим женихом? — спросила она.

Бянь посмотрел на меня и покачал головой.

— С ним всё будет хорошо, — сказал я.

— Со мной тоже, — прошептала она, улыбнулась, закрыла глаза и сразу же обмякла.

— Это ваши друзья? — выдержав паузу, обратился ко мне «четыреста семнадцать». — Я ничего о них не знал. Когда вдруг выяснилось, что вас нет в сороковой, я с ног сбился, разыскивая. Опоздай я на пару секунд — и вы были бы уже мертвы. Эти двое, которые в вас стреляли, были отборными убийцами, а приказ получили не жалеть никого.

— Откуда вы? — спросил Бянь. — Кто отправил вас нам на помощь?

— Вам это должно быть известно, — отрезал «четыреста семнадцать». Получается, он и был тем самым человеком господина Чхве, другого варианта я не нахожу. — Умоляю, поторопимся, другой возможности просто не будет. Тела друзей оставьте здесь. Вы не поймёте, что́ сейчас здесь происходит, но поверьте, полкрепости отдаст жизнь за то, чтобы обеспечить им достойную кремацию.

Он очень быстро провёл нас через цитадель и выпустил у верёвочного моста над самым туманом, напоследок вручив два палаша. Был вечер. Мы с Бянем перебрались на соседний островок и долго шли по-над пропастью в молчании.

Я думал о Мэйлинь. Она была в моей жизни особенным и, наверное, самым удивительным человеком. И её ужасная гибель оставила в моей душе зияющую пустоту, которую ничто так и не смогло заполнить. Пожалуй, это всё, что я хочу об этом написать.

Всё это время Бянь не пробовал начать разговор и подал голос только на привале:

— Простите меня, если сможете. Это ведь я виноват в гибели ваших друзей. Без этой дурацкой остановки вы все были бы живы…

— Не ваша рука их убила, — отмахнулся я. — А тот ваш удар оказался по-своему роковым, но не злодейским. Знаете, в тюрьме один полоумный старик сказал мне, что всё исчисляемо: движения неба, земли, человеческих судеб. И я теперь поставил себе цель. С кем бы из моих близких в прошлом ни было связано «Течение девяти принципов», я исчислю дни этой мерзкой опухоли и вычту её из существования раз и навсегда.

— Вы во всём можете на меня полагаться.

— Ещё не зареклись иметь со мной дело? Не встреть вы меня, не попали бы в передрягу.

— Наши с вами встречи происходят на крутых поворотах, — проговорил чрезвычайный докладчик. — Я не знаю, как повернулась бы моя жизнь, не встреть я вас на хуторе Кэчжу, но без сегодняшней встречи с вами и вашими друзьями в коридорах «пурпурной» цитадели я был бы уже мёртв. Расскажите мне о них. Может быть, вам станет легче.

— Девушка была дочерью побратима моего отца. А тот, который вас спас, был её женихом.

— Получается, вы родственники. И значит, теперь на вас ещё две поминальные таблички, — сказал Бянь. Не знаю почему, но именно в этих словах я тогда нуждался больше всего. Как только он сумел их подобрать!

Ночь была ясная, морозная. Небо расщедрилось на звёзды. Я смотрел на них и вспоминал. Звёзды почти не меняются, в отличие от нашей жизни. Не знаю, как лучше выразить, но они, что ли, сродни книжным закладкам. Открой память на нужной звезде — и погрузись в прошлое. Бянь сидел рядом и тоже смотрел в небо.

— Будьте покойны, сударь, — сказал он, — судьба может разводить нас и сводить, но в нужную минуту я постараюсь быть с вами.

Как бы ни к кому не обращаясь, я произнёс прочитанное в детстве:

— Хоть мы и разного рода, клянёмся быть братьями…

— …дабы, соединив сердца и силы, — продолжил Бянь, — помогать друг другу в трудностях, поддерживать в опасностях…

— …служить державе и народу.

— Пусть родились мы не в один и тот же год, месяц и день…

— …желаем в один год, день и месяц умереть.

Бянь рассмеялся и похлопал меня по плечу:

— Клятва небесных героев в персиковом саду. Да, я тоже о ней читал! — и этим словно развеял драматизм момента.

Клятва была произнесена, но не окончена. Она словно выражала наши чувства, но не содержала наших имён. И, пожалуй, к лучшему.

Глава седьмая. Гаоминские чиновники сочиняют стихи Крысе, Оуян Шутай рассказывает о простой учёности

Зима была на нашей стороне. Трое суток после побега нас, как прилежный слуга, не отставая и не обгоняя, сопровождала метель, подновлявшая островки густым снегом, который быстро скрывал все следы. Погоня, если и была, так на нас и не вышла, мы же не теряли времени и продолжали путь — на удивление резво после многодневного голодного заточения. Не иначе как чувство близкой опасности придавало тогда сил.

Благодаря старым наставлениям господина Чхве я быстро сообразил, что мы находимся на пограничье областей Янь и Ци. Островки здесь обделены растительностью, нет ни жилья, ни караульных башен, которые, кстати, были бы куда как полезны. Мосты — исключительно в плачевном состоянии: подгнившие и плохо закреплённые доски, на которые просто страшно ступить, а то и вовсе никаких досок, лишь натянутые друг над другом верёвки. На их фоне выделялись ухоженностью кумирни, малые и большие, преимущественно корейские, тут и там разбавляющие унылый пейзаж. Видно было, что места эти забыты властями, но не людьми, которые, презирая трудности, исправно наведывались поклониться горным духам. Свежие подношения с жертвенников изрядно дополнили тогда наш рацион, не давая вконец обессилеть.

Шли мы главным образом на запад, принять к северу или югу я долго не решался. С одной стороны, дуншаньский префект недвусмысленно предписывал идти в Цинбао. С другой — брать с собою Бяня было бы неправильно. Ведь год назад я намеренно провёл перед его глазами всё поместье, чтобы внушить ему мысль: в Цинбао он побывал, всё там увидел, и незачем тащиться в эту глушь повторно. Так у господина Чхве появлялось более или менее надёжное укрытие для Су Вэйчжао, которого Бянь, несомненно, продолжал искать.

Когда мы добрались до первого хутора, я ещё раз уточнил наше местоположение и предложил чрезвычайному докладчику всё же оставить мою небезопасную компанию и дальше следовать на Дуншань, я же собирался на плоскогорье.

— Драгоценнейший сударь, — с укоризной отвечал он, — как же можно мне теперь оставить вас? После побега из «пурпурной» крепости меня мало что страшит, но вот вы, не в обиду будет сказано, сейчас выглядите неважно. Боюсь, без меня вы пропадёте, и душа моя не найдёт спокойствия, если я не буду вас сопровождать.

Правота его слов подтвердилась очень скоро. По выходе с хутора мы трижды за сутки подверглись налётам гуйшэней — похоже, одной и той же стаи, которую едва удавалось отогнать общими усилиями.

— Вы исключительно плохо фехтуете, — поведал мне Бянь после очередной обороны от чудовищ. — Мне кажется, это упущение.

Оправдания, что мне непривычен палаш, были опрокинуты («Если бы вы обращались с ним, как с рапирой, так вы же машете им, как палкой!»), и вместо заслуженного отдыха я получил приглашение на учебный поединок, отговориться от которого было невозможно. Наскоро подкрепившись, мы заняли позиции. Я постарался вспомнить и применить то, чему меня когда-то учил Хуан Чжэлу, и мне показалось, что что-то даже начало получаться. Впрочем, Бянь сразу же заметил неестественность моих движений:

— Вы как будто бережёте правую ногу. Она у вас болит?

— Нет, — признался я. — Болела, когда за моё фехтование брался прошлый учитель. Мы вырабатывали стиль под левую.

— Да, вы орудуете, как говорится, на одну сторону. Впрочем, если вдуматься, в длительном бою это может вам пригодиться. Поединок — это постоянная оценка противника. Представьте себе, что вас считают хромоногим, а вы окажетесь полны сил и неожиданных приёмов.

— Гуйшэней это, безусловно, впечатлит.

— Уж если их, — со смехом отозвался Бянь, — подумайте, как удивятся разбойники или те же «лотосы»!

— Я мирный чиновник. Моё оружие — кисть. Моё поле битвы — канцелярия.

— Пока мы с вами доберёмся до ближайшей, позвольте всё-таки коротать с вами время в фехтовальных уроках.

И весь путь до плоскогорья не давал мне покоя со своим фехтованием. Хотя учителем, должен сказать, оказался куда лучшим, чем все предыдущие. Или это я уже научился учиться?

Шли мы теперь несколько медленнее. Денег у нас при себе как не было, так и не появлялось, и мы полагались на гостеприимство попутных дворов, где за кров и обед помогали хозяевам в повседневных заботах. Те почти всегда касались приготовлений к Новому году. С ним вообще было очень много суеты. Разумеется, дата особенная — когда ещё совпадут шестидесятилетний цикл и столетний! — но суеверий стало безудержно много. Редкий дом обходился без особого алтаря, посвящённого даже не празднику, а персонально Деревянной Крысе. Иногда к ней притулялись местные гении, божки очага, светил и ремёсел, иногда она восседала одна, долгоносая и пузатая, среди связок монет и плодов последнего урожая. Под каждой притолокой болтался амулет с изображением этого грызуна, а имевшиеся памятные арки завешивались нехитрыми двустишиями в его честь:

Крыса, благое сытожь-подытожь, На три столетья умножь-приумножь.

Уже на плоскогорье, в префектуре Гаомин, гигантскую статую крысы на наших глазах устанавливали аккурат перед храмом Долгого Учения, а руководил работами сам местный префект, чей ямынь находился неподалёку. Под ликование толпы на длинных столах расстелили красные полосы ткани, на которых градоправитель намеревался начертать парные девизы к началу новой эпохи, но попадались всё какие-то мелкие и затасканные. Подчинённые с разных сторон подкидывали новые и новые варианты, но ни один не казался префекту достаточно внушительным, и он лишь морщился и требовал ещё.

Я не удержался и предложил строку: «Вот, крыса в рытом бархате идёт». Правитель оживился:

— Свежо! Свежо! — и, обмакнув кисть в тушь, вывел мои слова на одной из лент. — А что же на второй?

Но мы уже покинули площадь.

— Жестокая шутка, — сказал об этом Бянь.

Стихи, из которых взята упомянутая строка, — небесная классика. Полностью звучат так:

Вот, крыса в рытом бархате идёт. А человек приличий не блюдёт. Коль человек приличий не блюдёт, Зачем тогда живёт, а не умрёт?

— Была бы жестокой, если бы кто-то её понял, — ответил я. — Но, без сомнения, народ во главе с чиновниками деградировал настолько, что никто не ужаснётся и не обидится. Хвостатый истукан перед местом, где сдают государственный экзамен, каково! К чему и сохранять министерство народного просвещения, если люди поклоняются крысе, или облачаются в лоскутьё, разделяя лицо на два цвета, или, как мы недавно видели, водружают на головы нумерованные корзинки? Соратники Первого Лидера пытались изучать состав тумана, а наши современники гадают по нему на счастливый день!

— Кстати, о корзинах и номерах, — откликнулся мой спутник. — Вы не разобрались, как у них там присваиваются эти цифры?

Я по возможности сжато пересказал услышанное от Ли Бушуя о «внешней и внутренней алгебре» и выразил предположение, что, чем больше у числа разрядов, тем выше ранг у сектанта.

— То есть, на наш лад, тот, кто нас освободил, будет сродни генералу или начальнику департамента, — задумался Бянь. — Но вот почему четыреста семнадцать, а не триста двадцать, например?

— Здесь можно гадать и не угадать. «Течение девяти принципов» стоит на нумерологии. Каждый из этих таинственных принципов наверняка имеет свой номер, и значение может складываться именно из этого. Но, может быть, с самим числом нужны какие-то преобразования. Скажем, четырежды семнадцать — шестьдесят восемь. Само по себе это число тоже может что-то значить, но если добавить к нему ту же четвёрку, получится семьдесят два, число весьма символическое. Здесь и девять небесных провинций, помноженные на восемь триграмм, и семьдесят две пещеры, и семьдесят два злых духа звёздного неба, и великая мистическая техника семидесяти двух превращений. Какое из этих значений подходит в данном случае — не знаю.

Такие сложные арифметические кульбиты отчего-то казались мне тогда вполне естественными. Когда чрезвычайный докладчик сказал, что с тем же успехом можно прибавить сорок и получить сто восемь, я лишь развёл руками: да, можно, — и признался, что с однозначными не проще. Почему, например, у тех вошедших были семёрки? Здесь в теории пустился уже Бянь, связавший цифру (ведь семёрка — символ огня и грома) с их страшным оружием.

— Вы его тогда как-то по-особенному назвали, — припомнил я. — «Чёрный хлыст»? Так вы сказали?

— Да… Читал о таком в одном старинном трактате, даже видел чертежи. Там оно так и называлось: «Чёрный хлыст» или вроде того.

— И вы полагаете, что доверяют его только «девяткам»?

— Уточнять у них, разумеется, не стану, но что вас удивляет?

— А то, что с учётом вышесказанного такое оружие было бы уместно в «чётных» руках.

— Как раз наоборот! — горячо возразил Бянь. — В «чётных» оно могло бы погрохотать, но собрало бы в итоге куда больше бед на «пурпурные» головы. Вы, может быть, не знаете, но в столичных арсеналах найдётся оружие и посильнее. Так что это, с позволения выразиться, «орудия, направленные в крепостной двор», для усмирения своих же. И на такую работу вполне годится «девятка».

В подобных разговорах мы двигались на юг. Сталкиваясь с чествованием Деревянной Крысы, я всякий раз затягивал песню о всеобщем упадке народа, а мой спутник умело прерывал её очередной загадкой — из древних времён или современных — и, поймав на этот крючок, вытаскивал меня из ядовитой желчи.

У ворот Солана мы раскланялись.

— Хочу навестить в этом городе пару знакомых, — сказал господин Бянь. — Вы же теперь, конечно, доберётесь до своего имения. Возможно, даже сегодня — и в приятной компании.

Он кивнул на кого-то позади меня, и я увидел старого знакомого, Оуян Шутая, который чуть поодаль беседовал с уличным торговцем и собирался уже уходить.

— Не будем долго прощаться, — улыбнулся чрезвычайный докладчик. — Глядишь, через пару дней и я к вам наведаюсь.

И мы разошлись.

Догонять Оуяна пришлось не один квартал. Я не хотел ни кричать, ни переходить на бег и поравнялся с ним только у ворот постоялого двора. В почтительном поклоне хуторянин сообщил мне, что приехал в Солан всего на пару дней по бумажным делам и уже собирается домой, но ради меня сейчас же отправится в Цинбао, если только я не побрезгую крестьянской телегой.

Из разговора по пути, я узнал, что в префектуре минувший год только и говорили, что о Цинбао. На деньги дома Чхве и от моего имени была развёрнута грандиозная стройка. Дорогу через лес было не узнать — её расчистили, расширили и перемостили, так что она теперь была проезжей даже зимой. Немало усилий приложил к этому и Оуян Шутай, заботясь и о друзьях-индийцах, и о собственной выгоде, ведь по продовольственной части и не только он оставался главным поставщиком поместья.

В самом сердце леса он кивнул на придорожную памятную стелу, жалованную губернатором. Восьмигранный каменный столб в полтора человеческих роста, увенчанный львиной фигурой и украшенный резьбой. «Оплот верных и смелых», — прочёл я надпись на одной из граней. Стоило бы сойти да осмотреть его как следует, но хуторянин намекнул, что опасается совсем уж опоздать домой, и я решил подождать до другого раза. Стела, разумеется, была посвящена индийцам и другим обитателям Цинбао, составившим авангард циских войск в Походе великого отмщения. Многие мои «бывшие преступники» тогда были удостоены наград, а некоторые, отмеченные за особый героизм, могли бы даже пойти дальше по военной линии. Но никто не пожелал покинуть Цинбао.

— Умный селится в краях человечности, верно же, сударь? — улыбнулся Оуян. — Вот, говорят, «достаток», «гармония», «почёт» — да ведь от всего этого мало толку, если нет человечности. Её-то всякое сердце и ищет.

— На днях я печалился о недостатке образования, а какие просвещённые речи слышу от тебя, Шутай! — Голос мой звучал непринуждённо, но вообще мне было стыдно за всю свою недавнюю язвительность.

— От нас разве что по случайности можно, — со смехом сказал хуторянин. — Как знаете, в детской песенке поётся, да поди разбери, про духовную трезвость или про яичницу:

Медитировал Дань на стене крепостной, Но сорвался дремотной и тёплой весной. Медитации долгой погибли ростки; Раскололся монах, как горшок, на куски.

Вот только к стихам о монахе Дане и отношение было как к побасёнке, а Оуян Шутай минуту назад процитировал мне небесные аналекты и, кажется, не видел в этом ничего особенного.

— Вы вот знаете, у кого учёность-то? — продолжал он. — Попадались вам, может, «Созвездия в пыли»?

Конечно, мне попадалась эта книга, известная также по второму названию — «Путь отрешённой кисти». Это блистательная поэтическая антология, части которой не разбиваются, как это общепринято, на отдельные произведения: текст идёт как бы единой поэмой, но явственно ощутимо, когда тот или иной великий литератор прошлого «перехватывает кисть». При должной начитанности стиль каждого можно определить безошибочно. Чаще всего это Пао Лисан, но есть и его современники, и поэты небесной древности, звучит даже тоскливый голос государя Возвышенного, мастера элегии. Угадывать автора — тонкая интеллектуальная забава, тем более что ответ подсмотреть негде: в отдельных сборниках этих писателей не найдёшь ни одной строки из «Созвездий в пыли». И имя на обложке стоит только одно — «составитель Ма Фэйнань».

Разгадку я услышал от бэйлунского инспектора Чжэн Лу, о котором уже говорил: если правильно разделить текст на отрывки и в первом взять первое слово, во втором второе, в третьем третье и так далее, прочтёшь: «Сия книга — лишь плод моих недостойных подражаний», — и всё в таком духе. «Созвездия в пыли» — роскошный памятник стилизации. Чуть ли не всё, чему можно было бы поучиться у мастеров прошлого, осмыслено, переосмыслено и собрано в одном месте. Кем был этот Ма Фэйнань? По датам жизни тех, кому он подражал, исследователи заключали, что жил он лет сто назад и писал под псевдонимом — видимо, занимая слишком видную должность при дворе.

— Мало кто знает правду об авторе, сударь, — сказал Оуян Шутай. — Я уж вам её расскажу, потому что многим обязан. Ма Фэйнань — наш земляк, из Солана.

«Отставной чиновник, — заключил я. — Министр, академик или губернатор». Но тут же услышал совсем невероятное:

— Вдова книготорговца Цзиня, а сама из семьи Чжао. У них здесь роскошная лавка, а в соседней префектуре типографию наладили. Господин Цзинь солидный был человек, хваткий, хозяйственный. По молодости столичный экзамен сдавал, но честного прохода не получил, а «пускать змею в рукав» (обращаться, то бишь, за протекцией) побрезговал. Разочаровался, женился на купеческой дочке и сам торговлей занялся. Перечеркнул, стало быть, карьеру. Но книги любил до смерти и всех вокруг к ним приучал. Что новое раздобудет, сам прочитает; а одобрит — наперво супруге отдаёт. Та, как мужа не стало, передала дела родне и затворилась у себя. Оказалось — стихи пишет. Для себя, знаете ли, не для славы. Племянница у неё как-то тетрадку увела, а братец возьми да напечатай, под тем самым псевдонимом — Ма Фэйнань. Она поначалу и не сердилась, но как поэма её прославилась, совсем стихи оставила. Со славой, как говорится, подступает погибель. Она и до сих пор жива, но уж разговаривать о том ни с кем не будет, дело ясное.

Эта история посрамила меня окончательно.

— Это, что я называю, простая учёность. А то ведь бывает непростая, — говорил меж тем Оуян. — Взять вот трёх Линей, которых вы прислали для дел управления. Люди учёные и не простые. Тот, который главный художник, ещё что-то рисует, но двое других сидят целыми днями в какой-нибудь беседке и хлещут вино. А подойдёшь к ним с делами — «Мы заняты! У нас совещание!» Хорошо, что вы, сударь, сразу же к ним приставили толковых заместителей.

На подъезде к Цинбао у меня захватило дух. Имение и впрямь разительно изменилось. Там, где год назад, были заросшие развалины, нас встречала высокая зубчатая стена: низ и верх подчёркнуто суровы, облицованы грубым камнем, середина же — зеркально гладкая, покрыта тончайшим узором, в который ненавязчиво вплетены название поместья, фигуры птиц и зверей и с десяток формул благопожелания. Я так и представил себе, как Линь Цзандэ, вооружившись кистями и красками, стоит на строительных лесах. Не удивлюсь, если он работал без каких-либо набросков или черновиков. Под стать были и въездные ворота: массивные, высокие, тройные, расписанные символами благоприятного правления: пучеглазыми крылатыми львами, летящими фениксами и свирепыми на вид единорогами. По углам надвратной башенки на ветру полоскались золотые знамёна области Ци.

Оуян Шутай испросил разрешения объявить о моём приезде, и в скором времени у ворот собралось несколько индийских семейств, приветствующих меня ликованием, поднимая навстречу детей и выводя стариков, как будто явился великий вельможа или какой-то полубог. «Прошу, не надо церемоний», — говорил я, но, как и в прошлом году, индийцы не особенно слушали: народу скапливалось всё больше, и шум не утихал.

Наконец, расталкивая всех, к нам вразвалочку направился Линь Мо, сытый, обрюзгший и, как всегда, немного в подпитии. Возвысив голос, он высокомерно произнёс:

— Ну-ка, мне не важно, кто там приехал. Почему этот человек не доставлен ко мне, чтобы я внёс его в табель? Так. Одного я знаю. Это Шутай, его хоть не записывай. Из-за него такая воронья ярмарка? Кто второй?

Потом, увидев меня, разом потерял дар речи и склонился в земном поклоне. Я поспешил его поднять:

— Господин Линь, вы, я вижу, очень прилежны и записываете каждого, кто прибывает в Цинбао?

— Только на это его и хватает, — бросил кто-то.

— Могу я для начала ознакомиться с этим табелем? А затем мне потребуется изучить другие дела имения.

Управляющий взял меня под руку и повёл вглубь поместья, досадливо отмахиваясь от индийцев, как от мошкары, и стараясь при этом сохранить на лице масленую улыбку.

Возведено было уже очень многое, начиная с жилых и хозяйственных построек и заканчивая беседками и павильонами. Чхве не жалели средств. Перед Уделом Драгоценного Спокойствия — часовней, где мы выдавали индийцам новые документы, — появилась арка с надписью: «Врата добрых судеб». На вершине арки стояли три фигурки со свитками и кистями в руках, и я лишь порадовался, что резчику не хватило умения сделать их похожими на настоящих участников прошлогодней истории.

Во дворе главного, двухэтажного хозяйского здания был разбит сад с искусственным прудом и каменной композицией. Само собой, зимой можно было оценить по достоинству только последнюю. Авторство администратора Ли было несомненным, особенно если знать название — «Книга перемен». Нет нужды и говорить, что форма и расположение камней ничем не выдавали связи с гексаграммами или их толкованиями, по крайней мере для непосвящённых, к каковым относился и я, и все, к кому я в тот день обращался за разъяснениями.

Строениями и планировкой главный двор неуловимо напоминал казённые места Дуншаня, что давало понять: господин Чхве строит поместье для себя и на собственный вкус. Но пока что полновластным хозяином здесь был я.

Мы прошли в главный зал. Линь Мо тут же отправил слугу за своим сокровищем. Мне подумалось, что поэт-выпивоха, не вполне понимая, в чём состоит его обязанность как управляющего (а может, и лишённый возможности что-то делать после появления представителей дома Чхве, которым было поручено заняться настоящим управлением), нашёл отдушину в педантичном учёте всех, кто бывает в Цинбао. Даже краткие визиты Оуян Шутая и проверяющих из префектуры заносились с большой дотошностью. Имя, дата и время прибытия и убытия, цель и особые пометки. Записи открывало имя самого Линь Мо с крупным комментарием: «Прибыл в качестве управляющего». Далее — старательно переписанная ведомость годичной давности по индийцам. После этого — реестр тех, кто прибыл вместе с Линь Мо, начиная с двух его собутыльников.

Я обратил внимание, что из трёх Линей ни один не покидал Цинбао, так и просидев год на одном месте. Весной в поместье мало-помалу прибывали удальцы из дуншаньской слободы, иногда в сопровождении военных инструкторов. Затем к лету все они разом покинули поместье вместе с некоторыми индийцами. Кто-то позже вернулся, кто-то нет, но имение не пустовало: прибывали освобождённые в «диком краю» жители деревни Тайхо. В начале осени — новая группа людей с Дуншаня, включая Мэйлинь. Она пробыла в Цинбао всего два дня, а затем покинула его вместе с неким Ван Шэном — имя, под которым, видимо, записался Чжуан Дэшэн. Были здесь и записи рождений и смертей. Но ни одного упоминания о Су Вэйчжао. Наверное, беглый архивариус здесь выбрал себе другое имя? Возвращая Линю табель, я как бы невзначай спросил:

— Как вам здесь живётся?

— Неплохо, — ответил тот, топорща усы. — Но, конечно, хотелось бы большей возможности себя проявить.

— Возможность представится очень скоро, — заверил я. — Но ваши таланты — и ваши лично, и ваших товарищей — оценены по достоинству. Кажется, в поместье все ваши друзья и соседи?

— Друзья — да. А соседи — нет, — ответил Линь. — В слободе я делил дом также с доктором Дяо и господином Су, оба остались на Дуншане. Впрочем, такая жизнь не для них. Здесь нужно выстраивать новое, а они привыкли лишь ставить диагнозы: Дяо — телам, а Су — душам. Последнего, впрочем, временами не хватает. Его кислая мина прекрасно настраивала на рабочий лад:

Хоть я природой к сладости стремлюсь, Ищу восторга, связанного с нею, Порой и мне приятен кислый вкус, Когда я, снулый карп, мечтать не смею. Когда душа апатией полна, Что́ похвалы искать в потоке сонном? Плесните в чашу кислого вина, Чтоб я под облака взлетел драконом. И с первой каплей, что пронзит язык, И немота, и хмарь исчезнут вмиг.

Глава восьмая. В Цинбао раскрывают запретные развлечения и потайные пути, посетитель каменной беседки заявляет о своей благонадёжности

Чрезвычайный докладчик Бянь, как и обещал, через пару дней приехал с утренней подводой из Солана. Я уже не волновался насчёт беглого архивариуса, радостно приветствовал гостя у самых ворот и проводил к своей, с позволения сказать, резиденции. Господин Бянь удовлетворённо кивал, глядя на нововозведённые здания. Помню его комментарий о том, что внешние стены, пусть и выглядят декоративными, построены «хоть на войну». Мы уже почти дошли до места, когда нас окружила толпа индийцев. Бяня, хоть приезд его и был гораздо тише моего, тоже узнали и теперь собрались благодарить.

— Ну, вот, теперь вам ещё долго не дадут проходу, — рассмеялся я. — Ждите вечером двенадцать приглашений на ужин и двенадцать смен одежды в подарок.

Сам я щеголял в чёрно-золотом парчовом халате на лисьем меху, тёплой шапке с драгоценными подвесками и накидке небесно-голубого шёлка, поднесённых семейством Лао.

— В новый год во всём новом, — с напускной важностью одобрил Бянь. — Старьё уже сожгли? Или подарили соланским нищим?

— Нет, признаться, так у меня и лежит. Я ведь в Цинбао, как и вы, впервые за год, так что всё здесь для меня, хоть и своё, но воспринимается как чужое. А вещи с побега от «лотосов», хоть и чужие, но уж привычные, слово свои.

Вещей, впрочем, было не так много. Свёрнутая одежда покоилась в сундуке, палаш — на подставке для оружия, а брошенная Мертворождённым Ли узорная плитка из Храма Времени лежала на столике для бумаг в качестве гнёта. В общем убранстве кабинета, опрятного, обитого светлым шёлком и украшенного репродукциями Ло Вэйфаня, она смотрелась, как немытый босяк на дворцовой ассамблее. Но, право, и замечая это, я не уделял ей особого внимания до слов Бяня: «Занятная вещица». Только тогда, подняв и рассмотрев плитку ещё раз, я мгновенно достроил в голове цепочку, которая давно напрашивалась. Ведь я уже видел этот узор — и теперь понял где: он был среди вариантов, предложенных Линь Цзандэ для орнаментации; а прозвище храма, Зеркало Феникса, перекликалось с прозвищем самого художника, Отражённый Феникс. Наверняка он бывал в том храме и остался под впечатлением, даже если сам не состоял в секте.

— Вещица занятная, — согласился я. — Подобрал в тюрьме, рисунок на ней интересный. Вот, думаю теперь заказать оформителю что-то в этом роде.

Не «что-то в этом роде», а именно это я и хотел заказать Отражённому Фениксу. Ведь поручи ему достаточно большой участок, и он полностью воспроизведёт орнамент Лай Даолиня, а я заполучу элемент той самой тайны, которая сулила «пурпурным лотосам» великую победу и которой они лишились двадцать лет назад. Если, конечно, верить Мертворождённому Ли.

Мы сели побеседовать, и я между прочим предложил Бяню партию в облавные шашки.

— Беседе конец, — весело сказал он и пояснил: — Я очень люблю эту игру, но уж, с вашего позволения, играть буду молча.

Устроившись за игровым столом, мы провели следующий час в полной тишине. Я видел, как кто-то явился ко мне с докладом, но слуги задержали его у дверей — нельзя же прерывать благородное состязание умов! Бянь вёл партию широко, рискованно, с непроницаемым лицом жертвуя целые отряды, вроде бы, без всякого размена. Поначалу я считал, что он просто не относится к ней всерьёз и решил сыграть вполсилы, ради отдыха и приятного времяпрепровождения, но к середине поединка понял, что ничего не могу противопоставить внезапно завоёванному им позиционному превосходству. Все жертвы оказались уместны, и счёт в итоге был разгромным. Я поклонился и высказался в том духе, что если что и скрашивает горечь моего поражения, так это радость от его победы.

— Уверен, не за горами время, когда я скажу вам то же самое, — произнёс господин Бянь с ответным поклоном.

Слуги наконец пропустили докладчика. Им оказался второй Линь, музыкант Хуаши. Он пришёл попотчевать меня какой-то цифирью, но, увидев Бяня, во всё время доклада не сводил с него взгляда и, как мне показалось, постоянно делал ему глазами какие-то знаки. Поэтому, завершив встречу с чрезвычайным докладчиком, я тут же разыскал толкового и проворного человека, которому, как мне казалось, могу доверять. Им стал Цзюй Госю, он же Мао Цзиянь, тот самый, который год назад являлся стращать меня в образе покойного генерала Вана. Я попросил его проследить за Линь Хуаши, особенно если тот будут с кем-то встречаться, якобы подозреваю растрату. Конечно, под присмотром дома Чхве мой титулярный учётчик не мог бы провернуть ничего подобного, но Госю, который, как и многие здесь, на дух не переносил трёх Линей, с готовностью согласился вести слежку.

Сам я отправился к Линь Цзандзэ. Тот восседал в художественной мастерской, подливая себе тёплое вино из пузатого чайника, достаточного для пятерых. После моего прибытия мы ещё не встречались, так что я честно выразил восторг его работой и попросил украсить одну из стен определённым орнаментом, напомнив ему о разговоре в прошлую новогоднюю пору и о том листке с разными вариантами. Для пояснения я взял с рабочего стола кусочек угля и на чистом листе бумаги начал воспроизводить рисунок с плитки. Отражённый Феникс без церемоний выхватил у меня уголь и тут же дорисовал значительную часть узора. Потом посмотрел на меня и в обычном горделивом тоне возвестил, что орнамент древний, уникальный и ни разу не повторяется, поэтому нужно точно замерить место, на которое он будет нанесён. Я ответил, что к его услугам любая стена или ограда поместья.

— В каких цветах? — спросил художник.

— Господин Линь, — добродушно сказал я, — за всё это время хоть кто-то говорил вам, в каких цветах работать?

— Никто, — самодовольно заявил он. — Но так и вас тут пока что не было. Что же до узора, то я и сам планировал им заняться, а теперь просто сменю очерёдность работ.

Я тут же сказал, что он может не торопиться и что лучше него в Цинбао, наверное, никто не чувствует изобразительное искусство. Мне просто хотелось увидеть этот орнамент целиком — не более того. Отражённый Феникс кивнул, дополнил доверху свою чашу, налил и мне:

— Вы уже видели конюшню?

— Да, — неуверенно признался я. Конюшню мне, конечно, показывали, но ничего особенного я не заметил.

— Иной бы упустил такую возможность, но не я, — сказал Линь Цзандэ. — Заметили обезьянок? Каждая балка по всей поверхности украшена узором из резных золочёных обезьянок. С ними долго возились. Мои руки, как вы понимаете, предназначены рисовать, но не резать. Впрочем, мой замысел хотя бы не был изуродован. Поймут, конечно, не все.

— Блестящая находка! — Я отсалютовал чашей и сделал глоток, лихорадочно пытаясь разобраться в предмете моего восхищения.

Лишь после пары презрительных реплик Линя, обращённых невидимым обывателям, стала ясна отсылка к роману «Путешествие на Запад», в котором обезьяний царь одно время заведовал конюшнями Нефритового владыки. Напустив на себя вид снисходительного знатока, я ещё раз похвалил художника и предложил — обывателей ради — добавить подсказки: украсить несущие столбы изображениями облаков и персиков. Напрасно. По столбам, как выяснилось, уже шли стихи, прославляющие великих скакунов прошлого. Но за признание обезьянок Отражённый Феникс простил мне это упущение. Мы расстались вполне в добрых чувствах.

Перемещения по Цинбао в те дни отнимали у меня немало времени, словно я продирался через плотный кустарник. То и дело на пути возникали индийцы или освобождённые пленники «дикого края», и начинались бесконечные поклоны мне как благодетелю. Остановить их не удавалось, пройти мимо было бы чванством, и приходилось кланяться в ответ, отсыпая каждому семейству приветствия и благие напутствия. И думать было нечего следить за кем-то исподтишка. Хорошо, что у меня был Цзюй Госю! Я нашёл его в чайном павильоне напротив дома Линь Хуаши. Над суетой поместья, не угасая, мерцал тоскливый лютневый перебор.

— За всё время, почитай, и не выходил, — сообщил мне Госю. — На трезвую голову у него всегда такая меланхолия. То ли будет вечером! Соберутся, наверное, втроём, как обычно. Слуга его уж планы на вечер строит.

— Они и слуг с собой, что ли, приглашают?

— На попойки-то? Куда там! Но для слуги вечер без такого-то хозяина — всё одно свобода и награда. Навострился, наверное, лотерею расчертить или в мацзян сыграть. Вы не гневайтесь, хозяин, тут поигрывают, но в пределах приличий: без рубахи людей не оставляют.

— И что же, слуга Линя — заядлый игрок?

— Не в моей компании, хозяин, — хмыкнул Госю. — У них, видимо, свой круг. Да и местечко странное, на отшибе. Вот уж не пошёл бы туда и в карты играть! Однако ж иначе как его понять? Выбежал из дома, встретил знакомца в этом самом павильоне и говорит: «Перед самым закатом, беседка Козерога. Ясно?» — и с ветром домой.

— Какого знакомца?

— Я, драгоценнейший хозяин, того и не разглядел. Что же, надо было?

Я был уверен, что послание, переданное слугой неизвестному «знакомцу», — не что иное, как сообщение от Линь Хуаши чрезвычайному докладчику Бяню. Они условились о встрече. Можно было и дальше караулить музыканта, но я ухватился за догадку и без объяснений попросил Госю показать мне означенную беседку. Тот посчитал, что я решил взяться за азартные игры, и с досады дважды отвесил себе оплеуху, но делать было нечего. Мы пошли на дальний конец поместья.

Беседка Козерога располагалась у самого обрыва. Ни декором, ни изящностью форм она не отличалась, и я не сразу понял, в чём её красота. Беседка составляла с утёсом единое целое. Рука неизвестного резчика давным-давно высекла её прямо в скале. Крыша-купол, небольшой столик, сидения по кругу и невысокий парапет — всё это на удивление гармонировало с суровой красотой природы. Рядом с беседкой росло узловатое дерево с огромными корнями, один из которых свисал вниз мосластым стариковским пальцем и указывал в туман. Нет, не так. Указывал он прямиком на заветную крепость Антей. Ни одного здания поблизости не было, только снежное поле, через которое шла мощённая камнем дорожка.

— Зимой тут уныло, — сказал Госю. — Мы постарались высадить цветы в принесённом грунте, так что в тёплые деньки будет на что посмотреть. Только смотреть мало кто захочет, место нехорошее. Дорожку раз в день подметают: идут с неохотой, возвращаются бегом. Видите, какой здесь край? Нависает над пропастью, как ладошка. Сорвёшься отсюда в туман — спасенья не будет. Тут, говорят, и погиб Люй Баоцин.

— Вот уж удивлён, что человек, разыгрывавший передо мною дух генерала Вана, будет страшиться «нехороших мест» и призрака Чернозубого!

— Знаете, хозяин, — смутился Госю, — даже в страшных сказках бывает крупица истины. Слыхали вы, конечно, что гуйшэни — это души людей, оставленных без должного сожжения, особенно — казнённых преступников. Можно в это не верить, но гуйшэней из-под этой беседки вылетает великое множество. Если бы не доблесть индийцев, тут давно бы не осталось ни души. Что если молодого Люя утащил не прямо вот призрак Чернозубого, а выводок крылатых чудовищ?

Я признал, что это вполне возможно.

— Так что просиживать здесь за вином или играми — удовольствие сомнительное, — заключил он. — А уж селиться поблизости…

— Есть же хутора вблизи Северной впадины, — возразил я.

— Отчаянные люди! Ничем иным объяснить не смогу. Тут, впрочем, тоже были отчаянные. Под этим выступом, отсюда не видно, идёт карнизец, кое-где прибавленный мостками, и трос протянут, чтоб держаться. С самых, видимо, времён генерала Вана.

Разговор, если бы он вёлся в беседке Козерога, был бы прекрасно слышен с этого карниза, рассудил я и спросил, стараясь не выдавать волнения, пользовался ли сам Госю когда-нибудь этой тайной тропой и куда она выводит. Он, видимо, решив, что я, погнавшись за новым интересом, подзабыл об азартных играх, принялся расписывать, как сам, едва попав в Цинбао, излазил все окрестности. Всё-таки здесь была добротная разбойничья крепость, а где крепость, там и тайники, и тайные ходы, особенно ценные для преступника в бегах. За первый год в округе не осталось ни одного камня, под который мой собеседник не сунул бы носа.

— Проход начинается не в поместье, а в лесу за его пределами, — рассказывал он. — А вот где заканчивается, я так и не разобрался. Не удивлюсь, если и не выводит куда-то, а утыкается в пещерку, где можно безопасно переждать беду. Но, честно говоря, так далеко я не доходил: мостки больно ненадёжные.

Я тут же сказал, что всегда любил различные потайные ходы и ни за что не упустил бы такое сокровище в собственном имении, и попросил «увеселения ради» провести меня до того места, откуда идёт спуск на карниз. Госю был прав, говоря, что зима не лучшее время для любования такими «сокровищами», но иного способа выяснить, о чём будут говорить Бянь и Линь Хуаши, я не видел. Зачем мне было подслушивать ту самую беседу? Что для меня тогда висело на волоске? Какая-то странная тревога гнала меня тогда, не представляясь и не давая разъяснений. Мы вышли из ворот поместья и свернули на охотничьи тропы.

Через некоторое время мы достигли сторожевой башенки, потерянной среди сосен и стоящей так же над крутогором. Каменная кладка местами осыпалась, но мы поднялись по скобам на верхнюю площадку под худым навесом. Там, прикованная к стене, лежала бухточка старой цепи. Она когда-то и привлекла внимание Госю тем, что была как будто совершенно ни к чему, как, кстати, и сама башенка, которая ни от чего не защищала и даже не могла дать какого-то обзора. Мой спутник внимательно осмотрел звенья, спустил цепь за зубцы в пропасть и, держась за неё, перемахнул стену.

— Здесь в стене очень удобные щербины, как раз по ноге, — громко выдавал, спускаясь, Госю. — Если не знать, сверху и не заметишь. Цепи хватает до самого низа башни, спускаться с ней удобно, а вот без неё была бы беда. Дальше в горе уступов нет, и, если бы не цепь, я бы просто рухнул вниз. Но с ней этого можно избежать. И вот, смотрите, стою на карнизе. Цепь здесь можно отпустить и взяться за трос, который идёт вдоль скалы. Он, кажется, из металла и даже прилично выглядит, а на железной скобе подвешена кожаная сбруя — если ремни не сгнили, должны, что ли, поддержать. Но рисковать не буду, подтяните меня, хозяин, чтобы я мог быстрее вернуться наверх.

С его цирковыми ухватками всё казалось не таким уж сложным. Мы пошутили, посмеялись и покинули башню. Я заявил, что, пожалуй, не вернусь сегодня в поместье, а заночую на хуторе Оуян Шутая, чтобы завтра заглянуть в Солан.

— Составить вам компанию? — спросил Госю. — Не в одиночку же вам идти!

— Призраков, как ты уже понял, я не боюсь, гуйшэни среди деревьев не летают, лихих людей в Цинбао нет, так что опасаться нечего, — ответил я и назидательно добавил: — А одиночество бывает полезно, если хочешь привести мысли в порядок. Можешь проводить меня до дороги, а дальше я как-нибудь сам.

Он довёл меня до стелы с львиной фигурой (я тщательно запоминал все ориентиры) и энергично зашагал по дороге в Цинбао. Я же пошёл не торопясь. Пройдя совсем чуть-чуть, вернулся к стеле, как будто решил разглядеть её получше, но лишь удостоверился, что Госю идёт не оборачиваясь, бросился обратно на лесную тропу. Я чуть ли не бежал по лесу, боясь одновременно и своей затеи, и неизвестности. Из-за подозрений и умозаключений, которые уже тогда казались мне очевидными, а позже лишь подтвердились, отправить кого-то вместо себя по-над ущельем Восточного Ветра я не мог. Вернувшись к башне, я снова перебросил цепь через стену.

Дикий страх охватил душу. Громко завыл ветер, словно туман, вскипевший под ногами, почувствовал добычу. Я ходил над ним не раз и по менее надёжным местам, почему бы сейчас возникнуть такому ужасу? Но в висках отчётливо стучало: если подведёт цепь, или трос, или ремень, или железная скоба, я погиб. На спуске я неловко повёл головой, и одна из подвесок с моей шапки, слетев, звякнула о скалу и исчезла в нитях тумана. Встав на карниз (в этом месте ещё широкий), я кое-как надел на себя сбрую и по тросу пошёл на восток.

По трезвом размышлении, устроено всё было очень хорошо. Трос в палец толщиной крепился к скале металлическими крюками, вокруг которых скоба легко проходила, обеспечивая мне постоянную поддержку. Несколько раз она пригождалась: соскальзывала нога, подламывалась планка под ногой, и в такие мгновения, повиснув на свиреповм ветру, оставалось лишь надеяться на верность вбитых в скалу крюков и целостность самого троса. Из чего они были изготовлены, оставалось для меня загадкой. За весь путь я не нашёл ни намёка на ржавчину. В одном месте я увидел, как вдоль стены широкими уступами идёт нечто вроде лестницы вниз. Неужели по ней когда-то спускались в туман? Или, наоборот, поднимались из низин, когда тумана там ещё не было? В таком случае этот маршрут проложили совсем не разбойники генерала Вана и Чернозубого Наньсина, он гораздо старше. Сколько же ему лет?

Продвижение шло медленно. Я начал его задолго до заката, а сейчас вдруг понял, что, потеряв счёт времени, рискую не успеть или, наоборот, прозевать нужное место и пройти лишнего. Ведь я даже не пойму, когда зайду на территорию поместья. Взгляд постоянно скользил по верхнему обрыву: не видно ли дерева, растущего возле беседки. Так, конечно, можно было принять за нужный ориентир любое дерево у пропасти, но у тех, которые подбирались к ней, были совершенно другие корни. Пару раз на пути попадались пещерки, то больше, то меньше, иной раз даже с каким-то подобием лежака, и я всякий раз перебарывал желание забраться туда и отдышаться. Боялся просто не найти в себе сил продолжить путь.

Наконец, над ущельем выступил узловатый палец. Беседка Козерога была надо мной. А прямо передо мной — одна из таких вот пещерок, пусть и совсем неглубокая. Наконец-то можно было заступить внутрь и передохнуть. Руки сводил чудовищный холод, который я почувствовал только сейчас. Я нырнул под трос, развернулся лицом к бескрайнему туману и присел на какой-то выступ. Ветер снаружи тоже как будто стих: попугал — и хватит. Восток уже стемнел. Что там было о предзакатном часе?

Вдруг послышался голос лютни. Знакомый меланхоличный перебор, Линь Хуаши явился на место. Я привстал и выглянул из укрытия, но разговоров не было. Лютня выводила мелодию за мелодией, и я заволновался, не назначил ли он встречу, чтобы блеснуть перед кем-то своими музыкальными способностями. Но вдруг струны умолкли и Линь воскликнул:

— Я думал, вы уж не придёте!

Далее последовал обмен фразами, настолько тихими, что у меня возникло другое опасение: что всё зря, я просто не услышу из разговора ничего. К тому же Линь снова взялся щипать лютню. Но второй человек, подойдя к самому парапету и даже перегнувшись через него, раздражённо и громко потребовал:

— Прекратите, будьте так добры! И подойдите сюда. Давайте мы будем оба смотреть в эту сторону и говорить.

Я не ошибся. Это был голос Бяня.

— Господин чрезвычайный докладчик, — произнёс Линь Хуаши (и этим обращением было сказано очень многое!), — я взял инструмент не просто так, а чтобы нас не подслушали.

— Вы осмотрели окрестности беседки, когда сюда пришли?

— Разумеется.

— И кого-то обнаружили? Нет? — сардонически поинтересовался Бянь. — А раз нет, кто нас может подслушать? Совсем другое дело — подсмотреть. Вот, например, что вам известно о многочисленных проживающих здесь индийцах?

Музыкант бойко отрапортовал, что многие из них до недавнего времени числились государственными преступниками и избавились от этого клейма благодаря каким-то бюрократическим махинациям с участием хозяина поместья. Его слова вызвали у меня досаду. Неужели кто-то проболтался? Досада прозвучала и в голосе Бяня:

— Если те сведения, которыми вы собирались меня потчевать, такого же качества, я, пожалуй, не буду тратить время на болтовню.

— Что вас так рассердило? — растерянно спросил музыкант.

— Министерство доверяет вам, Хуаши. Более того — вам доверяет лично императорский шурин. Вы знаете, каких усилий мне стоило расположить его к вам? Вы ведь прежде служили роду Чжэ?

— Уверяю вас, я ничем не дам вам повода во мне усомниться, — начал Линь. — Все эти годы я собирал данные о Дуншане и нечасто давал о себе знать по двум причинам. Во-первых, я понимаю, что Дуншань ценен для столицы, что господин Чхве привёл его дела в порядок и что менять его у столицы нет никакого желания — в противном случае повод нашёлся бы всегда, а моя работа была бы просто излишней. Значит, любые подозрения в мятеже и государственной измене должны быть подкреплены доказательствами, любые слухи — тщательно перепроверены. Двор не ищет возможности расправиться с дуншаньским префектом, а хочет по-настоящему разобраться в его действиях. В другой стороны, сам префект осторожен и подозрителен, и, стоило бы единожды заронить в его сердце подозрение, моя работа на министерство столичной безопасности сделалась бы невозможной, а если он и в самом деле задумывал мятеж, то и жизнь была бы в опасности. Именно поэтому у вас могли быть подозрения насчёт моей осторожности. — И Линь Хуаши деликатно спросил, что же не так с индийцами.

— Ну, вот вы отметили, что они были преступниками, — сказал Бянь уже без прежнего раздражения. — Нам это, разумеется, известно. Обвинили их из-за происков беззаконного рода Чжэ…

— Понял, — сдавленно откликнулся Линь.

— …но всё это не имеет большого значения, потому что, если на их совести действительно были какие-то нарушения, они смыли их кровью во время недавних сражений на юге Чжао…

— Понял.

— …и в этих битвах индийцами было совершено немало подвигов…

— Понял.

— Ну что вы поняли?! — опять разгорячился Бянь. — Заладили: «Понял. Понял», — а понять бы нужно было, что в семье Лэй люди очень рано лишаются слуха, и поэтому многие с юности умеют читать по губам, обладая при этом замечательной зоркостью. Так, битва при Сычиной заставе была выиграна благодаря Красному Лэй Цяоцзину, подсмотревшему тайный приказ атамана по прозвищу Коронованный Дракон. Лэй Цяоцзин с почестями вернулся в Цинбао.

— Да я его знаю.

— Скажите, с другими людьми из министерства столичной безопасности вы тоже беседовали вот так, лицом к поместью, подыгрывая на лютне?

— Ваша проницательность, господин чрезвычайный докладчик, сняла пелену с моих глаз. И если бы мне довелось общаться с кем-то из благородных столичных чиновников здесь, в Цинбао, я не избежал бы роковой ошибки. Мне же посчастливилось: до сего дня ни одной такой беседы у меня не было, а ваша мудрая осторожность меня спасла.

— О чём же будет наш разговор? — спросил Бянь.

— Когда год назад я был вынужден покинуть Дуншань, мне было очень обидно: вы едва туда прибыли и даже передали мне портрет беглеца, которого, как выяснилось, разыскивает министерство — и которого я знаю лично и каждый день видел, мы жили в одном доме, — как поступило приглашение отправиться в Цинбао, и, отказавшись от него, я рисковал навлечь на себя изрядное подозрение. Мне требовалось как-то донести до вас весточку, и я принёс изображение преступника другу-художнику, чтобы он включил его в портрет для хозяина поместья. Я был уверен, что портрет попадётся вам на глаза и убедит вас в том, что Су Вэйчжао на Дуншане.

— Ваш замысел исполнился самым точным образом, — подтвердил чрезвычайный докладчик.

— Ссылка же в Цинбао, как я вскоре понял, была не бедой для меня, а большой удачей, — продолжал Линь. — Избавленный от неусыпного надзора префекта и его прихвостней, я получил возможность и время привести свои мысли в порядок и отделить существенное от несущественного.

— Вступление затянуто, — отметил Бянь. — Как насчёт основной мелодии?

— Я понимаю, господин чрезвычайный докладчик, что положение моё очень шатко, и сам я не на хорошем счету в Тайцзине как ренегат из партии Чжэ. Вы и сами мне только что об этом напомнили. Приходится защищать не только фронт, но и тылы. Скажу лишь следующее: в Солан, насколько я знаю, с обычной, рутинной проверкой прибыл имперский цензор Ван Фуцзе. Думаете, почему хозяин сегодня сорвался с места и бросился в префектуру? Он не дурак, каким бы простаком ни пытался выглядеть, и сейчас старается расположить цензора к себе.

Мне стало даже неловко, что в этот момент я не пытаюсь расположить к себе благородного Ван Фуцзе, а прозябаю над пропастью.

— Но моё письмо достигло господина цензора несколько раньше! — торжественно объявил Линь. — И появление тут же владетеля Цинбао только усилит его подозрения.

«Как неожиданно я его всё-таки переиграл», — с усмешкой подумал я.

— Что же сказано в письме цензору Вану? — спросил Бянь.

— «Господин цензор, дело касается безопасности державы. В стране зреет мятеж. Больше могу сообщить только при встрече». Я понимал, что письмо может быть перехвачено, и подписал, как меня учили: «Преданный сын отечества».

— И о чём же вы хотите при встрече ему сообщить?

— Не только ему, но теперь и вам, конечно. У меня есть самые весомые доказательства того, что дуншаньский правитель злоумышляет против двора и императорского рода, совершил многочисленные преступления, собирает при себе мятежников, с которыми составляет крамольные планы, а также вербует собственное войско: на Дуншане, в теперь и здесь, в Цинбао, в том числе руками здешнего хозяина, одного из самых отъявленных своих клевретов, которому поручал наиболее гнусные дела.

На мой счёт он, конечно, перегибал палку.

— И всему этому, — чеканил Линь, — есть надёжнейшие документальные свидетельства. Если вы не хотите давать делу ход, у меня припасён и другой пакет документов: доносы на власти Солана, губернаторов Ци, Янь и Чжао и смотрителей Барсова Хвоста, составленные из разговоров по пути себя. Там обвинения голословные и до кости, как говорится, не прокусят, но и риск невелик.

— Безусловно, с вашими бумагами мне стоило бы ознакомиться заранее, — сказал Бянь.

— Документы на дуншаньского префекта у меня при себе. Пожалуйста.

Отпустив похвалу насчёт почерка, чрезвычайный докладчик погрузился в молчаливое чтение. Не смел говорить и Линь Хуаши. Мне было жаль, что разговор прервался на самом интересном, и я выглянул из пещерки чуть дальше, чтобы, если что, лучше слышать.

— Хорошая здесь беседка, — произнёс наконец Бянь.

— Неприступное место, — заметил Линь.

— Вы заметили, что с той стороны как будто ступени? То есть сюда можно подняться, а отсюда спуститься.

— Неужели? — заволновался музыкант. — Ничего подобного я не замечал, хотя осматривал неоднократно.

Последние слова он говорил, видимо, перегнувшись через парапет, и я сразу же юркнул обратно. У меня всё внутри похолодело от мысли о том, что моё укрытие вот так глупо будет найдено, — но ещё страшнее стало, когда музыкант мимо меня полетел в пропасть. При падении он даже не вскрикнул, а значит, его внезапно убили и тут же сбросили тело вниз. Следом отправились лютня и, шелестя листами, увесистая тетрадь.

Происшедшее ошарашивало, но на этом всё не заканчивалось. Я с ужасом увидел, как в ночном тумане проступают огоньки глаз. Огромная, просто невероятная стая гуйшэней поднималась из пропасти. Даже будь у меня при себе оружие, я не мог бы им противостоять.

Глава девятая. Тайное оружие обнаруживает себя в рёве ветра, цензор Ван в чаще леса слушает рассказы о необычайном

Я мог бы криком позвать на помощь, раскрыв перед Бянем своё присутствие. Но даже если бы мой крик не был унесён вновь поднявшимся ветром и даже если бы чрезвычайный докладчик захотел меня выручить, сделать этого в одиночку он бы не смог, а собирать по имению подмогу — дело небыстрое. Естественнее всего было бы, впрочем, ожидать от Бяня, что он бросится сейчас наутёк или даже уже бежит, завидев в бездне несметные полчища гуйшэней. Я невольно представил себя персонажем какой-нибудь древней легенды: принесённый в жертву за проступки местных жителей, он прикован к скале и ожидает чудовища, которое вот-вот его растерзает. Разве что моя жертва будет за неуёмное моё любопытство.

Пещерка, в которой я укрылся, никоим образом бы не спасла — мелковата и широковата. Начни чудовища меня терзать, развернутся здесь и втроём, вчетвером. Гуйшэней появлялось всё больше, и меня охватило истерическое веселье: «Ну куда столько гостей! Им явно перехвалили основное блюдо!» А кроме шуток — слышанные в детстве рассказы о Лаоту грозили теперь повториться в Цинбао. Сколько бы ни было в поместье отважных и сильных людей, чудовищ здесь, похоже, и вовсе бесконечное количество. И велика ли разница, разбудил ли их труп Линь Хуаши или природные перемены тумана…

Когда широкие чёрные крылья замелькали перед самым моим носом, ветер завыл уже совершенно невыносимо. В ушах гудело, сердце барабанило в висках. Вдруг в этой бесноватой партитуре прорезался ещё один голос — поначалу я и не обратил на него внимания, но он стремительно окреп. Вроде протяжного звучания флейты, но замершей на одной ноте. Лишь спустя секунд десять начались дробные переливы — и вновь повисла одна нота.

Но видели бы вы, что происходило в эти мгновения с чудовищами! Их глаза погасли — почти одновременно у всех, — и, безжизненно опустив крылья, они попадали в туман. Один гуйшэнь, впрочем, рухнул у самых моих ног и, застряв хвостом между планок мостка, повис головой вниз над туманом. Флейта продолжала звучать, и, возможно, что-то примерещилось мне тогда в темноте, но, в общем, я увидел, как голова гуйшэня и его тельце разбухли и с шумом буквально разорвались на части, как разрываются, выворачиваясь наизнанку, созревшие плоды бальзамина.

Когда именно перестала звучать флейта, я так и не понял. Ветер уносил звуки. Но эти существа, несомненно, улавливали их и сквозь ветер. Я не сомневался, что увидел, вернее, услышал в действии то самое оружие, о котором рассказывал моему отцу старик Лунвэй. Наверняка о нём же упоминал в своём послании и кореец Пак Симон из крепости Антей. И, несомненно, воспользовался им не кто иной, как чрезвычайный докладчик Бянь. Стало быть, средство против гуйшэней — звук. Вернее, последовательность звуков определённой частоты и протяжённости, такая, которую не встретишь в природе или повседневной жизни (иначе люди давно бы увидели её воздействие на чудовищ), но при этом не вызывающая особых трудностей в воспроизведении. «Это оказалось очень просто. Настолько просто, что средство я изготовил на следующий же день», — так говорил Лунвэй.

Я этой последовательности не запомнил. Я и не услышал её всю. Бянь, конечно, и не подозревал, что я рядом. Он исполнил мелодию, чтобы обезопасить самого себя, после чего спокойно отправился в поместье. Медленно, но верно пошёл и я. Можно было бы проследовать по мосткам дальше на восток, чтобы понять, куда они выводят, но духу на это не было. Я двинулся в обратном направлении. Поначалу — в кромешной тьме. Затем небо подбросило звёзд и даже выкатило из-за тучи Нефритовую луну, так что дело пошло веселей. Я был уверен, что гуйшэни теперь меня не потревожат. Вся главная тревога была внутри.

Итак, чрезвычайный докладчик министерства столичной безопасности Бянь Мэнцай, он же Бянь Хэншу, знал о местонахождении беглеца Су Вэйчжао. Знал, что укрытие ему предоставил дуншаньский префект при моём крамольном содействии, и имел на руках нужные свидетельства и доказательства. Однако по какой-то причине не только не собирался докладывать об этом имперскому цензору (это как раз можно понять), но и не оставил в живых ценнейшего агента министерства, моего учётчика Линь Хуаши, и выбросил в пропасть подборку документов.

Приятно было бы верить, что господин Бянь руководствовался идеалами дружбы и таким суровым образом пытался спасти от наказания лично меня. Приятно было бы предполагать, и что господин Чхве перетянул его на свою сторону. Но допустим, он остался на стороне Шэн Яня. Что тогда?

Чхве Гванджо для Шэнов преступник, которого полагается сместить и судить — но, наверное, выбрав правильный момент. Живой и чрезмерно деятельный Линь мешал выжидательной тактике, навязывая наступление, и явно был недостоин объяснений, так что его просто устранили. Едва ли ожидание связано с поставками «черепашьего камня» — впереди целый год, и снять префекта с должности прямо сейчас удобнее всего. Предположим, Шэнам необходим на Дуншане союзник, которого всегда можно прижать к ногтю. Допустим, ради той же грандиозной ярмарки для несчастного северо-востока. А может, императорский шурин знает о работах, начатых господином Чхве по чертежам, и хочет его руками добиться результатов — чего не сделаешь в столице под взглядами влиятельных недоброжелателей? Ведь так же рассчитывают и «лотосы», надеясь позже перехватить инициативу. Хотя звучит фантастично… И зачем тогда избавились от доказательств?

А что если в тетради были совсем не доказательства преступлений Чхве? Не подлинные сведения — и чрезвычайный докладчик это понял и устранил недобросовестного агента? Тот, в конце концов, когда-то принадлежал к партии Чжэ, и у Шэнов могли быть с ним свои счёты.

Наконец, я не знаю, что́ именно полетело в пропасть, лишь предполагаю, что это поданная Линем тетрадь. Даже если так, Бянь напоследок мог взять оттуда несколько листов. Более того — открывшиеся сведения могли побудить его и вовсе начать собственную игру, отдельно от Шэнов. Предусматривает ли она отстранение и арест господина Чхве — и мой собственный? И в чём может состоять?

Слишком много параллельных линий. А бусинка действительности скользит только по одной из них.

Почти уже дойдя до караульной башни, я подумал, что напоминаю сейчас, наверное, прошлогоднего убийцу Пэк Ханыля, который вот так же шёл по карнизу вдоль горы. Разве что он, наверное, был покрепче и не имел таких страховочных средств.

Цепь висела на прежнем месте. Луна любезно подсветила для меня щербатый бок скалы, переходящий в такую же рябую стену, и я последним рывком забрался наверх — сейчас уже не вспомню, как. Удачливость безумца, да и только! Отдышавшись на башне, я пошёл по лесу, шёпотом благодаря Нефритовую луну, без которой было бы совсем туго. Возвращаться сейчас в поместье я не хотел: много лишнего внимания и мало толку. Опередить Бяня я ни в чём бы не смог: он наверняка успел побывать дома у убитого музыканта и забрать все бумаги, представляющие для меня интерес. Пусть лучше думает, что я действительно в Солане, пытаюсь улестить приезжего цензора. А у меня будет время собраться с мыслями.

Выйдя примерно к тому же месту, что и в прошлый раз с Госю, я, насколько мог быстро, зашагал по глубокой ночи к хутору Оуяна. Подаренная индийцами одежда, хоть и изодралась и испачкалась до неприличия, грела по-прежнему хорошо, и, может быть, только благодаря этому я вообще остался жив, а не замёрз насмерть — благо возможности для этого подворачивались на каждом шагу. Нельзя сказать, чтобы на хуторе меня сразу встретили приветливо и ласково, но, разобравшись, кто пришёл, сам хозяин вышел встречать меня так, будто всё это время ждал визита.

— Что же побудило вас столь поздно отправиться из Цинбао? — встревоженно спросил он. — Или же в пути что-то приключилось? Вид у вас, я смотрю, очень потрёпанный, сударь. Неужели в лесу объявились бандиты?

— Нет-нет, всё в порядке, — ответил я, радуясь, что статус позволяет мне не вдаваться в объяснения. — Всё, что мне сейчас нужно, — это комната на ночь и какая-нибудь приличная одежда завтра с утра. Я не очень обременю вас такой просьбой?

— Вовсе не обремените! — заверил Оуян Шутай, пропуская меня внутрь и давая батракам распоряжение прогреть лучшую гостевую спальню. — Намекнули бы раньше, что собираетесь пожаловать, и всё уже было бы готово.

— Намекнуть было нельзя… Ты и о том, что я вот так пришёл среди ночи, не распространяйся. Дело важное, а положиться я могу сейчас только на тебя.

— Неужели мои индийцы что-то там начудили? — опять забеспокоился хуторянин, и я поспешил развеять всякие его подозрения на этот счёт.

Войдя в отведённую мне комнату, я тут же рухнул на постель и подумал, засыпая, что проваляюсь до обеда. Это совершенно вписывалось в мои планы. После обеда можно было спокойно взять у Оуяна повозку и вернуться в Цинбао. Но я проспал всего часа два-три и рано утром уже был на ногах. Спать не хотелось совершенно. Торчать без дела на хуторе — тоже. За завтраком я напомнил хозяину о книжной лавке покойного Цзиня и, услышав в ответ много восторженных слов, выразил желание сам там побывать.

— Только уж, драгоценнейший сударь, без ложных надежд! — рассмеялся Оуян. — Ма Фэйнань вам навстречу не выйдет, не дозовётесь. Но встреча с хорошими книгами, бесспорно, с лихвой окупит потраченное время.

Его батрак подвёз меня до Солана и провёл на нужную улицу. Издалека заметная вывеска «Десять тысяч граней» подходила больше ювелиру, чем книготорговцу, но, как я вскоре убедился, название было на удивление верным.

С порога я понял, что попал в сокровищницу. Некоторые продавцы печатной продукции выставляют свои товары уже перед дверьми, на стойках — и хорошо, если под навесом. На Дуншане «народным чтением» торгуют и вовсе у городских ворот, не пряча от солнца. Не так было здесь. Каждая книга — дорогая или дешёвая, высоких или низких достоинств — хранилась бережно, в особом кожаном или матерчатом кофре, защищённая от влаги, пыли и света. Кофр открывался сбоку, откидыванием полога, как ящики для документов при некоторых ямынях, и вмещал до двадцати книг, хотя встречались и футляры под одну-единственную, чаще всего изысканный раритет. На полог клеилась полоска бумаги с описанием содержимого.

Каких книг здесь только не было! Мнивший себя знатоком литературы, многие вещи я видел здесь впервые, и ведь, если верить описаниям, передо мною были не сомнительные новинки современников-борзописцев, а произведения великих классиков, у которых я, казалось, если не прочитал, то начинал читать всё. Иногда названия книг и имена авторов сопровождались кратким комментарием: как и кем выполнено издание, часто ли встречается и кого могло бы заинтересовать. В лавке царил образцовый порядок, и всё равно я потерялся. Тем больнее было наблюдать за тем, как внутрь уверенным шагом входят другие посетители и сразу же делают покупки, причём списком.

Моё отчаяние было, наверное, уж слишком заметно, и стоящий чуть позади человек в чёрно-белом костюме студента, тронул меня за плечо и тихонько шепнул:

— Всё это торговые агенты. Настоящие ценители приходят с утра и не могут выбрать до обеда.

Я с лёгким поклоном повернулся к нему — и увидел местного префекта, господина Дэна, с которым успел познакомиться в прошлом году. Он широко улыбнулся, радуясь встрече, но приложил палец к губам и позвал за собою на выход. Мы сели в чайной напротив книжной лавки, и префект после приветствий и дежурных фраз, которыми подобает начинать разговор, объяснил, что, когда в ямыне не так много дел, любит зайти в «Десять тысяч граней». Грузы с типографии семьи Чжао, объяснил он, могли бы отправляться сразу в областную столицу, и соланским любителям чтения очень повезло, что владельцы предпочитают договариваться насчёт продаж не в блистательном Цанъюане, а в родном захолустье. Сюда же стягивались со всей страны и старые издания, стоящие порой целого тиража новинок.

— Редкое оправдание назначению в Солан, — с горькой усмешкой заметил Дэн. — Но приходить сюда нужно только лично. Слуга или друг не разберётся в том, что тебе нужно.

— А зачем этот маскарад? Почему не прийти в официальном платье, не таясь?

— О, тогда в том, что тебе нужно, быстро разберутся господа Чжао! Если же станет известно, к какой литературе расположен правитель, цены на неё взлетят, а у честного чиновника кошелёк и так не обременённый. Разумеется, всё то же самое я потом смогу получить и бесплатно, в подарок, но это при хорошей игре карается палочными ударами, а то и каторгой. До чего же удачно я встретил вас, любезный сударь! Могли бы вы вернуться сейчас в «Десять тысяч граней» и сторговать для меня одну книгу? Такая может строить и пять лян серебра, и десять, но если удастся приобрести её дешевле, чем за связку монет, день можно считать удавшимся!

За эту услугу префект тут же порекомендовал мне другую книгу («Редкость! Найти вторую такую же вам едва ли удастся!»), и через четверть часа я приобрёл обе — действительно, сторговав каждую дешевле, чем за связку монет. Мне достался потёртый томик с выцветшим названием «Так было прежде». Впечатление он производил посредственное, но префект заверял, что читывать подобного мне не доводилось. Сам он был очень доволен.

— Позвольте заказать вам лучшего чая, который только можно добыть в Солане, — предложил он. — Собственно, только его здесь и можно назвать чаем! — И, когда я в шутку спросил, не карается ли такое палками или каторгой, добавил: — Вам, сударь, это необходимо в медицинских целях. Простите, что говорю напрямик, но на вас просто лица нет.

— Поверьте, это я ещё немного пришёл в себя. Знаете, на юге области Янь я попался в лапы разбойников и едва освободился из их логова.

— Вот это да! — развёл руками префект. — Вот во что обходится легкомысленность губернатора Тао в делах управления. Подумать только! Дошло до того, что какие-то проходимцы хватают и похищают гражданского чиновника седьмого ранга! Мало нам было разбойничьей вольницы на юге Чжао…

Мне стало несколько обидно за родной край. Тао Ханьло, конечно, нерадивый спесивец, но ведь не из тумана выполз, а назначен высочайшей волей Сына Неба. Меж тем в области Ци пнуть или уколоть в разговоре нашего губернатора стало чем-то вроде хорошего тона. И если генеральный инспектор Чэнь в прошлом году как-то ретушировал свои слова извинениями, то соланский префект не утруждался, ещё и приправлял ехидцей. И я посчитал своим долгом дать ему отповедь:

— Стоит отметить, что, хоть схватили меня в нашей области, лагерь разбойников располагался на севере Ци. И я, бежав, до самого плоскогорья не встретил ни одной караульной башни.

На выручку моему собеседнику пришёл хозяин заведения, в этот самый момент поставивший на стол горячий чайник в тростниковой оплётке, и господин Дэн взялся разливать чай. Между делом он поинтересовался, о какой префектуре я веду речь — Шанши или Гаомин — и подал ли я в первой же управе донесение о бандитах. Я тут же ответил, что гаоминский правитель был для моих донесений слишком занят: посвящал стихи Деревянной Крысе, — так что я не посмел его отвлекать. Дэн поёжился. На главной площади Солана тоже красовалась статуя символа наступающего года, с четырёх сторон обставленная торжественными арками.

— К тому же разбойники, от которых я бежал, были слишком опасны, — добавил я. — Мне казалось, что малейшая заминка может стоить мне жизни, и не успокоился, пока не достиг своего имения.

— В чьих же это хищных лапах вам довелось побывать? Видимо, появилась какая-то новая шайка, о которой мне ещё не доводилось слышать?

— Увы, доводилось, — сказал я, грея пальцы о чашку. Чай был действительно замечательный: ароматный, крепкий. — Не сомневаюсь, что вам известно «Течение девяти принципов».

Воцарилась тишина. Видно было, что префект и хотел бы что-то ответить, но не мог подобрать слова. «Пурпурные лотосы» на севере Ци были для области никак не меньшим позором, чем «дикий край» для Чжао. Отпив пару глотков и посчитав отповедь достаточной, я добавил, что бежал от «лотосов» в чём попало, оставив свои документы и вещи, и был бы крайне признателен за восстановление моей печати и нужных бумаг. Обрадовавшись смене темы, Дэн подозвал с улицы одного из своих слуг (оказывается, всё время они находились поблизости) и передал с ним распоряжение для старшины суда.

Я решил было по случаю также заявить об упомянутом нападении и спросил лишь, на чьё имя писать, но Дэн тут же ответил, что сам составит донесение с моих слов и направит по нужному адресу. В этот момент второй слуга доложил о том, что на улицу, где мы находимся, свернул господин Ван.

— Не цензор ли Ван Фуцзе? — встрепенулся я.

— Он путешествует инкогнито, — ухмыльнулся префект, — но, как всегда, каждый знает о его визитах заранее! Вас тоже уже оповестили?

Я неопределённо кивнул и добавил шаблонный комментарий о том, что слышал об образованности и утончённости господина цензора и с тех самых пор желаю с ним познакомиться. Префект как-то странно на меня посмотрел, но промолчал. Оба мы поднялись и поспешили на улицу.

Цензор Ван Фуцзе — тщедушный человек со злым сморщенным лицом, по которому никак не угадывался возраст, — вышагивал, заложив руки за спину, в просторном сером халате и высокой шапке. Видимо, таким гардеробом он пытался придать себе роста и солидности, но получалось ровно наоборот. Когда префект с почтением его приветствовал, Ван изобразил на лице высшую степень презрительности и неудовольствия (впрочем, это было его наиболее частое выражение лица; возможно, оно и не сходило):

— Мы знакомы? — спросил он, смерив взглядом Дэна и меня.

— Господин Ван, быть может, забыл меня, бесталанного, но года три назад мы вместе работали в столице, в ведомстве дорог и мостов, откуда вы по своим высоким талантам отправились в цензорат, я же милостивым решением Сына Неба получил назначение в Солан. Кроме того, мы с вами дважды земляки: оба происходим из ханьской префектуры Цзяопин, а деды наши вместе выехали из Чао на битву с южными мятежниками и получили чиновные ранги за ратные подвиги в один день.

— Может быть, может быть, — произнёс цензор, поглаживая клок бороды. — И что же, вы здесь занимаете какую-то должность?

— Я префект.

— Отчего же вы одеты так, будто ещё не сдали экзамен?

— Так и вы, сударь, — отметил Дэн, — смею сказать, одеты не по рангу, из чего я рискну предположить, что вы совершаете свой цензорский объезд тайно. Вот и я иногда прохожу по городу в простом платье, это самый верный способ услышать, чем живёт простой люд.

— И чем же он живёт?

— Более всего сейчас — предвкушением, — бодро ответил Дэн. — Три столетия просвещённого правления императорского дома принести стране такое процветание и благоденствие, что народ с восторгом смотрит в будущее.

— Ну-ну… — буркнул под нос цензор.

— Ни в малейшей степени не преувеличиваю. В наших местах было заброшенное урочище Цинбао, облюбованное лисицами и горными духами. В прошлом году этот вот благородный сударь приобрёл его и отстраивает большое поместье, не скупясь на расходы. Возможна ли такая стройка там, где будущего не ожидают с ликованьем?

Пользуясь случаем, я выступил вперёд и пригласил цензора в гости, объяснив, что, хотя принимаю у себя в имении весьма учёных мужей, мало что сравнится с обществом столичного чиновника:

— Простите, что говорю как грубый и неотёсанный уроженец северо-восточной отшибины. Я всего раз и на краткий срок побывал в столице, но словно прикоснулся к удивительному, благодатному миру. Вы же беспрестанно пребываете у подножия трона Сына Неба, соприкасаясь с уточнённым и возвышенным.

Ван слушал все эти словесные упражнения безо всякого интереса. Но согласился — после того как его слуга передал какой-то конверт. Я был уверен, что это то самое письмо от Линь Хуаши. В очередной раз я рисковал, слишком полагаясь на реакции Бяня и цензора, но нельзя было позволить им действовать свободно, я должен был хотя бы повиснуть у них на руках. Ван Фуцзе обязательно получил бы письмо Линя, обязательно собрался бы в Цинбао и встретился бы там с Бянем; и мне хотелось, чтобы всё это хотя бы произошло при мне, пусть и вызовет у кого-то подозрения.

Коляску в Цинбао нам снарядил соланский ямынь. К вящему недовольству Вана, префект решить составить нам компанию и вместо поездки инкогнито обеспечил помпу. Перед нами был конный выезд, крикун-глашатай и приставы с фонарями и вымпелами: «Циская префектура Солан». На Дуншане — и вообще в области Янь — такие процессии были редкостью. Господин Чхве чаще передвигался в скромных частных паланкинах, а если требовалась охрана, полагался больше на «добровольную стражу» капитана Дуаня и молодцев клана Чхве, чем на фонари и вымпелы. Редкие случаи, когда выезд осуществлялся по всей форме, относились к ритуальным визитам в местные храмы. На плоскогорье, конечно, поводов было больше.

Пару раз в дороге я пытался завести с Ваном разговор, но неизменно натыкался на презрительное лицо и стену коротких, резких реплик. Дэн украдкой со мной переглянулся, поджал губы и покачал головой. Но когда мы въехали в лес, непринуждённо — обращаясь не то ко мне, не то к цензору, — завёл разговор о недавних волнениях книжников юго-запада и судьбе Босоногого Ланя. Будто бы тот, когда пошли гонения, пересёк границу области Ба и укрылся у одного местного чиновника, из сочувствующих. Чиновник якобы отнёсся к нему с предупредительностью и поселил в отдалённом флигельке, но с ходом времени, конечно, всё больше боялся и за гостя, и за собственную жизнь.

А надо сказать, что по погоде лето в южных областях держится куда дольше, чем на севере, и Летняя планета хорошо видна в баском небе даже во второй месяц осени. И вот одной осенней ночью чиновник собрал в саду друзей — выпить вина и полюбоваться звёздами. Лань Нэймяо, конечно, отсиживался во флигеле, зато в компании оказался некий молодой даос, тоже очень интересный человек. Когда расселись, ветер, как назло, заволок небо тучами, но вдруг среди них, как раз за спиной у даоса, образовалось как бы окошко с видом на созвездие Мастерской — а прямо перед ним, чуть даже загораживая звёзды, примостилась Летняя планета.

Один из гостей любил шарады (из знаков «мастерская» и «лето» складываются «хоромы») и с чувством сказал, что вот, мол, единственный дом он сейчас видит, где вольный ум мог бы жить в безопасности. Даос его слова уловил — да и плюнь в чернильницу на столике. Чернила тут же стали ярко-белыми, и он кистью прямо по воздуху одним росчерком нарисовал лестницу в семь ступеней до самого созвездия Мастерской. Пока хозяин и остальные смотрели, открыв рот, даос из рукава достал бумажного человечка. Подбросил слегка, и тут видят: Босоногий Книжник, как есть, в белой ночной рубашке, босой, не подпоясанный, взбирается по этим ступеням. Дошёл до последней — и пропал. Чиновник после того — во флигелёк. Халат Ланя, обувь его и пояс на месте, а самого нигде нет.

— Так-так! — встрял цензор. — Ну-ка, что это был за чиновник?

— Помилуйте, драгоценнейший сударь, — поднял руки Дэн, — это же россказни, и о чиновнике на одном углу наплетут одного, на другом — другого: соберёте все сто фамилий и ранги от третьего и ниже. Да если бы на основании такого анекдота устраивать обыск, — хитро прищурился он, — то уж не в баской усадьбе, а в небесной Мастерской или у Летнего Хранителя!

— Хм-м… верно… верно… — пробурчал Ван, пощипывая бороду.

— К слову, — продолжил Дэн, подмигивая мне, — в созвездии Мастерской, говорят, будто бы появилась новая звезда. А на Летней планете в последний раз видели отпечатки босых стоп.

— Бросьте мне голову морочить! — возмутился цензор. — Это крошечная планетка, в небе меньше зёрнышка. Какие там отпечатки!

— Отставной военный писарь из области Тань, рассказывают, во сне летал в Лунные чертоги и по пути наблюдал Летнюю планету в приближении. Было это недели две-три назад.

— Не святой же ваш военный писарь и не чародей! Это они вот, оседлав журавля, летают на небо…

— Так ведь не на журавле летал, а на вислобрюхой свинье!

— Допустим. И с чего бы такая честь?

Префект охотно рассказал новую историю. О том, что у этого самого таньского писаря умерла тёща, родом из области Цай, по прибытии в загробную канцелярию получила дорожное предписание и, поскольку происходила из военной семьи, духа-извозчика, который должен был довезти её до Мрачных чертогов. Однако же едва они тронулись, покойница закатила вознице скандал: куда, мол везёшь! Читала она плохо, особенно высокую каллиграфию, и возомнила, будто на листе проставлено не «Мрачные», а «Лунные». Так выпало, что дух, с которым она спорила, тоже был в грамоте не силён, и хуже того — происходил, как и она, из Цай. Надо сказать, о цайцах привычно уже шутят, что женщины там генералы, а мужчины в рядовых: редкий цайский мужчина выстоит в споре против землячки — проще сразу уступить.

И вот извозчик повернул коней (или кто там тянул гуж?) и погнал, куда требовала пакостная старуха, через все мыслимые и немыслимые барьеры и препятствия. В Лунных чертогах её, конечно, видеть отказались, но и тут она подняла крик, тыча предписанием с адской печатью в носы небесным феям. Привратник уж было кликнул приставов, чтобы силком увести дебоширку, но случившийся рядом дух времени взялся уладить дело миром и отправил за её зятем духа — покровителя года. Зять был грамотеем и цайским недугом не страдал, так что всё было решено весьма скоро. Виновен же, по решению потустороннего следствия, оказался инспектор народных училищ по области Цай.

Цензор оживился:

— Недосмотр, говорите, областных чиновников просвещения?

— Ещё бы! — с жаром согласился Дэн. — Одно плохо. Покойница была в возрасте, а возница и раньше неё умер. Смело можно сказать, в школу они не вчера ходили. Стало быть, умер и инспектор. Взыскивать вам не с кого.

— Тоже верно, — вздохнул Ван.

— С другой стороны, в Цай, если что и изменилось, то только к худшему. Можно было бы и проверку произвести. Но только это Девять областей, а вас разве туда пустят?

— Что же вы меня всё кругами водите! — разозлился Ван. — Если Девять областей, я разве что петицию подам, а вы всё завиваете, времени моего не жалеете! Про писарей верхом на свиньях, про слюни в чернильнице да про тёщу, которая до ада не доехала. Вы в своём ли уме такое рассказывать?!

— Так это не я, — примирительно сказал Дэн. — У ямыня уши, а язык — у народа.

— А насчёт Солана что этот язык говорит?

Префект выпрямился, сверкнул глазами и строго ответил, что во вверенных ему землях чертовщины не происходит.

Глава десятая. Господин Дэн читает стихи, пьёт вино и объявляет мертвецов в розыск; послание отправляется на север, а его автор — на запад

По приезде в Цинбао и после лёгкой трапезы я, стараясь всячески показать радушие, повёл чиновных гостей по поместью. Господин Дэн смотрел на всё с искренним интересом, примечал мелкие подробности (в том числе тех самых обезьянок), находил доброе слово и для планировщика, и для строителей, а особенно хвалил художника-оформителя. Цензор Ван, напротив, пребывал как бы в спячке и прервал её лишь на комментарии об индийских мотивах, вероятно, усмотрев в этом намёк на крамолу. Впрочем, после моих слов о доблести живущих здесь индийцев, снискавших славу при искоренении смуты в Чжао, глаза его вновь затянула мертвенная поволока.

В следующий раз он пробудился во время чаепития в беседке Козерога. Я намеренно, невзирая на попытки слуг протестовать, приказал обустроить всё именно там — «где красота местной природы заметнее всего». Из какого-то охотничьего азарта я отправил приглашение и господину Бяню. Тот пришёл без проволочек, не обнаруживая никакого смущения или страха — цензор же, увидев его, весь подобрался и как будто напрягся: было заметно, что он знает чрезвычайного докладчика и относится к нему по меньшей мере с опасением.

В свою очередь, Бянь держался непринуждённо, проявляя к другим гостям почтение сообразно их чину, не больше и не меньше. Во время беседы за чаем меня так и тянуло ввернуть какую-то фразу из слышанных накануне или послать слуг за музыкантами, или даже вот прямо за лютнистом, или совсем прямым текстом — за Линь Хуаши, — но всякий раз хватало ума промолчать.

Густыми хлопьями повалил снег, скрывая от нас, словно вуалью, постройки имения, занося белым только что подметённую дорожку и украшая дерево близ беседки благородной сединой. Дэн, с его чувством эстетики, был в совершенном восторге. Поднявшись с места, он произнёс:

— Я, знаете ли, в Цинбао впервые, но знаком с описанием этого места по отчётам. Поистине, ни легендарные властители Яо и Юй, ни восемь небесных сановников не могли бы преобразить его лучше! И я рад, что дождался вас для этой первой экскурсии, поистине великолепной, ведь никто не раскроет достоинств имения полнее, чем хозяин, к тому же наделённый столь изысканным вкусом. Сказать по правде, я надеялся на что-то подобное, поэтому, покидая Солан, кое-что с собой прихватил…

Он кликнул своего слугу (слуги, дабы не заслонять собою пейзаж, расположились поодаль) и, не получив ответа, с извинениями вышел из беседки.

— Вы ведь получили моё письмо? — спросил негромко Бянь сидевшего рядом с ним цензора.

— Письмо? — приподнял бровь тот.

— Конечно, — спокойно ответил чрезвычайный докладчик. — При всём уважении к нашему хозяину, вы едва ли навестили бы нас без послания от «преданного сына отечества».

— Что это за игры, сударь? — фыркнул Ван. — Вы могли встретиться со мной и в Солане.

— В Солане труднее уберечься от посторонних ушей. Путешествуя по границе областей Янь и Ци, мы попали в руки чудовищной организации, о которой, кажется, совершенно забыли в Тайцзине… — На этих словах Бянь ещё больше понизил голос, будто и здесь опасался лазутчиков. — «Течение девяти принципов», которое не одно столетие полагали находящимся при смерти, живёт и крепнет. Ясно, что не без попустительства по меньшей мере трёх-четырёх префектур. Поверьте, господин Ван, это значительно страшнее «дикого края» или последователей Босоногого Книжника. «Пурпурный лотос» — угроза всему государству. И если вам хватит сил искоренить его ростки на севере Ци (а может, и в Цанъюане!), вы принесёте державе неоценимую пользу.

Ван прихлебнул чаю и с подозрением посмотрел на него:

— Почему вы написали именно мне?

— Я мог бы написать другому, но мне кажется, эта награда просится именно в ваши руки.

Цензор сердито встал, заложил руки за спину и также вышел под снег. Бянь перегнулся через стол и, с честнейшим лицом глядя мне в глаза, сказал, что все эти дни думал о моём непременном желании искоренить «Течение девяти принципов» и вдруг через друзей узнал, что в Солан собирается Ван Фуцзе, с которым судьба сводила его в прошлом.

— Уж простите, я взял на себя смелость помочь в вашем деле, — виновато улыбнулся чрезвычайный докладчик. — Ведь что вам будет проку от местных властей, пока у «лотосов» в префектурах свои люди? Вычистить всю эту мерзость — как раз цензорская работа. Да только господин Ван отчего-то не верит, что я и ему желаю добра.

Хоть его слова и были ложью, не могу сказать, что она меня коробила. В конце концов, Линь Хуаши вёл дело к моей гибели, а Бянь подводил сейчас его анонимку под нужную мне цель. Ван Фуцзе, разумеется, знал Бяня именно как сотрудника министерства столичной безопасности, и подозрительность его, несомненно, была вызвана тем, что тот сейчас обратился к нему, вместо того чтобы напрямую доложить о «лотосах» своему начальству.

Посидев немного вдвоём, мы также покинули беседку Козерога. Ван стоял, по-прежнему заложив руки за спину, и хмуро смотрел в сторону поместья. Его шапку и плечи запорошило, но цензор не смахивал снег. Он вообще стоял неподвижно, при своём небольшом росте напоминая мне сейчас истуканчика духа земли. Соланский префект являл ему полную противоположность: весёлый и довольный, он шёл к нам в сопровождении двух слуг, нёсших за ним раскладной плетёный столик и внушительный ящик, обитый чёрной кожей.

— Очень хорошо, что все вышли, я как раз хотел это предложить, — сказал префект. — Помните, как писал Чэнь Циэр в годы северной ссылки:

Нефритом резных облаков небосвод изукрашен, Забыт павильон, лишь ветра собираются в нём. Холодные звёзды кружатся и, падая в чашу, Свиваются в танце с тягучим и терпким вином.

Наказан двором я иль ныне помилован Небом, Побегом чинов и наград не томится душа. Я пью золотое вино вперемешку со снегом, Победы и промахи в сердце своём размешав.

Лишь гонг заревёт, неприветливой ночи предвестник, И чаша уткнётся в поднос и уснёт кверху дном, Окутает север просторная южная песня, Что мать соткала мне на память о крае родном.

Быть может, меня растерзают гуйшэни и вьюга, И юга черты потерялись в густой пелене, Пускай мы с судьбою порою не любим друг друга, Её я приму, как сегодня снежинки в вине.

Он читал стихи со всё большим чувством, так что даже Ван, изображавший полное безразличие, на последних строках не выдержал напора патетики, смахнул слезу рукавом и принял поднесённую чашу вина.

— Драгоценнейшие судари, — продолжал Дэн, — снег удивительное знамение природы. Иные называют его благовещим, иные объявляют плохой приметой. Поэт Чэнь Циэр, как и предсказывал, нашёл смерть в чжаоскую метель. Я же, хоть и не являюсь, как наш добрый хозяин, уроженцем северо-востока, а лишь временно блюду префектуру Солан волею Сына Неба, вижу в снегопаде чистую красоту, а не повод для тревог. Да будут помыслы и чувства чисты, как новый снег, и пусть каждый из нас добьётся желаемого!

Мы подняли чаши и разом осушили. Вино было очень приятное, но на мой вкус крепковатое, и я сразу чуть захмелел — но не так, как Ван Фуцзе, который буквально, что называется, поплыл с первой чаши и, чтобы удержаться на ногах, ухватил за локоть господина Бяня. Я бросился было поддержать столичного гостя, но Бянь с улыбкой сделал рукой останавливающий жест. Между тем Ван, вцепившись ему в локоть, причитал о том, как бы ему хотелось всё-таки разыскать Босоногого Ланя и вновь доставить в столицу в клетке, чтоб отвертеться тот уже не мог.

— Ну, Лань Нэймяо больше не чиновник, так что цензорату он ни к чему, — отвечал Бянь. — Такими людьми занимается особая следственная коллегия при министерстве юстиции.

— Ведомство почтенного Ляо Юаньлао? — с сомнением протянул цензор, как бы намекая, что придворные партии Сыма и Ляо едва ли расстараются ради поимки человека, насолившего персонально Шэн Яню. Но кивнул: — Разумеется… Да и префектам разосланы портреты с предписанием обеспечить скорую поимку. Беда только, что некоторые чиновники — даже префекты! — недостаточно надёжны. А ведь смутьян скрывается либо у кого-то из них, либо при их попустительстве или поддержке. Да, его поиски не в нашем ведении, но искать его сообщников — головная боль цензората. И одно от другого неотделимо.

— Сочувствую. По слухам, Лань Нэймяо может сейчас быть где угодно, хоть на луне.

— И вы туда же, господин чревычай… чрезвычайно любезный господин Бянь! — воскликнул на миг протрезвевший Ван. — Соланский префект советовал искать в созвездиях, а вы гоните на луну! Вам, что ли, приятно потешаться за мой счёт? Я же обращаюсь к вам за советом!

— Совет найдётся, — успокоил его Бянь. — Вы, господин цензор, избрали для себя утомительный подход. Гоняетесь за ним, как усталая собака за дичью, и чем дольше не можете поймать, тем больше устаёте, уменьшая тем самым свои шансы. Вам бы нужен совсем другой образец. Паук, соткав сеть, не снуёт по ней, а сидит в середине, ожидая, когда дрожание нитей возвестит о том, что попалась муха. Вот вы сами говорите, что Босоногий Лань — смутьян. Ему трудно усидеть на одном месте и не поднять шума. Вокруг него очень скоро начинаются брожения, и, когда скверный характер пересилит опаску, баламут опять о себе заявит. Дождитесь этого момента, так вы сбережёте силы и время. Если же вы покамест успеете распутать другой узел — тот, о котором я вам говорил, — то, когда объявится Лань, за вами, конечно, пришлют.

— Кого… пришлют? — тупо спросил Ван.

И я едва удержался, чтобы не ответить: «Вислобрюхую свинью, кого ж ещё!»

После возлияний у беседки Козерога я предложил всем погостить несколько дней или хотя бы заночевать в Цинбао, но Дэн, кивая на цензора, пошутил, что тому будет полезнее вечерняя поездка на морозе, а в ямыне для него уже готова комната. Солнце шло на закат, когда мы простились у ворот, и я вернулся к себе.

У дверей главного здания меня встретил Отражённый Феникс.

— Я раздумывал над вашим заданием, — сказал он, — и понял: это будет ширма для центрального зала. Пять секций, плотный материал, по одной стороне будет идти узор, на обратной я, если угодно, изображу виды столицы и, допустим, четырёх пределов горной страны — можно будет чередовать, выставляя так и этак.

Я похвалил задумку и попросил оставить чертёж ширмы, чтобы при первом же удобном случае послать за нужными материалами в Солан, а при необходимости — и в областную столицу. Художник кивнул, но продолжил стоять на месте. Я спросил его, в чём дело, хотя уже знал: два Линя успели хватиться третьего. Сегодня у собутыльников намечался вечер изящных искусств, но музыкант не явился, и ни дома, ни где-либо ещё в поместье найти его не удалось. Пропал и его слуга.

— Но, когда я пришёл к нему домой, — сказал Линь Цзандэ, бросая косые взгляды по сторонам, — дверь была не заперта, а вещи, особенно бумаги, — разбросаны по комнатам.

— Что вы подозреваете?

— Убийство. Или похищение.

Я с досадой отметил, что, сообщи они мне это с полчаса назад, и делом, раз оно выглядит столь существенно, могла бы заняться соланская префектура, а теперь оно ложится на мои плечи — при весьма скудном и отнюдь не блестящем опыте следственной работы. Но выбора не было. Отражённого Феникса я отослал к дому его пропавшего друга и, пройдя к себе, распорядился привести Цзюй Госю. Разыгрывать комедию с поисками улик и свидетельств было тошно, но я ещё раз расспросил его о вчерашнем дне, выслушал те же самые ответы и сделал особый акцент на судьбе слуги. Но видел он его с тех пор или нет, Госю не помнил: слуга Линя был человеком малозаметным, из тех, на чьё присутствие или отсутствие особо не обращаешь внимания.

— Ну, что ж, держи теперь рот на замке, — сказал я Цзюю. — Линь Хуаши пропал.

— И что-то с собой прихватил?

— Не знаю, но мне теперь нужно доискаться правды. Лишних слов, смотри, себе не позволяй, ещё спугнём кого ненароком. Пригласи-ка вот господина Бяня, если он у себя.

Когда пришёл чрезвычайный докладчик, я пересказал ему услышанное от Отражённого Феникса и попросил — как человека значительных аналитических способностей — помочь мне в проведении расследования.

— Вы, кажется, меня переоцениваете, — поклонился Бянь. — Впрочем, когда-то я выполнял по случаю сыскную работу для одной сельской управы. Может, этот опыт и будет небесполезен.

Мы незамедлительно отправились на место. У дома Линь Хуаши дежурили его друзья. Мо приветствовал нас глубоким поклоном, Цзандэ лишь слегка склонил голову. Вчетвером мы осмотрели жилище пропавшего музыканта. Все сундуки и ящики были вытряхнуты, книги, тетради, одежда и прочий скарб валялись в беспорядке, но следов борьбы не было. Скорее это походило на грабёж — или на попытку в срочном порядке перед бегством найти какую-то вещь, не заботясь об остальных. Чрезвычайный докладчик, как я понял, решил развивать именно такую версию.

Убитый не был любим обитателями поместья, а будучи учётчиком, приобретал в их глазах все грехи, связанные с этой должностью: мошенничество, взяточничество, хищения, растраты. Картина вырисовывалась более чем удобная: проворовавшись или даже просто явив некомпетентность в отсутствие хозяина, Линь Хуаши предчувствовал неминуемую позорную выволочку и бежал, кое-что с собой забрав. Линь Мо, разумеется, отрицал, что он покинул поместье, и показывал свой реестр, но ради друга можно отступить и от самых строгих правил. Если же исчезновение музыканта-учётчика устроено его друзьями, понятно и то, почему именно они забили тревогу, заявляя о похищении и убийстве.

Именно это и сказал мне Бянь, когда мы вдвоём вернулись ко мне.

— Весь вопрос в том, собираетесь ли вы из принципа выводить их на чистую воду — или простите им эту маленькую шалость с целью прикрыть друга, — завершил он.

— А куда подевался слуга?

— Видимо, туда же, куда и хозяин.

И это могло быть сущей правдой.

— Вчера кое-кто в поместье видел его неподалёку от дома разговаривающим с каким-то человеком в плаще, — сказал я.

— Возможно, подельник, — кивнул Бянь. — Возможно даже, что кто-то из этих двух. — Имелись в виду поэт и художник.

— Тот назначил ему встречу, — продолжил я.

— Где же?

— В беседке Козерога.

— Ну, сегодня мы сидели именно там. Вам запомнилось что-то подозрительное? — спросил Бянь. И когда я признал, что нет, лишь развёл руками: — Так или иначе, сегодня там побывали четверо благородных господ, их слуги и густой снегопад, и осматривать её теперь бесполезно. Даже если там произошло убийство, мы ничего не найдём: трупу в таком случае полагается лежать в тумане, на глубине, превышающей длину любого багра. Могли бы помочь свидетельские показания, но места эти, как я сегодня обратил внимание, безлюдны, жилых построек нет, только хозяйственные, и те не первой надобности. А без свидетелей и улик… ну, можно запросить у господина Дэна палача для пыток, но мой вам совет: хотите сохранить своих творческих пройдох (а люди они всё-таки талантливые) — объявите в розыск слугу. Его, конечно, не найдут, но хоть будет изображение деятельности.

Я согласился, уверяя себя в том, что с моей стороны это лишь хитроумная игра, которая обязательно выведет убийцу к разоблачению; но, если без лукавства, я ведь пригласил его именно затем, чтобы он сам выстроил правдоподобную версию, которая никак бы его не касалась.

Ближайшие два дня мы опрашивали жителей Цинбао, но никаких показаний, как говорил Бянь, заполучить не удалось. Всё завершилось ещё одной моей поездкой в Солан, где я забрал в ямыне документы и печать взамен утраченных и подал префекту запрос на розыск Линь Хуаши и его слуги.

Жизнь продолжалась своим чередом. Пользуясь наличием свободного времени, я составлял донесение на Дуншань — краткое описание всего происшедшего, в том числе разговора и убийства в беседке Козерога, — выбрав для этого всё тот же «леопардовый шифр»: располагая нужные знаки под печатями, проставленными на конверте, и заполняя остальное пространство произвольными словами, так, чтобы на вид получался невинный текст отвлечённой тематики. Шифрование требовало времени, и я едва управился к прибытию в Цинбао последнего в этом году обоза с яньскими грузами и мастерами. В письмоносцы я выбрал Госю — единственного в поместье, кто знал слишком много о моём интересе к Линь Хуаши и злополучной беседке. Ему предстояло выйти тут же, с группой людей, возвращающихся из Цинбао на Дуншань. Госю обещал, что не подведёт, и благодарил за доверие, хотя лишался таким образом возможности встретить Праздник весны в кругу друзей.

Правда, торжествами не удалось насладиться и мне самому, и ещё одному человеку, которого я хорошо помнил ещё с предыдущей предновогодней истории.

Не успел Госю выехать за ворота поместья, как у меня запросил приёма представитель торгового дома Чхве. Обычно мы с ними не тревожили друг друга, но я согласился — и с визитом ко мне пожаловал не кто иной, как поверенный Ким. Я был очень рад его видеть и пошутил, что вот теперь все преступники в сборе на месте преступления.

— У меня здесь ряд поручений, — сказал он. — Теперь, когда с остальными покончено, можно приступить к главному, полученному от дуншаньского префекта. Насколько мне известно, вы прибыли в Цинбао, чтобы укрыться от нежелательного внимания Дворца Львиных Ступеней. Скажите, кому-нибудь из чиновников, местных или столичных, известно ваше местонахождение?

Безжалостный, болезненный удар, парировать который я не мог. О моём местонахождении, кажется, знали уже все вокруг. Всё началось с чрезвычайного докладчика Бяня, который обнаружил меня ещё на хуторе Кэчжу и вновь повстречал при бегстве из «пурпурной» крепости. Будучи с ним, я уже никак не мог играть по старым правилам, в чём и признался Киму.

— Господин префект примерного этого и ожидал, — произнёс он. — Не сердитесь, милостивый сударь, но вы человек слишком громкий.

Это было правдой. Ким находился в Цинбао уже четвёртые сутки, и я не помню никаких фанфар по случаю его прибытия, как со мной или Бянем. С другой стороны, «громкость» моя была непреднамеренной, как бы вытекающей из моего положения. Как стать «тише», я не знал.

— В прошлый раз я всё-таки успел домой к Новому году. В этот раз буду справлять его в дороге, — вздохнул поверенный. — Мы с вами спешно выезжаем в Девять областей.

— Как можно незаметнее?

— Наоборот! Ваш отъезд должен быть как можно громче. Выбирайте наряд поярче, чтобы вас видели сразу и запоминали надолго. Чтобы ни у кого не было сомнений: уезжаете именно вы.

Я попытался угадать дальнейший ход мыслей и предположил, что вскоре после этого мы украдкой вернёмся в Цинбао под видом слуг клана Чхве. Но мой собеседник покачал головой:

— Вы человек чересчур узнаваемый и деятельный. Вас обязательно раскроют — и тогда какой во всём смысл?

— Что же вы предлагаете?

— Господин префект составил превосходный план, с которым я постепенно ознакомлю вас по пути. Пересказывать всё сразу и впопыхах — значит слишком многое исказить.

Следуя его указаниям, за остаток дня я постарался навестить всех более или менее знакомых мне людей в поместье и в разговоре с ними упомянуть о предстоящей поездке в генерал-губернаторство. На вопрос о цели такого несвоевременного путешествия рассказывал, что собираюсь пригласить к себе живую легенду, мастера боевых искусств, но дело требует решительности и известной тонкости, поэтому его нельзя ни отложить, ни поручить другим. На проводы собралось чуть ли не всё Цинбао.

Увидев меня в золотистом кафтане, по всей поверхности расшитом цветами и птицами, и алой головной повязке, надетой на южный манер, индийцы даже зацокали языками. Лао Чандан в прощальном слове выразил полную уверенность в том, что мастер боевых искусств будет впечатлён одним моим видом.

Впечатлён оказался и господин Дэн, к которому я заехал по пути. Но отметил, что так мне обеспечено немало косых взглядов:

— У нас-то, наверное, спишут ещё на новогоднее настроение, а вот как посмотрят за ущельем Восточного Ветра, не знаю.

Он же преподнёс мне к наступающему празднику подарок — подвеску-барельеф с изображением четырёхглазого богатыря верхом на свирепом животном, напоминающем крылатого льва. Надпись на обороте гласила: «Дух-поисковик Цян на неутомимом звере-цзуне». Я не вполне понимал, к чему бы такой подарок, но префект с улыбкой пояснил:

— Мы с вами обнаруживаем сходную тягу к поиску редкостей и древностей. Если побываете на родине моих предков, в Чао, загляните в кумирню у южных ворот, там до сих пор вывешен список поэмы о битве поисковиков с драконом скрытых сокровищ. Вам и мне такая битва, наверное, предстоит ещё не раз.

— Стыжусь, что не могу ответить вам на любезность и явился, недостойный, без подарка.

— Бросьте! — махнул рукой он. — Случись наоборот, вот это был бы ужас. Говорят, на днях за неравнозначность подарков сняли помощника министра церемоний. Кто-то из подчинённых пришёл к нему с набором благовоний, а ушёл с бумажным веером — обмен обменом, а взятка налицо. Да и потом, дух-поисковик ещё ничего вам не принёс, так что и говорить не о чем.

Вместе с Кимом мы очень скоро добрались до западной границы области Ци. Как и год назад, повсюду кипела праздничная торговля, горланили песни уличные певцы, с лотка уходили счастливые предсказания и талисманы. Размах небывалый. Праздник именовали не иначе как «тройной радостью» — в честь трёх пересекаемых временны́х рубежей. Особенно часто встречались шарлатаны-гадатели, которые, как трупные мухи, облепляли каждую молельню и чайную и чуть не залезали в управы и храмы Державных Имён, выпрашивая за выяснение воли Небес по полсвязки монет, не меньше. Были, правда, и другие прорицатели, грозного вида, — те, научившись, видимо, у яньских «добродетельных сыновей», носили знамёна с зелёной крысой и расхаживали по трое-четверо, хором гудя: «Грядёт!» Народ изумлялся, но всё равно ликовал.

Я старался заезжать во все ямыни и уточнять дорогу исключительно у чиновников (как можно более высокого ранга), но найти их на месте удавалось не всегда. Иные приходили на службу часа на два, другие решили и вовсе на неё не отвлекаться и всё время уделяли подготовке к встрече новой эпохи.

Накануне праздника мы пересекли границу области Цзюй и прибыли на окраину уже известного мне селения Дайча. Вместо торжественно украшенной площади перед святилищем Пяти Гениев и танцев со львами и драконами нас ждал ветхий домишко в начале улицы Звёзд и Цветов, в тех же кварталах, что и памятная обитель Облачного Дворца. Я уже описывал, на что похожи эти трущобы, и к наступлению нового столетия их ничуть не постарались сделать лучше и чище. Но даже и по упомянутому адресу мы явились не к главному входу, а к задней калитке.

Ким постучал каким-то сложным образом и, увидев сквозь щёлку, что на задний двор кто-то выглянул, произнёс негромко, но отчётливо что-то вроде шаманского присловья:

Чья хворь? Чей хват? Кинь к ним гимн врат. Голубь под горой, Золоту открой.

Записывая сейчас этот стишок, не могу не обратить внимания, как из него сами собой вычёсываются фамилии Чхве и Ким. А что ещё осталось для меня неясным?

Нам открыла приземистая старуха, завёрнутая в несколько слоёв цветастых шалей. Её большая круглая голова казалась ещё больше из-за копны седых волос, не убранных благообразно в пучок, а свободно торчащих во все стороны. Лицо, пусть и в морщинах, можно было бы назвать красивым сообразно возрасту, но всё портил рот — настоящая пасть, ужасно широкая и вечно приоткрытая, так что был виден полный набор кривых и гнилых зубов. Но и это было бы полбеды, не обводи старуха губы толстым слоем губной помады.

— Здравствуй, бабушка Сурепка, — сказал Ким.

Старуха подмигнула мне и жутко осклабилась:

— Что смотришь, милок? Такое у меня прозвище. Имя-то другое, но тоже не моё. — И расхохоталась. Ким тоже вежливо посмеялся. — Ну, проходите же скорее! Сегодня праздник большой, его полагается внутри справлять.

За эти годы я привык доверять распоряжениям Чхве Гванджо, и Ким оставлял о себе самое лучшее впечатление. Хотя, признаться, если бы тогда, в Цинбао, я настоял на том, чтобы досконально узнал о плане заранее, то никогда не отправился бы его исполнять…

Глава одиннадцатая. Наступает новое столетие; поверенный Ким приходит в ужас от того, что видит

Мы прошли в дом, в бедную, но опрятную и хорошо освещённую комнату. Из украшений на стенах — лишь бумажные полоски с благопожеланиями на год Крысы и выцветшее изображение новогоднего божка, перед которым в миске с песком курятся четыре благовонные палочки. Посреди комнаты — низенький стол и четыре толстые циновки вокруг. Вот и вся обстановка. Единственная подушечка для сидения лежала на почётном месте, его отвели мне. По правую руку сел поверенный Ким, по левую — бабушка Сурепка. Место напротив пустовало.

С полчаса старуха потчевала нас пустыми разговорами о праздничной суете в Дайча и счастливых предзнаменованиях, перемежая их вставками о жизнях соседей по улице. Жизни состояли главным образом из споров, ссор, драк, пьяных дебошей, внезапных болезней и смертей. Имена сыпались горохом, запоминать их, равно как и все связанные с ними коллизии, не было никакого желания. Ким же время от времени участливо переспрашивал, кивал, посмеивался; и, учитывая, какими делами он занимался на службе у клана Чхве, закрадывалось подозрение, что разговор — совсем о другом, только ведётся каким-то шифрованным, непонятным для посторонних языком.

Но вот откинулась гардина, и с кухни вошла миниатюрная девушка, очень хорошенькая и скромного поведения. Как оказалось, внучка старухи — к счастью, в отличие от бабки, не злоупотреблявшая макияжем. Видно было, что к празднику девушка постаралась приодеться, — и что приодеться ей, собственно, не во что. Полинялая курточка с подновлённой вышивкой, кое-как ушитая юбчонка, даже пояс, брошь и заколка — всё это, несомненно, было получено когда-то от других (видимо, в новогоднюю раздачу одежды), бережно хранилось в девичьем сундуке и доставалось на редкие праздничные дни, лишь подчёркивая бедность новой хозяйки. Она принесла и расставила на столе блюда с овощами, рубленым мясом и пампушками, разлила чай и тихонько села напротив меня.

— Мы уж народ простой, не обессудьте, — сказала бабушка Сурепка с какой-то лукавинкой. — Сидим по-семейному, без ширм и занавесок. Хотя господин Ким нам и не совсем чужой. Правда ведь, а, господин Ким? — (Она говорила по-китайски, но фамилию выводила именно по-корейски — не «Цзинь», а «Ким».) — Свой, даже можно сказать, родной уже человек. Жаль только, что видеться стали редко.

— Теперь-то уж часто будем, — откликнулся поверенный. — Сейчас мы вместе, а год, как встретишь, так и проведёшь.

— Нынче ж не год встречаем, а столетие, в котором и доживать будем.

— Ну, стало быть, всю жизнь теперь не расстанемся!

А я про себя подумал, что такая логика сулит мне всю жизнь выполнять чьи-то распоряжения, сути которых я не понимаю, в компании незнакомых и подозрительных личностей.

Полюбезничав с Кимом, старуха повернулась ко мне:

— Почётный гость-то у нас до чего статный, нарядный! Настоящий жених — бери да на свадьбу! Не для моей крошки, конечно. Для неё и попроще сгодится. Я тебя, внученька, наверное, за Чжана Обрубка выдам, с соседней улицы. Он хоть среди них всех пьёт поменьше — но и ещё бы! С одной-то рукой бутылку открывать труднее. Зубами только, а зубы он последние на соседском кулаке оставил. Выгодная партия. А того лучше — за Червивого Лю, ему в кости на деньги везёт!

Она говорила с какой-то издёвкой в голосе, между фразами поглощала куски мяса и ковырялась в зубах. Внучка слушала, низко склонив голову, плечи её подрагивали — мне казалось, она всхлипывает от обиды, но когда она встала и пошла на кухню за рисом, стало ясно, что она тихо хихикает и еле сдерживается, чтобы не рассмеяться в голос.

Я подвинулся к краю стола и шепнул Киму, что был бы очень рад хотя бы сейчас узнать, зачем мы здесь находимся. Поверенный поднял глаза на бабушку Сурепку и сказал:

— Мой спутник интересуется, всё ли у вас готово и надолго ли мы к вам.

Старуха всплеснула руками:

— Какой деловой, соколик! Люблю таких. С завтрашнего дня начнёшь жить по-новому. И хотелось бы вас в гостях подержать, но сестрица сказывала, что вот совсем недавно добыла то, что вам нужно, и ждать вас будет в области Тань, в кумирне Грозовой Палаты, к западу от города. Знаете место?

Ким кивнул. Остаток вечера я сидел как на иголках. Как только бабушка Сурепка устроила нас в одной из комнат на ночлег, я спросил у поверенного, что же всё это означает. В дороге мы так и не поговорили как следует о плане господина Чхве — важный разговор то и дело откладывался на потом, но дальше тянуть с объяснениями было некуда.

— Не знаю, каким образом и по какой причине, но вы оказались в ведомстве Шэн Яня на очень плохом счету, — тихо произнёс Ким. — А то, что вы, держась столь открыто, до сих пор живы и на свободе, можно назвать счастливой случайностью. Полагаться и впредь на волю случая было бы самоубийственно. И единственный способ надёжно исчезнуть из поля зрения таких людей — это умереть.

От неожиданности я вскрикнул. Мы говорили под шум хлопушек и громкий пьяный уличный хор, то и дело переходивший от песен к перебранкам, но Ким сделал мне знак быть потише:

— Вы ведь не решили, что я притащил вас сюда, чтобы и впрямь убить? Здесь мы оформим вашу гибель на бумаге, и вы официально перестанете существовать.

— Хорошенькое дело! — возмутился я. — У меня же есть дом, имущество; я кое-как, но начинал карьеру…

— Карьера ваша будет теперь иного толка; возможно, и более блестящая. Считайте, и не прервётся, а только сменит направление.

Сейчас эти слова кажутся мне более чем прозрачным намёком, и остаётся только удивляться и гадать, насколько же осведомлён был Ким. Но не буду забегать вперёд.

— Что же до вашего имущества, — продолжал поверенный, — оно, за неимением близких родственников, будет передано в собственность префектуры, и господин Чхве позаботится, чтобы ничто из него не пропало и вернулось к вам при первой же удобной возможности.

— А что Цинбао?

— Имение Цинбао приобретено и отстраивается на средства нашего торгового дома. Вы, я знаю, никогда на него не претендовали. Оно по вашему завещанию отойдёт в полное владение Чхве.

— Завещание я должен буду составить тут же?

Меня всё сильнее глодали нехорошие мысли, которые у любого другого на моём месте возникли бы значительно раньше. Но Ким махнул рукой и сказал, что все бумажные дела, кроме моего свидетельства о смерти, — «это уже на Дуншане». Его слова меня приободрили. Значит, я должен вернуться живым. Значит, Ким не врёт, от меня никто не будет избавляться. Сейчас смешно, но слова эти я понял неверно, иначе в ту же ночь бежал бы без оглядки. «Уже на Дуншане» в действительности значило, что в архиве у Чхве Гванджо уже лежало моё завещание, составленное и заверенное по всем правилам, с моей печатью и визой на каждой странице.

Конечно, оформить мою смерть тоже можно было на Дуншане, но, как отметил Ким, выглядело бы это подозрительно. Так недалеко и до ревизии, и даже после ревизии люди Шэнов бы не успокоились. Совсем другое дело — Девять областей, где, вроде, и у властей особого интереса нет, и проверку просто так не устроишь. Генерал-губернатор Ян Му был человеком упрямым и ревнивым; говорили, что с ним даже императорский шурин не повышает голоса.

Я продолжал допытываться:

— Бабушка Сурепка сказала, что её сестра раздобыла что-то, что нам нужно. Что же это? Выкрала из ямыня бланки?

— Завтра сами всё узнаете, — сказал Ким, подавив зевок. — Вы лучше выспитесь как следует, сударь. — Но, уступая мне, ответил усталым голосом: — Нет, не бланки. Они доставили подходящий труп.

Выспаться не пришлось. Ещё до утреннего звона с колокольной башни мы пересекли спящее селение и были у ворот. Как только недовольные стражники сняли засовы и распахнули скрипучие створки, мы, подгоняя коней, выехали на юг.

Цзюй и Тань разделены так, как полагается областям: с придорожной заставой, цепью, преграждающей путь всадникам и повозкам, и будкой учёта подорожных документов. Но и у полновесных-то областей застава обыкновенно пустует, цепь свалена грудой у одного из столбов, нигде не видно ни гражданских чинов, ни военных. Чего уж говорить о потешных областях-префектурах генерал-губернаторства, тем более в первое утро нового года! Представьте себе моё удивление, когда я увидел, как вдоль цепи, протянутой через дорогу, расхаживает пара караульных, каждый с символикой своей области на груди, а рядом за столом восседают два надутых регистратора при полном письменном приборе — как будто всё это утро ждут именно нас. Впечатление усиливалось тем, что с цзюйской стороны на пороше были только следы наших коней. «Всё за нас!» — радостно сказал Ким, когда граница осталась позади. Возможно, и это неожиданно строгое дежурство было как-то устроено людьми Чхве, но с уверенностью не скажу.

После полудня, когда на дорогах и улицах уже показались люди, мы, специально заложив крюк, чтобы проехать через город, добрались до кумирни, о которой говорила бабушка Сурепка. Это здание находилось в леске, далеко в стороне от дороги, и в те дни там, конечно, не могло быть посетителей. Раз в день к кумирне наведывался один-единственный глуховатый смотритель — привести в порядок дорожку, снаружи обмести снег со статуй духов-привратников, внутри стереть пыль с изображений громовиков и их молниеносных товарок и возжечь приличия ради пару благовонных палочек. Мы застали его как раз за этим занятием и тихо встали в уголке, дожидаясь его ухода. Смотритель, кажется, вообще не обратил на нас внимания. Когда воцарилась тишина, я, посчитав, что ожидание может затянуться, пошёл, чтобы скоротать время, рассматривать внутреннее убранство кумирни.

Разумеется, главный интерес к грозовым духам люди проявляют не зимой и не в самом начале весны, а позже, когда приходит пора дождей. Впрочем, в некоторых префектурах северо-востока простонародье почитает их в любое время, видя в громовиках прежде всего истребителей нечисти и справедливых мстителей, жестоко карающих всякого рода обидчиков. Пао-цзы шутливо пишет: «Прошение, с которым ханьский обыватель пойдёт бить в барабан у ворот ямыня, яньский на обратном пути отправит с подношением и в Грозовую палату. Цисец вначале побывает в кумирне, а уж потом в ямыне. А в Чжао ограничатся кумирней». Что, впрочем не странно, ведь, например, при разбойничьем правлении в префектурах «дикого края» надежды на гражданских чиновников было мало. Нередко и плуты-даосы, нанятые для изгнания злых духов, стараются придать себе сходство с громовиком: если позволяет сезон, раздеваются до пояса, оборачивают вокруг бёдер невыделанную шкуру, подпоясываются бечевой, наклеивают кустистые брови и прицепляют большой фальшивый нос в виде орлиного клюва, в руки берут палицу и огромный барабан с соответствующей триграммой. Девы молний не в такой чести. Считается, что убивает именно гром, а молния лишь позволяет нечестивцу напоследок узреть свою вину. Для тех, кто жаждет отмщения, это, хоть и приятное, но всё-таки не обязательное дополнение.

В таньской кумирне было с десяток свитков с картинами гроз и расправ громовиков над демонами и оборотнями, но внимание привлекали не они, а статуи, недурно вырезанные из дерева, раскрашенные, покрытые лаком и облачённые в самые настоящие одежды — хоть сними да надень на себя. Даже при том скудном свете, который проникал сейчас через окна и дверь, смотрелось впечатляюще. Покровительницы молний со своими чудо-зеркалами примостились в заднем ряду, впереди же стояли громовики, один другого свирепее и уродливее. Каждому потрудились придать какую-то особенность и в позе, и в лице, и я переходил от страшилища к страшилищу, примечая разнообразие: у этого идола впалые щёки и особо длинный клюв; другого наградили бакенбардами и кабаньими клыками, а сверх того — роскошной безрукавкой; у третьего за спиной перепончатые крылья, а на лбу чудна́я шапка-коробочка на тонких завязках; четвёртый выкатил глаза и жутко, как гуйшэнь, улыбается, поглаживая когтистой рукой огромные бусы из черепов. Пятый мне подмигнул и гадко рассмеялся.

Отпрянув, я не сразу понял, что передо мной живой человек — настолько естественно он смотрелся среди статуй. Когда он появился в зале и почему столько времени стоял неподвижно? Ким постарался сгладить неприятный момент и, подойдя, представил нас друг другу.

«Громовика» звали незатейливо — Третий. Было ему лет пятнадцать, но рост и крепкое сложение делали его старше. Бабушке Сурепке он приходился племянником. Огромный крючковатый нос был у него, кажется, от природы, как и некоторая свирепость в лице. Даже улыбаясь, он словно хотел тебя убить, и когда он вежливо поднимал перед собой огромные бугристые ручищи, не было никакой уверенности, что в следующий миг они не сомкнутся на твоей шее.

— Что же, — спросил Ким, — у тебя настроение сегодня на шутки?

— Да я проверял свою ловкость и вашу внимательность, — ответил Третий. — То и другое в деле полезно.

— Ну, я-то сразу приметил, как ты появился и встал, — хмыкнул поверенный.

«Громовик» посмотрел недоверчиво и даже обиженно и спросил:

— Что ж товарищу своему не подсказали?

— Ты проверял, и я проверял. Тебя на выдержку.

— И каково?

— Слишком уж ты насмешливый. Погоришь однажды на своём зубоскальстве.

— А вы чересчур серьёзны, господин Ким. С вами и не пошутишь толком. Но да ладно, идёмте со мной, маменька вас давно дожидается.

Он повёл нас вглубь зала, где за пологом оказалась ещё одна дверь — на задний двор, заснеженный и заваленный всякого рода хламом. Там, в дальнем углу, у самой ограды, стоял сараишко, в котором нас ждала женщина, мало чем уступающая громовику суровостью облика: впалые щёки, тот же нос крючком, полыхающие безумием глаза навыкате и, конечно, брови. Сестра бабушки Сурепки прозывалась тётушкой Росянкой. Вкупе с её хищным видом это рождало самые неприятные ассоциации.

Посреди сарая на небольшом помосте лежал завязанный мешок. Я догадался, что это то самое тело. Стоило нам войти, как женщина подскочила с портняжной меркой и проворно принялась обмерять меня с ног до головы, причмокивая и приговаривая:

— Хорошо! Хорошо! И одежду подобрали хорошую, есть где разгуляться!

— Ну а как с чертами лица? — поинтересовался Ким.

Вместо ответа она развязала мешок и приоткрыла труп. Голова страшно обгорела, от лица не осталось ничего узнаваемого.

— Удачный случай. И придумывать ничего не надо, всё готово, — сказала тётушка Росянка. — Знаете, господин Ким, пару недель мальчики прочёсывали мертвецкие по всем Девяти областям и даже в У, было несколько покойников на примете, но когда нашёлся этот, сразу стало ясно, что лучшего не надо. Свежий, нужного роста и пропорций, а лицо — и вовсе сказка.

— Погорелец? — буднично поинтересовался Ким.

— Ну, сделаем мы из него, конечно, погорельца, но так-то он умер от другого. — Она спустила мешок пониже и показала глубокую резаную рану через всё горло. — Чистая работа, аккуратная, будто скальпелем. Обгорел-то он уж после, в какую-то жаровню головой попал. Мы, конечно, и рану пристроим, но без пожара не обойтись.

Тело добыли в селении Цзоюань, в соседней области Сун. В морг при тамошней управе оно попало без документов и опознавательных знаков в самый разгар предпраздничной горячки, и, хотя насильственный характер смерти сомнений не вызывал, у цзоюаньского судьи не было никаких сведений об убитом, а сверх того — никакого желания обременять себя расследованием под Новый год. Спала ли охрана, выпивала или просто разошлась по домам, но подручные тётушки Росянки (сплошь её сыновья и зятья) выкрали труп в первую же ночь, подменив на другого мертвеца, «соответствующим образом обработанного», и окольными путями доставили в Тань.

— Однако случай и впрямь необычный, — говорила тётушка Росянка. — По слухам, тому бродяге, которого мы вместо него положили, под утро отрезали голову. Прокрался кто-то, вот как мы, и отрезал — на пару часов разминулись. В обычной префектуре уже письма и запросы бы рассылали, но это ж гордые Девять областей!

С моей «гибелью» дело обстояло иначе. В характерной одежде, при всех бумагах, печати и личных вещах мертвец понятен, как открытая книга: зовут так-то, чиновник, землевладелец, причём ясно из каких областей. После инсценированной гибели в пожаре таньский ямынь постарается оформить случай как можно быстрее. Чтобы урезать волокиту, господин Чхве подсуетился отправить в Тань небольшую группу дуншаньцев, как бы проездом. Разумеется, следствие тут же предложит им взглянуть на погибшего, и, конечно, они единогласно признают в нём меня. Одновременно с этим запрос на опознание или хотя бы подробное описание трупа и обнаруженных при нём вещей отправят в Солан или Цинбао. Я не сомневался, что и там у господина Чхве всё устроено, но для верности расстался и с подарком Дэна, и с той самой редкой книгой, которую взял в путь, но так и не начал читать.

Для меня уже было приготовлено облачение странствующего даоса — со всеми причитающимися принадлежностями и документами. Переодеться полагалось тут же. Тётушка Росянка и её сын, не теряя времени, вынули труп из мешка и прямо при нас начали облачать в индийский кафтан. Покойник действительно походил на меня фигурой, но был покрепче. Над правым запястьем, куда не доходил рукав нательной рубахи, я увидел старый шрам и почему-то сразу подумал, что человек этот, должно быть, любил фехтовать и делал это всяко лучше меня.

Обернувшись на Кима, я увидел, что и он тоже смотрит на шрам. Немой ужас в его глазах удивительно контрастировал с недавней непринуждённостью. И прежде чем я успел что-то спросить, он бросился к телу и, оттолкнув Третьего, задрал рукав выше локтя. Открылись четыре родинки в форме созвездия Военного Лагеря: три помельче как бы по дуге закрывают более крупную. Ким тут же распахнул рубаху, посмотрел на грудь покойника, тоже в примечательных рубцах, и с опустошённым видом отступил к стене:

— Я знаю этого человека. Это мой друг детства, Мансу.

— Он с Дуншаня? — спросил я.

— Это сын префекта Чхве Гванджо. Единственный сын.

Переодевавшие замерли, не понимая, как быть дальше.

— Господин Ким, мы очень сожалеем, что похитили по неведению тело молодого господина Чхве… — произнесла наконец тётушка Росянка.

— То, что он погиб, ужасно, и я себе не представляю, каким ударом это станет для префекта, — сказал поверенный. — Но вы избавили его от обезглавливания и вернёте отцу. Действуйте в строгом соответствии с планом, теперь это вдвойне необходимо. Прошу лишь, уберегите тело от дальнейшего вреда. А теперь я должен его осмотреть, чтобы во всём разобраться.

— Только, пожалуйста, поторопитесь с осмотром… — хрипло сказала тётушка Росянка, отходя в сторону.

Глава двенадцатая. Трое незнакомцев завлекают путника играть на эликсир бессмертия, ловушка захлопывается вторично

Никогда прежде я не слышал о Чхве Мансу, не знал даже, что у префекта есть сын. А ведь тот был интереснейшим человеком. С позволения сказать, человеком замечательной непримечательности. После первых же экзаменов его отправили от области с каким-то поручением в Тайцзин, где он приглянулся императорскому секретариату и быстро был переведён в столицу. Позже, рискуя жизнью, поддержал Шэн Цзывэя в противоборстве с Чжэ и перешёл в министерство столичной безопасности, когда его возглавил Шэн Янь, но о заслугах не напоминал и в приближённые не набивался, довольствуясь скромной должностью в делопроизводстве. Потому был ценим начальством, которое не журило его за рабочие дни, проведённые не в канцелярии, а в увеселительных заведениях, за вином, чжуанцю и костяшками. Словом, репутация — как сказал поэт:

Заурядный писаришка: И амбиций без излишка, И талантом не украшен, И хлопот не принесёт. Разве только, подгулявший, Перед самой дверью нашей, Не дойдя с казённой книжкой, Закружившись, упадёт.

Он и сам баловался виршами и в компании столичных бражников-поэтов проходил как «брат Четыре Вершины». (В китайской записи его имени и фамилии — Цуй Луаньсю — во всех трёх иероглифах был элемент «гора»; а когда он представлялся как «дуншаньский Цуй Луаньсю», знак «гора» встречался четырежды кряду.)

Выбранный образ жизни и службы позволял Чхве Мансу относительно свободно перемещаться по столице и работать в интересах отца. Именно он вышел на тайцзинскую ячейку «Течения девяти принципов», устроил побег Су Вэйчжао и был основным поставщиком сведений об обстановке при дворе и в девяти министерствах. За эти годы он ни разу не бывал на малой родине, но регулярно отправлял письма и, пользуясь положением, тайно собирал некий пакет документов. Посчитав же работу завершённой, через преданных людей вывез его из столицы, а затем сам подал в отставку. Резонно было предположить, что и гибель его была связана как раз с этим пакетом, содержащим сведения, крайне опасные для некоторых высокопоставленных лиц.

Старше меня на десять лет, Чхве Мансу, как и его друг Ким, всегда выглядел моложе своего возраста, я же сейчас, наоборот, смотрелся старше, в этом мы, наверное, встречались на полпути. С Кимом они вместе росли, ходили к одним и тем же учителям и много дрались — порой ожесточённо, почти взаправду. Поверенный показывал мне собственные руки, исполосованные тренировочной рапирой, а перед самым убытием молодого Чхве с Дуншаня он на занятии по фехтованию сам наградил его колоритными ранами: «Сейчас поболит, а потом посмотришь — вспомнишь близких, душе теплее будет».

Вот то, что я сшил из рассказов Кима по пути в Цзоюань. В своей «новой жизни», пользуясь формулировкой бабушки Сурепки, я был волен отправиться куда угодно, но вся моя душа просилась туда, на запад области Сун. Как любитель тайн я просто не мог упустить новооткрытую, прежде неизвестную часть истории. Как благовоспитанный книжник считал себя обязанным помочь Киму в расследовании, чтобы отблагодарить дуншаньского префекта за всё добро, которое он для меня сделал (меня не смущало, что для господина Чхве я был в том числе фигурой на доске, ведь и я сам не был с ним предельно искренним). Наконец, мой внутренний составитель стратагем подсказывал, что это позволит мне лучше проникнуть в замыслы Чхве и его противников, а значит, повысить и собственные шансы на успех. Мысль о том, что всё это удастся сделать, только если сам я избегну смерти, в голову отчего-то не приходила.

Шли праздничные гуляния. Хотя Новый год принято справлять в кругу семьи, на постоялых дворах Девяти областей было неожиданно людно. В селении Цзоюань нам с Кимом даже пришлось поселиться друг от друга через дорогу, сняв по каморке в двух разных гостиницах неподалёку от центра города. Встретиться мы уговорились в чайной на углу.

На улице было шумно. Когда я выглянул наружу, мимо шествовала группа даосов с метёлками-мухобойками и знаменем на длинном древке: «Школа Непостижимых Врат. Изгнание духов и поиск утраченного». Старший, самодовольный тип в просторном облачении и золотистой лотосовой короне поверх приплюснутой круглой шапочки, на ходу смерил меня взглядом: не соперник ли явился обхаживать его клиентуру, — и тут же демонстративно отвернулся, справедливо посчитав меня мелочью, не представляющей никакой опасности.

Я и впрямь имел жалкий вид, хотя, вроде, и потрудился придать себе некоторую благообразность. Но куда там мешковине против парчовой накидки и бордовых халатов с широкими лентами! Кто-то из прохожих тронул меня за рукав и участливо спросил:

— Братец, ты колдуешь или как? Если соберёшься колдовать, лучше выбери окраину. Знаешь, одну из «цветочных» улиц. А тут — только с разрешения почтенного мастера Великого Журавля.

Я смутился и ответил в том духе, что я просто странник, отрешившийся от земных пристрастий и стремящийся к познанию пустоты. Прохожий посмотрел на меня удивлённо и потерянно, потом что-то смекнул и доверительно шепнул:

— Ты это, можешь вечерком к нам зайти. У меня по дому лисица шурует.

Я не знал, как ответить, и просто низко поклонился.

Поверенный Ким уже ждал меня в чайной. В заведении было достаточно свободных столов, и, когда я подсел к Киму, хозяин истолковал это по-своему и тут же к нам подскочил. На меня он не обращал никакого внимания, направляя весь пыл на прилично одетого корейца:

— Вы, драгоценный сударь, вижу, торговый человек, прибыли издалека. У нас, наверное, лавку содержите? Ежели, там, на складах нечисть завелась или, там, ежели гороскоп составить нужно, могу подсказать отличного, проверенного заклинателя. Качество наивысшее.

— Благодарю, милейший, — ответил Ким. — Обязательно к вам обращусь. Но вы вторглись посреди беседы.

— А то ведь и не каждую нечисть изгонять нужно! — продолжал хозяин. — У нашего судьи Ли, когда он ещё без чина ходил, в отхожем месте стало появляться жуткое видение: словно бы и свинья, но с двенадцатью огромными, человеческими глазами. Как увидишь, обомлеешь. Одно хорошо — что в отхожем месте. Домашние все страшились, не знали, куда деваться. Пригласили даоса, чтобы тот, значит, его изгнал. А даос и говорит: не изгонять, мол, надо, а поставить тут жертвенник и принести жертву, как духу такого-то ранга. Сделали, как было велено, тут по господину Ли приказ пришёл, и назначили его к нам судьёй. Так-то. А даос был из школы Непостижимых Врат.

— Благодарю покорно, — сквозь зубы проговорил Ким. — Непременно запомню вашу историю. Я, в общем, сударь, всё понял, — обратился он уже ко мне, причём громко, даже с вызовом. — Нам с вами теперь не по пути. Немедленно иду в ямынь и побеседую с судьёй Ли. — Он опять повернулся к хозяину чайной: — Сошлюсь на вас. Привет! — И вышел вон, заложив руки за спину.

Хозяин замер ошарашенный с приоткрытым ртом, потом бросился вдогонку:

— Погодите, сударь, вы что! Не к судье Ли! И не надо на меня ссылаться!

Но Ким, не сбавляя шаг, отмахнулся от него и громко затянул по-корейски песню «Одиночество на заре», меняя «утренние» слова на «вечерние»:

Пора закатная, и старый склон в багрянце, Лачугу ветхую мою сокрыл бамбук. Мои слова напрасно, верно, говорятся. Но в этот вечер я всё жду тебя, мой друг.

Пояснения были излишни: он отправился в ямынь, дал мне понять, что сопровождать его не нужно, и назначал встречу поздно вечером у себя в гостинице. В моём распоряжении был почти целый день, и я пошёл прочёсывать селение. Где именно произошло убийство, я не знал, расспрашивать о нём местных не решался, полагая, что Ким разузнает всё лучше и тоньше меня, не вызывая лишнего подозрения. Сам я мог только надеяться, как тот чиновник из новеллы, о которой я уже как-то упоминал, случайным образом набрести на что-то важное или примечательное.

Но далеко уйти мне не дали. Уже на второй улице кто-то крикнул, явно обращаясь ко мне:

— Эй, даос! Ты! Четвёртым будешь?

Звал пожилой лавочник с весёлым, смешливым лицом. В их компании не хватало игрока для партии в мацзян. Я развёл руками и сказал, что денег при себе не ношу и играть могу разве что на интерес. Лавочник загоготал:

— Вот ведь удумал, прореха ты этакая!

Вперевалку подбежав, он схватил меня за плечо и потащил к себе, в бакалею, стоявшую в эти дни без посетителей. Внутри за квадратным столом сидели, помешивая костяшки, ещё двое: седоусый грузный старик и смазливый молодой человек плутоватого вида.

— Слышите, что? — со смехом сказал лавочник, пропуская меня вперёд. — Четвёртого я нашёл, но он собирается играть на интерес!

— Интересу у вашего брата даоса не бывает. Все интересы отринуты во имя пустоты, — изрёк седоусый, отмеряя нужное число костяшек для постройки стены. — Расплатишься пилюлями долголетия — или что у тебя там, в тыкве-горлянке?

В пузатой горлянке, полученной от тётушки Росянки, действительно что-то погромыхивало, хотя я, честно говоря, понятия не имел, что. Однако присел за стол и потянул к себе костяшки. Бакалейщик сказал:

— У двоюродной сестры сын тоже вот с учёбой никак не ладил, подался в волшебники вашей фасовки. Привесил к поясу горлянку, а налить-насыпать туда и нечего! Просто так ходил, бил в колотушку. К нему, бывало, привяжутся: в тыкве, мол, что? Он уж и написал на ней: «Пусто», — а его всё равно допекали. Только главное, братец, не та тыква, что у пояса, а та, что на плечах. Вот в ней пусто быть не должно.

— Играем, стало быть? — деловито спросил молодой плут.

Я кивнул.

— Вот хорошо, что Хункунь с нами, — сказал усатый. — Мы одного-то час искали, а то пришлось бы двоих.

Хункунь — так звали молодого.

— Меня искать не надо, — откликнулся он. — Я всегда рядом. Зовут выпивать — иду выпивать. Зовут играть — иду играть.

— А поработать? — прищурился бакалейщик.

— Вы, дядя, по каким-то опасным местам ходите! — рассмеялся Хункунь. — Я если увижу, что где работают, завсегда перехожу туда, где играют или пьют.

Старики поддержали его хохотом. Потом усатый сказал:

— Оттого и Новый год справляешь у дядьки, а не в собственной семье. Потому что нету у тебя ничего и никого, голодранец.

Стены из костяшек были построены, мы определились, откуда начинать, и приступили к их разбору.

— Ну, что, как играем? — хмыкнул Хункунь. — Два сезона за дракона?

— Племянник, вишь, в столице побывал, — толкнул меня локтем бакалейщик. — Посмотрел, как там играют, теперь всем эти правила подсовывает. Знаешь три костяшки: «Красная середина», зелёное «Богатство» и белую, без знака? Их в столице кличут драконами. А костяшки цветов и времён года у них не на удвоение идут, как у порядочных людей, а на замену. Две костяшки соберёшь — и вместо дракона можно подставить.

— Да не любые же! — воскликнул молодой. — Там сочетания есть. «Зима» и «Бамбук», например, за белого идут. А вот, скажем…

— Не лей мне в уши такую ерунду! — запротестовал лавочник. — Барыша в столице не получил, одно достижение — посмотрел, по каким правилам там остолопы в мацзян играют.

— Вам бы, дядюшка, поосторожней со словами. К этим правилам смолоду привык сам императорский шурин, оттого они в моду вошли, особливо среди его подчинённых. Если во Дворце Львиных Ступеней у вас остолопы…

Дядя поворчал, но прикусил язык.

Шэн Янь, я слышал уже давно, поощрял у своих людей тягу к простонародным забавам. Учёные книжники и старая знать презрительно морщили носы и говорили, что вот, стало быть, вместо квартета благородных искусств — музыка, живопись, каллиграфия и облавные шашки — в почёте искусства подлые: подслушивание, подглядывание, клевета и мацзян. Но всё их остроумие разбивалось об один-единственный довод: когда Сын Неба искал союзников против Чжэ, помощь пришла не от многомудрых любителей клетчатой доски, а от гвардейца, любившего собирать комбинации на костяшках.

В министерстве столичной безопасности играли чуть ли не поголовно — всегда на деньги, что было бы немыслимо, если б не снисхождение государя и не благоволение его шурина. Но для последнего, говорили, игра стала очень удачным механизмом взяточничества: садясь за стол с высокопоставленным чиновником, даже прямым начальником, иные старались основательно проиграться, чтобы взамен получить желаемую должность или нужное решение.

Хункунь свой провал в столице тоже связывал с партией в мацзян: якобы явился в присутственное место за каким-то разрешением, да больно хорошо сыграл — и вместо бумаги с печатью получил от чиновника крепкое напутствие более не бывать по коммерческим делам в Тайцзине. Места, мол, в узилище достаточно, а причина посадить туда торгаша всегда найдётся — и пробудешь там хоть пару дней, до выяснения, а воспоминаний наберёшься на всю жизнь.

Должен сказать, играл этот плут отменно. Партия шла долго; старики, хоть и перебирали костяшки вдумчиво, неторопливо и приговаривали на углах: «Успех, приди! Беда, не лезь!» — выигрывали редко; а он всё время вёл по очкам и под конец ушёл далеко в отрыв. Но в последнем раунде потерял всё — мне сразу же вышла почти готовая победная комбинация, и я завершил её с первого сноса Хункуня.

— Дёрнуло меня даоса позвать! — утирал пот бакалейщик. — Это же, брат, жулики.

— Тут чистое невезение, — спокойно отозвался его племянник. — У меня тоже рука была хорошая, и скинуть я мог что угодно, а снёс вот красного дракона. Ничего не попишешь, эликсира нынче не получим.

— Ты так говоришь, потому в нуль проигрался, а дядя твой теперь без лавки останется, — сказал седоусый.

Я тут же поднял руки:

— Вы соглашались, если что, принять от меня содержимое тыквы-горлянки. Так вот и я от вас хотел бы получить расчёт не деньгами. — И, увидев, что проигравшие насторожились, выпалил первое, что пришло в голову: — Расскажите мне о судье Ли — каков он? Я здесь человек пришлый, но слышал, даосы у него в почёте.

— Дёшево просишь, но да будь по-твоему, — сказал Хункунь. — Судья наш, Ли Жунгуан, учёности невеликой, чем сводит на нет всю свою удачливость и прыть. Слыхал, наверное, про глазастую свинью? Да, была свинья, и подношение ей было, только не в ретираде, а в министерстве гражданских назначений. После этого пошла бы у него карьера, уж и местечко в Тайцзине вырисовывалось, кабы не другая история. Ревизию они с писарем в амбарах проводили. Света было мало, а писарь по ошибке взял не ту баночку с тушью, красную взял, так весь отчёт ею и составил. Судья Ли, как на свет вышли, посмотрел и ужаснулся: «Ты что это, — говорит, — шельмец, и моё имя красным цветом вывел?! Красным же осуждённых на смерть пишут!» Учёный бы человек рукой махнул, но Ли Жунгуану — всё, примета плохая. Писарю палки да отставка, а сам мало что в столицу не поехал — полгода трясся, как бы в клетке на казнь не отправиться. На его счастье, появился мастер Великий Журавль, метёлкой его обмахал, вернул, стало быть, благополучие. Так что, если ты из школы Непостижимых Врат, то к судье Ли приходи без доклада; а если нет — не суйся, у него теперь заклинатели чуть ли не на довольствии.

Я тяжело вздохнул, изображая разочарование, и с поклонами пошёл на выход.

— Ты только не говори потом, что мы тебе деньги не предлагали, — сказал напоследок лавочник и сунул мне в рукав кулёк с сушёными плодами. — Мы народ честный, долги отдаём.

Ещё немного я покружил по улицам, вдоволь насмотрелся на красные фонарики и Зелёную Крысу и пошёл обратно, на встречу с Кимом. Тот весьма удачно наведался в ямынь, какими-то своими путями получил доступ к архиву и теперь мог рассказать о деле всё, что было записано у судьи.

Итак, убийство произошло ближе к окраине Цзоюаня, в молельне Счастья и Покоя, в обычное время служащей приютом для нищих и внутри устроенной в два яруса — причём под кумира и благовонные палочки отведён верхний, огороженный перильцами, а на нижнем стоит большая каменная жаровня, покрытая толстой металлической решёткой. Вокруг неё и собираются босяки — погреться, приготовить что-то и поспать. Огонь горит почти всё время, мешки с углём свалены в углу, это подношение от городских властей. С внешней стороны стоят бадьи с водой — главным образом, не для утоления жажды, а против возможного пожара.

В день преступления молельня стояла почти пустой, если не считать двух хилых бродяг, спящих на тюфяках внизу. Чхве Мансу, зайдя внутрь, тихо поднялся на верхний ярус, где уже, видимо, поджидал убийца. Вероятно, молодой господин Чхве стоял недалеко от ограждения, а горло ему перерезали внезапно, потому что сразу после этого он качнулся в сторону и, сломав старые перильца, упал вниз, головой на решётку жаровни. Это разбудило бродяг, и, пока один пытался оттащить тело, другой, продрав глаза, выбежал наружу с криком о помощи. В это время убийца выскользнул из молельни. Скорее всего, преступник не знал жертву лично и исполнял поручение заказчика — и ради доказательства выполненной работы ночью явился в мертвецкую за головой.

— Но что в этой молельне забыл молодой господин Чхве? — спросил я.

— Думаю, искал какой-то условный знак от людей, которым доверил пакет, — сказал Ким, пожевав губами. — В любом случае, я собираюсь это выяснить. Сегодня ночью сам отправлюсь в молельню и постараюсь всё изучить, а утром мы обсудим мои находки.

На предложение пойти вдвоём и обсудить всё на месте он ответил, что предпочёл бы действовать один: двоим там всё равно делать нечего, а дразнить соглядатаев и доносчиков негоже. Чего доброго, судья Ли решит, что мы и есть убийцы. Звучало здраво, мы пожелали друг другу доброй ночи, и я отправился к себе.

На следующее утро я проснулся рано. Меня терзало нехорошее предчувствие. Хозяин гостиницы, увидев меня внизу, поспешил поделиться новостями:

— Слышали, сударь? В молельне Счастья и Покоя — вот ведь проклятое место! — этой ночью убили человека. Голову отрезали, но по одежде как будто приезжий. Яньский кореец.

Без дальнейших расспросов я бросился в западную часть селения, где находилась молельня. Народу на улицах было не очень много (в праздники даже простой люд даёт себе выспаться вволю), и всё же у её дверей собралась небольшая толпа. По обрывкам разговоров я понял, что погиб именно Ким, при трупе оказались документы. Его на верхнем ярусе, неподалёку от пролома в ограждении, обнаружил смотритель молельни, пришедший всего полтора-два часа назад. Он и донёс квартальному. Внизу спали человек десять бродяг, никто из них ничего не видел и не слышал — и, прямо скажем, подозрения не вызывал. Из помещения всех выпроводили, но уйти не дали, и босяки, привыкшие к натопленной молельне, теперь приплясывали на холоде перед недовольными лицами стражников.

Убийство на том же месте — да ещё и с обезглавливанием! — недвусмысленно говорило о том, что орудовали те же люди. Или даже конкретнее — что мой спутник был убит той же самой рукой, что и молодой Чхве. Убит при осмотре стены на верхнем ярусе, где, стало быть, действительно было какое-то назначенное место, куда обязан был наведаться Чхве Мансу. Я уже понял всю важность истории с пакетом, а значит, если на стене изображён какой-то условный знак, я обязан его увидеть и действовать дальше, иначе двое достойных людей погибли впустую. Но кто мог бы поручиться, что, явись я туда через день-два с осмотром, мне вот так же не перерезали бы горло?

Я прибыл незадолго до появления судьи Ли и, завидев издали паланкин, постарался успокоиться и, приосанившись, стал неспешно прокладывать себе дорогу через толпу, чтобы оказаться у входа вместе с ним. Ли Жунгуан оказался старше, чем я думал, человеком плотным, коренастым и на вид весьма уверенным в себе. Я поначалу даже оробел, но взял себя в руки и возгласил прямо ему на ухо:

— Несчастный год! Несчастное столетье! Дурное предзнаменованье!

— Что это за оборванец? — спросил судья, поворачиваясь не ко мне, а к страже. — Уберите его.

— Опомнись, глупец! — прогрохотал я. — Никто не смеет так говорить с тайным наставником школы Непостижимых Врат!

Судья, наконец, наградил меня взглядом, пусть и полным сомнения:

— Что ещё за «тайный наставник»?

— Ты собираешься тратить время на разговоры, когда тебе самому грозит гибель? Чудовищное зло сгустилось над Цзоюанем, зловещие облака и чёрный ореол над твоим домом, а ты задаёшь пустые вопросы?! Кисть занесена, смоченная в крови, несчастный!

— Как ты смеешь, паршивец, разговаривать с господином судьёй в таком тоне?! — взревел один из приставов, заламывая мне руку.

— Нет-нет, погоди, отпусти-ка его, — вдруг сказал Ли Жунгуан. — Ты говоришь, занесена кисть? Как ты это объяснишь?

— Какие ещё нужны объяснения! — Я высвободился из лап пристава и с достоинством одёрнул свою дерюгу. — В последние дни старого года в твоём округе убили и обезглавили одного человека, а в первые дни нового — другого. Что это, если не приговор и печать? Обездоленный и несправедливо оболганный стремится умереть у порога обидчика, чтобы досаждать ему после смерти, — и на какие только траты не пускается давешний притеснитель, лишь бы несчастная душа упокоилась! Родному отцу он не устроит таких пышных похорон и поминовения! И нет большего оскорбления после смерти, чем положить в гроб изуродованное тело без руки, ноги, а тем более — головы. В каком виде после кремации предстанет человек перед предками? Обезглавить можно врага в битве или преступника по приговору. А ты, судья Ли, кому из них ты вынес приговор, чтобы отвести от себя дурное знамение?

— И что ты предлагаешь?

— Нужно провести очистительный ритуал, чтобы, пока душа второго умершего недалеко отошла, убедить её ходатайствовать перед адской канцелярией не против тебя, а в твою пользу.

— Благодарю за предупреждение, учитель, — поклонился Ли Жунгуан. — После осмотра места преступления я отправлю за мастером Великим Журавлём и его учениками.

Такое развитие событий меня не устраивало.

— Перед падением «дикого края», — проговорил я, — юминский судья Пэн вот так же помедлил с обрядом. Не знал он, что в мире духов и в мире земном время идёт по-разному, а за каждый час промедления на долю чиновника полагается по одному несчастью.

— Несчастья? — встревожился он. — Какого рода?

— Первое может быть малым: споткнёшься при начальнике или уронишь поданный губернаторский приказ. Но чем дальше, тем страшнее. Судья Пэн медлил всего полдня, а закончилось это тем, что разбойники вырезали всю его семью и сожгли Юмин. Если хочешь дожидаться Великого Журавля, дожидайся. Я только зря послушался твоих покровителей и примчался к тебе по облакам.

Ли Жунгуан потёр подбородок. Потом поклонился ещё раз и сказал:

— Уважаемый учитель, а возможно ли провести этот ритуал прямо сейчас? Там же кровь и грязь…

— Ни кровь и грязь, ни золото и роскошь ничего не значат. Во всём лишь пустота. Я помогу тебе, но торопись, у меня есть и другие дела.

И я прошёл в молельню первым. Властной походкой, с гордо поднятой головой, хотя внутри у меня всё холодело.

Глава тринадцатая. Самозванец отыскивает нужные слова, лихие люди нападают на прохожего у северных ворот Цзоюаня

Сам удивляюсь своей смелости, даже наглости, непонятно откуда взявшемуся нахрапу, позволившему так легко опрокинуть первоначальное презрение Ли Жунгуана. И то, как я исполнил тогда роль даоса — да что там, чуть не святого! — вспоминаю сейчас с изумлением. Нет, и прежде, и особенно впоследствии мне не раз приходилось выдавать себя за кого-то другого, но здесь словно буря подхватила меня и сама понесла. Объяснение вижу в том, что, даже утвердившись в неприятии шарлатанства, суеверий и магических обрядов, противных здравому разуму, я неизменно питал интерес к сверхъестественному и успел собрать изрядную коллекцию образов. К повседневным сочным типажам площадных гадателей, продавцов всеисцеляющих микстур, некромантов и экзорцистов добавлялись безусловно яркие, хоть порою и гротескные фигуры волшебников, бойцов-монахов, бессмертных и небожителей из приключенческих книг, составлявших основу того, что я читал втайне от отца и педагогов. Даже в романе о братьях-тиграх, где нет недостатка в колоритных персонажах, меня как-то по-особенному привлекал эпизодический отшельник Кружащее Облако и его чародейские проделки. Все эти образы, надо полагать, копились у меня в голове, по-своему бродили под спудом, как корейское вино из всякой всячины, и в какой-то момент, когда давление сверху пропало, попросту выбили крышку и пропитали меня собой. Играя роль великого мудреца, постигшего Вечный Путь и ось сокровенных превращений, я в какой-то степени сам, пожалуй, верил в своё трансцендентное величие.

Впрочем, не буду лукавить, от мысли, что придётся увидеть изуродованное тело Кима в луже крови, заранее становилось нехорошо, и я благодарен помощнику судьи, который дал мне небольшую паузу. Едва мы вошли, за спиной раздался его голос:

— Господин Ли, обратите внимание на эти пятна. Они идут с лестницы, заметны у самого порога и, наверное, продолжаются на улице. Наверняка кровь, сочившаяся из мешка, в котором убийца уносил отрубленную голову. Бестолковые приставы, разумеется, не потрудились разобраться с кровавыми следами снаружи, а теперь их, поди, уже затоптали. Но, может быть, отправим кого-то — пусть поищет?

— Наставник, вы не против? — спросил меня Ли Жунгуан.

— Разумеется. Будет даже лучше осмотреть тело и место преступления незадолго до ритуала.

— А убитый… не рассердится за промедление?

— Если вы сумеете скоро и безошибочно установить и покарать виновных, то даже наоборот: это, возможно, сломает весь сплетённый против вас заговор.

— Заговор? — поперхнулся судья Ли.

Его подручные между тем взлетели по лестнице. На втором ярусе возникли раскладные столик и кресло, и судебный секретарь начал протоколировать слова приглашённого врача и комментарии помощника судьи. Последний вообще произвёл на меня очень хорошее впечатление: наблюдательный, серьёзный, деловой. Хотя, забегая вперёд, стоит сказать, что убийцу Кима он так и не нашёл.

Мы с судьёй продолжали беседовать внизу, у горящей жаровни.

— Конечно, заговор, — ответил я. — Составленный в трёх сферах сущего. Хорошо хоть, что и заступники у вас есть.

— Да что я за птица? — удивился Ли Жунгуан.

— Как же легко тем, кто не помнит себя до перерождения!

Пишу и усмехаюсь. Отборная околесица срывалась с языка сама, без обдумывания. Не знаю, как всё это воспринимали остальные, но для цзоюаньского судьи словно складывалась цельная картина.

— Заговор… — пережёвывал он. — Так вот с чем связаны все мои неудачи… Вы говорите, заступники, но кто же это?

— И того, что сюда прибыл я, уже слишком много. Если прозвучат имена, битва начнётся нешуточная, тогда вам не уцелеть.

— Простите, наставник, — вновь подал голос Ли Жунгуан. — Я запамятовал, как к вам обращаться.

К этим словам я был готов, тут же достал из-за пазухи монашеское свидетельство, полученное от тётушки Росянки, и чуть высокомерно попенял судье на недоверие.

— И в мыслях не было в вас усомниться! — замахал он руками. — Вопрос был без подвоха, хотя вы, признаюсь, отличаетесь от привычного представления о даосах.

— Привычка и бьёт вас всех, — ответил я. — Вспомните, каковы почитаемые вами монахи прошлого. Кто воздвигал обители, а кто их сжигал. Один всю жизнь молчал, другой без умолку смеялся. Тот ходил в рваной одежде и в шапке из коры, этот — в медвежьей шкуре поверх чиновничьего платья. Были и постники, и мясоеды. Так как же при таком разнообразии вам достаёт косности прикипать к каким-то «привычным представлениям»! Если угодно, зовите меня Чэнь Луном, это имя не более лживо, чем остальные.

Именно оно и значилось в документе.

— Лживо?

— Скажем так, оно появилось у меня уже после великого бедствия.

— Неужели я беседую с бессмертным? Отчего же вы так молодо выглядите?

— Предпочитаю не стареть.

— Господин Ли, мы всё осмотрели, — доложил со второго яруса помощник.

Судья предложил мне подняться первому и сам пошёл следом, попутно спрашивая, не нужны ли для ритуала какие-то атрибуты: скажем, меч из персикового дерева, раствор киновари, зеркало, отражающее призраков, или особые светильники и благовония. Я всякий раз качал головой. Светильник мне подходил совершенно любой. А остальное — грани пустоты.

Угол площадки ближе к лестнице был заставлен высокими, в человеческий рост, плетёными корзинами со всякой рухлядью. Видимо, среди них в обоих случаях и прятался убийца. Погибший лежал в противоположном, дальнем углу, рядом с незаделанным проломом в перилах. Заботясь не то об обряде, не то о спокойствии начальника, судейские прикрыли труп рогожей и кое-как подтёрли кровь. Над телом возвышался стоящий у стены каменный кумир — долговязая фигура неопределённого пола, держащая в руках таблицу с издевательской надписью: «Доброта».

Подошло моё время. Я подхватил с секретарского стола лампу, выудил из рукава связку полосок-талисманов, испещрённых «магическими диаграммами» и засновал по площадке, тягуче бормоча всё, что приходило в голову. Вначале присел к погибшему и вложил по талисману ему в руки — попутно удостоверившись, что это, увы, действительно поверенный Ким. Затем, просто чтобы выиграть время, украсил таким же образом истукана и перила и повернулся к судье:

— Дух погибшего сейчас ушёл в стену. Если б не гостеприимство покровителя молельни, он давно продолжил бы путь к князю Яньло. Осталось отыскать его и всё разъяснить, хотя соприкосновение между мирами духов и людей быстро тончает.

— Так ищите же, наставник Чэнь! — взмолился Ли Жунгуан.

С лампой в руках я начал обследовать стену пядь за пядью, то и дело выкликая погибшего. По тому, как лежал труп, и по тому, как погиб Чхве Мансу, я примерно понимал, в какой части вести поиск, но надписей на стене оказалось множество. Чаще всего — заклятия-прошения об удаче и отвращении невзгод, иногда стихи или просто ребяческое: «Здесь был Цзянь» или «Хуан любит Чайную Розу». Всё это было процарапано остриём по старой штукатурке, а там, где она отвалилась, — прямо по стене. Фразы порой перекрывали одна другую, но всегда были более или менее различимы.

Примерно на уровне бедра начиналась крупная надпись — судя по всему, свежая, — шедшая поверх нескольких других: «Цель алеет посреди четырёх вершин». Я обратил на неё внимание из-за странности. Вернее, странных надписей было предостаточно, но все они при этом выглядели уместно, а эта — нет. Я сразу уловил перепев известного места из «Элегии о стреляющем в солнце»:

Ворон взвился посреди золотистых гор — Алый веер у груди да лучистый взор. И какой бы похвальбой ни зашлась стрела, Честен будь с самим собой: не твоя взяла.

Но эта элегия — о крахе амбиций, о провале безумных начинаний. Что же такая отсылка делает здесь, между просьб об удаче? Вдогонку к этой мысли пришла другая: о том, как странно переписаны стихи. Вместо восточных хребтов оригинала — формула «среди четырёх вершин», традиционно обозначающая всю Поднебесную. Но что если… Что если «четыре вершины» здесь означают столичное прозвище Чхве Мансу? В таком случае о чём говорит начало?

«Цель алеет посреди». Я изучил всю среднюю часть стены, даже отодвинул ради этого истукана с таблицей и не нашёл более ничего, что заслуживало бы внимания. Значит, «посреди» предлагалось искать не здесь. Допустим, речь идёт о некоем конспиративном адресе, по которому молодой господин Чхве должен явиться за пресловутым пакетом. Стало быть, искать нужно посреди какого-то города или селения. Мыслить как Чхве Мансу или его помощники мне не под силу, подсказка может касаться любой части горной страны, по крайней мере к северо-востоку от столицы, и тогда я бессилен гадать. Мой единственный шанс хоть что-то найти — если зашифрован адрес в Цзоюане.

Я уже готов был распрощаться с Ли Жунгуаном и отправиться на поиски, но появилась ещё одна мысль, пусть и шальная.

— Местопребывание духа найдено! — провозгласил я и заклеил стену в нескольких местах талисманами крест-накрест. — Теперь нужно написать от его лица петицию к его предкам.

— Бери свежий лист и пиши! — приказал судья секретарю.

Я вернул лампу на столик и сделал свой выстрел наудачу:

— Покойный был корейцем. Петиция, конечно, будет по-корейски.

Секретарь тихо признался начальнику, что знает только китайский. Ли Жунгуан бросил взгляд по сторонам, но мой расчёт оправдался: корейским не владел никто. Выждав несколько секунд, я, будто нехотя, согласился в этом помочь («ради ваших благодетелей»), сел на мгновенно опустевшее место за столом и стал записывать, громко диктуя по-китайски: «Я, такой-то и такой-то, претерпевший насильственную смерть в селении Цзоюань области Сун, не держу обиды и зла на судью Ли и служителей ямыня, а, напротив, призываю на них благословение как на честных гражданских чиновников, занятых поиском моих убийц, о чём докладываю своим предкам в Мрачных чертогах». Секретарь нависал над плечом и лишь цокал языком, глядя, как на лист ложатся корейские буквы. В конце я взял со стола печатку Кима и, обмакнув в тушь, скрепил документ, после чего сообщил, что бумагу нужно немедленно уничтожить на чистом огне.

— На каком же это? — встревожился судья.

— Его сложно найти в мире смертных, но не беспокойтесь, я возьму это на себя. — Заметив у него в руках зубчик серебра, я отмахнулся, как от мухи: — Всё это не нужно. Выслушайте теперь последние наставления. До конца дня постарайтесь ни с кем не общаться. Главное — не откликайтесь на своё имя, иначе навлечёте беду. Продержитесь так до вечера, и вы в порядке.

— Но если меня кто-то позовёт?

— Непременно позовёт, — кивнул я. — Может, даже знакомым голосом. Не забывайте, врагов у вас много. Откликайтесь собачьим лаем, чтобы не дать себя провести.

С этим я вышел на улицу, унося в руках лист, исписанный по-корейски, а когда тот подсох, убрал его в тыкву-горлянку. Я совершенно не намеревался сжигать добытое с таким трудом. Поверьте, диктовать одно и при этом на чужом языке писать совсем другое — тот ещё труд.

Сердце распалял азарт — и ещё какое-то чувство настоятельной сообразности. Большая, тяжёлая работа не может оказаться бесплодной. Итог тонких стратагем — подлинное сокровище! — нельзя упустить просто так. То, до чего не дотянулись молодой господин Чхве и поверенный Ким, должно оказаться в моих руках; и уж я определю, каких своих целей смогу достичь, правильно этим воспользовавшись!

Официально мёртвый, я по-прежнему не мог помыслить себя свободным от гигантского механизма, деталью которого был всё это время. Что стоило бы мне оседлать коня и броситься сейчас подальше от всех опасностей и чужих игр? Не на Дуншань, а, скажем, для начала в Хунчоу, где меня бы встретили и обогрели, — а дальше к любому из четырёх пределов горной страны! Но нет, я оставался частью большой интриги и, как мне казалось, нашёл сейчас очень интересный путь в навязанном мне лабиринте.

Цзоюань — крупное селение, из тех, которым позавидует иной городок. Как и накануне, я расхаживал по центру, не имея никакого понятия, на что смотреть и где искать новый условный знак для Чхве Мансу. Дома пестрели бумажными новогодними лентами и свежими оберегами, под крышами весело болтались фонарики и позолоченные деревянные монеты размером с кулак, празднично звенели колокольчики. Новость о зверском убийстве облетела, наверное, уже всех, но веселью не мешала. Мимо меня с шумом и музыкой пронесли на шестах длинного лохматого дракона. На торговой площади, когда я туда заглянул, выступала школа Непостижимых Врат: фехтование, танцы с оружием, глотание мечей и огня — разве что кур из горшка не доставали. До поры. Когда музыка стихла, один из даосов объявил с помоста: «А теперь наш несравненный возвышенный наставник, мастер Великий Журавль, совершит чудо и превратит ваши медяки в слитки чистого серебра! Подходи, кто ищет прикосновения к чудесному, богатства и благословения свыше! Кладите в этот ящик свою медь и ожидайте серебра!» Не знаю, чем завершился этот цирк. Когда я уходил, музыка заиграла вновь, а толпа восторженно ахнула. Видимо, Великий Журавль уже совершил что-то удивительное.

Незаметно для себя я вышел на улицу, где накануне выиграл в мацзян. Перед дверьми бакалеи стоял, прилаживая очередной фонарик, молодой Хункунь.

— А, уважаемый учитель! — приветствовал он меня. — Снова к нам? Понравилось играть на вопросы и ответы?

Я поклонился и спросил, не найдётся ли у них в лавке карты Цзоюаня, — якобы никак не могу найти адрес, по которому меня пригласили.

— Карта имеется, — улыбнулся Хункунь. — За какое доброе дело я тебе помогу, нищета? На вот, хоть нарисуй нам что-нибудь на удачу.

Он поставил на пустой уличный прилавок тушь и кисть и положил бумажную ленту с простецким пожеланием в верхней части:

Достаток и радость пусть будут с тобою.

С меня была «магическая диаграмма» — затейливые каракули, претендующие на роль даосской тайнописи. Но я предпочёл дописать стихи:

А ложь и пройдохи — пройдут стороною.

Хункунь хмыкнул и унёс ленту в лавку, жестом позвав за собой. Не успел я войти, как кто-то тронул меня за рукав. Рядом стоял давешний доброхот, приглашавший к себе изгонять лису:

— Колдун-колдун, ну что же ты делаешь… — проскулил он. — Порядков, что ли, не понимаешь? Ведь орудуешь на чужой делянке, да ещё и на виду! Говорю же тебе: поберегись Великого Журавля, иди на «цветочные» улицы!

— Да о каких таких «цветочных» ты толкуешь, любезнейший? — спросил я, недоумевая.

— Ничего не разузнал, а куролесит… По окраинам у нас идут улицы Прекрасных Пионов, Благоуханных Роз, Белого Жасмина и прочие. Там колдуй, сюда не суйся. У «привратников» везде глаза. Как ты им только не попался!

И он с досадой махнул рукой.

Когда я вошёл, наконец, в бакалейную лавку, Хункунь уже разложил на столе карту.

— Ну, где тебя носит, почтенный?

— Да тут добрый человек стращал на улице Великим Журавлём. Неужели то, что я к вам зашёл, такое уж преступление?

— Если по финики, то нет; а если бесенят гонять, то я бы с Журавлём не связывался. Человек он недобрый, а при дружбе с судьёй ещё и опасный. — Хункунь посмотрел мне в глаза. — Только я на бесенят не приглашаю ни тебя, ни его. Правильно ты написал: пускай пройдохи идут мимо. Смотри на карту да уматывай, у меня без тебя найдутся не дела, так развлечения.

Если изначально карта селения была нужна мне, чтобы установить его точную середину, то теперь вдруг возникла другая мысль. Что если слова «алеет посреди» означают «Красную середину» — одну из костяшек мацзяна, в который Чхве Мансу, вне сомнения, регулярно играл, и вероятнее всего — по любимым правилам императорского шурина?

— Часто у вас в лавке стену-то разбирают? — спросил я. — Охота попробовать по-столичному.

— С этими стариками не попробуешь, — буркнул Хункунь.

— А какие там сезоны за драконов идут?

— Нешто в Тайцзин податься решил? — В его глазах появился блеск. — Всё, в общем, просто. Один сезон, один цветок. Белый — это «Зима» и «Бамбук». Красный — «Лето» и «Орхидея». А зелёный — «Осень» и «Хризантема».

— А что же «Весна» и «Слива»?

— За это при выигрыше лишняя двадцатка.

— Понятно, — сказал я и склонился над картой.

Хункунь пустился объяснять какие-то дополнительные тонкости тайцзинского варианта, я кивал и благодарил, но уже не слушал. Искал на окраинах улицу Летних Орхидей. Таковая, совсем короткая, нашлась, в северной части. Туда я и направился из лавки.

На полпути меня перехватили адепты-«привратники». Налетели и буквально припёрли к стенке. Их было трое, и, несмотря на парчовые халаты, ухватки у них был самые бандитские. Один, с тупым бычьим лицом, пониже остальных ростом, но вдвое шире меня в плечах, поставил мне поперёк горла увесистую палку и прохрипел:

— Слушай, подонок! Мы не знаем, откуда ты вылез, но то, что ты вытворяешь, ни в какие ворота не лезет!

«Разве что в Непостижимые», — хотел пошутить я, но, понятное дело, промолчал.

— Ты, что ль, в молельне балаган развёл? С этим ещё разберёмся и тогда спустим с тебя шкуру. Говорят, судье Ли представился, якобы из нашей школы, да ещё и наставник, так?!

— Да кто такое говорит? — пролепетал я. — Братья, я такой же даос, как и вы, и ничего дурного вам не сделал, помяните моё слово. Не верите — хоть сейчас отправлюсь с вами к мастеру Великому Журавлю и всё объясню.

— Станет он с такой плесенью разговаривать! — фыркнул кто-то из высоких.

А тот, который держал палку у моего горла, сказал:

— Если хочешь на свободе остаться, исчезни. Ещё раз в Цзоюане увидим, окажешься в колодках. Это в лучшем для тебя случае. Понял?

— Как не понять, почтенные братья! — поклонился я. И тут же упал на землю, получив палкой по спине.

Молодчики исчезли так же быстро, как и появились, а я, поднявшись на ноги, поплёлся дальше к северной окраине. Задерживаться в селении я не собирался и сам: если меня выследили ученики Журавля, выследят и те, кто убил Кима и Чхве Мансу. Роль третьего трупа с отрубленной головой меня не прельщала. Вспомнились и подзабытые «лотосы», которых тоже нельзя было сбрасывать со счетов. Я твёрдо решил: даже если не найду на улице Летних Орхидей ничего, в этот же день покину Цзоюань. Кто знает, может, то, что я уже выяснил, само по себе ценно — например, для дуншаньского префекта?

Окраины Цзоюаня мало чем отличались от окраин Дайча, да и любого крупного селения в Девяти областях — грязь, притоны и самые гнусные рожи. Расстаться с жизнью здесь можно было, и не ввязываясь в авантюры: на безлюдной улочке безо всяких затей пристукнут, на людной пощупают ножом. Обереги на дверях здесь были не только от злых духов, но и от злых соседей. С портретами бородатого и пучеглазого богатыря Чжун Куя, судьи над голодными демонами, соседствовали изображения прозорливого Ди Жэньцзе, темнолицего Бао Чжэна или непреклонного губернатора Тан Биня — не иначе как для острастки любителям лёгкой поживы.

Я прошёл улицу из конца в конец и, как и в центре, не заметил ничего. Ни вывески заведений, ни таблички с фамилиями и именами ни о чём мне не говорили. Я двинулся обратно, скользя взглядом по картинкам и талисманам, но вновь оказывался в беспомощном положении: не зная и не ожидая того, что мог бы знать или ожидать Чхве Мансу, я словно ловил в темноте чёрную кошку. Я и сейчас, пожалуй, искал отсылку к Четырём Вершинам, но ни этих иероглифов, ни синонимичных нигде не было. Талисманы и вовсе являли жалкое зрелище. Обычно «магическая диаграмма» худо-бедно сопровождается надписями, пусть вычурными и почти нечитаемыми, но на улице Летних Орхидей на полосках красовались одни завитки и угловатые лабиринты, что навевало мысль о том, что промышляющие на окраинах заклинатели низшего пошиба попросту не умеют писать.

Вдруг взгляд наткнулся на известный мне знак, напоминающий решётку и виденный лишь на обложке «Кодекса» господина Чхве, — «да», «облик летящего дракона».

Я подошёл к двери и постучал. Через несколько минут створка приоткрылась, и в проёме показался сухонький мужчина в потёртой робе и серой головной повязке.

— Заждался! — сказал он. — Ведь вы принесли яблоки?

Я хотел ответить, что я вовсе не разносчик фруктов, а человек от Чхве Мансу, но вовремя сообразил, что этот нелепый вопрос — проверка. Вроде пароля и отзыва. Опять вспомнилась книга префекта, теперь уже подзаголовок на обложке.

— В серебристом футляре, — произнёс я.

Мужчина впустил меня внутрь и выдохнул:

— Наконец-то! А то в свете слухов, честно говоря, думал сниматься со стоянки и уходить. Вас ждут в области Лу, селение Ичэн. Ну, не задерживайтесь, там всё получите.

— А вы мне больше ничего не хотите передать?

— Конечно-конечно! — Он вновь открыл дверь и, выпуская меня наружу, сорвал тот самый талисман с иероглифом «да». — Это вам потребуется. А теперь уходите.

Мятая полоска бумаги, в одном месте даже надорванная. Как она могла мне пригодиться? Я на ходу приладил этот талисман к вороху остальных и собрался уже вернуться к своей гостинице, но на соседней улице попал в плотную толпу и, замешкавшись, не смог выбраться, когда это было ещё возможно.

Вдруг все эти люди повалились на колени, и я вместе с ними, чтобы не привлекать внимания. Оказалось, несут паланкин местного божка, величаемого Золотым Усмирителем Мятежа. Такие процессии традиционно проходят в областях Сун, Чао и Сюй в первые дни нового года — в память об окончании лихолетья времён государя Триумфатора. Святилище Золотого Усмирителя располагается вне городских стен, часто по соседству с площадкой для казней. Близость столь грозного надзирателя должна не допустить в город или селение ни живых разбойников, ни мстительных призраков казнённых. Подобные шествия устраивают и осенью, когда обычно исполняют смертные приговоры. Вначале служители с истуканом обходят стены, затем проносят его по улицам и, наконец, водворяют на место. В области Чао, особо пострадавшей от бандитского разорения, церемония может занимать по нескольку дней — Усмиритель побывает у каждого дома в сопровождении приставов или даже воинов в полном снаряжении. В Сун с этим попроще, но люди всё равно выказывают божку всяческое почтение. Сопровождение ему набирают по пути: шагая чуть не по головам, служители на каждой улочке поднимают из толпы двух-трёх человек, дают им бутафорское оружие, знамёна, рожки или колотушки и поручают следовать за собой.

Так вышло, что одним из поднятых в тот раз оказался я. Увильнуть от сомнительной чести и навлечь на себя гнев окружающих я не решился — и с колотушкой побрёл за паланкином. Мы миновали северные ворота (стража стояла навытяжку, словно приветствуя инспекцию) и направились к святилищу. Дорога петляла по густой роще, но всё это время я был на виду, за нами хвостом шли обыватели, так что пришлось следовать до конца. Лишь когда кумир вернулся на свою каменную тумбу, а весь реквизит — на арсенальные стойки при алтаре, я смог вздохнуть свободно.

Где-то неподалёку забили барабаны. Народ потянулся к площадке для казней, где проходила очередная мистерия: приезжий областной чиновник демонстративно казнил духов четырёх язв, незаконно прокравшихся из старого года в новый.

Я отправился к северным воротам. В роще было безлюдно. На изломе дороги, когда до ворот было не так далеко, меня окликнули: «Наставник!» Я обернулся. С разных сторон подошли четверо. Я надеялся, что на этот раз обойдётся без угроз и насилия, но тут же получил в скулу и под колени. Дальше меня били уже лежачего. Эти люди ничего не спрашивали и не говорили, просто били — ногами и дубьём. Один из ударов, пришедшись по голове, надолго погрузил меня в темноту.

Глава четырнадцатая. Шарлатанский талисман приглашает к беседе, благородная девица выдворяет непрошеных визитёров

Следующее, что я помню, — чья-то рука нежно натирает мне лицо мазью, на голове и груди холодные примочки, по тряске и шуму я понимаю, что нахожусь в закрытой повозке, и, разлепив глаза, при свете фонарика вижу склонившуюся надо мною девушку.

— Вы меня спасли, — прошептал я и зашёлся кашлем.

— Ура, ожил! — рассмеялась она.

У неё было чистое юное лицо удивительной красоты. Светлая кожа, розовый бутон губ, точёный, чуть заострённый носик, правильные линии бровей и большие умные глаза. Словно сошла с картинки. Такими я представлял себе бессмертных дев из мистических новелл — правильность, казалось бы, недосягаемая. Так нет же, вот она, во плоти, сидит рядом на коленях, внимательно смотрит и говорит со мной. Голос под стать внешности — кристально чистый, будто небесная цитра выводит мелодию:

— Мы спугнули тех головорезов в роще. Кто же и за что мог напасть на святого даосского монаха?

— Подозреваю, что такие же монахи, — ответил я, безуспешно пытаясь приподняться на локтях. Я не сомневался, что это дело рук школы Непостижимых Врат.

— Зачем?

— Помогали избавиться от земных привязанностей и поскорее покинуть Цзоюань. Беда только в том, что до святости далеко и мне, и им, так что и приёмы грубоваты.

Девушка опять рассмеялась:

— Какой ты забавный! Находишь силы шутить, когда на тебе живого места нет.

— И лицо разбито? — спросил я.

— Нет, лицо смотрится более или менее приятно, — с напускной серьёзностью сказала она и деловито продолжила растирать мне скулы чем-то прохладным. — Поэтому я тебя и подобрала. Говорят, выходить монаха душеспасительно, так лучше уж приискать хорошенького.

— Ты тоже забавная, красавица, — сказал я и опять закашлялся.

— Вот что, даос, — поджала губки она и приложила мне ко рту платок, — я с тобой могу шутить сколько угодно, но ты со мной держись почтительно. Я не простолюдинка, а дочь столичного чиновника.

В это мгновение повозка подпрыгнула на выбоине, дёрнулась в сторону, и моя спасительница, едва охнув, упала мне на грудь. Её лицо оказалось совсем рядом с моим, ноздри защекотал аромат жасмина, фонарик над нами дрогнул и погас.

— Молодая госпожа, как вы там? — донёсся хриплый голос возницы.

Девушка поспешно поднялась и вновь зажгла фонарик.

— Барышня Лань, с вами всё хорошо? — повторил возница.

— Да-да, Чунь, что с повозкой? — откликнулась она, поправляя выбившийся из причёски локон. Не вспомню, чем именно очаровало меня это её движение, но я был в полном восторге.

Её слуг звали Чунь и Шуду — они, собственно, и спасли меня тогда, у стен Цзоюаня. Первый правил лошадью, второй был за охранника. Рассыпаясь в извинениях, но не дерзая откинуть полог и заглянуть внутрь, они как могли осмотрели колёса и ухабы, негромко отругали сунских чиновников и обывателей и с разрешения хозяйки вновь подстегнули лошадь.

— Ваша драгоценная фамилия, стало быть, Лань, — спросил я. — Уж не в родстве ли вы с Босоногим Книжником?

Она возмущённо фыркнула, отодвинулась подальше и некоторое время сидела, надувшись. Потом процедила:

— Начинаю сожалеть о том, что тебя подобрала. У тебя, наверное, невыносимый характер. Видимо, за него и били.

— Ещё бы. Не ограбить же хотели. — Но я на всякий случай осмотрелся: не пропали ли талисманы и тыква? Нет, они лежали рядом, и это меня совсем успокоило. — Чего у нас не отнять, так это того, что отнять у нас нечего. Конечно, я получил за свой вздорный характер. Не сошёлся им с почтенным мастером Великим Журавлём.

— А куда ты направляешься? — спросила она, демонстративно отвернувшись. — Думаю, где бы тебя поскорее высадить, чтоб не получилось, будто бросаю.

— Только так и получится. — Разговор, хоть и шероховатый, как дорога, по которой мы ехали, доставлял мне всё больше удовольствия. Несмотря ни на что я чувствовал, что между нами устанавливается прочная симпатия. — Цели у меня нет, только путь. Так и буду болтаться у вас на подоле, как придорожная колючка, пока не снимете и не выкинете.

Барышня Лань вновь повернулась ко мне и виновато спросила:

— Больно, наверное, было, когда я вдруг упала?

— Я, признаться, так и не понял. Но если из-за этого вы будете выхаживать меня чуть дольше, я не в обиде. Простите, если мой прежний вопрос чем-то вам досадил.

— Из других уст, — вздохнула барышня Лань (её звали Мяоцзай), — этот вопрос может стоить моим отцу и братьям свободы и жизни. После юго-западной смуты война партий при дворе пошла с особой силой, и отец стал её заложником. Стоит оступиться — смерть. Даже за протекцией не обратиться. Так что всё сейчас зависит от меня.

— Вы едете из столицы искать покровительства?

— Да, в Лу, к Жандунскому княжичу.

Такой маршрут меня более чем устраивал. Поместье княжича находилось неподалёку от Ичэна, где я рассчитывал наконец получить таинственный пакет молодого господина Чхве.

Учёный люд рассказывал, как несколько десятилетий назад любимая тётушка государя Зодчего, вышедшая когда-то замуж за царедворца Чжан Яньцзу, выпросила своему покойному супругу княжеский титул, а трём поколениям потомков — право относиться к императорской родне с титулованием «княжич». Казалось бы, таким людям открыты все ворота Тайцзина, но, как бы в насмешку над хлопотливой старушкой, никого из её сыновей, внуков и правнуков государственная служба не прельщала. Нынешний Жандунский княжич — последний, на ком ещё почивало высочайшее благоволение, — в столицу также не стремился, имел репутацию жуира, но при этом и определённый вес в обществе, тем более что Сын Неба дважды навещал его в имении, с тех пор именовавшемся Тяньэнь, Монаршая Милость. На заступничество этого-то княжича, по словам Лань Мяоцзай, только и могло уповать её несчастное семейство.

Подробнее её историю я узнал, когда мы на несколько дней остановились в каком-то трактире. Мне отвели отдельную комнатку, Чунь и Шуду очень бережно подняли меня на носилках на верхний этаж (с драгоценной реликвией, наверное, обходятся не так осторожно), хозяин предлагал услуги местного лекаря, я и сам было на это согласился, но Лань Мяоцзай настояла на том, чтобы лечить меня лично. Что ни день она приходила ко мне с микстурами и притираниями, мерила пульс, меняла повязки. Даже у слуг, приносивших еду и питьё, перехватывала подносы и сама несла мне, будто ревнуя: лишь бы не разделить моё исцеление с кем-то ещё. В её глазах при этом я всё реже видел ту, первую смешливость — всё чаще печаль и тревогу.

— Скажите, наставник Чэнь, — сказала она как-то, вдруг перейдя с «ты» на «вы», — вы могли бы начертить талисман? Это для моих отца и братьев, чтобы в моё отсутствие с ними не случилось ничего страшного.

Сердце защемило. Лгать было стыдно, но ведь так я мог дать ей ободрение и надежду, а себе — возможность пообщаться с ней чуть ближе. О, как я радовался тогда этой желанной возможности! На память сразу пришла уловка из повести об одном проходимце-заклинателе, но я тут же утешил себя мыслью, что я-то не проходимец, и попросил тушь и кусок материи. Затем поочерёдно обвёл по контуру мою и её ладони, так что на рисунке они получились вплотную друг к другу, сцепившись пальцами, и наставил тут и там иероглифов, триграмм и прочих закорючек из чародейского репертуара. Талисман был готов и смотрелся даже внушительно.

— Как же им пользоваться? — испуганно спросила Мяоцзай.

— Приходя ко мне, кладите свою левую руку вот сюда, а сюда я буду класть свою. После этого думайте о своих родных, а лучше — рассказывайте. Я же буду сосредоточен на эфирных энергиях. — (Как бы не так! Сосредоточен я был совсем на другом!) — Ток этих энергий будет переходить от меня к вам, а от вас, с вашими мыслями, к отцу и братьям, оберегая их.

— Начнём тогда прямо сейчас? — предложила она, и её рука легла на материю.

Рассказ Мяоцзай не отличался стройностью, он был сбивчив и обрывист. Я сострадал её тревогам и от этого находил её всё более обворожительной. Она рассказывала, что её отец, господин Лань, работает в императорском секретариате, а начинал карьеру судьёй на юго-западе, в области Ба. Однажды, когда в соседней префектуре за что-то наказали судью, жена господина Ланя, тревожась о муже, поклялась перед семейным алтарём облагодетельствовать тысячу монахов, только бы с ним всё было хорошо. Обет был торжественным, но тайным, его лишь случайно услышала прислужница-индианка, но ради госпожи она держала рот на замке. Поначалу клятва исполнялась легко: в Ба нет недостатка в монахах самых разных учений. То и дело кто-нибудь из них просил в ямыне приюта или милостыни, а уж когда монахи приходили бить в барабан, заявляя о несправедливости, жена судьи всеми силами старалась добиться рассмотрения дела в их пользу.

Время шло, Лань поднимался в должностях и рангах, а беды обходили его дом стороной. Вражда партий не опалила его, даже когда генерал Шэн Цзывэй казнил его благодетеля, министра Чжэ Чжэци, вместе со всеми протеже. О Лане вовремя забыли, а позже с повышением перевели в Тайцзин. За всеми треволнениями его жена запамятовала об обете, а в столице поняла, что выполнить его стало не так-то просто: новый их дом находился в Оплоте Державного Знания, где не встретишь бродячего монаха. Клятва же была исполнена лишь наполовину.

Но решение, казалось, было найдено: своими руками сшить и украсить пятьсот монашеских облачений и разослать по обителям близлежащих областей. Постоянная тревога и безостановочный труд подорвали её здоровье, но Мяоцзай помнила радость в глазах матери, когда время от времени в дом приходили письма из монастырей. Увы, они же привлекли внимание столичных наушников. Женщина была уже в очень тяжёлом состоянии, когда из цзюйского селения Дайча сообщили, что обитель Облачного Дворца разогнана, а мантия, отправленная в дар настоятелю, оказалась в руках разбойников. От этого известия у неё случился удар. На краткое время придя в себя, она сокрушённо, со слезами на глазах шептала о том, что оказалась плохой женой и не смогла отвести от мужа все невзгоды, и вскоре скончалась. Её предсмертные слова поражали домашних, господин Лань принимал их за горячечный бред, и лишь престарелая индианка смогла растолковать их хозяевам.

Несчастья не заставили себя долго ждать. У семьи нашлись недруги, которые разом вспомнили службу Ланя на юго-западе и письма из монастырей, распустили о секретаре гнусные слухи и обвинили в связях с мятежным однофамильцем. Заговорили даже, будто они родственники, а значит, полагается немедленный арест и даже казнь со всеми домочадцами. Его сыновей, представленных было в академики, услали в архив при каторжном управлении, за всеми мужчинами семьи была установлена слежка — негласная, но настолько очевидная, что выглядела прямым оскорблением. Мяоцзай ускользнула из столицы, пользуясь тем, что враги просто не обратили на неё внимания.

— Будь я замужем, всё было бы иначе, — вздохнула она печально. — Но что под силу девице, которой едва исполнилось дважды по девять лет и которая всю жизнь провела на женской половине?

— Для такой девушки вы действуете весьма решительно и осведомлённо, — как можно спокойнее заметил я, стараясь скрыть переполнявшие меня чувства.

Все прошлые мои увлечения и влюблённости меркли, стоило хотя бы коснуться её взглядом. А сейчас наши пальцы были переплетены, и она как бы в задумчивости поглаживала мою руку.

— Матушка не жалела времени на меня, недостойную, — сказала Мяоцзай. — Обучила грамоте и всем благородным искусствам, кроме, разве что, стрельбы и фехтования. Да и ваше лечение — что уж говорить — тоже её заслуга. Что же до решительности, её прибавляется у всякого, когда на кону жизнь самых дорогих людей. Если я поставлю вас на ноги, матушкин счёт достигнет тысячи, и тогда, может быть, Небо над нами сжалится. Только мне кажется, вы меня обманули. То столкновение за стенами Цзоюаня было совсем не с даосами. Сердце подсказывает: кто-то преследовал вас, чтобы убить.

Я добродушно улыбнулся:

— Хотели бы — убили бы. Что им мешало не колотить по бокам, а мозжить голову?

— А может быть… — Мяоцзай вновь взялась за микстуры и примочки — Может быть, вас хотели избить до беспамятства, чтобы похитить и потом что-то выпытать. Не качайте головой и не смейтесь, наставник Чэнь. Помнится, Шуду, говорил, что слышал от них: «Нагоним потом — и тогда он наш». Это о вас?

— Вряд ли. Кому я нужен? Кто стал бы меня преследовать — и ради чего? Талисман я готов написать бесплатно, и пустоты другим не жалко. Если это действительно были разбойники, то они уж точно меня с кем-то перепутали.

Мяоцзай строго на меня посмотрела:

— Мне совершенно необходимо, чтобы с вами всё было в порядке.

— Во исполнение обета?

— Именно! — Она вдруг смутилась и вышла из комнаты.

Лечение приносило плоды: я быстро, даже слишком быстро шёл на поправку. «У вас какие-то колдовские средства», — шутил я с Мяоцзай. Но что правда, то правда: от отёков и даже синяков вскоре не осталось и следа, а движения уже не причиняли мне никакой боли. Однажды, увидев во внутреннем дворе Шуду (из двух слуг барышни Лань он был покрупнее и постарше), я спустился к нему и почтительно приветствовал:

— Вы спасли мне жизнь, а я вас толком и не поблагодарил. Позвольте вам поклониться!

Он бросился отказываться, сам истово кланяясь, но разговор завязался самый благожелательный. Я припомнил, что напавших на меня молодчиков было четверо, сложения весьма крепкого, и спросил, как же домашние слуги отбили меня вдвоём. На это Шуду с простоватой улыбкой поведал, что сделал это в одиночку, оставив Чуня стеречь повозку. В молодости, оказывается, он выучился отменно драться, а наставлял его, кстати, даос из южных областей.

— Вы, наверное, тоже владеете какой-то потаённой техникой боя? — прищурился он.

— Ну, мою технику вы видели: беспомощно лежать на земле и собирать удары. А вот на вашу любопытно взглянуть.

Увидев мой интерес к фехтованию, Шуду оживился и вызвался показать, как проходила та самая драка. За меня в этом спектакле был пузатый соломенный мешок, взятый с краю двора. Я же, получив в руки дубинку, должен был изображать избивавшего меня негодяя. Шуду долго добивался от меня достаточного рвения и наконец остался доволен, когда из мешка стало вылетать содержимое. Затем, подойдя со стороны, он обхватил меня за пояс и повис, умоляя остановиться.

— А вы, сударь, не останавливайтесь, — приговаривал он при этом. — Вы теперь зарычите, и отшвырните меня, и спросите: «Чего тебе, полоумный?»

Я сделал всё, как было велено, и сверху ещё поддал ему палкой.

— «А ну оставьте его в покое, душегубы!» — это я молодчикам говорю, — продолжал Шуду. — Ясное дело, на меня бросаются не все четверо, а только этот один, который вы. И начинает замахиваться на меня дубьём. Сударь даос, нападайте взаправду, не бойтесь меня помять, и увидите, что было дальше.

Я сделал несколько выпадов. Слуга держался очень неуверенно, припадая на колено, выгибаясь и чуть не падая, но всякий раз дубинка проходила мимо цели. На одном из выпадов он вдруг оказался справа, и его дорожная палка легонько стукнула меня по затылку.

— Вот так я и ударил, только посильнее, — сказал слуга. — Такая техника называется «Бумажный скорпион». Когда один проходимец свалился, было ясно, что теперь насядут остальные. Но они, конечно, не ждали от меня атаки, ведь до сих пор я только кое-как увёртывался.

Он отступил на пару шагов и вдруг ринулся вперёд, заставляя меня неуклюже парировать удары, но очень скоро палка вновь коснулась моей головы.

— А с двумя-то, сударь, и сладить нетрудно, — завершил Шуду. — Это если б они дрались. Но они похватали своих подельников и сбежали.

— Вы уже фехтуете! — услышал я милый голос. На нас из своего окна смотрела Мяоцзай. — Стало быть, и впрямь поправились!

— Не фехтую, а лишь пытаюсь уклоняться от палки, — с поклоном ответствовал я. — И в который раз благодарю судьбу за то, что вы проезжали мимо.

Шуду, у которого, кажется, руки чесались по поединкам, предложил разминаться в пути фехтованием, но я вежливо отказался, не желая выставлять себя в заведомо невыгодном свете.

Когда мы распрощались с трактиром и вновь собрались на север, в Лу, я, теперь уже полностью здоровый, даже не рассчитывал на прежний уют и приятное соседство, а занял место рядом с Чунем на облучке. Но барышня Лань сама позвала меня к себе.

— Как же вы могли забыть, наставник Чэнь! — заворчала она, едва я оказался подле неё на подушках. — У нас же защитный талисман, и вы должны всю дорогу охранять мою семью!

Так мы и ехали рядом, держась за руки над куском материи с «магическими формулами». Мяоцзай тихонько рассказывала о жизни в столице, о честном и отважном отце и не по годам рассудительных старших братьях; я же думал о том, что выбранная роль вряд ли позволит мне рассчитывать хоть на что-то, а стоит раскрыть ей правду — и всему конец.

На следующий день, пересекши границу Лу, мы прибыли в областную столицу, которую я успел повидать ещё в прошлом году, путешествуя с Юань Мином. Это большой и ухоженный город с крепкими стенами и бойкой торговлей. В городе два крупных рынка, плотно облепленных коммерческими кварталами. Выгодное место, как раз напротив торговой палаты, занимает представительство дома Чхве, высокая каменная постройка в подчёркнуто корейском стиле, ниже палаты всего на вершок. Во всякое время года улицы пестрят коробейниками, торгующими, что называется, на крик (большинство, поговаривают, состоят на жаловании соглядатаями). Мы прибыли к самому Празднику фонарей, но общий уличный гам нисколько разносчиков не смущал: они просто горланили громче обычного.

Лань Мяоцзай, изрядно уставшая от тягот дороги и дешёвых постоялых дворов, потребовала от слуг разыскать лучшую гостиницу, с мягкими постелями и баней. Увы, выбирать пришлось между первым и вторым, и в итоге барышня согласилась на «Серебряный венец» с его перинами и доставкой сидячей ванны и горячей воды прямо в номер. В некоторых комнатах, например, в её и в моей, было по две двери: вход из коридора и выход на галерею, нависающую над улицей и позволяющую при желании пройти из номера в номер, минуя коридор.

Первым делом я обеспокоился проверить, надёжно ли заперта эта внешняя дверь, и, растянувшись на кровати, стал мечтать, блуждая глазами по убранству номера. Взгляд наткнулся на разложенную ширму, расписанную фривольными сценками: вечно юные феи, забросив сбор винограда в своей волшебной долине, самым легкомысленным образом заигрывают со смертными. В другой раз я скривился бы от безвкусно выполненных сюжетов, но сейчас они вполне соответствовали моим мыслям.

С улицы звучали музыка, песни, смех и всё те же выкрики коробейников. Я начал было проваливаться в сон. Вдруг внешнюю дверь попытались открыть. А когда не получилось — настойчиво застучали.

Я вскочил на ноги и тихо подошёл к ней. Кто это может быть? И ведь у меня при себе нет не только рапиры, но даже палки. С той стороны как будто поняли, что я рядом, и я услышал шёпот:

— Наставник Чэнь! Скорее! Опасность!

Кажется, даже сквозь дверную щёлку я почувствовал сладкий запах жасмина. Лань Мяоцзай.

В волнении я отпер дверь, она тут же схватила меня за руку и быстро повела по галерее к себе, давая знак держаться к стене поближе. Объяснения я получил, лишь когда мы оказались в её номере.

— Для начала — вы меня всё-таки обманули, — высказала она, на каждом слове тыча меня в грудь пальчиком. Мы стояли друг напротив друга, она едва доходила мне до плеч, и со стороны это смотрелось, наверное, забавно: как будто кошка отчитывает леопарда. — Вас разыскивают, вы в бегах. Только что, гуляя по галерее, я услышала, как у входа какой-то человек назвался капитаном приставов, вызвал к себе хозяина с реестром постояльцев и затребовал проверить, нет ли там даосского монаха по имени Чэнь Лун.

В коридоре загрохотали шаги.

— В вашей комнате они вас не найдут, — продолжала Мяоцзай, — и пойдут обыскивать другие. Вначале пойдут, конечно, к Чуню с Шугу, а потом ко мне.

— Но вы меня спрячете? — полуутвердительно тоном спросил я. Несмотря на драматичное развитие событий, мне почему-то стало весело.

— Да, — решительно ответила она. — Я вас спрячу.

Посреди комнаты дымился паром подготовленный для купания глубокий дощатый чан с горячей водой. Я шутливо спросил, уж не туда ли мне придётся лезть. Но Мяоцзай была предельно серьёзна. Обе двери были тут же заперты, между входом и ванной возникла ширма, мне было указано на место подле ванны: чтобы я прижался к полу, свернувшись в комок. Барышня с шумом водрузила надо мной широкий табурет с приступкой и строго распорядилась:

— Лежать тихо, не шевелиться и не издавать звуков!

Следом я услышал шелест одежды. На табурет небрежно, ниспадая на пол, лёг её халат, затем исподнее. Пояс, не удержавшись, упал рядом с моим лицом. Всю весёлость как рукой сняло. Передо мной возникли и исчезли две босые ножки, раздался всплеск. А следом за ним — стук в дверь.

— Барышня Лань, разрешите? — проблеял из коридора хозяин гостиницы. И, не дождавшись ответа, зазвенел ключами. — Вот, пожалуйте, господа.

В комнату вошли двое или трое в кованых сапогах. Один из вошедших заглянул за ширму и тут же был встречен пронзительным визгом.

— Простите, барышня, — сказал он, ретируясь ко входу. — Что же вы не сказали, что купаетесь? Мы бы повременили.

— Что за вздор! — возмущённо крикнула Мяоцзай. — Повременили с чем? В луских гостиницах, что, в порядке вещей — вламываться к благородной девушке в комнату? Или, может быть, такова практика именно в этом гадком местечке?

— Уверяю вас, это не так, — лепетал от двери хозяин. — Но я был вынужден подчиниться, эти господа из ямыня меня буквально заставили.

— Что ж, тогда неприятности возникнут и у вас, и у господ из ямыня! — ответила купальщица. — Стоит моему отцу узнать о такой наглости, и вам отрубят руки и выколют глаза — чтобы нечем было открывать чужие двери и глазеть.

— Просим прощения, барышня, — сказал тот самый вошедший, прохаживаясь вдоль ширмы и, видимо, пытаясь осмотреть комнату из-за края. — Моя фамилия Му, я капитан из управы. Мы ищем опасного человека, он путешествует под видом даоса и скрывается в этой гостинице. Но, видимо, конечно, не здесь.

— Самый опасный человек в этой комнате — это вы, капитан Му, — сердито сказала Мяоцзай. — Но не зазнавайтесь. Если вы сейчас же отсюда не уберётесь, я стану опаснее вас.

Посыпались новые извинения, удаляющиеся шаги — и вновь лязг ключей. Барышня Лань стукнула кулачком по табурету и тихо скомандовала:

— Немедленно открой дверь на галерею, но не высовывайся, а внимательно слушай. Голос ведь запомнил?

Вынырнув из укрытия и стараясь не смотреть в её сторону, я кинулся исполнять приказание. С улицы пахнуло холодом. Я услышал снизу:

— Лю, ты ещё там? — Да, тот самый голос, но уже не смущённый, а властный, приказной.

— Да, капитан Му, — раздалось с галереи, кажется, от двери в мой номер.

— Уходи, всё меняется. — И даже удивительно, что я смог расслышать следующие фразы, сказанные намного тише кому-то рядом с ним: — За час до закрытия ворот встреча у трёх арок. Собирай всех, до кого дотянешься, старик будет в наших руках.

— Похоже, они ушли, — сказал я, немного погодя.

— Тогда закрой дверь, даос, простыть не хватало!

Опять никакого почтения, никаких «вы» или «наставник Чэнь», я просто «даос». Вновь послышался всплеск и лёгкое касание ступнями пола.

— Ну, что узнал? — потребовала Мяоцзай.

Стоя всё так же, лицом к двери, я пересказал услышанное. Слова давались с трудом, через ком в горле. За спиной раздался смешок:

— Можешь поворачиваться, я уже оделась и кричать на тебя не буду.

Я повернулся и медленно поднял глаза. Прежняя одежда так и лежала на табурете. На Лань Мяоцзай была свежая и даже другие заколки в волосах. Со старого халата на новый, лазурный, перекочевала лишь большая круглая брошь-застёжка с орнаментом в виде цветка сливы. Я знал, что это подарок родителей, которым красавица особо дорожит.

— Ты знаешь, кто такой этот капитан Му? — спросила она. — Он никакой не Му и никакой не капитан. Кажется, в столице его звали Полынным Чжо, он убийца, мне доводилось о нём слышать. И даже видеть, пусть и один раз из-за занавески. У отца тогда начались неприятности, стало ясно, что враги хотят его извести, и, представляешь, этот Чжо заявился к нам прямо домой, предлагая свои услуги. Так и говорил, никого не боясь: «Такого-то чиновника прирежу за столько-то, что скажете?» Когда отец его выгнал, он поклялся отомстить — и, я не сомневаюсь, примкнул к нашим противникам. Наверняка он и меня как-то узнал, потому так быстро сбежал. Не знаю, откуда ему известно твоё имя, но меня сейчас больше всего заботит, что они замышляют против нашего дома.

— Если так, то, видимо, собираются вас схватить.

— Если так, то, видимо, я найду это место «у трёх арок» и разузнаю всё сама.

— Это безумие, но в таком случае я тоже пойду. Мне совершенно необходимо, чтобы с вами всё было в порядке.

Глава пятнадцатая. Мнимый даос расточает чужие деньги, грозное предостережение остаётся без внимания

— И как же ты вознамерился покинуть гостиницу? — с улыбкой спросила Мяоцзай. — Хозяин и слуги не знают, что тебя искали бандиты, для них это приставы из ямыня. Завидят тебя — скрутят и поволокут к судье. Не поможет ни моё заступничество, ни то, что на дворе праздник. В Девяти областях с поиском преступников, знаешь ли, строго.

С этим можно было и поспорить, памятуя, как год назад в Дайча под носом у соглядатаев укрывалась шайка Шестипалого Гэна, но в целом барышня Лань была права. Однако когда она вложила мне в руки кошелёк и попросила отправить кого-то за благовониями, чтобы, пока её не будет, совершить ритуал с молитвой о её отце и братьях, я с каменным лицом заявил, что не допускаю и мысли отпустить её одну в разбойничье логово.

Мяоцзай ничего не успела ответить. Раздался стук в дверь.

— Оставайся здесь, за ширмой, — сказала она. — Умоляю, никуда не отходи. Сейчас договорим. — И отправилась отпирать замок.

В комнату, покряхтывая, вошёл возница Чунь. Я узнал его даже до того, как он заговорил:

— Хозяйка… — Он притворил дверь. — Хозяйка, тут приходили искать нашего даоса. Я к нему потом сунулся — а в номере его и нет!

— А похоже, что в комнате дрались или вели обыск? — спросила барышня Лань.

— Да нет. Там как будто вообще никого не было. Пусто — и всё.

— Ну, пойдём вместе.

Дождавшись, пока вновь клацнет замок, я улизнул на внешнюю галерею. Нужно сказать, из чистого озорства: хотелось подслушать, как Мяоцзай объяснит слуге моё отсутствие.

Но в моей комнате она вообще не появилась. Сквозь щёлку я увидел, как туда зашёл Чунь и, походив кругами, растянулся на кровати. Не сразу в голову пришла мысль о том, что Мяоцзай отправила его туда караулить, чтобы я не ушёл через свой номер. А её дверь была заперта. Посмотрев с галереи, я в свете праздничных фонарей увидел, как знакомая фигурка в дорожном плаще удаляется по улице. Барышня Лань шла разыскивать таинственный адрес «у трёх арок» в одиночку. Она никоим образом не желала впутывать меня в эту передрягу, и такая упрямая самоотверженность восторгала ещё больше.

Впрочем, и я был упрям и следовать такому её решению совершенно не собирался. Но как выйти из гостиницы? Не стучаться же к другим постояльцам! Я ещё раз прошёлся вдоль галереи. Из каждого номера на неё выходила дверь и узкий оконный проём. В такой холодный, ветреный вечер все они были закрыты, да и галерея пустовала, хотя обзор залитой светом улицы был самый превосходный. Вот когда совсем стемнеет, подумал я, сюда, закутавшись потеплее, пожалуют не постояльцы, так работники — полюбоваться обязательным фейерверком.

В задумчивости я прошагал галерею из конца в конец и вдруг замер: что-то было не так. Последние две двери шли подряд, окна между ними не было. Возможно ли, что в конце располагается совсем крохотная каморка? Отчего бы ставить такую комнатушку по дорогой стороне? Не разумнее ли предположить там служебное помещение и даже…

Дверь была не заперта. Я толкнул её — да, там был выход на лестницу для прислуги. Рядом со ступенями стояла плетёная коробка с тряпьём: поверх всего — гостиничный фартук и головная повязка, ниже — какие-то грязные обрывки, годные разве что в печь. Моя дерюга и гостиничная одежда поменялись местами, я поставил коробку на плечо и начал спускаться, стараясь закрывать лицо от всех встречных.

На первом этаже слуги играли в лотерею. За выкрикиванием цифр им было не до меня.

— Давно эту рухлядь нужно было убрать, — лениво сказал кто-то. — Плохо только, что он так выслуживается.

— Новенький, — объяснил другой. — Судейские сейчас приходили, и один вот такой всё егозил вокруг. Выпрашивал, видимо, чтоб ему сказали: «Верой и правдой».

В другой раз я, наверное, рассмеялся бы. Формула «Верой и правдой» отдавала временами Пао Лисана. В произведениях его современников какой-нибудь пристав или сыщик, преследуя преступника и понимая, что не справляется своими силами, мог подойти к первому встречному и объявить ему: «Верой и правдой!» Обычно таким образом реквизировалась лошадь, а иногда и сам человек должен был оставить все дела и поступить в подчинение служителю закона. Вообще за такое полагалась награда, но обыватель не всегда её получал. В области Лу фраза, стало быть, оставалась в ходу.

У самого выхода хозяин, стоявший в дверях, положил руку мне на плечо. Сердце ухнуло, но встревожился я напрасно.

— Куда нести, знаешь? — спросил он.

— Угу, — ответил я, повернувшись в другую сторону, где взгляду весьма удачно подвернулась пёстрая процессия уличных акробатов.

— Не забудь намекнуть, что и за тряпьё надо бы платить. Что выбьешь — твоё.

Для слуги звучало, наверное, заманчиво, но я, скользнув в проулок, наскоро переоделся обратно и в толпу вернулся уже даосом, оставив возможный источник заработка у чьего-то порога.

Улица гудела, смеялась, кружилась в беспорядке и порядке одновременно — так стая перелётных птиц рисует в небе диковинные узоры, умудряясь не распадаться. Сейчас мужчины и женщины, старики и дети суетятся у стоек мелких торговцев — те пользуются драгоценным днём, когда ворота крупных фирм ещё на запоре, а жители уже готовы вновь тратить деньги (а в честь Праздника фонарей — и больше обычного). Но вот на помосте поодаль актёры устанавливают нехитрую декорацию, и народ устремляется туда, привлекаемый перебранкой бубнов и рожков. Чуть позже объявится глотатель мечей, и пьесу пора будет завершать: местной публике он куда интереснее. На время забыв о своей цели, я просто ходил от прилавка к прилавку, радуясь тому, что толпа меня не замечает. Разве что местные собаки изредка поглядывали косо.

Вдруг прямо передо мной выскочил детина в маске рыжей обезьяны и царском венце — и встал на полусогнутых ногах, широко расставив руки и преграждая мне путь. Как совсем недавно у выхода из гостиницы, меня пронизал ужас: «Вот и попался!» Но нет, шут просто решил потешиться и устроить представление за мой счёт. Рявкнула лютня, заводя уродливый мотив, бахнул барабан, «царь обезьян» потянул ко мне крючковатые пальцы и гортанно запел:

Смотрите, он бредёт унылый В невероятно яркий вечер, С такой похабно кислой миной, Как будто гибели навстречу.

Вокруг меня в бесовском хороводе замелькали не то дети, не то карлики, одетые крысами. И вот уже толпа собирается поглазеть на меня, горе-прохожего, угодившего в плен к фиглярам, так что теперь не знает, как выбраться, сохранив лицо. Будет ли подыгрывать или возмущаться на потеху зрителям?

Песня повествовала о колдуне, который задумал в праздник погубить город, но по пути благополучно сорвался в туман. Куплеты сыпались один за другим, сопровождаясь ухарским припевом:

В шапке даосской, одёжке неброской Злой чародей нам готовил сюрприз. Но у моста подпилили мы доски, Так что не бойся, народ, веселись.

Устав от столь глупой роли, я попросту откупился, швырнув «обезьяне» горсть мелочи, но история оказалась с продолжением. Вообще появление злодея на Празднике фонарей — расхожий сюжет в Девяти областях. Это может быть злой колдун или прямо бес в даосском наряде, но непременно чужак, который не знает улиц и ищет место для чёрного обряда, выспрашивая дорогу у простодушных горожан. В детстве мне попадалось нечто подобное в безумной книжке «Горшок историй», но теперь вот не вспомнилось даже после столь грубого напоминания. Удивительно ли, что мои расспросы о «трёх арках» встречали теперь любую реакцию, кроме желаемой: меня бесконечно переспрашивали; уверяли, что не знают; попросту не обращали на меня внимания; а один шутник расщедрился на подробное описание маршрута с бесконечными поворотами, преодолев которые я попал на то же место, откуда начал путь! Когда же я, наконец, понял, что́ происходит, времени оставалось совсем мало.

Наскоро купив на улице разделочную доску, я завернул её в отрез материи и тут же запечатал сургучом. Затем отыскал уличного разносчика и предложил ему подзаработать: отнести «посылку» к дому «у трёх арок» и там передать человеку, который будет ждать его через улицу.

— А к какому именно дому, сударь? — уточнил разносчик.

— К большому. Или ты не понимаешь, о чём я? Может, мест не знаешь? Ну так я приищу другого.

Кошелёк Мяоцзай был ещё при мне, я достал оттуда кусочек серебра, покрутил в пальцах и убрал обратно. Разносчик забеспокоился:

— Что вы, сударь! Я сейчас-то смекнул. Конечно, доставлю!

— Держи монету.

— А что же вы серебро показывали?

— Чтобы у тебя глаза были на месте. Полсвязки монет получишь от того, кому доставишь. Да смотри, посылку не открывай!

— Как можно!

Дождавшись, когда он пропадёт из виду, я нашёл бойкого на вид паренька в приметной головной повязке и обратился к нему словами: «Верой и правдой», — тут же подкрепив их деньгами:

— У трёх арок получишь посылку, отдашь вот эти полсвязки монет. Ещё полсвязки я дам тебе сейчас за то, что отправишься, не мешкая. Дождёшься меня на месте, и вот это серебро — твоё.

— Деньги хорошие, сударь, — сказал он, — но и платите вы неспроста. Я понимаю, что дело важное, но место у трёх арок уж больно нехорошее. Я на восточной окраине вообще предпочитаю не ходить. Вы уж не задерживайтесь.

— Постараюсь. А ты смотри в оба.

— Кого-то особого примечать?

— Невысокую девушку в дорожном плаще.

— Будет исполнено!

Он пошёл очень быстро, я — за ним, но так, чтобы не попасться ему на глаза. Расстояние между нами стремительно росло, и вот уже его головная повязка пропала у меня из вида. Однако общее направление я теперь знал.

Об окраинах селений в Девяти областях уже говорилось, и задворки луской столицы, при всей ухоженности центральных кварталов, едва ли смотрелись приятнее. Только у стен караульных башен можно ещё быть уверенным в своей безопасности. Шагни в сторону — уверенность тут же пропадает. Я сразу заметил три памятные арки, по которым называли искомое место. Они шли одна за другой, но впечатление производили тяжёлое: таблички с именами и заслугами потемнели до нечитаемости, краска облезла совершенно, дерево местами рассохлось, а кое-где подгнило. Упомянутый мною наобум «большой дом» действительно выделялся на улице — внушительная усадьба, обнесённая стеной из шлифованного камня, надвратная надпись гласила: «Имение Цзи». Но, судя по отсутствию праздничных фонариков, а более того — по вмятинам и проломам в створках ворот, и здесь царило запустение.

На улице было безлюдно. Но при моём приближении второй мой скороход выбежал из чайной и, передавая «посылку», заявил:

— На верную смерть отправили, сударь! Неплохо бы доплатить.

— За что ещё? Кругом ни души. Разве что ночных призраков боишься?

— Это сейчас ни души, а совсем недавно один за другим проходили головорезы друг друга страшней, по двое, по трое, всё в одну дверь. — Он указал рукой. — Как на меня зыркнули, душа в пятки. Хорошо, что чайная рядом случилась, не то несдобровать мне. Кишки-то навыпуск кому ж носить захочется, даже в честь праздника!

Расплатившись за ненужный мне свёрток, я спросил насчёт девушки в плаще.

— Смеётесь, что ли? Не до девушек было! А вот не она ли идёт?

Он указал мне за спину и, когда я обернулся, как и полагается, исчез. Однако я действительно различил крадущийся вдоль стен силуэт — в темноте уже едва заметный. Света на улицах почти не было, единственный зажжённый красный фонарь колыхался на вывеске чайной, остальные бились на ветру вхолостую, без огня. Силуэт был похож на барышню Лань и двигался к указанной мне только что двери, но, не дойдя, исчез в проходе между домами.

Я поспешил туда же, больше всего боясь не успеть. Фигурка в капюшоне стояла у стены и будто что-то изучала. Стены в этом закоулке крошились, шли трещинами и широкими тёмными пятнами. Щелчок — и вот уже никого нет. Глядя из-за угла, я решил было, что просто потерялся в тенях и пятнах, потом сам пошёл на то место, где видел человека, и обнаружил едва заметную потайную дверь, ведущую на задний двор и сейчас приоткрытую. Фигурка в плаще кралась через двор к приземистому главному строению. Нагнав её и убедившись, что передо мною Мяоцзай, я шепнул: «Барышня Лань!» — и мягко зажал ей рот ладонью.

Она резко обернулась и освободилась от моей руки:

— Что ты здесь делаешь?

— Шёл за вами и пришёл сюда. Как вы узнали про тайный ход?

— Подкупила служанку, — потупившись сказала она. — Ну что мне с тобой делать!

— А мне с вами?

Мы кое-как добрались до угла, с которого был виден освещённый главный двор, где сейчас проходила встреча. На хозяйском месте, спиной к нам, в массивном кресле сидел Полынный Чжо, он же капитан Му. (Буду называть его именно Чжо, хоть у меня нет никакой уверенности в том, что это его настоящее имя. Во время встречи его если и называли, то «старшим братом».) За плечами у него — двое подручных. На месте почётного гостя и также в кресле — старик в высокой шапке, его именовали «дядюшкой-советником». Дальше, лицом к северу, в несколько рядов — человек десять: подчинённые главари бандитов. Этих тоже называли «братьями» с указанием очерёдности: первый, второй и так далее. Каждого сопровождали телохранители. Точь-в-точь так разбойничьи собрания описывают бессчётные авантюрные повести. Варварская грубость соседствует со строгим церемониалом. Какими бы мерзавцами ни были эти головорезы, этикет правит и у них — в некоем чудовищном изводе.

К нашему появлению как раз завершилась приветственная часть, и теперь Полынный Чжо вводил пришедших в курс дела:

— Господин, — говорил он, — поручил нам изловить крысу, но мы, сами не подозревая, вышли на кошку.

Пауза. Собравшиеся зашептались, и, похоже, прозвучало имя моей спутницы, потому что Чжо тут же подтвердил:

— Верно, она самая. А тот, кого мы искали, несомненно, с нею, путешествует как даос Чэнь Лун.

— Они всё-таки догадались! — с досадой шепнула Мяоцзай. — Я-то думала, что обвела их вокруг пальца! — И вдруг расплакалась.

Я бросился её утешать и за этим не услышал нескольких замечаний, сказанных бандитами. Возможно, очень важных. Будь я тогда повнимательнее, кто знает, как бы оно повернулось… Наконец Мяоцзай сама пресекла поток моих ободрений, и мы оба обратились в слух.

Из доносившихся слов было ясно: бандиты не сомневаются, что мы покинем город в ближайшие дни, причём непременно вместе. Чжо не стал бы собирать столько главарей ради простофиль, но в нашем случае ему требовалось сразу шесть крепких засад у выезда из каждых ворот областной столицы:

— Это хитрые бестии и мастера боевых искусств, — говорил он о нас. — Прозеваем в одном месте, и добыча ушла. Сразу скажу: тот, кому удастся их поймать, получит за работу десятикратное вознаграждение.

— Дозволь откланяться сейчас, старший брат, — послышались голоса собравшихся, — и ещё до рассвета засады будут устроены.

— А не сбегут они до тех пор? — ехидно спросил кто-то.

— Не беспокойся, шестой брат, мои хваты сторожат гостиницу так, что мышь не проскочит, — ответил усатый франт из переднего ряда. Его единственного я видел очень хорошо.

— Так это не мышь, а кошка!

— Полно острить, — заговорил дотоле молчавший старик, и все почтительно притихли. — Люди второго племянника знают в лицо и девицу, и даоса, видели обоих не раз, — (Вот это новость!) — и, конечно, не совершат такой промашки, как год назад в Баопине. Иначе последствия им известны.

Поистине мир тесен! Эти злодеи были причастны и к разорению поместья Вэйминьского князя! Не с ними ли беседовал когда-то Хуан Чжэлу? Следуя моим прошлым умозаключениям и тому, что я слышал от Мяоцзай, можно было прийти к выводу, что Полынный Чжо работает на Шэн Яня и, возможно, даже состоит на должности в министерстве столичной безопасности, чем не преминет воспользоваться, если обстоятельства побудят его действовать в законной плоскости. Без сомнения, «даос Чэнь Лун» привлёк внимание этих людей своим эксцентричным появлением в цзоюаньской молельне Счастья и Покоя и был принят ими за Чхве Мансу. Попасть им в лапы хотелось всё меньше. Какие муки ждали бы в таком случае мою несчастную попутчицу! Ведь эти мерзавцы, желая поквитаться с секретарём Ланем, непременно представят её соучастницей преступлений молодого Чхве, действительных или мнимых.

Положение, однако, складывалось пренеприятное. Теперь, даже благополучно покинув этот дом, возвращаться к гостинице нельзя — там нас встретят. Передать весточку Шуду и Чуню возможно, но с самого раннего утра нас в любом случае будут ждать засады. Бандиты правы, время работает против нас, и тянуть с оправлением мы не можем: для барышни Лань каждый день — это лишняя угроза родным; для меня — риск навсегда разминуться с ичэнскими сообщниками Чхве Мансу и бесценными документами. Но то, что произошло чуть позже, усилило ощущение срочности во много раз.

— Что скажет почтенный дядюшка-советник о наших приготовлениях? — почтительно обратился к старику Полынный Чжо.

— Они хороши, если вам придётся действовать завтра, ибо сегодняшний день не благоприятствует важным делам и опасен для начинаний, — с достоинством ответил старик.

— Что же не так, дядюшка?

— Небесные знамения теперь ненадёжны, а исчисления указывают, что неверный шаг или ненужная встреча многим из нас грозит гибелью. Так что твоё стремление не торопить события, конечно, к лучшему.

Среди главарей, замерших из уважения к речам старшего, нашёлся кто-то, кто негромко заметил, что истинный герой не кланяется гороскопам, почитая всякий день благоприятным. И тут же услышал от старика, что его хвалёная удаль — ничто по сравнению с таинственными законами мироздания. Но смельчак не унимался:

— Если позволите, старший брат, я бы советовал этой же ночью оцепить квартал и выкрасть и кошку, и крысу прямо из гостиницы. В прошлом году мы проворачивали дела и посложней. В области Чэнь, небось, не цифирь вывела нас на след. И от шаманских трюков не много-то пользы, когда… — Его голос осёкся, и по возгласам других стало ясно, что разбойника вдруг схватил приступ удушья.

— Меня удручает ваше неверие, — спокойно парировал старик.

— Дядюшка, прошу вас простить эту горячность, — сказал Чжо. — Безусловно, второй брат будет начеку, а остальные пускай немедленно отправятся, покуда ворота ещё открыты, чтобы каждый занялся своим делом.

Вероятно, последовал какой-то жест, потому что все встали и с поклонами попятились к выходу. Я тронул Мяоцзай за плечо и сказал, что и нам нелишне было бы уйти.

— Идите вначале вы, — сказала барышня Лань. — Я постараюсь разузнать ещё что-нибудь.

— Мы и так выяснили достаточно, чтобы смешать их планы, — возразил я. — Но если желаете остаться, я не отстану от вас ни на шаг.

Последовал маленький спор, поглощённые которым, мы не заметили, как наше отступление преградили два бандита, молчаливо вставшие у тайного хода. Они видели нас, но пока не приближались.

— Так-так, — послышалось с другой стороны. — По случаю праздника у нас новые гости!

Полынный Чжо — всё так же в облачении служителя ямыня — медленно шёл к нам от опустевшего и потемневшего центрального двора. Справа и слева от него двое подручных несли по фонарю. Сзади виднелись ещё две-три фигуры.

— Что же вы не явились чуть раньше, вместе с другими достойными господами? — с издевательской любезностью продолжал Чжо. — А может, побрезговали компанией? Ай-ай! А может… — Он задохнулся от притворного испуга. — Неужели вы нас подслушивали? Но я, надеюсь, смогу вам всё объяснить! Только давайте вначале познакомимся.

Он прянул вперёд, как змея в выпаде, схватил Мяоцзай и тут же подался назад, к свету фонарей. Она и закричать не успела.

— Подумать только! Милая барышня легка на помине! — воскликнул Чжо. — Вот встреча и состоялась! Клыкан, готовь верёвку и корзину для кошки.

— Только что толковали про знамения и завтрашний день… — хохотнули за его спиной.

— Да нужен ли завтрашний день, если добыча сама явилась сегодня! — ответил Чжо.

— А с этим что? — спросили насчёт меня, видя, что я стою на месте, не порываясь ни бежать, ни отбивать пленницу.

Ко мне вдруг сама вернулась прежняя роль:

— Отпусти её, ибо я — мастер Чэнь Лун!

Один из бандитов подскочил и поднял фонарь к моему лицу. Потом просипел:

— Не может быть…

Сейчас я трактую эти слова так: негодяи хорошо знали молодого господина Чхве в лицо; и то, что под именем Чэнь Лун путешествует совсем другой человек, сбило их с толку.

— Твоя несчастливая звезда указала мне путь, — продолжал я, обращаясь к Полынному Чжо. — Отпусти эту девушку и следуй за мной, потому что духи грома послушны моей деснице.

Я рассчитывал, что после поучений «дядюшки-советника» и сцены с задыхающимся смельчаком подобное апеллирование к сверхъестественному возымеет какое-то действие. Но сейчас, записывая эти слова, не могу сдержать усмешки.

— Чушь! — расхохотавшись, крикнул Чжо. И был прав. Тем поразительнее стечение дальнейших событий.

Невдалеке загрохотало. Я, стараясь оседлать удачу, властно поднял руку, но Чжо, увидев, как забеспокоились его товарищи, сказал то же, что знал я:

— Это фейерверки.

Внезапно громыхнуло особенно сильно, и всё небо осветила вспышка.

— Старший брат, это гром и молния! — отпрянув от меня, закричал бандит с фонарём.

Я читал о столь редком явлении, как зимняя гроза, но предсказать его, разумеется, был не в силах. Полынный Чжо, по-прежнему держа Мяоцзай в охапке, запрокинул голову, повернулся к тем, кто стоял у него за спиной, и огрызнулся:

— Дурачьё! Вы что же, дадите запугать себя всякой чертовщиной?

Девушка рванулась из его рук и, подбежав, прижалась ко мне. Молния вновь осветила небо. Чжо растерянно повернулся к нам и упал. При фонаре была видна страшная рана у него на горле, оттуда била кровь. Я вновь поднял руку, и бандиты побежали кто куда.

Мяоцзай дрожала всем телом:

— Наставник Чэнь, как вы это сделали?

Не зная, что ответить, я попросил её подождать на месте, а сам подошёл к Полынному Чжо. Тот был уже мёртв. Брошенный на землю фонарь ярко освещал рану. Отчего-то сразу подумалось, насколько острым должно было быть лезвие, её нанесшее; вспомнился труп несчастного Чхве Мансу, и я по странному наитию мгновенно решил, что обоих убила одна и та же рука. У меня не было сомнений, что убийца — одна из тех трёх фигур, темневших за спиной Чжо. Человек, прекрасно видевший нас, но оставшийся для нас незамеченным.

За пазухой у убитого были бумаги на имя судейского чиновника Му и какой-то пропуск, но куда — неизвестно. Признаться, я ждал печати чрезвычайного докладчика, но ничего подобного не нашёл. В кулаке он сжимал брошь-застёжку, сорванную с халата барышни Лань. Я осторожно спрятал её в рукаве, надеясь произвести на спутницу впечатление чуть позже, да так и не отдал.

— Теперь бежим, — сказал я и потянул Мяоцзай к потайному ходу, благо путь вновь был свободен.

На улице мы лишь ускорили шаг. Девушкам из благородных семей нелегко, я полагаю, выдерживать столь быструю ходьбу, тем более бег. В столице и в центральных областях идеал для дамы — крохотные ножки и маленькие шажки. Кто-то даже намеренно в раннем детстве перебинтовывает дочерям стопы, не позволяя расти (так было принято ещё у наших далёких небесных предков), и я порадовался, что в доме секретаря Ланя не старались уродовать во имя моды. Мяоцзай то и дело забегала вперёд, норовя заглянуть мне в лицо. Над нами расцветали огни фейерверков: кварталы, словно соперничая, под ликование толпы выпускали в ночное небо пригоршни звёзд, хлопки и грохот доносились то с запада, то с востока, иногда совсем близко, — но от всего этого на душе становилось ещё тревожнее и у меня, и у моей спутницы. В конце концов она остановилась как вкопанная и объявила, что не пойдёт со мной дальше, не получив хоть каких-то объяснений.

— Вы были правы, — сказал я. — У меня на самом деле есть враги, желающие моей смерти. И в этом городе они меня настигли.

— Это Полынный Чжо и его люди? — спросила Мяоцзай.

— Ему поручили искать меня, чтобы схватить и передать в руки господина. Но кое-кто в его шайке выслеживал меня ещё раньше, чтобы убить. Прикончил попутно двух людей, а теперь и самого Чжо.

— Зачем? — ахнула Мяоцзай.

— Видимо, чтобы я не достался столичному следствию.

— Но почему после гибели Чжо он нас не убил?

— Побоялся делать это на виду у других. Чжо в суматохе ещё можно было убить исподтишка, а с нами он расправится позднее. Разыщет и зарежет. Он знает, что из города мы в ближайшие дни не высунемся и в гостиницу не вернёмся. Остальные-то разбойники уже получили приказы и о смерти Чжо ничего не знают. Нам остаются считанные часы.

— Мы можем отправиться в ямынь.

— Вы можете, я нет.

— Куда же мы идём, наставник Чэнь?

— К единственной возможности спастись. Вы со мной или в ямынь?

Вместо ответа барышня Лань крепко сжала мою руку.

Глава шестнадцатая. Благородный и справедливый удалец вспоминает несчастную любовь, драконы находят фениксов в день слёзного расставания

Решение созрело у меня ещё до гибели Полынного Чжо. Стараясь держаться освещённых и в меру людных мест, мы направлялись в коммерческий квартал, где находилось представительство дома Чхве. Веселье наполняло улицы и площади, рестораны и чайные стояли нараспашку, благоухая ароматами блюд и напитков. Отовсюду слышались музыка, пение и смех — и всё тот же грохот фейерверков. Несколько раз перед нами прокружили ряженые, и в каждом я опасался встретить убийцу.

На подходах к представительству толпа становилась всё плотнее, и мы, наконец, в ней завязли, так что пришлось работать локтями. Причина была тут же — длинный и широкий стол, выставленный на улицу ровно посередине между городской торговой палатой и представительством Чхве (но ясно было — угощают последние). Свободный проход оставался разве что для слуг, подносящих всё новые яства для всех желающих. Во главе стола, неторопливо беседуя, стояли местные чиновники, руководители фирм и проезжее купечество. Нижний край облепляла голытьба, подкатывая волнами. Счастливчиков, урвавших по куску свинины, чарке вина или пампушке, тут же оттесняли, их место занимали другие. В здравицах и радостном чавканье тонули чьи-то жалобы, просьбы о милостыне и крики: «Стойте, стойте! Человека задавили!»

Над всем этим, близ музыкантов, играющих всё тот же милый сердцу «Ариран», стоял приказчик торгового представительства, высокий и тощий кореец в широкополой шляпе, украшенной по случаю лентами. По его лицу было видно, что тосты в честь Чхве не доставляют ему никакой радости, а хлебосольство в Праздник фонарей для него лишь досадная и обременительная традиция, которую он пресёк бы сразу, будь на то его воля. Конечно, и я, протиснувшись к нему, был принят за очередного попрошайку-дармоеда. Когда же я попросил провести меня к его начальнику, приказчик поджал губы и устало закатил глаза:

— Благодарим, наставник, но в услугах мы сейчас не нуждаемся. Сегодня у нас уже был мастер Ван, так что талисманы и гороскопы есть в нужном количестве. — И пропел: — Просим к столу!

— У меня срочное дело, — вполголоса сказал я. И совсем тихо добавил: — Я путешествовал с поверенным Кимом с Дуншаня. Он задержался в области Сун и передал для вас записку. Прошу не медлить, за нами следуют преступники.

— И много вас? — поднял бровь приказчик.

— Я и вон та девушка на углу улицы. Пожалуйста, впустите нас внутрь, здесь нам быть опасно. А с господином начальником я хотел бы поговорить один, без неё.

— Ладно, — устало произнёс приказчик. — С главного крыльца, как видите, не зайти. Буду ждать вас у другого входа.

Мы с барышней Лань обогнули представительство и вскоре нашли нужную дверь. Приказчик в сопровождении четырёх верзил ждал нас и без лишних разговоров провёл в уютную гостиную. Мяоцзай осталась там, меня же повели по лестнице наверх, в небольшое помещение за двойными дверьми и с мягко обитыми стенами — наверное, специально приспособленное под переговоры по внутренним вопросам. За моей спиной всегда находились двое охранников, на редкость похожие на Ёнсина с Юджином — как будто их, как говорится, отливали в одних и тех же формах.

— У вас, стало быть, письмо от поверенного Кима, — сказал приказчик. — Извольте предъявить.

Я снял с пояса свою горлянку и попросил её разбить. Вы, несомненно, догадались, что речь шла о бумаге, составленной мной в Цзоюане. В ней я от лица Кима, упирая на важность тайного поручения, данного нам на Дуншане, просил представителей торгового дома Чхве (благоразумно не указывая, в каком именно городе) оказать человеку с даосским свидетельство на имя Чэнь Лун любую посильную помощь. Тогда, в молельне, я, конечно, не знал, куда меня занесёт судьба и где именно может понадобиться поддержка, но понимал, что от дома Чхве могу получить её практически в любой части горной страны.

В комнату в сопровождении ещё одного охранника вошёл тучный пожилой кореец с недовольным лицом — начальник представительства. Совсем недавно я видел его у стола беседующим с главой торговой палаты. Приказчик приветствовал его поклоном, они обменялись парой реплик на корейском, после чего начальник спросил меня по-китайски о цели нашего нахождения в Девяти областях. Уже не в силах ничего выдумывать, я ответил, что не имею права ни с кем это обсуждать, и добавил, кивнув на бумагу в руках у приказчика:

— Поверенный Ким, думаю, обо всём вам написал. А сверх того я говорить не могу. Дело, поверьте, неотложное, прошу вас не медлить.

— Вы сами читали это письмо? — спросили меня.

— Нет, я вообще не знаю по-корейски. Разве что «благодарю» и «конечно, конечно, дорогая».

Присутствующие дружно рассмеялись. Начальник просветлел лицом, в уголках глаз заиграли весёлые морщинки, он пару раз, смакуя, повторил мой ответ, поглядывая на меня и приказчика, потом, не меняя выражения лица, вдруг бросил по-корейски охранникам за моей спиной:

— Пришейте-ка его, ребята, да дело с концом.

Мне хватило хладнокровия сообразить, что это проверка, и, вместо того чтобы опрометью броситься к дверям, я смотрел на него, глупо улыбаясь. Приказчик удовлетворённо кивнул, после чего обсуждение моего дела и моей персоны пошло быстрее — и исключительно на корейском. Из разговора я понял, что начальник представительства лично знавал Кима и не раз читал его отчёты и донесения, но как назло (и на моё счастье) совершенно не помнит почерка. В беседе рождались и внезапно разрешались коллизии, от которых зависела моя судьба, а я был вынужден, следуя сказанному, стоять истуканом и изображать полное непонимание.

— Знаете, — вдруг сказал мне начальник, — я очень давно не был на Дуншане, но регулярно переписываюсь с господином Ли. Но уж больно мудрёно он выражается. У меня как раз при себе его последнее письмо. Не поможете разобрать?

Он принялся шарить в рукаве, но на этот раз проверка была более чем прозрачной.

— Не утруждайтесь, — ответил я раздражённо. — Господин Ли, несомненно, напишет вам, когда вы станете дуншаньским префектом. До тех пор его единственным корреспондентом является господин Чхве Гванджо. Но мы с вами не на вечере салонного остроумия, сударь. Вы либо помогаете нам, либо нет.

Начальник представительства посерьёзнел и спросил, какая именно помощь мне требуется.

— Только конь, чтобы немедленно покинуть город.

Корейцы переглянулись. Мне ожидаемо сказали, что ворота уже закрыты и придётся обождать до утра. Услышав, что утром нас непременно перехватят разбойники, приказчик тут же предложил вывезти нас в закрытой карете дома Чхве. Задумка ясная: задержать нас на неопределённое время для выяснения личностей и обстоятельств. Только после моих слов о том, что досмотр на воротах сулит большие неприятности всему клану Чхве, включая господина префекта, начальник сдался:

— Он просит не так много, — буркнул он по-корейски. — Поможем, и отвяжется. Иначе наживём беду — не с Гванджо, так с кем-нибудь ещё.

Приказчик тронул меня за рукав и сказал с любезной улыбкой:

— Мы постараемся что-нибудь придумать.

Час спустя мы втроём: Мяоцзай, я и приказчик, ведущий под уздцы красавца-коня, — уже подходили к малым северным воротам, где в ту ночь дежурил некий Гао. Он был у ворот один, напарник отлёживался в караулке, что сильно всё упрощало.

— Добрый вечер, капитан Гао! — приветствовал его приказчик.

— Здравствуйте, почтенный Чхве! — обрадовался встрече стражник. — Только ночь уж, а не вечер, да и я не капитан.

— Почти капитан! Почти капитан! — засмеялся приказчик, покачивая перед лицом сложенными руками.

Настоящий капитан во главе обхода, впрочем, объявился очень скоро — как раз когда кореец попросил своего знакомого «придержать для него закрытие ворот».

— Ворота давно на запоре, какое ещё «придержать»?! — взревел капитан. — Гао, чтоб даже не думал ни о чём подобном!

— Как можно! — с поклоном отвечал Гао. — Слышали, почтенный Чхве? Ступайте, ступайте отсюда!

Но, видимо, сделал знак, чтобы собеседник уходил не слишком далеко, потому что сразу же по уходе капитана разговор продолжился.

— Мы всё ждали и ждали вас за праздничным столом, господин Гао, да так и не дождались, — как ни в чём не бывало сказал кореец, — Вот и решили снести вам вина и закусок, а заодно уладить одно дело. Мой родич, — он указал на меня, — полюбил, знаете, дочь чиновника. Тот был против брака, и влюблённые удрали.

Стражник ужаснулся:

— Неужели папаша — из нашей управы?

— Да нет, — рассмеялся, махнув рукой, приказчик. — Один стрекулист-регистратор в области Хань, по фамилии Цай.

— Я когда-то тоже влюбился в девушку из чиновничьей семьи, — протянул Гао и, опершись на алебарду, мечтательно посмотрел в небо. — Тоже, представьте себе, по фамилии Цай. И родитель её был против… Всё сложилось бы иначе, найдись тогда благородный и справедливый удалец, который помог бы мне, как я помогу вам.

И, убрав за пазуху полученный тут же кусочек серебра, выпустил нас из города.

Напоследок Мяоцзай попросила приказчика передать записку её слугам, оставшимся в «Серебряном венце». От него же мы получили особую грамотку действием ещё на двое суток, я видел такую когда-то у главы яньской делегации. Такая грамотка, предъявляемая на почтовых станциях, даёт доступ к казённым конюшням, так что после каждого перегона можно менять скакуна на свежего. Сейчас это была весьма кстати.

Путешествуя от станции к станции, я с Мяоцзай в объятьях преодолел путь до Ичэна невероятно быстро (мне потом казалось, что даже слишком быстро) — и прибыл очень удачно: оттуда в поместье Жандунского княжича как раз отправлялась вереница повозок. Ичэнские ремесленники, земледельцы и охотники исправно снабжали Тяньэнь всем необходимым, о чём я ещё скажу подробнее. Маршрут был короток, тих и безопасен, но я всё же договорился пристроить Мяоцзай в охрану, ради чего раздобыл ей на базаре мужское платье.

— Смекалки вам, барышня, не занимать, и вы управитесь дальше без меня, ничтожного, — сказал я ей у ворот селения. — В положенный срок Чунь и Шуду, несомненно, прибудут к вам. И то, что вы пережили со мной столько опасностей, конечно же, говорит о счастливой звезде семейства Лань.

— Спасибо вам, наставник Чэнь, — со слезами прошептала Мяоцзай. — Неужели мы теперь прощаемся навсегда?

Сердце моё разрывалось от того же вопроса, но я знал, что мне полагается быть сильным и спокойным, поэтому просто глубоко поклонился ей и отошёл в сторону, ожидая отправления обоза. Нет, мы прощались не навсегда. Но какую же горечь принесло потом наше следующее свидание…

Селение Ичэн разрослось лишь в последние годы — как раз благодаря близости к Тяньэню. Хотя поместье было само по себе немалым, нынешний его владелец повелел перекопать огороды и снести мастерские, чтобы разбить на их месте беседки и павильоны, возвести кумирни и башни для любования природой, окружив их декоративными садами и цветниками.

Пусть никогда насущные заботы Великих вечных тем не заслонят. Под сводами изысканного грота Напевы цитры вновь меня пленят. Я жизнь ловлю в закатах и восходах, Душа моя сопровождает взгляд, И краше всех обличий небосвода Её неувядаемый наряд.

Тяньэнь стал местом вечерних пирушек и утреннего самосозерцания, изящной словесности и грубой лести, там нежный шёлк расцветал стихами, картинами и музыкой, там восхищались лунами и трепетали перед туманом — но никогда уже не трудились над тем, чтобы в амбарах было зерно, в кладовых — свежее мясо, овощи и вино, а в сундуках — обувь, одежда и ткани. Всем этим теперь занимались в близлежащем селении.

В Ичэн с округи и даже издалека прибывали всё новые жители. Кто-то денно и нощно работал только на Тяньэнь, другие — как говорится, «четыре меры княжичу, одну себе». Старожилы качали головами: «Рано или поздно опустеет его казна, что тогда будет? Опустеют с ней и поместье, и половина Ичэна».

Брюзгливый башмачник, который и сам провожал свои товары в Тяньэнь, сказал мне:

— Раньше-то было у нас всего двадцать пять дворов, управа, молельня да на отшибе трактир. Теперь со всех сторон понаехали да понастроили, а спроси, для кого! Придёт день — достанутся их дома разбойникам и лисицам. На что нам будет такое соседство?

На оставшиеся деньги я снял комнатушку на постоялом дворе и задумался над тем, как быть дальше. Волею судьбы я вновь был один в незнакомом селении, не имея никаких подсказок, вообще ничего, разве что талисман, полученный в Цзоюане. Иероглиф «да» на нём, как я уже говорил, походил на решётку, но, вглядевшись, можно было понять, что он состоит из троекратного знака «дракон», только в весьма своеобразном начертании. Я исходил всё селение — и старую его часть, и новую, — но нигде не нашёл ни подходящего знака, ни его интерпретаций.

Вернувшись на постоялый двор, я час или даже дольше тупо смотрел на иероглиф, пытаясь что-то выловить в его линиях. Наконец, меня сморил сон — сродни кошмару. В нём я продолжал бродить по талисману, только уже не взглядом — полоска бумаги увеличилась до колоссальных размеров, на ней выросли белые, безликие стены, и я плутал меж ними по чёрным дорожкам, не знаю, куда податься, а где-то рядом сетовал на жизнь башмачник, рассказывая всё ту же историю про двадцать пять дворов. Сколько длился сон? Может быть, несколько минут. Но, очнувшись, я уже знал, как действовать.

Да, при желании можно было увидеть в иероглифе план города, по крайней мере какой-то его части. Три дома на нём словно отмечены флажками. Допустим, один из них — местный ямынь. Пускай тогда два остальных — молельня и постоялый двор. Я вновь вышел на улицу и попытался пройти по талисману как по карте. Догадка подтверждалась, стоило правильно его ориентировать. Но что мне это давало? Ведь на всей схеме ни одно здание, кроме этих трёх, не было никак обозначено. Но, как вы помните, помятый талисман был в одном месте надорван, надрыв касался решётки иероглифа и в итоге привёл меня под вечер к дверям искомого дома.

Это было жилище из тех, что сдаются внаём. У ворот значилась фамилия Чжан, но открывший мне человек, седоволосый мастеровой с улыбчивым лицом и тревожными глазами, с порога представился мне как Лю Саньфэн. Имя звучало как «три феникса», и я тут же произнёс:

— Вот так совпадение! У меня есть оберег, на нём как раз три дракона. — И вручил ему талисман.

Саньфэн повертел его в руках и рассеянно полез за монетой. Я остановил его:

— Не нужно денег, это ведь от души. Да и припозднился я, подарок-то к празднику хорош.

— Как вас зовут, наставник? — недоуменно спросил Саньфэн. — Почему вы говорите, что припозднились? Как будто шли именно к нам.

— Путь привёл меня к вашим воротам, а кто я такой, чтобы противиться Пути? — И я добавил, решив рискнуть: — Фамилия моя Цуй, а прозвание — Четыре Вершины. Желаю вам достатка в первый месяц года и в первый год столетия! Дозвольте попросить у вас миску лапши и чашку кипятку?

Саньфэн оживился:

— Конечно, наставник Цуй! Отыщется вам не только ужин, но и место для ночлега. Мы сами не местные, я плотничаю, жена шьёт, а Жандунский княжич за труды, известно, щедро платит. Нынче сынок наш отправился с обозом в Тяньэнь, так уж его комната пустует.

Он крикнул жене, чтобы та подала поесть, а сам под руку провёл меня внутрь и усадил за стол. Появилась сухонькая старушонка со сморщенным лицом, проскользнула тихонько, поставила перед нами две миски лапши с овощами и чайник душистого чая и так же тихо ушла. Разливая чай по чашкам, Саньфэн, как бы извиняясь, приговаривал:

— Мы уж не знаем, как вы насчёт мяса и вина, потребляете или нет. Если захочется того или другого, скажите, моя карга живо принесёт.

— Что вы! — отвечал я. — Угощение мне как раз впору.

— Вы, верно, много странствовали, драгоценнейший наставник, и много повидали?

— Был в столице, видел людей, злых и добрых. Был в сунском Цзоюане, любовался счастьем и покоем. А теперь вот в Ичэне наслаждаюсь вашим гостеприимством.

Саньфэн посматривал на меня изучающе, как будто даже с сомнением. Больше он ничего не выспрашивал, а сам я ничего не говорил, считая, что сказано достаточно. Если я повёл себя как-то неправильно — и даже если вообще явился не туда, — ничто не мешало мне заночевать у этих людей, а утром решить, как быть дальше. Мне отвели отгороженный ширмами закуток с циновкой и пусть ветхим, но толстым одеялом, подголовником служило жёсткое подпиленное полешко, но едва его коснувшись, я забылся сном. Тревоги и усталость прошлых дней (весь путь от луской столицы я не смежил век и толком не ел) дали о себе знать.

Среди ночи я сквозь сон услышал, как Саньфэн спорит с женой. Они старались говорить тихо, но получалось не всегда.

— Старый ты дурак! — распекала старушонка мужа. — Вот твоя свинская благодарность!

— Да что же ты наседаешь? — кротко оборонялся он. — Он ведь не сказал того, что должен был сказать.

— Устал человек, измучился, таких вот свиней выручая! «Не сказал», «не сказал» — а глаза тебе на что, колода ты гнилая? Это ведь он и есть!

— Тебе-то откуда знать?

— В столице, пока ты барахло своё хватал, я его видела. Это он и есть, господин Цуй Луаньсю, наш благодетель.

— Если ты и видела, то издалека. Какая за твои глаза порука?

— Вдаль-то я как раз и вижу. Я тебя вот вблизи не вижу, да что мне твоя харя! Тьфу, и не смотрела бы! Если ты такая свинья, то уж я не такая!

И, пройдя за ширму со светильником, старуха бухнулась передо мной на колени, чем окончательно привела меня в чувство.

— Благодетель, простите нас, дураков, что не приветствовали вас сразу же, как полагается! — запричитала она, отбивая поклоны. — Сколько вы ради нас страдали, чтобы только мы живы остались, а вот моего болвана благодарность! Не обессудьте, господин вы наш, не сердитесь!

Я протёр глаза, сел на циновке и принялся поднимать старуху:

— Ну что вы! Я не сержусь, мы ведь и виделись мельком. Дела я всё равно собирался обговорить завтра.

— Да мы, сударь, сразу бы отсюда и уехали, — сказала она. — Кроме вашего дела, ничто нас тут не держит. Старый, неси-ка скорее то, что тебе поручено!

Саньфэн повиновался и вскоре тоже зашёл за ширму, держа в руках кожаный пакет, перетянутый бечёвкой.

— Я теперь тоже убеждаюсь, милостивый сударь, что это вы, — пролепетал он. — И слова ваши теперь понимаю. Много вы нашего брата спасли тогда из столицы. За свой талисман возьмите вот этот, — он вложил мне в руки круглую деревяшку. — Оставите в любой кумирне отсюда и до северо-востока — и вас в беде не оставят. Мы добро помним сударь, помним! Здесь уж досыпайте, вот вам ключи, а утром нас не ищите, не будет нас. Счастливого пути, сударь!

Светильник погас. Я хотел было продолжить разговор, но заботливые руки вновь уложили меня на циновку, укутали одеялом, и я против воли опять поддался дремоте.

Когда в окно постучалось солнце, весь ночной разговор показался сном. Но в головах у меня лежал тот самый пакет, а под рукой валялась деревяшка. С одной стороны на ней был вырезан цветок лотоса с девятью лепестками.

Глава семнадцатая. Неотразимое оружие достаётся восточному ветру, Возвышенные Сияния омрачает тень

Дом пустовал. Я нашёл на столе приготовленный для меня завтрак — миску овощей и кувшин вина — и несколько связок монет. Правда, сердце такая забота не радовала. После гибели Яо Мэйлинь я искренне ненавидел «Течение девяти принципов», и гадливо было от мысли, что меня радушно приняли и пригрели именно эти сектанты, пусть и приняв за Чхве Мансу. Тот, вероятно, спас столичную «пурпурную» ячейку от гибели, когда на неё вышли следователи: заблаговременно предупредил её членов, а может, и лично помогал им уйти. Не без прямой, впрочем, выгоды для своего отца, ведь допросы «лотосов» грозили вывести Шэна на след беглого архивариуса. Однако спасённые, судя по всему, преисполнились такой благодарности, что не только согласились захватить с собой пакет, но и не повредили на оном ни единой печати. И, похоже, молодой господин Чхве нисколько не сомневался в их верности, иначе бы просто не доверил им этот бесценный груз.

Я внимательно осмотрел пакет, большой, пузатый, плотный и очень грамотно заклеенный, так что малейшая попытка его вскрыть непременно бы обнаружилась. Наверное, и на Дуншань его полагалось доставить при нетронутых печатях, но я не мог отказать себе в возможности ознакомиться с содержимым. Преимущественно это была корреспонденция, частная и служебная, но попадались выписки из столичных и провинциальных архивов, а также листки с примечаниями, объясняющие смысл той или иной бумаги и её взаимосвязь с другими. Иные документы вскрывали присвоение государственных средств и растрату денег, направляемых двором на усмирение чуского мятежа; иные говорили о том, как вельможи бесстыдно используют для собственных нужд императорские угодья; основная же часть касалась краткого периода кровавого искоренения партии Чжэ.

Из этих бумаг недвусмысленно следовало, что, где и когда предпринималось семействами Сыма и Ляо для противодействия Шэн Цзывэю (а значит — и самому Сыну Неба), и просто удивительно, что в итоге императорский наперсник сумел победить. Запретный город кишел доносчиками, на женской половине не было ни одной служанки, не получавшей жалованья от министерских родов, во Дворце Небесного Блеска не подкуплен был только глухонемой подметальщик — через него государь поначалу и поддерживал сообщение с Шэном. Когда Цзывэй был произведён в генералы, Сыма и Ляо вовсю били тревогу, явно и завуалированно предупреждали Чжэ об опасности и брали на себя самую чёрную работу — подкуп, убийства, запугивания — для борьбы с доверенными лицами зарвавшегося гвардейца. Подметальщик был удавлен, Шэн пережил не менее десяти покушений. Не исключено, что и безвременная кончина генерала — дело рук Сыма и Ляо.

Обилие столь откровенных доказательств было бы подозрительным — кто же станет прямо свидетельствовать о своих преступлениях, и ещё о каких! — но вельможные роды подвела та же язва, от которой страдал Запретный город: среди их сторонников и подчинённых было слишком много ненадёжных людей себе на уме. В письмах (кроме, пожалуй, адресованных министрам из партии Чжэ) неизменно присутствовало указание: «Прочитанное немедленно предайте огню!» — иногда оно повторялось дважды или трижды. Можно было делать это хоть через слово — сжигать такие послания исполнители бы не стали. Кто-то видел в них надёжный источник последующего дохода, кто-то — единственную возможность спасти свою жизнь.

Увы, для меня навсегда осталось загадкой, как именно Чхве Мансу добывал эти бумаги. Объём работы был очень велик. Вероятно, ему удалось оседлать большое расследование, проводимое министерством столичной безопасности, и всякий раз оказываться на шаг впереди, перехватывая желанную добычу у Шэн Яня. Можно предположить и то, что какая-то подборка документов уже хранилась в министерском архиве и была похищена молодым господином Чхве оттуда. В таком случае не кажется странным, что во всём пакете не было ни единого свидетельства, обличающего партию Шэнов.

Досье, безусловно, представляло собой занимательное чтение, но я мог лишь поверхностно пробежать его взглядом. Бумаги объединялись в разделы, озаглавленные фамилиями и именами тех, против кого они могли быть направлены (к моей радости, среди них также не было ни императорского секретаря Ланя, ни его сыновей). Каждый раздел завершался списком предлагаемых свидетелей, напротив их имён иногда значилось, на что надавить для получения наиболее полных показаний. Словом, подробная инструкция, позволяющая разом обезглавить почти всё высшее чиновничество в столице и четырёх пределах империи — и сделать это безо всякого сожаления, ибо измена налицо. Разве что начав обрушивать гнилые подпорки, остановиться было уже невозможно: одно дело тянуло за собой другое, а приговоры грозили истреблением родни Сыма и Ляо на девять поколений. Вряд ли во всей стране после этого набралось бы достаточно умелых и авторитетных людей, чтобы взять на себя руководство девятью министерствами, позаботиться о провинциях и не дать зданию государства рухнуть окончательно.

Охотиться за таким досье мог, пожалуй, кто угодно: и Шэны, и их противники, и даже какая-то неведомая мне сила, стоящая над схваткой и желающая в нужный момент определить её исход по-своему. Единственные, кого я теперь полностью исключал, — это «лотосы». Судя по той готовности, с которой мне передали этот пакет, о содержимом они не знали — или хотели, чтобы бумаги таки попали на Дуншань.

Но хотел ли этого я? Когда-то мне «обжигали руку» расшифрованные чертежи летающей лодки, нести же с собой подобное досье было всё равно что разгуливать по горной стране, набрав полный рот смертельного яда. Вместе с тем мне, лишённому законного имени и прошлого, оно позволяло выторговать внятные гарантии хотя бы у дуншаньского префекта. Но до родного города требовалось вначале дойти, а по пути позаботиться ещё кое о чём…

Я выехал из Ичэна уже за полдень и повёл коня на север и далее на восток по-над ущельем, надеясь как можно скорее переправиться в область Вэй. В генерал-губернаторстве становилось всё неуютнее, особенно в селениях и даже на широких дорогах, в каждом человеке мерещился враг; куда спокойнее становилось в глуши. Впрочем, и здесь мне встречались люди — охотники и дровосеки, облика порой самого бандитского, — но к ним отчего-то не было никакой опаски. Вспоминаются строки из романа о братьях-тиграх:

В шрамах лица, хищный взгляд, жутки и косматы. Только чувства говорят: честные ребята.

С одним встречным оборванцем свирепого вида я разговорился настолько, что даже спешился и, пока нам было по пути, вёл коня в поводу. Оборванец (он ходил в лес за хворостом и теперь шёл домой с двумя огромными вязанками на коромысле) отлично рассказывал истории об окрестных местах, переплетая правду с вещами совершенно невероятными. Помню, увидев вдали, над обрывом, какое-то здание, я бросил что-то о яньских корейцах, вот так же строящих дома чуть ли не по кромке тумана. Мой спутник расхохотался:

— Ну что вы, сударь даос, кто же в Девяти областях поставит жильё на губах у гуйшэня? Нет, почтенный учитель, это не дом, а кумирня Отрока Вопросившего. Не знаете про него? С полвека назад — старики помнят — проезжала этими местами губернаторская проверка и нашла каменную «грушу», как гуйшэнево яйцо, только побольше. Генеральный инспектор Лю (он потом и в докладе об этом написал) увидел, что туман-то белеет, и велел страже приготовиться — а ну как сейчас чудовище вылезет. Но, вроде, спокойно всё, «груша» не шелохнётся, да и туман уж зеленцой подёрнулся, господин генеральный инспектор выдохнул, развернулся и пошёл, как вдруг слышит за спиной: «Сударь, позвольте вопрос?» Оборотился — на том самом месте, где «груша» была, стоит мальчик в монашеской одежде, руки приветственно сложил и кланяется. Стражники головой мотают — вроде, и сами тут были, а не понимают, откуда парнишка взялся. Господин Лю от волнения все слова забыл, только и смог сказать: «Что за вопрос?» Мальчик ему: «Какой нынче девиз и год правления?» А услышал ответ — и новый вопрос: «Кто у вас нынче губернатором?» И так про всё спросил: про мятеж на юге и про разбойников на севере, про урожай и про литературу, — словом, про всё, благо Лю и ответить мог. Как господин инспектор в себя-то пришёл, то решил сам вопрос задать, но не успел, — мальчик отступил с поклоном, да и упади с обрыва. Губернаторские все тут же к пропасти, а монаха и нет! Обернулись — «груша» опять на старом месте, как была.

— И что же?

— Пытались её на телегу погрузить, чтоб отвезти, значит, в областную столицу да осмотреть, и никак поднять не могут. Даже на бок повалить не получается, не то что поднять! Генеральный инспектор Лю место хорошенько заметил. «Это был, — говорит, — мой коллега из потусторонней инспекции. Надобно ему капище здесь устроить как духу, стало быть, моего ранга». В местном монастыре Возвышенных Сияний задумку эту горячо одобрили: им, мол, тоже соответствующее было видение. Вокруг «груши» навес соорудили, а позже и храм выстроили. По трудным вопросам гадать сюда приходили. Про новый мост, например, советовались.

— Какой же это мост? — удивлённо спросил я. Я знал, что большой каменный мост через ущелье располагается гораздо восточнее.

— Задумали, значит, строить мост, крепкий, широкий. Нашему брату не особо оно и надо, но монастырю, конечно, от моста прямая выгода. Шутка ли дело, раньше из Вэй да Ци выходили на Шанпин, а теперь к ихней обители пойдут. Тут и кабачок приладишь, и лавчонку, дело-то доходное. Монахи тогда ещё у губернатора в почёте были, столковались быстро. Строили, да не достроили. До ближайшего островка довели, а там как будто гнездо гуйшэней разворошили — попёрли чудища из тумана, ни днём, ни ночью продыха не было. Погадали у Вопросившего, решили уж бросить. Настоятель возражал, но через год и монастырь-то опустел.

— Из-за моста, что ли?

— Может, и из-за моста, но было-то иначе. К его высокородной милости Жандунскому княжичу приезжал тогда в гости Сын Неба со своей матушкой, а на обратном пути зазвали его погостить в обитель Возвышенных Сияний. Это, знаете, очень видное было место в области Лу, почитаемое. Стоял у них в храме огромный золочёный истукан, его раз в неделю грузили на паланкин и с музыкой обходили окрестности. Весьма внушительно. Последний настоятель прозорливцем слыл и облик имел выдающийся. Но перед государем захотелось ему изъявить подобострастие, и надел он две мантии: одну с золотым шитьём, а другую, поверх первой, — ещё и с драгоценными каменьями. Сын Неба тогда очень удивился. «Как, — говорит, — такое возможно? Не жарко ли?» «Отнюдь, — лебезит, значит, настоятель, — ведь нынче нас посещают и государь, и вдовствующая императрица, оттого я позволил себе двойное торжество!» Тут император его и смутил: «Какая же мантия в мою честь, — говорит, — а какая — в честь моей почитаемой матушки?» А тот ответить не умеет: так и так выходит не то крамола, не то чепуха. Сын Неба скривился и бросил через плечо: каков, дескать, лизоблюд, а ещё и отборный дурак. Так и выпал настоятель из губернаторского фавора бесповоротно.

Анекдот о двух одеждах я слышал и раньше, о другом случае, но луский рассказчик так ловко приладил его в повествование, что уличать его ни в чём не хотелось. Я даже прикупил у него хвороста — беседы ради — и получил в благодарность продолжение истории:

— Старик-настоятель, говорят, рехнулся, да вскоре и помер. Щедрые пожертвования прекратились. Монахи — иные ушли, а иные решили, что называется, вышивать цепом да оглоблей. Только проезжих по здешним дорогам мало. Мост пришёлся бы им очень кстати, но как его не было, взялись грабить округу.

Когда окрестные хутора стали подвергаться ночным набегам, местные жители и подумать не могли на «почтенных наставников». И даже когда правитель области, во всём разобравшись, направил к обители войско, крестьяне заступали ему дорогу и умоляли не трогать монахов, считая, что иначе на край обрушатся невзгоды — словно этого уже не произошло! В итоге часть бандитов улизнула в «дикий край», а остальных перебили губернаторские воины, разгромив при этом весь монастырь. С тех пор в народе утвердилось, что место это недоброе.

Было у истории (ещё бы!) и такое добавление:

— Один смельчак побился об заклад, что там переночует. Бросились отговаривать — куда там! — только пуще хорохорился. В монастырские-то ворота заходил этот храбрец здоровяком, а в родную деревню вернулся иссохшим до кости, только по одежде и признали. Лопотал, выл да блеял, а к темноте дух испустил. И так никто более к тем стенам не приближался. Бродяги да разбойники — и те бывать чураются.

Опустела со временем и кумирня Отрока Вопросившего. Правда, «груша» на своём естественном пьедестале стояла до начала зимы, но в один день вдруг пропала, что сильно встревожило местных. За столько лет Отрока не раз пытались своротить, чтобы куда-то перевезти, но он не сдвигался ни на волос. Теперь же рассудили, что потусторонний инспектор отбыл к начальству для доклада, но к добру или к худу, никто не знал.

Последняя встреча в тот день произошла у ворот означенной кумирни. Некий юноша в одежде странствующего монаха стоял, обратившись ко мне, в полупоклоне, словно увидел меня издали и теперь приветствовал. Я остановил коня и коротко поклонился в седле, но юноша не разгибал спины, застыл, будто чего-то ожидая. На язык попросилось слышанное только что:

— Сударь, позвольте вопрос?

В ответ юноша вдруг расхохотался и быстро зашёл в кумирню. Я почёл за благо просто проехать мимо. Редкий случай, когда любопытство не опротестовало решения разума.

Уже темнело, кругом было безлюдно. Дорога то и дело ветвилась, предлагая свернуть на юг, к хуторам и деревенькам, но я уже решил заночевать в заброшенном монастыре. Тогдашние доводы кажутся смешными, нелепыми, но я считал: чем меньше продолжительных встреч, тем безопаснее, с моим-то грузом! Притом что очередной шаг был уже продуман.

Попутно я заглянул на неоконченный мост. Простояв столько времени без присмотра и ухода, он всё ещё выглядел величественно. Особенно сейчас, когда щербины и трещины были задрапированы сумерками. Завораживающая, жутковатая картина — под тёмным небом, над ущельем Восточного Ветра, очерченный лунами, стоит мост в никуда. Основания опор теряются в клубах тумана, заставляя дивиться тому, как их вообще сооружали. Неужели заставляли рабочих спускаться вниз, на верную смерть? Я привязал коня к деревцу у начала моста, прошёл ровно пятьдесят шагов и перегнулся через перила. По словам местных, туман в тот день держался низко, но передо мной была непроглядная темнота, я совершенно не видел дна. Тем лучше.

Достав из-за пазухи пакет, я проверил, надёжно ли он закрыт. Один документ ещё в Ичэне я выбрал из общего собрания, свернул всё так же трубочкой и поместил в горлянку. Остальные в той же стройной последовательности лежали в плотном кожаном пакете. У меня была при себе циновка, для верности я завернул пакет и в неё, скрутил поплотнее — и швырнул вниз, в ущелье. Воровато обернулся и произнёс не то про себя, не то вслух: «Никто не видит». В ту же секунду передо мною возникли глаза. Горящие глаза — их становилось всё больше и больше — загорались в тумане и смотрели на меня. Эта стая была значительно меньше виденной у беседки Козерога в Цинбао, но и спасительной флейты ждать было неоткуда. «До чего же, однако, вышло сообразно, — пронеслось вдруг в голове. — Сколько грехов сейчас полетело вниз, и сколько бесов взлетает вверх!»

Конь истошно заржал, забил копытами и, не поспеши я к нему, оборвал бы привязь и сбежал бы, обрекая меня на смерть. Домашние животные, кроме разве что собак, очень боятся чудовищ. Полтора века назад, когда мятеж в Чу только начинался, на его подавление из Девяти областей бросили непобедимую кавалерию Вэнь Цзэмана, но, словно помогая восставшим, наперерез ей из Чуской поймы вылетела туча гуйшэней. Кони обезумели от страха, войска пришли в смятение и так потеряли целую неделю, которая впоследствии стоила ста пятидесяти лет. Вскакивая в седло и ударяя пятками своего жеребца, я твердил про себя: «Лишь бы успеть, лишь бы успеть!»

Это была одна из самых невероятных погонь в моей жизни. Хлопанье крыльев за спиной не отставало до монастырских ворот, и я надеюсь, что чудовища, потеряв добычу, не обрушились на хуторок по соседству. Полуразрушенные здания обители стояли нараспашку, двор утопал в белом, нетронутом снегу — зима держалась здесь крепче, чем снаружи. Я нашёл у входа сарайчик, куда пристроил коня, а когда животное успокоилось, отправился искать место для ночлега.

Разорение, царившее в обители Возвышенных Сияний, было на редкость удручающим. Главное сокровище, огромный истукан, разумеется, давно лишённый позолоты, лежало расколотым посреди двора. В каменных зданиях, отведённых под кельи, — ни единой целой стены или перегородки. Даже не верилось, что здесь ступала нога Сына Неба. Мысленно я уже выкраивал себе уголок для сна в конском сарае, но решил заглянуть и в главное строение, некогда храм. Он сохранился чуть лучше, пусть и с выразительными отметинами старого боя. Нечего и говорить, что в некогда роскошном центральном зале не осталось ни статуй, ни знамён, ни драгоценной утвари — лишь груда рухляди на полу. Не было даже простенького светильника, но через проломы в крыше обильно лился лунный свет. Под потолком над широкой квадратной тумбой болталась пеньковая верёвка с крюком, через потолочный блок уходившая на верхнюю галерею. При помощи неё истукана, видимо, снимали с тумбы и водружали на место, но сейчас этот крюк смотрелся зловеще.

От зала шли проходы в боковые покои и лестницы на галерею, по сторонам которой также находились помещения, совсем крошечные. Я направился наверх. Как в той страшной сказке: «Не ночуй в больших комнатах, выбирай маленькие». Сырые доски сгодились на ложе, какой-то чан — на жаровню. Но хвороста было немного, и помещение, конечно, не прогрелось. Глупость ночёвки на руинах становилась мне всё яснее. Проворочавшись с боку на бок, я вновь вышел на галерею, опоясывающую центральный зал.

К холоду примешивалось теперь чувство тревоги. Послышалось, что внизу кто-то ходит. Но входные двери были закрыты, я даже запер их на засов, когда вошёл. Слезать и проверять не хотелось. Я подобрал выломанную балясину, тонкую, но увесистую, и стал медленно отступать к своей комнатушке.

Сколько жутких рассказов вспомнилось бы сейчас, сколько фантасмагорической нечисти подсунула бы память — если бы луна не высветила передо мной фигуру человека, поджарую, невысокую, всю замотанную в чёрное. И с длинным ножом в руке. Точь-в-точь убийца-тень из остросюжетной пьесы. Я понимал, что сам никак не скроюсь, и повелительно сказал:

— Стой, ни с места! Назови себя!

Фигура молча взбежала по лестнице, и теперь мы стояли друг напротив друга. Я отступил ещё на шаг и выставил балясину поперёк перед собой. Человек прянул вперёд, но тут же отскочил — мне удалось парировать атаку. Вот и пригодились уроки Бяня, хоть я и орудовал сейчас не клинком, а гнилой деревяшкой. Нужно было атаковать в ответ, но я не верил в свои силы и, отступая, поравнялся с местом, где через перила была перекинута верёвка.

Противник, похожий сейчас на кошку — такой же маленький, энергичный, ловкий — рыскал вправо-влево, словно присматриваясь. Я рванул на себя верёвку, так что крюк лязгнул и застрял в блоке под потолком, и хотел было швырнуть её под ноги своему визави, но вместо этого, повинуясь порыву, запустил в него балясиной. Это подарило мне время, чтобы вскочить на ограждение, оттолкнуться и на верёвке перемахнуть на противоположную сторону галереи.

Фигура в чёрном не стала меня преследовать. Не сразу. В лунном свете мелькнули метательные лезвия — в умелой руке смертоносное оружие. Я отскочил за ближний несущий столб и затаился. В то же мгновение послышался свист, но лезвия не звякнули даже рядом. Я успел мысленно нарисовать мастера боевых искусств со сверхчеловеческими способностями, так что теперь вздохнул с облегчением: по крайней мере сверхчеловеческой меткостью он не отличался.

Тень пронеслась по галерее и вновь оказалась передо мной.

— Больше не хромаешь, — услышал я мягкий шёпот. — Но не думай, что сможешь убежать.

— Назови себя! — Я вскочил на перила, готовясь к новому прыжку.

Верёвка теперь казалась сущим спасением: одно движение, а моему противнику придётся опять бежать вдоль стен. Но долго ли так будет продолжаться? А если спрыгнуть вниз, чтобы добраться до коня? Но вдруг снаружи ждёт другой человек-тень?

— Назови себя! — повторил я и, не получив ответа, прыгнул.

Вдруг верёвка лопнула, и я рухнул на груду хлама. Голова кружилась, я никак не мог подняться и лежал плашмя, тупо глядя на Нефритовую луну, висевшую в небе прямо надо мной. Где-то неподалёку послышался писк, как будто крысы праздновали скорую поживу. Вновь возникла фигура в чёрном.

— Тебя называли прекрасным фехтовальщиком. Какая незаслуженная похвала, Луаньсю! — Противник так и продолжал говорить шёпотом, но для меня он сейчас звучал болезненно громко. — Отдай то, что взял. Отдай бумаги сам — я всё равно найду их, обыскивая тело.

Вот и всё. В занесённой руке нестерпимо ярко блеснул нож. В глазах помутилось, но вдруг перед моим лицом возник длинный клинок рапиры.

Рядом со мной, словно ниоткуда, появился ещё один человек. Я сразу узнал его. Странствующий администратор, господин Ли.

Глава восемнадцатая. Странствующий администратор проясняет суть слов и предметов, случайные встречные разоблачают градоправителя

— Это ещё кто?! — прошипела тень.

Администратор Ли не утруждал себя ответом. Рапира плеснула вперёд, металл повстречался с металлом. Я хотел было приподняться, чтоб видеть бой, но руки не слушались, и локти тонули в тряпье, никак не находя опору. Словно наскучив моими потугами, Нефритовая луна укрылась облачным одеялом и более не показывалась. Чуть поодаль, видимо, уснула и Лазурная, потому что сразу стало темно.

Поединок удалялся. Точно и быстро отрезая противника от лестниц, господин Ли принуждал его драться в зале или отступать в боковые помещения. В отличие от меня, Ли со своим оружием управлялся превосходно. Он был, как я уже знал, одним из лучших фехтовальщиков своего времени, так что фигуре в чёрном не приходилось надеяться на победу, тем более с ножом против рапиры. Разве что в ход пойдёт какая-то неожиданная подлость.

Когда мне удалось всё-таки привстать, в зале их уже не было — бой шёл в дальнем от меня помещении, где, несомненно, был выход во двор. За всё время поединка ни странствующий администратор, ни его противник ни проронили ни звука. Громче всего звучало сейчас моё дыхание, и я вздрогнул, когда услышал громкий хлопок, а вслед за ним — голос администратора Ли:

— Ушёл! Ушёл, мерзавец!

Он быстрыми шагами вернулся в зал, достал из сумки складной фонарь, зажёг его и склонился надо мной:

— Вот так встреча, сударь! Как же вы здесь оказались?

Я через силу улыбнулся:

— Упал с верхней галереи. Мне ещё посчастливилось приземлиться на бок, а то мы бы с вами не разговаривали. А вот как здесь оказались вы, драгоценный господин Ли?

— Отвечая по-вашему — через вон ту дверь. Но вы правы, для беседы найдётся и более подходящее место.

Снова раздался писк, совсем рядом, но теперь я уже понимал: это не крыса. В руке у Ли возникла какая-то вещица, она и издавала звук, а ещё слабо светилась. Я сделал над собой усилие, кое-как встал и увидел, что странствующий администратор держит большую круглую брошь-застёжку. Совсем такая же была у барышни Лань, та самая, которую я забрал у Полынного Чжо, но так и не вернул, разве что у господина Ли в самой середине мерцала красная точка. Весь сосредоточившись на этой точке, он попросил меня отойти теперь в сторону, чтобы не мешать ему разобрать завал на полу.

— Вы что-то ищете? — спросил я.

— Да. Такую же вещь, видите? Она должна быть здесь.

Я молча достал из рукава брошь Мяоцзай. Ли удивлённо на меня посмотрел, красная точка погасла, писк прекратился.

— Как она к вам попала? — поинтересовался он.

— История долгая. Но позвольте узнать, что это вообще такое.

— На всякий мой вопрос у вас находится свой, — усмехнулся Ли. — Ну, что ж, тем больше мы успеем рассказать друг другу по пути.

Эта беседа возобновилась пару дней спустя. Прежде я всласть отоспался в соседней крестьянской усадьбе, был осмотрен сельским врачом и получил дозволение ехать своей дорогой, несмотря на раны, ушибы и ссадины. Беспокоясь о моём здоровье, Ли нанял повозку до Шанпина, оттуда планировалось уже на своих конях двигаться к мосту через ущелье. Странствующий администратор тоже направлялся в Вэй, и я решил, что и дальше буду держаться его как попутчика. Рано или поздно пути приведут его на Дуншань, там я и продолжу свою партию. А какие-то ходы, возможно, удастся сделать ещё по дороге.

— Тот человек, который на вас напал в монастыре, — сказал Ли, когда мы сидели друг напротив друга в полупустой шанпинской лапшичной, — охотился именно за вами? Или с кем-то вас перепутал?

— Да, именно за мной, и да, перепутал. Вы, может быть, слышали, как он назвал меня именем Луаньсю. Он принимал меня за Чхве Мансу.

Ли щёлкнул палочками и смерил меня взглядом:

— Что вам известно о молодом господине Чхве? И почему вас могли за него принять?

Я, как мог сжато, пересказал всю историю, начиная с моего выезда из Цинбао. Ли слушал с каменным лицом, но время от времени мне казалось, что я вижу в его глазах вспышки ярости. Когда повествование дошло до получения досье, он спросил, при мне ли оно.

— Ехать с ним было страшно, — ответил я. — Я ведь и не думал, что повстречаю вас, так что при первой же возможности спрятал пакет. Но чтобы ни у кого не было сомнений, что я действительно держал его в руках, оставил при себе один документ, частное письмо.

Я тут же извлёк из тыквы-горлянки свёрнутую бумагу и, расправив, подали господину Ли. Письмо было адресовано некоему Цзиню, сотруднику цензората, и, поднапрягши память, я, пожалуй, могу вспомнить его слово в слово:

«Драгоценнейший мой кузен, надеюсь, вы в добром здравии!

Ещё раз выражу сердечную радость по поводу вашего назначения в области Ба, пусть и на краткий срок. К чему бы, казалось, письмо, когда столько уж меж нами переговорено? Но вспомнилось мне напоследок, что вы изрядный зверолов и могли бы пополнить своё собрание трофеев шкуркой баской лисицы. Такой изысканной добычи не найти больше нигде, да и в той области, куда вы следуете, успех зависит от времени года.

Не верьте тем, кто предложит вам ждать до холодных рос, а тем паче холодов, когда принято бить другого пушного зверя. В это время баская лисица умело водит охотников за нос и путает следы по снегу, так что из охоты вам выйдет одна досада. Только не месяц Быка, каким бы удачным он вам ни казался, — вспомните песни уличных мальчишек! Коль скоро вы пожелаете заполучить этот редкий трофей, сразу после колошения хлебов отправляйтесь к храму Высоких Колоколов. Перед самым солнцестоянием вы сумеете добыть желаемое, пусть только кто-нибудь из дровосеков-индийцев покажет вам местные тропы.

В этом и во всём остальном желаю вам удачи и благополучия, но то вы и сами знаете.

Надеюсь, мы встретимся скоро, Прижался грудью к камням остролист двурогий. Вторгается вихрь на просторы: Пушинки люди, и как волоски — дороги.

Засим прощаюсь, преданно любящий вас Вэнь Шию».

На обороте углём прилагалась расшифровка, при которой этот невинный, казалось бы, текст обретал совершенно иные смыслы. Прежде всего, письмо это было доставлено не Цзиню, а министру-блюстителю нравов Чжэ Цзяоланю, в то время сильнейшему из чиновников и главе партии Чжэ. При дворе у него было возмутительное прозвище — «Дядюшка Неба», — и он, говорят, отнюдь его не чурался.

Охота на лисицу означала покушение на Шэн Цзывэя — тот планировал на день-два покинуть столицу с императорским поручением, и заговорщики хотели использовать тот день для нападения. Время года полагалось читать как время суток. Географию области Ба — трактовать как географию предместий. Упомянутая песня уличных мальчишек, несомненно, слышанная слугами министра, содержала строку:

Бык ограду не бодай! Не бодай!

Одного из приспешников Чжэ звали Бо Дай, он как раз занимался устранением неугодных. Безусловно, намёк был на него. Относительно прозрачным оказывался и намёк на «кого-нибудь из дровосеков-индийцев»: в министерстве военного производства служил регистратором некто Пань Хун, из простолюдинов. Китайцы по крови, его предки в своё время перешли в семью богатых соседей-индийцев, а первоначально их фамилия была Цяо, что звучит как «дровосек». Сам Пань Хун ловко устраивал разные дела и на тот момент успел отличиться перед своим покровителем, министром Ляо Ювэнем. Этот последний и был подлинным автором письма: начертание фамилии вытекало из образов четверостишия, имя собиралось из подписи.

Итак, это послание советовало не тянуть с покушением до вечера, а бить в середине дня, устроив засаду к северо-востоку от столицы (подобно тому, как храм Высоких Колоколов расположен на северо-востоке области Ба). Привычным исполнителем для рода Чжэ был бы Бо Дай, но автор письма предлагал услуги своего человека.

Чуть ниже в комментарии говорилось, что в следующий полдень генерал Шэн попал в разбойничью засаду неподалёку от Аньи, но вовремя ретировался и с подоспевшей охраной сам обрушился на нападавших.

Всего этого администратор Ли не читал — лишь пробежал глазами само письмо, отложил его в сторону и внимательно посмотрел на меня. Ожидая вопроса в духе: «Что за чушь вы мне подсунули?» — я мысленно репетировал эффектный совет заглянуть на обратную сторону листа, но неожиданно для себя услышал:

— Каков мерзавец этот Ляо Ювэнь, не правда ли? А мы когда-то считали его порядочным человеком. — Ли улыбнулся и вновь взялся за палочки. — Чжэ Цзяолань его, разумеется, не послушал и работёнку доверил старому палачу Бо Даю, а жаль.

— Почему жаль?

— Знаете, как работал Бо Дай? Грязно, топорно. Натравить свору бандитов, лучше ночью — вот был предел его фантазии. Через это нападение в Аньи ему и пришёл конец. Главарь шайки дал на допросе достаточно показаний, чтобы уже через неделю подлеца Бо казнили за стенами столицы, и даже хозяева не стали за него заступаться. Правда, хозяев это не спасло: когда выметали Чжэ, все злодеяния Бо Дая им исправно припомнили. — Ли подхватил палочками кусочек мяса и, обмакнув в соус, отправил в рот. — А жаль потому, что Пань Хун, конечно, тоже бы не справился — жидковат он был против Шэна. А если бы вскрыли Пань Хуна, то вместе с Чжэ вымели бы и Ляо.

— Ну, теперь уж можно и вымести, — сказал я.

Он кивнул и потянулся за новым куском мяса:

— И много у вас оказалось такого добра?

— Очень. Даже страшно.

— Говорите, вы его спрятали? Но насколько надёжно? Категорически недопустимо, чтобы пакет попал в третьи руки.

Я дождался, пока он дожуёт и проглотит, и сказал:

— В тумане. На дне ущелья Восточного ветра.

Брови над огромными глазами Ли высоко взметнулись. По губам скользнула улыбка, но я поспешил заверить, что не шучу.

— Проясним значение слов, иначе разговор у нас рассыплется, — проговорил Ли, отирая губы. — Когда мы что-то прячем, подразумевается возможность впоследствии вернуть это себе и использовать. То, что вы сейчас описали, — это, скорее, уничтожить.

— Ни в коем случае, — спокойно ответил я. — В эпоху воюющих равнинных государств было устройство, позволяющее временно создать вокруг человека подобие купола, внутри которого чистый воздух. Скажу даже больше — мне самому доводилось опробовать это средство против смертоносного тумана, и, как видите, я жив.

— О, как любопытно! У вас, стало быть, есть возможность безболезненно спускаться в туман?

— Увы, нет. Такое устройство применяется разово, а у меня было только одно. В виде белого шара. Досталось, так сказать, по случаю.

— И вы надеетесь, что случай подвернётся вновь?

В его голосе мне чудились и издёвка, и даже угроза, тем более что они были бы уместны. Но я продолжал хранить спокойствие — хотя бы видимое.

— Не то чтобы надеюсь, драгоценнейший господин Ли. Я знаю это почти наверняка. В древней крепости на востоке, куда мы отправим экспедицию, должны оставаться склады всевозможного снаряжения.

— То есть вы говорите, что заполучить досье обратно можно будет лишь после экспедиции?

— Хотел бы напомнить, что действовал я произвольно, без всяких предварительных инструкций. Но без таких моих действий документы, убеждён, уже были бы в третьих руках. Их читали бы сейчас либо в столице, либо в каком-нибудь логове на севере Ци. Знаете, такие ребята с корзинками на головах.

— А если ваше волшебное устройство окажется у посторонних? У тех же «лотосов», например?

— Поэтому я выбрал неприметное место — его смогу отыскать только я.

— Расскажете о нём?

— Лучше! Я его вам покажу. Но не сейчас — сейчас опасно: нас точно выследят, а может, и убьют, — а когда мы вернёмся в Девять областей с теми самыми устройствами. Положитесь на меня, господин Ли. До тех пор досье будет спокойно лежать на дне в непроницаемом пакете. Разве что гуйшэни возьмут почитать, но от таких случайностей никто не убережётся.

Странствующий администратор расхохотался, будто оценил шутку. Но я трактовал его смех как одобрение нагловатой изворотливости, благодаря которой я теперь надолго становился незаменимым для Чхве, если тот и впрямь делал ставку на досье.

Коснулся разговор и пресловутой броши-застёжки. В поэме «Павшим соратникам», которую приписывают Опалённому Капитану, есть такие строки:

Разум вперёд устремляется, в небо идут уступы, Сердце в низинах осталось, оплакивать жизнь былую. Месяц сменяется месяцем, рана одета струпом, Но и глазами всё ищем вас, камни по вас тоскуют.

Последние слова можно читать как иносказание, хотя они вполне прямолинейны. У тех, кто триста лет назад переселял народ в горы, были при себе небольшие устройства, которые словно чувствовали местонахождение друг друга, их прозвали «тоскующими камнями». Три таких «камня», некогда принадлежавшие отряду Первого Лидера, покоились в столичной сокровищнице и были, по вспоминанию администратора Ли, символом подлинной верности и жертвенной дружбы. К ним относились как к древним реликвиям, украсили драгоценными оправами и устроили на манер застёжек. В царствование государя Благопристойного князь Сицзи в знак особого расположения преподнёс два из них своим самым доверенным людям.

— Одним из них, — сказал Ли, — был Вэйминьский князь, а вторым…

— …мастер Шангуань, — договорил я после паузы. — И именно так второй «камень» оказался у вас.

— А вот как ваш оказался у вас?

— Отец моей недавней спутницы прежде служил на юго-западе. Я знаю, там до сих пор находят тела индийцев, погибших при бегстве в горную страну. У них ведь тоже могли быть при себе «тоскующие камни».

Впрочем, сличение брошей тут же разбило мою версию. Они были оправлены совершенно одинаково, но главное — «камни» тянулись друг к другу, а значит, были из одной группы. Ли на мгновение коснулся миниатюрного рычажка на обратной стороне оправы, его брошь вновь пискнула и мигнула красной точкой. Звук означал: «Наши рядом». Точка указывала, в какой стороне искать и насколько далеко. Будь рядом два «камня», возникло бы две точки.

— Может быть, Сын Неба имел основания подарить третье сокровище секретарю Ланю? — предположил я. — А тот отдал его любимой дочери. Может быть, в столице их было гораздо больше? Всякое может быть. Но раз это, скажем так, «родственные» устройства, то и я теперь всегда смогу вас найти.

Я щёлкнул тот же рычажок на своей броши. Ни звука, ни мерцания. Неужели сломано?

— Любопытно, но мы ещё проверим, — загадочно произнёс Ли. — Понимаете, многие предметы той эпохи требуют особой энергии, которой напитан воздух столицы. Лишённый энергии, «тоскующий камень» не может искать, но может быть найден. Не удивлюсь, если «камень» мастера Шангуаня без моего ведома успел напитаться от какого-нибудь генератора, собранного «лотосами» в пещерах Циской дуги. Все эти дни он, оказывается, работал на поиск, а той ночью обнаружил вас и ожил. Мог ли я не последовать за мигающей точкой! Не возражаете, если оба они теперь будут у меня?

— Нет, моё сокровище мне ещё пригодится. Покуда не тоскует камень, я готов тосковать сам.

Ли засмеялся и поднял руки:

— Если так, хорошо, хорошо!

Выяснилось, что сам господин Ли должен был встретиться под Шанпином с Чхве Мансу и прождал не одну неделю, ничего не зная о его судьбе. Затем проснулся «тоскующий камень», и он поспешил на зов. К кому приведёт мерцающая точка, Ли не знал, но, учитывая, что один из оставшихся «камней» принадлежал когда-то Вэйминьскому князю, а другой — Сыну Неба, можно представить себе его азарт.

— Теперь то, что мы задумали с молодым господином Чхве, придётся делать в одиночку, — вздохнул Ли на выезде из Шанпина.

— Принимаю ваше приглашение, — бодро откликнулся я. — Как видите, меня теперь не обременяют ни служба, ни даже прежняя жизнь. Редкостная свобода. Во всех ваших начинаниях я с вами!

В скором времени мы прибыли в вэйскую префектуру Кайлян, к которой, кстати, относилась разорённая бандитами деревня Тайхо. Эта префектура занимает вытянутый хребет, выступающий из ущелья Восточного Ветра, по ней проходит прямой путь из Вэй в Ци и Лу, минуя Чжао и Чжэн соответственно. Будь эти места побогаче на поля, выпасы и руды, разбойники «дикого края» прорвали бы границы двух областей и засели бы здесь, как в неприступной крепости; но весь достаток префектуры опирался на удобные и безопасные торговые маршруты: перекрой мосты — и она увянет сама собой.

«Городом распахнутых ворот» прозвали Кайлян путешественники. В песне говорится:

Чёрные створы друг друга давно позабыли, Старый засов оплетают вьюнки полевые.

Но это не совсем правда. Мы оказались в городе под вечер, и главные ворота заперли на наших глазах. Круглые сутки открыты лишь так называемые Гостевые ворота на востоке и на западе Кайляна. Ночью караулы на них удвоены и стража пропускает внутрь только государственных служащих, купцов с товаром и торговых агентов — после тщательной проверки бумаг и грузов, — все прочие, как и везде, дожидаются утра в загородных трактирах. На выезд, впрочем, пропускают свободно и без досмотра.

Внутри Кайлян — скромный городишко. Жители не жируют, но и не бедствуют. Хвалёной изысканности центральных областей здесь не чувствуется, разве что потуги на неё. В полуоткрытом павильоне близ городских ворот благообразный рассказчик развлекал собравшихся повествованием о битвах небесных богатырей. Вскользь я услышал имя Лю Сюаньдэ — и кто бы мог подумать, что несколько следующих дней буду встречать его на каждом шагу!

Мы сняли по комнате в недорогой гостинице и отправились в закусочную напротив. В общем зале было людно, и мы подошли к столу, где сидел молодой человек в оборванной одежде даоса. На вид — несколько старше меня, с круглым, щекастым лицом, и растерянным взглядом. На столе перед ним лежала бутылка из сушёной тыквы и пучок талисманов, а рядом, у стенки, красовался узловатый посох с перекладиной, на которой крепилась холстина. Надпись на ней гласила: «Изысканно, как парча».

— Позволите ли, учёный брат? — сказал я с приветствием. — Отрадно быть в кругу своих.

— Конечно, — поклонился он в ответ. — Я недавно в этом городе и рад любой компании.

— Раз так, неплохо бы заказать вина и выпить за встречу! — сказал администратор Ли. — Как ваше драгоценное имя, сударь даос?

Молодой человек как будто смутился, затем прочистил горло и произнёс:

— Чэнь Жуцин к вашим услугам. Даосское моё прозвище — Пребывающий в Темноте.

— Вот так совпадение! — воскликнул Ли. — Моя фамилия также Чэнь, а имя — Яньсин! А у ворот я познакомился вот с этим достойным человеком, которого зовут Чэнь Лун. — Он указал на меня. — Такая встреча не может быть случайной!

Принесли вино. Странствующий администратор, лукаво мне подмигнув, встал с чашей и возвестил:

— Позвольте по случаю знакомства пригласить за стол ещё одного человека по фамилии Чэнь.

— Как? С вами ещё кто-то? — спросил наш сотрапезник. Вид его становился всё более озадаченным.

Ли приложил руку к груди и веско ответил:

— Он всегда со мной! — И начал декламировать из Чэнь Циэра:

Брызнула ночь, и осколки засыпали душу. Небо крушат фейерверков визгливые залпы. Если сейчас не найти хоть на донышке туши, Кажется мне, я и кровью стихи написал бы.

Если бы время хребет мой о сутки ломало, Не оставляя мгновения кисти для строчек, Сердце бы их выводило и грудь выдыхала, Только бы душу найти под осколками ночи.

В старом саду раскололась сосна у беседки. Прежде стояла под бурей и грому дерзила, Ныне дорожку метут омертвелые ветки, Сила иссякла, как будто и не было силы.

Братья-ручьи, что бежали, смеялись вдоль сада, Песней своей поднимая от сна и печали, Заперты камнем обрушенной ветхой ограды — И замолчали, как будто всё время молчали.

С ними я вместе молчу, и разбит, и надломлен, С ними душа обернулась двойным новолуньем. Только смотрю: под сосною, у чёрного комля, — Белый цветок, что пророс и расцвёл накануне.

Пока он читал, я не сводил взгляд с нашего нового знакомого. Тот сидел, подперев голову рукой, и сокрушённо вздыхал. По окончании стихов в глазах его стояли слёзы.

— Ах, сударь, вы словно читаете мысли… — Он поднёс к губам чашу с вином. — Ведь именно эти стихи я так часто вспоминаю.

— Нетрудно было догадаться, мастер Пребывающий в Темноте, — ответил Ли, вновь садясь на скамью. — Я ведь сразу понял, что́ вы за личность.

— Как так? — последовал удивлённый, даже испуганный вопрос.

Я ещё раз посмотрел на этого человека, на его одежду и лицо, на руку с чашей и даосское знамя в углу, и мне вдруг стало ясно — он такой же фальшивый монах, как и я. Слова Ли тут же это подтвердили:

— Между парчой и холстом всё-таки есть разница. Ваша беда в том, что вы надели дерюгу поверх дорогого халата, и теперь в прорехах просвечивает золотое шитьё.

Мнимый даос в ужасе посмотрел на рукава, но я поспешил его успокоить:

— Ведь спутник мой говорит образно, любезный брат. Вы позаботились об атрибутике, но облик выдаёт вас с головой. Вот хотя бы длинный ноготь на вашем правом мизинце, ухоженный и даже лакированный. Такие ногти отращивает и холит учёная столичная молодёжь, чтобы сразу было ясно: человек состоятелен и живёт, не пачкая рук. Длинные ногти встречал я и у служителей Вечного Пути, но чистота их всегда была под стать облачению. Тот, кто ходит в грязных лохмотьях, не заботится о лаке, ногти у него будут смотреться запущенно и дико, почти как собачьи когти. Наставники школ, бывает, отращивают их не только на мизинце, а на всех пальцах, чистят и полируют, но так и ходят в шёлке и бархате.

— Неужто меня выдал этот мизинец? — с досадой спросил он.

— Ну что вы! — сказал Ли. — Дело, поверьте, и вовсе в другом. В своё время меня учил досточтимый академик Сун, собравший и передавший нам поэзию Чэнь Циэра, который приходился ему предком по материнской линии. Вы очень похожи лицом на моего учителя, и я сразу же решил, что вижу перед собой его внука.

— Всё так… Моя фамилия также Сун, — смущённо проговорил разоблачённый, — а имя, как я и сказал, Жуцин.

— Я не сомневался, что потомок такого рода получит гражданское назначение, а по вашему невесёлому виду заключил, что назначение это вас не радует, к тому же вынуждает наряжаться невесть кем. Так что же удивительного, что рассуждая о своей участи, вы нет-нет да и вспомните элегию «В летний праздник», дабы облечь свои чувства в слова и подбодрить себя.

— Да будет вам известно, милостивые судари, — произнёс Сун Жуцин, — что с этого года я исполняю здесь обязанности префекта. И горше этой участи трудно себе представить! Когда мой славный предок, Чэнь Циэр, на излёте жизни был оклеветан царедворцами из партии Чжэ, его назначили в суровую северную провинцию Чжао, чтобы он обрёл там погибель. Мой путь лишь начался, но первые страницы словно вырваны из книги, и я сразу повторяю печальный эпилог.

— Ну-ну, друг мой, — утешительно сказал администратор Ли, — не нужно так драматизировать. Партия Чжэ давно уничтожена, злопыхателей при дворе у вас, я думаю, особо и нет. У академика Суна, например, их не было вовсе. Кому желать вашей погибели? Да и назначение вы всё-таки получили не в Чжао, а в Вэй, в самое сердце горной страны. О таком начале карьеры можно только мечтать.

— О, если бы так! Судьба ведь просто надо мной смеётся. Эту префектуру, как вы знаете, именуют Вэйским Коридором — за расположение между тремя областями — и Вэйским Полумесяцем — за очертания. — Он между делом рассыпал соль и прочертил по ней палочкой для еды две пары иероглифов: «Коридор» и «Полумесяц». — От первого названия возьмём первый знак, от второго — второй. Напишем их вместе, пририсуем рожки — и получим «Чжао».

— Ну, что же… — сказал я, сдерживая смешок. — От таких шуток судьбы есть верное средство.

— Какое? — грустно поднял на меня глаза префект.

— Не пририсовывать рожки.

На этой моей пустой остроте разговор мог бы и прекратиться, но странствующий администратор не дал этому произойти:

— Ради уважения к вашему покойному деду прошу вас, поведайте, что вас снедает — и зачем вы, будучи префектом, ходите по заведениям столь низкого разряда, да ещё и изображаете даоса?

Надувшийся было Сун Жуцин недоверчиво взглянул на меня, затем на Ли, взвесил что-то в уме и, смягчившись, сообщил:

— Вы, я вижу, непростые люди и сами чиновники, но отчего-то так же скрываете, кто вы такие.

— На то есть причины, — кивнул Ли.

— У моего маскарада, увы, тоже есть причины. Кайлян был бы неплохим городом, но в нём слишком много Чжао, поверьте мне.… — Префект понизил голос. — Прошлой осенью сюда прибыл некто Лю Сюань из области Чжао, человек весьма состоятельный, сделавший себе имя на войне с бандитами и отмеченный за доблесть самим императорским шурином. Префектурой управлял Цзян Вэньцзы, сам чжаосец, он помог земляку прикупить здесь поместье, обзавестись особняком и даже поставить памятную арку, право на которую Лю Сюаню якобы пожаловал двор. Через некоторое время приезжий изъявил желание изменить имя и отправил в столицу прошение. Теперь он хотел именоваться Сюаньдэ.

Я присвистнул:

— Губа не дура!

По словам Суна, за пару месяцев этот человек стал местным тираном, словно вторым префектом, раздавал распоряжения крестьянам и мастеровым, наводил свои порядки в торговых рядах и ямынях, писари и даже судьи встречали его почтительными поклонами, — всё это господина Цзяна как будто не смущало. Стали говорить, что новоявленный помещик ведёт себя как сущий разбойник: вламывается в дома, берёт, что пожелает, и запросто тащит к себе девиц или женщин, какие понравятся. Те, кто пытался дать отпор или заступиться за угнетаемых, имели дело с телохранителями. Но слухи слухами, а обвинений никто не выдвигал — боялись.

По истечении полномочий Цзян был переведён в другую область, а в префектуру назначили Сун Жуцина. За день до его приезда одну девушку из ремесленного квартала нашли мёртвой. На улицах шептались, что Лю Сюань довёл её до самоубийства. Но как только показывался помещик, шёпот тут же затихал. Нашёлся, однако, студент — звали его Ян Сяфу, — который в надежде на нового префекта изъявил готовность дать показания. Но уже через день его нашли убитым за Восточными Гостевыми воротами.

Вдова студента, не доверяя судьям, подала иск напрямую префекту, заявляя, что подозревает Лю, но ни улик, ни свидетельств Сун Жуцин найти не мог. Сам Лю держался крайне вызывающе. На вызов в ямынь пришёл со свитой, заявил, что ни в чём не виновен и «ещё разберётся с клеветниками». И можно было бы усомниться, действительно ли он причастен к этой смерти, но вечером к префекту пришёл человек, «в честности которого усомниться невозможно», — кто-то из уважаемых и добропорядочных жителей Кайляна, возможно, лично знакомый Сун Жуцину.

Этот человек был свидетелем встречи Яна с Лю и его молодчиками на окраине города, слышал их разговор, обличительные речи студента и угрозы помещика, а после видел и жестокую расправу. Вся беда была в том, что вызвать этого свидетеля в суд правитель никак не мог.

— Само его нахождение в тех местах и в тот час сильно его компрометирует… — осторожно подбирая слова, проговорил Сун. — Заявить об этом в ямыне во всеуслышание было бы немыслимо, от его репутации слишком многое зависит. Я точно знаю правду и не могу её доказать. Поэтому сейчас вы видите меня в таком наряде. Подобно великому Ди Жэньцзе, я переоделся даосом и отправился на улицы в надежде хоть что-то разузнать, увидеть, услышать. Случайно встретить кого-то, кто помог бы мне осудить злодея… Но это как ловить луну чашкой. Я прошёл с дюжину кварталов, побывал не в одном притоне — и всё напрасно.

— Ну нет! — заявил странствующий администратор. — Мастер Пребывающий в Темноте, поздравляю, вы выловили свою луну! Решение всё время было рядом с вами, а теперь оно ещё и перед вами! Не понимаете меня?

— Н-нет… Не совсем… Нет, совсем не понимаю.

Не понимал и я.

— Выйдемте на воздух, — заверил Ли. — Вам очень скоро всё станет ясно.

Глава девятнадцатая. Сун Жуцин соглашается на невероятное; человек, на которого возлагали надежды, терпит сокрушительное поражение

Улицы пустели, город расходился по домам. Поверх крыш восточный ветер, как жадный старьёвщик, волочил изодранный мешок облаков, то и дело просыпал в небо пригоршни звёзд и осколки лун, снова ловил их, укутывал в чёрные лоскуты и тянул дальше.

— Я совсем потерял счёт времени, — прошептал Сун Жуцин с каким-то, как мне показалось, ужасом. — Смею ли просить вас, судари, чтобы вы как можно скорее сопроводили меня в ямынь? Буду рад видеть вас своими гостями, и мы сможем спокойно обсудить дело.

— Само собой, — ответил Ли.

«Как можно скорее», впрочем, не получилось. Префект страшно не хотел попасться в таком облачении на глаза городской страже, и мы, завидев впереди человека с бумажным фонарём или заслышав колотушку, ныряли в переулки, беспрестанно удлиняя путь.

Всё это время я поглядывал на правителя Кайляна — вид у него был испуганный и измученный: голова втиснута в плечи, губы поджаты, глаза смотрят исподлобья, — точно собака, ждущая удара. Но вот показались ворота присутственного места, и государственный муж приосанился, водрузил на лицо маску спокойствия и благодушия. Вороватая, нетвёрдая походка сменилась величавой хозяйской поступью. На мгновение, впрочем, прежний, затравленный вид вернулся, когда мы вступили во внутренний сад и в лунном свете увидели высокую женскую фигуру в роскошном платье и с большим веером — последний был сложен в руках и почему-то напомнил мне дубинку, какой хозяева иногда охаживают непослушных лающих питомцев.

— Где вы были так долго, муж мой? — вопросила дама. Она заметила за спиной супруга нас с администратором Ли, веер тут же распахнулся и скрыл её от глаз до пояса.

— Занимался расследованием, моя милая, — ответил господин Сун, и по интонациям его было слышно, как он отчаянно маневрирует, чтобы и не уронить достоинство, и не занести его слишком высоко. — В городе мне встретились давние столичные знакомцы, господа… Чэнь и Чэнь. Позвольте, милостивые судари, — обратился он к нам, — представить вам мою дорогую супругу, урождённую Фань.

— Я знал о том, что многоуважаемый советник Фань богат сыновьями, — с поклоном молвил Ли, — но не о том, что в саду Семи Музыкальных Сокровищ было скрыто восьмое и столь прекрасное.

Жена господина префекта кокетливо опустила глаза, Сун же подхватил:

— Видишь, милая, это друзья семьи. Я давно хотел их увидеть, чтобы посоветоваться о материях управления, а сейчас особенно рад их визиту — из-за дела, о котором тебе говорил.

— Так вы, господа, прибыли из столицы! Ах, как же я по ней тоскую… — вздохнула жена префекта и вдруг впилась глазами в меня. — Но отчего вы одеты так странно?

— А отчего, милая, так странно одет я? — рассмеялся Сун, поднимая руки и демонстрируя свой даосский наряд. — Государственные вопросы требуют иногда от чиновника одеваться необычно. Помнишь, я тебе рассказывал? Ну, ступай, пожалуйста, теперь и скажи слугам, чтоб подали ужин и протопили флигель. А мы пройдём в кабинет для беседы.

Когда мы расселись в небольшом, но изысканном кабинете средь южных пейзажей и ширм со стихами, странствующий администратор спросил:

— Труп студента Яна ещё у вас в мертвецкой?

Сун вздрогнул:

— Да. Желаете отправиться туда? Просто я думал… не хотите ли вы чаю…

— Конечно, я предпочту чай, — ответил Ли. — Мне просто нужно знать, когда вы собираетесь отдать тело вдове.

— Не позже чем через три дня, — сказал, подумав, префект. — Дольше держать его уже совершенно невозможно.

— Прошу в таком случае назначить заседание суда по делу об убийстве через три дня. Нам потребуется всё то время, что есть в нашем распоряжении.

— Но что, что вы собираетесь предпринять?? — воскликнул Сун в нетерпении.

— Прежде всего, необходимо в точности знать обстоятельства гибели Яна. О чём он говорил с помещиком в последние минуты жизни, какие звучали обличения и угрозы — всё досконально. Нужно, чтобы вы подробно записали то, что слышали… от того человека, который к вам приходил.

— Нет! Нет, господин Чэнь! — взвыл кайлянский префект. — Невозможно! Этот человек не будет выступать свидетелем в суде, и зачитывать его показания нельзя! Мы, кажется, уяснили это в той, первой беседе. И не пытайтесь тратить своё и моё время на то, чтобы меня переубедить!

— Разумеется, — спокойно ответил Ли. — Я прекрасно вас понял ещё тогда. Эти знания — единственное, что есть у вас против Лю Сюаня. Но знание само по себе не доказывает ничего в суде, нужны улики или свидетели. Улики собрать у вас не получилось, свидетелей найти не удалось — кроме одного, который не может открыто обо всём рассказать.

Сун слушал, то и дело кивая.

— Так что, — продолжал Ли, — в этом мире нет ничего, что помогло бы вам избавить Кайлян и себя самого от произвола Лю Сюаня. — Странствующий администратор взглянул на опустошённое лицо префекта, выдержал паузу, затем уверенно заключил: — Значит, ваше решение лежит в мире потустороннем. — И, прежде чем Сун успел возразить, поднял руку и сказал: — Великие судьи нашей небесной прародины, как вам, я думаю, известно, не избегали такого пути. Не чурались допрашивать местных гениев-покровителей, адских духов и даже домашнюю утварь.

— Я вас не понимаю, господин Чэнь! — простонал Сун Жуцин. — Неужели вы говорите серьёзно? Это то самое решение, которое всё время было рядом?

— Совершенно верно. В жизни многое символично. Почему бы в этот день вы и мой спутник Чэнь Лун встретились, одетые даосами? Судьба подсказывает вам выход. Через три дня в суде вы представите и допросите свидетеля, и этим свидетелем станет сам убитый студент Ян Сяфу.

— А я-то уж поверил, что вы мне можете что-то предложить! — вскричал префект. — Но то, что вы говорите, просто нелепо!

Странствующий администратор посуровел лицом, резко поднялся и загрохотал, прохаживаясь по комнате и рубя воздух ладонью:

— Нелепо, сударь мой, взлететь на столичном экзамене и оборвать себе крылья при первом назначении, получить в управление префектуру и жить под чужой пятой. На вашей стороне правда, народ и сам Сын Неба, а против вас самозваный царёк, которому вы сдаётесь без боя, вот что нелепо, господин Сун! Императорский двор — не чашка для метания костей, и ваше назначение сюда отнюдь не случайно: зная о бедах Кайляна, государь полагал вас способным их исправить. И, уж конечно, неслучайно моё присутствие здесь. Через три дня вы либо следуете моему совету, либо предъявляете своего свидетеля. Третий вариант ясен без объяснений, но ради памяти вашего деда я и думать о нём не хочу. По многим правителям в этих местах плачет цензорат, не умножайте же слёзы.

— Но как можно допрашивать в суде… труп?

Господин Ли отвернулся, фыркнул — и лишь когда префект осторожно обошёл его и с поклоном повторил свой вопрос, соблаговолил ответить:

— Труп, разумеется, ничего вам не скажет, но его присутствие необходимо. Говорить за него будет господин Чэнь Лун — всё так же в образе даоса.

Сун Жуцин посмотрел на меня, и я веско кивнул, хоть эта затея нравилась мне всё меньше.

— Но подобные процедуры не предусмотрены уложениями… — протянул префект. — Честно говоря, даже страшно себе такое представить. Что скажут люди?

— Скажут, что, видимо, Бао Чжэн переродился и удостоил Кайлян своим мудрым руководством. Не допускайте только возведения кумирен в свою честь.

— Лю Сюань будет искать заступничества у императорского шурина.

— Какого вы мнения о министре-блюстителе?! — возмутился Ли.

Префект густо покраснел:

— Простите мои бессмысленные речи. Но с областным правителем этот негодяй уж точно накоротке: тот был его начальником в Походе великого отмщения и даже поздравил его письмом на Новый год. Не станет ли мой выпад против Лю Сюаня атакой на вэйского губернатора?

— Вы слышали меня или нет? — Ли раздражённо скользнул по префекту взглядом. — В этом году состоится большая ярмарка для северо-востока. Навести порядок в Кайляне — значит обеспечить стране удобный и безопасный маршрут и обогатить префектуру. Ваша победа нужна государю и народу, а прежде всего — вам. Порою, как говорили древние, нужно осадить Вэй, чтобы спасти Чжао. В вашем случае старая мудрость играет новыми красками.

На этих словах Сун Жуцин сдался. Ещё час мы за чаем обсуждали подробности необычного судебного слушания, префект кивал, беззвучно повторяя сказанное. По тому, как повернулась беседа, он принимал нас теперь не то за чрезвычайных докладчиков Шэн Яня, не то за цензорскую проверку, не то за тайных кураторов, отправленных ему вдогонку, и, разумеется, боялся стребовать хоть какие-то документы, чтобы не оскорбить недоверием. В его взгляде читалось осознание некоей собственной вины — и того, что двое столичных господ сердобольно закрывают на неё глаза. Не спрашивал он и наших подлинных имён и обращался к обоим всё так же — «господин Чэнь».

На следующий день мы запросили по купеческому халату и по широкой шляпе на манер корейских. Префект был в восторге: новые переодевания — новые расследования. Он рвался отправиться с нами в обличье торгового поверенного, но секретарь очень вовремя напомнил ему о других делах.

Когда ворота ямыня остались позади, Ли неожиданно спросил, не помню ли я этого Лю Сюаня по событиям прошлого года. Я припоминал, что в штабе на юго-западе Чжао слышал это имя, но совершенно забыл, в связи с чем.

— Пройдёмся в таком случае до памятной арки, — предложил странствующий администратор и улыбнулся: — Она ведь для того и нужна, чтобы освежать память.

Арка — даже не в три, а в пять проходов! — сама являла собой преступление, если только её проект и впрямь не был утверждён императором. Таких огромных, вычурных мемориалов не ставили, кажется, даже министрам и генералам, разве что в княжеском достоинстве. Основная надпись гласила: «Стойкий в опасности». Над ней возвышались каскады ажурных орнаментов и декоративных крыш, ниже на толстых лакированных столбах была вырезана целая поэма, прокрытая позолотой. Начиналась она так:

Вспомните время небесных воителей дивных — Ратным их делом по праву гордятся сыны! — Годы восстания Жёлтых повязок бесчинных, Что охватило пределы Срединной Страны. Видя стенанья народа и горе вселенной, Ханьский правитель воззвал, государь Совершенный, К витязям славным великой державы в беде. И поднимались над севером неба знамёна, Били врагов удальцы, и блистал, непреклонный, В жарких, жестоких боях богатырь Сюаньдэ.

И так далее. Первые три столба в общих чертах пересказывали хорошо мне известные события конца небесной династии Хань с упором на то, что если та ещё хоть сколько-то смогла продержаться, то исключительно благодаря доблести Лю Сюаньдэ и его побратимов. Далее сообщалось, что потомок этого богатыря живёт сейчас в горной стране и ничем не уступает пращуру:

Вот и сейчас обратился народ за защитой, Вновь удальцам бросил клич высочайший престол, И в стороне не остался герой даровитый, Войско собрал и на дерзких злодеев пошёл. В «диком краю», где резвился грабитель свирепый, Житницы таяли и процветали вертепы, И воцарялся сквернавец в разбойном гнезде, Каждый воитель был ценен в Походе отмщенья, Каждый, как луч, освещал оплетённое тенью, Грозной звездою блистал богатырь Сюаньдэ.

Следующая строфа начиналась словами:

В тесной долине Цзяу, у железного кряжа…

И тут я вспомнил всю эту историю. Как вы помните, первые успехи в Походе великого отмщения принадлежали войскам области Ци, и главной ударной силой были дуншаньские удальцы и индийцы из Цинбао. Шэн Яню требовался скорый натиск с севера и запада, чтобы не уступить всю славу и добычу цисцам, но губернаторы ссылались на нехватку сил. Тогда по чжаоским городам и сёлам прошло воззвание к местным жителям — набирать и тренировать отряды и вступать под знамёна императорского шурина. Лучше прочих преуспел в этом лесоторговец Лю Сюань. Войсковая инспекция отмечала многочисленность его отрядов, идеальный порядок в знамёнах и амуниции, прекрасную выучку. Лю был пожалован знаменем Грозной Звезды и поступил под начало губернатора Вэй, которому особенно пришёлся по сердцу тем, что не докучал просьбами о снабжении.

Когда банду Коронованного Дракона заперли в крепости Семи Туч и командование готовило решительный штурм, Лю поручили заставу на перевале, через который разбойники могли пройти в долину Цзяу. До сих пор эту долину держал байчэнский Го Гучжун, так что тяготы войны почти её не коснулись. По меркам «дикого края» она жила спокойно и даже богато. Но вот войска генерала Го подтянулись на подступы к разбойничьей крепости, заставу заняли силы Лю Сюаня, сам он с небольшим отрядом был вызван в ставку на юге, но так туда и не добрался.

Коронованный Дракон, не дожидаясь штурма, предпринял дерзкую вылазку, в кровавом сражении смёл заставу, перебив воинов Грозной Звезды поголовно, бандиты хлынули в Цзяу, на пути вырезая хутора и унося всё, что попадало под руку, — в очевидном стремлении вырваться на юг и с тыла напасть на лагерь самого Шэн Яня. Едва узнав о происшедшем, Лю малыми силами перекрыл южный выход из долины, успел собрать удальцов по окрестностям и держал оборону, пока не прибыла вэйская армия, заставившая Коронованного Дракона ретироваться.

В стихах на памятной арке всё это было пересыпано патетикой: бывший лесоторговец провозглашался чуть ли не спасителем всей кампании, но в целом сомнений не было — мерзавец и самодур Лю Сюань, невесть что о себе возомнивший, в своё время совершил настоящий подвиг.

Администратор Ли бесстрастно рассматривал арку вместе со мной, затем склонился к моему уху, чтобы что-то сказать, но тут улица пришла в движение, зашумела. Четыре великана несли изукрашенный паланкин, перед которым вышагивал знаменосец, высоко поднимая на древке белое полотнище с синим узорчатым кантом, сделанное так, чтобы как можно больше походить на знамя области Вэй, отличаясь от него в мелочах. Если присмотреться, было видно, что кант несколько шире, узор совершенно иной, да и белый цвет не без прожилок; если же не присматриваться, казалось, следует важный областной чиновник. Знаки на полотнище гласили: «Полководец Грозной Звезды».

— Чтоб он провалился! — тихо выругался лавочник рядом с нами и сплюнул под ноги.

— Скажите, уважаемый, — тут же обратился к нему странствующий администратор, — уж не господин ли это Лю Сюандэ?

— Кто ж ещё, — сквозь зубы ответил лавочник. — Сегодня на стрельбище за Чёрными воротами состязания будут, так господин помещик их никогда не пропускает.

В областях Хань и Вэй зрелищные стрельбы проводятся обычно раз в год — среди знати и соискателей военной должности. Действо это в высшей степени торжественное, можно сказать, ритуальное. Большое поле украшают знамёнами и лентами, возводят башенку для музыкантов, смотровую площадку с навесом для почётных зрителей и несколько открытых ступенчатых возвышений для всех остальных. Выставляют рамы с мишенями — где-то соломенными, где-то кожаными, где-то полотняными. Лучники выходят попарно, кланяются на четыре стороны света и строго в такт музыке приступают к стрельбе. Каждое движение исполнено манерности. Выстрел — задумчивая пауза. Это, безусловно, красиво и призвано демонстрировать добродетели благородного чиновника. И во всём сквозит какое-то презрение к тем навыкам, которые могут пригодиться на поле боя.

Но хоть Кайлян и вэйская префектура, традиции стрельб здесь утвердились совсем иные, заимствованные из соседних Девяти областей. На первом месте — практические умения. Стрельбы проводятся каждые два месяца, без помпы, но зрителей привлекают не меньше. К участию приглашаются все желающие, иногда это хорошая возможность обратить на себя внимание чиновников и начать военную карьеру. В генерал-губернаторстве, где позволяют просторы, устраиваются и конные состязания — лучники поражают мишени на полном скаку, — но на Вэйском Полумесяце их не бывает.

Как мы узнали, для помещика Лю, милостью прошлого префекта, на стрельбище действовали особые правила. В Походе великого отмщения он прославился меткостью, на большом пальце неизменно носил кольцо лучника, дарованное самим губернатором, и в Кайляне выступал последним. Небрежно выходил из шатра для почётных гостей, вставал у черты, требовал переставить мишени чуть подальше — и непременно выигрывал состязание.

— Ещё бы! — буркнул лавочник. — С таким-то луком и стрелами!

— Разве участникам не раздают казённые? — удивился я.

— Нет, у этого всё своё. Ручищи сильные, лук делали на заказ. Да и стрелы особенные — ковал молодой кузнец в долине Цзяу, перед самой той бедой. Потом уж выяснилось, что летят они и пробивают цель куда лучше прочих, так господин Лю их беречь начал. После каждой битвы слугам приказывал искать и приносить его стрелы, они и на вид отличаются. Заказывал, бывало, так другим оружейникам — нашим, кайлянским, тоже, — но всё у них не то выходило. Как про Цзяу речь заходит, господин Лю завсегда плачет — но, сдаётся, не по людям, а по стрелам, каких уж не будет.

Тут он осёкся и боязливо посмотрел на нас.

— И что же, когда состязания? — спросил Ли.

— А вот ежели за паланкином пойдёте, как раз и успеете. Господин Лю прибывает к самому началу.

За большими восточными воротами Кайляна, носящими название Чёрных, уже собрался народ. Мишени уже были расставлены. Стрелков, помимо Лю Сюаня, набралось семь человек, и администратор Ли, вдруг бросив меня в толпе, устремился к регистрационному столу: он собирался принять участие в состязании. Подоспев следом, я услышал короткий спор с писарем, который никак не хотел переделывать бумагу ради нового имени, но в итоге согласился с доводом в виде нескольких монет. Ли обернулся ко мне через плечо и сказал:

— Проходите к зрителям, а после состязаний я вас найду.

Дважды проревела труба, зачастил малый барабан, зрители — чиновники и обыватели — спешили занять самые выгодные места. Мне бы такого не досталось, но кто-то вдруг подхватил меня за руку и повёл на помост, где уже собралась группа корейцев торгового вида:

— Брат, что ж ты тут киснешь! — тараторил по-корейски внезапный провожатый. — У нас ведь и местечко своё! В первый раз, что ли? Сам откуда?

— Яньский, — только и ответил я. — Чин моя фамилия.

— Яньских Кимов знаю, а ещё Чхве, конечно, — обрадовался кореец. — Мы сами чжаоские. Пак наша фамилия.

Малый барабан замолчал, прогрохотал гонг. С моего места хорошо были видны и все девять мишеней на стрельбище, и палатка почётных гостей, откуда сейчас вразвалочку вышел человек при плаще и доспехах и, подняв руку, возвестил начало состязания. Мой новый знакомый счёл себя обязанным пояснять всё подряд и не замолкал ни на мгновение. Чтобы не мешать окружающим, он настойчиво шипел мне в самое ухо, причём настолько невнятно и сбивчиво, что подчас было невозможно понять ни его, ни кого бы то ни было.

Один за другим под крик глашатая выходили к черте лучники. «О, этого я знаю, он в ямыне стражником! — сообщал Пак. — А этого вообще не знаю, кто такой?» И какую же радость вызвало у него (да и у всех зрителей на нашем помосте) появление администратора Ли, представленного как «гаоминский Цзинь Куйчжэ». Вид он имел весьма суровый: рукава и полы подвязаны, как перед боем, на запястьях — наручи, шляпа надвинута на глаза. Мой комментатор сразу же перевёл имя на родной язык и, обращаясь к своим, крикнул:

— Смотрите, ребята, Ким Гючхоль! Видел кто-нибудь раньше этого удальца?

Восемь человек — все, кроме Лю Сюаня — выстроились в линию. Опять пошли барабанные удары. Участники, вскидывая луки и делая по одному выстрелу за раз, по очереди стали поражать свои мишени. Каждому полагалось по три стрелы, особо удачные попадания сопровождались тяжёлым вздохом большого барабана, дотоле спавшего. Впрочем, и сейчас он редко просыпался: посреди состязания налетел ветер и добавил стрельбе непредсказуемости. Но я, с детства привыкший видеть в администраторе Ли какого-то зловещего сверхчеловека, сейчас вместе со всеми Паками твёрдо верил, что «Ким Гючхоль» выступит безупречно и утрёт-таки нос высокомерному кайлянскому помещику.

Вот подошла его очередь.

— Какие ручищи, какая силища! — восхитился мне в ухо Пак. — Сейчас-сейчас! И-и-и… Ну что это такое! Это всё ветер! Вот проклятье!

Господин Ли отстрелялся весьма посредственно и даже ни разу не поразил алого сердца мишени. Паки вокруг меня выли от разочарования. Они винили то погоду, то негодное оружие, но с последним выстрелом было решено, что выступающий — никакой не Ким Гючхоль, а всего лишь Цзинь Куйчжэ, даром что шляпу надел.

Вновь ударили в гонг, и из палатки, поигрывая луком, вышел высокий мужчина в щегольском охотничьем наряде: лазоревый халат, алая безрукавка, тёмно-синие нарукавники и головная повязка с вышитыми звёздами и облаками. Ему полагалось центральное место и средняя мишень из девяти, и прочие участники, выказывая почтение, расступились и отошли в стороны.

— Полководец Грозной Звезды, победитель прошлых состязаний, блистательный господин Лю Сюаньдэ! — объявил глашатай.

— Дистанция всего шестьдесят шагов, — поморщился Лю. — Отнесите подальше, чтоб было хотя бы сто.

Казённые слуги бросились исполнять пожелание. На сто шагов были отставлены все девять мишеней.

Ветер усилился, но помещика это не смутило. Он поднял лук и одну за другой пустил три стрелы в самую середину своей мишени. Большой барабан трижды ухнул, по рядам зрителей побежал гул — смесь восторга и недовольства. Но Лю Сюаню было мало, он едва разогрелся. Четвёртой стрелой он пронзил сердце мишени справа от своей. Пятая досталась той, что слева. Выстрел за выстрелом были поражены все восемь мишеней соперников. Помещик сделал это, не сходя с места и не переводя дух.

— Он опять победил! Опять! — простонал Пак.

Стрелкам было позволено осмотреть мишени. Лю не двинулся с места, многие другие участники тоже, но странствующий администратор изучил свою мишень очень внимательно, словно, по завету древнего, искал ключ к искоренению собственного несовершенства.

Под рёв трубы на стрельбище вышел директор кайлянского управления взысканий и поощрений. Он громко объявил трёх наиболее отличившихся лучников и, обращаясь к помещику, произнёс:

— Драгоценнейший господин Лю! С тех пор как вы избрали Кайлян своим домом, вы всякий раз удостаиваете нас чести видеть вас участником этих состязаний и всегда на них побеждаете. В вашем лице префектура обрела учителя доблести, образец воинской твёрдости и верный ориентир для нашей молодёжи. Посему и первая награда, и слова нашего восхищение по праву достаются вам.

Помещик с лёгким поклоном ответил:

— Победы на этом стрельбище — прямое продолжение побед под водительством министра-блюстителя Шэна и нашего добродетельного губернатора. Но путь к этим победам лежит через постоянные упражнения. Не проходит и дня, чтобы я не сделал выстрела из лука в моём имении. Не проходит и дня, чтобы я в самосозерцании не учился управлять своей внутренней энергией. И знаю: при должном тщании такие победы открыты каждому. Отправляясь раз в два месяца сюда, за Чёрные ворота, я каждый раз мечтаю оказаться не первым, но вторым. Уверен, в положенный срок над Вэйским Полумесяцем взойдёт звезда ярче Грозной, ибо этот край полон талантами, военными и гражданскими.

Речь эта произвела на меня впечатление. Этот человек — при всём своём высокомерии и тех скверных поступках, которые ему приписывали, — умел держаться с величественным достоинством и располагать к себе.

Под звуки барабанов и гонга помещик и старшие чиновники проследовали к своим паланкинам. Слуги Лю Сюаня побежали собирать его стрелы, зрители начали расходиться, Паки почём зря ругали «самозванца», на которого только зря надеялись, а я всё искал его глазами, но встретил лишь у самых городских ворот.

— Что вам довелось увидеть? — спросил он с улыбкой.

— Блистательный триумф и горький разгром, — ответил я.

Ли добродушно рассмеялся:

— Не каждую битву следует выигрывать. Некоторые затеиваются как раз для того, чтобы, волоча за собой копьё, устремиться в бегство.

— И всё же я не пойму. Зачем вам вообще было участвовать?

— Чтобы увидеть чуть больше, чем вы. Жалею, что мой разгром так вас огорчил, на следующих состязаниях лук и стрелы обязательно достанутся вам.

— Полноте, драгоценнейший господин Ли! Стрельба из лука — такое искусство, которому учатся всю жизнь, а я, недостойный, как следует не умею и фехтовать.

— Ну, это легко поправимо! Последнему, если пожелаете, я вас обучу.

Вот это подарок! Я почитал странствующего администратора лучшим мастером клинка из всех, кого я знал, после покойного Юань Мина. Язык мой онемел, и я лишь глубоко поклонился. Он со смехом продолжил:

— Дуншань ещё не близко. По дороге вы научитесь фехтовать, я ручаюсь. Вот только клинка у вас теперь нет. Под даосское платье подошёл бы деревянный, но для моих уроков нужен настоящий. Раз мы задержались в Кайляне, давайте здесь и справим вам оружие!

Спрашивая обывателей, мы нашли лучшего в городе оружейника, мастера Хуна. В его лавке не было сейчас ни посетителей, ни прислуги, а сам хозяин от скуки играл сам с собою в мацзян, раскладывая «четыре речки». Прибытие двух гостей в торговых халатах весьма его приободрило.

— Чем могу служить? — спросил оружейник.

— Мы только что с состязания стрелков, — сказал Ли. — Говорят, вы ковали стрелы для господина Лю Сюаньдэ.

— Было дело, он ко мне обращался, — вздохнул мастер Хун. — Занёс пару своих знаменитых стрел, говорит: «Сделай-ка мне точно такие же». Я ему наковал десяток. Сам занимался, лично, никому не доверил! Он опробовал, сказал: «Всё дрянь». Половину поломал, половину мне потом в лицо бросил. — Тут он усмехнулся: — Высокомерный тупица! Я ведь ему в тот десяток замешал его же стрелу! А он говорит — «дрянь»! Стало быть, и его — дрянь. Моё-то никак не хуже.

— Я участвовал в состязании и нашёл его стрелы превосходными, — заметил Ли. — Но я верю, что вы исполнили всё в точности. Не принесёте ли того, что осталось от десятка? Очень хочется подержать в руках такое сокровище.

Хун покряхтел, порылся на полках, достал длинную коробку и высыпал на стол её содержимое — множество стрел самого разного фасона:

— У меня ведь и лучше есть! Совсем не такие, но гораздо лучше! — говорил он, вороша это богатство пальцами-колбасками. — Но вот этот пяток, смотрите, от заказа помещика Лю. А вот такие стрелы я делал для самого генерала Фань Ланъе, когда ещё жил в области У.

— В У! — воскликнул Ли. — Так нам не стрелы у вас надо покупать, а скорее меч заказывать! Славная уская ковка! Вы, может, знавали и мастера Сюй Чаньпу?

— Как же! Великий был человек!

— Отчего же «был»? Мы виделись с ним в начале зимы, и он, уверяю вас, в добром здравии.

Оружейник расцвёл в улыбке:

— Ну, если вы ещё встретите мастера Сюя, я выкую такой клинок, что будет не стыдно показать ему как весточку от меня, ничтожного! Что вам нужно? Палаш? Рапира? А то ещё, знаете, есть индийские мечи, совершенно не похожие на наши, но, уверяю, ничуть не хуже.

Он, всё так же улыбаясь, широким жестом указал на оружейные стойки.

— Мой молодой друг, — Ли кивнул на меня, — должен выбрать себе по руке. Предложите ему что-нибудь на выбор. На правах хозяина.

Хун, взяв меня под локоть, направился к стойкам, я с интересом послушал рассказы о неизвестных видах оружия, но остановился всё-таки на знакомой мне рапире. Когда мы вернулись к администратору Ли, тот, даже не спрашивая о цене, протянул кошель с серебром.

— Многовато, судари, да ещё и вперёд! — смутился Хун. — Я сделаю на славу, но, право, многовато!

— Хорошее оружие стоит любых денег, хороший мастер — любого доверия, — возразил Ли. — Управитесь за пару дней?

— Работа над клинком не терпит суеты и спешки. Но у торговца, я знаю, каждый день на счету. Ради друзей Сюй Чаньпу сделаю всё, что только смогу. А что со стрелами? Вы, вижу, их уж обратно в коробку собрали. Не приглядели ничего?

— Стрела неверная подружка, а меч товарищ до конца, — присловьем ответил странствующий администратор. — Так я загляну перед отъездом, заберу вашу «весточку».

Я был польщён такой его заботой о моих навыках, но день близился к завершению и казался потраченным совершенно не на то, чего, верно, ждал от нас Сун Жуцин. Когда мы шли по улицам к гостинице, где накануне сняли номера, я с некоторой опаской сказал:

— Вы ведь не собираетесь и впрямь строить весь судебный процесс на допросе покойника?

— Да нет, именно на нём всё и будет построено, — бодро ответил Ли. — Без допроса покойника никакого процесса быть не может. Сейчас мы расстанемся: я вернусь в ямынь, а вы идите в гостиницу. Завтра вам принесут в номер все даосские принадлежности. В полдень встречу вас на рынке. Поставьте там столик с вывеской, наставник Чэнь Лун, чтобы не казалось, что вы меня ждёте.

Уже прощаясь, он спросил, какого я мнения об этом Лю Сюане, и я прямо ответил, что считаю его героем нашего времени, который, увы, сбился с пути. И добавил, что правосудие, конечно, должно учесть как его нынешние злодеяния, так и прошлые подвиги.

— Задержимся тогда ещё ненадолго, — сказал администратор Ли. — Я хочу рассказать вам кое-что.

И он поведал мне поистине ужасную историю, от которой кровь стыла в жилах. Позволю себе пересказать её чуть позже.

Глава двадцатая. Горюющий отец говорит об управах на этом и том свете, преемник князя Яростного добровольно расстаётся с деньгами

На следующее утро в гостиничный номер принесли два больших свёртка. Я ждал увидеть свою мешковину, накануне оставленную в ямыне, а нашёл бирюзовый атласный халат на тёплой подкладке, чёрную шёлковую шапочку, украшенную нефритовой пластинкой с символом журавля, и узорчатую мантию. К сему прилагались метёлка-мухобойка, резной деревянный меч, бутылочки с пилюлями и настойками, зеркала в причудливых оправах, чаши, свечи и благовонные палочки, а также полоски жёлтой бумаги, кисть и киноварь для начертания диаграмм и заклинаний. В другом свёртке были складные конструкции: просторный столик и сидение, заплечный короб с навесом от дождя и даже составное древко с чистым знаменем. Хоть выходи сейчас же из ворот и колдуй по городам и сёлам. Тем более что тут же была и грамота, дозволявшая мне — точнее человеку по имени Чэнь Лун — заниматься даосской практикой в любых префектурах области Вэй.

Последняя сразу же пригодилась: едва я расположиться на рыночной площади, как местные волхвователи подошли с вопросами, кто я, откуда родом и не многовато ли себе позволяю. Предъявленный документ был им в новинку. Самый старший из подошедших, подслеповатый сыч с жидкой бородёнкой, долго щупал бумагу и выспрашивал коллег о почерке и печатях. Затем, посовещавшись в сторонке и рассудив, видимо, что у властей я на особом счету, все разошлись по местам. Но в мою сторону то и дело летели косые взгляды, особенно когда к моему столику подходили клиенты. Я, честно говоря, и сам не знал, что мне с ними делать: кудесить было противно, а брать за это деньги — противно вдвойне. Но публика, увидев на рынке новое лицо, так и липла. Большую часть удавалось отсеять, заломив на свои услуги непомерную цену, но один человек, глава ремесленной гильдии, никак не отставал.

— Нельзя ли, — спрашивал он, — так зачаровать ворота дома, чтобы люди просто проходили мимо, не обращая внимания?

— Милейший, да что это с вами? — изумился я. — Не ваши ли вывески видно с другого конца улицы? А некоторые ещё пристраивают башенку с флагом, лишь бы дом был заметен издалека! И вы меня просите отвадить посетителей?

— Так если бы вы, наставник, на первый вопрос ответили, я задал бы другой. Мне надобен такой талисман, чтоб при случае вывесить на ворота, а потом, значит, снять.

Я понял, о чём он, и хотел даже в шутку спросить, не нужен ли ему отворот персонально от Лю Сюаня, но вместо этого сказал, что такое вполне возможно, будь сегодня подходящий день, и заверил, что послезавтра сумею избавить его от ненужных визитёров.

Увидев, что кто-то ушёл от меня довольный, к столику приблизился ещё один человек.

— Сударь даос, — обратился он, — у меня беда! С сыном беда! А помочь никто не берётся…

Вид у него был очень встревоженный, и мне стало его жалко. Выяснилось, что он хозяин хутора в предместьях Кайляна и знавал покойного Ян Сяфу, помогал тому в голодное время, а студент в благодарность учил его детей грамоте.

— Оно бы и неплохо, — говорил хуторянин, — да вот накануне слышу от старшего сына: «Отец, купите мне кистей и тетрадей, достаньте учёных книг, я намерен держать экзамен». «В своём ли ты уме, крошка Чжань? — спрашиваю. — У нас другое дело: поля, огороды, скотина. Рук не хватает, живём небогато, а ты теперь будешь горбить спину над книгой?» Сын ни в какую. Что ни делает по хозяйству — всё у него из рук валится. И то хандрит, то злится.

— По юности всякое бывает, — ответил я.

— Так-то оно так, наставник. Но тут я вспомнил, что в ночь, когда погиб господин Ян, сын мой, возвращаясь из свинарника, оступился, упал в яму и крепко ударился о камень. Мы уж думали, насмерть расшибся, сутки пролежал в постели ни жив ни мёртв, а потом такое и заявил. Вот я и смекнул, сударь даос: в загробной управе напутали — у нас же такое бывает — и приладили в тело Чжаня душу студента Яна. Вы, наставник, я вижу, человек солидный. Могли бы запрос отправить в Мрачные чертоги, чтобы нам душу сына воротили?

— Вздор, милейший! Будь у вашего сына душа Ян Сяфу, он бы себя с вами как чужой вёл.

Хуторянин задумался. Потом покачал головой:

— Господин Ян был человек головастый. Увидел, где душа его оказалась, сразу всё понял. Былого не воротишь, а на какой горе стоишь, такую, как говорится, и песню пой. Я ему и при жизни как родня был, теперь-то ему зачем меня чуждаться?

— Хотя бы затем, чтобы доложить в ямыне, кто его убил.

— Кто ж поверит? Чиновники, сами знаете, народ недоверчивый. Да и благородный человек обиды не вспомнит. Дали другое тело — и хорошо. А ему уж, конечно, не со скотом охота возиться.

— Погодите, я справлюсь в потусторонней управе, — сказал я и начал выводить киноварью по жёлтой бумаге слова и завитушки.

Хуторянин посмотрел вокруг и полез в кошелёк:

— Много-то у меня нет, наставник, но что есть…

— Погодите с деньгами. Сообщите лучше имя вашего сына, год, месяц, число и час рождения. Да о студенте Яне расскажите. Написать ведь нужно обстоятельно, иначе в царстве мёртвых опять напутают.

Он поморгал, достал из-за пазухи заранее приготовленный гороскоп Чжаня, потом сказал:

— Про Ян Сяфу я, наставник, знаю неточно. Лет ему было двадцать пять, тридцати ещё не было, из хорошей учёной семьи. И метил высоко, на областной экзамен, а то и столичный, зубрил каноны, на кайлянскую службу не разменивался. Женино приданое на учёбу спустил. Сами посудите, сударь даос, разве такой судьбы сыну пожелаешь?

— Как знать. Высокий-то фонарь далеко светит.

— Да кабы светил! А Ян Сяфу, хоть и книжный человек, ни в шёлк не оделся, ни рисом не наелся. Будь в чиновники прямая дорога, кто б туда не хотел? Мы тем более люди честные, не торгаши, не наймиты какие, живём от земли. Но сам к экзамену неужели подготовишься, неужто научишься как надо? Всё ж мудрёное; нашим, простым умом не дойти. Деньги учителям рассуёшь, да толком и не сдашь. Господин Ян, вон, и учёный был, а областной экзамен не единожды провалил.

— Жил, стало быть, в нужде? — спросил я, не уставая чертить «письмо в потустороннюю управу». Разговор стал мне гораздо интереснее.

— А как же, — вздохнул хуторянин. — В нужде и в тоске. С детства любил он дочку соседей наших, девицу Жу. Славная девчонка, и мать у неё была работящая, да вот папаша в кабак захаживал, так что денег в семье не водилось. Старый секретарь Ян Шуци сына хотел получше обженить, не на голодранке, так что сосватал за него дочку учителя Ма. Очень хорошая партия, приданое неплохое, а молодка мужа во всём поддерживала, говорила: «Учись старательно, в этом твоя душа. Придёт время, найдётся твоему таланту достойное применение, тут и тебе будет почёт, и мне счастье». Как померли их родители, стали проедать наследство, да кое-что жена добывала рукоделием. При прошлом нашем правителе, Цзян Вэньцзы, господин Ян работать никак не хотел, всё время на учёбу тратил, и жена ему говорила: «Правильно поступаешь! При этом Цзяне нет в префектуре человечности, а где человечности нет, там честный книжник не подвизается». Словом, во всём была на его стороне, и он всегда с ней обращался с большим уважением и благодарностью. Любви только не было. Любить он продолжал девицу Жу.

— То есть у вас он мимоходом бывал, а хаживал к вашим соседям?

— Нет-нет! Студент Ян был человеком честным, от жены вот так не бегал. Да и нет у нас больше соседей. Мать у них померла, папашу за игорные долги прижали, вот он дочку и продал в местный увеселительный дом, а сам исчез. Господин Ян оттого ещё больше тосковал и казнился. Ведь женись он на ней тогда, всё б вышло иначе.

— Служил бы сейчас в каком-нибудь городском управлении?

— Это вряд ли. Уж очень он несправедливости не любил, а её при старом префекте многовато было. Может, при новом что изменится. А в прежние-то годы заслышит Ян Сяфу, что кого-то зря обижают, — похлёбку бросит, побежит в ямынь заступаться. Ведь ни крестьянин, ни мастеровой закона толком не знают, ни слова за себя сказать не умеют. Их что палками бей, что в тюрьму бросай, так и думают, что им такое, значит, полагается, есть на них вина или нет. А студент Ян уложения знал назубок. Кого оправдать сумел, кого от пытки избавить. Ни судей городских, ни господина Цзяна не любил, да и они его не чествовали. А уж как добавился этот помещик Лю Сюань… дэ…

Тут он испуганно замолк, совсем как давешний лавочник.

— Что там с Лю Сюаньдэ? — спросил я.

— Да нет, нет, ничего. Говорю, помещик Лю Сюаньдэ — человек заслуженный. И арка, вон, ему стоит какая! Таких бы побольше.

— Н-да?

Хуторянин сглотнул и часто закивал. Я дописал каракули на жёлтой бумаге, положил её в чашу и сжёг.

— Ответ придёт послезавтра, тогда и расплатитесь.

— А если у Чжаня всё-таки своя душа, а не студента Яна, — забеспокоился хуторянин, — вы не дали бы мне талисман или пилюлю, чтоб эту учёную дурость из головы его вывести? По миру ведь пустит, стервец!

— Послезавтра, — твёрдо повторил я.

Не успели мы попрощаться, на рынке появилась команда судебных исполнителей во главе со старшиной. Их было довольно много, такое само по себе бросается в глаза. Народ притих. Хуторянин бросился к моему столику, склонился ко мне и, глядя в глаза, со страданием в голосе заверил: «Я очень люблю господина Лю Сюаньдэ», — после чего со всех ног бросился с площади, тем более что один из приставов направлялся в нашу сторону. К слову сказать, по человеку из ямыня стояло теперь у каждого площадного гадателя.

Я поднял глаза на пристава, вставшего рядом со мной, и с удивлением узнал в нём администратора Ли. На мой вопросительный взгляд он лишь улыбнулся и незаметно сунул мне в руку сложенный лист. Меж тем старшина поднялся на помост и, прочистив горло, известил, что «все лица монашеского звания и чародейских профессий» в срочном порядке обязаны прибыть для беседы с господином префектом. Часть приставов двинулась дальше, к городским молельням, остальные же помогли нам собрать вещи и организованно вывели с площади колонной по двое.

Сейчас будет уместно сделать отступление и рассказать о ещё одном деле, за несколько дней до того всколыхнувшем Кайлян, но никак не связанном с убийством студента Яна.

Практически во всех городах горной страны можно найти капище местного гения-покровителя. Его почитают хранителем стен и общего благополучия. Зачастую в этой роли выступает какой-то видный деятель прошлого, так или иначе связанный с городом. В Кайляне таковым был один из прошлых префектов, Хуан Боцзянь, неутомимый искоренитель бандитов, умерший в должности при государе Осиянном и известный в посмертном титуле как князь Яростный. Как выглядел Хуан Боцзянь при жизни, сказать не могу, но статуя в его храме изображала грузного высокого человека в просторных одеяниях, брови сурово сдвинуты, рот искривлён, в одной руке меч, в другой — даосский жезл исполнения желаний. Последний добавили позже по совету областного ревизора, который нашёл получившийся облик чересчур свирепым. Жезл, выполненный из золота и нефрита, чуть меньше локтя в длину, просто вложили в руку статуи, смотрелся он не слишком естественно, но хотя бы давал надежды, что хранитель намерен не только карать, но и дарить благодеяния.

Вскоре после прибытия Сун Жуцина на Вэйский Полумесяц этот жезл пропал. Монахи, состоявшие при храме, не сразу рассказали об исчезновении. Настоятель вначале провёл внутреннее дознание, но ничего не выяснил и вынужден был поведать обо всём властям. Народ пришёл в смятение и ужас, восприняв происшедшее как крайне дурной знак. Господин Сун поручил расследование двум судьям сразу, но запретил трогать монахов. Настоятель утверждал, что в храме всё время находились два человека из братии, а двор четырежды в день подметался. Ни подозрительных людей, ни подозрительных следов нигде не было. И, конечно, судьи не смогли найти похищенный жезл. Народ, однако, волновался всё больше, и делом занялся сам префект — совершенно не зная, с чего начать.

Беда в том, что всё это время жезл исполнения желаний находился во внутренних покоях его ямыня.

А произошло это вот как. Получив назначение в Кайлян, Сун Жуцин выехал из столицы в сопровождении домочадцев, в том числе был с ним любимый племянник его супруги, молодой господин Фань Цзиши, человек миловидный, но весьма легкомысленный. Отец его, цензор Фань, полагал, что жизнь в провинции избавит чадо от столичных соблазнов, а помощь дяде в делах управления привьёт ответственность и государственный ум.

Но Фань Цзиши страдал тлетворным недугом: он был вороват и порою не мог сдержаться и не присвоить себе то, что плохо лежит. Пока он брал вещи слуг и родни, на это смотрели снисходительно. Вся тяжесть его душевной болезни вскрылась здесь, в Кайляне, где Сун Жуцин поручил ему сделать подношение храму гения-покровителя и возжечь благовонные палочки перед идолом князя Яростного. Заметив, что драгоценный жезл не закреплён в руке статуи, Фань Цзиши загорелся желанием его похитить. После воскурения благовоний он с разрешения настоятеля подошёл к истукану и, склонившись перед ним, стоял весьма долго, моля ниспослать городу всевозможные блага. При этом он незаметно взял предмет своего вожделения и скрыл в рукаве, после чего с довольным видом покинул капище. Пропажу настоятель заметил не сразу — и даже не посмел заподозрить в чём-то родича правителя.

Сам же Фань Цзиши, как только вернулся в ямынь, отошёл от приступа своей постыдной страсти и с рыданиями передал жезл господину Суну. Тот теперь не знал, что и делать, на всякий случай отослал племянника с письмом в Тайцзин и стал просто ждать, надеясь попутно найти решение. Вернуть монахам драгоценность, не указав, где и от кого её получил, он не мог, подстроить «случайную находку» не умел. Всё громче звучали требования арестовать и пытать монахов, но Сун Жуцин страшился обрекать невинных на мучения, тем более что в муках кто-то из них мог бы вспомнить о молодом господине Фане. И тут очень удачно возникли мы с господином Ли.

Странствующий администратор, решив обличать убийцу студента Яна с упором на мистическое, посоветовал правителю, и как раскрыть дело о пропавшей реликвии. Итак, всех городских монахов и гадателей собрали и рассадили во дворе ямыня. Ворота оставили открытыми, и толпа собралась приличная. Господин префект вышел к нам и сообщил, что минувшей ночью видел во сне князя Яростного, и тот грозно потребовал отыскать его жезл сегодня же, но при этом воздержаться от пыток.

— Жезл исполнения желаний — не просто драгоценность, но сокровище метафизическое, — важно произнёс Сун Жуцин. — Посему и счёл я возможным обратиться к вам, наставники. Даю вам полчаса на подготовку, после чего готов слушать ваши советы. Тот, кто поможет до заката вернуть потерянное в храм гения-покровителя, получит в награду пятьдесят лян серебра. Тот, кто, взявшись гадать, будет сбивать нас с толку, получит пятьдесят палок.

Из записки, которую Ли передал мне на рынке, я уяснил суть дела, узнал, куда префект перенёс похищенный жезл, и понял, что преступника в этом преступлении быть не должно. Остальное препоручалось моей находчивости.

Когда закончилось отведённое префектом время, гадателей стали выкликать по одному. Некоторые, как нерадивые ученики, мычали и испуганно озирались, другие говорили уверенно и веско, но большинство ответов сводились, в общем-то, к тому, что для такого прорицания требуется другое время, другой день и масса сложнейших приготовлений. Подслеповатый старик, приходивший ко мне на площади, сделал смелый шаг и объявил, что жезл не покидал пределов Кайляна. Префекту это понравилось, и гадатель получил небольшую награду. Видя это, следующий прорицатель даже назвал адрес — место, где, как оказалось, торговали краденым, — и правитель без колебаний отправил туда четырёх приставов, но напомнил про пятьдесят лян и пятьдесят палок. Звучали и другие адреса, по каждому выходили судебные исполнители. Наконец очередь дошла до меня.

— Я вопрошаю души, в том числе души священных предметов, — сказал я с поклоном. — Прошу господина префекта написать разрешение душе похищенного жезла пройти в ямынь. Сейчас она ждёт у ворот и не решается миновать каменных привратников.

Сун Жуцин охотно составил разрешение, бумагу передали мне, и я сжёг её в чаше. Прошло немного времени. Гадатели и зрители зашептались. Я вновь поклонился:

— Душа похищенного жезла сейчас здесь, но не находит себе места. Ей нужно тело. Прошу принести предмет, подобающий ей.

— Что же за предмет может ей приличествовать?

— Известно, что даосский жезл, исполняющий желания, берёт начало от чесалки для спины и сходен с нею формой.

— Принесите мою чесалку из внутренних покоев! — потребовал Сун.

Предмет передали мне, и я положил его на широкую дощечку, расчерченную на сектора на манер «земной тарелки» — основания геомантического компаса. Было бы, конечно, эффектно, если бы чесалка сама легла в нужном направлении, но вместо этого я подвигал её пальцем, всякий раз спрашивая: «Так ли? Так ли?» Все собравшиеся, в том числе префект, следили за мной затаив дыхание.

— Душа похищенного жезла указала направление, где следует искать её тело. Прошу господина префекта отправиться со мной, поскольку мне было указание, что жезл можете взять в руки только вы сами.

— Ну, что ж, я согласен, — сказал Сун Жуцин. — Но помните о награде и наказании.

Толпа быстро переместилась на улицу. Я встал, держа на руках дощечку с чесалкой, и медленным, но уверенным шагом направился к выходу. Правитель занял место рядом со мной:

— Указывайте путь, наставник Чэнь! — провозгласил он. И еле слышно шепнул: — Сейчас на восток, потом третий поворот налево — и до конца.

Вокруг нас шли оставшиеся приставы, монахи из храма князя Яростного и бесчисленные зеваки. Мы прошагали полгорода на север. Префект хранил чинное спокойствие, по другую сторону от него шёл администратор Ли. Показалось место, указанное в записке, — пустующие и заколоченные казённые склады. Говоря как бы от лица потусторонних сил, я повелел господину Суну взять светильник и войти в одиночку. Кто-то сказал, что это может быть опасно, но префект тут же схватил бумажный фонарь и потребовал распечатать и открыть складские ворота. Не прошло и пяти минут, как он торжествующе возвратился, держа в руках золотой инкрустированный жезл.

— Как же наша святыня оказалась здесь? — недоуменно спросил настоятель храма.

— Её принёс сюда человек, томимый безумием, — ответил я. — Но это было не похищение, а воля князя Яростного. Так через жезл, исполняющий желания, было изъявлено желание, и оно должно быть исполнено.

— Вот как? — сказал Сун Жуцин, продолжая улыбаться.

— В первый год вашего правления на месте этих складов надлежит возвести трёхступенчатую башню Поиска Талантов с народным училищем и павильонами Музыки и Каллиграфии. Ибо защита города начинается с выявления достойных и крепнет заботой об образовании.

— Пусть будет так, — резюмировал префект. — И дабы не отягощать местные гильдии денежными сборами, я оплачу строительство из собственных сбережений.

«И сбережений семейства Фань», — мысленно добавил я. Приемлемая плата за улаженный скандал. Толпа радостно загудела. В мой адрес и в адрес правителя звучали хвалы. Сун Жуцин собственноручно возвратил реликвию статуе своего далёкого предшественника и под одобряющие возгласы передал мне пятьдесят лян серебра, которые я тут же пожертвовал на возведение училища.

И было более чем естественно поэтому, что, когда на следующий день в суд потребовалось доставить даоса, префект обратился ко мне, а не к кому-то другому.

Глава двадцать первая. Бутон, лоскут и клеймо запечатывают судьбу негодяя; достойный получает почётную должность

Слушание по делу об убийстве студента Яна давно началось. Перед столом, за которым восседал господин Сун, на коленях стояла плачущая вдова. Поодаль, скрестив руки на груди, возвышался Лю Сюань с двумя телохранителями за спиной. У входа в зал толпился народ — городская беднота, разнорабочие и лоточники. Более презентабельную публику — гильдейских старшин и мастеров, богатых лавочников и, конечно, представителей книжного сословия — пустили внутрь. В самых дверях я прошёл мимо надушенной девицы в дорожном плаще поверх открытого платья. Её лицо было бы миловидным, если б не густые слои белил, румян и сурьмы, нанесённых кое-как, а сейчас к тому же растекавшихся от слёз. Рядом, то и дело толкая её в бок или дёргая за рукав, стояла полнотелая женщина лет пятидесяти, накрашенная столь же безвкусно, с недовольным лицом и бегающими глазками. Я сразу понял, кто это такие.

Приняв мой поклон, Сун Жуцин с важным видом произнёс:

— Наставник Чэнь, вчера вы помогли нашему городу обрести пропавшую реликвию, сейчас я обращаюсь к вам с другим. Один из жителей Кайляна, студент Ян Сяфу, был злодейски убит. Минуло уж несколько дней, но доискаться правды так и не удалось. Этой ночью двум моим домочадцам было видение загробной канцелярии, где им сказали, что нераскрытое убийство не позволяет душе погибшего своевременно предстать пред очи князя Яньло — и если дело не будет раскрыто до заката, все должностные лица префектуры отправятся в ад для разъяснений.

В толпе встревоженно зашептались. Префект выждал несколько секунд и добавил:

— Возможно, впрочем, что это пустой сон, ибо не каждому сновидению стоит верить. Вы знаток по этой части. Скажите, где сейчас пребывает душа убитого студента?

Я вновь поклонился и, встав лицом к востоку, начал раскладывать свой столик и гадательные принадлежности. Вдруг Лю Сюань сказал:

— За чем же дело стало, господин Сун? Если власти оказались в столь трудном положении, я немедленно отправлю своих людей: они прочешут восточные окрестности и до захода солнца найдут вам бандитов, убивших несчастного Яна.

Префект растерялся. Я уже настроился на сановитую неторопливость, но вынужден был выручать его из неловкого положения и, наскоро черкнув по жёлтой бумаге, сообщил:

— Душа Ян Сяфу не покинула Кайлян и сейчас находится у самых ворот этого ямыня.

Сун Жуцин словно проснулся, оставил реплику помещика без ответа и с живостью спросил меня:

— Зачем же это? Неужели убитый жаждет мести?

— Ни в коем случае. Он хочет дать показания и ждёт вашего письменного дозволения на вход.

Пропуск был тут же выписан и сожжён. Толпа заволновалась сильнее. Показания от самого убитого! Вдова подняла голову и смотрела на меня с испугом и надеждой одновременно — как и заплаканная девица в дверях. Выждав немного, я сказал, что душа Ян Сяфу явилась в зал и ищет себе пристанище. Кто-то из первого ряда пробормотал, что таковым, конечно, может быть только человеческое тело. Пошла новая волна перешёптываний: мало кому хотелось уступать, пусть и на время, собственное тело чужой душе. Но префект хлопком по столу установил тишину.

По его приказу из мертвецкой доставили труп студента Яна. Разложение уже началось, так что встал тошнотворный смрад. Я украдкой бросил под язык припасённую пилюлю, чтобы притупить ощущения и не допустить рвотного позыва, ведь находиться рядом с мертвецом мне предстояло ещё долго. Закреплённого на большом деревянном щите, его поставили вертикально, но лицом не к префекту, а к зрителям. Новенький долгополый халат и широкая головная повязка скрывали большую часть ран, но, право же, достаточно было взглянуть на лицо Яна — жуткое месиво, ни одного целого места!

Кое-кто в толпе отпрянул и даже вышел вон, другие, напротив, подошли ближе. Лю Сюань брезгливо поморщился и, закатив глаза, покачал головой. Он выглядел совершенно спокойным, даже скучающим, а вот его телохранители теперь переглядывались.

Я взял моток красной нити, повязал её на запястье себе и мертвецу, так что мы оказались как бы связаны, начертал ему на повязке и халате несколько символов, пощупал холодное запястье, на мгновение приложил палец ко лбу и сказал как можно спокойнее:

— Пульс практически неощутим, в мышцах почти нет жизненной силы, но мысли ясны. Угодно ли господину префекту выслушать такие показания?

— Разумеется! — с готовностью в голосе ответил Сун, закрывая лицо рукавом. — Буду признателен, наставник Чэнь, если вы их озвучите.

Я растёр золотую краску, взял кисть о двух концах и проставил по жирной точке на губы трупу и себе. После чего зажёг несколько благовонных палочек и, отбивая ритм деревянной погремушкой, низким голосом произнёс:

— Кайлянский студент Ян прибыл на суд правителя префектуры и готов отвечать.

Администратор Ли успел поделиться со мною сведениями о манере речи убитого и характерных оборотах, благо в ямынях тот успел побывать немало.

— Господин Ян, — сказал Сун Жуцин, опуская, наконец, рукав, но стараясь не смотреть на мертвеца, — благодарю вас за усердие в деле восстановления справедливости. Ваши показания особо ценны, хоть вам, конечно, и тяжело их давать. Расскажите же, как вы были убиты за восточными воротами города.

— Господин префект, — ответил я всё тем же низким голосом, — в день убийства я не выходил за ворота Кайляна, и тело моё вывезли вон уже бездыханным. Вечером того дня я был в увеселительном доме «Пионы» госпожи Ху…

Толпа ахнула. В глазах вдовы полыхнула ненависть. Вскочив, она начала обвинять меня в шарлатанстве и напраслине на её мужа и даже объявила, что я подкуплен помещиком Лю. Я ожидал такой реакции и спокойно продолжал, не меняя голоса:

— Милая, я всегда оставался тебе верен, тебе не в чем меня упрекнуть. Сейчас ты мешаешь мне говорить, хотя слова даются мне с трудом. Пусть за меня расскажет Жу Сяофэй.

Вдова застыла с открытым ртом; администратор Ли, стоявший рядом в числе приставов, взглянул на меня и с интересом поднял бровь; а Сун Жуцин с неподдельным изумлением воскликнул:

— Кто это ещё?

И тут, рванувшись из рук спутницы, пытавшейся было её удержать, к судейскому столу устремилась заплаканная девица в плаще:

— Ничтожнейшая Жу Сяофэй, артистка по прозвищу Бутон Шиповника, готова свидетельствовать, господин префект, — заговорила она, стоя на коленях и перемежая слова и всхлипывания. — Мы с убитым господином Яном знали друг друга с детства, очень дружили, любили друг друга… как брат и сестра. Отцу пришлось продать меня в «Пионы», и господин Ян, по тёплой своей привязанности и благородству, порою приходил удостовериться, что меня не обижают, и, хотя жил небогато, приносил иногда лян-другой серебра, чтоб рано или поздно я могла выкупиться из заведения. — Она помедлила и продолжила: — Господин Ян приходил под чужим именем, боялся огласки, могли пойти лживые слухи. Я потому до сих пор и молчала, но вот он сам попросил, и я рассказываю…

Сун Жуцин через слугу передал ей платок, чтобы утереть слёзы, уселся поудобнее в кресле и спросил:

— Так что же, он навещал тебя и в тот вечер?

— Точно так, господин префект. Он сел у двери, а я пошла заварить ему чаю. Он любил чай с жасмином, и я всегда держала такой при себе. Но не успела я поднести ему чашку, как он услышал с лестницы голос и, коротко со мной попрощавшись, выбежал в коридор.

— Чей это был голос?

— Господина Лю из поместья Лэйсин.

— Что ты мелешь, дурёха! — крикнула от входа женщина, бывшая с ней. Она поспешила вперёд, на ходу приговаривая: — Что ты вдруг взялась рассказывать про почтенного господина Лю Сюаньдэ! Его и не было у нас, и голоса ты его знать не можешь! — И, подойдя к девице Жу, отвесила ей оплеуху.

— Это что ещё такое! — вспыхнул префект. — Ты ведь хозяйка заведения, по фамилии Ху? Приставы, дайте-ка ей для начала двадцать палок за неуважение к суду, а позже мы ещё потолкуем.

— Простите, простите, кормилец! — испугалась женщина. — Не знаю, что за наваждение на меня нашло, пощадите! Сейчас и сама вспоминаю, что господин Лю действительно заходил к нам, но не в тот вечер, а накануне.

— Двадцать палок, — повторил с какой-то злобой Сун Жуцин. — Ещё раз без спросу откроешь рот — и попрощаешься с разрешением на работу своего притона. На тебя, Ху Чжан, многие жалуются, и наказание твоё — вопрос времени.

Под одобрительный гул и даже смешки приставы выволокли женщину из зала на экзекуцию. Префект вновь обратился к Жу Сяофэй:

— Ничего не бойся и продолжай. Откуда тебе известен голос господина Лю?

— Он часто приходил в «Пионы» за красавицами. Подружки, заслышав его голос, бросались по своим углам, а если их выкликали, шли заплаканными. В поместье Лэйсин с ними, я знаю, обращались плохо, даже били, но госпожа Ху очень дорожила знакомством.

Лю Сюань фыркнул:

— Я этого так не оставлю. Господин Сун, после этого слушания я незамедлительно подам иск о клевете.

Но префект даже не посмотрел в его сторону.

— Почему же господин Ян, услышав голос господина Лю, бросился в коридор? — спросил он у девицы Жу.

— Он, кажется, хотел заступиться за моих подруг, которых как раз выводили из комнат. Но больше я его не видела.

Я вновь подал голос от лица убитого:

— Спустившись, я уже не застал Лю Сюаня, у дверей стоял его паланкин, туда сажали девушек, но сам Лю с двумя телохранителями решил прогуляться, я догнал их в переулке у суконных складов и окрикнул. Сказал: «Мерзавец, мучишь других, хотя тебе бы держаться тише воды и ниже травы! На суд приходи в парчовом халате с леопардами!»

— Ваш прорицатель сочиняет небылицы, — с пренебрежением сказал помещик. — Такое бывает. Говорят, площадные гадатели в итоге сходят с ума.

— Все эти месяцы, Лю Сюань, ты расхаживал по городу в жалованном халате военного чиновника, — прогремел я, — и вдруг совсем перестал его носить! Так я напомню. Как-то на рынке ты повстречал девицу, жившую в семье подёнщика Цуня, и преследовал до самого дома. Я увидел, как ты туда вломился, но когда поспешил за тобой, меня избили твои молодчики. Тогда я пошёл на рыночную площадь, где видел Цуня, и вернулся вместе с ним.

Эту историю в деталях мне только прошлым вечером рассказал администратор Ли. Префект её не знал и смотрел со всевозрастающим удивлением, но, повинуясь логике слушания, потребовал привести подёнщика Цуня. Приставам не пришлось искать его по городу: подёнщик — кадыкастый человечек в перелатанной ветхой куртке, так и пришедший в суд с сумкой через плечо и повязкой наймита на лбу — протолкался через ряды зрителей и, распростёршись перед столом правителя, стал пересказывать трагические события того дня:

— Когда мы пришли, кормилец, дверь была заперта изнутри. Пришлось звать соседа-плотника, чтоб он нам помог открыть. Племянницу там нашли уже мёртвой. Господина Лю Сюаньдэ я не видел. В доме, конечно, беспорядок был, как будто драка прошла, но разве я о том думал, когда девочку нашу из петли вынимал?

— А что же халат с леопардами? Дома, что ли, у вас был этот халат? — нетерпеливо спросил Сун.

— Нет, что вы! — зачем-то улыбнулся Цунь, настолько натужно, что тяжело было смотреть. — Откуда же халат!

— Не было ли чего при покойнице?

— В руках она лоскуток держала вроде заплатки. И записку ещё, но я, кормилец, читаю больно плохо. Племянница-то — она родом из Тайхо, грамотная была. С нами жила, как сироткой осталась. А я читать не мастер.

— Но при вас был студент Ян, он-то наверняка прочёл вам содержимое записки.

— Прочёл! Прочёл! — сглатывая закивал подёнщик. — Но я уж скоро забыл. Не о том думал, сами понимаете, когда на девочку нашу глядел. Господин Ян звал в ямынь идти, но какой тут ямынь… А девочки всё равно не вернёшь. В тот же день гроб поставили и сожгли тело, как полагается, вместе с её вещами, этим самым лоскутком и запиской. Господин Ян помнит, он ведь это мне потом и посоветовал, кормилец. Я хотел поскорее всё сделать, пока жена с ребятишками у родни гостит, так господин Ян мне помог. Гроб покупал, крышку закрывал и читал над ней из своей учёной книжки.

— Так вы сожгли все вещественные доказательства?! — в ужасе воскликнул Сун Жуцин.

Я вновь потряс погремушкой и попросил суд доставить из дома студента «Книгу обрядов». Помещик Лю скривился в ухмылке и сказал:

— Живые отвечают не то, что полагается, — вся надежда на мёртвых. Сейчас, глядишь, показания даст и племянница.

В общем-то, он не ошибся. Принесённая книга была заложена на двух страницах: в самом начале и ближе к концу — префект, разумеется, открыл на первой закладке и вынул из книги красный узорчатый лоскут:

— Теперь, господин Лю, давайте отправим посыльного в Лэйсин, чтобы суд посмотрел на ваш парчовый халат.

— Не стоит, — ответил Лю. — Этого халата у меня больше нет. Позавчера я подарил его нищему странствующему монаху. Милостыня ведь считается добродетелью, а не преступлением?

В руках Сун Жуцина тут же оказалась вторая закладка — исписанный кусок белой материи. Подёнщик моргал и тряс головой, силясь понять, как это недавно сожжённые вещи вдруг оказались целыми и невредимыми, но после запроса префекта признал и лоскут, и записку. Содержимое последней было зачитано вслух, оно касалось того преступления, которое Лю Сюань совершил над несчастной девушкой. Зрители не переставали переговариваться, но вот слово взял сам помещик:

— Мне не хотелось заявлять об этом сразу, чтобы не чернить памяти несчастной, но, видимо, придётся. С племянницей подёнщика Цуня я столкнулся вскоре по прибытии в Кайлян. Узнав, кто я такой, девушка потеряла голову и загорелась желанием стать моей спутницей. Она буквально осаждала меня, выслеживала и преследовала на каждом шагу. Не я за ней ходил, а она за мной. Наконец, когда я прямо и, простите, резковато попросил её не сковывать мою свободу, она обозлилась и решила отомстить — даже ценой собственной жизни. Написала вот эту записку и совершила самоубийство.

Меня удивило не то, что Лю сходу выдал такой поток лжи, а то, что старик Цунь и не вздумал заступаться за «свою девочку» и виновато сказал, что дома бывает редко и всех увлечений племянницы не знал, а потому не может ни опровергнуть, ни подтвердить сказанного.

— Будь это так, — возмущённо продолжил я от лица студента Яна, — зачем ты, Лю Сюань, услышав мои слова, сказал своим телохранителям: «Избейте-ка его, чтоб живого места на нём не было!»? «Он слишком резвый», — приговаривал ты. «Эта собачка кусается», — приговаривал ты. Убивали меня твои верзилы, братья Хэ, Чёрный и Красный, они сейчас стоят с тобою. Чёрный схватил меня со спины, а Красный молотил кулаками. Когда я упал, оба добивали меня ногами. Тогда ты крикнул: «Напоследок — от меня!» — и проколол меня рапирой. Потом братья Хэ пробрались на склад, взяли толстый рулон сукна и два больших мешка, завернули моё тело так, чтобы не сочилась и не капала кровь, и на повозке, отбывшей от твоего имения, вывезли за город. Вот трое убийц, господин префект.

Лю Сюань собирался что-то сказать, но Сун Жуцин с перекошенным от гнева лицом потребовал сорвать с него верхнюю одежду и поставить перед судом на колени как подозреваемого.

Никто из приставов не двинулся с места.

— Немедленно! — прокричал префект.

Тогда администратор Ли быстро оказался рядом с помещиком, коснулся какой-то точки у него на шее и бросил его на пол без какого-либо сопротивления, как соломенную куклу. За хозяином последовали и братья Хэ. Потребовалось время, чтобы они пришли в себя и могли хотя бы стоять коленопреклоненно, к тому моменту над каждым уже стояли приставы, воодушевлённые тем, что Чэнь Яньсин (под этим именем на службу записался Ли) за доблесть только что был произведён в капитаны.

— Никакой суд не признает таких балаганных показаний, — прошипел Лю Сюань. — Мои люди сегодня же напишут губернатору и во Дворец Львиных Ступеней…

— Господин префект! — перебил его я. — Недостойный студент Ян Сяфу и прежде обращался к власти по делам несправедливо обиженных, а ныне нижайше просит не отказать в рассмотрении жалобы от неупокоенных душ долины Цзяу, прибывших в Кайлян от преддверия Мрачных чертогов.

Сун Жуцин рассеянно кивнул, и я, выводя погремушкой всё более сложные ритмы, начал свою главную обличительную речь:

— В прошлом году, когда войска генерала Го покинули долину Цзяу, туда прибыл Лю Сюань с приказом занять перевал к северу, на пути к разбойничьей крепости Семи Туч. В первый же день он набрал отряд из жителей долины, щедро суля им почести, деньги и награды, и их же отправил на заставу — в полном облачении и со знаменем Грозной Звезды, но почти без подготовки. Никто не верил, что разбойники пойдут этим перевалом. Не замышляли такого и в крепости Семи Туч — до времени…

До сих пор, слушая о своих кайлянских преступлениях, помещик лишь надменно фыркал и отмахивался, но теперь с каждым моим словом во взгляде его сгущался подлинный ужас.

— С первой жалобой обращается государственный изменник Ван Чанцзи, скороход, с которым Лю Сюань отправил письмо атаману по прозвищу Коронованный Дракон. В письме Лю раскрыл бандитам план штурма и обещал пропустить их через Цзяу. Доложив командиру о согласии разбойников, скороход был хладнокровно убит. Ван Чанцзи совершил преступление, но сделал это по приказу. Со второй жалобой обращаются новобранцы Сюй Сяои, Сюй Сяосунь, Сюй Сяошань и прочие, всего сто два человека. Брошенные на заставе, они были вырезаны бандитами в одночасье. Но не об этом их главное горе. Ибо — жалоба третья, поданная старостой Цзя Цзыляо и всеми жителями долины Цзяу! — получив согласие из крепости Семи Туч, преступный военачальник Лю Сюань со своими наёмниками принялся грабить долину, предавая огню каждый дом и убивая всех подряд, чтобы не осталось свидетелей. Измождённый переходом, Коронованный Дракон пришёл на пустое пепелище, и в битве у южного выхода никак не мог противостоять войскам Лю Сюаня. Тот же намеренно затянул бой до прихода вэйских сил — чтобы получить их свидетельство о своём так называемом «подвиге». И кровь разбойников на его оружии и доспехах оказалась неотличимой от крови убитых хуторян.

— Нет! — придя в себя, выдохнул помещик. — Нет! Вы не можете меня судить! По этому делу нет истца. Или господин префект не побоится сам подать иск по показаниям гадателя от имени мертвецов?

Опешивший Сун Жуцин молчал. Замолк весь зал, дотоле тонувший в шёпоте. И в оглушающей тишине загрохотал тяжёлый барабан у ворот ямыня. Некто пришёл подавать иск. Лю Сюань затравленно обернулся. Люди у входа расступились, и в зал, поддерживаемый слугами, вошёл дряхлый сгорбленный старик.

— Господин префект… — начал он, порываясь встать на колени, но правитель жестом освободил его от этой обязанности. — Недостойный Цзя Даян из чжаоской префектуры Фэйсян взывает о правосудии. Я родом из погибшей долины Цзяу, чудом уцелел при её разорении, меня нашли циские воины, полгода выхаживали, нас всего пять человек. Мы в Ци уж дали показания, а мне неделю назад приснился сын-кузнец и с ним человек, по виду студент, который сказал, что наш обидчик, торговец Лю, прозываемый Лихварём, живёт в Кайляне. Так ли это?

— Не о нём ли речь? — спросил Сун, кивая на помещика.

Старик подошёл и пристально посмотрел Лю Сюаню в глаза. Потом вынул из-за пазухи стрелу и, поднося её к самому носу полководца Грозной Звезды, спросил:

— Помнишь моего сына, Лю? Помнишь моего Цзи, который ковал для тебя стрелы и которого ты услал на заставу? А внука моего помнишь? Он тогда пытался бежать из горящего дома, а ты стрельнул ему в спину и попал в самое сердце. Той самой стрелой, которую сковал его отец!

Один из приставов взял стрелу и передал префекту. Тут же вызванный распорядитель недавних стрельб удостоверил, что она принадлежит господину Лю, и особо указал на еле заметный знак кузнеца Цзя Чжэнцзи. И прежде чем помещик успел что-то сказать, его телохранители, обменявшись взглядами, заскулили наперебой:

— Кормилец, нас не было с ним в долине Цзяу! С ним были Колченогий Ду, и Чжун Бугай, и Се Цзунь, и многие другие. Но мы — братья Хэ, мы тутошние! Нас тут все знают! Подёнщик Цунь нас в детстве подкармливал, секретарь Ян Шуци за шалости бранил, а мамаша Ху розгой угощала. Да, мы по приказу господина Лю творили тут всякое и студента Яна убили, как он сам сказал, в переулке у склада. Всё правда, мы подпишем. Но о злодеянии в долине Цзяу мы ничего не знаем!

— Я буду писать вэйскому губернатору и министру-блюстителю Шэну! — проскрипел зубами помещик.

— Высочайшим решением к губернатору с сегодняшнего дня приставлен цензор, — заявил я, вновь поднимая погремушку. — Что же до министра-блюстителя, то больше всего он не любит быть одураченным. Дорого обойдётся ему твоя памятная арка, а тебе — ещё дороже. Не успеет циский нарочный покинуть Тайцзин, как твой приговор будет утверждён.

Барабан у ворот загремел опять. Иски повалили один за другим — теперь уже от местного торгового и рабочего люда. Обиженные помещиком спешили представить свои обвинения, и каждый, кто в тот день побывал в ямыне, успел окунуть палец в красную тушь и скрепить показания о том или ином злодействе Лю Сюаня. Наконец, завершая заседание, господин Сун постановил отправить его в темницу до окончательного разбирательства и незамедлительно опечатать имение Лэйсин.

Молодчиков в поместье было с крепкую бандитскую шайку, и шептались даже, что Лэйсин придётся брать измором, но, как говорится, дерево упало — и обезьяны разбежались. Большинство тех, кого полагалось схватить, успели сбежать ещё до прибытия приставов и толпы. Самого же Лю Сюаня на следующий день после взятия под стражу нашли в темнице мёртвым. Врач определил смерть от яда, но сам ли помещик попросил принести ему отравленную еду или был умерщвлён бывшими подручными из боязни, что он начнёт давать опасные показания, осталось неизвестным.

Студенту Ян Сяфу устроили пышные похороны. Распоряжением префекта он был посмертно произведён в седьмой ранг с определением в подручные князя Яростного. Его вдове определили пожизненное содержание, девицу Жу выкупили из заведения. Город ликовал, и мне было отрадно побывать инструментом в водворении справедливости, но многого я по-прежнему не знал и всё ждал новой встречи с администратором Ли, чтобы узнать истоки своей «прозорливости» в зале суда.

Он вошёл в мой гостиничный номер через пару дней, всё так же одетый приставом, сопровождая Сун Жуцина. Префект, которому полагалось торжествовать, выглядел удручённым.

— Милостивые судари, — обратился он ко мне и администратору Ли, — я всё не решался об этом заговорить… Я перед вами в неоплатном долгу, но вчера из столицы пришло предписание арестовать даоса по имени Чэнь Лун. В бумаге сказано, наставник, что вас подозревают в убийстве некоего Цзиня, корейца, в сунском селении Цзоюань. Не знаю, правда ли это, но я намерен позволить вам сбежать.

Я онемел. Ли, выждав пару секунд, поблагодарил кайлянского правителя за великодушие, и тот, истолковав всё по-своему, сказал, что теперь вернётся в ямынь, а стражу пришлёт не раньше, чем через два часа.

— Какое стечение обстоятельств! — воскликнул странствующий администратор, едва мы остались вдвоём. — Судьба делает нам поистине царский подарок, и было бы свинством его не принять!

Я кивнул, думая, что понимаю его, но он продолжал:

— Вам выпала партия, полная поворотов! Утром вас носят на руках, а вечером вы будете ночевать на тюремном тюфяке. Надеюсь, вы не в обиде. Потерпите уже совсем немного.

— Господин Ли, вы, верно шутите! — вскричал я. — Сун Жуцин даёт нам время уйти…

— …но совершенно необходимо, чтобы вы оказались за решёткой, — подхватил Ли. — Вы не понимаете сейчас, но поймёте потом. Поверьте, другого такого случая не будет.

— И слышать не хочу. Поймите же, меня действительно могли заподозрить в убийстве поверенного Кима. В столице — и кто знает где ещё — Чэнь Луна принимают за покойного Чхве Мансу, а меня самого, я слышал, разыскивают люди Шэнов. Вы хотите, чтобы я в тюремной повозке отправился в Тайцзин — или уж сразу на тот свет, как Лю Сюань?

— Другого такого случая не представится! — мягко повторил Ли и набросил мне на руки верёвку.

Глава двадцать вторая. Тюремщик радуется переменам, беглецы обсуждают истинные цели и средства

Моё появление связанным на улицах Кайляна наделало немало шуму. После падения поместья Лэйсин и раздачи конфискованного добра всем обиженным и пострадавшим мы трое — господин Сун, администратор Ли как новоназначенный капитан приставов и я в роли вопросителя душ — снискали горячую любовь и поддержку народа, и теперь обыватели терялись в догадках, как понимать происходящее. Я шёл, как полагалось, понурив голову и не глядя на прохожих, и слушал, как зеваки, сопровождавшие нас до самого ямыня, рассуждают о причинах моего ареста.

— Яньсин, собака, выслуживается, — сказал было один. — Префекту, видимо, славой делиться неохота, а этот к нему в постоянные помощники набивается, вот и скрутили нашего даоса.

— Помолчи, свиная твоя голова! — оборвал его другой. — Что бы понимал! Правитель у нас нынче хороший, но так ему по закону править надо.

— Нет такого закона, чтоб порядочных людей вязать!

— Так, вестимо, донос был, вот наставника Чэня и задержали. Это всё, братец, происки прихвостней Лю Сюаня. Они, стало быть, кляузу состряпали, а господину префекту теперь разбирайся.

— Ему, значит, разбирайся, а простому человеку — в тюрьме гнить! Какие против него доказательства? — не унимался первый. — Совсем как в прежние времена!

— Неужто не понимаете? — вступил в разговор ещё один уличный мыслитель. — Всё это нарочно затеяно! Правитель ведь с Лю Сюанем так и не договорил, а у того ой какие знания были и сокровища! Сейчас, значит, даоса в тюрьму отправят, вечером туда же труп из мертвецкой приволокут, тут мастер Чэнь помещика и допросит.

— Точно! Душа-то его, почитай, в тюрьме и осталась! — подхватили другие.

— Глупости! — раздался авторитетный бас. — Он же едой отравился. Не голодным, стало быть, помер, с чего ему за решёткой торчать? Да и наставника Чэня можно было бы чин чином пригласить, а не в обвязке арестантской. Ещё бы колодку надели!

Время от времени Ли цыкал на говорунов, и они замолкали — с тем чтобы через минуту-другую продолжить сию занимательную конверсацию ретивее прежнего. Кто знает, может быть, такая же толпа сопровождала клетку Босоногого Ланя по пути следования на тайцзинский суд? Несколько раз странствующий администратор ободрял меня тихими словами о том, что всё идёт как надо, и, признаюсь, мне самому сейчас удивительно, насколько безоговорочно я ему верил. Каким бы мрачным ни был ореол этого человека, он обладал, что называется, таинственным магнетизмом.

В ямынь мы явились к началу вечернего заседания. Сун Жуцин едва успел под оханье зрителей зачитать столичное предписание и собирался уже отдать приказ приставам, как вдруг меня представили в зал собственной персоной.

— Недостойный даос Чэнь Лун прибыл на суд господина префекта, — уткнувшись в пол, произнёс я и добавил, что готов выслушать, в чём моя вина.

Префект приказал поднять меня и освободить от пут. Затем, ошарашенно глядя то на меня, то на администратора Ли, заплетающимся языком ещё раз поведал о присланном документе.

— Не могу помыслить об этом иначе, как о недоразумении, — проговорил он, делая долгие паузы. — И вы, конечно, зарекомендовали себя ревностным поборником правды, так что можно было бы ограничиться домашним арестом с вашим обещанием не покидать пределов Кайляна…

На этих словах администратор Ли, видимо, сделал короткий, но красноречивый отрицательный жест, потому что господин Сун тут же сказал:

— Однако закон есть закон, и сделать послабление ради моего к вам расположения означало бы отступить от высоких принципов справедливости… Посему капитан Чэнь Яньсин препроводит вас сейчас в тюрьму, — добавил он полувопросительно, а получив кивок от Ли, продолжил: — И я позабочусь о том, чтобы ваше пребывание там не было тяжёлым.

В зале поднялся ропот, но Сун Жуцин картинно сверкнул глазами и встал из-за стола. Народ притих, ожидая какого-то важного заявления, но префект лишь отвернулся и, заложив руки за спину, удалился во внутренние покои.

Я в тот вечер оказался единственным заключённым. Администратор Ли, получив от тюремщика ключи, самолично проводил меня в камеру, переодел в серую робу с крупным иероглифом «узник» на груди и спине и на прощание настоятельно советовал не спать до его возвращения и не вкушать никакой пищи, кто бы мне её ни прислал. А уже через четверть часа надзиратель принёс мне полный поднос всевозможных яств — не во всякой гостинице найдёшь такой разносол!

В глубокой плошке — маринованное мясо, обжаренное с овощами; тут же и рис в душистых приправах; на широких блюдах красуются паровые пирожки с соевым творогом и даже свежие, сочные груши с прозрачной белой кожицей. Через минуту появились и два подогретых чайничка: пряное вино и изумрудный южный чай. Тюремщик, облизываясь при виде такого ужина, объяснял, что это вот прислал настоятель храма князя Яростного, тем меня потчуют хозяева лавок, здесь дары от простых кайлянских женщин, а тут — от самого господина префекта. Я страшно хотел есть, но с напускным спокойствием попросил не прерывать мою медитацию и предложил ему начать эту трапезу вместо меня.

— Как можно! — возразил тюремщик, тут же сел, поджав ноги, на пол и начал уплетать принесённые лакомства. — Хорошо, что вас сегодня к нам упекли, сударь даос. Хоть не при пустой тюрьме теперь караулить, а то, верите или нет, страшновато стало, как господин Лю скончаться изволил. Он как раз в камере напротив обретался.

Я с нарочитым безразличием посмотрел через решётку. Камера напротив была перевязана лентами и опечатана как место особого происшествия. На полу ещё лежали некоторые вещи Лю Сюаня. Надзиратель проследил за моим взглядом и, отправив в рот очередной пирожок, продолжил:

— Оно вроде как нет никого, а то и дело кто-то подвывает.

— Желудок, видимо.

— Что верно, то верно, сударь! — засмеялся тюремщик. — Теперь уж наемся за все голодные дежурства. Другая беда — зачем теперь и к капитану Чэню в ресторан идти!

— О чём ты говоришь? — насторожился я.

Всё это время мне думалось, что администратор Ли где-то рядом, ведь, требуя от меня не спать и не есть, он, конечно, предупреждал об опасности. И вдруг выяснилось, что капитан находится совсем в другой части города, отмечая своё назначение с приставами и городской стражей.

— Прошлый капитан жаден был, как мерзавец, — говорил мой собеседник с набитым ртом, — а господин Чэнь, сразу видно, человек хороший, щедрый. «Чёрная ваза» — лучшее заведение в Кайляне, так он туда всех нас зазвал, даже меня, конскую морду! Пришёл сегодня и подаёт приглашение: дорогой, мол, Ван Чучун, приходи и ты. А как я с поста отлучусь? «Ничего, — отвечает, — мы тебя подменим». Как с нами отгуляет, пойдёт караулы вином обносить. Хороший человек! Славный человек!

Тюремщик дошёл, наконец, до груш и начал поглощать их одну за другой, громко чавкая. Сок разлетался вокруг, и грушевый запах стоял просто пьянящий. Если бы не запрет Ли, я бы, конечно, не удержался и ухватил бы что-нибудь с тарелки.

— Сейчас бы, наставник, можно и с вами остаться, — продолжал Чучун. — Слыхал я, как один чародей рукавом взмахнул и наколдовал одному генералу певиц и музыкантш, красивеньких, как феи! Получится у вас такое чудо?

Я покачал головой.

— Жаль… — протянул тюремщик, вставая. — В «Чёрной вазе» будут выступать девицы из «Пионов». Я, наверное, всё-таки туда пойду. А это угощение оставлю сменщику, — добавил он, категорически настроившись не отвлекать меня более от медитации.

Дальнейшие часы я провёл в одиночестве. Ван Чучун, решив, видимо, ознакомиться и с содержимым чайничков, затянул у входа песню:

Жизнь моя — кувшин вина, чарка доверху полна. Наливаю я до края, и рука моя верна. Нынче жажду утолю, нынче сердце окрылю. Пусто всякое искусство, если ты не во хмелю!

Под Нефритовой луной кто тягается со мной В каллиграфии и виршах, наливая по одной? Из-под кисти, не таясь, иероглиф рвётся в пляс. Нынче вечер скоротечен — не оставишь про запас.

Всякий трезвый горюнок льнёт к ограде, что вьюнок, И дыхания боится — как бы вдруг не сбило с ног. Как священная гора, принимаю я ветра. Голова моя — кумирня, слышен колокол с утра.

Я слышал эти строки не раз и привожу их в должном виде, а исполняется на мотив «Фэншаньской часовни»; но выпивоха-тюремщик бессовестно коверкал и текст, и мелодию. Он пел снова и снова, из раза в раз всё хуже, но эта песенная пытка до поры отвлекала меня от более тяжёлой. Когда через пару часов Ван Чучун передал дежурство молчаливому сменщику и ушёл в «Чёрную вазу», я погрузился в размышления и воспоминания. Конечно, условия в кайлянской темнице нельзя было сравнить с ужасами «камеры мёртвых учёных» в цитадели «Течения девяти принципов», но на ум шли странные беседы с Мертворождённым Ли Бушуем, особенно последний разговор, касавшийся моего отца, а вслед за этим — мысли о спасшей меня Мэйлинь и её ужасной гибели.

Внезапный звук вывел меня из мрачных лабиринтов памяти. Что-то со стуком упало на пол за моей спиной. Лампа в коридоре давно погасла, и в тюрьме было совсем темно, лишь слабый лунный свет проникал через узкие окна под потолком, но я заметил у стены кусок материи, вброшенный с камешком. Я поднял ткань как можно выше, под луну, и, напрягая зрение, прочёл: «Не беспокойтесь, вы скоро будете на свободе. Мы уже близко. Друзья».

Тюрьма находилась в одном из дворов ямыня. Стало быть, кто мог отправить это послание, если не администратор Ли? Но зачем после устных заверений повторять в письменном виде, что заключение моё временно? И что за странная подпись? Возможно ли, что за моё освобождение взялся кто-то другой — из благодарных жителей Кайляна или… старых преследователей? На всякий случай я позвал тюремщика. Сначала тихо, потом громче. Тот не откликнулся.

Снаружи, за окном, мне послышались шаги и тихий скулящий звук — не завывание, как говорил Чучун, а вроде короткой трели, — и опять тишина, слегка надрываемая крысиным писком. Но вот затих и он. Скрипнула входная дверь. К моей камере приблизилась высокая худощавая фигура. В темноте я далеко не сразу узнал господина Ли.

— Можете выходить, — сказал он. — Тюремную робу бросьте прямо здесь, на полу. Вам, в конце концов, не возбраняется просто раствориться в воздухе. Держите свою старую дерюгу — убегать в ней значительно проще, чем в роскошных халатах и мантиях.

Тут в коридоре вновь раздались шаги. Ли обернулся и положил руку на рукоять меча, но разом повеселел, услышав голос Сун Жуцина:

— Наставник Чэнь, вы здесь? Всё ли с вами в порядке?

Пройдя, спотыкаясь, несколько шагов в темноте, префект зажёг фонарь — и был весьма удивлён, увидев, что я собираюсь уже покинуть узилище, а его новый капитан мне в этом помогает.

— Господа, вы, кажется, хотите устроить побег… — проговорил он. И добавил вопрос, который занимал и меня: — Зачем же всё это было?

— Драгоценнейший сударь, — снисходительным тоном произнёс Ли, — подумайте сами, ведь ответ лежит на поверхности. В генерал-губернаторстве не привыкли выносить домашние дела на улицу, Девять областей и друг на друга смотрят с презрением и подозрением, согласовать запрос в другую провинцию для них — то ещё предприятие. А вы получили распоряжение по свежему делу из самого Тайцзина! Ладно бы убили высокого чиновника, так ведь речь идёт о каком-то торговом поверенном. Не странно ли?

— Да, я сам об этом думал… — заметил господин Сун. — Но документ составлен и доставлен по всем правилам, тут нет никаких сомнений.

— Вам простительно. Как я уже говорил, вы молоды, и недоброжелателей при дворе у вас нет. Хотите таковыми обзавестись? — усмехнулся Ли. И поймав взгляд префекта, полный недоуменного ужаса, благодушно объяснил: — В столице идёт противостояние могучих партий, это вам должно быть известно. Передадите вы моего спутника в руки тайцзинских чиновников или откажетесь это сделать, вы сразу же займёте ту или иную сторону в противостоянии. Но оказаться в жерновах — сомнительная радость, если только вы сами к этому не стремитесь.

Сун, хлопая глазами, помотал головой. Ли продолжал:

— Воспользоваться вашим предупреждением мы не могли — днём бы нас перехватили у ворот. Но вы, как говорится, с закрытыми глазами прошли по краю обрыва: прилежно исполнили предписанное и избежите последствий, ведь этой ночью мы покинем префектуру.

— Но ведь это тоже… бросит на меня тень подозрения одной из придворных партий… — неуверенно произнёс Сун.

— Всё решается очень просто. У входа спит надзиратель Ши. Мы заберём его с собой, и это снимет с вас всякое подозрение.

Я слушал этот диалог в полном непонимании.

— А что же… будет… с надзирателем Ши? — спросил префект.

— Не беспокойтесь, — рассмеялся Ли. — Вы без труда найдёте ему замену, а нам в пути очень пригодится лишний человек. О его судьбе не беспокойтесь.

— Будь по-вашему, — молвил, наконец, Сун Жуцин. — Но выходит странная история: даосу Чэнь Луну поможет сбежать тюремщик, а как же исчезнет капитан Чэнь Яньсин?

— Вопрос правильный, — похвалил странствующий администратор. — Заматереете, и не страшно будет окунаться в море столичных стратагем! Я задержусь в Кайляне, вы через полчаса ещё раз придёте в тюрьму, а увидев, что она пуста, соберёте служащих управы. Они сейчас предаются возлияниям, так что твёрдо стоять на ногах буду только я, меня вы и отправите в погоню. Но у даосов, сами знаете, без волшебства не обходится, так что к утру, когда с ребят сойдёт хмель, искать придётся и меня тоже. Пускай поусердствуют несколько дней, покажут столичным чиновникам всё рвение, а те, уверяю, не станут раздувать скандал — напротив, попросят до поры молчать и скажут, что дальше за всё возьмутся сами. Немного потерпите их в городе — и можете смело забывать об этой истории! А теперь, пожалуйста, помогите нам покинуть управу через боковую калитку, там нас ожидают.

Поддерживая спящего тюремщика, мы трое вышли из ямыня. В переулке стояла крытая повозка, запряжённая парой лошадей. На облучке сидели двое, но до поры я решил ни с кем не разговаривать и вместе с Ши занял место под навесом, среди тюков и корзин. К моему счастью, там же нашлось и съестное — в достаточном количестве, чтобы голод уступил дрёме и я забылся коротким сном, ещё не доезжая Гостевых ворот Кайляна…

Очнулся я от весёлого смеха. Мы ехали по дикой местности, на облучке было уже трое человек — один из них администратор Ли. Он услышал, как я пробираюсь между тюками, и бросил за плечо: «Вот видите, всё вышло как нельзя лучше!» Я подсел поближе и тихо поинтересовался, что же, собственно, должно было выйти — и что нам делать с надзирателем Ши. В ответ он рассказал мне о столичном инженере Е Цайши, на которого в своё время вышел Чхве Мансу. Общаться лично им было слишком опасно, и посредником выступал Су Вэйчжао. Когда последний бежал на Дуншань и расшифровал чертежи воздушной лодки, было решено доставить в гостевую слободу и господина Е. Но инженер оказался крайне недоверчив, за воротами Тайцзина ушёл от дуншаньских агентов и бесследно исчез в Девяти областях.

— Знания и умения этого человека трудно переоценить, — рассказывал Ли. — Молодой господин Чхве приложил немало усилий для его поисков. Мы тоже старались по мере сил. Наконец удалось обнаружить его на Вэйском Полумесяце. Он прибыл под фамилией Ши, рассказывал, что бежал из «дикого края», телосложения был крепкого, и префект Цзян Вэньцзы взял его охранять темницу.

Вся поездка в Кайлян была затеяна ради того, чтобы вывезти оттуда столичного инженера. В последнем письме молодой господин Чхве говорил, что нашёл способ выманить его из нового убежища, просил прислать толковых и хватких людей и обещал лично прибыть в префектуру для осуществления своего замысла.

— Мы так и не узнали, что́ он планировал, — сказал Ли, — и нам пришлось импровизировать, благо на месте работали подлинные таланты.

— То есть распутанные дела, восстановление справедливости и водворение порядка…

— Да, имели целью добраться до вот этого человека и вывезти его без возможности вернуться назад. В Кайляне к его персоне теперь будет слишком много внимания, и он, надеюсь, припомнит, что собирался на Дуншань. — Странствующий администратор усмехнулся: — Хотя, конечно, помочь Суну покарать мерзавца Лю было приятно.

— Определённо, случай был на вашей стороне.

— Я не полагался на случай, а действовал почти наверняка.

Как выяснилось, в Кайляне нас дожидались четыре наших сыщика. Двое из них сейчас ехали с нами, имён я не узнал, только прозвища — Ковыль и Репейник. Невысокие крепкие ребята с открытыми, честными лицами, один в одежде мастерового, другой в потрёпанном крестьянском халате, он сейчас правил повозкой — увидишь таких в толпе и тут же забудешь. Дело о смерти девушки, на которое упирал студент Ян, привлекло их внимание ещё до нашего прибытия. Они общались с местными, вызнавали слухи, а чтобы покопаться в библиотеке студента и разобраться, где он хранил изобличающие улики, хватило нескольких часов — главное было сделать это незаметно для вдовы.

Намного интереснее выглядело дело о долине Цзяу. Администратор Ли знал о нём с тех дней, когда был советником у генерала Чжана. Дуншаньцы тогда побывали в разорённой долине, нашли и выходили тех, в ком ещё теплилась жизнь, допросили их и доложили губернатору Ци. Но тот не стал заявлять о преступлениях полководца Грозной Звезды — отчасти не желая портить отношения с вэйским правителем, отчасти рассчитывая использовать эти сведения с большей выгодой.

— Одно дело просто знать о преступлениях Лю, но вы ведь сумели в столь короткое время доставить из соседней области нужного свидетеля и улику — стрелу! Это ли не везение?

— Ну, ну! — произнёс Ли. — Неужто вы не узнали того и другого? Роль Цзя Даяна исполнил известный вам Цзань Старый, а стрелу я приобрёл у мастера Хуна — незаметно для него, но, мне кажется, честно, поскольку деньгами его не обидел. Я, кстати, забрал у него заказ, держите и владейте!

Он выудил из-под тюков чёрный свёрток и подал мне. Внутри была красавица-рапира. Непритязательные ножны, скромная рукоять, но до чего прекрасен клинок! Сейчас, в свете луны, он и сам казался лучом чистого небесного света. Ли сделал несколько одобрительных комментариев о работе оружейника, и я, глядя глазами, полными мальчишеского счастья, сделал последний словесный выпад:

— Но ведь само знакомство с кайлянским префектом было случайностью, пусть и давней? Вам в своё время просто повезло учиться у академика Суна, иначе бы вы не узнали его внука в трактире!

— Разве что это! — улыбнулся Ли. — Хотя, признаться, с почтенным академиком Суном я никогда не встречался. Но мне доводилось держать в руках составленный им сборник произведений Чэнь Циэра. Стихи предваряет изумительно детализированная гравюра: мастер элегий в минуту раздумья. Насколько мне известно, прижизненных изображений Чэнь Циэра не сохранилось, так что на портрете под видом предка красуется потомок — академик Сун.

Впрочем, как бы красиво ни звучала эта версия, и здесь странствующий администратор полагался на нечто более солидное. Кайлянский префект всё время был у наших сыщиков под присмотром. Администратору Ли подсказали, куда он отправился, и когда мы оказались с ним за одним столиком, разговор был просчитан заранее.

— Счастливый случай, сударь, — дело навыка, — сказал Ковыль, набивая длинную корейскую трубку. — Зато несчастный приходит сам. Но бывает, что и горе не беда.

Таким оказался, например, мой арест. Столичное предписание пришло неожиданно, но прекрасно вписалось в общий план. В своей капитанской должности Ли позаботился о том, чтобы поставить надзирателя Ши в дежурство и опоить его снотворным. Тут я вспомнил о послании, оказавшемся в моей камере, и, доставая его из-за пазухи, попенял моим спутникам на недоверие.

Администратор Ли пробежал глазами послание и приказал вознице подстегнуть лошадей. Потом повернулся ко мне:

— Мы ничего вам не отправляли. Но вот что могу вам сказать: предписание о вашем аресте написано той же рукой, что и эта записка. И это мне не нравится. Будем начеку и поторопимся.

Мы ехали на восток и, конечно, не успели покинуть префектуру Кайлян до рассвета, как Ли обещал префекту. Утро застало нас в разграбленной деревне Тайхо. После Похода великого отмщения здесь понемногу стали селиться люди, но сгоревших, разрушенных домов по-прежнему было большинство. У ворот одного из них наша повозка вдруг остановилась. Репейник спрыгнул на землю и привязал лошадей, затем помог сойти администратору Ли и мне.

— Проходите внутрь, — сказал он, поправляя шляпу. — А мы здесь покараулим.

Земля перед воротами была усеяна обломками посуды и черепицы, сгнившими плодами и старой листвой. Поднявшийся ветер открыл взгляду сбитую и переломленную табличку с фамилией прежних хозяев дома. Холодок пробежал у меня по спине — когда-то здесь жило семейство Яо. Когда-то давно здесь бывал и мой отец, а теперь и я вхожу в этот дом, тёмный, мёртвый дом.

— Зачем мы здесь? — спросил я.

И тут же получил ответ, но не от Ли, а из дальнего конца комнаты:

— Как так «зачем»?! — Звучал сварливый старушечий голос. — Как так «зачем»?! Меня уважить!

К нам вышла бабушка Сурепка. На этот раз она выглядела куда благообразнее, чем в нашу первую встречу, её взгляд был полон теплоты и радости, но адресовалось всё это не мне, а странствующему администратору. Только после того как они обменялись поклонами и приветственными репликами, старуха обратила внимание на меня:

— Ах, соколик, и ты тут! Помню тебя, помню! Как новая жизнь, новое платье? От нас уходил женихом, а нынче пришёл монахом. Что ж господина Кима с собой не привёл? Где потерял?

— Он погиб, когда мы были в Девяти областях, — ответил я.

Бабушка Сурепка застыла с каменным лицом, за ширмами раздался пронзительный крик.

— Внучка со мной, господин Ли, — сказала старуха. — Узнала, что вас встретим, и увязалась. Вы к ней пройдите, пожалуйста. — Потом посмотрела на меня и холодно спросила: — Кто это сделал? Кто его убил?

— В точности не знаю. Эти же люди убили и молодого господина Чхве. Боюсь, теперь преследуют и меня.

Она взяла меня под руку и провела вглубь комнаты. За ширмой я увидел Ли, он выглядел сейчас совсем иначе, словно снял маску, в лице появились доброта, любовь и старость. На груди у него всхлипывала внучка бабушки Сурепки, а он молча гладил её по волосам, не берясь утешать словом.

— Если они идут за вами, — сурово произнесла старуха, — тем лучше. Мы прикроем ваши спины и убьём этих мерзавцев.

— Не надо, — шёпотом ответил Ли. — Вы не знаете, за что берётесь, это слишком опасные люди.

Бабушка Сурепка вдруг улыбнулась:

— То же самое говорила вам я, господин Ли. То же самое — двадцать лет назад — слово в слово. На наш дом в Цзяоли тогда налетели разбойники, мужа убили, сына искалечили, он лежал и дышал кровью… В ту ночь вы с другом постучались к нам с дороги, и я, рыдая, сказала: «Мне негде вам постелить и нечего предложить». «Куда отправились эти подонки?» — спросили вы. «Не надо. Вы не знаете, за что берётесь, это слишком опасные люди», — ответила я. И вы ушли. Ушли и отомстили за моего Цы и моего Сяосуня.

Администратор Ли вздохнул и закрыл глаза:

— Мы все были моложе. Госпожа Вэй, не терзайте душу. Если так вам спокойней, пусть ваши племянники проводят нас до Циской дуги — и будет. Скажите, как там Старый Цзань и Долговяз?

— Проезжали три дня назад. Сказали, что вы их отпустили, ждут в трактире по ту сторону моста.

— Госпожа Вэй, — сказал Ли, — не вздумайте здесь оставаться. Я фехтовал с этим убийцей. Странное и страшное ощущение… Дрался будто сам с собой, словно он видел мою душу насквозь. Пожалуйста, возвращайтесь сегодня же в Цзюй. Я отомщу за Кима и Чхве Мансу, обещаю. — Его лицо стало привычным, холодным, полным какой-то тёмной энергии: — Для вас готово ещё одно задание. Нам нужен выход на губернаторов областей Чжэн, Лу и Чао. И отдельно — на Жандунского княжича. Время не терпит. Вам хватит сил?

Внучка бабушки Сурепки чуть отстранилась от него, взглянула ему в глаза и, утирая слёзы, спросила:

— Вы… обещаете?

Ли кивнул и зашагал к выходу. Я пошёл было следом, но на полпути обернулся к старухе:

— В имении Тяньэнь есть девушка. Она прибыла совсем недавно, барышня Лань Мяоцзай. Разыщите её, пожалуйста, и дайте весточку, всё ли с ней хорошо.

Указатель некоторых персонажей и мест

(Знаком ※ выделены имена, относящиеся к истории и мифологии древнего и средневекового Китая; прочие имена относятся к сюжету произведения и истории горной страны)

※Бао Чжэн — чиновник, служивший в XI в. при династии Сун; запомнился как проницательный и неподкупный судья; впоследствии его духу приносились жертвы при проведении сложных расследований.

Барабанчик — см. У Чжайбо.

Благопристойный, государь — отец Сына Неба.

Босоногий Книжник — см. Лань Нэймяо.

Бянь Мэнцай, чрезвычайный докладчик — сотрудник министерства столичной безопасности, путешествующий по северо-востоку под именем Бянь Хэншу.

Ван Минхёк — искатель «индийских гранатов»; стал слугой главного героя после смерти своего старшего брата.

Ван Фуцзе — имперский цензор, объезжавший с проверками область Ци.

Ван Шифан, генерал — первый владелец имения Цинбао, отличившийся в войну с «Течением девяти принципов», впоследствии злодей.

※ Ван Юнь — министр при дворе династии Хань конца II в.; получив назначение от фактического правителя Дун Чжо, ненавидел его как узурпатора и составил заговор с целью его убийства.

Великий Журавль, мастер — глава даосской школы Непостижимых Врат в Цзоюане; находится под покровительством судьи Ли Жунгуана.

Второй Лидер — см. Цзи Гочжи.

Вэйминьский князь — см. Цзи Фэйань.

Вэнь Цзэман — генерал, выходец из Цзюй; безуспешно сражался с чускими мятежниками, впоследствии был произведён в губернаторы.

Го Сяодань — директор дуншаньского ведомства просвещения, потомок корейского рода, член яньской делегации на совещании о ярмарках северо-востока.

Гэн, Шестипалый — главарь шайки, с которой главный герой и Юань Мин столкнулись в обители Облачного Дворца.

※ Ди Жэньцзе — выдающийся чиновник служивший в VII-VIII вв. при династии Тан и при дворе императрицы У Цзэтянь, когда та провозгласила новую династию; в литературе остался известен как «судья Ди», умело расследующий самые запутанные преступления.

Доу Ифу — глава управления по разбойным делам в области Янь, член яньской делегации на совещании о ярмарках северо-востока (в прошлом — второй помощник губернатора и глава яньской делегации на большой дворцовой ассамблее).

Дэн — префект Солана, любитель редких книг.

Дяо, доктор — врач-иридодиагност из гостевой слободы.

Ёнсин — см. Чхве Ёнсин.

Жандунский княжич — аристократ в области Лу, владелец имения Тяньэнь.

Зодчий, государь — император, отец государя Благопристойного, Цзи Дуаньяна и Цзи Фэйаня.

Жэнь Юлань — беженка из Юмина (Чжао), нашедшая приют в доме господина Чхве. См. Пэн, барышня.

※И, управитель — И Инь, министр Чэн Тана (см.), в XVII в. до н.э. помог ему свергнуть династию Ся.

Кан Хеён (Фея Северных Созвездий) — старшая дочь «тайного учёного» Кана. Артистка, выступавшая в ресторане «Ветер добродетели» в Аньи.

Квон Ун — владелец хутора Кэчжу, человек префекта Чхве Гванджо.

Кён — см. «матушка Кён».

Ким, поверенный — служащий торгового дома Чхве.

Коронованный Дракон — верховод разбойников «дикого края».

※ Кунмин — Чжугэ Лян, выдающийся государственный деятель и полководец эпохи Троецарствия (III в.), советник Лю Сюаньдэ (см.).

Лай Даолинь — основатель «Течения девяти принципов».

Лань, секретарь — отец Лянь Мяоцзай.

Лань Мяоцзай — девушка, подобравшая главного героя у выезда из селения Цзоюань.

Лань Нэймяо (Босоногий Лань) — лидер протеста интеллигенции юго-запада.

Лао Чандан — старый индиец богатырского сложения, беженец из Юэ, нашедший убежище в Цинбао.

Ли, администратор — советник Чхве Гванджо.

Ли Бушуй (Мертворождённый) — старый узник в сороковой камере «Течения девяти принципов».

Ли Жунгуан, судья — правитель в селении Цзоюань, крайне суеверен.

Ли Цзунчжи (Опалённый), капитан — соратник Цзи Далуна; приписываемые ему стихи проникнуты тоской по погибшим во время планетарной катастрофы.

Ли Цю (Воронёнок) — слуга главного героя, ловкий пострел.

Линь Мо — поэт, управляющий Цинбао, один из «трёх Линей».

Линь Хуаши — музыкант, счетовод Цинбао, один из «трёх Линей».

Линь Цзандэ (Отражённый Феникс) — художник, оформитель Цинбао, один из «трёх Линей».

Ло Вэйфань — великий художник-пейзажист прошлого.

Лунвэй — старик из погибшей деревни Лаоту; рассказывал об универсальном оружии против гуйшэней.

Лю Саньфэн — человек, передавший главному герою пакет в Ичэне.

Лю Сюань (Сюаньдэ) — помещик, установивший свой произвол в префектуре Кайлян.

※ Лю Сюаньдэ — Лю Бэй, выдающийся полководец III в., герой классического романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие» (XIV в.); таким же именем захотел именоваться Лю Сюань (см.).

Лю Эрфань — бэйлунский коллекционер музыкальных инструментов.

Люй Баоцин — потомок Люй Дацюаня, владелец Цинбао, погибший в тумане.

Люй Дацюань (Люй-цзы) — автор старинного трактата «О верности долгу».

Ляо — род столичных вельмож.

Ляо Юаньлао — руководитель особой следственной комиссии при министерстве юстиции.

Ма Гао, генерал — мятежный военачальник в годы правления Цзи Гочжи.

Ма Фэйнань — псевдоним поэтессы, вдовы соланского книготорговца, написавшей книгу стилизаций «Созвездия в пыли».

Мао Цзиянь — новое имя, полученное Цзюй Госю (см.).

«Матушка Кён» — глава яньской секты почитателей Люй Дацюаня.

Мертворождённый Ли — см. Ли Бушуй.

Минхёк — см. Ван Минхёк.

Му, капитан — см. Чжо, Полынный.

Мэйлинь — см. Яо Мэйлинь.

Наньсин (Чернозубый) — бандит, подручный Ван Шифана, в давние времена превративший имение Цинбао в укреплённый лагерь.

Нечётное Число — титул одного из руководителей «Течения девяти принципов».

Опалённый Капитан — см. Ли Цзунчжи.

Отражённый Феникс — см. Линь Цзандэ.

Оуян Шутай — владелец хутора близ Цинбао.

Пак Симон — кореец из древней крепости Антей к северо-востоку от горной страны, один из авторов обращения к другим выжившим в великом бедствии.

Пао Лисан (Пао-цзы) — крупнейший литератор прошлого, автор «Коллекции».

Первый Лидер — см. Цзи Далун.

Пустой Талисман — прозвище, названное Ли Бушуем на вопрос главного героя о своём отце.

Пэк Ханыль — погибший в Ю рудокоп, лидер шатоских протестов.

Пэн, барышня — дочь погибшего юминского судьи Пэна.

Пэн Бо — сын погибшего юминского судьи Пэна, жестоко убит при нападении разбойников.

Росянка, тётушка — одна из руководительниц дуншаньской агентуры в Девяти областях.

Симэнь Фу («атаман Бусянь») — тайный агент префекта Чхве Гванджо в «Течении девяти принципов», раскрыт главным героем.

Сицзи, князь — титул Сына Неба до воцарения.

Сун Жуцин — префект Кайлина, ценитель стихов Чэнь Циэра.

Сурепка, бабушка — одна из руководительниц дуншаньской агентуры в Девяти областях.

Сыма — род столичных вельмож.

Сыма, адъютант — помощник Цзи Гочжи в противоборстве с Ма Гао.

Су Вэйчжао — архивариус из Тайцзина; переписал секретные чертежи из столичной библиотеки.

Сунь Юшуй — губернатор Цинь, впоследствии Чжао, участник скандала с участием Лань Нэймяо.

※ Сюаньдэ — см. Лю Сюаньдэ и Лю Сюань.

※Тан Бинь, губернатор — чиновник, служивший в XVII в. при династии Цин; на посту генерал-губернатора Цзянсу непреклонно боролся с деструктивным культом демонов-утунов; прославился честностью и принципиальностью.

Тао Ханьло — губернатор области Янь, в ссоре с губернатором области Ци и Шэн Янем.

Триумфатор, государь — император, при котором в стране расцвели преступные общества.

Хуа — помощник губернатора области Янь, глава яньской делегации на совещании о ярмарках северо-востока.

У Чжайбо (Барабанчик) — «тайный учёный», возлюбленный Кан Хеён, погибший на юге Чжао.

Фея Северных Созвездий — см. Кан Хеён.

Хункунь — племянник бакалейщика в Цзоюане, любитель игры в столичный вариант мацзяна.

Цзань Старый и Цзань Малый — шпионы Чхве Гванджо, мастера переодевания.

Цзи Гочжи (Второй Лидер) — сын Цзи Далуна; установил в горной стране империю и традиционный уклад.

Цзи Далун (Первый Лидер) — первый руководитель горной страны; в период великого бедствия организовал массовую эвакуацию из низин в горы.

Цзи Дуаньян — средний сын государя Зодчего, дядя Сына Неба.

Цзи Фэйань (Вэйминьский князь) — младший сын государя Зодчего, выдающийся государственный деятель, чьё поместье Баопин было уничтожено разбойниками.

※ Цзыгун — Дуаньму Цы, ученик Конфуция; согласно одному из рассказов, в V в. до н.э. плёл интриги при дворах нескольких правителей в стремлении отвести угрозу от родины своего учителя.

※ Цзылун, генерал — Чжао Юнь, крупный военачальник на службе у Лю Сюаньдэ (см.), один из самых доблестных героев своего времени; в одном из эпизодов романа «Троецарствие» получил от Кунмина (см.) три пакета с ценными указаниями, которые полагалось вскрыть последовательно и в положенные сроки, но не раньше.

Цзюй Госю (Мао Цзиянь) — актёр, один из обитателей имения Цинбао.

Цуй Гуанцзу — китайское имя префекта Чхве Гванджо.

Цуй Луаньсю — китайское имя Чхве Мансу.

Чернозубый — см. Наньсин.

Чётное Число — титул одного из руководителей «Течения девяти принципов».

Чжан, старый слуга — дворецкий главного героя.

Чжо, Полынный —главарь банды, занимавшейся поиском Чхве Мансу; в гостинице «Серебряный венец» представился капитаном Му.

Чжуан Дэшэн — жених Яо Мэйлинь из разрушенной деревни Тайхо.

※Чжун Куй — военный чиновник — усмиритель бесов в китайской мифологии; очень страшен лицом.

Чжэ — уничтоженный род столичных вельмож.

Чжэ Фацзюэ — выдающийся министр прошлого, разгромил «Течение девяти принципов».

Чжэ Цзяолань — министр-блюститель нравов, последний глава партии Чжэ, присвоившей фактическую власть в империи; казнён Шэн Цзывэем.

Чжэ Чжэци — министр, казнён Шэн Цзывэем.

Чжэн Лу — бэйлунский инспектор, член янськой делегации на большой дворцовой ассамблее, ценитель искусства.

Чунь — слуга Лань Мяоцзай.

Чхве Гванджо — префект Дуншаня, покровитель гостевой слободы.

Чхве Ёнсин — охранник торгового дома Чхве.

Чхве Мансу (Четыре Вершины) — сын префекта Чхве Гванджо, бывший сотрудник министерства столичной безопасности.

Чхве Юджин — охранник торгового дома Чхве.

※Чэн Тан — первый император династии Шан (XVII-XVI вв. до н.э.).

Чэнь Лун — имя, под которым главный герой путешествовал в образе даоса.

Чэнь Циэр — поэт прошлого.

Шуду — слуга Лань Мяоцзай.

Шэн Цзывэй — наперсник императора; искоренил род Чжэ, выдал сестру замуж за императора.

Шэн Янь — императорский шурин, министр-блюститель государственной безопасности (ранее — глава министерства столичной безопасности), самый влиятельный чиновник при дворе.

Шэн Э — вторая (Лазурная) императрица.

Юань Мин (Белая Шляпа) — давний друг отца главного героя, знаток людей, погибший в поместье Баопин.

Юджин — см. Чхве Юджин.

※ Яньло, князь — загробный судья в китайской мифологии.

Яо Мэйлинь — дочь учителя Яо Шаньфу; часто помогавшая главному герою тайно или без спроса.

Яо Шаньфу, учитель — основатель общества «тайных учёных»; поселился в доме главного героя, бежав из разрушенной деревни Тайхо.

***

Антей — древняя крепость к востоку от горной страны.

Байю — древняя равнинная держава.

Барсов Хвост — длинный мост, соединяющий Цискую дугу с плоскогорьем.

Бирюзовые террасы — метонимическое обозначение министерства юстиции.

«Ветер добродетели» — ресторан в Аньи.

Дашань и Сюнъя — вершины, исчезнувшие во время великого бедствия.

Дворец Львиных Ступеней — метонимическое обозначение аппарата министра-блюстителя государственной безопасности.

Зал Державной Справедливости — главный зал приёмов губернаторского дворца в Лияне, метонимическое обозначение правителя области Янь.

Запретный город — центральная часть Тайцзина, где расположен императорский дворец.

Зеркало Феникса — см. Храм Времени.

Ланхуа — древняя равнинная держава, погибшая в междоусобицах.

Молельня Счастья и Покоя — место двух характерных убийств в селении Цзоюань.

Моцзето — древняя равнинная держава индийцев.

Обитель Возвышенных Сияний — даосский монастырь на севере Лу.

Обитель Облачного Дворца — даосский монастырь в Дайча.

Оплот Державного Знания — средняя часть Тайцзина, где находятся особо значимые учреждения столицы.

Павильон Синей Птицы — отделение правительственной почты.

«Семеро Безымянных» — семь высоких зданий в Оплоте Державного Знания, включая имперскую библиотеку.

«Серебряный венец» — луская гостиница, где главный герой и Лань Мяоцзай остановились в Праздник фонарей.

Столп Срединного Покоя — естественная каменная колонна, на которой построен Тайцзин.

Тайлэй — древняя равнинная держава.

Храм Времени — величественная постройка «Течения девяти принципов» на севере области Ци, подорван губернаторскими войсками.

Хэйфу — древняя равнинная держава.

Цзао — древнее равнинное государство к юго-востоку от горной страны.

Цзи — древняя равнинная держава индийцев.

Чжэло — древняя равнинная держава индийцев.

Юаньтоу — древняя равнинная держава.