Сферы мироздания. Второе пришествие явления.

Глава 1. Сопли — ничто, баня — всё!

Приветствую… или, скорее, оплакиваю тех, кто еще способен читать эти строки, тех, кто еще не стал одним из рыскающих мертвецов.

Нет. Не то.

Приветствую вас из руин. Я – Ден, один из последних, кто дышит. Орды живых мертвецов поглотили мир, превратив его в смрадную могилу. И зовутся они… зомбанами.

Всё не так…

– Опять ты со своим дневником воркуешь? Лучше бы забор залатал, а то эти твари совсем обнаглели, лезут и лезут. Третий день прошу, – голос Вари, пропитанный сарказмом, резал тишину.

– Ты не понимаешь, Варя.

– Да куда уж мне… – в дерзком голосе сквозила усталость. – «Дорогой дневничек, нет такой боли, чтоб описать…»

– Да. Нет такой боли, чтобы описать слова. Кроме самих слов.

– Да ну тебя, – безнадежность окрасила голос Вари. – Что толку в твоих каракулях?

– Не будь бабой, не вынюхивай и не лезь не в свое дело, – огрызнулся Ден, раздраженный и язвительный. – Кто-нибудь найдет и прочитает, узнает правду. Знание – сила.

– Иди забор чини, – Варя вновь перешла на гневный тон.

– Ладно, иду, иду.

У забора, в жалких остатках грядок, копошилась зомби-бабка, с остервенением разрывая землю в бесплодных поисках чего-то.

– Эй! Брысь отсюда, кому говорят! Вот же привязалась, старая карга. Все в чужой огород норовит залезть, будто своего мало. Еще и забор развалила!

Зомби-бабки – самое отвратительное порождение апокалипсиса. Суют свой костлявый нос куда не просят, лезут без ума, крушат всё на своем пути и топчут жалкие остатки огорода, да еще и смотрят так, будто им все должны. Но их, к счастью, легко прогнать – стоит лишь заорать, и они, захлебываясь каким-то невидимым ядом, издают душераздирающие вопли и в панике убегают. Правда, стоит отвернуться, они тут же ползут обратно. Что при жизни, что после – покоя от них нет.

Ладно, где мой инструмент? Гений инженерной мысли – ручной инструмент! Это вам не аккумуляторы, разрядились – и жизнь кончена. Здесь – бесконечная и бесплатная ручная сила.

Так, с бабкой и забором разобрался, надо бы и в дневничке черкнуть пару строк, а то вечно кто-то отвлекает.

Приветствую. Я – Ден. Если ты читаешь эти строки, значит, я либо уже покоюсь в земле, либо бездарно посеял свой дневник где-то на просторах этого проклятого мира. Нас осталось всего двое. Двое живых против легионов восставших мертвецов. И это не те тупые, голодные твари из фильмов, мечтающие отхватить кусок плоти и запить его мозговой жижей. Не те безумцы, что готовы умереть, лишь бы урвать еще один глоток жизни из живого. Не те, кому оторвало полчерепа, а они, как ни в чем не бывало, продолжают брести вперед. Нет. Эти – намного хуже. А началось все…

Осень.

Сентябрь в огне.

Уже который месяц мир завороженно и тревожно наблюдает за разворачивающейся пандемией. Вирус, поначалу обманчиво принятый врачами за рядовую респираторную инфекцию, обернулся массовой тревогой и леденящим душу страхом. Его симптомы – насморк, кашель, першение в горле – казались до боли знакомыми, почти привычными. Но за этой маской обыденности скрывалось нечто зловещее, то, что впоследствии окрестили НС. Ничего из ряда вон выходящего, словно сезонная хворь, как первый неожиданный снег в декабре, как половодье по весне, как летний дождь после только что вымытой машины, как неизбежное похмелье после бурной ночи.

Последствия болезни разнообразны, но коварство этого вируса заключалось прежде всего в его воздействии на центральную нервную систему. Когда первые случаи стали регистрировать в городах, люди поначалу отмахивались, списывая все на обычную простуду. Вирус, казалось, не демонстрировал чрезмерной агрессии – ни изматывающей лихорадки, ни надсадного кашля. Отправляясь на работу или назначая встречи с друзьями, никто и не подозревал, что болезнь уже исподволь проникает в их тела, словно крадущийся в ночи хищник.

Среди знакомых и друзей шепот о здоровье перерастал в навязчивый рефрен. "Как обычно, осенняя хандра," – отмахивались они, – "легкая простуда". Но с каждым увядающим днем становилось зловеще очевидно: вирус нес в себе нечто большее, нежели банальный озноб. Калейдоскоп необъяснимого поведения, сумасшедших перепадов настроения и парализующей усталости заставил врачей бить тревогу. Увы, беспечность оказалась сильнее здравого смысла. Вечеринки, как последние искры уходящего лета, поездки на дачу, где дым костра смешивался с ароматом шашлыка, казались важнее, чем хрупкое благополучие собственного тела.

И мы, поддавшись всеобщей эйфории, устремились на дачу. Парилка бани, дымящийся шашлык и неизменная фляжка "для дезинфекции" – пока еще до карантина, до запретов, лечились как могли, кто во что горазд.

На лоне природы, вдали от каменных джунглей, мы предавались пикникам, вдыхая осеннюю свежесть. Но даже в этой идиллии таились первые признаки надвигающейся бури. Легкая простуда, приправленная яркими впечатлениями, казалась привычной, почти умиротворяющей. Опьяненные эмоциями, мы отгоняли назойливые мысли, принимая зловещие предзнаменования за обычную сезонную хворобу.

Эта беспечность стала роковой ошибкой. Незаметные симптомы, словно змеи, выползали из тени, становясь все более угрожающими. Наваливалась усталость, не оставляя сил даже на вздох, но мы списывали все на банальное переутомление.

Современные исследования безжалостно подтверждают: игнорирование первых тревожных звоночков чревато трагическими последствиями. Вирус, замаскированный под безобидную простуду, поражал самое уязвимое место – нервную систему. Депрессия, как непрошеный гость, тревога, словно хищник, крадущийся в ночи, и даже суицидальные мысли стали зловещей обыденностью для тех, кто пренебрег первыми симптомами.

– Прям как в понедельники у всех работяг.

Научные исследования дали понять, что вирус поражал центры мозга, отвечающие за эмоциональную регуляцию. Эти открытия потрясли медицинское сообщество и привлекли внимание к новым методам диагностики. Тестирование на наличие вируса прекрасно сочеталось с неврологическими исследованиями. В результате неоднократного пересмотра определения НС ему было дано имя "Нежная Смерть" или НС-2, и общество получило предостережение о последствиях несерьезного отношения к простым симптомам.

Пандемия НС вызвала значительные изменения в социальной структуры общества. Оказавшись под давлением постоянного страха за здоровье и жизнь, люди начали вести себя иначе. Многие потеряли своих близких. Тем, кто выживал, приходилось восстанавливать здоровье не только физическое, но и психическое.

Разорванные социальные связи, ограничения на общение, изоляция — все это привело к ухудшению состояния психического здоровья. Многие старались компенсировать потерю общения, прибегая к виртуальным мирам, где происходило совершенно другое, более захватывающее взаимодействие. Замена реальных встреч на онлайн-разговоры со временем вызывала еще большее чувство одиночества и депрессии.

Никто не остался в стороне от этой ситуации. Страх перед жизнью, постоянные переживания за здоровье и невозможность нормально общаться с окружающими людьми привели к растущему числу заболевших психологическими расстройствами. Это обострило и без того существующие проблемы. Исследования показывают, что в условиях стресса у человека проявляются склонности к рисковым действиям.

Как уже упоминалось, главное поражение НС заключалось в воздействии на центральную нервную систему. В отличие от обычной простуды, этот вирус нес последствия, которые могут быть необратимыми. Эксперты делали акцент на том, что, хотя физическое здоровье может восстанавливаться, психические повреждения возникают в долгосрочной перспективе.

Изначально врачи успокаивали, утверждая, что вирус не отличается от прочих респираторных инфекций. Но неумолимая статистика обнажила ужасающую правду: поражение нервной системы имело свою зловещую специфику. Изматывающая усталость, липкий страх, сковывающий душу, стали визитной карточкой болезни. Люди теряли связь с реальностью. В новостях все чаще мелькали кадры, где обезумевшие от вируса творили невообразимые вещи: кто-то топил горе в алкоголе, кто-то впадал в беспросветную апатию.

Люди часто сталкивались с непониманием со стороны окружающих и медицинского сообщества. Не имея на руках четких доказательств о влиянии вируса на нервную систему, они начинали терять надежду на выздоровление. Хотя большинство из них воспринимали свои симптомы как временные неудобства, факт заключается в том, что многие симптомы требуют значительного времени для восстановления.

С течением времени возникали все новые подходы к лечению НС. Первое, что стали предпринимать врачи — это создание комплексной программы реабилитации, включающей как физическое, так и психоэмоциональное восстановление.

История вируса НС и его воздействие на общество — это тревожное напоминание о важности заботы о собственном здоровье и нормального взаимодействия с окружающими. Симптомы, которые кажутся банальными, могут скрывать опасные последствия, особенно когда речь идет о вирусе, который нарушает работу центральной нервной системы. Важно помнить, что правильная диагностика, своевременное обращение к специалистам и поддержка друзей и близких могут спасти не только физическое, но и психическое здоровье.

Не забывайте о своих любимых, ведь они также могут пройти через испытания и стрессы. Ваша поддержка и внимание могут сыграть важную роль в их жизни. Будьте внимательны к каждому проявлению недомогания, ведь это может стать ключом к быстрому выздоровлению и возвращению к нормальной жизни.

Прослушав очередную экшенСказку по телеку, где еще хоть ,что-то показывали начал собираться на работу.

Все шло своим чередом. Работа - дом - работа. Серые будни сменяли еще солнечные выходные. Вирус брал не всех, но многие коллеги слегли на больничный. Вскоре появились первые осложнения от болезни и первые леталки. Исход был не очевиден да и кто мог подумать, что от соплей можно умереть. Как оказалось вирус ослаблял иммунитет отвлекая всех от главной его цели.

Люди стали сходить с ума.

Я работал на заводе – единственной надежде нашего маленького городка на хоть какой-то заработок. Обычный металлургический гигант: от гайки до сложной техники – все рождалось в его цехах. Моя работа – станок. Запустил программу, и оставалось лишь ждать, пока железный зверь сам закончит свою песню. Вроде бы и работа неплохая, и зарплата сносная, но вечно она утекала сквозь пальцы.

Это первый признак заводского: сколько ни получай, всегда будешь ворчать, что мало. Зато на всякую ерунду деньги находятся, на дорогие игрушки, машины, квартиры, отпуска на югах – все в кредит, в ипотеку, в долгах, словно в липкой паутине. Второй признак – устраиваясь сюда, в голове уже свербит мысль: где бы еще подзаработать?

Ну да ладно. Любая смена начинается с большого перекура. Пойду поздороваюсь с братьями по дыму.

– Всем привет! Как выходные?

Понедельник… День тяжелый. От каждого второго веяло перегаром, дешевым парфюмом из полости рта, как отчаяние, а на лицах застыла вселенская печаль.

Вчера заснул поздно, сегодня проснулся рано. Веки слиплись, взгляд зацепился за часы: 5:42. Рано еще… Будильник даже не прозвонил. Зачем проснулся? Можно еще понежиться в объятиях Морфея… Сколько времени?! 7:45! Опаздываю! Сборы впопыхах, чтобы ничего не забыть: ключи, документы…

Рука потянулась к шкафчику над мойкой, и дверца со скрипом отвалилась, повиснув на одной петле.– Черт! Дверца отвалилась… Ладно, починю после работы, сейчас некогда.

Обычно я ходил на завод пешком, неспешно, минут 10-15, но сегодня обстоятельства диктовали свои правила. Да и погода, на удивление, шептала.

Пять минут – и я уже на любимой работе, работку работаю.

Начало смены. 8:00. Цех наполнился какофонией лязга, скрежета и свиста. Станки ожили, завыли, принялись за свою механическую симфонию. Каждый вернулся к своему станку.

– Когда уже обед?! – сорвалось с губ, прозвучало как мольба.

Вот и закат смены забрезжил, предвещая долгожданное возвращение домой. Время тянулось мучительно, словно резина, напоминая о неумолимом понедельнике. Но луч надежды пробивался сквозь усталость: дома ждала любимая Варя, а в воздухе витали ароматы ее пирогов и вкусного ужина.

Неделя казалась бесконечной каторгой, каждый час – маленькая вечность. Работа превратилась в томительное ожидание выходных, которые, словно мираж, проносились в мгновение ока, растворяясь в ночи с пятницы на понедельник. И снова – монотонная круговерть рабочих будней. Чтобы заработать хоть немного больше, казалось, нужно пахать по 28 часов в сутки, 9 дней в неделю, и то в итоге получишь жалкую прибавку к зарплате, рублей двести. Поэтому, пока сезон пикников не угас, мы бежали из бетонных джунглей навстречу природе.

Я рванул домой, зная, что Варя уже ждет. Наш старый панельный дом, обычная однушка на двоих, купленная в ипотеку без ремонта – на что хватило. «Бабушкин ремонт» – это звучало слишком оптимистично. Скорее, его жалкое подобие: все отлетало, отваливалось и ломалось. Но на новый ремонт пока не было средств, так что жили как есть, мечтая о будущем преображении. В квартире ощущался тяжелый дух старины, эхо прошлого звучало в скрипучих половицах, старой мебели, коврах на стенах и потрескавшейся посуде.

Варя - работала в госпитале медсестрой. Сутки через двое а то и реже. Любовь к природе свела нас как ручей соединивший два озера. Так и вошло в привычку выбираться на природу. Куда мы только не ездили, в каких дебрях только не побывали , каких хищников и диких зверюг не повидали. Романтика. Нам было хорошо вместе. Вечерние перед сном просмотры сериалов с бутерами на диване. Походы на природе. Поездки в магазин. Готовка, приборка и мечтание о дружной, большой, крепкой семье. Но с детьми как то еще не получалось. Каждый раз зря испорченная полоска теста и спрятанный за улыбкой печальный вид вари угнетал и разочаровывал. Возможно еще не время, но больно смотреть на ее лицо когда она с предвкушением и полным счастьем идет за заветным ответом. Но все зря.

Так проходят месяцы и годы. И вот уже наступила весна. Вирус бушевал не по детски. Работал себе, ни кому не мешал. Создания рабочего вида у меня больше всего получалось. Еще стул не сиженный да кроссворды не гаданы. Вдруг началась какая-то суета. Громкий хлопок, я бы даже сказал шлепок. Затем последовали крики, оры.

– Да что там случилось у них опять, – недовольно пробубнил я, – не дают работать.

– Петрович, куда. Петрович – кричала публика.

Немного не дожив до пенсии бригадир 8 бригады, Петрович, так его все звали. Сошел с ума и прыгнул с лесов, а там этажей пять. Проклятый вирус, разъел мозги окончательно. После случаи участились и был объявлен карантин.

Мы узнали новые слова и понятия. Удалёнка, комендантский час, изолирование и многое другое. Стали больше ценить время, время на природе, на даче, мытье рук и дезинфекцию, а так же личную гигиену.

Много людей умерло от этого вируса первого типа. Слабые умирали, те у кого был иммунитет и хоть как то себя обезопасил прививками, здоровым питанием, не ленился и занимался спортом всю жизнь, проводил все необходимые меры по защите либо переболели в легкой степени, либо в тяжелой, но остались жить второго типа. Третий тип людей вообще не болел или переболел не замечая изменений в здоровье.

Ввиду своей деятельности, я должен был ходить на работу. На которой работников с каждым днем становилось все меньше. Все меры безопасности проверяли от и до, чуть ли не с глубоким внутреннем осмотром. Каждый день на вахте брали кровь на наличие вируса, мазки, скребки и прочие процедуры, которые все больше надоедали и отнимали время, но так надо было. На мне было столько всего надето, что я был похож больше на космического противоядерного рыцаря в сияющем комбезе, а не работника завода.

Сводки сумаумерших передавали каждодневно. Их число значительно увеличивалось. Рабочих же уменьшалось.

– Когда уже домой?!

Смена тянулась долго словно улитка верхом на черепахе. Сейчас бы лечь на диван, раскинуть ноги, включить любимый сериальчик. Мечтать невредно. Столько дел я ни когда не делал на работе. Одно радует, сегодня пятница. Ура!

По дороге домой встретил группу лиц не столь обремененных работой. Старая рваная одежда, грязное лицо. Они собирали бычки по улице и докуривали, пили, что-то типа незамерзайки или тосола, вообщем жидкость какую смогли найти. При жизни были бездомными мертвецами. Их почему-то вирус не брал. Не справедливость, но факт. Поскорее бы домой дойти.

– Ох, мой любимый диван, как я по тебе скучал.

– А по мне? – чуть шмыгая носом сказала Варя

– И по тебе моя любимая, очень соскучился. А ты, что носом шмыгаешь, заболела?

– Не знаю, но какая-то слабость и усталость

– Тест делала?

– Нет, я боюсь.

– Так. Быстро делай тест, а я пока чайник поставлю. Чаю горячего с малиной попьешь.

– Ну. Что там? Денис не молчи.

– Ответ положительный.

– Я тоже сойду с ума, как и те люди из телевизора? И умру.

– Не выдумывай глупостей. Это просто простуда. Сейчас допьем чаю и поедем на дачу. Банька, свежий воздух.

К вечеру мы были на даче. Хотя бы сюда не запрещают ездить, а то совсем бы посходили с ума сидеть в бетонной коробке целыми днями. Кто-то уже подготовил дома на зиму. Здесь поистине тихо, спокойно. Благодать.

Варя после бани быстро уснула. Я переложил ее на кровать. Еще немного посидел любуясь звездным небом. И в обнимку уснул вместе с ней. Вечером после работы я отправился прямиком на свою фазенду. Любимая встречала с вкусно пахнущим ужином. Кажись пронесло. Еда была невероятно вкусной, впрочем, как и всегда. Да и настроение было просто превосходным. Решил, что пусть неделю здесь поживет. А я и от сюда могу ездить на работу. В выходные приехали наши друзья.

– Здорова пацаны. Как доехали?

– Все нормально, Ден. Баньку уже истопил?

– Уже все готово. Мясо дожаривается, банька затоплена, в холодильнике остужается волшебный лексир.

– Дак чего же мы ждем?!

Мы жарили сосиски на костре под звездным небом, болтали и даже не вспоминали о том, что близиться свет к концу. Или конец к свету. В общем и целом, что-то грядет. Так не хочется об этом думать.

– А я так считаю, – начал Гриха, – вот я пью, курю, здоровье гроблю. Поэтому вирус ко мне и не липнет.

– Да ты сам ходячий вирус – хором все ответили.

– Нет. Я серьезно. Просто вирусу нужен здоровый организм, а не дряблый чихающий.

– С этим я могу с тобой поспорить, – ответил Санек, – и здоровые не болеют, тут как повезет.

– Вы как хотите, а я не собираюсь прожить эту жизнь не балуя себя и ограничивая себя во всем. Лучше так, чем сожалеть о том, что никогда не делал.

– Кто-то изрядно выпил – добавил Витек.

– Мальчики не спорте – в голос продолжили девушки.

– У меня есть тост. За лучшую жизнь, которую мы сами для себя хотим.

– Ура!!!

Выходные снова пролетели незаметно. Опять работа. Город изменился до неузнаваемости. Пустые улицы, нет пробок, рекламных освещений, нет людей. Город закрыли. По новостям говорят, что это происходит по всему миру. Еще немного и мир опустеет. Дефицит продуктов, как и открытых магазинов из-за нехватки людей и обстановкой в мире заставило людей добывать себе пищу самим. Благо мы успели собрать урожай. Консервы, закатки, картошка, овощи со своего огорода хоть не надолго, но дадут питаться хоть чем-то. Главное чтоб не было войны за продукты среди выживших.

Те, что живут в деревнях, поселках так и выживают за счет леса и своего огорода. До них даже вирус не дошел. Только в крупных деревнях и находящихся не подалеку от города заразились. Остальных болезнь не коснулась.

Правительства всех стран рассказывали нам, что изобрели вакцину. Есть первые выздоровевшие. Возможно не все потеряно. Хочется на это надеяться.

Глава 2. Сюсипучное превращение или нежности глубоко не телячьи.

Варя обожала телячьи нежности и дулась, если я не позволял ей укусить, пожамкать, ущипнуть. Не то чтобы меня это сильно бесило, я понимал, как ей это необходимо, но долго терпеть не мог. Наверное, все влюбленные девушки такие. Прильнут головой к груди, запустят ледяную руку под футболку, взъерошат только что уложенные волосы.

Я видел, как в глазах её плясал огонь, как она растворялась во мне без остатка, а лицо светилось неземным счастьем. Быть рядом с ней – уже награда.

Большая кружка кофе с молоком, гора румяных оладушек с вишневым вареньем, и она – моя любимая – рядом… Что может быть прекраснее этого мгновения? Она сидит на табурете, поджав коленку к груди, утонув в моей футболке, будто одолженной у великана. Смешно причмокивая, она борется с утренней соплей, а её сонный носик преданно посапывает. Едва проснувшись, она уже порхает вокруг меня, как заведённая, лишь бы проводить на работу. Как можно не любить это чудо?

Позавтракав, я, как обычно, засобирался на работу.

Дверца шкафчика предательски хряснула и повисла на одной петле.

– Чёрт! Забыл про неё. Ладно, вечером починю, главное – не забыть.

Чмокнув любимую в лоб, я вышел из дома. Погода шептала о приближении тёплых дней, словно делилась со мной своими надеждами.

Варя работала все так же в госпитале сутками через… Пациентов у них всегда хватало, даже слишком. В отпуск, правда, отпускали – в обязательном порядке. И прививки, вакцины – всё, как положено, ведь работа с больными обязывает. Возможно, поэтому медики оказались более устойчивы к вирусам. Так и новую вакцину получили в первую очередь. Затем – структуры порядка, спасатели, пожарные, все, кто постоянно контактировал с людьми. Остальных прививали сначала по желанию, а потом и вовсе в принудительном порядке.

Болезнь отступила, словно притаилась, устав от своей разрушительной работы. Сводки о заболевших стали реже, но в сердцах людей поселилась тягучая привычка к обреченности. Безумные взгляды зараженных, их бессмысленные метания – стали обыденностью, кошмарным пейзажем, способным сорвать последние нити разума. И вот, когда забрезжила слабая надежда, вирус обрушился с новой, невиданной яростью. В ответ – новая вакцина, и новая волна, еще более сокрушительная. Бесконечный танец смерти и надежды.

Варе стало лучше, и мы вернулись в город, в эти каменные джунгли, поросшие теперь дикой зеленью. То ли болезнь отступила, то ли помогли прививки – неважно.

Я шел домой с работы. Машина стояла без дела – бензин был на вес золота. Те несколько литров, что выдавали работникам, уходили на редкие вылазки за город по выходным. Да и пешком – не так уж далеко, полезно для здоровья. Погода ласкала теплом, а город… он словно очистился. Меньше машин, меньше мусора. Воздух звенел свежестью, и природа, отвоевывая свои права, триумфально вступала во владение миром. Дома, покрытые мхом, растения, пробивающиеся сквозь оконные рамы и дверные щели, дикие животные, бесстрашно разгуливающие по улицам. Почему они не болеют? Почему только люди? Неужели это наша карма, расплата за пренебрежение к жизни? Дома ждала моя любимая и, надеюсь, вкусный ужин.

Последняя вакцина, казалось, сломила вирус. Безумие отступило, истекающие слюной и соплями люди перестали пугать. Мир начал приходить в себя, хотя карантинные меры все еще действовали. Но вскоре Варя начала меняться. Она и раньше любила пощекотать, но теперь это переросло в маниакальную потребность. Вирус повредил мозг? Об этом не хотелось думать.

Варя ждала у порога.

Бросилась в объятия, словно тонущий в спасательный круг.

– Что с твоими волосами? Жесткие, как проволока.

– Наверное, мыло такое, – пробормотала она, – шампуней-бальзамов-то нет.

Ногти тоже изменились, стали какими-то… каменными. Кожа – плотнее, грубее. Она прошла по осколкам разбитой чашки, даже не поморщившись. Ни кровинки. Легкие тычки пальцами в бок – невинная ласка, переросшая в пытку. Варя говорила, что не может без этих "мимимишных сюси-пуси". Но сейчас это переходило все границы. Больно. С каждой секундой её ногти впивались в мои ребра все сильнее. Соскучилась, наверное. Странно всё это, но я гнал от себя дурные мысли.

Телевизор ликовал о победе над смертью. Вирус повержен! Объединенные усилия ученых всего мира принесли плоды. Народ ликовал, падая в сладкую яму иллюзорного благополучия. Да, болезнь отступила. Но какой ценой? И как жить дальше?

Прочь от этих мыслей! В очередную пятницу, затарившись у дядь Валеры, мы с друзьями рванули на дачу. Баня, природа, шашлык, лес, озеро для отчаянных, тишина, покой. Дядя Валера держал лавку, в которой было все, что душе угодно. От батареек и генераторов до воздушного зефира. В городе таких не было. Три лавки – пародии, бледные тени его сокровищницы.

Я подошел к лавке, стараясь не отклоняться от маршрута – как говорится, хромой собаке крюк ни к чему. Лавка эта больше напоминала шалаш, какой строят дети из всего, что попадется под руку. Гнилые доски, раскуроченная старая мебель, обломки разбитых машин. Впрочем, с этих обломков еще можно было снять кое-что полезное: аккумуляторы, фары, сиденья… слить остатки бензина, если кто-то не успел сделать это раньше.

Я зашел внутрь.

Там пахло сыростью, бензином и сладостью шоколадок с печеньем. Пыльные полки ломились от старого хлама, никому не нужного антиквариата, давно похоронившего самого себя. Но дядь Валера не терял надежды на лучшие времена и верил в нужность каждой вещицы.

Пробираясь сквозь этот хаос, собранный из мусора и наполовину разрушенных стен дома, я в очередной раз разглядывал старый тетрис из детства, смартфоны, зарядки к ним, дорогую брендовую одежду – все те вещи, что когда-то были частью нашей жизни, без которых мы не представляли себя, а теперь пылились в коробках, никому не нужные. В конце этого лабиринта сидел дядь Валера, увлеченно разгадывая кроссворд – занятие, казалось, бесконечное и особенно тоскливое на рабочем месте.

– Дядь Валер, есть что для меня?

– Конечно, Дениска. Все приготовил.

Деньги еще ходили, но ценность их таяла с каждым днем. Благо на заводе выдавали талоны – на еду, пайки, товары первой необходимости и бензин. На них можно, что-то купить, но все больше люди соглашаются на бартер, чем на просто бумагу. Скоро валюта насовсем исчезнет с прилавков. Топливо теперь больше цениться чем деньги. И машину заправить и станцию можно. А деньги, а что деньги. Возможно когда мы станем прежним миром, тогда они снова обретут былую ценность.

– Спасибо, дядь Валер. За мной будет…

Субботнее утро. Дача.

Проходя мимо кухни на веранду, я замер. Варя сидела на полу, пока все спали. Вокруг – обглоданные палки, ложки, вилки.

– Бобры атакуют? – усмехнулся я.

– Омномном, – прочавкала Варя в ответ.

Она догрызала последнюю вилку. Рядом валялись обломки ножниц. На столе – стертые пилки для ногтей. На печке, потрескивая дровами, закипал чайник.

– Что ты делаешь?

– Хочу ногти на ногах подравнять. Ножницы все тупые какие-то. Хоть бы наточил кто.

– А палки с ложками зачем сожрала? Голодная, что ли?

Варя поднесла к пальцу ножницы по металлу, взяла их обеими руками и попыталась отстричь ноготь.

– Ты чего творишь? Может, тебе еще болгарку принести или пилу?

– А есть? Давай!

Списав все на недосып, я отмахнулся. Но со временем я все чаще стал замечать её нездоровую страсть к ногтям и грызению всего подряд. С каждым днем её "сюси-пуси" – укусы, царапки – становились все чаще, словно пальцы у нее зудели. Это уже было невозможно игнорировать. Но в эти моменты, когда она впивалась в меня своими когтями они будто замедляли свой рост и она ими не занималась.

Оставшиеся полтора выходных протекли в привычной тишине, даже Варя как будто убавила свой пыл. Вскоре мы снова въехали в город, проросший дикой зеленью, словно природа навеки вплела его в свои объятия. Одно грело душу: ипотека – тяжкий груз – осталась позади, и теперь любая квартира в доме ждала нас, словно верный друг.

Дома казались игрушечными, небрежно рассыпанными по изумрудному полю, где одуванчики-переростки громоздились, превосходя их в десятки раз. Планета, исцеленная от смертельной язвы, теперь судорожно сбрасывала с себя последние следы заражения.

Это – наша расплата за беспечность, за слепоту к величию природы и глухоту к ее мольбам. Больше года миновало с момента появления первого зараженного. А на пороге – Новый год, только зима запаздывает, словно забыла о своих обязанностях. Климат сменился, и ноябрь балует нас солнцем и теплом. Не то чтобы изнуряющая жара, но +15 после привычных -20 и снежных сугробов – ощутимая перемена. И, признаться, к лучшему. Ненавижу морозы. Тонны одежды, обмороженные щеки, окоченевшие руки и ноги… Уж лучше промокнуть от пота, чем дрожать от холода. Зима – для поездок, а не для жизни.

Из-за острой нехватки рабочих рук на фабрике начальство выпустило суровый приказ: двенадцатичасовой рабочий день и шестидневная неделя. Наше предприятие – градообразующая структура, оплот не только нашего района. В нас нуждались уцелевшие поселения, словно в последней надежде. Очередь, змеившаяся когда-то у ворот, словно призрак, растворилась в воздухе. „Знаешь сколько таких как ты за забором…“ эта фраза канула навсегда. Видимо, ищут спасения не там, где оно есть. Начальство трепещет над каждым работником, боясь потерять последние кадры. Страшно, конечно, но приказы свыше не обсуждаются. Рабочих нет – вставайте сами к станкам. Не то чтобы с нами нянчатся, но и кнут не забывают доставать.

С Варей мы виделись все реже. Я пропадал на работе, она – сутками на сменах. О поездках на дачу и вовсе пришлось забыть.

Да. Что при жизни, что после нее, каждый заводчанин свято верит: кроме завода другой жизни нет. ( где ты найдешь такую же работу. Где платят больше. Там что лучше чем здесь?)

Шум станков нарастал, возвещая начало смены. Нужно идти работать, но с чего же она начинается?

– Да, Серёг? А людей здесь стало меньше, и дешевым парфюмом уже не пахнет.

– Да уж, кто бы мог подумать, – вздыхает Серёга.

– Ладно, пошли пахать, если не мы, то кто…?!

Смены тянулись мучительно медленно.

– Серёг, сколько времени на твоих солнечных часах?

– 19:30, – отвечает Серёга, безапелляционно и чётко.

– Скоро домой уже. Прибраться надо, станок убрать, инструмент в шкаф сложить, деталь доделать, станок выключить… и так далее, руки помыть. Столько дел переделал – наверное, уже домой пора. Серёг, сколько сейчас на твоих?

– 19:37.

– Да ну, какого коллайдера, время и там вышло из реальности? Кроссворд, что ли, поразгадывать… „8-часовая… на работе…“ Да ну его. 19:42, о боже, это никогда не закончится. Еле-еле отсидев 12-часовую смену, я наконец-то, как метеор, рванул домой.

После работы зашёл к дядь Валере. У него всегда были дефицитные товары. Конфеты, цветы, всякие вкусняшки, чтоб порадовать Варю.

– День добрый, дядь Валер.

– Привет, Денис. Как работа? Слышал, у вас совсем не осталось рабочих. Заставляют пахать без отдыха. Увольняйся и ко мне давай. Здесь и платят, и еда есть. Все что пожелаешь.

– Спасибо, дядь Валер, но меня пока и там устраивает. Есть и свои плюсы. Ты мне лучше цветов дай и те сладкие, как их… забываю все…

– Розы и зефир.

– Они самые. Спасибо, дядь Валер, и до скорой встречи.

Я заторопился домой, чтобы обрадовать любимую. В дверях квартиры она накинулась на меня, словно хищник на свою жертву. Кусая и царапая, чуть не раздирая кожу, с улыбкой и смехом клоуна-убийцы, накрыла волной теплоты и нежности. Спина была как из того фильма, на улице из которого дети пели считалку. РАЗ, ДВА. Няшка заберет тебя. ТРИ, ЧЕТЫРЕ. Нежность у тебя в квартире.

Ногти у Вари, словно бригада бобров, грызли платину по уже давно просроченным срокам. Как, в принципе, и у нас: завезут завтра, а надо было сделать полгода назад. Она грызла их весь день. Зубы тоже подросли, стали длиннее. Это были не все изменения, и, похоже, не последние. А пока она тёрлась о мою щетину, впадая в нежнейший экстаз, впиваясь ногтями под кожу, начинает кусать…

– Омномном. Аа-аа, как же я соскучилась!

Волосы больше походили на проволоку, их так же можно было загнуть, и они не падали. Ногти и зубы стали крепче и постоянно росли. Кожа стала прочнее, эластичнее, не подвержена ожогам и отморожению. Нервная система была повреждена, психика оставляла желать лучшего. Она – как любвеобильный зомби, жаждущий потискиваний, и ничто не могло остановить её перед утолением нежнятного голода.

– Варя, больно же. Что ты делаешь?

– Ммм. Твой запах кожи, – тихо прошептала Варя.

Она вскочила на меня, как на коня. Я чувствовал её дыхание на шее, её прикосновения на коже, тихий, слегка мурчащий голос. По телу табуном пробежали мурашки от макушки до кончиков пальцев на ногах. Затем – крепкие объятия, сильно сжимающие грудную клетку, отчего дышать становилось сложнее. Волосы царапали кожу, словно полз через колючую проволоку. Ногти впивались, как будто с размаху прыгнул на стол для йоги. Сквозь сдавленный голос смог прокричать…

– Хватит!

Хватка немного ослабла, руки начали потихоньку разжиматься.

– Варя, хватит! – уже криком на нее.

Она медленно сползла с меня, секунды две постояла молча, хихикнула и, как ни в чем не бывало, обняла и поцеловала.

– Я скучала по тебе, – говорила уже нормальным своим голосом, – раздевайся, мой руки, и пойдём кушать.

Из кухни доносился аромат свежих котлеток с пюрешкой, оладушек из кабачков и салата из овощей.

Отношения с Варей были тихой гаванью. Мы словно сплелись душами. Поддержка, забота, общие переживания – будто корни одного дерева, уходящие глубоко в землю. Даже короткая разлука вызывала сущую тоску, сродни голоду. А после – мы слипались, как два разваренных пельменя на дне кастрюли, не желая разлучаться.

Вот и сейчас, она, вцепившись пальцами в мою спину, не могла оторваться. Смотрю на нее, и сердце переполняется нежностью. „Какая же она у меня…“. Мне с ней несказанно повезло. Надеюсь, и ей со мной тоже. Иногда ее накрывали приступы истерии, бури эмоций. Вроде бы все хорошо, но выплеснуть накопившееся – обиды, зависть, плохое настроение – это было как закон. Словно ешь воздушный зефир, наслаждаешься его сладостью, чуть приторной, и вдруг – взрыв перца чили внутри. Сначала жопка слипается, а потом пламя вырывается наружу. „Зато со мной не соскучишься“, – говорила Варя.

За ужином она вела себя тише воды, ниже травы, не доставала и почти не разговаривала. Потом мы, объевшиеся до отвала, развалились на диване перед телевизором, медленно переваривая пищу. К счастью, кабельное еще не отключили и показывали его бесплатно, но в основном – новости, сводки, известия. Вечером – старые фильмы, мультики. Хоть болезнь и отступила, как вещали с экрана, зараженные все равно появлялись.

Ее пальцы заскользили по щеке, пробираясь под футболку. Ухватив за плечо, вонзая свои обкусанные ногти, она начинала нежно, но ощутимо покусывать шею.

– Варя! Опять ты…!

Словно очнувшись, она посмотрела на меня, опустила голову на грудь и тихонько засопела в унисон довольно булькающему желудку. Скоро выходные, а значит, рванем на дачу – это грело душу.

Неделя пронеслась вихрем, словно гепард по автостраде. И вот она, пятница! – Ура! Субботу объявили выходным днем. После работы я заскочил к дядь Валере, затарился провиантом и помчался домой. Варя уже несколько часов, почти, вот-вот, сейчас, через секунду, будет готова к выходу. Да, эти сборы – бесконечны. Я вскипятил чайник, налил себе кофе, соорудил бутерброд из остатков в холодильнике и начал его уничтожать, наблюдая за происходящим хаосом. Не заметил, как пролетело время, и вот я уже час наблюдаю за тем, как вещи запихиваются в огромный походный рюкзак.

– Все собрала? Ничего не забыла?

– Да, все. Сейчас выходим.

– Зарядка, телефон, таблетки?

– Ой, забыла! Сейчас, где-то здесь были…

Она нырнула в рюкзак, как олимпийский чемпион в бассейн, да так, что торчали одни ноги. Она что-то искала в его бездонных недрах, а рюкзак все больше и больше заглатывал Варю.

– Эту битву мы не забудем никогда. Кто победит: рюкзак или Варя?! Делаем ставки!

– Нашла! Нашла! Теперь мы готовы!

– Ну, наконец-то. Поехали уже.Дача, банька, природа…

Друзья уже ждали нас там. Банька была натоплена. Угли разгорелись. Мясо на мангал закинули. Рыбу в коптильню положили. Картошку в угли закопали, овощи на гриле сделали, стол накрыли. „Наверное, это мой рай“. Мясо и рыба почти готовы. Мы с парнями пошли париться. Один знакомый подогнал купель здоровенную, так мы в нее после парилки, как в бассейн, ныряли. Девчонки накрыли стол в беседке, поставили еду и тоже отправились в парилку.

– Ну, мужики, будем!

– Будем!!! Дача. Пожалуй, лучшее место на свете.

– Что-то девчонки долго парятся. Пойду проверю.

Я постучался в дверь, спросил, как у них дела, все ли в порядке. Тишина. Вдруг раздался крик. Я, выламывая дверь, забегаю в баню. Варя пытается ногтями выцарапать что-то на спине у Маши.

– Варя! Что тут происходит?!

Медленно убирая руки от спины Маши, Варя оборачивается ко мне и с улыбкой говорит:

– Ничего. Это наши бабские дела. Чего ты приперся?

– Я ее попросила прыщ выдавить, – перебила Маша, – а она, сумасшедшая, когтями чуть дыру не проковыряла!

– Ладно, если у вас все в порядке, я пойду.

– Ну, что там? Они скоро? У нас все стынет.

– Да, сейчас придут.

Поведение Вари начинало пугать. Она теряла контроль и становилась опасной для окружающих. Вечер прошел в спокойной дружеской обстановке. Мы пили, ели, наслаждались жизнью. Нам повезло больше других – мы выжили в эти нелегкие 16 месяцев. Потом долго болтали о жизни, пели песни под гитару у костра.

А вот и утро.

Все утро Маша кашляла и шмыгала носом. Либо вирус еще гуляет, либо продуло, либо… Что если Варя может заражать других людей и переносить вирус. А если Маша умрет, что тогда. Нам надо уходить…

Глава 3. Зефирные отношения со вкусом острого перца.

– Маш, с тобой все в порядке? – обеспокоенно спросил Ден.

– Да, просто немного устала, – отозвалась Маша, но тут же поперхнулась и закашлялась.

– Точно все нормально?

– Да, Ден. Просто слюной подавилась, – смущенно ответила она.

– Ладно, но тебе бы не помешало провериться.

– Хорошо, я подумаю, – уклончиво пообещала Маша.

В этот момент подошел Витек и, расплывшись в улыбке, громогласно объявил:

– Ха! Все проснулись? Завтракать будем?

– Самый голодный наконец-то выбрался из берлоги, – усмехнулся Ден. – Сейчас будем. Чайник уже закипел.

Девушки, не теряя времени, принялись хлопотать на кухне, готовя завтрак. Мы же, оставшись на веранде, пускали дым сигарет в небо, растворяясь в мечтах о светлом будущем и утопая в ностальгических воспоминаниях о прошлом.

– Лучше бы помогли, чем воздух портить, – донеслось с веранды недовольное ворчание Кати.

– А мы активно помогаем, – парировал Витек. – Стоим и не мешаем.

– Давайте заканчивайте балаган, – вмешалась Маша. – Пойдемте за стол.

Воскресное утро не радовало: моросил мелкий дождь, и свинцовые тучи затянули небо. Легкий прохладный ветерок приносил с озера сырость и свежий запах, уравновешивая температуру нагретых тел.

– Витек, смотрю, у тебя новая машина? Приобрел? – поинтересовался Ден.

– Да, – довольно ухмыльнулся Витек. – Всегда нравилась такая, как у соседа. Быстрая, мощная, проходимая. Но денег никогда не было. А тут выхожу из дома, и что-то меня понесло не своей обычной дорогой, а другой стороной. И вдруг – бац! Акция, скидочки, ключи в зажигании торчат. Ну, думаю, брать надо. Залез, завел, и хоба! Почти полный бак, и работает как зверь! Не машина, а сказка.

– Повезло тебе, Витек, – позавидовал Ден. – Раньше только и мечтал о такой.

– Да, – философски заметил Витек. – Но как есть, так есть.

– Ден, ты идешь? – позвала Маша из дома.

– Да, уже бегу!

Все уселись за стол. Маша перестала кашлять, и, судя по ее виду, она чувствовала себя лучше. Варя тоже сидела тихо и не подавала признаков нездоровья. В кухне витал аппетитный запах яичницы с колбасой и помидорами, свежих бутербродов из микроволновки и свежесваренного кофе.

После завтрака я уговорил Варю поехать в город и сдать анализы. Ребята не хотели нас отпускать, но я настоял, сказав, что это срочно и что у нас еще будут выходные – надеюсь, не последние. Мы попрощались и уехали.

От дачи до города – всего-то километров двадцать с хвостиком. По прямой, да по свободной трассе, без единой машины – минут за десять домчали. Аккурат к этому моменту я умудрился отыскать в заброшенном городе бестию настоящий зверь-мобиль: мощный, стремительный, с четырехлитровым двигателем и табуном лошадей под капотом, от одного вида которых сердце замирало. Казалось, до сотни он взлетал с места. Только успевай тормозить! После "Жигулёнка" – это был настоящий сверхзвуковой истребитель. Таких машин во всем городе не сыскать, она была единственной в своем роде.

Город встретил ледяным безразличием опустевших улиц, погребенных под натиском изумрудной стихии. Лишь кое-где были прорехи в зеленом панцире, словно раны, позволяющие войти или покинуть некогда неприступную крепость. Гигантские растения, казалось, дышали, шепча что-то невнятное, пытаясь донести до нас забытый язык природы. Бывший символ процветания, город, в буквальном смысле порос мхом забвения, тонул в зыбких объятиях зеленого моря. Пустота хрипло шептала о погибели, тишина монотонно твердила о неминуемой смерти.

За городской чертой натиск растительности ослабевал, но кусты и дикие травы, словно одержимые жаждой жизни, все равно стремительно захватывали территорию.

Варя, погруженная в тихую, почти медитативную отрешенность, сидела на пассажирском сиденье, лишь изредка выдавая свое волнение привычным погрызыванием ногтей. Взгляд ее был прикован к безнадежному пейзажу за окном.

Пустынные улицы, словно хаотично разбросанные кости, были завалены машинами, вынуждая петлять по дороге, словно в лабиринте. Коварные корни, прорвавшись сквозь асфальтовую броню, дерзко преграждали путь. Даже зная короткий путь наизусть, приходилось каждый раз сталкиваться с новыми, зловещими всходами, превращающими асфальт в изрытую ямами лунную поверхность, и огромными, зияющими трещинами с вывороченными краями.

Наконец, мы добрались до лавки дяди Валеры. Радио захлебывалось победными реляциями о поверженной болезни, призывая забыть о былом. Сводки об умерших канули в Лету, уступив место сладкому сиропу надежды, льющемуся из динамиков. Дикторша, словно заправский сказочник, расписывала счастливое будущее, осененное благодатью вакцины. Было бы смешно, если бы не было так до тошноты грустно.

Внезапно я почувствовал прикосновение к волосам. Оторвавшись от созерцания дороги, я увидел Варю. Ее лицо расплылось в блаженной улыбке, а по щекам, словно горные реки, струились пузыри слюны. Глаза горели нездоровым огнем, словно фары несущейся навстречу фуры. Она что-то невнятно бормотала на своем «пупсячьем» языке…

Я отбивался от ее нежных, но настойчивых атак, стараясь не задохнуться в этом море младенческой любви. Варя, словно маленький бульдозер, упорно пыталась заползти на меня и заобнимать до смерти.

– Жамкать, жааамкать, жааммммкаать…

От этого зрелища становилось жутковато. Надежда оставалась на дядь Валеру. Возможно, он сможет помочь или хотя бы пролить свет на происходящее.

Дядя Валера, как всегда, был на своем посту. Я изложил суть проблемы, подчеркнув серьезность ситуации.

– Есть у меня один проверенный человечек, к которому можно обратиться, – пропыхтел дядя Валера, – но это очень опасно.

Взяв старенький городской телефон, он с ностальгическим скрипом набрал номер на вращающемся диске. Что-то прошептав в трубку, он указал на дверь в конце помещения. Долго брели по узкому коридору, освещенному лишь мерцающими лампами. С потолка, словно слезы, капала вода из прогнивших труб, а в воздухе витал тошнотворный запах канализации. Наконец, мы достигли заветной двери.

– И что дальше? – с недоумением спросил я.

В ответ послышался скрежет металла. Дверь медленно начала открываться, являя миру молоденького парнишку в халате, с очками на носу и странным прибором в руках. Скорее лаборант, чем врач.

– Ты Денис? – спросил он.

– Да.

– Идемте со мной. Быстрее.

За дверью оказалась небольшая лаборатория. В центре комнаты стоял стол, напоминающий операционный. У стены – стол с компьютером, микроскопом и стопкой исписанных тетрадей. С другой стороны – шкаф с папками и книгами, рядом – железный комод. Дальше – холодильник, доверху забитый пробирками, банками и контейнерами. В углу возвышалась прозрачная колба до потолка, словно аквариум для подопытных.

– Интерьеснинько. Интерьеснинько.

Парень, причитая, ходил вокруг Вари, щупал, тыкал, рассматривал и нюхал ее волосы, ногти, кожу. Нестерпимо хотелось врезать ему по физиономии. «Держи себя в руках, Ден. Держи себя в руках».

– Так-с. Мне надно взять кровь на анализ, соскоб ногтей и кожи, состричь волос и провести несколько тестов.

Его манера говорить вызывала желание размозжить ему череп еще сильнее. Но сейчас только он мог помочь и выяснить, что происходит с Варей. «Надо держать себя в руках».

— Это надолго? — спросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Всего лишь возьму анализы и пробы, — ответил он равнодушно. — Через несколько дней приходите за результатами.

— Почему так долго?

Парень окинул меня надменным взглядом, цокнул языком и процедил сквозь зубы:

— Молодой человек, это не делается по щелчку пальцев. Нужно все проверить и перепроверить. Придете позже и узнаете.

"Скользкий тип", — подумал я, — "манеры педантичного гопника". Но выбора у меня не оставалось.

Я лишь надеялся, что дядя Валера не подведет, и этот кадр в белом халате сохранит все в тайне. Страх грыз изнутри. Страх перед неизвестностью, перед тем, что делать дальше. Если Варя заражена, придется изолироваться от остальных выживших и уйти отсюда.

К тому же этот паренек работал на корпорацию, созданную правительством для изучения вируса. Верхушка, уверенная в своей неприкосновенности, думала, что их это не коснется. Но создание корпорации было их последней надеждой спасти свои бренные тела.

Спустя пол года или чуть больше вирусу было плевать, кто ты и сколько у тебя денег. Ему было все равно, где ты прячешься: в картонной коробке или в бункере с толстенными стенами глубоко под землей. Он все равно доберется до тебя.

"Купол" — так называлась эта корпорация по изучению, сдерживанию и разработке вакцины. Обладая неограниченной финансовой поддержкой и вседозволенностью на протяжении всего карантина, "Купол" практически захватил мир. В условиях высокой смертности и нехватки руководящих кадров, корпорация взяла большую часть контроля на себя. Многие шептали, что это они все и подстроили, чтобы захватить власть. Но доказательств не было. Правительство же, напротив, хвалило их и поддерживало.

Тип выпроводил нас из лаборатории, облекая нежелание видеть нас там в форму вежливого намека. Мы развернулись и побрели восвояси.

– Через пару дней не забудьте появиться, – донеслось нам в спину его напутствие.

– Ага, ага, поняли, – пробормотал я себе под нос.

Выходя на улицу, я прихватил у дядь Валеры любимые Варины зефирки, и мы направились к дому.

– Смотрю, обзавелся новой ласточкой? – окликнул меня дядя Валера.

– Да, долго ждал, пока она освободится.

Дядя Валера попрощался, и вот мы уже погрузились в салон автомобиля. Одним нажатием кнопки оживил двигатель, и машина, словно выпущенная из лука стрела, рванула с места. Варя молчала, что было на нее совсем не похоже. В тягостной тишине добрались до дома, поднялись в квартиру. Я пошел на кухню ставить чайник, а Варя подошла ко мне. Я крепко прижал ее к себе, и она, словно испуганный котенок, прижалась в ответ.

– Мне страшно, Ден, – прошептала Варя, едва сдерживая слезы.

– Не бойся, все будет хорошо, – попытался я ее утешить. – Даже если все обернется самым худшим образом, я тебя не брошу. Мы уедем туда, где нас никто не найдет.

– Правда?

– Да, любовь моя.

Мы простояли так, в объятиях, пока не закипел чайник.Я заварил чай, а Варя пошла в ванную, умылась и переоделась в домашнюю одежду.

– А мы будем есть зефирки? – спросила она, словно ребенок, выпрашивающий сладость у родителей.

– Да, конечно, я же для тебя их и взял.

– О, круто! Я люблю зефирки.

Мы сидели, пили чай. Я мучительно думал о том, что делать дальше, куда бежать, если наши опасения подтвердятся, и как вообще жить. Варя молча смотрела в стену, потом вдруг встала и подошла к плите.

– Надо тебе что-нибудь на работу приготовить. С собой ведь ничего не взяли с дачи. Что будешь?

– Что есть, то и буду, – ответил я. – Давай макарошки с котлетками.

Варя хлопотала на кухне, а я вышел на балкон, вглядываясь в заросший двор, где когда-то бурлила жизнь. На детской площадке вихрем носились дети, оседлавшие паутину турников, взмывавшие в бесстрашных "солнышках" на качелях. Мамочки неспешно прогуливались с колясками, кто-то увлеченно ковырялся в песочнице, создавая кулинарные шедевры из песка, а кто-то с азартом гонял мяч, норовящий угодить в соседские машины. Здесь и я с пацанами рубился в квадрат, футбол, волейбол, натягивая сетку между уличными сушилками. В квадрат на "мягкое место", после которого проигравший обреченно вставал к стенке, принимая сокрушительные пенальти.

В каждом окне теплилась своя, неповторимая жизнь. В одном вечно кто-то колдовал у плиты, источая аппетитные ароматы. В другом – непрестанно смотрели телевизор, обсуждая передачи про животных. А в третьем – не умолкали яростные перебранки. В соседнем доме, на втором этаже, каждый день разливались звуки баяна и задушевные песни. Иногда старичок выходил на улицу и одаривал своим творчеством притихших на скамейке у подъезда соседей. Затем он бесследно исчез, и вместо него появился любитель оглушительной музыки, раздражавший весь двор. Мне, в принципе, нравилась эта музыка, но порой это было чересчур. И в один прекрасный день мы с пацанами тактично объяснили ему существование наушников. Музыка стихла навсегда. А на том балконе вечно прогуливалась кошка, мечущаясь из стороны в сторону. Вся жизнь, как на ладони, разворачивалась в этих окнах, жизнь, которую уже не вернуть.

Я даже купил квартиру в этом же доме, в соседнем подъезде от родительской. Мне нравился этот район, да и люди здесь – все как родные. Все свои. Вот и соседка предложила купить у нее квартиру дешевле, чем у остальных, и я не раздумывая согласился. А теперь можно зайти в любую и жить там. Но этот двор навсегда останется в моем сердце, и отсюда я никуда не съеду, разве что жизнь заставит, как сейчас.

Дым, раздражая нос и обжигая пальцы докуренная сигарета, стерли картинку воспоминаний, вернув меня в суровую реальность.

Варя уже приготовила ужин, и ее голос, полный усталой нежности, прозвучал из кухни:– Ден, я все приготовила, ты где там застрял?– Ностальгировал, – отозвался я.– Пойдем в комнату, телек посмотрим, что-то я сегодня совсем вымоталась.

Мы прошли в комнату, где на экране телевизора разворачивались события старого военного фильма. Варя прильнула ко мне, положив голову на грудь. Ее волосы, словно металлическая мочалка, щекотали кожу. Внезапно она, словно игривая кошка, легонько впилась ногтями в ребра, пытаясь укусить. Но зевота перебила прилив нежности, и, сладко потянувшись, она закрыла глаза и тихонько засопела.

Я еще немного смотрел фильм, пока и меня не сморил сон.

Веко, дрогнув, с усилием приподнялось после кошмарного сна, будто я опаздывал на работу. Осознание, что это всего лишь сон, вернуло меня в реальность. Будильник с ехидной ухмылкой показывал на электронном циферблате 5:40.

Опять проснулся ни свет ни заря, и главное – зачем? Можно было бы еще подремать. Левая рука, онемевшая под весом Вари, почти не чувствовалась. Я попытался осторожно высвободить ее, чтобы не разбудить любимую, но безуспешно. Боль в руке не давала спокойно заснуть. Правой рукой я обхватил Варю, стараясь не дать ей упасть, одновременно упираясь в диван, чтобы резким движением выдернуть онемевшую конечность. Рука казалась неподъемной, словно налитой свинцом, хотя я и не чувствовал ее.

Слегка оттолкнув Варю, я резко дернулся, пытаясь высвободить затекшую руку. Едва не свалился с дивана. Рука словно потяжелела на несколько килограмм, а затем её пронзило покалывание тысяч игл, нарастающее изнутри. Нестерпимая судорога окатила огнем до самого плеча.

"Как же больно," – пронеслось в голове, и лицо исказилось в гримасе, словно в диком танце агонии.

Затем я прилег рядом с Варей, и взгляд невольно упал на часы. 6:35. "Не может быть," – возмутился я про себя. "Ладно, пойду заварю кофе."

Время еще позволяло спокойно позавтракать перед работой. Рука машинально потянулась к дверце над мойкой, и та, предательски сорвавшись, повисла на одной петле.

– Блин, опять эта дверца чуть в глаз не угодила, – пробормотал я, поморщившись. – Ладно, после работы починю, сейчас совершенно нет настроения возиться.

Я вышел на работу задолго до обычного времени выхода, чтобы в тишине и одиночестве перебрать ворох мыслей, навалившихся за последнее время. Хотелось хоть немного прояснить мутный горизонт будущего.

Пустынные улицы, как застывшие в ожидании, встречали меня холодом и отчуждением. Я брел привычным маршрутом, через пустые дворы, сквозь безжизненный город, где каждый проросший куст, каждая трещина на стене отзывались щемящей болью в сердце.

Я погружался в зыбкие предчувствия, тонул в тревоге за то, что грядет. Все мысли были о Варе… Я не мог, не имел права допустить, чтобы она превратилась в одного из этих бездушных… зомбанов. Но что я мог сделать? Ответа пока не было, оставалось только ждать, цепляясь за слабую надежду.

А если она станет…? Что тогда? Эта мысль, словно ледяной кинжал, пронзала меня насквозь, оставляя после себя лишь всепоглощающий страх.

Погруженный в лабиринт собственных мыслей, я не заметил, как крадущаяся тень подкралась сзади. В последний миг, когда кошмарное видение возникло на периферии зрения, я обернулся, споткнулся о бордюр и рухнул на спину. Зомби-бабка, пролетев надо мной, с хриплым рыком вонзила скрюченные пальцы в асфальт.

Утробный вой вырвался из её глотки, и брызги зловонной слюны окропили тратуар.

— Аааааа! — хрипела она. — Моё… моё!!!

Глаза, горящие нечеловеческим светом, прожигали меня насквозь. Тело, неестественно гибкое, извивалось, словно змея, готовая к смертельному броску. Встав в позу хищника, она приготовилась к нападению.

Издав бешеный вопль испуганной пятиклассницы, я осознал весь абсурд ситуации. Зомби, да еще и в обличье жаждущей ласки старухи, — это было уже слишком. Пока бабка, ошеломленная моей реакцией, застыла в замешательстве, я, собрав всю волю в кулак, рванул в сторону покосившейся деревяшки, чудом уцелевшей посреди современного города.

Окна первого этажа располагались так низко, что достаточно было одного шага, чтобы оказаться внутри. Не раздумывая, я прыгнул в открытый проем, чувствуя, как томное дыхание преследовало обжигая затылок. Пока бабка, кряхтя, пыталась примериться в узкое окно, я промчался по лестничной площадке и выскочил через черный ход. После драпанул через двор, оглядываясь, молясь о спасении.

Взгляд замер на входной двери, где, словно изваяние, застыла бабка. Я остановился, ожидая, куда рванет она дальше. Бабка не шевелилась, словно окаменела в дверном проеме. Мы смотрели друг на друга, как ковбои перед дуэлью на Диком Западе. Внезапно, словно сорвавшийся с цепи песель, она рванула с места. Не успев развернуться, я бросился наутек, ноги сами несли меня прочь.

– Ааа-аа! Бабка, не догонишь! – кричал ей я.

Я несся вперед, словно марафонец, не давая себе передышки, перемахивая через низкие заборчики и цепляющиеся за ноги кусты с вывороченными корнями. В голове пульсировала лишь одна мысль – как бы не опоздать. И вот она, финишная прямая к работе, и я… спасен?

На горизонте дрогнул призрачный силуэт заводской вахты – маяк спасения от неотвратимого кошмара бабки-зомби. Если успею… Добравшись до дверей, я обернулся. Фигура старухи замерла между деревьями, словно тень, вырванная из реальности. Переступив порог, я увидел охранников. Впервые в жизни я был рад этим вечно придирчивым, подозрительным типам. Обычно их хлебом не корми, дай только заглянуть в чужой пакет, вывернуть карманы, найти запрещенное. В каждую щель пролезут! Но сейчас было все равно. Лишь бы выполняли свои прямые обязанности: охраняли работников и предприятие.

На рабочем месте я оказался одним из первых, что настораживало коллег. "Ты чего такой кислый, Дэн, погоду портишь?" – ворчали они.

А я сидел, погруженный в мрачные раздумья. Что будет с Варей? Что это за бабки бродят по городу? Сколько их? И не погрузится ли мир в зомбано-апокалипсис, превратив всех в таких же?

Смена пронеслась в полумраке забытья. Словно тень, скользнула мимо, не оставив в памяти четких очертаний. Лишь гул усталости звенел в ушах, возвещая конец рабочего дня. С тяжким вздохом поднялся я с места, отложив так и не покорившиеся кроссворды, и побрел в раздевалку, словно в преддверие долгожданного сна.

Я брёл домой, словно тень, поглощённый вихрем мыслей и тревог. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом колодце сознания. Автоматически, не замечая ничего вокруг, я достиг дома, но даже порог не смог отделить меня от тягостных дум о будущем, полном зловещей неопределённости. Что нас ждет? Что нам делать, если…?

На следующий день ноги сами привели меня по знакомой тропе. И словно злой рок, на том же самом месте, возникла она – бабка, все с той же безумной жаждой наброситься на меня. Инстинктивно я рванулся к открытому проёму разбитого окна и влетел в него, словно в спасительную утробу. Выскочив через черный ход, я обернулся и замер, увидев её – она стояла в дверном проеме, неподвижная и зловещая. Глаза наши встретились в безмолвной дуэли. Я смотрел на неё, она на меня, и вдруг, она издала душераздирающий вопль, полный боли и отчаяния, словно мольбу о помощи. Не дожидаясь, пока этот крик привлечет незваных гостей, я бросился бежать и врезался… в еще одну бабку. "Подругу позвала", - с горечью подумал я. Пока она вставала и пыталась сообразить я добежал уже до вахты.

На следующий день кошмар повторился. Бабка, словно тень безумия, вновь набросилась на меня, готовая заключить в свои костлявые объятия. Я отбивался, но тщетно. Она повалила меня на землю и накинулась, как пантера на добычу. Сквозь мутные линзы огромных очков проглядывали катарактные глаза, затянутые белой пеленой. Изо рта, словно у бешеного пса, тянулась слюна, а вопль ее резал слух, словно скрежет металла. Под руку попалась ветка, и когда бабка попыталась вцепиться зубами, я отчаянно взмахнул, сунув ей эту ветку в пасть. Вставная челюсть, криво плясавшая во рту, перегрызла дерево с каким-то зловещим хрустом.

Челюсть застряла поперек горла, и она, силясь ее вытащить, выронила очки. Те глухо шлепнулись о землю. Я схватил их и швырнул в сторону, надеясь, что пока старуха шарит в поисках, я успею улизнуть. Но нет. Была еще одна бабка, о которой я совсем позабыл. Я снова нырнул в окно и, прижавшись к стене, осторожно выглянул, наблюдая за ее действиями.

Вторая бабка, до этого тихо стоявшая в стороне за углом дома, теперь пришла в движение. Она, кряхтя и охая, нагнулась и подняла с земли очки. Протерев их подолом грязного платья, водрузила на переносицу первой. Та, наконец, справилась с челюстью, выплюнув ее на землю вместе с обломками ветки. Очки, казалось, вернули ей зрение и ориентацию.

Она огляделась, выискивая меня взглядом. Вторая бабка что-то прошамкала, указывая в мою сторону. Первая, недолго думая, двинулась к окну. Я отпрянул вглубь комнаты, ища хоть какое-то укрытие. Комната была пуста. Лишь пыль и паутина покрывали старые стены.

Отступать было некуда. Бабка, словно чуя мое присутствие, подходила все ближе. Ее дыхание уже ощущалось в комнате, вонь гнили и старости заполнила собой все пространство. Я замер, прижавшись спиной к холодной стене.

Внезапно, бабка остановилась. Ее взгляд уперся в потолок. Там, цепляясь лапками за паутину, висел огромный паук. Бабка замерла, словно парализованная. Страх сковал ее движения. Вторая бабка, увидев это, начала что-то кричать, размахивая руками.

Я воспользовался моментом. Подхватив с пола старую табуретку, я бросился к окну. Выпрыгнув наружу, я побежал, не оглядываясь, прочь от этого проклятого места. Знал, что бабки обязательно погонятся за мной, но сейчас главное - оторваться от них, выиграть время. Но через пару метров…

Внезапно за спиной раздалось тяжелое дыхание. Я обернулся и замер. Передо мной стояла еще одна бабка, совсем не похожая на ту, вчерашнюю. "Почкуются", – промелькнуло у меня в голове. На голове – старый платок, больше напоминающий выцветший настенный ковер. Огромный рваный вязаный свитер свисал до колен, держась на честном слове. На правой ноге красовался дырявый валенок, а на левой – шерстяной носок, на который были надеты все новые и новые носки, словно детская пирамидка или матрешка с бесконечным количеством частей.

Она молча надвигалась, ее глаза горели недобрым огнем. От нее разило чем-то затхлым и пыльным, будто она только что вылезла из старого сундука. Я отчаянно соображал, куда бежать. Окно? Слишком рискованно. Там меня уже, вероятно, поджидала первая бабка, вооруженная отбитой челюстью и неутолимой жаждой мести. Дверь? Тоже плохой вариант. В этом доме, казалось, не было ни одного безопасного места.

Новая бабка, словно прочитав мои мысли, хрипло произнесла: "Куда собрался, милок? Думаешь, убежишь от нас? Зря стараешься. Мы ведь везде". Ее голос был скрипучим и противным, будто ржавая петля. Она протянула ко мне руку, ее пальцы скрючились, как корявые ветви старого дерева.

Я инстинктивно отшатнулся, споткнулся о что-то и полетел на землю. Голова сильно ударилась обо что-то твердое. В глазах потемнело. Последнее, что я увидел, прежде чем потерять сознание, – это торжествующую улыбку на лице бабки и надвигающуюся на меня тень.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на чем-то мягком и вонючем. Вокруг царил полумрак, и в воздухе витал запах сушеных грибов и старых тряпок. Попытался пошевелиться, но обнаружил, что мои руки связаны. Я был пленником бабок.

Я лежал и ждал, не зная, что меня ждет. Слышал их приглушенные голоса, шепот и тихий смех. Они что-то замышляли, что-то ужасное. И я был в этом замешан.

Сердце бешено колотилось в груди, отбивая чечетку панического страха. Пытаясь сфокусировать зрение, я различал очертания предметов, окружающих меня. Казалось, я находился в какой-то заброшенной хижине, где время остановилось несколько десятилетий назад. По стенам развешаны пучки трав, иконки с потемневшими ликами святых, а в углу возвышался огромный котел, над которым слабо мерцало пламя.

Внезапно скрипнула дверь, и в полумрак вошли они. Три старухи, чьи лица были испещрены морщинами, словно карта древнего мира. В их глазах горел зловещий огонек, от которого кровь стыла в жилах. В руках они держали какие-то странные инструменты: костяные ножи, пучки трав и стеклянные горшки с мутной жидкостью.

Они приблизились ко мне, окружив меня зловещим кольцом. Их голоса, когда они заговорили, звучали хрипло и неестественно, словно из загробного мира. Они бормотали какие-то заклинания, чередуя их тихим смехом, от которого мурашки бежали по коже. Я пытался вырваться, но веревки держали крепко, словно стальные цепи.

Одна из бабок приблизилась ко мне с костяным ножом в руке. Я зажмурился, ожидая неминуемой боли, но вместо этого почувствовал, как она провела лезвием по моим волосам, срезая прядь за прядью. Затем они начали обмазывать мое тело какой-то липкой, вонючей мазью, от которой меня тошнило.

Я не знал, что они собираются со мной делать, но чувствовал, что это что-то ужасное. Что-то, что навсегда изменит мою жизнь. Я был в их власти, беспомощный и обреченный. Оставалось только ждать и надеяться на чудо, которое, казалось, никогда не произойдет.

Глава 4. по дороге мурашек или путь в копчиковый закат

Когда они закончили, я выглядел как чудовище из ночных кошмаров. Волосы обрезаны клочками, тело покрыто мерзкой мазью. Они подняли меня на руки и понесли куда-то. Я пытался сопротивляться, но был слишком слаб. Меня несли через темный лес, мимо странных, искривленных деревьев, которые тянули ко мне свои корявые ветви.

Наконец, мы пришли на поляну в центре леса. Там горел огромный костер, вокруг которого танцевали другие бабки, распевая какие-то дикие, неразборчивые песни. Их лица были искажены безумной гримасой, глаза горели нездоровым огнем. Они бросили меня на землю перед костром.

Я лежал на земле, парализованный страхом, и смотрел, как они приближаются ко мне. В руках у них были какие-то странные предметы: кости, перья, травы. Они начали колдовать, выкрикивая заклинания на непонятном мне языке. Воздух наполнился запахом дыма и какой-то гнили.

Я чувствовал, как что-то меняется внутри меня. Что-то темное и злое проникает в мою душу. Боль была невыносимой. Я кричал, но никто меня не слышал. Или, может быть, они просто не обращали внимания. Я был всего лишь игрушкой в их руках, инструментом для достижения какой-то зловещей цели. Моя прежняя жизнь ускользала от меня, уступая место чему-то ужасному и неизведанному.

Затем одна из старух вонзила мне в живот что-то острое, и я почувствовал, как внутренности, словно непослушные змеи, вываливаются наружу, оставляя за собой липкий, горячий след.

После – тьма, непроглядная и всепоглощающая. Лишь слабый, далекий голос пробивался сквозь эту черную пелену, словно зов из иного мира, манящий за собой в неизведанное. Затем – оглушительный гул, пронзительный писк, разрывающий барабанные перепонки, словно рев сирены, бьющей в самое сердце. Веки приоткрылись с трудом, и сквозь мутную пелену я увидел силуэт мужчины, пытающегося поднять меня, что-то спрашивающего, но слова его тонули в этом оглушительном хаосе.

Холодный пот пропитал одежду, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Боль, тупая и всепроникающая, пульсировала в животе, напоминая о случившемся. Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось, словно чужое. Перед глазами все плыло, цвета смешались в хаотичном калейдоскопе.

Сквозь пелену сознания пробивались обрывки фраз, испуганные лица, мелькающие силуэты. Кто эти люди? Что здесь происходит? Вопросы роились в голове, не находя ответов. Страх сковал все существо, парализуя волю. Я чувствовал, как жизнь покидает меня, утекая вместе с кровью.

Мужик, склонившийся надо мной, продолжал что-то говорить, но слова долетали словно из другого мира. Я пытался сфокусировать взгляд, увидеть его лицо, понять, кто он. Но зрение подводило, тьма сгущалась, затягивая в свою бездну.

С каждым мгновением становилось все труднее дышать, сердце билось все реже и слабее. Я знал, что это конец. В голове промелькнули воспоминания о прошлом, о близких, о несбывшихся мечтах. Сожаление, тоска, отчаяние – все смешалось в один горький комок.

И в этот момент, когда надежда почти угасла, я почувствовал укол в плечо. В сознание хлынул новый поток информации, боль немного отступила. Мир вокруг стал немного четче, звуки – различимее. Неужели это спасение? Или лишь временная передышка перед неминуемым?

Сознание возвращалось медленно, как будто продираясь сквозь густой туман. Боль, пульсирующая и изматывающая, сковывала все тело, напоминая о случившемся. Я попытался пошевелиться, но тело отозвалось лишь тупой, ноющей болью. Где я? Что произошло? Вопросы роились в голове, но ответить на них я не мог.

Зрение постепенно прояснялось, и я смог рассмотреть окружающее. Белые стены, резкий запах лекарств – я в больнице. Рядом со мной, склонившись, сидел мужчина. Его лицо казалось знакомым, но я никак не мог вспомнить, кто он. "Вы в безопасности," – произнес он, его голос был спокойным и обнадеживающим. "Вас нашли без сознания. Вы ударились головой, но сейчас вам ничего не угрожает."

В памяти начали всплывать обрывки воспоминаний. Старухи, темная комната, острая боль в животе. Ужас сковал меня, и я невольно вздрогнул. Мужчина заметил мое состояние и попытался успокоить. "Не волнуйтесь, корпорация занимается этим делом. Они выяснят, что произошло."

Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Кто эти старухи? Зачем они напали на меня? И что теперь будет? Будущее казалось туманным и неопределенным. Я чувствовал себя потерянным и уязвимым, словно выброшенным на берег после шторма.

– Сколько сейчас времени? – спросил я у мужчины, словно утопающий, цепляющийся за соломинку.

– Вам надо отдохнуть, – ответил он с усталой снисходительностью.

– Сколько времени? – я повторял и повторял, как заведенный.

– 11:40.

– Я опоздал на работу…

Тьма и тишина обволакивали меня. Затем сознание вернулось, и я открыл глаза. Больница. Надо мной нависали суровые лица охранников из "купола", начавших допрос.

– Что вы делали в том доме?

– Я прятался, – ответил я медленно, едва слышно.

– От кого? – продолжали они.

– От бабок.

– От каких бабок?

– Не знаю… На меня накинулась бабка, потом еще одна в доме… И еще одна ждала снаружи, потом лес, костер…

В испуге я схватился за живот. Он все еще болел, но не было и следа от прокола и разреза.

– Кого вы еще видели?

– Никого, – я вертел головой, осматривая себя. – Бабки, удар, боль в животе, писк… и вы здесь допрашиваете меня.

– Кто еще был с вами? – допытливо спрашивали они.

– Никого. Я один шел.

– Почему там шли?

– Я всегда хожу там, каждый день одной и той же дорогой.

– Вам очень повезло, – с какой-то странной ухмылкой произнес один из них. – Вы споткнулись и ударились головой. У вас легкое сотрясение.

– Но как же зомби-бабки?

– Какие еще зомби-бабки?! Никого не было. Это вам привиделось.

Допрос с пристрастием закончился. Мне сказали идти домой и быть аккуратным. На работу, сказали, можешь не идти. Они договорились, что сегодня у меня выходной и пару дней я могу посидеть дома.

Я брел домой, словно в тумане. Слова охранников эхом отдавались в голове: "Сотрясение… привиделось…" Но я же помню! Бабки, их скрюченные пальцы, ледяной взгляд… Боль в животе, этот пронзительный писк… Неужели все это – плод моего больного воображения?

По дороге домой, я машинально свернул на ту самую тропинку, где все произошло. Сердце бешено колотилось. Вроде бы ничего не изменилось. Те же деревья, тот же куст, где, кажется, меня поджидала первая бабка. Я остановился. Вдохнул поглубже. Может, действительно, все это мне померещилось?

И тут я увидел ее. Она стояла у тропинки, сгорбленная, в старом платке. Ее лицо было скрыто тенью, но я почувствовал ее взгляд. Ледяной, пронзительный взгляд. Я замер, не в силах пошевелиться.

Она медленно подняла руку. В руке – тонкая игла, поблескивающая на солнце. Писк… В голове снова зазвучал этот ужасный писк. Я отшатнулся, споткнулся и упал. Все поплыло перед глазами. Тьма.

Когда я снова пришел в себя, я лежал на земле, на том же месте. Бабки нигде не было. Лишь тихий шелест листьев и слабое покалывание в животе. Я поднялся, с трудом опираясь на руку. Нет, это не могло быть галлюцинацией. Они существуют. И они охотятся на меня.

Внезапно возник из тени один из охранников Купола. Его голос, грубый и хриплый, полоснул по безмолвной тишине:

– Что ты тут делаешь?

– Да я… автоматом пошел домой этой дорогой. Видать, еще не восстановился, опять споткнулся, – пробормотал я, чувствуя, как неловкость сковывает движения.

– Садись в машину, подвезу.

Он огляделся с каким-то хищным любопытством, словно выискивал кого-то взглядом, затем молча сел в машину, и мы тронулись. Минут через пять в тусклом свете фар показался мой дом.— Спасибо, что подвезли, — поблагодарил я и вышел на тротуар.— Больше не спотыкайтесь, — с ухмылкой бросил один из них мне вслед.

Я поднялся в квартиру. Варя хлопотала по хозяйству, колдовала над уборкой, отмывала полы до блеска.

– Ты чего так рано? И что с головой? – встретила она меня вопросом.

– Да так… Споткнулся, головой приложился. Дали пару дней отлежаться, – буркнул я в ответ.

– Иди поешь или чаю попей. Мне немного осталось, сейчас домою.

– Нет, не хочу, – усталым голосом ответил я. – Пойду прилягу.

– Хорошо. Когда за ответом пойдешь?

– Точно не сегодня. Завтра схожу.

На следующий день я направился за ответом к тому пареньку из лаборатории, но прежде решил пройтись через то злополучное место, где на меня напали бабки. "Вот он, этот дом", – пронеслось в голове. Я вглядывался в каждое окно, в каждую щель, стараясь не упустить ни единой детали. Но дом и окрестности дышали могильной пустотой. Тогда я решился подойти еще ближе.В одном из окон мелькнула тень, смутно напоминающая зомби -бабку – такую же скрюченную, сгорбленную, с той же жуткой походкой.

Не знаю, откуда взялась эта внезапная храбрость, это полное отсутствие страха, но я двинулся к окну, как танк. Тень юркнула в дверной проем и исчезла. Незнакомая мужская рука обхватила меня сзади, другая зажала рот.

– Тсс, – прошептал тихий мужской голос.

Мы отступили назад, за густые кусты, откуда хорошо просматривалось окно. Из коридора в комнату вошел мужик из охраны купола. Тот самый, что допрашивал меня. "Зачем он здесь? И что он ищет?" – пронеслось в моей голове.

Мужчина, державший меня, отпустил, но жестом приказал молчать. Я послушно кивнул, не понимая, что происходит. Он указал на окно, где несколько минут назад мелькнула тень бабки. Теперь там стоял охранник, оглядываясь по сторонам, словно что-то выискивая.

Мужчина достал из кармана небольшой бинокль и, прищурившись, стал наблюдать за охранником. Я замер, стараясь дышать как можно тише. Напряжение нарастало с каждой секундой. Охранник прошелся по комнате, заглянул под кровать, открыл шкаф, словно искал что-то спрятанное. Затем он подошел к окну и внимательно осмотрел подоконник.

Внезапно он обернулся, словно почувствовал, что за ним наблюдают. Мужчина рядом со мной резко опустил бинокль и пригнулся. Охранник еще немного постоял у окна, а затем вышел из комнаты и скрылся в глубине дома.

Мужчина вздохнул с облегчением и повернулся ко мне. "Ты видел?" – прошептал он. "Он что-то ищет. Что-то очень важное." Он нахмурился, задумавшись. "Нам нужно выяснить, что именно." Он посмотрел на меня с решимостью в глазах. "Пойдем со мной. У меня есть план“

Я кивнул, сердце колотилось в груди. План? Какой у него может быть план? Ведь мы даже не знали, что ищем. Но в его глазах горел такой решительный огонь, что я не мог ему отказать. Что-то в этом человеке вызывало доверие, пусть и безрассудное.

Он проскользнул к двери, пригнувшись под окнами. Я следовал за ним, стараясь повторять каждое его движение. Мы крались по коридору, словно тени, стараясь не издавать ни звука. Каждый шорох казался нам громом, каждый луч света – предательством.

Наконец, он остановился у массивной дубовой двери. Прислушался. Затем достал из кармана тонкую металлическую отмычку. Несколько секунд, и замок щелкнул. Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. "Кабинет," – прошептал он, – "Здесь могут быть зацепки."

Мы вошли в комнату. Шкафы, забитые книгами, стол, заваленный бумагами, старинная лампа, отбрасывающая тусклый свет на комнату. Он сразу же направился к столу, начал рыться в бумагах, перелистывая их с маниакальной скоростью. Я же принялся осматривать полки, надеясь найти что-нибудь необычное, что могло бы привлечь внимание охранника.

На одной из полок я заметил старинный дневник, переплетенный в кожу. Он был слегка припылен, словно его давно никто не трогал. Я открыл его. Первая страница была исписана каллиграфическим почерком. Кажется, мы на что-то наткнулись.

Откуда здесь кабинет в этом Богом забытом доме, где давно не ступала нога человека? Эта мысль кольнула сознание, словно осколок стекла. И кто этот незнакомец?

– Кажется, нашел, – прошептал он, повелительным жестом призывая к бегству. За дверью послышались тяжелые шаги – охранник. Нужно уносить ноги! Мы, словно тени, скользнули к единственному сохранившемуся окну, чудом уцелевшему со старыми деревянными рамами и мутным стеклом. Снаружи его густо оплетали разросшиеся кусты, скрывая от посторонних глаз, словно тайну, которую нельзя выдавать.

Затаившись за широкими листьями, мы наблюдали за происходящим. Охранник прошелся по комнате, затем, нахмурившись, внимательно осмотрел окно. Вскоре появился второй, в форме корпорации "Купол".

– Не нашли! Нет его!

– Ищите лучше, – рявкнул первый. – И где эти бабки?

В этот момент все стало кристально ясно. Они замешаны во всем этом кошмаре, и зомбо-бабки – не просто страшная сказка.

Охранники скрылись в коридоре, оставив после себя лишь гнетущую тишину.

Незнакомец, крепко схватив меня за руку, потащил прочь от проклятого окна. Вскоре дом растворился в туманной дымке.

– Здесь всем заправляет корпорация "Купол", – заговорил он, его голос дрожал от напряжения. – Они виновны во всем. Я собираю на них компромат, хочу, чтобы люди узнали правду и поняли, что происходит. Но мне не хватает доказательств.

– Зачем? – удивленно спросил я. – Человечество почти вымерло, мир рухнул. Нам осталось немного, а если зомбо-бабки реальны, то нам конец. Это финал, отвечаю.

– Ты должен мне помочь. Это не просто вирус, здесь что-то гораздо большее. Если мы не остановим их, миру точно придет конец. Мы еще можем спасти всех.

– А ты вообще кто такой? – подозрительно спросил я, в душе закрадывалось неприятное предчувствие. – Ты не из психушки сбежал?

– Нет. Я видел, как ты убегал от бабок, а потом они утащили тебя в свое логово. Я бросил в них шумовую гранату и вытащил тебя, ты был весь в крови и в какой-то липкой жиже. Я вытащил тебя на улицу, но появились охранники и увезли тебя. Тот, главный, о чем-то шептался с зомбо-бабками, а потом они уехали.

– Значит, они…

– Да, но я думал, что тебя уберут, и я больше тебя не увижу. Но ты снова появился, но меня опередил охранник и увез тебя. А на следующий день опять ты здесь. Я подумал, это мой шанс. Они что-то сделали с тобой.

– Не знаю. Я ничего не помню. Я ударился головой и потерял память.

– Это охранник ударил тебя по голове, когда ты хотел убежать.

В памяти всплыли какие-то обрывки: я иду на работу, потом бабка, темнота, свет. Черт, ничего не могу вспомнить!

– Ладно, нам нужно уходить, пока они нас не нашли. Я тебя найду.

Его слова прозвучали как угроза. Я вспомнил, зачем пришел сюда. Мне нужны ответы. Странный тип, этот мужик, возможно псих. Но что-то здесь не так, и охранники какие-то подозрительные. Ладно, нужно идти.

Так, погруженный в тягостные размышления, я добрался до лавки дядь Валеры. Мир и так уже пробил дно, а тут еще и снизу постучали. И с Варей тоже ничего не понятно.

Я вошел в лавку. Дядь Валера, как всегда, сидел за своим столом, что-то записывая и подсчитывая.

– Привет, дядь Валер. Зарплату считаешь?

– Да, куда-то пропало несколько палет для костра с розжигом и мешок соли. Ничего не сходится. Ты за ответом пришел?

– Да. Надеюсь, все в порядке.

– Дверь открыта, Дэн. Ты знаешь, куда идти, а мне еще разбираться с этим.

Я побрел по знакомому туннелю, пропахшему затхлостью и сыростью. Дверь в лабораторию была приоткрыта. Внутри тот самый парень, что брал у нас анализы, о чем-то оживленно говорил с кем-то.

– Нашли? Есть результат? Мне нужно больше образцов…

Его слова обрывались, звучали невнятно. Да и манера говорить у него какая-то странная. Но я не вникал в суть разговора, все равно в этом ничего не понимаю.

– Добрый день! – поздоровался я, входя в помещение.

– А, это вы, – произнес он. – Проходите, ваши ответы готовы, но…

Я немного опешил от этого "но". Что-то мне это не понравилось. Как, в принципе, и все здесь: это место, этот тип, его речь и вся эта ситуация. Как-то все навалилось разом, не считая того, что у нас апокалипсис на дворе, а не безоблачная погода. "Завтра тепло, без осадков, но вы все сдохните в тине кустов и бабок". Отличный прогноз. Так, о чем я… Черт, я не понял, что он сказал. Надо переспросить, но как-то неловко. Ладно…

– Так и что нам теперь делать?

– Результаты нетипичные, и мне нужно вашу девушку обследовать полностью. Для этого она должна прийти сюда.

– И надолго это?

– Если сегодня вечером придет, то завтра утром будет свободна. Требуется наблюдение за поведением клеток и организма, тогда я смогу назначить правильное лечение и подобрать нужные медикаменты.

– В условиях дороговизны таблеток и отсутствия аптек, в принципе, это будет тяжело.

– Вам не надо ничего покупать, здесь все есть.

– Хорошо, тогда сегодня вечером Варя придет к вам.

– Хорошо, я буду ждать.

Я вышел из лаборатории и побрел по вонючему туннелю обратно к лавке, где дядь Валера все так же разбирался с бумагами.

– Дядь Валер, я пошел.

– Забрал ответы? Все нормально?

– Нет, надо еще прийти.

– Хорошо, хорошо.

Он уже не слушал, полностью погрузившись в свои поиски соли и дров.

Я шел домой, обдумывая новые вводные, которые, по большому счету, ничего не давали. Пока думал, уже и до дома добрался. Хорошо хоть город небольшой, за час вдоль и поперек можно обойти. Но что-то сегодня я задолбался ходить.

Дома меня встречала Варя.

– Что так долго? Что сказал?

– Да что сказал… Тебе надо сегодня прийти туда, под наблюдение, до завтра.

– Я не хочу еще и до завтра. Но если отвезешь…

– Да, поедем, только кофе попью, а ты пока собирайся.

Выпив наспех кофе, мы выдвинулись в путь. Варя шла молча, нахмурившись. Чувствовалось ее напряжение и нежелание туда идти. Я и сам был не в восторге, но понимал, что от этого может зависеть наше будущее. Дорога казалась бесконечной, каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте вонючего туннеля.

У лаборатории нас встретил тот же парень в белом халате. Его взгляд казался еще более отстраненным, чем прежде. Он кивнул, приглашая Варю войти. Я остался ждать снаружи, чувствуя, как нарастает тревога. Время тянулось мучительно медленно. С каждой минутой мне казалось, что что-то идет не так.

Вдруг из лаборатории донесся приглушенный крик. Мое сердце бешено заколотилось. Я рванулся к двери, но она оказалась заперта. Стучал, кричал, но никто не отвечал. Внутри воцарилась зловещая тишина. В голове проносились самые страшные предположения. Что они сделали с Варей? Куда она пропала?

Затем появился тот парень.

– Что… Что вы сделали?

– Ничего особенного, простос проверяль голосовые связки, изучаль их изменения.

Варя, словно пригвожденная, сидела на кушетке, не отрывая взгляда от монитора.

– Варя, ты как?

– Все нормально.

– Просто тут какие-то крики…

– Все в порядке, Ден, я в порядке.

– Сколько времени это займет? – зачем-то снова спросил я.

– До утра. Отставьте свою девушку здеся, а утромс заберете – и все будет готово.

– А побыстрее никак нельзя?

– Эх, молодойс человек, вы думаете, все такс просто? Здесь нужны месяцсы изучения, чтобы понять, как ведутьс себя клетки, как они взаимодействуют.

– Хорошо, – перебил я, – завтра утром приду за ней. Варя, это ненадолго, так надо. Я утром буду здесь.

Варя смотрела на меня взглядом загнанного зверя, готовая вцепиться когтями в мои ребра, как хищник в свою добычу.

– Передавайте огромный привет дядь Валере и спасибо ему за восхитительный чай.

Я попрощался и пошел прочь. Идя по длинному, пропитанному отвратительными запахами коридору, я не мог отделаться от дурных предчувствий. А что если он что-то сделает с ней? Убьет, заберет для опытов, и я больше никогда ее не увижу? Не стоило оставлять ее одну. В просвете показалась дверь коморки дядь Валеры. Он, закинув ноги на стол, невозмутимо пил чай. Пригласил меня присесть, стал утешать, уверяя, что все будет хорошо, что она в надежных руках, что за него он ручается и мне не о чем беспокоиться.

Мы просидели еще час-полтора, и я пошел домой. Всю ночь сон бежал от меня, как от огня. Я ворочался в постели, терзаемый мыслями о том, как там моя булочка, все ли с ней в порядке. Сон никак не приходил. Лишь под утро я ненадолго забылся, как вдруг…

Лежу, сплю. Внезапно звонок. С чего бы это? В полпятого утра! Кто бы это мог быть и чего ему нужно? Только заикнись о рекламе, о выборе, о вакцине…

Тревожный голос дяди Валеры ворвался в мое сознание, заставив сердце бешено колотиться.

– Кхм… Ден… Кхм-кхм… Срочно ко мне, бегом!

Глава 5. Зефирки тоже люди.

Испуганный голос дяди Валеры взбодрил мой недоспавший мозг лучше любого кофе. Не раздумывая, я накинул куртку, напялил кроссовки и помчался к нему. Благо, спать ложился не раздетым, а то выскочил бы на улицу в одних трусах и валенках, как говорится.

На пороге лавки дядь Валера метался из угла в угол, бормоча что-то невнятное. Приоткрытая дверь являла лишь мелькающий в тени силуэт. Я толкнул дверь рукой…

– Наконец-то! Что так долго?

– Дядь Валер, что случилось?

– Это катастрофа! – прошептал он, испуганно вытаращив глаза. – Нам всем кранты.

– А с этим что?

Молодой доктор сидел на полу, утопая в собственных соплях. Его халат выглядел так, словно побывал в мясорубке. Он чихал и кашлял. Рядом на диванчике сидела Варя, довольная, как будто ей новый телефон подарили. Мальчишка, имени которого я так и не узнал, покачиваясь, шептал: «Мы все умрем». Здесь явно творилось что-то неладное.

– Дядь Валер, объясни, что произошло!

– Да, ничего особенного, – начал он. – Пришел утром, заварил чай, жду, пока пирожок в микроволновке подогреется, а тут… этот залетает, как пчела на опыление. Весь в соплях, визжит: «Убивают!» Несет какую-то ахинею, мол, она всех убьет, нам не жить. Я его спрашиваю: «Что случилось?» А он только свое твердит. А сейчас вообще ничего от него не добьешься. Через пару минут зашла Варя, после этого нервозника. Сказала, что сильно устала и хочет спать, села на диван и уснула. Я сразу тебе звонить.

Мальчик стал сильнее раскачиваться и громче бормотать о своем. Затем, истекая слюной и соплями, двинулся в нашу сторону. Его неистовые движения и протяжные вопли заставляли наши сердца, моё и дяди Валеры, молотить в груди, как отбойный молоток. Судорожно шаря рукой за спиной, я пытался схватить что-нибудь потяжелее. Щуплое создание пыталось задушить нас в объятиях.

– Эй! Как тебя там… Бедолага!

После моего крика парнишка очнулся, посмотрел на меня, на дядю Валеру, снова на меня. Как будто ничего не произошло, позвал с собой в лабораторию и сказал, что у него есть результаты.

Схватив за руку Варю, мы последовали за ним по вонючему коридору, ведущему к лаборатории.

– Так-с… С чего бы начать… Дело серьезное.

Он будто замер и перестал двигаться. Его голова медленно, но уверенно начала поворачиваться назад. В полумраке загорелись безумные глаза, словно увидевшие долгожданную премию. За головой последовало и тело, а там и ноги.

Капли, стекающие по трубам, разбивались о мокрый бетон. Запах был удушающим. Прерывистые звуки капель разрывали повисшую тишину. Он накинулся на меня, словно хищник на добычу. Вонзая пальцы меж ребер, пытался защикотать до смерти. Он терся, как котенок о ногу, чуть ли не мурлыча. Пытался укусить за шею и оставить засос. Это было настолько приторно, что аж сводило челюсть, как после сладкой зефирки. Но даже зефирки хотят жить.

– Эээ! Алё, дядя! Ты что себе позволяешь? Хренодер недоделанный.

Парень застыл, словно одеревенев. Спустя секунд двадцать произнес: «Ага» – и попросил проследовать за ним в лабораторию. Там он вколол себе что-то в руку и начал рассказывать:

– Я просмотрел все анализы, сделал несколько тестов, проб и т.д. И у меня есть вопросы, и не меньше нужны ответы.

– Объясни нормально, что происходит! – не выдержал я, чувствуя, как нарастает раздражение.

Парень глубоко вздохнул, затем очень глубоко вздохнул и начал тараторить: – Мы случайно вывели новый штамм вируса. Он не смертельный, но вызывает неконтролируемую эмпатию и желание делиться позитивными эмоциями. В острой фазе – тактильность, чрезмерная любовь к окружающим, желание обниматься и целоваться.

– У Вари, похоже, уже легкая стадия, а вот у доктора… – я кивнул в сторону продолжающего всхлипывать врача, – там все серьезно.

Дядя Валера почесал затылок.

– И что теперь делать?

– Искать антидот. Но я пока не знаю, как его сделать. Вирус слишком нестабильный. Единственное, что я выяснил, – он передается не воздушно-капельным путем, а через тактильный контакт. Так что держитесь подальше друг от друга.

В этот момент Варя зевнула и, сонно улыбаясь, потянулась к дяде Валере.

– Дядь Валер, вы такой хороший! Можно я вас обниму?

Дядя Валера отшатнулся, как от огня.

– Нет, спасибо! Я как-нибудь сам… потом… когда-нибудь.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Нам всем кранты.

– Я… Я сделал анализ… И…

Парнишка, всхлипнув, словно выхаркивая вместе с соплями остатки разума, выдавил из себя слова. Вид у него был болезненный.

– Кажется, она меня заразила.

Из ящика стола он извлек еще один инъектор и вколол себе в шею. Водопад соплей, грохотавший в ноздрях, постепенно стихал. Соленые ручьи слез пересыхали на юных, щетинистых щеках. Буря кашля утихала в глубине рта. Пылающий жар, как раскаленные сиденья моей "Жиги" в июле, отступал, словно печка в крещенские морозы. Вколол себе он, а штырит меня. Странно. Но факт остается фактом. Не иначе.

Не успел он схватить меня за левое полупопие, как получил леща. Отвесил так, что, кажется, вернул его в реальность. "Со вчера хотел так сделать", – подумал я. Речь его стала четче, рассудительнее, без этой утомительной манеры заикаться.

– Что мы имеем?! Варя…

Переболев этим вирусом, она попала в категорию людей со средним иммунитетом, что позволило ей выжить. Вакцины приостановили вирус, но изменения на генном уровне привели к его слиянию с организмом, создав новый вид – как вируса, так и носителя. Иными словами, мутацию. Вы, Денис, кстати, болели? Не знаете?

Быстро достав какой-то прибор и воткнув мне в руку иглу, парень продолжил объяснять:

– А вот и ответ. У вас высший тип. Вы переболели, не заметив этого. У вас очень сильный иммунитет. Ваш организм перестроился и победил вирус, не дав ему уничтожить клетки. Поэтому Варя и вирус не могут вас заразить. Но я не вижу следов вакцины в вашем организме…

– Что с ней будет? – перебил я, чтобы уйти от ответа, – Что нам теперь ждать? Кстати, как хоть вас зовут?

– Меня? Константин. Вы уникальный экземпляр, смогли победить вирус и даже искусственный. Или…

Этот Константин факт начинает бесить. Дать бы ему еще леща, чтобы не совал свой нос куда не следует.

– Так, Константин. Костян! Мы уходим от сути. Что с Варей?

– Ах, да. Так вот. Структура ее клеток изменилась и продолжает меняться. Кожа становится плотнее и крепче. Ногти, зубы, волосы… Происходит постоянный рост, сопровождаемый зудом, как после укуса комара. Если их не стачивать, они будут расти бесконечно, и с каждым днем этот рост ускоряется. Ногти станут настолько длинными, что руки будет не поднять. Зубы прорастут сквозь губы, десны, челюсть и мозг. Носитель умрет. Далее…

Так как вирус изначально поражал нервную систему, а затем иммунитет, у нее случился нервный срыв, принявший форму психического расстройства "Избыток нежности". При сильном зуде от роста клеток начинается припадок. Проще говоря, когда растут ногти, волосы, зубы, начинается нестерпимый зуд. Как когда заживает рана и чешется. При этом нервная система включает защиту, и мозг требует повышенного внимания и нежности. Так же она может заражать других своим НС, выпуская вирус НС-2 в тело жертвы посредством ногтей, волос, кожи и зубов. Она – зародитель нового вируса. За это мне Нобелевскую должны дать за открытие нового вируса-носителя.

Ах да. Ты станешь папой.

Я опешил. "Папой? Какого черта?" – пронеслось в голове. Я посмотрел на Константина, потом на дверь, потом снова на Константина. Хотелось бежать. Куда угодно. Ноги словно приросли к полу.

– Подождите, – выдавил я, – Какой папа? Каким образом? Это вообще возможно?

Константин что-то бормотал про мутацию, слияние генов, новый вид, но я его не слушал. В голове был хаос. Варя, зараженный вирус, мутант, я, оказывается, переболел и теперь еще и папа. Сюр какой-то.

– И что нам делать? – спросил я, когда смог хоть немного взять себя в руки.

– Делать? – переспросил Константин факт – Искать информацию, изучать ее состояние, следить за развитием вируса. И за вашим будущим ребенком, – добавил он, глядя мне в глаза.

Я вздохнул. Кажется, моя жизнь только что перевернулась с ног на голову. И теперь мне предстоит разбираться со всем этим дерьмом. Варя, вирус, ребенок… "Ну и вляпался же я", – подумал я, глядя в окно на серый и унылый мир.

Костян долго разливался соловьем, расписывая свой гений: и вирус-то он новый открыл, и методы борьбы изыскал невиданные, и премию ему за это чуть ли не завтра вручат. Я слушал вполуха, не в силах уловить нить его сумбурных речей. В голове варилась каша из обрывков фраз, и расхлебывать ее казалось непосильной задачей.

В итоге Костян изрек, что здесь и сейчас помочь не в силах, и единственный шанс – добраться до лаборатории в соседнем городе, где и оборудование лучше, и возможностей больше. Но путь туда заказан: город окружен реками, вплавь не добраться, а единственная железнодорожная ветка, по которой ходит поезд, строго охраняется, и чужаков не пропускают.

– Я понял, безысходность и отчаяние – вот и все, что ты можешь предложить.

Я схватил Варю за руку и потащил домой.

– Сиди здесь, я скоро вернусь.

– Ты куда, Ден? Мне страшно, не оставляй меня одну!

– Так надо, я быстро.

Я направился к дому со старухами, в надежде застать того мужика. Возможно, он подскажет, как пройти. Он – последняя надежда, ведь больше никто не знает, да и вряд ли скажет. Я шел знакомой дорогой навстречу судьбе. Вот и дом, вот и место. Но здесь никого не было. Я затаился в кустах и стал наблюдать. Никто не появлялся. Обойдя дом, я снова нырнул в заросли. Прошел час, а может, и больше, и это ожидание начало меня изматывать.

Я уже собирался уходить, чтобы дома попытаться найти хоть какое-то решение, как вдруг чья-то рука опустилась на мое плечо. В голове промелькнула паническая мысль: лишь бы это не зомби-бабкина конечность! Я медленно обернулся и увидел перед собой того самого мужика. Он шепотом проговорил:

– Ты чего здесь шатаешься? Они же тебя заметят и схватят. Зачем вообще пришел? Я же сказал, что сам тебя найду.

– Я уже и сам не знаю, зачем пришел и зачем с тобой разговариваю, но, видимо, ты – последняя надежда.

Я выложил этому мужику все начистоту: и про лабораторию, и про Варю, сраженную болезнью и носящую под сердцем ребенка, и про Константина, отправившего злополучный факт в соседний город, куда нам теперь кровь из носу нужно попасть.

Он слушал, не отрывая взгляда, впиваясь в меня, словно я пересказывал его собственную жизнь. После моего откровения он еще с десяток секунд пребывал в оцепенении, с отвисшей челюстью и безумным блеском в глазах.

– Не может быть… – прошептал он с ужасом.

Затем он схватил меня за руку и зачастил:

– Перед городом, у развилки, увидишь съезд в лес справа. Он там один такой. Сворачивай в лес и езжай до упора, сколько сможешь, все прямо. Потом оставь машину, там будет закуток, спрячь, чтобы не нашли. Дальше пешком, километра два в сторону города. Там будет мужик, он знает, как пройти, знает секретные тропы.

– Но где я его там найду, посреди леса?

– Он сам вас найдет, – произнес он, медленно поворачивая голову в сторону дома. – Пригнись! Они здесь.

В окнах мелькали тени, и снова попадаться им на глаза мне совсем не хотелось. Решил, что в этот раз обойдусь без лишних встреч и постараюсь проскользнуть незаметно, почти скрытно.

Я поблагодарил его кивком, выскользнул из-за кустов и нырнул в спасительную пустоту переулка. Сердце колотилось как бешенное, адреналин бурлил в крови. Нужно было действовать быстро. Я добежал до дому, забрал Варю, взял батин жигуленок, завел двигатель и рванул с места, стараясь не привлекать лишнего внимания.

До города оставалось не больше получаса езды. Варя, словно завороженная, вглядывалась в лобовое стекло, будто там разворачивалась захватывающая драма. А я пытался переварить шквал информации, обрушившийся на меня за последние дни. Знал, что на работе меня хватится охрана Купола, если я в ближайшее время не появлюсь. Старенькая "Жигули", потрескивая приборной панелью и скрипя подвеской, стонала о безысходности.

И как вообще возможно решиться на роды в такое время? Это будет первый ребенок постапокалиптической эпохи, рожденный в эпоху вируса. Хотя в сам вирус мало кто верил, а вот в Кару Божью, в очищение Земли от "вредителей", в наше исчезновение как вида – эта мысль казалась уже не такой уж и безумной.

Я настолько погрузился в свои размышления, что перестал замечать дорогу. В голове бушевал хаос, голоса наперебой навязывали чуждые мысли. Шепот обернулся оглушительным криком, грозя расколоть черепную коробку. Тело, словно преданное, обмякло, превращаясь в бесформенную, растекающуюся массу, как подтаявший зефир. Голоса корчились в причудливой гримасе, переходя то в гнусавый бубнеж старого кинопереводчика, то в монотонную лекцию профессора, то в грубый гомон мужиков из автомастерской. Слабость, как вязкая волна, накрывала с головой, увлекая в сонное забытье. Я плыл по течению, беспомощный и безвольный.

Сквозь ткань бытия, на гиперзвуковой скорости, рассекаем пространство, оставляя за собой шлейф воспоминаний – узор протектора Michelin Pilot Sport 4S [^1] и клубящийся дым отработанных газов прямоточного выхлопа Akrapovič [^2]. Педаль акселератора в пол, стрелка спидометра за пределами разумного, ощущение невесомости – эффект, обусловленный центробежной силой и кратковременной потерей сцепления с дорожным полотном.

Летим…

Мимо проносятся дискретные ориентиры: дорожные знаки, столбы ЛЭП, мигающие огни светофоров, сельские поселения, фрагменты лиц и обрывки мыслей.

И мы…

Игнорируя прерывистые и сплошные линии разметки, регламентированные ГОСТ Р 52289-2019 [^3], дни сменяют друг друга калейдоскопом. Из-под колес, словно цунами, вздымается стена радужной эмульсии – результат утечки моторного масла SAE 5W-30 [^4], растекшегося по поверхности асфальта.

Ты сидишь рядом, грациозно закинув ноги на приборную панель, пренебрегая законами Ньютоновской механики. Нервно грызешь ногти, словно Castor canadensis [^5] за работой. Непредсказуема, как поведение броуновской частицы.

Еще не весна, но осень, словно художник, охватывает багряным пламенем окрестности. Сердце жаждет любви, словно пустыня – влаги. Весна придет, и в сердце расцветут цветы. Никто не нужен.

Кроме…

Ты…

Вцепившись некогда нежными когтями в межреберное пространство, пытаешься отгрызть плоть. Вирус мутирующий, словно SARS-CoV-2 [^6], захлестывает приступами патологической нежности.

Конец?

Сжимая руль, словно штурвал, педаль акселератора утоплена в пол. LADA, вопреки всем законам аэродинамики, устремляется вперед. Моя ненаглядная, снедаемая безумием, мечет и рвет. Потерпи, моя милая. Это скоро пройдет.

Реки млечного сока [^7], текущие из бездны времени, омывают берега эфемерности. Ты ждешь меня под тенистым Theobroma cacao [^8] на островах из зефира. На утлом судне из хрустящего печенья я спешу к тебе, чтобы заключить в объятия. Капли сахарного сиропа тихо падают с ватрушных небес. Мы достигли мира грез.

Постой…

Опомнись! Что за бред?! Вернись в реальность! Усядься на сиденье и замолчи. Возможно, ретровирус проник в мой мозг, словно Trojan horse [^9]. Но мы будем бороться. Вместе, до конца. Я верю в нашу победу, все это не напрасно.

Тот юный генетик, Константин факт, обещая, что есть спасение, что наша жизнь – не точка. Мы доберемся до лаборатории, где нам помогут. Ты родишь мне и сына, и дочь. Мы вонзим вирус в землю с прогиба, словно шахматную фигуру, объявив мат.

Идет ход конем.

Мы выстоим, у нас все получится. Мы вместе пройдем этот путь. Мы мчимся на бешеной скорости, оставляя за собой следы.

Наша жизнь – дорога, полная ухабов, но GPS-навигатор подскажет, где свернуть. Летим, пока бак заполнен до краев высокооктановым бензином АИ-98 [^10] по автостраде, свободной от встречного транспорта.

А пока сердце бьется в пупковой области, предвещая новую жизнь. В это неспокойное время апокалипсиса мнимого мы скоро подарим миру новую надежду…

[^1]: Michelin Pilot Sport 4S – высокопроизводительная летняя шина.

[^2]: Akrapovič – словенский производитель выхлопных систем.

[^3]: ГОСТ Р 52289-2019 – Технические средства организации дорожного движения. Правила применения дорожных знаков, разметки, светофоров, дорожных ограждений и направляющих устройств.

[^4]: SAE 5W-30 – классификация моторного масла по вязкости.

[^5]: Castor canadensis – латинское название канадского бобра.

[^6]: SARS-CoV-2 – вирус, вызывающий COVID-19.

[^7]: Отсылка к мифологии Древней Греции (Млечный Путь).

[^8]: Theobroma cacao – научное название шоколадного дерева.

[^9]: Trojan horse - компьютерный вирус.

[^10]: АИ-98 – высокооктановый бензин.

– Так, стоп! Что за…

– Варя!

Пелена спала с глаз, и сквозь треснувшее лобовое стекло я увидел, как мы несемся прямиком в стальное объятие леерного ограждения.

– Опять ты со своими сисипучными приставаниями! – взревел я, едва сдерживая ярость.

Варя, словно ужаленная, отпрянула. В ее огромных, влажных глазах плескалось безумие, вперемешку со страхом. Она смотрела на меня, как бобер на свежее, сочное полено, инстинктивно готовый вцепиться в него зубами, но не уверенный, стоит ли игра свеч.

— Благодарю, фея парковки, — прорычал я сквозь зубы, — за филигранную стыковку радиатора и отбойника. Теперь у нас славная пешая прогулка намечается. Спасибо!

— Да не за что, — буркнула Варя, словно отмахиваясь от назойливой мухи, не желая признавать очевидное.

Радиатор пробит, из-под капота сочится предательская лужа тосола. Передок машины превратился в груду искореженного металла. Впервые за тридцать лет безупречной службы "ласточки" батина любимица пала жертвой ДТП. Отец за ней ухаживал маниакально, словно следил за кипящим молоком, боясь, что убежит.

— Вылезай, раз приспичило совершить моцион.

— Куда? Не хочу. Я-то опять при чем?

— Да ни при чем, как обычно… Да ладно, бесполезно объяснять, все равно я буду виноват. Пошли, бобер, искать счастье в лесу, через это проклятое поле.

Идти было далеко, возможно, бесконечно далеко, но выбора не оставалось.

— По полю, по полюшку, прямиком в чащу…

— Дальше пешком, — сказал я Варе, выходя из машины и не отрывая взгляда от черневшей вдалеке стены леса, — дальше никак. Давай, шевели ногами, пока окончательно не стемнело.

Мы долго плутали в лабиринте стволов, пока тьма не поглотила все вокруг. И вдруг, меж деревьев, в нескольких метрах от нас, заплясали огоньки, словно ожившие звезды. Они казались огромными, размером с упитанных шмелей, и неторопливо кружились в ночном воздухе.

Пахло хвоей, влажной землей и свежестью вечернего бриза, доносившего слабый аромат уходящего дня. Романтика…

Любопытство взяло верх. Я решил подойти ближе, разгадать тайну этих светящихся чудес.

Оторвав руку Вари от ее лица, занятого реставрацией ногтей, мы пригнулись и осторожно двинулись навстречу загадочным огонькам. Светлячки-мутанты? Галлюцинации? Нужно было во всем разобраться.

Это были существа в тактической экипировке, вооруженные до зубов. Несколько фигур, облаченных в песочного цвета форму с темно-синими вставками, в берцах и с платками на шее. Но самое жуткое – их головы. Они сияли, словно зловещие новогодние елки. Ни кожи, ни глаз, даже намека на мозг. Лишь голые черепа, светящиеся неоновым светом, а вместо ушей – подобие гарнитуры. Они будто выслеживали добычу, рыскали в поисках кого-то или чего-то.

Не отпуская руки Вари, я потащил ее прочь от этой развеселой компании. Стараясь ступать бесшумно, чтобы не привлекать внимания, мы уходили в противоположную сторону. Но предательский хруст сухой ветки под ногами разрушил нашу надежду на незаметность. В отражении моих глаз, словно в зеркале заднего вида, один за другим стали разворачиваться в нашу сторону эти пылающие черепа. Страх парализовал меня, еще до того как мозг успел осознать всю опасность. Крепче сжав ее ладонь, мы бросились бежать со всех ног, спасая свои жизни. Выстрелов я не слышал, то ли их не было, то ли адреналин заглушил все звуки. В голове пульсировала лишь одна мысль – спасти ее, мою Варю.

И вдруг – удар в голову, и мир перевернулся. Земля предательски накренилась. Горящий череп настиг нас. В ушах зазвенело, в носу вспыхнула адская боль, и я рухнул на землю. Перед глазами – жуткая картина: Варя, нервно грызущая ногти, и надвигающийся на нее светящийся мертвец с автоматом. Догрызя последний ноготь, с выражением вселенской усталости на лице, она вскинула голову и с маниакальной нежностью бросилась на него.

– Это моя девочка! – выдохнул я, собрав последние силы.

Варя вцепилась в него с яростью львицы, защищающей своего детеныша. Пока она рвала его на части, словно старую тряпку, я пришел в себя и, набрав скорость, со всей силы толкнул его в сторону обрыва. Варя, словно олимпийская чемпионка, успела спрыгнуть с него в последний момент, а я почувствовал, как меня отбросило к бетонной стене. Невозможно описать словами, что я испытал. Казалось, он даже не почувствовал удара, но все же отшатнулся в сторону. Земля под его ногами предательски осыпалась, и он провалился в бездну. Не проверяя, насколько глубоко он погрузился в познание землеройства, мы продолжили наше паническое бегство. Через несколько минут мы угодили в такую же ловушку – глубокую яму, из которой не было выхода. Просидев там несколько часов и не увидев ни одного светящегося черепа, мы уснули, обессиленные и измученные.

Утро.

Петухи молчали. Разбудила ледяная вода, хлынувшая на голову. На фоне восходящего солнца виднелся силуэт мужчины, поливающего нас водой из пластиковой бутылки.

– Кто вы такие и как здесь оказались? Я вас не звал.

Глава 6. Под кисло-сладким ливнем.

Утро расцветало надеждой на дивный день. Осеннее солнце, ласково согревая сосны, источало густой аромат смолы. Природа, словно воскресшая из пепла многолетней людской отравы, торжествовала. Теперь она властвовала на планете, а вирус стал ее грозным оружием, даровав силу и власть над нами.

Длинная, грубо сколоченная лестница спускалась вниз, издавая хриплый, утробный стон под ногами. Творение явно не принадлежало руке искусного столяра.

– Вылезайте же и воспойте новому дню, – прозвучал голос сверху.

Наверху стоял мужчина, облаченный в одежды цвета леса, словно живой камуфляж. Скорее всего, это и был неуловимый Сладкоежка Джан. Кто еще мог скрываться в этой глуши? Хотя… эти Лампоголовые, вторгшиеся в естественный ход вещей, заставляли насторожиться.

– Кто вы? – спросил я, всматриваясь в незнакомца.

– Я здесь живу. А вот вы кто и зачем пожаловали в мои владения?

– Мы ищем Сладкоежку Джана.

– И зачем вам понадобился этот отшельник?

– Нам нужно попасть в город.

– Что вы забыли в этом прогнившем улье?

– Нас послал Константин из лаборатории. Моей девушке, Варе, нужна помощь. Она тяжело больна, и он сказал, что там, в городе, ей смогут помочь.

– Хорошо. Я проведу вас туда, раз у вас такое дело. Но пойдем ночью. Это небезопасно, даже опасно, но так у нас будет больше шансов остаться незамеченными.

Мы шли по лесу в тягостной тишине. Лишь Варя изредка нарушала молчание робкими вопросами: долго ли еще, куда мы идем, кто этот незнакомец и почему мы вообще не остались дома. Где-то возле озера должна была быть его избушка. Достигнув берега, мы еще минут пять брели по воде, пока не наткнулись на едва прикрытую корягами и ветками дыру. Он умудрился построить себе жилище под землей. Кротовая нора с прорабом Бобром. Хоромы, конечно, те еще. Большой предбанник, просторная кухня, несколько комнат и даже раздельный санузел. У нас и то однушка с Варей, а тут… До наступления темноты незнакомец предложил нам еду, душ и возможность поспать перед опасным переходом.

От еды мы отказываться не стали. После долгой дороги и пережитого стресса желудки настойчиво требовали пищи. Незнакомец оказался неплохим поваром. На столе появилась жареная рыба, собранные в лесу грибы и свежий хлеб, испеченный в печи, которую он, вероятно, сам и сложил. Варя с аппетитом уплетала угощение, позабыв о пережитом ужасе. Я же, напротив, с подозрением косился на хозяина дома, пытаясь разгадать его мотивы. Кто он? Отшельник, беглец или просто чудак, решивший укрыться от мира?

После завтрака он предложил нам осмотреть его жилище. Идти было недалеко, но каждый шаг отзывался гулким эхом в узких коридорах. Комнаты были обставлены просто, но с явной заботой. Видно было, что человек здесь живет не первый год и обустраивает свой быт. На стенах висели картины, на полках стояли книги, а в углу одной из комнат стояло старое пианино. Незнакомец пояснил, что раньше был музыкантом, но разочаровался в мире и решил уйти в уединение.

Перед сном он провел инструктаж. Переход будет сложным и опасным. Нужно быть предельно внимательными и осторожными. Он выдал нам теплые вещи, фонари и карту местности. Вечером мы должны были выйти до начала темноты, чтобы успеть добраться до безопасного места до наступления рассвета.

Засыпая на мягкой перине, я все еще не мог понять, почему он так бескорыстно помогает нам. Что он хочет взамен? Неужели просто сочувствие? Или за этой добротой скрывается что-то большее? Эти вопросы мучили меня до самого утра, не давая спокойно уснуть.

Время приближалось к ночи. На часах 20:03. Ночь окутывала лес своим мраком. Перед выходом мужчина произнес напутственные слова, от которых кровь стыла в жилах. Оказывается, Черепки каждую ночь рыщут по лесу в поисках кого-то, вынюхивая нарушителей карантина.

– Это не случайно. Они явно кого-то ищут, и он им очень нужен – провозгласил Джан.

Земля уходила из-под ног, как зыбучий песок. Карантин… Черепки… Что это за бред? Но страх, поселившийся в глазах Сладкоежки Джана, не давал усомниться в серьезности ситуации.

Выбравшись из норы, мы растворились в ночной темноте. Джан шел впереди, уверенно прокладывая путь сквозь чащу. Варя, словно тень, прижималась ко мне, изредка всхлипывая. Тишина давила на уши, заставляя вздрагивать от каждого шороха.

Внезапно впереди вспыхнул свет, прорезав тьму, как раскаленный нож. Джан резко остановился, прижавшись к земле. Мы последовали его примеру, затаив дыхание. Свет приближался, становясь все ярче и отчетливее. Вскоре мы смогли различить силуэты людей, облаченных в песочные костюмы. Головы у них горели яркими фонарями.

Черепки.

Они медленно продвигались по лесу, сканируя местность своим полыхающим огнем. Их движения были механическими и неестественными, словно у роботов. Джан жестом показал нам оставаться на месте и бесшумно пополз в сторону. Мы замерли, боясь даже дышать. Черепки прошли мимо, не заметив нас. Лишь когда свет скрылся вдали, мы смогли выдохнуть с облегчением.

Джан вернулся к нам, его лицо было напряженным. "Нам нужно быть осторожнее", - прошептал он. "Они повсюду". Мы понимали – возвращаться обратно нельзя. Мы продолжили свой путь, стараясь ступать как можно тише. Варя дрожала, как осиновый лист на ветру, ее глаза блестели от слез. "Держись," – прошептал я, чувствуя, как страх и отчаяние пытаются сковать и меня. Ночь казалась бесконечной, а лес - враждебным и опасным.

Мы выползли из своего травяного убежища и двинулись вдоль кромки воды. Сюда эти неженки, видать, носа не кажут, боятся лапки помочить. Костлявые трусишки. Впереди река, темная и бурная. Она казалась последним рубежом, надеждой на спасение. Джан без колебаний бросился в воду, его тело исчезло в черной бездне. Варя вскрикнула, но я схватил ее за руку и потащил за собой. Вода обжигала холодом, сковывая движения. Мы боролись с течением, словно с самим роком, пытаясь удержаться на поверхности.

Выбравшись на другой берег, мы рухнули на землю, обессиленные и промокшие до нитки. Варя плакала, ее тело била дрожь. Джан молча смотрел вдаль, его взгляд был полон решимости. "Мы не сдадимся," – прохрипел он, его голос звучал как кремень, высекающий искры надежды. "Мы найдем способ остановить их. Мы должны."

Мы двинулись дальше, пробираясь сквозь колючий кустарник, словно сквозь лабиринт боли. Каждый шаг отдавался болью в оглушительной тишине. Лес дышал на нас холодом и равнодушием, словно древний зверь, уставший от людских бед.

Выданные нам с Варей сапоги безжалостно терзали пальцы, словно тиски. Дорога вилась сквозь хаос коряг, огромных валунов и павших деревьев. Ноги то и дело предательски проваливались в зыбучий песок. Единственной отрадой было затишье в приступах Вари.

"Тот, кто сражается с чудовищами, должен следить за тем, чтобы самому не стать чудовищем," – вспомнились мне цитатки Ницше из пацанских пабликов, и я похолодел.

В кромешной тьме, избегая встреч с блуждающими светлячками, ведомые лишь призрачным лунным светом, мы пробирались к заветной цели. Луна в эту ночь была невероятно огромной, ближе, чем когда-либо, казалось, до нее можно дотянуться рукой.

Под ногами хлюпала податливая почва, словно приветствуя нас в своих влажных объятиях. Каждый шаг отдавался всплеском воды в сапогах, растворяясь в густой тишине ночи, нарушаемой лишь шелестом невидимых крыльев и далеким уханьем совы – мудрой стражницы сумрака. Воздух был настоян на ароматах влажной земли, прелых листьев и чего-то неуловимо мистического, словно сама природа шептала нам древние тайны.

Лунный свет пробивался сквозь плотную листву деревьев, рисуя на земле причудливые узоры, напоминающие карты звездных дорог. Они манили нас вперед, вглубь неизведанного, обещая открыть врата в мир, где реальность переплетается с фантазией. Мы шли, словно зачарованные, не в силах сопротивляться зову этой волшебной ночи.

Наши сердца бились в унисон с тихим шепотом леса, наполняясь необъяснимым предчувствием. Казалось, что сама Вселенная затаила дыхание, ожидая нашего появления в месте, которое давно звало нас. Каждый вдох был полон ожиданий, каждый шаг – надежды на то, что мы найдем то, что так долго искали.

И вот, наконец, сквозь густую завесу деревьев проступил слабый свет. Он манил нас, как маяк для заблудших кораблей, освещая путь к заветной цели. Мы ускорили шаг, чувствуя, как волнение переполняет нас, словно бурный поток, готовый вырваться на свободу. Впереди нас ждала разгадка, ключ к тайне, которую мы так долго стремились постичь.

Словно хищные птицы, прожекторы, вырвавшись из сумрака, вонзали когти света в ночную тьму, рыская по мосту в неустанном поиске. Их яростный, безжалостный танец вторил призрачному мерцанию фонарей охранников, чей бдительный взор, казалось, был соткан из тысяч глаз, следящих за каждым дюймом "крепости ночной".

В город вели два моста. Первый, ощетинившийся баррикадами, охранялся словно сокровищница. По нему текли потоки товаров: продовольствие, медикаменты и прочие жизненно важные припасы. Второй мост был короче и почти всегда безмолвствовал, лишь изредка по нему проезжали важные персоны компании и товарный состав, чей грохот колес разносился далеко по окрестности. Под этим мостом, в воде, были проходы. В карантин большую часть из них замуровали, но один, благодаря пристрастию Джана к сладкому, остался нетронутым.

– Как же нам прорвать эту стальную паутину, этот кокон из бетона и стали, сплетенный под неусыпным оком стражей? Как нам пройти сквозь этот "железный занавес", что "охраняет сон покоя вечного"? – пробормотал я, чувствуя, как отчаяние сдавливает горло.

– Тьфу ты, Варя, опять вцепилась в меня?! – вырвалось у меня раздраженно.

– А что я, я ничего… – пролепетала Варя, безуспешно пытаясь отстраниться.

– Как мы пройдем? – спросил я у Джана, чувствуя, что это наша последняя надежда.

– Там внизу есть люк, о котором мало кто знает. Я делал его сам… своеобразная "брешь в стене". Но придется нырять под воду, поэтому о нем никто и не догадывается. Это наш "путь наименьшего сопротивления", – тихо произнес Джан, и в его словах прозвучала надежда, как луч света в кромешной тьме.

Мы проникли в город.

– Дальше сами, – буркнул Джан, – я возвращаюсь. Идите вдоль набережной, держитесь ближе к воде, так у вас больше шансов остаться незамеченными. Дойдете до старой переправы, там повернете направо и через дворы напрямик выйдете к лаборатории. Перед ней увидите неприметный гараж, не ошибетесь. Там вас будет ждать человек, он сам выйдет. Дальше сами.

После его слов, мы приготовились к выступлению. Он, словно тень, безмолвно кивнул на прощание и растворился в глубине своего подземного перехода. С замиранием сердца, исполненные смутной надежды и страха, мы двинулись в путь, навстречу пугающей неизвестности.

– Прощайте.

С этими словами Джан махнул рукой, и его фигура бесследно исчезла в ночной мгле. Нам оставалось лишь слепо следовать его туманным указаниям, пробираясь вперед, пока первые, робкие лучи рассвета не коснулись усталой земли.

Мы крались вдоль реки, прячась за высокой, изъеденной временем набережной, словно за каменным частоколом. Она густо заросла мхом, переплелась дикими ветвями и усыпана россыпью полевых цветов. Вода в реке была неестественно белой – казалось, молочная река разлилась, будто безумный молочник опрокинул целую фуру бидонов или огромная корова, не выдержав бремени тугой лактации, лопнула от переизбытка молока.

– Эх, сейчас бы парного молочка, – вздохнул я, поддавшись сладостной ностальгии.

Когда-то кафе и бары, теснившиеся вдоль набережной, манили аппетитными ароматами, запахом жарящегося шашлыка и искрящимися пузырьками лимонада. Теперь же они больше напоминали заброшенные пещеры давно ушедших цивилизаций.

– Эх, сейчас бы шашлычка! – проворчал я в унисон с протестующим урчанием желудка.

– Хватит думать о еде! Пошли уже, – пробурчала Варя, прерывая гастрономические фантазии и заглушая возмущение моего голодного нутра.

– Кушать хочется, а тут еще эти всякие…

– Меня уже тошнит от этого! – Варино лицо побледнело, и ее желудок изверг трехдневный шоколадный батончик с привкусом миндаля, казавшимся нестерпимо старым.

– Укачало тебя, или речная хворь скрутила?

– Нет. Я пиратиха, рассекающая безбрежные воды галактик, омывающие звёзды в межвселенских морях, что текут реками меж миров. Суша для меня – как шторм для сухопутных крыс. Да шучу я. Просто тошнит.

– Так. Стоп. – мысли в голове загрохотали набатом, – Он же говорил про «станешь папой»… Не, бред. Или… Да не, бред! А вдруг?!

Дальше мы шли почти в тишине, переплетя пальцы. Набережная оборвалась, и нам пришлось нырнуть в панельные джунгли, где бетонные плиты домов теснились, словно лианы.

Тут её снова накрыло.

– Только не сейчас…

Но приступ был иной – мягче, что ли. Варя нежно, словно играючи, укусила меня за руку, будто я сонная карамель. Обнимала, царапаясь, а с подбородка текли слюни, как у преданного пса. Она стонала и похрюкивала на всю округу.

Из-за углов домов стали выползать тела – нечто среднее между зомби и чересчур любвеобильными фанатами. Подхватив Варю на руки, я рванул к воде, как и велел тот мужик. Занырнув за огромный коряжник и отдав на растерзание руку моей хищнице, лишь бы она молчала, я затаился в ожидании нашествия этих модных зомбо-няшек.

Одетые с претензией на стиль, они напоминали компашку, сорвавшуюся на тусу. Подростки, с колонкой наперевес, подергивались в такт, словно впервые вкусили ядрёный бит нового рэпера. Вскоре образовался плотный круг, и под утробные ритмы Кондратия развернулась вакханалия, что-то среднее между гипертоником в припадке размахивая руками и пародией на верхний паркинсонбрейк-данс.

– Пожалуй, эту дискотеку оставим без нашего внимания, – пробормотал я.

Стараясь не привлекать внимание танцующих зомбонов, мы осторожно двинулись дальше.

И вновь на горизонте замерцали огни, но эти… эти не имели ничего общего с лесными светлячками, кроме голов. Иная одежда, лица, искажённые неестественным светом, а головы – зловещие факелы. Варя, словно уловив запах опасности, отпустила мою руку. В её взгляде, устремлённом к череде этих жутких маяков, промелькнула хищная грация львицы, готовой к прыжку. Мягким, но уверенным объятием, я усмирил её порыв, вернул в реальность.

– Ты мой защитник.

– Да. Я пытаюсь спасти нас, а может уже и нас-нас. А ты гопнуть собралась пацанов.

– Ничего не знаю, не было такого. Я не помню.

– Всё. Теперь – молча и незаметно.

По дороге еще встречались разные кадры. Такие, как селфикомы, которые стояли столбняком уткнувшись в свою руку, словно в поисках потерянного ответа, или скамейкатчики, толкающие землю стоя на скамейке, будто они на самокате, – странные танцоры абсурда в этой городской опере. Возле старых ворот кричащий в неизвестность стоял дед. Его голос, хриплый и надтреснутый, терялся в гуле толпы, но в глазах читалась некая безумная мудрость, словно он вещал пророчества, понятные лишь ему одному. В общем и целом, типов всяких тут есть конечно.

Тучи здесь клубились диковинные. Из них сочилась янтарная влага, вкусом напоминавшая кисло-сладкий соус, – или то голод играл со мной злую шутку. Остальные тусовщики врассыпную, будто боялись промокнуть в этом странном дожде. Лишь черепки, не угасая, бродили меж струй.

Мы засиделись здесь. Пора уходить, пока рассвет не начал топить эти приторные видения в своем свете.

Вскоре оранжевый дождь перешел в ржавый ливень, словно из проржавевшего крана нашей коммуналки. Даже черепки, и те, сверкая наполированными черепами, поспешили убраться подальше. Мы же нырнули в один из подвалов ближайшего дома. Когда-то здесь была сауна, а у входа стоял бильярдный стол. Эх, сейчас бы парку…

Мы устроились на кожаном диване возле стола. Варю снова мутило, но она крепилась изо всех сил. Долго болтали о будущем под аккомпанемент проливного мандаринового сока. Под утро, утомленные странной ночью, мы уснули. Сон мы любим не меньше, чем пожрать.

Снится мне сон: когда-нибудь поплывем мы в море пива на банке пивной, как на баркасе! Хрустя чипсой, в руке сухарь, словно алебарда. Отбиваюсь им от кальмара да рыбы путассу, что норовят за борт стащить. Моя команда – Варя и бутыль ХэSю, старая подруга, что пробкой, как из пушки, палит в карася, поливая пузыристой жижей вяленую воблу, словно из брандспойта. Из-за парусов, аки пиратка, на канате влетает Варя и гопает морскую братву на раз-два. На палубе, словно после битвы, сушеный лещ, кальмар и вобла вяленая крабом воняют, а посреди всего этого бедлама – пьяный осьминог танцует, синьку свою запивая. А потом, под караоке, грянули песни, и на бис, раз двадцать, не меньше, орали "Бокалы пива мои где?".

Шорох, словно серебряная змея, выполз из упаковки шоколадки и грубо выдернул меня из объятий сна.

– Ну, какого…

Это был профлист, маниакально теребонькавшего кем-то из тусовщиков у входа. Такие сны приходят лишь после того, как небеса изрыгнут оранжевую жижу предрассветной мглы. Солнце уже вовсю хозяйничало в зените, заливая землю своим всепроникающим светом. Мы бессовестно проспали. Ржавчина больше не сочилась багряными слезами.

– Варя. Подъем. Мы все проср… Пали.

Веки Вари цеплялись друг за друга, словно сонные бабочки, не желая открывать мир.

– Поставь будильник на 12:00. У меня сегодня выходной.

– Солнце уже корону нахлобучило, твой будильник давно горланит.

Нужно было как-то отвлечь назойливого ценителя профлиста за дверью. К счастью, на столе живописным беспорядком лежали бильярдные шары. Я собрал их все и начал методично отправлять в крошечное окошко, ведущее из подвала на улицу. Вскоре в поле зрения появились щегольские кеды любителя шелестящей стали. Вспомнилась Изольда Марьяновна: „Ден, не тупи. Научиться всегда успеешь. Главное – техника“.

Я так и не постиг мудрость ее слов. Возможно, именно поэтому она не стала педагогом, хотя дети ее обожали. Схватив Варю за руку и прихватив пару шаров, мы поспешили к двери. В едва приоткрытую щель виднелся кусочек улицы, узкая полоска между дверью и стеной. Я осторожно выглянул – никого. Оставшиеся шары полетели в сторону мусорных баков, призванные отвлечь внимание потенциальных соглядатаев.

Яркое солнце выжигало взгляды, заставляя нас прятаться в тени. Заброшенный магазин, словно пещера сокровищ, одарил нас новой одеждой: капюшоны, кепки, безликие куртки. Теперь мы – лишь тени, растворенные в толпе местных. Они почти не замечали нас, пока мы, словно две вспышки на танцполе, не начинали свою ошеломительную минидискотеку. Странные? Возможно. Но кто посмеет бросить камень в этих призраков, блуждающих в сумерках непонимания?

Набережная то и дело прерывалась: то открытым пространством с выходом на пляж, то вновь вздымалась монументальным высоким парапетом. В одну из таких брешей нам и нужно было попасть. Удирая от любителя профнастила в сторону пляжа, мы наткнулись на перевернутую фуру. Сзади доносились шорохи и звук глухого шлепка. Тихонько, стараясь не привлекать внимания, мы с Варей подкрались к задней части фуры. Даа… двое пареньков занимались разгрузкой, вернее, один выгружал упаковки продуктов и бросал их рядом, а второй подбирал и закидывал обратно в прицеп.

Наблюдая, как они безжалостно швыряют упаковки с чипсами и печеньем, чей треск вызывал острое возмущение наших пустых желудков, в голову невольно закрадывалась мысль придушить их на месте за такое святотатство.

Варя, долго не раздумывая и истекая слюной при виде этого изобилия, пошла разбираться с нерадивыми грузчиками. И вот их уже трое, переглядывающихся друг с другом: два паренька, жонглирующих упаковками, и Варя, отхватившая огромный пакет с чипсами и жадно поглощающая их содержимое.

– Как же я люблю чипсики!

– Варя! – тихонько прошептал, но эффекта это не дало. Она продолжала стоять и уплетать чипсы пакет за пакетом.

Вскоре горе-работяги заметили неладное. Дисбаланс в их перекидывании был нарушен, и этот третий явно отлынивал от работы, а зарплату-то все получат одинаковую. Долго же до них доходило! С чувством недополученной выгоды парнишки направились в сторону Вари. И только они приблизились к ней, что-то урча и мыча, словно после похмелья, как один из них вырвал пачку и рассыпал драгоценные чипсины из рук.

Дикий ужас поселился в глазах Вари, смешанный с глубоким недоумением. Легким движением ноги, словно балерина на сцене, она уложила обоих одним ударом.

Да, Варя у меня крутая, поняли?! – выкрикивал я давно лежащим зомбо -грузчикам, не подающим признаков жизни. – Да она обежит вокруг планеты, чтобы с вертушки ударить вам в затылок!

Пока я рамсил с лежачими телами, Варя поглощала пакет за пакетом с едой.

– Дэн, смотри, мои любимые печеньки!

— Ешь сколько влезет, можешь пару с собой прихватить, да и батончики еще загребай. Сейчас посмотрю, что тут у нас осталось.

Пробираясь вглубь фуры, я жадно осматривал каждый паллет с добром. В воздухе уже витал тошнотворный дух просрочки. Я взял пару бутылок воды, снеди, что не испортится в дороге. Варя набила сумку печеньем и чипсами, я же прихватил горсть карамелек на перекус. И мы двинулись дальше.

Вдали, на песке, словно мираж, виднелись зомбо-отдыхающие, тщетно пытавшиеся поймать ускользающее солнце под зонтами. Охваченные жарой, они казались нечувствительными ко всему, что творилось вокруг.

Маленькие зомбо-детки швыряли камни и палки в сонные волны.

Мы шли осторожно, скрываясь под личиной все тех же модников-сковородников, слегка подергивающихся в забытом ритме дискотеки, будто она все еще пульсировало в нашей крови. Ты можешь покинуть дискотеку, но дискотека никогда не покинет твою душу.

В ритме лихорадочного танца мы достигли воды и продолжили путь, выискивая неприметный гараж. У старой переправы свернули, как и советовал тот мужик. Лабиринт дворов вывел нас к рядам металлических коробок – гаражей. Один из них, притаившийся за разросшимся, словно древний страж, деревом, утопал в зарослях кустов.

– Да уж, неприметность высшей пробы! Его бы еще в землю закопали, вот тогда бы точно никто не нашел.

Мы ощупали ржавый металл, но дверь словно приварили к раме. Усевшись в ожидании, я вдруг почувствовал легкое прикосновение к затылку. И тут же прозвучал хриплый голос:

– Вы кто такие? Я вас не ждал…

Медленно поворачивая голову, я уперся носом в холодную сталь ружейного дула…

Глава 7 от осинки не родятся апельсинки

Здоровенный бородач с ружьем смотрел так, словно собирался продырявить мне череп. Варя, догрызавшая ногти, резко обернулась, почуяв чужака, и приняла стойку дикого зверя, готового к прыжку. Чтобы не нарушать безубийственную идиллию дня, я придержал ее и объяснил цель нашего визита.

– Мы ищем лабораторию.

– С какой целью?

– Нам нужна помощь. Нас отправил Константин. Затем мужик в лесу провел нас через тайный ход и указал место. Вот, мы здесь.

– Значит, он все-таки жив…

– Простите, кто жив?

– Неважно. Как он выглядел, говоришь?

Он повел нас в гараж, вернее, под него, тайным ходом, поэтому дверей и не было. Расспрашивал о мужике в лесу: как выглядел, во что был одет, что говорил. Я рассказал про него, про черепки, про яму и про нашу ситуацию.

Туннель изнутри напоминал черную гофру. Вонь стояла жуткая: то ли каналья, то ли ваналья, то ли тухлая вода, то ли химикаты. Варя молчала всю дорогу, поглаживая живот, и с любопытством рассматривала ржавые железяки, словно попала в другой мир. Хоть приступы не дают о себе знать.

Затем коридор, он был словно прошит проводами. Ничего лишнего: стены и дорожка из металлических листов. Где-то каждые метров через пять – ворота, которые должны закрываться в случае вторжения. И отверстия для усыпляющего газа. Об этом нам рассказал мужик, любивший направлять ствол на кого попало.

И вот мы доходим до лаборатории. Это огромная конструкция под землей. Здесь наверное пахнет невероятной стерильностью и чистотой. Множество приборов…

Наконец-то мы добрались до лаборатории.

Место странное. Скорее, гаражная мастерская, о стерильности здесь и не слышали. Все в мазуте или какой-то космической жиже. Зато компьютеры неплохие. Эх, мне бы такой лет в шестнадцать. Посредине – операционный стол или что-то вроде него. Скорее, мини-подъемник для КамАЗа. И все вокруг в белых тонах, перемазанных машинным маслом, а может, гуталином, а может, кто-то шоколадную пасту по стенам размазал, не поймешь. Лишь бы не…

Живот у Вари заметно округлился, и бородач это заметил. С тупой ухмылкой и подмигиванием он предложил ей прилечь на домкрат, типа тупая шутка: "Ну, залезай, кого ждем. Все уже здесь", "А кто это у нас"…

Мы снова сдали анализы, мазки, пробники – все, что доктор прописал. Как же я не люблю больницы! Бррр. Хорошо хоть нет километровой очереди за талончиком, который занимают со словами: "Я только спросить", "Я первый здесь стоял".

Пока он изучал Варю, выжидая ответы, он поведал о лесе, усеянном черепками, о призрачном городе и о зловещем "КУПОЛе". Компания, словно одержимая, разрабатывала вакцину от вируса, наивно полагая, что одержала победу, что нашла эликсир от смерти. Ликование захлестнуло их, но вирус оказался коварнее и сильнее. Он явился из ниоткуда, так и не оставив следа нулевого пациента. Будто сама природа взбунтовалась, кто-то видел в этом расплату за грехи человечества, кто-то – предсмертный хрип планеты, уставшей от загрязнения, вырубки лесов, гор мусора. Месть. Одно было ясно – вирус не имел ни искусственного, ни животного, ни растительного происхождения. А затем, когда триумф уже казался близким, он нанес удар, еще более сокрушительный. Он мутировал, и никакая вакцина не могла его остановить, а у некоторых пациентов она лишь ускорила кошмарный процесс. Так появились они – зомбаны, бродящие по городу.

У каждого – своя чудовищная метаморфоза. Одни стали невероятно ловкими, выписывая немыслимые пируэты, другие обрели способность карабкаться по стенам и, прыгая с десятого этажа, не разбивались, а поднимались и прыгали снова. Тела претерпели чудовищную перестройку, стали сильнее, выносливее.

А те, с горящими головами, что мы видели в лесу… это жертвы жуткой случайности. Бывшие охранники компании, сгоревшие заживо в ночном пожаре во время атаки зомбанов. Вирус сожрал почти всех, обрекая на вечное пламя. Командир отряда, в отчаянной попытке хоть как-то их контролировать, придумал штуку с наушниками – простые звуковые команды, и они слушались. Но вскоре он сам пропал, и где он теперь – хрен знает.

Говорят, он умудрялся оставаться в себе, понимаешь? Остальные – как малые дети, а он вроде как не просто помнил себя, а мог даже обратно в человека превращаться. Его изобретение повторить так и не смогли, только он знает, как это все настроить. Мы можем лишь простые команды отдавать. Так эти «черепки» стали вроде охранников лаборатории, да и по городу шастают, среди других зомбанов спокойно. Пытались на других зомби так же сделать, но звук их только бесил или наоборот, приманивал. Так что эту идею забросили и перешли к другим.

– Но когда зомбаны заполонили город, и ловить их стало нереально, появился "Оранжевый дождь". Специальная дрянь, которая вызывает у них ужас и дикий дискомфорт. Плюс, врубаем кое-какие звуки на громкоговорителях – те, что для оповещения горожан – они направляют их, привлекают или отпугивают зомби из определенной точки. Сотрудники же поспешно свалили, прихватив с собой пару образцов, а меня оставили тут – данные собирать.

– Тааак, – протянул одноглазый и приоткрыл второй, до этого скрытый под прищуром. – Анализы готовы. Сейчас посмотрим, что у вас…

Он взял в руки тонкую папку, перелистал несколько страниц, бормоча под нос непонятные термины. В кабинете повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь тихим потрескиванием старого радиоприемника в углу. Я старался не смотреть ему в глаза, боясь увидеть в них приговор.

– Интересно, – наконец произнес он, откладывая папку в сторону. – Очень интересно. У вас наблюдается незначительное воздействие вируса, но… ваша иммунная система, похоже, его сдерживает. Это невероятно.

Он встал из-за стола и подошел ко мне, внимательно рассматривая.

– Вы же понимаете, что это значит? Вы – ключ. Ключ к спасению.

Сердце бешено заколотилось. Надежда, слабая искорка, вспыхнула в душе. Я еще не обречен. Я могу помочь.

– Что я должен делать? – спросил я, с трудом сдерживая волнение.

Его глаза горели странным огнем. Он обернулся к монитору, за которым бушевала числовая буря значений, и на мгновение замолчал, словно обдумывая каждое слово.

– Нам нужно изучить вас. Досконально. Ваши анализы, реакции организма, даже ваши воспоминания – все это может содержать информацию, необходимую для создания вакцины. Это будет непросто, возможно, даже опасно, но другого выхода нет. Цивилизация на грани, и вы – наша единственная надежда.

Он снова повернулся ко мне, и в его взгляде я увидел не только надежду, но и тяжелый груз ответственности. Он понимал, что возлагает на меня непосильную ношу, но иного выбора не было.

– Вы согласны? – спросил он, и его голос звучал одновременно твердо и умоляюще.

Я кивнул, не раздумывая. Страх никуда не делся, но его затмила решимость. Если я действительно могу помочь, я должен это сделать. Ради себя, ради тех, кто еще жив, ради будущего.

– Да, – ответил я, – я согласен.

Прежде мы с Варей ссорились с завидной регулярностью. Поводом служила любая мелочь, любая брешь в ее безупречной логике. Носки, предательски брошенные мимо корзины, стульчак, не взмывший ввысь под должным углом, и, конечно, ее коронное: "Чего разлегся? Давай, займись хоть чем-нибудь полезным!". А потом начинались мои крестовые походы по квартире в поисках пропавших вещей.

– Надо класть вещи на место! – вещала она, – Где положил, там и бери.

Да у меня и так все на "месте"! На моем, персональном месте. Я даже с закрытыми глазами отыщу нужную вещь. Творческий беспорядок, понимаешь? Но нет, начинается: "Где это?", "Куда дела?".

– Я убрала! Все лежит на полке!

На какой, черт возьми, полке?! Попробуй найди.

– Да вот же, тут все лежит! Значит, тут… Или тут… Наверное, в шкаф убрала, сейчас найду.

– Быстрее! Я опаздываю!

И вот, она уже который час рыщет по шкафам в поисках "того, что убрала на место". И так – каждый раз.

А потом мы миримся, сцепив мизинцы, словно даем клятву вечной любви. И сейчас она лежит на кушетке и держит меня за палец, как будто прощается навсегда. В глазах – бездонное сожаление о неповторимом прошлом. Она – лучшее, что есть в моей жизни, какая бы ни была. И пусть затискает до смерти. Я буду рядом.

Тишина в помещении давила на уши. Слышно только, как тихо тикают часы на стене, отсчитывая секунды, минуты, часы, словно напоминая о неизбежности. Ее дыхание становится все слабее, и я боюсь пропустить последний вздох. Хочется кричать, молить, умолять всевышнего, но слова застревают в горле, превращаясь в немой ком отчаяния.

Я вспоминаю наши ссоры, такие глупые, такие бессмысленные сейчас. Как же я был слеп, не понимая, что за этими придирками скрывалась лишь ее забота, ее любовь, ее стремление сделать мою жизнь лучше. И я, как последний эгоист, воспринимал это в штыки, отстаивая свою "свободу" и "творческий беспорядок".

Ее пальцы сжимают мой палец чуть сильнее, и я чувствую, как по щеке катится слеза. Я наклоняюсь ближе и целую ее в лоб, стараясь передать всю свою любовь, всю благодарность, все раскаяние. "Я люблю тебя", – шепчу я, зная, что она, возможно, уже не слышит.

В ее глазах появляется слабая улыбка, и она что-то тихо говорит. Я не разбираю слов, но понимаю, что это прощание. Прощание с жизнью, с любовью, со мной. И я держу ее руку, чувствуя, как она постепенно остывает, и понимаю, что сейчас произойдет то, к чему я так долго боялся подготовиться.

Она закрывает глаза, и в комнате воцаряется полная тишина. Только часы продолжают тикать, отсчитывая время, которое теперь уже не имеет значения. Ее больше нет. И я остаюсь один на один с этой тишиной, с этой болью, с этим сожалением.

— Что-то рановато ты меня похоронил, не находишь? — с ледяным сарказмом процедила Варя.

Бородач застыл, словно пораженный громом. Из его пересохшего горла вырывались лишь невнятные блеющие звуки, больше похожие на испуганное блеяние овцы.

— Сейчас вкатаю по самые гланды, — пообещала Варя, сверкнув глазами.

— Да я… да чё я… — пробормотал я, густо краснея и избегая ее взгляда. — Я ж в шутку, чтоб добавить драматизму моменту, накалить страсти, понимаешь, все эти превратности нашей бренной жизни…

— Хоть бы извинился, — недовольно буркнула Варя. — С тобой все ясно.

— Всё! Я люблю тебя, и ты моя самая-самая! Нам сейчас о другом думать надо.

В этот момент в разговор неожиданный вклинился бородатый мужик, до этого молча наблюдавший за разворачивающейся сценой.

— Эээ… я тут кофе заварил, будете? А еще печеньки вкусные есть.

— Печеньки?! — воскликнула Варя, мгновенно забыв о ссоре. — Буду! А какие печеньки?

— Ты как всегда, Варя, — вздохнул я, но в голосе уже не было злости.

Они устремились к столу из нержавейки и принялись жадно уплетать печеньки, одну за другой. Приборы пищали, мужик что-то рассказывал, а в воздухе висело напряженное ожидание.

Наконец, мы дождались ответов.

— Сейчас посмотрим… Нихчего себе! Это невероятно.

— Что там, доктор?

— Она такая же, как те, что в городе, но…

– Ее организм намного сильнее, устойчив к вирусу, но вирус все равно пытается пробиться к мозгу. Она сопротивляется, что-то не дает ей уйти в себя. Фифти-фифти, но когда это значение перевалит, она уйдет в себя, возможно, навсегда. Ее клетки видоизменились, как и у всех, но она способна бороться с вирусом. Более того, ее клетки стали сильнее, прочнее и устойчивее к перепадам температуры. Она может даже гореть без боли и последствий. Ее регенерация очень сильная, волосы, ногти, зубы растут постоянно, а раны затягиваются быстрее, и этот процесс ускоряется. Из-за этого вирус постоянно меняется, так как организм сопротивляется.

— Твой же ДНК совсем другой. Он гораздо сильнее. Твои клетки видоизменились и победили вирус, они постоянно борются с ним, не давая проникнуть. Ты можешь спасти всех. Раньше такого не было, ты, возможно, единственный в своем роде.

– Я взял пробу и попытался сделать лекарство, дать его Варе. На какое-то время помогло, вирус стал исчезать, но потом снова начал набирать силу. Здесь недостаточно оборудования для этого. Вам нужно идти в компанию, чтобы они смогли помочь вам. Но…

— У вас будет ребенок. И он чист…

– Что значит чист? – в голосе звучала отчаянная надежда, смешанная со страхом.

– В нем нет ни единой капли вируса, – мужик говорил тихо, словно боялся спугнуть хрупкое чудо. – Более того, он вырабатывает антитела, жадно пожирающие заразу. Но пока он слаб, безумно слаб, способен защитить лишь себя… Он – часть вас обоих, умеет уничтожать вирус, как ты, а его клетки… изменились, как у Вари. Но он, в отличие от неё, держит это под контролем, словно усмиряет бурю внутри.

– Ребенок? – переспросил я, не веря своим ушам. Варя тоже ошарашенно молчала, уставившись на доктора.

– Да, ребенок, – подтвердил доктор. – У вас будет совершенно здоровый ребенок.

– Здоровый? – снова переспросил зачем-то я.

– Здоровый – ответил мужик.

– Будет? – наваливал альцгеймерских вопросов ему.

– Да и очень скоро.

– Скоро будет? – мозги стали возвращаться обратно.

– Да. Это чудо, учитывая обстоятельства. Но, как я уже сказал, здесь я больше ничем не могу помочь. Вам нужно отправляться в компанию. У них есть все необходимое оборудование и специалисты, чтобы разработать лекарство для Вари и, возможно, для всего мира, а так же принять роды.

– А мы? – вопрос прозвучал болезненно, полным неизбывной тревоги. – Что ждет нас? Каковы будут последствия?

В глазах бородача промелькнула тень сочувствия.

– Не терзайтесь понапрасну. Я вырвал из лап болезни частицу тебя и сотворил… лекарство. Оно не излечит, лишь приостановит разрушение, даст вам передышку. И ещё… я сделал пробу для антивируса, для лаборатории. Отдайте её Хараеву, главному научному сотруднику. Он знает, что с ней делать. А теперь… бегите! И помните… они не опасны для вас, но их вирус… он может мутировать, породить нечто ещё более страшное. Держитесь подальше от зараженных, умоляю.

В голове гудело от услышанного. Ребенок… Это все меняло. Теперь, я точно знал у меня была не только Варя, но и маленький человечек, которого нужно было защитить. Я посмотрел на Варю. В ее глазах плескались слезы, но в них же читалась надежда.

– Мы поедем, – твердо сказал я. – Мы сделаем все, чтобы спасти тебя и нашего ребенка.

– Где… где эта компания? Где её искать? – почти прошептала Варя.

– Ох, прости старика, совсем из головы вылетело! Выйдете из тоннеля и идите прямо. Упретесь в торговый центр, там сверните направо. За ТЦ – гаражи, лучше идите через них, так короче. Дойдете до вокзала. Компания перевозит свои пробы в вагонах и на нем же должен ехать профессор. Садитесь и езжайте три остановки. Дальше – пара километров через лес, и увидите дом. Он вам и нужен. Идите… и да поможет вам Бог. Вы еще можете успеть на него.

Мы собрали вещи, поблагодарили доктора и, прихватив кофе с печеньками от бородатого мужика, отправились в путь. Впереди нас ждала компания, надежда и неизвестность. Но теперь нас было трое, и мы были готовы бороться.

Варя и мужик переглянулись, в их глазах плескалась надежда, смешанная с тревогой. Мы поблагодарили старика, и, стараясь не терять ни минуты, направились к выходу из тоннеля. Слова его крутились в голове у каждого, напоминая о хрупкости их положения и о важности их миссии. Выбравшись из тоннеля, мы обнаружили себя в полуразрушенном городе, где следы былой жизни перемешивались с хаосом и разрухой, вызванными эпидемией.

Солнце, пробивавшееся сквозь пелену пыли, окрашивало руины в зловещие оттенки оранжевого и багряного. Варя вдруг остановилась, прикрыв глаза ладонью. Запах гари и разложения, витавший в воздухе, неожиданно напомнил ей о детстве, о кострах, которые они разводили с дедом на берегу реки. Тогда этот запах означал лишь уют и предвкушение жареной картошки, а сейчас… Сейчас он был символом конца, потери всего, что было дорого.

Заметив её замешательство, положил руку ей на плечо. Прикосновение было теплым и ободряющим, но в глазах она видела ту же тоску, ту же боль. Мы оба помнили этот город другим. Варя вспоминала шумные улицы, наполненные смехом и музыкой, запах свежей выпечки из булочной на углу, яркие витрины магазинов. А сейчас – лишь мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом ржавых обломков, да отдаленным воем ветра.

Наша миссия была сложной и опасной, но воспоминания о прошлом, о той жизни, которую мы потеряли, давали силы двигаться вперед. Надежда, словно тоненький лучик света, пробивалась сквозь тьму, напоминая о том, что где-то там, в будущем, возможно, нас ждет возрождение, возвращение к нормальной жизни.

Мы шли по руинам, словно по кладбищу воспоминаний, где каждый шаг напоминал о прошлом ёкая в наших сердцах. В каждом обломке мы видели отражение прошлого, обрывки счастливых моментов, которые больше никогда не повторятся. Но мы шли, не опуская рук, не теряя надежды. Ведь пока жива память, жива и надежда.

В каждой, небрежно закрашенной, надписи на стенах домов, в поблекших афишах кино и театра, приклеенных к столбам и заборам, в раскачивающихся от ветра качелях, словно хранящих тепло чьих-то объятий, жила тоска. Полуоторванная вывеска кафе – «Доб о к фе» – словно шептала забытое название, маня внутрь, в мир давно ушедших дней.

Каждая трещина на асфальте, каждый облупившийся слой краски хранили в себе тайну. Тайну первого поцелуя под дождем, тайну споров до хрипоты о смысле жизни, тайну мечты, написанной мелом на стене дома так и не сбывшейся. Все это было здесь, рядом, но в то же время – бесконечно далеко, словно за пеленой времени.

Иногда казалось, что достаточно закрыть глаза, вдохнуть глубже этот воздух, пропитанный прошлым, и можно снова очутиться там, в том времени, где все было просто и понятно, где каждый день был наполнен надеждой и верой в лучшее.

Тишина дворов обволакивала, как тишина в пять утра понедельника, когда город еще не проснулся, а ты уже бредёшь на работу по вымершим улицам.

Мы шли мимо этих панельных картин, словно по страницам старого альбома, где каждая фотография – застывший миг. Запах пыли и прелой листвы смешивался с еле уловимым ароматом свежей выпечки из давно закрытой булочной на углу. Казалось, вот-вот услышишь звон трамвая, спешащего по своему обычному маршруту, или детский смех, раздающийся из двора, где когда-то кипела жизнь.

У мусорных баков разыгрывалась абсурдная сценка: из бака торчали чьи-то ноги, а рядом стояла разъяренная старушка, изрыгающая проклятья. "Это моя помойка! Я здесь хозяйка! Полицию вызову!" – кричала она, доставая разряженный телефон. Безуспешно тыкая пальцем в экран, она бормотала: "Ничего не понимаю, ничего не понятно…" Затем прятала телефон в карман, бережно завернув в носовой платок и целлофановый пакет. И все повторялось вновь, как заезженная пластинка, не хватало лишь диджейского пульта и скретча, взрывающего тишину танцпола: "Швзи, вжих, вшик, пяу…" и трущая рука бабки об экран телефона. Сюда бы лютый бит – и можно было отправляться на гастроли.

"Я охраняю мусорный контейнер,

Затем иду рвать репейник.

В пять утра трусь на остановке.

Очередь в больнице? Захожу в кабинет без спроса.

Ору на всех и всем недовольна.

Проварчала вам свой реп,Бабка Аффдотья,Йоооу!"

Ноги в баке дернулись. Слышался приглушенный мат. Кажется, их обладатель пытался вылезти наружу, но пространство бака, похоже, не позволяло. Бабка Аффдотья, не замечая потуг конкурента, продолжала свой монолог, попутно пиная злополучный бак. "Понаехали тут, понимаешь! Все помойки позасрали! Работать не хотят, только по бакам шарить умеют!"

Из бака, наконец, вывалился мужичок неопределенного возраста. Одет он был в рваные треники и майку-алкоголичку, но вид имел наглый и уверенный. "Слышь, бабка, полегче! Я тут раньше тебя был! И вообще, это общественное место!" Он попытался отряхнуться, но безуспешно. В волосах застряли огрызки и шелуха от семечек.

Аффдотья, не растерявшись, перешла в наступление. "А ну пошел вон, алкаш! Это моя территория! Я тут живу! Я здесь власть!" Она замахнулась на мужичка своим верным телефоном, но тот увернулся. Завязалась потасовка.

Оба соперника катались по земле, пытаясь отобрать друг у друга особо ценные объедки. В воздухе витали запахи гнили и безысходности. Прохожие брезгливо обходили эту картину, стараясь не смотреть в сторону мусорных баков.

Внезапно, как гром среди ясного неба, раздался звонок. Бабка Аффдотья, на секунду позабыв о битве, достала из своего многослойного укрытия телефон. "Алло? Да, это я. Что случилось? А, это опять вы? Ну сколько можно!" Она раздраженно хлопнула крышкой телефона и снова бросилась в бой, вооружившись новым приливом энергии. Битва за мусор продолжалась.

Наверное, так оно и было бы раньше, в нормальном, старом, привычном мире. Но реальность пугала куда больше. Бабка, вцепившись вставной челюстью в ногу алкаша, отчаянно пыталась оторвать ее с корнем. Мужик, схватив первую попавшуюся под руку стеклянную бутылку, отмахивался и целился бабке в голову, но безуспешно. И тут он увидел на донышке бутылки огненную, спасительную жидкость, булькающую из стороны в сторону.

– На-а-а до-о-онышке, – пропищала бабка, пытаясь вырвать бутылку из ослабевших рук алкаша.

Но мужик оказался быстрее и выпил остатки горючего. Бабка, не останавливаясь, влепила ему по щам так, что тот отлетел в мусорный бак, смяв его своим телом.

Ноги в баке забились в конвульсиях, перемежаясь приглушенным матом. Хозяин конечностей явно отчаянно пытался выбраться, но утроба бака держала крепко. Бабка Аффдотья, в упор не видя мучений конкурента, гремела своим монологом, в такт подпинывая злосчастный бак: "Понаехали, понимаешь! Все помойки засрали! Работать не хотят, только по бакам шнырять горазды!"

Наконец, из бака вывалился мужичок неопределенных лет, одетый в рваные треники и майку-"алкоголичку", но с видом наглым и уверенным. "Слышь, бабка, полегче! Я тут раньше тебя обитал! И вообще, это общественное достояние!" Он попытался стряхнуть с себя объедки, но тщетно. В волосах застряли огрызки и шелуха от семечек, словно осенние листья.

Аффдотья, недолго думая, перешла в наступление: "А ну пошел вон, алкашня! Это моя территория! Я тут живу, я здесь власть!" Замахнулась на мужичка своим верным телефоном, но тот увернулся. Завязалась потасовка.

Оба соперника, словно два бездомных пса, катались по земле, пытаясь отвоевать друг у друга особо ценные объедки. В воздухе сгущался тошнотворный запах гнили и безысходности. Мы, брезгливо морщась, пытались обойти это побоище стороной, стараясь не смотреть в сторону мусорных баков.

Внезапно, как гром среди ясного неба, раздался звонок. Бабка Аффдотья, на секунду позабыв о битве, достала из-под вороха тряпья свой древний телефон. "Алло? Да, это я. Чего случилось? А, опять вы? Ну сколько можно!" Раздраженно хлопнув крышкой, она снова бросилась в бой, вооружившись новым приливом ярости. Битва за мусор продолжалась.

И тут раздался смачный "апчхи!" Варя чихнула. На этот чих бабка мгновенно обернулась. В моих глазах пробежал табун неимоверного страха. В глазах Аффдотьи сверкали молнии в предвкушении лицезрения наркоманов и проституток и их громкого объявления всему двору. Она упала на четвереньки и быстрым голопом рванула к нам. Варя, недолго думая, вырубила ее вертушкой и аккуратно сложила у скамейки.

— Стоп, стоп! Что это вообще такое было?! Мы этот замес пересмотрели раз сто, как будто кто-то пленку зажевал и перемотал. Реально, ощущение, будто побывали в каких-то параллельных реальностях, наблюдая один и тот же кусок снова и снова.

Варя, шмыгая носом и вытирая сопли о руку, которую потом небрежно обтерла о землю, выхватила у бабки телефон и…

— Варя, ты чего?

Она уткнулась в экран, как завороженная. Я пару раз окликнул, но она вообще не реагировала. Я её и за руки тряс, и щекотал, и гладил, и даже чмокнул разок — ноль внимания. Стоит как истукан. Через пару минут отпустило, а бабка все еще была в отрубе, что, в общем-то, радовало. Мужик из бака так и не вылезал, а я, если честно, немного прифигел от происходящего и, ожидая, что вот-вот кто-то нападет — или бабка, или алкаш — тщетно пытался привести Варю в чувство.

— Я видела, — прошептала Варя еле слышно. — Я его видела.

Лицо её вдруг преобразилось. Злость как рукой сняло, а на смену пришла счастливая, аж до ушей, улыбка. И тут же по щеке потекла слеза.— Нам надо идти, — сказал я Варе.Она лишь кивнула, пряча бабкин телефон в карман, и поплелась за мной. Что она там увидела и о ком вообще говорила, так и не призналась.

Но мы шли дальше, по руинам, не оглядываясь назад, понимая, что прошлое – это лишь тень, которая сопровождает нас, напоминая о том, кто мы есть и откуда пришли. И пока эта тень жива, жива и надежда на то, что когда-нибудь, пусть и в другом месте, в другое время, мы сможем построить новый мир, не забывая уроков прошлого.

Наши шаги звучали громко, смешиваясь с шепотом ветра, который, казалось, пересказывал нам истории этого мертвого города. Истории любви и потерь, побед и поражений, надежд и разочарований. Истории, которые навсегда останутся в наших сердцах.

Глава 8. Все то, что нас не убивает сразу, убьет потом.

В домах глазницы окон зияли чернотой провалов, лишь кое-где чудом выжившие стекла ощерились щербинами. Из каждой трещины в стенах, словно из распоротой плоти, рвалась дикая природа: цепкий плющ, как изумрудные змеи, обвивал мертвые кирпичи здания, шаловливые ветви тянулись к солнцу, словно пальцы утопающего, кусты-захватчики, наглые и бесцеремонные, мшистые наросты, словно борода старца, покрывали все вокруг. Здесь царила симфония зеленых оттенков, от малахитового до хаки, сквозь которую робко пробивались коричневые и светло-желтые стволы, словно кости скелета, проступающие сквозь плоть земли.

И даже сейчас, когда багряная осень пылала во всю мощь, словно костер, зажженный Гекатой, теплый летний ветерок приносил с собой обманчивый аромат тепла и свободы, насмехаясь над реальностью запустения. Животные, робкие жители, редкие гости этого забытого богом места, шныряли по помойкам, как призраки, в отчаянных поисках пищи и пугливо скрывались при малейшем шорохе, словно загнанные звери. Здесь даже крысы, эти бесстрашные пираты мусорных баков, боялись лишний раз высунуть свой нос, чувствуя дыхание смерти, витающее в этом проклятом месте.

План действий – хуже не придумаешь, маршрут – тоска смертная, а идея всего этого предприятия походила на смытое в унитаз железобетонное окончание чьего-то неудачного эксперимента, оставив после себя лишь легкое послевкусие тошноты.

Ну хоть печеньки мужик дал, и на том спасибо. Иначе Варя, снедаемая голодом, извела бы своими причитаниями. Сладкое угощение принесло хрупкий мир: любимая затихла, немного успокоилась и перестала выводить меня из себя своими припадками. Вела себя тихо, лишь изредка вздрагивая и порываясь вонзить когти в мои ребра.

На одной из парковок прилегающих к домам, словно кладбище забытых надежд, среди ржавых остовов машин и танцующих в ветре полиэтиленовых призраков - пакетиков в пакете, стояла она – мечта, воплощенная в металле. Автомобиль, словно сошедший со страниц глянцевого журнала, с цветом, о котором Варя грезила ночами.

Автомобиль Sparked sunset роскошнее всех роскошь, оттенок "Pink sunset with powdery metallic overflow", казался неуместным в этом индустриальном пейзаже. Его гладкие аэродинамические линии, разработанные с применением вычислительной гидродинамики (CFD), контрастировали с угловатыми формами советских "Жигулей" и "Москвичей". Этот цвет, по данным производителя SQur, доступен только по индивидуальному заказу и требует дополнительной полировки, что увеличивает его стоимость на 15%.

Салон, отделанный кожей Nappa цвета слоновой кости и вставками из карбонового волокна, источал роскошь. Центральный 20-дюймовый дисплей, управляющий практически всеми функциями автомобиля, демонстрировал последнюю версию программного обеспечения SQur, обеспечивающего "автопилот" 5-го уровня по классификации SAE International. Варя знала, что этот автомобиль способен разгоняться до 100 км/ч менее чем за 2 секунды, оставляя позади даже болиды Formula 1 на коротких дистанциях. И все это – с нулевым уровнем выбросов CO2, в соответствии с концепцией устойчивого развития, продвигаемой компанией SQur.

Стоимость этого чуда техники превышала годовой доход Вари в несколько раз. Она понимала, что владение им – это не просто обладание автомобилем, это символ статуса, приверженность инновациям и заявление о собственном успехе. Но что-то в этой идеальной картине казалось ей фальшивым, словно красивая обертка скрывала пустоту.

– Ден, давай прокатимся? – в голосе Вари звенела мольба.

– Как, Варя? Ключей тут, скорее всего, нет, да и аккумулятор, наверное, давно сдох.

– Ну, я хо-о-очу, – протянула она, словно капризная принцесса. – Хочу!

– Залезай, что с тобой поделаешь, – вздохнул я, покоренный ее желанием.

– Охо-а-а! – Варя с восторгом рассматривала салон, словно сокровищницу Али-Бабы, лаская приборную панель. – Вот это да! Вот это машина! А вот и ключи! – словно ребенок, нашедший под елкой долгожданный подарок.

Но тщетные попытки завести двигатель разбивались о стену реальности. Варя начинала закипать, словно чайник на огне. Чтобы предотвратить взрыв, я предложил снять аккумулятор с другой машины, надеясь на чудо. После десятка попыток и нервно подергивающихся мышц, я нашел живой экземпляр. Инструмент обнаружился в багажнике старенькой "Жигули", стоявшей поодаль. Эта советская классика, словно гадкий утенок среди лебедей, бельмом торчала на фоне дорогих иномарок. Видимо, принадлежала какому-то работяге, приехавшему сюда по делам. На здании еще болталась вывеска парикмахерской "Удобные стрижки", напоминая о былой жизни.

– Вуаля, детка! – тихо прокричал я, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы. – Шиворот-навыворот в деле! Наша шарашка отремонтирует неотремонтируемое, даже если ничего не сломано!

Лицо Вари расплылось в счастливой улыбке, она погладила руль, словно гриву жеребца, готового сорваться с места.

И тут, на звук оживающего мотора, словно мотыльки на свет, потянулись местные зомбаны.

Звук приближающегося двигателя насторожил, нарастая, словно барабанная дробь перед казнью. Но это оказался всего лишь ветер, несущий гонщика на магазинной тележке. На голове его красовался огрызок арбуза, словно шлем, а в руке он держал кабачок, которым лихо переключал "передачи". Гудя, словно болид "Формулы-1", он несся вперед. Шумахер, блин!

Я схватил Варю за руку.

– Нужно уходить! – прошептал ей, стараясь пробраться между машинами незамеченным.

Но Варя взорвалась:

– Ты меня не любишь! Я тебе надоела! Я есть хочу, а ты… А ты…

И тут водитель тележки выставил вперед свои двухметровые руки и погнал в нашу сторону. Таких быстрых самокатчиков я еще не видел! Он будто сросся со своей тележкой. Преодолевая бордюры, мусор и хлам, словно Тони Хоук на скейтборде, он выписывал пируэты. И вот, он настиг нас, пытаясь схватить своими ручищами, но Варя, словно Брюс Ли, нанесла меткий удар пяткой в лоб, заставив его пересмотреть жизненные ценности.

Не дожидаясь второго заезда автолюбителей, схватил Варю за руку и потащил ее прямиком к торговому центру.

Но мы едва успели, как из-за угла, словно из преисподней, хлынула лавина зомбо-самокатчиков и вело-мертвецов. Они неслись во всю ширь дороги, презирая сплошную, извиваясь, словно змеи в агонии. "Эх, сколько нарушений, сколько штрафов!" – пронеслось в голове, словно картинки из памяти далекой жизни.

Каждый, словно акробат цирка Дю Солей, выписывая немыслимые пируэты, творили трюки, достойные олимпийских игр. В голове бился вопрос: "Как, черт возьми, эти электросамокаты и велосипеды еще живы?!" Неужели существует зомби-зарядчик, этакий "энергетический вампир", рыскающий в поисках павших батарей? Или они, как послушные зомби, бредут на "зарядные станции", чтоб зарядить аккумы? Загадка, покрытая мраком зомбо-апокалипсиса.

Мы, словно тени, скользили между машинами, пригнувшись в "полтора приседа", – армейская закалка, мать её! Над головами, словно стая адских птиц, проносились зомбоны на дребезжащих, ржавых самокатах, издавая вой умирающего динозавра. Они скакали по крышам дорогих авто, словно по костям цивилизации, и сердце обливалось кровью, а Варя, словно ястреб, высматривала жертву – приглянувшуюся машину.

– Иди давай! – подгонял я ее, – Будет еще у тебя автопарк!

– Всё, поймала на слове, – промурлыкала она, не отрывая взгляда от розовой "Бестии".

– Да иди уже! Нам сейчас кровь из носу нужно добраться до поезда, а иначе – пешком по рельсам, в объятия ночи и зомбонов.

Вскоре они, словно туча саранчи, нависли над нами, и землю окутала зловещая тень. Но за этой тенью раздался знакомый голос зомбо-бабки с помойки, вопль сирены воздушной тревоги:

– Понаехали тут! Наркоманы! Вон отсюда! – Бабка перешла на ультразвуковое ругательство, способное разбить стекло и вывернуть наизнанку мозги.

Туча самокатчиков начала рассеиваться, словно дым от костра. "Неужели бабки испугались?" – промелькнуло в голове.

Варя, словно пантера, ухватила руль самоката и сдернула одного зомбона с его "железного коня". Тот, словно кролик перед удавом, смотрел на нас с ужасом в глазах, как на саму смерть.

И тут закапал оранжевый дождь, словно небеса разрыдались ржавчиной. "Дак вот чего они испугались!" – осенило меня. Мы, не раздумывая, нырнули в ближайшую парикмахерскую, словно в убежище. Там, словно в театре абсурда, зомбо-парикмахер, с маниакальным блеском в глазах, стриг другого зомбона, отрезая ему уши вместе с волосами, а они, словно у гидры, снова отрастали. Вечный круговорот зомбо-красоты в аду апокалипсиса.

Послышался звук колокольчика на дверях, словно предвестник скорой гибели. Я медленно повернул голову, словно обреченный, ожидающий приговора. В дверях стояла бабка с лицом убийцы, готовая содрать кожу с каждого, словно со спелого яблока. С платка на голове капала оранжевая жижа, она смотрела из подлобья, словно голодный зверь, выслеживающий добычу.

Бабка, изрыгая проклятия вместо слюны, словно дракон пламя, раскинула руки, готовая обрушиться на нас как кара небесная. Взревев, она прыгнула, словно ведьма на метле, и вцепилась в парикмахера.

Зомбо-парикмахер, с безумным огоньком в глазах, продолжал свою дьявольскую работу, кромсая уши очередному зомбону, будто садовник, подрезающий сорняки. И те, словно побеги плюща, тут же отрастали вновь.

Мы вырвались на улицу, где все еще лил оранжевый дождь, будто небеса извергали гной. Когда кислотная жижа стихла, мы двинулись к машинам. Рядом с одной из них, словно приклеенный, лежал зомбан, вцепившись в самокат, словно в спасительный круг. Он смотрел на нас глазами загнанного зверька, ожидающего удара палача. Варя, не церемонясь, отправила его вместе с самокатом в полет, словно кеглю на зомбо-боулинге.

– Понаехали тут! Ироды! Вон отсюда! – Голос бабки перешел в ультразвук, словно вой сирены, способный расплавить сталь и вывернуть мозги наизнанку.

Из далека вырвался знакомый вопль зомбо-бабки, предвестник беды, словно похоронный звон.

Бабка, словно маньяк с распростертыми объятиями, надвигалась на толпу зомбо-самокатчиков, пытаясь одарить каждого "поцелуем Иуды" в удушающих объятиях.

Мы, словно тени в ночи, крались между стальными чудовищами, пригнувшись в "полтора приседа" – проклятие и благословение армейской закалки! Над головами, словно стая гарпий, проносились зомби на дребезжащих, ржавых колесницах, издавая вопли, способные пробудить Ктулху. Они скакали по крышам дорогих авто, словно по костям павшей цивилизации, а сердце истекало кровью. Варя, словно ястреб, высматривала добычу – приглянувшуюся жертву в виде розовой "бестии".

Каждый, словно сорвавшийся с цепи акробат цирка дю солей, получил от Вари люлей, выписывая в воздухе немыслимые пируэты, творя трюки, достойные богов Олимпа. В голове бился набатный колокол вопроса: "Как, черт возьми, эти электросамокаты и велосипеды еще дышат?!". Неужели существует зомбо-зарядчик, эдакий "энергетический вампир", рыскающий в поисках павших батарей? Или они, словно заколдованные, бредут на "зарядные станции", как мотыльки на смертоносный огонь? Загадка, окутанная саваном зомбо-апокалипсиса.

– Так, стоп! Снова эта бабка и снова повторяющаяся картина.

Как она это делает – загадка. Но ее нужно обезвредить. Старая бабка, плетущая кружева времени, не даст нам спокойно добраться до поезда, но ее дар мог бы послужить благом всему миру.

– Варя! Надо вырубить бабку. Она мотает время взад и вперед.

Я, словно заевшая пленка в старой кассете, снова и снова прокручиваю один и тот же кадр.

– Варя! Надо вырубить эту ведьму, пока она не превратила нашу жизнь в бесконечный кошмар. Она, как маятник Фуко, мотает время, лишая нас надежды на завтра!

– Да, святая Алашка! Я не повторяю, повторяю два раза.

Из-за спины бабки вывалился зомбо-парикмахер, этакий Франкенштейн с ножницами, с безумным взглядом и лезвиями, сверкающими в свете уличных фонарей. Он, как голодный зверь, бросался на всех, пытаясь заключить в объятия и предлагая "сногсшибательные скидки" на стрижку, от которой головы слетают с плечь в прямом смысле слова!

Бабка, словно паучиха, плела свою сеть, нападая на беззащитных самокатчиков и душа их в своих смертельных объятиях. Мы, как загнанные звери, выжидали момента, когда сможем вырваться из этого временного капкана.

– Варя, умоляю, надо срочно уложить эту фурию в могилу, иначе мы тут застрянем навечно, как мухи в янтаре!

Не раздумывая ни секунды, Варя, с отчаянным блеском в глазах, схватила один из самокатов и, словно копье, метнула его в старуху. Самокат, как стрела, выпущенная рукой самой Фортуны, полетел точно в цель. Бабка рухнула на землю, придавленая не только тяжестью металла, но и непостижимым недоумением от обрушившегося на нее возмездия.

Парикмахер, словно безумный берсерк, взглянув на разворачивающуюся вакханалию, вихрем метнулся обратно в свою цирюльню, где с остервенением продолжил кромсать зомборованных болванчиков, превращая их в подобие бесформенной глины.

– Бабку надо бы привязать, иначе она снова, как черт из табакерки, выскочит, – бормотала Варя, озвучивая наш зловещий план. – Так хоть время выиграем.

Мы, словно злодеи из комиксов, скрутили старушенцию, словно смирительную рубашку на психе, и закинули в багажник. Пусть там похрапит, в царстве Морфея, подальше от греха.

Когда орда зомбо-самокатчиков развеялась, словно дым, и бабка мирно посапывала в заточении, словно плененный дракон, а тишина воцарилась на улицах, мы двинулись дальше, словно тени.

– А как же моя машина? – прозвучал полный скорби вопрос Вари, словно похоронный марш.

– Да какая машина, Варя! – огрызнулся я, сгорая от злости. – Сейчас опять понаедут эти… эти порождения ночного кошмара!

– Ну ладно, – прошептала она, словно сломленная кукла. – Нет так нет. Жаль.

– Ой, не начинай! Будут у тебя еще машины, и не одна. Целый автопарк!

Дальше мы шли молча, словно два призрака. Варя хранила ледяное молчание, словно Снежная королева, а я изучал окружающий апокалипсис, и сердце мое сжималось от леденящего ужаса. Всюду, словно зловещие граффити из ада, красовались надписи баллончиком: «Мы просто уснули», «Мы спим», «Разбудите нас», «Это все сон». Улицы были изуродованы этими жуткими надписями, словно декорации к фильму ужасов, написанными дрожащей рукой безумия.

Брошенные машины, в беспорядке застывшие на обочинах, и дороги, изрытые воронками, напоминали поле боя после жестокой бомбардировки. Впрочем, и до катастрофы они едва ли могли похвастаться великолепием. Скорее, то были ямы, предательски прикрытые лохмотьями асфальта, чем дороги с ямами. Кое-где, где асфальт еще цеплялся за жизнь, сквозь него пробивались могучие корни деревьев, словно стремясь похоронить под собой последние признаки цивилизации. И лишь водила катка, словно одержимый, продолжал с яростью втаптывать педаль в пол.

Весь город утопал в зелени, вопреки не летнему времени года, слегка опаленный багрянцем рябин и желтизной опадающих листьев. Разросшиеся кусты хищно заглядывали в разбитые окна домов, из которых тянулись ветви деревьев, увитые растениями, карабкающимися по стенам. Раньше жители жаловались на недостаток парков и скверов, негодовали, что негде погулять, а теперь город тонул в непроходимых лесных джунглях, да и жителей стало гораздно меньше.

Внезапно, Варя остановилась, как вкопанная, и я последовал ее примеру. Впереди, прямо посреди дороги, высилась груда обломков, за которыми, словно из пасти чудовища, торчала искореженная арматура. Но не это привлекло ее внимание. В самой гуще развалин, словно распустившийся среди пепла цветок, росла одинокая роза. Ее лепестки, цвета запекшейся крови, контрастировали с мертвенной серостью вокруг, а стебель, словно назло всем законам природы, тянулся к небу.

Варя медленно подошла к цветку, словно боясь спугнуть хрупкое чудо. Она замерла на мгновение, затем осторожно подошла к ней и, не говоря ни слова, протянула мне руку. Я смотрел на цветок, чувствуя, как колючки вонзаются в мою плоть, но боли не ощущал. В этот момент роза казалась мне символом несгибаемой воли к жизни, искрой надежды в царстве тьмы.

Мы продолжили свой путь, и роза стала единственным ярким пятном в этом апокалиптическом пейзаже. Вскоре мы вышли к широкой реке, по которой раньше ходили прогулочные теплоходы. Теперь же река была завалена мусором и обломками, а течение стало медленным и грязным. На противоположном берегу, словно призраки прошлого, стояли заброшенные здания, их окна напоминали пустые глазницы черепушки.

На одном из зданий, покосившись, висела табличка с надписью "Городской парк культуры и отдыха". Ирония судьбы была очевидна: место, где раньше люди искали развлечения и радость, теперь служило лишь мрачным напоминанием о потерянном мире. Варя посмотрела на меня, и в ее глазах я впервые увидел не только лед и отчаяние, но и слабую, едва заметную искру… надежды.

В животе разворачивалась трагическая симфония недельного голода. А торговик все никак не являлся в поле зрения. Бесконечные потоки улиц сменялись пустынными дворами, где ржавые качели скрипели под порывами ветра, словно оплакивая забытые детские голоса. Всем двором, наверное, голосовали за нее, а теперь – ни единого воспоминания.

Пару зомбонов, сгорбившись буквой "Г", застыли, устремив взор в небеса, словно разглядывая причудливые облака. "Что-то со спиной у них, видимо, – подумал я вслух. – Радикулит, наверное."

– Ты что, больной? – профессиональный взгляд Вари не оставлял сомнений в диагнозе. – Это же солевые."

– Магазин должен быть где-то рядом. Только зомби-специй, рассыпанных по улицам, мне еще не хватало", – снова мысли вырвались из моей головы.

– Ты нормальный вообще? – прозвучало возмущенное замечание от Вари.

Обойдя их стороной, мы почти дошли до места. И вот он – новый, невероятно огромный торговый центр, устремляющийся ввысь множеством этажей, с бесчисленными отделами, способными удовлетворить запросы самой прихотливой души. И одежда, и товары для дома, и подарки, и продукты, и развлечения для детей и взрослых, и даже для семейного досуга.

Мечта детства: чтобы все исчезли и можно было гонять по городу на любой машине, заходить в любой дом, забираться в прилавок с любимой едой и наслаждаться тишиной безнаказанности. Но сейчас эту мечту затмевал страх безысходности и неутолимая жажда зомбонов, жаждущих нас убить. Под аккомпанемент оглушительного урчания желудков, мы с трепетной надеждой попытались войти в торговый центр.

Двери, когда-то гостеприимно распахивавшиеся перед толпами покупателей, теперь напоминали беззубый оскал. Ржавые петли взвыли, словно раненый зверь, пропуская нас в темное чрево торгового центра. Внутри царила могильная тишина, нарушаемая лишь заунывным воем ветра, гулявшего по разбитым витринам.

Свет, проникавший сквозь прорехи в крыше, рисовал на полу причудливые узоры, похожие на карту забытого мира. Манекены, лишенные конечностей и облаченные в лохмотья, стояли, словно безмолвные стражи былой эпохи потребления. Их стеклянные глаза, полные безысходности, провожали нас своим пустым взглядом, словно вопрошая: "Зачем вы здесь?"

Воздух был пропитан запахом гнили и запустения, тяжелым, как свинцовое бремя. Он давил на плечи, сковывал движения, напоминая о тленности всего сущего. Казалось, сама смерть витала в этом месте, готовая в любой момент наброситься на нас из темноты.

"Здесь даже эхо боится отзываться," – прошептала Варя, прижимаясь ко мне, словно испуганный котенок. И действительно, каждый наш шаг отдавался гулким стуком в ушах, подчеркивая нашу хрупкость и беззащитность перед лицом этого мертвенного безмолвия.

Мы шли, словно по лабиринту памяти, где каждый поворот таил в себе отголоски прошлой жизни. Воспоминания о счастливых днях, проведенных здесь, пронзали сердце осколками стекла, напоминая о том, что мы потеряли. Но голод, этот беспощадный палач, гнал нас вперед, заставляя забыть о страхе и тоске. Нас вела надежда, слабая, как мерцающая свеча в ночи, но все же дающая силы двигаться дальше.

На давно заброшенном эскалаторе скользил парень, в чьём облике угадывался джедайский самурай, потерявшийся во времени. У аптеки, словно два кудрявых ангела, зависшие в недоумении, закинулись аскорбинкой, пытаясь постичь абсурд происходящего. У кассы, подобно бульдозеру, грозная кассирша яростно пробивала охранника лбом о ленту, выкрикивая заклинания: "Спорно! Сторно! Галя, отмена!"

Среди прилавков, словно стая голубей, клевавших рассыпанные семечки, метались старушки, тревожно перебирая пакеты с вермишелью. Подростки, словно языческие жрецы, обливались опустевшими бутылками из-под газировки, совершая странный ритуал. Между рядами, словно капитан, ведущий свой корабль сквозь бушующее море, лавировал грузчик с палетами консервированных огурцов.

Из всего этого хаоса можно было выудить лишь лапшу, некоторые консервы на грани срока годности, крупы да семечки. Вонь стояла такая, что затмевала даже запах недельных носков. Вся заморозка превратилась в зловонную жижу. "Ревизию бы им", – подумал я. Мы схватили, что смогли, и двинулись к выходу.

Нас заметил старый охранник, мечтавший о тотальном обыске в поисках украденной жвачки. Его голос, полный мольбы и отчаяния, прорезал воздух: "Стой!" Пока мы отпихивали его в сторону, Варя вцепилась в него мертвой хваткой, и он в нее. Толпа, с выражением укоризны на лицах, словно осуждая нас за хулиганство, надвигалась, как разъяренный зверь. Варя, с куском рукава охранника в зубах и дикой радостью в глазах, издала боевой клич, словно вождь дикого племени, и приготовилась к атаке.

– Варя!!! Да что б тебя! Бежать надо!

Но дикая пантера, в лице Вари, с львиной уверенностью вышла на охоту. Я, отломав ножку от стойки, начал размахивать ею, как оружием. Гора банок с горошком обрушилась на толпу, а остальные, жаждущие хорошей взбучки, надвигались на нас. Мы отбивались как могли.

Хаос достиг апогея. Крики, звон падающих банок, проклятия кассирши, боевой клич Вари – все слилось в какофонию абсурда. Я чувствовал себя героем третьесортного боевика, где вместо гранат – горошек, а вместо автомата – обломанная ножка от стойки. Варя, как истинный берсерк, вцепилась в охранника и тащила его за собой, словно трофей. Ее глаза горели безумным огнем азарта.

Удача, казалось, была на нашей стороне. Мы ловко уворачивались от летящих в нас банок и пакетов с вермишелью. Моя импровизированная дубина то и дело отправляла в нокаут особо рьяных преследователей. Старушки, забыв про свою вермишель, подбадривали нас криками и даже пытались подкинуть нам под ноги банановые шкурки.

Капитан погрузчика, подобно безжалостному молоху, неумолимо теснил арьергард, подгоняя нерешительных к линии фронта. Сзади нас настигала пёстрая кавалькада: триумфатор Гран-при Кубка Коленвала, виртуоз поломоечной машины, а также его эксцентричные соратники – Сеньор ДайтеНаХлебушек, мадам КудаПоПомытому и мистер Боярышник, чьи прозвища не предвещали ничего хорошего.

Варя, с ловкостью гиббона, рассекала ряды противников, орудуя конечностями с яростью разъярённой львицы. Материнский инстинкт, во всей своей первобытной силе, преобразил её. С трудом оттащив её от очередного поверженного врага, мы устремились вверх по лестнице, оставив позади оплакивающий свою судьбу кофейный аппарат.

Внезапно, все стихло. Как по команде, толпа замерла, словно испуганный зверь. Из-за прилавков, словно из портала, появился ОН. Директор магазина. В дорогом костюме и с лицом, искаженным от ярости. Он медленно надвигался на нас, словно терминатор, готовый уничтожить все на своем пути.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Кажется, на этот раз нам не отвертеться. Варя, все еще держа в зубах кусок рукава охранника, тоже замерла, почувствовав надвигающуюся угрозу.

Директор что-то прорычал сквозь зубы, и мы, осознав всю серьезность ситуации, бросились к выходу, оставив позади поле битвы и разъяренную толпу. Варя, наконец выпустив рукав охранника, рванула следом, несясь как ветер, словно почувствовала запах свободы.

На втором этаже, юные сорванцы, не подозревая о творящемся хаосе, предавались беззаботным прыжкам на кроватях мебельного салона. Стараясь не отвлекать их от столь важного занятия и утихомирить боевой пыл Вари, мы проследовали к запасному выходу. Как и следовало ожидать, дверь оказалась заперта. Однако Варя, продемонстрировав силу, достойную бойца спецназа, сокрушительным ударом ноги вынесла дверь с петель. "Ружа, ружа-наружа," – невольно вспомнилась крылатая фраза одного известного стримера.

Теперь наш путь лежал в направлении вокзала, в поисках спасения среди хаоса и смятения.

Глава 9. Все то, что нас не убьет, потом пожалеет об этом.

Никогда не питал любви к блужданиям по торговым лабиринтам. Парковка – словно поле брани после танкового сражения, толпы людей – муравейник, взбудораженный палкой, очереди – змеи Горынычи о трёх тысячах голов, и все несутся, толкаются, словно за последним куском счастья, а тебе-то всего лишь сырок нужен, жалкий кусочек!

Да это же идеальное место для гарантированного сумасшествия!

Погода шептала о лете, а в душе бушевала осенняя стужа. Настроение 0,5л, напиться… апокалипсис - лучшее время для самоубийства. На небе – ни единого намёка на грусть, лишь кристальная лазурь. Идёшь по улице, а с небес вновь хлещет оранжевый дождь заходящего солнца. Синоптики те еще экстрасексы. Чтоб их… Льет как из ведра… Что и требовалось доказать.

Коробка из-под фруктов и глянцевый журнал с многообещающим названием "Самоделкин". "Сделай все своими руками!" – гласит слоган. Как раз то, что нужно моей израненной душе! Сейчас сотворю зонт из бумаги, и да будет мне счастье! Что там пишут мудрецы рукоделия?! Ага…

"Если у вас под рукой – лишь пустота, а зонт жизненно необходим, то следуйте нашей простой инструкции. Вам потребуется: нежнейшее пористое облако, сотканное из грёз единорога, самая первая капля росы, что собрала в себя утренний шёпот звёзд, титановая телескопическая палочка, выкованная в недрах вулкана Гефестом, кожа сверхпрочного восьмилетнего бронированного ежа, выращенного на Марсе, лапки водяного пестокрылого паука, сплетающего сети из лунного света, немного магии, настоянной на дыхании феникса, щепотка волшебной пудры, пропитанной улыбками ангелов, и вуаля! – ваш зонт готов!".

Мда… Да легче бутерброд из драконьей кожи, выловленной из слез летучего единорога и яйца стегозавро-ягненка состряпать по рецептам из "Быстрых закусок от шефа", чем это чудо инженерной мысли.

Захлопнул я "Самоделкина" с таким грохотом, будто захлопнул врата ада. Единороги с фениксами, пауки с улыбками ангелов – где они, эти ингредиенты счастья, в мире, где ближайшая лавка торгует лишь прокисшим молоком и унылыми булками?

В голове зрел бунт. "Будь проще, – шептала логика. – Возьми газету, скрути конус и…". Но нет! Бунт требовал зрелищ, а не компромиссов. Вспомнился старый анекдот: "Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет… в супермаркет и покупает себе другую гору!" Вот оно! Решение, достойное отчаявшегося героя.

Словно крестоносец, облаченный в помятую толстовку, двинулся я на штурм ближайшего "торгового рая". Пусть там и муравейник, и змеи Горынычи, но там, где-то среди полок, заваленных блестящей мишурой, притаился мой Грааль – обыкновенный зонт. И пусть парковка окажется полем брани, а кассирша – воплощением вселенской скуки, я добуду его!

И вот он, трофей! Сложенный, красивый, готовый развернуться навстречу стихии. Держу его в руках, словно Экскалибур. "Быть или не быть? – вопрошает Шекспир из глубин памяти. – Вот в чем вопрос". Быть – решил я. И шагнул навстречу оранжевому дождю заходящего солнца, вооружившись своей маленькой победой над абсурдом бытия.

Нельзя верить погоде, верь да перепроверяй. На улице небесная лазурь, а в ней, как чертик из табакерки, может выскочить кратковременный конец света. Апокалипсис, не иначе, с оркестром и фейерверками. Еще в детстве усвоил, словно аксиому: сначала в окно посмотри, кто в чем дефилирует. Один щеголяет в шортах и пуховике, словно безумный серфингист на Северном полюсе, другой, будто сошедший с картины Брейгеля, в майке и валенках. Мужик с зонтом, как английский лорд под тропическим солнцем, и в солнечных очках, женщина в шубе, словно Снежная Королева в отпуске, и с кремом от загара, дабы подчеркнуть абсурд происходящего.

Остаюсь дома…

В этом хаосе здравый смысл – мой Ноев ковчег.

– Ден, с тобой все в порядке? – недоуменно пролепетала Варя, словно испуганная лань.

– Да твою ж за ногу, – злобно огрызнулся я, – ты опять вцепилась в мою руку своими когтями, как голодная чихуахуа. Я уже задолбался от этих сюсипульных нежностей, тебе бы перчатки какие-нибудь, бронированные, что ли и капу.

Варя, словно подстреленная птица, опустила глаза, молча проглотив обиду. Она понимала, что своими заскоками, как наждачной бумагой, стирает мое терпение, но поделать с этим ничего не могла. Гормоны плясали канкан, а живот рос не по дням, а по часам, как тесто на дрожжах. И токсикоз, словно Везувий, изрыгал потоки тошноты в режиме нон-стоп.

Я понимал, что ей сейчас хуже, чем когда-либо, что она, как выброшенный на берег кит, нуждается в моей помощи и внимании. Поэтому старался, стиснув зубы, не подливать масла в огонь. "Я всегда слушаю людей, которые согласны с моим мнением". Что ж, апельсиновый сок иссяк, как колодец в пустыне, нам пора выбираться из этого дурдома. Иначе мы опоздаем на поезд, и тогда "тушите свет, кина не будет".

Мы скользнули в чрево гаражей, как и приказал тот мужик из лаборатории, словно нырнули в пасть Левиафана. Пока – ни души. Варя, словно Клеопатра, принялась колдовать над своими ногтями, превращая их в алые коготки. Хоть какое-то занятие нашла в этом царстве ржавчины и полумрака.

Вдруг, из утробы одного из гаражей, словно черт из табакерки, выскочил амбал, с лысиной, отполированной до блеска, как купол рейхстага. В руке он сжимал разводной ключ, словно скипетр власти над этим авто-адом. Он что-то проклокотал на варварском наречии авторемонта, что-то вроде: "КоленОпорВал… РазПредокВрал… в СоленыйБлок попал…", – словно изрыгнул проклятие из глубин преисподней. Слова рассыпались, как бисер, не складываясь в понятную фразу. И тут же, как призрак, он исчез в хаосе запчастей, вываливающихся из гаражного нутра, словно из рога изобилия безумного механика

Я подгонял Варю, словно гонщик на трассе, чтобы она поскорее разделалась со своим обедом из кальциевых пластин и мы двинулись дальше. Обглодав последний ноготь, она, как пантера, прыгнула на меня, и слюна, словно ядовитый нектар, потекла из ее пасти. Затем, с истошным сопением, достойным самого Цербера, она принялась душить меня в своих убийственных объятиях. Задыхаясь от этой "любви", я начал проваливаться в бездну беспамятства, когда вдруг из-за спины Вари выросла, словно скала, огромная рука и обрушилась на ее плечо.

Это был тот самый мужик из гаража, пропитанный запахом мазута и бензина, словно сам адский механик. Варя, словно разъяренная фурия, была недовольна тем, что ей помешали в этом "любвеобильном" деле. Ослабляя хватку на моей шее, она переключилась на своего неожиданного оппонента. Словно шаолиньский ниндзя, она начала осыпать мужика градом ударов, превращая его в боксерскую грушу. Тот отчаянно пытался отбиваться, но его усилия были жалкими, словно попытки бабочки противостоять буре.

Мужик, словно потрепанный жизнью мастодонт, рухнул на землю, подняв облако пыли, словно взрыв на шахте. Варя, торжествующая победительница, взмыла в воздух, словно гарпия, готовая растерзать свою добычу. Ее глаза горели безумным огнем, словно два уголька из мангала. Я, как парализованный труп, наблюдал за этой дикой сценой, осознавая, что моя жизнь висит на волоске, тонком, как паутина.

Внезапно, из темноты гаража, будто призрак из прошлого, появился еще один мужик, облаченный в промасленный комбинезон. Его лицо, изрезанное морщинами, словно карта неизведанной территории, выражало невозмутимость и спокойствие. В руках он держал огромный гаечный ключ, словно скипетр власти. "Ну что, чудовище, поиграем?" – прорычал он, как гром среди ясного неба.

Варя, сродни разъяренному быку, бросилась на него, но мужик, словно опытный матадор, увернулся от ее атаки. Он ловко парировал ее удары гаечным ключом, как дирижер оркестра, управляющий хаосом. Каждый удар ключа отдавался звоном в голове, звеня погребальным колоколом.

Битва разгорелась с новой силой. Варя, бушующий ураган, кружила вокруг мужика, обрушивая на него град ударов. Мужик, непоколебимая скала, стойко держался, отражая ее натиск. Искры летели из-под гаечного ключа, как новогодний фейерверк в честь победы.

В конце концов, мужику, Варя подстать богу, нанесла решающий удар. Гаечный ключ упал на землю, как молот Тора. Мужик рухнул на землю, словно подкошенное дерево, и затих. Тишина, будто ночь, окутала гараж. Варя, запыхавшись, вытерла пот со лба и посмотрела на меня. "С тобой все в порядке, Ден?" – спросила она. Я, словно воскресший из мертвых, кивнул в ответ.

– Моя каратепацанка. Моя – еле проглотив глоток воздуха подумал я.

Силач бамбула не уступал по силе, но смел принять поражение и ретировался в свой гараж как и второй мужик. Я, пытаясь наладить свой воздухозаборник и надышаться кислородом начал понемногу приходить в себя. Варя в этот момент немного подуспакоилась.

– Я хочу пить.

Я достал из рюкзака бутылку воды и отдал ей. Она жадно пила глоток за глотком.

– Я писать хочу.

– У тебя там, что прямоток настроен?

– Ну, я очень хочу.

Пока Варя изучала кустовую фауну, а я пытался собрать себя по частям, словно разбитую вазу, в голове роились мысли. "Моя каратепацанка…" - слова звучали как мантра, как обещание, как клятва, данная самому себе в этом диком, хаотичном мире. Она – буря в стакане, ураган в юбке, но моя буря, мой ураган.

Кусты слегка колыхались от ветра и вроде других опасностей нас не поджидало, кроме обидевшихся гаражников, но я все таки проверил на наличие посторонних. От сюда было видно вокзал, осталось совсем немного. Пока Варя занималась писикакачными делами, я подготовил лекарство и нашел себе для защиты неплохую палку-отгонялку. Из-за кустов виднелась Варина макушка а по небу плыло солнце. Хорошо хоть не зима, а то примерзла бы. По мне дак лучше вспотеть, чем замерзнуть.

Вернувшись, Варя выглядела посвежевшей, словно роза после дождя. Ее глаза искрились, как два бриллианта, отражая солнечный свет. "Пошли?" - спросила она, и в этом коротком вопросе было столько энергии, столько жизни, что я почувствовал прилив сил. Как будто она была моей батарейкой, моим личным источником неиссякаемой энергии.

Ее глаза, словно два изумруда, вспыхнули неистовым огнем. Лысый мужик вновь обрел смелость и сжав всю прыть в кулак двинулся ко мне с распростертыми объятиями. Моя девочка, еще секунду назад увлеченная ботаническими изысканиями, вмиг превратилась в фурию. "Не тронь мое!" – рыкнула она, и этот рык разорвал тишину, похожий на выстрел.

Мужик, поглощенный своим приступом нежности, не сразу понял, что его ждет. Он сжимал меня в объятиях, как питон свою жертву, когда Варя обрушила на него свой гнев. Ее удар был подобен молнии – стремительный, неожиданный и сокрушительный. Мужик взвыл, как раненый зверь, и отпустил меня, словно ошпаренный. Воздух снова наполнил мои легкие, как глоток живительного нектара.

Варя не дала ему опомниться. Она кружилась вокруг него вихрем, обрушивая град ударов. Ее кулаки и ноги работали с точностью часового механизма, превращая мужика в живую грушу для битья. Он пытался защищаться, но ее ярость была неудержима. "Это тебе за Дена!" – кричала Варя, вкладывая в каждый удар всю свою праведную ярость.

Наконец, мужик рухнул на землю, подкосив ноги, моля о пощаде. Варя, тяжело дыша, стояла над ним, подобна победительнице гладиаторских игр. "Еще раз тронешь – хуже будет!" – прошипела она и, развернувшись, направилась ко мне. "Все в порядке?" – спросила она, и в ее голосе звучала неподдельная тревога. Я кивнул, все еще пытаясь отдышаться.

Мы двинулись к вокзалу, продираясь сквозь заросли, точно два лесных зверя. Я, с палкой-отгонялкой в руке, как древний воин с копьем, и Варя, легкая и грациозная, как лань, бегущая по лесной тропе. Солнце палило нещадно, но мы шли вперед, не обращая внимания на усталость и жажду.

На странице журнала „Самоделкин“ Минздрав вещает банальность: сигареты – укорачивают нить жизни, смех – удлиняет. Наверное, поэтому в чертогах наркологии всегда царит карнавал безумия и хохота. Но что насчет остального? Алкоголь – это тихий убийца, он не обязательно отправляет тело в могилу, но душу – безжалостно калечит, превращая в тень, изгнанную из общества. А как же чревоугодие, эта медленная пытка, превращающая тело в рассадник болезней? Ожирение – словно оковы, сковывающие движения, давление – как дамоклов меч над головой, диабет – сладкий яд, медленно растворяющий изнутри. И экология! О ней забывают, словно о прокаженном, хотя именно она – безжалостный жнец, сокращающий среднюю продолжительность жизни, словно подрезающий крылья.

Работа… она тоже крадет годы, точно вор в ночи, оставляя взамен лишь усталость и печать тлена. Грязь, непосильная ноша, каторжный труд – все это не добавляет дней, а лишь ускоряет приближение к неминуемому. Да, мир полон опасностей, готовых разорвать нас на части: прыжок с небес без парашюта, лобовое столкновение с железным монстром в виде камаза, погребение под грудой металла, пьяный вызов темным силам улицы в лице гопников… и даже безобидное печенье может стать последним вздохом. Вот так, пережил конец света, а потом раз и печенькой подавился.

Ирония заключается в том, что стремление к долголетию часто вступает в противоречие с самим процессом жизни. Каждый вдох, каждое биение сердца, каждый день, проведенный на этой земле, неумолимо приближает нас к неизбежному концу. Эта концепция находит отражение в научных исследованиях, демонстрирующих накопление клеточных повреждений и снижение функциональности органов с течением времени.

Более того, социальные и экономические факторы оказывают существенное влияние на продолжительность жизни. Исследования показывают, что люди, занятые на тяжелой физической работе или проживающие в экологически неблагополучных районах, подвержены повышенному риску преждевременной смерти. Аналогично, употребление алкоголя, курение и нездоровое питание, хотя и могут приносить кратковременное удовольствие, в долгосрочной перспективе значительно сокращают продолжительность жизни, увеличивая риск развития сердечно-сосудистых заболеваний, рака и других опасных заболеваний.

Таким образом, жизнь представляет собой сложный баланс между стремлением к выживанию и неумолимым приближением к смерти. Осознание этой двойственности позволяет нам более осознанно подходить к выбору образа жизни, стремясь к гармонии между удовольствием и ответственностью, между кратковременными радостями и долгосрочным благополучием.

Я верю, что жизнь – самый изощренный убийца, и только ей решать, сколько нам отмерено, ведь каждый прожитый год – это еще один шаг к краю пропасти. Жизнь убивает нас сильнее всех. Мы живем, чтобы умереть. Жизнь – колыбель и могила, начало и конец. Парадокс? Возможно, но лишь для тех, кто боится заглянуть в бездну. Как говорил старик Шекспир: "Быть или не быть – вот в чем вопрос", а я добавлю: "Жить или умирать – ответ знает только жизнь."

Вокзал маячил впереди, словно оазис в пустыне. С каждой минутой он становился все ближе, все реальнее. И в этот момент я понял, что готов на все ради этой девчонки. Готов бросить вызов всему миру, готов сражаться с любым противником, лишь бы она была рядом. Потому что она – моя каратепацанка, и в этом вся моя суть. Мой смысл жизни.

Токсикоз… предвестник ли грядущего апокалипсиса? Или сам он и есть этот самый конец света, медленно, но верно пожирающий изнутри?

Наступила эпоха тошнотворной муки, время извержения души наизнанку.

Бессилие – вот истинный яд, когда видишь страдания близкого человека, а в руках лишь тень утешения. Остаётся лишь ждать, когда схлынет эта буря, когда утихнет этот внутренний шторм. Её словно выворачивает наизнанку, обнажая саму суть бытия. В памяти всплывают мои шестнадцать… пора бесшабашной свободы, когда мир казался бездонным океаном возможностей. Бесконечные ночи в клубах, растворяющиеся в танцах от пятницы до понедельника, а наутро – голова, словно наковальня кузнеца. "Свобода, свобода, эх, ты…" – как пел Высоцкий. Ни долгов, ни кредитов, ни ипотек, лишь одна забота: где найти червонец на пачку этого самого "море синее". И время тянется лениво, а впереди – вся жизнь, как чистый холст.

И вот она, эта "вся жизнь", пронеслась вихрем, оставив после себя лишь шлейф несбывшихся надежд. Каждый день, прожитый в настоящем, превращает будущее в прошлое, которое так и не настало. Сколько ни гонись за ним, оно всегда маячит где-то на горизонте, и в то же время давно уже кануло в Лету. То светлое будущее нужно сотворить здесь и сейчас, вылепить из мгновений, пока оно не превратилось в мираж, в недостижимую мечту, затерянную где-то в далёком "завтра". Иначе, как пел Окуджава, "…каждый пишет, как он слышит, каждый слышит, как он дышит…" и упустит свой шанс.

Сейчас наше будущее сжалось до размеров платформы, где нас ждет поезд и надежда найти Хараева. Варе стало легче после лекарства, но остаток ампул отсчитывает время, как капли дождя в пустом ведре.

Вырвавшись из утробы гаражных лабиринтов, мы уперлись в стены панельных домов. Квадратные глаза окон, смотрящие на нас с немым укором. "Тихая моя родина", – шепчет ностальгия, но ее тут же глушит тоска, пропитавшая бетонные стены. В каждом окне – своя вселенная: трагедии, как черные дыры, засасывающие свет, и вспышки радости, словно звезды, рождающиеся в ночи. В этих стенах эхом отдаются задушевные разговоры до рассвета под аккомпанемент шипящей плиты, сквозь них просачиваются крики соседских драм и каждый вздох, каждый чих – симфония коммунального бытия. Подъезды пахнут жареной картошкой и рыбой, а узкие лестницы, кажется, созданы, чтобы испытывать на прочность нервы грузчиков. Эти дома – живые раны на теле города, пульсирующие воспоминаниями, бьющиеся сердца из бетона и боли. Мне кажется, это самые живые дома из всех что есть, были и будут. Они кричат, даже когда молчат.

Пройдя вглубь двора, мы наткнулись на машину, словно выплюнутую из пасти разъяренного зверя. Металл изгрызен, стекло выбито, и лишь одинокая фара, как подбитый глаз, судорожно мигала в предсмертной агонии. За рулем маячила смутная фигура.

– Варя, тише ты. Дай посмотрю, кто там.

– Да блин, Ден, пошли давай. А то сейчас эта груда металла зарычит и погонится за нами!

– Алашка. Да подожди ты. О, Санёк!

Санек… Самый неунывающий оптимист, фонтан бьющей через край энергии. Мечтал о крутой тачке, мечтал вырваться из этой затхлой дыры, но, похоже, "светлое будущее" оказалось ближе, чем он думал. В последний раз я видел его, когда он, хлопнув дверью, уволился с работы, угнал батину "ласточку" и, крикнув "Я погнал в светлое будущее, кто со мной?", умчался в неизвестном направлении. Видимо, до будущего он так и не доехал. Смотри, как вцепился в руль, как жмет на газ, словно одержимый!

– Саня! Ты чего? Придержи коней!

– А? Чего?

– Что с тобой случилось?

– А? Чего? Мне ехать надо. Отойдите. Мне надо…

Его глаза, прежде искрившиеся безудержной энергией, сейчас походили на два мутных омута, затянутых тиной отчаяния. Он смотрел сквозь нас, словно видел нечто, доступное лишь его воспаленному сознанию.

– Саня, это мы! Ден и Варя! Вспомни, как мы пили портвейн на крыше, как мечтали о звездах! Что с тобой, черт возьми?

Но Санек, казалось, не слышал. Его руки судорожно вцепились в руль, словно от этого зависела его жизнь, словно этот измученный кусок металла был последней надеждой на спасение. Он жал на газ, и двигатель, захлебываясь в предсмертной хрипоте, издавал истошные вопли.

– Мне надо… – прохрипел он, и в его голосе звучала такая безысходность, что мороз пробежал по коже. – Мне надо… успеть… пока они…

Кто "они"? Куда успеть? Его слова тонули в какофонии звуков, в этой адской симфонии сломанных надежд. Я попытался открыть дверь, но она заклинила, словно сама судьба не хотела выпускать его из этого железного плена. Варя тянула меня за рукав, умоляя уйти, но я не мог бросить Санька в этом кошмаре. Я должен был понять, что с ним случилось, что превратило жизнерадостного парня в эту жалкую подобию счастья.

Вдруг, как вспышка молнии, Санек сорвался с места. Машина дернулась, взревела и, словно раненый зверь, бросилась вперед, круша все на своем пути. Мы отскочили в сторону, едва успев избежать неминуемой гибели. А "ласточка", словно безумный корабль, продолжала свой смертельный танец в лабиринте двора, унося Санька в неведомую бездну.

Я отчаянно пытался извлечь его из этого искореженного металла, ставшего его тихой могилой, но пальцы его, скрюченные судорогой, мертвой хваткой вцепились в руль, словно в последнюю соломинку. Собрав остатки сил, я вколол в него лекарство, и в мутном омуте его глаз забрезжил слабый проблеск сознания. Он узнал меня, словно вернулся из долгого и мучительного странствия.

– Пойдем, Санек, – прохрипел я, – мы проводим тебя в твое светлое будущее, туда, где солнце всегда сияет и нет места безумию.

Голос его был хриплым шепотом из преисподней, слова – осколками былой твердости. Я, словно зачарованный взглядом его вновь загоревшихся фар, подчинился его воле. В глазах Санька плескалось безумие, отблескивающее в осколках разбитого стекла, словно в кривом зеркале.

Он выбрался из искореженного ада железа, волоча за собой сломанную ногу, точно якорь от кораблекрушения. Каждый его шаг был криком боли, отдававшимся эхом в моей собственной душе. Он шел, спотыкаясь о обломки прежней жизни, по пепелищу надежд, туда, куда он обещал себя привести.

Солнце, словно нашкодивший мальчишка, спряталось за тучи, будто стыдясь этого трагического шествия. Ветер завывал скорбную песнь, унося обрывки фраз и несбывшихся мечтаний. Санек, словно безумный пророк, шептал бессвязные слова, перемежая их с диким смехом.

Вдруг, как молния в ночи, его взгляд прояснился. Он остановился, схватил меня за плечи и прошептал: "Ден, беги! Пока не поздно! Здесь нет будущего, есть только бездна!" Он оттолкнул меня, словно прочь от чумы, и, прежде чем я успел опомниться, исчез в серой мгле, растворился в этом проклятом дворе, словно призрак, обреченный вечно блуждать в поисках покоя. Его слова врезались в память, как шрамы, напоминая о цене безумия и хрупкости надежды.

Оставалось всего пара шагов, и вот уже пьянящий запах шпал щекотал ноздри, а утробное ворчание приближающегося поезда заставляло сердце биться в бешеном ритме.

– Надо поторапливаться! – крикнул я, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, словно песок.

Варя, казалось, не слышала. Она вновь принялась терзать свои и без того измученные ногти, словно предчувствуя неминуемую бурю. Они росли прямо на глазах, как грибы после дождя, предвещая скорый приступ.

Внезапно, из густой пелены двора, словно призрак из преисподней, возникла фигура. Глаза, словно фары взбесившейся фуры, пронзали туман, изрыгая клубы пара, словно дракон, готовящийся к атаке. "Предвестие беды" – пронеслось в голове. Дребезжащий звук старого карбюратора, словно кашель умирающего, разносился по округе. И вот, сквозь туманную дымку, фигура обрела очертания. Это был Санек.

– Вернулся! – вырвалось у меня радостное, но неуверенное восклицание.

Он неспешно, словно сомнамбула, приблизился к своей искореженной ласточке, распахнул скрипучую дверь и рухнул на сиденье. Санек, с маниакальным упорством, принялся переключать передачи на почти оторванном рычаге, словно дирижер, пытающийся усмирить взбесившийся оркестр. Варя, как затравленный зверь, ютилась в стороне, бросая на нас искоса подозрительные взгляды. Я пытался образумить их, подстегнуть, заставить двигаться дальше, но тщетно.

– Мне это одному надо?! – прорычал я, чувствуя, как отчаяние сжимает горло.

Санек, словно прочитав мои мысли, предложил довезти до вокзала, настойчиво зазывая нас в свою адскую колесницу.

– И как ты нас довезешь? – с сомнением процедил я сквозь зубы.

– Садитесь! – взревел Санек, словно раненый зверь.

Он начал пыхтеть и кашлять, словно старый паровоз, задыхающийся от непосильной ноши. Кхк… Кхк… Кхк… Кхкхкхк…

И тут началось нечто невообразимое. Санек начал меняться.

Руки выкручивались в неестественных позах, вены налились и пульсировали, словно по ним металась стая крыс. Глаза засветились зловещим светом, словно прожекторы фуры, а из ушей повалил густой дым. "Хорошо хоть не выхлопные газы", – промелькнуло в голове, как последняя искра разума.

Мы застыли в оцепенении, наблюдая за этой дьявольской метаморфозой. Машина затряслась в конвульсиях, раздался душераздирающий скрип, визг и скрежет металла, нарастая с каждой секундой. И вдруг, произошло чудо. Машина, словно по мановению волшебной палочки, начала восстанавливаться. Крыша, словно опомнившись, вернулась на место, дыра в полу затянулась, а вся приборная панель, словно ожившая, забегала по салону, занимая свои законные места. Через тридцать секунд, машина полностью преобразилась, вернув себе первозданный, заводской вид.

Санек выпрямился, словно его позвоночник пронзили железным прутом. В глазах плескалась ледяная сталь, а на губах застыла зловещая ухмылка, будто вырезанная из камня. Он был не Санек, а некий механизм, оживший кошмар конструктора, воплощение механической души.

"Ну что, прокатимся?" – прозвучал его голос, уже не хриплый и дрожащий, а ровный, металлический, словно голос автоответчика из преисподней.

Варя, словно лось, загнанный охотниками, вжалась в стену. Я же, ощущая, как по спине бегут мурашки размером с тараканов, медленно попятился назад. Но было поздно. Санек, или то, что от него осталось, распахнул дверь машины, приглашая нас в путешествие по дорогам ада. "Автобус подан", – так, наверное, встречают новоприбывших грешников.

Вокруг сгущалась тьма, предрассветный мрак стал осязаемым, словно бархатная завеса, скрывающая нечто ужасное. Я понимал, что сейчас решается наша судьба. Либо мы доверимся этому безумному механизму и помчимся навстречу вокзалу, либо останемся здесь, в этом богом забытом месте, обреченные на вечное скитание между жизнью и смертью. Выбор был невелик: прыжок в пасть к дьяволу или медленное угасание в забвении.

– Тебе, Санек, не в автосервисе место, а в цирке дю Солей! – выдохнул я сквозь зубы, словно после удара под дых.

– "Копейка", говоришь? Да это же "жига семерка" – зверь-машина! – гордо изрек Санек, поглаживая капот.

– Санек… Тут какие-то… запчасти валяются.

– Это так… опционально! – махнул он рукой. – Лишние детали! В бардачок их, там им самое место. Здесь и без них все работает, поет и пляшет.

Санек, кряхтя, как старый карбюратор, с трудом повернул багровую физиономию в нашу сторону и заорал, словно сирена воздушной тревоги:

– Ну что, орлы, в небо?!

Нам оставалось лишь покориться року и вверить свои бренные души этому безумному "пилоту". "Эх, была не была!" – подумал я. Педаль газа вжалась в пол, словно в последний раз, коробка передач взвыла предсмертной агонией, и мы, словно сорвавшийся с цепи метеор, умчались в объятия надвигающейся катастрофы. Казалось, сам дьявол подгонял нас, нашептывая: "Быстрее, быстрее! Встречайте неизбежное с ветерком!"

Глава 10. Дни не прожитого прошлого.

Опустевший вокзал ухмылялся нам в лицо, словно старый шут, знающий все секреты расставаний. А удаляющийся поезд, подобно стальному дракону, разрывал гудками тонкую нить, связывающую нас с ускользающим будущим. Санек, терзаемый муками совести, словно Отелло своей Дездемоной, настойчиво предложил:

– Вы из-за меня опоздали, и я, как Прометей, верну вам украденное время!

Будто сорвавшиеся с цепи, мы выпрыгнули с перрона в машине прямо на рельсы. В мгновение ока, под тихий стон стали, вместо автомобильных покрышек появились колеса от поезда. Автомобиль, как старый тепловоз, запыхтел, а вместе с ним и Санек, чье лицо покраснело от напряжения.

Поезд летел, подобно метеору, оставив нас далеко позади. Но я, как истинный Колумб, знал приблизительное направление к заветной цели. Санек, как заправский штурман, вбил координаты в навигатор, дабы не сбиться с курса. Затем, словно дирижер перед увертюрой, включил музыку на полную громкость, чтобы заглушить треск панели и звон разбивающихся надежд. С блаженным воем коробки передач, подобно симфонии мотора, мы ринулись в погоню. Кхххкхх. Первая, вторая, третья, четвертая, пятая. Ракета! И мы, словно Икар, летим навстречу солнцу, в надежде догнать свой уходящий поезд.

Ветер, словно разъяренный бог Эол, хлестал в лицо, вырывая из груди крик, который тонул в реве мотора. Земля под колесами превратилась в размытую акварель, где смешались оттенки безысходности и надежды. Санек, с горящими глазами, повторял, словно мантру: "Только бы успеть! Только бы успеть!" - будто от этой молитвы зависел исход всего мироздания.

С каждой секундой, каждая миля превращалась в пропасть, разделяющую нас и ускользающее будущее. Мы летели, как сокол, выпущенный из клетки, в погоне за призрачной добычей. Время растянулось, словно резиновая лента, грозясь лопнуть в любой момент. Каждый удар сердца отдавался в висках, словно набат, напоминая о цене упущенного мгновения.

И вот, впереди, как мираж в пустыне, забрезжила станция. "Вот он, наш Эльдорадо!" - прокричал Санек, его голос звенел триумфом. Автомобиль, из последних сил, рванулся вперед, как загнанный зверь, почуявший спасение. Колеса, взвизгнув, пропахали асфальт, оставляя за собой дымный след отчаяния и решимости.

– Санек, да это же дыра какая-то! Здесь не то что поезда ездят, здесь волки срать боятся! Куда ты нас завез, горе-извозчик? Мы же по рельсам шли, как по нитке, не петляя! – в моем голосе звенела сталь, готовая вот-вот сломаться.

– Не понимаю, хоть убей! Ехал прямо, как стрела, никуда не сворачивал, – бормотал он, словно провинившийся мальчишка, которого застукали за воровством яблок.

Варя грызла ногти, как голодный зверь кость, и казалось, вот-вот сорвется в истерике. Но пока сидела тихо, как удав, затаившийся перед броском. Она раздулась, как арбуз на бахче, а ведь по подсчетам всего-то два месяца прошло. Там не два, а все шестнадцать! Или двойня? А может, и вовсе тройня? Ведь ни один из этих лабораторных крыс ни разу не обмолвился, сколько там их, кто там, когда ждать. Лишь сухой факт, как приговор, что будет пополнение. Пахнет какой-то гнилью, недосказанностью, словно в бочке меда ложка дегтя затерялась.

„Диски выбивают искры, голова как после бутылки виски, разрывает виски. Моя болит башка. Катимся, жига боком валится, любимая с ногтями маяться. В безысходность жизнь летит.“

Санек пел песни оглядываясь по сторонам, будто бы высматривал машины на перекрестке и резко рванул обратно на рельсы.

– Санек! У нас проблемы. Машина сыплется.

– А потому что болты затягивать крепче надо и герметиком побольше намазать. Да и изоленту ни кто не отменял. Щас починим, держи руль. Да музыку погромче поставить, чтоб не слышно было. Классика.

И тут началось колдовство. Руки Санька , будто лозы виноградные, потянулись, удлинились, а из пальцев, словно когти, полезли отвертки и гаечные ключи. Вылез он в окно, перебрался на капот, подобно акробату под куполом цирка. Засунул палец в щель, словно змея в нору, и отщелкнул капот, будто скорлупу грецкого ореха. Как крот, одержимый жаждой крови, рыл он движок, разбрасывая запчасти, словно кости на пиру. Варя, будто Мадонна, сидела тихо на заднем сиденье и гладила живот, словно пытаясь унять бурю. А я… я был в состоянии полного апофеоза безумия, где каждая нервная клетка кричала в агонии. Еще и глаз задергался, как у пойманного зверька, предвещая нервный срыв, словно удар грома.

Закончив колдовать над мотором, Санёк юркнул в салон, и поток слов хлынул из него, как прорванная плотина:

– Эх, мечтал я о кругосветке! Увидеть мир во всем его великолепии, ощутить вкус свободы за рулем, без указки и оглядки. Познакомиться с душами, не тронутыми цивилизацией, заглянуть в их сердца и понять, чем они живут. Но этот проклятый вирус – как злой рок – перечеркнул все! Последнее, что помню – заехал во двор к старому приятелю, а дальше… пустота. И вот вы тут, как ангелы во плоти…

Жаль Санька до глубины души. Не человек, а золото! Всегда готовый подставить плечо, выручить из беды. А теперь сам попал в переплет, словно птица в силки.

Десять часов умчались, как миг, пролетели, как сон, оставив после себя лишь дымку воспоминаний. И вот, наконец, поезд, словно стальной конь, приветствует нас своим улыбчивым метельником, намекая на скорое прибытие.

Доехали!… Выдохнули… Словно скинули непосильную ношу с плеч.

Варя вцепилась в меня с яростью, несвойственной девушке, вдавливая в автомобильное кресло так, будто хотела впечатать в него навечно. Её ноготки, острые, как осколки стекла, впивались в грудь, а зубы хищно клацали у шеи, грозя оставить кровавый след. Слюна, пенистая и горячая, текла по плечам бурным потоком, превращаясь в омерзительный водопад. И я гадал, что хуже: быть растерзанным любимой в безумном порыве или утонуть в цунами липкой слюны.

Не желая испытывать судьбу, я отчаянно попытался вырваться из её цепких объятий. Шаря рукой в сумке, лихорадочно искал спасительное лекарство для Вари. Закон подлости, как всегда, торжествовал: то, что нужно, словно растворилось в небытие, а всякая бесполезная ерунда лезла под руку. Наконец пальцы нащупали холодный стеклянный флакон ампулы, но Варя сжала грудь с такой силой, что воздух перестал поступать в легкие. Еще немного, и я потеряю сознание – в глазах уже плясали черные мушки. И тут, словно по воле небес, гениальное изобретение и утонченная фишка автопрома – спинка сиденья – резко откинулась назад. Освободившись от смертельной хватки, я вколол лекарство в её руку.

Осталось совсем немного ампул…

Лекарство подействовало почти мгновенно. Судороги начали отступать, слюна перестала бурлить, а глаза, еще недавно полные безумия, постепенно возвращали свой обычный, девичий блеск. Я пересел на заднее сиденье. Варя, обессиленная, обмякла у меня на руках, словно тряпичная кукла. Я прижал её к себе, чувствуя, как колотится её и маленькое сердечко, и облегченно выдохнул. Эта поездка становилась настоящим испытанием.

Мысль о том, что это могло случиться за рулем, леденила кровь. Мы остановились на обочине, чтобы прийти в себя и успокоить Варю. Она, словно ничего не помня, смотрела на меня невинными глазами. "Дэн, а мы скоро приедем?" – спросила она, слегка шмыгнув носом. Как будто и не было этого кошмара.

В зеркале заднего вида я увидел свое отражение – бледное лицо, искусанные губы и глубокие царапины на груди. В голове пульсировала мысль о том, что нужно быть готовым к следующему приступу. Количество ампул неумолимо таяло, а до ближайшей аптеки оставалось еще несколько тысячелетий пути, пока мир придет в себя.

Собравшись с духом, я снова обнял Варю. Впереди ждала дорога, полная неизвестности. Каждая минута казалась вечностью, а любой резкий звук – предвестником новой беды. Я молил Бога, чтобы оставшихся ампул хватило до конца пути.

Варю я всю дорогу держал за руку, чувствуя себя одновременно и героем, и безумно уставшим человеком. Эта поездка навсегда останется в моей памяти как самое страшное и одновременно самое сильное испытание моей жизни.

Поезд застыл, словно окаменевший зверь, в тисках болота. Ни единого признака жизни вокруг. Лишь мертвая гладь топи, изредка прорезанная чахлыми островками деревьев-калек. Оступись – и бездна поглотит тебя. Булькающие пузыри, вырывающиеся из трясины, казались зловещим шепотом: "Бегите, глупцы…" Нависшая свинцовая туча гнала прочь, словно проклятие. Санёк прикрутил магнитолу, усмирив рев карбюратора.

Тишина обрушилась, всепоглощающая и зловещая.

– Пойдемте глянем, что там стряслось, – предложил Санек.

"Бесстрашный сорвиголова, – подумал я, – конечно, у него же вместо пальцев одни отвертки".

Санёк, размахивая рукой, двинулся к поезду, подзывая нас за собой. Варя, подгоняемая неуемным девичьим любопытством, тут же последовала за ним. Я, скрепя сердце, поплелся следом.

Двери вагона сияли черным провалом, а изнутри доносились жуткие скрежет и несмолкающие стоны. Санёк одним прыжком оказался внутри. Глаза его вспыхнули, словно прожекторы, и мы, зачарованные, шагнули за ним в освещенный тоннель плацкартного Рая, откуда доносившийся звук становился все громче и зловещей.

Внутри вагона царил хаос. Пассажиры, словно марионетки, дергались в конвульсиях, лица искажены гримасами ужаса. Их тела, казалось, распадались на части, обнажая кости и гнилую плоть. Скрежет исходил от разрываемой материи, хруста костей и предсмертных хрипов. Свет в вагоне мерцал, отбрасывая зловещие тени, превращая происходящее в кошмарную карикатуру на реальность.

Варя закричала, пытаясь отвернуться, но ноги словно приросли к полу. Санек, не теряя самообладания, выхватил из кармана гаечный ключ и ринулся вглубь вагона, словно берсерк, готовый сразиться с любой нечистью. Я, преодолевая тошноту и страх, последовал за ним, понимая, что отступать некуда.

Мы пробирались сквозь живую массу страдающих тел, уворачиваясь от хватающих рук и брызг гноя. Запах разложения бил в нос, вызывая рвотные позывы. Санёк, орудуя ключом, пробивал нам путь, отгоняя обезумевших пассажиров. Варя, словно тень, следовала за нами, дрожа всем телом, но не издавая ни звука.

В конце вагона, у запертой двери, мы увидели источник этого кошмара. Огромный, пульсирующий нарост, проросший сквозь потолок и стены вагона, извергал из себя слизь и щупальца. Из этого мерзкого образования исходили стоны и скрежет, пронизывающие каждый уголок вагона.

Санек, не раздумывая, замахнулся ключом на нарост. Но в этот момент, одно из щупалец обвилось вокруг его руки, втягивая его в мерзкую массу. Варя закричала еще громче, а я, осознав всю безысходность ситуации, бросился к двери, надеясь найти выход из этого ада. Схватив пожарный топор, я отрубил щупальцу и освободил Санька.

Из купе проводника доносились звуки, будто стекло резали ножом, пронзительные стоны, как у затравленной души, и тихий голос, шепчущий что-то неразборчивое, словно заклинание. Санёк, с замиранием сердца, распахнул дверь. В купе сидела проводница – судя по форме, именно она. Она скребла ногтями по исцарапанной столешнице, при этом издавая какие-то утробные звуки.

– Бе-Е-ль-ё, – прошептала она, и тут же, с каким-то нечеловеческим визгом, – ча-А-а-ай брать будете?

От греха подальше оставил ей мелочь, взял шоколадку и медленно закрыл дверь. Ее лицо, казалось, немного просветлело. "А шоколадку Варе отдам."

– О! Моя любимая! Ты мой герой!

Да. Судьба – вроде бы и радует, и все складывается хорошо, но…

Поцелованные небом, но с издевкой. Типа – "Вот вам все, но потом."

Дальше мы прошли по вагонам до кабины машиниста, чтобы узнать, что происходит. Кабина встретила нас леденящей душу пустотой. Перед ней зиял вагон с капсулами, точь-в-точь как в лаборатории Константина факта, куда он запихивал Варю. Видимо, они перевозили подопытных. Рядом валялся разбитый компьютер, из которого в таком состоянии ничего не извлечь. Санёк сказал, чтобы мы оставили его на пару минут. Возможно, ему удастся что-то выудить из этого хлама. У него вместо пальцев – отвертки.

– Отвертки, Санёк, отвертки - проговорил я – И прожекторы вместо глаз. Ну это, конечно, полный капец.

Мы осмотрели кабину и вернулись обратно, где Санёк что-то яростно клацал по клавиатуре и вглядывался в разбитый монитор.

– Я кое-что узнал…

Санёк оторвался от экрана, его лицо было бледным, а глаза горели каким-то нездоровым огнем.

– Этот поезд не просто так едет. Это мобильная лаборатория. Они везут… везли… – он запнулся, – что-то очень опасное. Судя по обрывкам данных, это какой-то вирус. Экспериментальный. И похоже, он вырвался на свободу.

Варя поежилась. Вирус? В замкнутом пространстве поезда? Это звучало как сценарий фильма ужасов. Она вспомнила безумный взгляд проводницы, ее скрежет ногтей по столу. Могло ли это быть связано? „Ах да, у нас же конец света на дворе.“ Варя сарказмировала на происходящую череду настоящего.

– Что с машинистом? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

– Не знаю, – Санёк покачал головой. – Данные стерты. Но, судя по всему, он не добрался до конечной станции в здравом уме. И, скорее всего, вообще не добрался.

Напряжение в вагоне сгустилось. Безумная проводница, пропавший машинист, вагоны с капсулами… Все складывалось в жуткую картину. Мы оказались в ловушке, посреди почти пустого несущегося на месте в неизвестность поезда, в котором бродит нечто, превращающее людей в безумных тварей. Варя крепче сжала мою руку. Теперь даже шоколадка не казалась ей такой уж радостью.

После слов он застыл, словно античный истукан, пораженный молнией откровения. В глазах его, как на экране старого ЭЛТ-монитора, замелькали калейдоскопы цифр, дат и символов, словно душа пыталась экстренно перезагрузиться.

– Ну вот, Санька «поломали», – констатирую я, словно ставя диагноз безнадежному пациенту.

– Что с ним? – прошептала Варя, выглядывая из-за моего плеча, словно мы прятались от чудовища. Голос её дрожал, как осенний лист на ветру.

– Не знаю, что именно, но «синим экраном смерти» вылезло на его лице. Этого технологического голема надо срочно возвращать к жизни.

Из соседнего вагона донесся оглушительный топот, словно там, наверху, разбушевалась орда диких коней. Казалось, соседи сверху обзавелись пятерней младенцев-акробатов и выпустили их на волю. Вагон затрясло, словно в эпицентре землетрясения, к топоту добавились гулкие шаги, тяжелая поступь какого-то исполина. Свет начал моргать, словно у умирающей звезды, прерываясь на секунды, которые казались вечностью, и откуда-то из небытия доносились истошные стоны и пронзительные крики, режущие слух, как осколки стекла.

Свет то проваливался в бездну, то вновь вспыхивал, окрашивая лица испуганных Санька и Вари в зловещие оттенки. Жуткий холод пронзил меня, словно ледяные иглы, по спине табуном пробежали мурашки, оставляя за собой морозный шлейф. НАши кольца Сатурна, казалось, сжимались вокруг нас, грозя раздавить в космической пыли. Свет судорожно метался, то угасая, то разгораясь. И вот – тьма. Полная, всепоглощающая, непроглядная. Двадцать долгих секунд тишины, звенящей, как натянутая струна, готовая оборваться в любой момент.

И вдруг, словно кошмарный сон, с потолка, подобно огромному пауку, медленно спускалась проводница. Протягивая терминал, она издала истошный визг, более похожий на предсмертный крик банши, и предложила взять белье.

– Я и так шоколадку у тебя купил. Брысь отсюда, – процедил я сквозь зубы, словно выплевывая проклятие.

Варю, видимо, изрядно достала эта назойливая муха, жужжащая вокруг меня. Словно грациозная пантера, она одним легким движением руки отбросила ее прочь, и та, испуганно оглянувшись, метнулась в тень, словно таракан, застигнутый врасплох светом.

– Высажу всех… К чертям собачьим! – прорычала она, чувствуя, как ярость бурлит во мне, словно лава в жерле вулкана.

Внезапно свет в салоне заиграл в дикой пляске, заморгал, словно у умирающего, и вновь застыл в своем обычном, тусклом свечении. В тот же миг я почувствовал, как чьи-то пальцы, словно острые кинжалы, медленно, но верно вонзаются в мои ребра.

– Неподходящий момент для нежностей, любовь моя, – прошипел я, стараясь сдержать гримасу боли.

В этот момент в салон, словно ураган, ворвался Санёк. Его лицо пылало, глаза бегали, как крысы в западне, а слюна, словно брызги морской пены, летела во все стороны, когда он, захлебываясь, начал вываливать все, что выудил из компьютера. Его речь была похожа на какофонию звуков, нестройный хор, где каждый звук боролся за право быть услышанным.

– Не может быть! Ты только что был здесь, и вот ты снова здесь?!"

Кароче! Дело такое… Вагоны, словно утробы, забиты живыми мертвецами. Или… Были забиты?! – проговорил Санёк меняя темп речи на более тихий и протяжный и затем снова ускоряясь начал тараторить – каждый стон – похоронный марш надежде. Чергоры, эти угрюмые черепки, мечутся по коридорам, их автоматы – последний довод в споре с голодом. А зомбняхи… Боже мой, они восстали из пепла неудачных экспериментов, как кошмар, обретший плоть!

Искать Ваулина – все равно, что искать иголку в стоге сена, кишащем крысами. Но на кону – не просто наши шкуры, а будущее всего человечества, погрязшего в этом кровавом фарсе. Профессор – наш последний шанс, наш свет в кромешной тьме, наш Моисей, способный вывести из этого зомби-апокалипсиса.

Мы пробирались сквозь вагоны, словно сквозь адские круги Данте. Каждый шаг – риск, каждое мгновение – борьба за выживание. Вокруг – море плоти, зубов и безумных глаз. Чергоры отстреливаются, их лица – маски отчаяния, их крики – эхо обреченности.

В одном из вагонов – лаборатория, залитая кровью и усеянная осколками пробирок. Здесь, словно в логове алхимика, надежда еще дышит. На столе – записи, формулы, фотографии… Ваулин оставил послание, словно зашифрованное пророчество.

"Вирус мутирует, – написано дрожащей рукой, – вакцина – лишь временное облегчение. Ищите источник, ищите мать этого кошмара, что породила сей ужас!" Слова Ваулина – как гром среди ясного неба. Мать… Значит, все только начинается. Наш поезд – лишь маленький эпизод в этой кровавой одиссее. Впереди – неизведанное, полное ужаса и отчаяния.

В этом проклятом поезде везли зомбанов – подопытных тварей для гнусных исследований. Анализы, судя по всему, давали призрачную надежду на вакцину, но что-то – как всегда – пошло не так

Мы перетрясли каждый вагон, но кроме мутной проводницы, похожей на помесь совы и крысы, никого не нашли. Эта клуша, кинув на нас взгляд, полный ревнивой обиды, фыркнула и тут же слиняла в глубине вагона. Решили выйти наружу, осмотреться.

– Да тут и искать-то негде, одна жижа болотная, – обреченно протянул я.

– Найдем, не кипишуй, – отрезал Санек.

– Вариантов нет, придется кисель этот месить, – добавила Варя.

– Щас бы галоши по колено, а не эти ваши модные красопедные выперды, – проворчал я, с отвращением глядя на хлюпающую под ногами жижу просачиваясь сквозь ботинки, словно сама топь тянет меня в свои объятия.

И вот мы, три идиота, увязли в этой мерзкой жиже. Болото чавкало под ногами, словно пережевывало кости, а воздух был пропитан запахом гнили и чего-то еще, неуловимо медицинского, что заставляло желудок сжиматься в противном спазме.

Санек, как всегда, был полон энтузиазма. Он вышагивал впереди, размахивая своими руками как тесаком, словно отгоняя комаров-переростков. Варя шла следом, деловито осматривая окрестности и что-то бормоча себе под нос про мутации и нестабильность в мире. Я плелся позади, проклиная все на свете и мечтая о горячем душе и кружке крепкого кофе.

Внезапно Санек замер, как вкопанный. "Э, народ, гляньте-ка!" – прохрипел он, указывая на что-то впереди. Мы подтянулись к нему и увидели.

В паре десятков метров от нас, прямо посреди болота, торчала покосившаяся вышка. Ржавая, облупленная, она выглядела так, словно ее забыли тут еще в прошлом веке. От нее в разные стороны тянулись какие-то провода, частично утонувшие в жиже. А у основания вышки, окруженный мутной водой, лежал… труп. Вернее, то, что от него осталось. Останки в белом халате, наполовину погруженные в болотную жижу.

"Похоже, мы на верном пути", – тихо сказала Варя, и я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Кажется, наше путешествие в мир зомби только начиналось.

Санек, не дожидаясь команды, рванулся вперед, прокладывая себе путь сквозь чавкающее нутро трясины. Варя, извлекая из недр рюкзака видавшую виды тряпку, натянула ее на лицо, словно последний рубеж обороны. Я последовал ее примеру, кутаясь в спасительный шарф. Зловоние ударило в нос с утроенной силой, будто адский коктейль из гниющей плоти и едкой хлорки.

Мы брели к вышке, словно паломники к проклятому алтарю. Ржавчина, словно коварная змея, шипела и хрустела под ногами, когда мы приблизились к ее изувеченному остову. Белый халат, когда-то символ стерильности и надежды, теперь зиял грязью и слизью. От тела почти ничего не осталось – лишь жалкие кости, да клочья истерзанной ткани. Но на костлявом запястье уцелел браслет, словно зловещий амулет.

Варя, с осторожностью археолога, извлекла его из плена праха. Металл холодил пальцы. На поверхности проступала выгравированная надпись: "Д-р Загаров. ЛИНС -0,1/2". "Ну вот и подтверждение, – прошептала она, словно боясь нарушить зловещую тишину, – это именно то место, которое мы искали. ЛИНС. Лаборатория Исследования вируса Нежной Смерти… место, где, по слухам, проводили бесчеловечные эксперименты над живыми людьми". Смысл цифр пока ускользал от нас, оставаясь мрачной загадкой.

На душе скребли ледяные кошки. Зомбаны, болото, гниющие трупы… а теперь еще и секретный институт, кошмарные эксперименты… "Отлично, – пробормотал я, саркастически растягивая слова, – просто восхитительный денек. Может, сразу домой?" Но Санек и Варя, словно одержимые, уже обшаривали вышку, выискивая способ взобраться наверх. Наше мрачное паломничество только начиналось, и я нутром чувствовал – пути назад нет.

Мы вскарабкались на самый верх, откуда открывалась безрадостная панорама: бескрайнее болото, да обрывки проводов, свисающие, словно пережеванные гигантской пастью. "Хоть без напряжения", – промелькнуло в голове, иначе бы зажарились здесь заживо.

"Смотрите, там!" – вдруг прорезал тишину восторженный крик Санька. Глаза его, казалось, превратились в бинокль, приближающий далекую смотровую башню. "Я вижу, кто-то ходит!"

"Где? Ну где же?" – Варя, словно ребенок в предвкушении новогодних подарков, жадно вглядывалась в горизонт.

Я лихорадочно пытался понять, как туда добраться, и стоит ли вообще. Кто там ходит? Друг или враг?

За спиной раздался предательский треск, за которым последовал утробный, клокочущий рык. Тело в истлевшем халате, едва ли способное на движение, с нечеловеческим упорством заползало наверх. Ветер трепал остатки халата, словно зловещий парус, разнося вокруг смрад разложения. Кости, казалось, вот-вот рассыпятся, но оно цеплялось за искореженную лестницу, одержимое маниакальным желанием достичь вершины.

"Ребята… у нас гости", – прошептал я Саньку и Варе, в голосе сквозил неподдельный ужас.

Ступор сковал тело, словно ледяная волна. Инстинкт самосохранения перевел меня в режим энергосбережения, заставив замереть на месте.

"Ребята!" – прохрипел я, тщетно пытаясь разорвать цепи оцепенения.

Санек, оторвавшись от изучения местности, наткнулся на мою застывшую фигуру. "Ден, ты чего там вкопался?"

На площадку уже медленно выползала костлявая рука с ошметками гниющей плоти.

"Варя! Кажется, он пришел за браслетом, – пробормотал я, – обидчивый трупак… придется вернуть".

Варя, словно очнувшись от кошмара, нервно сглотнула и отступила на шаг. В её глазах плескался страх, смешанный с отвращением. Браслет, украшенный непонятными выгравированными символами, крепко сжимала в руке. Санек, проследив за моим взглядом, наконец, осознал опасность. Его лицо мгновенно окаменело, сменив любопытство на решимость.

"Ден, вали отсюда! Я его задержу", – прорычал Санек, выкидывая из рук свой верный топор. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, зловеще сверкнуло в лучах солнца. Он занял позицию между мной и заползающим мертвецом, готовый встретить опасность лицом к лицу. Варя, все еще не веря своим глазам, отшатнулась к стене, словно загнанный в угол зверь.

Я понимал, что Санек не сможет долго сдерживать эту тварь. И дело было не в силе, а в моральном истощении. Сколько еще таких "гостей" нас ждет впереди? Сколько еще раз придется смотреть в глаза смерти? Но отступать было нельзя. Не сейчас. Не когда на кону жизни моих друзей.

Я сорвался с места, доставая из рюкзака заранее приготовленный факел. Чиркнув спичкой о коробок, я поднес огонь к пропитанной бензином ткани. Яркое пламя взметнулось вверх, освещая площадку багровым светом. "Варя, браслет ему!" – заорал я, приближаясь к Саньку и трупу. Зловонная тварь, почувствовав запах огня, замерла на мгновение, словно в нерешительности.

Варя, поняв мой замысел, швырнула браслет прямо в скрюченные пальцы мертвеца. Тот, словно почувствовав облегчение, схватил украшение и затих, перестав карабкаться. Затем, издав предсмертный хрип, рухнул вниз, в бездну.

Огонь факела плясал, отбрасывая причудливые тени на пол вышки. В его багровом свете лицо Санька казалось измученным и осунувшимся. Он тяжело дышал, опираясь на стену, и смотрел на безжизненное тело, лежащее внизу. Я знал, что ему нужно время, чтобы прийти в себя, но времени у нас не было.

"Варь, как ты?" – спросил я, стараясь говорить спокойно. Она сидела на земле, прижав колени к груди, и смотрела в пустоту. В ее глазах застыл ужас. Она молча кивнула, показывая, что с ней все в порядке, но я видел, что это не так. Случившееся потрясло ее до глубины души.

"Нам нужно идти," – сказал я, поднимая свой рюкзак. "Здесь небезопасно. Кто знает, сколько еще таких тварей бродит по этим болотам." Санёк, немного отдышавшись, кивнул и помог Варе подняться. Вместе мы двинулись вглубь сия безобразия, в неизвестность.

Глава 11. Язвительные поцелую любви.

Тишина болота давила на уши. Казалось, даже комары затихли, испугавшись чего-то невидимого. Только хлюпанье наших шагов нарушало зловещую гармонию. Ваулин… Это имя звучало в моей голове набатом, напоминая о цели нашего похода. Зачем он полез в эту глушь? Что он искал?

Вдруг Санек остановился как вкопанный, указывая куда-то вперед. "Там что-то есть", – прошептал он, но голос его дрожал. Я прищурился, пытаясь разглядеть что-то в густой мгле, но тщетно. Варя, очнувшись от своих дум, поспешно достала бинокль. "Там… дом", – произнесла она изумленно. "Полуразрушенный дом, поросший мхом”.

Мы двинулись вперед, осторожно ступая. С каждым шагом очертания дома становились все отчетливее. Это была старая, покосившаяся избушка, будто вросшая в болото. Крыша прогнила, стены покрылись плесенью, а окна зияли черными провалами. Вокруг не было ни души. Но ощущение присутствия кого-то незримого не покидало нас.

Подойдя ближе, я заметил свежие следы на тропинке, ведущей к дому. Они были не наши. Ваулин? Возможно. Сердце бешено заколотилось. Мы переглянулись. Пора действовать.

Рядом с покосившимся домом застыл белоснежный кроссовер, словно призрак современности в этом царстве запустения. Он еще не успел врасти в землю мхом и корнями, но тонкая пелена пыли уже легла на его глянцевый бок чуть скрывая эмблему компании. Водительская дверь распахнута, словно в приглашающем жесте. Заглянув внутрь, мы увидели разбросанные вещи, сумки, смятую одежду, бежевый женский плащ и… детское кресло. Неужели здесь, в этой глуши, на краю болота, вдали от цивилизации, когда-то жил ребенок?!

Медленно, стараясь не шуметь, мы приблизились к двери избушки. Она была полуоткрыта, и изнутри доносился слабый свет.

Я глубоко вдохнул и толкнул дверь. Она с противным скрипом отворилась, открывая нам вид на темную, захламленную комнату. В углу горела керосиновая лампа, отбрасывая причудливые тени на стены. Рядом с ней, в кресле-качалке, сидела женщина, прижимая к себе, как нам показалось, годовалого ребенка.

Воздух был спертым, пропитанным запахом гнили и зловещей сырости. Тело женщины наполовину истлело, сквозь кожу проступали кости, словно обглоданные неведомым зверем. Одежда была грязной, но это была не въевшаяся грязь времени, а скорее свежие пятна, словно человек испачкался совсем недавно. Казалось, они недавно пришли сюда и уснули навечно. На одежде виднелись следы рвоты и других выделений с тошнотворным запахом, а из тела женщины сочился гной.

Ребенок был аккуратно завернут в плед и тряпки. На его лице застыла предсмертная улыбка, словно вызов, брошенный всемогущей смерти. Эта жуткая картина заставила нас замереть, задуматься о ценности жизни, увидеть воочию, на что способна мать ради своего ребенка. Она – словно несокрушимая стена, оберегающая свое дитя, вцепляясь в жизнь ногтями и зубами ради его спасения.

В этот момент, сквозь пелену шока, я заметил небольшой, искусно вырезанный деревянный амулет, зажатый в крохотной ручке ребенка. Он изображал стилизованную птицу, символ свободы и надежды, казалось бы, совершенно неуместный в этом логове смерти. Неужели это была последняя надежда матери, ее прощальный подарок ребенку в загробный мир?

В горле встал ком. От увиденного перехватило дыхание. Хотелось отвернуться, бежать прочь от этого ужаса, но ноги словно приросли к земле. Как? Как такое могло произойти? Неужели никто не смог помочь? Неужели их крики о помощи остались неуслышанными в этом жестоком мире?

Время, казалось, остановилось, превратившись в тягучую смолу, обволакивающую сознание. Тишина давила на уши, словно вакуум, нарушаемый лишь мерзким шелестом крыльев мух, пирующих на останках. Воздух, густой и зловонный, царапал горло, оставляя привкус смерти. Я ощутил, как по спине пробежали мурашки – предвестники неминуемого ужаса. "Memento mori", – шепнул ветер, гуляя по коридорам заброшенного дома, словно напоминая о бренности всего сущего. Материнская любовь, подобно маяку во тьме, пробивалась сквозь пелену разложения, словно говоря: "Даже смерть не властна над моей любовью".

В голове роились вопросы, словно мухи над протухшим мясом. Кто они? Как они сюда попали? И, главное, что за чертовщина здесь произошла? Я уже представлял заголовки в местных пабликах - жесть города: "Мать и дитя: Последний оплот любви в царстве тлена!" Или, может, что-то более хлесткое: "Смерть с косой поперхнулась – Мать победила!"

Админы так бы и выли над свежатиной. „Мы, матерые волки пера и блокнота, видали всякое“. Кровь, кишки, расчлененку – это наш хлеб насущный, понимаете? Но эта картина… она заставила даже самых циничных из нас прикусить языки. Будто саму смерть застали врасплох, когда она вздремнула после особенно удачной смены. Даже у самых циничных ботах в глазах читалось бы потрясение. Здесь, в этом мерзком углу, мы столкнулись с самой сутью человеческого существования – любовью, жертвенностью и неминуемой смертью. Контраст между ужасающей реальностью и нежной материнской заботой был оглушительным.

Санёк, старый пройдоха, вдруг хмыкнул: "Ну, что, Шекспиры доморощенные, пишем трагедию в стиле нуар? Или комедию абсурда, где смерть запнулась о материнскую любовь и сломала косу?" Его цинизм был как броня, но я видел, как дрогнули его губы.

Я же ощущал прилив адреналина. Вот она, история! История, от которой мурашки бегут по коже, а в голове рождаются метафоры, как грибы после дождя. История, которую мы обязаны рассказать миру. Ведь даже в самом темном углу всегда найдется лучик света, пусть даже этот свет – предсмертная улыбка ребенка, защищенного материнской любовью.

Сердце разрывалось от боли за эту мать, чья любовь оказалась сильнее самой смерти. Она, измученная, истощенная, в последние минуты своей жизни думала лишь о нем – о своем ребенке. Она прижимала его к себе, согревала своим теплом, защищала от холода и мрака. Её последняя улыбка, застывшая на лице младенца, говорила о том, что она сделала всё, что могла. Она отдала ему всю себя, без остатка.

Внезапно луч света прорвался сквозь прогнившую крышу, осветив лик ребенка. Его предсмертная улыбка, словно высеченная из камня, казалась немым укором всему миру. "Sic transit gloria mundi", – пронеслось в голове. Так проходит мирская слава. Но в этой жалкой обители смерти, в этом пиршестве разложения, любовь матери сияла ярче любого солнца, словно последняя надежда на спасение.

Что ждет впереди? Лишь смерть, костлявой рукой манящая в свои объятья. Неизбежный финал, к которому однажды придем все мы.

И вот, среди этой беспросветности, – лицо ребенка, озаренное светом улыбки. Крохотный и юный, он уже стойко и мужественно противостоит уготованной судьбе. Смотришь на него, а в ушах – нежный лепет, в котором слышится робкая надежда на рассвет.

И в этот миг я понял, что жизнь и смерть – лишь две стороны одной медали. И даже в самой кромешной тьме всегда найдется место для любви, для жертвенности, для отчаянной борьбы за жизнь. Любви, которая способна победить даже саму смерть.

В этом зловонном, прогнившем месте, среди тлена и разложения, пылал маяк чистой, безусловной любви. Любви матери к своему ребенку. Любви, способной преодолеть любые преграды, любые испытания. Любви, которая живет даже после смерти.

Слезы невольно покатились по щекам. Хотелось опуститься на колени и молиться за их души. Молиться за то, чтобы они обрели покой и умиротворение в лучшем мире. Молиться за то, чтобы их жертва не была напрасной.

Эта картина навсегда останется в моей памяти. Она – напоминание о том, что жизнь хрупка и бесценна. Она – напоминание о том, что любовь – это самая сильная сила во Вселенной. Она – напоминание о том, что мы должны быть милосердны и сострадательны друг к другу.

Я крепко обнял Варю, стараясь унять дрожь и не дать очередному приступу поглотить ее. Санек подошел сзади и молча заключил нас обоих в объятия.

– Пойдемте, – тихо прошептал я, и в голосе сквозила безысходность.

Мы двинулись вперед, в неизвестность, каждый погруженный в собственные мысли, переваривая случившееся и гадая, что ждет впереди.

Некоторое время спустя…

Среди удушливого болотного смрада и булькающих всплесков вдали замерцали огоньки – призрачные светлячки. Неужели снова они?

– Как ты их там окрестил?

– Чергоры.

– Вот они. Бежать надо, пока не схватили.

– Постой. Мне кажется, они тут не за этим.

– Ой, какие мы нежные. Да пошли уже, узнаем, что эти газовые горелки тут забыли.

Варя, словно позабыв обо всем, уверенно зашлепала по болоту, будто в детстве по лужам.

– Эй, вы там! Да-да, вы! Оба! По одному. Подскочили сюда за ударчиком?

– Ты же девушка, должна бабочками плеваться и зефирками какать! А ты вон чего… Как гопник с подворотни.

Обиженный взгляд красноречиво предостерег: подобные шутки здесь неуместны. Они надвинулись на нас, испепеляя суровыми взглядами, словно мы украли жвачку за рубль из-под носа бдительного охранника. Следом появился профессор Ваулин.

Профессор был невелик ростом, едва ли доставал до метра с кепкой. Пухленький, в очках, но главным его украшением были усы – истинный шедевр искусства, Грааль среди растительности на лице. Они обволакивали тебя своей пышностью и шелковистостью, словно закутывали в теплый, мягкий плед зимним вечером у камина. Пальцы рук скользили по усам, как лодка по волнам, медленно перемещаясь и создавая рябь на поверхности каждого волоска. "Всё течет, всё изменяется", – казалось, шептали они.

Коричневый свитер, заправленный в черные брюки, надетый поверх белоснежной рубашки – незыблемая классика. Наверняка, каждый семестр такой преподаватель вёл какой-нибудь предмет, уносясь в дебри своих знаний и пытаясь завлечь туда остальных. Но попытки донести до молодого поколения истины науки – всё равно что "биться головой о стену", уверяя себя, что будет не больно. Лишь несколько ударов проходят с незначительным уроном, а остальные затмевает острая боль. Так и в аудитории – только единицы, которым действительно интересно, или хотя бы из приличия, слушают от начала до конца.

Он не плохой и даже безобидный, но знания его, казалось, никому не нужны. Он мог объяснить и доказать всё что угодно, но до поры до времени это оставалось "гласом вопиющего в пустыне". Вымучиваешь диплом, убиваешь нервные клетки, пишешь, сдаешь, а тебе в ответ: "Опыт нужен пять лет! С твоими бумажками ты нам на фиг не нужен. Кто тебя учить будет, мы что ли?!" И вот ты уже плетешься работать за копейки на толстого дядю, чтобы хоть как-то прожить. А те, кто "по блату" и за деньги пролез на тёплое местечко, и учиться-то им необязательно. Но "всё тайное становится явным", когда проблема касается всех без исключения. Смерть не смотрит на образование и стаж работы. Ей нужна лишь твоя жизнь.

Теперь эта жизнь уравняла всех. Ты либо в здравом уме, либо – "пыль под ногами истории". А профессор – он всё это может объяснить и доказать. Его мозги – важнейшая составляющая нашего завтра. И вот, он – самый крутой и единственный, кто может помочь каждому, несмотря ни на что.

И этот герой, облаченный в мамин свитер с запахом домашних пирожков и материнской заботы, противостоит всему мирозданию. Он – "последняя надежда человечества", "луч света в темном царстве".

– Добрых вечерочков, профессор.

– Доброго времени суток, молодые люди. Кто вы и что привело вас сюда?

– Мы ищем Хараева. К нему нас направил человек из лаборатории, к которому, в свою очередь, привел Константин факт из другой лаборатории, а к нему – мой дядя Валера. Ситуация у нас непростая, и мы надеемся на вашу помощь. В конечном счете, нам больше не на кого рассчитывать. Мир и без того летит в тартарары. Кажется, будто прошлое – лишь выдумка, а будущее давно кануло в Лету. Вот такие крендельки.

– Я помогу вам, а вы поможете мне. Эти чергоры, конечно, могут меня защитить, но без моих вакцин они превращаются в неуправляемых зомбанов. Мне нужно попасть в мой вагон. Там хранятся мои разработки.

– Значит, нам нужно возвращаться. Но кто-нибудь запомнил дорогу? – спросил я не ожидая ответа.

– У меня встроенный навигатор. Я вас проведу.

Санёк удивляет…

– Давай Сусанин, веди нас.

Мы блуждали по болоту около часу. Вдруг появились рельсы под ногами. Значит мы на верном пути.

Санёк, с видом новоявленного Ломоносова, выпрямился, расправил плечи, будто готовясь покорить не болото, а саму вершину знаний. "Ну что, други мои, – вещал он, – "дорогу осилит идущий", а мы, как говорил дедушка Ленин, "пойдем другим путем!"

Навигатор Санька оказался небольшой, но на удивление функциональной штуковиной, встроенной прямо в его запястье. Он светился мягким голубым светом, проецируя на землю запутанную карту тропинок. Чергоры, как он их назвал, шли впереди, тяжело ступая и оглядываясь по сторонам, готовые в любой момент отразить нападение неведомых чудовищ, наверняка населяющих эти мрачные глубины.

Путь назад казался еще более долгим и извилистым, чем прежде. Каждый поворот, каждый мерцающий огонек в тусклом свете редких кустов и деревьев казался подозрительным. Напряжение росло с каждой минутой. Профессор, несмотря на свой возраст, держался бодро, подбадривая нас короткими шутками, хотя в его глазах читалась тревога. Варя, казалось, вообще не замечала происходящего, погруженная в какие-то свои мысли, бормоча себе под нос странные заклинания.

Санёк, с его неизменным юмором, пытался разрядить гнетущую атмосферу. Но даже его шутки звучали как-то приглушенно, словно эхо в пустом склепе. Болото вязло под ногами, словно само время замедлилось, окутывая нас пеленой безысходности. Рельсы, появившиеся из ниоткуда, стали нашей тонкой нитью надежды в этом мрачном лабиринте.

И вот, словно Данте, я стою у врат своего персонального ада, где вместо Цербера – болотные миазмы, а вместо Вергилия – лишь смутное любопытство. Шагнуть в эту зеленую пасть – значит отдать себя на милость стихии, где грань между жизнью и смертью тонка, как паутина.

Каждый шаг – пытка. Нога увязает в чавкающей жиже, словно в утробе Левиафана, а тело пронзает ледяной озноб. Вокруг – безмолвная коварная тишина, нарушаемая карканьем ворон, кружащих над развороченным чревом поезда. Их крики – похоронный марш, эхом разносящийся по болоту, словно предвещая неминуемую гибель.

Сердце бешено колотилось, отстукивая тревожную дробь в унисон с влажным хлюпаньем под ногами. Профессор, кряхтя и чертыхаясь, пробирался сквозь чавкающую грязь, проверяя каждый шаг палкой. Я следовал за ним, стараясь не отставать, но и не приближаться слишком близко – его рассеянность могла сыграть со мной злую шутку. В воздухе висел плотный запах гнили и тины, разъедающий ноздри и вызывающий тошноту.

По мере приближения к покореженному составу поезда, детали становились все более отчетливыми. Ржавчина, словно ядовитый плющ, обвивала искореженные вагоны. Разбитые стекла окон зияли черными провалами, будто глазницы мертвого животного. На боку одного из вагонов еще можно было различить тускнеющие очертания эмблемы компании и обрывки надписи на половину стертой и зацарапанной огромными когтями гигантского зверя.

Профессор, добравшись до первого вагона, принялся яростно ощупывать ржавые листы металла, что-то бормоча себе под нос. Затем, достав из кармана лупу, он принялся изучать царапины, склонившись над ними так близко, словно хотел слиться с ними воедино. Его лицо выражало крайнюю степень изумления, сменяющуюся каким-то диким восторгом.

«Невероятно! – прошептал он, не отрывая глаз от сквозных прорех. – Это же… это же поезд самого…! Что он здесь забыл? И как он вообще мог здесь оказаться?»

Вопрос повис в затхлом воздухе, как густой туман, окутывающий заброшенный поезд-призрак. Тайна становилась все более интригующей и опасной, маня нас вглубь зыбкого болота, в самое сердце неизвестной угрозы.

Подойдя ближе, я увидел его. Поезд-призрак, изуродованный и безмолвный, словно раненый зверь, ожидающий своей участи. Его металлическое нутро прогнило и покрыто мхом, как древний склеп. Внутри – лишь тьма, хранящая в себе тайны, которые, возможно, лучше не знать.

Вид опрокинутого поезда поразил своей трагичностью. Искореженный металл, разбитые стекла, разбросанные вещи – все это кричало о внезапно оборвавшихся жизнях, о разрушенных судьбах. Холодный ветер гулял между обломками, разнося еле слышные стоны – то ли реальные, то ли порожденные нашим воображением.

Сердце сжалось от боли. Каждая деталь, каждый обломок, казалось, взывали к состраданию, напоминая о хрупкости человеческого существования. Хотелось закричать, выплеснуть всю эту боль и отчаяние, но слова застревали в горле, словно ком.

Забыв про опасность, я полез внутрь, словно исследователь, одержимый жаждой знаний. Запах гнили и сырости ударил в нос, а в полумраке замерцали призрачные тени. Здесь время остановилось, оставив лишь отпечаток трагедии, витающий в воздухе, словно проклятие. Что случилось здесь? Какая сила обрушила этот железный колосс в объятия болота? Вопросы, словно змеи, обвились вокруг моего разума, требуя ответа.

Мы принялись разбирать завалы, вглядываясь в каждое лицо, в каждую деталь. В надежде найти хоть кого-то живого, в надежде подарить хоть луч надежды в этом царстве скорби.

Каждая минута казалась вечностью, каждый вздох – последним. Но мы продолжали, движимые чувством долга и человечности. Ведь даже в самом темном месте всегда есть место для света, даже в самой безнадежной ситуации всегда есть шанс на спасение.

Опрокинутый поезд предстал черной дырой, словно пасть чудовища, выплюнувшего свою добычу. Ржавчина, как запекшаяся кровь, покрывала его бока, а выбитые стекла, как глазницы мертвеца, смотрели в пустоту неба. Запах горелого металла и машинного масла, густой и тошнотворный, висел в воздухе, словно злой дух.

Санёк, вооружившись веткой, словно шпагой, пробирался вперед, отважно разрубая паутину, сплетенную временем и запустением. Мы, как тени, следовали за ним, боясь оступиться и провалиться в черную утробу болота. Каждый шаг отдавался хлюпающим эхом, словно болото дышало, недовольное нашим вторжением.

Внутри вагона царил хаос. Сиденья, словно разорванные птицы, валялись в беспорядке, обивка выцвела и истрепалась. Чемоданы, похожие на бездомных скитальцев, раскрылись, обнажая свое скудное содержимое. В углу, словно в гнезде, валялась кукла, с вырванным глазом, смотрящая в никуда. Зловещая картина разрухи и запустения, как отражение потерянных надежд и несбывшихся мечтаний.

Санёк, как заправский кладоискатель, что-то высматривал, бормоча себе под нос. "Здесь, – наконец изрек он, – здесь должна быть разгадка!" Его глаза, как два уголька, горели жаждой приключений. И мы, ведомые его неугасаемым энтузиазмом, продолжали свой путь в сердце этого мрачного и загадочного места.

Искореженный остов поезда, погребенный под слоем ржавчины, гнили и плесени, был настоящим царством хаоса и смерти. Среди этого кладбища металла и плоти царила лишь тишина, нарушаемая одним скрипом ветра. Что мы могли найти в этом аду?

– Смотрите, – прошептал Санёк, указывая на фигуру, прислонившуюся к стене вагона. Мужчина в халате с едва различимой эмблемой компании сидел неподвижно, повергая всех в замешательство, особенно профессора.

– Этого не может быть… – пробормотал профессор, его голос дрожал.

– Вы что-то такое упоминали уже, когда осматривали вагон, – напомнил я.

– Это Хараев… и он не может находиться в этом поезде, – профессор говорил с нарастающим ужасом в голосе. – Это… нереально.

– Почему же, профессор? – уточнил я, чувствуя, как сгущается атмосфера таинственности.

– Даже если он и нашел его… нет. Это невозможно. – Профессор все глубже погружался в пучину недоумения. – Во-первых, этого поезда не было здесь пару дней назад, когда мы проезжали этим путем. Он бы физически не смог так быстро прогнить и покрыться ржавчиной. Во-вторых, этот поезд – всего лишь прототип, выставочный экземпляр, который в принципе не способен передвигаться, не говоря уже о том, чтобы преодолеть такое расстояние. И в-третьих… этот поезд должен быть создан только через три года в лучшем случае! А это, судя по металлу и комплектующим, уже готовый, рабочий образец, а не муляж для выставки.

Что же теперь делать? Как нам быть? Мы проделали такой долгий путь в надежде на помощь профессора Хараева, а теперь что?

Профессор же, тем временем, тщетно пытался осмыслить происходящее, понять внезапное появление поезда, которому еще только предстояло возникнуть в будущем.

Варя, тем временем, копалась в ворохе бумаг, внимательно изучая записи.

— Профессор! — воскликнула Варя, чуть тише, чем намеревалась. — Посмотрите, это не ваши записи?

— Мои, — рассеянно ответил профессор.

Почесав в затылке и округлив глаза, профессор медленно впадал в задумчивый ступор.

— Именно их я передал Хараеву на днях… Это крайне странно.

— Профессор, вы нагнетаете. Все сходится: ваши документы, этот поезд… А то, что с ним случилось, так в наше время это неудивительно. В эпоху апокалипсиса все возможно. Мы не так давно сражались с бабкой, которая время вспять мотала, а эти самокатчики? А черепкоголовые? Они бы вполне могли здесь, своими пылающими головами, освещать беспросветную тьму… Где они, кстати? Ножки боятся замочить, что ли? Эй, спичкоголовые, где вы? А тот трупак, который сгнил, кости торчали, кожа лоскутами висела… — продолжал я, — но он как-то двигался и даже хотел отнять у нас браслет, который все-таки пришлось ему отдать.

— Что за браслет? — встрепенулся профессор.

— Браслет на руку, с фамилией и аббревиатурой с цифрами.

— Что именно там написано? Это крайне важно! — допытывался профессор.

— Загаров, вроде бы. Затем буквы Л, И, Н, С, какие-то еще, потом цифры 0,1/2 или что-то похожее.

— Все еще больше не сходится! — удрученно произнес профессор. — Загаров, как вы говорите, и если это действительно так, работал над этим проектом вместе с Хараевым. Буквы ЛИНС обозначают лабораторию изучения нежной смерти. Так окрестили этот вирус, потому что в первую очередь у наших пациентов проявлялись приступы нежности, сводя их с ума. А цифры 0,1/2 обозначают нулевой период первой категории, второй этап, который должен начаться только через два года, и это в лучшем случае! Где вы говорите, его видели?

— Не так далеко отсюда. В тех местах, где мы нашли вас, проходя через заброшенный дом, где мы обнаружили такую же женщину, сгнившую, с торчащими костями, а в руках она держала младенца бездыханного. Варя осмотрела его. Дыхания не было, пульс отсутствовал, сердце уже не билось, но на лице еще алел румянец, что, по сути, неестественно для мертвого. Это насторожило нас, но, видя, как рядом женщина сидит почти без кожи, с сочащейся гнилью, и трупаки ползают по вышкам, перестаешь чему-либо удивляться.

— Оно и странно, потому как поезд должен быть создан только через пару лет, — с еще большим недоумением ответил профессор. — А что за женщина, вы говорите, как она выглядела?

— В машине мы нашли бежевый плащ женский…

— Что за машина? — перебил профессор.

— Белый кроссовер с эмблемой компании, — ответил я, продолжая рассказ. — Там было все разбросано. Затем мы вошли в избушку, где еще горела керосиновая лампа. Женщина держала ребенка, закутанного в тряпки и фиолетовое покрывало, а сама была одета в бежевые штаны, испачканные грязью, будто она ползла, и майку, типа топика, коричнево-зеленого цвета, похожего на военный.

– Значит, она… – профессор застыл, словно старый компьютер, погружаясь в пучину собственных мыслей.– Профессор, мы вас теряем! Нам нужно идти, профессор!

Но до него уже было не достучаться. Варя, увлеченная изучением бумаг, где скрупулезно описывались лабораторные исследования зомбанов: их эволюция, повадки, приобретенные способности и способы контроля, казалось, забыла обо всем на свете. Санек, с головой уйдя в исследование внутренностей поезда, что-то бормотал о ржавчине, увлеченно изучая каждый ее оттенок. Я же, чувствуя, как ускользает время, пытался собрать волю в кулак и достучаться до них, убедить в необходимости немедленного выдвижения в путь.

Внезапно Варю снова накрыла волна приступа. Она вцепилась в меня своими ногтями, брызжа слюной, и выкинула стопку бумаг, которые, словно осенние листья, разлетелись по вагону. Судорожно достаю ампулу с лекарством и делаю укол, но – никакого эффекта. Вторая ампула… Времени в обрез, а ампул осталось совсем немного. Как бы продержаться? Хотя, кажется, уже ничто и никто не поможет.

Профессор, словно очнувшись от долгого забытья, произнес:

– Нам нужно идти.

– Да я это и пытаюсь вам сказать, но меня никто не слушает!

– Здесь неподалеку есть лаборатория, маленькая, но кое-что мы сможем там сделать. Но сначала нам нужно дойти до поезда и взять абразив из моей лаборатории.

Санек, не переставая бормотать что-то о материале, из которого сделан поезд, о том, что никогда не встречал ничего подобного, хотя не один год провел в автосервисах и занимался спецтехникой, продолжал свой осмотр.

– Впервые вижу такое… А как ровно сделаны стыки и швы, их даже не видно!

– Все потому, что это один цельный лист. Поэтому и нет стыков и сварных швов. Но этот материал был только в разработке, – ответил профессор.

– Да пойдемте же! – уже на грани отчаяния крикнул я на нежелающих шевелиться. – Что толку разглядывать то, чего еще нет, когда мы находимся здесь и сейчас? Нам нужно идти, и чем быстрее, тем лучше.

Глава 12. Глаз - алмаз, руки - золотые.

– Живее, ампул почти не осталось! Надо успеть, пока зомбоны не учуяли, – прохрипел я, оглядываясь на странный покореженный состав.

Отойдя от места катастрофы мы еще долго шли пока не наткнулись на поезд профессора. Он, как и предыдущий лежал на боку, словно выброшенный на берег кит. Видимых повреждений не было, только сам факт, что его кто-то опрокинул.

– Вряд ли тут что-то уцелело. Вся работа коту под хвост - пробубнил я.

Осмотрев вагон обнаружили в хранилище, словно осколки надежды, лишь пару целых ампул. Уже кое-что. Варя присела на кусок вагона, понурая, будто пропустила последнюю в жизни распродажу вожделенных туфель.

Кажется, все висит на волоске, вот-вот сорвется в пропасть. Иногда кажется, что дальше лишь беспросветная тьма. Но пока еще мерцают огоньки, дарующие слабую надежду. Мой огонек – моя любимая, которая освещает мою жизнь сильнее солнца. Она всегда рядом, несмотря ни на что. И даже в моменты, когда она невыносима, когда бесит до зубного скрежета, я все равно люблю ее. А мысль о том, что скоро нас станет трое, делает бессмысленным любой апокалипсис.

Любимая рядом, и маленький комочек счастья, умещающийся на ладони, тоже здесь. Счастье – в вечно забитых волосами сливах, в помятых подушках, в родных глазах, в дразнящей улыбке и даже… волосы в самых неожиданных местах. В крепких объятиях и бесконечных поцелуях. Да… что ждет нас впереди, какая участь? Такая же, как и те прогнившие трупаки, а ребенок?! Его тоже ждет одна лишь смерть?

Но, что есть смерть? Страшна ли она? Вот в чем дилемма! Финал-то один для всех, и трястись от страха перед концом – верх нелепости. Ведь смерти как таковой нет! Это всего лишь красивая метафора, дверь в неизведанное. Да и как вообще можно её бояться, эту даму с косой? Ты жив-жив, а потом – бац! – и всё. Даже глазом моргнуть не успеешь, чтобы понять, что произошло. Вот чего стоит бояться – так это потерять вкус к жизни, засохнуть душой! Хотя, если честно, только сумасшедшие да дураки ничего не боятся, потому что им неведомо это чувство. Но бояться смерти – это как пялиться в кран, когда в городе на месяц воду отключили, и ждать, что вот-вот польётся, а потом пугаться вытекающей воде.

Безысходность – штука такая… Разница лишь в том, что воду, хоть и перекроют, но она всё равно пробьётся, а от смерти за дверью не спрячешься и в домике из одеял не отсидишься. По сути, мы живём ради смерти, и каждый день приближаемся к ней на шаг. Чему быть – того не миновать. А сейчас, в ожидании малыша, страх потерять их в тысячу раз сильнее, чем просто закончить свой путь и отправиться в мир иной. Эх, жизнь, ты – комедия абсурда!

И все же, эта комедия – единственное, что у нас есть. Глупо растрачивать отведенное время на бесплодные страхи. Лучше уж вгрызаться в каждый миг, смаковать его, словно последний глоток вина. Да, финал неизбежен, но путь к нему – это калейдоскоп возможностей, приключений, любви и ненависти. Разве стоит отказываться от этого богатства, забившись в угол от ужаса перед неизбежным?

С другой стороны, легко говорить о бесстрашии, когда все идет своим чередом. А что, если смерть подкрадывается не издалека, а стоит у самого порога? Когда она дышит в спину, напоминая о своей власти? Тогда, наверное, даже самый ярый философ прикусит язык и почувствует ледяной холодок, пробегающий по позвоночнику.

Но даже в этот момент, когда тьма сгущается вокруг, можно найти крошечный лучик света. Вспомнить о тех, кого любишь, о тех, кто нуждается в тебе. О том, что после тебя останется след – пусть маленький, но твой. И этот след, эта память, эта любовь – вот что остается после смерти.

И, наверное, в этом и есть ответ. Смерть – это не конец. Это переход. Это трансформация. Это возможность стать частью чего-то большего. А пока мы живы, мы должны жить так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Чтобы, глядя в лицо неизбежности, мы могли сказать: "Я жил. Я любил. Я не боялся". И тогда, может быть, даже дама с косой улыбнется нам в ответ.

Пока я прибывал в мыслях, профессор, словно одержимый, рылся в завалах, разгребая искореженное оборудование в поисках уцелевших ампул. Санёк, склонившись над разбитыми компьютерами, маниакально пытался спасти хоть какие-то файлы. Он снова таращился в стену, неистово барабаня по клавишам. Чергоры, застывшие в углу, светились призрачным, неживым светом, словно елочная гирлянда в мертвой квартире. "Им больше никогда не носить шапки… Печалька," – промелькнуло в голове.

Затем я бродил между стеллажами, рассматривая записи в истрепанных тетрадях профессора, пытаясь разобрать надписи на осколках пробирок. Бесконечный список побочных эффектов вируса, каждый уникален, но в то же время мучительно похож на другие. Молодые тусеры обрели невероятную гибкость, извиваясь, как змеи, под шипение портативной колонки. Кассирша превратилась в живой калькулятор, способный просчитать, отследить, пересчитать, выявить и запомнить все за доли секунды. Охранник ТЦ, словно сокол, видел каждую мелочь на другом конце коридора, а его нюх, позавидовала бы каждая ищейка. Он не только мог унюхать в кармане украденный батончик, но и что я ел на завтрак. Санёк, кажется, мог собрать "Жигули" из груды металлолома за три секунды, как бы странно это не звучало. Варя стала пострашнее любого монстра – ее оплеуха способна свалить слона. Чергоры были охранниками корпорации, но после пожара, заживо сгорев в ловушке, вирус даровал им новую жизнь, превратив в зомбанов. Начальник охраны, Савинов А.В., каким-то чудом сохранил рассудок и помогал профессору контролировать других Чергоров с помощью специальных наушников, транслирующих успокаивающие звуковые волны, но он исчез и его больше никто не видел. Какие еще чудеса и отдельные кадры встретятся на нашем пути? Поживем – увидим.

– Нашел! – торжествующе провозгласил профессор.

– Мы спасены! – выдохнула Варя, и в голосе ее звучала неприкрытая надежда.

– Не совсем, – осадил ее профессор, – мне необходимо мое оборудование. Все мои инструменты и реактивы остались в лаборатории. Здесь я бессилен.

– Значит, в путь, – проворчал Санёк, не теряя времени.

– Тогда пятки в руки, и помчали, – поддержала Варя, заражаясь его решимостью.

– А вот этих горемык я в салон не пущу, – вдруг воспротивился Санёк, – они мне всю тачку провоняют гарью. Всю алькантару сожгут. Сейчас что-нибудь придумаю.

Бормоча себе под нос, Санёк выскочил из вагона и принялся яростно отпиливать и отрывать куски искореженного металла от обломков поезда. В кромешной тьме вновь забрезжил слабый луч надежды, пробиваясь сквозь крошечную щель…

Санёк был словно слесарь, поцелованный Богом в руки. Металл в его руках танцевал, подчиняясь безупречному крою и точной подгонке. Глаз-алмаз, мерило до миллиметра, а руки – чистое золото. Из груды железа он сотворил нечто, что язык не поворачивался назвать вагонеткой. Скорее, это был "пульман" бизнес-класса, щедро обставленный роскошными диванами, подлокотниками из витого металла, с оттоманкой для уставших ног и мини-баром, сверкающим хрусталем.

Чергоры плыли в этом чреве комфорта, прихлебывая шампанское, купленное явно не на их кровные. Ветер ласкал их обтекаемые черепа, и казалось, что на лицах, вернее, на том, что от них осталось, проступают подобия улыбок. Они молча смотрели друг на друга, в бездонной тишине, прерываемой лишь бульканьем шампанского, общаясь взглядами, полными невысказанного. Впрочем, говорить они и не могли. Только издавать хриплый, надтреснутый звук, напоминающий предсмертный вопль заживо сгорающего. Связок не было. Как и прочих тканей, по крайней мере на голове. Челюсть двигалась скорее под властью гравитации и внешней силы. Мозги давно превратились в расплавленную кашу. Жаль их. Вроде бы и живы, но разве это существование можно назвать жизнью? По мне, так лучше умереть, чем блуждать в беспросветном лабиринте собственного сознания. Впрочем, кажется, и наше время подходит к концу. Надежды почти не осталось.

Санёк, глядя на свое творение, испытывал смешанные чувства. С одной стороны, гордость за мастерство, за то, что смог вдохнуть жизнь в бездушный металл. С другой – горечь от понимания, для чего все это было сделано. Он знал, что "пульман" – лишь клетка, пусть и роскошная, для тех, кто уже давно перестал быть человеком. И все же, в глубине души теплилась крохотная искра надежды. Может быть, этот комфорт, этот мизерный островок роскоши в царстве тьмы, сможет хоть как-то облегчить их участь.

Он украдкой наблюдал за чергорами, скользя взглядом по их изуродованным лицам. Ни признака разума, лишь тупая покорность и какая-то обреченность. Но вот один из них, самый матерый, с глубокими шрамами на костлявой голове, вдруг поднял взгляд. Их глаза встретились. В этом взгляде Санёк увидел что-то, что заставило его сердце замереть. Не боль, не страх, а… благодарность?

Санёк отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Он понимал, что не может изменить их судьбу. Он лишь инструмент в чужих руках. Но, может быть, он смог подарить им несколько мгновений относительного комфорта, несколько глотков шампанского, забытьё в роскоши.

Мы ехали, затаив дыхание, внимая каждому слову профессора в надежде услышать спасительные известия. Он поведал о своей работе над вакциной от вируса, но с горечью признался, что все попытки пока тщетны.

– Все созданные вакцины давали лишь кратковременный эффект, – произнес он с тяжестью в голосе. – Они лишь усыпляли вирус на время, словно погружали его в дрему, чтобы потом он проснулся и атаковал с новой, еще большей силой. Вирус словно научился обходить защиту, с каждым разом становясь все менее восприимчивым к нашим усилиям.

– А как же те, кто не заболел? – прозвучал робкий вопрос.

– Это труднообъяснимо, почему вирус обходит их стороной. По результатам исследований, он даже не приближается к клеткам людей третьего типа, будто они ему неинтересны.

– Но почему, профессор? В чем причина?

– Я и сам не могу этого понять. Возможно, дело в психологической составляющей, ведь вирус в первую очередь поражает нервную систему. Люди, не страдающие психическими расстройствами, не пережившие серьезных психологических травм и не нуждающиеся в постоянной моральной поддержке, практически не ощутили воздействия вируса.

– Значит, если человек психически неуравновешен, подвержен болезням, то он более уязвим перед вирусом?

– Не все так просто. Здесь играет роль множество факторов, но психическое состояние, безусловно, является ключевым. Даже крепкий иммунитет может оказаться бессильным. Мы наблюдаем множество подобных случаев. Природа этого вируса до конца не изучена, и мы все еще ищем способы эффективной борьбы с ним.

В словах профессора сквозило лишь одно: мы обречены, и надежды нет. Его уверенность граничила с ледяным спокойствием, словно конец света – рутинное событие в календаре. Он говорил о неминуемом с той же невозмутимостью, с какой объявляют о наступлении четверга после среды. Этот будничный тон, эта обыденность грядущего апокалипсиса, вселяли первобытный ужас, обнажая зияющую бездну безысходности.

– Что же произошло в поезде, профессор?

– Один из них… вырвался на свободу и освободил остальных. Ни транквилизаторы, ни снотворное не смогли его остановить. Он был самым… любознательным. Самым смышленым. Его мозг, видимо, заработал на недостижимых скоростях. Возможно, это самый развитый из них на сегодняшний день. Мы бежали, спасаясь в лесу, где вы и нашли нас.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ужас ситуации вдруг стал ощутим, как будто ледяные пальцы коснулись моего сердца. "Освободил…" Это слово эхом отразилось в моем сознании, рисуя картины кошмарного хаоса, прорывающего сдерживающие барьеры.

"Их…" Кто они? Что за существа, способные посеять такой страх в закаленном ученом? Я видел в глазах профессора не просто испуг, а всепоглощающую, животную боязнь. Он смотрел сквозь меня, видя что-то такое, что было не под силу моему разуму представить. И это осознание, это слепое пятно в моей картине мира, пугало еще сильнее.

В его дрожащем голосе звучала не только констатация факта, но и глубокая, вселенская печаль. Будто он оплакивал не только свою обреченность, но и судьбу всего человечества. Чувство вины, перемешанное с бессилием, сочилось из каждой поры его измученного тела.

Я хотел было что-то сказать, попытаться успокоить, но слова застряли в горле, задушенные осознанием надвигающейся катастрофы. Как можно утешить человека, стоящего на краю пропасти, когда знаешь, что у тебя нет шансов его спасти? Как можно вселить надежду, когда видишь лишь непроглядную тьму?

Дальше мы ехали молча. Санёк напевал свои песни, профессор обдумывал дальнейшие действия, Варя реставрировала ногти приговаривая „кальций мне необходим“, я пытался привести голову в порядок и собрать все мысли по порядку.

Несколько месяцев назад…

– Ден на работе, а у меня сегодня выходной. И чем теперь заполнить эту пустоту? Может… сделать тест?

Дрожащими руками Варя достала из коробки заветную полоску и побрела в ванную, словно на эшафот.

– Опять одна… Ну почему, почему так?

Какое же это мучительное чувство – ждать чуда, когда сердце уже не верит в него.

Дни тянулись, как бесконечная серая нить. И как ни старайся, надежда ускользала, оставляя лишь горький привкус разочарования. Снова и снова – презренным взглядом смотрела одинокая полоска.

Уже два года… и никаких перемен. Еще и этот вирус, нависший над миром, словно зловещая тень. Неужели это никогда не случится?

– Ну же, дверца… подари мне, пожалуйста, долгожданное чудо.

Знакомый путь от дивана до уборной. Ноги волочились, словно чужие, а коллекция полосок росла, напоминая о каждой несбывшейся мечте. Уже и обои раздражали своей унылой белизной, и жизнь казалась тусклой и бесцветной. Скрип старых половиц складывался в симфонию тоски, тапки стали неудобными, как символ опостылевшей рутины.

– Две! Две полоски! – этот крик, полный невероятной, долгожданной радости, вырвался из груди, словно птица из клетки.

Несравнимое ни с чем чувство счастья, распирающее изнутри, готовое вырваться наружу.

– Надо сказать Дену… а лучше – сюрприз! Как раз на выходных едем с друзьями на дачу, там его и обрадую. А я-то думала, что заболела… а оно вон что! Боже мой, у меня руки дрожат от волнения! Блин! Ногти с зубами чешутся.

Варя буквально летала по квартире, не в силах сдержать улыбку. Все вокруг преобразилось: и обои засияли, и половицы перестали скрипеть, а тапки вдруг стали мягкими и удобными. Она чувствовала себя так, словно заново родилась, словно мир обрел краски, которых раньше не замечала.

Дни тянулись мучительно долго, каждая минута казалась вечностью. Варя репетировала, как скажет Дену, представляла его реакцию, его счастливые глаза. Она хотела, чтобы этот момент был идеальным, чтобы запомнился навсегда.

И вот, наконец, дача, друзья, шашлыки. Варя ждала подходящего момента, чтобы объявить о своей радости. Она уже представляла картину. Когда все расселись вокруг костра, она, набравшись смелости, произнесла: "У меня для нас всех есть новость". Внутри все трепетало от волнения, но она старалась сохранять спокойствие. "Мы ждем…!"

Тишина. А потом – взрыв восторга! Друзья начали поздравлять, обнимать, желать всего самого лучшего. А Ден… Ден просто стоял и смотрел на Варю, не в силах произнести ни слова. В его глазах читалась такая любовь, такая благодарность, что у Вари перехватило дыхание. Он подошел к ней, нежно обнял и прошептал: "Я самый счастливый человек на свете".

Вдруг щелчок в голове, словно кто-то нажал на выключатель. Все стало как во сне и реальность перемешалась с обрывками видений. Было это на самом деле или я все же не сказала про ребенка. Оставалось только гадать. Мир поплыл, картинка стала съезжать, как на старом, дрожащем телеэкране, унося с собой краски и четкость. Звуки отдалялись, растворяясь в звенящей пустоте, словно последние отголоски жизни, спешащие покинуть тонущий корабль. И в этот критический момент, когда сознание покидало ее, маниакальная нежность нахлынула на Варю, как ледяная волна в бушующем шторме, захлестывая с головой, болезненная и невыносимо прекрасная.

Все стало другим, непоправимо изменилось за секунду, обрывая нити реальности. И важную, долгожданную новость о беременности, о новой жизни, что только зарождалась внутри, она так и не успела сказать. Слова застряли в горле, невысказанным криком, замерзнув на губах.

Медленно, но неумолимо начинала превращаться в зомбона, теряя себя, свою личность, свои мечты и надежды, которые так и не успели расцвести. Сердце разрывалось от боли и сожалений, от несбывшегося будущего, которое ускользало сквозь пальцы, словно песок времени. Оставалась лишь пустая оболочка, лишенная души и чувств, обреченная на вечное скитание в сумеречной зоне небытия. И тишина… звенящая, всепоглощающая тишина.

В голове крутилась одна только мысль - объятия, крепкие до хруста. И еще так сильно чешутся ногти и зубы, как после только что сделанной манту, или будто комары искусали до крови. Жажда нежности была первой и очередной целью, как у зомби неутолимое чувство голода, им мозги, а мне обнимашки подавай. Всадить бы ногти в подреберную область и так сдавить посильнее, чтобы выдохнуть всю боль, всю тоску и одиночество, скопившиеся под кожей.

Казалось, что только в объятиях можно найти спасение от этого зудящего отчаяния, от этой внутренней дрожи, которая пронизывает каждую клетку тела. Хотелось прижаться так сильно, чтобы кости захрустели, чтобы кровь забурлила в венах, чтобы почувствовать, что ты не один, что есть кто-то, кто может разделить с тобой эту невыносимую тяжесть.

Этот зуд, эта жажда нежности – это крик души, это мольба о тепле и понимании. Это потребность в том, чтобы тебя просто обняли и сказали, что все будет хорошо, даже если это неправда. Просто обняли и дали почувствовать себя живым, настоящим, нужным. И пусть ногти врезаются в кожу, пусть боль пронзит тело, лишь бы на мгновение заглушить этот внутренний вой, этот безумный, пожирающий изнутри зуд.

Картинка снова поменялась, и звуки начали нарастать, как волны, с каждым разом все сильнее и громче. Ты будто стоишь на берегу, а тебя окатывает волна, сносит назад, а ты пытаешься сопротивляться, но волны с каждым разом все с большей силой накатывают на тебя, сбивая окончательно с ног. Силы покидают, и ты просто падаешь, не в силах что-то сделать.

Внутри разверзлась пропасть, бездонная и темная, поглощающая остатки надежды. Чувствуешь, как уходит земля из-под ног, как рушится мир, который ты знала. Сердце сжимается в тиски отчаяния, и каждый удар отзывается болью во всем теле. Кажется, что уже нет сил бороться, нет сил сопротивляться этому неумолимому потоку, который тащит тебя в пучину.

И в этот момент, когда ты падаешь, когда теряешь контроль, когда все кажется бессмысленным, самое главное – помнить, что ты не одна. Где-то там, во тьме, есть лучик света, который обязательно до тебя дотянется. Нужно только верить и не отпускать руки, даже когда кажется, что уже нет сил держаться. Позволь этому лучу пробиться сквозь тьму, позволь ему согреть твою душу, позволь ему помочь тебе подняться и снова встать на ноги. Ты справишься. Ты сильная. Ты сможешь.

Вдруг передо мною встает Ден, извивающийся, пытающийся вырваться из моих ослабевших рук. Его лицо искажено тревогой, глаза мечутся в панике.

– Варя, опять ты за свое. Ампул уже почти не осталось.

Какие ампулы, что к чему? Мозг отказывается воспринимать информацию, словно забитый пеленой тумана. Непонимание обрушивается на меня, еще больше усугубляя и без того шаткое состояние. Возможно, это сон, кошмарное видение, сотканное из обрывков памяти и подсознательных страхов. Или, может быть, тот сон, что был до этого, кошмар, вложенный в кошмар, метавселенная моего безумия. А, может, и эта реальность нереальна? И я бреду по лабиринту иллюзий, обреченная вечно искать выход.

Как отличить вымышленные сны от реальных картин? Где та тонкая грань, что отделяет явь от безумия? Я пытаюсь уцепиться за ускользающие нити разума, но они предательски рвутся в руках. Голова раскалывается от боли, в висках пульсирует отчаяние.

Я вижу в глазах Дена лишь боль и страх, и это самое страшное подтверждение: что-то сломалось, что-то навсегда утеряно. И я, кажется, причастна к этой трагедии. В груди зарождается ледяная пустота, заполняя собой все пространство, вытесняя остатки надежды. Хочется кричать, молить о помощи, но из горла вырывается лишь бессвязный шепот. Я тону. Тону в собственном кошмаре, и никто не может меня спасти.

Ден схватил за руку и потащил куда-то. Хватка его была жесткой, почти болезненной, но в ней чувствовалась отчаянная необходимость, словно он боялся, что я растворюсь в воздухе, исчезну, как мираж. Мы выбежали на улицу, где нас уже ждали. Там стоял парнишка, совсем еще юный, испуганный, с широко распахнутыми глазами, и мужик в очках с шикарными усами, похожий на чопорного преподавателя, но с нервно дергающимся уголком губ.

На фоне двух горящих голов, зловеще полыхавших, будто смеялись надо мною, кидали подтупленный взгляд в мою сторону. Хотелось потушить их разгорающийся пыл, как костер в лесу, сбить пламя, лишить их этой торжествующей злобы. В руках наливалась безудержная сила, прилив энергии и небывалой легкости, словно я могла взлететь, разорвать эти оковы безумия. Но в голове образовалась каша, хаос из вопросов без ответов: кто они все? Что мы здесь делаем? Что, черт возьми, вообще происходит?

Ден неумолимо просил всех поторопиться и выдвигаться в путь. В его голосе звучала такая отчаянная мольба, такая глубокая тревога, что я не могла не подчиниться. Куда? Зачем? Не важно. Главное - быть рядом с ними, с теми, кто, кажется, так же потерян, как и я, кто, возможно, сможет вернуть меня к жизни, вытащить из этой бездны. Мы – команда потерянных душ, обреченных на бегство, бегство от чего-то страшного, невидимого, но ощутимого каждой клеткой тела. Бегство к… надежде? Или к неминуемой гибели.

И вот мы уже несемся на машине по рельсам, словно обреченные пассажиры на аттракционе безумия, в неизвестном направлении. Под колесами – сталь, впереди – лишь туман неопределенности. Мимо проносится поезд, гудящий словно раненый зверь, и отдаляется от нас как во сне, будто земля резиновая и начинает растягиваться, искажая перспективу реальности. В груди растет тревога, предчувствие неминуемой катастрофы.

Вдруг, из редких деревьев болотистой местности, словно из преисподней, выбегает огромное страшное чудище, кошмар, порожденный больным воображением. Оно несется с яростью, сбивая поезд, опрокидывая его на бок, словно игрушку. Металл скрежещет, крики ужаса разрывают гнетущую тишину. Сердце замирает в ужасе, в горле пересыхает.

В этот момент чувствуешь себя песчинкой в океане хаоса, бессильной и уязвимой. Страх парализует, сковывает движения, лишает воли. Кажется, что это конец, что надежды больше нет. Но где-то в глубине души, несмотря ни на что, тлеет крохотный уголек: уголек веры в спасение, веры в то, что мы выживем, пройдем через этот ад и станем сильнее.

Я кричу, надрываясь, но они будто оглохли. Словно трехметровый монстр, перевернувший поезд и разбрасывающий обломки вагонов, тела – это обыденность, рутина. Все уставились вперед, в пустоту дороги, игнорируя разверзающийся вокруг кошмар. Я не могла отвести взгляда от чудовища. И вдруг, оно почувствовало мой взгляд, обернулось… Ледяная волна ужаса захлестнула меня, парализовала. Не за себя – за ребенка. Он еще не родился, а уже обречен в этом мире. Секунды тают, монстр приближается, и вот-вот раздавит нас.

— Эй! Вы что, ослепли? Монстр! К нам бежит! Никого не волнует?! – в отчаянии кричу я, пытаясь достучаться, но тщетно. Они словно меня не слышат… Что с вами такое?

Машина останавливается. Я, все еще крича, краем глаза вижу, как чудовище подбегает вплотную, замахиваясь огромной клешней.

— Убери свои грабли, тварь! Эй! Проснитесь!

Тут Дэн поворачивается… «Все в порядке, так надо». Его лицо расплывается, кожа сползает, глаза вытекают черной жижей. Из головы прорастают мерзкие лапки насекомых, похожие на трубочки, как сухие ветки. Затем Санек, профессор… поворачиваются ко мне, и их лица – уже не лица, а маски чудовищ.

— Варя, проснись! Проснись же!

— А… Что?

— Тебе кошмар приснился. Ты во сне кричала…

Я сидела, тяжело дыша, ощущая липкий пот на спине. Сердце бешено колотилось, отстукивая ритм пережитого ужаса. Вокруг – тишина салона автомобиля, такая контрастная по сравнению с тем апокалиптическим хаосом, который я только что видела. Ден, Санёк, профессор… их лица, искаженные в чудовищные маски… эта картина навсегда отпечаталась в моей памяти.

"Кошмар," – повторила я эхом за Дэном, но слова звучали пусто и неубедительно. Как будто простое определение могло вместить в себя всю ту бездну страха, которую я только что ощутила. Как будто это могло унять дрожь в руках и страх, сковавший душу. Нет, это было больше, чем просто кошмар. Это было предчувствие.

Он посмотрел на меня с тревогой в глазах. Его спокойный, любящий взгляд был единственным якорем, удерживающим меня от полного погружения в безумие. Я потянулась к нему, ища тепла и утешения в его объятиях. Зная, что мой ребенок в безопасности, рядом с ним, я чувствовала легкое облегчение.

"Все хорошо, я здесь," – прошептал он, нежно поглаживая меня по волосам. Его прикосновения были словно бальзам на обожженную душу. Я закрыла глаза, стараясь запомнить этот момент, этот островок безопасности в бушующем море моего сознания. Зная что меня любят и оберегают.

Не знаю, что ждет меня впереди. Не знаю, что скрывается за этой зловещей завесой кошмаров. Но сейчас, в объятиях любимого, я чувствовала, что смогу выстоять. Я выстою ради его, ради нашего ребенка. Я буду бороться с любым чудовищем, явившимся из глубин моего подсознания. Я буду жить.

Дальше все ехали тихо обдумывая происходящее.

Глава 13. Станция мозайка, кто хочет вылезайка…

Пока все были погружены в свои мысли и томились в коконе собственных дум, дорога словно шелковый платок, скользнула мимо и пролетела незаметно. Очнулись мы от оцепенения, когда Санёк, голосом трубы Иерихонской[1], возвестил нас, радостно воскликнув:

– Ну вот и приехали. Земля обетованная!

Перед нами простиралось все то же бескрайнее болото, но вдалеке, словно мираж, виднелась густо заросшая деревьями поляна, где, вероятно, и пряталась лаборатория.

– И как же нам теперь, никак в плавь, по этой зыбучей пучине туда добраться? – прозвучал всеобщий закономерный вопрос.

Перед нами, как сон воспаленного воображения, раскинулась тропа на все том же безбрежном болоте, будто бы Фата-моргана[2], манила к себе изумрудная поляна, густо заросшая деревьями, – вероятное логово затерянной лаборатории.

– Где-то это уже было, – в голове закрались смутные сомнения. – видно бабка снова нас нашла. Или…

Профессор, словно опытный лоцман[3], уверенно шагнул в зыбкую трясину. Каждый его шаг был выверен, словно движение часового механизма. Мы же, как стадо испуганных овец, послушно следовали за ним, боясь оступиться и навсегда раствориться в этой зеленой бездне. Под ногами хлюпала мерзкая жижа, издавая звуки, похожие на вздохи умирающего чудовища. Запах гнили и тлена щекотал ноздри, заставляя невольно морщиться.

"Бойтесь данайцев, дары приносящих[4]," - промелькнуло в голове, когда профессор остановился у края поляны. Казалось он преподнес нам коварного троянского коня, который нес погибель. Она манила своей зеленью и уютом, но в то же время настораживала своей неестественной тишиной. Деревья, словно стражи, плотно обступили поляну, не пропуская ни единого лучика солнца. Казалось, сама природа предостерегала нас от вторжения в этот заповедный уголок.

Профессор жестом приказал нам остановиться и, достав из рюкзака какой-то прибор, начал внимательно изучать местность. Прибор пищал и мигал, словно живой, выдавая какие-то непонятные сигналы. Напряжение нарастало с каждой секундой. "Буря грядет," - шептал внутренний голос, предчувствуя недоброе.

– Ну что, готовы окунуться в кроличью нору? – спросил профессор, лукаво улыбаясь. – Помните: "Все прекраснатее и прекраснатее!"

И с этими словами он смело шагнул в густую листву, скрываясь из виду. Мы, переглянувшись, последовали за ним, полные тревоги и любопытства. Впереди нас ждала неизвестность, полная тайн и опасностей.

– Только бы безумные зомбано-кролики не угощали нас чаем из мухоморов, – прошептала Варя, и ее слова эхом отозвались в нависшей тишине.

Вскоре мы подкрались к островку деревьев, за которым, словно зловещий гриб, выросла лаборатория. Через полчаса мучений мы все же выбрались на твердую землю. Ноги гудели от напряжения, а одежда была мокрой и грязной. Впереди высилось невзрачное здание лаборатории, обнесенное покосившимся забором.

Старый дом, словно изъеденный временем и невидимыми зубами, дышал запустением и могильным холодом. Он напоминал призрачные дачи, тени которых так густо населяют закоулки нашей памяти и заброшенные садовые товарищества.

– Ну вот мы и на месте, – произнес профессор, вытирая пот со лба. – Не самое живописное место, но тут творятся великие дела.

Он достал из кармана связку ключей и открыл скрипучую калитку. Мы вошли на территорию лаборатории. Вокруг царил хаос: повсюду валялись какие-то колбы, провода, обломки непонятных устройств. Стены здания были исписаны формулами и графиками.

Одноэтажное строение, вблизи больше похожее на обветшалый сарай, чудом сохранило подобие былого облика. Вместо двери зияла огромная круглая дыра, словно чудовищная пасть, пытавшаяся вырваться наружу, разорвав дом на части. Вокруг, словно кости после пира великанов, валялись искореженные металлические ящики. Газон же был вытоптан в подобие извилистых троп, проложенных торопливыми горожанами, отчаянно срезающими путь в погоне за ускользающей долей секунды.

Мы застыли перед дверью, словно зачарованные путники у врат волшебного замка. Профессор, с маниакальным блеском в глазах, принялся колдовать над ней, словно шаман, вызывающий духов. Пальцы его заметались по панели управления, вводя замысловатые пароли, дергая ручки, словно струны арфы, и тыкая кнопки, будто клавиши рояля. Визгливое "Вжж" сканера сетчатки глаза пронзило тишину, будто бы крик совы в ночи. Затем, словно тихий шепот, последовало "Тык, тык, тык" ввода пароля. "Вжж" сканера усов напомнило утробное рычание неведомого зверя. И наконец, утробное "Вхум, вхум, вхум" сенсора отпечатка пальца, словно дверь вздохнула с облегчением.

– Была бы у меня такая входная дверь, – вырвалось у меня, словно стон из глубины души, – я бы до просветления не дотерпел!

– Да, Ден, – язвительно отозвалась Варя, в голосе её звенел лед, – до туалета точно не добежал бы, стал бы памятником нужды!

– Зато надежно! – воскликнул профессор, словно Архимед, открывший закон Архимеда, ища "Эврика!".

– А я бы её за три секунды вскрыл, – самодовольно заявил Санёк, словно бравируя подвигом Геракла.

И только чергоры, как загадочные сфинксы, наблюдали за болотом, как лопаются на нём пузыри, и в уголках их губ играла едва уловимая улыбка, словно у детей, тыкающих пальцами в ускользающую радугу.

– Добро пожаловать в мой скромный научный уголок, – профессор развел руками, словно представляя нам роскошный дворец. – Не судите строго, тут всегда немного беспорядок.

Внутри лаборатории было еще хуже, чем снаружи. Запах реактивов и сырости бил в нос. По углам громоздились стеллажи с книгами и журналами. В центре комнаты стоял огромный стол, заваленный бумагами и приборами. На нем также возвышалась странная конструкция из металла и стекла, от которой тянулись провода к компьютеру.

– Это мой главный проект, – профессор подошел к конструкции и с гордостью погладил ее. – Машина времени.

Профессор, казалось, купался в лучах своей гениальности, как Нарцисс в отражении пруда. "Время – это река, мой друг, – провозгласил он, – и я собираюсь переплыть ее на этом утлом суденышке!" Конструкция и правда выглядела хрупкой, будто паутина, натянутая между прошлым и будущим. От нее исходило слабое гудение, словно дыхание древнего чудовища, томящегося в неволе.

Я окинул взглядом лабораторию, этот хаотичный ковчег знаний и безумия. Книги на полках казались окаменелыми свидетелями бесчисленных ночей, проведенных здесь профессором. Запах реактивов обволакивал, словно саван, намекая на алхимические эксперименты и сомнительные открытия. "Здесь время течет по-другому, – прошептал я, – здесь оно сгущается, как патока."

Профессор заметил мой скептический взгляд и нахмурился. "Сомнения – это ржавчина разума, – отрезал он, – а я кузнец времени, закаленный в пламени науки!" Он запустил компьютер, и на экране побежали строки кода, словно иероглифы забытого языка. Конструкция завибрировала сильнее, из нее вырвался сноп искр, что-то похожее на электрического дракона проснувшегося от вечной спячки.

"Сейчас увидишь! – воскликнул профессор, его глаза горели безумным огнем. – Я покажу тебе врата вечности!" Он подтолкнул меня к конструкции, будто к алтарю, готовя к жертвоприношению науке. Я почувствовал холод металла на коже, словно прикосновение ледяной руки. Время замерло, как испуганная птица, перед прыжком в бездну.

И в этот момент, когда казалось, что вселенная вот-вот схлопнется в сингулярность, лампочка на компьютере мигнула и погасла. Конструкция замолкла, словно уставшая игрушка. Профессор застыл, как статуя, его лицо исказилось гримасой разочарования. "Черт!" – вырвалось у него, как проклятие, брошенное в лицо времени. "Кажется, река сегодня не поплывет."

Профессор, подобно ныряльщику в неизведанные глубины, шагнул в проход, казалось ведущий в чрево земли и тут же выскочил обратно.

Затем, как Моисей, профессор уверенно зашагал по хлюпающей жиже, лишь брызги летели из-под его ботинок. Остальные, стараясь ступать след в след, последовали за ним. Малейшее отклонение в сторону грозило погружением в вязкую болотную пучину. Огромные пузыри, вздуваясь из глубин, с влажным чмоком лопались, выпуская едкий дух торфа, раздражающий слизистую носа. От этого резкого запаха невольно слезились глаза.

– Ну вот мы и на месте, – произнес профессор, вытирая пот со лба. – Не самое живописное место, но тут творятся великие дела.

Каждый переглянулся друг на друга.

– Добро пожаловать в мой скромный научный уголок, – профессор развел руками, словно представляя нам роскошный дворец. – Не судите строго, тут всегда немного беспорядок.

Внутри же лаборатория развернулась воистину исполинской панорамой, будто фокусник, вытащивший из шляпы целый мир. Холодильники, словно ледяные мавзолеи, хранили в себе сонмы пробирок и баночек, колбы выстроились в ряд, словно алхимические арсеналы, а ящики хранили тайны, подобные тем, что скрыты в недрах древних пирамид. Приборы вдоль стен, были похожи на окаменелые чудовища из прошлого, соседствующие с компьютерами, чья архаичность бросалась в глаза, как «ржавчина на крыльях времени». Пол, выложенный решетками и плитами, уходил ввысь, сливаясь со стенами и потолком в единое целое, словно «лабиринт Минотавра», затягивающий в свои объятия.

– Какая-то камера пыток у вас здесь, профессор, – процедила Варя, ее голос дрожал, словно осенний лист на ветру.

– Почти, – сухо ответил профессор. – Здесь мы проводили испытания вируса к вакцинам, – его слова звучали как эхо из склепа.

– У вас тут колба разбитая и решетка не на месте лежит, – подметила Варя, ее взгляд скользил по комнате, как испуганная мышь. – Кто у вас тут был, профессор?

– Не переживайте, все под контролем, – отмахнулся он, но в его глазах плясали тени сомнений, выдавая его истинное состояние.

– Мне одному показалось или все почувствовали неладное с повторками?

– Ты о чем, Дэн? – спросила Варя.

– О бабке. Ладно, проехали. Видимо переутомился.

Дальше мы прошли в следующую часть здания, и ледяные мурашки, словно стая голодных крыс, пробежали по моей коже. Страх, подобно хищнику, крался сзади, нежно обхватывая за пятку своими острыми когтищами, обещая неминуемую погибель. Безмолвная тишина давила на уши, как свинцовый груз, нагнетая обстановку до предела. Запах железа и грядущей неизбежности пропитал воздух, парализуя волю и разум. Улыбки на костлявых лицах чергоров, словно предсмертные гримасы, заставляли сердце бешено колотиться в груди, грозясь вырваться наружу. Паника, словно удавка, сжимала горло, лишая возможности вздохнуть. "Здесь смерть танцует свой вечный танец," – шептал внутренний голос, и я знал, что отсюда так просто не выбраться.

Несколько помещений и складов, уходящих вглубь земли, раскинулись на сотни квадратных метров, словно «бездонные колодцы», полные загадок и тайн, ждущих своего часа.

В центре этого научного хаоса возвышался стол, усыпанный бумагами, словно поле после битвы. На нем, подобно «жемчужине в грязи», поблескивал микроскоп, через окуляр которого, казалось, можно увидеть «саму душу мироздания». Лампы, словно «зловещие очи циклопа», освещали этот островок порядка, отбрасывая причудливые тени, танцующие в такт дыханию вечности.

Профессор, словно «мудрый волшебник», обвел взглядом свое царство, где наука и тайна сплетались в причудливом танце. В его глазах горел огонь, «неугасимое пламя познания», готовое осветить самые темные уголки Вселенной. Он чувствовал себя не просто ученым, а «архитектором нового мира», творцом, способным изменить ход истории одним лишь прикосновением к материи.

В тишине лаборатории, нарушаемой лишь гудением древних машин, рождались идеи, словно «искры из кремня», готовые воспламенить мир. Здесь, в этом подземном убежище, профессор творил свою «научную симфонию», где каждая нота, каждая пробирка, каждый атом был частью великого, неизведанного целого.

– Нашел! – торжествующе провозгласил профессор, водрузившись на шаткий пьедестал высокого шкафа.

Словно старый маяк, он медленно, с опаской, спускался с покосившейся стремянки. Чергоры, эти вечные кривляки, продолжали дурачиться, а Санёк, с глазами, полными зависти, рассматривал разложенные на столе инструменты.

Вдруг, словно разорвав ткань реальности, профессор издал крик, похожий на вопль раненого зверя, полный боли и восторга одновременно. "Эврика!" - выдохнул он, и это слово прозвучало как проклятие, вырвавшееся из бездны древних знаний. Его пальцы, судорожно сжимая колбу с мерцающей жидкостью, казались корявыми корнями, удерживающими древо познания.

Санек, оторвавшись от своих манипуляций, взглянул на профессора с нескрываемым любопытством. В его глазах отражался отблеск безумия, словно искра, готовая воспламенить пожар в темном лесу сознания. "Что там у вас, профессор? Неужели нашли философский камень или формулу вечной молодости?" - прозвучал его вопрос, повисший в воздухе, словно вопросительный знак, нацарапанный на стене пещеры.

Профессор, с маниакальным блеском в глазах, поднес колбу к свету. Жидкость внутри переливалась всеми цветами радуги, словно сама жизнь, заключенная в стеклянную темницу. "Это, мои юные друзья, - прошептал он, словно делился сокровенной тайной, - это ключ… Ключ к вратам времени! "

В его словах звучала такая уверенность, такая непоколебимая вера, что даже у меня, закоренелого скептика, закралось сомнение. Неужели возможно? Неужели мы стоим на пороге открытия, которое перевернет все наши представления о мире? В голове промелькнула цитата из Борхеса: "Время – это река, уносящая меня, но я есть Река". И в этот момент я понял, что готов плыть по этой реке, даже если она приведет меня к самому краю бездны.

Профессор, словно зачарованный, приблизился к компьютеру, и его пальцы, как стая вспорхнувших птиц, забегали по клавишам. Клацая по кнопкам, машина, пробуждаясь, задрожала в лихорадке, издав утробный стон. Он играл на клавиатуре, как виртуоз на рояле, высекая из железа мелодию технологий.

– Сейчас я вам покажу, как мой гений танцует! – провозгласил профессор, и улыбка озарила его лицо, словно восход солнца.

– Нет! Стойте! Не сейчас! – вырвался из моей груди крик отчаяния, словно предсмертный хрип.

Гудение умолкло, вибрация стихла, словно жизненные силы покинули механизм. Профессор выдохнул с горечью обреченности.

– Кажется, моя симфония не зазвучала. Река не поплывает сегодня!

– О, нет, профессор, вы сотворили шедевр, – процедил я сквозь зубы, мой сарказм был ядовит, как змеиный укус.

Он что-то лихорадочно записывал в блокнот, словно пытаясь зафиксировать ускользающее вдохновение. В это самое время Санёк, как тень, метнулся к столу, где лежали инструменты – арсенал его отчаянных надежд.

– Мне бы такие! – выдохнул он, указывая пальцем на сверкающий инструмент. "Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!", – казалось, шептала его душа, очарованная мощью этих безмолвных помощников.

Мы с Варей, словно зачарованные археологи, углубились в изучение таинственных знаков на этикетках банок и капсул. На миг, словно вынырнув из кошмара, мы позабыли об ужасе, царящем в этих стенах. Теплилась надежда, как хрупкий цветок сквозь асфальт: возможно, когда-нибудь это закончится, и мы вернемся к прежней жизни, оставив этот кошмарный сон позади. Профессор, словно добрый волшебник, подошел к нам, протягивая капсулу, но вдруг…

…Сзади накатило томное дыхание, словно дыхание самого хаоса, и это был не кто-то из нас. Дыхание хищного зверя, словно ледяной ветер из преисподней, опалило плечи. Томные выдохи, подобно ударам гигантского кузнечного молота, обрушились на нервную систему. Тело, словно парализованное, впало в ступор. Снова эта волна мурашек, этот леденящий душу "холодный душ", пронесся по всему телу, от макушки до самых пяток. Сердце, словно испуганный заяц, собрало чемоданы и бросилось наутек, прощаясь с бренным телом, вслед за мурашками, в пяточные дали. В глазах померкло, свет угас, словно в старом кинотеатре перед началом сеанса. Мимо проносились слайды уходящей жизни, как обрывки сновидений. Лишь боковое зрение улавливало пляшущий огонь от черепков, словно догорающие головки спичек. "Включите мою жизнь с начала, – молила душа, – я посмотрю ее еще раз, три, четыре, пять…"

Черепки, должно быть, предавались тихой меланхолии, разглядывая собственные плеши, зияющие пустотой. Что им еще оставалось? У них же в головах сквозные бреши, словно "окна Овертона" в сознании. Санёк поглощенно копался в инструментах профессора, а тот, словно безумный алхимик, испуганно хихикал, глядя на нас, будто разыгрывал некую дьявольскую шутку, в которой мы невольно стали участниками. В стеклах очков профессора плясал тотемный силуэт, напоминающий изваяние женской фигуры, словно "Венера Виллендорфская", явившаяся из глубин подсознания.

Сдерживаемый смех клокотал в профессоре, словно гейзер, готовый извергнуться, сбивая с толку.

И тут настала тишина.

Тишину можно было резать ножом, она звенела в ушах оглушительным колоколом, обрушиваясь на барабанные перепонки, будто виртуозный барабанщик, на пару с артериальным трубачом-басистом из "Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера[5]". Что делали остальные, оставалось для меня загадкой, словно надпись на скрижалях, потерянных во времени.

— Н-них… Чего себе! — прохрипел Санёк, подавившись воздухом и уставившись на нас, словно узрев диво дивное. — Вот это… да…

Его взгляд полз вверх, как улитка по отвесной скале, сканируя исполинскую фигуру, словно измеряя взглядом каждую пядь. В глазах запрыгали искры, словно в старом жигуленке, когда провернешь ключ – чик-чик-чик! – вот-вот и вспыхнет пламя, готовое сожрать все вокруг до пепла. Челюсть, словно на шарнирах, медленно отвисала, открывая рот, из которого, казалось, вот-вот хлынут слюновые Ниагарские водопады, охлаждая внезапный пожар изумления. На лице застыло выражение человека, увидевшего Лох-несское чудовище, выползшее погреться на солнышке.

– Не бойтесь, – промолвил профессор, сквозь смех, – это наш сотрудник. Разрешите представить – Тьма.

– Да я чуть кирпичный заводик тут не отгрохал, от страха-то.

Мощный вал хохота, приправленный хрюканьем и утробным рыком, окатил лабораторию.

За спиной стояло двухметровое нечто, похожее на кошку, но с явной примесью хомяка. Звериный оскал и насупленные брови заставляли почувствовать себя потенциальным обедом, а смазливая мордашка с пухлыми щечками внушала, что пережёвывать меня будут с небывалой нежностью и… любовью, что ли.

– Это редчайшая порода, – продолжал профессор, – дикая помесь семейства кошачьих, хомяковых и древнего жука-теневика. Она сочетает в себе кошачью гибкость и скорость, хомячьи запасливость и прожорливость, а также уникальную способность теневика – растворяться во мраке. Она буквально утекает в темноту.

– Тьма, покажи гостям, как ты умеешь, – скомандовал профессор, подмигнув.

Мгновение, и лаборатория стала темнее на несколько оттенков. В углу, где гуще всего клубилась тень от стеллажа с колбами, будто сгустился воздух. Потом, словно чернила в воде, мрак начал расползаться, пока не поглотил всю двухметровую тушу. Осталась лишь ухмылка, парящая в воздухе, как чеширский кот.

– Вот так, – просиял профессор, – а теперь обратно!

Тьма повиновалась. Тень с шорохом втянулась в точку, и вот уже кошко-хомяк стоял на месте, невинно помаргивая. Хохот возобновился, хотя уже и не с таким энтузиазмом. Эффект неожиданности прошёл.

– Она ещё и телепат, – добавил профессор, понизив голос. – Слышит мысли. Так что будьте осторожны с тем, о чём думаете.

Я невольно покосился на зверушку. В голове мелькнула мысль о гигантском бургере с двойным сыром и беконом. Морда Тьмы скривилась в гримасе отвращения. Кажется, она действительно слышала мои мысли. Или просто не любила бургеры.

– Люблю ночные покатушки, – прохрипел Санёк, смакуя слова, словно сочный кусок мяса. – Я б покатал…

Глаза Санька как фары его старенькой «ласточки» вспыхнули, прорезая тьму двумя яркими копьями. Карбюратор в его груди утробно заворчал, выплевывая клубы сизого дыма. Движок, хоть и трехклапанный, застучал дерзко, словно под капотом билось сердце двадцатилитрового турбодизеля. Система Акраповича, словно усмиряющий намордник, приглушала рев зверя, но Санька это не останавливало – давил на педаль до пола, выжимая из железа последние соки. Вскоре, утомленный адреналином, он включил кондиционер и немного остыл, возвращаясь из гоночного мира в реальность ночной дороги.

– Не будем показывать пальцем, но кто-то, кажется, втюрился по самые поршни, – колко бросил кто-то в сторону Санька.

Санёк, перекошенный, словно от двойного удара инсульта, плевался словами, что-то невнятно бормоча себе под нос.

– …Абид-абидт… ябывдл… – его речь была кашей, но смысл угадывался.

Чувства, как газы, вырвались наружу, пролетая через ржавый выхлоп и забитые отложениями каналы его души. У Санька явно начинал закипать двигатель.

Лицо Санька пылало, словно раскаленная докрасна деталь. Он попытался сглотнуть, но в горле словно застрял кусок окаменевшего свинца. "Да что ж это такое-то, а?" - наконец просипел он, хватаясь за грудь, словно пытаясь остановить внутреннее возгорание. „Причина остановки?“ – будто пытаясь завести старенький движок, он бил себя в грудь. В груди творилось что-то невообразимое, будто там крутили гайки и рвали провода сразу несколько неумелых механиков.

– Да ладно тебе, Санёк, – миролюбиво вмешался голос Вари. – Влюбленность – это как присадка в бензин, сначала вроде ничего, а потом… бац! И мотор летит.

Санёк метнул на Варю испепеляющий взгляд, но тут же обессиленно опустился на ближайший ящик с инструментами. Он знал, что его друзья лишь подтрунивают над ним, но сейчас ему было совсем не до шуток. Внутри него бушевал настоящий ураган, сметая все на своем пути.

Он прекрасно понимал, что оказался в смешном положении. Вечный ворчун и циник Санёк, который всегда твердил, что любовь – это всего лишь химическая реакция, внезапно сам стал жертвой этой самой реакции. Ирония судьбы, не иначе.

Вздохнув, он потер покрасневшие глаза и пробормотал: – Ладно, смейтесь, смейтесь. Но я вам вот что скажу: эта самая "присадка" уже разъела мне всю систему. И теперь я чувствую себя как старый "Москвич" без глушителя – реву и дергаюсь на каждом повороте.

– Никто тебя не обвиняет – тихо добавила Варя.

– Да! – профессор, сохраняя невозмутимость, усмехнулся. – Любовь – это великолепное чувство, которым, увы, не все умеют распорядиться. Это прекрасное и невероятное таинство, когда две души сплетаются воедино, создавая нерушимую связь. В наше время, когда на дворе беснуется апокалипсис, а соседи только и мечтают вонзить нож в спину и съесть вас на обед, это кажется почти нереальным. Вам повезло. Вы счастливее тех, кто уже никогда не познает этого чувства, а, возможно, счастливее и всех остальных.

Профессор замолчал, словно обдумывая свои слова, и посмотрел на Тень и Санька с едва заметной грустью в глазах. Он словно видел перед собой отражение своих собственных несбывшихся надежд, давно похороненных под слоем научных трактатов и горького опыта.

– Но, – он откашлялся и продолжил, – любовь требует жертв. Истинная любовь – это не только страсть и бабочки в животе. Это самоотдача, готовность идти на компромиссы, умение прощать и поддерживать в трудные минуты. Это работа, ежедневная работа над собой и над отношениями.

Он вздохнул и посмотрел на монитор где виднелась картинка улицы с камеры видеонаблюдений, в котором бушевала непогода, словно отражая хаос, царящий в мире и в душах людей.

– Помните, любовь – это хрупкий цветок, нуждающийся в постоянном уходе. Поливайте его заботой и вниманием, оберегайте от холода и сквозняков, и он обязательно расцветет во всей своей красе. Но если вы забудете о нем, он увянет и погибнет, оставив после себя лишь горькое сожаление – профессор снова посмотрел на пару, и впервые на его губах появилась искренняя улыбка. – Будьте счастливы. И не позволяйте никому отнять у вас это счастье.

Иногда мне кажется, что апокалипсис создал идеальную среду для любви. В мире, где все рушится, любовь становится якорем, той соломинкой, за которую хватаешься, чтобы не утонуть в пучине отчаяния. Варя — мой компас в этом хаосе, мой островок стабильности в бушующем океане неопределенности. Она — песня, которую хочется слушать бесконечно, даже если иногда в ней встречаются фальшивые ноты.

Иногда, глядя на нее спящую, я думаю о том, как нам повезло найти друг друга в этом мире, объятом пламенем. Мы — два уцелевших осколка разбитой вазы, сумевшие соединиться воедино. Наша любовь — это оазис в пустыне, глоток свежего воздуха в затхлом бункере. Она — моя Ариадна ведущая меня за нитью из кромешной темноты.

И пусть говорят, что любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить в такие времена. Пусть твердят, что выживание — превыше всего. Но я знаю наверняка: без любви жизнь — не жизнь. Это лишь жалкое подобие существования, блуждание в лабиринте без надежды найти выход.

Варя — мой антидот от этого бессмысленного блуждания. Она — та искра, которая разжигает огонь в моем сердце, напоминая о том, что даже в самые темные времена есть место для надежды, для веры, для любви. И пока она рядом, я знаю, что мы справимся со всем. Ведь вместе мы — сила, способная противостоять любому апокалипсису.

_________________________________________________

1. Труба иерихонская – очень громкий голос [из библейского предания о разрушении стен города Иерихона трубными звуками].

2. Фата-моргана – редко встречающееся сложное оптическое явление в атмосфере, состоящее из нескольких форм миражей, при котором отдалённые объекты видны многократно и с разнообразными искажениями. Своё название получило в честь волшебницы — персонажа артуровских легенд Феи Морганы.

3. Лоцман –моряк или речник, по квалификации — судоводитель с опытом работы в конкретном регионе, хорошо знающий локальную береговую обстановку и местный фарватер и проводящий по нему морские или речные суда, особенно в местах, представляющих опасность.

4. Фраза «Бойтесь данайцев, дары приносящих» означает, что следует опасаться подарков или благих намерений, которые приносят враги, так как они могут скрывать в себе опасность, предательство или коварный замысел. Легенда о троянском коне.

Глава 14. Девять этажей больничного Ада.

– Надо поторопиться! – вдруг выдохнул профессор, словно затаенную тайну выплеснул.

Тьма, подобно ласковому, но властному проводнику, тихим зовом поманила нас за собой в соседнюю комнату. Мы, ведомые ее призрачной рукой, потянулись следом. Ассистентка профессора, словно фея из потустороннего мира, протянула нам сухие, чистые вещи, при этом поморщившись, словно от смрада, который мы источали. И действительно, после марш-броска по болотам, сквозь вязкую хлябь, по указанию профессора, мы представляли собой ходячее воплощение болотной жижи и пота.

Одеждой оказались застиранные медхалаты, словно с плеча уставших эскулапов, да несколько растянутых свитеров с нелепыми штанами в придачу. На одном из свитеров виднелся поблекший бейдж с выцветшей фамилией: "Хараев С.Е.".

– Профессор, – окликнул я его, словно выдернул пробку из бутылки с невысказанными вопросами, – значит, Хараев был здесь?

– Да! – профессор, будто открещиваясь от назойливой мухи, нехотя выдавил из себя ответ, пытаясь спрятать взгляд, ускользнуть от расспросов.

– Тогда что произошло? Как он оказался в том поезде, став частью этого адского кошмара?

– Я сам не понимаю, – пролепетал профессор, словно провинившийся школьник, заливаясь краской смущения, осознавая свою вину. – Мы вместе работали над моим проектом, плечом плечу, как братья по разуму. Затем я уехал в город для сбора данных, изучения зомбанов и информации, будто в поисках философского камня. После мы возвращались обратно на поезде, в котором везли пациентов для изучения, подобно как Ной в своем ковчеге. И один из них каким-то непостижимым образом вырвался на свободу и выпустил остальных, подобно джинну выпустившегося из бутылки. Потом мы бежали, словно спасаясь от чумы, и спрятались здесь, где вы нас и нашли. Что случилось с Сергеем Евгеньевичем… ума не приложу. Он как сквозь землю провалился!

– Попахивает неладным, – пробормотал я, чувствуя, как клубок подозрений сжимается в груди. – Здесь явно что-то не сходится, как пазл, в котором не хватает важных элементов. Если бы мы знали, что именно… Но мы не знаем, что именно.

– Да сейчас я переоденусь! – воскликнул Санёк, словно зачарованный, воркуя с Тьмой, которая, как заботливая мать, бережно протягивала ему одежду.

После того как мы частично умылись, смыв с себя грязь и казалось кошмары наших путешествий, и переоделись в эти странные одеяния, Тьма, словно вещая, позвала нас в лабораторию для проведения анализов и прочих процедур, будто на заклание. Дверь в нее была огромной крышкой от кастрюли, похожий на вход в пещеру циклопа, на ручке которой красовался зловещий символ компании, напоминающий отрубленные пальцы скрещенных рук, взятые в замок, словно клятва, написанная кровью.

И даже Саньку не удалось увильнуть. Все необходимые и ненужные анализы были взяты и у него. Профессор, словно предчувствуя нечто, предложил ему работу.

– Мне такой помощник просто необходим, – говорил он, – чтобы мог всё сделать быстро и качественно. Вы – действительно ценный кадр.

А Санёк и не возражал, тем более работать рядом с новой знакомой. Ему нравилось собирать всякую всячину еще с детства, воздвигая из деталей конструктора целые города. Железные детальки скручивал болтиками. Это был его первый конструктор, первый чудо-мир, появившийся раньше, чем у всех нас. Железные детали, болтики, гаечки – из них, казалось, можно было сотворить что угодно. Потом школа электротехники поглотила Санька с головой, и он начал паять микросхемы, собирать игрушки на солнечных батареях.

– Пацаны, я робота собрал! – кричал Санёк, гордый своим творением.

Робот совершал элементарные движения: поднимал руки, вращал туловищем, медленно переступал ногами. До создания армии роботов, готовых захватить мир, было, конечно, далеко, но нам казалось это чем-то невероятным, восхитительным. После нескольких тонн перекрученных овощей и фарша в ручной мясорубке, и после стиралки, к которой только педали не приделали, чтобы крутить центрифугу…

Да. Жизнь была другой.

Мы радовались всему новому, необычному, наивно мечтая о будущем. У нас мало что было, но самое главное – мы были друг у друга. Родители, братья, сестры, семья, друзья, близкие. Мы жили одной большой семьей и разделяли на всех радость и печаль, от соседки бабы Зины, что присматривала за всеми детьми в подъезде, до последнего знакомого во дворе. Мы были как одно целое.

Как же давно это было…

Профессор взял у нас пробы, мазки, анализы… Да-а… И здесь, как и везде, эта бюрократическая карусель: восемь раз изымут, а в итоге – ноль. Вот и не люблю я ходить по поликлиникам, словно по кругам ада Данте. Здесь хоть номерки брать не надо, и то радует. Затем он со своей ассистенткой, словно колдун с фамильяром, прошел в закрытую прозрачную комнату, будто в обитель магии, и они стали что-то химичить, словно варить зелье. Затем позвали Варю для исследования, подобно жертве для эксперимента. Я пребывал в долгом ожидании, как пленник времени, а Санёк, как назойливый комар, пытался подкатить к новой знакомой, предлагая свою помощь, подобно рыцарю даме сердца. Черепки хихикали зловещими стонами, словно предчувствуя беду, опасаясь пожарной сигнализации, подобно глашатай апокалипсиса.

Время замерло, как муха в янтаре.

Варя томилась там, казалось, целую вечность, хотя стрелки часов едва ли сделали несколько оборотов. Течение дней уподобилось бесконечному маршу в пустыне – третий месяц превратился в зловещие двенадцать, как в кривом зеркале. Роды маячили на горизонте, словно неизбежный шторм, а мы – затерянные в тумане неопределенности, не зная, что таит в себе предстоящее. Сейчас единственным компасом было здоровье крохи, нашей маленькой тайны, чей пол оставался загадкой. Хотя, признаться, я готов принять любой дар судьбы, лишь бы он был здоров и невредим. Варя, как истинная мать, грезила о дочке – о косичках, заплетаемых с любовью, о платьицах, словно лепестки роз, об играх с куклами, наполняющих дом смехом. А я, возможно, втайне надеялся на сына, на маленького богатыря, который станет опорой и защитой в будущем. Но если небеса ниспошлют нам дочь, моя любовь не станет меньше ни на йоту – она расцветет, как самый прекрасный цветок в саду, согревая нас своим теплом и светом.

Напряжение висело в воздухе, как наэлектризованная пыль, готовая вспыхнуть от малейшей искры. Каждое посещение лаборатории, каждое обследование превращались в мини-экзамен на стойкость и терпение. Варя всегда сжимала мою руку, ее глаза, обычно излучающие свет и радость, отражали сейчас лишь тревогу и тень беспокойства. Сейчас мы находились по разные стороны прозрачной перегородки кабинета. Я старался быть ее опорой, ее скалой в этом неспокойном море ожидания, хотя сам ощущал, как под ногами зыблется почва.

Но были и проблески света в этом лабиринте неизвестности. Вечера, проведенные вместе, за обсуждениями или мечтаниями,за долгими разговорами, становились островками спокойствия и умиротворения. Мы представляли, как будем обустраивать детскую, как будем выбирать первую игрушку, как будем вместе встречать рассветы, наблюдая за тем, как наш ребенок познает этот разрушенный и нескончаемо-разлагающий мир обреченный на провал.

Мы осознавали, что рождение ребёнка – это не только безмерная радость, но и колоссальная ответственность. Готовились к бессонным ночам, череде пелёнок и распашонок, первым неуверенным шагам и лепету слов. Мы углублялись в чтение специализированной литературы по уходу за младенцами, посещали курсы для будущих родителей, искали советы у опытных мам и пап, стремясь предугадать, что нас ожидает. Но этот тщательно выстроенный мир, полный надежд и планов, в одночасье рухнул, словно хрупкий карточный домик, разметанный ветром. Мы даже не успели в полной мере насладиться предвкушением, как мир перевернулся. Конец света, словно неотвратимый апокалипсис, обрушился на нас, и теперь нам предстоит бороться за выживание на обломках прежней жизни.

Но самое главное – мы любили. Любили друг друга, любили нашего будущего ребенка, любили жизнь во всех ее проявлениях. И эта любовь давала нам силы и уверенность в том, что мы справимся со всеми трудностями, что мы станем хорошими родителями, что мы сможем подарить нашему ребенку счастливое и беззаботное детство. Время замерло, но сердце билось в унисон с новой жизнью, набирающей силу под сердцем Вари.

После изматывающего марафона анализов и проб, Варя, словно выжатый лимон, вышла из стерильного кабинета. Профессор и его ассистентка Тьма остались колдовать над полученными данными.

– Ну что? Что сказали? – сгорал от нетерпения я.

– Да что сказали… Только взяли и велели ждать, – Варя выглядела так, будто отпахала две смены без перерыва. В глазах плескалась усталость, волосы растрепались, а маникюр, казалось, был забыт в суматохе дня. Обгрызенные ногти были больше похоже на жеванную картонку, будто крысы прогрызли ее, чтобы выбраться.

В этой казенной лаборатории негде было присесть, не то что прилечь. А Варе сейчас бы отдохнуть, забыться хотя бы на час. Но Санёк не растерялся. В мгновение ока, словно фокусник, он сотворил скамейку, которой позавидовал бы любой краснодеревщик.

– Вот, держи! – Санёк протянул Варе плод своего труда, не отрывая восхищенного взгляда от новой подруги. – Удобная, комфортная лежанка.

Отвертки и шурупчики, только что торчавшие из его пальцев, медленно втягивались обратно, возвращая руке привычный вид.

– Ложись. Тебе надо отдохнуть, – тихо сказал я Варе.

– Я только немножечко полежу, ладно? – она осторожно присела на скамейку. – Что-то совсем разморило. Надо передохнуть. Честно, я не надолго.

– Конечно, любимая. Отдыхай.

Она уснула почти мгновенно, едва слышно посапывая. Я присел рядом и вдруг почувствовал, как в голову лезут всякие бредовые мысли.

Мы в лаборатории, посреди невесть чего. Мир летит в тартарары. У Санька из пальцев торчат инструменты. Там бродит какое-то двухметровое чудовище. И мысль о смерти – она уже не пугает, а скорее интригует. Хочется прикоснуться к ней, заглянуть ей в глаза, а не отшатнуться в ужасе.

В голове все смешалось, завертелось в какой-то безумной карусели. Скоро стану отцом. За окном – апокалипсис. Мы застряли в этом богом забытом месте. Романтика, блин.

Провал в беспамятство настиг меня незаметно. Утром разбудил ворчливый голос Санька. Профессор и Тьма, не смыкая глаз, всю ночь препарировали нас своими исследованиями. До кучи и Санька подвергли анализу, а потом запрягли работать. И, что удивительно, он и не сопротивлялся.

Голова раскалывалась на части, будто кто-то решил сыграть на ней симфонию боли молотками. В горле пересохло, словно я пустыню Сахару проглотил. "Воды бы…" – прохрипел я, но Санёк лишь махнул рукой в сторону болота. "Добудь, герой-отец!" – ухмыльнулся он.

Вязкая жижа хлюпала под ногами, словно болото пыталось поглотить меня целиком. Мир вокруг казался бредом воспаленного сознания: скрюченные деревья, похожие на костлявые пальцы, тянулись к небу, а в затхлом воздухе витали миазмы распада и безысходности. "Здесь даже жизнь гниет, не успев расцвести", – мелькнула мысль.

Накопав кое-как жижи в старую каску, я приковылял обратно. В "лаборатории" Профессор и Тьма, словно алхимики из преисподней, продолжали копаться в пробирках. На их лицах застыла какая-то маниакальная сосредоточенность. Санёк, как прилежный лаборант, сновал между ними, подавая инструменты и что-то записывая в блокнот.

"Вот, принес… эликсир жизни", – буркнул я, протягивая каску с мутной жидкостью. Профессор бросил на меня мимолетный взгляд и, не говоря ни слова, взял ее. "Скоро… скоро будет все кончено", – пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. Эта фраза прозвучала как приговор. В животе похолодело. Что они задумали? И какая участь уготована моему еще не родившемуся ребенку в этом безумном мире?

"Вот, принес… эликсир жизни", – пробормотал я, протягивая каску, до краев наполненную мутной жижей, словно отравой из кипящего болота. Профессор окинул меня быстрым, ничего не выражающим взглядом, и, не говоря ни слова, выхватил каску из рук. "Скоро… скоро все встанет на свои места", – прошептал он, обращаясь скорее к теням прошлого, чем ко мне. Его слова прозвучали как погребальный звон, расколовший мою душу на части. Ледяные руки страха сжали мое сердце. Что за зловещий замысел плетут они в тиши лабораторий? И какая бездна уготована моему еще не родившемуся ребенку в этом безумном, гибнущем мире?

- Так. Стоп. Где-то это мы уже проходили. Да нет, бред. Хотя… Да нет.

– Там ведь есть боллер с чистой водой, незамутненный источник жизни, – недоуменно спросил профессор, – зачем тебе эта болотная жижа, в слезах отчаяния? В крайнем случае, есть кран, из которого течет фильтрованная вода, кристально чистая и готовая утолить жажду.

– Да, я… я… – запнулся я, сам не понимая, зачем, словно лунатик, бредущий сквозь кошмар, держал в руках эту мерзость, – пойду вылью…

Ходи туда-сюда, словно марионетка, наливай-выливай, словно Сизиф, обреченный на вечную муку, с самого утра… – бормотал я себе под нос, чувствуя себя песчинкой в жерновах судьбы.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Слова профессора раздались эхом в пустой лаборатории, обнажая абсурдность моего поступка. Болотная жижа! Зачем? Зачем я принес это сюда? В голове роились обрывки фраз, обрывки снов, обрывки кошмаров. Словно кто-то другой управлял моими движениями, словно чужая воля вплелась в нити моей судьбы.

Механически развернувшись, я побрел к выходу, каска болезненно оттягивала руку. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом коридоре, словно барабанная дробь, отсчитывающая секунды до неминуемой катастрофы. В горле пересохло, во рту появился неприятный привкус металла. Страх сковал меня, парализовал волю.

В мусорном баке рядом с входом, куда я вылил эту гадость, отразился мой искаженный ужасом лик. Я смотрел на себя, как на незнакомца, как на персонажа дурного сна. Что со мной происходит? Куда я иду? И что ждет меня впереди?

Вернувшись в лабораторию, я попытался улыбнуться профессору, но губы не слушались. Он сидел за своим столом, погруженный в бумаги. "Все в порядке?", - тихо спросил он, не поднимая глаз. "Да… да…", - пробормотал я в ответ, чувствуя себя последним трусом.

Я знал, что ничего не в порядке. Знал, что безумие подкрадывается ко мне, словно вор в ночи. И знал, что должен бороться, должен вырваться из этого кошмара, пока он не поглотил меня целиком. Должен ради себя. Должен ради своего ребенка.

Стрелки показывали 5:10. Никогда ещё утро не заставало меня так рано, хотя случалось, что ночь не отпускала и дольше.

Санёк вскинул руки, и пальцы его задвигались в замысловатом танце, словно превращаясь в невидимые инструменты.

— Что-то яичницы захотелось, да с кофе свежим, — Санёк устремил взгляд на старенькую, почти мёртвую кофеварку, приютившуюся возле такой же израненной микроволновки.

— Я бы тоже от крепкого кофе сейчас не отказался, — отозвался я.

Он стремительно ринулся к приборам, окинув их маниакальным взглядом. Зазвенели инструменты, он что-то колдовал, размахивая руками так, что не хватало только заклинания "Абра-кадабра!". И, казалось, винтики и болтики, словно солдаты в ровной колонне, послушно отправлялись на свои места.

— Готово! — провозгласил Санёк. — Сейчас попробуем.

Чудо-аппарат зашумел и задрожал.

— Вроде работает, — мысль скользнула мимоходом, как маршрутка с нужным номером, уходящая вдаль.

— Ещё как работает! — с восторгом воскликнул Санёк. — Сейчас я вам тут завтрак забацаю.

Через пару минут лабораторию наполнили божественные ароматы яичницы и свежесваренного кофе.

— Прошу к столу! — вежливо пригласил Санёк, всё ближе подступая к Тьме, словно пытаясь обнять её, погрузить пальцы в тёплый, мягкий шерстяной покров, так сильно манящий его. Тьма кокетливо подмигивала, манила за собой, но держала на расстоянии.

Мы позавтракали приготовленной Саньком едой, искусно сотворённой на самодельной плите, хотя в лаборатории имелся специальный аппарат для приготовления пищи, как говорил профессор. Санёк же твердил, что не привык к такой еде, подавай ему яичницу с варёным кофе.

— Ну как, все наелись? Кому добавки? Может, милая леди желает ещё кусочек?

Тьма и Санёк ворковали, обмениваясь взглядами. Санёк еще никогда не выглядел таким счастливым. А в моей голове роились мысли о будущем: орава хомячков-киборгов, снующих по дому и вопящих: "Батя, нужно больше зерен!", набивая свои щеки до отказа.

Вдруг наши взгляды встретились. Тьма смотрела на меня, как хищник, готовый наброситься на жертву, и я вспомнил, что она умеет читать мысли. "С другой стороны, сердцу не прикажешь, особенно в наше-то апокалиптическое время. Да и кто сказал, что они не могут быть вместе?! Природа? Она сама избавляется от нас, держа на волоске. Общество? Оно давно уже рухнуло в бездну и возвращаться не собирается. Да и осталось ли оно вообще? Пока мы тут бродим живые, вполне возможно, что выжили только мы. Да и ладно… он из г*вна и палок оконфетку в прямом смысле этого слова соорудит, а она… Так стопэ. Фига я гопник. Что за… у меня буквы заблюрились в голове, что за цензор поселился там. Так, о чем это я?! Ах, да… Она… А она, защитит его и потомство даже от самой смерти. Зимой тепло будет, шерсти-то вон сколько! А еще она запасливая, а у Санька вместо пальцев – отвертки. Хорошая пара, че вы прям в самом деле". Тьма отвернулась от меня.

— Фух… пронесло вроде.

Тьма снова повернулась и бросила на меня испепеляющий взгляд.

Да что ж это… Да ну на фиг – мысли рвались из сознания наружу, – Жеваный рот, да как так-то… Не может быть.

Мы продолжили завтрак, но атмосфера заметно сгустилась. Неловкость перед Тьмой прямо повисла в воздухе. Да что вообще происходит? Я тут с какой-то Тьмой ментальными огрызками мыслей перекидываюсь! А у Санька отвертки, на минуточку, отвертки вместо пальцев. Точно, с этим миром что-то не так. Профессор мигом прикончил свой завтрак и рванул в стеклянную комнату.

Яичница, кстати, была отменная, как и кофе. Золотые руки, что тут скажешь. Даже профессор, убегая, похвалил: «Яичница невероятно вкусная, впервые такую ем».

Тьма вслед за ним просочилась. А мы тихонько сидели, доедали свой завтрак. Варя вот вообще нос воротила от запахов, только клюнула немного и глоток кофе сделала. Живот у неё уже на двадцать четвёртый месяц тянул, ещё чуть-чуть, и казалось, оттуда не младенец вылезет, а восемнадцатилетний парень. Его уже руками не обхватить. Варя пыхтела, кряхтела и втыкала взглядом куда-то вдаль. Я подсел к ней поближе, приобнял и спросил, может, ей чего-нибудь хочется. Она только головой покачала и тихо сказала: «Хочу уже родить и избавиться от этого токсикоза и всего вот этого».

«Надо потерпеть немного», – утешил я её.

«Ага, хорошо, буду очень быстро ожидать этого момента, прям очень», – съязвила Варя.

– Эврика! Готово! – профессор вылетел из лаборатории, словно пробка из бутылки шампанского, размахивая руками. – Мы выжали из науки все соки! Результат готов!

В комнате повисла тишина, настолько плотная, что казалось, ее можно потрогать. Даже вечно ворчащие чергоры замерли, уставившись на профессора с нескрываемым вниманием. Момент истины!

– Профессор, не тяните кота за хвост! Выкладывайте! – нервно воскликнул кто-то из толпы.

– Новости, как обычно, делятся на "ой, как здорово!" и "мама, роди меня обратно", – с загадочным видом начал профессор. – Итак, плохая новость: вирус оказался тем еще засранцем! Он мутирует быстрее, чем я успеваю выпить чашку кофе. Вакцину сделать нереально! Похоже, это вообще какая-то инопланетная зараза! Но! Не все так плохо! Мы таки умудрились сотворить чудо-лекарство, эдакую "таблетку от зомбизма"! Из твоих клеток, герой ты наш, мы выжали антиклетку. Она как волшебный пендель для мозга! Перезагружает систему и возвращает зомбанов в человеческий разум! Но… – профессор трагически вздохнул. – Как запихнуть это лекарство в глотки всем этим милым любителям мозгов по всей планете? Вот это задачка со звездочкой! У кого есть идеи? Потому что у меня пока только одна: построить огромную рогатку и запускать таблетки прямо в рот! Гениально, правда?

То ли профессор подался в деклассированные элементы, то ли у меня чердак дал течь. Его лексикон, чуждый академической среде, звучал как радиотрансляция из подворотни. "А сегодня на…, идиллия прямо, птички щебечут понимаешь, а кто вякнет за небесную симфонию, тому…" Пастораль, одним словом! Лучший день для эскапизма из бренного мира, вот что я вам скажу! Остальные, к счастью, пока сохраняют признаки разумности. – Варвара! Эй, вас там что, иерихонская труба оглушила?

– Чего тебе? – сквозь зубы процедила Варя.

– Что с нашим светочем науки?

– А, это у него случается, – просветила она меня, – побочный эффект, так сказать, после известных событий.

– М-да, вот оно что! Профессор-рецидивист, по фене ботает. Оригинально.

– Профессор-рецидивист, говоришь? Оригинально не то слово. Гений, не иначе! Хоть какая-то движуха в этом царстве пыльных учебников и скучных лекций. А то все сидят, как памятники самим себе, боятся слово лишнее сказать. А тут – профессор, от мира сего отрёкшийся, почти как Диоген, только в профессорском обличии. И, заметь, какое глубокое проникновение в народные массы! Просто кладезь мудрости, а не преподаватель.

– Да уж, мудрости хоть отбавляй, – пробурчала Варя, явно не разделяя моего восторга. – Лучше бы он про теорему Ферма так вдохновенно рассказывал, а не про "птичек, что щебечут".

– Ну, знаешь, как говорится, каждый гений сходит с ума по-своему. А наш, видимо, решил, что научная терминология – это для слабаков. И правильно! Зачем нам эти заумные слова, когда есть богатый и могучий "феня"? Вот уж кто точно аудиторию захватит!

– Захватит, не захватит, а мне теперь это все разгребать, – вздохнула Тьма. – У него после этих "просветлений" вечно то конспекты пропадают, то оборудование ломается. В прошлый раз он вообще заявил, что у него черти формулы украли и унесли в ад.

– Ну, это же надо, какая бурная фантазия! – воскликнул я. – Тут не профессор, а целый театр одного актера! Нам с ним точно скучно не будет. Главное, чтобы он в следующий раз не решил нам лекцию под гитару про тюремные романы прочитать. Вот это будет настоящий фурор!

— Итак, о чем бишь я? — пробормотал профессор, словно потеряв нить Ариадны в лабиринте собственных мыслей. — Ах, да…

Взоры всех присутствующих, как подсолнухи к солнцу, обратились к профессору. Гомон стих, словно по мановению волшебной палочки, и разум, казалось, вернулся на насиженные места.

— Все! Готово! — воскликнул профессор, покидая обитель своих научных изысканий. — Мы вырвали победу из лап неизвестности!

Тишина, густая и напряженная, словно натянутая струна, воцарилась в комнате. Даже чергоры, эти вечные скептики, застыли в безмолвном ожидании, их взгляды, как острые иглы, были прикованы к профессору.

— Не томите душу, профессор, — прозвучал взволнованный голос.

— Увы, новости неоднозначны, как сама жизнь, — ответил он, вздохнув. — Есть и горькая пилюля, и сладкий нектар надежды. Вирус, эта изворотливая гидра, непобедим! Он, словно Протей, постоянно меняет облик, ускользая от наших вакцин. Порой мне кажется, что это и вовсе не вирус, а нечто куда более зловещее. Но… мы создали эликсир, дарующий зомбо-душам шанс на искупление. Из глубин твоих клеток, — он указал на меня, — мы извлекли антиклетку, способную перезагрузить этот сломанный механизм, вернуть их в объятия былого сознания. Но как же нам донести эту драгоценную каплю до каждого страждущего, до каждого измученного уголка планеты? Это — гордиев узел, который мне пока не под силу разрубить.

– И снова это чувство повторений повторов. Бабка где-то рядом – тихо прошептал я.

– Опять ты со своими бабками, Дэн! - возмутилась Варя.

– Да я точно тебе говорю, она где-то рядом.

– Профессор продолжайте! – воскликнула Варя уходя в свои мысли.

Теперь я не одна. Маленький комочек внутри меня растёт с невероятной скоростью, обгоняя все мыслимые нормы. Сейчас ему от силы три месяца, но по развитию он словно уже на седьмом небе от счастья, что так быстро станет большим. Он абсолютно здоров, и зловещая тень вируса не коснулась его нежной сущности.

– Кто же там, профессор, не заставляйте нас томиться в этом напряжённом ожидании?

– У вас будет…

Но судьба, словно капризная актриса, прервала его слова оглушительным хлопком, разорвавшим тишину, и зловещим гулом, доносящимся снаружи. Словно потревоженный зверь, профессор метнулся к экранам, жадно вглядываясь в хаотичные изображения с камер наблюдения. Санёк, словно верный оруженосец, тут же подключился к работе, слившись с оборудованием в единое целое. На экранах развернулась жуткая картина: орда зомбанов, словно полчища саранчи, атаковала лабораторию. В их рядах виднелись знакомые лица с того самого поезда, и в авангарде, словно зловещий дирижёр, шествовал тот, кто когда-то устроил кровавый побег. "Мы должны идти, дети мои, и довести начатое до конца", – прозвучал голос профессора, полный решимости. "Я задержу их, пока вы не закончите".

Лампочки забились в предсмертной агонии, и тьма, словно голодный зверь, начала накрывать нас своими мерцающими объятиями…

Тьма сгущалась, словно чернила, разлитые по ткани мироздания, затягивая в свои бездонные глубины. Сердце забилось в панической аритмии, отсчитывая секунды до неминуемой гибели. Санёк, бледный, как полотно, лихорадочно клацал по клавишам, пытаясь запустить систему безопасности, но тщетно. Электричество, словно капризная девица, окончательно покинуло нас.

– Бегите! – взревел профессор, вытаскивая из-под стола старенький дробовик, – Спасайте то, что носите в себе! Это будущее!

В его глазах плясали отблески адского пламени, в голосе звучала обреченность. Он знал, что это его последний бой, его лебединая песня.

Мы бежали, спотыкаясь и падая, сквозь сумрак, пропитанный страхом и предчувствием смерти. Каждый вдох – словно прощание с жизнью, каждый шаг – словно мольба о пощаде. Впереди – лишь зловещая неизвестность, позади – армия безумных мертвецов. Варя несла в себе новую жизнь, крохотный огонек надежды в царстве тьмы. Он – моя единственная цель, мой маяк, моя путеводная звезда.

Вдруг, за спиной раздался оглушительный взрыв, разнесший тишину на тысячи осколков. Профессор… Он отдал свою жизнь, чтобы дать нам шанс. И я побегу. Побегу ради него, ради моего ребёнка, ради будущего, которое должно наступить, несмотря ни на что. "Vivere memento," – шепчу я, задыхаясь от бега, – "Помни, что живёшь."

В его глазах бушевал костер преисподней, в голосе – рокот безысходности. Он знал – это финал его симфонии, последний аккорд в битве с надвигающейся тьмой.

Мы неслись прочь, спотыкаясь о камни судьбы, сквозь мрак, сотканный из страха и смертного предчувствия. Каждый вздох – эхо прощания, каждый шаг – безмолвная мольба о милосердии. Впереди – пасть неведомого, позади – легионы безумных мертвецов. Варя… Она хранила в себе новую жизнь, хрупкий огонек надежды в этом царстве теней. Он – мой компас, мой единственный смысл, моя Полярная звезда во тьме.

Вдруг, спину опалило пламя взрыва, тишина взорвалась, рассыпавшись на мириады осколков. Профессор… Он пал, как герой, ради нас, ради грядущего рассвета. И мы побежим. Побегу ради него, ради моего ребёнка, ради жизни, что должна пробиться сквозь этот хаос, вопреки всему. "Vivere memento," – шепчу я, задыхаясь от бешеного бега, – "Помни, что живёшь."

А где Санёк и тьма? Ноги наливаются свинцом, голова – неподъемной тяжестью, мир в глазах расплывается, как акварель под дождем. Остра́я, жгучая боль в затылке сменяется тупо́й, давящей, валит с ног, погружая во тьму. Земля предательски вздымается навстречу, гравитация обращается в безжалостного палача, плюща тело в бессильной агонии. В ушах – лишь гулкий звон колокола, тело – словно чужое, бесчувственное.

– Почему вы не уходите? – недоуменно вопрошает профессор.

– Так, стоп, опять?! Снова этот морок? Она здесь, я чувствую! Ох уж эти ведьмины проделки…

– Какие бабки? – хором выдыхают остальные.

Взрыв! Клубы дыма валят из распахнутых, зияющих чернотой дверей…

Глава 15. Хомячковые нежности – кошачьи нравы.

Взрыв! Черные клубы дыма хлынули из распахнутых, зияющих дверей… Этот звук, как удар колокола, расколол некогда мирную тишину лаборатории, ту тишину, в которой когда-то рождались надежды на спасение, на будущее без страха.

Громкий хлопок и нескончаемый гул, донесшиеся снаружи, грубо прервали слова профессора, унося с собой последние осколки безмятежности. Как сейчас помню, профессор, с поседевшими от времени висками, подбежал к экранам, его руки, испещренные морщинами, забегали по консоли, отыскивая хоть какую-то ясность в надвигающемся хаосе. Санёк, с горящими глазами, полный юношеского энтузиазма, тут же подключился к работе, его движения были быстры и точны. На экранах, словно в кошмарном зеркале, отразилась жуткая реальность: зомбаны, словно призраки из забытых кошмаров, атаковали лабораторию. Среди них были те, кто ехал в том злополучном поезде, и во главе их стоял тот, кто устроил побег, навсегда изменивший наши жизни.

Но это были уже не те зомбаны, которых мы знали раньше. Их тела, словно пережиток ушедшей эпохи, несли на себе печать разложения. Плоть, разъеденная неотвратимой смертью, обнажала кости, напоминая о хрупкости всего сущего. Из рук сочилась темная жижа, булькая и лопаясь, разбрызгивая повсюду слизь, отравляя воздух тошнотворным смрадом, въедающимся в память навсегда. Этот запах, запах гниения и безысходности, преследовал нас даже в снах.

С каким-то тихим отчаянием, осознавая неизбежность, профессор произнес: "Вам надо идти и довести дело до конца." Его слова, словно последнее эхо надежды, отражались в полумраке лаборатории. Он оставался, чтобы задержать их, чтобы дать нам шанс, пожертвовав собой, как герой старой сказки.

Тьма сдавила нас в ледяных объятиях, словно костлявая любовница, шепчущая сказки на ночь. Каждый удар снаружи отдавался тремором в наших костях, выбивая сумасшедший ритм на барабанной перепонке. И когда покров мрака почти поглотил нас, в лабораторию ворвалась орава зомба-фриков, будто на хэллоуинскую вечеринку заявились!

"Лучшая защита – это наглое нападение!" – пронеслось у меня в голове, словно молния.

И тут Варя, будто тигрица, выпрыгивающая из засады, бросилась в бой! Санёк, не отставая, включился в дискотеку с непрошенными гостями. Его руки-инструменты швыряли этих зомбанов, словно картонные марионетки, отправляя в полет под потолок!

– Святой карбюратор! – заорал Санёк, выдвигая из руки огромную отвёртку, – Сейчас я вам тут всем мозги провентилирую!

Под моими ногами казалось взорвалась петарда, я наконец очнулся от оцепенения! Адреналин впрыснул свой смертельный коктейль прямо в сердце, и я почувствовал, как во мне просыпается нечто дикое, первобытное. Хватаю первую попавшуюся колбу с какой-то светящейся мерзостью и – бац! – разбиваю об голову ближайшего зомбана. "Вот тебе, тварь, витаминчики!" – ору во все горло, чувствуя себя безумным ученым, сошедшим с ума.

Зомбаны шатались, хрипели, пытались добраться до нас своими корявыми лапами, но Варя и Санёк были просто машинами смерти, танцующими в кровавом вальсе! Варя, словно ураган, крушила все на своем пути, оставляя за собой лишь горы расчлененных тел. Санёк же, с маниакальным блеском в глазах, вытворял такое, что даже у зомбанов глаза на лоб лезли. Кажется, он даже пару зомбанов умудрился разобрать на запчасти, словно старый "жигуль"!

В этой мясорубке, под аккомпанемент хрипов и воплей, родилось нечто невероятное – чувство товарищества, смешанное с безумной радостью от того, что мы выживем! Мы – команда! Мы – банда отчаянных психов, решивших устроить зомбанам настоящий адский отжиг!

Кости зомбанов хрустели… нет, не как чипсы и не как сухарики к пиву. Скорее, как воспоминания о зиме, когда каждый шаг по свежему снегу отдавался хрустальным эхом. Помнишь? Выходишь из дома, мороз щиплет щеки, а в воздухе – пьянящий аромат только что истопленной печи. Благодать… красотища…

Идешь в баню, накинув старенький тулупчик и зимние голоши, в руках полотенце и чистое белье. Хрумм-хрумм… Хруст, хруст под ногами, словно время замедляет свой бег. И никуда не надо спешить. Вся жизнь впереди, полная надежд, как та зимняя даль, что манит за горизонт. Сейчас это лишь эхо, призрачный отголосок счастья, затерянного в суете дней.

Солнце жарит, словно сковородку, а по штанине предательски ползет склизкая мерзость гнили. Бррр! Эта соплевидная жижа, словно нашкодивший ребенок, с отвратительным "чпок!" впечатывается в стену, осыпая все вокруг мерзкими микро-брызгами. В нос врывается такой смрад, что хочется выдрать себе обонятельные луковицы! По полу расползается жуткая каша-малаша, натуральный "салат Оливье" из ада. "Ну и винегрет", – успевает промелькнуть в голове, прежде чем в нос одному из них прилетает такой удар, что глаза выкатываются из орбит, готовые вот-вот лопнуть, как перезревшие помидоры! Хрясь! Удар по ногам… Кажется, моя коленная чашечка только что устроила себе сольный концерт, вылетев из сустава с феерическим хрустом. Бац! Эй, кто руку потерял? Ах да, кажется, она теперь служит украшением чьей-то прически, проткнув голову насквозь! Ну и денёк!

Да, пожалуй, лучший день в моей жизни! (Сарказм, если что). Адреналин хлещет, словно дешевое пойло в забегаловке, мир вокруг расплывается в кислотном дискотечном свете. А знаете что? А ведь неплохо! Запах смерти? Пф, да это же новый парфюм от самого дьявола! Эксклюзив, понимаешь ли!

Ноги, правда, подводят. Коленка, эта предательница, решила, что ей пора на заслуженный отдых, но ничего, танцуем дальше! Где моя труба? А, вот она, в чьей-то голове. Ну, не беда, найдем другую! Ведь сегодня у нас бал! Бал безумия, хаоса и тотального беспредела!

И знаете, что самое забавное? Во всем этом кошмаре, в этой вакханалии, есть даже что-то прекрасное. Что-то… поэтичное? Может быть, это просто последняя стадия безумия, но мне нравится! В конце концов, когда еще увидишь, как твоя рука украшает прическу незнакомца?

Так что, улыбаемся и машем! Ведь сегодня мы – звезды этого адского шоу! И пусть нам аплодируют громче! Ведь финал будет огненным! (В прямом и переносном смысле). Занавес!

Жуткое ассорти из мертвецов, словно причудливая инсталляция, загромождало пролом в стене, грозя окончательно похоронить нас под своим весом. Силы наши таяли, словно дым, но мы все еще держались, отчаянно отбиваясь от наседающих зомбанов.

— Да это же чертова окрошка из покойников! — вырвалось у меня.

Варя, задыхаясь и из последних сил отдирая руку от одного зомби, чтобы влепить леща другому, сияла маниакальной улыбкой — настоящая психопатка, готовая уложить всех до единого. Моя девочка…

Санёк выбивал дробь по обгорелым черепушкам зомбаков, словно виртуоз на клавишах. Тьма стояла плечом к плечу с ним, раскидывая трупы, будто кегли.

– Сборная солянка, не иначе! – мелькнула мысль, – теперь их и не собрать будет обратно.

И когда последний зомбан рухнул, превратившись в груду мяса и костей, мы стояли, задыхаясь, усеянные брызгами крови, но живые! Санёк вытер пот со лба и выдал: "Ну что, ребята, может, чайку?" И в этот момент, под лучами утреннего солнца, пробивающегося сквозь разбитое окно в стене в виде дыры, я понял – это было лучшее хэллоуинское пати в моей жизни!

Внезапно, словно из разверзшейся утробы, из пролома в стене хлынул удушливый дым, густой и смрадный, будто сотни безжалостных кальянщиков забивали свои кальяны, чтобы отравить души в тесной вип-каморке метр на метр. И вслед за дымом, словно проклятый урожай, изверглась новая волна мертвых тел.

Тьма, будто потерявшаяся в этом кошмаре, окинула взглядом поле битвы, оценивая масштаб трагедии, и с отчаянием включилась в эту бессмысленную бойню. Её огромные лапы, предназначенные для ласки, теперь обрушивались на всех без разбора, словно раздавая оплеухи самой смерти.

Профессор, сосредоточенно склонившись над сложной аппаратурой, манипулировал калибровкой частотных генераторов, стремясь установить стабильный модулированный канал связи с внешней когерентной матрицей.

Я, осознавая важность синхронизированных действий, позиционировал массивный волновод переменного сечения, готовясь к направленной трансляции сфокусированной энергии.

– Приступим к фазовой интерференции! Готовьтесь к каскадному резонансу!

Ощущение дежавю обрушилось не просто волной, а цунами, сминая сознание, словно хрупкие щепки корабля. То ли старая ведьма, именуемая бабушкой, пыталась вымотать меня, выпить до дна мои нервы, словно горькое лекарство, то ли, напротив, помогала прозреть, увидеть будущее сквозь пелену надвигающегося хаоса. Несколько раз я переживал этот кошмар, раз за разом, словно заезженная пластинка, от мельчайшей инфузории до мудрейших умов планеты. "История повторяется, трагедия – фарс", – как говаривал старина Маркс.

Профессор, с безумным, маниакальным блеском в глазах, словно одержимый, метался от одной приборной панели к другой, судорожно тыкая пальцами, будто взывая к богам о милосердии. "Безумству храбрых поем мы песню!" Я, не в силах дальше наблюдать этот всеобщий апокалипсис, этот пир во время чумы, машинально схватил подвернувшуюся под руку металлическую трубу.

– Сейчас мы с вами поиграем… – мой голос предательски дрогнул, затопленный волной подступившей тошноты, – …в лапту, господа! Прошу, не стесняйтесь, угощайтесь – это эксклюзивное блюдо от заведения!

Тяжелый металл в руке странно успокаивал, словно продолжение моей собственной кости, выросшей из отчаяния. В голове, словно рой разъяренных пчел, жужжали обрывки фраз, цитат, пережитых моментов. "Быть или не быть? Вот в чем вопрос", – прошептал я, скорее себе, чем безумному профессору, чья фигура маячила в полумраке, словно безумный дирижер, руководящий оркестром хаоса.

Первый удар обрушился на ближайший пульт управления, разлетаясь искрами и треском, словно фейерверк на похоронах. Профессор вздрогнул, обернулся, и в его безумных глазах мелькнула искра осознания. "Эврика!" – прохрипел он, словно смертельно раненый зверь. "Так вот оно что! Ключ к спасению – разрушение!"

Металлическая труба стала моей дирижерской палочкой, моим клинком, моим последним аргументом в этом вселенском споре. Каждый удар – выплеск отчаяния, каждая искра – надежда на то, что безумие можно остановить, повернуть вспять. "Разрушая – созидаю", – всплыла в памяти древняя мудрость. И я продолжал крушить, сея хаос во имя порядка, разрушая иллюзии во имя правды.

И в этот момент, когда казалось, что безумие победило окончательно, что надежды нет, в сознании прозвучал голос моей бабули, тихий, но уверенный: "Не бойся, внучок. Помни: тьма сгущается перед самым рассветом". И я ударил снова, с утроенной силой, зная, что где-то за этим хаосом скрывается искра надежды, хрупкая, но живая.

Из чрева дыма, словно из пасти адского пса, вырвались злобные диск-жокеи, эти дисковерты, чьи руки, как когти демонов, терзали виниловые пластинки, извергая в зал какофонию, способную разорвать барабанные перепонки. В их дьявольскую пляску немедленно втянулись тусовщики, словно мотыльки, зачарованные светом погибели. Под звуки дискотеки 70-х, ослепляемые стробоскопами и зеркальным шаром, они ворвались на танцпол – тела их извивались, словно змеи в трансе, ноги скакали, словно горные козлы, пораженные электрошоком, а в глазах плескалось безумие, достойное кисти Босха. Они сплелись в безумном танце: брейк-данс, вальс, лезгинка – все в одном диком вихре, словно «смешались в кучу кони, люди».

И над этим хаосом возвышались голоса запевал, от которых лопались стекла и плавился мозг, подобно воску от адского пламени, – они выжигали души, превращая всех в безвольных марионеток, обреченных на бесконечный, апокалиптический рейв. "Бутиденс?" Скорее пытка!

И в этом кромешном аду мелькали проблески надежды – одинокие бунтари, что пытались вырваться из цепких лап ритма. Они метались в толпе, словно искры, тщетно пытаясь разжечь пламя сопротивления в сердцах обезумевших танцоров. Но их голоса тонули в реве музыки, а движения терялись в хаотическом хороводе тел. "Глас вопиющего в пустыне", – горестно шептали они, чувствуя, как их силы покидают их, а надежда угасает, словно догорающая свеча на ветру.

И вдруг, как гром среди ясного неба, в лаборатории раздался крик. Не крик боли или страха, а крик отчаяния и ненависти. Один из зомбанов, обезумевший от увиденного, выхватил микрофон и, перекрикивая музыку, завопил: "абду-веэээ?!" Его голос, словно раскаленный кинжал, пронзил оглушительный шум дискотеки, заставив на мгновение замолчать даже адских диск-жокеев.

Наступила тишина. Звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами и тяжелым дыханием. В этой тишине каждый услышал голос своей совести, голос, который так долго заглушался грохотом дискотеки. И в этот момент, казалось, что апокалиптический рейв подошел к концу, что у его жертв появился шанс на спасение. Но так ли это на самом деле? Или же это всего лишь затишье перед новой бурей?

Вслед за ними в помещение ворвались самокатчики, стремительно перемещаясь по стенам и потолку, словно футуристические гоночные мотоциклы, нарушая статичность пространства.

– Неужели и здесь от них не скрыться? Эти электро-наездники рано или поздно собьют кого-нибудь!

– Санёк, лучшим решением будет деактивировать транспортное средство, лишив его мобильности. Хотя, можешь попробовать запустить в них свой шезлонг.

– Как именно ты предлагаешь это осуществить?

– Инициируй подачу высоковольтного импульса или подключи к ним мощный аудиоусилитель. Согласно исследованиям, интенсивная нагрузка на аккумуляторную батарею приведет к её полной разрядке в течение нескольких секунд.

– Остроумно. В этой логике есть рациональное зерно. Полагаю, необходимо разработать тактический план.

– Какой ты душный - прозвучало от профессора.

– мы как-то поменялись ролями с вами, профессор? – недоуменно спросил я его.

– Исходя из математической прогрессии квантового механизма исчислений молекулярной точности избыточных всепоглощающих индивидов нервной замкнутой системы генетического типа каждого из нас… Вроде нет.

– Тогда все в норм.

Санёк задумчиво почесал подбородок, обдумывая предложенные варианты. Высоковольтный импульс представлялся более эффективным, однако требовал непосредственной близости к самокатчикам и, следовательно, большей степени риска. Подключение аудиоусилителя, напротив, могло быть реализовано дистанционно, но его эффективность представлялась менее надежной.

– Хорошо, – произнес Санёк, – начнем с аудиоусилителя. Судя по габаритам этих электросамокатов, их аккумуляторы не превышают диапазон 36-48 В. Подключим к основной сети наш усилитель мощностью 5 кВт и нацелим его прямо на них.

Он подошел к пульту управления и, введя сложную последовательность команд, активировал аудиосистему. Густой бас, настроенный на частоту резонанса литий-ионных батарей заполнил пространство. Самокатчики, казалось, замедлили движение, их хаотичные траектории стали более предсказуемыми.

– Кажется, оказывает эффект, – прокомментировал Санёк, наблюдая за показателями энергопотребления усилителя. – Держим максимальную нагрузку.

Прошло несколько томительных секунд. Внезапно один из самокатов замер в воздухе, затем беспомощно рухнул на пол, издав короткий электрический треск. За ним последовал второй, третий. В течение минуты все электро-наездники лежали неподвижно, словно подкошенные.

За ними из всех щелей выползли вэйперята.

Дым валил так, что хоть топор вешай. Глаза – два выхлопных коллектора, из пасти – драконье пламя, а уши пышут жаром, будто доменные печи. И вот, словно в замедленной гангста-съемке, вальяжно выплывают три силуэта в толстовках капюшоны которых наглухо затянуты шнурками, что виден был только рот из которого торчала пароварка. Едкий дым резал слизистую, нос предательски зачесался, глаза слезились ручьем, а в горле поселилась горькая, противная перхоть.

– Я чувствую лавандово-ментоловый привкус смерти – поперхнувшись от дыма прокашлял я.

Но тут, словно ангел-хранитель вейперов, Санёк, наш герой, смастерил из подручных материалов чудо-вентилятор, и дым как рукой сняло! Растворился, словно его и не было.

– От винта! – заорал Санёк, чувствуя себя повелителем чистого воздуха.

И вот, когда я уже было вздохнул с облегчением, эти трое, как ни в чём не бывало, начали свои манипуляции с вейпами. Один вытащил какой-то мудрёный девайс, размером с кирпич, второй достал набор жижек с такими термоядерными названиями, что аж зубы сводит, а третий просто небрежно заправил свой под, как будто это рутинная операция.

Я, конечно, всё понимаю, свобода самовыражения и всё такое, но, блин, можно же хоть немного уважения к окружающим? Или они там у себя в вейп-комьюнити вообще не в курсе, что кроме них в мире ещё кто-то есть?

Санёк, видимо, тоже разделял мои чувства, потому что его лицо начало приобретать бордово-красный оттенок. Он что-то пробурчал под нос про "понаехали тут", "воздух портят" и "раньше трава была зеленее". Но в этот раз он решил не вступать в открытую конфронтацию, а просто демонстративно закашлялся, махнул рукой и ушёл прочь, оставив меня наедине с этой дымящейся вакханалией.

Ну а что мне оставалось? Я вздохнул поглубже, достал из сумки свою маску-респиратор (да, я параноик, но жизнь научила) и пошёл дальше лупить трубой зомбанов, надеясь, что в следующий раз мне повезёт больше и я не попаду в вейперский апокалипсис. В конце концов, мир большой, место для всех найдётся. Главное, чтобы этот "райский" дым не достиг моих лёгких.

– Какой же ты зануда! – прозвучал Варин голос.

– Ну, а че они?

Дальше – кошмар.

Волна обезумевшей толпы, вырвавшись из магазина, мгновенно образовала давящую, нетерпеливую очередь из быстрождущих зомбанов. Ожидание ощущалось как физическая пытка. Бабки с маниакальным блеском в глазах швыряли гречкой из бездонных тележек. Остальные, подвывая от азарта, подхватывали безумный обстрел, кидались всем, что попадалось под руку. Спустя мгновения появилась массивная кассирша, этакая валькирия торговли, в сопровождении двух хмурых охранников. Они, словно жрецы неведомого культа, размахивали металлоискателем, грозя покарать всех и каждого вызовом подкрепления. Старый дед, скрючившись, орудовал своей тростью с яростью и грацией шаолиньского мастера. Второй охранник, подобно сканеру, методично прочесывал помещение в поисках злостных нарушителей порядка.

– О-оо-оотмена! – прорычала кассирша, словно раненый зверь, и двинулась в нашу сторону, изрыгая пламя праведного гнева.

Мы замерли, оцепенев от ужаса. В этом хаосе было что-то первобытное, пугающее. Казалось, будто время остановилось, и единственное, что существовало – это надвигающаяся угроза в лице кассирши. Ее глаза горели неистовой злобой, а голос обещал неминуемую расплату за наши прегрешения.

Рядом со мной кто-то тихо всхлипнул, но я не мог отвести взгляд от этой сцены. Зомбаны продолжали неистовствовать, гречка летела во все стороны, создавая ощущение сюрреалистичного кошмара. Дед с тростью продолжал свой танец смерти, а охранник-сканер методично выискивал нарушителей спокойствия, словно охотник, выслеживающий добычу.

Внезапно, все стихло. Кассирша остановилась в нескольких метрах от нас, переводя дыхание. Она обвела нас взглядом, полным презрения и усталости. Казалось, что даже ее праведный гнев немного утих, уступив место вселенской скорби о несправедливости мира.

Варя одним хлёстким ударом в лоб вырубила её, словно старую куклу. Тьма подкралась к охранникам, обхватила их своими липкими щупальцами и принялась ерошить их плешивые головы.

Я стоял как вкопанный, сжимая трубу и вдруг вспоминал правила игры в лапту.

"Блин, кто вообще помнит правила? И на хрена мне это сейчас? Бей сильнее, не жалей, раздавай люлей!"

Да, я не КМС по боксу, но и не дохляк какой-нибудь. А труба – это вообще читерство, двойной урон, как пить дать. Силы у меня, конечно, не как у качка, но и слабаком не назовёшь. Ультануть ещё как могу! Я что, зря в комп рубился? В косынку онлайн на деньги любого порву. Легкими взмахами трубы я словно рассекал воздух, отшвыривая зомбанов в стороны.

Инстинкт, зараза, штука такая – включается в самый неподходящий момент. Лапта, говорите? Ну да, а что еще вспоминать, когда вокруг полчища зомбанов и кассирша с кулаками как у Майка Тайсона до операции? Видимо, мозг решил, что это наиболее адекватный способ справиться со стрессом.

Труба в руке ощущалась до смешного надежно. Подобно древнему топору викинга, только вместо крови и расчлененки – шанс выжить еще хоть пару минут под брызгами соплей и гнили сочившимися из трупаков. Зомбаны, к слову, не оценили мою ностальгию по детским играм. Они перли как танки, чавкая и стоная. Ну что ж, получите и распишитесь за лапту!

Первый пошел. Замах – удар – хруст костей. "Аут!" – мысленно прокричал я, отправляя труп в живописный полет к мусорному баку. Второй решил, что он умнее. Ошибся. Удар с разворота – и вот он уже примеряет асфальт на вкус. "Переход хода!" Третий, четвертый… Удар в челюсть… Шмена шоштава. Счет потерялся. Главное – не дать им окружить. Двигаться, бить, уворачиваться. Игра со смертью, версия 2.0.

Адреналин хлестал как из ведра. Зомбаны падали, как кегли после удара шаром. Безумная улыбка расползлась по моему лицу. Может, это и есть мой талант? Убийца зомбанов с трубой в руках и воспоминаниями о лапте? Звучит как начало неплохого зомбано-апокалипсис фильма. Только вот гримёров и оператора пока не видно. А жаль, кадры получились бы эпичные.

Варя из последних сил отбивалась от наседающих зомбанов, живот казался неподъемным, словно вырос больше нее самой. Профессор, не отрываясь, барабанил по кнопкам и бормотал под нос: "Сейчас, сейчас… еще немного… должно получиться!".

Санёк выуживал из ниоткуда всё новые и новые прибамбасы, которые будто из рукава фокусника возникали в его руках. Тьма косила зомбанов направо и налево, снося их пачками, словно каких-то там крипов на сотом уровне со сплэшем.

Несколько зомбанов в обтягивающих джинсах, еле волоча заплетающиеся ноги, ковыляли вдоль стены, судорожно опираясь на нее руками. Тип с рулем от машины в руках что-то хрипел на своем зомбяцком, явно возмущаясь, что ему не уступили дорогу. Подмигивал правым глазом, поминутно дергаясь влево. "Да, зачем нужны поворотники, если ими не пользуюсь?" – как бы говорил он.

Группа зомбанов сбилась в кучу и что-то отплясывала, снимая себя на полудохлый телефон. Похоже на шаманский танец, только бубна не хватало. А за ними уже подтягивались и остальные – алкаши, нарики, гопники и прочий сброд, которого и в обычной жизни на улицах хватает.

Мир перед глазами Вари поплыл окончательно. "Профессор, да что там! Может, ускоримся?! А то сейчас рожу прямо здесь!" – просипела она, еле отмахиваясь от наседающих мертвяков. Живот тянуло так, словно сейчас лопнет.

Профессор оторвался от своей искрящейся аппаратуры. "Вроде готово! Ща попробуем!" – заорал он, подлетая к генератору, который гудел и плевался искрами. С ловкостью фокусника воткнул провод и рубанул рубильник. В этот момент все вокруг затряслось, и раздался такой вой, что уши заложило.

Зомбаны, словно по команде, замерли, а потом начали медленно рассыпаться в труху. От некоторых, самых подгнивших, уже несло невыносимой вонью. Санёк присвистнул: "Во дает! Вот это пушка!". Варя сползла по стене, пытаясь отдышаться. Зомбаны в утягивающих джинсах, тип с рулем, танцующая толпа – все исчезли, словно их и не было. Только серая пыль осталась на полу.

Профессор, светясь от восторга, подскочил к Варе и помог ей подняться.

– Получилось! Я это сделал! Мы спасены! Ну, и ты заодно! – завопил он, подпрыгивая от радости.

– Ага, спасибо, конечно… – пробормотала Варя, потирая живот. – А может, поедим чего-нибудь? А то я тут чуть кони не двинула, пока вы эксперименты ставили.

– Кажется, рановато для перекуса. Там кажись еще не все зомбаны подошли, – тихо произнес я, и в голосе прозвучал страх.

Все обернулись к дыре, откуда перла толпа трупов. Их было немерено. Они все шли и шли.

– Профессор, вы там что-то делали, давайте еще раз жахните, – Варя с легким испугом в голосе подгоняла профессора.

– Что за выражения, Варя? Ты же девушка, – с сарказмом ответил я.

– Не получится, – отвечал профессор, – это недоработанная версия, предназначенная для сжигания мусора и всяких ненужных частиц вируса, бактерий и прочей гадости. Мы ее так и не успели доделать.

– А вы там кого-то на помощь звали? – переспросила Варя.

– Я пытался вызвать своих друзей, но сигнал не проходит, связи нет.

– Так, – голосом командира скомандовал я, – Санёк, помоги профессору, хватит нежиться в шерсти Тьмы. Я пока что попробую задержать их вместе с Тьмой. Только чем-то надо дыру закрыть… а, вот! Ну-ка, подсоби!

Тьма своей огромной ручищей завалила шкаф, где когда-то пылились какие-то капсулы и термосы. Мы начали закидывать все, что попадалось под руку, чтобы навалить побольше и трупаки не проползли так быстро.

Тьма рычала, как паровоз, перетаскивая обломки мебели, а я с ней носился, пытаясь забаррикадировать эту проклятую дыру. Шкаф, стулья, даже пара ржавых бочек – всё летело в кучу. "Быстрее, профессор! – орал я, чувствуя, как пот льёт по спине. – Ещё немного, и они прорвутся!" Зомбаны уже скребли по бетону, их пальцы торчали из щелей, как черви из земли. Варя, опираясь на стену, швыряла в них пустые банки – метко, зараза, как в тире.

Санёк с профессором ковырялись у генератора, искры летели во все стороны. "Давай, развольня, оживай. Я должен починить эту хрень! – подгонял Санёк, тыкая отвёрткой в провода. – А то нам крышка!" Профессор, весь в саже, бормотал что-то про частоты и импульсы, но руки у него дрожали. Вдруг раздался треск, и машина заурчала громче.

– Ещё разок? – простонала Варя, хватаясь за живот. – Только без фейерверков, ладно?

Но толпа снаружи не дремала. Один особенно здоровый зомбан, бывший, наверное, качком, протиснулся лапой и начал раздирать баррикаду заедая таблетками из банки. Тьма врезала ему по морде – хрясь! – и тварь отлетела, но за ней полезли новые. "Держись! – крикнул я, подхватывая обломок трубы. – Санёк, сколько ещё?!" В этот миг генератор взвыл, и волна жара прокатилась по помещению. Зомбаны за дырой задергались, как в конвульсиях, некоторые вспыхнули, другие просто осыпались пылью.

Мы все замерли, словно в ожидании удара грома. Дыра в стене затихла, лишь призрачное эхо стонов доносилось откуда-то издалека, щекоча нервы. Профессор, осушив одним махом пот со лба, пробормотал: "Кажется… сработало, на этот раз пронесло. Но батарея – в ноль". Варя, опустившись на пол, шумно выдохнула: "Фух, ребят, если это конец света, то давайте хоть кофе замутим. А то не хочу рожать в апокалипсисе без эспрессо". Санёк хмыкнул, а я кивнул, понимая, что передышка нам сейчас жизненно необходима. Хотя где-то в самой глубине души скреблось предчувствие: это ведь только самое начало.

Навязчивое чувство дежавю будто сверлило мозг. Где-то я это уже видел… Эти мысли терзали, не давали покоя. Может, просто переутомился? Накручиваю себя попусту? Либо…?

Это как в сотый раз смотришь с батей старый фильм, а он, прищурившись, выдает: "О, что за киношка новая? Не видел такого!". И вот теперь я сам такой же. Горькая усмешка пробивалась сквозь липкий пот, боль и слюну. Когда-то ворчливый мужик на диване, смотревший на тебя свысока, отражается теперь в твоём лице. Теперь и ты – батя.

"Зомбаны!" – заорал я во всю глотку.

"Что там такое?" – донеслось в ответ.

Зная, что нас ждет по ту сторону, я осторожно подошел к дыре и заглянул внутрь. Полчища трупаков медленно, но верно ползли к нам, жаждущие нашей погибели.

– Ребят, у нас гости.

– Вы там что-то опять натворили? – встревоженно спросила Варя. – Может, жахнем ещё разок?

– Больше никак, – обреченно ответил профессор. – Это всего лишь прототип, к сожалению, недоделанный.

– А вы там хоть кого-нибудь на помощь вызывали?

– Связь не могу установить. Сигнал не проходит.

– Санёк, помоги профессору поймать сигнал, а то у него, видать, абонент не абонент.

– Щас всё сделаем, – невозмутимо отозвался Санёк.

Санёк вечно сохранял спокойствие, даже когда вокруг творился полный беспредел. Наверное, поэтому мы все на него и полагались в критических ситуациях. Пока он возился с древней профессорской аппаратурой, Варя рылась в рюкзаке, выуживая какие-то непонятные приспособления. "Ну, что есть - тому и рады", - пробормотала она, доставая моток скотча и пару кухонных ножей. И правда, лучше хоть что-то, чем ничего.

Я снова выглянул в дыру. Зомби приближались. Медленно, но неумолимо. Казалось, сама смерть ползет к нам в гости, приглашение на чай ей не нужно. Нужно что-то срочно придумать. Нужно выиграть время. Ведь если они прорвутся, то… То нам конец.

"Есть контакт!" - вдруг заорал Санёк. "Выхожу на экстренную связь". Профессор тут же подскочил к нему, уставившись в экран с горящими глазами. Варя продолжала обматывать ножи скотчем, создавая подобие оружия. Я вновь взглянул в дыру. Твари были уже совсем близко.

Раздался треск помех, и из динамиков донеслось хриплое: "Приём, приём! Кто на связи? Профессор?, Вас плохо слышно!". "Это мы! Мы в лаборатории! На нас напали зомбаны! Срочно нужна помощь!". В ответ - тишина, лишь статические помехи. Профессор схватился за голову. "Проклятье! Снова сорвалось!".

Я почувствовал, как чья-то рука легла мне на плечо. Варя с самодельными ножами в руках стояла рядом. "Ну что, пора встречать гостей? Или кофе всё-таки сначала?". Я усмехнулся. "Кофе подождет. Сначала - танцы с мертвецами". И, глубоко вздохнув, шагнул в дыру.

Но тут…

На нас обрушилась стена живых мертвецов, волна гниющей плоти, накрывшая с головой и еще на пару метров сверху. Из-за спины донеслись странные звуки, обернувшись, я остолбенел. Передо мной мерцала арка, из которой выходили люди. Вот это фокус!

– Это мои друзья, – прохрипел профессор, – Арт и Лаем. Они помогут вам добраться до главного центра. Вы обязаны довести дело до конца. Судьба всего человечества в ваших руках. Идите скорее.

– Санёк, ты с нами?

– Не, я с пушистиком останусь!

И мы, не раздумывая, шагнули в арку, в эту пугающую неизвестность. Ушли, оставив позади человека, который когда-то верил в лучшее будущее, человека, чья вера теперь превратилась в пепел, развеянный ветром надвигающейся катастрофы.

Глава 16. Безисходность действий приводит к бездейственному исходу.

Безисходность действий приводит к бездейственному исходу. Безвыходность порождает бездействие.

Мы шагнули в арку вслед за этими странными… Существами, иначе и не назовешь. "Может, вообще не люди? Пришельцы какие-нибудь?" – мелькнуло в голове. Но, как говорил профессор, им хотелось верить. Переглянулись: теперь мы точно влипли в историю, которая нам не по зубам! Страх, волнение и жгучее любопытство сменяли друг друга. Кто они? И какого хрена их занесло на эту станцию между мирами?

Первый – пацан еще совсем, в синих бриджах, на джинсы похожих, в кислотной толстовке с капюшоном и брендовых кедах. Во рту чупик, как Варя говорит. Весь как на шарнирах, будто реактивный движок на атомном топливе заглотнул. Какого коллайдера тут происходит?! Мысли роем выплескиваются наружу. Он немного покачивался и стоял, будто прямиком с дискотеки, только дискотека еще не успела из него выйти.

Второй – более собранный и внушительный. Вон, какой серьезный… может, даже убивал кого. Темно-черный костюм, будто мотоэкипировка, прошит ярко-красными жилами, похожими на вены, сочащиеся кровью. Костюм плавно переходит в шлем, с тянущимся экраном от подбородка до макушки. На экране мелькают символы и знаки, как эквалайзер речи. Но больше всего завораживало то, что у них за спинами – арка, а в ней дома и улицы знакомого города. Нашего областного центра. Но зачем нам туда? Мы же оттуда и приперлись сюда, помощи просить. Потому что там нам ничем помочь не смогли, вот и послали сюда. Эти долбаные поликлинические квесты, хождения-брождения по кабинетам из одного в другой… Как же все это до боли, до беспамятства знакомо.

Бездействие убивает исход. Но не в этот раз.

Нас будто магнитом притянуло к этой парочке. Пацан с чупиком жужжал, как пчела, переминаясь с ноги на ногу. А второй, в черном костюме, казалось, сканировал нас взглядом сквозь свой эквалайзер-шлем. Наверное, решал, стоит ли вообще с нами связываться.

"Эй, вы! – вдруг выпалил пацан, выплевывая изо рта огрызок чупика. – Чего встали как истуканы? Заходите, раз пришли!" И махнул рукой в сторону арки, за которой виднелись очертания родного города.

И тут я понял. Они – наш единственный шанс. Дома, в наших уютных квартирках, с удобствами и интернетом, нас ждет только медленное угасание. Врачи разводят руками, лекарства не помогают, а жизнь утекает сквозь пальцы, как песок. А здесь… здесь есть хоть какая-то надежда. Пусть и на волоске.

Сглотнув ком в горле, я шагнул вперед. За мной – остальные. И пусть за аркой нас ждет неизвестность, но она лучше, чем бездействие и безнадежность. Потому что безвыходность – это не просто отсутствие выхода. Это отсутствие желания его искать. А мы еще хотим жить.

– А зачем нам обратно? – резонно вопросил я.

– Всё правильно, – донеслось вдогонку от профессора, – вам именно туда и надо.

– Других не осталось, – отрезал мужик в костюме, – мы проверили.

– Но там же целый город зомбарей! – выплюнул я слова в предательском оцепенении и переспросил: – Уверены?

– Да! – отчеканил он. – Трупаков берем на себя.

– Тогда погнали! Если всем всё понятно стало, – выкрикнула Варя, разрубая гнетущую тишину.

И вот мы снова в городе… в том самом городе, где в лаборатории обитал тот мужик из гаражей. Он нашел нас тогда у гаража пришедшего из туннеля, соединяющем лабораторию с этими самыми гаражами. Как нам объяснили, пригодных лабораторий всего ничего – раз-два и обчелся. Сказывались спешка, нехватка средств, времени, да и людей катастрофически не хватало…

Еще, конечно, были варианты, но в одной – оборудования кот наплакал, в другой уже зомбаны устраивают вечеринки, а остальные – так, мелкие лаборанты, способные разве что анализы в пробирку набрать. Опять же, из-за хронического недофинансирования. Хотя, если честно, деньги сейчас – это просто пыль. Бумага с картинкой, не более. А ведь люди, совсем недавно, тратили на эти «ценные бумажки» всю свою жизнь, продавали душу дьяволу, лишь бы заполучить хоть одну. И что теперь? Гниют заживо в обличье мертвяков или доживают свой век в беспросветном ужасе перед неминуемой кончиной. Ну и что, помогли вам ваши бумажки? Да ни капли! На быстрой тачке от этого не уедешь, в большом доме не спрячешься, крутым телефоном не отмашешься. Всё тлен. Всё гниль. Как это ни прискорбно…

Город встретил нас той же промозглой тишиной, разорванной лишь редким завыванием ветра, гуляющего между изуродованных многоэтажек. Солнце, спрятанное за плотной завесой туч, словно боялось взглянуть на эту картину апокалипсиса. Варя, как всегда, шла впереди, уверенно ведя нас по знакомым улицам. Она, казалось, совершенно не испытывала страха, только сосредоточенность и решимость. Мужик в костюме, хоть и отрезал так уверенно, что трупаков берут на себя, заставил меня оглядываться чаще.

Все тот же вокзал, на перроне которого Санек, взревев мотором своей "жиги", сорвался в погоню по рельсам, пытаясь догнать поезд, что уже набирал скорость, а мы лишь взглядом провожали удаляющиеся вагоны. Воцарилась тишина, давящая, жуткая. И ни души вокруг.

Тишина была столь густой, что резала уши, словно хрустальный нож. Даже призрак ветерка не смел коснуться этого безмолвия. Полуразрушенное здание вокзала утопало в изумрудном хаосе растений, чьи формы разрослись до гротескных размеров. Они стали «детьми природы, забывшими стыд». Огромные ветви, словно змеи, выползали из зияющих ран разбитых окон, оплетая здание в свои зеленые оковы, будто стремясь заключить его в объятия вечной весны. Они пульсировали, как вены живого существа, перегоняя по своим зеленым артериям жизненную силу. Было видно, как они дышали, жадно вбирая в себя воздух, очищенный от скверны, от той ядовитой грязи, которой люди отравляли землю, превращая ее в «прах и пепел».

Я окинул взглядом горизонт…

И сердце мое сжалось от невыносимой печали. Там, где когда-то простирались дорожки суетливых путников приезжающих и уезжающих отсюда, теперь зияла лишь обугленная пустошь апокалипсиса, словно шрамы на лице земли. Опустевшие остовы деревень, словно скелеты, напоминали о трагедии, произошедшей здесь. Слезы невольно навернулись на глаза, обжигая щеки – слезы об утраченной красоте, о загубленных жизнях, о сломанных судьбах.

Здесь, среди этого запустения, я ощущал нас последними свидетелями былой жизни. Каждый камень, каждая трещина в стене кричали о боли, о страданиях, о надеждах, которые так и не сбылись. Я чувствовал, как их душа наполняется скорбью, как она резонирует с этой землей, пропитанной горем.

Я закрыл глаза, пытаясь представить себе, каким было это место до эпидемии. Веселый смех детей, звенящие песни уличных музыкантов, шум поездов, уносящих путешественников в дальние края… Все это исчезло, словно кошмарный сон. Осталась лишь тишина, давящая, гнетущая, словно могильная плита.

Но даже в этом царстве разрушения и смерти, я увидел проблеск надежды. Молодой росток, пробивающийся сквозь потрескавшийся асфальт, словно символ возрождения, символ жизни, которая не желает сдаваться. И в этот момент я понял, что даже в самые темные времена, всегда есть место для веры, для любви, для сострадания.

В мире, где мертвецов больше, чем живых, хотя и тех с натяжкой можно назвать живыми… С первого взгляда и не поймешь, что они уже тю-тю, обычные такие себе прохожие. Ну, разве что чуть больше склонны к внезапной смерти и последующему брожению, да немного сдохли и всего-то. Вдобавок ко всему этому, природа, словно сорвавшийся с цепи садовник-экстремал, захватывает остатки цивилизации, превращая города в джунгли имени Матери-Природы.

Я покосился на своих новоиспеченных попутчиков. Они, словно загипнотизированные кролики, уставились в даль. В их взгляде не было ни намека на панику, будто апокалипсис – это их любимый вид отдыха.

– Эм, а может, поближе к цивилизации? – робко поинтересовался я. – Почему не в лабораторию, сразу сюда, на этот Богом забытый вокзал, и пилить через весь город?

– Это ближайшая точка, – отрезал мрачный мужик в идеально сидящем костюме, будто только что с дефиле.

– Хех, – хмыкнул пацан, тряхнув непокорной челкой, – и многословностью мы не страдаем.

– Меньше слов, больше дела, – буркнул в костюме.

"Что-то в этом есть," – подумал я, переведя взгляд на Варю. Она, как заправский грызун, снова принялась за ногти. И тут мой взор наткнулся на нечто, торчащее из рекламного баннера на платформе. Силуэт покачивался, словно пьяный матрос на палубе. "Зомбан!" – пронеслось в голове.

– Стойте! Там кто-то есть! – прошептал я, надеясь, что они не спишут это на послеапокалиптический синдром.

– Пока он не танцует ламбаду, уходим с этого вокзала, дружище, – отпарировал мужик в костюме. – Эх, вот же ж досада, ППшки дома забыл. Пригодились бы. А все эта спешка…

Он подбежал к единственному окну, через которое еще можно было пролезть, чтобы попасть внутрь вокзала. Остальное пространство было безнадежно окутано растительностью. Вглядевшись в силуэт, он махнул рукой, призывая нас внутрь. Я, Варя и пацан пролезли в узкий проем, за нами протиснулся и мужик в костюме.

– Чего встали? Идём! – скомандовал он.

– Тут… это… – запнулся я, потеряв дар речи.

Перед нами простиралось сонное царство. Полчища трупаков стояли неподвижно, будто устроились на тихий час. Они вяло имитировали зевоту, у них это получалось из рук вон плохо, и иногда едва заметно подергивались, бормоча что-то невнятное. И тут я вспомнил надписи на стенах: "Мы просто спим". Значит, в этом городе еще теплилась надежда, оставались живые, нуждающиеся в спасении. Некоторые зомбаны выглядели вполне сносно, так сказать, "свеженькие", а другие… ну, начали немного "подгнивать" и "разлагаться". Мда, выбор невелик.

В горле пересохло от увиденного. Этот вокзал, словно склеп, хранил в себе души, застрявшие между жизнью и смертью. "Мы просто спим"… Эта надпись еще в тот раз эхом отдавалась в моей голове, наполняя сердце горечью. Неужели они действительно верят в это? Неужели надеются проснуться в мире, каким он был прежде?

Я посмотрел на Варю, она судорожно вцепилась в мою руку, ее глаза были полны ужаса. Я постарался ободрить ее, сжал ее ладонь чуть сильнее, пытаясь передать ей тепло и уверенность. Мальчишка, несмотря на свою дерзость, казался испуганным. Только мужик в костюме сохранял хладнокровие, его взгляд был сосредоточенным и решительным.

"Идем," - тихо произнес он, и мы двинулись вперед, стараясь не потревожить спящих мертвецов. Каждый шаг отдавался гулом в тишине вокзала, заставляя сердце биться быстрее. Я всматривался в лица зомбанов, пытаясь увидеть хоть что-то человеческое, хоть искру жизни. Но видел только пустые, стеклянные глаза и застывшие гримасы.

Я не мог не думать о том, что с ними случилось. Что заставило их превратиться в этих жалких существ? Были ли они любимы? Есть ли кто-то, кто оплакивает их? И самое главное, есть ли надежда на спасение? Я не знал ответов, но одно я знал точно - я не мог просто пройти мимо, я должен был что-то сделать. Я должен был помочь тем, кто все еще надеется на спасение.

Мы двигались быстро, стараясь не привлекать лишнего внимания. Зомбаны , конечно, не самые умные создания, но стадный инстинкт у них развит будь здоров. Один заметит – и вся толпа поплетется следом. А толпа зомбанов – это уже совсем другая история.

– Что с ними такое? Они словно спят… – шептал я, в отчаянии ища хоть какой-то ответ в чужих глазах.

– Мы знаем о них немного, но это лишь пока, – отозвался мужчина, голос его звучал как эхо в пустом колодце.

– Вроде Арт зовут? – переспросил я, цепляясь за хоть какую-то нить, и тут же добавил, стараясь разрядить гнетущую тишину: – А его Лаем… типа лимончик?

– Ха, – выдохнул мужчина, в его смехе чувствовалась усталость, – я тоже так его сперва назвал. Забавно.

Обращаясь к Арту, я выплеснул в словах всю свою растерянность: – Кто вы? Откуда? И что на вас такое?

– Что тебя смущает? – в голосе Арта прозвучало непонимание, быть может, даже обида.

– Да ты школьник какой-то, порталы делаешь! Что это вообще такое? Ты в какой-то мотоциклетной форме… Инопланетянин, что ли? А главное… где вы вообще все это время были? – возмущение клокотало во мне, вырываясь наружу.

Наверное, если бы на нем не было шлема, его брови взлетели бы на затылок, а глаза округлились до пятирублевой монеты.

– У него нет имени. Так уж вышло, что он не знает его, и поэтому он придумал себе новое, – Арт словно ушел в себя, переключив внимание на Лаема. – Это не порталы, а переходные арки. Это не костюм, а моя кожа… Можно так считать. А шлем… это моя голова.

– Точно пришелец, – с горькой усмешкой сарказмировал я. – Шлем всему голова!

Наш разговор внезапно прервал хруст стекла, словно кто-то прошел по нему с невыносимой легкостью. Все замерли, скованные страхом и ожиданием. Тишина давила на перепонки.

Из темной утробы коридора, ведущего в вечно недоступный туалет, медленно выползала лиана, распадаясь на множество зловещих ветвей. Она ощущала нас, жадно тянулась, словно голодное чудовище. И вот, всего через несколько мгновений, почти все помещение вокзала оказалось в плену этого мерзкого растения. Арт выхватил из-за спины мечи, что пылали зловещим, багровым светом. Костюм его откликнулся, запульсировав красными прожилками боли и ярости.

– В сторону! – прокричал Арт, его голос полоснул по нервам, полный отчаяния. – Я сам справлюсь!

Красное сияние мечей вырвалось в танец смерти в полумраке вокзала. Скорее не мечи, а катаны, гибрид, с утолщенным клинком и зловещим изгибом на конце лезвия. Он рубил ветви, словно косой срезая сухую траву, а я знал, что за каждым взмахом стоит его боль и готовность защитить нас.

Сердце колотилось как бешеный барабанщик, отбивая ритм паники в моих висках. Лианы, словно змеи, извивались, оплетая лавки и взбираясь по стенам. В их движении была какая-то жуткая, противоестественная грация, от которой мурашки ползли по коже. Я замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как страх парализует меня.

Арт, словно огненный вихрь, метался среди зеленых щупалец. Багровые мечи рассекали воздух, оставляя за собой лишь обугленные обрубки. В каждом его движении сквозила неистовая решимость, готовность защитить нас любой ценой. Но в этой ярости я почувствовал и отчаяние. Отчаяние человека, вынужденного вновь и вновь противостоять неведомой угрозе.

Каждая секунда казалась вечностью. Я наблюдал за Артом, как за последней надеждой, как за хрупким огоньком во тьме. Боль пронзила меня, мысль о том, что этот свет может погаснуть. И тогда тьма поглотит нас всех.

Где-то внутри зарождалось новое чувство – не просто страх, а желание помочь, быть полезным. Но я был беспомощен. Я мог лишь стоять и смотреть, чувствуя, как сердце разрывается от боли и бессилия.

В этот момент я осознал, что мы все связаны. Мы, обычные люди, и этот странный, но такой самоотверженный Арт. Мы все – часть одной истории, одной борьбы за выживание. И вместе мы должны противостоять надвигающейся тьме.

Звон клинка, подобный ледяному касанию погибели, в клочья разнёс изумрудную листву! Треск раздробленных побегов, жалобные вздохи сломленных ростков – натуральный блокбастер из жизни растений! Но упрямая зелень, словно зомби из хоррора, лезла напролом, выкидывая новые ползучие отростки. Арт, как комбайн-терминатор, превращал их в зелёную кашу!

Я, преданный телохранитель a la Кевин Костнер, встал стеной за Варю, оберегая её от этого растительного беспредела. Варя же, застыв, как кролик перед гипнотизёром, не отрывала взгляда от этого балета смерти и хаоса. А Лаем, этот мелкий гаденыш, стоял в сторонке и, будто ничего не происходит, уплетал свой чупа-чупс, словно смотрел документалку о дикой природе.

– Эй, ты, юный натуралист, помог бы лучше, – проворчал я, обращаясь к этому зрителю.

– А зачем? – отозвался он, как заслуженный профессор по выведению сорняков. – Арт сам разрулит, для него это как зарядка перед сном.

И вот, растение, издав финальный зелёный вопль, остановило свой безумный рост и медленно, как черепаха на пенсии, начало засасываться назад в область унитаза. "Больше я туда ни ногой!" – вырвалось у меня, словно крик души. А то вдруг цапнет – и всё, прощай, свобода, здравствуй, болото!

Арт, словно герой боевика, стряхнул остатки зелени с клинка и победоносно ухмыльнулся. «Это тебе не цветочки поливать!» – выпалил он с таким видом, будто только что одолел дракона. Варя, очнувшись от транса, восхищенно захлопала в ладоши. «Ты просто спаситель газона, Арт!» – пролепетала она, а я подумал: "Газон тут при чем вообще?"

«Ладно, супергерои, пойдем лучше мороженого навернем, пока нас тут окончательно не засосало в параллельное измерение зеленой массы», – предложил я, пытаясь разрядить надвигающуюся панику. Идея с мороженым Лаему понравилась больше, чем битва за унитаз. Он, как ракета, рванул к выходу, оставив за собой липкий след чупа-чупса.

По дороге к нам от холодильника с мороженным, облизывая клубничный пломбир, Лаем выдал: «А знаете, если бы это дерево захватило весь город, вы бы жили в домиках на ветвях, как эльфы!» Варя мечтательно закатила глаза. «И у нас были бы ручные белки-летяги!» Я представил себе эту картину и содрогнулся: нет уж, спасибо, лучше уж бетонные джунгли, чем этот лесной апокалипсис.

Я, ухмыляясь, приобнял Варю за плечи, чтоб не чувствовать себя третьим лишним и посмотрел на Лаема. Этот мелкий гений уже строил планы по захвату мира с помощью армии генетически модифицированных кактусов. Да уж, жизнь с этими сумасшедшими никогда не будет скучной. И, кажется, унитаз с растительностью – это только начало.

Мы уплетали мороженое, черт знает откуда взявшееся, и, честно говоря, было плевать – невероятно вкусно! Кроме как… У Арта… шлем… Вместо головы шлем! И тут начинается самое интересное. Из все той же уборной выползает тень, и я просто не могу отвести взгляд.

–Ребята! И девчонка! Там кто-то прячется!

–Где?! – завопили они в унисон.

–Да там, в туалете! – выпалил я.

–Где ничего не видно? – снова почти хором переспросили они.

–Да там же! – настаивал я, но тени как ветром сдуло.

И только я закончил фразу, все еще секунд десять таращились в ту сторону, не отрывая глаз. И вот, наконец, тень снова явилась! И, кажется, унитазные баталии – это лишь легкая закуска перед настоящим взрывом мозга!

Тень росла, как дрожжевое тесто в теплом месте, и обретала очертания… гигантского резинового утенка? Нет, погодите! Это же… пылесос?! Да ладно, скажете вы, но я не шучу! Из самого сердца кафельного царства выползла эта чудовищная машина для сбора пыли, и ее щетинистая насадка смотрела прямо на нас!

Арт, недолго думая, вооружился своим шлемом (который, напомню, был его головой) и приготовился к бою. – "За чистоту и порядок!" – проорал он, бросаясь на пылесос. Остальные, подхватив ложки для мороженого, последовали за ним, словно гвардия Наполеона. Вот уж точно, никогда не знаешь, что ждет тебя за дверью туалета!

Не успел я и глазом моргнуть, как началось самое настоящее побоище! Ложки для мороженого, как маленькие мечи, свистели в воздухе, пытаясь поразить врага. Пылесос огрызался жужжащим рыком и пытался засосать все, что попадалось под его щетинистую насадку. Арт, конечно, был самым колоритным участником этой битвы. Его шлем, казалось, искрился от боевого задора, а крик "За чистоту и порядок!" эхом разносился по всему вокзалу.

Бой был недолгим, но яростным. Мороженое разлеталось во все стороны, превращая хол вокзала в поле битвы, покрытое сладкой и липкой субстанцией. В какой-то момент я даже почувствовал, как струя воздуха от пылесоса пытается стащить с меня носки!

Но, как известно, храбрость и немного абсурда могут творить чудеса. Арт, с помощью меткого броска ложки, умудрился отключить пылесос, попав прямо в кнопку включения. Машина сникла, издав последний вздох, и воцарилась тишина.

Мы стояли посреди этого хаоса, перемазанные мороженым, с ложками в руках и с глупыми улыбками на лицах. Кто бы мог подумать, что обычное поедание мороженого может закончиться битвой с ожившим пылесосом?

В этот момент в зал вошла тень. Тень, уже зомбана, стремительно двигалась в нашу сторону и несомненно по наши души, а не полакомиться мороженым, а за ним и вся толпа мертвяков! "О Боже, только не это!" - пронеслось у меня в голове, пока глаза пытались оценить всю панораму.

Мороженое, конечно, отличное оружие, но против зомбанов? Ну, разве что вызвать у них приступ сладкой комы!

Взгляд мой метнулся по сторонам. Что делать? Бежать? Сражаться? Или просто притвориться сливочным пломбиром?

Но нет! Мы не из тех, кто сдается без боя! С криком "За мороженое и счастливое детство!" я схватил самую большую ложку и ринулся в атаку. За мной последовали и остальные, вооружившись остатками десерта. Началась настоящая мороженая перестрелка! Зомбаны поскальзывались на липкой массе, падали, а кто особо везучий - получал порцию пломбира прямо в глаз.

Безумие?

Возможно.

Эффективно?

Абсолютно!

В этот момент я чувствовал себя героем комикса про супергероев, сражающихся с полчищами злодеев. Кто знает, может, так оно и было? А может, это просто сахарное опьянение…

Дальше все было как в тумане. Какие-то видения, отрывки картинок, калейдоскоп абсурда и сладости. Очнулся я уже во дворе – там, где мы с Варей нашли Санька. Голова раскалывалась так, будто там плясал целый оркестр гномов, играющих на бубнах!

– Что случилось? Где мы? – хрипло спросил я, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающем мире.

Варя, по-видимому, пережившая этот внезапный приступ зомба-мороженопоклонничества гораздо лучше меня, ухмыльнулась:

– Тебя, походу, зацепило ядовитой веткой. Но все обошлось. Арт спас тебя.

Арт… Арт! Картинка, будто вспышка молнии, пронеслась в моей голове. Арт и этот странный парень с его вечной загадочностью и уместными появлениями в самый разгар безумия. Что же он сделал? И какая, черт возьми, ветка меня укусила? Я уверен, что это была не обычная ветка дерева. Наверное, это какой-то ядовитый куст-мутант, выращенный сумасшедшим ботаником! Мир определенно стал интереснее, да… Или это все еще сахарное опьянение? Похоже, пора переходить на диетическое мороженое! Или нет… Никогда!

"Ядовитой веткой"? Да что она такое говорит! Я, конечно, люблю фантастику, но это уже перебор! Хотя… постойте-ка. Если это действительно была ядовитая ветка, то может, я теперь супергерой? Или, по крайней мере, получил иммунитет к зубной боли от мороженого?

Я попытался встать, но ноги предательски подкосились. Видимо, суперсила пока что не входит в комплект поставки. Варя хихикнула, протягивая мне руку. "Ну, как ощущения, мутант?" Я фыркнул, но все-таки принял помощь.

"Арт где?" – прохрипел я. Варя пожала плечами. "Ушел. Сказал, что у него какие-то важные дела с параллельными вселенными или что-то в этом роде. В общем, как обычно."

Параллельные вселенные? Этот парень точно что-то скрывает! Ладно, потом разберемся. Сейчас мне нужно прийти в себя после этого "ядовитого" приключения и выяснить, что за куст-мутант чуть не превратил меня в зомба-мороженофила. И заодно запастись еще порцией пломбира. Никогда не знаешь, когда понадобится экстренная доза сахара!

Немного оклемавшись и восстановив хоть какие-то силы, я заявил Варе: "Нам нужно сматываться отсюда. Засиживаться тут – верный путь к эскимо-апокалипсису! Тьфу ты… Да что за…" Варя кивнула с энтузиазмом, достойным лучшего применения, и мы, крадучись, двинулись в сторону гаражей, – кратчайшего пути к лаборатории. Дорога была знакома, ведь совсем недавно мы уже шли по ней, правда, в обратном направлении.

Память, слава богам, еще не стерлась окончательно, и в ее закоулках затаились обрывки информации: в одном из этих гаражей обитал зомба-Плюшкин, который тащил к себе в логово все, что плохо лежало. И, судя по масштабам помойки, извергавшейся наружу, гараж давно трещал по швам от переизбытка "ценностей". Мы осторожно подкрались к этим вратам в хлам-царство и, стараясь не дышать, проскользнули мимо. Но любопытство, эта неубиваемая зараза, заставило меня заглянуть в этот мусорный Эверест, грозящий обрушить ворота.

Ни души! И все же, с облегчением, смешанным с параноидальной осторожностью, мы продолжили путь. За очередным поворотом коридора тишину разорвал предательский хруст гравия за спиной. И тут же, словно из преисподней, на нас вывалилась орава зомбированных гурманов, явно неравнодушных к мозгам и, возможно, к прочим частям тела!

Варя, с героическим вздохом, приготовилась к финальной схватке! "Только бы не схватки родовые! – промелькнуло у нее в голове. – Против этой оравы ходячих у нас шансов – ноль целых, ноль десятых, а Варе сейчас бегать – как космонавту в балете!". Зомби наступали с энтузиазмом, достойным пионерского слета, и вот, когда их скрюченные пальцы уже потянулись к нам… откуда ни возьмись – распахнулась арка! Из портала возникла рука в элегантном мотоциклетном костюме от кутюр. Да это же Арт! Вот от кого точно не ждали приветов!

Вжух! И мы уже в лаборатории другого города, в секретном убежище местного гения-самородка! По сути, во всем мире осталось всего две пригодных лаборатории, где тлеет надежда на науку. Но даже здесь царил бардак эпических масштабов, где каждая деталь кричала о нехватке бабла, времени и рукастых технарей.

Наши глубокомысленные размышления о скоротечности бытия были прерваны, как всегда, самым беспардонным образом. Дверь распахнулась с треском, и на нас уставился… Божечки-кошечки! Мужчина, тот самый чудаковатый гений из технического города , известный своими безумными изобретениями! Легенда, чья лаборатория – это ядерный взрыв в магазине запчастей! Хаотичное нагромождение шестеренок, проводов и прочих артефактов эпохи технологического хаоса!

"Вы что здесь делаете?! – завопил гений, размахивая гаечным ключом, словно дирижер палочкой перед симфонией хаоса. – Тут вам не проходной двор! У меня тут опыты! Тут искра разума творит материю!". Он был похож на безумного профессора из комикса, вот только запах горелой проводки и растворителя намекал, что комикс этот – очень реалистичный.

Варя, не теряя самообладания, выпалила: "Нам нужна помощь! Зомбаны! Мозги! Конец света, понимаете?!". Гений замер, уставился на нее, а потом расхохотался так, что с потолка посыпалась пыль. "Зомбаны? Конец света? Ха! Да у меня тут каждый день конец света! Вот, вчера, например, микроволновка устроила восстание машин!".

Арт, как всегда элегантный и невозмутимый, вытащил из кармана пробирку и какой-то непонятный прибор. "Профессор, мы готовы предложить это. Взамен, разумеется, на ваши гениальные разработки". Гений тут же переменился в лице. "Вот это?! Да я за… Душу продам! То есть, не продам… Но подумаю!".

И вот, мы уже в эпицентре научного безумия, окруженные искрящимися проводами, колбами с булькающей жидкостью и безумными идеями, но с проблеском надежды на спасение. Уж если кто и сможет обратить армию зомби в плюшевых мишек, так это этот чокнутый гений! Главное, чтобы он не решил сначала усовершенствовать микроволновку…

Профессор, засучив рукава белоснежного халата, с маниакальным блеском в глазах, метался между столами. Булькающие звуки становились всё громче, искры сыпались всё чаще, а запах озона бил в нос, намекая на близкий апокалипсис… в отдельно взятой лаборатории. Арт, с невозмутимым видом, наблюдал за хаосом, поправляя шлем-голову. Я же, если честно, уже прикидывал, как бы половчее катапультироваться из этого научного бермудского треугольника.

"Эврика! Почти!" – заорал профессор, подпрыгнув от восторга. "Нужно всего лишь стабилизировать антиэнтропийный резонатор…" Он запнулся, посмотрел на нас и, словно очнувшись, добавил: "И найти, где он, собственно, находится".

Арт ухмыльнулся и указал на странный агрегат, усыпанный кнопками и мигающими огоньками. "Полагаю, вот он". Профессор ринулся к резонатору, как к долгожданному глотку воздуха, и принялся неистово крутить какие-то ручки.

Напряжение в воздухе росло, как цена на гречку с толчковой бумагой во время пандемии. Я затаил дыхание, готовый в любой момент броситься под стол. И вот, наконец, раздался оглушительный щелчок, и лабораторию залил яркий свет. Тишина. Профессор, застыв в героической позе победителя, прошептал: "Кажется, получилось! Осталось только проверить… на кошках!". И тут я понял, что пора бежать. Очень быстро.

Профессор протянул Арту светящуюся колбу, словно передавая эстафетную палочку против зомба-апокалипсиса. Арт подхватил ее, грациозно развернулся к Лаему и выпалил: "Пора! Уходим обратно, то есть, в портал!" И тут, словно из воздуха, возникла мерцающая арка – проходной билет из унылого "здесь" в еще более унылое "где-то там". Шагнув в нее, мы тут же оказались в эпицентре того же самого гаражного мракобесия, где зомбанутые отжигали по полной программе, демонстрируя высший пилотаж зомба-акробатики. Арт, не долго думая, швырнул пробирку в эту развеселую толпу, и, о чудо! Зомбаны, словно по команде, начали живописно разваливаться на части, осыпаясь пеплом, как старые новогодние игрушки.

– Ну, с этими танцорами диско разобрались, – заявил я, отряхивая руки. – А теперь – вперед, к новым приключениям на нашу пятую точку! Ведь они ждут.

Добравшись до лаборатории, мы обнаружили, что дверь выбита. "Вот тебе и "берем на себя", – подумал я, но вслух ничего не сказал. Варя решительно шагнула внутрь, а мы, как послушные овечки, последовали за ней.

Внутри царил хаос. Перевернутые столы, разбитые колбы, разбросанные бумаги. И, конечно же, вездесущий запах гнили. Но, к счастью, зомби видно не было. "Похоже, вечеринка уже закончилась", – пробормотал я, осматриваясь по сторонам. Оставалось надеяться, что это только начало нашей работы, и лаборатория еще не до конца разграблена мертвяками.

Глава 17. Через огонь, трубы и базуку.

– Пахнет фиаско, пацаны! – голос Вари резанул сарказмом, острым, как битое стекло.

– Возможно, ещё не всё потеряно, – прошептал я, отчаянно цепляясь за ускользающую надежду.

Варя, словно тень, бесшумно скользила вдоль стола, касаясь пальцами пустых картонных коробок из-под пробирок. Арт и Лаем застыли, словно каменные изваяния, в их взглядах читалась глубокая, немая беседа с самими собой, отражение внутренней бури.

– Чего встали, как истуканы? – горько усмехнулась Варя. – Давайте, тоже походите, осмотритесь. Не мог же он просто испариться! Не утащили же зомбаны его с собой…

Я прошёл дальше, сквозь хаос разрушенной лаборатории, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то след исчезнувшего лаборанта, но тщетно.

– И что нам теперь делать? – вырвалось у меня, словно крик души, обращённый в пустоту. – Лаборатория разрушена… Мужика нет… Что теперь?

– Да не расстраивайся – сарказмировала Варя – найдем тебе.

Растерзанная лаборатория сочилась смертью и безысходностью, как старая рана. Осколки колб, подобно слезам алхимиков, усеивали пол. Искореженные провода, подобно нервным окончаниям мертвого тела, зловеще потрескивали в беспробудной тишине. "Где же он, этот Прометей, укравший огонь у богов науки? Куда исчез лаборант, тот, кто должен был стать нашим спасителем в час надвигающегося мрака?" - пульсировало в голове. Это место – лишь призрачная тень прежней лаборатории, где еще вчера витал дух порядка и чистоты.

Тщетно мы пытались отыскать хоть искру надежды в этом хаосе, но все было погребено под обломками разрушения. Как, каким образом зомбаны смогли прорваться сюда? Неужели в порыве отчаяния, он сам распахнул врата ада, чтобы теперь скитаться в обезумевшей толпе мертвецов? Вот и сказочке конец…

„И что теперь? Куда идти?“. мой вопрос повис в воздухе, словно жалкая моль.

– Сейчас разберемся! – решительно отрезал Арт. – Сейчас все будет.

– Сейчас, как же! – ядовито подумал я вслух. – Сейчас мир обернется вспять, и мы заживем, как в раю…".

Внутри меня зашевелилось смутное предчувствие, будто старая бабка принялась ворожить. Сейчас, казалось, время даст обратный ход. Но ничего не произошло. Только утробный шум и тяжелое сопение доносились из-за огромного ящика, чья дверь больше напоминала вход в банковское хранилище.

– А ну-ка, подсоби! – рявкнул Арт.

– Эээх, взяли, еще раз, и еще раз…

– Напомнило анекдот – пробормотал я.

– Какой еще анекдот, Дэн?

– Да как не могли открыть ни кто двери инопланетян и их сожрали а русские за 3 минуты при помощи лома и какой-то матери открыли,дали всем люлей было невкусно, но всем хватило.

– Сейчас не время для анекдотов! – Арт обжег меня ледяным взглядом.

Взглядом! Ха! Да у него шлем вместо головы! Что я несу? Какой взгляд? Там, в черном провале визора, лишь мертвенное отражение и беспросветная тьма. Бездонная бездна.

И вот, с неимоверными усилиями, мы распахнули дверь, и в проеме возник силуэт лаборанта.

– Что здесь произошло? И как вы себя чувствуете? – донеслось до меня, сквозь пелену тривиальности, от лаборанта. Ах, эти стандартные вопросы! Как будто в такой обстановке уместны какие-либо чувства, кроме восторга от созерцания апокалипсиса в миниатюре.

– Чувствую себя… восхитительно! Будто меня только что обмазали патокой и запустили в муравейник. Или, может, как канарейка, которую попросили протестировать шахту на предмет наличия угарного газа. Мелочи, право слово!

Разумеется, я с преувеличенным энтузиазмом подскочил на ноги. Пыль, оседающая на мне слоями, отнюдь не мешала изображать радость.

– Всё прекрасно! – бодро отрапортовал я, с трудом удерживая улыбку на лице. – Небольшая техническая неполадка. Ну, знаете, обычное дело для гениальных умов, пытающихся покорить вселенную. Чуть не взорвались к чертям, нас чуть не сожрали, хотели убить мильонмного раз но это лишь детали!

Лаборант окинул взглядом разгром, в котором даже самый опытный уборщик заплакал бы от безысходности.

– Да, вижу, у вас тут… плодотворно поработали. Просто цветущий оазис научной мысли. Что ж, рад, что с вами все в порядке. Я, пожалуй, пойду. Если что – зовите!

Он уже было собрался удалиться, как я его окликнул.

– Постойте, ну куда же вы? Вы нам просто необходимы, вот прямо сейчас!

– И что же, позвольте полюбопытствовать, требуется от такого лаборанта, как я? - прозвучал его саркастический ответ.

– Видите ли, у нас тут апокалипсис, ну, знаете, обычное дело. А тут ещё эта беременность, видите ли, рожать собрались.

– Да понятия не имею, что тут у вас происходило, - пожал он плечами. - Вроде бы всегда тут так и было, не находите?

Он осмотрелся по сторонам небрежным взглядом окинув лабораторию. И, елейным голосом добавил: "А разве эта утончённая разруха, эта идиллия запустения не кажется вам совершенно нормальной? Просто верх эстетики, не так ли?"

– Да, вижу, у вас тут… прямо-таки кипит работа. Цветущий сад гениальных идей, не иначе. Рад видеть вас в такой благостной обстановке. Что ж, не буду мешать столь продуктивному процессу, пожалуй, удалюсь. Возникнет острая необходимость в моем скромном присутствии – не стесняйтесь, зовите.

Варя наградила его увесистыми оплеухами. Заезженная пластинка: одни и те же слова, вечные прощания. Он походил на энписи из игры, когда кликаешь на него.

– Что с вами?

– Со мной-то? Да все прекрасно, как никогда. А вот у вас тут… несколько… эээ… оригинально. Пожалуй, не буду нарушать эту… гармонию. Я пошел. Что случится – звоните.

– Куда вы?

– Отдохнуть, разумеется! У вас тут такая… умиротворяющая атмосфера. А потом, если что, я у себя… в этих… стерильных условиях.

Лаборант окинул взглядом апокалипсис, который даже самых закаленных клинеров поверг бы в бездну отчаяния. И где-то я это уже видел. Чувство де жавю снова обхватила своими крепкими объятиями.

– Да, вижу, у вас тут… весьма стерильно. Просто стерильная пустыня, а не лаборатория. Полагаю, научная мысль буквально расцветает в этой благодатной почве. Что ж, безмерно рад, что с вами ничего не случилось.

– Позвольте откланяться. Если что – я тут, как тут

И он прошествовал по коридору с грацией улитки, оставив после себя густое облако недоумения.

– Эй вы! – взвыл я ему вслед. – Стойте, эй, как вас там… светило науки!

Он соизволил обернуться через левое плечо с той же скоростью, с какой растет мох на северной стороне камня. Я рванул к нему, словно спринтер на Олимпийских играх.

– Вы должны нам помочь! Тут рожают в буквальном смысле слова!

– Рожают? Ах, какое дивное событие! Но, знаете ли, лучше всего это делать зимой. Или даже осенью, когда природа являет нам всю свою унылую прелесть. И дождик такой освежающий.

Глядя на него, становилось ясно, что его рассудок совершил побег в теплые края и вряд ли собирается возвращаться. Нужно было что-то срочно предпринимать.

– С вами все в порядке? – с нескрываемым беспокойством поинтересовался я.

– О да, я в абсолютной гармонии с мирозданием, – нараспев ответил лаборант, погруженный в свои глубокие размышления.

– Очнитесь! – Варя разрядила оглушительную пощечину, словно выстрел стартового пистолета.

– да хватит уже, ты сейчас человека до сотрясения доведешь!

Мужик дернулся, словно его ударило током.

– Дак, а че он!

– Брырлулуры! – завопил он, тряся головой и щедро разбрызгивая слюну. Из-под насупленных бровей он уставился на меня безумным взглядом. – Еда!

– Что-то тут явно пошло не по плану, – констатировал я очевидное. – ты сломала его.

– Да быть не может, Дэн! – Варя изобразила ужас, достойный сцены из фильма категории "Б".

Хотя ей-то медведей не бояться, она и медведя в бараний рог свернет. Ушатает медведя как нечего делать.Я деликатно отодвинул Варю и попытался дистанцировать ее от лаборанта, пока он не начал кусаться. Брызжа слюной, он принялся выкрикивать какие-то формулы и пытался втолковать мне теорему, достойную Нобелевской премии. Да знаем, читали, не хуже вашего! Арт, словно балерина, изящно завис в прыжке и элегантным ударом ноги отправил ученого в объятия Морфея. „Еще один! Да, что вы все со своими фуншуйскими карате лезете. Так человека с отбитой головой оставите, а дальше что?…“ моё недоумение пролетело по их задумчивым глубоко непонимающим лицам.

– Дак он же… Этот – в один голос сказали оба.

– Он превратился в одного из зомбанов. Ему уже не помочь – отрезал Арт.

– Сейчас! – крикнул я ему. – Есть еще лекарство, оно поможет!

Я извлек одну из последних ампул и с трепетом ввел ему содержимое. Что-то невразумительно бормоча и тряся головой, он поднялся и пролопотал что-то совсем уж запредельное. „Лолобвлалобы…“ Его речь была настолько кристально чистой, что хоть сейчас записывай на диктофон. Еще пару таких "пробуждений", и можно смело оформлять инвалидность. Не говоря уже о возможности завязать язык в морской узел. Там уже и с самолетами можно будет общаться на равных, кормёжкой с рук.

После инъекции лаборанту стало значительно лучше. Он поднялся с колен, оглядывая нас немного потерянным взглядом. "Я… я вас помню, – прошептал он, с трудом ворочая языком. – А это кто? Что случилось? Где я? Лаборатория разгромлена… Как же опыты? Лекарство? Все коту под хвост!"

"Не волнуйтесь, у нас достаточно материала, чтобы все восстановить, и даже больше. – Я постарался его успокоить. – У нас есть лекарство, которое действительно работает. Но сейчас это не главное. У нас тут роды на носу, понимаете? Нам нужна ваша помощь". И я вывалил на него все, что с нами произошло: как мы нашли профессора, как на нас напали зомбаны, о встрече с Артом и Лаемом.

Он силился переварить этот поток информации, но, казалось, она застревала где-то в горле. Он еще не до конца оправился от того жуткого состояния, в котором мы его нашли. И кто знает, может, он и сам уже превратился в одного из этих зомбанов. Но лекарство помогло ему, как и Саньку. Возможно, еще не все потеряно, и он будет в здравом уме, а не попытается отхватить кусок плоти из наших тел.

Лаборант поморщился, словно я вылил на него ведро холодной воды. "Роды? Зомбаны? Профессор?" - он перечислял, загибая пальцы, как будто пытался убедиться, что ему это не приснилось. "Это… это что, все правда?"

Я кивнул. "Правда, как ни печально. Нам нужна ваша помощь. Вы знаете эту лабораторию как свои пять пальцев. Нам нужно найти что-то, чем можно принять роды. Что-то стерильное, чистое… да хоть что-нибудь!"

Он пошарил взглядом по остаткам лаборатории, словно что-то припоминая. "В процедурной… там должен быть набор… хирургический, но… лучше, чем ничего. И в шкафу… там бинты, спирт… все для дезинфекции". Показывая пальцем на заваленное помещение, он дергал рукой вверх, вниз.

Мы бросились в указанном направлении, пробираясь сквозь завалы. Действительно, в дальней комнате обнаружилась процедурная, хоть и изрядно потрепанная. В шкафу нашли все необходимое – бинты, спирт, какие-то антисептики. А в ящике стола лежал хирургический набор. Не идеал, конечно, но хоть что-то.

"Спасибо, – сказал я, возвращаясь к лаборанту. – Без вас мы бы не справились". Он неуверенно улыбнулся. "Я… я рад помочь. Только бы все прошло хорошо". В его глазах читалась надежда, смешанная со страхом. Надежда на спасение и страх перед неведомым. Впрочем, как и у всех нас.

Зомба-апокалипсис уже здесь. Костлявая длань его скребется в наши двери, грызет стены нашей надежды, словно голодный зверь кость. Я стою на пороге бездны, и ветер от ее ледяного дыхания проникает в самую душу. А Варя… Ее глаза, два бездонных озера, полные страха и любви, прожигают меня насквозь, словно огонь, выжигая на сердце клеймо ответственности. Как я могу защитить ее и нашего будущего ребенка в этой кромешной тьме, где каждый новый день – это битва за выживание?

Что мы можем дать ему в этом мире, где жизнь утратила свой лик, а смерть – лишь призрачное лекарство от всепоглощающего ужаса? "Умереть или жить," вот в чем вопрос? – прятаться и бежать в вечном страхе, подобно загнанным зверям. Это ли уготовано нашему ребенку? Жизнь в тени, под гнетом кошмара? Горькая ирония судьбы. Но поздно ковать новые цепи, поздно менять ход реки. Его рождение – вспышка надежды в кромешной тьме, словно луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи. Чудо, предвестие новой зари. Он – первый, кто родится после эпидемии, первый, кто ступит на руины старого мира. Он – семя, из которого прорастет новое человечество. Быть может, именно он станет тем, кто спасет мир, вдохнет жизнь в мертвую землю, станет светом во тьме. "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его."

Я смотрел на Варю, и в ее глазах видел не только страх, но и упрямую решимость. Мы не просто выживали, мы жили, или, по крайней мере, пытались. И этот ребенок – это наш способ сказать миру, что нас не сломать, что мы еще здесь и будем бороться.

Я часто представлял его – нашего малыша. Какой у него будет взгляд? Будет ли он смеяться? Или его детство пройдет под знаком страха и потери? Я обещал себе, что сделаю все возможное, чтобы он вырос сильным и добрым, чтобы он знал, что такое любовь и надежда, даже в этом кошмаре.

Иногда, сидя у костра, я бы рассказывал ему истории о старом мире. О теплом солнце, о голубом небе, о людях, живущих без страха. Я рассказывал бы о книгах, о музыке, о любви. Я хотел бы, чтобы наш ребенок знал, что мир может быть другим, что есть за что бороться.

И когда он родится, я поклянусь, что защищю его любой ценой. Я стану его щитом в этом мире, его светом во тьме. Потому что он – наше будущее, наша надежда, наше все в новой жизни.

Схватившись за живот, Варя сквозь скрежет зубов, режущий тишину, словно когтями по стеклу, выкрикнула истошное: "Рожаю!". Это было нечто. Словно разъяренная львица, готовая растерзать любого, она металась по комнате. Доцик, бормоча что-то о том, что он не акушер и вовсе не по этой части, медленно попятился назад, открещиваясь от предстоящего действа.

Осознав нашу решимость, он начал, как зачарованный, готовиться к родам под чутким дирижерством Арта и любвеобильными "наставлениями" Вари, которая, казалось, готова была перекусить его пополам в случае малейшей попытки к бегству. И ей хотелось верить. Варя и в ее-то положении вполне могла заехать тык-дыком куда надо.

– Что еще нужно, доцент?

– Свободное пространство и чтобы не мешали.

Арт окинул взглядом наше пространство, заваленное старыми вещами, коробками с инструментами и прочим хламом. Он вздохнул. "Свободное пространство" в нашем понимании и в понимании доцента, видимо, несколько расходились. Варя с многозначительным видом облокотилась на швабру, демонстрируя готовность немедленно приступить к расчистке территории. Доцент поежился.

– Ладно, попробуем хоть что-то освободить, - пробормотал он, нервно поправляя очки.

Арту понадобилось всего пять минут, чтобы организовать хаотичную деятельность. Я держал фонарик, Варя руководила процессом с высоты своего положения, и мы, как муравьи, перетаскивали вещи в дальний угол. Доцент стоял в стороне, наблюдая за нашим энтузиазмом с выражением легкой паники. Наконец, небольшая площадка перед верстаком оказалась свободна.

– Ну вот, - довольно сказала Варя, вытирая пот со лба. – Доцент, здесь достаточно?

Вдруг, из утробы опустошенных коридоров обезумевшей лаборатории, донеслись шаги – скрежет, переходящий в заунывный вой восставших мертвецов.

– Как далеко ты сможешь пройти? – спросил я Лаема, перекрикивая жуткую какофонию.

– До тех мест, где уже бывал. Иначе арка забросит нас туда, куда и врагу не пожелаешь.

– А сможешь притащить мазут или смолу? Пару бочек?

– Без проблем. Знаю одно местечко.

Лаем шагнул в мерцающий портал, и тут же из него выкатились три ржавые бочки. Показалась его голова: – Ну что, хватит или еще нужно?

– Пока хватит, думаю. Где ты их взял?

– Да мы до этого были в одной лаборатории, там один тип хотел станцию взорвать. Чуть до катастрофы не дошло.

– Так ты мог бы нас всех переместить в какую-нибудь больницу, чтобы родить нормально!

– Не в этот раз, для неё это смерти подобно. Уже пробовали.

– Ну ладно тогда. Нужно разлить бочки в проходе, чтобы они не смогли прорваться. И желательно еще забаррикадировать его чем-нибудь.

«Зачем бочки? Почему не танк или пулемет? Черт, я туплю, походу мысли атакуют мозг.» Мы откатили бочки в дальний, единственный туннель, откуда могли вылезти зомби. В случае чего, можно было бы их поджечь, главное – самим не сгореть.

Грохот приближающейся орды нарастал, как зловещая симфония. Мы замерли в ожидании, когда они прорвут оборону. И вот, в конце туннеля замаячили первые фигуры. Медленно, шатаясь, они шли, скребя когтями по железной обшивке стен. Казалось, чёрная жижа вытекает из трубы и заполняет собой все пространство. Вскоре они приблизились к мазуту и бочкам.

– Поджигай! – заорал я Лаему.

– Чем?

– Ты что, ничего не взял?

– Надо четче изъяснять мысли. Сейчас слетаю быстренько.

Лаем снова нырнул в арку и сразу же вернулся с газовой горелкой в руке. „Чтобы наверняка, а то спички быстро тухнут“.

Зомбаны взревели, охваченные пламенем, и корчились в муках, сгорая дотла. Но радость была недолгой. За первой волной наступала вторая.

Они ползли по потолку, отдирая листы обшивки и забираясь в вентиляцию и трубы, словно отвратительные тараканы. Основной поток двигался прямо на нас через огонь, сгорая, но все равно пытаясь пройти.

– Что будем делать?

– Не знаю, – ответил Лаем. – Нас слишком мало по сравнению с ними.

– Артыч, вы там долго еще? У нас тут дискотека намечается!

– Мы только начали, – раздалось из-за стальной двери.

– Придется что-то придумывать…

– Сейчас, – сказал Лаем и снова исчез в арке.

Я заглянул в приоткрытую дверь где были Арт с доциком, а Варя лежала на верстаке. Я смотрел на них и пытался понять, что будет дальше. Арту, как опытному профайлеру, было очевидно, что на лице доца отражалась смесь ужаса и непонимания, что, впрочем, было вполне объяснимо учитывая сложившиеся обстоятельства. Он жестом указал на просторное помещение, заваленное до этого хламом, и добавил:– Здесь будет достаточно места для маневров. Лаем, вы с Дэном проследите, чтобы нас не беспокоили. И принесите, быстрее, несколько больших полотенец.

Лаем, кивнув в знак согласия, вышел в арку из комнаты, оставив Арта один на один с доцентом и Варей, чье состояние казалось все более нестабильным. Арт постарался сохранить спокойствие и профессионализм, понимая, что от его действий зависит успех всей операции. Он начал расставлять медицинские инструменты и оборудование, готовясь к предстоящему процессу.

Доцент, преодолевая первоначальный шок, начал задавать вопросы, пытаясь понять, что именно от него требуется. Арт терпеливо отвечал на каждый вопрос, объясняя суть происходящего и успокаивая его страхи. Постепенно доцент начал осознавать серьезность ситуации и, повинуясь указаниям Арта, стал готовиться к родам.

Лаем вернулся с полотенцами и, устроившись у двери, принялся бдительно охранять покой роженицы и доцента. В помещении воцарилась атмосфера напряжения и сосредоточенности, прерываемая лишь тихими указаниями Арта и робкими вопросами доцента. Все были готовы к тому, чтобы помочь новой жизни появиться на свет.

Голоса за спиной заставили сердце екнуться и, казалось, провалиться в пятки. Несмотря на сколоченный наспех защитный барьер, предательская дрожь не отпускала.

Прозвучал голос, мягкий, но исполненный силы:

– Арт, все ли в порядке? Могу ли я на тебя рассчитывать?

– Да, мы проходили через это не раз. Сейчас я его успокою.

Из ладоней доцента, словно мерзкие змеи, начали выползать щупальца, и он, сорвавшись на истеричный визг, заверещал как девчонка. Арт коснулся его лба рукой, и доцент замер, словно просматривая мелькающие кадры воспоминаний. Затем, в полном недоумении, он повел глазами, глубоко вздохнул и прошептал: «Я понял. Все сделаю».

– Кто это? – не удержался я, спросив их. Мне не столько было интересно, что случилось с доцентом и что сделал с ним Арт, сколько таинственный голос, возникший будто из ниоткуда.

– Это Мира, – бросил Лаем, коротко и отрывисто. – Да, ты знаешь её.

– В смысле? – недоуменно вырвалось у меня.

Варя взглянула на меня. В ее взгляде, сквозь пелену боли и слабости, я почувствовал испепеляющий вопрос: "Кто она?". А я и сам не знал. Лаем, словно разрушая немой диалог, рявкнул: – И ты тоже знаешь! Вы оба знаете! – Арт тут же оборвал его: – Завязывай! Ты всех привел?

– Почти, Пуля, Мира, СиМ.

– А Элла и Итч?

– Как обычно, опаздывают.

– Ладно, мне на пару минут нужен СиМ.

В комнату вошел огромный мужик в доспехах, смахивающих на рыцарские, и жестом приказал всем выйти, кроме Арта и Доцента.

Лаем схватил меня за предплечье: – Лучше выйди, они сами разберутся.

Я, с отвисшей челюстью, повернулся и попытался сдвинуть с места налившиеся свинцом ноги. Информация, обрушившаяся на меня, была такой силы, что колени подогнулись. Заикаясь, буркнул: – Эт-эт-эт… – и вывалился в коридор, где уже толпились люди.

– Привет, – снова женский голос. – Я рада вас видеть.

Передо мной стояла девушка лет тридцати в костюме, который напоминал форму инопланетного доставщика из будущего, или эдакого самокатчика-водолаза. Лицо незнакомое, но ощущение, будто знаю ее целую вечность, и мы снова встретились. Как в детстве, идешь по улице, с тобой здороваются, а ты и не помнишь, кто это. Но при этом такое чувство, что вместе сидели за одним столом в садике.

За ней – мужик в костюме военного или охранника ЧОПа, хотя, может, он просто в интернете не то заказал. За спиной винтовка или автомат. Не очень понятно, что именно, потому что ни на что знакомое не похоже, но это оружие. В руках тоже автомат – будто прямиком из будущего. Переделанный, словно из компьютерной игры или фильма. Еще на ногах, в ремнях, пистолеты. Он сидел на корточках и, как конструктор, ковырялся с автоматом, доставая прицел и удлиняя приклад.

Зомби в это время почти потушили огонь своими телами и начали прорываться сквозь завал.

Я машинально кивнул девушке, пытаясь осознать этот сюр. Костюмы, оружие, рыцарь – все это было похоже на бред сивой кобылы. И какого лешего меня сюда занесло?

Мужик с автоматом, не отрываясь от своего занятия, пробурчал: "Мира, отвали, я занят". А девушка, будто не замечая моего охренения, ослепительно улыбнулась и прощебетала: "Тебе бы чайку? Или кофе? Может, чего покрепче?"

В животе предательски заурчало. И правда, не помешало бы. "Чай, наверное", – зачем-то промямлил я, пытаясь выглядеть хоть немного адекватным в этом дурдоме. Ну, дебил, блин, какой чай, будто она стюардесса в самолете. Мы же посреди апокалипсиса, вокруг руины и вонь смерти, а зомбаны вот-вот прорвутся. В этот момент из комнаты, куда увели Варю, донесся приглушенный крик. Меня передёрнуло.

Лаем хмыкнул: "Не парься, это Арт с ней работает. У него свои методы принятия родов". Я чуть челюсть не выронил. Какие методы? И кто все эти люди? Почему они так спокойно об этом говорят?

"Держи, – сказала она, протягивая мне стакан, – а то ты совсем зелёный. Сейчас всё объясним, нужно немного подождать". Я взял стакан, обжигая пальцы, и сделал глоток. Горячий, сладкий чай немного вернул меня в реальность. "Ждать, – подумал я. – Что ж, похоже, у меня нет выбора".

– А откуда у тебя чай? – спросил я Миру.

– У меня всегда термос с собой, когда на дворе морозный апокалиптический день.

– А откуда…

Мой вопрос прервал зомбан, выпавший из трубы под потолком. Он смотрел на меня, как на сочный стейк, и уже исходил слюной, готовясь откусить кусок. Мира молниеносно выхватила меч и снесла ему голову, а потом, с фразой "тебя в обиду не дам, рано тебе ещё умирать", подмигнула мне.

Труп, кажется, даже не заметил потери головы и, еле поднимаясь, пополз на меня на четвереньках.Я попятился и споткнулся о какой-то ящик. Под руку попался кусок железяки, коих тут валялось на каждом шагу после разгрома. Я отпихнул железяку ногой, а потом, пытаясь встать, воткнул её трупаку в ногу. Схватив с пола обломок трубы, будто хоккеист, я попытался забить зомбана в канализационный люк. "Выйди и зайди нормально!" – вырвалось у меня, вспоминая школьного классного руководителя.

Мужик тем временем поливал свинцом проход, словно в крутом боевике. Сто патронов в обойме и одна перезарядка на весь фильм. Потом он достал из-за спины какую-то хрень и поколдовал над ней руками, а затем выстрелил в проход, как из базуки. Проход снова запылал огнём.

С потолка посыпались зомбаны.

Я заорал от увиденного, но тут же заткнулся, увидев, как Мира опять замахнулась мечом. Зомба-акробаты с потолка падали, не успев толком раскрыть свои гниющие пасти. Мужик с базукой тоже не дремал, сбивая тех, кто был ближе к нему. Боевик, блин. Рик-базука. Я, отхрамывая, отполз подальше от эпицентра, понимая, что с моей скоростью бега далеко мне не убежать.

"Твою ж налево!" - подумал я, глядя на эту вакханалию. Неужели это конец, новая реальность теперь такова? Еще вчера мечтал о семейном барбекю у апокалиптического костра, о дружной семье, а сегодня – вуаля! – лупишь зомби водопроводной трубой. Видимо, судьба-злодейка решила, что жизнь моя слишком сладка и нужно добавить перчика.

Вдруг, один из зомбанов, увернувшись от огненной струи, прыгнул в мою сторону, решил поближе познакомиться со мной. Я замахнулся трубой, надеясь на удачу, но промазал. Зомбан схватил меня за куртку. "Ну вот и всё," - промелькнуло в голове. Но тут Мира, как вихрь, подлетела ко мне и одним движением отсекла зомбану руку. Тот взвыл, явно недовольный потерей конечности и отшатнулся.

"Берегись!" – проорала Мира, сверкая очами.

– Ну, уж нет, спасибо, хватит с меня геройств! Рванул от эпицентра этого зомба-парада, спотыкаясь и поминая всех богов, известных и не очень. Нужно срочно найти выход из этого "гостеприимного" подземелья, пока оно не превратилось в филиал ада на Земле. Кажется, наша маленькая прогулка пошла немного не по плану.

– не то слово!

Чоповец, не умолкая, палил из автомата, не давая себе передышки на перезарядку. Лишь изредка менял автомат на свою базуку, совершая над ней таинственные манипуляции руками, словно колдун над зельем. Лаем, подобно громогласному ахалай-махалаю, он, взмахивая руками, как дирижер, отбрасывал трупы в стороны. В голове пульсировала лишь одна мысль: все ли в порядке с Варей, благополучно ли родиться ребенок? Хотя у Вари живот такой огромный, что, казалось, там целый взвод поместится, или богатырь-сынок.

— Не переживай, — подойдя ближе, сказала девушка, словно я уже не раз изливал ей душу, — все получится.

И ей хотелось верить.

— Мира! — прокричал Арт. — Успеваем?

— Да! — девушка, не отрываясь от кромсания мертвецов, отвечала ему.

— А ты откуда? Случайно, не…

Она посмотрела на меня, не понимая, о чем я. Помотала головой, словно объясняя, и повторила жест:

— Все равно не поняла.

— А что успеваем? Про что Арт тебя спрашивал?

— Не заморачивайся, это просто нюансы.

Глава 18. Облачно, возможен конец света. Начало начал.

Зомбаны не давали передышки, их натиск становился все яростнее. Даже бесконечный боезапас читера не смог бы остановить эту лавину живых мертвецов. "НаХЕСОЯМил себе…" – словно вспышка из прошлого, код из игры пронзил мой разум.

– Ну что, все целы?

Орда зомбанов надвигалась, обрушивая на нас дождь из гниющих тел, сыпавшихся с потолка. Мы отступали, пятясь к двери, за которой, в агонии, ждала Варя, готовая разродиться.

– Есть еще какие-нибудь идеи насчёт нашей дальнейшей, трагической судьбы? Здесь сгинем или попытаемся отступить?

– Я предлагаю ещё разок угостить этих мёртвых болванов свинцом! – с маниакальным блеском в глазах воскликнула девица. – Пуля! Свинцовый дождь, пожалуйста!

Пуля, словно шаман, колдовал над своим автоматом, превращая его в некое инопланетное орудие смерти, и методично пристреливался по ожившим мишеням. Он самозабвенно развлекался, расстреливая зомбанов словно надоедливых мух. Благо, лаборатория была огромной и с высокими потолками, иначе он давно бы похоронил нас под грудой расчленёнки.

– Добавим огня! – с восторгом заорал Пуля и взметнул в воздух очередную порцию мертвецов. Затем его оружие превратилось в дробовик.

Лаем, как заправский метатель молота, швырял падающие тела обратно в толпу, валя их с ног и отправляя прямиком под клинки девицы.

– Как-то маловато, – недовольно проворчал он.

Кромсая гнилую плоть, нарезая фарш из мертвечины, мы сражались с этой мерзостью изо всех сил.

– Великолепно, просто великолепно! – прошипел я, уклоняясь от очередной летящей в голову конечности.

Между тем, «свинцовый дождь» не прекращался, превращая лабораторию в филиал скотобойни. Ах, какая чистота! Какая стерильность! Прямо как в операционной, только вместо скальпелей – дробовик, а вместо ассистентов – разъярённые зомбаны.

О да, это был именно тот день, о котором я всегда мечтал! Вместо тихой предродовой огонией нескончаемых криков ведущей к рождению ребенка и становления мною папой – вонь разлагающейся плоти и липкая субстанция под ногами. И этот великолепный аккомпанемент из булькающих стонов и чавканья… Просто симфония!

На самом деле, я чувствовал себя превосходно. Знаете, как после хорошей пробежки, когда каждая мышца болит, а пот заливает глаза? Вот и здесь было примерно так же, только вместо пробежки – марафон по уничтожению ходячих мертвецов, а вместо пота… ну, вы поняли.

Правда, мой новый элегантный костюм от Засраче, одет специально для этого "уикенда", немного пострадал. Но что значат пятна крови и мелкие дырочки от зубов по сравнению с возможностью лицезреть апокалиптический пейзаж вблизи?

А как прекрасно тренируется реакция! Увернуться от куска отвалившейся челюсти, перепрыгнуть через ползущий кишок, отбить трубой летящую в лицо руку… Да это же настоящий фитнес-центр под открытым небом! (мы так-то под землей в лаборатории, если что.) Отрывающиеся куски железа от потолка падающие вместе с трупаками говорили обратное.

В общем, если вы вдруг почувствуете, что вам не хватает адреналина и новых ощущений, настоятельно рекомендую посетить ближайшую лабораторию с зомбаНами. Гарантирую, вы не пожалеете! (Хотя, возможно, и пожалеете. Но это уже детали.)

– Браво! – крикнул я Пуле, когда тот элегантно отправил в полёт сразу три головы одним выстрелом. – Просто виртуоз, Паганини от дробовика!

Пуля, как всегда скромно покраснев, отмахнулся от комплимента, параллельно выбивая мозги очередному гостю. Да, скромность – его конёк. Особенно, когда он превращает зомби в решето.

Ах, эта утончённая симфония из хруста костей, бульканья крови и воплей умирающих! Какая музыка! Какой балет! Не хватало только шампанского и канапе для полноты картины.

– Ещё немного, и мы устроим здесь танцпол, – мечтательно протянул я, уворачиваясь от зубастой пасти, – Главное, чтобы зомбаНы выучили па танго.

В общем, обычный вторник в лаборатории. Ничего особенного. Просто немного зомба-апокалипсиса и много-много хорошего настроения.

Вонь гниющей плоти и мерзкая слизь заполнили каждый уголок, а зомбаНы пёрли на нас, словно из рога изобилия!

– Ещё успеваем? – заорал Арт, явно обращаясь к девушке. В его голосе слышалось отчаянное желание верить в лучшее.

– Пока да, но нужно поторопиться! – ответила она, и страх в её голосе заставил меня вздрогнуть. – Мы уже еле держимся, их слишком много!

– Ещё чуть-чуть осталось! – подбодрил её Арт, хотя я не был уверен, кого он больше пытается убедить: её или себя.

Пули вылетали из рук Пули, словно он был бессмертным героем боевика! Какая-то нелепость звучала в мыслях. „Пули у Пули. Хах. Коломбур… Руки обоймы, это не больно. Зажал до отсечки в ладошке картечи“ Казалось, они просто материализуются из воздуха, одна за другой, без перерыва. Может, мне и показалось, но сейчас мне вдруг ужасно захотелось поверить во все эти клише из фильмов с безперезарядными пистиками и доп функцией у Пули. Хотя, после всего, что мы пережили, после встречи со всякой чертовщиной, во что уже не поверишь? Но он продолжал палить по зомбанам с маниакальным упорством, будто от этого зависела судьба всего мира! И, знаете, вполне возможно, что так оно и было.

За первой волной зомбанутых прихлебателей поднялась новая, смачная порция! Отличный шанс поднабить карманы экспириенсом. Эти ребята, видать, из элитных – руки светятся, трансформируются в орудия пыток, а некоторые поливают окрестности мерзкой жижей, будто у них вместо артерий – сопливые гидранты! Кто-то швырялся булыжниками, другие – огненными шарами и какой-то светящейся дрянью. А девчонка, хоть бы хны! Спокойна, как будто этот уровень на "зубок" знает. Пулю, правда, слегка передёрнуло. Лаем ляпнул что-то про "сейчас в арку выйду" и, кажется, заблудился там навеки. До самого конца его и не видели.

Толпа разлагающихся "супергероев наоборот" всё ближе подпирала нас к двери, за которой ныкались Арт, Доц и Варя. ЗомбаНы-мутанты вываливали весь свой арсенал гнусных "талантов", а нам и противопоставить-то нечего!

Да будь мы супергероями из комиксов, уже давно бы драпанули! Такие мысли в голову лезли, как тараканы на кухне. И тут – шаги сзади! Неужели прорвали оборону, гады? Окружили?! Голова поворачивалась со скоростью черепахи, объевшейся снотворного. И что я вижу? На меня несётся какой-то паренёк с облезлой кожей и челюстью, торчащей, как у бульдога. Рука, наполовину скелет, машет ей, будто он спринтер на олимпийских играх! Я уже мысленно попрощался с жизнью, начал перематывать киноплёнку воспоминаний, как вдруг этот кадр меняется – парень проносится мимо меня и врезается в толпу зомбанов, начиная раскидывать их, как кегли на чемпионате по боулингу!

– Я смотрю, ты уже подготовился, Беж! – восхищенно воскликнула девица.

– Всегда готов! – ухмыльнулся полумертвец. - Так-то меня выдернули из лап Кол’ов, где ты должна была прикрывать меня, если что.

– Впервые слышу, – девушка вскинула брови, одарив его взглядом, полным очаровательного недоумения.

– Весьма странно, – прохрипел полутрупачный тип, словно его горло выстлано наждачной бумагой.

Он швырял зомбанов в стороны, будто те были сделаны из картона для детских поделок. Они вгрызались в него, отрывая куски плоти, как голодные собаки на кости, а ему хоть бы хны! Вскоре от него оставался эдакий наглядный макет из кабинета биологии –скелет, обтянутый жалкими лоскутами мяса.

– С ним все в порядке? – с искренним изумлением спросил девушку, наблюдая за творящимся безумием.

– Да, – пожала она плечами, – для него это обычное дело. Вторник.

– Но его же только что сожрали заживо! А он еще как-то умудряется шевелиться! – воскликнул я, теряя остатки понимания происходящего.

– Да, он просто умер. Все нормально, – бесстрастно констатировала она.

– А, ну ладно тогда. Здоровья ему, пусть поправляется!

Пуля, недолго думая, схватил гранатомет и от души влепил пару зарядов в толпу, где бедный парень служил живым (или мертвым?) обедом. Пламя взметнулось, ослепляя глаза и перебивая все запахи адской смесью горелой плоти и поджаренного зомба-мяса. Меня тут же подступила тошнота, и завтрак, которого, к слову, и не было (если только считать перекусом вялый сухарик), настойчиво требовал свободы.

Когда дым рассеялся, а огонь начал угасать, из пепла, словно феникс, восстал парнишка – живехонький и как новенький! Нельзя было сказать, что он выглядел плохо после такого пикника. Но, несмотря на новообретенное здоровье, вид у него был… скажем так, специфический. Тощий, как велосипедная спица, бубертатный юнец с фигурой жертвы анорексии и еле заметными валиками жира по бокам, словно крем, просочившийся из пирожка.

– Что-то так захотелось есть! – мои мысли, озвученные вслух, эхом разнеслись по лаборатории. В ответ лишь дружное: «Зэаааээах!» от ближайших зомбанов.

– Долго еще? – не выдержал я и чуть ли не взвизгнул, как перепуганная школьница. – Мы еще кого-то ждем, или это все участники нашего веселого мероприятия?

– Думаю, на этом все, – все так же невозмутимо ответил Пуля.

– Не переживай, – подбодрила меня девушка, – мы справимся.

Ощущение, будто я попал в балаган сумасшедшего ученого, который решил скрестить "Ходячих мертвецов" с цирком Дю Солей. Не хватало только слонов и клоунов с отваливающимися носами! Зомбаны, как заведенные, продолжали издавать свой гнусавый реквием, а Пуля, словно дирижер этого оркестра, лениво перезаряжал свой гранатомет. Девушка, с невозмутимым видом, поправила прядь волос и улыбнулась мне так, словно мы просто ждали автобус, а не финал зомба-апокалипсиса.

"Справимся?" - эхом отозвалось в моей голове. Справимся с чем? С нашествием живых мертвецов, которые смотрят на меня, как на ходячий шведский стол? Или с тем, что мой желудок решил устроить забастовку и требует немедленной доставки пиццы? В любом случае, отступать было некуда. Позади - только горы трупов и упущенные возможности, а впереди… эй, да это же зомба- кулинарное шоу! Шеф, готовим.

Собрав остатки храбрости (и надеясь, что мой обед внутри меня не станет начинкой ужина для зомбанов), я решительно шагнул вперед. "Ну что, костлявые, кто следующий на десерт?!" - заорал я, чувствуя, как адреналин вскипает в крови. Пусть будет, что будет! Главное - не дать им добраться до моей любимой.

В этот момент, лаборатория, словно по мановению волшебной палочки, превратилась в арену гладиаторских боев. Я, как последний герой человечества, против армии голодных мертвецов. Да начнётся потеха!

Несколько мучительных часов протекли в непрерывной обороне от наседающей орды мертвецов. Огонь и свинец, жар и расчлененка – мы отбрасывали их назад, возводя баррикады из всего, что попадалось под руку в обезумевшей лаборатории, отступая под натиском неумолимых волн гниющей плоти. Мы отвоевывали каждый сантиметр лаборатории, воздвигая баррикады из останков кресел, столов и прочего барахла, что подвернулось под руку. Пока эти неуклюжие зомби долбились в горящую стену из пуль и пламени, мы отстреливали гадов, лезущих из-под потолка и вываливающихся из стен, словно черви из гнилого яблока. И вот, отбившись от верхних тварей, мы снова бросались в рукопашную, встречая зубастую орду, прущую из коридора! Эх, весело тут!

Пока они, спотыкаясь, продирались сквозь груды хлама и пляшущие языки пламени, вырывавшиеся из пробитых пулями стен, мы отбивались от тех, кто, словно мерзкие насекомые, выползал из потолочных щелей и расползался по стенам. Сменяя друг друга, мы держали оборону, отбивая бесконечные атаки прущих из прохода зомбанов.

В эти моменты казалось, что время остановилось, а вокруг существовала лишь дикая симфония выстрелов, хруста костей и стонов умирающих или уже мертвых. Вспышки от выстрелов освещали обезумевшие лица товарищей, покрытые копотью и брызгами крови. В глазах читался лишь один вопрос: сколько еще мы сможем продержаться?

Внезапно, с потолка обрушилась целая лавина гниющих тел. Похоже, они добрались до какой-то вентиляционной шахты. Тяжелые, склизкие туши обрушились прямо на нас, заставив отступить еще дальше вглубь лаборатории. Отступать было некуда. За спиной зияла дыра в полу, ведущая в неосвещенные глубины, куда никто не решался заглянуть.

Кровь капала с потолка, смешиваясь с потом, стекавшим по лицу. Руки сводило от напряжения, а оружие раскалилось докрасна. Но Пуля продолжал стрелять, вкладывая в каждый выстрел всю свою ненависть и страх.

Надежда мерцала слабым огоньком вдалеке. Возможно, где-то в этой проклятой лаборатории еще остался шанс на спасение. Возможно, нам удастся найти выход и вырваться из этого ада. Но пока что мы будем сражаться. До последнего патрона, равносильно последнему вздоху.

Волна зомбанов накатывала снова и снова, словно прилив. И мы, подобно скалам, стояли на их пути, готовые принять удар.

Вскоре, спустя томительные часы, воздух пронзил первый крик новорожденного. Варя, измученная и счастливая, расплылась в блаженной улыбке. На её животе, будто сокровище, покоился крохотный, синеватый комочек, умещающийся в её ладони. Весь в первой слизи и крови, этот комочек был её жизнью, её надеждой, её любовью, воплощённой в крошечном, трепетном существе.

– Кто там, кто родился?! – кричал я, не умолкая подходя к двери пока зомбаНы на время замешкались в проходе. – Кто там?!

Я прильнул вплотную к двери, к жалкой щели, зияющей между ней и стеной. Варя дышала тяжело, прерывисто, словно загнанный зверь. Ребенок надрывался в безутешном крике.

– Она прекрасна, ты молодец! – Слова Арта, словно раскаленные иглы, пронзили мой мозг. – Она справилась.

– Это первое явление, – торжественно произнес доцент. – Мы на пороге нового мира.

– Да кто же там?! – заорал я еще громче в щель.

– Она… у тебя… сын, – запнулся Арт. – Ты стал папой, поздравляю. Мира что со временем?

Он снова за свое: время, время… Куда они все так спешат? И зачем ему точность?

– Успеваем! – крикнула девушка в ответ, и каждый вновь погрузился в свою работу.

Сердце бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу. Слова Арта прозвучали как долгожданный приговор, как пропуск в новую жизнь. Я осторожно приоткрыл дверь, стараясь не потревожить тишину, воцарившуюся в комнате. Варя лежала на смятых полотенцах, утомленная, но с какой-то неземной красотой на лице. Глаза ее были прикрыты, а на щеках играл легкий румянец. Рядом с ней, в самодельной колыбели из старого ящика, лежал он – наш сын.

Я подошел ближе, стараясь не дышать. Маленькое личико было сморщенным, а крошечные пальчики сжаты в кулачки. Он был таким беззащитным, таким хрупким, но в то же время таким сильным. Он выжил в этом аду, появился на свет вопреки всему. Я опустился на колени рядом с верстаком и протянул руку, чтобы коснуться его щечки.

В этот момент он будто посмотрел на меня. Два маленьких, чистых, невинных взгляда уставились на меня, но закрытые веками. В них не было страха, не было сомнения, только чистая, безусловная любовь. Мое сердце растаяло, и слезы потекли по щекам. Я больше не был просто выжившим в этом кошмаре. Я был отцом.

Варя открыла глаза и улыбнулась. Она протянула руку, и я взял ее в свою. Мы смотрели на нашего сына, и в этот момент были счастливы. Мы были семьей. И мы сделаем все, чтобы защитить его от этого мира, чтобы он вырос в любви и безопасности. Даже если вокруг бушует ад, мы создадим для него рай.

В это время Доц и Арт колдовали над ребенком, сканировали его маленькое тельце, пытаясь удостовериться, что с ним все в порядке. Хотя… в этом изувеченном помещении, чудом уцелевшем после зомба-нашествия, в этой разгромленной лаборатории, где о стерильности можно было лишь мечтать, а за дверью постоянно скреблись жаждущие плоти мертвецы, само рождение ребенка казалось непостижимым чудом.

Варя сияла от счастья. На ее живот положили крохотный, синеватый комочек, помещавшийся в ладони, весь в слизи и крови – моя плоть и кровь. Я стал папой! У меня… У меня… Меня? Сын? Сын! Моему счастью не было границ. Доцент и его помощник в лице Арта принялись брать пробы крови и анализы, тщательно осматривая и сканируя новорожденного.

Он был смышленым мальчиком. Варя, словно львица, оберегала его, стремясь укрыть от ужасов этого мира.

Он не плакал, не кричал. Просто тихо лежал, маленький ангел, воплощение нежности и красоты. Моё сердце переполняла любовь к нему.

Арт и доцент, торопливо собрав подобие лаборатории из уцелевшего оборудования, взяли пробы. Они углубились в изучение, а я, обняв Варю и малыша, вернулся за дверь, чтобы вместе с остальными сдерживать натиск зомбанов, пока они проводят свои исследования.

– Мне нужно идти.

– Останься – Варя сквозь слезы умоляла меня.

– Нет! Я должен идти. Я должен вас защитить, даже ценой своей жизни. И если я не вернусь, то знай, я люблю тебя и нашего ребенка сколько бы их не было.

Два ящика, привалившиеся к стене, словно приклеились к взгляду своим багряным узором размазанной крови. Споткнувшись о них, я чуть не рухнул, а мысль, как набат, ударила в голову: "Раскидали тут! Только башку сломать!"– Вы чего тут разворотили, ни пройти ни проехать?– Дак это… – донеслось вдогонку от Арта, но я уже выскочил из помещения, не дослушав.

Тем временем у ребят дела шли хуже некуда. Мужик утопал в латунной россыпи гильз, а девка по колено в вязкой жиже трупов. Паренек, и сам полузомби, с маниакальным упорством продолжал укладывать остальную нежить.

– Какие прогнозы? Что дальше? – спросил я, ожидая хоть какого-то ответа.

Но в ответ – лишь могильное молчание.

– Понятно, – буркнул я. – Ну и ладно.

Зомбаны почувствовали прилив сил, и в ход пошли оглушающие бомбочки из переносных колонок, ослепляющие вспышки самодельных гранат, телефонов и прочих гаджетов. И тут же, протискиваясь в проем, появился он – гигантский зомба-стероидный качок. Его раздутые мышцы бугрились под клочьями гнилой плоти. Голова – наполовину отрублена, тело – изрешечено, как после авиакатастрофы. Он ревел, как раненый зверь, разрывая тишину зловещими воплями и осыпая все вокруг брызгами зловонной слюны. Пуля сотворил какой-то магический снаряд, и проход залило густой, липкой массой. Мы отступили к дверям, где были Арт, Доцик и Варя. Еще немного, и нам конец. Отступать больше некуда.

— Арт! Арт! Ну что ты копаешься? — кричал я ему, чувствуя, как внутри нарастает паника.

— Не дрейфь, времени ещё вагон, — донёсся спокойный голос девушки. Она сжала мою ладонь, глядя на меня с такой надеждой, словно я был последним спасителем человечества. А я… черт возьми, я чувствовал, как коленки выделывают чечетку, сердце бешено колотится, словно пытается вырваться на свободу, а все тело трясет в лихорадке, как после двадцати банок энергетика на Сенсейшене.

Мы отступили на пару шагов, пытаясь наспех забаррикадировать проход тем, что осталось от мебели, понимая, что это лишь жалкая отсрочка. Сверху больше не сыпались трупы, но в тягучей мерзкой жиже, заполнившей коридор, уже копошились зомбаны.

— Что будем делать? — выдохнул я, обращаясь ко всем.

— Ждать! — твёрдо ответила девушка, и в её глазах мелькнул отблеск решимости.

Хотелось отчаянно верить, что у них есть хоть какой-то план спасения. В противном случае мы обречены. Из этой западни нет выхода, а единственный проход кишит зомбанами. Мы словно в клетке. Вдруг из глубины лаборатории раздался крик, такой пронзительный, словно вопили десятки новорожденных одновременно. Стены отражали этот душераздирающий вопль, или это в ушах звенело от нарастающего давления, я уже не различал.

– Осталось совсем немного, поверь, – девушка пыталась успокоить меня, вселяя слабую надежду.

И где, черт возьми, Лаем? Где его носит? Неужели он не может перенести нас в другое место? Или опять «никак»?Крик ребенка не прекращался. Он резал, вибрировал, въедался в сознание, отскакивая от стен и терзая слух.

Инстинктивно я прикрыл уши руками, но это мало помогло. Крик проникал сквозь пальцы, казалось, он материален, как ледяной клинок, пронзающий насквозь. Но и зомбанов он тоже задевал и они бились в унисон с нами в конвульсиях. Девушка рядом тряслась, но взгляд ее оставался решительным. Она вытащила из рюкзака какой-то прибор, похожий на старый плеер, и надела наушники.

– Тебе тоже нужно! – крикнула она, перекрикивая ужасный звук. – Здесь записан белый шум, он немного заглушит его.

Я схватил наушники и поспешно нацепил их. Действительно, стало немного легче. Но крик все еще пробивался сквозь шипение белого шума, напоминая о неизбежной опасности. Мы словно барахтались в густом киселе страха и отчаяния.

В этот момент, словно отвечая на мои мысли, в лаборатории вспыхнул яркий свет. Потом еще один. И еще. Лаборатория, казавшаяся убежищем, замерцала, словно новогодняя елка, сошедшая с ума. А потом… Тишина. Крик внезапно прекратился.

Мы огляделись. Девушка сняла наушники. Я последовал ее примеру. Тишина давила. Она была такой неестественной после того кошмара звуков. Что произошло? Куда делся крик? Что ждет нас впереди? Я чувствовал, как по спине ползет ледяной пот. И тут, в самом дальнем углу лаборатории, я заметил движение.

Зловонная рука мертвеца, разрывая вязкую, желеобразную субстанцию, почти распахнула врата для легиона оживших трупов. Секунды истекали, словно кровь из глубокой раны. Леденящий страх за новорожденного сына сковал тело, превратив его в неподвижную глыбу, но первобытный инстинкт выживания, словно удар хлыста, заставил действовать.

Бежать. Только это слово пульсировало в голове, требуя немедленного повиновения. Бежать без оглядки, с отчаянной скоростью обреченного. Но куда? Впереди зияла непроглядная бездна, а позади надвигалась неотвратимая смерть. Слева и справа – лишь хаотичное нагромождение обломков, жалкие остатки некогда неприступной лаборатории, ныне погребенной под слоем пепла и отчаяния.

Помощь не придет. Никто не услышит крика о спасении. Этот мир отринул милосердие и человечность, оставив лишь всепоглощающий голод и безысходное отчаяние. Пути назад не существует. Мир, знакомый и уютный, канул в Лету, уступив место кошмарному лабиринту, где каждый вздох – это отчаянная битва за существование.

Неужели это конец? Неужели всех нас ждет неминуемая гибель? Эта мысль настойчиво стучала в висках, словно похоронный колокол. Возможно. Но не сегодня. Не сейчас. Пока в груди теплится хоть малейшая искра надежды, пока воздух наполняет легкие, я буду сражаться. За себя. За свою семью. За будущее, призрачную возможность которого мы можем никогда и не увидеть.

Собрав волю в кулак, я бросился вперед, прочь от смертоносной лавины, в тщетной надежде отыскать хоть какое-то подобие укрытия, хотя бы зыбкий шанс продержаться еще один мучительный день. День, который с равной вероятностью может стать последним. Но я не сдамся. Никогда.

Пуля и девушка устремились следом. Отступать некуда – позади глухая стена. Да и Варя с ребенком за этой дверью.

Последний рубеж – единственная преграда, за которой мы еще можем отсрочить неизбежное, хотя в глубине души я понимал, что это лишь жалкая отсрочка. В вентиляционных шахтах вновь раздался зловещий шорох – ползущие трупы карабкаются, одержимые жаждой нашей плоти. Ничто не остановит их неумолимое продвижение.

Адреналин, словно ледяной поток, пробуждает застывшие мышцы. Взгляд мечется по тесному пространству, выхватывая детали: облупившаяся краска на стенах, ржавый вентиль, гудящие трубы. Время сжимается в тугую пружину, готовое лопнуть под напором надвигающейся катастрофы.

Рывком отталкиваю дверь где толпа зомбанов и толкаю огромный шкаф вглубь прохода откуда рвутся трупаки. Пуля, словно дикий зверь, занимает позицию у двери, его взгляд полон решимости и отчаянной отваги. Он знает, что мы обречены, но не отступит. Не сейчас.

Зловонный смрад проникает сквозь щели, предвещая скорое появление гниющей орды. Стук когтей по металлу становится оглушительным, приближаясь с каждой секундой. Хватаю ближайший обломок трубы, чувствуя тяжесть металла в руке. Это жалкая замена оружию, но сейчас важна любая возможность выстоять.

Дверь содрогается под натиском мертвецов. Петли жалобно скрипят, не выдерживая напора. Ещё секунда – и они ворвутся внутрь, принеся с собой смерть и отчаяние. В глазах Вари застыл немой вопрос. Смогу ли я защитить их? Смогу ли сохранить им жизнь в этом кошмарном мире? Ответа нет. Остаётся лишь надежда и отчаянное желание выжить.

Это наш последний рубеж. Либо принять неминуемую гибель, либо, презрев страх, сражаться до последнего вздоха, предвещающего ту же участь. Выбор, сколь трагичен, столь и прост. Иных путей, кажется, не существует.

Липкая, зловонная субстанция сочилась из каждой трещины, заполняя собой всё вокруг. "Вот и умрём в этой мерзости," – пронеслось в голове. "Какая нелепая и отвратительная кончина. Неужели это всё, что нас ждёт?" Есть ли что-то ещё, кроме этой гнетущей безысходности? Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным топотом приближающейся орды мертвецов.

"Пуля!" – выкрикнул я, стараясь перекрыть зловещий шум. – "Неужели это всё, что у нас осталось? Нет ли у тебя в запасе хотя бы напалма надежды?"

Пуля повернул ко мне голову. В его стальном взгляде отразилась суровая реальность. Тихо, но отчётливо, он произнёс: "Это конец. Наша история окончена."

Девушка, обессилев, опустила свой меч на грязный пол, сложив руки на эфесе. Молодой человек, с обречённостью в глазах, наблюдал за надвигающейся стеной мертвечины и, с тяжёлым вздохом, пробормотал: "Снова это… В который раз уже…"

Словно из ниоткуда, возник Лаем, оглашая пространство заливистым звоном.

– Ну, наконец-то! Где ты пропадал? Мы были на волосок от верной гибели, а ты…

– Все по графику, – невозмутимо парировал он.

Лаем, словно беспечный отдыхающий с курорта, непринужденно стоял, жуя жвачку и выдувая из нее огромные пузыри. Казалось, его совершенно не касалась царящая вокруг смертельная опасность.

– Я все сделал, – произнес Лаем, небрежно кивнув.

– Заходите в комнату, мы их задержим, – скомандовал Пуля и захлопнул дверь у нас за спинами.

Они втроем остались там, чтобы дать нам шанс на спасение.

– А ты не мог их как-то перенести, или они бы сами сюда вошли?

– Этого не требуется, поверь.

– Как-то все у вас не по сценарию… Ну да ладно.

Я пребывал в состоянии легкого оцепенения от происходящего, и мне, конечно, было жаль ребят. Они остались там, и вряд ли смогут долго продержаться. Да и дверь эта, я думаю, вряд ли нас спасет. Когда-нибудь они точно ее выломают. И тогда – мордой в пол, руки на затылок, всем лежать, не дышать. «Мы будем вас жрать». Это не те аббревиатурные дядьки, что тычут твоим лицом в пол после стука в дверь, утыкая в нос дуло автомата. Здесь все намного сложнее.

Я посмотрел на остальных – все замерли. Внутри закралось тягостное чувство, что меня, мягко говоря, обманули. И увиденная картина словно парализовала тело.

– Вам нужно выбрать: оставить его здесь умирать, или я спрячу его в надежном месте.

Арт говорил уверенно, но я никак не мог понять, о чем он толкует. Они о чем-то договорились опять без меня, а я, типа, поставлен перед фактом: либо да, либо соглашаться со всем. Варя смотрела на меня так, будто я обязан, должен, и она так решила. «Мы так решили», и все тут.

Я лишь смог что-то пробубнить невнятное, и Лаем открыл свою арку. Арт, взяв малыша на руки, шагнул в нее.

– Как назовете его? – спросил он, уходя в проход.

– Саня… Сашка… Александр! – запинаясь, ответила Варя.

– Хорошее имя, – отозвался Арт.

Лаем подхватил оставшиеся два ящика, и они отправились в проход. Мы остались вдвоем с Варей и доцентом, который смотрел на происходящее глазами величиной с двадцатипятирублевую монету и пребывал в состоянии легкого столбняка. Мы смотрели, как Арт уносит нашего сына в неизвестность. За дверью слышались вопли мертвецов и звуки выстрелов – Пуля с девушкой отчаянно пытались задержать их.

Мы понимали, что так будет лучше – для них, для нас, для него. Он будет жить. Мы не смогли бы его уберечь.

Из арки, куда Арт унес нашего малыша, доносились взрывы, а земля полыхала темно-фиолетовым огнем. Неистовые крики и тьма сочились из нее.

– А мы точно правильно сделали, доверив ему сына? Вам не кажется, что тут что-то не так? Или мне одному это…

Арт поднес малыша к какой-то женщине и передал его ей. Арка закрылась. Мы остались одни.

– Арт! – женщина с улыбкой и легким удивлением произнесла его имя, словно ждала его.

Арт протянул малыша ей.

– Как зовут его?

– Александр!

– Добро пожаловать в наш мир. Ты будешь в безопасности. Я прослежу за тем, чтобы ты выжил. Теперь это и твой дом. И отныне я нарекаю тебя, вновь прибывшее дитя силы и света, единственным спасителем человечества. Здесь, в точке завершения войны и начала новой жизни, теперь все будет иначе. Саим…