Шахматист +

Шахматы с теми, кто вошёл в учебники

Пролог. Человек который знал как надо

Пролог

Человек который знал как надо

В тот вечер Герасим Пешков проиграл человеку, который двенадцать минут искал собственные очки и нашёл их у себя на носу.

Это было неприятно. Особенно потому, что первые одиннадцать минут поисков Герасим объяснял ему, как правильно организовать внимание.

— Мат, — сказал Семён Аркадьевич.

— Вижу.

— До этого не видел.

В районной библиотеке по четвергам собирались шахматисты. Общество было небольшое, но при желании могло образовать три противоборствующие научные школы. Первая утверждала, что раньше играли лучше. Вторая — что раньше лучше учили. Третья, представленная пенсионером Вадимом Ильичом, считала, что раньше лучше подавали бутерброды.

Последняя школа располагала наиболее убедительными доказательствами.

Герасим пришёл сюда после неприятного разговора с сыном. Он рассчитывал привести мысли в порядок, победить в двух партиях и вернуться домой человеком, которого хотя бы на шестидесяти четырёх клетках понимают правильно.

Теперь выяснялось, что клетки тоже сговорились.

— У тебя конь висел, — сказал он.

— А у тебя король умер. Обоим досталось.

Семён Аркадьевич складывал фигуры в коробку. Делал он это не торопясь, словно каждая имела право на индивидуальное прощание.

Герасим помолчал, потом всё-таки произнёс:

— Я почти выиграл.

— Это большая категория граждан. Они почти выиграли, почти женились, почти бросили курить. У меня сосед почти починил крышу. Теперь таз стоит точно посередине комнаты.

Соседняя партия закончилась спором о том, можно ли рокироваться через атакованное поле. Спор разрешила библиотекарь Тамара Николаевна: выключила половину света. При недостаточном освещении истина быстро теряла привлекательность.

Герасим помог поставить стулья к стене.

Ему было сорок шесть. Он умел поддержать разговор, заменить розетку, найти ошибку в чужом расчёте и объяснить человеку, почему его решение приведёт к неприятностям. Последним умением он гордился особенно. Собственные неприятности возникали неожиданно и потому в этот перечень не входили.

Сын Митя хотел открыть небольшую мастерскую. Ремонтировать велосипеды, собирать простые модели, проводить занятия с детьми. Помещение нашёл вместе с приятелем, оборудование присмотрел подержанное. Денег не хватало. Он попросил отца не оплачивать всю затею, а приехать, посмотреть смету и помочь понять, где они ошиблись.

Герасим понял ещё по телефону.

— Везде, — сказал он.

После этого они проговорили двадцать минут. Вернее, Герасим проговорил, а Митя сначала отвечал, потом слушал, потом предложил закончить.

Теперь в телефоне лежало сообщение: «Пап, завтра ничего подписывать не будем. Но ты всё-таки приезжай. Только если готов сначала посмотреть».

Герасим перечитал его возле гардероба.

Слово «сначала» ему не понравилось. Получалось, сын ставил условия.

— Пешков, подойди, — позвала Тамара Николаевна. — Ты старые шахматы любишь?

— Старые любят меня. Они знают, что я их не выброшу.

— Тогда познакомьтесь.

На её столе лежала складная доска, потемневшая по краям. Не музейная роскошь, а вещь, которую много носили, ставили возле окна, забывали на даче, снова находили. Дерево вокруг защёлки блестело от пальцев. В одном углу виднелся тонкий ожог.

— Принесли вместе с книгами. Для клуба. Внутри записка, но я не разобрала. Там и по-русски, и ещё что-то. Фигуры все на месте. Возьмёшь домой, почистишь? У тебя руки есть.

— Обычно это начало дорогостоящей просьбы.

— Денег у библиотеки нет. Так что просьба безопасная.

Герасим открыл доску.

Фигуры лежали в неглубоких гнёздах. Белые были скорее медовыми, чёрные — почти коричневыми. У одного коня отсутствовал кончик уха. Король оказался неожиданно тяжёлым. Под сукном внутри крышки Герасим заметил край бумаги.

— Не потеряй, — сказала Тамара Николаевна. — Потом скажешь, что там написано.

Он завернул доску в старую газету и пошёл домой.

На улице моросило. Вечерняя Москва выглядела как огромный прибор, в котором кто-то включил все лампочки, но забыл объяснить назначение половины кнопок.

В метро Герасим снова открыл сообщение сына. Набрал: «Я и так понимаю, что у вас там».

Не отправил.

Стереть помешало то же чувство, которое мешало отправить: раздражение на человека, у которого хватило наглости не согласиться.

Дома он поставил чайник, вытер стол и разложил шахматы. За окном стояла ночь, в квартире гудел холодильник. Герасим любил этот час. Никто не требовал ответа, и можно было считать себя человеком очень обстоятельным.

Записка вытянулась из-под сукна легко.

На плотной бумаге было написано:

«Не спрашивай, каким человеком он вошёл в историю. Спроси, каким человеком он сделал следующий ход».

Ниже, другим почерком:

«Одновременно существует больше одного противника».

И ещё ниже:

«Вернуться можно с незаконченной партией. С чужим ответом — нельзя».

На обороте значилось: «Г. П.»

Герасим посмотрел на свои инициалы и почувствовал короткий, вполне взрослый испуг. Такой бывает, когда банк сообщает о покупке, которую ты не совершал, но на которую, судя по сумме, хорошо погулял.

Он перевернул бумагу ещё раз.

— Очень смешно, Тамара Николаевна.

В пустой квартире это прозвучало неубедительно.

Герасим расставил фигуры. Взял телефон, открыл переписку с сыном и наконец удалил недописанную фразу.

Потом сказал вслух:

— Ладно. Может быть, я не всё знаю.

За окном треснуло.

Не гром, не стекло. Сухой негромкий звук, с которым иногда переламывается старая линейка.

Холодильник замолчал.

В комнате запахло свечным воском и сырыми дровами.

Герасим посмотрел на чашку. Она стояла справа от доски. Теперь вместо неё там лежало перо.

— Так, — сказал он. — Чайник я выключил?

Это был последний разумный вопрос, который он задал в двадцать первом веке.

Глава первая. Бенджамин Франклин или Поле которого ты не заметил

Глава первая Бенджамин Франклин или Поле которого ты не заметил

Пасси, близ Парижа. Зима 1778 года.

Человек напротив сидел в кресле с таким выражением лица, будто внезапное появление незнакомца у него в комнате входило в умеренно неприятные, но допустимые расходы дня.

На нём было простое домашнее платье. Седые волосы, широкое лицо, усталые глаза. Возле локтя лежали бумаги; одна была придавлена небольшой стеклянной вещицей. В камине потрескивали дрова.

Герасим узнал его сразу и оттого решил, что ошибся.

Известные люди в нормальной жизни не появляются в твоей кухне. Даже те, что напечатаны на деньгах.

— Вы вошли без стука, — сказал старик.

Герасим услышал русскую речь, хотя губы двигались иначе. Голос не совпадал с движением рта ровно настолько, чтобы разум начал торопливо подыскивать объяснение и не нашёл.

— Я сидел дома.

— Значит, у вас дома очень необычные двери.

Старик посмотрел на доску.

— И хорошие шахматы.

— Где я?

— Если вы не знаете, то мы оба сейчас узнаем о вас нечто тревожное.

За окном не было московской высотки. Там темнели деревья. На мокром стекле дрожал отражённый огонь.

Герасим коснулся стола. Тёплый. На рукаве осталась пыль. Под ногтями — немного древесного воска с доски. Всё было до обидного настоящим.

— Вы Бенджамин Франклин?

— Да.

Старик не стал уточнять, какой именно. Это произвело на Герасима сильное впечатление.

— А сейчас какой год?

Франклин назвал год.

Герасим медленно сел обратно.

Он помнил, что Франклин был учёным, дипломатом, печатником, изобретателем и человеком на стодолларовой купюре. С последним знакомством дела обстояли лучше всего: Герасим однажды держал такую купюру и проверял её против света.

Теперь сам Франклин смотрел на него примерно с той же целью.

— Мне нужно домой, — сказал Герасим.

— Это разумное желание. Особенно для человека, который не знает, как оказался в гостях.

Дверь открылась. Вошёл молодой мужчина с подсвечником и остановился так резко, что пламя пригнулось.

Он произнёс несколько слов. Герасим понял вопрос: кто это?

— Вот и я стараюсь выяснить, — ответил Франклин. — Принеси стул поближе к огню. Наш посетитель, кажется, пережил тяжёлую дорогу.

Молодой человек не двигался.

— И воды, — добавил старик.

После этого тот вышел. По движению его плеч было видно, что воду он ещё мог принести, а вот спокойствие хозяину считал излишним.

— Как вас зовут?

— Герасим Пешков.

Франклин повторил имя неточно, но старательно.

— Я не знаю вас, мистер Пешков. Мне следовало бы?

— Вряд ли. Даже у нас меня не все знают.

— У вас — это где?

Герасим хотел сказать «в России». Потом сообразил, что Россия в этом году существует, но он существует ещё не вполне. Сказать правду означало выглядеть сумасшедшим. Солгать — необходимость придумывать следующую ложь ещё до того, как допил первую.

Он выбрал краткость.

— Очень далеко отсюда.

— Это место с превосходной репутацией. Из него обычно прибывают лучшие рассказы и худшие доказательства.

На столе перед Франклином лежало письмо с красной печатью. Герасим потянулся к нему, думая найти дату.

Старик накрыл письмо ладонью.

— Если вы хотите установить год, я его уже назвал.

— Извините.

— А если проверить, говорю ли я правду, нам понадобится несколько больше времени.

Герасим убрал руку.

Впервые за вечер ему стало стыдно не за слабую игру.

Воду принесли в стакане, который показался Герасиму ценнее всей его домашней посуды. Он отпил осторожно.

Франклин спросил о дороге. Герасим ответил, что последнее, что помнит, — собственный стол. Потом показал записку.

Старик долго рассматривал её, подносил к свету, проверял край. Он не ахнул, не объявил открытие и не заговорил о тайных орденах. Герасим, привыкший к тому, что загадочные предметы положено немедленно объяснять, почувствовал некоторое разочарование.

— Бумага мне незнакома, — сказал Франклин.

— А надпись?

— Мне также незнаком её автор.

— Это мои инициалы.

— В таком случае ваше положение сложнее моего.

Он вернул записку.

— Вы знаете, как поставить опыт?

— Смотря над кем.

— Уже неплохое начало. Многие этой частью не интересуются.

Франклин придвинул доску между ними.

— Вы появились с шахматами. Последовательность ваших действий могла иметь значение. Попробуем восстановить её.

Герасим подробно рассказал: расставил фигуры, посмотрел на сообщение, произнёс фразу.

Про телефон рассказывать было труднее всего. Франклин попросил показать устройство. Герасим достал его из кармана.

Экран был чёрным.

— Он работает от электричества, — сказал Герасим.

Франклин поднял глаза.

Это был первый момент, когда в его лице промелькнуло такое явное любопытство, что Герасим пожалел о мёртвой батарее сильнее, чем когда-либо прежде.

— А что делает?

— Передаёт разговоры на большие расстояния. Показывает изображения. Помогает считать. Люди через него покупают вещи, читают, узнают новости.

— И вы всё это носите в кармане?

— Да.

— Тогда зачем вам шахматы?

Вопрос был произнесён совершенно серьёзно.

Герасим помолчал.

— Чтобы иногда думать самому.

Франклин протянул руку. Осмотрел телефон, осторожно провёл пальцем по стеклу, повернул боком, вернул.

— Это либо удивительный прибор, либо превосходная вещь для выманивания денег у доверчивых людей. Пока он не действует, я не умею отличить одно от другого.

— Бывает и одновременно.

— Вот это я готов принять без опыта.

Герасим расставил фигуры заново. Он сказал: «Может быть, я не всё знаю».

Камин продолжал трещать.

Повторил громче.

Ничего.

Франклин наклонился к доске, но не коснулся её.

— Слова те же. Остальное могло измениться.

— Что именно?

— Пока не знаю.

Герасим с надеждой посмотрел на стены.

Они остались на месте.

— И у вас не срабатывает, — сказал он.

— Что?

— Признание.

Франклин улыбнулся едва заметно.

— Мы ещё не доказали, что это ключ. Не следует назначать предмет ключом только потому, что он оказался рядом с дверью.

В соседней комнате кто-то кашлянул. Затем раздались быстрые шаги. Хозяин прислушался, и Герасим заметил, как любопытство в его глазах уступило место привычной работе.

Это был не человек, которому нечем заняться в ожидании исторического величия. Его отвлекли от дел.

— Мне нужно принять несколько посетителей, — сказал Франклин. — Вы можете посидеть здесь. Дверь будет открыта.

— Это гостеприимство или охрана?

— Я стараюсь разумно соединять полезное с полезным.

В комнате стало прохладнее.

Герасим подвинул кресло к камину и попытался вспомнить всё, что знал о зиме 1778 года. Получилось немного. Американцы воевали с англичанами. Французы помогали американцам. Франклин добивался помощи. Чем именно отличалась помощь до договора от помощи после договора, он не помнил.

История, которой он так уверенно пользовался в разговорах, оказалась шкафом с красивыми корешками. Когда потребовалось достать конкретную книгу, выяснилось, что большинство корешков нарисовано.

Из соседней комнаты доносились голоса. Не каждое слово было различимо, но смысл иногда словно сам складывался у него в голове. Обсуждали отправление письма, расчёты, чью-то подпись, человека, которого ждали со вчерашнего дня.

Герасим проверил телефон. Нажал кнопку несколько раз. Поднёс к огню, затем испугался собственной глупости и убрал.

Письмо Мити не открывалось.

Он вдруг понял, что не помнит адрес мастерской. Сын назвал его в разговоре. Герасим слушал, собирая возражения, и адрес проскользнул мимо.

Ему стало не по себе от вполне обыкновенной вещи, для которой не требовалось путешествие во времени.

В дверях появился худой молодой человек в потёртом камзоле. На его сапогах блестела грязь. Он поклонился не Герасиму, а комнате, рассчитывая, по-видимому, не ошибиться адресатом уважения.

— Доктор занят?

— Кажется, да.

Молодой человек шагнул внутрь, увидел доску и сразу остановился рядом.

— Вы играете?

— Сегодня не очень.

— Я тоже. Но я почти всегда.

Он улыбнулся. Лицо было усталым, открытым и слишком молодым для той заботы, которую Герасим заметил прежде улыбки.

— Николя Лефевр, — представился он.

— Герасим Пешков.

— Вы ожидаете доктора по делу?

— По очень странному.

— Тогда вам повезло. Простые дела сюда иногда не доходят.

Николя сел на край стула. Из-под камзола показался угол промокшей бумаги. Он поправил его так осторожно, будто спасал небольшое животное.

— Я привёз счёт из мастерской, — сказал он. — Господин Бержье просил получить подтверждение. Обещали вчера.

Герасим невольно посмотрел на его сапоги.

— Далеко шли?

— Достаточно, чтобы после разговора захотелось услышать больше одного слова.

Он попытался согреть руки дыханием. Герасим подвинул к нему стакан, потом вспомнил, что вода холодная, и отставил.

Николя проследил за движением и кивнул, как за состоявшейся услугой.

— Спасибо.

— Пока не за что.

— Намерение тоже заметно.

Герасим хотел сказать что-нибудь ободряющее. Получилось:

— Если документы правильные, волноваться нечего.

Молодой человек перестал улыбаться.

— Их несколько раз переписывали. Сумма верная. Я проверял.

В дверях возник тот самый мужчина с подсвечником. Теперь руки у него были свободны, а выражение лица — занято.

— Лефевр? Пройдите.

Николя встал так быстро, что задел стул.

Через несколько минут он вернулся ещё бледнее.

Сел, положил бумагу на колени и начал разглаживать мокрый угол. Разгладил. Снова загнул. Снова разгладил.

Герасим видел эту работу рук. Так люди иногда чинят единственную вещь, которая в данный момент поддаётся исправлению.

— Что случилось?

— Нужна подпись господина Бержье. И ещё пояснение.

— Значит, принесёте.

— Он болен. Я могу вернуться и попробовать. Только…

Молодой человек не договорил.

Вошёл Франклин. Он уже знал о счёте; позади него держался помощник.

— Здесь исправлена сумма, — сказал помощник. — И вторая строка не совпадает с прежней записью.

Он говорил не сердито. Хуже: так, будто Николя представлял собой один из дефектов документа.

— В прежней записи ошиблись, — ответил молодой человек. — Мастер просил переписать. Остался след от ножа. Мы соскоблили чернила.

— Почему не сделали новый лист?

Николя поднял глаза.

Вопрос показался ему настолько далёким от своей жизни, что ответ не нашёлся сразу.

— Потому что этот уже был подписан, — сказал он наконец. — За доставку. И бумага…

— Разумеется, — перебил помощник. — Но мы не можем выдать деньги по бумаге, в которую после подписи внесены изменения.

Герасим почувствовал облегчение: ситуация стала понятной. Неясные дипломатические тайны отступили перед знакомым случаем. Документ испорчен, порядок нарушен, виновный оправдывается.

— Тут действительно нельзя, — сказал он.

Все трое посмотрели на него.

— Извините, — добавил Герасим. — Просто я с такими вещами работал. Исправления должны быть подтверждены. Иначе любой принесёт что угодно.

Помощник чуть склонил голову. У него появился союзник.

Николя прижал лист к себе.

— Я ничего не придумал.

— Никто и не говорит, что вы придумали, — ответил Герасим. — Есть правила.

В молодом лице что-то закрылось.

Франклин посмотрел сперва на него, потом на Герасима.

— Мистер Пешков, вы уже ознакомились с этим счётом?

— Нет, но…

— Вы знаете, что было доставлено?

— Нет.

— Вы знакомы с мастером?

— Нет.

— Тогда откуда вы знаете, как следует решить дело?

Герасим открыл рот и закрыл.

Помощник отвёл взгляд к камину.

Франклин взял бумагу у Николя.

— Я не предлагаю считать исправление доказательством честности, — сказал он. — Но оно ещё не доказательство обратного. Принесите прежнюю запись. И человека, который принял доставку. До этого ничего не выплачивать. Господин Лефевр, вы пока согрейтесь.

Когда помощник ушёл, старик подвинул к молодому человеку другое кресло.

Герасим не видел в этом ни великого милосердия, ни красивого жеста. Всего лишь человека не отправили обратно в дождь.

Отчего-то это оказалось неприятнее, чем если бы его громко пристыдили.

Первую партию они начали, пока ждали прежнюю запись.

Франклин предложил Герасиму белые. Николя устроился у огня; его сапоги оставили на полу два влажных следа.

— Строго? — спросил старик.

— В каком смысле?

— Касание фигуры обязывает ходить? Сделанное не возвращается?

— Конечно.

— Для обоих?

Герасим посмотрел на него с недоумением.

— Для обоих.

Франклин кивнул.

Герасим сыграл пешкой перед королём на два поля. Чёрные ответили симметрично. Белый конь вышел на f3, чёрный — на c6. Потом Герасим направил слона на c4, к слабому пункту возле неприятельского короля.

Он знал это начало. В библиотеке его объясняли так часто, что иногда создавалось впечатление: шахматы придумали, чтобы каждый четверг развивать этого слона.

Франклин вывел своего слона на c5.

Герасим двинул пешку на c3, готовя продвижение в центре. Старик задумался ненадолго и поставил коня на f6.

Всё шло привычно.

Обычность доски посреди невозможного вечера успокаивала. Шестьдесят четыре поля не интересовались происхождением гостя. Они предъявляли требования, которые он хотя бы умел читать.

— Вы часто играете? — спросил Герасим.

— Когда удаётся.

— При вашей работе, наверное, полезно. Стратегия, расчёт.

— Иногда полезнее перестать работать.

— Я имел в виду, что шахматы учат принимать решения.

— Они дают возможность заметить последствия некоторых решений. Ученик может присутствовать на уроке и ничему не научиться.

Герасим сделал ход центральной пешкой, ударяя по чёрной. После размена он собирался захватить центр и начать атаку. Ему нравились позиции, где можно было делать что-нибудь деятельное.

Франклин взял пешку.

— Теперь, — сказал Герасим, — я получаю пространство.

— Вы ещё не сделали следующего хода.

Герасим посмотрел на него и всё-таки сначала проверил доску.

Старик не улыбнулся. Похоже, он не пытался учить каждым предложением. Просто уточнял то, что было сказано неточно.

Это утомляло сильнее наставлений.

Соседняя дверь снова открылась. Помощник передал Франклину письмо. Тот извинился, прочитал, написал короткий ответ. Герасим сидел с протянутой к фигуре рукой и чувствовал, что партия перестала быть главным событием комнаты.

Он привык к обратному. Когда люди садились играть, жизнь должна была подождать.

— Вам действительно сейчас до шахмат? — спросил он.

— На несколько минут. Не на целый вечер.

— Тогда, может быть, блиц?

— Что вы предлагаете?

Герасим объяснил про часы и короткое время на обдумывание. Франклин взглянул на каминные часы.

— Я и без того сегодня принял достаточно поспешных решений. Давайте не станем устраивать из этого соревнование.

Они продолжили без часов.

Герасим обнаружил, что не умеет спокойно думать под взглядом человека, который уже вошёл в учебник.

По идее должно было быть наоборот. Франклин не знал теории, возникшей после его смерти, не видел современных сборников, не мог подготовиться по компьютеру. У Герасима было почти два с половиной столетия дополнительного материала.

Материал требовал, чтобы его помнили.

Герасим помнил отдельные ловушки, фамилии чемпионов и ощущение, что сейчас должен быть хороший ход.

Франклин помнил свою позицию.

Это постепенно начало сказываться.

— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос? — спросил Герасим после очередного уточнения.

— Нет. Иногда у меня есть ответ.

— А относительно Франции он есть?

Старик остановил руку над доской.

Герасим понял, что снова потянулся к письму, только теперь словами.

— Об этом говорят, — добавил он осторожнее. — Я знаю, что вы добиваетесь союза.

— Об этом действительно говорят.

— Ведь странно. Вы строите республику, а помощи просите у короля.

Из кресла у огня раздалось едва заметное движение. Николя поднял голову.

Франклин перевёл слона на соседнюю диагональ.

— А если бы вы просили врача помочь вашему сыну, вам понадобилось бы сперва договориться с ним о форме правления?

— Это другое.

— Конечно. Врачей обычно не просят прислать флот.

Он откинулся в кресле.

— Нас связывает не одинаковое представление обо всём на свете. Достаточно важный общий интерес может существовать и между очень разными людьми.

— Франции хочется ослабить Англию.

— Среди прочего.

— Значит, она помогает вам ради себя.

— У вас дома принято доверять только тем, кто не имеет своих причин?

Герасим задумался. Самый удобный ответ был «да», но он сразу вспомнил десяток людей, которым доверял именно потому, что их причины понимал.

Митин приятель хотел мастерскую не меньше Мити. Герасим называл это подозрительной заинтересованностью.

Сын однажды спросил: «А какая должна быть? Безразличная?»

Тогда он не ответил.

Сейчас тоже не нашёл ответа быстро.

— Интересы могут разойтись, — сказал Герасим.

— Могут. Поэтому нужны условия, обязательства и ясное представление о том, чего каждая сторона добивается. Восторг этого не заменяет.

Франклин посмотрел на доску.

— Ваш ход.

Герасим подвёл ферзя к королевскому флангу. Атака становилась видимой. Ему нравилось, что она становится видимой, и только позже он заметил: сопернику это тоже удобно.

— Вы мне угрожаете, — сказал Франклин.

— Да.

— Хорошо. Теперь посмотрите, угрожаю ли я вам.

Он не дал подсказки. Лишь поправил манжету и стал ждать.

Герасим увидел нападение на пешку, возможный размен, давление по линии. Ничего немедленного. Он хотел продолжить свой план и потратил на проверку чужого ровно столько времени, чтобы успокоить совесть.

Через два хода потерял центральную пешку.

А ещё через один пришлось возвращать ферзя назад.

Война, к которой он так эффектно готовился, временно превратилась в уборку после собственного парада.

Принесли прежнюю запись и нашли человека, принимавшего доставку.

Им оказался пожилой служащий с покрасневшими веками. Он очень хотел быть полезным и поэтому сперва подтвердил всё. Франклин попросил его рассказать своими словами.

Рассказ вышел длиннее и существенно хуже для точности.

Служащий не считал часть товара лично. Дождь усилился, лошадь нервничала, кучер спорил, и он расписался после беглого осмотра. Он помнил, что ящиков было несколько. Сколько именно, зависело от того, на каком месте рассказа его спрашивали.

Помощник нахмурился.

Николя снова спрятал руки между коленями.

Герасим почувствовал, как в нём оживает человек, умеющий объяснять. Вот теперь всё ясно: приёмка не проведена, данные расходятся, платить нельзя.

Он уже вдохнул, чтобы высказаться, но Франклин обратился к Николя:

— Вы сопровождали повозку от мастерской?

— Да.

— Она останавливалась?

— У заставы. И потом возле дома. В пути — нет.

— Содержимое проверяли?

— Два ящика открывали. Потом опять забили.

— Почему два?

— Один потребовали открыть. Второй открылся сам. У него крышка плохо держалась.

Молодой человек покраснел. В мастерской, очевидно, не гордились этим обстоятельством.

Франклин попросил помощника посмотреть ящики и пересчитать содержимое, если оно ещё здесь. Если часть уже отправлена, выяснить, кому и по какой записи.

— Что вы собираетесь делать? — тихо спросил Герасим, когда остальные вышли.

— Постараюсь установить, сколько мы получили.

— А потом?

— Потом будет полезно знать, сколько мы должны.

— Можно же просто потребовать новый счёт.

— Можно. Но новый счёт ещё не расскажет, что было в старой повозке.

Франклин вернулся к партии.

Герасим смотрел на лист. В углу, возле исправления, темнел отпечаток пальца. Он не имел никакого юридического значения, но отчего-то сделался самым заметным местом документа.

— Почему вы его не отпускаете? — спросил он.

— Потому что нам может понадобиться ещё один ответ. И потому что человеку, похоже, плохо.

— Все так говорят, когда нужны деньги.

Франклин посмотрел на него без доброты и без раздражения.

— Если бы я принял эту мысль за правило, мне следовало бы перестать просить Францию о помощи.

Герасим опустил взгляд.

Старик перевёл разговор на доску:

— Вы сейчас видите только свою атаку. Поэтому ваши решения кажутся вам естественными. Представьте на минуту, что сидите на моём месте.

Герасим попробовал.

Чёрные не собирались помогать ему выиграть. Странным образом это простое обстоятельство каждый раз требовало нового открытия.

У них была лишняя пешка и возможность упростить позицию. Белые фигуры стояли активно, но плохо поддерживали друг друга. Если обменять одну из атакующих фигур, угрозы исчезнут. Если Герасим продолжит бросать вперёд пешки, возле его короля останется достаточно дыр для сквозняка.

Он впервые за эту партию сделал спокойный защитный ход.

Никто не похвалил.

Именно отсутствие похвалы помогло ему убедиться, что он сделал его для позиции.

Когда Николя вернулся, в руках у него был хлеб.

Он ел маленькими кусками, явно стараясь не выглядеть голодным. Это не удавалось. Герасим отвернулся к доске, дав ему возможность не доказывать обратное.

— Мастер вам родственник? — спросил Франклин.

— Нет. Он взял меня после отца.

— После смерти отца?

Николя кивнул.

Больше старик не спрашивал.

Герасим, напротив, чувствовал, что разговор нужно продолжить. У него было много слов о трудностях, характере, настойчивости. Все они годились для человека, который уже поел и находится достаточно далеко от собеседника.

Он молчал.

Франклин разменял ферзей.

Герасим с неудовольствием посмотрел на опустевшую доску. Без ферзей трудно было обещать внезапную красивую победу. Теперь предстояло долго работать.

— Вы любите менять сильные фигуры, когда выигрываете, — сказал он.

— В этой позиции мне это полезно.

— Не очень эффектно.

— Если мне понадобится произвести впечатление, я закажу другой камзол.

Николя улыбнулся с хлебом во рту и тут же поспешно отвернулся.

— Хотя камзол тоже производит впечатление, — сказал Герасим. — Вы ведь знаете.

Франклин внимательно посмотрел на него.

— Пожалуй.

— Здесь видят в вас простого человека. Представителя свободной страны. Без придворных украшений.

— И что вас беспокоит?

— Если это рассчитано, получается…

— Что я понимаю, какое впечатление произвожу?

— Что простота может быть способом влиять.

— Разумеется.

Франклин произнёс это так буднично, что Герасим потерял продолжение обвинения.

— Но тогда она не совсем простота.

— Я печатник, который оказался среди людей, привыкших судить о положении человека по одежде. Мне следует изображать придворного, чтобы вы сочли меня искренним?

Герасим подумал о своих фотографиях для авторской страницы. Он долго выбирал, на какой выглядит умнее и естественнее. Естественность победила на седьмом варианте после небольшой обработки.

— Нет, — сказал он.

— Но вы правы в другом. Впечатление способно помочь двери открыться. После этого за стол всё равно приходится приносить дело.

Старик снял очки и устало потёр переносицу.

В этом жесте не было дипломатии. По крайней мере Герасим не сумел её обнаружить.

Он вдруг заметил возраст собеседника. До сих пор Франклин существовал для него целиком: знаменитый ум, портрет, роль в основании государства. Теперь перед ним сидел пожилой человек, которому нужно было принять ещё несколько посетителей, написать письма, проверить счёт и, возможно, поздно вечером вспомнить, что болит нога.

Известность ничего этого не отменяла.

— Вам не надоело? — спросил Герасим.

— Что именно?

— Уговаривать. Доказывать. Ждать. Вас ведь не слушают сразу.

— А должны?

— Вы…

Он едва не сказал «Франклин».

Старик понял.

— Имя не доставляет порох и не оплачивает корабль, мистер Пешков. Оно иногда помогает добиться встречи с тем, кто может это сделать.

Герасим понемногу отбивал позицию.

Он перестал ждать блестящего хода и занялся неприятной, но доступной работой: защищал слабости, ограничивал чёрного коня, искал размен, после которого лишняя пешка не принесёт сопернику большого преимущества.

Каждый маленький успех казался чересчур маленьким. Он привык думать, что умный человек решает задачу сразу. Если не решил — значит, задача недостаточно интересна или его отвлекли.

Здесь отвлекали по-настоящему. К Франклину заходили. Он отвечал, читал, возвращался, иногда просил напомнить, чей ход. И всё же его фигуры не разваливались от оскорблённого самолюбия хозяина.

— После победы при Саратоге положение изменилось? — спросил Герасим.

Это он наконец вспомнил: британская армия сдалась, известие дошло до Европы, французам стало легче поверить, что американцы способны выдержать борьбу.

— Да, — ответил Франклин. — Нам стало проще добиваться серьёзного решения.

— Значит, важнее была победа, чем ваши уговоры.

— Для чего важнее?

— Для союза.

— Победа дала доводы людям, которые и до неё искали возможность помочь. Вы хотите узнать, что важнее в здании: дверь или стена?

— Я хочу понять, кто на самом деле делает историю.

Франклин посмотрел на Николя, потом на бумаги.

— Сейчас я не уверен, что способен даже перечислить всех, от кого зависит мой завтрашний день.

Герасим ощутил досаду.

Он оказался рядом с человеком, которому в учебниках отводили место среди главных действующих лиц. Естественно было ожидать знания главного смысла. А собеседник всё время обращал внимание на недостающее: неизвестный ящик, чужую причину, неучтённого человека.

— Но вы же знаете цель, — сказал он.

— Независимость нашей страны? Да.

— Этого достаточно, чтобы выбирать ход.

— Вам известно, что вы хотите поставить мне мат. Почему же вы пока его не поставили?

Герасим посмотрел на доску.

Он не любил вопросов, ответ на которые становился очевиден раньше, чем удавалось обидеться.

Проверка счёта заняла больше времени, чем обещали.

Выяснилось, что один из ящиков перенесли в другое помещение и записали вместе с более ранней доставкой. В прежнем списке была арифметическая ошибка. Исправленная сумма соответствовала полученному товару, но пояснение действительно отсутствовало.

Помощник изложил это ровным голосом, стараясь не смотреть на Николя.

Франклин велел привести записи в согласие, подтвердить исправление и оформить выплату. Ничего чудесного не произошло: ошибку нашли, документ требовалось починить, деньги ещё нужно было получить.

Николя выдохнул так, будто до этого держал на спине ящик, о котором они спорили.

— Я могу остаться и подписать, что видел, — сказал он.

— Это понадобится, — ответил помощник.

Он наконец обратился к нему по имени.

Герасим дождался, пока помощник выйдет, и сказал:

— Простите меня.

Николя поднял глаза.

— За что?

— Я решил, что понимаю ваше дело. Не прочитав.

— Вы сказали про правила.

— Да. Но мне было слишком удобно за них спрятаться.

Молодой человек не стал утешать его и не произнёс, что ничего страшного. Просто кивнул.

От этого извинение наконец оказалось закончено.

Когда Николя вышел вслед за помощником, Герасим посмотрел на Франклина:

— Вы сразу ему поверили?

— Нет.

— Но помогли.

— Я предложил проверить.

— И если бы он обманул?

— Узнали бы, насколько возможно. Вам кажется, что проверить и поверить — одно действие?

Герасим покачал головой.

Он всё ещё хотел найти единственное правило, которое освободит от необходимости разбираться каждый раз. В его времени это называли системой. Иногда система помогала. Иногда помогала не замечать, кому плохо от её удобства.

На доске между тем появился шанс.

Франклин сделал естественный ход конём. Герасим увидел возможность атаковать сразу две чёрные фигуры пешкой. Одну из них пришлось бы потерять. Старик отвлёкся на бумаги и, возвращаясь к позиции, не заметил угрозы.

Герасим уже протянул руку.

Остановился.

— Вы оставляете фигуру, — сказал он.

Франклин посмотрел на доску. Потом на соперника.

— Мы согласились играть строго.

— Но вас отвлекли.

— Да.

— Можете вернуть ход.

Старик помолчал.

— Вы предлагаете изменить условие?

— Один раз.

— Для обоих?

Слова повторились. Герасим вспомнил, как легко согласился в начале партии.

Ему захотелось ответить, что себе послаблений он не требует. Это прозвучало бы благородно. И позволяло бы потом гордиться тем, как великодушно он обошёлся с человеком на стодолларовой купюре.

— Для обоих, — сказал он.

Франклин вернул коня.

— Тогда ещё по одному исправлению. И после этого вернёмся к первоначальному соглашению.

Герасим кивнул.

Старик выбрал другой ход.

Выгода исчезла.

Герасим испытал такую ясную досаду, что понял: его великодушие пока вполне исправно работает на словах и заметно хуже — после снятия выигрыша с доски.

Франклин не прокомментировал выражение его лица.

Это было милосердно.

Позднее хозяин попросил принести свечу ближе.

В комнате стало тише. Посетители разошлись, только в соседнем помещении слышалось перо. Николя уехал с оформленной бумагой и поручением передать мастеру несколько уточнений. Перед уходом он пожал Герасиму руку. Пальцы у него были ещё холодными.

Герасим спросил, куда его повезёт дорога. Николя назвал улицу и мастерскую.

На этот раз Герасим повторил название, чтобы запомнить.

— Я бы хотел узнать, всё ли там будет хорошо, — сказал он, когда молодой человек ушёл.

— Если останетесь, можно спросить через несколько дней.

— Не уверен, что останусь.

— Тогда придётся допустить, что часть истории вы не узнаете.

Герасим вздохнул.

— Не люблю незаконченных историй.

— Вы, вероятно, предпочитаете читать о мёртвых.

Он посмотрел на Франклина.

Старик был занят доской. Казалось, он вовсе не намеревался придавать словам особый смысл.

Герасим хотел спросить об электричестве, о воздушных змеях, о знаменитых изобретениях. Вопросы были подготовлены хорошими детскими книжками. Но теперь он не мог избавиться от другого.

— Если вы добьётесь всего, чего хотите… Страна станет независимой. А дальше окажется, что люди делают в ней вещи, с которыми вы не согласны. Тогда что?

Франклин некоторое время молчал.

— Тогда придётся жить в стране, — сказал он. — Пока смогу.

— И это всё?

— Вы спрашивали, что будет дальше. Дальше будет работа, мистер Пешков. Не обязательно моя.

Герасиму представилась собственная манера давать советы Мите. Он хотел помочь сыну устроить жизнь. Но помощь почему-то предполагала, что жизнь будет устроена по его представлению. Любая другая конструкция заранее считалась поломкой.

— У меня сын, — сказал он.

Франклин поднял глаза.

— Он хочет начать дело. Небольшое. Я думаю, что не получится.

— Вы знаете его дело?

— Не настолько, как следовало бы.

— Вам предлагают вложить деньги?

— Помочь проверить расчёты. И немного денег тоже.

— Какую часть вы готовы потерять?

Герасим задумался. Он до сих пор рассуждал только о том, какую часть потеряет сын.

— Могу определить.

— Это полезно сделать до разговора.

— А если я всё проверю и всё равно увижу, что дело плохое?

— Скажите, что нашли.

— Он обидится.

— Возможно.

— И всё равно станет делать.

— Возможно.

Герасим развёл руками.

— Вы ничем не облегчаете.

— Я не знаю вашего сына. Было бы странно, если бы я уже нашёл для него хорошее решение.

Это была разумная фраза. Герасим сам произносил похожие, когда не хотел отвечать. Но Франклин, похоже, не хотел именно притворяться, что знает.

— Могу дать один совет, — добавил старик. — Когда будете смотреть расчёты, постарайтесь не искать только того, с чем уже пришли.

Герасим кивнул.

— Да. Я это умею.

Оба посмотрели на доску.

— То есть постараюсь, — поправился он.

В конце партии у Герасима остались король, ладья и две пешки. У Франклина — король, ладья и три.

Чёрные могли пытаться провести крайнюю пешку, белые — удержать короля на расстоянии и проверять его шахами. Герасим не видел выигрыша для себя. Зато видел возможность не проиграть.

Раньше такое открытие показалось бы ему обидным снижением требований. Теперь он был благодарен позиции хотя бы за честную задачу.

Пока Франклин размышлял, Герасим взял записку.

«Одновременно существует больше одного противника».

Он думал, что речь о шахматных фигурах. Потом — о врагах государства. Теперь вспомнил собственную руку, которую хотелось протянуть прежде, чем закончил смотреть.

Второй противник не сидел на другом краю доски. Он вообще не любил сидеть и ждать.

Герасим поднял ладью, но остановился, не отрывая её от поля.

— Поправляю, — сказал он.

— Конечно.

Ладья была гладкой. Дерево нагрелось от руки.

— Эта доска не ваша? — спросил Франклин.

— Мне её дали сегодня. То есть… в мой сегодняшний день.

— И вы не знаете, кому она принадлежала?

— Нет.

— А кто принёс?

Герасим почувствовал знакомый неприятный холод.

Тамара Николаевна сказала: принесли вместе с книгами. Он не спросил кто. Не посмотрел дарственную запись. Не поинтересовался, почему инициалы совпали. Загадочная вещь оказалась на столе, и он занялся разгадкой прежде, чем выяснил самые простые обстоятельства.

— Нет, — повторил он.

Франклин кивнул, словно ещё одна клетка наконец появилась на карте.

— Когда вернётесь, начните с этого.

— Вы верите, что я вернусь?

— Вы здесь. Пока я не знаю, как объяснить это. Незнание не даёт мне оснований считать обратную дорогу невозможной.

Герасим посмотрел на телефон, лежавший рядом с доской.

— Вы не требуете от меня доказать, что я из будущего.

— Требую меньше, чем вам кажется. Мне нужно понять, что с вами делать этой ночью. Для этого достаточно видеть, что вы растеряны, не знаете местности и не одеты для дороги.

Он скользнул взглядом по современной куртке.

— Хотя некоторые особенности одежды хотелось бы изучить отдельно.

Герасим улыбнулся.

— В ней много карманов.

— Я заметил. Это разумное направление развития цивилизации.

Они вернулись к партии.

После нескольких шахов положение чёрного короля повторилось. Франклин поискал способ укрыться без ущерба для пешек, но не нашёл простого решения. Они договорились о ничьей.

— Неужели? — спросил Герасим.

— Вы недовольны?

— Нет. Просто после того начала…

— Вы стали играть внимательнее.

Герасим посмотрел на белую ладью. Та уцелела, не совершив ни одного подвига, о котором хотелось бы рассказывать на людях.

— Я думал, вы будете ставить мне ловушки.

— Вы достаточно успешно поставили несколько сами себе.

На этот раз они засмеялись оба.

Франклин начал собирать бумаги.

Герасим ожидал, что сейчас прозвучит главное наставление. Возможно, глубокая фраза, которую он запомнит, вернётся домой и произнесёт Мите. Сын поймёт. Они помирятся. Великий человек для этого и существует, чтобы в нужный момент выдать правильные слова.

Но старик спросил:

— Вы голодны?

Герасим вдруг понял, что очень.

— Да.

— Тогда начнём с этого. У меня есть ещё письма, а вам всё равно понадобится где-то провести ночь.

Он позвал помощника и попросил устроить гостя. Потом сел за стол, придвинул свечу и снова стал человеком, который работает.

Герасим складывал фигуры по одной. Не потому, что торопиться было некуда. Он боялся спугнуть что-то едва понятное.

У белого коня с надломленным ухом появилась тонкая тёмная полоса. До этого он не замечал её. Полоса походила на засохшие чернила.

На внутренней стороне доски, под сукном, лежала вторая бумажка.

Он точно знал, что вынул первую и проверил карман. Второй там не было.

На ней значилось:

«Что ты проверишь, когда снова станешь уверен?»

Герасим долго смотрел на вопрос.

Ответить «всё» было бы легко. С таким ответом он почти всегда чувствовал себя человеком тщательным.

Он посмотрел на Франклина, который склонился над письмом. Потом вспомнил Николя, его мокрый счёт, отпечаток пальца и то, как охотно согласился с отказом, даже не прочитав бумаги.

Взял перо. Обмакнул неловко, слишком глубоко. На кончике повисла капля.

Франклин поднял глаза.

— Чернила, — предупредил он.

Герасим стряхнул каплю обратно и написал на обороте:

«Спрошу человека, которому предстоит жить с последствиями моего совета. И проверю, что он действительно сказал».

Почерк вышел ужасный. В некоторых буквах трудно было узнать русский язык. Но Герасим не стал переписывать: ему впервые за вечер было важнее, что написано, чем как это выглядит.

Доска под ладонью согрелась.

Он замер.

— Кажется, — сказал он, — это происходит снова.

Франклин встал. Не быстро: ноги не позволяли. Подошёл, посмотрел на бумагу, на доску.

— Что изменилось?

— Я ответил.

— Вы и прежде отвечали.

Герасим хотел возразить, но услышал смысл.

— Сейчас я могу сделать то, что написал.

За стеной умолкло перо.

Пламя свечи вытянулось вверх. Отражение окна поплыло, словно вода, которую задели пальцем.

— Спасибо, — сказал Герасим.

Старик кивнул.

— Узнайте, кто принёс доску.

Это были последние слова Франклина, которые Герасим услышал.

Потом стол под ногами качнулся — именно так ощутилось, хотя столу полагалось находиться под руками.

Он успел схватить телефон и чёрного короля.

Вместо московской кухни возникла другая комната.

Там тоже был стол.

На нём лежала карта.

Над картой склонился человек в военном мундире. Неподалёку стояла лампа, и её свет выхватывал маленькие детали: волосы на лбу, напряжённую шею, палец, прижатый к одному месту на бумаге.

Герасим прежде видел этого человека в профиль на картинах. Теперь тот поднял голову.

— Кто вас впустил?

Герасим посмотрел на карту, потом на чёрного короля у себя в руке.

Он ещё не знал, где оказался. Но человека узнал.

И очень ясно понял, что в этот раз ему не предложат сначала согреться.

Глава вторая. Наполеон Бонапарт или Партия без запасной доски

Глава вторая Наполеон Бонапарт или Партия без запасной доски

Лонгвуд, остров Святой Елены. 1816 год.

— Кто вас впустил?

Вопрос был короткий. При этом в нём вполне помещались часовой, слуга, начальник караула и несколько человек, которым ещё только предстояло узнать, что они виноваты.

Герасим держал чёрного короля в правой руке, телефон в левой и совершенно не представлял, каким из этих предметов лучше объяснить своё присутствие.

— Я сейчас попробую рассказать.

Человек в мундире выпрямился. Он был плотнее, чем на знаменитых картинах. Лицо выглядело уставшим, но взгляд оставался таким деятельным, что Герасим невольно убрал телефон за спину.

Сделал хуже.

— Покажите руки.

Герасим показал.

Наполеон посмотрел на телефон без всякого интереса, зато короля узнал сразу.

— Остальные где?

— Кто?

— Фигуры.

Герасим оглянулся.

Его доска лежала на маленьком столе позади. Закрытая. Он не помнил, как успел её закрыть. На полу возле ножки стола блестела капля чернил.

В комнату вошёл молодой мужчина. Увидел незнакомца, остановился и медленно поставил поднос на ближайшую свободную поверхность. После этого его рука двинулась к дверной ручке.

— Маршан, — сказал Наполеон, не оборачиваясь, — этот человек пришёл с вами?

— Нет, сир.

— Вы оставили дверь открытой?

— Нет, сир.

Молодой мужчина смотрел на Герасима. В его лице не было ни раздражения, ни удивления. Оно стало собранным, почти бесцветным. Видимо, Маршан умел оставлять чувства до выяснения обстоятельств.

Герасим вдруг понял, что попал не в штаб.

Комната была слишком маленькой. Возле стены виднелось пятно сырости. Откуда-то тянуло холодным воздухом. За дверью не слышалось строевых шагов; только кто-то переставлял посуду, и ветер скрёб по крыше.

Наполеон стоял над картой огромной Европы в доме, которому не хватало хорошего кровельщика.

— Где мы? — спросил Герасим.

Маршан быстро посмотрел на хозяина.

Тот чуть наклонил голову.

— Если вы намерены изображать безумца, это скучное начало.

— Я действительно не знаю.

— Лонгвуд.

Герасим не сразу вспомнил название.

— Остров Святой Елены, — добавил Маршан.

Теперь вспомнил.

Он посмотрел на карту. Разглядеть дату на бумаге не удалось, но там, где могли быть приказы о движении войск, лежали исписанные листы. Память о походах занимала стол после того, как сами походы закончились.

— Какой год?

Наполеон назвал.

Герасим почувствовал странную смесь облегчения и разочарования. Он не оказался в Москве перед пожаром. Ему не предстояло срочно объяснять историческому человеку, что тот уже всё проиграл, а потому должен послушать неизвестного гражданина с шахматами.

Но и домой он не вернулся.

— У вас нет документа? — спросил Маршан.

— Есть.

Герасим достал паспорт.

Дал Маршану. Тот открыл, увидел фотографию, застыл. Наполеон протянул руку.

В комнате наступила тишина.

Впервые за всё путешествие Герасим пожалел, что на фотографии не старался выглядеть доброжелательнее.

Если человек говорит, что появился из будущего, ему редко предлагают сразу хороший завтрак.

Сначала Герасима усадили подальше от карты. Потом попросили назвать имя, происхождение, причину приезда и имя человека, который разрешил ему войти. Каждый ответ порождал дополнительные вопросы. На половину он отвечал одинаково: не знаю.

У Франклина эта фраза открывала разговор. Здесь она всё больше походила на попытку закончить его.

Наполеон вертел паспорт. Фотография занимала его сильнее, чем даты. Несколько раз он подносил страницу ближе к свету.

— Это сделано каким способом?

— Свет оставляет изображение. Устройство фиксирует его.

— Рисунок?

— Нет. Изображение настоящего человека.

— Я это вижу. Каков способ?

Герасим попробовал объяснить. На третьем предложении выяснилось, что он знает результат существенно лучше процесса.

Наполеон положил паспорт.

— Вы плохо рассказываете о своих приборах.

— Пользуюсь лучше.

— Покажите.

Герасим нажал кнопку телефона.

Чёрный экран не помог цивилизации произвести впечатление.

Наполеон уже успел потерять к устройству интерес. Он снова взял паспорт, нашёл год рождения и провёл по цифрам пальцем.

— Вы требуете, чтобы я поверил этому?

— Я хотел бы сам разобраться.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Он понял, что говорит слишком резко, когда Маршан едва заметно изменил положение плеч. Не испугался. Приготовился.

Герасим поспешил добавить:

— До вас я был у доктора Франклина. Во Франции. В Пасси.

Наполеон поднял глаза.

В этой комнате Франклин оказался не просто фамилией из прошлого. Вместе с ним возникала та Франция, которую Герасим видел несколько часов назад: король, переговоры, люди, обсуждавшие свободу далёкой страны. Между двумя столами уместились революция, войны, новая власть, корона и падение.

— Франклин умер, — сказал Наполеон.

— Для вас.

Герасим сам услышал, как это прозвучало.

Маршан перестал смотреть на паспорт.

Наполеон долго молчал. Потом вдруг потребовал:

— Откройте доску.

Герасим открыл.

Внутри лежали фигуры. И записка, на которой он только что написал свой ответ.

— Что это?

— Мне оставляют вопросы.

— Кто?

— Не знаю.

Наполеон нетерпеливо отвёл взгляд, словно эта неизвестность возникла по личному недосмотру собеседника.

— Маршан, пока никто не должен его видеть. Мне нужно понять, кого прислали и что он умеет.

— Сир, следует ли сообщить…

— Пока — нет.

Маршан посмотрел на Герасима ещё раз и кивнул.

Чудесная доска, видимо, умела доставлять человека сквозь столетия. Получить для него приличное объяснение на месте назначения она не умела.

Это был серьёзный недостаток конструкции.

Герасима провели в маленькую комнату. У окна стояла кушетка, возле неё таз и кувшин. Дверь оставили приоткрытой, но перед ней время от времени возникал Маршан или другой человек из дома.

Возможность побега, по-видимому, оценивалась не слишком высоко. С острова, куда было трудно попасть обычным способом, ещё труднее было уйти без корабля. У Герасима не было даже работающей карты.

Он открыл паспорт и с некоторой обидой посмотрел на фотографию.

— Из-за тебя все волнуются.

Человек на фотографии не возражал.

Маршан принёс ему воду, хлеб и немного еды. Не стал ничего объяснять. Вёл себя так, как ведут себя люди, отвечающие за чужой порядок: заботливо, но без предложения немедленно дружить.

— Благодарю, — сказал Герасим. — Вы думаете, я лгу?

— Я думаю, что вам лучше поесть.

Ответ ему понравился. Ещё больше понравилось, что к ответу прилагался хлеб.

— Что будет дальше?

— Император решит.

Герасим хотел возразить, что страна уже не подчиняется императору. Потом посмотрел на руки Маршана. Тот поправлял край салфетки возле тарелки. Делал это с привычной уверенностью, не изображая большого государственного действия.

Название хозяина здесь было частью верности, а не справкой о действующем устройстве Франции.

Герасим поел, осмотрел окно, попробовал расставить фигуры и повторил свой ответ Франклину. Доска никак не отозвалась.

Значит, написанное не было билетом с неограниченным числом поездок.

Он вынул обе бумажки. На первой стояли его инициалы. На второй — вопрос про уверенность. Новый ответ он написал, но не подписал.

Герасим вдруг представил, что записки оставляет он сам. Пожилой, прошедший все эти комнаты, знающий дороги. В молодости такую мысль он нашёл бы увлекательной. Сейчас она означала, что даже самому себе он не объяснил, как возвращаться домой.

— Отличная предусмотрительность, Пешков.

Он сказал это тихо. Из-за двери послышалось движение.

О собственных недостатках безопаснее было размышлять молча.

Наполеон потребовал его после полудня.

Карта уже была сложена. На столе стояли шахматы Герасима. Маршан расставил фигуры правильно; видимо, расположение королей здесь не приходилось объяснять.

— Вы играете? — спросил Наполеон.

— Играю.

— Хорошо?

Герасим вспомнил Семёна Аркадьевича, потерянную пешку у Франклина и тот приятный образ себя, который существовал до проверки.

— Иногда.

Наполеон сел за белых.

— Сколько стоит ваша доска?

— Не знаю. Мне дали её привести в порядок.

— И вы не вернули.

— Не успел.

— Удобное объяснение для многих вещей.

Он двинул королевскую пешку на два поля.

Герасим ответил тем же.

Наполеон сразу вывел ферзя на h5.

Герасим посмотрел на белую фигуру. Ранний выход ферзя обычно обещал угрозы неопытному сопернику и лишние хлопоты тому, кто вывел. Он знал, как защищаться.

Труднее было решить, каким выражением лица показать, что знает.

За спиной стоял Маршан. От самого его присутствия партия становилась чем-то большим, чем партия. Герасим почувствовал, что здесь у каждого хода может быть второе значение, которое он не успеет заметить.

Он вывел коня, защитив центральную пешку.

Наполеон поставил слона на c4. Ферзь и слон нацелились на пункт возле чёрного короля.

— Вы видите? — спросил он.

— Вижу.

Герасим защитился пешечным ходом, одновременно напав на ферзя.

Белая королева отступила. Наполеон не выглядел человеком, который считает отступление бедой. Он лишь сердился на необходимость потратить на него ход.

— Вы долго думаете.

— Проверяю.

— Что здесь проверять?

Герасим хотел ответить, что именно всё происходящее в этой комнате вызывает вопросы. Вместо этого сказал:

— Возможные угрозы.

— Если каждый раз искать все угрозы, вы ничего не сделаете.

В голосе звучало раздражение, но мысль была разумной. Герасим неохотно признал это. Он только что побывал у человека, который учил его проверять. Теперь другой человек говорил, что бесконечная проверка может помешать действовать.

Доска не предупредила, что советы будут противоречить друг другу.

Он развил фигуру.

Наполеон пошёл быстро. Потом ещё раз. Он атаковал с видимым удовольствием, но оставил коня без достаточной защиты. Герасим увидел способ выиграть фигуру.

И не сделал его.

Он объяснил себе, что выбирает более надёжное продолжение.

Не обязательно хватать всё подряд. Иногда активность важнее материала. Иногда лучше сохранить напряжение. Иногда, особенно если напротив сидит Наполеон, полезно избежать торопливой самоуверенности.

Всё это было правдой в некоторых позициях.

В этой позиции следовало взять коня.

Герасим сыграл иначе.

Маршан не шевельнулся. Наполеон продолжил атаку. Через несколько ходов у белых образовалась настоящая угроза. Герасим занялся защитой и быстро перестал различать, где заканчивается добровольная уступка и начинается обычная слабая игра.

Это оказалось очень неприятным положением.

Он проиграл.

Наполеон откинулся на спинку кресла.

— Вы не всегда умеете видеть главное.

— Не всегда, — согласился Герасим.

Слова дались легко. Лёгкость их была подозрительной.

— Ещё.

Герасим протянул руки к фигурам.

— Может быть, позже?

Наполеон посмотрел на него так, будто позже было ненадёжным местом, где пропадали все полезные люди.

— Почему?

— Мне нужно понять кое-что в первой партии.

— Вы проиграли. Это уже понятно.

Герасим начал расставлять.

На этот раз получил белые. Играл осторожно и вскоре нашёл знакомую ловушку. Наполеон не заметил её до конца, но случайным ходом избежал худшего. Герасим пережил облегчение и сразу понял, что радовался спасению чужой фигуры больше, чем своей возможности выиграть.

Он не просто боялся проиграть императору.

Он боялся выиграть.

Наполеон потребовал ходить быстрее. Герасим поспешил и зевнул пешку. Это было вполне настоящее, ничем не придуманное упущение. После него возникла странная благодарность позиции: теперь он мог проигрывать честно.

Вторая партия завершилась поражением.

— Вы хуже, чем я ожидал, — сказал Наполеон.

Герасим кивнул.

В комнате стало душно, хотя от окна по-прежнему тянуло.

После партий Наполеон начал спрашивать о будущем.

Не о способе получать изображение. Не о карманном приборе. О себе.

— Моё имя известно?

— Да.

— Что обо мне пишут?

Герасим мог выбрать из огромного количества ответов. Оттого ни один не казался достаточно безопасным.

— Разное.

— Что именно?

— О походах. О государственных преобразованиях. О законах.

Наполеон придвинулся к столу.

— Мой кодекс существует?

— Его изучают. Он оказал большое влияние.

— На какие страны?

Герасим начал перечислять, потом остановился. Он помнил общий факт, но точная география ускользала. Назвать лишнюю страну означало подарить человеку на острове приятную ложь.

— Я не могу сейчас точно перечислить.

Наполеон нетерпеливо постучал пальцем по столу.

— У вас все ответы устроены таким образом?

— Те, в которых я не уверен.

— Прежде вы были увереннее.

Герасим посмотрел на доску. Короли опять стояли среди расставленных фигур, словно ничего не случилось.

— Прежде я больше старался вам понравиться.

Он сказал это раньше, чем успел решить, стоит ли говорить.

Маршан повернул голову.

Наполеон не сразу ответил.

— Разумное желание.

— Не в партии.

— Вы хотите сказать, что проиграли намеренно?

Вот теперь Герасим понял, как легко испортить правду самолюбивым уточнением. Если он заявит, что мог победить, это будет похоже на обычную речь проигравшего. Если промолчит — сохранит ложь, которой уже начал обслуживать чужую уверенность.

— Во второй партии я действительно ошибался, — сказал он. — Но в первой увидел возможность выиграть фигуру и отказался от неё. Не потому, что ход был плохой. Потому, что боялся.

Лицо Наполеона изменилось совсем немного.

Герасим сразу понял: небольшое изменение здесь имеет значение.

— Чего?

— Что вы рассердитесь.

— Я уже рассердился.

— Да.

Наполеон встал.

— Вы сначала играете плохо, а потом объясняете, что я должен быть вам благодарен?

— Нет.

— Тогда зачем вы это говорите?

Герасим молчал несколько секунд.

Сказать «ради истины» хотелось почти физически. Эта фраза сделала бы его благородным человеком, а Наполеона — человеком, которому предстоит учиться у благородного Герасима.

— Чтобы следующая партия не была такой же, — ответил он.

Император подошёл к окну. Посмотрел наружу. Там что-то двигалось среди деревьев: человек, ветка или тень. Герасим не различил.

— Если я захочу следующую, — сказал Наполеон.

Герасима вернули в маленькую комнату.

На этот раз дверь прикрыли плотнее.

Он сидел на кушетке и ненавидел свою способность произносить смелые слова после того, как трусливо сделал важное.

Раньше ему казалось, что придворные люди нарочно лгут правителю. Они знают истину, но выбирают выгоду, должность, милость. Иногда это было так. Теперь он впервые ощутил, как легко ложь возникает без договора, без денег и даже без сформулированного решения.

Ты просто не берёшь коня.

Потом говоришь, что предпочёл спокойную игру.

Потом сам начинаешь верить, что у тебя был глубокий план.

Герасим посмотрел на свою ладонь. Она могла снять фигуру. Никто не держал руку. Маршан не шептал угроз. Наполеон ещё не рассердился. Всю предварительную работу выполнил сам Герасим.

Его даже не пришлось просить.

В коридоре послышались шаги. Вошёл Маршан.

— Вам принести воды?

— Да, спасибо.

Герасим помолчал.

— Я осложнил вам жизнь?

— Вы появились в доме, куда люди не должны входить без разрешения. Это осложнение возникло прежде шахмат.

— А теперь?

Маршан поставил кувшин.

— Я не играю вашу партию, господин Пешков.

Герасим услышал в этом ровно столько, сколько было сказано. Это далось ему с трудом: он уже хотел искать намёк, тайный совет, свидетельство верности или недовольства.

— Как вы выдерживаете? — спросил он.

Маршан поднял глаза.

— Что?

— Если человек всегда главный. Даже когда…

Он не договорил.

Маршан взял пустую тарелку.

— У меня есть работа. Я стараюсь хорошо её делать.

— Но можно же не соглашаться.

— Можно.

— И вы соглашаетесь?

— Вы задаёте мне вопросы о человеке, которого знаете несколько часов. А я рядом с ним гораздо дольше.

Он произнёс это без упрёка. Потом добавил:

— Не всё, что вам непонятно, обязательно устроено дурно.

Герасим кивнул.

Второй собеседник за день не позволил ему назначить себя знатоком чужой жизни.

Это начинало походить на систему.

Вечером его снова позвали.

Наполеон сидел возле карты. На сей раз в менее официальной одежде. Перед ним лежала тетрадь. Доску отодвинули к краю.

— Вы русский? — спросил он.

— Да.

— Почему не сказали сразу?

— Вы спросили, как я вошёл.

Наполеон раздражённо двинул рукой. Формальная точность ответа не доставила ему удовольствия.

— Ваша страна помнит войну?

— Помнит.

— Кто её выиграл?

— Россия.

Наполеон посмотрел на него долгим неподвижным взглядом.

— Я не спрашиваю, какую надпись вы читали на памятнике. Я спрашиваю, как вам объясняют случившееся.

Герасим сел.

Это был первый по-настоящему опасный разговор за всё путешествие. Он понимал не потому, что боялся гнева. Опасность была в другом: человек напротив умел рассказывать, а Герасим умел слушать красивую версию, если она давала ему ощущение, что он приблизился к главному.

Наполеон показал на карту.

— Здесь расстояния. Здесь дороги. Здесь города. Войну трудно понять по нескольким именам.

Герасим кивнул.

— Это верно.

— Что вы знаете о моей подготовке?

— Мало.

— Тогда вы не знаете и о поражении достаточно.

Он заговорил о запасах, армейском устройстве, расстояниях и решениях, которые принимались по сведениям, имевшимся в тот момент. Говорил быстро. Иногда вставал, показывал место на карте, возвращался. Его усталость исчезала, когда предмет разговора снова предоставлял пространство для действия.

Герасим слушал.

Он понял, что перед ним человек, который может удерживать в памяти много обстоятельств, связывать их и превращать в движение. Сводить его к одной ошибке было бы приятно, но глупо.

Одновременно он заметил: в рассказе почти каждая неудача возникала в месте, где чья-то воля, чья-то погода или чья-то задержка мешала замыслу. Сам замысел чаще оставался прав.

— А где вы ошиблись? — спросил Герасим.

Наполеон замолчал.

Герасим пожалел о форме вопроса. Не о самом вопросе. Он прозвучал как требование к школьнику указать неправильную строчку.

— То есть, — продолжил он, — какое решение вы теперь приняли бы иначе?

Наполеон сел.

— Вы думаете, достаточно изменить одно решение?

— Нет. Но вы сейчас много говорили о чужих.

В комнате стало очень тихо.

Герасим уже не ожидал новой партии.

— Москва не дала того результата, которого я ожидал, — сказал Наполеон наконец.

Герасим не стал подталкивать его.

— Взять город недостаточно, если противник не принимает это за поражение, — добавил он после паузы.

Это не было признанием всей ответственности. Герасим заметил даже слово «противник»: оно снова переносило часть решения наружу. Но в сказанном находилось то важное, чего не было в школьной схеме «пошёл — замёрз — проиграл».

Он посмотрел на Москву на карте.

В собственном времени город означал дом, метро, библиотеку, мастерскую сына, дорогу через дворы. Здесь это была точка, до которой двигались армии и на которую возлагали ожидания.

— У нас иногда рассказывают, что вас победил мороз, — сказал Герасим.

Наполеон взглянул на него с живым интересом.

— Иногда?

— Так проще запомнить.

— И что вы думаете?

Герасим помолчал.

— Что люди начали уставать и гибнуть раньше сильных морозов. Что были русская армия, расстояния, нехватка продовольствия, болезни, потеря лошадей. И решения. Много решений.

— Вы сейчас перечисляете.

— Да. Я не умею восстановить их так, как вы. Но не хочу оставить в рассказе одну погоду.

Наполеон провёл пальцем по дороге.

— Тогда не забывайте, что решения принимали живые люди, которые не знали продолжения.

— Это я сегодня начинаю понимать.

— Начинаете?

— Раньше мне было легче советовать вам, где следовало остановиться.

Наполеон посмотрел на него внимательнее.

— А теперь?

— Теперь я всё ещё думаю, что следовало остановиться. Но понимаю, что мне нужно объяснить: по каким признакам, с какими сведениями и какой ценой. Иначе я только показываю пальцем в конец уже прочитанной книги.

Император слегка усмехнулся.

— Вы могли бы пригодиться некоторым моим критикам.

Герасиму стало приятно. Слишком приятно.

Он заметил это и всё-таки спросил:

— А вам?

Наполеон перестал улыбаться.

Разговор прервался из-за обычной домашней неприятности.

Возле окна закапало. Сначала одна капля, потом другая. Вода попадала на деревянный подоконник и стекала к стопке бумаг.

Наполеон позвал Маршана.

Тот принёс ткань, переставил листы, подложил что-то под край рамы. В коридоре появился ещё один человек, которому пришлось заняться водой и окном.

Герасим сидел, держа ладони на коленях, пока понял: рядом с ним стоит совершенно свободный стул. Он мог перенести туда часть бумаг и дать людям место работать.

Встал.

— Эти можно убрать?

Наполеон посмотрел на стопку.

— Да. Только не перемешайте.

Герасим перенёс листы. В верхнем лежала небольшая записка. Он не прочитал её: прижал ладонью, чтобы не упала.

На минуту все занимались одной и той же вещью. Не государством, не будущим, не своим достоинством. Водой, которая попадала туда, где её не ждали.

Потом окно удалось устроить так, чтобы капало в подставленную ёмкость.

Наполеон вернулся к столу.

— Прекрасный дом, — сказал он.

Никто не ответил.

Герасим невольно вспомнил Семёна Аркадьевича и соседа, почти починившего крышу.

Не засмеялся.

Шутка, которую было легко произнести в сухой московской библиотеке, здесь нуждалась в другой цене.

— Я могу посмотреть раму утром, — сказал он. — Если есть инструмент.

— Вы чините окна?

— Иногда успешно.

— У вас всё иногда, мистер Пешков.

— Там, где я говорю «всегда», потом обычно начинается ремонт.

Наполеон коротко рассмеялся.

Это было неожиданно. Смех не делал его добрым или близким, но на секунду уничтожил привычный порядок комнаты.

Маршан поднял голову и тут же снова занялся тканью.

Третью партию предложил сам Наполеон.

— Теперь вы не будете беречь мои фигуры?

— Не буду.

— И объяснять, почему могли выиграть?

— Постараюсь сначала выиграть.

— Лучше.

Герасим сел за чёрных.

На этот раз белые начали привычнее. Пешка, затем конь, затем слон. В партии возникла позиция, которая Герасиму была знакома по библиотечным вечерам. Она обещала борьбу за центр и ранние возможности для обеих сторон.

Наполеон играл быстро. Слишком быстро для того объёма работы, который требовал каждый ход. Герасим видел, как человек, привыкший придавать движению смысл, торопится сделать движение раньше, чем смысл проверен.

Но он также видел силу этой манеры. Белые не ждали милости. Создавали угрозы, заставляли отвечать, занимали пространство. Стоило Герасиму замешкаться с развитием, и на него пошла атака, уже вполне неприятная.

Он задумался.

Наполеон начал постукивать по столу.

— Вы обещали играть.

— Я играю.

— Вы сидите.

Герасим посмотрел на него.

— Это часть игры.

Наполеон откинулся в кресле и убрал руку.

Не потому, что признал мудрость возражения. Похоже, ему просто стало интересно, выдержит ли гость сказанное.

Герасим выдержал сорок секунд. Потом всё равно захотел ходить скорее.

Он не мог избавиться от чужого ожидания одним удачным ответом. Оно оставалось в комнате и незаметно давило на каждое решение.

Герасим нашёл защиту, сделал ход, записал его на листке и только после этого выдохнул.

— Зачем запись?

— Чтобы потом можно было проверить, что было.

— Вы рассчитываете написать об этом?

Герасим посмотрел на него.

Он ещё не думал о книге всерьёз. История складывалась вокруг него, и он пытался остаться живым её участником. Но Наполеон, судя по вопросу, заметил будущего рассказчика раньше него самого.

— Возможно.

— Тогда записывайте точно.

Герасим кивнул.

В следующие пять минут он трижды не успел записать ответный ход вовремя.

Точность нуждалась в привычке. Желания ей было мало.

Позиция осложнилась.

Белый ферзь стоял активно, две фигуры поддерживали атаку. Чёрному королю пришлось остаться в центре дольше, чем хотелось. Герасим видел возможность упростить игру, но размен оставлял его с неприятной слабостью.

Он выбрал другой ход и сразу понял, что недосмотрел.

Наполеон мог выиграть пешку с сильной атакой.

Соперник заметил возможность.

Теперь у него в глазах появилось то самое удовольствие, с которым он спрашивал, что пишут о его имени. Дело складывалось. Разрозненные усилия собирались в один результат.

Герасим приготовился защищаться.

Но Наполеон не взял пешку. Он сделал эффектный ход, предлагая жертву, после которой белые должны были получить ещё более сильную атаку.

— Берите, — сказал он.

Герасим проверил.

Потом ещё раз.

Если принять предложение автоматически, действительно следовали неприятности. Если отказаться, белые сохраняли давление. Но существовал промежуточный ход: угроза чёрных вынуждала сначала ответить на неё. После ответа вся жертва теряла часть смысла.

Он увидел ход.

И на секунду испытал знакомое желание его не делать.

Только теперь объяснение было другое. Наполеон оживился. После сырой комнаты, унижений, чужого надзора ему досталась маленькая победа над обстоятельствами. Зачем отнимать её? Что изменит шахматный успех Герасима?

Он мог назвать это состраданием.

В первой партии назвал осторожностью.

Рука снова готовилась решить то, чего он не хотел признавать.

— Ваш ход, — сказал Наполеон.

Герасим сделал найденное.

Император посмотрел на доску.

Сначала быстро. Потом наклонился ближе.

— Нет, — сказал он.

Это относилось не к правилу. Ход был совершенно законным. «Нет» означало, что позиция не стала такой, какой он её назначил.

Герасим молчал.

Наполеон искал продолжение. Одно, второе. Наконец взял фигуру и поставил её обратно.

— Я поспешил.

Герасим не ответил.

Он боялся, что любое слово превратит маленькое признание в урок, который он сейчас торжественно выдаст собеседнику.

Наполеон выбрал защиту.

Партия продолжилась.

Неудача не сделала Наполеона беспомощным.

Он нашёл несколько неприятных угроз. Заставил Герасима вернуть часть выигрыша, поменять план, перенести ладью. Временами говорил резко, временами переставал замечать всё за пределами доски.

Герасим впервые ощутил настоящее удовольствие от игры с ним.

Не с портретом. Не с человеком, которому следовало уступить. С соперником, чьи решения можно оценивать, чьи угрозы нужно уважать и чьи ошибки не обязаны становиться тайной.

— Вы всё ещё думаете, что одна партия объясняет характер? — спросил Наполеон неожиданно.

— Я этого не говорил.

— Вы смотрите так.

Герасим улыбнулся.

— Я думал, что пойму вас лучше.

— И поняли?

Он не стал торопиться.

— Немного. Но играете вы сейчас иначе, чем в первой партии.

— Потому, что вы играете иначе.

— Да.

Наполеон кивнул, словно это наконец был удовлетворительный ответ.

Герасим вспомнил, как любят объяснять людей одним словом: решительный, осторожный, честолюбивый, добрый. После такого определения каждый новый поступок удобно подгонять к старой рамке. В рамке помещается портрет. Живой человек иногда задевает плечами края.

— Но привычки видны, — сказал он.

— Привычки видны и за обедом.

— За доской у них быстрее появляются последствия.

— Иногда слишком маленькие, чтобы по ним судить обо всём остальном.

Герасим посмотрел на снятые пешки. Они лежали возле края стола и не нуждались ни в пище, ни в письмах домой.

— Да, — сказал он. — Это я тоже должен помнить.

Партия закончилась не сразу.

В какой-то момент Герасим решил, что уже выиграл, и сделал неточный ход. Наполеон использовал его немедленно. Слабый шахматист тоже умеет заметить дверь, которую перед ним открыли.

Пришлось снова работать.

Герасим испытывал злость на себя и соблазн объяснить ошибку усталостью. Но он был утомлён и до удачных ходов. Усталость не стала новой только потому, что нашлось удобное место её упомянуть.

Он стёр неверно записанный ход, написал правильно и продолжил.

Наполеон видел изменение почерка.

— Теперь вы сердитесь.

— На себя.

— Это полезно, если ненадолго.

Герасим поднял глаза.

— Вы умеете ненадолго?

Император усмехнулся.

— Сейчас ваш ход.

Герасим выиграл после долгой защиты своего преимущества.

Мат поставить не успел. Наполеон посмотрел на позицию, двинул пальцем короля, нашёл все поля закрытыми и отодвинул фигуру.

— Достаточно.

Герасим не сказал, что ещё немного и… Не стал утешать, не предложил красивой версии поражения.

— Спасибо за партию.

Наполеон некоторое время сидел молча.

— Запись оставьте.

— Хотите посмотреть?

— Я сказал: оставьте.

Герасим положил лист у края стола.

Он почему-то ожидал большего. Похвалы за смелость, признания, глубокой беседы после честного поединка. Вместо этого получил раздражённого проигравшего человека.

Похоже, именно это и означало играть честно. Не только сделать хороший ход, но и позволить результату оказаться неприятным, не превращая его сразу в нравственную победу для всех присутствующих.

После ужина Герасим попросил бумаги.

Маршан принёс несколько листов и перо.

— Император сказал, что вы что-то записываете.

— Попытаюсь не забыть.

— Тогда вам понадобятся даты.

— Да. И точные имена.

Маршан назвал полную дату этого дня. Герасим записал её, но, взглянув позднее, увидел, что из-за капли различим только год. Остальное расплылось. Он хотел переспросить, однако Маршан уже ушёл.

Так бывает с памятью: главное событие остаётся, мелочь, которую легко было проверить, исчезает. Потом рассказчик начинает думать, что мелочь несущественна, поскольку ему неудобно признать отсутствие записи.

Герасим оставил пустое место.

Он записал три партии. Первую почти не помнил. Вторая удержалась кусками. Третья, несмотря на начатую запись, тоже потребовала нескольких вопросительных знаков.

Это разозлило его сильнее проигрышей.

Он оказался внутри истории, которая могла стать книгой, а свидетелем был небрежным.

На отдельном листе написал:

«Наполеон любит нападать и торопится».

Прочитал.

Зачеркнул слово «любит».

Вышло: «В сегодняшних партиях Наполеон часто выбирал атаку и несколько раз поторопился».

Стало длиннее и менее эффектно.

Зато он теперь отвечал за собственное наблюдение, а не за весь характер человека.

Ниже записал: «Я дважды проиграл. В первой партии отказался от выгодного хода из страха. Во второй ошибался. В третьей играл внимательнее и выиграл».

