Шальная магия. Здесь

Глава 1. Здесь

Глава 1. Здесь

Летний вечер мог порадовать и теплом, и мягким светом ещё высоко стоящего солнца. И веселым чириканьем воробьёв, и веселой, шумной игрой детей во дворах. Но как Люба ни пыталась растянуть губы, улыбки не получалось.

- Лето, солнце, теплынь! Надо улыбнуться, надо порадоваться, - твердила она себе.

Да, надо.

Надо бы.

Стоило бы.

Но не получалось...

Просто она устала. Устала, да. Плечи вот ломит, ноги переставлять тяжело, они будто камнями набиты, такой серой галькой, отшлифованной морем. Вроде уставать не с чего – весь день сидела, не тяжести таскала. Просто мало двигалась, да ещё жара, отеки. Полежать бы, задрав ноги на стену. Да только вряд ли получится: столько всего ещё нужно успеть сегодня!

Сощурившись, Люба вспоминала, мысленно заглядывая в холодильник: надо ли в магазин зайти? Белый и новый, агрегат был мал, но отчаянно пуст. Это вспомнилось легко: всё, что было приготовлено, она доела вчера, а из неприготовленного – только чеснок с желтоватым перышком, проросшим в холодильнике непонятно каким чудом.

Значит, и в магазин тоже надо, и готовить придется. Люба выдохнула — показалось, что тяжесть на плечах стала больше, а ноги отяжелели ещё сильнее.

- Надо радоваться! – уговаривала она себя, но всё, на что хватало её оптимизма – разглядывать собственные босоножки. Они были поцарапанные и немного пыльные. А ещё - неновые. Вздувшиеся на усталых ногах вены только подчеркивали эту неновость. И пыльность тоже. А ещё – необходимость если не педикюра, на который нет денег, то уж мало-мальского внимания к неухоженным стопам.

Люба, покусывая упрямо не улыбающиеся губы, всматривалась в переплетение ремешков и, уже обращаясь к босоножкам, повторяла, как заклинание: «Держитесь! Ещё чуть-чуть, всего-то до конца лета, а там…»

Улыбаться не получалось, зато отвлечься от грусти – вполне: другой пары летней обуви у Любы не было, а тратить деньги сейчас, когда до конца лета оставалось совсем немного, не хотелось. Да и не было их, денег этих. К следующему лету она накопит на новые босоножки, тогда и купит. А сейчас… «Держитесь, хорошие, держитесь!»

В единственные мысли, которые помещались в голове – неприятные, о босоножках, которые могут развалиться, о вечной нехватке денег и усталости — то и дело влезал отголосок утренней неприятности, которая получит продолжение вечером.

Усилием воли Люба прогоняла этот тихий шепоток, крадущуюся тревогу, настойчиво возвращая мысли к стареньким босоножкам: «Надо начать откладывать сразу после Нового года. Или даже раньше?» и по привычке – профессиональная деформация, не иначе – просчитывала, сколько нужно будет сэкономить в месяц, если начать с нового года, а сколько – если с первого сентября.

Это была нейтральная, удобная и даже уютная тема. Считая в уме, сбиваясь и начиная заново, легко не замечать шумных детей и старушек у подъездов. Одни напоминали о Никите, другие – о соседке Матвеевне. А если вспоминать о другой обуви, считать и пересчитывать, то этой темы хватит до самой квартиры. Ведь в шкафу, нарочно не спрятанные в коробку, немым напоминаем, стояли сапоги.

Люба успела весной в какую-то акцию их починить - мастер на углу то ли от скуки, то ли кто ему подсказал, предлагал поздней весной чинить зимнюю обувь. И починка обошлась недорого, и это было бы чудесно — замечательно, если бы была ещё одна пара на зиму. А вот на новые сапоги деньги собирались со скрипом, постоянно возникали какие-то вопросы, требующие финансов и мешавшие отложить то, что отложить было нужно.

Потому и не складывала Люба в коробку старенькие сапоги. Потому и уговаривала босоножки выстоять и не вводить её в траты.

И на фоне мыслей о сапогах и деньгах было удобно не думать о предстоящем разговоре. А говорить очень не хотелось. Даже просто думать было неприятно. Но спрятаться не получится, и разговор заводить придется.

Она ощущала во рту неприятную горечь, будто уже дышала тем запахом, говорила те слова, что нужно будет сказать, и слушала ответ, неприятные фразы, сказанные неприятным тоном, от которого она будет чувствовать себя нова молоденькой и глупой девчонкой, невоспитанной и дурно воспитанной, лезущей не в свое дело.

- Вот справлюсь со всеми делами и сразу же сяду за магию! - уговаривала себя Люба, стараясь не замечать ноющее ощущение в желудке, не просто намекавшее, а откровенно скандировавшее об обеде более чем скромном и давно уже забытом, об ужине, которого нет, и даже продуктов, чтобы его приготовить, нет!

Так, спокойнее.

Люба медленно вдохнула, представляя, как усядется в любимое кресло…

Как возьмет в руки тонкие стальные спицы…

Как при первом прикосновении они будут холодить ладонь…

Как будут послушны её воле и станут успокаивающе позвякивать…

Как она, Люба, будет творить, и можно будет не думать о насущном, творить и дышать полной грудью, творить и жить той волшебной, сказочной, чудесной жизнью, где главные дела - примерять бальные платья и кружиться в танце, а не... Вот, кстати, она так и не решила, какое же обращение к дамам выбрать: фру или фрау?

Старые босоножки мерно щелкают твердой подошвой об асфальт, дом уже совсем близко, а на душе теплеет: надо решить, как благородную даму величать лучше? Немецкое «фрау» Любе не нравилось, а вот «фру»… Что она помнила про фру? Это из «Муми-троллей», кажется, которых она когда-то давно читала сыну. Или там было как-то по-другому? Фрекен?

Ну вот уже и её двор. И это и хорошо, и плохо.

Хорошо, потому что дома её ждёт Тефик, самое жизнерадостное существо в мире, – Любе наконец удалось улыбнуться. Потому что босоножки продержались этот день и, если так, то, наверное, выдержат и до конца лета. И ещё потому что Люба вытянет уставшие ноги и скоро поест.

И… плохо, потому что придется готовить из ничего или идти в магазин, выгуливать Тефика, хотя ноги воют от тяжести, и… Ещё…

Что же ещё?

Кажется, сегодня Димкина очередь мыть плиту и раковину в кухне? Значит, ещё уборка.

Да, вот такая баррикада дел, и за ней почти не видно того, самого неприятного - разговора с Матвеевной, от мысли о котором всё внутри опять сжалось.

Ничего. Выстоим! В первый раз, что ли? Надо чуть-чуть перетерпеть.

Люба выдохнула, касаясь электронным ключом домофона. Тот тонко пропиликал, и она нырнула в сумрачную прохладу подъезда. Люба привычно задержала дыхание, но плотная вонь из темного провала без двери – входа в подвал – всё равно осела противной пленкой на языке, и пришлось, как и всегда, поторопиться.

Хорошо бы, ничего неожиданного этим вечером не случилось, а то ведь разные бывают случаи. А ей хватит и тех неизбежных неприятностей, что произойдут обязательно.

Раз ступенька, два…

Идти нужно аккуратнее, чтобы не порвать истершиеся ремешки босоножек.

Пролёт и ещё один…

И вот уже можно нормально вдохнуть, сглотнув гадкое ощущение во рту, и порадоваться, что въевшийся в стены сигаретный дым и вонь кошачьей мочи в кои-то веки почти не ощущаются. Неужели в подъезде сделали уборку?

Но на всякий случай Люба смотрела перед собой, стараясь проверить чистоту вечно грязного пола с оббитой коричневой плиткой. Чтобы не портить впечатление. А то вдруг показалось?

Лай Тефика Люба расслышала уже на втором этаже, и та улыбка, о которой она твердила всю дорогу домой, легко набежала на лицо. Шаги сами по себе ускорились, а ноги стали легче. На свой третий этаж она забралась запыхавшаяся, но счастливая: вот они, первые лучики радости – как же это приятно, когда тебя так любят, встречают!

Люба поспешно открыла дверь квартиры, и Тефик заскакал вокруг, запрыгал на своих умильно тонких ножках, гавкая и задыхаясь от радости. Придержав ремешок сумки, она подняла собачку на руки, и мокрый язык прошелся по Любиному лицу быстро, жадно, хаотично. Она сморщилась, засмеялась, уворачиваясь. Холодный собачий нос тыкался ей в шею, хвост, вертящий туловищем из стороны в сторону, только что не вырывал маленькое тельце у хозяйки из рук, и вся эта радость обрушивалась на Любу волной цунами.

- Ну-ну, мой сладкий, - бормотала она с улыбкой, гладила выпуклый лобик и прижимала к щеке шелковистую мордочку пса, счастливая его счастьем.

- Я его придушу когда-нить, - процедила Людка, выплывая из кухни с кастрюлей, которую держала полами засаленного халата, открывая толстые, в наплывах жира ноги. – И гавкает, и гавкает всё время!

Любовь перестала улыбаться, когда подняла взгляд на соседку, и крепче прижала к себе вертящуюся собаку.

- Только посмейте! – сказала тихо и зло – она не позволит себя запугивать. – У меня связи в прокуратуре!

- Ой, ой, ой! – пренебрежительно покачала головой соседка, скрываясь за своей дверью.

Пренебрежение было напускным – Люба знала точно, что душить Тефика Людка не станет, раз сказала об этом вслух. Слишком она труслива, слишком боится возможных последствий. А связи в прокуратуре, какими бы призрачными они ни были, — бывший однокурсник Димки, с которым он давно не общался — были весомым аргументом.

Эта скорее поступит подло и накормит отравой. Такой поступок вполне в её характере. Но оставалась надежда, что всё же трусость в этой туше сильнее ненависти.

- Ч-ш-ш, - шептала Люба, почесывая собаку за ухом, и, не разуваясь – она давно перестала относиться к общему коридору как к дому, – пошла к своей двери. На ходу шептала то ли псу, то ли себе: – Я не дам тебя в обиду, не дам!

Проходя мимо двери Матвеевны, стукнула локтем в филёнку, проговорила: «Валентина Матвеевна, собираюсь идти с Тефиком гулять, зайду в магазин. Вам что-то купить?» - и, опустив вертлявого пса на пол, отперла свою дверь.

Повесив сумку на крючок у входа, покопалась в ней и вытащила кошелёк и пакет для похода в магазин. Телефон брать не стала, только выключила звук, чтобы Димка не услышал, если вдруг кто-то позвонит, и не стал ломиться в закрытую дверь.

Вздохнула, глянув на холодильник. Есть хотелось до рези в желудке – хоть бы чашку чая выпить, что ли? Но это – ставить чайник, мыть руки, ждать, пока заварится. И тогда придется отложить поход в магазин, а за продуктами все равно идти нужно, и, значит, она провозится со всеми делами и не успеет сесть за спицы. Так что лучше прямо сейчас выгулять собаку и заодно заглянуть в магазин.

Люба устало глянула на Тефика, который сидел у порога и, вывалив язык, улыбался счастливой собачьей улыбкой, всем видом демонстрируя готовность идти на прогулку. Она сняла поводок с крючка, присела, защелкнула его на ушке ошейника и погладила счастливого пса, пружинисто вскочившего на ноги и снова вертевшего хвостом.

- Идём уже, радость моя! – поднялась и вывела собаку в коридор.

Огляделась. Никого не увидев и не услышав, заперла дверь. И снова огляделась, подергала ручку, проверяя хорошо ли закрыта дверь. Отдельно проверила, не забыла ли ключ в замке и на месте ли кошелёк.

Матвеевна уже ждала, стоя в дверях своей комнаты.

- Мне хлеба чёрного, четвертинку, ну ты знаешь какого, - строго проговорила она, не здороваясь и не пытаясь быть вежливой, и протянула гладенькую купюру. – И два яблока.

- Валентина Матвеевна, - качнула головой Люба, наматывая поводок на руку, чтобы Тефик не ворвался в приоткрытую дверь за спиной соседки, - ну неужели я вам не отрезала бы хлеба?!

Это баранье упрямство соседки чем дальше, тем больше выводило Любу из себя. Она с трудом сдерживала раздраженный крик – ну что за демонстративность?

Старушка в ответ лишь недовольно поджала губы:

- Вот ещё. Я не нищенка на паперти.

- Ну хорошо, хорошо, - быстро сдалась Люба, прекращая разговор предсказуемый, как восход солнца, и совершенно бессмысленный, как попытка не пустить солнце на небосклон. Она уже жалела, что затронула эту тему, да и снова злилась на себя – пора бы уже привыкнуть. И перевела разговор на другое: – Яблок каких хотите: желтых или зелёных?

Старушка пожевала губами, раздумывая, и решила:

- Жёлтых, наверное. Только, Любовь, некрупных! – строго наказала напоследок, и Люба опять почувствовала себя школьницей младших классов. Ну за что ей всё это?!

- Хорошо, - кивнула. – Моющих никаких не надо?

- Нет. Иди уже.

Люба промолчала, сдерживая не только гримасу, но и тяжелый вздох – этот королевский тон из уст соседки её тоже злил. Но не воспитывать же её, старуху? Тем более сегодня.

И Люба, потянув за поводок, пошла к выходу из квартиры.

А Матвеевна осталась стоять у приоткрытой двери своей комнаты, прислушиваясь к Любиным шагам.

«Вот и хорошо! - мысленно уговаривала себя Люба, следуя за Тефиком сначала по подъезду, а потом по двору, и дальше – по улице. Пёс засовывал нос в каждую дыру, «читая» последние новости – где пробегала собака, где сидела кошка и чем соседи кормили голубей. – Поговорю с ней сразу, как приду, и не буду весь вечер мучиться».

А на сердце всё равно было тяжело, и Люба, потирая живот - бунтующий желудок никуда не делся — провела в магазине на десять минут больше, чем было нужно. Не то, чтобы она без дела ходила от прилавка к прилавку, но... Размышления над уцененной булочкой, которую можно было съесть прямо сейчас, пока выгуливает пса, затянулись до неприличия. Просто заодно она искала в себе силы не злиться на грубую заносчивую старуху, от предстоящего разговора с которой не ждала ничего приятного.

Булочка стала удачным экспромтом, позволившим оттянуть время возвращения, немного притушить голод и до изнеможения нагулять собаку. Тефик устал первым и потянул её домой, и Люба с неохотой, медленно, уже не переживая о дурных запахах подъезда, поднялась в квартиру.

Хотелось постоять у двери, а лучше посидеть, или даже пойти ещё немного прогуляться, но тянуть было бы глупо – у Матвеевны острый слух, и она уже, наверное, услышала, что Люба вернулась. Поэтому, выдохнув, как перед прыжком в прорубь, она решительно постучалась к соседке и повела довольного, вывалившего розовый язык Тефика в ванную мыть лапы.

Маневр со стуком был отработан многими годами соседства: старушка не выходила из комнаты, не поправив одежду и не причесавшись. И вообще, без особой нужды не выходила. Поэтому и на стук отзывалась не сразу. И стоило её вызвать заранее.

Это было правило Валентины Матвеевны из того списка, где было «угощения и подарки не принимаю!» Это правило, с которым Люба по молодости пыталась бороться, переставало действовать крайне редко и в исключительных случаях, например, в честь какого-нибудь праздника - Восьмого марта или Нового года – да и то ненадолго.

Когда Тефик уже семенил из ванны, дверь соседкиной комнаты была приоткрыта, а сама баба Валя стояла на пороге, как часовой.

- Вот сдача, а вот покупки, - Люба вложила в её сложенные ковшиком руки деньги и продукты.

- Спасибо, Любовь, - вежливо и немного мягче, чем, когда давала поручения, проговорила соседка.

Но тон всё равно был сродни снисходительной похвале глупенькой прислуге, а не сделавшей доброе дело соседке. И это опять злило и даже обижало. И Любе не хотелось затевать разговор, который она, не смотря ни на что, должна была начать.

Чутко уловив паузу, Матвеевна спросила:

- Что-то хотела?

И опять этот тон. Ну точно королева, которую отвлекли от дел государственной важности…

- Да, - со вздохом ответила Люба, сворачивая поводок. – Можно, я войду?

Матвеевна недовольно пожевала губами – она не любила пускать к себе гостей, - но всё же посторонилась и дала нежеланной гостье пройти. Люба, между прочим, тоже не любила бывать у Матвеевны, и потому прикрыла глаза, делая два шага вперёд. Она знала, что увидит, и хотела приготовиться.

За спиной закрылась дверь, щелкнула задвижка, которую хозяйка комнаты называла «шпингалет», Тефик потянул за поводок, желая что-то исследовать, и Любе пришлось-таки смотреть по сторонам.

Но, как и всегда, она была шокирована - жуткое сочетание идеального порядка, когда каждая вещь лежит по линеечке на строго отведённом месте, и чудовищной грязи никого не могло оставить равнодушным.

