Обложка Шаг в сторону

Шаг в сторону

Рагимов Михаил

0% прочитано
Стандартный
Рагимов Михаил

Шаг в сторону

Пролог*

*сиречь вводное слово Авторов, в коем они, подлецы, норовят напустить туману для завлечения наивных читателей

Авторы благодарят:

Игоря Николаева Юрия Валина Максима Дмитриева Максима Коннова Артема Андреевского

…На новое место старейшины решили переходить еще две зимы назад. Прежнее перестало радовать обильной едой и тишиной. И длинноноги начинали все ближе подходить к Дому. Понятно, что ни один здоровяк, если он, конечно, не наглый детеныш, не полезет под каменные своды, туда, где темно, мокро, и где многие тысячи лет живут истинные люди!… Но в пещерах не бегает хорошая еда. А на плесени, грибах и безглазых ящерицах ноги протянуть проще простого. День, два, три - и тебя самого съели горюющие родичи, даже моргнуть не успел. И то верно, каждый ведь знает, что к свежеумершему человеку, если его не закопать через три сна, приходит Червь. Не тот, что сторожит пещеру, другой, Золотой. Его никто не видел, но никому и не хотелось становиться везунчиком. Длинноноги приходят и рубят лес, охотятся, ловят рыбу… И очень скоро истинным людям остается только умирать от голода. Но все не складывалось. То собраться не успевали, то разведчики, отправленные выбирать будущие угодья, возвращались задумчивыми. Или вовсе не возвращались. Но любой веревке приходит конец, а самое долгое дело рано или поздно заканчивается. Радостью ли насыщения, обрушенным на голову камнем, но заканчивается. Вышли, едва последние лучи коварного Солнца мелькнули на виднокрае. Подземный народ не любил огненный шар – и не только за то, что он предательски светил тем, кто выгнал истинных людей с поверхности под землю. От ярких лучей болели глаза. А если человек пробудет наверху хоть четвертую часть светлой ночи, то на коже вспыхнут ожоги, как от огня. Только и спасенье – укрыться под пологом, спрятаться в тени… Тропы нет, но каждый человек чует истинный путь, исправно помеченный отважными разведчиками. Где знаками из веток, где мочой. Идти долго, на поверхности придется остаться на две, а то и три «светлые ночи». Но надежные укрытия известны. И лес помнит, кто истинный хозяин - всегда укроет в овраге, что располосовал земную твердь будто шрам, или в густых зарослях дерна, куда не полезет ни длинноног, ни зверь. Впрочем, зверь пусть лезет. Истинные люди никого не боятся! Впереди, сзади и по бокам, мелькают отточенные лезвия копий воинов. У них хорошие копья! Можно колоть, рубить, резать! И яд, который валит ног даже бера, не говоря о длинноноге, чье здоровье – будто снежинка в огне. Много гадючих голов упало в каменные кувшины! Множество жаб отдало кожу свою, печень и желчь. Даже крохотной капельки хватит, чтобы убить! В кольце воинов идут остальные: мудрые старейшины, нежные жены, дети, что обычно громки и суетливы, но сейчас тихи, будто мертвые кроты. Трава чуть слышно шелестит под ногами. Много травы, она высокая, сочная! Так и тянет сорвать стебелек, сунуть в рот и жевать, пуская зеленую слюну. Ночь темна, дивно темна – иных и не выбирают для начала Дороги. Если бы не скопища огоньков – можно принять за потолок пещеры. Где-то над головой прошуршала сова. Ночная птица летит бесшумно, но чуткие уши, умеющие слушать, как растут и умирают камни, различают шорох каждой пушинки, каждого пера…

Глава 1. Хуго Мортенс прозвищем "Бывший" или Косарь

Людская природа прихотлива и разнообразна! И, как бы не хотелось старикам, ворчащим на упадок нравов, разнообразие простирается и на греховные стороны жизни. Как говорил один умный человек когда-то, каждый дрочит как хочет! Кто полковым знаменем, а кто и представляя ротного профоса… С другой стороны, старикам такие милые шалости вовсе и без надобности, так, языки почесать. Человеку, что сидел в гордом одиночестве в темном углу придорожного трактира, до всех этих умствований дела не было ни малейшего. Юноша, а на первый взгляд, он именно юношей и выглядел, был предельно занят. И вовсе не поглощением напитков, дурманящих голову и застилающих глаза, о, нет! Человек (приглядевшись же, становилось понятно, что он вовсе не так юн, как кажется – лет двадцать пять, а то и старше), баюкая в ладонях помятую кружку, жалел себя. Нет, по его щекам (препаршиво выбритым, кстати), не тянулись дорожки слез. И не раздавалось ни малейшего всхлипа. Даже сердце не колотилось в тощей груди с напором и сбившемся тактом, кои символизируют высшую степень жалости к себе. Опыт позволял таиться от окружающих! Однако, на душе у Хуго Мортенса, а именно так его звали, было не просто скверно, а прямо таки, архискверно! Хуго отставил кружку, на дне которой жалобно колыхалось недопитое пиво, дернул подбородком. Хотелось громко и протяжно завыть и метнуть кружку в стену - да так, чтобы брызги с осколками во все стороны! Он - бывший. Везде и всюду. В прошлом остались Прага, Нюрнберг, даже скучный и тоскливый Магдебург, где невозможно жить, не вывернув себе челюсть в зевоте… Впрочем, Магдебург, как говорят, сам стал бывшим. О, Готфрид Паппенгейм постарался на славу! Протестанты всей Европы молятся на его погибель! Мортенс шмыгнул носом. Проклятая простуда! Вылечить ее – плевое дело. Если болеет кто-то другой. Самого же себя можно пользовать лишь микстурками и прочими снадобьями, которые и в сравнение не идут по эффективности с… Уехать, что ли, в Америки? Там тепло, нет снега и зимы… Но говорят, что там есть пауки, индейцы, сифилис и змеи. Как там того водяного удава, что способен в один присест проглотить пару быков? Суррусу или уруссу? Помнится, тот бравый испанец из Толедо весьма живо описывал повадки той твари. Интересно, если она способна сожрать двух быков, насколько вольготно разместится в ее брюхе человек? Бразильянский Иов, так сказать! Впрочем, гадина не кит, в ней сутулось мигом наживешь. Или придется лежать сугубо на спине. Хуго коротко хохотнул. Что ж, не все потеряно. Если он способен рассмешить сам себя, то еще человек, а не гнусавая аллегория уныния. Интересно, пользуются ли тамошние индеи косами?.. Мортенс представил себя в юбке из листьев, бредущим с косой на плече, будто Одиссей с веслом. Удивленные взгляды канальев… Каких канальев? Канаков же! Или кто там обретается под пристальным взором иезуитов? Хуго скривился. Память отказывала. Нет, надо срочно выпить! Не прошло и минуты, как рядом возник разносчик – высокий плечистый парень с рыхлым лицом потомственного вора и рукоблуда – Мортенс не любил таких. Они всегда умирали мерзко, скуля и сгребая кишки пополам с землей в порванное брюхо. Ни малейшего благородства даже на последней секунде. Часть мыслей мелькнула по лицу непрошенными тенями. Парень отшатнулся, хрипло спросил: - Повторить? Бывший почесал подбородок. С одной стороны, местное пиво радовало – в нем утонуло не так много мошкары, с другой же, холод, стелящийся по грязному полу, прямо таки провоцировал заказать водки. И ведь еще даже не осень. Страшно представить, что будет в этих краях зимой. Нет, надо срочно убираться навстречу змеям-суррусам и смуглокожим индейкам. Хм, индейкам? Или индиянкам?.. Видит бог, мудрят иезуиты. Баб нужно называть как-то проще!

…По ногам снова стегнуло ледяной волной от открывшейся двери. Хуго вынырнул из пленительных фантазий, вызванных смешиванием водки и пива, протер слезящиеся глаза. Время летит быстрее пономаря, навернувшегося с колокольни! Так говаривал забавный монашек Марьян, из Страговского монастыря, из Премонстратов.

Когда Мортенс пришел в таверну, что гордо и довольно бессмысленно именовалась “Серой Кошкой” (кошек внутри ни одной не имелось, а рисунок на вывеске изображал скорее помесь индея с осликом), то стал единственным клиентом. Сейчас же, трактир оказался переполненным разнообразными посетителями. Воняющие гарью и дегтем углежоги, сомнительные купцы, десяток ландскнехтов, странствующие монахи, ночевавшие в хлеву с блудницами – откуда иначе такая масленность взоров и солома на мятых рясах?! Впрочем, одна компания из свежепришедших Мортенсу глянулась. В первую очередь, некоторой несуразностью. Вполне приличный монах – взор не блудливо-похмельный, ряса чистая, без жирных пятен и следов пролитого вина и иных субстанций. Рядом ветеран-испанец, голова седая, но усы черные и сидит, будто шпагу проглотил – ровно-ровно. Еще один солдат помоложе – но и голова, и длинные усы с проседью. В зубах трубка. Четвертый – примерно ровесник Мортенсу, может на несколько лет старше – рожа наглая, у ноги стоит «валлонка». И пятый, совсем юнец, с длинным чехлом, в котором угадывалось что-то типа аркебузы – настоящий мушкет тяжеловат для такого мозгляка.

Хуго покрутил головой, снял мигом запотевшие очки, протер осторожно – левое стеклышко перечеркивала трещина. Не стоило ввязываться в ту драку, конечно - убытки по части оптики трудновосполнимы. Но пьяный рейтар желаниями окружающих интересовался мало. Вернув на нос окуляры, Мортенс хитрым образом прищурился, бесчестно пользуясь заемной зоркостью. Да уж, как любили говорить в его любимом пражском кабаке «У чаши»: «Глядящий глазами, а не жопою, да узрит!». Девица. Так-то, раз путешествует в компании с тремя солдатами и ходит в мужской одежде, вряд ли девица в прямом смысле. Свести бы с ней знакомство! Мортенс всегда таких любил: стройных, высоких, с огоньками дерзостного пламени в озорных глазах. Подобные девы согревают и душу, и тело. Глубокий капюшон только и позволял разглядеть, что глаза. Но Хуго хватало. Очи, ведь, как частенько звучит у магометан – зеркала души… Увы, но придется все оставить в мечтах. Сунься к этакой с наскоку, будто дикий кроат! Мигом получишь в глаз кулаком, а то и кинжалом в живот. Похоже, тот, который о рукоять «валлонки» ладонь греет, на девицу имеет определенные виды, вон как проникновенно косится! Истинно, нет в мире справедливости ни на грош! Гробишь здоровье, получаешь образование - аж в четырех университетах! – и для чего? Вот этакий неумытый солдафон, не умеющий даже читать, тебя уже опередил. Эх! Хуго улыбнулся своим мыслям. Да уж, полет фантазии не знает мер и границ! Но кратким воспареньем духа стоит и ограничится. Вагантом Мортенс не был, да и пел скверно – разве что изрядно нагрузившись. Бывший, поддернув рукав, посмотрел на левое запястье – его пересекал глубокий, плохо заживший шрам – рана была чуть ли не до кости. Да уж… И после всего пережитого получить корд в печень и сдохнуть из-за переглядок с солдатской шлюхой?! "На хрен, на хрен!" - как орали пьяные наемники герцога, вышвыривая на мороз трезвых хозяев, коих предварительно избили, ограбили и частично зарезали. Бывший щедро плеснул водки – к ней он пристрастился из-за чувства противоречия – вся Прага сходила с ума по пиву. Да и от пива, откровенно говоря, Мортенса часто пучило на утро. Хуго влил в себя водку, нашарил на тарелке дольку лука, загрыз. Посидел немного, чувствуя, как огненный шарик скользит по глотке… Когда Бывший открыл глаза, диспозиция поменялась – компания, привлекшая его внимание, разделилась на две неравные части. Тот из солдат, что постоянно косился на переодетую девушку, оказался за столом в центре залы. Там собралась пестрая компания из трех ландскнехтов, двух купцов и одного из помятых монахов. Игра шла вовсю: гремели кости, бухали кружки, разбиваемые в порыве счастья или отчаяния, звенели монеты и драгоценности. Прочая же компания, соорудив добротный замок, где башнями служили кувшины, а куртинами, сиречь стенами, выступала всяческая еда, укрылась в нем от праздных взоров. Дополнив «кулинарную» защиту густым дымом из трубки длинноусого - словно береглись от взора хитрого колдуна, способного вселиться в птицу. Или таракана. Мортенсу, впрочем, все эти ухищрения не мешали. Опыт, господа, опыт! И малая толика умения. Хуго наполнил рюмку в третий раз, отсалютовал в потолок, грянул одним глотком. Не выгорит у тебя, Бывший, не выгорит, каким бы ты умелым не был! Вон как замаскированная чудесница пожирает взглядом своего игрока-шпагоносца, чтоб у счастливчика на причинном месте четыре фурункула выскочили! Мортенса вдруг подбросило на лавке. Да так, что чуть не упал. Бывший мгновенно покрылся испариной. Липкой, вонючей и очень-очень неприятной. Справившись с тошнотой, Хуго вытер лоб, затем стукнул костяшками левой ладони по обратной стороне столешницы, пробормотав несколько коротких слов. О, Святая Римская Церковь много золота отдала бы за них! По весу отрубленных рук, а то и больше. В трактире ворожили. Крепко, с обеих рук, если так можно выразиться о высоком искусстве. Тьфу, прости Господи, привязалось же! Зрелище двух обрубков на окровавленной колоде оказалось столь реальным и пугающим, что Мортенс скривился. Хуго взлохматил волосы, потряс головой, стараясь избавиться от мерзкого наваждения. Со стороны игроков раздался крик, даже вопль радости. - Полгроша выиграл, а орет, будто мешок дукатов заграбастал, скотина! – тихо, чтобы никто не услышал, прохрипел Мортенс. Через пару минут снова накатило – на этот раз послабее. Хуго ждал повторения, и был готов. И через пару мгновений послышался очередной радостный крик. Некормленным медведем, забредшим на скотный двор, вопил тот самый солдат-ревнивец. Бывший дрожащей рукой отодвинул водку. Хватит. Пора собираться и уходить. Если игра будет продолжаться, к утру он будет похож на раздавленного червя. И ведь не встанешь же, не закричишь на весь трактир, что мол, нечестная игра. Первого же в колдовстве обвинят и зарежут. Вон, шпажища какая! И ведь наглые же какие, не постеснялись одного из своих переодеть монахом! Мортенс поднял глаза и натолкнулся на взгляд длинноусого. Тот внимательно смотрел на Бывшего. Рук видно не было. Но по тому, как дернулось левое плечо, стало понятно, что усач, похожий на польского татарина, схватился за оружие. Хуго улыбнулся, стараясь выглядеть как можно зловеще. Положил, в свою очередь, ладонь на рукоять абордажного ружья с добрым зарядом картечи в стволе – жахнуть в толпу, попятнает каждого! Вислоусый «татарин» вдруг улыбнулся в ответ и расслабился. И тут же дернулся, словно получив шилом в зад, когда от игрового стола раздалась ругань ревнивца. Что ж, Мортенсу все стало понятно. Кроме одного – как выпутаться из сложившейся странности… Усач переглянулся с монахом, склонился к переодетой девчонке, прошептал ей что-то, кивнув в сторону Мортенса. Та повернулась, сверкнула глазами… У Хуго мигом запотели очки. Пока он выудил из футляра бархотку, девушка подошла вплотную, нависла над Мортенсом, который забыл, за что хвататься в первую очередь – за очки, за ружье, за наваху… - Друг, чье имя нам неведомо, - улыбнувшись уголками губ, произнесла девушка, - мои друзья, да я сама, приглашаем за наш стол. По-дружески и незамедлительно. А если ты вдруг решишь отказаться, то кастрированная утятница не поможет. Бритва, или что ты там таскаешь в нагрудном кармане, кстати, тоже. От ее голоса, низкого, чуть хрипловатого, остатки алкоголя сами собой выветрились. Трезвый, как стекло Мортенс понял, что пропал. Мелко закивав, Хуго подскочил, зацепился кобурой на стол, чуть не опрокинув посуду. Кое-как выбравшись из западни, Бывший пошел за девушкой, путаясь в ногах. - Ружье забыл, умник, - не оборачиваясь, сказала она, - и не вздумай бить в спину, я все вижу. От грохота крови в ушах, Мортенс ее практически не слышал, лишь глупо и часто кивая...

Мирослав катал ладонью по столу орешки лещины. Без них в гомоне таверны, да на таком расстоянии нужный результат получить крайне затруднительно. Впрочем, Гюнтер должен помнить о том, что играть на всю наличность банды не стоит – вдруг да придется отвлечься. Например, на такого вот мозгляка, которого от легкого ветерка ворожбы чуть не уронило на пол, перемешав все кишки с печенками. Забавный парень. На вид – смесь бродяги со студиозусом. Что, в принципе, зачастую одно и тоже. Молод, но опыт есть, вон, в кармане топорщится что-то типа бритвы или испанской навахи. Потрепан, простужен и не стиран которую неделю. На правой руке несколько узеньких полосок шрамов. Тех, что остаются после удара ножом. На левой вообще, чуть ли не от сабли зарубка. И в то же время, трусоват, вон как шарахнулся, когда Кристина шагнула за спину. Под внимательными взглядами незнакомец пошел пятнами, сдернул шляпу, жалобно сгорбился. Скосил глазами, спрятанными за стеклышками запотевших окуляров, на Йожина. Лицо монаха было перекошено гримасой негодования. Он прошипел тихонько, так, чтобы слышали только Мартин с Мирославом: «Еще один сраный чернокнижник на нашу голову!». Мартин улыбнулся бродяге – отчего тот попятился в ужасе. Склонился к уху непримиримого колдуноборца: - Брат Йожин, перед костром, я бы советовал откормить. А то ведь глянь, тощий какой. Бабушки будут не хворост подкладывать, а пирожки совать. И выйдет от того сожжения не нравоучительная польза, а сплошная смехота. Тактичный шепот старого вояки с легкостью перекрыл бы перестрелку двух мушкетерских рот. Попытку бегства пресекла Кристина, ловко ткнув локтем в затылок. Обмякшего студента хлопнули по щекам. - Присаживайся, - Мирослав кивнул напротив себя. – А на этих двух пердунов плюнь и разотри. Это я тебе говорю как человек, чью бессмертную душу норовят спасти костром уже который год. Ага, именно вот этот добрый брат-доминиканец. Его, кстати, зовут отец Йожин. Второго пердуна кличут Мартином, а меня можешь называть Мирославом. - Проклятьем тебя называть надо! – буркнул Йожин, впрочем, без злобливости, а больше для порядку. Вислоусый колдун на слова монаха внимания обратил не больше, чем на таракана, пробежавшего по столу. - Нашу спутницу зовут Кристина. Девушка, которая к тому времени уже вернулась на место, холодно кивнула бродяге и снова погрузилась в наблюдение за игрой. - А тебя как зовут, дорогой ты наш человек? - Хуго, - каркнул Бывший враз охрипшим горлом, - Хуго Мортенс. Мирослав кивнул ему и протянул кружку с пивом: - Что ж, Хуго Хуго Мортенс, поведай нам свою печальную повесть. Можно не во всех подробностях. И не от сотворения мира. Бывший затравленно оглянулся. Он куда-то влип, и эта субстанция ему категорически не нравилась. Хуже всего было полное отсутствие путей к ретираде. Выпотрошат ведь. Расколют, как говорится, до донышка. Иезуиты!.. От исповеди спасло возвращение игрока-шпагоносца. Вернулся он с победой и полными карманами добычи. Вывалив трофеи на стол, ловко разделил на три кучки. Две, что побольше, ссыпал обратно, третью, поменьше, придвинул Мирославу: - Мы в расчете. За прошлое дело. А это - твоя доля за дело сегодняшнее. - Это радует, - кивнул ему вислоусый, - надеюсь, Гюнтер, ты их не до шоссов раздел? - Я же не дикарь какой-то! - распушил усы игрок. – Штаны и сапоги великодушно подарил. Негоже добрым христианам сверкать филеем на осенней дороге. Затем его взгляд упал на притихшего Хуго. - Так, а это кто такой? - Да так, - хмуро произнес Йожин, неодобрительно глядя на Мортенса, - очередной чернокнижник. Наш Мирослав их как мух притягивает. - Он такой, да, - ухмыльнулся Гюнтер, - я сразу почуял запашок. - Идите в жопу, - отмахнулся Мирослав, - сами вы чернокнижники, сколько раз говорено было! - Нашего гостя зовут Хуго. Хуго Мортенс, - произнесла Кристина, глядя куда-то в сторону. - Пикинер?! – вытаращил глаза Гюнтер. Мортенс обреченно кивнул. - Тот самый?! - Про других и не слышал, - тихо ответил Хуго, страстно желая провалиться сквозь землю. - Я ничего не понял, - встрял в разговор Мирослав, - но чувствую что-то недоброе. Но полезное. - Это ж Хуго Мортенс! Тот самый Пикинер! Я же говорил, что знаю, где искать лучших наемников для нашего дела! И смотрите, кого я нашел! Это ж настоящий брульянт! Йожин хлопнул по столу так, что посуда подскочила, жалобно задребезжав: - Или вы оба мне сейчас все рассказываете! До малейших подробностей, или я за себя не отвечаю! - Валяй, - Гюнтер дружелюбно ткнул Мортенса кулаком в плечо, - а то я за тебя и про тебя такого нарасскажу, что добрый отец Йожин нас обоих спалит и возрадуется. - Как скажете, господа...

****

…Апрель в долине Рейна выдался на диво теплым, более схожим с летом, нежели с предшествующим холодным мартом. Вот только не понять, что на круг лучше выходит - то ли ночью дрожать по-зимнему, укрываясь драным плащом, то ли целый день по-летнему месить грязь на разбитых дорогах, когда промокшие мокрые ноги холодит, а голову печет. В общем, так на так и выходит. Да еще приходилось постоянно ожидать атак кумашей или татарвы. Как комары – налетали из ниоткуда, кусали больно и кроваво, а при малейшей опасности немедленно рассеивались – не прихлопнешь одним ударом. Католическая Лига забыла о стеснении в средствах и методах, нанимая нехристей и прочих схизматиков. Упыри они, что тут говорить. Что, нельзя отстать от простых людей и позволить им самим выбирать свою веру? Это Папа все воду мутит, как пить дать. Чтоб на нем черти в Аду дрова возили до скончания веков… Вот и шагал по липкой грязи пикинер второй линии первой роты третьего полка Хуго Мортенс, размышляя о сложности жизни, опрелостях в паху и прочих сложностях мироздания. Грязь уже не налипала на прохудившиеся сапоги, успевших сменить с десяток владельцев, а покрывала их ровным толстым слоем, заставляя прикладывать недюжинное усилие к каждому шагу. Мысли у пикинера были невеселые. Хорошее образование не всегда приносит сладкие плоды. Частенько, вместо прибыльного места в аптеке, Бог подсовывает таверну и веселого вербовщика. Пиво, вино, обольстительный звон полного кошелька. И обещание мяса каждый день.

Утром просыпаешься с головной болью, уже солдатом, защитником чего-нибудь от кого-нибудь. И все остальные прелести армейской жизни прилагаются до кучи. Хоть с капитаном повезло – впустую не муштрует, хотя по положенному умению требует неукоснительно. Ну, это понятно и правильно. У испанцев, говорят, терции по сигналу вообще разом приседают в момент вражеского залпа, через что малые потери имеют. Да и с жалованием пока не обманывают, и поговорить есть о чем. Господа-соратники вокруг неглупы, с большим жизненным опытом. Хуго раньше и поверить не мог, что в солдаты может занести культурного человека, потому некоторое время считал себя кем-то вроде философа в клетке с обезьянами. Оказалось, армия жрет все и всех, не выбирая белых косточек. Вот и сейчас, капитан Густлов едет рядом со строем и смеется вместе с солдатами над немудреными шутками. А на привале первым возьмется за тесак, обустраивая ночлег. И будет повара гонять в хвост и гриву, если ужин не выйдет достойным воинов истинной веры. Причем во всем этом не будет ни капли панибратства, вот что удивительно! Додумать мысль и вознести осанну Мортенсу не позволил тревожный сигнал, что подал авангард – горн и несколько выстрелов подряд. Впрочем, и без сигнала понять можно, что если стрельба началась, значит, враг рядом. И дураку ясно. - Католики!!! – пронесся мимо раненный гусар из дозора. Левой рукой он сжимал поводья, а правой размахивал так, будто в ней появился еще один сустав. Оказалось, она почти отсечена, висела на лоскуте кожи. Конечность на ходу билась о луку седла, по доломану текли темно-красные струйки. - Кавалерия! – истошно вопил раненый. – Засада! - Рота, слушай мою команду! – заорал капитан, вздергивая коня на дыбы. – Строй развернуть! В каре! Ружья к бою! Пикинеры – вперед! Колонна начала расползаться, загоняя ротный обоз внутрь строя. Большинству солдат пришлось сойти с дороги, впрочем, так стало проще. По обочине среди грязи попадались островки свежей травы. И прошлогодняя, конечно. А на траве, хоть свежей, хоть жухлой сухой, стоять проще, чем в грязи. Стоять и ждать, пока из-за поворота вылетит грозно воющая орда, брызжущая пеной с лошадиных морд… Командир противника был бесшабашен, напорист и решителен. Но не слишком умен. Все поставил на внезапную и решительную кавалерийскую атаку, смешав кумашей и рейтаров в одном строю. В других условиях все могло и получиться – дозорные проморгали, и засада осталась незамеченной до последнего. Но супостат не принял во внимание погоду и землю – лошадям очень трудно брать разгон и держать галоп по грязи. Но противник все же решил испытать удачу. Хуго крепче сжал древко пики. Обычно оно казалось чрезмерно толстым и тяжелым. Теперь же, в виду быстро приближавшихся всадников, показалось легким, как перышко, и предательски истончившимся. Кавалеристы неслись на ощетинившийся иглами пик пехотный строй, из-под копыт вздымались фонтаны грязи и воды. Захлопали выстрелы, над конной лавой поднялись облачка дыма. Кавалерийская атака – всегда страшно. Так страшно, как никогда не сможет понять тот, кто ее не видел воочию. Настоящий боевой конь тренирован так, что ничего не боится, он мчится на копья без страха и может прорвать строй, даже будучи убитым, за счет движения туши. Не зря говорят, что рыцаря делает рыцарем не оружие, и не доспехи, но боевой конь. А высота позволяет всаднику рубить и колоть из самого выигрышного положения. Один на один у пехотинца почти нет шансов, нужно хотя бы три-четыре человека только чтобы уравнять возможности. А когда на коне французский жандарм, то и десятка может оказаться мало. Хорошо, что наезжают не французы… - Ждать, сукины дети! – прокричал капитан, словно у пехоты был выбор. – Цель в лошадью морду! А коли обоссался, ноги шире, пику крепче и закрой глаза! Совет был весьма ценным. Опытный пикинер может ловко орудовать своей огромной «зубочисткой», но новичок в состоянии самое большее – ровно держать длинное древко. А видишь ты при этом что-нибудь или нет, уже не важно. Главное – удерживать строй. На этот раз пришлось встать в первую линию. Мортенс видел уже пять боев, считал себя почти что ветераном, но отсутствие дружественной спины впереди было непривычным. Боязно… Он смотрел в морду ближайшей коняге - гнедой и мерзкой - чувствуя, как немеют ноги и холодный пот течет по спине. Во рту, наоборот, все пересохло, как в библейской пустыне. - Господи, пронеси… - пробормотал Хуго. Сосед слева громко и истерично молился. Сосед справа монотонно ругался, главным образом склоняя на разные лады «дерьмо». Сзади, из второй шеренги доносился плач, кто-то повторял «мама, мамочка!». Как всегда, все началось неожиданно. Мгновение мертвой тишины, которая всегда наступает перед сшибкой. Наверное, ее дает Господь, чтобы люди одумались и прекратили грешить смертоубийством. Только люди никогда не останавливаются…

Грохот залпа ударил по ушам не хуже молота. Чуткое ухо Мортенса вычленило в общем гуле слаженного залпа хлопок и истошный вопль, видать, кого-то опять подвело ружьишко, и вспышка пороха обожгла физиономию. Тут даже не скажешь, что хуже – сдохнуть от такого сразу или дожить до лазарета, когда лекарь станет ковыряться в твоих щеках грязным ланцетом и прижигать раны кипящим маслом. В нос шибанула резкая вонь сгоревшего пороха, противник пальнул в ответ. Молящийся собрат по левую руку глухо фыркнул, изо рта у него вырвался фонтан крови – пуля попала в грудь. Хуго вздрогнул от неожиданности – горячие брызги стегнули по лицу. Раненый с надрывным хрипом сделал пару неверных шагов, уронил пику в грязь и медленно, едва ли не с достоинством, повернулся, прежде чем упасть навзничь. Сзади кто-то начал шумно блевать. Спустя мгновение, из клубов дыма, в разлетающихся комьях грязи, возникли огромные фигуры всадников, похожих на сказочных кентавров, и кавалерия схлестнулась с пикинерами. Мортенс слышал про людей, которые оказывались настолько опытны или скорбны головой, что, будучи в первой линии, могли следить за ходом боя и потом связно все рассказывать. Сам он мгновенно потерял счет времени, и после схватки память сохранила лишь отдельные моменты. Как при ударе молнии, что выхватывает из окружающего краткий миг. Команды сержантов. Лютое, ужасающее ржание напоровшихся на пики лошадей. Проклятия бойцов на многих языках. Стоны и безумные крики раненых. Наконец, радостный вопль, когда атакующие показали спины. И последний, оглушительный стон кумаша, которому пика вошла точно в подсердье, проломила легкий панцирь, швырнула с коня в липкую весеннюю грязь… Бой закончился. Пикинер оглянулся, протер глаза, залепленные коркой из грязи, крови и порохового осадка. Сосед слева, убитый в самом начале пулей в грудь, лежал, глядя в небо стеклянным взором. Сосед справа покоился мертвым, удар копытом размозжил череп под тонким кожаным шлемом. «А он мне денег должен был…» - подумалось пикинеру. Хуго уронил пику и сел прямо в грязь. Ноги тряслись и грозили вот-вот подломиться. Хотелось помолиться и поблагодарить Всевышнего за спасение, но все слова выдуло из головы. Осталось только «А я опять живой…»

Никто и не заметил, как капитан вышел из кустов. Если признаться, то ни один человек не мог похвастаться, что может услышать ночью шаги Густлова. Да и не старались, кроме нерадивых часовых, конечно. Кое-кто и нехорошее о капитане поговаривал втихую, скрещивая пальцы за спиной. Но больше странного ничего не замечалось, потому и сходили на нет подобные разговоры очень быстро. - Доброго вечера всем! – уронил капитан и присел возле небольшого костерка. Сидящие вокруг солдаты спешно начали подвигаться, освобождая место командиру. - И вам доброго вечера, герр капитан! - поспешил ответить Хуго. – Какими судьбами к нашему очагу скромному? - Не прибедняйся, студент. Разговор есть. К тебе. – Густлов поднял глаза на пикинера. Хуго поразился, насколько бледным стал капитан, обычно лучащийся здоровьем. – Отойдем? Мортенсу только и осталось, что кивнуть, да пойти в темноту за капитаном. Недалеко идти пришлось. Даже пламя еще видно. Шагов семь-восемь, стало быть. Ночи здесь темные… - Слушай, студент, тут такое дело… - капитан ощутимо мялся, не зная с чего начать. Тяжелое, видать на душе лежало, ой, тяжелое. - Начинайте лучше с начала, – подсказал пикинер, набравшись смелости. – Самое верное дело. Всегда сам пользуюсь да другим подсказываю. Еще батюшка, мир праху его, учил так поступать. - Мудрый у тебя батюшка был, – хмуро ответил Густлов, набивая трубку. Табак крошился под чуть подрагивающими пальцами и падал вниз, засеивая крошками землю, пикинер сделал вид, что не замечает но ему стало страшновато, а вернее, тоскливо. От предчувствия. – Присядем? – предложил капитан. - А почему бы и нет! – Мортенс первым сел на поросшую колючей травой кочку. - Тут такое дело, - решился Густлов, так же выбирая местечко посуше. – Гложет что-то. Черный кто-то рядом ходит. Страшно мне, Студент. Которую ночь не сплю. Днем - молодец молодцом, а как солнце закатится… Они немного помолчали. Капитан щелкнул кресалом, раскуривая трубку, потянуло табачным дымком, необычно сладким на фоне кислого порохового запаха, что не до конца еще выветрился из одежды. Пикинер с трудом удерживал трясучку, ему стало очень холодно, несмотря на то, что ночь была на редкость теплая. Капитан, если и боялся чего в жизни, то никогда того не показывал. И вдруг такое признание. Только полный дурень мог предположить, что к добру прозвучали эти слова… - И чем я могу помочь, господин капитан? – осторожно уточнил Хуго. – Вы бы к отцу-каппелану подошли. Я же не священник, да и не исповедник. Капитан неожиданно качнулся вперед, словно гадюка в броске, крепко ухватил Мортенса за отворот куртки. Придвинулся поближе и зашептал прямо в лицо, обдавая жарким дыханием: - Не ври мне, Хуго, не стоит! Думаешь, я поверил в твои сказки? Ты – можешь. И сделаешь. А не то… - Не то что?! – Мортенс с неожиданной силой и решимостью вытолкнул обратно злость капитана, изрядно добавив своей. Ответ заставил Густлова отшатнуться, отпустить куртку. – Что сделаете, герр капитан? Доложите церковникам? И сами отправите в огонь? А не боитесь? Ведь даром не проходит ничего. - Боюсь, – вдруг тихо признался капитан, садясь на примятую уже кочку. – Но того, кто бродит рядом, боюсь больше. Ты знаешь. Ты тоже чувствуешь. Но мне по силам только чуять, а ты можешь отвести. И цены я не побоюсь. Пара словно поменялась местами. Обычно, прямой как ствол мушкета, командир ссутулился, в голосе прорезались просительные нотки. А рядовой пикинер, словно получил офицерский патент, в его словах появилась странная уверенность и особая вескость. Такая бывает, когда два собеседника прекрасно и без лишних слов понимают, о чем идет речь. Мортенс крутнул головой, скрестил пальцы, звонко щелкнув суставами. – Смотрите, герр капитан, вы сами с ценой заранее согласились, даже не зная ее, - строго произнес он. И, опережая немой вопрос, ответил. - Ее я вам не скажу. Потому что не знаю сам. Но помните, она, в любом случае, окажется непомерна. Я ведь от того и таскаю дрын пикинера, а не ем с золота… Густлов смотрел и не узнавал обычно тихого солдата. Он, словно бы выше стал, и шире, раздавшись под неверным светом Луны… - Что, капитан, боишься? – недобро сверкнули глаза преобразившегося пикинера. – Не стоит! Ты со мной сейчас. Под Волчьим Солнцем. Любая беда обойдет! Сейчас обойдет. А потом - вернется. Да не та, которую ждал, вот какая цена будет… Хуго вдруг сгорбился, протянув руку капитану. – Нож! Быстро! Трясущиеся руки все же справились с ножнами, и Густлов подал кинжал. Мортнес вцепился в рукоять крючковатыми и будто бы удлинившимися пальцами. Впрочем, ночная темнота обманчива, а страх волен дорисовывать несуразицы… – Ладонь! Отточенный клинок скользнул по подставленной руке, рассекая плоть. Кровь омыла сталь плеснула абсолютной чернотой, так, что капитану на мгновение стало немыслимо страшно. Хуго поймал черную струю вынутой из-за пазухи мелкой посудиной. Не успела емкость наполниться, как студент поставил ее на землю, осторожно погрузил клинок в чашу и заговорил, быстро-быстро, вскидывая голову к Луне… - От зла всякого, от демона нечистого, от скверны черной, от стрелы змеистой, от меча острого, от пули быстрой, от слова злого, от гнева норманнского. Кровью заклинаю, словом оберегаю! Аминь, во имя Господа! От зла всякого, от демона нечистого… Зажимая рану, капитан стоял и ждал чего-то. С каждым словом, брошенным в ночь, темнота отступала, сдавая позиции. И уходила тяжесть с души, оставляя странную пустоту. Прошептав третий раз «Аминь, во имя Господа!», Хуго неопрятным грузным кулем осел между кочек. - Все, капитан, я свое сделал. Теперь за тобой очередь. - Сам встанешь или помочь? – наклонился Густлов над лежащим солдатом. - Не откажусь. Сидевшие у костра не заметили возвращения. А может, сделали вид. Про Хуго тоже за спиной всякое говорили, и никто не захотел вставать у странной пары на дороге. Так и разошлись в полной тишине капитан и солдат. Каждый со своей тяжестью в душе.

- Подъем! Тревога! – кричал, заходясь, часовой. Пока не замолчал, захлебнувшись кровью. Австрийцы атаковали перед самым рассветом, ночью плотно окружив спящий лагерь. По испанскому, а может, итальянскому обычаю ночной атаки, они натянули белые рубахи поверх доспехов и походили скорее на призраков, нежели на людей. - Рота, к бою! – выскочил растрепанный Густлов, взводя курок пистолета и хватая палаш. На бегу разрядил пистолет в первого попавшегося врага и выдернул клинок из ножен. – К бою, сволота! И снова католики ошиблись, упирая на напор и внезапность в ущерб плану и подготовке. Папистов оказалось слишком мало, да и с выбором места для атаки они промахнулись. Основной лагерь расположился чуть в стороне… - Куси патрон! - рычали сержанты, - Заряжай! Пли! Эффект неожиданности уже успел смазаться. Потрепанная первым ударом рота пришла в себя. Загрохотали более-менее слаженные залпы стрелков, да и пикинеры побросали бесполезные в предрассветных сумерках пики, схватившись за тесаки. Получив по рогам в бестолковой и жесткой схватке, паписты начали отступать. Густлов не стал преследовать, рассудив, что не надо повторять чужих ошибок. По его команде рота начала строиться в правильный порядок. Нападавшие, оценив перспективы, не стали наскакивать вновь, и отошли к близлежащей лощине, изредка оттуда постреливая, более надеясь на удачу, нежели на меткость мушкетов. Солнце еще только собиралось показать из-за горизонта краешек короны, но было уже светло, почти как днем. И тут началось.

С фронта, с той стороны, откуда неслись редкие выстрелы и неразборчивые проклятия, раздался жуткий, замогильный вопль, переполненный лютым ужасом. И сразу же отозвался целым хором криков боли и страха. Вновь загремела пальба, отчаянная, стремительная, бьющая по скорости заряжания все уставы, но ни одна пуля не полетела в сторону роты. Католики бежали в атаку. Пикинеры капитана Густлова перехватили покрепче свои «дрыны», стрелки проверили порох на полках и фитили. Но паписты обегали плотный пехотный строй, бросая оружие, а на лицах у них отражался такой страх, что просто жуть брала. Некоторые с отчаянием умалишенных бросались прямо на пики, будто надеясь прорвать строй и пробежать роту насквозь, спасаясь от… … от чего? Густлов всмотрелся в ту сторону лощины, откуда бежали католики. Из-за низкорослых, но густых густых кустов никак не разобрать, что там творилось… Высоко над ветвями взметнулся ярко-алый фонтан, словно выбили днище в огромной бочке. Трудно поверить, что в человеческом теле может быть столько крови. Вслед за выплеском мелькнула голова. Сама по себе, отделенная от тела. Разлетались над кустами страшно изломанные тела, разрубленные словно бы гигантским топором, страшно кричали погибающие. И гулко стонала земля, как под ногами великана. - Демоны… нечистая сила!.. - пробежал ужас по наспех собранному строю. - Кто сделает шаг назад, убью сам! – рявкнул капитан и нашел взглядом Мортенса. Пикинер судорожно сжимал пику одной рукой, а другой непрерывно крестился, шепча молитвы. Впрочем, тех, кто не взывал к небесам, можно было посчитать по пальцам. - Хуго! – дернул Густлов его за рукав. – Что это там?! - Косарь… - прошептал студент, все сильнее охватывая пику. - Что за «косарь»? И что говорят твои книги про него?! – заорал капитан на вусмерть перепуганного солдата. – Вспоминай, сволочь! Ты же должен был про это знать! - Это смерть, капитан, – Хуго посмотрел на него остекленевшими глазами. – Нам всем смерть! Лучше бежать! - Я тебе побегу! – Густлов затряс пикинера как цепной пес незадачливого воришку. – Не может быть такого, что нет спасения. - Его нет, капитан... Кто-то в строю, услышав произнесенное, и сопоставив его с увиденным, начал пятиться, норовя бросить оружие. - Стоять, уроды! – взлетел над рассыпающимся каре громовой рык Густлова, сопровождаемый выстрелом в спину наиболее ретивому беглецу. – Вы что, хотите жить вечно?! По местам стоять! Бегущих порубят! Привычка и дисциплина оказалась сильнее страха. Кроме того, в словах капитана был резон, который перебил даже страх перед неведомым – пока строй крепок, можно спастись, отбиться даже от превосходящего числом врага. Даже от кавалерии, если повезет. Но если разбежаться врассыпную, никто не поможет. Те же паписты придут в себя, догонят и порубают. На небо набежали тучи, неприятные, низкие и серые. В сумеречном свете бледные лица наемников походили на лики мертвецов. Из кустарника вырвался солдат, с перекошенным лицом, пальнул наугад за спину и занес, было, ногу для следующего шага. В этот миг, будто черная полоса прошла наискось сквозь тело, от плеча до поясницы. Разделенный пополам мертвец свалился на землю, его милосердно укрыла листва и ветви, так же скошенные прозрачным лезвием. В сторону невидимого, но явственно приближающегося великана развернулись три ряда стрелков. Мушкетеры поднялись по склону низенького холма, чтобы стрелять не в спины своим, а по новому врагу. На убегающих австрийцев уже и внимания никто не обращал. Не до них. С неба упали первые капли дождя, вдруг четко обозначив огромный силуэт, в сотне локтей от роты – вода словно соткала из воздуха подобие человеческой фигуры. - Готовсь! – гаркнул Густлов. Теперь все казалось легче и проще. Противник виден, а что огромен, так даже лучше, меньше пуль уйдет в никуда. – Бить всем сразу! Пикинеры – вперед! – Густлов и сам не знал, какая сила, чья злобная воля толкала вперед, притягивала к себе. И заставляла тащить за собой солдат… Первая шеренга качнулась, и пошла, приподняв пики повыше. Шаг за шагом, сохраняя строй. Только вот шаги те становились все короче и короче. Да и немудрено, приближающаяся фигура, очерченная потоками дождя казалась ростом раза в три выше правофлангового, который по традиции самый высокий в роте. И все же наемники двигались вперед. Мерный шаг с остановками. Десять локтей в минуту. Ритм задают залпы мушкетеров. Толково бьют, отметил Густлов. Три выстрела в минуту, как на смотре перед марк-графом Баден-Дурлахским, что решил проверить, не зря ли он платит деньги наемным отрядам. Пули посвистывали над головами пикинеров, врезались в дождевую фигуру, разбрызгивая капли, но не принося видимого вреда чудовищу. Три залпа, четвертый вышел заметно реже, вразнобой, а пятый совсем жидкий, не больше десятка стволов. Может быть, струсили, но скорее, порох окончательно промок под косыми струями, несмотря на ухищрения стрелков. А Косарь все ближе и ближе. И уже стало видно, как невидимая коса скользит безжалостным лезвием. И проходит по обезумевшим людям в белых накидках. Папистам, которые не успели сбежать. При каждом движении невидимая коса словно удлинялась в несколько раз, рассекая с одинаковой легкостью траву, ветки, дерево, металл и плоть. Каждое движение уносило несколько жизней. Но рота шла вперед. За капитаном. А тот шагал впереди строя, положив тяжелый палаш на плечо, и сам не знал, что будет, когда сойдутся две силы. Наемники наступали, движимые сверхъестественным ужасом, что толкал их почище любого приказа. Потому что идти в общем строю, плечом к плечу с товарищами, сжимая в руках оружие не столь страшно, нежели остаться в одиночестве, один на один с неведомым ужасом. Мортенс упал на колени, наемники шагали по бокам, обходя его, как пень, не обращая внимания. Брешь в общем строю тут же затянулась, словно вода, поглощающая брошенный камень. Хуго торопясь, чертил кордом прямо в грязи круг, пытаясь вспомнить нужные символы и слова. Но они упорно не хотели приходить, сбиваемые страхом и водой. Дождь размывал знаки, и приходилось вновь терзать землю клинком, погружая его чуть ли не по рукоять. Наконец вязь выстроилась в верный узор… В центр надо поставить черную свечу, но ее, конечно же не было. А если бы и нашлась, запалить ее под дождем никак не возможно. Но недостаток этого элемента можно уравновесить кровью… А еще соль, маленькую склянку с ней Хуго всегда носил при себе, но она затерялась в складках промокшей одежды. Косарь вломился в строй. Невидимая, но от того отнюдь не менее опасная коса прошлась по первому ряду. Упало несколько солдат с правого фланга. Лезвие словно споткнулось об Густлова, обдав капитана снопом искр, в воздухе повис мелодичный, хрустальный звон. Демон замер, словно бы в недоумении. - Ах, ты ж гребанная жопа! – заорал капитан, воздевая палаш. – Вперед! Склянка все-таки нашлась, теперь освященной солью провести вокруг… Остатки строя разом перешли на бег, и ударили по призрачной в завесе дождя фигуре. Клинок корда зацепил кожу ладони, натянул и вспорол едва не до кости. Капли крови пролились на оплывающий рисунок, мешаясь с дождем. Хуго заскрипел зубами, глухо завыл от отчаяния - вода окончательно размывала символы. Наемники падали один за другим, незримая коса собирала щедрый урожай. - Нечисть болотная, нечисть подколодная, нечисть лесная, нечисть колокольная, нечисть всякая, - кричал в голос Хуго, осеняя себя обратным крестом, путая чешские заклятия простонародья и благородную латынь священного Рима, пытаясь заглушить непрестанный звериный стон погибающей роты. - От синего тумана, от чёрного дурмана, где гнилой колос, где седой волос, где красная тряпица, порченка - трясовица, не той тропой пойду, пойду в церковные ворота, зажгу на нефе свечу не венчальную, а свечу поминальную, помяну нечистую силу за упокой…. - Все, Студент. Хватит. Толчок в плечо. Пикинер трудно вынырнул из черной пелены, затягивающей все глубже… - Хватит, Хуго. Ты все сделал как надо. Рядом стоял капитан Густлов, с ног до головы залитый кровью. – Он ушел. Забрал с собой полсотни честных солдат. Но ушел. И прогнал его именно ты, чернокнижник. И мне плевать, какую цену запросят за это небеса. Я ее заплачу за тебя. – Командир погибшей роты не знал, куда девать остатки палаша, и перекидывал рукоять с огрызком клинка – не длиннее двух ладоней - из руки в руку. - И знаешь, Хуго… - капитан осекся, когда все еще стоящий на коленях солдат поднял на него пустые глаза. - Это не я, – тяжело выговорил пикинер. - Что? – не сообразил Густлов. Мортенс рассмеялся, хрипло, жутко. Словно ворон каркал на погосте. - Как же я не понял… - проскрипел он в перерыве между приступами дикого и безумного хохота. – Как я не понял… Мы думали, я отвожу беду. - Да, - буркнул капитан. – Этот Косарь… - Косарь – не беда, - выдавил Мортенс. – Косарь – мытарь! Он пришел за платой! - Платой? – растерянно переспросил Густлов, начиная понимать. - Любая беда обойдет, сейчас обойдет. А потом - придет. Да не та, которую ждал, вот какая цена будет… - пробормотал Хуго, закатывая глаза, как в бреду, повторяя то, что уже говорил Густлову минувшей ночью. – Твоя беда звалась дурными снами и плохим настроением. Я ее прогнал, не понял… Хуго Мортенс, жалкий аматор, открыл путь Запретному Злу, пытаясь помочь своему капитану крепче спать по ночам… Густлов в ужасе отшатнулся, расширенными глазами обозрел поле боя, расчлененные тела мертвецов, стонущих раненых с жуткими ранами, предвещающими скорую смерть. Живых, бездумно бродящих среди трупов. Хуго повалился навзничь, тихо, утробно завывая. Похоже, пикинер сошел с ума или шел к безумию самым коротким путем. Капитан положил ладонь на рукоять пистолета, но понял, что порох отсырел. Тогда Густлов крепче сжал рукоять палаша, развернув его к себе обломком клинка. Самоубийство – грех. Но для того, кто купил себе неполную ночь спокойствия такой ценой – грех маленький и совсем незначительный.

... - Нет, все же надо тебя сжечь, - хмуро буркнул Йожин, - я ведь читал отчет о том деле, паскудник ты мелкий! - Сжечь - это слишком быстро! - ухмыльнулся Мирослав, кивая довольному как обожравшися кот Гюнтеру, - он от нас так легко не отделается!

Глава 2. Отакар из Соколовок прозвищем “Хренодер” или Заклятый чердак

По давным-давно заброшенному чердаку, медленно пробирался человек. Был он весьма мускулист и казался призовым бычком, волею нелегких жизненных обстоятельств, вставшим на задние ноги, обретшим человеческую голову и сменившим копыта на пальцы. Сходства добавлял наряд человека. Его мощные чресла прикрывала повязка из клочковатого меха какого-то пятнистого зверя. Хотя, возможно, пятна были и не природного происхождения – очень уж грязен чердак! Подлинная клоака!

В левой руке, изувеченной то ли огнем, то ли иной схожей случайностью, чердачный минотавр держал лампу, в правой крепко сжимал меч. Оба эти предмета были столь же необычны. Так, лампа представляла собой вариацию на тему «воровской указки» - хитрая система стеклышек и задвижек позволяла получить яркий луч, подобный солнечному – разве что не согревающий. Меч же, казался свидетелем давних, а то и древних времен – короткий, но широкий, с массивным клинком, с закругленным острием - и не заколоть врага, буде понадобиться. Оружие явно было не по руке человеку – он то и дело ругался, перехватывая рукоять, прокручивающуюся в потной ладони. Обильно накрученная проволока, судя по благородному блеску - золотая, лишь добавляла скользкости и неудобства несчастному владельцу раритета. На ходу человек говорил. Рот его не закрывался ни на миг. Речь лилась подобно шипящему злокозненному водному потоку, что весною несет по вздувшемуся руслу могучей реки пятна навоза, озябших солнечных зайчиков и безутешных дохлых ворон. Звучали искренние строфы совершенно чуждо окружающим стенам, по-прежнему, скрывающим под тяжестью накопившегося мусора и пыли, печать гения и благородства былых творцов. Они, конечно, давным-давно умерли, и скелеты их обратились в невесомый прах. Иначе, услышав варварское наречье, поганящее своды их гениального творенья, восстали бы из могил, дабы усовестить нечестивца бесхитросной бронзой в потроха.

Хотя, при том столпотворении народов, что бурлило вокруг который год, пришествию в это, когда-то подлинно священное место варвара, удивляться не стоило. К тому же, был он в одиночестве, и даже без коня. Незваный гость ругался. Грязно и богохульно.

Варвар проклинал ненавистный город, мерзких людишек, собственно чердак, где полным-полно ржавых гвоздей, что так и норовят пропороть незащищенную кожу. Сильнее же всего прочего, лампоносный минотавр проклинал пыль. О, эта вездесущая субстанция здесь была повсюду! На балках, на косой крыше, на опорах… Хуже всего, что ею приходилось дышать – в воздухе пыли было столько, что казалось, еще немного, и можно нарезать ломтями, продавая незадачливым простакам вместо кирпичей или набивки для фахверка.

Второй страшной напастью была темнота. В ней пряталась коварные балки, умершими строителями расположенные весьма затейливо – мехочресельный гость так и не сумел уловить последовательности, хотя мотивация имелась преотличная: практически в каждую балку он врезался головой. Чувствительно так врезался, до звона и искр. Радовало лишь то, что голове этой в прошлом довелось познакомиться с обухом топора, баркасным веслом, конским копытом и много еще чем. При этом - уцелев. Соответственно, трухлявое дерево непоправимого урона организму исследователя нанести не могло при всем старании. Хоть и прикладывало неимоверные усилия!

И голуби! О, подлые крылатые создания! О, создания, рожденные для страдания окружающих!

Пернатые создания, которых ночной гость мог терпеть разве что тушеными в вине, чердак облюбовали, скорее всего, еще с момента постройки - благо, тут хватало и окон, и продух. Строили сие здание лет этак триста-четыреста назад. И все это время, птицы жили здесь. И гадили, если не сказать, что безудержно срали!

Ноги варвара, утопали в сухом помете по щиколотку, по икру. И он опасался, что где-то может провалиться и по колено. Про худший вариант, когда вонючая субстанция накроет с головой, думать не хотелось. Но постоянно думалось.

Голубям незваный гость ровно так же не доставлял ни капельки радости. Сонные из-за ночной поры, они гнусно курлыкали, медлительно убираясь с пути, поглядывали искоса бессмысленными бусинками налитых кровью глаз - попадись нам на улице, попадись! С ног до головы жидким обгадим!

Луч света выхватил нечто странное. Варвар замер, удивленно выдохнул, засмеялся тихо, проговорил, удивляясь тому, как звучит его собственный голос - молчание затянулось:

- Вот же напасть экая! Правду говорили, что каждый миг можно узнать что-то новое. А я-то думал, что они вот так вот, прям из помета и нарождаются!

В свете лампы беспомощно разевали клювики крохотные голубята. Чуть опушенные уродливые головенки, мягкие клювики, лысые розовые крыльца.

Полюбовавшись невиданным доселе зрелищем, варвар направил стопы далее. Не забывая, конечно, сквернословить. Правда, теперь направленность его проклятий претерпела некоторые изменения. Поношенью подвергалась окружающая разруха, тупые птицы, коим, дай волю, загадят весь Универсум до малейшей поляночки, доверчивость самого варвара, позволяющая премерзким торговцам старьем безнаказанно наживаться на прямодушном простаке… Досталось и конкретному предмету – роскошная набедренная повязка ощутимо натерла в паху, и вообще, как варвар подозревал, в крашенной под леопарда овчине, водились то ли блохи-невидимки, то ли миниатюрные клопы.

- Ох, драть бы вас демонами! Только вас тут не хватало! - ругнулся варвар, чуть не выронив меч. Заозирался, выставив клинок, шарахнулся головою об очередную балку, снова выругался. Никаких следов присутствия иного человека вокруг не было. Только свежие следы и труп.

Прямо посреди сухого пометного покрывала, раскинув руки, словно желая обнять занозистую вертикальную балку-колонну, лежала женщина. Обнаженная, если не считать странно урезанной кирасы, прикрывающей пышный бюст. Варвар сокрушенно покачал головой. И как только горемыку угораздило?

Склонившись над телом, пятнистобедрый минотавр внимательно оглядел, не пропуская и малейшего следа. Отметил дивную форму груди, роскошные светлые волосы - словно лебедево перо! Странно! Умерла она не так давно – ночь назад, не более - трупных пятен почти нет. А те, что есть, вполне сойдут за привычную женскую раскраску. И никаких следов. Хотя, хотя...! Нет, не бывает чудес, если загодя не сунул в рукав пару тузов.

Хитрый луч заскользил по стропильной конструкции, поддерживающей крышу. Все верно, вот и скучная разгадка. Хотела пройти по балкам, побрезговала запачкать босые ноги. И закономерный итог – поскользнулась, начала падать. И напоролась головой на гвоздь. Вон торчит, с капелькой засохшей крови на хищном острие. Если разъерошить прическу, где-то найдется смертельная пробоинка.

Постояв немного над умершей, и жалостливо вздохнув (грудь усопшей была до крайности недурна - с нею бы ознакомиться не в столь печальных обстоятельствах, варвар двинулся дальше, вглубь чердака. С удвоенным вниманием обшаривая лучом света каждый кусочек пространства. Не хватало убиться в двух шагах от цели! Будет до крайности обидно! И совершенно несправедливо.

К счастью, казавшийся долгим, как гиперборейская зима, чердак кончился. Варвар разглядел перед собою лестницу наверх. Вернее, то немногое, что от лестницы уцелело. И следы голубей. О, за что такое проклятие?! Помолившись своим неведомым варварским богам, «бычок» начал подъем. Дух то и дело захватывало! Подняться требовалось на высоту в десять его ростов, а когда твой, истинно мужской, вес выдерживает одна перекладина из трех, это становится тем еще испытанием!

Кончилась и лестница. Варвар оказался в небольшой комнатке с огромным, на полстены, двустворчатым окном. Не открывалось оно, наверное, целую вечность! И скрипело так, что из ушей кровь брызгала! Отдышавшись после подъема и выхаркав целые пласты пыли, сбившиеся в легких в отличный уголь, «бычок» огляделся, пытаясь утихомирить дрожь в уставших руках.

Вид открывался отменный! Большая часть города как на ладони. Серебрилась в лунном свете полоса реки… Где-то там, у каменного причала, смельчака ждал корабль. Двухмачтовое чудо унесет от пыли, голубей, и этого каменного бездонного лабиринта, что похож на бездонный омут! Окажешься на краю, затянет и никогда не отдаст, забрав всю силу. Большой город – он сам сила. Безмозглая, а оттого страшная вдвойне.

Варвар оглушительно сморкнулся, вытер пальцы о повязку, окончательно ставшую похожей на кусок падали - и запах, запах, только крыс морить в самых глубоких норах - почесал потную и грязную голову, и приступил к делу.

Отсчитав пятую доску от приметного сучка, пытливый исследователь протиснул меч в щель, навалился, заранее сморщившись. Скрип вышел еще поганее, чем ожидался! Куда там недавнему окну! Детские игры!

Затем, борясь с азартной дрожью в пальцах, поддел доску с другой стороны. Звук выдираемых гвоздей показался на миг не мерзким, а прямо-таки восхитительным. Кованые четырехгранные стражники нехотя покидали насиженные места.

Доска отлетела в сторону, и варвар жадно впился взглядом в тайную нишу. Получилось! Что ж, скоро придет время забирать назад те проклятья, что адресовались продавцу тайн! Жаль, его перерезанному горлу это не поможет.

В тайнике лежал сверток, весьма объемный. И до смерти пыльный – куда, уж, без этого!

Трясущимися руками счастливец развязал тесемки, борясь с искушением разорвать их зубами.

В свертке оказались совсем не те вещи, что были обещаны. Но варвар оскорбленным себя не посчитал бы и на долю мига. Замена вполне удовлетворяла. Не какая-то там книженция с рецептами по выведению бородавок, написанная на истлевшем пергаменте! Нет! Здоровенный, на семь свечей канделябр, судя по приятной тяжести и ласкающему глаз блику, золотой! Подняв добычу, чердачный минотавр радостно осклабился. Вес добычи обещал множество удовольствий!

Кроме подсвечника, в свертке лежало еще два кинжала. Можно даже сказать, кинжальчика. Сработаны под малюсенькие ручонки южан, рукояти украшены украшенные россыпью черепов-крохотулек. Присмотревшись, варвар презрительно скривился – черепа не человеческие, как пристало бы на толковом оружии. Неведомый оружейник то ли кошачью черепушку брал за образец, то ли вываривал головенку какого-нибудь хорька или ласки. В столь мелких хищничках «бычок» не разбирался, считая нижним пределом для достойного охотника волка, ну или, в крайнем случае, лисовина-патриарха.

Варвар хлопнул себя по лбу ладонью – словно комара размазал. Поглощенный обдумыванием трудностей предстоящего дела, он забыл о самом главном – как, собственно, ему добычу дотащить до благословенного причала, за которым - счастье и новая жизнь. Упаковывать находки обратно в пересохший пергамент… Нет, нужны свободные руки – опасная лестница никуда не делась. А спуск обычно куда опаснее подъема!

Но в прирожденные достоинства варваров не зря входит жизненная сметка и хорошее соображение по поводу трофеев.

В набедренной повязке нашлась бечевка, которой оба кинжальчика прекрасно привязались к ногам, поверх мощных икр. Канделябр же, счастливый минотавр, соорудив петельку, повесил на шею. Рассчитывая, в случае чего, придерживать ценную добычу зубами…

Спуск, несмотря на мешающую обзору добычу, прошел куда быстрее. Ноги сами находили нужные перекладины – с другой стороны, если ненужные уже вылетели из стены, то, как не найти? Внизу призывно мелькал свет лампы.

Спустившись, варвар присел у подножья лестницы – он зверски устал. Ночь в дороге, день прикидках, полночи - дорога сквозь помет...

- Что это с ними? – задал незваный гость вопрос, ответить на который было некому.

Под крышей происходило странное. Голуби, что до этого мирно спали, будто с ума посходили. Они беспорядочно носились по чердаку, гневно курлыкали, то и дело врезались друг в друга, добавляя к хаосу, клекот, хрип и разлетающийся во все стороны пух. На полу валялись те, кому не повезло при столкновении, чье тельце не выдержало тарана.

- Ласка приползла, что ли?

Ответа, конечно же, варвар снова не получил.

И тут что-то произошло. Беспорядочное голубиное движение упорядочилось, обрело цель…

Цель?! Варвара передернуло. На него таращились сотни, нет, тысячи птичьих глаз, и в них не было ничего, кроме ненависти.

- Да ну нахер, свинское говно! - то ли от удивления, то ли еще от чего, варвар ругнулся на языке тех, кто построил этот монастырь.

Эти слова послужили сигналом. Все мириады разъяренных птиц кинулись на него. Атаковали в лицо незваного гостя, хлопали крыльями, пытались выбить глаза…

Удивление варвара длилось недолго. Получив с десяток болезненных ударов, он кинулся вперед, к выходу с чердака, молясь о том, чтобы с размаху не впечататься лбом в деревяшку.

Под ногами что-то хлюпало, пищало, по спине словно хлестали морской плетью-девятихвосткой, с закаменевшими от крови узлами на концах. Но он бежал, не глядя отмахивался неуклюжим мечом, рычал по-звериному, до боли в печенке боясь, что его рык обернется вдруг визгом загнанного и до смерти перепуганного зверька, чуящего неминуемую смерть.

И он мчался вспугнутым кабаном. Понимая, что достаточно упасть, и жизнь кончится. Его просто задавят. Исклюют, завалят, задушат пометом… Высидят птенцов в оскаленном черепе!

Нет, не такой смерти хотелось, не такой!

В узкий люк, ведущий вниз, варвар протиснулся ногами вперед, чтобы закрыть за собой тяжеленную крышку.

Есть! Обессиленный варвар сел на холодный пол. За досками, обшитыми толстыми бронзовыми листами, бесновались безумные птицы. А он был жив. И с добычей! Человек расхохотался, выплескивая со смехом пережитый ужас. Он снова победил! А какой ценой - лучше и не знать. Хотя, если не трепаться языком, напившись, то никто и не узнает, как герой десятка битв, улепетывал от жалких птиц, словно настигнутый в курятнике крысюк.

Через несколько минут, счастливый минотавр с натугой поднялся - ноги не держали. Но нужно было спускаться. Там, во дворе, в самом темном углу двора, его ждали напарник, лошадь, и перемена одежды – варвар с ненавистью посмотрел на повязку. Нет, вот надо же было накладывать такое хитрое заклятие! Вот обязательно вскрывать тайник в меховых трусах, и с дурацким мечом! Тьфу, три раза!

Внизу никого не было.

Варвар потоптался на заросшей сорной травой площадке, выложенной в незапамятные времена булыжником, почесал затылок.

Не сказать, что отсутствие напарника сильно удивило. Не солдат же, так, великовозрастный школяр. Сбежал, решив, что лошадь здесь, куда ценнее части клада, который то ли есть, то ли нет. Но в любом случае, расхаживать по ночному городу в таком виде?..

Человек представил, как он выглядит со стороны. Сущее посмешище! Хорошо хоть кусок ржавчины, нареченный по веянию момента мечом, остался где-то в монастыре, выкрутился из руки на бегу. Интересно, из чьей гробницы его вытащили расхитители могил?

Брошенный минотавр оглянулся. И обмер. Над крышами закручивалась жуткая спираль. Курлыкающая на все лады. В криках безумных птиц слышалось обещание смерти. Скорой и жуткой.

И он снова побежал, придерживая канделябр, ощутимо колотящий основанием по самому ценному, что есть у мужчины.

Перепуганный варвар попытался укрыться, вломившись в какой-нибудь дом. Но двери были крепки, а засовы надежны. Оставалось бежать, надеясь на чудо, и на плохое птичье зрение.

За спиной все ближе шуршали перья, раздавались торжествующие птичьи крики…

«Бычок» наддал, чувствуя, как рвутся от натуги легкие. Но он не успевал. По спине застучал град ударов. Пара голубей, ошибившись с углом атаки врезались в булыжники, умирающе затрепыхались.

Раздался свист крыл заходящих на новый круг врагов…

Грохнул выстрел. Второй, третий. Над головой засвистела картечь, а по многострадальной спине хлестнуло чем-то мокрым и горячим.

Обессиленный варвар рухнул лицом вниз.

*****

Его подняли, поставили на ноги. Перед варваром оказалось несколько всадников, чьи лица скрывала темнота.

Где-то рядом, в опасной близи, негодующе рубила крыльями воздух злобная голубиная туча, проклиная нежданных спасителей, столь тяжело вооруженных, что не рискнуть!

- Интересные развлечения у местных, - произнес один из всадников, с отчетливым немецким акцентом. - Прям такие затейники! Знал, что бывает здесь всякое, но как-то больше грешил на Прагу.

- Да уж, - поддержал второй, с длинными усами и в мятой шляпе, чей говор несчастному беглецу знаком не был. – Такого я еще не видал, хотя и живу на земле уже… который год!

- Кто ты такой, загадочный мехожопый содомит? – поинтересовался третий, судя по тучности и рясе – из святых отцов.

- Отакаром зовут. Из Соколовок, - не стал запираться спасенный. - С рукой что? - спросил “немец”.

- Граната взорвалась неудачно.

- Понятно, - кивнул спросивший, удовлетворившись ответом, - значит, гренадер. Отакар молча кивнул, не удивившись прозорливости. - И что ты делаешь посреди города в столь странном виде, а, гренадер? Хотя, канделябр ты спер преотличный. Решил, что война не твое, и воровать выгоднее?

Отакар замотал головой, не забывая, впрочем, оглядываться на птиц:

- Заклятый клад! Пришлось идти в таком виде, чтобы дался.

- Ну, - посмотрел за спину кладоискателя, всадник с неизвестным акцентом, - если говорить по честному, то он тебе еще не дался.

Отакар ухватился за кинжальчик, понимая, что это бессмысленно. Ткнут шпагой и все дела…

- Да я не в том смысле, - отмахнулся говорливый всадник, - стоит тебе отойти от нас на пару десятков шагов, и все - Альфредова напасть своего не упустит.

- Альфредова напасть? – удивленно переспросил монах. – Это еще что за чернокнижные выдумки, Мирослав? Или это что-то схожее с проклятием Дафны?

- Раз эта напасть чуть не схарчила беднягу, - произнес всадник, тот, что в мятой шляпе, - то никакая она не выдумка.

Птицы, кружащие над ближайшей крышей, оскорблено загудели.

- Друг, а дай глянуть свое оружие, - попросил Мирослав, - сам понимаешь, захоти мы тебя зарезать, сии жабокольчики не помешают.

- Лови, - хмуро ответил Отакар, кинув кинжал всаднику.

Тот помолчал, изучая. Поднял взгляд.

- Как там тебя, извини, не расслышал…

- Отакар. Из Соколовок.

- Понятно… Ну что ж, Отакар из Соколовок, если не хочешь, чтобы всякая городская птица норовила пробить тебе висок или затылок, отыщи самую глубокую выгребную яму и упокой эти кинжалы. Голуби не любят ласок, если ты не знал. Рекомендую собор Непорочной Агнессы, в народе прозванной Флейтисткой. Говорят, там самые глубокие недра. И кстати, если нужна служба, то нам нужны люди, отмахавшиеся от Альфредовой напасти. А если учесть твой странный наряд, то сей подвиг вдвое славнее

- А что делать-то надо? Кого воевать будем?

- Тебе понравится. Правда, у нас придется переодеться во что-то приличное. Хотя бы штаны надеть.

Глава 3. Гавел из Троцнова прозвищем “Сержант” или Пять пушистых хвостов

Гавел из Троцнова, бывший рейтар Владислава IV польского, бывший пикинер курфюрста Максимилиана I, а ныне - сержант немецкой ганзы, которую мотало от католиков к протестантам и обратно - кто больше заплатит и меньше службы потребует, все просто - придержал коня у дорожного знака – старинной каменной пирамидки, оглянулся на старика-трактирщика.

Трактирщик смотрел на уезжающих ландскнехтов исподлобья. Перехватив мрачный взгляд, сержант наморщил лоб, вспоминая прошлый вечер. Бесчинств не творили, заплатили, как положено. Девку-подавальщицу за пышный зад разок ухватили, а может и не разок, а поболе, но ведь положено. Никакого урона девичьей чести в том нету. Не баронесса, не убудет от рукохватия. А выпили да съели изрядно, считай, на неделю выручки!

Вздохнув, Гавел тронул поводья, подъехал к трактирщику.

- Ну? - спросил сержант, наклонившись в седле. - Говори, что не так? За что в спину плевать будешь?

- Не буду я вам в спины плевать, - старик поднял голову, посмотрел наемнику прямо в глаза, - вам на тот свет скоро, еще ночью явитесь. Но не во плоти грешной, а бестелесно...

Наемник спрыгнул с коня, отмахнулся от вопросительных взглядов банды - езжайте, мол, догоню. Негромко и как бы в сторону заметил:

- Чему начало положено, то продолжения требует. Это, как говорится, каждый знает. Соответственно…

Трактирщик, не спеша отвечать, скользнул равнодушным взглядом по разноцветью сержантовой одежки, сшитой из сотни лоскутков. И столь то равнодушие было обидным, что в голову плеснула неожиданно ярая волна злости. Однако - сдержался. И от удивления за свою нечаянную злобу, и от понимания, что если каждому, кто косо глядит, горло резать - прямая дорога в пекло. Да и следующий глядеть недобро не станет - сразу в печень нож, и пойдет себе, посвистывая.

- Так с чего это мы ночью явимся-то? - уточнил сержант, вроде бы ненароком, положив ладонь на рукоять старинного венецианского фальшиона, коим воины за веру чуть ли не при Лепанто нечестивых агарян от плеча до седалища разваливали.

- Полнолуние сегодня, - решился на ответ трактирщик.

- И что с того? Анхен-с-зубами в лесах местных поселилась? - вспомнил сержант детскую немецкую страшилку, бытующую в этих местах. Сам он родом был из Чехии, где подобные ужасы не водились, но заносчивостью не страдал, и уши держал раскрытыми везде. Кто знает, когда пригодится крупица чужой мудрости?

- Ага. С зубами. Только не Анхен... Не успеете вы Дракенвальд насквозь проехать, хоть сейчас и утро. Хоть весь день скачите, но все одно в лесу ночевать придется. А в лесу многое есть... Надо еще затемно выезжать! А лучше стороной ехать. Чем сторонее, тем лучше.

Сержант с некоторым разочарованием кивнул. Усмехнулся, поняв, что ничего серьезнее стариковских страшилок не последует:

- Понял я тебя, понял. В лесу есть многое, с зубами, и ночью приходит. Лаской пугаешь, что ли? Или куницей? Или, может, под каким бревном матерый барсучина запрятался? С вооот такими зубищами? Или ты так намекаешь, что в ваших краях банда голодных шведов заблудилась?

Ландскнехт презрительно фыркнул, запрыгнул в седло, еще раз фыркнул с высоты и, пришпорив коня, выехал со двора.

Трактирщик перекрестился. Поцеловал нагрудный крест, сжимая его узловатыми от старости пальцами, заботливо спрятал под рубаху. После, еще раз перекрестился, глядя на первые лучи света, встающие вдалеке...

Дракенвальд, "Драконий лес" - несмотря на название, обязанное устрашить робкого путника, ничем не выделялся среди череды многочисленных лесов Европы. Лес и лес. Может, тут когда-то, действительно водились драконы, но сие было столь давно, что истлели не только кости ящеров, но и какие-либо легенды. Сегодня же, это была самая обыкновенная чащоба. Ели, сосны и пихты, вперемешку с всякими лиственными. Буками, вязами, грабами и дубами самых разных видов. О тех деревьях, что сбрасывали листву на зиму, сержант мало, что мог сказать - жизнь у него сложная, не до знакомства с монашескими трудами о природе. Зато о хвойных породах Гавел знал исключительно много - одна из банд, где служил сержант, как-то взяла несколько кораблей, доверху набитых строевым и корабельным лесом. Гавела, как самого грамотного и хорошо знавшего науку синьора Пачоли, определили в помощь к квартирмейстеру. И на пару они взялись за коммерцию с лесом - которая принесла и неплохие деньги Ганзе и лично Гавелу, и большие познания в породах и сортах. Деревья закрывали небо, колючие ветви простирали объятия до самой тропы, корни подземными змеями торчали то тут, то там. Лес и лес! Тропа изрядно заросла - ни конный, ни пеший ею не пользовались очень давно. Но удивительного мало - который год война полыхает. Мирный люд в такое время по домам сидит, погреб с запасами стережет. А люд воинский обычно трактами ходит. Это лейтенант через лес пройти решил, по старой тропке. По его прикидкам выходило раза в три быстрее. За сбитые ноги никто звонкую деньгу не платит. А их малый отряд любой тропой пройдет. Обоза-то нет, и числом всего шестеро. Остальная банда другим путем пошла, отвлекая возможные нехорошие взгляды от маленького, но очень ценного груза, что хранился у лейтенанта Адама под самым сердцем. Может, с ними следовало отправиться? Медленнее, зато спокойнее. Вряд ли бы кто рискнул отбивать векселя у трех десятков солдат. Или мог бы? Сержант мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Здесь, в окружении кривых стволов, будто перекрученных нечистой силой, напутствие трактирщика воспринималось по-иному. Тревожно и неприятно.

В чаще темнеет раньше – густые кроны, словно щитом преграждают путь солнечным лучам. И когда солнце клонится к горизонту, в лесу давно царят сумерки. Но сегодня ночь подступила и вовсе внезапно, словно на Солнце-фонарь кто плащ накинул - чтобы себя врагу не выдать. Еще немного и все, плутай в трех соснах, милый Августин! Пока лисы кости не растащат. И барсуки не нагадят в черепушку.

К лейтенанту, что двигался вперед, погруженный в свои мысли, подъехал Эрвин, который до того шел передовым дозором, выглядывая, не сидит ли в засаде разбойничий отряд, готовый жахнуть со всех своих разбойничьих ружей, да собрать обильную добычу с еще трепыхающихся тел.

- Лейтенант, мы тут впереди домик заметили.

- Домик? - лейтенант с трудом вынырнул из мира мечтаний. Гавел улыбнулся в усы. Небось, снова витает в эмпиреях где-то, наш herr лейтенант. Адам стихи сочиняет, студиозус недоучившийся. Дрянные, конечно, на сержантов вкус, но бабам нравятся.

- Темнеет. Ночами холодно. А тут, похоже, трактир был когда-то.

- Трактир? - недоверчиво протянул лейтенант, разглядывая окружающий пейзаж. Точнее отсутствие такого, сплошные ветки кругом!

- Мы сами удивились, - развел руками Эрвин, - однако же, стоит. Оба Фрица полезли проверять. На вид пусто.

- Ну, раз никого, значит, мы будем! - кивнул лейтенант и пришпорил коня.

Очередной поворот тропинки, петляющей пьяной змеей промеж кривых стволов, вывел к открытым воротам. Створки, как их отворили неведомые руки лет эдак десять назад, так и не закрылись, начав понемногу врастать в землю.

Первым проскочил Эрвин. Лейтенанту, въезжавшему вторым, чуть не расшибло голову дряхлой поперечиной, прямо здесь и сейчас решившей свалиться с не менее дряхлых столбов. Опытный вояка дернулся в сторону, и брус упал мимо, лишь царапнув конский бок ржавым гвоздем. Конь дернулся, однако смиренный сильной рукой, все же пошел дальше, оскорблено фыркая.

Сержант, оставшийся в арьергарде, поглядел на заброшенный дом. Бравому солдату захотелось перекреститься. На всякий случай. Всю дорогу он пытался изгнать из памяти слова старика, едкие и прилипчивые, как капля смолы. Но те упрямо сопротивлялись и забываться не хотели. Хотя уж кому-кому, но не ветерану, взявшему в руки оружие еще сопливым подростком, прислушиваться к трепу пропившего разум старого пердуна!

И все же думалось, что лучшим выбором стало бы поджечь к свинячьим чертям эту халупу, и ехать дальше. Благо, никого из отряда ночевкой под открытым небом не испугать. Чай, не новобранцы...

Обнесенный невысоким забором, дом, и в самом деле, был похож на трактир. Заброшенный давным-давно. Во дворе буйно лез из земли бурьян, невидимая со стороны сараюшка уже почти развалилась. Немилосердное течение времени пощадило лишь одну стену, да и та изрядно покосилась, готовая упасть в зелень трав от первого же дуновения ветерка. Кругом стояла вечерняя тишь, предвещающая, что не пройдет и получаса, как землю укроет непроницаемое одеяло ночи...

Оставив коня на привязи, и отсыпав вдоволь корма в растрескавшееся корыто, сержант вышел из конюшни, усевшись на липу, вывороченную из земли ураганом. Вывернуло недавно, торчащие корни все еще были в крошках земли, которую непременно бы смыл первый приличный дождь. Дерево, когда падало, свалило часть забора и укрыло его разлапистыми ветвями, как исполинской ладонью о многих пальцах.

Сержант с наслаждением крутанул головой, до хруста в затекшей шее. Почуяв близкое движение, поднял глаза, одновременно схватившись за пистолет. На заборе сидел здоровенный ворон, ехидно щуря выпуклый глаз.

- Вот только каркни что-нибудь, паскудное твое племя!

Но ворон лишь внимательно разглядывал сержанта, словно выбирая, с какого глаза начнет долбить череп, добираясь до мозга. С левого или с правого...

Выстрел прозвучал сам-собой. Взлетело несколько иссиня-черных перышек. Тяжелый свинцовый шарик прошел по крылу впритирку. Птица черной молнией взмыла к темнеющему небу, каркая со злобной издевкой. И канула в сумерках. Сержант выругался, желая летучей крысе скорейшей погибели.

На крыльцо выскочили сразу три ландскнехта, чудом не застряв в узкой - только протиснуться двери. Оба Фрица с аркебузами, Эрвин с тесаком. За их спинами маячил лейтенант с двумя пистолетами в руках.

- С кем воюешь?!

- Да так, птицы... - буркнул стрелок.

- Птицы - это очень хорошо! - сказал баварец, вбросив клинок в ножны. Те отозвались печальным звоном. - Надеюсь, добыл глухаря?

- Страуса нубийского! - огрызнулся раздосадованный сержант. - Ворона чуть не сшиб. На заборе сидел.

- Лучше бы страуса. Жареный ворон гадость несусветная! - сказал Фриц-старший. Младший одобрительно кивнул, не проронив и слова - он не был болтуном.

- Это все близкая ночь. И долгая дорога, - понимающе кивнул лейтенант, поочередно засовывая пистолеты за широкий пояс. - Мы тебе на лавке место оставили.

- За место спасибо! - кивнул сержант, - Покурю, да зайду.

- Пока курить будешь, гляди внимательнее, может, куропатка какая прилетит! - посоветовал Эрвин, потоптавшись на крыльце. - А то в брюхе урчит!

Сержант кивнул и принялся набивать трубку. Ночь, доселе таящая за деревьями, заслышав выстрел, а может, озлившись, что перепугали до полусмерти ее чернокрылого вестника, перешла в наступление. Стало темно, хоть глаз выколи. Даже небо почернело, сливаясь с верхушками деревьев. Единственно что, из окошек лился свет - свечек-то, у каждого имелся запасец. А может, и внутри нашли. Похоже, прежние хозяева сбежали в панике, бросая все подряд. Иначе не осталась бы телега возле конюшни. Да и перепревшего, рассыпающегося в труху сена оставалось много. Интересно, с чего вдруг? Если память не изменяет, никто по окрестностям войска не водил. Неужели, и вправду, дракон в овраге поселился? Хотя, если на окошки глядеть - хозяева, будто крылатого гостя и ждали. Решетки недешевые, стальные, в палец, а то и два толщиной. Да и проемы узкие, не протиснуться даже самой худосочной виверне.

Внутри дома раздавались шаги - давным-давно настеленный пол отчаянно скрипел под тяжелой поступью ландскнехтов. Парни не спешили отходить ко сну. Да и какой сон, когда карты в руках есть и жалование потрачено не до конца?! Опять заполночь засидятся, бумажками засаленными шлепая...

Горьковатый дымок растекался, оставляя лишь тихую грусть. Глаза закрыть, и будто дома оказался...

- Сержант, ты жрать-то будешь? - позвал лейтенант из окна, - Густав спроворил кой-чего. Или пайку твою Фрицам отдавать?

Ландскнехт поднялся, отряхнул запачкавшиеся штаны, выколотил трубку о нагретое седалищем бревно, тщательно затоптав искорки сапогом. Сыро кругом, но мало ли. Полыхнет низовой, и все.

Гуляш у Густава вышел добрый! Не зря он, если, конечно, ему верить, в самом Берлине кашеварил, у тамошнего то ли князя, то ли короля. Может и не врет. В наемники у каждого своя дорога. Кто кашеварил, что землю копал. Кто... Нет, что не вспоминается, того и не было никогда! Сержант наскреб со стенок котла очередную ложку, но до рта не донес. В конюшне закричали кони. Не заржали, именно закричали. Так кричит человек, когда ему втыкают в живот острый нож, и медленно ведут вверх. Или вниз. Кони кричали недолго - секунд пять. После, разом замолчали.

Так все и началось - просто, без всяких шорохов и угроз. Все ландскнехты подскочили как по команде. Котел полетел на пол, вместе с перевернутым столом.

- Фрицы, огонь!..

Впрочем, дальше командовать не пришлось. Вспыхнули факелы, запаленные от очажка, заскрипели взводимые замки пистолетов...

Первым выскочил Эрвин, следом остальные, сквернословя, как черти в преисподней.

Свет полудюжины факелов выхватил из темноты несколько дорожек следов, разбегающихся в разные стороны от опустевшей конюшни. Сержант наклонился, воткнул конец факела в землю, и, вытащив правой рукой пистолет, левой коснулся следа. Кровь. Горячая еще. Пригляделся к следам - не волк и не рысь. Похоже, но пальцы длинноваты, а размер, словно крупный медведь ступал.

Наемники столпились, вглядываясь в окружающую темноту. Тишина. Только колотятся о ребра сердца, да шумят ветвями деревья, искоса поглядывая на испуганных людишек, что тычут во все стороны бесполезные колючки клинков да прутики стволов аркебуз.

Лейтенант поднял с земли и взвесил в руке кусок веревки от коновязи, разлохмаченный на конце, как ослиный хвост, окрашенный красным.

- Курвина мать, - прошептал один из Фрицев. - Задрали, всех задрали… А мы ведь и минуты в доме не задержались!

- Проверить бы… - несмело предложил второй. - Двери вроде закрыты...

- Там дыр по стенам больше, чем в куске сыра, - предположил Густав. – Наверное, через одну и ушли, конежоры!

Солдаты топтались на месте вразнобой, перебрасывались пустыми, бессмысленными словами, пряча за ними страх и непонимание, что делать дальше. И когда лейтенант совсем уж было решился приказать осмотреть конюшню, один из неведомых "гостей", задержавшийся в конюшне, решил, что время ожиданий вышло.

Двери вылетели, сорванные с петель. Развернувшиеся на треск ландскнехты оцепенели от страха. На них медленно шло нечто. Подлинная образина, перепачканная кровью, что в неверном свете казалась черной. Ростом локтя в три с половиной, четыре, схожая одновременно с человеком, волком, и ночным кошмаром. Вот только от кошмара можно укрыться за надежной защитой молитвы или натянутого на голову одеяла. А эта тварь была рядом. Шагах в десяти. Скалилась, показывая зубы в палец длиной и толщиной.

Пальнули все разом, грохнуло так, что заложило уши. Образину сбило с ног, швырнув оземь, как мешок с овсом. К телу, выхватив клинки, тут же ринулись Фрицы с Густавом. Все прочие остались на месте, спешно перезаряжая оружие. Сержант засунул разряженный пистолет за пояс, вытащил еще два. Калибром поменьше, но все же способных расколоть вражью голову в хлам шагов с тридцати.

Первым к образине подскочил Густав, воздев над головой кригмессер. Зверюга, что на вид казалась покойнее смерти, будто того и ждала. Оттолкнувшись спиной, дохлая вроде бы мерзость взлетела перед ландскнехтом громадной тенью и махнула рукой… нет, все же лапой! Дородный, как и положено бывшему королевскому повару, берлинец отлетел в сторону. Тут же ключицы твари проломились под дружными ударами Фрицев, которые, несмотря на страх, действовали на диво споро. Рубанули сразу с двух сторон, снова сбили непонятное чудище с ног. Чуть-чуть запоздавшие парни кромсали тушу, словно заправские мясники. Кровавые ошметки летели во все стороны...

Грохнула аркебуза. Тяжелая пуля пущенная в упор, раздробила неведомой скотине верхнюю челюсть и вылетела наружу с солидным куском затылочной кости.

Лейтенант, брякнув прикладом о доски, поспешно забивал новый заряд, яростно орудуя шомполом.

- Эрвин, глянь конюшню! Фрицы, Густава гляньте, и внутрь! Сержант...

- Здесь! - отозвался сержант. Сунув один из пистолетов под мышку, он подхватил факел, и швырнул его в сторону ворот, стараясь не перебросить через забор. Показалось или нет, но мелькнул силуэт большой птицы. Больше ничего не разглядел. Да, с другой стороны и не собирался. Просто гораздо спокойнее, когда противник будет виден чуть раньше. И у тебя останется на краткие доли мига больше времени, чтобы прицельно послать пулю в рожу...

Эрвин, сунувшийся в конюшню, тут же выскочил обратно. Заерзал ногами по траве, вытирая подошвы.

- Всех! Крови - озеро!

- Доннерветтер, бляжье отродье, черти его дери...

- Да он сам черт! - не оборачиваясь, крикнул сержант. - Только без рогов. Как там повар?

- Густав уже на небесах! - мрачно отозвался Фриц-старший. - Весь гуляш из кишков вывалился!

- В дом! Та пакость не одна!

- Не одна... Ох ты ж, Царица небесная, разрази меня молнией по темечку, - вышептал дрожащими губами сержант, водя стволами, не в силах выбрать цель. Пистолета-то всего два. А из темноты, в подсвеченный угасающим факелом круг, вступили сразу четыре мохнатых бестии, размерами ничуть не уступающие первой. И, еще неизвестно, сколько подобных созданий скрывала тьма...

- В дом! - заорал лейтенант так, как не орал при Белой горе.

Звери прыгнули. Казалось, со всех сторон. Сержант чудом успел дернуться в сторону, чудовищные клыки клацнули в воздухе, а не сомкнулись на шее. Наемник разрядил оба пистолета в горбатую спину, вертясь, как детская игрушка-волчок. Рядом приземлилась еще одна зверюга, зарычала в лицо. Ландскнехт рухнул на колени, напоровшись ладонью на сучок. Очень вовремя грохнул выстрел лейтенантовой аркебузы. Рык сменился воплем, в котором причудливо мешались почти человеческие боль и удивление.

Сержант благоразумно не стал полагаться на венецианскую сталь фальшиона, и как был, на четвереньках, припустил в сторону двери, благо до нее-то - десять шагов и половинка...

Последнюю половинку беглец преодолел прыжком, сиганув не хуже степного тушкана. Приземлился на крыльцо, поскользнувшись на невесть откуда взявшейся луже крови, и ввалился внутрь. Следом заскочили лейтенант и Эрвин, затворив за собою дверь. Тут же, в нее со всего размаху грянуло что-то тяжелое. Да так удачно, что ландскнехта отбросило в сторону, головой точнехонько о край перевернутой лавки. С низкого потолка просыпались мусор и пыль. Лейтенант на ногах устоял.

- Помогай! - заорал он, изо всех сил упираясь руками в дверь, а ногами в пол. Сержант кое-как поднялся и тоже привалился к темным доскам плечом, пытаясь нашарить засов. Дверь снова дернулась от таранного удара. Однако ландскнехты удержались, и толстый брусок, из-за тяжести похоже, что из мореного дуба, лег в железные петли по бокам. Зверюга снова прыгнула на дверь, но та даже не пошевелилась. Засов надежный… Теперь узкие проемы и толстые решетки воспринимались совсем в ином свете, отнюдь не блажью лесных отшельников.

Ландскнехты отвалились от двери, пытаясь перевести дух. Наконец сержант сумел выдавить:

- Фрицы?

Лейтенант отмахнулся. Затем, кое-как встав на ноги, доковылял до лежащего Эрвина, коснулся шеи...

- И Эрвин все. Да? - прохрипел сержант. Лейтенант кивнул. После, вытащил из мешка Фрица-младшего факел, запалил его от чудом устоявшей на полке свечи. Свет тускло блеснул в стекленеющих глазах баварца. Вокруг его головы потихоньку натекала лужица. Зацепили когтем, порвав жилы под челюстью.

- И когда только успели, сволочи?..

За стенами раздавались звуки столь мерзкие, что сержанта чуть не стошнило. Твари грызли мясо зубами, словно домотканое полотно рвали. Да и ткань наверняка заодно рвали, захлебываясь слюнями от жадности. Лейтенант сел подле трупа погибшего, вбив факел в щель меж досками:

- Этот сын греха с крыши спрыгнул. Как раз на ребят. Младшему шею свернул, старшему выгрыз кусок груди. Даже не выгрыз, вырвал!

- Да чтоб их...

Лейтенант ничего не ответил. Зато звери услышали. В который раз хрустнула дверь, приняв удар. В одно из окон сунулась лапа, украшенная жутковатыми когтями. Не по-звериному длинные пальцы загребли воздух и исчезли.

Ландскнехты переглянулись.

- Влипли мы с тобою, брат Адам... - тихо сказал сержант, глядя в окошко. Сквозь узкий оконный проем начал помалу вползать в дом желтоватый свет луны. Первые лучи ночного светила коснувшись лица мертвого баварца, превратили его в страшную маску. - Одно радует, если нас сожрут, то весь Париж на уши встанет.

- Закрой ему глаза, - попросил лейтенант, - а то дрожь пробирает. Что же до Парижу, то и хрен с ними, с лягушатниками!

Наемники снова переглянулись. Первым захихикал лейтенант, следом, как рыночный дурачок, засмеялся и сержант. Хохотали долго, размазывая непрошеные слезы, хватаясь за разболевшиеся животы. Наконец, не выдержав, сержант дотянулся до погибшего товарища, провел ладонью по начавшему коченеть лицу Эрвина.

- У тебя выпить есть?

- Как не быть? Не первый год с копья хлеб жру.

Лейтенант запрокинул поданную сержантом флягу. Забулькал, дергая кадыком. В стену снова ударили.

- Лишь бы подкоп не сделали, - вслух подумал сержант, силясь подняться. Как это обычно и бывает, короткая, не больше пары минут схватка отняла все силы. Да и завершающий прыжок даром не дался - связки болели, словно от зари до зари махал лопатой в траншее...

- Не сделают! А ежели что, так найдем, чем встретить.

- Ну да, ну да... - хмыкнул сержант, и, подтянув к себе удачно лежащий рядом мешок, начал заряжать пистолет. Тот, несмотря на все злоключения, из-за пояса так и не вывалился. Набив, правда, будто в искупление, здоровенный синяк на спине.

- Еще есть? - уточнил лейтенант.

- Еще один найду.

- Так у тебя же четыре?

- Было четыре, да двумя зверье играется...

- Отрыжка Господня, - выругался лейтенант. - Это же мы, получается, на вервольфов напоролись? Со всего размаху-то...

- На них самых, - ответил сержант, и кинул Адаму пистолет, - спуск тугой, жми в полную силу. В башку не стреляй - там кость как у вепря, лучше по челюсти - не убьет, но от боли скотина про тебя напрочь забудет. Еще в брюхо цель. Или в сустав коленный. Но туда попасть трудно, не рискуй. Служил я с одним парнем, тот хвастался, что на Балканах его янычары султанские так учили.

Лейтенант кивнул и ткнул в ствол шомполом.

По крыше прогрохотали шаги...

- Вот же племя хитрое... - почти без злобы произнес сержант, сумевший крепко встать на ноги. - Сейчас доски раздерут, и все.

Лейтенант поднял факел повыше, осветив потолок.

- Не выйдет у них. Там бревна цельные уложены.

Сержант, стоящий в паре шагов у окна, спустил курок. Ландскнехт окутался облаком дыма, но снаружи пронзительно взвыла раненная зверюга.

- Жаль, серебра нет...

- У Фрицев в клинках не было, а упокоили, - фыркнул Гавел.

- С серебром надежнее, - резонно возразил лейтенант, - Не зря ведь первейшим средством считают!

- Ты еще помолись! А потом, с крестом в руках выходи во двор, - ответил сержант, досыпая толику пороху на запальную полку. - Мне моя голова на моих плечах больше нравится! А как говорили опытные люди, против вервольфа лучше всего не серебро, а добрый заряд картечи. И повторить!

Сообразившие, что добыча кусается больно, твари под окошками появляться не спешили. Но и дом в покое не оставили. Как можно, если в конюшне мяса на неделю хватит, да трех человеков дожрать надо. Мясо человечье, оно сладкое...

Именно так сержант командиру и сказал, когда тот спросил, отчего оборотни в первую голову начали Фрицев и Густава харчить.

- Не уйдут, значит...

- Уйдут, но когда нас сожрут.

- Это еще внутрь залезть надо!

- Эти залезут...

*****

Сержант не заметил, как задремал. Они с лейтенантом спать и не собирались. Однако, до чего ведь подла человечья порода! Рядом, только руку протяни, соратник лежит. Холодный. А ты его же мешок под голову примостил, и ну храпеть, только пузыри во все стороны. С пузырями, конечно, это преувеличение. Сержант растолкал спящего командира. Тот, не успев проснуться, схватился за пистолет. Но не выстрелил. Опознал товарища в страшной взлохмаченной роже.

- Ушли?

- Да хрен их знает, проверять надо, - сержант встал, хрустнув коленями. Подошел к окошку, старательно повыглядывал, опасаясь приближаться вплотную. А ну как вытянется лапа, да ухватит! Затем поглядел из второго. Обернулся к командиру:

- Никого. Даже парней нету. Только кровь. То ли сожрали с костями, то ли с собой уволокли.

И тут в дверь постучали. Раз-два-три. И чей-то насмешливый голос произнес:

- Через дверь стрелять не стоит, не пробьете.

Лейтенант, закусив губу, все же грянул. Пуля с веселым чмоканьем впилась в древесину, но и впрямь не пробила.

- Порох лишний? - поинтересовался ничуть не раздосадованный попыткой смертоубийства голос с той стороны. - Его у вас всяко мало осталось, если двух оборотцев угробили.

- Перекинутый? - крикнул в ответ лейтенант, зарядив пистолет.

- Через папский престол удом святого Николая перекинутый! Вот что я про тебя скажу, наемничья твоя душа! Ландскнехты ведь?

- Они самые, - подал голос сержант, судя по улыбающейся роже, разглядевший во дворе что-то его искренне радующее, - Лейтенант Адам из Скорупы, и сержант Гавел из Троцнова.

Сержант обернулся к командиру и добавил, уже тише:

- На лошадях они, а конь в жизни нечисть не потерпит...

- Лейтенант Адам и сержант Гавел? Ну, а я - капитан Гюнтер Швальбе. Из Дечина. А теперь, милостивые господа, признавайтесь, кто из вас, доблестных негодяев, едва не угробил моего любимого ворона?

Глава 4. Гюрги прозвищем " Извиняюсь Член " или Шведское невезенье

Гюрги боялся. До липкого пота по спине, до дрожи в пальцах. Так-то, он трусом никогда не был. Да и не кормиться трусу с копья! Гюрги же сим благородным промыслом жил не первый, и, как он надеялся, далеко не последний год. Но у каждого, даже самого храброго из храбрых, есть свой страх. Он сидит глубоко внутри, не показываясь наружу. Храбрец кидается на пики испанцев, рубится на саблях с поляками, пьет с московитами... И ни следа боязни! Но достаточно всплыть малой крошки потаенного страха, и не узнать человека. Словно подменили, плюхнув в седло скверно сработанное чучело в обоссаных штанах. Солдат знал свой страх и старался держать его в кулаке. Не сказать, что это сложно, когда рассудок твой тверд, и ты можешь сложить два и два, получив известный результат. Чтобы утонуть, нужно много-много невезения и лишняя тяжесть. Кольчуга, доспех, камень или жернов, накрепко привязанный к ногам. Не обойтись и без моря, речки или, на худой конец, колодца! Но сейчас у страха были полные рукава козырей. Гюрги же достался пустой расклад. И пруд. Наемник вытянул шею, тихонько вдохнул, стараясь, чтобы ряска не забила ноздри. Вода, которая сначала приятно лишь холодила избитое тело, вытягивала тепло жизни. По капельке, не торопясь, давая насладиться предвкушеньем смерти. Прочувствовать! Судорога вонзила в ногу раскаленный гвоздь. Начала проворачивать с изощренной медлительностью протестантского палача. Гюрги сцепил зубы, даваясь стоном. Те, кто были на берегу, не услышали. Возможно, их там уже не было. Может быть, они и след потеряли. А то и не искали вовсе. Но проверять не хотелось. В глазах драгуна была смерть. И больше ничего. Где-то у берега заквакали лягушки... Сказать, что все хорошо начиналось, было бы неправдой. А врать Гюрги не любил. Ну почти.

*****

Село показалось подозрительным сразу. Обычно ведь как: и взрослые по делам крестьянским вокруг мелькают, и детишки разнообразных возрастов снуют туда-сюда. Скотина, опять же. То на пастбище выгони, то пригони – следы на лицо, точнее, на дорогу. Разнообразнейших форм, оттенков и завитков. Здесь же всех этих примет и близко не имелось. Тишина полнейшая. И безлюдье.

Гюрги перекрестился. Сперва по-человечески, потом справа - налево, будто протестант какой... Хотя, глядя на физиономию всадника, и зная его имя, можно было без особого риска предположить наличие в его жилах и определенной доли татарской крови. А, соответственно, он мог быть и вовсе магометанином. Кем же сам себя считал, это не важно. Гюрги вряд ли бы ответил с наскоку. Родина осталась за спиной слишком давно. А в дороге лучше не выделяться, принимая обычаи большинства. Впрочем, любой наемник о таких вещах предпочитает не распространяться. По крайней мере, пока не узнает к какой конфессии относит себя наниматель, готовый щедро делиться золотом кошелька с честными наемниками. Бить себя в грудь и клятвенно заявлять о верности лишь Риму или Аллаху, удел людей простых, годных лишь на действия простейшие – пихать пику во вражий бок, корчится на вражьей пике, а затем подыхать, втоптанным в грязь. Всадник же был не простым ландскнехтом, а воином весьма искусным, кои редко встречаются в пропорции отличной от «один на сотню». Нет, у его седла не висел двуручник, и одежда не блистала самоцветным переливом, не ослепляла переливами флорентийского шелка и белизной брабантских кружев. Но что-то этакое мелькало в движениях, во взгляде... Даже в гнусной ухмылке можно разглядеть немалый опыт человекоубийства. Поэтому, при первых признаках непонятного, а от того, заведомо недоброго, Гюрги положил на колени аркебузу, расстегнул ольстры, где прятались два кавалерийских пистолета, и весь превратился во внимание. Но чем ближе он подъезжал к селу, тем понятнее становилось, что тревога ложна. Не все так плохо, как показалось. По крайней мере, здешнюю местность населяли люди, а не вампиры. А то, помнится, пару лет назад, в южной Польше, заехал он как-то в очередную Вымрувку... Еле ноги унес! Но там тишина стояла истинно гробовая, как на кладбище посреди болота. Тут все же чувствовалось движение. А самое главное, в ветре витали запахи еды! Кто-то из давних знакомых говорил, что на Востоке, где женщины с уродливыми ногами и здоровенная стена, есть выражение про любую дорогу, начинающуюся с крохотного шага. С этой мудростью Гюрги был согласен целиком и полностью. Нельзя представлять путешествие по жизни одной непрерывной чертой. С ума можно сойти от того червяка, извивающегося на карте. Нет, дорогу нужно видеть как множество коротких линий-пунктиров. Ведущих от кабака до кабака. Так проще! Иногда, конечно, такая черточка длится не один переход, а два, три, четыре... А то и дольше. Но в этот раз удача не отвернулась! Проехав на манящий запах мимо десятка домов, он оказался на крохотной площади у роскошного, аж в два этажа, кабака. Название прочитать не удалось - кто-то лихой, но глупый, шарахнул в вывеску картечью. Угадывалось нечто типа поросенка, но утверждать что-либо, Гюрги бы не рискнул. Зная, сколь умелы провинциальные маляры, с тем же успехом можно увидать на простреленной вывеске купидона. Или Вавилонскую блудницу верхом на Звере. Привязав верную Кефальку, наемник решительно направил свои стопы прямиком в царство поросячьего разврата и разбавленной выпивки. Толкнув дверь, Гюрги вошел, предусмотрительно закрыв глаза, чтобы не оказаться слепцом в полумраке, что наличествует в любой забегаловке. Постояв в проходе, наемник раскрыл глаза и направился прямиком к стойке, где при виде нового гостя, уже сверкал зубопровальной улыбкой толстомордый кабатчик. - Пива, - бросил гость, - неразбавленного. А то зарежу. Одно из самых полезных в жизни заклинаний (после “честное слово, я больше не буду!” и “конечно, женюсь!”) сработало без осечки. Пиво в щербленной глиняной кружке оказалось весьма недурственным. Утолив первую жажду, Гюрги, наконец, понял, что все, очередной пунктир кончился, и можно слегка выдохнуть. Не слишком, конечно, ибо полное расслабление приносит пустой кошелек, а то и дырку в печени. - И как жизнь тут у вас? - задал гость вопрос кабатчику. Не сказать, что ему интересны местные дела, больше схожие на крысиные подпольные делишки. В селах иначе и не бывает! Вся жизнь – в больших городах! Нет! Просто вежливость не стоит ни гроша, но бывает полезна. - Херовые у нас тут дела, - вместо кабатчика, ответил сосед по столу, здоровенный, словно двуногий бык, солдат, судя по доспеху, что стоял у ног, из рейтаров. Рейтар производил впечатление человека хоть изрядно нагрузившегося, однако опытного (одна седая борода чего стоит – до такой попробуй, доживи!), который слов на ветер не бросает. Гюрги насторожился. - А подробнее? - и тут же кивнул хозяину: - Пива моему товарищу! - Товарищ... - скривился сосед, - ты еще братом назови, чтоб я тебе сразу в лоб заехал! Но угощение принял, не погнушался. Хлебнул от души, залив колет. Хорошее тут пиво, не отнять – вон, как пенные сугробы долго держаться. - Какой ты мне брат, скажи на милость? - развел руками Гюрги, внимательно следя за плечами собеседника. Многие авторы фехтбуков советуют все внимание упереть в глаза возможного врага, но как уже говорилось, наемник был опытен. И отлично знал, что глаза являются зеркалом души только у трезвого. Пьяный же, таращаясь остекленевшими буркалами, способен на что угодно. И, так как почти любое движение рождается в корпусе, следить надо именно за плечами - видно малейшее напряжение. - Я и телом куда темнее тебя, и лицом мы не схожи ни капельки. Так что, двоюродный, не роднее! - Умный ты, а дурак! - безапелляционно заявил угощенный, отставив пустую кружку. - Дурак? - переспросил Гюрги, изогнув бровь. Слова прозвучали не обидно, соответственно, кидаться в драку, дабы зверски отмстить за поруганную честь не требовалось. - Ага! - радостно кивнул рейтар. - Умный проехал бы мимо. Вообще объехал бы это село гребанное, чтоб его! Могучий кулак треснул по стойке. Гюрги оглянулся. Но никого это не заинтересовало. Как сидели все прочие, угрюмые, словно непроспавшиеся медведи, так и сидят. И слава всем богам! Нет ничего хуже пьяной кабацкой драки один-десять. Когда ты один. - Если я попрошу рассказать чуть подробнее, ты не сочтешь это за оскорбление? - Какое оскорбление, ты дурак, что ли?! - вспыхнул рейтар. - Ты ж меня угостил! Расскажу, как иначе! Рассказ у рейтара вышел коротким, но красочным. И богохульным, конечно. Но ежели Бог такое допускает, то пусть будет готов к некоторому непониманию своих поступков частью паствы. И некоторому осуждению божьего промысла, мать его, Марию через это самое, прямо куда надо! Каждую полночь, по тракту, со стороны Праги, чтоб ей сгореть, в село въезжает семеро шведов. Судя по оснастке - драгунов. Белобрысые, с палашами, наглыми мордами и пустыми мешками. Обычные шведы, короче говоря. Въезжают, и уезжают. А жители и неудачливые гости гребанного села теряют кого-то. - Это как, теряют? - уточнил Гюрги. - А так! - рейтар нравоучительно воздел палец в грязный потолок. - Не веришь, зайди в церкву, они там все и лежат, потерянные. - Подожди, - тряхнул головой наемник, - что-то я не пойму, как это можно потерять того, кто лежит в церкви? Рейтар склонился к самому уху собеседника, доверительно дохнул перегаром: - “Потерять”, это у нас, в Силезии, значит, сдохнуть. - А... - протянул Гюрги, - теперь понял. Эвфемизм хитрый. - Чего?! - мигом посуровел силезец. - Сам ты эмфемиазм! В лоб хочешь? - Это у нас так, в Литве говорят, когда не знают, что и сказать от превеликого удивления, - кротко пояснил Гюрги. - В Литве? Я был у вас там в Земгалии. Пиво там хорошее, это да. Кроме пива, правда, нет ни хрена! И бабы там снулые, как дохлые селедки! - Сам я родом из Вранобурга, он куда южнее. И там куда веселее, чем в той Земгалии. - А я из Силезии, из Катовице, - грустно сказал рейтар, - только туда я больше не попаду... Потому что и меня эти сраные шведы потеряют. Не сегодня, так завтра! Кулак снова врезался в стол. Гюрги тяжело вздохнул, раздумывая, не ошибся ли он в рассказчике, и не поискать ли кого посвежее головой. - Они заходят внутрь, тыкают пальцами, и от человека остается только шкура с костями, - удивительно трезвым голосом произнес силезец. - Не веришь, сходи в церкву, литвин, да глянь на тех несчастных. Хотя ты, судя по роже, из магометан, и в церкве тебя скукожит вмиг! - Не скукожит, - усмехнулся Гюрги, - потому что рожа у меня хоть и татарская, но веры я истинной. Ты мне только объясни, в чем беда. Почему ты еще здесь? Знай я, что где-то по улице бродит такая нечисть, скакал бы, сломя голову! Могучие плечи силезца поникли. - Раз такой умный, то попробуй! Гюрги закусил щеку изнутри, он понял, что сейчас скажет несчастный собутыльник. - Едешь хоть целый день, а чуть солнце коснулось горизонта, оказываешься на въезде в село. Мы же не дураки, пробовали. И не раз. - И вы тут сидите, и просто ждете?! - Ну да... - И ни одной рогатки, ни заставы на въездах?! Ну вы и сволочи! Задохнувшийся гневом литвин жадно допил пиво, стукнул кружкой. - Хотя, я понял! Чем больше людей сюда заедет, тем больше вероятность, что шведы выберут другого? - А на вид дурак дураком, - усмехнулся силезец. - Давай напьемся, брат-солдат! - устало произнес Гюрги, покрутив головой. - Коли умный предлагает выпить, то только дурак откажется! - Хозяин, водки нам! И к ней все, как положено. Только с селедки шкурку не сдирай, зарежу!

Чистая вода на утро нашлась в поилке для лошадей. Гюрги опустил туда звенящую голову, заткнув пальцами уши. Постоял немного, чувствуя, как тревожный звон сменяется гулом. Вчерашняя затея удалась. На славу удалась, чтоб ее ту водку проклятую... Гюрги поднял голову, отфыркиваясь, протер лицо. Вроде стало легче. Главное, теперь обойтись без резких движений, чтобы желудок к горлу не подкатывал. Вчерашний вечер закончился хорошо под утро. Но в привычках литвина было доскональное выполнение планов, как бы утром не было паршиво. Решимости добавляли и рассказы прочих собутыльников. Встретив нового слушателя, каждый из старожилов, спешил дополнить рассказ ужасающими подробностями. Почти все они рождались из смеси страха и алкоголя, но истинная часть, хоть и была мизерной, внушала уважение. И требовала проверки! Литвин отвязал Кефальку, кое-как забрался в седло... - Едешь, все-таки? - окликнул его от дверей кабака силезец. Рейтар стоял, прислонившись к косяку. И, судя по некоторой зелености физиономии, чувствовал себя паскудно. - Самому проверить надо. - Упертый ты! Точно, что литвин! - Из липков* [самоназвание литовских татар] я, - поправил силезца Гюрги. - Это вроде литвинов, но не совсем. - Во-во, из дубов, я сразу понял, - согласился рейтар. И добавил: - Шведы приходили, как понимаешь. Мельника потеряли. - Мельника? - переспросил наемник. - И договорится не смог? - Кто? - Ну мельник же. Они ж чертознаи через одного. А то и поголовно! С кем угодно договорятся! Рейтар промолчал, осмысливая новое знание. Гюрги успел выехать со двора, когда новый друг заорал: - А ты откуда знаешь?! Литвин хмыкнул в ответ, и, отвернувшись, тихо-тихо, лишь для ушей верной Кефальки произнес: - Мне ли не знать!

Гюрги ехал весь день. Погода благоволила путешествию - бабье лето, все-таки, самая чудесная пора для странствий. Солнце, казалось, как зависло на небе, так и продолжало висеть намертво приколоченным. Наемник, чтобы не скучать, распевал песни. Своего сочинения. Многие, ох, многие удивлялись такому чуду - за обликом солдата скрывался поэт. Впрочем, прислушавшись, большая часть из тех самых многих, начинала плеваться желчью. Ведь от слов песен Гюрги любой скандинавский скальд бросился упал бы на свой меч. Про нежные души миннезингеров и говорить не стоило:

Эх, добраться бы скорей, Ломит жопу до мудей! Помоги Господь мой мне, Дать врагам всем по...

Последнее слово застряло в глотке. Солнце внезапно коснулось краем густой щетки леса, торчащего на горизонте, а перед всадником раскинулось знакомое до боли село. Вон и церковь торчит облезлым клыком, и крыша кабака виднеется... Гюрги почесал затылок, подергал себя за ус, сплюнул. Затем хлопнул себя по бедру: - Вот же гадство какое... Кефалька поддержала хозяина, копнув копытом подсохшую дорогу. - И что делать-то будем, разлюбезная моя Кефаль Гюргиевна?.. Лошадь тихонько заржала, пряднула ушами. - Вот и я в некотором замешательстве. Ладно, что уж тут. Поехали ночевать, благо места знакомые. И под столом уголок належанный.

- Вернулся? - незнакомый солдат окликнул Гюрги, когда тот привязывал Кефальку. - Ну, - односложно кивнул наемник. Рожа была совершенно незнакомой. По говору - вроде чех... - Мы пили вчера, - понял солдат замешательство. - За Прокопа с Яном. - Точно! - обрадовано ответил Гюрги. Вчерашнюю пьянку он в таких подробностях не помнил. Но знать про это каждому встречному не обязательно. - Ты ж и сказал, что поедешь утром, а сейчас смотрю, лошадь привязываешь... Пьяная прилипчивость потомка гуситов Гюрги надоела. - Ага. Поехал. И вернулся. И сейчас хочу пить. Ясно? - Ну ты чего, сразу-то... - пробурчал солдат, - так бы и сказал... Морда басурманская! Гюрги прошел мимо солдата, толкнул дверь. Направился к стойке, не забыв глянуть в угол, где вчера сидел с силезцем. Тот, как следовало ожидать, там и обретался. Притом, не один. Рейтар, размахивая руками и пуча глаза, что-то оживленно рассказывал лопоухому парнишке. Парнишка шел пятнами, дергал тощими плечами и вообще, производил впечатление человека, напуганного до полусмерти. - Если вы, господин, желаете пива, то кладите еще, - мордатый кабатчик пренебрежительно глядел на медяки, высыпанные перед ним. - Не понял?! - прорычал Гюрги. - И не кричите, что зарежете! Вас много, а пива мало! И за ружье не хватайся! А то вообще медь брать перестану! Гюрги от такой дерзости жирного хомяка даже опешил. Но спорить не стал - мало ли как повернется ситуация, а жрать и пить где-то надо. Литвин оставил в покое рукоять укороченного доппельфаустера, полез в карман, добавил пару геллеров. - От и славно, а то сразу за ружбайку хвататься начал... - Не мельтеши, - скривился Гюрги, махнул в сторону стола, где силезец по-прежнему что-то рассказывал новичку, - пусть туда отнесут. - Всенепременнейше! - кабатчик расплылся в улыбке, вызвав страстное желание выбить несколько зубов. Гюрги дождался, пока на стол, за которым сидели рейтар со студентом, выставят добрую батарею кружек. Насладился удивлением, что расплывалось на лицах. И только потом объявился сам. Подошел тихонько со спины к студенту. Тот, растопырив уши, внимал силезцу. Рейтар, конечно, Гюрги заметил, но виду не подал. - И все, становишься мешком с костями! Вонючим мешком! - И нет пути отсюда, - замогильным голосом провыл Гюрги за спиной студента. Парень аж подпрыгнул на месте. Плюхнулся за лавку, схватился неуклюже за рукоять корда (богатую рукоять, кстати!), пискнул испуганным мышонком: - Ой... Заржали все, кто оказался свидетелем. Даже мрачный силезец улыбнулся. - Твоя правда, старый хрен, не выбраться отсюда! - Я же говорил, дубовая твоя башка! - пожал плечами рейтар и кивнул студенту: - Видишь этого чудака, Мессе? Он не поверил старому Эду! И попробовал уехать из этой сраной дыры! И не смог! - Не смог, да, - не стал отрицать очевидное Гюрги. - Все ровно так, как ты и говорил. Солнце у горизонта, и я снова вижу твою унылую харю. - Вот! - торжествующе воскликнул рейтар, которого, как оказалось, звали Эдом. - Так, так, это правда... - плачуще проговорил студент, переводя взгляд с силезца на литвина. - Нет, все неправда, - отрезал Гюрги. - Мы тебя разыгрываем. Все две сотни человек, которые ссутся с перепугу, и напиваются до скотского облика. И все из-за тебя, мой милый ученый дружок! Гордись! Такое представление, и все ради одного человека! - Я ему сейчас в лоб дам, - вмешался Эд. - Чтобы не оскорблял своей тупостью честных солдат. Я ж ему уже полдня рассказываю, в какую глубокую жопу его занесло! - Ты силезец, - отмахнулся Гюрги, - а значит, двоедушец. Нельзя верить силезцам. Все правильно Мессе делал. Мало ли что ты ему нарассказывал! - Ну, может и двоедушец, - степенно ответил рейтар, - зато не обманщик, и не магометанин, который сейчас в лоб получил за свои слова. А следом отхватит и студентик. За то, что так смотрит непочтительно! - Все бы вам, рейтарам, обижать маленьких, - грустно произнес Гюрги, - да и вообще, не варварские же времена на дворе. Лично я предпочитаю смывать оскорбления пивом. Хотя, помня сегодняшнее утро, возможно, кровь и удачнее в вопросах чести... Силезец рассмеялся, схватившись за живот: - А ты молодец, дубовый! Я сразу понял! Давай выпьем? Мессе угощает. - Можно и выпить, - кивнул Гюрги, - но сперва дело. Ты хочешь здесь просидеть остаток жизни? - Вчера один повесился на вожжах, а двое застрелились. Так что, выход есть, - хмуро ответил рейтар, - но я, дубовый, такого не хочу. - Я тоже не хочу, веришь или нет. Потому, надо подумать, как бы нам избавиться от драгунской напасти. Или хотя бы натянуть им нос. - Или их самих натянуть! - снова засмеялся Эд. - Не подумай плохо, я в шутку! Ненавижу шведов, но не настолько, чтоб уподобляться итальяшкам! Мессе, который сидел, лишь хлопая глазами, вдруг вскочил: - Вы все врете! К чертям все! Громко хлопнула дверь. Солдаты переглянулись. - К ночи вернется, - уверенно заметил силезец.

*****

Эд оглушительно чихнул, вытер нос рукавом. - Пыль! - коротко пояснил он недовольно взглянувшему на товарища Гюрги. - Эти чердаки... - От твоего чиха, чуть дом не развалился, - сумрачно заявил литвин, стоящий на предпоследней перекладине деревянной лестницы, прислоненной к стене. - А я мог навернуться. Прям землетрясение! - Не навернулся же. А хозяева вернутся, починят, - аккуратно, одной кистью отмахнулся рейтар, опасаясь вызвать новую волну пыли... - Если, конечно, вернутся! - Куда они денутся, скоты хлевные, - беззлобно ругнулся Гюрги. Литвин залез внутрь, расположился у входа, внимательно оглядывая место засады. Место было старым, пыльным и категорически ему не нравилось. Впрочем, объективности ради, Гюрги не любил ни чердаки, ни подвалы. Да и вообще, ко всем местам, где темно, узко и грязно, он относился с плохо скрываемым недоверием. А ну как кто бросится со спины, зажмет в тесноте, и доказывай, что ты не феллах-гробокопатель! - Думаешь, живые? - усомнился силезец. - Знаю, - хитро подмигнул ему наемник. - Думаешь, я настолько глуп, чтобы внаглую лезть в чужой дом, когда за спиной нет десятка улыбчивых парней с мушкетами? Во Фландрии, где народ к такому обращению привычный, может и рискнул бы. Но не здесь. - Здесь не помешали бы парни с мушкетами и опытом Фландрии, - с лютой тоскою в голосе произнес Эд. И тут же спросил: - Откуда знаешь про жильцов? Боров из кабака растрепал? - Можно сказать и так, - уклончиво ответил Гюрги. - Хозяева, со всем ценным скарбом и прочей живностью, сидят сейчас в десятке дворов от нас. Тут же родичи все через одного, вот и подселились. Толпой не так страшно на тот свет уходить. - Как-то они хреново живность свою собирали! - ткнул пальцем Эд в угол. - Вон, целая гроздь висит! Гюрги присмотрелся. Ну да. Самых ценных сторожей забыли. - Вроде не должны шалить. Померзли. Или дрыхнут. А может, их кто потерял. Этакий осиный швед! - Боюсь я их, - признался силезец, - помню, меня в детстве покусали. Думал, помру! - А может, ты в тот день и умер, а вся твоя жизнь, лишь чередование ярких картинок в голове умирающего ребенка... - с жуткой, замогильной тоской, промолвил Гюрги. Рейтар оглянулся. Во взгляде мелькнул легкий испуг. - Шучу, - Гюрги изобразил на лице улыбку, в окружающем полумраке толком и не видную, - просто шучу, друг-солдат! Силезец тряхнул головой, сплюнул, но ни слова не произнес. Солдаты осторожно пробрались к крохотному чердачному окошку, выходящему на тракт. Гюрги ножом выковырял клинышки, распахнул створки. Под крышу ворвался ветер, поднял пыль, закружил метелью... Оглушительно чихнул Эд, затряс головой: - Чуть уши не лопнули! Дубовый, почему дверь не закрыл? - Прости, забыл, - повинился Гюрги. Великодушный силезец кивнул. Затем, рейтар пробрался к окну, подышал немного свежим воздухом. - Отсюда они и появляются. Шагах в ста, чуть больше, может. - Сразу кучей? Эд пожал плечами: - Не хочу врать, литвин, не знаю. Про сто шагов мне говорили, сам не видел. Я на них смотрел, только когда проезжали мимо. - Ну хоть что-то... Ладно, надо будет самому посмотреть... - Гюрги пригладил усы, покрутил головой. - Слово какое знаешь, или колдун? - в лоб спросил рейтар, чьи подозрения стали весомыми настолько, что не удержать. – А то знал я одного, пикинера, чтоб ему все адские сковородки языком отскрести! - Нет, точно не колдун, - наемник повернулся к товарищу, улыбнулся открыто, - но слов знаю много. И ругательных, и вообще... - Что вообще, это, конечно, радует! - пробормотал Эд. - Но с другой-то стороны... - Тихо! - рыкнул Гюрги, отскочив от окна. - Едут! - Рановато! Солнце еще не село, - шепотом засомневался рейтар, схватившийся за пистолет. - Глянь, дубовый, может, вернуло кого? Гюрги выглянул на миг, выдохнул расслабленно: - Ага, студентик наш. Вот же бедолага... Глянь, по сторонам как смотрит потеряно... И не поверил ведь сразу! Нажрется теперь! - убедительно произнес силезец. - В хлам и дрызг. На все оставшиеся деньги. И без нас! - Мы ему сейчас и поводов добавим! - с ухмылкой, не сулящей бедному Мессе ничего хорошего, заявил Гюрги. Рейтар в который раз сплюнул неодобрительно. Когда лошадь студента поравнялась с домом, где на чердаке засели солдаты, Гюрги поднес сложенные ладони ко рту. Волчий вой разнесся над округой. Будто оголодавшая стая зимних волков, сплела свои голоса в одну жуткую песню. Лошадь студента встала на дыбы, рванула по дороге. Мессе чуть не упал, но удержался. Гюрги засмеялся во весь голос. Рейтар встал с пола, демонстративно отряхнул грязные штаны. - Дурак ты, дубовый, и шутки у тебя дурацкие! Я чуть дерьмом не обосрался! В новые штаны! - Ну не обосрался же, - хмыкнул Гюрги. - Это потому что в нашей роте трусов не было никогда! - выпятив грудь, заявил силезец. - То-то ты в одиночку тут сидишь, - подмигнул храбрецу литвин. - Иди в жопу, друг! - огрызнулся Эд. - Дать бы тебе в лоб, так ведь изгваздаюсь весь. Ты как, будешь всю ночь сидеть?

Гюрги пожал плечами. - Придется. Должен же я своими глазами увидеть местную чуду-юду. - Шведы они, дубовый, шведы! А вовсе и не евреи! Ладно, сиди, а я пойду Мессе успокаивать. А то ведь обберут парня до последнего медяка! Знаю я этих солдат!

Звезды горели одна другой ярче. Даже удивительно, как ярко... На черный бархат высыпали груду самоцветов, небрежно размели по полотну: тот туда укатился, тот туда, а там и целая связка хитрой фигурой легла... Гюрги осторожно поерзал, разминая спину, начавшую затекать от долгого сидения на месте. Пыль улеглась, но резкие движения по-прежнему грозили обернуться громогласным и ноздреразрывающим чихом. Лучше уж без него. Когда сидишь без движения, начинаешь сливаться с местностью. И кажешься кучей мусора, приваленной к стене. Вон, даже мышка обманулась, сидит на балке, мордочку трет, будто кошка, гостей намывает, чтоб им, сволочам этаким... До появления гостей оставалось еще час-полтора. Гюрги прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. Пьяные крики, доносившиеся от кабака, ему совершенно не мешали. Пьет солдат, гуляет солдат, страх свой заливает. Ну и пусть, раз им так проще. Литвин встречал нечто, схожее с происходящим вокруг. Давным-давно... Гюрги тогда не был ни липком, ни литвином, да и звали его иначе. Замыкание в суточном круге ему удалось пережить. В тот раз, никто не умирал – все кто мог, погиб раньше. День проходил, и дорога, вроде бы пройденная вчера (да и позавчера, и поза-, позапозавчера), снова расстилалась перед носом их судна. Хозяйка Горы карала сурово, но была отходчива. Новый вид открылся сразу же, не успели еще круги разойтись. А хорошо тогда булькнуло! Глыбища малахита, чуть ли не в пару быков размерами...

Как на острове Буяне Как нажрались мы вчерась! И быка того сожрали, Обосрались опосля!

Похабный стишок сам собой всплыл в голове. Ладно! Гадать, о том, как избавляться от напасти, нужно, когда эту самую напасть, видел хотя бы издали. Явления шведов Гюрги не боялся. Учитывая, что в селе только местных под две сотни, да всякого проезжего отребья, человек тридцать-сорок... Нет, сомнительные шансы попасть под указующий перст какого-нибудь гере Карлсона, чтоб ему гнилая селедка поперек горла встала!

Черный Карлсон, черный Карлсон, Что ж ты вьешься предо мной?! Иди в жопу, гад ползучий, Черный Карлсон, я не твой!

С мыслью о том, чтобы надо бы записать так удачно придумавшиеся строки, Гюрги задремал.

Точного времени он, конечно, не знал, но что наступила полночь, сообразил мгновенно. Все вокруг будто вымерло, затаилось в страхе. Не слышно было криков гуляк. Даже мыши, которые стали хозяевами дома, и те попрятались по глубоким норкам. Гюрги ухмыльнулся предвкушающе. Выглянул наружу. Аккуратно, оставаясь в тени. Ага, а вот и гости, так усердно намываемые сереньким грызуном. Литвин весь превратился во внимание, стараясь запомнить каждую деталь происходящего. Даже самую малую. Длиннополые кафтаны, ботфорты, мушкеты, короткие сабли-тесаки. И дивно наглые морды под шляпами. Точно, шведы, никакой ошибки! Семь... Нет, не человек. Семь всадников, поправил сам себя Гюрги. Те, кто являются в полночь на перекрестке, вряд ли могут считаться людьми, хоть и были ими раньше. Но не призраки! Судя по тому, как взлетает грязь под копытами, телесны. Ни капли пошлой прозрачности, присущей всяческим подлым привидениям и остальной бродячей эктоплазме! У литвина на душе потеплело. Телесное создание куда легче убить. Не возьмет свинец, так сработает серебро! Или много свинца. Драгуны проехали мимо дома, даже не взглянув на засадный чердак. Двинулись дальше, по улице, вскоре скрывшись из поля зрения - высовываться из окошка Гюрги не решился. Какой-нибудь коварный швед мог и третий глаз отрастить на затылке. Через несколько минут (они, конечно, показались часами, но литвин был весьма опытен, и знал коварство времени), где-то возле кабака раздался истошный крик. С окружающего мира сдернули грязное покрывало. Зашуршал ветер, заухала сова, закопошились мыши... Выдохнул и Гюрги. Перекрестился по обоим обычаям, сплюнул тихонько. Был один моментик в гостях, который, с одной стороны, жутко не понравился, с другой - весьма добавлял ясности. Завтра и опробуем! Спускаться с чердака литвин не рискнул. Опасался он не шведов, нет. Судя по воплю, полуночники кого-то успешно потеряли, а значит, все, кто заперт в селе, начнут надираться с удвоенной яростью. И вполне могут жахнуть из нескольких стволов по любой тени. Помирать же на грязной дороге, с разорванным картечью пузом, в планы Гюрги не входило. Примостив под голову какой-то старый мешок, найденный тут же, у окошка, литвин преспокойно заснул.

Утром, едва первый солнечный зайчик пробился сквозь облака, Гюрги проснулся. Почесал нос. Чихнул. Поднялся, морщась от боли в затекшей спине. - Да уж, не двадцать лет... - уныло проговорил литвин. - И даже не тридцать... Впрочем, кровь разогрелась быстро, скрип суставов унялся, и по лестнице он спускался уже уверено, не боясь развалиться на мелкие кусочки. Село казалось вымершим. Как обычно... Литвин дошагал до кабака, не встретив ни одной души. Только кошка-трехцветка перебежала дорогу, скрывшись в сухой траве. Окна кабака были закрыты ставнями. Дверь тоже заперта. Побродив вокруг, и снова таки, никого живого не встретив (следов мертвецов тоже не обнаружив), Гюрги пожал плечами, хмыкнул, и вернулся к двери. На стук долго никто не отзывался. Лишь когда разозлившийся литвин начал колотить ногами, громогласно ругаясь при этом, внутри раздалось какое-то копошение. - Кто там? - окликнул дрожащий голос. Гюрги хотел было пошутить про медведя, незвано пришедшим к сове с нехорошими, истинно шведскими намереньями, но не рискнул. - Литвин Гюрги, прозвищем «Извиняюсь, член»! За дверью раздались странные звуки, похожие на борьбу. Потом хлесткий удар - словно в сырое мясо обухом. И из-за двери раздался знакомый голос силезца: - Красивая жизнь, она другая! А ты, дубовый, сразу показался тем еще чудаком! С таким-то прозвищем... Загрохотала отодвигаемая мебель, рухнул на пол массивный засов... Гюрги терпеливо ждал. Наконец дверь распахнулась, и наружу высунулись усы рейтара. - Здрав будь, друг-солдат, - кивнул литвин. - Как ночка прошла? Смотрю, седины добавилось. Силезец выбрался на крыльцо, оглянулся подозрительно. - Приходили, - коротко вымолвил он, вмиг растеряв недавнее благодушие. - Ну это понятно, - криво улыбнулся Гюрги, помахал ладонью, - витают в возудясях некие... миазмы. Кто-то переволновался? - Дурак ты! - отрезал Эд. - И сраный магометанин! - Рассказывай, - дернул подбородком Гюрги. Из кабака действительно, крепко несло. Не миазмами, конечно, тут он несколько преувеличил. Страхом и горелым порохом. Стреляли внутри, и не раз. - Студента нашего потеряли - снова оглянувшись, тихо произнес силезец, - Мессе. Гюрги почесал затылок, плюнул сквозь зубы. - С другой стороны, парню хоть не придется сдавать экзамены. Анатомия - на диво сложная наука. И не дав багровеющему силезцу разразиться гневной тирадой по поводу отсутствия совести, сострадания, и прочих качеств, приличествующих честному солдату, спросил: - Как все получилось? - Ну как, - пожал плечами и невидяще уставился глазами в землю рейтар. - Зашли, и потеряли. Старший ихний пальцем ткнул, зенки свои вылупил, и все. - Что, «все»? - Совсем все! От Мессе одна кожа с костями осталась! Чучело человеческое! Хоть сейчас в Кунсткамеру выставляй! - И вы все сидели, и смотрели, да? - невинным тоном уточнил литвин, на всякий случай чуть выведя левое плечо вперед - чтоб встречный удар силезцу в челюсть ловчее вышел. Рейтар засопел. - Я стрелял. Две пули в эту пакость! Серебряные! Самим Папой священные! И только дырки в стене! - Самим Папой... - покивал головой литвин. - И, если я тебя понял, то только стену продырявил, хотя промахнуться не мог? Эд яростно затряс головой. - Но дырки знатные. Если решу стреляться, башку разнесет только так, - неожиданно спокойным тоном промолвил силезец. - Рано стреляться, друг солдат, рано! Пошли, покажешь мне наш экспонат по анатомии...

Чердак был тем же. Пыль была той же. Даже мышка снова в гости пришла. Гюрги положил на выступ пола кусочек сыру, отвернулся, дабы не смущать вниманием зверька. Литвин любил мышей и кошек. Как-то так сложилось. Еще, конечно, он любил женщин, как и положено поэту и солдату. Но эта любовь - она по умолчанию, и стоит ли тревожить тени прошлого?.. Особенно те, из-за которых, в свое время, и прилипло нелепое прозвище, вызвавшее столько смеха у Эда. Смешная история получилась, что можно сказать! В этот раз Гюрги подготовился тщательнее - наковырял кинжалом несколько дырок в стене. Таких, чтобы видеть перекресток, не высовывая рожу в окошко. За ним он и наблюдал, нетерпеливо поглядывая на Луну. Время подходило. То, что никакими эффектами появление драгун не сопровождается, литвин понял еще прошлой ночью. Но чтобы так буднично... Хлоп, и появились, будто из воздуха вышли. - Давайте, сучьи дети, что ж вы так медленно, - тихо-тихо, чтоб даже мыши не услышали, Гюрги подгонял неторопливых северян. Те же, как и вчера, проехали мимо него, не удостоив даже презрительного плевка. Литвин оскалился в лютой ярости, укусил себя за кулак, чтоб не разразиться руганью. Выдохнул, попытался успокоиться. Выходило не очень. Наконец, шведы отъехали на приличное расстояние. Гюрги слетел по лестнице (как же она отчаянно скрипела под немалым весом липка!). Кинулся к дороге. Труд второй половины дня и всего вечера был безнадежно испорчен. И оказался совершенно бесполезен. Гюрги и сам бы не сказал, что его разозлило сильнее. Покопавшись в грязи, на которой кое-где сохранились остатки хитрых символов, увидав которые, многие бы маститые алхимики и маги уважительно покивали бы седыми головами, Гюрги вытащил длинную веревку, украшенную многочисленными узламиТоже хитрых форм, но это скрывала облепившая их грязь. Тщательно обтерев вервие, Гюрги критично осмотрел каждый узел, чуть ли не носом тыкаясь. Затем, раздосадовано швырнул под ноги, запрыгал на ней, словно желая вмять несработавший инструмент поглужбе. Раздался привычный уже, вопль ужаса. Литвин остановил свою бессмысленную скачку, наклонился. Небрежно сунул веревку в карман - оба конца повисли до земли. И двинул к кабаку, подволакивая ноги. Им полностью владело бешенство на свое бессилие. Концы веревки, что тянулись за ним, рисовали причудливые следы - будто две очень тощие змеи ползли за понурым человеком.

Сели все там же, в излюбленном углу. Денег оставалось в обрез, но силезец угощал. Он, как оказалось, весьма благоразумно, взял у живого еще Мессе на сохранение казну. Останки студента лежали в церкви, и не возражали по поводу траты его четырех дукатов и россыпи талеров. Так удачно сложилось не у всех - многие солдаты проелись до последнего геллера, пфеннига и мараведи. Что в ближайшее же время грозило вылиться в разбой, грабежи, погромы всех подряд и прочие праздники. Кабатчик, чуя беду, цены больше не задирал, наливал в долг, и на всякий случай, попрятал своих баб посимпатичнее, оставив лишь пару безобразнейших стряпух, да одну разносчицу, до полного безобразия пышную телом. Гюрги, по крайней мере, столько бы не выпил. Но большинству солдат, собравшихся в кабаке, было не до баб. Страх перерос в гнев. И требовал решительных действий, драки, стрельбы и поножовщины. Судя по воинственным заявлениям и потрясанию кулаками, посмертное существование шведов должно было этой же ночью и кончится. Определенный скептицизм по данному поводу, испытывали разве что Гюрги с рейтаром. Первый - ибо знал куда больше, чем положено христианину, второй же, потому что самолично безрезультатно испытал оружие на потустороннем враге. Хотя дырки в стене получились на славу, не отнять. - И залпом по ним! А потом в шпаги! - подвел итог военного совета здоровенный рыжебородый мушкетер. Судя по говору, то ли ирландец, то ли шотландец. Гюрги в тех островных туземцах разбирался не особо. - Я стрелял, многие видели! - подал вдруг голос Эд, и махнул в сторону пулевых отметин. - И без толку! Гребанный швед только проухмылялся как помойное ведро! Ирландце-шотландец повернул свое островное хайло: - Ты, судя по всему, богемец? Это же про вас говорят, что вы к бабе втроем ходите? Один бабу держит, второй направляет... Договорить мушкетер не успел. Мимо головы пролетела кружка, раскололась о стену. Брызнули осколки. Одним ирландец полоснуло по щеке. - В лоб давно не получал? - миролюбиво поинтересовался рейтар, глядя поверх двух пистолетных стволов. - Обеспечу враз. Гюрги, мысленно ругаясь на чем свет стоит, потянул из кобуры доппельфаустер, пытаясь вспомнить, в каком стволе пуля, а в каком картечь... - Господа, вы придурки? Тут нас, простите, харчит какая-то нечисть, а вы, как малые дети, меряетесь длиной пиписек? - спросил вдруг еще один гость, из дворян. Объемный телом, высокий, в меховой, черно-белой шапке. - Остановитесь! Сидящие рядом с ним наемники, не расставшиеся с доспехами из вареной кожи даже за столом, синхронно насупились. - Иди к черту, богемец, - махнул рукой мушкетер и отвернулся. - Сам дурак, - кивнул силезец и спрятал оружие. Гюрги выдохнул, чувствуя, как по спине катится струйка холодного пота. Он никогда не любил кабацкие драки, где легко получить свиноколом под ребро ни за понюх табаку...

Драгуны появились в полночь, как заведено. Ни малейших изменений, как было изначально, так до скончания лет и пребудет... Гюрги раскрыл коробочку, что лежала перед ним на небольшой полке, прибитой у окна. Затаив дыхание, вынул оттуда закопченное стеклышко в хитрой оправе - медная проволочка обвивалась по краям стекла, свиваясь с двух сторон в изящные рукояточки явно не под человеческие ладони. Литвин прижал их пальцами, поднял к лицу, направив на процессию. Предчувствие его не обмануло. Мертвецы, умершие очень нехорошими смертями. У кого перерезано горло, у кого расколот затылок, у кого потеки блевотины на подбородке и груди. Наемник мысленно ругнулся, упрятал хитрое стекло обратно в футляр, переложил в заплечный мешок, затянул горловину. Шведы, тем временем, проехали засадный дом, за ним еще пару... Гюрги вжал в плечо приклад аркебузы, приготовился. В стволе была плотно забита “злая пуля”. Когда-то этих пуль была добрая дюжина. Но пополнить запас не было никакой возможности. Тяжело с православными иконами посреди германских княжеств... А на другие тропы его все никак не заносило. А вот драгуны поравнялись с четвертым домом. Гюрги затаил дыхание, ловя мушкой шведскую спину в синем сукне. Еще немного... Будто чертики из коробочки, из-за заборов резко поднялись стрелки. С левой стороны дороги - солдаты под предводительством рыжего мушкетера, с правой - бойцы барона Пандура. Сдвоенный залп, затем разрозненные хлопки выстрелов. Дорогу дымом затянуло мгновенно. Гюрги, который так и не выстрелил, терпеливо ждал. В удаче ирландца и барона, изгнанного из собственного замка, он не верил. Но проверить не мешало. Мало ли! Из клубов дыма, что повисли меж домами, послышались пистолетные выстрелы, перемежаемые хеканьем, что издается при ловком сабельном ударе, и криками ужаса. Литвин сокрушенно оскалился и покачал головой. Чего и следовало ожидать... Налетели порывы ветра, начали растягивать седую завесу... Спешившиеся драгуны неторопливо шли вперед. Их, по-прежнему, оставалось семеро. А вот нападавших стало куда меньше, чем парою минут назад. Наконец-то, Гюрги увидел воочию, как происходил процесс “потеряния”. Один из шведов, вроде бы совсем не торопясь, подшагнул к барону Пандуру, потерявшему свою знаменитую шапку, ткнул пальцем в спину... И ни молний, ни зеленых облаков, ни даже самых простецких вспышек! Был человек, стало некое подобие. Легко упало на дорогу. Гюрги вдохнул, выдохнул. Толчок был почти не ощутим. Пуля со стеклянным звоном влетела врагу под лопатку. Швед только и успел, как начать поворачиваться в сторону стрелка. Мелькнула обблеванное лицо. Будто бомба рванула! Драгун, ставший мишенью, взорвался. Разлетелся на тысячи осколков, медленно оседающих на землю. Оставшиеся драгуны тут же забыли о существовании прежних врагов. Жалкие остатки атакующих ретировались, спеша воспользоваться шансом уцелеть. Хотя бы сегодня! Один из шведов, судя по офицерской перевязи, главный, внимательно посмотрел на Гюрги. И литвин понял, всей кожей ощутил, что его видят. Несмотря на темноту, несмотря на то, что весь дым от выстрела остался под крышей, не высунувшись из окошка и малым клочком. Гюрги бросил аркебузу, попятился. Шведы слаженно шагнули к нему. Ускоряясь с каждым движением. Как он оказался на земле, литвин не понял. Может, по лестнице скатился, а может, перепуганным котом сиганул с чердака. Разбираться времени не было. Рядом слышались неторопливые, но уверенные шаги... Ноги понесли сами. Через заборы, вскопанные грядки, какой-то луг...

Где-то в темноте, за кустами, раздались голоса. Люди. Живые, никоим образом не встревоженные. Треплются меж собой. Литвин грустно улыбнулся. Похоже, кто-то свернул не туда. Ну, сейчас новичкам будет потеха - драка с мертвецами! Но ни криков, ни, тем более, стрельбы, слышно не было. Нет, где-то в селе, конечно, грохотала огневая потеха, но возле пруда тишь, да гладь, перемежаемая кваканьем лягушек. И копыта по траве шуршат. По тропинке, что огибала пруд, медленно проехал небольшой отряд из шести всадников. Вот же совпадение-то! Конечно же, никто из них не был похож ни на мертвеца, ни на шведа. - Осторожно, в селе беда... - просипел Гюрги, даже не надеясь, что его услышат. Сил, чтобы попытаться выбраться на берег, уже не осталось. Холод выпил все. Однако, разобрали замерзшее кваканье. Развернулись резко, уже с оружием в руках. Луна охотно подсветила лица, дав несчастному литвину рассмотреть новоприбывших. Мордатый монах, прочие же - солдаты. Эскорт? Один седоусый ветеран, двое средних лет, двое - юнцы, и двадцати нет отроду. - Что за беда? - один из “среднегодовых” спрыгнул с коня, подошел поближе. Обе руки лежали на пистолетах. Лица под шляпой было особо не разглядеть, но что-то в нем показалось знакомым... - Совсем беда, - выдохнул Гюрги, - нечисть... - О, как! - с нескрываемым воодушевлением произнес монах. - Нечисть, значит! - Белая госпожа, - с презрением бросил ветеран, глядя на стоящего по горло в воде наемника, - допился! - Нет, друг мой Мартин, - повернулся к скептику монах, - я бы все же уточнил, что за нечисть такая, от которой можно спрятаться в стоячей воде. - Побрезговали обосранцем, - сплюнул ветеран. - Помоги выбраться, расскажу... - Да помогите же человеку, утонет же! - произнес один из юнцов. Который, судя по голосу, оказался девушкой. Но Гюрги удивляться не мог, да и не хотел. К нему добрел спешившийся первым пистольеро, накинул под мышки веревку... Выдернули, протащив немного под водой. Но отфыркался. А когда помогли содрать мокрую одежду, да швырнули кусок полотнища вытереться, Гюрги вообще стало не до загадок - дайте лишнюю минуту райскую благодать ощутить. - Водку будешь, Юрай? - спросил пистольеро, присев рядом и сняв шляпу. Литвину будто под хвост смолы плеснули из адского котла. Он взлетел на ноги, выдернул из сапога кинжал - единственное оружие, оставшееся в досягаемости. - Ты?!

Швальбе вытащил из вьюка яблоко, вгрызся. В первые секунды, у него мелькнула мысль огреть найденыша по загривку прикладом. Затем, когда, позабыв про окружающих, Мирослав с недоутопцем, зашипели как коты перед дракой, желание усилилось. Но, с одной стороны, Гюнтер верил в боевого товарища, подозревая, что тот и десяток таких полутрупов на завтрак съест, не поморщившись. С другой же, хоть чернокнижник с водяным друг друга и поливали отборным матом на нескольких языках, схватываться насмерть, не спешили. - Гюнтер, - коснулась плеча Кристина, - может, ну их? До утра лаяться будут. - Не будут, - гнусно ухмыльнулся капитан и подал коня вперед. “Утопец” от толчка свалился на задницу, Мирослав отшагнул. - Хватит, - скомандовал Швальбе. - Что за нечисть тебя загнала в воду!? - воспользовавшись паузой, коршуном кинулся Йожин. Спасенный почесал затылок, а затем начал выдавать такую вязь хитрых слов, что недоумевающе почесался Гюнтер. Однако, и монах, и Мартин с Мирославом спасенного отлично понимали. Да и Мортенс вон, рожу суровую корчит! Швальбе надоело ощущать себя зрителем. Он деликатно покашлял в кулак, прикидывая, не стрельнуть ли в воздух. А то ведь в селе стреляют, явно что-то празднуя... - Они все убиты где-то здесь, - верно поняв намек, перешел на человеческий язык найденыш, не забывавая злобно коситься на Мирослава. - Убиты явно предательски. Один, которого я застрелил, определенно отравлен. - Что ж, - задумчиво повернулся Йожин к Мартину, - картина ясная. Практически классическая я бы сказал. - Вульгарис! - вспомнил умное слово Швальбе. Тут же получил ощутимый удар локтем в бок. Кристина не дремала. - Потравили в кабаке, кто сразу не умер, того добили. По-крестьянски грубо и вульгарно, как господин капитан верно подметил! - выпалил Хуго, глядя при этом на Кристину. Господин капитан сделал вид, что не понял насмешки и гордо выпятил грудь, прикидывая, что оговоренное жалованье мерзкому студенту, можно и урезать. Он-то, человек хоть и полезный, однако думать надо, перед тем как всякие гнусности изрекать! - Как-то так, - степенно кивнул Йожин. - Потравили, добили косоруко и мучительски, закопали без упокоения. - А то и свиньям скормили, - поддержал Мартин. - Дюжина голодных свиней сожрет труп за полчаса и попросит следующего. Йож, помнишь Лондон? - Помню, - с горьким вздохом монах, перекрестясь. - И барона Брика помню прекрасно, чтоб ему масло было потеплее! - Что делать будем? - уточнил Швальбе, выбросив на всякий случай, недоеденное яблоко - как-то перехотелось резко. - Ну, особых изысков тут не придумать, - пожал плечами монах, - так понимаю, шведы-полуночники свою дань взяли, соответственно, бояться нечего. Утром найдем кости, похороним по протестантскому обычаю, да и все дела. - В кабак? - хрипло каркнул найденыш, натягивая отжатые штаны. - Все дороги ведут в Рим, - кротко улыбнулся отец Йожин. - Но по пути обязательно будет таверна. А то и не одна! - Борделя тут не найдем! - скрипуче засмеялся Мартин.

Выбравшись на дорогу, компания остановилась. Царила тишина, но все помнили, какой враг может скрываться совсем близко. Но до кабака они добрались, никого не встретив. Лишь следы свидетельствовали о том, что совсем недавно тут кипела жаркая сеча. Распахнутые двери казались воротами в ад… Гюрги перезарядил стволы пистолетов серебряной картечью, выданной Мирославом. Московит кривился, но отсыпал щедро. - Будто мертвое все вокруг… - прошептал Мортенс, затравленно озираясь. - Я слышу стук испуганных сердец, - с ухмылкой ответил Мартин, вытаскивая кригмессер из ножен. – Друзья нашего нового товарища явно забрали не всех! - Помолимся же, о, братья! – промолвил Йожин и вытащил из-под рясы здоровенный мясницкий нож. Крыльцо скрипнуло под увесистым монахом. Тут же внутри грохнул выстрел. Пуля отколола горсть щепок от столба, удерживающего навес. - Зуб даю, что пулю святил Папа Римский! – сказал Гюрги и заорал: - Силезец, мать твою, пустая башка! Это я! С друзьями! Гюрги это! Эд, тварь ты вагинокапитусная! Прооравшись, литвин сунулся в кабак. Никто в него не стрелял. Гюрги прошел внутрь, за ним Мирослав, потом Швальбе с Кристиной. Йожин с Мартином до поры остались на крыльце. Мортенс же и вовсе остался у лошадей, здраво рассудив, что толку от него не будет. Да и вообще, за тварями божьими надо присмотреть. А мертвецы… да что на них смотреть, будто до того видел мало? Внутри царил все тот же разгром. Стены испятнаны следами пуль. Пол завален сломанной мебелью и битой посудой. Жертвы шведов тоже имелись – добрая дюжина мумий, люди в которых узнавались с огромным трудом. Похоже, что драгуны загнали живых в угол, истребив скученную толпу… При виде знакомого лица, из-за стойки выбрался рейтар. Поседевший окончательно. - Гюрги… - Ну хоть ты живой! - чуть слышно промолвил литвин. - Они пришли, и забрали всех, кто пошел на дорогу… - прошептал рейтар, глядя на Мирослава. Колдун склонился над телами погибших, что-то рассматривал. - А потом? - А потом они забрали того толстяка. - Владельца таверны? – Йожин подошел неслышно, будто здоровенный кот на мягчайших лапках. Эд молча кивнул. - И шведы растаяли? - Будто снег… Монах повернулся к товарищам, с совершенно неуместной вроде бы, ухмылкой: - Что ж, судари мои, как я и говорил, все не так уж и плохо! Правосудие само собой случилось. И без нашего чуткого вмешательства! - Уверен? – спросил Мирослав. Московит вертел в руках какой-то амулет, явно снятый с трупа. - Утром проверим, - беспечно отмахнулся Йожин. – Но я уверен почти полностью. - Проверим, - кивнул Гюрги, - а то, господа, вы не поверите, как меня это село затрахало… - Я здесь всего три часа, но прекрасно тебя понимаю, - кивнул Швальбе, косясь на мумии – успеть бы проверить, не найдется ли чего полезного у покойников. А то ведь Мирослав все карманы вывернет!

Компания рассталась на рассвете. У перекрестка.

Гюрги с Мирославом помолчали, глядя друг на друга.

Московит заговорил первым:

- Может, передумаешь?

- Я еще не все сделал, что обещал в Клине. Да и сам понимаешь, где ты, там меня нет.

- Юрай, Юрай… - вздохнул Мирослав. – Что ж, удачи тебе, Скоморох!

- И тебе счастливой дороги, заклятый друг…

Глава 5. Отец Иосиф прозвищем "Йожин" или Трансильванец

Что ей не повезло с Драганом, Даниса поняла давно. До проситьбы* [помолвка] и потом – ангел во плоти, разве что без крыльев, после свадьбы – сущий демон!

Не успели пьяные да сытые гости по домам разойтись, молодых вдвоем оставить, так, словно подменили его! Злой стал, как волк зимний, как турок голодный! Затрещину влепил. А после – вторую. А там и третья с четвертой. Не скупился, в себе не держал. И кулаком бил, и за палку брался. А то и ногой пинал. В живот, по спине, по голове, если падала…

Но привыкла, смирилась, по ночам плакать перестала, подушку мочить. Как иначе-то, если не привыкать? Муж, все-таки! Перед Богом венчаны! Хочет - бьет, хочет – вообще насмерть убьет. Никто и слова не скажет – в своем праве.

И заступиться некому: что отец, что братья, давным-давно в земле лежат. Кого турок рубанул, кого волк заел, а кто и сам помер, от тяжкой работы.

Но сегодня Драган и вовсе до смерти напугал! Ночью с охоты вернулся. В крови весь, без ружья. Волосы дыбом, шапку потерял. Кожух подранный весь, будто с рысью сцепился. Или в ежевику упал, у которой шипы в палец. Сел в сенях, руки уронил, голову опустил. И словно конь загнанный – так и хрипит. То ли убегал, то ли догонял. Не поймешь! Неудачная охота вышла, сразу ясно! И рушницы знаменитой нет, ракусской, и Здрайцы не видать – убег, кобель пушистый!

Когда подошла спросить, что да как, взгляд поднял. А глаза – жуткие! Точно сливовицу неделю пил, и разум потерял! Красные, кровью налитые. И зрачки - как у пса бешеного, на полглаза!

- Ты как, Драган? Что с тобой? – захлопотала супруга, тревожась.

Незадачливый охотник снова уронил голову, пробормотал что-то непонятное, захлопал себя по затылку израненными, искусанными пальцами.

И кинулся на Данису. Ударил плечом в живот, сбил с ног, опрокинул на земляной пол. Рыча, подмял. И вгрызся в плечо.

Толстая ткань и меховая опушка кацавейки забили рот, не дала добраться до тела. Драган приглушенно рычал, мотал головой. С ума сошел муж!

Даниса орала во всю глотку. И понимала, что не выжить ей, если чуда не случится. Ангел с небес нужен! С крыльями! И с мечом огненным!

Хлопнула дверь за спиной обезумевшего Драгана. Катающихся по полу, обдало холодом сквозняка, плеснуло мелким мокром снегодождем, остудило страсти. Безумца снесло в сторону, впечатало в стену. Посыпался с полок всякий хлам - старые кувшины, рассохшееся колесо от тачки.

Ангела не случилось. Случился Мирча. Старый гайдук, который и турка воевал, и черногорца с арнаутом бердышем рубил, и босняка на нож ставил, по загривку саблей хлестал. От москаля по холмам бегал - не поймал москаль гайдука! Но прочих всех воевал, до кого дотянуться мог!

Кто от Мирчи не спрятался – сам виноват! Сейчас до Драгана дотянулся. Ударил обухом топора в лоб, словно быка глушил. Драган и обмяк, будто хребет выдернули. Задергал мелко ногами, заскреб по полу скрюченными грязными пальцами с обломанными ногтями.

Без крыльев, без меча огненного, с топором старым. Но спас! Чем не ангел?

- Не кусил тебя? – спросил Мирча, наклонившись над Данисой. Та мелко замотала головой, не в силах и слова произнести – перед глазами пасть стояла, того зверя, коим Драган стал.

- А ну дай гляну, - не поверил старик. Еще ближе наклонился, чуть ли не касаясь длинными усами. Отвел руки Данисы от горла, отодвинул обслюнявленную и изжеванную одежку… Ни царапины!

- Повезло тебе, женщина! Видит Бог, повезло!

- Что с ним? – просипела Даниса, на обеспамятевшего мужа глядя.

- А ему не повезло, - прицокнул языком Мирча, достал из кармана свитки, да сунул в рот потухшую короткую трубку.

*****

Отец Иосиф проснулся от шума. Так-то, Зарожье село тихое. Люди приличные, богобоязненные. Не сказать, что ангелы во плоти, но и не грешники заклятые. Простые люди, что сказать. Пастухи, земледельцы, охотники… Живут себе, никого не трогают, проповеди слушают, с голоду священнику помереть не дают.

Но сейчас творилось что-то непонятное. Не надеясь разглядеть что-то в крохотное мутное окошко, сквозь которое и в ясный день разве что солнце видно, наскоро оделся.

Накинув рясу – мокрую еще после стирки, непросохшую, Иосиф сунул босые ноги в опанки – с сапогами мороки много. Портянки, опять же, пока намотаешь – можно и не успеть!

- Что там, Сосо? – потянулась под тяжелым одеялом Любица.

- Спи, - не оборачиваясь, произнес Иосиф. – Шумят, кричат чего-то. Выйду, гляну. Все равно, проснулся…

- Ну а я подремлю пока… - зевнула сладко. - Совсем ты меня измучил, батюшка! Уморил, затейник!

Любица перевернулась на бок, уткнулась в подушку, засопела…

Иосиф, выходя, все же не удержался, обернулся. Эх, и красива же! Верно говорят, что чужую жену черт медом вымазал! В который раз пообещал себе грешную связь оборвать, зная, что слова не сдержит, даже пытаться не будет. Заманила в сети, ох, заманила! Да и сам рад, что врать-то? Никто ведь за курец не хватал, не тянул…

Потоптавшись, выскочил во двор. Обдало морозцем, мигом выдув непотребные мысли. Толпа, чьи крики молодого священника и разбудили, пока он собирался, успела отойти на несколько домов. Маячили впереди спины и головы. Качались над ними косы и вилы…

Пришлось догонять, скользя по утоптанному грязному снегу раскатанными подошвами опанок. Не уследишь, так и падешь ниц, нос расквасив. Снег, набившись в обувку, неприятно холодил. Мелькали на дороге капли крови.

Иосиф прибавил шаг, понимая, что происходит нечто нехорошее и в корне неправильное. Просто так вилы среди зимы не достают! Толпа шла быстро, почти бежала. Священник догонял, чудом ни разу не упав. Но все равно, не успевал.

- Да стойте же! Стойте!

Как ни странно, но услышали. Остановились, по-прежнему сбившись в тесный круг бессловесной отарой.

Иосиф доскользил. Паства расступалась неохотно, неспешно – и куда только быстрота недавняя делась! Не выдержав, попер кабаном, нагло. Протолкался сквозь жупаны и кожухи, воняющие мокрой псиной, смолой, курами, свиньями и перегаром.

Чуть не вывалился в середину круга.

Обомлел.

Драган Рушница, прозванный так за то, что от отца в наследство досталась чудесная охотничья аркебуза венской работы. Избитый в кровь и в мясо. Стоит коленями в снег. В подранных штанах, босиком. Руки примотаны за спиной к черенку метельному – от самой метлы десяток прутиков осталось, прочие по дороге растерялись. От черенка к шее тянется серебряная цепь. Тонкая, но звенья крепкие – не порвать руками. Цепь натянута туго – Драган еле-еле воздух глотает. Ртом, в который еще одна палка вставлена. Изгрызенная, окровавленная – губы-то, разбиты, будто оладьи!

- Это что тут такое? – наконец, нашел хоть какие-то слова Иосиф. – Что за злодеяния творите?!

- Уйди, оче Иосиф, Христом Богом прошу, уйди! - шагнул к священнику старый Мирча. Встал между ним и Рушницей.

- Вы что творите?! – сорвался на крик священник.

- Что надо, оче Иосиф, то и делаем! - отрезал гайдук. Толпа поддержала сдавленным гулом.

Драган же, услыхав множество голосов, зарычал утробно. Совсем не по-людски. Завращал выпученными, как у жабы, глазами, задергался. Из разбитого рта потекла слюна с кровью и пеной.

- Отлучу, - коротко бросил Иосиф, шагнув к несчастному. – Болен человек! А вы его, будто пса бешеного?!

- Так он бешеный и есть! – радостно подсказали со спины.

Разъяренный священник обернулся.

- Кто сказал!?

Но храбреца не нашлось – толпа стояла мрачной стеной.

- Это вы бешеные! Библию забыли! Человеколюбие забыли! – взъярился Иосиф. Паству свою он знал хорошо – третий год здесь. Те еще дикари временами! Но чтобы так вот, человека насмерть посреди села забивать?! Не бывало такого! И не будет! – А ты, Мирча, чего стоишь!? – набросился священник на гайдука. – Чего глазами лупаешь?! На старости лет решил еще грехов набрать?! Так и старые в ад утащат, возопить не успеешь!

- Надо так, - недовольно проворчал старик, глядя в сторону. – Он на Данису бросился. Чуть не загрыз!

- Так не загрыз же?! Так! – начал командовать священник, не дав гайдуку и слова сказать. – Драгана к церкви ведите. Раз помешательство у него, пусть в сарае посидит, пока не остынет.

До церкви шли в молчании и тишине. Только Драган подвывал иногда.

Распахнув двери, втолкнули в сарай, тут же затворив. Лег на поржавевшие крючья тяжелый засов, щелкнул навесной замок толстой, в палец, дужкой.

Толпа, потоптавшись, расходилась в тягостном молчании. Иосиф чувствовал, как по спине хлещут злые взгляды. Будто кнутами охаживают! Не жалея!

*****

Иосиф остался в одиночестве – не считая, разумеется, ополоумевшего Драгана за бревенчатыми стенами. Хотя, как его не посчитать? В одиночестве заперт, а шуму, как от цыганской свадьбы! То грохот, то вой. То головой бьется, то зубами скрежещет аки пес. То рычать начинает, то скулит побитым щеном… Жуть!

Сперва молодой священник сидел у двери, чутко прислушиваясь к происходящему. Но предутренняя «свежесть» обернулась лютым морозом. Легко одетый, и, по большому счету, разутый, Иосиф, все же не выдержал. Осмотревшись, никого у церкви не заметил – разошлась паства. Ну и слава Богу и всем угодникам! А начнут замок ломать, услышит пыхтенье да скрежет. Прибежит.

Воззвав к Богу, Иосиф перекрестил двери сарая и потрусил домой. В такую холодину и замерзнуть недолго. А судьба Лотовой супруги его вот совсем не прельщала!

Дома было жарко натоплено – Любавица как знала, что промерзнет до костей любимый… А там и чарку поднесла, и сала нарезала.

В который раз Иосифу подумалось, что не ту судьбу он выбрал. Не той дорогой пошел!

К сараю идти не хотелось. Словно отворачивало. Но надо! Замерзнет Драган-бедняга, как потом с совестью мириться? Что на растерзанье толпе не отдал, а самолично заморозил, то утешение слабое.

Подойдя к сараю, удивился тишине. Постоял немного, прислушиваясь. Но ни малейшего звука! Сердце тревожно перестукнулось. Сглазил! Помер Драган, лежит теперь, тушею посиневшей, с пальцами, последней судорогой сведенными.

- Эй, - позвал на всякий случай, - ты живой там?

- Слава, те, Господи! Оче Иосиф! – запричитал за стеной Драган. – Что же со мной сделали-то такое? За что? Руки повязали, будто карнику! Избили как конокрада, Господи помилуй! За что так, оче Иосиф? Спасите меня!

- Не помнишь за что и почему? - не поверил священник.

- Все помню! – неожиданно признался Драган. – С охоты пришел. Ох, и паршивая охота была! В овраг упал, рушницу в снегу потерял! А как домой вернулся, Даницу припугнул и только! Она орать начала, что жупан порвал, да кобеля нашего, в лесу забыл. Вот и вызверился чутка!

- Так с чего-то удивляешься? – поразился Иосиф. – Ты ж так вызверился, что сам зверем стал! Ее, бедную, чуть не загрыз! По делам и получил!

- Да не грыз я ее! То Мирча брешет! Сам с нею спит! Вот и оболгали! Опоили! Бес попутал! Змея эта, клятая! Опоила меня! С гайдуком, чтоб любиться! Не верь им, оче Иосиф! И тебя опоят! А я и не грыз! Так, припугнул малость!

Иосиф покачал головой. Драган, вроде взрослый, в бороде седина, а что мальчишка! Набедокурил, и давай брехать, в своем же вранье путаясь!

- Прости, оче Иосиф! Любую епитимью назначь! Все сделаю, все искуплю! Но ведь ведьма же она! Ведьма! И гайдук – ведьмак, чтоб его черти пополам разорвали, да в ад утащили!

Священник выдохнул, поморщился. Очень уж разговор неприятен! Точно в плевок ладонью угодил. Ощутил внезапно, как поднимается волна гнева. Не успев загасить ее, выпалил со злостью:

- А иди-ка ты, нахер, раб божий! Попутала тебя там, опоила, или еще что, то неважно! Нет у тебя воли чужие жизни забирать!

Драган громко заплакал.

- Что же будет со мной, оче Иосиф?

- В город с утра свезем, - коротко ответил священник, жалея о вспышке гнева, - пусть там думают.

Узник не ответил. Только простонал чуть слышно.

Ближе к вечеру, когда солнце почти закончило короткий бег по небосклону, у церкви снова начал собираться народ. И опять не с пустыми руками. Кто полено нес, кто соломы добрый пук не пожалел…

Иосиф выскочил из дверей церкви, кинулся к людям, размахивая руками на бегу.

- Душевно прошу, оче, уйди с дороги, - проскрипел Мирча, - дай тварь спалить, пока в силу не вошла!

Услыхав, за бревнами заголосил Драган, призывая в свидетели своей невиновности небо, Бога и всех апостолов. Рядом с Мирчей стояла бледная Даница, кутаясь в помятый кожух. Пряталась за широкую спину гайдука.

- Покажи отцу, покажи, - оскалился Мирча.

Даница молча скинула с одного плеча одежку. На белой коже виднелись четкие отпечатки зубов. И Иосиф их человеческими не назвал бы!

- Вампира спасаешь, оче! Не видишь, разве?!

- Какого такого вампира? - удивился Иосиф.

- Ты же в Риме учился, оче? - спросил Мирча. Одной рукой гайдук схватился за раздвоенную рукоять ятагана, второй – крепко прижал к себе Даницу. Что ж, кое в чем, Драган прав! А раз прав в одном, и не мелком, то может и дальше не все так, как видится?

- Ну, - кивнул священник, - было дело.

- Про ламий слышал? Или чему ты там учился-то, а?

Непонятное слово толпа встретила встревоженным гулом. На всякий случай.

Иосиф же, лишь усмехнулся.

- Сказками пугаешь? Пугай, только не страшно!

- Молод ты, оче! Не грех сие, а все же – к беде!

- Да и ты не стар, чужую жену при живом муже гладить! Да на людях!

- Не живой он уже! – набычился гайдук, крепче прижав дернувшуюся было женщину.

- Говорил уже, да снова повторю! – упер руки в бока Иосиф. – Разойдитесь, люди добрые! Пока добром прошу!

Священнику на миг стало страшно – очень уж нехорошо на него паства смотрела. Того и гляди, шарахнут из рушницы в спину – в лицо-то побоятся…

- Дверь не отпирай только, оче. Пожалеешь! И не входи в сараюшку, пока снова солнце на небо не залезет. А лучше, дай огонь пустить - мы тебе сарай еще лучше сделаем! Уйдет старый Мирча! И людей уведет! Но Христом-Богом прошу, слова его мимо ушей не пропускать!

*****

Снова оставшись в одиночестве – гнусно вопящего Драгана в расчет брать не хотелось – суетный он какой-то, и сущеглупый! - Иосиф погрузился в размышления. Что греха таить – тягостные! С одной стороны, ни в каких «вампиров» и прочих ламий не верилось. Сказки ведь! Сущеглупые! С другой стороны… Мирча врать не будет. И следы зубов красноречивы. С третьей же, Даница, не менее красноречиво прижималась к крепкому боку гайдука.

Голова кругом шла!

- Эй, Драган! – окликнул священник сидельца. Ответом стала тишина. – Эй! – повторил с тем же успехом Иосиф.

Внутри сарая царила гробовая тишина. Как на кладбище посреди болота.

Иосиф подошел к двери. Прижался ухом к доскам. Нет, не обманулся – тишина!

Дверь вылетела, отбросив в сторону священника. Хорошо, в сугроб упал, не на вытоптанное

Из проема, пригибаясь, выбралось чудовище. Злая воля исковеркала его так, что даже у лучших проповедников Рима не нашлось бы слов, дабы описать увиденное! Одно было ясно – чудовище создано отнюдь не волею Господа! Все эти лапы, когти, отростки, щупальца с присосками, будто у осьминога…

Чудище медленно вышло наружу. Воздело уродливую пасть, обильно украшенную наростами, рогами и торчащими во все стороны зубами, к небу и истошно завыло. Точно Дракон, на чью холку взгромоздила жопие Блудница из Града Вавилонского, приветствовал начало конца.

Испуганная Луна поспешила спрятаться за тучами.

Зверь отряхнулся, точно пес, выбравшийся из воды. Опустил морду к телу священника. Чихнул. Недоуменно потряс головой. Поднял отвратительную башку. Посмотрел в сторону села, где в темноте светились окна…

Снова взвыв, на этот раз, коротко, страшное создание огромными прыжками помчалось по дороге.

По лицу Иосифа прыгали тени – в Зарожье что-то горело. Священник раскрыл глаза, тут же закрыл –мутило – вроде в сугроб упал, а всяко приложился.

Перевернулся на живот, поднялся на четвереньки…

Над Зарожьем стоял неумолкающий вопль ужаса, перемежаемый радостным хохотом, выходящим из глотки, не принадлежащей человеку. Раздалось несколько выстрелов. А через миг – снова торжествующий вой.

Священник встал, отряхнул снег. С трудом поднял голову. И побрел к погибающему селу.

Пока дошел, стихли последние крики. Но Иосиф упрямо передвигал ноги. И сам не зная, зачем. Совесть?..

Первая со стороны церкви хата. Плотник Ангелар там живет, с женой Тияной, да тремя детьми.

Жил. Теперь мертвый лежит. Одной половиной на крыльце, второй у забора. Между половинами кишки тянутся. А там и супруга. Что осталось от бедняжки…

Иосиф замер. Его скрутило от неописуемой боли. Преодолев себя, священник шагнул к крыльцу. Вывернул из цепкой холодной ладони мертвеца здоровенный мясницкий нож – почти польский корд, разве что клинок еще шире.

Трупов было множество. Их рвали, грызли, выкручивали, словно мокрое белье. Иосифа даже не тошнило – нечем! И сердце больше не болело. Словно обросло непрошибаемой броней льда, толщиною в ладонь.

А вот и Мирча лежит!

Левой рукой старик ухватился за серебряную цепь, глубоко пропахавшую горло. Правой сжимает короткий ятаган. Клинок измазан чем-то черным. Что ж, гайдук как жил, так и умер! От москаля убежал, а от смерти – зась!

- Ну здравствуй еще раз, отец Иосиф!

Священник медленно обернулся. За спиной стоял Драган в облике человека. Весь в крови. Словно купался! Улыбается - видны удлинившиеся клыки. Хищные! Белые! Острые!

- Боюсь, не смогу быть искренним и пожелать того же, - ответил Иосиф. В голосе священника не было ни ярости, ни гнева. Лишь тоска и ненависть к себе. Виноват в гибели всех только он один. Тварь, что напротив него – тоже виновна. Но не в той степени...

- Вы мне всегда нравились, отец Иосиф! Не поверите, но нравились! - тварь вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки. Неестественная белизна клыков завораживала, притягивала взор так, что и не оторвать. – Позвольте, я помогу вам. Ведь вы же страдаете от осознания своей вины, я знаю, я чувствую!

Иосиф и сам не понял, как получилось. Снизу вверх ударил клинок, разваливая нечисти грудь, точно не нож в руках, но огненный меч. Вампир отшатнулся, испуганно глядя на тлеющие края раны. Второй удар снес половину черепа, а третий отрубил голову, упавшую на дорогу...

*****

Похудевший и бледный как мраморная статуя Иосиф стоял перед столом в просторной зале, ярко освещенной солнцем, проникающим сквозь высокие узкие витражи. О стекло билась муха. Назойливо жужжала. Шуршали страницы. Скрипели мысли. Долгие, сухие, ржавые.

- Если все так и было, как вы говорите, брат Иосиф, то о новом приходе и речи быть не может.

- И сам не хочу, - каркнул он в ответ, сведенным горлом, переполненным сухой горечью.

- Но, в свете того, что случилось, мы знаем одно место, где вам будут рады - надо же, убить вампира обычным ножом...

Иосиф молчал. В узкой колонне света, падающего сквозь витраж, танцевали пылинки. О цветное стекло беззвучно билась муха.

- Есть такой городок, на севере Чехии…

Глава 6. Монастырь или О неожиданных тяготах обучения

Первые лучи солнца робко перебрались через стену. То была всем стенам стена! Десять шагов в толщину, в четыре человеческих роста, обложенна красным и белым кирпичом, с «ласточкиными хвостами», «машикулями» и прочим фортификационным разнообразием, так греющим душу любого сведущего в истории каменного строительства. За стеной располагался замок - не столь живописный – невысокий, крепко сбитый, черный от старости, похожий на виверну, припавшую к земле перед броском. Раз - и кинется в глотку - только брызги во все стороны.

В одном из окон - удивительно не подходящих приземистому замку, высоких, стрельчатых - виднелись два человека. Точнее, два монаха. Один постарше и поугрюмее, второй помладше, пообильнее телом - оттого, наверное, и с физиономий не столь постной. Этакий добродушный сентябрьский медведь, вволю отъевшийся перед зимовкой. Монахи внимательно наблюдали за увлекательным действом, происходящим в замковом дворе.

У невысокого кривоватого сарая, перекрытого седой от старости дранкой, выстроилось два десятка солдат. Если же быть честным - то не выстроились, а так - выставились, изображая линию, кою назвать строем можно, лишь изрядно приняв на грудь.

Возле зигзагообразного строя рвал и метал высокий наемник, в усах и с тяжелой валлонкой на поясе:

- Я все понимаю, мать вашу за ногу, сучье вы племя, ненасытных верблюдов, алкающих выпить море! Выпили кувшин, второй, третий, но зачем напиваться, я вас спрашиваю?!.. И какая сволочь из вас, перелезая ночью через стену, задавила своей хамской жопой курицу?!

Строй молчал, деликатно дыша в сторону. Самых «деликатных» товарищи держали за ремни - дабы те от излишнего усердия не попадали мордами на истертые булыжники двора, разбивши те вдребезги…

- Твой капитан - изрядный романтик, - обернулся отец Вобл к Йожину. – Или наглый прощелыга, каких свет не видывал! С этим сбродом идти под луну?! Это ж ублюдки бессмысленные! Грязный сброд! В мое время подобное отребье и не подпустили бы к плацу! За милю бы не подпустили! А теперь здесь, в стенах Ордена... О, темпора, о, морес, курва мать, чтоб она сгорела в адском пламени!

Йожин молчал, глядя на плац, где Швальбе с помощью сержантов Гавела и Отакара наводил порядок, безбожно ругаясь и раздавая оплеухи налево и направо. Мирослава монах не увидел - колдун занимался подготовкой сюрприза, о котором был позавчерашний разговор. Чудесный сюрприз выйдет! Жаль, поймут чудесность не все. И как бы не вышло чего дурного… Поздно! Дал согласие! И даже выделил реквизит.

- Брат мой, я сейчас нихрена не понял! - обозлено рыкнул Вобл, пунцовея щеками и лбом, - я тут распинаюсь, а ты смеешься! Объяснись, будь добр, что смешного я сказал?!

- Вы, брат Лукас, чересчур критично относитесь к нашему будущему воинству...

- «Воинству»?! - взвился Вобл. - Это, - монах обличающе ткнул пальцем, - это не воинство! Это сброд! И не тебе оправдываться перед Римом за попрание устоев, а мне!

- Святой Престол поймет, что было необходимо поступить именно так, - пожало плечами Йожин, по-прежнему избегая взгляда старшего товарища - очень уж тот распалился, напрочь позабыв о смирении.

- Поймет, - тихо произнес Лукас, растеряв мгновенно запал - будто на тлеющий фитиль плеснули из ведерка, - но прежде, Святой Престол выест мне весь мозг. Маленькой серебряной ложечкой. И кровь всю высосет, куда там вампирам! Упыри в мантиях!

Йожин чуть было не присвистнул, пораженный столь внезапным и радикальным свободомыслием настоятеля, обычно строгого к другим, и очень строгого к себе.

- Они-то, сброд, - проговорил упитанный монах, - тут я с тобою, полностью и целиком согласен. Однако, у этого сброда за плечами свершения, коими и девенатору не грех похвалиться.

- Толпой затоптать нахцерера? - фыркнул Вобл. - Или про что еще хочешь напомнить, а?

- Хватит и его. Выдохни, брат, и вдохни. А потом снова выдохни. И вспомни, что эта тварь убила одного девенатора, и чуть было не порешила Мартина...

- Мартин - дряхлый старик! Не удивительно!

- Что-то я не вижу на том плацу юных девенаторов. А ты видишь?

- Мне иногда хочется открутить тебе голову, брат Йожин! Чтобы стереть эту ехидную ухмылку!

В ответ на гнев настоятеля, монах кротко улыбнулся, всем видом своим изображая агнца божьего. У него, в общем-то, получилось бы, не выпирай из-под рясы немалая рукоять доброго ножа.

*****

Гюнтер медленно шагал вдоль строя, внимательно глядя на банду. На зачатки будущей банды. Пока что, назвать собравшихся единым воинским коллективом, не рискнул бы и пьяный в дымину оптимист. Капитан таковым не являлся, будучи закоренелым реалистом, с верой, что все в жизни происходит через одно место, но шанс победить есть почти всегда. С другой стороны, почти всех бойцов он знал. С кем-то стоял на одном поле, с кем-то пропивал последние деньги, ну а кого-то, в свое время, не добил. Случайных людей, в общем, тут практически и не было. Немцы, поляки, чехи...

Швальбе ко всем народам относился одинаково плохо, предпочитая хорошо относиться к отдельным людям. Искренне ненавидел он только шведов. Так уж сложилось! Ну и недавняя история с почти вымершей деревней любви к белобрысым тупицам не добавила...

Капитан сложил руки за спиной, еще раз оглядел похмельное воинство и начал:

- Вы не поверите, как я рад, что все мы тут дружно собрались! Кроме Альбы, хотя испанцам веры нет, все знают. Потому и пропал в дороге! Зачем мы здесь, я объяснял. И вроде бы меня все поняли?

Наемники ответили недружным гулом, в котором угадывалось, как и согласие, так и пожелание капитану поскорее сдохнуть.

- Ну раз все знают, то слушайте еще раз! И не говорите, что не слышали! Сегодня у вас есть последний шанс сдрыснуть из Дечина по-хорошему. А то ведь если кто обосрется в бою, и решит отсидеться под кустом... - Капитан вытащил на свет валлонку. Тяжелый клинок мелькнул в воздухе, уперся кончиком меж двух камней, - … то я, клянусь удом Святого Петра и прочих апостолов, разрублю трусу башку до самой жопы! И в горло нассу! И кишками потом…

На левом фланге один из наемников вдруг склонился в нелепом подобии поклона и начал шумно блевать, исторгая, казалось, не только вчерашний ужин, но и всю свою требуху.

- Гляжу, до печенок пробрало! - удовлетворенно хмыкнул Гюнтер, не договорив, что именно он собрался делать с внутренностями будущих паникеров. - А это значит, что следующее мое действо и вовсе проберет до самых глубоких закоулков!

Пока капитан разглагольствовал и размахивал оружием, сержанты вытащили из сараюшки здоровенную клетку, заботливо укрытую от чужого взора плотной тканью. Из клетки доносились нехорошие звуки. Сержанты, мерзко улыбаясь, отступили за клетку. Возле нее остались Мирослав с Кристиной.

Наемники тут же уставились на девушку. Один из бойцов рефлекторно потер сперва пах, затем коснулся подбитого глаза. Страсть, она вспыхивает сухим порохом! Жаль, сначала ее потушило округлое колено Кристины, а затем угловатый кулак Гюнтера.

Швальбе закончил потрясать шпагой, сунул в ножны, повернулся к клетке. Мирослав заулыбался вовсе уж гаденько - кое-то из солдат на всякий случай ухватился за оружие - такие ухмылки ничего хорошего не сулят.