Ему захотелось поменять порядок и начать с победы.

Он оставил.

На острове ночь наступала с чужими звуками.

В Москве Герасим привык к машинам, лифту, холодильнику. Здесь дом потрескивал, ветер менял направление, где-то шуршали мелкие лапы. Он не стал выяснять, какие именно. При свете свечи подобные знания редко улучшают сон.

Он лёг на кушетку в одежде.

Впервые после исчезновения вспомнил чайник всерьёз. Если он действительно не выключен, квартира может…

Герасим сел.

Потом вспомнил автоматическое отключение.

— Спасибо человеку, который его придумал, — сказал он.

Из всех великих изобретателей мира этой ночью больше всего пригодился безымянный для него специалист по бытовой безопасности.

Он снова лёг.

Мысли возвращались к Мите. Не к смете. К разговору, которого ещё не было.

Раньше Герасим представлял его так: приедет, покажет, где сын ошибся, объяснит риск, сын согласится. После Франклина картина усложнилась: нужно сначала понять, что сын задумал. После Наполеона появилось ещё одно неприятное условие: когда он спросит мнение, Митя должен иметь возможность сказать правду.

Не ту правду, которую отец сочтёт зрелой.

Герасим закрыл глаза и вспомнил недавний разговор об инструментах. Сын хотел купить один набор, он рекомендовал другой. Митя согласился слишком быстро. Тогда Герасим решил, что наконец доходчиво объяснил. Теперь не был уверен, что сын вообще выбрал.

Он поймал себя на нелепом желании написать ему: «Ты можешь со мной не соглашаться».

С таким сообщением тоже можно было потребовать согласия.

Герасим отвернулся к стене.

Завтра он попробует починить окно. Это, по крайней мере, допускает проверку дождём.

Утром инструмент нашёлся не сразу.

Молоток оказался у человека, занятого в другой части дома. Тонкого клина не было. Герасиму принесли кусок дерева, который нуждался в подгонке, и нож, с которым хотелось быть осторожнее, чем с большинством исторических решений.

Он принялся работать.

Маршан смотрел некоторое время, потом оставил его, попросив не мешать открывать окно и не повреждать раму.

— Я только уменьшу щель, — сказал Герасим.

— Тогда уменьшите щель.

Никто не назначил его спасителем Лонгвуда.

Это было удобно.

Он подогнал деревяшку, попробовал закрепить, переделал. Палец начал болеть после первого неудачного удара. Герасим прошипел слово, которое не входило в дипломатический словарь Франклина, и засунул палец в рот.

За спиной раздался голос:

— Противник сопротивляется?

Наполеон стоял в дверях.

— Положение сложное, — ответил Герасим, вынув палец. — Но численного преимущества у него нет.

Император подошёл к окну.

— Вы знаете, что это не решит всего?

— Знаю. Зато здесь станет меньше капать.

— Может быть.

— Проверим.

Наполеон посмотрел на клин, на нож, на криво сложенную ткань. Потом спросил:

— Вы у себя тоже этим занимаетесь?

— Разным. Работаю. Пишу. Чиню то, что умею. Иногда объясняю то, чего не умею.

— Это у вас главное занятие?

— Начинаю подозревать.

Наполеон улыбнулся.

Улыбка была короткой, но Герасим не стал приписывать ей тайный смысл.

Когда работа закончилась, Маршан попробовал окно.

Оно открывалось. Деревяшка держалась. Ткань не мешала раме.

— Хорошо, — сказал он.

Герасиму было приятно услышать это почти сильнее, чем если бы похвалили его победу над Наполеоном.

Он хотел развернуть объяснение о конструкции, особенностях дерева и временном ремонте. Но Маршан уже проверил главное, а остальное могло подождать.

Герасим вымыл руки. Вода в тазу стала мутной. На пальце проступал синяк.

Наполеон снова позвал его к карте.

— Вы хотите писать, — сказал он. — Что вам нужно узнать?

Герасим посмотрел на бумаги.

Перед ним открывалась возможность, ради которой любой любитель истории согласился бы потерпеть сырую комнату: задавать вопросы человеку, чьи решения обсуждают столетиями.

Он мог спросить о Бородине, Ватерлоо, коронации. О Жозефине. О маршалах. О том, почему в один момент он выбрал именно это, а не другое.

Он спросил:

— Когда вам в последний раз сказали неприятную вещь и вы проверили, верна ли она, прежде чем рассердились?

Наполеон отвёл взгляд.

Герасим почувствовал, как синяк на пальце становится менее важной проблемой.

— Вы вчера, — ответил император наконец.

— Да. Но я не уверен, что вы проверили.

Наполеон протянул руку к листу с третьей партией.

— Здесь вы правы. В этом месте я поторопился. Здесь вы тоже могли сыграть сильнее.

Герасим наклонился.

Наполеон указывал на две позиции. Одну оценил верно. Во второй предложил продолжение, которое после ответа чёрных не давало желаемого. Герасим показал ответ на доске.

Император нахмурился.

— Ещё раз.

Они повторили.

На третьем просмотре Наполеон снял руку с фигуры.

— Да.

Одно слово. Без признания заслуг гостя, без извинений, без торжественной перемены характера.

Герасим его запомнил.

Потом подумал, сколько человек должно оставаться рядом, чтобы это слово вообще имело шанс прозвучать.

Герасим не удержался от вопроса о славе.

— Вы хотите, чтобы о вас написали справедливо?

— Разумеется.

— Что это означает?

Наполеон начал перечислять достижения. Государственное устройство, законы, порядок после потрясений, победы, работу, которую другие не смогли бы выполнить так быстро.

Герасим слушал. Некоторые вещи он знал. Некоторые не мог проверить. Некоторые сопровождались такой убедительной интонацией, что хотелось записать их как несомненные.

Он ставил вопросительные знаки.

— Почему здесь знак? — спросил Наполеон.

— Потому что мне нужен ещё источник.

Император посмотрел на него почти с недоверием.

— Я был там.

— Да.

— Вы спрашиваете меня и не принимаете ответ?

— Принимаю как ваш ответ. Чтобы понять событие, мне нужно услышать ещё кого-нибудь, кто тоже был там.

— Моих врагов?

— Иногда их. Иногда ваших людей.

Наполеон отвернулся к карте.

Герасим увидел, что спор опять заводит его к приятной роли беспристрастного судьи. Это тоже была опасная роль. Особенно для человека, который ещё вчера уступал шахматную фигуру из страха.

— Я не знаю, смогу ли быть справедливым, — добавил он. — Но если запишу только то, что вы хотите оставить, это будет ваша книга. Даже если на обложке поставят моё имя.

Наполеон долго молчал.

— А что вы хотите оставить?

Герасим подумал.

— Что вы работали. Что у вас большой ум и огромная воля. Что вы умеете убеждать. Что я вчера почти перестал проверять вашу версию, потому что вы интересно говорили. И что последствия ваших решений не ограничивались людьми, которые могли потом рассказать вам о них.

— Последствия есть у всех решений.

— Но право принимать их есть не у всех одинаковое.

Император посмотрел прямо на него.

— Тогда вам следовало бы встретиться и с моими противниками.

— Думаю, встречусь.

Он сказал это без уверенности в маршруте. Но доска, лежавшая рядом, вдруг тихо щёлкнула.

Оба повернулись.

На внутренней стороне крышки появилась новая бумажка.

Герасим осторожно поднял её.

«Что ты сделаешь, если честный ответ тебе не понравится?»

Наполеон протянул руку. Герасим дал записку.

Император прочитал и положил на стол.

— Хороший вопрос для человека, который хочет писать обо мне.

— Я думаю, он для меня вообще.

— Разумеется. Вопросы редко выбирают себе скромную область применения.

Герасим сел.

Он знал красивый ответ: приму. Проверю. Буду благодарен. Всё это уже звучало внутри, готовое превратиться в аккуратную строку.

Но он вспомнил сообщение сына. «Только если готов сначала посмотреть».

Ему не понравилось не содержание просьбы. Ему не понравилось, что Митя заметил привычку отца и назвал её.

Герасим мог приехать завтра и начать разговор словами «Я всё обдумал». Это было бы великодушно и торжественно. Потом мог спросить: «Ты действительно считаешь, что я тебя не слушаю?»

Митя, скорее всего, ответил бы.

И вот тут началось бы главное.

Герасим представил, как внутри поднимается готовая защита. Он столько сделал. Он помогал. Он хотел уберечь. Почему сын говорит только о том, что не так?

Защита была правдива в отдельных местах. Именно поэтому ею так легко закрыть весь разговор.

Он взял перо.

Написал:

«Не стану требовать от человека немедленно смягчить сказанное. Спрошу пример. Не буду отвечать, пока не смогу повторить его мысль так, чтобы он согласился: да, я говорил об этом».

Прочитал.

Посмотрел на Наполеона.

Доска оставалась холодной.

— Недостаточно? — спросил император.

— Не знаю.

Герасим посмотрел на свою запись ещё раз.

Она была хороша. Очень хороша для человека, которому предстояло применить её дома, где неприятный собеседник отсутствует.

— Что во мне сейчас мешает разговору? — спросил он.

Наполеон поднял глаза.

— Вы думаете, я должен вас наставить?

— Нет. Я прошу ответить.

Император посмотрел на листок, потом на Герасима.

— Вы слишком охотно исправляете других после того, как сами поступили плохо.

Герасим почувствовал, как лицо нагревается.

Возражение возникло сразу. Он не исправляет. Он разбирается. Он извинился. Он не просил морального приговора, только указать, что мешает разговору.

Наполеон произнёс несправедливую вещь. Отчасти.

И от этой части хотелось отвергнуть всё остальное.

Герасим сжал перо. На лист упала капля.

— Какой пример? — спросил он.

Голос вышел чужой, сухой.

— Вы сначала боялись выиграть, потом рассказали мне, как следует относиться к правде. Теперь требуете, чтобы я был доволен вашей честностью.

— Я не требую…

Он остановился.

Наполеон увидел остановку.

Герасим посмотрел на листок. Там было написано, что он не будет отвечать прежде, чем сможет повторить.

Это не казалось особенно сложным, пока не пришло время молчать.

Он сделал вдох.

— Вы считаете, — сказал он медленно, — что я использую исправленную ошибку, чтобы получить право читать вам нравоучения. И хочу, чтобы вы ещё похвалили меня за то, что я больше не боюсь.

Наполеон кивнул.

— Именно.

Герасим посмотрел в окно.

Ему хотелось возразить. Он по-прежнему был не со всем согласен. Но теперь услышал, что именно было сказано, и неприятное замечание перестало быть бесформенным нападением на хорошего человека Герасима Пешкова.

В нём действительно было желание получить похвалу.

Особенно от человека, о котором потом можно рассказать знакомым.

— Да, — сказал он. — Похвалы хотел.

Наполеон не ответил.

— И не только за игру.

Перо перестало дрожать.

Герасим добавил внизу:

«Мне не обязательно соглашаться со всем. Но сначала нужно перестать защищаться от того, что я ещё не услышал».

Под ладонью нагрелось дерево.

Возвращение началось не как у Франклина.

Сначала изменился звук капель. Они стали громче, будто ёмкость возле окна стояла прямо у уха. Потом исчез запах сырого дома. Появился другой: мокрая земля, дым и лошади.

Наполеон встал.

— Вы уходите?

— Кажется.

Он подошёл ближе к доске, но не коснулся её.

— Куда?

— Хотел бы домой.

— Это не ответ.

Герасим невольно улыбнулся.

— Другого пока нет.

На этот раз Наполеон не рассердился. Он смотрел на дерево с тем выражением, с каким Герасим прежде смотрел на хорошие шахматные позиции: там имелась возможность, и нужно было успеть понять, какая.

— Возьмите меня с собой, — сказал он.

Герасим замер.

Ничего торжественного в голосе не было. Ни просьбы к судьбе, ни декламации, ни красивого отчаяния. Практическое предложение человека, который увидел выход.

— Я не знаю, как это работает.

— Вы исчезаете. Я могу держать доску.

— Может быть.

Наполеон протянул руку.

И здесь Герасим вдруг понял, что красивый роман о путешествиях может стать настоящим решением, к которому он совершенно не готов.

Он не знал, перенесётся ли второй человек. Не знал, куда их приведёт. Не знал, что изменится. Но перед ним стоял пленник, а в руках находилось нечто похожее на дверь.

Отказать было легко объяснить исторической необходимостью. Что бы ни означали эти слова, они позволяли почувствовать себя хранителем мира.

Согласиться было легко объяснить состраданием. После этого можно было не думать, куда ведёт дверь.

— Я могу дать вам коснуться доски, — сказал Герасим. — Но не обещаю ни свободы, ни безопасности. Даже не обещаю, что вы останетесь живы. Я сам не выбираю места.

Наполеон взял край крышки.

— Это уже больше, чем предлагают здесь.

Герасим хотел что-то ответить, но дерево под рукой стало горячим.

Комната поплыла.

Пальцы Наполеона оставались на крышке ещё секунду. Затем сквозь них словно прошёл свет.

Доска оказалась между двумя местами.

Герасим увидел, как император сжал руку сильнее.

И не смог удержать.

Он стоял под открытым небом.

В лицо ударил ветер. Возле сапог хлюпнула грязь. Телефон лежал в кармане, паспорт — во внутреннем, доска была прижата к груди.

Наполеона рядом не было.

За несколько шагов темнела палатка. Возле входа стоял солдат в непривычном синем мундире. Он смотрел на Герасима очень внимательно и держал оружие так, что возникновение знакомого исторического разговора пока не представлялось вероятным.

Герасим медленно опустил доску.

— Я не вооружён.

Солдат ответил. Слова снова стали понятны, хотя звук принадлежал другому языку.

— Это ещё посмотрим.

Он крикнул кому-то за спину.

Герасим оглянулся. Лошади, повозка, низкое небо. Никаких признаков Москвы. После острова шум лагеря казался огромным. Здесь жили люди, которые собирались куда-то двигаться. Или ждать, пока другой человек решит, что пора.

На крышке доски остался отпечаток.

Там, где Наполеон держал дерево, темнели четыре узкие полоски. Герасим провёл по ним пальцем. Дерево было гладким. Полоски не стирались.

Солдат заметил движение.

— Открыть.

Герасим поставил доску на перевёрнутый ящик и открыл.

Фигуры лежали на месте.

Вместо вопроса появилась короткая строка:

«Переносится ход, а не игрок».

Герасим прочитал её дважды.

Ему захотелось, чтобы это объяснение возникло на несколько минут раньше.

Он не знал, остался ли Наполеон у стола. Не упал ли. Не пострадал ли от попытки удержать вещь, которая перестала принадлежать его времени.

Он мог только представить, как Маршан входит в комнату, видит пустое место и задаёт вопрос, для которого снова нет ответа.

— Шахматы, — сказал солдат. — И зачем ты принёс их сюда?

— Пока не знаю.

— Очень плохая дорога, если даже цель неизвестна.

Герасим посмотрел на него.

В словах обычного солдата неожиданно оказалось достаточно смысла для следующей главы.

К ним подошёл молодой офицер. Попросил Герасима отойти от доски, осмотрел фигуры, задал несколько вопросов. На главные из них тот опять не сумел ответить удовлетворительно.

Офицер приказал обыскать его.

Паспорт и телефон вызвали то же удивление, что прежде. Доска — меньшее. Шахматы на войне, оказывается, никому не казались невозможным предметом. Невозможным был сам Герасим.

— Ваше имя?

— Герасим Пешков.

— Русский?

— Да.

Офицер сделал знак солдату.

Герасим понял, что наконец дал ответ, который здесь сочли определённым. Приятных последствий это не обещало.

— Какой год? — спросил он.

Офицер назвал.

Тысяча семьсот десятый.

— А место?

— Бендеры.

Герасим вспомнил человека, о котором часто говорили рядом с Наполеоном, когда хотели объяснить, почему большая уверенность иногда заканчивается далеко от дома.

Но он ещё надеялся, что ошибся.

— К кому меня ведут?

Офицер посмотрел на доску и затем на лицо пленника.

— Если повезёт — к королю.

— А если не повезёт?

— Тоже к королю.

Герасим взял доску.

Теперь ему предстояло узнать, что именно означает разница.

Глава третья. Карл XII или Упрямство требует провианта

Глава третья Карл XII или Упрямство требует провианта

Шведский лагерь близ Бендер. 1710 год.

До короля Герасима не довели.

Довели до человека, который имел право решать, кого доводить дальше.

Это была отдельная разновидность власти. В Москве Герасим сталкивался с ней возле турникетов, в приёмных и у дверей кабинетов. Здесь турникета не было, а человек имел саблю, что делало систему пропуска менее зависимой от электричества.

— Где ты взял эту вещь? — спросил офицер.

Он держал паспорт двумя пальцами. Телефон лежал рядом. Доску у Герасима забрали ещё возле палатки.

— Мне выдали.

— Кто?

Герасим назвал учреждение, которое возникнет через несколько столетий. Уже на третьем слове понял, что ответ бесполезен.

Офицер не перебивал. Это было хуже, чем если бы перебил. Дослушав, он аккуратно положил паспорт и спросил:

— А почему я должен тебе верить?

— Вы пока не должны. Но я не пришёл вредить.

— Ты русский и появился посреди нашего лагеря.

— Не по собственному выбору.

Офицер посмотрел на солдата.

— Нильс, он был пьян?

— Нет, господин капитан.

— Что-нибудь бросил?

— Нет.

— Где ты его увидел?

Солдат показал рукой. Правой. Левая оставалась возле ремня, пальцы на ней были согнуты как-то неловко.

— Здесь он стоял. У ящика.

— А до этого?

— До этого я его не видел.

Капитан поднял глаза на Герасима.

— Значит, ты вошёл так, чтобы тебя не увидели.

— Значит, меня не видели.

Офицер помолчал.

Разница была небольшая, но существовала. Герасим впервые за утро произнёс нечто, что не ухудшило его положения немедленно.

— Как тебя зовут?

— Герасим Пешков.

— Меня зовут Хольм. Если ты решил играть в загадки, время у нас найдётся. У тебя, возможно, меньше.

Он открыл шахматы.

Взял белого коня с повреждённым ухом, осмотрел снизу, поднёс к свету. Затем проверил крышку, ощупал сукно, нашёл записки.

— Шифр?

— Пока больше похоже на упрёки.

Хольм не улыбнулся.

— Что означает «переносится ход, а не игрок»?

— Не уверен.

— Ты любишь такие ответы?

— Сегодня они особенно часто оказываются верными.

Капитан закрыл доску.

— Отвести. Вещи оставить.

Герасима отвели в тесное помещение с запахом кожи, соломы и давно непросушенной одежды. Оно не выглядело специально предназначенным для заключённых. Просто у двери стоял человек, который не позволял выйти.

Так иногда начиналась тюрьма: без соответствующей вывески.

Нильс поставил рядом с ним миску и хлеб.

— Ешь.

— Мне сказали оставить вещи, а не голодать, — пояснил он после того, как Герасим посмотрел на еду с недоверием.

Тот взял хлеб.

— Ты давно здесь?

Нильс пожал плечами.

— С королём.

— После Полтавы?

Солдат поднял глаза.

— Ты был там?

— Нет.

— Тогда не начинай с неё.

Герасим замолчал.

Он привык пользоваться названиями сражений как удобными указателями. Полтава: поражение шведов. Нарва: поражение русских. Иногда ещё дата, если не забыл.

У Нильса одно из этих слов обозначало место, после которого левая рука стала плохо раскрываться.

Это не отменяло исторического смысла. Просто добавляло то, что не помещается возле стрелки на карте.

— Хорошо, — сказал Герасим. — Не буду.

Нильс отломил кусок хлеба себе.

— Русский пленный?

— Сейчас, видимо, да.

— А до этого?

Герасим подумал о московской кухне и о человеке, который пытался удержать доску в Лонгвуде.

— Гость. Не очень понятный.

— Здесь тоже есть такие.

Нильс уселся у двери. Он не смотрел на пленника непрерывно, но всякий раз, когда Герасим поднимался или менял положение, глаза солдата возвращались к нему.

— Мне нужно получить шахматы, — сказал Герасим.

— Нужно многое.

— Это особая доска.

— Я заметил. Из-за обычной ты бы не сидел здесь.

Герасим усмехнулся и впервые за утро перестал объяснять.

Снаружи лагерь шумел.

Не так, как он ожидал от армии знаменитого короля. Мало громких приказов, много бытовых голосов. Кто-то искал ремень, кто-то спорил из-за места возле огня, кто-то требовал от лошади человеческой предусмотрительности. Лошадь, судя по ответному звуку, не принимала требования.

Потом привели мальчишку.

Нильс сразу встал.

— Что с тобой?

— Ничего.

Мальчишка поддерживал правый бок и пытался стоять прямо. Рукав был разорван. На лице засохла грязь.

— Где лошадь?

— Осталась.

Нильс вышел за дверь, сказал кому-то несколько слов и вернулся с кружкой.

Мальчишка выпил слишком быстро, закашлялся. Герасим подвинулся, освободив сухое место на скамье.

— Сядь.

Тот посмотрел на его куртку, потом на Нильса.

— Это кто?

— Человек, который не знает, откуда пришёл.

— Тогда пусть мою дорогу объяснит. Она тоже куда-то делась.

Герасим протянул ему миску. Мальчишка отодвинул.

— Сначала надо капитану.

— Сначала надо дышать ровнее, — ответил Нильс.

Он не произнёс этого как правило. Взял мальчишку за плечо и усадил.

Герасим спросил:

— Что случилось с дорогой?

— Там вода. И склон упал. Проехать нельзя.

— А лошадь?

— Ногу повредила.

— Ты её бросил?

Мальчишка посмотрел так, что Герасим сразу пожалел о слове.

— Я оставил её у человека. Он сказал, посмотрит.

— Извини. Я не это имел в виду.

— А сказал это.

Нильс едва заметно кивнул.

Мальчишку звали Петтер. Он возил поручения недалеко от лагеря и очень старался, чтобы никто не счёл его ребёнком. Получалось ровно до того момента, когда он хотел, чтобы взрослые перестали сердиться за случившееся.

На вид ему было лет шестнадцать.

Он мог бы заниматься в мастерской у Мити.

Герасим прогнал мысль. В этом месте она не помогала ни одному из них.

Капитан Хольм вошёл, когда Петтер снова попытался встать.

— Докладывай.

Мальчишка выпрямился.

Рассказал о размытом участке, о повозке, которая не прошла, о человеке у сада, где оставил лошадь. Каждое место обозначал пальцем в воздухе, потому что карты перед ним не было.

Хольм уточнял. Несколько вопросов прозвучали дважды. На один Петтер ответил иначе, чем в первый раз.

Капитан это заметил.

— Ты видел сам?

— Дорогу — да. Что ниже — нет. Там сказали…

— Значит, не видел.

— Ниже можно было спуститься пешком. Но повозка не пройдёт.

— Ты говоришь про повозку, которую видел, или про ту, которую собираются отправить?

Петтер запнулся.

Герасим почувствовал неприятное знакомство с ситуацией. Перед людьми лежали куски действительности, и каждый хотел получить из них законченный ответ.

На этот раз он не заговорил.

Хольм повернулся к Нильсу:

— Возьмёшь ещё одного человека. Проверить проход и лошадь. Если найдёшь дорогу в обход, отметить. До вечера вернуться.

— Есть.

— Петтер останется.

Мальчишка открыл рот, но капитан уже смотрел на Герасима.

— Ты пойдёшь с ними.

— Зачем?

— Потому что ты появился с той стороны. Может быть, узнаешь собственную дорогу.

Герасим понял, что за словом «пойдёшь» скрывается не свобода, а способ проверить его рассказ.

— Я не видел дороги.

— Тогда покажешь, чего не видел.

Нильс взял ремень и стал собираться.

— А шахматы? — спросил Герасим.

Хольм посмотрел на него.

— Очень странная забота для человека, которому предстоит прогулка.

— Я через них…

Он остановился.

Объяснять, что доска может унести его из лагеря, человеку, который только что назначил охрану, было не лучшей идеей.

— Они мне нужны.

— Тем лучше. Будет причина вернуться.

Перед выходом Герасима наконец увидел король.

Это произошло без объявления.

Они стояли возле повозки; Нильс проверял подпругу одной из лошадей. Второй сопровождающий, коренастый солдат по имени Эрик, молча смотрел на куртку Герасима. Капитан разговаривал с человеком в простом синем кафтане.

Герасим сперва решил, что это ещё один офицер.

Молодой, высокий, светловолосый. Движения короткие. Никакого желания заполнить собой всё пространство, какое он видел у Наполеона. Человек слушал и иногда задавал вопрос, не повышая голоса.

Потом Хольм чуть изменил положение головы и произнёс обращение.

Герасим понял.

Ему трудно было совместить возраст с именем. Карл XII в его памяти принадлежал к давно завершённой истории. Здесь это был человек, существенно младше его самого.

Король посмотрел на пленника.

— Этот?

— Да, ваше величество.

— Русский?

— Так говорит.

— Чем объясняет появление?

Хольм кратко изложил. Из его пересказа история Герасима стала ещё хуже. Ушла растерянность, осталась неизвестная вещь, чужие даты и человек, который не называет путь.

Король спросил:

— Вы умеете играть?

— В шахматы?

— Вы принесли шахматы.

— Умею.

— Вернётесь — посмотрим.

Он уже собирался уйти, когда Герасим сказал:

— Здесь будут стрелять.

Нильс перестал затягивать ремень.

Хольм повернулся к Герасиму всем корпусом.

Король остался на месте.

— Кто?

Герасим понял, что сделал, только после вопроса.

В памяти внезапно всплыл рассказ: шведский король играет в шахматы в Бендерах, пуля сбивает фигуру, он спокойно продолжает и всё равно находит мат. Именно здесь. Именно с этим человеком.

Он узнал место и захотел предупредить.

— Турки, — сказал он.

Хольм приблизился на шаг.

— Когда?

Герасим не помнил.

— Я не знаю точного дня.

— Откуда известно?

— Я читал.

— Что читал?

— Рассказ о шахматах. О вас.

Король смотрел спокойно. Это было хуже гнева Наполеона: Герасим не понимал, что означало спокойствие и сколько решений уже принято за ним.

— Кто написал?

Он попытался вспомнить.

Фамилия была короткая. Лойд? Кажется, Лойд. Шахматные задачи. Пуля выбивает коня. Другая — пешку. Позиция меняется, мат остаётся.

В памяти картинка выглядела несомненной.

Но несомненность картинки ничего не говорила о том, случилось ли это.

— Я не могу сейчас точно назвать, — ответил Герасим.

Хольм сжал губы.

— Угроза королю на основании неизвестного рассказа?

— Я не угрожаю. Я хочу…

— Вы назвали тех, кто здесь принимает нас, — сказал Карл. — И не назвали человека, от которого получили известие.

Герасим молчал.

На острове Святой Елены он научился ставить вопросительные знаки. Здесь забыл поставить один перед тем, как открыл рот.

— Проверьте его особенно внимательно, — сказал король капитану.

И ушёл.

Из лагеря они вышли пешком.

Герасиму лошадь не дали. У Нильса и Эрика они были, но большую часть пути оба тоже шли, чтобы не оставлять пленника далеко позади. Иногда садились в седло на короткое время. Герасим старался не понимать это как заботу.

Обычная московская прогулка быстро превратилась в другую работу ног. Грязь затягивала обувь. Относительно ровное место всегда оказывалось относительным, когда на него наступали. В куртке стало жарко, но снять её было трудно: в карманах оставались вещи, которые здесь считали подозрительными.

Паспорт и телефон, впрочем, находились у Хольма.

С собой у Герасима была только записка с его инициалами. Капитан не заметил её в боковом кармане после первого обыска. Герасим не сообщил. Он ещё не знал, считает ли это ложью, но отдавать последнюю нитку к дому не хотел.

— Зачем ты сказал? — спросил Нильс.

— Про выстрелы?

— Здесь других слов, после которых капитан меняет лицо, ты не произносил.

— Вспомнил историю. Решил предупредить.

— У вас есть люди возле крепости?

— У меня здесь вообще никого нет.

Нильс некоторое время шёл молча.

— Тогда ты очень далеко отправился с плохой памятью.

Герасим не возразил.

Эрик посмотрел на него с другой стороны.

— Если в рассказе королю не повредили, чего ты испугался?

Вопрос был неприятно точным.

Герасим помнил фигуры, мат, невозмутимость. Про людей в комнате помнил хуже.

— Потому что люди могли пострадать, — сказал он.

— Какие?

— Не знаю.

Эрик кивнул, как человек, который получил давно ожидаемое подтверждение.

— Вот именно.

На развилке они встретили повозку.

Возница стоял рядом с колесом и разговаривал с мужчиной, на плече которого лежала свёрнутая ткань. Оба замолчали при виде шведских солдат. Не от страха: лицо возницы прежде всего выражало нежелание снова объяснять.

Нильс заговорил с ним.

Герасим понял слова. Языки здесь переходили в смысл так легко, что хотелось считать это удобством. Но он не мог читать надписи с той же лёгкостью. Когда мужчина показал клочок бумаги с пометкой, Герасим увидел только линии и завитки.

Доска помогала слышать людей. Разобраться в документах предлагала самостоятельно.

Возница рассказал, что дальше проехать не смог. Попробовал объехать, колесо ушло в промоину. Вытащили с помощью нескольких людей. Лошадей пришлось распрячь.

— Пешком пройти можно? — спросил Нильс.

— Можно. Если у вас нет того, что вы везёте.

Нильс посмотрел на груз.

Потом на Герасима.

Тот ожидал обвинения, но солдат спросил:

— Ты умеешь смотреть дорогу?

— Смотря что нужно.

— Не рассказывать, что дальше случится. Посмотреть, где можно пройти сейчас.

Герасим кивнул.

Это было гораздо меньше его недавнего предупреждения. И гораздо труднее: ответ предстояло проверить ногами.

Размытый участок оказался невелик.

На карте он, вероятно, уместился бы в толщину линии. На земле хватало, чтобы остановить повозку, повредить лошадь и испортить несколько чужих планов.

Герасим стоял возле края. Вода стекала по бурой глине; ниже лежали камни и вырванные корни. По одной стороне можно было пройти пешком, осторожно держась за кусты. Для повозки ширины не хватало.

Эрик попробовал встать на склон. Земля поползла под сапогом.

— Нет.

Нильс отправился вдоль верхней стороны. Герасим пошёл за ним. Эрик остался у дороги.

Через несколько десятков шагов показался сад. За оградой сушились доски. Рядом стоял навес.

Из-под навеса вышел человек, у которого Герасим сразу узнал выражение лица: сейчас у него попросят что-нибудь бесплатно ради чрезвычайно важного дела.

Он сам иногда встречал так соседей.

Нильс спросил о лошади.

Человек кивнул и показал внутрь.

Животное стояло у стены, подгибая ногу. Возле него лежало немного сена. Мальчишка действительно не бросил его на дороге.

— Он обещал, что вернутся, — сказал хозяин. — Я сказал, можно оставить до вечера.

— Мы вернулись.

— Хорошо. А что теперь?

Нильс посмотрел на ногу, осторожно провёл рукой. Лошадь дёрнулась.

Он не стал изображать врача.

— Нужно довести в лагерь. Медленно.

Хозяин покачал головой.

— Сначала пусть посмотрит тот, кто умеет. Если гнать сейчас, станет хуже.

Нильс не ответил сразу.

Герасим увидел, что солдат тоже хотел выполнить понятный приказ и вернуться вовремя. Лошадь добавляла обстоятельство, которого в приказе не было.

— У вас есть такой человек? — спросил он хозяина.

— Есть. Но ему тоже надо заплатить.

Разговор о плате оказался значительно сложнее разговора о королях.

Нильс располагал небольшим количеством денег. Хозяин сада хотел получить плату за сено и время. Человека, умеющего лечить лошадей, ещё нужно было найти. Эрик, когда пришёл, предложил просто вести животное медленно.

— Приказано проверить и вернуться, — сказал он.

— Проверили, — ответил Нильс. — Возвращаться ей пока нельзя.

— Мы не знаем.

— Именно.

Герасим слушал и пытался не назначить себя главным. У него не было ни денег, ни права распоряжаться лошадью. Зато имелась замечательная привычка предлагать решения за чужой счёт.

Он увидел в сарае длинные доски.

— Если снять груз и перенести по частям, пустую повозку можно провести выше? — спросил он.

Хозяин посмотрел на него.

— По моему саду?

— Я спрашиваю.

— Вход узкий. И с другой стороны канава.

Герасим прошёл вдоль ограды, не заходя внутрь. Нильс пошёл с ним.

Вход действительно был узким. Но одна часть изгороди легко снималась, если вытащить два деревянных штифта. Возле дальней стороны канавы росла старая слива. По земле там можно было провести пустую повозку, если подложить доски и не пытаться везти весь груз сразу.

Можно было — по предположению Герасима.

Он вернулся к хозяину.

— Вы разрешите посмотреть место с той стороны?

— Если только посмотреть.

— Да.

Человек открыл калитку.

Нильс остался так близко к Герасиму, что тот не мог ошибиться в смысле сопровождения. Пленник, которому разрешили искать обход, ещё не стал свободным человеком.

Обход нашёлся.

Не победоносный. Не такой, какой Герасим любил рисовать в разговоре словами «надо было просто».

Нужно было разгрузить повозку. Перенести мешки через сухое место. Проложить короткий настил над канавой. Отсоединить часть ограды, потом поставить обратно. Провести лошадей отдельно. Обещать хозяину оплату за повреждённую землю, если всё-таки повредят.

При этом ничто не гарантировало, что колесо не провалится.

Эрик оглядел место.

— И сколько человек нужно?

— Больше, чем нас, — сказал Герасим.

— Тогда что ты нашёл?

— Место, где можно сделать. Не способ сделать втроём.

Эрик некоторое время молчал.

Потом пошёл за возницей.

Нильс договорился с хозяином о досках. Сумма его не устраивала. Но хозяин не мог отдать дерево только потому, что здесь возникла задача шведского короля.

— Мы же и ограду вернём, — сказал Герасим.

— Возвращённая ограда не кормит семью.

— Да.

Хозяин, которого звали Исмаил, посмотрел на него с небольшим удивлением. Кажется, он ожидал дальнейших доводов о пользе добрых дел.

Герасим не стал их предлагать.

Он думал, как легко представлял людей на исторической карте союзниками, противниками, населением. Население выращивало сливу, сушило доски и не желало, чтобы через сад везли повозку без платы.

У него были достаточные причины.

Пока ждали людей, Герасим попытался понять, куда двигалась повозка.

Нильс ответил не сразу.

— Сейчас — туда, где её ждут.

— Я не выведываю.

— Я не спорю.

Герасим замолчал.

Исмаил принёс небольшой кувшин. Они выпили воды. Эрик вернулся с возницей и ещё одним мужчиной. Тот разглядел доски, канаву, колесо и сразу сказал, что одной широкой доски мало.

Герасим согласился.

Мужчина предложил другой порядок настила. Нижние опоры он расположил так, как Герасим не догадался бы. Работал с этим деревом и этой землёй чаще любого путешественника из будущего.

Герасим помогал носить.

Через некоторое время он обнаружил, что окружающие перестали смотреть на его куртку. Теперь смотрели, возьмёт ли он второй конец тяжёлой доски или будет ждать, пока за него возьмёт кто-нибудь ещё.

Он взял.

Спина сразу сообщила, что ей сорок шесть и она не подписывалась на сравнительное изучение эпох таким методом.

Герасим переставил ноги и потащил осторожнее.

— Не геройствуй, — сказал Нильс.

— У меня нет подходящего здоровья для героя.

— У большинства нет. Узнают поздно.

Колесо провели с третьей попытки.

В первой доска пошла набок. Во второй возница потянул раньше, чем Эрик успел поправить край. В третьей всем надоело доказывать, что они уже готовы, и движение наконец согласовали.

Пустая повозка перевалила через канаву.

Никто не закричал от восторга. Возница тут же пошёл смотреть ось. Исмаил проверил землю. Мужчина, устроивший настил, сел и вытер лоб.

Работа закончилась для каждого не в одном и том же месте.

Герасим хотел записать это, но бумаги у него не было.

Он повторил про себя.

Потом помог поставить ограду. Один штифт встал плохо. Пришлось подправить отверстие. После этого хозяин не позволил уйти, пока сам не пошатал жерди.

— Теперь да, — сказал он.

Нильс оставил деньги. Не все, которые просили. За остальное выдал запись, подписав своим именем и указав, что взяли. Исмаил не был доволен записью, но согласился после разговора с возницей.

Герасим не знал, как потом выплатят остаток.

Ему хотелось думать, что выплатят.

Это была надежда, а не сведения.

Лошадь Петтера решили оставить до следующего дня. Нашёлся человек, готовый посмотреть её ближе к вечеру. Нильс отправил с возницей короткое известие в лагерь. Сам остался, чтобы дождаться осмотра.

Эрик хотел возразить.

— Ты слышал приказ, — сказал он.

— Слышал. Поэтому отправил известие.

Герасим посмотрел на солдата.

Левой рукой тот с трудом придерживал ремень. Правой проверял, хорошо ли привязана лошадь. Решение далось ему без фразы о том, чему научила его жизнь.

Он просто отвечал за животное до того момента, когда сможет передать ответственность дальше.

Назад они шли в сумерках.

Проверявший лошадь человек велел не торопиться с дорогой. Нужно было ещё посмотреть, как изменится состояние ноги. Нильс договорился прийти утром или послать другого человека.

Герасим теперь понимал, сколько неприятностей рождается из слов «пришлём другого». У другого тоже будет служба, свои поручения и человек, которому он должен доложить.

— Капитан рассердится? — спросил он.

— Уже, наверное, сердится, — ответил Эрик.

— А король?

Нильс посмотрел вперёд.

— Король хочет знать, что можно сделать.

— И если нельзя?

— Тогда особенно.

Эрик молчал.

До лагеря оставалось немного, когда Герасим заметил, что у Нильса ремень развязался. Сказал. Солдат попробовал поправить одной рукой.

— Давай, — предложил Герасим.

Нильс остановился.

Разрешил не сразу. Потом повернулся боком.

Герасим затянул ремень, проверил узел.

— Так?

— Да.

— Рука после…

Он не назвал.

Нильс кивнул.

— Долго заживало?

— Всё ещё.

Они двинулись дальше.

— Хочешь домой? — спросил Герасим.

— Да.

— Тогда почему…

— Я хочу домой с товарищами.

Ответ прервал не вопрос, а готовое объяснение Герасима: солдат служит из-за страха, привычки или слепой верности. Всё это могло существовать рядом. Но у Нильса была ещё причина, которую нельзя вычеркнуть за её неудобство.

— Кто остался? — спросил Герасим.

— Мать. Сестра.

— Они знают, что ты жив?

— Писал.

— Ответ пришёл?

Нильс покачал головой.

До лагеря они дошли молча.

Хольм действительно сердился.

Сначала потребовал доклада. Потом уточнений. Выслушал историю с лошадью, дорогой и садом, посмотрел запись, которую Нильс составил для себя, спросил, кто видел каждую часть.

Эрик подтвердил.

Герасим тоже, когда спросили.

— Тебя не просили думать, платить чужим людям и менять время возвращения, — сказал капитан Нильсу.

Солдат стоял прямо.

— Меня просили проверить лошадь и проход.

— Проверил бы и вернулся.

— Без сведений, что делать с лошадью?

Хольм посмотрел на него.

Герасим чувствовал, что должен вмешаться. Всякий человек, успевший подумать хорошую мысль, рано или поздно хочет применить её к чужому спору.

Он сдержался.

— Ты мог оставить сообщение и вернуться раньше, — сказал Хольм.

— Да, господин капитан.

— Почему не сделал?

— Хотел сам услышать человека, который осмотрит ногу. Не передавать слух.

Герасим невольно взглянул на свои руки.

Хольм тоже посмотрел на него, словно последнее слово указало на дополнительный предмет разговора.

— Утром отправим людей. Ты покажешь обход. Запись о плате отдать господину Гротгузену. А в следующий раз не считай, что приказ можно расширить до всякой полезной работы, которую встретишь.

— Есть.

Это не было ни победой добра, ни торжеством слепой дисциплины. Капитан признал часть пользы и оставил часть выговора. Нильс не был счастлив, но получил понятное поручение.

Герасиму пришлось отказаться от удобного итога.

Король ждал его после доклада.

В комнате стоял стол, на котором лежали бумаги и шахматы. Герасим заметил свой телефон рядом с ними. Чёрное стекло отражало огонь.

Карл сидел без особого величия, зато так прямо, что Герасиму сразу захотелось проверить собственную спину.

Возле стола стоял другой человек. Одет аккуратнее солдат, с усталым вниманием того, кто постоянно должен находить недостающие средства. Его представили: Кристиан Альбрехт Гротгузен.

Герасим узнал фамилию не сразу.

Она мелькала в том самом рассказе о пулях.

Теперь носитель фамилии смотрел на него и, вероятно, собирался задать вопрос о расходах. Это плохо соответствовало красивой истории.

— Дорога закрыта? — спросил король.

Герасим ответил осторожно:

— Прежний проход для нагруженной повозки сейчас закрыт. Пустую удалось провести в обход. Груз перенесли по частям.

— Сколько времени?

— Я не следил по часам. Часть дня. Нужно несколько человек и доски.

— Для каждой повозки?

— Пока не укрепят проход, вероятно. Но человек, который делал настил, знает лучше меня.

Карл посмотрел на капитана, стоявшего у двери.

— Его можно нанять?

— Выясним, ваше величество.

Гротгузен спросил о плате. Нильс передал запись. Человек прочитал, уточнил, сколько оставлено, сколько обещано, за что именно.

Никакой короткой легендарной бухгалтерии не получилось. Речь шла о небольших суммах, но объяснять пришлось каждую.

Герасим с интересом заметил, что история любит большие круглые числа, а повседневная жизнь держится за неприятные мелкие.

Король снова повернулся к нему.

— Теперь о стрельбе.

Герасим приготовился.

— Я сказал больше, чем знаю.

Карл не изменил выражения лица.

— Это мы уже заметили. Что вы знаете?

— Я помню шахматный рассказ. В нём пули сбивают фигуры с доски, а вы продолжаете находить мат. Теперь понимаю, что рассказ мог сопровождать задачу. Я не проверил, описывает ли он настоящее событие. И не помню даты достаточно, чтобы предупреждать о сегодняшнем дне.

Гротгузен посмотрел на короля.

Хольм стоял неподвижно.

— Значит, нападения вы не видели, — сказал Карл.

— Нет.

— Человека, готовившего его, не знаете.

— Нет.

— Известия о приготовлении не получали.

— Нет.

— Тогда вы принесли тревогу.

Герасим кивнул.

— Да.

— Для чего?

Он не стал говорить о добрых намерениях. Они уже объяснили первые секунды. Всё, что произошло после, требовало другого ответа.

— Мне показалось, что я узнаю событие. И я решил действовать, не проверив самого узнавания.

Карл некоторое время смотрел на него.

— Вы можете доказать, что не придумали это сейчас?

— Нет.

— Вы понимаете, что это значит?

— Да.

Он понимал не до конца, но достаточно, чтобы перестать ждать немедленного прощения.

Король повернулся к Хольму:

— Пусть остаётся под присмотром. Выясните, не было ли сегодня чужих людей возле лагеря. Без шума. Слух не повторять.

Капитан кивнул.

Герасим почувствовал облегчение и сразу понял его предел. Тревога, которую он произнёс за несколько секунд, теперь потребует чьей-то работы.

Даже если король не поверил.

— Садитесь, — сказал Карл.

Герасим посмотрел на Хольма. Тот не ушёл, но отодвинулся от стола.

Король взял белую пешку.

— Обычные правила?

— Да.

— Вы знаете их достаточно?

— Лучше, чем историю, о которой говорил утром.

Карл едва заметно усмехнулся.

— Тогда у нас есть общий предмет.

Герасим почувствовал, как приятно стать человеком, с которым могут говорить о чём-то определённом.

Белые начали королевской пешкой. Чёрные ответили так же.

Следующим ходом Карл вывел короля на освободившееся поле перед ним.

Герасим замер.

Он видел такой ход в своём времени. Обычно его делали в шутку или с намерением показать, что могут позволить себе любую глупость. Здесь шутка не была очевидна.

— Вы намерены… — начал он и остановился.

— Ход законный?

— Законный.

— Тогда играйте.

Герасим развил коня.

Карл вывел фигуру, потом двинул пешку. Его король оставался в центре, мешал собственным людям, но хозяин не собирался немедленно прятать его от неприятностей.

Герасим уже знал, какой исторический вывод должен возникнуть.

Потом посмотрел на доску внимательнее.

Вывод не защищал пешку.

Он защитил.

Карл не играл молниеносно.

Смотрел, проверял короткие продолжения, иногда возвращался к позиции после вопроса капитана. Но там, где Герасим ожидал убрать короля с опасной линии, белые искали возможность продолжить движение вперёд.

Это было непривычно и несколько расточительно.

— Вы не делаете рокировку, — сказал Герасим.

— После моего хода она невозможна.

— Вы знаете.

— Вы решили, что я не знаю?

Герасим улыбнулся.

— Решил, что, возможно, вы играете по другим правилам.

— Мы согласились на обычные.

Слова были простые. Герасиму почему-то стало неловко за желание найти экзотическое объяснение там, где человек просто выбрал неудачный ход.

— В моей стране рассказывают, что вы меняли правила, — сказал он.

— Кто рассказывает?

Вопрос стал совсем знакомым.

Герасим посмотрел на снятую пешку.

— Тоже нужно проверить.

— Тогда не спрашивайте меня о всяком рассказе, который не умеете назвать.

Хольм едва заметно опустил глаза.

Гротгузен занимался бумагами. Герасим не знал, слушает ли он, и оттого старался говорить ещё точнее.

— Можно считать ферзя фельдмаршалом? — спросил он после паузы.

— Если он будет ходить как ферзь.

— А короля?

Карл посмотрел на белую фигуру.

— Сначала обеспечьте ему помощь.

Герасим не стал записывать ответ как историческую цитату. Бумаги перед ним всё равно не было.

В партии постепенно возникла беда белых.

Их король требовал всё больше защиты. Фигуры выходили не на лучшие поля, а туда, где могли закрыть очередную угрозу. Пешечная цепь распалась. Карл выигрывал отдельные маленькие столкновения и терял время, которого требовало целое положение.

Герасим чувствовал преимущество.

И одновременно чувствовал, как собирается лекция.

Вот оно: правитель лично идёт впереди, люди вынуждены спасать его, большая цель становится заложницей характера. Карл XII, история, шахматы. Связь настолько удобная, что почти требовала публикации.

Он посмотрел на Хольма.

Тот стоял у двери и слушал сообщения вошедшего солдата. На лице появилась тень усталости.

Герасим вспомнил, что этот человек всё ещё выясняет последствия его утреннего предупреждения.

Пока Герасим сочинял урок о чужой ответственности.

Он сделал ход молча.

Карл взял пешку. Нашёл угрозу. Герасим едва не потерял ладью, потому что думал о смысле позиции, а не о самой позиции.

Пришлось отступать.

— Вы отвлеклись, — сказал король.

— Да.

— На что?

— Хотел объяснить вашу ошибку раньше, чем закончил играть.

Карл посмотрел на доску.

— Начните со своей.

Партия была прервана.

Принесли письмо. Король прочитал, задал вопрос, посмотрел другое. Гротгузен перестал писать. Хольм подошёл ближе.

Герасим сидел за доской и слышал разговор, который не был предназначен для него. Речь шла о дороге, людях, которых можно послать, средствах, которых не хватало. Где-то далеко принимали решения, ответ на которые должен был выйти из этой тесной комнаты.

Карл не выглядел человеком, который потерял интерес к настоящему после поражения. Он пытался организовать будущее.

Будущее не сотрудничало так охотно, как ему хотелось.

— Если вернуться, — произнёс Герасим, когда возникла пауза, — часть этих дел можно решать ближе.

Он уже понял, что произнёс, но поздно.

Король поднял глаза.

— Каких дел?

— В вашей стране.

— Каких именно?

Герасим не имел перечня. У него имелось знание конца истории: Карл задержится здесь надолго, дела Швеции ухудшатся, попытка получить решительную поддержку султана не принесёт того результата, на который он надеется.

Но знать конец не означало понимать все доступные пути сегодня.

— Я говорил слишком общо, — ответил он.

— Тогда говорите о том, что видели.

Герасим посмотрел на доску.

Она стояла всего в нескольких сантиметрах от его рук, но получить право закрыть её и уйти было всё ещё невозможно.

После разговоров король снова обратился к нему.

— Вы думаете, мне достаточно захотеть уехать?

— Нет. После сегодняшнего обхода дороги думаю иначе.

Карл наклонился к карте.

— Земли между этим лагерем и моим государством не стали безопасными от моего желания. Есть противники. Есть люди, которым нужны договорённости. Есть те, кто обещает сопровождение, но может передумать. Есть война, которая не прекратилась после одного сражения.

Герасим слушал.

— А почему султан должен продолжать помогать? — спросил он.

— Потому что укрепление русского царя не полезно его державе.

— Это его причина.

— И моя возможность.

Слова Франклина о разных интересах вернулись в другой комнате. Только результат нельзя было перенести вместе со словами. Условия были другими, время другим, противники другими. Там общий интерес приближал договор; здесь никто не обязан был довести его до победы шведского короля.

— Если его причина окажется недостаточной? — спросил Герасим.

— Тогда нужны другие средства.

— А если и они не дадут того, чего вы хотите?

Карл посмотрел на него.

— Вы предлагаете считать поражение законченным делом.

— Я спрашиваю, как вы узнаете, что один из способов больше не работает.

Гротгузен поднял голову.

Теперь Герасим точно знал, что его слушают.

Король положил письмо рядом с картой.

— Способ можно сменить. Цель — не всегда.

Герасим не ответил.

Он часто путал эти две вещи у себя дома. Сын хотел мастерскую, он спорил с помещением, приятелем, инструментами и в конце заявлял, что вся цель бессмысленна. Иногда опасный способ действительно разрушал цель. Иногда отец просто не желал искать другой.

В этом месте король, которого он собирался поучить гибкости, указал на вполне важное различие.

— Ваш противник под Нарвой тоже мог решить, что всё кончено, — сказал Карл.

Герасим поднял глаза.

— Но не решил, — ответил он.

— Значит, вы не считаете всякое продолжение глупостью.

— Не считаю.

— Почему моё считаете?

Герасим посмотрел на карту и почувствовал, как знания из будущего превращаются в удобное неравенство. Петра он оценивал с учётом последующей победы. Карла — с учётом последующего поражения. У одного настойчивость, у другого упрямство. Все промежуточные решения заранее получили название по результату.

Он по-прежнему думал, что Карл многое делал плохо. Но объяснить это теперь требовалось лучше.

— Я должен сравнивать действия и возможности, — сказал он. — Не только то, чем кончилось.

Карл кивнул.

— Это полезнее.

Герасим вспомнил, что один исход не оправдывает любую дорогу к нему. Если Пётр впоследствии выиграл, это не делает всякое его решение верным и всякую цену неизбежной. Если Карл потерпел поражение, это не превращает каждый его шаг в бессмыслицу.

Он посмотрел на белого короля.

— Но здесь вам всё-таки нужно отступить, — сказал он.

Карл посмотрел на доску.

— Покажите.

Герасим показал угрозу.

Если белые продолжали наступление, следовал шах, закрыться от которого удавалось только с потерей существенного материала. После осторожного отхода короля позиция оставалась неприятной, но не разваливалась немедленно.

Карл посмотрел оба продолжения.

Не попросил вернуть ход. Не заявил, что правила недостаточно хороши. Перед ним находилась доска, на которой не действовала важная часть его положения.

Он отвёл короля.

— Так лучше? — спросил он.

— Сейчас — да.

— Тогда зачем вы смотрите удивлённо?

Герасим улыбнулся.

— Потому что у меня уже был рассказ о вас.

— А у меня ещё есть ход.

Он передвинул пешку в следующем продолжении, и Герасим увидел, что часть белой армии может наконец заняться чем-нибудь, кроме спасения собственного короля.

Игра стала труднее.

Это ему понравилось.

Вечер закончился до партии.

Карлу понадобилось вернуться к письмам. Хольм принёс сведения: ничего, подтверждавшего утреннее предупреждение, не обнаружили. Несколько вопросов оставались, но непосредственной тревоги сейчас не было.

— Это не означает, что вы свободны, — сказал капитан Герасиму.

— Понимаю.

Он понимал и благодарность, которой не имеет права требовать за собственную ошибку.

На доске у чёрных оставалось преимущество. У белых появились возможности для защиты. Можно было играть долго.

— Завтра, — сказал Карл.

Герасим посмотрел на свои шахматы.

— Можно мне взять их?

— Зачем?

— Мне нужно…

Он замолчал.

Попросить доску означало приблизиться к уходу. Он мог объяснить это желанием анализировать. Тогда король разрешит или не разрешит, а Герасим сохранит удобную часть правды.

После утреннего предупреждения такая часть выглядела недостаточной.

— Я хочу попробовать уйти, — сказал он.

Хольм выпрямился.

Карл поднял глаза.

— С этой вещью?

— Да.

— Каким способом?

— Я не выбираю. Меня переносит в другое место. Иногда в другое время.

В комнате снова возникло то напряжение, с которого началось утро.

Но теперь Герасим хотя бы понимал, почему оно возникло.

Король протянул руку к паспорту.

Посмотрел на фотографию. На цифры. На тонкие линии рисунка, которые трудно объяснить случайным мастерством неизвестного переписчика.

— Вы хотите, чтобы я принял необычное за доказанное.

— Нет. Я хочу, чтобы вы знали, о чём прошу.

— Иначе могли бы сказать, что хотите разобрать партию.

— Да.

— Почему не сказали?

Герасим посмотрел на доску.

— Потому что это было бы не то, ради чего я её беру.

Король помолчал.

— Хольм, вещи передать ему утром. В присутствии двух человек. Из лагеря не выпускать до дальнейшего решения.

Капитан хотел что-то уточнить, но Карл продолжил:

— Если вещь действительно делает то, о чём он говорит, смотреть на неё полезнее, чем держать закрытой. Если нет, он останется здесь.

Герасим почувствовал благодарность.

Потом понял: это была не вера. Ему разрешили опыт под надзором.

После всех его сегодняшних рассказов такое разрешение было щедрее, чем он мог рассчитывать.

Утром доску принесли.

На ней сохранили позицию. Нильс и Эрик расставляли фигуры по записанным пометкам Хольма. Капитан, оказывается, заметил достаточно, чтобы партия не превратилась в спор о том, где стоял конь.

Герасим хотел попросить бумагу.

Нильс протянул несколько листов.

— Уже спрашивали.

— Кто?

— Король.

Герасим сел.

Не стал произносить фразы Франклина. Не повторил своего ответа Наполеону. Доска не была аппаратом, который нужно включать набором запомненных слов.

Он осмотрел дерево.

У повреждённого коня была тёмная чернильная полоса. На крышке — следы пальцев Наполеона. В углу — ожог. Герасим не помнил, насколько хорошо осмотрел этот ожог дома. Мог ли он появиться после путешествий и оказаться там до них?

Мысль была увлекательной.

Нильс подвинул стул.

— Что нужно делать?

— Пока не знаю.

— Тогда сядем.

Герасим улыбнулся.

Из всех видов помощи этот требовал меньше всего неверных предположений.

Первое, что он написал, было утреннее предупреждение.

Записал его почти дословно. «Здесь будут стрелять».

Ниже поставил: «Не имел сведений, что это случится в день моего появления».

Затем: «Вспомнил поздний рассказ, возможно, связанную с задачей легенду. Назвал турок, не имея известий об их намерениях».

Он остановился.

Получалось плохо для него.

Потом записал, какие последствия видел: вопросы капитана, распоряжение короля проверить лагерь, работа людей, задержка собственного освобождения.

Герасим хотел добавить: «Но я действовал из лучших побуждений».

Не добавил.

Побуждения он знал. Исправлять ими сведения было нельзя.

Эрик посмотрел через плечо.

— Что там?

Герасим прочитал.

Солдат слушал без видимого удовольствия.

— Это нужно капитану, — сказал он.

— Да.

— Отдашь?

Герасим кивнул.

Он не собирался. Пока писал для себя. Но теперь понял, что человеку, которому достались последствия, полезнее получить исправление, чем ему самому сохранить красивую запись в будущей книге.

Отдал Эрику.

Под сукном нашлась новая записка.

На этот раз она не задавала вопроса.

«Ты хочешь продолжать или хочешь, чтобы прежнее оказалось правильным?»

Герасим всё-таки прочитал это как вопрос и сразу нашёл ответ за Карла XII.

Потом остановился.

Нильс сидел напротив, осторожно растирая согнутые пальцы.

Герасим вспомнил свои разговоры о мастерской. Он не просто хотел, чтобы сын избежал ошибки. Он хотел, чтобы вчерашнее «везде» оказалось верным. После такого слова каждое разумное решение Мити становилось неприятным: оно уменьшало доказанную правоту отца.

Он мог исследовать смету так же, как Карл мог искать новую возможность после поражения. Но мог и выбирать сведения, которые спасают прежнюю оценку.

Разница не видна по количеству усилий.

Иногда человек очень много работает, чтобы не менять одного предложения.

Герасим подумал о собственной дороге домой. Он пытался повторить сработавшие слова, потому что хотел превратить их в понятную систему. Доска снова и снова отказывалась. Вместо этого он оказывался у другого человека, где старый ответ давал только часть помощи.

— Я хочу домой, — сказал он.

Нильс кивнул.

— Это ты уже говорил.

— Да. Но всё время думаю, что надо найти одно верное объяснение и заставить доску ему подчиниться.

Солдат посмотрел на дерево.

— Она не выглядит вещью, которую легко заставить.

— Остальные тоже не всегда.

Нильс усмехнулся.

Король пришёл раньше, чем Герасим успел ответить записке.

Без церемонии. Хольм сопровождал его. Эрик встал, Нильс тоже. Герасим поднялся следом и заметил, как легко научился этому движению.

Карл посмотрел на доску.

— Не получилось?

— Пока нет.

— Тогда продолжим.

Он сел.

Герасим тоже. Король долго смотрел на вчерашнюю позицию. Затем сделал ход, укреплявший пешку. Не самый деятельный по внешнему виду, но вполне полезный.

Герасим ответил.

Через некоторое время преимущество чёрных стало более определённым. Он сумел провести размен, после которого белые потеряли важную защитную фигуру.

Карл не выглядел довольным.

— Здесь я запоздал, — сказал он.

Герасим кивнул.

— Можно разобрать после.

— После.

Белые продолжали искать сопротивление. Король, однажды ушедший назад, теперь не пытался вернуть себе вид прежней решительности. Помогал там, где мог, и оставался возле своих фигур.

Герасим подумал, что ему очень хочется назвать это изменением характера.

Но Карл пока только играл другую позицию.

В какой-то момент король спросил:

— Вы знаете, чем всё закончится?

Герасим поднял глаза.

— Партия?

— Война.

Теперь он не мог спрятаться за отсутствие точной даты. Основной исход знал. Годы, договоры и последующие правители помещались в памяти не целиком, но достаточно.

— Знаю часть того, что будет написано, — сказал он.

— Вы избегаете ответа.

— Да. Потому что боюсь сказать больше, чем могу подтвердить. И потому что не знаю, какие последствия даст сам разговор.

— Это удобнее, чем утреннее предупреждение.

— Только если я опять использую страх, чтобы не отвечать.

Король смотрел неподвижно.

Герасим почувствовал, что сейчас не существует хорошего, заранее безопасного выбора. Одно слово может повлиять на человека, который отвечает за страну. Молчание тоже выбирает.

Он мог бы выдать краткую правду из учебника и навсегда считать себя тем, кто предупредил.

Но эта правда будет без доказательств, а слушатель вправе не доверять странному пленнику.

— Я знаю, что ваша страна не сохранит прежнего могущества после этой войны, — сказал он наконец. — Я не знаю всех решений, которыми ещё можно уменьшить потери. И не имею бумаги, которая убедила бы вас, что я знаю будущее.

Хольм повернулся к нему.

Нильс перестал двигать пальцами.

Карл некоторое время смотрел на доску.

— Вы думаете, я должен сдаться потому, что вы это сказали?

— Нет.

— Тогда чего хотите?

Герасим сделал вдох.

— Чтобы вы не считали возвращение и переговоры доказательством трусости. И чтобы люди, которые знают положение дома, имели возможность сообщать его, даже если сведения мешают вашему плану.

Карл поднял глаза.

— Вы опять рассказываете мне, чего я не должен считать.

Герасим опустил взгляд.

— Да. Сказал плохо.

— Что вы можете предложить определённого?

Он не мог предложить маршрут, договор или надёжного союзника. Мог напомнить о важности сведений, но король и без него ежедневно читал письма. Герасим впервые остро почувствовал, как мало весит правильное общее наставление рядом с конкретной властью и конкретным риском.

— Сейчас — ничего достаточно определённого, — ответил он.

Карл сделал ход.

— Тогда играйте.

Герасим выиграл.

Это не разрешило разговора.

Белые остались в положении, где защита уже не спасала от дальнейших потерь. Карл посмотрел несколько продолжений и остановился.

— Запишите, — сказал он.

— Партию?

— Где вы думаете, что я запоздал.

Герасим записал позицию и основные ходы. Король проверил. В одном месте они не согласились: Герасим считал, что следовало менять фигуру раньше, Карл предпочитал сохранить её для сопротивления. Они посмотрели оба пути.

Никакого окончательного решения всей человеческой судьбы из этого не возникло.

Но возник ясный спор о том, что лежит перед ними.

Герасиму понравилось, что можно спорить без права на последнее слово.

— Вы продолжите искать возможность остаться здесь? — спросил он после разбора.

Карл посмотрел на него.

— Я продолжу искать возможность действовать в пользу моего государства.

— А если пребывание здесь перестанет её давать?

— Тогда будет другое решение.

Герасим знал, что на практике это окажется сложнее, дольше и хуже сказанного. Но не стал произносить историю как приговор.

Он мог записать ответ короля. А потом сравнить его с решениями, о которых узнает.

Это была работа читателя и автора, а не право путешественника назначить человеку конец.

Когда Карл ушёл, Хольм вернул Герасиму паспорт и телефон.

— Из лагеря всё ещё не выходить.

— Понимаю.

— Твою запись о предупреждении получил. Пусть будет у меня.

Герасим кивнул.

— Я напишу себе ещё одну.

— Хорошо. Только не исправь себя до полной невиновности.

Капитан сказал это почти устало.

Герасим пообещал.

Потом попросил:

— Сообщите Петтеру про лошадь. Он вчера ждал.

— Уже сообщил.

Герасим почувствовал неловкость. Он снова решил, что до его подсказки никто не догадался о простом человеческом деле.

Хольм увидел выражение лица.

— У нас здесь бывает жизнь и без твоих советов, Пешков.

— Начинаю замечать.

Капитан ушёл.

Нильс сел у двери. Эрик некоторое время смотрел на телефон, затем попросил ещё раз показать фотографию в паспорте. Герасим показал.

— Плохо выглядишь, — сказал солдат.

— В дороге лучше не стало.

Эрик впервые рассмеялся.

Ответ записке Герасим начал с чужого примера.

«Дорога закрылась, но груз всё-таки доставили».

Прочитал и зачеркнул.

Не весь груз доставили. Повозку провели дальше, но куда она доехала, он не знал. Лошадь Петтера всё ещё оставалась в саду. Хозяин получил не все деньги.

Вчерашняя работа не нуждалась в красивом завершении, которое он добавит за неё.

Написал:

«Мы провели пустую повозку в обход. Для этого пришлось изменить способ. Мне хочется думать, что остальные дела завершатся хорошо. Пока я этого не знаю».

Ниже:

«Если прежнее решение не работает, я проверю, что именно хочу сохранить: дело, человека или своё вчерашнее объяснение. Сыну скажу, что моё “везде” было ответом до проверки. Потом посмотрю вместе с ним. Если найду опасность, назову её отдельно, а не объявлю опасной всю его будущую жизнь».

Он помолчал.

Добавил:

«Если домой не получится вернуться сегодня, это не даёт мне права превращать окружающих в помехи моей дороге».

Доска стала тёплой.

Герасим поднял голову.

— Нильс.

Солдат сразу встал.

— Что?

— Кажется, сейчас начнётся.

Эрик кинулся к двери.

Нильс стоял рядом с доской. Его взгляд был внимательным, почти испуганным. Он видел, что свеча перестала мерцать вместе с воздухом и вытянулась в длинную неподвижную полоску.

— Ты действительно уйдёшь?

— Думаю, да.

— Домой?

Герасим посмотрел на него.

— Не знаю.

Он больше не хотел придавать этому ответу вид недостатка, который следует скрыть перед другим человеком.

Нильс протянул маленький свёрток.

— Возьми.

Внутри был кусок хлеба и немного еды.

— Ты не знаешь дороги. Поешь, когда сможешь.

Герасим взял.

— Спасибо.

Ему захотелось сказать что-нибудь о возвращении солдата к матери. Доброе пожелание, уверенное обещание, мысль, которая поможет.

Он ничего не знал о дальнейшей судьбе Нильса.

— Надеюсь, письмо дойдёт, — сказал он.

— Я тоже.

Вошёл Карл. Позади него — Хольм и Эрик.

Король остановился у стола.

Посмотрел на доску, на свет, на руку Герасима.

— Что вы сделали?

— Написал, что могу изменить сам.

— И это вас уносит?

— Иногда.

Карл протянул руку, но Герасим сказал быстро:

— Не держитесь. Другого человека она не перенесла. Я не знаю, может ли повредить.

Король остановил руку.

Не из страха — Герасим не имел права решить. Он остановил, услышав предупреждение, в котором на этот раз были наблюдение и предел знания.

— Кто был другой?

— Человек, который тоже хотел выбраться.

— Где он остался?

— Далеко отсюда.

Карл некоторое время смотрел на него.

— Когда увидите русского царя, передайте, что я не считаю дело оконченным.

Герасим понял, что прощание тоже может быть ходом.

— Если увижу, скажу, что вы это сказали, — ответил он.

Король кивнул.

Хольм произнёс:

— Записать.

Он обращался к Эрику.

Герасим исчез прежде, чем солдат нашёл бумагу.

Он оказался в тёплом помещении, где пахло деревом и металлом.

Доска лежала у него на руках. Под крышкой был зажат свёрток Нильса. В кармане находился паспорт. Телефон ударился о ребро стола, когда Герасим попытался поймать равновесие.

Он увидел людей в рабочей одежде. Орудия. Часть большого чертежа. Окно, через которое падал дневной свет.

И человека, который на фоне остальных выглядел так, будто его построили в другом масштабе.

Тот обернулся.

Посмотрел на доску.

— Откуда?

Герасим не стал начинать с будущего.

— Сейчас — от Карла.

Человек прищурился.

— От шведского короля?

— Да.

— С чем?

Герасим поднял доску.

— С шахматами. И с его словами.

В помещении стихли.

Высокий человек подошёл.

— Какие слова?

Герасим посмотрел ему в лицо. Узнал, хотя портреты плохо приготовили к росту, движениям и расстоянию, на котором знаменитый человек способен заговорить с тобой.

— Он сказал, что не считает дело оконченным.

Пётр коротко усмехнулся.

— Это я знаю.

Герасим уже приготовился к следующему вопросу, но царь посмотрел на его руки.

— Что ещё держишь?

— Хлеб.

— Тогда сначала поешь. Потом расскажешь.

Герасим подумал, что история наконец предоставила предложение, с которым он способен согласиться без предварительной проверки.

Он сел на край скамьи.

Под сукном доски появилась новая полоска бумаги.

На ней было написано:

«Здесь уже проиграли. И всё-таки начали заново».

Глава четвёртая. Пётр I или Мерки не подчиняются указам

Глава четвёртая Пётр I или Мерки не подчиняются указам

Москва. Начало 1701 года.

Хлеб был шведский, царь русский, а голод не признавал ни одной из этих подробностей.

Герасим откусил и только тогда понял, как давно не ел спокойно. На острове Святой Елены ему мешала чужая обида. Под Бендерами — собственная подозрительность. Здесь мешать должны были государственные обстоятельства, но Пётр пока велел есть.

Это распоряжение Герасим исполнил без внутренней оппозиции.

Царь стоял у стола. На столе лежали две деревянные детали, лист с чертежом и мерка, потемневшая от рук. У стены дожидались люди. Один держал шапку так, будто её можно было обвинить в происходящем вместо него.

— От Карла, говоришь?

Герасим проглотил.

— Он сказал, что не считает дело оконченным.

Пётр посмотрел на человека с шапкой.

— Это и без посланца видно.

Человек не улыбнулся. Герасим заметил, что здесь шутка царя не требовала веселья. Она требовала правильного выражения лица, а какое считалось правильным, узнавали, по-видимому, опытом.

— Когда сказал? — спросил Пётр.

Герасим задержал хлеб у рта.

До этого он думал, что передал поручение добросовестно. Теперь выяснялось: слова без времени могли означать другое поручение.

— Для меня — недавно.

— Для него?

На свече дрогнул огонёк. За окном скрипнули полозья.

— В тысяча семьсот десятом году.

Человек с шапкой вдруг поднял голову.

Пётр молчал. Затем взял деревянную мерку и медленно положил её обратно.

— А нынче какой?

— Я ещё не спросил.

— Спроси.

— Какой нынче год?

— Тысяча семьсот первый.

Хлеб перестал быть спокойным занятием.

Герасим посмотрел на доску.

Он понял её манеру: она не просто возила его к знаменитым людям. Она ещё и ставила человека в положение, где вчерашняя аккуратность сегодня оказывалась неполной.

Он передал слова Карла. Не присочинил. Не обещал. И всё равно явился к Петру с сообщением из девяти будущих лет, не предупредив об этом заранее.

— Я не служу ему, — сказал Герасим.

— А мне?

— Тоже.

Царь перевёл взгляд на его одежду.

— Это видно.

Герасим хотел объяснить всё сразу: Москву, библиотеку, старую доску, Франклина, остров, лагерь. Но каждый новый человек превращал объяснение в более длинный список причин не верить.

— Могу рассказать, что видел. Не знаю, сможете ли вы проверить.

— Для начала имя.

— Герасим Пешков.

— Откуда родом?

Он назвал свой город, потом Москву, где жил.

— И в Москве такую одежду носят?

— В моей — да.

Пётр посмотрел на рукав, на застёжку, на ботинки. Его интерес был неприятно деловым. Герасим впервые подумал, что царя могло больше заинтересовать, как сделана молния, чем как совершилось перемещение во времени.

Для портала не было понятного применения. Для застёжки имелось.

— Покажи.

Он расстегнул куртку и застегнул снова.

Пётр подался ближе.

— Кто делает?

— Много кто. Я не умею.

— А что умеешь?

Вопрос был обычный. После трёх исторических встреч ответ почему-то стал труднее.

Герасим умел говорить. Писать. Разбирать чужие планы. Играть в шахматы. Ссориться с сыном так, чтобы потом считать спор проявлением заботы.

Из этого набора здесь особенно опасным выглядело первое.

— Считать умею. Читать. Немного в устройстве вещей разбираюсь. Но не в ваших пушках.

Пётр кивнул на стол.

— Тут пока дерево.

Мастерскую Герасим рассмотрел после еды.

Она не походила на торжественную иллюстрацию о начале новой России. У стены сохла грязь, принесённая сапогами. В стружках лежал обломок клина. Возле окна свет был лучше, но холоднее. Человек за верстаком дышал на пальцы прежде, чем взяться за тонкую работу.

Большое дело происходило в помещении, которому тоже требовался ремонт.

Пётр спросил мастера:

— Опять не сходится?

Тот положил на стол вторую деревянную деталь.

— Вторая партия, государь.

Герасим невольно взглянул на шахматы. Здесь словом «партия» называли вещи, за которые можно было отвечать значительно строже.

Мастер пояснил: для повозок и орудийных станков готовили детали. Требовалось, чтобы одни подходили к другим без переделки на каждом месте. Два человека работали по одному листу, но получившиеся расстояния различались. По отдельности работа выглядела добротной. Вместе не собиралась.

— Кто делал?

— Я размечал эту. Федька — другую.

Мальчишка лет восемнадцати стоял у стены. Лицо у него было серое от пыли и ожидания.

— Переделать, — сказал Пётр.

Мастер поклонился.

— Переделываем.

— И не можете?

— Можем. Время уходит.

Пётр провёл ладонью по столу. Герасим заметил царапину у большого пальца. Рука человека, которого он знал по памятникам, выглядела рабочей. Но это не делало её безобидной.

— Время у всех уходит, — сказал царь.

И в мастерской стало совсем тихо.

Герасиму захотелось предложить очевидное: пусть один размечает всё.

Он даже открыл рот.

Потом посмотрел на лежавшие вдоль стены заготовки и закрыл.

Один человек действительно мог размечать всё. Если все были готовы ждать этого человека, а он не заболевал, не ошибался и не спал.

Очевидное решение иногда отличалось от хорошего только тем, что ещё не встретилось с количеством работы.

Герасима отвели в небольшую комнату возле мастерской.

Не посадили в темницу. Просто поставили человека у двери и объяснили, что сам он пока никуда не идёт.

Слово «пока» было в истории самым гибким замком.

Доску оставили с ним после того, как Пётр велел рассмотреть её при свидетелях. Внутри нашли обычные фигуры. Чёрный король потерял немного лака на макушке. Белый конь всё ещё носил своё сломанное ухо. На краю дерева темнели четыре следа чужих пальцев.

Герасим сказал, откуда появились следы.

Пётр не спросил, кто такой Наполеон. Сначала спросил, отчего дерево нагрелось.

— Не знаю.

— А ты держал?

— Да.

— Тебя не обожгло?

— Нет.

— Тогда ты чего не знаешь: отчего греется или отчего тебя не жжёт?

Герасим помолчал.

— И того и другого.

Царь посмотрел на него внимательнее, чем прежде.

Потом ушёл, оставив приказ: пришельца не выпускать, вещей не портить, рассказ записать.

Записывать пришёл худой человек с аккуратно подрезанной бородой. Он представился Саввой.

— Про шведского короля повтори.

Герасим повторил.

Савва поднял глаза.

— Он теперь где?

— Сейчас я не знаю. Я видел его в другом времени.

— Пиши «не знает», — сказал Савва себе.

И записал.

Герасиму понравилось, что на бумаге наконец оказалось честное выражение. Потом он понял, как оно будет выглядеть среди остальных его заявлений.

Человек, прибывший неизвестно откуда, принёс сообщение от неизвестно где находящегося короля о неизвестно когда продолжающемся деле.

В хорошую служебную бумагу это не складывалось.

Савва писал медленно.

Не потому, что плохо умел. Герасим вскоре заметил: он останавливался именно там, где фраза могла стать опаснее сказанного.

— Ты говоришь, бывал у государей?

— У двух правителей. И у одного человека, который помог создать государство.

— У какого?

— Вы его ещё не знаете.

— Опять.

Савва положил перо.

— Ты мне сейчас не весь мир изъясняй. Мне надо, что государь спросит.

— А что спросит?

— Если бы знал, писал бы заранее.

Он сказал это без улыбки. Герасим улыбнулся один.

За стеной продолжали работать. Удар, пауза, два быстрых удара. Скрип. Голос мастера. Иногда человек у двери оборачивался на особенно резкий звук.

— Это Пушечный двор? — спросил Герасим.

— Возле него работа. Не всякое дерево там льют.

— Я понимаю.

— Пока не видно.

Савва продолжил запись.

Герасим попросил назвать месяц. Ответ позволил ему устроить в голове время: начало года, вскоре после зимних распоряжений. Нарва была свежей бедой. Полтава — далёким будущим. Петербурга ещё не существовало.

Он ощутил это последним особенно сильно.

В его жизни город давно стоял. Ездили поезда, проводились конференции, люди жаловались на погоду. Здесь пока не было ни одного из тех мест, на которые он мог бы мысленно сослаться.

Знание будущего впервые стало похоже не на власть, а на отсутствие дома.

— Нарва… — начал он.

Савва остановил перо.

Герасим увидел его взгляд и договорил иначе:

— Здесь многие оттуда вернулись?

— Есть.

— Из мастерских?

— Есть.

— Я не хотел…

— Знаю, — сказал Савва. — Ты всё время не хочешь того, что уже сказал.

К вечеру в комнату заглянул мастер.

Его звали Тимофей. Сначала он посмотрел на шахматы, потом на Герасима.

— Не волшебник?

— Мне всё труднее отвечать на этот вопрос.

— Дерево лечить можешь?

— Нет.

— Хорошо.

Герасим не понял, почему это хорошо.

Тимофей сел у стены. На его кафтане блестела старая капля смолы. Пальцы были толстыми, с трещинами у ногтей. Одну руку он опускал осторожнее другой.

— Федька сказал, ты считать умеешь.

— Умею.

— А чужую работу судить?

— Иногда начинаю раньше, чем понимаю.

Мастер коротко кивнул, будто получил ясную характеристику ремесла.

— Сходишь завтра, глянешь?

— Мне не разрешили выходить.

— В мастерскую разрешат. Государь тебя для того и оставил: посмотреть, годишься ли на что.

Герасим подумал, что под Бендерами его тоже проверяли работой. Но там он носил доски и находил обход. Здесь предстояло стать полезным среди людей, которые знали гораздо больше него о собственном деле.

— Я не специалист.

— Вот и не лезь специалистом. Глянь как умеешь.

Тимофей встал.

— Если ничего не увидишь, скажи сразу. У нас чужая важность время ест хуже мышей.

Утром Москва оказалась белой и совершенно незнакомой.

Герасим видел её через маленькое окно. Дым над крышами, следы саней, людей в одежде, которая зимой казалась убедительнее его собственной. Где-то за строениями звонили. Он попытался определить, где находился, и почти сразу сдался.

Современная Москва была удобной системой ориентиров. Он знал поворот у магазина, лестницу к метро, дом с аптекой. Уберите магазины, метро и этот дом — и человек, который вчера уверенно показывал дорогу, начинает искать север по ощущению собственной потерянности.

В мастерскую его провёл Фёдор.

Мальчишка не смотрел в глаза.

— Ты чего меня спрашивать будешь?

— Покажешь, как делал.

— Уже показывал.

— Тогда ещё раз, если можно.

— Ошибку искать?

Герасим задержался у порога.

Он мог сказать: нет, просто посмотрю. Так было бы мягче. И неправда.

— Да. Но не обязательно твою.

Фёдор посмотрел на него впервые.

— Так не бывает.

— Почему?

— Если мастер смотрит — моя. Если приказный — мастера. Если государь — всех.

Герасим не нашёл быстрого ответа.

В разговоре о пользе обучения обычно не упоминалось, сколько человек в комнате заранее знают, чья окажется польза, а чья — спина.

Фёдор работал аккуратно.

Он отмерил нужное расстояние, поставил отметку, проверил, показал Герасиму. Тимофей повторил на другой заготовке. По отдельности оба результата соответствовали их меркам.

Когда детали положили рядом, стало видно различие.

Небольшое. Именно настолько небольшое, чтобы раздражать сильнее большого. При большой ошибке понятно, что что-то сделано неверно. Здесь всё выглядело почти правильным и не работало.

Герасим взял лист.

На нём были цифры и подписи. Разговор он слышал без усилия, но письмо по-прежнему требовало чтения. Русские буквы помогали; чужие сокращения — нет. Некоторую часть пришлось расспрашивать.

— Ты чем мерил? — спросил он Фёдора.

Мальчишка показал деревянную линейку с насечками.

— А вы?

Тимофей поднял другую.

Герасим положил обе рядом.

Деления не совпали.

Он почувствовал радость. Она была такой быстрой, что он узнал в ней опасность.

Вот решение. Вот глупая причина. Вот сейчас он объяснит людям из прошлого то, что человек из будущего знает со школы.

— Они разные, — сказал Тимофей раньше него.

Герасим замолчал.

— Эта по своему образцу. Та по своему. Федька переводил с листа, где другое деление. У него отдельная помета.

— То есть вы знаете?

— Двадцать лет дерево режу. Две палки рядом класть ещё умею.

Герасим отложил мерки.

Его первое открытие состояло в том, что он открыл известное.

Пётр пришёл в середине работы.

Никто не успел объявить. Просто Фёдор выпрямился, Тимофей перестал двигать рукой, и Герасим понял по чужим телам раньше, чем увидел царя.

— Разобрал?

— Пока нет.

— Долго.

На это существовало много хороших ответов для современного совещания. «Нужно оценить риски». «Необходимо собрать данные». «Провожу первичный анализ».

Здесь все они звучали бы как «пока нет», только длиннее.

Герасим показал мерки и объяснил, что первое предположение оказалось недостаточным.

— Значит, меняйте мерку, — сказал Пётр.

Тимофей наклонил голову.

— Для этой работы можно одну оставить. Но детали уже размечены. Надо понять, какие правильные, а какие переделывать.

— Те, что не сходятся.

— Они друг с другом не сходятся. С чем верно, пока не видим.

Пётр посмотрел на чертёж.

Герасим ожидал гнева. Гнев мог случиться. От этого ожидания слова Тимофея показались ему ещё спокойнее.

Мастер не просил отменить приказ. Он показывал место, где приказ ещё не превращался в действие.

— Образец где? — спросил царь.

Из угла принесли деревянную основу.

Пётр поставил возле неё детали. Одну приложил. Вторую. Отошёл.

— Эту переделать.

Герасим увидел, что Фёдор побледнел.

— Подождите, — сказал он.

Слово получилось громче, чем намерение.

Пётр повернулся.

Герасим слышал собственное сердце.

Ему было сорок шесть. Он взрослый человек, у него было достаточно опыта разговоров с начальством. Сейчас опыт сообщал, что начальство бывает разным и эта разница не исчерпывается табличкой на двери.

— Что?

— Образец тоже стоит проверить.

Пётр поднял брови.

— А кто тебе сказал, что он неверен?

— Никто. Но если мы проверяем детали только им, его ошибка перейдёт во все детали.

Тимофей посмотрел на основу. Потом на Герасима. Не благодарно — внимательно.

— Кто образец делал? — спросил царь.

— Я, государь, — ответил мастер.

В комнате стало холоднее, хотя дверь уже закрыли.

Герасим понял, что его справедливость к мальчишке только что приобрела другой адрес.

Он добавил:

— Это ещё не значит, что мастер ошибся. Просто без проверки мы не узнаем.

— Ты много изъясняешь, чего ещё не значит, — сказал Пётр. — Покажи, что значит.

Герасим подошёл к столу.

И обнаружил, что не знает, как проверить образец.

Он знал принцип. Требовалось дело.

Тимофей помог ему.

Потом Герасим долго вспоминал именно это: человек, чьей работе он только что выразил недоверие, не стал ждать его позора.

— От чего начинали, с того и пойдём, — сказал мастер.

Он попросил принести исходную деталь, для которой готовили новые соединения. Савва отыскал первую запись заказа. Фёдор поставил на стол дополнительные деревянные шаблоны.

Работа перестала выглядеть расследованием одного промаха.

Существовали вещи, с которых снимали размеры. Существовали листы, на которые эти размеры переносили. Существовали люди, которые читали листы. Потом руки, дерево, насечки. На каждом переходе можно было сделать всё честно — и получить не совсем то, что имелось в начале.

Герасим подумал, что обман здесь мог вообще не потребоваться.

Это было почти обидно. Обманщика удобно найти, наказать и почувствовать окончание проблемы. Ошибка без злодея оставляла после себя работу.

Они проверяли долго.

Пётр некоторое время оставался, задавал короткие вопросы, потом ушёл по другим делам. Перед уходом велел не отправлять готовые детали до проверки.

Фёдор выдохнул, когда шаги затихли.

Тимофей сразу сказал:

— Не стой. Давай следующий.

Мальчишка подал.

Отсутствие царя позволило людям дышать свободнее. Работы оно не уменьшило.

Нашли две ошибки.

Одну сделал Фёдор. Он верно перевёл размер в другом месте, но повторил прежнее число на соседней строке. Когда ему показали, он сначала отрицал, потом быстро сказал, что понял, и потянулся забрать лист.

Тимофей удержал.

— Не уноси. Ещё посмотрим.

Вторая ошибка была в образце мастера. При поспешном переносе отметки он начал отсчёт не от того края. Разница получилась малая; когда позже примеряли собственную деталь к собственному образцу, они подтвердили друг друга.

Вещи умеют соглашаться столь же ошибочно, как люди.

Тимофей некоторое время молчал.

Фёдор тоже. На его лице возникло выражение, которое Герасим узнал с неприятной точностью: мальчишка уже примерял свободу, полученную из чужого промаха.

— Значит, моя не хуже! — сказал он.

— Твоя другая, — ответил мастер.

— Но вы же тоже…

— Тоже.

Тимофей положил ладонь на образец.

— Это не исправляет твою.

Герасим смотрел на обоих и вдруг вспомнил сына.

Когда Митя находил ошибку в словах отца, Герасим начинал объяснять, сколько лет прожил и сколько вещей сделал правильно. Когда ошибался Митя, количество прожитых лет неожиданно переставало иметь значение: следовало признать вот этот конкретный промах.

У них существовали две мерки. Снаружи обе назывались справедливостью.

Они не переделали всё к вечеру.

Герасим ожидал, что найденная причина принесёт облегчение. Причина принесла список. Часть деталей требовалось проверить заново. Часть можно было сохранить. Некоторым годилась поправка, другие придётся сделать ещё раз. Записи нужно было исправить так, чтобы старые числа не продолжали жить на следующем листе.

Фёдор сердился молча. Тимофей тоже молчал, но это было другое молчание: мастер считал материал и часы.

Савва пришёл за объяснением.

— Чья ошибка?

— Две, — сказал Герасим.

— Мне не число нужно. Чья?

Тимофей ответил за себя. Фёдор за себя не ответил.

Герасим посмотрел на мальчишку.

Тот стиснул зубы.

— Моя тоже.

Савва записал. Затем спросил, сколько неготового.

После ответа его лицо не изменилось.

— Вчера было готово больше.

— Вчера было посчитано больше, — сказал Тимофей.

— Мне нынче что писать?

Мастер назвал действительное количество.

Савва подержал перо над бумагой. Герасим увидел, как трудно иногда записать уменьшившееся достижение. Увеличение никого не смущает. Уменьшение требует людей, которым можно предъявить причину.

Савва всё-таки написал.

— Государь спросит, откуда вчерашнее.

— Оттуда же, — ответил Тимофей. — Только вчера не проверили.

Ночью Герасим не мог уснуть.

За дверью человек менял позу. По крыше время от времени сыпался снег. В комнате пахло деревом и оставшейся едой.

Он раскрыл доску. Протянул пальцем по тёмным полосам Наполеона, по старому ожогу, по шероховатому краю.

Странствия делали предмет менее нарядным. Так бывает с вещью, которую сначала покупают для красивой жизни, а потом действительно используют.

Под сукном нашлась новая бумажка.

«Чью ошибку тебе легче простить?»

Герасим прочитал дважды.

Первый ответ был удобным: мальчишкину, конечно. Фёдор молод, учится, боится. У Тимофея опыт и ответственность.

Потом он вспомнил, как легко мастер помог проверить собственный образец. И как мальчишка потянулся отнести лист прежде, чем закончили разбор.

Ошибка не сообщала всего характера. Возраст тоже.

Он достал бумагу, которую оставил Савва, и написал два имени.

Под каждым — одно и то же действие: проверить перед повторением.

На доске ничего не изменилось.

Герасим усмехнулся.

— Да понял я, — сказал он дереву. — Ты про меня.

Человек за дверью кашлянул.

— С кем говоришь?

— С вещью.

— Она отвечает?

— Не так, как хотелось бы.

— И люди тоже, — сказал караульный.

Герасим убрал бумагу. Ответ на записку пока не получался. Человек за дверью оказался полезнее большинства готовых афоризмов.

На следующий день Пётр велел принести шахматы.

Герасим вошёл в помещение, где теперь стояли другой стол и две скамьи. На окне лежал небольшой инструмент. В углу — мокрый от снега кафтан. Царь занимался бумагой, которую ему читал человек постарше Саввы.

Герасим ждал.

Имя Виниуса он услышал несколько раз. Вспомнил голландское происхождение, государственные дела, артиллерию, но не стал присоединять обрывок школьной памяти к деловому разговору. По количеству знакомых фамилий он всё ещё выглядел осведомлённее, чем по качеству сведений.

Человек дочитал, получил ответ и ушёл.

Пётр указал на стол.

— Ставь.

Герасим расставил фигуры.

— У Карла играл?

— Да.

— Каков?

— Любил действовать быстро. Но одну партию начал с выхода короля вперёд.

— И выиграл?

— Нет.

Пётр коротко усмехнулся.

Герасим добавил:

— Это одна партия. Он потом защищался иначе.

— Ты его хвалить пришёл?

— Я его описать попытался.

Царь потянул к себе белые фигуры.

— Попробуй меня.

Начали с центральных пешек.

Герасим заметил, что Пётр смотрел на фигуры как на предметы, которыми предстоит работать. Двигал не порывисто, но без нарочитой медлительности. Пальцами ставил точно в середину клетки. Когда получал ответ, иногда сразу тянулся к следующей фигуре, потом останавливал руку.

Герасим отвечал осторожно.

Ему захотелось сыграть какой-нибудь узнаваемый дебют, названием которого он мог бы потом гордиться. Но почти все названия в его голове принадлежали людям, ещё не родившимся. Он решил не делать историю шахмат способом представиться.

Вывел коня. Укрепил центр. Проверил, не оставил ли пешку без защиты.

— Что так тихо? — спросил Пётр.

— Смотрю, куда вы собираетесь.

— Так я ещё не собрался.

— Тогда куда можете.

Царь двинул пешку на фланге.

Герасим снова начал искать сравнение: развитие, выход к морю, пространство. Хорошее сравнение уже стояло у него на языке, а плохой ход — возле пальцев.

Он остановился.

В прошлой главе он едва не проиграл, потому что хотел объяснить человека раньше, чем доску. Второй раз это было бы уже не познавательным опытом, а организацией собственного образования за счёт одних и тех же граблей.

Он посмотрел на незадействованного слона.

И вывел его.

Пётр спросил о вчерашней работе после нескольких ходов.

— Образец неверный?

— В одном месте. И в записи Фёдора ошибка.

— Сколько потеряли?

Герасим назвал то, что они успели посчитать с мастером. Материал, переделка, задержка. Царь слушал, держа ладонь возле ладьи.

— И кто ответит?

— Тимофей сказал за свою часть. Фёдор признал свою.

— Не то спрашиваю.

Герасим поднял глаза.

— Я понимаю.

— Не похоже.

Царь сделал ход.

Герасим ответил только после проверки угрозы.

— Если наказать, это не исправит оставшиеся листы. Сейчас они пометили, где размеры по какой мерке. Но нужно, чтобы следующий человек тоже это увидел.

— Ты мне наказания отменять будешь?

— Нет. Я говорю, что с работой останется после наказания.

Пётр некоторое время молчал.

Герасим почувствовал пот под воротником. Он не был отважным советником, свободно наставляющим власть. Он боялся. При этом страх помогал говорить короче, а не обязательно точнее.

— Значит, мерку одну, — сказал царь.

— Для этой работы — да. И образец сверить с исходным. И старый лист убрать из тех, по которым работают. Если он останется, ошибка вернётся с новым человеком.

Пётр посмотрел на своего коня.

— Тогда напиши им, что сделать.

Герасим хотел отказаться: не его должность, не его ответственность, пусть мастер.

Но он уже предложил.

— Напишу вместе с Тимофеем. Он знает работу.

— Вместе так вместе. Ходи.

Позиция стала тесной.

Белые захватили пространство пешками. Чёрным приходилось выбирать, какие фигуры разменять, чтобы не задохнуться за собственными линиями. Герасим не торопился ломать всё разом: у Петра были удобные поля и незавершённая подготовка.

Незавершённость он заметил первой. Потом понял, что заметить слабость чужого плана приятнее, чем обеспечить условия для собственной атаки.

Его ладья всё ещё стояла в углу.

Он вывел её на открытую линию.

— Зачем потерял ход? — спросил Пётр.

— Чтобы потом не атаковать втроём, когда у меня есть четвёртая фигура.

— А потом дадут?

— Может быть, нет. Поэтому проверил, что вы можете сделать сейчас.

Царь посмотрел на доску дольше обычного.

Герасим ждал. За окном прошёл человек с охапкой поленьев. Поленья закрывали ему лицо. Он остановился, переложил груз, пошёл дальше. Ни одна фигура не могла пожаловаться, что ей тяжело нести себя через весь двор.

Герасим отвернулся от окна.

Пётр выбрал не тот ход, которого он боялся.

Но другой, тоже хороший.

Его замысел потребовал пересмотра.

— У нас после Нарвы… — начал царь и замолчал, проверяя поле для слона.

Герасим не стал заканчивать за него.

Пётр передвинул фигуру.

— Ты говоришь, знаешь после.

— Отрывками.

— Под Нарвой сам был?

— Нет.

— Тогда тебе легче.

В этих словах не было просьбы о сочувствии.

Герасим услышал раздражение человека, которому предлагали потом объяснить его жизнь по готовому результату.

Он знал день поражения, белую метель в школьном рисунке, уступавшую в выучке армию, потерянные орудия. Знал, что Пётр уехал до сражения. Знал, сколько спорят о причинах этого отъезда. Но сведения не складывались в право поставить ему диагноз одним словом.

— Мне многое легче, — сказал Герасим.

Пётр поднял глаза.

— Что же ты всё оговариваешь?

— Потому что несколько раз уже уверенно сказал то, чего не понимал.

— И теперь ни на что не решишься?

Герасим посмотрел на чёрную пешку, которую мог продвинуть с угрозой. Ход был возможен. Он не гарантировал победу.

Он сделал его.

— Решусь. Только это не сделает мой ответ верным заранее.

Пётр усмехнулся.

— От ходов меньше бумаги.

— Иногда больше переделки.

Белые получили две угрозы. Одну могли снять разменом. Для второй нужно было переставить защитника. Пётр выбрал размен, после которого атака Герасима стала менее красивой, но положение белых перестало ухудшаться так быстро.

Герасим огорчился.

И заметил это.

Он хотел, чтобы его хороший замысел дали осуществить. Соперник не был обязан содействовать познавательной красоте.

Пётр встал до окончания партии.

Пришёл человек с бумагой, затем другой. Разговор шёл о доставке металла и работе людей. Герасим сидел, не двигая фигур.

Царь спросил, когда можно получить готовое. Услышал срок. Сказал, что нужно раньше.

Герасим посмотрел в окно.

Двор не ускорился. Дым шёл как прежде. Возница пытался развернуть сани между двумя другими. Работник придерживал воротину. На белой земле чернели следы.

Приказ уже был быстрее мира.

Это не делало приказ бессмысленным. Без него некоторые вещи, возможно, вообще не начали бы. Но расстояние между «начать» и «сделать» не исчезало от громкости.

Пётр заметил его взгляд.

— Что?

— Думаю, какая часть срока — ожидание, а какая сама работа.

Человек с бумагой посмотрел на Герасима так, будто тот задал неприличный вопрос.

— Для чего?

— Если убрать ожидание, можно раньше. Если убрать нужную работу, получится готовое на листе.

Пётр забрал бумагу, быстро просмотрел.

— Слышал? — спросил он человека.

Тот поклонился.

Герасим тут же понял, что общая полезная мысль опять стала чужим дополнительным поручением. Человеку велят объяснить срок. Сам Герасим останется в тепле и будет считать это улучшением.

Он добавил:

— Я могу посмотреть там, где вчера работал. За остальные места не скажу.

Царь махнул рукой.

— Вот там и смотри. Здесь закончим после.

У двери мастерской ждала женщина.

Она держала небольшой узел и спорила с человеком, который не спорил в ответ: просто повторял, что сейчас нельзя.

Герасим узнал эту разновидность разговора. Одному нужно решить дело. Другому нужно закончить разговор. Они пользуются одинаковыми словами и движутся в разные стороны.

— Тимофея мне, — сказала женщина, увидев Фёдора.

— Работает.

— Знаю. Потому здесь.

Мастер вышел.

Женщину звали Дарья. Она принесла еду для мужа, который работал на дворе, и хотела узнать про расчёт. Муж повредил ногу; пока не мог выходить каждый день. По прежней работе деньги ещё не получили. Нужны были дрова и кое-что для дома.

Тимофей сказал, что этим не распоряжается.

Дарья ответила:

— А я тем, что печь стынет, тоже не распоряжаюсь.

Герасим попытался помочь.

— Нужно спросить Савву. Он записывает.

Женщина посмотрела на него.

— Ты думаешь, я первого человека сегодня спрашиваю?

Он замолчал.

Она действительно пришла не с пустым вопросом. У неё была бумага, обещание человека, которого теперь не нашли, и сведения, что сначала нужно подтвердить количество дней. Количество дней мог подтвердить мастер. Мастер не знал, кому именно отнести подтверждение сегодня.

Большая государственная нужда лежала вокруг них деревом и металлом. Малая нужда стояла перед воротами в платке.

Обе были настоящими.

Герасим пошёл искать Савву вместе с Дарьей и караульным.

Караульный, которого звали Степан, сразу объяснил: на улицу не выходить, от него не отставать, в чужие помещения не заходить без спроса.

— Я понял.

— Сразу говоришь, а потом всё иначе выходит.

Дарья впервые чуть улыбнулась.

— Он тебя знает?

— Второй день, — ответил Герасим.

— Хватило.

Савву нашли не сразу. Он разбирал чужие записи, и появление ещё одной не принесло ему радости.

— Мне мастер нужен.

— Он написал.

— Мне не написанное нужно. Разобрать.

— Что именно?

Савва показал цифру. Она выглядела похоже на другую. Подтверждение не устраняло вопроса, сколько дней имелось в виду.

Герасим хотел возмутиться: понятно же по сумме.

Потом увидел сумму.

Она была подсчитана по той самой неясной цифре.

Снова вещь подтверждала другую вещь, потому что обе произошли из одного места.

Он вернулся за Тимофеем.

Мастер раздражённо вытер руки.

— Ты помочь пришёл или меня по двору водить?

— Не могу вместо вас сказать, что вы написали.

— На десять работ один я.

Дарья держала узел у груди. Тимофей посмотрел на неё и пошёл.

Денег они в тот день не получили.

Зато исправили запись, выяснили, кто должен принять подтверждение, и узнали, когда идти снова. Дарья не назвала это победой.

Герасим тоже не стал.

Он дал ей оставшийся кусок еды из свёртка Нильса. Не деньги, не распоряжение, не спасение. То, чем располагал.

Женщина некоторое время смотрела, потом взяла.

— Спасибо.

Ему стало неловко. Еду принёс шведский солдат, который сам не знал, вернётся ли домой. Получила русская женщина, чья семья платила за войну временем, здоровьем и неполученным расчётом. Герасим стоял посередине и почти успел придумать из этого символ.

Дарья спросила, можно ли идти.

Символу нужно было домой до темноты.

Степан проводил её к воротам. Герасим остался в мастерской.

Тимофей снова взялся за работу. Рука у него дрогнула; он остановился, разжал пальцы, подождал.

— Болит? — спросил Герасим.

— Иногда.

— Отчего?

— От руки.

Мастер посмотрел на него и всё-таки пояснил: старая травма. К вечеру хуже. При мелкой работе приходится чаще проверять.

Герасим вспомнил неправильную отметку на образце.

— Это поэтому?

— Не знаю, — ответил Тимофей. — Может, торопился. Может, устал. Ошибка всё равно моя.

Он поправил положение дерева.

— Только если меня ставить на всё до ночи, ещё будет. Хоть каждый раз бей.

В этот вечер Герасим писал вместе с Фёдором.

Не большой проект реформы. Небольшой лист для одной работы: какой образец проверили, какой меркой пользоваться, где старые записи заменены. Тимофей подходил, читал, исправлял. Некоторые красивые слова Герасима выбрасывал сразу.

— «Обеспечить соответствие» — это что делать?

— Проверить по образцу.

— Так и пиши.

— А «последовательность действий»?

— Что сначала, что потом.

Герасим исправил.

Современный язык терял праздничную одежду и обнаруживал, что под ней иногда не было действия.

Фёдор над одной строкой задержался.

— А если образец переменят?

— Тогда новый проверят, — сказал Герасим.

— А мы откуда узнаем?

Он не нашёл ответа сразу.

Тимофей сел рядом. Они придумали простую помету, которую мастер мог ставить на изменённом листе и соответствующем образце. Старый не выбрасывать неизвестно куда, а убрать отдельно, чтобы его не взяли по привычке.

Герасим хотел дописать «ответственный».

Мастер назвал себя. Потом добавил: когда его нет, кому именно идти.

И лист стал полезнее.

Фёдор перечитал.

— Теперь не перепутаю.

— Можешь перепутать, — сказал Тимофей. — Но раньше увидим.

Мальчишка посмотрел на него и не стал спорить.

Пётр прочитал лист на следующий день.

Герасим ожидал разговора о мерах, образцах, сроках. Царь спросил:

— Кто Федьку учил счёту?

Тимофей назвал человека.

— И писать кто?

Последовал другой ответ.

— А дальше учится?

Фёдор стоял возле двери.

— Когда время есть, государь.

Пётр посмотрел на него. Потом на Тимофея.

— Время дай.

Мастер поклонился.

Герасим успел обрадоваться.

Ровно до того места, где понял: время нельзя достать из кладовой, оно уже принадлежит работе. Если мальчишка уйдёт учиться, кто-то должен сделать его часть. Если останется делать всё, обучение будет существовать только в хорошем разговоре.

— Он весь день нужен здесь? — спросил Герасим.

Тимофей посмотрел на него без благодарности.

— Весь.

Пётр нахмурился.

Герасим заставил себя продолжить:

— Тогда надо решить, когда он отходит и кто делает вместо него. Иначе мастер виноват за недоделанное, а Фёдор за невыученное.

Царь шагнул к столу.

— Ты всякому распоряжению ещё одно требуешь?

— Только если первое пока не даёт возможности его исполнить.

Пётр отвернулся к окну. Молчание продолжалось так долго, что Герасим успел пожалеть о точной формулировке.

Потом царь сказал Тимофею договориться о времени с тем, кто распределял людей. Не обещал школу каждому, не отменил нужду в работе. Велел разобрать этот случай.

Тимофей ушёл с новым поручением.

Герасим остался с мыслью, что правильно поставленный вопрос способен помочь и способен сделать чужой день тяжелее. Иногда одновременно.

Разговор об учении продолжился за шахматами.

Пётр не восстановил позицию из памяти. Савва принёс лист, на котором Герасим раньше зарисовал расположение фигур. Несколько мест проверили вместе. Царь поправил одну пешку.

— Здесь стояла.

Герасим вспомнил и согласился.

Он решил не превращать хорошую память на одну позицию в доказательство всего характера. Память была памятью. Власть была властью.

Пётр сделал ход.

Герасим получил возможность размена ферзей. Вчера он хотел сохранить своего для атаки. Сегодня посмотрел иначе: после размена чёрные получали более удобную игру ладьями, а белые могли потерять пешку.

Он предложил размен.

Царь принял.

— Главную убрал, — сказал Пётр.

— Она мне уже мешала больше, чем помогала.

— Сильная фигура мешала?

— Я всё время искал, как ею выиграть. И перестал видеть, как выиграть без неё.

Пётр взял ферзя двумя пальцами, поставил рядом с доской.

— Бывает.

Герасим не спросил, кого царь имел в виду. Иногда самое увлекательное толкование рождается там, где собеседник ничего определённого не сказал.

Он лучше проверил, не потеряет ли своего слона.

Пётр заговорил о школе.

Не той, которую немедленно создаёт добрый герой после умной партии, а о решении, уже принятом без Герасима: учить математическим и навигацким наукам. Нужны люди, которые смогут считать, измерять, вести корабль, строить и понимать сделанное.

Герасим помнил дату указа. Январь тысяча семьсот первого. Впервые дата перестала быть строчкой рядом с реформой и оказалась совсем близко к человеку, который подписал.

Он хотел спросить о Сухаревой башне, но остановился. Не помнил, когда именно туда переместилось училище. Его Москва слишком быстро подставляла будущий адрес вместо нынешнего.

— Вам нужны те, кто умеет повторить правильно, — сказал он.

— И те, кто лучше сделает.

— Это не всегда одни люди.

Пётр посмотрел на него.

— Потому и учить.

Герасим кивнул.

Царь отвечал не как человек, впервые услышавший о пользе образования. Он не нуждался в том, чтобы пришелец объяснил значение арифметики. Ему нужны были ученики, учителя, деньги, дисциплина и результаты, которые не появлялись одновременно с указом.

— Когда у вас так много дел, зачем самому учиться ремеслу? — спросил Герасим.

Пётр сделал ход ладьёй.

— Чтоб меньше врали.

Герасим улыбнулся.

Царь добавил:

— И чтоб понимать, чему учить.

Ответ был хорош. Но Герасим вспомнил: понимание ремесла ещё не позволяло одному человеку знать все места, где другие работают. Даже самая умелая рука не дотягивалась до каждого верстака страны.

Партия изменилась после размена.

Без ферзей доска показалась спокойнее. Спокойствие было обманчивым. Ладьи требовали открытых линий, пешки — защиты, короли получили возможность участвовать, которой раньше лучше было не пользоваться.

Пётр двинул короля ближе к центру.

Герасим вспомнил Карла и вдруг улыбнулся.

— Что?

— Короля вывели. В этот раз полезно.

— А в прошлый?

— Рано. Там ещё фигуры могли его атаковать.

Пётр посмотрел на доску.

— Значит, назад прятать не всегда.

— И вперёд вести не всегда.

— Хороший совет: всегда не всегда.

Герасим рассмеялся. Впервые здесь — без немедленной проверки, насколько это разрешено.

— Поэтому и приходится смотреть на позицию.

Царь тоже чуть улыбнулся.

Потом угроза белой ладьи заставила Герасима переставить короля, и веселье закончилось.

Одинаковый ход в разные моменты мог оказаться глупостью или необходимостью. Именно это мешало составить из исторических личностей удобный список: один осторожный, другой смелый, третий мудрый, четвёртый упрямый.

Люди продолжали делать следующий ход и портили классификацию.

Герасим получил лишнюю пешку.

Не эффектной комбинацией. Пётр отвлёк ладью на активную линию и не успел защитить крайнюю. Герасим взял, потом несколько ходов жалел: его собственная ладья оказалась далеко, а белый король подошёл к важным полям.

Преимущество не означало удобства.

— Ты теперь считаешь, что лучше? — спросил Пётр.

— По пешкам — да.

— А выиграешь?

— Не знаю.

— Всё у тебя так.

Герасим не обиделся. Он действительно слишком часто останавливался на честном незнании, словно дальше уже ничего не требовалось.

Сейчас требовалось рассчитать.

Он увидел: если начать гонку пешек без подготовки, белые успеют создать проходную на другом краю. Если вернуть ладью, придётся отдать часть активности. Красивого продолжения не находилось.

Он вернул ладью.

Пётр кивнул, будто ожидал.

— Отступил.

— Вернул туда, где нужна.

— Слова подобрал.

— Если ход плохой, они его не спасут.

Царь посмотрел ещё раз.

И сыграл сильнее, чем надеялся Герасим.

Они закончили вничью.

К концу партии Герасим израсходовал больше сил, чем хотел показать. Царь не был чудесным шахматным гением, которому покорялись все исторические доски. Делал хорошие ходы, упускал возможности, задавал неудобные вопросы. Герасим тоже.

Последняя пешка, на которую он рассчитывал, не могла пройти без потери ладьи. Попытка выгнать белого короля позволяла тому удержать важное поле. Они проверили два продолжения и согласились остановиться.

Пётр откинулся от стола.

— А Карла ты выиграл.

— Одна партия не сравнивает людей навсегда.

— Ну, нынче сравнила.

Герасим не стал спорить. Царь шутил; превращать каждую шутку в ошибочное обобщение было особым способом остаться без собеседников.

Савва вошёл с очередной бумагой. Герасим начал собирать фигуры.

Пётр остановил его.

— Покажи, где я пешку отдал.

Они вернулись к этому месту по записи.

Герасим указал на ход ладьи. Царь предложил другое продолжение. Проверили. Оказалось, можно было не отдавать пешку, но тогда ладья оставалась пассивнее.

— Значит, не зря, — сказал Пётр.

— Не совсем зря. Но вы потом успели остановить мою пешку.

— А если бы не успел?

— Было бы хуже.

Царь провёл пальцем по линии.

— Вот это запиши.

Герасим записал не слово «ошибка», а условие, при котором решение становилось опасным.

Такой разбор требовал больше места, зато меньше самодовольства.

Под конец Пётр спросил о будущем прямо.

— Город у моря будет?

Герасим поднял голову.

Он понял, что царь не собирался выдавать всё незнакомцу, но уже проверял его на том, что имело значение для самого Петра.

— Будет.

— Наш?

— Будет русский город. Большой.

Пётр смотрел внимательно.

— Где?

Герасим назвал Неву.

Царь не удивился так, как удивляются читатели, узнавшие важную дату. Место не было чудесной подсказкой. Оно существовало и без будущей славы: река, укрепления, чужая власть, военная задача.

— Стоять долго будет?

Герасим подумал о наводнениях, войнах, блокаде, людях. Хороший ответ был длиннее слова «да» и тяжелее, чем хотел услышать человек, начинающий дело.

— В моём времени стоит. Через триста с лишним лет.

Пётр отвернулся к окну.

Герасиму показалось, что он хочет спросить ещё. Царь вместо этого взял бумагу Саввы.

Будущее не избавляло от сегодняшнего письма.

— Ты мне не доказал, — сказал Пётр, не поднимая глаз.

— Не доказал.

— А говоришь.

— Я видел этот город. Но показать вам сейчас не могу.

Пётр кивнул.

— Потому и дела делать надо. С твоим рассказом или без.

На пути в свою комнату Герасим заглянул к Тимофею.

Мастер проверял первую исправленную деталь. Фёдор держал свет ближе. Движения у обоих стали медленнее в начале и быстрее после проверки.

Всё не преобразилось. За стеной ругались, в проходе лежал мешок, который следовало убрать, один человек снова торопил другого. Их маленький лист не отменил устройства эпохи.

Но Фёдор, закончив измерение, показал мерку прежде, чем взял инструмент.

Тимофей сверил.

— Теперь делай.

Герасим постоял у двери.

— Про учение договорились?

Мальчишка хотел ответить, но посмотрел на мастера.

— Пока на два раза, — сказал Тимофей. — Потом видно будет.

— Хорошо.

— Если на работе управимся.

Герасим кивнул. Он больше не пытался превратить ограниченное разрешение в окончательно счастливую судьбу.

— А Дарья?

— Приходила. Бумагу приняли. Что с деньгами — не знаю.

Герасим почувствовал разочарование. Хотелось закончить всё одновременно: детали сошлись, ученик поступил, семья получила деньги, царь усвоил полезную мысль, портал открылся.

Жизнь отказалась участвовать в такой аккуратной сдаче главы.

Он спросил, куда Дарье идти в следующий раз, и записал для себя. Если успеет до ухода, проверит. Если не успеет, хотя бы не напишет, будто помог полностью.

Савва принёс Герасиму его рассказ.

— Читай, где не так.

Тот взял листы.

Некоторые вещи звучали странно. Но странно они звучали и в его собственных словах. Савва не сделал его ни волшебником, ни лжецом. Записал утверждения и отдельно то, что видел сам: появление необычного человека, устройство одежды, рисунок в документе, слова о доске.

— Вы мне верите? — спросил Герасим.

Савва потеребил край бумаги.

— Я знаю, что ты тут. Остальное — как проверить.

— А если не получится?

— Тогда не знаю.

Герасим улыбнулся.

— Вы с царём не всё одинаково пишете?

Савва посмотрел на него резко.

Он сразу исправился:

— Я не про царя. Про записи. Иногда пишут, как хотели сделать, вместо того, что сделали.

— Ты думаешь, мне вчера приятно было готового меньше писать?

— Нет.

— Вот и всё.

Савва забрал лист, который Герасим прочитал.

— Пока большой человек объясняет, как должно быть, маленькому надо найти чернила и написать, как есть. А потом маленького первым и спросят.

Он сказал это без вызова. Как Тимофей говорил про усталую руку: о свойстве работы.

Герасим подумал, что учебник редко оставляет место для того, кто не совершил реформу, а сохранил в бумаге её действительное состояние.

Без такого человека реформа легко становилась уже исполненной на следующий день после замысла.

Ответ доске он написал вечером.

Начал с сына. Не с Петра, не с мастерской, не с двух одинаково неверных деталей.

«Когда Митя ошибается, я требую признать именно эту ошибку. Когда ошибаюсь я, начинаю перечислять, почему вообще заслуживаю доверия».

Он перечитал.

Вспомнил, как год назад сын неправильно рассчитал стоимость материалов. Герасим сказал: «Ты даже этого не можешь». Через неделю сам забыл включить доставку в покупку для дома. Тогда объяснил, что был занят и нормальный человек не обязан помнить всё.

Обе ошибки стоили денег. Одна, по его версии, ещё и доказывала несостоятельность человека.

Он дописал:

«Я не хочу, чтобы сын никогда не ошибался. Я хочу, чтобы его ошибка не задевала мою тревогу. Поэтому иногда наказываю заранее за собственный страх».

После этого пришлось отложить перо.

Доска молчала.

Герасим почувствовал раздражение. Будто выдал признание и имел право на ответную услугу.

Он посмотрел на дверь, за которой Степан сидел на скамье. Человек нёс караул, пока пришелец устанавливал отношения с волшебным деревом. Ему тоже хотелось спать.

Герасим снова взял перо.

«Если вернусь, скажу Мите про “ты даже этого не можешь”. Отдельно от разговора о том, хорош ли его проект. Это была неправильная оценка его самого, а не проверка расчёта. Потом предложу проверить смету вместе. Сначала назову свои пропущенные расходы. Не буду делать из этого услугу, за которую он обязан согласиться со мной».

Доска потеплела.

Герасим тут же позвал Степана.

— Кажется, скоро уйду.

Тот вошёл и посмотрел на доску.

— Куда?

— Не знаю.

— Вот за это и держим.

Герасим рассмеялся, но Степан не шутил. Он велел оставаться на месте и отправил человека за Саввой.

Тепло нарастало медленно.

Герасим успел сложить записи. Отделил лист для мастерской от собственных признаний. Не хотел, чтобы Тимофей получил вместе с порядком проверки деталей подробности его семейного спора.

Полезная инструкция и раскаяние автора вполне могли жить порознь.

Савва пришёл вместе с Петром.

Царь остановился у двери. Затем подошёл ближе и увидел, что свет свечи перестал соответствовать движению воздуха.

Герасим узнал тот же неподвижный огонь, который видел под Бендерами.

— Сейчас? — спросил Пётр.

— Думаю, да.

— Держать нельзя?

— Другому человеку не помогло. Остались ожоги на дереве. Я не знаю, что будет с рукой.

Царь наклонился. Не прикоснулся.

— Фигуры возьми.

Герасим проверил: все лежали внутри. Сломанный конь возле белого короля.

Пётр вдруг сказал:

— Кто тебя держит, тот и посылает?

— Я не знаю, есть ли кто-то.

— А ищешь?

Герасим понял, что за разговорами о характерах почти перестал задавать этот вопрос. Он принимал новое место, новую бумажку, новую задачу. Учился выбирать ход внутри происходящего, но не знал, кто выбрал ему саму игру.

— Начну искать, — сказал он.

До ухода он успел спросить о Дарье.

Савва сказал, что подтверждение теперь принято. Дальше распоряжался другой человек. Обещать за него Савва не стал.

Герасим кивнул.

— Я передал ей еду. Она не получила того, за чем пришла.

— Знаю.

— Если спросит…

— Скажем, что ты ушёл. Без волшебства в расчётной книге.

Свет возле окна дрогнул.

Пётр взял лист мастерской, который Герасим положил отдельно.

— Это останется?

— Да.

— Хорошо.

Герасим хотел сказать что-нибудь напоследок о будущем величии, море, городе, победе. Надёжное прощание с великим человеком просилось в исторический роман почти само.

Но перед ним стоял человек, которому завтра предстояло принимать новые донесения, распоряжаться чужим трудом, ошибаться, исправлять и не всегда исправлять. Его будущее нельзя было заменить торжественным пожеланием.

— Тимофей вечером хуже видит мелкую работу. И рука болит, — сказал Герасим. — Он сам объяснил. Это стоит учитывать, когда ждут ещё готового к ночи.

Пётр посмотрел на него.

— Напомнишь ему, чтоб не брал лишнее?

— Ему трудно не взять то, что требуют.

Царь не ответил.

Герасим вдруг испугался, что исчезнет на последней неловкой фразе. Потом решил, что неловкая хотя бы была определённой.

Пётр повернулся к Савве:

— Посмотри, как им работу разделить.

Это не было обещанием мягкой эпохи. Было одним распоряжением, которое ещё предстояло исполнить.

Тепло перешло в руку.

Герасим уже знал, что следующий звук может принадлежать другому столетию. Но всё равно вздрогнул, когда царь спросил:

— И что на доске теперь?

Он посмотрел на край.

Новая полоска показывалась из-под сукна.

«Ты проверил то, что увидел, или увидел то, что хотел проверить?»

Герасим прочитал вслух.

Пётр усмехнулся.

— Хороша твоя вещь. Ещё и работу задаёт.

— Вы тоже, — сказал Герасим.

Савва закрыл глаза на короткую секунду.

Пётр засмеялся.

Смех был громкий, настоящий, и Герасим не успел обрадоваться, потому что пол ушёл из-под ног.

В новом помещении было холодно иначе.

Не московский мороз, добирающийся через рамы, а сырость камня. На столе лежали стекло, бумага и длинная труба. В открытом окне виднелся кусок неба, тёмного, с несколькими неподвижными точками.

Герасим едва удержал доску.

Мужчина у окна резко обернулся. Лицо, борода, внимательные глаза. Он говорил незнакомыми словами, которые становились понятными в тот же миг, когда доходили до слуха.

— Кто впустил?

— Я не через дверь.

— Все это говорят, когда должны объяснить, через какую.

Герасим посмотрел на трубу.

В голове появилась фамилия.

Он решил, что после двух мерок, неправильного образца и царского вопроса больше не станет опознавать людей как экспонаты.

— Как вас зовут? — спросил он.

Мужчина не ответил.

— А вас?

— Герасим Пешков.

Тот перевёл взгляд на доску.

— Играть пришли?

— Кажется, да. Но сначала хочу узнать, где я.

— Падуя.

— И какой год?

Мужчина назвал тысяча шестьсот десятый.

Герасим тихо выдохнул.

— Галилей?

— Теперь вы знаете достаточно, чтобы объяснить, как попали в мой дом.

Труба лежала между ними. Рядом с нею — лист, на котором вокруг маленького круга были отмечены точки.

Герасим узнал рисунок раньше, чем понял, какое именно наблюдение на нём показано.

И впервые не произнёс готового объяснения.

— Можно посмотреть? — спросил он.

Галилей внимательно всмотрелся в его лицо.

— Смотреть многие хотят. Что вы готовы увидеть?

Глава пятая. Галилей или Четвёртая точка не обязана показываться

Глава пятая Галилей или Четвёртая точка не обязана показываться

Падуя. Январь 1610 года.

Герасим был готов увидеть спутники Юпитера.

Он знал, сколько их нужно увидеть, кто их открыл и почему это важно. В его голове давно имелась хорошая картинка: большая планета и четыре маленьких шара. Шары были разноцветные, чтобы школьник не перепутал. Планета тоже выглядела нарядно и занимала достаточно места, чтобы на ней разместить полосы.

Телескоп не показал ничего.

Сначала Герасим увидел тёмный круг. Потом светлое пятно, которое тут же ушло. Он подался за ним головой, задел трубу, услышал резкое замечание Галилея и отступил.

— Вы смотрите или двигаете?

— Пытаюсь смотреть.

— Пока получается другое.

Учёный поправил направление. Герасим снова наклонился. Пятно появилось, расплылось, на краю возникло что-то цветное. Он моргнул, и мир исчез.

Небо оказалось значительно хуже своего будущего издания.

— Я не вижу, — признался он.

Галилей занял его место, посмотрел, чуть передвинул трубу и отстранился.

— Попробуйте теперь. Не касайтесь её лицом.

Герасим попробовал.

На этот раз светлое пятно удержалось. Рядом были крошечные огоньки. Он с трудом отделил один от сияния планеты, другой от собственной надежды, третий увидел увереннее.

Четвёртого не было.

— Четыре, — сказал он.

Галилей повернулся.

— Где?

Герасим оторвался от окуляра.

— Их четыре.

— Я спросил, где вы увидели четвёртую.

Он посмотрел ещё раз.

Три огонька, пожалуй. Или два и один блик. Светлая точка возле края могла принадлежать чему угодно, включая его глаз. Он не знал, с какой стороны считать, как отличить неясное от несуществующего, какое расстояние здесь считать большим.

Но он знал правильный ответ.

Это и мешало.

— Я не увидел четвёртую, — сказал он.

Галилей придвинул бумагу.

— Нарисуйте, что увидели.

— Сейчас?

— Иначе нарисуете, что вспомнили.

Герасим взял перо. Поставил большой кружок, затем три точки.

Галилей посмотрел на рисунок.

— Эта ближе или дальше?

— Я не уверен.

— Тогда почему на рисунке уверены?

Герасим обвёл точку маленьким знаком вопроса.

Ему стало стыдно. Он прибыл из века, в котором можно было рассмотреть Юпитер на экране телефона, и не сумел честно описать увиденное в чужую трубу.

Телефон, кстати, по-прежнему не включался.

Техника будущего лежала в кармане мёртвым прямоугольником и не участвовала в унижении.

Галилей попросил объясниться после наблюдения.

Не потому, что доверял. Просто промежуток ясного неба имел цену, а незнакомец, по-видимому, никуда не исчезал. По крайней мере пока.

Герасим сидел на стуле, который качался меньше, если не пытаться устроиться удобно. Учёный чертил, сравнивал листы, возвращался к окну. Иногда делал пометку, смысл которой Герасим не мог разобрать.

Речь переходила в понятные слова. Письмо не менялось. Это правило доски становилось всё яснее и всё менее удобным.

Когда облако закрыло нужный участок, Галилей наконец сел напротив.

— Теперь: кто вы?

Герасим рассказал.

Москву назвал. Год назвал. Про библиотеку, Тамару Николаевну и доску рассказал коротко. Последние четыре встречи уложил в несколько предложений, не ожидая, что перечисление правителей и далёких стран сделает рассказ убедительнее.

Галилей слушал с выражением человека, которому принесли устройство неизвестного назначения и слишком много слов вместо чертежа.

— Что я могу проверить?

— Я здесь. Вещи необычные. Остальное — не знаю.

— Необычные вещи не доказывают, что вы пришли из будущего.

— Да.

— Одежду могли изготовить иначе. Речь подготовить. В мой дом попасть, пока я смотрел в окно.

— Я понимаю.

Учёный посмотрел на его рисунок.

— Зато я уже знаю, что вы иногда сообщаете увиденное прежде, чем увидели.

Это доказательство было безупречным.

Герасиму позволили остаться до утра.

Галилей не изображал радушного хозяина, которому встреча с путешественником важнее собственного дела. Он попросил не трогать бумаги, не переставлять инструменты и не подходить к окну, когда труба направлена.

— А доску?

— Вашу можете.

Слово «вашу» Герасим услышал с неожиданным удовольствием. После капитана Хольма и царской проверки вещей это было почти признанием гражданских прав.

В доме оставался молодой помощник, которого звали Лука. Он принёс немного еды, одеяло и несколько вопросов. Вопросы доставались бесплатно и оказались интереснее еды.

— Вы вправду из другого времени?

— Я так понимаю произошедшее.

— Там все так говорят?

— Как?

— Чтобы никто не мог сказать, что вы сказали.

Герасим улыбнулся.

Лука рассматривал застёжку куртки. Герасим показал, как она работает. Молодой человек попробовал сам, сразу прищемил край ткани и с удивлением обнаружил, что будущее тоже способно заедать.

— Значит, не всё готово.

— Совершенно.

— Хорошо.

Герасим посмотрел на него.

— Почему хорошо?

Лука осторожно высвободил ткань.

— А то для нас работы не останется.

Утром Падуя пахла сыростью, дымом и хлебом.

Герасим увидел её из двери, которую ему разрешили открыть, чтобы не чувствовать себя украденным предметом. На улицу одного не выпустили. Здесь это объяснили проще, чем у правителей: он мог заблудиться и привести к дому людей, которым хозяин не хотел давать объяснения.

За порогом шла обычная жизнь. Мужчина нёс корзину, женщина громко звала ребёнка, кто-то спорил о цене. Ни один не остановился посмотреть вверх, где, по словам Герасима, происходило открытие, изменившее мир.

Мир пока покупал хлеб.

Галилей спал недолго. Когда вышел, выглядел сердитым ещё до первого вопроса. Герасим не принял это за оценку собственной личности: недосып имел международный характер и не нуждался в переводе.

— Вы обещали шахматы, — сказал учёный, увидев разложенную доску.

— Я сказал, что, кажется, пришёл играть.

— Для игры вы тоже ждёте доказательства?

Герасим подвинул стул.

— Нет. Садитесь.

Галилей взял чёрную фигуру, повернул в пальцах, поставил на место. Спросил о нескольких правилах. Особенно тщательно выяснил, что они оба понимают под рокировкой и чем закончится отсутствие возможного хода.

Герасим объяснил привычный ему порядок. Они согласились играть по нему.

Игра с людьми из разных эпох требовала сначала договориться о доске, а уже потом доказывать на ней превосходство. Даже там, где названия фигур звучали знакомо, одинаковое слово не обещало одинаковой привычки.

Первую партию Герасим начал хорошо.

По крайней мере так ему показалось. Центр занял, две фигуры вывел, короля приготовился укрыть. Галилей отвечал без театральной сосредоточенности. Иногда спрашивал о дороге, о Москве, о том, что делает Герасим дома.

— Пишу, читаю. Разбираюсь в том, что люди говорят.

— И часто разбираетесь?

— Прежде думал, что часто.

— Это полезная профессия: узнавать, что не разобрался, прежде, чем публиковать.

Герасим посмотрел на его записи.

— Вы тоже собираетесь публиковать?

Галилей не ответил сразу.

— Такие наблюдения нельзя оставлять в комнате.

Он сделал ход конём.

Герасим увидел возможность атаковать. Не выиграть немедленно, а создать неприятность. Он рассчитывал, что соперник станет защищать пешку и уступит ему время для следующего хода.

Соперник пешку не защитил.

Вместо этого вывел фигуру с угрозой.

Герасим замер.

Неожиданный ответ был не особенно глубоким. Его неприятность состояла в том, что он вообще существовал.

Герасим проверил продолжение. Его расчёт рассыпался в двух местах.

Он отступил.

— Вы хотели, чтобы я взял? — спросил Галилей.

— Хотел, чтобы вы защищали.

— А я хотел, чтобы вы перестали мешать моему коню.

Учёный указал на поле.

— Здесь получилось.

К середине партии Герасим уже защищался.

Он несколько раз находил разумные ответы, но каждый разумный ответ чинил ущерб предыдущего красивого решения. Так можно работать очень усердно и всё время становиться хуже.

Лука стоял у двери. Смотрел на доску молча. При одном ходе Галилея чуть двинул головой и тут же замер.

Герасим заметил.

— Вы тоже играете?

— Иногда.

— Что увидели?

Лука посмотрел на хозяина.

Галилей сказал:

— Пусть сам ищет. После покажешь.

Герасим стал искать. Нашёл угрозу своей ладье. Защитил её.

Через два хода потерял слона.

Лука опустил глаза.

— Его? — спросил Герасим.

Молодой человек кивнул.

— Но вы заметили ещё тогда?

— Да.

Герасим почувствовал обиду. На мальчишку, который видел. На Галилея, который не подсказал. На себя обида пришла последней и попыталась расположиться так, чтобы её было не видно.

Он ещё несколько ходов сопротивлялся, затем сдался.

Галилей сразу потянулся к фигурам, чтобы разобрать.

Герасим сказал:

— Я отвлекался на разговор.

Учёный остановился.

— Я тоже.

Разбор оказался неприятнее поражения.

Поражение можно было списать на сырость, бессонницу и необыкновенные обстоятельства. На доске лежала конкретная ошибка, которой погода не касалась.

Галилей восстановил положение перед первой атакой. Герасим показал, что рассчитывал получить.

— А мой другой ответ?

— Не посмотрел.

— Почему?

— Ваше положение после защиты выглядело естественно.

— Для кого?

Герасим улыбнулся криво.

— Для моего плана.

Они проверили три ответа чёрных. Один действительно оставлял белым удобную игру. Другой делал атаку бессмысленной. Третий вынуждал Герасима самому защищаться.

Учёный выбрал в партии третий.

— Значит, замысел плохой, — сказал Герасим.

— Нет. Значит, вы проверили его против удобного ответа.

Галилей переставил коня обратно.

— Может, можно подготовить лучше. Но это уже другой ход.

Лука показал место, где слон терял защиту. Объяснил без злорадства. Герасим всё равно услышал собственный возраст: сорок шесть лет, несколько столетий преимущественного знания, молодому человеку у двери хватило одного взгляда.

— Ты хорошо увидел, — сказал он.

Лука посмотрел на него с настороженным удовольствием.

Герасиму потребовалось отдельное усилие, чтобы не добавить: «Но я ведь разговаривал».

После партии Галилей вернулся к листам.

Герасим помогал раскладывать их в том порядке, который указывал хозяин. Дат он не угадывал. Спрашивал. Несколько цифр разобрал сам, остальные сверял.

На рисунках вокруг Юпитера менялось расположение маленьких огоньков. Менялось их видимое количество. Некоторые были тесно рядом, другие дальше. В одни вечера облака мешали, в другие удавалось смотреть снова.

Первое наблюдение седьмого января показало Галилею три маленькие звезды возле планеты. Он не объявил их сразу спутниками. Сперва счёл неподвижными звёздами и заметил необычное расположение. Следующие наблюдения заставили менять объяснение. Четыре отдельных тела удалось увидеть позднее.

Герасим знал открытие как одно действие: человек навёл трубу и увидел ответ.

На столе лежали вечера, в которых ответа ещё не было.

— Вы не сразу поняли? — спросил он.

Галилей поднял глаза.

— А вы вчера даже с готовым пониманием не сразу увидели.

Герасим усмехнулся.

Учёный снова посмотрел на записи.

— В первый вечер я имел то, что наблюдал. Не то, что наблюдения потом позволили заключить.

Герасим представил себе школьный параграф, в который вернули все промежуточные вечера. Учебник растолстел бы. Зато ученики, возможно, реже считали бы собственное непонимание доказательством отсутствия способностей.

У открытия тоже было время, когда оно не умело быть открытием.

Лука спросил, в чём главное.

Он видел точки уже не впервые, но хотел объяснение, которое можно унести с собой без всей стопки бумаги.

Галилей показал несколько рисунков.

— Они остаются возле Юпитера и меняют положение относительно него. Не стоят на том же месте, как мы сначала предполагали о неподвижных звёздах.

— Значит, вокруг него?

— Наблюдения ведут к этому.

Герасим сказал:

— И получается, что Земля движется вокруг Солнца.

Галилей посмотрел на него.

Герасим уже узнал этот взгляд и сам продолжил:

— Я опять перескочил?

— Между вашим началом и концом есть работа.

Он пояснил, что движение тел вокруг Юпитера снимает важное возражение: у движущейся планеты могут быть собственные сопровождающие тела. Не всё обязано обращаться непосредственно вокруг Земли. Но отдельное наблюдение не решает разом все вопросы о строении мира.

Герасим вспомнил, что некоторые системы могли помещать Землю в неподвижный центр и всё же допускать обращения вокруг других тел. Знал это. Просто удобнее было вынести из наблюдения сразу весь будущий успех.

— Но вы уже склонялись к Копернику, — сказал он.

— Да.

— Тогда вам хотелось, чтобы это подтвердилось.

Галилей поднял одну из записей.

— Хотелось. От желания точка не обязана перейти туда, куда мне нужно.

Во второй половине дня пришёл Бернардо.

Он был хорошо одет, тщательно вытер обувь и прежде всего спросил о трубе. Герасим ожидал учёного противника с нелепыми убеждениями. Бернардо оказался человеком, который хотел понять, за что именно стоит платить.

С небом его связывало пока только любопытство. С дальними предметами на земле — вполне определённая польза. Он слышал о приборах, позволяющих раньше увидеть корабль или рассмотреть человека у дальнего дома, и хотел посмотреть сам.

Галилей устроил трубу у окна. Наземный предмет нашёл быстро, дал гостю взглянуть.

Бернардо отступил.

— Действительно ближе.

Герасим почувствовал торжество, будто он участвовал в создании прибора.

Гость посмотрел снова и задал несколько вопросов: сколько видно вокруг, можно ли быстро навести, насколько трудно держать, хорошо ли работает при плохом свете.

Вопросы были разумными. От этого Герасим слегка разочаровался: побеждать разумные вопросы труднее, чем заранее глупого противника.

Затем Бернардо спросил о точках возле Юпитера.

— А если само стекло их показывает?

Герасим хотел возразить.

Но Галилей сказал:

— Приходите вечером. Проверим, что вы сможете различить.

Гость посмотрел на него с уважением, в котором ещё не было согласия.

— Он вам не верит, — сказал Герасим после ухода.

Галилей рассматривал край линзы.

— Он пока не видел.

— А когда увидит?

— Тогда будет знать, что видел. Насколько сумеет.

Герасим покачал головой.

— В будущем многие рассказы устроены проще. Один показывает. Другой не желает смотреть. Первый прав, второй мешает науке.

Учёный отложил стекло.

— Удобно для первого.

— Вы не сердитесь на сомнение?

— Сердюсь на многое. Это не делает всякое сомнение глупостью.

Он попросил Герасима не стоять между столом и светом.

Пришлось отойти.

Галилей оказался способен сказать разумную вещь и тут же раздражиться из-за тени. Герасиму понравилось это сочетание. Человек, которому оставили недостатки, становился ближе, но не обязательно приятнее.

Он хотел спросить, отчего стекло могли заподозрить, и остановился. Ведь сам постоянно видел в окне отражение лампы, принимал блик за свет на улице, ловил на фотографии кружки, которых возле снимаемого предмета не было.

Улучшение зрения не означало, что всё видимое сразу превращалось в устройство мира.

Прибору тоже требовалось доказать, где он помогает и где обманывает.

Доску Герасим решил исследовать до вечернего наблюдения.

Пётр задал вопрос, который не отпускал: кто его держит и посылает? Франклин раньше спрашивал, кому принадлежала вещь и кто принёс. Теперь Герасим наконец собрался сделать то, что должен был сделать дома в первую ночь.

Он выписал известное.

Доска появилась в библиотеке вместе с книгами. Тамара Николаевна передала ему её после разговора. На первой записке были его инициалы. Текст писали разными почерками. Вещь переносила его с одеждой, бумагами и телефоном; другому человеку попытка удержаться не помогла. Слова чужого решения не открывали обратную дорогу по заказу. После некоторых собственных записей дерево теплело.

На этом он остановился.

Хотел написать: «Доска переносит после честного признания».

Вычеркнул до окончания.

Признаний было больше, чем переносов. Кроме того, он почти всегда писал их после разговора и партии. Не знал, какая часть последовательности имела значение. И не знал, не совпадали ли переносы с чем-то ещё.

Он видел явление несколько раз и уже желал объявить механизм.

Это тоже была четвёртая точка, которую он дорисовал из ожидания.

Галилей подошёл к столу.

— Теперь вы что считаете?

Герасим рассказал.

Учёный посмотрел на доску, на бумагу, на повреждённого коня.

— Вы проверяли, что будет без игры?

— Нет.

— Без записи?

— Нет.

— С другой доской?

— Нет.

— Тогда у вас прежде всего список непроверенного.

Герасим кивнул.

— Если начну проверять, могу исчезнуть до конца.

Галилей подумал.

— Это затрудняет повторение.

— Значительно.

Учёный чуть улыбнулся.

— Но не оправдывает вывод, который вы уже повторяете.

Они рассматривали вещь при дневном свете. Герасим не позволил снимать сукно целиком: оно было старым, могло порваться, а он не знал, к чему приведёт повреждение. Галилей не стал уговаривать. Проверили края, петли, рисунок ожога. Не нашли ни скрытого отделения, ни детали, которую могли уверенно назвать причиной перемещений.

Это не означало, что причины нет.

Это означало, что двое мужчин посмотрели старую деревянную доску и пока ничего не нашли.

Герасим записал именно так.

Фраза выглядела значительно беднее происходящего.

Зато была его размером.

Для первой пробы он написал очевидную правду.

«Сейчас я нахожусь в Падуе и хочу вернуться домой».

Подождал. Доска не изменилась.

Он положил лист под край сукна. Подождал снова.

Лука заглянул в комнату и спросил, что происходит.

— Проверяю одно предположение.

— Сидением?

— В том числе.

— У меня тоже хорошо выходит.

Герасим рассмеялся.

Следующий лист он оставил рядом, а первый убрал. На новом написал другое: «Я ошибся, когда сказал, что вижу четыре точки».

Вещь оставалась холодной.

Ему захотелось придумать, почему. Неполное раскаяние. Недостаточно важная ошибка. Неверное место бумаги. Может быть, надо сначала выиграть. Или проиграть. Или написать не пером, а карандашом, которого не было.

Первые объяснения явились быстрее результатов.

Герасим положил оба листа рядом и записал, что делал, а не почему не получилось.

В дверях стоял Галилей.

— Вы ожидали другого?

— Да.

— Тогда особенно не теряйте эту запись.

Он взял первоначальную записку и положил возле свежих листов.

На обороте «Г. П.» выглядело почти так же, как он сам сейчас написал бы инициалы. Почти — опасное слово. Две буквы позволяли узнать всё что угодно, если заранее хотелось узнать себя.

Герасим написал их ещё несколько раз.

Лука посмотрел.

— Это подпись?

— Может быть.

— Ваша?

— Я пытаюсь понять.

— Вы не знаете своей подписи?

— Свою знаю. Эту я не писал. Насколько помню.

Молодой человек перевернул лист.

— А эти слова можете прочитать?

Герасим прочитал вслух: «Вернуться можно с незаконченной партией. С чужим ответом — нельзя».

Лука помолчал.

— Может, там не про дорогу.

— Про что?

— Не знаю. Я бы спросил того, кто написал.

— Я не знаю, кто написал.

Лука осторожно положил бумагу.

— Тогда хорошо написано. Никому не приходится отвечать, правильно ли вы поняли.

Герасим посмотрел на него.

До этого записки казались ему мудростью, которую он должен догнать. Впервые он увидел в них указания неизвестного человека, который не сообщал ни своего имени, ни условий игры.

Они могли быть полезными.

Но полезность не доказывала доброжелательности того, кто выбрал их именно для него.

Бернардо пришёл раньше, чем открылась нужная часть неба.

Он принёс небольшую собственную трубу. Сказал, что купил через знакомого, и попросил сравнить. Герасим почти увидел будущую сцену: несовершенный прибор не покажет, гость обвинит Галилея, разразится спор.

Бернардо просто протянул вещь.

— Я не знаю, хороша ли.

Галилей посмотрел сквозь неё на предмет за окном. Передвинул, попробовал снова.

— Для неба этой может не хватить.

— А для того дома?

— Для дома хватает.

Гость кивнул.

— Тогда хотя бы купил не всё зря.

Герасим вдруг подумал, сколько времени потратил на воображаемых противников. Реальный человек ещё ничего не сказал, а он уже приготовил за него плохую мысль и хороший ответ на неё.

Галилей попросил Луку подержать вторую трубу. Сам вернулся к своим записям. Бернардо сел рядом с Герасимом.

— Вы тоже учёный?

— Нет.

— Тогда чего здесь?

Герасим посмотрел на доску.

— Хороший вопрос.

Бернардо засмеялся.

— У меня по крайней мере есть вопрос к стеклу. У вас, выходит, к самому себе.

Когда стало можно наблюдать, первым смотрел хозяин.

Потом Бернардо.

Гость пробовал долго. Отступал, возвращался, закрывал другой глаз, менял положение головы. Галилей поправлял направление и всё сильнее раздражался. Возможность смотреть не должна была простаивать, пока человек учился смотреть.

— Есть? — спросил он.

— Светлая планета есть.

— Малые звёзды?

— Одну, пожалуй.

Герасим услышал нетерпение ещё до того, как Галилей заговорил.

— Дальше.

Бернардо наклонился. Потом выпрямился.

— Не могу уверенно сказать.

Учёный посмотрел сам.

— Видны.

Это было правдой о Галилее. Не обязательно о госте.

Герасим понял, что сейчас Бернардо очень легко уступить. Сказать: да, вижу. Тем более хозяин знаменит, уверенность раздражает меньше, чем неумение, а Герасим вчера тоже дорисовал четвёртую.

Гость снова попробовал и сказал:

— Не могу.

Галилей выпрямился резко.

Герасим произнёс:

— Мне вчера тоже было трудно. Я сначала вообще ничего не увидел.

Учёный обернулся.

Герасим понял, что влез не в философский спор. В короткое вечернее время уставшего человека, которому ещё нужно работать.

— Я помогу ему установить голову, если скажете как. Не трогая трубу.

Галилей подождал, потом показал.

Они не добились полного согласия.

Бернардо увидел два небольших огонька увереннее прежнего, ещё один счёл неясным. Герасим тоже посмотрел и нарисовал то, что сумел различить. Галилей сделал свою запись отдельно.

Они не превратили три рисунка в один голосованием.

Герасим предложил подписать каждый. Потом записать, кто пользовался какой трубой и кому помогали с наведением.

Галилей согласился, но попросил не путать это с его собственным журналом. Записи гостей не заменяли сделанных им наблюдений.

Бернардо сравнил рисунки.

— Значит, я вижу хуже.

— Сейчас различили меньше, — сказал Герасим.

— Для меня разница невелика.

— Может оказаться, что научитесь лучше.

— Может оказаться, что глаз такой.

Герасим кивнул.

Он хотел дать человеку надежду как готовый вывод. Тот вернул её в надлежащее место: возможность, которую ещё предстояло проверить.

Галилей направил трубу снова.

Свет у планеты слегка менялся. Герасим не стал говорить, что увиденные точки поменяли положение за эти несколько минут: не мог отделить небольшую разницу от того, что сам в первый раз смотрел плохо.

Честная запись в тот вечер содержала значительно больше затруднений, чем небесных тел.

Бернардо всё-таки спросил о стекле.

— На земле эта труба показывает верно. Откуда знать, что возле яркого света не добавляет чего-то?

Галилей посмотрел на него с усталостью.

— Если добавляет, почему положение меняется от вечера к вечеру?

— Может, вы иначе держали.

Герасим почувствовал знакомое раздражение. Сейчас гостю всё объяснят, а он придумает ещё одно «может» и будет считать, что ничего не установлено.

Но вопрос не был бессмысленным. Возможный оптический обман следовало отличить от реальных тел. Разные положения, повторение, сравнение наблюдений помогали. Одно удачное заглядывание в трубу помогало меньше.

Галилей спросил:

— Что вы согласитесь сделать, чтобы проверить своё предположение?

Бернардо задумался.

И это Герасиму понравилось. «Может быть» впервые получило задачу.

Гость предложил попробовать в другой вечер. Посмотреть в хороший второй прибор, если найдут. Сравнить, что видят люди, которые не слышали заранее, где нужно поставить точку.

— В эту плохую трубу можно не увидеть и то, что существует, — добавил он, подняв свою.

Галилей кивнул.

— Верно.

Бернардо осторожно завернул покупку.

— Я не могу сейчас сказать, что вы открыли. Но не могу сказать, что стекло обманывает.

Герасим услышал в этом ответе гораздо больше работы, чем в собственном первом «четыре».

После ухода гостя Галилей долго молчал.

Потом сказал:

— Вы были довольны.

— Тем, что он не стал изображать увиденное.

— А я потерял время.

Герасим посмотрел на окно. Небо уже затянулось.

— Да.

— Вы можете рассуждать о том, как следовало бы объяснять каждому. Мне ещё наблюдать.

— Я понимаю.

— Пока у вас много понимания, которое другим надо исполнять.

Герасим замолчал.

Галилей поправил листы на столе. В одном месте поставил пометку. Не вычеркнул вечер как бесполезный, но и не объявил помощь гостю частью великого открытия.

— Я помогал не только ему, — сказал Герасим наконец. — Мне хотелось, чтобы вы оценили мой способ разговора.

Учёный посмотрел на него.

— Это мешало помогать?

Герасим подумал.

— Иногда. Я торопился сказать, как правильно. Не спросил, сколько у вас времени.

— Тогда в следующий раз спросите.

Он произнёс это без глубины, которую обычно ждут от великого человека. Как про стул, стоящий в проходе.

Герасиму стало легче именно от простоты. Недостаток можно было исправлять действием, а не составлением окончательного портрета собственной личности.

Галилей не был человеком, которому не требовались ни деньги, ни признание.

Герасим понял это за разговором о будущей книге. Наблюдения нужно подготовить, рисунки привести в порядок, текст отдать в печать. Нужно, чтобы работа дошла до людей, способных её оценить. Желательно раньше, чем о ней будут говорить только с чужих слов.

— Вы боитесь, что другой объявит первым? — спросил Герасим.

Галилей поднял голову.

— Я хочу, чтобы было известно, что сделал я.

Герасим услышал в этом честолюбие и почти приготовился отнести его в раздел человеческих недостатков. Потом вспомнил свои тексты, которые иногда брали без имени автора. Там у него существовало совершенно другое название для того же чувства: справедливость.

Учёный говорил о покровителях. О том, кому отправить книгу. О Медичи.

Герасим знал, что маленькие тела возле Юпитера получат название Медичейских звёзд. Громкое семейное имя отправится туда, где никто из семьи не побывал.

— Значит, и небо помогает искать поддержку, — сказал он.

Галилей усмехнулся.

— Земная жизнь помогает небу дождаться хорошего стекла.

Герасим покачал головой.

Он хотел знать человека, посвятившего себя истине и тем самым освободившегося от бытовых обстоятельств. Перед ним сидел человек, которому обстоятельства не мешали любить истину, но и не исчезали от этой любви.

Не всякая зависимость делала наблюдение ложным.

И не всякое верное наблюдение делало наблюдателя независимым.

Лука спросил, как называется прибор у Герасима в кармане.

Тот показал телефон. Объяснил, что в его времени он умеет хранить тексты, показывать рисунки, передавать голос. Звучало всё более неправдоподобно по мере перечисления.

— А сейчас?

— Сейчас ничего.

Лука взял, взвесил на ладони.

— Тогда сейчас как камень. Только хорошей работы.

Галилей посмотрел на маленькое стекло камеры.

— Там линза?

— Да.

— Для чего?

Герасим попытался объяснить фотографию. Свет, изображение, сохранение. Не стал говорить об устройстве чувствительного элемента: он понимал его значительно хуже, чем произносил соответствующие слова.

— Можно открыть? — спросил учёный.

Герасим помолчал.

Телефон мог никогда больше не включиться. В другом приборе из этого маленького стекла тоже вряд ли получилась бы замена линзе телескопа. Отказать из одного страха потерять привычную вещь было жалко; согласиться, не зная, что они умеют сохранить, — тоже.

— Пока не хочу разбирать. Я не знаю, как собрать обратно. И что именно вам будет полезно.

Галилей вернул.

— Тогда сперва выясните это.

Герасим убрал телефон.

Будущее оказалось не сундуком готовых чудес, а вещью, которую её владелец не умеет объяснить достаточно хорошо для чужой работы.

За второй партией они почти не разговаривали.

Герасим сам попросил. Не потому, что разговор нечестно помогал сопернику, а потому, что хотел проверить более простое объяснение своей первой неудачи: действительно ли мешало внимание к словам.

Галилей согласился.

Лука поставил рядом чаши, чтобы потом не ходить через комнату. Закрыл дверь. Сел в углу с собственной работой.

Герасим играл белыми. На этот раз перед острым ходом посмотрел не только ожидаемый ответ. Нашёл другой, менее удобный. Отказался от замысла и усилил фигуру.

Через несколько ходов выиграл пешку.

Преимущество не было подарком за хорошее поведение. Галилей упустил защиту, Герасим заметил. Позднее белые тоже ошиблись, и преимущество почти исчезло.

В комнате становилось темнее. Огонь освещал фигуры неравномерно. Они переставили доску к свету, сохранив положение.

Чёрный слон потерялся в тени возле пешки. Герасим сначала не учёл его диагональ, потом наклонился и увидел угрозу.

Он не написал бы потом, что эта партия происходила в «чистом пространстве логики». Пространству требовались стул, свет и глаза, которые не устали.

Шахматы отвлекали от мира. Не отменяли условий, в которых играли.

Преимущество вернулось в конце.

Белая пешка прошла достаточно далеко. Галилей сумел организовать сопротивление и задержать её, но не удержать совсем. После нескольких разменов белые получили ферзя, чёрные остались без своей последней пешки.

Лука подошёл ближе.

Герасим уже знал, как заканчивается такое положение. Короля оттеснить к краю, собственным помочь, дать мат. Не требовалось талантливого открытия. Требовалось не испортить известное.

В этом месте ему стало очень спокойно.

Слишком спокойно.

Через несколько ходов чёрный король оказался на a8. Белый стоял на c6, ферзь — на d6. На доске оставались только эти три фигуры. Ходили белые.

Герасим мог завершить дело правильно. Вместо этого решил сначала окончательно лишить чёрного короля свободы.

Поставил ферзя на b6.

Галилей посмотрел.

Лука открыл рот и закрыл.

Герасим улыбнулся.

— Теперь никуда.

— Да, — сказал учёный. — И шаха нет.

Он не протянул руку к королю.

Герасим посмотрел на доску ещё раз.

Улыбка исчезла раньше, чем он нашёл слово.

Получился пат.

Чёрный король на a8 не находился под шахом. На соседние поля идти не мог: b8 бил ферзь с b6, a7 тоже попадало под его удар, b7 контролировали и ферзь, и белый король с c6. Других чёрных фигур не оставалось.

По правилам, о которых они договорились, это была ничья.

Герасим сидел неподвижно.

У него был лишний ферзь. У соперника — голый король. На каждой клетке белая власть выглядела несомненной. Но правила не обещали победу за количество власти.

— Я знаю, что такое пат, — сказал Герасим.

Галилей кивнул.

— Это помогло узнать, что вы сделали.

Лука отвернулся, но плечи выдали смех.

Герасим тоже рассмеялся. Сначала против воли, потом свободнее.

Он проиграл одну партию и не выиграл другую из совершенно разных причин. Первую ошибку хотелось объяснить посторонним разговором. Для второй пришлось бы объявить разговор виновным в том, что он отсутствовал.

— Можно назад? — спросил он.

— Для разбора.

— Да. Для разбора.

Галилей вернул ферзя на d6.

— Что вы хотели получить?

— Полностью ограничить короля.

— Получили.

Герасим посмотрел на фигуру.

— Но это было не то, что нужно для победы.

Они закончили разбор без новой партии.

Герасим попробовал другое положение ферзя. Проверил, оставил ли чёрным ход, не выпустил ли короля слишком далеко, как приблизить своего. Галилей отвечал, иногда выбирал не тот путь, который Герасим ожидал, и снова заставлял считать.

Простейшее окончание вдруг стало достаточно сложным, чтобы научить его скромности без единого нового исторического факта.

— Когда я не знаю, я тревожусь, — сказал Герасим. — А когда знаю, могу перестать смотреть.

— Тогда у вас два разных затруднения.

Герасим кивнул.

Ему хотелось объединить их красивой мыслью. Галилей оставил раздельно. В одном случае требовалось получить сведения. В другом — не заменять сведения воспоминанием о том, что уже умеешь.

Учёный собрал фигуры.

— Теперь к окну.

— Опять наблюдать?

— Если небо позволит.

Он говорил о небе не как о величественной истине, обязанной выйти навстречу исследователю. Как о погоде, которая может испортить хорошо подготовленный вечер.

Герасим встал. Взял чистый лист.

Сегодня он не собирался приносить к трубе четыре заранее готовые точки.

В тот вечер он увидел меньше, чем хотел, и больше, чем прежде.

Не по числу. По уверенности, с которой мог отделить замеченное от дорисованного.

Он занял удобное положение, дождался наведения, не торопился произносить ответ. После наблюдения отступил и нарисовал. Одно расстояние пометил как неточное. В другом месте написал, что различал неустойчиво.

Галилей посмотрел.

— Теперь этот рисунок полезнее.

— Хотя красивее не стал.

— Красоту можно поправить после. Если она не поправит наблюдение.

Лука принёс предыдущие рисунки гостей. Герасим не стал соединять их линиями движения: не имел достаточно точных расстояний и надёжно одинаковых условий. Попросил Галилея объяснить, что можно сравнивать, а что они слишком плохо записали.

Ответ занял время.

Из общего «они меняются» получилась работа: где находился Юпитер, что считали расстоянием, какой стороны придерживались на рисунке, что осталось сомнительным.

Герасим почувствовал удовольствие. Не торжество человека, который знает итог открытия. Удовольствие от одного хорошо сделанного небольшого дела.

Оно было скромнее.

И держалось дольше.

Бернардо прислал записку, что придёт ещё раз.

Не в тот же вечер. У него существовали занятия, не вращавшиеся вокруг Юпитера, и он заранее назвал возможный день. Галилей прочитал, отложил, ничего не обещал за погоду.

Герасим решил написать гостю свой ответ.

Попросил Луку передать слова в понятной тому форме. Сам объяснил, что в первый вечер объявил четыре увиденные точки, хотя различил меньше. Не хотел, чтобы Бернардо сравнивал своё затруднение с чужим уверенным успехом, которого не было.

Лука переспросил:

— Это нужно ему знать?

— Думаю, да. Я там сидел и говорил, как смотреть честно. Он не знал, что сам сначала сказал иначе.

— Можно было просто впредь говорить верно.

— Можно. Но тогда он останется с неверным представлением о том случае.

Молодой человек записал.

Герасим проверил содержание по прочитанному вслух. Изящества языка проверить не мог. Пришлось довериться человеку, который в этом умел больше.

Это доверие не означало отсутствия проверки. Проверял то, что ему доступно, и не изображал знания остального.

Он подписал инициалы.

«Г. П.»

Посмотрел на буквы.

Опять показались похожими на старую записку.

Опять не позволяли ничего доказать.

О будущем Галилей спросил, когда они остались вдвоём.

— Моё наблюдение подтвердят?

— Да.

Герасим ответил уверенно. Это не было полной разгадкой чужой судьбы. Существование четырёх больших спутников Юпитера принадлежало к тому знанию, которое он мог отделить от легенд достаточно надёжно.

— Другие сумеют увидеть?

— Сумеют. Приборы станут лучше. Очень многие будут знать об этих телах.

Галилей посмотрел на трубу.

— И имя сохранят?

— Ваше — да. Сами спутники в моём времени обычно называют иначе.

Учёный поднял глаза.

Герасим пожалел, что ответил слишком быстро. Но не стал придумывать удобное продолжение.

— У вас останется название открытия. И не только этого.

Галилей некоторое время молчал.

Герасим думал о процессе, об отречении, о поздних годах. Готовая трагическая сцена пыталась занять место нынешнего человека. В январе тысяча шестьсот десятого он ещё работал в Падуе, наблюдал, готовил книгу и решал, как сообщить результат.

Он не обязан был весь вечер предчувствовать картину из будущего учебника.

— А жить с этим можно будет? — спросил Галилей.

Герасим не понял сразу.

— С открытием?

— С тем, что приходится доказывать людям, которые заняты другим.

Герасим усмехнулся грустно.

— И в моём времени приходится.

Он всё-таки сказал о трудностях.

Не назвал каждый год и не изложил Галилею весь будущий спор как инструкцию, как его избежать. Помнил слишком мало деталей и слишком хорошо знал, как такой рассказ превращается в приговор.

— Некоторые выводы будут встречать сильное сопротивление. Не только из-за стекла. Вам придётся иметь дело с людьми, у которых есть власть над вашей жизнью.

Галилей посмотрел на него без удивления.

— Это и теперь есть.

— Я понимаю. Но дальше будет серьёзнее.

— Для чего вы мне это говорите?

Герасим задумался.

Он мог назвать заботу. Она была. Мог назвать желание предупредить. Оно тоже было. Но существовало ещё одно намерение: принести важное знание, почувствовать, что не напрасно попал в чужую комнату.

— Чтобы вы не считали подтверждение наблюдений обещанием безопасности. И потому, что мне хочется оказаться полезным тем, что я знаю потом.

Галилей посмотрел на бумаги.

— Тогда отделяйте одно от другого.

Герасим кивнул.

Учёный не попросил рассказать, как достойно вести себя в будущей знаменитой сцене. Он спросил, чем Герасим подтверждает предупреждение. Тот смог лишь назвать события, о которых читал, и предел собственной памяти.

В разговоре осталось много недоказанного.

Герасим впервые не почувствовал необходимости заполнить эти места наставлением.

Ответ новой записке нашёлся утром.

Она появилась под сукном, пока Герасим складывал листы неудачных проб.

«Какое наблюдение заставит тебя передумать?»

Он хотел ответить про Галилея: много ночей, меняющееся положение, повторение другими людьми.

Потом посмотрел на собственный список.

Неудачная попытка уйти после очевидной правды. Неудачная после признания ошибки. Два разных расположения листа. Отдельно — то, что он не сумел увидеть у Юпитера. Отдельно — поражение и пат.

Всё это уже заставляло изменить некоторые мысли. Но главную он держал крепко: доска в конце концов вернёт его, если он достаточно правильно пройдёт задания.

— Мне хочется думать, что у этого есть добрый смысл, — сказал он Галилею.

— Вы можете хотеть.

— А если его нет?

Учёный помолчал.

— Тогда ваше желание не добавит.

Герасим посмотрел на первые слова: «С чужим ответом — нельзя».

Он постепенно научился отвечать за себя. Но всё ещё принимал неизвестного автора за того, кто имел право задавать вопросы.

Это не одно и то же.

Он написал:

«Пока я не знаю, что вызывает переход. Некоторые записи ему предшествовали, но две новые попытки не дали видимого результата. Я сохраню их вместе с удачными. Не стану объявлять каждую неудачу доказательством того, что недостаточно хорошо выполнил неизвестные условия».

Подумал и добавил:

«Когда вернусь в библиотеку, спрошу Тамару Николаевну, кто принёс доску и книги. Посмотрю то, чего не посмотрел в первый вечер. Если не вернусь скоро, буду продолжать записи: когда появились слова, что сделал сам, кто ещё видел изменение».

Доска не нагрелась.

Герасим почувствовал обиду и сразу её записал.

«Мне хочется награды за эту запись. Я не получил её и уже ищу, где ошибся. Это желание, а не наблюдение о доске».

Галилей прочитал услышанное вслух и попросил уточнить одну вещь:

— Что вы называете видимым результатом?

Герасим ответил: нагрев, изменение света, перенос.

— Значит, пишите именно отсутствие того, что проверяли. Вы могли не заметить другое изменение.

Он исправил.

Уточнение не открыло дорогу.

Но это не делало уточнение бесполезным.

Лука попросил помочь убрать комнату.

Герасим согласился. Расчистил стол, отнёс чаши, сложил вещи туда, куда указывали. Старую обёртку хотел выбросить, но молодой человек остановил: на другой стороне была нужная запись.

Они перевернули её.

Герасим вдруг увидел, как легко уничтожается результат чужого вечера. Бумага редко объявляет с лицевой стороны, что на обороте есть работа.

Он отложил обёртку и внимательно пересмотрел то, что собирался убрать.

Среди собственных листов лежал его первый рисунок Юпитера. Четыре точки? Нет. Три и вопрос возле одной. Он ещё тогда остановился после замечания Галилея, но первоначальное слово «четыре» оставалось отдельной ошибкой.

Герасим не переделал рисунок в более уверенный.

Подписал: что различил, в чём сомневался, что сказал до проверки.

Потом подошёл к окну. Трубу не трогал.

Внизу шёл человек с корзиной. Другой поправлял полог над дверью. Небо светлело. Великие открытия снова не мешали обычному дню.

Герасим не знал, сколько времени прошло дома. Сын мог ждать ответа. Мог уже перестать ждать и сердиться. Мог даже написать ещё раз на телефон, который здесь не работал.

Он не мог проверить это сейчас.

Но мог сохранить мысль, которая не требовала сына рядом: если назовёт условия, при которых согласится с его расчётом, ему придётся потом действительно согласиться, когда условия выполнятся. Нельзя после проверки незаметно потребовать ещё одно доказательство лишь потому, что прежняя тревога не прошла.

Это было обещание, неприятно связывавшее руки.

Герасим записал его на отдельном листе.

Тепло он почувствовал, когда собирал фигуры.

Сначала решил, что нагрел ладонью. Посмотрел на руки, на дерево, на окно. Отложил доску, подождал. Тепло не исчезло.

Позвал Галилея.

Учёный подошёл не сразу: заканчивал строку. Герасим вдруг испугался, что исчезнет до того, как другой человек увидит. Закричать хотелось, но он сказал достаточно громко:

— То изменение, о котором я рассказывал. Сейчас.

Галилей отложил перо.

Лука встал у двери.

Пламя свечи вытянулось. Свет возле края доски стал неподвижным, хотя рука Герасима дрожала.

Учёный наклонился, посмотрел с другой стороны, перевёл взгляд на окно. Не произнёс названия явления.

— Что сделали перед этим?

Герасим назвал записи. Работу. Сбор фигур. Времени на точный порядок уже не хватало, но он не стал сокращать его до одного красивого признания.

— Я не знаю, какая часть важна.

— Ваши листы?

— Возьму.

— Все?

Герасим посмотрел на неудачные пробы.

— Все.

Он сложил их вместе. Приложил первоначальную записку, затем рисунки, которые сделал сам. Чужой журнал оставил на столе.

Галилей спросил:

— Вы хотите, чтобы я записал, что видел?

— Да. Но это не обязано подтвердить всё, что я рассказал.

Учёный коротко кивнул.

На старой записке появилась новая строка.

Не вытянулась из-под сукна отдельным листком, а проступила возле инициалов на обороте. Герасим держал бумагу в руках и видел, что раньше в этом месте ничего не было.

«5 / 13. Не удаляй неудачные наблюдения».

Он показал Галилею.

Тот не мог прочитать русские слова. Числа увидел.

— Дробь?

— Может быть, счёт. Я был в пяти местах. Если считать это.

— Тогда запишите, что это вы так поняли.

Герасим усмехнулся.

— У меня уже нет времени.

— Возьмите мысль с собой.

Он вложил записку в доску.

Пять из тринадцати.

Впервые у путешествия появилась величина, которую можно было считать. Но она не сообщала ни того, кто считает, ни того, что ждёт после тринадцати. И число не доказывало, что ему обещали выход.

Герасим почувствовал надежду.

Не стал называть её сведением.

— Бернардо передайте… — начал он и остановился.

Лука сказал:

— Письмо передам. Вы уже написали.

Герасим кивнул.

Не требовалось в последний миг добавлять ещё одно наставление человеку, который сумел честно не увидеть.

Галилей смотрел на исчезающий свет и на Герасима.

— Вы вернётесь?

— Не знаю.

— Если вернётесь, принесите записи.

Герасим хотел пообещать.

Вместо этого сказал:

— Если смогу, принесу.

Учёный немного отступил, освобождая место. Не держал за рукав, не пытался прикоснуться к краю, не считал происходящее доказательством ни своих идей, ни слов пришельца.

Но Герасим не имел права решить, что он ничего такого не подумал. Мог видеть только движение и слышать ответ.

— Галилео, — сказал он вдруг.

Тот поднял глаза.

— Спасибо, что не согласились со мной, когда я назвал четыре.

Галилей посмотрел на трубу.

— Там не было ваших слов. Было то, на что вы смотрели.

Пол перестал держать ноги.

Герасим успел прижать листы к крышке. Последним увидел перо в руке Луки и учёного, который повернулся так, чтобы лучше видеть незнакомое явление.

Даже исчезновение гостя оказалось работой для того, кто оставался.

В следующей комнате пахло бумагой и чем-то сухим, давно лежавшим в коробках.

Герасим задел край стола. Несколько листов съехали. Он прижал их локтем, выронил собственную записку, попытался поймать сразу всё и получил закономерный результат: на пол упала именно та бумага, которой он решил особенно дорожить.

Молодой мужчина у шкафа обернулся.

— Осторожно!

Герасим застыл.

— Я не трону.

— Уже тронули.

Он посмотрел на стол. Коробки, небольшие предметы, записи, рисунок с расходящимися линиями. Ничего из этого нельзя было уверенно определить по одному взгляду. Он больше не собирался узнавать великое открытие прежде, чем спросит, какую именно бумагу задел.

— Где я?

Мужчина ответил, что в Лондоне.

— Какой год?

— Тысяча восемьсот тридцать седьмой. А вы кто?

Герасим назвал себя.

Молодой человек подобрал упавшую записку. Сначала посмотрел на числа, затем на шахматную доску.

— Вы явились с партией?

— С несколькими. И с неудачными наблюдениями.

Мужчина усмехнулся.

— Для них у меня найдётся место.

Герасим попросил его имя.

— Чарльз Дарвин.

Теперь он действительно посмотрел внимательнее.

Перед ним не было старика с огромной белой бородой. Был молодой человек, который ещё собирался понять, что делать с привезённым из путешествия миром.

Доска в руках остывала.

Под сукном показались слова:

«Если всё меняется, почему ты так уверен, что знаешь конечную форму?»

Глава шестая. Дарвин или Лучший для какой погоды

Глава шестая Дарвин или Лучший для какой погоды

Лондон. Осень 1837 года.

Первое, что Герасим сделал в присутствии Дарвина, было совершенно не научным: он попытался поднять с пола три листа одной рукой.

Одной рукой у него получилось поднять два. Третий, задетый пальцами, уполз под шкаф. В другой руке находилась шахматная доска, зажатая так крепко, словно дерево могло убежать раньше бумаги.

— Положите её, — сказал молодой человек.

— Она иногда…

Герасим замолчал. Слово «исчезает» требовало длинного объяснения, а пол — короткого движения.

Он положил доску. Дарвин присел, вытащил лист и вернул его, не заглядывая в записи. На локоть к нему налипла пыль. Пыль великого натуралиста выглядела ровно так же, как пыль человека, который не успел протереть под шкафом.

— Вы через дверь вошли? — спросил Дарвин.

— Нет.

Молодой человек посмотрел на окно. Потом на дверь. Потом снова на гостя.

— Тогда я хотел бы знать как.

Герасиму понравилось, что в Лондоне снова задают этот вопрос. Боялся он другого: ответ уже стал удобной историей. Удобные истории он теперь проверял охотнее, чем раньше, но от этого они не делались менее удобными.

— Я не знаю как. Знаю, что произошло со мной несколько раз. И могу показать записи.

— Покажите сначала, что вы не повредили здесь.

Мир не торопился признавать его путешественником во времени. У мира лежали на столе собственные важные дела.

Адрес оказался на Грейт-Мальборо-стрит. Год — тысяча восемьсот тридцать седьмой. Месяц Дарвин тоже назвал, и Герасим записал его вместе с остальными ответами, стараясь не делать вид, будто всё это знал заранее.

Он знал очень мало.

Был корабль «Бигль». Были острова. Были птицы с разными клювами. Потом появилась книга, которая долго не давала людям согласиться даже о том, с чем именно они не согласны.

Между островами и книгой в голове Герасима находился небольшой аккуратный промежуток. Промежуток заполнялся словом «понял».

Дарвин в этот промежуток не помещался.

Он разбирал присланное, ждал чужих описаний, работал над рассказом о путешествии, писал письма, откладывал их, возвращался к ним. На столе лежала тетрадь, но молодой человек не предложил гостю торжественно прочесть будущую теорию.

— Вы уже открыли? — спросил Герасим и тут же пожалел.

— Что именно?

— То, ради чего…

Дарвин терпеливо ждал окончания.

— Я слишком быстро спросил, — признался Герасим.

— И я пока не могу ответить на такой вопрос.

Он говорил по-английски. Герасим слышал смысл по-русски, как слышал в Падуе. Но надписи на коробках не стали русскими. Часть названий он узнавал, часть не понимал. Дарвин взял одну коробку, прочёл ярлык и переставил подальше от края.

Герасим отступил. У человека, который ещё ничего не успел объяснить гостю, уже имелась причина не доверять его локтям.

Рассказ о доске занял время, которого Дарвин не собирался отдавать незнакомцу.

Он выслушал часть, попросил остановиться, проверил часы и сказал, что должен сегодня выйти. Можно было остаться до его возвращения в другой комнате; трогать коллекции не следовало. Потом он изменил решение и предложил пойти вместе.

— Вы не знаете никого в Лондоне?

— Вас.

— Это не совсем ответ.

Герасим понял. Он знал знаменитое имя, несколько общих сведений и картинку с бородой. Человека, стоявшего рядом, он не знал вовсе.

— Знакомых здесь у меня нет.

Дарвин кивнул.

— Тогда лучше не теряйтесь.

Герасим спросил, можно ли сначала поставить фигуры. Он хотел проверить, изменится ли доска, когда начнётся новая партия. Но в этом желании уже перемешались наблюдение, привычка и просьба хоть ненадолго оказаться в знакомом мире.

— Я не играю в шахматы, — ответил Дарвин.

Герасим посмотрел на него с таким выражением, что молодой человек спросил:

— Это условие знакомства?

— Нет. Просто я думал…

И снова остановился.

Он успел встретить человека, который не соответствовал ожиданиям, всего через несколько минут после перехода. Доска работала быстрее любого курса повышения квалификации.

— Вы полагали, что я должен играть? — уточнил Дарвин.

— Я полагал, что все умные люди играют.

— Тогда вам понадобится другая проверка.

Герасим развернул доску.

Тепла не было. На обороте первоначального листа по-прежнему стояло «5 / 13». Новая записка про конечную форму лежала отдельно. Он аккуратно отметил, что Дарвин пока не сыграл ни одного хода, а переход уже состоялся.

— Вы записываете и мои отказы? — спросил молодой человек.

— Отказы тоже что-нибудь означают.

— Возможно. Но только если вы знаете, от чего отказались.

Герасим поднял голову.

— Вы отказались играть.

— Сейчас. Я собираюсь выйти. И не знаю правил.

Он не потребовал вычеркнуть слово. Просто указал на то, что в слове потерялись обстоятельства.

Герасим дописал строку. Потом спрятал листы во внутреннюю половину доски и застегнул замочек. У замочка была расшатанная скоба. В прежних комнатах он почти не замечал этого; теперь подумал, что потеря записей будет скверным способом доказать собственную внимательность.

Дарвин достал пальто. Герасим помог придержать рукав, хотя помощи не просили, зацепил стол и чуть не столкнул пустую чашку.

— Вы всегда двигаетесь с таким количеством имущества? — спросил Дарвин.

— В последнее время.

— Может быть, ему нужна сумка.

Это была первая практическая рекомендация, которую Герасим получил от будущего автора «Происхождения видов». Он решил не пренебрегать ею только потому, что ожидал более крупного открытия.

Улица пахла мокрой лошадью, углём и городом, который слишком много делал сразу.

Лондон не был старинной открыткой. В нём кричали, ехали, спорили о цене, давили грязь колёсами, закрывали двери перед чьим-нибудь носом. Герасим старался не останавливаться посреди дороги ради наблюдений: предыдущие эпохи уже помогли ему понять, что восхищение историей плохо защищает от повозки.

Дарвин шагал быстро. Потом замедлил шаг и спросил, откуда гость говорит по-английски.

Герасим объяснил, что сам не умеет. Дарвин попросил повторить несколько английских слов. Герасим повторил то, что слышал, и молодой человек задумался.

— Вам кажется, что вы слышите другой язык?

— Мне кажется, что я слышу русский.

— А мне кажется, что вы говорите на моём.

Они остановились возле стены, пропуская людей. Дарвин произнёс незнакомое Герасиму слово и спросил, что оно означает. Смысл дошёл сразу; написать слово гость не мог.

Наблюдение оказалось любопытным. Оно не объясняло механизма.

— Я не дам этому названия после одного разговора, — сказал Дарвин.

Герасим ответил, что в Падуе уже получил похожее предупреждение.

— И всё же пришли сюда с готовым ответом о шахматах.

— Привычки ездят вместе со мной. Без билетов.

Дарвин засмеялся. Смех у него был молодой, быстрый, совсем не тот величественный смех, которым Герасим заранее наделил портрет.

Они шли к женщине, державшей голубей.

Её звали миссис Харрис. Дарвин объяснил, что хочет спросить об изменениях при разведении и о признаках, которые появляются у потомства. Знакомый рекомендовал эту хозяйку, умеющую различать собственных птиц лучше, чем некоторые покупатели различали желания.

Герасим не знал, была ли миссис Харрис знаменита. Решил пока не спрашивать.

Двор нашёлся за тесным проходом. Над ним стояли клетчатые крыши голубятен. Вода стекала по деревянному желобу. Человек лет тридцати чинил защёлку; хозяйка, невысокая женщина с крепкими руками, взяла у него инструмент, показала, где надо подпилить, и вернула.

— Сэм, он должен закрываться снаружи, — сказала она. — Изнутри пусть голуби устраиваются без нас.

Сэм кивнул и занялся защёлкой.

Дарвин представился. Миссис Харрис сначала вытерла ладони, потом пригласила его под навес. Посмотрела на доску в руках Герасима.

— Вам стол нужен?

— Пока нет.

— Тогда поставьте к стене. Здесь всё падает, если долго держать.

Герасим поставил. За один час два человека предложили ему отпустить доску. Оба исходили из физических свойств рук, а не из загадок времени. Это делало советы особенно убедительными.

Миссис Харрис показала птиц.

Некоторые были красивы настолько, что Герасим сразу заподозрил их в профессиональной бесполезности. У одной был странный короткий клюв. У другой пышный хвост. Несколько серых птиц выглядели так обыкновенно, что он почти не посмотрел на них.

— Какая лучшая? — спросил он.

Хозяйка закрыла дверцу.

— Для чего?

— Вообще.

Она посмотрела на Дарвина.

— Ваш знакомый собирается покупать?

— Пока он пытается понять.

— Тогда пусть сначала выберет вопрос.

Герасим не обиделся. Ему понадобилось только небольшое время, чтобы перестать обижаться.

Хозяйка объяснила: один покупатель хочет любоваться птицей, другой — получать определённое потомство, третий — выпускать и ждать возвращения. Ему мало длинной родословной, если голубь остаётся сидеть на соседней крыше. Птица, удобная для одной цели, могла оказаться неудобной для другой.

— А самая сильная?

— В руках? В полёте? После болезни? Вы сегодня много получите, если перестанете складывать все вопросы в одно слово.

Дарвин достал небольшую тетрадь.

Герасим посмотрел на серого голубя. Тот чистил перо и не производил впечатления существа, обеспокоенного местом в общей таблице успеха.

Герасим узнавал эту таблицу.

В ней хорошие дети получали хорошие отметки, хорошие дела приносили деньги, умные люди умели быстро ответить, а хорошее решение не менялось после первого произнесения. Всё было легко сравнивать, пока не спрашивали, что именно сравнивают.

Он хотел, чтобы Митя стал самостоятельным. Но в его собственной голове самостоятельность сына должна была завершиться тем же выводом, к которому пришёл отец. Иначе развитие считалось неправильным.

Дарвин тем временем спрашивал миссис Харрис о паре, от которой вышли неодинаковые птенцы. Хозяйка не называла различие ни чудом, ни порчей породы. Она перечисляла, что видела, какие птицы были родителями, чего ожидала и где ожидание не подтвердилось.

— Вы это записали? — спросил он.

Она принесла потрёпанную книжку.

Герасим успел заметить внутри пятна, числа, мелкие знаки. Читать всё не мог. Хозяйка сама нашла страницу.

— Здесь.

Дарвин наклонился. Он не сделал вид, будто грубоватая книжка становится ценной только после того, как её прочёл учёный. Попросил разрешения переписать нужное и уточнил несколько слов.

Миссис Харрис ответила не на всё.

— Этого я не смотрела, — сказала она. — Теперь вы спрашиваете, а раньше мне незачем было.

Дарвин оставил пробел.

Герасим с облегчением обнаружил: большие идеи могут соседствовать с пустой строкой. Наличие строки ещё не требовало срочно заполнить её собственным воображением.

Покупатель появился, когда хозяйка показывала вторую пару.

Мистер Уорд носил добротные перчатки и говорил так, будто цена уже была обещана ему самой природой. Он заказал двух птиц для сына и хотел, чтобы подарок обладал сразу всеми возможными достоинствами.

— Мне нужны лучшие, миссис Харрис.

Герасим едва не улыбнулся. У покупателя была та же проблема, только с деньгами.

— Вы хотели этих, — сказала хозяйка, указав на голубей с нарядным оперением.

— Я хотел породистых. И чтобы возвращались.

— Возвращению надо учить. К новому месту они должны привыкнуть.

— У других возвращаются.

— К другим местам.

Мистер Уорд снял перчатку и стал объяснять, что человек платит не за будущие сомнения. Сыну обещали замечательную пару, а если птицы улетят, сын сочтёт подарок неудачным.

Хозяйка ответила, что не обещала выпускать их сразу после перевозки. Сэм прекратил подпиливать защёлку и остался возле дверцы.

Дарвин слушал. Герасим тоже слушал, хотя внутри уже составлял красивую примирительную речь. В речи всем предлагалось проявить разумность. Кто должен был оплатить разумность, пока не уточнялось.

— Покажите, что они умеют, — предложил Уорд.

— Сейчас не получится показать вам привычку к будущему дому, — ответила миссис Харрис.

— Покажите, как летят здесь.

Одна птица оставалась в отдельной клетке: хозяйка не хотела выпускать её вместе с остальными. Уорд указал именно на неё. Герасим увидел голубя, перо и уверенного покупателя. Ему показалось, что проще уступить маленькую демонстрацию и закончить спор.

— Если один раз… — начал он.

Хозяйка повернулась.

— Вы знаете эту птицу?

— Нет.

— Тогда не советуйте мне её выпускать.

Герасим почувствовал, что краснеет. Совет вышел из него раньше знания. В Москве он называл такое свойство участием.

Уорд воспользовался заминкой:

— Ваш гость тоже считает…

— Мой гость ничего о ней не знает, — сказала миссис Харрис. — Сейчас он это подтвердил.

Сэм негромко добавил, что голубь недавно плохо ел. Хозяйка ещё наблюдает за ним.

Уорд махнул рукой. Она словно должна была отмахнуть не только возражение, но и состояние птицы.

Дарвин спросил о сроках и признаках. Он не предложил собственного диагноза. Герасим подумал, что именно поэтому ответ Сэма прозвучал подробнее: собеседнику не приходилось пробиваться через готовый диагноз.

Неприятность произошла с другой дверцей.

Сэм поднялся поставить инструмент. Уорд подошёл ближе, отступил от капли с навеса, задел створку локтем. Защёлка, над которой работали, ещё не держала.

Дверь открылась.

Один голубь выскочил, другой замахал крыльями. Миссис Харрис схватила створку. Сэм бросился к проходу. Герасим шагнул наперерез птице и обнаружил, что человек, вооружённый сильным намерением, летает хуже голубя.

Крыло ударило его по рукаву.

Птица поднялась над навесом, описала круг и села на дальнюю крышу.

Вторая осталась внутри.

Хозяйка закрыла дверцу рукой. Уорд посмотрел на небо, будто там следовало немедленно объяснить ошибку обслуживающего персонала.

— Она вернётся? — спросил он.

— Возможно, — сказал Сэм.

— Это не ответ.

— Это то, что я сейчас знаю.

Герасим молчал. Он очень хотел предложить способ поимки. Из способов в его распоряжении находились махать руками, шуметь и надеяться. Два первых мешали третьему.

Миссис Харрис попросила всех отойти от прохода.

Ждать оказалось труднее, чем вмешиваться.

Голубь сидел на крыше. Он не видел внизу сюжет, который обязан был закончиться возвращением. Сэм принёс немного корма, оставил там, где хозяйка указала, и отошёл. Открыли нужный вход. Остальные птицы оставались под присмотром.

— Нельзя её согнать оттуда? — спросил Герасим.

— Можно, — сказала хозяйка. — А дальше?

Он посмотрел на соседние крыши.

Мистер Уорд спросил, сколько времени потребуется. Хозяйка не знала. Он возмутился так, словно отсутствие точного срока было отдельным дефектом голубя.

Дарвин записывал не каждое движение. Несколько раз просто смотрел. Герасим ждал, что наблюдение сделает его спокойнее; вместо этого оно показывало больше вещей, которые он не контролировал.

Голубь перелетел на другое место.

Уорд выругался.

— От этого он не повернёт, — сказал Сэм.

— Я выражаю мнение.

— Это вы можете.

Хозяйка удержала улыбку. Герасим заметил, что Сэм снова взял инструмент и начал чинить защёлку. Ушедшую птицу нельзя было вернуть подпилом дерева. Следующую потерю это могло предотвратить.

С первым дождём голубь скрылся за трубой.

Дождь был мелкий и назойливый. Герасим вдруг вспомнил, что очень давно не стоял просто под дождём в компании людей, которым нечего приказать.

Уорд заявил, что не станет платить за всю пару. Миссис Харрис ответила: о покупке они ещё не договорились окончательно; за птицу, которую он выпустил, вопрос остаётся.

— Выпустил ваш человек. Защёлка была неисправна.

Сэм поставил инструмент.

— Я не открывал.

— Но чинили вы.

Герасим почувствовал знакомое давление. Вот оно: момент, когда можно сказать правильные слова и остаться хорошим для всех. Он уже почти выбрал мягкую фразу «мы все немного виноваты», которая распределяла бы происшествие поровну без особых хлопот.

Но одинаковые доли не соответствовали увиденному.

— Вы задели створку, — сказал он Уорду. — Я видел.

Тот повернулся.

— А вы кинулись на птицу.

— Да. Это могло её напугать. Я не знаю, повлияло ли. Но створку задели вы.

Миссис Харрис попросила Дарвина подтвердить, видел ли он движение. Тот ответил, что услышал створку и повернулся уже после. За Герасимом не последовал. У свидетелей не было обязанности стать одинаковыми ради удобного исхода.

Мистер Уорд ушёл недовольным, оставив свой адрес.

Не заплатил за птицу. Не получил пару. Обещал вернуться, когда хозяйка «разберётся со своим двором». Хозяйка обещала сообщить, если голубь возвратится. Сэм записал его имя и ту часть происшествия, которую видел сам.

Герасим спросил, не надо ли сходить за покупателем и всё объяснить.

— Он слышал, — сказала миссис Харрис.

— Может быть, иначе объяснить.

— Может быть. Но птицу сейчас надо ждать здесь.

Его желание продолжить спор означало бы ещё одного человека в проходе и ещё меньше помощи у голубятни. Герасим остался.

Дарвин предложил хозяйке отложить вопросы. Она разрешила закончить те, для которых не надо открывать клетки. Они сели под навесом. Герасим держал доску на коленях, чтобы она не намокла, и слушал, как миссис Харрис различает два случая: птица не вернулась и птица не умеет возвращаться.

— Это же одно и то же, если нам её не хватает, — сказал он.

— Нам не хватает и птицы, которая заболела. И птицы, которую украли. Для сегодняшней потери одно. Для следующей — нет.

Дарвин попросил повторить несколько подробностей.

Герасим подумал о своих проигрышах. В счёте каждый давал одинаковый ноль. Но лечить усталость изучением дебюта было примерно так же полезно, как ремонтировать голубю желание вернуться новой красивой клеткой.

На обратном пути Дарвин спросил, почему Герасим решил учить его шахматам.

— Я привык встречать людей за доской.

— Вы только что встретили троих без неё.

— За доской проще понять, как человек думает.

— Проще понять, как он играет. Это обязательно одно и то же?

Герасим посмотрел на спутника.

Сказать «нет» было легко после того, как вопрос уже поставлен. Труднее было вспомнить, сколько раз он оценивал человека по одному занятому квадрату. В клубе тихий новичок считался медленным. Человек, который хорошо спорил о политике, считался уверенным шахматистом, пока не ставил ферзя под удар. Дед, долго смотревший на доску, иногда просто не видел поле без очков.

— Не обязательно, — ответил Герасим.

Дарвин кивнул, но не похвалил.

— Если у вас хватит терпения объяснить правила, я могу посмотреть вечером. Недолго.

Герасим оживился.

— Хватит.

— Вы быстро обещаете.

— Я медленнее проверяю, хватило ли.

Дарвин засмеялся. По дороге он остановился возле лавки, чтобы купить бумагу. Герасим помог нести свёрток и вновь обнаружил, что путешествие с великим человеком состоит главным образом из действий, которым великий человек не успел придать величия.

Дома Дарвин сначала занялся письмом.

Герасим сидел в стороне. Пытался разложить собственные записи по времени, но время сопротивлялось. Наполеон стоял раньше Карла в его опыте и позже в истории. Пётр появился после обоих. Галилей открывал спутники после того, как Герасим уже знал, что это спутники. Лист про птиц был новее листа из Падуи, хотя Лондон находился на два века впереди.

Он разделил две последовательности: календарь мест и порядок своих посещений.

Разница не объяснила переходов. Зато убрала одну путаницу.

Дарвин спросил, что он делает.

— Решаю, как расположить прошлое.

— По какому признаку?

— Раньше по тому, как мне удобнее было рассказывать.

Он показал числа. Дарвин не мог прочесть русский текст, но понял расположение дат. Герасим объяснил про пять посещений и про дробь на записке.

— Почему вы считаете, что тринадцать — последнее? — спросил молодой человек.

— Потому что иначе я очень расстроюсь.

Дарвин отложил лист.

— Тогда это сильная причина хотеть. И слабая причина считать.

Герасим занёс возражение. Не потому, что каждое возражение было умным, а потому, что это относилось к тому, чего он действительно не знал.

Урок начался с расстановки.

Герасим показал короля. Потом ферзя. Сказал, что ферзь ходит далеко, а король важнее.

— Значит, важность не связана с подвижностью? — спросил Дарвин.

— Здесь нет.

Он показал ладью, слона и коня. На коне молодой человек задержался. Попросил ещё раз объяснить переход через фигуры. Потом уточнил, нужно ли освобождать промежуточные клетки.

Герасим сказал, что не нужно.

Дарвин передвинул коня верно. Во второй попытке перепутал клетки. Герасим вернул его назад.

— Почти.

— В правилах есть «почти»?

— Нет. Это слово для ученика.

— Тогда скажите, что неверно. Мне будет легче.

Герасим послушался. Слишком быстро добавил шах, мат, пат и превращение пешки. Затем начал объяснять рокировку, понял, что ученик ещё не привык к обычным ходам, и остановился.

— Сначала сыграем просто.

— По каким правилам?

— По тем же. Особенности потом.

Дарвин посмотрел на него.

— Если особенности могут случиться во время игры, лучше скажите до неё.

Герасим вдруг увидел, как выглядит человек, обещающий простой договор, а мелкий шрифт оставляющий на середину.

Пришлось вернуться к объяснению.

Рокировку они разобрали на пустой доске. Герасим перечислил условия. Дарвин попробовал поставить фигуры сам и спросил о клетке под ударом. С взятием на проходе вышло хуже: молодой человек понял перемещение, но попросил объяснить, почему его можно делать только сразу.

— Потому что таково правило.

— А откуда оно?

Герасим знал общее объяснение связи с двойным ходом пешки, но точной истории не помнил. Так и сказал. Разделил знание правила и знание его происхождения.

На это неожиданно ушло меньше времени, чем на попытку выглядеть человеком, знающим всё.

Потом они договорились: партию можно прервать, если объяснения займут слишком много времени; Герасим будет напоминать законность ходов, но не подсказывать полезный выбор без просьбы. Ничья не является поражением. Король не может добровольно войти под удар.

— Хорошо, — сказал Дарвин. — Теперь можно ошибаться внутри известных условий.

Герасим расставил фигуры. Дарвин взял белые.

Доска оставалась холодной.

Герасим даже почувствовал благодарность. Если бы переход случился сейчас, он охотно записал бы «причина — начало партии», хотя давно обещал себе не торопиться. Отсутствие чуда давало возможность закончить обыкновенный урок.

Первую пешку Дарвин передвинул на две клетки.

Герасим ответил. Молодой человек вывел коня, потом захотел переместить слона через собственную пешку. Проверил, спросил, вернул руку.

— Препятствие не позволяет пройти, — напомнил Герасим.

— Я помню. Смотрел на поле, куда хотел попасть.

Это была ошибка, знакомая учителю гораздо лучше, чем ученику. Герасим часто смотрел на итоговую позицию так внимательно, что промежуточные препятствия приобретали статус необязательных.

Он не произнёс этого вслух. Сделал свой ход.

Дарвин оставил фигуру под ударом. Герасим взял её и ощутил приятную маленькую власть. Она возникла так быстро, что он почти успел назвать её доказательством собственного преподавательского таланта.

Молодой человек рассмотрел доску.

— Вы могли сделать это раньше?

— Нет. Сейчас я подвёл вторую фигуру.

— Значит, я проверял старое положение.

Он придвинулся. Запоминал не поражение, а причину, по которой прежняя безопасность перестала работать.

Герасим заметил, что ему хочется быстрее закончить партию. Хотелось не только ради чужого времени: учить было труднее, чем побеждать.

— Пешка может стать ферзём, — напомнил он, когда они обсуждали дальний край доски.

— Дойдя туда?

— Да. Можно выбрать и другую фигуру, кроме короля.

Дарвин взял пешку, покрутил между пальцами и поставил обратно.

— Вы наверняка хотите связать это с тем, чем я занимаюсь.

Герасим засмеялся.

— Собирался.

— Тогда объясните, что связано.

Он начал: маленькая фигура идёт вперёд, меняется, достигает нового…

Остановился на слове «достигает».

Пешка действительно могла хотеть только в его рассказе. Деревянной детали было всё равно. Игрок знал, куда её ведёт. Правило заранее обещало превращение на определённой линии. У птиц миссис Харрис такого края мира не было.

— Наверное, сравнение слишком красивое, — сказал он.

— Красивое можно оставить. Только не поручайте ему объяснять то, чего оно не объясняет.

Дарвин возвратился к позиции.

— А эта пешка вообще дойдёт?

— Сейчас трудно.

— Тогда даже здесь вы сначала рассказали об исходе, а потом посмотрели на дорогу.

Герасим вздохнул. В собственную игру он привёл начинающего. Начинающий немедленно начал учить его слушать свои объяснения.

Партия не стала сенсацией.

Дарвин потерял ещё одну фигуру, защитился от шаха после напоминания и, когда Герасим спросил, хочет ли он продолжать, ответил, что на сегодня достаточно. Учителю было предложено показать, что белые ещё могли сделать.

Герасим показал защиту. Потом вторую. Вторая оказалась хуже первой. Он заметил это не сразу, и молодой человек спросил, почему чёрные не берут пешку.

— Берут, — согласился Герасим. — Этот вариант я плохо проверил.

Поражения никто не отменял. Они отметили, что белые прекращают партию; обсуждение продолжалось отдельно.

— Вы быстро понимаете, — сказал Герасим.

— Я быстро спрашиваю. Вы уже видели, что я понимаю не всё.

Он улыбнулся без вызова. Герасим тоже улыбнулся.

— Я собирался сказать вам приятное.

— Тогда скажите, что вам было приятно объяснять. Если было.

Герасим задумался.

— Иногда. Иногда хотелось, чтобы вы поняли быстрее.

— Мне тоже.

В этой короткой общей досаде они встретились лучше, чем в предполагаемом родстве двух великих умов. Один из умов вообще не был великим, зато мог наконец перестать предъявлять чужому ученику требование выглядеть будущей знаменитостью.

За ужином разговор вернулся к путешествию.

Дарвин рассказал о специалистах, к которым попали коллекции. Назвал Гульда, когда заговорили о птицах; Оуэна — когда речь пошла о костях. Для Герасима это прежде были имена, мелькнувшие где-то рядом с главным. Теперь стало ясно, что за именами стояли глаза, знания, сравнительные ряды и труд, которого у самого путешественника не было.

— Но вы же привезли, — сказал он.

— Привезти и определить — разные работы.

Дарвин не унижал первой. На море она стоила немало усилий. Но и второй не собирался присваивать.

Он объяснил, что птицы, которые казались принадлежащими к разным привычным группам, после внимательного изучения оказались устроены иначе, чем он думал. Герасим вспомнил школьную историю: увидел клювы, сразу всё понял.

— Значит, это случилось не на острове за один день?

Дарвин посмотрел на него с удивлением.

— Что должно было случиться за один день?

Герасим рассказал про свою короткую картинку. Без подробностей будущего механизма, который сам не сумел бы изложить достаточно хорошо.

Молодой человек покачал головой.

— В дороге я задавал не все вопросы, которые стал задавать здесь.

Герасиму понравилась фраза. Он записал смысл своими словами, не выдавая запись за точную речь собеседника. Пока не спросил, можно ли, Дарвин уже начал говорить о том, чего пришлось уточнять после возвращения.

Не всё можно было восстановить.

Когда Герасим спросил о происхождении каждой птицы, Дарвин не предложил вообразить надёжную память там, где не хватало обозначений. Приходилось сверять, обращаться к другим людям, выяснять, какие сведения сохранены у них.

— Но вы же знаете, что хотите доказать, — сказал Герасим.

— Я хочу понять. Пока это не даёт мне права добавлять недостающие места.

Он говорил спокойнее, чем в начале встречи, но усталость уже мешала. Несколько раз тёр глаза. Отложил письмо, которым собирался заняться после ужина.

Герасим заметил и спросил, не пора ли оставить его одного.

Дарвин ответил, что пора.

Ответ не пришлось превращать в обиду. Герасим убрал фигуры, сложил бумаги и ушёл в комнату, которую ему предложили на ночь. Здесь тоже были книги, стул и неудобное место для доски. Не было ничего, похожего на специально подготовленное помещение для исторической миссии.

Он лёг, но долго не мог уснуть.

Представлял Дарвина в учебнике: всё совершено, всё объяснено, места пропусков не видно. Потом представлял человека за стеной, который оставил незаконченные письма, потому что болели глаза.

Из двух изображений второе почему-то сильнее помогало верить в возможность работы.

Утром Герасим сначала проверил доску.

Никакой новой строки. Никакого тепла.

Он попробовал открыть её на столе без фигур. Подождал столько, сколько успел отсчитать ровным дыханием, и записал, что заметного изменения нет. Потом расставил фигуры и повторил ожидание. Значимого отличия не увидел.

Вчерашний отказ Дарвина, вчерашняя партия и вчерашнее признание ошибки также не сопровождались переходом. Это не исключало их участия в неизвестной цепочке. Но уничтожало удобную уверенность: «стоит сыграть, и отправишься дальше».

Герасим взял исходную записку.

Бумага была та же. По крайней мере, видимые пятна и сгибы находились там, где он их запомнил. Он перерисовал расположение строк, затем подумал, что следовало сделать это раньше.

О сожалении тоже можно было написать. От этого прежний лист не становился измеренным задним числом.

Дарвин заглянул в комнату и увидел рисунок.

— Вы ждёте изменения?

— Проверяю, смогу ли его заметить.

Молодой человек посмотрел на доску, затем на лист с изображением.

— Так вы хотя бы будете знать, что сравниваете.

Герасим попросил карандаш. Дарвин принёс. Сначала закончить наблюдение оказалось полезнее, чем немедленно рассказать, какой важный вывод он собирается из него получить.

Записка из Падуи хранила «5 / 13». Герасим переписал строку отдельно и попросил Дарвина посмотреть на сами числа.

Тот подтвердил расположение черт и прочёл цифры. Русские слова подтвердить не мог.

— Если они изменятся, я позову вас.

— Если буду здесь.

Герасим кивнул. Чужой день не мог весь стоять на страже его неизвестного механизма.

Он спросил, знает ли Дарвин мастера, который мог бы осмотреть дерево, не ломая его. Молодой человек мог посоветовать человека, но не ручался, что тот объяснит необычное.

Это был новый шаг. До сих пор Герасим изучал доску так, как изучают гадание: ищут смысл в собственных поступках. Теперь он вспомнил о петлях, клее, сукне, замке и следах инструмента.

Может быть, ничего важного там не найдут. Может быть, найдут то, чего он не узнает сам.

Он решил спросить миссис Харрис о сумке, если они пойдут узнавать о голубе. Жизнь в нескольких столетиях требовала не только внутреннего изменения, но и нормального способа нести вещи.

Дарвин собирался писать. Герасим предложил сходить во двор один. Получил адрес, понял, что не сможет надёжно прочесть его и спросить дорогу по буквам, и попросил показать на схеме повороты.

Самостоятельность началась с признания вполне конкретной несамостоятельности.

Он дошёл не сразу.

Один поворот пропустил. На втором вышел к чужому проходу. Спросил торговку и понял ответ; когда она указала на вывеску, чтение снова подвело. Пришлось попросить показать направление рукой.

Пешеходы не спешили считать его особенным. Это успокаивало и раздражало попеременно.

Во дворе Сэм занимался дверцей. На этот раз она держалась.

— Вернулась? — спросил Герасим.

— Нет.

Миссис Харрис оставила записку соседу, который мог видеть птицу на своём чердаке. Сэм осмотрел доступные места. Они не собирались бродить по всему городу с уверенностью, что голубь обязан сидеть в следующем переулке.

Герасим рассказал, что хочет купить сумку, и спросил, можно ли пока помочь.

Хозяйка предложила перенести сухую подстилку. Работа была не историческая. Зато её можно было закончить без открытия нового закона.

Он перенёс, не рассыпав почти ничего. Последнюю охапку рассыпал и собрал.

Потом Сэм протянул ему мешок из плотной ткани.

— Был для корма. Если вычистить, ваша доска влезет.

Герасим попробовал. Влезла.

Впервые за несколько путешествий руки получили свободное пространство, которого не давало никакое нравственное совершенствование.

Мистер Уорд пришёл ближе к полудню.

На этот раз без перчаток. Сказал, что сын расстроен. Герасим приготовился к новому спору, но покупатель достал листок: мальчик написал вопросы о содержании птиц.

— Вы объясните это ему? — спросил Уорд.

Миссис Харрис взяла лист.

— Если он придёт.

— Я сам передам.

— Передавайте точно. Здесь про выпуск. Я уже объясняла вам, что сразу нельзя.

Уорд посмотрел в сторону.

Герасим увидел, что тот не стал внезапно приятным человеком. По-прежнему ждал, что неудобство исправят другие. Но принёс вопрос сына, а не очередное требование определить лучшего голубя одним словом.

Хозяйка объяснила условия. Уорд попросил отложить оставшуюся птицу до вечера. О потерянной договорились вернуться к разговору отдельно, после поисков и уточнения обстоятельств. Полного согласия не было.

Герасим, который вчера хотел объявить его законченным образцом дурного покупателя, прислушался.

Сэм тихо спросил:

— Вы опять собираетесь судить навсегда?

— Я пока учусь судить на сегодня.

— Тогда сегодня он слушает лучше.

Это было меньше, чем исправление характера. И точнее, чем такое исправление.

Уорд остановился возле прохода.

— Вы вчера сказали, что видели мой локоть.

— Да.

— И что вы сами бросились к птице.

— Да.

— Запишите и это, если станете рассказывать.

Герасим кивнул.

Покупатель ушёл. Хозяйка спросила, что они обсуждали. Герасим повторил и попросил Сэма не убирать его собственное движение из записи.

— Я не видел, чтобы вы открыли, — сказал Сэм.

— Этого не пишите. Напишите, что я шагнул к птице, когда дверца уже была открыта. Если видели.

Тот видел.

Сведения не распределяли ответственность автоматически. Но хотя бы не становились лестницей, по которой каждый взбирается над другим.

Миссис Харрис предложила Герасиму чай. Он взял чашку и спросил, почему она продолжает обсуждать продажу с Уордом.

— Потому что он может купить птицу, — ответила хозяйка. — И может ещё научиться обращаться с ней. Это не означает, что я забыла вчерашнее.

Герасим отпил. В его голове люди слишком часто переходили из категории «надёжный» в категорию «безнадёжный» без промежуточных остановок. Для птиц он только что увидел больше осторожности, чем обычно оставлял собственному сыну.

Дарвин встретил его вопросом о голубе.

Герасим ответил, что не вернулся. Рассказал об Уорде и о мешке. Показал пустые руки с таким удовольствием, что молодой человек рассмеялся.

— Значит, визит всё-таки дал результат.

— Не тот, который ждали.

— Но вы знаете, какой.

Они прошли к мастеру по дереву во второй половине дня. Тот осмотрел замок, петли и край сукна, не разбирая доску. Назвал её старой, ремонтированной, не изготовленной целиком за один раз. По одним следам не определил ни страну, ни точный год. Предложил укрепить скобу.

Герасим согласился, попросив сохранить старую.

Мастер снял её и вернул в бумаге. На замке виднелась царапина, которая могла оказаться буквой, а могла — просто царапиной. Герасим не заставил её стать подписью.

Под сукно не полезли: для этого понадобилось бы отделить приклеенный край. Он пока не хотел менять предмет, о котором слишком мало знал.

Плату внёс Дарвин. Герасим записал сумму как долг, который не знал, когда вернёт. Молодой человек попросил не превращать несколько монет в новую теорию.

— И всё-таки я запишу, — сказал Герасим.

— Тогда запишите, что я не обещал ждать вас в следующем столетии.

Вечером они поставили на доску несколько фигур.

Это не была новая полная партия. Дарвин хотел проверить движение пешки и короля в небольшой позиции. Герасим показывал, как близость короля влияет на возможность пройти, и почему одна и та же лишняя пешка не всякий раз приносит победу.

— Значит, числа недостаточно, — сказал молодой человек.

— Да. Нужны место, очередь хода, препятствия.

Он дал передвинуть короля. Дарвин выбрал законное, но неудачное поле. Герасим ответил, затем восстановил положение и показал другой вариант. На этот раз ученик сам спросил, где окажется чёрный король.

— Вот это вы уже проверили лучше, — сказал Герасим.

Не объявил его прирождённым шахматистом. Не сравнил с Наполеоном. Не сделал из одного удачного уточнения характеристику всей жизни.

Дарвин поставил пешку обратно.

— Вы сегодня объясняете медленнее.

— Думал, вам так легче.

— Легче. Но я мог просто устать меньше.

Герасим улыбнулся.

— Тогда спросим ещё раз, если снова будем играть.

Доска оставалась холодной. Она не наградила его даже за аккуратную формулировку.

Ученик, однако, понял больше. Герасим решил, что этого достаточно для сегодняшнего урока, независимо от мнения дерева.

Когда Дарвин заговорил о видах, Герасим приготовился слушать будущую книгу.

Не услышал её.

Молодой человек обсуждал родство форм, распределение животных, исчезновение одних и существование других. Вопросы приводили к новым вопросам. Некоторые мысли он оставлял без завершения. Другие записывал так, словно сам хотел поспорить с написанным позже.

Герасим спросил, почему нельзя просто составить ряд от простого к сложному.

Дарвин повернул тетрадь. Показал ветвление.

Герасим не прочёл запись. Увидел линии, которых было достаточно, чтобы заметить: это не лестница с назначенной верхней площадкой.

— Тогда кто наверху? — спросил он.

— Вы опять хотите сначала выбрать лучшего?

Вопрос вернул голубя и пышный хвост. Но Герасим не собирался делать из птиц окончательную картину природы: там хозяйка выбирала пары ради своих целей. В её руках был замысел. Именно наличие замысла приходилось отдельно учитывать.

— Хозяйка хочет определённую птицу, — сказал он.

— Да.

— А когда никто не выбирает заранее, нельзя объяснить всё её способом.

Дарвин кивнул.

Он ещё искал объяснение. Герасим, знавший название будущего, впервые сумел не принять своё знание названия за владение всей мыслью.

— Мне кажется, вы будете долго работать, — сказал Герасим.

— Мне тоже.

— Очень долго.

Дарвин посмотрел на него.

— Вы хотите сообщить дату?

Герасим задумался. Он мог назвать год выхода «Происхождения видов». Мог рассказать, что имя станет известно. Мог сделать это так, чтобы молодой человек сразу начал соотносить свои ближайшие дела с чужим готовым концом.

А мог сначала спросить.

— Вы хотите её услышать?

Дарвин не ответил мгновенно.

— Я хотел бы знать, что мои вопросы стоят работы. Но не уверен, что ваша дата это покажет.

Он не обязан был верить рассказу о времени. Даже увиденная необычная речь не удостоверяла содержимого будущего учебника.

Герасим сказал, что книга о происхождении видов будет очень важной. Подробностей, которых не мог проверить, добавлять не стал. Дату записал на отдельном листе по просьбе собеседника. Тот убрал лист, не прочитав.

— Если решу посмотреть, — сказал он.

Герасим почувствовал, как трудно отдать человеку сведения и не потребовать немедленной реакции. Он ждал удивления, благодарности, большого исторического мгновения. Получил сложенный лист.

Чужое внимание не превращалось в его собственность только потому, что принесённое казалось важным.

Поздно вечером пришёл Сэм.

Голубь нашёлся на чердаке у соседей. Он не вернулся в голубятню сам. Сосед заметил птицу, прочёл оставленное сообщение, позвал хозяйку. Они забрали её осторожно, не устраивая нового полёта ради доказательства способности возвращаться.

— Значит, вернулся! — обрадовался Герасим.

— Нашли, — поправил Сэм.

Разница не уменьшала радости. Но она мешала окончить день выводом, что всё всегда возвращается, если подождать достаточно правильно.

Миссис Харрис просила сообщить Дарвину. Птицу осмотрят утром; продажа этой пары пока откладывается. Уорд получил сообщение тоже. На вопрос об оплате ещё придётся отвечать, и Сэм не пришёл объявлять победу хозяйки над дурным характером.

Дарвин поблагодарил его и записал подробность. Герасим спросил, что помогло найти.

— Сосед знал, что ищем, — ответил Сэм. — И у него был ключ от своего чердака.

Так выглядела стратегия, когда она переставала звучать в торжественной речи. Нужному человеку вовремя сказали про конкретную пропажу. У нужного человека оказалось средство открыть конкретную дверь.

Герасим решил не уменьшать это до фразы «всё хорошо закончилось».

После ухода Сэма он написал Мите письмо.

Не для передачи: передавать было некому. Для того, чтобы проверить слова, которые пока произносил только про себя.

Начал с привычного: «Я хочу, чтобы ты вырос человеком…»

Зачеркнул продолжение.

Он знал, что хочет видеть сына здоровым, честным, способным отвечать за поступки. Но дальше незаметно добавлял любимые способы жить, зарабатывать, выбирать друзей, распределять время. В итоге самостоятельный взрослый получался очень похожим на самого Герасима, только обязанным избегать его ошибок.

С такой заявкой даже голубя пришлось бы долго дорабатывать.

Он написал: «Я хочу разобраться с твоей мастерской. Я заранее испугался расходов и говорил так, словно уже проверил всё. Я не проверил. Составим расчёт вместе. Если он не сойдётся, будем искать, что поменять. Если сойдётся, я постараюсь не изобрести новый запрет только потому, что ещё тревожусь».

Прочёл.

Слово «постараюсь» оставляло дверь слишком широкой. Он не стал заменять его героическим обещанием никогда не бояться. Дописал действие: прежде чем требовать новое условие, назвать вслух, чего именно не хватало в прежнем.

Это можно было проверить в разговоре.

Потом добавил: «Ты не обязан стать моей улучшенной копией».

Копия, подумал Герасим, наверняка пошла бы в шахматный клуб и объясняла новичку слишком быстро. Мир и без того неплохо справлялся с повторением его недостатков.

Дарвин увидел письмо, но читать не попросил.

Герасим сам рассказал смысл. Молодой человек слушал, держа пальцы на закрытой тетради.

— У вас есть дети? — спросил Герасим, хотя примерно знал, что нет.

— Нет.

Он понял, что опять едва не потребовал от собеседника мудрости из ещё не наступившего возраста. Перед ним был человек моложе него, занятой работой, без тех семейных событий, которые Герасим успел мысленно включить в цельный портрет.

— Тогда я не буду просить вас оценивать, как мне говорить с сыном.

— Могу спросить, чего сын хотел бы от разговора.

— Чтобы я послушал.

— Он так сказал?

Герасим помолчал.

Митя говорил не совсем это. Прислал сообщение про мастерскую. Просил посмотреть расчёт. Герасим не знал, хотел ли он длинного объяснения отцовского внутреннего роста.

— Он хотел, чтобы я посмотрел, — ответил он.

— Тогда с этого можно начать.

Герасим сложил письмо. Оно было нужно ему, но сыну сначала требовалось другое действие. Две потребности не мешали друг другу, пока отец не выдавал собственную за единственную.

На доске что-то изменилось, когда он убирал листы.

Тепла ещё не было. Зато исходная записка сдвинулась внутри: её край выступал возле замочка, хотя Герасим положил её под рисунки. Он не мог уверенно утверждать, что не задел бумагу рукой.

Позвал Дарвина.

Показал прежний рисунок расположения строк и настоящий лист.

Числа оставались «5 / 13».

— Я пока не вижу отличия, — сказал молодой человек.

Герасим согласился. Развернул другую бумагу и нашёл собственную запись о скобе. Под старым кусочком металла лежала узкая полоска, которой раньше он не заметил.

Она могла застрять там давно. Могла выпасть при ремонте. Могла появиться сейчас.

На ней по-русски было написано: «Семёну Аркадьевичу. Передать вместе с книгами».

Герасим перестал дышать на несколько мгновений.

Имя было из его жизни. Не из общей истории человечества. Семён Аркадьевич играл с ним в московском клубе, ворчал на поспешность, поправлял очки. Доску принесла Тамара Николаевна с книгами. Герасим раньше не выяснил, кто ей передал.

Он сел.

— Что вы прочли? — спросил Дарвин.

Герасим объяснил. Пришлось начать не с великих людей, а с обыкновенного знакомого, у которого тоже следовало спросить имя полностью и откуда у него вещи.

Дарвин попросил не соединять находку и вывод одним движением.

Герасим разложил бумаги.

Вот прежняя записка. Вот новая полоска. Вот старая скоба, возвращённая мастером. Он не видел полоски до ремонта, но не осматривал крепление достаточно внимательно. Значит, время её появления не установлено.

Слова он прочёл. Дарвин подтвердить чтение не мог.

Семён Аркадьевич мог быть тем человеком, которого Герасим знал. Имя и отчество допускали совпадение. Надпись не говорила, кто отправитель. И не доказывала, что Семён всё знает о доске.

Радость от конкретного следа оставалась. Ей не пришлось превращаться в доказанное обвинение.

— Когда вернусь, спрошу, — сказал Герасим.

— У кого сначала?

— У Тамары Николаевны. Она её передала мне. Потом у него.

— Вы можете записать сами вопросы.

Герасим написал: кто принёс книги и доску; были ли они вместе; кому предназначались; видела ли она полоску; знает ли Семён Аркадьевич отправителя. Потом добавил: не начинать с «зачем вы меня отправили».

Это был бы быстрый вопрос. Он содержал слишком много уже придуманных ответов.

Дарвин встал. Его собственная работа снова ждала. На этот раз Герасим не удержал его рассказом о том, как важно продолжить беседу немедленно.

Тепло возникло позже.

Герасим не писал очередной вывод. Завязывал мешок. Доска лежала в нём вместе с бумагами; собственные пальцы ощущали сквозь ткань растущий жар.

Он развязал горловину и позвал Дарвина.

Тот вошёл, посмотрел на свет у края доски, затем на гостя. Герасим успел попросить наблюдать с расстояния. Молодой человек и сам не собирался совать руки в неизвестное.

Герасим достал первоначальный лист.

На его обороте черта возле пятёрки дрогнула. Или так показалось из-за движения света. Он держал бумагу ровно; число стало другим.

«6 / 13».

Дарвин смотрел. Назвал то, что видел: раньше была пятёрка, теперь шесть. Он не видел появления всей строки в Падуе и не стал удостоверять предыдущий рассказ целиком.

Герасим прижал находку с именем к своим листам.

Новая надпись появилась ниже:

«Не всякое наследство надо продолжать».

— Здесь опять слова? — спросил Дарвин.

— Да.

Герасим перевёл смысл. Молодой человек не успел ответить. Свет вытянулся, как натянутая тонкая ткань.

На мгновение путешественник захотел остаться. Он не получил объяснения происхождения доски, не закончил урок, не увидел, чем завершится спор о цене птицы. Но впервые имел вопрос, который мог задать дома конкретному человеку.

— Спасибо за время, — сказал он.

Дарвин ответил что-то о записях. Последние слова потерялись.

Герасим подхватил мешок.

На сей раз он не уронил ни одного листа.

Снег за окном сначала показался белым полем доски.

Герасим стоял в тёплой комнате. Ноги держали. Мешок висел на руке. Рядом была дверь, а за дверью негромко разговаривали.

Он прислушался.

Русскую речь слышал не через незнакомые звуки. Или не мог различить разницы; теперь уже знал, что чувство естественности плохо удостоверяет механизм.

На столе лежали бумаги. Он отступил от них, не успев ничего задеть.

Дверь открылась.

Человек с живыми тёмными глазами остановился на пороге. Посмотрел на гостя, на мешок, на его одежду.

— Вас кто впустил?

Герасим с облегчением понял, что вопрос ещё не изменился.

— Никто. Я появился здесь.

— Это объяснение или особый способ представляться?

— Пока объяснение.

Человек приблизился. В его лице Герасим узнавал знакомые черты и боялся назвать имя раньше времени. После Лондона у него появилась новая осторожность: узнавание ещё не означает знакомства.

— Какой год? — спросил он.

— Тысяча восемьсот тридцать шестой. Если вы не заблудились гораздо сильнее, чем кажется.

— Петербург?

— Да.

Герасим попросил назвать имя.

— Пушкин.

Он смотрел внимательнее и уже не мог удержать мысль о следующем годе.

Пушкин заметил выражение его лица.

— Вы пришли со срочной новостью?

Герасим опустил мешок. Не знал, что следует сказать первым, если память о будущем наконец становится страхом за человека, стоящего в двух шагах.

Под сукном показался край новой бумаги.

«Кто делает ход, когда ты говоришь: у меня нет выбора?»

Герасим не прочёл её вслух.

Пушкин ждал ответа.

Глава седьмая. Пушкин или Ход которого от тебя ждут

Глава седьмая Пушкин или Ход которого от тебя ждут

Петербург. Вторая половина ноября 1836 года.

Герасим сказал главное раньше, чем успел придумать подходящее вступление.

— Не выходите на дуэль с Дантесом в январе.

Пушкин перестал улыбаться.

В комнате стало слышно, как за стеной передвинули стул. Герасим хотел добавить про Чёрную речку, про ранение, про два дня — сразу всё, что помнил. Но человек напротив уже спрашивал:

— Кто вас прислал?

— Никто.

— Тогда откуда вы взяли январь?

— Из истории, которую прочёл. Я из другого времени.

Пушкин смотрел на него внимательно и недоверчиво. Герасим не ждал, что после одного предложения ему поверят. Но обнаружил, что всё же ждал: в его представлении серьёзность опасности должна была немедленно сделать серьёзным самого вестника.

— В каком году вы живёте? — спросил поэт.

Герасим назвал.

— И из такого далёкого будущего добрались только до моей прихожей?

Шутка была короткой. Лицо не стало веселее.

Герасим поставил мешок на пол. Показал доску, бумаги и телефон с погасшим экраном. Начал рассказывать. Пушкин остановил его после первых имён.

— Отчего я должен верить тому, что вы назвали Франклина и Бонапарта?

— От этого не должны.

— Уже лучше. Продолжайте с того, что можно проверить.

Проверять было почти нечего.

Телефон не включался. Паспорт показывал чужие даты и непонятное устройство, но не доказывал их подлинность. Записи можно было сочинить заранее. Доска выглядела старой, а старых досок в Петербурге хватало без путешествий во времени.

Пушкин подержал телефон, вернул. Не попробовал разбить и не назвал бесовским. Незнакомая вещь оставалась незнакомой вещью.

— Вы хотите предупредить меня о смерти? — спросил он.

Герасим кивнул.

— Двадцать седьмого января будет дуэль. Двадцать девятого…

— Какого января?

— Следующего года. Восемьсот тридцать седьмого.

— По нашему счёту дней?

Герасим помнил две пары дат. Русские учебники обычно давали январские, иногда рядом стояли февральские. Он сказал это как помнил. Пушкин попросил написать обе, отдельно обозначив уверенность.

Герасим написал. Рука двигалась плохо.

— Кто будет секундантом?

Он вспомнил фамилию Дантеса раньше, чем фамилию секунданта. Потом всплыло другое имя, но уверенности не хватало. Не стал выдавать его за точное сведение.

— Не помню надёжно.

— Кто написал анонимные письма?

— Не знаю.

Поэт откинулся на спинку стула.

Герасим почувствовал, как его огромное знание будущего уменьшается до нескольких строчек, а неизвестность растёт до размеров всей комнаты.

— Вы знаете, что я отозвал вызов? — спросил Пушкин.

— Не знал, когда появился.

— Отозвал. Теперь вы предлагаете мне не посылать следующего.

— Если это возможно.

— Послать письмо всегда возможно. Не послать его — тоже. Другое дело, что из этого следует.

Он произнёс это без той прекрасной торжественности, которую Герасим приписал бы поэту. В голосе была усталость человека, уже много раз объяснявшего близким то, что они хотели считать простым.

Герасим спросил, можно ли поговорить с Жуковским.

Пушкин поднял глаза.

— Вы и его хотите предупредить?

— Если вы разрешите. И я хотел бы, чтобы рядом был кто-то, кого вы знаете.

— Из всех ваших просьб эта самая разумная.

Он позвал человека из соседней комнаты, поручил передать записку и велел гостю пока оставаться здесь. Герасим не мог установить имя посланного; не стал подставлять в незнакомое лицо фамилию из мемуаров.

От хозяина исходила не только тревога. Он распоряжался временем, выбирал, кого известить, решал, куда посадить сомнительного посетителя. Герасим пришёл спасать. В первую очередь приходилось выяснить, как не превратиться в ещё одну неприятность.

В ожидании Пушкин посмотрел на доску.

— Вы с нею повсюду?

— Пока да.

— Удобное занятие для странствий. Противники всё равно найдутся.

Герасим спросил, хочет ли он сыграть.

— Вы предлагаете отвлечь меня?

— Я предлагаю занятие, в котором хотя бы известны правила. Если сейчас не хотите, уберу.

Пушкин подошёл к столу. Сдвинул бумаги, оставив их в прежнем порядке. Герасим помог расставить фигуры. На белом коне не было части уха.

Поэт поднял его.

— Ваш кавалерист уже служил?

— Давно. Без наград.

— За такую службу обычно награждают владельца.

Он поставил коня. Уточнили правила, по которым будут играть, включая пат и превращение пешки. Взять ход обратно разрешили только при общей договорённости; советов третьим лицам без просьбы не давать. Ставки не назначили.

Герасим вдруг спросил, любит ли Пушкин выигрывать.

Тот посмотрел на него.

— А вы приехали из будущего, где проигрыши приятнее?

— Нет. Там просто лучше умеют объяснять их пользу.

— Значит, слов прибавилось.

Пушкин играл быстро, но не бездумно.

Он мог задержать руку, переменить намеченное движение, спросить о предыдущем ходе. Герасим ждал неудержимой атаки, потому что помнил темперамент из биографии. Вместо атаки поэт укрепил поле, на которое собирался поставить фигуру позже.

Это разочаровало гостя примерно настолько же, насколько обрадовало шахматиста.

Герасим вывел коня. Пушкин ответил пешкой, лишая его удобной стоянки. Он отступил и сказал:

— Не очень по-поэтически.

— Какое именно движение вы предпочли бы для поэзии?

— Красивое.

— Это было красивое. У вас теперь меньше места.

Герасим усмехнулся. Противник не обязан был расходовать фигуры на иллюстрацию своей будущей репутации.

Они разменяли слонов. Поэт переставил ладью. Потом отвлёкся на шаги за дверью и не сразу вернулся к позиции. Герасим заметил возможность атаки, но медлил: воспользоваться рассеянностью Пушкина после собственного страшного сообщения казалось неприличным.

— У вас ход, — напомнил хозяин.

Герасим сделал более мягкий ход.

Пушкин рассмотрел его, поднял глаза и спросил:

— Вы так играете или так утешаете?

Герасим хотел сказать, что ход полезный. Он действительно имел некоторую пользу. Но выбрал его не ради неё.

— Я не хотел воспользоваться тем, что вы отвлеклись.

— Тогда предложите остановиться.

— Мы можем остановиться.

— Сейчас я могу продолжить. И предпочёл бы, чтобы вы тоже продолжали.

Герасим кивнул. От участия не требовалось тайно менять силу игры и выдавать уступку за равенство. Такой урок он уже получал от Наполеона — только тогда уступал из страха, а теперь из жалости. Внешне ходы выглядели почти одинаково.

Он начал играть честнее.

Пушкин пожертвовал пешку, получил активность фигур и несколько раз заставил гостя защищаться. Герасим проверил угрозы. Не принял красивую жертву за обязательный дар.

Поэт смотрел, как тот думает.

— В вашем столетии тоже нужно защищать короля?

— Да.

— Приятно, что хотя бы в этом нас поняли.

Герасим засмеялся. За смехом нашёл ход, возвращавший пешку и снимавший непосредственную угрозу. Выигрыша не было.

Пушкин наклонился ближе.

Теперь игра интересовала его сама по себе. Герасим на несколько минут перестал видеть в собеседнике январское событие. Увидел человека, которому не нравится, когда противник хорошо защищается, и нравится искать, что с этим сделать.

Двойная угроза появилась не там, где её ждал Герасим.

Он смотрел на королевский фланг. Пушкин перевёл фигуру на другую сторону доски. Под ударом оказались важная пешка и поле возле ладьи. Герасим мог защитить одно, ценой неудобства другого.

— Вот теперь надо выбирать, — сказал он.

— Раньше тоже надо было.

— Раньше было проще.

Пушкин кивнул.

Герасим поискал контругрозу. Не нашёл достаточно сильной. Посмотрел, нельзя ли разменять саму нападающую фигуру. Такой ход был, но требовал отдать инициативу и перейти к менее приятной позиции.

Он не хотел.

Ему хотелось ответить на давление давлением. Показать, что не испугался. И тогда поэт, заметив его взгляд, произнёс:

— Вы всё смотрите, чем мне ответить. А я уже сделал свой ход.

Герасим усмехнулся.

Собственный вопрос о дуэли вернулся к нему через доску, но он не стал немедленно обращаться с ним к Пушкину. Сначала выбрал защиту, которая спасала главное и оставляла неприятную уступку.

Поэт взял пешку.

Игра продолжалась.

Герасим терпел неудобное положение не потому, что оно стало хорошим от правильной мысли. Оно оставалось неудобным. Просто вместо красивого поражения ещё существовала работа.

Жуковский пришёл позже, чем Герасим надеялся, и раньше, чем партия закончилась.

Его представили гостю. Он посмотрел на чужую одежду и лицо. Выслушал Пушкина, затем попросил Герасима повторить рассказ.

При втором изложении несколько фраз захотелось сделать увереннее. Теперь перед ним находился человек, чья помощь казалась особенно важной. Герасим заметил желание и не уступил ему.

Жуковский спросил, кого тот знает в Петербурге. В каком доме остановился. Как оказался в квартире. Какие сведения о будущем может дать независимо от дуэльного дела.

— Могу назвать книги, события… — начал Герасим.

— То, чего мы не можем проверить сейчас?

— Да.

Он замолчал.

Пушкин постучал пальцем по краю доски.

— Пока единственное необыкновенное в нём — количество неубедительных подробностей.

Жуковский не улыбнулся. Спросил о датах. Герасим показал лист.

Его не выгнали. Но это не означало, что поверили. Рядом с великой бедой мог стоять обманщик, больной или человек, повторяющий услышанные слухи. Взрослые люди имели право различать эти возможности.

Герасим терпел вопросы. Меньше всего ему хотелось терпеть именно те, которые помогли бы проверить его самого.

Пушкин попросил оставить записку.

Герасим переписал предупреждение коротко: дуэль с Дантесом, место, запомнившиеся даты, смертельное ранение. Отдельно указал, чего не помнит и чего не знает. Не написал «так будет».

Написал: «Так описано в истории, которую я помню».

— Разница для вас важна? — спросил Жуковский.

— Я ещё не знаю, может ли здесь получиться иначе.

— А если не может, для чего приехали?

— Я не выбирал, куда попасть. Но не могу промолчать, раз уже здесь.

Это был первый ответ, в котором он не пытался доказать ни собственной значительности, ни власти над исходом.

Жуковский взял второй экземпляр. Предложил поговорить ещё раз утром. Герасим спросил, можно ли не оставлять Пушкина одного.

Поэт посмотрел на него уже с раздражением.

— Вы собираетесь учредить вокруг меня караул до конца января?

— Нет.

— Тогда не начинайте его сегодня.

Герасим хотел объяснить, что беспокоится. Все это уже поняли. Объяснять следовало другое: что конкретно он предлагает и почему это может помочь.

Пока предлагал только постоянное присутствие неизвестного человека.

После ухода Жуковского Пушкин вернулся к доске.

— Продолжим?

Герасим взглянул на позицию, оставленную перед разговором. Его пешка была потеряна, ладья стояла неудобно, ферзь мешал собственной фигуре. Всё сохранялось честно, без уважения к тяжести произнесённых слов.

— Продолжим.

Он пошёл освобождать ладью. Пушкин нажал на слабое место, не прощая прошлого хода. Герасим нашёл размен. Поэт подумал дольше обычного, согласился на него и сразу выбрал активный ответ.

Наконец Герасим ошибся.

Заметил после хода. Не вскрикнул, но плечи выдали. Пушкин нашёл продолжение. Проигрыш стал достаточно ясным, чтобы не требовать ещё десяти минут доказательства.

Герасим сдался.

Поэт принял это спокойно. Потом раскрыл позицию снова, вернул две фигуры и показал, чего боялся сам.

— Здесь вы могли затруднить мне дело.

— Я думал об атаке.

— Да. Я на это и рассчитывал.

Герасим смотрел на прежнюю клетку.

— Вы заставили меня отвечать.

— Нет. Я предложил вам удобную причину.

Он сказал это о шахматах. Герасим понял, что перенести смысл в жизнь можно только с дополнительными вопросами. Чужой расчёт на его самолюбие существовал не в каждой ссоре. Но иногда существовал, и он помогал ему слишком охотно.

Пушкин попросил убрать доску на край стола. Ему нужно было заниматься журналом.

Герасим знал «Современник» как славное название. За названием оказались листы, письма, набор, цензура, авторы, расходы и читатели, ещё не решившие, что перед ними будущая история литературы.

— Вам трудно? — спросил он.

— Смотря в какой части.

— Издавать.

Поэт показал бумаги.

— По всей видимости, иногда легче написать.

Он не жаловался гостю длинной речью. Просто вернулся к работе, которую нельзя было сделать благодарностью потомков.

Герасим попросил дать небольшое поручение. Ему требовалось занять руки и уйти от бесконечного внутреннего повторения январских дат.

Пушкин предложил сверить адреса на нескольких пакетах. С чтением по-русски Герасим справлялся, но почерки и старые формы мешали. Он предупредил об этом заранее.

— Тогда непонятное отложите, — сказал поэт. — Не исправляйте человека, прежде чем прочтёте.

Герасим сел. Через несколько минут у него получились две стопки: прочитанное и требующее вопроса. В третью он не складывал ничего. Стопка «кажется, так лучше» пока не понадобилась.

Пакет от Перфилова появился среди вечерних бумаг.

Фамилия ничего не сказала Герасиму. Пушкин тоже не выглядел человеком, давно знающим отправителя. Внутри была небольшая тетрадь и письмо.

Перфилов торговал рукописями и редкими книгами. Он сообщал, что к нему попали прежде не печатавшиеся стихи Пушкина, и просил подтвердить происхождение, прежде чем отдавать их состоятельному покупателю.

Просьба выглядела добросовестной.

Поэт прочёл первые строки и засмеялся.

Потом прочёл подпись и смеяться перестал.

— Что не так? — спросил Герасим.

— Всё. Но подпись старается.

Он протянул тетрадь.

Герасим узнал несколько слов, которые мог бы связать с Пушкиным. Узнал интонацию, какой её воображал. Дальше было чужое, но с высоким лбом и печатью признанного таланта. Фамилия внизу заметно помогала стихам.

Он прочёл:

«Я миру выставлю условье, И мир склонится предо мной».

Продолжение обещало страсть, вечность и расплату врагам. Мир явно не успел прочесть договор.

— Не моё, — сказал Пушкин.

Герасим кивнул. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы начать считать дурными строки, которые без отказа автора показались бы вполне достойными. Он не был уверен, что это улучшение вкуса.

Пушкин просмотрел письмо снова.

— Сколько он уже продал?

— Здесь не сказано, что продал.

— Здесь много чего не сказано.

В нижней части стояла просьба вернуть тетрадь через подавателя письма. Подаватель ожидал не в комнате. Герасим предложил спросить его.

Пришёл молодой мужчина с покрасневшими от холода пальцами. Представился Андреем Климовым. Переписывал для Перфилова. Откуда тетрадь, не знал. Принёс по поручению.

Герасим почти сразу захотел поймать его на лжи: почерк в сопроводительном письме был похож на почерк подписи.

— Вы это написали?

— Письмо? Да. Под диктовку.

— И подпись?

— Какую?

Пушкин поднял руку, останавливая гостя.

Показал тетрадь. Климов ответил, что её не переписывал. Посмотрел на последнюю страницу дольше, чем на первую.

Герасим заметил задержку. Задержка означала только задержку. Не весь готовый допрос, который уже начинался в его голове.

— Вы знаете эти стихи? — спросил поэт.

Климов сказал, что видел у Перфилова несколько подобных листов.

— Подобных как?

— Подписанных вашим именем.

Новость испортила Пушкину вечер.

Поэт стал спрашивать резко. Климов сначала отвечал коротко, потом ещё короче. Герасим увидел, как у свидетеля уменьшается желание объяснять именно тогда, когда обвинитель больше всего хочет объяснений.

Он предложил дать Климову сесть.

Пушкин посмотрел на него, затем указал на стул.

Никакого великого смягчения не произошло. Вопросы остались неприятными. Но молодой человек перестал переступать с ноги на ногу и смог перечислить, что видел в лавке.

Несколько рукописей. Покупателя, который спрашивал о подлинности. Разговор, при котором Перфилов хвалился получением редкой вещи. Какие листы уже отданы, Климов не знал.

— Значит, хозяин мог спросить после продажи? — уточнил Герасим.

— Мог. Я не видел денег за эту тетрадь.

Он указал на ту, что лежала на столе. Предел ответа был точным, хотя сам Климов явно хотел поскорее оказаться за дверью.

Пушкин сказал, что даст письменный отказ от авторства. Климову велели передать его Перфилову и попросить назвать происхождение остальных листов.

Герасим вызвался пойти с ним.

Поэт разрешил, но не поручал ни разоблачать весь Петербург, ни составлять угрозы от своего имени.

— Узнайте. Не сочиняйте за меня следующего письма.

До лавки они шли молча.

Герасим нёс доску в мешке. Теперь она не мешала рукам, но мешала думать обыкновенно: любой человек с инициалами «Г. П.» мог внезапно показаться частью замысла.

У Перфилова инициалы были другими. Это не остановило подозрения. Он придумал возможность посредника. Потом возможность ложной фамилии. Потом понял, что при достаточном желании всё подходит к тайне, в которой пока неизвестно почти ничего.

Спросил Климова о работе.

Тот переписывал объявления, письма, отрывки для читателей и документы, в которых цену имела аккуратность. Писал стихи для себя. За них пока платили меньше, чем за чужие счета.

— Вы читаете Пушкина? — спросил Герасим.

Климов кивнул.

— И узнали, что не его?

— Некоторые были странные. Но я не всё читал. И не всё знаю.

Честный ответ не делал его невиновным во всех возможных поступках. Но Герасим не мог превратить незнание чужого литературного наследия в доказательство мошенничества.

— А почему смотрели на подпись?

— Потому что Перфилов велел мне её повторить на другом листе.

Они остановились.

Климов показал руки.

— Он сказал: для описи.

Герасим спросил, что было на другом листе. Тот назвал заголовок и объяснил, что переписывал имя внизу, под текстом. Никаких слов об описи на самой странице не стояло.

— Вы поверили?

— Я спросил. Он ответил.

— Этого хватило?

Климов посмотрел на него.

— Для подписи хватило. Теперь нет.

Можно было сказать ему длинную речь о нравственной ответственности. Герасим знал такую речь: только что примерял её к другим людям, а дома называл воспитанием сына.

Вместо неё спросил, где тот лист.

— В лавке. Или был там.

— Вы сможете узнать?

— Смогу.

— Тогда скажите Перфилову, что знаете, какую часть сделали. Не обещайте, что сможете определить всё остальное.

Климов кивнул и продолжил путь.

Герасим шёл рядом. Он не оправдывал копирование чужой подписи. Но впервые не требовал от человека, оказавшегося в неприятном деле, немедленно стать образцом моральной ясности. Следовало остановить распространение ложного листа. Раскаяние не могло заменить адреса.

Перфилов был приветлив.

Пока не прочёл отказ Пушкина.

Потом остался приветлив с заметным усилием, словно улыбку удерживали небольшими внутренними гвоздями.

— Автор не всегда помнит молодые опыты, — сказал он.

Герасим не ответил. Проследил, как тот складывает письмо и кладёт под книгу.

— Он отказался от авторства, — произнёс Климов.

— Я прочёл.

— Вы дадите список остальных листов?

— Для чего? Чтобы объявить мне обвинение без суда?

Герасим заметил подмену. Просьба назвать происхождение превратилась в обвинение, которое удобно отбивать.

— Он просит понять, что продаётся под его именем. Можно начать с этой тетради.

— Она куплена у надёжного человека.

— У кого?

Перфилов назвал покойного посредника. Герасим имени не знал. Спросил, сохранилась ли запись сделки. Хозяин сказал, что поищет.

Климов увидел отдельный лист на прилавке.

— Этот переписывал я.

Перфилов повернулся к нему слишком быстро. Герасим ничего не прибавил к движению. Подождал слов.

— Ты переписывал для описи, — сказал хозяин.

— Здесь нет описи.

Лист не содержал никакого чуда.

Аккуратный текст, фамилия внизу, дата в углу. Его можно было продать человеку, который знал об авторе достаточно, чтобы захотеть рукопись, и недостаточно, чтобы проверить конкретную вещь.

Герасим попросил оставить лист до выяснения. Перфилов ответил, что гость не имеет права распоряжаться его товаром.

Это было верно. Герасим не получил полномочий на обыск или изъятие. Он мог передать отказ автора и спросить. Мог сообщить, что видел. Не мог стать государственной властью только потому, что разгадал неприятность.

Климов потребовал не выдавать переписанную им фамилию за руку Пушкина.

— Ты получал плату за переписку, — напомнил Перфилов.

— Получал. За это. Не за его руку.

Он указал на своё письмо к поэту. Почерк был тот же. Подпись старательно подражала другому.

Хозяин предложил поговорить наедине. Климов отказался.

Герасим не стал хлопать его по плечу. Смелость сейчас выражалась в одной точной границе. Следовало дать человеку удержать её без награды, превращающей весь разговор в представление для гостя.

Перфилов наконец назвал покупателя.

Тот оставил деньги за две страницы и собирался забрать их завтра. Обе находились ещё здесь. Одну переписывал Климов, происхождение другой хозяин объяснял всё тем же умершим посредником.

Герасим спросил, согласен ли Перфилов сообщить покупателю отказ Пушкина до передачи.

— Согласен. Я и запрашивал подтверждение.

— И письмо передадите целиком?

— Разумеется.

Климов попросил написать это сейчас. Хозяин рассердился, затем увидел, что спор обойдётся дольше короткой записи. Дал лист. Продиктовал уведомление, в котором признание автора назвал «не полученным».

— Получен отказ, — сказал Герасим.

— Это одно и то же для продажи.

— Для читателя разные сведения.

Исправили.

Никто не признал себя мошенником. Никакого общего очищения литературного рынка не произошло. Две страницы не были переданы покупателю. Было обещание известить его письменно, которое ещё требовало исполнения.

Герасим попросил оставить себе копию уведомления. Климов переписал её и указал, что подпись под одной из спорных страниц сделана им.

Теперь у истории появились не только оценки.

На обратном пути Герасим хотел спросить, не уйдёт ли Климов от Перфилова.

Не спросил сразу.

Отказ от дурного хозяина выглядел ясным советом, если советчик не платил за комнату переписчика и не знал других мест работы. Герасим мог одобрить действие, но не располагал новым заработком для человека.

— Что собираетесь делать? — спросил он вместо этого.

— Узнаю, кому ещё отдавали мои листы. И скажу, что делал подписи я.

— Перфилов будет недоволен.

— Уже недоволен.

Климов спрятал руки в рукава. Ноябрь не собирался помогать ему нагревом внутреннего достоинства.

Герасим предложил вернуться к Пушкину и рассказать точно. Тот согласился.

Перед квартирой Климов остановился.

— Он теперь решит, что я всё сочинил?

— Я не знаю, что он решит. Расскажете, что сделали. Остальное отдельно.

Молодой человек кивнул.

Герасим внезапно понял, что сам нуждался в похожем ответе. Он предупредил о дуэли. Это не делало его спасителем. Он не умел изменить будущее. Это не освобождало от попытки. Между большим красивым именем и полной бесполезностью оставалось место для конкретного поступка.

Пушкин выслушал Климова стоя.

Сначала рассердился на признание в подписи. Спросил, сколько их. Получил число листов, которые тот помнил, и отдельно услышал, что сведений об их дальнейшей судьбе нет.

Герасим показал уведомление.

Поэт прочёл.

— Он очень дорожит точностью, когда надо уменьшить отказ.

Герасим рассказал о поправке. Пушкин коротко усмехнулся. Предложил составить заявление, в котором перечислялись известные тексты и его отказ от авторства. Не велел печатать оскорбительную эпиграмму на Перфилова, хотя Герасим почти ждал её.

— Можно же ответить ему так, чтобы запомнил, — сказал гость.

— Он может и заработать на моём ответе.

Герасим замолчал.

Имя, которое используют против человека, способно кормить обман даже в собственной защите. Громкая ссора дала бы продавцу новую историю: неизвестная рукопись настолько разозлила поэта, что тот писал о ней стихи.

Пушкин отделил отказ от пересказа подделки. Сказал, куда нужно передать сведения. Не обещал, что никто больше не поверит.

Климов попросил подписать, что копировал имя по поручению.

Поэт ответил, что подтверждать может собственный отказ, а чужое поручение должен удостоверять сам переписчик.

Он не выдал ему готовую невиновность вместе с облегчением.

Наталья Николаевна заглянула в комнату, когда они заканчивали.

Пушкин представил гостя коротко. Герасим поклонился слишком низко, задел мешок и поправил его ногой. Женщина спросила, не мокрая ли ткань: положить на кресло сразу не следует.

Герасим ответил. Убрал мешок.

Он хотел смотреть на неё как на человека и никак не мог избавиться от чужих страниц, которые уже прочёл. На страницах она оказывалась красавицей, причиной, оправданием, предметом чужих подозрений. В комнате она заметила мокрый мешок и усталое лицо мужа.

— Вы сегодня ели? — спросила она Пушкина.

Он ответил не очень убедительно.

— Значит, надо поесть.

Никакого исторического вывода из этого не следовало. Зато следовал ужин.

Климов ушёл. Герасим хотел сказать Наталье Николаевне о будущем, но Пушкин сначала попросил её задержаться и сам объяснил, о чём предупреждает посетитель. Не изложил всё как установленную истину.

Женщина посмотрела на Герасима.

— Вы уверены?

— Уверен в том, что помню этот исход. Не уверен, что понимаю, как на него повлиять.

Её лицо изменилось. Он пожалел о своём ответе, но не мог заменить его обещанием, которое хотелось услышать всем троим.

— И вы можете остаться? — спросила она.

Герасим объяснил, что перехода не выбирает.

— Тогда оставьте всё, что знаете, — сказала Наталья Николаевна. — Не в разговоре. На бумаге.

Он показал уже составленную записку. Женщина прочла и спросила, нельзя ли написать подробнее. Герасим дописал, что не помнит устройства поединка достаточно надёжно и не располагает именем автора анонимных писем.

Пушкин попросил не обещать найти того, кого не удалось назвать.

— Я не обещаю.

— Тогда и не начинайте преследовать знакомых по почерку.

Герасим поднял глаза.

Поэт заметил его прежнее подозрение к Климову. Одного удачного выяснения было мало, чтобы разрешить себе судить всю чужую жизнь по задержке взгляда.

Наталья Николаевна спросила, откуда у него доска.

Он рассказал про клуб, Тамару Николаевну, новую полоску с именем. Пушкин попросил показать. Прочёл.

Впервые после нескольких иностранных комнат Герасим мог попросить другого человека проверить русские слова.

Они оба прочли то же самое: Семёну Аркадьевичу, передать вместе с книгами.

Это подтверждало чтение.

Не подтверждало происхождения полоски, существования знакомого в иной эпохе или намерений того, кто её положил.

Герасим сохранил различие даже сейчас, когда так хотелось наконец иметь доказательство всего.

Ночь он провёл в комнате, куда его отвели с ведома хозяина.

Почти не спал.

Составлял планы, один быстрее другого. Уговорить уехать. Попросить друзей не допускать дуэли. Найти Дантеса. Предупредить власти. Спрятать оружие. Остаться у дверей до января.

В каждом плане он был деятельным и смелым. В каждом отсутствовали несколько важных людей, несколько обстоятельств и право распорядиться чужим временем.

Спрятать неизвестное оружие неизвестно где в неизвестный день было особенно решительным планом. В нём всё зависело от наречия «как-нибудь».

Герасим сел и начал писать по-другому.

Что знает. Что может сделать сейчас. Чьё согласие нужно. Кого следует спросить. Какие сведения не способен восстановить из памяти.

Он мог оставить предупреждение нескольким близким людям по согласованию с Пушкиным. Мог попросить обсуждать новое оскорбление с человеком, которому доверяют, до отправления следующего вызова. Мог предложить не оставаться одному со слухами. Не мог поручиться, что эта договорённость переживёт новые события.

Он хотел большего.

Желание не уменьшалось от точных записей. Просто записи перестали выдавать желание за готовую возможность.

Утром Жуковский вернулся.

Герасим показал ему новый лист. Тот прочёл, спросил, дал ли Пушкин согласие на распространение сведений. Герасим сказал, что сначала хочет обсудить это с ним.

— Тогда обсудим.

Разговор получился трудным.

Пушкин не согласился с мыслью, что отсутствие немедленного ответа обязательно сохранит достоинство. Жуковский не согласился с тем, что чужая оценка обязана определять следующий поступок. Герасим несколько раз начинал говорить, слышал, что повторяет уже произнесённое, и замолкал.

В конце попросил об одном конкретном действии: прежде чем отправить новый вызов, поговорить с Жуковским, если тот доступен.

Пушкин посмотрел на друга.

— Я и прежде говорил.

Это было верно. Герасим не имел права превратить существующих друзей в статистов, ждущих его великого совета.

— Тогда не начать с нуля, — ответил он. — Продолжить. Я не знаю, что иначе ещё могу предложить.

Пушкин не дал торжественной клятвы.

Сказал, что записку оставит. И что сообщение гостя не станет само по себе распоряжением его жизнью.

Герасим кивнул. Больше всего ему хотелось возразить именно против этого.

— Вы думаете, что достаточно выжить, — сказал Пушкин, когда Жуковский вышел на несколько минут.

— В вашем случае мне так кажется.

— В чужом случае это всегда легче.

Герасим посмотрел на него.

— Я не хочу объяснять вам, что вы должны чувствовать. Хочу, чтобы вы остались живы.

— Понимаю.

— Но вы говорите так, словно я предлагаю малое.

Поэт отвёл взгляд к окну.

Он не ответил готовой формулой о чести. Герасим почувствовал, что привычная цитата помогла бы обоим: одному можно было бы красиво стоять на своём, другому — красиво опровергать. Без формулы приходилось говорить с конкретным человеком, чей дом, жена и имя стали предметом чужой игры.

— Я не желаю, чтобы другой человек определял, на что мне отвечать молчанием, — произнёс Пушкин.

Герасим медленно кивнул.

— А если он добивается ответа, который вам повредит?

— Тогда надо знать, чего он добивается. Вы не знаете.

— Не знаю. Могу только попросить проверить этот вариант тоже.

Пушкин снова посмотрел на него.

Просьба не объявляла его глупым и не требовала поверить в чужой план. Она оставляла вопрос, на который следовало отвечать самому.

Герасиму этого было мало.

Но мало и бесполезно — разные вещи.

Вторая партия началась после ухода Жуковского.

Герасим не считал её средством спасения. Она была возможностью побыть рядом без непрерывного допроса о будущем.

Пушкин играл чёрными.

Герасим предложил королевский гамбит: продвинул пешку перед королём, после ответа — пешку перед королевским слоном. Жертва в начале давала надежду на быструю игру и открытые линии.

Поэт не взял предложенную пешку.

Герасим посмотрел на него.

— Отказываетесь?

— Мне не нравится продолжение, которого вы ждёте.

Он укрепил центр.

Герасиму пришлось строить другую игру. Приготовленная атака оставалась в голове, но на доске не было позиции, для которой она годилась.

— Вы испортили мне красивую мысль, — сказал он.

— Сохраните её для подходящего случая.

Они вывели фигуры. Поэт уступил немного пространства, сохранил возможность размена и заставил соперника решить, насколько тот готов открывать собственного короля ради инициативы.

Герасим искал острый ход.

Не потому, что острый всегда лучше. Ему хотелось всё-таки навязать приготовленный характер партии.

На этот раз он заметил желание до движения руки.

Спокойный ход не успокоил Герасима.

Он сделал его и продолжал думать о том, как мог бы красиво напасть. Пушкин ответил, снял слабость и получил удобную игру.

Через несколько ходов инициатива перешла к чёрным.

— Нельзя же всё время уступать, — произнёс Герасим.

— Вы сейчас уступаете потому, что я заставил, или потому, что нашли пользу?

— Пока ищу.

— Тогда ищите на доске. Я не обязан платить вам за спокойствие.

Герасим засмеялся.

Хороший урок не превратил осторожность в заклинание, после которого позиция сама делается лучше. Надо было считать угрозы и выбирать. Он разменял ферзей, снял опасность возле короля, но получил неприятное окончание.

Пушкин посмотрел на пустое поле, откуда исчез его ферзь.

— Жаль.

— Вам атаки?

— Мне ферзя. К нему уже привык.

Герасим улыбнулся и почувствовал, как ослабевает привычная необходимость немедленно сопоставить каждую реплику со смертельной дуэлью. Некоторые слова означали только потерянную фигуру и хороший размен.

Живому человеку полагалось это небольшое пространство.

В окончании у чёрных была лишняя пешка.

Герасим поставил ладью активно, чтобы связать противника защитой. Пушкин попробовал провести короля ближе, обнаружил угрозу с другой стороны и остановился.

— Вот теперь я тоже уступаю, — сказал он.

Герасим не произнёс ничего назидательного.

Они ещё долго передвигали фигуры. Белые лишились пешки, затем вернули одну. Король Пушкина проник туда, где мог поддержать продвижение, но ладья Герасима не давала двигаться свободно.

Поэт дважды отказался от хода, который выглядел сильнее, чем был. Один раз гость не заметил возможности выиграть пешку. Обнаружили её потом, когда уже разменяли другое.

В конце согласились на ничью.

Герасим испытал облегчение. Пушкин — небольшое недовольство, которое не обязано было исчезать ради воспитательной пользы.

— Хорошо стояли, — сказал поэт.

— Вы лучше.

— Но этого оказалось мало.

Он начал складывать фигуры.

Герасим помог. Доска оставалась холодной после честного предупреждения, после трудного разговора и после завершённой партии. Если у дерева существовал учебный план, оно не спешило вручать ведомость успеваемости.

Климов принёс сведения во второй половине дня.

Покупателю отправили уведомление. Тот ответил через своего человека, что от покупки отказывается и хочет получить деньги обратно. Перфилов обещал вернуть их после сверки расчёта. Обещание ещё не было возвратом.

Нашлась запись о другой проданной копии. Климов написал владельцу от собственного имени. Не утверждал, что знает автора стихов. Сообщал, какую подпись сделал сам и что Пушкин отказался от авторства известных ему текстов.

Поэт выслушал. Сказал, что письменный отказ можно передать покупателю тоже.

— Вы теперь не дадите мне переписывать? — спросил Климов.

— Я пока не давал вам ничего переписывать.

Молодой человек смутился.

Пушкин предложил ему сначала закончить начатые сообщения. О дальнейшем заработке ничего не обещал. Герасим увидел, что Климов ждал другого окончания: признался, исправил, получил новое место у великого автора.

Так выглядело бы хорошо.

Но поэту нужен был человек для работы, а не награда за правильную сцену. Переписчик ещё имел дело с прежними листами и последствиями. Работа не превращалась в свободный приз только потому, что зрителю хотелось утешения.

Климов попросил вернуть его экземпляр свидетельства. Пушкин вернул.

Тот ушёл с бумагами. Сведений стало больше. Жизнь не сделалась устроенной.

Герасим спросил, почему Пушкин так мало сказал о подделке.

— Я сказал, что не писал.

— Можно было показать, как она плоха.

— Тогда тот, кто считает её хорошей, станет доказывать, что я написал.

Герасим помолчал.

Он и сам почти попался: сперва имя сделало текст убедительным, затем отказ автора помог считать текст дурным. В обоих случаях мнение менялось быстрее чтения.

Пушкин взял тетрадь и ещё раз открыл её.

— Здесь человек хочет говорить моим голосом. Но всё время громче того, что говорит.

Герасим попросил объяснить.

Поэт указал на условие, выставленное миру. Спросил, кому оно адресовано, чего человек добивается, откуда взялась уверенность в ответе. Герасим увидел: высокий тон закрывал отсутствие действий и обстоятельств.

— В жизни я тоже так говорю, — признался он.

— Выставляете миру условие?

— В основном сыну.

Пушкин усмехнулся, но не превратил признание в беседу о современном воспитании. Спросил, сколько сыну лет, потом — что тот сделал. Герасим рассказал про расчёт мастерской.

— Значит, он хотя бы составил счёт, — сказал поэт. — Это уже несколько определённее требования, чтобы мир склонился.

Телефон Герасим проверил ещё раз.

Экран остался чёрным.

Он вдруг разозлился на вещь так сильно, словно та сознательно отказалась связать его с Митей. Несколько раз нажал кнопку, подержал дольше, посмотрел, не изменилось ли что-нибудь.

Не изменилось.

Пушкин заметил движение.

— Он вам не отвечает?

— Устройство не работает.

— А вы продолжаете требовать ответа.

Герасим убрал телефон.

Он не знал, сколько прошло дома. Ни одна найденная цифра не сообщала этого. Пять, шесть, тринадцать могли относиться к посещениям, а часы сына — к совсем другому счёту.

Записал вопрос отдельно.

Пушкин спросил, хочет ли тот передать письмо сыну через кого-нибудь. Герасим объяснил невозможность. Поэт кивнул. Не предложил искать способ у чиновника, который якобы отвечает за все виды невозможного.

— Тогда сохраним письмо до случая, — сказал он.

Герасим показал своё. Пушкин не читал без разрешения. Когда разрешение получил, остановился на первой длинной фразе.

— Вы извиняетесь или заранее защищаете свою будущую тревогу?

Герасим перечёл.

В письме нашлось и то и другое.

Редактирование вышло неприятным.

Пушкин не переписывал за него. Спрашивал, что значит конкретное слово, кому оно нужно и чего просит вся фраза.

Герасим объяснял, потом сам вычёркивал. Убрались несколько умных рассуждений о взрослении отца. Остались признание преждевременного отказа и просьба посмотреть расчёт вместе.

— Слишком просто, — сказал он.

— Ваш сын должен заметить сложность вашего положения или получить ответ?

Герасим усмехнулся. В предыдущих комнатах ему уже задавали похожие вопросы. Он каждый раз соглашался, а потом снова прятал действие под хорошим объяснением.

— Получить ответ.

— Тогда ему придётся получить ответ. Письмо пока только обещает.

И тут поэт отложил лист. У него была собственная работа, которую он не собирался бесконечно уступать чужому семейному разбору.

Герасим дописал сам.

Сохранить письмо. Вернувшись, сначала открыть присланный расчёт. Не начинать разговор с рассказа о том, как встретил людей из учебника и наконец понял жизнь.

Митя мог совсем не обрадоваться, если вместо суммы расходов получил бы ещё одну историю, в которой отец занимал все главные роли.

Герасим сложил лист. Он стал короче и не гарантировал лучшего разговора. Но хотя бы перестал заранее присваивать разговор себе.

Пушкин спросил об имени на первоначальной записке.

— «Г. П.» — это вы?

— Возможно. Но я не писал её, насколько помню.

— Насколько помните или уверены?

Герасим показал различие между двумя руками на бумаге. Собственные записи выглядели иначе. Это тоже не исключало чужого подражания, перемены почерка или того, что кто-то выбрал совпадающие буквы.

Поэт поставил рядом имя из найденной полоски.

— Вы теперь думаете, что ваш знакомый всё устроил?

— Думаю, что надо спросить его.

— Это лучше. Перфилов уже показал, сколько стоит фамилия, если она должна заменить происхождение.

Герасим достал рисунок листа, сделанный у Дарвина. Пушкин сравнил строки, сгибы и пятна. Прочёл дробь «6 / 13» и текст, который появился под ней.

— Не всякое наследство надо продолжать, — произнёс он.

Посмотрел на доску.

— Удачный совет. Он не делает советчика честным.

Герасим кивнул.

Неизвестный отправитель мог говорить правильные вещи и всё же использовать его в своих целях. После нескольких путешествий приятно было думать, что ими руководит доброжелательная мудрость. Приятность не давала имени отправителя.

Он переписал вопрос для дома: почему доску должны были передать именно Семёну Аркадьевичу и почему досталась ему самому.

Когда доска нагрелась, Герасим отодвинул её.

Свет только начинал собираться у края. Он ещё мог стоять в комнате, говорить и видеть Пушкина перед собой.

— Я не хочу уходить, — сказал он.

Поэт взглянул на дерево.

Герасим поднял руки, чтобы не касаться. Тепло ощущалось теперь на расстоянии. Он сделал шаг назад. Пол оставался обычным. Свет не исчез.

— У вас получается отказаться? — спросил Пушкин.

— Пока не знаю.

Герасим подождал. Хотел, чтобы отказ стал доказанным средством управления. Пушкин смотрел попеременно на гостя и доску. Позвал Наталью Николаевну; та остановилась у двери.

Герасим попросил не подходить близко. Сам стоял возле стены, не собирая фигур.

Минуту ничего не менялось.

Потом свет на доске ослаб.

Герасим почувствовал облегчение настолько быстро, что едва не объявил результат: можно остановить переход.

Но прежние появления случались не одинаково. Он ещё не проверил, погас бы свет и без его отступления.

— Сейчас стало слабее, — сказал он вместо вывода.

Пушкин кивнул.

— Это я вижу.

Герасим снова попытался говорить о январе.

Не повторял предсказание. Спросил, кому ещё можно оставить копию, как связаться с Жуковским, если сам исчезнет, и можно ли передать просьбу о разговоре перед новым вызовом.

Пушкин согласился оставить экземпляр у Жуковского. Наталья Николаевна взяла свой. Герасим попросил отметить, что записка не подтверждает авторства пасквиля и не обвиняет ни одного человека в том, о чём он не знает.

— Здесь имя Дантеса, — сказала она.

— Как противника в том поединке, о котором я помню. Остальных обстоятельств я не устанавливаю.

Пушкин посмотрел на даты.

— Значит, вы сделали, что могли?

Герасим хотел ответить «всё». Не смог.

— Сделал часть. Больше пока не умею.

— Тогда не выдавайте её за всю возможность.

Он произнёс без жестокости. Герасим понял: ограничение знания не доказывает, что больше ничего нельзя сделать. Но и тревога не даёт следующего конкретного действия.

Можно было продолжать искать. Спросить ещё. Не прекращать попытку ради красивого спокойствия и не считать каждую минуту собственного присутствия полезной только потому, что она тревожная.

Он попросил бумагу для ещё одной копии.

Свет вернулся, когда копия уже была готова.

Герасим стоял далеко от доски. Руки держали лист. Он не касался фигур и не произносил нового признания.

Это опровергало слишком быстрый вывод о полном управлении расстоянием.

Подошёл не сразу. Посмотрел на дверь, на людей, на доску. Пол возле неё сделался странно зыбким, хотя край ковра лежал неподвижно.

— Вы это видите? — спросил он.

Наталья Николаевна кивнула. Пушкин сказал, что видит свет и изменение у края, но не знает, что они означают.

Герасим попросил его записать наблюдение. Не весь рассказ, который хотелось подтвердить благодаря одной необычной минуте.

Поэт взял перо.

Герасим быстро отметил у себя: первое усиление, отступление, ослабление, повторное усиление без касания. Время не измерял надёжно. Причину не установил.

На исходном листе «6 / 13» превратилось в «7 / 13».

Пушкин увидел перемену. Наталья Николаевна сказала, что прежнюю цифру разглядела хуже и подтвердить её отдельно не может.

Герасим поблагодарил. Даже сейчас, когда происходило невозможное, точность чужого ответа помогала ему больше общего согласия.

— Скажите, что вы не пойдёте, — попросил он вдруг Пушкина.

Все подготовленные точные слова исчезли. Осталась просьба, которую хотелось принести в первую секунду встречи.

Поэт молчал.

— Я не могу ответить за обстоятельства, которых ещё нет, — сказал наконец.

Герасим чувствовал злость, страх и стыд за злость. Человек, которому грозит гибель, снова не соглашался стать послушным предметом спасения.

— Но можете остановиться перед следующим письмом?

— Могу.

— И поговорить?

— Могу.

Это ещё не означало, что остановится и поговорит. Герасим слышал предел слов и всё же держался за них.

Наталья Николаевна стояла рядом с мужем. У неё тоже не было способа превратить его ответ в гарантированное будущее.

Герасим оставил последнюю копию на столе.

Новая строка выступила на первоначальной бумаге:

«Чужой голос не снимает с тебя ответственности за собственный ход».

Он прочёл её и положил в мешок. Доску забрал тоже: оставлять неизвестный действующий предмет в чужом доме после предупреждения об опасности казалось ещё одним поступком без достаточного понимания.

— Я хотел бы увидеть вас ещё, — сказал он.

Пушкин ответил:

— Тогда приходите с более счастливой новостью.

Он не улыбнулся широко. Только немного поднял уголки губ.

Герасим успел увидеть, как поэт ставит руку на край стола возле оставленной записки.

В следующем месте люди говорили сразу на нескольких языках.

Герасим стоял у стены, крепко сжимая мешок. Перед ним находились столы, доски, стулья и мужчины, которые спорили о времени так, словно впервые обнаружили, что оно мешает всем одновременно.

Где-то работали часы. На одном столе была начатая партия. Герасим посмотрел на фигуры, но ничего не понял: мысль всё ещё оставалась в петербургской комнате.

Высокий седой мужчина повернулся к нему.

— Вы ищете кого-нибудь?

Герасим услышал русскую речь и почти обрадовался. Потом заметил чужие вывески и людей, говоривших иначе.

— Где я?

— В Бадене.

— Какой год?

Мужчина ответил: тысяча восемьсот семидесятый. Взглянул на мешок.

— Вы со своей доской?

Герасим кивнул. Спросил имя.

— Тургенев.

Он почувствовал, как от этого имени снова хочется потребовать готового ответа на всё. Удержался только от первого вопроса. Второй вышел сразу:

— Что стало с Пушкиным?

Мужчина посмотрел на него с недоумением. Потом лицо стало серьёзнее.

— Вы о чём спрашиваете?

— О январе тридцать седьмого года.

Тургенев повторил известные Герасиму обстоятельства: дуэль, ранение, смерть.

Никакой новой счастливой истории он не знал.

Герасим сел на ближайший свободный стул. Мешок положил рядом.

Он не мог установить, каким образом его петербургский разговор связан с этим рассказом. Мог знать только, что здесь слышит прежний исход. Не мог честно написать ни «спас», ни «всё было бесполезно».

Но сейчас это различие не утешало.

Тургенев не стал расспрашивать громко. Отодвинул стул и сел рядом.

— Вы его знали?

— Я с ним играл.

Седой мужчина помолчал.

— Тогда начните с этого. Остальное успеете сказать.

Под сукном показался край бумаги.

«Если ты не получил нужного исхода, что ты всё-таки обязан сделать?»

Герасим не потянулся за ней.

Пока ему требовалось просто сидеть рядом с человеком, который не торопился превращать его боль в полезный вывод.

Глава восьмая. Тургенев или После проигрыша

Глава восьмая Тургенев или После проигрыша

Баден. Конец июля 1870 года.

Герасим начал с коня.

Не с предупреждения о дуэли, не со света, который возвращался без прикосновения, не с собственной беспомощности. Он рассказал, как Пушкин наклонился над доской и заметил, что гость нарочно сыграл слабее.

— Ему это не понравилось, — сказал Герасим.

Тургенев сидел, положив большие руки на колени. В соседней комнате спорили. Кто-то требовал подождать, другой отвечал, что именно ожидание уже и составляет весь спор.

— А вам понравилось бы? — спросил писатель.

Герасим покачал головой.

— Тогда в этом месте вы, по крайней мере, понимаете друг друга.

Голос у Тургенева оказался мягче, чем можно было ожидать от такой крупной фигуры. Герасим вспомнил учебниковый портрет: борода, спокойствие, подпись. Портрет ничего не сообщал о том, что человек мог несколько минут искать удобное положение для ноги.

— Вам больно?

— Немного. Стул устроен для гораздо более разумного тела.

Герасим автоматически подвинул мешок, освобождая место. Потом опомнился: мешок лежал не там, где мешал ноге. Передвинул снова. Тургенев не стал благодарить за оба движения отдельно.

— Продолжайте.

Герасим рассказал о записках. О Жуковском. О Наталье Николаевне, которая взяла свой экземпляр и не стала ни обвинять, ни утешать его заранее. В рассказе постоянно появлялось слово «мог». Мог остаться. Мог придумать убедительнее. Мог попросить иначе.

Тургенев слушал долго. Затем поднял ладонь.

— Простите. Вы сейчас говорите о человеке или составляете обвинение против себя?

— Наверное, второе.

— В обвинении странно то, что вы ещё и единственный свидетель, и единственный судья.

— Но он умер.

— Да.

Герасим ждал продолжения. Его не было.

Тургенев не прикрепил к этому «зато». Не сообщил, что великие люди живут в произведениях и потому можно меньше жалеть человека, который хотел прийти домой. Не предложил сделать из смерти подтверждение собственной правоты.

За дверью кто-то рассмеялся.

Герасим вздрогнул. Смех показался непристойным, хотя смеявшийся ничего о нём не знал.

— Я понимаю, как звучит мой рассказ, — сказал он.

— Вы уверены? — Тургенев посмотрел внимательно. — Мне кажется, пока вы понимаете главным образом, как хотели бы, чтобы он звучал.

Герасим умолк.

— Я не был с вами в Петербурге, — продолжил писатель. — И не могу удостоверить того, чего не видел. Но вижу, что вам дурно. Это не требует согласия со всеми подробностями.

От этой разницы Герасиму стало немного легче. Ему не пришлось немедленно доказывать своё горе вместе с устройством времени.

Он показал бумаги. Тургенев взял лист осторожно, прочёл. Над датами задержался. Попросил объяснить, какие строки написал сам Герасим, какие скопировал и какие считает появившимися без его участия.

Объяснение вышло длиннее первоначального рассказа.

— Здесь ваш почерк?

— Да.

— А на этом листке?

— Не знаю чей.

— Это важное различие. Вы так его и сохраните.

Герасим показал полоску с именем Семёна Аркадьевича. Тургенев прочёл её без затруднения. Герасим уже не испытал того облегчения, которое почувствовал, когда эти слова прочли Пушкин и его жена. Ещё один человек понимал надпись. Надпись от этого не раскрывала автора.

— Книги, доска, знакомый, — произнёс Тургенев. — Пока не очень похоже на приглашение, адресованное вам.

— Вот и я думаю.

— Вы могли получить вещь, предназначенную другому.

Герасим знал эту возможность. Услышанная чужим голосом, она всё-таки подействовала иначе. Вдруг оказалось, что он может быть не избранным учеником истории, а человеком, которому в читальне выдали чужой свёрток.

Это было обидно.

И даже немного смешно, если не учитывать всё остальное.

Он спасал, предупреждал, искал смысл. В начале этой цепочки вполне могла стоять Тамара Николаевна, решившая, что доску разумнее дать тому, кто как раз проиграл партию.

Однако и это оставалось догадкой. Он записал её рядом с другими, не обводя.

Вошёл молодой человек с бумагами. Герасим не разобрал его имени; Тургенев ответил ему по-немецки, и смысл слов стал понятен так же, как прежде становилась понятна чужая речь.

Речь шла о человеке, которого не могли найти, о времени встречи и о том, куда послать сообщение. Ничего не падало, никто не кричал «спасите», но Тургенев сразу собрался уходить.

— Я вернусь, — сказал он Герасиму. — Вы пока посидите здесь.

— Вы участвуете?

— В устройстве конгресса. За главным столом меня нет.

— А я думал...

— Что писателя для приличия допустили к мастерам? Это было бы жестоко прежде всего по отношению к писателю.

Он улыбнулся, затем попросил молодого человека принести воды.

Герасим остался один.

В комнате стояла обычная доска, большая, с хорошо различимыми клетками. На ней сохранилась позиция. Чёрная ладья напала на белую пешку; белый слон смотрел на другой край. Герасим несколько секунд пытался понять, чей ход. Потом перестал.

Ему казалось, что теперь было бы правильно ничего не хотеть.

Не играть, не есть, не замечать жару. Если он снова обрадуется интересному человеку или красивой комбинации, это означало бы, что петербургская комната сделалась для него всего лишь очередной остановкой.

Он сидел, поддерживая эту неподвижность, как поддерживают неудобную позу у фотографа: сейчас, ещё немного, чтобы вышло похоже на человека, который действительно переживает.

Воду принесли в стакане.

Он выпил всю.

И рассердился на себя за то, что стало легче.

За окном шли люди с чемоданами.

Баден был городом, в котором приезжие привыкли болеть за деньги и поправляться с видом на удобный пейзаж. Теперь пейзаж оставался на месте, а удобства становились сомнительны. В разговорах возникало слово «война». Оно звучало по-разному: иногда как беда, иногда как захватывающая новость, иногда как способ окончательно доказать, что сосед всегда ошибался.

Герасим вышел в коридор.

У двери двое мужчин смотрели газету. Один держал лист, другой наклонялся через его плечо так далеко, что почти присвоил себе чтение.

— Всё решится быстро, — сказал второй.

Первый не согласился.

— Очень быстро, — повторил второй, видимо рассчитывая усилить довод наречием.

Герасим знал о франко-прусской войне немного: поражение французов, Седан, император, Париж. От этих обрывков хотелось немедленно вмешаться. Он уже открыл рот.

Потом вспомнил Пушкина.

Нельзя было сделать вид, что предупреждение гарантирует исход. Но нельзя было и решить, что отныне всякий чужой вопрос его не касается.

— По крайней мере, не стоит рассчитывать расходы только на несколько дней, — сказал он.

Мужчины посмотрели на него.

— Вы военный?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

— Быстрый конец может не случиться.

— Это знает каждый, — ответил читавший через плечо.

Он явно предпочитал знать это не от Герасима.

Разговор продолжился без гостя. Герасим не стал добывать внимание громкостью. Впервые за долгое время он сумел отделить полезную осторожность от желания выглядеть единственным человеком, которому доступен настоящий ответ.

Но общее предостережение почти ничего не меняло. Для действия требовались чьи-то билеты, деньги, сроки, люди. Поражение страны не сообщало, кому помочь в этом коридоре.

Тургенев вернулся с мужчиной лет тридцати.

Мужчина нёс небольшой деревянный ящик. На рукаве его светлого пиджака темнело пятно. Он держал ящик так, будто внутри находилось что-то одновременно дорогое и неудобное.

— Эмиль Ренар, — представил его Тургенев. — Настройщик. Сегодня он знает о положении здешних инструментов больше всех нас, взятых вместе.

— И это не особенно приятно, — сказал Эмиль.

— Герасим Пешков. Недавно приехал.

Герасим кивнул. Для точности этого было мало, для знакомства достаточно.

Эмиль поставил ящик у стены и спросил, можно ли забрать плату за работу. Тургенев сказал, что не распоряжается кассой заведения, но поможет найти человека, с которым тот договаривался.

— Мне нужно сегодня, — сказал Эмиль.

— А уезжаете когда?

— Сегодня думал. Теперь не знаю.

Тургенев посмотрел на него внимательнее.

— Что случилось?

Оказалось, Эмиль француз. Жена его, Анна, родилась здесь. Их восьмилетний сын Поль считал, что родился там, где ему дают завтрак, и пока не видел причин пересматривать эту удобную географию. Они хотели перебраться к сестре Анны в другой город, подальше от разговоров о близкой границе.

Сначала рассчитывали на железную дорогу. Затем — на попутную карету. Затем — на обещание знакомого возницы.

Обещание несколько раз менялось, сохраняя при этом уверенный тон.

— Теперь есть место для троих и багажа, — сказал Эмиль. — Но выезжать нужно раньше, чем было сказано. Анна не готова. Деньги мне не отдают. И её отец никуда не хочет.

— Вы едете втроём или вчетвером? — спросил Герасим.

Эмиль посмотрел с раздражением.

— Именно это я вам и объясняю.

Герасим промолчал. Вопрос был правильный. Минута для него оказалась плохой.

Человека, который обещал оплатить настройку, нашли в соседней комнате. Он вовсе не скрывался с чужими деньгами. У него были другие дела, и он считал, что чужая срочность почему-то слишком мало с ними считается.

После короткого разговора плату выдали.

Эмиль пересчитал монеты. Облегчение длилось примерно столько, сколько занял пересчёт.

— Теперь только уговорить Анну, — сказал он.

— Может быть, сначала узнать, на что она не согласна? — предложил Тургенев.

— Она не согласна, чтобы отец остался. А отец не согласен, чтобы его забрали. Между ними оба согласия лежат у меня в кармане и мешают ехать.

Тургенев усмехнулся.

— Он болен?

— Ходит мало. Говорит, что в своём доме пережил уже достаточно для того, чтобы не продолжать это в чужом.

Герасим почувствовал готовый ответ. Старика нельзя оставлять; надо увезти всех; главное — безопасность.

Но трое мест не становились четырьмя от слова «главное». А старик не превращался в чемодан от того, что Герасим считал свою тревогу убедительнее его воли.

— Возница ещё здесь? — спросил он.

— Да. Я пойду к нему. Потом домой. Потом опять сюда, если нужно...

Эмиль перечислял пути, как шахматист, который пересчитывает один и тот же проигранный вариант, надеясь обнаружить, что конь успел научиться ходить иначе.

— Давайте я узнаю условия, — сказал Герасим. — А вы пойдёте к жене. Только объясните, где его найти и о чём именно спросить.

Эмиль немного помолчал.

— Вы знаете немецкий?

— Разговор понимаю.

— Написанное?

— Не обещаю.

— Тогда ничего не подписывайте за меня.

— Хорошо.

Это было первое конкретное поручение за весь день. Герасим ухватился за него с такой благодарностью, что сам себе показался подозрительным.

Тургенев дал адрес и добавил:

— Вернитесь сюда, даже если договориться не выйдет. Ренар должен знать результат, а не искать помощника по всему Бадену.

Возницу звали Беккер.

Он сидел во дворе на перевёрнутом ящике и ел яблоко. Карета стояла рядом. Лошадей Герасим не увидел.

Беккер выслушал вопросы, доел и объяснил, что отправление зависит от второго пассажира. Тот хотел выехать после полудня, затем раньше, затем немедленно. Теперь ищет ещё знакомого.

— Значит, время неизвестно? — спросил Герасим.

— Время всегда известно. Неизвестно, когда мы поедем.

Герасим оценил точность формулировки против собственной воли.

Он спросил о местах. Беккер назвал три, как и Эмиль. На четвёртое претендовал господин, который платил больше и обещал ехать с очень небольшим багажом.

— Насколько небольшим?

— Вчера был сундук. Сегодня два. Но господин уверен, что они маленькие.

Герасим попросил назвать сумму, срок, место встречи и условия, если поездка отложится. Беккер отвечал охотно, пока понял, что вопросы складываются в обязательство.

— Я не могу отвечать за дороги, — сказал он.

— За дороги я и не прошу. За то, что знаете сами.

— Вы чей родственник?

— Никто.

— Тогда почему так подробно?

Герасим впервые заметил, насколько непривычно иногда выглядит простое участие, если оно не прикрыто родством, заработком или службой.

— Меня попросили узнать.

Беккер пожал плечами и повторил условия.

Герасим записал по-русски. Прочёл вслух смысл; возница подтвердил. Получилась страница, которую Эмиль сможет обсудить, а не красивое «всё устроено».

В конце Беккер сказал:

— Если они не придут к назначенному часу, я уеду. Здесь не шахматы. Нельзя думать всю ночь.

Герасим посмотрел на карету. Места в ней было меньше, чем в любом рассуждении о заботе.

По дороге обратно ему захотелось выбросить доску.

Мысль пришла не торжественно. Никакого последнего разговора с судьбой. Он просто увидел воду и представил, как дерево намокает, уходит вниз, а руки остаются пустыми.

Дальше придётся жить здесь. Искать работу. Быть неизвестным человеком с бесполезными документами. Это было страшно, но в этой жизни хотя бы имелись обычные причины и следствия.

Он дошёл до края дорожки и остановился.

В мешке лежали записи о Мите. Старый кусок скобы. Полоска, предназначенная Семёну Аркадьевичу. Доска могла быть единственным средством вернуться.

Герасим сел на скамью.

Выбросить её сейчас означало бы принять решение в ту самую минуту, когда он хотел прекратить чувствовать. Он не знал, останется ли это желание завтра. Не знал и того, что неизвестная вещь сделает в воде: утонет, вспыхнет, исчезнет или попадёт к человеку, который пришёл сюда только удить рыбу.

Он подтянул мешок к себе.

Не потому, что наконец понял смысл путешествия. Смысла по-прежнему не было. Он просто ещё не имел основания делать своё незнание чужой опасностью.

Скамья оказалась удобной. Это снова показалось ему почти неприличным.

Он сидел несколько минут, затем пошёл обратно. Эмиль ждал ответа.

Ренар пришёл с женой и мальчиком.

Поль увидел шахматные столы и сразу спросил, можно ли трогать фигуры. Анна ответила раньше всех:

— Те, которые стоят у чужих людей, нельзя.

— А если они отошли?

— Особенно тогда.

Мальчик принял правило без удовольствия, зато с ясностью.

Эмиль слушал условия Беккера. Анна слушала их ещё внимательнее. Затем спросила, куда собираются положить отцовское кресло, если отец всё-таки согласится.

Эмиль устало закрыл глаза.

— В карету.

— Внутрь?

— Не знаю.

— Он не сможет сидеть на низком сиденье долго. Я тебе говорила.

Герасим посмотрел на записанный список. В нём были цена, срок, пассажиры, сундуки. Условия посадки пожилого человека он не спросил.

— Это я не узнал, — сказал он.

Анна кивнула, словно занесла ответ туда, где у неё уже лежали десятки чужих неузнанных подробностей.

— Хорошо. Значит, ещё не договорились.

Эмиль хотел возразить, но она опередила:

— Я не говорю, что вы плохо помогли. Я говорю, что отец пока не может ехать.

Оказалось, господин Хартман, её отец, не просто упрямился. В прошлую поездку его усадили неудобно, он терпел, пока не стало совсем плохо, и потом двое суток не мог подняться. С тех пор слово «всего несколько часов» он слышал как обещание, которое никто из обещающих не собирается проверять на собственном теле.

Герасим вдруг понял старика лучше. До этой минуты ему хватало обозначения «не хочет».

Тургенев, вернувшийся после разговора в зале, выслушал Анну и спросил:

— Если сегодня не ехать, где вы будете ночевать?

— Дома. Мы ещё ничего не отдали.

Первый страх отступил. Отъезд сегодня был возможностью, а не последним спасением из горящего дома. Это не отменяло опасности войны. Зато меняло задачу, которую люди решали в данный час.

— Нам нужно поговорить, — сказала Анна мужу.

Эмиль взглянул на Тургенева, потом на Герасима. Ему явно хотелось, чтобы кто-нибудь разумный подтвердил: всё давно понятно и можно больше не обсуждать.

Никто не подтвердил.

Супруги отошли к окну. Поль остался рядом с Герасимом. Он рассматривал мешок.

— Там тоже шахматы?

— Да.

— Тогда почему вы не играете?

— Сейчас не могу.

— Рука болит?

— Нет.

Поль подумал.

— Вы забыли, как?

— Тоже нет.

— Значит, можете.

Герасим хотел объяснить разницу между возможностью и желанием, между внутренним состоянием и телесной исправностью. По лицу мальчика было видно, что объяснение выйдет длинным и не особенно нужным.

— Я пока не хочу, — сказал он.

— Так бы сразу.

Поль посмотрел в зал. Там один из игроков поднялся и прошёл к двери. Мальчик не тронул оставленную доску. Он уже знал, что отсутствие хозяина не делает фигуры свободными.

Герасим вспомнил Митю маленьким. Тогда ему нравилось, когда сын принимал правила с первого объяснения. Позже он долго не замечал, что сам уже не объясняет правил, а выдаёт собственные опасения за их продолжение.

Не сейчас, подумал он. Не надо опять превращать чужого ребёнка в повод для письма своему.

— Вы умеете играть? — спросил он Поля.

— Немного. Папа говорит, что я слишком люблю ферзя.

— Многие любят.

— А ферзь кого любит?

— Это лучше у папы спросить.

Мальчик посмотрел с сожалением. Ещё один взрослый знал правила и не знал самого интересного.

Супруги вернулись без единого общего выражения лица.

Эмиль хотел уехать сегодня. Анна хотела сначала обеспечить отцу помощь и выяснить, как везти его дальше, если понадобится. Мальчика они не собирались оставлять между двумя планами, как спорный пункт счёта.

Решили: сегодня не ехать. Заплатить Беккеру за уже сделанные приготовления, если это входило в условие. Найти другой экипаж для четвёртого человека. Не обещать господину Хартману безопасную дорогу вообще; показать конкретное сиденье и договориться, как остановиться, если станет плохо.

— Он всё равно может отказаться, — сказал Эмиль.

— Может, — ответила жена.

В её голосе не было капитуляции. Она уже жила с этим человеком и знала, что согласие, полученное нажимом, ещё не означает готовности ехать.

Тургенев дал имя знакомого, который мог знать другого возницу. Герасим предложил сходить к Беккеру и сообщить об отказе.

— Я сам, — сказал Эмиль.

— Но я могу...

— Вы можете. А цену он объяснил вам, хотя договаривался со мной. Мне нужно её услышать самому.

Герасим убрал записную книжку.

Ренар поблагодарил его. Благодарность не сделала помощника распорядителем чужого отъезда.

Анна попросила Поля надеть шляпу. Мальчик спросил, зачем, если они ещё не уходят. Она ответила, что так хотя бы начнут уходить.

Семья вышла.

У Герасима осталось чувство незавершённости. Он привык считать помощь делом, после которого можно назвать результат одним словом. Уехали. Спасены. Исправлено.

Теперь результат выглядел хуже для рассказа: услышали условия, отказались от поспешной поездки, нашли следующий вопрос. К вечеру могли всё равно поссориться. Могли потерять деньги. Старик мог опять отказаться.

При этом никто не просил его переписать их жизнь до счастливого конца.

— Сыграем? — спросил Тургенев.

Герасим взглянул на него почти с упрёком.

— Теперь?

— Если вы хотите. Я не назначаю вам лекарство.

— Не знаю, хочу ли.

— Тогда не будем.

Тургенев потянулся за бумагами.

Герасим вдруг понял, что отказ принят. Не отложен до следующего воспитательного вопроса, не разобран как признак страха. Писатель действительно мог заняться чем-то другим.

— Давайте, — сказал он.

— Вы передумали?

— Да.

— Хорошо. Только на здешней доске. Ваша, судя по рассказу, склонна слишком далеко заходить в вопросе перехода хода.

Герасим впервые за день улыбнулся, не заставляя лицо.

Они пересели за свободный стол. Тургенев взял белых. Проверил положение доски, расставил фигуры. Большие пальцы обращались с маленькими пешками уверенно, без показной бережности.

— У нас в клубе один человек говорил, что вы лучший шахматист среди писателей, — сказал Герасим.

— Он видел всех писателей?

— Наверное, нет.

— Тогда мне достался весьма удобный турнир.

Тургенев посмотрел в соседний зал.

— Здесь люди играют сильнее. Это не мешает мне получать удовольствие. Хотя проигрышу я радуюсь довольно сдержанно.

Герасим благодарно отметил последнее. Не каждому известному человеку полагалось любить поражения только потому, что они полезны посетителю.

Партия началась спокойно.

Пешка на e4, ответ на e5. Кони вышли к центру. Белый слон появился на c4. Герасим знал эти положения, но от знакомства не получил уверенности. Его собственные фигуры казались людьми, которых он привёл в комнату и теперь не может объяснить, зачем.

Тургенев играл без спешки. Иногда поднимал глаза, потом опять смотрел на клетки. Герасим решил, что писатель ждёт ошибки.

От этой мысли захотелось немедленно сделать сильный ход.

Он пошёл пешкой на фланге.

Тургенев ответил в центре.

Герасим двинул ещё одну пешку. Он уже видел красивую атаку: ладья выйдет по открытой линии, конь прыгнет ближе, ферзь займёт нужное поле. В этом будущем всё успевало, потому что белым отводилась в основном обязанность смотреть.

Белые вместо этого разменяли центральную пешку, открыли слону диагональ и заставили Герасима защищать фигуру, которую он ещё не включил в собственный план.

— Вы отвлекаете, — сказал он.

— Да, — согласился Тургенев.

Слово прозвучало так просто, что Герасим рассмеялся коротко и сердито.

— У меня была атака.

— Была возможность атаки. Она должна помещаться в партии вместе с моими ходами.

Герасим нашёл защиту, но уже потратил время на раздражение. Затем увидел угрозу следующему коню. Отступил. Тургенев поставил ладью на открытую линию.

Всё происходило без одного рокового удара. Позиция ухудшалась мелкими порциями, словно выдавалась в рассрочку.

Герасим особенно ненавидел такую форму проигрыша. Красивой комбинации можно было хотя бы позавидовать. Здесь приходилось признать, что человек просто лучше распоряжается теми же фигурами.

Он потерял пешку.

Не зевнул её в один ход. Отдал, чтобы не потерять слона. Тургенев задумался над взятием; Герасим почти надеялся, что тот из вежливости откажется. Писатель взял.

— Вы могли оставить, — сказал Герасим.

— Мог. Зачем?

Герасим посмотрел на доску. Правильного ответа не было. Плохих хватало: из жалости, ради утешения, чтобы позволить ему снова почувствовать силу.

— Ни за чем, — сказал он.

Через несколько ходов появилась возможность разменять ферзей. Герасим не хотел. Без ферзя исчезала надежда быстро отыграть всё красивой угрозой.

Он сохранил его, отступив на неудобное поле.

Тургенев не стал преследовать ферзя. Усилил ладью.

Именно это оказалось неприятнее всего: противник не обязан был участвовать в спектакле, где Герасим сначала рисковал, потом спасался, потом получал заслуженное восхищение. Белые просто делали свою позицию удобнее.

В соседнем зале возник шум. Кто-то пришёл с сообщением, несколько человек встали. Тургенев повернул голову, выслушал обращённые к нему слова, извинился.

— Подождёте?

— Конечно.

Писатель отошёл.

Герасим остался над доской один. Теперь он мог смотреть сколько угодно. У белых по-прежнему имелась лишняя пешка. Открытая линия тоже никуда не исчезла.

Он внезапно понял, что хотел услышать от Тургенева то же, чего хотел от Пушкина: обещание, после которого больше не понадобится выдерживать неизвестность.

Только теперь обещание должно было звучать иначе. «Вы сделали достаточно». «Вы не виноваты». «Продолжайте, и всё окажется осмысленно».

У чужого человека не было сведений, чтобы честно выдать ему ни одну из этих фраз целиком.

Вернувшись, Тургенев несколько секунд рассматривал позицию.

— Ваш ход, — напомнил он.

— Я, пожалуй, сдаюсь.

Писатель не прикоснулся к фигурам.

— Почему?

— Здесь всё плохо.

— Всё?

Герасим пожал плечами. Он уже знал этот вид разговора: сейчас ему предложат проверить и найдут то, чего он не заметил. Положительный урок будет стоять за дверью с готовым пальто.

Но Тургенев не стал искать за него.

— Вы вправе сдаться, — сказал он. — Только определите, что вы сдаёте. Позицию или своё настроение.

Герасим снова посмотрел.

У него оставалась лишняя активность одного коня. Белый король был защищён, но не совсем удобно. Можно было разменять одну ладью, оставить другую и попытаться создать угрозу сбоку. Это не возвращало пешку немедленно. Не давало уверенной ничьей. Просто заставляло белых решить ещё одну задачу.

— Я хуже стою, — сказал он.

— Да.

— Но ещё могу играть.

— Да.

Герасим сделал ход.

Тургенев ответил не сразу. Белая ладья отступила на одно поле.

Никакого чуда не произошло. Противник увидел угрозу. Но Герасиму понадобилось ещё несколько ходов, чтобы проиграть, и эти ходы уже принадлежали ему, а не его обиде на первые десять.

В конце Тургенев провёл пешку ближе к превращению. Герасим проверил возможность шахов, понял, что они не спасают, и остановил партию.

— Теперь сдаюсь, — сказал он.

Писатель протянул руку.

Результат оказался тем же, который Герасим хотел признать раньше. Путь до него всё-таки отличался.

Они разобрали партию.

Тургенев показал, где атака требовала подготовки. Не предложил вовсе отказаться от неё. Герасим сам нашёл момент, когда можно было согласиться на размен ферзей и получить неприятное, но более устойчивое окончание.

— Значит, надо было менять, — сказал он.

— В этой позиции — вероятно. Не во всех ваших будущих партиях.

— Я уже собирался записать правило.

— Напишите с местом и временем. Бумага вынесет даже исключение.

Герасим открыл книжку. На странице, которую хотел использовать, стояли даты Пушкина. Он замер.

Тургенев отвернулся к окну.

— Вы видели его? — спросил Герасим.

— Да. Молодым человеком. У Плетнева я столкнулся с ним, когда он уже уходил. Не сразу понял, кто передо мной.

— Не успели поговорить?

— Не так, как хотелось бы потом. Я хорошо помню досаду на себя.

Герасим представил совсем молодого Тургенева, который пришёл за литературой, а человек, о котором потом будут писать целые книги, уже надевает шинель.

— Я тоже видел, как он собирался, — сказал Герасим. — Только никуда не шёл. Собирался вернуться к своим делам.

Тургенев молчал.

— И я всё мешал, — продолжил Герасим. — Мне казалось: раз знаю, что случится, могу занять сколько угодно его времени.

— Вы хотели помочь.

— Да.

— Это объясняет желание. Не все средства.

Он произнёс мягко, но без отступления. Герасим почувствовал, что вежливость этого человека не обязательно делает его удобным.

Под вечер Тургенев пригласил Герасима пройтись.

— Мне нужно домой. Если у вас нет пристанища, найдём, где переночевать. Но сперва поедим.

Герасим сказал, что может обойтись.

— Может быть. Я не могу.

За столом Тургенев ел без литературного значения. Герасим сначала ковырял хлеб, потом понял, что голоден, и стал есть быстрее. Писатель попросил ещё воды. Никто не вынес из этого нравственного заключения.

Улица была тёплая. После петербургского снега тело никак не соглашалось с тем, что одно и то же путешествие способно настолько неуважительно обращаться с сезоном.

— Я думал, вы всё время в России, — признался Герасим.

— Довольно распространённая мысль. Иногда её сопровождают мнением, что, если я не там, мне вообще нечего о ней говорить.

— А вы здесь из-за Виардо?

Тургенев посмотрел на него.

— И здесь вы начинаете с ответа, прежде чем задали вопрос.

Герасим почувствовал, что фраза вышла грубо. Он знал имя, знаменитую любовь, привычное объяснение из нескольких строк. В этом объяснении не оставалось места людям, которые на протяжении лет завтракали, болели, работали, ссорились, ждали писем.

— Простите. Я хотел узнать, что для вас здесь дом.

— Вот это другой вопрос.

Писатель шёл некоторое время молча.

— Я связан с этим семейством давно, — сказал он. — Теперь нам приходится думать, как быть дальше. Разъехаться в разные стороны только ради красивого доказательства независимости я не собираюсь.

Война делала даже простое совместное решение труднее. Французы в немецком городе переставали быть только соседями, певцами, настройщиками и детьми. Люди начинали видеть в них сторону, за которую предполагалось отвечать.

Герасим снова подумал об Эмиле. Его ящик с инструментами был тем же, что вчера. Фамилия внезапно весила больше.

— Вы за кого? — спросил Герасим.

Тургенев ответил резко. Резкость удивила после мягкого разговора за доской.

Он не любил французскую империю, её громкие уверения и политическую ложь. Считал, что нельзя принимать привычный блеск за силу, а самоуверенную фразу за готовность действовать. В оценках Франции звучали злость и презрение, которые не помещались в учебниковом портрете доброжелательного наблюдателя.

— Но у вас близкие французы, — сказал Герасим.

— Разумеется.

— И вы желаете поражения Франции?

Тургенев остановился.

— Я желаю конца тому правлению, которое считаю вредным. Да, понимаю, что эти желания не разделяются на дороге так чисто, как в разговоре.

Он помолчал, затем добавил:

— Не требуйте, чтобы все мои чувства построились в одну шеренгу. Они не солдаты.

Герасим хотел возразить, что от политического поражения страдают обыкновенные люди. Тургенев понимал и это. Понимание не отменяло его раздражения на режим.

Перед Герасимом стоял человек, который умел тонко замечать чужие противоречия и не переставал иметь собственные. Это оказалось интереснее и неприятнее, чем получить очередного мудреца, заранее свободного от всего, что мучает остальных.

— Я не умею решить это за вас, — сказал Герасим.

— И не надо. Но можете не соглашаться.

Он пошёл дальше.

Герасим догнал его.

— Тогда я не согласен с тем, как легко в некоторых ваших словах получается вся Франция.

Тургенев взглянул на него искоса.

— В некоторых — возможно. Выберите именно их. С общей неправотой спорить удивительно удобно.

В доме писателя было больше обычной жизни, чем ожидал Герасим.

Не обнаружилось комнаты, где каждую минуту производят будущую классику. На столе лежали письма. Кто-то принёс вопрос о хозяйственном деле. Тургенев ответил, спросил о человеке, который должен был зайти, поискал бумагу.

Герасим сел у окна и на минуту перестал понимать, в каком веке находится. Потом увидел перо и вспомнил.

— «Отцы и дети» уже написаны, — сказал он.

— Да. Это можно установить без путешествия во времени.

Герасим смутился.

— Я хотел спросить о Базарове.

— Спрашивайте.

— Вы его осуждали или любили?

Тургенев поднял голову.

— Вы предлагаете довольно бедный выбор для человека, с которым столько времени прожил.

Герасим вспомнил школьные ответы. В них герой часто получал место: выражает, представляет, противопоставлен. Потом место принимали за всего человека.

— Но автор должен понимать, прав он или нет.

— В чём?

— В своих взглядах.

— Во всех сразу? И в каждую минуту?

Тургенев отложил письмо.

— Я могу создать человека, который сильнее говорит, чем другие. Это ещё не значит, что вся жизнь обязана подтвердить его слова. Могу увидеть его силу и дать ему ошибиться. Вам обязательно нужно, чтобы он был либо правильным, либо негодным?

— Мне так проще отвечать.

— Это я заметил.

Сказано было с улыбкой. Герасим всё равно почувствовал укол.

— У меня сын хотел открыть мастерскую, — сказал он. — Я сразу стал объяснять, почему не получится. Потом мы оба сердились.

Тургенев посмотрел с осторожностью человека, которому уже предлагают ещё одно незнакомое дело.

— Он спрашивал, получится ли?

— Показывал расчёт. Хотел обсудить.

— Тогда почему вы начали с ответа?

Герасим усмехнулся.

— Это уже многие здесь спрашивают.

— Может быть, вопрос всё ещё относится к делу.

— Я хотел уберечь его от ошибки.

— От какой?

Герасим принялся перечислять: аренда, спрос, материалы, ремонт, налоги. Потом остановился. Он не помнил настоящих чисел Мити. Его список состоял из названий опасностей, которые существуют почти в любом деле, а значит, годятся для запрета почти любого дела.

— Не знаю точно, — сказал он.

Тургенев кивнул и снова взял письмо. Герасиму показалось, что разговор оборван слишком рано.

— А вы бы что сделали?

— Не могу заново воспитать вашего сына в этом кресле.

— Я не об этом.

— Я понимаю. Но вы опять ищете человека, который ответит вместо вас, только теперь заранее заслуживает вашего доверия.

Он сказал, что сам далеко не всегда умел правильно строить отношения с близкими. Не стал превращать дочернюю жизнь в пример для незнакомого гостя, а свою — в руководство.

Герасим закрыл книжку.

В ней уже хватало мыслей о том, как слушать Митю. Пока не было ни одного разговора с самим Митей после всех этих мыслей.

Это ограничение нельзя было исправить ещё одной удачной репликой знаменитого писателя.

Спать Герасима устроили неподалёку.

Тургенев помог с платой за ночь. Герасим записал долг, не обещая вернуть его к завтрашнему утру. Писатель посмотрел на перечень.

— Вы так ничего и не получили за помощь?

— Нет.

— Если здесь задержитесь, придётся подумать.

Совет не унижал. Напротив, впервые кто-то говорил с ним как с человеком, которому может понадобиться жизнь в чужом времени, а не исключительно смысл этой жизни.

В комнате Герасим достал доску. Проверил скобу. Дерево оставалось холодным. На исходном листе стояло «7 / 13». Ни цифра, ни строки не изменились.

Он нашёл записку, край которой заметил ещё в первой комнате:

«Если ты не получил нужного исхода, что ты всё-таки обязан сделать?»

Герасим долго смотрел на вопрос.

Раньше захотел бы ответить так, чтобы доска одобрила. Теперь от этой мысли стало противно. Неизвестный автор мог подбирать слова, которые заставляют человека чувствовать себя плохим, если тот не играет дальше.

— Я не обязан тебе объясняться, — сказал он бумаге.

Бумага ничего не ответила.

Он оставил её на столе, рядом со своими наблюдениями. Не порвал: недоверие тоже не доказывало, что текст бесполезен.

Потом написал на отдельной странице, без обращения к доске:

«Петербургская встреча: я сообщил предупреждение, оставил копии, просил о разговоре. В Бадене Тургенев сообщает известный мне прежний исход. Он не знает о моём посещении. Связь посещения с известной ему историей не установлена».

Ни спасения, ни окончательного оправдания, ни доказанной бесполезности.

Он дописал ещё одну строку:

«Я скучаю по человеку, которого видел живым».

Эта строка не была протоколом. Но и ложью не была.

Ночью ему приснился Митя.

Не маленький, не обиженный, не торжественно примирённый. Он сидел за столом и пытался что-то объяснить покупателю. Покупатель перебивал. Герасим хотел вмешаться, доказать, что сын прав, но не слышал, о чём они спорят.

Во сне это не помешало начать защиту.

Митя повернулся:

— Пап, подожди. Я сам.

Герасим проснулся от собственного движения. Несколько секунд искал телефон. Увидел тёмный экран. Сел.

Самое обидное в сне состояло в том, что он уже был на стороне сына и всё равно мешал ему говорить.

Он не записал толкование. Сны не обязаны подменять письма. Попил воды, вернулся в постель.

Когда рассвело, стало видно пятно на потолке. Пятно напоминало остров, который никто не собирался открывать.

Герасим лежал и слушал улицу. Впервые за несколько переходов не пытался начать утро с полезного вывода. Ему нужно было умыться, получить сведения об Эмиле и найти Тургенева. Это составляло вполне достаточный первый час.

Ренара он встретил у вчерашнего двора.

Эмиль был сердит.

— Взял деньги за приготовления, — сказал он. — Немного. Но мне неприятно.

— Было в условии?

— Было. От этого не приятнее.

Герасим кивнул. Человеку иногда требуется, чтобы с ним согласились именно в неприятности, не отменяя договора и не объявляя другую сторону злодеем.

Другого возницу нашли. Тот мог отвезти всех четверых через день, если успеет вернуться. Время и цена ещё не были подтверждены. Господин Хартман согласился посмотреть экипаж, но не ехать на основании одного описания.

— А сегодня? — спросил Герасим.

— Сегодня я работаю. Война не мешает роялю расстраиваться. Иногда даже способствует.

Он собирался настроить инструмент у человека, который хотел слушать музыку вечером. Герасим предложил понести ящик.

Эмиль не отказался.

Они шли по улице. Ящик оказался тяжёлым не героически, а просто тяжёлым. Рука уставала раньше, чем Герасим успевал придумать сравнение.

— Я могу поменяться, — сказал Ренар.

— Пока донесу.

Через несколько минут Герасим попросил поменяться.

Это немного улучшило их отношения: теперь рядом шёл помощник, которому можно было поверить, когда он говорил «могу».

Заказчик встретил Эмиля неохотно.

Рояль стоял в комнате с открытыми окнами. Возле него сидел пожилой господин в тщательно застёгнутом жилете. Он сказал, что, пожалуй, передумал. В такие дни можно обойтись без музыки.

Эмиль ответил, что его вызвали вчера.

— Вчера многое было иначе.

Герасим не знал, что именно изменилось со вчерашнего дня. По тому, как господин смотрел на Ренара, догадался: рояль, скорее всего, остался прежним.

— Я возьму за приход, — сказал Эмиль.

— За то, что ничего не сделали?

— За то, что пришёл в согласованное время и не взял другой работы.

Господин посмотрел на Герасима.

— А вы кто?

— Помог донести инструменты.

— Француз?

— Русский.

Ответ почему-то смягчил лицо хозяина. От этого Герасиму стало неловко, словно ему без просьбы выдали место в очереди впереди Эмиля.

Господин сказал, что никогда не любил французских притязаний.

Ренар положил руку на ящик.

— Мой инструмент не притязает ни на что, кроме правильного поворота колка.

Герасим усмехнулся. Хозяин не оценил.

Плата за приход всё-таки нашлась. Эмиль пересчитал, убрал деньги и вышел. Он не хотел продолжать спор в комнате, где его уже рассматривали как маленький филиал чужого государства.

Герасим догнал его за углом.

— Надо было сказать...

— Что?

— Что вы не отвечаете за императора.

— Я это знаю. Он тоже.

Эмиль сел на низкую ограду, поставил ящик между ног.

— Вы хотели, чтобы он понял? Или чтобы мы вышли с хорошей последней фразой?

Герасим не ответил сразу.

Он представлял, как объяснил бы хозяину общую несправедливость. Хозяин посрамлён, Эмиль благодарен, помощник доказал, что помощь бывает не только ношением ящика.

В этом представлении не было следующего дня настройщика, которому ещё понадобятся заказы в том же городе.

— Наверное, второе, — признался он.

— Тогда фразу можно придумать здесь. Я её даже послушаю.

Они немного посидели.

Затем Эмиль рассказал об Анне. Она не хотела, чтобы муж терпел унижения ради работы, но ещё меньше хотела получить доказательство его гордости вместо денег на дорогу. Он сам не знал, где проходят границы терпения. Иногда молчал и потом злился. Иногда отвечал и тоже злился.

Герасим вспомнил Пушкина. Не стал сравнивать вслух. Другая жизнь не была упражнением на тот же ответ.

— Сегодня вы получили плату, — сказал он.

— Часть платы. И потерял заказ.

— Да. Часть.

Эмиль поднялся.

— Донесёте до перекрёстка? Там я уже могу сам.

Герасим взял ящик. На этот раз не обещал нести дальше.

В шахматном зале было тише, чем накануне.

Тургенев увидел Герасима, спросил о семье Ренара. Тот рассказал — без сценического улучшения результата. Назвал полученные деньги, отменённый заказ, ещё не подтверждённый экипаж.

Писатель помрачнел при рассказе о вопросе «француз?».

— Пошлость, — сказал он.

— Вчера вы говорили о Франции довольно резко.

— Я говорил о правлении, о политике...

— И ещё о привычке к фразе. Я не всегда слышал границу.

Тургенев посмотрел сердито. Герасим уже собирался отступить. Ему слишком нравился этот человек, чтобы портить отношения конкретным несогласием.

Но именно конкретного несогласия писатель вчера и потребовал.

— Я не говорю, что вы поступили бы так с Ренаром, — добавил Герасим. — Вы помогли ему. Просто ваши общие слова могут услышать люди, которые не станут делать этих различий.

Тургенев помолчал.

— Могут. Это ещё не заставляет меня отказаться от оценки империи.

— Я и не прошу.

— Но заставляет точнее выбирать слова, — сказал писатель после паузы. — Здесь вы, пожалуй, правы.

Он не поблагодарил за великий урок. Не изменил политической позиции. Снова посмотрел на стол и спросил, не согласится ли Герасим подождать: ему нужно закончить письмо.

Герасим отошёл.

Разговор не стал ни победой, ни ссорой. Ему не хватало привычного названия. Он оставил его без названия.

Часы в зале напомнили Герасиму о времени.

Ему рассказали, что здесь от игроков требуют сделать определённое число ходов за час. Над этим условием спорили не меньше, чем над самими ходами. Одним казалось, что оно заставляет играть решительно; другим — что мысль не должна узнавать свою цену от механизма.

Герасим попытался представить прежнюю партию, которая тянется без конца, пока один думает, а другой постепенно превращается в предмет обстановки.

Срок не делал слабый ход сильным. Но бесконечная возможность подумать тоже не гарантировала сильного хода.

Когда Тургенев закончил письмо, Герасим предложил сыграть со временем.

— Зачем?

— Хочу понять.

— Тогда начнём с условия, которое понятно нам обоим. Не будем изображать, будто уже участвуем в главном турнире.

Договорились отвести каждому ограниченное время на свою частную партию и попросить знакомого в зале помочь его отсчитывать. Герасим настоял, чтобы правило действовало с начала. Тургенев согласился.

— Видите, — сказал он, — у нас уже успех. Мы ещё ничего не выиграли, но можем одинаково установить, когда опоздаем.

Герасим достал карандаш. На этот раз собирался записывать ходы. Память после поражения охотно исправляла некоторые его решения в более достойную сторону.

Он получил белых.

Начал с d4. Тургенев ответил d5. После c4 Герасим хотел объяснить, что пешка предложена не из беспечности. Не стал: противник знал.

Тургенев укрепил центр.

Герасим развивал фигуры осторожнее вчерашнего. Осторожность сперва помогала, затем стала задержкой. Он долго сравнивал два нормальных хода конём, словно один должен был содержать гарантию, что вся будущая партия пройдёт без обид.

Ему напомнили о времени.

Он сделал третий ход, который почти не рассматривал. Потом пожалел.

Тургенев не воспользовался сожалением как основанием вернуть фигуру. Сыграл свой ход.

Партия продолжалась. Позиция была примерно равной, но у Герасима оставалось заметно меньше времени. Он видел это и пытался наверстать, принимая решения быстрее. В одном месте поторопился с разменом. Получил слабую пешку, которую теперь пришлось защищать.

— Я сам это сделал, — произнёс он.

— Да, — ответил Тургенев.

Герасим рассмеялся.

— Вы ужасно мало утешаете.

— Вы ещё не проиграли.

Белые удерживали позицию. Чёрным пришлось выбирать между нажимом на пешку и развитием другой угрозы. Тургенев выбрал второе. Герасим сумел ответить. Несколько ходов прошли без потерь.

Но время всё равно уходило.

Незадолго до конца отведённого срока Герасим заметил красивый удар.

Конь мог взять пешку с угрозой неприятного шаха. Если противник ответит ожидаемым способом, белые выигрывают материал. Он уже протянул руку.

Затем увидел второй ответ.

Потратил ещё время, проверяя. Удар оказался хуже, чем выглядел: коня можно было оставить под нападением и создать более сильную угрозу его собственному королю.

Рука остановилась.

Ему назвали оставшееся время.

Нужно было сделать простой ход. Герасим видел его, но не хотел отпускать комбинацию, которая только что почти сделала его победителем. Проверил ещё раз. И ещё.

Срок истёк.

Они остановились.

Герасим посмотрел на доску. Материально ничего страшного не произошло. Король не был в матовой сети. Можно было играть.

Именно поэтому поражение показалось ему неправильным.

— Здесь ещё не решено, — сказал он.

— По позиции — нет, — согласился Тургенев.

— Тогда давайте продолжим.

— Можем разобрать или сыграть новую. Эту мы начали с условием.

Герасим почувствовал знакомый жар. Хотелось объяснить, что условие мешает настоящему содержанию игры. Что его мысль была почти верна. Что красивый замысел заслуживает хотя бы нескольких дополнительных минут.

Писатель ждал.

— Я сам предложил, — сказал наконец Герасим.

— Да.

Никакой мудрой улыбки не последовало. Тургенев тоже мог проиграть по времени. Они оба приняли именно такую возможность.

В разборе оказалось, что простой ход действительно удерживал равенство.

Герасим рассматривал его с неприязнью. Ход был настолько обыкновенным, что хотелось обвинить его в недостатке характера.

— Я искал лучший, — сказал он.

— Это разумно.

— И проиграл.

— Вы искали дольше, чем могли себе позволить.

Они повторили вариант с конём. Тургенев нашёл защиту, которую Герасим заметил перед концом. Затем показал ещё одну. Комбинация окончательно потеряла блеск.

— Я мог выбрать простое продолжение раньше.

— Могли.

— Почему не выбрал?

— Это уже вам виднее.

Герасим думал. Он не столько хотел сильного хода, сколько хотел того, что сильный ход докажет о нём самом. Хотел перестать быть человеком, который не сумел добиться нужного исхода. Взять пешку, напасть на ферзя, услышать уважительное «как хорошо» и на несколько минут освободиться от Петербурга.

Шахматы не обязаны были обслуживать это желание. Не было никакой связи между проигрышем Тургеневу и оставленными Пушкину записками. Герасим сам пытался протянуть её, потому что исправить шахматную партию было легче, чем узнать, почему не спасся человек.

— Я хотел отыграть не ту потерю, — сказал он.

Тургенев не попросил пояснить.

— Тогда, может быть, на сегодня довольно.

После обеда они зашли к господину Хартману.

Герасим думал, что увидит строгого седого упрямца. Старик оказался худым, с усталым лицом и внимательными глазами. Он не хотел быть предметом общего совещания и сказал это первым.

— Очень хорошо, — ответил Тургенев. — Тогда сообщите, что вы решили.

Хартман подозрительно посмотрел на гостя.

— Остаться. Пока.

— Кто будет вам помогать, если дочь уедет?

Старик назвал соседку. Анна сказала, что соседка тоже собирается уехать.

— Она вчера не собиралась.

— Сегодня собирается.

Хартман помолчал. Герасим ждал, что сейчас ему объяснят необходимость согласиться. Вместо этого Тургенев спросил, можно ли проверить, найдётся ли другой помощник на ближайшие дни.

— Можно, — сказал старик. — Только не называйте этим именем человека, который обещал заглянуть когда-нибудь.

Герасим усмехнулся. Господин Хартман посмотрел на него.

— Вам весело?

— Мне знакомо это «когда-нибудь».

— Тогда вы знаете, что оно не поднимает с кресла.

Оказалось, старик не отвергал все решения. Он отвергал решение, в котором его боль считалась препятствием для общего удобства, а его согласие требовалось получить до выяснения деталей.

Анна села рядом. Эмиль поставил на стол полученные деньги. Герасим впервые увидел их семейное дело целиком, хотя и ненадолго: не уходящую карету, не вздорную задержку, а комнату, в которой каждый терял что-то при любом выборе.

Поль принёс деревянного коня.

У игрушки была отбита передняя нога. Мальчик спросил, можно ли починить перед отъездом. Эмиль сказал, что попробует вечером.

— Ты вчера сказал вечером.

— Вчера не получилось.

— Сегодня точно?

Эмиль посмотрел на сына и не обещал.

— Сегодня выделю время. Если не получится, покажу, что мешает.

Поль остался недоволен. Он хотел целого коня, а получил подробности ожидания.

Герасим узнал в этом знакомую разницу между честным ответом и ответом, который нравится. Честность не выдаёт ребёнку новую ногу для игрушки. Её ещё придётся сделать.

Он вспомнил свою доску, коня с отбитым ухом.

— У меня тоже есть повреждённый, — сказал он.

— Почему не починили?

— Не подумал.

Мальчик посмотрел на него с тем же сожалением, что вчера. Взрослый носит шахматы по свету и не додумался до очевидного ремонта.

Герасим хотел объяснить ценность старой вещи, важность приметы, необходимость сохранить её для расследования. Затем решил, что не обязан превращать каждую детскую реплику в лекцию о собственном приключении.

— Может быть, когда вернусь домой, — сказал он.

— Опять когда-нибудь, — заметил Хартман.

Тургенев засмеялся.

На минуту в комнате стало легче. Ни карета, ни война не исчезли. Просто люди перестали говорить только о них.

Экипаж привели к вечеру.

Возница позволил осмотреть сиденье. Господин Хартман попробовал сесть, поморщился. Анна принесла подушку. С ней стало лучше. Другая подушка мешала, и её убрали, хотя Герасим уже хотел похвалить усердие дочери.

Старик посидел несколько минут. Попросил помочь подняться. Эмиль взял его за одну руку, возница — за другую.

— Поеду, — сказал Хартман.

Анна выдохнула.

— Завтра?

— Если условия останутся те же. И не будете торопить на остановках.

Возница назвал время и цену. Объяснил, что не обещает быстро пройти весь путь: на дороге возможны задержки. Эмиль спросил о багаже. Часть инструментов придётся оставить у знакомого на хранение, часть взять. Ящик, который носил Герасим, вошёл в разрешённый вес.

Согласие вышло дорогим. Они потеряли немного денег на отменённой поездке, платили больше за новую, оставляли вещи, переносили работу. Но теперь старик знал, куда садится, а семья знала, на что он согласился.

— Вот видите, всё получилось, — сказал Герасим.

Хартман посмотрел на него.

— Мы ещё во дворе.

Герасим кивнул.

Он не обиделся. Старик не отнимал у него доброе чувство. Просто дорога не становилась пройденной от того, что удалось договориться о начале.

На обратном пути Тургенев попросил замедлить шаг.

Герасим только теперь заметил, что несколько минут шёл быстрее, чем писателю было удобно.

— Простите.

— Бывает. Ваши дела уже побежали вперёд, а мои ноги ещё здесь.

Они дошли до скамьи.

Тургенев сел. Было видно, что он устал. Герасим хотел сказать что-нибудь благодарное и содержательное, но писатель закрыл глаза.

Некоторое время они молчали.

— Вы знаете, что будет в этой войне? — спросил Тургенев, не открывая глаз.

— Немного. Как помню.

— И что?

Герасим назвал известные ему общие события: поражение французской империи, пленение императора, осаду Парижа. Не сообщил числа потерь, которых не помнил. Не нарисовал маршрута, которого не мог восстановить. Сказал, что его рассказ нельзя использовать как надёжное сообщение о том, что произойдёт на конкретной дороге завтра.

Тургенев открыл глаза.

— Вы говорили бы это, даже если бы считали Францию сильнее?

— Да.

— Тогда здесь вы полезнее многих газет. В остальном я всё ещё не знаю, на каком основании вам верить.

— У вас его мало.

Писатель кивнул. Не стал требовать зрелища от доски.

— Во всяком случае, будем держать вещи готовыми. И я не оставлю близких потому, что мои политические пожелания оказались бы исполнены.

Он сказал это устало, без красивой позы. Герасим впервые услышал в его решении не объяснение знаменитой привязанности, а обычную ответственность человека, которому есть с кем уехать и кого нельзя оставить за скобками собственных взглядов.

— А если бы вы могли вернуться к Пушкину? — спросил Герасим.

Тургенев долго смотрел на дорожку.

— Вероятно, хотел бы. Но вы спрашиваете не об этом.

— Что бы вы ему сказали?

— Не знаю. Сейчас придумать легко. Войти в его комнату и заговорить — совсем другое.

Герасим ждал продолжения.

— Вы уже придумали для меня удачные слова? — спросил писатель.

— Нет.

— А для себя новые?

— Постоянно.

Тургенев вздохнул.

— Может быть, какие-то лучше тех, которые вы нашли тогда. Может быть, некоторые не подействовали бы. Я не могу превратить ваши новые слова в доказательство, что прежние погубили его.

Герасим опустил голову.

От этого не наступило освобождения. Но стало труднее продолжать суд, в котором каждая поздняя мысль автоматически объявлялась доступной ему в первую минуту встречи.

— Я не хочу забыть, — сказал он.

— Тогда запомните его. Не только то, что вы при нём не успели.

Герасим вспомнил, как Пушкин прищурился над ложными стихами. Как смотрел на доску после размена. Как Наталья Николаевна сказала, что не разглядела прежнюю цифру и потому не может подтвердить её.

Память содержала людей. Он почти вытеснил их своим несостоявшимся результатом.

Вечером они ещё раз поставили фигуры.

Тургенев предложил короткое окончание: два короля и по пешке. Партией это не считалось. Они договорились искать возможности за обе стороны и не торопиться с готовыми названиями.

Герасим попытался немедленно провести свою пешку. Она дошла далеко и была остановлена. Тогда он вернулся к начальной расстановке и стал смотреть, где должен стоять король.

Оказалось, в одной из проб пешечный ход, который выглядел движением к цели, лишал его удобной возможности подождать. Сначала нужно было улучшить положение короля, а продвижение сохранить.

— Значит, не двигаться — тоже ход, — сказал Герасим.

— В шахматах стоять совсем нельзя. Можно двигать другое.

Он уточнил это без насмешки. Герасим улыбнулся: даже его хорошие выводы постоянно норовили нарушить правила игры.

Они повторили несколько вариантов. В одном выигрыша не было. Тургенев признал это первым. В другом Герасим нашёл точную последовательность и довёл пешку до превращения.

— Теперь красиво, — сказал он.

— Теперь получается, — ответил писатель. — Красоту обсудим отдельно.

Герасим провёл пальцем по краю чужой доски. Дерево не нагрелось. Фигуры не требовали признания. Всё, что изменилось, изменилось от сделанных ходов.

Эта обыкновенность вдруг показалась почти роскошью.

Позже он вынул собственную доску.

Тургенев разглядел клеймо, старый подпал, восстановленную скобу. Не узнал мастера. Герасим не попросил узнать любой ценой.

Писатель перевернул лист с первоначальными строками.

— Тут несколько рук, — сказал он. — Вы уже заметили?

— Да.

— И рассчитываете найти одного автора?

— Пока хочу найти того, кто передал.

— Начало разумное.

Герасим показал рисунки прежнего состояния бумаги. Тургенев сравнил их с нынешней. Цифры видел, слова читал, но ничего не изменилось при нём.

— Если перемена произойдёт, скажите, — попросил он. — Только заранее. Мне тоже хотелось бы успеть посмотреть до того, как мне объяснят, что я видел.

Герасим положил рядом чистый лист.

Он больше не задавал доске вопросы, ответы на которые должны были подтвердить её доброжелательность. Всё ещё не понимал, кто управляет переходами. Но мог перестать притворяться, будто хороший совет устанавливает намерение советчика.

— Я могу быть здесь по ошибке, — сказал он.

— Можете.

— И всё это может не быть экзаменом.

— Тоже можете допустить.

— Тогда почему тринадцать?

Тургенев посмотрел на число.

— Число не обязано объяснять себя тем, что оно написано.

Герасим усмехнулся. У него уже был немалый опыт обращения с расписаниями, в которых это правило действовало без всякой фантастики.

Утром семья Ренара уехала.

Герасим пришёл проститься. Он не сопровождал их дальше: не было места, не было договорённости и не было оснований считать его присутствие на дороге необходимым.

Господина Хартмана усадили с той же подушкой. Он попросил не класть узел под ноги. Узел переложили. Поль показал игрушечного коня: ногу пока только укрепили, след ремонта оставался виден.

— Не совсем как было, — сказал мальчик.

— Не совсем, — согласился отец.

Эмиль поблагодарил Герасима за помощь. Анна — за то, что тот не убеждал её ехать быстрее после первого разговора. Герасим хотел признаться, что именно это и собирался сделать. Решил, что утро перед отъездом не лучший случай требовать благодарности ещё и за несделанную ошибку.

Беккер прошёл мимо двора. Увидел семью, кивнул. Никто не объявил его плохим человеком ради счастья новой поездки.

Карета тронулась.

Герасим смотрел, пока её не стало видно. Знал только, что они выехали. Конечное прибытие оставалось за пределами его свидетельства.

При этом можно было пожелать им добраться. Не каждое доброе чувство обязано выглядеть как установленный факт.

Он вернулся к Тургеневу с пустыми руками. Рука, в которой вчера нёс ящик, ещё немного болела.

Писатель был занят.

Герасим подождал у окна. На улице люди разговаривали о войне с той же уверенностью, с какой накануне обсуждали поездки. Каждый располагал своим будущим. Никто не считал его будущим лишь потому, что ещё не проверил.

Он открыл книжку и написал для Мити короткую записку. Не новую версию большого объяснения, а первый шаг:

«Митя, когда вернусь, хочу прочесть твой расчёт вместе с тобой. Я отверг его, не разобрав. Это моя ошибка. Скажи, когда тебе удобно и что ты хочешь от меня на этой встрече».

Он перечитал. Убрал «обязательно» перед словом «прочесть»: сын мог не захотеть встречаться сразу. Убрал обещание поддержать любой вывод: это было бы новым способом не смотреть числа.

Записка осталась у него. Он не называл её состоявшимся разговором.

Потом выписал вопросы Тамаре Николаевне и Семёну Аркадьевичу. Кто принёс книги. Была ли доска в том же свёртке. Видели ли они полоску под скобой. Почему доску отдали ему. Осталась ли запись о передаче.

Он не начинал список с обвинения. Не заканчивал обещанием непременно установить всю правду.

Когда Тургенев подошёл, Герасим закрыл книжку.

— Готовы домой? — спросил писатель.

— Я не знаю, как попасть.

— Я спросил не как.

Герасим подумал.

— Хочу. И боюсь, что дома ничего не будет похоже на то, как я уже всё придумал.

— Почти наверняка не будет.

На этот раз это прозвучало утешительно.

Доска нагрелась, когда Тургенев подписывал письмо.

Герасим позвал его до того, как свет стал заметен. Писатель подошёл, не касаясь края. На листе ещё стояло «7 / 13».

Он успел прочесть цифры.

Затем семёрка изменилась. Не была перечёркнута, не стёрлась видимым движением. На её месте оказалась восьмёрка.

Тургенев приблизился, прищурился. Герасим попросил не подходить ближе. Писатель отступил.

— Восемь, — сказал он.

— Вы видели раньше семь?

— Да. А как переменилось — не понял.

Это было первое подтверждение в Бадене, которое относилось именно к невозможной перемене. Оно не доказывало весь рассказ о Петербурге. Герасим записал и предел свидетельства.

Ни признание, ни победа не предшествовали теплу. Он помогал людям, проиграл две партии, выспался, ждал. Выбрать из этого красивую причину было легко. Установить её — по-прежнему нельзя.

Новая строка появилась ниже:

«Не называй продолжением попытку вернуть прежнее».

Тургенев прочёл её.

— Слова разумные, — сказал он. — Но я ещё меньше, чем вы, знаю, кто здесь советует.

Герасим кивнул.

Свет усилился. На столе всё оставалось неподвижным, но край дерева начал казаться глубже стола.

— Вы должны закончить счёт? — спросил Тургенев.

— Не знаю, должен ли. Хочу вернуться.

— Это не одно и то же.

Герасим сложил бумаги. Проверил полоску, старую скобу, записку Мите. Доску убрал последней, не надеясь, что ткань остановит свет: раньше мешок уже сопровождал переход.

— Спасибо за партии, — сказал он.

— Обе проиграли.

— Помню.

— Значит, можно будет сыграть третью.

Герасим улыбнулся. В предложении не было обещания наградить его победой за терпение. Просто третья партия ещё не имела результата.

— И спасибо, что вы не стали сразу объяснять, зачем умер Пушкин.

Тургенев посмотрел серьёзно.

— Мне нечем было это объяснить вам.

Герасим протянул руку. Писатель пожал её. Затем Герасим попросил отойти от стола и не удерживать мешок, если тот исчезнет.

— Я не умею брать пассажиров, — сказал он.

— После ваших каретных хлопот это звучит убедительно.

Они оба улыбнулись, и улыбка не оскорбила ни оставшихся людей, ни тех, кого уже не было.

Последним Герасим увидел незаконченный лист на столе Тургенева. Человек снова возвращался к работе, которой гость на несколько дней заслонил всё остальное.

Следующая комната оказалась теснее.

В ней стояло зеркало. Герасим сначала увидел в нём себя: мешок, уставшее лицо, одежду, которая давно перестала выглядеть убедительно в каком-либо одном столетии.

На столе лежали листы с английскими словами. Между строками были поправки. Рядом — шахматная доска, но фигуры стояли необычно.

Мужчина у стола поднял голову.

— Кто вас впустил?

Герасим попросил прощения и сказал, что не знает. Затем спросил, где находится.

— В Оксфорде, — ответил мужчина. — Но это ещё не объясняет, почему в моей комнате.

Герасим кивнул. Уточнил год. Тысяча восемьсот семьдесят первый.

Он посмотрел на листы и доску. Захотел немедленно назвать имя. Удержался.

— Как к вам обращаться?

— Доджсон.

Герасим всё-таки переспросил:

— Чарльз?

Мужчина посмотрел с большей настороженностью.

— Да. А к вам?

— Герасим Пешков.

Доджсон повторил имя, стараясь произнести точно. Герасим вспомнил другую подпись — Льюис Кэрролл. Не сообщил её с видом человека, который разоблачил хозяина.

— Вы пишете про девочку на шахматной доске? — спросил он.

Доджсон накрыл рукой ближайший лист.

— Откуда вы знаете?

Герасим понял, что честное объяснение опять займёт время. И что нельзя начинать его с требования верить.

У края мешка появилась бумага:

«Кто определил правила, по которым ты считаешь себя проигравшим?»

На этот раз он прочёл вопрос. Затем посмотрел на необычную позицию, зеркало и человека, который имел полное право сначала выяснить, кто вошёл в его комнату.

— Давайте начну с того, что могу объяснить, — сказал Герасим.

Глава девятая. Льюис Кэрролл или Королева не обязана быть ферзём

Глава девятая Льюис Кэрролл или Королева не обязана быть ферзём

Оксфорд. Осень 1871 года.

Объяснить удалось прежде всего то, чего Герасим не умеет объяснять.

Он не выбирал комнату. Не входил через дверь. Не знал, как заставить доску вернуть его домой. Знал собственное имя, помнил предыдущие встречи и мог показать бумаги, которые не доказывали всей истории.

Доджсон выслушал, не снимая руки с листа.

— Вы утверждаете, что прибыли из будущего?

— Да.

— А зачем?

— Не знаю.

— Очень неудобный способ путешествовать.

Герасим согласился. Собеседник не улыбнулся. Впервые эта мысль была высказана человеком, который, кажется, действительно интересовался удобством способа, а не оригинальностью рассказа.

Доджсон спросил, почему гость назвал девочку и шахматную доску. Герасим объяснил, что знает книгу о Зазеркалье. Не помнит английского текста, читал перевод, видел рисунки. Назвал Алису, две королевы, Белого Рыцаря.

Рука на листе немного сдвинулась.

— Этого недостаточно, — сказал Доджсон.

— Чтобы поверить мне?

— Чтобы понять, откуда вы это знаете.

Различие было точным. У человека могли существовать десятки обычных причин подозревать, что незнакомец узнал о работе из разговоров, писем или чужих рук.

Герасим показал паспорт. Доджсон рассмотрел фотографию, непривычную поверхность, цифры. Спросил, можно ли поднести к окну. Получил разрешение.

— Это любопытно, — сказал он. — Но я не разбираю надписей.

— Русские.

— Я был в России. Это не сделало меня читателем всех русских документов.

Герасим усмехнулся. Его собственные путешествия тоже пока лучше всего научили его задавать вопрос «где я?».

Доджсон вернул паспорт.

— Ваше объяснение требует проверить очень многое. Сейчас у меня есть работа.

Герасим хотел заверить, что не помешает, и почти произнёс обещание, которое уже само по себе занимало чужое время.

— Мне уйти?

— Пока присядьте. И не трогайте эти листы.

Он указал на свободный стул. Герасим сел, положил мешок между ног. В зеркале отразилась часть комнаты и его плечо. Никакого второго Герасима, готового отвечать за первого, не появилось.

Доджсон работал несколько минут. Одна строка его не устраивала. Он заменил слово, перечитал и вернул прежнее. Затем исправил другое.

Герасим наблюдал с неожиданным удовольствием. В учебнике книга уже существует. Никто не показывает, сколько раз автор выбирал между двумя словами и иногда выбирал третье, чтобы потом рассердиться на все три.

— Вы очень серьёзны, — сказал он наконец.

Доджсон поднял глаза.

— Это жалоба?

— Нет. Я представлял вас иначе.

— Вы представляли меня человеком, который обязан непрерывно придумывать нелепости?

Герасим помолчал.

— Примерно.

— Попробуйте представить, как он сверяет счёт за бумагу. Нелепости там нередко уже придуманы другим человеком.

На этот раз он улыбнулся. Улыбка появилась быстро и исчезла, когда внимание вернулось к строке.

Герасим понял: перед ним не житель сказки. Перед ним человек, который умел её сочинить и потому особенно ясно различал комнату, рабочий лист и то место, куда впускает читателя.

Когда Доджсон отложил перо, Герасим спросил о необычной расстановке фигур.

— Это для книги?

— Да.

— Можно посмотреть?

Хозяин разрешил взглянуть на схему. Герасим сразу начал проверять шахматную правильность. Это было приятнее, чем проверять собственные сведения о переходах: здесь он хотя бы знал, как ходит слон.

— Но стороны должны ходить по очереди, — сказал он.

— В партии — должны.

— А у вас...

— У меня история.

Герасим нахмурился. История начиналась с шахматной доски, пешка шла к последней горизонтали, фигуры назывались фигурами. Он ожидал, что все правила войдут вместе с названием.

Доджсон не стал сердиться сразу.

— Вы можете показать, где читатель потеряет путь Алисы?

— Я пока показываю, где шахматист потеряет очередь хода.

— Это разные читатели. Иногда живут в одном человеке и мешают друг другу.

Герасим посмотрел ещё раз. Воображаемая девочка проходила через клетки, встречала людей, которые для неё были королями, королевами и рыцарями. Он пытался заставить их вести себя как деревянные фигуры и уже считал это помощью автору.

— Значит, вы можете нарушать правила?

— Могу написать историю, в которой не все действия являются ходами обычной партии. Но если сейчас предложу вам играть в шахматы, вы вправе ожидать шахмат.

Доджсон убрал схему.

— А если я начну менять правила посреди нашей игры, вы вправе спросить, почему не узнали об этом раньше.

Герасим вспомнил Карла XII. В разных столетиях подобный вопрос требовал разной осторожности.

— У нас королеву называют ферзём, — сказал он.

— В русском языке?

— Да.

— И Алиса становится ферзём?

— В переводе — королевой. Но фигура называется иначе.

Доджсон заинтересовался. Попросил повторить оба слова. Записал их приблизительно латинскими буквами. Герасим поправил произношение насколько сумел.

— Получается, — сказал он, — что один и тот же человек может стать королевой в сказке и ферзём на доске.

— Один и тот же персонаж, — уточнил Доджсон. — Деревянная фигура сама по себе не человек.

— Я опять слишком быстро сравнил.

— Быстро сравнивать полезно. Быстро объявлять совпадение полным — утомительно для всех предметов, которые не спросили.

Он открыл другую страницу. Герасим разобрал только имя Alice. Остальные английские слова не стали русскими от того, что их произнёс знакомый человек.

Доджсон попросил описать, как гость понимает разговор. Герасим объяснил известное: речь становится понятной, надпись нет. Почему — не знает.

Хозяин произнёс короткую фразу, затем написал её и предложил прочесть. Герасим понял услышанное и не смог прочесть написанное целиком.

— Вы могли запомнить значение, — заметил Доджсон.

Он написал другую фразу молча. Герасим увидел несколько знакомых букв, больше ничего. Тогда хозяин прочитал вслух. Смысл появился.

— Интересная разница, — сказал он. — Даже если пока ничего не объясняет.

Герасим записал последовательность. Он уже привык, что любопытство к необычному явлению не обязывает человека немедленно признать все остальные его рассказы.

В дверь постучали.

Вошёл молодой мужчина с длинной шеей и уверенным лицом. Он держал тонкую книжку и сложенный лист.

Доджсон представил его: Артур Белл. Студент. Артур посмотрел на мешок Герасима, затем на самого Герасима. Одежда гостя давала слишком много поводов для вопроса, поэтому молодой человек выбрал обычный:

— Вы шахматист?

— Играю.

— Хорошо?

— Вчера дважды проиграл.

— Это не отвечает на вопрос.

— Смотря кому проиграл, — согласился Герасим.

Артуру ответ понравился. Он, видимо, предпочитал людей, которые оставляют возможность вскоре выяснить их силу.

Лист предназначался Доджсону. Белл и несколько знакомых собирались вечером устроить небольшое состязание в решении задач. Призом была книжка, которую Артур держал. Он хотел попросить преподавателя посмотреть задания.

— Само состязание я не устраиваю, — напомнил Доджсон.

— Конечно. Только скажите, достаточно ли они хороши.

— Для чего?

— Чтобы выбрать лучшего.

Доджсон взял лист.

— Вот это вы пока и не объяснили.

Артур улыбнулся. Ему казалось, что взрослый человек придирается к словам вместо того, чтобы принять очевидный смысл.

Герасим узнал улыбку. Сам пользовался такой, когда Митя начинал уточнять, что именно отец считает слишком рискованным.

Состязание состояло из трёх заданий: короткой шахматной задачи, вопроса на рассуждение и задачи с числами.

В объявлении значилось: «Книгу получит автор лучшего решения».

Герасим прочёл это после того, как Доджсон перевёл ему вслух.

— Лучшего решения всех трёх?

— Да, — сказал Артур.

— Самого быстрого?

— Разумеется, быстрота важна.

— А объяснение?

— Тоже важно.

Доджсон положил лист.

— Если один решит быстрее, а другой объяснит яснее, кто получит книгу?

— Очевидно, тот, кто действительно лучше решил.

Герасим рассмеялся. Артур посмотрел на него с удивлением.

— Простите. Вы вернули вопрос в то же место, только с более уверенным выражением лица.

— Все понимают, что такое лучше.

— До объявления победителя, — сказал Доджсон.

Артур нахмурился.

Оказалось, условия уже сообщили знакомым. Некоторые собирались прийти именно ради приза. Другие — ради вечера. Переделывать всё Артур не хотел: тогда получалось, что первое объявление было неполным.

— Оно и было неполным, — сказал Доджсон.

— Но не неправильным.

— Пока никто не проиграл. Вечером различие станет дороже.

Герасим хотел предложить немедленно написать подробные правила. Но участники первого объявления ещё не сидели в комнате. Нельзя было задним числом решить за них, на какое состязание они согласились.

Второй молодой человек пришёл несколько позже.

Эдмунд Прайс выглядел так, будто заранее извинялся за каждый предмет, который мог задеть локтем. Он поздоровался с Доджсоном, кивнул Герасиму и спросил Артура, в каком порядке будут задания.

— В том, который напечатан.

— И время общее?

— Да.

— И за объяснение дают что-нибудь отдельно?

Артур вздохнул.

— Сегодня все решили спрашивать одно и то же.

— Значит, оно не было ясно, — сказал Доджсон.

Прайс посмотрел с облегчением. Потом смутился из-за облегчения, словно преподаватель невольно оказал ему слишком заметную поддержку.

Выяснилось: Эдмунд собирался участвовать и уже подготовил чистую бумагу, чтобы аккуратно расписать решения. Артур больше ценил короткие ответы. Каждый думал, что состязание проверит именно то, в чём он силён.

Герасим почти увидел две шахматные доски, поставленные друг на друга. На верхней требовался мат, на нижней — красивый ход. Игроки уже сели, но ещё не знали, какую доску судья покажет в конце.

— Есть время сообщить уточнение, — предложил он.

— Не всем, — ответил Артур. — Один придёт прямо вечером. Другого не найдём.

Доджсон подумал.

— Тогда начните вечер с этого вопроса. До выдачи задач. Участники смогут согласиться или отказаться.

— А если не согласятся?

— Не устроите состязание на этих условиях.

Молодые люди посмотрели друг на друга. Отсутствие состязания казалось им более страшным исходом, чем любое устройство состязания.

Артур спросил, может ли Герасим быть судьёй.

Вопрос прозвучал почти как комплимент. Чужой взрослый, русский, шахматист: достаточно независим, достаточно необычен, достаточно свободен вечером.

Герасим почувствовал удовольствие. Ещё вчера ему казалось, что любые приятные ощущения нарушают долг перед петербургской комнатой. Сегодня он уже принимал чужое доверие, прежде чем разобрал, чего от него хотят.

— Я не читаю ваши задания без перевода, — сказал он.

— Вам прочтут.

— Не знаю местных условий.

— Мы объясним.

— И не хочу объявлять лучшего человека по трём задачам.

Прайс улыбнулся. Артур немного раздражённо ответил, что никто этого не просит.

— Тогда можно попробовать, — сказал Герасим. — Если до начала будет ясно, что я оцениваю.

Доджсон посмотрел на него.

— Вы уверены, что согласились именно на это?

— Пока да.

— Запомните слово «пока». Оно иногда самое честное в целом соглашении.

Артур попросил всё-таки взглянуть на шахматную задачу. Доджсон заметил, что Белл уже видел предложенные задания и потому находится в другом положении. Если он сам участвует, понадобятся новые. Согласились: хозяин подберёт три короткие задачи по тем же темам, положит в закрытый конверт и передаст Герасиму перед вечером. Участники заранее не увидят ни условий, ни решений.

Когда студенты ушли, стало тихо.

— Вы часто помогаете им с такими делами? — спросил Герасим.

— Иногда. Но если бы я отвечал за все развлечения, которыми занимаются молодые люди, мои собственные книги пришлось бы писать кому-нибудь ещё.

Он потянул к себе рабочие листы.

Герасим перестал расспрашивать. На этот раз услышал границу прежде, чем о ней попросили второй раз.

После полудня они прошли по двору.

Камень, окна, люди с бумагами. Оксфорд не выглядел волшебным лесом, хотя Герасим упорно ждал от него хотя бы дерева, способного поправить посетителя.

Доджсон был знаком здесь с каждым поворотом. Кто-то поклонился, кто-то обратился с вопросом. Он отвечал кратко, иногда приветливо, иногда рассеянно. Возле одной двери остановился и вспомнил, что забыл передать записку.

Пришлось вернуться.

— Вы тоже забываете, — сказал Герасим.

— Да. Записки как раз и существуют потому, что человек не становится памятью целиком после успешного экзамена.

Герасим спросил о преподавании. Доджсон рассказывал без легенды о сказочнике, который случайно попал к сухим формулам. Математика была его работой, в ней тоже существовали красота, ошибки, усердие и люди, которые хотели получить результат быстрее, чем понять путь.

— А вы не скучаете?

— Смотря на каком занятии.

— Я думал, человек вашего воображения...

Доджсон остановился.

— Воображение не избавляет от повторения. Иногда оно только помогает придумать, как повторить понятнее.

Герасим посмотрел на каменный двор. Ему нравилась мысль, что книги рождаются из чистого вдохновения: тогда собственную неготовность к работе можно было объяснить отсутствием редкого небесного условия.

Доджсон был занят расписанием, студентами, исправлениями и вопросами о бумаге. Воображение жило вместе с этим, не заменяя его.

На обратном пути хозяин рассказал о поездке в Россию.

Она состоялась за несколько лет до этого, в 1867 году. Доджсон видел Петербург и Москву, ехал с Генри Лиддоном, смотрел, спрашивал, записывал. Он не изображал себя специалистом по целой стране после одного путешествия.

— В дороге я играл в шахматы, — сказал он. — Между прочим, проигрывал.

Герасим улыбнулся.

— Я тоже в дороге главным образом это делаю.

— В вашей дороге трудно определить, где она заканчивается.

Доджсон вспомнил дорожную доску, на которой положение можно было сохранять. Герасим спросил, сам ли он её придумал.

— Нет. Купил.

— Вам приписали бы изобретение с большой охотой.

— Тогда продавцу пришлось бы особенно огорчительно узнать моё имя.

Они вернулись в комнату. Доджсон показал небольшой дорожный набор. Герасим рассматривал крепление фигур, затем свою старую доску. Его фигуры не держались так же надёжно. Слово «дорожная» не делало две вещи одинаковыми.

— Эта хотя бы не переносит вас вместе с поездом в другое столетие, — сказал он.

— Пока нет. Но я не проводил ваших испытаний.

Герасим засмеялся.

Чужая сдержанность больше не казалась ему недостатком участия. Доджсон мог шутить о невероятном рассказе, не обязуясь принять его целиком. Герасим мог смеяться, не отказываясь от пережитого.

До вечера оставалось время для партии.

Герасим согласился с удовольствием, затем насторожился: не собирается ли хозяин начать ходить за обе стороны, как в сказке.

Доджсон поднял брови.

— Мы только что обсудили разницу. Я всё ещё помню.

Они договорились об обычной игре. Без приза, без скрытых условий, без заранее сочинённого пути пешки. На здешней доске, чтобы не тревожить неизвестный механизм.

Герасим получил белых. Начал с e4. Доджсон ответил e5.

Первые ходы прошли спокойно. Герасим впервые после нескольких встреч не пытался угадать характер человека по одному передвижению пешки. Он уже знал, что нет такой клетки, из которой можно прочесть всю биографию.

Доджсон задержался над одним решением, затем сделал ход конём. Герасим успел увидеть, что есть более неприятное продолжение для белых. Не подсказал во время игры; отметил про себя для разбора.

Позиция стала острой. Герасим нашёл нападение на слона, рассчитывая выгнать его с хорошей диагонали. Противник отступил. Теперь белые могли развить ещё одну фигуру.

Вместо этого Герасим захотел поймать слона.

Он двинул пешку дальше. Слон снова отошёл. Герасим продолжил погоню.

За три хода слон остался на доске, а белые пешки получили обязанности, которых не собирались нести. Доджсон ударил в центре.

— Очень подвижное животное, — сказал Герасим.

— Особенно когда ему уступают столько пространства для выбора дороги.

Герасим посмотрел на свою позицию. Пока гонял одну фигуру, почти перестал развивать собственные.

Он хотел объявить, что понял ошибку, и тем самым как будто получить часть потраченных ходов обратно.

Доджсон смотрел на доску. Белым нужно было отвечать на угрозу. Признание ни одну фигуру не передвинуло.

Герасим сделал защитный ход. Потом ещё один. Чёрные разменяли пешку и получили открытую линию.

В этот момент Герасим заметил возможность шаха. Она не была сильной, зато позволяла заставить противника ответить. После нескольких неприятных минут это казалось почти возвращением достоинства.

Он дал шах.

Король ушёл на безопасное поле. Ферзь белых остался на краю и теперь должен был потратить время на возвращение.

— Я нападаю, — сказал Герасим, больше себе, чем собеседнику.

— Да. На что именно?

Герасим не ответил. Обычный вопрос внезапно лишил ход той силы, которую ему придавало слово «шах».

Он всё ещё мог удерживать положение. Доджсон играл внимательно, но не безошибочно. В одном месте согласился на размен, который облегчил защиту белых. Герасим воспользовался этим, не требуя объяснения, почему известный логик не выбрал лучший ход.

Партия перешла в окончание.

У каждого оставались ладья и несколько пешек. Короли вышли ближе. Герасим активизировал свою ладью, угрожая пешкам сбоку. Доджсон решил ту же задачу с другой стороны.

После нескольких повторявшихся угроз они согласились на ничью.

Герасим испытал радость.

Потом проверил, не собирается ли объявить эту ничью доказательством, что наконец научился жить.

Не собирался. Пока хватало того, что не проиграл партию.

В разборе Доджсон признал, что размен мог отложить.

— Здесь у вас было труднее, — сказал он.

Герасим показал свою погоню за слоном. Начальная возможность выглядела разумно, второе нападение спорно, третье — уже почти личным делом.

— Я хотел, чтобы он ушёл совсем, — признался он.

— Он уже ушёл с первого поля.

— Но остался полезным.

— Это обязанность фигуры противника. Не оскорбление вам.

Герасим усмехнулся.

— Иногда трудно отличить.

Они вернули положение до второго пешечного хода. Оказалось, белые могли просто вывести коня. Слон всё ещё был неприятен, но собственная фигура получала работу.

Герасим увидел, как много возможностей пропустил, пока пытался добиться полного исчезновения неудобства.

— Я хотел решить всё одним преследованием.

— Удобно. Тогда остальным вашим фигурам можно отдыхать.

Доджсон собрал пешки. Не стал переносить вывод на войну, семью и человеческую судьбу. Герасим сам подумал о Мите, но только о конкретном сходстве: когда-то каждое возражение сына вызывало у него желание немедленно убрать возражение, а не продолжить совместную работу.

Сходство не доказывало, что разговор с сыном теперь станет таким же понятным, как разобранная партия. Митя не фигура, и уйти в другую комнату может совершенно законно.

Эта оговорка была неудобна для красивой мысли. Герасим оставил её.

К вечеру пришли студенты.

Состязание устроили в комнате одного из знакомых Артура. Герасим не запомнил все имена сразу и попросил повторить. Кроме Белла и Прайса участвовали ещё трое молодых мужчин. Они принесли бумагу, карандаши и такую уверенность в приятном вечере, какая обычно существует до первого спорного результата.

Доджсон пришёл на начало с конвертом. Пока остальные устраивались, в соседней комнате прочёл Герасиму новые задания и показал ответы. Вернувшись, сказал, что не будет решать за них все вопросы организации.

Артур прочёл объявление. Затем объяснил, что нужно уточнить порядок оценки.

Один участник предложил засчитывать только ответы. Второй захотел учитывать объяснения. Третий сказал, что главное — скорость, поскольку иначе он напрасно собирался торопиться.

Герасим почувствовал, что его сейчас используют как способ прекратить разговор.

— Как судья скажет, — произнёс Артур.

Все посмотрели на гостя.

Выражения лиц были приветливы. Это и делало положение опасным. Ему дарили полномочие, границ которого не определили, а потом могли возмутиться тем, как он его использовал.

— Я могу предложить условия, — сказал Герасим. — Решить, принимаете ли их, должны вы.

— Предлагайте.

Он предложил сначала требовать правильного ответа на все задания. Затем учитывать, объяснено ли решение так, что другой человек сможет повторить путь. Быстроту — только если ответы и объяснения окажутся равноценны.

Прайс согласился первым. Белл — последним.

Один из остальных отказался участвовать в состязании, но остался посмотреть. Это несколько испортило Герасиму ощущение успешной организации. Он хотел, чтобы ясные условия нравились всем.

Доджсон посмотрел на него, словно заметил это желание.

Но ничего не сказал.

Тут возник новый вопрос: что значит «другой человек сможет повторить путь».

— Кто именно? — спросил Белл. — Вы? Прайс? Человек, который вообще не знает арифметики?

Герасим растерялся. Его собственное уточнение тоже требовало уточнения.

Ему хотелось назвать вопрос придиркой. Однако весь день он именно так проверял чужие формулировки.

— Человек, который знает правила и понятия, необходимые для этих задач, — сказал он.

— А если ему трудно понять хороший ответ?

— Тогда я должен показать, чего именно не хватает в объяснении. Не просто сказать, что мне не понравилось.

Белл кивнул, но всё ещё выглядел недовольным.

— Я согласен, если решения прочтут целиком, — сказал Прайс.

— Прочтут, — ответил Герасим.

— И не будет нового задания после этих трёх? — спросил другой участник.

— Не будет, — сказал Артур.

Герасим повторил это условие. Ему казалось, оно почти ничего не меняет. Позже выяснилось, что оно меняет именно то, что ему захочется сделать.

Доджсон попросил записать принятый порядок. Бумагу оставили на столе, чтобы она не превращалась в воспоминание, которое каждому удобнее собственное.

Начали.

Первая задача была шахматной.

На доске стояли белый король на f6, белый ферзь на g6 и чёрный король на h8. Других фигур не было. Белым требовалось дать мат одним ходом.

Герасим, уже знавший решение после проверки, смотрел на участников. Они в свою очередь смотрели на три фигуры с таким напряжением, будто на доске скрывалась ещё одна, специально приготовленная для унижения взрослых людей.

Белл написал первым.

Прайс задержался. Провёл на листе несколько линий, что-то зачеркнул. Два других участника тоже закончили.

Вопрос на рассуждение был коротким. В вымышленном клубе все победители состязания получили синие карточки. Мистер Хилл получил синюю карточку. Следовало ли из этого, что он победитель?

Герасим ждал. Очень многие жизненные обвинения начинались с подобного переставленного условия, только вместо карточки там фигурировали богатство, бедность, молчание или уверенное лицо.

Белл снова закончил быстро.

Прайс опять писал дольше. Герасим начал думать, что он слишком обстоятельный. Затем вспомнил: они как раз и согласились учитывать обстоятельность, если она нужна объяснению.

Третья задача требовала разложить общий расход между несколькими людьми по заданным условиям. Она не была сложной, но одно слово легко позволялось прочесть привычным способом и получить другой ответ.

Герасим всё чаще смотрел на Прайса. От этого ему казалось, что судит беспристрастно: замечает тихого человека, которого остальные недооценивают.

Беспристрастность уже начала выбирать любимца.

Доджсон ушёл до окончания.

Его отсутствие сразу изменило комнату. Молодые люди стали разговаривать свободнее. Белл пошутил над чужим зачёркиванием. Прайс поднял голову, хотел ответить и передумал.

Герасим попросил не обсуждать решения, пока все не сдали.

— Я не называл ответа, — сказал Артур.

— Зато отвлекаете.

— Здесь не экзамен.

— Тогда будем считать просьбой, — ответил Герасим. — А не внезапно введённым наказанием.

Он почти сказал «за разговор сниму балл». В принятом условии никаких баллов за тишину не было.

Артур умолк. Через минуту попросил воды. Получил и вернулся к листу.

Прайс закончил последним.

Герасим собрал бумаги. Читать их пришлось вслух: английская надпись сама по себе оставалась непонятной. Он попросил каждого участника прочесть своё решение, а другого — следить по листу, чтобы никто не улучшал ответ уже во время чтения.

Белл усмехнулся.

— Вы нам не доверяете?

— Я не умею заметить подмену текста. Не хочу требовать доверия к своей оценке там, где не могу проверить её сам.

— Но нам тогда приходится помогать судье.

— Да. Это я сказал до начала.

Артур кивнул. Условие было неудобным, но не новым.

Шахматную задачу правильно решили трое.

Нужно было поставить ферзя на g7. Чёрный король оказывался под шахом; белый король защищал ферзя, а ферзь закрывал оставшиеся выходы. Взять нападающую фигуру или уйти было нельзя.

Один участник предложил другое передвижение и оставил королю выход. Увидев это, он расстроился, потом засмеялся.

— Значит, я только напугал его.

— Сильно, — сказал Белл.

Разбор второго задания оказался неприятнее.

Артур написал, что из синей карточки победа не следует: карточки могли выдать и другим людям. Прайс получил тот же ответ, но привёл пример клуба, где победители получают карточку, а секретарь — такую же для входа. Тогда условие выполняется, но мистер Хилл может быть секретарём.

Герасиму пример понравился. Он уже собирался поставить Прайса выше за ясность.

Белл поднял руку.

— Я тоже объяснил. Карточки могли получить другие. Это всё, что требуется.

Герасим перечитал перевод. Короткая фраза действительно содержала достаточную причину.

— Ваше объяснение полное, — сказал он.

Прайс посмотрел на него с едва заметной досадой.

У Герасима впервые не получилось одновременно быть справедливым и приятным каждому из двух знакомых.

В третьей задаче Белл верно посчитал сумму и ясно записал ход вычисления. Прайс сделал вычисление так же, но ошибся в сложении последней строки.

Ошибка была маленькая. Видна сразу после указания. Не показывала, что он не понял задачу.

Но ответ был неправильным.

Герасим смотрел на лист. Ему хотелось позволить исправить сумму и затем оценивать уже новое решение. Прайс столько писал, так старался не пропустить объяснение, выглядел настолько менее защищённым перед чужой насмешкой.

— Здесь можно исправить, — сказал он.

Белл сразу спросил:

— Во время разбора?

Герасим почувствовал раздражение. Артур снова мешал сделать доброе дело.

— Он понял способ, — ответил он.

— А я правильно получил ответ. Мы договорились, что сначала должны быть верны все три.

На столе лежали условия.

Герасим посмотрел на них. Потом на Прайса.

У того было красное лицо. Он не просил поблажки, но почти наверняка был бы рад её получить. От этого задача судьи не упрощалась.

— Вы правы, — сказал Герасим Беллу. — Исправление объяснит ошибку, но не заменит сданный ответ.

В комнате стало тихо.

Он объявил результат: Артур выиграл состязание по принятому порядку. Его решения были правильными и достаточно объяснёнными. Быстрота даже не понадобилась для выбора между ним и Прайсом.

Белл взял книгу.

Герасим не почувствовал радости от собственной честности. Перед ним всё ещё сидел расстроенный человек, которому он хотел помочь.

— Можно дать ещё одну задачу, — предложил один из зрителей.

Герасим почти согласился.

Дополнительная задача позволила бы Прайсу восстановить положение. Может быть, победил бы. Может быть, результат стал бы менее обидным.

Артур указал на бумагу.

— Не будет нового задания. Мы специально спросили.

Герасим кивнул.

Вот оно, условие, которое казалось незначительным, пока не помешало ему получить нужную красивую развязку.

— Можно решить ещё задачу для удовольствия, — сказал он. — Но не для пересмотра этого результата. Если захотите другое состязание, нужно договориться отдельно.

Прайс сложил свой лист.

— Сегодня не хочу.

— Хорошо.

Герасим хотел добавить, что у него были прекрасные объяснения и почти всё получилось. Слова могли помочь, но могли показаться способом потребовать, чтобы проигравший немедленно утешил судью хорошим настроением.

Он спросил:

— Хотите забрать разбор?

Прайс кивнул.

Белл листал книгу. На его лице появилась та приятная уверенность, с которой человек обнаруживает: обсуждение правил иногда нужно именно затем, чтобы его победу не отменили ради чьих-то чувств.

Герасиму это лицо не нравилось.

Не нравилось — и всё-таки не делало ответ неправильным.

После состязания Артур стал обсуждать шахматную задачу с одним из гостей.

Он показывал ход ферзём и говорил, что три фигуры оказались проще, чем столько разговоров о трёх фигурах.

Прайс сидел у окна. Герасим подошёл.

— Я хотел вам помочь, — сказал он и сразу пожалел.

Эдмунд поднял глаза.

— Поэтому дали бы исправить?

— Да.

— А если бы Белл ошибся в последней строке?

Герасим не ответил сразу.

Он мог сказать, что сделал бы то же. Правило выглядело бы благородно. Но до ошибки Прайса такого правила не существовало ни на бумаге, ни в его намерении. Беллу он, скорее всего, предложил бы заметить, что торопливость мешает.

— Не знаю, — сказал Герасим. — Мне хотелось поддержать именно вас.

Прайс помолчал.

— Тогда спасибо, что не поддержали таким способом.

— Вам от этого легче?

— Нет. Но я не хочу, чтобы моя следующая удача заранее считалась подарком.

Слова прозвучали без торжественности. Молодой человек всё ещё был обижен, и эта обида не мешала ему заметить цену удобной помощи.

Герасим сел рядом.

— Я тоже часто принимаю победу за доказательство чего-то гораздо большего, чем решение задачи, — сказал он.

Прайс усмехнулся.

— Белл принимает ещё чаще.

— Да. Но сегодня мы проверяли не это.

Оба посмотрели на обладателя книги. Тот смеялся над собственной шуткой.

Даже выигранный приз не делал шутку лучше.

Домой к Доджсону Герасим вернулся с двумя новостями: состязание состоялось, а судья оказался гораздо пристрастнее, чем хотел выглядеть.

Хозяин слушал, убирая бумаги.

— Вы пересмотрели решение? — спросил он.

— Нет. Белл выиграл.

— Тогда что вас огорчает?

— Что мне не понравился победитель.

— Вам обещали, что понравится?

Герасим засмеялся.

— Я, видимо, сам себе.

Он рассказал о Прайсе, ошибке, желании разрешить исправление. Доджсон спросил, все ли знали условия. Герасим повторил, как их обсуждали до начала, кто отказался участвовать и как читали ответы.

— Отказавшийся потерял вечер? — спросил хозяин.

— Нет. Остался смотреть.

— Значит, уточнение не испортило ему удовольствие совершенно.

Герасим вспомнил собственное разочарование, когда один участник отказался. Он считал согласие всех подтверждением хорошей организации. Но человек мог понять правила именно затем, чтобы не играть.

— Я хотел, чтобы ясность привела всех к одному решению.

— Тогда вы требовали от ясности лишнего.

Доджсон поставил книгу на полку.

— Она помогает понять выбор. Не выбирает за человека.

Герасим спросил, почему сам Доджсон так охотно пишет о людях, которые говорят нелепости.

— Иногда они только говорят не то, что привыкли слышать, — ответил хозяин.

— А иногда просто нелепости.

— Иногда.

Герасим вспомнил Шалтая-Болтая: тот распоряжается значениями слов с уверенностью, которой позавидовал бы любой начальник. Он пересказал эпизод своими словами, предупредив, что не помнит точного перевода.

Доджсон улыбнулся, но не подтвердил каждую деталь.

— Вы считаете его образцом?

— Нет. Я подумал, что многие так разговаривают.

— Тогда почему ждут, что остальные обязаны понять?

Герасим ответил не сразу.

В его клубе «нормально» могло означать и хорошо сыграть, и прийти вовремя, и не спорить, и согласиться с человеком, который сказал это слово. Сам он однажды объяснил Мите, что сыну нужна «нормальная работа», и ни разу не назвал, какие условия делают её нормальной.

— Иногда слово заменяет объяснение, — сказал он.

— И особенно удобно тому, кто его произносит.

Герасим посмотрел на рабочие листы.

— Но у вас эта нелепость смешная.

— В книге читатель может её увидеть со стороны.

— А если она в его собственной речи?

— Тогда, вероятно, придётся читать внимательнее.

Доджсон не улыбнулся широко. Ему не требовалось изображать всепонимающего человека, который всегда свободен от собственных словесных удобств.

Ночлег снова потребовал обычных хлопот.

Герасим не имел денег этого места. Доджсон не собирался просто поселить неизвестного человека надолго. Они нашли возможность остановиться на ночь, и хозяин помог с платой, оговорив, что дальше нужно будет решать отдельно.

Герасим записал сумму и имя. Долговая страница становилась длиннее. Он уже не надеялся сделать её пустой одним возвращением в Москву: люди, которые помогли, останутся в своих годах.

Это не отменяло долга. Но требовало подумать, что именно он сможет вернуть и кому.

В комнате он вынул доску. Холодная. Число «8 / 13». Новых строк не было.

Зеркало висело над маленьким столом. Герасим положил рядом исходный лист, затем поднял его перед стеклом. Русские буквы отразились задом наперёд.

Он пытался смотреть на них как на знаки неизвестного письма. Смысл не исчезал полностью: он уже знал слова. Однако читать становилось труднее.

Доска не отозвалась.

Зазеркалье оказалось отличным местом для книги и бесполезным названием для проверенного способа возвращения.

Герасим записал попытку. Не стал удалять её потому, что она выглядела глупой. Глупость действия легче распознать после того, как оно ничего не дало.

Затем убрал бумаги. Посмотрел на своё лицо.

У отражения не было ни чужой записки, ни отдельной мудрости. Оно просто устало вместе с ним.

Наутро Прайс пришёл раньше Белла.

Он попросил Герасима сыграть и не обсуждать вчерашний приз. Герасим согласился.

Доджсон предложил другой порядок: двое будут советоваться против него одного. Прайс оживился. Герасим спросил, как принимать окончательное решение, если не согласятся.

— Выберите заранее, — сказал хозяин.

Решили чередовать последнее слово. В одном ходе оно за Прайсом, в следующем — за Герасимом. Советоваться можно всегда. Подсказки противнику во время партии запрещать не стали: противник всё равно слышал их вслух и не собирался терять от этого рассудок.

— Мы можем говорить тихо, — предложил Прайс.

— Тогда он будет слышать не всё, — ответил Герасим.

— А вы?

Герасим понял, что Эдмунд спрашивает о его странном понимании речи. Не знал, сохранится ли смысл при шёпоте. Они попробовали короткую фразу. Герасим понял. Причина опять оставалась неизвестна.

— Будем советоваться тихо, — решили они.

Доджсон проверил расстановку.

— Только не примите единогласие за условие хорошего хода. Иначе я выиграю раньше, чем вы выпустите коня.

Герасим улыбнулся.

Ему понравилось играть в команде. Он ещё не знал, как быстро команда обнаружит, что оба человека принесли в неё собственную доску.

Начали с простого дебюта.

Прайс предлагал развивать фигуры. Герасим — тоже. Первые несколько решений совпали, и от этого ему казалось, что сотрудничество получается легко.

Затем Эдмунд захотел защитить пешку. Герасим увидел возможность активности, при которой пешку можно было временно отдать.

Последнее слово было за молодым человеком. Тот защитил.

Герасим сдержал вздох.

Через ход последнее слово досталось ему. Он стал искать продолжение с той же жертвой, хотя позиция уже изменилась. Хотел доказать, что предыдущая осторожность только задержала лучшее решение.

Прайс предупредил об угрозе королю.

— Вижу, — сказал Герасим.

На самом деле увидел только после предупреждения.

Ему стало стыдно. Затем захотелось найти довод, который всё равно позволил бы сделать свой ход. Прайс ждал, не спорил громко, и эта сдержанность почему-то усиливала раздражение.

— Тут нужно другое, — сказал наконец Герасим. — Ваш ход защиты.

Он сделал его.

Прайс кивнул, не торжествуя. Но Герасим всё равно почувствовал себя уступившим в споре.

Доджсон ответил быстро.

Их внутренняя борьба не давала чёрным дополнительного хода. Зато отнимала у белых внимание на те ходы, которые чёрные имели по обычному праву.

В середине партии возникла настоящая возможность жертвы.

Прайс заметил её первым.

Герасим посмотрел с подозрением. Молодой человек только что играл осторожно, а теперь вдруг предлагает отдать фигуру. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять: осторожность не была клятвой навсегда отказаться от риска.

Они стали считать.

После взятия следовал шах, затем нападение на ферзя. Если чёрные принимали жертву именно так, белые получали материал обратно и сохраняли инициативу.

— А если не возьмёт? — спросил Герасим.

Прайс показал другое продолжение. Оно выглядело менее выгодным, но не провальным. Нужно было выбрать, готовы ли они на такую позицию.

Последнее слово принадлежало Эдмунду. Он ещё раз проверил, затем сделал ход.

Доджсон задумался.

Не взял.

Герасим почувствовал разочарование: красивый вариант опять не состоялся. Прайс спокойно продолжил по второму плану. Для него отказ противника был предусмотренным выбором, а не нарушением обещания.

Через несколько ходов белые получили удобную позицию. Не выигранную, но такую, в которой фигуры больше не мешали друг другу.

— Хорошо, что вы посчитали и отказ, — сказал Герасим.

— Я видел, как вы вчера гоняли слона, — ответил Прайс.

Они оба улыбнулись. Герасим неожиданно обнаружил, что его ошибка может помочь другому человеку без предварительного согласия стать назидательным примером.

Доджсон защищался упорно.

В одном месте Герасим решил, что мат близко. Прайс нашёл защиту. В другом Эдмунд предложил размен, а Герасим увидел, что после него белые теряют активность. Они вернули фигуры к действительному положению, продолжили искать.

Сговориться оказалось трудно даже тогда, когда оба хотели одного результата.

Прайс иногда объяснял слишком долго. Герасим перебивал раньше, чем становилось ясно, что объяснение действительно повторяется. Потом Эдмунд показал мысль, которая как раз и содержалась в пропущенной последней фразе.

— Простите, — сказал Герасим.

— Вы уже говорили, что понимаете.

— Я понимал не всё.

Доджсон попросил не ставить разобранные фигуры поверх настоящей партии. Им пришлось привести доску в порядок. В хороших намерениях легко потерялось, где на самом деле стояла ладья.

Они сверились с записью.

Позиция восстановилась.

— Две головы иногда требуют третью для уборки, — заметил хозяин.

Герасим засмеялся. Прайс — тоже. Затем белые сделали ход, которого раньше почти не рассматривали.

Он оказался сильным.

Не потому, что они наконец полностью согласились друг с другом. Просто заметили нужную возможность и смогли проверить её вместе.

К концу партии у белых появилась лишняя пешка.

Доджсон пытался создать встречную угрозу, но она не успевала. Герасим хотел уже объявить, что выиграли. Прайс попросил досчитать.

Они досчитали.

Ещё несколько ходов понадобилось, чтобы преимущество стало определённым. Хозяин остановил партию и признал поражение.

Прайс выдохнул. Герасим почувствовал радость, затем привычное желание немедленно назначить ей глубокий смысл.

Он сдержался.

— Спасибо, — сказал Доджсону.

— За поражение?

— За игру.

— Так лучше. Поражение я приготовил не нарочно.

Прайс рассмеялся. Смеялся свободнее, чем вчера. Это не означало, что вчерашняя обида исчезла, только теперь у него имелось ещё одно событие, кроме ошибки в последней сумме.

Герасим спросил, удобно ли разобрать партию сразу. Доджсон взглянул на время.

— Коротко. Затем мне нужно работать.

Они нашли несколько неточностей у обеих сторон. Белые тоже могли упустить преимущество. Совместная победа не превращалась в доказательство, что два человека всегда сильнее одного.

— Но иногда сильнее, — сказал Прайс.

— Иногда, — согласился хозяин.

Он убрал фигуры без огорчённого спектакля и без обещания в следующий раз обязательно вернуть проигрыш.

Белл появился после обеда с выигранной книгой.

Услышав о партии, сказал, что вдвоём против одного выиграть проще.

— Тогда попробуйте, — ответил Прайс.

Герасим почувствовал, как разговор сейчас станет продолжением вчерашнего состязания, которого никто не объявлял.

Артур посмотрел на него.

— Вы ведь согласны, что вдвоём легче?

— Бывает. Сегодня не во всём было легче.

— Но преимущество имели.

— Возможность советоваться — да. Доджсон согласился на это до начала.

Прайс хотел ещё что-то добавить, но остановился.

Белл открыл книгу. В ней нашлось место, которого он не понимал. Пришёл, собственно, ради вопроса, но теперь вопрос выглядел опасным: обладатель приза вдруг чего-то не знает.

— Тут странно объяснено, — сказал он.

Доджсон подошёл и попросил показать.

Выслушал. Не стал напоминать, кто вчера оказался лучшим. Разобрал условие, предложил Артуру повторить ход рассуждения своими словами.

Тот ошибся.

Прайс улыбнулся. Герасим заметил и эту улыбку.

Победитель мог нуждаться в объяснении. Проигравший мог радоваться чужой ошибке. Ни одно положение не делало их новым сортом людей.

Доджсон объяснил ещё раз. Артур понял. По крайней мере, сумел верно повторить именно этот ход.

Книгу Белл оставил на столе.

— Можете посмотреть, пока я здесь, — сказал он Прайсу.

Тот взял не сразу.

Герасим ждал примирения. Доджсон тем временем продолжал разбирать свой лист и не собирался обслуживать удобный конец чужой истории.

— Вечером верну, — сказал Эдмунд.

— Я ухожу раньше.

— Тогда через час.

Артур согласился.

Вот и всё. Ни дружбы навеки, ни признания, что призы ничего не значат. Один дал посмотреть книгу. Другой назвал, когда вернёт.

Герасиму это понравилось больше, чем могло понравиться вчера. Короткий договор не требовал от молодых людей внезапно стать теми, кем ему хотелось их видеть.

Он помог Прайсу разобрать одну шахматную диаграмму. Английские объяснения Эдмунд читал вслух. Герасим показывал ходы. В одном месте не согласились, вернулись к исходному положению и выяснили, что Герасим пропустил защиту.

Белл сидел рядом и заметил первым.

— Здесь нельзя брать, — сказал он.

Герасим проверил.

— Да. Спасибо.

Слово далось легко. Позавчера он ещё не знал Артура; вчера почти назначил его неудобным победителем. Сегодня этот неудобный человек увидел полезный ход.

Биография знакомого пополнилась, не став окончательной.

Когда студенты ушли, Доджсон вернулся к шахматной схеме книги.

Герасим спросил, можно ли ещё посмотреть. На этот раз не собирался исправлять её целиком в настоящую партию.

Хозяин разрешил.

— Вы знаете, чем закончится? — спросил он.

— Помню общую историю.

— А точный порядок?

— Нет.

— Тогда не подсказывайте мне свою память как рукопись.

Герасим согласился. Его знание будущей книги не давало права объявить любую сегодняшнюю строку неправильной, если она не совпадала с приблизительным переводом в голове.

Алиса начинала пешкой. Герасим спросил, почему не сразу королевой.

Доджсон посмотрел на доску.

— Тогда путь был бы другой.

— Но она хочет стать королевой.

— Да. А вы уверены, что всякое желание назначает только удобные последствия?

Герасим вспомнил вечный вопрос путешествия: вернуться. Он так долго хотел домой, что иногда считал само возвращение концом всех трудностей. Между тем дома его ожидали люди, которые не обязаны были узнать внутренние перемены от одного вида мешка.

Он посмотрел на пешку. Последняя горизонталь меняла её возможности. Не отменяла оставшуюся партию.

— Значит, превращение ещё не конец, — сказал он.

— В обычных шахматах — совершенно точно.

Доджсон поставил другую учебную позицию.

Белый король стоял на f5, белая пешка — на c7. У чёрных король на a7 и ладья на b6. Ход белых. Это было отдельное упражнение, не положение из только что сыгранной партии.

— Во что превратите? — спросил хозяин.

— В ферзя, — ответил Герасим.

— Обязательно?

Герасим взглянул внимательнее. Пешка могла стать конём на c8. Такой конь сразу давал шах королю на a7 и нападал на ладью на b6.

— Вилка, — сказал он.

Доджсон кивнул.

Они передвинули пешку, заменили конём. Чёрному королю пришлось уйти, после чего конь мог взять ладью.

— Здесь конь делает две угрозы сразу, — сказал Герасим. — Ферзь сильнее вообще, но не ходит так же.

— Именно это я хотел показать. Не доказать, что любая пешка должна стать конём.

Герасим усмехнулся.

Он уже собирался унести упражнение как довод в пользу необычного выбора. Нормальное продолжение не хуже оттого, что другое неожиданнее. Нужно смотреть конкретное положение.

Они проверили и превращение в ферзя. Оно тоже создавало сильную фигуру. Хозяин не назвал коня единственным спасением, если упражнение этого не требовало.

— А Алиса может выбрать коня? — спросил Герасим.

— В моей истории она хочет корону. В вашей партии у пешки есть другие возможности. Мы опять говорим о двух разных вещах.

Герасим вдруг понял, что давно разговаривает с Доджсоном как с человеком, которому положено отвечать на все вопросы о правилах.

Математик, автор, шахматист. Три основания складывались в одну удобную обязанность.

— Я вас утомил? — спросил он.

— Немного.

Ответ вышел без утешительного продолжения.

Герасим извинился. Хозяин предложил подождать в другой комнате, пока он закончит работу. Там стояло кресло, имелась вода, не было новых заданий.

Герасим сел.

Несколько минут ему казалось, что он напрасно теряет время. Нужно узнать ещё. Задать вопрос, которого не задавал никто. Добиться объяснения характера, которое потом можно связать с умным ходом.

Потом он посмотрел на закрытую дверь.

У Доджсона существовала жизнь без него. В ней были люди, которым он писал, обязанности, к которым возвращался, работа, которую не заканчивал по заказу случайного гостя из будущего.

Если Герасим хочет узнать человека, придётся заметить и эту дверь. Не только то, что сказано за шахматным столом.

Он достал свои записи. Вместо очередного перечня выводов описал улыбку Доджсона, его раздражение, привычку смотреть на формулировку, прежде чем отвечать, и то, как он спокойно сказал «немного».

Слово позволяло остановиться. Не было угрозой разрыва отношений.

Записку Мите он перечитал, ничего не добавляя.

Раньше новая встреча почти обязательно требовала новой строки: теперь он понял ещё лучше, теперь объяснит ещё точнее, теперь сын непременно увидит.

Сегодня ему хватило уже написанного приглашения прочесть расчёт вместе.

Может быть, Митя попросит денег. Может быть, только внимания. Может быть, скажет, что расчёт изменился. Может быть, мастерскую уже решил не открывать. Каждый из этих ответов будет принадлежать сыну, а не разрушать отцовскую красивую подготовку.

Герасим оставил место для настоящего ответа.

Потом просмотрел вопросы о доске. Там тоже имелось желание победить: вернуться, найти отправителя и получить объяснение, которое разом оправдает каждую неприятную минуту.

А если объяснение окажется простым и неудобным?

Вещь предназначалась Семёну Аркадьевичу. Передали ошибочно. Или Семён Аркадьевич сам ничего не знает. Или доска досталась ему от другого человека, который тоже прочёл мудрые строки и решил, что происхождение можно не спрашивать.

Тогда расследование не завершится одной встречей. Придётся узнавать дальше. Нельзя заранее назначить человеку роль виновника только потому, что его имя удобнее неизвестности.

Герасим зачеркнул в черновике вопрос «Зачем вы меня отправили?». Вместо него написал: «Что вам известно о доске?»

Разница была невелика на бумаге. В разговоре могла стать всей разницей между вопросом и обвинением.

Доджсон пришёл после работы.

Попросил показать исходный лист ещё раз. Рядом положил свой чистый лист и нарисовал расположение строк, цифр и пятен. Русских слов не переписывал как понятный ему текст: отмечал формы и места.

— Если число изменится, рисунок поможет сравнить, — сказал он.

Герасим показал прежние зарисовки. Хозяин попросил не убирать их: они фиксировали не только перемены, но и то, где гость мог сам ошибиться при копировании.

— Вы тоже можете нарисовать неточно, — заметил Герасим.

— Конечно. Поэтому хорошо, что лист пока здесь.

Они сравнили рисунок с бумагой. Доджсон исправил одну линию сгиба.

Затем спросил, что именно означает «восемь из тринадцати».

— Я не знаю. Совпадает с числом встреч.

— Вы считаете людей или места?

— Пока исторических собеседников.

— А Жуковский?

Герасим посмотрел на него.

— Был у Пушкина.

— Тогда исторических людей у вас уже больше восьми.

Вопрос оказался простым и неприятным. Герасим перечислял главных собеседников, не замечая, что сам выбрал, кого считать главными.

Число могло совпадать с посещениями определённого рода. Могло отсчитывать этапы, которые неизвестный автор определяет иначе. Разница не опровергала наблюдения. Но мешала выдавать собственное название счёта за установленное правило механизма.

— Я думал, после тринадцатого вернусь, — признался он.

— Это написано?

— Нет.

— Вы проверяли похожую вещь прежде?

— Нет.

— Тогда вы надеетесь.

Герасим кивнул.

Доджсон не стал запрещать надежду как недостаточно доказанную. Только попросил не класть её в ту же строку, что увиденную цифру.

— Вы хотите домой, — сказал он. — Я понимаю это и без устройства вашей доски.

Герасим посмотрел на хозяина.

— А если не вернусь?

— Тогда потребуются деньги, пристанище и помощь. Не только ответ на загадку.

Он повторил почти то, что сказал Тургенев, но в этой комнате речь шла уже о конкретной следующей ночи. Доджсон не мог бесконечно оплачивать жизнь человека, чьё появление ещё не понимал. Согласился помочь найти работу на несколько дней, если понадобится, но не обещал ни постоянного места, ни доверия всех вокруг.

Герасим поблагодарил.

Человек говорил о пределах помощи открыто. От этого помощь не уменьшалась до холодности. Она становилась чем-то, на что можно рассчитывать, не придумывая остальное.

Свет появился не сразу.

Сначала Герасим почувствовал тепло, когда закрывал книжку. Доджсон успел посмотреть на число «8 / 13». Затем они оба отошли от стола.

Хозяин спросил, что произойдёт, если доску оставить и выйти из комнаты.

— Не знаю.

— Хотите проверить?

Герасим посмотрел на дверь. Прежде он уже отступал от доски у Пушкина; тепло ослабло, потом вернулось без прикосновения. Сейчас не хотел решать, будто именно выход непременно остановит переход.

Они прошли в соседнюю комнату, оставив дверь открытой. Смотрели на стол издали. Свет всё ещё был виден. Через некоторое время стал слабее.

Доджсон отметил это на бумаге.

— Сейчас ослаб, — сказал он. — Но мы не знаем, изменился бы так же, если бы остались.

Герасим кивнул. Наблюдение повторяло часть прежнего, не давало управления целиком.

Они не стали посылать к доске другого человека. Герасим вспомнил пальцы Наполеона и попросил не проверять неизвестное действие на хозяине комнаты.

Доджсон согласился без обиды. Любопытство не требовало отдать собственную руку каждой интересной вещи.

Когда свет почти исчез, они вернулись к столу. Число всё ещё оставалось прежним.

— А если я проиграл ваши условия? — спросил Герасим вдруг.

Доджсон не понял.

Герасим показал новую записку: «Кто определил правила, по которым ты считаешь себя проигравшим?» Перевёл вслух. Затем рассказал о тринадцати, ожидаемом возвращении, попытках получить от доски одобрение.

— Я всё время думаю, достаточно ли понял, — сказал он. — Достаточно ли честно ответил. Как будто должен пройти проверку.

Хозяин посмотрел на лист.

— Вам не сообщили условий. Нельзя установить, что вы их выполнили или нарушили.

— Но число меняется.

— Это наблюдение. Оно не делает каждую вашу неудачу наказанием.

Герасим почувствовал облегчение, затем заметил, что снова собирается отдать его авторитету собеседника.

— Вы тоже можете ошибаться, — сказал он.

— Могу. Поэтому я не обещаю, что никакой проверки нет. Говорю, что вы её пока не установили.

Доджсон отодвинул записку.

— А если вам хочется думать о нравственном долге, не обязательно получать правила у предмета, который не представился.

Герасим молчал.

Он мог быть точнее с людьми потому, что сам считает это нужным. Мог помогать в пределах возможностей. Мог сожалеть, ошибаться, просить прощения. Всё это не нуждалось в разрешении доски и не давало гарантированного билета домой.

Тепло вернулось, пока Доджсон поправлял рисунок.

На исходном листе восьмёрка стала девяткой. Хозяин видел прежнюю цифру и заметил другую, но самого мгновения перемены не уловил: смотрел на свой рисунок.

Он так и сказал.

Герасим попросил отметить наблюдение. Доджсон записал, что бумага изменилась между двумя взглядами. Не назвал способ изменения и не подтвердил рассказ о каждом из предыдущих путешествий.

На русском листе выступила строка:

«Не выдавай чужой порядок за своё согласие».

Герасим прочёл её хозяину. Тот помолчал.

— Вы можете согласиться с советом и всё ещё не знать советчика, — сказал он.

— Уже знаю эту разницу.

— Значит, не нужно заново доказывать её мне. Собирайте вещи, если собираетесь уходить.

Слова были почти деловыми. Герасим благодарно подчинился не советчику на листе, а обычной необходимости не забыть паспорт, книжку и старую скобу.

Рисунок Доджсона хозяин разрешил взять. Оставил себе отдельную краткую запись увиденного. Русскую полоску с Семёном Аркадьевичем читать не мог, только сравнил её форму с прежним рисунком.

Герасим сложил всё в мешок.

— А книгу закончат без меня? — спросил он.

Доджсон поднял брови.

— Я рассчитывал на это и до вашего прихода.

Герасим рассмеялся.

— Я иногда веду себя так, будто приезжаю помочь истории случиться.

— Пока вы главным образом помогли мне отложить несколько дел.

Сказано было сухо, но без злости. Герасим принял и эту часть встречи. Он получил многое, не став причиной существования Зазеркалья.

— Спасибо за игру.

— За которую? Одну я проиграл.

— За обе.

Доджсон улыбнулся.

Герасим хотел пожелать ему будущей славы, но понял, что собеседнику сейчас скорее нужно закончить работу. Пожелал удачи с книгой.

— И вам с возвращением, — ответил хозяин. — Только не считайте каждую другую комнату доказательством, что вас окончательно наказали.

Свет сделался глубже. Герасим поднял мешок.

В зеркале на мгновение осталось его отражение. Он не сумел заметить, исчезло ли оно одновременно с ним. Не приписал стеклу отдельной силы только потому, что встреча произошла рядом с зеркалом.

Последним услышал, как Доджсон отодвигает стул от края стола.

В новой комнате кто-то играл на рояле.

Не громко. Несколько нот повторились, остановились, начались снова. Герасим сначала подумал, что музыкант ошибается. Потом услышал, как изменилось то же самое место, хотя мелодия осталась узнаваемой.

Его заметили не сразу.

Мужчина за инструментом поднял руки и повернулся.

— Вам назначено?

Герасим извинился. Спросил, где находится.

— В Москве.

Он почувствовал такую радость, что почти забыл следующий вопрос.

— Какой год?

— Тысяча девятьсот шестой.

Радость остановилась не сразу. Москва была Москвой, хотя до дома оставалось больше века.

Мужчина посмотрел на мешок.

— Вы к кому?

— Пока пытаюсь понять. Как вас зовут?

— Александр Борисович Гольденвейзер.

Герасим повторил имя. У окна стояла шахматная доска. Рядом лежали ноты. Он заметил обе вещи и удержался от заключения, что теперь каждое движение руки на клавишах обязано объяснять ход конём.

— Вы музыкант? — спросил Гольденвейзер.

— Нет. Шахматист. Тоже не вполне.

— Это как?

— Играю. Иногда путаю желание выиграть с умением.

Пианист немного улыбнулся.

— Тогда садитесь. Здесь такое бывает не только с шахматистами.

Герасим поставил мешок рядом. Из него показался край новой записки:

«Ты повторяешь движение или проверяешь, что оно делает?»

За стеной снова зазвучали ноты. Кто-то повторял одно место, медленно и упорно.

На этот раз Герасим не решил заранее, что повторение означает отсутствие движения вперёд.

Глава десятая. Александр Гольденвейзер или Послушай прежде чем сыграть

Глава десятая Александр Гольденвейзер или Послушай прежде чем сыграть

Москва. Осень 1906 года.

Герасим сел, но мешок с доской оставил у ног. После девяти путешествий он уже знал, что скромное место на стуле не превращает незнакомца в приглашённого гостя.

— Я не записан к вам на урок, — сказал он. — И пришёл не через дверь.

Гольденвейзер посмотрел на дверь.

— Она всё-таки была бы предпочтительнее.

Пришлось рассказать. Сначала коротко; потом Александр Борисович спросил о том, что короткий рассказ обошёл. Где Герасим ночевал. Есть ли у него деньги. Почему он решил, что находится именно в прошлом, а не потерял память о нескольких днях.

Герасим показал паспорт, неработающий телефон, записи. Пианист осторожно повертел чёрный прямоугольник и вернул его.

— Вы говорите, эта вещь позволяла разговаривать с человеком далеко отсюда?

— И видеть его.

— Сейчас она этого не делает.

— Батарея села.

— Тогда мне остаётся ваше объяснение. По форме я бы не догадался.

Герасим невольно улыбнулся. В его времени достаточно было показать выключенный телефон, чтобы всем всё стало ясно. Здесь предмет ещё не успел получить общего прошлого.

За стеной несколько раз повторили одну и ту же неровную фразу. Гольденвейзер прислушался, поморщился и снова перевёл взгляд на гостя.

— С вашей доской я пока ничего сделать не могу. Но если хотите чаю, это более понятная задача.

Герасим хотел чаю. Чай не обещал доставить его домой, зато доставлял тепло ровно туда, куда следовало.

Хозяин оказался моложе, чем Герасим представлял себе профессора с такой длинной фамилией. Он не носил на лице все будущие годы. Герасим знал, что человеку, родившемуся в 1875-м, в этой осени тридцать один, и всё равно ожидал увидеть старого наставника.

Теперь он сердился на собственную память. Она охотно сохраняла последнюю фотографию человека и подсовывала её во все предыдущие десятилетия.

Гольденвейзер заметил взгляд.

— Вы меня с кем-то сравниваете?

— С вами. Только другим.

— Пока лучше ограничимся этим.

На столе лежали ноты, исписанные листки и письмо, придавленное маленьким тяжёлым предметом. Герасим не стал читать адрес. После чужих кабинетов он наконец научился, что бумага на виду не обязательно предназначена ему.

Разговор зашёл о преподавании. Александр Борисович в этом году пришёл в Московскую консерваторию, принял класс уехавшего Иосифа Александровича Левина. Но преподавал давно: консерватория не была его первым знакомством с учениками.

— Трудно принять чужой класс? — спросил Герасим.

— Трудно узнать людей, прежде чем начнёшь переделывать их работу.

— А они хотят, чтобы всё осталось по-прежнему?

— Некоторые. Другие хотят, чтобы сразу стало иначе. И те и другие сначала играют.

Он сказал это без особого нажима. Не объяснял ученикам заранее, кем они обязаны стать. Однако когда за стеной знакомый пассаж снова проскочил слишком быстро, Александр Борисович постучал костяшками по двери.

— Медленнее, Павел Михайлович. Вы опять успели пройти мимо трудного места.

Из соседней комнаты ответили:

— Я его двадцать раз повторил!

— Я слышал.

Герасим подавил смешок. Краткий ответ был страшнее длинной педагогической речи: весь предъявленный труд действительно заметили, но он пока не оправдывал результата.

Павел Михайлович Зуев вышел из соседней комнаты, держа в руках ноты. Это был мужчина немного младше Герасима, с аккуратными усами и маленькой чернильной отметиной на манжете. Он работал счетоводом и любил фортепиано почти так же настойчиво, как не любил, когда его поправляли.

Сегодня он пришёл разбирать аккомпанемент к песне. Через два дня у знакомых собирались устроить небольшой музыкальный вечер. Людей ожидали немного; часть слушателей никогда прежде не слышала хорошего живого исполнения.

— Не концерт, — предупредил Зуев. — Домашнее собрание. Поэтому я и думал, что особенных строгостей не нужно.

— Значит, играть будет легче? — спросил Гольденвейзер.

— Требовать будут меньше.

— А вы сами услышите меньше?

Зуев пожал плечами. Он хотел получить разрешение на приблизительность, а вместо этого ему предлагали ещё и слушать себя.

Певица должна была прийти позже. Пока он гонял пальцы по клавишам и надеялся, что совместная репетиция соединит два уже готовых исполнения.

— Что вы сейчас исправляли? — спросил Александр Борисович.

Павел Михайлович показал место.

— Рука задевает соседнюю клавишу.

— Она задевает её каждый раз одинаково?

— Почти.

— Тогда зачем вы каждый раз играете одинаково быстро?

— Чтобы привыкнуть.

— К соседней клавише?

Герасим не удержался и улыбнулся. Зуев заметил это и посмотрел на него с тем достоинством, с каким человек смотрит на зрителя, который сам за рояль не садится.

Герасим сразу перестал улыбаться.

— Я в шахматах так же делаю, — сказал он. — Повторяю удобный ход, пока не начинает казаться, что это мой стиль.

— Если ход удобный, отчего не повторять? — спросил Зуев.

Герасим уже приготовил ответ. Потом вспомнил, сколько хороших шахматных ходов делал именно потому, что раньше их изучил.

— Надо смотреть, что после него получается, — сказал он. — Само повторение ещё ничего не решает.

Зуев снова посмотрел в ноты. На этот раз Герасим не счёл это поражением собеседника.

Александр Борисович предложил гостю подождать: ему нужно было позаниматься с Павлом Михайловичем. Герасим согласился и остался слушать с соседнего стула, получив разрешение обоих.

Он не умел читать музыку. Чёрные значки над линиями были для него подробной инструкцией к чужой профессии. Зато на слух он различал, что одна и та же фраза стала менее торопливой, а потом перестала спотыкаться.

Когда Зуев наконец сыграл быстро, не задев лишнюю клавишу, Герасим подумал: вот, получилось.

Гольденвейзер остановил его на следующем такте.

— Куда вы так побежали?

— Но здесь уже чисто.

— Здесь. А продолжение вы начали так, будто всё сочинение ждало именно победы вашей руки.

Павел Михайлович обиделся.

— Я же не профессионал.

— Вы играете музыку. Давайте хотя бы услышим, как связаны эти два места.

Хозяин сел рядом. Он не стал выполнять весь аккомпанемент вместо Зуева. Показал переход, дал услышать его медленно, затем попросил повторить несколько тактов вместе.

Герасим услышал разницу, но объяснить её не смог. Раньше он считал подобное признание потерей авторитета. Теперь ему хотелось ещё раз услышать.

— Можно повторить? — спросил он.

Павел Михайлович посмотрел на Гольденвейзера с лёгким торжеством: вот, кому-то повторение всё-таки требуется.

— Можно, — сказал Александр Борисович. — Только мы попробуем запомнить, что именно слушаем.

Герасим слушал переход. Не пересчитывал ошибки, не ждал эффектного громкого конца. В первый раз он заметил, что музыка может измениться, даже если в ней не прибавилось ни одной ноты.

Певицу звали Мария Фёдоровна Рябинина. Она преподавала рисование, носила длинные перчатки и пришла с таким количеством мелких забот, будто всё собрание ожидало её личного распоряжения.

Нужно было уточнить время начала, попросить поставить воду, выяснить, не курят ли в комнате, где будут слушать. Зуев покосился на неё: он полагал, что артисту следует думать о высоком.

— Высокое у меня в горле, — сказала Мария Фёдоровна. — И дым ему мешает.

Герасим сразу к ней расположился.

Пели Шуберта. Название песни, «К музыке», ему перевели; написанный немецкий текст оставался непонятным. Когда Рябинина негромко проговорила начало, Герасим понял смысл. Прежнее странное устройство его слуха действовало и здесь. Однако из этого не следовало, что он способен судить о её произношении.

Первое исполнение началось хорошо. Зуев уверенно сыграл вступление. Певица вошла, он продолжал так же уверенно, и вскоре она стала слышна хуже.

Герасим думал, что ей нужно петь сильнее.

Гольденвейзер попросил остановиться.

— Павел Михайлович, вы слышали её последнюю фразу?

— Конечно. Я же играю вместе с ней.

— Вы смотрели в ноты. Это полезно. Но я спросил, слышали ли.

Зуев повторил мелодию, не вполне точно.

Мария Фёдоровна убрала перчатки со стола.

— Я не могу всё время догонять ваш рояль.

— Я держу темп.

— Вы держите его так крепко, что мне туда не попасть.

Герасим уже хотел предложить разумный компромисс: ей чуть громче, ему чуть тише. Два человека, каждому по половине уступки — хорошо выглядит даже без музыкального образования.

Александр Борисович попросил сначала сыграть одну фразу. И спросил певицу, где ей необходимо дыхание.

Она показала.

Вопрос оказался полезнее готового компромисса.

Теперь Зуев слишком старательно ждал. Музыка провисла. Мария Фёдоровна повела фразу дальше, он задержался, они остановились.

— Я же уступил, — сказал Павел Михайлович.

В его голосе было то раздражение, которое Герасим хорошо помнил по себе: уступка не удалась, значит, можно потребовать прежний порядок обратно.

Гольденвейзер взял ноты.

— Мы не устанавливаем, кто будет главным в каждом такте. Вы вместе ведёте песню. Если здесь дать ей дыхание, всё остальное не обязано остановиться.

Он показал несколько тактов. Аккомпанемент остался узнаваемым, но певице стало проще продолжить.

Зуев повторил. Сначала механически, затем попросил Александра Борисовича сыграть ещё раз. На этот раз смотрел не только на руки.

Герасим не решил, что счёт, порядок и точность вредны. Ему как раз нравилось, что никому не предлагали свободно коверкать Шуберта ради удобства. Но ноты требовали совместной работы, а не двух независимых отчётов о добросовестности.

Мария Фёдоровна тоже ошиблась: в одном месте поторопилась и сама сбила фразу.

— Я, — сказала она раньше, чем Зуев успел поднять голову.

Он всё-таки поднял.

— А я думал, опять я.

— Если вам приятнее, можете взять и мою ошибку.

Они засмеялись. Герасим заметил, что после этого работать стало легче, хотя ошибок ещё хватало.

К концу репетиции он уже различал место, где они прежде расходились. Однако едва музыка начиналась заново, снова хотелось слушать только певицу. Рояль уходил для него в фон.

Александр Борисович спросил, что теперь изменилось в сопровождении.

Герасим ответил честно:

— Я услышал, что стало лучше. Но не всё понял.

— Этого достаточно для первого раза. Не торопитесь делать вид, что вам уже нечего слушать.

Когда гости ушли, Герасим предложил сыграть в шахматы. Гольденвейзер посмотрел на часы и сказал, что одна короткая партия возможна.

Достали обычный набор хозяина. Герасим спросил, можно ли играть без часов. Александр Борисович согласился; предупредил только, что позднее ему придётся вернуться к делам.

Белые достались пианисту.

Первый ход был e4. Герасим ответил e5. На выход белого коня к f3 вывел своего на f6.

— Русская партия, — сказал он.

— Вы её знаете?

— Играл.

Это был правдивый ответ, который легко было принять за более сильный.

Белый конь взял пешку на e5. Герасим тут же взял белую пешку на e4.

Ход получился приятно симметричным. За разменом он уже видел спокойную позицию, в которой не нужно ничего особенного помнить.

Гольденвейзер поставил ферзя на e2.

Герасим увидел нападение на коня и вернул его на f6. Белый конь прыгнул с e5 на c6, открывая шах по линии e.

Теперь тот же конь нападал на чёрного ферзя на d8.

Герасим замер.

Закрыл шах слоном на e7. Белые забрали ферзя конём.

— Вот это и будет короткая партия, — сказал Герасим.

— Можно продолжить.

— Можно. Но я уже вижу, чем облегчил вам вечер.

Он признал поражение и уставился на свой конь. Вся беда началась с хода, который выглядел как аккуратное восстановление равенства.

— Хотите посмотреть раньше? — спросил Александр Борисович.

— Раньше всего я хотел бы прийти через дверь.

— Это мы на доске не исправим.

Они вернули фигуры к третьему ходу.

Герасим вспомнил правильный порядок русской партии: прежде чем брать пешку e4, чёрные обычно играют d6, заставляя белого коня уйти с e5. Тогда ответное взятие уже происходит в другой позиции.

— Я пропустил всего один ход, — сказал он.

— Вы сделали другой.

Герасим кивнул. На словах «всего один» потеря ферзя казалась некоторым превышением наказания. Но доска не оценивала размер его невнимательности. Фигуры после хода стояли там, где он сам их поставил.

Гольденвейзер показал, что и после раннего взятия пешки можно было защищаться иначе. Возвращение коня на f6 было отдельной ошибкой. Он не объявлял поражение неизбежным уже на третьем ходу.

Герасим взял карандаш. Записал не только вариант, но и собственную мысль: «Решил, что одинаковые взятия создадут одинаковые возможности».

Собеседник прочёл.

— Вы и каждую мысль во время игры записываете?

— Пока главным образом после. Во время многие из них выглядят умнее.

— Не выбрасывайте запись партии. К мысли потом хочется присоединить ход, которого вы не делали.

Это было сказано почти буднично. Герасим вспомнил свои путешествия и поправил место, где сначала написал «ошибся из-за симметрии». Отметил конкретные ходы. Симметрия не держала его за руку; он сам позволил себе не проверить продолжение.

Александр Борисович собрал фигуры. Времени на новую партию сегодня не оставалось.

Герасим принял это без обиды. Правда, сперва всё-таки почувствовал обиду — и лишь потом принял.

За чаем разговор вернулся к музыкальному вечеру. Его устраивал знакомый Зуева, владелец небольшой мастерской Кузьма Савельевич Брагин. Собирались его родственники, работники и несколько соседей. Гольденвейзер обещал прийти ненадолго, если позволит расписание.

— Зачем вам такие вечера? — спросил Герасим. — Вы можете играть в большом зале.

— Это не отменяет маленькой комнаты.

Александр Борисович рассказал о музыкальных занятиях для взрослых, о работе, которую делали в Москве люди самых разных музыкальных специальностей. В этом году появилась Народная консерватория. Он участвовал в её организации и преподавании.

Герасим невольно представил десятки будущих виртуозов.

— Наверное, там можно найти неизвестного гения.

— Можно встретить человека, который хочет лучше петь в хоре. Или понимать музыку, которую слышит.

— И не станет профессионалом?

— Это не обязательно его намерение.

Герасим вдруг понял, какую ловушку предложил: оправдать внимание к обычным людям находкой необыкновенного. Будто прочим следовало подождать, пока среди них обнаружится достаточная ценность.

Он поинтересовался, трудно ли заниматься с человеком, который устал на работе.

— Трудно, — ответил Гольденвейзер. — И он всё равно иногда занимается внимательнее того, у кого весь день свободен. А иногда не занимается. Нужно видеть человека, который пришёл сегодня.

Хозяин не обещал, что новая консерватория устранит бедность, тесные квартиры или недостаток времени. Название учреждения не выделяло каждому слушателю тихую комнату с инструментом.

Но Герасиму нравилось само решение: сделать занятия доступнее, не объявляя всю музыку заранее простой.

Он вспомнил сына. Митя не обязан был вырасти выдающимся мастером, чтобы отец однажды сел с ним считать расходы. И даже не обязан был осуществить ту первую затею, которую они так неудачно обсудили.

Вечером Герасиму нашли место для ночлега у знакомого, которому заранее объяснили только, что человеку сейчас нужна помощь. Пианист не стал подтверждать невероятную историю своей репутацией. Герасим был благодарен и за это: будущая неприятность не должна была немедленно превращаться в чужой долг.

Перед уходом он спросил о шахматных наборах.

На полке стоял другой футляр. Гольденвейзер разрешил посмотреть. Эти фигуры отличались от привычных по форме и цвету дерева.

— Они принадлежали моему отцу, — сказал он.

Герасим поднял пешку, бережно вернул на место. Его старый набор тоже мог прежде принадлежать кому-то, кто вовсе не подозревал о будущем устройстве путешествий.

— Вы собираете шахматы?

— Мне интересны разные наборы. Но для игры они не все одинаково удобны.

Герасим нашёл слона не сразу. На лице пианиста появилась сдержанная улыбка.

— Фигура хороша, — сказал гость. — Только я пока не уверен, кто она.

— Поэтому перед партией нужно разобраться.

Красивый набор не отменял правил, но мог добавить хлопот до первого хода. Герасим вспомнил рассказы об изобретательных королях, о ферзе и королеве. Здесь неудобство было совсем мирным: изящная вещь просила посмотреть внимательнее.

Он рассказал о сломанном ухе своего коня. Показал старую скобу отдельно от починенной доски.

Александр Борисович осмотрел дерево и крепление. Ни возраст, ни происхождение устанавливать не стал.

— Я люблю шахматы, — сказал он. — Это не значит, что умею определять работу каждого мастера.

Герасим уже слышал похожие оговорки. Сегодня они перестали казаться ему платой за беседу. В них было полезное указание: здесь заканчивается знание этого человека; дальше придётся искать другого.

На улице Москва сразу перестала быть комнатой с хорошим роялем.

Герасим услышал колёса, окрики, торговлю. Люди обходили грязь, спорили из-за цены, несли покупки и не обращали внимания на человека, который слишком долго смотрел на знакомые и незнакомые дома.

В детстве ему нравились старые фотографии. На них прошлое казалось опрятным, потому что не пахло и не толкалось. Теперь он едва не попал под экипаж, пытаясь соотнести улицу со своей Москвой.

— Смотреть-то надо! — крикнули ему.

Совет не нуждался в историческом комментарии.

До указанного адреса он дошёл с помощью двух прохожих. Первый объяснил путь быстро, второй поправил поворот. Герасим не стал решать, кто из них лучше представляет характер эпохи.

Ночью в тесной комнате он вынул записи. На листе всё ещё стояло «9 / 13». Его шапка и современная куртка лежали рядом с чужим стулом, телефон не подавал признаков жизни.

Москва не приблизила его к Мите настолько, чтобы можно было написать. Между ним и сыном оставалась та же невозможность, только вывески теперь говорили на понятном языке.

Он хотел сочинить продолжение записки. Но слова уже были написаны: вместе посмотреть расчёт. Не нужно было добавлять туда ещё одного знаменитого учителя.

Герасим сложил лист и вдруг почувствовал острое желание услышать сына без заранее приготовленного ответа.

Он не знал, о чём Митя говорил в эти дни. Возможно, уже о другом деле. Возможно, вообще не хотел обсуждать с отцом мастерскую. Эта мысль не приносила облегчения.

Герасим долго не мог заснуть. За стеной кто-то кашлял, потом попросил воды. Он встал помочь. Вернулся в постель без новой мудрой записи.

На следующий день Зуев сам нашёл Герасима. Александр Борисович упомянул, где гость остановился: накануне Павел Михайлович согласился показать ему комнату, в которой собирались играть.

— Вы говорили, что разбираетесь в расходах? — спросил он по дороге.

— Немного.

— Тогда Брагин будет рад.

Герасим насторожился. «Будет рад» слишком часто означало, что работу уже обещали без него.

— Что ему нужно посчитать?

— Ничего сложного. Просто он считает, что мы тратим лишнее время.

Это оказалось совсем не просьбой о расчёте.

Мастерская находилась рядом с домом Брагина. Кузьма Савельевич встретил гостей сердечно, сразу показал большую комнату и сразу объяснил, что в ней уже несколько раз пели, причём все оставались довольны.

На стене висел портрет человека, которого Герасим не узнал. У окна стоял инструмент. Брагин поднял крышку с гордостью владельца вещи, которую собирался разделить с другими.

— Вот. Пианино хорошее. Все клавиши на месте.

Павел Михайлович нажал несколько. Одна вернулась вверх медленнее других. Потом он сыграл аккорд и задержал руки.

— Когда его настраивали?

— Перед покупкой. Мне обещали, что надолго.

Зуев посмотрел на Герасима. Вчера он сам пытался оправдать приблизительное исполнение домашним вечером; сегодня неточность чужого инструмента показалась ему недопустимой.

Герасим заметил перемену, но не стал немедленно предъявлять её Павлу Михайловичу. Тот хотя бы услышал проблему раньше него.

— Нужно позвать настройщика, — сказал Зуев.

Кузьма Савельевич нахмурился.

— Для одного вечера?

Брагин не был врагом искусства. Он купил инструмент, пригласил людей и предоставил комнату. Однако всё это создавало у него приятное чувство, что остальное должно получиться само.

— У меня работники после дела поют без всякого пианино, — сказал он. — И очень хорошо.

— Можно и без пианино, — ответил Зуев. — Но мы приготовили другое.

— Так сыграйте попроще.

Герасим уже видел удобное решение: заменить несколько сложных номеров, не тратить денег, сохранить людям вечер. Он даже начал говорить, что программу можно сократить.

Павел Михайлович перебил:

— Вы слышали, что именно не так?

Герасим замолчал.

Он услышал неприятное звучание аккорда. Но не знал, какие ноты мешали, насколько серьёзна задержка клавиши, какие сочинения возможно исполнить на инструменте без исправления. «Попроще» пока означало лишь: найти такие произведения, к которым можно предъявить меньше требований.

Зуев показал место аккомпанемента. Нажал нужную клавишу несколько раз. Она возвращалась неровно.

— Тут я не могу обещать, что следующая нота прозвучит вовремя.

Брагин тоже нажал клавишу. При нём она поднялась нормально.

— Вот же.

Павел Михайлович повторил несколько раз. На четвёртый клавиша задержалась.

— Она выбирает, — сказал Кузьма Савельевич.

— Было бы лучше, если бы она заранее объявляла выбор, — ответил Зуев.

Брагин неожиданно рассмеялся.

Герасим попросил пока не переделывать программу. Сначала выяснить, что можно исправить, когда придёт мастер и сколько будет стоить его работа. Это уже была просьба, которую он мог обосновать без музыкального слуха.

Сам он не полез под крышку с отвёрткой. Опыт ремонта одной деревянной доски не давал ему права упражняться на чужом пианино.

Настройщика позвали по знакомству. До его прихода Герасим помог перенести стулья.

Брагин хотел посадить больше людей. Зуев опасался, что у инструмента станет тесно. Герасим сначала поставил ряды ровно, как расставлял фигуры, а потом обнаружил, что с заднего места почти не видно певицу и нельзя удобно выйти.

Он сел там сам. Кузьма Савельевич уселся впереди.

— Ну как?

— Вы видите всё. Я вашу спину.

— Спина у меня приличная.

— С программой пока не связана.

Они передвинули ряд. Пришлось убрать несколько стульев. Брагин пожалел о потерянных местах, но проход стал свободнее.

Настройщик пришёл, выслушал инструмент и осмотрел механизм. Сказал, что заедающую клавишу можно привести в порядок сегодня, а строй поправить до вечера. Назвал цену. На вопрос Брагина, нельзя ли сделать только самое необходимое, объяснил, что именно считает необходимым.

Разговор не стал поединком просвещения с жадностью. Кузьма Савельевич действительно считал деньги. Мастер действительно хотел получить плату за работу. Павел Михайлович действительно нуждался в пригодном инструменте.

Герасим записал сумму, срок и то, что пообещал настройщик. Брагин прочитал, уточнил один пункт и согласился. Никто не объявлял эти расходы вложением в бессмертие.

Когда мастер приступил к работе, Зуев стал следить за его руками так, будто надеялся самостоятельно выучить новую профессию до конца дня.

— Теперь я понимаю, почему не надо было просто играть громче, — сказал Герасим.

— Вы думали, что громче будет лучше?

— Вчера. Когда вы играли с Марией Фёдоровной.

Зуев поднял брови.

— Хоть кто-то был на моей стороне.

— Я не уверен, что это была хорошая помощь.

— Всё равно приятно.

Они усмехнулись. Настройщик попросил дать ему послушать одну струну. Пришлось замолчать и опять заняться стульями.

К Гольденвейзеру Герасим вернулся ближе к вечеру. Александр Борисович спросил об инструменте и выслушал ответ внимательно, без предположения, что теперь всё обязательно закончится хорошо.

— Зуев сумел объяснить проблему, — сказал Герасим. — Я сначала хотел выбрать музыку попроще.

— Он услышал то, что ему мешало?

— Да.

— Значит, вчерашняя работа пригодилась.

Герасим рассказал о споре с Брагиным. Его занимало, как легко сам Павел Михайлович стал строгим, когда причина неточности перестала находиться в его руках.

Александр Борисович улыбнулся.

— Это знакомое удобство.

— Наверное, с учениками оно постоянно?

— С людьми. Иногда я сам слишком быстро знаю, кто виноват.

Признание не было большим покаянным выступлением. Собеседник не приглашал гостя немедленно успокоить его. Просто говорил о трудности работы, которую сам делал.

Герасим спросил, можно ли послушать, как он играет что-нибудь целиком.

— Сейчас — короткое, — ответил хозяин.

Он сыграл небольшую пьесу Бетховена. Герасим не узнал её, но на этот раз не пытался убедить себя, что где-то уже слышал. Хотел следить за тем, как одна часть переходит в другую. Отвлёкся. Вернул внимание и понял, что пропустил немало.

Когда музыка закончилась, он молчал.

Раньше такое молчание показалось бы ему пустотой, которую надо заполнить умным отзывом.

— Мне понравилось, — сказал он наконец. — Но я сейчас плохо расскажу почему.

— И не нужно рассказывать немедленно.

Герасим посмотрел на руки пианиста. Вчера те же руки выиграли у него ферзя. Теперь ему не хотелось свести услышанную музыку к их ловкости.

Разговор о Бетховене вывел их к Толстому.

Герасим знал о дружбе писателя с музыкантом, но, услышав живое «Лев Николаевич», испытал странную зависть. До Ясной Поляны можно было доехать. Человек, которого в его времени читали в школе и обсуждали с уверенностью давно закрытого дела, сейчас жил и мог изменить собственное мнение к вечеру.

— Вы часто играете с ним в шахматы?

— Когда приезжаю. Он любит игру.

— И музыку любит?

Александр Борисович ответил не сразу.

— Музыка его волнует. Но его суждения о ней не всегда близки моим.

Герасим вспомнил «Крейцерову сонату» и трактат об искусстве. Ему хотелось спросить, как можно дружить с человеком, который оспаривает смысл твоего дела. Сформулировал осторожнее:

— Вы с ним спорите?

— Случается.

— И потом играете?

— Если хотим играть.

В ответе не было красивой гарантии, что шахматы примиряют всякую вражду. Герасим достаточно видел людей, которые на доске только находили дополнительный повод не уступать друг другу.

Александр Борисович рассказал, что старается записывать разговоры со Львом Николаевичем. Не произносил будущего названия книги, не обещал, что записи однажды станут последней истиной о Толстом.

Герасим заинтересовался, как удаётся сохранить слова.

— Я пытаюсь записать близко к тому, что слышал. Но память всё равно может подвести.

— А если вы с ним не согласны?

— Запись не обязана превращать его речь в мою.

Герасим опустил глаза к своим листам. Он уже отличал придуманные выводы от фактов, но часто пересказывал разговор так, что собеседник оказывался аккуратным соавтором его исправленной жизни.

Некоторым из них это вряд ли понравилось бы.

— Вы хотели бы встретиться со Львом Николаевичем? — спросил Гольденвейзер.

— Очень.

— Я не обещаю такой встречи.

— Понимаю.

Герасим понимал не всё. В его голове сразу появился путь: письмо, поездка, прибытие, разговор, тринадцатая встреча и возвращение домой. Он быстро пересчитал прежних собеседников, будто Толстой мог оказаться удобной запасной фигурой.

Потом стало стыдно.

Он хотел увидеть писателя. Но сейчас уже прикидывал, нельзя ли подменить неизвестный порядок путешествия более коротким маршрутом.

На листе «9 / 13» молчало. Никто не обещал ему, что счёт принадлежит людям из учебника. Он сам называл главные встречи и сам связывал их с числом.

— Я иногда хочу поговорить с человеком, чтобы быстрее закончить своё дело, — признался он.

— Так бывает и без путешествий, — ответил Александр Борисович.

Герасим засмеялся. Вероятно, так начиналась половина его обычных бесед. Разница состояла в том, сколько славы он готов был придать собственной нужде.

Он не стал просить письмо немедленно. Рассказал, почему не уверен, что сможет остаться в Москве надолго.

Хозяин посмотрел на доску.

— Тогда завтра приходите раньше. Если вы хотите быть на вечере, лучше не обещать Брагину то, чего сами не знаете.

Герасим согласился. Было трудно объяснить обычную неопределённость человеку, у которого дом, часы и расписание всё ещё совпадали друг с другом.

Но обещать своё присутствие вопреки ей было бы легче лишь до того момента, когда за обещанием начали бы устраивать чужую работу.

Следующая партия состоялась утром.

Герасим сел за белых. На этот раз не собирался демонстрировать урок, выученный накануне. Он хотел просто сыграть достаточно внимательно, чтобы не закончить снова на шестом ходу.

Начали пешками в центре. Гольденвейзер вывел фигуры, сделал рокировку. Герасим тоже укрыл короля и только потом стал искать, куда направить нападение.

Он видел знакомую возможность поставить коня ближе к чужому королю. В нескольких прежних партиях конь на таком поле хорошо служил атаке.

Но теперь поле было защищено пешкой.

Герасим остановил руку. Посчитал размен. Оказалось, чёрные могут взять коня, и красивое давление исчезает вместе с фигурой.

Он выбрал другой ход.

Пианист никак не отметил его внутреннюю победу. Не мог знать, что именно белые успели отвергнуть. И совершенно законно усилил свою позицию.

Герасим почувствовал досаду: он только что сыграл разумно, а положение всё равно требовало работы.

На середине партии чёрные перевели ладью на открытую линию. Герасим ответил атакой на пешку, слишком далёкую от своего короля. Несколько ходов спустя пришлось вернуться к защите.

Он избежал потери ладьи, но отдал две пешки.

— Можно ещё играть, — сказал он себе вслух.

— Конечно, — ответил Александр Борисович.

Окончание оказалось трудным. Герасим сумел создать одну неприятную угрозу, заставил противника отступить, но не нашёл продолжения. Чёрные разменяли последние тяжёлые фигуры и провели пешку вперёд.

Он признал поражение уже без торжественного объяснения.

Партия была заметно лучше вчерашней. Счёт этого не показывал.

При разборе Герасим прежде всего рассказал о коне, которого не поставил под пешку. Ему хотелось, чтобы разумный отказ всё-таки был замечен.

Гольденвейзер проверил вариант и согласился.

— Хорошо, что посмотрели.

— Потом я всё равно проиграл.

— Потом вы сделали много других ходов.

Они вернули позицию к выходу чёрной ладьи. Герасим хотел доказать, что нападение на далёкую пешку было неплохим замыслом.

Пианист не возражал против самого замысла. Попросил посмотреть, чем чёрные ответили.

Собственная атака снова заняла у Герасима почти всё внимание. Он переставлял белые фигуры, искал усиление. Когда Александр Борисович сделал за чёрных тот же ход, что в партии, план выглядел хуже.

— Надо было защищать другую сторону, — признал Герасим.

— Нужно было увидеть, что она тоже участвует.

Герасим вспомнил вчерашний аккомпанемент. Зуев знал свои ноты и плохо слышал певицу. Он сам знал свою угрозу и переставал видеть чужую.

Это сходство помогло понять ошибку. Однако в музыке они вместе исполняли Шуберта, а здесь противник совершенно намеренно затруднял его работу. Свести обе ситуации к одному доброму правилу было нельзя.

— В шахматах другой хочет, чтобы мой план не получился, — сказал он.

— И иногда с ним необходимо считаться.

— Даже если я хорошенько подготовился.

Александр Борисович улыбнулся.

— Особенно жаль, если подготовились и не посмотрели на доску.

Герасим переписал заметку о повторении. Добавил к ней место из партии, а рядом отметил услышанную репетицию. Не стал объявлять музыку разновидностью шахмат. Две разные работы могли напомнить об одной его привычке.

Перед вечерним собранием Герасим спросил, можно ли ещё что-нибудь послушать в нём самом. Гольденвейзер сначала не понял.

— Вы хотите попробовать играть?

— Нет. Я хочу знать, слышу ли я разницу, или соглашаюсь потому, что вы её назвали.

Александр Борисович сел за рояль. Сыграл короткую фразу дважды. Попросил гостя не искать сразу лучшую, а описать то, что тот заметил.

Герасим сказал, что во втором исполнении конец показался ему более тяжёлым. Хозяин повторил. Подтвердил, что намеренно изменил соотношение звучания, но не стал выводить из ответа готовый музыкальный вкус.

Затем сыграл другие два варианта.

Герасим не различил ничего определённого. Ему хотелось угадать. Он смотрел на лицо пианиста и вдруг поймал себя именно на этом.

— Я сейчас слушаю ваше выражение, — сказал он.

Гольденвейзер рассмеялся.

— Тогда вы заняты более трудной музыкой.

На третий раз Герасим попросил отвернуться. Стало спокойнее. Он снова не сумел объяснить различие, но хотя бы не выдал догадку за слух.

— Всё-таки можно научиться? — спросил он.

— Да. Только нескольких минут мало.

Герасим пожалел, что не начал раньше. Тут же услышал в голове знакомое продолжение: поздно, уже не получится, нужно было с детства. Раньше такими словами он легко закрывал дело и получал оправдание, которое выглядело суровым знанием жизни.

Он спросил, с чего можно начать человеку без подготовки.

Александр Борисович посоветовал слушать одно небольшое сочинение несколько раз, обращая внимание на то, что уже различаешь, и не требовать от себя мгновенного профессионального суждения.

Герасим записал название сыгранной пьесы. Для этого не понадобилось обещать себе новую жизнь целиком.

К Брагину пришли до начала собрания. Пианино звучало лучше. Павел Михайлович опробовал клавишу, несколько переходов и наконец отнял руки.

— Вот теперь я могу обвинять только себя, — сказал он.

— Подождите, — ответила Мария Фёдоровна. — Я тоже пришла.

Брагин проследил, чтобы в комнате не курили. Немного ворчал, но уносил пепельницу сам. Рядом уже сидела женщина, которая сказала, что ей всё равно не разобрать иностранных слов.

Герасим хотел немедленно объяснить песню. Спросил Рябинину, нужно ли.

— Несколько слов перед началом скажу я, — ответила она. — А подробности можно потом, если попросят.

Он помог поставить стакан воды и отошёл.

Брагин тем временем принёс собственный листок с программой. Вписал в него ещё два номера, которые никто не репетировал.

— Это все любят, — сказал он. — Чтобы людям не было скучно.

Павел Михайлович посмотрел.

— Я не готов их играть.

— Там же легко.

— Вам легко попросить.

Кузьма Савельевич обиделся. Он старался сделать вечер приятным, а артисты словно берегли удовольствие для себя.

Герасим видел, как снова возвращается прежний спор. Но теперь нельзя было решить его ещё одним вызовом мастера. Люди уже собирались, музыка требовала времени, и запас уверенности Брагина не мог заменить репетицию.

Он спросил, кто именно исполнит добавленные номера. Кузьма Савельевич посмотрел на Зуева и певицу.

Они оба покачали головой.

Гольденвейзер не сел за инструмент, чтобы спасти любую просьбу своим умением. Сказал, что у них есть приготовленная программа и с неё следует начать.

Брагин посмотрел на публику. Сложил листок. Убрал его в карман не сразу.

Слушатели сначала разговаривали. Они пришли к знакомому человеку, а не в зал, где само устройство пространства подсказывает, когда нужно замолчать.

Зуев сел и начал вступление слишком поспешно. Мария Фёдоровна подождала, он поднял глаза и исправил движение. Герасим услышал ту самую связь, которую вчера никак не мог объяснить.

Песня пошла дальше.

Рябинина не стала петь громче ради всей комнаты сразу. Некоторые замолчали сами, другим сосед шепнул, чтобы дали послушать. Брагин сделал шаг к двери и задержал опоздавших до конца песни.

Герасим видел, как каждый занимался небольшим делом. Для этого не понадобился один главный человек, который одновременно держит в руках голос певицы, механику инструмента и поведение гостей.

На трудном переходе Зуев снова поторопился. Рябинина не остановила песню, но фраза стала неловкой. Они продолжили.

Герасим испытал досаду, будто испортили его личный результат. Ведь он переносил стулья, помогал договариваться, слушал репетицию. Ему хотелось, чтобы собственное участие завершилось безошибочным вечером.

Потом музыка пошла дальше, и оказалось, что для слушателя впереди ещё много всего.

Рядом мужчина наклонился к соседке и шепнул:

— Хорошо бы по-русски.

Она кивнула. Им не хотелось обидеть певицу; они просто предпочли бы понять слова.

Герасим не стал объяснять им, как правильно восхищаться. Сам он сейчас понимал смысл благодаря неизвестному устройству своей дороги. Нельзя было требовать от остальных той же удобной невозможности.

После песни Мария Фёдоровна коротко рассказала, о чём пела. Одна из женщин попросила повторить последнее предложение. Рябинина повторила.

Кто-то спросил, можно ли ещё раз услышать песню целиком.

Зуев посмотрел на певицу. Они согласились.

Второе исполнение тоже не было совершенным. Герасим слушал его внимательнее первого.

Гольденвейзер сыграл после небольшого перерыва. Перед ним Брагин попросил назвать произведение, потому что гостям интересно. Александр Борисович назвал и сел.

Герасим занял место сбоку. Оттуда было видно лицо хозяйки дома. Сначала она слушала спокойно, потом нахмурилась и отняла руку от чашки. Ему хотелось угадать, что она услышала. Но женщина могла просто вспомнить дело, которое забыла сделать перед приходом гостей.

Он снова повернулся к роялю.

Пальцы пианиста двигались быстро; музыка от этого не казалась торопливой. Там, где Герасим ожидал громкого окончания, звук вдруг отступил. Ему пришлось задержаться вместе с ним.

Он уже знал, что не сумеет немедленно пересказать услышанное. Сегодня это не мешало слушать.

Когда Александр Борисович закончил, Брагин зааплодировал первым. Кто-то поддержал, кто-то продолжал молчать. Маленькая комната ненадолго стала ещё теснее: в ней одновременно существовали разные впечатления, которым не находилось одинакового слова.

— Вот теперь, — сказал Кузьма Савельевич, — можно и попроще.

Павел Михайлович приготовился возразить. Брагин поднял ладонь.

— Я сам спою. Если Мария Фёдоровна не против.

Она рассмеялась.

— От меня вы хотите разрешение или сопровождение?

— Разрешение. Без сопровождения мне легче оставаться независимым.

Он спел несколько куплетов знакомой песни. Где-то сбился, махнул рукой и начал нужную строку заново. Подпевали двое. Герасим тоже попробовал, но быстро выяснил, что помнит другой вариант слов.

Брагин остановился и посмотрел на него.

— Вы у меня песню улучшаете?

— Скорее порчу.

— Тогда давайте по очереди. Вместе слишком убедительно.

Комната рассмеялась. Мария Фёдоровна подхватила мелодию без инструмента, и Брагин наконец допел.

Герасим услышал удовольствие, которое совсем не требовало считать эту песню равной только что сыгранной музыке. Люди могли любить разное в одном вечере. Само соседство не отнимало у каждого произведения его трудностей.

После собрания пришлось возвращать стулья.

Герасим взял два сразу, задел спинку третьего и едва не уронил всё вместе. Зуев остановил его за локоть.

— Медленнее. Вы опять успеваете пройти мимо трудного места.

Герасим засмеялся.

— Вы запомнили.

— Очень неприятные слова хорошо помнятся.

Павел Михайлович волновался из-за своей ошибки в первом исполнении. Говорил, что на репетиции наконец получалось, а перед людьми опять поспешил.

— Во второй раз было лучше, — сказал Герасим.

— В первый-то они уже услышали.

Он хотел разом исправить прошлое впечатление. Герасим знал это желание достаточно близко, чтобы не предлагать лёгкое утешение.

Зуев спросил, заметил ли гость ошибку сразу.

Герасим ответил, что заметил неловкий переход, но не мог определить весь её размер. Не стал присоединять к себе слух Александра Борисовича.

— И вам всё равно понравилось?

— Да. Я не всё время слушал только ошибку.

Павел Михайлович поставил стул.

— А я, наверное, до конца её слушал.

Мария Фёдоровна подошла забрать ноты. Сказала, что хочет ещё поработать над песней, но завтра ей нужно на занятия, а Павлу Михайловичу — в контору. Договорились о следующей встрече через несколько дней.

Зуев спросил, будет ли Герасим.

— Пока не знаю.

— Вы ведь живёте недалеко.

— Это сегодня.

Павел Михайлович посмотрел на него с недоумением. Герасим не принял его за неспособность понимать необыкновенное. Просто собеседник не слышал всей истории.

Он объяснил, что дорога может продолжиться неожиданно, и пожелал им хорошей репетиции. Они попросили прийти, если получится.

Эти люди собирались работать дальше без него. Герасим почувствовал благодарность за то, что приглашение не делало его обязательной частью их будущего.

Брагин проводил Герасима до двери и спросил, не нужна ли ему работа. Человек, который переносил стулья, писал понятные записки и не пытался разобрать пианино, казался Кузьме Савельевичу вполне полезным.

Герасим поинтересовался, какая.

— В мастерской иногда нужно свести расходы. Не на целый день. Если вы умеете.

Предложение было простым, и от этого особенно странным. Герасим вдруг увидел возможность прожить ещё неделю, потом месяц; платить за ночлег, ходить знакомой дорогой, купить более подходящее пальто.

Он так долго хотел только уйти, что не заметил, как мало думал о жизни на случай, если уход не наступит.

— Я умею считать, — сказал он. — Но не могу обещать, что останусь.

— А завтра можете?

Герасим задумался. Объяснять Брагину превращение света в дорогу было тяжело, особенно на пороге после удачного вечера.

— Я могу попробовать прийти. Только не ставьте дело так, чтобы без меня нельзя было начать.

Кузьма Савельевич нахмурился.

— Вы осторожно соглашаетесь.

— Не хочу потом оказаться смелым за ваш счёт.

Брагин усмехнулся и назвал время. Договорились, что если Герасим не придёт, хозяин поручит записи своему обычному помощнику; никто не будет ждать неизвестного специалиста до вечера.

По дороге Герасим рассказал об этом Гольденвейзеру. Тот счёл предложение полезным и не стал спрашивать, не унижает ли оно человека из будущего.

— Вы можете остаться здесь дольше, чем надеетесь, — сказал он. — Нужно иметь на что жить.

Герасим кивнул. Даже после возвращения, если оно состоится, его будут ждать не только объятия и разгадка доски. Придётся покупать продукты, работать, отвечать людям, которым он задолжал помощь.

Он подумал, что готов к этому. Потом поправил себя: готов хотя бы начать.

У Александра Борисовича они ненадолго остановились, чтобы забрать оставленный мешок. Доска лежала в нём холодная.

Герасим вынул бумаги. Он хотел показать хозяину рисунок Доджсона и спросить, не замечает ли тот каких-нибудь повторяющихся знаков.

— Я смотрю на ваши записи первый раз, — сказал Гольденвейзер. — Вы видели их гораздо дольше.

— Вот именно. Возможно, я привык к тому, что надо проверить.

Пианист сел рядом. Они разложили листы, отделили первоначальные надписи от пересказов и позднейших зарисовок. Герасим подробно объяснил, что изменялось, а чего он не видел собственными глазами.

Вначале ему казалось, что все голоса на бумаге уверенно различаются. Но рядом лежали его собственные заметки, написанные в спешке, на чужом столе, на колене, после недосыпа. Один и тот же его почерк заметно менялся.

Александр Борисович указал на два наклона букв.

— Это точно разные люди?

— Я так думал.

— По одному наклону?

Герасим взял старый лист. На нём короткая фраза была написана увереннее его торопливых записей. Но буква «д» показалась знакомой; так он писал, когда не спешил и хотел, чтобы разобрали.

Он несколько раз вывел рядом ту же букву. Теперь она стала похожа ещё больше.

— Я сам сделал её похожей, — сказал он.

— Вы на неё смотрели.

Герасим перестал писать. Он не установил автора. Даже сходство собственной руки с надписью могло быть наведено желанием узнать себя.

Он записал вопрос: сравнить с обычными записями, сделанными до получения доски. Если вернётся домой.

Семён Аркадьевич всё ещё оставался единственным известным человеком, чьё имя обнаружилось на старой полоске. Однако это было имя адресата. Герасим больше не писал рядом слово «отправитель».

Александр Борисович прочёл поправку и ничего не добавил.

После бумаг Герасим снова посмотрел на ноты. Спросил, как сохранить чужой замысел, если сам всё равно понимаешь его по-своему.

Гольденвейзер задумался. Показал одну страницу: здесь были звуки, длительности, указания, которые нельзя было просто заменить собственным настроением. Однако всё написанное ещё требовало исполнения.

— Вы не можете предоставить роялю сыграть страницу самому, — сказал он.

Герасим погладил сложенный лист.

— В разговоре тоже часто хочется, чтобы человек сразу правильно прочёл то, что я имел в виду.

— Вы обычно говорите это так, как хотите быть понятым?

— Обычно мне кажется, что да.

— Тогда стоит послушать ответ.

Герасим хотел пересказать сыну последнюю фразу. Уже представлял, как расскажет о пианисте, который научил его слышать. Потом заметил, что опять готовит речь, в которой Мите останется только признать произошедшее с отцом улучшение.

Он убрал карандаш.

Александр Борисович сам вернулся к одному месту вечернего исполнения. Сказал, что мог бы провести фразу иначе. Не требовал от гостя согласия: тот всё равно не различил бы точного предмета разговора.

Герасим удивился.

— Вы тоже ещё об этом думаете?

— Я её играл.

В этом было достаточно объяснения. Хозяин не распределял людей на тех, кто исправляется, и тех, кто исправляет остальных. Его собственная работа продолжалась после аплодисментов.

Герасим попросил записать название пьесы разборчиво. Александр Борисович написал. Теперь дома можно будет искать саму музыку, а не только красивую историю о встрече.

Доска потеплела, пока Герасим складывал бумаги. Он сразу предупредил хозяина.

Александр Борисович посмотрел. Спросил, можно ли приблизиться. Герасим сказал, что не знает, безопасно ли касаться, и попросил смотреть рядом, не трогая дерево.

На листе уже стояло «10 / 13».

Оба видели новую цифру. Ни один не поймал момента, когда она изменилась. Герасим занёс это в записи прежде, чем захотелось объявить свидетеля доказательством всего путешествия.

Появилась строка:

«Повтори, чтобы услышать другое».

Герасим перечитал.

Слова подходили к двум дням почти слишком аккуратно. Но сегодня он заметил сходство почерков, и доверие к надписям стало сложнее. Подходящая фраза ещё не объясняла, кто её написал и почему выбрал этот момент.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил пианист.

— Могу придумать несколько значений.

— А что с вами сейчас произойдёт?

— Этого не могу.

Александр Борисович встал. Отодвинул стул, чтобы у гостя было свободное место. Герасим проверил вещи, сложил мешок.

Он пожалел о завтрашней работе у Брагина. Попросил передать, что прийти, вероятно, не получится. Гольденвейзер согласился. Это обещание было гораздо надёжнее, чем неизвестная дорога.

Герасим хотел сказать что-нибудь большое о будущем пианиста. Удержался. Для прощания достаточно было того, что получил сам.

— Спасибо за музыку. И за то, что вы не позволили мне считать себя шахматистом после одного знакомого дебюта.

— Считать себя можно, — ответил Александр Борисович. — Но ферзя всё равно лучше беречь.

Герасим рассмеялся.

— До свидания.

— Если получится — заходите через дверь.

Свет разошёлся по доске. За стеной прозвучали несколько нот, остановились и начались снова. Герасим услышал их в последний раз без раздражения на чужое повторение.

Он снова оказался возле рояля.

Сначала подумал, что не ушёл. Но комната была другой. На стене иначе лежал свет, на столе теснились бумаги, а мужчина рядом с инструментом быстро говорил, будто пытался успеть вслед за собственным замыслом.

Собеседника он не видел. Возможно, человек вышел за дверь; возможно, хозяин продолжал начатый вслух разговор с собой.

— Вы кто? — спросил мужчина, заметив Герасима.

Герасим представился и извинился. Назвал Александра Борисовича Гольденвейзера как человека, у которого только что был. Говорить, что тот его прислал, не стал.

Хозяин сразу оживился.

— Вы играли с ним?

— В шахматы. Проиграл два раза.

— Он умеет.

— Это я заметил. Где я сейчас?

— В Москве.

Герасим почувствовал короткое облегчение и уже привычно спросил о годе.

— Четырнадцатый.

Восемь лет прошли между двумя комнатами. Для Александра Борисовича — восемь лет работы, учеников, поездок, разговоров и событий, которых Герасим не видел. Для него самого — движение мешка в руке.

— Александр Николаевич Скрябин, — сказал хозяин, будто решил помочь гостю завершить знакомство.

Герасим повторил имя.

На столе лежали листы, где рядом с нотными знаками теснились слова. Он заметил название: «Предварительное действо».

Скрябин проследил за его взглядом.

— Это пока ещё не то, что должно быть в конце.

Герасим хотел спросить, сколько работы осталось. Но хозяин уже заговорил о замысле, о соединении искусств, о «Мистерии», в которой участие людей должно было стать чем-то гораздо большим, чем слушание обычного произведения.

В комнате у Гольденвейзера они осторожно связывали несколько тактов. Здесь речь шла о том, чтобы изменить человеческое существование.

Герасим придержал мешок с доской.

Он только начал учиться слышать небольшую песню. И теперь боялся пропустить в огромном замысле какой-нибудь маленький, очень важный вопрос.

Глава одиннадцатая Александр Скрябин или Жертва которую ты выбрал

Москва. Февраль 1914 года.

Скрябин говорил о будущем так, словно оно уже находилось в соседней комнате и ему лишь мешали открыть дверь.

Герасим слушал. В замысле соединялись музыка, слово, движение, цвет, запах. Речь шла о единственном действе, после которого прежнее человеческое существование должно было преобразиться. Не просто удачный концерт, не торжество автора, не новая манера писать аккорды. Мистерия.

— И все будут участвовать? — спросил Герасим.

— Все.

— Даже те, кто ещё не знает, что хочет?

Скрябин посмотрел на него с удивлением. Вопрос оказался гораздо меньше замысла, но в этот раз Герасим не стал стыдиться размера.

— Вы рассуждаете о ней как об обычном представлении.

— Пока я плохо понимаю другое.

Хозяин замолчал. Затем спросил, откуда гость взялся. Пришлось рассказать о доске, о Москве через сто с лишним лет, о только что оставленном Гольденвейзере. Герасим постарался не заставлять все прежние встречи подтверждать, что он заслуживает доверия.

Скрябин осматривал телефон дольше других. Хотел узнать, что можно передать с помощью этой вещи.

— Звук. Изображение. Слова.

— Одновременно?

— Да. Многим людям.

Собеседник оживился. Герасим сразу почувствовал, как удобно будет стать доказательством чужой надежды.

— Но это не делает людей согласными, — добавил он.

— Вы уже знаете, на что я надеюсь?

— Нет. Я поспешил.

Он убрал телефон. Сам предмет оставался выключенным. Убедительно показывать будущее пока приходилось словами.

Александр Николаевич был подвижен, тщательно одет и совсем не походил на человека, который забывает тело ради высших сфер. Герасим ожидал от него рассеянности; вместо этого заметил, как быстро хозяин поправил небольшой предмет на столе и как досадливо взглянул на пятно, оставленное мокрым мешком.

Гость тут же поднял мешок.

— Простите.

— Ничего. Поставьте здесь.

Небольшое бытовое неудобство не стало символом материализма. Пол следовало сохранить сухим.

Скрябин собирался ехать в Англию. Поездки, концерты, письма и переговоры занимали время, которое Герасим мысленно уже отдал одному грандиозному произведению. Но жизнь музыканта не могла оплатить себя обещанием будущего преображения.

— Вы бы предпочли только писать? — спросил гость.

— Иногда. А иногда мне нужно сыграть то, что я написал.

Он сел к роялю, предложил послушать несколько страниц. Герасим не знал произведения. Думал, что после Гольденвейзера хотя бы научился слышать начало и продолжение. Через минуту музыка разрушила его уютную уверенность.

Ему показалось, что знакомого пути не будет. Звуки не помогали быстро угадать, куда он идёт. Герасим напрягся, потом перестал требовать немедленного узнавания.

В одной фразе он услышал сильное движение вперёд; следующая словно задержала его, не успокоив. Объяснить это гостю из другой комнаты было бы трудно. Здесь он просто сидел и слушал.

— Необычно, — сказал он после.

Скрябин улыбнулся.

— Это вы пока осторожно недовольны?

— Нет. Пока осторожно понимаю.

На вопросы о цвете Александр Николаевич отвечал увлечённо. Герасим слышал о световой партии «Прометея», но до встречи представлял себе главным образом разноцветные лампы.

Теперь оказалось, что цвет для собеседника был связан с устройством музыкального замысла. Он не собирался просто украшать звук приятным освещением.

Герасим спросил, означает ли это, что каждый слушатель видит те же цвета.

Скрябин ответил не так определённо, как тот ожидал. Связь, которую чувствовал сам композитор, не превращалась от одного рассказа в общий опыт всех присутствующих.

— Я могу слышать иначе? — уточнил Герасим.

— Можете.

— И тогда мой опыт не обязан совпасть с вашим объяснением?

Хозяин досадливо поднял голову.

— Вы хотите всё оставить отдельным.

— Я хочу понять, где уже соединено, а где мы этого только хотим.

Вопрос прозвучал слишком строго. Герасим вспомнил, как вчера сам хотел, чтобы каждый гость у Брагина слушал одну песню одинаково. Он не стал предъявлять собеседнику собственную вчерашнюю добродетель: её ещё не существовало.

— Я сам часто путаю, — добавил он.

Скрябин снова заговорил о «Прометее». Премьера состоялась несколько лет назад; о световом замысле можно было говорить уже как о написанной части произведения. Но Герасим не приписывал ему всех будущих технических возможностей сцены.

Он спросил, что делать человеку, если тот не почувствовал обещанного единства.

— Слушать ещё.

— Это я могу.

— Только не так, будто вы ищете ошибку в ведомости.

Герасим рассмеялся. Упрёк был слишком точен, чтобы от него удобно защититься.

Шахматы нашлись на соседнем столике.

Скрябин предложил играть сразу, с таким оживлением, будто разговор наконец обрёл форму, в которой оба участника способны проверить результат.

Герасим согласился. Сказал, что Гольденвейзер выиграл у него обе партии.

— У него нелегко выиграть, — ответил хозяин.

— Вам удаётся?

— Случается проигрывать.

Это не было приглашением к подробному отчёту о силе Александра Борисовича. Скрябин уже расставлял фигуры.

Белые получил композитор. Развивался быстро. Герасим отвечал осторожно и довольно скоро заметил, что осторожность сама по себе не даёт ему удобной позиции. Фигуры теснились, белые ладьи готовились войти в игру.

Когда Скрябин предложил пешку, Герасим долго её не брал. Помнил вчерашний урок: противник не обязан исполнять твой замысел. Но теперь начал почти подозревать каждое предложение в намеренной хитрости.

Он отказался от пешки и сделал ход, который ничего полезного не изменил.

Белые усилили давление.

— Теперь я боюсь умного решения даже больше глупого, — сказал Герасим.

Скрябин не отвлёкся.

— Всё-таки выбирайте.

Гость наконец стал считать. Выяснил, что пешку можно было принять, сохранив защиту. Возможность уже исчезла.

Он не обвинил в этом осторожность. Ему было удобнее не выяснять, чем именно грозит противник, и назвать ожидание зрелой игрой.

В середине партии белые предложили более серьёзную жертву.

Скрябин взялся за фигуру уверенно. Герасим увидел угрозу королю и по привычке начал смотреть только тот ответ, который поддерживал красивый замысел белых.

Остановился.

У чёрных был другой ход. Не блестящий, не создающий немедленного собственного нападения. Он снимал главную угрозу, оставляя белым необходимость доказать компенсацию за материал.

Герасим проверил продолжение ещё раз и сделал его.

Хозяин замер. Быстро переставил взгляд с одного края доски на другой, потом откинулся.

— Вы мне это испортили.

В голосе было раздражение, но уже слышалась улыбка.

— Я боялся, что иначе испорчу себе, — ответил Герасим.

Скрябин стал думать заново. Гость не чувствовал себя человеком, который разумом остановил безумие. Он всего лишь нашёл хороший защитный ход. Противник всё ещё мог его переиграть.

Однако теперь для этого требовался другой план.

После нескольких разменов белые получили активные фигуры, но атака выдохлась. Герасим оставил себе лишний материал и перестал отступать без необходимости.

Финал оказался нервным. Он едва не упустил преимущество, когда решил, что выигрыш уже состоялся и осталось только дождаться признания. Скрябин поставил неожиданную угрозу, пришлось снова считать.

Всё-таки чёрные выиграли.

Герасим облегчённо вздохнул. Ему было приятно победить. От этой простой радости он не собирался отказываться ради более возвышенного толкования.

При разборе Скрябин снова вернулся к своей жертве. Сказал, что не учёл выбранную защиту.

Герасим показал другой ответ, на который сначала рассчитывал сам. При нём белые получали сильное нападение.

— Вот, — сказал хозяин. — Здесь всё идёт.

— Если я помогу.

— Вы должны были защищаться естественно.

— Я защищался так, как смог.

Александр Николаевич посмотрел на него, затем рассмеялся.

— Противник без вкуса иногда оказывается неудобнее противника со вкусом.

Герасим улыбнулся. Собеседник ещё сердился на неслучившуюся комбинацию; это не мешало ему видеть, что на доске её действительно не было.

— Жертва ведь не становится хорошей только потому, что я решился, — сказал гость.

— Конечно. Нужно, чтобы она работала.

Теперь слова звучали спокойно. Герасим хотел сразу приложить их к Мистерии, но остановился. На доске оба заранее приняли одинаковые правила и могли показать варианты. Замысел искусства не позволял так просто проверить все будущие человеческие переживания.

Он спросил о другом:

— Когда вы отдаёте фигуру, это ваш выбор. А в огромном действе чьи усилия вы можете обещать?

Скрябин перестал улыбаться.

— Вы опять требуете смету.

— Нет. Хотел спросить о людях.

Они спорили долго.

Герасим не хотел, чтобы разговор превратился в обличение человека, который смеет думать слишком широко. Ему самому часто не хватало именно такой смелости. Стоило представить большой труд, как он начинал перечислять, что может помешать, и этим приобретал удобное право ничего не начинать.

Но теперь он слышал слово «все» и пытался представить конкретного человека, которому не хочется участвовать.

Павла Михайловича, который завтра идёт в контору. Марию Фёдоровну, которая не может отдать искусству весь день. Митю, у которого собственный замысел ещё не обязан совпадать с отцовским.

— Если он откажется? — спросил Герасим.

— Он ещё не понимает, от чего отказывается.

— Может быть. Но тогда надо дать ему понять, прежде чем считать его участником.

Скрябин прошёлся по комнате. Он говорил о силе искусства, о том, что оно способно сделать невозможное прежними средствами. Не собирался заменить работу пустым объявлением. Страницы, выступления, поиски языка — всё это уже существовало.

Герасим видел труд и всё равно не получил ответа на свой вопрос.

Собеседник тоже не признал его окончательным возражением. Он не собирался отказываться от Мистерии после одной беседы с человеком, чей выключенный телефон оставался самым наглядным доказательством будущего.

— Вы бы ограничили замысел тем, что сегодня легко устроить, — сказал Скрябин.

— Я бы хотел знать, где трудно мне, а где я обещаю труд за другого.

Они замолчали. Не всякий спор заканчивался фразой, в которой оба внезапно узнавали собственное исправление.

Позднее пришла Татьяна Фёдоровна. Скрябин представил гостя кратко и не поручил ей немедленно поверить в путешествия.

Она спросила, будет ли тот пить чай. Затем напомнила Александру Николаевичу об одном письме. Герасим не слушал подробностей. В этой комнате были дела, существовавшие до его появления.

За столом хозяин стал мягче. Рассказывал о поездках, о том, как трудно услышать собственную музыку в исполнении других. Герасим заметил: человек, который хотел преображения мира, мог весьма определённо переживать из-за одного неверно понятого указания.

— Но вы ведь оставляете исполнителю выбор? — спросил гость.

— Конечно. Только не любой.

Герасим кивнул. Между полным отказом от своего замысла и требованием, чтобы все сделались тобой, была работа. Иногда очень неприятная.

После чая он попросил сыграть ту фразу, которая в начале показалась ему непонятной. Скрябин исполнил её снова.

Герасим узнал движение, которое раньше лишь тревожило. Ему не стало легко. Но он уже мог следить за ним, не требуя знакомого окончания на каждом повороте.

— Теперь вы не смотрите на меня так, будто я переставил дорожные указатели, — заметил хозяин.

— Они мне всё ещё нужны.

— Но вы хотя бы смотрите по сторонам.

Гость засмеялся. Услышанное не заставило его согласиться со всеми словами о Мистерии. Зато помогло понять, почему собеседнику тесно в готовом языке, которым так удобно требовать объяснений.

К вечеру Герасим решился сказать то, чего боялся с первого знакомства.

— Я помню не только ваши произведения. В книгах, которые я читал, есть дата вашей смерти.

Скрябин остановился.

В комнате сразу стало тесно от будущего, которое Герасим не умел подтвердить и не имел права подать как безусловный приговор.

— Вы хотите назвать её?

— Если вы хотите услышать. После Пушкина я боюсь молчать и боюсь говорить.

Он кратко рассказал о предупреждении поэту. О том, что позже Тургенев назвал прежний исход. Не стал делать из этого доказательство неизменности всего мира.

Александр Николаевич долго смотрел на него.

— Говорите.

Герасим назвал апрель следующего года. Сказал, что помнит тяжёлую болезнь, но не способен восстановить все медицинские обстоятельства по памяти. Попросил не отмахиваться от болезни и от помощи врачей.

Скрябин выслушал. Лицо его изменилось, но Герасим не знал, поверил ли он, испугался ли или прежде всего рассердился на гостя.

— Вы дали мне год? — спросил хозяин наконец.

— Я ничего вам не давал. Это то, что я читал. Я не знаю, как действует моя дорога.

— А знать хотелось бы.

— Очень.

Скрябин отвернулся к столу. Не обещал, что предупреждение изменит его жизнь так, как нужно Герасиму. Однако попросил записать услышанное отдельно от рассуждений о Мистерии.

Гость написал. Подписал: что помнит, чего не знает, почему говорит. Отдал лист.

Некоторое время они молчали.

Потом Александр Николаевич сказал, что теперь должен побыть один. Герасим вышел в соседнюю комнату и ждал. Никакая найденная защита на шахматной доске не могла сделать этот разговор безболезненным.

Когда Скрябин вернулся, он заговорил о работе. Не с прежней лёгкостью, но всё ещё увлечённо.

Герасим не счёл это доказательством, что предупреждение не услышано. Человек мог испугаться и всё равно продолжать то, ради чего жил.

— «Предварительное действо» меньше Мистерии? — спросил гость.

— Это подготовка. Другое произведение, хотя замыслы связаны.

Он объяснял различие. В этой предварительной работе уже можно было говорить о произведении, доступном повторному исполнению, не объявляя каждый показ концом прежнего мира.

Герасим услышал в этом возможность проверить то, что пока нельзя осуществить целиком. Но не стал говорить, что именно к такому выводу привёл композитора сегодняшним спором. Работа началась раньше.

Ему нравилось, что большая мысль не лишала человека возможности начать с части. Он вспомнил Митину мастерскую. Можно было сначала провести несколько занятий в чужом помещении, выяснить, сколько людей действительно придёт, а затем решать об аренде.

Это не означало, что он уже придумал лучший план сына. У него появился вопрос, который можно задать вместе с другими.

Скрябин снова подошёл к роялю. Сыграл несколько нот, остановился, исправил движение.

Герасим смотрел на его руки. За огромным замыслом всё ещё стояла точная маленькая работа.

Доска потеплела внезапно. Герасим поднял её со стола и предупредил хозяина.

Скрябин смотрел на свет с жадным интересом. Для Герасима это было начало дороги; для собеседника — явление, которого в этой комнате прежде не было.

— Вы можете остаться? — спросил он.

— Не знаю. Пробовал отойти. Иногда свет слабел.

— Попробуйте сейчас.

Герасим сделал несколько шагов. Тепло ослабло, но не исчезло. Он не решил, что наконец управляет устройством.

Вернулся.

На листе стояло «11 / 13». Ниже проявились слова:

«Не называй своей жертвой чужой расход».

Он прочитал вслух. Скрябин нахмурился.

— Это о нашем разговоре?

— Возможно. Но я не знаю автора.

— А вы принимаете его сторону?

Герасим посмотрел на лист. Раньше такая фраза позволила бы удобно закончить спор, придав собственному возражению таинственный авторитет.

— Я согласен со смыслом. Но могу и сам ошибиться, решая, к чему его приложить.

Скрябин кивнул не сразу. Затем спросил, не может ли доска перенести другого человека.

Герасим рассказал о попытке Наполеона. Попросил не касаться дерева. Композитор удержал руку.

— Напишите мне, если вернётесь сюда, — сказал он. — Вы обещаете слишком много не знать.

— Приходится. Зато хоть одно обещание могу выполнить точно.

На этот раз улыбнулись оба.

Герасим попрощался. Отдал копию наблюдений о свете; не выдал её за доказательство, что всё рассказанное с ним действительно произошло.

Осталась записка с предупреждением. Осталась незаконченная работа. Он уходил без права объявить, чем завершится чужая жизнь.

В следующей комнате свет был ярче. Мужчина у окна торопливо разбирал позицию, не садясь за стол.

— Если сюда, — сказал он, — тогда вот это. А если не берёт...

Он заметил Герасима, поднял голову и нахмурился.

— Вы с кем?

— Пока сам.

— Это ненадолго. Если играете.

Гость спросил, где находится.

— В Петербурге.

— Какой год?

— Четырнадцатый. Вы их часто забываете?

Герасим осторожно улыбнулся. Тот же год не означал ту же неделю. Доска умела не только перемещать его далеко.

— Май, — добавил хозяин, отвечая на следующий вопрос. — Что у вас случилось?

— Многое. Как вас зовут?

— Сергей Прокофьев.

Герасим взглянул на фигуры. В Москве он боялся большого замысла; здесь увидел человека, которому сейчас особенно трудно было проиграть после только что одержанной победы.

Глава двенадцатая Сергей Прокофьев или Победа не подменяет следующий ход

Петербург. Конец мая 1914 года.

Прокофьеву было двадцать три. Герасим не рассчитывал увидеть кроткого юношу, но всё равно оказался не вполне готов к человеку, который слушал объяснения, одновременно проверяя, где у них слабое место.

— Вы говорите, только что были у Скрябина?

— Да.

— В Москве.

— А здесь оказались сразу.

— Да.

— Удобно. Только рассказ неудобный.

Герасим согласился. Показал доску и бумаги. Он устал доказывать невероятное, но не считал эту усталость обязанностью каждого нового собеседника поверить.

Сергей Сергеевич попросил дать посмотреть телефон. Вернул быстро. Ему было интересно устройство будущего, однако неподвижный экран пока уступал по содержанию живой шахматной позиции.

— Вы играете?

— Неровно.

— Отлично. Ровно вообще неинтересно.

Герасим улыбнулся. Он уже догадывался, что под одной и той же фразой можно иметь в виду и острое состязание, и удобного противника.

Прокофьев спросил, надолго ли гость. Герасим ответил, что не знает. Тогда хозяин предложил сесть: такую неопределённость хотя бы стоя поддерживать незачем.

Недавний шахматный турнир заполнил мысли Сергея Сергеевича почти так же плотно, как музыка. Ласкер, Капабланка, Тарраш, Алёхин — эти имена он произносил с азартом человека, который видел не посмертный список, а лица за досками.

Герасим знал итог международного состязания: Ласкер сохранил первое место после напряжённой борьбы. Однако здесь рассказ о турнире ещё не успел стать гладким, лишённым всех непрожитых возможностей.

Прокофьев наблюдал партии и одновременно готовился к консерваторскому конкурсу. Победил, получил премию имени Антона Рубинштейна — рояль.

— Вы успевали и то и другое? — спросил Герасим.

— Успел.

Ответ не устанавливал вечного превосходства людей, которые делают сразу несколько дел. Он сообщал результат одной весны.

Герасим спросил о Капабланке. Сергей Сергеевич сразу оживился: в одном из сеансов одновременной игры ему удалось победить кубинца.

— Вы помните партию?

— Помню, как он заметил ловушку.

Прокофьев рассказал о моменте, когда противник остановился и предпочёл отдать фигуру, чтобы избежать ещё более тяжёлой опасности. Для Герасима было важно услышать именно это: ловушка не обязана завершиться тем матом, который так удобно потом пересказывать.

Капабланка нашёл способ продлить борьбу. Всё равно проиграл, но не выполнил красивый замысел другого до конца.

— После такого трудно играть с обычными людьми? — спросил Герасим.

— Почему?

— Хочется, чтобы они тоже заметили, с кем сели.

Сергей Сергеевич посмотрел на него и рассмеялся.

— Вы за них тревожитесь или за себя?

Герасим не собирался превращать одну победу в доказательство превосходства Прокофьева над Капабланкой. Во время сеанса мастер переходил от доски к доске, а каждый участник мог обдумывать только свою позицию. Разница условий не отменяла радости победителя, но оставалась частью случившегося.

Сергей Сергеевич не нуждался в холодной поправке гостя. Он знал, как проходил сеанс. Однако радость всё равно легко разрасталась до ощущения, что теперь и следующая партия будет обязана ему чем-нибудь особенным.

— Я с Ласкером в девятом году сделал ничью, — сказал он.

Герасим кивнул. Восемнадцатилетний музыкант против чемпиона мира в сеансе — для юноши было чем гордиться.

— А теперь вы сядете против человека, которого даже на фотографии с ними не поставят.

— Можно поставить. Только зачем?

Герасим рассмеялся. Самому ему вполне хватало фотографии, на которой он удачно вышел возле любого известного здания. Доска давала менее удобный способ присутствовать рядом с великими.

Они начали партию.

Прокофьев получил белых и быстро захватил пространство. Герасим отвечал, внимательно проверяя угрозы. После Скрябина он доверял собственному расчёту немного больше, чем утром у Гольденвейзера.

Но уверенность ещё не обеспечивала хороших ходов.

Белые предложили пешку. Герасим посчитал, отказался и вывел фигуру. Потом увидел возможность связки и стал устраивать её с излишней любовью к собственному открытию.

Сергей Сергеевич спокойно поменял порядок действий. Связка исчезла, а у чёрных осталась неловко стоящая ладья.

Герасим подумал, что хозяин играет слишком быстро. Затем признал: скорость другого пока ничего не говорила об ошибке.

В середине партии положение стало тяжёлым. Чёрным нужно было разменять одну из активных белых фигур. Герасим нашёл возможность, но предпочёл новый план атаки.

Он боялся выглядеть человеком, который приехал из будущего главным образом для пассивной защиты.

Прокофьев взял пешку и усилил нападение. Гость снова вернулся к той фигуре, которую мог раньше разменять.

Она теперь стояла лучше.

Герасим защищался ещё долго. Не уступал лишь потому, что собеседник известен; но и не продолжал из одного упрямства. Пока у чёрных сохранялись трудности для противника, имело смысл играть.

Наконец белые выиграли ладью за менее ценную фигуру и получили решающий перевес.

Герасим признал поражение.

Сергей Сергеевич собрал несколько фигур, оставив главную часть позиции на месте.

— Здесь вы почему не менялись?

— Хотел напасть.

— А я тоже.

Простое замечание оказалось неприятнее длинного разбора. Герасим настолько старательно готовил возражение против самого себя прежнего, что опять перестал видеть сидящего напротив человека.

— Я хотел играть смелее, — сказал он.

— Смелый ход всё-таки должен что-нибудь делать.

Прокофьев показал размен. Чёрные не получали приятной позиции сразу, но освобождались от сильного давления.

Герасим записал. В этот раз без слова «трусость» рядом с защитой.

К ним зашёл молодой музыкант Борис Петрович Ланин. Он поздравил Сергея Сергеевича с премией, спросил о планах и сразу захотел узнать, правда ли тот выиграл у Капабланки.

Прокофьев подтвердил.

— Теперь вас опасно подпускать к любой доске, — сказал Ланин.

— Меня и раньше можно было не подпускать.

Он был доволен. Герасим наблюдал, как приятно победителю ещё раз пережить уже совершившийся успех. После бесконечных предостережений против тщеславия ему наконец захотелось оставить человеку это удовольствие.

Ланин принёс небольшой музыкальный набросок. Попросил посмотреть, но заранее предупредил, что сочинение не окончено.

Прокофьев прочёл, попробовал несколько тактов на инструменте и довольно резко указал на место, которое ему не понравилось.

— Там я хотел неожиданности, — сказал Ланин.

— Неожиданность есть. Продолжение куда пойдёт?

Молодой человек ответил, что ещё не знает.

— Тогда пока это неожиданность для вас самого.

Герасим едва не вступился. Вчера у Гольденвейзера учитель говорил иначе, сегодня собеседник рубил слова, не заботясь особенно о мягком приземлении.

Но Ланин не попросил защиты. Он сел, сыграл начало и сам предложил другой поворот.

Сергей Сергеевич послушал. Сказал, что теперь интереснее.

— Хотя так спокойнее, — заметил автор.

— Вы хотели музыки или непременно тревоги?

Герасим остался молчать. Ему не всё нравилось в манере Прокофьева. Однако он видел, что разговор может оказаться полезным человеку, который пришёл именно за ним.

Позже гость всё-таки сказал, что замечание о незавершённой пьесе прозвучало резко.

Прокофьев поднял голову.

— Вы услышали другое?

— Нет. Я услышал то же, но не всё понял.

— Тогда отчего решили, что нужно сказать мягче?

— Потому что человеку неприятно.

— Он сам принёс. Хотел услышать.

Герасим замолчал. Сын тоже приносил ему смету и хотел услышать. Отец ответил «везде» прежде, чем посмотрел. Похожая прямота могла иметь совершенно разное содержание.

— Нужно всё-таки знать, на что указываешь, — сказал он.

— Это было бы полезно и мне, — ответил Сергей Сергеевич.

Тон оставался сухим. Герасим не получил общего правила на случай каждой неприятной беседы. Зато понял, что мягкость не исправляет пустого возражения, а точность не даёт неограниченного права унижать.

Он спросил, бывает ли, что Прокофьев потом меняет мнение о чужом сочинении.

— Бывает. И о своём.

— А сразу кажется, что уже всё ясно?

Сергей Сергеевич усмехнулся.

— Если сразу кажется, что ничего не ясно, трудно работать.

Герасим подумал, что сам за последнее время научился сомневаться почти охотнее, чем действовать. В этом тоже была удобная защита: сомнение позволяло не отвечать за выбранный ход.

На вторую партию они договорились после еды. Ланин остался смотреть, заранее пообещав не подсказывать.

Герасим получил белых. Вначале снова уступал пространство, потом нашёл активный ход и сделал его. Не гарантировал себе успеха, но мог показать, на что рассчитывал.

Прокофьев ответил быстро. Герасим удивился: защищаться следовало точнее. Он проверил продолжение, выиграл пешку и сохранил инициативу.

Теперь хозяин задержался.

Ланин шевельнулся на стуле. Сергей Сергеевич взглянул на него; тот поднял пустые ладони.

— Я пока только дышу.

— Тоже не слишком выразительно.

Герасим засмеялся и тут же почти сделал неточный ход. Пришлось снова склониться к доске. Хорошее настроение не защищало позицию от руки.

Чёрные сопротивлялись упорно. Белые не сумели сохранить всю инициативу, но перевес по материалу остался.

Герасим предложил ничью.

Он сам удивился этому предложению раньше, чем противник ответил.

Прокофьев поднял голову.

— Почему?

— Позиция трудная.

— Для обоих. Пока играем.

Он сделал ход.

Герасим испытал одновременно облегчение и неприятную неловкость. Ему захотелось прекратить борьбу, прежде чем знаменитый противник успеет обратить маленькое преимущество гостя в большую ошибку.

Он предпочёл бы красивую ничью тому, чтобы рискнуть честным поражением из хорошей позиции.

Партия продолжалась. Белым удалось перейти в окончание с лишней пешкой. Герасим видел план: приблизить короля, заставить чёрную фигуру защищать одно место, затем создать угрозу на другом краю.

Он не знал, достаточно ли этого для выигрыша. Но план можно было пробовать и менять, следя за ответом.

Сергей Сергеевич увидел опасность. Пожертвовал пешку, чтобы активизировать короля. Герасим не взял её автоматически. Посмотрел другой ход, заставил чёрных защищаться и позднее получил более удобный размен.

Ланин уже почти не двигался.

Чёрные ещё нашли один сильный ответ, из-за которого Герасим потерял несколько темпов. Белые всё-таки удержали решающее преимущество.

Прокофьев остановил партию.

— Выиграли.

Герасим некоторое время смотрел на доску. Потом улыбнулся.

— Да.

— Теперь хотите объяснить, почему это не считается?

— Хотел. Но, кажется, не буду.

Сергей Сергеевич откинулся. Был недоволен поражением; скрывать его под большой воспитательной улыбкой не собирался.

— В начале я зря поспешил, — сказал он.

Герасим согласился. Не присоединил к ошибке весь характер хозяина и победу над Капабланкой. Конкретное неточное продолжение было достаточной причиной для разбора.

Ланин спросил, о чём гость думал в окончании.

Герасим показал план. На одном варианте ошибся; Прокофьев поправил. Победа не отнимала у проигравшего права видеть ход лучше.

— Почему вы предложили ничью? — спросил Сергей Сергеевич позже, когда Ланин ушёл.

Герасим ответил честно:

— Побоялся испортить то, что уже получил.

— А отдать половину очка было не жалко?

— Я назвал бы это благоразумием.

Прокофьев рассмеялся.

— Очень богатое слово.

Герасим кивнул. Сам он всю жизнь сдавал ему в аренду поступки, которые не хотелось называть точнее.

— Вы отказались, хотя стояли хуже.

— Я видел, что могу ещё затруднить вам игру.

— А если бы это была официальная партия?

— Тогда пришлось бы учитывать счёт, положение в турнире. Мы играли эту.

Гость отметил различие. Отказ от ничьей не становился хорошим во всех случаях лишь потому, что сегодня дал интересную борьбу.

Прокофьев вернулся к первому неточному ответу. Предложил защиту, при которой белым не удавалось выиграть пешку так просто. Герасим попытался усилить нападение, не нашёл доказательства.

Сергей Сергеевич заметно успокоился. Однако не потребовал пересчитать результат законченной партии по найденной после неё защите.

— Там я сыграл иначе, — сказал он.

Герасим посмотрел на собственную запись. Раньше он бы с удовольствием поселился в таком найденном варианте и объявил его истинным ходом событий.

Сегодня ему понравилось, что противник сам различил анализ и случившуюся партию.

Герасим спросил о музыке. Хотел услышать произведение, а не только характер его автора за шахматами.

Прокофьев сыграл несколько страниц. В движении была резкость, энергия, неожиданное упрямство; потом появился поворот, которого гость не ожидал, и привычное первое впечатление перестало вмещать всё услышанное.

Герасим заметил, что приготовился снова судить человека по одному свойству. Самоуверенный — значит, громкая музыка. Острый на язык — значит, ничего мягкого. Его память любила короткие ярлыки: их удобно носить даже в чужом времени.

— Там вдруг стало иначе, — сказал он после.

— А должно было всё время оставаться одинаковым?

— Я слишком быстро решил.

— Вы в шахматы не так быстро решаете.

— Меня уже много учили.

Прокофьев улыбнулся.

— Не переучили?

Герасим задумался. Одиннадцать встреч уже сделали его осторожнее. Но осторожность иногда оставляла его сидеть перед хорошим ходом, ожидая разрешения от человека, которого рядом нет.

— Иногда я ищу, кто согласится со мной, прежде чем выбрать.

— В нашей партии рядом был Ланин. Помощи от него всё равно не полагалось.

Гость рассмеялся.

Он подумал о Мите. Вернуться и только сообщить, что теперь готов к любому мнению сына, было бы слишком лёгким выходом. Ему предстояло посмотреть смету, найти собственные доводы, сказать их и оставить сыну его решение.

Для этого не нужна была ещё одна великая фамилия на полях.

Перед уходом Герасим собрал записи. Прокофьев спросил, зачем тот хранит столько листов.

— Чтобы дома не рассказывать только о своих удачных ответах.

— А рассказывать будете?

— Наверное. Только мне ещё нужно домой.

Сергей Сергеевич посмотрел на мешок.

— Может, сыграть ещё? Вдруг это помогает.

— Я выигрывал и проигрывал. Доска вела себя по-разному после обоих результатов.

— Тогда хотя бы приятно провести ожидание.

Герасим согласился. Они расставили фигуры, успели начать. На этот раз белые достались хозяину.

Доска потеплела на пятом ходу. Партия оставалась почти в начале, ни победы, ни поражения ещё не было.

Прокофьев заметил свет и встал.

— Это вы сейчас сделали?

— Нет. Я сделал ход конём.

На листе проступило «12 / 13». Затем новая строка:

«Продолжай то, что выбрал сам».

Герасим прочитал её и не стал немедленно завершать партию ради подтверждения. Тепло росло. Хозяин смотрел то на бумагу, то на дерево.

— Нам недоигранное записать? — спросил он.

— Да. Я хотел бы помнить настоящую позицию.

Они быстро записали ходы. Герасим положил лист к остальным. На первоначальной бумаге давно стояло, что вернуться можно с незаконченной партией.

Теперь он хотя бы видел одну такую партию перед собой, а не только красивую мысль о жизни.

— До свидания, — сказал Сергей Сергеевич. — Если вернётесь, продолжим. И не надо сразу предлагать ничью.

Герасим засмеялся. Поблагодарил за музыку, за обе законченные партии и за эту, которая могла остаться последней между ними.

Свет закрыл окно. Он ушёл, держа мешок крепче, чем требовал его вес.

В следующей комнате пахло бумагой и чем-то незнакомым, едва сладким. Возле окна сидел пожилой мужчина и рассматривал маленькую доску.

Герасим остановился. Здесь были электрический свет, телефон, вещи, которые не требовали сначала объяснять их назначение.

— Простите, — сказал он. — Я опять не через дверь.

Мужчина повернулся.

— Это у вас уже обычай?

Герасим хотел ответить шуткой, но увидел лицо и замолчал.

— Владимир Владимирович?

— Вы меня знаете. Себя вы тоже знаете?

Гость представился.

Набоков посмотрел на мешок, потом на него.

— Пешков. Герасим. Имя вполне русское. Способ посещения пока оставляет желать лучшего.

За окном было озеро. Герасим спросил, где находится.

— В Монтрё.

— Какой год?

— Семьдесят первый.

Герасим выдохнул. Между этой комнатой и домом оставалось значительно меньше, чем между ним и Скрябином. Это всё ещё не означало, что из неё есть дорога домой.

Он поставил мешок. На бумаге было «12 / 13».

Последнего человека ему хотелось немедленно заставить объяснить всё. И именно поэтому он попросил прежде всего разрешения сесть.

Глава тринадцатая. Владимир Набоков или Автор не обязан быть прав

Глава тринадцатая Владимир Набоков или Автор не обязан быть прав

Монтрё. Осень 1971 года.

— Сесть можно, — сказал Набоков. — Только не на рукопись. У неё гораздо меньше возможностей возразить.

Герасим остановился на полпути к креслу. На подлокотнике лежала картонная карточка, на ней — другая, под ней — третья. Комната была устроена не так, как бывают устроены кабинеты в кино: человек за огромным столом, вокруг доказательства его величия. Здесь были лампа, карандаши, книги, несколько необходимых вещей и стол, на котором достаточно места оставалось именно для работы. Озеро за окном выглядело дорогим. Оно, впрочем, наверняка выглядело так и до появления гостиницы.

— Прошу прощения.

— Первая удачная реплика, — сказал хозяин. — Теперь объясните, что вы делаете в моей комнате.

Герасим изложил свою историю.

За месяцы, которые не помещались ни в один календарь, он научился рассказывать её без слов «вы только не удивляйтесь». Это выражение удивляло людей сильнее, чем сами обстоятельства. Он назвал свой год, своё имя, город, объяснил, что оказался здесь с шахматной доской, и положил рядом бумагу с дробью.

Набоков взял лист за угол.

— Двенадцать тринадцатых чего?

— Я думаю, встреч.

— Вы думаете или вам об этом сообщили?

— Думаю.

— Тогда не обижайте глагол.

Герасим почувствовал старое желание обидеться на человека, который вместо участия занимается грамматикой. Желание было знакомым, почти домашним. Очень удобно: пока обвиняешь другого в недостатке душевности, можно не отвечать на его вполне точный вопрос.

— Наблюдений у меня двенадцать. Толкование у меня одно. Проверки нет.

— Уже лучше.

— Неужели вы верите?

— Я пока не выбрал, чему именно не верить.

Это было сказано без улыбки, но не без удовольствия.

Набоков спросил не о Наполеоне и не о Петре. Он попросил описать доску.

Герасим рассказал о надломленном ухе коня, подпалённом угле, старой скобе и записке, найденной под ней. Затем — о трёх почерках и буквах на обороте.

— Г. П., — повторил Набоков. — И это, конечно, вы.

— Я не сказал «конечно».

— Но вам приятно, что предположение возможно.

Герасим хотел возразить и обнаружил, что возражение пока не готово.

— Мне страшно, что оно возможно.

— Это тоже способ оказаться в центре собственного рассказа.

На этот раз возражение нашлось.

— Я и так в центре. Я всё это пережил.

— Несомненно. Но люди, которых вы встречали, переживали свою жизнь. В ней для вас могло быть отведено не центральное место.

За дверью послышалось движение. В комнату вошла Вера Евсеевна. Она посмотрела на мешок, мокроватые края бумаги, незнакомого человека в неподходящей одежде, потом — на мужа.

— У нас посетитель?

— У нас объяснение, которое ещё не решило, кем ему быть.

Герасим поднялся.

— Извините. Я не договаривался о встрече.

Вера Евсеевна не стала спрашивать, каким образом недоговорившийся человек проник в комнату. Она спросила, ел ли он.

Он вспомнил, что последний раз ел в Петербурге, в мае, а теперь была швейцарская осень через пятьдесят семь лет. Желудок в подобных случаях предпочитал работать без исторических обобщений.

— Не недавно.

— Значит, сначала это, — сказала она.

Набоков отвёл несколько карточек от края стола. Герасим заметил, как тщательно он сохранил их порядок. Хозяин мог позволить себе недоверие к невозможному посетителю; тексту он такого позволить не мог.

Когда перед Герасимом появились хлеб, сыр и чай, он спросил о книге, которую увидел на столе.

Это были стихи и шахматные задачи.

— Мне рассказывали, что вы сочиняете задачи.

— Надеюсь, рассказывали хотя бы без слова «также». Оно превращает всё, что стоит после него, в занятие на случай дождя.

Герасим вспомнил людей, которые говорили «я также пишу» тем тоном, каким сообщают о наличии кладовой.

— А чем задача отличается от партии? Кроме того, что можно вытереть неудачный ход до того, как его увидит противник.

— В партии ваш противник не обязан исполнять художественный замысел.

— Некоторые мои партнёры исполняли его очень старательно. Правда, своего.

Набоков чуть улыбнулся.

Он говорил о композиции без желания немедленно сделать её метафорой всего мироздания. Сначала — условия. Затем — позиция. Затем — то, что в этой позиции действительно происходит. Герасиму после стольких встреч с любителями больших решений это показалось почти отдыхом.

— Читатель должен иметь возможность найти решение, — сказал Набоков. — Но если он находит его лишь потому, что я ошибся в условии, это не удача читателя. Это моя небрежность.

— А если найдёт другое хорошее?

— Тогда я проверю его. После этого решу, насколько мне стыдно.

— То есть нельзя объявить, что он неправильно понял вашу глубину?

— Можно. Бумага стерпит. Задача — нет.

Герасим отпил чай. Приятно было встретить такую дисциплину, которая не нуждается в призыве уважать дисциплину.

Набоков освободил доску от фигур и поставил три.

Белый король на f6, белый ферзь на e6, чёрный король на h8.

— Это упражнение, — предупредил он. — Не публикуйте его под моим именем. Особенно если вам удастся вернуться в ваше издательски проворное будущее.

— Что требуется?

— Найдите способ дать мат вторым ходом. И прежде чем праздновать, посмотрите, что сделал чёрный король.

Герасим двинул взглядом ферзя на f7.

Сильный ход. Очень красивый. Почти всё занято белыми. Ничего лишнего. Именно такой порядок любили люди, которые говорили «всё под контролем» до того, как спросили остальных, устраивает ли их это.

— Ферзь f7, — сказал он.

— И что теперь?

— Королю некуда.

— Шах ему есть?

Герасим посмотрел ещё раз.

Шаха не было.

Поле h7 контролировал ферзь по горизонтали. Поле g8 — по диагонали. Поле g7 тоже не годилось. Чёрный король стоял на h8, не находился под ударом и не мог сделать ни одного законного хода.

— Пат.

— Очень полный контроль, — сказал Набоков.

Герасим рассмеялся. Не потому, что пат стал смешнее. Потому, что его торжественный внутренний голос успел произнести слово «победа», не спросив доску.

Он вернул ферзя.

На этот раз нужно было оставить королю путь. Не из милосердия. Таково было условие позиции.

— Ферзь g4.

Набоков молча проверил.

Теперь чёрный король мог уйти на h7. Поля g7 и g8 закрывал ферзь. После Kh7 белые ставили ферзя на g7: шах и мат, причём ферзя защищал король f6.

— Решение есть, — сказал хозяин. — А теперь найдите, почему это всё ещё только упражнение.

Герасим поморщился.

— Опять?

— Успех не отменяет следующего вопроса.

Он посмотрел на вертикаль g. Ферзь мог начать с другого поля той же линии и добиться похожего результата.

— Не единственный первый ход.

— Именно. В приличной задаче я обязан был бы это исправить. Вы нашли работающий путь. Я не имею права выдавать его за единственный только потому, что первым придумал его сам.

Затем Набоков переставил белого короля с f6 на e5.

— Повторите вашу линию.

Герасим передвинул ферзя на g4. Чёрный король ушёл на h7. Ферзь направился на g7.

И тут выяснилось, что взять его теперь можно. Белый король на e5 не защищал это поле.

— Я изменил одну фигуру, — сказал Набоков. — Ваш красивый ответ остался в памяти. Защита осталась в прошлой позиции.

Герасим отложил ферзя.

Он очень устал от необходимости заново смотреть. Усталость была настоящей. Но это ещё не делало старую позицию настоящей.

— Вы всё время ловите меня на том, что я хочу ответ, — сказал он.

— Вы пришли с двенадцатью встречами. Полагаю, ответы уже начинают занимать место в мешке.

— Не помещаются.

— Тогда особенно опасно превращать их в один большой.

Герасим рассказал о Скрябине. На этот раз он не стал пересказывать спор о будущем искусства. Он рассказал о минуте, когда произнёс дату смерти и увидел, как человек отвёл глаза от доски.

Набоков слушал без привычной колкости.

— Вы знали, что сказать?

— Нет.

— Вы знали, что ваше сообщение достоверно?

— Знал, что в моей истории он умер тогда.

— Это не совсем одно и то же.

— Знаю.

Герасим хотел услышать оправдание. Или осуждение, с которым можно было бы бороться. Вместо этого ему предложили сохранить размер собственного знания.

— Я не мог промолчать.

— Возможно.

— Вот это слово страшнее всего.

— Оно и точнее многих удобных слов.

Набоков не стал судить человека за поступок в обстоятельствах, которые сам считал недоказанными. Он спросил, записал ли Герасим всё, что было сказано, пока помнил.

Тот достал лист.

— Тогда храните его как свидетельство о вашем разговоре, — сказал хозяин. — Не как свидетельство о том, что вы спасли человека.

Герасим посмотрел на свою торопливую запись. На ней не было слова «спас». Но в некоторых местах между строк это слово пыталось поселиться.

Они начали обычную партию.

Герасим играл белыми. Чёрные фигуры Набоков поставил сам, проверяя положение короля и ферзя с тем спокойствием, которое не считало элементарную проверку унижением.

— За доской вы гораздо сильнее, чем в задачах? — спросил Герасим.

— Это вопрос, на который доска охотно ответит без моего участия.

Первые ходы оказались простыми. Герасим вывел коня, занял центр, не стал придумывать подвиг для ещё не вышедшего слона. Чёрные ответили развитием. Никаких признаков всемирного прозрения на столе не возникло.

Это было приятно.

Потом Герасим нашёл тихий ход.

Он нашёл его слишком охотно.

После упражнения тихий ход казался ему особенно достойным: скромный, неочевидный, внутренне богатый. Будто любой ход, который ничего не обещает вслух, обязательно готовит нечто замечательное.

Герасим потянулся к пешке.

Остановился.

Его ладья оставалась под ударом.

Он отдёрнул руку.

Набоков поднял глаза.

— Вы успели передумать?

— Успел посмотреть.

— Это иногда совпадает.

Герасим защитил ладью. Ход вышел громоздким, совершенно не похожим на изящное начало этюда. Зато ладья осталась у него.

Через несколько минут Набоков слишком долго занимался одним флангом, и Герасим получил возможность активизировать фигуры на другом. Вскоре у каждого оказалось достаточно забот, чтобы перестать обсуждать воспитание человеческого рода.

— Шах, — сказал Герасим.

— Заметил.

— А вы могли бы ответить «спасибо».

— За предупреждение или за угрозу?

— За участие.

— Тогда не злоупотребляйте им.

Вера Евсеевна заглянула в комнату, чтобы забрать чашки, и несколько секунд посмотрела на доску. Потом сказала, что к определённому времени работа должна продолжиться.

Набоков кивнул. Герасим вдруг понял: его чрезвычайное происшествие не отменяло для этих людей обычного дня. У дня были собственные обязательства, и они не стали менее настоящими оттого, что в комнату вошёл путешественник, которому требовался финал.

Партия дошла до положения, где оба могли продолжать, но ни один не видел достаточных оснований обещать победу.

Они проверили несколько линий. В одной Герасим пытался провести пешку ценой потери нужного темпа. В другой Набоков заставлял своего короля слишком поздно возвращаться к чужой проходной. Они отложили эти варианты без обиды.

— Ничья? — спросил Герасим.

— Согласен.

Он не почувствовал, что упустил исторический шанс. Ему было сорок шесть лет, он хотел домой, у него были хлебные крошки в сгибе бумаги. Ничья с человеком, который работал над задачами, не превращала его в участника шахматной элиты. Она завершала конкретную встречу.

И тут на листе проступило «13 / 13».

Герасим уставился на цифры.

Угол доски согрелся.

Он схватил мешок.

Ничего не произошло.

За окном оставалось озеро. На стуле оставался Набоков. В коридоре кто-то прошёл мимо с тяжёлым чемоданом, и колёсики или ножки багажа произвели совершенно не таинственный шум.

Герасим сложил доску. Раскрыл. Коснулся подпалённого угла. Подумал о кухне. Подумал о Мите. Попробовал вспомнить, выключил ли чайник.

Швейцария не исчезла.

— Не сработало? — спросил Набоков.

— Должно было.

Он услышал своё «должно» и сел.

— Я надеялся, что сработает.

— Понимаю.

Это короткое слово было сейчас добрее любого обещания.

— Если я останусь здесь, — сказал Герасим, — у меня нет документов на здешний год. Нет денег, которые кто-нибудь согласится взять. И я не знаю, где мой сын.

Он впервые произнёс это без прикрытия шуткой.

Набоков не предложил ему философского утешения. Он позвал Веру Евсеевну. Они обсудили, что человеку необходимо поесть, отдохнуть и привести бумаги в порядок, прежде чем он примет решение, которое затем будет трудно объяснить.

— Я не хочу превращать вас в людей, обязанных меня спасать, — сказал Герасим.

— Тогда не мешайте нам сделать то, что мы решили сами, — ответила она.

Он замолчал.

Именно так. Согласие других нельзя считать обязательным. Нельзя считать его невозможным только потому, что стыдно попросить.

Пока Вера Евсеевна вышла, Набоков вернулся к карточкам. Герасим перестал говорить. Несколько минут он наблюдал, как писатель перечёркивает слово, задерживается, пишет другое и возвращается к предыдущему месту.

Это не было похоже на визит к человеку, которому муза приносит готовые абзацы.

— Вам часто приходится переделывать? — спросил Герасим наконец.

Набоков поднял карандаш.

— Если вы видите этот предмет в моей руке, ответ находится перед вами.

— У меня было представление, что вы всё держите в голове.

— К сожалению для бумаги, она всё-таки существует.

Герасим разложил свои записи на свободной части стола. Он хотел упорядочить их по встречам. Затем понял, что внутри каждой встречи успел перепутать то, что видел, с тем, что позднее решил об увиденном.

Исправлений оказалось много.

«Испугался» он заменил на «перестал говорить и посмотрел в окно». «Понял меня» — на «согласился с этим предложением». «Я объяснил» — на «я сказал».

Текст стал менее победоносным. Зато люди в нём снова получили право иметь неизвестную Герасиму внутреннюю жизнь.

Набоков попросил показать один лист.

На листе Герасим написал о Тургеневе: «Он мог бы ответить жёстче, но предпочёл сохранить человеку достоинство».

— Откуда вы знаете, что именно он предпочёл? — спросил писатель.

— По тому, как разговаривал.

— Тогда расскажите, как разговаривал. Читатель справится с некоторой частью вашей работы.

— А если поймёт не то?

— Вы тоже имеете такую возможность.

Герасим зачеркнул начало фразы.

Он не собирался писать книгу в этой комнате. Он собирался только сохранить свои встречи. Но внезапно понял, сколько бед можно причинить человеку даже доброжелательным пересказом. Назвать его «мудрым» и заставить каждую реплику подтверждать назначение. Назвать его «безжалостным» и перестать замечать всё, что не годится для вывода. Приписать давно умершему собеседнику удобное признание, а потом сослаться на него в споре с живым сыном.

— Мне хотелось, чтобы всё это было не зря, — сказал он.

— Для этого недостаточно сделать всех полезными.

Герасим долго смотрел на свою запись.

— Вы ведь тоже выбираете, что рассказать о человеке.

— Разумеется.

— И можете ошибаться.

— Разумеется.

— Тогда ваша уверенность иногда…

Он остановился.

Набоков ждал.

— Иногда мешает услышать, что вопрос был не о точности фразы, — закончил Герасим.

Хозяин отложил карандаш.

— Возможно, — сказал он после паузы.

Это не было капитуляцией великого писателя перед замечанием неизвестного ремонтника. Это было одно слово, которое не требовало ни капитуляции, ни великого писателя.

Герасиму захотелось оставить эту минуту в записи без улучшения.

За окном потемнело. Герасим ещё раз прочёл бумагу из доски.

«Вернуться можно с незаконченной партией. С чужим ответом — нельзя».

Он пытался истолковать её как инструкцию. Потом — как проверку. Потом — как предупреждение. Она могла быть любым из этих вещей. Могла быть советом человека, который сам однажды оказался в похожем положении и не узнал устройство доски до конца.

Не всякая записка в необычном предмете принадлежит его создателю.

Эта простая мысль почему-то пришла последней.

— Я считал, что кто-то ведёт меня, — сказал Герасим.

— А теперь?

— Я знаю только, что попадаю туда, куда не собирался.

— Существенная поправка.

— И что эти люди не обязаны быть уроками для меня.

Набоков не стал хвалить его за правильный вывод. Он попросил подать книгу, которая лежала слишком далеко от кресла.

Герасим подал.

Это действие не нуждалось в символическом значении. Человек попросил книгу, другой человек мог её достать. Мир иногда предоставлял условия, с которыми удавалось справиться без исторического опыта.

Вера Евсеевна принесла чистую папку для листов. Герасим переложил записи, высушенные и помятые, аккуратно, не стараясь представить их более значительными, чем они были.

— Если вернусь, — сказал он, — сперва поеду к сыну.

— Он вас ждёт?

— Попросил приехать посмотреть.

— Тогда у вас уже есть условие, — сказала она.

Не задача. Не приказ. Условие встречи.

Герасим попрощался.

Ему негде было продолжать швейцарский вечер, но он больше не хотел держать людей возле своей неопределённости бесконечно. С практической помощью нужно было разобраться; адреса и возможности они ещё не успели обсудить до конца.

Он взял мешок и посмотрел на доску.

На бумаге под дробью появились слова.

«Теперь твой ход».

— Это новость? — спросил Набоков.

— Это уже было бы очень удобно назвать ответом.

— И что вы сделаете?

— Посмотрю, что происходит.

Он не произнёс заклинания. Не решил все вопросы. Не избавился от страха за Скрябина и от стыда за сына. В мешке оставались бумаги, которым требовалась проверка; в голове — чужие лица, которым он никогда уже не сможет задать некоторые вопросы.

Угол доски стал горячее.

Герасим успел сказать спасибо.

Озеро исчезло первым.

За ним исчезли лампа, стол, книга в руке Набокова. Герасим в последний миг увидел, что писатель смотрит не на него, а на белого коня с надломленным ухом, которого путешественник забыл убрать.

Он потянулся за конём.

Пальцы сомкнулись на фигуре.

Потом включился холодильник.

Финал. Человек который пришёл посмотреть

Финал Человек который пришёл посмотреть

Москва. Тот же четверг.

Холодильник включился с таким звуком, будто ему наконец разрешили высказать мнение.

Герасим стоял на своей кухне, держал в руке коня и смотрел на чашку.

Чашка была прежняя.

Это оказалось самым неправдоподобным.

После Петербурга, Баден-Бадена, Оксфорда, после деревьев, о которых он не знал названий, после чужой пыли на собственной обуви ему трудно было поверить, что никто не переставил даже чашку.

Чайник уже выключился. Вода оставалась тёплой. Окно было закрыто. На плите не появилось ни одной записки от мироздания.

Герасим осторожно положил коня на стол.

Потом мешок.

Потом сел.

Он боялся двигаться слишком быстро: вдруг кухня тоже окажется очередной исторической декорацией, и сейчас войдёт известный человек с просьбой расставить фигуры.

Никто не вошёл.

Он посмотрел на часы.

С того времени, которое он помнил перед исчезновением, прошло немногим больше часа. Может быть, память ошибалась на несколько минут. Месяцы, дороги и разговоры не получили в этих часах даже отдельной стрелки.

Герасим вынул телефон. Тот не включился.

Телефон, к счастью, был современный только по конструкции, а не по способности вечность обходиться без электричества.

Он нашёл зарядку.

Когда на экране появился первый свет, Герасим вдруг заплакал.

Не красиво. Не так, чтобы эту сцену хотелось поставить в конце главы. Просто сидел, прижимал ладонь к глазам и старался не капать на стол.

Дома тоже существовало больше одного противника. Но здесь хотя бы был собственный носовой платок.

Телефон показывал четверг.

Герасим перечитал сообщение сына: завтра ничего подписывать не будут. Нужно только приехать, если он готов сначала посмотреть.

Он набрал ответ.

«Приеду».

Посмотрел.

Добавил:

«Во сколько и куда?»

Отправил.

Теперь он не писал ни о том, что давно всё понимает, ни о том, что сыну следует заранее подготовиться к серьёзному разговору. Он действительно не знал ни времени, ни адреса. Вопросы были необычайно скромные для человека, только что беседовавшего с тринадцатью будущими портретами в учебниках.

Ответ пришёл через несколько минут.

«В десять. Я пришлю точку. Ты точно сможешь?»

«Да. Если что-то изменится, позвоню».

Он хотел добавить, что пережил страшное и важное. Не добавил. Митя приглашал его к себе. Для этого не требовалось сначала пригласить Митю в отцовскую чрезвычайную биографию.

Он выпил воды, умылся, посмотрел в зеркало.

Лицо было его. Усталости прибавилось. Великим человеком зеркало его не признало, и это внушало доверие к предмету.

Герасим вернулся к столу и раскрыл мешок.

Бумаги существовали.

Старая металлическая полоска существовала.

Фигура коня с обломанным ухом существовала.

Это не доказывало другим людям, где он был. Но это мешало ему самому с удобством решить, что ничего не произошло.

Он сфотографировал всё по отдельности. Подписал снимки так, чтобы через месяц не пришлось сочинять объяснение по красивой догадке. Затем убрал доску в коробку и написал сверху: «Не открывать. Сначала поговорить со мной».

У него не было правил безопасности для путешествий во времени. Это не делало предупреждение излишним.

Утром он позвонил Тамаре Николаевне.

— Доска цела? — спросила она прежде, чем он успел объяснить цель звонка.

— Цела.

— Тогда что за голос?

— Тамара Николаевна, скажите, кто её принёс?

— Семён Аркадьевич. Вместе с книгами. Я ведь вам говорила: для клуба.

Герасим посмотрел на металлическую полоску.

— А он хотел, чтобы её отдавали чинить?

— Он просил посмотреть крепление. Вы как раз хорошо это делаете. Что-то случилось?

— Да. Но по телефону я расскажу так, что вы решите вызвать не столяра.

Тамара Николаевна некоторое время молчала.

— Вы приезжайте. Я не обещаю правильно понять. Но слушать могу.

— После обеда. Сначала у меня встреча с сыном.

— Вот и хорошо. Хоть одно дело без таинственности.

Герасим почти сказал, что последнее обстоятельство ещё требуется проверить. Потом решил не увеличивать население таинственности за счёт нормальных людей.

Он попросил связаться с Семёном Аркадьевичем и передать, что на доске сохранилась записка с его именем.

Больше пока ничего.

Помещение оказалось меньше, чем Герасим представлял.

Это не значило, что оно было плохим. Это значило, что до сих пор он представлял его без посещения.

На стене висел велосипед без переднего колеса. На столе лежали инструменты, разложенные с осторожностью человека, который купил их за собственные деньги. Друг Мити, Антон, пил чай из эмалированной кружки и сразу убрал её с края, когда Герасим вошёл.

— Здравствуйте.

Ни один из них не спросил, чему Герасим научился у Наполеона. Это значительно облегчило начало разговора.

Митя показал помещение. Рассказал, что они хотят делать: сначала ремонт велосипедов, потом небольшие занятия, на которых дети смогут собрать и починить простую вещь своими руками. Не обещание создать новый мир. Две комнаты, верстак, набор инструментов и люди, готовые попробовать.

— Здесь ещё ничего не подписано, — сказал он.

— Помню.

— Я просто…

— Давай покажи смету.

Митя посмотрел настороженно.

— Ты сначала будешь читать или сначала говорить?

Герасим положил ладонь на стол.

— Сначала читать.

Он прочитал.

Потом ещё раз.

На второй странице заметил, что залог за помещение в одном месте попал в расходы открытия, а в другом был прибавлен к ежемесячной сумме. Спросил, действительно ли собственник требует два платежа или это повторение в расчёте.

Оказалось, повторение.

Антон взял карандаш. Митя объяснил, откуда перенёс строку. Никто не умер от исправления.

Потом выяснилось, что часть предполагаемой выручки уже состояла из людей, которые говорили «я бы привёл ребёнка», но ещё не знали ни расписания, ни цены. Герасим не объявил этих людей обманщиками. Он спросил, сколько из них готовы прийти в определённую субботу и заплатить определённую сумму.

— Пока никто не записался, — ответил Митя.

Герасим кивнул.

Пауза вышла неприятной. Именно в неё обычно входило его «вот видишь».

На этот раз он не пустил эту реплику в помещение.

Они просидели над бумагами почти два часа.

Герасим нашёл два слабых места. Митя нашёл одно в предложении отца. Антон напомнил, что инструмент, который Герасим хотел заменить более дешёвым, они уже попробовали: он плохо выдерживал работу.

— Я таким пользовался, — сказал Герасим.

— Дома? — спросил Антон.

— Да.

— А у нас за день будет другая нагрузка.

Герасим некоторое время смотрел на фотографию инструмента. Затем спросил, чем именно проявляется разница.

Антон показал.

Это было почти обидно просто. Никакой исторический деятель не требовался, чтобы сообщить ему, что условия изменились.

Предложение попробовать несколько суббот до длинной аренды Мите понравилось. Предложение работать первое время только по вечерам — нет.

— Я хочу заниматься этим всерьёз, — сказал он. — И готов отказаться от части другой работы. Но не сразу от всей.

Герасим почувствовал, что снова готов объяснить сыну допустимую степень его серьёзности.

Вместо этого спросил:

— На сколько месяцев у тебя есть запас?

Митя назвал срок. Запас оказался меньше, чем Герасим хотел бы, и больше, чем предполагал.

Они договорились считать отдельно ремонт и занятия. Договорились проверить спрос, получить ответы на конкретное расписание, уточнить условия помещения. Решение о большой аренде отложили до этих сведений, а не до того дня, когда отец наконец разрешит взрослому сыну жить.

— Ты можешь помочь с первым столом? — спросил Митя.

— Могу. В субботу часа на три.

— А потом?

— Потом скажу, сколько смогу дальше. Не хочу обещать всё, а потом сердиться, что ты поверил.

Митя усмехнулся.

— Это новая система?

— Старая. Я просто поздно к ней подключился.

Они не обнялись немедленно над сметой. Митя всё ещё помнил прежние разговоры. Герасим тоже. Ни одной фразой нельзя было отменить годы, в течение которых один человек просил посмотреть, а другой считал просьбу приглашением распоряжаться.

Когда отец собрался уходить, Митя спросил:

— Что с тобой вчера было?

Герасим остановился.

— Длинная история.

— Ты можешь рассказать вечером?

— Могу. Но тебе будет трудно поверить.

— Начни с того, во что веришь сам.

Герасим подумал, что сын и без поездок вполне умеет задавать вопросы.

Семён Аркадьевич ждал его в библиотеке.

Он сидел за обычной доской. На ней стояла обычная позиция. Герасим впервые заметил, что нормальные шахматы не делают ничего, кроме того, что им поручили. Они не переносят людей в чужие века, не пишут на бумаге, не предлагают повод считать собственную жизнь специальным заданием.

Это было выдающееся достоинство.

— Покажите записку, — сказал Семён Аркадьевич.

Герасим положил на стол металлическую полоску и лист с тремя почерками.

Семён Аркадьевич побледнел.

— Вы открыли её?

— Я играл.

— И сколько?

— Тринадцать встреч. Если считать по её цифрам. Но разговаривал я и с другими людьми.

Семён Аркадьевич снял очки.

— Господи.

Тамара Николаевна стояла у стеллажа.

— Вы оба сейчас объясните, — сказала она. — По очереди. И без разговоров о том, что мне лучше не знать.

Герасим рассказал первым.

На этот раз не сокращал встречу до вывода. Называл место, человека, то, что видел. Отдельно — то, что предполагал. Тамара Николаевна несколько раз переспросила дату. Семён Аркадьевич только слушал.

Когда рассказ закончился, он взял старую записку.

— Первая строка — отца.

Герасим посмотрел на оборот.

— Г. П.?

— Григорий Петрович. Он оставлял инициалы даже на объявлениях о ремонте дверного замка. Говорил: если написал, не прячься от того, кто прочтёт.

— А буквы похожи на мои.

— Многих учили писать похожим образом. Вы ведь не единственный человек, которому ставили руку.

Герасим почувствовал странное облегчение. Он не был автором инструкции, которую забыл, и не обязан был теперь отправляться в прошлое, чтобы самому себе организовать страдания.

Двух букв оказалось недостаточно для столь большого назначения.

Отец Семёна Аркадьевича получил доску давно. Где именно она была сделана и сколько людей владели ею прежде, тот не знал. В семейных разговорах оставалось слишком много «кажется», которые после смерти человека легко превращаются в «точно».

Он вернулся однажды домой с бумагами и убеждением, что знакомую историю следует читать осторожнее. Рассказывал мало. О необычной доске сыну сообщил позднее, когда решил, что простое умолчание не делает вещь безопасной.

— А вы? — спросил Герасим.

Семён Аркадьевич кивнул.

— Потом я. Значительно потом. И тоже тринадцать.

— Те же люди?

— Некоторые. Другие — нет. Я не знаю, почему. У меня нет расписания доски. И не было.

— Вторая строка ваша?

— Моя. Про больше чем одного противника. Очень хотелось свести всё к человеку напротив. Так удобнее проигрывать: есть кого обвинить.

— А третья?

Семён Аркадьевич долго смотрел на лист.

— Нинина.

Тамара Николаевна отвела взгляд.

Нина Кирилловна, жена Семёна Аркадьевича, тоже вернулась. Позднее она дописала свою строку и хранила доску закрытой. Металлическую полоску с просьбой передать её мужу вместе с книгами сделала она. В семье вещи несколько раз перекладывали, крепление меняли, старую полоску оставили под скобой. Для чужого человека надпись стала тайной. Для неё была способом не потерять предмет среди коробок.

— Мы разбирали её книги, — сказал Семён Аркадьевич. — Я принёс несколько в библиотеку. Доску — чтобы поправили крепление. Тамара Николаевна совершенно правильно поняла, что вещь для клуба. Это я не сказал главного.

— Почему?

Он не ответил сразу.

— Потому что много лет ничего не происходило. Она стояла у меня открытой. Я ставил фигуры, играл. Я решил, что всё кончилось.

— Вы знали, что может не кончиться?

— Допускал. И не хотел заниматься тем, что опять начнёт мучить.

Тамара Николаевна подошла ближе.

— Получается, вы оставили мне вещь, о которой я не могла предупредить другого человека.

— Получается, так.

Семён Аркадьевич посмотрел на Герасима.

— Я не посылал вас. Но я оставил вас без предупреждения. Простите.

Герасим хотел быстро ответить, что всё хорошо: так было бы легче всем троим. Но всё не было хорошо. Он пережил страх, холод и разлуку, которой часы не пожелали признать. Он не хотел, чтобы благодарность за возвращение отменяла право на этот факт.

— Я рад, что вернулся, — сказал он. — На остальное мне нужно время.

Семён Аркадьевич кивнул.

Они не узнали, кто создал доску.

Герасим спросил об этом несколько раз, по-разному. Семён Аркадьевич доставал старые семейные записи, вспоминал разговоры, отделял собственную память от отцовских слов. Ничего из этого не дало имени мастера и устройства переходов.

Доска оставалась невозможной вещью, а не машиной с потерянным руководством.

Зато записка перестала быть голосом неведомого экзаменатора.

Её писали люди.

Они тоже не знали, как всё устроено. Сохранили то, что показалось им существенным. Возможно, ошибались в толковании. Наверняка не предвидели каждый следующий случай.

— А «теперь твой ход»? — спросил Герасим.

— У меня тоже появлялось. И у Нины, по её словам.

— Это не значит, что доска одобрила меня?

— Я бы не выдавал себя за переводчика доски.

Семён Аркадьевич сказал это с печалью человека, который когда-то с удовольствием занимал такую должность в собственных мыслях.

Они составили отдельную записку. Без загадок и утешительных афоризмов. Написали, что предмет связан с происшествиями, которые владельцы считают реальными, что не умеют вызвать их надёжно и не умеют гарантировать возвращение. Описали наблюдавшиеся признаки. Назвали свидетелей и дату.

Доску Семён Аркадьевич забрал домой в закрытой коробке. Решили не давать её для игры и не передавать без полного предупреждения. Разрушать вещь, устройство которой неизвестно, тоже не стали на основании одного нервного желания поскорее избавиться.

Копии записей остались у всех троих.

Тамара Николаевна подписала свою последней.

— Я подтверждаю, что слышала ваш рассказ и видела эти предметы, — сказала она. — Что подтверждать путешествия, не побывав там, не могу.

— Это правильно, — ответил Герасим.

Она вздохнула.

— Было бы проще, если бы я просто решила, что вы сошли с ума.

— Мне тоже кое-что было бы проще.

Они не стали использовать простоту в качестве доказательства.

Вечером Герасим рассказал Мите всё.

Сын слушал долго. Потом спросил, спал ли отец. Не насмешливо. С тем испугом, который возникает, когда близкий человек сообщает что-нибудь слишком далёкое от возможного.

Герасим ответил честно.

Показал бумаги, фотографии, записку, рассказал о Семёне Аркадьевиче. Не требовал немедленной веры.

— Я не понимаю, как это может быть, — сказал Митя.

— Я тоже.

— Но ты говоришь, что был там.

— Говорю.

Митя провёл ладонью по столу.

— Мне нужно подумать.

— Хорошо.

И в этом «хорошо» Герасим впервые не прятал требование подумать в заранее назначенную сторону.

Через некоторое время сын спросил о Скрябине. Герасим рассказал подробнее и почувствовал, как снова становится трудно дышать.

— Ты теперь не узнаешь, что получилось?

— Не знаю, узнаю ли.

Они открыли книгу и проверили дату. В доступной им истории она осталась прежней. Это не позволяло Герасиму доказать, что он ничего не изменил. Тем более не позволяло объявить, что изменил всё, просто в другой невидимой истории.

Он сохранил свою запись отдельно.

Митя не стал говорить «значит, всё зря».

Он принёс чай.

Иногда человек не знает, какой вывод сделать, и всё-таки знает, что может сделать рядом с другим человеком.

В субботу Герасим помог собрать стол.

Одна ножка получилась неровной.

Он заметил это прежде, чем успел рассказать Антону, как следует правильно проверять длину. Пришлось переделать собственную работу. Антон держал доску, Митя подал инструмент, никто не потребовал от Герасима доказательств его жизненного опыта.

Первые занятия прошли через несколько недель. Людей пришло меньше, чем в первоначальном расчёте. Один родитель передумал. Один ребёнок оказался гораздо больше заинтересован в том, как устроены тиски, чем в предложенной модели. Митя раздражался, радовался, менял порядок работы. Герасим помогал в оговорённые часы и уходил, когда помощь начинала незаметно превращаться в управление.

Иногда уходил позднее, чем следовало.

Привычки не исчезали после возвращения из Монтрё.

Он однажды снова сказал сыну: «Да тут и так понятно».

Митя посмотрел на него.

Герасим остановился.

— Ладно. Покажи.

Это не отменяло сорвавшейся фразы. Но отменяло хотя бы часть того, что обычно происходило после неё.

Дела мастерской не превратились в гарантированный успех. Пришлось пересчитывать расходы, искать клиентов, решать, что временно отложить. Митя не стал шахматной фигурой в отцовской новой разумной системе. У него оставались собственные доводы, ошибки и решения.

Герасим начал приводить записи в порядок.

Он проверял даты и имена. Всё, что нельзя было подтвердить, отмечал. Разговоры оставались разговорами его необыкновенной истории, а не внезапно найденными документами. Партии — его партиями, а не утраченными шедеврами великих шахматистов. Он не хотел пользоваться тем, что мёртвому человеку трудно возразить против красивой реплики.

Некоторые главы после проверки становились короче. Другие — интереснее.

Он завёл отдельный лист с именами людей, которые помогли ему по дороге. Там были и те, чьи фамилии он так и не узнал. Их нельзя было вернуть в собственную эпоху переводом денег или благодарственным звонком. Он не вычёркивал долг только потому, что не находил способа заплатить.

Но и не стал считать чужую помощь вечным основанием презирать себя.

На первой странице рукописи написал название:

«Шахматы с теми, кто вошёл в учебники».

Под ним — своё имя.

На этот раз полное.

В один из следующих четвергов он снова пришёл в библиотеку.

Семён Аркадьевич сидел за столом. Обычная доска была открыта. Не подпалённая, без старых записок, с конём, у которого сохранялись оба уха.

Они ещё не решили всё, что оставалось между ними. Прощение не требовало непременно случиться к началу клубного вечера.

— Сыграем? — спросил Семён Аркадьевич.

— Сыграем.

Герасим сел.

В соседнем помещении Тамара Николаевна объясняла кому-то, как продлить книгу. У окна спорили о ходе, который никто уже не мог восстановить точно. Кто-то задел локтем чашку и успел поймать её до падения.

Мир занимался собой.

Герасим сделал первый ход.

Партия получилась трудной. Никакой великой темы у неё не было. Один неудачно вывел фигуру, другой слишком рано двинул пешку. Потом оба нашли возможности, которых сначала не замечали.

В какой-то момент Семён Аркадьевич предложил обмен.

Герасим увидел привычный ответ.

Потом заметил, что за ним теряет поле для коня.

Он задержал руку над доской.

— Что-нибудь вспомнили? — спросил Семён Аркадьевич.

— Да.

— Из ваших встреч?

— Из этой позиции.

Семён Аркадьевич кивнул.

Герасим посмотрел ещё раз.

На доске было много возможных ходов. Некоторые казались умными, потому что он уже когда-то видел похожие. Некоторые выглядели страшными, потому что он ещё не знал, к чему они ведут. Один можно было сделать сейчас.

В кармане тихо завибрировал телефон.

Митя прислал фотографию: стол стоял ровно. На нём лежали инструменты и почти законченная маленькая модель.

«В воскресенье покажу. Если приедешь».

Герасим ответил, что приедет.

Положил телефон экраном вниз.

И сделал свой ход.

Примечания к исторической основе

Встречи Герасима с историческими лицами, их реплики и сыгранные партии созданы для этого романа. Николя Лефевр и случай со счётом в первой главе вымышлены. Ремонт окна и обстоятельства появления Герасима в Лонгвуде также относятся к художественному сюжету. Сопоставления исторических решений с шахматными ходами передают размышления героя. Они не означают, что реальные события были вызваны шахматными партиями.

Бенджамин Франклин

Франклин находился во Франции и участвовал в переговорах о помощи американцам во время Войны за независимость. Известие о капитуляции британских войск при Саратоге укрепило позиции сторонников официального союза. Франко американские договоры о союзе и о дружбе и торговле были подписаны 6 февраля 1778 года. Действие первой главы помещено до их подписания.

Предусмотрительность, внимание к положению всех фигур, осторожность, настойчивость и правила уважительного поведения за доской обсуждаются в собственном эссе Франклина The Morals of Chess. Реплики Франклина в главе не являются цитатами из этого эссе.

Наполеон Бонапарт

Наполеон оказался на острове Святой Елены в октябре 1815 года и поселился в Лонгвуде в декабре. Действие второй главы относится к 1816 году. Его первый камердинер Луи Маршан — реальное историческое лицо. Приписанные Маршану разговоры с Герасимом вымышлены.

Интерес Наполеона к шахматам засвидетельствован современниками. Это не доказывает выдающейся силы его игры. Существуют и критические свидетельства, включая наблюдение адмирала Кокберна о партии с Монтолоном во время плавания к острову. Распространённые записи красивых партий, приписываемых Наполеону, требуют отдельной проверки; в романе они не использованы как достоверные партии императора.

Русская кампания 1812 года не сводится к воздействию зимних морозов. Проблемы снабжения, изнурительные переходы и сокращение боеспособности проявились раньше. Действия русской армии, состояние дорог, расстояния и решения командования также существенны для понимания исхода. Рассказ Наполеона в художественной главе представляет его вымышленную точку зрения, а не независимое заключение историка.

Карл XII

После Полтавского сражения 1709 года Карл XII нашёл убежище в Османской империи и разместился с окружением близ Бендер. В главе действие происходит в 1710 году. Лагерь не помещён в позднейшую каменную резиденцию под Варницей. Вооружённое столкновение с османскими силами, известное как калабалык в Бендерах, относится к 1713 году и не является событием этой главы.

Кристиан Альбрехт Гротгузен — реальное лицо из окружения короля, связанное с его финансовыми и дипломатическими делами. Капитан Хольм, солдаты Нильс и Эрик, Петтер, Исмаил, вылазка к размытой дороге, восстановление прохода и разговоры этих персонажей созданы для романа.

Вольтер в Истории Карла XII упоминает шахматы как одно из занятий короля и связывает склонность активно использовать короля на доске с характером монарха. Это литературно окрашенное историческое свидетельство. Оно не подтверждает ходов партии с Герасимом и не позволяет установить точную шахматную силу Карла. Рассказ о пулях, сбивающих фигуры, известен как обрамление поздней шахматной задачи Сэма Лойда, а не как надёжный протокол партии. Реплики о ферзе и рокировке в главе вымышлены; сведения о фактическом изменении Карлом правил здесь не утверждаются.

Пётр I

Действие четвёртой главы помещено в Москву в начале 1701 года, после Нарвского поражения 19 (30) ноября 1700 года. Восстановление артиллерии и подготовка специалистов составляли реальные задачи петровского правительства. Конкретные посещения мастерской, её устройство и проверка деревянных деталей — художественные события, а не восстановленная запись царского маршрута.

Указ об учреждении Школы математических и навигацких наук датирован 14 (25) января 1701 года. В романе решение об учении предшествует встрече с Герасимом. Переезд школы в Сухареву башню не привязан здесь к первым дням её существования. Андрей Андреевич Виниус — реальное лицо, связанное с государственным управлением и восстановлением артиллерии; он упомянут в разговоре, но не участвует в вымышленной проверке.

Сведения о шахматах в петровскую эпоху представлены, в частности, в исторических описаниях ассамблей. Ассамблеи относятся к более позднему времени: указ об их устройстве появился в 1718 году. В начале 1701 года в этой главе их нет. Партия с Герасимом, её результат, царские реплики, вопросы о будущем и распоряжения по отдельной мастерской вымышлены. Шахматная сила Петра не установлена на основании этой партии.

Тимофей, Фёдор, Савва, Степан и Дарья созданы для романа. Две ошибки в размерах, задержка расчёта и ограниченное время на обучение — вымышленные случаи. Они позволяют показать трудности исполнения решений, но не являются сообщениями о конкретных выявленных происшествиях 1701 года. Перенос проверки образцов на семейные отношения принадлежит Герасиму, а не историческому Петру.

В переходе к следующей главе Галилей находится в Падуе в начале 1610 года. Его телескопические наблюдения спутников Юпитера относятся к январю того года. Само появление Герасима и разговор в доме учёного вымышлены.

Галилео Галилей

Пятая глава происходит в Падуе в январе 1610 года, после первых наблюдений малых тел возле Юпитера. В Звёздном вестнике Галилей описал наблюдение трёх небольших звёзд 7 января и последующее изменение объяснения. Видимое число точек не всегда совпадало с числом тел. Объявленные в книге четыре спутника — результат ряда наблюдений, а не единственного взгляда. Конкретные ночи, в которые смотрят Герасим и его собеседники, здесь не воспроизводят дневник наблюдений с точной астрономической конфигурацией.

Звёздный вестник был опубликован в Венеции в марте 1610 года. Название Медичейские звёзды связывало открытие с покровительством семьи Медичи. Симпатия Галилея к учению Коперника существовала до этих наблюдений. Спутники Юпитера снимали некоторые возражения против коперниканской системы, но сами по себе не составляли полного доказательства движения Земли. Позднейшие наблюдения фаз Венеры и процесс 1633 года не перенесены в январь 1610 года.

Бернардо и Лука вымышлены. Посещения дома, сравнение приборов, затруднения гостей, обмен записками и реплики Галилея созданы для романа. Они не цитируют его письма или сочинения. Обе шахматные партии также вымышлены и играются по условиям, о которых персонажи договариваются заранее. Их результат не устанавливает историческую силу игры Галилея. Популярное утверждение о его предпочтении играть вслепую здесь не использовано как проверенный биографический факт.

Пат в финале второй партии соответствует согласованным в рассказе правилам: чёрный король на a8, белые король на c6 и ферзь на b6, ход чёрных, других фигур нет. Чёрный король не под шахом, но не имеет законного хода. Исторические особенности итальянских правил не подменяются утверждением, что такой порядок был повсеместным в Падуе 1610 года.

Переход к Дарвину помещён в Лондон 1837 года, после его возвращения из путешествия на Бигле. В том году он жил на Грейт-Мальборо-стрит и начал записные книжки о превращении видов. Появление Герасима, обстановка сцены и разговор являются художественным вымыслом.

Чарльз Дарвин

Действие шестой главы происходит в Лондоне осенью 1837 года. Дарвин вернулся из путешествия на Бигле в 1836 году, в 1837 году жил на Грейт-Мальборо-стрит, разбирал результаты экспедиции и готовил публикации. Его письмо Чарльзу Лайелю от 30 июля 1837 года свидетельствует об интересе к проблеме видов, классификации галапагосских птиц и ископаемых животных. Джон Гульд и Ричард Оуэн действительно работали с привезёнными им материалами. В главе они упомянуты; их личные встречи с Герасимом не описаны.

В июле 1837 года Дарвин начал записную книжку B о превращении видов. Схема ветвления относится к поиску объяснения, а не к уже законченной теории естественного отбора. Чтение Мальтуса, важное для формирования этого объяснения, относится к 1838 году. В осень 1837 года здесь не перенесены готовая теория, публикация Происхождения видов 1859 года или позднейшая многолетняя работа Дарвина с голубями. Вымышленная встреча с заводчицей не объявляется источником его открытия.

Популярное утверждение, будто Дарвин с молодости увлекался шахматами, противоречит его собственному ответу в анкете Фрэнсиса Гальтона 1879 года: в строке о шахматах он указал, что никогда не играл. Поэтому Дарвин в начале главы не умеет играть. Урок, незаконченная им партия и учебная позиция с Герасимом — намеренная фантастическая условность романа о путешествии во времени, а не восстановленный факт биографии. Эта вымышленная встреча не подаётся как причина развития его наблюдательности. Шахматные сравнения показывают размышления Герасима и имеют пределы: заранее заданное превращение пешки не является моделью происхождения видов.

Миссис Харрис, Сэм, мистер Уорд, мастер по дереву, весь случай с голубем, покупкой и ремонтом доски вымышлены. Приписанные Дарвину разговоры также созданы для романа и не являются цитатами. Ветвление не изображается универсальной лестницей к заранее назначенной лучшей форме. Выбор при разведении домашних птиц и процессы в природе не отождествляются.

Переход к Пушкину помещён в Петербург конца 1836 года. Появление Герасима в комнате и реплики поэта вымышлены. Точный день, адрес этой сцены и обстоятельства будущей дуэли здесь ещё не устанавливаются.

Александр Пушкин

Седьмая глава помещена в Петербург во второй половине ноября 1836 года по старому стилю, после отзыва первого вызова Дантесу. Анонимный пасквиль был получен 4 ноября; вызов последовал 5 ноября. В письме Владимиру Соллогубу от 17 ноября Пушкин отозвал его в связи с объявленным намерением Дантеса жениться на Екатерине Гончаровой. Январская дуэль не является прямым продолжением неотменённого ноябрьского вызова. Брак Дантеса и Екатерины состоялся 10 января 1837 года. Жуковский действительно участвовал в попытках примирения; конкретные посещения и разговоры, описанные в главе, вымышлены.

Дуэль с Дантесом произошла 27 января (8 февраля) 1837 года; Пушкин умер 29 января (10 февраля). В главе эти даты представлены как сведения, которые помнит Герасим, а не как результат самостоятельного исторического расследования. Авторство анонимного пасквиля не приписывается установленному виновнику. Неизвестные Герасиму подробности не заменяются слухами об измене Натальи Николаевны. Предупреждения из будущего, оставленные записки и наблюдение перехода относятся исключительно к фантастическому сюжету.

Пушкин и его семья жили в квартире дома на Мойке с сентября 1836 года. Журнал Современник выходил в 1836 году; четвёртый том, включавший Капитанскую дочку, появился в декабре. Сверка пакетов, дела о ложных рукописях и работа с письмом Герасима не являются описанием документально установленного рабочего дня поэта.

Интерес Пушкина к шахматам подтверждается, в частности, его собственным письмом Наталье Николаевне, датируемым не позднее 30 сентября 1832 года: он благодарил её за обучение игре. Это не устанавливает точную силу его игры, избранный дебют или результаты партий в настоящей главе. Обе партии с Герасимом, их ходы, результат и все приписанные поэту реплики созданы для романа. Рассказ о последней партии накануне дуэли здесь не используется как проверенный факт.

Перфилов, Андрей Климов, покупатели рукописей и вся история с подделками вымышлены. Две строки из ложного стихотворения также написаны для этого романа и не принадлежат Пушкину. Их не следует включать в собрания его цитат. Размышления о личности и решениях поэта представляют художественную интерпретацию, а не свидетельство его действительных разговоров.

Переход к Ивану Тургеневу помещён в Баден 1870 года, в обстановку шахматного турнира. Тургенев был вице-президентом организационного комитета международного турнира в Баден-Бадене. Появление Герасима, беседа о Пушкине и обстоятельства встречи вымышлены.

Иван Тургенев

Восьмая глава начинается в конце июля 1870 года по принятому в Бадене григорианскому календарю. Международный шахматный турнир проходил с 18 июля по 4 августа. Тургенев участвовал в его организации как вице-президент; он не включён в роман в качестве официального участника соревнования. Указание на установленный в турнире контроль времени — один час на двадцать ходов — относится к историческим условиям. Частная партия с Герасимом и её отдельное соглашение о времени вымышлены. Современные двойные шахматные часы не описываются как принадлежность турнира 1870 года.

Франко-прусская война началась в июле 1870 года. Напряжение в Бадене, тревоги о поездках и положение семьи Виардо имеют историческую основу. В письме Марье Агеевне Милютиной от 20 июля (1 августа) 1870 года Тургенев сообщает о нарушенном железнодорожном сообщении, возможном отъезде в Вильдбад на экипаже и намерении оставаться вместе с Виардо. Встреча с Герасимом и описанные прогулки не воспроизводят установленных посещений или точного распорядка этих дней.

Резкое отношение Тургенева к империи Наполеона III подтверждается его перепиской и Письмами о франко-прусской войне. Некоторые особенно резкие оценки сформулированы им уже в августе, после военных известий. В романе характер политических симпатий служит основой художественной интерпретации: конкретные июльские разговоры придуманы и не должны цитироваться как документальные высказывания писателя. Любовь к французской культуре, близость к Виардо и политическая неприязнь к французскому режиму не объявлены одним непротиворечивым чувством.

Воспоминание о Пушкине у Плетнева опирается на очерк Тургенева Литературный вечер у П. А. Плетнева, написанный в 1868 году. Это позднее воспоминание автора, а не стенограмма встречи 1837 года. Отцы и дети вышли в 1862 году; беседа об авторском отношении к Базарову вымышлена. Реплики о семейных отношениях не подаются как универсальная программа самого Тургенева.

Эмиль Ренар, Анна, Поль, господин Хартман, Беккер, заказчик настройки и история с отъездом придуманы для романа. Они не являются установленными знакомыми Тургенева. Все партии, учебные окончания, результаты, помощь с ночлегом, наблюдение изменения бумаги и приписанные писателю разговоры вымышлены. Они не определяют документально подтверждённую силу его игры и не входят в таблицу Баденского турнира.

Переход к Чарльзу Лютвиджу Доджсону, известному под именем Льюис Кэрролл, помещён в Оксфорд 1871 года. Доджсон преподавал математику в Крайст-Чёрч. Алиса в Зазеркалье была опубликована в конце 1871 года с датой 1872 на титульном листе. Встреча в рабочей комнате, наличие определённых листов и положение фигур являются художественным вымыслом; точный день появления Герасима не устанавливается.

Льюис Кэрролл

Девятая глава помещена в Оксфорд осенью 1871 года. Чарльз Лютвидж Доджсон, писавший под именем Льюис Кэрролл, преподавал математику в Крайст-Чёрч. Работа над Алисой в Зазеркалье началась раньше описанной встречи; книга вышла к Рождеству 1871 года с датой 1872 на титуле. Герасим не является причиной создания книги. Обстановка рабочей комнаты, определённые листы на столе, посещения и все реплики Доджсона придуманы для романа.

Шахматная схема в Алисе в Зазеркалье относится к построению сказочного сюжета: Алиса начинает пешкой и становится королевой. Последовательность событий не во всём отвечает очередности и правилам обычной шахматной партии. В частности, упоминаемая в схеме рокировка королев не является законной шахматной рокировкой. Это не выдаётся за существовавший у Доджсона вариант правил для реальной игры. Русское название ферзь и английское queen дают повод для художественного разговора о переводе; диалог не является сохранившейся беседой автора.

Доджсон путешествовал в Россию с Генри Парри Лиддоном в 1867 году. Его интерес к шахматам подтверждается дневниковыми записями и письмами: он играл в дороге, отмечал поражения и интересовался консультационными партиями. Дорожный набор In Statu Quo не объявляется его изобретением. Представленные в главе одиночная и консультационная партии вымышлены; их результаты не устанавливают историческую силу его игры. В собственных диалогах героя не цитируются позднейшие книги Кэрролла по логике, будто они уже опубликованы в 1871 году.

Артур Белл, Эдмунд Прайс, остальные участники и состязание с книжным призом вымышлены. Этот эпизод не описывает университетский экзамен, исторически установленную педагогическую практику или реальные поступки студентов Доджсона. Задания и правила созданы для романа. Разбор логического условия показывает различие между прямым утверждением и его обращением: получение синей карточки не доказывает победу, если не известно, что карточки выдавались только победителям.

Задача на мат в один ход: белые король f6 и ферзь g6, чёрный король h8, ход белых. Ход ферзём на g7 даёт мат. Учебное превращение пешки: белые король f5 и пешка c7, чёрные король a7 и ладья b6, ход белых. Превращение c8 в коня создаёт шах и нападение на ладью. Оно иллюстрирует различие возможностей фигур, но не объявляется единственным выигрывающим ходом или документальной задачей Кэрролла. Эти позиции не являются записью реальных партий.

Переход к Александру Борисовичу Гольденвейзеру помещён в Москву 1906 года. В этом году он начал преподавать в Московской консерватории. Его увлечение шахматами и коллекционирование наборов подтверждаются музейными материалами. Встреча у рояля, вопрос о времени и разговор с Герасимом вымышлены; набор, созданный Михаилом Чеховым в 1917 году, в сцену 1906 года не перенесён.

Александр Гольденвейзер

Десятая глава помещена в Москву осенью 1906 года. Гольденвейзер родился в 1875 году; в 1906-м был приглашён в Московскую консерваторию вместо Иосифа Александровича Левина и принял его класс. До этого уже преподавал. В том же году участвовал в организации Народной консерватории. Эти обстоятельства подтверждаются материалами Московской консерватории. Описанное собрание у Брагина не является установленным событием истории Народной консерватории или консерваторским концертом.

Павел Михайлович Зуев, Мария Фёдоровна Рябинина, Кузьма Савельевич Брагин, настройщик, гости, репетиции, программа вечера и предложения работы придуманы для романа. Место встречи не отождествляется с нынешней музейной квартирой на Тверской, где музыкант жил значительно позднее. Исполнительские и педагогические взгляды Гольденвейзера дают основу художественной интерпретации, но все его реплики созданы автором; поздние публикации не представлены как уже изданные в 1906 году.

Гольденвейзер действительно дружил и играл в шахматы с Толстым, записывал беседы с ним; их суждения об искусстве не были тождественны. Встречи Герасима с Толстым в этой главе нет. Шахматная коллекция, включая принадлежавший отцу набор из пальмового дерева, описана Российским национальным музеем музыки. Конкретный показ фигур Герасиму вымышлен; позднейшие приобретения коллекции не объявляются находившимися у владельца в 1906 году.

Обе партии с Герасимом вымышлены и не устанавливают историческую шахматную силу Гольденвейзера. Короткая партия использует законный учебный вариант: 1. e4 e5 2. Nf3 Nf6 3. Nxe5 Nxe4 4. Qe2 Nf6 5. Nc6+ Be7 6. Nxd8. Ход 5. Nc6+ открывает шах ферзём по линии e и одновременно нападает конём на ферзя d8. Это иллюстрация ошибки механического повторения, а не документальная партия пианиста. Раннее взятие 3…Nxe4 и последующее возвращение коня рассматриваются как разные решения; вынужденное поражение после одного лишь третьего хода не утверждается.

Переход к Александру Николаевичу Скрябину помещён в Москву 1914 года. Работа над Предварительным действом и замысел Мистерии относятся к его последним годам; это подтверждается материалами Дома Скрябина. Появление Герасима, листы в определённом положении и разговор созданы для романа. Наблюдения о почерках, изменение числа на доске и прочие необычные явления принадлежат фантастическому сюжету.

Александр Скрябин

Действие одиннадцатой главы помещено в московский промежуток февраля 1914 года перед поездкой композитора в Англию. По музейной хронологии, после южных гастролей он отправился в Англию 20 февраля (5 марта) 1914 года. Уточнение «перед поездкой» в главе не подразумевает весь февраль, проведённый в Москве.

Предварительное действо возникло как самостоятельный этап работы над замыслом Мистерии. В 1914 году Скрябин работал над его текстом; окончание текста и чтения относятся к концу года. В февральской сцене не показан уже завершённый поздний текст. Мистерия не была осуществлена. Скрябин умер 14 (27) апреля 1915 года.

Партия, разговор о согласии слушателей, предупреждение Герасима и реакция композитора — художественный вымысел. Фантастический разговор не является историческим свидетельством о предупреждении Скрябина, лечении или изменении обстоятельств его смерти. Роман намеренно не утверждает результат такого вмешательства.

Сергей Прокофьев

Весной 1914 года Прокофьев посещал Петербургский международный шахматный турнир. Одновременно он готовился к выпускному конкурсу пианистов в консерватории, получил премию имени Антона Рубинштейна и рояль. Глава помещена в конец мая, после этих событий. Название города — Петербург: переименование в Петроград произошло позднее, в августе 1914 года.

Ничья Прокофьева с Эмануилом Ласкером в 1909 году и победа над Хосе Раулем Капабланкой в 1914 году относятся к сеансам одновременной игры. Это существенное условие партий. В 1914 году чемпионом мира оставался Ласкер; Капабланка получил титул в 1921 году. Прокофьев не был участником основного международного турнира наравне с его гроссмейстерами.

Партии с Герасимом, их анализ, встречи и реплики вымышлены. Борис Петрович Ланин — вымышленный персонаж. В главе не воспроизводится заново придуманная запись исторической победы Прокофьева над Капабланкой.

Владимир Набоков

Действие тринадцатой главы относится к осени 1971 года в Монтрё, где Набоков жил с Верой Евсеевной. Увлечение шахматной композицией и сборник Poems and Problems принадлежат его действительной творческой биографии. Следует различать библиографический год copyright 1970 и выпуск книги: хронология Международного общества Набокова датирует публикацию мартом 1971 года. Таким образом, книга на столе осенью 1971 года не является анахронизмом.

Диалоги, визит путешественника и ничья с ним придуманы для романа. Учебная позиция с белым королём f6, белым ферзём e6 и чёрным королём h8 не является подлинной задачей Набокова. В ней несколько возможных ключей, что прямо оговорено в сцене. Ход Qf7 приводит к пату; после Qg4 единственный ход чёрных Kh7 позволяет Qg7#. При перемещении белого короля на e5 этот заключительный ход уже не даёт мата: чёрный король может взять незащищённого ферзя.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге