Шаг до счастья

Глава 1

Я познакомился с ним ещё в школе. Он был одним из тех людей, с которыми ты хочешь познакомиться просто так, без объяснений. Его образ я сформировал из рассказов других людей и своих догадок. И, конечно, он был совсем не таким, каким я его нарисовал у себя в голове.

Я рассказывал эту историю уже не в первый раз, но каждый раз был как первый. Мне нравилось возвращаться туда, и рассказывал я её, по большей части, для себя, потому что сам хотел туда вернуться. А мои собеседники всегда были людьми далёкими, и, я уверен, ни один из них ничего не понял. Это было свидание, по крайней мере, должно было им быть. Начал рассказывать я, как обычно, с ничего, просто потому, что захотелось.

Он был очень холоден к людям, которые его любят. Причём это не моя догадка — это знали все. Через недели две мы были с ним уже как родные. Я очень хорошо сходился с людьми, но так же хорошо и расходился — раз и навсегда, сжигая все мосты. Я не решался спросить его об этой парадоксальной черте его личности. Именно парадоксальной, ведь он не был похож на человека, который ставит себя выше других и делит их на достойных и недостойных. Он начал этот разговор спонтанно, так же, как и я свою историю.

Но этот разговор дословно вонзался мне в память, и, как мантру, я прокручивал его в своей голове уже сотни раз и удивлялся каждый раз, как в первый. Он начал так:

Прекрасное чувство — не зависеть ни от чего.

Или зависеть от того, что у тебя есть.

Потому что зависеть от того, чего у тебя нет, — значит прожигать жизнь зря, в погоне за чем-то.

Дальше он рассказал мне, как это ни странно, о девушке. Стоит отметить, что он казался беззаботным человеком, но на деле был раним, как снежинка, к которой стоит прикоснуться неосторожно, и она погибает. Настоящего себя он показывал только себе самому. Он верил в любовь, но не верил в людей — что тоже было парадоксально, и поэтому он мучился.

Любил он обычно тихо, и никто не знал об этом, даже та, которую он любил. Но, как оказалось, не все. Одна всё-таки узнала.

Её голос вонзался в него и до предела заставлял чувства кипеть, а сердце — биться. Заставлял задумываться о том, правда ли это, и воскрешал надежды. Те, кого он любил, сменялись периодами, и она запомнилась ему, потому что попала в тот период, когда он любил именно её, — то есть точно в мишень, выцарапанную на его сердце, прямо тогда, когда оно к ней повернулось.

Он рассказывал мне это с небывалым порывом чувств, и, конечно, было понятно, что любит он её до сих пор. Причём безбожно.

Но всё оказалось намного сложнее.

В их разговорах не было ничего необычного — и это снова вызвало парадокс.

До того как она вклинилась в его жизнь, он нарисовал её в своей голове точно так, как хотел этого он сам. И, с большей вероятностью, он бы стёр этот образ из своей памяти, как стёр портреты других, если бы она своим появлением не закрепила себя в его постоянно меняющейся галерее внутри.

Весь парадокс заключался в том, что он влюбился не в неё, а в образ, нарисованный им же. Но от неё отстать не мог. Он понимал, что она не та. Вообще, каждый раз, вступая с ней в диалог, он не понимал, зачем ему всё это нужно.

Сама она была до жути пустой.

Её появление было ознаменовано тем, что у неё, как он думал, был странный период, и она вообще ушла от него почти сразу же. Он остался один на один с собой, хотя делать этого не любил, поэтому постоянно искал каких-то людей. В основном они оказывались такими же пустыми.

После своей исповеди мы просто решили прогуляться. Мне тоже нужно было обдумать всё и что-то предпринять.

На самом деле, я бы не смог предпринять ничего. Да и никто бы не смог.

Ну, может быть, если бы плод его воображения ожил, ему бы стало легче, и он обрёл бы счастье.

Но этого не случилось.

Мы вышли.

И этот выход оказался для нас последним.

Моя собеседница ничего не поняла. (Вскоре я расстался с ней, ибо она тоже оказалась пустой, но интерес узнать, почему я сказал “последний выход”, всё же жил, и поэтому она слушала.)

Он встретил девушку. Она перевелась недавно, и поэтому её знали немногие. Но при первой же нашей встрече у меня возникло такое же желание познакомиться, как когда-то с моим парадоксальным другом.

Но он просто прошёл мимо.

Не знаю, как, но ни одной мысли не втиснулось ему в голову. Вообще никакой. Видимо, образ его идеальной возлюбленной не принимал посторонних мыслей.

Я намекнул ему, но ему было совершенно безразлично.

Я могу с уверенностью сказать, что она была его версией, только в женском обличье, и это оказалось правдой.

Я тоже узнал её поближе и сразу понял — вот та, которую он искал, его идеал, но в другой оболочке.

“А значит, ничего это не значит”, — подумал я.

Но всё же решил их познакомить.

— Быстрее нужно, — сказал я себе и отправился к нему.

— И что же дальше? — перебила меня моя собеседница.

Я понял, что её желание слушать прогрессировало до гигантских размеров.

Но сокращать свой рассказ я не хотел ни на слово и продолжил.

Он не слушал меня.

Но всё же встретился с ней.

Казалось даже, что он счастлив.

Но, как оказалось, это тоже было ошибкой.

Он просто разочаровался в людях. Причём во всех.

И не хотел даже попытаться понять, что это не так.

И тогда прозвучал диалог, который врезался уже в его память. Навсегда.

— Я умру за тебя, — сказала она, пытаясь задеть хоть самую тонкую струну его души.

Она тоже понимала, что им оставался всего один шаг до счастья, что они должны были быть вместе.

Я рассказал ей про нарисованный образ в его голове.

И тогда понял: сходство — 100-процентное.

Всё стало ясно.

Она жила в его голове уже очень давно.

Но он слушал эти слова уже сотню раз.

И не поверил.

И он сказал с усмешкой:

— Докажи.

Но она доказала.

На следующий день её уже не было.

Но всегда, когда что-то умирает, рождается что-то новое.

И действительно родилось.

А лучше сказать — воскресло.

Это была надежда.

В его единственном возлюбленном.

Он задумался тогда.

И много плакал.

Ведь он понял: тогда до счастья оставался всего один шаг.

А сейчас — пройди хоть всю Землю, счастье останется позади.

А назад уже не вернуться.

— И что он сказал после этого?! — моя собеседница почти кричала, чуть ли не плача.

— Что он сделал дальше? Что он сказал тебе?!

— Он ничего не говорил, — ответил я.

— Как мне кажется, он долго ничего не говорил.

— Я не видел его после этого вообще.