Идеально ровно застеленная кровать, на которой - три подушки, одна на другой, от большой к маленькой. Рядом тумбочка. Старая, облезлая, с отслоившейся, порыжевшей полировкой, сверху - четкий ряд пузырьков флакончиков и бутылочек с лекарствами, выстроившихся по росту.

На столе, покрытом темной, как запекшаяся кровь, скатертью, стопка фотографий в рамках. Они лежат строго по размеру, от большей к меньшей, такой аккуратной пирамидкой. И зачем старухе эти фотографии – непонятно.

На столике у входа – посуда. Четыре разномастных чашки. Они стоят по росту, и ручки повернуты в одну сторону. В широкой старой кружке, алюминиевой, с гнутой ручкой, - вилки и ложки. Эти тоже стоят аккуратно, букетом – ложки направо, вилки налево. По центру три ножа. И тоже по росту.

Люба знала, что внутри столика, за хлипкими дверцами – кастрюли, сковородки, пара мисок и старый бидончик для молока. И том маленьком пространстве вся посуда тоже в стопочках, и тоже от большой к меньшей, по росту. И ручками повернуты в одну сторону. Как чашки.

От этого порядка веет чем-то маниакальным, нездоровым. И у Люба тяжело сглатывает и отводит взгляд.

Но тут же натыкается на маленький диван с лоснящимися, почерневшими ручками и продавленными подушками. Не дай бог на это присесть или даже дотронуться, и плечи сами собой передёргиваются.

В ту же копилку добавляется омерзение от давно немытого, заросшего с улицы пыльной паутиной окна, что глядит пустым, полуслепым глазом из каймы старых, грязных, но уложенных аккуратными складками – да, да, от большей к меньшей! – штор. Старый же шкаф, входная дверь, клеенка на столике - всё засалено бесконечными касаниями до сплошного черного цвета. Крашеные стены, такие же грязные, но с протертой чистой полосой, где их касается палец… Коричневый, никогда не видевший побелки потолок с черными углами. И голая лампочка на перекрученном шнуре, свисающая в центре комнаты. Она едва пропускает свет из-под тысячекратного слоя мушиных точек и почему-то вызывает ассоциации с вытрезвителем, где Люба никогда не бывала.

Она много раз предлагала купить хоть самый простой абажур, постирать шторы, почистить старенький диван, отмыть мебель и стены, но Матвеевна всегда наотрез отказывалась:

- Мне всё равно не видно, а шторы ты и украсть можешь.

Люба уже давно молчит и не суется с глупыми предложениями, но вот это чувство, когда ты от чистого сердца готов помочь слепой старухе, а в ответ слышишь обвинение в воровстве, которого нет, не было и быть не могло, до сих пор неприятно холодит душу и замораживает язык, так и порывавшийся предложить помощь.

Нет, она всё понимала: Матвеевна не любила свою немощь, а грубостью отгораживалась от доброхотов, держа всех на дистанции. Она же не только Любу гнала. Немолодые женщины из социальной службы, что иногда приходили к соседке, мялись на пороге, порываясь бодро отбарабанить свою речь, и спотыкались на каждом слове под строгим невидящим взглядом Матвеевны. А кому удавалось пробраться в комнату старухи, довольно быстро выскакивали оттуда красные, распаренные, с одуревшим выражением лица. Некоторые – и вовсе в слезах.

Люба грустно усмехалась, видя поспешное бегство социальных дамочек – она тоже поначалу плакала. Теперь… Теперь чаще злилась и избегала соседку.

Возможно, в чём-то старуха была права, когда подозревала всех и каждого. Но с Любой она была знакома давно и уже могла бы поверить, что за столько лет…

Тефик всё тянул поводок, пытаясь пробраться под стол, под таинственные своды темно-красной, как запекшаяся кровь, и грязной как всё в этой комнате, скатерти. И Любе в попытке удержать равновесие в прямом и переносном смысле поневоле пришлось искать, на чём бы приятном остановить хотя бы взгляд, если уж дотронуться ни к чему нельзя.

Нашла.

Относительно новый и потому ещё чистый предмет – прямоугольная пластиковая корзинка с моющими средствами. С такой удобно ходить в места общего пользования, то есть в ванну: ничего не вываливается и всё под рукой, а для слепой старухи – особенно. Эту корзинку Люба сама же и подарила на прошлый Новый год. А Матвеевна снисходительно позволила преподнести ей этот подарок.

- Так что хотела? – так и стоя у двери, строго спросила хозяйка. Не то чтобы надменно, но сухо и неприветливо. Да, пожалуй, что сухо. И очень-очень неприветливо.

Она умела вот так по интонации, по паузам, даже по дыханию собеседника определять, кто и с чем пришел – с важным или с ерундой. И именно поэтому пустила Любу за порог. Почувствовала вот этим своим чутьем, что не просто предложить помощь пришла молодая соседка.

Люба набрала воздуха в легкие и выдавила:

- Ваша дочь звонила сегодня…

Ну вот, сказала. Ещё немного и можно будет уйти. Конечно, возмущенной лекции можно было не ждать – не тот Матвеевна человек, но некоторые и без слов могли устроить ведро помоев на голову.

Бабка сморщила лицо, вмиг перестав быть вредной слепой старухой. Теперь она была несъедобным печёным яблоком. Или сушеной поганкой? Так ли, иначе – всё равно ядовитой.

- Что говорила? – проскрипела после паузы Матвеевна.

Тефик шуршал под столом, и Люба то наматывала поводок на руку, то сматывала обратно, нервничая. Вполне в стиле бабы Вали было после первых же слов щелкнуть «шпингалетом» и вытолкнуть соседку в коридор, не дав и слова сказать. А потом закрыться у себя в комнате на пару дней и не реагировать ни на стук, ни на призывы. А Любе потом объясняй дочери, как и что у них тут произошло.

- Зовёт вас к себе, - проговорила, запирая ненужные сейчас эмоции. - Сказала, что сын уехал учиться. Что в квартире есть свободная комната. – Старуха вытянула вперед губы, всем видом демонстрируя пренебрежение к подобным новостям. - Что беспокоится за вас, хочет, чтобы вы были рядом.

И Люба подняла глаза к закопчённому потолку. И закрыла их. Чтобы не видеть этой вредной старухи, её недовольства и её жуткой комнаты. Она же не должна? Нет. Она лишь передаточный механизм, вроде телефона. Вот сказала, а сами они потом пусть разбираются. Без неё!

Матвеевна молчала. И Люба молчала. И стояла с поднятым к потолку лицом и закрытыми глазами.

Пауза всё тянулась и тянулась.

А Люба вдруг вспомнила кое-что и поспешила добавить, прогоняя дурацкое ощущение школьницы, не выучившей урок:

- Ещё сказала… Сказала, что приедет недели через две. Так что у вас есть время подумать.

Дочь Матвеевны жила невероятно далеко – в Челябинске, и бывала у матери редко. Если звонила, то Любе, прося передать то или это, дать поговорить с старухой или интересуясь ей здоровьем. А приезжала нечасто, хотя и регулярно – раз в год. И каждый раз уговаривала, упрашивала, умоляла мать ехать с ней.

Но гордая старуха задирала нос и отказывалась. «У вас места нету», - иногда подавала реплику. Или: «Климат ваш мне не подходит». Но чаще просто отказывалась, ничего не объясняя. Категорически отказывалась ехать и ставила в разговоре точку.

И, конечно, дочь приходила поплакать-поговорить с кем? С Любой. И телефонами обменялись, и созванивались – чаще звонила, конечно, дочка Матвеевны. А что новостей особых не было, то и общались редко. Вот как сегодня: мол, как там мать? Приеду скоро, хочу забрать её, передай, пусть подумает.

Но Люба знала, что с дочерью Матвеевна так же холодна и строга, как и с ней, с чужим человеком, что не подпускает к себе близко и уезжать откажется. И что её втянут в свои семейные разборки. И ко всем её неприятностям добавится ещё и эта…

- Ладно, я пойду. У меня ещё планы были. Тефик, домой, - делая полшага к двери, сказала Люба.

Соседка молча звякнула «шпингалетом», выпуская гостью.

Услышав своё имя, пёс, уже выбравшийся из-под стола с клочком паутины на усах, звонко тявкнул, и старушка проговорила, чуть улыбнувшись:

- Тефика оставь. – И после короткой паузы: - Если хочешь.

Позволила. Ну просто милостью одарила. Но Люба молча сняла поводок и, выйдя, сказала:

- Перед сном выставляйте его в коридор.

- Да, - озабоченно наклонилась в сторону собаки соседка. - А может, у меня поспит… А, Тефик? Поспишь?

И голос старухи смягчился. Пожалуй, Тефик был единственным существом, в разговоре с которым появлялось это биологическое чудо — мягкость в голосе старухи.

Пес чуть подпрыгнул и лизнул Матвеевну в нос. Та ахнула, распрямилась и строго сказала, опустив лицо, будто и в самом деле смотрела на пса:

- И у меня поспит. Он же погулял? – подняла незрячие глаза на Любу.

- Погулял… - протянула она. Что будет, если пес ночью растявкается или станет выть, просясь к хозяйке? Хватит ли дружелюбия старухи? Люба медлила, уже стоя в общем коридоре, и глядела на Тефика нерешительно. В принципе, раньше-то справлялась. Чего сейчас переживать?

- Иди, - раздражённо проговорила Матвеевна, рукой махая Любе, будто прогоняя насекомое, - иди уже!

Люба кивнула, наконец выпуская вздох, и повернула к себе. Старухе нужно было подумать, может, обсудить с кем-нибудь предложение дочери, а бессловесная тварь в собеседники тут подходит куда больше, чем человек, который может растрепать всё. Или вот украсть старые шторы, которые даже на тряпки не сгодились бы…

Люба устало готовила ужин и уже не чувствовала голода. То ли уцененной булочкой перебив себе аппетит, то ли впечатлением от жуткой комнаты слепой старухи, а может, и разговором с ней. Только противное тянущее ощущение в желудке, которое было уже не голод, а всхлип обессилевшего организма подсказывал, что поесть все-таки нужно.

Но, возможно, аппетит портила толстая Людка, загородившая своей огромной тушей дверной проем.

Она громко вещала о том, что сегодня очередь Любиного мужа убирать на кухне, что вечно сотворят бардак эти вонючки, а сами бросают всё и тараканов только кормят, что развелось пьяни как собак нерезаных и прочее, прочее, прочее. И всё это громко, издевательским тоном, потея, выкатывая глаза, потрясая толстым кулаком, с трудом сложенным из пальцев-сосисок.

С удовольствием.

С наслаждением.

Людка уже закончила все дела на кухне, спрятала свою посуду в шкаф на электрическом замке, но всё не уходила. Видимо, ожидала представления: как Люба будет гнать Димку убирать или, в крайнем случае, как будет делать это вместо него сама.

Димка в её, Любиной, жизни создавал ряд неудобств, но она никогда не жаловалась и уж тем более не устраивала прилюдных скандалов. Это Людка не стеснялась ругаться с домочадцами на повышенных тонах и в общем коридоре, пытаясь привлечь соседей на свою сторону. И от того, что не получалось – не те, ой не те люди окружали эту великую женщину! – злилась и кричала ещё громче.

На шпильки толстухи Люба реагировала вяло, зная, что никакого представления не будет. И не потому что ей самой были неприятные сцены. Просто Димка ловко избегал встреч в те дни, когда был дежурным по кухне. Он не высовывался из комнаты, и иногда казалось, что и дома-то его нет – настолько тихо было, свет не горел и даже шороха из-за двери не было слышно.

Люба знала, насколько он не любит прибираться. Уборка, по его мнению, была презренным занятием, исключительно женской работой, которую мужчине делать – только унижаться. Скорее всего, Димка просто не умел нормально всё отмыть и сложить, и потому изворачивался и лгал, лишь бы не заниматься тем, чем не хотелось.

- Шла бы ты, - с раздражением посоветовала Люба, устав от громогласности молодухи, когда закончила готовить нехитрый ужин.

Она планировала разделить его на четыре части: одну съесть сейчас, вторую оставить на завтрак, третью взять с собой на работу и съесть в обед, а четвёртую отдать Димке. Он наверняка ничего сегодня не готовил, прячась от обязанностей. «Не сорил, значит, убирать не буду», - будто говорил своим поведением.

Люба только улыбнулась устало: как же это на него похоже! Как похоже…

- А что это ты тут командуешь? – выпятила огромный бюст Людка, подперев его сложенными руками, и вызывающе прищурила свои и без того узкие глаза.

- Твой Вовка английский плохо учит, домашнее не делает, - расчётливо заложила Людкиного старшего Люба. Свою осведомлённость пояснила. Для убедительности: – Англичанку видела на улице, когда Тефика выгуливала.

Людка набрала воздуха, чтобы возмутиться, даже покраснела. Но не проронила ни звука, сдулась, сжала губы в тонкую полоску, засопела и, развернувшись с носорожьей грацией, ринулась во вторую из своих комнат, «детскую». Люба хмыкнула и присела наконец поесть – желудок скулил тихо и монотонно, требуя еды.

Жуя макароны, прислушивалась к воспитательной беседе. Ага, кажется, отпрыск ещё и дневник потерял!

Про Вовку она не врала, хотя правды в её словах было не так уж много. Люба в самом деле встретила на улице знакомую, работавшую в школе учителем английского, и та, как и всегда, посетовала, что дети плохо учат её предмет, что самим им трудно, а родители не помогают. Дежурная фраза, не более, но Вовке подходила идеально – у него на круглой конопатой мордашке всегда были написаны лень и жажда безделья, так что лишнее надзирательное внимание мамаши ему точно не помешает, а Люба спокойно поест.

Для большего спокойствия стоило, конечно, уйти к себе в комнату, но сейчас и тут никто не помешает. Людка станет допытываться у Вовки о дневнике, который он, скорее всего, потерял или спрятал, требовать показать тетради, или, не дай бог, залезет в его портфель; Димка будет и дальше прятаться, до самой ночи или пока на кухне не закончится уборка; Матвеевна – общаться с Тефиком о предложении дочери и тоже не появится. Остаётся только Семёныч. Он может выползти из своей норы - самой дальней комнаты, - но Люба услышит его характерные шаркающие шаги ещё издали и успеет уйти.

Зато если она поест прямо на кухне, то не придётся ходить туда-сюда с грязной посудой, и она в итоге быстрее справится с уборкой.

Поэтому и ела быстро, не особенно чувствуя, вкусно ли приготовлены макароны, и всё отчетливее ощущая, как тонкие нити предвкушения звенят, словно гитарные струны, как всё важнее становится вопрос: фрау или фру?

Вымыв посуду, принялась за уборку. Руки сами торопливо тёрли и чистили плиту, мыли раковину, орудовали веником и… подрагивали. Мысли уже были там – в чудесном мире, сотворённом её «шальной магией», и в душу закрадывалась радость, что вечер так хорошо складывается: она вот-вот закончит все дела, ничего неожиданного не приключилось, и даже Тефик до сих пор не появился. Значит, есть возможность творить долго и спокойно.

Закончив на кухне, быстро забежала в душ, а на обратном пути, пробегая мимо Димкиной комнаты, на секунду замерла и сказала достаточно громко, чтобы он услышал через дверь: «Еда на холодильнике, успей, пока Семёныч не нашёл», - и спряталась у себя.

Поворачивая ключ в замке, улыбалась - в душе звенело: «Сейчас! Сейчас! Сейчас!» Люба торопливо делала последние приготовления — надевала теплые носки, усаживалась в кресло и тянулась за вязанием. Всё внутри восторженно вибрировало: наконец!

Спицы удобно легли в дрожащие от нетерпения руки. Первая петля, вторая, третья… И вот комнату наполнило мерное звяканье, пальцы вошли в ритм, и Люба счастливо вздохнула, погружаясь в сказочный мир.

Глава 2. Там

Девушки сидели вокруг маленького столика. Ровные спины, изящный изгиб шей, у всех, кроме одной, в руках – рукоделие. А та одна, которая не вышивает, держит книгу и читает вслух. И сейчас это была Альбина.

- Учитесь говорить изящно, это украшает девушку, - наставляла фру Ромашканд, похлопывая собачьим стеком по ладони. - Чтение вслух – лучшее средство при подготовке к изящному разговору. Язык запомнит нужные слова, и красивые фразы сами станут выскакивать изо рта, а мнение света о вас взлетит до небес.

Фру высокая, прямая, как палка, и такая же худая. Со спины её можно принять за девушку. Даже медлительная, осторожная из-за возраста, надо полагать, походка не выдавала её. И только лицо в глубоких морщинах, словно его помяли вдоль, говорило: фру давно, очень-очень давно немолода.

Бывшая придворная дама со свойственной ей неспешностью прохаживалась за спинами учениц, готовая в любое мгновенье исправить, вмешаться, воспитывать…

Она всегда прохаживалась. То ли боялась казаться старой и немощной, то ли и в самом деле ей не сиделось. А может, подавала пример. Потому что:

- Помните, что на вас всегда смотрят, всегда оценивают! Помните и соответствуйте!

Сама-то она помнила всегда и всегда соответствовала. Альбина же впитывала наставления и изо всех сил училась постоянно помнить и соответствовать. Надо сказать, что получалось у неё с переменным успехом. Иногда казалось, что всё удаётся и вот уже он, успех, рукой подать, и тут же случалось что-то такое, от чего встряхивало: «Не спать! Не расслабляться!»

И наоборот, когда казалось, что всё, сил больше нет, нужно всё остановиться, бросить и прекратить напрасные попытки, с неожиданной стороны приходил знак, что всё получается. Например, как это было с их поездкой в столицу, когда самым неожиданным образом всё устроилось к лучшему.

Поэтому Альбина старалась. Старалась всегда и везде – правильно ли ступать, присесть за обронённым платочком, обмахиваться веером, изящно поворачивать голову или улыбаться.

Сейчас она читала вслух и изо всех сил старалась, чтобы язык запоминал нужные слова и чтобы красивые фразы выскакивали сами, потому что мнение света для неё важно. И не просто важно, а архиважно!

Она проговаривала слова плавно, неторопливо, правильно, стараясь понять и запомнить, не забыть двигать губами несильно, аккуратно, при этом слегка улыбаясь. И кажется, у неё получалось.

Мадам кивнула, стукнула стеком по ладони - это было знаком передать книгу другой девушке, - развернулась и медленно двинулась вдоль сидящих вокруг рукодельного столика, такого маленького, что на нём помещались лишь нитки и ножницы.

Альбина, послушная знаку, передала томик соседке слева, ощущая, что, кажется, справилась и можно собой гордиться. Офелия, отложив вышивку, перехватила книгу.

И то ли это ложное ощущение успеха заставило напрячься, то ли фру, шедшая за спиной, воспринималась как опасный хищник, но на резкий свист Альбина среагировала раньше того, как узнала его - резко выпрямилась и прогнулась вперёд. Но наставница достигла цели, и пусть самым кончиком, но всё же дотянулась хлыстом.

И удар ожег спину.

Альбина застыла, выпрямившись, закусив губу и прикрыв глаза. На лопатке пульсировала боль, а показывать слабость не стоило, ведь «на вас всегда смотрят, всегда оценивают!», помнила и соответствовала — держалась, терпела. От боли и обиды под веками закипали слёзы, но нельзя их выпустить. Потому и глаза крепко зажмурила.

От этого тишина в комнате обступила её плотно, будто укутала тяжелым ватным одеялом, заглушив все звуки. А когда ничего не видишь, уши слышат по-другому: отчетливее, ярче. И учащенное дыхание фру Ромашканд, звук её шагов, такой хоть и редкий, но нервный, слышны так, будто она шагает прямо за спиной. Хотя Альбина точно знает, что старуха уже отошла к окну – её всегда успокаивало что-то за пределами комнаты с «несносными фрекен».

…Люба остановила мерное движение спиц и задумалась, прикусив губу. Она потерлась спиной о спинку кресла, размышляя о словах. Если «фру» воспринималось ещё так сяк, то «фрекен» - как-то странно. Даже смешно. А она не хочет, чтобы смешно. Девочку вот жалко – её воспитывают нечеловеческими какими-то методами. Не до смеха вообще...

Взять, что ли, мадам и мадмуазель? Или вообще придумать что-то своё?

Ладно, пусть пока побудут мадам и мадмуазель, а потом она, может, придумает, как быть.

…В комнате – ни звука, кроме шагов мадам Ромашканд. Ни скрипа стула, ни шелеста платья, ни вдоха. Будто, кроме старухи и Альбины, в комнате никого нет.

Чуть приоткрыв влажные глаза, девушка убедилась - все на месте, все перед ней. Застыли просто. Сидят как статуи, смотрят прямо перед собой, даже не моргают. Они всегда вот так замирают от ужаса. Не глядят ни на неё, ни друг на друга.

Ну да, получить стеком – это и больно, и унизительно, и… да, обидно, очень обидно. И каждая боится звука хлыста, рассекающего воздух, боится боли, унижения. Хотя это и странно. И инструмент дрессировки собак свистит только над Альбиной.

Стек мог упереться в шею любой из них, и это было знаком к тому, что нужно приподнять голову, в руку – и тогда воспитаннице приходилось двигать локтями и кистями более изящно, в поясницу – «Приседать за упавшей перчаткой нужно боком, дитя моё, боком!» Вот и всё, чего они могли бояться.

Но вот Альбине, и только ей одной, доставалось жестко, наотмашь, и только у неё на теле появлялись синяки. Болезненные. Чёрные. Которые приходилось прятать от матери.

Да, правда была на стороне мадам: Альбина не соответствовала. Она часто забывала – иногда про изящество, иногда про платок или вежливую полуулыбку, но чаще всего про осанку. А ведь записываясь на курсы к мадам Ромашканд, обещала выполнять все её требования и согласилась нести ответственность, если выполнять не будет.

Вот только… Обидно это, когда к тебе относятся как… Как к собаке! Особенно когда рядом те, к кому отношение другое. И эти, к кому отношение другое, и сами относятся странно – избегают Альбину. Не отворачиваются совсем, нет. Но вот как сейчас – не смотрят, отводят взгляд как от прокаженной. Или заразной.

Может, боятся, что, если выразят Альбине своё расположение, мадам Ромашканд и их вот так же, стеком?

А ещё и Римма…

Мадам отошла в угол комнаты, а Офелия, перехватившая книгу, отмерла и чуть подрагивающим голосом принялась читать. Римма – она сидела справа - шепнула Альбине сквозь зубы и не повернувшись:

- Как ты это терпишь!

Она уже давно возмущалась поведением наставницы, её жестокостью и плохим отношением. Вот только говорила об этом тихонько, чтобы мадам Ромашканд не расслышала. И только Альбине. И так, что пожалеть хотелось почему-то именно её, Римму.

И смысла этих возмущений Альбина не понимала. И на вопросы Риммы: «Почему ты терпишь?! Почему не жалуешься?!» - не отвечала.

Терпит, значит, есть причины. Молчит – тоже неспроста. А что не болтает направо и налево, так тоже объяснить можно. Только рассказывать об этом Римме, даже если она хорошая подруга и живут они в одном пансионе и почти каждый день ходят вместе на занятия и с занятий, не стоит.

Она не поймет.

Как не понимает того, почему Альбина согласилась на короткий курс. Мадам Ромашканд выводила воспитанниц в самые престижные дома, давая им такой шанс, какой никто другой не давал. Да и Альбина ещё не всему научилась.

Та же осанка, например. Или фамилии древних родов, их ветвистые и чудовищно запутанные генеалогические деревья («Древа, древа! Бестолковое вы создание!»), корнями туго цепляющиеся за исторические события…

Каждый день, проведенный в этой светлой, но неприветливой комнате, каждый час — Альбина чувствовала это, - делают её увереннее. Да и занималась она, зная о предвзятом отношении мадам, куда как прилежнее других.

Других было четверо. Правильнее было бы сказать, не других, а первых.

Так получилось, что Альбина немного опоздала и была пятой в этой высокородной компании, «лишней», как выразилась мадам, принимая её к себе на подготовку. На подготовку к первому балу.

Так уж получилось, что они с матушкой довольно поздно решились попытать удачу в этом сезоне, и задержались со сборами и поездкой. А затем уже здесь, в столице, не сразу нашли выходы на такие вот курсы у бывалой дамы.

Поэтому, когда матушка устраивала Альбину к мадам Люси, учениц, которых обычно она брала ровно две пары, уже и было две пары. Четыре милых родовитые девушки уже приступили к занятиям, и ещё одна сверх привычной цифры была совершенно не нужна.

Вдове пришлось низко кланяться, заискивающе заглядывать бывшей придворной даме в глаза и соглашаться на все её условия. Как, впрочем, и самой Альбине пришлось клятвенно заверять мадам в полной покорности и готовности заниматься.

И конечно, трудно не воспользоваться положением – положением человека, чувствующего свою незаменимость:

- Все пары розданы, как вы видите, - надменный взгляд потеплел, перейдя к фигурам четверых милых и родовитых девушек, что со смущенными улыбками как раз кружились в парах по просторному залу под ритмичный счёт строгого мужчины в черной узкой одежде, одна из которых - Римма, улыбнулась и закрутилась в танцевальном па. Её, как и всех девушек, вел в танце молодой человек форме. Все молодые, щеголеватые. Юнкера? Кадеты? – Поэтому учиться танцам – не у меня.

Матушка поспешно кивнула – упускать такой шанс, как выход на первый бал под рукой мадам Ромашканд, было бы неправильно. И пусть с ним, с учителем танцев, что-то другое да найдут.

- Лошадей заказано ровно четыре, - вздёрнув подбородок ещё немного, надменно скривила губы мадам, - возможности обучать кого-то лишнего верховой езде у меня нет.

Широкая улыбка Альбины теряла естественность и оттого становилась не такой широкой - не очень приятно чувствовать себя «лишней».

- Конечно, если вас устроят мои условия, это обойдётся вам дешевле… - пренебрежительный взгляд мадам Люси пробежался по старомодному матушкиному платью, и улыбка Альбины вообще стёрлась, как рисунок мелом под дождем, - но и курс будет неполным.

Растерянная Фёкла Фроловна глянула на дочь: что ж делать? Альбина задышала чаще. Значит, без танцев и верховой езды? И курс будет неполным? И дешевле, да?

Злость, словно вспышка молнии, разожгла азарт.

И Альбина сощурилась. Уже сама окинула взглядом сухощавую подтянутую фигуру мадам. И кивнула согласно.

Ей было шестнадцать, но иногда, вот в таких сложных ситуациях, она была решительнее матери. Как и в той ситуации, когда было принято решение ехать в столицу. Именно её слово поставило последнюю точку.

- Мама, - решительно хлопнула в ладоши Альбина в тот вечер, - в столице мои шансы будут больше, а денег нам хватит! Поэтому собирайся, едем.

Вот и теперь она не стала теряться: столица не их сонный провинциальный городок, где берейтор – зверь редкий, даже вовсе вымерший, а если и появляется, то как экзотика или небывалая роскошь. Уроки верховой езды можно получить если не в семье, то выписав специального учителя ненадолго или, если семья не настолько богата, то поехав в городок покрупнее, где подобные редкие звери водятся.

Здесь же, в столице, берейторов, скорее всего, побольше – Альбина даже улыбнулась этой мысли – как и портних, как и учителей танцев. Кого-нибудь да найдут. А вот упустить шанс поучиться у мадам нельзя, если она хорошо готовила дебютанток и выводила своих воспитанниц в такие дома, которые Альбине и её матушке даже в самых сказочных снах не снились, хоть и запрашивала немалую сумму за свою подготовку.

Не то чтобы мать и дочь очень жаждали попасть на первый бал в королевский дворец. Пожалуй, им бы это и не удалось. Но попасть в хорошие дома, обрасти знакомствами и, значит, увеличить шансы Альбины на удачное замужество было необходимо.

И когда по газетному объявлению они, две провинциалки, нашли места в столичном пансионе и по прибытии едва ли не на первом ужине узнали о курсах Люси Ромашканд, сочли это добрым знаком. Какой бы громкой славой ни обладала эта мадам, однако до их городка она не добралась. Просто вдова богатого купца Фекла Фроловна Рейсит и её дочь Альбина знали о подобной практике – подготовке девиц из провинции у столичных наставниц, и когда услышали именно то, о чем хотели узнать, только переглянулись - на ловца, как говорится, и зверь бежит.

- Ах, вы уже записались на курсы? – прощебетала юная девица с яркими карими глазами на пол-лица и нежной, смугловатой кожей, едва поняв, что две новые постоялицы приехали за тем же, что и она со своей матерью. – Меня мама к мадам Ромашканд записала. Это сама лучшая наставница столицы! Она помогла вывести в свет мою старшую сестру, и та в первом же сезоне составила удачную партию!

Матушка болтливой брюнетки сидела тут же, с застывшей полуулыбкой, и не смотрела ни на кого, лишь мерно черпала ложкой из тарелки. Девушка запнулась на полуслове и удивленно обернулась к матери, а та обратила на дочь мимолетный взгляд и вновь вернулась к еде.

- Меня зовут Римма, - проговорила она с искренней улыбкой. – Вот будет здорово, если мадам и тебя примет к себе на курсы! Будем вместе ходить! А тебя как зовут?

- Альбина, - проговорила Альбина и улыбнулась широко и доброжелательно.

Её улыбка была её капиталом. Пусть небольшим, но надёжным. Ещё в раннем возрасте она заметила, что людей легче к себе расположить, если им улыбаться. И если вообще радоваться жизни и вот этой радостью делиться, лучше чтобы искренне, то люди вокруг становятся если не добрее, то мягче. Да и просто так с улыбкой жилось лучше. Радостнее как-то.

- Да, мадмуазель права, мадам Рейсит, - обратилась к Фекле Фроловне хозяйка пансиона, которая стояла у сервировочного столика и внимательно наблюдала за работой слуг, что сновали вокруг стола и обслуживали гостей. – Мадам Ромашканд самая известная наставница столицы. Попасть к ней – большая удача.

Известность мадам подтвердилась случайно ещё одним участником ужина, пожилым господином, что приехал в столицу по каким-то важным делам то ли служебной, то ли личной надобности - говорил он об этом расплывчато, чем только добавлял важности и себе, и своим делам. Он как раз оторвался от опустевшей тарелки и обвел всех внимательным взглядом.

- Не о той ли мадам речь, которая слыла когда-то красавицей и была самой известной придворной дамой?

Мать Риммы оторвалась от почти доеденного ужина и с неудовольствием подтвердила – да, именно о той. Господин же, мечтательно улыбнувшись и откинувшись на стул, принялся рассказывать о своей молодости и встрече с юной мадам Ромашканд, которая была еще мадмуазель Ропке, и кружила всем головы направо и налево, составила самую блестящую из возможных партий, выйдя замуж за престарелого графа, получив должность при дворе и даже, поговаривали, стала любовницей предыдущего императора!

- Месье, прекратите! – холодно оборвала его монолог мать Риммы. – С вами рядом невинные девицы!

Римма густо покраснела, отчего её смуглость стала коричневостью. А Альбина улыбнулась господину и для себя отметила, что сведения о мадам Люси Ромашканд, скорее всего, правдивы и коли так, то стоит всё же попасть к ней на курсы.

Мадам, едва поняв, о чем пришли говорить мать и дочь, объявила, что они задержались, и занятия уже начались, и придется наверстывать упущенное, если они согласятся, и выставила ряд условий. И посетительницы, конечно, приняли требования бывшей придворной. Потому что и у других наставниц, скорее всего, девушки уже приступили к занятиям, а смогут ли они вывести дебютантку в те дома, где будут лучшие партии – не известно. А здесь верный вариант, и нужно соглашаться.

И когда Фёкла Фроловна, приняв все условия, уже открыла кошель, чтобы внести задаток, мадам добавила с чувством, которое Альбина затем, после долгих размышлений назвала злорадством:

- И бальным платьем заниматься тоже будете не у моей портнихи. Она не успеет сшить пять нарядов за столь короткое время, оставшееся до бала!

Возможно, не стоило соглашаться с ходу на выставленные условия. Возможно, нужно было поискать другие варианты. Или поторговаться - либо сбивая цену, либо выставляя свои требования. А может, обаяние широкой Альбининой улыбки действовало на мадам Ромашканд не так, как на всех людей. Так или иначе, но она сильно невзлюбила «лишнюю» девицу. И не оценивала по достоинству ни её прилежания, куда большего, чем у остальных милых и родовитых, ни её успехов. А любой промах или неудачу раздувала до масштабов катастрофы и карала за незначительную малость, не брезгуя и физическими наказаниями.

В самом начале обучения Альбина пребольно получила по рукам, даже слёзы выступили.

Девушки тогда проходили правильное и непринуждённое использование столовых приборов, а она информацию на слух усваивала плохо и, конечно, всё перепутала.

…Люба отложила вязание, потирая руку, и взяла свой старенький смартфон, включила мобильный интернет – а он был дорогой, и Люба его берегла, – и внимательно прочитала несколько статей по застольному этикету, использованию столовых приборов и посуды. В общем, после этого случая Альбина за знания или их отсутствие уже не получала стеком.

Но с осанкой было сложнее: чтобы выработать привычку, требовалось время, и заменить его статейкой-другой не получалось. Сутулость Любы вредила Альбине и подставляла её под удар и в прямом, и в переносном смысле.

Конечно, мало радости получать от наставницы хлёсткие болезненные удары, но тело, видимо, боясь боли, всё чаще держалось ровно, как того и требовал этикет.

Методы мадам были жуткими, да. Но они приносили плоды, и значит, деньги, потраченные на курсы, были потрачены не напрасно.

