Шагает босиком

Глава 1. Лиха беда начало.

Пролог

— Как такое могло случиться, что лучшая, не побоюсь этого слова, ученица лицея была отчислена за неявку на экзамены по неуважительной причине? Что может быть важнее переводных экзаменов? О чём ты вообще думала? Такое вопиющее нарушение впервые в истории нашего лицея! — Елена Сергеевна кричала и брызгала слюной. Цвет её лица приближался к ярко розовому деловому костюму, в который она была одета.

А я молчала, опустив глаза. Я даже не знаю, как такое могло случиться. Мне говорили заранее, ещё когда составляли бумагу на пансион в Школе ПСИ на шестой модуль, что в конце мая нужно будет сдать эти несчастные экзамены в лицее. Но я забыла. Вернее, я их прое…а. Мы с Юркой так увлеклись, а экзамены в Школе были назначены на начало июня, что время пролетело незаметно. И ведь ни одна собака мне не напомнила. Ни подружки, ни классная, ни Старик. Даже родители пустили всё на самотёк. Никому нет до меня дела. Я действительно так думала. Слёзы подступили к горлу, сжав его так, что я даже ответить ничего не могла.

— Ладно, вижу, что ты и сама расстроена. — Елена Сергеевна внезапно сменила гнев на милость. — На самом деле бумага была.

Всё время, пока она на меня кричала, я стояла у двери в её кабинете. А тут мне очень захотелось сесть. Но, пока меня никто не приглашал к столу, за которым и стояли все стулья. Стол для заседаний стоял торцом к её рабочему столу.

Завуч протянула мне бумажную папку с эмблемой Школы ПСИ, кивком приглашая подойти. Я подошла, взяла папку, села на ближайший к Елене Сергеевне стул. В папке было подшито несколько листов. Первым стояло уведомление, что в связи с опасностью для жизни подопечной, то есть меня, решено перенести сдачу переводных экзаменов из лицея в здание Школы. Далее следовало перечисление экзаменов и даты сдачи. А также настоятельная рекомендация учителям явиться в Школу для приёма у меня вышеназванных экзаменов.

Далее шли бумаги, составленные на дату проведения каждого из экзаменов. Из них следовало, что учитель не явился по невыясненной причине, поэтому экзамен был принят специалистами Школы ПСИ. Далее шла ведомость с оценкой. То есть, это не я не явилась на сдачу экзаменов, а они проигнорировали их приём! И ведь повод не абы какой — угроза жизни!

После уведомлений и ведомостей лежала итоговая ведомость с оценками по всем экзаменам, подписанная директором Школы и заверенная Управлением образования города Карагайска. После следовал приказ Управления образования о зачёте данных оценок ученице Романовой Революции Виленовне как итоговых по результатам сдачи переводных экзаменов.

Был ещё один приказ — о переводе меня в следующий класс лицея!

Так к чему весь этот спектакль?

— Елена Сергеевна? Что это вообще было-то?

— Наши учителя отказались ехать в вашу Школу, чтобы принимать у тебя экзамены. А учителя по физике и химии приняли непримиримую позицию. Они выставили лицею ультиматум, что пока сами не оценят твои знания, никаких оценок тебе ставить не будут. Мол, не такая ты важная птица, чтобы менять заведённые порядки.

— Так и на демонстрации ещё ни разу детей не убивали! Да и всего два экзамена, можно было и на сентябрь перенести. Я бы всё равно пришла и сдала, — я действительно не понимала, из-за чего весь сыр-бор.

— Ты же знаешь, Сотникова, которая ведёт у тебя химию, бывший директор нашего лицея. Она работает тут больше тридцати лет. И нынешний директор, Минеев, её ученик. Она просто на него надавила, и он подписал приказ о твоём отчислении. Но бумага из Управления образования помогла расставить всё по своим местам. Минееву предложено другое место работы, а директором лицея назначили меня, — Елена Сергеевна скромно улыбнулась. — И я не собираюсь игнорировать приказы сверху.

И тут Елена Сергеевна передала мне ещё одну бумагу. Она была написана от руки в виде докладной на имя директора лицея. Там говорилось, что мне была оказана честь поработать вожатой в лучшем детском лагере города. Но я не удержала знамени, опошлила гордое звание ученицы лицея, и недостойна больше учиться в данном учебном заведении. Я развращала своим поведением малышей и свою коллегу, Ниткину Любомиру, а также пренебрегала своими обязанностями вожатого, проводя время в увеселениях с работниками данного лагеря — пьянстве и разврате. Меня об этом неоднократно предупреждали, и в конце концов было решено оштрафовать на пятьдесят процентов заработной платы. Далее шла просьба к директору оградить их детей от моего тлетворного влияния. И подписи: Валентины Степановны и мамы Ниткиной.

Если бы я не сидела, то села бы ещё раз. Колени подогнулись даже в таком положении, а к желудку подкатился ком, в глазах потемнело. Я подумала, что сейчас грохнусь в обморок.

— Вижу, ты не ожидала, что всё вылезет наружу? — Елена Сергеевна принесла мне стакан с водой.

— Да это бред полный! От первого до предпоследнего слова.

— А почему предпоследнего?

— Потому что нам действительно дали по половине зарплаты. И мне, и Ниткиной. Но ничего объяснять не стали. Просто выгнали из бухгалтерии, и всё.

— Я так и подумала. — Завуч, а теперь директор, взяла у меня из рук эту писанину и разорвала на мелкие кусочки, которые бросила в урну под столом.

— Спасибо, Елена Сергеевна! Я могу идти на занятия?

— Приступай, Романова.

Твари! Твари! Твари! Какие же люди бывают злобные.

После того, как мне сообщили, что больше в лицее не учусь, и могу быть свободна, на меня будто небо упало. И ведь время Елена выбрала самое что ни на есть подходящее — на собрании перед началом учёбы, тридцатого августа. Она сделала это объявление так, чтобы слышали все ученики, все учителя, и родители, которые пришли с ними.

Я некоторое время стояла в недоумении, ловя на себе взгляды. Некоторые были удивлёнными, некоторые злорадными. Даже сочувствие проскакивало. Но мне от этого было не легче. Не помню, как доехала до дома. Там рухнула на диван, лицом к стене. В таком положении меня и нашла мама, вернувшаяся с работы.

Она некоторое время меня трясла за плечо, спрашивая, что случилось.

В конце концов, я повернулась и села:

— Меня выгнали из лицея. Об этом сообщила Елена Сергеевна на общем собрании.

И тут я осознала, что именно произнесла. Плотину прорвало. Я начала плакать, всё сильнее и сильнее. И никак не могла остановиться, потому что мысли о том, что же теперь делать, прорывались новыми рыданиями.

Мама сделала мне травяного чаю и заставила попить с пряниками. Постепенно я всё же успокоилась и уснула. Но было ощущение что я проваливаюсь в черную холодную воду всё глубже и глубже, а сил выплыть нет. Проснулась я перед рассветом. Начинался приступ мигрени.

Даже когда одноклассницы в гребле мне устроили «тёмную», мне было не так плохо. Все ощущения усилились многократно. И головная боль, и рвота, и онемение. А потом я забыла, как говорить. У меня проскочила мысль, что это навсегда. Вот только словами я не знала, как она произносится. Тогда и началась паника. Я даже опять заплакала. Мама снова напоила меня травяным чаем. Постепенно я снова успокоилась и уснула. А на утро, первого сентября, я решила идти в лицей на занятия. Вот на входе меня и перехватила Елена Сергеевна.

Осень в этом году началась сразу первого сентября. Вот вчера было лето. Жара, солнце, тридцать градусов выше нуля. А сегодня пасмурно, едва набежало двадцать, дождик то ли моросит, то ли рассыпан прямо воздухе. С одной стороны, это и хорошо. Настрой на учёбу, работу появился прямо с раннего утра. Да и форма лицеиста пошита из тонкой шерсти, в ней было бы не очень комфортно в такую жару. Но после школы хотелось побегать ещё в лёгком.

Я не опоздала. Даже пришла немного пораньше. Мне так не хотелось попадаться кому-то на глаза после выступления Елены Сергеевны на встрече. Да я просто боялась, то кто-нибудь будет говорить в спину всякие гадости. В лицее народу было ещё совсем немного. Но в классе уже сидело несколько человек. Мой приход не остался незамеченным.

— О! Романова! А мы уже хотели в «Жар-птице» поминки заказывать. А ты, оказывается жива и здорова!

— И я рада тебя видеть, Буцкий!

Ниткина, как ни в чём не бывало, сидела на своём месте. Моё, на второй парте среднего ряда было свободно. Я заняла его, достала из сумки тетрадь с ручкой и повернулась к Буцкому.

— Кто же распускает про меня столь непотребные слухи?

— Так Елена Сергеевна на собрании тридцатого сказала, — судя по выражению лица, у Буцкого больше никаких других слухов не было. Завуч, ой, директор, только мне эту докладную показала? Интересно, а сама Ниткина про это знает? Или всё в обход неё со слов Валентины?

— Мирка, привет!

— А чё это я вдруг Миркой стала. Ещё бы Любомирой назвала.

— Ниткина, здорово!

— Здорово, Романова! Как жизнь?

— Уже лучше, — я искренне ответила, потому что ведь действительно, вроде всё налаживается.

Класс постепенно заполнялся. Больше никто так бурно на меня не реагировал. Все вели себя так, будто ничего не произошло два дня назад. Только Волегов ещё искренне обрадовался. Ну, это уже хорошо. Процесс запущен, пусть всё идет по плану.

Лесная тропинка ложится под ноги, покрытая ковром из желтых сосновых игл. По сторонам стоят высоченные стволы, поддерживающие зелёный потолок, местами просвечивающий ярко-голубыми пятнами неба. Лёгкий шум в ушах. Не сразу и поймёшь, то ли ветер в соснах гуляет, то ли кровь о барабанные перепонки бьётся, то ли так быстро бегу, что лицом рассекаю застоявшийся воздух. Бежать тут одно удовольствие, земля пружинит. Только нужно быль внимательней, потому что тропинку периодически пересекают толстые корни. По бокам от неё невысокая трава. Попадаются кустики костяники, которая давно отошла, островки черничника, пестреющие красными листочками. Но нет, я не буду смотреть по сторонам. Споткнулась о небольшой корень и чуть не растянулась вдоль дороги. Моя мечта о «побегать в лёгком» осуществилась.

Парк имени Гагарина, расположенный на самой окраине Карагайска, занимает только небольшую, самую живописную часть реликтового соснового бора. Тут после выработки камня остались карьеры, которые впоследствии заполнились водой. Скальные берега, окружённые жёлтыми стволами сосен, отражающимися в глади воды, создают романтичную атмосферу. На самом большом карьере есть прокат лодок и катамаранов. Ещё в парке проложена детская железная дорога, на которой нас с Петей катали в детстве родители. Если бежать по просеке вдоль неё, то можно выйти к плотине мукомольного завода. Но сейчас мы бегали по другим тропинкам. Всё больше к холмам, на которых зимой прокладывают лыжные трассы, и к губкомовским дачам, иногда до водохранилища. Это чтобы не пугать посетителей парка — мамаш с колясками и детишками, да пенсионеров, прогуливающихся с собачками. В сосновом бору никогда не бывает жарко. Вершины сосен возносятся далеко над головой, и пропускают вниз столько солнца, сколько нужно, чтобы не спотыкаться в темноте, но и не поджаривало. Внизу, у подножия исполинов, всегда довольно сухо. Не попадается ни луж, ни липкой грязи.

Каждую субботу теперь Школа ПСИ посвящает нашей физической подготовке. Руководство решило, что у них недостаточно средств, чтобы изолировать всех отмеченных Силой от общества. Поэтому нужно сделать так, чтобы общество само поостереглось к нам лезть. А если найдутся смелые, то мы сможем им объяснить, что к чему. Получается намного дешевле подготовить из нас профессиональных боевиков, чем спасать птенчиков под крылом наседки. Пора становиться орлами. Примерно такую речь толкнул Старик на общей линейке Школы, которую всё-таки провели в первую субботу сентября во внутреннем дворе кампуса. Ведь суббота — это единственный день в неделю, когда ученики Школы ПСИ собираются в полном составе.

Физподготовка оказалась крайне разнообразной — кроссы, плавание, скалолазание, силовые тренировки на тренажёрах. Вот мы и стараемся. Бежим по парку Гагарина до карьеров, потом прыгаем как горные козы по скалам, спускаясь вниз, затем лезем по стене наверх, снова бежим. Благо до парка от Школы нас везут на автобусе. Да и обратно тоже. А то как бы мы, такие красивые, по городу рассекали. Кого-то бы распугали, а кое-кого бы точно привлекли. Это всё общефизическое. А вот для личного развития сделали акцент на рукопашном и ножевом бое, стрелковой подготовке, акупунктуре и анатомии. Если раньше я думала, что нас учили убивать людей, то я глубоко заблуждалась. Теперь эти способы стали намного менее энергетически затратными и быстрыми. И на психологии ввели гипноз, нейролингвистическое программирование, нелетальное ментальное воздействие, практические занятия по заговорам.

Обстановка вокруг Школы, лицеев и гимназий действительно накалялась. Несмотря на то, что был объявлен приём всех желающих получить среднее образование, по стране то и дело появлялись сообщения, что где-то напали на отмеченного Силой, поздно возвращающегося из школы и сделали его Меченым. Или попользовались хором девчонкой, на которую кто-то дал наводку, что она участвовала в олимпиадах за честь школы, теперь она ждёт ребёнка от неизвестного. Конечно, ребёнок родится обычным человеком, если родится. Да и девчонке жизнь поломали. Видимо, это злобствовали те, кто уже потерял свою возможность получить среднее образование.

Никому из нас не хотелось оказаться среди пострадавших. Поэтому мы не ходили по одному, были всегда вооружены и начеку. На наших несколько нападений тоже было, но пока безуспешно. Пострадали только нападавшие. Как они нас выслеживают? Будто у них в информаторах каждая бабулька у подъезда!

— Мы с вами говорили в прошлом году о частотах, на которых отражаются все процессы, проходящие в нашем организме, — Лидия Васильевна ходила вдоль доски, неспешно рассказывая нам удивительные вещи, по которым нет учебника. — Вы уже знаете, что видимый свет — это электромагнитное излучение. Каждая длина волны для нас окрашивается в свой цвет. Вернее, наш мозг его так воспринимает.

Она остановилась у окна и ненадолго замолчала в задумчивости. Потом повернулась к нам, глянула поверх тонкой золотой оправы и продолжила:

— Также вы знаете, что все механические волны являются звуковыми. Что интересного вы про них можете сказать?

Я подняла руку. Кроме меня в музыкальной школе учились ещё как минимум пятеро из нашего класса, но ни у одного из них не было в голове связи физики и музыки. Мне показалось, что я поняла, чего Лидия от нас добивается.

— Да, Романова. Мы тебя слушаем.

— Вся музыка записывается всего семью нотами. Но они отстоят друг от друга на октавы, как вверх, так и вниз. И тут тоже есть пределы слышимости — инфразвук и ультразвук, дальше которых мы звуки уже не воспринимаем. Если свет — это волны, то может и у него есть октавы?

— Ты права, Люся. Диапазон длин волн, который мы видим, точно так же повторяется и в невидимом для нашего глаза диапазоне. Так вот наше тело излучает длины волн, аналогичные видимым, но только в значительно более высоких октавах.

— Тогда кто-то может увидеть цвета нашего излучения? — Кто-то с задней парты тоже решил подключиться к разговору.

— Абсолютно верно. Именно так и определяется ваш уровень протэны специальными чувствительными приборами. По требованиям Управления образования, это называется — цвета вашего спирита.

— И какими же цветами мы светимся?

— Я, Буцкий, могу только догадываться, каким цветом ты светишься. У меня недостаточный уровень протэны, чтобы это увидеть. Но, возможно среди вас и появятся такие, кто будет видеть цвет любого спирита невооружённым глазом. — Лидия остановилась напротив меня. И посмотрела в упор. — Самым низкочастотным является чувство вожделения и похоти. Оно имеет красный оттенок. Далее идут внутренние детородные органы. Они светятся оранжевым. Почки и желчный пузырь, как вы уже догадались, излучают различные оттенки жёлтого, печень, поджелудочная железа и желудок — зелёного. Голубой цвет соответствует лёгким. Синий — это гортань и язык. А фиолетовый — наш мозг.

— Так это радуга, что ли?

— Совершенно верно. Так же, как и ноты, цвета имеют одинаковые названия. У некоторых людей в спирите преобладает красный. А у некоторых фиолетовый. Но, необходимо, чтобы общее сочетание цветов было равновесным и гармоничным. У некоторых в спирите преобладают тёплые оттенки, у некоторых — холодные. Как это влияет на характер человека, вы будете изучать на психологии. Как и в музыке, диссонанс вызывает неприятные ощущения и, впоследствии, болезни. С этой информацией вас ознакомят на анатомии. Если частоты достаточно высокие, они сливаются в белый свет и фокусируются в сердце. Сердце — это тот орган, который у нас отвечает за чувства. Если белого в сердце недостаточно, можно попросить взаймы. А у кого, догадывайтесь сами.

Волегов несильно толкнул меня в спину:

— Романова, признавайся, ты всех нас видишь? Какого я цвета?

— Успокойся, Волегов, я ничего не вижу. Пока. Только чувствую тепло и читаю мысли. — Я захихикала в кулак. Лидия тоже улыбнулась. А Андрюха немного осел. Вдруг и правда читаю!

Мы сидели с Юркой за ужином, и он вываливал на меня одну не очень хорошую новость за другой.

— Слышала? Старик больше не появляется. Никто не говорит, куда он уехал. И на сколько, тоже неизвестно.

— А я-то удивляюсь, чего он мне дополнительные занятия не назначает! Даже и не знаю, плохая это новость или хорошая.

— С одной стороны, он многому меня научил. — Юрка загнул палец на правой руке.

— Но это ученье применять нельзя, — поддакнула я, загнув ему палец на левой руке.

— Зато мы знаем теперь, как действуют они. — Он снова загнул палец на правой руке.

— С другой стороны, — пальцы начала загибать я, — мне вообще вредно с ним встречаться. То, что он уехал для меня хорошо.

— Но мы не знаем, что они там задумали. Может быть, Малый совет настолько активно готовится теперь к перевороту, что вот-вот начнётся, а мы — ни сном, ни духом.

— Да-а-а, — протянула я. — Это очень плохо. — Мы решили поесть, так как ужин уже начал остывать.

— А ещё меня на каникулы отправляют в Екатериновск, на практику.

Это новость мне вообще не понравилась. Мы и так с ним редко видимся. А тут на каникулах вообще не встретимся, значит. Я чуть не подавилась. Блин. И тут до меня дошло. Если Старика нет, то с кем же я поеду на каникулах в Москву? Об этой поездке мне уже сообщила Агния. И что я буду там делать? Мы бы так и так с Юркой не увиделись на этих каникулах. Грустно.

— А мне Агния сказала, что я еду в Москву. Только вот с кем?

— С ней, наверное. Раз Старика нет.

— Логично. Больше никто не посвящён в их планы вроде.

Юрка вспомнил, насколько глубоко Агния была посвящена в планы Старика. Однажды он их застал разговаривающими у него в кабинете. Тогда ноги Агнии лежали у Старика на плечах, а он бодро отбивал ритм. Шальные мысли сразу отдались внизу живота.

— А может, сходим на третий этаж?

— Может лучше в каморку?

Мы посмотрели друг на друга и одновременно кивнули своим мыслям. На третьем этаже были установлены камеры наблюдения. Не хотелось делать это на виду. Хоть Старика и не было в Школе, запись-то идёт. Поэтому снова после ужина просочились на «чёрную» лестницу. У нас был целый час, чтобы заняться друг другом.

Я не думала, что такое может случиться, но ходить в лицей мне стало тяжело. Просто неприятно. Раньше я морально готовилась к посещению Школы ПСИ. Теперь же всё стало наоборот. Дети работяг, которых приняли на общеобразовательное отделение, не собирались кучковаться в своей общаге и учебных классах корпуса, который им выделили. Тем более, что столовая всё равно была одна на всех. Парни ходили в свободное от уроков время в наш корпус, и приставали к девчонкам, нарывались на драки с парнями. Если бы это было в Школе ПСИ, то их бы сразу укоротили. А обычные лицеисты с таким никогда не сталкивались. Поэтому противопоставить ничего не могли.

Я на переменах никогда не ходила в туалет, потому что там слишком много народу скапливалось. Поэтому, если уж приспичило, старалась отпроситься на уроке. Вот и в этот раз на математике, когда я уже решила своё уравнение у доски, подняла руку. Верочка кивнула молча, что я восприняла как согласие и вышла из класса.

Женский туалет располагался в правом конце длиннющего коридора. Когда я вышла из класса, то обратила внимание, что двое парней сидят на дальнем левом подоконнике. У лицеистов вообще-то не принято сидеть на подоконниках во время уроков. Может это работяги, прогуливают занятия? Я не придала этому значения, и пошла в противоположную сторону. Когда я вышла из кабинки и подошла к раковине, чтобы помыть руки, то увидела странную картину. В дверном проёме, подпирая косяк, стоял незнакомый парень. Он перегораживал выход, и я задумалась, как мне его теперь обходить. Неожиданно сзади меня обхватили сильные руки, явно не женские. Парень прижал меня к своей груди одной рукой, а второй зажал рот, и попятился обратно в кабинку. Тот, что стоял в дверях, кинулся к нам.

Сзади парень держал меня довольно крепко. Я подтянула согнутые в коленях ноги и резко выпрямила их, отталкивая подбегающего к противоположной стене. Он явно не ожидал этого, поэтому летел, размахивая руками. В той стене в нашем туалете были окна с широкими подоконниками и батареями под ними. Он так хорошо приложился об эту батарею, что потерял ориентацию в пространстве на некоторое время. Моим же толчком нас отправило в противоположную сторону. Под коленями парня, который меня держал, оказался унитаз, на который он и плюхнулся, а я на него. Резко уйдя топнув ему по ноге и уйдя вперед, я вырвалась из захвата, и ломанулась к выходу. Парни явно не ожидали такой реакции, поэтому я легко отделалась. Но, оставлять так было нельзя. Я побежала не в кабинет, а к завучу.

— Елена Сергеевна! — в учительской никого не было, а дверь к завучу была открыта. Меня ещё трясло от пережитого, и голос сорвался.

— Что случилось, Романова? — Елена Сергеевна выбежала из-за стола мне навстречу.

— Только что двое работяг в женском туалете пытались меня изнасиловать.

Она опустилась на ближайший стул.

— Сядь, Романова. — Завуч всем своим видом показывала, что ничего страшного не случилось. — Расскажи всё по-порядку.

Ну, я и рассказала.

— А теперь пиши всё это на бумаге. Вот увидишь, что завтра эти ублюдки принесут заявления, что ты их избила ни за что. Ведь если мы сейчас побежим на третий этаж, их в женском туалете уже не найдём. И как ты докажешь, что била их именно там. Свидетели есть?

Я всё поняла. Свидетелей, естественно, не было.

— А были похожие случаи?

— Это закрытая информация. Но, да, Романова. Уже были похожие случаи. В своём заявлении подробно опиши, как выглядели подростки. Будем их искать с помощью психолога. Но ты ведь понимаешь, что работяги живут у нас не только в общежитии, но и по своим домам. Это нужно проверять всех. А их описаний так вообще никто не давал до сих пор. Так бы хоть сравнить могли.

— Но ведь это могут быть разные уроды.

— Не говори так. Это, в первую очередь, подростки, которые не осознают, что они делают.

— Всё эти твари прекрасно сознают. Но им пофиг!

— Потише, Романова. Нельзя же быть такой грубой!

Я глубоко вздохнула, выдохнула, и начала писать заявление. А со звонком в учительскую пришла Верочка, которая очень удивилась, когда увидела меня тут.

— Добрый вечер, уважаемые коллеги! — На следующий день, после уроков Елена Сергеевна созвала экстренное совещание педагогов. — Я собрала вас по крайне неприятному поводу. — И она зачитала заявление Романовой. — А вот что сегодня принесли эти учащиеся. — И Елена Сергеевна зачитала заявления двоих подростков, которые получили физические повреждения.

У одного было небольшое сотрясение мозга. Откуда там мозг! А у второго трещина в носовой перегородке и, как следствие, фингалы под обоими глазами.

— Эти, с позволения сказать, учащиеся утверждают, что Романова напала на них, когда те мирно прогуливались по коридору нашего корпуса, хотя должны быть на занятиях в своём. Кроме заявления Революции, которая утверждает, что они пытались изнасиловать её, затащив в кабинку в женском туалете, а не в коридоре, есть устные жалобы других девочек. Думаю, пора с этим что-то делать.

— Пора охрану на этажах ставить.

— Вот и я об этом же. Доказать мы всё равно ничего не сможем.

Глава 2. Грустный праздник.

Напугав всех первым холодным днём, весь остальной сентябрь выдался тёплый и солнечный. Лето всё никак не хотело уходить. Температура понижалась очень медленно. Осенние цветы так и украшали клумбы. Листья на деревьях незаметно окрасились в разные цвета. Клёны стали красными, липы золотыми, некоторые деревья расцвели сразу несколькими цветами. Проспекты, скверы, дворы выглядели праздничными, словно готовились отмечать окончание лета. И только Площадь красовалась вечно зелёными елями, которые, при ближайшем рассмотрении, были голубыми. Внезапно октябрь задул холодным северо-западным ветром. Начал срывать цветные одеяния с деревьев, разбрасывать их по асфальту, кружить и собирать в кучи у заборов и цоколей домов. Стало зябко и пусто на улицах.

В первое воскресенье октября по традиции должны были отмечать всероссийский праздник — День Учителя. К нему готовились все. Но, Министерство образования решило, что это отвлечёт учеников и учителей от занятий. Поэтому праздник перенесли на окончание первого модуля, в последнюю пятницу перед каникулами.

Мы с одноклассниками подготовили номер для концерта. Сегодня это была юмореска в стихах собственного сочинения. Музыкальное сопровождение: Лёва Шалман — рояль, Татьяна Долгомесова — виолончель. Стихи сочиняла я. В сценке задействован почти весь класс. На концерт традиционно были приглашены только лицеисты. Ждать чего-либо вразумительного от деревенских и работяг мы не стали. Да не очень-то и хотелось их видеть в свободное от учёбы время.

Концерт, уже традиционно, должен был пройти во Дворце Культуры завода, а после него планировался небольшой фуршет. Заводоуправление выделило средства и продукты из собственных запасов. Ребята воодушевились.

Отец Серафим собирал паству в расширенном составе. Необходимо было провести акции во многих городах страны. А для этого нужна была хорошая связь с последователями. Полетели инструкции и распоряжения по подготовке полномасштабных действий, в которых главными действующими лицами должны были стать демоны, отмеченные Силой. Пока только акции запугивания. Никаких летальных воздействий не планировалось. Но вся страна должна была понять, что началась чистка общества от демонской крови. И чтобы вся страна содрогнулась.

Зачем он это делал, отец Серафим так сразу и сказать не мог. Ведь не стремился же он к власти! Святому не положено быть во главе государства. Где-то в глубине его души сидела обида на всех за свою неудавшуюся жизнь. За то, кем он не стал. И крепла уверенность, что вот теперь-то его оценят по достоинству. Только надо очистить общество от гнилой демонской крови. Тогда оставшаяся часть его уж точно признает единственным, ведающим Путь.

Служба безопасности Всея Руси не дремала. На самом высоком уровне собирались советы и планёрки. Просочилась информация, что фанатики запланировали ряд акций, направленных на запугивание отмеченных Силой детей и их родителей. На заводах у работяг изымали листовки, в которых подробно объяснялось, как выявить ребёнка, отмеченного Силой. Что потом с ним нужно сделать. Это только укрепило мнение руководства СБ в том, что зачинщиками были работяги.

На особый режим были переведены подразделения СБ по всей стране, особенно в крупных городах, столицах регионов и губерний. Все следы вели к рабочим ячейкам. Шерстили клубы, места постоянного сбора, дворцы культуры, где проводили свободное время работяги. Также особое внимание уделили пив-барам, пельменным и столовым, где можно было услышать, по мнению СБ, важную информацию. Агенты по всей стране сидели в подобных заведениях и слушали. Но, пока ничего конкретного выяснено не было. Однако руководство СБ страны отказывалось верить, что это ложный след. Такого просто не могло быть.

Несмотря на все усилия силовиков, результатов не было. Следы никуда не вели. Ниточки обрывались. Но принять решение, чтобы вести расследования в другом направлении, никто не спешил. Никто не хотел признаваться в своём бессилии и профнепригодности. Места-то тёплые, работа работается, зарплата платится, и ничего ведь пока не случилось. А то, что детишек порезали на первомайской демонстрации, так то фанатики. Их же всех сразу и поймали.

Совет Конклава вложил огромные средства, чтобы организовать акции протеста родителей отмеченных Силой детей. Были организованы родительские комитеты неравнодушных, размещавшиеся в бывших лицеях и гимназиях. Ведь их детям пришлось столкнуться с озлобленными детьми работяг и колхозников. Хотя почему они так озлобились, было совершенно неясно. Родителям отмеченных Силой было неясно. А вот Советники как раз знали причину. Работягам целенаправленно разъясняли, кто являлся виновником их бедственного положения. Кто съел всю колбасу из магазина, куда девается вино, и кто придумал продавать водку только в определённые часы. Да и цены на неё решил повысить. Таких «умных», разъясняющих простым людям истинное положение вещей, стало появляться всё больше и больше. В каждой пельменной, в каждом пив-баре, да и в рабочих бригадах.

Всё получилось как нельзя лучше. Родители донесли идеи до детей, а те, учась вместе с отмеченными Силой, сразу начали воплощать их в жизнь. В общеобразовательных теперь школах начались драки, изнасилования, повсеместное воровство. Детишки работяг, старались изо всей силы показать этим выскочкам их место, что они теперь по гроб жизни будут должны. Дети, отмеченные Силой, стали реагировать так, как они могли, или были приучены — жаловались родителям.

И родители одарённых детей возмутились. Но не так, как работяги. Ведь они были интеллигентными людьми. Они стали требовать, чтобы церковь убрала свои длинные руки от их отпрысков, и перестала называть их отмеченными Силой. Чтобы в школах, наконец-то, учили всех детей одинаково. На плакатах, которые печатались в больших количествах, было так и написано: «Учитель! Учи всех — всему!» и «Попы! Руки прочь от наших детей!». Акции планировались повсеместно. Провести их необходимо было одновременно во всех главных городах страны в последний день учёбы, перед промежуточными каникулами. Этот день выпал на празднование Дня Учителя. Яркий такой подарочек!

По обыкновению, утром дети со всех концов микрорайона стягивались к крыльцу лицея. Там всех ненадолго кучковали, потому что дежурные проверяли вторую обувь. Глубокая осень на дворе. Дожди, лужи, грязь. Я ходила через сквер, разбитый перед площадью Дворца Культуры завода. Фонтан уже давно был закрыт деревянным щитом на зиму, а пожухлые газоны, выглядевшие уныло без травки и цветов, просили снега.

Но сегодня в сквере происходило что-то странное. Дети и взрослые создали довольно плотное столпотворение, в центре которого просматривался какой-то столб. Протолкавшись через подростков, я увидела, что на месте фонтана сооружен костёр, по типу костров инквизиции. К столбу была привязана девушка в белой длинной рубахе. Она была очень бледная. Ещё бы! Постой в октябре в одной сорочке на улице! А все стоят и смотрят. Разве что в носу не ковыряют.

Я крикнула ближайшим взрослым, чтобы бежали в школу и вызывали милицию и скорую. Неизвестно, сколько девушка так простояла. Она должна была сильно замёрзнуть. Вечером этого сооружения ещё не было. Сама же я полезла на костёр, потому что поджигать его вроде никто не собирался, скинула с себя длинное пальто, и укутала девчонку. Она оказалась моя ровесница. Только не из нашего лицея. Потрогав жилку, я убедилась, что она жива.

Глядя на меня, ещё несколько человек принесли тёплые вещи, и начали укутывать девушке ноги, голову. Отвязывать её было нельзя. Этим должна заниматься милиция, чтобы зафиксировать происшествие. А то потом скажут, что это мы всё придумали, а сооружение в виде костра над фонтаном, это просто такая малая архитектурная форма на зиму.

Ждать скорую пришлось совсем недолго. Их станция находится в соседнем дворе. Да только вот милиция что-то задержалась. Как оказалось позднее, у них сегодня было несколько подобных вызовов. Но через полчаса и она подъехала. Девушку отвязали, всё зафиксировали, одежду раздали. Ещё записали наши данные, как свидетелей. Таковых набралось всего человек пять, считая меня. А вроде в толпе намного больше было. И я пошла на уроки. В толпе зевак было довольно много учеников нашего лицея и их родителей. Поэтому первый урок был безнадёжно сорван, а вторым назначили классный час, на котором Лидия Васильевна должна была поговорить с нами о безопасности.

Она сообщила нам официальную информацию о том, что подобные «костры» утром были обнаружены ещё во множестве мест и городов. Это сообщило Министерство образования в телефонограмме. Везде свидетелями стали дети, учащиеся лицеев и гимназий, учителя и родители. Пострадавшими оказались в основном лучшие ученики лицеев и гимназий, которые отличались высоким уровнем протэны. Они засветились в каких-либо олимпиадах, конкурсах или просто были отличниками учёбы. По последним данным никто не погиб. Но все пострадали от сильного переохлаждения и теперь находились в больницах города. Ещё обнаружилось, что их как минимум несколько дней держали в плохих условиях. На телах жертв были видны ссадины и синяки. Кто мог сотворить такое с детьми, было просто уму непостижимо.

Муляжи костров инквизиции наталкивали на мысль, что это какие-то фанатичные последователи церкви, которые собираются устроить чистку общества от демонов, одержимых и ведьм. То есть охота начинается. До этого служба безопасности Всея Руси рассматривала только версию с работягами. Но теперь стало ясно видно, что религиозный след присутствует.

Пока мы сидели в классе, к входу в лицей начали стягиваться люди с плакатами. Они скандировали что-то, потрясая транспарантами. Все ученики приникли к окнам, чтобы увидеть, что там происходит. Взрослые требовали от учителей, чтобы всех учили всему и одинаково. Вот ведь бред! Как можно обезьяну научить решать квадратные уравнения или играть Паганини на скрипке! У каждого свои возможности, способности и ограничения. Неужели взрослые люди этого не понимают? Я вот уверена, что никогда не стану балериной. Ну, не дано мне танцевать. Да и гибкая я как деревянная доска.

У всех было подавленное и грустное настроение. Многие очень испугались за себя. Учителя даже хотели отменить концерт. Но мы настояли, что в свете сложившихся обстоятельств, поддержать и поздравить учителей будет вдвойне важно. Поэтому праздничный концерт всё же состоялся. Только чуть позже.

Не все лицеи и гимназии после такого решили всё же отмечать День Учителя. Наша Елена Сергеевна согласилась с нами, что учителей нужно поддержать. Они, по факту, оказались самой пострадавшей стороной. Поэтому ей пришлось договариваться с милицией, чтобы выделили охрану нашего концерта. Естественно, ни одного работягу или колхозника мы туда не допустили. Только своих, только лицеистов.

После концерта был обещанный фуршет. Руководство завода не только накрыло столы для нас, но приготовило небольшие подарки для учителей нашего лицея. Сам концерт, конечно, носил трагическую окраску. Но сдаваться никто не собирался. Вообще все думали, что это какая-то ошибка. Скоро всё успокоится, с фанатиками разберутся, и больше такого не повторится. Но, на всякий случай детей после концерта выдавали под роспись на руки родителям. За мной приехали папа с мамой. Они очень волновались, так как уже посмотрели вечерние новости. Следующий день был субботой, в которую я ездила в Школу ПСИ. Но и там нас не повезли в лес, а заставили тренироваться во дворе и в зале. Площадка «для выгула собак», которую построили ещё в прошлом учебном году, никуда не делась. Поэтому мы бегали по бумам, ползали по-пластунски и перелезали через стены в усиленном режиме.

— У нас тоже ввели режим повышенной опасности. Никого на улицу не выпускают. Так бы я сам добрался до Екатериновска, а так завтра повезут группой на автобусе. — Мы сидели с Юркой на ужине, и делились новостями.

— Я так испугалась за девчонку. Она была совсем бледная. — Я глубоко вздохнула. — Представляешь, ещё немного и она умерла бы от переохлаждения. Но ведь они хотели её не заморозить. Её хотели сжечь. Это просто предупреждение, что шутки кончились. Началась охота на ведьм. А мы даже не знаем, кто за нами охотится.

— Может нам никуда не ехать?

— И уйти в восьмой корпус. Помнишь про страуса?

— Забудешь тут, — Юрка отвернулся, вспомнив что-то нехорошее.

Утром меня на такси в аэропорт повезла Агния, а Юрку на автобусе с группой отправили в Екатериновск.

По лесной тропинке, с горки на горку, с камешка не камешек, шёл человек в чёрной рясе и чёрной же болоневой курточке. На голове его был чёрный клобук. Чёрные с проседью волосы были стянуты чёрной ленточкой в хвост, а чёрная борода, которая была ещё сильнее, чем хвост седой, развевалась на встречном ветерке. Только вот глаза у чёрного человека были ярко-синими. Такими, глядя в которые видишь бескрайнее летнее небо, или бездонное горное озеро.

В какой-то момент рядом с чёрным человеком появился белый. Ещё более высокий и худой, но будто сотканный из лучей. Чёрный человек даже с шага не сбился. Да и белый шёл рядом с ним, не касаясь земли.

— Слава Триединому! — сказал отец Сергий, который шёл в скит из Бодяуша, неся дурные вести, и продолжил читать Песнь.

— Слава! — ответил Салафиэль. — Отче, ты уже понял, что ЭТО началось. Молитвами Удерживающих времени немного дали, чтобы лучше подготовиться. Но избежать уже не получится.

— Светлый! За что же так с девочкой-то? — в голосе батюшки послышалась боль.

— Грехи отцов ложатся на детей. Которые до четвёртого колена, которые до седьмого. А некоторые вообще ведут к полному вымиранию рода. Зато теперь есть Георгий!

— Слава Триединому! — Отец Сергий осенил себя знаком Четверовестника.

— Слава! — Светлый растворился в лучах бледного осеннего солнца, падающих сквозь кроны сосен на лесную тропинку.

Глава 3. Покой нам только снится.

— Смотри мне в глаза! — известный экстрасенс, которого последнее время часто стали показывать по телевизору, пытался меня загипнотизировать. Я сделала вид, что засыпаю, но потом резко «проснулась». На лице экстрасенса проскочила радость. Он что, не надеялся меня усыпить? Очередной шарлатан.

— А сейчас я силой своей мысли заставлю тебя кое-что сделать, — мужик не унимался. Хотя его шевелюра, как и у Старика, была совершенно седой, выглядел он моложаво, а одет — дорого. Видимо, прибыльное это дело — дурить работяг.

Экстрасенс напрягся. На лбу вздулась жилка. Он пыхтел так, что вот-вот из ушей бы повалил пар. Я немного дёрнулась, будто собираюсь выполнять его волю. А потом села обратно:

— Я не поддаюсь ментальному воздействию. Уже проверяли. Давайте займёмся чем-нибудь более применимым в реальных условиях.

Мужчина прямо руки опустил. На его взрослом лице отразилась совершенно детская обида. И не просто игрушку не дали. А вон та самоходная машинка оказалась картонной. Ну нельзя же так откровенно свои эмоции показывать. Потом он всё же собрался и предложил:

— Ну, я заряжаю энергией жизни крэмы и воду. Если хорошо попросишь, могу научить. — В этот момент Агния, которая делала вид, что её нет, громко хмыкнула. Экстрасенс осёкся. — Да! Мне достаточно просьбы уважаемой Агнии. Вот, смотри!

Мужик начал распространяться, как нужно собирать энергию в пространстве, концентрировать её и направлять в тюбики с кремом, либо в банку с водой. При этом нужно думать хорошие мысли. Типа: «я здоров!», «я абсолютно здоров!» и прочую ерунду. Я, конечно, делала вид, что мне безумно интересно. Но очень хотелось поржать над ним. Однако, я себе такого не позволила. Он ведь очень слабый отмеченный Силой. Ни о какой зарядке тут речь не идёт. Шарлатан чистой воды.

— Ну, и как тебе Олег Геннадьевич? — Агния решила поинтересоваться моим мнением уже после сеанса обучения магии, как назвал это действо мужик.

— Сильный чувак. Мне до него ещё расти и расти, — я сложила губы уточкой, чтобы они не растянулись в улыбку, и закивала головой. Агния смотрела на меня с сомнением. Потом всё-таки поняла, что я шучу. Она так заливисто засмеялась, что я не смогла сдержаться и засмеялась вместе с ней.

— Смотри никому не сболтни об этом. Завтра у нас по плану гадалки. Будем учиться гадать на рунах, картах Таро и прочей лобудени. Веди себя прилично. — Агния даже погрозила мне пальчиком.

— Я же вроде в прошлом году уже изучала вот это всё.

— В прошлом году всё это было в ознакомительном порядке. Сейчас у тебя углублённый курс.

— Углублённый курс за неделю? — я изобразила на лице сомнение. Агния только развела руками и снова погрозила мне пальчиком.

— Да я что! Я же и веду себя прилично. Вот руны и карты Таро — это вещь серьёзная. Тут можно так вмешаться в судьбу, что мало не покажется.

На самом деле меня уже пытались учить гаданию на всём. Но одно я поняла точно, а потом и баба Тася мне подтвердила, что все атрибуты это внешние. По сути, гадать можно на чём угодно. Но, если ты озвучиваешь ближайший путь человека, то ограничиваешь его в выборе этого пути. То есть берёшь на себя роль Триединого. Только он может однозначно определять путь человека. Да и сам человек снимает с себя ответственность в этом выборе, и перекладывает её на тебя. Получается, что гадающий впадает в грех гордыни, и забирает грех человека, которому гадает. Тот грех, которого человек ещё даже не совершил. Я бы не хотела так подставляться. Даже глазком смотреть в карты или руны, чревато последствиями. Но, если ты ничего не скажешь, то можно отмолиться и раскаяться. А вот если ты начинаешь петь соловьём, да ещё и деньги за это берёшь, вот тогда держись.

Но, спектакль отыгрывать, мне не в первой. Постараюсь сделать вид, что очень заинтересована. Только бы чего не ляпнуть. Обет молчания на себя наложить, что ли? На завтрашний день. Ага, а ещё обет кивания и широкооткрыванияглаз!

Странно то, что всё это подаётся, как тайные знания. Недоступные большинству, потому что большинство, якобы, не обладает Силой. Но ведь это неправда! Сила, которая протэна, есть во всех. Просто нужно заставить себя ею пользоваться. Действительно, когда люди чего-то не умеют, или не хотят делать, то каждая мелочь ими превращается в слона. А если человек что-то может, то он делится этим, не жалея. Ведь чем больше отдаёшь Силы, тем больше её у тебя появляется.

Гадалок на сегодня планировалось посетить две. Одна на картах Таро гадала, вторая на рунах. Я сразу попросила Агнию, чтобы никто ничего не гадал. Пусть основные принципы расскажут. Мало ли, что они у меня увидят. Это им может быть не полезно. Но я зря переживала. Тётки тоже оказались шарлатанками. Да что же это такое! Самые известные — все шарлатаны! Или это просто артисты. Чтобы их было проще по телевизору показывать? Фотогеничны, атрибутики навалом — реквизитом снабжают. Вот только кто снабжает? И за показ по телевизору кто платит?

Нам Старик всегда говорит, кто платит, тот и музыку заказывает. Музыку мы слушаем, значит, есть и плательщик.

Гадалки рассказали мне об основных принципах. Несколько способов раскладки, несколько способов доставания «говорящей» карты или руны. А чтобы узнать, что каждая из них означает, посоветовали обратиться в библиотеку. Только где такие книжки есть, в которых написано, что каждая карта Таро значит сама по себе, и в сочетании с другими картами. А ещё и прямая, или перевёрнутая. А уж про руны и говорить нечего. Сложно всё это. Но, самое главное я поняла: это действительно всего лишь атрибутика. Тем, кто видит вероятности, она не нужна. Отцу Сергию, например. Не наше всё это, не русское.

Единственное мне было непонятно вот что. Если все эти люди: экстрасенсы, гадалки, гипнотизёры и прочие мистики росли и воспитывались в России, почему они не знают теории протэны? Они не закончили среднюю школу? Все, как один, недоучки? Ведь основы преподают уже с восьмого класса, а в высших учебных заведениях знания углубляют. Получается, что они все на уровне работяг? Если у кого-то и слегка повышенный уровень Силы, то это чистой воды самородок. Знаний ноль. Где же настоящие попрятались? Я даже догадываюсь, где. В глухих лесах, горах и прочих краях мира. Двоих таких я уже встретила. Не сомневаюсь, что и ещё где-нибудь прячутся.

У Юрки ломило всё — спину, шею, запястья, голову. Он третий день чертил. В Карагайской Школе у них было черчение тушью. Но только тут он понял, что это значит на самом деле. То, что их учили делать, будет на вступительном экзамене в академию. А сейчас они третий день просто тренировались. Экзаменационное задание необходимо было вычертить и обвести тушью за четыре часа. У Юрки пока получалось не меньше шести. С каждым следующим разом время уменьшалось, но ненамного. Он постепенно пришёл к выводу, что нужно просто изучить все экзаменационные билеты, на которых даны очень сложные детали. И чертить уже то, что знаешь. Иначе на обдумывание уходит слишком много драгоценного времени.

В Карагайске они чертили перьями, макая их в чернильницу. Здесь же им выдали рапидографы. Это специальная ручка с автоматической подачей туши, определённой толщины. Для толстых линий одна ручка, для тонких — другая. Из-за непрерывного макания пера в тушь, приходилось обводить очень медленно и аккуратно. Первые листы вообще пестрели каплями туши и растёкшимися линиями. А вот с рапидографом дело пошло в разы быстрее. Но сложность деталей, которые нужно было изобразить, нивелировала это преимущество.

Композиция и рисунок гипсовой головы у Юрки получались уже хорошо. Он тренировался ещё в школе искусств. С русским и математикой вообще проблем никаких никогда не было. Поэтому сейчас шла тренировка в основном по черчению. Честно говоря, лучше валяться по татами, или бегать по лесу. Может зря он сюда решил поступать? Нет, всё-таки не зря. Говорят, скоро будут такие компьютеры, которые сами чертить будут. Всему своё время.

В Екатериновске обстановка была крайне напряжённой. У Школы ПСИ пикет «возмущённых родителей» был уже постоянным. Да и опасно ходить стало по городу. Постоянно кто-нибудь «просил закурить», а то и просто кричали вслед, что скоро все отмеченные станут Мечеными. Поэтому Юрка старался в город и не выходить. Тем более, что неделя каникул скоро подойдёт к концу, и он вернётся в Карагайск.

Моя неделя каникул пролетела очень быстро. Будто я на самолёте туда-обратно сгоняла. Я даже ни к Нине, ни к Зине сбегать не успела. Хотя меня Агния сильно не ограничивала. Просто время было расписано по минутам. А после я настолько уставала, что даже дышать становилось тяжело. Когда мы улетали из Москвы, там была ещё тёплая осень. Но когда самолёт коснулся посадочной полосы в родном Карагайске, под шасси явно захрустел лёд. Выйдя из здания аэропорта, мы увидели, что уже почти все деревья облетели, зарядили холодные моросящие дожди, а по ночам асфальт действительно покрывался ледком. На стоянке такси нас подхватил ледяной ветер и чуть не сдул под колёса проходящего автобуса. Холодно-то как! Поскорее бы до Школы добраться. Понятно, что домой её уже никто не отпустит.

Мира не собиралась идти на поводу у паникующих взрослых. В конце концов, это у неё фактическое совершеннолетие! Только один раз в жизни бывает шестнадцать. И это первая такая серьёзная дата в её жизни. А родители решили, что праздновать не будут. Раз они такие умные, пусть придумают, как сделать так, чтобы гостям было безопасно. Вон, у Долгомесовой всё равно отметили день рождения, хотя он и был в мае, практически после первомайской резни. А тут даже никого не убили. Ну, не будут же они шарахаться по улице. Посидят с девчонками дома. До Ниткиной Романову, Долгомесову и Ирку Нус довезут их родители. Или пусть папа договорится с микроавтобусом. Он ведь начальник транспортного цеха. Ему же не откажут!

Мама очень не хотела устраивать этот день рождения. Да и выбором гостей была крайне недовольна. Мирка не понимала, почему мама так напряглась, когда прозвучала фамилия Романовой. Вроде третий год уже дружили. За одной партой сидели, в лагерь вожатыми ездили. С чего бы маме так напрягаться? А вот папа был не против. Пока Мирка с мамой препирались, кого звать и чем кормить, папа уехал на рыбалку. А потом, пока мама с Миркой выбирали, в чём же встречать гостей, он поехал на охоту. Таким образом, стол был накрыт. Гости будут сыты и довольны. Ему ещё наливочки домашней презентовали на работе ко дню шестнадцатилетия дочери.

На день рождения Ниткиной, который пришёлся на первую неделю после каникул, нас собирал микроавтобус, который арендовал Миркин папа у себя на заводе. Развезти по домам тоже пообещали. Если захотим, конечно.

Когда нас привезли, меня, Волегова, Ирку Нус и её толстую подружку, мама Ниткиной и её сестра уже накрыли на стол. Нарядная Мирка встречала гостей прямо в прихожей, принимая поздравления, цветы и подарки. Её мама на глаза не попадалась, поэтому я искренне поздравила подругу, вручив ей букет альстромерий и плюшевого зайца. Потом все пошли в зал, где уже был накрыт огромный стол. Миркиных друзей усадили на диван, с которого вылезти было физически невозможно. Только когда все уже выходят из-за стола. Волегов устроился рядом со мной, а Долгомесова «скромно» села на колени к Жене, который занял большое кресло с торца стола. Я по наивности думала, что это место для именинницы. Но, когда я вопросительно глянула на Мирку, та подняла глаза к потолку и махнула рукой.

На самом деле, поесть на дне рождения — это святое дело. Каждый именинник старается выставить на стол что-нибудь вкусненькое, что смог достать. Сейчас магазины вообще не балуют разнообразием. А тут прямо буйство какое-то. Правда, большая часть того, что было на столе у Ниткиных, это честно добытое. Солёные грибы, огурцы, помидоры, рыба жареная, в пирожках и в заливном. А на горячее подали дичь: уток батя Ниткиной настрелял вчера. На вид, конечно, они были не очень. Тощие, серенькое мясо. Да и мало его было совсем. И на вкус оказались так себе. Мясо отдавало тиной. Но вот жареные караси мне очень понравились. Не говоря уж о соленьях. Я просто жизни себе не представляю без солёных груздей в сметане, маринованных огурцов с помидорами. Да и квашеная капуста это наше всё.

Налопались до такой степени, что желудок заставил выпрямиться спину, и на глаза надавил. Когда все уже были в таком осоловевшем состоянии, Ниткина предложила пойти в её комнату, немного поиграть во что-нибудь настольное. Мы радостно закивали.

В комнате Мирки было намного теснее, чем в зале. Да и диванчик там был поменьше. Чтобы все хватило места за журнальным столиком, на котором собрались играть в дурака, снова пришлось потесниться. Андрюха опять пристроился рядом со мной, а Танька на коленях у Жени. Остальным девчонкам парней не досталось. Хотя младший брат Ниткиной, Вовка, пытался приобнять Ирку Нус, а то и посадить к себе на колени, та изо всей силы отбрыкивалась. Ну и зря, я считаю. Он всего на полтора года нас младше. Ему уже скоро четырнадцать. А нас с Ниткиной в лагере летом десятилетки всё пытались обнимать.

Дурак не пошёл. Всем быстро стало скучно, и Ниткина предложила в «Чёрную кошку». Это когда все присутствующие — это Город. В Городе тайно выбираются Главарь банды, Милиционер, Доктор и Ведущий. Город засыпает, то есть все честно должны закрыть глаза, и на дело выходит «Чёрная кошка» в лице её Главаря. Убивают кого-то из жителей, и Главарь уходит на лёжку. Тогда Город просыпается, и Ведущий сообщает, что недосчитались кого-то из жителей. Город начинает обсуждать, кто же может быть Главарём банды. И выбирает, кого казнить. Если выбор падает на добропорядочного гражданина, то ведущий говорит, что Город казнил невиновного. И все засыпают вновь. Только уже после Главаря банды, убившего кого-нибудь из горожан, просыпается Милиционер, который может показать Ведущему, на кого он думает, что тот является Главарём. Ведущий делает знак милиционеру, либо соглашаясь с ним, либо нет. И игра продолжается таким образом до тех пор, пока не найдут Главаря, либо не останется мирных граждан.

В дверь постучали так неожиданно, что я вздрогнула, а Волегов вдруг обнял меня за плечи и прижал к себе.

— Ребятки, пойдёмте пить чай с тортом, — это мама Ниткиной заглянула в комнату, чтобы позвать нас.

Ну, конечно! Кто же откажется пить чай с тортом. Мы начали выползать из комнаты, заходить в комнату задумчивости, оправляться, и постепенно собираться за столом в зале. Торт был выше всяких похвал. Вернее, три торта. Мама Ниткиной пекла их сама. А батя выставил на стол вишнёвую наливку. Так как Ниткина последней из нас достигла совершеннолетия, всем уже можно было немного спиртного. На столе стояли небольшие хрустальные стопки, по которым отец и разлил наливку. Тут уж без тостов обойтись было никак нельзя. Каждому из нас пришлось высказаться. И после каждого поздравления батя снова подливал нам в стопки. Потом приступили к чаю. Между делом никто не заметил, куда подевались родители. Ниткина сказала, что они поехали ночевать к маминой сестре.

— Так нам сегодня не обязательно по домам? — Долгомесова осоловевшим взглядом окинула комнату. Но, по её кислой мине я поняла, что она не нашла того, кого искала. Родители забрали с собой всех парней. На ночёвку остались только девчонки. Я попыталась встать, потому что меня звала комната задумчивости. Но это оказалось не так-то легко сделать. Ноги не слушались. Странно, мозг ясный, а ноги будто не мои. Приложив некоторое количество усилий, у меня всё же получилось вылезти из-за стола и сходить до туалета и обратно. Девчонки уже все освободили диван и шарахались по комнате, осваивая новые ощущения.

— А давайте потанцуем! — придумала Ниткина и поковыляла к магнитофону. На мой взгляд, она с этим несколько запоздала. Парней-то увезли. Поэтому я пошла и легла на диван.

— Ну, Романова! Ты не хочешь танцевать, что ли?

— Не-а. Голова кружится. — Я честно ответила. Но этого Ниткиной показалось мало. Она начала меня тянуть за руку, а я вяло отмахиваться.

— Ну а чего ты хочешь? — Ниткина была вся внимание. А ещё Долгомесова с Иркой тоже повернулись в мою сторону, будто для них моё мнение что-то значило.

Я подумала, что нужно чего-нибудь эдакое. Чтобы потом этот день рождения вспоминался не только жрачкой. И выдала первое, что пришло на ум:

— Мужика бы.

Такого дикого ржача от девок я ещё ни разу не слышала. Они просто стонали. Долгомесова упала на колени и хлопала ладонью по полу. Ну вот, я рада, что смогла их развеселить. Только они не знают, насколько невесело было мне. Я действительно сильно соскучилась по Юрке. Сегодня суббота. Я прогуляла занятия в Школе ПСИ. С ним мы виделись ещё до каникул. А ради этого дня рождения я пожертвовала и сегодняшней встречей. Грустно, аж жуть.

Глава 4. Где-то свернули не туда.

Домой я поехала утром в воскресенье. Не стала ждать милостей от Ниткинских родителей, да и от своих уже не ждала. А сунется кто, убью. Просто вот возьму, и применю свои знания. Даром, что ли, преподаватели время со мною тратили.

Состояние и настроение только способствовали этому. Во рту будто кошки насрали, в горле пустыня, желудок так и норовит выскочить от малейшего движения, а уж о голове и говорить не приходится. Ну да ничего. В таком полубессознательном состоянии натренированное тело без контроля мозга даже лучше работает. Помню только, что до остановки дошла, на троллейбусе доехала, от остановки тоже дошла без приключений. Видимо, моё настроение отталкивало от меня редких прохожих и пассажиров троллейбуса. А может и запах перегара, которым я не стеснялась дышать. Работяги уж точно за свою примут.

Вот так вот. Пьёшь — вкусно, потом — весело. Но недолго. Зато противно и больно длится и длится бесконечно. Нет, не буду больше пить. Ничего.

Еле поднялась на пятый этаж. Сердце почему-то пыталось выскочить впереди меня. Дома разулась и сразу пошла в ванную. Хоть умыться и рот прополоскать. Водные процедуры, которые я приняла у Ниткиной дома, даже следа не оставили.

Когда вышла в гостиную, мама сидела на диване, подобрав ноги под себя. Одна. Такая грустная. И ничего не делала. Странно. Увидев меня, она вскинулась:

— Доча! Чай будешь?

Я только кивнула и плюхнулась рядом с ней.

— Что, напоили?

— Ниткинский батя наливку какую-то самодельную принёс. Сначала было вкусно, а потом грутно. — Вот блин, стихами уже заговорила.

— Сейчас, я тебе опохмелин сделаю.

Мама ушла на кухню, а я пододвинула журнальный столик, чтобы было что накрывать. Бегать и помогать ей я сейчас была не в состоянии.

Когда она накрыла на столик и села рядом, я с удовольствием отхлебнула из кружки свежезаваренного чая. О! Да там травки какие-то! Чувствуется мята.

— У меня все неприятности в жизни случались именно из-за неумеренного употребления алкоголя. — Мама присоединилась ко мне. Я была даже не против поучений. Пусть разговаривает. Она продолжила:

— Однажды, Зинка взяла меня с собой к геологам, которые приехали к нам в Кусью на практику и встали лагерем за городом. Она сказала, что там будет весело. Сначала было да, весело. Нам с ней наливали портвейн, пели под гитару, шутили. Потом ко мне начал приставать один из парней, и я ушла. Но по дороге почувствовала, что очень устала, и легла за куст сирени, росшей у тропинки. Утром еле встала. А глаза вообще не могла открыть. Оказалось, что мне всё лицо и руки искусали комары. Всё опухло и болело. А я даже не почувствовала, когда кусали. Было очень стыдно людям на глаза показаться.

— И всё? Ну кому какое дело, что у тебя покусано лицо. Что, ни с кем такое ни разу не случалось?

— Это не всё. Зинке пришлось рассказать мамке, почему я так выгляжу. Да и перегаром от меня несло. О ночи у геологов узнала мамина подруга, мать моего парня, который был в это время в армии. Когда он вернулся, даже видеть меня не захотел. А я ведь писала ему, объясняла. Так он даже письма мои возвращал. Его мать потом отдала их моей. Сказала, что им такую не надо.

Меня покоробила эта история. Выходит, Зина с детства такая пакостная. Причём по мелочам не разменивается. Вон, жизнь маме сломала. Да и мне пыталась. Чистым меня сдала. Вот ведь, засада.

— А папа где? Сегодня же воскресенье, — я только сейчас поняла, что мы вдвоём с ней дома.

— А у папы авария на производстве. — Мама ненадолго задумалась. Потом несколько раз вздохнула. — Ты прости меня, Люсенька.

— За что это? — я не ожидала от неё такого.

— Что не отпустила тебя в лицей учиться. Нам ведь давали квартиру в академгородке, недалеко от того лицея. Только она была ещё меньше этой. Даже ванной в ней не было, только душ. Вот я и отказалась.

Эта новость меня пришибла, честно говоря. Она что, не понимает, сколько мне пришлось вытерпеть с этими работягами. Постоянные головные боли, напряжение, ненависть со всех сторон. И всего этого могло не быть? И всё это ради того, чтобы она могла помыться в ванне???

— И что про Колмогоровский лицей тебе не рассказала. Антонина ведь предлагала тебя туда устроить ещё в шестом классе. Да я подумала, как же я тут одна с отцом справляться-то буду. Он ведь только глядя на тебя успокаивается.

Вот тут я вообще чаем подавилась. А зачем же ты за него замуж вышла? Зачем обвенчалась? И теперь на меня его свесить хочешь? Да, он классный! Мне мой папа очень нравится. Только вот замуж я за него не вышла бы ни под каким видом! Ну, мать, ты и даёшь. Просто день откровений какой-то.

Я осторожно, чтобы не разбить об стол, поставила чашку в блюдце, и сказала:

— Мам, да я не в обиде. Пойду, посплю. А то что-то голова совсем разболелась.

И ушла. Легла на свой диван лицом к спинке. Не могу, не могу, не могу. Я-то думала, что мне девчонки гадости делают периодически. Мама, кстати, на них всё время указывает. Да вот эти гадости ни в какое сравнение не идут с теми, что мне родная мать подложила. Нельзя сейчас об этом думать. Надо поспать. Потом начнётся учёба. А там Юрка. А сейчас — спать. И, желательно, без снов. Вот ведь, она свернула с прямой дороги, а мне теперь вывози.

Вот уже второй месяц Михаил Сергеевич Худяков не появлялся в своей Школе в Карагайске. Он решил понять, каким образом подростки проникли сквозь дверь, которую он даже увидеть не смог. Когда Витёк открыл её, взял за руку Михаила Сергеевича, тот будто прошёл сквозь какую-то пелену. Но для Шевченко с Романовой, похоже, дверь выглядела совершенно обычно. Тогда Старик был зол. Но это натолкнуло его на мысль.

Что, если есть какая-то другая магия? Не такая, как у истинной Церкви Святого Петра? Что, если религия варваров тоже помогает творить чудеса? Необходимо было понять, где всё пошло не так. Откуда дети в этой стране знают то, чего не знают взрослые в его родной Британии. И он начал интересоваться, чему же учили детей в варварских школах, пока Конклав не вмешался. Вдруг они потеряли что-то важное?

Самым большим открытием стало то, что Сила есть абсолютно у всех. У кого-то больше, у кого-то меньше. Но, при большом желании, огромной работе над собой и достаточном количестве времени, можно повысить свой уровень. Потолка не существует. Просто далеко не все желают работать над собой. Большинство людей устраивает дядя, машущий руками из телевизора, который своими пассами излечит и исцелит. Или взмах волшебной палочки. Вот ведь Золушку фея превратила в принцессу, правда ненадолго. А, как говорится, сказка ложь, да в ней намёк. То есть было что-то с кем-то. Так почему бы не со мной?

Старик пытался понять, где две церкви пошли разными путями. Латиняне в одну сторону, а славяне — в другую. И тут к нему в голову пришла ещё одна, абсолютно еретическая мысль. А что, если это латиняне свернули не туда? Нужно было срочно встретиться со знающими людьми. Так ведь до чего угодно можно додуматься.

Одно было совершенно точно: кто первым и в полном объёме овладеет магией, откуда бы она ни бралась, тот будет владеть миром. А это и было истинной целью Конклава. Сэр Майкл аж задыхался от осознания того, на пороге чего он стоял. Надо было сделать шаг. В эту самую дверь.

В библиотеку Ватикана сэра Майкла не пустили. Отговорились тем, что туда есть доступ только с саном. Для мирских все хранилища и фонды категорически закрыты. Зато ему удалось купить азбуку церковно-славянского языка, совершенно открыто продававшуюся в книжном магазине Сретенского монастыря. Он начал её изучать и обратил внимание, что каждая буква имеет название. Но не просто название, а Слово. И их этих слов составлялся какой-то текст, который сэр Майкл пока не мог понять. Он взял почитать Славослов на церковно-славянском, но там вообще ничего понятно не было. этот язык очень мало походил на современный русский. Поэтому к более сложным текстам сэр Майкл переходить не стал. Да и Славослов отложил до лучших времён. Ему бы азбуку понять!

Основной же заботой Худякова было протолкнуть Гальцина на достаточно высокий пост, чтобы он смог составить конкуренцию Кропачёву. Постов было хоть отбавляй. Только вот на всех сидели свои люди. И своими они были не для Конклава. Самым сложным было скрыть связь Льва Осиповича с Западом, который должен был выказывать недовольство возвышением какого-то дикаря.

Другой Михаил Сергеевич, по фамилии Кропачёв, Президент Всея Руси, тоже пребывал в подавленном настроении. Перебои с продовольствием и зарплатой привели к возмущениям в рабочей среде. Однако, кроме забастовок в промышленности, на улицы вышли люди намного более высокого уровня жизни и образования, родители, чьи дети были отмеченными Силой. Таких запечатлевали в церкви и регистрировали у духоделов. Михаил Сергеевич давно хотел разорвать эту порочную связь Церкви с государством, но не ожидал, что это произойдёт так болезненно. Видимо, у людей накопилось за десятилетия оболванивания. Особенно неприятным оказалось то, что Церковь практически подмяла под себя среднее и высшее образование. Президент даже представить себе не мог, что вся промышленность и сельское хозяйство так завязаны на этой протэне.

Инженеры, разрабатывающие технологии производства, вкладывали в них протэну. Поэтому, когда рабочие в точности их соблюдали, выход брака был в пределах статистической ошибки. Разработчики производственного оборудования, вкладывая в него свою долю протэны, делали его наименее энергоёмким и наиболее эффективным, снижая потери до минимального уровня, а коэффициент полезного действия повышая почти до ста процентов.

Агрономы, работавшие в сельском хозяйстве, добивались от земли таких урожаев, что страна могла торговать продовольствием, а не природными ресурсами. Да и у животноводов скотина тучнела, плодилась и давала молоко в избыточном количестве. Куда всё это делось, когда резко начали сокращать количество инженеров, агрономов, животноводов, Михаил Сергеевич понять не мог. Промышленность стала выдавать всё больше брака, а сельское хозяйство — всё меньше продукции. Почему-то новых предметов народного потребления больше не стало. Михаил Сергеевич провел указ о ликвидации проектных институтов, в которых просиживало штаны большинство выпускников вузов. Да и бюджет эти институты съедали почти на треть. Экономия средств огромная!

Куда пойдут все люди, сокращённые, уволенные, как они будут зарабатывать на хлеб — Михаила Сергеевича это вопрос не волновал. Он об этом вообще не подумал. Умные ведь люди, взрослые. Пусть сами себе занятие найдут. «Стена» рухнула, могут поучиться у западных друзей.

Однако, отлаженные механизмы стали сбоить, а новых механизмов господин Президент придумать не мог. Да и его новые друзья, похоже, не собирались помогать ему в этом. Все от него отвернулись. Его любимая Раечка не могла заменить кабинет министров и правительство. Вот только новый друг, Лев Осипович Гальцин, за должность премьера согласился объяснить Михаилу, как поступать дальше.

Глава 5. Далеко и надолго

Юрку не отпустили после каникул в Карагайск. В воскресенье он собрал свои вещи, которых было не слишком много, и ждал, когда позовут на автобус. Теперь-то их вообще никуда одних не отпускали. Но пришёл комендант и принёс расписание занятий на следующий модуль. Юрка смотрел на листок с расписанием, и до него очень медленно доходило, что учиться теперь он будет здесь. А как же Карагайск? Как же Люся? Хотелось кричать и бежать куда-то. Но комендант смотрел равнодушным взглядом. Ему было всё равно, что думают ученики, что они чувствуют. Он ведь просто выполняет свою работу.

— Располагайся. Теперь эта комната закреплена за тобой до выпуска. — Мужчина развернулся и вышел.

Юра внимательнее посмотрел в расписание. Почему комендант сказал до выпуска? Ведь расписание выдали только на этот модуль. Предметы те же. Екатериновское отделение идёт параллельно с Карагайским. Но предметам, которые Юра будет сдавать при поступлении в Архитектурную Академию, уделялось больше времени. На эти занятия приглашены преподаватели из Академии. Кроме Юры в Школе набиралось ещё около десяти человек, которые хотели поступать туда же. Поэтому руководству показалось удобнее, чтобы они готовились в одном месте.

Мысль о том, что надо сообщить как-то об этом Люсе к Юре пришла сразу же. Но возможности её воплотить никак не появлялось. Его не выпускали из кампуса. В Екатериновске сейчас очень неспокойная обстановка. А на учеников Школы ПСИ вообще открыта негласная охота. Поэтому они оказались заперты и изолированы на территории. Это было бы не страшно, если бы дали позвонить в Карагайск. В Школе ПСИ был училось много детей, родители которых жили далеко от Екатериновска. Поэтому был создан такой кабинет, откуда можно было бы позвонить родным. Но Юрку не пускали туда. Да и в Карагайское отделение Школы ПСИ им звонить не разрешалось. А дома у Люси телефона не было. Что она обо всём этом подумает? Как будет себя чувствовать?

Я ходила на занятия в лицей, ходила на занятия в Школу, выполняла все поручения родителей и учила уроки. Несмотря на наполненность моих дней, вокруг была абсолютная Пустота и Тишина. Ни одного яркого пятна, ни одного желания. Я уже совсем ничего не хотела, а просто бесконечно устала. Хотелось лечь, и уснуть глубоко-глубоко. Как будто погрузиться на дно океана. И там остаться. Чтобы не нужно было просыпаться и снова идти к этим людям. Ведь им было безразлично всё, кроме себя любимых. Никто не видел, как мне плохо, даже родители.

Юра учился в Екатериновском отделении Школы ПСИ. Его не собирались отпускать в Карагайск вплоть до Рождественских каникул. Мы с ним даже по телефону не смогли связаться. Ему не давали позвонить, а когда звонила я, его не звали. Меня не раз посещала страшная мысль, а что, если его вообще не отпустят оттуда. Он ведь к родителям не ездит. У него полный пансион и ответственность Школы за его жизнь и здоровье. После окончания Школы он поступит в Академию Архитектуры в том же Екатериновске. И где же тут время на встречу со мной? От этого становилось ещё хуже. Я тонула в чёрной воде уже не только во сне, но и периодически наяву. Только я никак не могла взять в толк, для чего это делалось.

Сегодня я пришла из Школы ПСИ довольно поздно, потому что день заканчивался физподготовкой. А после неё нужно принять душ и высохнуть как следует. Зима ведь на дворе скоро. Конец ноября, это вам не шутки.

Когда я вошла в квартиру, тихо открыв входную дверь, то услышала невнятное бормотание. Я быстро сняла верхнюю одежду и зашла в уборную, помыть руки. Потом вышла в гостиную. Есть я не хотела, потому что поужинала в Школе ПСИ.

Мама с папой сидели на диване. Он прижимал её к груди и гладил по голове. А мама рыдала, то тихонечко, то с громкими всхлипами. Возле неё на сиденье лежало письмо. Я, естественно, не стала брать его и читать. Не мне адресовано. Но я спросила папу, что случилось.

Оказалось, что ничего страшного, на мой взгляд. Просто писал Пётр. Он учился в Колмогоровском лицее, в Москве. Жизнь в общежитии оказалась не сахар. Когда родители рядом, их не очень сильно ценишь. А вот когда они оказываются далеко, то понимаешь, насколько они нужны человеку. Петя рассказывал, как ему тяжело. Друзей не сильно много, то есть вообще не наблюдается. Каждый занят своей жизнью, своей учёбой, никому нет до тебя дела. Я в таком окружении постоянно, поэтому не ощутила всего трагизма ситуации. Но маме это показалось катастрофичным. Вот она и расплакалась.

— Ну, что ты, Шурка! Ведь ничего не случилось. Просто парень попал во взрослую жизнь. Надо же и ему когда-то взрослеть!

— Ты не понимаешь! Он там совсем один! У него депрессия и уныние. Если он будет плохо учиться, его выгонят из лицея. Тогда он совсем сломается. Его надо срочно спасать.

— Как ты его собралась срочно спасать?

Тут мама встрепенулась:

— Точно! Я полечу в Москву и буду срочно его спасать!

— Ты с ним в общаге поселишься?

— Нет. Но у меня есть мысль.

Я поняла, что моего присутствия тут совсем не требуется. Во всём разобрались, всё решили, моим мнением не интересуются. Поэтому пошла в свою комнату. Поесть мне тоже никто не предложил, и я завалилась спать. Устала сегодня не только морально, но физически, вот и уснула моментально.

Утром рано ушла в лицей. А вечером, когда я пришла, отец снова сидел один и пил.

— А теперь-то что?

— Она улетела.

— Куда? — я искренне удивилась, потому что действительно не видела в этом особой проблемы.

— Сыночка спасать. А мы ей не сильно нужны.

Я с этим была полностью согласна. Обнаружила этот прискорбный факт я ещё в третьем классе. Тогда я в школе сломала руку, но классная руководительница меня домой не отпустила, сказала, что рука левая, поэтому могу писать дальше. После школы до прихода родителей было очень далеко. Я ничего не могла делать от боли, ни ходить, ни спать, ни есть. Села в кресло, и ждала, кто первый придёт. Там меня и обнаружила мама, когда вернулась. Меня тут же повели пешком в травмпункт, где сделали рентген и наложили гипс. Перелом лучевой кости, это не очень суровая травма. На следующий день я снова пошла в школу. Обратно мы тоже шли пешком. До травмпункта идти было около двадцати минут быстрым шагом.

А через два года, когда Петя тоже был в третьем классе, он упал в школе с каната, и тоже повредил руку. Я не знала, чем ему помочь. Просто сказала положить её на широкий деревянный подлокотник, и не шевелить, пока не придут родители.

Когда мама пришла с работы и обнаружила Петю, сидящим в кресле с больной рукой, она раскричалась на меня, почему я ничего не сделала. Я не совсем поняла, что я могла сделать в данной ситуации. Она кричала, что я должна была позвонить ей, хотя бы, вызвать её с работы. Но тогда ближайший телефон был на троллейбусной остановке. Денег у меня на него не было, да и звонить с телефона автомата на завод было делом бессмысленным, не соединялось. Ехать к ней на проходную мне не хотелось. На дорогу тоже были нужны деньги, да и далеко это. Мне тогда было одиннадцать лет. Она ещё долго мне напоминала, как я не помогла брату. Естественно, до травмпункта и обратно они ездили на такси. Перелом оказался обеих костей, без смещения. И на две недели Петру дали освобождение от школы.

Вот тогда я и поняла, что такой любви, какую она испытывает к брату, я добиться скорее всего не смогу. Но доказать, что я тоже чего-то стою, я пыталась постоянно. Однако, никакие мои успехи её не впечатляли. Меня не хвалили, не восторгались, не ставили в пример. О моих дарованиях и достижениях не рассказывали ни сёстрам, ни сослуживцам. Я просто была. Жила свою жизнь, которая шла абсолютно параллельно жизни нашей семьи. А отец, похоже, только сейчас это осознал. То, что мама его не сильно любит его повергло в шок. А она, не задумываясь, выбрала сына.

Александра свалилась сестре Нинке как снег на голову. Но та была даже рада. Мама, которая жила с ними уже несколько лет, стала заметно сдавать. Катя, дочь Антонины, совсем её не слушалась. А у Нины намечались двухмесячные гастроли за границу. Получилось подписать контракт с заокеанским театром. Метания по поводу того, кому оставить квартиру со старой да малой, благополучно разрешились. Нина оставила Александре денег на содержание дочери и укатила с лёгким сердцем.

А Александре того и надо было. Для начала она съездила к сыну и поддержала его морально. Вот, мама здесь, ты не одинок, беспокоиться больше не о чем. Тебя никто не бросал. Она стала ездить к нему постоянно, привозить вкусную еду, стирать одежду. Потом она подумала, как хорошо было бы, если бы Петя ночевал дома. У Антонины. Одни раз она даже попробовала с ним доехать до Нинкиной квартиры. Но, оказалось, что расстояния в Москве, это совсем не то, что расстояния в Карагайске. Квартира и лицей располагались на противоположных концах столицы. Не наездишься при всём желании. А такси на такое расстояние выходило слишком дорого. Это они тоже проверили, когда Петру нужно было с утра на занятия, а они немного проспали. Та поездка вылетела в копеечку. Вернее, в кучку рублей.

Поэтому решать, как выходить из ситуации, нужно было кардинально другим способом. И она его придумала. Для начала Александра сняла квартиру, неподалёку от лицея. Понятно, что денег было в обрез, но она надеялась, что Антонина заработает целую кучу, которой поделится с родной сестрой. Даже съёмная квартира оказалась для парня спасением. Он приходил домой, ужинал, ночевал в комфортных условиях, а утром до лицея было совсем недалеко. Александра чувствовала, как ребёнок успокаивается. Но, нужно было придумать, как решить проблему другим способом, потому что съёмное жильё для её ребёнка — не выход.

Когда сын уходил на учёбу, Александра наведывалась на квартиру к Нине. Там она мыла, стирала, готовила обеды и ужины для своей матери и племянницы. Иногда проверяла уроки. Несколько раз даже сходила в Никольскую церковь, которая стояла на подворье монастыря, где теперь жила Зинаида. Как-то раз, выходя с воскресной службы, она столкнулась в воротах с Михаилом Худяковым. Александра расцвела и хотела подойти к нему, но он сделал вид, что они незнакомы. Александра расстроилась, и решила больше туда не ходить. Или ходить, только не в следующее воскресенье. Она сделала всё, что требовала мать по дому у Нинки, и уехала к сыну.

В понедельник, когда Петя ушёл на учёбу, Александра решила принять ванну. Только она туда залезла, как в дверь позвонили. Женщина подумала, что это Петя что-то забыл. Она открыла дверь, накинув халат и придерживая его рукой, чтобы не распахнулся. Но за дверью стоял не Петя. Там стоял Михаил. Он молча вошёл в квартиру и захлопнул за собой дверь. Потом притянул Александру к себе, освобождая полы халата из её рук. Мужчина приник к её губам, крепко прижимая к груди. И Александра потерялась в пространстве и времени.

Худяков начал приходить регулярно. Он очень интересовался жизнью Александры. Её сёстрами, их детьми и мужьями. Кто где живёт, и кто чем занимается.

— Да какие там мужья! Я одна из четверых замужем. Старшая сестра Кира, живёт в Кусье. Это город, где мы родились. Люся туда на запечатление ездила.

Михаил кивал, давая понять, что ему это очень интересно. На самом деле, информация была ценной. Потому что теперь он знал, что если Люся пропадёт, где он будет её искать в первую очередь.

— Зинаида поступила в монастырь. Да мы с тобой в нём и встретились. Она теперь монахиня. Там у них, на подворье, есть прозорливый батюшка, отец Аристарх. А мать настоятельница — келейница самого Партриарха. Как-то Люся приходила к этому старцу, чтобы рассказать о том, что её назначили Советником Президента. У неё, видимо, тогда помрачение рассудка было. От переживаний. С мальчиком, что ли, не ладилось. — Александра пожала плечами и посмотрела в окно.

Худякову захотелось почесать в первую очередь в затылке, как делают обычно русские, когда думают. Потом от нервов зачесалось вообще во всех местах. Это же насколько близки они были к провалу! А ведь никто и не думал, что девчонка окажется такой сообразительной. Жёстче с ней надо. Похоже, он выбрал правильную линию воспитания. Родители с ней слишком мягко обращаются. Всё ей позволяют.

— А ещё одна сестра Антонина, она у нас талант. Она оперная певица. В Большом театре поёт. И на гастроли по заграницам ездит. Её везде приглашают, и в Италию, и в Штаты, и в Нихон.

Это было уже совсем интересно. Значит, у сестёр всегда есть выход на запад. Если будет необходимость, то вывезти девчонку не составит труда. Как много полезной информации можно услышать от такой курицы. Вот с Романовой он общался больше двух лет, а ведь абсолютно ничего о ней не знал. А тут за неделю столько всего. Это понятно, что ученица не может быть полностью откровенна с учителем. Но ведь он старался сблизиться. Пока она не довела его до белого каления. Теперь же, похоже, она совсем закроется. Но теперь он знает, чем её подцепить.

Потом он заинтересовался церковью, в которой они встретились. Александра достала все церковные книги: Благовестие, Славослов, Библиофику. И начала рассказывать Михаилу про их религию. Она чувствовала себя миссионером. Может быть ещё один прекрасный человек придёт к Триединому. И в этом будет доля её участия.

Михаил спрашивал про Зинаиду, про Антонину, про их детей. Выяснив, что ни у кого нет больше отмеченных Силой, он заметно потерял к её сестрам интерес. Александра рассказывала о своём сыне. Но, почему-то, Михаила интересовала больше Революция. Женщина старалась не обращать на это внимание. Ведь её главной задачей было поднять Петра.

Но главное действо происходило днями, когда им никто не мешал. Михаил оказалась потрясающим любовником и заботливым мужчиной. Ну почему же они не встретились раньше! Никаких угрызений совести по отношению к мужу, с которым была обвенчана, и оставшейся в Карагайске дочери, женщина не испытывала. Честно говоря, она вообще забыла об их существовании. Ведь всё так хорошо шло.

Сэр Майкл начал понимать, чем отличается подход к Силе в их религиях. Несмотря на то, что корень у них был один, где-то ветви разошлись. Теперь же эта пропасть была огромной и непреодолимой. Основной идеей религии варваров было то, что нужно готовиться к жизни после смерти, готовить нужно дух, презирая и ограничивая себя в жизни телесной. Ничего нет выше того, чтобы принести себя в жертву ради спасения жизни других людей. Чем увереннее ты отказываешься от материального в телесной жизни, тем лучшее место займёшь в жизни духовной. Основным предметом, на котором учат духовным основам, в школьной программе являлись пневмапрактики. На них учат, как использовать Силу для духовного делания. Оказывается, их учат этому с детства, формируя мировоззрение.

Вот этого-то сэр Майкл и не мог понять. Самой большой ценностью в его мире была человеческая жизнь. Собственная, естественно. Чужие жизни никогда учитывались, если речь заходила о спасении своей. А мерилом благополучия было всегда материальное состояние. Чем больше у тебя денег, тем больше власти. Чем больше власти, тем больше тебе дозволено. Чем больше дозволено, тем выше ступень в обществе, которую ты занимаешь. А значит, ты лучше тех, кто ниже. Сэр Майкл считал себя истинным прагматиком. А Сила нужна только для того, чтобы достичь максимального уровня в этой жизни. Для того, чтобы исправиться есть прощение грехов и Чистилище, на крайний случай.

К Александре он испытывал лёгкое презрение. Как легко эта женщина предала всё, чему учили их с детства. Стоило только совпасть с её представлениями о настоящем мужчине, как она забыла и о муже, и о семье. А к дочери она вообще, похоже, относится с опаской, почему-то считая её соперницей. Сэр Майкл даже усмехнулся своим мыслям. Эти двое были совершенно из разных весовых категорий.

Её дочь намного более жёсткая. Каждый раз, когда он брал девчонку силой, было ощущение, что малейшая ошибка с его стороны, и та вцепится зубами в глотку. В прямом смысле этого слова. В крови мужчины от этого бурлил адреналин. Но интересно было понять, каким образом у такой курицы получился настоящий волчонок. Кто занимался воспитанием девчонки? С её парнем тоже получилось удачно. Сломать его не удалось. Зато он прекрасно играет роль привязки. Сэр Майкл был уверен, что Шевченко он держит намертво. А, значит и Революция от него никуда не денется.

По последним данным из Школы, девчонка почти дошла до кондиции. К Рождеству можно будет снова вывести её на предсказание. Им нужны более точные планы дальнейших действий. Чтобы она не сорвалась раньше времени, решено было на каникулы свозить её к парню. Только чтобы смогли встретиться тайно, «без свидетелей». Комнату отдыха кладовщика ему показали заранее. Даже ключ в двери «забыли». Пусть немного поиграют в шпионов. Для молодых это полезно бывает. Тайна будоражит кровь и способствует выработке адреналина и активизации мозговой деятельности. А небольшая доза любви даст Романовой силы дожить до зимних каникул. Вот только бы Александра не собралась ехать домой раньше времени! В ресторан сводить её, что ли?

Первую неделю, когда мама улетела в Москву, она звонила через день да каждый день. Во вторую неделю всего раз. А потом пропала совсем. Я написала ей письмо на Нинин адрес, но она не ответила. Я очень удивилась, потому что на Петькино письмо она отреагировала сразу.

Я писала, что очень устала. Отец бухает и говорит, что она нас забыла. А у меня постоянно очень сильно болит голова. А когда отец пьяный, то он спать мне совсем не даёт, разговаривает со мной, периодически возмущаясь поведением мамы. Если бы такое письмо пришло мне, то я бы сразу вернулась. Но, прошла неделя, потом следующая, триместр подходил к концу, мне необходимо было напряжённо учиться. А папа мне сильно мешал. Да ещё эта тоска давила. Батины страдания её только усугубляли.

Глава 6. Черная вода, золотой песок.

В этом году снег лёг рано. В парке Гагарина слой его был ещё не очень плотным, но бегали мы уже исключительно на лыжах. Вообще-то я на лыжах вроде прилично стояла, судя по воспоминаниям о гребле. Но тут нам дали какие-то другие лыжи, широкие. Да и не скорость важна была, а проходимость. Все наши пробежки проходили исключительно по пересечённой местности. Как показали первые занятия, я вообще не умею ходить по лесу. Мешалось всё: от кустов дикого вишняка, до собственных ног. Но не у меня одной не ладилось с ногами. Пока шли по ровному месту, было терпимо. Как только нужно было подняться на небольшую горку, лыжи упорно скатывались вниз. Так я была ещё упорнее, то процесс повторялся многократно. Я пытаюсь заехать наверх, лыжи съезжают вниз. Пока инструктор мне не объяснил, что нужно не ехать, а шагать, притопывая по снегу. Получилось!

Через несколько занятий мне сообщили, что я и ещё несколько учеников нашего отделения выбраны в команду для участия в патриотической игре. Наша команда должна выполнять роль «диверсантов». Интересно, что мы сможем диверсировать? С такими-то успехами? Но это хотя бы немного отвлекало от уныния.

Десятого ноября у Ирки Нус был день рождения. Она пригласила всех нас к себе домой. Мне разрешила приходить с парнем, которого помнила ещё с моего дня рождения в «Уральских Пельменях». Но, если бы Юра был здесь, я бы вряд ли его позвала с собой. Не хочется знакомить его с девчонками. Не знаю почему, но ощущение неправильности зашкаливает, только стоит подумать, что можно пригласить Юрку в нашу компанию. По идее, мы ездим с классом в разные поездки, на базу отдыха, но я ни разу не приглашала его с собой. Я боюсь не за него. Никакого сомнения, что Юрка не клюнет на ту же Долгомесову, или Ниткину. Но они будут к нему клеиться. И я тогда с ними разругаюсь окончательно. Так хотя бы изображаем горячую женскую дружбу.

Ирке я подарила шапку с варежками, которые сама связала. Это самый логичный подарок на сегодняшний день. А то она с голыми руками ходит. Они у неё красные всё время. Оказалось, что кроме неё есть ещё трое мелких братьев. Они с матерью жили на Байкале. Потом мать развелась с её отцом, и приехала в Карагайск, завербовавшись на завод. А тут уже снова вышла замуж, и родила ещё троих пацанов. Ирка, как самая старшая, тащила огромную нагрузку, потому что мать с отчимом всё время работали. Как они в таких условиях решились отмечать день рождения дочери, непонятно. Но мы с девчонками посовещались, и решили принести продуктов. А Ирке подарили денег понемногу. Девчонкам родители дали немного, а я взяла из своей стипендии.

Долгомесова заметно надулась, когда поняла, что я пришла одна. Но мне было на это наплевать. Она активно стала вешаться на Женю, которого Ирка тоже пригласила. Когда все сидели за столом, родители с младшими братьями не стали нас стеснять. Даже отчим принёс бутылку шампанского и открыл её для нас. Мама немного суетилась вокруг стола. Ирка делала ей знаки, что справится сама, чтобы та не маячила.

— Люсенька, а где же твой мальчик? Ира говорила, что ты придёшь не одна, — мама всё-таки не выдержала и задала мучивший её вопрос. Все повернулись ко мне, потому что и остальным это было крайне интересно.

Я чуть не разревелась, так резко глаза наполнились слезами.

— Его отправили в Екатериновск учиться. Он не смог приехать.

— А-а-а! Ну ладно, не расстраивайся. Всё будет хорошо.

Я знаю, как будет! В том-то всё и дело, что хорошо уже ни у кого никогда не будет! Мне хотелось это закричать им в лицо. Но я не стала, потому что никто мне не верит. Ну и пусть прячут головы в песок.

Меня оставили в покое. Девчонки веселились. Немного потанцевали, немного поиграли в Чёрную кошку. Я чувствовала себя посторонней на этом празднике жизни. Парень неизвестно где, семья разваливается, со всех сторон долбят. Устала.

Кое-как сдав все предметы и в лицее, и в Школе, и получив оценки ниже ожидаемых, я плюнула на всё.

Папа чувствовал себя всё хуже. У него постоянно болело сердце. Да и пил много. Когда напьётся, спит. А проснётся, становится ещё хуже. Без водки уже совсем заснуть не может. Я пыталась его поддержать, по мере сил. Но мне тоже было нелегко.

Протрезвев, перед самыми каникулами, отец сидел в кресле, уставившись в одну точку на паласе. Телевизор работал фоном. Новости я не смотрела, потому что они не знают и десятой доли того, что происходит на самом деле. А может и просто врут.

— Знаешь, а ведь она мне изменяет, — папа вдруг поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.

— А хочешь, я на каникулах полечу туда? Выясню, что и как. Сразу тебе позвоню. Только не пей больше. Может и её сразу привезу. Ничего не выдумывай себе: она там Петром занимается.

Однако, нашим планам не суждено было сбыться. На каникулы нашу группу «диверсантов» отправили в зимний поход. Всё как положено. Шатёр один на всех, спальники-конверты на четверых, коврики-пенки, чтобы спать прямо на снегу. И, самое главное, сборная печь, которую ставят прямо в шатре и топят всю ночь. Маршрут был рассчитан на шесть дней. Где он проходил, поначалу мне даже не интересно было. Нас на автобусе довезли до какого-то горного полузаброшенного городишка, откуда мы уже сами должны были пойти лесом. Опять же до какого-то полузаброшенного городишка.

Пока мы ехали, я обратила внимание, что горы всё выше и круче, что за вершины сосен цепляются хмурые тучи, где-то даже не и не сосны вовсе, а огромные лиственницы, потому что голые стоят, а снега всё больше. Там в горах оказалась настоящая зима.

Как хорошо, что ввиду сложности рельефа нас решили забрасывать автобусом, а не с самолёта на парашютах, к примеру. Шучу, конечно. Но, когда мы вышли из автобуса, встали на лыжи и закинули рюкзаки на спину, стало не до шуток. Тяжело это — всё своё носить с собой. Но мы пошли. Сначала по просёлочной дороге, потом по просеке, потом свернули в лес.

На шестой день утром мы вышли в конечную точку маршрута. Там нас ждал микроавтобус с эмблемой Школы ПСИ. Когда мы загрузились, упихивая лыжи и рюкзаки, автобус наконец тронулся. Я всё смотрела в окно, ждала, когда пойдут знакомые пейзажи. Но автобус привёз нас не в Карагайск. Мы приехали в Екатериновск. Похоже, оставшиеся от каникул три дня мы проведём тут.

Когда наш автобус подъехал к центральному крыльцу Школы ПСИ, я изо всей силы высматривала в толпе встречающих Юрку. Я понимала, что вряд ли кто-нибудь его будет предупреждать о приезде. Но надежда умирает последней. Нет, не нашла. Встречали нас только младшие курсы. А Юра так же, как и я, учился на старшем. Я сначала не придала этому значения. Но потом поняла, что поселили нас в блоки с младшими. На обеде по расписанию мы встречаемся только с младшими. Все занятия у нас составлены так, чтобы мы делились опытом с младшими курсами. День был расписан практически по минутам. Свободного времени не предполагалось. Так что найти кого-либо в огромном кампусе оказалось не так-то просто.

В первый день я выяснила, где живут и занимаются старшие. Предположив, что для Юрки упор делают на рисование и черчение, закинула удочку, где здесь залы рисунка и скульптуры. Они оказались на противоположном конце кампуса, в другом корпусе. Пока я только любоваться из окна на него смогла. Почему Юрка сам не искал меня, вскоре стало понятно. Просто им вообще не сообщали, что приезжает группа из Карагайска. Для чего? Мы же из лесу вышли.

Правила в кампусе были теми же, что и у нас дома. После отбоя по чужому этажу не ходить, за территорию кампуса носа не высовывать. Днём перемещаться только по своему расписанию. Как же нам с ним встретиться. После трёх дней безуспешных попыток узнать, где он живёт, или выбраться в аудитории, где он может заниматься, на меня накатила такая тоска, что после отбоя в своей комнате я расплакалась. Я вообще последнее время стала очень легко плакать. Чуть подумаю о грустном, сразу начинают слёзы течь. Тут в дверь постучали. Я вытерла глаза простынёй и открыла. Там стояла незнакомая девчонка.

— Тебе тут передали, — она протянула мне свёрнутый клочок бумаги. Развернулась и убежала.

Я тут же закрылась и прочитала записку. Там было только: «Завтра обед в час».

Это значит, что мне нужно быть в столовой ни раньше, ни позже. Ну конечно, как мы с ним могли встретиться, если у нас обед поставили в два. Каким образом я завтра уйду с занятий, пока непонятно. Но нужно будет придумать.

На следующий день мне несказанно повезло. Урок, который стоял по расписанию на час дня, отменили в виду болезни учителя. А нам предоставили лишний час свободного времени. Вот я и побежала в столовую.

Юрка сидел практически там же, где и в Карагайске. Угловой стол недалеко от входа, спиной к окну. Я прошла на раздачу, взяла сегодня побольше вкусного, потому что нам, как гостям, разрешали, и села рядом с ним. Мы просто посидели, прижавшись друг к другу плечами. Потом немного отодвинулись и начали есть, изредка переговариваясь.

— Как ты узнал, что мы приехали?

— У меня сосед по блоку дружит с девчонкой. Я случайно услышал, как она рассказывала, что гости из Карагайска ничего такого интересного им не показывают.

— Это та, которая ко мне приходила?

— Наверное. Он мне должен был. Вот я и попросил, чтобы он передал записку.

Я удивлённо подняла на него глаза. Вроде тут недавно, а кто-то уже успел ему задолжать. Юрка тут же ответил:

— Да просто они ходили в кино. А когда возвращались вечером, до них докопались работяги. Я как раз с вечерней службы шёл.

— Тебе не запрещают?

— Так я никому и не рассказываю!

Мы вместе похихикали над этим.

— И этот пацан тоже не знает?

— Не-а. А как у тебя дела? — Юрка посмотрел на меня, я аж есть перестала. Слегка передёрнула плечами. — Да ничего. Ничего хорошего.

— Расскажешь?

— Когда? У вас сейчас занятия.

— После отбоя. Встретимся за пятнадцать минут до него у поворота к жилым корпусам. Я тебе местечко покажу.

На том и порешили. Юрка ушёл, а я осталась доедать свой обед. Хорошо, что после него идут только теоретические занятия. Если бы сразу шла физподготовка, я бы не смогла с таким набитым животом бегать. Кормят тут на убой. У работяг, наверное, и дома таких разносолов нет. Вот они и бесятся.

Я стояла в холле, из которого, по аналогии с нашей Школой, выходили две лестницы — Адамова и Евы. Только они вели не на разные этажи, а в разные корпуса. Холл, в котором я стояла, был частью большой зоны отдыха, которая сама занимала целый небольшой корпус. Вместе с переходами в общежития они составляли жилой блок. Мимо прошёл Юрка. Он направился в сторону выхода из блока. Немного погодя я последовала за ним. Не знаю, как это выглядело со стороны, но ощущалось как игра в шпионов. Народ ещё не спешил расходиться по своим блокам, потому что до отбоя было целых пятнадцать минут. Мы шли в связке, но между нами постоянно кто-то вклинивался, то обгоняя, то проходя навстречу. Юра прошёл переход между корпусами и свернул к столовой. Из главного зала выходили последние ученики, запоздавшие с получением позднего ужина. Не доходя до дверей, Юрка исчез. Когда я поравнялась с тем местом, где он пропал из вида, то по правой стороне обнаружилась небольшая дверь с армированным стеклом. Она немного приоткрылась, и меня туда затянула мускулистая рука. Потом схватили в охапку уже обе и прижали к бурно вздымающейся жёсткой груди. Тёплые губы нашли мои до того, как я успела что-то пискнуть.

Собравшись с духом, я слегка оттолкнулась от него:

— Секретность — твоё второе имя?

— Пошли. Тут уже никого сегодня не будет. А у меня есть фонарик. — Юрка достал свой фонарик и осветил узкий коридор.

— Где это мы?

— Это проход для персонала в кухонные помещения. У них есть свой вход, с улицы. Этим коридором они пользуются только в крайних случаях. Даже не знаю, зачем он им нужен.

Он повёл меня дальше. Дверь на кухню была закрыта. Зато от двери в кладовые у Юрки оказался ключ. За дверью тоже оказался коридор, в одну из дверей которого мы и зашли.

— Это раньше была комната отдыха кладовщика. Но, сейчас она пустует. — действительно, в комнате стоял диванчик, рабочий стол со стулом и стеллажи для папок с документами. А ещё был небольшой шкаф. Как я поняла, он выполнял роль буфета. Но ни папок, ни документов тут не было. Зато было маленькое окно с подоконником на уровне моего роста, откуда светила полная луна.

Как только мы зашли, Юра закрыл дверь на щеколду.

— Так невозможно будет зайти снаружи, даже если кто-нибудь этого очень захочет. — В следующий момент он снова нашёл мои губы своими, обнял и повлёк к дивану.

Не знаю, сколько времени мы провели на диване, но луна уже не заглядывала в оконце. Стало заметно темнее. Юрка встал, достал откуда-то свечу на небольшом подсвечнике и зажёг её, поставив после на стол. В дрожащем пламени его обнажённое тело походило на тело древнегреческого бога.

— Чай пьём? — он повернулся ко мне.

— Давай. Только прикройся чем-нибудь, а то мы за ночь до чая не доберёмся.

Он ухмыльнулся и обмотался футболкой, использовав её как набедренную повязку.

— Так будет ещё сложнее, — вздохнула я, тоже прикрываясь.

Всё-таки мы решили одеться нормально. К отбою попасть в свои блоки нам уже было не суждено. Поэтому мы вскипятили чайник, и сели пить с поздним ужином, который Юрка догадался прихватить с собой.

— Что там у тебя случилось? — он серьёзно настроился меня слушать.

— Да, в общем-то ничего. Петя в Москве учится, мама уехала к нему, про нас с отцом «забыла». Не знаю, по какой причине, но она перестала звонить. Папа нервничает, бухает непрерывно, спать не даёт, жалуется, переживает. А мне учиться надо. Тебя рядом нет, учителя задолбали своими придирками. Девчонки тоже всё время какие-то мелкие гадости делают. Вроде ничего конкретного, но всего так много, что я устала.

— И что ты собираешься делать?

— Я хотела слетать в Москву на каникулы, найти маму, выяснить, что происходит. А меня законопатили сюда. Да ещё с тобой видеться не дают. Это у них очередной способ подстройки Пифии, что ли? Довести меня до ручки хотят? Не понимаю. Я и так чувствую, что всё очень плохо. Сердце давит, чуть что, сразу плачу. Да и без повода тоже слёзы текут постоянно. Будто я тону в чёрной воде. А дно из золотого песка. Вот я на него падаю, а надо мной толща. Так давит, что ни вздохнуть, ни пошевелиться.

— Блин, даже мне холодно стало. Не нужно так. Ещё немного батя переживёт, а если мама и до рождественских каникул не вернётся, ты уж точно к ней полетишь.

— А у тебя что? — я решила перевести разговор на него.

— Тут вообще жить страшно стало. По улицам не пройти. В новостях не показывают, но дети пропадают регулярно. Потом их находят с клеймом на лбу. Говорят, где-то уже костёр запалили. Но информации нет никакой. Всё только на уровне слухов. На улицах пристают и подростки в рабочих куртках, и взрослые мужики. Все ходят группами. Называют себя Новой Инквизицией.

— Похоже, гнездо этих фанатиков находится именно тут. Либо в самом Екате, либо где-то недалеко.

— Точно! Ведь и Чистые тут, в губернии обосновались.

— Я слышала, что для парней подобная школа прямо в том же городе, недалеко от обители Чистых. Ты вот на службу ходишь иногда, послушал бы, что на проповеди батюшка вещает. Может и услышишь что-то дельное.

— Сделаю, — Юрка даже ни на мгновение не засомневался, стоит ли следовать моему совету.

А ведь и вправду, похоже фанатики где-то недалеко обосновались. Напряжение здесь намного больше, чем в Карагайске.

Юра твёрдо решил вернуться обратно. Сначала действительно нужно понаблюдать за батюшками. Где-то на краю сознания было воспоминание о странном в проповедях одного из отцов. Но Юрка не помнил, где он его слышал. Тогда он не обратил на это внимания. Нужно будет восстановить в памяти. А потом он обязательно вернётся. Люся уже на пределе. Ещё нужно узнать, вдруг и в Карагайске есть архитектурный. Может, вообще не нужно будет сюда ехать поступать. Чем-то Екатериновск Юрке не нравился.

— Отец Серафим! Отец Серафим! — Ольга бежала по коридору, оповещая всех и каждого о своём приближении. Батюшка услышал её из своего кабинет, и не преминул выйти.

— Ну чего тебе, — он остановился, придерживая распахнутую дверь рукой.

— Демоница, батюшка!

— Ну-ка, зайди!

Ольга вбежала в кабинет. Отец Серафим сразу захлопнул за ней дверь:

— Отдышись сначала. Воды выпей, — сказал он, подавая ей гранёный стакан.

Монахиня схватила стакан и дрожащей рукой начала наливать воду из графина. Чуть не расплескав половину, она начала жадно пить. Едва не подавилась, но дыхание начало восстанавливаться.

— Сядь, — батюшка указал ей на гостевое кресло, стоявшее у большого книжного шкафа. Рядом с ним стояло такое же. А между ними был расположен небольшой стеклянный столик, с которого Ольга брала графин. Другой конец зала, называемого кабинетом, был занят рабочим столом отца Серафима. К нему Т-образно был приставлен ещё один стол на десять персон, используемы для заседаний.

Ольга попятилась и плюхнулась в кресло, осторожно поставив графин на место. Батюшка присел в соседнее.

— Ну, что у тебя там?

— Так демоница в городе! Помните, которую та дурёха пырнула в ресторане?

— А откуда же у тебя такие сведения?

— Так сёстры видели её, когда она с группой приехала в Школу ихнюю, демонскую.

— И откуда они её в лицо знают?

— Есть одна сестричка, что в обители Чистых с ней в одной келье жила. Ту демоницу по-особому готовили. И разговоров сестричка наслушалась. А потом эту девку просто взяли и отдали приехавшим за ней на машине с эмблемой энтой самой Школы ПСИ.

— Это уже хорошо. Есть ещё что-то?

— Так демон ейный там же учится!

— Ты вот откуда всё знаешь?

— Там кухаркой наша прихожанка работает. Видела их вчера в столовой вместе. Сидят, воркуют. Демоны!

— Остынь. Новости твои хорошие. Думать буду.

— Так чего же думать, батюшка! Действовать нужно, пока не сбежали!

— Остынь, дура, я сказал. Опять всё испортишь. Нельзя их сейчас взять. Много шуму сделаем. Искать будут, на нас выйдут! В тюрьму захотела?

Ольга отшатнулась:

— Нет, батюшка, что ты! Пойду, Песнь Песней почитаю. Остыну. — Встала и медленно попятилась, пока не покинула кабинет, прикрыв за собой дверь.

А отец Серафим крепко задумался. Если провести акцию с этими двумя, то содрогнётся не только вся страна, но и Конклав, который, похоже, сделал ставку на эту девчонку. Никто не сможет остаться в стороне. Только нужно всё тонко продумать. Похитить их сейчас, на глазах у всех, никакой возможности нет. После похищения их нужно будет готовить несколько дней, а то и неделю. Никто не должен будет их хватиться до самой акции.

Глава 7. Скоро всё случится.

Когда я вернулась из Еката после каникул, папа ждал меня дома.

— Люся, ты прости меня, — папа был абсолютно трезв и очень смущался. Да и глаза у него стали влажными. — Я понимаю, как тебе тяжело. А я ещё и свои проблемы сгружаю. Ты же ребёнок совсем. — Я чуть в голос не засмеялась. Да, ребёнок. Но меня уже окунули во взрослую жизнь. Всяко видела не меньше вас с мамой. А может и больше. Но виду не показала. У матери какое-то жутко наивное отношение к жизни. А отец её во всем оправдывает. Мне кажется зря.

— Пап, я ещё письмо напишу. Может первое не дошло. Ты же знаешь, как сейчас почта работает. Вон, в новостях показывали, что они целые фургоны писем на помойку вывозят. Вдруг и наше туда попало. А съезжу я обязательно. Посмотрю, как там Петя живёт, как учится. Только ещё немного потерпеть. До зимних каникул осталось чуть больше месяца. Мы же справимся?

— Да, солнышко. Всё будет хорошо.

Декабрь, как это обычно с ним бывает, сложился в гармошку. Вот только что был понедельник после каникул, а уже — до каникул осталось две недели. Что было между этими моментами я осознавала не очень ясно. Вернее, понятно было, что нужно ко всему на свете подготовиться, но вот как я это делала, убей не помню. Говорят, что есть такой эффект в психологии: если тебе что-то нужно было сделать, но ты напрочь забыл об этом, то ты это сделал. А пока задача висит перед глазами, как пучок сена перед ослом, нужно стремиться её выполнить. Чтобы очередную задачу вычеркнуть из списка дел.

Я перестала стараться угодить подружкам и учителям, жалеть отца, да и вообще забыла о маме с Петей. Пока всё равно нет возможности решить этот вопрос, поэтому изводить себя морально вообще нет смысла. Пусть сами все живут, без моей помощи. А я стараюсь жить без Юрки. Благо, что дел сейчас больше, чем времени на них.

Юра запихивал в себя обед, не чувствуя вкуса. Дни после каникул, когда они всё-таки увиделись с Люсей слились в один сплошной. Но каждый только прибавлял серости, будто отнимая то краски, то вкус вот, то запахи. Как Люся сказала? Она погружается в чёрную воду? А Юрка покрывался слоем камня.

Он чуть не подавился куском котлеты, когда его пихнули локтем в бок. Юра повернул голову. Там сидела блондинка с ярко-голубыми глазами. Взгляд парня зацепился за пышную грудь, но успел срисовать очень стройные остальные части тела, которые были хорошо видны, потому что на ней из одежды была обтягивающая маечка и шортики. Ни разу ещё в столовой Юра не встречал девчонок в таком виде. Он проглотил то, что было во рту, когда его пихнули в другой бок. Там сидела худощавая брюнетка со жгучими глазами, крупным ярко-красным ртом и в такой же одежде.

— Привет, девчонки! Вы залом ошиблись? — Юра сделал вид, что ему до фени, какие у них там прелести. — Физподготовка в другом корпусе. А это столовая. Сюда ходят в форме Школы.

Тут напротив него тоже плюхнулась девчонка, в точно такой же маечке и шортиках. Это уж слишком, подумал Юрка и попытался встать. Но это не получилось. Девчонки с боков наступили ему на ноги, и зафиксировали запястья на столе. Парень принципиально не стал сопротивляться девчонкам.

— И что вы от меня хотите?

— Я Таня, — сказала блондинка.

— А я Аня, — представилась брюнетка.

— Меня зовут Виктория. Мы хотим с тобой дружить.

— Как-то дружба у нас с первого момента не задалась, — проворчал Юрка, пытаясь освободиться из захвата. Но девчонки держали крепко. — Так что вам от меня нужно?

— В феврале будет патриотическая игра. Мы в команде. Но нам нужны парни. — Разговор продолжила всё та же Виктория. — Ты нам понравился. Мы смотрели на тебя в зале.

— Ты красивый, — хихикнула Таня.

— И сильный, — поддакнула ей Аня.

— Ага, — кивнул Юрка, освобождая правую руку, и хватая ей вилку. — Я с радостью, только вот лапшу с ушей сниму. Что. Вам. От меня. Нужно?

— Мы не шутим. Ты подумай. До вечера, — девчонки с боков прижались к нему и чмокнули в щеки, а Виктория послала воздушный поцелуй. Потом они резко вскочили и упорхнули, моментально скрывшись за дверьми столовой.

Юрка почесал затылок, есть окончательно расхотелось. Вот что это было? Надо выкинуть всякую ерунду из головы, и идти на занятия. Так он и сделал.

Занятия изматывали, но, хотя бы, позволяли на время отвлечься от мыслей про Люсю. Когда парень шёл по переходу в жилой корпус, он почувствовал, будто натянул струну, которая, обрываясь, зазвенела. В следующее мгновение Юрка резко затормозил и отклонил голову назад. Перед носом пролетел кулак, который должен был впечататься в скулу. Из-за дверного проёма вылетел парень, которому Юра ещё помог пролететь дальше. Но сзади его кто-то толкнул. Бугай, шедший навстречу Юрке, сделал рывок, и поймал его, впечатав кулак в солнечное сплетение. В глазах потемнело и Юрка согнулся, ловя ртом воздух, которого резко стало не хватать.

— Будешь знать, как наших девчонок лапать, — прошипел парень, ударивший Юрку, наклонившись к его уху.

— Да что вам всем от меня надо? — распрямляясь, так же зло прошипел Юрка. — Не нужны мне ваши девчонки, да ещё три сразу.

— Вот завтра в зале боевой подготовки и посмотрим, кто кому нужен, — это уже сказал парень, который толкнул Юрку сзади. — Приходи к первому уроку.

— Буду, — ответил Юра и пошёл в сторону своего блока.

На следующий день в зале боевых искусств Юрка хотел оказаться первым, поэтому пошёл не к первому уроку, как договаривались, а на полчаса раньше, чтобы успеть размяться. К его удивлению, в сборе были все шестеро: трое парней и трое вчерашних девчонок.

— Ну что, приступим? — Бугай, который врезал вчера Юрке под дых, улыбался во весь рот, потирая руки. Он был с Юрку ростом, но в полтора раза шире. Это впечатляло, потому что и Юра теперь был приличных размеров. Два других парня были заметно ниже ростом, но, один из них довольно коренастый. Как говорят, в ширину так же, как и в высоту, а второй какой-то сухой и жилистый. Похоже, он увлекается восточными единоборствами.

Несмотря на то, что парни впечатляли, девчонки на их фоне вовсе не терялись. Все были явно выше ста семидесяти пяти сантиметров ростом, с рельефными мышцами ног и рук. Это что, со всеми драться надо будет? Но отступать было некуда. Один из парней за спиной Юрки закрыл двери зала.

Первым на татами вышел крепыш. И сразу попытался навязать ближний бой. А руки-то у него подлиннее Юркиных будут! Ни в коем случае не сближаться. Юра начал уворачиваться и быстро перемещаться.

— Э! Ты чего от него бегаешь! — от зрителей послышались недовольные возгласы. — Ссыкун!

— Милый, тебе штанишки не поменять? — это уже девчонки. Но Юра старался не отвлекаться.

Крепыш начал ускоряться и подключать удары ногами. Вот на таком ударе и удалось Юрке его подловить. Дёрнув за ногу и позволив парню лететь за ней, Юрка подставил локоть под нос парню, и резко ушёл в сторону. Крепыш схватился за нос, удерживая кровь, и освободил татами, чтобы не запачкать. Без перерыва на его место встали бугай и восточник. Юрка вертелся, как ошпаренный. Но, двое на одного, это нечестно. Сначала он пропустил подсечку от восточника. Но, упав, успел перекатиться назад через голову, и встать на ноги. Но тут его догонял бугай. Юра начал переживать, что без травм этот поединок не закончился. Он уже начал уставать от беготни и уворотов, когда подключились девчонки. Через небольшой промежуток времени, Юрка был прижат к матам, и растянут в разные стороны. Кто-то из девчонок взял одну ногу на болевой. Вторую прижимал восточник. Бугай, заламывая руку, прижал голову к татами.

— Проси пощады, — шипел он. Но Юрка дёргался молча.

— Стоп, — голос был незнакомым. Юрку тут же отпустили. Он быстро сел, ощупывая болезненные места, а потом поднялся.

Из тренерской вышел пожилой мужчина и внимательно осматривал выстроившихся в шеренгу ребят.

— Ну, как вам новенький?

Бугай сделал шаг вперёд:

— Нормально, Сергей Васильевич! Потянет.

— Девчёночки?

— Сергей Васильевич, он нас бить отказывается!

— Так надо дать понять, что вы не слабее его. Шевченко, встать в строй. — Это он уже к Юрке. — Ты в команде. В феврале у нас будет патриотическая игра. Наше отделение выставляет команду «спецназа». Ваша задача найти и нейтрализовать команду «диверсантов», выставленную Карагайским отделением. Основная подготовка начнётся после рождественских каникул. А сейчас работаете по своему расписанию. Все свободны.

Парни по очереди подошли к Юрке и подали руку для пожатия. А девчонки просто поулыбались. Виктория даже подмигнула. Вот ведь как бывает!

Уже к вечеру до Юрки дошло, что если он не съездит сейчас, до Нового Года в Карагайск, то до Игры они с Люсей точно не увидятся. Надо было срочно что-то предпринять.

Александра чувствовала себя помолодевшей лет на двадцать-двадцать пять. Они с Михаилом гуляли по городу. Ходили на концерты и в кино. Он угощал её мороженым. Пару раз даже в ресторан пригласил. Для выхода в ресторан Михаил покупал Александре платья. Они ездили в какой-то закрытый для обычных людей салон, в котором все вещи были в одном экземпляре. Их подгоняли по фигуре и размеру индивидуально для каждого клиента. Раньше Александра даже не знала, что такое существует в их стране. А она-то думала, что все живут одинаково.

Ещё сэр Майкл подарил ей колье. Он сказал, что это белое золото с бриллиантами. Александра отказалась на отрез. Один раз надеть его в ресторан, и ещё разик в театр, конечно, можно было. Но дома его никто не должен видеть. Да и в обычной жизни ей некуда будет его надеть. Да, Александра вдруг осознала, что существует и обычная жизнь, в которую рано или поздно придётся возвращаться. А это была всего лишь сказка для Золушки. Затянувшаяся, но всё-таки сказка.

Для Петра необходимо было сделать что-то более существенное, чем съёмная квартира. Квартира должна быть своя. Но попросить денег у Михаила женщина не могла. Чужой человек, как никак. Тогда она позвонила сестре Антонине, у которой гастроли уже заканчивались. Она сетовала, что их квартира тесновата. Там живут бабушка, внучка, кто-нибудь из сестёр, а самой Нине отдохнуть уже негде. А вот когда дочь Катя вырастет, и приведёт парня, там места совсем не будет. Надо бы позаботиться о будущем дочери и купить ей квартирку. Благо, денег сейчас Антонина заработала достаточно, чтобы ни в чём себе не отказывать.

Разговор вышел довольно долгим, но звонила-то Нина за свой счёт, поэтому Александра не переживала. Главное, заронить мысль. Для своей-то дочери сестра расстарается. А самой Саше пока можно посмотреть варианты. Или связаться с риелтором.

Класс гудел от предвкушения Новогодних праздников. В двадцатых числах планировалось организовать большой концерт и карнавал. Для этого снова арендовали Дворец Культуры завода. Понятно, что желающих отметить Новый Год во дворце было хоть отбавляй, но устроить один день для своих отпрысков руководство завода сумело. Правда этот день пришёлся на самое начало предновогодней недели — двадцать первое декабря. Но нас это нисколько не смущало. Этот день был субботой, а с понедельника снова учиться на недельку. Потом уже запланирована поездка на базу «Исток» всем классом.

На меня же свалились снова конкурсы мастерства и олимпиады по нескольким предметам. Ну почему других не привлечь к защите чести лицея? Я так устала, что уже действовала на автомате. От мамы никаких вестей. Но хоть отец стал немного спокойнее. Юра в Екате. Старик так в Школе не появляется. За него работает Агния. Я старалась все переживания загнать поглубже. Действовать только разумом. Холодным, рассудительным, всезнающим. Не нужно допускать никаких чувств. Как только вспоминаю о чём-нибудь, так сразу начинаю плакать. Не ходить же мне всё время с опухшими глазами!

Нас больше не закрывали ни Школе ПСИ, ни в общаге лицея. Все, кто мог и хотел, жили дома. Я же периодически ночевала то там, то там. Когда уставала от папы, оставалась на ночь в Школе. Когда хотелось поспать на своём диване, ехала домой. Сегодня я слишком устала от тренировки. Долго сидела в душе, поэтому осталась ночевать в школе. Почти опоздала на ужин. Но, когда я вошла в зал столовой, Юрка сидел на нашем месте. Я даже не смогла дойти до раздачи. Села за стол напротив него, уронила голову на руки, и заплакала. Он сбегал за ужином, и поставил поднос передо мной. Опустился рядом на скамью, обнял за плечи и подал стакан с какао. Вкусный шоколадный напиток привёл меня в чувство. Я немного успокоилась и решила поужинать. В горло практически ничего не влезло. Пара ложек творога. Сухпаёк Юра взял с собой, отнёс подносы на мойку, и мы с ним пошли. Я ещё изредка всхлипывала, поэтому мы шли молча. Не скрываясь, свернули на Адамову лестницу. Там Юрка огляделся, и улучил момент, когда никого не было, чтобы пройти через дверь.

Очутившись в каморке, я снова разрыдалась. Да что же это такое! Нельзя же так! Похлопав себя по щекам, выпив стакан воды и умывшись, я решила, что достаточно привела себя в порядок. Юрка поставил чайник, чтобы попить горячего.

— Я перевёлся обратно, — начал рассказывать он, как только я подняла на него глаза. — Здесь буду готовиться. В техническом универе есть целый факультет архитектуры. Вот туда на кафедру и буду ходить готовиться.

— Так может и поступать здесь же? — я смотрела на него с надеждой.

— Я думаю, да. Не нравится мне этот Екатериновск. Ты знаешь, я ведь прислушался к очередной воскресной проповеди. Службу вёл отец Серафим. Сказали, что он специально для этого приехал из недавно основанной обители, из губернии. Вот он и проехался на счёт демонской силы. Ты была абсолютно права.

До отбоя оставалось ещё около часа. Поэтому мы не стали терять больше времени на разговоры. Пора было заняться более приятными делами.

Глава 8. Лети голубка, лети.

— Всё, я пошла за билетом, — я психанула, оделась, и вышла, хлопнув входной дверью.

Отец снова пришёл пьяным. Он уже не мог контролировать себя, а я не в силах была его сдерживать. Денег не было совсем, но на водку он их как-то находил. Заканчивается модуль, идут конкурсы мастерства, скоро начнутся олимпиады, а я вместо подготовки с ним вожусь, как с маленьким. Ну почему мама оставила его на меня? Это же её муж. Зачем тогда было венчаться? Сразу бы развелась. А то пожалела собаку, отрезала хвост по кускам.

Я достала мамину заначку, которую ей когда-то давала Антонина. Своих денег на билет на самолёт у меня не хватило. Заначка была в зелёных, поэтому пришлось ехать в агентство Аэрофлота, потому что там и обменный пункт есть. Я решила слетать дня на три, чтобы не пропускать много занятий перед каникулами.

С билетом поехала на Площадь Революции, чтобы предупредить Юрку.

— И что им сказать? Думаешь, мне поверят?

— Другого выхода нет. Батя совсем с катушек съехал. Потом поздно будет. Сейчас на несколько дней смотаюсь, и всё выясню. Агнии скажи, что я сильно простыла. Можешь даже домой к нам съездить. Папа вроде к тебе нормально относится. Пусть видит, что его не оставили.

— Хорошо. И когда улетаешь?

— Завтра вечером, сразу после занятий.

В субботу у меня занятия только по физической подготовке в Школе ПСИ. Поэтому, если улететь вечером, то ночью я уже буду в Москве. Целый день сэкономлю. А там посмотрю, в понедельник лететь обратно, или во вторник. Получается, пропущу не больше двух дней. Юра согласился присмотреть за отцом.

После тренировки я приняла душ, высушилась и за ужином встретились с Юркой. Он поехал меня провожать. Автобус в аэропорт отходил от агентства Аэрофлота, поэтому далеко ему ехать не пришлось. Посадил, помахал ручкой, и мы поехали.

В самолёт я села без приключений, потому что уже летала со Стариком. В аэропорту ничего не изменилось. Регистрация на рейс, раздевание и проход через рамку, вещей у меня с собой не было, кроме школьной сумки. А потом ожидание рейса в большом общем зале. Мне не хотелось ничего: ни есть, ни пить, ни в туалет. Скорее бы уже объявили посадку.

Наконец на табло загорелся наш рейс. Тут оказалось, что всё для обычных людей. Просто выход на улицу, продуваемую ветрами, ожидание автобуса, поездка в виде сельдей до самолёта и длиннющий трап. Моё место оказалось почти в самом хвосте. В ряду было по три сиденья с каждой стороны от прохода. Здесь намного теснее, чем в бизнес-классе. Я сама положила сумку на антресоли, туда же свернула пальто, и устроилась на своём месте, у окна.

Через некоторое время на соседнее сиденье плюхнулся мужик. От него пахло куревом. Вид был немного помятый, будто он бухал неделю. Я сразу отвернулась и сделала вид, что мне очень интересно, что показывают в иллюминаторе. Когда мы поехали на взлётную полосу, и загорелось табло «Пристегните ремни», мужик предложил свою помощь. Я отказалась. Уж что-то, а с ремнём я справлюсь. Да и помню я, как Старик меня лапал, когда пристёгивал.

Самолёт выехал к старту и начал разгон. В один момент тряска прекратилась — оторвались от земли. Мужик шумно выдохнул и отпустил подлокотники. Он что летать боится? В принципе, мне до него вообще дела нет. Третье место с нашей стороны оказалось свободным. А через проход вообще сел только один пассажир.

— Девушка, вы вот такая юная, и совсем летать не боитесь?

— Боюсь.

— А вот вы одна летите?

— Да.

— И куда, если не секрет?

— Вроде как в Москву все летим, — меня начало доставать назойливое внимание.

— А дальше куда?

— К маме! — я попыталась прекратить этот разговор.

Через некоторое время мне стало холодно. Я ежилась и пыталась согреться, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Потом всё-таки решилась.

— Мне нужно достать пальто с антресолей. Выпустите меня, пожалуйста.

— Конечно, пожалуйста, — мужик даже не подумал вставать. Он убрал в сторону ноги, приглашая меня пролезать мимо него. Мне ничего не оставалось делать, как попытаться пролезть, не задев его. В самый интересный момент он схватил меня за бедра и потянул на себя. Я настолько крепко держалась за спинку переднего кресла, что рывком ушла в сторону.

— Не нужно так делать, — я посмотрела на него укоризненно.

— Я же помочь пройти хотел.

— Помогли бы, если бы встали с места. — Я потянулась к антресолям, открыла крышку и достала пальто. Завернувшись в него, я подождала, пока мужик всё-таки встанет, и прошла на своё место. Вскоре мне стало теплее. А ещё через некоторое время начали носить поздний ужин.

— Девушка, — мужчина придержал стюардессу за руку. — А у вас есть шампанское.

— Да, конечно. Только оно не входит в стоимость ужина.

— И сколько же стоит бутылка? — стюардесса назвала цену. Мужик тут же отсчитал деньги и отдал ей.

— Сейчас принесу. Сколько стаканчиков?

— Два, пожалуйста.

Я постаралась сделать вид, что ко мне это не имеет никакого отношения. Но, когда стюардесса принесла открытую бутылку, он налил стаканчик и предложил его мне.

— Я не пью с незнакомыми людьми.

— Ничего страшного. Меня зовут Николай. Я живу в Карагайске. Работаю на Севере вахтовым методом. А сейчас лечу отдыхать в Москву. Теперь ты всё обо мне знаешь. Можем выпить за знакомство.

Я сначала упиралась, а потом вдруг почувствовала такое безразличие. Ну что может произойти, в самом деле? Я не буду пить много. Через один, или вовсе выпью стаканчик, и скажу, что мне больше нельзя. С шампанского меня вряд ли развезёт.

— Давай за знакомство. Люся. Учусь в школе. Если что, я ещё несовершеннолетняя.

Он свой стакан осушил залпом, а я начала цедить понемногу, делая вид, что пузырьки в носу застревают. Потом наконец до нас дошёл ужин. Мы поели, непринуждённо общаясь. Потом выпили ещё. Он и правда наливал себе в два раза чаще. Бутылка закончилась, не успев начаться. И тут загорелись табло «Пристегните ремни».

— О! Мы уже подлетаем. Как быстро идёт время в хорошей компании! Ты же дашь мне свой телефон? Я обязательно найду тебя в Карагайске. — Мне показалось, что дать телефон, это полная ерунда. Как он меня сможет там найти? Для того, чтобы написать ему телефон, мне пришлось снова через него перелезть. Только я уже плюхнулась ему на колени, глупо хихикая. Потом достала с антресолей свою сумку. На листочке нацарапала карандашом номер, соседский. Когда мы приземлились, мужик встал, чтобы с антресолей достать свой багаж. Но мой-то был у меня в руках! И я проскользнула в проход. Все пассажиры одевались и доставали чемоданы. Я же подбежала к выходу из самолёта. Стюардесса уже открыла его, потому что трап подъехал. Какое счастье: до аэровокзала не нужно было ехать на автобусе. До входа было совсем недалеко. Я сбежала по трапу и быстрым шагом направилась к ярко освещённому зданию. Ноги несли меня легко. Но в голове от шампанского всё же шумело.

Пробежав здание аэропорта насквозь, я вышла на площадь.

— Девушка, такси!

Я назвала адрес и спросила:

— Сколько? — таксист ответил, и цена меня вполне устроила. Я села на переднее сиденье, и мы поехали. Как хорошо, что не на заднее. Меня начало укачивать. Сказывалось выпитое. Но я стойко держалась. У меня сложилось впечатление, что мы ехали целую вечность, пока не стали попадаться знакомые улицы. Я уже совсем протрезвела. Таксист остановился у подъезда Нины, я расплатилась и вышла.

Нажав кнопку домофона, я долго ждала ответа. Да где же они все? Дома должны быть бабка, мама, Нина, и дочь её, Катя. После трёх неудачных попыток, на четвёртое нажатие трубку домофона всё же сняли.

— Кто там? — старческий голос неприветливо спросил.

— Баб, это я, Люся!

— Нет тут никакой Люси.

— Так я не у вас, я у подъезда.

— Не знаю я никакой Люси.

— Я Революция, дочь Александры.

Из домофона раздался длинный пик. Она что, бросила трубку? Я набрала ещё раз. Трубку домофона больше никто не брал. Через некоторое время из подъезда вышла женщина с собачкой на вечернюю прогулку. Я подумала, как хорошо, что она так припозднилась. А то где же мне ночевать? На улице? Или на вокзале?

Я поднялась на этаж и позвонила в дверь. Дверь тоже долго не открывали. Потом она приоткрылась, но только на длину цепочки. Бабка выглянула и узнала меня.

— А-а-а, Люська! Так Шурки здесь нет. Съехала она.

Я опешила, куда же она могла съехать? Видимо, я спросила это вслух, потому что бабка ответила:

— Сняла Петьке квартиру и съехала.

— И где же это находится?

Тогда бабка сняла цепочку и запустила меня внутрь. Но пройти не предложила. Начала рыться в верхнем ящике комода, стоявшего в прихожей. Я чувствовала себя не очень хорошо. Длинный день, перелёт, шампанское кого угодно выбьют из колеи. Тут бабка нашла листок, на котором был записан адрес.

— Вот! — она протянула его мне. Я глянула. Практически у самого Колмогоровского лицея! Это же на противоположном конце Москвы!

— Баб, но как же я сейчас до туда доеду? Может тут переночую?

— Нечего тут ночевать. У тебя мать есть, вот и езжай к ней. Адрес я тебе дала. — Время было уже за полночь. Метро ходит до часу, поэтому нужно поторапливаться. И я побежала. В метро успела. Только снова меня жутко штормило. Особенно, когда поезд разгонялся и останавливался. Но доехала. Хорошо, хоть без пересадок. От станции до съёмной квартиры оказалось недалеко. Я дошла, и снова начала ломиться в запертую дверь. Ладно, хоть тут были все дома. И мама, и Петя. Мама очень сильно удивилась моему появлению.

— Ну, и зачем ты приехала? Что тебе здесь нужно? Ещё модуль не закончился. У тебя нет занятий в лицее?

Поначалу я даже не знала, что ответить. Ведь это она про нас забыла, она не звонила, из-за неё отец съехал с катушек. Это я хотела её спросить, что происходит? Я так готовилась к обвинительной речи и вопросам, что совсем не продумала ответов.

— Войти можно? Или мне на скамейке заночевать? — очень странная встреча.

— И на какие деньги ты купила билет? — мама пропустила меня в прихожую.

— Я взяла твою заначку и разменяла её.

— Да как ты могла взять мои деньги?

— А что мне было делать? Ты знаешь, какой он бывает, когда пьяный?

Мама резко осеклась.

— Ладно! Завтра будем разбираться. Уже поздно, спать пора.

Она постелила мне на полу в большой комнате. Вся квартира и состояла из одной комнаты и кухни. На кухне стоял диван, на котором спала мама. А в комнате на диване спал Пётр. Вот на полу, возле дивана, на котором спал Пётр, мама мне и постелила. Раньше мы с ней вдвоём спали на диване, когда ночевали у Нины на кухне. Теперь же почему-то она решила по-другому. Я не стала выяснять, что случилось. А просто вырубилась, едва добравшись до постели. Ладно, что не в прихожей.

Утро воскресенья я пропустила, потому что спала непробудным сном. Все давно встали, позавтракали. Куда-то разошлись. Когда я проснулась, было уже далеко за полдень. Я перекусила тем, что было в холодильнике, и пошла в ванную. Принять ванну, когда никого нет дома, это самое приятное на настоящий момент. Не знаю, сколько я там пролежала, но, когда вышла, мама уже была дома. И она была зла.

Я оказалась виновата в том, что отец бухает, потому что не могу объяснить ему всю важность присутствия матери рядом с сыном. Потом оказалась виновата в том, что могу вылететь из лицея, потому что сбежала с занятий, которые я обязательно пропущу без уважительной причины. Ещё она обвинила меня в том, что я вмешиваюсь в её личную жизнь. И, самое главное, больше всего её возмутило то, что я взяла ЕЁ деньги. Я даже ничего не отвечала на эти обвинения. Я просто сидела и плакала. Мне было плохо и темно. Это была не моя мама, это была совершенно чужая злая женщина. Что я ей могу сейчас объяснить? Ни-че-го.

Когда она выговорилась, то ушла на кухню. Я услышала там бряканье посуды, и почувствовала, что очень хочу есть. Когда я вошла в дверь, мама ставила на стол обед. Она позвала меня, будто только что не назначила виноватой во всём. Я так поняла, что нужно сделать вид, будто ничего не произошло. Ну, я так и сделала. Мы молча поели, выпили чаю с пряниками. Она даже за тортиком сходила в магазин. День прошёл как-то очень быстро. Вечером пришёл Петя. И мы легли спать пораньше, потому что завтра ему рано вставать в лицей.

Когда Петя ушёл, я ещё спала. Меня разбудило бряканье посуды на кухне. Я встала, убрала постель, сходила в туалет и умылась. Потом пошла на кухню. Мама приготовила завтрак и предложила мне разделить его с ней. Я, конечно, не отказалась.

— Доча, тебе же надо билет обратный купить. У тебя деньги ещё остались?

— Есть немного, но на самолёт не хватит.

Мама вышла с кухни и, через некоторое время, вернулась с деньгами.

— За билетом на самолёт нужно ехать в агентство. До него далеко. Можешь прямо сейчас выходить. Я боюсь, что перед Новым годом билетов может и не быть.

Я очень удивилась, почему перед Новым годом, потому что по календарю ещё больше двух недель до праздника. А я собиралась улететь завтра-послезавтра. Но, спорить не стала. Взяла деньги оделась и пошла за билетом. Ехать в самый центр. Не меньше часа добираться в одну сторону.

Когда я выходила из подъезда, то увидела знакомый силуэт, завернувший во двор из-за угла. Старик! Надо быстрее смываться. Надеюсь, он меня не заметил. Но только вот вопрос: что он здесь делает? Обо мне-то он точно не знает.

Я пошла быстрым шагом, стараясь чтобы между нами всё время были кусты. До станции метро дворами можно было дойти минут за пятнадцать. Я поспешила, и выкинула неприятную встречу из головы.

Билет я купила на завтра, на поздний рейс. Такси вызовем, и доеду до аэропорта. По тропинке через двор я уже подходила к подъезду. Я так ушла в свои мысли, что не заметила, как ко мне подскочили два мордоворота в серых костюмах, зажали рот и засунули в большую чёрную машину. Там я и отрубилась. Видимо, на тряпке, которой зажимали рот, было какое-то усыпляющее вещество.

Очнулась я в незнакомой комнате. На мне было странное белоснежное бельё. Чулки на кружевных резинках, корсет, поднимающий, но не закрывающий грудь, и пеньюар, длинной чуть ниже ягодиц и прозрачный настолько, что было видно цвет кожи. Ни трусов, ни лифчика не было. Извращение какое-то. В комнате кроме огромной кровати с балдахином на массивных стойках, ничего не было. Огромное окно с широким подоконником выходило на заснеженный парк. Так что угадать, где я нахожусь, не представлялось возможным. Три двери, из которых две были заперты на ключ, а третья вела в большую ванную комнату, дополняли интерьер. Очень высокий потолок был отделан лепниной и росписью, которые окружали длинную хрустальную люстру.

Всё указывало на то, что Старик меня заметил во дворе. Так и вышло. Он пришёл, когда я уже заколебалась валяться по кровати и смотреть в окно. На мой стук до этого никто не реагировал.

— Ну что, белая голубка, говоришь, — прошипел он, кинулся ко мне и чиркнул маленьким ножичком по бедру. Порез был совсем мелкий, но чулок пополз и окрасился кровью.

Я вскрикнула, попыталась его лягнуть, и увернуться от следующего замаха. Он схватил меня за ногу, и дёрнул на себя. Сорвал чулок, но другой ногой мне удалось его оттолкнуть и спрыгнуть с другой стороны кровати.

— Полетай, голубка, полетай. — Старик бросился за мной. Я от него. Так мы метались по комнате ещё некоторое время. Он чиркал меня ножом, из порезов сочилась кровь, окрашивая белоснежные тряпки алыми пятнами. Каждый раз, когда он меня нагонял, он срывал часть нехитрого гардероба. Да что это за игра на раздевание, что ли? Через некоторое время одежды не осталось. Зато было довольно много кровоточащих ранок. Он пытался меня схватить, но я стала скользкая. Испачкав в моей крови руки и одежду, Старик заметил это и взбесился. Он загнал меня в угол и начал пинать. Я больше не могла сопротивляться, только свернулась в позу эмбриона. Тогда он схватил меня за волосы и потащил на кровать. Там кинул на спину и прижал своим весом.

— Цветок, говоришь, алый на груди распустится! — с этими словами он воткнул выше левой груди между ребрами очень короткий ножичек. Я снова закричала от боли. — Ненавижу эту страну! Здесь куры рожают волчиц. Ничего нельзя спрогнозировать, — продолжал он, каждое своё высказывание сопровождая тычком кулака в рёбра.

— Я не понимаю, о чём вы! — я едва смогла выдавить из себя слова. Дыхания не хватало.

Но Старик меня уже не слушал. Он одной рукой прижал мне руки над головой, а другой стал расстёгивать брюки.

— Не. Сбы-лось. Тво-ё. Про-ро-чес-тво. Бе-ла-я. Го-луб-ка, — свою фразу он сопровождал ритмичным толчками. Но я уже практически не реагировала — мне было безразлично. Я поняла, зачем он ходит к маме. Потом я провалилась в темноту.

Пришла в себя я от холода. Я сидела на скамейке возле подъезда, в котором мама снимала квартиру для Петра. Тело ныло, но каких-либо сильных повреждений не почувствовала. Я попыталась встать. С первого раза не получилось. Сильно кружилась голова. Я немного продышалась и попыталась снова. Меня шатало из стороны в сторону, но встать я смогла. И пошла в подъезд.

Мама была дома.

— Что здесь делал Старик? — я даже не сомневалась, что он приходил к ней.

— Я не понимаю, о ком ты?

Только теперь я поняла, как неправильно повела разговор. Но исправить было уже ничего нельзя.

— Я взяла билет на завтра. Тебе придётся потерпеть меня ещё один день. Но к Новому году вы с Петром должны быть дома.

В ванной я разделась. Синяки на боках, ногах и руках были видны. Но ранки были чем-то обработаны так, что выглядели подсохшими. Естественно, следов крови на моей одежде не было совсем. Всё, что произошло, показалось страшным сном. Я не стала маме больше ничего говорить. А вот что я скажу отцу, меня стало с этой минуты занимать всё больше. Естественно, правды я ему сказать не могу. Когда я вышла из ванной, мама передала мне письмо. Я посмотрела на конверт. Это было моё письмо, отправленное почти два месяца назад. То есть оно пришло, мама его прочитала, но за это время не нашла возможности даже позвонить отцу. Это вселило в меня уверенность, что она здесь занималась действительно важным делом — любовью.

С мамой мы всё-таки поговорили. Я взяла с неё обещание, приехать с Петром к Новому году, потому что в прошлый раз она мне так ничего и не ответила. Ещё я попросила её сходить к Зинаиде, чтобы передать отцу Аристарху новости о Конклаве. Сомнений больше не осталось — они готовят переворот. Только роль фанатиков была пока не ясна. Пусть лучше взрослые дяди об этом подумают.

С трудом переждав тут следующий день, я вызвала такси и уехала в аэропорт намного раньше, чем нужно было. Лучше я в зале ожидания посижу, чем с ней. Интересно, а Петя знает, чем его мать занимается в его отсутствие?

Ещё меня беспокоило пророчество, о котором говорил Старик. Если его сделала я, то когда это произошло? Если его сделали про меня, то у них кто-то ещё есть. Про какой алый цветок он говорил, что за чушь с голубкой. Неужели он так верит всей этой ерунде? Главного только понять не могут: они не просто пилят сук, на котором сидят. Они и есть тот отпиленный сук. И тут я начала вспоминать ту картину, где огромные сучья валяются у подножия Древа. Они ещё полны сил и стремятся расти. Но не понимают, что запас их жизни уже на исходе. А дальше я будто снова услышала голос, который и говорил про цветок и голубку. А ещё он говорил про ворона. Так вот чего боится Старик. Чтобы я не стала в какой-то момент тем вороном, кружащим над их могилами. Наивные! Они уже в могилах. А кто станет тем вороном, совсем не важно. Старик просто неправильно поставил ударение.

Глава 10. Падающая башня.

Я успела. За эти два дня ни в лицее, ни в Школе ничего важного не произошло. Справку из поликлиники нужно было предъявлять только после третьего дня пропусков. Поэтому ко мне у Лидии и Агнии никаких вопросов даже не возникло.

— Привет, Романова! — Ниткина так и лучилась счастьем. Ох, не к добру это.

— Привет, Ниткина! Как жизнь молодая?

— У меня-то в норме. А вот ты, говорят, приболела. — Она всё также улыбалась.

Я не совсем поняла, что такого радостного в моей болезни, поэтому решила уточнить:

— Да, температура была. Сейчас всё в порядке. Это по поводу моего выздоровления у тебя такое хорошее настроение?

Ниткина немного засмущалась. Но потом взяла себя в руки и с ещё более лучезарной улыбкой выдала:

— Мы тут репетировали много в эти дни. Ну, знаешь же, к Новогоднему концерту. — Я кивнула. У меня там была небольшая роль, которую я никак не успевала выучить. Да и на репетиции несколько раз не являлась. Я же в Школе ПСИ ещё учусь. — Так вот. Мы подумали, что тебе и так было некогда, а теперь ещё и заболела. Короче, мы решили тебя заменить. — Чтобы шумно облегчённо не выдохнуть, мне пришлось сильно сдержаться. Да ещё и губы норовили растянуться в счастливой улыбке.

— Как же так? — я всё-таки сделала бровки домиком, изображая крайнее расстройство. — Я же так хотела поучаствовать!

— Ну так из зала тебя никто не прогонит!

— Ну, ладно. Раз вы так решили, — согласилась я, — то не буду настаивать. Мне же ещё к конкурсу готовиться. Да и на олимпиады меня учителя записали. — Тут я заметила, что радость Ниткиной слегка померкла. Интересно, она тоже хочет участвовать в конкурсах, или она тоже хочет получать стипендию? Вот ведь у меня какая подруга, «лучшая»!

В этом году снова на Рождественские каникулы родители Сапожковой, Воеводина и Долгомесовой объединили усилия, и организовали нам поездку на базу «Исток». Я же очень сомневалась, что хочу туда поехать. Без родителей, без Юрки. К тому же я очень устала от постоянных подколок, которыми последнее время сыпали Ниткина с Долгомесовой. А когда Агния сказала, что на эти каникулы мы можем поехать с Юркой куда захотим, я и вовсе перестала сомневаться. Мы решили съездить в Екатериновск, пройти по «святым» местам, поискать отца Серафима, который проповедовал нетерпимость к демонам. Вдруг на след нападём? Только вот кому об этом сообщать, было непонятно.

Церковники в лице Зинаиды меня не слушают. В службу безопасности Всея Руси я не смогу заявиться со своими догадками и предположениями. Наверное, самым правильным было бы сообщить об этом Старику. Да где же его возьмёшь? Он в Школе так и не появился. Мы решили с Юркой подумать об этом потом, когда будет, что сообщать. А пока сидели в каморке и составляли маршруты наших путешествий на зимние каникулы. Решили съездить в родной город моего отца, в первый город, основанный Демидовым, во всемирно известную ледяную пещеру.

Две недели до Нового года пролетели, как один день. Или как слайд-фильм. Вот я печатаю на машинке на конкурсе мастерства. Вот я сижу в зале, а одноклассники репетируют номер к Новогоднему концерту. Субботний спарринг в Школе. Мы с Юркой бежим на «чёрную» лестницу. А вот отец снова пьяный, хотя после моего приезда он вроде бы успокоился немного. Вот я выхожу из лицея, где проходила олимпиада по физике, а Юра меня встречает, и мы идём в кафе, есть мороженое. И вдруг, полный зал Дворца Культуры, на сцене идёт новогодний концерт, а в холле нас ждут накрытые столы. Мама звонит отцу, что завтра они прилетают с Петром, и мы едем их встречать в аэропорт. Мама разрешила пригласить Юру на Новый год. Не сидеть же ему в Школьной общаге одному?

Все возбуждены, все счастливы. Радость заполняет людей, телевизор, всё вокруг. Но она какая-то болезненная, хрупкая. И вот, мы сидим дома перед экраном, по которому с минуты на минуту должен выступить Президент Всея Руси с новогодним поздравлением.

На экране появилось изображение Спасской башни Кремля с часами, которые показывали без пяти минут двенадцать. Папа открыл шампанское и налил всем в бокалы.

Часы удалились и появилось изображение Красной площади с Кремлёвской стеной, на фоне которого крупным планом показали Президента Всея Руси Кропачёва Михаила Сергеевича. В его руке не было бокала с шампанским, потому что девизом его правления был лозунг: «Пьянству — бой!».

— Дорогие соотечественники! Истекают последние минуты этого года, а с ними в историю уходит и целое десятилетие. В такие минуты мы как бы заново переживаем всё, что уже прошло, и с надеждой ждём будущего. Каждый из нас, кто не отделяет своей судьбы от судьбы Родины, чувствует и мыслит, как гражданин своей страны. Даже если жизнь оборачивается к нам не самой лучшей своей стороной, каждый человек принимает на свои плечи часть того, что переживает вся страна.

Позади особый год — самый трудный в начатой нами перестройке. Трудный, потому что мы напрямую столкнулись с рядом острейших проблем. С большим напряжением идёт экономическая реформа, обострилась ситуация на потребительском рынке. Мы впервые пережили массовые забастовки и связанные с ними тяжёлые нарушения в народном хозяйстве. Очень болезненно отозвалась на большей части населения реформа образования. Недоставало порядка и дисциплины.

Уходящий год был трудным и потому, что мы непосредственно приступили к решению новых, необычных и масштабных задач. И это потребовало от нас величайшего напряжения физических, моральных и духовных сил.

Но мы многому научились за этот год. Теперь мы яснее представляем себе цель, к которой стремимся. Эта цель — гуманный, демократический социализм, общество свободы и справедливости.

Не все последствия событий, которые свершились в этом году, раскрылись в полной мере. Но мы считаем, что они послужат наращиванию демократической культуры народа. Приняты и уже работают на будущее важные законодательные акты, касающиеся перестройки фундаментальных основ нашего общества. Мы интенсивно ищем эффективные меры по снижению социально-экономического напряжения в стране. Мы утвердили программу, рассчитанную на улучшение положения на потребительском рынке, оздоровления народного хозяйства, переход к гибкой, ориентированной на человека экономике.

Словом, в уходящем году были посеяны зёрна, которые принесут всходы. Нелегко прорастают они в нашей почве, нуждаются в постоянном уходе и заботе. Но если выживут, то принесут всей стране и каждому человеку богатые всходы.

Я сидела и слушала, округлив глаза. Потом резко оглянулась на родителей. Маме было скучно: слишком длинная речь. Петя смотрел на салатики, истекая слюной. А вот с папой мы переглянулись. А Юра сжал мою руку. Что же несёт наш Президент! Он развалил почти всё, чего не строил, а надеется, что и оставшееся развалится. Для этого приняты законодательные акты. А внедрение западных ценностей? Секс и деньги? Он решил заменить фундамент нашего общества. Как можно менять фундамент? Здание же рухнет! Я просто не могла больше этого слушать. Опрокинула шампанское в рот и начала активно жевать, чтобы хоть этим звуком заглушить бред, который лился из телевизора. Но Президент упорно продолжал:

— Прошедший год стал годом разрушения «Стены», которой мы старательно отгораживались от мира. Но последующие годы обещают стать самым плодотворным периодом в истории цивилизации. Волны революционного обновления прокатились по всем странам, подтверждая необходимость соединить социализм с демократией. Мы желаем нашим новым друзьям и нам самим успехов на этом пути.

Обращаясь к вам, дорогие товарищи, я мысленно представляю, что сейчас перед экранами телевизоров собрались миллионы людей, взрослых и детей, различных национальностей и вероисповеданий, самых разных профессий, со своими планами и надеждами на будущее. Больше всего мне хочется пожелать всем вам, чтобы новый год прошёл под знаком взаимопонимания и консолидации, в которых наше общество так нуждается.

С Новым годом, дорогие соотечественники! С Новым счастьем!

Получается, что разрушение нашей страны — это самый плодотворный период в истории цивилизации! То есть западная «цивилизация» всё время стремится разрушить, но у неё не получается. А тут появился такой весь красивый из себя, который с этим справился! Они же теперь по гроб жизни ему благодарны должны быть. Даже сомнения не вызывает, кто за всем этим стоит. Уже в открытую людям говорят. Неужели они не слышат? У вас почву из-под ног выбивают, фундамент вашего дома разрушают, а вы чем занимаетесь? Активно им помогаете? А кто потом строить будет?

Куранты пробили полночь. Новый год начался. Все чокнулись бокалами и забыли всё, что сказал Президент. Ведь он и в прошлом году выступал. И в следующем выступил. Надо же ему что-то говорить. Вот он и говорит.

Первое января мы с Юркой проспали до полудня. Ему я постелила на полу, потому что неудобно перед родителями и при Петьке обжиматься с парнем. Да и если он будет спать со мной на диване, это вообще вызовет ненужные вопросы. На следующий день мы с ним побежали в Школу ПСИ. Агния выдала нам направление, чтобы меня и Юрку поселили в общежитии кампуса Екатериновска. Программу для занятий она выдавать не стала, сдержала слово. Мы были предоставлены сами себе и могли провести эти каникулы по своему усмотрению. Как же это было здорово! Наконец-то я не буду переживать за родителей некоторое время — пусть хотя бы попытаются разобраться сами. Не буду терпеть постоянные издевательства, которые девчонки называют шутками. Я устаю от них. Потому что в каждой шутке есть доля шутки. Мы с Юркой не будем привязаны к жёсткому расписанию, которым нас ограничивают уже третий год. С одной стороны, мы будем предоставлены сами себе, а с другой — нам есть где спать, и есть где есть! На довольствие нас тоже поставили. То есть на завтрак, обед и ужин мы можем приходить в столовую кампуса. Но, это если очень захотим.

В таком приподнятом настроении мы и поехали на автовокзал, откуда каждые полчаса отходил автобус до Екатериновска. Денег, которые скопились от прошлых стипендий, у нас с Юркой хватало с лихвой. Поэтому мы решили сильно себе не отказывать в развлечениях.

Когда мы пришли в кампус, то нас поселили в разных корпусах. Вот об этом мы как-то не подумали. Ну и ладно. Найдём место побыть вместе, раз времени достаточно. Первым делом мы пошли в ту церковь, где Юрка слышал проповедь отца Серафима. Естественно, что того не оказалось на службе. Но мы спросили расписание на праздничную неделю. Ведь предстоит Рождество. Может быть, отец Серафим приедет сюда на праздник? Так и оказалось. Он должен был участвовать в ночной службе. Вот тогда-то мы и придём. Народу должно быть много. Вряд ли нас кто-то узнает.

Но до Сочельника нужно ещё чем-то заняться. Погода выдалась слякотная, поэтому в Каменск, на родину папы, решили не ехать. Тем более, что я хотела сходить на кладбище к деду. А какое кладбище в такую грязь!

Но вот в пещеру съездить очень хотелось. Тем более, что из Екатериновска были прямые поездки. С утра садишься на автобус: посещение храмов, экскурсия по самому городу, обед, экскурсия в пещеру и дорога домой. Мы прикинули наши финансы, и оказалось, что нам не хватает. Я очень расстроилась. Но Юрка пошёл к директору Школы, и тот оплатил нам поездку, как отличникам учёбы. Вот радости-то было!

На дорогу и прогулки по провинциальному городку, славному своим купеческим прошлым, я не очень обратила внимание. Обед был выше всяких похвал. Набор стандартный: первое, второе, компот с десертом. Зато порции большие. А вот пещера оставила только восторженные воспоминания. Это вам не щели в скалах, где извиваешься как червяк и просачиваешься за струйкой воды.

В первом гроте был высоченный потолок, который, как и стены был покрыт кристаллами льда и изморозью. Грамотно установленная подсветка заставляла снег сверкать, словно это бриллианты. Прямо как в моём сне. Ещё меня поразил грот, в котором огромные сталактиты срастались со сталагмитами. Потолок здесь вообще не улавливался, настолько был высоким и тёмным. Зато гигантские сосульки были подсвечены так, будто свисали прямо из воздуха. Некоторые сосульки, сросшиеся с нижними, будто стояли на тончайшей опоре, готовые в любой момент рухнуть.

В нескольких гротах нам встретились подземные озёра. Одно было настолько большим, что я не смогла разглядеть противоположный берег. Вода была абсолютно чёрной и неподвижной. К сожалению, к берегу мы подойти не могли, потому что на протяжении всего маршрута проложена бетонная дорожка с поручнями. Спускаться с неё категорически запрещено. Я помню, чем это чревато. Травмами ног, рук и головы. Без каски ударяться о сталактиты или просто скальные выступы категорически не рекомендуется.

В общем, впечатлений оказалось много. Мы приехали довольно поздно и на ужин уже не успели. Но так устали, что просто пошли по своим блокам и завалились спать.

На следующий день мы решили просто погулять по городу. В самом Екатериновске тоже немало достопримечательностей. Но мы с Юркой подумали, и пошли пешком куда глаза глядят. Когда устали шагать с горки на горку, зашли в пельменную. Там были столики на высокой ноге, где можно было быстро поесть стоя. Но я захотела немного посидеть в тепле, чтобы поесть не торопясь, и дать ногам отдохнуть и согреться. Мои сапоги уже давно промокли. Я глянула на Юркины ботинки. Они тоже были далеки от идеала. Мы нашли столик, за которым можно было сесть. И стоял он в глубине зала, возле батареи. За него мы и сели.

В пельменной подавали только пельмени и компот. Когда мы с папой заходили в подобное заведение, он всегда пододвигал высокий стол к подоконнику, на который сажал меня. Я сидела, болтала ногами и уплетала пельмени со сметаной. Папа же всегда брал двойную порцию, и ел её с уксусом, который всегда стоял на столиках. Ещё на столиках стояла соль и чёрный перец, которым я любила посыпать свои пельмени.

После пельменной мы пошли ещё немного погулять, но быстро замёрзли и вернулись в кампус. Встретившийся нам тренер узнал Юрку и предложил пройти на тренировку по рукопашному бою. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Двухчасовая тренировка оказалась как нельзя кстати после сырости улицы. Мы хорошо разогрелись. А в раздевалках кроме душа тут была ещё и сауна. Заодно и прогрелись. По времени оказалось, что мы успеваем на ужин. Короче, этот день тоже оставил о себе только хорошие впечатления.

А на следующий день мы решили снова проехаться по окрестностям. Меня заинтересовал первый демидовский завод. Туда мы и отправились.

Как оказалось, от старого города очень мало чего осталось. Он сгорел в страшном пожаре 1890 года. Сгорел не только завод, но и много жилых домов, лавок и прочего добра, а также документов и продовольствия. Но и то, что осталось, произвело на нас впечатление. Интересной оказалась наклонная башня. Не падающая, а именно наклонная. Такой её задумал заказчик, Акинфий Демидов. Низ башни наклонный, а вторая часть выстроена совершенно вертикально. Поэтому флюгер, расположенный на шпиле, поворачивается по ветру до сих пор. На сегодняшний день отклонение башни от оси составляет два метра двадцать сантиметров. Вот так начинаешь интересоваться своей историей, так никаких заграниц не надо.

На ужине мы сидели на излюбленном месте. Недалеко от входа видно всех, кто входит и выходит. Когда я уже взялась за вечернее какао, мимо нашего стола прошли три девчонки. Высокие какие! Они приветливо улыбались… Юрке??? Блондинка подмигнула, брюнетка помахала ручкой, а русоволосая послала воздушный поцелуй.

— И что это было? — я с удивлением уставилась на Юрку.

— Это они издеваются. В феврале будет патриотическая игра. Меня взяли в команду. А тебя, случайно, не взяли?

Я неопределённо пожала плечами. Потом кивнула:

— Взяли.

— Нам сказали, что наше отделение выставляет «спецназ», который должен обезвредить «диверсантов». Так ты диверсант?

— Ага, — я с удовольствием пила кисель, закусывая его ватрушкой с творогом. — Диверсант. Но нам про спецназ ничего не говорили. И сколько у вас девок в команде?

— Трое. И четверо парней. Я четвёртый. Поэтому девчонки мне не досталось.

— Если вы найдёте и ликвидируете нас раньше, чем мы вас, убей меня быстро. Не давай своим меня пытать. — Я посмотрела на Юрку очень серьёзно. Он кивнул.

— Обещаю. И ты меня.

— Обещаю. — Я не выдержала, и поцеловала его в губы. Чего стесняться-то, народу в столовой почти не осталось. Мы быстро убрали посуду и побежали в местную каморку. Что-то из-за этих девок я возбудилась.

Глава 11. Волшебство на Рождество.

В Сочельник мы решили никуда с утра не ходить. Поэтому сначала дружно проспали завтрак. Потом посидели в зимнем саду, погуляли по кампусу и пошли на обед. После обеда снова устроили себе сончас. Неплохо так каникулы проводить. Только надоедает быстро, потому что на время, оставшееся после сончаса до вечерней Рождественской службы, у нас уже не хватило фантазии. Мы пошли в библиотеку, почитать про монастыри Екатериновской губернии. Может быть, сможем найти какие-то зацепки, где находится гнездо фанатиков. Подобную информацию можно было найти только в газетах. Какая же газета пишет о событиях, происходящих в губернии. Конечно «Губернский Вестник»!

Мы хотели взять подборку газеты за последние пять лет. Так как она выходит раз в неделю, то номеров получилось много. Они были подшиты по годам. Я взяла пятилетней давности, а Юрка — четырёхлетней. В одном из номеров мне попалась заметка, что недалеко от Екатериновска некий отец Серафим начал строительство женского монастыря. Юрке про отца Серафима и его монастырь не попалось ничего. Зато было много про Льва Осиповича Гальцина.

Вот он проехал в трамвае, где разговаривал с пассажирами. Вот он устроил встречу с журналистами и отвечает на неудобные вопросы. Там выбивает финансирование для ремонта старой школы. Да, много чего! Мы оторвались от чтения газет лишь тогда, когда прозвучал сигнал, что библиотека закрывается. Да нам и на службу уже пора совсем скоро. Мы побежали на ужин, а потом собрались в храм, где Юрка видел отца Серафима.

Праздничное бдение началось уже ближе к полуночи. Появлялись священники в праздничных одеждах, но Юрка пока отца Серафима не увидел. Народу в храм всё прибывало. Вроде бы Президент отлучил церковь от государственного управления, но, судя по количеству прихожан, она не потеряла своего влияния. Вот ещё бы пневмапрактики в школах оставить. Может быть, если бы работяг обязательно им обучали, они не стали бы так выступать и ненавидеть отмеченных Силой. Мне кажется, очень хороший вариант — объяснять всё с точки зрения науки.

К двум часам ночи в храме было уже не продохнуть. Я почувствовала головокружение и будто сердце ухнуло в желудок, а тот вообще в район коленок, которые начали подкашиваться. Юрка вовремя заметил, что со мной что-то не то. Он сгрёб меня в охапку и вывел на улицу. Свежий воздух враз восстановил мои силы. Я что, чуть не потеряла сознание?

И тут мы увидели крепких мужчин в черной униформе, которые раздвигали толпу, уже собравшуюся и вокруг входа в церковь. Люди в чёрном выстроились в коридор, по которому быстро прошёл монах. У него были седые волосы, стянутые на затылке в хвост, кустистые брови, нависающие над глубоко посаженными глазами и тонкий орлиный нос. Монах прошёл очень быстро, поэтому я не разглядела его подробней.

— Это он, — Юрка наклонился к моему уху. — Остаёмся?

— Да, нужно послушать, что он будет говорить.

Я не спешила вернуться обратно в церковь. Побоялась, что снова потеряю сознание. Когда началась Рождественская служба, мы услышали её так явственно, будто дьякон стоял рядом с нами. Оказалось, что возле крыльца установлены колонки, через которые и транслируется богослужение. И мы решили не заходить внутрь, а постоять на улице. Сильного мороза не было, одеты мы были довольно тепло, поэтому стояние на свежем воздухе нас не пугало. Вскоре пошёл снег. Он падал очень медленно, хлопьями. Вокруг разлилась Тишина. Только звуки хора и молитв разносились из динамиков. Люди вокруг нас тоже стояли в полном безмолвии. Все почувствовали атмосферу совершающегося в настоящий момент чуда. Я потеряла счёт времени. Радость переполняла меня, выливаясь слезинками, бегущими по щекам. Я глянула на Юрку. В свете фонаря его глаза блестели.

В положенное время отец Серафим начал проповедь. Поначалу он зачитал обращение Патриарха ко всем жителям нашей страны, и вообще ко всем, кто верует в Триединого. А потом начал говорить что-то про тяжёлые времена, которые требуют жёстких мер. И сказка разрушилась. Он объяснял, что необходимо выжигать демонскую силу, выявлять демонов и принять на вооружение методы Святой Инквизиции. Потом начал призывать посмотреть вокруг, может и рядом есть кто-то, одержимый демонами. Все начали оглядываться. А я ужаснулась, ведь это настоящий гипноз. Люди могут в любой момент кинуться друг на друга. И ничего никому не докажешь. Но потом он немного сбавил тон, убедив всех, что дух сегодняшней ночи на время разогнал тьму, и что все демоны, несомненно, сидят сейчас по домам. Потом служба продолжилась, потом было причастие, а потом все пошли прикладываться ко кресту.

Отец Серафим стоял на амвоне и благословлял всех подходящих. Народу было очень много. Кроме отца Серафима на амвоне стояли ещё два батюшки. Но нас с Юркой сжали со всех сторон и потащили вперёд, прямо к нему. Сопротивление привлекло бы слишком много внимания. Поэтому мы поплыли по течению, в надежде как-нибудь выйти из этого положения. Очередь двигалась медленно, но верно. В непосредственной близости от отца Серафима вытолкнуло сначала Юрку, а за ним и меня. И я увидела, каким взглядом на нас смотрел монах. Его глаза горели чёрным огнём, он прожигал нас, будто готов прямо сейчас отдать приказ растерзать. Но мы прошли, потому что людской поток не кончался, а отец Серафим не мог сейчас уйти и дать кому-нибудь распоряжения.

Едва выскочив из храма, я потянула Юрку прочь. Мы побежали за территорию, укрылись в ночи. Хотя это было очень трудно сделать, потому что вокруг было белым-бело, светила полная луна, снег хрустел под ногами, а посторонних на улице в этот час уже никого не было. Мы припустили бегом, чтобы никто не успел опомниться. Постарались идти дворами, где не было фонарей, а луна не могла заглянуть в глухие тени, падающие от домов.

К главному входу в кампус мы даже не пошли. Ну кто же нас пустит в это время! Юрка знал чёрный ход для кухонных работников, от которого у него был ключ. Мы пробрались в ту самую комнату, которую он мне показывал на осенних каникулах.

— Ты обратил внимание, как он на нас смотрел? — я до сих пор не могла перевести дух. Стоило представить себе взгляд отца Серафима, меня аж передёргивало от страха.

— Было ощущение, что он нас узнал.

— То есть, он знает, кто мы такие? Что именно он знает?

— Мне почему-то не очень хочется это выяснять. Мне кажется, что если он нас достанет, то нам грозит что-то страшное.

— Думаю, на этот раз тебе не кажется, — я была совершенно согласна с Юркой. — Может больше не будем гулять по городу, а поедем домой?

— Прямо завтра рано утром.

— Уже сегодня.

И мы в обнимку уснули на маленьком диванчике, потому что треволнения и молодой растущий организм всегда способствуют хорошему сну. Проснулись мы рано. Из-за неудобной позы жутко затекла спина, а Юрке я отлежала руку, которой он не мог пошевелить некоторое время. Мы нашли в коридорчике служебный туалет, где и умылись. Потом незаметно выскользнули по одному в общий коридор, ведущий к столовой. Там уже собирались на завтрак ученики. Вот и мы сделали вид, что встретились именно здесь.

А на завтраке нас нашёл директор. Он сказал, что я еду в Карагайск, а Юрка снова остаётся в Школе. На февральских каникулах будет проведена военно-патриотическая игра, к которой мы будем готовиться в течение всего этого модуля. И мы с Юркой попали по жеребьёвке в разные команды. Игра будет проведена в условиях, приближенных к реальным. То есть будет группа диверсантов, группа штабных, группа охраны и группа антидиверсантов, то есть спецназа, которая будет выслана навстречу диверсантам. Я попала в группу диверсантов, а Юрка — в группу спецназа. Не знаю, кто там будет штабными и их охраной, но у них явно условия полегче. Ну, или мне так кажется. Я же не знаю, где они будут располагаться, и что им нужно будет охранять.

В Карагайск меня отправили не одну. Со мной поехал сотрудник охраны кампуса, который не только проводил меня до автовокзала, но и привёз в наше отделение Школы и сдал с рук на руки охране уже нашего отделения Школы ПСИ.

Оставшиеся два дня я провела дома, с родителями. А на третий мама с Петром снова улетели в Москву. Неужели опять всё повторится?

В понедельник между уроками наш класс бурно обсуждал поездку на базу. Какая там была ёлка на площади, какой был фуршет с шампанским, как кто-то напился, а кое-то и в чужой постели проснулся. Девчонки мне наперебой рассказывали, брызгая эмоциями через край. Вот уж действительно, будто взболтали тёплое шампанское! Я усиленно изображала, как мне интересно. Громко смеялась, кажущимся им смешными ситуациям, делала удивлённые глаза, когда дело доходило до мероприятий, которые им приготовили. Они бегали на лыжах по озеру, вокруг острова. Ещё их катали на тройках по местным дорожкам, деревенькам и горкам. Питание было организовано как у губкомовских работников — такое обычные люди даже в праздники не видят. Обычной на столах была нарезка колбас четырёх видов, сыров, корзины со свежими фруктами, салаты из свежих овощей. И это всё в разгар зимы. Ещё им выделили день для посещения сауны, время для купания в бассейне, крытый корт для игры в бадминтон. Всё это было бы и для меня празднично и удивительно, если бы не взгляд монаха, полыхающий ненавистью и злобой. На его фоне вся остальная радость меркла.

Да ещё мы с отцом снова остались на неопределённый срок вдвоём. Как он себя поведёт? Вроде успокоился после её приезда. Да и Петя всё подтвердил. И съемную квартиру без телефона, и учёбу в лицее.

А в пятницу, когда я приехала в Школу ПСИ, мне сообщили, что я в составе группы буду тренироваться на протяжении всех выходных. С утра субботы нас планируется забрасывать в лес, где мы должны пройти определённым маршрутом и ночевать. В воскресенье мы выходим в назначенном месте, откуда нас забирают на автобусе. И так каждые выходные до февральских каникул. Эти каникулы заканчивают второй триместр. Так что и с учёбой нельзя будет расслабиться. Нужно получать хорошие оценки, потому что через полгода я окончу лицей и получу аттестат.

Наша группа состояла из семи человек. Нечётное число для того, чтобы при голосовании по какому-либо вопросу было явное большинство. Воздерживаться никто не имел права. Четверо парней и трое девчонок. У каждого была своя специализация. Но и в группе каждый из нас должен выполнять свою роль. Особенно, если идём зимой по лесу с ночёвками. Самому крупному из парней — Лёхе Поповичу — поручили нести шатёр. Второму по величине и силе — Димке Белкину — складную печь и котёл. Кроме этого было ещё два спальника-конверта, в каждый из которых должна была поместиться половина группы. Оставшиеся двое парней несли по спальнику.

Девчонок тоже нагрузили обязанностями. Меня сделали завхозом. Я должна была за вечер рассчитать продукты на группу на два дня хода и подать заявку на кухню. Этим же вечером всё забрать и распределить по участникам. Ленка Демидова у нас пошла медсестрой. Ей выдали аптечку со всем тем, что может пригодиться в походе. А Танька Крылова у нас за кашевара. В помощь себе она могла назначать любого из парней. Так как дней всего два, то поход был пробным. Просто посмотреть, как и что. Так как Таньке нужно было вставать раньше всех, то её определили в спальник с двумя парнями, которые утром будут разжигать костёр и таскать воду. И с вечера её на дежурство у печки ставить не стали. Поделили вахты между собой.

Снаряжение нам выдали с вечера. Палатку-шатёр, печку, рюкзаки, коврики-пенки, спальники, и всё прочее. Как оказалось, мы пойдём на лыжах. Но не на обычных. Нам выдали какой-то промежуточный вариант — шире беговых, но уже охотничьих. Они назывались «Лесные». На таких по рыхлому снегу не провалишься, они разогнаться можно прилично, не то, что на широченных «Охотничьих». Мужички ведь по лесу ходят, никуда не торопятся. А нам нужно перемещаться быстро. Мы же диверсанты!

Поехали мы на микроавтобусе Школы ПСИ рано утром, в четыре. Чтобы уже к рассвету быть на исходной позиции. Руководителем группы поставили Вадика Леднёва. Мы с ним сталкивались пару раз на тренировках по рукопашному бою. Ещё я видела, как он стреляет с двух рук.

Высадили нас на просёлочной дороге, пересекавшейся с просекой. Я нашла верстовой столб, посмотрела цифры на нём и предложила Вадику немного отойти и сориентироваться на местности. Он посмотрел на меня слегка удивлёнными глазами, но согласился. Так мы и сделали.

Оказалось, что идти нам до намеченной точки, из которой мы должны забрать пакет, около пятнадцати километров. Для лыжников, которые привыкли бежать как кони по лыжне, это показалось ерундой. Но я показала на снежную целину, стволы упавших деревьев, тут и там пересекавшие проходы, и это немного сбило залихватский настрой. А ещё я предложила идти по сорок пять минут, а десять-пятнадцать отдыхать, и в это время определяться с местоположением. А то знаю, сколько такие кони могут в сторону отмахать километров, обратно долго добираться придётся, если сможем. Теперь на меня с удивлением посмотрели и остальные парни.

— И откуда же ты такая умная выискалась? — не утерпела Ленка Демидова.

— А я чисто теоретически. Читаю много в свободное от учёбы время, — я не стала вдаваться в подробности.

Так и решили. Первым шёл Вадик. За ним Ленка, Лёха, я, Димка, Танька и Серёга Таранов замыкающим. Первому пришлось тропить, поэтому скорость передвижения была совсем низкой. Да и привал через сорок минут оказался как нельзя кстати. Следующим впереди пошёл уже Лёха. И так далее.

Долго идти не получилось, потому что зимой темнеет очень рано. А ещё нужно найти сухое дерево, распилить его, заготовить дрова для печи, поставить шатёр, приготовить ужин. Горячим обедом мы даже заморачиваться не стали, пожевали всухомятку сала с сухарями да сухофруктов. Решили, что утром сделаем побольше чая, чтобы налить в термос. А то целый день без горячего оказалось тяжеловато. По карте мы вышли к заданной точке. Но найти что-либо вечером не представлялось возможным. Поэтому решили оставить на завтра, когда рассветёт. Еду и в свете костра приготовить можно будет.

Ночью на дежурстве мне приспичило в туалет. Как же я рада была, что не во время сна. А то бы из спальника вылезать пришлось. Вчетвером в спальнике тепло, но, если нужно вылезти, всех перебудишь. Выглянула из шатра, темень, хоть глаз выколи. Страшно, да деваться некуда. Пришлось выходить. Тишина стоит, мёртвая. Я без лыж сразу начала проваливаться по колено. И то, это потому что вокруг лагеря мы снег утоптали. А под ёлками неутоптанный. Так там сразу по пояс уходишь. Решила далеко не ходить. Шатёр немного обошла, да и присела. Чувствую, мой голый зад не просто мёрзнет. А будто на меня смотрит кто-то. Испугалась не на шутку. Побыстрее закончила, да и побежала в шатёр. Любопытство оказалось сильнее — от входа обернулась. В темноте только два огонька мигнули и пропали. Отсидела свою вахту у печки, разбудила Димку, да и завалилась спать.

Утром я вылезла только к самому завтраку. Решила проверить, чьи же глаза там были. Глаз, естественно, я не нашла. Но следы оказались похожими на собачьи, только крупнее раза в два. Ну вот! А говорят волки на людей нападают зимой. Этот не стал. Видимо не любит копчёности. Но страшно было, а жуть.

Пока Танька с Серёгой готовили завтрак, Вадик с Лёхой нашли пакет, привязанный к стволу здоровенной ели. Лезть на неё они заставили меня, потому что хорошо лазаю по деревьям. Только до нижних ветвей подсадили. А я ещё выше полезла, обозреть окрестности, определиться с ориентирами, да узнать направление.

Лагерь свернули быстро. Через час уже были далеко от этого места. Сегодня идти было легче. Дорога вела под горку, да и привыкли немного. К поселению лесорубов вышли вовремя. Там нас уже ждал микроавтобус с эмблемой ПСИ.

Закидали рюкзаки, загрузились сами. Вадик, которому я рассказала про волка и показала следы, отошёл к зданию с буквами «МАГАЗИН». У дверей курили двое мужичков. Вадим их о чём-то спросил, они ответили. И парень побежал к микроавтобусу. Только поехали, я почти сразу уснула. Открыла глаза только когда загорелись фонари на трассе перед городом.

Юрка шёл в составе группы из семи человек по зимнему лесу. Они уже переночевали в лесу, а теперь двигались к точке выхода. Широкие лыжи не давали вязнуть в рыхлом снегу. Непросто это, оказывается, ходить по лесам, засыпанным снегами. Их руководитель уже имел такой опыт. Поэтому всё прошло чётко, без накладок. Но, вот как они диверсантов вылавливать будут? Да ещё и Люся будет в той группе. Они, наверное, тоже эти выходные провели на свежем воздухе.

Выход состоялся по плану. В указанном месте их ждал микроавтобус с эмблемой ПСИ, который доставил к ужину в Екатериновское отделение Школы. А спать в кровати несравнимо приятнее, чем в спальнике на снегу.

Глава 12. Прогулки на свежем воздухе благотворно влияют...

Следующая неделя прошла как гонка на выживание. Уроки в лицее, уроки дома, уроки в Школе, подготовка к вылазке на выходные, тренировки. Нашей группе ставили совместные занятия как по теории, так и по отработке различных боевых техник. Наверное, решили таким образом подстегнуть процесс слаживания. На самом деле это помогало. Мы пообщались в «домашней» обстановке. Выяснили, кто с кем дружит. Оказалось, что у каждого из нас есть «вторая половинка». Поэтому никто ни на кого не претендовал. Только деловые, то есть боевые отношения. Даже как-то спокойнее стало.

В лицее нас гоняли нещадно. Контрольные, проекты, практические занятия, защиты лабораторных. Ладно хоть отец не пил. У них случилась на заводе авария, поэтому его задействовали на полную катушку. Некогда было заниматься саможалением. От мамы за две недели ни одного звонка, снова. Ну вот как ей объяснить? Нет, не буду. Взрослая женщина, должна сама понимать. Я с ней в декабре пыталась поговорить, да только навлекла на себя какие-то нелепые обвинения. Ну её. Только письмо опять написала, чтобы она побыстрее приехала, пока папа с катушек не слетел.

На выходные у нас снова планировался «выезд на природу», как назвал его тренер. Когда я спросила, на сколько дней рассчитывать продукты, меня очень удивил ответ. Если в прошлый раз мне ответили чётко, на два дня, то в этот раз ответ был куда более размытым: на несколько. Я подумала, подумала, и решила, что посчитаю на недельку. Заявку составила немногим меньше, чтобы на кухне не вызвать вопросов. Но там ничего не спросили. Просто выдали продукты по заявке, и всё.

Везли нас в этот раз намного дольше. Высадили снова на каком-то просёлке. Необходимо было найти верстовой столб, и посмотреть цифры. Но столба не было. Мы постарались определиться по месту. На карте подходящая просека была. По ней-то мы и двинулись, решив найти столб на следующем перекрестке. Следующий перекрёсток был через два километра. Столб мы нашли с трудом. Он сгнил и упал. Мы долго искали его в положенном месте, потом ещё дольше пытались прочитать цифры. Сориентировались по карте. Просто выбрали похожие цифры кварталов. До условленного места оказалось идти двадцать километров. Груза у нас в этот раз было немногим больше, поэтому мы решили приготовить нормальный завтрак, залить чай в термос, и только потом двинулись в путь привычным порядком.

Горы тут были покруче, чем в прошлый раз. Такое ощущение, что нас закинули ближе к Екатериновску. И вверх идти было тяжелее, и вниз катиться страшновато. Лес, камни, сложный рельеф. Но к месту, указанному на карте как точка закладки, мы вышли вовремя. Также решили поиск оставить на утро, чтобы успеть подготовить ночлег. В прошлый раз Вадик у местных выяснил про волка. Оказывается, недалеко от нашей стоянки располагался крупный посёлок. А волки зимой держатся поближе к людям, в надежде утащить барана, собаку или птицу. Сейчас же по карте жилья от нас не было на расстоянии не меньше тридцати километров. Сильно опасаться волков не стоило, но и расслабляться и бродить по одному далеко от лагеря тоже. Вот ведь нас закинули!

Ночь прошла без происшествий. Сильно холодно не было, печка жарила, дежурства шли по очереди. Я на своём чуть не уснула. Но, нельзя. Дрова нужно подкидывать, да и упасть на печь можно. Тогда вообще кранты. Ночью в лесу было абсолютно тихо. Сначала шумел ветер кронами елей. А потом и он стих. Моя вахта была после полуночи. Всё равно жутковато так сидеть. Ладно хоть огонь в печке потрескивает. Разбудила Димона, отдала ему дежурную фуфайку, полезла в спальник на нагретое им место. Уснула сразу. А там уже и на завтрак позвали.

В этот раз пакет искали дольше. Сначала обнаружили в искомой точке старую охотничью заимку, засыпанную снегом. Подумали, что можно было и в ней переночевать. Но, нет. Она уже давно заброшена. А пакет оказался над притолокой двери спрятан. Времени ушло на его поиски больше, чем планировали. Поэтому пошли быстро.

До темна не успели дойти до точки выхода. Пришлось заночевать второй раз в лесу. В инструкциях Вадиму дали тоже расплывчатые указания. Мол, будем ждать вас там-то каждые три часа пополудни. Что именно это означало, мы уже поняли. На второй день мы всё же вышли в нужный посёлок. Но там нас никто не ждал. Поспрашивали у местных. Но они сказали, что и вчера никого не было на таком приметном микроавтобусе. Мы прождали до темна. Идти в лес и устраивать лагерь было уже поздно. Поэтому решили поспрашивать местных, вдруг кто пустит на ночь. Нам указали на избушку, крайнюю в улице. Издалека она казалась совсем развалившейся. Но, когда мы подошли, там светилось оконце.

На стук нам открыл дед с всклокоченной бородой и безумными глазами. Однако переночевать пустил.

— Готовьте на печке, спите на полу. А покормите, так и денег с вас не возьму.

Мы, конечно согласились на такое предложение. Растопили печь, приготовили ужин, покормили деда, поели сами, да и начали расстилать коврики и спальники по полу.

Но выспаться не смогли. Всю ночь по нам кто-то ползал и кусал. Утром выяснилось, что это были клопы. Жирные, откормленные, напившиеся нашей крови. Всё равно поблагодарили деда, оставили ещё немного продуктов ему и пошли на автовокзал.

Здание, на котором была вывеска «Автовокзал», был сложено из огромных брёвен, потемневших от времени. Дверь была закрыта стальной полосой, выкрашенной в голубой цвет, на которой висел огромный замок. Когда мы столпились у этого чуда, рядом с нами притормозил мужичок.

— А откуда же вы такие тут нарисовались.

— Так из лесу, — общение с местным населением взял на себя Вадик. — Не подскажете ли, как добраться до города.

— А до какого вам надо?

— До Карагайска.

— Не-е-е. Тут только до Екатериновска автобус ходит. Но он будет, когда снега растают, да дороги высохнут. Летом. А пока ничего не ходит. Вот ещё в горах лесовозы. Но они тоже не в город ездят, а на лесопилку.

— А есть где-то посёлок, из которого и сейчас автобусы до города ходят?

— Есть, как не быть. Если напрямик, через хребет, то километров двадцать будет.

Вадик достал карту.

— А как он называется?

Мужичок склонился над участком, который показывал Вадим, и ткнул пальцем в самый его край.

— Спасибо! Мы тогда пошли.

Я дёрнула Вадика за рукав анорака.

— У нас продуктов не хватит. Это пути с ночевками на два-три дня. Надо бы что-нибудь прикупить. Деньги есть?

Вадим посмотрел на домик с вывеской «Магазин».

— Пошли. Ты лучше знаешь, что нужно.

Я прикинула, сколько ещё нам потребуется продуктов, и мы их купили. Мужик так и ходил за нами. Вадик решил дать ему бутылку водки и банку тушёнки, отчего тот был безмерно счастлив. А мы пошли в сторону леса.

Действительно, через хребет было ближе. По карте. Но в действительности путь простотой не отличался. Пришлось не только перевалить хребет, на котором не росли деревья, а чахлые ели были будто выточены из куска сугроба. Так и стояли — абсолютно белые. Порывы ветра секли лицо жёсткими снежинками и забивались во все отверстия. Ветер сдувал с ног, таскал за рюкзаки. Мы даже лыжи не смогли примостить под стяжки, потому что парусность увеличивалась. Даже Лёха не смог устоять на ногах. Пришлось лыжи нести в руках через вершину. Зато с другой стороны наст был настолько плотным, что, когда мы вышли на открытый склон, надели их на ноги и съехали довольно быстро до самого леса. А потом пришлось пересечь каменную речку. Она представляла собой громадные валуны, частично засыпанные снегом, которые будто остановились в своём беге. Естественно, на лыжах её перейти было нереально. Каждый из нас закрепил их в стяжках по бокам рюкзаков. Свои лыжи на своем рюкзаке. И снова ветер начал мотать. Нас чуть совсем не снесло с этих камней. Перебираясь с камня на камень, стараясь не соскользнуть, удерживая равновесие, я взмокла так, как ещё до этого ни разу даже на тренировках не потела. Валуны вблизи были настолько огромными, что перебраться с одного на другой оказалось делом небыстрым. Перепрыгивая с одного на другой, нужно было не сорвать снежные шапки. Если укатишься в расщелину, доставать тебя потом будет сложно. Где-то же я читала, что эти каменные реки называются курумники.

Потом начался еловый лес. Сначала ели были настолько высокими, что я почувствовала себя ёжиком. Расстояние между ними тоже было значительным. Вадик тропил прямо. Но, постепенно деревья измельчали. Стали друг к другу стоять намного ближе. Между ними появился сухостой и поваленные стволы, которые приходилось то перелазить, то обходить. Наше передвижение намного замедлилось. Пора было уже и место под ночлег искать. Выбрали небольшую относительно горизонтальную полянку, недалеко от которой стояла голая ель. Переодевшись в сухое, парни пошли её валить, а девчонки разделились. Кто-то пошёл собирать хворост для розжига костра, а кто-то утаптывать площадку для шатра. Закончили всё уже затемно. Я обратила внимание, что стемнело слишком рано и быстро. Оказалось, что небо затянули тёмные тучи. Заметно потеплело.

Ночью пошёл снег. Нет, не так. Ночью ВАЛИЛ СНЕГ! В спальнике было тепло, печку кто-то перестал топить, потому что в шатре стало жарко. Я проснулась оттого, что на лице лежало что-то мокрое. Это оказалась ткань палатки, на которую сверху нападал СНЕГ. Я потыкала снизу, стряхнула его и продолжала спать дальше. Таким же образом поступали все наши. Когда утром мы попытались вылезти из шатра, это оказалось сделать не так-то легко. Нас засыпало. Толщина снежного покрова над нашей палаткой оказалась больше полуметра. Только благодаря тому, что центральный кол был сделан из тонкой елки, которая согнулась под тяжестью снега, шатер не порвало. Еле отыскали рюкзаки и кострище. Да и идти в этот день по мокрому снегу было очень тяжело. Сильно налипал на лыжи.

Но к посёлку мы в конце концов вышли. Всего наш поход уложился в три дня с двумя ночевками. Посёлок действительно оказался большим, городского типа. Спросив у прохожего, где тут автовокзал, мы вскоре до него добрались. Пешком, конечно. Лыжи снова закрепили на рюкзаках. На нас никто не обращал внимания. Видимо, туристы тут не столь уж редкие гости. Каково же было наше возмущение и удивление, когда на автостанции мы увидели микроавтобус с эмблемой ПСИ.

— Хреновые вы диверсанты, — встретил нас тренер. Все о вас знают, где, когда, куда.

— А зачем вы нас бросили?

— Не бросили, а создали условия, приближенные к реальным. Надо было лучше карту изучать. И заранее выяснить, какие автобусы, куда и когда ходят. Проверить маршруты, основной и запасные. Вы хотя бы продуктов нормально рассчитали.

— Продуктов нормально.

— Ну и ладненько.

Всю неделю Юрка рисовал, чертил и снова рисовал. Гипсовые головы, композиции из геометрических тел. Они ему уже снились. Перед глазами днём и ночью то головы, то разрезанные детали, то геометрические тела. И большие чёрные кляксы на всём этом. А ещё боевая подготовка, разоружение противника, теоретические основы выживания. В субботу их отвезли в неизвестном направлении и высадили на перекрёстке просёлочной дороги и просеки. Им снова необходимо было проложить маршрут, и выйти в нужной точке. Точкой выхода, на этот раз, являлся крупный посёлок городского типа. А дней в лесу одни должны были провести целых шесть, с пятью ночёвками.

Задачей группы была разведка. А в будущем и нейтрализация диверсантов. Каково же было удивление Юрки, когда он обнаружил, что их группа едва не вышла прямо на лагерь этих самых диверсантов из Карагайска. Причём они, похоже, не знали куда идут. Так как в настоящий момент задачи нейтрализовать не было, Юркина группа удалилась в лес, не выходя на контакт. И точка выхода у них оказалась одна. Юркиной группе нужно было прийти туда раньше. Они успели.

Когда загружались в автобус, я почувствовала на себе взгляд. Когда подняла глаза, увидела Юрку. Сама слегка улыбнулась и подмигнула ему. Надеюсь, кроме него никто этого не заметил. Все настолько умотались, что заснули, как только наш микроавтобус тронулся. Действительно, неважные из нас диверсанты.

Получилось, что мы пропустили учебную неделю. Нам в Школе ПСИ выдали справки, что мы участвовали в каких-то соревнованиях. Елена Сергеевна в лицее эту справку приняла спокойно. Уже никто не переживал, если я вдруг пропускаю занятия. Оценки вроде у меня выходили за триместр неплохие. По большей части отлично. Четвёрки как обычно по математике, физике, химии, русскому и физкультуре. Это просто идиотизм какой-то! У меня три разряда: по плаванию, по гребле и по туризму. А в лицее по физкультуре ставят четыре. Причём нормативы все сдаю по максимуму. Чего ещё физруку надо? По математике и физике я хожу на олимпиады — защищаю честь лицея. Не плохо защищаю. В этом году снова заняла второе место на городском этапе. Не понимаю я этих учителей.

Отец разобрался с аварией на заводе и обнаружил, что ни мамы, ни меня нет дома. На него снова накатила хандра от одиночества, которую он принялся топить в водке. Когда я вернулась из похода, он снова был пьяным. Конечно, мне он обрадовался. Но я не могла уделить ему достаточно внимания, чтобы успокоить. И он опять упал в синюю яму. Тогда я позвонила в Москву. Дозвониться смогла до Нины, которая уже прилетела с гастролей. Она сказала, что покупает квартиру своей дочери Кате. Александра, моя мама сделает там косметический ремонт, перевезёт туда Петра, и поедет домой, в Карагайск. Петю на эти каникулы из лицея не отпустят. Поэтому мама ждать его не будет, а прилетит в конце января одна.

Я очень порадовалась за всех. И за Катю, и за Нину, и за маму с Петей. Только нам с отцом приходилось туго. Но, потерпим. Это я ему и пыталась объяснить. Он вроде понял и перестал пить на некоторое время. На три дня.

Хотя день начал понемногу прибавляться, темнело всё ещё очень рано. Я сегодня так утомилась, что решила пойти лечь спать пораньше — в десять вечера. Уже сквозь сон услышала звонок в дверь. Папа снова был не в состоянии открыть, поэтому я пошла сама.

За дверью стояла мама. Она прилетела из Москвы, и приехала из аэропорта на такси. Не стала нам даже звонить. Как-то это не очень приятно. Но, самое главное, что она приехала! Я помогла ей раздеться и повела на кухню, напоить чаем с печеньем. Она только глянула в комнату, где на диване храпел отец. И ничего не сказала.

После чая мама прошла в нашу с Петей комнату. Вещи я уже унесла туда. Она решила спать на его кровати.

— Мам, а что ты собираешься теперь делать? — я решила с ней поговорить, пока не заснули.

— Пойду завтра на завод устраиваться. Я звонила начальнику цеха. Они меня берут.

— А как же Петя?

— Он в Катину квартиру переехал. Теперь ему полегче станет. Всё-таки это не общежитие-интернат.

— А с папой что?

— Ты же видишь, он не собирается исправляться. Мы с ним договаривались, что он бросает пить. Тогда можно будет подумать о будущем. А в таком состоянии с ним никакого будущего нет.

— И что же делать?

— Я не знаю. Разводиться нам вроде как нельзя. Мы же обвенчались. Да и вы ещё несовершеннолетние юридически. Если бы вы с Петей могли жить совсем самостоятельно, тогда я бы плюнула на венчание.

Я только тяжело вздохнула на это высказывание.

— Понятно. Тогда давай спать. Мне завтра рано на учёбу.

— Спокойной ночи, ласточка.

— Спокойной ночи, мам.

Глава 13. Не откладывай на завтра...

А на следующий день родители пошли на работу, а я на учёбу. Всё как обычно. Карусель с уроками и занятиями в Школе ПСИ только раскрутилась. До каникул ещё две недели. Надо успеть невероятно много. Юра в своём Екате тоже крутится как белка в колесе. Ничего, во время игры встретимся. Правда не знаю, на каких условиях. Может, он меня в плен возьмёт? Я сама про себя похихикала.

Вечером, когда я вернулась из Школы, мама была уже дома.

— Привет! — она встретила меня в прихожей. — Как дела?

— Учусь, — слегка удивилась такому вопросу. — Устала.

— Ужинать будешь? — я ещё больше удивилась: когда это я после Школы есть не хотела. Было, конечно, такое, когда я там ужинала. Но сегодня нет. Я тоже пораньше убежала. Не стала в спарринге участвовать. Некогда. Да и мы со своей группой больше занимаемся. Что мне эти младшие! Однако, я не стала выделываться.

— Буду, конечно. А ещё я к чаю пряники купила.

Мама кивнула, забрала пряники и хлеб и пошла на кухню. Я разделась, вымыла руки, отнесла сумку с учебниками в свою комнату и тоже зашла на кухню. Кухонька у нас была маленькая. Всего пять метров. Туда входила раковина, двухкомфорочная газовая плита и большой кухонный стол, возле которого стояли две табуретки. Вот на нах-то мы и примостились. Холодильник у нас жил в прихожей, отчего дверь полностью не открывалась никогда. Ну, да ничего. Зато я в комнате сейчас одна живу, потому что Петя уехал в Москву. А он там один в квартире. Зависть — это плохое чувство. Не буду завидовать.

Мы сидели молча и ели жареную картошку. К ней мама выставила на стол квашеную капусту, солёные огурцы и помидоры. Где только добыла? Мы в этом году вообще никаких заготовок не делали.

— Откуда соленья? — я не выдержала, поинтересовалась, чтобы начать разговор. Ощущение, что она хочет мне что-то сказать, было довольно сильным.

— Так я же сегодня на завод устраиваться ходила. Все рады, что вернулась. Вот и угостили.

— А-а-а! Ну, у вас там все рукодельницы! Что там интересного произошло после твоего увольнения?

— Да много чего. Всех технологов сократили, теперь только брак и гоним. Работяги сами не могут понять, почему не получается так, как раньше было, — я только хмыкнула на это.

— Так кем тебя возьмут?

— Инженером-технологом и берут. Попытаемся что-то сделать. Начальник цеха очень надеется. Сказал, через полгодика восстановит техбюро, а меня начальником назначит.

— Так это же здорово! — я искренне порадовалась за маму. — А когда выходить на работу?

— Завтра уже. Мне предложили в марте в профилакторий съездить. И путёвку уже выделили. — Вот оно! Это то, что она хотела мне сказать.

— Отлично! Хоть полечишься, отдохнёшь.

— А ты будешь ко мне приезжать хотя бы на выходные?

— А где он находится? — профилакторий папиного завода находился недалеко от самого завода, в зелёной зоне. А вот от маминого — я даже не знала где.

— В городском бору. В стороне от парка Гагарина.

— Замечательно. Конечно, я приеду. Поужинать! Или позавтракать.

Смотрю, настроение у неё немного улучшилось. Неужели она так по Пете скучает, что решила со мной пообщаться?

Тут в замке заворочался ключ. Это папа пришёл с работы. Сначала он долго не мог попасть в замочную скважину, а потом всё же открыл дверь. Судя по тому, как мама поджала губы, она уже поняла, что он снова пьяный.

— Опять! Я пойду, сама его корми, — я только кивнула. А мама ушла в мою комнату и закрыла дверь.

Отец в таком состоянии обычно не ужинал. Он проходил, падал на диван и спал. Потом мог встать, попить крепкого чаю и начать шарахаться по комнате. Если на него нападала говорливость, то уснуть он уже мне не давал. Но мог и просто телевизор включить. В этот раз он сразу уснул.

Рано утром, когда мама встала на работу, отец уже сидел на кухне и пил чай. Похоже, он там ещё и курил. Духан стоял невыносимый. Я не только затыкала нос, но и вообще вдохнуть не могла нормально. Перегар и табачный дым — бомжатник какой-то. Я была зла, что не смогу даже чаю выпить. Мама же вообще прошла мимо, не глядя на него. В уборную, обратно, и на выход. Ни словом не обмолвилась.

— Ну, вот сейчас-то чего ты набрался? Она же уже приехала.

— Ты же видишь: она со мной не разговаривает!

— Так ты протрезвей для начала. Когда ты дрыхнешь, сложно с тобой разговоры вести, — я уже торопилась в школу, поэтому не настроена была на долгие душеспасительные беседы. — Приходи трезвым, тогда и разговоры будут. А мне бежать уже пора.

Вечером я уже специально пришла пораньше. Мама снова была дома. Она сделала овощное рагу с куриными окорочками. Где только продукты взяла! В магазине уже в это время вообще ничего нет. Этот вопрос я ей и задала.

— Девчонки угостили овощами. А окорочка на талоны в столовой взяла.

— Хорошо!

— А ты на каникулах дома будешь? — мама с надеждой посмотрела на меня.

— Нет, у нас же военно-патриотическая игра. Уеду.

— Мне просто предложили путёвку в профилакторий пораньше взять. Есть горящая.

— И когда она?

— С этой недели на двадцать один день.

— Ты как раз две недели до каникул и сами каникул захватишь?

— Ну да.

— Я тогда между уроками к тебе успею смотаться.

— Так ты не против?

— Нет, конечно. Отдыхай.

— А отец?

— Не знаю. Может ты ему, всё-таки, сама скажешь? Поговори с ним. Меня он уже не слушает.

Мама неопределённо передёрнула плечами. А я представила Старика. Весь такой приятно пахнущий, высокий, хорошо одетый, обходительный. А тут лежит отец на диване. Пьяный, вонючий, в грязных джинсах. Разница на лицо. А то, что это она отца до такого состояния довела, это же уже неважно. Всё время хочется чего-нибудь готовенького. Про то, что бесплатный сыр только в мышеловке бывает, постоянно забываем. Про свою встречу со Стариком в Москве я ничего не стала ей говорить. Чувствую себя старше всех них вместе взятых. Неприятное ощущение.

— Ты сегодня после работы домой зайдёшь, чтобы папе рассказать? А то ведь он неправильно поймёт опять? — я всё-таки решила немного вмешаться в их отношения.

— Нет, — мама снова поджала губы. Да что же это такое! — Я не могу с ним разговаривать, когда он в таком состоянии. Скажи ему, что я в профилактории. А на субботу-воскресенье приеду домой.

— Хорошо, скажу. — Я вздохнула глубоко и жалобно, закатив глаза, чтобы она прочувствовала свою неправоту. Но мама не обратила на меня внимания, пошла в комнату и закрылась там. Это ведь и моя комната, чего она там закрывается!

Я тоже пошла к себе, легла почитать. Неохота сейчас уроки делать. Да так и уснула. Проснулась очень рано. Услышала эфирный шум от радио и батин храп из комнаты. Вышла тихонько, не включая свет, вырубила радио и прошла в уборную. Мама ещё спит, папа уже спит. Я посидела на белом друге, умылась, пошла на кухню заваривать чай. Наш трёхлитровый чайник из нержавейки на газовой плите закипает ровно за семь минут. Потом нужно заварку залить в керамическом и подождать ещё пять. В одиночестве я начала завтрак, пока из комнаты не вышла мама.

— Ну, вот и что мне делать? Как я должна с ним поговорить? — Она говорила громким возмущённым шёпотом. Я только пожала плечами и развела руками. И так всё очевидно. Мне было грустно и пусто.

— Ты прямо сейчас берёшь с собой вещи и вечером в профилакторий?

— Да, сама ему рассказывай.

— Хорошо. Так и скажу, что тебе предложили подлечиться. Пусть сам едет к тебе. Не на другой край Земли же.

Мама только махнула рукой.

— Сама приезжай, — на что я кивнула утвердительно и пошла собираться в лицей.

Следующие три дня я ночевала дома, потому что боялась оставить отца одного. Я рассказала ему о профилактории. Он перестал пить, чтобы протрезветь к субботе. Но в пятницу вечером снова набрался. В субботу рано утром, когда я собиралась в Школу ПСИ, дверь открылась своим ключом. Мама вошла в комнату, даже не разуваясь. Как была, в шубе и меховой шапке, в сапогах, она остановилась напротив дивана, на котором спал отец.

— Ты видишь это?

Я стояла рядом и вздыхала.

— Ты останешься на выходные?

— Нет, конечно. — Она сделала шаг к выходу, но остановилась. — Ты завтра приходи к восьми-тридцати ко мне. Позавтракаешь.

— Я обязательно приду. — Мама поцеловала меня в щёку и убежала. А у меня осталось ощущение, что я чего-то не сделала. Нельзя её было так отпускать. Я побежала в прихожую, чтобы задержать её, но дверь за мамой уже захлопнулась. На душе было неспокойно, но мне нужно было идти в Школу. Некогда, всё некогда. Всё завтра.

Сегодня по расписанию только физподготовка. И рукопашка, и тренажёры, и спарринги. Потом я пошла в сауну. Хорошенько прогрелась и расслабилась. Высушившись после душа, решила пойти на ужин. Когда я свернула в сторону столовой, навстречу по коридору шёл Старик. Он снова сделал вид, что меня не существует. Тварь! Какая же он всё-таки тварь!

Из Школы я вернулась часов в шесть вечера. Задерживаться на ужин не стала. Не хочу, нет настроения. Папа был трезв. Вскипятил чайник, пожарил картошку.

— Я тут спал днём, — начал он, немного помявшись. — И мне сон приснился странный.

Уплетая картоху, я внимательно посмотрела на него. Он продолжил:

— Будто я у них в Кусье. Вышел на огород, а там обезьянка бегает маленькая, в красной юбочке. Побегала, побегала, да мне на плечо запрыгнула. Я её погладил, а она прыгнула через забор и убежала. И тут Шуркина мать выходит. Я спрашиваю: «А где Шурка?». Мать отвечает: «Так на танцы пошла!». Я подумал, почему без меня? И проснулся. Вот что бы это значило?

— Она по путёвке горящей в профилактории на три недели. Там могут и танцы быть. Для тех, кому за…

— Так она на выходные не приедет домой? — папа сильно расстроился. Я неопределённо пожала плечами:

— Вряд ли. Но я к ней завтра с утра поеду.

— Хорошо. Скажи ей, чтобы возвращалась. Я больше не буду пить. Совсем.

— Скажу.

Я проснулась от звонка в дверь. Глянула на будильник, который светился в темноте зелёными цифрами — пять-сорок. Чего так рано-то? Звонили настойчиво. Я напряглась, надела штаны поверх сорочки и кофту, пошла открывать. Папа сидел на диване и не шевелился.

— Я открою, — сказала ему одними губами.

За дверью стоял паренёк в милицейской форме.

— Романова Александра Николаевна здесь проживает?

— Да, здесь. Только её нет дома.

— Она в больнице скорой помощи.

— А что случилось? — у меня внутри всё оборвалось.

— Не знаю. Езжайте туда, там всё выясните. До свидания.

— До свидания.

Я закрыла за ним дверь и пола к отцу.

— Мама в больницу попала.

— Что, в профилактории врачей нет? Помочь не смогли? — отец выглядел растерянным.

— Поехали туда.

— Пойду машину греть.

На улице, как назло, ударил мороз. Такое ощущение, что выдыхаемый пар падает снежинками. Но машина завелась сразу. Папа погрел её минут двадцать, и мы поехали.

От проспекта сразу начинался длинный склон, на котором и стояла больница скорой помощи. Она представляла собой несколько зданий. Одно из них, высотой в девять этажей и длинной с километр, стояло параллельно проспекту. Вниз по склону от него отходили ещё четыре корпуса, так, что получалась буква «Ш», только с четырьмя палками. До каких-либо жилых домов было далеко. Громада доминировала над местностью и производила впечатление на неокрепшую психику. Мы подъехали со стороны пандусов, где подъезжают машины скорой помощи. Нас там не пустили. И ничего не смогли сказать. Посоветовали подняться в холл первого этажа, оттуда позвонить по телефону, который укажут в регистратуре. Папа был в ступоре, поэтому я пошла сама. Пришлось снова выти на мороз, пройти до перехода, который вёл в сразу в холл первого этажа. Там в регистратуре мне посоветовали позвонить по телефону реанимации. Что я и сделала.

— Здравствуйте! Романову Александру Николаевну к вам привезли? — я боялась и ждала услышать ответ.

— Да, есть такая, — в трубке слышался бесконечно усталый голос немолодого человека.

— А что с ней случилось?

— В ей кто?

— Дочь.

— Она находится в реанимации. Подозрение на инсульт. Подключена к аппарату искусственного дыхания. Пока никаких изменений нет. Состояние тяжёлое.

— Как к ней попасть?

— Девушка, мы не пускаем родственников в реанимацию. Вот переведём в обычную палату, тогда пожалуйста.

— А мужа тоже нельзя?

— А муж тут сидит всю ночь. Он с ней приехал.

Меня словно ледяной водой окатили. Я очень удивилась, ведь я оставила отца в машине. Он не хотел подниматься.

— Может что-то надо?

— Да, можно. — Врач начал называть лекарства, которые были нужны, а я записала на листке блокнота, который лежал на столике с телефоном. И карандаш оказался тут же. — Только их в аптеке нет. Нужно будет доставать.

— Достанем.

— До свидания. Лекарства передавайте через регистратуру. Если будут изменения, мы вам сразу позвоним.

— До свидания.

Я положила трубку и пошла вниз через улицу. Через корпус меня бы никто не выпустил. Папа сидел там же, где я его оставила. Даже позу не сменил. Кто же тогда сидит у мамы в палате?

— Пап, поехали домой. Она в реанимации, — и я рассказала ему всё, что мне сказал врач. — Я найду лекарства. Нужны деньги.

Папа кивнул. И мы пошли к машине.

Из дома я сразу позвонила в Екатериновск. Но Юрку мне, естественно, никто не позвал к телефону. Тогда я попросила ему передать, что у меня мама попала в больницу. Мне пообещали. Ещё позвонила Пете. Он был в шоке, как и отец. Но я сказала, что приезжать пока не нужно. Мы сделаем всё, что в наших силах. А вечером в дверь позвонили. Когда я распахнула её, на площадке стоял Юрка.

Я кинулась ему на шею и заревела, слёзы полились ручьями. Он аккуратно затолкнул меня в прихожую и закрыл за собой дверь. Мне надо было успокоиться, чтобы всё ему рассказать. Ведь нужно ещё найти деньги и лекарства. Некогда раскисать и плакать. Этим вон папа у нас занимается.

Несколько дней прошли, как в тумане. Мы с Юркой куда-то бежали, что-то делали. Он спросил, не хочу ли я попасть к ней. Я хотела. Лекарства Юра нашёл и купил. Когда мы понесли их в больницу, врач рассказал о состоянии мамы. Брали пункцию. Спинномозговая жидкость фиолетового цвета. Это значит, что кровь в неё поступает. Сердце на адреналине. То есть, само не сокращается? Состояние крайне тяжёлое. Изменений к лучшему нет. Ещё два дня прошли такой же запарке. А вечером мне приснился сон.

Я пошла в соседний гастроном за подсолнечным маслом. Сейчас его купить сложно, а там завоз большой. Привезли в бочках, на разлив. Мама шла чуть позади меня. Только почему она в чёрном длинном платье и широкополой шляпе? Я взяла три пластиковых бутылки по полтора литра. Тяжело. Держу в руках, они выскальзывают. Вышла из магазина. И вдруг пошёл дождь. Всё сильнее и сильнее. Ливень. Я забежала под козырёк, стою на ступенях. А мама смотрит на меня и уходит в дождь. Спиной. Я ей кричу: «Ты куда? Вернись!». А она смотрит на меня. С полей шляпы льётся вода. Так и ушла в дождь. Я начала плакать. Стою и рыдаю. И уже не стою, а лежу на диване и плачу. Подушка мокрая.

Встала, пошла умываться. Тут же зазвонил телефон. Взяла трубку. Там знакомый голос — врач.

— Как там мама?

— Умерла сегодня в семь часов вечера.

Глава 14. Что наша жизнь - игра.

Я больше не плакала. Вообще. Ходила, решала с кладбищем. С поминками и столовой помогли тётки с её работы. Одежду в больницу отвезла я. И забрала ту, в которой она была в тот день. Это оказались красная юбка и красная же блузка. Вот тебе и обезьянка в красной юбочке. Деньги взяли с Юркой со своих стипендий. Ещё Школа ПСИ мне выплатила небольшую сумму. На похороны приехала Зинаида и Пётр. На третий день мы поехали забирать маму из морга. Там лежала совсем незнакомая женщина в её любимом платье. Отпевать повезли на микроавтобусе в церковь. Потом на кладбище. Там в мерзлой глине глубокая яма. Ей же будет холодно! Я снова не заплакала. Почему-то мне казалось, что если я заплачу, то это перейдёт в истерику, которую уже будет не остановить. Первой кинула горсть земли Зина. Потом Петя, папа, я… Закопали. Поставили Крест с указателем. Поехали в столовую, где Зинаида устроила целую поминальную службу для неверующих работяг. На столах стояла водка и вино. Она побежала вдоль столов, собирать бутылки, с диким взглядом разъясняя, что нельзя поминать водкой. На неё в ответ смотрели такими же дикими глазами.

Антонина снова была на гастролях. Ей даже не стали говорить. Вдруг голос пропадёт от переживаний. А потом Юра проводил меня домой. Ночевать с отцом я не осталась. Собрала свои вещи, и мы с Юркой поехали в Школу. Буду жить в общежитии. Слёз так и не было. Будто всё застыло внутри.

Мы снова начали ходить на занятия. Оставалось совсем мало времени до окончания триместра. В Екатериновск Юрка уже не поехал. Решил окончательно перевестись сюда. Вот только в игре поучаствуем, и переведётся.

Этот триместр у нас закончился на два дня раньше. Потому что Игра началась. Юрка на инструктаж всё же отправили в Екат. Я со своей группой осталась в Карагайске. Группы друг другу представлять не стали. Наша группа называлась «Группа Кей». По первой букве названия города. Нас ознакомили с общей концепцией. Она заключалась в том, что в определённой точке сидит штаб. Эта группа должна сохранить свои жизни и документы. Их численный состав не может остаться меньше пятидесяти процентов от первоначального. В противном случае задача не выполнена.

Штаб охраняет группа защиты. Их целью является не допустить диверсантов до тел и бумаг. Если диверсанты проникли в штаб, и начали ликвидировать командный состав, вся охрана выходит из Игры в полном составе. Мы составляем группу диверсантов, которая выброшена далеко от штаба, но за определённое время должна дойти до него, уничтожить командный состав и документы. Если у нас останется хотя бы один «живой» игрок, который попортит кровь штабным или охране, мы свою миссию выполним. Ещё есть группа спецов, которые должны нас обезвредить до того, как мы доберёмся до штаба. Группа спецов не должна пропустить ни одного из «диверсантов» до охраны и до штаба. Если хотя бы один из нас «убьёт» защитника, то группа спецов выбывает в полном составе, так как не справилась с заданием.

Получается, всего четыре группы. В лицо никто никого не знает. Ну, может защитники со штабным и познакомились. А мы-то уж точно никого не видели. Судя по тому, что группа спецов вышла на нас в прошлый раз на маршруте, а потом засекла на автовокзале, нам будет очень сложно выполнить поставленную задачу. Про то, что они наткнулись на нас в лесу, мне рассказал Юрка. А на вокзале я и сама его видела. Естественно, об этом я сразу же доложила Вадиму, как старшему группы. Решено было выставлять дозоры на расстоянии от палатки. А лучше вообще не ночевать в лесу. Слишком всё это заметно. Нужно находить охотничьи заимки и там тихариться. Вот только следы лыж по снегу как скрыть? Помелом заметать?

Всё началось ранним утром в субботу. Нас снова долго везли на микроавтобусе. Похоже, опять в Екатериновскую губернию. Лучше бы по нашей сделали маршрут. Тут как-то поспокойней. И горы не такие высокие, и люди не такие злые. Но, нет. Сложностей нам отсыпали по полной. Хотя примерный маршрут был проложен с учётом рекомендаций инструктора, мы прекрасно понимали, что гладко бывает только на бумаге. Рельеф местности не предполагал лёгкой пешей прогулки «выходного дня». Что в дальнейшем и подтвердилось.

Выбросили нас на просёлке. Ещё было совсем темно. Пришлось дожидаться рассвета, а потом искать просеку. Компас тут совсем сошёл с ума. Ладно хоть температура на улице была всего пять градусов ниже нуля. Не замёрзли. Отошли с дороги под ёлки, развели небольшой костерок, чай вскипятили. Дрова искать и палатку ставить мы в темноте не рискнули.

Когда определились с местом заброски и конечной точкой маршрута, оказалось, что можно дойти за один день, выйдя к месту дислокации штаба как раз в темноте. Так и решили поступить. Идти нужно было довольно быстро. В лесу оставили всё тяжелое, что не должно было понадобиться: шатёр, печку, лишние продукты, один из спальников-конвертов, пилу и второй топор. Вот мы и ломанулись налегке. Кроме стандартной экипировки нам выдали белые комбезы и белые же чехлы на рюкзаки, чтобы мы не были так уж сильно заметны. Теперь бы только спецам на глаза не попасться.

Группе спецов было дано задание, определить оптимальный маршрут диверсантов. Вводными являлись предполагаемый квадрат заброски и конечная точка — штаб. По этому маршруту боевики должны были выдвинуться навстречу диверсантам, где и задержать их. Спецы знали точное расположение штаба, поэтому попадать в плен им было равносильно провалу операции. Только у штаба была прямая связь с координаторами и инструкторами. Остальные работали автономно. Каждой группе было выдано две ракетницы с красными ракетами на непредвиденные случаи. На всю операцию было отведено три дня.

Когда мы уже должны были приблизиться к точке дислокации штаба, я предложила Вадику залезть на ёлку и осмотреться. Идея ребятам понравилась. Меня подсадили на огромное дерево, с которого должен был открыться прекрасный вид. К тому же солнце ещё не до конца село.

Мы находились на западном склоне хребта, эта половина неба гасла постепенно. С востока наползала синева, а золото закатного солнца уступало ей место очень медленно. Лучи, пронизывающие небо, окрашивали его в розоватые тона, которые переходили в сиреневый, перетекающий в фиолетово-синий. Острые ели в таком освещении казались сказочными, нарисованными на Рождественской открытке. Хотя, почему на Рождественской? Теперь уже на Новогодней. Кроме спящих лесов, укрытых снегами и залитых теплым светом, ничего подозрительного я не заметила. Когда я залезла на дерево, солнечный диск уже показывал из-за горизонта самый свой краешек. И пока я любовалась красотами, совсем пропал. Оставались только отблески живого золота, которые быстро гасли. Когда уже почти совсем стемнело, я увидела в стороне от нас другой отблеск — оранжевый. Это не могло быть ничем иным, как светом костра. Только кто у него греется? Нужно быстрее спускаться и решать, что делать дальше. Направление я запомнила.

Когда я спрыгнула с ветки, спускающейся ниже всех остальных, под деревьями была уже разлита синева, едва разбавленная снежной белизной. Никого из наших я не увидела и начала немного беспокоиться. Парни должны были ждать меня внизу. Я негромко скрипнула веткой, которую ещё придерживала рукой. Реакции не последовало. Тогда я специально переступила так, чтобы снег под ногами хрустнул. И тут меня сзади обхватили, прижав руки к туловищу, а рот закрыв рукой. Я дёрнулась, пытаясь освободить рот, капюшон сполз. И тут в шею кольнуло. Я ещё немного подёргалась, но на глаза стала наползать какая-то пелена. Тело переставало слушаться, и вскоре я погрузилась в темноту.

Юра с группой спецов шли навстречу диверсантам. По всем прикидкам, их группа должна быть где-то рядом. Но никаких следов не попадалось. Ребята скучковались, чтобы обсудить, что дальше делать. Все они были налегке. Далеко от базы уходить не планировалось, поэтому ни рюкзаков, ни лишней снаряги с собой не было. Только оружие, заряженное шариками с краской. Разговаривать можно было только шёпотом. Внезапно в плечо что-то укололо. Тело очень быстро онемело, и Юрка провалился в темноту, за секунды до этого успев заметить, что ребята вокруг него тоже падают в снег. В полной тишине.

В штабе все были начеку. Вот-вот должна появиться группа диверсантов. Но, прошло полчаса, час. Стемнело уже полностью. Когда на связь не вышла и группа спецов, которые должны были диверсантов перехватить, из штаба полетело сообщение координаторам, что обе группы пропали. Игру курировала Служба Безопасности Всея Руси. Настоящие боевики тут же были подняты по тревоге. Но, высадить их в районе предполагаемой пропажи групп школьников прямо среди ночи, было невозможно. Приняли решение высаживать десант в нужный квадрат с вертолёта на рассвете. Замёрзнуть за это время ребята в лесу не должны. Слишком хорошо экипированы и подготовлены. Пропали семь человек «диверсантов» из Карагайска и шестеро «спецов» из Екатериновска. Всего тринадцать человек. Одного парня из спецов обнаружили без сознания в лесу. Чудом не замёрз.

Утром сотрудники СБ прочесали квадраты, в которых должны были находиться группы. Были найдены два места, где снежный покров был повреждён. От них уходили лыжни на разные стороны хребта. Сколько человек шло по лыжне, посчитать было невозможно. По следам было не видно, чтобы группы оказывали какое-либо сопротивление. Потом лыжни сливались с лесовозными дорогами. Найти на подобной колее что-либо было уже нереальным. Стали проверять все лесовозы и лесопилки по пути. Но, похоже до лесопилок никто из пропавших групп так и не доехал. Ребята пропали бесследно.

Я очнулась от холода. Огляделась. Лежу на полу в одном нательном белье, которое было под комбезом. Бетонная коробка без окон и с одной дверью. Что-то мне это напоминает. А-а-а! Подвал Школы? Но зачем бы им нас похищать? На противоположной от меня стене была «шведская стенка» со странными приспособлениями и стальными кольцами, вкрученными в стену. Тусклая лампа была забрана в решетчатый плафон. Я села. На шее стальной обруч, цепь от которого уходит к кольцу, вмурованному в стену. На ногах браслеты, соединённые всё той же цепью. Руки свободны, но далеко не убежишь. В дальнем углу постамент с дыркой, из которой недвусмысленно пахнет.

Внезапно вспыхнул яркий свет. Дверь плавно открылась, и двое амбалов завели Юрку. На ногах у него были такие же, как и у меня, браслеты с цепью. Руки скованы за спиной. Это типа современные кандалы, что ли? У него был обнажён торс. Серебряный четверовестник, который мы с ним покупали в церковной лавке, висел на груди. Он встретился со мной взглядом и едва заметно улыбнулся.

Его подвели к «шведской стенке» и зацепили цепь, соединяющую ручные браслеты, за карабин, который был через трос соединён с лебёдкой, и потянули медленно вверх. Лебёдку остановили, когда руки были задраны выше головы и парень стоял на самых носочках. Он старался не смотреть на меня, часто дышал. Мне показалось, что я слышу скрип зубов. Но ни звука от него не последовало.

В помещение вошли ещё люди. Шестеро в форме какого-то охранного агентства. Один, абсолютно лысый и в очках, в клеёнчатом фартуке. Мне он напомнил мясника или патологоанатома. Такого худого и жилистого. Он прикатил столик на колесиках, на котором лежали разные клейма, Благовестие, большое распятие. Все они представляли собой четверовестник, только были разного размера. На нижней полке столика стояла газовая горелка. За мясником двое охранников внесли глубокое ведро, или бочку, полную длинных веток. Розги?! Так вот кто это! Фанатики. Мясник включил горелку и начал нагревать самое большое клеймо, прикрутив его на длинную ручку. Делал он это в толстых перчатках. Когда четверовестник раскалился, мясник кивнул охраннику, который приоткрыл дверь. Потом он вышел и распахнул её.

В проём торжественно вошёл отец Серафим. Дверь за ним закрылась. Отец Серафим начал бормотать молитвы, окуривая всех ладаном. Охранник, стоявший рядом с Юркой, включил лебёдку. Руки потянуло вверх, парень уже не доставал ногами до пола. Что-то жутко хрустнуло, голова парня упала на грудь. Я вскрикнула. Лебёдка подтянула уже бесчувственное тело ещё чуть повыше. Один из охранников выглянул за дверь и оттуда ему подали ведро с водой, которой он и плеснул на Юрку. Парень резко вздохнул и застонал. Но, потом пришёл в себя, открыл глаза и снова мне послышался скрип зубов.

Отец Серафим стал читать громче. Я поняла, что он типа бесов изгоняет. В какой-то момент он подбежал к Юрке и сорвал с груди четверовестник.

— Отрекаешься ли от служения дьяволу! — Зычно проголосил священник.

— Давно отрёкся, — еле слышно прохрипел парень. — А ты сам?

У отца Серафима аж глаза на лоб полезли. Он схватил распятие со столика и с размаху ударил парня по губам. Я снова вздрогнула, но зажала рот рукой.

— Он не может отречься от дьявола, потому что он и есть дьявол! — отец Серафим указал перстом на Юрку, призывая мясника действовать.

Тот подошёл к парню с раскалённым клеймом, примерился и прилепил его к груди, напротив сердца. Запахло жареным мясом. Юрка выгнулся, но не произнёс ни звука. Снова обмяк, уронив голову на грудь, на которой уже начал вспухать ожог.

— Пусть этот знак изгонит из твоего чёрного сердца дьявола! — отец Серафим вёл себя очень странно. Он выкрикивал попеременно проклятия в адрес парня и молитвы. Потом сделал знак охранникам, чтобы они снова принесли ведро с водой.

Когда Юрку окатили, он снова застонал и пришёл в себя.

— Ещё раз спрашиваю, демон! Отрекаешься от служения дьяволу?

— Давно отрёкся! — слова я разобрала с трудом. Губы у Юры были разбиты. Говорил он очень тихо. — Это ты слуга Сатаны.

Отец Серафим рассвирепел ещё больше, снова ударил парня распятием по губам.

— Упорствуешь, значит. — Он сделал знак охранникам. Те развернули Юрку лицом к стене. Двое других подтащили бочку с розгами и взяли по пучку в руки. Священник махнул рукой, разрешая начать экзекуцию.

После каждого удара парень вздрагивал, но так и не издал ни звука. Я тоже вздрагивала. Но на меня до сих пор не обращали никакого внимания, будто меня тут и не было. Кровь сочилась из рассечённой кожи и стекала тонкими струйками по спине. Ударе на двадцатом Юрка перестал вздрагивать и обмяк. Отец Серафим сделал знак прекратить. Охранники опустили парня с помощью лебёдки, отцепили карабин, подхватили под руки и выволокли за дверь. За ними вышел и мясник.

— А теперь, ведьма, займутся тобой. Все ведьмы — блудницы. Тут отрекаться не от чего. Триединому не нужны такие рабы. — Священник шипел мне в лицо, брызгая слюной. Злоба, которая выплёскивалась из его глаз, была ощутима физически.

— А как же Мария Магдалина? — я не сдержалась и хмыкнула прямо в эту злобную рожу. — Триединый её простил.

— Заткнись, шлюха! — и он ударил меня по губам распятием. Потом резко выпрямился и вышел в открывшуюся дверь.

Я осмотрелась. В помещении остались только охранники. Выражения их лиц мне не сулили ничего хорошего. Их набралось семь человек. Один подошел ко мне. Сначала он снял с моей шеи обруч. Потом подумал, и снял кандалы с ног. Схватил за волосы и потащил в круг, который образовали остальные. Он толкнул меня так, что я полетела навстречу охраннику, стоявшему на противоположной стороне круга. Тот расплылся в улыбке и поймал меня, облапав и прижав к себе. Потом ударом отправил следующему. Да они в волейбол мной поиграть задумали? Я сгруппировалась, и постаралась за следующего ухватиться. Не успела. Он сразу встретил меня ударом ноги в живот, и я отлетела назад. На следующего я попала спиной. Поэтому он тоже меня облапал и запустил вперёд, пнув ногой в поясницу. А вот за следующего я успела зацепиться, потому что он решил меня немного потискать и задержался с ударом. Я укусила его за нос и, оттолкнувшись, кинулась к следующему. Теперь уже не они меня толкали, а я металась между ними и, рыча, старалась нанести как можно больше урона. Кому-то попала в пах с разбегу, кому-то нажала на глаза так, что он заорал от боли, кого-то укусила за шею в районе сонной артерии.

Мои боевые навыки с мужиками, вдвое большими меня по весу, были совершенно бесполезны. Но меня обуяло такое бешенство, что теперь я действительно казалась одержимой. Но семь на одну — это слишком много. Они довольно быстро справились со мной, надели обруч, кандалы и скрутили руки за спину, застегнув их наручниками. Зато насиловать меня им совсем расхотелось. Все в той или иной степени покоцанности вышли за дверь, оставив меня одну.

Всё тело болело, свет снова горел тускло. Теперь только ждать.

Глава 15. Не было бы счастья...

Служба безопасности Екатериновска стояла на ушах. Операция по курированию военно-патриотической Игры была их зоной ответственности. Сообщать наверх о провале было равносильно самоубийству. Со всей губернии были стянуты спецвойска для прочёсывания лесов, окрестных деревень, посёлков. А в штабе заседало руководство, которое пыталось думать сквозь прорывающуюся истерику. Пока не ясно было даже то, кто похитил подростков.

Основной версией приняли ту, по которой фанатики решили провести полномасштабную акцию, от которой содрогнётся вся страна. Нужно было в кратчайшие сроки вычислить, где находится их база. Символ четверовестника и костры на День Учителя утвердили версию о религиозном подтексте. Связываться с Церковью не хотелось, но сложившаяся ситуация не оставила никакого выбора.

Начальник Службы Безопасности Екатериновской губернии лично поехал на аудиенцию к архиепископу Уральскому. Благо, что до резиденции того было рукой подать. На соседней улице с Управлением Службы Безопасности и располагалась официальная резиденция архиепископа Церкви Триединого.

Ворота резиденции распахнулись перед кортежем руководителя СБ. Через парадные двери генерала и его телохранителей проводил худой высокий монах с живыми ярко-синими глазами. Там руководителя попросили оставить своих сопровождающих и пройти в приёмную. По длинному коридору, застеленному бордовой ковровой дорожкой, по стенам которого висели портреты Патриархов Всея Руси со времён Петра Великого, руководителя СБ провожал тот же монах. Открыв дверь в конце коридора, он сделал приглашающий жест и остался за дверьми.

Генерал вошёл в просторное помещение, по правой стене которого шли высоченные окна с бархатными портьерами бордового цвета, выходящие во двор резиденции. За огромным Т-образным столом сидел архиепископ, который тут же встал и пошёл навстречу генералу, протягиваю руку для рукопожатия. Потом отец обнял силовика и троекратно облобызал. А затем пригласил руководителя СБ к камину, у которого стояло два кресла и журнальный столик.

— Проблему уже знаю, — пробасил архиепископ. — Чем могу помочь?

— Информацией. Какая из твоих обителей в радиусе километров ста от Екатериновска, ведёт наиболее непримиримую политику? Может слышал от кого призывы к этому непотребству?

— Слышал, как не слышал. Только вот ты раньше меня тоже слушать не желал. Есть у нас такая обитель. Монастырь женский, а заправляет там отец Серафим. Видать, примеривает на себя амплуа святого. Тут, километрах в десяти от города. Вот сколько раз я тебе говорил. А ты всё: работяги, да работяги.

СБэшник достал спутниковый телефон и набрал заместителя.

— Адрес обители запоминай, — и он продиктовал названный архиепископом адрес. — Операцию проводите немедленно. С подростками может случиться всё, что угодно.

Когда меня вывели из камеры, я никак не могла сориентироваться по времени суток. То ли день, то ли вечер. Оказывается, когда окон нет, и на солнце смотреть нет возможности, теряешься во времени. Мы с конвоирами стали подниматься по лестнице. Следующим оказался цокольный этаж, у которого под потолком уже были окна. Из коридора этого этажа тоже выводили ребят. Окна были темными. Значит, это либо поздний вечер, либо ранее утро. Все пленники были одеты только в широкие штаны и рубахи, все босиком. На девчонках были только длинные рубахи, как и на мне. У нескольких на лбу красовались четверовестники. Другие еле переставляли ноги. Все были закованы в кандалы и с руками за спиной. Юрка шёл последним. На нём были такие же штаны и рубаха, на спине которой проступили красные полосы. Меня ткнули в спину, чтобы я не задерживала процессию. Нас вывели на задний двор, где в две шеренги с факелами стояли охранники. Проход, организованный ими, вёл к крытому грузовику, в которых возят заключённых. Залезть туда без помощи рук было невозможно, поэтому двое амбалов, стоявших возле открытой двери, просто закидывали нас внутрь. Мы не успели рассесться по лавкам, как дверь захлопнулась, и грузовик поехал. Несколько человек попадали со стоном на пол. Я даже не пыталась забраться на лавку, как и Юрка. Мы примостились прямо на полу. Скрипа ворот я не услышала. Зато трясти начало ужасно. Ровный мощёный двор монастыря сменился лесной дорогой.

Вдруг я услышала громкий хлопок, и грузовик резко остановился. Мы попадали друг на друга. Кто-то снова застонал. Опять послышались хлопки. А потом открылась дверь и в неё полился яркий свет прожектора.

— Эй, есть кто живой? Вылезайте! — никто из нас не пошевелился. Кто-то опасался, кто-то был просто не в состоянии.

Тогда в автозак запрыгнули двое мужчин в форме боевиков СБ. По нам заскакал луч фонарика.

— Они все тут. Нужны ключи от наручников! У кого есть? — ему тут же подали и второму тоже. Парни сразу начали открывать наручники и кандалы. И помогать нам спуститься. Нам даже не дали встать босиком на снег, несли ни руках. Парней, которые были покрупнее, несли по двое. Машин скорой помощи я не увидела. Видимо, решили не выносить сор из избы. Медблок в Школе ПСИ был на высшем уровне. Поэтому такие «несерьёзные» повреждения могли полечить и сами. Всех отправили в Екатериновское отделение.

Я вошла в палату на четверых, куда поместили пострадавших парней. Юрка лежал на боку, лицом к окну, на дальней от входа кровати. Пока я шла, он попытался перевернуться, но я видела, что сделать это ему было нелегко. В конце концов, он просто сел, спустив ноги на противоположную от входа сторону. Я обошла кровать и подвинула табуретку.

— Привет! — я погладила его по колену, он накрыл мою руку своей и улыбнулся. Ну почти как Гагарин. Руки ещё не поднимались. Суставы вправили, но порванные связки так быстро не заживают.

— И кто же тебя тут кормит?

— Медсестра. С ложечки.

Я соединила ладони и немного их развела. Потом ещё несколько раз, тока не почувствовала между ними тепло. Тогда начала гладить рукой правое плечо.

— Я буду приходить к тебе каждый день, пока меня не выгонят отсюда. Грозятся увезти в Карагайск. — Здесь нельзя было говорить, что я могу его подлечить. — Вдыхай носом, выдыхай по шее, через плечи, по рукам, в кончики пальцев. Можешь глаза закрыть.

Пока тепло у меня в руках не кончилось, я водила над плечом, не касаясь его. Усталость навалилась разом. Как-то очень быстро. Видимо, я и сама ещё не восстановилась. Я отогнула борт больничной пижамы, чтобы посмотреть, что у него на груди. Но там была стерильная повязка, приклеенная лейкопластырем. Над ней я тоже несколько раз провела рукой, каждый раз сбрасывая собранную боль на пол. Как только почувствовала, что мне ломит запястье, пошла к раковине и подставила руки под холодную воду.

— Вместе домой поедем.

— А ты уже выдержишь такую поездку?

— Да. Уколют обезбол, и доеду.

— Хорошо, я попробую договориться с директором.

Директор продержал нас в медблоке ещё три дня. Пока доедем до Карагайска, пока там подлечимся, всё равно на учёбу опоздаем.

Когда мы все более-менее пришли в себя, нас собрали в холле медблока. Приехал сотрудник СБ Всея Руси, чтобы объяснить обстановку. Оказалось, что нас не могли найти, потому что следов как таковых похитители не оставили. Никто из ребят не помнил, как это происходило, все находились под действием снотворного. Сотрудник рассказал, что они накрыли гнездо фанатиков в тот момент, когда грузовик с нами выезжал из ворот. Обитель настолько сильно укреплена, что брать её пришлось бы штурмом. А тут они сами двери открыли. Нас везли на акцию устрашения. С понедельника начался Великий Пост. Поэтому решили в честь двенадцати апостолов и Триединого сжечь тринадцать демонов, которыми назначили нас. Демонов должны были привязать к забору, окружавшему Дом Правительства, облить бензином и поджечь. Никто не собирался миндальничать. Поэтому отец Серафим был так откровенен с нами, и сам участвовал в экзекуции. Мы просто не должны были выжить. Жуть какая-то! Двадцать первый век на носу, а тут инквизиция в разгаре. И никто ни сном, ни духом. Вот за что СБэшники зарплату получают? Остался открытым вопрос: как же они всё-таки нас нашли?

— Можно вопрос? — я не выдержала. Пусть лучше считают меня дурой, но я спрошу. — А почему вы говорите: тринадцать человек, чёртова дюжина. Две команды по семь человек — это четырнадцать. Где ещё один?

— Ещё одного обнаружили почти сразу же, в лесу, в бессознательном состоянии. Недалеко от квадрата, в котором вы пропали.

— То есть его изначально не собирались похищать? Ну и кто же тогда сообщил фанатикам о нашем местонахождении?

СБ-шники переглянулись. Они не рассматривали подростка, как потенциального предателя. Почему-то все были уверены, что он пострадавший. А вот теперь выходило, что он совсем и не пострадал.

Святошу-маньяка арестовали. Теперь его из тюрьмы не выпустят. Лишь бы его последователи не решили продолжить дело учителя. Но, по большому счёту, одна опасность ликвидирована. Правда, какими силами. Опять мы прошли по самому краю. Говорят, нас с Юркой хотели сжечь на кострах, а остальных просто привязать и полить водой. Как же нужно ненавидеть людей, чтобы такое придумать с детьми?

Вот, вроде на недельку отвлеклась, цель в жизни появилась. А как только началась обычная жизнь, так сразу навалилось понимание того, что уже ничего не исправить. Ну почему я её тогда не остановила? Снова каждую ночь стали сниться сны, будто она молча от меня уходит. А я начинаю ей кричать, чтобы вернулась, у меня начинается истерика, я просыпаюсь каждую ночь в слезах. Может к отцу Сергию съездить? Надо с Юркой поговорить, когда ему полегче станет. Да и пора заговорщиками заниматься. Вот чувствую я, что-то нехорошее происходит. Старик вернулся, вёл себя, как будто ни в чём не бывало.

Нас доставили в Карагайск со всеми удобствами. Поначалу всех поместили в медблок, чтобы удостовериться в положительной динамике выздоровления. Некоторых парней сразу отпустили. Меня тоже. Двоих девчонок оставили на неопределённый срок, потому что после физического восстановления им нужно будет проходить курс психотерапии. Над ними надругались так, что, скорее всего, они останутся одинокими мужененавистницами. Я бы этого урода, отца Серафима, самого на площади сожгла. Да и тех, кто этим занимался по его указке, кастрировала. Какая разница, ведьма, не ведьма, нельзя так с людьми обращаться. Они вон и с парнями не лучше поступили. Как теперь с клеймом на лбу жить?

Юрку тоже выписали. Только сказали приходить на перевязки. Поэтому я совершенно спокойно могу его подлечить у него в комнате. Только понемногу. Нельзя так сразу показывать, что у него за день всё зажило. Пусть пару раз сходит, покажет быструю регенерацию. Да и я после большого расхода силы чувствую себя плохо. А так, понемногу, даже незаметно. За ночь восстанавливаюсь. Клеймо мы посмотрели. Так четко уже видно. Опухоль спала. Даже лики святых на кругах проглядывают. Теперь ему даже на шее не нужно носить четверовестник. Прямо на сердце отпечатано. Это не я, это он сам так шутит. Только вот плечи ещё болят. С ними больше мороки, чем с рубцами на спине. Нужен постоянный массаж и небольшая нагрузка, чтобы рассосались соединительная ткань и узелки. Врачи говорят, что работоспособность должна восстановиться полностью.

В субботу всех учеников попросили остаться в столовой после обеда. Это был самый большой зал Школы. Здесь могли поместиться абсолютно все. Я впервые увидела полный состав преподавателей и учеников. Когда это было необходимо, столовую использовали в качестве актового зала. Перед раздачей поставили небольшой подиум.

Весь коллектив галдел, обсуждая причину собрания, когда двери столовой распахнулись, и в неё вошёл Старик. Пока он шёл к подиуму, зал стих. На последних шагах было слышно только цоканье его каблуков по плитке. Старик поднялся на подиум. Откуда-то сзади ему подали беспроводной микрофон.

— Приветствую всех учеников и преподавателей. — За его спиной развернулось большое белое полотно. — Я собрал вас сегодня, чтобы сделать несколько объявлений. На этой неделе было два знаковых выступления. Первым выступал Патриарх Церкви Триединого. Наша Школа никогда не делала акцент на религии. Никого из вас не принуждали отправлять какие-либо обряды. Но то, что сказал на днях Патриарх, затронет и нашу Школу, весь учебный процесс.

Михаил Сергеевич Худяков, директор Школы ПСИ, сел в стороне от экрана в заботливо подставленное ему небольшое кресло. На экране появилось изображение. Мне стало интересно, откуда оно взялось. Оказалось, из противоположной стены выдвигается проектор. На экране вещал Патриарх Церкви Триединого:

— Дорогие братья и сестры! В свете последних событий нам всем жизненно необходимо объединиться. Я сейчас говорю не только с верующими в Триединого, не только с запечатлёнными и отмеченными Силой. Я сейчас обращаюсь к каждому гражданину нашей необъятной Родины. Исторически так сложилось, что на просторах нашей страны уживаются разные религии. Немало здесь и атеистов. Но, как говорится, не бывает атеистов в окопах под огнём. А сейчас мы находимся именно под огнём. Если кто-то из вас не знает, что случилось, смотрите. — На экране появились кадры того, как нас выносили из автозака. Лиц не видно, но то, как мы выглядели после пребывания в обители, показано во всей красе. Ещё и фотки из медблока. Тоже без лиц. Когда они только снять успели. Ведь хотели всё скрыть! — Это дети, отмеченные Силой, которых спасли от фанатиков. Их хотели показательно сжечь в центре города. Не буду говорить, какого. Заявляю прямо: Церковь Триединого никакого отношения к этим зверствам не имеет. Тоталитарная секта под управлением так называемого «отца Серафима», бывшего уголовника, отсидевшего за грабёж и убийство, взяла на себя роль борцов с одержимыми. Церковь Триединого за всю свою двухтысячелетнюю историю никогда не боролась с детьми.

Сила, которой отмечены эти дети, есть ни что иное, как протоэнергия. Из неё Триединый сотворил нашу Вселенную, всех нас. Мы не просто все до единого обладаем этой Силой. Мы из неё состоим. Просто эти дети чуть лучше других умеют ей управлять. Но этому может научиться каждый. Церковь больше не вмешивается в дела государства. Но! Церковь в моём лице обращается к Президенту Всея Руси: пусть это сокровенное знание будет доступно всем. Объясняйте это с научной точки зрения, ведь уровень развития науки на сегодняшний день позволяет это сделать. Учите этому детей во всех школах, создайте образовательные программы с учётом этого знания. И, если понадобится наша помощь, мы всегда готовы. Во Славу Триединого!

Патриарх благословил Знаком всю аудиторию, которая предполагалась за голубым экраном, и удалился. Мы все сидели, как громом поражённые. Ну, мы с Юркой точно не были поражены. Никакого откровения для нас это не составило. Но, вот остальные дети, да и некоторые учителя, услышали это впервые. Судя по реакции, Старик уже знал, что такое протоэнергия. Экран погас, Худяков встал и вышел на середину подиума с микрофоном.

— Вы всё услышали. Для тех, кто не понял, о чём говорил Патриарх, я внесу немного ясности. В нашу программу вводятся пневмопрактики. У вас уже есть дисциплина под названием «Заговоры». Теперь мы будем учить их не механически запоминая слова, а, для начала, будем изучать язык, на котором они составлены. А также правила, как их нужно произносить, как к этому готовиться.

Мы с Юркой переглянулись. Теперь лицеи точно станут не нужны. Только общеобразовательные школы и учебно-производственные Центры. Мне на самом деле всё равно. Я в этом году его заканчиваю и поступаю на вышку, как и Юра. Только вот жемчуг не вываливается на всех. Его нужно собирать по жемчужине, самостоятельно. Мне кажется, ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Глава 16. Нежданно-негаданно.

Юра больше не поехал в Екатериновск. Мы с ним начали регулярно ходить на подготовительные курсы по архитектуре в наш Технический Университет. Окончательно решили поступать вместе. Декан архитектурного факультета когда-то закончил Академию Архитектуры в Екатериновске. Преподаватели, которые вели живопись, скульптуру и некоторые другие предметы, вообще учились в Московском Архитектурном. Самые красивые здания в Карагайске построены по их проектам. Я была счастлива.

На курсы в универ я принесла какие-то свои рисунки. Гипсовую голову я никогда не рисовала. Поэтому придётся учиться. А Юрка привёз из Екатериновска. Его приняли без проблем. Глядя на мои художества, Мария Петровна, преподавательница рисунка и живописи в универе, только головой покачала. Но сказала, что времени у меня мало. Нужно будет много работать. Так я ведь и не отказываюсь работать.

Свой день рождения я решила отмечать в кафе «Жар-птица». Дома по понятным причинам сделать это было невозможно. Пригласила одноклассников из лицея. Главными действующими лицами были, естественно, Ниткина с Долгомесовой. Они тоже видели выступление Патриарха. И фотки, которые он показывал. Каким-то образом меня узнали. Это всё Андрюха Волегов. Он и рассказал девчонкам. Всё то, что случилось со мной за прошедший месяц, пока не давало девчонкам повода мне завидовать. А Юрку я не пригласила, чтобы и впредь такого повода не было. Ну зачем я буду нервничать на собственном дне рождения. Кроме девчонок, Волегова и Жени я пригласила Буцкого с Юлькой и компанией. Мне они не сильно по душе, но зато им друг с другом будет комфортно, да и веселее вместе. Мы это уже проверили. Не такой уж он и противный, как оказалось.

Эта кафешка совсем недалеко от нашего лицея. Она такая маленькая, что можно на несколько часов её вообще снять и закрыть от посетителей. Здесь так часто делают. Заказывают дни рождения детей, отмечания получения аттестатов, свадьбы и прочую ерунду. Тогда на дверях вешают табличку «Закрыто на обслуживание». Очень удобно, кстати. Ребята не стали праздновать на халяву, а поучаствовали деньгами, за что я им была очень благодарна. Праздник получился хороший. Добрый и весёлый. Я ни разу не почувствовала ни злобы, ни зависти, ни обид. Все искренне были рады, что я легко отделалась, и сочувствовали мне. Но никто не задавал вопросов. Что тоже было хорошо.

С Юрой мы отметили мой день рождения вдвоём в каморке. Просочились туда после отбоя. Кроме бурного поздравления был и чай с тортиком. Юрка уже полностью выздоровел, поэтому время для нас протекло незаметно. Перед подъёмом нужно было вернуться в свои блоки. Дольше всего собирали разбросанные вещи. Стоило мне только нагнуться за каким-нибудь предметом гардероба, как тут же всё начиналось сначала.

Весна в этом году обещала быть ранней. Злые ветра, кидавшие в лицо колючие льдинки, закончились ещё в феврале. Умытое солнышко всё чаще заглядывало в окна, мимо которых весело падали капли таявшего снега. Из-под зимних шапок тут и там показались тонкие прозрачные сосульки, которые за день уменьшались в размерах, а за ночь становились застывшими водопадами, напоминавшими мне о сталагмитах ледяной пещеры. Я начала понемногу оттаивать. Но каждый весенний день приносил новое расстройство: весна пришла, мы живём, а она этого не видит. Мне было настолько больно в груди, что плакать я не могла. Ещё хорошо отвлекала учёба. Ведь это последний триместр, в конце которого нас ждут выпускные экзамены как в лицее, так и в Школе ПСИ. Хотя, четвёрки от наших учителей я уже воспринимала не так болезненно. Что там какие-то четвёрки, по сравнению с мировой революцией! Эти странные училки думают, что могут меня обидеть, или сделать больно? Наивные. Мне на их переживания глубоко наплевать.

Изменения в программе, о которых говорил Старик, коснулись младшего и среднего курсов. У старших ничего не изменилось. Поздно начинать учиться за два месяца до окончания Школы. Михаил Сергеевич Худяков ходил по Школе темнее ночи. Он вёл занятия, раздавал указания подчинённым, готовился к будущему, но всё это было как будто в параллельном мире. Настоящий он сидел глубоко внутри. Лучшей иллюстрацией к его состоянию был «Демон». Внезапно умерла мать Революции. Старик думал, что ничего к ней не чувствует. Ничего положительного. Но осадочек остался. Было такое ощущение, что им воспользовались. Последние месяцы своей жизни эта курица прожила счастливо. Это было Худякову как серпом по известному месту. Он мог бы всё выместить на дочери. Но ту охранял Шевченко. Он стал настоящим бойцом. Так необдуманно, как тогда поступил с ним на «чёрной» лестнице, Старик бы уже не стал действовать. Когда они случайно встречались взглядами на занятиях или в коридоре, Михаил Сергеевич чувствовал силу. Он как будто слышал это: «Только попробуй! Убью!». И ведь убил бы. Но Старик не собирался давать ему такого повода. Только вот как её теперь вывезти на Малый совет Конклава?

Мы сидели с Юркой на диванчике в каморке. Так как прибежали сюда в дневное время между занятиями, то оба были в форме. Я в юбке и блузке. А Юрка в брюках и рубашке. Он держал меня за руку.

— А нас классная снова агитирует в поездку всем классом. — Я сказала это так, будто бы между делом. Хотя именно из-за этой новости и хотела с ним поговорить. — В Тобольск.

— Я буду один все каникулы в Школе? — голос был слегка обиженным. Но я понимала, что это только игра.

— Нет, не все. А только пять дней. Ну, если Старик чего-нибудь не придумает.

Я поднялась с диванчика, но он не отпустил мою руку, и мне пришлось встать напротив него. Он обхватил ладонями мои колени и стал медленно поднимать руки вдоль бёдер. Я оперлась одним коленом на диванчик, а второе перекинула через его ноги. Потом села к нему на колени, лицом к лицу.

— Мы же ненадолго, ты даже не успеешь соскучиться. Остальное время будет нашим, — я взяла его лицо в свои руки и потянулась к губам. Его щёки горели.

— Вокруг тебя будут молодые парни. Как подумаю об этом, начинаю нервничать. — Я почувствовала его переживание, которое упёрлось в меня. Юркины руки уже поднялись до ягодиц, и он подтянул меня поближе.

— Мне они не страшны, — я поцеловала его быстро и легко, потом начала расстёгивать на груди рубашку.

— Я боюсь не за тебя, а за них. — Тут он потянулся ко мне, и больше разговоров у нас не получилось.

Через некоторое время, тяжело дыша, мы обнаружили, что на мне осталась только юбка и гольфы, а на нём — носки с ботинками и спущенные брюки. А время уже поджимало. Я вскочила и начала лихорадочно собирать вещи. Решено, я еду. Апрельские каникулы длятся ровно неделю. Если прибавить к ним субботу и воскресенье, то целых девять дней. Нам добавили ещё один. Мы должны были выехать в четверг вечером, чтобы в следующую среду вечером уже вернуться.

Но до каникул ещё надо дожить! Дружный плач сугробов, оттаявшая земля, сырой запах прошлогодних листьев. Я одновременно люблю и терпеть не могу этот запах. С одной стороны, им начинается настоящая весна. С другой — это запах гниения. Хорошо, что он очень быстро перебивается запахом лопнувших тополиных почек. Только под мрачными елями на Площади ещё остаются ледяные корки подтаявшего снега.

Кабинет, в котором когда-то проходили мои занятия по машинописи был пуст. Я приоткрыла дверь и заглянула. А потом махнула рукой Юрке, и мы вошли. В этот кабинет нам сказала подойти Агния. Но её почему-то не было. Мы начали тихонько обсуждать, можно ли будет взять с собой как-нибудь Юрку в Казань. Он, конечно, хотел ехать. Больше всего потому, что боялся меня отпускать одну. Я тоже хотела с ним. Но жить отдельно от него, с девчонками я бы в таком случае не стала. А это снова породит кучу слухов, домыслов и зависти. Ну не принято в таком возрасте девушке с парнем наедине оставаться.

Тут открылась дверь, и вошёл Старик. Мы одновременно с Юркой встали, приветствуя его. Он сделал вид, что так и надо. Здороваться не стал. Прошёл к кафедре, но остался перед ней, повернувшись к нам лицом. Кивком головы он разрешил сесть.

— Юрий! — начало не предвещало ничего хорошего. — Как ты уже давно догадываешься, у Революции есть некоторые обязательства перед попечителями нашей Школы. Регулярно, в свободное от учёбы время, обычно мы захватываем каникулы между модулями, мы совершаем деловые поездки.

Мне пришлось наступить изо всей силы Юрке на ногу, чтобы он не кинулся на Старика с кулаками за эти «деловые поездки». Это он ещё не про всё знает! Через пару мгновений он и сам справился.

— Во время этих поездок Революцию многому научили, — ну да, прямо за несколько дней можно «научить» экстрасенсорике, гаданию на всём и прочей фигне. — Но и она нам сильно помогла. У нас осталась ещё одна, самая важная поездка.

— Я в эти каникулы никуда не поеду. — Тут уже я сдержаться не смогла. Глаза Старика заледенели. Я просто почувствовала, насколько сильно он меня хочет сейчас ударить. А потом вдруг глаза засветились тёмно-синим. Нет, не ударить. Он бы сделал это прямо здесь, на парте. Или на подоконнике? Я оглянулась на Юрку. Его глаза были чёрными. Он начал вставать. Когда Юра выпрямился, я увидела, что он ростом не ниже Старика. Тот тоже это увидел.

— На эти каникулы Люся никуда с вами не поедет. А если она вам будет так сильно нужна на вашем Совете, мы поедем туда вместе. Но уже в другое свободное от учёбы время.

Тонкая улыбка тронула губы Старика. Было ощущение, что он ждал именно такой реакции. Но ведь обманывает. Я же чувствую бурю внутри него. Как бы гадить не начал.

— Я и не говорил, что она нужна именно на этих каникулах. А вот на счёт твоего участия мы ещё подумаем. Я рад, что вы поняли меня правильно. Ваша учёба здесь заканчивается. И я уверен, что вам необходимы хорошие оценки в аттестатах. Особенно тебе, Шевченко. Надеюсь ты помнишь, что те из парней, кто не поступил в высшие учебные заведения, пополняют ряды нашей доблестной Армии.

Это был удар ниже пояса. Но другого я от Старика и не ждала. Вот сейчас страшновато стало.

На этом Старик просто прошёл мимо нас и вышел из класса. Мы в Юркой переглянулись, и, не сговариваясь, глубоко вздохнули.

— Нельзя его злить, — я высказала общее мнение первой.

— Не будем. Но и молчать больше нельзя.

— Мне он хуже не сможет сделать. А вот тебе, похоже, что-нибудь придумает.

— Мне Армия сейчас не страшна. Ты же меня дождёшься? Всего два года.

— Естественно! Я же учиться буду. В отличие от некоторых моих подружек, мне в универе нужны исключительно знания.

Я приложила ладони к его щекам, которые снова горели, и поцеловала в губы. Легко так, едва коснувшись. Ведь нельзя же прямо здесь этим заниматься. А вдруг кто зайдёт! Завидовать будет.

«Щенок, совсем зарвался!» — думал Михаил Сергеевич, поднимаясь к себе на этаж. «Надо будет устроить показательную порку. Только вот кому? Романовой? Тогда щенок озлобится окончательно. Нет. Нужно поступить тоньше. За него девчонка сделает что угодно. Попробуем прищемить хвост щенку». Для начала нужно вызвать Агнию, чтобы спустить пар. Эти подростки совсем не управляют своими эмоциями. Вот и у него все мысли застряли где-то пониже живота. Тем местом думается как-то слишком тяжело.

На весенней сессии кабинета Министров случилось непредвиденное. Председатель тяжело заболел, и попросил снять с себя полномочия в связи с состоянием здоровья. Михаил Сергеевич Кропачёв никак не ожидал от него такой подставы. Вроде же абсолютно крепкий был, вёл здоровый образ жизни. А тут на тебе — отставка по состоянию здоровья. И ведь не говорит, что случилось. Помогли бы, подлечили. А вот теперь кого назначать?

Михаил Сергеевич пришёл на внеочередное заседание, в качестве… А в качестве кого он сюда пришёл? Ну Президент, ну должен утвердить кандидатуру, или предложить. Но ведь не послушают. Сами выдвинут, сами утвердят. От него нужно только формальное согласие. Господин Президент Всея Руси даже знал, кого предложат. Скорее всего Гальцина. Этот пройдоха, вынырнув из далёкой глубинки, как-то резво начал свою карьеру в Москве. Приехал ведь помощником начальника Департамента строительства по городу Москве. А теперь уже и на уровень страны выходит. Сейчас он кто у нас? Вроде как министр строительства и жилищно-коммунального хозяйства. Быстрый взлёт, прямо реактивный.

Глава 17. Путешественница.

Билеты нам взяли в купейный вагон. Хотя ехать около двенадцати часов, мы комфорту обрадовались. В купе заселились я, Ниткина, Долгомесов и Ирка Нус. Ладно, хоть они перестали от своей компании отделять. Правда меня определили сразу на верхнюю полку. Я была не против, но Ниткина начала ржать, что вот будет смешно, если я оттуда сверзнусь ночью. Я сказала, что никогда не падаю. И полезла. Как-то неудачно закинула ногу и скатилась вместе с матрасом. Девчонки чуть не надорвались, так смеялись. И предложили мне ложиться на нижней полке. Самое странное, что упала я ни разу не ударившись. Мягко и аккуратно, но очень эффектно. Пусть смеются! Зато я внизу буду спать. Только вот из окна сильно дует. Мне пришлось повернуться головой ко входу в купе.

Мы уже поужинали, поболтали, и начали укладываться. Тут по купе пошла Лидия Васильевна, проверить, как мы устроились. Всего в вагоне мы заняли семь купе, поэтому ехать будет весело. Вот Лидия и решила объявить отбой, чтобы сильно громко не веселились.

Классная зашла к нам, когда мы уже все лежали на полках. Правда, ещё было весело, все громко смеялись. Да и в гостях были другие девчонки. Лидия Васильевна посмотрела, куда сесть, и выбрала мою полку, усевшись прямо у меня перед носом. Она что, типа не заметила, что тут моё лицо? Села бы посередине! Нет, она очень скромно примостилась с краю, на моей подушке. Я отдёрнула голову так резко, что ударилась затылком о стенку. Но Лидия сделала вид, что ничего не заметила. Мне пришлось сесть рядом с ней.

— Девочки! Мы едем в вагоне не одни. Поэтому очень большая просьба, не нарушать общественный порядок. Смейтесь потише, после десяти старайтесь не выходить в коридор, только по необходимости. Я надеюсь, вы меня поняли?

Мы хором ответили:

— Да, Лидия Васильевна! — и тихонько захихикали.

— Спокойной ночи, — Лидия встала и вышла из купе.

— Спокойной ночи, Лидия Васильевна. — Девчонки чуть не лопнули, когда сдерживали смех оттого, что классная села мне на подушку. Мне было не очень приятно. Но тут уж ничего не поделаешь. Похоже, наша поездка пройдёт под лозунгом: «Найди повод посмеяться над Романовой!». Бесят.

Практически вся поездка проходила ночью, поэтому смотреть в окно смысла не было. А вот утром я уткнулась в него, как в телевизор. Тобольск нас встретил пасмурным небом и моросящим дождичком. С вокзала мы поехали заселяться в гостиницу. На самом деле это оказалась вовсе не гостиница, а заводской профилакторий. Но мы даже не против. Да и жить тут всего две ночи. Как оказалось, наш туристический маршрут захватывает Тюмень. То есть мы не всё время поездки проведём здесь. Да и днём вряд ли придётся торчать в гостинице. Сразу после заселения подъехал экскурсионный автобус, который повёз нас на обзорную экскурсию. Как нам рассказали, Тобольск — это столица Сибири. Каменный кремль, в который нас повезли, был построен в восемнадцатом веке. А до него на этом месте был деревянный.

Здесь же находятся первые в Сибири женский и мужской монастырь. Отсюда же начиналась «Сибирская ссылка». Виды на реку со стен Кремля потрясающие. Жалко, что Юрка не рядом со мной. На самом деле, этой красотой можно любоваться часа два-три, если пешком ходить. Город небольшой, по сравнению с Карагайском. На второй день мы поехали в Тюмень на автобусе. Здесь интереснее оказалось, чем в Тобольске. Мы шли по набережной с чугунными ограждениями и фонарями, которая протянулась по высокому берегу реки. Почти весь город видно! Дошли до вантового моста. Он пешеходный, поэтому мы перешли на другую сторону Туры, зашли в Вознесенскую церковь, и вернулись по мосту обратно. Река ещё не полностью очистилась ото льда, поэтому на теплоходе нас катать не стали. Когда экскурсовод сказала, что река называется Тура, у меня аж мурашки по спине побежали.

Два года назад меня похитили и держали в монастыре, который стоял как на высоком берегу Туры. Хотя город был другой. Тогда вроде страшно было и тяжело. А теперь вот вспоминаю, думаю. Кое-что полезное я для себя вынесла из того приключения. Главное, что Триединый, его Церковь, и люди, прикрывающиеся его именем — это совершенно разные вещи. Они существуют параллельно друг с другом. А так называемый «отец Серафим» окончательно утвердил меня в этой мысли. Дошло до меня на восемнадцатом году жизни, что люди не говорят то, что думают. А делают совсем не то, что говорят и думают.

Каникулы без Люси протекали для Юрки рутинно. Меньше занятий, больше боёвки. Да ещё черчение и рисунок. Парень старался не думать о ней. Так быстрее ждать.

Директор пришёл и встал в зале для боевой подготовки. Он смотрел, как тренируется Шевченко. Юрке этот взгляд не нравился. Липкий, и спиной поворачиваться не хотелось. Но и отвлекаться нельзя.

Вот уж действительно, не нужно было бы зацепить Романову, он бы сам занялся этим парнем. Но, теперь уже с этим поздно. Вон как вымахал. Силой не возьмёшь, а убедить не получится.

Когда у Юры наметился перерыв, Старик подозвал его.

— Тебе нужно будет сходить к одному человеку, и передать пакет. Что в пакете, тебе не важно. Но задание деликатное. Поэтому посторонних я привлечь не могу.

— Когда? — Юрка пожал плечами. Он и не собирался отказываться от поручений. Ведь действительно, Армии он не боялся, но поступить в универ хотелось.

— Завтра пойдёшь, после обеда. Пакет и адрес, куда нужно идти, тебе передаст Изабелла. — Юра помнил эту Изабеллу. Она отвечает за информацию и входит в группу воздействий. Элла, Бэлла, Изабелла. Такое не забывается. Он кивнул в знак согласия. Старик развернулся и вышел из зала.

Что-то всё-таки Юрку царапало. Нехорошее ощущение. Не какое, как в прошлом году, когда Люся поехала со Стариком на поезде. Но тоже очень неприятное. Хотя поручение вроде лёгкое.

Изабелла передала Юре бумажный свёрток, который был запечатан. Не очень больной, и не тяжёлый. Юрка сразу положил его себе в сумку, перекинутую через плечо. Адрес, который дала Изабелла, находился в рабочем районе. Недалеко от места, где жили родители Юрки. Всего в трех остановках. Старый пятиэтажный дом, который вроде был построен после войны, смотрел окнами на Морскую улицу. Такие дома строили при Отце Иосифе. С высокими потолками, с большими окнами.

Когда Юра подошёл к подъезду, из него выходила бабулька благообразного вида. Юноша вежливо придержал тяжёлую дверь.

— Здравствуйте, — сказал он. Ведь нужно здороваться, когда входишь к кому-то в гости.

— Здравствуй, мальчик! — Бабулька прищурилась. — А ты к кому? Я тебя в нашем подъезде не видела ни разу.

— Я в гости, к Сергею Викентьевичу.

— Ну, раз так, то иди. Серёжка теперь большой человек. Врач!

Юра почему-то запомнил этого врача. Тот работал в детской поликлинике, где парень брал справку для поступления в Екатериновский лицей.

Поднявшись на третий этаж, он позвонил в дверь. Открыли почти сразу. Видно, Юру ждали.

— Здравствуй, проходи! — Мужчина посторонился, пропуская юношу. — Михаил Сергеевич решил мне сделать небольшой сюрприз на прощание?

Сергей Викентьевич закрыл за Юрой дверь и, когда тот снял обувь, предложил пройти на кухню.

Прихожая представляла из себя довольно широкий и длинный коридор, который упирался в дверь санузла. Справа была закрытая двухстворчатая дверь, видимо гостиная. От дверей санузла коридор расходился в две стороны: налево была закрытая дверь, направо — кухня. Большая, однако кухня. Там стоял круглый стол, на который Юра и положил пакет. Когда парень пошёл обратно, Сергей Викентьевич перегородил ему дорогу.

— Ну, куда же так быстро! Мы ещё чай будем пить! Заходи в ванную, помой руки, а я пока всё приготовлю. — И мужчина открыл дверь. Там действительно была только ванная и раковина. А сверху над ними большое окно, через которое проникал дневной свет. Сергей Викентьевич так и остался стоять в дверном проёме, приглашая Юрку пройти внутрь и помыть руки. Пришлось протискиваться мимо него, слегка задев. Только тогда мужчина ушёл на кухню и начал там брякать посудой. Зашумела вода. Чайник ставит.

Мыло пахло очень приятно. Но запах, по мнению Юрки, был слишком цветочным, женственным. Интересно, есть у этого мужика жена. Живёт в такой большой квартире. Зубная щётка в стакане на стеклянной полке стояла одна. Ещё там лежал набор для бритья. Юра вытер руки полотенцем, которое висело рядом на красивом латунном крючке, пригладил волосы, и вышел из ванной, прикрыв за собой дверь.

— О! Вот и наш курьер. Проходи, проходи! — Сергей Викентьевич сидел за накрытым столом лицом ко входу. Он отодвинул стул, стоявший рядом с ним, делая знак Юрке садиться на него. Юра вошёл и сел.

— Можешь меня звать просто Серж, — сказал мужчина, поворачиваясь к юноше.

— Неудобно как-то, — Юра пожал плечами.

Мужчина встал, чтобы взять с плиты закипевший чайник. Он то ли похлопал, то ли погладил Юрку по спине.

— Удобно, удобно.

На столе стояли чашки из тонкого фарфора с блюдцами, сахарница из этого же сервиза, небольшие кесушки с вареньем, корзиночка с печеньем и большая тарелка с бутербродами. На хлеб было намазано масло, уже на которое были уложены тонкие пластики сыра. Всё пахло так, что у Юрки потекли слюни, которые он быстро проглотил. И это несмотря на обед, который был всего часа полтора назад.

Мужчина разлил заварку из маленького чайничка, от того же сервиза, поставил его на стол и добавил кипятка.

— Я подумал, что такому крепкому парню, как ты, печенье и варенье на один зуб. Вот бутерброды, это другое дело. Согласись, — Юра неопределённо пожал плечами и кивнул. Он не хотел есть у незнакомого человека. Но ведь отказаться будет невежливо. Вон он, старался, бутеры делал. Взять один, что ли?

Сергей Викентьевич открыл холодильник, который просто терялся на этой кухне, и достал оттуда палку копчёной колбасы. Он подал Юрке колбасу, потом досочку и нож.

— Порежь, пожалуйста. С колбасой вкуснее будет.

Юрка послушался и начал резать колбасу тонкими ломтиками. Нож был острым. Теперь не получится отказаться от угощения.

Парень отложил нож, а колбасу разложил на бутерброды поверх сыра. Он взял один и откусил его.

— Ты знаешь, что в пакете? — Юрка чуть не подавился. Он отрицательно замотал головой.

— Михаил Сергеевич сказал, что мне это знать не положено.

— Правильно сказал. Но тут ничего тайного нет. — Сергей Викентьевич взял пакет, который так и лежал на столе, и открыл его. Он достал оттуда две пачки странных денег, зелёных, и паспорт.

— Вот. Это мой заграничный паспорт и зарплата за три года. Я же в вашей Школе ПСИ тоже врачом числюсь. Но тут есть ещё кое-что. — Мужчина достал из пакета второй паспорт и раскрыл его на странице, где была фотография. Там было Юркино лицо. — Я буду звать тебя Жорж.

Юра отложил бутерброд и слегка отклонился на спинку стула. Об этом его не предупреждали.

— Ты очень красивый. И лицо, и тело. Тебе нечего делать в этой стране. Здесь тебя никто не оценит. Вот если ты уедешь со мной, мы сможем тебя показать миру. Ты обязательно станешь моделью, или артистом. Ты слышал что-нибудь про Голливуд? — мужчина положил руку Юрке на колено.

Парень усиленно замотал головой, а Сергей Викентьевич заскользил рукой вверх по бедру. Юра откинул его руку и вскочил. Он выбежал в прихожую, быстро надел кеды и выскочил на лестницу. Ощущение было таким, будто провалился в деревенский туалет. По самую маковку. Вдохнуть хочется, но нельзя. Липко, вонюче, жутко противно.

Он бежал на остановку троллейбуса. Надо скорее отмыться. Пожалуй, Люсе этого знать не стоит. Когда Старик угрожал ему изнасилованием, Юрка подумал, что ослышался. Он, конечно, знал, что такое существует. Но думал, что это только в тюрьмах и лагерях, между зеками. А тут, вроде приличные с виду люди. Мерзость!

Сергей Викентьевич не побежал за парнем. Он так и остался сидеть за столом. Дверь в спальню открылась. Из неё вышел Старик.

— Что, не захотел? Надо было раньше с ним работать. — Сергей отрицательно качал головой. — Хватит расстраиваться. Налей мне чаю.

Сергей встал, и пошёл к кухонному шкафчику, в котором стояла посуда. Когда он отвернулся, Старик провёл рукой над его чашкой. Мужчина вернулся обратно, сел за стол, и задумчиво начал пить свой чай. Старик взял бутерброд и с удовольствием откусил его, запивая ароматным напитком.

Когда голова Сергея упала на грудь, Старик взял свою чашку, тщательно вымыл её и поставил обратно в шкаф. Он забрал паспорт Шевченко, сходил за ботинками, которые стояли в спальне, обулся и вышел из квартиры, прикрыв за собой дверь. Паспорт, естественно, был подделкой, в отличие от паспорта врача. Но возмущённый пацан этого не заметил. Михаил Сергеевич не встретил никого ни в подъезде, ни во дворе. Обогнув дом и перейдя на другую сторону улицы, он сел в машину и уехал.

Нам, как старшему курсу, в каникулы разрешалось отдыхать от занятий. Ну, это если кому к вступительным экзаменам готовиться не надо. Меня Юра встретил прямо у вагона поезда, на котором мы приехали. Ну, да. Я ему говорила номер поезда и дату прибытия. Но такого не ожидала. Он обнял меня, едва не задушив. Забрал сумку, закинув её себе на плечо, другой рукой обнял за талию, и мы пошли к остановке. Я даже ручкой одноклассникам помахать не успела. И поехали мы не в Школу, а сразу ко мне домой.

— Надо поговорить. — Юрка бросил это, поймав мой удивлённый взгляд.

Мы сели на колесо в троллейбусе, потому что на это место редко претендуют бабульки и мамаши с детьми, и покатились. Ехать было неблизко. Вокруг, через весь город. Быстрее бы пешком дошли. Но если Юрке так нужно поговорить, то это действительно серьёзно.

Юра все эти дни, оставшиеся до приезда Люси, не находил себе места. Он думал, прикидывал, рассказывать ли ей о том, что случилось. Но ведь она ему рассказала. А вдруг это повлияет на их дальнейшую судьбу?

— Юр, — я потянула его за руку, которой он придерживал мою сумку, стоявшую у него на коленях. Юрка сидел как истукан, вцепившись в ручки. Когда я потянула, сумка попыталась съехать с колен, он её поймал и посмотрел на меня. — Колись уже. Что случилось.

Юра глубоко вздохнул, прикрыл глаза и начал рассказывать.

Теперь и я впала в ступор. Чем-то нехорошим всё это попахивает.

— Я вот и думаю, вдруг они нас за границу вывезти хотят? Тот же генетический материал. И ведь тогда вообще никто не найдёт. Мои родители не чухнутся. Твой батя пока поймёт, что ты давно не заходила, сколько времени пройдёт? Мы вот сейчас к нему зайдём, проведаем. Скажем, если что, пусть обращается сразу в милицию. А ведь таких нас в каждом большом городе по отделению. И все такие умненькие, отмеченные.

— Давай расскажем ему, если он трезвый.

Батя был почти в норме. Правда дома бардак страшенный. Но, зато сам жив и почти здоров. Даже чаем напоил. Мы ему сказали, что эта Школа ПСИ очень мутная. А ещё, что зреет международный заговор против нашей страны. Думаю, он поверил. Батя же не тётки мои, полоумные. Он сказал, чтоб будем регулярно созваниваться, чтобы не терять друг друга. Мы с Юркой успокоились немного.

В Школе, куда мы приехали уже перед самым отбоем, Старик по пути не попался. Это и к лучшему. Мы разошлись по своим блокам. Столько переживаний за последние несколько дней, что я спать буду дня три, наверное.

На утро меня растолкали ни свет, ни заря. Ну зачем?! Ещё каникулы не закончились!

Оказалось, что старший курс в целях экономии учебного времени за оставшееся от каникул время должен пройти полное медицинское обследование. Чтобы мы не мотались по поликлиникам, нас отвезут в профилакторий губкома, где и проведут все необходимые анализы. В три дня должны уложиться. Вот ведь счастье-то! Вроде и на природе, а на самом деле будут пить кровь и все остальные жидкости организма. Замучают ведь. Но, на самом деле, это неплохо, что решили подготовить медицинские заключения сейчас, в апреле. Потом уж точно некогда будет. Контрольные, оценки, экзамены.

Так как строем никто ходить не заставлял, то мы все обследования с Юркой ходили. До обеда анализы, процедуры, обследования. После обеда восстановительная терапия. Прогулки по парку, бассейн, небольшие физические нагрузки. Даже не заметили, как время пролетело.

После каникул все уроки пошли по расписанию. У нас с Юркой снова по разным кабинетам, разные предметы, разные программы. Мне было грустно. Но надо как-то заканчивать и получать аттестат. Я сидела на уроке и составляла заговор на воду. Ага, водичка-водичка, умой моё личико. В класс вошла Агния, как всегда безупречна. Красивая она всё-таки.

Агния подошла ко мне и подала лист бумаги, на котором чёрным по белому было напечатано, что я, Романова Революция Виленовна, до конца апреля обязана сдать выпускные экзамены в лицее. Ничего себе! Ещё же месяц учёбы. Да я и не готовилась путём. Но Агния кивнула мне головой на дверь. Мол, иди.

За дверью меня ждал охранник, который проводил до блока, подождал, а потом проводил до… общежития лицея, блин! Что у них опять такое? Даже Юрку увидеть не успела. Подумает ещё, что меня вывезли за границу…

Глава 18. До чего запутанными бывают пути.

Две недели апреля превратились для меня в одно непрерывное сражение. Бой с камнем. Точнее, с гранитом науки. Я запихивала знания себе в голову, а они сопротивлялись. И знания, и голова. Но, мне всё же удалось сдать выпускные экзамены. Не все на пять. По математике мне всё равно поставили четыре. Зато по русскому за сочинение я всё-таки заработала свою пятёрку. Вредная Подшибякина сказала, что учитываются все оценки. То есть из аттестата за седьмой класс, за восьмой, за девятый и за десятый. И ещё за экзамен. В аттестат зрелости идёт среднее арифметическое. Короче, получилась у меня четвёрка в аттестате по русскому языку. Но в универ-то нужно оценку за экзамен подавать! Так что, облом у неё вышел.

Когда я вынырнула из этого кошмара, весна уже полностью захватила город. Если бы я была глухой, то увидела бы умытое весенними дождями солнце, купающееся в яркой лазури неба, изредка укрывающееся за прозрачными облачками. И я поняла бы, что весна пришла.

Если бы я была слепой, то счастливые голоса птиц, которые не могли заглушить даже привычный шум машин и гомон большого города, сообщили бы мне, что весна пришла.

Если бы я была слепоглухой, то пряные запахи молоденьких листочков и пробившейся травы вскружили бы мне голову. И всё равно бы поняла, что пришла весна.

Но я всё видела и слышала. Поэтому количество информации зашкаливало. Было настолько ярко, громко и ароматно, что в Школу ПСИ я приехала в некотором опьянении. Я подгадала к самому ужину. Первым хочу встретить Юрку.

Юра сидел за столом на нашем месте. Он смотрел в одну точку и ковырялся в тарелке, не видя, что там лежит. Он заметно осунулся. Под глазами залегли тёмные круги. На руках и скуле проглядывали почти сошедшие синяки. Я села рядом, поставив поднос с ужином на стол.

— Юр, — я тронула его за плечо. Он обернулся и обнял меня, прижав к груди так, что я чуть не задохнулась. — Ну, что ты? Они тебе вообще ничего не говорили?

Парень отрицательно покачал головой, слегка прикрыв глаза. Я чувствовала бурю эмоций, которые в нём кипели. На радость от встречи накладывалась ярость от того, что ему никто ничего не сказал.

— Они меня отправили в лицей, досрочно экзамены сдавать. Тут охранник меня сопровождал, а там приклеился лицейский психолог. Даже до туалета провожали. Ни шагу в сторону не давали сделать. Я думала, хотя бы Агния или Старик тебя предупредят.

Он снова покачал головой:

— Нет, никто ничего не говорил. — Голос его был тихим и хриплым.

— Ты вообще ничего не ел за это время?

— Что-то ел.

— А почему весь в синяках?

— Не мог на боёвке сосредоточиться. Всё время пропускал удары.

Я постаралась немного отстраниться и начала гладить его по спине, по плечам, по рукам:

— Всё хорошо, я здесь. Скоро наша учёба тут закончится, и всё будет ещё лучше, — смотрю, он кивать начал, соглашаясь. В тарелку посмотрел. — Надо как-то научиться жить самостоятельно. — Тут до меня дошло, что именно я сказала. Вот была у меня семья, а теперь нет. Мама была, и нет. Я даже представить себе не могла, что чувствует отец. Пока она была жива, можно было поговорить друг с другом, решить что-то, пойти друг другу на встречу. А теперь нельзя. Человека нет! Ничего не исправить!

У меня перехватило дыхание. Я начала открывать и закрывать рот, как рыба, вытащенная на берег. Слёз не было. Только истерика, настоятельно рекомендующая упасть в обморок.

— Нет, нет, нет! Не надо самостоятельно! Надо вместе! Всегда вместе! — ужас, накатывающий волнами… Юрка руками обхватил мою голову и повернул так, чтобы мы смотрели глаза в глаза.

— Всё прошло! Дыши: вдох-выдох, вдох-выдох. — Потом снова прижал к своей груди и начал гладить по голове. Я постепенно успокоилась.

— Мы есть-то сегодня будем?

— Давай, поедим.

— А давай в каморку пойдём ночевать. Я не могу сегодня одна быть.

— Пойдём.

Так мы и пошли с ужина, сразу в каморку на «чёрной» лестнице. Там сели на диванчик, обнялись. Сколько мы так сидели, я не знаю. Поняла вдруг, что всё тело затекло. Я пошевелилась. Юрка тоже отмер.

— Отбой был?

— Я не слышал. Можно выглянуть на Адамову лестницу. Если темно, значит был.

— Пойдёшь?

— Не-а.

— Завтра суббота, вроде?

— Вроде, да.

— А поехали к отцу Сергию?

Юрка посмотрел на меня внимательно. Потом снова прижал к себе:

— Точно. Очень рано утром.

Рано утром мы вышли из Школы ПСИ через черный выход. Кто бы нас выпустил через главный? Просто в каждом из корпусов кампуса был выход как во внутренний дворик, так и на прилегающие улицы. Не все из этих выходов охранялись. Некоторые просто были закрыты. Но не для нас. За этот год мы научились вскрывать любые дверные и висячие замки. Только по сейфам не занимались. Мы так и вышли, держась за руки. Выглядим, как идиоты, нашедшие друг друга. Но ведь это так и есть?

Вокзал встретил обычным шумом: грохот сцепок, гудки электровозов, гомон пассажиров, механический голос, объявляющий о прибытии и отправлении. В кассе было не так уж много народу. Очередь шла быстро. Юра подошёл к окошку.

— Доброе утро! До Бодяуша два билета на ближайший поезд.

— Здравствуйте! Паспорт, пожалуйста.

— Какой паспорт?

— Свой, естественно. И второго человека, на которого хотите купить билет.

— Но мы раньше ездили без паспорта.

— Сейчас не раньше. Паспорта нет — не задерживайте очередь.

Юра отошёл от окошка, очередь уже начала волноваться. Послышались недовольные замечания. Мы встали в сторонке. Первый шок прошёл. Паспорта мы получили ещё в четырнадцать. Сейчас же нам с Юркой было по семнадцать. Но, беда в том, что все документы лежали в Школе ПСИ. Так как юридического совершеннолетия мы ещё не достигли, документы должны храниться у того, кто за нас отвечает. Наши родители передали всю ответственность за нас Школе ПСИ. Когда это, интересно, на поезда дальнего следования начали продавать билеты с паспортом? А в вагон тоже только с паспортом? Лицо сличают?

Мы молча переглянулись, и вышли на платформу. Там стоял проходящий поезд. У дверей в каждый вагон скопились пассажиры со своими сумками и чемоданами. Обычно таких очередей, чтобы сесть в вагон не было. Мы решили пройти чуть ближе. Проводница действительно проверяла не только билет, но и паспорт, сверяя личность пассажиров с документом. Вот мы попали!

— Юр, — я кивнула на приземистое здание пригородного вокзала, расположенное в стороне от Главного. — А ведь до Бодяуша можно доехать и на электричке?

— Вроде да. Пойдём, посмотрим.

Внутри павильона кроме стеклянной стены с кассами, было большое количество автоматов по продаже билетов. Возле входа висело огромное электронное табло с расписанием. Мы встали напротив него, чтобы изучить. Уже через несколько минут и я, и Юрка пришли к выводу, что прямой электрички нет. Есть только до Златоуста, которая идёт аж три с половиной часа.

— Но ведь от Златоуста обязательно должен быть местный поезд? — я озвучила вопрос, который мучил на обоих.

— В крайнем случае, автобус. Или на частнике поедем. — Юра продолжил мою мысль. Мы молча подошли к автомату и взяли по билетику на ближайшую электричку, идущую до Златоуста. До отправления было полчаса.

— Думаю, что она уже на платформе стоит. Идём?

— Может в магазин успеем, перекус какой-нибудь взять? — у меня заурчало в желудке. Юркин ответил в унисон.

— Не успеем. Тут до ближайшего гастронома нужно через всю площадь переться. А на вокзале всё дорого.

— Ну, ладно. Пошли тогда на посадку. Дотерпим? Вот почему мы поздний ужин с собой не взяли?

В электричке, стоявшей на самой дальней платформе, было пусто и холодно. Мы несколько раз обошли её, чтобы понять, тот ли это поезд? Вдруг эта просто стоит. А отправится другая. Нет, вроде, именно та. На лобовом стекле написано: «Златоуст». И номер платформы совпадает. В правильности выбранного поезда мы убедились, когда минут через десять вагон всё же начал заполняться. Юрка ткнул меня локтем в бок. Я оглянулась: по проходу шла женщина с большой сумкой. Она говорила сама с собой: «Пирожки с картошкой, с капустой, с мясом». Мы переглянулись. Тут пассажир, сидевший на несколько скамеек раньше нас, спросил: «Сколько стоит?» Так она их продаёт, что ли? Женщина ему что-то тихо ответила. Он кивнул. Тогда она поставила сумку на скамейку рядом с ним. И обменялись. Он ей деньги, она ему пирожки.

— Берём? — я закивала.

— Давай только с картошкой и капустой. Мне не очень хочется проверять, чьё мясо в этих пирожках. — Юрка только кивнул.

Когда женщина поравнялась с нами, Юрка спросил, сколько стоят пирожки. Получив ответ, он попросил по два с картошкой и капустой для меня и для себя.

Пирожки были жирными, пожаренными на несвежем подсолнечном масле. Но всё равно, это было очень вкусно, потому что другого в ближайшие часы не предвиделось.

Дожёвывая последний пирожок, Юра промычал:

— Теперь бы попить.

— А писать потом где? — на что он только махнул рукой.

По проходу шли следующие мужчины и женщины. Предлагали другие пирожки, мороженое, какие-то вещи. Никто не нёс воду или газировку. Видимо, слишком она тяжёлая, чтобы по вагонам таскать. Придётся терпеть до Златоуста.

Тут Юрка выглянул в окно. Там шёл парень с тележкой, на которой было написано: «Газвода». Юра метнулся на улицу.

— Куда, — только и успела крикнуть я. — Скоро отправление.

Но Юрка успел. Заскочил в вагон, а за ним захлопнулись автоматические двери. Вот зачем так рисковать было?

— Не надо так делать, — я сидела надувшись. — Вдруг бы не успел? Мне что тогда, одной ехать?

— Ну, вышла бы на следующей станции, и села бы на следующую электричку. Это ведь не поезд с местами. А на ней бы уже и ехал.

Я кивнула и отвернулась к окну, за которым проплывали пакгаузы и бетонные заборы промзоны.

— Всё равно! Не делай так больше.

— Больше и не буду. Буду думать заранее. — Он легонько толкнул меня плечом и протянул отрытую бутылку «Буратино».

— Пить-то хочется.

Ехать действительно оказалось тяжело. Скамейки были жутко неудобными. Кроме сплюснутой задницы ещё и спина затекла. Мы уже всё переговорили, помолчали, уснули, привалившись друг к другу. Проснулись от боли во всём теле. Оказалось, что тут ещё и довольно холодно. Поэтому ещё и замерзли. Приходилось периодически вставать и ходить по вагону. В один из таких походов Юрки долго не было. Он вернулся довольным. Оказывается, в последнем вагоне есть туалет. Мне уже давно было туда надо. Вот мы и пошли.

Место оказалось страшным. Вонь стояла такая, что дышать можно было только ртом, через раз. А лучше всё сделать быстро и на задержке дыхания. А грязь! Похоже, его не мыли с момента схода состава с производственной линии. Никогда не буду больше пить в электричке. Да ездить на такие расстояния не стоит.

Мы всё-таки доехали. Пока только до Златоуста. Вокзал у них красивый. Крыша сделана из бетона. Будто две волны встречаются, взлетают на высоту, и вот-вот готовы опасть. А ещё он удобный. Там есть и кассы, и зал ожидания на втором этаже. На первом ещё есть маленькая столовая. А в огромных подвалах очень приличный туалет. Мы, конечно, первым делом туда побежали. Потом в столовую. И только потом к расписанию и кассам. Поезд через Бодяуш идёт в Кусью. Город, из которого родом моя мама. Может тут не будут спрашивать паспорт?

Оказалось, что поезд идёт вечером. Это что, нам теперь целый день тут ошиваться? Если попытаться на автобусе, то автовокзал в противоположном конце города. А это минут сорок на общественном транспорте в одну сторону. Да ещё и с пересадкой. Но на трамваях. Съездить, что ли?

Ехать пришлось дольше, чем мы предполагали. Но можно без пересадок. На одном трамвае. Автовокзал нашли быстро. Он от остановки недалеко. Над коробкой здания видна длинная бетонная крыша на столбах. Под ней, видимо, места для ожидания автобусов и перроны. Мы с Юркой пошли сразу в здание, чтобы посмотреть, когда будет автобус. Оказалось, никогда. Не ездят тут автобусы до Бодяуша. Правильно, зачем тратить бензин, когда железка есть! И что нам теперь делать? Придётся ждать поезда.

Мы вышли из здания автовокзала, взявшись за руки. На спинах рюкзачки. Завернув по тропинке за угол, наткнулись на троих подростков, перегородивших проход.

— Сами мы не местные? — все они были в штанах с лампасами и мастерках. Один из них, в новеньком адидасовском спортивном костюме. На губе у него болтался окурок.

Я оглянулась, сзади подходили ещё четверо.

— А давайте знакомиться! Меня Александром зовут. — Это тот, который в костюме с окурком. Главный у них, похоже. — Вы, наверное, заблудились? Мы подскажем, куда идти.

— Спасибо за помощь, — Юрка отпустил мою руку и стоял расслабленным. Это он к драке готовится. Он уже всех срисовал. — Мы знаем, куда идти. Разрешите пройти.

— А тебя, терпила, вообще никто не спрашивал. Я с девушкой разговариваю. — В костюме вынул изо рта сигарету и пустил струю дыма в сторону Юрки. — А ты чё молчишь? У тебя рот не под разговоры заточен? — Он ухмыльнулся, а остальные начали издавать гыкающие звуки. Смеялись, типа, остроумной шутке. — Ща мы твоего ёб…я отдохнуть отправим, и проверим. — Тут уж ржали все в голос.

Я почувствовала, что Юрка сейчас взорвётся. Чуть опередив его, я начала визжать, перемежая визг криками: «Помогите, милиция! Убивают!» Отделение милиции я видела прямо на автовокзале. Но сюда могли выходить их окна. Действительно, подростки сначала присели, а потом бросились в рассыпную. К нам уже бежали двое милиционеров.

— Кого убивают? — Первый из подоспевших, выдохнул слова раздельно, пытаясь восстановить дыхание.

— Вон они, разбежались, — я показала рукой в сторону убегающих подростков. Ни кустов, ни деревьев рядом не было. Поэтому всем их прекрасно было видно.

— Так это шпана местная, развлекается. А вот вы откуда тут, надо ещё выяснить. Пройдёмте с нами. — Это уже второй подошёл. За ним следовали ещё четверо здоровых парней в странной чёрной форме.

Чёрные окружили нас с Юркой, и показали направление, куда нужно идти. Нас проводили в здание вокзала. По узкой боковой лестнице мы спустились в подвал, где нас завели в довольно большую комнату. Только вот стены у неё были выкрашены в тёмно-синий цвет, а небольшое оконце под потолком и единственная лампочка были забраны решётками. В помещении был только один небольшой стол.

Четверо в чёрном перекрыли нам выход. А милиционер прошёл за стол и сел.

— Ну! И кто вы такие? Чего тут бродяжничаете?

— Мы не бродяжничаем. Мы едем в Бодяуш, к отцу Сергию. — Я подумала, что Юрка правильно сделал, что не стал ничего выдумывать. — Просто там поезд только вечером. Мы решили проверить, может автобусом можно доехать.

— И откуда вы такие умные и самостоятельные.

— Из Карагайска. Школа ПСИ. — Я отвернула лацкан мастерки, который закрывал эмблему, вышитую на груди.

Все парни начали переглядываться с начальником и между собой.

— Оружие с собой есть?

— Только это, — Юрка вытащил из ботинка метательный нож.

— Я думаю, если вас обыскать, то и что-то посерьёзнее найдётся.

— Нам разрешено ходить с минимальным набором.

— Так никто и не спорит. — Милиционер встал из-за стола. — Сделаем вот что. Через час в Бодяуш отправляется наша дежурная смена. Мы вас подкинем. — Парни в чёрном закивали, соглашаясь с решением.

Двери открыли, и все по очереди начали выходить из помещения. Меня догнал милиционер.

— Ты зачем кричала-то? Неужели не справились бы сами?

— Боюсь, что нет. Их было много, говорили всякую гадость. Без серьёзных ранений бы не обошлось. — И я показала глазами на Юрку, который в этом момент уже выходил в двери.

— А ты сама? Тоже можешь?

— Как говорит наш тренер, лучший бой — это тот, который не состоялся. Я не умею драться. Только убивать.

Лицо милиционера посерело, улыбка сначала сделалась кислой, а потом и вообще сползла. Тут я услышала странные звуки, исходившие от Юрки и парней в чёрном. Они что, смеются?

Глава 19. Тайны и таинства.

Мы шли за отцом Сергием по обочине улицы Ленина. Сегодня после вечерни батюшка не стал принимать страждущих, пришедших со своими вопросами. Только исповедь. Его ждала маленькая девочка, которая уже не могла подняться с постели.

Её родители пришли к батюшке слишком поздно. Ни отец девочки, ни её мать, не верили во всякое там колдовство и божество, как говорится. Но девочка чахла. Не по дням, а по часам. Молодая пара, Елена и Владимир с дочерью Настей, приехали в Бодяуш по распределению. Им необходимо было отработать тут три года, а потом можно вернуться в Карагайск. Они сняли у дальней родственницы полдома. Баба Надя обещала помогать с уборкой, приготовить поесть, да и девочка будет под присмотром. Дочка Настенька, которой исполнилось три года, сразу пошла в детский сад. Баба Надя сказала, что отводить в садик и забирать ребёнка для неё будет удовольствием. Но, спустя месяц, девочка начала болеть. Ничего серьёзного. Вроде простуда.

Когда мы вошли в комнату, где лежала девочка, я почувствовала, будто на меня что-то давит. Посмотрела на красный угол. Иконы там какие-то тёмные. Будто злые. Как же девочка тут лежит столько времени. Из меня будто силы начали уходить. Я взяла Юрку за руку. Отец Сергий должен был провести обряд очищения, который совершают над больными людьми. Это одно из семи таинств церкви. Когда он начал читать, мне стало легче дышать. Юра начал подпевать ему. Отец Сергий сказал, что Юрке необходимо этому учиться. Я попыталась посмотреть на девочку, как меня учила баба Тася. Но токи силы в маленьком хрупком тельце почти не ощущались. Она просто умирала.

Хозяйка дома, когда мы пришли, только выглянула со своей половины, и сразу спряталась. Она даже не поздоровалась с батюшкой. А родители девочки во время таинства стояли рядом с кроватью. Только вот выражения их лиц мне не понравились. У отца лицо не выражало ничего. Оно было словно восковая маска. Будто ему безразлично, что тут происходит. А вот на лице матери явно читалось презрение. Будто она хотела задать вопрос: «И чем эта ерунда может нам помочь?»

Когда отец Сергий закончил обряд, он окропил святой водой девочку, родителей и комнату. Стало будто светлее. Только родители девочки отшатнулись от брызг. Мне послышалось, будто мать зашипела, как если бы на раскалённую сковороду попала вода. А ребёнок слегка порозовел. Настя открыла глаза и сказала:

— Дядя, а ты хотя в чёрной одежде, но из тебя свет идёт!

Батюшка взял девочку за руку и погладил её по голове.

— Поправляйся, Настенька. — Потом он посмотрел на родителей, вздохнул тяжело попросил их:

— Давайте выйдем на воздух. Мне нужно кое-что вам сказать.

Мы все вышли из дома в палисадник, а потом и вовсе на улицу. Вот уж действительно — на воздух. Дышать сразу стало легче.

— Вам нельзя здесь оставаться. Ваша родственница — колдунья. Она тянет силы из девочки. Хотите спасти ребёнка — срочно переезжайте.

Молодая мама поджала губы и фыркнула:

— Мы думали, что вы нам поможете. А вы какую-то ерунду тут говорите. Баба Надя нам помогает, мы не справимся без её помощи.

— Я и помог. Девочка проживёт ещё какое-то время. Баба Надя, она вам помогает безвозмездно?

— Что это значит?

— Вы платите ей за то, что она сидит с Настей, готовит вам, прибирается у вас?

— Нет, конечно! Она это предложила, потому что понимает, как молодым тяжело воспитывать ребёнка в наше время. Да и родственница она наша. Только своих детей у неё никогда не было. Вот и привязалась к Настеньке.

— В нашем мире нет ничего бесплатного. Только сыр в мышеловке. — Батюшка отвернулся и говорил в сторону, глядя куда-то вдоль улицы. — Платой за него будет жизнь.

— Но куда же мы поедем? — молодая женщина всплеснула руками, голос её чуть не сорвался.

— Потише, пожалуйста. Нас внимательно слушают. — Я посмотрела на окна домика. На кухне дёрнулась и вернулась на место кружевная занавеска. А ведь действительно, дом похож на пряничный домик ведьмы, которая детей кушает на ужин. Такой же ярко-оранжевый в белых кружевах наличников. Цветы вон в палисаднике. Запах приторно-сладкий, от которого у меня уже начинает кружиться голова. Я глянула на Юрку. Он тоже морщил нос.

Я видела, как отцу Сергию тяжело стоять. Он явно себя чувствовал намного хуже, чем до прихода сюда. Но молодая мамаша отрицательно качала головой.

— Нам некуда отсюда съезжать. И я вообще в это всё ваше не верю.

— Оттого, что вы не верите в электричество, оно не перестаёт существовать. Так вот! Есть такие вещи, которым безразлично, верите вы в них, или нет. Они существуют независимо от вашего сознания и понимания. — На этом батюшка отвернулся и быстрым шагом направился прочь. Мы с Юркой поспешили за ним.

Очень странно он с ней разговаривал. Ни слова о Триедином. Как-то по-мирски, что ли. Видимо, другие слова она вообще не воспримет. А теперь было видно, что женщина задумалась. Может быть, они успеют спасти дочь.

Юрка догнал отца Сергия и пошёл рядом с ним.

— Что с девочкой?

— Видишь ли, Георгий. В этих местах традиционно много колдунов. Они передают своих бесов по наследству. А если бес уже сидит в человеке, то человек сильно мучается. Эти люди не могут не колдовать. И вот так, просто забирая жизненные силы у безвинного дитя, это самое малое, на что они способны.

— И кто же колдует на девочку?

— Хозяйка. Ты заметил, что она даже не показалась нам на глаза. А молодая пара уверена, что та всё делает по доброте душевной. Если бы они были венчаны, то хозяйка не смогла бы к ним подступиться. А тем более, к их дочери. Дети, рождённые в венчаном браке вообще не доступны для такого рода колдовства до определённого возраста. — Батюшка задумался. Или просто пытался немного восстановиться. Таинство над девочкой отняло у него много сил.

Юрка шёл молча, больше не задавая отцу вопросов. Потом немного отстал и пошёл за ним по обочине, потому что тротуаров тут предусмотрено не было. Я догнала Юрку и взяла за руку.

— То есть нам пока эти колдуны не страшны?

— Не думаю, что всё так просто, — Юрка покачал головой. — Мы же не можем определить, какой силы бес сидит в человеке. Учиться надо.

Я сидела на козлах с Пахомом, а отец Сергий с Юркой — на противоположном краю телеги, болтая ногами на ухабах. Мы вовсе не хотели ехать с Юркой в скит. Завтра первомай. Нужно быть в Школе, потому что весь старший курс обязали идти в колонне демонстрантов. Колонны должны быть смешанными: из лицеистов, детей работяг, поступивших в общеобразовательные школы и учеников Учебно-производственных Центров. Наша Школа ПСИ и есть этот самый Учебно-производственный Центр. Но батюшка настоял на этой поездке. А если отец Сергий говорит, что нужно сделать, то это необходимо делать. Ну и пусть. Прогуляем праздник. Не очень-то и хотелось.

— Так какие таинства, Георгий, ты помнишь? — Похоже, отец Сергий решил провести экзамен по дороге.

— Ну, вот сегодня вы совершали елеосвящение.

— Для чего?

— Чтобы освященным маслом призвать Благодать на больную.

— Да. А ещё?

— Причастие, вроде, тоже таинство.

— Причастие называется Евхаристия. Это самое главное таинство Церкви. Дальше.

Юрка почесал затылок. Но память от этого не проснулась.

— Венчание, — тут я не выдержала. — А ещё запечатление.

— Вот, уже четыре вспомнили. — Отец Сергий улыбался в усы. — Ещё три осталось.

Тут мы с Юркой задумались глубоко. Помог Пахом:

— Сразу после Запечатления идёт Миропомазание.

— А это зачем? — Юра внимательно смотрел на батюшку. Но тот скользил взглядом мимо, не давая зацепиться.

— Помазание святым Миром призывает Святаго Духа на человека.

— А вот когда грехи свои рассказывают священнику, Исповедь, это тоже таинство? — а Юрка умеет задавать правильные вопросы.

— Конечно, Георгий! Как же принять Силу от Евхаристии, если не освободиться от грязи во время Исповеди? Не полезет Благодать.

— Но, отец Сергий, это шесть таинств! А седьмое?

— Седьмое — это таинство священства. Ещё оно называется Рукоположение. То есть один, наделённый властью совершать таинства и обряды, налагает руки на другого. Если всё правильно, то на второго сходит Святой Дух. Это великая Благодать. Святой Дух через Рукоположение и наделяет второго властью совершать таинства и обряды. — Батюшка замолчал. И продолжал молчать до самого скита. Нам тоже не очень хотелось разговаривать. Слишком много всего произошло за сегодняшний день.

— Я вижу, что ты Георгий с Наталией — едина плоть. Завтра утром проведём таинство венчания.

Мне нашли какое-то старинное длинное платье и…

Утро в скиту начиналось ну о-о-очень рано. Я встала к пяти, к началу утренней литургии. После неё отец Сергий хотел нас обвенчать. Вот ведь нежданно-негаданно. А потом он рукоположил Юрку. Только сказал, что ему всё равно сначала надо выучиться в семинарии. Никто его к служению не допустит пока. Ну вот. А мы в архитектурный собирались! Это я что, жена священника теперь, что ли? Да-а-а. Не так это себе Чистые представляли!

Отправили нас в Карагайск на прямом поезде. Кто-то сходил, купил билеты, посадили в вагон, договорившись с проводницей. Она не очень строго проверяла документы, потому что поезд-то местный. Чего их проверять. Дальше Карагайска не уедет. Ощущение было странным. Мы молчали всю дорогу. Но при этом держались за руки. Я что теперь, жена священника? Правда, не совсем настоящего ещё. Об этом я уже думала. Просто мысль какая-то навязчивая оказалась. Ему надо будет учиться. Но к церкви Николая Угодника в Бодяуше его уже приписали. Помогать на больших праздниках его отец Сергий позовёт.

Мы также молча сели на троллейбус на конечной возле вокзала. Доехали до Площади. А та-а-ам!

Там на Площади бардак. Валяются транспаранты порванные, поломанные. Какие-то бутылки разбитые. Обрезки арматуры и труб. И ещё пятна, присыпанные песком. Неужели и жертвы были? Сегодня утром была демонстрация трудящихся и учащихся. А после неё массовая драка, похоже? Нужно быстрее бежать в Школу, выяснять, что же случилось.

А произошло вот что.

Колонна демонстрантов начала формироваться на Комсомольской площади, чтобы прямиком по проспекту Ленина дойти до Площади Революции. А уж там, развернувшись у здания ГлавАрхитектуры, пройти стройными коробками с лозунгами и транспарантами мимо Отцов города, стоявших на гранитной трибуне под указующей дланью вождя.

По традиции, в колонну собирались рабочие заводов города. А по новым веяниям сюда же добавили коробки учащихся ремесленных училищ и учащихся общеобразовательных школ. Чтобы детишки не измучились во время движения по проспекту, им было разрешено добавляться на всём пути колонны, по мере прохождения оной мимо школ. Последними, уже перед самой Площадью, должны были добавиться ученики нашего Учебно-производственного Центра, то есть Школы ПСИ. Такого вопиющего поведения учащиеся ремесленных училищ и общеобразовательных школ вынести не смогли. Небольшие стычки, кто идёт впереди, а кто позади, начались уже по мере продвижения колонны.

Когда же присоединилась наша Школа перед самой Площадью, подогретые работяги не выдержали. Он порывались устроить разборки прямо перед трибуной. Но большое количество милиции, сопровождавшее колонну школьников, немного поумерило их пыл. Наша милиция собиралась защищать учеников от населения. А получилось, что защищать нужно население от учеников. Если в Школе ПСИ нас учили самообороне, то дети работяг этому обучались в реальных условиях, на улице.

Подросткам не дали выпустить пар. Зато после демонстрации, все взрослые разбрелись отмечать. И милиционеры в том числе. А вот недоросли пришли обратно, переодевшись и вооружившись, кто чем. Надо же восстановить справедливость!

Драка началась сразу же, как только стенка работяг, идущая с одной стороны площади, увидела стенку лицеистов-гимназистов. Тут уж, как говорится, все всех достали до печёнок. Пока расстояние не позволяло перейти в рукопашную, кидались всем тем, что принесли с собой. Площадь-то заасфальтирована, булыжников не наковыряешь. А потом в ход пошли другие заготовки: обрезки труб и арматуры, доски от скамеек, кастеты и свинчатки. Лицеисты-гимназисты драться не умели совсем, но были очень злы, за то, что их лишили спокойного детства. До создания общеобразовательных школ никто из них не подозревал о существовании этого параллельного мира. А вот ученики Школы ПСИ, вышедшие практически полным составом, был подготовлены намного лучше. Поэтому в какие-то первые мгновения боя оружие работяг перекочевало в руки учеников Школы.

Сначала рубились молча. Но в ооочень скором времени послышались крики пострадавших, гневные вопли, визг и прочие звуки битвы. Работяги не ожидали такого отпора. Похоже, все как один были уверены, что заломают этих меченых на раз-два. Когда они поняли, что всё идёт не по плану, многие просто начали бросать оружие и разбегаться.

Однако, в городе ещё были трезвые правохранители. Звуки сирен подъехавших автомобилей и свистков бегущих милиционеров, как холодной водой окатили разбушевавшихся подростков. Те, кто был в последних рядах, быстро отреагировали и начали разбегаться по соседним дворам. Конечно, первыми крысами оказались работяги, потому что для них было привычно убегать от милиции. В конце концов, дежурные по городу поймали только несколько совсем тормозных гимназистов, и собрали богатый урожай травмированных личностей, которые уже не могли достаточно быстро передвигаться самостоятельно.

Всё это на нас с Юркой вывалили в Школе, когда мы сидели в столовой на обеде. Через одного вокруг нас возмущались, почему мы не участвовали в справедливом акте возмездия.

— Мы за вас на костре отдувались, — бросила я самому рьяному, брызгавшему слюной мне в суп.

А Юрка расстегнул форменную рубашку и обнажил знак четверовестника, в виде которого было клеймо у него на груди. Шрам был ещё свежим, розовым, хотя и полностью зажившим. На этом наше противостояние сошло на нет. Больше почему-то претензий к нам не было.

Волна драк между лицеистами-гимназистами и работягами катилась по стране ещё пару недель. Вот только милиция взялась за возмутителей спокойствия очень строго. В преддверии выпускных экзаменов никому не улыбалось сорвать приём в студенты в высшие и не очень учебные заведения. Поэтому, милиция старалась отловить всех подозрительных подростков. Их отвозили в отделения, устанавливали личность, а потом родителей штрафовали на всю месячную зарплату. Правоохранительные органы сделали единственно верный вывод, что папин ремень или кулак намного доходчивее разъясняет правила поведения в обществе, чем беседа пусть даже с самым главным начальником милиции.

Когда организовали эти самые общеобразовательные школы, а потом выступления родителей, требующих учить всех всему, никто из больших дядей, сидящих там, наверху, даже не подумал, что дети всегда копируют взрослых. Только жёстче и откровеннее. Потому что ещё не владеют в достаточной мере искусством лжи.

Глава 20. Недолго музыка играла...

Мы с Юркой сидели за столом в каморке. Мы специально сели рядышком, чтобы наши плечи соприкасались. Если раньше я не выносила ничьих прикосновений, то теперь без ощущения Юркиного тела, мне становилось неспокойно. Но пока всё по-другому. Счастье было каким-то всеобъемлющим. Да ещё и Михалыч пришёл. Он принёс бисквитный торт с белковыми лепестками и ярко-жёлтой мармеладкой в центре. Дома я этот торт не очень любила. Лучше уже масляный. Но уже слишком давно никто не радовал ни тортами, ни цветами.

— Вот вы молодцы, детки! Кто ж вас надоумил? — Михалыч прихлёбывал чай из гранёного стакана в мельхиоровом подстаканнике, которые я видела только в поездах. Большой кусок торта, лежавший перед ним на блюдечке, он отщипывал чайной ложечкой. Когда клал его в рот, прикрывал глаза от удовольствия.

Мы с Юркой переглянулись. Откуда он узнал?

— Да не переглядывайтесь! Я же вижу, что вы теперь едина плоть, едина душа, един дух. Вы забыли, что я большей частью живу в тонком мире? — Он хитро прищурился и улыбнулся.

— А как же вы тогда торт едите?

— Так это моя часть, которая в вашем мире живёт, ест. Ну, и как ваши ощущения?

Юрка расплылся в улыбке:

— Счастье. Всё вокруг кажется не важным и не страшным. — Я согласно закивала, чуть не расплескав свой чай.

— Запомните это ощущение. Оно поможет вам в трудное время. А ещё вам нужно очень хорошо понимать, что чувствует другой. Даже на расстоянии. — Мы согласно кивали. — Даже о-о-очень большом расстоянии.

— А где же это мы будем на очень большом расстоянии? — Мы с Юрой удивились одновременно.

— Пути Триединого неисповедимы. Хотите его насмешить, расскажите о своих планах.

Я вдруг вспомнила про маму. Тут же отвернулась, потому что из глаз брызнули слёзы. На таком расстоянии уже не почувствуешь свою половинку. Поздно. Юрка обнял меня за плечи и притянул к себе. Я уткнулась мокрым носом ему в грудь.

— Во-о-от! О чём я и говорил. — Михалыч довольно крякнул. — Пойду я, пожалуй. А вы тут ещё побудьте. Не торопитесь окунаться в гущу событий.

Когда Михалыч вышел, Юрка приподнял за подбородок мою голову и начал целовать. В лоб, глаза, мокрые щёки. Я же потянулась к нему губами, пока не нашла его. Сладкие от торта.

Мы быстро покинули стол, потому что продолжать, сидя на разных стульях, было неудобно. Не отрываясь друг от друга мы переместились на диванчик.

— Сейчас, — Юрка приподнял сиденье, под которым оказался ящик. В нём лежало большое ватное одеяло. Как у моей бабки в Кусье. Тоже красное, толстое и тяжёлое. Юрка вытащил его и расстелил на полу. — Так удобнее будет.

И мы потеряли счёт времени. В этот раз всё было намного ярче. Давно не встречались, что ли? Как не хочется отсюда выходить. Это как тёплый приятный сон, из которого не спешишь просыпаться.

Юрка лежал на спине совершенно обнажённый, закинув руки за голову. Я, в таком же наряде, привалилась к его груди, пальчиком обводя знак Четверовестника.

— И что же мы дальше делать будем? — Я вдруг ясно поняла, что изменения в наших жизнях пока только между нами. Внешне всё должно оставаться по-прежнему. Ведь нам ещё нет восемнадцати, и мы не можем официально зарегистрировать нашу семью.

— Пока мы живём в Школе ПСИ, никто не позволит нам съехаться. Да и я сомневаюсь, что Старик будет рад этому. Нужно доучиться и свалить отсюда.

— Делаем вид, что ничего не произошло?

— Делаем. Что ничего не произошло, — и он потянул меня так, что я оказалась на нём сверху. Ну вот, опять!

Домой я решила съездить одна. Ненадолго. Мало ли. Может батя расстроится, что мы вдвоём, а он один. Пусть это выглядит так, что я забочусь только о нём. Да, вроде это называется ревность. Так вот не буду вызывать у него чувство ревности. Оно разрушает отношения. А с Юркой мы договорились встретиться на остановке «Площадь Революции» и пойти немного прогуляться.

— Пап! Па-па-а! — я захлопнула за собой дверь. Папа должен быть дома, сегодня же воскресенье.

В прошлый наш с Юрой приезд дома был страшный бардак. В прихожей грязно. Как будто папа проходил в комнату, не снимая обуви. В гостиной на полу валялись кучи какого-то хлама, между которыми были сделаны тропинки на кухню, к телевизору и дивану. В тот раз в свою комнату я попала с огромным трудом.

Вот и сегодня, я сначала раздумывала, снимать ли обувь, или так пройти. Но пол в прихожей был чистым, поэтому я разулась. Каково же было моё удивление, когда я вошла в комнату и увидела, что там нет никаких лишних вещей. Ковёр пропылесошен, а пол вымыт. На балконе зеленела рассада в деревянных ящиках. Да и сам балкон был остеклён. Вот тебе и новость! Батя занялся огородом? Он же вроде даже мои цветы все засушил. А тут, на тебе.

Я прошла в мою комнату. Там тоже было чисто. Всё страньше и страньше. Пока я удивлялась, входная дверь открылась, и кто-то вошёл в квартиру.

— Па-а-ап? — я пошла навстречу. Но из прихожей вышла немолодая женщина в модном плаще.

— Здравствуй, — сказала она. — Меня зовут Зинаида Леонтьевна. А ты Революция?

— Добрый день! — если сказать, что я была удивлена, то это ничего не сказать. Батя так страдал, так страдал. — А вы кто?

— Я сейчас схожу за твоим отцом. — И она, развернувшись, вышла из квартиры.

Папа прибежал через несколько минут. Прямо он совсем близко где-то был? Типа в соседнем подъезде?

— Привет, доча! — он обнял меня и поцеловал в щёчку. Выглядел отец довольно хорошо. Конечно, несколько месяцев беспробудного пьянства не проходят даром. Под глазами мешки, похудел сильно. Но, при этом улыбается. И то ладно.

— Чаю попьём?

— Это Зинаида Леонтьевна. Вот, мы тут рассаду выращиваем.

— А куда её сажать? Наш-то огород продал?

— Так у неё есть свой. На Курочкино. Как-нибудь тебя туда свозим.

Отец сидел на диване и ждал, пока я накрою на журнальный столик, за которым мы обычно обедали. Смотрю, батя погрустнел.

— Не могу тут находиться. Всё о ней напоминает. — В этом я его понимала прекрасно. Мне до сих пор мерещится, что она меня свистом на улице зовёт, как в детстве делала. Оглядываюсь, никого. А один раз, пока ещё снег не сошёл, шла сюда. Я была в её пальто. Смотрю на тень. Всё её. Рост, силуэт, походка. Испугалась на мгновение. Потом поняла, это я. Лучше я буду папиной походкой ходить, чтобы не глючило. Или своей.

— А где ты сейчас?

— Зина в соседнем подъезде живёт. Я пока у неё. — Он немного помолчал, глядя в сторону. — Мы ведь жениться собрались. Через год.

Я пожала плечами. Кто я такая, чтобы ему указывать? Тем более, что я живу в Школе ПСИ. И у меня Юра есть.

Мы вот тоже поженились. Только никому об этом знать пока не следует. А иногда хочется рассказать кому-нибудь. Да вот некому. Вижу, что и бате об этом знать не следует. В Школе для нас с Юркой вообще ничего не поменялось. Так и живём в своих блоках. Чаще встречаться не стали. Нужно закончить уже эту бодягу, да и переехать в общагу универа. Там и семейные есть. Я знаю, мама рассказывала. Может она специально от нас отдалялась, потому что думала, что скоро умрёт? Зачем она так. Наоборот, нужно было оставшееся, как она считала, время провести с нами.

Тёплый май в этом году. Город утопает в зелени. Вон, даже жарко иногда. Солнце не стесняется дарить своё тепло проснувшейся природе. Даже небо, такое яркое, лазоревое, не хочет прятаться в облаках. Быстрый дождик умывает город перед рассветом. А к тому времени, когда люди спешат по ещё влажному асфальту к местам своей работы, лужи уже подсыхают. Сирень цветёт так буйно, что её запах проникает абсолютно везде: в открытые форточки, в хлопающие двери магазинов и контор, сидеть в пыли которых становится всё сложнее. Люди хотят в отпуска. Те, кто отгулял свои кровные деньки в другое время года, спешат после работы и на выходных в сады. Пора, пора высаживать помидорную и прочую рассаду. Да и семена уже можно кидать в прогревшуюся землю. А то сорные травы ждать не станут. Займут освободившееся пространство, глазом не успеешь моргнуть.

Мы вот тоже раньше тоже болели этой лихорадкой. Сезон рассады начинался в феврале, а заканчивался… Да вообще он не заканчивался. После сбора урожая, в борьбе за который чудом не полегли все смертью храбрых, необходимо его переработать. То есть привести в долгоиграющий вид. Я, естественно, участвовала во всех этапах добычи и сохранения. Сад, который на самом деле у нас был огородом, находился за границей города. До него нужно было идти пешком от конечной троллейбуса. Сначала полем, потом через кладбище, потом снова полем, потом через болотце, далее шло чужое садовое товарищество, проход из которого в наше осуществлялся через дыру в заборе. Я каждый раз, пролезая через погнутые уголки и обрывки сетки-рабицы, думала, почему же нельзя просто сделать калитку? Минут за сорок быстрой ходьбы мы, счастливые, попадали на наш участок, на котором, кроме будки для инструмента, сколоченной из необрезной доски, было много… травы. Травы там было о-о-очень много. Периодически мы расчищали небольшие участки, которые приносили нам долгожданный урожай. Помидоров, ягод виктории, моркови. Один раз тыквы выросли. Восемь штук! Килограмм на пятнадцать каждая. Правда, мы с родителями так и не решили, как их перерабатывать. Батя оттащил их будку для инструмента, где они благополучно и сгнили. Жалко, конечно было.

Вот ведь, просто запах сирени, а сколько воспоминаний. Опять слёзы на глаза навернулись.

На самом деле, запах сирени меня сопровождал не только в счастливые моменты моей жизни. К сожалению. Даже когда ничего не случалось, мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь нарвал её и подарил мне этот букет. Я бы поставила его в большой комнате. Так как она у нас проходная, то и продувается тоже насквозь. Поэтому запах быстро распространился бы по всей квартире. Мечты о прошлом, которого не было.

Что-то я совсем ударилась в воспоминания. Смотрю, батя ёрзает. Сказать что-то хочет? Я подняла на него глаза с вопросом.

— Люся! Ты не против нас с Зиной? То есть наших отношений?

— Пап, тебе всего сорок пять. Конечно, я не против. Ты же в монастырь не собирался уходить? Обет безбрачия не давал?

— Нет. Но времени ещё не очень много прошло.

— Думаю, это не важно. Она от нас уже давно отдалилась. — И тут я вспомнила Старика. Ох и злость меня на маму взяла. А потом снова в слёзы. Так. Спокойно. Хватит этих качелей. — Не переживай на счёт меня. Главное, чтобы тебе было хорошо.

— А как у вас с Юрой?

— У нас прекрасно. Мы вместе.

— Вот и приезжайте вместе. Поедем к Зине в сад, пикник на природе организуем!

— Обязательно! Вот только экзамены сдадим! — С этими словами я встала. Папа тоже поднялся. Обнял меня и поцеловал в щёку. Раньше такого я за ним не замечала.

— Я уже пойду. Меня Юрка ждёт. — Я улыбнулась и похлопала его по руке.

Выйдя из подъезда, я сразу окунулась в тепло погожего майского денька. Запах сирени затопил ноздри, проник куда-то под черепную коробку. Вот бы мне Юрка букет нарвал сегодня!

На остановке я долго не стояла. Нужный троллейбус подошёл почти сразу. И, о чудо! Он был почти пустым. Я забралась на двойное сиденье на колесе. Там высоко, весь салон видно. Да и бабульки сюда не рвутся сесть. Поэтому, скорее всего, я спокойно доеду сидя до своей остановки. Юрка должен будет ждать меня на «Площади Революции». Потом мы хотели пройтись по Кирова, дойти до набережной. А там можно прогуляться по скверу. Говорят, в этом году на мелководье реки сделали фонтан. Вот и посмотрим.

Я отвлеклась от пассажиров, глядя в окно. Они выходили и входили на остановках, которые невнятно объявлял водитель. Но никому и не надо было. Все прекрасно знают, куда едут. А набережная тоже вся в сирени.

Вдруг на сиденье рядом со мной кто-то резко упал. Я повернула голову. Там оказался парень лет двадцати в спортивном костюме и кепке, заломленной на бритый затылок. Он очень широко улыбался и перекинул руку по поручню за моей спиной. Второй, брат-близнец первого, стоял рядом с ним в проходе, зацепившись двумя руками за потолочный, навис над нами.

— Какая тёлка, и грустит одна!

— Молодой человек! Уберите руку из-за моей спины. — Я сделала скучное лицо и отвернулась в окно.

— Фу ты, какие мы недовольные! — Но руку убрал.

— А чего это мы без охраны?

Я всё же повернула голову в его сторону.

— Это вы со мной разговариваете? — я приподняла одну бровь, изобразив крайнее удивление.

— Ну да! — бритый оглянулся на своего кореша, ожидая поддержки. Тот в ответ гыгыкнул. — А с кем же ещё?

— Не нужно со мной разговаривать. У меня нет настроения. — Я снова отвернулась к окну. Странно, но ситуация не всколыхнула во мне ни малейших эмоций.

Парни от меня вроде отстали, не ожидая подобного поведения. Пока они думали, как же на это реагировать, мы стали подъезжать к моей остановке. Я снова обернулась к ним и сказала очень вежливо:

— Вы не выходите на «Площади Революции»?

— Не-а.

— Тогда разрешите мне пройти. — И стала ждать, когда сидящий со мной рядом встал. Пройти через него не представлялось возможным, потому на этом сиденье очень узкий проход. Спинка нижнего диванчика наклоняется так близко к верхнему, что сидеть приходится немного боком — ноги не входят.

— Девушки бывают разные, — я посмотрела на него так, будто сначала его раздену догола, а потом отрежу все выступающие части. — Освободите, пожалуйста, проход, чтобы я смогла выйти.

Сначала оба заржали. Но под моим взглядом, их смех стал походить на истерические вскрики, которые слабели и, в конце концов, прекратились окончательно. Парень молча встал и отошёл в сторону, чтобы не задеть меня.

— Спасибо, — я аккуратно вылезла со своего места и пошла к задней двери. Как раз вовремя. Троллейбус уже подъехал к остановке. Створки гармошкой сложились по сторонам проёма, за которым стоял Юрка с веткой сирени. Я выпорхнула навстречу ему и повисла на шее.

— А хорошо, что мы не стали продолжать знакомство? — бритый парень, который сел на моё место, обернулся на своего кореша.

— Ага. — Тот согласно закивал.

Глава 21. В сиреневых облаках витала...

Хвостик мая, а с ним и большие пушистые хвосты окончания лицея и Школы ПСИ уже были совсем близко. Я каждый день ходила на уроки в лицей, после которых спешила на Площадь. Ехать утром рано в троллейбусе в сторону промзоны, где располагаются сразу несколько огромных предприятий, дело непростое. Нужно выходить немного заранее, потому что в первый троллейбус влезть не получалось никогда. Да ещё все злые, невыспавшиеся, потные. Запах вчерашнего перегара и свежего лука с чесноком меня просто убивали. Я обычно пыталась встать между тёток. Потому что если попадала рядом с мужиками, то они обязательно старались поплотнее прижаться ко мне, а то и облапать. Вроде в стране секса нет, а в транспорте сплошной разврат творится. И никакого уважения к женщине. Козлы, блин.

Сегодня ко мне один прижимался особенно рьяно. Даже тереться начал своим выступом, который у него обозначился между ногами. Я нервно дёргалась, оглядывалась на него, но отодвинуться не было никакой возможности. Потом он вообще оборзел. Обхватил меня сзади и прижал к себе. Я резко выдохнула и саданула локтем. Куда уж попала. Мужик отпустил меня, и я выскользнула на остановку, влившись в поток выходящих. Понятно, что когда я пришла в класс, настроение было на грани взрыва.

До урока оставалось ещё несколько минут. Почти все уже пришли и занимали свои места, раскладывая по партам учебники, тетради и пеналы с ручками.

Долгомесова подсела к нам с Ниткиной и уставилась на меня немигающим взглядом. Я дёрнула в её сторону подбородком, мол, чего хотела-то?

— Да я вот всё думаю. Никак не могу решить, приглашать тебя к себе на день рождения, или ты нам уже совсем не подруга?

Мне очень странно и обидно было это слышать. Во-первых, я-то день рождения устроила для всех. Да и не ссорились, вроде, ни с кем. С чего бы такой вопрос возник. Именно это я и спросила:

— С чего это не подруга?

— Ну так, в лицей почти не ходишь. Всё в своём УПЦ, или как он у вас там называется. У тебя там, наверное, друзей куча.

— Там вообще ни у кого друзей нет. Мы же не классами учимся. А по индивидуальному расписанию. С однокурсниками встречаемся только на уроках, которые совпадают. А в личное время уроки делаем. Я же всё рассказываю вам. — Про свой день рождения в «Жар-птице» я напоминать не стала.

— И что, если я тебя приглашу с твоим парнем, то ты придёшь? А то прячешь от нас его, прячешь.

Вот в чём проблема! Она так и хочет моего парня. Навязчивая идея у неё, что ли? Я подумала, что учёба совместная у нас заканчивается. День рождения у Таньки тридцать первого мая. Поэтому вполне можно и с Юркой прийти. Тем более, что он теперь мой муж, по-настоящему.

— Если пригласишь, то придём вместе, конечно. — Я успела заметить выражение торжества и полного удовлетворения, проскочившее по лицу Долгомесовой. Но она быстро взяла себя в руки и снова стала флегматично-скучающей девицей.

— Ну, приходите. В столовку профилактория. Папа там решил мне праздник устроить. Совместим с окончанием школы, кстати.

— И что, много народу будет?

— Ну да. Наш класс. Родственники ещё.

Вот это да! Она пригласила весь класс, а меня даже в подруги не записала? Обалдеть!

На ужине я, как обычно, подсела к Юрке, сделав вид, что встретились случайно. Он уже доедал гречневую кашу, оставив сосиску на сладкое. Я же взяла овощное рагу. Не хотелось вечером наедаться.

— Прикинь! Сегодня Долгомесова сказала, что я им не подруга, поэтому она сомневается, звать ли меня на свой день рождения или нет.

— Это та, у которой вы на даче голыми вокруг костра танцевали?

— Ага.

— Так этот ритуал вас не просто подругами сделал, а почти кровными сёстрами, — Юрка хмыкнул в стакан с чаем.

Я же вечером любила какао с венгерской булкой.

— Даром мне не сдались такие сёстры. Как им что-то надо — Романова, помоги. Как мне — ой, нам некогда, да и сомневаемся, подруга ли ты нам.

— Родственники — они такие, — Юрка уже открыто надо мной смеялся.

— Зато знаешь, чего она хочет на самом деле?

— Откуда! Ты же меня с ними не знакомила!

— Да видел ты их! На моём дне рождения в «Уральских пельменях».

— А, так это та красавица, которая меня на танец приглашала?

Я только кивнула, закидывая в рот очередной навильник овощей, чтобы уж совсем не остыло. Сколько болтать можно! И вовсе она не красавица. Она страшная, как смертный грех. Просто рисует себе физиономию. Нефертити недоделанная. Юрка же смотрел на меня и улыбался. А ведь снова улыбка как у Гагарина стала. У меня даже настроение улучшилось.

— Хочет она, чтобы я с тобой пришла. Познакомила с ними, так сказать, своего парня.

— Но я ведь уже не твой парень. Так что можешь знакомить. — Да ему вообще весело от этой ситуации. А вот мне не очень. Я опять помрачнела.

— Она хочет тебя. Будет приставать. А остальные будут завидовать. Ещё она пригласила весь наш класс. Боюсь, парни тоже докапываться до тебя будут.

— А ты не переживай! Повеселимся с тобой. Воспринимай их как детишек, которые ещё ничего в жизни не понимают.

Я только вздохнула. Так оно и есть. И не о чем было бы беспокоиться, если бы не родственники Долгомесовой. Я не думаю, что они белые и пушистые. Скорее всего, типа моей тётки Зинаиды.

— Выкинь эту ерунду из головы, — прошептал Юрка, наклонившись к самому моему уху. Потом он встал, взял поднос, составил и мою посуду, и пошёл относить всё на мойку. Потом мы с ним, взявшись за руки, пошли погулять.

Вечера стали длинными и тёплыми. Нас выпускали за территорию кампуса, побродить по парку. Большой ухоженный парк начинался практически сразу за Театром, который замыкал ансамбль Площади. Вот туда-то мы и направились.

Между старыми липами, зеленеющими свежей листвой, в разные стороны разбегались дорожки, посыпанные дресьвой красноватого цвета. В траве то и дело вспыхивали цветочки, в основном жёлтые. Но, попадались и голубые, и белые. Закатное солнце кидало последние лучи сквозь ветви деревьев. Мы шли, вдыхая ароматы весны, ни о чём не думая. Ноги нас вывели к фонтану. Возле него было намного свежее. Мы сходили к киоску и купили мороженого, а потом сели на лавочку.

Пломбир был великолепен. Холодный, мягкий, не очень сладкий. Почему я раньше любила томатное мороженое? Оно, напротив, твёрдое, сладкое. Вот как вкусы меняются. Взрослею, что ли? Юрке тоже нравился пломбир. Когда мы доели свои стаканчики, солнце почти уже село. На парк наползли сумерки. Пора было идти в Школу.

Мы брели по дорожке в обнимку, пропуская редких прохожих. Вскоре нам перестал кто-либо встречаться. Я обратила внимание, что дорожка — уже не дорожка, а тропинка. Да и лес стал вокруг гуще. То были редкие липы. А теперь появился кустарник, берёзы, американские клёны. Резко стемнело. Юрка потянул меня в какие-то кусты.

— Ну, Юр, не здесь же! Да и если сегодня, то скоро станешь папой.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Почему?

— Во-первых, дети появляются как раз от того, что ты хочешь сейчас со мной сделать. А во-вторых, сегодня очень благоприятный для этого день.

— А раньше как же? Почему мы ни разу об этом не подумали?

— Я об этом подумала. Предохраняться можно не только с помощью изделия номер два. — Мне стало смешно.

— А это что ещё за изделие?

— Это резиновое изделие, которое натягивают на выступающую мужскую часть, чтобы… ну ты понял. — Юрка активно закивал.

— А какое изделие под номером один?

— Противогаз.

— Откуда ты всё это знаешь?

— У меня мама была руководителем дружины по гражданской обороне. — Я печально вздохнула. — Как мы будем отсюда выбираться? Уже темно, а я даже не представляю себе, в какую сторону идти.

— Слышишь шум? — Я прислушалась и услышала, как грохочут трамваи по пустой улице. Их звук эхом отражается от домов, сжавших улицу. Да, недалеко мы ушли. — Пошли в ту сторону.

Когда мы тихонько открыли черный вход и вошли в тёмный тамбур, внезапно вспыхнул яркий свет. Едва проморгавшись, я увидела, что перед нами стоит Директор собственной персоной в сопровождении двух охранников Школы.

— До отбоя десять минут. Где вы шляетесь?

— Вот! — Юрка из-за спины достал руку, в которой у него была веточка сирени. — Решил порадовать девушку.

— Быстро по своим блокам, — Старик был зол. Наверное подумал, что мы сбежали. А вдруг он какую-нибудь пакость задумал? Надо было действительно сбежать. Но ведь экзамены ещё не сдали…

Один охранник пошёл провожать Юрку, а второй — меня. Старик же с нами не пошёл. Мы только переглянуться смогли, да ветку сирени мне Юрка отдал.

Раечка стояла на балконе, вдыхая аромат цветущей сирени, который окутывал двор их нового дома. За забором был самый настоящий липовый лес, спускавшийся по склону до самой гранитной набережной, одевавшей Москву-реку. Если идти по набережной в одну сторону, то упрёшься в ворота монастыря, звон колоколов которого изредка долетал до их нового дома. Если же пойти в другую, то пройдёшь под метромостом, по которому с грохотом проносятся поезда. Раиса Панкратовна ещё не решила, нравится ли ей здесь, или всё же лучше было там, в центре.

— Раечка, дорогая, как ты? — Миша подошёл сзади очень тихо, обнял за плечи, на которые накинул шаль.

— Мне тревожно почему-то. Когда мы уже поедем на нашу дачу в Крыму? Море меня успокаивает.

— Всё будет хорошо! Мы поедем на море, ты отдохнёшь, и больше не будешь беспокоиться.

Михаил Сергеевич Кропачёв говорил жене слова, которые сам бы с радостью хотел услышать от кого-нибудь. Но ему такого никто сказать не пытался. Скорее наоборот. Вести, приходящие с разных концов страны, да и просто известия о том, что творится в кулуарах партии и правительства, его не просто не радовали. Они повергали его в настоящий шок. Он даже представить себе не мог, что так всё повернётся. А ведь так хорошо начиналось. Но! Перестройка обернулась разрушением, гласность — базарной болтовнёй, а ускорение оказалось ускорением свободного падения. И дна пропасти пока Михаил Сергеевич разглядеть не мог. Это пугало до дрожи в коленях и боли в сердце.

Глава 22. Подстава.

Юрки не было. Я искала его везде. На обед он не пришёл. В блоке его не видели. А ведь завтра нам идти на день рождения к Долгомесовой. Наверное, он меня также искал, когда я уехала сдавать досрочные выпускные экзамены. Я чувствовала, что с ним произошло что-то очень плохое. Но что?

Я знала, кого нужно спросить. Несмотря на стойкое отвращение и страх, я всё же пошла к Старику. Меня остановил его секретарь.

— Михаила Сергеевича пока нет в городе.

— А когда он будет? — это была ещё одна ужасная новость за сегодня.

— На следующей неделе. Записать тебя?

— Да, запиши. А ты случаем не знаешь, где Шевченко?

— С чего бы? Я не занимаюсь делами учеников. — Выражение лица секретаря было настолько брезгливо-презрительным, что я поняла: именно это он знает точно.

Спрашивать у него было бесполезно. Поэтому я развернулась и пошла к себе в блок.

Юрка сидел на тонком видавшем виды ватном матрасе, брошенном на узкую железную кровать, ножки которой были привинчены к полу. Он пробовал ложиться. Но сетка была настолько растянута, что получалось, будто лежишь в гамаке. Да и по длине кровать ему была мала. Ноги упирались в спинку. Бросить же матрас на пол даже мысли не возникало. Пол был бетонным, загаженным до невозможности. По его виду можно было судить, что уборки тут не проводилось со дня постройки здания.

За что он тут сидит, пока ему никто ничего не сказал.

Его вызвали в кабинет Старика. Юрка зашёл без задней мысли. Как же он не почувствовал ничего? Старика в кабинете не было. Зато там были охранники Школы ПСИ, двое милиционеров и двое парней в чёрной форме. Юра уже видел таких. Они выполняли боевые операции.

— Вы Юрий Шевченко? — спросил один из милиционеров.

— Да, это я. — Парню категорически не понравился тон, с каким был задан вопрос.

— Вы арестованы.

Юрка дёрнулся обратно к двери.

— В каком смысле?

Ему не дали выскочить. Двое парней в чёрном заломили ему руки за спину и надели наручники.

— В прямом.

Было очень больно, но Юрка даже не выдохнул.

— Объясните, что я сделал? Скорее всего, это ошибка. Где Михаил Сергеевич? — голос срывался. Но Юрка попытался хоть что-то выяснить.

Однако один из парней ещё сильнее заломил руки, хотя они и так были слишком затянуты наручниками, а второй врезал кулаком по рёбрам.

— Пошёл, — прошипел он.

Юрку повели по коридору не в сторону секретаря, а в противоположную. Там оказалась лестница, которая выходила на другую улицу от главного входа. Возле самого крыльца их поджидал чёрный микроавтобус. Как только Юрку вывели из подъезда, дверь микроавтобуса отъехала в сторону, и его втолкнули внутрь. Там сидели ещё двое парней в чёрном, один из которых сразу напялил на голову Юрке мешок. Потом его пнули в спину так, что он упал в проход. Подняться ему уже не дали.

Столовая профилактория находилась в довольно большом парке, раскинувшемся перед заводоуправлением. Дорожка к зданию столовой была засажена кустами сирени, которые стояли в цвету. Как мне нравится запах сирени! Ну почему он всё время не вовремя? Когда-то я, залюбовавшись густыми кистями и опьянев от запаха, проморгала маньяка, поджидавшего меня в подъезде.

Юрку тоже били под буйно разросшейся цветущей сиренью.

А теперь вот я одна иду на день рождения подруги, хотя могла бы и не одна. Уже на полном законном основании. Но, даже не знаю, где моя вторая половинка. Меня вовсе не заботит, что подумают они. Мне просто не хочется смотреть на счастливые лица. Думаю, сегодня только одно моё будет кислым. Надо постараться натянуть на него улыбку. Про подарок в последний момент вспомнила.

Наш класс собирался довольно долго. Наконец, все были в сборе. Не хватало только нескольких Танькиных родственников. Их ждать не стали. Папа Долгомесовой, Фёдор Иванович, дал команду начинать. Вокруг появилось несколько официанток. Ну, или работни столовой. Одна шла вдоль длинного стола, составленного из квадратных столовских, и ловко открывала бутылки, стоявшие ровно через один стол. Я удивилась, увидев кроме шампанского, бутылки с красным и белым вином. Но Танькин батя, взяв слово, сказал, что сегодня не только семнадцатилетие его единственной дочери, но и окончание нами лицея, то есть дата получения среднего образования. По большому счёту, это наша путёвка во взрослую жизнь. Больше нас никто заставлять и направлять не собирается. Мы сами должны выбрать, куда поступать, с каким направлением мы хотим связать свою дальнейшую жизнь. А может и вообще никуда поступать не хотим. Будем довольствоваться малым — тем средним образованием, которое мы уже получили.

Вот Красное& Белое и будет нашим билетом. Мы сами должны понять, насколько хорошо мы себя знаем и контролируем. На этом все захлопали и заулюлюкали. Уже две столовских работницы пошли по двум сторонам стола, спрашивая, какое вино каждый из нас желает попробовать, и наливая его в высокие бокалы.

Ещё Танькин батя сказал, что закуски мы не должны накладывать себе сами. Пусть юноши ухаживают за девушками, и наоборот. Волегов, как обычно, пристроился рядом со мной. Он не стал спрашивать, где мой кавалер.

— Что тебе положить? — спросил он, слегка наклонившись к моему уху, так как в столовой было шумно. Да и кто-то уже включил музыку. Не очень громко, но говорить приходилось с напряжением.

Я молча показала на несколько салатиков, потому что у меня в горле стояли слёзы. О том, куда подевался Юрка, я так и ничего не выяснила. У меня даже догадок не было. Но Андрюха словно чувствовал моё состояние. Он старался не быть навязчивым, но и не оставлять меня без присмотра. Вот не понимаю я его! Ведь не может же быть дружбы между мужчиной и женщиной. Но он поступает, как настоящий друг. Интересно, а когда мы выпустимся из лицея, он будет со мной общаться? Ну вот зачем я это подумала? Пришла мысль о поступлении в универ. А мы хотели идти туда вместе с Юркой. И вот где он теперь? Я чуть не разрыдалась. Андрюха, видимо, заметил слёзы в моих глазах. Он быстро подал мне большую белую салфетку.

— Промокни глаза. — А потом ещё и стакан с соком. — Пей и дыши.

Он снова не спросил, что случилось. Ну и правильно. Тогда истерики было бы точно не избежать. Но обстановка сейчас неподходящая. Нужно как-то успокаиваться.

Тут выступить решила крупная женщина. Я так поняла, что это тётка Долгомесовой. Вроде бы, сестра её мамы.

— Дорогие наши детки! Как же мы, взрослые рады, что вы сегодня пополняете наши ряды. Я смотрю, у вас очень дружный класс. И вот несколько ребят уже нашли свою пару! Вместе всегда идти по жизни легче и веселее. — На счёт веселее… Не знаю, что она называет весельем, но нашу с Юркой жизнь скучной не назовёшь. — А те, кто ещё не определился со спутником или спутницей жизни, не печальтесь! Вы, я так понимаю, почти все поступаете в высшие учебные заведения. Это будет время, самое интересное в вашей жизни. Вы будете студентами. Вот в институте уж точно вы встретитесь со своей половинкой. Давайте выпьем за вас! — Тётка подняла бокал и стоя начала пить шампанское. Мы все от неё не отстали. Только вот я взяла свой стакан с соком. В прошлый раз, когда я выпила на дне рождения у Ниткиной, мне стало очень грустно. Думаю, теперь я вообще не смогу сдержаться. Ну его!

Со всех сторон слышался стук вилок по тарелкам, предложения что-то передать, что-то налить. Для меня всё слилось в один шум. Люди были счастливы, потому что они ели и пили. Мне не хотелось ни того, ни другого. А вдруг Юрка сидит где-то голодный? Ну вот, опять. Слёзы полились непроизвольно. Андрюха бросил вилку, не донесённую до рта, и снова подал мне салфетку.

— Да что с тобой сегодня? — Он не выдержал. — Посиди ещё немного, мы сможем выйти погулять. Скорее всего, после вручения подарков. — Я только кивнула, промакивая глаза и нос салфеткой.

Через небольшой промежуток времени, когда народ почувствовал, что в желудок что-то упало, встала мама Долгомесовой. Она подняла Таньку.

— Дорогие наши гости. Я думаю, что уже пришло время поздравить главную виновницу этого торжества! — Она показала на Таньку бокалом, полным красного вина. Подтолкнув дочь в спину, она взглядом показала, чтобы та шла собирать подарки. Мол, мы ещё посмотрим, стоит ли вас горячим кормить. Салатиками закинулись, давайте отрабатывать.

Танюха шла вдоль одной стороны стола. Каждый вставал, дарил ей подарок с поздравлениями, потом поднимал свой бокал. На мой взгляд это было слишком затянуто. Но, по горящим глазам Танькиной мамы, она так не думала. Вот на лицей самой именинницы было написано, что лучше бы всё покидали вон на тот стол, а уж она потом разберёт. Но родителей нужно уважить. Они ведь этот праздник организовали. Поэтому Танька шла. Прошла вдоль одной стороны. Обошла стол, направилась в обратную сторону вдоль другой стороны. Когда рук для подарков не хватало, Танька относила их на специально отведённый для этого стол. Её мама тоже пошла вдоль гостей, кого-то поблагодарила, кого-то подбодрила. Дошла и до меня.

— Люсенька! Танюшка сказала, что ты будешь сегодня со своим молодым человеком! Ну и где же он?

Я посмотрела на неё округлившимися глазами. Андрюха начал толкать меня в бок.

— Не знаю где он. Сегодня не получится познакомиться. — Я только успела подумать, зачем ей мой молодой человек, как она продолжила:

— Ну и не нужен тебе такой оболтус! Не явился, хотя его пригласили. Это неуважение к тебе и ко всем нам. — Она обернулась к моим одноклассникам. — Ведь правда же? Вы со мной согласны? — Те, кто её слушал, закивали утвердительно. А те, кто не слушал, закивали утвердительно потому, что предыдущие закивали. — Вот поступишь в институт, или в университет, там так много хороших парней. Ты у нас девушка видная, найдёшь себе кого-нибудь!

Женщина похлопала меня по спине и пошла дальше. Вот что это было? Я выскочила из-за стола и побежала в туалет, где и разревелась. Нет, так нельзя. Глаза будут красными, и нос забит. За что же они меня так ненавидят?

Андрюха ждал меня в коридоре. Он сразу подцепил меня под локоть и повёл на улицу.

— Романова! Ну почему ты так болезненно всё воспринимаешь. Они специально тебя цепляют, а ты поддаёшься. Что у тебя случилось?

— Юрка пропал. Позавчера был. А вчера его уже никто не видел. И Директора нашего нет на месте. Ты понимаешь, — я повернулась к Волегову, — его могли упечь куда угодно! В подвал, в больничку, отправить за границу, или просто увезти в другой город.

— А как же ваши родители?

— Наши родители подписали договор на опекунство до восемнадцати лет. Мы полностью зависим от Школы ПСИ.

— Так может он просто сбежал?

— Есть объективные обстоятельства, из-за которых он не может сбежать без меня.

Андрюха подхватил меня под локоть и повёл по аллее с цветущей сиренью. Она пахла так, что постепенно начала успокаиваться. Вскоре даже всхлипы смогла подавить.

— Ну что, возвращаемся?

— Да, я готова. — И мы пошли в обратном направлении.

Лязгнул дверной замок и дверь со скрипом открылась.

— На выход, лицом к стене.

Юрка встал и вышел из камеры в коридор. Там стояли двое охранников. Форма была местная, серая. Его тут же прижали к стене лицом, заломили руки назад и надели наручники. Браслеты защёлкнули так туго, что Юрке стало больно запястья, но он никак на это не отреагировал. Его толкнули дубинкой в спину.

— Пошёл.

Они довольно долго шли по коридору. Потом этот коридор внезапно закончился тупиком. Один из охранников схватил его за браслеты и снова заломил руки.

— А ты, говорят, заднеприводный? — он заржал. Второй ответил ему такими же звуками.

— А вот мы сейчас и проверим. — Он обошёл Юрку и ударил под дых. Пока парень пытался отдышаться, первый ударил его дубинкой по спине. Похоже, они решили поиграть с ним. От следующего удара, направленного в пах, Юрка увернулся, зацепив другого охранника за ногу. Тот с размаху упал на спину.

— Ах ты ж, п…с, — Охранник, который оставался на ногах, попытался ткнуть Юрку дубинкой в грудь, но парень снова ушёл от удара. Зато тот, который упал, успел подняться и ткнуть дубинкой в шею Юрке. Дубинки у них оказались электрошоковые. Всё тело пронзила боль, Юрка на мгновение забыл, как дышать, а потом провалился в темноту. Он рухнул мешком на пол.

— И что мы теперь будем с ним делать? — Первый из охранников почесал дубинкой затылок.

— Тащить в камеру. Быстро не очнётся.

Они настолько увлеклись, что не услышали, как подошёл начальник.

— Что здесь происходит? — Его голос был низким и сильным. Хотя сказал он это совсем негромко, оба охранника подпрыгнули и повернулись к нему. — Я спрашиваю: что здесь происходит?

— Так это, проверяем, товарищ начальник!

— Двое взрослых охранников проверяют несовершеннолетнего подростка? Возникают вопросы о вашей ориентации. — Начальник перевернул парня на спину, и приложил пальцы к шее. — Тащите его обратно, в камеру.

— Как? Он же тяжёлый!

— Идиоты. Взяли и потащили!

Охранники подхватили Юрку под руки и потащили по коридору. Один из них выбился из сил и отпустил руки. Второй не удержал тело, и то рухнуло на бетонный пол коридора. Начальник, который шёл всё это время за ними, грязно выругался. Ударившись об пол, Юрка застонал.

— Быстро приводите его в чувство.

Один из охранников похлопал парня по щекам. Но тот не спешил приходить в сознание. Тогда он пнул его в бок. От боли Юрка согнулся и пришёл в себя.

— Вставай! — Начальник показал своим подчинённым, чтобы они ему помогли. Те кинулись выполнять поручение. Но Юра уже справился самостоятельно. Он встал, опираясь плечом на стену.

Один из конвоиров пошёл вперёд. Юрка, пошатываясь двинулся вслед за ним. Второй конвоир и начальник шли позади. Возле камеры парня вновь поставили лицом к стене. Пока один открывал дверь, второй снял наручники.

— Заходи. И вы оба. — Начальник зашёл в камеру вслед за Юркой. А за ним оба конвоира. В камере стало тесно. — Сними футболку.

Юра снял футболку и выпрямился, глядя на начальника. На его груди, прямо напротив сердца, виднелся заживший знак Чертверовестника.

— А теперь повернись спиной.

Вся спина была исполосована старыми и свежими длинными шрамами.

— Одевайся. — Лица охранников вытянулись. Они явно не знали, куда девать глаза. — Это тот самый подросток, которого зимой едва не сожгли на костре фанатики. — Кто вам нашептал?

Охранники начали переглядываться, но ничего говорить не стали.

— Быстро прислали сюда доктора. А сами ко мне в кабинет. — Их сдуло, будто сильным ветром.

Юрка сел на кровать. Бок сильно болел, там наливался большой синяк. И шею саднило, куда попал электрошокер. Запястья, содранные наручниками, сильно болели. Начальник вышел из камеры и закрыл за собой дверь.

Через некоторое время замок снова заскрежетал. Теперь в дверь вошёл мужчина в белом халате. Он снова сказал Юрке раздеваться. Осмотрел его синяки и ссадины. Молча. Потом достал из небольшого чемоданчика тюбик с мазью и замазал раны на руках.

— Тебе не холодно, — вдруг спросил он.

— Холодно, — Юрка ответил, но никаких эмоций ни в голосе, ни на лице не появилось.

— Жалобы, предложения?

— Выпустите меня.

— Не ко мне вопрос. Может что-то кому-нибудь передать?

Юрка прерывисто вдохнул и, опустив голову, отрицательно ею покачал.

— И девушке твоей ничего не передавать?

Парень резко поднял взгляд на доктора. Глаза полыхали яростью, но губы кривились в усмешке.

— Что вы можете ей сказать, если я сам ничего не знаю.

— Помнишь детского врача, которому ты отвозил паспорт?

— Да.

— Его потом нашли с ножом в сердце. На ноже твои отпечатки. Соседи видели, как ты к нему заходил.

У Юрки округлились глаза.

— Тогда тем более ей ничего говорить не надо. Меня же отсюда не выпустят?

Доктор только неопределённо то ли пожал плечами, то ли помотал головой.

— Тебе принесут одеяло. — И вышел из камеры. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. У Юры возникла ассоциация с крышкой гроба.

Глава 23. Условие, от которого невозможно отказаться.

Я вошла в кабинет Директора в назначенное время. Хотя внутри меня всё бушевало от гнева, снаружи я очень старалась сделать равнодушное лицо.

– Здравствуйте, Михаил Сергеевич, – я села за гостевой стол без приглашения.

– А ты наглеешь, Романова. Раньше ты себе такого не позволяла. – Старик ухмыльнулся в усы.

Он сидел за своим рабочим столом, который по виду знал ещё его дедушку, откинувшись на спинку кресла. Его пиджак висел на спинке. Директор оставался в рубашке, рукава которой были закатаны до локтей, а верхняя пуговица расстёгнута. Одна рука лежала на подлокотнике, а вторая, стоявшая локтем на другом подлокотнике, подпирала подбородок. Поза была вальяжной. В таком виде он редко встречал гостей. Только если был с ними в уж очень близких отношениях. Как со мной, к примеру. Или с Агнией. Та тоже была здесь. Она сидела в кресле у камина и потягивала прозрачный янтарный напиток из хрустального стакана. Виски со льдом? Во время работы? Они что-то отмечают?

Я не стала ничего отвечать. Сидела молча и смотрела на Старика, ожидая, что он сам расскажет, чего от меня хочет. В том, что пропажа Юрки – его рук дело, я не сомневалась. Но он молчал.

– Зачем ты пришла? – наконец-то Старик нарушил тишину.

– Узнать, что я должна сделать, чтобы вы отпустили Шевченко.

Старик расхохотался:

– Ты слышала, Агния! Она интересуется, что должна сделать!

Он упёрся в меня взглядом. Сначала его глаза заледенели, а потом вспыхнули тёмно-синим.

– Дать мне прямо тут, на столе. – Старик слегка подался вперёд.

– Вряд ли. Не думаю, что для вас это настолько важно в данный момент.

Я снова замолчала и решила ждать до победного.

Старик ещё посидел немного. Потом начал доставать что-то из ящика своего стола. Он бросил передо мной несколько фотографий. Они были странными. Будто кто-то смотрел из маленького окошка внутрь помещения, в котором находился только один человек. Юрка.

Помещение было небольшим. Тёмные крашеные стены, отсутствие какой-либо мебели. Камера. Юрка лежал на продавленной кровати, уперев ноги в спинку. Кровать явно была ему коротка, закинув руки за голову, взглядом Юрка упирался в потолок. На другой фотке Юра сидел на этой же кровати. Ещё на одной фотке он стоял перед зарешёченным окном, глядя в небо, которого не было видно.

Мне стало плохо. Я почувствовала, как от головы кровь отливает вниз, а желудок делается пустым и подпрыгивает. Нет, только не это. Мне именно сейчас ни в коем случае нельзя падать в обморок. Я подняла глаза на Старика.

Он бросил мне ещё несколько фотографий. На них была уютная кухня с круглым столом. На стуле сидел мужчина, свесив на грудь голову. Из груди торчал нож, вокруг которого расплылось тёмное пятно.

– Пока он сидит в камере предварительного заключения один. Он же несовершеннолетний. Юридически. – Старик говорил медленно, глядя куда-то в сторону.

Я поняла, что «пока» – это пока я выполняю всё, что он скажет.

– За что?

Худяков встал со своего кресла, подошёл и сел на стол, за которым сидела я. Он был так близко, наклонившись ко мне и вцепившись в меня взглядом. Я почувствовала его запах. Внутри всё сжалось.

– За убийство! – Старик смотрел на меня и улыбался в усы. – Ты даже не представляешь себе, как же хочется передать туда весточку, что он замочил своего любовника, когда тот отказался его взять с собой за границу.

– Это для него верная смерть, – мне стало настолько страшно от понимания, что я в любой момент могу его потерять. Горло перехватило, грудь сдавило так, что я начала задыхаться. Но, увидев какое удовольствие получает Старик от моих эмоций, попыталась взять себя в руки. Вдох-выдох, вдох-выдох. Полное дыхание.

Я передала фотографии обратно. Он схватил меня за запястье и крепко сжал. Я не шевельнулась, и не издала ни звука. Он воспринял это, как моё согласие на его условия.

– Нам нужно, чтобы всё получилось. Гальцин готов взять власть в свои руки. За тобой вероятности. Сделай это для нас, и мы сделаем для тебя. – Старик отпустил меня и ушёл за свой стол.

Я действительно видела их, ветви миров. Наши с Юркой ветви соединились не так давно, и теперь это была одна. Ветви советников были чёрными лианами-паразитами, которые обвивали сетью и душили одну очень толстую светлую ветвь. Я видела это всё, будто прозрачную картинку, накладывающуюся на реальность. В этой сети было только одно слабое место – я. Если мне удастся вырваться из неё, то чёрная сеть рассыплется. Если даст Триединый, то у меня всё получится.

Старик вопросительно смотрел на меня, прожигая взглядом. Я кивнула.

– Когда я должна приступить?

– Не спеши. Сдавай экзамены, получай аттестат.

– А Юра?

– Его аттестат – это меньшее, что должно тебя беспокоить.

Я снова кивнула.

– Могу идти, сдавать экзамены?

Старик сделал жест рукой, означавший, что я на сегодня свободна.

Как же всё осложнилось! Старик снова нашёл вариант хуже, чем мы предполагали. Такой, что у нас даже в мыслях не было. А ведь он не собирается отпускать Юрку. Старик сделает именно так, как мне рассказал. Он меня просто обманывает.

Михаил Сергеевич подошёл к Агнии и положил руку ей на плечо.

– Ну как, не сорвётся?

– Нет. Тут что-то большее, чем просто секс. Ты не заметил?

– Видел. Только не могу понять, что их связывает.

Агния повернулась к Старику. Он поймал её руку и положил на слегка выступающее у себя на брюках место. Она начала одно рукой его поглаживать, а другой отстегнула сначала один зажим подтяжек. Потом второй. Медленно начала расстёгивать брюки. Михаил Сергеевич в одежде придерживался классического стиля. Поэтому и сама Агния, приходя к нему, надевала шёлковые чулки, пристёгнутые к поясу. Нижнее бельё снимать Старик не любил. Поэтому она его вообще не надевала.

Женщина видела, как завела Старика эта девчонка. Ему необходима была срочная разрядка. Чем же она его так цепляет? Вряд ли она умеет то, что и Агния. Скорее всего тут дело в характере. Или в том, что этот плод для Старика стал запретным? Ну да. Не зря ведь он избавился от её парня. А ведь он ни под каким видом его из кутузки не выпустит. Скорее всего, парня там убьют. Медленно и мучительно. Жалко, конечно. Несмотря на то, что Романова занимала так много мыслей и времени Старика, Агния на неё не злилась. В какие-то моменты ей даже было немножечко жалко девчонку.

Я вышла из Школы на свежий воздух. Эти стены давили на меня. Пошла по аллеям Площади, между клумбами с цветущими тюльпанами. Как быстро всё расцвело! Вон даже фонтан уже запустили. А Юра там, в камере. Если только его переведут в общую, и намекнут про того мужика, его сразу же попытаются… Даже думать об этом не могу. Он не поддастся. И тогда его просто убьют. Я видела, как разрушить их замысел. Но ценой этому были либо Юркина жизнь, либо моя. Я без него жить не смогу. А вот его отец Сергий рукоположил. Юрка даже к церкви теперь приписан. У него есть дело, от которого нельзя отказаться. И у меня есть дело… от которого нельзя отказаться.

Глава 24. Шагает босиком...

Меня ждали экзамены в Школе ПСИ и выпускной в лицее. Я выключила сердце, закрыла от него мозг. Пусть работает, как положено. Прежде всего – дело. И жизнь. Юркина жизнь.

В лицее были только обязательные экзамены – математика и русский. Но я ещё взяла два по выбору – физику и химию. Сдала я их в апреле довольно хорошо. По математике и по физике я получила четвёрки, а по русскому и химии – пятёрки. Эти результаты меня вполне устроили. На самом деле, важно, чтобы они устроили не только меня, но и универ, в который я буду подавать эти результаты. Так как я хотела идти на архитектуру в Политех, то мой уровень соответствовал их требованиям. Только вот ещё нужно рисунок головы сдать, да черчение тушью. Мы с Юркой тренировались усиленно, начиная с марта, сразу после того, как нас выпустили из лазарета. Меня даже на неделю раньше, чем Юрку. Но он и начал готовиться намного раньше меня. Преподаватель на подготовительных курсах сказала, что моего уровня подготовки по рисунку хватит, чтобы пройти вступительные испытания. А по черчению у меня даже чуть повыше балл будет, чем нужен для поступления. Если ещё и математика с русским так хорошо получились, то я гарантированно стану студенткой. Только вот как быть с Юркиными экзаменами! Как страшно: а если его не отпустят? Мир вокруг резко начал сжиматься. Воздуха вдруг стало не хватать – пытаюсь вдохнуть рывками. Не получается. Где-то в глубине сознания понимаю, что начинающуюся истерику необходимо срочно остановить. Такое со мной было в далёком-далёком детстве. Чтобы выбить ком из горла, который не давал дышать, мне приходилось резко прыгать. Потом я долгое время не могла остановиться, слёзы и рыдания будто подпитывали друг друга. Теперь же я знаю техники полного дыхания.

Вдыхаем носом, опуская диафрагму и раздувая живот. Чувствуем, как энергия через макушку наполняет нас. Постепенно раскрываем лёгкие до тех пор, пока не поднимутся ключицы. Без задержки начинаем выдыхать. Энергию проводим вдоль позвоночника, выпуская её через копчик. Лёгкие идут в обратном направлении: сначала опускаются ключицы, потом проваливается грудина, потом, втягивая живот, поднимается диафрагма. Следующий вдох без задержки. И дальше. И следующий. Ну, вот и отпустило. Пять вдохов и выдохов вполне способны остановить истерику. А десять так и вообще превратят любого холерика во флегматика.

Это темпераменты такие. Ещё есть сангвиник и меланхолик. Нам на психологии рассказывали, что это врождённые свойства нервной системы. Это не хорошо, и не плохо. Просто нужно знать свои слабости и бороться с ними. А сильными сторонами – пользоваться. Вспоминая постороннюю информацию, я постепенно успокаиваюсь. Правильно, нужно думать об отвлеченных материях.

Мои вспышки гнева и истерики, которыми я страдала в детстве, приводили к диким головным болям. Когда половина тела немеет, в голове пропадают слова, а перед глазами мелькают разноцветные круги. Оказалось, что это мигрень, которая бывает от резкого выброса адреналина в кровь. Адреналин сужает сосуды, кислород перестаёт поступать к мозгу, мозг не может управлять телом, только пытается спасти себя. Я только совсем недавно, в лицее, поняла, как справляться с этим. В рабочей школе нас этому не учили.

Первичной оказалась моя реакция, которая слишком сильно баламутила протэну во мне и в окружающем пространстве. Ну, конечно! Как я могла этим управлять, если даже о протэне мне папа рассказал только в шестом классе? А в лицее нас сразу начали учить ей управлять. Последние три года моей учёбы головные боли меня мучили намного реже. Спокойствие, только спокойствие! Теперь надо сосредоточиться на экзаменах в универ. Но они будут только в июле. Не забыть бы отнести документы в приемную комиссию.

А сейчас меня ждёт выпускной в лицее. Антонина, мамина сестра, привезла из-за границы мне красивое платье и туфли. Наши девчонки все заказывали пошив в ателье. Но мой наряд оказался намного интереснее. Еще прическу надо придумать. На самом деле, я смогу только косу заплести себе. Для укладки в парикмахерской нет денег. Я все равно буду самой красивой. Вот только ни мама, ни Юрка этого не увидят. А-а-а-а-а! Зачем я опять об этом подумала…

Папа всё-таки нашел время проводить меня на выпускной. Мы с классом, как и остальные выпускники, собирались на улице. Всех провожали родители. Да что там! Родители пришли поучаствовать в выпускном.

Для начала нас пригласили в класс, где парты были расставлены по периметру и накрыты для празднования. Мы расселись на подготовленные стулья, которые стояли внутри периметра столов, а родители скромно рассредоточились по кабинету.

– Дорогие наши выпускники! – Лидия сделала многозначительную паузу. То ли прослезилась, то ли изображает… Нет, похоже не изображает. Действительно расчувствовалась. – Мы все, родители и учителя, от всей души поздравляем вас с окончанием нашего лицея. Но окончание лицея, это только начало вашей самостоятельной жизни! Сейчас вы с родителями выберете для себя путь, которым будете следовать по жизни. Кто-то пойдет в высшее учебное заведение, кто-то в техникум, кто-то решит, что ему хватит учиться – пора браться за взрослые дела. Но в каждом сердце учителя и, надеюсь, в каждом вашем сердце, останутся те радостные и сложные моменты, которые мы провели вместе.

Класс просто взорвался аплодисментами. Речь классной была настолько проникновенной, что некоторые даже прослезились. И я не была исключением.

– Ну а теперь, – продолжала Лидия, – вручим вам аттестаты! – Все снова зааплодировали. Особенно громко, когда открылась дверь и в класс вошла Верочка.

Математичка не была чьим-то классным руководителем. А наш класс был у нее отчего-то любимым. Вот она и пришла на вручение аттестатов. И тут началось. То Лидия, то Верочка, выдавали заветные корочки, напутствуя выпускников. Вспоминали смешное и не очень, благодарили и немножко ругали, советовали. Выдавали благодарственные письма и почетные грамоты. Лишь несколько человек не удостоились никаких теплых слов. Мне аттестат прямо пихнули в руки, пробурчав поздравление с окончанием. Интересно, чем же я заслужила подобную немилость? Вроде и во всех мероприятиях участвовала, как школьных, так и классных. За честь лицея на олимпиадах выступала… Ну и фиг с ними. Расстраиваться еще из-за этого. Хотя было довольно неприятно. Но, все рано или поздно заканчивается.

А вот потом родители открыли сразу несколько бутылок с шампанским и раздали нам бокалы. Вот это неожиданно! Дальше все сели за столы и принялись за угощение. От шампанского у меня немного зашумело в голове. Я не обратила внимания, что Ниткина и Долгомесова сели на противоположном конце стола от меня, с Борискиной и Женей. Но вскоре шум и напускное веселье прошли. Рядом со мной оказался Волегов, который неожиданно озаботился моей тарелкой. Это было очень приятно. Мы с ним мило болтали, пока хмель из моей головы окончательно не выветрился. И мне стало грустно. Нет, конечно! Я не сидела в уголке букой. Мы немного пообщались с папой, потом с Лидией. Верочка не удостоила меня даже взглядом, а потом и вовсе ушла. Мои подруги активно меня игнорировали. Но вскоре нас пригласили в спортзал, где должна была быть дискотека. Мы всем классом ненадолго вышли на улицу, где солнце уже стремилось к закату, чтобы проводить родителей. Большая часть их решила оставить детишек веселиться на ночь. Рисковые, однако, люди. Мой папа тоже ушел. Но обещал вернуться к утру.

Когда мы дошли до спортзала, на улице уже совсем стемнело. Там гремела музыка, сверкали разноцветные фонари, толклись выпускники других классов. Мне стало совсем тоскливо. Я немного помялась рядом с девками. Потом меня пригласил на медляк Волегов. После медляка еще немного подергалась под ритмичную музыку, всем скопом попрыгали под «Чингисхана», а потом я решила пойти прогуляться по школе. Ощущение было странным. Будто все понимают, чего хотят, веселятся или грустят, бухают, выясняют отношения. А я как-то вне этого всего, будто я старше не только моих одноклассников, но и их родителей, и даже учителей. Как будто я все это уже проходила. Меня никто не пригласил еще выпить шампанского, поболтать, посидеть на скамейке в сквере. Когда я вышла на улицу, теплая летняя ночь окутала тишиной и запахами. Влажная земля и трава не могли перебить тягучий медовый аромат цветущей липы. Где-то в ее ветвях о счастье пел соловей.

Я прошла через калитку в кованом заборчике. Асфальт под ногами сменился парковой дорожкой, отсыпанной дресвой. Редкие фонари будто специально выхватывали из темноты отдельные эпизоды. Все ближайшие ко входу в лицей скамьи были заняты. Вон на той дальней кто-то обжимается. Даже не буду разглядывать, кто это. На следующей пятеро парней похоже распивают более крепкий напиток, чем предложили нам родители. Под липой вообще не видно, кто стоит. Но тянет куревом и мигает уголёк. Пожалуй, мне тут тоже нечего ловить. Вдохнув поглубже сладкого теплого воздуха, я вернулась в здание.

Музыка из спортзала разносилась по коридорам, и мне не захотелось переться в этот грохот и духоту. Я пошла наверх, в наш кабинет. На подоконнике второго этажа сидели в дупель пьяные выпускники. Они меня даже не заметили. На третьем, где и базировался наш класс, было тихо и пусто. Лидия Васильевна уже ушла домой. Оставались только несколько родителей, которые сидели за столами и мирно беседовали между собой. До чего же все это скучно!

Пройдя по этажам, и не найдя ни одной своей подруги, или хотя бы кого-нибудь для общения, потому что большинство встречающихся были пьяны, я снова пошла на воздух. Небо над крышами домов начало светлеть. Как же быстро прошло время! Вдалеке я заметила папину фигуру. Действительно! Пора бы уже и по домам. Ноги гудели от небольшого, но все же каблучка. Кожа под волосами, собранными в косу на голове, дико ныла. Я начала выдергивать шпильки, распускать плетение и аж вздохнула свободнее, когда волосы рассыпались по плечам и стекли на спину. По всему телу будто электрический заряд пробежал. Папа подошел ко мне, я взяла его под руку, и мы пошли через сквер.

Когда вышли на улицу, взорам предстала удивительная картина. Широкий тротуар был чисто вымыт дождиком. Я даже не заметила, когда тот прошёл. Небольшие лужицы быстро подсыхали в первых лучах восходящего солнца, к которому убегала дорога. Птицы надрывались, рассказывая нам о прекрасном просыпающемся мире, в котором пока практически нет людей. Влажный асфальт засверкал и повел нас в свет, заливающий все вокруг теплым золотом. Небо над головой, до которого еще не дотянулись лучи, постепенно расставалось со своими нежными сиреневыми и розовыми тонами, становясь глубокой лазурью.

Я сняла туфли и осторожно ступила на асфальт.

– Пап, он теплый! – мой взгляд был, наверное, таким восторженным, что грустный папа улыбнулся, как когда-то давно. Так мы с ним и пошли прямо на солнце, оставляя позади недовольных училок, завистливых подружек и туповатых парней. Новая жизнь, она ведь такая новая!