Шабашник
Введение
— Есть ли вопросы к эксперту?
Ответчик, Рубен Агванович Саркисян, руководитель небольшой строительной фирмы, подскочил раньше своего адвоката.
— Эксперт, ты сам хоть раз бетон заливал?
Я начал вставать, вцепившись в край стола, но судья остановила меня жестом.
— Станислав Константинович, можете отвечать сидя.
Благодарно кивнув, я остался сидеть.
— Приходилось. До травмы работал на стройке.
— А на объекте-то ты был? Или взял деньги у заказчика и написал, что ему хотелось?
Адвокат потянулся к его рукаву, но Рубен отдёрнул руку. Среди истцов началось перешёптывание. Тридцать шесть семей уже потеряли деньги со сбежавшим застройщиком, создали кооператив и наняли Саркисяна достраивать дом. Искали подешевле — вот и нашли.
— Ответчик, задавайте вопросы по заключению. И обращайтесь на «вы»!
— С чего он решил, что мы положили плохой бетон?
— Образцы отбирали в присутствии вашего представителя. Испытания показали прочность ниже проектной. Актов на армирование перекрытия вы тоже не представили.
— Стройка без бумажки нынче аварийная, значит?
— Про бумажки можно спорить. Бетон от этого прочнее не станет.
Рубен потребовал другую экспертизу, но судья отклонила ходатайство. Он повернулся к адвокату.
— Ты два месяца мне говорил: не беспокойся, всё решим!
— Сядьте, Рубен Агванович. Мы ещё можем…
— Что можем?!
Судья прикрикнула на него. Рубен сел, но до конца заседания смотрел на меня. Нога опять разболелась; хотелось поскорее домой.
После перерыва огласили решение: без малого девятнадцать миллионов за устранение дефектов взыскивали с подрядчика. Рубен вылетел из зала, не удостоив адвоката ни словом. Истцы поздравляли друг друга, а я, пропуская их к выходу, собирал документы.
Вместо лестницы пришлось идти к дальнему выходу с пандусом. Несколько лет назад, руководя крупной строительной фирмой, я провалился через фанеру, которой прикрыли неогороженный проём. Упал с пятиметровой высоты и сломал обе ноги. После больницы пришлось оставить работу и заняться судебно-строительной экспертизой. Теперь я не выходил из дому без трости.
До моей Киа Рио оставалось метров сорок. Чёрт! Под конец дня даже такое расстояние имело значение. Дойти бы, закинуть папку и сесть, не зацепив больной ногой порог.
У машины ждал Саркисян. Лицо серое, ворот рубашки расстёгнут. Увидев меня, он убрал телефон.
— Разговор на минуту, уважаемый!
— Я в суде на все вопросы ответил.
— Ты погоди. Мне из этого вылезти надо. Напиши уточнение: по этим образцам нельзя судить обо всём перекрытии, нужны ещё испытания. Адвокат приложит к апелляции.
— Образцы брали в нескольких местах. Всё согласовали с вашей фирмой.
— С мастером участка! Ему показали, где расписаться, он и расписался!
Я отпер машину, открыл дверь и положил папку на сиденье.
— Всё это обсуждайте с адвокатом.
— Говорил я с ним! Он обещал твоё заключение развалить!
Я хотел сесть, но Рубен схватился за край дверцы.
— Погоди. Сколько тебе надо?
Ну, начинается.
— Вы предлагаете мне деньги за изменение заключения?
— Не ори! — Он придвинулся и заговорил вполголоса: — За дополнительную работу. Обследование, испытания. Я оплачу. Только напиши, что надо ещё проверить!
— Отпустите дверь.
— Ты сначала ответь!
— Я не могу изменить результаты испытаний.
Рубен ударил ладонью по крыше у моей головы.
— Я на этот объект деньги занял! Свои вложил, чужие! Дом заложил! У меня там жена живёт, дети! Теперь скажут: продавай дом! А семью куда девать?
На лбу выступил пот, хотя к вечеру похолодало. Из суда выходили люди, но никто не смотрел в нашу сторону.
— Ты написал, ты и исправишь!
— Нет. Это исключено.
Он толкнул дверцу. Я едва убрал руку; дверь захлопнулась, оставив папку внутри.
— Тебе хорошо говорить «нет»! Получил своё и домой поехал!
— Отойдите от машины. Или я позову охрану.
Я развернулся было к суду, но Рубен схватил меня за плечо и дёрнул обратно. Левая нога подвернулась, боль прострелила до поясницы. Пришлось упереться в трость и ухватиться за крышу.
У входа остановились двое мужчин.
— Эй! Что у вас там?
Рубен разжал пальцы, распахнул дверь стоявшего рядом седана и наклонился в салон. Я нащупал ручку своей машины, но тут он закричал:
— Стой!
Я обернулся. Саркисян держал пистолет.
— Сейчас сядем в машину, поедем к адвокату. И ты напишешь, что надо.
— Уберите пистолет. Люди смотрят.
Один из мужчин побежал в здание. Рубен проводил его взглядом, не отводя ствол от моей груди.
— Ты меня до чего довёл, видишь?
Я медленно положил левую ладонь на крышу, а правой стиснул рукоять трости.
— Положите оружие. Мы можем поговорить.
— Значит, напишешь?
— Давайте успокоимся и…
— Ты напишешь или нет?!
От входа уже бежал охранник.
— Пистолет на землю!
Рубен повернул голову на голос, затем обернулся ко мне. В глазах его полыхнуло бешенство.
— Ах ты, сука!
Я ещё пытался выпрямиться, когда Рубен вскинул пистолет. Грохнул выстрел, что-то сильно ударило в грудь, и я осел на асфальт рядом с передним колесом.
Свет померк.
Глава 1
— Ты на стену-то посмотри! Чего налепил, урод безрукий!
Голос пробился сквозь гул в ушах, и я открыл глаза. Парковки и Рубена не было. Передо мной стоял незнакомый мужик с красным, налитым кровью лицом. И стоял он как-то очень близко ко мне.
Краем глаза увидел что нахожусь в маленькой ванной комнате. Я сидел на перевёрнутом ведре и сжимал в руках узкий шпатель. Остро пахло свежезамешанным цементом.
Лихорадочно ощупал грудь — ни боли, ни следа от выстрела. Машинально отметил, что одет не пойми во что — свитер с задубевшими от раствора рукавами и заляпанные известью брюки. Перевел взгляд на дрожащие руки: не мои.
Чёрт, что происходит? Я был на улице, на парковке! В меня только что стреляли. Это что, затянувшийся предсмертный бред?
Через дверной проём заглянул парень лет тридцати, с редкими светлыми усами и рыхлым рябым лицом.
— Оглох, что ли, Сева? — мужик ткнул пальцем мне за спину. — Смотри, Колян, какую он с похмела порнографию нахерачил! Ты её чем клал, ты мне скажи. Жопой?
Я невольно повернул голову. Зря! Виски тут же сдавило так, что я аж зажмурился от приступа внезапной боли
Придя в себя, я огляделся. Стены покрывала светло-бежевая плитка. Присмотревшись, я понял и причину недовольства красномордого. Положена она была чудовищно коряво: по левой стене шов шел ровно, по правой — уходил вниз.
Светлоусый Колян с явным удовольствием оглядел кривую стену.
— Что, Севыч, опять накосячил? Ну на-адо же! Не было печали — дали Севе плитку класть!
Ещё один рабочий, худой, черноволосый, внешности явно восточной, в панаме из газеты, протиснулся мимо краснолицего, взял уровень и приложил к верхнему ряду. Пузырёк уплыл к краю.
— Я тебе уровень давал, да? — спросил он. — Зачем не взял, слушай?
Не отвечая, я встал. Комната качнулась, но я, справившись с собой, окончательно понял, что тело было чужим: привычной боли в ноге не было! Правда, сердце частило с перебоями, во рту пересохло, а от пальцев к локтям шла мелкая дрожь. От свитера, волос и дыхания несло вчерашним перегаром. Но я был жив, и это не могло не радовать.
В дверной проем заглянул ещё какой-то субъект, мелкий, очкастый, и с рожей, как у хорька.
— Капец. Как бык нассал. Палыч, да рассчитай ты его, — презрительно скривившись, сказал тот. — Мы с этим хануриком объект до белых мух не закончим.
Значит, краснолицего звали Палычем, а меня — Севой. Ну, а рябой усатый тип, гаденько улыбающийся из дверного проема — Колян. Азиат в бумажной панаме и Хорек остались безымянными.
— Сейчас так рассчитаю, костей не соберёт, — тут же закипел Палыч. — За плитку вычту, за переделку. Ещё хозяину объясняй, почему сроки пролюбили. Че молчишь, дятел?
— Погоди… погоди. Я вообще где? — морщась от боли, не своим голосом произнес я.
Красномордый Палыч выпучил глаза, а Колян насмешливо и почему-то счастливо воскликнул:
— Тю, вы только посмотрите! Наш Севыч белочку словил!
Все как-то нехорошо замолчали. Судя по всему, этот исход для моего нового аватара был вполне реален.
— Можа это, в дурку звонить? А то он нам тут пожалуй сейчас концерт устроит… — озабоченно произнес Хорек и для убедительности поправил очки.
Мерзкий тип.
Палыч раздухарился ещё больше.
— А ну пошёл вон, алкаш! Вон! Что вылупился? Всё, собирай нах манатки, и чтоб духу твоего здесь не было!
Тут я понял, что надо уже как-то включаться в игру. А то меня тут реально в психбольницу засадят.
— Погодите вы. Дайте… десять минут, — всё ещё охреневая от незнакомого звука собственного голоса, произнес я. — Сейчас найду причину и скажу, сколько нужно переложить.
— Ты мне вчера уже сказал. Я тебя послушал, как человека, а ты…
— Ну, ошибся, — машинально промямлил я. — Бывает.
Палыч с сомнением посмотрел на меня.
Невольно я скроил самую честную и разумную физиономию, на какую только был способен.
— Проверяй, — смилостивился прораб. — Ещё одну плитку разобьёшь — за всю коробку заплатишь.
Сначала я критическим взглядом окинул творение Севиных рук. До травмы я работал на стройке и порой браться приходилось за любую работу. Потом уже я получил травму и стал строительным экспертом. Короче, кое-что я знал, и уж уровнем-то пользоваться точно умел.
Первым делом я вытер край ванны, положил уровень на эмаль и отметил карандашом положение концов. Пузырёк ушёл влево. Перевернул инструмент, совместил с отметками. Теперь он ушел в другую сторону.
Такого быть не должно.
— Врёт, — сказал я. Палыч засопел громче.
— Уровень ему виноват. Глаза сначала протри, мастер херов.
— Другой есть?
— Темир, дай ему свой, — приказал Палыч.
Черноволосый помедлил, затем вышел и вернулся с коротким алюминиевым уровнем.
— Этот не роняли, — сказал он с лёгким акцентом.
На всякий случай проверил и его. Инструмент оказался рабочим — показания совпали. Приложил исправный уровень сначала к нижнему ряду, потом к нескольким вертикальным швам. Так я и думал: первый ряд вывели по сбитому инструменту, а дальше гнали на крестиках, хотя шов понемногу уходил. Густой клей местами добавил перекос. В углу всё это выдало разницу в два сантиметра.
Сева должен был заметить неладное задолго до последнего ряда. Трезвый мастер заметил бы негодный уровень и никогда не стал бы им работать, особенно в таком тонком деле, как укладка настенной плитки.
Что ж, дело ясно. Оставлять кривые ряды нельзя: от них придется вести всю дальнейшую облицовку.
— Эту стену снимать целиком. До самого низа.
— И кто снимать будет? — спросил Палыч.
— Я.
— А положишь опять так же?
— Нет.
Палыч посмотрел на часы. Кажется, он немного остыл.
— До конца дня управишься — останешься. Нет — уйдёшь без расчёта.
Я отложил неисправный уровень и взял узкий шпатель. Что ж, вспомним молодость. Последние годы авторучку я держал чаще строительного инструмента, но это же как ездить на велосипеде: раз научился, уже не разучишься.
Оставалось заставить слушаться чужие, дрожащие с похмелья руки.
И тут меня это чужое, непривычное тело очень порадовало. Стоило подвести полотно шпателя под край, как кисть сама выбрала угол, рука ловко поддела край. Верхние плитки легко отошли. Я бы даже сказал, подозрительно легко.
Присмотревшись, я понял причину: плитка была уложена не на клей, а на раствор!
Вот те раз. Давненько я такого не видел.
В былые времена, года так до 2000-го, плитку действительно везде клали на толстый слой раствора. Затем пошли плиточные клеи, манера кладки изменилась. Но то, что я видел сейчас, скорее напоминало работу в восьмидесятые или девяностые годы. Да и плитка больно маленького формата, всего двадцать на двадцать… Как в прошлое провалился, ей-богу.
Аккуратно снимая облицовку, я продолжал теряться в догадках, как здесь оказался и что за человек этот таинственный Сева. Палыч тем временем стоял в дверях, сопел и мешал отступить, чтобы увидеть стену целиком.
Подошел Темир, присел рядом, осмотрел участок стены у пола.
— Тут ровно. По новой начинай.
Я приложил его уровень к основанию. Да, так и есть.
— Раствор где?
Темир тут же поставил мне к ногам ведро со свежезамешанным раствором. Судя по всему, месил он его вручную. Странное дело. Так уже давно не работают! Ладно, сейчас надо сосредоточиться на задаче.
Прогнав лишние мысли, я углубился в работу. Рука снимала лишнее с кромки ведра, держала шпатель под нужным углом и распределяла массу ровным гребнем. Первую плитку я посадил по разметке и прижал правилом. На второй дрогнули пальцы, край утонул. Пришлось снять её, добавить клея и поставить заново.
— Гляди-ка, Палыч, проснулся человек, — протянул усатый. — Живы будем — не помрём.
— Не каркай, Колян, — сказал Палыч. — Он у нас и вчера бодрячком был. До обеда. Ладно, все, бывайте. Пойду объяснять хозяевам, почему работа опять встала!
На третьей плитке пальцы свело. Она выскользнула, ударилась о пол и раскололась надвое.
— Из твоих! — рявкнул Палыч откуда-то из прихожей.
Вернулся он через несколько часов, когда я уже переложил испорченную стену от первого ряда до верхнего. Теперь швы сошлись. Я приложил уровень, провёл правилом по плоскости и отступил, насколько позволяла ванная.
Темирбек проверил ряд своим уровнем, потом провёл пальцем по угловому шву.
— Нормально.
Услышав заветные слова, Палыч привёл хозяйку квартиры — седовласую сухонькую старушку. Она заглянула в ванную, и первым делом подозрительно посмотрела на меня и на коробки с плиткой.
— Исправили?
— А как же, — ответил прораб. — У нас контроль качества.
Хозяйка ещё поглазела на стену и ушла, недовольно бурча. Палыч дождался, когда закроется дверь комнаты, ещё раз посмотрел на работу. Остался доволен.
Остаток дня я работал как заведенный. Руки как будто сами находили нужный инструмент, отмеряли воду, замешивали раствор. Они помнили больше, чем голова: и как правильно держать шпатель, какую консистенцию раствора замешивать, как его наносить обычным, не зубчатым шпателем.
Но про Севу и его жизнь моя голова совсем ничего не помнила.
Колян клеил обои в комнате. Оттуда доносилась его бесконечная болтовня с Хорьком, занимавшимся оклейкой потолка пластиковыми квадратами. Они успели обсудить хозяев, цены, футбол, чью-то жену и просроченные пирожки с ближайшей остановки. Когда Палыч уходил, Колян прибавлял громкости и сообщал комнате, что у хорошего хозяина работник всегда сыт, а у Палыча — всегда занят.
Под вечер явились хозяева, и мы стали собираться. Темир долго очищал шпатель над ведром, хотя Палыч уже его подгонял. Колян сунул в карман два хозяйских полиэтиленовых пакета, лежавших на подоконнике, но заметив мой взгляд, тут же положил обратно.
В прихожей висело мутное зеркало с чёрными пятнами по краям. В отражении на меня смотрел худой мужчина лет тридцати: сероватая кожа, припухшие веки, недельная щетина, давно не мытые волосы. На переносице белел короткий старый шрам.
В прихожей на вешалке висела разномастная одежда — кожаная куртка, пуховик, какое-то старое пальто. Сначала я завис — что из этого мое?
Выручил Темир. Натягивая пальто, он спросил:
— Чего смотришь? Так и пойдешь? Вон твое!
Моими оказались потертые джинсы, синяя наплечная сумка с надписью «СПОРТ» и серая дутая куртка. Над всем этим — засаленная кепка.
Терпеть не могу кепки, но пришлось надеть. Порывшись в карманах куртки, обнаружил рулетку, потрёпанный бумажник, зажигалку «Крикет» и мятую пачку сигарет «Норд Стар». С акцизной маркой, но без страшных картинок про рак и импотенцию. Я достал бумажник и пересчитал деньги: сорок тысяч крупными и ещё две мятые тысячные. Сорок тысяч с мелочью — всё, чем я сейчас располагал. Вроде бы жить можно, но… как-то странно они выглядели. Будто игрушечные.
Когда я натянул куртку, Палыч остановил меня у двери.
— Умеешь ведь, когда зенки не залиты. Завтра к восьми. Опоздаешь — с лестницы спущу.
До завтра меня оставили в бригаде — уже хорошо. По крайней мере, исправить чужую работу я сумел, и все это увидели. Теперь надо было понять, куда возвращаться после смены.
— И это… — продолжил прораб. — Слышь, Сева. Твои приятели опять приходили.
— Какие приятели? — вырвалось у меня.
Палыч прищурился.
— Не придуривайся, всё ты знаешь. Арсен или как его там… Мне без разницы, кому и сколько ты должен, но на объекте я их больше видеть не хочу. Хозяева уже спрашивают.
Колян, собиравший инструмент у двери, сразу отвернулся.
— Понял, — сказал я, хотя ничего не понял.
— Хорошо бы. И насчёт денег: раньше майских расчёта не ждите. Ванную вдвоём закончите — тогда получите.
Вот чёрт! Я переделал обе стены, а за день мне не дали ни копейки. Жить пока предстояло на те сорок тысяч с мелочью, что я нашёл в Севином бумажнике.
— Палыч, а на пожрать? — встрял Колян. — Я свои метры сделал. Мы с тобой на квадрат договаривались? На квадрат. Ванная-то тут причём?
— При том. Завтра Севе поможешь. Я же вас знаю: деньги дам — в запой уйдёте, а я тут перед хозяевами крутись. Дудки! Пока работа не закончена — денег не будет.
— Да мы разве про всё говорим? Хоть немного дай, — не отставал Колян.
— Сказал: к майским, за готовую ванную. И ещё по вычетам посчитаю. Всё, разговор окончен!
— Не-не-не, Палыч, ты общий расчёт сюда не приплетай! — возмущенно зачастил Колян. — Я-то не косячник! Плитку Сева уронил — с него и удерживай считай. Я к этой стене пальцем не притрагивался, свои метры сделал, и за них ты мне отдашь всё до копейки. А то знаю я тебя: сейчас коробку спишешь, завтра клей, послезавтра ещё чего не хватило — и выйдет, что я тебе бесплатно неделю горбатился. Мы с тобой на квадрат договаривались? На квадрат. Вот мой квадрат отдельно и считай, а с Севой сам разбирайся.
Темным подъездом я вышел на улицу, где уже сгущались сумерки. На свежем воздухе мне стало получше, прохладный воздух привел в чувство, разогнав похмельную хмарь в мозгах. Я оглянулся по сторонам. Похоже, в этой реальности шла ранняя весна. Под деревьями ещё лежали серые островки снега, травы не было — одна голая, усыпанная окурками земля, деревья стояли без листьев.
Пришло в голову, что надо бы сориентироваться на местности. Нашёл номер подъезда — он был без домофона, с одной деревянной дверью из узких дощечек — затем не без труда нашёл название улицы. Ни название улицы, ни номер дома мне ничего не говорили.
Хлопнула дверь подъезда. Колян выскочил на улицу, сразу закурил.
— Палыч, сука, достал! Хмырь и паразит: сам ничего не делает, только хозяевам по ушам ездит да бабки стрижёт. Ему бы нашими руками да в свой карман. Будешь? — он протянул мне пачку.
Спичка погасла на ветру. Он прикрыл вторую ладонями, затянулся и оглядел меня через дым. Мои ноздри почувствовали табачный дым, и тоже страшно захотелось закурить. Но для меня, никогда не курившего в прошлой жизни, глотать дым казалось дикостью.
— Ты чего сегодня, Севыч? Арсен тебя головой приложил, или сам где навернулся?
— Голова болит, — подтвердил я, понятия не имея, кто такой этот уже дважды упомянутый Арсен.
Но была проблема похуже. Я не знал, куда идти. Домашнего адреса Всеволода у меня не было.
Колян меж тем застегнул куртку.
— Ну, бывай, Севыч. Сегодня много не пей, а то завтра Палыч нас точно без денег оставит.
Черт, сейчас уйдет! Что делать? Спросить его прямо, «где мой дом»? Нет. Ни в коем случае! Это верный путь в дурку: растреплет всем, что я… ну то есть Сева, вообще умом тронулся, не помнит, где живет. А что делать?
Тут же пришло и решение: что можно предложить работяге после смены? Конечно, выпить.
— Может, возьмём чего-нибудь? Ну, для сугрева, — предложил я, в полной уверенности, что на сорок тысяч можно купить что-то приличное, да еще и останется.
Колян сразу повеселел.
— А я уж думал, тебя подменили. Пошли, портвешка дёрнем. Среда уже: полнедели отпахали, живы будем — не помрём.
Хлопнула дверь подъезда, вышел Темир. Оглянулся на нас, закинул на плечо сумку с инструментом.
— Эй, Темирбек, бухать пойдешь? — усмехаясь, крикнул Колян.
— Мне дома дела есть, — ответил тот, неприязненно скользнув по нам взглядом миндалевидных глаз, и пошёл к остановке.
— Твой дом — Памир, дятел! — крикнул ему Колян вслед. — Вот человек живёт: ни выпить, ни покурить. Чай пьет и работает. Да и живет-то в недострое, на объекте у Палыча!
Мы вышли со двора, не выметенного с осени. По привычке я ждал, что ноги вот-вот заболят, но даже после целого дня работы шёл свободно. Уже ради этого стоило умереть! Я шел, запоминая дорогу, Колян шагал рядом, непрерывно треща. Судя по всему, он рассказывал, как мы вчера зашли в игровой клуб «Вулкан удачи» и чем все закончилось.
— Ты видел вчера, как я восемьдесят сверху поднял? На двух играх! Если бы ещё третью взял, сегодня к Палычу не пошёл бы.
— Не видел. И что, в плюсе вышел?
— Неа. Минус двадцать тонн. Я бы отыгрался, но они уже закрывались.
— А я?
— Чего ты?
— Вчера ставил?
Колян изумленно посмотрел на меня.
— Ты правда не помнишь?
— Ну… так. Кусками. Пьяный был.
Тем временем из дворов мы вышли на неширокую, застроенную хрущевками вперемешку с двухэтажными дореволюционными особняками улицу. По разбитому асфальту, рассыпая в мелких лужицах тысячи бликов от света фар, проревел древний желтый автобус.
— Ну да, кусками… Сначала поставил на четыре игры сразу. Три угадал, на последней всё сгорело. Потом полез возвращать.
— И что дальше?
— А ничего. Просрал всё. Ты ж меня никогда не слушаешь! А я тебе по-человечески говорил: сделай две ставки и отваливай. Пусть меньше, зато, хоть что-то осталось бы.
«Себе бы такой совет дал» — вспомнил я только что прозвучавшее признание про двадцать проигранных тысяч, но ничего не сказал.
— Сколько ушло?
— Много, Севыч. Чего вчерашнее считать? О, вот мы пришли. Бери «Три топора», как всегда.
За углом стоял торговый пятачок. Через лужу к нему перекинули снятую с петель дверь, сверху бросили размокший картон. Киоск был обшит металлом, снизу съеденным ржавчиной; покупателей обслуживали через маленькое окно с решёткой. За стеклом теснились сигареты, жвачка «Турбо», батарейки и кассеты. Рядом полная женщина в болоньевой куртке продавала с раскладного столика колготки, одноразовые бритвы, консервы и несколько бутылок портвейна.
Продавщица в киоске узнала меня влет. Прежде, чем я успел рассмотреть ценники, она уже гостеприимно улыбнулась золотыми зубами:
— Сева, откуда такой красивый? Тебе как всегда?
И, не дожидаясь ответа, она потянулась к нижней полке, к бутылке с блеклой этикеткой.
— Как всегда, тёть Рая, — подтвердил за меня Колян. — И курево дай.
— Тебе опять подешевле?
— Да когда я у тебя дорогое-то брал?
— Когда в долг просил, тогда самое дорогое выбирал.
Колян подвинул бутылку к себе и кивнул на меня.
— Сева сегодня богатый. Мы нынче не играли. Да и Арсен его не до конца обобрал.
Тётя Рая оглядела меня из-за решётки. Похоже, это было событием.
— Пятнадцать тысяч с тебя. И за прошлый раз не забудь.
Сначала я не понял. Чего? Пятнадцать тысяч за бутылку этого мутного пойла? Это что, двадцатилетний виски?
Но, оглянувшись на Коляна, не заметил недоумения. Явно считая такие цены нормальными, тот деловито разглядывал многочисленные этикетки сигарет. Приглядевшись к рукописным ценникам, я удивился ещё сильнее: тысяча триста за пачку Космоса, три тысячи — за «Голден Американ», шесть с половиной — за подозрительного вида Мальборо.
Норд Стар, кстати, тоже был. Чуть подороже «Космоса».
Разгадка оказалась тут же. За окном в углу притулилась листовка «Выбирай сердцем. Голосуй, или проиграешь». Ниже — фотография Ельцина и дата предстоящих президентских выборов: 16 июня 1996 года.
Я перечитал дату дважды. Твою мать, девяносто шестой год! Весной девяносто шестого мне самому не исполнилось и двадцати. Если это прошлое совпадало с моим, в Москве жили мои, еще нестарые, родители, друзья, и там же был я сам.
Купюры с лишними нулями, портвейн за четырнадцать восемьсот, Ельцин на листовке — всё встало на место. Деньги были ещё старые, до деноминации оставалось где-то два года.
Вот попал я, так попал!
— Ты чего завис? — нетерпеливо спросил Колян.
— Цены смотрю.
— Тю! Чего их смотреть-то? Завтра уже другие будут. Погнали, трубы горят!
Он забрал бутылку, и мы двинулись дальше. Я убрал бумажник в карман: от сорока тысяч осталось двадцать пять, плюс еще мелкими купюрами тыщи две — они лежали отдельно.
За киоском темнел сырой двор с покосившейся лавкой. Колян кивнул туда.
— Давай здесь опрокинем и разбежались.
Такое мне не годилось. Надо было, чтобы этот скользкий дружок довел меня до дома.
— Холодно. Пойдём ко мне. Закусь, опять же…
Колян принял идею на ура.
— Вот это разговор! Погнали, Севыч. Дома и стены греют, а с портвейном тем более.
И с удвоенным жаром принялся рассказывать про свои игровые подвиги.
Через два двора Колян нырнул в обшарпанную арку и обогнул гаражи. Я задержался, запоминая ориентиры: красная вывеска продуктового, покосившаяся лавка, обшарпанная арка.
У нужного подъезда стояла тяжёлая дверь, обитая растрескавшимся дерматином. Под бетонным козырьком висел телефон-автомат — серый металлический ящик с дисковым номеронабирателем. Я отметил его на будущее и поднялся следом за Коляном.
Квартира Севы оказалась на первом этаже. Только зайдя в подъезд, Колян деловито свернул налево и остановился перед дверью с облупившейся коричневой краской.
— Ну что, командир, открывай.
Я перебрал ключи. Первый не подошёл, зато второй легко открыл дверь.
Навстречу из распахнутой двери пахнуло запущенным жильем. Тесная прихожая упиралась в небольшую комнату, слева была крохотная кухня, справа — белая крашеная дверь. Колян сразу, не разуваясь, прошел на кухню.
— Закусь-то есть? Давай, родной, мечи на стол.
Я заглянул в мрачную, крашеную синей масляной краской ванную и вымыл руки. В стакане на раковине стояли две зубные щётки, а на крючке возле полотенца висел женский халат в мелкий цветочек.
На кухне Колян уже нашёл два гранёных стакана. Затем он нагрел спичкой пластиковую пробку, поддел её вилкой и вытащил из горлышка. Я уж и забыл, что существовал такой диковинный способ открывать бутылки!
— Ну че встал, садись! В ногах правды нет. Давай, за удачу. Я вот на той неделе знаешь как в Вулкане денег поднял? Триста семьдесят! Если бы сразу ушёл, то….
Продолжая безудержно хвастаться удачливостью и победами (которые почему-то всегда по итогу оказывались фиаско), он наполнил стаканы и придвинул один мне. Я сел на шаткую табуретку между столом и подоконником, но пить не стал.
Мне нужно было расспросить Коляна о многих вещах, но так, чтобы не вызвать у него подозрений.
— Колян, нам Палыч сколько должен заплатить этот объект?
— Ну, всем по-разному! Сдадим — посчитаем. Там материалы, аванс, бой…
— Сколько всего, Колян?
Колян отпил из стакана, поморщился.
— Ну, так-то вроде восемьсот. Но ты уже авансами набрал. Так что… Триста пятьдесят, вроде, тебе ещё причитается, если Палыч больше ничего не вычтет.
Мгновение я обдумывал цифру. Триста пятьдесят, судя по ларечным ценам — это в текущем 96-м году просто ниочем. На поддержание штанов, не более.
Но тут я вспомнил более важную проблему.
— Слушай. А что там за люди приходили ко мне, не знаешь? Арсен, вроде ты сказал…
Он перестал улыбаться.
— Да при чём тут я, родной? Сам с ними разговаривай. Я туда не лезу и лезть не собираюсь.
Тут страшная догадка пришла мне в голову:
— Я им что, денег должен?
— Ну… типа да. До пятницы вроде брал. И уже не в первый раз.
— Сколько?
— Ты у них спроси. Они лучше знают. А вообще, Севыч, надо тебе методу менять. Вот на меня посмотри! Я, между прочим, если сам подумаю, всегда точно бью: на «Спартак» с «Крыльями» на выходных поставил — два ноль, как по маслу! А перед этим сглупил: полез в хоккей по чужому совету, даже не посмотрел, кто на воротах.
— И много вышло?
— Нормально! Могло и больше, конечно, если бы этот жлоб коэффициент перед самой ставкой не подрезал.
Коля еще что-то хотел мне рассказать, но тут в дверь постучали три раза — глухо, будто кулаком. Колян посмотрел в сторону прихожей, и улыбка тут же сползла с его рябого лица.
— Ну вот… — упавшим голосом пролепетал он. — Накликал ты, Сева.
Глава 2
Посетителей оказалось двое, оба — восточного вида. Впереди стоял худой, с острым носом и чёрной бородкой, за ним — широкоплечий, коротко стриженный здоровяк с густой щетиной. Этот смотрел поверх меня в квартиру и ждал, когда я посторонюсь.
— Привет, дорогой. Мы зайдем?
Я отступил, пропуская гостей. Широкоплечий вошёл последним и прикрыл дверь. В прихожей сразу стало тесно, а Колян, только что бахвалившийся за столом, испуганно притих, затаившись на кухне.
Но тощий заметил его моментально.
— Коля, и ты здесь? Надо же. А мы тебя ищем, ищем, — хищно ухмыльнулся он.
— Арсен, — пискнул Колян за моей спиной. — Здорово. Да мы тут с Севой…
— Отдыхаете? — Арсен посмотрел на бутылку. — Правильно. Поработал — отдохнул.
Он вновь уставился на меня наглыми, немного осоловелыми глазами.
— Деньги приготовил, дорогой?
Вопрос, признаться, поставил меня в тупик. Черт. Да я понятия не имел, что за деньги Сева должен был приготовить. Те сорок тысяч с небольшим, найденные в Севиной куртке, — явно не та сумма, о которой идет речь. За такой мелочью специально не ходят. Может, деньги и приготовлены где-нибудь в квартире, но их надо еще найти…
Арсен по-своему понял мое молчание. Улыбка сползла с его лица, взгляд стал холодным.
— Утром приходили — ты спал. Вечером пришли — ты отдыхаешь. А деньги когда будут, Сева?
Я лишь пожал плечами, прекрасно, впрочем, понимая, что такой жест никого не устроит.
Молчаливый громила медленно двинулся ко мне. Черт! Как бы мне сейчас повторно не двинуть кони, уже в новом теле!
— На работе не рассчитали, — вдруг подал голос Колян. — Палыч зажал. Мы оба без денег. Ванную закончите, говорит, тогда получите. И раньше майских не жди.
Кавказец впился глазами мне за спину. Я буквально спиной почувствовал, как Колян сжался под этим взглядом.
— Коля. Я разве тебя спрашивал? Мы с Севой говорим. Зачем мешаешь?
— Да я просто подтвердить. Мы же вместе… — жалобно заблеял собутыльник.
Второй бандит угрожающе повернулся, и Коля окончательно замолк.
Впрочем, мне это дало необходимую подсказку, что отвечать. Сейчас главное — выиграть время, а там разберусь, что к чему!
Арсен вновь повернулся ко мне. В глазах кавказца читалось едва скрытое презрение.
— До майских, значит. Ты работу не кончил, а мы ждём. Хорошо живёшь, дорогой!
— Закончу работу, получу деньги, — нетвердо, как школьник по шпаргалке, ответил я. — Раньше откуда их взять?
Мрачный здоровяк издевательских усмехнулся.
— А когда на игру брал, ты знал, откуда отдавать будешь? Приходил, просил, обещал. При Коле рассказывал, как выиграешь, как поднимешься. Коля, рассказывал?
Колян кивнул, глядя в пол. Твою мать! Этот идиот, чье тело я теперь ношу, реально просадил где-то чужие деньги. И, видимо, немало, раз теперь его посещают эти угрюмые «коллекторы» с мозолями на костяшках пальцев.
Мысли метались, лоб покрылся испариной. Надо бы выяснить хотя бы размер долга! Пока я знал только, что платить мне нечем.
— Играть я больше не собираюсь, — сказал я. — Деньги за работу получу, и там поговорим.
Арсен недобро ощерился.
— Получай. Мы всегда идём навстречу клиенту. Только помни, Сева, если что я у Палыча спрошу!
— Не надо его дергать. Клиенты нервничают. Он так вообще меня выгонит!
Зря я это сказал. Широкоплечий надвинулся на меня, его плоское, измятое ухо оказалось прямо перед глазами. Борец, походу.
— Не тебе решать, дорогой, — иронично бросил Арсен. — И, чтобы лучше работалось, дорогой, включу тебе счетчик. С сегодняшнего дня по миллиону за каждый день. Сверх того, что должен заведению.
Фраза показалась мне какой-то бессмысленной. Какой миллион?
— Что?
— Миллион. Каждый день. Сверху того, что должен заведению.
Я посмотрел на Коляна, но тот стоял, опустив глаза в пол.
Миллион в день! Колян только что насчитал мне триста пятьдесят тысяч после авансов, за которые Сева явно работал не один день, да и то, если этот хмырь Палыч ничего не вычтет. За один день они накинут почти втрое больше, чем я должен получить после окончания всей работы.
Охренеть.
— До майских ещё неделя, — произнёс я. — Я тебе только что объяснил, когда получу расчёт.
— Слышал, дорогой. Уши есть.
— И за каждый день, пока я работаю, ты будешь добавлять миллион?
— Я ничего не добавляю. Мы тебя просто предупредить пришли. Чтобы потом не говорил: Арсен, я не знал, Арсен, мне никто не сказал.
Широкоплечий встал у дверного косяка, рядом со мной. В прежней жизни я тоже встречался с людьми, вежливо, с улыбкой, пытались выкрутить мне руки. Вот и сейчас то же самое: от меня что-то требуют и заступиться некому, а собственные силы, мягко говоря, невелики.
Тут я заметил что Колян, глядя в пол, протискивается к вешалке.
— Мужики, я пойду, ладно? Мне завтра с утра!
— Иди, — разрешил Арсен. — Ты свой долг помнишь?
Колян вздрогнул.
— Помню. Всё верну, Арсен, ты же меня знаешь! Севыч, бывай. Завтра к восьми. Ты не опаздывай!
Колян на ходу надевал куртку: попытался попасть рукой в рукав, промахнулся и просунул её только со второй попытки. Молчаливый амбал отодвинулся, пропуская его к выходу, и через несколько секунд за дверью затопали торопливые шаги.
Нда… Толку с Коляна, как с козла молока. Если эти двое начнут меня убивать, он первым выскочит на лестницу и даже дверь за собой закрыть забудет. Тоже мне, друг.
— Ну? — Арсен чуть наклонил голову. — Теперь понял?
— Понял, что вы хотите получить деньги, которых у меня нет.
— Вот это плохо, Сева, что денег нет. Очень плохо. Искать надо.
— Я их зарабатываю.
— Зарабатывай быстрее.
На языке вертелось: сам попробуй. Я прикусил его и промолчал. Арсен ждал, не скажу ли я ещё чего-нибудь, а я смотрел на пуговицу его куртки и заставлял себя дышать носом. Сердце колотилось часто и как-то неровно. Очень неудачное время для обморока.
— Мы вернёмся, — сказал он наконец. — И смотри, дорогой, мы своё возьмём. Понадобится — почку заберём.
Второй впервые улыбнулся, блеснув золотом.
— Или печень, — добавил он. — Она тебе всё равно не нужна. Скоро сама отвалится.
Арсен криво ухмыльнулся.
— Ты нас услышал, Сева?
— Услышал.
— Вот и хорошо. Отдыхай. Пошли, Мага.
Они вышли. Я закрыл дверь и повернул ключ, но руку с него убрал не сразу. С лестницы донёсся голос Арсена, ему что-то негромко ответил широкоплечий Мага.
Я постоял, пока они не ушли вниз. Потом прислонился лбом к двери и выдохнул. Что-то у этого Севы, по ходу, неиллюзорные проблемы.
А Сева теперь — я!
Так, давай попробуем вспомнить. За что у Севы долг? Он реально играл на чужие средства? Давал ли он расписки? Сохранилась ли хоть часть занятых денег?
Увы, память молчала. Завтра надо было вытрясти из этого рябого лудомана, сколько Сева занял и о каком сроке договорился. Чую, он-то он про эту сторону моей новой жизни очень хорошо знает.
Весь в тягостных раздумьях, я вернулся на кухню.
На кухне стоял мой недопитый стакан. Взял его и вдруг поймал себя на том, что уже собираюсь сесть: выпить, закурить и отложить всё до утра. От запаха этого пойла у меня аж слюнки потекли!
Очень хотелось сесть, выпить и самое главное — вообще ни о чём не думать.
Я взял стакан, донёс до раковины и вылил. Глотка Севы буквально заныла от такого вандализма, но я был неумолим: эту дрянь пить явно нельзя. Впрочем, замученной печени Севы, пожалуй, ничего крепче кефира давать не стоит.
Вымыл стакан и напился воды. Голода не было, но судя по слабости, за весь день я почти ничего не ел. Обычная проблема алкашей.
Так или иначе, надо было поесть, пусть даже и через силу. В хлебнице нашлась горбушка, но с одного края уже пушилась плесень. В холодильнике стояла горчица в баночке, а на блюдце лежал засохший, блестящий пятнышками выступившего масла старый кусок сыра. И все! Даже повесившееся мыши не было. Надо бы купить еды, но первым делом следует разобраться, кем был этот человек и почему я оказался именно в нём.
За день я узнал о Севе много неприятного. Пил, играл, занимал, обещал и не отдавал. Но ведь у него была жизнь и до Арсена с Палычем. Может, мы когда-нибудь пересекались? Фамилия, место работы, знакомые — хоть что-нибудь могло оказаться мне известным. Пока же я не знал даже его полного имени и собственного адреса.
Первым делом достав бумажник, я вытряхнул его содержимое на стол. После покупки портвейна остались пять пятитысячных, две мятые тысячные и триста рублей мелочью. Еще — пара потертых кассовых чеков и какая-то бумажка с размерами. Убрав деньги обратно в бумажник, я принялся искать документы.
У шкафа не закрывалась створка: в щели торчал рукав клетчатой рубахи. Я отодвинул одежду и на дне, под свёрнутым покрывалом, нашёл картонную папку с тесёмками. Чтобы разложить её содержимое, пришлось расчистить стол от газет и квитанций. Под ними обнаружились винты и задняя крышка телевизора. Сам телевизор стоял на табурете, раскрытый, с торчавшими внутри проводами. Винты я ссыпал в блюдце, папку отряхнул и развязал.
Сверху лежал советский паспорт. На фотографии Сева был выбрит, причёсан и выглядел толковым молодым мужиком, которого лично я без опасений взял бы на работу. Да, дружок, не пощадила тебя жизнь… В зеркале ванной на меня глядел совсем другой человек, с припухшими веками и недельной щетиной.
Итак, альтер-эго мое звали Всеволод Алексеевич Огарев. Родился в Калинине, прописан в Твери. Я негромко произнёс имя, подождал — вдруг что-нибудь вспомнится? — и переписал адрес на свободный край квитанции. Ни фамилия, ни название улицы мне ничего не сказали. Завтра придётся опять возвращаться с работы, и блуждать вслед за Коляном я больше не собирался.
В трудовой книжке нашлись училище, строительное управление, специальность «облицовщик-плиточник». Я прошёлся по записям о приёме и увольнении, перечитал названия организаций. Всё незнакомое, какие-то «ТОО» и «ИЧП». Работодатели менялись подозрительно часто. Последняя запись была за девяносто третий год, следующие страницы оставались чистыми: видно, тогда он и начал шабашить с Коляном.
У стены стояло ведро с инструментами. Я достал кельму, повертел в руке узкий шпатель. Все чистое, без присохшего раствора, хотя квартиру он запустил основательно. Так бывает — знавал я мастеров, у которых дома можно было споткнуться о недельный мусор, а инструмент попробуй положи не туда — сразу услышишь о себе много нового.
Сева определенно был из таких. Он умел работать. Сегодня я не раз замечал, как руки без подсказки подхватывают плитку, снимают лишний раствор, ищут удобный хват. А вот когда я старался вспомнить лицо Арсена или собственный подъезд, ничего не получалось. Мы оба занимались строительством. За это совпадение хотелось ухватиться, но мне самому в этом году ещё не было двадцати, я жил в Москве и никаких тверских плиточников знать не знал. По прежней работе знакомых с такой фамилией я тоже не мог припомнить. Если мы где-то и встречались, эти бумаги мне пока не помогли.
Листая паспорт, постепенно добрался до семейного положения. В паспорте стояли брачный штамп и отметка о разводе. В папке нашлось и свидетельство, серо-синяя бумага с выбитыми на машинке именами: Огарев Всеволод Алексеевич и Огарева Светлана Юрьевна. Затем вытащил лежавшую под ним фотографию.
На ней Сева стоял рядом со светловолосой женщиной с пышно взбитой, по моде конца 80-х, причёской. Между ними была девочка в курточке на вырост: одна рука целиком пряталась в рукаве, другой она держалась за два отцовских пальца. Девочка смотрела в сторону, Сева щурился, одна Светлана глядела в объектив. Никто не улыбался, хотя снимок, судя по нарядной рубашке и этой причёске, делали не случайно.
Я перевернул фотографию. «Папе от Насти», — было выведено с таким нажимом, что буквы продавили бумагу. Первую «п» девочка написала вверх ногами, потом исправила. Ниже взрослой рукой добавили: «5 лет».
Я опять посмотрел на её лицо. Не вспомнил ни голоса, ни имени сверх того, что только что прочёл. Весь день приходилось делать вид, будто я знаю этих людей, но с ребёнком как притворяться? Она ведь подойдёт, возьмёт меня за руку, что-нибудь спросит, а я даже не пойму, о чём речь. Меня злило, что я разглядываю её с таким же вниманием, как записи в трудовой: пытаюсь выяснить, с чем мне теперь предстоит иметь дело. Положить снимок обратно под бумаги не захотелось, и я прислонил его к банке с карандашами.
На дне папки лежали финансовые документы. Сначала — почтовые квитанции об уплате алиментов. Первые переводы — с промежутками около месяца, потом всё реже. Последняя из найденных квитанций была за девяносто пятый год. Может, следующие потерялись или он носил наличными? После рассказов Коляна и общения с двумя быками в это слабо верилось. К «бывшей» надо будет как-нибудь заглянуть, от нее можно узнать о Севе куда больше, чем от его приятеля за бутылкой.
Только, чую, идти к ней прямо сейчас с неуплатой алиментов за целый год, пожалуй, не стоит. Если я хоть что-то понимаю в жизни, это верный способ окончательно испортить отношения. Ну, или то, что от них осталось.
Перебрал оставшиеся листы. Неоплаченные счета за квартиру, какие-то старые справки, бумаги о приватизации. Последние прочёл внимательно: в договоре был указан один собственник, Огарев, и рядом лежало регистрационное удостоверение. Значит, квартира принадлежала Севе.
Ну, хоть одна хорошая новость! Платить за съёмное жилье не надо, ночевать есть где. Оглядев комнату с некоторой благодарностью к хозяину, я сложил договор вместе с паспортом.
Ни расписок, ни записей о займах в папке не оказалось. Сумму и условия придётся узнавать у Коляна. Я хотел знать, сколько Сева взял, что вернул и на каких условиях ему одолжили. Потом можно будет решать, что делать с долгом.
Что ж, теперь у меня были имя, профессия, бывшая жена с дочерью и собственная квартира в Твери. Но чем больше я узнавал, тем меньше мог представить самого Всеволода. Он явно умел работать руками, хранил детский снимок и при этом успел довести себя до тех людей, что сегодня стояли в прихожей. Что с ним случилось? И что случилось со мной, если я теперь сижу за его столом?
Где я? Настоящий я, Станислав Знаменский? Должно быть, после школы пропадаю в секции. А родители?
Они должны быть дома. Мать могла возиться на кухне, отец — смотреть телевизор или что-нибудь чинить. В девяносто шестом он ещё работал, но сейчас уже должен был быть дома. Мама всегда была домохозяйкой, ее я застану обязательно.
Живые родители! И я могу им позвонить! Уж чего-чего, а домашний московский номер я отлично помнил.
На всякий случай я придвинул квитанцию с тверским адресом и на обороте записал номер московского телефона Знаменских. Перепроверил цифры, хотя набирал его когда-то не глядя. В квартире телефона не было, зато у подъезда висел автомат: днём мы прошли мимо него с Коляном.
Так. и что сказать?
— Мам, это я, — произнёс я вполголоса и замолчал, услышав Севин прокуренный голос.
Нет, она не узнает. И сам я, молодой, сейчас мог быть где угодно — в институте, у приятелей, в соседней комнате. Пожалуй, надо по-другому: можно попросить позвать Станислава, представиться знакомым, или спросить отца, Константина Николаевича.
Ладно, что-нибудь придумаю. Пусть сначала снимут трубку.
Сунув в карман паспорт, бумажник и квитанцию с номером, я натянул куртку и вышел. Запер дверь, проверил ручку и поспешил вниз. На ступеньках закружилась голова, пришлось ухватиться за перила и переждать. Ещё не хватало разбить себе башку по дороге к телефону.
У автомата я прочёл потёртую инструкцию, подсвечивая огнем зажигалки. «Только городские звонки». Ну конечно, тут тебе не 2026 год, дозвониться до другого города еще надо умудриться.
Оглядев темный двор, подошёл к женщине, загонявшей домой мальчишку с велосипедом.
— Извините, вы не подскажете, где здесь по межгороду позвонить?
Та повернула ко мне круглое простодушное лицо.
— Это ты, Сева? Ты что, не узнал? Тридцать лет уж знакомы!
— В темноте не разглядел, — оправдался я. — Долго жить… будешь.
Тридцать лет? Значит, Всеволод, похоже, с детства жил в этой квартире. Здесь его весь двор знал, а я к соседке обращался как к прохожей.
— А тебе зачем звонить-то по межгороду в такое время? Темно уже.
— Ну, так… надо.
— На переговорный иди. Выйдешь на улицу, дойдёшь до остановки, а за ней направо.
— Сразу за остановкой?
— Да. Там вывеска, увидишь.
— Спасибо, а он ещё открыт?
— Он круглосуточный. — Она повернулась к мальчишке: — Ну, ты долго ещё будешь возиться? Заноси велосипед!
По темной и пустынной тверской улице я дошел до приземистого здания со старой, еще советской вывеской «Телефон. Телеграф. Телефакс»
В переговорном пункте горел резкий белый свет. Гудели ртутные лампы, за стеклом сидела женщина в очках на цепочке. Я попросил Москву.
— Тысяча восемьсот.
Положив перед ней две тысячные из бумажника, в обмен получил квитанцию об оплате.
— Вторая кабина. Код Москвы знаете?
Кивнув, я прошёл к дверце, живо представляя, как в нашей прихожей зазвонит телефон. Мать услышит с кухни, вытрет руки и подойдёт. Или снимет отец — он всегда говорил громко, будто собеседник сидел в дальней комнате и плохо его слышал. Позову-ка я все-таки Станислава. Расскажу некоторые подробности, известные только ему, и объясню, кто я.
Вот этот юный балбес обалдеет, узнав, что звонит сам себе из будущего!
Прикрыв дверцу, я снял трубку, начал крутить непривычный дисковый номеронабиратель. Восьмёрка, дождаться гудка, 095 — московский код. Потом домашний номер. Последние цифры я набирал медленно, сверяясь с бумажкой.
Пошёл вызов. Я прижал трубку к уху и слушал длинные гудки. Ну возьмите же. Кто-нибудь. Мать, отец, я сам — только бы услышать, что вы там, в нашей квартире!
На линии щёлкнуло, и мужской голос ответил:
— Алло?
Глава 3
— Здравствуйте. Елену Викторовну можно?
— Вы ошиблись, — ответил мужчина.
Я крепче прижал трубку к уху. Слышно было плохо, мембрана аппарата, видно, уже отслужила свое и слезно просилась на свалку. Но сквозь потрескивания в сети все же я смог различить, что голос незнакомый, не отца.
С одной стороны, это ещё ничего не значило. Мало ли кто мог оказаться у родителей вечером…
Но с другой стороны, взять трубку в чужой квартире? Да нет, это невозможно!
— А Константин Николаевич дома?
— Здесь таких нет. Какой номер вы набираете?
Я назвал номер, который помнил всю жизнь и мог назвать без запинки посреди ночи. Мужчина повторил его вслед за мной.
— Номер наш. А людей таких здесь нет.
— Они переехали?
— Кто переехал? Вы кого ищете?
Я назвал фамилию, потом улицу, дом и квартиру. Из трубки донёсся женский голос, что-то спросивший издалека.
— Да не знаю я, — ответил он ей и снова заговорил со мной: — Адрес правильный, но живём тут только мы.
— Давно?
— С восемьдесят второго года.
Я стоял в замешательстве, глядя в круглый номеронабиратель телефона. Точно знаю, в восемьдесят втором мы уже жили в этой квартире. Я хорошо помнил черно-белую семейную фотографию: папа забрал маму из роддома, они сфотографировались с цветами и со мною на руках перед подъездом.
— Вы квартиру меняли? — вернулся я к разговору. — Или получили?
— Получали по ордеру от Моссовета. Вы, наверное, дом перепутали.
— Нет, дом тот.
Далекий собеседник ничего не ответил.
— Простите. А фамилия «Знаменский» вам совсем незнакома? Может, соседи?
— Не знаю я таких соседей. У нас на площадке четыре квартиры, но таких — нет.
— Извините за беспокойство.
— Ничего, — сказал он и повесил трубку.
Я ещё раз проверил, не ошибся ли с номером. Хотел набрать ещё раз, но передумал. Очевидно, что никакого смысла в этом не было.
С переговорного пункта я вышел в состоянии глубочайшей растерянности. Если здесь нет родителей, то существовал ли я сам?
Вдохнув полной грудью холодный весенний воздух, я пошел в сторону своего нового пристанища. Дико хотелось курить. Достав мятую почти пустую пачку, повертел ее, и засунул обратно. Нет. Нахрен эту отраву.
А вот еды надо бы купить.
Магазин нашелся у остановки. Прямо по пути я увидел толстые стекла тускло освященной советской витрины, забранной частой решеткой из арматуры. Толкнув тугую железную дверь, я оказался в небольшом зале, где продавали продукты вперемешку с носками, трусами и презервативами.
Ценники сразу ввели меня в ступор. В бумажнике осталось двадцать пять тысяч с мелочью, и с этой суммой я почувствовал себя нищим. Половина буханки стоила полторы тысячи!
Но делать нечего. Взяв хлеба, попросил у молоденькой продавщицы ещё пачку яиц за пять сто, полкило толстых, обсыпанных мукой советских макарон за две с половиной тысячи, и круг чайной колбасы, потянувший аж на шесть косарей. Подумав, прикупил еще пакет кефира Тверского молокозавода за две тысячи (Севе полезно подлечить голову), и пакет сахара за две с половиной.
Всё вместе обошлось в двадцать тысяч. Оставшиеся пять убрал в бумажник. На сыр и масло их бы хватило, но оставаться в незнакомом городе совсем без денег я не рискнул.
Пока я ходил, в подъезде, видимо, побывал почтальон. Из почтовых ящиков торчали одинаковые предвыборные газеты «Не дай бог». Несколько ящиков было сломано, и газеты кинули прямо на пол. Подняв одну из них, я прочитал дату: 24 апреля. Впрочем, по погоде и отсутствию листвы уже понятно было, что сейчас примерно середина весны.
Квартира Севы встретила меня тишиной и каким-то мерзостным запустением. После прогулки по свежему воздуху остро чувствовался запах застарелого табачного дыма.
Подойдя первым делом к окну, откинул покрытые многочисленными слоями белой краски шпингалеты и попытался его открыть. Затрещала бумага: окно было заклеено, видимо, ещё с осени.
Поддев край ключом, я оторвал полосы вдоль створки и потянул за ручку. Рама подалась, в комнату ворвался холодный воздух. Мне сразу стало легче. Проветрив комнату, я прикрыл окно, оставив открытой форточку, и пошёл на кухню.
Поискал спички, чтобы зажечь плиту, и не нашел. Пришлось взять из куртки зажигалку.
Конфорка зажглась не сразу. Пока возился с зажигалкой, чайник в дрожащей левой руке постукивал крышкой. Пришлось поставить его на плиту, а уже потом возиться с огнём. Воды налил немного, на две кружки.
В жестяной банке нашёл чай и обрывок пачки с надписью «Азербайджанский». Заварочный чайник сперва пришлось отмыть: старая заварка присохла к стенкам и не хотела вытряхиваться. Поискал ложку и выяснил, что сначала ее надо вымыть, а моющего средства на кухне не наблюдалось. Да что за черт! Тут шагу нельзя ступить без проблемы!
К счастью в буфете нашлась сода. Вымыв ложку и заодно — эмалированную миску, я выскреб старую заварку, сполоснул чайник кипятком и насыпал свежего чая.
На ужин сварил макароны, нарезал колбасы и отрезал ломоть хлеба. После пережитого за день (и. возможно, из-за Севиной абстиненции) есть совсем не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько развалившихся макаронин и выпить стакан кефира. Остатки еды убрал в холодильник, машинально отметив, что его давно уже пора разморозить и помыть. На этой мысли компрессор древнего «Саратова» проснулся с таким ревом, что я невольно придержал дверцу, ожидая, что она вот-вот отвалится.
Спать устроился на кресле-кровати, но долго не мог уснуть, то и дело ворочаясь на продавленной подушке. События прошедшего дня никак не укладывались в голове. К тому же фонарь на улице светил, казалось, прямо в окно.
Проснулся я рано, когда за окном едва брезжил серый рассвет. Во рту пересохло. Под одеялом меня прошиб пот, а стоило вылезти, как резко стало зябко — форточка оставалась открытой всю ночь. Я сел, опустил ноги на пол, переждал, пока перестанет мутить, и поплелся на водопой к кухонной раковине.
На кухне заметил, что первым делом машинально посмотрел на то место, где недавно стояла бутылка. Выпить хотелось просто до дрожи. Ну, нет! Это просто надо перетерпеть! И перекусить чего-нибудь.
Разогрел чайник. Пока настаивался чай, сварил два яйца и макароны. Есть не хотелось, но надо было позавтракать. Я съел оба яйца, несколько вилок макарон и хлеб с колбасой. Ещё два ломтя с колбасой завернул на работу; оставшиеся макароны сложил в чистую банку и закрыл крышкой. Чай оказался терпкий, с горечью, но хорошо согревал. Выпив с полкружки с сахаром, я, наконец, почувствовал, что дрожь в теле немного унялась.
Взяв еду и проверив карманы, я запер квартиру и отправился на работу. Идти я решил пешком, наслаждаясь каждым сделанным без палки шагом и стараясь не сбиться со вчерашнего пути. Опаздывать не хотелось, а маршруты тверских автобусов и трамваев я еще не знал. Сядешь так, и уедешь неизвестно куда!
Нахрен-нахрен такое счастье.
Была и еще одна причина поспешить. Я очень хотел застать Коляна до начала работы и расспросить без Палыча, что он знал про Севины долги.
Пока шел по весенней, усыпанной окурками и разнообразным прошлогодним мусором Твери, мысленно всё возвращался к произошедшему, подробностям вчерашнего звонка и пытался вспомнить, могло ли в том разговоре быть хоть какое-нибудь недоразумение.
По всему выходило, что нет. Кажется, моих родителей не существовало в природе. А значит, не было здесь и меня — того, другого, настоящего.
Правда, ещё теплилась надежда, что это какое-то недоразумение. Можно было съездить туда и на месте расспросить о родителях, да и о себе. Я помнил, где учился, в какие секции ходил, с кем дружил.
Но сначала надо было как минимум получить расчёт. Денег на поездку в Москву сейчас не имелось.
Немного поплутав по дворам, на работу я пришёл за несколько минут до восьми. Не без труда, но все же нашел нужный подъезд. Нигде — ни одного домофона, хотя, судя по стенам подъездов, они были очень нужны.
Палыча еще не было, а Темирбек уже работал.
— Салам, — сказал он, выглянув в коридор. — Ты чай будешь?
— Уже пил. Спасибо. Колян здесь?
Узбек покачал головой.
— Не приходил.
— Он вчера к восьми собирался. Мне с ним поговорить надо.
— Может, придёт ещё.
Я заглянул в комнату, где вчера работал Колян — пусто. Вот зараза! Хотел с утра разобраться с долгом, а Колян опять исчез. Ладно, при встрече он от меня не отделается. Пока надо было закончить ванную, иначе Палыч и те триста пятьдесят тысяч не отдаст.
Быстро переодевшись в рабочее, я вернулся к Темиру.
— Уровень опять одолжишь? Казенный сам знаешь — сбитый.
— Бери. Только потом сюда и положи!
Он показал на подоконник. Взяв знакомый короткий уровень, я и пошёл в ванную.
Начал работать. Сердце потихоньку успокаивалось, как и руки. Стена была передо мной, уровень лежал под рукой, раствор получился нужной густоты. Плитку тут клали не так, как я привык в 21 веке: не на клей, а на раствор с ПВА, не зубчатым шпателем, а обычным. Никаких систем выравнивания, просто «под крестики», и плитку надо было не забыть выдержать перед укладкой в воде. Все очень неудобно, но дело шло, и я даже не заметил, как наступило время обеда.
Темирбек заглянул в ванную, уважительно окинул взглядом ровные швы.
— Сева, кушать будем?
— Сейчас закончу здесь, и айда!
Он ушёл, а я почистил плитку от мелких брызг раствора и проверил участок при боковом свете. Швы шли ровно, у края ничего не выпирало. Можно было с чувством выполненного долга пообедать.
Ели на кухне. Темирбек налил мне чаю из своего чайника и подвинул сахар. Я достал свёрток с хлебом и колбасой, открыл банку с макаронами. Предложил ему бутерброд.
— Бери. Мне хватит.
— У меня есть, — сказал он. Затем, будто смутившись, вдруг произнес:
— Сева, может покажешь, как класть плитку?
— Конечно! Сейчас пообедаем, и пойдем. Покажешь, что у тебя не получается.
Попив чаю, осмотрел кухонный фартук. Темирбек успел сделать немного. Похоже, он совершенно не умел класть плитку, пытаясь обучиться в процессе работы. Выше оставалась подготовленная стена, внизу лежали вынутые из пачки плитки. На одной засох раствор, хотя она ещё не была уложена.
— Не идёт? — спросил я.
— Идёт. Медленно только.
— Ну, покажи, как делаешь!
Набрал раствор, он поставил плитку, прижал. Шагнул назад, пригляделся и снова прижал один край. Плитка ушла глубже соседней. Темирбек поддел её, снял и добавил раствора, но я остановил его.
— Дай посмотрю.
Основание было подготовлено добротно. А вот на плитку Темирбек набирал то много, то мало, потом пытался исправить всё уже на стене.
— Ты её всю сразу вдавливаешь, — пояснил я. — Потом вытаскивать приходится. Подведи сначала, посмотри, как она относительно соседней стоит.
— Вот этот край торчит.
— Потому что с другой стороны уже слишком глубоко продавил. Надо равномерно это делать. Подай правило.
Он протянул инструмент. Я приложил его к облицовке, показал просвет, снял плитку и очистил то, что успело выдавиться в шов. Потом поставил её заново. Прижал понемногу, проверяя по плоскости, и убрал руку.
— Теперь следующую. Попробуй сам!
Темирбек работал старательно, даже чересчур. Следил за каждым движением моей руки, повторял его, и всякий раз, прежде чем поставить плитку, осторожно оглядывался на меня. Со второй попытки получилось. Пятую он поставил уже без подсказки, приложил правило и довольно хмыкнул.
— Так оставляй, — сказал я. — Хорошо стоит.
— Ты быстро делаешь, Сева!
— Потому что долго учился.
— Ты, наверно, штукатурил больше? — предположил я.
— Ну да. Штукатурил, шпаклевал. Всё делал. Плитку мало. Там мастер был, я помогал.
— Ну ничего, сделаешь с полсотни квадратов и руку набьёшь.
Тут он как-то особенно на меня посмотрел.
— Не пил сегодня?
— Нет. В завязке.
— Это хорошо.
К концу дня я почти закончил ванную. Заглянул на кухне Темирбеку, одобрительно кивнул. У него после моего инструктажа работа пошла заметно быстрее.
Так мы проработали весь день. Колян так и не явился, как и второй работник, которого я мысленно прозвал «Хорьком». Я уже переоделся и завязывал пакет с рабочей одеждой, когда Темирбек снова подошел ко мне.
— Сева, ты не уходи. Дело есть.
— Слушаю. Что такое?
— Заказ один. Можем сами сделать, без Палыча.
Предложение было, прямо скажем, очень кстати. В кармане оставалось денег всего ничего, долги перед Арсеном и Магой не давали покоя, а Палыч велел ждать расчёта до окончания работы. В общем, мне позарез нужен был срочный калым!
Понятно, разобраться с миллионными долгами это вряд ли поможет, но жить в ближайшие дни тоже на что-то нужно.
— Что за заказ?
— Женщина квартиру делает. Бригада ушла. Плитку надо закончить, ещё там работа есть. Ты посмотришь?
— Далеко квартира?
— Нет, на автобусе десять минут.
— А почему бригада ушла?
— Не знаю. Она говорит, бросили. Давай сходим, сама расскажет.
— Давай. Только пусть приедет, если её там нет. Чтобы не стоять под дверью.
— Я позвоню.
Он быстро переоделся, провёл мокрой ладонью густым чёрным волосам, у висков уже подернутых сединой. Когда мы вышли, он свернул к автомату, вынул из кармана сложенный листок и набрал номер. Я ждал в стороне.
Разговор занял меньше минуты. Темирбек вернулся и кивнул:
— Идём. Она будет.
Ну что, неплохо вышло. На кухне я помог ему с плиткой, и теперь он предлагал заработать вместе. Похоже, нормальный мужик. Не то, что этот хмырь Колян.
***
До нового объекта мы добирались на гремящем, подпрыгивающем на трамвайных рельсах желтом советском автобусе. Дом оказался новостройкой, с широкими окнами и фасадом из красного кирпича. Возле подъезда досыхала грязь, внутри на ступенях лежали куски картона. На верхней картонке отпечатались чьи-то сапоги с глубоким протектором.
Найдя нужную дверь, Темир деликатно постучал. Ирина Михайловна открыла не сразу. За дверью звякнула связка ключей, щёлкнул замок, и перед нами появилась женщина лет пятидесяти в хорошем тёмном пальто. На лацкане поблёскивала брошь. Меховая шапка охватывала голову высоким тюрбаном; такие я помнил по старым семейным фотографиям.
— Пришли? Проходите. Ирина Михайловна, — представилась она.
— Всеволод. Здравствуйте!
Ирина сняла шапку и положила её на подоконник. Под ней оказалась высокая, тщательно уложенная причёска, живо напомнившая мне дикторш советского телевидения.
— Мне Темирбек сказал, что вы хороший плиточник.
— Показывайте, что у вас.
— Пожалуйста. Вот, полюбуйтесь!
Мы прошли вглубь нежилой, еще совсем неотделанной квартиры. Открыв дверь ванной, Ирина отступила, пропуская нас внутрь.
— Всеволод, вон там лампа есть! Видите?
Найдя по ее указующему персту строительную «переноску», я включил свет.
Помещение оказалось небольшое, но не настолько крохотное, как стандартный санузел: где-то три на два с небольшим. «Примерно семь квадратов» — наметанным взглядом определил я. Часть стен уже была облицована, на полу стояли коробки плитки, между ними оставался проход на одну ногу. Сама плитка хорошая: ровная глазурь, аккуратные края, рисунок под дикий камень. За такую хозяйка наверняка заплатила немало. Формат, по меркам 21-го века, небольшой, 25 на 25, но для 1996 года — вполне достойный.
Присмотревшись, я понял причину недовольства заказчицы. На стене слева шли несколько рядов тёплого светло-бежевого оттенка. Дальше начинались плитки, которые при том же свете слегка отдавали серым. Рисунок совпадал, размер тоже, а цвет заметно отличался. Особенно на границе, где два оттенка сходились вплотную.
— Вы это видите? — спросила Ирина Михайловна у меня за спиной.
— Вижу. Видимо, плитка из двух разных партий.
— А ведь покупала я её в одном месте. Они мне её привезли, выгрузили — всё как положено. А теперь говорят, что я должна была каждую коробку открывать.
Я присел и вытащил плитку из ближайшей пачки. Сравнил с той, что уже лежала у стены. Потом попросил Темирбека передать коробку из угла.
— Остальная вся здесь?
— В коридоре ещё. Они даже не всё распаковали.
— Нам пока и не надо.
Я поставил рядом две плитки. На полу, в тени, разница была слабее. Поднял их к лампе, поменял местами — на свету плитки были разных цветов.
— Вот так они мне тоже показывали, — сказала хозяйка. — На свет, от света. Но я-то уже поняла, что она разная. Что делать-то?
— Сначала посмотрим, сколько какой.
На боках коробок сохранилась маркировка плитки. Мы с Темирбеком развернули пачки, отделили одну партию от другой. Так и есть, две разные партии. Такое бывает и в 21 веке: надо следить за маркировкой на пачках, иначе может попасться разнотон.
Ирина смотрела на наши манипуляции, придерживая полы пальто, чтобы не зацепить пыльные коробки.
— Ну, что скажете, Всеволод?
Я мысленно прикинул, сколько получается плитки разных оттенков. Выходило примерно поровну «обычной» и «серой»
— В целом, поправить можно. Может быть, даже на этом материале.
— И вы возьметесь?
— Если договоримся в цене!
По обмерам выходило, что надо демонтировать плитку примерно на полутора квадратах и вместе с полом положить шестнадцать-семнадцать квадратных метров.
— И как вы сделаете? Всю плитку снимать будете? — беспокойно хлопая ресницами, продолжала прощупывать меня заказчица.
— Прям всю — незачем. Вот эту стену можно целиком оставить. А эту сделаем другим тоном.
— И что выйдет? У меня будет полосатая ванная?
— Ничего подобного. Сейчас полосы получились потому, что плитку из разных партий положили вперемешку. Если разложить каждый оттенок по отдельным стенам, этого не будет. А в углах разница всё равно будет не так видна: на разные стены свет падает по-разному.
Для наглядности я попросил её выйти в коридор, взял по плитке от каждой партии и поставил одну у левой стены, вторую — у стены напротив входа.
— Посмотрите отсюда.
— Ну да, так уже будет получше. А то, что уже положено другим цветом?
— Снимем. Но прямо всё демонтировать не потребуется.
— Вы уверены, что хватит?
Я показал ей сделанные на бумаге подсчёты.
— По количеству впритык, но хватает. Подрезку я тоже учёл. Должно получиться!
Ирина ещё раз посмотрела на плитки у разных стен.
— Так действительно можно оставить, — сказала она. — Если целыми стенами. Только вы мне объясните, почему они этого не сделали? Три человека работали, по рекомендации. Бригадир уверял, что у него двадцать лет стажа.
— А что предлагали?
— Сначала сказали, что высохнет и сравняется. Потом — что свет так падает. Когда я потребовала переделать, сказали, что мне продали некачественную плитку. Я съездила в магазин, там меня отправили обратно к мастерам. Потом они перестали приходить.
— Из-за плитки?
— А из-за чего ещё? Деньги за работу они уже получили. Не все, конечно, но достаточно.
Я посмотрел на ровно подрезанный край возле дверного проёма. Уложено было неплохо.Допустим, они могли не заметить что взяли плитку из разных партий — такое бывает. Но не додуматься до простой раскладки по стенам — той самой, которую я только что предложил за пару минут, — человеку с двадцатилетним стажем было уже странно.
Нет, тут определенно что-то не так. Из-за одного только цвета плитки бригада бы не сбежала. Скорее всего, просто переложили вину на хозяина, который якобы привёз им разномастную плитку, и потребовали деньги за переделку. Тем более, заметить несовпадение партий было проще простого — достаточно взглянуть на номера на коробках.
— Кроме ванной что-то ещё осталось?
— Пройдёмте. Везде работы полно! Они здесь переделывали планировку, хотели сначала грязные работы закончить.
Из коридора мы вышли в просторное помещение с двумя окнами. Под одним были выведены трубы, у стены стояла упакованная мойка. Между кухней и комнатой тянулась полоса разбитого основания пола. У наружной стены сохранился обрубленный кирпичный простенок, с другой стороны торчали неровные края кладки. Сверху место сноса было замазано свежим раствором.
Так-так. Интересно!
— Здесь стена стояла?
— Да. Кухня была отдельно, а теперь всё вместе. Смотрите, сколько места получилось.
Ирина Михайловна прошла к окну и повернулась к нам. Из угла, где она стояла, помещение действительно выглядело большим и светлым.
— Мне сначала жалко было её ломать, — продолжила она. — Всё-таки новый дом. Но они объяснили, что сейчас на Западе так делают, кухня и гостиная вместе. Евроремонт, вот. Знаете такое?
— А над ней что сделали?
— В каком смысле?
— Когда стену убрали, сверху чем усилили?
Она недоуменно посмотрела на потолок.
— Вы про отделку? Там ещё не закончено.
— Нет. Перекрытие как-то усиливали?
— Не знаю. Я же не стояла над ними. Приходила после работы.
На этих словах я решил повнимательнее осмотреть потолок. Над местом бывшей стены проходила неровная полоса штукатурки. От неё в сторону комнаты тянулась трещина, плохо заметная с порога. Ближе к середине она расходилась, затем терялась под широким мазком шпаклёвки.
— Темирбек, посвети сюда.
Он нашёл среди оставшихся от прошлых рабочих инструментов переносную лампу и направил свет на потолок. При боковом освещении проступила ещё одна трещина — поперёк первой. В месте их пересечения потолок немного выступал: одна плита будто ушла ниже другой.
— Вот это меня тоже не устраивает, — сказала Ирина Михайловна. — Я им показывала. Посередине замазали, а дальше бросили. Вы сможете нормально вывести?
— Трещина давно появилась?
— Не могу сказать. Я на потолки внимания не особенно обращала.
Она подошла, посмотрела, куда светил Темирбек.
— Раньше её вроде не было. Хотя тут и света нормального не было, одна лампочка в коридоре. Они еще говорили, что дом новый, усадка идёт.
— У вас план квартиры есть?
— Дома. А зачем?
— Посмотреть, что здесь снесли. Темирбек, вот сюда посвети!
Тот направил свет вдоль стыка. Кроме паутины тонких трещин на потолке образовался явный уступ: кажется, угол плиты уже начал проседать.
Ирина нахмурилась. Яркий боковой свет подчёркивал морщины у глаз.
— Это можно заштукатурить? — спросила она. — Или опять всё снимать?
— Штукатурить сейчас нельзя. И остальные работы здесь надо остановить.
— Почему?
— Похоже, у вас снесена несущая стена. А этот уступ и трещины означают, что перекрытие уже начало проседать.
Глава 4
Ирина Михайловна застыла в ужасе.
— Оно может упасть?
— Не хочу пугать… но да.
Страшно побледнев, она так и застыла, прикрыв рот ладонью. Мне показалось, что она сейчас заплачет.
— Боже мой! Я за неё столько денег отдала, вы не представляете! Просто хотела, чтобы здесь было просторно…
Конечно, я сразу понял, что произошло. Заказчица спросила: «Ребят, можете убрать эту стенку?», и те радостно согласились: «Без проблем, Ирина Михайловна, любой каприз за ваши деньги». А когда увидели, к чему идёт дело, удалились по-английски.
— Вы только не волнуйтесь, Ирина Михайловна. Главное ведь, чтобы никто не пострадал. А вот стену надо срочно восстанавливать.
Казалось, заказчица не могла поверить своим ушам. В растерянности она обернулась к Темирбеку.
— А вы что думаете?
— Я штукатур, — быстро ответил он. — В таком не разбираюсь.
— Но они же, когда ломали, должны были видеть! — голос Ирины начал срываться. Она снова повернулась ко мне. — Они же специалисты! Говорили, что можно… Я-то с ними из-за цвета плитки поругалась, сказала им: «Пока не переделаете, больше ничего не получите». Думала, поэтому и сбежали!
— А вы им эту трещину показывали?
— Конечно. Я ему показываю: вот же трещина! Откуда она в новом доме? А он: дом кирпичный, стены тяжёлые, просто усадка. На следующий день после этого они ещё работали. Или через день… Не помню уже. А может, ещё есть трещины?
Ирина в панике бросилась осматривать стены и потолок в других комнатах.
— Вы думаете, они поняли, что натворили, и ушли? Они уже неделю не появляются!
— Скорее всего, да. План квартиры есть? Давайте посмотрим, что там.
Ирина Михайловна долго рылась в сумке дрожащими руками и наконец достала выкопировку из техпаспорта.
— Вот. Смотрите, Сева. Вы ведь разбираетесь в этом?
Сева, скорее всего, не разбирался. А я — да. Как-никак двадцать лет этим занимался.
Развернув план, быстро нашёл злополучную стену между кухней и гостиной. Сомнений не осталось: снесли несущую. Приехали! Сколько раз уже такое видел… Дома у нас обычно строят с запасом прочности, поэтому снос стены не всегда заканчивается катастрофой. Но на этот запас тоже нельзя полагаться без оглядки. То бетон окажется не той марки, то арматура ржавая, то ещё что-нибудь.
— Стену надо срочно восстанавливать. Как можно скорее!
Заказчица упрямо сжала губы. Она все еще цеплялась за свое прежнее решение. Некоторым людям так трудно признать, что они неправы….
— Но пока же ничего не падает! Ну, есть небольшой прогиб, и что? Может, так все и останется?
— Может, и так. А вдруг, все обернется по-другому? Квартиру наверху еще не отделывали, не знаете?
— Ой, ну откуда? Я же здесь еще не живу, никого не знаю!
— Ну вот и представьте себе, придут туда штукатурить. И свалят тонн десять штукатурки в аккурат на это перекрытие. А на нем уже простенок стоит, тот, что у соседей. И все, авария. Или просто дом будет оседать, нагрузка перераспределится, и плита рухнет к вам в гостиную. В любой момент, Ирина Михайловна! Вы будете буквально жить над вулканом.
Женщина слушала меня с округлившимися глазами. По моему тону она, наконец, поняла, что дело серьезно.
Губы ее задрожали.
— Сева, помогите мне! Вы за работу возьмётесь? Мне кажется, кроме вас, мне никто не поможет. Все врут, все обманывают…
Я согласился, не задумываясь. И дело даже не в деньгах с левого заказа. Тут реально промедление смерти подобно!
— Хорошо, возьмусь. Когда сможете купить стройматериалы?
— Ах, я ведь ничего не знаю. Сколько и чего нужно?
— Срочно. Так быстро, как только сможете закупить. Ну а насчет перечня — давайте посчитаем. Есть ручка и бумага?
Ирина Михайловна достала записную книжку и авторучку.
— А калькулятор нужен? У меня есть! Всегда с собой ношу, бухгалтерская привычка… Только встаньте к окну, а то он на солнечной батарее.
Она протянула мне тоненький «Касио». Взяв его, я отметил, что и самому надо бы завести калькулятор с записной книжкой. Считать на стройке приходится много.
Я прикинул объём снесённой стены.
— Тут примерно три кубометра кладки. Скажете продавцу объём, он посчитает количество кирпича. Лучше полуторный или двойной — быстрее уложим. Ещё нужны цемент и песок.
— Сколько? Я всё куплю, всё, что скажете!
Цемент и песок стоило взять с запасом, чтобы хватило на штукатурку.
— Восемь мешков цемента и примерно куб песка. Попросите насыпать песок в мешки, а то его и из машины будет не выгрузить, и на этаж не поднять. Мешков тридцать получится.
— Хорошо, Сева, завтра всё будет. Прямо с утра привезут. У меня хорошие знакомые на строительном рынке.
Ирина немного успокоилась и перешла на деловой тон.
— Мальчики, сколько я вам буду должна?
Я быстро прикинул объем работ. С кладкой за два дня мы, наверное, справимся. С достойной оплатой по сто тысяч в день выйдет, соответственно, четыреста. Ну и плюс день на штукатурные работы.
Но за срочность и риск тоже надо платить!
— За стену — восемьсот тысяч. Это кладка и штукатурка «под правило». Так что стена будет ровная. Думаю, за пару дней справимся, может быть, за три. За ванную — по триста пятьдесят тысяч за квадратный метр. Снимем то, что ваши прежние рабочие наворотили, и закончим облицовку. Ну а если по ходу работ обнаружится что-то ещё, поставим вас в известность и обсудим стоимость.
Заказчица старательно заносила всё в записную книжку. На ее авторучке я прочёл надпись «Тверьуниверсалбанк».
Теперь понятно, откуда эта дамочка. И откуда у нее деньги.
Восемьсот тысяч она подчеркнула, а ниже вывела моё имя.
— Ваше отчество?
— Конста…. Алексеевич.
— Когда сможете начать, Всеволод Алексеевич?
— Завтра заканчиваем на предыдущем объекте, в субботу утром придём к девяти. Если будут материалы, начнём.
— Ванную тоже можно делать, — напомнила Ирина.
— Можно. Но сначала надо разобраться со стеной.
— Только не пропадайте. Хоть скажите, если передумаете.
— Придём. Кирпич, цемент и песок не забудьте. Полуторный или двойной, можно пустотелый. Если поставщики задержатся, сразу позвоните.
— Не задержатся, все будет вовремя. Подождите, — сказала она, когда мы уже собирались уходить. — За стену я вам сейчас аванс дам. Четыреста тысяч хватит?
Я хотел было отказаться. Не люблю брать деньги за то, что ещё не сделано. Но Ирина почти умоляюще посмотрела на меня: ей нужно было знать, что мы вернёмся. Ведь нормальные люди, если берут аванс, тем самым подписываются на работу до конца.
— Хватит. Остальное после работы.
Она достала из сумочки перевязанные резинкой купюры. Видно, приготовила деньги для прежних мастеров. Отсчитала четыреста тысяч, но передавать их не спешила.
— Расписку напишите. Я, знаете ли, в банке работаю, без бумажки деньги из рук не выпускаю, — пояснила она извиняющимся тоном.
— Давайте бумагу.
Ирина вырвала лист из записной книжки. Я написал, что получил от неё четыреста тысяч рублей в счёт восстановления стены, поставил дату и расписался. Она прочла каждую строчку, сложила лист и только после этого отдала деньги.
— В субботу к девяти, — напомнила она.
— К девяти. А пока в эту комнату лучше не заходите.
Мы вышли и направились к остановке. Темирбек оглянулся на дом Ирины.
— Палычу не скажешь про неё?
— Зачем? Завтра сдам ванную и получу расчёт. Лучше скажи, как ты её нашёл.
Вопрос этот интересовал меня с того момента, как мы вошли. Где могли познакомиться богатенькая сотрудница банка и нищий гастарбайтер Темирбек?
— Ребята у неё на даче работали. Она у них про плитку спросила, а они сами плитку не кладут. Они ей про меня сказали. А я про тебя. Ты правда стену поставишь за два дня?
— Вдвоём-то? Три куба кладки? Уложимся. В субботу начнём, в воскресенье закончим.
Темирбек помолчал, а через пару шагов сказал:
— Наверное, я не смогу с тобой работать, Сева. Мне ещё коридор Палычу шпаклевать. И обои в комнате.
Вот те раз. Обычно тот, кто приводит заказчика, сам участвует в шабашке.
— Ну ты отпросись и приходи в субботу. Дел-то на два дня!
Он опустил глаза.
— Мне надо Палычу всё доделать. Я живу у него на объекте. Мне просто так уйти нельзя.
Теперь понятно, чем Палыч его держал. Уйдёт — будет ночевать на улице.
— А в чём тогда твой интерес?
— А ты, Сева, дашь с заказа денег для ребят? Надо их за заказ благодарить. Сто долларов дашь?
Блин. Ну здравствуйте.
— Сто долларов не дам, Темир.
— А пятьдесят? Пятьдесят дашь?
Платить не хотелось и пятидесяти. Но, с другой стороны, клиента он мне действительно нашёл. И что делать?
И тут мне в голову пришла блестящая мысль.
— Давай вот как сделаем: ты поживёшь у меня, пока не найдёшь жильё. Завтра закончишь у Палыча и заберёшь вещи. А к Ирине работать вместе пойдём.
Узбек от такого расклада несколько растерялся.
— Сколько платить за комнату?
— Пока поживёшь так, а там решим. За работу рассчитаюсь с тобой нормально, не как Палыч.
— А если Палыч мне заказов больше давать не будет?
— Если ты ему нужен будешь, — даст. А не будешь нужен — не даст. Что нам за ним бегать? Пусть сам за нами бегает. А у меня поживешь, спокойно поищешь заказы, так ещё и у Ирины получишь хорошие деньги.
Мы подошли к остановке. Вечерний час пик ещё не закончился, народу было полно. Кто-то рядом закурил, и мне самому ужасно захотелось сигарету.
— Так что, бесплатно пустишь? — уточнил Темир. Похоже. он никак не мог поверитьс овему счастью.
— Бесплатно. Коммуналку в пополам платим, и все. На кухне будешь спать.
— Сева, ребятам тоже надо дать. Это они Ирину ко мне направили.
— Сначала сделаем стену, получим оставшиеся деньги и что-нибудь им заплатим. Но в субботу ты мне с утра позарез нужен, один я не успею.
Он кивнул.
— Хорошо, Сева. Завтра закончу у Палыча, соберу вещи и вечером приду.
Пришел автобус и мы разошлись. Четыреста тысяч, грея душу, лежали во внутреннем кармане. По дороге домой я то и дело проверил, на месте ли пачка. Мало ли что — карманники, или потеряю… Надо же, я в этом времени всего ничего, а уже успел подхватить страх нищеты, которым тут, кажется пропитано вообще все.
Сразу же вспомнился долг Арсену. С одной стороны, этой суммой можно было бы закрыть хотя бы часть набежавшего. Но с другой, до субботы мне ещё надо было на что-то жить и что-то есть.
А еще у Севы долги за квартиру и по алиментам. Вряд ли бывшей жене Севы так просто одной содержать ребенка в это смутное время. Да и с домоуправлением проблемы могут быть — мало ли, возьмут, свет отключат, и привет…
Но, так или иначе, есть хочется всегда, и я зашел в продуктовый — другой, побольше чем в прошлый раз.
Впрочем, отличался он в основном размерами и количеством посетителей. Тут тоже торговали через прилавок. Пока продавщица отпускала женщине сахар, я рассматривал ценники, наклеенные на стекло. На этот раз взял картошку, лук, вилок капусты, пару морковок, селёдку, пачку пельменей и бутылку подсолнечного масла. На полке лежали бананы и апельсины. Я попросил взвесить три банана.
За спиной продавщицы громоздилась целая батарея бутылок: «Распутин», «Довгань», «Белый орёл», «Гжелка», портвейн и «Амаретто». Невольно я задержал на них взгляд и рефлекторно сглотнул. Одной такой бутылки и хватило Севе на вечер, чтобы не думать ни об Арсене, ни о Палыче, ни об дочери и алиментах…
Продавщица проследила за моим взглядом.
— Мужчина, «Гжелку» возьмите.
Покачав головой, я передал ней деньги за продукты.
У соседнего прилавка купил стиральный порошок, хозяйственное мыло, несколько губок для посуды и пачку соды. Возле магазина стоял лоток с хозяйственными мелочами. Там нашлись простое вафельное полотенце и две пары носков. Я потёр ткань между пальцами, проверил резинку и расплатился.
Дома поставил вариться картошку и взялся за кухню. Намылил губку, оттёр стол, содой вычистил раковину. Подумал, что вечером надо бы помыть полы хотя бы прихожей и на кухне — они совершенно заросли какой-то вековой грязью. Пока возился, вода в кастрюле закипела и начала выплёскиваться на плиту. Пришлось убавить огонь и сдвинуть крышку. Потом собрал бумажки и пустые пачки, вынес мусор.
Селёдку почистил, нарезал лук и полил его маслом. Поужинал за столом, время от времени подхватывая вилкой горячую картошку. После еды вымыл посуду, убрал остатки в холодильник и съел банан.
В ванной замочил бельё с порошком, вымылся и растёрся новым полотенцем. Рабочие брюки пока только вытряхнул и повесил на спинку стула: утром опять на объект. Носки постирал вместе с бельём и развесил над ванной. Когда закончил, за окном уже стемнело.
Лёг с намерением обдумать завтрашнюю работу у Ирины. Надо было ещё раз проверить трещину, прежде чем браться за плитку. Но мысли путались, и я уснул, так ничего и не решив.
Открыл глаза уже на рассвете. Полежал немного, прислушиваясь к дерзко чирикавшим воробьям за окном, потом встал и быстро оделся, прислушиваясь к организму.
Два дня воздержания от выпивки определено пошли на пользу. Я чувствовал себя много лучше, ушли потливость и слабость в мышцах, повышенное сердцебиение. И выпить вроде бы уже не так тянуло. А вот курить хотелось просто зверски.
С самого утра работа на объекте кипела. Палыч уже приехал и с порога спросил, почему я всё ещё стою в куртке и не работаю.
— Всем здравствуйте, — ответил я. — Сейчас переоденусь да начну.
— Ванную сегодня сдаёшь?
— Да. Ты расчёт привёз?
Тот уставился на меня, будто мешок цемента вдруг заговорил.
— Ты, друг, начала покажешь, что там налепил, а уж затем и поговорим.
— Покажу. Триста пятьдесят тысяч осталось после аванса, верно?
— Да помню я! Ты мне ещё счёт выстави, бухгалтер хренов.
Я повесил куртку и стал переодеваться. Главное, — сумму он подтвердил. Спрашивать про Коляна не пришлось: из комнаты донеслось знакомое покашливание, а через минуту он и сам появился с рулоном обоев под мышкой и свежим фингалом под глазом.
— Севыч, здорово! Живой? — преувеличенно обрадовался он. — Слушай, дай закурить, я свои в другой куртке оставил…
Пошарив в кармане куртки, я досталмятую пачку и протянул ему.
— На, бери все. Больше не курю я, Коля.
Тот аж оторопел.
— Серьёзно? Вот те на. То-то я гляжу: ты нынче такой суровый, с утра начальство строишь! Давай и за меня спроси, раз настроение у тебя такое.
— Где вчера был?
— Да замотался. То одно, то другое. Кручусь как белка в колесе. Палыч, обойный клей-то будет или языком стены мазать?
— В машине! — рявкнул тот с кухни. — Но тебе можно и языком!
Колян ухмыльнулся, прислонил обои к стене и потянулся за курткой. Я встал рядом и решил наконец расспросить его про мои долги.
— Мне с тобой поговорить надо.
— Да говори, кто мешает?
— Сколько я в заведение отнёс?
Колян перестал натягивать рукав.
— Там же не так работает. Там ставку сделал, выиграл, ещё поставил. Потом занял. Не сидел я у тебя над душой, сам понимаешь!
— Сумму знаешь?
— Откуда? Вот я тебе говорил, что Арсен не отвяжется. Не знаю, как тебе теперь это всё разгребать.
С кухни крикнул Палыч, чтобы Колян шевелился. Тот дёрнулся к выходу, но я придержал его за локоть.
— Скажи, что помнишь, а?
Колян оглянулся в сторону кухни и понизил голос:
— Только ты не вздумай сам права качать. Не те люди, сам понимаешь!
— Ладно. Ну, что вспомнишь, скажи, хорошо?
Я отошёл, пропуская его к двери. Следом прошёл Палыч с ключами от машины, на ходу выговаривая ему за вчерашний прогул. Колян тут же начал втирать про какую-то тёщу и внезапные семейные обстоятельства, хотя при мне до этого никакой тёщи не упоминал.
Когда они ушли, я заглянул к Темирбеку.
— Уровень возьму?
— Бери. Я пока стены тяну.
В ванной оставалось расшить швы и очистить плитку. Я прошёлся по швам тонким шпателем, снимая излишки выступившего раствора, затем занялся глазурью. Где-то хватало мокрой губки: присохшие капли приходилось осторожно поддевать шпателем. У самого пола раствор забился в угол, и я потратил на него больше времени, чем на весь соседний ряд.
Наклоняться всё ещё было проблематично, начинало мутить, зато руки почти не дрожали. Я проверил переделанный угол, и начал делать затирку швов. Затем протер плитку от разводов.
Палыч вернулся после обеда, когда мы уже вынесли свои обрезки.
— Ну, показывай свои художества. — угрюмо буркнул он мне.
Я включил переносную лампу и подвинул её так, чтобы свет шёл вдоль стены. Палыч прищурился, потом забрал лампу себе. Осветил угол, присел к нижнему ряду.
— Тут чего белеет?
— Остаток затирки. Сейчас сниму.
Возле пола действительно остались белесые разводы. Обычное дело, плитку сложно отчистить с первого раза маленькая точка. Я протёр её мокрой губкой и отошёл. Палыч проверил соседний шов и выпрямился.
— А позавчера нельзя было так?
— Позавчера переделал. Сегодня закончил.
— Два раза одну работу делать много ума не надо. Ты бы с первого раза научился.
Он ещё раз оглядел ванную и выключил переноску.
— Нормально. Хоть к праздникам из этой срани выберемся.
На кухне он придирчиво осмотрел стену, которую шпаклевал Темирбек, и провёл пальцем вдоль откоса. Темирбек стоял у ведра со шпателем; ему ещё предстояло закончить коридор и заклеить комнату.
Палыч достал из внутреннего кармана пачку денег. Отделил часть и протянул мне.
— Двести пятьдесят. Сотню пока придержу.
Вот нечто подобное я и предполагал.
— Так не пойдёт. Плитку ты принял. Договор у нас был на триста пятьдесят. Так? Ну, столько и отдай!
Физиономия прораба медленно начала багроветь.
— Ты меня че, учить вздумал? Плитку принял, а ванная ещё не готова. Ванну ставить надо, раковину, смесители. Ты куда собрался?
— Это отдельная работа. За неё отдельный разговор будет.
— Знаю я, как с тобой договариваться! Сейчас тебе деньги дай — всё пропьёшь. А потом опять придёшь авансы стрелять. Мне сантехнику кто ставить будет?
— Если договоримся, я поставлю. Но за плитку рассчитайся полностью.
— А за собой кто убирать будет? Балкон видел? Мусор до подоконника. Вывоз — это деньги.
— Свои обрезки я вынес. На балконе мусор от всего ремонта.
— Объект закончил — убери! — Палыч пошевелил протянутыми купюрами. — Бери что дают, не выводи меня.
Я посмотрел на него. Таких, как он, я на стройке перевидал немало. Они привыкли брать горлом: прикрикнул на ханыгу вроде прежнего Севы, пригрозил оставить без работы — ну, тот и уступил. Сам по себе он не опасен, весь вопрос, как себя с ним поставить. Вот с Магой и Арсеном надо фильтровать базар, думать над каждым словом. Здесь же я мог спокойно потребовать свои деньги.
— Давай триста пятьдесят. К сантехнике приступлю после полного расчёта за плитку.
Колян выглянул из комнаты с рулоном обоев под мышкой.
— Палыч, а мой расчёт?
— Да пошёл ты! У тебя ещё комната не заклеена!
Колян испуганно юркнул обратно в комнату.
— Да я на тебе больше потерял, пока ты угол переделывал, — снова обратился Палыч ко мне.
— Не гони, — обрезал я. — Переделку я сделал за свой счёт. Ванную ты сейчас проверил. Нормально? Нормально. Значит, рассчитайся полностью.
— В понедельник у меня новый объект. — Он ткнул пальцем в сторону Коляна. — Колян адрес знает. Туда пойдёшь. Но сначала мусор надо вывезти.
Я посмотрел на деньги в его руке. Удержит сотню сейчас, на новом объекте найдёт ещё к чему придраться. Потом предложит новый заказ вместо расчёта. Все эти мелкие прорабские хитрости за счет рабочих были мне давно известны.
— Следующую работу будем обсуждать отдельно. Сегодня рассчитайся за эту.
— Ты чё такой борзый сегодня?
— Вести себя нормально надо. Как договорились, так и платить.
— Кто с тобой, алкашом, договариваться станет? С утра рука трясётся, вечером рожа красная. Я тебя держу, потому что знаю давно. Другие давно бы вышибли к едрене матери!
— Ванную ты принял. Деньги отдай.
Прораб, нахмурившись, убрал протянутые купюры. Ладно. Есть у меня одна идея на этот случай…
У входа в ванную, возле ведра с обрезками, лежал сильно замученный жизнью топор. Его тут применяли, чтобы набить насечку на стены при подготовке к укладке плитки. От постоянного соприкосновения со штукатуркой и бетоном он был страшно тупой. Но для моих целей годился.
Подняв его я вернулся к облицованной стене. Палыч наблюдал за мной со все возрастающим подозрением.
— Ты чего удумал?
Не размахиваясь, я ударил по плитке обухом. По глазури разбежались трещины, осколок упал мне под ноги. В груди неприятно екнуло — ломать собственную работу было неприятно. Но что поделать? Если начальство не понимает, надо приводить его в чувство!
— Ну что, Палыч, какая плитка тебе больше нравится? Эта или соседняя? Смотри.
Перенёс обух на следующую, искоса глянув на Палыча. Мужика аж затрясло. И так сам по себе красномордый, он уже буквально посинел.
— Положи топор, псих! Ты мне всю ванную разнесёшь!
— Заплатишь — разбитую плитку прямо сейчас заменю. Нет — набью сейчас ровно на сотню. Приведу объем работ к фактической оплате, — ехидно докончил я, вспоминая юридические формулировки из дел, в которых мне довелось участвовать.
Палыч грязно выругался сквозь зубы, полез за пазуху и шлёпнул всю пачку мне в руку. Колян следил за происходящим, вновь высунув голову из комнаты, но вякать больше не решался.
— На. Триста пятьдесят. Меняй плитку, идиот! — в сердцах взревел он.
Отложив топор, я первым делом при нём пересчитал деньги. Сумма была правильная.
— Ну вот видишь, — лениво процедил я, засовывая деньги в тощий бумажник — можешь, когда хочешь. Спасибо огромное!
Разбитую плитку я снял и поставил новую из оставшегося запаса. Палыч стоял в дверях и, набычившись, наблюдал за мной. Во взгляде его сквозило недоумение: такого он от Севы явно не ожидал.
Когда я закончил, прораб проверил установку новой плитки, не нашёл к чему придраться и скривился.
— Совсем допился до чёртиков. Иди нахрен, больше заказов не дам.
— Как скажешь, господин начальник.
Убрав деньги во внутренний карман, я собрал свои вещи и инструмент. Кивнул Темирбеку, тихо напомнил:
— Вечером жду. Адрес знаешь?
— Да, знаю. Я пока тут закончу.
Когда я вышел, Колян увязался следом.
— Севыч, ну ты дал! — затараторил он на лестнице. — Палыч тебя теперь никуда не возьмёт. Он злопамятный, зараза. Ты бы хоть не рубил так с плеча.
— Про расчёт долга не забудь. Завтра вечером.
— Помню я. А дай до завтра полтинник? Раз уж ты так поднялся.
— Нет.
— Да что сразу «нет» — то? Я ж не миллион прошу. Всего пятьдесят тысяч. Завтра верну.
Ну да, ну да. В моём положении не хватало только лудоману в долг дать.
— Сначала пусть Палыч с тобой рассчитается.
Колян поджал губы. Сверху прораб крикнул, чтобы он вернулся к работе. Колян остался на площадке курить, а я спустился вниз.
До дома я дошёл ещё засветло. Разогрел вчерашние макароны, доел их с хлебом и поставил чайник. Потом занялся сумкой: вытряхнул из рабочей сумки инструмент, выскреб из углов крошки раствора. Порывшись в белье, разжаловал одну майку в половую тряпку и помыл прихожую, а затем — и кухню. Кое-где грязь пришлось отскребать шпателем, как на стройке — настолько она въелась в пол. Заварил себе чаю, с удовольствием разглядывая плоды своих усилий. Стало получше, но по большому счету, досчатый пол надо или покрыть линолеумом, или хотя бы покрасить. А в идеале…
И тут в тишине раздался характерный щелчок. В дверном замке повернулся ключ.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