Альбина решила не жаловаться маме. Та со своей сердобольностью сразу же забрала бы дочь оттуда, где ей причиняют боль, и они потеряли бы и деньги, которые по условиям мадам Ромашканд, не подлежали возврату в случае досрочного прекращения занятий.

И она бы, наверное, тоже возмущалась, плакала от унижения и обиды, а то, может, и бросила всё, решив пытать счастья в следующем сезоне. Но тут вмешивался опыт Любови. Он говорил: «Терпи, учись, не подставляйся!»

Альбина помалкивала и от Риммы требовала молчать. И угрожала, что если подруга расскажет что-то своей ли матери или Альбининой, то их дружбе конец. Римма делала большие глаза и обещала молчать.

А Альбина училась, и во многом успешно, как бы это ни было противно наставнице.

- Итак, сегодня мы прочитали с вами поэму, – произнесла мадам Люси, когда чтение было закончено. - Давайте обсудим её и запомним наиболее удачные фразы как из самой поэмы, так и из обсуждения.

Похлопывая стеком по раскрытой ладони, она прохаживалась за спинами девушек, и осанка подравнивалась как-то сама собой.

Подобные обсуждения были для Альбины несложным занятием, поэму она откуда-то знала, а поговорить о поэзии много ума не требовалось. Римма, которая считала себя старше – ведь ей уже восемнадцать! – и всегда с превосходством посматривала на подругу, в такие моменты едва скрывала зависть, потому что так же складно рассуждать у неё не получалось.

Зато отыграться она могла сразу после занятия, которое высокопарно называлось литературной беседой: четверо милых и благородных девушек шли заниматься верховой ездой, а Альбина…

- А вы на сегодня можете быть свободны, - произносила мадам Ромашканд, бросая на "лишнюю" ученицу короткий косой взгляд, после которого Римма отворачивалась, не в силах сдержать улыбку радости – пусть так, не своими знаниями и усилиями, но она обошла, опередила подругу!

Альбина присела в вежливом поклоне-книксене и с широкой улыбкой пошла на выход.

Скорее всего, и эта ситуация злила мадам, хотя сказать ничего не могла: она попалась в свою же ловушку, и теперь ей не на кого было пенять. Да, пятая ученица проходила более короткий курс, и уроки танцев и верховой езды пропускала, и при этом выглядела счастливой и довольной. И даже синяки от хлыста ничего не меняли в её настроении.

Возможно, Альбине стоило делать грустное лицо и вздыхать печально – мадам немилостиво отлучила её от прекрасных моментов своих курсов. Да только не хотелось, потому что всё у неё складывалось более чем удачно и с учителем танцев, и берейтором, и с портнихой.

Глава 3. Здесь

Матвеевна долго думала. Даже когда дочь приехала, уже и неделю у неё прожила, а старуха всё никак не могла решиться, да в раздумьях изводила всех вокруг.

- Любовь! – строго говорила, встречая Любу поле работы у своей комнаты. – Погоди. Ты мне нужна.

За приоткрытой дверью была видна скорбная фигура дочери бабы Вали. И Люба останавливалась, с удивлением рассматривая Ирину, зажавшую ладони между колен и упершую взгляд в закопчённый потолок.

- Сходи вот в магазин, - строго приказывала старуха, безошибочно протягивая соседке деньги, - купи мне молока!

- Так вы ж не пьёте, Валентина Матвеевна… - оторопело отвечала Люба, пытаясь понять, что это за представление и какова её роль. Комедия это или трагедия?

- Тебе говорят купить, так купи! А пить или не пить… Я, может, вылью его потом. Не твоего ума это дело! – и от сердитости купюра в сморщенных руках бабы Вали начинала ходить ходуном. – Понятно? Не твои же деньги!

Люба пожимала плечами, заглядывая старухе за спину, и видела, как по бледной щеке Матвеевной дочери течёт слезинка. Кажется, это всё же была трагедия. И надо ли ей, постороннему человеку, влезать?

Ирина сквозь мокрые ресницы ловила взгляд Любы, легонько кивала, мол, иди, не спорь, и вновь зажмуривалась. Люба и шла, пожав плечами, в магазин, утягивая любопытного Тефика, уже засунувшего черную узкую мордочку в комнату соседки.

Другой раз всё время, пока возилась с ужином, выслушивала толстую Людку, снова перегородившую дверь кухни. Переполненная эмоциями, та задыхалась, пересказывая, как бабка ругалась с дочкой. И Люба, стуча ножом или шуруя половником, не в силах была сдержать дрожь отвращения и передёргивала плечами: слушать не хотелось, но и заткнуть разговорчивую соседку сейчас значило спровоцировать ещё один скандал, но уже с другими действующими лицами – собой и Людкой.

Потому терпела. Молчала. Кивала, делала вид, что слушает.

И поскорее уходила к себе. Уходила, чтобы поесть в тишине и одиночестве, хоть это и урезало время от тихого вечера со спицами в руках. Люба готова была и вовсе не браться за вязание, лишь бы не слушать этого причмокивания и жадного Людкиного сглатывания между фразами. Один в один как в фильмах ужасов, когда вурдалак присасывается к шее жертвы и пьёт кровь.

Любу опять передернуло.

А ещё обычно необщительный в трезвом виде Димка поскрёбся однажды вечером в дверь.

- Любаш, это я, - тихо и доверительно проговорил в самую, кажется, дверную щель.

Люба как раз гладила. Вздохнула, глянув на дверь, и потянулась к розетке – отключить утюг. Что это именно Димка, она не сомневалась: Тефик молчал, навострив уши, и стоял у самого косяка, принюхиваясь и двигая обрубком хвоста из стороны в сторону. Значит, кто-то знакомый. Свой.

А кто знакомый там мог быть, если никто из соседей к ней не заглядывал? Людка и её муж обычно разговоры разговаривали в кухне, Матвеевна – в коридоре, рядом со своей комнатой. Семёныч? Тот вообще раскрывал рот только для дела - поздороваться с бутылкой, а так-то Люба и не помнила его голос. И только Димка мог постучаться к ней, да и то не стучал обычно, а вот как сейчас – скрёбся, словно вороватая мышь.

Люба вплотную подошла к двери, осторожно открыла и, быстро выскользнув в коридор, закрыла её у себя за спиной – Димку в свою комнату она не пускала. Незачем. У него и своя есть.

Он обычно стоял вплотную, норовя если не зайти, то хоть заглянуть, и всегда демонстративно отступал, показывая, что недоверие Любы и отсутствие гостеприимства его сильно обижают. Вот и сейчас он улыбнулся жалко-укоризненно и спросил с упреком:

- Не пустишь к себе?

Отвечать на подобные вопросы Люба не считала нужным. В Димкину обиду не верила, а укоризной не прониклась, потому как вины за собой не чувствовала.

- Что хотел? – спросила, вглядываясь в постаревшее лицо мужа.

Его в полутьме коридора видно было плоховато, более того, в таком свете морщины казались глубже, а глаза - совсем запавшими, будто утонувшими в глазницах. Всякий раз, вглядываясь в это лицо, она пугалась – это же и она, Люба, так постарела? И каждый раз себя успокаивала: да, время безжалостно, да только к ней оно милосерднее, чем к тому, кто сам себя не любит и не бережёт.

Димка улыбнулся хоть и широкой, но жалкой и насквозь фальшивой улыбкой.

- Да спросить хотел… - начал он неуверенно и прищурился, голову наклонил набок. И осторожно, будто шел ощупью, проговорил: – Старуха… уезжать, что ли, хочет? - и рукой с давно не стриженными черными ногтями махнул в сторону комнаты Матвеевны.

- С чего ты взял? – состроила удивленную физиономию Люба. Не нравился ей этот разговор.

- Да слышал сегодня… Случайно, - будто оправдываясь, округлил он глаза. – Ругалась она с кем-то, да всё про «уехать, уехать» кричала. Так правда?

Люба только пожала плечами.

- Мне не докладывают.

- Ну ты же дружишь с ней? – то ли спросил, то ли укорил Димка.

- Ну и ты иди дружи с ней, - отрезала Люба. – За хлебом ходи, убирай у неё. Может, тебе что расскажет.

- Ну чё ты, Любань? Чё ты? – сразу разобиделся-завозмущался Димка. – Я просто вспомнил!.. Ну… Как мы мечтали, а? - Заискивающая улыбка наползла на его помятое лицо. И спросил так проникновенно, как по молодости, бывало, спрашивал: – Помнишь?

От этого у Любы свело челюсти, и глянула она на Димку так, что он шарахнулся, рукой на неё замахал, будто хотел перекреститься, да не вспомнил, как оно делается. Оступился, ударился об угол старого шкафа, стоявшего позади, зашипел, хватаясь за ушибленное плечо.

А Люба сцепила зубы, чтобы не сказать ничего, ловким движением подхватила Тефика, прошмыгнула обратно в комнату и закрылась на замок. Опустив собаку, с любопытством уставившуюся на дверь, тяжко вздохнула, ссутулилась, обняла себя за плечи.

Это сейчас у неё ничего и нет, кроме работы, шальной её магии да Тефика. А когда-то… Когда-то они мечтали, да, Димка был прав – мечтали.

-… Вот женится Никита, а мы… - сказала однажды Люба и потрепала сына по лохматой голове.

Они пили чай в комнате, которую называли гостиной. Хотя какая там гостиная в коммуналке? Никита не любил, чтобы копошились у него в волосах, потому и стригся редко, зарастая, словно лесная чаща. И сейчас, летом, пока каникулы, можно было позволить ему эту прихоть.

От слов матери у мальчишки покраснели уши, хоть и спрятанные в отросших лохмах, но всё ж заметные из-за своей лопоухости, – в двенадцать думать о женитьбе совершенно не ко времени и вовсе даже стыдно. Он и глаза не поднимал от стола и хмурился недовольно.

- А мы к тому времени выкупим у Онищенко их комнаты, и будет молодой семье где жить.

Соседи, занимавшие две комнаты в их коммуналке, все чаще заговаривали о желании вернуться на родину. И от внезапной этой идеи у Любы загорелись глаза, приподнялись восторженно брови, и она медленно повернулась к Димке. А тот застыл с чашкой, так и не донесенной до рта, в немом удивлении уставившись на жену.

– А если у Матвеевны выкупить и у Семёныча… - проговорила она слабо, неуверенно, и то только потому, что взгляд мужа не отпускал и будто требовал говорить дальше, - …то мы будем двумя семьями жить… - Люба сглотнула, теряясь от открывающихся перспектив, и договорила медленно, чувствуя, как влажнеют глаза, - в одной большой квартире с детьми и внуками.

Никита соскочил со стула, красный и взъерошенный, буркнул что-то неразборчивое и убежал в свою комнату. А Люба и Димка ещё какое-то время молча глядели друг на друга, а потом нерешительно, неловко, слово за слово, заговорили о том, возможно ли это, и если да, то… Как?

Идея прижилась. И не просто прижилась, стала ритуалом, украшением вечернего чаепития, едва ли не военным советом, расцвеченным мечтами.

- Детскую лучше устраивать окнами во двор – всё же так в комнате будет тише. На улице машины и вечный шум, - озабоченно рассуждала Люба, попивая чай.

- Да кто знает, - поддерживал беседу, но не поддерживал идею Димка. – У нас много детей во дворе.

- И что? – расправляла плечи Люба, вставая на защиту своей идеи.

- А то, что кричат они много. И получится вовсе не тише, чем постоянный гул на улице.

И Люба от такого аргумента сникала. Потому что ведь и правда – малышня порой во дворе визжала, кричала и шумела погромче негустого потока машин по другую сторону дома.

В другой раз за чаем они обсуждали цвет стен: однотонный или с узорами? Если с узорам, то с крупными или мелкими? А если однотонные стены, то в голубой окрашивать или в бежевый?

А потом Семёныч, военный пенсионер, для которого Никита бегал в магазин и прачечную и которого Люба частенько угощала то пирожками, то блинами, а то и котлетами, пустил как-то пьяную слезу, растроганно шмыгнул распухшим носом характерного красно-сизого цвета и выдал: «Никитка же мне как внучок! Да я ему в завещании отпишу свою комнату!»

И даже сдержал свое слово, отписал.

Матвеевна в те поры тоже дала надежду на то, что мечта сбудется - в очередной раз крепко поссорилась с дочерью, и к ней зачастили дамы из соцопеки, которых она гнала и на которых жаловалась соседям, говоря, что уж лучше пусть помогает кто-то знакомый, намекая, видимо, на Любу, чем «эти вот свиристелки».

И идея большой квартиры обросла новыми подробностями, становясь ещё более реальной: Люба с Димкой уже обсуждали вопрос опеки над Матвеевной с тем, чтобы унаследовать и её комнату.

Юной невестой в белой фате Люба, улыбаясь жениху, тоже молодому и счастливому, загадывала счастливое будущее: троих, а лучше пятерых детей, просторный дом, полный шума, детской возни и радости.

Да только не получилось.

Не раз беременела, но снова и снова не решалась родить – то слишком молоды они с Димкой были, то мучило вечное безденежье, то опять же дом непросторный.

Не решалась, и с завистью смотрела на женщин, ведущую из детского сада пару разновозрастных упирающихся малышей или кативших коляску. А если на глаза поутру попадался недовольный мальчишка в школьной форме, тащивший в детский сад младшую сестренку, то и вовсе плакала. И с нетерпением ждала внуков, заранее готовясь к этому счастливому времени, хоть и рано было загадывать.

И то ли и правда сглазила, рано загадывая, то ли ещё что, но не срослось тогда с квартирой. А потом…

Потом уже и не нужно стало - рассыпались планы, разрушились мечты, некому было жить в большой квартире.

Опеку они так и не оформили. Да и к счастью, наверное. Теперь, если Матвеевна уедет с дочкой, то комната так и останется за ней, и станет когда-нибудь наследством. А так бы пришлось судиться с Ириной, которой и так непросто ладить с вредной старухой.

Матвеевна не подарок. Да вот стоило за неё порадоваться – хоть и понимала её дочь, чем обернётся характер матери, но все же не забыла, не бросила слепую старуху, приехала и, наверное, всё-таки заберёт. И значит, слепая старуха всё же не останется одна и будет кому о ней позаботиться.

У неё-то, Любы, никого нет. Когда она вот так же состарится, кто будет рядом?..

Она откинула голову назад, упираясь в прохладную стену затылком, потерла грудину. От таких мыслей там в последнее время ныло и тянуло. Поэтому – нет, не будет она об этом думать.

Люба перевела дыхание, успокаиваясь. Чудес, конечно, не бывает, но кто знает, как жизнь повернется?

Пусть не мечты, но надежда. Просто безосновательная надежда.

Матвеевна уехала.

И зачем Димке было знать, уезжает ли она, нетрудно догадаться – с его вечной «жаждой» он мог толкнуть любую вещь, и даже грязную, самого бомжеватого вида обстановку из комнаты Матвеевны продал бы, дай ему волю. Надолго бы ему не хватило, но продать – смог бы. Поэтому и не говорила Люба, что ключ на хранение баба Валя всё же ей оставила, и в комнату к неё не заходила.

Была тому и другая причина. Баба Валя перед отъездом вручила ей комплект ключей и самым строгим тоном приказала:

- Заходить запрещаю! Разве что авария приключится! Труба там или что…

- Валентина Матвеевна, да хоть пыль смахнуть раз в месяц!.. - заикнулась было Люба, но замолчала, увидев, как хмурится недовольная старуха, и как Ирина горестно поджимает губы, будто прощения просит за скверный характер матери. Люба безнадёжно махнула рукой: – Да как скажете. Мне есть чем и без этого заняться.

Старуху отпустило, а Люба спрятала ключ подальше, чтобы даже случайно не попался Димке на глаза.

Теперь Люба проходила мимо запертой соседкиной двери со смешанным чувством. Вот она комната, стоит пустая. И совершенно никому не нужная. Раньше Люба обязательно огорчилась бы, что пропадает добро, а сейчас… Только вздохнула и улыбнулась грустно – всё же Матвеевне лучше, если рядом кто-то родной, кого не надо бояться и подозревать, кто постирает шторы и не станет их красть. А ей самой теперь и одной комнаты достаточно.

После отъезда Матвеевны Тефик ещё долго останавливался у её двери и оглядывался на Любу, будто спрашивал: ну что, заглянем в гости? Может там, под скатертью, кто-то шуршит загадочный? Не пора ли снять усами путину в самых дальних и таинственных углах этой комнаты?

Но не видя отклика, пес семенил дальше, к своей двери. А потом и вовсе будто забыл, что когда-то любил бывать в этой комнате.

Любе становилось от этого немного грустно, и она спешила взять в руки спицы, отрешиться от грусти и снова творить свою «шальную» магию.

Глава 4. Там

Вопрос с танцевальным наставником решился простым, хотя и не самым изящным способом.

Простым, потому что совершенно неважно кто тебя будет учить танцевать - все бальные танцы давно известны, и ничего нового в них нет и уже лет сто не менялось. Да и учитель танцев - это же не платье, по крою и отделке которого можно понять, дорогая портниха его шила или захудалая. Сложность была в другом: чтобы хватило времени довести движения танцора до изящной непринуждённости, да нашелся бы кто-то, с кем танцевать в паре. А то ведь иначе очень трудно. Девица, если за мужчину танцует у учителя, так и на балу будет вести в паре, а это вряд ли кому понравится. И потому найти партнёра для танцев - проблема.

Неизящным же способ был потому, что у Альбины снова сжалось сердце от матушкиной простоты. Она не успела ни слова сказать, ни пальцем шевельнуть, чтобы остановить, как Фёкла Фроловна, горестно сложив брови, взяла и поделилась своей печалью и сразу со всеми:

- И всем-то мадам Ромашканд хороша, - промолвила она, активно пережевывая горячую еду. – И умница, и в положение наше вошла – взяла Алечку к себе. - Альбина двинула бровью и закусила губу, уперев взгляд в свою тарелку. - Спасибо вам, драгоценная наша, - и благодарно кивнула хозяйке пансиона. – И вам, господа!

Это уже матери Риммы и усатому господину.

Альбина только что за голову не взялась. Сколько уже с матушкой беседовала, объясняла, уговаривала – не открывай душу перед чужими, не показывай свои больные места! И та кивала каждый раз, соглашалась, глаза её делались испуганными, по-детски обиженными, говорила виновато: «Ну конечно, доченька, ну что ж я, не понимаю, что ли? Не буду, не буду!» И каждый раз, когда было ей, как сегодня, трудно, рассказывала о своих трудностях всем, кому только могла.

Альбина подавила и злость, и раздражение - глупо обижаться на того, кто не в силах себя изменить. Знала же за матерью такую слабость, нужно было это как-то предотвратить.

А поклоны, которыми Фёкла Фроловна одарила мать Риммы, хоть и были вежливые и искренние, всё же не расположили гордую даму: она всё так же недовольно поджимала губы и отводила глаза. Зато господин, который помнил мадам Ромашканд юной девицей, улыбался в усы, расправлял плечи, кланялся в ответ, пускай и не вставая с места.

Новая ложка горячего варева отправилась в рот, и матушка замолкла на пару мгновений, справляясь с обжигающей тягучей массой, отражая на лице по очереди все свои чувства: горячо, вкусно, печаль печальная с учителями, ох, язык печёт!

Хозяйка пансиона, что, как и прежде, стояла в уголочке и, как подозревала Альбина, ела пищу, отличную от того, что подавалось гостям, в ответ важно кивнула, принимая благодарность, не отвлекаясь, однако, от своей роли гостеприимной хозяйки.

- Да только пятой она идёт, сверх того, что госпожа Ромашканд берёт обычно. И вот от всего, кроме манер, она оказывается, - проглотив наконец горячее и отдышавшись, Фёкла Фроловна воспользовалась воцарившейся тишиной, чтобы возобновить беседу. И тяжело вздохнула над следующей ложкой, будто расстраивалась о том, что нужно продолжать трапезу.

Альбине хотелось уволочь матушку в комнату, да и рассказать, что мать Риммы вовсе ей ничего не советовала, а роль господина-всезнайки была столь мизерной, что и благодарить не за что. К тому же Римме она, Альбина, на балу станет конкуренткой, и советовать для неё кого хорошего её мать не станет, а чем выслушивать с благодарностью дурную рекомендацию, то лучше вообще не заговаривать об этом.

Да только Альбина сидела за столом и молчала – девицам её возраста надлежало помалкивать, пока беседовали взрослые.

А матушка, едва у неё освободился рот, снова взялась за своё:

- Вот и остаёмся мы без портнихи и учителя танцев. Да ещё и того нет, кто верховой езде обучал бы.

Альбина жевала медленно, не поднимая глаз. Ей казалось, что щеки от стыда полыхают пожаром горячим, и каждый взгляд соседей по столу сверх того припекает, словно раскалённый уголёк.

Что, если эти люди разнесут разговор, извратят его, переиначат? Вдруг выставят её, Альбину, в дурном свете? Посмеются над ней? Как ей достойного жениха тогда найти, как судьбу свою и матушкину устроить?

Ах, как жаль, что не получилось поговорить до ужина. Может, и удалось бы объяснить матери, что газеты есть с объявлениями, или, в конце концов, возможность перекинуться парой слов с хозяйкой пансиона не при всех, а где-нибудь в коридоре или на кухне. Не первые же они здесь остановились перед балом? И если знала она о мадам Ромашканд, наверное, знала и других – учителях танцев и верховой езды? Да и о портнихах рассказать – разве это большой труд?

Однако Альбина не успела.

Всё же не стоило рассчитывать на свои ноги, а брать извозчика: как они ни спешили, возвращаясь, а на ужин всё одно опоздали. Да и успели только потому, что ради них его задержали, чем вызвали недовольство постояльцев. И хоть задержка была в каких-то десять минут, которых Альбине и Фёкле Фроловне едва хватило, чтобы впопыхах переодеться и вымыть руки, недовольство ощущалось таким, словно ужин не задержали, а вовсе отменили.

Впрочем, Альбина рассчитывала, что они с матушкой обсудят всё потом, перед сном, когда останутся одни в своей комнате, и обстоятельно обдумают ситуацию. А во время еды или вовсе ночью сами собой появятся пара-тройка годных идей. Но матушка по простоте душевной сразу же вывалила горести на людей, которые не имели ни капли сочувствия, а Альбина теперь не знала, куда деть глаза и как остановить разговорившуюся родительницу.

Хозяйка пансиона совсем не смутилась вопросом, а будто даже наполнилась гордостью – тут Альбина клясться не стала бы, как и утверждать наверняка, просто так уж показалось, - и, чуть приподняв свои суровые брови, сказала с солидностью:

- Мадам Ромашканд, как вы верно заметили, весьма хороша. Весьма, - для пущей убедительности повторила хозяйка пансиона, однако в повторе этом проскальзывало что-то такое, что напоминало то ли вопрос, то ли сомнение в этой самой хорошести. – Да только хороший учитель танцев не редкость в столице.

Альбина молча согласилась – она и сама так думала. Вот только что это давало? И будто отвечая на этот вопрос, хозяйка пансиона продолжила, чуть сдвинув брови, отчего они состроили на лице ещё более суровое выражение:

- Мои постояльцы, кто не попадал к Ромашканд, легко находили других учителей. И по танцам так же, - пожала круглым, объемным плечом, будто удивлялась недогадливости купеческой вдовы.

А Фёкла Фроловна подняла на неё просветлевшее лицо и воскликнула, едва не выронив изо рта непроглоченный кусок:

- Матушка, добродетельница вы наша! – и приподнялась, чтобы… нет, не выйти, выскочить из-за стола и то ли броситься на шею, то ли заключить в благодарные объятия «благодетельницу».

Альбина внутренне сжалась, готовясь к очередной порции неловкости, закусила губу и низко опустила голову.

Однако Провидение было нынче на её стороне, и родительница запуталась в скатерти, которая низко свисала со стола, смешиваясь со складками пышного её платья. Фёкла Фроловна притушила свой порыв ради сохранения сервировки. И посуда, дернувшись за скатертью, чуть звякнула, но всё же устояла к радости, как хозяйки пансиона, так и Альбины: пожилая вдова всё же была хоть и благодарна, но достаточно благоразумна, чтобы не бить хозяйские сервизы.

- Не стоит благодарности! – быстро выставила руку вперёд хозяйка пансиона, то ли в самом деле не считая себя такой уж благодетельницей, то ли – что более вероятно – боясь за посуду. И поспешила добавить: – Я помню несколько адресов и дам вам рекомендации. После ужина.

У Фёклы Фроловны, оставшейся сидеть над тарелкой остывающей каши, по щеке скатилась слеза умиления, которую все старательно не заметили. Хозяйка вот заторопилась повернуться к служанке, чтобы отдать очередное распоряжение – большой чайник остыл и срочно требовал разогрева, усатый господин с задумчивым видом смотрел на потолок и медленно жевал, а матушка Риммы, как и прежде, сосредоточилась на еде. Что делала сама Римма, Альбина со своего места не видела, но надеялась, что витала в мечтах о бале и кавалерах.

***

Следующим утром Альбина с матерью пустились в путь, не дожидаясь общего завтрака, обошлись чашкой горячего чая и куском хлеба с ветчиной, любезно предоставленными хозяйкой пансиона.

Да и была причина — листок бумаги с несколькими адресами, которые сегодня же стоило обойти, чтобы не приключилось как с мадам Ромашканд. И ещё один адрес, который записан не был, но Альбина затвердила его, услышанный случайно, на память.

Она, собравшись первой, подходила к приотворенной кухонной двери. Было слышно, как кухарка постукивает о доску ножом, что-то нарезая, и переговаривается с хозяйкой:

- А что ж вдове не посоветуете, Георгина Марковна, Базиля? Того, что на Дальней улице-то живет? Он, чай, берется обучать мальчишек в седле держаться.

- Говори меньше, - сухо ответила хозяйка. И послышался звук льющейся воды – не иначе, разливала чай по чашкам. – Базиль мальчиков обучает, сама же сказала. А тут девица. Да и взрослая уже. Лучше подай тарелку с хлебом. Да и хватит ветчины. Куда им двоим столько?

Альбина подхватила юбки, отступила к своей двери, будто только-только оттуда. И Георгина Марковна, выйдя с подносом из кухни, её не заметила. Альбина неспешно последовала за ней и жизнерадостно улыбнулась на пороге столовой, здороваясь.

Хозяйка обернулась, благосклонно кивнула постоялице и вновь вернулась к скромной сервировке. Тут уже подоспела матушка, и после короткого завтрака они, поблагодарив за еду и рекомендации, двинулись в город. Альбина же про себя твердила имя Базиля, проживающего на Дальней улице. Не забыть бы.

Утром столица казалась сонной девчонкой, неприбранной, но свежей, со слабой солнечной улыбкой и редкими прохожими. Воздух был прозрачным и ароматным, дышать таким – одно удовольствие, идти было приятно, и хотелось шагать так и шагать, дышать этим чудесным утром, наслаждаться солнышком. И видимо, поэтому по первому адресу, означенному в списке, их постигла неудача, вынуждая продолжать прогулку.

На их стук открыл слуга. Он был такой важный, так задирал нос, с таким пренебрежением смотрел на посетителей, что Фекла Фроловна оробела, и Альбина, сделав маленький шажок вперед, заступила мать, закрывая её плечом и беря ситуацию в свои руки. А то ещё матушка примет слугу за учителя и наговорит всяких глупостей...

Улыбнувшись по обыкновению широко и приветливо, спросила:

- Дома ли ваш господин?

Матушка изумленно дернула дочь за рукав – не иначе, как и в самом деле приняла заносчивого прислужника за его хозяина. Но Альбина, сделала вид, что ничего не заметила, поощрительно хлопнула глазами, мол, слушаю, говорите.

Слуга ещё сильнее задрал нос, отчего глядел на мать и дочь сквозь прикрытые веки и сообщил, что его господин в отъезде и брать новых будет не ранее чем через неделю. И если они надумают, то нужно будет взять с собою специальный костюм для обучения танцам, купить балетную обувь и быть готовыми пройти отбор, потому как с кем попало его господин не берется работать, а только с толковыми и талантливыми.

…Люба усмехнулась: с талантливыми каждый справится, а ты вот попробуй обычных или вовсе слабых подготовить. Этот старый спор с коллегами той поры, когда Люба работала воспитателем, как ни странно, и сегодня трогал какие-то струны её души. И так же, как тогда, она посчитала такой подход неправильным, непедагогичным, и потому…

Альбина кивнула с той же широкой улыбкой и ответила:

- Спасибо, понятно. Всего доброго!

И отступила от двери, вынуждая матушку пятиться. Повернулась, подхватила и повела Фёклу Фроловну по короткой дорожке от крыльца к тротуару, отвлекая ту вопросом о другом адресе в бумажке. Но матушка, в первую минуту позволившая себя увести, стала против дома и потребовала отвечать, почему это они должны идти искать следующий адрес.

- А потому, матушка, что учитель танцев, у которого есть слуга, наверное, самих царских детей учит. Да и потом, нет у нас времени заказывать специальное платье для занятий танцам, да и обувь… На балу обычные туфли будут, бальные. Значит, и учиться в таких же нужно.

Матушка хмыкнула, поджала губы, но двинулась дальше, расправляя листочек с адресами – с резонами Альбины, видимо, согласилась, хотя, конечно, важность слуги здорово её расположила к тому, чтобы подождать следующей недели.

А вот по второму адресу им открыла высокая сухощавая женщина в кудряшках с густой проседью, но яркими синими глазами и доброй улыбкой — мадам Энне, бывшая танцовщица королевского театра.

Для Фёклы Фроловны, престарелой вдовы, что прожила за мужем как за каменной стеной и не лезла в его дела, и не видела, чтобы другие жёны это делали, были в диковинку дамы и благородные, как мадам Ромашканд, и менее знатные, как хозяйка их пансиона, или как вот танцевальная наставница, которые сами вели дела и зарабатывали копейку. И потому она нахмурилась и вновь ухватила дочь за рукав, только уже для другого – убраться отсюда. Уж больно мало доверия у Альбининой матери вызывали вот такие дамы, с виду молодые, а не юные вовсе, в странных одеждах, выдающих в них женщин того сословия, с которым лучше бы порядочным девушкам не связываться.

А вот Альбине она понравилась. И своей подтянутой фигурой, и располагающей манерой держаться – доброжелательной, жизнерадостной общительностью и улыбкой, вызывающей желание улыбнуться в ответ.

- Первый бал?

Альбина кивнула.

- У меня сейчас урок, - сказала мадам. - Можете посмотреть, а после и об условиях поговорим.

Это приглашение было как нельзя кстати. Посмотреть, как наставница обучает, это словно на себя примерить. И вопрос с парными танцами даже задавать не пришлось: в небольшом зале с зеркальными стенами стояли три пары юношей и девушек.

Мадам Энне захлопала в ладоши, и эхо просторной комнаты отразило и этот звук, и её требовательный тон:

- Ну-ка, встали все в позицию. Маэстро? - она обернулась к старичку, сидевшему у такого же старенького инструмента — что-то вроде пианино.

Тот кивнул, зазвучала музыка, и пары закружились под звонкий счёт мадам.

- Раз-два-три! Раз-два-три! Спину прогнуть! Раз-два-три! Подбородочек выше!

Правда, юноши в парах были намного младше и сильно ниже, чем девицы, смущались, краснели и оттого двигались, словно по пояс деревянные. Но Альбина на матушкины знаки, - мол, смотри, совсем детишки, куда с такими танцевать? – махнула рукой. Какая разница: высокий, низкий, молодой или пожилой? Главное, чтобы ногами двигал. У мадам Ромашканд вообще надо было своего где-то раздобыть.

Урок вскоре закончился, ученики разошлись, и мадам Энне подошла к гостям. Протянула руку к Альбине, предлагая ей встать, и оглядела её сквозь прищур.

– А повернитесь, мадмуазель… А теперь присядьте… А спинку выгните. Та-ак, хорошо. - Альбина послушно двигалась, как того просила наставница. - А так сможете?

Мадам Энне улыбнулась, вытянула ногу, чуть отставила её в сторону, как это умеют делать лишь танцовщицы, прогнулась. Из юбки пышной, но состоящей будто из узких полос ткани, показалась узкая ступня в туфельке на каблучке. И нога эта была... в брюках? В лосинах?

Наверное, показалось.

Альбина улыбнулась в ответ и попыталась повторить прогиб, но у неё не получилось, и она распрямилась со смехом:

- Не могу. Так что, не возьмете?

Матушка замерла, прижав к груди руки, - она не знала, чего хотеть: чтобы мадам учительница отказала или чтобы согласилась, - и вопросительно воззрилась на неё.

- Ну вот ещё! Возьму, - ответила мадам Энне. - Я же не в танцовщицы вас выводить буду, а всего лишь на первый бал.

Она выпрямилась и расправила плечи, Альбина невольно повторила это движение. Мадам одобрительно улыбнулась, и было в той улыбке и мягкость, и тепло. И доброта. Да доброта, которой, например, не то что не хватало, а вовсе не было во взгляде мадам Люси.

Альбина заметила матушкино лицо - встревоженное и растерянное. Кивнула. И почувствовала, что и её обычная широкая улыбка становится и мягкой, и теплой, и доброй.

Мадам Энне брала плату только за уроки, а требований вроде специальной одежды или обуви не выдвигала, пластикой Альбины осталась довольна, взяла задаток за половину первого занятия и велела приходить на следующий день вечером. Правда, жила она далековато от пансиона, но и плата была не настолько высокой, чтобы отпугнуть Фёклу Фроловну.

- А нужны ли специальные туфли? – спросила вдова, не в состоянии расстаться с этой мыслью.

А Альбина покосилась на платье мадам Энне, пытаясь понять, правда ли или ей показалось, что под ним таки есть узкие брючки, как модной в этом сезоне амазонке.

- Нет, - покачала кудрями с проседью мадам. И улыбнулась, отчего увядающая кожа на её лице собралась морщинками. – Танцевать надо уметь в любой обуви или вовсе в деревянных колодках, тогда и на балу будет легко. Но стоит всё же ваши бальные туфли несколько раз надеть на занятия. Просто чтобы разносить и чтобы нога привыкла.

Мать и дочь переглянулись – какие туфли, если и с платьем вопрос не решился?

- Что? – нахмурилась наставница, проследив за молчаливым переглядыванием посетительниц.

Альбина открыла было рот, чтобы сказать, что туфли будут позже, как матушка опять поторопилась:

- Нам отказали в доме наставницы не только в учителе танцев, - и жалобно моргнула.

– У вас нет портнихи? – мадам Энне чуть повернула голову и посмотрела, словно птица, одним глазом. Было ли это удивление или ещё что-то, Альбина не успела сообразить - матушка опять поспешно кивнула.

Бывшая танцовщица вытянула губы трубочкой и прищурилась, размышляя. Потом снова искоса оглядела мать и дочь и наконец решилась:

- Есть у меня одна знакомая. Шьёт лучше королевского портного. Но...

Матушка икнула, вздрогнув всем телом. Глянула на дочь. Дочь глянула на мать, и обе – на мадам Энне.

- Только она не любит незнакомцев и… - мадам Энне замялась, - она необычная.

Альбина про себя улыбнулась – все здешние знакомые у них были необычные.

…Руки Любы замерли, и она задумалась – правильно ли, что все у неё получаются такими неординарными? Так в жизни не бывает.

А потом хмыкнула и пожала плечами – почему нет? Это же её личная «шальная магия» и она что хочет, то и вытворяет. Вот и пусть будут неординарные! И танцовщицы, и портнихи, и учителя верховой езды.

Да, про берейтора не забыть бы!

И спицы вновь застучали одна о другую…

Как могла бы выглядеть необычная мастерица, которая «шьёт лучше королевского портного», но живет если не в трущобах, то уж точно не на центральной улице столицы? В воображении Альбины рисовалась такая же, как Энне, высокая, сухопарая женщина, немолодая, но изысканно, хоть и сдержанно одетая, принимающая в светлой остеклённой комнате-ателье, заполненной манекенами в разноцветных драпировках.

Матушка, наверное, уже ничего не представляла – она всё больше кряхтела, всё тяжелее опираясь на руку Альбины, отдувалась, будто пила пятый чайник чаю, да всё горячего и по жаре. И помалкивала.

Устала, наверное.

Альбина скосила на Фёклу Фроловну глаза. Идет-переваливается, взмокла вся, волосы ко лбу прилипли, побледнела. Да упрямая – никакого спасения!

Ведь предлагала же взять извозчика: путь хоть не долгий, но в горку и по неважной дороге - грунт, смешанный с камнями. И даже это ничего, если бы не последний дождь. Раскисшую дорогу перемесили колёса телег, она и подсохла вроде, но всё ещё вздымалась там и тут рытвина и буграми.

Матушка же по провинциальной привычке продолжала ходить пешком, забывая, что уже не дома, что и дороги другие, и расстояния. Да и нравы в столице не те, что и в их родном краю.

Небольшой замшелый домик был совсем не таким, как его себе представляла Альбина. Но она так устала, что ничуть не удивилась несовпадению. А Фёкла Фроловна хоть и молчала, но всем существом излучала только одно желание – присесть и вытянуть натруженные ноги.

На стук долго никто не открывал. И мать с дочерью, наверное, ушли бы. Но крылечко было в тени, и пусть просто стоять на нём было приятно – каменные стены, украсившиеся снизу влажным даже на вид ковром мха, а сверху оплетенные плющом, казалось, овевали прохладой в это неожиданно жаркое утро. А матушка ещё и оперлась на низенькие перильца, которые можно было с натяжкой принять за узенькую лавочку, и почти блаженствовала. И уйти не захотела бы, даже если им и вовсе не открыли бы до обеда.

Но дверь всё-таки открылась, пусть и совсем нескоро.

Открылась, и за ней возникла довольно высокая фигура - широкоплечая, сутулая, некрасивая. и узнать в ней женщину можно было только благодаря юбке и платку, завязанному на затылке и слегка сбившемуся на сторону. Из-под него выбилась тонкая прядь волос, седых и слипшихся. И как Альбина ни приглядывалась, не могла понять, слипшихся от пота ли? или всё же от грязи?

На лице открывшей пробивались хоть и тонкие, но отчетливые усики. Отчего лицо это казалось ещё более мужским, чем фигура. Да и в глазах с нависшими веками, в которых просматривалось полное отсутствие дружелюбия, было что-то мужское.

- Чего хотели? – спросила женщина низким трубным голосом, тоже скорее мужским. Приветливость явно не была сильной стороной этого существа.

Не поздоровавшись с усталыми путницами, спрашивать таким тоном о причине их визита? Пожалуй, Альбина не ошибется, решив, что им тут не рады. И стоило бы развернуться, подхватить матушку под локоток и уйти из этой приятной прохладной, но не приветливой тени. Но она глянула на Фёклу Фроловну, красную, распаренную, которая, присев на перильце, от усталости не реагировала на грубость, глядя бездумно прямо перед собой.

Ох, кажется, придется идти до конца, хотя бы для того, чтобы матушка могла передохнуть.

Да и перед мадам Энне было бы неудобно потом. Ведь нужно будет поблагодарить за рекомендацию. Либо, что более вероятно, просто вежливо, но сдержанно улыбнуться в ответ на вопросы о визите к портнихе.

Поэтому, заранее смирившись с отказом, Альбина протянула карточку, которую ей вручила мадам Энне как рекомендательное письмо, и вложила её в толстые пальцы неприветливой служанки.

Пальцы оказались сухими и теплыми, а не жаркими и потными, какими представлялись. И в мыслях девушки крутанулось слабое удивление – надо же!

Женщина, вглядевшись в белый прямоугольник, приподняла бровь, которая скорее угадывалась, чем действительно росла на круглом, покатом лбу, хмыкнула и отступила от двери со словами:

- Войдите.

Удивление стало ощутимым и даже прогнало усталую сонливость. И теперь уже Альбина двинула бровью, на мгновенье нахмурилась, соображая, в чем же дело, и, чуть улыбнувшись, переспросила:

- Так мадам Зу принимает?

Бесформенная женщина с неприветливым лицом скривилась, - кажется, это была улыбка - и пробормотала едва слышно:

- Ишь ты, мадам Зу… - И, разворачиваясь спиной, раздраженно повторила: - За мной идите.

И пошла внутрь дома. Крупная оплывшая фигура, переваливаясь с ноги на ногу и шаркая так, будто это были не ноги, а неподъемные каменные глыбы, стала растворяться в сумраке коридора. И опасаясь потерять её из виду, Альбина быстро подхватила матушку и двинулась следом.

Рука матери сжалась на её предплечье. Испугалась? Плохо себя чувствует? Девушка хотела глянуть на матушку, даже повернула к ней голову, но дверь за спиной чуть скрипнула и отрезала яркий солнечный день, оставив их почти в полной темноте.

То ли дневной свет, спрятавшийся за закрытой дверью, был слишком ярким, то ли помещение и в самом деле оказалось темным, но лица Фёклы Фроловны Альбина не рассмотрела и лишь на ощупь подбодрила, похлопав по пальцам, что едва заметно, но отчетливо вздрагивали, всё крепче, до боли сжимая Альбинину руку.

Коридор казался длинным то ли потому, что пробираться приходилось осторожно, почти ощупью, то ли потому, что темнота не спешила рассеиваться, то ли потому что на стенах узкого коридора обнаруживались предметы, сначала на уровне ощущений - то цепляясь за широкие юбки или отставленный локоть, то касаясь лица тонкой кисеей ткани или – о, ужас! – паутины, а когда глаза немного привыкли, то и внезапно выныривая из сумрака смутными очертаниями, пугая неожиданными запахами: то раскаленным металлом, то сырым болотом, то сушеными травами – полынью или мятой.

Матушкина рука на предплечье вздрагивала, а иногда напрягалась, подтверждая, что это всё не фантазии перепуганной юной девицы, а ещё - что рядом тот, кому нужна поддержка.

Наконец тяжелые шаги впереди, за звуком которых они следовали, стихли, а перед глазами появился колеблющийся тусклый свет. Судя по размерам и форме светлого пятна это была дверь, если, конечно, представить, что шевелящаяся темнота вокруг неё - просто тяжелая ткань, которая занавешивает проем и качается за прошедшим в неё человеком.

Два шага, мазок мягкой бахромы по щеке, передёргивание плечами от этого неожиданного касания, и вот они уже в комнате.

Освещение здесь было. Но немногим лучше, чем в коридоре - Альбина, оглядевшись, снова передёрнулась: ей казалось, что они попали в подземелье. Наверное, это из-за освещения: тусклая то ли от слоя пыли, то ли от экономии лампа светила из-под самого потолка и разгоняла темноту только вокруг себя, не дотягиваясь до углов. Желтое неяркое пятно света прицельно ложилось на одутловатое лицо женщины, которая с мощным «пф-ф-ф» опустилась на стул без спинки. И в этой полутьме показалось, что она слегка подпрыгнула и в полу приседе зависла в воздухе.

- Так хотели чего? – повторила свой вопрос толстуха, снова выдохнув, да так мощно, что Альбина различила запах еды, не так давно поглощенной женщиной. Кажется, тушеная капуста?

Правда, интонации уже были другие: не то чтобы доброжелательные, просто не такие враждебные.

Альбина услышала, как Фёкла Фроловна нервно сглотнула, почувствовала, как пальцы матушки комкают рукав её платья, и поспешила начать разговор первой:

- Мы хотели заказать у мадам Зу бальное платье.

И, покусав губу и пристально всмотревшись с лицо женщины, неуверенно добавила:

- Мадам Зу – это… вы?

Уж слишком странной была эта служанка, слишком заносчивой и вела себя... Не как служанка, вот!

- А если я, то что? Уйдёте?

И так это было сказано… И руки так уперлись в складки на боках туловища, похожего на копну сена... Так, будто женщина готовилась дать бой. И лицо стало таким, что…

…Люба замерла. И улыбнулась.

Как-то на рукодельном сайте она набрела на чудесные вязанные игрушки. Это были малюсенькие медвежата, которые в женской ладони тонули, как в озере, такие милые, пушистые, с грустными бровками и глазками-бисеринками, с застенчиво сложенными лапками, каждый со своим характером. Она долго перебирала фотографии, любовалась ими, сравнивала и восхищенно недоумевала – как же можно создать подобную милоту?!

И, конечно, полезла искать, кто ещё таким занимается, как вяжутся мишки, как называются, какие особенности и хитрости процесса.

И нашла.

Тот вечер ей вспоминался каким-то детско-сладким, ванильно-зефирным, легким и до слёз восхитительным – столько красоты, миниатюрных воздушных чудес, возвращения в светлое, радостное детство и огромной любви к своему делу она давно уже не видала.

И уже выныривая из этой сиропной сказки, наткнулась на фото той самой мастерицы, с медвежат которой начала этот вечер.

И остолбенела.

Казалось, что создавать подобные милые чудеса может только человек добрый и замечательный, невероятно красивый, улыбчивый и обаятельный, и что по свету в его глазах узнаешь его из тысячи. А тут…

Нескладная женщина, худая, измождённая, похожая на анорексичку, с огромными выпуклыми глазами, накрашенными ярко и вызывающе, с приподнятой над выступающими крупными зубами верхней губой и приоткрытым ртом. Так иногда выглядели дети с насморком, которых спешащие на работу мамочки заводили в детский сад, не задумываясь над тем, чтобы померить температуру или предупредить об аллергии у ребенка. У этой же дамы из покрасневшего длинного и костистого носа не текло, нет. Из его выглядывал пирсинг.

Люба перестала улыбаться, у неё дернулся глаз, и она поспешно бросилась искать другие фотографии этой женщины. Ну, может же такое быть, что неудачный ракурс? Неважное самочувствие там, не выспалась или в самом деле заложен нос?..

Но нет. С каждой новой фоткой было только хуже. Выпуклые глаза всегда были прикрыты и всегда накрашены вызывающе и даже попугайски. Всегда приоткрыт рот. Выглядывающие крупные передние зубы тоже были всегда. А ещё были тонкие, костистые пальцы с длинными, яркими же ногтями, будящие воспоминания о пауках на длинных-длинных ножках.

Люба присматривалась и присматривалась к этому лицу. Некрасивое? Отталкивающее? Встала и подошла к зеркалу, потрогала свой нос, следя, как в отражении её самые обычные пальцы без маникюра скользят вдоль черт самого обычного лица. Повернула голову вправо, влево. И хмыкнула, подивившись – да, она обычная, и нос, и глаза. Но... чего только в жизни не бывает?

И Люба вернулась к мишкам, такими замечательным, такими живым и мультяшным. В этот раз поразилась ещё и тому, с каким вкусом и выдумкой они были сфотографированы – то внутри кукольного домика, маленького, но совершенно настоящего, и от этого ещё более сказочного, то на клумбе среди цветов, будто нарочно выросших такими, чтобы сделать вязанных малышей ещё милее, или вовсе на дорожках парка, лавочках, камнях. Но где бы ни было сделано фото, получалось мило, чудесно, притягательно. И эти произведения кричали о том, что принадлежат не просто мастеру, а невероятно талантливому художнику. Только этим талантливым художником была женщина, похожая на усохшую ветку с пирсингом в насморочном носу.

Это чудовищное несоответствие долго не укладывалось в голове, царапая нежеланием верить, что талант, способный видеть и делать прекрасное, может сам быть настолько некрасивым.

Но всё же уложилось. Нескоро, но уложилось.

И потому сейчас…

…Альбина поняла – её проверяют. Наверное, не однажды те, кто не смог принять факта, что красоту создаёт совсем не красавица, уходили отсюда. Вот как Фёкла Фроловна – она как раз потянула Альбину за рукав. Потянула и подергала. И направление, в котором она хотела увести дочь, точно указывало на выход.

Но Альбина бережно отцепила матушкины пальцы от своего локтя и улыбнулась мадам Зу широко и радостно. Да, она способна это принять. Не впервой.

И улыбка на круглом лице, напоминавшая в тусклом свете потолочной лампы оскал маньяка, в одно мгновенье превратилась в обычную, дружелюбную улыбку немолодой, чересчур полной женщины. А узкая щелочка левого глаза на мгновенье сомкнулась.

Кажется… Альбине подмигнули?

Да, точно, подмигнули!

А значит, приняли.

Матушка снова ухватилась за Альбину и легонько дергала за рукав, видимо, не заметив перемен в портнихе. Дочь, развеселившись, глянула на мать и свободной рукой накрыла и сжала её пальцы. Сказала тихо, но выразительно:

- Мама, мы остаёмся. Нам надо делать заказ.

Портниха наклонилась вперёд и оттолкнувшись, вдруг поехала вместе со стулом в сторону, чем-то щелкнула, и комната вмиг осветилась ярким слепящим светом. Гостьи от неожиданности даже зажмурились и прикрыли глаза.

А когда проморгались и увидели, что было вокруг, матушка замерла с приоткрытым от удивления ртом, а Альбина засмеялась по-детски искренне и радостно – они стояли в комнате, три стены которой были заставлены полками с разными тканями, а одна - завешена манекенами в самых разных нарядах: готовых и не очень, ярких и бледных, длинных и коротких, но все, каждый по-своему, - прекрасны.

- Не темнота в комнате мешает видеть красоту, а темнота в голове, девочка моя, - повернувшись на своём подвижном стуле, сказала портниха, казавшаяся чем-то чужеродным в простой и грубой одежде рядом с выставкой изысканных нарядов, и снова качнулась, только уже вперёд, и подкатилась к Альбине и её матери.

- Так что будем шить, девочка моя? – спросила ласково и посмотрела немного снизу вверх. – Платье, да? Бальное?

Альбина кивнула, не в силах сдержать улыбку. Мадам Зу теперь казалась доброй волшебницей, которая зачем-то притворилась злой колдуньей.

- Да. Для первого бала, - ответила, рассматривая наряды вокруг подробнее и предвкушая чудесное приключение.

Надбровные дуги с редкими, будто размазанной по коже, бровью приподнялась вверх, а правый глаз под нависающим веком снова прищурился.

- Обычное бальное для обычного первого бала? – уточнила мадам Зу.

Альбина опередила уже открывшую было рот матушку:

- Для чудесного первого бала! Самое лучшее. Волшебное!

Мадам Зу откинула назад голову, рассматривая заказчицу, воткнула неведомо откуда взявшуюся сигару в рот, выпустила клуб ароматного дыма, качнулась и покатилась на стуле вокруг, предупредив:

- Не двигайтесь, девочка моя.

Альбина кивнула и покосилась на мать. Та растеряно и недовольно глянула сначала на хозяйку заведения, потом на сигару, задымившую так, что воздух мгновенно потерял прозрачность, затем и на дочь.

Но говорить ничего не стала. Только качнула головой то ли осуждая, то ли сдаваясь. И отошла в сторону, присела на небольшой диванчик, выделявшийся своей монотонной черно-белой полосатостью среди разбросанных повсюду ярких тканей, словно перепелиное яйцо среди разноцветных цветочных лепестков.

И затихла там.

Может, от усталости. А может, вновь доверившись дочери, хоть и юной, но порой более хваткой и прозорливой.

Мадам Зу на своём самоходном стуле кружилась вокруг Альбины и пыхала сигарой, то удалялась, чтобы посмотреть сквозь прищур узких глаз, то приближалась, чтобы приколоть к платью клиентки то черный шнурок, то один из лоскутков ткани, что ворохом лежали в её переднике. Снова отъезжала, смотрела, подкатывалась и поворачивала девушку то в одну сторону, то в другую. И делала это так быстро, стремительно, что в какой-то момент Альбина потерялась во времени и…

И вообще потерялась.

Всё чувствовала, всё видела, но всё это, ощущаемое и видимое, проносилось мимо с огромной скоростью, так, что волосы развевались от этого бешеного движения.

И только когда мадам Зу медленно-медленно отъехала на своём стуле, откинувшись так, что, казалось, вот-вот завалится, опрокинется, и презадумчиво уставилась на Альбину, девушка очнулась и сама посмотрела на портниху внимательно, пытаясь разгадать её взгляд, понять, о чем она думает.

Но мадам так и сидела, не двигаясь, будто бы не дыша, с потухшей сигарой в зубах. Альбина опустила взгляд на то, во что была одета. Её обычное платье. Только черные шнурки приколоты сверху вниз, и то расходятся на груди и бедрах, то сходятся ближе на талии, лоскутки разных оттенков белого прикреплены у выреза платья и длинная нитка, зацепившаяся у рукава. Альбина задумчиво тронула её, и нить качнулась под пальцами, а потом отцепилась от платья и плавно слетела вниз.

- Вот оно! – выдохнула мадам Зу тихо, но сильно, так, что ткани на груди девушки вспорхнули и снова улеглись, как от легкого ветерка. – А теперь скажите мне чего хотите от этого платья вы? И от самого бала?

Мадам обернулась и посмотрела вопросительно на матушку, будто отдавая ей право решать. Но сейчас же указала Альбине на стул рядом со столом, к которому будто сам собой покатилось и её самоходное сиденье, и получилось, что портниха спрашивает Альбину, а не матушку.

Та, придремавшая на уютном диванчике, сонно захлопала ресницами и непонимающе осмотрелась вокруг. Альбина улыбнулась ей, кивнула, что, мол, всё хорошо, и когда матушка, облегченно вздохнув, вновь прикрыла глаза, повернулась к мадам Зу.

Та только пыхнула дымом сквозь улыбку и кивнула.

Ну да, тут нетрудно понять, с кем легче найти общий язык, и кто на самом деле будет принимать решение.

Альбина присела. Мадам же щелкнула по сигаре, и её кончик снова задымился. Широким жестом пухлой, в перевязках как у младенца, руки освободила место на заваленной коробками, коробочками, обрезками тканей, кружев и тесьмы, пуговицами, пряжками и прочим мелочами столе – таком огромном, что он казался клумбой, по нелепой случайности попавшей в комнату – и достала бумагу.

Тут же в её толстых, будто налитых водой, пальцах появился острый карандаш, и он резво забегал по листу, резкими штрихами вылепливая образы. И из-под этих неловких с виду пальцев выходили одна за ругой тонкие фигурки, в которых Альбина узнавала себя, и на каждой ей фигуре – новое платье.

Мадам Зу, продолжая рисовать, напомнила:

- Говорите, девочка моя, говорите, - и качая головой, пустила вверх кольца дыма.

И Альбина, опомнившись, поспешно закивала и стала рассказывать о том, что платье ей нужно, конечно, для первого бала, но это не просто выход в свет, пусть и первый, это судьбоносное событие, на которое возлагают большие надежды. Что для них обеих – да, да, не только для неё, Альбины, но и для её матушки! – это очень важный бал. Что приехали они из провинции, и приехали с изрядным опозданием, и что устроиться удалось только «лишней» ученицей. И что танцами она будет заниматься у мадам Эмме, а верховой ездой еще не знает, но хочет попробовать к Базилю, хотя тогда ей нужна будет новая амазонка для мужского седла, потому что Базиль учит только мальчиков.

И глянула на портниху, которая как раз подняла на неё глаза, получила клуб ароматного дыма в лицо.

- Амазонку тоже сошью. У меня есть несколько вариантов. И…Это верное решение, девочкам моя, - мадам Зу прогудела одобрительно, снова пыхая сигарой, - сейчас езда в мужском седле входит в моду. Самые модные дамы высшего света осваивают мужское седло. Так что к Базилю сходите, обязательно сходите. Он будет упираться, верно. Но вы не сдавайтесь.

И снова пухлая рука металась над листом, и снова карандаш оставлял удивительные фигурки на белой его поверхности, а Альбина рассказывала, как ей понравилась мадам Эмме, её приветливость и улыбка, царственная осанка и чудесное платье.

- Это платье она заказывала у меня, - кивнула мадам Зу, не прекращая рисовать.

Альбина похлопала глазами – вот это она разболталась! Даже и не заметила, что все свои впечатления выболтала. Что она курит, эта странная женщина? С резким звуком карандаш опустился в стаканчик, полный его товарищей, а два изрисованных фигурками листа были повернуты к Альбине.

- Юность не требует ярких красок, - попыхивая ароматным табаком, портниха откинулась назад, рискуя опрокинуться, - но мы можем работать крупной кистью – силуэтом, а можем мелкой – деталями.

И добавила, плавно выдохнув:

- Но можно ведь и двумя кистями… - и облако белого дыма закрыло половину её лица, пряча от взглядов.

Пальцы слегка подрагивали, а глаза бегали-метались от одного эскиза к другому, когда Альбина рассматривала получившиеся модели. Но, в конце концов, остановились, и мадам Зу, выглядывая из белого облака, удовлетворенно выдохнула:

- Я знала, что именно оно понравится вам больше всего, девочка моя! – и снова скрылась в дыму.

- Алечка, а что там? – послышался встревоженный голос матушки.

Альбина улыбнулась, бросила взгляд на портниху. Та кивнула, и девушка пересела к матери на диванчик. Фёкла Фроловна долго рассматривала рисунки, даже водила по некоторым пальцем то ли пытаясь разобраться в деталях, то ли помогая отследить разницу в моделях. И когда заговорила, голос ей дрогнул. Альбина поняла – от неуверенности:

- Вот эти два хороши. А тут что? Непонятно… - Она сморщила лоб, рассматривая рисунки. Но тут же, испугавшись, что обидит мастерицу, опомнилась и глянула на мадам Зу с самым одобряющим видом: - Хотя очень, очень интересно!

- Они будут взлетать и качаться, - пояснила портниха, вежливо откладывая окурок сигары в сторону и подкатываясь к ним поближе. Она даже не взглянула в эскизы, будто точно знала, о какой модели идёт речь. – Стоить работа будет дороже, конечно. - И назвала сумму. Мать взглянула на дочь, а Альбина в ответ кивнула. - Но впечатление... Вы сами понимаете, как это будет смотреться и какое произведет впечатление.

Матушка вопросительно глянула на дочь. И дело было не в деньгах. Они давно уже уговорились свыше каких сумм тратить на платье не станут, и сейчас услышали то, что оплатить могли. Они и больше могли бы. Дело было в другом: мать опасалась принять неверное решение, но и взваливать ответственность на дочь стыдилась. Она вообще очень остро переживала свою нерешительность и неспособность учесть все важные моменты, чтобы принять решение. Правильное решение. И поэтому смотрела на Альбину, не зная, что сказать: да или нет.

Девушка улыбнулась широко и солнечно:

- Мне тоже очень нравится, мама. Думаю, это как раз то, что нам нужно.

Фёкла Фроловна приподняла подбородок, всматриваясь в лицо дочери, и кивнула, ещё раз неспешно обежала взглядом эскизы и указала пальцем на то самое платье.

- Вот это. Мы выбираем вот это.

Матушка отдала задаток, вежливо, но поспешно раскланялась и скрылась в полутемном коридоре, торопясь выйти из помещения, затянутого хоть и вкусно пахнущим, но всё-таки дымом. А мадам Зу, назначив дату примерки, похлопала на прощанье Альбину по руке:

- Девочка моя, вы всё правильно понимаете: создавать красоту может кто угодно.

Непроизнесённое «даже некрасивый человек» Альбина додумала сама. И продолжила мысль портнихи, благодарно улыбаясь:

- Главное, видеть её. И я рада, что познакомилась с вами, мадам.

- Идите, девочка моя. Матушка вас заждалась, пожалуй, - и хитро прищурилась. Её щеки покраснели, лоб залоснился, а глаза спрятались под низко нависшими веками.

Альбина вышла следом за матерью. А мадам Зу снова потянула в рот потухший окурок, щелкнула по нему пальцем и затянулась густым белым дымом.

Глава 6. Здесь

Глава 6. Здесь

Люба от неожиданности едва не выронила телефон – ей показалось, что она ошиблась. Прищурилась, вгляделась в экран старенького смартфона. В разделе «Продажи» значилось два запроса: два человека готовы были купить её шали!

Руки задрожали, и она резким движением сунула телефон в карман плаща, а сама попыталась усмирить рвущееся дыхание и выпрыгивающее сердце. Заметила, что с ровного шага перешла почти на бег, опережая негустой поток пешеходов, так же, как и она, спешащих на работу. Заставила себя идти медленнее. Не может быть… Разве её шали, которые Люба вязала, только чтобы отвлечься, отключиться от опостылевшей реальности, могут кому-то нравиться? Разве кто-то захочет отдавать за них деньги?

Сосредоточилась на шагах – не спешить, не бежать, идти спокойнее, - погладила пальцами корпус телефона и, пару раз тяжело сглотнув, снова достала его из кармана. Палец погладил кнопку, и Люба всё же включила экран. Так и есть: два сообщения – два покупателя.

Ткнула дрожащим пальцем в первое. «Мне понравилось «Перо павлина». Любовь, уточните, пожалуйста, размер. Я хочу большую шаль, чтобы полностью закрывала руки, если их развести в стороны, но чтобы вниз не свешивалась до самого пола. Есть у вас фотографии, чтобы посмотреть?»

Нервно улыбнувшись, Люба припомнила пеструю шаль, которой они с Варей дали такое вычурное название. Именно расцветку павлиньего хвоста и напоминало до рези в глазах яркое зелёно-голубое треугольное полотно, в котором поблескивала золотая нить люрекса. Да, большая, руки закрывает, а вот как там со «свешиванием до самого пола», Люба не помнила.

Начала набирать ответное сообщение, но на ходу неудобно, да и руки всё ещё дрожали, не попадая в нужные символы. Повисело сообщение до этого и ещё повисит. А она лучше посоветуется с Варей.

И открыла второе сообщение.

Там вообще всё было коротко и ясно: человек просто спрашивал, на какие реквизиты перевести деньги за «Осеннюю элегию» и входит ли в стоимость пересылка.

Люба шла на работу, и что-то в груди вздрагивало и сжимало горло.

- Просто повезло. Случайность, - бормотала она, заправляя слишком тонкий для разгулявшегося осеннего ветра шарфик под плащ. Хмыкала. Осторожно трогала уголок телефона и снова тянулась к шарфику. – Просто случайность. Новичкам всегда везет.

За две шали, нет, точно пока только за одну - сумма выходила небольшая. Даже совсем скромная. Полученная в первый и, опять же, если быть совершенно объективной, в последний раз, всё равно она была настолько приятной, настолько чудесной, что Люба не сдержала слёз.

Хорошо, что к этому моменту она уже была в кабинете и никто не мог спросить, что с ней, – в эту раннюю пору там никого не было.

Она любила прийти пораньше, пока в отделе стояла тишина и можно… Нет, не поработать. Бухгалтерия их небольшой фабрики – место довольно унылое и пыльное, не вызывающее рвения к трудовым подвигам. Просто в одиночестве у Любы получалось в своё удовольствие полчасика посидеть в интернете. С рабочего компьютера удобнее, чем с телефона, рассматривать вязаные шедевры. Это невероятно вдохновляло и повышало настроение до праздничного. Да к тому же можно не только подыскать, но и сразу распечатать схемы новых узоров, которые, впрочем, она всё равно превращала во что-то своё, переиначивая порой до неузнаваемости.

Вязание стало той отдушиной, которая открывала Любе другой мир. Мир, где приятно, красиво, тепло и уютно. И вязанных шалей у неё, если посчитать… Да бессмысленно считать – у неё было множество прекрасных шалей. И, конечно, она их часто использовала для себя по прямому назначению.

Например, шикарный вязанный аксессуар удачно маскировал скромные блузки, которые она покупала иногда на распродажах, а чаще и вовсе снимала с той самой вешалки, спрятанной в самом незаметном углу, где обычно болтались захватанные тысячами рук, уценённые за несколько сезонов, никому не нужные вещи и, жутко зажимаясь, несла на кассу.

Именно так – под пышной шалью – она прятала старенькую, полинявшую блузку. Та как-то сама поменяла цвет с богатого зеленого на выцветший хаки. И ладно бы где-то в подмышках, там и видно-то почти не бывает. Но ткань выгорела именно на плечах, делая вполне ещё носибельную вещь почти тряпкой.

Люба любила эту блузку за красивые пышные рукава с высокими манжетами и за удачный фасон, подчеркивавший её тонкую талию и чуть добавлявший объема в груди, отчего собственная фигура казалась более гармоничной. В общем, шаль в данном случае не мешала показу стратегически выигрышных мест и прикрывала места стратегически проигрышные, перетягивая внимание на себя. А поскольку Люба только осваивалась в новом коллективе, для неё было важно произвести хорошее впечатление, не ударить в грязь лицом. Заодно и проветрить вещь - не всё же ей пылиться в шкафу.

Коллеги, провожая её взглядами, здоровались и переглядывались. И у Любы на душе теплело – все смотрят на шаль и не обращают внимания на остальное.

Этот день и эта ситуация хорошо запомнились Любе ещё и потому, что именно тогда к ней подошла Варя – она работала в другом углу их большого кабинета, за решеткой, уставленной горшечными растениями и делившей помещение на две неравные части.

- Дорогая? – спросила с голодным блеском в глазах и двумя пальцами потрогала шаль. Наклонилась к ней, вглядываясь.

У Любы отлегло от сердца.

Странно, что она опасается подлости от новых коллег – никогда не было такого в жизни: ни на другой работе, ни во время учёбы, её никогда не травили и не выживали, и всё равно желудок сжимается от страха – а вдруг плохое слово? Или косой взгляд? Или толика неодобрения?

Она немного нервно выдохнула и улыбнулась – ну, хватит бояться, она взрослая, немолодая уже женщина, ей не четырнадцать, в конце концов!

- А, - легко махнула рукой, и так это получилось небрежно, легкомысленно, что самой понравилось, - только пряжа. Вяжу-то сама.

А Варя недоверчиво и восхищенно распахивала глаза, осторожно, будто хрустальную, перебирая шаль, и всё рассматривала и рассматривала.

- Сама? - выдохнула и подняла взгляд. – Это же сколько труда! Такая нитка тонкая. У меня бы руки свело.

Люба коротко и нервно улыбнулась, затеребила бахрому. Чуть дернула плечом. Сказала неловко:

- Просто люблю вязать, а на нитки денег не напасёшься. Поэтому тонкие и покупаю, они не так быстро заканчиваются, - и прикусила губу.

Внимательно проследила за выражением лица Вари. Она подложила ладонь под край шали и поворачивала её туда-сюда рассматривая. Не приняла ли коллега эти слова за жалобу? Очень не хотелось произвести впечатление, будто она жалуется на финансовые трудности. Но женщина не обратила на её слова внимания - она рассматривала уже изнанку и все хмыкала неверяще.

На самом деле Люба, застигнутая врасплох, ляпнула чистую правду: денег не хватало, тем более на хобби. Хотя как раз об этом говорить и не хотелось. Ни с кем. И пусть Варя – коллега, но она малознакомый человек, а открывать душу первому встречному… Такой привычки Люба не имела.

Только слово – не воробей, а Варя, хоть и не заводила больше разговора о пряже, но на ус намотала: другим коллегам на всякие праздники и дни рождения деньги собирали в конвертик или на подарочную карту косметического бутика, а с того дня Люба с того дня всегда получала в подарок только пряжу.

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что ниток у Любы теперь в запасе имелось действительно много, и самых разных: и тонкие, и толстые, и фантазийные, шерстяные и хлопковые, однотонные и секционного крашения... И это – невиданная роскошь. А плохо потому, что выбирала не она, и фактура, и цвета порой ей не нравились. Но дарёному коню, как известно, в зубы не глядят, вот и получалось что-то вроде «Пера павлина» - настолько ярко и броско, что Любе стыдно было такое и в руки взять, не то, чтобы самой такое надеть. И потому, связав, вещь пряталась в шкаф, да поглубже.

В один из первых подарков вместе с пряжей попал ещё и шикарный набор спиц на леске – от самых тонких до толстых, едва не в палец толщиной. Это было настолько неожиданно и восхитительно, что Люба, когда их увидела, схватила, прижала к груди и целую минуту так простояла, ничего не замечая вокруг – ни как девчонки смеются её детскому восторгу, ни удивлению Вари.

Люба была счастлива!

Она видела, сколько такой набор стоил в магазине. Примерно как дверца от «мерседеса», и Люба, однажды взглянув на ценник, навсегда потеряла к такому набору интерес – как к тому же «мерседесу»: она такое себе не может позволить, и точка.

С тех пор прошло уже несколько лет. У всех желающих в отделе появилось по одной шали, а у некоторых и не по одной, но Любина жажда звякать спицами не утихала. Зная о её умениях, просили связать на заказ кофточку или свитер, шарф или шапку, но она только улыбалась и отрицательно качала головой, продолжая складывать в шкаф одну за другой готовые шали – она когда-то давно пробовала что-то другое. Связать-то она могла, но чуда не получалось. А то, что получалось, не нравилось ни ей, ни заказчикам.

Поэтому только шали, только уютный вечер в любимом кресле, только волшебные миры и «шальная магия». Это успокаивало, дарило гармонию и радость.

И вот недавно Варя, придя на работу, застала Любу за выбором узора и спросила:

- Так и хранишь их в шкафу?

Она знала, что под склад готовой продукции у Любы уже ушли не только все антресоли, но пространство над ними до самого потолка - картонный ящик от телевизора как раз Варя ей нашла, а кучу коробок та и сама раздобыла. Люба кивнула и коротко вздохнула, не отрывая взгляда от узора.

- Пора уже свой магазин открывать, - сказала, снимая куртку и пристраивая её на вешалку, несостоявшаяся подруга.

- Какой там магазин… - отмахнулась Люба, прикидывая, можно ли придумать что-то новенькое из мотива, который она сейчас рассматривала.

Варя присела рядом - от неё пахло улицей, сырой холодной погодой и свежестью - и сказала:

- Какой-какой… Электронный. Ну-ка, заведи «Карусель Мастеров».

Люба покосилась на коллегу и вбила в поисковой строке два слова. И такая карусель закрутилась!

В тот день они с опозданием принялись за работу – рассматривали магазины мастериц, которые не только вязали, но и шили, вышивали, делали бусины, цветы, ловцы снов, кожаные украшения, лепку из глины и плавку из цветного стекла. Люба и о половине подобных чудес не слышала, у неё глаза разбегались, руки дрожали, а голова кружилась.

Начальница уже сверлила их суровым взглядом, который вот-вот готов был перерасти во что-то гневное и громкое, призывающее разойтись по местам и приняться наконец за работу.

- Сколько у тебя готовых изделий? – напоследок спросила Варя, усаживаясь к себе за стол.

Начальница, было опустившая рассерженный взгляд к своему экрану, вновь вскинула голову, пресекая безделье, и растерянная и ошалевшая Люба только и смогла пробормотать:

- Много. Не знаю…

Работалось плохо – то и дело мысли улетали в тот сладкий творческий туман, который накрыл Любу при виде чужих работ. И наверное, именно из-за него она потеряла всякое критическое отношение к происходящим событиям, потому что совершенно не сопротивлялась, когда в перерыв к ней снова подсела Варя с кружкой чая и идеей создать на этом сайте магазин нового мастера — Любови Подольской.

В тот вечер Люба выгуливала Тефика, а мысли витали вокруг сегодняшнего события. С ума сойти – у неё и собственный магазин? Да не может быть, чтобы у неё кто-то покупал её шали!

Но она снова и снова возвращалась к сайту, присматриваясь к тому, как сфотографированы работы других мастеров. Прощаясь после работы Варя, повторила: «Сфотографируй как можно больше! И так, чтобы хотелось купить. И обязательно выложи!»

Ну, выложи не выложи, это и потом сделать можно, спешить-то некуда, а вот как сфотографировать? Как сделать, чтобы хотелось купить? И Люба снова листала чужие фотографии на сайте.

Она бы и ещё смотрела, но Тефик запросился домой.

Это потом всё получилось: и фотографии, и пышные названия для шалей, и магазин, и первые покупки. А тогда, когда она вернулась в свою комнату, всё отошло на второй план, а у Любы снова дрожали руки, и в душе что-то вздрагивало в ожидании спиц и погружения в новый, прекрасный мир.

Глава 7. Там

Фасон платьев для первого бала не менялся лет сто или около того. Всё тот же лиф со скромным вырезом, от него - всё та же свободная юбка. И цвет всегда один и тот же: пастель любых оттенков, но такая, чтобы почти белая. Драгоценностей как можно меньше, а если и есть, то как можно скромнее. Почему? Как объясняла мадам Люси: девушки привлекают юностью и свежестью, а не богатством наряда или украшений.

Вот так просто.

Воспитанницы слушали эти прописные, давно известные им истины и согласно опускали глаза. Но в душе были не согласны. А после занятий, когда мадам Ромашканд со своим страшным хлыстом была далеко и не могла услышать, осмеливались высказать это вслух, и даже громко.

Мол, глупость это, что для первого бала придуманы такие ограничения.

А ведь как было бы здорово затянуть корсет потуже и показать свою тонкую талию, надеть туфли на каблуке, делая рост выше, а походку изящнее, и сверкать, сверкать, сверкать в танцах, рассыпая вокруг блики драгоценных камней!..

В беседах на эту тему Альбина почти не принимала участия. Так получалось, что модистка с примерками бывала в особняке наставницы после занятий, когда Альбина уже могла уйти. Ей было чем заняться: мадам Зу со своей вечной сигарой и примерками, мадам Энне, занятия которой благотворно сказывались на осанке, дарили радость движения да и просто повышали настроение.[

А ещё… Ещё мистер Базиль и его чудесные занятия верховой ездой. Да, мадам Ромашканд не знала, какой у её нелюбимой ученицы берейтор! Вот бы она высказалась тогда!

Альбина с матушкой всё-таки добрались до него.

Правда, не в тот же день, когда познакомились с мадам Зу, слишком уж они были вымотанными, да и жара уже стояла на улице. А вот после первого занятия у мадам Энне, когда Альбина ещё была в плену мелодий, задумчиво улыбалась и готова была кружиться даже на улице, матушка спросила у мадам танцовщицы о Базиле.

- О, - сказала Энне, и лучики-морщинки разбежались по её лицу от теплой улыбки. – Бывший гусар? - И глянула по-птичьи, одним глазом.

Вынырнув из музыкальных волн, Альбина, почувствовав укол тревоги, уточнила:

- А что не так?

- Я… Не знаю… - задумалась мадам. – Он сложный. Нелюдимый. – И добавила весело: - Хотя добрый.

Недоумение на лице Альбины, однако, никуда не делось.

- Гусар – это хорошо? Или плохо? – уточнила она, чтобы разобраться.

Мадам Энне звонко рассмеялась.

- Видите ли, милая Альбина, он отличный наездник. Даже, наверное, лучший. Но… бывших гусар не бывает.

- Как это? –удивилась девушка, не в силах сдержать ответную улыбку.

- А так, - наклонила голову к плечу наставница и округлила для убедительности глаза. – Гусары – это ведь передовой отряд, самые задиристые ребята на войне. Они и головы складывают чаще других. Такие отчаянные! - В голосе наставницы слышалась и зависть, и сожаление, и гордость, и, наверное, капелька восторга? - А Базиль вот вернулся. И очень переживает из-за этого.

Альбина не понимая всё хлопала глазами. И тут уже матушка помогла Энне:

- Алечка, - сказала мягко и глянула ей в глаза, - трудно это - пережить своих верных друзей. Вина мучит. Вот ты жив, а они умерли… - и в голосе Фёклы Фроловны задрожала слеза.

Альбина, поняв, что матушка в эту минуту вспомнила отца, крепко сжала её ладошку.

- Нам надо срочно познакомиться с таким интересным берейтором! – решительно проговорила она, меняя тему, и повернулась к бывшей танцовщице. Попросила: – Мадам Энне, а не подскажете, далеко ли до дома господина Базиля?

- Хм, - задумалась женщина. – Показать было бы проще… О! – воздела она указательный палец вверх и сделала решительный шаг к открытому окну.

Высунулась наружу и залихватски свистнула через два пальца. Альбина замерла с приоткрытым ртом. А матушка, на которую она в эту минуту старалась не смотреть, кажется, ойкнула. Или икнула?

- Мальчишка вас проводит, - как ни в чём не бывало повернулась к ним Энне.

И мило улыбнулась. Альбина тоже улыбнулась, только неловко – девицы, похожие на маленьких разбойниц, всегда её немного озадачивали, а уж свистящие по-разбойничьи дамы в возрасте…

Но всё-таки кивнула.

В окне почти сразу возник кто-то чумазый, с давно не стриженными, всклокоченными волосами.

- Что, мадам? Добрый день!

У грязного пугала был тонкий голос. Это тот самый мальчишка-провожатый?

- Знаешь, где живет Базиль, бывший гусар? – спросила мадам Энне. Лохматая голова кивнула. – Проводи-ка этих женщин к его дому, дружок.

– Да, мадам! Хорошо, мадам! – на грязном лице блеснула улыбка. - Вы сегодня прекрасно танцевали, мадам! – худые руки, опиравшиеся на раму, соскользнули, оставляя грязные следы, и мальчишка резко присел, уворачиваясь от затрещины, которую Энне хотела ему отвесить.

– Кито! Сколько раз я говорила, что подсматривать нехорошо! – грозно крикнула она в пустое окно и пристукнула кулачком по подоконнику.

В ответ ей послышалось хихиканье, зашуршали кусты, и только когда движение стихло, приглушенный расстоянием голос мальчишки зазвенел снова:

– Я здесь подожду, на улице!

Наставница повернулась к Альбине и её матери и с улыбкой сказала:

– Он славный паренёк, только легкомысленный. Давно уже подсматривает, но вполне невинно – в окошко. Я даже предлагала ему обучаться – он высокий, мог бы прекрасно выступать партнёром для девушек, вот хоть бы и вам, - и кивнула Альбине.

Она ещё раз посмотрела на окно, пытаясь вспомнить, какого же роста был мальчишка, - он не показался ей таким уж высоким.

Ну да неважно.

– Идемте, – предложила Энне, направляясь к выходу из танцевального зала и продолжая болтать: - Не захотел, представляете? Ему звонкую монету подавай. Это и понятно – мать болеет. Не то чтобы совсем помирает, но он старается помочь. Платить я не могу, а мастерство танца само по себе ему не нужно — какой в нём прок уличному мальчишке? Лучше мешки лавочникам таскать или вот на посылках монетку заработать.

Альбина вспомнила отца. Когда он умирал, ей так хотелось помочь… Но ничего нельзя было сделать, и она, отвлекая себя, спросила о другом:

- Мне сказали, что самые модные дамы ездят в мужском седле. Это правда? - и улыбнулась, вспоминая разговор с мадам Зу.

И снова наставница рассмеялась, а затем пояснила:

- Да, это очень модно. С каждым годом всё больше.

Альбина вспомнила ещё кое-что и решила уточнить:

- А настойчивость зачем надо проявлять, договариваясь с Базилем?

И почувствовала, как матушкины пальцы сжались на её руке.

Обернулась.

Во взгляде Феклы Фроловны была мольба. После посещения мадам Зу матушка с таким же взглядом отговаривала Альбину от идеи учиться езде в мужском седле. Уж очень её насторожила рекомендация портнихи. А может, сама портниха вызывала у матушки такую стойкую тревогу.

- Он… - запнулась мадам Энне то ли на слове, то ли от того, что распахивала входную дверь, - трудно сходится с новыми людьми.

Мальчишка действительно ждал их, опираясь костлявым плечом о столбик калитки. В свете дня он оказался долговязым нескладным подростком лет тринадцати.

- Я экипаж нанял, – махнул он рукой на открытую коляску, что стояла на углу улицы, недалеко от дома.

Толстоногая лошадка, впряженная в это неновое, потертое, но отчасти даже элегантное транспортное средство, смотрелась чем-то чужеродным. Пожалуй, грузовая телега подошла бы ей больше. Альбина глянула на мать. На уставшем лице той читались одновременно и радость, что не придется ходить, и огорчение от предстоящего расставания с медяками. Внешний вид экипажа матушку ни секунды не смущал.

- А расценки… А какие у Базиля расценки? – обернулась к Энне, внезапно озаренная ещё одним вопросом Альбина.

Учительница танцев как раз грозила пальцем пареньку через головы посетительниц.

- Как и у меня, мадмуазель, - улыбнулась она Альбине, словив её удивленный взгляд. И на всякий случай напомнила адрес: - Улица Грю, последний дом.

Альбина кивнула и поспешила помочь матери взобраться на маленькую ступеньку «экипажа».

Берейтор оказался дядькой с выгоревшими рыжими волосами, в простой пропотевшей рубахе с закатанными рукавами и в выгоревших, как и волосы, штанах. Он вышел к ним из сарая, в котором редко бухало что-то тяжелое, не иначе как лошади переступали копытами по полу деревянных денников. Запах, тот характерный запах животных – шерсти, сена, навоза – подсказывал, что Альбина не ошибается.

Тонкое ржание только подтвердило догадку.

– Ну-ну, – предупреждающе прогудел Базиль, обернувшись в темный проем двери. Оттуда послышалось лошадиное фырканье, и берейтор вновь повернулся к посетителям. – Добрый день? Чем могу помочь?

Разговор, который состоялся тут же, рядом с конюшней, оказался коротким, деловым: Альбина изложила свое желание обучаться верховой езде, а бывший гусар парой фраз обрисовал, на каких условиях он обучает своих учеников – седло, одежда, обувь, время, стоимость, что можно и что нельзя – и договор был заключён.

Базиль был вежлив, но говорил коротко, неохотно, стараясь не смотреть на собеседников. Но даже матушка понимала и сочувственно кивала – это не заносчивость или грубость, это обычное смущение и неловкость при общении с людьми.

Альбина усмехнулась – да, пожалуй, этот человек с четвероногими ладил намного лучше, чем с двуногими. И лошадиное фырканье из сарая только подтверждало эту мысль.

Так оно и оказалось.

На занятиях, когда Базиль увлекался и уже не обращал внимания, кто сидит в седле, а видел лишь как, он становился обычным бывалым воякой, который учил новобранца, учил хорошо и ответственно. Иногда грубовато, иногда откровенно грубо. Но почему-то такая наука ложилась лучше, чем поданное с холодной вежливостью ученье мадам Ромашканд.

И конечно, Альбина с большей радостью занималась верховой ездой и танцами, чем этикетом и рукоделием у мадам Люси, и поспешно уходила оттуда, едва появлялась такая возможность.

Платья других девушек она видела мельком, если какая-нибудь срочная примерка случалась между уроками мадам Люси.

И она старалась не ввязываться в обсуждения нарядов - не хотела рассказывать ни самой мадам, ни девушкам, ни даже Римме с её вечным: «Ах, Альбина! Какое у тебя будет платье? Расскажи! Ну, расскажи!» Меньше вопросов – меньше ответов, меньше поводов для выволочек. А подозрение, что мадам Ромашканд не одобрит их с портнихой идею, было, и крепкое.

А идея мадам Зу была хороша!

Альбина особенно в этом уверилась, когда увидела, что получается. Лиф состоял из небольших тканевых бутонов роз. Мягкие тона делали цветы невероятно нежными и почти живыми, вызывающими желание рассмотреть, так ли это. Это уже само по себе было. А когда отделка платья была полностью завершена и наконец стали заметны нити с такими же, как на лифе, бутонами, которые раскачивались при каждом движении, стало понятно, что простое скромное платье мадам Зу смогла превратить роскошный наряд, от которого трудно отвести взгляд.

Альбина смотрела на своё отражение в зеркале и не могла сдержать слёз.

- Да, всё отлично получилось, - улыбнулась ей со своего подвижного стула мадам Зу, пыхая сигарой. Она выглядела довольной, значит, задумка в полной мере удалась.

- Отец, - прошептала Альбина, рассматривая своё отражение, - я выполню твою просьбу.