- Выпускайте Кракена!

Чернокнижник и девушка-стрелок нырнули под полог, завозились. Кристина через пару мгновений выбралась, ошалело тряхнула головой. Послышался звук отодвигаемых задвижек. Девушка тут же сдернула ткань...

Из клетки на свободу вырвался подлинное исчадье ада! Примерно по пояс невысокому мужчине, черное, в крупной чешуе, с огромным чешуйчатым же воротником, украшенным многочисленными рогами, к небу тянулся составной хвост, как у скорпиона. А из демонячьей задницы валил густой черный дым.

Чудовище, не обратив внимания на откатившегося в сторону сержанта, кинулось на наемников, истошно визжа от ненависти ко всему людскому роду. Остро запахло серой.

Строй рассыпался мгновенно. Кто-то птицею взлетел на крышу сарая, кто-то, длинными скачками побежал к замку, кто-то застыл на месте... Запахло совсем не серой...

Лукас тяжело вздохнул, повернулся к Йожину, который заранее укрылся у книжной полки:

- Шуты! Как я мог дать себя уговорить на такое! Балаганный полоумный свин посреди Дечина! О, не видят этого отцы-основатели!

Трансильванец отлепился от полки, подшагнул к окну:

- Возрадуемся, брат, что хоть предупредили! Солдаты, они ведь сущие дети...

- Ссущие! - рявкнул Вобл. - Если разъест стены казармы, восстанавливать будем за их же счет!

- Это ведь мелочи...

- Поди-ка к черту, Йожин! - тяжелая дверь мягко закрылась, уперевшись в войлочный шнур-уплотнитель. Отсекла шум от быстрых шагов, почти бега, разгневанного настоятеля.

Йожин мягко улыбнулся, перекрестил дверной проем и снова обратил взор на плац.

Действо продолжалось...

Свин, чью задницу прекратили припекать трубки с выгоревшей серой, перестал наматывать круги по опустевшему двору. Нашел у стены сарая лужу, плюхнулся с довольным видом. Завязка на воротнике распустилась, и жутковатое украшение сползло в грязь.

Наемники потихоньку начали собираться. Поглядывали на довольного свинтуса, охлаждающего подкопченные ляжки, нервно смеялись...

Швальбе с сержантами терпеливо ждали, справедливо рассудив, что испуг надо переживать вдумчиво. Поделиться с камрадами, осудить капитана-безбожника, так искусно перепугавшего честных христиан.

- Признаться, ждал большей от них отваги, - тихо сказал Гюнтер. Гавел промолчал, пожав плечами. Отакар презрительно фыркнул: - Это не селян грабить, тут больше храбрости надо!

- Помнится, кто-то удирал от пары десятков голубей, потеряв по дороге штаны, - глядя в сторону, проговорил Мирослав.

- Нашел что вспоминать! Там же совсем другое дело было! И штаны я не терял, там клад такой хитрый был. Я же объяснял! И не раз!

- Ну да, клад, ага!

- Вы еще подеритесь, - влез в начавший раскаляться разговор миролюбивый Гавел. - И вообще, ребята собрались. Вроде бы все, никто не сбежал. Господи, как же несет-то от некоторых...

Капитан потянул носом. Действительно, попахивало отнюдь не розами. Материальное проявление испуга!

- У кого портки испугом переполнены, в строй разрешаю не спешить, - громко сказал Швальбе, - А то будете на весь плац тут...

- Миазмировать! - подсказал Мортенс. Хитрый очкарик о сюрпризе не знал, но догадывался. Так что, бежал от вершвайна не быстро, и оглядываясь. И вернулся, соответственно, первым.

- Вот сразу видно образование! - согласился Швальбе, - не «говном вонять», а «миазмировать»! Запишешь мне потом, друг Хуго, это красивое и чудесное слово на самом лучшем пергаменте, вдруг забуду!

- Сделаю, капитан! У господина Вобла сопру самое красивое Евангелие и сделаю! Если что, скажу, что ты приказал, мой капитан!

- Когда наш любезный хозяин водрузит тебя афедроном на кол, милый мой Мортенс, можешь говорить ему все, что угодно! Я-то буду в этот момент уже далеко-далеко! Ладно, через десять минут собираемся снова! Штаны заменить, храбрости толику малую принять! Но не напиваться!

Неслышно вернувшийся отец Лукас не расслышал.

- Вобл? - Подался вперед, чуть не вывалившись из окна. - Это про кого они?

- Про меня, - грустно произнес Йожин, - завидуют, понимаешь, телесной добротности моей... Вот и сквернодумствуют, надеясь оскорбить!

- Одно слово - негодяи! - Вынес вердикт ветеран нескольких войн. - И как их только земля носит? В Америках мы убивали и не за такое!

- Тут не Америки, тут климат иной.

Пока невезучие солдаты меняли портки и обмывались прямо у колодца, поганя святое место видом голых жоп и сквернословием, учительская компания времени зря не теряла!

Сержанты порысили в сторону отдельно стоящего одноэтажного домика, выделенного для проживания командного состава банды. Назад возвращались медленнее, и не с пустыми руками. Один мешок, поменьше, вручили загадочно улыбнувшейся Кристине, два других положили на плац, распустили завязки...

Мирослав, тем временем, с помощью Мортенса, загнал свиненка обратно в клетку. Бывший демон обиженно верещал, но всерьез спорить с чернокнижником не решался. А вдруг как начнет колдовать, да как превратит в груду отбивных и пару шматов сала? Знаем мы этих московитских колдунов!

Наконец солдаты собрались на плацу, снова построились - на этот раз обошлось без ругани и затрещин.

- Сразу видно настоящих бойцов! - Пафосно начал Швальбе, прохаживаясь вдоль строя. Часть наемников тут же заозиралась, пытаясь разглядеть этих славных героев. - Вы поступаете именно так, как должно! Именно так поступает даже сам царь зверей, африканский лев! Он тоже сбегает от любой непонятной херни! И это правильно! Но не всегда!

Гюнтер замолчал. Свел брови, посмотрел хмуро... Пауза затянулась.

- Хрыстя, кажы тварюку, - шепнул из-за спины Мирослав.

Девушка взяла мешок, врученный Отакаром, медленно, чтобы каждый проникся важностью момента, развязала шнурок, сунула руку внутрь...

На свет появился здоровенный череп. Похожий на человеческий, но куда массивнее, с толстыми надбровными дугами, чуть вытянутый к макушке. И с огромными клыками, длиною чуть ли не в палец! Клыки, сделавшие бы честь любому тигру, при жизни мерзкого существа явно не помещались в пасти и торчали как у матерого секача.

По строю прокатилась волна сдавленного восхищения. В нее вплелось немножко бравады, ругани и размышлений насчет того, что и не такие зубищи-то обламывали, прежде чем сунуть...

- Храбрецы! - подытожил Гюнтер. - Будто и не скакали от несчастного поросенка в обгаженных шоссах!

- Но это вам не поросенок, - поддержал капитана Мирослав. - Будете убегать от этой твари, от вас останется разве что это... Давай, друже Гавел!

Чех молча вывернул свой мешок. На булыжники посыпались кости. Искореженные жуткими зубами, раздавленные могучими челюстями в поисках костного мозга, разломанные жадными лапами...

- Это все, что останется от вас после бегства! Когда-то эти славные кости принадлежали Карлу Рогоносцу из Аугсбурга, слышали о таком? Кто не слышал, и ладно! Храбрый был доппельзольднер... Был! Это главное! Он побежал, и его съели!

На самом деле, «Карла Рогоносца» создали Мирослав и Хуго. Обошлось без пробирок с гомункулусами! Чернокнижник и бывший студент не побрезговали порыться в мусорной яме, которая располагалась в полумиле от замка, в глубоком овраге. Часть костей свиньи, часть от коровы... Где-то молотком для красоты врезали, где-то топором для убедительности поработали. Но знать об этом наемникам ни к чему. Иначе весь воспитательный эффект пойдет насмарку.

- Господь защитник мой, - простонал отец Лукас, хватаясь за голову. - Что я позволяю творить в своем монастыре! О, нет мне прощения!

Краем глаза Вобл покосился на Йожина. Невозмутимый Трансильванец сделал вид, что не заметил мига слабости...

- Карл убегал! - воздел палец к небу Гюнтер. - А вот наш сержант...

Палец капитана ткнулся в сторону Гавела. Чех выпятил грудь и вообще стал орел орлом.

- А вот наш сержант не побежал! Потому что знал, чем такую пакость можно прибить!

- Троих закурощали, - не стал скромничать сержант. - Не один, конечно, с Адамом, лейтенантом нашим. С месяц назад, в Дракенвальде.

- Брешешь! - рыкнул из строя Медведь, высоченный, огненно-рыжий ирландец.

В принципе, сержант, действительно, несколько приукрашивал, а точнее, врал. Насмерть, они, с лейтенантом вряд ли кого угробили. Зато отмахаться сумели, пусть и с помощью вовремя подвернувшейся избушки.

Но мудрый Йожин заранее пообещал богобоязненному чеху отпущение не только греха вранья, но и гнева. А Гюнтер попросил наплести ради общего дела побольше чудесов. Впрочем, Гавел особым красноречием никогда не блистал, поэтому ответил скептику без лишний мудрствований. Сержант молча с коротким замахом влепил крюк в челюсть ирландца. Тот, так же беззвучно осел на камни.

- С преогромными усилиями Матвей Фаддеевич смог сломить силу предрассудков Петра Иннокентьича. Увы, челюсть последнего такоже преломилась, - процитировал какого-то московитского мудреца Мирослав. Прозвучало убедительно, хотя никто и не понял и слова.

- Тьфу на вас, басурмане неученые, - выругался сержант и повторил сказанное на немецком.

Наемники заржали - очень уж к месту вышло!

Медведь, тем временем, кое-как поднялся. На ногах ирландец стоял нетвердо, в глазах плескалась муть, но челюсть выглядела целой.

- Ладно, господа, - смиловался Швальбе над ротой, - расходитесь-ка! А то, кое-кто отмылся паршиво – глаза режет! Хватит нам на сегодня веселья!

Лукас отлепился от окна, обернулся к Йожину:

- Чего нам ждать завтра?

Йожин неопределенно пожал плечами:

- Обычная муштра, с некоторыми добавлениями.

- Обычная? - хмыкнул Вобл. - И у твоего ручного колдуна больше нет никаких странных просьб?

- Есть.

- И...?

- Мой ручной колдун разнюхал о пражском подарке. Просит для учебы. Наглядно, мол, до усрачки! Правда, я их с капитаном сразу предупредил, что Совет откажет.

- Совет согласен! – ухмыльнулся отец Лукас. - Надеюсь, безымянный кусок глины раздавит пару ублюдков...

*****

Кривой строй на плацу был куда короче вчерашнего. Гюнтер, впрочем, еще затемно оказался в курсе сокращений личного состава, о чем, разумеется, доложил своему непосредственному начальнику, отцу Йожину.

Причины отсутствия оказались разнообразными, но весьма прозаическими:

Одного зарезали за кабаком, куда наемники были отправлены вечером, дабы пивом и водкой смыть переживания первого учебного дня. То ли на ногу не тому наступил, то ли акцент кому не понравился. Шилом три раза в бок, и мордой в грязь – для верности. Даже пузыри не пускал, сразу помер.

Еще трое банально и вульгарно сбежали, к своему счастью, не позаимствовав ничего чужого (а то капитан бы оскорбился и организовал погоню). С пиками, факелами и охотничьими боровами, неутомимо идущими по следу. И радостной пальбой в воздух, разумеется! Парни решили, что служить в роте, где до усрачки пугают вышеозначенными свинтусами, пусть даже и обряженными в жуткие маскарадные костюмы – прямой урон солдатской чести.

Ни священник, ни капитан, никоим образом не расстроились – лучше трусы сбегут сейчас, чем через пару месяцев, когда в пустых солдатских головах отложатся первые зачатки весьма специфического знания. Опять же, аванс никто не получил – денежка обещана по окончанию учебы, а щедрые обеды пусть встанут беглецам поперек горла.

Солдаты стояли с оружием – оба сержанта убедительно рекомендовали захватить с собою именно тот «самопал», с коим лучше всего получается управляться. Причин, разумеется, не называли. Из врожденной сержантской подлючести.

В итоге, при виде нынешнего арсенала, любого оружейника охватил бы экстаз! Чего там только не было! И мушкеты, и пищали, и разнообразнейшие пистолеты! Разве что пушек не было, хотя Ульрих, начинавший службу в артиллерии, очень просил поискать в орденских подвалах хотя бы завалящую «вальконету*» [Ульрих имеет в виду фальконет], обещая свалить любого коня с любого расстояния. Хоть с завязанными глазами!

Ожидание начало затягиваться. Готовые после вчерашнего к любой пакости наемники начали нервничать…

- Опять эти уроды свинтуса обряжают?

- Да ну какой свинтус, к херам собачьим! Медведя, не иначе! А то и лося из лесу пригнали, дабы дракона изобразил!

- Лось, он вкусный, я согласный! Что, не завалим-то сообща?!

Но никакой живой твари, кроме капитана не появилось. Капитан, впрочем, по рассуждениям некоторых знатоков, и мнению авторитетного пассаумейстера Хуго, к тварному миру вряд ли относился. Очень уж ухмылка гнусная, приличествующая скорее какому-то демону. Хотя, к серебру прикасается, вино хлещет как монах…

- Строимся, господа! – рыкнул Швальбе, с нехорошим прищуром оглядывая замолчавших при его появлении наемников. – По трое, и за мной!

Идти довелось недолго – с полсотни шагов. Строй втянулся на задний двор, огороженный высоченной стеной, высотою в три человеческих роста, и определенно толстенной.

- Она и ядрышко Матери Всех Пушек выдержит! – восхищенно прошептал Ульрих и прицокнул языком.

- Этакий оборонный костел, - согласился Отакар, стоящий чуть в стороне. Гренадер-то был глуховат на одно ухо, а не оба.

Двор был практически пуст. Только громоздился здоровенный сарай, похоже, заброшенная конюшня.

Дождавшись, пока рота перестроится в сдвоенную шеренгу, Гюнтер встал напротив бойцов, лукаво усмехнулся, сунув большие пальцы рук в проймы колета.

- Рота! Слушаем меня сюда! Слушаем один раз, повторять не буду! Кто не услышит, тот голландец!

Кто-то рядом с Ульрихом возмущенно зашипел, мол, он и так из Амстердама, а капитан – католическое мудло! Договорить неизвестный голландец не успел - его прервала оглушительная оплеуха.

- И несть средь нас ни католика, ни схизматика, ни протестантского содомита, - наставительно произнес Швальбе, воздев руки к небу. – Так что, заткни хайло, селедкоеб! Или вали на хрен, - капитан махнул в сторону небольших ворот в левой стене, - монахи возят сквозь них дерьмо, а сегодня выйдешь ты!

Наемник предпочел заткнуться. А против обиженного сверкания глазами Швальбе был надежно заговорен – никак не испепелялся!

Выждав с пол минуты для верности и пущей убедительности, Гюнтер кивнул Гавелу:

- Сержант, будь добр, пойди-ка сюда, со своим волшебным мешком!

Здоровенный чех кобениться и тянуть театральные паузы не стал. Подошел к командиру, сбросил с плеча объемный, но легкий на вид кожаный мешок. Тот же самый, что и вчера. Кто-то разочаровано фыркнул, мол, снова черепушкой пугать будут.

Неведомый знаток оказался провидцем, ошибившись лишь в количестве. Сержант вынул из мешка две черепушки, принадлежавшие волкам-переросткам. Присмотревшись, те из наемников, коим довелось сталкиваться с серыми хищниками, восхищенно-удивленно заохали – ох, не просто большие волки таскали эти головы! Такому волку не овца, медведь – достойная добыча!

С все тем же, непроницаемым лицом, сержант надел черепа на кисти рук. Подвигал пальцами, примеряясь, улыбнулся – очень по-доброму, вспомнив детство, и представления, что разыгрывал перед многочисленными братьями и сестрами.

Окинул взглядом строй – солдаты замерли в предвкушении. И черепа ожили. Задвигали челюстями, заулыбались залихватски – чистые англичане, потрошащие «золотой галеон». Заговорили писклявыми, удивительно гнусными голосками

- Здравствуй, Бим!

- Здра-а-а-авствуй, Бом!

Гюнтер, задавив улыбку, вполголоса приказал:

- Отставить! Гавел, не перед иудеями в Праге выступаешь.

Голоса черепов ту же набрали силы, гнусности, впрочем, ни на йоту не растеряв:

- Я убил и съел десяток рейтаров! Ха-ха-ха! Набил пузо так, что оно лопнуло!

- А я ни одного не убил… Моя добыча стреляла быстро и метко!

Черепа повернулись к зрителям, слаженно клацнули лютыми зубищами:

- Какой урок должны усвоить эти вкусные мясные люди?

Над строем повисла тишина.

- Жрать надо меньше? – рискнул Хуго из второго ряда.

- И это тоже, так что обеда сегодня не будет! - поддержал разумную инициативу Швальбе. - А еще?

Чтобы не превращать задний двор в подмостки, ответил сам:

- Первое! Как верно подсказал Бывший, то не жрать больше, чем можешь. К выпивке относится тоже самое, господа! Второе – даже самую страшную тварь можно завалить. И третье – при вероятности драки, держать мушкет заряженным и крепко владеть навыком стрельбы не только залповой, но и самоличной! Как и положено настоящим девенаторам!

- Девенаторам?..

- Это он про нас, корыто ты с навозом!

- Ааа… А то он все про содомитов, вот и подумал, что лается так подковырчато…

- Головой думать надо, а не о содомитах!

На правом фланге заворочался ирландец, заозирался.

- Тебе чего, Медведь? – уточнил Гюнтер.

После вчерашнего афронта, рыжий стал куда осмотрительнее. И с трудом ворочая опухшей челюстью, проговорил со всем возможным уважением:

- Мы, господин капитан, стрелять маленько умеем!

- Все умеют, - не стал спорить Швальбе, - но «маленько» - это мало! Да простят меня за тавтологию господа, знающие это слово, и не считающие его ругательством!

Наемники закивали с умным видом – знаем, мол. И всемерно одобряем его примененье. Красивое слово!

- Все умеют, - повторил Гюнтер, - стрелять-то, оно не хитрое. Зарядил, навел… Дым, пламя, грохот, искры в рожу… Попадать сложнее. Впрочем, чего тянуть-то?

Капитан развернулся в сторону сарайчика, потом скептично посмотрел на опухшую рожу Медведя…

- Гавел, бросай своих актеров, да сходи к Мирославу. Пусть выпускает Камешка.

Строй наемников зашевелился. Солдаты начали переглядываться, прикидывая пути к отступлению – Камешек еще какой-то? Кто такой, что такое? Нет, Камешек нам не нужен! Вдруг и в правду, демон прячется за покосившемся сарайчиком? Как выскочит, как напрыгнет!

Задрожала земля. Будто маленькое землетрясение…

Из-за сарайчика – о, многие записали себя в провидцы! – медленно вышел человек. Нет, не человек! Злая пародия на творенье Божье. Злая и кривоватая, ибо вылеплена из глины, но весьма небрежно. Пять локтей в высоту. Вместо головы – словно обмылок какой-то. Глаз нет даже в намеках. Руки-ноги толстенные, в людское тулово обхватом…

Званый гость держал в одной руке некое подобие фонарного щита, в прошлом - половинку амбарных ворот. На щите чья-то нерадивая рука намалевала несколько кругов, изображая мишень.

Рядом с чудищем шел сержант Мирослав. Колдун делал загадочные пассы руками, сплевывая через шаг.

- Логово малефиков! – истошно завопил несдержанный в речах уроженец Амстердама.

Колдун и глиняное простигосподи синхронно дернули головами в сторону протестанта. Зашагали быстрее, остановившись шагах в двадцати от солдат.

- Раз ты такой прозорливый, как стая иезуитов, - жизнерадостно хмыкнул капитан, - то ты первым пойдешь знакомиться с нашим любимей Писей Камешком! - Гюнтер напоказ, размашисто перекрестился сам, перекрестил голема, и широко и очень по-доброму улыбнулся наёмнику.

- Иди ты к черту, проклятый папист! – заверещал голландец.

- К черту никак не могу, - смиренно склонил голову Швальбе, ухмыляясь в усы, - У меня к нему личная неприязнь, да такой силы, что кушать не могу, как о нем подумаю. Что же до вашей дерзости, юноша, то смею заметить, что вон дверь, и вон нахуй! Такой мокрожопой сучке как ты, будут рады в любом борделе. Пшел вон, мразота ссыкливая!

Строй молча проводил взглядами уходящего солдата. Тот шел чуть быстрее, чем стоило – опасался, наверное, выстрела в спину от коварных католиков.

- Ну что, надеюсь, трусов в моей роте больше не осталось?

- А что делать-то надо? - прошипел Медведь.

- Гавел сейчас покажет. Покажешь же, сержант?

- Отчего бы и не показать? Дело стоящее…

Чех вынул из-за пояса два пистолета, проверил замки и порох. Затем подошел к черте, просыпанной битой кирпичной крошкой по заросшим булыжникам. Встал напротив Камушка, замер в готовности.

- Объясняю, что сейчас произойдет, - внимательно глядя на голема, произнес Гюнтер. - Сейчас наш любезный сержант скомандует Писе атаковать нашего друга. Тот же, должен не просто выстрелить, но и попасть в центр щита. Ну или куда-то рядом. Тогда наш глиняный друг остановится.

- А если не остановится?

- Он не остановится, только если промажешь. Ну а если твоя рука окажется нетвердой, то наш Камушек тебя стопчет. Пройдется по твоей писе, так сказать, втопчет в булыжник.

Мирослав дернул подбородком, глядя чеху в глаза. Гавел кивнул.

Все замерли. Даже мухи перестали жужжать.

Задержали дыхание и оба монаха, наблюдающие за действиями на дворе из глубины комнаты.

Сержант сложил губы трубочкой, тихонько дунул в сторону голема. Камушек сорвался, точно выпущенный из древней катапульты.

Наемники, даже те, кто стоял далеко от Гавела, порскнули в стороны воробьями.

Два выстрела слились в один. Взвизгнули щепки, выбитые из щита. Атакующая сторожевая башня замерла, задрав ногу для следующего шага. По свистку Мирослава, осторожно поставила исполинскую лапищу на булыжник. И снова превратилась в камень, полностью оправдывая свое имя. В щите виднелись два попадания. Не по самому «яблочку», но близко.

- Кто следующий?

- Рыск - дело благородное! – произнес Медведь и шагнул к черте.

Стрельбы затянулись надолго. То ли страх меткости придавал, то ли изначально кривых, да косых отбраковали, но обошлось без жертв и разрушений. Лишь один умудрился попасть в самый край щита, и засомневавшийся Камешек отбросил стрелка глиняным пузом в сторону, в последний миг, все же сочтя попадание засчитанным – полшага осталось.

По случаю удачной учебы – никто не поломался, и даже почти не обосрался, капитан выпросил у Йожина разрешение тихонько употребить прям на месте, сиречь, в казарме. Наемники, мол, пойдут по кабакам буянить, за товарища зарезанного мстить соберутся, а то и про голема растреплют. Надо оно нам, святой отец? Местные давным-давно привыкли в орденские дела не лезть – здоровье важнее! Но курочка по зернышку – весь двор в говне. Наберется воз соломинок, да переломит спину верблюду мирского спокойствия. Усмиряй потом город огнем и мечом…

Йожин, чье настроение значительно улучшил отъезд Лукаса, с очевидным спорить не стал.

Метнулись гонцы, предвкушающее звеня монетами…

*****

Где-то в середине пьянки, когда закупленное кончилось, и на стол начали выставляться тайные запасы, коих у наемников, как у людей опытных, имелось в достатке – как не обыскивай казарму, к скучающе зевающему Мирославу подсел Медведь, обрызгал пеной из кружки, грохнув ею о стол.

- А скажи мне, как на духу, колдун, вот если бы я не попал? Что, ты бы и пальцем не пошевелил во спасение честного католика?!

Сержант аккуратно смахнул капельки пива с колета, старательно вытер ладонь о рубаху ирландца, скептично оценив ее «чистоту».

- Я, по твоим же словам, колдун. Сущность, стало быть, премерзкая и презлобная по определению и умолчанию. Конечно бы шевельнул – ведь иначе пришлось бы отскребать твои останки от нашего Писи. Надо мне такое счастье, сам прикинь.

Медведь помолчал недолго, ухмыльнулся, шумно глотая, допил быстрыми глотками пиво. После, нырнул под стол, тут же вернулся с плоской флягой в руке:

- В сапогах храню! Самое надежное место! А вообще, сволочь ты! Но честный! Выпьем, колдун, за правильных и честных солдат?

- Отчего бы и не выпить?

Выпили. Передернулись от жара, прокатившегося по глотке и уютно улегшегося в брюхе. Повторили – ибо с хорошим только так и надо обходиться!

После, изрядно захмелевший ирландец задал следующий вопрос:

- Вот скажи, колдун, - Мирослав страдальчески сморщился, но Медведь этого, разумеется, не заметил, - вот как так получается-то? Этот ваш свиненок, каменюка, опять же! И посреди монастыря! Монахи, вон, в окошко так и пялятся, как на девок в озере, разве что без рукоблудства! Ты, вон, от пальцев прикуриваешь…

- От пальцев? – сержант искренне удивился. А перед ирландцем, заплясали вдруг на столе зеленые огоньки – точь-в-точь такие, как на болотах заманивают невезучих ходоков в топи.

Никто не оглянулся, но сразу вокруг стало как-то пустовато…

- Вот! – отшатнулся Медведь, чуть не расплескав остатки водки, - о чем и говорю!

Одним махом, влив в себя недорасплесканное, подпер рукой голову:

- Якшаюсь с нечистью всякой, водку с ней делю…

- Хлеб преломляешь, - подсказал Мирослав.

- И хлеб, того, ломаю… Купили золотом, а потом нас сожгут всех!

- А нас-то за что? - снова удивился «колдун». Но новых огоньков не зажигал – решил, наверное, что и первыми костер заслужил. - Нееее, ты, друг, очень уж всерьез все воспринимаешь. Проще надо быть, на жизнь смотреть как на добрую мать, а не как на злую тетку. Вот сам посуди, за что нас с тобой сжигать?

Мимо их стола пролетел сбитый с ног наемник, вроде Ульрих, врезался в стену, тут же подскочил, хватаясь за кинжал… В голову ему прилетело сразу два кувшина, и осыпанный черепками бедняга снова рухнул на пол, не делая попыток встать… Точно, канонир - то-то, будто ядром во вражеские ворота грянулся!

- Видишь? Его есть за что! Богохульствует неудержимо! А мы тихонько сидим, спасаем сию чудесную зайчатину, - Мирослав подхватил с тарелки последний кусочек, кинул в рот, - пьем себе, не буяним. Святую нашу Церковь, опять же, поношеньям не подвергаем…

- Так голем же, огоньки эти твои… - растерялся Медведь.

- Голем – иудейских рук дело, - терпеливо разъяснил сержант, - огоньки – они сами собою зарождаются от движенья масс воздушных и эфирных. Опять же, какой вред добрым христианам от этого всего?

Ирландец зачем-то огляделся.

- Да вроде и никакого…

- Вот, ты сам себе и ответил, друг мой! Вреда нет, и наказывать не за что. Все же во благо делается! Голема, опять же, освятили… Ты его со спины не разглядел, наверное, а там крест нацарапан, как положено! Вот этими вот руками глину кромсал! Обчихался от пылюки! Пока нет зла от нас, а одна польза – Святой Престол еще и денежек подкинет. Но обо всем, что тут видишь, лучше молчать, ибо…

То ли сквозняком свечи поддернуло так, то ли еще что случилось, но глаза следопыта на краткий, но очень ужасный миг, блеснули красным.

Одной рукой Медведь схватился за нательный крестик, второй - за штаны. Возникло у него ощущение, что они предательски мокры.

- Ибо зло ходит меж людьми до поры. И мало ли кто услышит твои слова о чудесах.

*****

Третий день принес сплошные разочарования – точнее, одно, но большое. Хоть все солдаты и маялись с похмелья (запасы-то серьезные были, да и в ночи гонцов пару раз отправляли, перекинув через стену), но числом не убавились. То ли самые трусливые и предусмотрительные сбежали еще вчера, то ли Пися Камушкин оказался не так страшен, как рассчитывали коварный капитан и его не менее коварные сержанты.

Впрочем, в грех уныния они не впали – предварительный отсев оказался добротным, всех делов-то!

Учебное утро началось с очередного представления:

- Гавел и Кристина, а тащите наши любимые мешки! И поскорее!

- Пррривет, дррррузья! – к двум черепам на руках Гавела добавился третий, насаженный на короткую пику. За кукловода был Мирослав, вставший за спиной у чеха. Новая черепушка была как две капли воды схожа с гавеловскими, но раза этак в три больше. И его словно аккуратно напластовали (кость!) хирургическим ножом, покрыв густой сетью разрезов от макушки до нижней челюсти. Не рассыпался «актер» исключительно из-за оплетавшей его тонкой медной проволоки и янтарных капелек клея в особо сложных местах.

- Вы жрали нежных рейтаров, а я друзья, дрался с девенатором! Самым настоящим!

Гавеловские «близнецы» повернулись, изобразили удивление, отвалили нижние челюсти.

- Ага, ага! И он разрубил мою голову, будто капусту нашинковал! А вы, - тут череп сам собой подскочил на пике, уставился на вздрогнувший строй, - вы вкусные! И если подпустите меня, ближе, чем на десять локтей, я вас разорву! Их-хи-хи-хи!

Провалы глаз зажглись зеленым. Кто-то выругался, кто-то от перепуга упал на задницу…

- Учитесь войне настоящим образом, - совершенно по-швальбовски прорычал череп. Глаза потухли.

- Вот с последним правильно, - хмыкнул в усы Гюнтер, покачав головой. – Ученье – свет! А неученье, чуть свет, и за работу! Коров за сиськи, доярок за… кхм, - осекся капитан, краем глаза посмотрев на зардевшуюся Кристину, - за косы!

- За косы, ага, - поддержал командира зловредный московит таким тоном, что лучше бы на спину плюнул, - что, герр капитан, пошутили, пора и за учебу?

- Реквизит в мешок, - кивнул Швальбе, - и топаем в подвальную столовую. Практика, практикой, но и теория нужна. Кто значения этих слов не знает, пусть сразу признается, ага?

- Ага! – выдохнул строй, но в незнании признаться не поспешил. Знаем мы этих отцов-командиров, прицепят к сраке трубку с порохом, будешь научное пособие изображать. Для практической отработки теории унижениев личного состава!

- Боитесь? И правильно делаете, - все правильно понял отец-командир, но настаивать не стал, - шагом марш, мои верные друзья! Будем учиться настоящим образом, чтоб хоть в малой степени походить на настоящих девенаторов!

- О чем он?

- О содомитах твоих любимых, черт глухой, о чем же еще?!

- Рассаживаемся, господа, - произнес Гюнтер, когда наемники втянулись в бывшую столовую. Теперь, при нынешнем безлюдье в замке, хватало и одной, куда меньшей. Поэтому, пустующее уже лет сто помещение, под «университет» Лукас отдал без душевного трепета – ломать нечего, одни столы да лавки остались. А те помнили еще гуситов – мореный дуб утрахаешься пакостить!

Выждав, пока непременная суматоха окончится, Швальбе кивнул Мирославу и присел с краешку, будто студент какой-то, а не славный капитан славной роты. Портит людей ученость, ох, портит!

За окончательного испорченного, сиречь, самого ученого, нынче (как, впрочем, и до этого) выступал «колдун». Он расхаживал у грифельной доски, похлопывая по ладони кочергой.

- Начнем, помолясь? – спросил сержант у роты, и нечаянно погнул кочергу – от задумчивости, наверное.

Впечатленная аудитория на вопрос не ответила. Впрочем, колдун обошелся без лишних телодвижений. Выправив железяку, он сдернул полотнище, прикрывающее доску, всю увешанную рисунками.

Автор был весьма старателен, но не Дюрер, совсем нет… Впрочем, задуманное вполне себе угадывалось. А тем, кто не понял, что же это такое намалевано, Мирослав пояснил, старательно тыкая кочергой:

- Это, как верно догадались многие опытные бойцы, разновидности всяческих оборотней.

- Это же вервольф, а не оборотень! – подал голос Ульрих, подзуживаемый сидящим рядом Бывшим.

- Не совсем верное понятие, - все тем же спокойным тоном продолжил сержант. – Каждый вервольф - оборотень, но не каждый оборотень – вервольф. Оборачиваются во всяких животных. Вот ты, достопочтенный Ульрих, когда позавчерашнего дня перепил, обоссался и заснул в луже, стал классическим оборотнем…

На пушкаря сразу окружающие тут же посмотрели весьма своеобразно. Замелькали во взглядах языки пламени, мешки с камнями и всяческие пеньковые принадлежности…

- Тьфу на вас три раза! – рыкнул Мирослав, почуявший напряжение в эмпириях, - классическим, с точки зрения крючкотворства! Сугубо фигурально и юридически, но не фактически! Был он человеком-свиньей, сиречь, вершвайном! Но когда протрезвел и поменял портки, снова стал простым человеком.

Взгляды наемников чуть потеплели, а пушкарь украдкой пощупал нос – не стал ли пятачком с перепугу…

- Вервольфа следует курощать с расстояния, ибо обычного человека он и сильнее, и быстрее. Один на один с ним, разве что девенатор может потягаться.

- Сержант! – шмыгнул носом вечно простуженный Мортенс, - вот ты опять про девенаторов заговорил. Кто такие, я уже понял, но чем они от нас, - Хуго состроил лицо попроще и обвел рукой присутствующих, - простых и честных солдат отличаются. Мы все видели Мартина – старик и старик. Еще и калечный.

Вопрос внезапно Мирослава смутил. Сержант долго думал, глядел на рисунки оборотней, кусал длинный ус. Придумав что-то, вскинулся было, но, поймав качание головой Гюнтера, осекся.

- Короче говоря, - медленно начал колдун, - девенатор, сиречь Божий Охотник, это такой человек, который все делает лучше нас. Фехтует как три наших капитана сразу, стреляет как Кристина…

- И пьет как Медведь? – подсказал Хуго.

- Вообще не пьет, - развел руками Мирослав, - паладин, божий человек! Безгрешный и идеальный.

- К девенаторам мы еще вернемся, - вклинился в разговор капитан. – Думаю, наши наниматели не откажут в такой малости, как помощь в обучении от одного из них. Того же Мартина, к примеру, когда окончательно заживет рука…

Мирослав прокашлялся, требовательно постучал кочергой по доске:

- Продолжим, господа хорошие, а то и до вечера не управимся. Ибо рассказать предстоит многое! Возражениев, надеюсь, не последует?

Естественно, не последовало.

Мирослав снова прокашлялся, отпил воды из графина, стоящего под доской и принялся рассказывать. Закончив с многочисленными видами оборотней, перешел к суккубам – демонам разума

Достал и навесил на грифельную доску раскрашенные гравюры с изображением. Показал изображения форм-обманок, прелестнейших дев всех расцветок, одежек и верований. И про каждую у него нашлось, что рассказать:

- Вот эту, в юбке из камыша, с зелеными волосами и лягушьими глазами, с литвина сняли. Креститься крестился парень, а веру предков сохранил. Через что и поплатился жизнью, душой и обеими ногами.

А вот эту, девку с членом, насилу порубили, я чуть от хохота не умер – ее рубим, а член болтается, по ногам нас бьет, подсечь норовит. В Мадриде к мавру одному подселилась, озорнику такому. Когда порубали суккубку, да по дому прошлись - от того мавра только ухо левое оставалось, остальное схарчила.

Показал страшенную истинную форму, с крыльями нетопыря, хвостом и шипами. Пустил по рядам гравюры с тошнотными набросками внутренностей демонов, с подписями желез и органов. Подписи были странные – с циферками и странными обозначениями.

- Господин профессор, а зачем подписи? - с задних рядов поднялся здоровущий чех, Раза в полтора больше Гавела, с пудовым крестом на шее. Гравюру чех держал левой рукой - правой неистово крестил разноцветные потроха чертовок.

- Ибо из любого зла можно добра наковырять, господин студент! За каждую железу иудеи из Праги, Господь их храни, золотом по три веса платят. Да и испанским братьям во Христе потроха на пользу, но об этом позже…

Рассказал сержант и о защите. Молитвой, серебром, плевком в харю и добрым ударом в переносицу надлежало защищаться от любой зловредной бабы, в коей чувствовалось что-то недоброе… Но рекомендовал с плеча не рубить, дабы не распугать честных шлюх и добрых маркитанок.

Дабы надежнее выходило, зловредную тварь следовало грохнуть пулей в голову, после чего отрубить остатки и сжечь земляным маслом или каменным углем. Дрова не спасали – тело лишь обугливалось, и через время оживало. При отсутствии надлежащего топлива, следовало закопать тело в освященной земле, приложив остатки головы ноздрями к заднице – суккубка рано или поздно оживала и выбиралась, но выглядела после этого отнюдь не соблазнительно.

- Может, тогда коммерцию устроить? - еще один вопрос с дальних рядов, голос с северным акцентом. Вопрошал высоченный бледный ландскнехт, рыжий, при испанской бородке. Глаза серые и мутные, словно болотная вода зимой. Чиненный, но чистый камзол зеленого сукна, серая рубаха… Бородка тоже опрятная. Норвег запросто сошел бы за приказчика, если не уродливый шрам на пол-лица.

- Коммерцию?

- Поймать демоницу, на органы разобрать, тело подпалить, да припрятать в укромном месте. А спустя пару лет вернуться и повторить?

По аудитории пошли гулять смешки и шепот одобрения. Мирослав посмотрел шведу в глаза, улыбнулся.

- Коммерция, хоть и изобретение Лукавого, вещь хорошая и полезная. Но не с такими тварями! Просто так ее не поймать – успеешь наслушаться. И пары мгновений хватит, чтобы отрава в сердце дала, да слабостью в руках и ногах стала.

- А чего наслушаться-то? - уточнил Медведь. – Что, как та шлюха будет рассказывать какой у меня длинный и какой я ловкий в постельных делах?

- И это тоже! От нее все услышишь, что сам слышать хочешь. Всё, что на донышке лежит, страшное, неприкаянное, алчное - всё от вас и возьмут. И вам же пообещают. Суккубы ведь - суть машинариум, големы Светозарного. Своего ума нет, мозгов меньше, чем у пенька в лесу. Заемными грехами пользуются. Эдакое мутное и дрянное зеркало людской души, Так что - не поддавайтесь, не прислушивайтесь. Ведь суккубки строго ваши грехи пересказывают. Кому неземные ласки посулят, кому мешок талеров и корону князя мира сего. И будут обещать, пока вплотную не подберутся и мандой на вас не напрыгнут.

- Чем!?

- Мандою, воины, ею самой! Тем, что меж ног бабских устроено. Питаются так. На когти и крылья с шипами не смотрите - этим обороняются, когда в истинной форме. Ну и для красоты, конечно!

А чтобы душу высосать у них другое местечко. Как человечка очаруют - там, внизу, клыки с глоткой появляются. Ими и сжирают человеков. Соки выпускают, хлюпают, урчат. Мерзость, в общем.

Аудитория прыснула и загоготала на разные голоса. Мирослав хмыкнул в усы, дал наемникам отшутиться от чертовщины, высмеять страх. Хлопнул в ладоши.

- Зря смеетесь. Так себе зрелище, воины христовы! Оно, издалека, и красивая смерть, от девишней-то vagina. Но только издалека! Да и какая-то девица? У голема бестолкового и то мозгов и воли больше. - Мирослав повысил голос. - Поэтому на суккубок ходим только по нескольку человек, не в одиночку. И когда деремся с ними - орём во всю глотку «Патер Ностер» или просто ее по матери кроем. И Господу угодно, и суккубке очаровать сложнее. Всем всё понятно?

- А высшие демоницы как?

- Никак. Огня почти не боятся, держат две дюжины мушкетных пуль и только потом падают. Верой зато пронять можно. Верь, истово и чисто - и меч или пулю сам Михаил-архистратиг направит.

Наши девенаторы, сильные верой, одной пулей высших укладывали. А не сильные верой… - Мирослав запнулся. - Не сильных в вере и хоронить не надо. Так, веником под куст смести. Поэтому, воины, вера - верой, а тактика - тактикой. Шинкуем падлюк тщательно и взводом. Первый ряд на пики берет, второй бьет мушкетами. На суккубку двумя десятками ходим!

Мирослав пустил по рядам гравюры.

- В истинной форме, сами видите, они ого-го какие вымахивают, кабы не десять-двенадцать локтей в высоту. Голые, красные, в гнойниках. Глазища сетчатые. И манда размером во-о-он с тот щит. Туда с размаху и провалиться можно…

Аудитория послушно перевела взгляд на указанный Мирославом фонарный щит. Грохнула хохотом повторно.

- Остальное, воины, разберем на практике. Помашем железом на воздухе, отработаем тактикус отрядный. Вопросы есть?

- Есть! Вельможный пан! - с первого ряда поднял руку белобрысый голубоглазый парубок. Невысокий, крепкий, сам себя поперек шире. Облупленная кожаная куртка трещала на плечах, того и глядишь - разойдется. Даже акцент расслушивать не надо, сразу понятно, что Отакару земляк. - А вот кабы меловым кругом отгородиться и оттуда пулять? Под Люблином сказывают - ни одному демону за круг дороги нет. Нет у курв власти за ним!

- Да и в наших краях сказывают. Да что там сказывают. Знавал я как-то одного семинариста, Брута Хому… - Мирослав нахмурился, по лицу пробежала тень. - Ох, и славный был казак! Тоже как-то пытался кругом защититься. От простой ведьмы оборонился, в первую ночь, да и во вторую спасся, от блядей-суккубок. А на третью ночь позвала ведьма одного из вышаков. А с вышаками только верой бороться. И вот с верой у Хомы туговато оказалось... Сложно там все вышло, как, впрочем, на украйнах, завсегда и было.

За сим, господа, классные занятия на сегодня прекращаются. А впереди нас ждет еще много интересного!

Глава 7. Карлос Альварес де Альба прозвищем "Герцог" или Кушать подано, господа наемники!

«Надеюсь, что мой старый приятель Герцог не настолько заплыл жиром, чтобы отказаться от моего предложения. Хотя, если учесть, что предлагаемое дело - сугубо для настоящих мужчин, то я пойму его отказ и не буду на каждом углу о том отказе трепать языком, будто полковым знаменем. Вот совсем не буду...»

Капитан банды наемников Карлос Альварес де Альба, известный в определенных кругах как Герцог (в честь того самого герцога) или Мясник (разумеется, в честь того же великого полководца прошлого, славного своим человеколюбием), ухмыльнулся, отложив письмо – мог и не читать, знает корявые строчки на память: - Разве мы не настоящие мужчины, Рамон?! О-хо-хо, какие мы настоящие! Не этой северной палке для мешания говна меня подкалывать! Тот, к кому обращался капитан, тоже был испанцем. Имя он, правда, носил менее заковыристое, да и от громкого прозвища Бог пока что уберегал – обходился именами, данными при рождении. Был он заметно младше командира, лет двадцати пяти, тридцати – но точнее не скажешь. Испанцы, они похожи на турков – сначала долго молоды, а потом стареют одним днем. В остальном же, наемник от капитана не отличался – столь же черные глаза, порывистость движений, смуглость лица – брат-близнец, иначе и не скажешь! Рамон еще не обзавелся сединой в волосах, но скверность характера – как у столетнего мавра! - Сантьяго свидетель, Альба! – проворчал наемник.– Ты не представляешь, как уже надоел своим проклятым письмом! Как молитву твердишь, черти бы тебя побрали! Скоро даже наши тупоголовые лошади выучат! Конь Герцога, вороной андалузец Генет возмущенно тряхнул гривой, зафыркал, показал зубы, намекая, что за такие слова можно и куска мяса из задницы лишиться. - Тихо, тихо! Глупый дядька шутит, шутит. Не надо грызть ему глотку! Ты же конь, а не пес! - поспешил успокоить впечатлительного четвероногого друга Альба. Затем капитан повернулся к Рамону: - Вместо того чтобы оскорблять благородных животных, лучше бы подумал, что за работу такую может предложить Гюнтер? По его словам, она не только денежная, но и необычная. Вряд ли бы он в таких словах предлагал нечто банальное и скучное. - С одной стороны, письмо пришло из Праги. А там, как все мы знаем, обитает то еще змеиное кубло всяких чернокнижников! - рассудил третий из спутников, светловолосый, как и пристало уроженцу Нормандии. – Зная беспринципность Швальбе, можно прикинуть, что он поступил на службу к колдуну. - И ползает по болотам, собирая пиявок и гадюк? – фыркнул Альба. – Ну ты, Торец, и выдумщик! - А что? Если за каждую пиявку платят золотом по весу, то я согласен за ними ползать по самым грязным болотам. - Без штанов? - Разумеется! Так же намного больше наловится! - С другой стороны, - продолжил рассуждать белобрысый нормандец, - возможно, в Чехии завелось несколько лишних бургомистров, которых стоит выбросить в окошко. Швальбе сам не успевает, вот и просит помощи. Чехия большая, окон много! - С третьей стороны, Морис, чехи и сами прекрасно справляются. Опять же, что такого необычного, выкинуть бургомистра в окно? Будет цепляться, врезать по пальцам. И как миленький шлепнется! И вряд ли кто много заплатит за такую безделицу! - И произойдет дефенестрация! - выдал мудреное слово четвертый наемник. Звали его Джованни, в драке - Джов. Был он, как и следовало из его имени, из жаркой Италии. Судя же по облику, родился парнишка где-то намного севернее Мориса. Но хочется человеку быть итальянцам – к чему запрещать? Благо, и ругаться умеет, и ножом машет умело. - Ты мне тут не ругайся, не в Милане! - одернул злоязыкого наглеца Альба. - Потом этими же руками будешь за хлеб браться! - Джов не ругается, - поспешил на защиту самого молодого бойца Рамон, ценящий разумную справедливость, - это специальное слово такое! Обозначает как раз выкидывание из окошка. Что немцы, что чехи великие мастера выдумывать словечки, на которых добрый католик язык сломать может. - Проклятые земли, - перекрестился Герцог, - истинно вам говорю, проклятые! И люди там такие же! - Даже твой разлюбезный Швальбе? - не устоял перед соблазном Морис. - Он же природный немец, сам признавался! Хоть и католик! - Из каждого правила есть исключения! - воздел очи горе командир, перекрестился. - Опять же, один хороший шваб на сотню говнюков совсем не меняет дела! - Он же тиролец, вроде бы? - усомнился Рамон, который как-то сталкивался с вышеозначенным капитаном. Происходило это, к сожалению, во время лютой попойки, которая началась сразу после не менее лютой драки, поэтому за память испанец ручаться не рискнул бы. Сперва по голове прилетело обухом топора, а после – тремя кувшинами красного вина, понимать надо! - Да хоть силезец! - огрызнулся Альба. - Какая в задницу, разница?! Главное, что человек хороший! Видишь, - Герцог потряс письмом, - не забывает! - Нас забудешь, - Рамон фыркнул не хуже Генета, - как же! Надоело в одиночку ловить мудями всякую болотную тварь, вот нас и зовет! - Ну, если быть объективным... - затянул привычную песню Морис. Нормандца, в свое время, выперли из университета, не дав стать юристом по диплому, а не только по призванию. Но привычка к разглагольствованиям осталась, пропадая лишь в драке. Тогда он становился весьма лаконичным. - Если быть объективным, то нам стоит прибыть на место. А там уже смотреть что, да как. А то уже работу сделали, деньги пропили, и с похмелья страдаем! - Вот глянешь на тебя, капитан, так дурак дураком! – восхитился Морис, - А временами как сказанешь чего - ну орел ведь! Клюв разве что подкачал, им и мышку не убить! Хотя велик, не отнять! - Ах, клюв тебе мой не нравится?! Да что вы там в своей засранной Хренцузии в клювах понимаете?! Жрете лягушек, а туда же, горных орлов хулите! За дружеской перепалкой, которая стороннему наблюдателю могла показаться прелюдией к кровавому смертоубийству, маленький отряд двигался к цели, оставляя за спиной лигу за лигой...

*****

- Ох, и невезучий же ты, парень! - только и смог сказать Герцог. Остальная банда тоже многословием не разразилась. Тут что ни говори, все станет пустым сотрясанием воздуха. А говорить, чтобы просто что-то сказать… Ни к чему. Джованни, действительно не повезло. И очень сильно. Его лошадь Барка, словно в насмешку над именем, тихая и послушная, вступила в сусличью нору. Сумасшедшая пушистая крыса вырыла ее прямо на дороге. Барка споткнулась. Дремавший Джов не удержался, вывалился из седла, грохнулся об твердую, как камень, землю. Испуганная лошадь несколько раз наступила на седока. Рухнула рядом. Поднялась, похромала в сторону. А парень остался лежать. Весь изломанный, словно марионетка с перепутавшимися нитями. Обычно при таком падении, можно отделаться испугом, синяками – разве что палец сломаешь! Но Джованни не повезло. Наверное, по совокупности предыдущего везения. - Что скажешь, Рамон? - спросил капитан у наемника, который присел над телом товарища. Джов был без сознания – хоть в этом чуточку легче. Испанец, который в банде частенько выполнял обязанности хирурга, медленно поднялся, отряхнул колени, вытер ладони о спину. - Знаешь, Мясник, проще сказать, что у него целое! Альба дернул подбородком, давай, мол. - Правая нога сломана, правая же рука вдребезги. Кровь с пеной - ребрами легкое проткнул. Возможно, треснул хребет, но прямо сейчас сказать нельзя. Что с потрохами, - Рамон нервно хихикнул, - точно не скажу, без вскрытия, но, зуб даю, что ничего хорошего. - Упал с лошади, и сломал себе хвост... - грустно протянул Морис, нервно поглаживая рукоять ножа. Наемники замолчали. Каждый, выбирая себе жизнь, знал, что смерть ходит рядом, то и дело касаясь промозглым саваном. Но одно дело знать, и совсем другое, видеть, как медленно умирает посреди грязной дороги хороший, но невезучий человек. Тихонько заржала Барка, жалуясь на боль в подвернувшийся ноге. Ее поддержал Генет, затем и Торец - жеребец нормандца. Рамонова Ица деликатно промолчала. Она, в отличие от хозяина, предпочитала не высовываться лишний раз. Застучали мелкие капли. Деревья, нависшие над дорогой, пока что спасали от дождя, но хмурое небо сулило тот еще потоп совсем скоро. Тучи копили влагу не один месяц – то-то кругом все высохло! - Надо решать, командир, - тихо произнес Рамон. - Джов не жилец. День, два… Альба кивнул, хмурясь. Решение очевидно. Но до невозможности тяжкое. Куда там веригам святых! Ха! Святые решали за себя. Испанец посмотрел на Джова и продолжил: - Сперва горячка, потом долгая агония... Если в брюхе все порвано, то агония быстрая. Но…Из праха, в прах! Герцог тряхнул головой - шляпа чуть не слетела: - Ляжем в грязь все! Знаю, друг мой, знаю! Но я бы до последней возможности хотел бы оставаться достойным человеком. - Грех мой будет, - упрямо процедил Рамон, стараясь не встретиться взглядом с Альбой. - Грех будет мой, - с нажимом произнес Герцог. - И только мой! - Ты стареешь, Мясник, - поднял взгляд на командира Рамон. - И глупеешь! Парень медленно подыхает, а ты тут играешь в святошу! Стоит ли?! Он же тебя проклянет за эти муки! - Обоссы меня Господь! - заорал вдруг Морис, про которого все забыли. Оба испанца дернулись, как ужаленные, уставились на него. Нормандец, с трудом балансируя, стоял на седле, будто вообразив себя диким кроатом, и тыкал пальцем куда-то в темноту: - Я вижу огни, господа! Альба и Рамон переглянулись, синхронно кивнули. Огни - это жилье, жилье - это крыша над головой, теплая вода и твердая лавка под спиной... Не сказать, что добавляет много шансов, но хоть какую-то надежду недоитальянцу могло дать. Морис ускакал вперед, проверить, не привиделись ли огни. Впрочем, их видели все, а значит, люди и жилье были неподалеку. Вряд ли это «зеленые огни», заводящие в топкие трясины наивных путников. Из-за лютой жары тут высохло все! Так и не пришедшего в сознание Джованни, опутав ремнями и соорудив из веток некое подобие носилок, подвесили меж Генетом и Ицей. Рамон, спешившись, повел «спарку» с беспамятным товарищем в поводу. Плевался на каждом шагу – растрясет же, растрясет! К чему это все?! Коснулся бы клинком сердца, и все. Будто мало грехов на душе! Одним больше, одним меньше! Но ослушаться капитана он не рисковал. Альба, ведя охромевшую Барку, шел рядом с Рамоном, бросая на итальянца тревожные взгляды. Нормандец вернулся быстро, замахал призывно рукой. - Есть, все, как и думал! То ли трактир, то ли что-то такое. Тут рядом, и четверти лье не будет! - Давай, тогда, изобрази авангард. Все разнюхай, договорись! Предупреди, что раненый у нас. Денег пообещай, не жалея! Морис кивнул, снова умчался в сумерки. Только копыта застучали. Рамон на ходу обернулся: - Герцог, не боишься, что напоремся на засаду? Здесь, все же, протестантские края. - Ты об этом удивительно вовремя вспомнил, - криво улыбнулся Альба. - Скажи спасибо, что вообще вспомнил... - Будто у нас выбор есть, а? - Выбор всегда есть, - обрезал Рамон, но мысль развивать не стал. Не до того! Дорога сделала еще один поворот, лес расступился... - Почти шведский бург, из старых, - произнес Рамон, от удивления даже сбившись с шага. Здоровенный мрачный дом, с узкими окошками, похожими на бойницы, окруженный высоким частоколом, смотрелся на диво чужеродно среди светлого березняка. - Ты был в Швеции?! - Я много где был, - хмыкнул Рамон, - и о большинстве мест не хочу вспоминать. Как и они обо мне! - А, - лицо Альбы озарила улыбка, - точно! Ты же рассказывал! Вестерос, какая-то тамошняя засранная графиня из бывших пастушеских шлюх... История про сдохших от холода африканских ящеров? Ты подрядился их доставить морем для ейного зверинца, и что-то не сложилось с погодой? - Наш Ноев ковчег болтало по морю добрый месяц! И мы сожрали всех этих чешуйчатых. И только скажи, что я нарушил какой-то дурацкий церковный запрет!? Герцог примиряюще поднял руки: - И в мыслях не было, клянусь удом святого Николая! Но история чудесная, прямо скажу. Редкое невезение тебя преследовало, друг мой! Кстати, подскажи, правда, ли те ящеры на вкус были как добрая курятина? Рамон лишь скрипнул зубами.

*****

Домина, конечно же, оказалась не бургом, а вполне себе трактиром. О чем недвусмысленно свидетельствовала вывеска, на которой было намалевано нечто, похожее на разноцветный кочан капусты. - «Голова турка», - прочел Альба. Его передернуло. - Знаешь, сколько живу, ни разу не видел магометанина, хоть немного похожего на это страшилище. - Провинция, - покивал Рамон, - что они понимают в высоком искусстве? То ли дело знаменитый капитан Альба, покоритель всех борделей Барселоны! И который, сейчас старается перещеголять в святости самого Папу! - Я же пообещал, что про Швецию не вспоминаю. К чему такая мелкая месть? Да и с парнем, - Герцог с тревогой посмотрел на Джованни, лицо которого было словно мел, - я объяснял... - Объяснил, он, ага… Размяк! Герцог сделал вид, что ничего не слышит. Пошел быстрее, не оглядываясь. При виде гостей ворота медленно распахнулись. Навстречу вышел Морис, вопреки опасениям, не попавший в засаду, а, судя по довольному лицу, вовсе наоборот. - Капитан, - коротко кивнул он Герцогу, - мест полно, я договорился. Для Джова найдется отдельная комнатушка на первом этаже. Воду греют, лубки строгают... - Могилу роют, - скривился Рамон, плюнул на забор. - Не, про могилу я ничего не говорил. Да и не настолько они дикие, чтобы хоронить не на кладбище, - удивительно простодушно проговорил Морис. Процессия въехала во двор. Трактир, судя по всему, знавал куда лучшие времена, пребывая сейчас в запустении. Хозяев немного: две дебелых бабы средних лет да сморщенный старичок. И гостям, пусть они даже и мерзкие паписты, тут рады! Денежкам-то, все равно, чьи руки их касались... Когда наемники сняли Джованни с лошадей, бабы запричитали. Чешского никто из банды Герцога не понимал, но общий смысл и так был вполне ясен: “Какой молодой! Проклятущая война и все такое!”... - В комната, которая для него, перина или лавка с одеял? - спросил Рамон на ломаном немецком. В ответ обе хозяйки одновременно затарахтели, задергали головами в разные стороны. Испанец оглушено потряс головой. - Морис, ты с ними как договаривался? - удивился Альба. - Они же ни одного человеческого языка не понимают! Торец самодовольно заулыбался и выдал длинную фразу, состоящую, как показалось Рамону, из сплошного шипения и цоканья. Будто на гремучую змею наступили. И начали на ней прыгать. Хозяева ответили на том же нечеловеческом диалекте, Морис снова зашипел. Все дружно закивали. - Перину они сейчас унесут, на лавку постелят простыню, которую не жалко. Правда, требуют ее оплатить. - Да заплатим мы, хрен с ней, - отмахнулся Альба, - не шелк же пурпурный, не обеднеем! - Ты с ними на каковском вообще говорил? - спросил Рамон. - Польский, - не стал запираться Морис. - У моего двоюродного дяди жена была из Кракова, родилась там. Вот и научила немножко. Я же в его семье был заместо сына. - Глядя на твою довольную рожу, рискну предположить, что временами ты был для своей тетки и заместо двоюродного дяди... - Дела прошлые, что ворошить зря? К тому же, сильно сомневаюсь, что ты держал бы хер на привязи! А нас, они, кстати, зовут на ужин. - Тьфу на вас три раза! Только об одном и думаете! - Рамон, друг мой, да что же это с тобой? Наемник в ответ отмолчался. Испанец с детства чувствовал грядущие неприятности. Их приближение знаменовалось неприятным холодком в желудке. Сейчас же в брюхе ворочалась целая ледяная гора. И гора эта становилась все больше и больше... Альба с подозрением посмотрел на товарища, но ничего не сказал. Затем Герцог тронул Мориса за плечо: - Передай этим протестантским упырям, что ужин подождет, сперва мы разместим товарища и лошадей. Торец пошипел. Бабки попереглядывались и заулыбались. Так приторно, что аж тошно стало.

*****

За всеми хлопотами ужин чуть было не стал ранним завтраком. Но всему приходит конец, и наемники сели за стол, уставленный разнообразными яствами. Откушивали гости не в общей зале, а в уютной комнатке на втором этаже. Рамон присел у двери, Морис облокотился на широкий подоконник, Альбе же, на правах командира, досталась стена напротив входа, завешенная плотно натянутым полотном - наверное, чтобы гости не пачкали побелкой спину. Засидеться, впрочем, не удалось. Наскоро покидав в рот что попало, Рамон ушел на конюшню, буркнув, что ему на все насрать, но змееязыким уродцам он свою родную лошадь не доверит. Следом выскочил Морис, в желудке которого внезапно разыгралась Шмалькальденская война. В которой, определенно побеждали протестанты, чтоб их... Выскочив из комнаты, нормандец остановился, пытаясь вспомнить, в какую сторону сворачивать, и за какой дверью скрывается узкий темный коридор (кто же так строит - ни одного окна! Хотя, возможно, строили потомки чешских бургомистров...) которым нужно пройти, чтобы оказаться у лестницы. Трактир оказался внутри куда больше, чем казалось! Протестанты, меж тем, пошли на приступ, и времени на раздумья оставалось катастрофически мало -прямо таки подпирали нижние ворота, чтоб их! Выбрав, Морис смело зашагал, крепко сжав в кулак волю и не только За спиной раздался мягкий хлопок закрываемой двери, и норманцец оказался в кромешной тьме. Испугаться он не успел. Потому что в стене бесшумно распахнулись незаметные створки, и горло захлестнула петля. Мгновенно затянулась. Торец только и успел, что царапнуть ногтями себя же по шее. Забухало сердце, застучало в ушах. И все кончилось.

..Не дожидаясь возвращения товарищей, Герцог, меж тем, воздавал должное экзотической кулинарии. Еда была сытной, но на вкус испанца - пресной. Ну и как можно класть в еду столько жира? Ну невозможно же! Хотя, зимой тут так же невозможно холодно, видно, привыкают… Кто-то вдруг коснулся ноги чем-то легким. Альба аж подпрыгнул на месте, схватился за кинжал. Коварный враг оказался котенком. Маленьким, сереньким пушистиком. Наемник чертыхнулся, радуясь, что панического прыжка не видел Рамон - совсем бы развалиной посчитал старого друга... Испанец наклонился, погладил мягкую шерстку. Котенок буквально влип в ласкающую руку, замурчал довольно, обвил хвостиком. - Вот же божья тварь какая... - Герцог улыбнулся. Так уж вышло, что кошек он любил куда больше собак. Про людей и вовсе речь не шла. За что тех людей-то любить? Особенно, если брать не юных девиц, а все человеческое стадо скопом?.. Не успел испанец додумать эту мысль, как из-за простыни его ударили по затылку тяжелым молотком. Чтобы стать капитаном наемничьей банды недостаточно быть хорошим бойцом. Нужна удача. Много удачи! Герцог в самый последний миг отклонился, и удар вышел не в полную силу. Не проломил череп, только содрал кожу и сбил со стула. В глазах потемнело, лицо залило кровью. Свалившийся под стол Герцог схватился за дагу, попытался подняться на ноги, тут же стукнулся о столешницу. Его ударили еще раз. Молоток пришелся точно между лопаток. Альбу швырнуло на пол. Наемник захрипел, начал вставать… Третий удар оказался куда точнее.

.. Конюшня Рамону понравилась. Сухая, чистая, со свежей водой и вкусно пахнущим сеном. Был бы конем, тут бы и остался на всю жизнь! От добра добра не ищут! Так, кажется, говорят в этих краях? Вычистив Ицу, наемник отложил скребок. Постоял немного, прислушиваясь. Беспокойство никуда не ушло. Наоборот, ледяная гора становилась все больше и больше, грозя стать подобием Terra Australis Incognita. Испанец вытащил пистолеты, взвел курки. Оружие всегда успокаивало. Сработало и в этот раз. Остановился у дверей. Тишина. Только всхрапывание лошадей, да шум далекой реки. Нет ни шепота засадников, ни нетерпеливого топтания, ни хрустит взводимый замок, и не шипит, плюясь искрами, фитиль…. Да и какие засадники, в самом-то деле? Те две толстухи? Или старикан-развалина? Погасив светильник, и выждав немного, чтобы не ослепнуть в кромешной темноте, наемник вышел из конюшни. Широкое перо рогатины ударило в спину, попав в печень. Ноги сразу подогнулись, сознание померкло. Последним усилием испанец выстрелил. Не целясь, не видя врага... Враг, который скрывался за спиной, ударил снова. Еще и еще. И бил до тех пор, пока не кончилась агония. Наемники ведь живучи как черти!

.. Джованни очнулся от звука выстрела. Раскрыл глаза. Тело болело невыносимо. Подкатывала тошнота. - Эээ... - простонал пересохшим горлом. Тут же склонилась женщина. Пожилая и некрасивая. Зато улыбалась. Очень ласково. Как мама. С этой же ласково улыбкой, воткнула в глаз стилет из гвоздя. И улыбалась, глядя, как быстро и легко он умер. Всегда бы так!

Котенок медленно подошел к убитому Герцогу, потерся спиной о безжизненную ладонь, зашипел, когда кровь подобралась к лапкам...

Глава 8. Юрай прозвищами "Скоморох" и "Гюрги Извиняюсь Член" или Медная гора

Маленький караван шел по реке долго. Юрай и со счету сбился. То ли месяц, то ли два. А то и все три - хотя нет, три - много, уже доплыли бы! Трудно не обсчитаться, когда один день на другой похож, будто горшок в гончарной лавке. И тянутся, тянутся!

На ладье стояла тишина - не о чем говорить. Очень уж давно на одной палубе. Надоели друг другу. Все разговоры проговорены, байки рассказаны, а то и не по одному разу, бабы и девки вспомнены, каждый воевода воевода матюками обложен. О чем еще языком трепать? Не про погоду же. Лучше помолчать...

Юрай развалился у мачты, пузом кверху. Доски теплые, сухие, ничего и не подстилал под спину. Пускал колечки дыма, крутил в пальцах скользкую глиняную трубочку из Модряни, всю в тончайших трещинках. Глазел по сторонам, примечал заметности и красивости - вон, три сосны из одного корня растут - белка посадила. И к бабке не ходи, забыла, рыжехвостая, куда шишку закатила. Или сова ее заохотила и съела. Вон дупло здоровенное, в дубе высоченном и неохватном - филину жилье готовое, или дятлу гигантскому перелетному, буде, волею Господа и шила ржавого, в афедрон воткнутого, окажется сей птиц на мрачных берегах Чусовой. И березки кудрявые, как на подбор выстроились!

А вон и скалы какие! К небу стремятся, тянутся! Черные, серые, с прожилками яркими - и зелень, и желтизна золотистая, и багрянец! Там и вовсе, красные, словно бураком натертые, не жалеючи. Или кровью облитые...

И прихотливые какие! Чуть задумаешься, дашь воли душе, и смотри по сторонам, примечай, удивляйся. Таращись в восторге неописуемом на чудеса! Там заяц каменный уши навострил, там медведь-великан спит, там морда лосиная. Там и вовсе чудной зверь-коркодил пасть раззявил, словно солнце проглотить хочет! Не зная, и не поверишь, что это ветер с дождем постарались. Дух захватывает!

К иным, впрочем, и человек руку приложил.

Тут-то, кого только не жило, от сотворенья-то! И чудь, и вогулы, и вотяки. И до них народы, старые люди, чьего имени и не припомнит никто - с самого потопу жили, а то и до него. Как вода пошла, так они, не теряя времени, забрались на сосны высоченные, да пересидели гнев божий. Слезли, да дальше жить принялись, пока не померли.

Но успели многое. И обтесать кое-где, и рисунков после себя наоставлять. Сплошь шаманических. Олени с косулями, утки с гусями, фигуры всякие, да и просто линии перекрещенные по-всякому, вроде буквицы, а что значат - черт, да и тот забыл. Тамги мертвых вождей, живших во времена далекие, ветхозаветные - и как не смыло за века, спрашивается? Хорошая краска!

Юрай бы с мастерами теми потолковал всласть, дай кто волю. Любил бывший дозорщик засечной стражи прозвищем Скоморох всякие штуки такие! И мастеров уважал, стараясь докопаться до истины - почему так, а не этак?

Многое хотелось зарисовать, да в Москве потом, при случае, знающим людям показать - знал таких, как иначе? Но и не на чем, и нечем. На бересте угольком черкать - так на смех поднимут, скажут - по голове били долго, совсем дитем стал? А ни бумаги, ни пергаменту. Не на грамотах же запечетлевать, что у дьяка в сумке. Не поймет!

А вот кулаком в ухо сгоряча сунуть может, а то и засапожником в потроха. Дьяк на это парень хваткий, да быстрый. И опытный - сам молчит, даже спьяну не хвастает подвигами воинскими - все про бабье племя треплет, не более. Но за спиной шептались, что не только под Полчевым со свеями рубился, а много чего иного вершил, о чем до поры лучше не знать. Что не рассказывает о прошлом, в общем, и не удивляло - Юраю и самому кое-что забыть хотелось, чтоб по ночам не орать...

Помянутый дьяк сидит сейчас на самом носу, по сторонам зырит. Рожа хмурая, взгляд пронзительный - со стороны - будто врагов высматривает, ищет, кому б юшку пустить во славу государя Иоанна Васильевича! Грозный, обосраться и не жить!

Скоморох не удержался, хмыкнул в голос - никто, впрочем, не оглянулся - привыкли, что засечник дурит. Юрай знал, что дьяк не угрозы высматривает. Просто-напросто брюхом мается который день, бедолага. Селедкою ржавой траванулся, или еще чего проглотил, не глядя. С ладьи же слабиться - то еще веселье воинству христианскому да всей реке, а терпеть до того, как на ночевку встанут - трудно. Потому и вид такой геройский. Превозмогает!

Дозорщик прикинул, не встать ли, ноги размять, но решил, что не стоит оно того! Лучше по сторонам глядеть, на чудеса разнообразные. Одно общее у природных и рукотворных - одинаковых нет. А там, глядишь, и заснешь, проснувшись к самому ужину. День долой, следующий ждать будем! Такой же.

*****

- Еще немного, переход, другой, да будем на месте...

Проводник, долговязый да ушастый, жевал хлеб с салом. Откусывал крохотными кусочками, помогал, подрезая ножом. Тщательно и подолгу пережевывал, глотал, жмурясь от удовольствия. Сразу видно, разбирается в голоде раб божий, прочувствовал, как кишка пустая стонет!

- Что на месте, то хорошо, - задумчиво произнес дьяк, изрядно повеселевший - в кустах-то долго сидел, думали, медведь какой заломал! - и продолжил: - Однако, Семка, рожа у тебя изрядно смурная. Будто волнуешься о чем. Или боишься? Привел не туда? Или басурманам запродал, а сейчас совесть поедом грызть начала? Вроде весело спрашивает, а глаза нехорошие. Колючие.

Худой казак дожевал, примерился куснуть еще разок. Убрал в сторону, потер грудь.

- Жжется, малость. А после - тянет.

- Тянет? - не понял дьяк.

- То на дождь, - нахмурился проводник, посмотрел куда-то вдаль, в темноту. - А может и не на дождь...

Кто-то подкинул в костер обломок сухой сосновой ветви, обильно украшенной капельками засохшей до янтарной твердости смолы. Пламя, добравшись до богатого подношения, радостно вспыхнуло, затрещало, осветило лица сидящих. Отшатнулись невольно от внезапного жара.

Вдалеке захлопала крыльями огромная птица. В прибрежных камышах-рогозах злорадно заугукал филин, суля незваным пришельцам страшные кары.

Юрай почувствовал, как за загривке волосы дыбом встают. Не от страха, нет! Дозорщику из Дикого поля птиц ночных бояться невместно. Но рядом, непонятно где, но близко, происходило что-то. Не доброе, и не злое. Этакое, чему нет места в привычном мире. Он перекрестился, плюнул через левое плечо, услыхав, как впечатался в ветку смачный и увесистый плевок.

Затем провел пальцами по пистолету - из массивной кобуры, обшитой гадючьей кожей, торчало лишь “яблоко”. Дорогая штуковина, и капризная. Но пару раз очень ко времени оказывалась.

После - рукояти длинного, больше похожего на маленький корд, ножа с фигурным навершием в виде конской головы. Изогнутый серпом бронзовый клинок, испятнанный зеленью патины - как не выводил - не выводится! Пару лет назад в Новгороде на ярмарке купил. Ну как “купил” - пьянчуга в грязных портках тыкал им в тень подзаборную, мол, ведьма, ведьма! Но промахивался, ранил себе руки. Визжал, то ли от боли, то ли от пьяного водочного страха.

Юрай оружие отобрал от греха, чтобы не зарезался - прям напротив-то церкви, сплошной смех выйдет! И метнул тот нож прямо в подозрительную тень, аж доски задрожали! Тень растворилась, а на клинке осталась капля крови - темной, чуть с синевой даже. Пьянчуга с радости, а может и с перепугу, сгинул, как не было - только крик в воздухе повис. Видать, в ближайший кабак упрыгал, зеленым вином волненье заливать. Юрай ножик из горбылины серой выдернул, тряпицей обмотал, в сапог сунул. Пригодится. И пригождался, конечно. С их-то службой!..

Как-то знающим людям показывал. Те, по-первости на стол начинали дрожащими руками на стол серебро валить, меняемся, мол, на два веса?! На три?! На четыре!? А потом, поняв, что обмена не будет, а силой добывать - себе дороже станет, рассказывали, что к чему. Каждый свое, конечно. Но троих обойдя, сложилось что к чему: Такие ножи из бугров достают, которые от прежних жителей остались. А иногда – прямо в земле лежат, вперемешку с древними костями, сгнившим деревом, да черепками. Вогулы, говорят, даже ходили с подземной чудью меняться. Где когда-то деревенька их стояла, приходишь, кладешь чего нужное – иголок там, гвоздей с полдюжины, оселок какой, а потом, когда возвращаешься – под ногами что-то находишь. Бляшку, наконечник, а то и такой вот нож – но их мало, видать, даже под землей цениться не перестали.

Проверив оружие малое, ласково погладил оружие большое. Пищаль - тоже вещь добрая, надежная! Приклад яблоневый, замок скотский, ствол нашей работы. Пять рублей отдал, а не жалко!

В общем, кто бы не шагнул сейчас круг, освещенный костром, всякому встреча не по нутру придется. Но никто шагать не спешил – опасался, наверное. Только филин все нудил и нудил, скотина ушастая, спать не давал.

*****

На берегу не рассиживались - ни времени, ни охоты. Чуть свет - ладью столкнули, воды прибрежные взбалмутив, да пошли, пошли, обгоняя раздосадованную утреннею мошку, что ночью досыта не нажралась. Сперва на веслах, матерясь на выдохе, а там и ветерок проснулся. Разбегался, да паруса натянул – шибче пошли! Буруны пенные, сзади вся гладь раскурочена. Красота!

Откинулись блаженно, отдыхая от весел – работа привычная, а все ж не любимая.

Проводник Семка, пригляделся к пробегающим мимо деревьям, расплылся в щербатой улыбке:

- Таким ходом, бог даст, к обеду к Медной горе подойдем!

Юрай чуть шею не свернул – еще немного, и как у того журавля вытянулась бы! Все обещанную гору высматривал. Только нет гор! Утесы, холмы, сосны, снова утесы. А гор нет. Лось на берегу мелькнул – стоял у воды, отклячив тяжелую нижнюю губу, смотрел удивленно вслед огромным рукотворным рыбам, мотал башкой…

Солнце заползло на самый верх, понемногу начало опускаться. Неторопливо, важно – точно боярин какой, под руки ведомый.

- О, а вон гора уже! – снова заулыбался Семка, ткнул рукой вдаль.

- Где? – спросил дьяк, вглядываясь в указанном направлении, багровея рожею от усилий, - не видно же скалы никакой!

- Так прям перед глазами! – проводник заржал, что твой конь, махнул ладонью, указывая.

- Друже, а можно, я его прикладом стукну? – вкрадчиво спросил Юрай, берясь за пищаль, - чтоб не зубоскалил зазря.

- Можно и прикладом, - согласился дьяк, - но лучше баянетой ткнуть, оно быстрее. И мучительства меньше.

- Одни горы вверх идут, а другие – вниз! – поспешил Семка, сообразив, что резать его, конечно, не будут, но по зубам могут и хлястнуть, чтобы не умничал. – Медная, как раз такая, что вниз идет! Не до самого ада, но вершину и внукам нашим не откопать.

- А что сразу не сказал, голову дуришь?

- Так вы и не спрашивали, - пожал плечами казак, - думал, знаете что как! Вы ж, мне сирому не чета, в Мааськве бывали! Обидное, переглянувшись, посчитали необидным. Бывали в Москве, как иначе-то? Но по службе, не более! Москвичами не назвать, не оскорбить.

Долго искали куда причалить. Проводник вспоминал, морщил лоб, тер глаза - за полгода заросло до коварной похожести и неузнаваемости. Одни и те же кусты, камыши и прочая прибрежная растительность, укрывающая нужное место с удобным спуском...

Наконец когда солнце уже коснулось частой гребенки сосновых вершин, место нашлось. Не откладывая, пристали. Подойдя на пару саженей, попрыгали в воду, навалились, вытащили ладью на глинистый, скользкий берег. Спотыкаясь, падая, вымазываясь по уши, но справились! Завели толстые пеньковые концы, накрепко примотали к полудюжине глубоко вбитых кольев, пару канатов, для верности, замотали вокруг ближайших деревьев. А то ведь, пойдет внезапно вода, и окажешься пешцем. Проснулся, прозевался, харю протер, а ладья твоя по течению уплывает. И заместо команды - три вороны, и ворон за старшего - на мачте сидит, клюв чистит. Плавучий по волшебству корапь, етть яго кочерыжкой впоперек!

Тут же, под зарослями хмыза нашлась маленькая лодочка русской работы - лежала вверх свежепроконопаченным дном. Рядом весла. Одно целое, у второго трещина по веретену. Но грести можно, сразу не лопнет.

Дьяк вытер руки о чешуйчатый ствол, осмотрелся. Казаки ладью разгружать не спешили, ждали команды старшего. Судя по рожам, надеясь озадачить тяжким трудом местных - мы, мол, и так трудились, припас сколько верст на горбах тащили, руки стирали, хребты ломали! А вы тут, не бережку прохлаждались преступственно, от начальства вдалеке!

- Что же товарищи твои нас не встречают? - спросил дьяк, задумчиво жуя травинку.

Семка безразлично пошевелил реденькими усами, сплюнул.

- Да заняты, видать. Камень ломают, время еще светлое.

- И сторожу не выставили, и жрать никто не готовит? Экие у тебя товарищи старательные! Труду целиком отдаются, в поте лица, спины не разгибая.

Проводник заозирался: - Ну, может, на охоту все пошли, или еще что...

- Понятно, - подытожил дьяк, обернулся к своим, - готовься, хлопцы, может борща варить щас будем!

Хлопцы похватались за оружие, зазыркали - трепещи вражья морда, бойся!

От берега тянулась натоптанная тропа. Вывела на широкую поляну, на которой выработка и шла. Деревья безжалостно выкорчеваны, ямищи всюду, отвалы пустой земли... За поляной - холм, на котором торчало два сруба. От одного осталась обгоревшая стена.

- Не, то в порядке все, - кивнул Семка на пожарище, успокаивая, - то мы Крещенье отмечали, да сожгли по дурости... Все выскочили, только Амвросию рожу опалило.

- Грибы жрали, что ли? - удивился дьяк.

- Да я и не помню, что уж тут, - потупил продувную харю проводник. - Может в суп мухомор попал, а может и ягоду ставили... Столько всего потом было, из памяти выдуло.

- Выдуло, - хмыкнул Дымко, бывший стрелец, - оно, дело знакомое.

Казаки засмеялись - каждый мог долгие повести вести о последствиях неумеренного и окаянного пьянства. На примере собственном и соратническом.

- Главное не выдуло хоть? - посуровел дьяк.

- Да ни в жисть! - перекрестился Семка. Забегал глазами, указал в сторону поваленной ветром сосны - падая, та вывернула почти ровный круг земли на корнях. Получился небольшой буреродный грот. С двух сторон земля, сверху толстый ствол, ну и ветки повсюду. За лето трава вымахала - его и не видно.

- Туда закатили. Туда! Еще сухостоя накинули! - засуетился Семка, бросился туда, отшвыривая лесной мусор. Отпрыгнул вдруг, споткнулся, рухнул на задницу.

- Змея!

- Кусила? - дернулся к проводнику Юрай.

- Не, не, не....

Мелькнула серая ленточка, с темным пятном на голове.

- Так это же медянка! Нашел чего бояться!

- Скакнула, жалом шарит...

Семка поднялся. Продолжил раскапывать. По кивку дьяка, ему на помощь пришли остальные. Раскидали сухостой быстро, траву с молодыми кустами вырубили. Добрались!

Дьяк проскочил мимо расступившихся бойцов, протер бок глыбины, прячущейся под завалом. Мелькнула яркая весенняя зелень...

- Слава те, Господи! - выдохнул дьяк, размашисто перекрестился. Вслед за ним, начали креститься и казаки. Даже Юрай не удержался, дернул ладонью.

- Не подвел, брат, не подвел!

- А то! - подбоченился проводник. - Я ж в горном деле с младых лет! Все премудрости превзошел, ну!

- Калачи гну! - радостно подтвердил дьяк, - быть тебе, Семка, первым другом Приказа с сего дня! Шубу с плеча государева обещать не могу, но обиды не будет, ты меня знаешь.

- Не по Семке государева шубка, - хихикнул проводник. А после, как-то разом обмяк, словно выдернули из хребта стержень тревожности и ожидания, - да и не за ради награды служим!

- Ты ее получи, главное, - прогудел Дымко, - а прогулять мы не побрезгуем! По товарищески!

Казаки поддержали реготом - награду-то, прогулять - милое дело. Особливо – заслуженную.

- Не за ради, но не побрезгую, агась! Дурных нема!

- Ну раз нема, - отсмеялся дьяк, - то давай хлопцев твоих искать, а то как-то не по-людски выйдет, если общую награду вашу, поделим за глаза.

Искать долго не пришлось. Все шестеро лежали в одной неглубокой яме, кое-как, на скорую руку закиданной землей. В глинозем, тот, кто закапывал, в головах и в ногах, воткнул по еловой ветке, щедро окропленной кровью.

Мигом осунувшийся дьяк приказал добытчиков из ямы вытащить.

Казаки, то и дело, оглядываясь на темнеющее небо - до заката осталось мал-мало! - вытащили убитых, разложили в ряд на траве присыпанной земле...

- Скоморох, погляди, - хмурый дьяк указал на рваные раны. Почти у каждого! - Побили стрелами, покололи копьями, везучих дорезали, а потом на поживу бросили на день-другой. А потом, как звери объели, в могилу стащили. Так?

- Не так, - помотал головой дозорщик, - так, но не так.

- Это как? - не уловил дьяк.

- А так. Их живыми рвали. А потом только дорезали.

*****

За цепочкой костров бесновались жуткие твари. Вроде волки, а вроде и нет! Больше привычных серых хищников раза в полтора! Зубы в палец! Скалились, рычали. Но кидаться сквозь огонь не спешили. Понимали, что добром не кончится!

Изредка хлопали выстрелы - пороху с пулями было с запасом, но частить дьяк запретил - раз “собаки” пришли, жди охотников. С луками, копьями и ножами - или чем там подранков добивали, шеи чекрыжа?

Ближе к полуночи пришли и охотники. Без шума, без крика. Свистнули вдруг стрелы, полетели из темноты. Заорали раненые, осел Семка-проводник с длинным древком в груди - сбережет государь шубу. Не придется мертвеца награждать. Двое кинулись оттащить мертвеца к срубу, в котором, в тесноте, уже трое лежало, порванных клыками столь же внезапно объявившихся волков.

- Не стрелять! - снова скомандовал дьяк, понимая, что еще миг, и пищали бессмысленно плюнут свинцом. Не видно охотников, костры слепят! Не в кого стрелять!

С неба опять посыпались стрелы. На этот раз - все мимо легли, разве что одна в сапог Юраю воткнулась, приколов за самый кончик, чудом миновав пальцы.

Тот выдернул, глянул мельком, да и вышвырнул подальше - что смотреть, стрела, как стрела?! Разве что наконечник бронзовый, нитки из портянки намотались, как на веретено...

Волки взвыли, отступили, то ли давая передышку, то ли позволяя людям довести начатое до закономерного конца. Хрен вам в зубы, чтоб голова не качалась! Не возьмете!

Сквозь поникшее пламя Юрай увидел охотника. Лучник сидел на огромном олене с золотыми рогами, скалился гневно, выцеливал из длинного лука... Вспышка выстрела на миг ослепила.

Пуля щелкнула оленю точно в голову, опрокинув его на спину. Рога свалились в сторону, лучник улетел в кусты.

- Вот же затейники! - рассмеялся Юрай, начал перезаряжаться. Порох сыпался ровной струйкой, мерно шелестящей по стволу.

- Лошади то, не олени! Рога веревочкой привязаны!

- Чхать! Всех убьем, что коней, что оленей! Приготовится, щас попрут! - не хуже голодного зимнего волка, взвыл дьяк. Потянул саблю из ножен, воткнул в землю перед собой. Хорошая у дьяка сабля! Говорили, что не с простого шляхтича снял, с магната содрал, снеся наглую башку в честном бою!

Юрай хмыкнул про себя - вроде открыто не хвастается, а все ж любит покрасоваться командир. Не, сабля - то последнее дело. Наше дело простое, привычное: бей прикладом по хребту, чтоб глаза на лоб лезли! Коли баянетой в брюхо, выпускай кишки на волю. А саблей, то так, перед девками гоголем ходить, грудь выпятив.

Захлопали луки, направляя на русских бронзовый дождь. И, не дожидаясь, пока стрелы рухнут вниз, волки и всадники атаковали. Запахло свежей грозой - этакая свежесть огуречная.

Юрай бросил взгляд на соседа - обомлел. Вместо Дымка рядом стоял незнакомый вой, чуть ли не в сажень ростом. От ушей - жалкие обрубки, морда хищная, морщинами и ехидной ухмылкой покореженная - такого встретишь, за нож схватишься. Или что под руку попадет!

Но пищаль безухий держал крепко, на врага смотрел уверенно. И все лишние мысли Юрай до поры вышвырнул из головы подальше! Не до того!

Первую волну атакующих выстрелы смели подчистую. А вот вторая дошла до поредевшего строя. И вломилась, и вгрызлась!.. И отлетела, избитая, поколотая, да отмудоханная. Отдышалась, изумленно ругнулась, выхаркала выбитые зубы, да кинулась снова, распахнув пасти, щетинясь бронзой клинков и копий, сверкая белизной клыков.

И снова отхлынула, получив по сусалам!

Юрай оглянулся - ровно половина осталась от тех, кто днем на сей берег ступил. И незнакомца не видно - то ли в той куче тел лежит, где только кусок кафтана виден, кровью залитого, то ли пригрезилось с перепугу. Ладно, не время голову ломать, когда шею свернуть хотят! Жив останется, откопает.

- Ну что, - заорал дьяк, потрясая окровавленной саблей, на рукояти которой то ли мех свисал, то ли волосы - рубился старшой, что и говорить, умело и яростно! - час пришел, помирать будем!

- Я их всех переживу, - заорал в ответ Юрай. Пищаль, размочаленная о вражьи хребты, упала под ноги – толку от нее! Ни стрелять, ни бить!

Скоморох вытащил старый нож, примерился к тяжести. Один удар всяко за ним, а дальше… А дальше, что будет, то будет! Одно хорошо - без отпевания закопают.

Костры затоптали почти все – лишь два еще горят, да третий тлеет, все пытается справится с тушей лучника, облизывает диковинный доспех – похож на тягиляй, но пластинками роговыми обшитый, готовится поджарить бедолагу-мертвеца. Ну то пусть, быстрее к себе в рай попадет, к девкам красным, да бузе игристой...

Всадники на поддельных оленях, пошли в атаку. Явно последную – стопчут, не заметив! Сколько там защитников осталось.

Прошипело несколько выстрелов. Ноги одного «рогатого» коня подломились, всадник улетел через голову. Брякнулся мешком с навозом. Еще одному попало в плечо, швырнуло наземь. Третьему пуля попала в плечо, закрутила руку вокруг шеи, уронила.

Но много еще врагов осталось!

Наконечник копья, будто язык пламени. Как приклеенный смотрит куда-то в грудь. Насквозь пробьет, из спины выскочит! В напрасной попытке отдать жизнь не за так, Юрай вскинул нож…

Копейщик, распахнув узкие глаза до полной круглой невозможности, увел оружие в последний миг, пронесся впритирку. Скомороха чуть не сбило волной и топотом копыт. Отшатнувшись, Юрай изо всех сил метнул ему в спину нож – чуть запястье не оторвалось! Тяжелая изогнутая бронза ударила точно между лопаток, проломила роговую броню. Воин вскинул руки, роняя копье. Сполз с разноцветного ковра, что лежал вместо седла, грянулся на землю, перекатился и застыл…

Над самым ухом хлопнул выстрел. И стало удивительно тихо. Лишь постреливали угольки в затухающих кострах. Стояли друг напротив друга две силы.

Одна, подыхающая, израненная. Вторая удивленно-задумчивая, оглядывающаяся на прорехи в строю. Много их, тех мест пустых! Куда больше, чем стоило бы!

И между ними, по окровавленной истоптанной земле, покрытой обломками оружия, трупами, убитыми лошадьми, волками и золой из потухших костров, вдруг парой пробежали огоньки. Ярко-рыжие, треугольные, будто уши кошачьи.

Пробежали, словно проводя черту…

Раз, и вместо кошачьих ушей, стоит перед полудюжиной израненных казаков, уже с жизнью попрощавшихся, девушка. небольшого росту… Из себя ладная, в руки казачьи жадные так и просится. Коса ссиза-черная и не болтается, а ровно как прилипла к спине. На конце ленты не то красные, не то зеленые...

- Уходите, - не сказала, а колокольчиком пропела. – И наше оставьте.

- А если нет? – дьяк саблю в чьей-то груди оставил, в руке копье чужое, бронзой светится. Но смотрит орлом. Мокрым, ощипанным, но орлом!

- Тут останетесь. Мертвыми.

- А если уйдем?

- То уйдете. Догонять не будем.

- У меня приказ Государев!

- Раз государю твоему надо, пусть сам приходит! – девка сердито вскинулась, платье зазвенело, словно медь листовая.

- А ведь придет… - с некоторой даже грустью произнес дьяк, взвесил на руке чужое оружие. Посмотрел на девку странно. Не раздевая, в траву не заваливая. Жалея заранее. Она дернулась от злости.

- С ним и поговорим!

Девка развернулась и пошла. Все так же чуть слышно позвякивая на ходу. За нею потянулась стража. Числом, как отметил Юрай, с определенным злорадством, очень изрядно поредевшая. Было б две ладьи, еще неизвестно кто кого!

- Отбились, вроде? - повернулся дьяк к выжившим.

- Рожа у тебя, ну чисто упырь…

- У упырей гаже, уж поверь, - устало оскалился дьяк. – Клыки, опять же. Харя перекошенная. И воняет от них так, что глаза режет.

*****

Тяжело груженая ладья с трудом шла против течения. На весла налегали до хруста в спинах. А ветер, как назло, в рожи дул, толкая обратно, к месту, где навсегда упокоилось чуть ли не три десятка справных казаков, да старых людей без счету – а что их считать, басурман?

Юрай с трудом разогнулся, покосился на глыбину. Водруженная на ладью, замотанная старым парусом, она взор так и притягивала – как юродивый. И гадко, а тянет.

Скоромоха чуть не стошнило – с трудом удержал утренний сухарь.

Свесился через борт, зачерпнул водицы, прополоскать рот от кислой горечи. Матернулся оглушительно. Они шли мимо отвесной скалы, на которой – и как добрались только? На веревках мастеров спускали, что ли? – на высоте в пять-шесть саженей, была нарисована дивная фигура. Контур – желтой охрой, а внутри – зелень. сплошная. Показалось, что фигура руки к ладье тянет. И с каждым мигом все больше становится

Юрай отшатнулся от наваждения, перекрестился. Мимо этой вот, зелёной, они третий раз плыли – голову на плаху был готов сам положить. Оглянулся на командира. Тот, судя по смурной харе, тоже ту девку увидел. И тоже кое-что понял.

- Не выпустит нас Хозяйка.

Дьяк, бледный от злости и многочисленных ран, оскалился что давешний упыряка.

- И что делать предлагаешь?

- Каменюку сбросить. Она ей дорога! Сам помнишь, треть воинства своего положила! - Она и нам дорога, не помнишь, разве, наказа? Мы четыре пятых положили, раз считать стал!

Скоморох посмотрел на дьяка. Серые обычно его глаза налились тусклой болотной зеленцой, как у давнего покойника.

- Тьфу, ты, черт, - выдохнул Юрай и кивнул Дымку. Нашелся, черт воинский! Под телами охотников так и лежал. Про безухого не знал ничего - видать, пригрезился, с перепугу, да азарта.

Бывший стрелец, перехватив пищаль, тюкнул несговорчивого дьяка в затылок. Тот, как подкошенный, завалился, цепляясь скрюченными пальцами за борт. Хрипел что-то, стонал.

- Вернуть, говоришь?

- Хоть попробуем...

- Не простит он тебе, Юрай.

- А я себе не прощу, если мы все тут сдохнем. Без остатка! Связанный по рукам и ногам дьяк шипел сорванной глоткой, материл соратников-предателей. Но зеленая глыба ухнула в воду, обдав с головы до ног, чуть не перевернув ладью.

А потом, за следующим поворотом лесной реки, открылась вдруг Казань.

Это не Tottentanz! Глава 1. Во всем виноваты кроаты!

В деревне Яворнице, которая под Рихновом, что над рекой Княжной, было целых два кладбища. Старое и новое. На старом испокон веков хоронили – сразу, как первые люди на холме поселились. Начали жить, а потом умирать – как заведено. Новое кладбище после начала войны получилось. Ехал сержант Пфальц, трубку курил, по сторонам глазел. На кресты кладбищинские косился – не нравились они, настроение портили. А из кустов – шайка лихих кроатов! Скачут, визжат, саблями машут. Хотят сержанта зарезать и немного ограбить, по старинному красивому кроатскому обычаю. Только промашка вышла. Не учли, что сержант с нравами диких народов знаком крепко, и воюет всю жизнь. То за тех, то за тех, а то снова за тех, за кого в первый раз бился. Такой человек от страху не помрет, как не верещи, как глаза не пучь. Пфальц в кроатов оба пистоля разрядил и за саблю взялся. Минуты не прошло – на изрытую копытами дорогу первый кроат шлепнулся, от плеча до задницы располовиненный – хорошая сабля у сержанта, тяжелая! Миг, и второй повалился. А потом задрожала земля под тяжелыми копытами. И выскочили из-за поворота хмурые товарищи сержанта. И у каждого, кроме пистолей, сабля имелась. Или шпага. Не помог страшный визг кроатам… Хоронить премерзких налетчиков рядом с честными людьми барон Штраудель не дозволил. “И что с того, что они католики? В первую очередь, они, господа мои хорошие, паршивые кроаты. Ссут и срут, не слезая с седла. И про овец что-то этакое нехорошее рассказывали. К чертям! Самое место!” Чертей, естественно, в округе не водилось - как-то и залетная нечисть не приживалась, в единственном на округу кабаке особо не напивались. Да и обитатели были в вере крепки, на Лютерову ересь плевали. Поэтому раздетые - не пропадать же добру - трупы сволокли к болотистой низинке, да и закопали в общей могиле. Вышла та неглубокой – только-только на два локтя вгрызлись заступы в землю, как начала сочиться вода. Рыть дальше не стали. С края посталкивали, утирая брызги, прислушиваясь к сытым всплескам мокрой могилы... Молитва? Да вы о чем, господина барона не слышали, разве? Следующими после кроатов, легли на болотном погосте замерзшие на зимнем тракте, что вел из Рихнова в Рокитнице, что на Орлицких горах, беженцы. От войны бежали, к смерти прибрели! От дамы с оленем, до дерева с людьми *[Изображения на гербах вышеозначенных городов]. А попались старухе с косой! Днем дождь, вечером мокрый снег. Самые слабые не дошли пол-лиги. Самых сильных и крепких Старуха настигла у крайних домов Яворнице.

После замерзших беженцев – несколько солдат, потом – десяток протестантов, которые под тяжелую руку Штрауделя попали… На болоте места хватало всем! Что ему две дюжины? Ему и сотни мало! Вот и ложились туда исправно, утоляя голод земли.

*****

По над изрядно разросшимся за последние пару лет кладбищем, тянулся невысокий каменный гребень - то ли выход пород, то ли остатки давным-давно разрушенной дороги. Первое - куда вероятнее - ну или неведомые стародавние жители передвигались по своим дорожкам исключительно пешком, и в одиночку – вдвоем не разойтись, как зад и брюхо не подбирай, кто-то да упадет. Косясь на покосившиеся кресты – в мокрой земле прямо не стояли, да и кто поправлять будет? У бродяг безродных на могилках-то, по каменной тропинке брел Дольф Сучок. Брел от разлюбезной вдовушки Агнессы, у которой временами угощался наливками и ужинами, а порой и завтраками, в обмен на помощь по хозяйству. Супруг Агнессы сложил голову в неведомой, но, безусловно, горячей битве. Злые языки судачили, что всей битвы - драка в придорожном трактире, где в ход идут ножи, табуретки и все, что под руку попадется. Где-то там и сунули ножик в брюхо. Иль башку ловко проломили. Впрочем, не важно, каким образом овдовела благороднейшая из жен. Главное, что хозяйство требовало мужской руки (и не только). Дольф нужное по мере сил предоставлял, а от того бывал завсегда накормлен, обихожен, а порою и спать уложен. Дольф возвращался в расчудесном настроении из всех доступных. Общую радость, овладевшую организмом, портила лишь вонь, стоящая над новым кладбищем. Скверный запах вообще был присущ данному месту – покойников стоило закапывать поглубже. И вот же какой народец вредный! Померли, а гадят! - Тьфу ты! - выругался Сучок, чуть не наткнувшийся на стоящего у высокого куста человека. Начал укорять многословно, - хоть бы окликнул! Я же тебя чуть не столкнул! Расшибся бы, любезный! Ответом стало молчание. Дольф пригляделся - и обомлел. Перед ним стоял изрядно разложившийся Толстяк Хуго, умерший несколько месяцев назад. Стоял молча, нехорошо скаля зубы сквозь провалы полусгнивших губ. А потом Толстяк кинулся, хрипя легкими, будто полусгнивший сифилитик. Сучок попятился, кинулся было бежать, но под ноги попал камень. Дольф запнулся и рухнул на тропу, расшибив колено и разодрав ладони. Его тут же оседлал Толстяк и вгрызся в шею. Заорав от ужаса и боли, Сучок стряхнул вцепившегося, будто клещ неспокойного покойника, вскочил на ноги, от души приложил врага кулаком в ухо. Голова дернулась, хрустнула сломанная челюсть - рука-то у Дольфа, как бывшему лесорубу и положено, была весьма тяжела! Но Толстяк удара, который и медведя мог с лап сбить, не заметил. Оскалился - в свете луны мелькнули удлинившиеся зубы - и протянул к Сучку руки с ногтями, под которые набилась земля - Дольф успел удивиться - как так, ночь на дворе, а столь мелкие детали различимы. От страха, наверное?.. В следующее мгновение, ноги понесли Сучка, будто крылья... Пролетали деревья, кусты, заборы... Бывший лесоруб снова ощутил себя не ветром, но человеком, только в кабаке. Да и то, когда в недра и глубины насмерть перепуганного организма попало несколько добрых глотков шнапса. - Ты от кого бегал-то? - подслеповато щурясь, спросил кабатчик, - У Агнессы зубы завелись в ненужном месте? Или драгун поселился под юбкой? - Иди ко всем чертям, Боров! - огрызнулся Сучок, щупая левой рукой повязку на шее. Сквозь ветхую тряпку, которой до этого вытирали столы – грязная, в пятнах жира, сочилась потихоньку кровь. И каждый удар сердца отдавался в ушах набатом. Жар, что ли, начался? И быстро так… - Точно, точно, - мерзко захихикал Боров, - Агнешка-то, на шею тебе взгромоздилась, да промежножьем и присосалась! Дольф хотел было ответить позлее, да поострее – а то и в ухо прицелиться, но сердце зашлось в лихорадочном темпе, дыхание перехватило. И пол, что начал приближаться быстро-быстро, оказался совсем не твердым. - Вот же скотина вездеглупая! С чарки развезло как свинью, - равнодушно произнес кабатчик, глядя на лесоруба, которого завернуло дугой. - Перо, Бык, - окликнул он завсегдатаев, с меня по паре чарок! Вытащите эту падаль, пока он не обоссался! Под навесом пусть посидит. Парни мигом подскочили, ухватили, выволокли. Ноги Дольфа безжизненно волочились Когда Боров, выгнав пинками последнего пьянчугу, вышел во двор. Сучка под навесом не было. Видать, оклемался, да уполз куда-то. Да и хрен с ним! Не первый, и не последний раз! Не умеешь пить, не пей! Кабатчик широко зевнул, помотал головой, вернулся в кабак, притворив дверь. Стукнул засов, опускаясь на стальные скобы, вбитые в стены - без некоторой доли предусмотрительности быстро прогоришь! Боров не почувствовал тяжелого взгляда, который уперся в брюхо, а потом - в широкую спину. А если бы и почуял, то списал бы светящиеся глаза на собак - мохнатые частенько являлись к кабаку, в надежде поживиться помоями...

*****

Молодой барон был хорош собой. Двадцать лет — расцвет мужской красоты! Усы вразлет, глаза — черные, будто и не в отца, кудри до плеч! Конь под стать не барону, но и герцогу! Мышцы так и ходят под лоснящейся шерстью! Длинный хвост так и хлещет! Украшения на сбруе так и звенят! За разодетым всадником по грязной дороге тащилась свита — дюжина егерей. Все в черной коже с серебряными заклепками — и волку не прогрызть. Полдюжины солдат — рейтарский доспех с золотистой насечкой, поперек седел дорогущие доппельфаустеры, тоже все в золоте, да каменьях.... Посреди свиты — четыре барышни. И тоже красоты неописуемой, хоть и спрятана та красота от ветра и дождя под тяжелыми меховыми плащами, сверкающими даже в тусклых лучах, пробивающихся сквозь тяжелые тучи... В общем — помесь Дикой Охоты, карнавала и столичного борделя — аж глаза блестят от восторга. И когда на дорогу выбрался вонючий, словно лежалая падаль, и грязный до неразличимости простец, и нечленораздельно рыча — под слоем грязи, залепившей рот, слова терялись — кинулся на всадников, то получил сразу две пули. Не раздумывая. Настолько он был чужероден. Голова безумного простеца разлетелась, словно орех, по которому грянули молотом. Грязнуля свалился на обочину, дрыгнул пару раз ногами... И все, очередная неопрятная куча земли. Моргни, и не разглядишь, настолько сливается! - Прах к праху, господа и дамы, - мило улыбнулся молодой барон, держа в руках разряженные пистолеты, - прах к праху! Желающих спорить с очевидным, разумеется, не нашлось. Да и ради чего? Ради трупа вшивого простеца, который даже собаки грызть не стали? Увольте, господа и дамы, увольте... Лучше над шуткой веселого барона посмеяться!

*****

Рядом – руку протяни – могильным крестом торчал кригмессер, воткнутый в пол. Старый клинок, изъеденный временем – патина, пятна ржи, несведенные с лезвия зарубки. Рукоять, в прошлом обтянутая кожей ската, нынче же отполирована до влажного блеска. Дедов еще клинок. Тот славно погулял в прошлом. Сам-то Дирк, наплевав на имя, подался в пикинеры, отшагал пару кампаний. Но без огонька, и особого везенья - заработал только кошмарные сны, да шрам на руке, оставленный клинком рондашьера… - Ах ты ж, Господи прости мя, и помилуй! Слова молитвы давались с трудом — в глотке пересохло. Да и губы еле шевелились. Шульц, сиречь - староста Яворнице, Дирк Джентриштейн смертельно устал. Так он не уставал никогда. В жизни. Ни в пору самой трудной страды, ни на ратном поле. Сегодня пришлось махать кригмессером несколько часов подряд. И рукоять выскальзывала из мокрой ладони. - Аргх…, - сдавленно засипел от окна оживший кошмар. Жалобно заскрипела дубовая рама, выдавливаемая массой тел. - Как же вы меня заебали-то, - выдохнул Дирк, забыв о благочестии, да и до него ли сейчас? – И не спится вам, не лежится… Оперся левой рукой о боевой нож, правой оттолкнулся от пола, кое-как утвердился на ногах. Почуяв движение в доме, мертвяки усилили напор, захрипели, протягивая скрюченные пальцы к живому. Выдернув кригмессером, Дирк махнул, точнее даже, уронил поднятый над головой клинок вдоль стены, до порубленного уже подоконника, снося протянутые сквозь окно руки.

Безжизненные обрубки, он, стараясь не подходить близко, смел ногой в угол, где уже громоздилась порядочная куча. Паре мертвяков, что копошились, подставившись под удар, Дирк короткими, но сильными ударами попроламывал черепушки, стараясь вколачивать острие точно между глаз – мертвяки от такого обращения мгновенно дохли. Остальные, почуяв беду, немного отхлынули, позволив умершим во второй раз, упасть на землю. Их втопчут, размазав тонким слоем. Когда ожившие снова прильнут к стенам, тщась добраться до вкусного человечьего мяса. Дирк выругался – знать бы, что так сложиться, то наелся бы с утра белены с чертополохом, да скакнул бы во двор – пусть поплюются от горечи отравленной крови! Староста старался не смотреть на лица тех, кого убивал. Среди лиц безвестных бродяг, замерзших насмерть и сволоченных в болото, названное «кладбищем», мелькали и лица односельчан. Отпетых по всем правилам. Среди полусгнивших морд, мелькнула Ханна. Дирк не поверил – от усталости и вони всякое может привидеться. Даже жена, пропавшая сутки назад. Всего сутки назад! Но сколько всего в них поместилось! Нет, точно она. Смерть не смогла украсть ни толики ее красоты. Разве что выбелила лицо, да разрисовала жилки ярко-синим, почти черным цветом… А потом Ханна открыла глаза. И на Дирка уставились мутные бельма трупа. Безжалостным факелом ожгло сердце. Староста потянул дверь, забыв о массивном засове, снова спасшем ему жизнь. Тут же очнулся. Не хуже мертвяка зарычал от злости и бессилия. Сполз на пол, опершись спиной на дверь, в которую то и дело толкались ходячие трупы. Остается ждать. То ли чуда, то ли смерти.

*****

Все замерло, как перед дождем. Словно черная-черная туча нависла над замком. Струи дождя еще не рубят небо, не втаптывают невезучего путника в дорогу, но все понимают – еще немного, еще чуть-чуть, и начнется неудержимое буйство стихий! И ожидание выматывает куда сильнее самой беды. Молодой барон стоял у стены. Смотрел на отца, скорчившегося на ледяных камнях часовни. На грубую кладку стен, на потолок, теряющийся в темноте, которую свет нескольких крохотных свечей не в силах был разогнать. На распятие. Старый барон молился, падал перед распятием, снова вставал на колени. С распятия взирал Спаситель. И в глазах Его читалась одна только жалость. И это было противно. - Отец! - от долгого молчания голос звучал карканьем ворона. Отлично подходя для того, чтобы звучать под сводами древней часовни. Не дождавшись ответа, сын бросил в пустоту: - Людей жрут не черти с бесами. Их жрет неведомая пакость, поднимающая из могил добрых христиан. Это не тотентац, и даже не австрийский, мать его, вальс! Это куда страшнее любого наваждения и любого деревенского колдовства неумытых ведьм! И спасаться надо не молитвами, а добрым свинцом! Молодой барон провел ладонью по рукоятям пистолетов, заткнутых за пояс. - Благослови, Господи, начинаемое сыном моим неразумным дело, и помоги ему благополучно завершить его при содействии Твоей благодати… - Молитесь, отец, молитесь! Я же предпочитаю действие! Хлопнула дверь. Пронеслась волна холодного воздуха, загасила часть свечей. - Хельмут, Хельмут… Это ведь не гуситы из сказок деда! Это что-то куда страшнее!

*****

Деревня казалась вымершей. Ни движения, ни звука.

Она и вправду вымерла. Вернее, ее убили. Прошлись безжалостным потоком, уничтожающим все живое. Поваленные заборы, затоптанные грядки, настежь распахнутые двери и калитки. Следы босых ног, обрывки саванов, оставшихся на цепких ветках кустов. Кое-где виднелись следы жутких трапез: обглоданные кости, лужи крови, перемешанной с грязью. И вонь. Жуткая, выедающая глаза, заставляющая желудок мучительно сжиматься. В сердцах воинов страху места не было. Пожрали селян? Так на то судьба овец, оставшихся без пастыря! Простец, когда нету рядом человека благородной крови, мигом равняется разумом с булыжником. И даже хуже. Камень—то, не бежит, захлебываясь криком и страхом. Сейчас же, пришли хозяева. Быстро наведут порядок.! Быстро разъяснят, что к чему. Оружному всаднику бояться простеца с пустыми руками и помутившимся разумом? Ха! Сапогом в рыло, чтобы зубы в разные стороны, да шпагой по башке – чтоб только хруст. Даже порох тратить не придется. Молодой барон веселья не разделял, хотя и скалился в ухмылке для виду. Он-то долго говорил со старостой, который два дня отбивал приступ оживших мертвяков, и чуть было не сошел с ума, увидав покойницу-жену среди нападавших. Но нельзя было выказать и грана тревоги перед будущим делом. Волнение выдавали лишь пальцы, дрожащие на спуске доппельфаустера, что лежал поперек седла. Но кто к той мелкой дрожи будет присматриваться, когда все вокруг только и жаждут встречи с врагом?! - Спорим, господа, что я отправлю к праотцам дюжину этих бесноватых! - За мной полторы дюжины! - Андреас, вы смешны в своей похвальбе! Докажите, что вы по праву носите свой герб и упокойте две дюжины! - Вызов принят! Мой кабан растерзает две дюжины! А ваш олень не осилит и одного полупокойника! Барон слушал похвальбу товарищей, хохотал, улыбался. Камень на сердце истаивал грязной водицей. Да и верно, чего бояться! Десять всадников, десять опытных в бою парней. У каждого пара пистолетов и шпага! Сам черт, рискни бы он выйти навстречу, получит двадцать тяжелых пуль в рогатую харю и убежит, скуля от ужаса! Еще и поддали бы пинками в хвостатую задницу! Так, за разговорами, кавалькада проехала Яворнице насквозь. Не встретив ни живого, ни мертвого. Пустота. И тишина. Могильная! Даже птицы смолкли. - Будто морозная ночь в степи… Только мы и тишина, - сбиваясь на шепот, произнес Андреас, недавно обещавший убить три дюжины врагов. В голосе уверенности стало куда меньше! - И мертвые с косами стоят, - фыркнул его недавний собеседник, Отто Бидструп. - Мертвых не вижу, - не оборачиваясь, ответил барон, - вообще никого не вижу. Даже ворон. Едем дальше, господа! Возможно, эти безумные простецы укрылись в роще! Молодой барон оказался прав. Простецы прятались в роще. И было их столько, что хватило бы самому рьяному хвастуну! Бей направо, бей налево, все равно, попадешь! Захлопали выстрелы, зашипели клинки, покидая ножны… И простецы полезли из-под каждого куста. И их оказалось слишком много. Больше, чем пуль в стволах, и куда больше, чем может убить самый геройский герой.

*****

За окном хлестал дождь. Черное небо нависало, давило, обещало втоптать в грязь без следа. Каркали вороны на крышах башен. Вода стекала по ухмыляющимся харям горгулий. Старый барон застыл статуей. Оцепенение настигло в тот момент, когда на плечи легла привычная и надежная тяжесть доспеха. Нет, это были не первые признаки помешательства, охватившего округу. Всего лишь тревожные мысли. О прошлом и настоящем. О будущем барону не думалось. Не было у теперь будущего… Из отряда Хельмута не вернулся ни один человек. Как в воду канули. И теперь старый барон боялся, что увидит сына врагом. Смертельным! Ибо нет мира меж Светом и Тьмою. И не будет никогда. Осторожно приоткрылась дверь. В щель сунул седую голову сержант Пфальц, буркнул: - Отряд готов. - Не сомневался, друг мой! – не оборачиваясь, сказал барон. Затем шагнул к стене, снял с двух держаков старинный пернач. Лепестки погнуты, все в царапинах и зарубках. И никакого золота или другого украшательства. Оружие, годное только убивать. Именно такое сейчас и нужно! - Отряд готов, - повторил барон слова ветерана, - это хорошо. Загудел воздух, разорванный ударом сверху-вниз – точно в голову. Испуганно шарахнулась тень. Сержант молча ждал, глядя на старика. - Это оружие помнит еще Липаны*[ Битва у Липан, произошедшая 30.05.1434 года. Объединенные силы католиков и умеренных гуситов ("чашников") расколотили гуситов радикальных ("таборитов" и "сирот")]. Не одна гуситская голова разлетелась вдребезги от его ударов. Как свиней побьем. Сколько там этих... Много? - Слишком много. Не до горизонта, конечно… - Чем больше врагов, тем больше славы, не так ли? Сержант не ответил. Он смотрел сквозь барона за окно – дождь умерял свой пыл, становясь назойливо моросящим, а не злобно рубящим. - Хорошая погода для смерти, мой друг. Тут я с тобой полностью согласен. - Умирать всегда плохо. - Иногда надо, господин барон.

- Что ж, проверим, не настало ли наше время.

*****

По тракту ехал отряд. Даже не отряд – отрядище! Две дюжины конных, три воза, несколько запасных лошадей. Ехали давно - грязью забрызганы, даже лиц не видно. Кони шли медленно, устало – липкая грязь налипала неподъемным грузом. Всадники ехали молча – долгая дорога вымотала до того, что даже разговор казался тяжкой работой. Да и о чем говорить, так-то? Куда проще бездумно дремать, в четверть глаза поглядывая по сторонам, примечая холмы, деревья, милые домики, изуродованные трупы… - К бою! Рык капитана сорвал серую завесу усталости. Всадники мигом сбились плотнее, ощетинились клинками и стволами. И только после этого окончательно проснулись Трупов было превеликое множество. Две-три сотни, а то и больше. Вповалку, друг на друге… Словно некая туча несла не дождь, но трупы. А потом разом вывалила на грешную землю, завалив и тракт, и окрестности. Скудное солнце, прячущееся за тучами света давало мало – да и дело шло к вечеру. Но разглядеть можно было многое. Мирослав спрыгнул на землю. В правой у сержанта была сабля, в левой пистолет. «Чернокнижник» подошел к ближнему трупу – судя по фигуре, женскому. Перевернул ногой. На сержанта уставились выпученные бельма вместо глаз. Вместо носа зиял провал. Сержант задумался. С одной стороны, убиенная могла проваляться несколько дней после смерти, и оттого обзавестись жуткими ранами на коже – вороны с лисами не дремлют. Но с другой… Он видел огромное множество покойников самой разной свежести. И ни один не был похож по состоянию на ту, что лежала перед ним. А в том, что остальные выглядят примерно так же, сержант давал голову на отгрыз. - Что там, Мир? – спросил Швальбе, тревожно оглядываясь по сторонам. - Я бы сказал, что ее ткнули копьем в лицо. А потом навели красоту тупым ножиком. - Вижу, что не в засос поцеловали. Сержант, я же тоже не мальчик! Это не просто трупы! Даже я вижу. - Это хорошо выдержанные трупы… Мирослав задумчиво посмотрел вперед, медленно пошел к следующим трупам. Швальбе молча махнул рукой спутникам, посматриваем вокруг, господа, пока наш умник разбирается с ситуацией. - Это что такое может быть, - крикнул капитан в спину следопыту, - твой какой-то друг-чернокнижник не вовремя заикнулся и рассыпал заклятие? Сержант не стал привычно отнекиваться, мол, он не чернокнижник, и не волшебник: - Да черт его знает, что это такое! Первый раз вижу. Этакий кошмар с перепою, - продолжил рассуждения Мирослав, лавируя меж трупов. - И сомневаюсь, в реальности ли мы, не провалились ли в иной Универсум после вчерашней стряпни некой барышни. Сыпанула, вдруг, дурмана какого, лежим, пузыри пускаем. Видим разное… Некая барышня сделала вид, что ничего не услышала. А плотная полумаска на лицо прекрасно заглушила пожелание сержанту найти на свою тощую жопу множество самых разнообразных приключений. - На месте! – скомандовал вдруг сержант, воздев саблю к небу. - Стой! – продублировал Швальбе. Мирослав склонился над особо впечатляющей грудой тел – сам Атилла мог позавидовать столь роскошному кургану. - Помогите колдуну, - кивнул Гюнтер, - ему нужно вложить персты в раны! - В жопу себе вложи, капитан! - ругнулся сержант. Пока несколько наемников – не особо-то и спешившие – кому охота полуразложившиеся трупы таскать, особенно без золотых колец на пальцах – подошли, Мирослав справился сам. Сержант вытащил из-под наваленных тел человека. В отличие от прочих, он был в доспехе. Старомодном и очень избитом. Металл погнут, кое-где чуть ли не погрызен. Лица у рыцаря не было – мясо содрано до кости. - Похоже, господа, мы нашли одного из творцов здешней гекатомбы. - Катакомбы? – переспросил Отакар. Поляк подошел вплотную, морща нос. - Ну да. Закопались в землю, прорылись до чистилища. Не дочитали легенду карты до конца. Так ведь бывает, правда? Поляк только вздохнул: - Вам бы, герр капитан, в цирке выступать… Песни там петь, шутки шутить. Я ж глухой на левую сторону, вот и слышится всякое. Про древние обычаи наслышан, не без этого. Гюнтер усмехнулся, вспомнив первую встречу со здоровенным гренадером. Был поляк на тот момент одет лишь в набедренную повязку из крашенной и дико линючей овчины. И над головой у него кружила стая голубей, терзаемых желанием вышеозначенного полуголого поляка сбить с ног и заклевать насмерть. Ну или затоптать, если повезет. - Был не прав, пане Отакару! Посыпаю главу пеплом и угощаю пивом! - Заметано, герр капитан! Сержант, рыщущий вокруг убитого рыцаря словно легавая, издал радостный вопль. - Ага! Есть! В руках у следопыта был пернач, весь в засохшей крови и мозгах. К одному перу прилип кусок кости. Похоже, небрезгливый сержант выдернул оружие из расколотого черепа. Зашевелилась соседняя куча трупов. Поднялся на четвереньки человек. Распрямился. И медленно пошел к живым. Бельмастые буркала вместо глаз, страшное сипение из груди. Но движения вялые, очень медленные. И видно, как с костей облезает гнилая плоть… - Хех, - с внезапной веселостью подытожил Мирослав, - будто ящерка с ледника. – И пошел навстречу недопокойнику. - Стой, придурок, - зарычал Швальбе, хватаясь то за пистолеты, то за шпагу. Остальные наемники тоже взялись за оружие. Не хватало еще потерять усатого умника по его же глупости! - Ша! – уверенно ответил следопыт. И стало «ша!» Все замерли. Сержант, подобрав по пути ветку, подошел почти вплотную к твари. Склонил голову, рассматривая. Жуткое создание протянуло руки к любопытному человеку. Мирослав с оттяжкой хлестанул веткой по тому, что раньше было лицом. Тварь вцепилась, затрясла головой, будто собака, поймавшая крысу… Хлопнуло два выстрела, один за другим. Ожившее тело, оставшись без головы, рухнуло на спину, опрокинутое ударом. Сержант потряс головой, поковырялся в ухе… - Разлюбезные вы мои, сотоварищи, - с нарочитым вежеством произнес следопыт, - чтоб вас ежики любили со всех сторон. Я ж чуть не оглох! Кристина и Швальбе переглянулись, пожали плечами… Вот и делай людям добро! - Так что это за напасть такая, о, многомудрый? - Знаю только одно - мне не хотелось бы оказаться на пути этих тварей. А если все же придется, так пусть уж за спиной будет добрая рота испанцев. Или полк немцев.

Глава 2. Коленицкий тракт

Радка маялась от тоски. Караван тащился по раскисшему тракту под дождём – лило который день, и как только на небе столько воды собралось - чавкали в грязи ободья колёс и лошадиные копыта; а девушка съёжилась среди наваленного в кибитке хлама. Пытаясь укрыться за драной покрышкой от задувавшего ветра с холодными каплями. Нахохлившись и закутавшись в шаль, вслушивалась в дробь дождя по пологу – то и дело прерывавшуюся хриплым рычанием. Цыганка со страхом косилась туда, где под одеялами ворочался Гойко. Худо ему, сразу видать: глаза мутные, незрячие, лицо серое, в липком поту – а зубы выщерились, сведённые оскалом. Пришлось скрутить кушаками, чтоб не метался, не бросался на людей...

Ай, беда, беда! Вчерашнего дня, когда ехали по Коленицкому шляху, навстречу табору попался бредущий человек. Шёл как пьяный, не то как больной – шатаясь, заплетая ноги и выписывая по дороге кренделя. И рухнул на обочине – то ли болезнь свое взяла, то ли вудка ноги подкосила. Гойко, правивший лошадьми, натянул поводья, соскочил наземь, тут же испачкавшись в липкой грязи – рыжей, как последняя глина, и побежал к упавшему: как сам объяснил потом, осмотреть да помочь (а больше, понятно, надеясь обчистить)… А хворый вцепился зубами цыгану в руку. До кости прокусил! И все грыз, заходясь в утробном вое, пока топором затылок не проломили, да в канаву не спихнули. Да и там ворочался в грязи, все никак не подыхая.

К ночи Гойко подурнело.

С утра сделался совсем плох. Никого не узнавал, не подпускал, рычал, исходя на пену, словно бешеный пес, норовил кинуться на других. Еле-еле впятером скрутили, связали и бросили в кибитку. Знахарка-шувани долго оглядывала больного, не решаясь прикоснуться, хмурилась и качала головой. Ничего не сказала.

Радку посадили ухаживать, в надежде, что оклемается. А как помочь, когда он как бешеный?.. Собак-то, убивали сразу.

При этой мысли Радку пробирало дрожью: нет, ну не мог тот путник вправду оказаться бешеным! Да и человек других не грызет! Ох, хоть бы нет! Когда девушка пыталась дать Гойко попить, тот замычал и попытался цапнуть за пальцы. Отдёрнула руку, только губами мазнул. Но кто знает?

В голове зашумело. Перед глазами всё затянули сумерки, пронизанные красными прожилками, в ушах забухало сердце… Радка встряхнула головой. Что за день, то и дело дурнота подкатывает! Должно быть, на дождь. Старая Зара всегда жалуется, что на непогоду голову ломит… Или понесла от кого? Знать бы еще, от кого!

…К вечеру дождь утих. Табор встал лагерем, развели костры. Радка помогала таскать хворост, борясь с дурнотой – и с тревогой подмечала, что и Лойза, и Микола тоже как пришибленные. То и дело будто впадают в забытье, а потом моргают и недоумённо оглядываются. А ведь оба парня были среди тех, кто Гойко вязал! Сердце у Радки тревожно заныло.

И ведь сбылось! Уже булькала над костром похлёбка в котелке, когда из темноты раздался я топот, фырканье, скрип колёс – и в свет костра въехали четверо всадников. Смолкли разговоры; цыгане настороженно уставились на чужаков, многие поднялись на ноги. Защелкали ножи. Так, на всякий случай.

– Мир вам, добрые люди, – зычно промолвил старший из всадников. Рослый, дюжий, в рясе с надвинутым капюшоном, из-под которого смутно виднелось грубое, бородатое лицо с приплюснутым носом и шрамом через полщеки. Монах. И спутники все такие же. И не просто так здесь: Радка разглядела на поясах иноков мечи.

– Здоровы будьте, – сдержанно ответил седобородый Томаш, держа руку у пояса, поближе к свёрнутому кнуту. – Какими судьбами?

– Я брат Ипатий, из Подлесской обители, – монах грузно спешился. – Мы со смиренными братьями следуем в Коленицу, куда посланы во имя милосердия Божьего. Откуда держите путь?

Радка тревожно смотрела, как монахи слезают с лошадей. Молчаливые, они ни с кем не заговаривали, не подходили ближе – но девушка чувствовала острые взгляды из-под капюшонов. А в полумраке вырисовывались другие конные фигуры в острых клобуках, виднелись повозки с огромными колёсами, колыхались знамёна… Целый отряд! Куда они?

Услышав, что табор следовал по Коленицкому тракту, брат Ипатий посмурнел. Обвел цыган взглядом, тяжело вздохнул.

– Вот что, чада божии, – промолвил он. – Ответьте мне честно: хворые среди вас есть? В Коленице разыгралась эпидемия. Моровое поветрие, – разъяснил он умное слово, и был вознаграждён вскриками и гомоном. Люди тревожно переглядывались, кое-кто покосился на кибитку, где доходил Гойко. Казалось бы, каждый косился украдкой… Но когда это делает половина – никак не скрыть!

– Нечего трещать, не сороки, – спокойно посоветовал монах. – Просто ответьте: больные есть? Или, может, по пути кого повстречали? Кто странно себя вёл, будто не человек, а зверь дикий?.. Радка сама не знала, зачем встала на ноги, одёрнув юбки.

– Да, отче, – выговорила внезапно осипшим (что она делает?..) голосом. Кто-то тихо ахнул, девушка почувствовала, как скрестились на ней взгляды цыган – изумлённые и озлобленные.– Говори, дочь моя.

– Один из наших… Его покусал на дороге какой-то скаженный. Ему очень плохо, отец. Вы можете помочь?..

– Покусал? Где он, здесь? Сбежал? – монах стрельнул глазами по сторонам. От Радки не укрылось, как его спутники шевельнулись, положив руки на мечи. И девушку пробрало мурашками. Почему она не сдержала языка за зубами?.. Должно быть, виной тому странная муть, что кружила голову.

– Он связанный… в кибитке.

– Хорошо, – кивнул Ипатий, расслабив плечи под рясой. – Веди. Идя к повозке, Радка чувствовала, как жгут спину взоры сородичей. Но, быть может, хоть эти монахи знают, как помочь Гойко? И Лойзе… а главное, ей самой, если вдруг заразилась! Не хочется становиться такой вот! Ой, не хочется!

В кибитке девушка затеплила каганец, подняла повыше. В дрожащем свете монах склонился над Гойко; пригляделся, хмуря брови, потом вдруг протянул руку и дотронулся до шеи. Миг, другой – и больной заворочался, захрипел, лязгнул зубами. Ипатий отдёрнул руку.

– Жила не бьётся, – процедил сквозь зубы.

– А? Как?.. – не поняла, не поверила Радка. – Он же вот, живой… Да? – она осеклась, когда Ипатий поднял тяжёлый взгляд.

– Кого он искусал?

– Я не знаю… Вроде никого!

– Кто-то из вас касался его телесных соков? Крови, слюны?

– Н-не знаю! Ну… я. Может, ещё Микола с Лойзой… Отче, что это? – не вытерпев, взмолилась Радка. Свободной рукой она сгребла шаль на груди, чувствуя, как колотится в ужасе сердце.

Не отвечая, монах некоторое время разглядывал дёргающегося и рычащего Гойко. Потом, вздохнув, сложил руки и склонил голову. Радка напряглась, обратившись в слух.

– Misereatur tui omnipotens Deus, – тихо, но твёрдо проговорил монах. – Et dimissis peccatis tuis, perducat te ad vitam æternam. Да помилует тебя Господь всемогущий, и, простив грехи твои, приведёт к вечной жизни… Amen.

С последним словом он выпростал руки из рукавов, и Радка поражённо увидела, как в лапище монаха тускло блеснул совсем не богослужебный предмет. Приставив двуствольный пистолет – что мушкет длиною – к сердцу Гойко, монах нажал на крючок. Страшно грохнуло, пыхнуло вонючим дымом; Радка, взвизгнув, выронила каганец и зажала уши – а Гойко, всхрипнув, выгнулся дугой, дёрнул ногами, и замер. Теперь уж точно, мёртвый.

– И-и… от-тец! – выдавила сквозь прыгающие от ужаса зубы Радка, моргая от едкого дыма. – З-зачем?..

Монах развернулся всем телом, поднял руку – и в лицо девушке уставились оба пистолетных ствола, один над другим. А поверх них взглянули на девушку глаза инока, запавшие и полные печали.

– Да помилует тебя Господь, – повторил Ипатий. И это было последнее, что услышала Радка – дальше была ослепительная вспышка.

Вывалившись из кибитки спиной вперёд, Радка упала наземь; чёрные кудри разметались по мокрой, примятой траве. Единственный уцелевший глаз в развороченном, кровавом месиве лица уставился в плачущие моросью тёмные небеса.

Она не слышала новых выстрелов. Бешеного ржания коней. Криков ужаса и боли, прерываемых пальбой и звуками ударов…

*****

Кибитки полыхали, выбрасывая в ночное небо клочья огненной сажи. Монахи обтирали клинки, вбрасывали мечи и сабли в ножны, седлали коней. Всё – молча, спокойно, привычно. Люди, сделавшие знакомую работу.

«Нас ждёт ад. Всех», равнодушно подумал Ипатий, глядя на пылающий табор. Мысль промелькнула и ушла. И пусть ждет. Зато пресечен ещё один побег скверны, расползающейся из окрестностей заражённой Коленицы. Ни одно исчадие не должно проползти сквозь кордоны святых братьев, стягивающих кольцо огня и металла вокруг источника зла.

И пускай, ад уготован им всем! Зато ад земной не наступит для всех живущих!

– In nomine Patris, Filii et Spiritus Sancti, – прошептали губы монаха. – Ex hoc nunc, et in saecula saeculorum. Во имя Господне – отныне и во веки веков!

С этими словами Ипатий отвернулся от пожарища и взмахнул рукой:

– По коням, братья! Вперёд!

Глава 3. Замок на холме или Кристина из Алеманнии

– Слышно что-нибудь? – поинтересовался Хуго.

Гавел, приставивший к уху ладонь, помедлил и покачал головой. Наглухо закрытые ворота в замковой стене оставались безмолвными, сколько ни колотили сапогами и кулаками. Закрадывалась недобрая мысль приделать к дубовым доскам петарду, да поджечь фитиль – и ворота выломает, и местных разбудит.

Хуго задрал голову, разглядывая замшелую кладку стены, увенчанной зубцами, угловыми башенками и полуразвалившимися машикулями. К замку отряд выехал поутру; ночь пережидали в лесу, прячась от моросящего дождя под разлапистыми елями и парой драных парусиновых полотнищ. Укрыться от небесной влаги получалось, разумеется, препаршиво! Но ни одного приличного кабака в чаще не нашлось, а потому импровизировали на ходу. Поутру ехали сквозь промокший лес, бранясь, когда случайно задетая ветка выливала за шиворот целый ковш воды…

При виде замка на холме наёмники воспрянули было духом, предвкушая ночлег в тепле и сухости, обед, вино, баб – и, чем чёрт не шутит, даже бадью горячей воды для помывки! Не хватало ещё, прозябнув, захворать: нечего сказать, славная смерть для солдата – не пасть в яростном бою с вурдалаком, а соплями изойти.

Ожидания не оправдались. Деревушка у подножия холма как вымерла – ни людей, ни собак, ни мычанья скотины. А, может, и не «как»… Мирослав, поглядев по сторонам и насупившись, хитроумно выругался и добыл из сумы пук сушёных трав. Поджёг и долго шептал над ним что-то, время от времени замолкая, словно прислушиваясь к ответам. Ну или пытался найти скрытый смысл в том, как падает невесомый серый пепел.

Хуго выпросил у Кристины маленькую прядь волос (пришлось не срезать, а перегрызать – девушка долго потом шипела, богохульно поминая кое-чью беззубую слюнявую пасть), свил верёвочку-косичку, подвесил клык оборотня и покачал маятником в воздухе над пергаментом с закорючками - то ли буквы неведомого алфавита, то ли еще какое еретичество… Йожин в который раз сделал вид, что ничего не заметил. Привык!

Оба чернокнижника твёрдо заявили: в деревню лучше не соваться. Почему, не сказали. Но рожи состроили, что хоть молоко выноси.

Надежда оставалась на замок. Но ворота оказались закрыты, и открывать никто не спешил.

– Дрыхнут они там, что ли? – в сердцах выдохнул Адам. – Перепили? Так вроде не было праздников никаких...

– Может, и нет там никого, – проворчал Отакар. – Вещи собрали, да и сбежали подальше от этакого… представленья светового.

– Светопреставленья, – поправил Гюнтер. И добавил, внезапно многословно: – И, кстати, чирей тебе на язык и дохлого ежа на воротник, кассандр недоглушенный! Нашел какие гадости вслух думать!

За последние дни отряд часто натыкался на сборища оживших мертвецов: то пирующих над останками бедолаг, кои на свою беду оказались на пути голодной стаи бывших человеков, то роющихся на погосте. Однажды повстречали целую процессию, бредущую по тракту. И каждого из отряда посещала одна и та же пробирающая жутью мысль. Ежели покойники полезли из гробов в таких количествах – уж не вправду ли Страшный Суд на носу? Ведь столько лет предупреждали безумные пророки и профессора точных наук! И не слушали их… Зря!

– Никуда они не съехали. Ворота изнутри закрыты.

– Ну, дык, засовами заложили, а сами потом через стену и перелезли!.. Или тайным ходом ушли. Замок старый, ходов, как после стаи кротов должно быть.

– Глупость говоришь, сыне, – решительно вмешался Йожин, слезая с лошади. – Если замок оставили, то почему прапор не спустили?

Все невольно взглянули наверх. Над донжоном и вправду тяжело колыхался на ветру промокший флаг.

– Меч промеж двух скоб, – прищурившись, сообщила зоркая Кристина. – И шлем на щите.

– А султан у шлема в пять перьев? – заинтересовался Гюнтер.

– Кажется, три…

– «Холева»... Господарей Шаблецких стяг, кроме них тут заправлять некому, – опередил командира Гавел. – Только вот чего они затворились и голосу не подают, знать бы…

– Да известно, от чего затворились, – хмыкнул Отакар и приложил руки ко рту трубой: – Эй! Э-ге-гей! Отворяйте ворота, люди добрые, злые люди пришли!

Ни звука. В наступившей тишине Отакар болезненно крякнул – от подзатыльника, отвешенного тяжелой рукой отца Йожина

– Долбоёб ты, сыне, прости Господи, а не гренадер! Сразу видно, кто в меховых труселях по городу бегал! – заявил монах. – Чего орёшь? Ну как, со стены кипящим варом окатили бы? Ты-то заслужил, а нас за что?

– Да какой вар? – пристыжено буркнул Отакар, потирая ушибленный загривок. – Если бы кипятили, так дым бы шёл. Нет там ни вара, ни кипятка. Да и живыми не особо пахнет… Что же до меха моего, так я вам, отец Йожин, стописят раз объяснял, что сугубо, дабы заклятый клад добыть, а не по велению извращенной души!

Холодный ветер, пропитанный сыростью, сменил направление, дохнув со стороны стен. Кристина, доселе безучастная и молчаливая, встрепенулась, приподняла голову и шумно понюхала воздух. Остальные обернулись к ней; кто-то пихнул локтём Отакара, тот заткнулся.

– Живыми не пахнет. А вот мёртвыми – да, – коротко сказала некурящая девушка. – И кровью. И ещё… – она помедлила, но договаривать не стала. Лишь сморщила нос, так, что стало понятно – пахло не розами.

– Дело ясное, что дело темное, – хмуро подытожил Швальбе. – Ну, что, господа негодяи, есть выбор! Отправляемся искать новое пристанище… или же попробуем напомнить хозяевам о правилах гостеприимства? Благо, порох отсырел не весь.

Мрачные лица товарищей были капитану ответом. Тащиться по слякотным дорогам под зябким ветром ещё бог знает сколько дней, не хотелось никому. Да и живности в окрестных лесах вдруг стало маловато – не иначе, подалась в другие края из страха перед покойниками, звери чуют нечистую силу. Это уж каждый знал, запомнив из монастырской учебы!

– Единогласно. Отакар, приступай!

Отакар уже достал из седельных сумок свёрнутую верёвку с трёхлапым крюком из доброй толедской стали – дороже пары хороших сабель тот крюк! Раскрутив несколькими взмахами, забросил на стену меж зубцов. Подёргал, повис для пробы на верёвке, упершись ногами в стену; но, когда Отакар уже собрался карабкаться наверх – ему на плечо легла рука в кожаной перчатке.

– Я полезу, – сказала Кристина. Она пристально разглядывала верх стены, свободной рукой придерживая на плече ремень штуцера.

– Ты? Это с хера ли, пардон муя?

– У меня ружьё. Если по стене гуляет погань, я ей с расстояния башку снесу. А то ведь, что твой пистолет, что сабля, они, конечно, хороши, но с ними один на один сходиться надо.

– Так я пару гранат захвачу! – уязвлено сообщил Отакар. – Делов-то! Думаешь, не докину?

– Думаю, что правы оба, но Кристина легче в три раза, – заметил Гюнтер, подойдя ближе

– И что с того? - вскинулся гренадер. – Моя кошка выдержит и коня!

– Нет, коня мы на стену затаскивать не будем – он копытами стену побьет, нам хозяева не простят, – ухмыльнулся Швальбе. – Я верю, что ты та еще белка, и что твоим крючком можно ловить Левиафана. Но выдержат ли кирпичи? Замок старый...

Отакар молча шагнул к стене вплотную. Поднатужившись, отломил уголок рыхлого от старости кирпича, размял пальцами в кашу. Так же молча отступил.

– Возьми-ка ещё вот это, – капитан протянул девушке кобуры, из которых торчали рукояти двух пистолетов, увенчанные массивными стальными «яблоками»: истратил пулю – хватай за ствол и круши вражеские черепа направо и налево, успевайте только подтаскивать! Кристина, молча кивнув, опоясалась.

– Пойду-ка, и я тоже, – неожиданно сообщил Мирослав, до этого задумчиво крутивший ус на палец. – Прикрою спину, если что.

– А чё это ты? – немедленно оживился Медведь. – Давай я! Поди, моя-то ковырялка всяко подлинней твоей будет! – он двусмысленно ухмыльнулся, крутанув в ручищах италийскую глефу: широкий клинок-наконечник, украшенный отходящим под углом шипом, с гулом рассёк воздух. Спору нет, такой и вправду сподручно держать мертвяков на расстоянии – в дороге не раз выпадали случаи проверить. И владел он ею мастерски.

Кристина покосилась на Медведя. Тот в ответ дёрнул бровью, обозначив игривое подмигивание – всем видом выражая готовность прикрыть девушке, как спину, так и всё, что ниже. Верзила-ирландец с первых дней поглядывал в сторону единственной на весь отряд девицы, явно полагая, что рыжим лучше держаться вместе. То, что Гюнтер иногда смотрит на наглеца как на крест над свежей могилой, проходило мимо.

Как и всегда, Кристина отвернулась, никак не отреагировав на ухажёра.

– Ты, получеловек, полумедведь, оглоблей махать горазд, спору нет, – кивнул Мирослав. – Только, во-первых, нужно ворота изнутри отворить. А там брусы такие, что и упряжкой не сдвинуть. Я, может, чего-то и сумею – а ты нет, разве что башкой с разбегу их вынесешь. А во-вторых, ты вон какая орясина: полезешь по верёвке – ладно, если просто сорвёшься, а если всю стену замковую завалишь? Войти проще будет, не спорю – но вдруг кого пришибет?

Грянул дружный хохот. Медведь фыркнул, вздёрнув растрёпанную бороду: дескать, смейтесь-смейтесь, человечишки, я выше этого – всё равно свысока не слыхать!

– Думаешь, управишься с воротами? – с сомнением спросил капитан. Мирослав неопределённо повёл плечами.

– Может, я? – воодушевлённо предложил Хуго. – У меня, как раз тут кое-что завалилось за подкладку, проверить бы…

– Не может! – оборвал Швальбе. – Не выделывайся, студент! Тебя попроси наворожить козу – получишь грозу, да с молнией в темечко!..

Под смех товарищей, Кристина молча стянула сапоги, привязала к концу веревки – будет наверху, вытащит. Взявшись за прочный конопляный шнур, рывком подтянулась, упёрлась ногами в кладку – и медленно полезла наверх, перехватываясь и нащупывая пальцами ступней неровности и прочие выступы. Кое-где на веревке были навязаны узлы, но не слишком часто.

Штуцер впервые в жизни вдруг показался неприятно тяжёлым – сейчас, когда за спиной, которую он оттягивал, было краткое падение и хруст хребта, если не удержишься… Кристина прогнала мимолётную мысль. Страх – первый и наихудший враг, который становится последним для того, кто не сумел его одолеть.

Нечего бояться. Она уже взбиралась на самые высокие деревья. Ещё тогда, когда жила в родной деревне. Когда, то и дело мама, подхватив её на руки, сбегала от побоев отца в избушку на окраине леса, к травнице Аннет. Когда…

*****

– Мама!

Девочка с перекинутой через плечо рыжей косичкой замерла на пороге. С улицы тянет холодом, ветер несёт в дом снежинки – а она смотрит в ужасе.

– Мамочка!

Мать тяжело приподнимается на застеленном шкурами ложе, опираясь на локоть. Волосы спутаны, всклокочены, мутный взгляд плывёт; по шее сбегает тонкая струйка крови. Мех соскальзывает с голого плеча, бесстыдно обнажая обвисшие груди с тёмными, сморщенными сосками – и чужую руку, обнимающую мать со спины. Белоснежную, гладкую, с ухоженными ногтями…

Женскую.

– К-как, – голос предательски прыгает, слова застревают в горле девочки. – Как… т-ты…?

– Крис… тина, – выговаривает мать, вяло, будто в полусне или в горячке. – Выйди от… сюда… уходи.

Из-за её спины встаёт женщина. Пугающе красивая, белокожая, с пепельными волосами, вьющимися крупными локонами. Глаза её сверкают красным – и не отражённым пламенем очага.

– Верно, деточка, иди, погуляй, – певуче говорит прекрасная и страшная незнакомка. – Не видишь, мама занята! – и с улыбкой облизывает сочные, удивительно яркие на бледном лице губы…

Меж которых блестят острые, белые клыки.

*****

Взобравшись наверх, Кристина первым делом скинула с плеча штуцер, припала на колено и пристально огляделась: не видать ли где врага, не ковыляет ли по стене беспокойный покойник?.. Но пусто – лишь засохшие листья по углам, да пыль. Тишина. Гулко стучит сердце, да с хрипом вырывается воздух из уставших легких. Подъем и снизу-то не казался легкой прогулкой, а оказался еще сложнее.

Даже воронья на зубцах нет. Что настораживало. Кристина, знакомая с повадками зверья и птиц, первая обратила внимание на неприятную особенность: поднявшихся не клевали вороны. Казалось бы, изобилие дармового угощенья – но наемники не видели крылатых падальщиков вблизи воскресших покойников. И это наводило на мысль - насколько же сильно то зло, что клубится внутри мёртвых тел, поднимая их и гоня вперёд с неведомой целью – если отпугивает даже падальщиков?

Девушка подошла к краю стены, взглянула вниз. Замковый двор, ничего особенного. Конюшня, кухня (дым из трубы не идёт: худое дело, похоже, некому тут готовить), телега с сеном под стеной… И мертвецы.

Двое покойников, судя по одежде – из челяди, бродили по двору. Рожи посеревшие, пятнистые, с мутными глазами и раззявленными ртами, зубы в которых казались длиннее человечьих; у одного не хватает носа, у другого щека свисает оторванным лоскутом… Кристину пробрало дрожью от их походки. Двигались мертвецы не по-людски, не по-звериному, и даже не так, как одухотворённый раввинской каббалой голем Пися в монастыре – как-то совсем неестественно. Казалось, от падения их удерживают незримые нити, тянущиеся к членам тел: мертвецы то замирали, то вдруг делали несколько суетливых, вихлявых шагов, раскачиваясь на ходу и мотая головами – чтобы вновь застыть. Словно неведомый кукловод то и дело вспоминал о своих игрушках и шевелил крестовинами.

За спиной у Кристины послышалось сопение, скрипнула по вытертой в кирпичах ложбинке натянутая верёвка – на стену взобрался Мирослав. Отдышавшись, сержант поднялся на ноги, обнажил саблю и подошёл к Кристине:

– Что, Хрыся, добычу выглядываешь?

– Да, вот, решила дохлятинки на обед настрелять, – кивнула девушка. И, подняв штуцер, выстрелила.

Пуля вошла точно в ухо мертвецу без половины рожи, выплеснув фонтан ошмётков и брызг. Покойник, наконец-то обретший упокоение, бухнулся в лужу. Его товарищ вскинул голову, будто принюхавшись дырой на месте носа – а затем, неожиданно проворно перебирая ногами, кинулся в сторону гостей. Налетев на крепостную стену прямо под Мирославом и Кристиной, он захрипел и зарычал, колотясь об неё всем телом и крутясь из стороны в сторону. Всего в десятке шагов начиналась лестница, ведущая наверх – но мертвец, не замечая её, топтался на месте, царапал кладку.

– Ну тупы-ы-ы-е… – сокрушённо покачал головой сержант. Кристина без спешки перезарядилась, подошла к самому краю, прицелилась вертикально вниз – и выстрелом в макушку положила конец бытию мертвеца. Наскоро перезарядилась.

– Пошли, – девушка вскинула штуцер на плечо. – Надо ворота открыть.

– Может, стоит двор по стене обойти? – усомнился Мирослав, спускаясь по лестнице следом за девушкой. Лестница была не каменной, как в большинстве приличных замков – деревянной, из вмурованных в кладку плах-ступеней. – Осмотреть с разных позиций, то-сё...

– Если покойники в кухне засели, то со стены я их всё равно не выцелю. Да ладно тебе, Мир, – самонадеянно отмахнулась Кристина. – Ты же меня знаешь, ни один засранец от меня не уй… йёпть!!!

Меж ступенями вдруг просунулась рука и схватила Кристину за голую щиколотку. Девушка замахала руками, и рухнула бы – но Мирослав одним прыжком перемахнул несколько ступеней и успел придержать:

– Хрыся!

– П-помоги! – выкрикнула охотница; рука, не разжимая ледяной хватки, тащила в зазор меж ступенями, где что-то ворочалось и хрипело, поблескивая мутными глазами. И не прицелишься, и не выстрелишь – самой себе в ногу-то!

– Держись! Щас!.. – Мирослав с силой потянул девушку на себя, дав ей упереться свободной пяткой в край ступени, высунулся вперёд, замахнулся саблей – и взлетевший клинок рухнул, отрубив коварную хваталку. Разжавшаяся рука дёрнула пальцами и замерла на ступени: побуревшая, в клочьях содранной кожи, обнажавшей бескровное, серое мясо и сухожилия. Из обрубка не вытекло ни капли крови.

Однорукий покойник выкатился из-под лестницы, шатаясь на бегу. Далеко не убежал: Кристина перехватила штуцер и впечатала окованный приклад в затылок коварной нечисти. Хрустнуло, и мертвец рухнул в грязь, не дернувшись.

– С-сука! – выговорила девушка; её потряхивало. – С-скотина дохлая!..

– Не ободрал? Дай, погляжу! – Мирослав бесцеремонно взял её босую ступню в ладони и придирчиво осмотрел щиколотку. – Да нет, ни царапин, ни крови… повезло! Надень сапоги, доиграешься!

Пока Кристина натягивала обувь, сержант спустился во двор и осмотрелся. Ворота оказались заложены изнутри засовами, а те заклёпаны накрест толстыми полосами железа: неподалёку высился давно остывший горн, к которому были прислонены молоты. Обитатели замка изо всех сил старались, чтобы никто не пробрался внутрь – ни покойники, ни разбойники, ни бедолаги, ищущие спасения…

Но их самих это не спасло. Мирослав внимательно осмотрел пустые проёмы окон – не мелькнёт ли человечье лицо, привлеченное стрельбой.

– Ты как ворота собрался выбивать? – спросила подошедшая Кристина. – Порох с собой, что ли, принёс? – она с сомнением взглянула на тощую сумку товарища – никак петарду не спрятать.

– Кое-что получше, – московит порылся в сумке, достал берестяную трубочку, вытряхнул на ладонь несколько сухих стебельков травы. Бережно выбрав былинку, подышал на неё, приложил к железной полосе оков и что-то пробормотал.

– Вот так! Надеюсь, не выдохлось.

– Травки? – скептически усмехнулась Кристина. – Ты серьёз… э? – она осеклась. Потому что стебелёк неведомой травы, намертво приставший к железу, начал слабо светиться, наливаясь сперва красным, потом жёлтым. Словно превратился в проволоку, калящуюся на незримом огне.

– Не выдохлось, – довольно кивнул Мирослав. – Теперь подождём. Сама увидишь.

– Эй, Мир! – напряжённо перебила девушка, взяв за плечо. – Хозяева пожаловали.

На ступенях показался очередной мертвец. Этот, не в пример первым, явно был из господ – в делии с меховым воротом, под которой виднелся застёгнутый на драгоценные пуговицы жупан, в шапке с пером набекрень… Роскошное убранство было забрызгано и уделано засохшей кровью – как и неживое лицо с мутными очами и слипшимися в сосульки усами.

– Не трать пулю, я сам, – велел Мирослав Кристине, когда беспокойник, хрюкая и урча, затопал к живым. Сержант, подняв саблю, вышел вперёд: – Люблю, знаешь ли, к ужину ляху голову срубить. Личное у меня к ним. Пока не уполовиню, кусок хлеба в глотку не лезет… А что, мосьпане, давай попляшем трошечки?

Мёртвый шляхтич остановился в паре шагов, бессмысленно уставившись белёсыми глазами; голова кренилась набок, как у повешенного, челюсть отвисла, во рту меж длинных, буро-желтых зубов виднелся серый язык. С пояса свисала карабела – но восставший не обнажил клинка. Лишь помедлил немного, а затем с рычаньем двинулся на людей, растопырив руки.

– Ну, якщо ни, то ни, – пожал плечами Мирослав, и крутанул саблей, снеся обе кисти одним ударом. Мертвец замер, будто силясь понять, куда делись руки – а в следующий миг взмах сабли избавил бывшего шляхтича от головы.

– Как дрова рубить, – заметил колдун, обтирая клинок о жупан рухнувшего врага. Заодно и прикидывая, стоит ли срезать пуговицы или погодить. С одной стороны, мало ли кто тут еще таится по темным углам. С другой - любезные товарищи своего не упустят – и, хоть волком потом вой, не отдадут. Отбрешутся, что не брали, не было ничего, и пусть докажет.

Обернувшись, Мирослав взглянул на ворота. Огненный стебелёк, раскалившийся добела, будто пустил корни – сияющие белым трещинки расползались по железным полосам, прогрызая дорогу сквозь металл.

– Не скажи, – возразила Кристина, сторожко поводя по сторонам стволом мушкета в ожидании новых врагов. – На тракте они целый рыцарский отряд перегрызли! Такие увальни с хорошими воинами бы не справились.

– Тоже верно, – согласился Мирослав. – Значит, чего-то они ещё умеют. Знать бы, что… – он осекся. – А вот и новые гости!

Из конюшни один за другим полезли мертвецы: мужчины, женщины, кто богато наряжен, кто простецки – но все по уши измазаны в почерневшей кровище, только бельма глаз блестят. Многие с животами, безобразно раздутыми от падали, у одного во рту застряло обглоданное ребро. Должно быть, пировали лошадьми, не в силах утолить голод – а теперь почуяли живых… Их было не меньше дюжины, и двигались они куда проворней ранее виденных. Некоторые скакали на четвереньках, опираясь на стертые до костей кулаки.

– Ага! – будто довольный успешным опытом учёный, провозгласил Мирослав. – Значит, когда их много вместе, они друг друга усиливают, словно муравьи! Вот и ответ! Стало быть, если их хотя бы сотня наберётся…

– Мир, твою мать, нашёл время! – выкрикнула Кристина. Выстрелом из штуцера она снесла голову первому бегущему покойнику. Перезаряжать времени не было; девушка сбросила оружие на руки Мирославу, выхватила пистолет и подняла обеими руками.

Она предпочитала оружие с длинным стволом, но выбирать не приходилось. К тому же, Кристина одинаково метко управлялась со всем, что стреляет. Да и первый в своей жизни выстрел она сделала именно из пистолета…

*****

Темно за окном. И темно в комнате; лишь лунный блик, перекрещенный оконной рамой, наискось лежит на полу, на одеяле сопящего во сне человека. За дверью тоже темнота – но живая: в ней кто-то шевелится, вздыхает и бранится шёпотом, скрипят под ногами доски пола.

Девочка, только что прижимавшая ушко к двери, в ужасе отступила. Оглянулась – позвать, разбудить! – но страх перехватил горло. Зато взгляд вдруг упал на два пистолета, тускло лоснящиеся металлом на табурете у кровати. Девочка схватила один, с трудом приподняла, направив на дверь. Какой тяжеленный! Заряжен? Да, наверное, её спутник с вечера возился с оружием, что-то там чистил шомполом, засыпал порох…

– Г-гюнтер! – наконец прорвался из горла сиплый шёпот. – Проснись! Пожалуйста!

– А, чего? – сонно буркнул Гюнтер; завозился – да и замер при виде ребёнка с пистолетом в руках. – Ты что?..

– Там кто-то есть! – жалобно пролепетала Кристина. – Я не спала, я п-подслушала! Они убить нас хотят!..

В этот миг просунутое в дверную щель лезвие наконец-то подцепило крюк, тот откинулся с тихим стуком. Заскрипела дверь, из тьмы коридора прорезался силуэт с ножом в приподнятой руке.

Кристину накрыло волной кошмара. Снова перед глазами сверкнул крестовидный блик – пламя костра, отразившееся на распятии, украшавшем рукоять кинжала в руке Чёрного Человека. Убийцы, отнявшего её, Кристины, прежнюю жизнь.

– А-а-ааа! – завопила девочка. И, зажмурившись, что было сил, нажала на тугой крючок. Лязгнул курок…

Шарахнуло так, что Кристина вмиг оглохла, а взбрыкнувший в руках пистолет заставил её отшатнуться и повалиться на пол. Заорал и незадачливый убивец – от страха, не от боли, пуля прошла мимо, выбив горсть щепок из косяка… А миг спустя его крик заглушил второй выстрел: Гюнтер свалился с кровати, дотянулся до второго пистолета и выпалил в коридор. Там шарахнулись, что-то рухнуло, раздался вой.

Ошеломлённо моргающая Кристина в оцепенении смотрела сквозь завесу слез, как Гюнтер в одних шоссах перемахнул через неё со сверкнувшей валлонкой в руке и ринулся за дверь. В ушах стоял звон, и она разглядела лишь несколько стремительных росчерков металла в полумраке – не слыша ни криков, ни мольбы о пощаде, ни тошнотворного треска металла, пронзавшего плоть…

Девочка сжалась на полу в клубочек, спрятав в коленях лицо. Сколько времени прошло – она не почувствовала: и лишь когда ее руки коснулась чужая ладонь – вскинулась и дико закричала.

– Тихо! – оборвал Гюнтер; всё ещё с клинком в руке (тот больше не блестел), встал на колено. – Ты как?

– Х-х… ххху…

– Маленьким девочкам таких слов знать не положено, так что будем надеяться, что «хорошо», – деловитый тон немного успокоил Кристину. Отбросив шпагу, Гюнтер взял её за руки: – Кисть не вывихнула? Не обожглась? Глаза как, в порядке?

– Н-нет… То есть, да-а-а...

– Слава богу. Ну и удумала, из пистолета палить! Почему не разбудила сразу?

– Б-боялась, – призналась Кристина, понурившись. Страх отхлынул, оставив лишь слабость – и блаженное, тёплое облегчение.

– А застрелить гада, стало быть, не побоялась? – Гюнтер неожиданно усмехнулся и потрепал девочку ладонью по рыжей макушке. Рука пахла порохом и кровью, но сейчас Кристину это не пугало.

– Молодчина, писюха, – сказал Гюнтер Швальбе. – Будет из тебя толк, я сразу понял!

*****

Второй пистолетный выстрел заставил мертвяка пошатнуться, но не свалил с ног: должно быть, пуля вошла неудачно, пролетев насквозь, не коснувшись мозга. Очевидно, при жизни покойник был не слишком умён. Мотнув простреленной головой, мертвец захромал вслед за товарищами.

– Держи, – Мирослав сунул в руки Кристине перезаряженный штуцер. Метким выстрелом охотница уложила ещё одного беспокойника: но остальные, не обращая никакого внимания на гибель окружающих, пёрли на них с рыком и хрипом.

– Мир, я пустая! – выкрикнула Кристина, пятясь. Сержант, будто нимало не озабоченный столь неприятной (хоть и ожидаемой) новостью, достал из сумки небольшой холщовый мешочек и высыпал на ладонь пригоршню мелкого, белого порошка.

– Ну-ка, кыш, паскуды! – он отстранил девушку, шагнул вперёд и взмахом рассыпал порошок широкой дугой меж собой и мертвецами. И – чудо! – оказавшись у черты, восставшие остановились, стали бестолково толочься, будто налетев на невидимую, но крепкую стену. Мирослав швырнул щепоть в рожу переднему мертвецу – тот заклекотал, отшатнувшись: мёртвая плоть там, куда попали крупицы, закурилась белым дымом, глаз лопнул и зашипел в орбите.

Московит бросил взгляд в сторону ворот. Железные оковы полыхали сетью раскалённых трещин; шляпки гвоздей сияли звёздами.

– Бежим! – он схватил Кристину за шиворот, и они бросились через двор, разбрызгивая лужи. Мертвяки, найдя путь в обход запретной черты, покатились следом, лязгая зубами и протягивая руки, больше похожие на лапы.

Пробежав мимо ворот, Мирослав толкнул Кристину к стене, прижал к кладке и прикрыл собой… И вовремя. В следующий миг пылающие огнём железные полосы на воротах взорвались, брызнув осколками – как замороженный на льду хрустальный бокал, в который плеснули крутого кипятку.

Выждав, сержант отошёл от стены. Кристина ошеломлённо огляделась, моргая.

От беспокойных покойников, попавших под взрыв, осталось только крошево мяса и костей. Немудрено: всё равно, что картечью из пушки хватили! Осколки железа, хлестанувшие по всему двору, засели в стенах конюшни и кухни, порубили коновязь – посечённые брёвна топорщились свежей щепой.

– Дык, – встретив взгляд девушки, ухмыльнулся Мирослав. – Есть ещё порох в пороховницах; и травки-муравки в ладанках, хе-хе! И вообще, держи ворота разрывной стороной к противнику!

– Ты чем это… ворота?..

– Разрыв-трава. Любое железо в куски рвёт.

– А порошок?

– Соль.

– Просто соль? – не поверила Кристина.

– Ну, не «просто». С берегов Мёртвого моря. Оно, море это, настолько мёртвое, что его соль любую мертвечину неспокойную окончательно в землю укладывает. Ладно, пошли!

Замковые коридоры встретили отряд холодом – и духом смерти. Разбившись на три группы, наемники принялись обходить замок. И куда ни сверни, в какую комнату ни загляни, встречала одинаковая картина: пустые комнаты, бардак, сбитые постели, развороченная мебель – должно быть, жертвы прятались в шкафах…

И обглоданные, разгрызенные кости. Человечьи. Похоже, запертые в замке мертвецы старались ничего не оставить от жертв. Даже лужи крови подлизали, как – с содроганием и поблёвыванием по углам – определил Хуго, рассмотрев размазанные следы.

На мертвецов натыкались несколько раз: благо, те были слишком тупы, чтобы таиться всерьез – выдавали себя хрюканьем, топотом, рычаньем, учуяв живое. И выбирались из комнат, лезли из-под лестниц, выворачивали из-за углов, чтобы нарваться на пулю или клинок.

– Рыжий, мать твою, кончай дурака валять! – рявкнул Гавел на Медведя: тот припёр очередного мертвеца к стене глефой – клинок был воткнут в грудь, меж рёбер. Мертвяк сердито хрипел и дёргался, царапая обломанными ногтями древко и силясь дотянуться до человека.

– Да я ж разве валяю? – с честнейшим видом уставился на сержанта ирландец. – Я ж, того, учёное дело делаю. Опыт ставлю, во!

– Какой ещё опыт?

– А самый простой! Ежели этим тварям башку продырявить, они дохлыми валятся, так? Ну, а куда ещё их насмерть уделать можно? В сердце, вишь, не выходит.

Медведь выдернул глефу. Мертвяк двинулся на него – и тут же вновь ударился спиной о стену, когда ирландец с размаху пырнул в брюхо.

– В печёнку тоже без толку, – заключил Медведь, глядя на судороги нежити. – Ну, ладно. Попробуем теперь… А что будет, если чутка подержать?

Проходящая Кристина на ходу подняла пистолет – и выстрел продырявил мертвяку лоб, разнеся вдребезги затылок и расплескав мозги по стене. Труп обвис на глефе, как рыба на остроге.

– Вот так. Взяла и целый этот… скремент загубила! – покачал головой Медведь.

– Эксперимент, олух! – страдальчески поправил Хуго. Ему от увиденного в замке было дурно.

Ещё Студенту не давал покоя какой-то тяжкий, гнетущий дух: не запах падали и старой крови, витавший повсюду – а что-то другое, непонятное, но давящее на сердце. Говорят, некоторых так мутит перед приближающейся бурей…

В обеденной зале ждало ещё одно открытие – скорее странное, нежели пугающее.

– Не пойму, – растерянно заметил Мартин, подцепив на кинжал с блюда пласт нарезанной ветчины, уже порядком лежалой. – Еслии они такие голодные, что кости грызут, чего ж обед-то не тронули?

И действительно, стол был накрыт к обеду. Были тут окорок, колбасы, засохшие ломти хлеба, заветренная на срезе голова сыра, давно остывшая и заплывшая студенистым жиром похлёбка в миске… Всё стояло не первый день. Оставшиеся в замке люди так и не успели отобедать: по их души пришла смерть. Хорошо, что погоди стояли холодные – иначе от мух не продохнуть было бы!

– А ответ очень прост, – мрачно заметил Мирослав. – Им только живое и жившее в пищу надобно. А добрые харчи им скучны.

– Вот это, наверное, и есть господа Шаблецкие, – Гюнтер рассматривал поясной портрет на стене залы, изображавший пузатого шляхтича с окладистой бородой, в пышном берете и перехваченном расшитым поясом жупане – и худенькую молодую женщину, почти девочку с жемчужной сеткой на убранных в мудрёную причёску светлых волосах. Недурной портрет, кстати: не иначе, хозяин из столицы художника выписывал.

– Ну, нам-то интересны? – жизнерадостно вопросил Медведь, схватив ломоть окорока и завернув в него кус сыра. Верзилу, похоже, было не пронять ни видом, ни запахом смерти. – Щас и откушаем господской жратвы. Давайте к столу, что ли!..

– Никшни, сыне! – одёрнул Йожин. – Поимей стыд, тут неупокоенные по замку бродят, а ты брюхо набивать собрался!..

– Кстати, а хозяев кто-нибудь видал? – поинтересовался Гюнтер. – Кажется, среди тех, кого мы завалили, таких не было.

– Мы с Миром во дворе положили с дюжину, – сообщила Кристина. – Кажется, не видели. Хотя, чтоб наверняка сказать, их теперь по кусочкам складывать надо, как ту мозаику!

– Дочь моя… – печально покачал головой отец Йожин, но продолжать не стал.

Хозяева обнаружились в своих покоях. Обнажив сабли, Адам и Мирослав приоткрыли дверь и вступили в полумрак комнаты. Окна задёрнуты шторами, смятая постель под балдахином пуста. По обе стороны двери высились треноги с бронзовыми чашами, и запах благовоний ещё не выветрился до конца. Понятно - жгли охапками ароматные травы, надеясь не пустить заразу…

Надеялись зря. Комната показалась пустой, но за кроватью что-то зашевелилось, медленно распрямилось.

Всё, что осталось узнаваемым в господарыне Шаблецкой – её золотистые волосы, теперь спутанные и слипшиеся на концах от крови, но всё так же украшенные жемчужной сеткой. Сквозь завесу волос на охотников пялилось нечеловеческое лицо с распахнутой, перемазанной в крови зубастой пастью. Руки с растопыренными пальцами тоже были черны от крови по локти.

– Здравы будьте, пани, – хмыкнул Мирослав. – Звиняйте, мы, кажись, не вовремя! Вы тут, похоже, обедать изволите? – за кроватью на полу он разглядел растерзанные, полуобглоданные останки, обгрызенную голову с уцелевшими клочьями бороды: хозяйка угощалась собственным мужем. – Ну так мы попозже зайдём, не скучайте!..

Мертвячка затряслась, завыла и ринулась на охотников. Но Адам и Мирослав уже выскочили из комнаты, захлопнув дверь; а для надёжности лейтенант просунул в ручку схваченный со стола тяжёлый подсвечник. Дверь мелко задрожала, изнутри послышалось рычанье и клацанье зубов.

– Чего мы её сразу-то не завалили?

– Головой думать надо! – Адам постучал пальцем по лбу. – Мертвяк мертвяку рознь: ну как, за высокородных господ потом с нас спросят?

– Кто спросит-то? – не понял Мирослав. – В смерти все равны, что господин, что пастух, что прелат: черви всех одинаково жрут.

– Да? А ты не думал, – выразительно взглянул на него Адам, – вдруг, их всех ещё как-то вылечить можно?

– Кого? Покойников? – сержант непонимающе хохотнул. – Ты что, грибов дурных наелся? Ты хоть кого-то знаешь, кого от смерти излечили?

– Знаю. Лазаря.

Мирослав поперхнулся смехом.

– Ты это к чему вообще? – осторожно уточнил он.

– К тому, что слишком мы просто смотрим. Разбиваем мертвецам головы налево-направо. А дьявол-то хитёр, паскуда: вдруг это всё временно? День пройдёт, другой, неделя – всё и вернётся, как было. Тут и окажется, будто это мы всех поубивали.

Московит всмотрелся в лицо лейтенанта, ища признаки шутки. Но Адам смотрел спокойно, даже безмятежно.

– А то и вообще, – добавил он. – Вдруг, это на наш отряд морок напустили? И мы на самом деле живых людей гробим, а нам кажется, будто мёртвых упокаиваем?

– Эй, все сюда! – сержанта избавил от необходимости отвечать крик откуда-то с нижнего этажа. Звала Кристина: похоже, нашла чего-то.

– Слышь, лейтенант, – сдавленно проговорил Мирослав, когда они спускались по лестнице. – Ты чего-то, это… устал, видать. Как ты дело делаешь-то, с такими мыслями в голове? – выслушивать от товарища такие суждения было странно и жутковато.

– Ну, а что? – пожал плечами Адам. – Думаю-то я головой – а делаю руками.

Кристина ждала у закрытой двери, приваленной трупом здоровенного, толстого стражника. Видимо, отбивался до последнего. Мертвецы объели лицо и кисти рук – но разодрать кольчугу и сожрать остальное мясо не сумели. Наружный засов на двери был закрыт: отодвинуть его нежити тоже не хватило ума.

И за дверью, как моментально определил чуткий Мирослав, что-то шевелилось. Или кто-то.

– Я, кажется, живых нашла, – понизив голос, сообщила Кристина. – Обходила коридор, слышу – изнутри стучатся. Я в ответ постучала – смолкли…

– Эй, там! – подошедший Швальбе грянул кулаком в дверь. – Отзовитесь! Живые есть?

– К-кто… кто там? – после паузы боязливо отозвался голос. Молодой, дрожащий и женский. – Вы люди?

– Да уж не лошади! – сообщил Медведь; и сам ржанул, что твой конь. – Вы чего там делаете?

– Помогите! – вступил второй голос, мужской, тоже дрожащий от испуга. – Мы заперты тут! Уже не знаем, сколько… Выпустите нас, ради Христа! С нами дети!

– Мы от покойников спрятались! – вступила девушка. Вторя ей, кто-то захныкал: похоже, ребёнок. – А теперь выйти не можем! Дверь чем-то придавило!

– Скорей уж, кем-то, – вполголоса заметил Гавел. – Капитан, ты, это… не торопился бы. Кто знает, люди ли они в самом деле?

Гюнтер заколебался. Действительно, как тут поймёшь, кто (или что) ожидает за дверью? Мало ли, каких страшил рождает сатанинская фантазия! Вдруг там какая-нибудь образина: висит под потолком, вцепившись в балки множеством рук, и говорит с ними из зубастой пасти на разные голоса. А отворишь дверь – тут и бросится…

– С какого дня вы там прячетесь? – повысил голос капитан. Прислушался к ответу, прикинул: – Да вы там трое суток уже!

– Это кладовая, – немного смущённо призналась девушка. – Еды тут вдоволь, но уже… не очень удобно.

– А ведь отворять-то всё равно придётся, – пробормотал Адам. – Ведь харчи-то все там, выходит... С того стола как-то брать не хочется! Мало ли что там с покойников насыпалось.

– Во-во! Вдруг они над ветчиной мудя чесали!

– Так, чада сквернословные и мерзкомыслящие! – шагнул отец Йожин. – Я гляжу, без меня вы в жисть не разберётесь. Эй, дочь моя! Ну-ка, слушай внимательно, – он прокашлялся. – Pater noster qui in celis es. Sanctificetur nomen tuum, veniat regnum tuum, fiat voluntas tua… – монах замолчал, прислушиваясь.

– Погодите, отче! – первым понял его замысел Отакар. – Ну кто тут латынь разумеет? Проще надо, тогда люди и потянутся… Эй, девчуль! – подступил он ближе к двери. – Ну-ка, давай вместе. Óyche nash, któriy yéstesh v niébe! Nih shi svínchi ímie Tvóye! Nih pshíydzhye kroléstvo Tvóye…

– …N-nih Tvóya vóla spévnia, – после небольшой паузы, робко продолжил девичий голос, – shi na zhiémi, tak yak i v niébi. Hléba nashégo povshedniégo day nam dzhíshay…

– I pshébach nam náshe wíne, yak i mi pshebacháme tim, któzhe pshéchiv nam zaviníli, – вступил мужчина, а следом – ещё один голос, подрагивающий, детский: и дальше они уже декламировали вчетвером, вместе с Отакаром. – I ni dópushch, ábishmi ulégli pokúshe, ále nas zaghóvay od zlégo! Albóviem Tvóye yest Kroléstvo i mots, i hváwa na viéki viékov!

– Ámen, – завершил Йожин. – Отворяйте, дети мои, – уверенно приказал он. – Нет такой нечистой силы, что «Отче наш» бы смогла прочесть.

Девенаторы отвалили от дверей тяжеленный труп и откинули засов. Первой наружу, моргая, выбралась девушка – круглолицая, светловолосая, с веснушчатыми щеками и в простом платье. Она вела за руку мальчонку лет пяти. За ней вышел бородатый мужик в прожжённом фартуке – не иначе, кузнец – несущий на руках двух маленьких девочек. При виде мёртвого стражника девушка вскрикнула, отвернулась и зажала мальчику глаза рукой.

– Кто вы? – кузнец настороженно глядел на заполонивших коридор незнакомцев. Мысли его легко читались на простецкой физиономии: бандиты, нет? А если и не бандиты, велика ли разница по нынешним временам?

– Капитан Гюнтер Швальбе, – представился Гюнтер, наконец убрав руку с эфеса шпаги. – Мы – доблестные рыцари света! Отряд Deus Venántium, истребители тёмных сил милостию Божией. А теперь поведайте, люди добрые, что за срань вы тут развели?

*****

За окном уже сгущались вечерние сумерки, когда в очаге наконец-то затрещал огонь. В обеденной зале накрыли стол; лилось вино и пиво, кружки и кубки ходили по кругу. Пили за удачно обретённый ночлег – и за окончательный упокой мёртвых, отдавая уважение последним выжившим.

За день наёмники успели многое. Обшарили замок до последнего закоулка, удостоверившись, что не оставили ни одного ожившего мертвеца: последнего обнаружили в винном погребе, загнали в угол кольями и прикончили – и с чистой совестью выпили за упокой грешного тела. Очистили комнаты северного крыла от останков, снеся обглоданные кости и ухайдоканных мертвецов во двор. Натаскали воды (к счастью, никто из покойников не навернулся в замковый колодец) – и, насколько смогли, замыли следы страшного пиршества в комнатах и коридорах: мало кому, кроме неприхотливого Медведя, хотелось ужинать среди трупного смрада. Условились, кому нести ночную стражу… В общем, подготовились к ночлегу.

– А ведь, как ни крути, такого мы раньше не делали, а, капитан? – с ухмылкой заметил Отакар, осушив кубок. Пили много, пили жадно, с лихорадочным весельем – заливая горячим вином гадкий холод на душе, в котором не хотели себе признаваться. Ни разу отряд не сталкивался лицом к лицу с такой оравой нежити; а ведь, сколько их ещё, неприкаянных мертвецов, бродит по несжатым полям и раскисшим от дождя дорогам!..

– Чего не делали? – не понял Швальбе.

– Ну, замок не захватывали, – простодушно пояснил Отакар. – Малым отрядом управились! Как ни крути, ведь подвиг, а? Нас тут и четверти испанской роты не наберется!

Некоторые из бойцов, наворачивавших ужин, заухмылялись – но как-то неуверенно; а уж тяжёлое покашливание отца Йожина мигом заставило умолкнуть. Монах, гревший руки о кружку с вином, поднял голову и осуждающе взглянул из-под лохматых бровей:

– Дурак ты, сыне! Про что я тебе за сегодня уже который раз говорю. Мы замок не захватывали, а вовсе даже наоборот, освободили. От сил адовых, кои его как раз и заполонили… Поведай мне, дочь моя, – он повернулся к Агнешке, – как так вышло?

Светловолосая служанка потупилась. Её, вместе с кузнецом Филиппом, позвали к столу на правах выживших – и видно, как непривычно вчерашней прислуге сидеть на господских местах и есть из господской посуды. Так-то, прислуга с хозяйского серебра всяко харчевалась, но в тихую, украдкой, не посреди залы.

То и дело девушка боязливо косилась на портрет на стене, точно боясь осуждающих хозяйских взоров. (А, может, вспоминая о том, что хозяйка её бродит неупокоенной мертвячкой по запертым покоям, царапаясь в двери…).

– Мы не знаем, отче, – робко заговорила она. – Наше-то дело маленькое, может, господа больше знали… С начала месяца где-то слухи начали ходить – про то, что, якобы, на кладбищах упыри завелись, или вроде того. Такие-то байки вроде как постоянно появляются… но на этот раз чего-то тревожно стало. Понимаете, слишком уж они были одинаковые!

– Было такое, – мрачно подтвердил кузнец, обгладывавший косточку. – Кого ни послушай, всюду одна история: кто-то помер, отпели, закопали – а наутро могила разрыта, а там и покусали кого-то. А потом – пошло-пошло, как тёща под лёд!

– Да, потом всё стало всерьёз, – поёжилась Агнешка. – Хозяева трёх гонцов посылали в город, не вернулся ни один. А потом однажды прибежали люди из деревни… Там тоже началось. Ну, и хозяева приказали...

– Затвориться от мира, – мрачно договорил Швальбе.

– «Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым», – выразительно процитировал отец Йожин. – «По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо».

– Помнится, его высочеству принцу Просперу такие фокусы не очень-то помогли, – подытожил Хуго, игравший у очага с детьми: те, уже успокоившись и немного опомнившись от ужасов, заворожено смотрели на диковинную забаву. Поставив на пол двух раскрашенных деревянных рыцарей, Мортенс сделал несколько пассов, что-то прошептал… И куклы пришли в движение, отсалютовали друг другу мечами – а потом начали рубиться, со стуком колотя друг друга по щитам под восторженное аханье и повизгивание детишек.

– Я сам не был, мне товарищ один рассказывал, – добавил Хуго. – В Милане, года полтора назад…

– Позже, сыне. Позволь договорить тому, кто начал.

– Ну, а что тут скажешь, – вздохнула Агнешка. – Так страшно было! В первые дни люди приходили под стены – стучались, кричали, молили впустить. Кто-то и перебраться пробовал… Потом стихло. Мы все молились, чтобы нас стороной обошло…

– А потом Яцек помер, – продолжил Филипп. – Утром взял – и не проснулся: лежит, не дышит, рожа бледная. Мы его в часовню отнесли; а он прямо на отпевании – возьми и встань. Да и вцепился зубами в отца Исаака, только кровища брызнула! Ну, а там… – кузнец помрачнел и уткнулся бородой в кубок.

– А там одни покусали других, те третьих, и так далее, – покачал тонзурой Йожин. – Выходит, проклятие передаётся через укус: но при этом ваш Яцек не выходил за стены, и никем снаружи не был покусан, верно? Плохо. Значит, что-то внутри замка запустило процесс.

– Или кто-то, – заметил Мирослав. – Агнесса, скажи, господа Шаблецкие случаем не баловались, ну… тёмными искусствами? Какие-нибудь загадочные книги, талисманы, обереги? Таинственные гости, что по ночам приезжают – всякие там подозрительные хари, бабки-ворожеи?

– Да Господь с вами! – ужаснулась служанка. – Хозяйка очень набожна… была. Всегда. А что до гостей, так разве в нашу глушь кто заедет? Ну, был один господин – но никакой не подозрительный, очень даже приличный! Обходительный такой.

Кристина, ковырявшаяся шомполом в стволе штуцера, навострила уши.

– А ну-ка, повтори, – негромко велела она. – Что за господин?

– Да как, – растерялась Агнешка. – Красивый такой, черноусый, кудрявый. Одет не по-здешнему, как мадьяр. Доломан на нём, со шнурами, и пуговицы блестючие такие, с каменьями; рубашка золотом шитая… Приехал один, без свиты – говорил, в лесу разбойники напали, только он отбился.

– Любопытно, – протянул Гюнтер. – И долго он в замке пробыл?

– Да он тут и остался, когда ворота забили. Только… погодите, – Агнешка наморщила лобик, вдруг сообразив. – Верно, он с нами был: ну, его особо и не видели, только к ужину выходил… А потом пропал. Да, говорили, прямо из покоев куда-то делся; Марта завтрак принесла – а его уж и нет! Господин велел замок обыскать, но тут Яцек умер, и, ну… не до того стало.

Йожин поднялся из-за стола. Хуго всем телом обернулся к товарищам – куклы, утратив контроль, омертвели и со стуком упали.

– Дочь моя, – проговорил монах, – ну-ка, покажи нам покои этого гостя!

– Быть не может, – поразилась Агнешка. – Такой приятный господин был! Всем улыбался, даже мне! И культурный такой, мы с девками решили – не иначе, столичных манер: и кушал в перчатках только, и еду этак изящно брал, самыми зубками с вилы!..

Кристина взяла со столешницы двузубую серебряную вилку (их на столе нашлось несколько штук – видимо, для хозяев и для гостей: но отец Йожин, когда садились есть, брезгливо отодвинул «диаволову приспособу» – а остальные, из солидарности с ним, тоже орудовали только ножами и ложками). Задумчиво покрутила в пальцах.

– В перчатках, говоришь? – переспросила она. – Чтобы, значит, ни руками, ни губами серебра не касаться?

Служанка ахнула, прикрыв рукой рот.

Вопреки ожиданиям, в комнате не обнаружилось ничего подозрительного. Ни следов зловещих ритуалов, ни перьев от зарезанного в жертву петуха или вороны, ни колдовских вещиц вроде «чёртовых пальцев», чёрных свечей и костяных пентаклей… Лишь Хуго, пока остальные ворошили постель и рылись в сундуках, мучительно кривился и тёр виски.

– Чего это тебя развезло, Мортенс? – удивился один из охотников. – Вроде ж и не пил!

– Давит, – процедил сквозь зубы бывший студиозус. – Муторно! Словно череп обручами стянули. И закручивают.

Хуго помнил это чувство, но не хотел себе признаваться. Такое с ним бывало, когда где-то рядом появлялась магия. Очень сильная – и очень злая. Как тогда, когда… Мортенс вспомнил Косаря, и к горлу подступила тошнота.

Пытаясь разогнать дурную муть, он покрутил шеей – да и замер на полуобороте. Взгляд упал на гобелен с изображением оленьей охоты, украшавший стену. Неужели?..

Хуго подошёл ближе, протянул руку к гобелену, и пальцы обдало холодом. В глазах вдруг всё подёрнулось кровавой пеленой, показалось на миг, что гобелен изменился, и вместо деревьев чёрные остовы, а охотники и олени – скелеты!.. Не в силах терпеть дурноту, Мортенс схватился за ткань, сорвал со стены – и упал на колени, выблевав на пол и стены богатый ужин.

На камнях был накопчен свечой рисунок. Голова пса или волка с разинутой зубастой пастью, глотающего солнце. Огарочек свечи был тут же, влепленный в щель меж камнями – чёрный, как смола.

– Матка Боска! – крякнул Отакар, и перекрестился. Агнешка, выглядывавшая из-за спин мужчин, испуганно заскулила и прикусила кулачок.

– Эй, Мортенс! Вставай, ну, – Мирослав помог студиозусу подняться. – Всё хорошо, всё… ты молодец, – он искоса взглянул на изображение, от которого ему самому было не по себе. Казалось, из линий рисунка сочится злая, мертвящая Сила.

– Вот он, значит, обряд, – хмуро проговорил Йожин, разглядывая страшную картинку. – За стены замка проклятию ходу не было – ну так, гостюшка ваш его сюда пригласил. И оно себе Яцека в жертву и выбрало.

– Я такого ник-когда не видал, – просипел Хуго, вытерев рот. Взглянул на Мирослава, но и тот лишь помотал головой. – Мы п-попробуем разобраться… может…

– Да раздолбать стену эту к хуям собачьим! – азартно предложил Медведь. – Нет картинки, нет беды!

– Никшни, сыне! – властно велел Йожин. – Попробуем по-простому. Дай мне мел, Хуго…

Получив кусок мела, монах подошёл к стене. И провёл по камню вертикальную черту, а следом вторую, перечеркнув рисунок.

Порыв ветра шарахнул в окно, со стуком распахнув раму и заставив Агнешку вскрикнуть, а наемников схватиться за оружие. Ветер пронёсся по комнате, и в гуле его послышалась тонкая, угасающая нотка – будто далёкий-далёкий волчий вой… И стих.

– Э… – Мортенс удивлённо заморгал, потряс головой. – А ведь прошло! – он взглянул на монаха с невольным почтением.

– Вот что святой крест делает, – поучительно молвил Йожин, отойдя от стены. На которой поверх чёрной волчьей башки красовался белый крест.

Когда все спускались по лестнице, откуда-то издалека, сквозь замковые стены, до них донёсся далёкий, рокочущий звук.

– Никак, пушки говорят? – насторожился Гавел.

– Да нет. Просто гром. Гроза идёт…

– А ведь вправду, гроза! И не верится, что лето ещё! Холодина, как в самом что ни на есть ноябре.

– Ох, дурной знак!..

Шедшая в молчании Агнешка остановилась, прикрыла глаза и тихо, со всхлипом, вздохнула. Кристина, оказавшаяся рядом, невольно придержала девушку, опасаясь, что та сейчас рухнет со ступеней без памяти. Но служанка потянулась – и вцепилась в рясу отца Йожина.

– Святой отец, – дрожащим голосом проговорила она. – Скажите, вот это всё… покойники встают, зима среди лета… Это что же – всё, дождались? Последние дни пришли?

Наемники насторожились. Служанка, сама того не зная, озвучила тайные мысли каждого.

Йожин помедлил, затем решительно свёл брови.

– Нет, дочь моя, – уверенно сказал он. – Не до́лжно тому быть, чтобы на праведный суд Господень мёртвые восставали не в чистоте и красе, как при жизни, а вот так – в мерзости и гниении. Диаволовы происки то, не более: а против них, как бы Лукавый ни изощрялся, у нас найдётся и слово Божие, и добрый клинок, и тяжелая пуля!

Девушка не сдержала вздоха облегчения. И точно такой же дружный вздох ветром пронёсся по коридору. Охотники переглядывались, усмехаясь, и пихая друг друга локтями: мол, и ты тоже? Ну, и слава тебе, Господи. Где наша не пропадала!

*****

Глубокой ночью, когда разошедшиеся по комнатам охотники уже сопели и похрапывали – кто в кровати, кто на полу, на тюфяках – за окном полыхнула зарница молнии, над крышами раскатился гром. Разбуженная Кристина открыла глаза, привычно схватившись рукой за лежащий рядом штуцер; поняв, что опасности нет, расслабилась… и различила тихие, прерывистые всхлипы. Кто-то плакал.

Поднявшись и накинув на плечи плащ, Кристина неслышно вышла из комнаты – в нижней рубахе-камизе, босиком, но с верным штуцером в руках.

Агнешка не спала. Сгорбившись на ложе, обхватив колени руками и уткнувшись лицом, она тихо рыдала. Когда подошедшая охотница кашлянула – тронь она служанку за плечо, та, чего доброго, подняла бы визг на весь замок – девушка испуганно вскинула голову, блеснув глазами в полумраке:

– Ой! П-прости. Я т-тебя разбудила?

– Не ты, гром… Чего плачешь? – вопрос был нелеп, но ничего лучшего Кристине спросонья в голову не пришло.

– Страшно, – дрожа, призналась Агнешка. – Т-только вспомню тот ужас… все мёртвые, зубы наружу… И госпожа, она теперь тоже!.. – служанка вновь всхлипнула, уронив голову на колени.

Кристина молча смотрела на вздрагивающие плечи девушки, на обнажённую шею с падающими на неё локонами. У Каси таких не было; в монастыре у бернардинок воспитанницам брили головы. Почему же ей вдруг вспомнилось…

*****

Казимира весело хохочет, показывая щель меж передними зубами. Солнце, бьющее сквозь оконный переплёт, золотит пушок вокруг бритой головы, охватывает макушку сверкающим нимбом.

– Ой, да ну тебя в жопу, – цедит сквозь зубы разозлённая Кристина; и, скомкав вышивание, швыряет его в угол. И отворачивается, скрестив руки на груди.

– Извини, – отсмеявшись, говорит Кася. – Не обижайся. Ну вправду ведь, скажи, смешно!

Кристина молчит, выпятив губу и насупившись. Саднят напрасно исколотые иголкой пальцы, но слёзы на глаза наворачиваются не от боли – от обиды.

– Хрыся! Хры-ысь, ну ты чего, обиделась? – Кася придвигается ближе и приобнимает за плечи; та, дёрнувшись, сбрасывает руки. – Ну, не дуйся, а то лопнешь! Хрыська-крыська! – и, схватив Кристину за бока, принимается щекотать рёбрышки сквозь грубую рясу. Не вытерпев, девочка с рыжим пушком на бритой голове заливается смехом. Подруги начинают толкаться – и ввалятся со скамьи на пол.

– И вообще, вот это вот слово, на «жэ» – оно плохое! – нарочито-поучительно заявляет Кася, когда они садятся обратно. – Хорошие девочки такого не говорят. Вот услышит матерь Катарина, розог тебе даст!

– Ну и пускай, – отмахивается Кристина. – А я, может, плохая. Может, я и не умею хорошей быть!

Ей невыносимо скучно: в сырых, холодных стенах бернардинского монастыря, среди чванливых монахинь и воспитанниц – таких же, как она, девчонок-сироток с бритыми головами и робкими, забитыми взглядами. Гюнтер привёл сюда, решив, что бродяжья судьба не для неё; сказал, что девочка должна жить «человеческой жизнью»… Но если пресная монастырская похлёбка, кухонные хлопоты, розги и опостылевшее вышивание и есть «жизнь», то Кристине она поперёк горла!

Если б не Кася, она бы давно удавилась. Ну, ладно - давно сбежала бы. Но с Каськой монастырские будни делаются светлей и веселей.

– Да ладно, что ты, – тоном ниже говорит Кася. – Разве ж ты плохая? Ты хорошая…

– Хорошие девочки вышивать умеют, – Кристина с ногами залезает на лавку, обняв колени. – И обед варить. И одежду штопать. А я… Мне, наверное, не надо было рождаться!

– Ты что! – Кася обхватывает её со спины. – Не говори так!

– Надо было мальчишкой родиться, – поправляется Кристина. – Не могу я так! Вот Гюнтер приедет, я с ним и уеду. Уж здесь-то по мне скучать никто не будет.

Кася обнимает подругу и кладёт подбородок ей на плечо.

– Я буду… – тихо говорит она. Несколько минут они просто сидят в молчании.

– Да ладно, чего ты расстроилась из-за вышивки этой! – наконец весело произносит Кася. Встав со скамьи, она подбирает подружкино вышиванье; и, расправив в руках, тихонько хихикает. Ангел с огненным мечом получился таким косорылым, что без всякого меча мог бы сразить любого демона – просто напугав до смерти.

– Хватит ржать, дурища, – с невольной усмешкой бросает Кристина. Берётся за иголку и разглядывает рисунок, прикидывая, можно ли тут что-то исправить.

– Это же совсем несложно. Давай я тебе помогу! – Казимира садится рядом. – Смотри, как это делается…

Она дотрагивается до руки Кристины, и отчего-то медлит. Потом проводит пальцами по тыльной стороне подружкиной кисти, до самого запястья.

Кристина недоумённо поднимает взор от рисунка; Кася смотрит прямо в глаза. И девочка осторожно берёт руку подруги в ладони – бережно, как птенца, выпавшего из гнезда.

Вышивание соскальзывает с колен и мягко падает на пол...

*****

Помедлив немного, Кристина присела рядом с Агнешкой и заботливо обняла, укрыв плащом.

– Ну, тише, тише – прошептала охотница, чувствуя, как дрожит служанка. – Уже всё позади, не плачь… – она знала, что лжёт, но сейчас такая ложь была нужна Агнешке. (Да и самой Кристине тоже, если уж честно). – Всё будет хорошо.

– Тебе легко говорить, – шмыгая носом, выговорила Агнешка. – Ты вон какая смелая… Как парень. И стрелять умеешь, и вообще!.. А я…

– Да брось. А ты разве не смелая, раз малышню спасла? – мягко укорила Кристина. – Полно наговаривать. Давай, утри слёзки, – она бережно провела пальцем по щекам служанки, стирая дорожки слёз. И ещё раз. Потом палец охотницы скользнул по скуле Агнешки, убрав прядь за ушко… Служанка недоумённо моргнула.

– Эй! Т-ты чего? – шепнула она, когда сухая, загрубевшая ладонь Кристины мягко легла ей на щёку и погладила. Улыбнувшись, охотница коснулась губ – «Тс-с!»; а сама придвинулась ближе, прижавшись к девушке.

– Какая ты мяконькая… – тихо, со странными и слегка пугающими нотками в голосе проговорила Кристина. Глаза её странно поблескивали в полумраке. Агнешка попыталась отстраниться, но рыжеволосая охотница привлекла к себе, и девушка застыла, будто оцепеневший от ужаса зайчонок перед лисой. – Ну, ну, я не кусаюсь… если сама не попросишь! – улыбка Кристины стала шире.

– Ч-что ты делаешь?..

– Тише. Просто хочу сделать тебе и мне хорошо. Ты так дрожишь, пускай нам будет… м-м… чуточку теплей! – и с этими словами Кристина запустила пальцы в волосы Агнешки, потянулась к ней и жарко поцеловала в губы. Служанка дёрнулась, напряглась, как тугой лук, потом ослабла. Кристина, насладившись поцелуем, отстранилась – и Агнешка жарко задышала, хватая припухшими губами воздух.

– Нет… ты что… – слабо шептала она, пока Кристина уверенно оглаживала её, исследуя все выпуклости и впадинки девичьего тела под тканью рубашки – налитые грудки, округлые плечи, приятно пухлый животик. – Т-так нельзя!..

– Можно, – промурлыкала Кристина, уже запустив пальцы под подол и поглаживая упругое, полное девичье бедро. – Ещё как можно. И так, и этак, и по-всякому можно… я тебе покажу. Иди сюда!

И мягко, но решительно повалила Агнешку в постель.

Заснули девушки ближе к рассвету, прильнув друг к другу. Кристина уверенно, по-мужски обняла тихо дышащую во сне Агнешку со спины, уткнулась лицом в растрёпанные волосы, с наслаждением вдыхая запах. И задремала, насытившаяся любовью и довольная. И больше не тревожили её редкие, удаляющиеся раскаты грома – сквозь марево сна, похожие на отголоски выстрелов…

*****

Бах! Бах! Бах!

Выстрел за выстрелом. Засыпать порох в ствол – забить пулю – упереть в плечо приклад – прицелиться – выстрелить – засыпать – забить… Раз за разом!

Бах! Бах!

Прищурив глаз, Кристина бьёт по крестикам из щепочек, воткнутым в трещину бревна коновязи. Воткнутым наискось, конечно, а то вышло бы совсем уж богохульно. Для неё – идеальная мишень: нужно положить пулю точно в перекрестье, чтобы брызнули щепки, а иначе любой выстрел мимо.

Бах! Бах! Бах!

Девушка извела добрую меру пороха, без счёта пуль, намного меньше – крестов-мишеней. Пару раз обожгла щёку порохом (и чудом уберегла глаз - искры пыхнули снопом!), единожды подпалила волосы, «надкусила» большой палец курком до крови… Но ничто на свете не остановит её на выбранном пути!

Бах! Бах!

Порох, свинец и огонь. Честные, верные союзники. Вернее любого человека, вернее друга, вернее той или того, с кем делила ложе… Они не предадут! Главное, чтобы тебя не подвели крепкая рука и зоркий глаз.

И Кристина вновь и вновь стреляет. И всё чаще летят щепки от крестов.

Бах!

*****

Кристина проснулась от доносившегося снаружи шума. Распознав конское ржание и пение рогов, она поморгала спросонья, а потом решительно встала с постели. Агнешка рядом сонно завозилась, пробормотав «Не уходи, ммм…», попыталась удержать – но рыжеволосая охотница подошла к окну и распахнула настежь, впустив в комнату холодный ветер.

Небо над замком, проплакавшееся грозой и ливнем, стало куда светлее, чем вчера. Кое-где в прорехах облаков голубела чистая синева… И в небо тянулся чёрный, жирный столб дыма. Горела деревня у подножия холма; та самая, куда они так и не завернули, издали учуяв зло.

Во двор замка въезжали всадники. Все, как один, в чёрных плащах с островерхими капюшонами, под которыми белели накидки поверх доспехов. Вереницей вползали в ворота телеги, на которых громоздилось что-то бесформенное, огромное, укрытое рогожей – и что это там торчит из-под ткани на одной из телег, неужто, латные ботинки? Но какие огромные!..

На знамёнах, что трепыхались над головами пришельцев, красовались чёрно-белые лилейные кресты – а на нескольких был вышит пёс, держащий в пасти факел.

– Кристина… – Агнешка неслышно подошла со спины, обняла охотницу, прижавшись мягкими грудями и животиком – да так и застыла, лишь взглянув через плечо. – Кто это?!

– А ты на собаку глянь, – проговорила сквозь зубы Кристина. – Псы Господни, милая. Доминиканцы.

Глава 4. «Решением военного совета…» или отец Иосиф прозвищем «Йожин»

– Значит, – отец Йожин отпил глоток пива и со стуком поставил тяжёлую кружку на столешницу, – вы, брат мой, утверждаете, что весь этот ужас, коему мы имеем несчастье быть свидетелями – всё же не предвещает скорый конец света, о чём так долго вопили на каждом углу простецы и лжепророки?

– Совершенно так, – подтвердил брат Ипатий; а отец Ансельм прищурил старческие веки и склонил голову, увенчанную седой тонзурой.

– Deo gratias! – вздохнул капитан Швальбе, и перекрестился с несвойственным ему жаром. Да и сам Йожин почувствовал мимолетное облегчение – впрочем, тут же укорив себя за недостаток веры и крепости духа. Всё же отрадно услышать подтверждение собственных мыслей от братьев во Христе, к тому же, более опытных в вопросах противостояния Злу.

– Вы, люди заката, не привыкли к гулям, – хмыкнув, с сильным акцентом проговорил Хасан-ага, разделывавший курицу двумя ножами: один простой, которых двенадцать на дюжину на любом подворье, а другой – кривой кинжал с разукрашенной рукояткой. – На востоке, в пустынях, есть заброшенные города, куда опасно заходить после захода солнца, да и при ясном свете нежелательно. Там водятся джинны, а гули рыщут огромными стаями: только не такие, как здешние – высушенные солнцем, вяленые, словно мумии…

Мирослав, как раз надломивший сушёную рыбу и запустивший в неё зубы, дабы, надкусив, оторвать плавник, непроизвольно дёрнул кадыком и отложил воблу в сторону. Затем, устыдившись секундной слабости, снова начал грызть, рассыпая по столу невесомые чешуйки.

– А всё от того, – назидательным тоном сообщил рав Элия, придирчиво помешивавший ложкой похлёбку в миске, будто стараясь не упустить даже малого волоконца трефного, – что земля ваша, уважаемый, таки погрязла в ереси и безверии! А там, куда не падает животворящий свет истинного учения, от мрака и сырости заводится всякая ползучая дрянь, тьфу-тьфу-тьфу, не за столом будь сказано…

– Может, и так, почтенный, – Хасан-ага улыбнулся, сверкнув белыми зубами в чёрной с проседью бороде. – Только замечу, что, пусть земля наша местами полнится нечистью – зато у нас она, по крайней мере, есть! Своя собственная.

Рав Элия насупился и пробубнил что-то неразборчивое в бороду. Лейтенант Адам, оценивший шутку, с трудом сдержал смешок. А вот Йохан, сидевший на другом конце стола, повернул голову и подёргал носом, будто принюхиваясь.

– Чую, наши дорогие друзья-безбожники снова ссорятся? – хрипло спросил он, ухмыльнувшись. – Обожаю запах застарелой, тысячелетней вражды поутру!.. О, простите бедного слепца – быть может, уже вечер? Гретхен, что там на дворе? – он повернулся к сидящей рядом сестре.

– Не паясничай, Йохан, – девушка шлёпнула брата по руке. В ответ тот осклабился, и при виде этой улыбки отец Йожин с трудом подавил желание отвести взгляд. Уж очень она походила на гримасу боли – на лице странного, беловолосого юноши с повязкой на глазах, из-под которой лучами разбегались узловатые шрамы.

«Поистине», подумал монах, «чудны дела Твои, Господи. И тем очевиднее в них Твой святой промысел! Никогда не поверю, что простой случай смог бы собрать в одном замке, за одним столом, столь необычных и разнообразных…» Он вновь покосился на Йохана и Гретхен, поёжился, и закончил про себя:

«…людей».

*****

Отряд доминиканцев, въехавший в замок на рассвете, принёс с собой перемены – и вести, столь же тревожные, сколь и неожиданные.

Агнешка, оказавшаяся единственной служанкой на весь замок, поначалу пришла в ужас от такого количества гостей. Но монахи, привыкшие к суровой аскезе, обихаживать себя не требовали – и сами деловито взяли всё в свои руки – как привыкли, укрываясь от тщеты и суеты за высокими монастырскими стенами. Не прошло и полудня, как замок преобразился: на стенах появились дозорные, двор заполнили повозки (к счастью, разорения и голода не предвиделось – за отрядом пришёл обоз с припасами), а из коридоров и залов исчезли последние признаки страшного пиршества покойников. За стенами запылали костры, на которых сгорали останки нежити. Взамен трупного смрада, по коридорам растекался дух курящегося фимиама: священники с дымящимися кадилами обходили комнаты, бормоча молитвы и заклинания.

Йожин вместе с Гюнтером, как духовное и военное руководство отряда соответственно, были представлены доминиканцу, возглавлявшему монашеское войско (такое название напрашивалось само собой, учитывая, что вооружённых монахов оказалось сотни под полторы).

Отец Ансельм, несмотря на старость – венец тонзуры и борода посеребрены временем, лицо иссечено глубокими морщинами – сохранил ясность мысли, звучный голос и воинскую осанку, а взгляд выцветших глаз был по-прежнему остёр, без признаков благостного оглупления. Он больше походил на старого рыцаря, нежели на монаха – впрочем, таковым он и был до принятия схимы. Держал он себя, однако, со спокойным достоинством, говорил негромко и размеренно, не повышая голоса. Отчего все остальные невольно тушевались: никому не хотелось вывести старика из себя. Этим он напоминал Йожину отца Лукаса. Похоже, что старые солдаты, уходящие биться за веру словом, а не мушкетом, все на один ранжир.

– Вот так и обстоят дела, друзья мои, – промолвил отец Ансельм, шагая вместе с монахом и капитаном по коридору замка. За ними на почтительном расстоянии следовали несколько доминиканцев. – Вся округа поражена адовой напастью. Мы привлекли все доступные силы, дабы не позволить ей распространиться. Благодарение Господу и вашей отваге, что замок теперь очищен. Мы закрепимся здесь, и будем ожидать, пока подтянутся остальные.

– Прошу простить, отче, – с сомнением заметил Гюнтер. – Но разве не благоразумнее обосноваться в Коленице? В конце концов, город даёт куда больше… – он осёкся, когда доминиканец покачал головой:

– Коленица пала, – спокойно сказал отец Ансельм. Гюнтер выпучил глаза и поперхнулся ругательством.

– Как?.. – потрясённо выговорил Йожин.

– Строго говоря, её никто не осаждал, – пояснил доминиканец. – Просто люди не были готовы к разгулу нежити. Если напасть так быстро разнеслась по хуторам и сёлам, можете себе представить, что случилось в городе?

Да уж, подумал Швальбе, вспомнив городскую скученность. Тесные и смрадные улицы, где помои выплёскиваются из окон, гнилые кварталы бедноты, грязь, давка и суета… Запустить в этакое крысиное гнездо десяток кусачих покойников – всё равно, что бросить горсть углей на сеновал! Кто из горожан отличит ходячего мертвеца от мертвецки пьяного?

– Всего хуже то, что городской прелат созвал полный собор народа на мессу против адовых сил, – скорбно продолжил Ансельм. – «Горе пастырям, которые губят и разгоняют овец паствы Моей!», говорил Господь. Когда в толпе одни прихожане начали кусать других – сами понимаете, чем сие обернулось. А когда стражники выбили двери собора, на улицы города выплеснулась толпа не людей, но чудовищ… Словом, на подходе к Коленице мы застали редких беженцев, спасающихся из города, полного ходячих трупов.

– А что же власти?..

– Некому было остановить беду. Барон Штраудель, властитель тамошних краёв, пал в бою с неживыми полчищами. Говорят, допрежь того он потерял сына, вместе с товарищами собравшегося в поход на мертвецов – и не вернувшегося.

– Мы на тракте большое побоище видали, – вспомнил Гюнтер. – Седмицу назад. Так то, стало быть, барона с дружиной покойники схарчили?

– Увы, – склонил голову отец Ансельм. – Посему, дети мои, всё как обычно: меж родом людским и адскими силами – только мы. Никто, кроме нас! – на последних словах в голосе его прозвучали не монашеские, но солдатские лязгающие нотки.

– Да ясное дело, – кивнул Гюнтер. И добавил шепотом: – Кто ж кроме нас-то? Некому! Вот только за что нам ноша такая-то, кто бы подсказал…

Маленькая процессия остановилась у двери господских покоев. За дверью, почуяв живых, заскреблась и злобно заклекотала господарыня Шаблецкая.

– Вы сохранили одну мертвячку? – Ансельм прислушался, склонив голову, с виду ни капли не напуганный и не озадаченный.

– Да, как-то… – смешался капитан, припомнив путаные объяснения Адама и Мирослава насчёт того, что знатных мертвяков упокаивать им отчего-то невместно. Отец Ансельм меж тем сделал приказывающий жест, и к двери подошли двое монахов – у обоих в руках были приспособы с широкими рогулинами на длинных древках, наподобие печных ухватов. Гюнтер видел такие у людоловов. А тут, гляди, и на благое дело дрянные железки годны!

Дверь отворилась. Мёртвая госпожа с шипением кинулась было навстречу людям; но братья-доминиканцы с удивительной ловкостью поймали её «ухватами» – один за шею, второй за талию – и повалили на пол. И потащили по коридору, как ни рычала она и ни скребла пол.

– Да, очень умно, – одобрительно кивнул Ансельм. – Оставили нежить для изучения. Вы молодец, капитан!

Гюнтер благоразумно смолчал.

Монахи, прибывшие в замок, меньше всего походили на смиренных иноков. Сплошь суровые ребята, закалённые в боях – рожи в шрамах, кое-кто без глаза, другие без уха или без половины носа. Все при оружии: мечи, сабли, пики, у большей части мушкеты и пистолеты. Таким харям самое место в кабаке, чтобы лить пиво в щербатые пасти и орать песни про красавиц легких на передок. И тем более странно видеть этаких головорезов в монашеских рясах – молчаливых, бесстрастных.

И это было не единственной странностью, о, нет! Кроме Ансельма с двумя подручными, братом Ипатием и братом Венанцием, в замок с отрядом прибыли ещё несколько личностей, которым, вовсе не место в компании святых братьев.

Был здесь натуральный сарацин – смуглолицый, чернобородый, с носом крючком и хищными глазами под густыми бровями: ни дать, ни взять, злой колдун из сказок.

«Хасан Сулейман бен Ибрагим аль-Мариам Берту», величественно представился он Йожину и Гюнтеру. И, дождавшись, когда у обоих отвиснут челюсти, с усмешкой добавил: «Можно просто Хасан-ага, любезные!»

Был старик-иудей – по виду старше отца Ансельма: с кудрявой седой бородищей, подслеповато щурящийся сквозь зрительные стёкла на носу. Одет в роскошную шубу и громадную меховую шапку, будто мёрз сильнее всех остальных. Едва спешившись, иудей тут же заторопился к трём здоровенным возам, укрытым рогожей. Отец Йожин проводил его пристальным взглядом: у монаха возникли подозрения – лишь укрепившиеся, едва он заметил громадные подобия латных ботинок, выглядывавшие из-под рогожи на одном из возов. Но виду он не подал, лишь украдкой осенился крёстным знамением и сплюнул.

Ещё были двое в глухих плащах с надвинутыми капюшонами. Когда они спешились, один из всадников взглянул на пасмурное небо из-под руки, и лишь тогда откинул капюшон – и встряхнул головой, отчего длинные, белоснежные волосы рассыпались по плечам.

Девушка. Бледная, как мел, и худая, как лучина, с запавшими глазами, под которыми залегли тёмные круги. Когда она взглянула на отца Йожина, тот вздрогнул. Глаза у девицы оказались нечеловеческого цвета, ярко-розовые, с красным ободком вокруг радужки.

Спутник её – юноша, столь же бледный и беловолосый, разве что волосы были обкорнаны неровными вихрами – принюхался и усмехнулся. Когда он повернул лицо к монаху, тому захотелось отступить на шаг, другой. Парень был похож на девушку, как брат на сестру; разве что без розовых глаз. И вообще без глаз. На лице красовалась матерчатая повязка, и отец Йожин с трепетом разглядел расползавшиеся из-под неё безобразные шрамы, тошнотворно-красные на бледной коже. Печать болезни? Нет, ожог.

– Надо же, какой интересный запах! – промолвил парень; голос оказался скрипучим - ворона на погосте, вдобавок, он шепелявил. – Ладан, мирра, сандаловые чётки. И вместе с тем – кровь, много крови на руках: вдобавок, нелюдской! Гретхен, сестрица моя, ответь, нос меня не подводит – там ведь стоит монах?

– Не надо, Йохан, – негромко попросила девушка.

– Ну, что ты, я всего лишь хочу поздороваться! – парень шагнул навстречу монаху и протянул для пожатия руку, на удивление уверенно для слепца. – Если я верно расслышал, и наши гостеприимные хозяева вправду знаменитые Deus Venántium… полагаю, передо мною сам Иржи Мясник, живая легенда? Моё почтение, отче!

И широко улыбнулся. Зубы у парня были ещё жутче шрамов, и походили на руины взорванной крепостной стены: потемневшие, кривые, многие торчали косыми обломками, а на месте нескольких и вовсе зияли дыры.

*****

Военный совет созвали в обеденной зале. Кроме высшего командования – Гюнтера, отца Йожина и лейтенанта Адама – из отряда были также приглашены Хуго и Мирослав, как знатоки колдовских дел. А также, почему-то, Отакар, невесть чем привлекший внимание отца Ансельма. Теперь «мохножопый содомит» ёрзал на скамье, чувствуя себя в этом обществе неуютно – и втайне гадая, не прознал ли кто из святых отцов про кощунственное проникновение на чердак за проклятым кладом, и не отправят ли его за такие подвиги сегодня же на костёр?.. С другой стороны, капитан не выдаст на расправу. Но с третьей... Отакар гладил пальцем гранату в кармане и прикидывал, что и сам не дастся.

Со стороны доминиканцев присутствовал, разумеется, отец Ансельм, восседавший во главе, с двумя верными «лейтенантами» по бокам. Брат Ипатий, как и большинство его товарищей, выглядел сущим разбойником – бородатый детина с расплюснутым носом и шрамом наискось рожи, говоривший гулким, хрипатым басом. Но вёл себя дружелюбно и говорил открыто, без двусмысленностей и подначек. Ни дать, ни взять, брат-наёмник, с которым и напиться можно до свинячьего визга, и песни поорать, и расквасить друг другу рожи – вслед за чем, понятное дело, выпить вновь, на сей раз мировую.

Совсем другое дело – брат Венанций. Намного моложе, почти юноша, не по-местному загорелый, похожий не то на испанца, не то на миланца, а то и вовсе на цыгана. Черные глаза цепко ощупывали всех за столом… взглядом, полным отчётливой неприязни. Как будто всё вокруг в грязи и дерьма, а он один сияет чистотой и белыми одеждами. Снисходя до ответа, слова цедил через губу, будто яд в аптекарской лавке отмерял.

При других обстоятельствах, отец Йожин давно бы призвал дерзкого юнца к порядку, решительно вопросив, какого хера, тот ведёт себя будто принц крови, посаженный за один стол со свиньями?.. Но до поры монах благоразумно помалкивал.

– Касательно вашего вопроса, брат Иосиф, – отец Ансельм промокнул губы коркой хлеба, засим отправив её в рот. – Вопреки наветам клеветников, главным оружием святой матери нашей Церкви было, есть и остаётся знание…

– Запертое на семь печатей и спрятанное за семь замков ото всех, кроме самой матери-Церкви! – ехидно заметил рав Элия. Венанций зыркнул на старого иудея, как святой Бернардин Сиенский на блоху – но Ансельм с Ипатием даже ухом не повели, из чего Йожин заключил, что раввина и доминиканцев связывают отношения, достаточно давние и крепкие, чтобы не гневаться на подобные уколы. А вот Йохан гадко захихикал, и сестра осуждающе шикнула, ткнув локтём.

– Нельзя отрицать, что порой бывает и так, – согласился отец Ансельм. – Но, увы, далеко не каждое знание можно дать человеку целиком и сразу, понеже не только в неумелых руках оно может натворить бед, но порой грозит самому человеческому рассудку. Как подтвердит наш почтенный Хасан-ага, иное лекарство в малой толике может спасти жизнь, но всего на скрупул больше – и оно убивает, как самый страшный яд…

– До чего оригинальное сравнение, – кисло подал голос белобрысый Йохан, жующий копчёную колбасу. (Отец Йожин косился на него, внутренне дивясь, как слепец умудряется рвать жёсткую, колбасную плоть огрызками зубов!) – У меня нет глаз, отец Ансельм, но окажите любезность – представьте, будто они у меня есть, и я их только что закатил!

Брат Венанций дёрнулся, опрокинув локтём кубок; вино разлилось по столешнице.

– Ах, ты, бледный червь!.. – зашипел он. Йохан радостно осклабился в предчувствии драки, и сестра встревожено схватила его за плечо – будто опасаясь, что он бросится на монаха прямо через стол…

– Довольно, брат Венанций, – осадил мягкий, как всегда, голос отца Ансельма. – Смирите свой гнев. А ты, Йохан, выбрал неудачное время, чтобы упражняться в остроумии.

– Простите, отче, – неожиданно смиренно сказал слепец.

– Возвращаясь к пути, с которого свернул наш разговор, – продолжил Ансельм. – Господь наш заповедовал отделять зёрна от плевел; такоже надлежит поступать и с любыми знаниями, что достаются нам. За века мать наша Церковь собрала тысячи пророчеств, тысячи откровений, десятки тысяч знаков… и, пользуясь логическими методами, при посредстве искуснейших из богословов – отсеяла из их числа те, которые являются достоверными.

– «Апокалипсис» апостола Иоанна, – произнёс Йожин.

– Далеко не только он, брат Иосиф, – подтвердил Ансельм. Йожину, притерпевшемуся к прозвищу, непривычно было вновь слышать своё подлинное имя.

– «Хиникс пшеницы за денарий, и три хиникса ячменя за денарий, елея и вина же не повреждай», – блеснув начитанностью, процитировал Хуго. – Признаться, до сих пор мурашки пробирают, как вспомню, святые отцы…

– Изумительная книга, надо сказать, – саркастически заметил рав Элия. – У неё явно есть, чему поучиться. Азохен вэй, хотел бы я посмотреть на того, кто продаст хиникс пшеницы за целый полновесный денарий!

– Вы, того, звиняйте, что влезаю, отче, – собравшись с духом, подал голос Отакар. – А только объясните мне, дурному, чего это значит? Финик какой-то, понимаешь… мудрено уж больно!

– Это значит, сыне, – пояснил отец Йожин, – что придут тяжёлые времена, когда наступит великий глад. Зерно и прочая пища вздорожают стократ, а вино и благовония с иными роскошествами – останутся в прежней цене.

– В перекладе на знакомые вам меры, – добавил Хасан-ага, водя пальцем по столешнице, будто что-то рассчитывая, – это значит, что, хм-м… гарнец ячменя, или треть гарнца пшеницы будут продавать за денарий.

– Да? – озадачился Отакар. – Ну, дык, не так чтобы и сильно дорого выходит…

– Олух ты! – укорил Гюнтер. – То ж не про здешний денарий, который по восемнадцать штук за грош идёт, а серебра в нём с мышиный хер! То ж про древний, римский!

– Действительно, – подтвердил Хасан-ага. – В том денарии, что вам знаком, почтенный, серебра всего одна тридцать восьмая скрупула, всё остальное – чистая медь. Полновесный же римский денарий имел в себе четыре скрупула чистого серебра, то есть, в сто пятьдесят раз дороже современного!

– Ебать-потрошить! – впечатлился Отакар, тут же, обернувшись на доминиканцев, сконфузился и принялся бормотать извинения и крестить нечестивый рот. Гюнтер сделал зверскую рожу и под столом пнул гренадёра: Отакар лишь кротко вякнул.

– Думаю, мы можем продолжать? – поинтересовался отец Ансельм, не выказав и тени недовольства. Йожин позавидовал стальной выдержке. – Как я уже сказал, волею отцов Церкви, в наших руках имеется свод предсказаний и примет, достаточный для верного определения грядущих великих перемен. Посему, как только из какого-либо конца нашей многострадальной земли приходит очередное известие о том, что на кладбищах восстали мертвецы, или двухголовый телёнок заговорил человеческим голосом, или курица снесла яйцо с проступившим на скорлупе ликом Спасителя… То лучшие наши умы в первую очередь садятся за книги, сверяют тексты, сопоставляют числа и знаки – и определяют, есть ли в произошедшем предвестие беды. Господь милостив: доныне ещё ни одно подобное происшествие не завершилось концом света. И в нынешней ситуации тоже нет роковых знаков, поверьте мне. Мертвецы восстают отнюдь не для последней битвы Преисподней с Небесами.

– Но что же тогда происходит? – не выдержал Йожин. – Мы и раньше встречались с воскресшими мертвецами, было дело: доводилось упокаивать и могильных духов, и танцующих скелетов – но ещё ни один totentanz не охватывал столько народу разом!..

Отец Ансельм негромко вздохнул.

– А происходит, брат Иосиф, – сказал он, – то, что учёные умы в запретных трудах называют «эпидемической ревенанцией».

– Что это такое, на наши головы? – осведомился Мирослав.

– Заразное превращение в ходячих мертвецов, – подал голос Йохан.

– Да это мы уже поняли! Но отчего?..

– Вопрос метафизический, – протянул Ансельм, вызвав этим кислые гримасы на лицах Гюнтера и Отакара, коих озадачило новое заумное слово. – Что ж! Как вам, наверняка, известно, мир живых и преисподняя во всём противоположны друг другу. Если прибегнуть к сравнениям, представьте себе, что наш мир – это светлый, хорошо протопленный дом с горящим очагом: а царство адовых сил – зимняя ночь снаружи, где вечная стужа и тьма, и вьюжат леденящие ветра…

– Тьма внешняя, где плач и скрежет зубовный, – тихо проговорил Венанций.

– А царствие Небесное тогда где ж? На чердаке? – не стерпел Мирослав. Йожин угрожающе цыркнул на колдуна; но бесконечно терпеливый отец Ансельм, похоже, привычен был и к проповедям, и к диспутам.

– Царствие Небесное, сын мой, есть сам Свет животворящий и благостное тепло, частичка коего озаряет дом нашего мира через очаг. Сравнимо же оно с Солнцем, которое неизбежно взойдёт на небосводе, разгонит мрак и стужу, и принесёт всем рассвет и вечное спасенье.

– Киямат, Последний День, – со значением молвил Хасан-ага.

– Мне продолжать? – уточнил Ансельм; в голосе его впервые прозвучала лёгкая ирония.

– Да, да, конечно! Простите, святой отец!

– Стены дома нашего, увы, не без щелей: не в последнюю очередь, из-за несовершенства и грехов рода людского. И сквозь щели эти сочатся в дом сквозняки. Какая-нибудь единичная снежинка, занесённая внутрь – это, допустим, нахцеррер, суккуб, или иное отродье диаволовых сил. Там, где большой грех расколол стену новой щелью, и сквозь неё постоянно течёт струйка хлада – там возникают проклятые места, имеющие долгую и страшную славу. А то, что приключилось здесь… – Ансельм сделал паузу и выразительно взглянул на Йохана и Гретхен. Девушка набрала в лёгкие воздуха:

– А здесь произошёл злой, колдовской умысел.

Взгляды мужчин скрестились на худой, красноглазой девице в потрёпанной и залатанной рясе. – Кто-то отодвинул засов и приоткрыл дверь в Преисподнюю. Совсем чуть-чуть – но достаточно, чтобы внутрь проникла вьюга. Дыхание загробного мира.

– Несущее с собою потустороннюю жизнь, – добавил Йохан. – Насколько это можно назвать «жизнью».

– Поясни, – попросил отец Йожин. Странная и пугающая парочка вгоняла в недоумение. Кто они такие, чем так ценны, раз доминиканцы возят их за отрядом, сажают за один стол с собой и прощают непотребные шутки?

– Что ж, изволь. «Та сторона» во всём противоположна смертному миру. И та сила, что одушевляет её порождения – лишь отвратное, уродливое подобие жизни. Которое способно войти только в плоть, оставленную бессмертной душой, – Йохан неуместно хмыкнул. – Но эта «нежизнь», подобно всему в природе, стремится размножиться и продолжить себя. А поскольку мёртвое тело непригодно для соития и оплодотворения…

Отакар поднял палец и разинул было рот, должно быть, припомнив по случаю какую скабрезную историю (и хорошо, если не со своим участием, прости, Господи!) – но заткнулся, получив под столом пинка уже от Йожина. Не хватало в присутствии святых братьев слушать байки про трупоёбство! Впрочем, при случае, надо расспросить. Исключительно для внесения в список вопросов на исповеди, разумеется!

– …то размножить себя она может лишь через погубление чужих жизней. Подобно чуме, переносящейся от человека к человеку.

– Заражение, как вы уже видели, происходит через телесные соки человеческие, – добавил Хасан-ага. – По большей части, через соприкосновение мёртвой слюны и крови жертвы, то есть, укус. Кровь мертвецов не столь опасна, ибо густа и тяжела, и замараться в ней меньше шансов – но тоже нежелательна. Мёртвые лимфа, желчь и семя… малоизучены.

Йожин сдержал нервный смешок, поневоле вообразив исследование мертвецкой спермы – отчего-то, в виде похабной демоницы-суккуба в цепях и ошейнике, сладострастно гоняющей сизый уд мертвеца промеж налитых грудей. Тьфу, пропасть! Послушаешь учёных мужей, медикусов да анатомов, и оторопь берёт: никакой Данте Алигьери, живописуя адские ужасы, не выдумал бы такого, с чем они работают каждый день…

– И как же с ними разделаться?

– Вы сами пришли к этому, капитан Швальбе, – пожал плечами отец Ансельм. – Через нарушение незримых телесных связей, слишком мудрёных, чтобы рассказывать о них сейчас – но удерживающих в теле ту злую сущность, что движет мёртвой плотью.

– То есть, отрубить или раскроить башку.

– Проще всего. Раны в сердце, лёгкие, утробу их не остановят: отрубите ноги или раздробите колени – поползут на руках… Кроме головы, можно разрубить или перебить хребет – это их тоже сразу упокоит. Словом, нарушить целостность и связь головного и спинного мозгов.

– Если позволите, святой отец, – внезапно оживился Мортенс, доселе сосредоточенно слушавший, – это наводит на очень интересные мысли относительно того, где в человеческом теле располагается душа! Я, признаться, в последние дни много думал об этом, как раз относительно мертвецов… Платон в своих трудах полагал, что душа делится на три части: разум, размещающийся в голове, доблесть, коей место в сердце, а также плотские страсти, помещающиеся в желудке. То есть, с ваших слов, надо лишь нарушить вертикаль, связывающую все эти части – и, если прав Джейсон Пратензис в своей «De Celebri Morbis»…

– Мортенс! – не выдержав, оборвал капитан. – Ты, мать твою, как понос – внезапен и безудержен! Тут серьёзные дела говорят, а тебе лишь бы потрепаться!

Хуго, смутившись и обидевшись, умолк.

– Не сомневаюсь, сын мой, что ваши измышления очень интересны, и могут послужить к преумножению знания, – примирительно сказал отец Ансельм. – И всё же, как мне кажется, вы совершаете изначальное упущение, сравнивая богоданную человеческую душу с той мерзкой сущностью, что приводит в движение кадавра.

Хуго совсем приуныл. Ещё и от запоздалого раскаяния за то, что распустил язык перед монахами: а вдруг святые братья сочтут его пустозвонство ересью, заслуживающей праведного очищения калёным железом? Кто их знает, коварных рясоносцев!

– Но ваша тяга к знаниям похвальна, юноша, – подбодрил его старый доминиканец. – В конце концов, как я уже сказал, знание – наше оружие в борьбе с нечистыми отродьями. И пусть иные братья по вере меня бы не поддержали – я считаю, что в сей борьбе негоже пренебрегать никаким знанием, – он выразительно обвёл взглядом всех за столом.

– Досточтимый Хасан Сулейман бен Ибрагим аль-Мариам Берту, – Ансельм выговорил имя без малейшей запинки, и Гюнтер с Йожином уставились на него поражённо и завистливо, – искушён во многих науках. Он выдающийся математик, медикус, но, в первую очередь – мастер искусства алхимии, постигающего связи и противоречия материй и сил, что слагают наш бренный мир. Его умения уже не раз сослужили нам добрую службу в войне против адовых полчищ, и он ручается, что супротив нынешней напасти тоже будет весьма полезен.

Хасан-ага огладил ладонью бороду, прикрыв тяжёлые веки.

– Высокоучёный рав Элия, – продолжил Ансельм, и старый иудей приосанился при упоминании своего имени, – владеет тайнами жизни, разума и души, веками передававшимися и преумножавшимися средь мудрецов народа Израилева. Он и его учёные товарищи из Праги в своё время немало помогли Деченскому монастырю.

– Из Праги? – оживился Гюнтер. – Так это вы, стало быть, нам Писю Камушкина сделали? – он закатил глаза и выставил перед собой руки в скованной, деревянной позе, изображая истукана-голема.

– Пф-ф! – поперхнулся иудей, как раз отпивший из кубка; брат Ипатий заботливо похлопал по спине (вполсилы, конечно: если б дюжий монах хлопнул от души – то мог вышибить душу из ветхого тела) – Шо вы такое говорите? Какой ещё Пися? «Пейсах» его зовут, Пей-сах! Азохен вэй, ты делаешь хорошую вещь, даёшь ей хорошее, правильное имя – так нет же, вам, гоим, всё надо переврать!..

– Ну и, наконец, Йохан и Гретхен… – Ансельм на миг замешкался, и этого Йохану хватило, чтобы выразительно кашлянуть.

– Право слово, не нужно пышного представления, отец Ансельм, – с пугающей ухмылкой заявил слепец. – Не смущайте сестричку: вы же знаете, она сама скромность. Йохан и Гретхен. Всегда к вашим услугам!

Гретхен с готовностью кивнула.

– Что до вашего отряда, то ваши уникальные таланты не нуждаются в представлении: подвиги Deus Venántium говорят сами за себя. И теперь пришло время объединить усилия, дабы остановить беду, – отец Ансельм говорил спокойно и уверенно, так, что сразу становилось понятно: иначе быть не может. – Мы развернём вокруг замка военный лагерь. Подкрепления подойдут не позже конца седмицы.

– И много ли у вас народу под началом? – осведомился Гюнтер.

– Прилично. Ещё один отряд наших братьев, посланный в Коленицу. Местное ополчение из разорённых сёл: те, кто не пожелал уйти с беженцами. Остатки коленицкой городской стражи и баронской рати. Дружины окрестных владетелей – хоть времена былой славы нашего ордена и позади, но мы достаточно влиятельны, чтобы убедить владык земных пособить Господнему делу сотней-другой добрых клинков…

– Что будет с Коленицей? – подал голос Йожин. Как ни странно, на душе у монаха впервые за последние дни стало более-менее спокойно. Нашёлся тот, кто обозначил задачи – и всё стало как обычно: где-то разверзлась всесветная жопа, и доблестный отряд Deus Venántium скачет туда, дабы героически заткнуть её собою.

– Ничего не будет. Город предадут огню: мало ли, в каком подвале или переулке там намалёван тот знак сатанинского обряда, который вы показывали мне, брат мой? – взгляд отца Ансельма потемнел, а голос зазвучал жёстко. – Ведь вы, полагаю, не столь наивны, чтобы верить, будто покойники воскресли случайно?

– Да уж понятно, что нет, – пробурчал лейтенант Адам. – Слышали мы уж: заворачивал тут в замок на огонёк колдун какой-то, сука этакая…

– Не один он, к сожалению. Задумайтесь, разве могло бы заражение охватить такую большую территорию, если бы переносилось лишь через укусы мертвецов? Нет, кто-то нанёс удары сразу в нескольких местах, разверзнув адские врата по всей округе. А это значит, нам противостоит не один безумный чернокнижник, но организованная сила.

На некоторое время за столом воцарилась тишина. Слишком гнетуще прозвучали слова доминиканца.

– А я считаю, прав скубент! – неожиданно (пускай и запоздало: не иначе, долго собирал мысли в кучу и выбрасывал из будущей речи ругань) поддержал Мортенса Отакар. Гренадёр уже понял, что его на костёр не потащат, и расхрабрился. – Что там насчёт души, не знаю, а только всем известно, что если шею неудачно сломать…

– «Неудачно»? – фыркнул Мирослав. – По-твоему, шею можно сломать удачно?

– Очень даже можно, – возразила, внезапно, Гретхен. Беловолосая девушка, в отличие от скандального брата, большую часть разговора сидела так тихо и незаметно, что слышать её голос всякий раз было диковато - словно картина на стене заговорила. – Если сразу насмерть сломал, то это удачно: взошла душа к Господу без мук. А вот если сломал, но калекой остался… то это хуже смерти.

Брат Венанций издал странный, шипящий звук, будто втянув воздух сквозь сжатые зубы.

– Во! – хлопнул в ладоши Отакар. – Верно пани Малгожата говорит! Когда я уже из гренадёров ушёл и в верхолазы подался, было дело, крыли мы купол у Пресвятой Девы Марии, что в Мюнхене. Рябой Ганс, сорвался тогда, леса проломил – и шею как раз скверно сломал.

– Почему «Малгожата»? – недоумённо шепнул Гюнтер на ухо Йожину.

– «Гретхен» это «Маргарита» по-немецки, – столь же тихо пояснил монах. – Ну, а «Маргарита» на чешском – как раз «Малгожата»…

– Остался Ганс калекой: всё, что ниже шеи, отнялось, левой рукой еле шевельнуть мог, и всё. Даже говна в себе не держал, извините, не к столу сказано. Тут, понятно, кто жить захочет? Вот и выходит, что токмо разум в башке от человека и остался… А всё ж не сдался Ганс! Начал рукой левой помаленьку, а ворочать, пальцы разминать. Камушки перебирать стал, потом монеты, потом зёрна. Стал подкову ей поднимать, за ней две, потом – две на палке… И так, помалу-помалу, а отжило всё обратно, снова на ноги встал! Вот и выходит, что, как разум с храбростью обратно срослись, так и телесная сила за ними подтянулась!

– Возблагодарим же Господа за чудеса, кои он посылает достойным и праведным, – подытожил отец Ансельм. Половина народу за столом сложила руки и склонила головы. Хасан-ага с лёгкой улыбкой кивнул, рав Элия тихонько проворчал «таки спасибочки за любезность, тьфу-тьфу, шоб я так жил!» Йохан скорчил ханжескую рожу; а Гретхен прикрыла глаза в молитве.

Миг спустя благочестивую атмосферу нарушил глухой удар; посуда тихонько звякнула на столешнице. Все резко выпрямились, оглядываясь по сторонам.

– Брат Венанций, – сохраняя спокойствие, проговорил Ансельм. – Изволь объяснить, что на тебя нашло?

Венанций, только что хвативший кулаками по столу, рывком обернулся к командиру. Глаза метали молнии.

– Богохульство, – выговорил он сквозь зубы. – Делайте что хотите, отец, но я не могу более терпеть это надругательство над верой!

– Что ты хочешь этим…

– Я хочу сказать, что недопустимо! – Венанций выплюнул это, брызжа слюной. – Не в моих силах смотреть, отче, как исчадья адовы делят с нами кров и хлеб. А теперь ещё и эта сатанинская курва оскверняет нечестивыми устами таинство святой молитвы! Хотя с каждым словом из её глотки должна вываливаться гадюка или жаба! Изображает тут… святую Агату!

Последние слова Венанций выпалил со злобным торжеством.

Гретхен вскрикнула – тихо, придушенно – прижав руки к груди. Отец Ансельм сузил глаза; брат Ипатий нахмурился.

– Э-э, святой брат, – начал было Йожин: пусть он и не был посвящён в странные отношения внутри отряда доминиканцев, но то, как молодой монах вышел из себя, задело и его. – Думаю, тебе не…

Его прервало низкое, хриплое рычание. Йохан медленно поднялся со скамьи, упершись в стол руками и подавшись всем телом в сторону Венанция.

– Ты посмел такое сказать моей сестре?! – прохрипел он. – Ты, гнусный, лживый, лицемерный жопоёб в сутане! – пальцы слепого когтями, скребнули по столу. Венанций отшатнулся: краска отхлынула от его щёк, губы дрогнули ужасе.

– Йохан! – Гретхен вскочила на ноги, обняв брата, стараясь удержать. – Не надо, умоляю! Нет!..

– Ой-вэй, – потрясённо выдавил рав Элия, отползая по скамье.

– Довольно!

Йожин даже не сразу понял, кто рявкнул с такой громогласной мощью. Когда звон в ушах чуть утих, монах пару раз моргнул – и взглянул на противоположный конец стола. Вставший отец Ансельм прокашлялся в кулак.

У всех прочих за столом вид был столь же ошеломлённый; словно посреди обеда грянул гром, и с потолка ахнула молния, испепелив поросёнка на блюде. Йохан как-то стушевался и позволил сестре усадить себя на место. Венанций ссутулился, пряча глаза.

Йожин отстранённо подумал, что теперь-то старый доминиканец свистнет братьев – и те поволокут Йохана с Гретхен во двор, раскладывать костёр пожарче… Тем удивительнее ему было слышать прозвучавшее дальше.

– Брат Венанций, – начал отец Ансельм, и Йожин поразился, насколько другим сделался тон: холодным и отстранённым, совсем не таким, как раньше. – Единственное, что здесь недопустимо, так это твоё поведение. Ты подвёл меня, ты подвёл своих товарищей по отряду, но, что хуже всего – ты подвёл всё наше братство.

– Я!..

– Назови мне девиз нашего Ордена, Венанций.

– Святой от-тец…

– Девиз. Нашего. Ордена.

– «Laudare, Benedicere, Praedicare», – пробормотал Венанций, с которого окончательно слетела вся спесь. Ни дать, ни взять, пристыженный школяр, застуканный учителем за рукоблудием.

– «Восхвалять, благословлять, проповедовать». А не травить, сжигать и сеять раздор! Ты, кажется, позабыл своё место, брат. Равно как и то, что не тебе решать, кто достоин служить делу Ордена, а кто заслуживает костра. Неистово радея о чистоте или грязи чужих душ, – в голосе Ансельма прозвучала ядовитая ирония, – ты покусился на священное право самого Господа: судить своих чад не только по деяниям, но по их помыслам!

Последовала тягостная пауза. Наконец Венанций вскинул голову и взглянул в глаза наставника. (Йожин не сомневался, что двух доминиканцев связывали отношения ученика и учителя: слишком хорошо это ощущалось в жестах, речах, даже взглядах).

– Я поступил недостойно, отец Ансельм, – пресекающимся голосом проговорил Венанций. – И сим заслуживаю наказания. Прошу простить мне мою… горячность.

– Тебе стоит извиняться не передо мной, но перед Господом, – печально покачал головой отец Ансельм. – И перед теми, кого ты оскорбил.

Йохан встал.

– Не стоит, отче, – резко сказал он. – Думаю, нам с сестрицей пора. Предстоит ещё… очень многое сделать. Пойдём, Гретхен, – и, повернувшись, пошёл к двери. Глядя со спины, по уверенной походке трудно было поверить, что он слеп. Гретхен последовала за ним, на ходу обернувшись.

– Спасибо хозяевам за обед, – виновато сказала она. – Было, э-э… очень вкусно.

Над столом повисло молчание. Нарушил его рав Элия:

– Я извиняюсь, а курочку кто-нибудь доедать будет? – поинтересовался он. – Если нет, то я, пожалуйста, таки да! – и придвинул блюдо с варёной курицей.

– В шестнадцатой суре, девяностом аяте, – ни к кому не обращаясь, проговорил Хасан-ага, – сказано: «Воистину, Аллах повелевает блюсти справедливость, делать добро и одаривать родственников». О том же говорит и сура семнадцатая, в седьмом аяте: «Если вы творите добро, то поступаете во благо себе»…

– И я таки не премину заметить, – чавкая и роняя крошки курятины на бороду, заявил рав Элия, – что ещё за тысячу лет до этого вашего Корана, почтеннейший, об том же самом было сказано в мудрейшей книге «Пиркей Авот»: «Да будет честь твоего ближнего дорога тебе, как твоя собственная честь»!

– Аминь, – со вздохом подытожил отец Ансельм. Пристыженный с трёх сторон и от имени сразу трёх вер, брат Венанций окончательно уподобился тени.

– Экхем, – прокашлялся Гюнтер. – Это всё, конечно, очень хорошо, отче, но мне бы хотелось обсудить, что мы, собственно, делать-то будем? Ну, созовём армию, хорошо: а дальше? Гоняться за покойниками по всей округе? Сёла, поля, леса прочёсывать?

– О, этого не потребуется! Уж поверьте, мертвецы сами нас найдут.

– То есть? – вздрогнул Хуго.

– То есть, мёртвое чует живое, – угрюмо пояснил Мирослав. – Когда замок вычищали, помнишь, как эти уроды на нас отовсюду выползали? Не на запах ведь шли, некоторых, и носов-то не осталось.

– Именно так, – подтвердил отец Ансельм. – Исчадья адовы одержимы лишь одним стремлением – дотянуться до любой искры жизни, которую они учуют, и погасить её. И чем больше жизней сосредоточено в одном месте… – он не договорил, но всё было понятно и так.

– Значит, – напряжённо проговорил капитан, – мы будем копить силы и ждать, пока со всей округи на нас не сползётся армия мертвецов?

– Иного пути нет. Пытаться истребить тварей поодиночке – всё равно, что гоняться с мечом за тараканами по кухне: мы израсходуем все припасы и фураж раньше, чем уничтожим хотя бы сотую часть. Ну, а все оставшиеся придут нас доесть… Главное – помнить: мертвецы тем сильнее, чем их больше.

– Ну, так-то и живые тоже! – хмыкнул Адам.

– Не в том смысле, – пояснил Мирослав. – Мы с Хрысей видели. Когда покойников много, они вроде как умнеют. Да и шустрее становятся.

– Зло, оживляющее мёртвые тела, взаимно усиливает друг друга, когда они рядом. Но знайте: победа всё равно будет за нами. Потому что с нами Господь. И нам уготован рай, а они просто сдохнут.

– Эт’ само собой! – бодро поддакнул Отакар. – Хоть и покойники, а всё ж, почти те же человеки. Не великаны какие-нибудь, слава те, Господи! Вот ежели б великаны из мёртвых поднялись, тут-то мы бы и побегали!

– Какие великаны? – воззвал Гюнтер. – Окстись, что ты за ересь несёшь?

– А чего ересь? – искренне изумился гренадёр. – Всё по Писанию: там же сказано, вроде как, что эти… эээ, сыны божьи приходили к смертным бабам, и те потом рожали исполинов. Исполинов, то есть великанов, во!.. Э, а если из мёртвых только люди поднимаются – то великаны встали бы, али нет? Они как, вообще, людьми считались?

– Я всё больше восхищаюсь вашим отрядом, брат Иосиф, – усмехнулся отец Ансельм. – Не каждый умеет поднять такие интереснейшие теологические вопросы! Отрадно видеть, что ваше усердие в делах святой веры… Брат Иосиф?

Йожин не ответил. Он не мог оторвать взгляд от столешницы напротив пустовавшего места за столом. Где сидели близнецы.

Там, где взбешённый Йохан царапнул по столешнице пальцами, на дереве чернели выжженные полосы. Четыре пары – как следы незримых огненных когтей.

Глава 5. Невесёлые беседы при свечах или всё тот же отец Иосиф прозвищем "Йожин"

Не спалось.

К ночи в замке потеплело: братья-монахи растопили здоровущую печь в подвале, и горячий воздух потёк на верхние этажи по хитрым каналам в полах, согревая комнаты. Не бог весть что, конечно, но дыхание не клубилось облаком пара. А в комнате, где ночевал Йожин, ещё и тлела жаровня с угольями, внося толику тепла.

Но сон не шёл. Не помогли ни вечерняя молитва, ни подоткнутое одеяло. Монах ворочался, пялясь то в узкое окошко, налитое лунным светом, то на сполохи рдеющих углей, оживлявшие гобелены на стене – казалось, вышитые всадники размахивают мечами и булавами, а лошади бьют копытами… И перебирал в мыслях события сегодняшнего дня. Раз за разом.

Отец Ансельм оказался прав в предсказании. Подкрепления начали подтягиваться к замку еще засветло, и это действительно оказались остатки рати барона Штрауделя: два десятка конных под истрёпанным знаменем (идущий медведь с пикой на плече) – за которыми шла пехота с пиками и алебардами на плечах и простецы с косами, вилами и топорами. Маршировала нестройно, напоминая скорее толпу, чем войско. Но все же шла, теряя башмаки в дорожной грязи. Капитан Швальбе при виде них изобразил на физиономии смесь сожаления и сарказма. Маловато толку с такого подкрепления: кто бы их самих подкрепил чаркой шнапса да краюхой! Но, избитое и поредевшее, маленькое войско покойного барона всё равно осталось войском. Не разбежались, не попрятались по кустам. Замок не мог вместить всех, собирающихся для битвы с покойниками, но тесниться необходимости и не было. В скором времени вблизи замковых стен выросли палатки, а в небо потянулся дым костров. Ансельм с Гюнтером и Адамом организовали разъезды, которым было поручено разведать ближайшие сёла и хутора на предмет припасов. Нет для армии врага страшнее, чем голод – и вороватый интендант, пособник его!

Сюрпризом оказалось то, что во главе рати прибыл Эрик, младший сын барона Штрауделя: щуплый, темноволосый парнишка, скорее еще мальчик, похожий на грустного мокрого грачонка. Мальчишка из-за каких-то семейных неурядиц провёл последние годы вдали от дома и отца, и о трагедии узнал с запозданием. Юный наследник (впрочем, уже барон) был подавлен и тих, на вопросы отвечал односложно: при взгляде на него казалось, что он, как фарфоровый, треснул изнутри – вот и остерегается теперь, чтобы не рассыпаться на части от неосторожного движения. Парнишку никто не готовил к власти, и неожиданно свалившийся груз стал неслабым ударом.

Когда девенаторов и барона представили друг другу, юноша остановился перед Швальбе, переводя взгляд с наемника на отца Йожина, и обратно.

– Господа, – негромко сказал он. – Как я понял, вы последние, кто видел моего отца?

– Экхм… Выходит, что так, господин барон! – смешался Гюнтер.

– Я хочу знать, – Эрик смотрел выжидательно. – Как он умер? Скажите мне. Пожалуйста! Но только правду!

Капитан замешкался. Йожин вполне мог его понять: стоило вспомнить, каким они видели барона фон Штрауделя – труп с обглоданным лицом, с окровавленными культями вместо рук, в изломанном доспехе… Старый рыцарь умирал страшно.

Монах тяжело и гулко вздохнул.

– Человеком, сын мой, – твёрдо сказал он. – Ваш отец умер человеком.

Секунду-другую Эрик хранил молчание. Губы слегка дрогнули.

– Спасибо, – наконец сказал он. – Это самое главное, что я хотел узнать, – и отошёл.

Больше к Йожину он не обращался, и монах втайне этому был рад. И без того забот и волнений хватило на целый день.

*****

Но день угас, настала ночь: и теперь Йожин не мог заставить себя заснуть.

Вчера случилось то, что в буднях отряда происходило не так уж часто. Не просто очередная упокоенная нечисть, не застреленный серебряной пулей нахцерер, пронзённая осиновым колом стрыга или развеянный могильный дух… Нет, вчера они столкнулись с настоящей черной магией! Дьявольским колдовством, которое Йожин разрушил собственной рукой. А такое –он знал по себе – не обходилось без последствий. Любое действие порождает противодействие!

Те из отряда, кто сильнее других чувствовал веяние потустороннего мира, по-своему реагировали на злое колдовство. Мортенс маялся головными болями и блевал, как баба на сносях. Мирослав мрачно напивался, будто стремясь отогреться шнапсом или бимбером от мертвящего холода Той Стороны… Отец Йожин мучался ночными кошмарами.

Снова и снова во снах являлось одно и то же: багровая мгла, наполненная огненными сполохами и отголосками криков. Голоса всех тех, кого он должен был уберечь и спасти – и не спас… А потом из этого марева прорезалась гигантская пасть, усеянная тысячью клыков. Пасть адского создания, погубившего село. Распахнутая шире адских врат в диком, нечеловеческом победном хохоте.

И он падал в бездонную глотку – сквозь кровавый туман, под раскаты хохочущего рёва. Падал и падал… и никак не мог упасть, всякий раз успевая проснуться за миг.

И долго надрывно сопел и взрыкивал сквозь зубы, уткнувшись лицом в мокрую подушку.

…Устав маяться, Йожин отбросил одеяло и сел. Раз уж не выходит уснуть, нечего истязать себя праздными мыслями! Опять же, если он кое с кем переговорит, развеяв сомнения – ему, возможно, станет легче.

Конечно, если в замке ещё не все спят…

Не спали очень многие. В обеденной зале было жарко, шумно и весело. Горел камин, шипело на вертелах мясо, нанизанное кусками вперемежку с ломтями шкворчащего сала. За столами собрались две компании: среди товарищей по отряду Йожин углядел и отца Ансельма, и брата Ипатия. Лилось в кружки и глотки пиво, благоухало вино с пряностями. Люди собрались у очага, стремясь на вечер забыть об ужасах, творящихся за стенами замка и мертвецах, бродящих в ночи.

Монах поневоле принюхался к застольным ароматам. Сегодня, когда на замковой кухне стряпали обед, неожиданно отличился Медведь. Рыжий громила, взяв в помощник Агнешку и назначив пару монахов поварятами, поклялся порадовать всех настоящим ирландским деликатесом. (Один из девенаторов, излишне болтливый паренёк, за острый язык, получивший прозвище Шило, неосторожно брякнул что-то нелестное про «английскую кухню»: в ответ Медведь доходчиво объяснил, что «Ирландия – зыс из не Англия!» – настолько доходчиво, что оттаскивали его вчетвером, а Шило пришлось отливать водой).

К столу подали чан бараньей похлёбки с луком, сваренной на пиве. Наёмники, поначалу ворчавшие о загубленном зазря напитке, распробовали – и неожиданно одобрили. И, наворачивая похлёбку, обгладывая мясо с костей и уминая брызжущие соком луковицы, нахваливали готовку.

Воодушевлённый Медведь раздухарился и пообещал всем на вечер очередной деликатес - настоящее ирландское рагу. Гюнтер отрядил в подмастерья пострадавшего Шило, дабы братья по отряду примирились за общим трудом, и вообще, «не страдали хуйнёй». Кто-то выразил опасение, что ирландец обидчика сунет в котёл; в ответ Медведь лишь хохотнул, и заявил, что ужин тогда выйдет нажористей, хоть и куда вонючей. Впрочем, шутку мало кто поддержал – слишком уж свежи были воспоминания о мертвецах, жрущих живую плоть…

…За первым столом, как понял Йожин, прислушавшись, развернулся – кто бы мог подумать! – настоящий инженерный спор. Отакар увлёкся фантазией о том, что было бы, если б воскресли из мёртвых легендарные великаны, и теперь рассуждал, как придётся заваливать такую громадину.

– Ну, лады. Допустим! – вещал он, чертя пальцем в лужице пролитого вина на столешнице. Остальные с любопытством пялились на импровизированный чертёж. – Допустим, есть у нас пушка. Ну, и что с того?

– Ну, как, чего? – разводил руками Гавел. – Жахнуть падле, ядром промеж глаз, да и вся недолга!

– Ага! – не согласился Адам. – А великан-то, он какого роста будет?

– Ну, допустим, с колокольню…

– Ха! А ежели он такой здоровый, что у него вся башка с собор величиной? Такому твоё ядро – что муха укусила, почешется разве! Ножищей топнет – цельной деревни нету, и только ямища с озеро…

– Ну, не, – внезапно возразил сам Отакар. – Таких здоровых чудищ быть не может.

– Как же не может? – возмутился Адам. – А Левиафан? Ведь скажите, отче, – обернулся он к отцу Ансельму, – в Библии же про Левиафана есть? Я слушал однажды, пастор читал: ужас лютый – морда как ворота́, пасть как печь… ну, или типа того.

– Левиафан, вне сомнения, ужасен, – согласился доминиканец: похоже, его разговор забавлял. – Однако же, сын мой, замечу, что Господь в неизречённой мудрости Своей, сотворив столь громадного зверя, не зря пожаловал ему во владения океаны. На суше, пожалуй, он не смог бы найти пропитания.

– Так ведь и на суше тоже великанский зверь есть! Этот, как его… бехемот! Или ебимот, не помню как правильно.

– Зверь бехемот, как бы велик и могуч он ни был, согласно книге Иова – ест траву, как вол. И в этом ещё одно проявление великой мудрости Господней.

– Вот! – подтвердил Отакар. – И не только. Если был бы великан с башкой в церкву величиной – его бы кости не удержали. Тут же как? Если, например, великан в десять раз здоровее человека – то тяжелей он будет аж в целых сто раз, во!

– Откуда ты такое знаешь? – удивился Гюнтер.

– Достраивали мы церкву одну, да пьянствовали с зодчим – он и понарассказывал всякого про то, что на чём у них в строительстве держится…

– Так что там про великанов-то?

– Ты чем слушаешь – никак, жопой? Прошу пардону, отче… Я ж и говорю: если великан ростом пускай и с колокольню, то ядром ему башку не прошибёшь – там кости покрепче камня. Да и как ты из пушки-то ему прямо в лобешник угодишь, он же не башня на холме, он ходячий! Не, надобно шею рубить!

– Гы! Ну, выдумал! Сколько ты такую шею рубить-то будешь, целую седмицу напролёт?

– Дак зачем всю рубить-то? Говорил же отец Ансельм, главное – головняный мозг от спинного отделить. Вот сюда бить надобно, – Отакар потыкал себя пальцем в шею чуть пониже кудлатого затылка. – Тут шкура тоньше всего, до хребта ближе. Промеж позвонков засадить, и готово!

– Одна идея охуи… эээ, поразительней другой! – поправился Гюнтер, в последний миг покосившись на отца Ансельма. – То есть, чем в башку из пушки палить, надобно эту пушку великану за спину подтянуть и куда-то в шею его завалить?

– Ну так, зачем из пушки, – возразил гренадёр. – Можно и вручную! Топором там, или саблей…

Все грохнули так, что пламя в камине, казалось, затрепетало, как от ветра. Юный барон Эрик, одиноко сидевший у огня и гревший руки, недоумённо взглянул на хохочущих наёмников. С самого прибытия в замок, юнец был пришиблен и печален, ничьей компании не искал, и даже порывался заночевать снаружи, в лагере со своими солдатами. С трудом отговорили остаться к ужину.

Йожин посмотрел с сочувствием. Тяжко тому, кто никогда не учился править и командовать, а сука-жизнь вдруг вознесла на трон, или в седло полководческого коня!

– Ты, пан Отакар, в землю свой талант зарыл! – утерев слезу, сообщил Гюнтер. – Тебе не в гренадёры, не в верхолазы – в портные идти надобно было!

– Чегой-то в портные? – не понял Отакар.

– Что, сказку про храброго портняжку не слыхал? Единым махом семерых побивахом!.. Ты как великану на загривок человека закинуть-то собрался? Из катапульты, что ли?

– Из катапульты не выйдет, – со знанием дела возразил Адам. – При броске человек от перетруса всего нутра помрёт – даже прежде, чем в падении расшибётся. Доказано британскими учёными!

– Простите, сын мой, какими учёными? – вежливо удивился отец Ансельм.

– Если позволите, брат мой, – подал голос Йожин, подошедший к столу. Пялиться со стороны, не вступая в разговор, казалось неприличным (тем более, он сразу понял, о чём, а точнее – о ком идёт речь, и не мог поручиться, что товарищи по отряду, пересказывая историю, не перейдут на площадную брань).

– Не совсем учёными, конечно, – продолжил Йожин, грузно опустившись на край скамьи. Брат Ипатий тут же придвинул кубок вина, благоухающего корицей, инбирём и лимоном; монах кивнул. – Просто в своё время дела Ордена завели нас не куда-нибудь, а в Англию. И там нам повстречался весьма примечательный тип…

– Барон Брик, – протянул капитан Швальбе. В голосе его странным образом соединились мечтательность и ненависть.

– Ну, полностью его фамилия была де Брикенридж, – уточнил Йожин. – Сей знатный муж был известен своей тягой к… научным опытам, если можно так выразиться.

– Ага, причём опыты ставил на узниках из своих подвалов! – поддакнул Мартин.

– И на браконьерах, пойманных в его лесах, – добавил Гавел.

– И на селянах из своих деревень, не исключая селянок, – припомнил Адам.

– И вообще, на всех, у кого не хватило ума и прыти вовремя бежать подальше от этого уёбка! – подытожил Гюнтер.

– Да, господин барон был тот ещё оригинал, помилуй Господь его грешную душу, – Йожин произнёс это тоном, отнюдь не кротким, так, что сразу становилось понятно, чьей милостью душа барона ныне пребывает в местах, максимально отдалённых от престола Господнего (если не сказать, «углублённых»!) – Занимался исследованиями в духе того, за какое время стадо свиней вчистую сожрёт труп, и всё такое; полагал, извольте видеть, что этим неслыханно поднимет свиноводческую науку. Дескать, столько жратвы для свиней впустую зарывается в землю, или остаётся гнить на полях сражений, тогда как с его методой вовсе не нужно будет кладбищ.

– Спаси Господь, – перекрестился брат Ипатий. – Вот же мерзость каковская!

– Воистину, брат мой. Ну и вот, в числе прочего, господин барон мечтал – вообразите себе – о покорении небесных сфер! А именно – о том дне, когда человек достигнет Луны.

– Не больно-то радовались оказанной чести те, кого он туда запускал, – мрачно ухмыльнулся Гюнтер. – Учитывая его методы. Одного на бочку с порохом посадит и фитиль подпалит собственноручно, другому крылья к жопе прицепит и с башни скинет… Ну, а третьего из катапульты в небеса запулит.

– Вежлив был, сучий потрох; обходителен! – прибавил Мартин. – Одного из наших братьев вот так у меня на глазах в небо запулил: Отакаров земляк был, Анджей Горский… Так, когда в ковш катапульты посадили, этак вот по плечу похлопал – и говорит: «Good luck, mister Gorsky!» Удачи, сталбыть, пожелал… гнида!

– Ага. Мы, грешным делом, полистали его записки – так я, на что нахцереру в пасть смотрел, а потом, признаться, ночью спать не мог!

– Какая отвратительная история, – с чувством признал отец Ансельм. – Именно об этом я и говорил, когда упоминал о том, что не всякое знание – благо, и тяга к познанию бывает пагубна… и хорошо, если для одного лишь испытателя!

– Да вы обождите, – наконец вклинился Отакар, явно обдумывавший что-то своё всю беседу. – Сбили с толку баронами своими… Зачем из катапульты? По шкуре взобраться можно! Приделать на башмаки такие крючья, да в руки два крюка, вроде мясницких – и цоп-цоп-цоп!.. О, а то и лучше можно! Наладить этакий здоровущий лук, как его там называют, «агробаллистер», или вроде того – и стрелу в великана, падлу, засадить! А к стреле верёвка прилажена: и вот по ней-то и лезть!..

– Ну, допустим, – согласился Мартин, сдерживая усмешку. – И что ты сделаешь, когда на загривок великану залезешь?

– Я ж говорю: хребет рубить! Вот тут, промеж позвонков!

– Чем? Саблей? Так она в шкуре завязнет! Или две сабли прихватишь?

– Да что там, целый колчан сабель на пояс повесить! – выкрикнул кто-то, и все опять захохотали.

– Нет, вы послушайте! Хер с ними, с саблями! – раздухарился Отакар, твёрдо намеренный защитить свою идею. – Скребок видели, каким штукатурку по стенам размазывают? Spatula зовётся по-италийски. Вот этаких шпатул взять десяток поздоровей, наточить поострей, да ещё колотушку деревянную на пояс, и готово! Приставил гаду к шее, тюк! – и вбил меж позвонков! И всё, мозг перерезан!..

Йожин только головой покачал, дивясь фантазии «мохножопого содомита».

– Окстись, сын мой! – с укоризной воззвал он, посчитав, что шутка затянулась. – Какие великаны? Они, милостью господней, уже давно перевелись на нашей грешной земле! Ты так, чего доброго, уподобишься тому несчастному рыцарю, сэру Алонсо из Ламанча – на ветряные мельницы по верёвке лазать будешь!..

– А вот как знать, отче! – ничуть не смутился Отакар. – Глядишь, и не все вымерли: как-нибудь напоремся на великана, тут-то задумка моя и пригодится. Вы вон про драконов тоже говорили, будто те вымерли – а в болотах Пуату мы разве не дракона пиками закололи?

– То был не дракон! А заморский зверь крокодил, описанный в «Bestiarum vocabulum»: тот самый, который плачет горькими слезами, съедая человека. Просто разожрался в болотах сверх меры.

– Какодил, не какодил, а огнищем он рыгал, будь здоров! Капитану вон усы спалил!

– И вовсе то было не огненное дыхание. Нутряные газы от питанья падалью и гнилью, кои зверь изрыгнул после смерти – а тут как раз какому-то олуху, не буду показывать пальцем, вздумалось раскурить трубку!..

Йожин осёкся, поняв, что отец Ансельм смеётся.

– У вас поразительный отряд, брат Иосиф, – успокоившись, промолвил старик. – Чем больше я слушаю о ваших подвигах, тем больше восхищаюсь. Вам следует завести отрядного летописца. Чтобы ни одно ваше славное деяние никогда не было забыто!

Гюнтер хохотнул:

– Пробовали уже, отче! Хотели, как лучше, а вышло… Эй, Мортенс, подь сюды! Поведай-ка святому отцу, как летопись вёл!

Хуго, рассказывавший что-то компании поменьше за соседним столом, осёкся и встал. Подойдя, он со смущённым видом протянул доминиканцу толстую книжицу, переплетённую в кожу.

– «Дети Гамельна. Зимний Виноградник», – прочёл вслух отец Ансельм. Пробежав глазами несколько рукописных страниц, он хмыкнул и взглянул на капитана. – Любопытно!

– Мы одно время поставили этого недоноска хронику отряда вести, – Гюнтер ткнул Мортенса кулаком в бок. – Так он, представьте себе, взял и заранее подвигов для нас навыдумывал! Вагант херов, дышло те в гузно!..

– Между прочим, из самых разумных соображений! – с деланной обидой заявил Хуго. – Во-первых, отрядная жизнь отнюдь не сплошь подвиги: бывает, месяцами куда-нибудь тащимся, да по деревням зимуем – и хоть бы какой упырёк завалящий подвернулся!.. А во-вторых, сожрёт меня завтра какая-нибудь тварь, и кто вам писать будет? На весь отряд хоть бы пяток грамотных набрался! – он потряс растопыренной пятернёй.

– Хм. Хм! – отец Ансельм перелистывал страницы, улыбаясь в бороду. – Любопытно… Вы и впрямь победили легендарного Морского Змея?

– Да какое там, – смущённо буркнул капитан. – Удили рыбу, было дело: да клёва все никак, а перепились изрядно. Вот и удумалось рыбки взрывом добыть. Запалили пороховой бочонок, эээ… хитрым фитилём, – он не стал упоминать, что «хитрый фитиль» заговорил Мирослав, чтоб не погас в воде, – да и сбросили в воду… Хорошо, что подальше отошли – ебануло, аж утёс в залив обрушился. А вместе с глушёной рыбой и тварь какая-то дохлая всплыла, вроде ящера с плавниками. Ну, а Мортенс раздул из лягухи вола.

– Творчески развил! – с достоинством поправил Хуго. – Я писатель! Я так вижу!

– И вы сражались с кобольдами?

– Вот это довелось, да. Но о том чего писать? Мерзкие твари: с виду вроде как человечки, а повадками – хуже крыс… Давить их всех ногами надо, и вся недолга!

– И победили деревянного голема в Милане? Будь с нами сейчас рав Элия, думаю, он немало интересного сказал бы по такому поводу.

– Кой-чего и вправду было, но уж чего не было, того не было! – признал Гюнтер. – Но ладно бы, это полбеды! Главное, что этот засранец нас всех в конце поубивал!

– А что такого? – удивился Мортенс. – Раз уж сочиняешь героические подвиги впрок, куда без тяжких потерь? В особенности, без героической гибели за правое дело Господа и Ордена, в борьбе со злом!..

– Как же, «героическая»! Столько подвигов, приключений – а потом взял и убил нас об какую-то сраную стаю оборотней за три строчки! Разве ж так можно?

– А почему нет?

– Потому что!.. – Гюнтер не сразу подобрал слова. – Вот представь, сочиняешь ты историю. Про какого-нибудь, ну, например, бродячего героя. Победителя чудовищ, и ваще!

– Типа как мы?

– Не-е, – ухмыльнулся Швальбе. – Разве кто про нас галантный роман сочинит, с нашими-то харями? Про какого-нибудь такого, чтоб по нему бабы мокли, а девки тоскою маялись!..

– Вот сейчас обидно было, капитан! – хохотнул Гавел. – Что ж, хочешь сказать, мы девкам совсем не любы?

– Весь чтоб в чёрном ходил, и шмотки серебром шиты, – продолжил Гюнтер. – И меч золотой!.. Не, золото мягкое, гнучее: лучше посеребрённый. Ну и вот, пишешь ты, пишешь, как этот герой всякую пакость гоняет, вурдалаков бьёт, лешаков, колдунов… А потом в конце хоба – и какой-нибудь хер в кабацкой драке его ножом зарезал, или вонючий смерд вилами запорол! Разве так можно?

– В жизни обычно так и бывает, – пожал плечами Хуго. – Ещё и блевотиной захлебнуться по пьяни мог. Фридрих Рыжебородый, на что уж грозен и славен был – а на переправе в речку свалился, да и утонул на мелководье, где кошке по колено.

– Да ладно там, – примирительно сообщил Мартин. – Скажи уж прямо, тебе не до писанины было, когда это сочинял!.. Он тогда, отче, как раз пузом маялся – баранины лежалой на постоялом дворе поел.

– Однако же, как я посмотрю, сын мой, – обратился Ансельм к Мортенсу, заглянув в самый конец, – кое-кого вы пощадили. Сержанта Мирослава. Отчего так?

– Да тоже по ерунде. Мы тогда в карты резались, Мортенс всех до шоссов раздел – а Мирослав единственный его обыграл: ну, а как гроши закончились, стали на желания резаться. Вот Мирослав и пожелал, чтоб концовка про него одного была.

– Поразительно, как любопытно бывает прикоснуться к тайнам создания историй, – отец Ансельм взялся за уголок, готовясь перелистнуть страницу. – Мне уже интересно, чем всё кончилось, раз уж ваш хронист столь предусмотрителен…

– Э-э-э, простите, отче – там ещё не дописано! – вдруг спохватился Хуго, выхватив книгу из рук доминиканца. – Я, эм, ещё не до конца мотивацию персонажей продумал, и вообще! – пояснил он с натужной улыбкой, и спрятал томик за спину. - Нужно дорабатывать!

Ансельм удивлённо приподнял седые брови, но перечить не стал. Впрочем, Гюнтер мог понять студиозуса. Уж на что терпелив и всепрощающ был старый рыцарь – а всё же, вряд ли одобрил бы милованье с языческой богиней в финале!

От неудобных объяснений избавили Медведь с Шилом, втащившие в залу громадный котёл, от которого валил пар и волнами раскатывался одуряющий аромат. За столами оживились, нетерпеливо застучали ложками.

Памятуя о вреде плотных и поздних ужинов, отец Йожин положил себе совсем немного: но, распробовав, невольно пожалел, что не взял больше (хоть и мысленно укорил себя, упрекнув в грехе чревоугодия). Всё равно ночь не спать из-за кошмаров, какая разница?.. «Ирландское рагу» вышло отменное – густая, сытная масса из тушёных овощей вперемешку с кусками мяса, распадающимися на волоконца прям под ложкой, даже ножа не требовалось. Всё это пропиталось соками и ароматным жиром, так, что от одного вида слюни ручьём текли, не говоря уж о запахе.

– В тебе, Медведище, знатный повар пропадает! – одобрительно заявил Мартин, облизывая ложку. – Где только и выучился? Вот же вечер открытий чудных: Отакару в портные податься стоило, Мортенсу – в сочинители…

– Если б одни готовили, другие платья тачали, а третьи сказки придумывали – кто бы нечистых тварей бил? – с усмешкой ответствовал Медведь, раскладывая черпаком по мискам добавку. – А что научился, так дело немудрёное. Братьев-сестёр по лавкам семеро, родители померли, а всех кормить надо… тут волей-неволей, а из чего угодно жратву варганить научишься.

К столу подсел юный барон – голод пересилил тоску. Гюнтер щедрой рукой налил вина: выпив, парнишка оживился, на бледных щеках заиграл румянец. Он даже улыбнулся в ответ на пару шуток.

Управившись с ужином и поблагодарив, Йожин поднялся со скамьи. Проходя мимо соседнего стола, за которым сидела небольшая компания – Мортенс, Мирослав, двое новобранцев из отряда, да Кристина с Агнешкой (сидели бок о бок, держась за руки) – монах поневоле прислушался. Хуго явно защищал свою писанину.

– …Между прочим, ничего невозможного, – с набитым ртом разглагольствовал студент. – То, что всего этого не было – вовсе не значит, что этого и впрямь не было!

– Ты, случайно, дурных грибов с кашей не съел? – уточнила Кристина. – Чего ты несёшь-то? Никогда так не было, чтоб никак не было… тьфу.

– Да нет, послушай! Я к тому, что… хм. Ну, вот скажите мне: Господь Бог – он же совершенен, так? Тогда скажите: можно ли представить, чтоб он создал мир… ну, вот таким вот уёбищным? – Хуго обвёл руками обеденную залу и всех вокруг себя.

Йожин навострил уши.

– Чё-то тебе, видать, взгрустнулось, студент, – Мирослав отхлебнул пива. – Прям-таки сразу и уёбищный? Не без херни, конечно, что да, то да. Но есть же и солнышко, и лето; и пожрать вкусно выпадает, и пива хлопнуть, бабы опять же… Вечные ценности, во!

– Не всё коровьи лепешки на дороге, бывают и цветочки, – поддержал один из наёмников, рябой и кривозубый тип с щетинистыми усами по прозвищу Ежак.

– А то и монетку кто обронит. Главное, панич, под ноги смотреть! – заключила Агнешка, одарив при Хуго лукавым взглядом, намекая, что студент слишком витает в облаках, тогда как стоит поглядеть у себя под носом… Впрочем, увлёкшийся колдун и не заметил красноречивого взгляда. (Зато заметила Кристина, возмущённо насупившись).

– Ну, допустим. Но что, если мир намного шире и разнообразней, нежели мы полагаем? Быть может, – Хуго выразительно поднял ложку (с которой сорвалась капля рагу и шлёпнулась ему на штаны), –может, мир наш тоже есть лишь история, поведанная Господом? И отражённая во множестве зеркал, каждое из которых хоть немного, да искажает картинку, из-за дефекта стекла или оттенка амальгамы…

– Как, по-твоему, история в зеркалах отразиться может? – со смешком оборвала его Кристина. – Тогда уж не отразилась, а отозвалась эхом!

– Да? Ну… эм, верно. Аналогия подвела! – похоже, Хуго успел принять на грудь, и весьма солидно: даже очки запотели от возбуждения. – В общем! Возможно, мир наш есть лишь эхо изначальной истории, поведанной Творцом. Искажённый, и потому несовершенный. И в других, эээ… отзвуках, то есть, мирах – всё сложилось по-другому.

Йожин неслышно приблизился к столу, нависнув сзади над студентом.

– То есть, – вдохновенно продолжал Хуго, – в каком-то из отражений, возможно, всё сложилось именно так, как я написал! В одном мире мы все полегли в битве с оборотнями, и вороны нас расклевали. В другом померли на каком-нибудь постоялом дворе, отравленные хозяевами. В третьем, например, нам не встретились ни Кристина, ни Отакар, ни Медведь – а вместо них в отряд пришли какие-нибудь другие охотники. В четвёртом наш отряд перерезал друг друга из-за междоусобицы, ибо… А-а-ай!

Это Йожин взял пальцами студиозуса за ухо, как непослушного школяра. Зашипев от боли и вывернув шею, Мортенс приподнялся со скамьи.

– А в пятом, сыне, – с отеческой лаской сказал Йожин, – ты не сидишь и не пиздишь. Ибо уже сгорел на костре за распространенье лжеучения, противного святой матери нашей Церкви. Уж не пересказываешь ли ты завиральные идеи Филиппо Ноланца, также прозывавшегося «Джордано Бруно», о множественности миров? Да ещё и в присутствии святых братьев-доминиканцев? Никак, испытываешь терпенье своего доброго ангела-хранителя, сукин ты кот?

– Я ж… чисто… т-теоретически! – проскулил Хуго.

– Тогда вот тебе мудрый совет: чисто практически, вытаскивай из-за стола свою грешную жопу, и поди-ка, проспись! Заодно накладываю епитимью, – Йожин сурово обвёл взглядом притихших девенаторов. – С завтрашнего утра и на ближайшие три дня – никакого пьянства! Неизвестно, когда по наши души приползёт мертвецкое войско: и вы, господа колдуны, нужны нам в трезвом уме, а ты, Хрыся – с верной рукой и зорким глазом!

– Слушаю, отче, – покорно кивнула девушка.

– Вообще, и то правда, студент: враньё до добра не доводит, – заметил Мирослав. – Понавыдумывал про нас брехни, зато сколько взаправдашних славных подвигов не осветил. Про Кристину с Королём Гоблинов, к примеру.

– Мир, вот даже не вздумай!.. – резко повернулась Кристина.

– А было? – заинтересовалась Агнешка.

– Хе, – довольный Мирослав подкрутил ус. – Вот то-то и дело… Что ты про гоблинов знаешь?

Служанка пожала плечами.

– Во. И никто толком ничего не знает. Этих засранцев даже никто особо и не видел. Это не кобольды. Те гнусные твари, но хоть из плоти и крови, а гоблины… хер их разберёт. Они, говорят, под землёй живут, и в кого угодно перекидываться могут – хоть в человека, хоть в кота, хоть в козла… Ещё говорят, дурные сны наводят, молоко по ночам пьют – ну, и детей воруют. Вот как-то раз нас наняли детишек найти. Дескать, их гоблины в старые шахты под горами увели. В те подземелья даже рудокопы не совались - говорили, там настоящий лабиринт, зайдёшь – и все.

За соседним столом притихли, прислушиваясь.

– Ну, а Хрыся пошла, – продолжил Мирослав. – Взяла три пистолета, каждый зарядила серебряной пулей с железной сердцевиной – железо любую нечисть добьёт, которую серебро не взяло… И спустилась в шахты. А мы у входа остались.

– И что там было? – глаза Агнешки блестели любопытством.

– А никто не знает! – пожал плечами московит, обескуражив девушку. – Она никому не рассказывает.

– И не расскажу, – проворчала Кристина. – На смертном одре исповедаться буду, а не расскажу! Такое разве в горячке прибредится…

– Что уж там с ней было, бог весть. Но только в лабиринт она пошла на закате – а вышла из пещер на заре. Без пистолетов. Зато в бальном платье, и с жемчугами в волосах. И за руки вела пропавших детей. Причём всех пропавших за последние лет десять, и ни один не постарел ни на день. И добрых три дня потом была сама не своя, прежде чем очухалась: бормотала что-то про гоблинского короля, про зеркала и сов…

Кристина поморщилась, как от занывшего старого шрама.

– А самое главное, – московит поднял палец, – что, когда Кристина вышла из пещеры в платье, Отакар пасть разинул, глаза вывалил– да как гаркнет: «Курва-мать, Хрыся, да ты ж, оказывается, баба!»

Зал грянул от хохота, так, что со стен чуть не попадали оленьи и кабаньи головы. Смеялся даже Эрик. Агнешка хихикала в ладошку. Кристина старательно хмурилась, пряча улыбку.

– А кому добавочки? – подошёл к столу неунывающий Медведь. При этом он внимательно посмотрел на Агнешку, затем обернулся на соседний стол, где подвыпивший и раскрасневшийся юный барон что-то сбивчиво рассказывал внимательным наёмникам… Ирландец склонился к служанке и шепнул ей на ухо нечто такое, отчего Агнешка приподняла бровки, а затем игриво улыбнулась; веснушчатые щёчки зарделись. Девушка встала из-за стола, подошла к Эрику и обняла барона за плечи.

– Ваша светлость, – ласково сказала она, – с вашего позволения, время уже позднее… Почему бы нам не пойти в спальню?

– А? Но я вовсе не хочу спать, – не сразу понял захмелевший юноша. – Тут так весело!..

– А если не спать? – многозначительно протянула Агнешка. Эрик осёкся и захлопал глазами; наёмники захохотали, кто-то одобрительно свистнул в пальцы. Отец Ансельм покачал головой, но ничего не сказал, когда служанка подняла смущённого юношу со скамьи и под руку повела за собой.

На полдороге она взглянула через плечо в сторону Кристины. Рыжеволосая девушка изобразила каменное лицо.

Агнешка взглянула виновато и просяще.

Кристина вздёрнула подбородок и сделала вид, что собирается отвернуться.

Агнешка состроила умоляющую рожицу, сложив губы сердечком и склонив голову набок.

Кристина закатила глаза и вздохнула. А потом встала, подошла – и взяла опешившего юного барона под вторую руку. И так, вдвоём, девушки вывели парнишку из зала.

Йожин невольно усмехнулся. Что ж, оно и к лучшему. Парню, переживающему смерть своих родных, полезно будет вспомнить, что сам он жив. А что будет твориться блуд, так глаза можно и приподзакрыть. Не до того.

*****

Судьба уготовила Йожину в этот вечер роль случайного свидетеля и наблюдателя. Спускаясь по лестнице, он замедлил шаг, заслышав внизу голоса Медведя и Шила, тащивших на кухню пустой котёл из-под ужина.

– …Фроду бы не подумав, фто такое ефть мофна, – Шило говорил неразборчиво: мешала челюсть, опухшая от удара ирландца.

– А чего есть нельзя-то, когда всё из добрых припасов сварено? – хмыкнул Медведь.

– Дак ты ш ф кофёл фсё беф рафбору сфалил! И мяфо, и горох, и репу, и эти… как их, хренофины такие…

– И не хреновины вовсе, а картошка! Отличная штука, зря у вас её не едят.

Йожин спустился ещё на несколько ступеней, и увидел на стене коридора тени обоих спорщиков, подрагивавшие в свете факела.

– Дак она ш ядофитая!

– Пердёж твой ядовитый, дубина! Ботву жрать, то да, конечно, отравишься. А клубни – это вещь. Ещё дед мой к ней всех приучил! Наваришь так котелок, сядешь семьёй вкруг очага, да и трескаешь…

– Ну, да. Фы, походу, фсё жрётё, что шефелитша; и не шефелитша тоше, – забывшись, подколол ирландца Шило. – Как только ты ф шфоё рагу крыфу не брофил?..

Медведь промолчал. Йожину показалось, что здоровенная тень ссутулилась. На миг монах подумал, что сейчас Шило, не усвоивший урока с первого раза, получит котлом по башке – и, чего доброго, придётся на ночь глядя читать заупокойную. Но Медведь не шевельнулся.

– Я и крыс ел, было дело, – наконец сказал он странно изменившимся голосом.

– Фто?

– Ты знаешь, что такое настоящий голод, а? Не тогда, когда за день заработался, а перед сном забыл краюху хлеба перехватить! А тогда, когда и крыс жрут, и ворон, и траву, и че… – ирландец запнулся. – Чего угодно! Знаешь?

– Э… я… – Шило помолчал. – Профти.

– Ладно, забей. Пошли.

Тени качнулись и исчезли. А Йожин ещё с минуту стоял на лестнице в полумраке, борясь с неожиданно подступившей жутью. Медведь, всегда такой жизнерадостный, громогласный и наглый… Монах с содроганием понял, что именно хотел сказать ирландец.

Вместо спальни, ноги понесли Йожина в другое крыло замка: туда, где разместились прибывшие с доминиканским отрядом. Пару раз в коридоре встретились монахи, молчаливо кивавшие в знак приветствия.

Подойдя к двери комнатушки, больше похожей на келью, Йожин поневоле затаил дыхание. До него донеслось негромкое мурлыканье. Монах осторожно заглянул в приоткрытую дверь.

Беловолосый слепец Йохан сидел за столом, при свете одинокой свечи, возясь с каким-то мелким рукоделием и напевая под нос. Йожин прислушался, но вместо заклинаний услышал знакомую песенку:

– В лесу, в лесу зелёном

Есть домик лесника!

В лесочке во зелёном

Есть домик лесника!

И по утрам в оконце

Дочь лесника, как солнце

Глядит, прекрасна и легка – фьють, фьють!

Свежа, прекрасна и легка!

Тра-ла-ла, тра-ла-ла! Тра-ла-ла, тра-ла-ла!

Дочь лес-ни-ка прекрасна и легка!

Тра-ла-ла, тра-ла-ла! Тра-ла-ла, тра-ла-ла!..

Монах негромко кхекнул. Слепец явно услышал, но не прервался и допел песню до конца, лихо присвистнув на последних слогах.

– Иржи Мясник? – равнодушно спросил он, не оборачиваясь к двери. – Входи, будь гостем.

– Я помешал? – осведомился Йожин, боком сев на табурет у стола.

– Всё в порядке. Час поздний – значит, ты пришёл по важному делу… Чего ты хочешь?

Йожин заставил себя взглянуть в бесстрастное лицо слепца. Не отпускало чувство, что белобрысый сквернослов на самом деле видит его – видит пустыми глазницами, сквозь повязку… Может, виной тому дерзкая самоуверенность. А, может – дрожащий свет свечи, от которого тени корчились на стенах, а бледное лицо безглазого юноши превращалось в маску.

Зачем слепцу свеча?

– Ты колдун? – прямо спросил Йожин. Он уже успел рассмотреть и то, что на столе была углём начерчена звезда о семи лучах (удивительно ровно и аккуратно, для слепого!), в центре которой и горела свечка. И рассыпанные по столешнице мелкие предметы, с которыми и возился Йохан – непрерывно перебирая, скручивая воедино и завязывая хитрыми узелками.

Впрочем, приглядевшись, монах порядком озадачился. Он ждал увидеть привычную атрибутику чёрного колдовства: птичьи черепа, жабьи косточки и сухожилия, клыки вепря, сушёных летучих мышей, костяные пентакли и прочее. А то и совсем уж редкие и могущественные предметы – вроде «Руки Славы».

Однако вещи, с которыми возился Йохан, походили скорее на «сокровища» ребёнка, игравшего в лесу. Веточки, жёлуди, орехи, камешки, причудливые корешки, засушенные цветы. Подозрительно выглядела лишь остроконечная штука в пядь длиной, похожая на сосульку – из мелких, искристо блестящих кристаллов.

А ещё – свеча. Из своих познаний в противоборстве колдовству, Йожин твёрдо знал, что колдовские свечи бывают разных видов. Есть зелёные, из жира утопленников: их свет насылает на людей паралич и хвори. Есть красные, окрашенные кровью некрещёных младенцев – они годятся для ритуалов проклятия и порчи. Есть чёрные, они дороже и реже всех, и способ изготовления их столь ужасен, что ведом лишь немногим.

Но свечка на столе Йохана, была бледно-голубого цвета. И горела лепесточком обычного, жёлтого пламени. Это смущало.

– О. Вот, значит, как, – криво улыбнулся слепец. – А ты, я гляжу, любишь сразу брать чёрта за рога, не так ли, Иржи Мясник?

Йожин осенился крёстным знамением.

– Я бы не хотел, чтобы ты меня так называл, – сдержанно выговорил он. – Я не горжусь этим прозвищем.

– Ладно, – пожал плечами Йохан. – Тогда позволь звать тебя Иосиф. А то я – «Йохан», ты – «Йожин»… Не ровен час, путать начнут.

– Кто начнёт?

Слепец не ответил, лишь пожал плечами.

– Тогда уж «отец Иосиф», будь любезен…

После бесед с отцом Ансельмом, Йожин уже смирился с тем, что сегодня вечером он снова Иосиф.

– Не! – помотал головой Йохан. – Ты нам с Гретхен не отец. И твоё счастье, честно говоря! Своего отца мы убили.

Иосиф слегка отодвинулся от стола.

– Представляю себе, какая у тебя сейчас физиономия сделалась! – хохотнул белобрысый, обнажив свои кошмарные зубы. – Успокойся, он был тем ещё ублюдком. К тому же, мы просто успели первыми. Он сам хотел нас убить – когда понял, что мы не собираемся служить его поганым целям.

– Целям?

– О, да, у старого сукина сына были немалые планы на нас… Ладно, думаю, лучше по порядку. Хотя, если я правдиво отвечу на твой вопрос, колдун ли я – боюсь, ты упрекнёшь меня в грехе гордыни.

– Это ещё почему?

Ухмылка Йохана сделалась ещё шире:

– Разница между паршивым сельским заклинателем бородавок и мной примерно такова же, как между тобой – и, скажем, архиепископом. Ты когда-нибудь слышал, кто такой… седьмой сын седьмого сына?

Иосиф отшатнулся, и грохнулся бы на пол с табурета, если б не привалился спиной к стене. С трудом сдержав рвущееся из уст бранные слова, монах уставился на слепца. А тот щерился во все обломки зубов, наслаждаясь эффектом.

Седьмой сын седьмого сына.

«Этого только не хватало, мать твою ёб!»

Среди самых разных народов, порой даже не общавшихся друг с другом – исстари ходили легенды о том, что седьмой сын в семье - имеет врожденную склонность к колдовству. Отдай в ученики к толковому колдуну, непременно превзойдёт учителя… А уж седьмой сын седьмого сына и вовсе был кем-то вроде князя над простыми ведьмами и чародеями! Якобы, ему с самого детства были подвластны великие силы, недоступные прочим. Среди адептов колдовских наук таковой мог считаться святым или пророком – прости, Господи!

Говорили, что за свой дар «седьмой от плоти седьмого» расплачивается страшной ценой: одни верили, что жизнью своей, другие – что как раз жизнями чужими… Подробностей никто не знал. Такие существа появлялись крайне редко; материалы об их столкновениях с Церковью были засекречены и хранились в самых закрытых архивах. Йожина иногда посещали мрачные мысли, что сделано сие сугубо ради сокрытия того, сколь велики были потери святых братьев.

И теперь зловещая легенда сидела перед Иосифом. Монах сцепил пальцы на обширном животе и сделал непроницаемое лицо. Скорее, для успокоения себя самого – понятно, что слепой Йохан не оценит.

– Не смотри на меня так, Иосиф. Я не вижу, но чувствую, знаешь ли… Давай лучше выпьем, у меня тут было доброе винишко! – Йохан нашарил деревянный кувшин с крышкой, стоявший неподалёку на скамье. Когда колдун наливал вина в кубок, рукав рясы задрался – и монах с дрожью увидел безобразные, синюшно-багровые шрамы, уродовавшие запястье юноши. Будто волк грыз.

– Вот как, – проговорил Иосиф. Отогнав мысли о возможном яде, он отпил вина. В самом деле, недурное… – Хм, а мне-то казалось, во всех преданиях говорится об одном только седьмом сыне, но не о дочери.

– Ага, соображаешь, – кивнул беловолосый колдун. – С нами всё пошло не так, как полагал папаша. Он не предвидел, что родятся близнецы: и что дар у нас тоже окажется на двоих.

– Ваш отец был… – начал Иосиф.

– Колдуном, причём самого мерзкого толка. Из тех, что кадили самому Сатане. Можешь себе представить, какую роль он уготовил нам… ну, точнее, мне. Что ж, хреновым же сыном я оказался! Зато, смею надеяться, колдун из меня вышел неплохой.

– Не думаю, что это повод для гордости, – выдавил Иосиф. Разум кричал, что перед ним враг, возможно, самый лютый из всех, что когда-либо встречались на его пути; останавливал лишь голосок, напоминавший, что отец Ансельм терпит этого страшного человека и его сестру, и защищает перед ретивым Венанцием. Монах вдруг понял, что совершенно не представляет, как нужно держать себя в разговоре с колдуном. Все ведьмаки и чародеи, встречавшиеся ему доселе, были, как правило, растянуты на дыбе или прикованы к пыточному креслу. Разве что Мирослав. Но с сержантом все было очень сложно. Хотя, ведь еще и Мортенс?..

– Ты и впрямь горделив без меры, – заметил Иосиф, желая немного осадить дерзкого собеседника. – Удивлён, что ты сравнил себя всего лишь с архиепископом, а не с понтификом.

– О, что ты! Мне такой чести даром не надо. – Йохан положил подбородок на сцепленные пальцы. – Хотя, правду сказать, я знаю того, кому подобает сей титул.

– Знаешь?

– Да ведь и ты его знаешь, Иосиф. Папа всея колдунов сидит на престоле, свитом из лоз, одетый в мантию инея, а тиара его – корона изо льда…

Вот тут монах всё-таки не сдержал ругательства. Да ещё и загнул так, что даже пламя свечи на миг прижухло, будто съёжившись от стыда.

– Ого! – Йохан восхищённо цыкнул зубом. – Запиши слова! Шучу, шучу…

– Хватит. Что ты знаешь о Зимнем Винограднике? О настоящем. Не то, что писал наш юный студент.

– Достаточно, чтобы понять: такой силы ни я, ни Гретхен не желаем, – голос слепца прозвучал неожиданно серьёзно. – И ещё, чтобы твёрдо решить, что мы будем сражаться с ним до последнего. И там, где взойдёт хоть один его побег, я побью его градом: и там, где повеет его стужей – я отгоню её пламенем! – Йохан вдруг хватил кулаком по столу, так, что всё колдовское рукоделие подпрыгнуло. Сверкающая «сосулька» покатилась к краю столешницы; Иосиф успел протянуть руку и поймать её.

– О, благодарю. Ценная вещица… Хотя вряд ли она разбилась бы, раз ей даже падение с небес не навредило.

– Это что же, настоящее «грозовое копьё»? – Иосиф с невольным любопытством рассмотрел небесную драгоценность, попробовал пальцем острие. Ого! Сразу на пальце проступила кровавая бусина.

– Оно самое. Такие находят в местах, где молния ударила в землю трижды в одно место… Когда сойдёмся с мёртвыми в битве, пригодится.

– Так ответь мне, зачем ты… вы с сестрой служите доминиканскому ордену? – монах положил «копьё» на стол.

– Кто сказал, что мы кому-либо служим? Скажем так, мы на одной стороне. Наши взгляды не совпадают, зато цели – вполне. Мы не меньше святых братьев хотим, чтобы в мире поубавилось нечисти и чернокнижной дряни.

– Чтобы устранить соперников? – уточнил монах.

– До чего же ты предсказуем. Как и все вы, слуги Христовы… Тебе ни разу не приходило в голову, что не каждый маг и колдун – прислужник дьявола?

– Неужто? – Иосиф оперся локтем о стол. – Как я понимаю, Орден терпит вас за ваши колдовские силы? Тогда, скажи мне вот что. Вскоре нам предстоит битва с исчадьями преисподней. Те чары, которые ты обратишь против них… будешь ли ты творить их во имя Господа – или же врага рода людского?

Йохан неуместно хихикнул:

– Какой примитивный выбор… Слыхал инквизиторскую загадку про два кресла?

– Что? Какую загадку?

– Мне её загадывали, знаешь ли. Есть два пыточных кресла, на одном шипы точёны, на другом угли калёны: куда сам сядешь, куда сестру посадишь?

– К чему ты?

– Я к тому, что ты слишком уж узко мыслишь. Можно мне третий вариант?

– Нет иного выбора, кроме как между Господом и силами диавольскими! – возвысил голос Иосиф.

– Неужели? Я не отрицаю величия твоего бога, монах – но мир куда более велик, чем ты привык думать. И в нём есть великое множество сил; и добрых, и злых, и вовсе безразличных к людям. И некоторые из них очень удивились бы, услышав от тебя про бога и дьявола: думаю, они даже не подозревают об их существовании.

– Не богохульствуй!

В душе, как ни странно, Иосиф почувствовал нечто вроде удовлетворения. Наконец-то разговор свернул на более-менее привычную колею: схоластический диспут с еретиком!

– Помилуй, какое богохульство? – развёл руками Йохан. – Всё по Святому Писанию!

– Что?

Слепец протянул руку к стопе книг на углу стола. Пробежав пальцами по корешкам, вытянул потрёпанную Библию, безошибочно открыл на одной из страниц и развернул к Йожину:

– Вот же, – он уверенно провёл пальцем по нужной строке. Монах в очередной раз задался вопросом, так ли слеп колдун, как хочет казаться? – Адам вкусил плод от древа познания. «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». «Нас»? Кого это – «НАС»?

– Ты… ты заблуждаешься. Это иносказание!

– Может, и так, – подозрительно легко согласился Йохан. – Но как тогда быть с Каином?

– А с ним-то что?

– После того, как он убил Авеля, бог его изгнал, ведь так? «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Эдема. И познал жену свою; и она зачала и родила Еноха»… – слепец помолчал, давая собеседнику время осмыслить. – Откуда взялась какая-то там жена, раз Каин и Авель были первыми детьми единственных людей на земле? По миру уже тогда бродили другие люди? Дети иных богов?

– Откуда, откуда! – начал горячиться Иосиф. – От них же, от Адама с Евой, и взялась! Мало ли, сколько Каин по свету бродил, прежде, чем в ту землю прийти. Может, тыщу лет: Господь-то его проклял, чтобы никто убить его права не имел! А пока скитался, люди уже по земле расплодились.

– Удобное объяснение. Хотя лично я никогда не понимал смысла этой легенды. Каин принёс в жертву богу сноп хлебных колосьев, Авель зарезал ягнёнка – и жертву Авеля бог принял, а Каинову нет… Не скажешь ли мне, раз ваш бог так уж добр, отчего ему более угодны убийства в его честь, нежели мирный труд? И почему милей не те, кто в поте лица возделывает землю, очищая от камней и терний, ухаживая за каждым колоском – а те, кто пасёт других, а потом режет их на мясо?

– Да что за бред ты несёшь?! – вспылил монах. – Авель молился Господу искренне, от всего сердца, а Каин – нехотя и с греховными мыслями! Оттого-то жертву Авеля Он принял, а…

Йохан слушал, кивая в такт, с улыбкой на лице. Повязка и отсутствие взгляда мешали точно угадать выражение; но Иосиф почувствовал насмешку и умолк.

– И ты ещё говоришь, будто служишь добру, – проворчал он.

– Во-первых, я такого не говорил, – возразил слепец. – Во-вторых, с каких это пор здравый смысл считается служением злу?

– Твой «здравый смысл» проистекает из раздутого самомнения и незнания Святого Писания, – отрезал Иосиф. – Точнее, превратного толкования его. Хотел бы я знать, кто наставлял тебя в вере!..

– Если тебе вправду интересно, то была лесная ведьма.

Иосиф поперхнулся вином.

– Судьба откалывает удивительные коленца, согласись? Так уж сложилось, что милый папочка отвёл нас в лес и хотел там… убить, если тебе так будет понятней. Хотя на самом деле всё было куда сложней и гаже, но в колдовские дела тебе лезть не нужно. Важнее то, что мы успели первыми. Но заблудились, и остались в чаще, на ночь глядя. И сгинули бы там, если б не вышли к хижине. Там жила старая отшельница… оказавшаяся ведьмой. Она накормила и приютила. И оставила жить у себя, – впервые в голосе Йохана послышалось нечто вроде теплоты.

– И она учила вас Писанию? – не поверил монах.

– Ну, в первую очередь, конечно, колдовской премудрости. Но и Писанию. И вообще, жизни. Тому, что такое добрые дела. Тому, что значит радоваться, прощать, беречь друг друга. Тому, что не всех на свете нужно убивать потому, что иначе они убьют тебя…

Йохан говорил спокойно, но у монаха по коже побежали мурашки. Стоило только представить, какой была жизнь близнецов.

– И что же с ней потом случилось? – не выдержал он. – С ведьмой?

– Она умерла. Сердце, увы… Когда пекла нам имбирные коврижки. Склонилась к печи – да так и упала в топку головой. Когда мы с Гретхен подбежали и вытащили её из огня, было уже поздно, – Йохан поморщился. – Ненавижу сладкое.

Повисла неловкая пауза. Иосиф пытался решить, лжёт ли колдун, или же говорит правду? Как же трудно говорить с тем, у кого нет глаз – сглаживается большая часть выражений лица. Недаром говорил Цицерон (если верить Мортенсу): «Imago animi vultus est». «Лицо есть зеркало души»; много ли углядишь в растресканном зеркале, из которого выбит большой осколок?

– Так что, Иосиф, я и впрямь могу не очень-то хорошо знать Писание, – продолжил Йохан. – За этим к Гретхен, она с книгой не расстаётся даже в постели. А я, уж не обессудь, давненько его не перечитывал.

– Я… – монах отвёл взгляд, хоть и понимал, что в этом нет смысла. – Я, пожалуй, пойду. Напрасно я затеял разговор про колдовство.

– А, ты всё об этом… Знаешь, зрение меня слегка подводит, но вот чутьё и слух по-прежнему остры. Один из твоих спутников, московит по говору, носит в сумке набор трав и снадобий, иные из которых сделали бы честь лаборатории любого пражского чернокнижника. Тот паренёк, что сыплет учёными словами, отмечен знаком Той Стороны, от которого веет холодом: похоже, некогда он, случайно ли, нарочно ли, призвал в этот мир саму Смерть. А прямо сейчас, если я не ошибаюсь, в верхних покоях один мальчонка кувыркается сразу с двумя девушками, от которых пахнет друг другом, а от одной – ещё и порохом… Я к тому, что мне казалось, будто такие интересные товарищи по отряду должны были бы научить некоторой широте взглядов, разве нет?

Иосиф смолчал. Мортенс, Мирослав, Кристина – все они были привычны и знакомы, а эта парочка, Йохан и Гретхен… смущали. И вводили в робость, чего уж греха таить!

– Что ж, дабы закрыть этот вопрос. Я колдую во имя своё; не божье и не дьяволово. Тебе этого достаточно?

– Гордыня, сын мой; гордыня!.. – вздохнул монах.

– Кто не без греха? На мне грех гордыни, на тебе – грех похоти… Ну, не надо опять так свирепо на меня зыркать, Иосиф! Я уже говорил, у слепцов хорошее чутьё. И кто виноват, что у каждого греха – скажем так, свой запах.

Помолчав, колдун добавил:

– Я это испытал в полной мере, когда побывал в Ватикане.

– Что? Ты был в Святом Граде? – поразился монах. – Но как?..

– Как я туда попал? Или как не рассыпался зловонным пеплом, лишь ступив на святую землю? – Йохан мерзко хохотнул. – В своё время нас с Гретхен отправили туда. Когда принимали решение, достойны ли мы служить ордену – или же отправиться на костёр.

– И что же ты там ви… эээ, как тебе Ватикан? – поправился Иосиф, чувствуя себя глупцом.

– Тамошними красотами я не больно-то любовался, сам понимаешь. Но, честно говоря, когда мы его покинули – я вздохнул свободно. Там я просто задыхался.

– Ага! – восторжествовал монах. – Стало быть, тебе всё-таки претит дух святости?! Раз уж ты…

– При чём тут святость? – насмешливо перебил его юноша. – Я задыхался от смрада грехов, которыми пропитаны все тамошние чертоги – заглушающего даже фимиама, который курится там повсюду!

Иосиф утратил дар речи.

– Они все смердели своими грехами. Епископы, прелаты, кардиналы… Все они говорили такие благочестивые вещи, что от сладости их слов чуть только задница не слипалась. И от них разило жадностью, страхом, коварством – ну, и похотью, конечно же. Запахом шлюх, которых они имали в промежутках меж проповедями; слезами и болью смазливых мальчишек-хористов, которые…

– Довольно! – не выдержал Иосиф. Он грузно поднялся из-за стола. – Тебе обязательно вести себя… так?

– Как? – невинно переспросил беловолосый. – Как богопротивный ведьмак, искушающий твоё благочестие? Разве не этого ты ждал, когда шёл ко мне в надежде успокоить свою совесть? Тебе же претит сражаться плечом к плечу с нечестивыми колдунами и ведьмами, так ведь, Иосиф?

– Орден слишком милостив к тебе, – процедил монах, отвернувшись. Мучительно и мерзко было понимать правоту слов колдуна. – За одни только слова о том, что Господь наш не един, тебя следовало бы!..

– Поверь, другие уже всё успели до тебя, – спокойно заметил Йохан. – К тому же, не понимаю, что в этом такого. Неужто ты стал бы меньше любить и уважать своего бога, будь он не один на небесах? Вообще, язычники в этом плане куда добрее: у их богов есть жёны, родители, дети. А вам обязательно надо, чтобы бог был один-одинёшенек. Разве только сын, да и тот невесть где…

– На небесах, одесную Господа, и там пребудет до второго пришествия!

– Ну, не знаю. Будь я сыном божьим, то, при всей любви к людям – вряд ли я захотел бы возвращаться туда, где меня приколотили гвоздями к кресту. А потом ещё полторы тысячи лет резали друг другу глотки, споря из-за того, что, как и кому, я сказал. А заодно и обо всём моём семействе. Кстати, скажи, отчего Богородицу упорно именуют «девой», когда в изначальных писаниях она была названа «альма», то есть, всего лишь «молодая женщина»?..

Йохан подавился словами, когда взбешённый Иосиф сгрёб его за ворот рясы и приподнял со скамьи.

– Приснодева зачала и родила без греха, – прорычал монах в лицо колдуна, до отвращения бесстрастное даже сейчас; дорого бы он отдал, чтобы увидеть хоть тень испуга в глазах этого самонадеянного засранца! – Это засвидетельствовал отцам церкви сам ангел Господень, сошедший с небес! И если ты посмеешь богохульствовать, оскорбляя её святое имя – клянусь, я навек избавлю тебя от проблем с зубами… заодно с самими зубами! – он потряс кулачищем перед носом колдуна, после чего уронил того на скамью и отвернулся, мощно и гневно сопя. Пожалуй, сейчас он вполне мог понять брата Венанция.

Негромкий голос Йохана остановил Йожина на пороге:

– Моя жена тоже видела ангелов.

Монах обернулся. Йохан сцепил руки на столешнице, обратив лицо к горящей свече. По-прежнему невозмутимый, как будто ничего не произошло.

– После того, как мы с Гретхен покинули лес… Мы несколько лет пытались скрыться от своего прошлого. Избежать своего дара. Ты не поверишь, Иосиф, но у меня была жена. Нашлась девушка, что полюбила беловолосого уродца. Мы были счастливы; у нас родился сын… – колдун помолчал. – А потом оказалось, что, даже если ты отвергаешь свой дар – он всё равно горит в тебе. И привлекает всякую потустороннюю мразь, что слетается, как мотыльки на огонь.

Йожин затаил дыхание. Ему вдруг почему-то расхотелось слушать дальше. Но Йохан продолжил:

– Однажды, поздним зимним вечером, я вернулся домой с охапкой хвороста на плече – и увидел, что наш дом горит. Я ворвался внутрь; повсюду был огонь… И увидел свою жену. Она танцевала в огне, с ребёнком на руках. И смеялась, так смеялась…

Почудилось, или голос колдуна вправду дрогнул?

– Я помню. Помню, как она кричала: «Смотри, мы летаем, летаем! Ко мне приходил ангел! Иди за мной, мы вместе станем светом – и полетим!..» А потом я уже ничего не видел – никогда. Потому что горящая балка рухнула мне поперёк рожи.

Йохан слепо зашарил рукой по столешнице; нащупал кубок с остатками недопитого монахом вина, и осушил одним глотком.

– Когда к тебе приходит ангел, сто раз подумай, прежде, чем поверить, – промолвил он, по-прежнему не оборачиваясь к монаху. – Бесы, знаешь ли, те же ангелы – только падшие. И кто знает, как отличить одного от другого…

Наступила тишина. Пока монах мучительно пытался подобрать слова – Йохан вдруг хрипло каркнул, хлопнув себя ладонями по коленям.

– Ха! – выкрикнул он, и расхохотался, как безумец. – Что, поверил? Я же врал, от первого до последнего слова! Какая ещё жена и ребёнок у богопроклятого колдуна?! Глаза мне выжгли добрые святые отцы в пыточных подвалах! А-ха-ха-ха-ха!

Отец Йожин повернулся и тихо вышел. В спину ему летел удаляющийся смех, и он стиснул зубы – запретив гадать, правду ли говорил колдун…

*****

Бездумно шагая по коридору, Йожин замедлил шаг, заслышав из-за двери странные звуки: словно бы всхлипыванье, перемежавшееся бормотанием. Дверь оказалась приоткрыта, и монах проклял своё любопытство, прежде, чем заглянуть.

Брат Венанций, обнажённый по пояс, стоял на коленях спиной к двери – перед распятьем, по бокам которого горели две свечки. В руке у молодого монаха был зажат некий предмет, который Йожин опознал не сразу: показалось – конский хвост…

– Credo, Domine, credo, – плача, бормотал Венанций. – Верую в Тебя, Господи, люблю Тебя превыше всего земного, ибо лишь Ты есмь высшее, бесконечное, совершеннейшее Добро… Domine Deus, amo te super omnia proximum meum propterte, quia tu es summum, infinitum, et perfectissimum bonum, omni dilectione dignum! In hac caritate vivere et mori statuo!.. Amen!

На последнем слове он выпрямился – и, заведя руку назад, хлестнул себя по спине семихвостой плетью. Ещё раз, и ещё. Хвосты гуляли по коже, оставляя наливающиеся краснотой рубцы; вот проступила кровь, и хлёсткие удары размазали её полосами… Венанций постанывал сквозь зубы – но безжалостно охаживал себя плетью.

Йожин, смущённый, отошёл от двери. Хоть и грешно было думать о таком, но ему показалось, что стоны брата-доминиканца звучат… не вполне благочестиво.

Монах сам не знал, что за червячок свербит в душе, не давая вернуться в комнату. Не боязнь ночных кошмаров, нет: что-то другое. Не давал покоя рассказ Йохана?..

Гретхен нашлась в покоях, где разместили детей. В этот поздний час она тоже не спала: сидя на краю кровати, негромко рассказывала забравшимся под одеяло детишкам. На столике мерцала свечка, и в её трепещущем свете «седьмая дочь» казалась совсем обычной девушкой, а не жутковатым, красноглазым привидением. Лицо её было безмятежно, она улыбалась – тихо и радостно. Йожин прислушался, но ничего крамольного не услышал: колдунья рассказывала малышне сказку.

А вот приглядевшись, монах заморгал и протёр кулаками глаза. Дым от свечи тянулся в воздух тающей, ломкой прядью, пронизанной лунным светом из окна. И то ли дремота уже одолевала Йожина, то ли он перебрал-таки с вином – но показалось вдруг, что дымок слагается в какие-то фигуры. Профиль красавицы-принцессы… рыцарь с воздетым мечом… башни замка…

Йожин поневоле поднёс руку ко лбу для крёстного знамения, но наваждение сгинуло. Да и было ли оно?.. Как раз Гретхен умолкла, заботливо поправила детям одеяло и неслышно поднялась с кровати. Монах поспешно отвернулся и отступил, не желая быть уличённым в подглядывании.

Но, похоже, не только у брата-слепца был хороший слух.

– Добрая ночь, святой отец, – окликнул Йожина девичий голос, когда он уже отошёл. – Вы чего-то хотели?

Гретхен вышла в коридор. Простоволосая, в заплатанной рясе, со свечой в руке – пугающе походила на призрак какой-нибудь графини, заморенной в подвалах жестоким мужем. Глаза колдуньи мерцали красным в неверном свете свечей.

– Э… – смешался Йожин, застигнутый врасплох. – Пожелать хороших снов.

– Допустим, я поверю, – в голосе Гретхен прозвучала улыбка: но без намёка на злую насмешку, в отличие от брата. Поняв, что от очередного разговора не уйти, монах насупился:

– Ты ворожила?

– Я рассказала детям сказку на ночь, – девушка подошла ближе. – У вас тоже беда со сном, отче?

– Не без того, – неожиданно признался Йожин. Если рядом со слепым колдуном он чувствовал себя напряжённо, то перед его сестрой… просто неловко.

– Прошлое не отпускает? – тихо спросила Гретхен. И опять же, ни зловещего намёка, ни укора; лишь понимание и сочувствие.

– Вроде того, – Йожин помолчал. – Хотя, мне начинает казаться, что в моём прошлом, на самом деле, всё было не так уж плохо.

– Вы говорили с Йоханом?

– От тебя, смотрю, ничего не скроешь…

– Ох, святой отец, – Гретхен смотрела сострадательно. – Не сердитесь на Йохана, – попросила она. – Он может быть немного резок. После того случая, когда мы впервые попали в руки к церковникам, с нами обошлись… не очень хорошо.

Йожин не решился уточнять, о каком «случае» шла речь, и где утратил глаза беловолосый колдун – на пожаре, унесшем его жену и сына, или же в монашеских застенках. Он не хотел знать.

– Мне жаль, – неловко выговорил он. – Прости за то, что случилось на обеде. Я хотел, чтобы ты знала, кем бы вы ни были – я не считаю тебя, ну…

– Сатанинской курвой? – грустно усмехнулась Гретхен. – Вы не должны извиняться за Венанция, отец Иосиф. Я давно его знаю. Он… тоже мучается болями прошлого; по-своему. Для него обвинять других – лучший способ забыть о том, кто он сам.

Гретхен протянула руку и взяла Йожина за рукав сутаны.

– Если хотите, я могу сделать так, чтобы кошмары вас больше не тревожили.

Монах с трудом поборол желание отпрянуть. Не сразу сообразил, что речь не о любовных играх.

– Колдовство? – недобро уточнил он. Не хотелось думать, что кротость и доброта Гретхен – не более, чем маска искусительницы.

– Никогда в жизни я не касалась, и не стану касаться тех сил, которые вы считаете дьявольскими, отче, – убеждённо возразила молодая колдунья. – И уж точно, не стала бы творить ничего, что прогневило бы Господа или поставило под угрозу вашу душу… Поверьте, есть много путей знания и мудрости на свете, и лишь немногие из них ведут во мрак.

– Я это уже слышал от твоего брата, – помедлив, вздохнул монах. – Ты, наверное, и вправду хочешь добра… но лучше не надо. Если моему прошлому угодно истязать меня кошмарами, то я приму это.

Он высвободил рукав и отошёл. Гретхен осталась стоять, держа в руке свечу.

– Вам так хочется и дальше испытывать боль? – еле слышно спросила она. – Неужели вы так свыклись с ней, что без неё уже не чувствуете себя собой?

Эта мысль смутила Йожина, но ненадолго.

– Можешь считать и так, коль тебе угодно – уверенно сказал он. – Если боль не даёт мне забыть о былых ошибках, чтобы никогда не повторить их вновь – то пусть она остаётся со мной… Добрых снов, Гретхен!

Уходя, Йожин не выдержал и обернулся. Гретхен всё так же стояла в коридоре, глядя вслед. И отчего-то улыбалась; как показалось монаху – с печалью.

*****

Может, сказалось выпитое вино. Может, помогла-таки вечерняя молитва. Или беседа с Гретхен облегчила душу святого отца. А, может, беловолосая чародейка, вопреки просьбе, наворожила-таки. В эту ночь отец Иосиф, прозванный Йожином, спал сладко и крепко, и кошмары не мучали его.

И слава Господу.

Глава 6. Хмурое утро, или Хуго Мортенс прозвищем «Бывший»

– Как по заказу, – пробормотал Хуго, оглядывая поле грядущего боя, приставив ко лбу ладонь.

Нужды в том жесте ни на гран. Солнце не слепило глаза, ибо пряталось в косматых тучах – день выдался пасмурный. Что не радовало, пускай охотники и убедились, что солнечный свет не отпугивает и не ослабляет ходячую мертвечину. Помирать на солнышке, оно, как все признавали, веселее. Хотя, разумеется, лучше не помирать вовсе. Просто Мортенсу казалось, что так он выглядит со стороны мужественней и решительней. И это было нелишне, ибо, сказать по правде, внутри у бывшего студиозуса все зудело, бурчало и хрипело, стоило подумать, что вот-вот придётся сойтись в бою с мертвецами… Не думать же, не выходило.

– Чего? – обернулся Мирослав.

– Говорю, место удобное, как под заказ, – Хуго указал на ложбину меж холмов, где предстояло встретить врага. – Повезло нам…

– При чём тут везенье-то? – удивился московит. – Замок, зуб даю, нарочно тут строился, чтоб врага держать. Или, думаешь, всё просто совпало – река, холмы, дорога?

– А? Ну… да, точно, – сконфузился Хуго. В который раз он поймал себя на том, что в размышленьях о высоких материях упускает элементарные вещи.

– Э-хе-хе, скубент! – усмехнулся подошедший Гюнтер – вот кому мужественные жесты не нужны, и так видно – капитан! – Не забивай дурным башку! Лучше проверь, пилы наточены, или типа того! – и кивнул туда, где был обустроен «полевой госпиталь».

Громкое названье, конечно: пара столов под полотняным навесом, да тлеющая на треноге жаровня, над которой прокаливались на решётке инструменты. К ножке одного из столов прислонен клевец с заточенным «зубом» длиной в пядь, и Хуго невольно сглотнул, покосившись на оружие. Пика, она привычнее - не долетает слюна свежеубиенного врага.

– Уверяю, почтенный, наши инструменты всегда в порядке, – сообщил Хасан-ага, перекладывавший хищно блестящие железки. – Уважаемый Хуго, подойдите, пожалуйста…

Алхимик показал Мортенсу пузатый медный кувшин-кумган с длинным, гнутым носиком. Из таких, если верить сказкам про порочный и чарующий Восток, полагалось пить шербеты в гаремах под сенью пальм. Ещё в них, якобы, обитали заточенные джинны. Недавно Хуго пересказал на привале когда-то давно услышанную сарацинскую сказку про то, как рыбак выловил в море кувшин, а в нём оказался джинн, грозившийся убить освободителя. Медведь на это поморщился и заявил, что джин вообще дрянное пойло, с него «ещё и не такая хуйня привидится!»: то ли дело, хороший виски из родной Ирландии!..

Кувшин оказался полон прозрачной жидкости с перламутровым отливом и резким, непривычным запахом.

– Всё, что у нас есть для защиты от проклятия, – пояснил сарацин. – В случае укуса мертвеца, единственный способ спасти жертву – вырезать плоть вокруг укушенного места, залить рану суспензией и зашить. Если не мешкать, то поможет.

– Магия? – со знанием дела уточнил Мортенс.

– Алхимия. Ваш друг, ручной московит бравого капитана, назвал это… – Хасан-ага потеребил бороду. – «Мёртвая вода». Если я правильно перевёл, то определение очень удачное.

- Это кто еще у кого ручной, - покосился в сторону Мирослава Хуго. И продолжил рассматривать подготовленные инструменты, разве что завистливо не облизываясь, как голодный у лотка с пряниками. Тут и ножи на любой вкус – хоть для вырезания осколков и вскрытия бубонов, хоть для отсечения калечных рук и ног; тут и костные пилы, блестящие мелкими, щучьими зубьями; тут и гнутые иглы, и хитроумные щипчики для защемленья сосудов, и повязки… Ему бы, Мортенсу, хоть что-нибудь из этого добра раньше – тогда, в дымном и пропахшем кровью прошлом, когда он обихаживал раненых на поле боя, имея под рукой лишь хреново заточенный нож!

– А это для обработки ран, – Хасан-ага бережно снял крышку с пузатой чаши. – Смесь благовонных масел и яичного белка: доводилось работать с таким?

– Только слышал. Изучали работы мэтра Парэ? – Хуго взглянул на сарацина с восхищением.

– Орден не жалеет лучшего для тех, кто ему служит; но и в ответ требует высшего мастерства, – алхимик огладил бороду сухой ладонью. – Я и без того совершил немало тягостных ошибок в юности, когда у меня не было ничего, кроме раскалённого ножа и кипящего масла.

Хуго пожалел, что судьба свела их с Хасаном-ага вот так, мимоходом и на поле боя – а не в более спокойное время. Как славно было бы в кои-то веки поговорить с кем-то умным, кто не станет жеребячьи ржать над измышлениями и шарахаться от учёных слов, как от заклинаний!.. А теперь побоище на носу, и слишком поздно для всего.

Судьба подарила людям почти седмицу перед столкновением с мёртвой ратью. Разведчики приносили тревожные новости. Прогнозы отца Ансельма оправдались: огромная толпа мертвецов, сожрав Коленицу, медленно двигалась на юго-запад, по пути вбирая в себя исчадия ада из лесов, болот и разорённых деревень.

«Люди Ордена потреплют тылы», заявил на очередном военном совете старый доминиканец. «Но основные наши силы сейчас сосредоточены вкруг границы: мы не можем позволить заразе прорваться в иные земли… Так что мужайтесь, дети мои – основной удар достанется нам!»

И девенаторы, и монахи, и ополченцы – все приняли новость с обречённым спокойствием. Паниковать не было времени. Да и смысла. Кому станет легче, если ты будешь бегать кругами и орать «Мы все умрем!»? И так же ясно, что все на том свете окажемся. Впрочем, малодушных трусов не осталось. Кто потрусливее, давным-давно сбежал.

Замок и вправду был очень удачно расположен: на холме неподалёку от Коленицкого тракта, ведущего на северо-восток. Дорога пролегала меж двумя грядами холмов; к северу бежала река, с юга – склоны были подрыты глубоким и протяжённым песчаным оврагом, непроходимым ни для конницы, ни для пехоты. Таким образом, для идущей с востока армии единственным маршрутом оставался тракт меж холмов.

И защитники замка приложили все усилия, чтобы превратить это направление в ловушку.

Рощицу у реки свели под корень за три дня – и преградили засеками подступы к холмам с флангов, так, чтобы загнать наступающую мёртвую армию на тракт. Не покладая рук, день и ночь копали рвы и волчьи ямы, строгали и вязали рогатки. Все подступы к холмам поросли колышками, вбитыми в землю и заострёнными: пусть мертвецы не чувствуют боли, не истекают кровью – но продырявленная нога замедлит любого. А там, глядишь, какой мертвец и не устоит, рухнет прямо глазом на следующий колышек!

Отец Ансельм и Гюнтер опасались, что мертвяки могут пойти в обход, по берегу реки, и сдержать их будет нелегко. И неожиданно отличился юный барон. Задумчиво рассмотрев будущее поле битвы с вершины холма, Эрик приказал перегнать возы и телеги – и выстроить цепью, так, чтобы они перегородили берег от засеки до самой воды.

– Отличный вагенбург вышел, – одобрил Гюнтер. –Табор когда-то такими воевал. Молодец, ваша светлость!

Брат Ипатий при слове «табор» поморщился, как от болезненного воспоминания, но ничего не сказал.

– Да это разве моя идея, – смутился Эрик, польщённый похвалой. (Хуго сочувственно подумал, что мальчишке по жизни выпало немного ласковых слов и ещё меньше почёта, раз уж он так чуток даже к словам простолюдинов). – Отец пересказывал нам с Хельмутом прадедовы истории, про войны с гуситами. Оттуда и запомнилось… – вспомнив про отца и брата, он вновь замолк.

– Понавыдумываете словечек, – заметил Мирослав. – И никакой не «вагенбург», а вполне даже приличный гуляй-город. Хорошо придумали, ваша светлость. При Молодях князь Михаил такие выставил, так татарва об них ебла свои басурманские вдрызг расколотила!.. Ух мы их тогда гоняли, аж вспомнить приятно!

Никто не стал считать годы от дня нынешнего, ко дню героическому – незачем. И последний ополченец уже понял, что за вислоусым сержантом тянется хвост загадочности, что любой комете впору!

Для надёжности возы сковали цепями, опять таки, на чешский манер, оставив единственный зазор: чтобы, буде нужда, растащить несколько телег и открыть дорогу пехоте и коннице для удара. Промежутки перегородили рогатками, так, что ни мёртвому, ни живому не пролезть. Осталось выставить на «стену» ополченцев с самопалами, топорами и палицами – чтоб гвоздили по головам покойников, когда те полезут на телеги – вот и готова оборона!

Склоны холмов по бокам от тракта, по совету Мирослава, снова унесшегося мыслями в столь далекие годы, что даже юный барон начал хмуро посматривать, пытаясь разглядеть некие гуситские черты, усадили заострёнными кольями, по пять-десять в ряд, будто раздёрганный на куски частокол. На холмах отрыли позиции для артиллерии.

С собой монахи приволокли три «органа» – батареи мелкокалиберных пушечек на повозках. Мороки с зарядкой было много, по большому счету, второй раз вряд ли бы успели перезарядить, зато каждый залп косил врага сразу парой дюжин ядрышек с большим разлётом, сметая противника, будто веником! «Органы» поставили бить наискось тракта, крест-накрест. Когда войско нежити, не имея другого пути, поползёт в «воронку» на тракте, мертвецам будет не укрыться от разящего железного града. Пригодились также и несколько фальконетов: из такого, куда ни попади – здоровенная, как орех, свинцовая пуля разорвёт напополам.

Из замка вытащили пару пушек среднего калибра, две громадные чугунные дуры, которые с великим трудом, при посредстве Господа Бога и какой-то матери (через слово поминаемой Мирославом и прочими наемниками из славянских земель) спустили с башен и выволокли на холмы. С этими сложностей не будет, как хватят картечью – ни живым, ни мёртвым мало не покажется! А вот старая мортира, огромная, как стовёдерная бочка (как её затаскивали на позицию, даже вспоминать было больно), внушала опасения.

Брат Израэль, бывший в отряде доминиканцев главным знатоком взрывчатого и стреляющего, и за то назначенный в грядущей битве фёльдцейхмейстером, долго бродил вокруг мортиры, припадая на хромую ногу. Разглядывал со всех сторон, щёлкал по металлу ногтем, цыкал зубом и бормотал неблагочестивое.

– На один выстрел хватит, отче, – сипло доложил он, распрямившись. Даже на фоне остального отряда, щедро отмеченного последствиями службы, рожа брата Израэля внушала трепет и выдавала тесное знакомство с пушечным ремеслом. Сплошь поеденная пороховой гарью, перекошенная на сторону шрамом от ожога во всю щёку – потемневшие зубы вечно щерятся в гримасе. Ещё и повязка через левый глаз, а правый красный, навыкате и смотрит с безумным весельем. Не смиренный инок Божий, а сущий морской разбойник!

– На один выстрел, значит, – повторил он. Плюнул зеленой соплей, и ухмыльнулся. – Так что, надобно с одного раза так хватить, чтоб мало не показалось! Если, конечно, московитский засранец не потратит последний порох на своё богопротивное колдовство: и так-то оставил горсточку, даже дерьма посолить не наберётся, прости, Господи!

Мирослав и впрямь прибрал к рукам чуть ли не треть запасов пороха. И всё утро копался на тракте, взяв в подручные пару землекопов, назначив добровольцев из монахов. Хуго в планы московита посвящён не был, но видел, как Гюнтер о чём-то того расспрашивал – и, выслушав ответ, потрясённо выпучил глаза:

– Да ладно! Неужто и такое могёшь?!

– Жизнь у меня была сложная. На дукат забьемся? – осклабился Мирослав. Бывший при том отец Ансельм осенился крёстным знамением.

Московит, в придачу ко всему, вытесал десяток жердей и воткнул их по обочинам, на каждую повязав обрывок белого платка, вроде флажков. И ушёл, оставив Хуго перебирать в голове скудные подробности известных ему колдовских обрядов – и маяться в догадках, что же затеял хитроумный сержант. Жаль, на раздумья особо времени не было. С рассвета дотемна приходилось трудиться, готовясь к битве…

*****

Приготовления остались позади. И Хуго, как в былые годы, маялся тревожным ожиданием – только на сей раз, не экзамена, а битвы.

А в том, что все случится сегодня, никто не сомневался. На заре прискакали на взмыленных конях двое монахов-разведчиков. И поведали, что мёртвое войско уже почти в одном конном переходе – и неумолимо ползёт к замку.

– Всё, как велено было, исполнили, – пресекающимся голосом рассказывал один из братьев; второго колотила дрожь, как в лихорадке, и слова из него было не вытянуть. – Подъехали ближе, пистоли в толпу разрядили, коней пришпорили – да и ходу оттуда!..

– А где же брат Фома? Вы же втроём выезжали.

– Нет больше брата Фомы, – выдохнул инок. – Там остался…

– Конь споткнулся?

– Какое! Разве б мы его бросили, если бы так?.. Мертвяк задрал. Нагнал, коню на круп вскочил, да и вцепился Фоме в шею.

– Мертвец нагнал коня на скаку?! – не поверил отец Ансельм.

– Не простой мертвец, – взгляд у монаха был дикий. Ему поднесли ковш воды, и он залпом выхлебал, пролив на грудь. Заозирался, намекая, что вода, это хорошо, но вино куда лучше. – Там среди обычных покойников… даже не знаю, как сказать. Тощие, горбатые, окарачь бегают; а рожи – страх Господень!

– Как-как бегают? – вполголоса уточнила Кристина.

– На четвереньках, – пояснил отец Йожин. – Оттого и быстрые. Пока ты своими двумя раз-раз, он всеми четырьмя раз-раз-раз-раз.

Над шуткой никто не посмеялся.

– …Клычищи в палец. И быстрые, гады – что гончаки! А ещё один… – здесь монаха затрясло, и он беспорядочно забормотал молитвы, поминутно крестя рот. Больше добиться от него ничего не удалось: хотя и услышанного хватило, чтобы на лица легла мрачная тень.

– Кажется, знаю я, о чем речь, – хмуро проговорил Хасан-ага, зажав бороду в кулаке.

– Вы уже встречались с таким, почтенный?

– Единожды. Надеялся, что в первый и последний раз: как видно, зря! Подобные твари заводятся среди гулей, когда их чересчур много. Тогда зло, что их одушевляет, начинает выискивать более… совершенные формы для убийства. Эти отродья происходят из гулей, которые не просто пожирали людей, но причастились плоти себе подобных.

– То есть… жрали других ходячих мертвяков?

– Именно. Бойтесь их.

«…Бойтесь», уныло повторил Хуго, вспомнив утренний разговор. «Как будто нам без того мало, чего бояться!»

Отсюда, с холма, поле битвы открывалось, как на ладони. И тракт, и врытые на склонах укрепления, и пушкари у орудий; даже и дурацкие флажки Мирослава (что же он всё-таки задумал?..) И ополчение, перегородившее дорогу. Поперёк тракта выставили несколько телег, чтобы в случае чего отступить под их защиту – а перед повозками выстроились люди, вооружённые пиками. Пускай попробуют мёртвые болваны пробиться сквозь стену копий в три ряда!..

– Вы уверены, что они явятся, почтенный Хасан-ага? – к сарацину и студиозусу подошёл Эрик: в полном боевом облачении, со шлемом под мышкой. За ним следовал Медведь с верной глефой на плече, ведущий под уздцы коня: за прошедшие дни взбалмошный и шумливый ирландец каким-то образом умудрился прибиться к барону. Так, глядишь, и компанию сменит, уйдя на дворянские хлеба. Скотина хитрожопая.

– Разумеется, юный господин. Вы слышали, что говорил отец Ансельм? Мертвецы сползаются на запах жизни, как… муравьи на мёд, – с лёгким промедлением закончил он.

– Мне, признаться, несколько не по себе, как только подумаю, что все эти приготовления могут быть напрасны, – криво улыбнулся Эрик. Юноша нервничал перед грядущим, и от этого Хуго сперва ободрился (не он один!..), а потом сразу же устыдился (позор, он же девенатор, прошедший столько битв с нечистью, а ровняет себя с неопытным юнцом!) – Что, если нежить обогнёт нас и двинется дальше, а мы так и останемся ждать?..

– Будьте уверены, господин: гули нас не минуют, – заверил Хасан-ага. – Когда братьев послали на разведку, я велел зарядить их пистолеты кое-чем особенным… Госпожа Кристина, позвольте вас потревожить.

Кристина со штуцером на плече подошла ближе. Как всегда, девушка была бесстрастна и собрана – сама будто оружие с взведённым курком.

– Прошу, зарядите своё ружьё вот этим, – Хасан-ага протянул на ладони пулю необычного вида: как разглядел Хуго, вся она была изрезана вязью бороздок (арабская письменность?..)

Пока Кристина заколачивала пулю в ствол и отмеряла на полку порох, раздалось шипение и порыкивание – и двое монахов подтащили на арканах бывшую господарыню Шаблецкую. Конь тревожно зафыркал, учуяв смерть.

Мертвячка дёргалась, лязгала зубами и ворочала мутными буркалами. Хуго сглотнул, заметив, как за истекшие дни изменилась неупокойница, совсем утратившая сходство с той красавицей, которой когда-то была. Да и вообще с человеком! Плоть иссохла, обтянув кости, лицо сделалось вовсе кошмарным – нос провалился, безгубые челюсти выпятились вперёд и ощерились огромными зубищами.

По знаку алхимика, монахи отошли на десяток шагов, волоча за собой упирающуюся мертвячку. Кристине не нужно было объяснять: вскинув штуцер, она выстрелила. От грохота конь тревожно заржал и попятился – Медведь натянул поводья, удерживая скакуна.

А получившая пулю бывшая господарыня дёрнулась, вытянулась… и вдруг, за каких-то пару ударов сердца, вся осела, съёжилась – и рухнула грудой побуревших костей и расползающихся клочьев плоти. Покатился по траве голый, искажённый предсмертной гримасой череп. Взвилось облако серого праха, и Хуго почудился тихий шелест, будто угасающий вздох облегчения. Словно наконец-то отлетела умаявшаяся душа…

– Ничего себе!

– Ещё такую хочу… – благоговейно протянула Кристина, взглянув сперва на ствол ружья, потом на Хасана-ага.

– Что это, волшебство? – с жадным любопытством подал голос Эрик.

– Алхимия, юный господин. Достаточно попасть гулю куда угодно, необязательно даже целить в голову. Увы, таких драгоценных жемчужин у нас не так много, слишком уж непросты они в изготовлении: и всё же я распорядился выдать их тем братьям, которые повстречались с войском нежити. Без сомнения, гули почуют угрозу для себя – и пойдут по её следу…

– Развлекаете молодёжь фокусами, уважаемый? – по склону холма тяжело поднялся рав Элия, придерживая рукой меховую шапку. – Я вас умоляю, было бы тут на что смотреть!

– Ревнуете, почтеннейший? – парировал Хасан-ага. – Я чувствую, вам самому не терпится показать очередное чудо?

– Ай, все чудеса таки происходят от людского невежества и недостатка просвещенья! Простаку хоть монету из-за уха достань, ему всё волшебство…

Старый иудей повернулся к грудам на земле, накрытым рогожей. Таинственный груз трёх возов из обоза, вокруг которого рав Элия хлопотал все последние дни, никого не подпуская. Подозрения, которые питал по этому поводу Хуго, успели перерасти в твёрдую уверенность; и он понял, что не ошибся, когда старик воздел руки ладонями вверх.

– Bschem Elohim, – заговорил раввин; скрипучий голос преобразился, обрёл неслыханные прежде звучные ноты. – Anu mvarkhim et Elohim, bore halehava hshmeymit!.. Kom! Titorer vkam!

И Хуго увидел, как загадочные громады зашевелились, заворочались; а потом поднялись, стряхивая с себя ткань.

– Kom! Tsayit! Emet, emuna, khayim!

То были три гигантских – в полтора людских роста – рыцаря, закованных в железо. Все нечеловеческого сложения; приземистые и широченные - бочки, на коротких ножищах, с огромными руками. Таких, пожалуй, тараном не вдруг свалишь! Все трое облачены в латы грубой ковки, усаженные заклёпками; головы скрывали шлемы позапрошлого столетия – гладковерхие бацинеты с узкими смотровыми прорезями и дырчатым «рылом» забрала… Если у этих созданий вообще были головы, оторопело подумал Хуго.

– Големы!

– Приятно в кои веки встретить образованного юношу, – опустив руки, заметил раввин; голос его был запыхавшимся, будто воскрешение далось немалым трудом. – Думаю, мои ребятки на поле будут не лишними. Главное, не дайте солдатам сунуться им под горячую руку; а то они своих и чужих не больно различают. Что мертвецы, что го… - раввин закашлялся.

Големы одновременно наклонились и подняли оружие: гигантские – корову ударом перерубить можно! – топоры на древках с ногу толщиной. И, вскинув их на плечи, замерли в ожидании команды. Ни дать, ни взять, лесорубы, что собрались валить деревья!

На миг Мортенсу даже пришла в голову мысль – и чего бы их несколько дней назад не использовать, когда вырубали рощу… но миг спустя снова одёрнул сам себя: не дело растрачивать магию по пустякам.

– Невероятно, – проговорил Эрик, зачарованно глядя на гигантов. – То есть, конечно, помилуй, Господь… но всё же, невероятно!

Хуго усмехнулся. За недолгое время общения с девенаторами мальчишка навидался чудес на всю оставшуюся жизнь. В основном, конечно, чудес злых – но когда в жизни бывало по-другому? Что же до голема, то ничего удивительного в том нет. Сам Хуго, разумеется, не сумел бы создать подобное существо. Хотя, он еще ни разу не пробовал…

– Да ну! – хмыкнул Медведь с видом бывалого поборника нежити, которому всё нипочём. – Уж поверьте мне, вашсветлость, нам и не такие чучелы встречались – а всё одно, мы всех захерачили, прости Господи, на слове бранном! Ибо нету на свете монструозии страшней человека, вот так! А эти, они ж самую малость пострашнее нашего Писи Камушкина.

– Суждение варварское, но неожиданно философское, – заметил Хуго, обращаясь к Хасану-ага; сарацин глубокомысленно кивнул.

– Как мертвяков расхерачим, не забудьте мне напомнить: я вам ещё и не такого расскажу! – напутствовал Медведь. Он протянул Эрику руку и помог тому взобраться на коня.

– Твой боевой дух похвально высок, – заметил барон, устроившись в седле. Хуго отметил, что из голоса юнца исчезло напряжение. Неунывающий ирландец умел вселить надежду даже в самые смятённые сердца.

– А чего тут унывать-то, работы на полдня! – хохотнул Медведь. – Уложим дохлятину в землю, да пойдём гулять! Глядите веселей, ваша светлость, вас прекрасная дама из похода ждёт… Аж две! – добавил он с ухмылкой, взглянув на Кристину. Та фыркнула и показала ирландцу язык. А потом, не удержавшись, одарила Эрика улыбкой. Юноша зарделся и ткнул золотыми шпорами в конские бока.

Хуго проводил взглядом барона, ускакавшего в сторону тракта. Конница должна укрыться за холмами, за вагенбургом, и ударить мертвецкому войску в тыл, когда придёт время. Если придёт. Мирослав обещал чего-то там начудесить для коней, чтобы не шарахались от мертвецкого духа.

Все были чем-то полезны. Гюнтер и отец Ансельм сейчас были там, внизу: раздавали последние приказания пехоте, которой предстояло встретить мертвецов в ложбине. Эрик возглавит конную атаку. Мирослав тоже чего-то хитроумного намутил… А вот он, Хуго Мортенс, вдруг почувствовал себя никчёмным.

Когда планировали грядущее сражение, насчёт бывшего студиозуса и столь же бывшего пикинера, капитан Швальбе был однозначен: «Нахер! Медикусов и всяких прочих ослов – в тыл!.. Простите, уважаемый Хасан-ага, это не про вас!», добавил он, на что сарацин снисходительно хмыкнул. Хуго определили в лекари: врачевать укушенных и ободранных, чтоб не пополнили внезапно собою шеренги мертвецкой армии. С одной стороны, вроде и облегченье – проще, чем стоять с пикой наперевес перед катящейся волной врагов, силясь не обосраться! С другой… тяжко было на душе.

Словно там, в гуще боя, он был бы полезней. В треснутых очках, с мизерными колдовскими познаниями, причинявшими больше бед, чем пользы… И всё равно, свербело под сердцем. А вдруг?..

– Держись тут, Бывший, – кратко напутствовала студиозуса Кристина; и со штуцером на плече ушла по склону. Ей предстояло немало работы – среди тех стрелков, что будут сдерживать мертвецов, отстреливая самых опасных.

Хуго огляделся, выискивая взглядом тех, с кем предстояло остаться в тылу. Хасан-ага и рав Элия, само собой. Мирослав – вот он, расхаживает, грызёт усы и накручивает на палец кусок фитиля, с которым не расстаётся с утра. Был тут и отец Йожин - сосредоточенно молился, сцепив руки и закрыв глаза. Непривычное дело!.. Да и, правду сказать, вид у монаха был далёк от благочестивого. Помимо вечной рясы, Йожин надел толстые перчатки и наручи из клёпаной кожи – а с верёвочного пояса свисал здоровенный бельдюк, похожий на кухонный тесак и гранёный мясницкий крюк. При виде этих орудий Хуго сглотнул и сложил пальцы руки «козой», ограждаясь от зла.

– «Рога Асмодея»? – презрительно произнёс кто-то рядом. Брат Венанций подошёл совсем неслышно. Молодой монах был в обычной чёрной сутане, а в руках нёс двуручный меч. По кованым кольцам на эфесе Хуго признал «монтанте» – оружие иберийских забияк, смертоносное в уличных драках.

– Чем полагаться на диавольские ритуалы, тебе бы лучше вверить свою душу Господу, – сказал Венанций, с пренебрежением глядя на Мортенса. – Против нечистых орд нет иной защиты, кроме Божьей веры!

– Спасибо за добрый совет, – процедил Хуго, с трудом сдержав прихлынувший гнев.

– А вот это ты зря, брат, – прозвучал гулкий бас. Отец Йожин, закончив молитву, повернулся к Венанцию и осуждающе покачал головой. – Стыдно тебе говорить такое, учитывая, что сей жест очень даже в традиции святой веры, ибо перст указательный означает божественную природу Христа, мизинец же – человечью! Не уподобляйся тем, кто ищет повсюду лукавого, ибо у таких он обитает в самой их душе!

Брат Венанций, задетый за живое, шевельнул желваками, но промолчал. Вскинув монтанте на плечо, зашагал вниз.

– Венанций! – окликнула его Гретхен, до сего момента с отсутствующим видом рассматривавшая небеса. – Ты же забыл надеть доспех!

Замедлив шаг, монах обернулся.

– Вера Господня щит и доспех мой! – бросил он сквозь зубы. – И не тебе указывать мне… – он прервался, сглотнув ругательство, когда встретил суровый взор Йожина. Пару секунд Венанций явно пытался справиться с эмоциями.

– К тому же, в доспехах я хуже двигаюсь, – наконец завершил он, стремясь оставить за собой последнее слово. И ушёл в сторону позиций пехоты.

Воспользовавшись случаем, Хуго подошёл к Гретхен. Они тоже были здесь, брат и сестра: оба в своих извечных рясах, босые, с непокрытыми головами. Йохан был занят – встав на одно колено, он чертил что-то на земле блестящей сосулькой, в которой Хуго с завистью признал «стрелу грома». Приглядевшись, Мортенс различил круг, расчерченный по сторонам света и размеченный непонятными символами. Гретхен, задрав голову, рассматривала ползущие по небу серые тучи: время от времени она что-то тихонько говорила брату – и Йохан, поморщившись, стирал и перерисовывал какую-либо закорючку.

– Не помешаю? – негромко спросил Хуго.

– Уже помешал, – буркнул Йохан, не поднимая головы. – Что у тебя приключилось? Чиряк на жопе не ко времени вскочил, сам не умеешь – отшептать надо?

– Йохан, пожалуйста, – осадила брата Гретхен. – Вы чего-то хотели, Хуго? – она поманила студиозуса к себе, и они отошли на несколько шагов.

– Я заметил… – Хуго не сразу подобрал слова. – Не хочу влезать, но Венанций, он всегда, ну… такой?

Только спросив, он сразу понял, до чего был неуместен вопрос. Не было ему, по правде-то сказать, никакого дела до Венанция: просто невыносимо было молчаливое ожидание. И говорил ведь ему капитан: «Перед боем и перед бабой нечего умствовать – от лишних дум и там, и там непременно оплошаешь: ты не думай, а делай!» Но избавиться от неотвязной привычки было трудно.

– Брат Венанций… – на лицо Гретхен набежала тень печали. – Не судите о нём строго. Венанций не умеет себя любить: а тот, кто ненавидит себя – ненавидит весь мир. Потому что в нём мир отражается, как в кривом зеркале…

– Цицерон? – поражённо уставился Хуго.

– Что вы! Лишь досужие размышления простолюдинки, – печально усмехнулась беловолосая девушка.

Хуго смутился.

– Вам страшно, – невзначай заметила Гретхен. Мортенс дёрнулся было, уязвлённый, но потом поник.

– Да, – признался он. – Страшно. Мы ни разу ещё не выходили против… такого!

Мортенс не врал. Он вместе с остальными девенаторами успел пройти через многое. Видел, как на кладбище лезут из могил вурдалаки. Видел объеденный кобольдами детский труп – зрелище, от которого даже циничный и ничем не прошибаемый Медведище «сбледнул и взблевал», и неделю не притрагивался к мясу. Видел заиндевелых девочек, танцующих зимней ночью на льду замёрзшей реки под луной, и слышал их ледяной, звонкий смех. (И до сих пор иногда просыпался по ночам в поту: уж слишком жутким оказалось дело «снежной принцессы» Элизы…) Но никогда ещё против роты не выступала целая армия нежити! И плевать, что они не одни! Все равно ведь, главные силы попрут именно на девенаторов! По умолчанию!

– В страхе нет ничего постыдного, – успокаивающе сказала Гретхен. За прошедшие дни Хуго несколько раз доводилось слышать, как с красноглазой колдуньей заговаривали другие: и всегда голос её был мягким и сочувственно-понимающим. Это внушало опаску. – В людской природе опасаться смерти и мучений. Ненправильно, когда человек жаждет войны, рвётся ей навстречу. Такое часто принимают за отвагу, но на самом деле, это лишь трещина в душе, через которую проникают бесы.

– Знавал я таких треснутых, – согласился Хуго. Гретхен ласково положила руку на плечо, и он опустил голову. – Не так страшно, как стыдно… – понизил Бывший голос.

– Чего же вам стыдиться?

– Того, что страшно, – хмуро признался Хуго. На душе сделалось мерзко, и вместе с тем – легко, будто он вскрыл нарыв. Точно, колдунья, любой перед нею равно, что щенок!..

– Почему же вы не сбежали?

Вот тут Мортенс вскинул-таки голову. Что эта курва сказала?! Не только испанская пехота не знает, что такое бегство!

– У вас же были все шансы, – продолжила Гретхен. – Никто не ждал бы от вас такого. Ваших колдовских умений, полагаю, вполне хватило бы, чтобы отвести глаза простецам и покинуть замок! Разве не так?

– Да я!.. как?.. – Хуго не сразу собрал слова в кучу. – Как ты могла такое подумать?! Мы же рота! Мы ж семья! Ну почти!..

– Ну, ну, не горячитесь, – широко улыбнулась Гретхен, и от этой улыбки весь гнев Мортенса разом стих. – Вот видите. Бояться смерти для человека – нормально; а вот идти наперекор страху ради других – очень хорошо.

Нет, всё же Гретхен была колдуньей не чета ему. Прислушавшись к себе, Хуго почувствовал, как от немудрёных слов сгинул свербевший под сердцем страх. Он благодарно взглянул на Гретхен; та одарила улыбкой, а потом подалась вперёд и поцеловала в заросшую щёку. От поцелуя у Мортенса цветы распустились внутри.

– Вот так. И никогда не сомневайтесь в себе, Хуго, – сказала красноглазая девушка. – Сомнение – очередная трещина в душе.

– Будто во мне их и так не хватает! – вздохнул Бывший. – Я, как-никак, колдун. Мне при жизни – костёр, а за гробом – котёл…

– Я не чувствую на вас меток Преисподней, – убеждённо возразила Гретхен. – Возможно, в своём искусстве вы касались сил, которые купно принято звать «тёмными» – но среди них не было тех, за пользование которыми расплачиваешься с адскими духами. А мы с Йоханом, уж поверьте, знаем в этом толк! Впрочем, если не поверите, я не обижусь. Вы, наверное, наслышаны, что все… такие, как мы, непременно служат Лукавому?

– Никогда так не думал, – поспешил заверить Хуго.

– А зря, между прочим. Чаще всего так и есть. Не потому, что мы рождаемся для зла – но потому, что наши души легче изловить на крючок соблазнов. – Гретхен сложила руки на груди, устремив взгляд куда-то на восток. – Не все, подобные нам, служат Дьяволу; но все рискуют попасть в его тенета даже против воли. Видите ли, однажды нам с Йоханом повстречался такой же, как мы. Седьмой от плоти седьмого... Он не хотел власти над миром, не вершил месс во славу Сатаны. Он, не поверите, любил музыку.

– Музыку?

– Ну, да. Играл на виоле, мечтал своими песнями веселить людские сердца. Раздобыл себе повозку с ослом и разъезжал по городам и весям с ручным зверьём: псом, котом и петухом. Их выступления срывали овации, надо сказать.

– "Их"? Ну, чтоб петух пел, я поверю. Коты тоже поют, особливо по весне, на крышах... Но пёс?

– Ага, вы начинаете понимать. В общем, слава ударила парню в голову: он возмечтал сыграть при дворе самого короля, и покорить сердце королевской дочери-красавицы, которую отец прятал от мира пуще всех сокровищ.

– И как всё закончилось?..

– Плохо. Как только и могла закончиться история простолюдина, сватающегося к принцессе... А потом стало совсем ужасно.

– Потому, что зверьки этого парня оказались не простыми зверьми, а бесами в обличье тварей.

– Истинно так. Вы, я вижу, сами догадались.

– Бремен. Мы там были. Сеть, в которую влетел Кот – моя работа, не сочтите за похвальбу.

- И не подумаю. У тебя… у вас, все вышло превосходно. Но забавно, - улыбнулась Гретхен, - вот так, внезапно, оказывается, что у двух совершенно разных людей есть общие знакомые.

- Которые, к счастью, сгорели на костре, - хмыкнул Хуго. - Боже правый...

Мортенс осёкся, почуяв каким-то шестым чувством, как напряглась Гретхен. С минуту девушка вглядывалась в затянутую туманом даль, а потом уверенно ткнула пальцем:

– Идут.

– Мёртвые? – от неожиданности глупо уточнил Хуго. Спохватился и сощурился, проклиная свои слабые глаза. – Проклятье, ничего не вижу!

– А вы поглядите сюда, – Гретхен подняла руку и сложила пальцы колечком. Хуго, прищурив глаз, взглянул сквозь. И, как в окуляре подзорной трубы, увидел…

…От самого горизонта, черной полосой из тумана, наползало мёртвое войско.

Мертвецы шли сплошной массой – неровной, вихлявой походкой, наталкиваясь друг на друга. Куда ни глянь, повсюду сутулые плечи, раскачивающиеся головы, обезображенные лица с мутными глазами и отвисшими челюстями. Отъедены носы, обгрызены уши, щёки висят лохмотьями, обнажая зубы. Кто в нищенских тряпках, кто в богатых одеждах, кто и вовсе гол. Почти все мертвецы выглядели исхудалыми - плоть туго обтянула кости, выпятились зубастые челюсти.

То была страшная армия. Без знамён, без покачивающихся на плечах пик и мушкетов, безмолвная – и неотвратимая, как чума или прилив. И простые мертвецы были даже не самым ужасным в этом замогильном шествии. То и дело среди бредущих покойников возникали другие твари, снующие меж ног товарищей на четвереньках: тощие, как одичавшие псы на пепелищах деревень, сгорбленные, с клешастыми руками, а уж рожи!.. Мельком разглядев одного, Хуго поёжился – монстр напомнил покойную (теперь уже окончательно, слава богу) господарыню Шаблецкую. Деформированные и утратившие людское обличье, морды нежити походили на волчьи. Раззявленные пасти устрашали обилием зубов – и вправду, чуть не в палец длиной. И острых!

Возвышаясь над прочими, среди войска двигалась гигантская масса, поначалу показавшаяся Хуго чем-то вроде огромной груды разбухшего теста. Присмотревшись, он отшатнулся:

– Святый боже!

То был громадный ком, состоящий из множества сросшихся воедино тел. Будто ребёнок налепил из глины человечков, а потом свалял воедино. Раздутая, бугристая и узловатая масса плоти; кожа местами полопалась, обнажая мёртвое мясо. Тут и там торчали головы, беззвучно разевавшие пасти. Руки и ноги срослись друг с другом как попало; опираясь на них, тварь вперевалку ползла вперёд.

И во главе войска – вот это было совсем уж неожиданно – ехал всадник. Рыцарь на мёртвом коне: скакун шёл неживым, ломким шагом ящерицы, голова опущена до земли, глаза мутные и слепые. А из разодранного, выеденного брюха свисали клочья кишок. Ни дать, ни взять Ночная Кобыла из сказок, которыми пугал девенаторов у костра Медведь. Рыцарь тоже был мёртв – Хуго разглядел потёки крови и какой-то дряни из сочленений доспеха, из прорезей опущенного забрала… Даже почти различил рисунок на заскорузлой накидке-табарде, но Гретхен опустила руку, и картинка исчезла.

– Пора, Хуго, – спокойно произнесла колдунья. – Идёмте. Храни вас Господь; и нас всех тоже! – и, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к брату. Йохан закончил рисунок и поднялся на ноги, задрав лицо к небесам, словно хотел что-то там увидеть.

Мортенс почувствовал сожаление, что не успел предложить Гретхен как-нибудь потом, после боя – если, конечно, они… А затем сожаления, сомнения и страхи ушли. На смену пришло знакомое спокойствие: впереди враг, и ничего не изменишь, и некуда бежать. Остаётся что должен – и будь что будет.

С этой мыслью Хуго прошёл под сень полога. Окинул взглядом подготовленные инструменты, переглянулся с Хасаном-ага; взял с решётки прокаленный ланцет, повертел в пальцах. Всё готово. Ножи наточены, иглы разложены, повязки аккуратно свёрнуты – за них спасибо умнице Агнешке. Служанки здесь не было, осталась в замке с детьми. Может, они будут пережидать сражение, затворившись в покоях; может, поднимутся на стены посмотреть…

Что ж. Как бы ни сложилось, и чем бы ни завершился бой – пускай все видят, что Хуго Мортенс не струсил ни на миг!

О многих событиях того дня Хуго позднее рассказали другие. Кое-что он видел своими глазами. В том числе и то, что предпочёл бы забыть навсегда.

Глава 7. Дело на Коленицком тракте. От всех, хоть и не от каждого

– Эк припёрлось по наши души! – оскалившись, проговорил лейтенант Адам, глядя, как холмистую равнину затапливает масса мертвецов. Шевелящаяся, точно болотная грязь. – Тыщи две, пожалуй, будет, да, капитан?

– Наши души им до задницы, уж простят меня святые отцы! Эти твари явились за нашим мясом, и никак иначе, – возразил Гюнтер. – А так, да. Пара тысяч голов точно будет. А то и три. Сюда бы Мортенса, он, глядишь, посчитал бы каждого. Кого смог бы разглядеть!… Эй, отче, а вон тот, впереди – на кобыле! Разве скотина тоже из мёртвых подымается?

– Такого доселе не случалось, сын мой, – уверенно покачал головой отец Ансельм. – Полагаю, сие единичный случай. Должно быть, сказываются законы войны, кои чтят и в адских чертогах. Раз есть армия, то должен быть и полководец: средоточие злой воли, что связывает сиих тварей воедино.

– Значит, достаточно того мудилу с коня сшибить – и вся падаль прахом рассыплется? – воодушевился Медведь. Ирландец, в отличие от многих боязливых, горячился в предвкушении славной рубки.

– Я бы верил в подобный исход, но отнюдь на него не рассчитывал. Слишком просто. А так не бывает. Ведь превыше закона Божьего - закон подлости.

– Но и то слава Богу, что не каждое мертвое зверьё восстаёт, – подытожил лейтенант. – А это и вовсе, прости Господи, леденящий кровь пиздец! Куснет дохлая блоха, раз, и ты сам уже перекинулся!

– А блоха разве животная? – удивился Отакар. – Она ж эта, как её звать… Инквузория!

Хренодёра прервал придушенный вскрик. Барон Эрик вцепился обеими руками в поводья, не сводя расширенных глаз с всадника во главе зловещего войска.

– Что такое, ваша светлость? Знакомый ваш?

– Хельмут, – с трудом выговорил мальчишка. – Клянусь Богом, вон тот мертвый рыцарь на мёртвом коне – это Хельмут, мой брат! Мертвый.

– Бля, – озадаченно выдавил Медведь. – Вы, эта, вашсветлость, звиняйте за мудилу-то. Виноват!

– Мать твою!.. Простите, ваша светлость… Вы уверены?

– Доспех, и шлем тоже его! И герб, поглядите! – Эрик ткнул дрожащим пальцем.

Гюнтер присмотрелся. Различил и разобрал цвета замызганного кровью рыцарского табарда. Те же, что на знамени барона. Медведь с алебардой на плече… Капитан витиевато выругался, в числе прочего, помянув нетленные мудя святого Карла Аахенского.

– Сын мой! – укоризненно прикрикнул отец Ансельм. – Даже перед ликом врага рода человечьего, знай меру своим словам! Мыслимо ли, в присутствии воинов Господних – поминать в чине святых того, кого супротив законов божеских канонизировал богопротивный антипапа Пасхалий?!

Устыдив, таким образом, капитана, он повернулся к ошарашенному Эрику.

– Мужайтесь, сыне, – сурово сказал старый доминиканец. – Ваш брат, в том нет сомнений, достойно пал в бою с нежитью: а то, что вы сейчас видите – сугубо труп, кадавр, движимый адовыми силами. Не бойтесь обратить против него меч, ибо сие отнюдь не тот, кого вы знали и любили! Сие токмо оболочка для нечеловеческой мерзости. Пусть и волею Судьбы схожая обличьем с вашим покойным братом.

У Эрика дрожали губы, но барон нашёл силы стоически кивнуть. Отец Ансельм при помощи Гюнтера взобрался на одну из повозок, выставленных поперёк тракта (от капитана не укрылось, что усилие далось старому рыцарю нелегко) и обернулся к пехоте.

Они были здесь все.

Братья-монахи в чёрных плащах и кольчугах с вышитыми на табардах крестами.

Девенаторы капитана Швальбе – Шило, Медведь с глефой на плече, Ежак, Отакар, Кристина с верным штуцером наперевес, и прочие, прочие, прочие.

Ратники барона Штрауделя вместе с дружинниками под знамёнами окрестных владык. И ополченцы, не пожелавшие уйти через кордоны, и остатки коленицкой милиции…

Был и кузнец Филипп, который не захотел отсиживаться в замке: он стоял в первых рядах, баюкая в ручищах тяжёлый моргенштерн.

Неполные семь сотен человек. Против тысяч мертвецов. Возможно, никому не суждено встретить завтрашний рассвет. Тем важнее найти нужные слова!

– Дети мои! – провозгласил Ансельм, положив руку на эфес. – Сегодня мы будем биться против сил адовых! Судьба созвала нас отовсюду, но помните: за нами сейчас не обитель, не город, не деревня и не хутор. За нами – сама жизнь! – доминиканец возвысил голос. – Потому что здесь созрел бубон злых сил, и если не выдавить мёртвую заразу до капли, она охватит всё тело смертной лихорадкой!

Сравнение, как заметил Мортенс, почерпнуто из недавних застольных бесед с участием Хасана-аги – и всё равно, оказалось настолько удачным, что по шкуре мурашки размером с барсука пробежали. Стоило только представить поветрие оживших мертвецов, охватывающее всю Европу!

Толпы обезумевших от ужаса людей на улицах Бремена, Мюнхена, Праги – и мёртвые твари, что набрасываются на них со всех сторон и рвут на куски. Площади великого Рима запружены пустоглазой нежитью; вместо колокольного звона над великолепными базиликами и колокольнями звучит лишь воронье карканье, а вместо благоуханного фимиама над улицами разливается трупная вонь. Переродившиеся из мертвецов прыткие отродья выбегают на охоту в заснеженные поля – выслеживают процессии людей, бредущих из зачумленных городов, подкрадываются в ночи к огням хуторов и деревень. Чёрное пятно поветрия ползёт по карте всё дальше, на север и на юг, охватывая Иберию, Османию, подползает к далёким московитским землям.

Над Европой стелется дым погребальных костров, звучит глухой набат. А порты Гамбурга, Марселя, Генуи забиты народом. На пристанях толчея, все торопятся сесть на корабли, уходящие за море – в Африку, Вест-Индию, Новый Свет. Но где-то в трюмах кораблей, среди тюков и бочек, уже затаились вечно голодные мертвецы…

Мортнес проклял вечерние посиделки у камина с болтунами Мирославом и Отакаром. Никогда не считал себя человеком с богатой фантазией, а нахватался!

– Но этого не будет! – выкрикнул отец Ансельм, вернув Бывшего к реальности. – Потому что, здесь и сейчас – мы победим! Мы живы, и потому мы уже победили, даже не вступив в бой. Мы против адовых сил, а значит, Господь за нас! И помните, чада мои! – Ансельм выбросил руку в сторону приближающихся мертвецов. – Все, кто падёт за дело Божье, ныне же войдут в Царствие Небесное: а они – просто сдохнут!

Слова попали в цель. Солдаты заорали, потрясая оружием. Гюнтер видел, как лица вспыхивают воодушевлением, как сверкают глаза. Дождавшись, пока утихнет буря восторгов, он прокашлялся.

– Значит, так! – собственная речь капитана вышла куда более краткой. – Запомните: нехуй строить из себя героев. Кого куснули, ободрали – живо к лекарям! А то сами не заметите, как в мертвяков перекинетесь. Все поняли?! Не слышу! Кто там Жана Вейна вспомнил, кому делать нехуй?! Во, теперь молодцы!

Напутствовав солдат, капитан повернулся к мертвецкой рати. В наступившей тишине приближение вражеского войска выглядело жутко: ни кличей, ни конского ржания, ни пения рогов и труб… Нестройная поступь тысяч ног.

Казалось бы, чем страшна толпа безоружной, почти бездоспешной пехоты? Да ещё такая, которая не тащит за собой пушки, не встретит кавалерию частоколом пик, не осыплет градом пуль и стрел?.. Да тем страшна, что их тысячи против сотен. И тем, что мёртвый не упадёт, хоть руку отруби, хоть ногу, хоть продырявь насквозь.

Хуго заметил, как размеренное движение мёртвой лавины внезапно нарушилось. То тут, то там мертвецы замирали. Начинали дергаться, напоровшись ногами на вбитые в землю колышки или запутавшись в растянутых верёвках. Прочие покойники натыкались на них, толкались и мешали друг другу. Снова и снова… Как с тихой радостью убедился Мортенс, коллективной злой воли дохлого войска не хватало, чтобы сделать мертвецов умными, как люди (чего он втайне опасался). Все стадо вкупе - не умнее трех валахов!

Однако, похоже, ума достаточно, чтобы управлять множеством кукол как одной. Не дойдя до ловушки меж холмов, предводитель мёртвого войска остановился – рыцарь не натянул поводьев, руки его всё так же безвольно свисали - конь сам замедлил шаг и встал. И тотчас остановились все мертвецы.

Какое-то время живые и мёртвые созерцали друг друга на расстоянии; люди крестились, шептали молитвы и ругательства вперемешку, сжимали в потных ладонях древки пик и рукояти мечей… Гюнтеру бросился в глаза один из вражин в первом ряду: со свёрнутой набок башкой, с почерневшей рожей, наполовину скрытой свалявшимися космами грязных волос. На мертвяке был полусгнивший, шелушащийся кожаный плащ, весь в земле – из могилы он, что ли, выкопался?.. С шеи свисала обрезанная верёвка, затянутая висельной петлёй.

Из рядов покойников выбралось несколько сгорбленных трупов – присев перед войском, они жадно поводили мордами по воздуху, словно предвкушая добычу. Чисто нахцереры, чтоб им сгореть! Гигантский мясной голем переминался и ворочался, шевеля ручищами. Как же такого завалить-то, отстранённо подумал капитан. Голову снести? Да у него этих голов вон сколько!..

*****

– Святые угодники, – пробормотал молодой ополченец с клевцом в руках, стоявший на склоне холма в ряду пехоты. – Дядько Збых, это ж сколько их тут?

– Ты ж слышал, что пан монах говорил, – отозвался седоусый воин, опиравшийся на столь же почтенный протазан. – Раз этак в шесть-семь поболе нас, пожалуй.

– Матка Боска!

– Посему запомни, Франта: не моги сдохнуть, покуда семерых обратно на землю не положишь. Самое малое, – внушительно добавил Збых. – Для надёжности, лучше побольше. Вдруг немец какой оплошает, свое дело прогадит.

– Всё-то тебе шутки бы шутить! – поёжился Франтишек. – Ты глянь, какие хари, оборони, Господь!..

– Чегой-то сразу «хари»? – усмехнулся Збых. – Слыхал, как учёный пан Мортенс говорил?.. Не помню точно, но, кажись, чего-то такое: допрежь судить – ты рядом поставь, да и сравни. Вот рядом с нашим Карелом, например, эти ребята краше пражских панёнок!

Добрая треть строя разразилась хохотом.

– Я те, Збых, за этакие шуточки твою ковырялку по самую пику в сраку забью! – зарычал помянутый Карел, немолодой ландскнехт в сине-жёлтом дублете с щегольскими прорезными рукавами и берете с пером. Физиономия у него и вправду – котят об такую хорошо убивать: иссиня-багровая от пьянства, заросшая клочковатой рыжей бородой, со шрамом через щёку, слепой глаз. – Комедиант хуев выискался!

– Не надо мне ничего в дупу пихать! Ты не ксендз, а я не смазливый хорист! – отшутился Збых. – И неча замахиваться, пыл для мертвяков побереги! В хорошем смысле, слышь!..

Теперь хохотали уже все. Даже Карел загоготал.

– Кончайте смехуёчки! – унял пехоту голос сержанта. Гавел стремительно прошёлся перед строем. – Алебардьеров и пикинёров – в третий ряд из пятого! Вторая линия – берите чеканы, топорики, всё, чтоб по бошкам гвоздить сподручней: всё равно, часть меж пик пролезет… Не против кавалерии идём!

– Ты, Франта, не дрейфь, – вполголоса наставлял Франтишека дядька Збых. – А клевец ты зря зубом от себя держишь: к себе зубом разверни, а к врагу – билом, да так и бей.

– Так зубом-то верней!..

– Молотом ты черепуху, как ни бей, расколешь, мертвяки без шлемов. А вот как он застрянет, а ты выдернуть замешкаешься – тут-то тебе и конец. Клевец, он как баба… главное, вовремя вынуть!

– Ох, дядько Збых, – промолвил Франта. – Ты-то сам как, справишься? Копьём хорошо сдалека пырять, а ну как нос в нос какой гад вылезет?

– И нос в нос тоже приголубим, – заверил Збых. И показал небольшой топорик, что висел на короткой ременной петле на правой руке.

– Говоришь, семь-восемь, – Франтишек немного расхрабрился. – А вот ежели во-он того урода завалить, который всех здоровей – он как, на дюжину потянет?

– Может, и десятка на два, – прикинул Карел, потеребив бороду. – Вот как завалим, так опосля битвы найдём кого пограмотней, пусть считает… О, зашевелились – щас поползут!

– Ну, с богом, панове!..

*****

Люди и нежить стояли друг против друга в безмолвном, мучительном ожидании. Смолкли голоса живых; стихли молитвы и побранки. Не ржали кони, не каркали вороны – лишь ветер шелестел знамёнами над людским войском. Отец Ансельм, стоя на телеге, достал из-за пазухи почерневший серебряный крест на волосяном шнурке, поднёс к губам и поцеловал.

На миг, чуть ли не каждого в людской армии посетила безумная, отчаянная надежда, что этим всё и кончится. Что мертвецы отступят, устрашившись обращённой против них оружной силы. Что рассыплются в прах от вида святого креста. Что Господь явит чудо, и сквозь разверзнувшиеся тучи прольётся солнечный луч, развеяв чары и спалив мертвяков дотла. Что-нибудь, ну что угодно!..

А потом, спустя невыносимо долгую минуту, мёртвый рыцарь шевельнулся, медленно поднял руку в латной перчатке… И – уронил, подав сигнал к атаке.

Лавиной с горного склона, мёртвое войско стронулось с места. Стремительным шагом, а где и бегом, нежить попёрла, обтекая двумя волнами неподвижную фигуру рыцаря. Опережая всех, скакали на четырёх костях упыри; с ощеренных клыков срывались нити слюней. Многорукий гигант издал всеми своими глотками трубный рёв, будто адский церковный орга́н из мяса и костей, и тяжело затопал на позиции.

– Пикинёры, к бою! – во весь голос прокричал Швальбе. Выстроившиеся перед повозками ополченцы вскинули пики, ощетинившись смертоносными жалами в три ряда: ни одна дохлятина не прорвётся!

Одну томительную секунду капитан ждал, что вот сейчас всё пойдёт через жопу!.. Но ожидания людей оправдались. Мёртвое войско на ходу разделилось: меньшая часть потекла в сторону реки, надеясь обойти людей по берегу. Там их встретит вагенбург имени Эрика Штрауделя, милости просим!.. Основная толпа ходячих покойников затопила ложбину меж холмами. Волна смрадной, разлагающейся плоти катилась навстречу людям.

*****

– Брат Израэль! – молоденький, лопоухий монашек с рожком в руках уставился на изувеченного пушкаря. – Жахнем, а?

– Жди, Гавриил, жди, – процедил сквозь зубы старый артиллерист, глядя, как толпа мертвецов, не сумев пробраться через засеки, выплеснулась на тракт. – Обязательно жахнем, да и не раз! Всех, блядь, в клочки!.. Но рано, – он бросил взгляд на позиции, где у орудий замерли монахи с пальниками.

– Брат Израэль! Дык вон же, бегут!..

– Жди, сказал! – доминиканец не сводил единственного глаза с вихлявых фигур, бегущих на частокол пик. Ближе… ещё… ещё…

– Давай! – взмахнул он рукой. Монашек, что было сил, дунул в рожок – раз, два, три! Пушкари у «органов» поднесли огонь к затравочным желобам – и миг спустя три дюжины стволов грянули огнём и железом.

Те из мертвецов и упырей, что бежали первыми, буквально взорвались. Раскромсанные разящим железом тела разлетелись на куски – где рука, где голова… И ещё прежде, чем части расшматованных покойников попадали наземь, ударили фальконеты с возов. Некоторым разнесло черепа вдрызг; покатился по земле пробитый навылет упырь, тут же был растоптан остальными.

Стрелки вскинули ружья. Захлопали выстрелы, закурились облачка дыма. Кристина возликовала, когда выцеленный ею мертвец споткнулся и рухнул с простреленной головой: попала! Некоторые из покойников рассыпались прямо на бегу – действовали чудо-пули Хасана-ага…

Упавших смяла и скрыла огромная масса бегущих следом. Которая накатила – и хлынула на укрепления.

И заполыхал бой.

*****

Первые ряды с разбега насадились на выставленные пики: захрипели, защёлкали зубами. Сзади на пронзённых мертвяков навалились следующие. Зловонная масса напирала, разевая пасти и бессмысленно таращась мутными глазами. Пикинёры упёрлись в землю, налегли, бранясь сквозь зубы. Стрелки дали залп. Некоторые высунулись из-за спин пикинёров, паля в морды нежити с дистанции копья. Завопил один из пехотинцев, которому обожгло щёку огненной вспышкой.

– Держать строй! – проорал Гюнтер. – Держа-ать!..

Не сумев проломить натиском оборону на тракте, мертвяки полезли вверх по склонам холмов, где наткнулись на врытые заграждения. Лавина разделилась на ручьи, устремилась в зазоры меж брёвен и рогаток – и была встречена пехотой.

В отваге, приданной страхом, люди обрушились на мертвецов. Удары мечей, топоров и шестопёров посыпались на головы нежити. Не успевал покойник рухнуть, обезглавленный или с проломленной башкой, а повергнувший его человек уже замахивался на следующего.

Но нежити было слишком много, и она текла рекой, крысами из затопленного подпола. Вот один из пехотинцев замешкался, упёрся ногой в труп, выдирая из его головы завязнувший клевец (не досталось ему доброго совета от дядьки Збыха!) – и тотчас на него навалились трое мертвецов. Заорал другой, промахнувшийся при ударе: проворный упырь обхватил лапами за пояс, повалил, и сразу вгрызся зубастой пастью человеку в живот…

*****

На холме у замка Мирослав следил за ходом побоища, затягиваясь трубкой. Когда мертвецы запрудили склоны холмов, мешая друг другу протиснуться в зазоры меж препятствий, московит кивнул. Не выпуская изо рта мундштука, пробормотал что-то невнятное, пыхнул люлькой – и сунул в её чашечку кончик фитиля, который всё это время держал в руке.

Фитиль вспыхнул, зашипел, разбрасывая искры. И точно так же одновременно вспыхнули нарезанные из того же куска фитили камне-земельных фугасов, которые московит предусмотрительно врыл по обочинам тракта, отметив вешками с белыми флажками.

Рвануло в шести местах, да так, будто разверзлась преисподняя! Взметнулись снопы огня. Врагов рубануло волнами камней и вывороченной земли. На несколько мгновений поле боя затянуло дымом, на оглушённых защитников посыпалось земляное крошево вперемешку с клочьями мёртвой плоти.

– Симпатическая магия? – со знанием дела уточнил рав Элия, наблюдавший со стороны. От грохота взрыва он поморщился и поковырялся в ухе корявым мизинцем. – Хорошее решение, уважаемый! При случае, напомните – смогу помочь с тем, как обходиться вообще без запального фитиля.

– Спасибочки, ребе, – бросил Мирослав. – Вам, кстати, не пора чего-нибудь сделать? А то все мы, да мы…

– Спешка, мой друг, необходима в двух случаях! – наставительно заявил раввин. – При ловле блох – и таки при погроме, тьфу-тьфу… И, между прочим, да: я как раз собирался. Эй! – он повернулся к големам и воздел руки. – Tsayit! Kadima, lhilakhem!

Големы пришли в движение, стронулись с места и тяжело затопали вниз. Защитники шарахнулись с дороги; безмозглые мертвецы не отступили, и бронированные гиганты просто растоптали их ножищами в гнилое месиво. Вломившись в толчею неупокойников, големы вскинули топоры – и пошла работа.

Как ни бросались мертвяки на великанов, как ни царапали обломанными ногтями доспехи, им не дано было причинить вред неживым солдатам. Големы двигались механически и единообразно, как скелет-Смерть на часах Староместской ратуши; но и мертвецам не хватало ни ума, ни времени убраться подальше от них. Каждый взмах топора прокладывал просеку, рассекая иногда по два-три тела разом. Взлетали отрубленные головы и руки, развевались за топорами ленты гнилых кишок.

Увидь это Хугос, его наверняка скрутило бы рвотным позывом. Не от близости тёмной магии, а от того, как это напомнило трижды проклятую битву в долине Рейна!.. Но у Мортенса хватало забот, чем глазеть по сторонам.

*****

– Сюда. Лезь сюда, сказал! – отрывисто велел Хуго. Раненый ополченец – бледный, дрожащий – взобрался на стол, держа на отлёте окровавленную руку.

– Я ж совсем чуть промешкал, – всё повторял он, будто этим можно было повернуть время вспять. – А он, падла, как грызанул! Я ж совсем чуть!..

Мортенс осмотрел предплечье. Ничего особенного, разорванный рукав и кусаная рана. Хуго наклонил над рукой ополченца медный кувшин: тонкая струйка «мёртвой воды» пролилась в рану, и та тотчас вскипела шипящей, бурой пеной.

– Прекрасно, уважаемый Хуго, – Хасан-ага взял с подноса ланцет. – Теперь иссечь ткани вокруг и наложить лигатуры, и можно…

– Э, э! Зачем сечь-то? – отчаянно завопил солдат, оглядываясь по сторонам.

– Тихо, придурок! – прикрикнул Хуго. – А если мертвецкие слюни в мясе остались? В глаза мне смотри; в глаза, сказал!.. – он поймал взгляд ополченца, скрестил пальцы и пробормотал заговор, унимающий боль. К этому средству Хуго прибегал нечасто: после него наутро голова болела, как с похмелья. А уж сколько раз придётся его использовать сегодня – страшно подумать, что завтра будет, впору череп ремнём стянуть, чтоб не лопнул!..

Слава безупречно наточенным инструментам Хасана-ага и проверенному заклинанию, процедура прошла быстро и гладко. Не успел солдат на подкашивающихся ногах слезть со стола, а к шатру подоспели ещё двое. Пехотинец тащил товарища, который прыгал на одной ноге, поджимая вторую.

– Упырь за ногу цапнул! – выдохнул солдат, сгрузив стонущего бойца на руки Хуго.

– Скверный укус, – сдержанно заметил Хасан-ага. – Слишком много кровеносных сосудов, слишком близко к бедру… Надеюсь, не придётся отнимать ногу.

Хуго лишь вздохнул, а раненый, уловив смысл слов – завыл дурниной на весь лагерь.

– Эй! Тише орите, бляди, мешаете! – донёсся до них гневный окрик. Йохан напряжённо всматривался в небеса (если, конечно, можно было сказать о нём так). Мельком глянув в его сторону, Мортенс отстранённо заметил, что погода меняется, вон, как быстро текут по небу тяжёлые, низкие тучи… но тут же выбросил это из головы.

*****

– Строй держать! – Гюнтер сорвал голос. Прокашлявшись в кулак и утерев невольные слёзы – пороховой дым от постоянной пальбы ел глаза – капитан в который раз принял поданный заряженный пистолет, прицелился и вышиб мозги очередному мертвецу. Тот канул в толчее… Былинка на лугу!

Пикинёры сдерживали натиск нежити. Стрелки неустанно били с повозок изо всех стволов; пехота на холмах теснила неупокойников, что прорывались сквозь заграждения. Големы рава Элии, возвышавшиеся над шевелящимся морем мертвецких голов, без устали крошили адовых отродий топорами. То и дело били пушки – картечь выбивали прорехи в толпе мертвяков…

Но любая брешь в море шевелящихся трупов тут же затягивалась. Как ни жарко бились люди, неупокойников не убывало. По второму разу они, что ли, воскресают, утомлённо подумал Гюнтер.

– Слышь, капитан! – к нему сунулся лейтенант Адам: чумазое лицо в дорожках от струек пота из-под шлема, усы врастопыр. – Чё-то пушкари медлят! Ёбнули бы уж из мортиры, хоть чуть этих блядей проредили бы!..

– Сами разберутся! Не зевай!

– Как же их выцелить-то, блядь? – мучительно простонал Шило, припав на колено у борта телеги и подняв взведённый арбалет. – Они ж, суки, на ходу шатаются, как им в глаз-то попасть?..

– Дурья твоя башка! – рыкнул арбалетчик постарше. – На уровне голов лупи! В глаз, не в глаз, всё одно череп прохуярит, мощи хватит!.. – и, подавая пример, спустил тетиву. Свистнуло, один из мертвяков запнулся на ходу и осел под ноги товарищам – с торчащим изо лба железным болтом.

– Гюнтер! – прокричала Кристина, оторвавшись от приклада ружья и обернувшись к капитану. – Тот здоровущий, многоголовый! Две пули потратила – его не берёт!..

Капитан отрывисто кивнул. О каких пулях шла речь, можно не уточнять. Самым метким стрелкам раздали по нескольку чудо-пуль от Хасана-ага. Но, видимо, гигантский ком мертвечины был скроен чёрным колдовством слишком крепко, чтобы развалиться от алхимического боеприпаса, подобно простым мертвякам. Ну или пули просто тонули в многочисленных слоях мертвечины. Как гарпуны невезучего китобоя.

– Эй, Хренодёр! Может, яблочком его угостишь?

– Куда там, капитан! – пропыхтел Отакар. Нагнувшись, он подхватил одну из сложенных рядом гранат – чугунный шарик с горловиной, заткнутой пробкой с торчащим фитилём. Поджегши запал, гренадёр размахнулся, и метнул снаряд далеко через головы пикинёров, в толпу мертвецов. Миг спустя ахнул взрыв, в расползающемся дыму рухнули несколько покойников, покромсанные осколками… Мало, так мало, чёрт возьми!

– До него, падлы, разве ж докинешь? – посетовал Отакар. – Я так не швырну, я ж не этот… грецкий пиздобол! Вот бы какую приблуду метательную соорудить, вроде камнемёта; гранатомет какой-нить, во…! И чтоб станок как на акробалисте! И чтобы сразу кучей летели! Я бы его «Пламя» назвал, честное слово!

– Хорош, блядь! – пресёк Гюнтер неуместные фантазии гренадёра. В самом деле, как достать многоглавого ублюдка, пока он не добрался до позиций? Такой наворотит делов!.. Разве что из пушки, но разве ж до пушкарей докричишься? Сами глухари не додумаются, от грохота им все мозги давным-давно выплеснуло! Как любой честный солдат, капитан недолюбливал артиллеристов. А иногда, и примкнувшим к ним гренадёров со столь волнующими фантазиями о грядущем войны.

*****

Мертвец, растопырив руки, прянул навстречу – и напоролся брюхом на острие протазана. Руками, сжимавшими древко, Збых привычно ощутил, как металл вспорол плоть и погрузился в потроха; но, в отличие от всех прошлых битв, враг не упал. Лишь хрипло зарычал, силясь дотянуться до живого.

– Франта, давай! – придушенно выкрикнул старый солдат. Франтишек не подвёл – с хрустом отоварил наколотого дохляка молотом в лоб.

– Дядько… ты сколько уже? – выдохнул парень.

– А? – не сразу понял Збых. – А, да… троих. Этот четвёртый. На двоих с тобой, выходит… Берегись! – он встретил тычком протазана очередного. Третий неупокойник сунулся сбоку, но тут же споткнулся и рухнул, когда голова его слетела с плеч – снесённая лихим ударом валлонского меча.

– Пятеро! – торжествующе рявкнул Карел, подняв меч в воздух. – Попомни мои слова, польский засранец, я тебя обскачу!

– Э, как там московиты говорят: не хвались, на рать едучи… хэк! – Збых проворно перебросил протазан в левую руку, правой перехватил топорик, вскинул – и с хрустом всадил в висок мертвяку, уже почти вцепившемуся в его одежду: мертвяк коротко хрюкнул и обвалился наземь. – И-и пять! А хвались, значит… едучи с рати! Вон-вон, слева – берегись!..

«Староват я уже для такого», краешком сознания подумал солдат. «Дыхалка уже не та, надо с трубкой завязывать… фух!» И тут же думать стало некогда – надо было снова бить, пырять и выдёргивать.

*****

– Да чтоб вас! – простонал Хуго, завидев двоих солдат, тащивших третьего. Не успевал он наложить повязку одному, а уже на очереди были трое, четверо, и нужно было резать, заливать, перевязывать, шить – быстрее, быстрее, да не ошибиться!.. Пот заливал лицо, ел глаза, так, что в какой-то момент Мортенс схватил одну из подготовленных повязок и обмотал лоб.

– Я займусь этим, берите следующего, – велел Хасан-ага. В отличие от Хуго, он совсем не запыхался, и у бывшего студиозуса не было времени гадать, виной тому алхимические секреты долголетия, или сарацин просто двужильный. Не до того было: у госпиталя уже сгрудились несколько раненых. Кто баюкал руку, матерясь полушёпотом, кто поскуливал от ужаса и поминутно оглядывался на лекарей, видно, боясь, что проклятие успеет вперёд помощи… Одному было совсем плохо – его уложили на траву, на расстеленный плащ. Парень с залитым кровью лицом (видать, мертвяк цапнул за щеку) постанывал и хрипел в полузабытьи, подёргиваясь и сгребая ткань плаща в пальцах.

– Следующий, эй! – окликнул Хуго. – Чья очередь?

– Я, я! – завопил один из ополченцев.

– Куда, блядь, лезешь? – напустились остальные. – Ты ж не кусаный!

– Дак мне только спросить!.. Пан лекарь, тама кузнеца хапнули! К вам тащить, али самим ему руку отрубить, да вас не тревожить?

– Хер себе отруби, йолуп! Живо сюда кузнеца! А вы пока подсобите, ну-ка, тащите вон того, лежачего… Парень? Эй?

Лежавший на земле солдат как раз содрогнулся, мучительно застонал, выгнувшись дугой – и с сиплым выдохом обмяк, будто потеряв сознание.

– Ганс? – тревожно позвал один из раненых, склонившись над товарищем. – Эй, Ганс! Ты чего? Ты…

Названный Гансом вновь пошевельнулся – но от этого движения у Хуго захолонуло сердце: каким-то шестым чувством он ощутил неправильность. Приподняв голову, Ганс разлепил глаза – и Мортенс увидел, как их белок и радужка стремительно затягиваются серой, мертвецкой мутью. Вздёрнув верхнюю губу, мертвец (теперь уже сомнений не было) глухо заворчал.

– Назад! – вскричал Хуго. – Назад, мать вашу!.. – он оглянулся и схватил клевец, прислоненный к столу. Мертвец уже ворочался, приподнимался на локтях; Хуго шагнул вперёд и хрястнул нежить по маковке. Перевёл дух, убедился, что труп лежит и не шевелится; взглянул на опешивших солдат.

– Чего смотрите? В госпиталь пришел, веди себя культурно! Повторять надо?! Следующий, блядь!

Кузнец Филипп, усевшийся перед Мортенсом на стол, был бледен и кусал губу. Правая рука в крови, три пальца – наполовину отгрызены, висят на лоскутах кожи.

– Придётся резать на сустав выше, – мельком глянув, определил Хасан-ага. – Прошу, мастер Хуго.

– Нет! Не режьте! – сквозь зубы застонал Филипп. – Чем молот держать-то буду?..

– Подмастерьев наймёшь, всему научишь! Ремешок в зубы возьми.

Ланцет врезался в плоть пальцев, рассекая по суставу. Филипп отчаянно взвыл.

*****

– Аа-гонь!

Монашек-сигнальщик затрубил в рожок. Повинуясь сигналу, дали залп «органы». Калёный металл прочесал толпу мертвецов частым гребнем. Тут же, по зову рожка, ударили пушки с холмов. В дыму засуетились пушкари, торопясь перезарядить.

Брат Израэль безумно ухмыльнулся. Только в такие минуты он чувствовал себя по-настоящему живым: дирижируя чугунным хором смерти и разрушения! Но самый громкий голос ещё не прозвучал – артиллерист любовно взглянул единственным глазом на чугунную мортиру. Братья-монахи заправили в её разверстое жерло картуз пороху, насыпали добрый мешок каменного дроба. Осталось лишь прикурить. Канониры нетерпеливо ждали у мортиры с дымящимися пальниками в руках.

– Велите жахнуть, брат Израэль? – сунулся к фёльдцейхмейстеру монашек.

– Сейчас, паренёк, сейчас, – пробормотал артиллерист, и взглядом художника окинул ложбину, заполненную кипеньем мёртвых тел. – Не время!

– Да как же?..

– Сказано тебе, рано! – оборвал одноглазый инок. Некогда объяснять сопляку тонкости мастерства канонира, помноженные на приобретённый с годами опыт. Пусть один глаз забрал шальной осколок разорвавшегося орудия, отлитого из дрянной английской бронзы – брат Израэль и единственным всё видит! Как подгадать момент, куда обратить очередной залп, где враг столпился погуще, чтобы шквал раскалённой картечи унёс за один выстрел как можно больше… Разве дано молокососу понять такую науку?

Монашек отступил, досадуя на старого артиллериста. Всё мудрит что-то, хотя чего уж проще, садить из всех стволов без перестачи, покуда всех не положит свинцовый дождь!.. Мысль прервала чья-то рука, неожиданно хлопнувшая парня по плечу.

– Чего тебе, брат?.. – начал было монашек, повернув голову… да так и осёкся.

Рука, лежащая у него на плече, была землистого цвета, в синюшных трупных пятнах. Ногти растресканы, перепачканы землёй и чем-то бурым (кровью, господа, чем же еще?..), кожа на костяшках содрана до белых мослов. Выпучив глаза, монашек невольно проследил взором вверх по руке – и уставился в жуткую, безносую рожу со слепыми бельмами и растрёпанными космами, даже не поймёшь, мужскую или женскую.

Мертвец склонил голову набок и осклабился: пареньку показалось, что неупокойник сейчас весело подмигнёт… А потом распахнул огромную, как сундук, пасть – и вцепился сигнальщику в лицо.

Брат Израэль подпрыгнул от дикого вопля, впрочем, тут же захлебнувшегося. Развернулся – и отпрянул, выбранившись. Упавшего монашка рвал мертвец… а через него уже лезли, карабкаясь на холм, выродки. Как они сумели, ошарашено подумал артиллерист. Ведь позиции с тыла защищал песчаный обрыв! Дьявол, должно быть, одни взбирались на плечи другим, пока по этой груде тел не вскарабкались наверх самые ловкие и цепкие!

Фёльдцейхмейстер успел в мыслях проклясть свою неосторожность. Ведь были, были при позиции трое пехотинцев на случай прорыва мертвецов – но Израэль сам услал их на подмогу прочей пехоте, когда нежить полезла на укрепления!.. Он ещё додумывал эту мысль, когда первый мертвяк навалился на него, впился железными пальцами в плечи и дохнул в лицо нестерпимым смрадом из разинутой пасти.

Монахи у мортиры растерялись, замешкавшись лишь на миг… и это стоило им как жизней, так и выполненного долга. Один, правда, успел встретить врага тычком пальника: мертвяк насадился на навершие древка, словно на копьё. Но уже через секунду мертвецы смяли братьев – крики монахов оборвались, заглушённые рыком и хрипом. Из копошащейся груды мёртвых тел поднялась было окровавленная рука, и тут же пропала.

Брат Израэль, сам яростно рыча не хуже зверя, полз к мортире. На ногах повисли сразу двое мертвяков, один драл рясу и спину – но монах тянулся к валявшемуся на земле пальнику, в оконечнике которого был зажат всё ещё тлеющий фитиль. Только бы дотянуться и суметь ткнуть в запал шипящим огоньком; только бы успеть!..

Старый доминиканец извернулся, пальцы его сомкнулись на древке пальника – но не успел он обрадоваться, как по фитилю топнула мертвяцкая нога, раздавив огонёк и втоптав в грязь. Ещё миг брат Израэль с отчаянием смотрел на это, прежде чем зубы и когти вцепились в тонзуру, сдирая скальп; хлынувшая кровь залила глаз.

– Огня! – заорал ослеплённый монах, задрав лицо к небу. Не верующий в милость небес и божий промысел, никогда ещё не молившийся искренне – первый и последний раз в жизни он взывал к Небесам ото всей души. – Господи, сука, мать твою – огня-а-а!!!

*****

Увидев, что нежить прорвалась на позиции артиллеристов, Мирослав до боли, до хруста закусил ус. Монахи гибли там, на холме – а он не мог помочь. Всех его колдовских познаний не хватило бы на то, чтобы сейчас же обрушить на мертвяков молнию с небес!.. Он взглянул в сторону близнецов: Йохан и Гретхен не замечали творящегося вокруг кошмара – их лица были запрокинуты к небесам, губы что-то шептали. Рав Элия сгрёб в кулак бороду, отсутствующе щурясь сквозь стёклышки.

Некому помочь. И что же делать? Клятая мортира сама не выстрелит! Разве что …

– Мортенс! – выкрикнул Мирослав, и бросился к госпиталю. У полога столпились солдаты; двое удерживали, прижимали к земле третьего, который хрипел и лязгал зубами – ещё один не дотерпел до помощи, обернувшись мертвяком.

– Чего? – Хуго обернулся через плечо: глаза безумно сверкают, очки перекосились, раскрасневшееся лицо в поту.

– Дай огня, живо!

– Где я, блядь, тебе?.. – Хуго осёкся, уставившись на жаровню с рдеющими углями. Схватив со стола щипцы, бывший студиозус подцепил одну головню, пару раз дунул на неё, чтобы затеплилась рдеющая краснота – и неловко кинул Мирославу.

Колдун поймал огонёк на лету, сжал в ладони, зарычав: опалённая шкура аж зашипела!.. И, превозмогая боль, выбросил вторую руку в сторону позиций артиллерии. Сквозь багровый туман боли, он как мог вообразил себе окаянную мортиру – жерло-бочка с забитым зарядом, гнездо запала… Ну же!

Один шанс из десяти. И в лучшие времена подобный фокус давался хреново… Но – получилось. Полыхнул, с шипеньем и дымом, порох.

В последний миг своей жизни брат Израэль – ослеплённый, полумёртвый, погребённый под шевелящейся грудой – сквозь трупную вонь и запах своей крови успел почуять пороховую гарь. Чудо свершилось. И с той хорошей мыслью он умер.

А миг спустя ­– грянуло. Как и предрекал фёльдцейхмейстер, мортиры хватило всего на один выстрел: она взорвалась. Огонь и металл снёсли, искромсали и мертвяков, и брата Израэля… и заодно бочонки с порохом.

Через мгновение верхушку холма сотряс вдесятеро более сильный взрыв. Облако дыма с огневыми прожилками вспучилось выше зубцов замковых стен. От мертвецов, лезших из оврага, в один миг не осталось ни следа.

И выстрел мортиры нашёл-таки цель. Заряд каменной картечи взмыл в небо, где рассыпался на сотни отдельных булыганов – и пролился на мертвецов дождём, вдрызг мозжа головы и круша кости… Вот только, по извечному закону подлости, один камень пал дальше других – и прямо на голову пикинёра, не прикрытую шлемом.

Парень охнул, закатил глаза и начал оседать. Всего одна пика в сплошной стене, дрогнув, опустилась. И этого хватило, чтобы шустрая упырица – то, что при жизни это была девка, понять можно было лишь по болтающимся на иссохшей шее бусам – вспрыгнула на плечи ближайшему мертвяку. Лихим прыжком перемахнув через головы нежити, она пробежала по древкам пик, как ярмарочная плясунья по натянутому канату, спрыгнула за спины ошалевшим солдатам… Тут же один заорал дурным голосом и выронил пику, хватаясь за распоротый когтями бок – а второй взвыл, когда звериные челюсти вцепились ему в ногу.

Строй дрогнул. Безмозглая масса попёрла вперёд – и тараном вклинилась в людские ряды.

– Прорвали строй! – истошно прокричал один из пикинёров, вывернув шею и обернувшись к повозкам. – Прорва-аргх!.. – зубы мертвеца сомкнулись на горле.

– Шайзе! – исчерпывающе выразился Гюнтер. Миг спустя стало не до разговоров: первые неупокойники докатились до возов. Капитан разрядил в ближайшую безносую рожу пистолет, перехватил за ствол и огрел стальным яблоком рукояти по башке ещё одного мертвяка. Времени на перезарядку не было.

На позициях артиллерии монахи впали в смятенье, враз лишившись командования. Когда сквозь передние ряды мертвяков, словно боевой слон, проломился слепленный из трупов гигант – лишь несколько фальконетов успели дать нестройный залп. Пули кое-где прорвали огромную тушу, увязли в плоти… но мясной голем их даже не заметил.

Расчёт «органа» лихорадочно перезаряжал орудие, засыпая порох в затравочный желоб – когда над ними, закрывая небо, нависла громадина величиной чуть ли не в хату. Здоровенная, округлая туша была усеяна торчащими бошками и лицами, словно жаба бородавками. И все они уставились на пушкарей слепыми глазами… а потом распахнули пасти – и разом взревели, да так, что монахов обдало волной нутряного смрада.

Голем вскинул лапищу, сросшуюся из нескольких рук и ног, и обрушил её на «орган». Затрещал лафет, расселись колёса, покорёженные стволы растопырились в стороны как попало. Двумя взмахами «руки» монстр смял, расшвырял людей – и полез дальше, переваливаясь через разбитое орудие.

*****

– А-а, Scheisskerl! – застонал сквозь зубы Шило, глядя, как мёртвый великан проламывает оборону. Хоть бы какой из железных големов его топором порубал, как зельц – так нет же, этим болванам не прикажешь, в какую сторону воевать: вон, машут своими убивалами в толпе нежити… Из пушки? Да не достанешь, пока наведёшь орудие, он уже дальше укандыбает…

Стоп, а что вон там такое? Шило прищурился – и намётанным глазом стрелка различил среди останков развороченной артиллерийской позиции вполне целый бочонок. Решение созрело мгновенно.

– Э, парень! – он схватил за плечо ближайшего аркебузира, целящегося в толпу мертвяков. – Одолжи-ка, ладно? – и, выхватив из руки стрелка горящий фитиль, спрыгнул с воза. – Я щас, быстро!

– Куда, блядь?.. – запоздало полетело в спину. Но Шило уже взбирался на холм, перескакивая через мёртвые тела и перебираясь через земляные валы.

*****

– Е-тить твою! – дядька Збых едва успел развернуться и выставить протазан: мёртвая, подгнившая старуха бежала на него, вытянув когтистые руки – обвислые сиськи бултыхались на бегу. Острие вошло бабке под дряблый подбородок, она запнулась и повалилась: стальное жало нашло хребет.

– Хе-хе! Эй, Карел, сукин сын! С тебя злотый, вечно дразнил… фух… что у меня больше не встанет, а я гляди, какую кралечку завалил… Карел?

Старый ландскнехт огляделся. Ах ты, собака! Четверо неупокойников сгрудились над чьим-то телом и неистово рвали зубами одежду и плоть. Збых углядел синий и жёлтый цвета окровавленного дублета – и отвёл взгляд. Эх, Карел-Карел… Придётся добавить к счёту ещё двоих-троих – за чеха.

И тут же все мысли сгинули. Проломив тушей цепь укреплений, прямо на него вывалился страховидный мёртвый гигант. Головы его лупали глазами и разевали рты, безобразные конечности (где три-четыре руки срослись воедино, где пара ног, где то и другое вперемешку – да ещё и жопа чья-нибудь на сгибе торчит, прости-господи!) с паучьей сноровкой переступали, упираясь в землю пятками и растопыренными ладонями и подтягивая голема вперёд.

Збых схватился за грудь: не от внезапного сердечного приступа, стыдно ландскнехту помирать такой смертью – а нащупывая под дублетом ладанку с щепоткой пепла Святой Аполлены (ежели не врал ушлый палач Каспар из Пассау, всучивший сомнительную святыню за резанный магдебургский грош). Прошептав краткую молитву и приправив ругательством, взялся покрепче за протазан:

– Эй, панове, навали-ись! – прокричал он. И первым ринулся вперёд; за ним – ещё двое, трое пикинёров… Острия четырёх пик разом вонзились в плоть великана.

Монстр застыл, тупо уставившись всеми глазами на торчащие из него древки. А потом взмахнул лапищей – и одним ударом перебил все пики, хрустнувшие тростинками.

Збых вскрикнул от боли в отсушенных руках… а в следующий миг боли не стало. И вообще ничего не стало, кроме необычной лёгкости, да ещё земли и неба, переворачивающихся вокруг. Увы, полёт был краток: отшвырнутый сокрушительным тумаком твари, старый ландскнехт хрястнулся всеми костями оземь.

Боль не заставила себя ждать. Да такая, что на миг старик решил – сейчас и впрямь сердце остановится… Издав мучительный стон, он с великим трудом опёрся на локти, приподнял голову, но тут же закашлялся, его вырвало. Сквозь застивший глаза туман он с трудом различил в жухлой траве чёрное, алое… Кровь. Что-то внутри порвалось, он это чувствовал, и теперь изломанное тело истекало жизнью, как старая бочка пивом. «Совсем рассохся, старый хрен!», мелькнуло в голове.

В голове всё плыло, перед глазами двоилось и расплывалось; но всё же Збых разглядел мясную гору монстра, неспешно ползущего навстречу – дабы смять, раздавить и двинуться дальше. Сбоку с яростным и отчаянным воплем набежал Франтишек, замахнулся и рассадил одну из голов клевцом… В следующий миг сжавшаяся в кулак лапа обрушилась самому Франте на голову, переломив его и вбив в землю. Збых зажмурился, стиснув зубы, и слёзы побежали по небритым щекам.

– Эй! – сквозь звон в ушах расслышал он. – Эй, ты, сучий потрох! Сюда смотри, говно ходячее!

Явно не ангел Господень, слетевший с небес за грешной душой! Збых разлепил один глаз – и увидел худого, жилистого парнишку лет сорока с чем-то, державшего под мышкой увесистый бочонок.

– Э-ге-гей, verdammte Scheisse! – орал Шило, срывая голос. Ещё и мешал зажатый в зубах горящий фитиль – бочонок пороху приходилось держать обеими руками, больно уж тяжёл, сука! – Ты, Mistkerl, ко мне ползи! Чё, струсил, пидорасина?!

Показалось, или монстрище замедлил поступь? Если да, то отлично, этого девенатору и надо было – привлечь внимание гиганта к себе.

– Fick dich in Knie, du Schwuchtel! – вдохновенно продолжил парень. Интересно, понимает ли хоть одна из бошек твари доброе немецкое наречие? – Эй, слышь? Kurwa mać!

Голем переступил ручищами-ножищами, разворачиваясь к наёмнику передом.

– Pierdolę cie, pierdolny piździelec! – воодушевился Шило. – Figlio di putana! La mierda del toro! Branleur de chiens morts et nigue ta mere! – он не пожалел отборных забранок, накопленных за богатую событиями и знакомствами жизнь ландскнехта. И, похоже, что-то из его слов задело-таки голема за живое (если можно так сказать о целом ходячем могильнике…) Взревев, монстр затопал ему навстречу.

Сейчас! Шило поспешно опустил ношу наземь, выхватил фитиль изо рта и сунул в отверстие в крышке, так, чтобы сердито шипящий огонёк оказался над самой горловиной. Порядок, теперь катнуть бочонок навстречу гаду, под самое брюхо – монстрище тяжёл и грузен, не успеет отползти…

Девенатор не успел совсем чуть-чуть. Метнувшаяся вперёд с неожиданным проворством лапища – на конце пять скрюченных человечьих рук вместо пальцев – сграбастала Шило и подняла в воздух: он едва успел судорожно вцепиться в бочонок.

Несколько секунд голем держал солдата на весу, разглядывая, как мальчишка пойманную лягушку. А потом содрогнулся всем своим чудовищным телом – и расселся, разорвался надвое: поперёк туши распахнулась гигантская пасть, усаженная по краям обломками рёбер, как зубами. Лапища сжалась, и Шило страшно закричал, почувствовав, как трещат его кости…

Но не выпустил бочонка. И по-прежнему прижимал его к груди, когда голем швырнул полумёртвого девенатора себе в пасть – и захлопнул её.

В глазах у Збыха всё выцвело, будто вместе с его жизнью из мира утекали краски. Но он ещё разглядел, как мясной монстр несколько раз колыхнулся, будто пережёвывая жертву всей тушей. И вдруг вздрогнул, и старый ландскнехт готов был поклясться, что все рожи чудовища разом приняли изумлённое выражение… А спустя миг голем вспучился – и с оглушительным грохотом лопнул.

Облако дыма раскатилось во все стороны; секунду погодя на землю посыпались клочья мяса и оторванные конечности. Рядом со Збыхом шмякнулась длинноволосая девичья голова. Несколько раз моргнула, безмолвно открыла и закрыла рот, а потом смежила очи и оцепенела.

От мясного монстра ничего не осталось. Значит, получилось. Всё было не зря… И с этой мыслью старый ландскнехт Збигнев умиротворённо закрыл глаза, уткнул голову в траву – и умер.

Глава 8. Последний смертный бой. От многих, но не от каждого

– Блядь! – Гюнтер двинул сапогом в рыло мертвеца, лезущего на телегу. Следующий неупокойник попытался схватить капитана за ногу, но сверкнул меч – и клинок рассёк череп нежити, войдя до переносья. Глаза мертвяка бессмысленно выпучились и разъехались в стороны.

– Уф!.. – отец Ансельм упёрся ногой в плечо мертвеца, выдернул оружие и выпрямился. Старый рыцарь взопрел, но невзирая на тяжесть годов, он рубился наряду с остальными. Люди нещадно охаживали неупокойников клевцами, топорами и шестопёрами, рубили мечами и саблями, изредка разряжали в толпу самопалы и пистоли…

Но стало понятно, что вагенбург на тракте не удержать. Толпа мертвецов бушевала у телег, нежить тянула цепкие лапы, карабкалась друг другу на плечи. Ни дать ни взять, свихнувшиеся паломники у ступеней собора, из которого вынесли исцеляющие мощи! Бойцы не успевали рубить руки, хватающиеся за борта возов.

Рябой Ежак лишь успел замахнуться мечом – схватили за ноги и сдёрнули с телеги в толпу. Девенатор с воплем забарахтался в переплетении хватких мертвецких лап, и почти сразу исчез из виду. На миг среди теснящих друг друга спин вынырнула его воздетая рука, окровавленное лицо, искажённое в гримасе боли... Кристина, как раз наводившая штуцер на мёртвого рыцаря в отдалении (сукин сын, как столп, возвышался над нежитью, сам не вступая в бой), не выдержала – и метким выстрелом продырявила лоб Ежаку, положив конец его страданиям.

– Arschfotze! – выругалась девушка, сообразив, что потратила последнюю «волшебную пулю» от Хасана-ага. Наклонилась перезарядить, не замечая, как позади неё на телегу вскарабкался здоровенный, полуголый мертвяк – и ощерил зубы, готовясь броситься Кристине на спину…

– Рыжая, пригнись, Господь тебя разрази! – рявкнул брат Венанций, и взмахнул монтанте. Клинок меча очертил гудящую дугу над затылком Кристины.

– Э! – оскорблённая девушка вскинула голову. – Я тебе не «рыжая», ты, гов… – она обернулась и замолкла при виде обезглавленного мертвяка, который пошатнулся и свалился с воза.

Не успела Кристина сказать «спасибо», как мертвяки полезли на вагенбург. Развернувшись, девушка хрястнула одного в лоб прикладом, точным выстрелом упокоила второго – а Венанций уже лихо крутил мечом, рубя руки и снося головы.

Против воли Кристина скосила глаза, завороженная проворством смуглолицего: тем, как его руки в мгновенье ока перехватывали рукоять монтанте, как он отточенными движениями посылал меч в бросок – чтобы тут же, изменив траекторию удара, достать ещё одного противника, будто разыгрывал точно рассчитанную партию… Венанций не был похож ни на смиренного инока, ни даже на отчаянного фанатика. На смену монаху явился беспощадный уличный рубака, выученик толедских или севильских мастеров убийства.

Вернул к реальности зычный голос Гюнтера:

– Отступаем! – проорал капитан. – Живо, живо! С телег долой!

Отакар, вздохнув сквозь зубы, запалил от зажатого во рту фитиля две гренады – по одной в каждой руке – и, размахнувшись, одну за другой метнул их во врага: и лишь тогда спрыгнул наземь. Люди посыпались с возов, на смену им полезли мертвецы.

Отец Ансельм вбросил в ножны клинок, развернулся, готовясь спрыгнуть на землю… И от резкого движения сустав пронзило внезапной, острой болью. А-агх, как не ко времени!.. Нога подломилась, и старый рыцарь рухнул на дно телеги, судорожно хватая воздух.

Сквозь слёзную пелену он различил, как над ним воздвиглись силуэты врагов, разглядел протянувшиеся скрюченные руки, почуял вонь падали… Но сверкнул клинок – и чёрная тень заслонила поверженного доминиканца от врагов.

– Изыдите, твари! – истошно вскричал Венанций. И, воздев меч, обрушил его на неупокойников. – В жопу вас ебать кочергой впоперек!

Мертвецы лезли на возы, тянулись со всех сторон. Венанций, стоящий над отцом Ансельмом, бешено орудовал мечом, не подпуская нежить к командиру. Клинок с гулом рубил воздух, чертил круги и петли. Взмах! – и голова летит с плеч. Стремительный разворот, удар! – и неупокойник отшатывается, заваливается, выставив перед собой отрубленные по локоть руки (и ни капли крови не вылетает из сгнивших вен!). Перехват, яростный удар снизу вверх в пах, беспощадный «вертикальный унтерхау», от которого нет защиты! – и здоровенный мертвяк подламывается и рушится, сложившись пополам. Пусть нежить не упокоить ничем, кроме снесённой башки, но попробуй устоять, когда нога подрублена под корень!

– Crux sancta… sit mihi lux! – лихорадочно выкрикивал Венанций меж ударами. – Non draco sit mihi dux! Vade retro Satana!.. – летело с губ вместе с брызгами слюны.

Опешившему Адаму неистовый монах в развевающейся сутане показался чернокрылым ангелом. Даже помстилось на миг, словно меч в его руках вспыхнул сиянием небесного огня… Но на фантазии не было времени: лейтенант с Гюнтером, пригибаясь, как под хлещущим ливнем, подбежали к возу и в четыре руки перетащили через борт стонущего отца Ансельма.

– Венанций! – вытянув шею, прокричал старик. – Давай же! Прыгай!

– Скорей, мать твою! – заорал Адам.

Молодой доминиканец обернулся – с безумно сверкающими глазами, с яростной и ликующей усмешкой на лице, воздетый клинок в руках перемазан чёрным… Таким и запомнил его Адам: за миг до того, как улыбка Венанция исказилась в оскал боли – мертвец облапил его сзади и вцепился зубами в ухо. Сразу несколько тварей набросились со всех сторон, повалили с воза, в накатывающуюся волну мертвецов.

Отец Ансельм вскрикнул – слабо, придушенно – и обмяк в руках капитана и лейтенанта. Гюнтер взглянул на него, сострадательно сжав зубы, обернулся на вагенбург. Толпа мертвецов уже перехлестнула гребень укрепления, головы нежити колыхались поверх бортов телег, первые неупокойники спрыгнули наземь по эту сторону…

– Хренодёр! Поджигай!

– Слушс’! – Отакар запалил от фитиля последнюю оставшуюся гранату, взвесил на ладони – и лихим броском послал снаряд под ноги мертвецам. Шипя огоньком и дымя, чугунный шарик ускакал меж ног прямо под днище воза. Туда, где были заранее расставлены неприметные бочонки…

Граната взорвалась, расколов несколько стеклянных бутылей со светильным маслом. Вспыхнуло расплескавшееся масло, вспыхнули заложенные в нескольких местах картузы с порохом, вспыхнули просмоленные борта возов – и рявкнуло, взметнулось ненасытное пламя, обдав бегущих людей волной жара. В один миг поперёк тракта выросла стена огня.

Вагенбург полыхал. И сквозь огонь лезли, переваливаясь и ковыляя, мертвецы. Многие не преодолели огненной преграды; иные, проломившись сквозь огонь, падали наземь и корчились, как пауки в огне свечи… Но некоторые – почерневшие, дымящиеся, а то и горящие на ходу – неумолимо шагали дальше, страшные, как пекельные души в Судный День.

Оборона на Коленицком тракте пала.

*****

Эрик кусал губы от нетерпения и тревоги. Он напряжённо ждал. Ждали конники за спиной – пёстрая толпа, из рейтаров, кирасиров и конных монахов. Ждала пехота. Ждали ополченцы на возах, стискивая в руках оружие.

Вагенбургу на берегу реки досталось куда меньше, нежели укреплению на тракте. Мертвецов, решившихся обойти холмы, оказалось сравнительно немного, жидкую атаку люди успешно отбили, не пропустив ни одного – а потом мертвяки и вовсе оставили попытки штурма и полезли через холмы, в тылы обороняющимся на склонах защитникам… И теперь резервная часть людской армии ожидала сигнала, чтобы прийти на помощь основным силам.

Сигнала всё не было. Эрик не раз и не два хотел сам скомандовать атаку – не от великой храбрости, а потому, что нет сил ждать! – и столько же раз одёргивал себя.

Я ведь не знаю, когда ввязаться в битву, чтобы принести победу, а не испортить всё, думал он в тоске. Я вообще ничего не знаю про войну. Это дед был герой, и отец был славный военачальник, и Хельмут тоже был храбрым и сильным. А я?..

Отец вечно бранил младшего сына за нехватку, как ему казалось, мужественности. Может, и прав был… Повинуясь отцовским приказам, Эрик покорно учился сидеть в седле, сражаться мечом, пускать коня в галоп – но это не распаляло сердца, оставляя равнодушным. Куда больше он любил читать книги, слушать старинные предания и песни миннезингеров. Возможно, поэтому отец, в конце концов, и заподозрил в младшем сыне ублюдка, прижитого женой на стороне, и прогнал из дома вместе с матерью (бедная матушка, она так и не пережила незаслуженной страшной обиды…)

И ни за что на свете Эрик не мог представить себя на войне. Тактика давалась с трудом, отдавать команды он робел. Вообще, с людьми Эрик сходился тяжело. Да что говорить, даже с женщиной он – смех, да и только – впервые побывал всего седмицу назад. Зато сразу с двумя!

Эта мысль немного ободрила и согрела юного барона, вспомнив Агнессу и Кристину, нежность нетерпеливых рук, жар губ – он невольно улыбнулся. Всё же на что-то он оказался годен!

Крики, донесшиеся из-за холмов, заставили Эрика повернуть голову – а чуть погодя там хлопнуло, полыхнуло заревом, и к небу потянулся жирный столб чёрного дыма. Куда уж еще более явственный сигнал?!

Юный барон решительно стиснул зубы, и обернулся к кавалеристам.

– Трубите атаку! – выкрикнул он. Люди оживились; заволновались кони, заблестели на солнце клинки.

Будь что будет. Эрик надвинул забрало - как же плохо видно, мелькнуло в голове – и тут же думать стало некогда. Телеги вагенбурга поползли в стороны, открывая проход.

– Вперёд! – прогоняя остатки страха и сомнения, во всё горло закричал Эрик – и дал коню шпор. И, сорвавшись с места, спиной ощутил, как разом пришла в движенье, стронулась и устремилась за ним масса живой плоти и грохочущего железа, неудержимо разгоняясь. Казалось, попадется навстречу нежданный утес – пробьют, проломят, оставят лишь отпечатки копыт в каменном крошеве!

За предводителем, не отставая, а порою и обгоняя, летели знаменосцы. И бились по ветру над шлемами баронский медведь с алебардой и доминиканский пёс с факелом.

– Вперё-од! – заорал кто-то за спиной Эрика, перекрывая шум; и множество глоток подхватило: – За Его светлость!

– За Коленицу!

­­– In nomine Dei!!

– Мочи козлов!!!

И с этим неистовым воплем кавалерия вылетела из-за холмов – и обрушилась на мертвецов.

Конники врезались в толпу. Взлетели, сверкнув на солнце, палаши и сабли; захлопали рейтарские пистолеты, взвились облака дыма. Эрик занёс клинок, ещё успев содрогнуться – он ведь никогда никого, кроме соломенных чучел, не рубил!..

А потом снёс голову первому мертвяку, и всё стало до смешного просто.

Если у неупокойников сохранились остатки понимания – хоть немного на всех – то Эрик искренне надеялся, что лихая атака застала их врасплох. И ужаснула немного: а то совсем невмоготу воевать с противником, который не способен оценить твою лихость!

Потому что атака и вправду вышла лихой. Юный барон до последнего опасался, что кони перепугаются мертвечины и понесут, сбрасывая и топча седоков. Но нет, подействовала ворожба маэстро Мирослава, который на рассвете перед сражением всё ходил меж скакунов, гладил каждого по морде и шептал что-то в ухо (спаси Господь, конечно же, от искушенья богомерзкими чарами… а всё же, грешно сказать, до чего полезное умение!) Кони не заробели перед мертвецами: даже наоборот, заклинанья придали им ярости и смелости! Вот неупокойник попытался вспрыгнуть коню на круп – и отлетел назад, когда скакун лягнул его в грудь. Вот конь поднялся на дыбы, молотя копытами по воздуху, и ещё один мертвец (теперь уж окончательно мертвый) рухнул в грязь с расколотым черепом.

Впрочем, Эрику было не до этого. Он был занят: рубил мечом направо и налево. И орал, в горячке боя сам не понимая, что орёт – как, впрочем, и все в войске…

Пока перед ним вдруг не выросла фигура всадника на мёртвой лошади.

Мёртвый конь переступил ногами, и наездник-рыцарь оказался лицом к барону. Эрик с содроганием убедился, что видит Хельмута. Его доспех – впрочем, сейчас весь в чёрных и бурых потёках; его грязная накидка с гербовым медведем… Когда рыцарь медленно, дёргаными движениями, потянул из ножен клинок, Эрик понял, что и меч тоже Хельмутов. Ни с чем бы он не спутал эту прорезную чашеобразную гарду в виде переплетённых лоз.

– Хельмут! – выкрикнул барон в отчаянной надежде, что в полусгнившей голове адского рыцаря сохранилась толика прежнего человека. – Это я, Эрик! Брат, это же я!

Рыцарь замер. На секунду Эрик почти поверил, что сквозь прорези забрала сверкнули глаза – живые, смотревшие с пониманием и узнаванием… Мертвец вскинул меч, и барон едва успел подставить под удар свой.

Клинки с лязгом скрестились на фоне клубящихся туч.

*****

– Да мать вашу ёб! – выдохнул Хуго, оторвавшись от работы. – Вы серьёзно?!

Мортенс потерял счёт принятым пациентам, рассечённым (а то и отрезанным) рукам-ногам-пальцам, наложенным швам. Пот струился ручьями, голова раскалывалась от боли, а очки запотели так, что как не три, а все равно муть перед глазами. Всё слилось в сплошное мутно-багровое пятно разверстой раны с белеющими хрящами и костями.

Лишь дикие крики – раздавшиеся куда ближе, чем раньше! – заставили Бывшего, спешно затянув очередной стежок, поднять голову… И выругаться так, что позавидовал бы и сам почётный академик изящной словесности, мэтр Иоганн фон Бун!

Мертвецы прорвали оборону. Склоны холмов были усеяны фигурками бегущих людей и неукопойников, тут и там вспыхивали стычки. Толпа нежити на тракте поредела: там ещё кипела битва, рубилась с мертвяками конница, неумолимо шагали железные големы, взмахивая на ходу топорами (уже до того заляпанными чёрной кровью и клочьями потрохов, что и металла было не видно)…

А к госпиталю, пошатываясь на ходу, подходили первые мертвяки. С ощеренных зубов нитями текли слюни, во взгляде мутных глаз чудился жадный голод.

Хуго бросил взгляд по сторонам. Дьявол, никого, кто бы помог! Хасан-ага с ланцетом в руке склонился над пациентом, прочие солдаты у госпиталя – сами только что резаные. Один из раненых как раз матерился и пытался отползти на локтях по траве, волоча за собой забинтованную ногу…

Бывший студиозус закусил губу – и выскочил из палатки.

– Вон! – надрывая горло, закричал он. Как будто его крик мог отпугнуть нежить. – Пошли вон, сучье семя!.. – взгляд упал на пику, лежащую в траве. Мортенс подхватил оружие, шагнул и с размаху пырнул мертвяка в грудь. Руки сделали все сами.

На секунду Хуго посетили видения прошлого. Опять пороховая гарь, опять строй, и снова он с пикой против врага… С той разницей, что теперь наколотый на острие неупокойник не упал. А его товарищи уже заходили с боков. Мортенс выдернул оружие и попятился, тыкая пикой перед собой:

– Сгиньте! Сгиньте, бляди!

Мертвец, шагавший первым, дёрнулся. По щеке потекла кровавая слизь: из глазницы торчал мясницкий крюк, воткнутый ударом сильной руки. Не успел мертвяк извернуться, как возникший за его спиной могучий силуэт рывком оттянул ему голову – и сверкнувший тесак в мах перерубил нежити шею.

Отец Йожин небрежно стряхнул с крюка отсечённую голову. Бросил взгляд на Мортенса, скупо усмехнулся – и развернулся к мертвецам: величественный и страшный, с тесаком в руке. Ещё один неупокойник, оказавшийся у монаха на пути, рухнул с наполовину разрубленным черепом. Третьего Йожин взмахом крюка подцепил под нижнюю челюсть, подняв в воздух, как тушу на бойне – и тесаком вскрыл глотку, достигнув хребта.

И всё это молча, с кроткой улыбкой пастыря, недовольного поведением стада. Хуго, смотревшего на расправу (назвать это боем язык бы не повернулся) со стороны, обдало мурашками. Никогда ещё он не видел отца Йожина таким…

Нет, понял он внутренним чутьём. Не Йожина. Сейчас перед ним не прежний нерадивый священник из села Зарожье, не развесёлый и незлобивый отрядный пастырь. Перд ним Иржи Мясник.

*****

Мирослав при виде карабкающихся по склону мертвяков поморщился. Паршивый день для смерти… Впрочем, любой день для смерти нехорош!

Колдун бросил в ножны саблю, которую было обнажил – много ей навоюешь? – взамен отвязал от пояса кисет. Зачерпнув полную горсть мелкого порошка, драгоценной «соли Мёртвого Моря», повёл над ней носом и что-то прошептал. А потом прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

И вдох его всё длился и длился. Мирослав тянул в себя воздух, запрокидывая голову, так, что, казалось бы, уже и грудь должна была треснуть… А потом сморщился – и оглушительно, как из пушки, чихнул.

Порыв ветра пронёсся по склону холма, закружив метелью и рассеяв соль. Мертвецы, попавшие под искристую взвесь – добрая дюжина, не меньше – завертелись на месте, корчась, будто от боли: кто-то и вовсе упал и покатился… И стали таять, будто снеговики по весне. Мёртвая плоть стекала ручьями с костей, изгнивая на глазах и впитываясь в землю.

– У-уф… Крепкое зелье! – отдышавшись и утерев с усов кровавые сопли, выдавил Мирослав. – Хотя турецкий табачок, , всё ж покрепче будет. Ребе, вы как насчёт табаку – или вам по вере и его не положено… Ребе?

Рав Элия скверноязыкого московита не слушал. Он вцепился в бороду жилистой рукой, не сводя взгляда с приближающихся неупокойников. Сорвался с места, побежал по склону. В десятке шагов от наступающих мертвецов раввин упал на четвереньки, впившись пальцами в землю.

– Imaan hashem! – дребезжащим голосом закричал старик, задрав голову к небесам. Меховая шапка свалилась, обнажив пятнистую лысину. – Kom vtsayit! Kom!

Мирослав ощутил, как вздрогнула земля. В нескольких локтях от старого раввина почва вспучилась бугром, словно наружу пробивался гигантский крот, величиной с хорошего борова… Бугор стремительно рос, обернулся холмом, раздался в стороны – и вот уже, заслонив рава Элию от мертвяков, поднялась во весь рост огромная фигура. Вся круглая, мохнатая от мелких корней и травинок, без головы, с толстыми брёвнами рук и короткими ножищами-тумбами.

Земляной голем. Давно Мирославу не приходилось видеть, как вот так, без подготовки, творят из ничего неживых слуг! Пожалуй, со времён того страшного дела Элизы - Снежной Принцессы. Московит против воли вспомнил кошмар вьюжной ночи, когда сквозь метель шагали големы-снеговики, которых не брали ни сабля, ни пуля – и в вое ветра слышался победный девичий смех…

Новорождённый голем, не теряя ни единого мгновения, взмахнул ручищей – и двое мертвяков отлетели прочь. Могучим ударом болван вколотил в землю ещё одного, а потом ловко свернулся и покатился по склону, будто исполинский колобок. В толпу мертвяков он врезался, как пущенный умелой рукой шар в строй кеглей – и взлетели в воздух искалеченные тела.

Впрочем, Мирослав этого уже не видел. Он вприпрыжку бежал вниз с холма.

– Ребе! – московит упал на колени рядом со стариком: рав Элия неподвижно распростёрся, уткнувшись в грязь бородой. Мирослав попробовал найти на шее биенье жилы: есть ли, нет ли, не понять… – Ну-ну, всё хорошо, давайте-ка!

Девенатор перекинул руку обмякшего старика через свою шею, поднял на ноги и захромал по склону. На полдороге нога попала в рытвину; Мирослав с проклятиями рухнул на колено, едва успев придержать раввина. Московит вывернул шею – и с отчаянием увидел, как к ним трусцой приближаются двое упырей. Звериные оскалы тварей показались ему издевательскими ухмылками.

Но в тот миг, когда Мирослав приподнялся над бесчувственным равом Элией и потащил из ножен саблю…

В тот миг, когда вурдалак навалился на упавшую Кристину, и та едва успела вклинить в разверстую пасть ствол штуцера…

В тот миг, когда Медведь взмахом глефы подкосил очередного мертвяка, неистово прорубаясь туда, где два конника скрестили мечи…

В тот миг, когда весы битвы застыли, и неясно было, какая чаша перевесит, живая или мёртвая…

…В этот самый миг, перекрывая звуки битвы, над полем прозвучал голос. И каждое слово на неведомом языке звенело колоколом.

Битва замерла. Взоры всех – и живых, и мёртвых – невольно обратились туда, где на холме застыла тощая, беловолосая фигурка.

Йохан стоял в центре вычерченного им круга, широко расставив босые ноги и воздев руку с зажатым в кулаке ореховым прутом. И голос его гремел, как набат, когда седьмой сын седьмого сына выкрикивал заклинания в небо.

Небо… Оно, казалось, обезумело. Густые тучи двигались в неистовом кипеньи, наползали друг на друга, закручивались водоворотом («Небоворотом?..» промелькнула абсурдная мысль в голове Хуго Мортенса) над башнями Шаблецкого замка. Йохан яростно взмахивал прутом, чертя в воздухе таинственные знаки – он походил на повара, что помешивает варево бури в опрокинутом котле небес. Или дирижёра, размахивающего тростью-батуттой и приказывающего ансамблю высших сил.

Многие солдаты закрестились; кто-то, забыв о врагах и битве, пал на колени. Вправду, легко было поверить, что сейчас облака разверзнутся, и на грешную землю сойдёт по солнечному лучу какой-нибудь архангел Михаил с пламенеющим мечом! А как взмахнёт, так всех под одну косу, ясен пень: и богомерзкую нежить, и грешных людишек…

Но ничего не происходило.

Голос Йохана возвысился ещё сильней. И, хоть ни слова было не понять (разве, может, Мортенсу с Мирославом) – ясно было, что колдун приказывает. Угрожает. Взывает. Наконец, упрашивает… Поднявшийся ветер трепал рясу на Йохане. Белым флагом бились по ветру волосы Гретхен – девушка застыла рядом с братом, сложив руки в молитве.

Гюнтеру почудилось, что между братом и сестрой дрожит некая натянутая до предела связь. Незримая спица, вонзающаяся в небеса, призрачная ось, вокруг которой закручивался вихрь туч…

Но небо по-прежнему было глухо к заклятиям, летящим ввысь.

Йохан сорвался на истошный крик; капитану послышалось в голосе отчаяние. А потом беловолосый юноша вскинул руку, так, что опавший рукав рясы обнажил исполосованное шрамами запястье… И, впившись осколками зубов – принялся рвать себе вены.

Время застыло. Ошеломлённый Гюнтер мог с такого расстояния ошибиться, и всё же ему показалось, что кровь из ран колдуна не стекает по руке, а клубится облачком багрового дыма, поднимаясь вверх и струйкой втягиваясь в тучи…

И небеса ответили. Пророкотал гром – и уж не смолкал, перекатываясь по небу от горизонта до горизонта. Тучи озарились сполохами молний, сверкнувших разом со всех сторон. Грохнуло так, что, казалось, мир раскололся напополам сияющей трещиной – ослепительная молния, копьё небесного огня, грянула с небес и ударила в толпу нежити. На миг её свет обратил весь мир в зыбкое зарево и непроглядно-чёрные тени.

Небо на миг потемнело пуще прежнего – и обрушилось градом.

Ангельское воинство где-то в невообразимой выси зарядило тысячу «орга́нов» колотым льдом, и по команде архистратига дало залп по тверди земной! Тысяча тысяч градин – от перепелиного яйца до хорошего кулака величиной – пронзили воздух и на отвес хлестнули по холмам, по тракту, по стенам и башням замка… По живым и мёртвым. Людские крики мгновенно утонули в шипящем шуме и слитном перестуке.

Гюнтер Швальбе пал на колени, прикрыв голову руками, понимая тщетность этого. Всё погибло, успел подумать он. Нам тут всем конец, никто живым не уйдёт! Проклятый слепой ублюдок, он либо ошибся в своём поганом колдунстве, либо предал нас всех во славу Сатаны!..

Минула секунда, другая, третья – но ни одного удара Гюнтер не ощутил. А потом его схватила за плечо чья-то рука.

– Святые угодники! – прохрипел лейтенант Адам, таращась перед собой; свободной рукой он сжимал нательный крест. – Капитан, чтоб мне ежами всю жизнь против шерсти срать… гляди!

Гюнтер поднял голову – и отвесил челюсть до колен.

Градины били прицельно. Более того – они отклонялись от курса, меняли траекторию, оставляя за собой в воздухе извилистые и закрученные штопором шлейфы морозного пара, тающего на глазах… И всё, чтобы обогнуть людей. Ни одна – ни одна! – градина не задела живого человека.

Вся мощь небесной артиллерии обрушилась на мертвецов. Будто осколки небесного льда были колдовскими пулями «Чёрного Охотника», вольного стрелка из зловещих немецких сказок, продавшего душу дьяволу. Градины нещадно гвоздили ходячих мертвецов, пробивали темечки, крушили плечи и шеи, перебивали руки-ноги. То тут, то там мертвецкая башка разлеталась на куски, рассаженная особо крупнокалиберной ледышкой.

И капитан Швальбе впервые за весь бой увидел, как мертвецы дрогнули. Словно в них запоздало проснулись остатки человечности, по меньшей мере – страх гибели. Некоторые повалились на колени, пытаясь спрятать головы, но градины прицельно разили их в затылки и хребты. Один мертвец рухнул наземь, пополз под одиноко стоящую телегу… Градина нашла его в последний миг, перебив хребет в пояснице. Мертвецкие ноги выбили по земле конвульсивную дробь, и застыли.

Кристина боролась с навалившимся на неё огромным мертвяком. Стиснув зубы, девушка обеими руками старалась удержать штуцер, ствол которого был вклинен в пасть нежити. Упырь хрипел, пучил глаза, зубы со скрежетом грызли металл. Когтистые лапы скребли землю по сторонам от головы охотницы, и тошнотворно дышащая падалью морда медленно, но верно приближалась к её лицу.

В отчаянии, уже понимая, что не выдержит, Кристина до боли зажмурила глаза и закусила губы. И потому не видела, как нависшая над ней рожа мертвяка внезапно взорвалась, будто гнилая тыква от доброго пинка. Павшая из заоблачной выси градина с чудовищной силой ударила нежить в затылок, разнеся черепушку вдрызг и пройдя навылет…

…и совсем легонько, будто упавшая с дерева вишня, тюкнула Кристину в лоб. Девушка открыла глаза, недоумённо моргнула – а потом с брезгливым криком приподнялась и спихнула с себя безголовый труп.

*****

Эрик едва успевал отражать удары. Мёртвый рыцарь, бывший когда-то Хельмутом, орудовал мечом как палкой, без всяких там правил фехтования – но бил неутомимо, и с такой силой, что у юного барона уже онемела рука, державшая меч. Конь тревожно ржал и пятился, а сам Эрик задыхался и почти ослеп от разъедавшего глаза пота. О том, чтобы перейти в наступление, нечего было и мечтать!

Долго это длиться не могло – и вот на очередном ударе сталь прозвенела особенно громко. Меч, выбитый из руки Эрика, отлетел под ноги коням. Барон в тоске проводил его взглядом, а потом обернулся к Хельмуту – чтобы увидеть, как бывший брат воздевает над головой клинок для последнего, смертельного удара…

– Держитесь, вашсветлость! – радостно проорал знакомый и почти родной голос. И сразу вслед за этим откуда-то снизу и сбоку вынырнуло лезвие глефы – и пырнуло не-Хельмута точно в забрало. Рыцарь смерти пошатнулся, нежданная атака чудом не выбила его из седла.

– Téigh trasna ort féin, дохлое говно! – бодро рявкнул Медведь. – Звиняйте, вашсветлость, припоздал – там мертвечину порубать маленько надо было!

Ответить Эрик не успел. Именно в этот миг небеса разверзлись, откликнувшись на призыв колдуна Йохана – и с них пала молния… Вонзившись аккурат в одоспешенную фигуру мёртвого рыцаря.

Взрыв белого света на несколько секунд ослепил Эрика, выжег в его глазах до боли чёткую картинку, похожую на страховидную гравюру всадника-Смерти: скелет верхом на скелете коня – чёрный узор костей непостижимо проступает через металл доспехов. Молния угасла, оставив тьму в глазах и ошеломительный запах грозовой свежести, от которой даже взмокшие волосы под шлемом шевелились.

Проморгавшись, к облегчению своему («Вижу, слава Тебе, Господи!»), Эрик разглядел, как медленно и величаво осыпаются наземь обгорелые кости в потёках оплавленного металла. Конный скелет испепелённого всадника смерти, похожий на каркас монумента, ещё секунду держался – а потом подломился и рухнул, как обугленный остов сгоревшего дома. Покатился по земле шлем с почерневшим черепом.

– Вот так, вашсветлость! – ничуть не смутившийся и не удивлённый Медведь закинул глефу на плечо. – Вы того, запомните на будущее: рыцаря, паскуду, надобно алебардом в забрало бить, только так его с коня и свалишь!

Эрик диковато взглянул на ирландца. И как раз в этот миг на землю обрушился град.

*****

Хуго Мортенс схватился за опору шатра. Он всем телом и душой ощущал поток незримой Силы, вихрем гулявший вокруг холма с фигурами двоих колдунов на вершине: не тёмной, не злой, но столь могучей, что она казалась ветром, валящим с ног! Сила стекалась к холму со всех сторон – и столпом уходила в небесную высь.

На глаза наворачивались слёзы, но он заставил себя смотреть. И потому видел, как Йохан внезапно пошатнулся, подломился и опал чёрной тряпкой. Оборвалось на полуслове пронзительное заклинание; исказилось могучее движение туч в небесах над замком, будто лопнула какая-то нить, соединявшая небеса с землёй.

«Надорвался!», с душевным трепетом понял Хуго. Йохан не выдержал той мощи, которую взнуздал. Стоило лишь вообразить, какие силы призвал он на поле битвы… Что же теперь?

Гретхен придержала оседающего брата. Стоя над его телом, беловолосая девушка стремительно оглянулась по сторонам… А потом одним движением, гибко изогнувшись, стянула рясу через голову – и отшвырнула в сторону, оставшись нагой.

Отец Йожин, некстати обернувшийся, выпучил глаза и опустил руку с тесаком.

Мортенс поперхнулся, утробно глыкнул, почувствовав, как желудок подступил к горлу. И вовсе не из-за чёрной магии. Тело Гретхен не возбудило бы и беглого каторжника. Девушка была худа, как смерть: ножки-лучинки, руки-веточки. Живот ввалился ямой под аркой рёбер, ниже кочкой выпирал лобок, поросший белыми волосами…

А ещё Гретхен была безгрудой. Не как плоские девицы, которым по жизни не повезло с формами – а совсем. Вместо груди два безобразных, лиловато-синих разлапистых шрама, похожих на звёзды. Следы «испанского паука», пыточных щипцов для вырывания грудей.

«Изображает тут из себя святую Агату!», зазвучал в голове Мортенса торжествующий голос брата Венанция. Перед глазами Бывшего встала гравюра, виденная им в одной из книг: святая Агата Сицилийская, одной рукой прижимающая к телу окровавленное покрывало – а другой держащая поднос… С собственными отрезанными грудями.

А потом все мысли из головы Мортенса как ветром выдуло: он упал на колени в приступе жесточайшей рвоты.

И не видел, и не слышал, как обнажённая Гретхен, стоя с развевающимися волосами на ветру, вскинула руки – и запела.

Песня её была без слов. Но в ней слышались и торжество, и печаль, и грозный боевой клич. Быть может, столетия назад именно эту песнь пела дева, стоя над утыканным стрелами трупом своего суженого перед наступающей римской когортой: и, отвечая на зов, за её спиной оживали и вытягивали корни из земли дубовые леса. Быть может, её пела провидица-вёльва на скалистом берегу, вслед уходящим в студёные моря кораблям с драконами на штевнях – призывая погибель и бурю на врагов…

И за спиной беловолосой колдуньи на гребнях холмов всклубился туман. Казалось, облака спустились на землю. Густое, непроглядное белое марево стремительно потекло вниз, вытягиваясь зыбкими языками. В один миг клубящаяся мгла затопила долину, скрыв и живых, и мёртвых, и умиравших. Лишь кое-где над морем белого молока маячили людские головы и острия копий, да мелькали в тумане невнятные силуэты.

Гюнтер, уже поднявшийся на ноги, озадаченно сморгнул. Струящийся мимо туман вдруг обрёл в его глазах очертания, как на мудрёной картинке, где надо найти птиц в сплетеньи ветвей…

Всадники! Мелькая в тумане, мимо лавиной неслись фигуры призрачных всадников. Рваные, тающие пряди тумана вились позади них – как конские гривы, плащи, растрёпанные волосы. Кони вскидывались на дыбы, молотя по воздуху прозрачными копытами. И пусть царила тишина, и туман скрал даже подлинные звуки – на миг почудилась многоголосица торжествующих криков, ржания коней, пения боевых рогов…

А потом Гретхен раскинула руки – и, прорвав облака, в небесах полыхнуло солнце. И белое марево враз окрасилось в сияющее золото и торжественный пурпур.

Солнечные лучи пронзили туман, и в руках всадников вспыхнули огненные клинки и копья. И обрушились на мертвецов, которых не убил небесный лёд. Каждый мертвец, поражённый лучом света, съёживался, переламывался и распадался, валясь на землю грудой пожелтевших костей и истлевшего мяса. Будто удар солнечного меча или копья перечёркивал какую-то чернокнижную ошибку, исправляя всё и повергая прах во прах.

И капитан Швальбе воочию увидел невероятное. Как ходячие мертвецы и упыри замешкались, попятились, а потом уцелевшие повернулись – и побежали. Совсем как люди, спасающие свои жизни. Но призрачные конники неотвратимо налетели, разя в спины…

Всё это длилось минуту, может, две; а может, и добрый час. Но в какой-то момент капитан просто почувствовал – всё закончилось. Утихла песнь Гретхен: девушка на холме поникла, уронив руки. Иссяк разящий град, истаяли туманом фигуры призрачных всадников. Да и туман расползался клочьями, обнажая поле битвы, похожее на преддверие ада. Бесчисленные мёртвые тела, зачастую чудовищно изувеченные, брошенное оружие, рытвины от взрывов.

И всё же… Куда ни глянь, тут и там в тумане шевелились тени, кто-то раненый ворочался на земле и оглашал округу стонами; из мглы с ошалелым видом, пошатываясь, выходили солдаты. Но всё это были люди, настоящие, живые люди – не проклятая нежить. Среди павших застыли железные великаны, опустив топоры. Земляной голем, сокрушивший последних врагов, опустил руки – и медленно, величаво рассыпался крошащимися глыбами, исполнив долг Призванного до конца.

Из всей бесчисленной армии мертвецов, явившейся под стены Шаблецкого замка, не уцелел ни один. А ещё – в разрывах облаков над полем брани, над замковыми башнями упрямо и победно сияло солнце, которого люди не видели последние несколько дней.

Они победили.

И лишь теперь, осознав это – капитан Швальбе позволил себе выдохнуть сквозь зубы, и рухнуть на колени, схватившись за воткнутую в землю валлонку. Не в молитвенном порыве, просто ноги отказались держать.

*****

Когда отгорел день и сгустились сумерки, на склонах холмов и под стенами замка запылали костры. Победители собрались у огня: из погребов выкатили бочки, полилось по кружкам вино и пиво с водкой… Но не было ни песен, ни смеха. Слишком дорогой ценой далась победа.

Живые бродили среди мёртвых, выискивая павших товарищей. Всех раненых обиходили, как могли, безнадёжным и умирающим – дарили последнее милосердие. Хуго Мортенс закончил работу уже при свете факелов, после чего сел где стоял, привалившись спиной к опоре палатки. Хасан-ага, утомившийся не меньше Бывшего (а то и поболе), всё же нашёл в себе силы заняться равом Элией. Старый раввин, закутанный в медвежью полость, был очень слаб и едва нашёл в себе силы испить из чаши бульону, заваренного заботливой Агнешкой. Девушка с ног сбилась, стараясь поднести каждому из уцелевших защитников то воды, то пива, то добавки.

И никто из солдатни не осмелился бы ни ущипнуть служанку за бок, ни хлопнуть по заду. Просто не осталось сил. К тому же, все видели, как она бросилась на шею барону Эрику, когда тот, пошатываясь, подошёл к воротам замка, а за ним верный Медведь вёл под уздцы коня. И расцеловала, а барон обнял её в ответ – и всем всё стало ясно. (В особенности, Кристине: видимо, поэтому девушка с насупленным видом уселась в стороне от костров и чистила штуцер, притворяясь, будто важней занятия в целом мире нет).

– Всё хорошо, мой друг. Вот, попейте ещё, – заботливо приговаривал Хасан-ага, придерживая голову рава Элии. И лишь теперь стало заметно, что сарацинский мудрец очень стар: не моложе раввина.

Отец Ансельм сгорбился у огня, и отблески пламени превращали его лицо в маску скорби с тенями в запавших глазницах. Когда уже смеркалось, под стены принесли брата Венанция. Опознали только по мечу-монтанте, зажатому в мёртвой, обглоданной руке.

Старый доминиканец долго стоял над телом, покачивая головой и что-то беззвучно шепча иссохшими губами. А когда, наконец, отошёл, у трупа осталась Гретхен. Беловолосая колдунья стояла на коленях, и слёзы катились по щекам.

– Мне казалось… – проговорил капитан Швальбе, подойдя ближе; прокашлялся в кулак – голос вышел скрипучим, как несмазанный ворот колодца. – Мне казалось, вы с покойным были, ну… несколько не в ладах?

Гретхен подняла на него взгляд, и Гюнтер тут же пожалел о своих словах. Глаза колдуньи, покрасневшие от слёз пуще прежнего, были полны непритворной скорби.

– Вы многого не знаете, капитан, – горестно проговорила она. – Слишком много боли было в нём. Может, потому он и делал больно другим – чтобы разделить её с кем-то, когда не мог больше нести всё в себе… – она потянулась и бережно укрыла полотном то, что осталось от лица Венанция.

Мортенс, безучастно смотревший со стороны, видел, как Гретхен поднялась на ноги… и как из теней вдруг возникла грузная фигура. Сутулясь на ходу, Йожин приблизился к беловолосой девушке и остановился, глядя ей в лицо. Хотел что-то сказать, но губы его дрогнули, скривились – а потом он просто упал на колени, схватил в ладони руку Гретхен и прижал её к лицу. Спина и плечи монаха затряслись от рыданий. Девушка успокаивающе поглаживала его по тонзуре, шепча что-то ласковое.

В кабаке расскажу кому, не поверят, равнодушно подумал Хуго. Виданное ли дело – чтобы монах перед колдуньей каялся! Потому и не расскажу.

Гретхен, почувствовав его взгляд, повернула голову и встретилась с Мортенсом глазами. И робко улыбнулась… Хуго не выдержал, и отвернулся. Но, на беду свою, ещё успел заметить, как дрогнула и поблекла улыбка колдуньи, как погас её взор.

И зажмурился до слёз, до боли стиснул зубы и ударил себя кулаками по лицу, забыв про очки. Потому что знал, что прочла в его глазах Гретхен.

Сострадание – пополам с отвращением.

– Эй, отче! Ну, чего вы расклеились-то? – Мирослав поднял отца Йожина на ноги и приобнял за плечи. Всё ещё всхлипывая, монах позволил отвести себя в сторону.

– Я… – выговорил он дрожащим от рыданий голосом, сграбастав московита пятернёй за рубаху. – Я же не знал! Я ей говорил… мол, хочу, чтоб моя боль оставалась со мной… Какой же я тупой осёл!

Гюнтер отвернулся от душераздирающей сцены и пошёл прочь: в сгущающиеся сумерки, подальше от огней. Взобравшись на вал, он бездумно уставился туда, где утопала во мгле долина меж холмов, ставшая в этот день братской могилой.

Потери ошеломляли. Из всего отряда Deus Venantium уцелело чуть больше четверти. Остальные полегли. И сейчас, разглядывая силуэты в полумраке (и невольно ища среди них движение – вдруг всё-таки уцелел хоть один мертвяк, или же какой-нибудь незамеченный раненый выкопался из-под трупов и разыскивает своих?), он поймал себя на мысли том, как же мало он знал о погибших. Большинство из них он и помнил-то разве по кличкам. Шило, Ежак… Ведь каждого привела в Отряд какая-нибудь история: страшная, трагичная, весёлая, срамная – но так или иначе связанная с тёмными силами, неведомыми простому человеку, который счастлив своим невежеством. И многие так ни с кем и не поделились своим прошлым, кроме разве что исповедника в монастыре, да и то не факт…

Истории, которые больше никто никогда не расскажет, сегодня умерли на поле боя.

Сзади послышались шаги, заколыхалось зарево, и к Гюнтеру подошёл Мортенс. Безучастно покосившись на капитана, незадачливый студиозус зашагал дальше.

– Ты куда это, Бывший?

– Кое-чего найти хочу, капитан, – бросил Хуго, склоняясь над трупами. Зарево факела выхватывало из темноты ощеренные зубы, скрюченные в последней судороге пальцы. – Где-то ж было вроде… Ага, вот! Не подержите?

Вялое любопытство пересилило, и капитан подошёл ближе. Хуго как раз закончил орудовать ножом и выпрямился, держа в руке отсеченную мертвецкую кисть. Хозяин распростёрся у его ног: тот самый лохматый мертвец с петлёй на шее, в облезшем и перемазанном землёй кожаном плаще. Развороченное пулей лицо скалило редкие, почерневшие зубы.

– Эва, – пригляделся Гюнтер. – Смотри, на второй руке всего два пальца осталось… – и вправду, на уцелевшей кисти мертвяка торчало лишь два пальца, средний и большой, вместо остальных трёх были старые, давно зажившие обрубки. – Интересно, а это не сам ли святой Михель из могилы выкопался?

– Кто?

– Да был такой, Михель Топф, «Беззубым» еще звали. Певун да балагур, слыхал я про него. Всё про то пел, как бы славно было всех графьёв с баронами да курфюрстами в яме отхожей потопить, а простому люду всё взять, да поделить, да своим умом зажить. Один раз ему зубы за такое выбили, второй – три пальца на руке обкорнали, так он и двумя приноровился на лютне бряцать… Ну, в третий-то раз терпеть уж не стали, да и вздёрнули на суку. Как раз под Коленицей, говорят, дело было.

– Почему же святой-то?

– Да местные, болтают, его после такого вот прыжка на ветке, стали святым мучеником величать. Дескать, не сдуру и пьяного языка он этакую крамолу пел – а за народ, мол, радел всей душой. За то и смерть мученическую принял. Потому как, мол, когда Адам землю пахал, а Ева кудель пряла, где тогда графья с баронами были… или навроде того.

– Однако! – покачал головой Мортенс.

– Ну, а местным что? – усмехнулся Гюнтер, чувствуя, как от привычной, праздной болтовни понемногу отпускает душу тоска. – У них на каждое село по святому, а то и не по одному – лишь бы было, кем перед соседями похвастаться, да в чей святой день лишний раз прибухнуть! Я вообще-то про это и услыхал от бродячего монаха по весне – тот с кружкой в кабаке подаяния просил, на могилу святого Михеля… Да ладно, тебе-то эта хваталка зачем?

– Рука повешенного, капитан, – со значительным лицом потряс отсечённой кистью Хуго. – Я вот тут чего подумал, слушайте…

Выслушав Мортенса, капитан Швальбе удивлённо цыкнул зубом. Не ожидал он такой удали от трусоватого Бывшего! А впрочем…

Вдвоём вернулись они к костру, где жар огня и выпивки потихоньку растопили сковавший сердца лёд. Уже кое-где звучали смешки: ландскнехты и монахи поминали павших, оглашали их любимые тосты, вытаскивали на свет божий старые забавные истории, которые довелось пережить вместе… И смеялись – зачастую сквозь слёзы.

– Капитан Швальбе, – окликнул Гюнтера Эрик. Юный барон, пережив первый в своей жизни бой, как-то изменился и казался теперь взрослее и мужественней. Видать, впервые в жизни уверовал в себя. – Как звали того героя, который подорвал многорукого великана?

– Шило его кликали, ваша светлость. А звали… – здесь Гюнтер замешкался.

– Шмидт, – пришёл на помощь Медведь, смутив капитана. – Фамилиё у него такое было, Шмидт, вашсветлость!

– Что ж, – Эрик решительно вздохнул. – Я буду ходатайствовать, чтобы вашему отряду – и выжившим, и павшим – оказали должные почести. Но особо повелеваю: героя Шмидта посмертно пожаловать в сержанты. Семье погибшего отписать дом в пожизненную собственность, а вдове и детям отныне назначить половинную подать!

Растёт малец, одобрительно подумал Гюнтер.

– Не было у него семьи, вашсветлость, – возразил кто-то из наёмников. – А насчёт детей, так парниша тот ещё ходок был! Если всем его соплякам послабленье в податях выйдет, так вы через десяток лет на бобах останетесь!

Взрыв хохота у костра разогнал последние тоскливые тени, всё ещё слонявшиеся вокруг в сгустившейся ночи. Кто-то затянул песню, и подхватили даже монахи. Отакар чокался кружкой с кузнецом Филиппом: тот бледно усмехался, то и дело поглядывая на свою забинтованную руку.

Хуго один из немногих не принимал участия в скорбном веселье. Отойдя в сторонку, он присел на камень, положил себе на колени спил бревна – древесный кругляш, найденный в мусоре после сооружения укреплений. На спил Хуго уложил отсечённую мертвецкую кисть; достал нож, примерился и начал вырезать отметки по краям кругляша.

– Эй, – отвлёк его внимание слабый голос из тьмы. – Эй, ты! Как тебя, Мортенс?.. Иди сюда!

Йохан лежал в повозке, на мягком сене, укрытый по шею. Сотворённое чудо далось «седьмому от плоти седьмого» дорогой ценой: лицо осунулось ещё сильнее, губы распухли и почернели, искусанные в мясо – а на щеках юноши Хуго с содроганием разглядел чёрные потёки крови из-под повязки на глазах. Стоявшая рядом Гретхен заботливо омывала лицо брата мокрой тряпкой. Закончив, она развернулась и ушла во мрак, даже не взглянув на Хуго. Бывший студиозус проводил девушку взором, полным стыда и раскаянья.

– Говно ты человек, Мортенс, – нарушив молчание, хрипло шепнул Йохан. Хуго сокрушённо промолчал, ибо возразить не мог. – Ладно, хуй с тобой… Ты, что это там, некромантией заняться удумал?

– Как ты узнал?

– У слепцов хороший нюх, – Йохан захихикал, тут же закашлялся: с губ полетели мелкие кровавые брызги. – Х-ха… Да не ссы ты, не заразно. Я не подохну… сегодня, по крайней мере. И ты тоже, ещё не скоро. Ты в этой истории герой, как-никак, не я…

– О чём ты? – не понял Хуго. Беловолосый колдун лишь отмахнулся, точнее, слабо приподнял и тут же уронил руку.

– Для тех сил, который вы зовёте святыми, – будто в полузабытьи, никому не обращаясь, пробормотал он, – маг… ну, или чудотворец, один хер… это воин, которому они вложили в руки меч и отдали приказ во славу свою. Для тех сил, которые зовутся дьявольскими, маг – кукла, ведомая их рукой. А для тех, к которым взываем мы… для них чудо – это как бочонок с порохом, а маг – это фитиль, по которому бежит искра. Где-то промешкаешь, оплошаешь – сгоришь. Не промешкаешь… всё равно сгоришь, рано или поздно.

Хуго сглотнул, меньше всего желая слушать дальше.

– Ну, ладно. Я к чему… Если сделаешь всё так, как собираешься – адские сковородки тебе обеспечены. Таким колдунством ты только к себе тёмного духа привяжешь, а уж он найдёт, как тебя со свету сжить. Кто бы тебя такому ни учил, добра он тебе не желал. Ну или был вовсе уж отъявленным глупцом.

– А что же делать?

– Э-хе-хе… Ладно, сынок, учись, пока я не подох. Слушай внимательно!..

*****

Наутро во дворе замка девенаторы седлали коней. Денёк выдался промозглым, ветер нёс дождевую морось и трепал стяги на башнях замка – и доминиканские, и штандарт барона Штрауделя. Но медлить с отъездом было нельзя.

– Вы точно не хотите остаться, сын мой? – отец Ансельм, оправившийся после тяжёлого боя, смотрел недоверчиво и печально. – Опасно пускаться в путь сейчас, тем более, при ваших потерях… Мы соберём здесь оставшиеся силы, разведаем окрестные земли. Надо убедиться, что нигде больше не осталось нежити!

– Не могу, отче, – покачал головой Гюнтер. – Мы должны выследить того ублюдка, который был в этом замке и принёс сюда проклятие. У нас не так много зацепок – но мы, по крайней мере, знаем, в какой стороне его искать.

Он кивнул в сторону Мортенса. Бывший – замотанный в шарф по самый нос, в своей извечной шляпе с обвисшими полями – держал в руках странное и жутковатое приспособление: деревянный круг, размеченный по краям резными символами, к которому была серебряным гвоздём прибита кисть мертвецкой руки. Хуго повернулся на месте – и рука, перебирая пальцами, переползла по дереву и ткнула обгрызенным ногтем на северо-восток, после чего вновь замерла.

– Большой отряд привлечет куда больше внимания, – продолжил капитан. – А так у нас хотя бы есть шанс.

– Что ж, – отец Ансельм тяжело вздохнул. – Мы будем молиться за ваши души… Брат Иосиф, погодите немного. Идите ко мне.

Когда Йожин приблизился, старый рыцарь бережно снял со своей шеи волосяной гайтан с потемневшим от времени серебряным крестом.

– Сие святой энколпион. Крест с заключёнными внутри мощами святого Исидора Хиосского. Многие годы он хранил меня на пути… Берите. Пусть теперь он сбережёт вас. Дорога ваша тяжела и опасна, и да поможет вам Господь в вашем благом квесте!

И, не слушая возражений смущённого Йожина, надел крест тому на шею. После чего крепко обнял монаха.

Провожать девенаторов вышли многие. Брат Ипатий с рукой на перевязи; Хасан-ага и рав Элия – старый иудей опирался на клюку, но уже смотрел с обычной своей язвительной насмешкой. Йохан и Гретхен не вышли – беловолосый колдун всё ещё отлёживался в покоях замка, и никто не мог сказать, когда он встанет на ноги. Сестра не отходила от него, чему, кажется, был только рад Хуго Мортенс. Гюнтер догадывался, что меж Бывшим и седьмой дочерью седьмого сына вышла размолвка – но подробностей не знал, да и не хотел. Сам расскажет, если захочет.

Эрик вышел с Агнешкой, к подолу которой льнули детишки Шаблецких. Девушка и малышня в последнее время не отходили от барона, и Гюнтер, глядя на них, понимал, к чему всё идёт. Что ж, морганатический брак не самое разумное решение – но кто теперь запретит хоть что-то мальчишке, оставшемуся последним в своём роду? Разве что сам Папа. Да и то, Рим слишком далеко.

– Бывайте, вашсветлость! – попрощался Медведь. – Здоровьичка вам, значит, долгих лет, ну и детишек полный подо… эээ, полный дом! – он ухмыльнулся, глядя на зардевшуюся Агнешку. Эрик нахмурился было, но не выдержал и улыбнулся.

– Послушай, Медведь, – промолвил он, когда рыжий ирландец уже шёл к лошади. – Ты… если пожелаешь, можешь остаться со мной. Я был бы рад принять тебя на службу: мне нужны верные и отважные люди. К тому же, ну… – мальчишка сбился-таки с торжественного тона и смутился. Гюнтер усмехнулся в усы, прекрасно понимая причину Эриковых чувств. Что поделать, раз паренёк впервые в жизни встретил кого-то, кого хотел назвать другом.

Медведь озадаченно шевельнул бровями. Обернулся к капитану. Швальбе пожал плечьми. Дескать, воля твоя, сам решай.

– Не, ваша светлость, – после недолгого раздумья покачал головой ирландец. – Простите, что отказываю, но не могу. Куда отряд без меня-то? Пропадут ведь, ни за магдебургский грош! Да и не гожусь я ко двору, я человек простой…

– Куда уж проще! – ехидно поддел Отакар. – Не берите его, ваша светлость: посадите одесную себя на приёме, а он по простоте душевной за ужином так бзднёт – всех гостей передушит!

Ландскнехты нестройно засмеялись, развеяв печаль прощания.

– Ну вы видите? – ничуть не смутился Медведь. – Никак не можно этаких придурков без пригляда оставить! Не, ваша светлость, прощевайте: глядишь, ещё и свидимся!

А Кристина и вовсе демонстративно не стала ни с кем прощаться. И Гюнтер с трудом сдержал улыбку, глядя, как сердито она супила брови под капюшоном и шмыгала носом, забираясь в седло. Всё правильно. Ещё одна чужая история, как бы она ни сложилась, оставалась позади, а впереди была новая – их собственная.

– Вперёд, воины божьи!

Глава 9. Солдаты последнего дня или сержант Гавел из Троцнова

На обочине торчал врытый в землю кол. А на колу висел мертвец, насаженный, как каплун на вертел.

Висел, судя по виду, изрядно. Но вороны не расклевали лица, не вытащили клювами глаза из орбит… Это могло значить только одно – и догадка оказалась правильной. Пока Гавел смотрел на мертвеца, тот зашевелился на «насесте». Приподнял и уронил иссохшие руки, будто в теле почти не осталось сил; беззвучно открыл зубастую пасть и рывком запрокинул башку. Смотреть было жутковато, до того это походило на немой, мученический крик в небеса.

Сержант отнял подзорную трубу от глаза и протянул Мирославу.

– Жил-был царь, – задумчиво сказал московит, рассмотрев неупокойника. – У царя был двор, на двору кол, на колу – мертвец, тут и сказочке конец!

– Чего-чего?

– Да так, присказка детская, – и московит перевёл сержанту на чешский.

– Если у вас, московитов, даже детские песенки такие, то немудрено, что вы все ненормальные! Сызмальства головы засраты, Господи прости…

– Уж кто бы говорил, – съязвил Мирослав. – Это не у вас детишкам про Королевну-стрыгу брешут? А то вон Мортенс про девчонку в красном капелюхе рассказывал, что на пару с волчарой бабку съела – такое и взрослому-то слушать страшно!

– И не в капелюхе, а в шапероне!

– Тихо, дети мои, мать вашу, – негромко оборвал отец Йожин, отобравший трубу у сержантов, и разглядывающий пейзаж.

С холма, на котором, среди кустов укрылись трое охотников, село выглядело совсем обычным. Пригоршня домов в низине у речки, небольшая церквушка на пригорке. Не было село ни мёртвым, ни разорённым: следов пожаров не видать, равно как и воронья … Но – что сразу показалось подозрительным – жизни в нём тоже особо не ощущалось.

Казалось, селение затаилось, боясь привлечь вниманье. По нынешним страшным временам, обычное дело: если люди выжили – наверняка боятся выйти за околицу лишний раз. Но капитан Швальбе, ставший в последние дни особо осторожным - немудрено, учитывая, сколько человек потерял! - приказал остановиться в роще и выслал разведку.

А уж те, затаившись на холме и разглядывая село в подзорную трубу, углядели у дороги неупокойника на колу. И не одного: подобные сомнительные украшения торчали ещё в трёх местах на въездах в село.

– Так я и думал, – выдохнул, наконец, монах. Опустив подзорную трубу, перекрестился дрожащей рукой. Гавел недоумённо посмотрел на него, но как только Йожин вновь подал трубу и указал пальцем – сержант не удержался от возгласа:

– Святый Боже, и вся сатанинская рать!..

На кресте, венчавшем церковь, был распят человек. И не деревянная резная фигура Христа, какой, бывает, украшены распятия. Судя по разорванной чёрной рясе, при жизни то был священник. Голова свисала на грудь, клочья одежды трепыхались на ветру. На плечах сидело по чёрному ворону: один клюнул мертвеца в щёку, вытеребив клок мяса. Сержанта замутило, и он опустил трубу.

– Что ж это за масякра такая, Йожин? – пробормотал он, припомнив услышанное как-то от Мортенса заковыристое французское слово «massacre». Словечко полюбилось, и с тех пор он иногда вворачивал его вместо забранок, когда творилась настолько жуткая жуть, что привычные ругательства не подходили.

– Бог весть, сыне, – Йожин был мрачен. – Может, злочародейный ритуал, дабы охранить селение от мертвецов – или, наоборот, поднять их из могил. Может, местные жители от страха впали в помрачение и отвернулись от Господа, избрав себе иных покровителей… – он сурово взглянул на Гавела. – Но одно бесспорно: даже при виде такого кошмара, негоже впадать в столь отвратительную божбу! Семь раз «Верую» перед сном.

– Слушаю, отче, – покорно кивнул Гавел. – Только сдаётся мне, что мы мимо этакого паскудства не проедем. Так что, скоро всё сами узнаем.

Отец Йожин насупился и пробурчал в бороду нечто столь заковыристое, что Гавел расслышал лишь упоминание необузданных чресел святого Иллариона. И невесело усмехнулся, подумав, наложит ли монах епитимью на себя самого?

*****

Первые дни пути Deus Venantium шли в некотором забытьи. Да, они одержали победу, повергнув во прах огромное войско… Но битва слишком сильно проредила отряд. Свыкнуться с потерями оказалось нелегко. То и дело случалось, что кто-нибудь, забывшись, окликал товарища – и лишь потом вспоминал, что его больше нет.

«До первых петухов Хренодёр на карауле», командовал лейтенант Адам, когда отряд встал на ночь лагерем. «Потом его Збых сменяет… Збых! А, ну, да…»

«Эй, Шило! Айда играть!», весело рявкнул как-то Отакар у костра, достав стакан с костями. «Ну же, Шмидт, засранец, ты мне гульден торчишь!..» И лишь обведя непонимающим взором лица товарищей по отряду – понурился и убрал кости с глаз долой.

Не оставляло странное ощущение, будто погибшие друзья всё ещё где-то рядом. Незримыми, неслышимыми призраками скачут на призрачных конях бок о бок с живыми, а на привалах садятся рядом у костра. Гавелу казалось, что краем глаза он различает среди живых силуэты тех, кого больше нет… И он запрещал себе оборачиваться и смотреть – чтобы не рушить самообман, от которого на сердце становилось теплей.

Иногда сержант безразлично думал, что, наверное, именно так и сходят с ума.

Отряд держал путь на северо-восток. Дорогу указывал Хуго Мортенс, сверяясь с показаниями странного и жутковатого приспособления – мёртвой руки, приколоченной серебряным гвоздём к деревянной плашке. Днём студиозус покачивался в седле, чутко следя за тем, не шевельнутся ли мертвецкие пальцы, не укажут ли в другую сторону? Ночами, когда отряд разворачивал лагерь, Хуго подолгу сверялся со звёздами, что-то вымерял скрещёнными пальцами в небесах и бормотал под нос: ни дать ни взять, штурман на палубе корабля… А поутру – командовал, куда дальше.

Иногда получалось проехать укатанной дорогой, иногда приходилось пробираться через чащу и переводить лошадей вброд через ручьи. Девенаторы сквозь зубы поносили Бывшего, но при Швальбе помалкивали. Даже Гавел поглядывал на капитана с опаской. После битвы тот замкнулся в себе и озлобился: и никому не позволил бы даже заикнуться про то, чтобы повернуть назад.

Сержант мог его понять. Потери отряда ударили по капитану сильней, чем он позволял увидеть другим. И навязчивой идеей Гюнтера стало найти и прикончить того, по чьей вине случился кошмар и восстали мертвецы.

Как объяснил Мортенс, колдовская рука заклята на загадочного «гостя».

Незнакомца в доломане с брильянтовыми пуговицами, который останавливался в замке Шаблецких, и исчез без следа, оставив на стене чернокудесный рисунок в виде волка, жрущего солнце. После победы девенаторы самым тщательным образом перетряхнули покои таинственного колдуна. Но тот в чародейных делах был дока, и от себя не оставил даже крошки табаку.

Всё же повезло – умница Агнешка нашла на простынях одинокий чёрный волос, длинный и вьющийся. Точно от гостя, служанок он к себе не водил… Хуго аккуратно повязал волос вокруг пальца мёртвой руки – и теперь та указывала в ту сторону, где находился неведомый злодей.

«Симпатическая магия!», с гордостью пояснил Мортенс, в первый раз показав роте действие колдовского устройства.

«Ну, Мортенс», сдавленно произнесла Кристина. «Если это, по-твоему, симпатичное – не удивляюсь, что тебе с девками не везёт!»

День за днём они шли по разорённым бедой землям. Мимо деревень, превратившихся в кладбища. Мимо обглоданных людских и конских костей в траве. Мимо расклёванных висельников на деревьях – где-то расправлялись с мародёрами, где-то в панике выискивали тех, кого проще всего обвинить в кошмаре… Пару раз, однако, встречались селения, которых поветрие воскрешения не коснулось. Люди здесь жили в страхе, напуганные вестями из окрестных деревень, варились в котле домыслов, доходя до паники перед концом света – так и не увидев ни одного ходячего мертвеца.

Гавелу запало в душу сельцо, названия которого он не запомнил: больно уж противно такое помнить. Тамошние жители, принимая девенаторов, рассказали, что об поветрии ходячих мертвецов узнали от беженцев из соседней деревни. Хуго пожелал с беженцами поговорить – и удивился, когда староста начал прятать глаза и что-то мямлить. А вот капитан Швальбе понял все куда быстрее студиозуса. И нахмурился.

«Где эти люди?»

«Дык, это», староста явно не знал, куда девать взгляд. «Нам-то откель знать, господин… Жизнь она такая, штука сложная…»

Гюнтер поднялся из-за стола.

«Вы их убили, так ведь?»

«Э… мы… А чего нам делать-то было?» Поняв, что разоблачён, староста мигом впал в трусливую озлобленность. «Делать-то было чё?! Откель нам знать, мож, это зараза кака! На мне всё село, у самого по лавкам четверо – а тут этакое блядство!..»

Гавел понимал селян, испугавшихся, что чужаки принесут смерть. Но от этого менее гадко не становилось.

«Да уж, вы прямо добрый самаритянин», процедил капитан. «Господь вам зачтёт. По коням, господа наемники: нам тут ни крова, ни жратвы не надо – ещё человечиной накормят!»

Единственным, кто не унывал, был Медведь. Рыжий ирландец словно и не знал печали и забот – и старался развлечь остальных. То травил шутки, то у костра подбадривал историями, от которых даже у девенаторов кровь стыла в жилах. Гавел раздражённо думал, что у верзилы просто не хватает мозгов для того, чтобы всерьёз переживать. И втайне завидовал.

– Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят, – как-то заметил отец Йожин, обратив внимание, как сержант пялился на сквернословящего и хохочущего Медведя. Гавел помрачнел, но перечить святому слову не посмел.

А однажды отряд наткнулся на брошенную повозку у дороги. Размалёванная покрышка хлопала на ветру - разъезжали когда-то в этом фургоне бродячие артисты… Медведь подобрал в повозке забытую лютню. Тем же вечером у костра подкрутил, настроил колки, ударил по струнам – и заорал песню, да так душевно, что Гавел удивился, как только дятлы с деревьев не посыпались!

Кто это в стену стучится в ночи ко мне,

Кто это в стену стучится в ночи ко мне,

Кто это в стену стучится в ночи ко мне?

«О, это я», шепчет Кунла!

Кунла, милый, не подходи ко мне!

Кунла, милый, не подходи ко мне!

Кунла, милый, не подходи ко мне!..

«Я уже тут», шепчет Кунла!

Кто это ночью маячит в моём окне,

Кто это ночью маячит в моём окне,

Кто это ночью маячит в моём окне?

«О, это я!» шепчет Кунла!

Кунла, милый, не подходи ко мне!

Кунла, милый, не подходи ко мне!

Кунла, милый, не подходи ко мне!..

«Я уже тут», шепчет Кунла!

На струнах Медведь, к всеобщему изумлению, бряцал очень недурно (хотя Мирослав и пошутил про медведя с балалайкой). Но вот петь не умел совершенно – возмещая неумение столь великим рвением, что от первого «Кун-ла-миИИИИ!..» некоторые попадали в траву, прикрыв руками головы.

– Сдурел так орать, косолапый?! – напустился на ирландца Гавел. – Щас вся нечисть лесная, какая ни есть, на рёв сбежится!

– Да куда там! – с ухмылкой возразил Отакар, выбираясь из-под корней сосны (куда он свалился от неожиданного взрёва) и вытаскивая из волос запутавшуюся шишку. – Наоборот, разбегутся далеко, не докличешься. Решат – у людоеда гон приключился, орёт, невесту ищет!

Медведь на «людоеда» дёрнул усом, будто муху согнав – но смолчал.

– Главное, чтоб людоедиха не явилась! – со смехом ввернул лейтенант Адам. – Иначе придётся нам Медведеву свадьбу справлять. Отче, вы как – венчальные молитвы-то знаете?

– Никшни, сыне, чирей тебе на язык!.. – отец Йожин от смеха утёр слёзы рукавом рясы: хохотали уже все. Кто-то обсуждал, какие у счастливой четы пойдут детишки, выдумывал имена. Адам ткнул локтём Гюнтера и ехидно напомнил про окаянную книжку Мортенса, в которой бывший студиозус мстительно женил капитана на троллихе – не простил выволочки, которую получил за скандал с соблазнением дочки сельского головы. (Тогда толпа с вилами и топорами гнала Мортенса без штанов через всё село, а отряду пришлось раскошеливаться, откупая хрониста от женитьбы…) Гюнтер засмеялся с остальными.

А Медведь, положив лютню на колени, смотрел на остальных с улыбкой человека, довольного своими трудами. И Гавел, увидев это, подумал: а так ли беспросветно глуп рыжий громила, как иногда кажется?

…Спустя три дня отряд вышел к селу, вокруг которого на кольях красовались живые мертвецы.

*****

Совет устроили у костра, разведенного в овраге. (Швальбе, до последнего не желая, чтобы в селении заметили отряд). Гавел и Мирослав тоже были здесь – наблюдать послали Кристину, как самую остроглазую: ей даже труба не понадобится.

– Сами всё видите, воины божии, – Гюнтер был хмур и решителен. (Про себя Гавел отметил, что капитан чаще обычного стал называть выживших членов отряда «воинами божьими», «рыцарями света» и так далее: пытался внушить им веру в себя после тяжких потерь, или же убеждал в чём-то себя самого?)

– Сами видите, ¬ повторил капитан. – Какая-то херня тут созрела. Село жилое, не брошенное – но народ тут, видать, крепко ебанулся… Кто за то, чтобы разобраться?

– Это село, оно же с нашим делом никак не связано? – после всеобщей паузы, осторожно уточнил Адам. Гюнтер взглянул на Мортенса: Хуго покачал головой, достал свой «компас» и показал остальным. Мёртвая рука упорно указывала пальцем на северо-восток. Где бы ни был таинственный колдун, он явно обретался не в этом селе, охраняемом неупокойниками.

Намёк лейтенанта был вполне очевиден. Стоит ли отвлекаться от выбранной цели и соваться в неведомую дыру, которая рискует оказаться жопою самого Сатаны?.. Сомнения, одолевавшие членов отряда (в том числе и самого Гавела, как ни стыдно было сержанту признаваться себе в этом), разрешил отец Йожин. Завозившись на бревне, он гулко вздохнул:

– «Каждый да испытывает свое дело, и тогда будет иметь похвалу только в себе, а не в другом, ибо каждый понесет свое бремя. Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнём, если не ослабеем».

– И то дело говорите, – оживился Отакар. – Я, правда, не то чтобы всё понял…

«Ещё бы понял!», с трудом сдержал усмешку Гавел.

– …Но я так думаю, – продолжил Хренодёр. – Если какая нечистая завелась, или там народ забобоны творит и чёрту кадит, простите, отче – то это дело бросать нельзя. Мы мимо проедем, а потом эта херня нам в жопу и вцепится! Да и вообще, как мы мимо проедем? Чай, не люторово отродье, а честные католики!

Эти слова будто скинули у отряда камень с души. Пока мужчины о гомонили и хлопали друг друга по плечам – по склону оврага легкой поступью сбежала Кристина. Взгляды обратились к девушке.

– Я кое-что высмотрела, – кратко сообщила та, присев к огню и положив штуцер на колени. – Люди там есть. Женщин видела: к реке ходили, бельё стирать. С ними вышел один мужик, с мушкетом.

– Ну, это понятно, – кивнул Гавел. – По нынешним-то временам. Охраняют баб от мертвяков.

– Не больно-то охранял. Бабы эти, они, как бы сказать, – девушка задумалась. – Они так оборачивались, точно его боялись больше, чем если б мертвяк из кустов вылез. Да и сам он… не по сторонам, а на них глазел. Такое ощущение, что готов в них же и стрелять чуть что.

– Хреново, – после недолгого молчания, выговорил Гюнтер. Оскорблять нелепыми вопросами типа «Ты уверена?» он не стал. Гавел прекрасно понимал: из всего отряда капитан знал Кристину дольше всех, и привык верить наметанному глазу охотницы.

– Мужик с мушкетом, он как выглядел?

– Да никак, обычный. Хотя нет, вру, – признала Кристина. – Необычно. Не как солдат, не как ландскнехт – скорее, разбойник. В рванине, борода нечёсаная, обмотки. И на поясе какие-то космы привязаны, я не поняла; вроде как лошадиные хвосты…

– Или человечьи волосы, – подал голос Медведь. Все изумлённо уставились на него.

– А что? – пожал плечами ирландец. – Я слыхал, дикари врагам кожу с волосами обдирают, на страх живым. Если эти обмудки живого человека на крест подняли, то что-нибудь такое как раз им под стать!

– Бога побойся, Медведь, – сдавленно возразил Хуго: студиозус как раз чистил испечённую в угольях репу – и, взглянув на плод с наполовину снятой шкуркой и влажно блестящей мякотью, нервно отбросил его в сторону. – Мы ж не в Америках, это там индеи добрым христианам головы свежуют!..

– Не знаю уж, каковы в тех Америках индюки, но зачем далеко плавать? Я от деда слыхал, у нас в Ирландии язычники тоже так веселились, покуда их всех не перевешали. Делов-то! Нож поострей, да…

– Умолкни! – приказал Гюнтер. – Кристина, что ещё?

– Ещё двое таких же уродов третьего тащили: с виду вроде обычный парень. Увели за дома, больше не видела. Кажется, там кричали, – Кристина поёжилась. Похоже, кричали страшно. – Да, и ещё! Его не просто так тащили, а на таких шестах с хомутами, которыми за шею ловят…

– Людоловы? – недобро предположил Гюнтер. – Кто ещё такими хреновинами балуется-то.

– Всё страньше, блядь, и страньше, – заметил Адам. – Каким боком тут людоловы? Только их тут не хватало!

…К вечеру рота получила ещё одно свидетельство непотребства, творящегося в селе. На сей раз дозорным послали Отакара. Отдавая дань привычкам, бывший верхолаз легко вскарабкался на сосну и устроился среди ветвей (по замечанию Мирослава, замаскировавшись под самого огромного и уродливого на свете филина). И оттуда видел стадо коров, возвращавшееся с выпаса. Следом за понуро бредущим пастушком не спеша ехал на лошади ещё один разбойник. И с луки седла свисали несколько предметов, которые Отакар распознал, но сперва не поверил глазам.

– Человечьи головы, – доложил он позже. – Три штуки. За волосы привязаны.

– Да люди ли это вообще? – первым обрёл дар речи Адам. – Раз такие зверства творят? Даже и не зверства, это хуже зверей, это ж почти как, почти как… – лейтенант напрягся, подбирая самое чудовищное и бесчеловечное сравнение, и нашёл-таки: – …мадьяры с кроатами!

– Думаю, вполне даже люди, – возразил Гюнтер. – А почему зверствуют, тоже ясно: чтоб запугать, для послушанья. Раз такие времена настали, что покойники из гробов полезли – чем ещё людей застращать, как не таким вот?.. – капитан обвёл отряд жёстким взглядом. – Всё тут понятно. Село захвачено.

– Кем? – поинтересовался Гавел. – Нашими, или ненашими?

– А кто «наши»? – резонно возразил отец Йожин.

Гавел открыл было рот… и, подумав, закрыл. А ведь и вправду! Они с Адамом – чехи, Отакар – поляк, Мирослав – московит, Гюнтер и Кристина с Хуго – германцы, Медведь вон вообще ирландец… Если так посмотреть, им всем сейчас полагалось бы друг друга по головам колошматить! Что же до того, кто именно захватил селенье, так ли это важно? Война каталась взад-вперёд, как перекати-поле, все последние годы.

– Кто бы ни захватил селенье, раз они такое творят, для нас они уж точно не «наши», – резюмировал капитан. – Короче. Не знаю, чего они там творят, но надо это прекращать. К тому же, и припасы у нас кончаются, – добавил он. – Соответственно, мы село освободим, всех сволочей порежем, и в благодарность немного амбары подчистим. Если там, конечно, что-то осталось. А то придётся жёлуди жрать: хотя даже и желудей не найдёшь – рано ещё.

Сержант обернулся, вслед за Гюнтером окинув взглядом сидящих вкруг костра. Сколько их осталось?.. Он сам, Гавел. Капитан Швальбе. Лейтенант Адам, конечно же: точит палаш, с противным звуком водя по лезвию точильным камнем. Старый Мартин протянул к огню жилистые руки, щурясь от тепла. Мирослав жуёт ус и крутит в руках верёвку, то сложит петлями, то намотает на кулак – не иначе, какие-то наузы плетёт… Кристина ссутулилась на бревне, держа верный штуцер промеж коленей, только глаза посверкивают из-под капюшона. Медведь перебирает струны лютни, с которой теперь не расстаётся так же, как с глефой, менестрель хренов!.. Отакар задумчиво катает по руке последнюю оставшуюся гранату, каждый раз делая вид, будто вот-вот уронит с ладони в пламя костра – и в последний момент с ухмылкой подхватывая чугунное яблочко с черешком фитиля. Батько Йожин сложил руки на коленях, всем видом выражая бесстрастный покой (должно быть, в пику Хренодёру: монах утомился окрикивать «мохножопого содомита» за баловство с боеприпасом, и теперь демонстративно игнорировал). Ну, а Мортенс запрокинул голову и считает носом первые звёзды – то ли задумывает очередное гадкое, но полезное колдовство, то ли просто погрузился в раздумья…

Всего десять человек. А ведь недавно их было чуть не четыре десятка. Что они могут?

«Всё», ответил сам себе Гавел, уверенно и спокойно. Если понадобится, они смогут всё. Испытанным клинком или меткой пулей, святой верой или потаённым колдовским словом – даже в одиночку Dei Venator, Божий охотник выследит, настигнет и прищучит дичь, как бы хитра и свирепа она ни была!

Словно уловив его мысли, Гюнтер Швальбе кашлянул и выпрямил спину.

– Ну, господин чернокнижник, чего молчим? – выразительно спросил, обернувшись к Мирославу. – Я же вижу, как ты на меня смотришь. Чего ты с этой верёвкой удумал: не иначе, колдовство какое?

– Колдовство не колдовство, а кое-какая пакость забавная придумалась.

*****

Ночь выдалась в самый раз: глухая и безлунная. Река, холмы, лес вдали – всё вокруг было лишь узором теней и тёмных пятен. Только поодаль горели в ночи огоньки захваченного села, да изредка проблескивали звёзды над головой в разрывах туч.

В самый раз для того, чтобы никто не разглядел в ночи три фигуры, спускавшиеся с холма неуверенным шагом.

– Ай!.. Kurva! – чуть не оступившись, шёпотом ругнулся Гавел. Сержант с Медведем шли следом за Мирославом, осторожно ступая во тьме. Споткнёшься о кочку, попадёшь ногой в суслячью нору – так и покатишься… Гавел нёс моток верёвки, Медведь тащил связку коротких деревянных колышков; а московит вёл обоих за свободные руки.

При этом сам Мирослав шёл в темноте так уверенно, что сержанту было не по себе. Поневоле вспоминалось, как Мортенс рассказывал про картину какого-то там Петра Мужицкого, или вроде того: на которой слепые гуськом идут за поводырём – а тот по пьяни навернулся в канаву, и остальные сейчас следом посыплются… Тут хочешь не хочешь, а вообразишь себя таким слепцом, избави-Господи!

– Вот так, – прошептал Мирослав, остановившись. – Ведмедко, колотуху взял?

– Конечно, мистер Мирослейв! – радостно кивнул верзила-ирландец, сгрузив с плеча колья, и вытащил из-за пояса деревянный молоток: испытанное оружие охотника на вампиров, пожертвованное Мартином под честное слово.

– Ты мне объясни, – Гавел нащупал во тьме руку московита и дёрнул того за рукав. – Куда ты столько кольев натесать велел? Пять-шесть хватило бы, а тут как на вурдалачье кладбище в гости идём!

– Чем больше навяжем, тем лучше… Ну-ка, оба сюда. Давайте, на колени встаньте! И глаза пошире раскройте, да так и держите.

Гавел опустился в траву, чувствуя себя ещё неуверенней, чем раньше. Мирослав – не более, чем возвышавшаяся над ними тень – отвязал что-то от пояса; судя по звуку, выдернул зубами пробку… В глаза сержанту упало по капле прохладной, жгучей влаги. Зажмурившись, Гавел потряс головой, а когда протёр слезы – изумлённо охнул. Медведь восхищённо выругался по-ирландски.

Гавел повернулся к громиле, и отчётливо увидел его. Ночь чудесным образом просветлела, окрасившись во все оттенки синего с прозолотью – и расцветилась огнями. Нежно-голубая трава чуть заметно колыхалась на ночном ветру, и мерцающие комочки света плыли над ней, как светлячки. Сосны за холмами стали похожи на сияющие, как свечи, колонны храма; степь – на лазурное море, идущее на ветру рябью и клубящееся вдали пенными валами леса.

А взглянул вверх – и вовсе дух захватило. Куда и делись тучи?! В бархатной небесной синеве горели звёзды, огромные и золотые, как цехины; и меж них текли и закручивались белые вихри неведомых сил…

– Прозрели? Вот и славно, – вернул к реальности деловитый голос Мирослава. Гавел с трудом заставил себя моргнуть и отвести взор. – Теперь хоть в верёвке не запутаетесь, и пальцы себе колотушкой не отхреначите; а то чем завтра оружие держать?.. Место выбираем, и за работу!

– А что, с самого начала нельзя было… вот так? – поинтересовался сержант. – Чего мы потёмками-то сюда шли?

– Не-а, – Мирослав придирчиво оглядывался, прикидывая, где лучше начать. – Действует недолго, а надо, чтоб успели работу сделать! А уж туда-обратно я проведу…

– А что же, ещё по капельке нельзя? – подал голос Медведь. Громадный, заросший бородищей ирландец сейчас оглядывался по сторонам восторженно, будто ребёнок, попавший в волшебную страну фей.

– Можно, только не нужно. Потом два-три дня на дневном свету слепнуть будешь.

– А себе-то ты не закапал? – запоздало сообразил Гавел. – Сам как бу…

Мирослав обернулся к чеху, и тот мигом заткнулся. Лишь судорожно сглотнул и невольно дотронулся до груди, где под одеждой был нательный крест. Глаза у московита стали нечеловеческие – кошачьи, со зрачками-стрелками: и горели в ночи зеленоватой желтизной.

– А мне и так хорошо, – усмехнувшись в усы, сказал сержант. – Ну, чего пялитесь? Давайте!

И колья, и колотушку для надёжности обмотали тряпками. Поэтому в ночи никто не услышал стука, с которым молот вгонял деревяшки в землю.

*****

Ранним утром из-за холмов к селу выехали трое всадников. Где-то в версте от околицы они и остановили коней, с высоты сёдел вглядываясь в силуэты далёких домов.

– Ты думаешь, они к нам выйдут? – негромко спросил Гавел у капитана. Кристина, ехавшая третьей, была, как обычно, непроницаема.

– Не все, конечно, – задумчиво ответил Швальбе. – Я бы точно пару стрелков на крыши загнал, на всякий случай. И наблюдателя на колокольню. Ставлю некусанный дукат, что он и сейчас там.

– Чего ж тогда?..

– Почему до сих пор на нас не выехала кавалерия? – капитан хмыкнул. – А потому, что, второй дукат ставлю – дрыхнет он там на колокольне. Самый подлый час перед рассветом, потому как самый сонный.

Повинуясь жесту капитана, Гавел поднёс к губам рог – и с силой протрубил. Два раза, потом ещё один долго-долго.

Такой ход предложил Мортенс. Людей, которые тихой сапой попытаются подобраться ближе, скорее всего, застрелят без лишних разговоров: Гавел и сам бы так поступил. Но тех, кто в открытую заявляет о себе, да ещё с такой помпой – тех с наибольшей вероятностью сперва захотят разузнать поближе. Хотя бы для того, чтобы понять: стоит ли убивать, не придёт ли следом кто?

– Знамени нам не хватает, вот чего, – не к месту сказал Гавел.

– Чего это тебе втемяшилось? – капитан удивлённо взглянул на своего сержанта.

– Да просто. Так, поди, ещё пре-зен-та-бель-ствен-ней вышло бы! А то у доминиканцев вон знамёна есть, у ландскнехтов есть… ¬ Гавел осёкся, увидев, как из-за домов выезжают первые всадники. – Ты глянь, даже у этих уёбков есть! Ох, и рожи, Матко Божи!..

Всадников оказалось с дюжину. И над их головами действительно трепыхалось знамя на древке (что было вышито на стяге, сержант не разобрал: может, и к лучшему). А уж видок у них был такой, что даже Гюнтер шёпотом крякнул и помянул чресла Иоанна Крестителя, да в таком качестве – Гавел только порадовался, что отец Йожин с ними не поехал.

Впрочем, сержант вполне мог понять капитана, и даже в какой-то мере с ним согласиться. Ибо выглядели захватчики деревни помесью ландскнехтов с бродячими комедиантами; вдобавок, одевавшимися не иначе как на помойке, куда выходили задворки бойни. Вперемешку с деталями доспехов, на них было наверчено какое-то немыслимое, драное и пёстрое тряпьё. На шеях и поясах болтались амулеты. У одного на голове красовался пехотный морион с круто загнутыми полями и гребнем; у другого – тканный колпак с длинными «ушами», у третьего…

Ох, мать! У третьего лицо было скрыто какой-то мятой, матерчатой личиной. Но, приглядевшись, Гавел с содроганием понял – это не ткань, а кожа, надорванная и грубо сшитая. На головорезе была маска из чужого, содранного лица; глаза безумно сверкали сквозь растянутые глазницы.

И другие не отставали. Среди амулетов виднелись у кого отрезанные уши, у кого низанка отрубленных пальцев. У одного к луке седла и вправду были подвешены человеческие головы, уже начинавшие портиться. Не соврал Хренодёр! А вот и бородатый тип с мушкетом; человечьи скальпы украшали не только его пояс, но вдобавок один был пришит на шляпу, свисая сбоку черкасским чубом – «селедкой».

Что особо неприятно – при всей кошмарной потешности сатанинского цирка, оружие у всех в порядке. Начищенные сабли и палаши – наголо, несколько всадников держали кавалерийские пики, а стрелок с многозначительной ухмылкой поглаживал ложу мушкета. И взгляды у всех, насколько мог разобрать Гавел в неверном предутреннем свете, были знакомые по множеству предыдущих схваток. Волчьи были взгляды.

С минуту девенаторы и неведомые живодёры разглядывали друг друга. Где-то неподалёку заливалась утренней трелью ранняя пташка.

Потом один из захватчиков – тот самый, с морионом на голове – выехал вперёд. Шлем и оплечья его были украшены вороньими перьями, из-под железных полей на лоб свисал рыжий чуб, а лицо украшала жидкая бородёнка. За спиной шлемоносца, выглядывая из-за его плеча, сидел ещё один всадник – юнец с растрёпанными светлыми волосами и по-девичьи смазливым (только что щёки не нарумянены) лицом. В том, как он обнимал переднего за пояс, Гавелу почудилось что-то гадкое до дрожи.

– Кто вы ещё такие, курва ваша мать? – хрипловато, с отчётливым силезским выговором проорал шлемоносец. Держался он уверенно, из чего Гавел заключил, что это не иначе как главарь. Мальчишка за его спиной смотрел отрешённо.

– Меня зовут Гюнтер Швальбе! – капитан не остался в долгу, подпустив в голос мощи и внушительности. Вышло у него куда убедительнее – опыта больше. – Deus Venantium. Наемная рота на службе Святой матери нашей церкви. Назовите себя!

Гавел про себя отметил, что капитан поступил хитро, не став упоминать отряд: пусть до поры не знают, что их тут больше трёх человек… Впрочем, был риск, что кто-нибудь из этой шоблы слышал про Deus Venantium. Но по тому, как захватчики принялись переглядываться, сержант понял – нет, не слышали.

А потом, как по команде, головорезы разразились хохотом. Не смеялся только светловолосый пацан, по-прежнему безмолвный и будто одурманенный. Приглядевшись, Гавел различил на тощей шее клёпаный собачий ошейник с цепью.

– «Капитан»! – выкрикнул один, отсмеявшись. – И кому ты капитан, ась? Этому вот херу с усами?

– А девка вам, значит, заместо приманки? Раз охотники, то на неё ловите, как на живца? – вторил другой. И остальные вновь заржали.

«Приманка» на это улыбнулась – одними губами. Любой, мало-мальски знавший Кристину, при виде такой улыбки не позавидовал бы её обидчику.

– Так слушай сюда, капитан Гюнтер Швайне! – главарь выделил последнее слово голосом, нарочно подчеркнув оскорбление. – С тобой говорит Вензэл Бесстрашный, командир доблестного отряда Истинных Христиан Последних Дней!

Гавел изумлённо заморгал. Он-то, глядя на украшенных останками безумцев, уже гадал, не дикие ли это индеи из-за морей, ведь одним только им пристало так зверствовать – а этот урод представляет их «истинными христианами»?!

– Христиан? – переспросил Гюнтер, явно разделявший мнение сержанта.

– Именно! – Вензэл ухмылялся, но Гавел заметил, что лицо его то и дело кривится; нижнее веко подёргивалось, будто он пытался подмигнуть, да не мог. Припадочный, что ли, в придачу ко всем радостям? – Ибо сейчас, когда воистину настала пора Страшного Суда, кто кроме нас защитит род людской от нечестивых воскресших покойников?!

Гавел тихо выдохнул. Ну, да, всё именно так, как и предполагал капитан. Захватчики здешние повредились умом, поверив, что наступили последние времена.

– Мы воинство господа нашего Иисуса Христа, что хранит эту добрую землю! – главарь важно подбоченился одной рукой, держа вторую на рукояти меча. – А раз так, то любой, кто посягает на истребление нечисти, не имея на то благословения господнего – негодный самозванец. Посему сложите оружие и слезайте с коней, живо!

– А ежели при вас какое поганое колдунство, то на него не надейтесь! – поддакнул хрипатый тип в драной шляпе с торчащей из-за ленты когтистой куриной лапкой; у этого из седельных сумок выглядывали рукояти двух пистолетов. – Нас святые мощи мучеников оберегают, во! – он потряс зажатым в кулаке ожерельем из отрубленных пальцев. У Гавела мурашки по спине пробежали.

– Щедрое предложение, герр Вензэл, –проговорил Швальбе, спокойно, будто его только что не оскорбляли перед кучей грязных оборванцев. – Только не про нас, вот досада. Простите, но никак не можем принять ваше любезное гостеприимство!..

Он ещё только договаривал условленные слова – а Кристина, до этого прятавшая руки под плащом, уже вскинула оба пистолета.

Два выстрела слились в один. Головорез в шляпе накренился в седле и кулем бухнулся в траву – шляпа слетела с головы, из чёрной дырки во лбу выбежала кровь; не спасли «святые мощи»… Бородач с мушкетом завыл дурниной, схватившись за живот и сгорбившись.

– Ходу, ходу! – заорал Гюнтер; девенаторы поворотили коней и вонзили шпоры в бока. И вовремя; сзади истошно заорали, раздался перестук копыт – «воины Христовы» устремились в погоню.

На скаку, придерживая шляпу, Гавел обернулся к капитану и увидел, как тот махнул затянутой в перчатку рукой. Девенаторы свернули к ложбине меж заросших соснами холмов. Надежды оправдались: лишь двое бандитов продолжили скакать следом – остальные взяли вправо, желая срезать путь и настичь беглецов на опушке. Всадники опустили пики, нацелившись в спины улепётывающим охотникам.…

…И тут же закувыркались через головы коней – когда те полетели наземь, на скаку впоровшись ногами в верёвочные растяжки на колышкаях. Ночью постарались на славу, а высокая трава надёжно скрыла ловушку, в которую они так удачно заманили преследователей.

Упавшие бандиты поднимались на ноги, сжимая оружие – но было уже поздно. Из-за холмов уже выезжали рысцой девенаторы, и рассветное солнце сверкнуло на обнажённых клинках.

*****

Село взяли без боя. Не считать же боем четверых мерзавцев, зарубленных в чистом поле с налёту? Двоих до этого застрелила Кристина, один свернул шею при падении. Шестерым оставшимся, включая главаря, хватило ума сдаться; их связали, накинули на шеи петли и погнали в село.

Гюнтер был прав; захватчикам достало ума оставить двоих стрелков. Вот только они не сообразили затаиться и сбежать. Один выстрел грянул с чердака. Пуля убила под Мирославом лошадь – московит едва успел перекинуть ногу, чтобы не придавило грохнувшейся тушей. Перезарядить незадачливый стрелок уже не успел: разгневанный колдун, поднявшись, ткнул в сторону чердачного окна рукой с оттопыренными, как рога улитки, пальцами. Тотчас раздался вопль, а потом в окне показался шатающийся человек. Стрелок истошно выл и прижимал ладони ко враз ослепшим глазам.

А второй, затаившийся на колокольне, не успел даже выстрелить: с глухим криком полетел и бухнулся - только пыль взлетела. Из спины его торчали вилы. Как выяснилось позже, осмелевшая баба прокралась по лестнице – и щедро отплатила за мужа, зарубленного при захвате села…

…«Воинов Христовых» поставили на колени посредине сельской площади. Девенаторы молча ждали, пока из домов несмело выходили селяне и собирались в круг. Кто-то встревожено шептался, бабы всхлипывали: наученные горьким опытом войны, люди не ждали добра от новых гостей.

– Кто староста? – властно вопросил Гюнтер. Подождав немного, хотел было повторить вопрос – но тут селяне расступились, и вперёд вышла молодая светловолосая женщина: при ходьбе она прихрамывала, лицо заплыло от побоев.

– С-староста мой батька был, пан рыцарь, – выговорила она невнятно. – Убили его эти… эти… – она шморгнула носом. Гюнтер пригляделся, и понял, что волосы женщины не просто бледные, но седые.

– Мертвякам скормили! – послышался из толпы дрожащий от бессильной ненависти голос: не поймёшь, то ли сорванный мужской, то ли охрипший от слёз женский.

– Как так – скормили? – не понял Гюнтер.

– В яму к-кинули…

Яма обнаружилась за дворами: здоровенная, в два роста глубиной, отрытая не так уж давно – даже земляные валы не успели слежаться. Края были оббиты заточенными колышками с уклоном внутрь, так, что яма походила на жадную пасть. И на дне её были мертвецы: три штуки. Двое сидели на корточках, свесив головы меж колен – так, что можно было бы принять за живых, кабы не серая и подранная шкура в трупных пятнах. Третий бродил по кругу, будто узник каменного мешка, в тысячный раз безуспешно ищущий лазейку на волю. Земляные стены тут и там были изрыты: счастье, что мертвякам не хватило ума прорыть подкоп…

А ещё по дну ямы были разбросаны обглоданные кости. И смрад стоял такой, что девенаторы отпрянули, зажимая носы.

– Что м-мертвяки не д-доели, люди Вензэла себе брали, – запинаясь, говорила дочка старосты. – П-пальцы, уши, носы… Говорили, э-это с… с… святые мощи, п-потому как хозяева мученическую с-смерть приняли. Что они, д-дескать, от мертвецов защищают…

Гавел сострадательно покосился на отца Йожина. Священник выглядел так, будто его дубиной по затылку огрели: бледный, глаза навыкате и не видят, только губы беззвучно шепчут что-то – и хорошо, если молитвы.

– Это Вензэл придумал, – добавила молодая женщина. – О-он в семинарии учился, да выгнали… сам р-рассказывал, когда пьяный был… – здесь она невольно поднесла пальцы к набухшим кровоподтёкам на лице. Должно быть, пан Бесстрашный любил распускать руки.

– А яма зачем? – хрипло выговорил Мартин, неотрывно пялившийся куда-то в сторону.

Проследив за взглядом старого солдата, сержант вздрогнул. Поодаль стоял распряжённый фургон: борта обшиты толстыми досками, оббиты рядами гвоздей остриями наружу, оконце забрано ржавой решёткой… А на задней стенке фургона был распят ещё один неупокойник – изуродованный, с выжженными глазами и оторванной нижней челюстью. Отвисший синюшный язык покачивался, когда мертвяк незряче поводил головой, будто принюхиваясь.

– О-они проверяли… – дочка старосты запнулась. – М-можно ли мертвецов приручить. К-как, ну, медведя, в-волка…

– Приручить, – отрешённо повторил Гавел. В голове у него вдруг возникли страшные картины: толпы запряжённых мертвецов шагают в мельничном колесе, крутят во́рот для подъёма воды из скважины, катят по тракту телегу… Господи, прости за праздные фантазии, которые более пристали бы дурачине Хренодёру!

– Ах, значит, «приручить»… – нехорошо протянул Гюнтер, обернувшись к коленопреклонённым убийцам.

– Врёт! Врёт, сука! – заорал Вензэл, вскинув голову; шлема на нём больше не было, сальные рыжие патлы слиплись от крови из ссадины на темени. – Мы защищали!.. Во славу Господа и Пресвятой Девы!..

– Защищали значит, – Мирослав повернулся к старостиной дочке. – Девушка, тебя как зовут?

– З-Зосия…

– Зося, когда на село мертвецы напали, скольких они заели?

– Ш-шестерых.

– А эти «защитнички», они сколько убили?

– Д… д… д-де… – женщина затряслась от неудержимых рыданий, повернулась и привалилась к Мортенсу, оказавшемуся ближе всех. Незадачливый студиозус пошатнулся (всё же Зося была девушкой крупной и телистой, а он – тощим и хилым), растерянно приобнял дочь старосты, бормоча какую-то успокоительную чепуху.

– Десять человек, да к ним ещё пяток, – подсказал какой-то мужичонка, не иначе, грамотный и обученный считать аж до десяти. – Кого при налёте порубали, кого потом мертвякам бросили. Они так за любую провинность наказывали!

– Родителей моих, – тяжело выговорила Зося, подняв лицо от плеча Мортенса. – Б-братьев двух, сестрёнку – д-дескать, "слишком мелкая". Кузнеца Йохана с женой и ш-шестерыми детьми. Каспара старого забили посреди улицы. Ещё двух з-заезжих монахов…

– Что делать будем, капитан? – не выдержал Адам.

– В петлю. Хули тут варианты перебирать?

Толпа разразилась вперемешку криками радости и мстительной ненависти, заглушив истошные вопли головорезов, которых подхватили и подняли на ноги. И всё же сквозь людской гомон пробился один крик:

– Ах вы, суки! – надрывался Вензэл, извиваясь в руках двоих мужиков. Выкаченные глаза главаря вращались в орбитах, будто на шее уже затянулась петля. – Покуда вы, охотнички, отсиживались, мы мертвяков штабелями клали!.. Пустите, падлы! – заблажил он надрывно, замолотил ногами, выбивая каблуками из земли пыль. – Я воин Христов! Требую Божьего суда!!!

Гюнтер вскинул руку, призывая остановиться. Подошёл к главарю, схватил его за рыжий чуб и дёрнул, приподняв голову. Вензэл бешено ляскнул зубами, будто норовя укусить.

– Пустите, суки! – прорычал он. – Давайте, бейтесь по-честному, я с любым из вас сойтись готов!..

– «Воин Христов», – повторил Гюнтер; судя по тому, как подрагивал его голос, капитану стоило трудов сдержать себя и не заехать главарю в рожу. – Думаешь, мы ваш фургон не видели? Вы ж просто людоловы, сука ты ложнощенная! Ловцы человеков, мать вашу!

– Сыне! – надтреснутым голосом воззвал Йожин. – Довольно, прошу! И без того на сегодня достаточно богохульств!..

– Простите, отец.

– Погоди, капитан, – Гавел шагнул вперёд и положил руку на плечо Швальбе. – Если хочет Божьего суда, щас ему будет Божий суд. Разреши?..

Обменявшись взглядами с сержантом, капитан помедлил, после чего решительно кивнул:

– Так. Развязать этого ублюдка и дать ему оружие!

Селяне расступились. В круг вытолкнули Вензэла с обнажённой кроатской саблей. Главарь «защитников именем Господним» бегал взглядом по сторонам и мелко вздрагивал – не поймёшь, от страха ли, от ярости?

Гавел вышел навстречу, держа старинный фальшион слегка на отлёте: широкий, немного изогнутый клинок опущен наискось вниз, чуть не касается острием земли. Походка сержанта была неспешной и ровной, поза – спокойной, даже расслабленной.

Секунду-другую противники молча созерцали друг друга. Сержант был неподвижен; Вензэл таращил глаза, слюнявые губы беззвучно шептали – может, запоздалую молитву, может, проклятие, как знать?.. А потом он рванулся навстречу сержанту, замахиваясь саблей

Гавел однажды видел, как в кабаке подвыпивший мечник показывал свою удаль. Хвалился, будто он был придворным учителем мечного боя при дворе аж трёх знатных господ, обучал-де наследников «танцу клинка»… Увиденное вызвало у сержанта брезгливую усмешку, а у капитана Швальбе – несколько крепких словечек относительно того, какое бесталанное мудачьё учит дворянских сынков махаться железом. Только дурак, либо перечитавшая сентиментальных сочинений барышня, будет обзывать сражение «танцем» и прочими дурными фантазийными словечками! Настоящий бой – не песни-пляски, а обмен несколькими ударами, каждый из которых может стать последним в жизни: твоей, или вражьей.

И теперь «божий суд» свершился всего за два взмаха. Клинок Вензэла, призванный снести сержанту голову, лишь впустую рассёк воздух над макушкой Гавела. Потому что за миг до того девенатор шагнул вперёд, припав на одно колено – и так, в полуприсяде, взмахнул мечом по широкой дуге, вложив в удар всю силу.

Есть те, кто почитает фальшион неудобным оружьем. Хоть он и остёр, колоть им трудно - баланс смещен к острию, руку при ударе поведёт и промажешь. И резать им несподручно, в бою врага не покромсаешь… И правильно, в общем. Потому что фальшион нужен, чтобы рубить.

Дикий крик взлетел над площадью. Пан Вензэл выронил саблю, нелепо крутанулся на месте – и грохнулся наземь. Левая нога его так и осталась стоять, отрубленная чуть выше голенища; правая была прорублена до самой кости. Кровь хлынула, как вино из кувшина с отбитым дном, напитывая землю.

Гавел выпрямился. Людолов извивался, пытаясь ползти; выл, хрипел, чуть не грыз зубами грязь. Сквозь его бессвязные вопли пробивались обрывки то ли мольбы, то ли угроз…

Селяне попятились; бабы зажимали рты и отворачивались, кто-то суматошно крестился. Но ни один не решился выступить вперёд. И все молча смотрели и ждали. Пока «Вензэл Бесстрашный» не истек кровью, не всхрипнул напоследок и не подох. Лишь тогда Гавел позволил себе опустить фальшион.

– Ну, как, свершилось правосудие Божье? – обведя толпу взглядом, спросил сержант. Некоторые селяне суматошно закивали, будто боясь, что страшный воитель не удовлетворится одним зарубленным.

– Воистину свершилось, сын мой, – склонил голову отец Йожин.

– И слава Богу, – подытожил Гюнтер. – Ладно, остальных – в петлю. Ну, живей!

Из всех головорезов остался только белобрысый парнишка, которого Гавел видел в седле позади главаря. Он так и стоял на коленях, опустив голову и уставившись в пыль. Сержант подошёл ближе:

– Эй! – он взял парня за плечо и встряхнул. – Тебе что, особое приглашенье нужно, э? Ты…

Он осёкся, когда юноша поднял голову и безмятежно посмотрел на него блекло-голубыми глазами. Не было в тех глазах ни страха, ни злобы, ни мысли.

– Н-не надо, панове! – подала голос Зося. – Не трожьте его, п-пожалуйста, он один ни при чём…

– Как «ни при чём»?

– Блаженненький он. Д-дурачок. Вензэл его после Коленицы п-подобрал: повсюду за собой возил. Г-говорил, он удачу приносит… или б-будущее видит, не знаю.

Сержант по-новой взглянул на собачий ошейник с цепью, охватывавший шею паренька; только сейчас заметил багровеющие следы на его голых руках и ногах – будто юнца щекотали раскалённым ножом… Гавел потянулся было к цепи, но в последний момент одёрнул себя и неловко взял белобрысого под мышки. Тот послушно поднялся на ноги, не издав ни звука.

– Батька Йожин, чего делать-то? – Гавел обернулся к подошедшему монаху.

Йожин задумчиво осмотрел парня, перебирая в пальцах чётки. Видимо не придя ни к какому выводу, покачал головой:

– Не мне судить, напутствуем ли этот отрок святым духом, одержим ли бесами, или же разум его просто не вынес избытка кошмаров. Но решать его судьбу повременим. Я попробую провести над ним экзорцизм; если им вправду овладела злая сила, она непременно отзовётся… Но позже: пока у нас есть более насущные дела!

Снимать распятого мертвеца вызвался, конечно же, Отакар. Отставной верхолаз не утратил навыков: ловко подвязавшись верёвкой, взобрался на колокольню, захлестнув петлю вкруг острия крыши – и выбрался на кровлю, распугав ворон.

К тому времени, как поляк спустился на землю с перекинутым через плечо телом в изорванной сутане, правосудие уже свершилось. С повешением «воинов Христовых» управился Медведь; накинув на шею очередному бандиту петлю, громила брался за верёвку, перекинутую через коньковую балку трактирной крыши – и с лихим хэканьем вздёргивал жертву над землёй. Гавел хмуро посматривал на малоприятное зрелище, но про себя решил не спрашивать, откуда у ирландца столь отработанные палаческие навыки.

– Вот, фух!.. принёс! – Отакар бережно сгрузил на землю тело сельского священника. Гавел лишь раз взглянул покойнику в изуродованное лицо – и отвёл глаза. И на то, как Медведь вешал последнего людолова (тот, видевший смерть всех товарищей поочерёдно, разрыдался и чуть не сомлел, но ирландца это не смутило ни капли), смотрел уже с мрачным удовлетворением.

– Чего теперь прикажете, пан солдат? – несмело спросил подошедший мужик. На Гавела и Йожина он глядел с почтительным опасением, на повисшего в петле последнего бандита – чуть ли не с суеверным ужасом. Похоже, селяне начали приглядываться к девенаторам, гадая, чего теперь ждать от судьбы и как всё дальше сложится.

– А чего тут приказывать-то? – пожал плечами Гавел. – В яму их. С мертвяками, что там сидят, Кристина…

Как раз в этот миг из-за домов раздался пистолетный выстрел, за ним ещё один. С крыши взлетели вороны, а селянин испуганно схватился за шапку. Гавел прислушался; чуть погодя хлопнул третий выстрел.

– …Кристина уже разобралась, – спокойно договорил сержант. – Кости оттуда выбрать, да похоронить по-людски. А этих вон тварей, – он кивнул в сторону сваленных у трактира трупов «защитников Христовых» с синюшными рожами и обрезанными верёвками на шеях, – в яму бросить, да зарыть. Надо было б их вовсе живьём закопать, да вою было бы…

*****

Когда сгустились сумерки, Гавел вышел на крыльцо трактира. За его спиной трещал очаг, шумели голоса, стучали кружки; пенилось пиво, текло на столы и по усам. Селяне вместе с ротой отмечали нежданное освобождение. К некоторым из Божьих охотников уже подсели на колени сельские девки, разгорячённые выпивкой. Гавел девичьим вниманием был обойдён – и в какой-то момент решил подышать свежим воздухом.

Не один сержант на этом празднике жизни чувствовал себя чужим. За столом у входа он заметил одинокого Мортенса. Бывший студиозус сгорбился над столешницей, по которой была рассыпана еда, и задумчиво перекладывал с места на место горбушки хлеба и катал пальцем по столу репки.

– Чего это ты, Мортенс, никак, военную стратегию составляешь?

– Да нет, разобраться пытаюсь, – в задумчивости Хуго даже глаз не поднял. – Вот глядите. Тут, допустим, Шаблецкий замок, – он щёлкнул по кружке. – Вот тут река, – студиозус обмакнул палец в лужицу пива на столешнице и провёл извилистую линию. – А репы, это те сёла, что нам повстречались. Целые это те, которые проклятье обошло стороной… – он взял одну репу со стола, надкусил и положил обратно. – А надкуфеныи… ум, надкушенные – те, в которых мертвецы восстали.

– Ну, и что?

– Я пытаюсь конфигурацию проклятия понять, – Мортенс уткнулся носом в сплетенные пальцы. – Те селения, которые постигло проклятие… Если из их расположения какая-то фигура выстраивается, то достаточно найти центр, чтобы понять, где искать. Но очень уж неточно, вот если бы…

– Карту портить не дам, сразу нахер иди! – предупредил Гавел. – Тренируйся лучше на репках!

С чувством выполненного долга сержант вышел на улицу. Постоял в сумраке, вдыхая вечернюю прохладу и слушая цвирканье сверчков, прежде чем его внимание привлекли голоса. К своему удивлению, сержант узрел Медведя, а вокруг него – толпу сельской детворы, рассевшейся на плетне. Двое детишек и вовсе сидели у ирландца на коленях: и все с боязливым любопытством таращились на девенатора. А тот – Гавел и вовсе не поверил своим ушам – рассказывал им сказку.

– …И вот так, значит, храбрая девочка злую ведьму и грох… победила, – воодушевлённо говорил Медведь, явно сочиняя на ходу. – Взяла она своего пса в корзинку, да и пошла искать колдуна. Долго ли, коротко ли, а вышла на пшеничное поле. А посреди него… ну-ка, кого встретила?

– Распятого п-покойника, – после паузы дрожащим голоском предположила одна девочка. Гавел мысленно посочувствовал детворе, которую ещё не отпустили пережитые кошмары… Но Медведь ничуть не смутился:

– А хоть бы и так! Верно, торчит посередь поля распятый мертвец, весь солнцем высушенный, как трут: шляпа на нём соломенная, а на ней ворона сидит. Мертвяк девочку увидал, говорит – здравствуй, добрый мальчик! Девочка ему: какой я тебе мальчик, дядя покойник, я же девочка! А тот ей: правда, что ль? Извиняй, не разобрал – мне ведь вороны давно уж мозги выклевали!

Кто-то из детишек неуверенно хихикнул.

– А мертвяк говорит: ворон на меня злой волшебник наслал. Вот ежели б мы до него дошли, да ты бы мне помогла мозги мои обратно выкрасть – уж я б тебе помог его победить! Согласилась девочка: сняла мертвяка с креста, и дальше пошли уже вдвоём. Долго ли, коротко ли, а пришли в тёмный лес. А в лесу – кого повстречали?

– Рыцаря! – уже уверенней выкрикнул мальчишка.

– Молодец! И вправду, рыцаря: да не простого, а настоящего железного голема! Весь в латах, да с топором здоровущим. Говорит им голем: когда злой волшебник здешние края захватил, я хотел его победить – да только обхитрил он меня, украл из моей груди сердце, что в меня создатель мой, мудрый рав Элия, вложил. И через то надо мной власть получил, так что не могу я теперь его убить. Вот если б вы мне помогли, сердце моё у колдуна выкрали, уж я бы вам помог его сразить! Согласились девочка с мертвяком, и дальше уже втроём пошли. Долго ли, коротко ли, а вышли на большую дорогу – и тут выскакивает им навстречу… кто?

– Лев! – обрадовались дети.

– Во! И не просто так: знаете, кто ещё страшнее льва? Зверь - мантикор! – Медведь явно вспомнил монастырскую учёбу. – Сам как лев, только грива из ядовитых колючек, а вместо хвоста змея: ррр! – он сделал зверскую рожу и скрючил пальцы когтями; дети завизжали от страха и восторга. – Зарычал на них мантикор, но тут девочкин пёс из корзинки как залаял – мантикор перепугался, хвост поджал…

Гавел не смог сдержать улыбку. Медведь мог быть несносным, неотёсанным болваном, сыплющим сальными шутками и охочим до юбок. Но он не врал, когда рассказывал, что вынянчил без родителей семерых младших братьев и сестёр.

Собираясь возвращаться в трактир, Гавел замер у крыльца, заслышав тихие голоса из-за угла; явно женские. Не сумев перебороть любопытства, сержант осторожно заглянул – и увидел Кристину и Зосию. Девушки сидели бок о бок на бревне; дочка старосты ссутулилась и сцепила руки на коленях.

– …Я б-больше никогда ни одного мужика к себе не п-подпущу, – сбивчиво говорила она. – Видеть их п-после такого больше… н-не могу!

– Ты уверена? – осторожно уточнила Кристина. – Может…

– Н-не может! – отрезала Зосия; голос её подрагивал от боли. – Знала бы ты, что э-этот Вензэл со мной в-вытворял! Я, я… – она прервалась и тяжело задышала, явно сдерживая слёзы.

– Ну, если так, – после небольшой паузы проговорила Кристина. – Тогда знаешь, думаю, я тебе кое-чем могу помочь, – и с этими словами она запустила руку себе за пазуху.

Гавел нахмурился. Он давно знал Кристину и её привычки, но не ожидал, что охотница воспользуется бедой сломленной девицы, чтобы её соблазнить!.. Но прежде, чем он решил, стоит ли вмешаться или промолчать – Кристина достала из-за пазухи какой-то сложенный лоскут.

– Послушай, – заговорила она. – Под Люблином есть обитель сестёр-бернардинок, я расскажу тебе, как туда добраться. Ключницей там сестра Казимира. Скажешь ей, что ты от Кристины, она похлопочет, чтобы тебе место выделили. И, на всякий случай… – голос девушки слегка дрогнул, – …отдашь ей вот это! – она развернула материю, оказавшуюся вышитым платком. Сумерки ещё были довольно прозрачны, так что Гавел разглядел рисунок: удивительной красоты ангел с пламенеющим мечом в руках.

Сержант отвернулся и отошёл, покачивая головой. Вот так вот с неожиданной стороны раскрываются друзья, а ведь он чуть было не подумал дурного…

Тут Гавел замер на полушаге. На ступенях трактира сидел – откуда только и взялся? – давешний парнишка-блаженненький. Ошейник с него сняли, и теперь на немытой шее отчётливо светлел след незагорелой кожи. В остальном паренёк выглядел всё так же: нечёсаные волосы, рубище вместо одежды. Свесив руки меж колен, он бездумно разглядывал свои босые, замызганные ноги.

– Эй, – позвал сержант, подойдя ближе. В присутствии всяких блаженных, юродивых и прочих умалишённых – бог ли оставил их без ума, или дьявол – Гавел всегда держался настороже: мало ли, чего от них ждать? «Судьбу он пророчит», ишь ты: ещё напророчит чего-нибудь разэтакого! Меньше всего на свете сержант хотел бы знать собственную судьбу.

И накликал ведь! Когда Гавел уже хотел обойти паренька по дуге – тот вдруг вскинул голову. Сержант невольно замер под безмятежным взглядом голубых глаз.

– Ты чего-нибудь хочешь? – спросил дурачок. И голос у него оказался удивительно чистый, совсем нормальный: не обычный для дураков слюнявый бубнёж.

– Я? – смешался сержант.

– У тебя есть заветное желание? – всё так же спокойно уточнил дурачок. – Есть у тебя мечта?

Гавел озадаченно хмыкнул от неожиданности. Ишь ты, «мечта»! О спокойной старости, бабе и детях-внуках сержант даже и не помышлял, давно смирившись с тем, что найдёт свой конец где-нибудь в битве. Доконать Зимний Виноградник? Так то не его личная мечта, а всего отряда…

– Мечта, – повторил он. Вспомнилось, как недавно пристала к нему на улице цыганка: звенела монистами, водила грязным пальцем по ладони и сулила ему золотые россыпи и принцессу в жёны. – А что, может, и есть! Хочу себе принцессу в жены! – развеселившись, заявил он.

Парнишка некоторое время разглядывал его. Или не его; у сержанта почему-то создалось впечатление, будто юродивый разглядывает нечто за его спиной – но оборачиваться он не стал. А потом, будто удостоверившись в чём-то, кивнул:

– Так и будет, – сказал он.

– Чего будет?

– Принцесса тебе будет, – пояснил блаженненький. – Самая взаправдашняя!

Гавел, не выдержав, рассмеялся. Все опасения и настороженность сгинули без следа: больно уж забавна была серьёзность, с которой говорил парень. Точно как малые дети, которые назначают друг из друга королей и рыцарей!.. Не удержавшись, сержант потрепал блаженного по грязным вихрам, входя в трактир.

А парнишка так и остался сидеть на ступенях трактира, вглядываясь в сгущающиеся сумерки и улыбаясь непонятно чему.

Глава 10. Что-то кончается, что-то продолжается или сержант Гавел из Троцнова

Два дня отряд провёл в пути. О припасах можно было не беспокоиться: спасенное село щедро одарило роту. Ободрённые лёгкой победой – первой после страшной битвы на Коленицком тракте, унесшей стольких товарищей – охотники приободрились и воспрянули. Всё больше улыбок появлялось на лицах, всё чаще звучали на привалах смех и песни. Медведь в очередной раз всех развеселил. Как-то, расположившись на берегу речки, девенаторы обнаружили поблизости двух купающихся девиц. Ирландец подобрался поближе, прячась в ивовых зарослях, а когда девки узашли в воду по колено – высунулся и гаркнул во всю глотку: «Шлюхи!» Весь отряд покатывался со смеху над тем, как девки с визгом драпали по берегу голышом, забыв про развешанные по ветвям платья. А на третий день, когда ехали над заросшим кустарником обрывом, Хуго вдруг осадил лошадь и вскинул руку. Мертвецкая кисть на деревянной плашке, всё это время указывавшая на северо-восток, шевельнулась и поползла на север.

– Нашли, – сдавленно сказал Хуго. Спохватившись, полез в сумки, вытащил книжицу с исчерканными страницами и грубыми зарисовками местности. – В точности, как я и думал!..

Девенаторы сгрудились на краю обрыва, молча глядя вдаль, туда, куда указывал мёртвый палец. Внизу под серым небом простиралась равнина, перевитая реками и заросшая лесами… И за ближайшей рощей светлели крыши домов и поднимался в небо шпиль церкви. Ещё одно село.

– Думаете, там? – нарушила молчание Кристина.

– Посмотрим, – отозвался Гюнтер, пощипывая ус. – Завтра… Встаём лагерем.

Весь вечер девенаторы готовились к сражению. Затачивали оружие, проверяли сухость пороха, чистили пистолеты. Хуго и Мирослав разложили на расстелено полотне всю свою колдовскую премудрость и при свете костра перебирали пучки трав, склянки со снадобьями, чьи-то косточки и прочее.

Лишь с наступлением ночи, подготовив всё что можно, охотники позволили себе отдых. Рассевшись вкруг костра, они слушали очередную байку от Хуго.

– …И вот, – сделав зловещее лицо и разведя руки, рассказывал Мортенс, – среди ночи граф проснулся, и увидел, что в постели пусто! Выглянул в окно – а луна, как на грех, была полная, светлая – и увидел, как графиня с изменившимся лицом бежит к пруду…

– Каким-каким? – не понял Отакар.

– Изменившимся, дубина! Обернулась через плечо, а у ней глазища выпученные, каждый с яблоко, и пасть рыбья – зубища как спицы! До пруда мельничного добежала – и бултых! Только круги пошли.

– И чё?

– А ничего. Пруд потом граф, ясно дело, велел спустить: да только ничего не нашли – ни тела, ни... вообще ни хрена. Вот так-то: поздно понял граф, что зря в жёны мельникову дочку брал – а ведь говорили ему, с сатаной тот мельник знается...

– Брехня! – авторитетно заявил Мирослав. – Вот ты мне скажи: с каким графом этакая оказия приключилась, в каком-таком графстве?

Возникла извечная заминка, свойственная таким историям, как только от них начинают требовать доказательств подлинности. Вступился за студиозуса, как ни странно, Медведь:

– Да по́лно вам! – возразил ирландец. – Даже если бы кто и впрямь того графа по имени звал, неужто проговорился бы? Это ж верная дорога на плаху, за оскорбленье знатных особ!

Поразмыслив, все согласились с неожиданно здравым мнением. И принялись строить предположения, где и в какой земле такое приключилось, а также – с чем таки связался граф. («…Да какая там русалка!» «Знамо дело, русалки, без рыбьих морд: спереди бабы на загляденье, а вот сзади заглянешь – там спины нет, и нутро всё протухшее, мертвячье!» «Ты, оглоед, русалок с мавками путаешь, а туда же судить лезешь!..»)

Молчал один только Гюнтер; и сержант нет-нет, да поглядывал в его сторону. Сегодня Швальбе был мрачен пуще обычного и погружён в раздумья. Понятно, завтра предстояла встреча с неведомым злом… И всё же, никогда прежде Гавел не видел капитана в такой задумчивости. Улучив момент, подсел ближе:

– Эгей, командир, – тихонько окликнул он. – Ты, того, не вешай нос. Всё хорошо будет, где наша не пропадала!

– А? Да ну, – подняв голову, отмахнулся Гюнтер. – Я не о том… Просто думаю, жалко, с нами сейчас кой-кого нет.

– Да уж кому не жалко, – вздохнул сержант. Перед глазами его вновь проплыли призрачной чередой лица товарищей, которых с ними больше не было.

– Нет. Это тоже, но… В общем, ещё до того, как всё завертелось – я одному своему другу письмо послал. Карлосу де Альбе.

– Что, тому самому? Герцогу? – уточнил сержант, как и все прочие, наслушавшийся на привалах о бурной юности Гюнтера. В том числе, о приключениях бок о бок с Карлосом, лихим наёмником и беспощадным рубакой.

– Ну, да. Звал к нам в компанию. Попомни мои слова, будь он и его парни с нами, мертвецы при Шаблецком замке сами дёру дали бы, не дожидаясь, пока погода испортится! – Гюнтер усмехнулся. – Только вот уж сколько минуло, а от Герцога ни слуху, ни духу. И ответа не пришло… По нынешним временам, похоже, что-нибудь с ним приключилось.

– Да ну. Может, письмо заблудилось? Или твое, или его? Время-то, сам говоришь, сложное, – неловко постарался утешить Гавел. Швальбе покивал с таким видом, что сразу понятно: не верит.

*****

В село въехали на следующий день, после полудня. До этого отряд специально сделал громадный крюк и проехался по округе, чтобы остаться незамеченными. Во-первых, ради того, чтобы лошади подустали, и всё выглядело естественно: проделавшие долгий путь люди приехали искать ночлега и ужина. (Часть припасов предусмотрительно прикопали в лесу).

А во-вторых, это было сделано ради того, чтобы проверить наблюдения Мортенса. Бывший всё больше мрачнел, наблюдая за некромантским «компасом». Потому что мёртвая рука уверенно указывала пальцем на село.

Ошибки не было. Именно здесь скрывался таинственный колдун – а то и кто похуже – наведший страшное, мертвецкое поветрие на всю округу.

– Добро пожаловать, господа, добро пожаловать! – выкатился чуть не под копыта коней сельский староста; крепкий, пузатый боровичок с вислыми седыми усами, в рубахе с расшитым воротом. – Какими судьбами в наши края?

И улыбка старосты, и вся поза его с раскинутыми руками прямо-таки сквозили фальшивым радушием привычного к войне человека, в чьё село въехали вооружённые незнакомцы. Которым надо непременно угодить, а то мало ли, чего учудят!

Или не угодить. А, например, заманить в ловушку и подпоить вином с цикутой. Следовало быть готовыми ко всему, о чём всех накануне предупредил Гюнтер: «Глядите в оба, держите ухо востро – но виду не показывайте. Хренодёр, Медведь, это к вам особо относится! Лыбьтесь, как придурки, чтоб враг ничего не заподозрил! Будьте самими собой, короче…»

– Едем от барона Штрауделя, добрый человек, – степенно ответил Гюнтер. – Ходили под его знаменем, да только вот барон поход супротив нежити затеял, а нам за то жалованья не прибавил – говорил, после победы получим…

– Ну а мы что же, дурачьё, на сатанинскую рать задарма лезть? – подыграл Гавел, одновременно рассматривая окрестности с седла. На первый взгляд, село как село. Полукруглая площадь перед трактиром; посередине колодец, накрытый тяжёлой деревянной крышкой. От площади разбегаются несколько улочек. А в отдалении, на пригорке, высится церковь – добротная, каменная, с узкими окошками и высоким шпилем.

Ничто, как говорится, не предвещает. И не видать поблизости зловещего замка, в котором приличествовало бы обретаться колдуну. Да и народ выглядел обыденно: никто не вываливал толпой с хлебом-солью, изображая гостеприимство – но и не прятался по домам, пугливо выглядывая из-за ставней. Так, несколько прохожих остановились посреди улицы, кто-то любопытный вышел на крыльцо трактира, пара баб у плетня уже шушукалась о приезжих…

Обыденно всё. Очень уж обыденно для логова зла. Не ошибся ли Мортенс с гаданиями на покойницких мощах?

– Как же, как же! – закивал староста. – Наслышаны мы об этой беде: страсти какие, Господи-помилуй! Нас-то стороной обошло, слава богу, а токмо слыхали мы, какие ужасы у соседей творились – тут деревушку поели, там народ заживо в амбаре спалился, чтоб мертвецам не достаться… Что же господин барон, жив ли?

– Об том не ведаем. Мы уже которую седмицу в пути: где мертвяка встретим – там и завалим, благо, эти твари тупей валахов… Послушай, отец, нам бы поужинать да согреться!

– Желательно, и снутри тоже, – многозначительно добавил подъехавший Медведь.

– Конечно, конечно! Такие пышные паны, куда ж!.. Пожалте за мной.

Пока девенаторы спешивались и вели лошадей к коновязи, Гавел улучил момент и оказался рядом с Мирославом.

– Ты чего-нибудь чуешь? – углом рта прошептал он. – Ну, ты понял?..

– Ничего особенного, – признался московит. – Но это дело такое, с ходу и не угадаешь. Злое колдовство – это ж не пердёж, чтоб его просто так сразу учуять… К сожалению, – помедлив, добавил он.

– Мортенс?..

– Давит, – признался студиозус, морщась и потирая пальцами висок. – Только не знаю, то ли это от того, что колдовство близко, то ли просто потому, что я ночь не спал.

– Ладно, будем следить; когда тебе блевать припрёт – достаём мечи и всех рубаем нахер! – мрачно пошутил Гавел.

****

Вечер компания встретила в жарко натопленной зале трактира. Гюнтер не пожалел меди из кошеля, дарованного им на дорогу бароном Эриком – всё, чтобы отряд и вправду выглядел уставшей ротой наёмников, у которых никчёмные деньги тянут мошну, а животы пусты от долгой дороги.

Староста, которого звали Михелем, прямо-таки вьюном вился, чтобы угодить гостям. Вплоть до того, что прислуживать за столом капитану позвал дочку Марту – девку ладную, крепкую и красивую, нет-нет, да и одаривавшую кого-нибудь из наёмников задорной улыбкой. Распущенные волосы поблескивали золотом в отсветах очага, и так же сверкали стеклянные бусы в три ряда на белой шее.

– Пива! – весело заорал Мирослав, воздев деревянную кружку. – Ещё пива!

– Пи-ва! Пи-ва! – присоединились к московиту остальные, колотя по столу кто кружками, а кто и кулаками.

– Несу-несу, панове! – Марта бухнула на стол сразу два тяжёлых кувшина. Мирослав с хохотом потянулся, растолкав остальных, и самым первым подставил кружку под пенную струю.

– Уж не сумлевайтесь, господа, пивко отменное, – довольно приговаривал староста. Пока Марта наполняла кружки остальным, Мирослав потянул носом над своей, увенчанной белоснежной, текучей шапкой – и, довольно подняв оттопыренный большой палец, выхлебал всё. Бухнув кружкой о стол, московит крякнул и отдулся; клочья пены повисли на усах.

Гавел, наигранно усмехавшийся, расслабился и отпил пива. В самом деле, недурное… Московит сегодня был в ударе – громче всех орал и глушил пиво, каждый раз требуя налить ему первым. И сержант искренне надеялся, что староста с дочуркой не обратят внимания.

Потому что это было не случайно. Девенаторы прекрасно понимали, что в селе их могут отравить; поэтому Швальбе заранее условился с Мирославом. Колдун был единственным из них, кто мог безошибочно учуять в пиве яд. (Кроме, наверное, самых изощрённых – но это, маловероятно: велик ли шанс в глухом селе раздобыть зелья вроде тех, которыми потчевал гостей папа Александр Борджа?)

И если бы московит хоть раз поднял бы указательный палец вместо большого – для всех это было бы знаком, что пора хвататься за мечи. Но пока всё шло хорошо.

– А что, отец, – Гюнтер меж тем вальяжно отвалился на скамье, прислонившись спиной к стене, и закинул ногу на ногу. – Не докучает ли кто вам, нет ли в округе каких бандитов? Или ещё кого, с кем разобраться надо?

– Что вы, пан рыцарь! – замотал головой Михель. – Тьфу-тьфу, всё у нас спокойно и ладно! Уж и сами радоваться боимся, чтоб не сглазить. Разве что боязно, признаться: панове, я гляжу, люди бывалые, видалые – не подскажут ли, что говорят в столицах, нешто, и впрямь конец света?

– Пустое! – пренебрежительно цыкнул зубом Гюнтер. – Простой Totentanz, не более того. Ну, поднялся не десяток скелетов, а чутка больше – ну так, и дождь дождю рознь, то малый-малый, а то так хлынет, что избы в реку смывает!

Из-за соседнего стола донёсся игривый смех. Марта как раз поставила на столешницу миски, в которых благоухало жаркое. Медведь, подкручивавший колки лютни, с похабной ухмылкой потянулся было погладить девку по соблазнительно оттопыренному круглому заду – но его шлёпнула по руке Кристина, как раз тянувшаяся с той же благородной целью.

– Милостив Господь, сын мой, – степенно промолвил Йожин. – Не иначе, как Его святым промыслом беды обошли ваше селение стороной! – и осенил Михеля, а потом себя крёстным знамением.

– Да, да! – живо закивал староста. На него священный знак не произвёл впечатления. Ну, хоть не взвыл, не рассыпался пеплом и не перекинулся в какую-нибудь мерзость; а то Гавел внутренне уже был готов ко всему, вплоть до того, что они явились в деревню оборотней. – Истину говорите, отче: век Господа благодарить не устанем…

Что-то шевельнулось в мыслях Гавела, уже слегка путавшихся от выпивки (нет, всё же не стоило брать последнюю кружку… и предпоследнюю тоже). Милость Господа, говорят они… Так. Стоп. Где мог устроить убежище загадочный колдун, вот что всё это время занимало сержанта. Тео-ре-ти-чески, как Мортенс говорит – в любом жилище. Но нет, вряд ли. Сколько Гавел был знаком с поклонниками тёмных искусств, они всегда предпочитали держаться наособицу, чтобы никто не мешал злочародействам, не норовил спереть горшок с жабьими костями или сушёными бельчачьими яйцами. Нет, колдун будет обитать на отшибе, или же…

Хм.

Сержант встал из-за стола, Потянулся, поправил ножны с фальшионом, и расхлябанной походкой двинулся к двери.

– П-прости, капитан. Я ат!-лить, – доверительно, и громко сообщил он Гюнтеру, стараясь выглядеть пьянее, чем был.

Оказавшись на свежем воздухе, Гавел скинул пьяную личину и выпрямился. Огляделся – не шарится ли поблизости в ночи кто-нибудь, кто бы увидел ненароком? – а потом двинулся сквозь сгустившийся сумрак. Туда, где на пригорке высилась церковь.

Если подумать, мысль была не такая уж и глупая. Церковь – последнее место, где станут искать чернокнижника: а, значит, самое удобное и безопасное убежище для него, паскуды… И Гавел слишком многое повидал в Отряде, чтобы, подобно тёмномупростецу, верить, что богомерзкий колдун, переступив порок церкви, рассыплется зловонным прахом.

Особого плана у сержанта не было. Он просто хотел разведать – обойти церковь кругом, глядишь, и бросится чего-нибудь в глаза… Подходя к храму, замедлил шаг, а потом и вовсе отступил с тропы в кусты. И осторожно высунулся из ветвей.

Холм был озарён зеленоватым светом полной луны, очень кстати вылезшей из туч. И поэтому Гавел прекрасно разглядел человека, стоящего у закрытых дверей церкви. Здоровенный парняга – сержант смутно припомнил, что видел его днём – опирался на дубину длиной чуть ли не в половину роста.

Подозрения мигом укрепились. Это ещё что за извращенье, ночью стеречь храм? Что у них драгоценного – статуя девы Марии с фальшивыми бриллиантами? Да и никому бы и в голову не пришло грабить церковь, даже самым оголтелым разбойникам: благо, не в проклятые времена гуситских зверств живём! Это ж примета хуже некуда, сам себе дорогу так испоганишь, что она быстренько свернёт к скорой гибели…

Сержант не сводил взгляда с охранника. Ожидание оправдалось: скоро детина стал переминаться с ноги на ногу, оглядываться по сторонам – а потом прислонил дубину к дверному косяку, а сам отошёл за угол церкви, развязывая на ходу портки. Стражничек, мать его ети! Швальбе за такое несение караула и оставление оружия ухи бы ему оборвал…

Гавел выскользнул из кустов. Пристроившийся отлить бугай успел расслышать за спиной стремительные шаги – но обернуться уже не успел: сержант с разбегу заехал в висок локтём. Парень был здоров, но и Гавел удался человеком дюжим, незадачливый стражник и вякнуть не успел. Сержант придержал оседающее тело за плечи и аккуратно уложил мордой в кусты.

Дверь тихо скрипнула. Не заперто, и то хлеб… В церкви царила кромешная тьма, но полоса лунного света, упавшая наискось, выхватила из мрака поставец с оплывшими свечами. Повозившись с огнивом, сержант затеплил одну свечку и взял в руку. Затворил дверь и поднял свечу повыше, осматриваясь.

Ничего необычного в церкви не оказалось. Ни намалёванных кровью пентаграмм на полу, ни сатанинских письмен на стенах, ни тем более какой-нибудь мастерской колдуна – со зловещими склянками, черепами и чучелом зверя какодила под потолком. (Гавел поднял свечку повыше, но своды терялись в непроглядных тенях). Над алтарём висело распятие с деревянной фигурой Христа. Сержант шагнул ближе, подняв было свободную руку для крёстного знамения… Застыл.

У Спасителя не было глаз. Кто-то жестоко вырубил, оставив поперёк лица зарубку, топорщившуюся свежими щепками. Обезображенное лицо Христа напомнило слепого чародея Йохана.

Та-ак… Гавел огляделся. Потом вышел на середину церкви и поднял свечку повыше, медленно поворачиваясь на месте и не сводя глаз с лепестка пламени. На миг язычок дрогнул и наклонился слегка вбок. Откуда-то тянуло лёгким, холодным ветерком. Положив ладонь на рукоять, сержант двинулся в ту сторону… И остановился у приоткрытой низкой дверцы, за которой уходили вниз ступени каменной лесенки. Подвал.

Один из первых уроков, которые уяснил для себя сержант – в такие места нельзя соваться в одиночку. Сюда бы привести всю роту… Но если они дадут знать, что разгадали секрет церкви, из села их живыми не выпустят.

Ну-с… Если пан колдун так забывчив, что не закрывает за собой двери – не получится ли снести ему лысую башку, пока он корпит за столом над свитками, или что у него там? Эх, сейчас бы капельку Мирославова зелья для ночного зрения!..

Неслышно ступая, Гавел спустился в подвал. Свеча уже почти растаял, но, по счастью, у самой лестницы сержант углядел тяжёлый кованый шандал с несколькими огарками. Поочерёдно запалив все, он обернулся – и протяжно вздохнул.

– Так… – прошептал он. – Ну не ёб же ж твою мать, а?

Подвал оказался невелик. И выглядел старше самой церкви: стены сложены из бугристого дикого камня, пол вымощен каменными плитами как бы не римских времён. И не было тут ни стола, заваленного колдовскими рукописями, ни самого пана колдуна – вообще ни души.

Зато имелся большой круг, вырезанный в плитах пола и рассечённый линиями, прямыми и изогнутыми. Тут и там, где пересекались борозды, были выбиты непонятные знаки, и всё вместе складывалось в некий узор, но разглядывать его не хотелось. Гавел отвёл глаза, но всё же заметил, что по краям круга через равные промежутки на полу рассажены свечные огарки. Чёрные, как смола.

В углу стоял ещё один шандал на несколько свечей, но пустой. А последним предметом обстановки был здоровенный, каменный алтарь у стены. Громадный брусище серого камня, высотой по пояс, длиной в три шага. Ни узоров, ни подозрительных штук вроде чаш и колдовских ножей сержант на алтаре не разглядел – но в глаза бросился чёрный потёк на серой каменной грани. Опустившись рядом на одно колено, сержант пригляделся, с трудом подавив соблазн дотронуться пальцами. Кровь?..

Наверху скрипнула дверь. Огоньки свечей затрепетали. Сержант вскочил –по ступенькам забухали шаги; на лестнице показались ноги спускающегося человека. Когда тот сбежал вниз, Гавел тихо втянул воздух сквозь зубы. Конечно же, верзила-стражник! Похоже, башка у него оказалась крепче, чем предполагал сержант. И настроен парень решительно – судя по дубине, которой он похлопывал по ладони.

– Эй! – проговорил Гавел, сжимая обнажённый фальшион. – Парень, не надо херни, – он мысленно обругал себя за то, что зашёл вглубь подвала: теперь этот кабан преграждал путь к отступлению. – Просто отойди, и мы оба…

Громила низко заурчал, и Гавел осёкся, взглянувши ему в рожу. Глаза неярко горели красным. И это не были отблески свечей – он стоял спиной к свету.

– Ну, ладно же…

Гавел ещё договаривал, а парень уже размахнулся – и если бы сержант не присел, гулко рассекшая воздух дубина разнесла бы голову. Пригибаясь, чех метнулся мимо стражника к выходу, но на полпути отпрянул – дубина упала перед ним, ударив по полу. Как такой здоровяк мог быть настолько быстр?!

Сержант замахнулся мечом, но проклятый селюк вновь опередил. Дубина встретила клинок – и фальшион отлетел в сторону, лязгнул о пол. Выщербившееся лезвие оставило на каменных плитах неглубокую зарубку, перечеркнувшую резные узоры каменного круга.

Гавел этого не заметил: он был занят куда более важным делом – старался не умереть! Шарахнувшись от нового удара, сержант запнулся, рухнул наземь и пополз назад. Детина, зверски ухмыляясь, крутанул дубину в руках и неспешно поднял, готовясь обрушить на зажатого в угол сержанта. Гавел в отчаянии стиснул зубы… и тут рука задела что-то тяжёлое и железное. Сержант скосил глаза… Да!

Громадный убийца шагнул вперёд и с размаху нанёс удар. Но Гавел уже выставил кованый шандал. Дубина пришлась аккурат меж отрогов подсвечника. Верзила озадаченно хрюкнул – а сержант, подобрав ноги, уже вскочил и резко дёрнул спасительную железку в сторону, вырывая оружие из рук врага. Не успел селянин и рта раскрыть, как тяжёлое основание подсвечника прилетело в висок. Хрустнула кость.

Туша верзилы грузно повалилась на пол. Удивительно, но он всё ещё жил: заворочавшись, попытался приподняться на локтях и потянул волосатую ручищу к дубине… Но Гавел схватил фальшион, замахнулся и нанёс удар. Отрубленная голова покатилась в сторону, кровь хлынула на пол.

– С-с-сука, – выдавил сержант сквозь зубы, опасаясь прикусить язык – так плясали челюсти. – В-вурдалак еб-бучий!..

Гавел отступил на шаг от расползающейся лужи крови; повернулся было к выходу из подвала… И замер. Его слуха коснулся новый, странный звук: будто шорох камня о камень.

Против воли, оцепеневший сержант повернул голову. И увидел, как каменная крышка алтаря рывками сдвигается в сторону. Вот под ней прорезалась щель, оттуда закурился струйкой чёрный дымок…

Колени подкосились, сердце забухало в ушах, а всё вокруг зашаталось – неожиданный панический страх охватил девенатора. Он попятился, беспорядочно крестя воздух перед собой взмахами меча.

«Это не алтарь», билось в голове натянутой, истерично дрожащей жилкой. «Это не алтарь! Это, мать его, не алтарь!»

Нет. Это был гроб. Каменная гробница, как же называл её Мортенс: сако… срако…

Гавел сделал ещё шаг, и вступил в резной круг. И пал на колени, в безумной надежде, что круг защитит от того кошмара, который чёрными клубами выползал из гробницы, сгущался, тянул к сержанту дымные щупальца. Девенатора окатило ощущением чужого взгляда – страшного, пронизывающего, направленного со всех сторон разом…

Не выдержав, сержант закрыл глаза. И потому не видел, как растекающаяся из шеи трупа кровь достигла границы каменного круга. И устремилась проворными ручейками, заполняя вырезанные в камне бороздки узора.

Сквозь веки Гавела проникло зыбкое красное свечение. То чёрные свечи по краям круга сами собой затеплились, загорелись язычками пламени. Красного, как на сильном холоде. Лепестки огня затанцевали на фитилях, одновременно клонясь то в одну, то в другую сторону. Последние ручейки крови достигли края узора, напитав высеченную в камне мечом царапину – и странный танец огоньков будто бы сбился на миг.

Кровь замкнула узор. И в тот же миг Гавел почувствовал, как волосы взметнулись дыбом – от неожиданного порыва ветра, ударившего снизу вверх, сквозь камень и земную твердь. Или это сам он провалился сквозь землю? Красное свечение сквозь веки стало невыносимо ярким, сменилось слепящей белизной…

И всё стихло. Улёгся странный ветер, зачахли и умерли огоньки колдовских свечей. Каменный круг на полу церковного подвала был пуст.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге