Сфера Тарранта

Часть нулевая. Передистория Тарранта. Пролог

Когда-то, задолго до времен наших отцов и дедов, эта земля была единой. Это была богатая и плодородная земля, земля холмов и нетронутых лесов, а ее жители были многочисленны и экзотичны. Некоторые прибывали на кораблях из далеких стран и предпочитали остаться. Некоторые были потомками горцев и могли вспомнить имена своих предков, выходящие за рамки древнейших исторических хроник. Войны были не редкостью, но мир был правилом: миром, рожденным силой и изобилием.

Нигде слава той эпохи не была столь велика, как в Серпентхольме, крепости клана Дракона. Забытые скульпторы с таким мастерством высекали её стены, что крестьяне верили, будто они живые; забытый сёгун создавал её законы одновременно строгие и справедливые; забытые мастера обучали её воинов тонкому и жестокому боевому искусству. Даже самые мудрые её учёные с гордостью писали на снопах позолоченного пергамента, что сила и честь Дракона будут длиться вечно…

…а затем, в течение одного года — один посев, один урожай, одна ужасная зима — всё было потеряно.

Сейчас никто не знает, кем они были — демонами, духами или чудовищами; никто не знал и тогда. Они были просто Ордой, черной и бесчеловечной, и они восставали тысячами и десятками тысяч из-за северных границ, где-то в непроходимых горах. Там, где они проходили, ничего не жило. Даже деревья засохли и умерли. Не было ни тел, ни выживших, чтобы похоронить их.

В те дни Серпентхольмом правил Старший Таррант, и он не был трусом. Узнав об угрозе Орды, самые доблестные из его самураев выехали навстречу им на рассвете, сотни героев под сотнями развевающихся драконьих знамен. Прошло две недели, прежде чем вернулся первый и единственный воин, сгорбившийся над седлом, с темной кровью, покрывающей десятки ужасных, рваных ран. Он был мертв. Каким-то образом его конь убежал достаточно далеко и быстро, чтобы избежать участи всадника. В тот же миг Таррант понял, что единственная надежда клана Драконов на выживание заключается в подобном бегстве.

Неделю спустя стены Серпентхольма — стены, которые никогда не падали под осадой, — были оставлены, и Клан Дракона начал свой долгий поход на юг. По мере того как проходили месяцы непрерывного путешествия, огромная колонна лошадей, повозок и людей пополнялась беженцами, теми, кто знал, что гордый Дракон никогда не бежит от противника, которого можно победить. Тех, кто решил остаться и защитить свои земли, почитали. Никто больше о них ничего не слышал. Разведчики, отправленные на север, всегда не возвращались, и Дракон всегда двигался на юг.

В конце шестого месяца они пересекли последний хребет и увидели океан. Дракону больше некуда было бежать.

Старший Таррант, конечно же, предвидел это. Он поручил своим учёным разработать план побега для своего народа, и во время долгого похода было предостаточно времени для споров и дискуссий. Но времени на строительство кораблей не было, и спрятаться было негде. Большая часть армии Дракона уже пала в результате первого же катастрофического нападения на Орду. Единственная надежда Тарранта покоилась в запертом, обёрнутом серебром сундуке в его личной повозке: Змеиный Шар, древнейшее сокровище клана Дракона и символ его лидерства. Некоторые предания утверждали, что Шар может призвать дух самого Дракона, если в этом будет достаточно большая необходимость. Мало кто верил этим преданиям, но необходимость действительно была велика. Пока его измученный народ готовился к последнему бою против Орды, Таррант передал руководство кланом своему сыну, младшему Тарранту. Затем он остался один — чтобы попытаться совершить невозможное и умереть.

До его последних мгновений свидетелей не было. Мы знаем лишь, что ему это удалось. Собравшиеся беженцы слышали грохот ярости Дракона, когда ужасная стена воздуха сбивала с ног людей, лошадей и повозки. Казалось, повсюду земля корчилась в агонии. Многие из тех, кто пережил долгий и изнурительный поход, были раздавлены каменными каскадами или исчезли в пропастях, появившихся у них под ногами. Остальные сбились в кучу и молились о спасении.

Когда землетрясение утихло, выжившие после гнева Дракона едва могли двигаться от страха. Младшему Тарранту потребовалась вся его храбрость, чтобы начать руководить строительством убежищ из обломков поезда. Если бы Орда напала на них, они бы не встретили сопротивления. Но Орда так и не пришла.

Именно тогда, осматривая истерзанные останки своего народа, Таррант Младший понял, что они больше не Драконы. Это было что-то в глазах каждого ребенка, видевшего, как его дом покинут зло; что-то в позе каждого воина, знавшего, что его самые храбрые товарищи сражались и погибли, а не бежали. Теперь они принадлежали земле, а не небесам. И все же они останутся свирепыми и будут с гордостью трудиться на своих новых землях. Из этой смиренности и стойкой решимости родился Змеиный клан — наш клан.

Сегодня, если вы отправитесь на север, за горы, вы достигнете обрывистого утеса, возвышающегося над бурлящим, опасным проливом, полным камней и обломков. В ясный день вы можете мельком увидеть очертания противоположного берега, но, скорее всего, он будет окутан туманом. Ярость Дракона поразила землю, как и наш народ, и наш родовой дом находится по другую сторону непроходимых вод пролива. Ждет ли Орда все еще на этих чужих берегах, никто не может сказать.

С каждым днем ??мы все меньше об этом думаем. Это теперь наш дом.

Глава 1: Борьба Тарранта

Таррант с трудом преодолел последние несколько футов каменистого склона, добравшись до вершины хребта. Земля неуклонно поднималась в последние несколько дней их пути, и люди, и лошади устали от постоянного подъема по широкому плато. В своем стремительном бегстве на юг он, его соплеменники и другие беженцы давно пересекли границы того, что они считали исследованным миром. Теперь каждый день приносил новые испытания: болота, скалы, неожиданные реки, вокруг которых ему приходилось маневрировать со своим войском, всегда опережая угрозу позади себя. Казалось, это может продолжаться вечно. Теперь его всадники вернулись к нему, сказав, что впереди есть что-то, что ему нужно увидеть. И теперь, когда он это увидел, он понял, что долгий южный путь окончен. Они не могли отступать дальше, и если бы они сражались, у них не было бы надежды на победу. У него оставалась последняя попытка, последний ход. Если бы это провалилось, его сыну предстояло выбрать лучшее место для боя и смерти. Он стоял на вершине высокого, крутого хребта, южной окраины плато, которое тянулось длинным полукругом, окружая низменности, простирающиеся на юг. Он стоял в своего рода седловине на хребте слева от него (на востоке), который поднимался к высокому скалистому плато над отвесными скалами. Справа от него (на западе) — более низкая вершина. Прямо на юг местность плавно спускалась по пологим склонам, а затем резко обрывалась там, где сток воды прорезал русло, круто спускающееся к дну долины. Вглядываясь дальше, он видел болотистую местность, а за ней — длинную плодородную равнину, простирающуюся на юг, пока, на самом краю своего поля зрения, не увидел океан и конец этого долгого-долгого отступления.

Они бежали от Орды шесть месяцев. Вначале не было ни сигналов, ни столкновений, только внезапная тишина, прекращение новостей и сплетен из самых северных деревень, затем слухи и отдельные жалобы на то, что ребенок, отправленный на север к бабушке, не вернулся. Делегация, направлявшаяся в клан Морской Черепахи для переговоров о ценах на рыбу, не прислала нового соглашения. Через несколько дней стало очевидно, что никто из тех, кто шел на север, не вернется. Затем пришли разрозненные сообщения о стаде огромных черных зверей, опустевших деревнях и опустошенной местности. После столкновений с Ордой выжило мало кто, если вообще кто-то остался – едва ли дюжина человек, путешествовавших с Таррантом, видели их вблизи. Порой они двигались так быстро, что опережали новости о себе.

Реальная ситуация прояснилась лишь тогда, когда сам Таррант отправился на парусной лодке на север вдоль Замерзшего побережья и увидел, что произошло после наступления Орды. Земля была не просто завоевана или даже разграблена, она была лишена жизни. Что это за сила, которая не оставила после себя даже деревьев?

Затем появились сообщения о стычках, о бесчеловечных противниках, о хороших людях и лошадях, погибших почти не успев ни разу попасть под обстрел. Дядя Тарранта выехал против них и погиб. Переговоров не было. Они не были людьми; никто не знал, кто они такие, поэтому их называли «Хорделингами». Они никогда не проигрывали; однажды появилось сбивчивое сообщение о том, что это мог быть раненый Хорделинг. Сообщалось, что их численность исчислялась десятками тысяч.

Таррант возглавлял Клан Драконов уже семнадцать лет, после смерти своего отца; он был хранителем традиций, уходящих корнями в историю, насчитывающую более 700 лет, чем все известные ему летописи. Он провел целую ночь в военном зале своей крепости в Драконьем Холме, взвешивая честь, стратегию и жизнь своего клана. Он читал свитки своего деда, сборник военной истории и размышлений. Он был непревзойденным воином и полководцем, и он понимал, что его положение безнадежно, и ему потребовалось, возможно, шесть часов самоанализа, чтобы смириться с этим: Клан Драконов должен покинуть свои земли и бежать, так быстро и так далеко, как потребуется.

Они бежали длинной процессией, состоящей из лошадей и конных повозок, собирая всех, кто готов был их выслушать. Они встречали других беженцев и убеждали других присоединиться к ним — люди, знавшие Клан Дракона, знали, что те не покинут свою территорию без причины. Некоторые кланы решили остаться и сохранить свои земли, и за это они оказали им почести. Каждые несколько недель они отправляли разведчиков обратно тем же путем, чтобы подтвердить свои опасения — Орда приближалась на юг.

Глава 2: Змеиный шар

По мере продвижения на юг погода становилась теплее. За месяц они оставили позади знакомые ориентиры. Долгий путь пролегал мимо странных чудес, легенд о Безголовых и Воющем болоте, которые тянулись вдоль колонны. Они прошли между двумя огромными мрачными лицами, высеченными в склонах горного перевала, на каждом из которых был высечен свой глиф. Ночью они видели мерцающие огни в горном хребте к востоку от их маршрута. И вот, спустя шесть месяцев, они пересекли последний холм, и за ним открылся океан. Он предвидел этот момент несколько недель назад, и постепенно, со временем, принял решение. Клан Дракона и сопровождавшие их беженцы не могли выйти в море, как и не могли победить силы, от которых бежали. Он долго стоял там, глядя на юг, когда солнце начало садиться над этой новой землей.

Спокойно Таррант спустился в свой лагерь и созвал в свою палатку советников и двух сыновей, Тарранта Младшего и Озаку. Там он отдал свои последние распоряжения. Клан должен был пересечь хребет и поселиться в зеленой долине за ним под руководством Тарранта Младшего, своего старшего сына. Это должно было стать их новым домом. Он, Таррант, останется здесь и даст последний бой наступлению Орды. Он и Змеиный Шар. Согласно легенде, Шар может позволить ему призвать самого Дракона, чтобы тот дал последний, отчаянный бой. Если же он потерпит неудачу, по крайней мере, хребет даст им хорошее место для сражения, когда Орда приблизится.

Рано следующим утром, когда беженцы осторожно спускались вниз по склону в долину, Таррант оставил свою семью и пошел на север, одетый просто и неся талисман, известный как Змеиный Шар. Он шел, пока не нашел приятную поляну с широким плоским камнем и долгим видом на север. Там он сел и стал ждать, пока его мысли успокоятся. Небо было ясным, птицы пели, и далеко на север он увидел полосу серого на горизонте, где продвинулась Орда. Насколько он знал, к северу от того места, где он стоял, не было ни одного человека. Все земли, через которые они прошли, теперь опустели. Он был единственным живым существом, стоящим между Ордой и оставшимся в живых.

Легенды гласили, что Змеиный Шар был подарен основателю клана Дракона самим Драконом. Предмет не отличался особым мастерством исполнения, это был гладкий прозрачный шар, внутри которого бурлила голубая, водянистая энергия. Он был прекрасен и прост одновременно, но что-то в его форме говорило о силе.

Он держал Шар в одной руке и начал произносить заклинание, которому его тайно научил отец, слова на затерянном языке, который теперь говорили только представители его рода. Отец объяснил ему, что Дракон каким-то образом связан с Шаром. Он не понимал, что должно произойти, но знал, что каким-то образом, через Шар, он сможет призвать самого Дракона. И что одна только попытка, вероятно, убьет его. Он глубоко вздохнул и приготовился к смерти.

Никто не видел, что произошло дальше; то, что последовало за этим, известно лишь из рассказов тех, кто находился далеко на юге. Звук ярости Дракона обрушился на беженцев, находившихся за много лиг отсюда. Лошади запаниковали, люди падали на землю от ударной волны. Погода вышла из-под контроля, хлынули проливные дожди, и оползни обрушились со скал, давя людей и животных. Это было испытанием для Тарранта Младшего как лидера: он сплотил знаменосцев и успокоил как клан Дракона, так и разношерстную группу беженцев, которые теперь искали у него защиты. В первые несколько недель он повел их вниз и на юг, через внутренние болота, к спокойной бухте, где остановился и провозгласил первое поселение.

Он также принял ещё одно решение: те, кто вместе прибыл на юг, теперь будут одним народом. Клан Дракона был могущественным народом, гордым и чистым воплощением своих традиций и духа. Всё изменилось — они были унижены силой, которой не смогли противостоять.

Кроме того, они больше не были просто фрагментами драконов, к которым присоединились десятки кланов: цапли, яка, обезьяны, тигра, орла и даже более экзотических народов. Они помнили дракона, но больше не возвышались над другими животными. Они были свирепыми, но им больше не место на небесах. Им место на земле, где они будут трудиться и бороться за свое право на жизнь. Теперь они были кланом Змея.

Несколько недель спустя туман начал рассеиваться, и самые храбрые разведчики клана Змея снова поднялись на вершины, чтобы посмотреть на север. Там они обнаружили, что то, что было южной границей плато, теперь представляло собой тонкий горный хребет, северные склоны которого резко обрывались к морю. Земля, которую они пересекли, теперь представляла собой скалистый, бурный океанский канал с завихрениями течений. Далеко на севере мог виднеться горный берег. В своей ярости Дракон расколол сам континент, навсегда отрезав их от Орды и от их дома. От Тарранта Старшего и Змеиного Шара они не увидели никаких следов.

Глава 3: Основание клана

Таррант Младший стоял на Высоком Плато, глядя на север, а его гвардейцы стояли рядом. Прошло два месяца с момента Раскола Мира, и ему предстояло многое обдумать. Он смотрел через пролив, где Великий Дракон нанес удар, превратив южную оконечность их континента в остров. Изрезанные скалы свидетельствовали о немыслимой силе и мощи этого удара, который прорезал массивные пласты горных пород, спустившись через некогда высокое плато до уровня моря. Вода все еще бурлила странными течениями и водоворотами — по ней никогда не будет легко передвигаться. Тысячи и тысячи Хорделингов погибли в катаклизме, но можно было с уверенностью предположить, что некоторые из них выжили и собрались на противоположном берегу, все еще глядя на юг. Таррант знал, что когда-нибудь они найдут способ пересечь воду, и в этот день настанет расплата. Но были и более насущные проблемы. Его отец возглавил клан Дракона и беженцев из полудюжины других кланов, прибывших на юг после того, как Орда истребила их ряды. Отец, знавший предания и историю клана Дракона, но так и не нашедший времени рассказать об этом своим сыновьям в последние дни. Они думали, что он проживет еще много лет, но он умер – в последний раз, когда они видели его, он стоял на поляне, на каменной плите, держа в руках Змеиный Шар, древний артефакт, который каким-то образом позволял ему призывать дракона. Теперь на месте этой поляны был океан, его отца не стало, и Змеиного Шара тоже не было.

Рассеянные, униженные, лишенные знаний и талисманов, они больше не могли называть себя Драконом. В дни после Раскола он принял такое решение и поручил некоторым ткачам и красильщикам тайно создавать знамена, под которыми они будут ездить. Беженцы даже начали расходиться из своего импровизированного лагеря, отправляясь все дальше и дальше на охоту или поиски плодородных земель, разделяясь по старым линиям кланов. Он тайно беседовал с временными лидерами всех разрозненных групп и излагал свои аргументы — они не могли продолжать оставаться беспорядочной группой собеженцев. Раскол произошел, и это нельзя было отменить. Они могли рассеяться и ссориться, или же начать восстанавливать и создавать нацию. После того как они дали свое согласие, он собрал все народы и на торжественной церемонии провозгласил их единым народом, объединенным судьбой.

Один народ — или, по крайней мере, так должно было быть. Между членами бывших враждующих кланов, Орла и Цапли, уже дважды вспыхивали столкновения. Он поселил народ Цапли на Низинном Побережье на крайнем юге, где они могли ловить рыбу у берега и в ручьях, питающих реку, названную Коготь. Народ Яка, с другой стороны, поселился в высокой горе, обращенной к низинам. Члены клана Орла отправились в плодородную долину близ Драконьих Ступеней, и со временем он надеялся, что они забудут об этом и станут единым народом. Другие кланы, Дракон, Тигр и Обезьяна, расселились, чтобы осваивать земли, похожие на их собственные, будь то болотистые, гористые или травянистые.

Тем временем Таррант Младший не бездействовал. Началось строительство огромной крепости на оконечности залива. Большая часть первоначального клана Дракона расположилась там лагерем, и ему посчастливилось найти одного, двух или даже пятерых строителей из числа народа Орла, а также из числа народа Яка, переживших отступление. Строительством крепости руководил древний человек, известный только как СтоунБридж. Крепость будет называться Серпентхольм, и ее стены будут возвышаться над рекой Койл на протяжении многих поколений… как он надеялся.

Пока он оставался в Серпентхольме, он поручил своему младшему брату Озаку провести обследование королевства. Таррант всегда был спокойным и трезвым, понимая, что будущее клана лежит на его плечах, а Озаку был его огненной противоположностью — беспокойным, вспыльчивым и воином, чья смелость на поле боя уже прославила его среди крестьянства. Он вырос, зная, что является расходным материалом, и, казалось, наслаждался отсутствием ответственности, пьянством, проституцией и командованием войсками в битвах. Недопустимо было оставлять Озаку без дела в Серпентхольме — лучше позволить ему ездить верхом и действовать, а народу показать свое лидерство.

Глава 4: Закон Дракона

Озаку отправился на юг с дюжиной собутыльников, в лоскутное одеяло лесов и лугов, покрывавших равнины. Это были бы отличные сельскохозяйственные угодья, и они тянулись на юг до самого побережья, до того места, которое вполне могло бы быть южной оконечностью мира. Жизнь там уже возвращалась в нормальное русло, и возникали рыбацкие деревни и поселения. Озаку хорошо работал, распространяя информацию о масштабном строительстве, принося новости с севера, напоминая людям, что теперь они живут как один клан. Когда он больше не мог ехать на юг, он двинулся на запад, к юго-западной оконечности серповидного хребта, который изгибался на север и восток, наполовину опоясывая всю землю. Он назвал эти невысокие холмы «Хвост Дракона» и нашел исток реки «Коготь», медленной, широкой реки, которая извивалась по равнинам. В течение многих недель отряд скакал на север, охотясь и останавливаясь везде, где находил поселенцев, время от времени натыкаясь на древние реликвии, свидетельствующие о том, что давным-давно здесь побывали другие люди: каменный амфитеатр, высеченный в склоне холма, или невысокая стена, прорезающая холмы на многие лиги, пока они не потеряли ее из виду в зарослях. На севере они обнаружили болотистую местность, питаемую ручьями, стекающими с высокого хребта, который поселенцы этого региона стали называть Шейлбэк (Shaleback) из-за залежей сланца, выступающих из горы. Большая часть этой местности была непроходима для верховой езды, хотя один из всадников сообщил, что мельком увидел стены и башни разрушенного города, почти полностью затопленного в болотистой местности. Вглубь болота становились неприступными, лежа в тени Шейлбэка. Ручьи пересекали этот регион, впадая в глубокое прохладное озеро, которое они назвали Шэдоумир (Shadowmere). Они не могли разглядеть дно, но, заглянув внутрь, однажды увидели, как часть тьмы на мгновение сместилась, словно мимо проплыло что-то темное и массивное. Оставив лошадей, они направились к вершинам, на седловину хребта, где беженцы впервые спустились на сушу. Здесь земля быстро стала прохладной и сухой; щурясь от сильного ветра, Озаку и его люди провели долгий час, глядя на север, на грохочущий прибой, в сторону своей родины. Ловкий член клана Обезьян взобрался на вершину к западу от них и сообщил о странном белом троне, высеченном в скале у вершины, обращенном на запад, к закату. Затем они поднялись на восток, к Высокому плато, где днем ??могли смотреть на юг и видеть почти всю новую землю, низменности уходили в синеву дали. С наступлением ночи они заметили странные ореолы в разреженном воздухе вокруг своих факелов. Они провели тревожную ночь среди шепчущих голосов и едва различимых огней, пересекающих небо, — высокое плато в своей атмосфере казалось чем-то древним и колдовским.

С облегчением они спустились по скалистым уступам у южного края плато в плодородные поля и рощи Долины. По мере спуска они увидели, что многочисленные горные ручьи сливаются в чистую, холодную реку, текущую на восток к морю. Они шли вдоль неё несколько дней в первую неделю осени, когда начали собирать первый урожай на новых землях, и дали реке название Каскад.

Когда Озаку вернулся, ему многое нужно было рассказать своему брату Тарранту. Клан Змея начинал формироваться как культура. Ощущалось освобождение от суровых ограничений старых драконьих законов: кодексы чести и поведения смягчались, традиции смешивались посредством межбрачных связей, ставились под сомнение или просто забывались. На юге появились таверны и бани, а в моду вошел новый сладкий, терпкий напиток, сваренный из некоторых местных растений низин.

Таррант Младший выбрал дюжину второстепенных вождей из клана Дракона и других мест и поставил их на должности младших лордов и даймё. Эти люди принимали решительные меры для поддержания порядка и обучения крестьянства тому, что после ужасного хаоса законы вновь вступили в силу и останутся таковыми.

Жизнь возобновилась, и в течение шести месяцев Таррант Младший, теперь называемый Таррантом Строителем, жил в мире, в котором мог построить дом и создать свой народ. Но цепь событий, запущенная Ордой и Разрушением, еще не завершилась.

Глава 5: Приход волка

Таррант Строитель первым узнал о прибытии клана Волков с одной из сторожевых башен, которые он установил на высоком скалистом северном побережье. Он издал указ о необходимости постоянного наблюдения, постоянного контроля за северным направлением в поисках Орды. По западной дороге промчался всадник, принесший весть: «Корабли! Корабли потерпели крушение на северном побережье! Целый флот, мужчины, женщины, целый клан!» Таррант знал, что этот молодой всадник никогда не видел Орду и, возможно, не узнает её, но даже несмотря на это, он понимал, что это не может быть тот враг, от которого они так далеко бежали – Орда не была людьми. Он приказал предоставить новоприбывшим убежище и оказать им всяческую помощь, если они не причинят вреда. Вскоре к нему привели необычно выглядящего мужчину средних лет, которого представили как Зеленоглазого, вождя клана Волков. Таррант внимательно его изучил. Во-первых, мужчина был огромен, на голову выше Тарранта и шире в плечах. Всё в этом человеке говорило о жизни, более тесной в гармонии с природой, чем у феодальных змеиных народов. Его одежда состояла из грубо сшитых шкур, оставляя конечности открытыми, за исключением тех мест, где они были прикрыты кожаными ремнями и тканевыми обмотками. Он носил перчатки с шипами и высокие кожаные сапоги, украшения из камней, все грубо обработанные и необработанные, словно их создатели стремились как можно меньше изменить первоначальные природные формы. Точно так же его волосы были длинными и распущенными.

Но, присмотревшись, Таррант заметил больше. В его глазах читалась лишь спокойная готовность. Этот человек потерпел кораблекрушение и предстал перед чужеземным лордом, но он не казался нервным, враждебным или испуганным — просто внимательным, открытым и готовым ко всему. Когда он говорил, то с грубоватой учтивостью, а когда его просили рассказать свою историю, он был красноречив, даже поэтичен — это был народ, который ценил умение говорить публично и рассказывать истории. В нем было благородство, которое превосходило его грубую внешность.

До недавнего времени, два года назад, клан Волка жил на острове далеко на западе, в месте с прохладными горами и глубокими зелеными лесистыми долинами. Они жили там с самых давних времен, насколько помнят их устные предания, практически не имея контактов с материком. Они охотились в тихих лесах и ловили рыбу в реках и заливах. Это был дикий народ, но не кровожадный и не воинственный; большинство их насильственных импульсов направлялось в Вулфбол — жестокий, бескомпромиссный вид спорта, который был центром их культурной жизни. Они жили в гармонии с природой и исповедовали друидическую религию, поклоняясь самой природе.

Два года назад все природные явления были совершенно выведены из равновесия. Их народ был бы уничтожен, если бы не предупреждение их верховной друидессы, которая видела, как с севера приближается темная сила, а затем и светлая, восстающая против нее в конфликте, который мог бы расколоть континент и затопить их остров. В течение нескольких месяцев они работали над созданием флота кораблей, способного вместить все население их клана и обеспечить их продовольствием.

Когда случилась катастрофа, они едва выжили, как можно быстрее вышли в море, но целые деревни были уничтожены, когда поднялись ветры, вырывавшие деревья с корнем, а волны, словно холмы, обрушились на сушу. Навигация стала невозможной — когда огромный пролив прорезал континент, моря устремились в него, и клан Волка увлекся им, преодолевая сотни миль, скитаясь по водоворотам и ловя рыбу, чтобы выжить.

Когда их затянуло в пролив, течение стало сильнее, и их неизбежно затянуло к скалам на юге, где они разбились о валуны, которые еще восемь месяцев назад лежали глубоко под землей. Море и каменистые берега были беспощадны, и когда стражи клана Змея спустились по отвесной скале к берегу, они обнаружили, что на берегу находится менее половины клана Волка, живых и в безопасности. Когда рассказ Зеленоглазого закончился, Таррант Строитель рассказал свою историю — о прибытии непобедимой Орды с севера, отчаянном бегстве на юг с остатками своего племени и фрагментами десятка других. Затем Таррант Старший остался один, пытаясь призвать Дракона и встретить приближающуюся Орду, и, наконец, ужасное Разрушение Мира, которое спасло клан Змея, но которое, как они теперь знали, изгнало клан Волка из их дома.

Гринай слушал неподвижно, не осуждая и не полностью прощая услышанное. В конце концов он попросил лишь место для жизни своего народа, и Таррант даровал ему высокую вершину на северо-западной окраине королевства и хребет Шейлбэк до предгорий, на полпути к истоку Вендвотера. Там поселился клан Волка, живший почти так же, как и прежде: охотился в высоких лесах и время от времени забирался в болота и леса внизу. Они держались особняком, и их изредка видели охотники, торговцы и гонцы, живущие на дальних расстояниях. Тем не менее, те, кто жил в долинах внизу, всегда могли видеть там горящие огни, а в дни солнцестояния с высоких мест доносились костры, пение и вой, показывая, что клан Волка жив и здоров. Чаще всего жителей деревни беспокоил вой, доносившийся издалека, или же, охотясь или верхом, они видели сквозь деревья пару почти диких глаз, а затем облаченный в шкуру звероподобного вида член клана Волка убегал прочь. Оба клана с тревогой вспоминали прошлое, связывавшее их, — непреднамеренное опустошение, совершенное Змеем в отношении клана Волка.

Прошли годы, и оба клана разрослись, живя более или менее в согласии. Целое поколение мужчин и женщин жило мирно. Таррант Строитель взял в жены дочь вождя из клана Цапли, которая родила ему сына Юкио и дочь Марико. Со временем всё это поколение покинуло землю. Озаку погиб, упав с лошади во время стычки с разбойниками, вырвавшимися из болот; десять лет спустя Таррант Строитель, некогда Таррант Младший, мирно скончался во сне, оставив Юкио править.

Когда это поколение умерло, ушли и последние из тех, кто пережил великое путешествие на юг. Последние, кто так отчаянно сражался против Орды, последние, кто родился в клане Дракона и знал свои древние земли так далеко на севере. Те, кто последовал за ними, знали только клан Змея и его земли, и обычаи клана Дракона стали чем-то, о чем можно было только читать, а не живой традицией. И так будет и дальше, пока кто-нибудь не вернется, чтобы возродить их.

Глава 6: Время Юкио

Юкио было двадцать четыре года, когда умер его отец, и он возглавил клан Змея. Тем не менее, он сожалел, что отец не смог научить его большему, большему о прошлом, истории и знаниях его предков из клана Дракона. Часть этих знаний хранилась в старых свитках, которые его дед сохранил, спасаясь от Орды. Часть была разбросана среди десятков старых драконьих семей, которые, хотя и перестали следовать старым традициям, передали часть знаний, таких как боевые приемы кабуки и философия воинов-драконов. Остальное… было утеряно. И все же времена были хорошими, и, казалось, не было необходимости сомневаться в происходящем. Обильные урожаи сменяли друг друга год за годом, так долго, что эта новая земля казалась раем. Когда пришло время жениться, лорд Юкио поступил разумно, выбрав женщину, чья семья когда-то правила кланом Орла, и тем самым устранив одно из крупнейших оставшихся расколов на земле.

Даже новоприбывшие, клан Волка, казалось, были довольны мирной жизнью с ними. Непростая история клана Дракона, казалось, принадлежала мифическому прошлому. Люди уже начинали сомневаться в Орде, относиться к ней как к сказке, забывая об ужасе и разрушениях, которые пережили их бабушки и дедушки, о временах, когда казалось, что клан Дракона и вся человеческая жизнь непременно будут уничтожены.

По мере того как обычаи клана Дракона угасали, зарождались новые традиции клана Змея. Одним из примеров этого стало новое применение пороха. Клан Дракона знал секрет пороха с незапамятных времен, но никогда не использовал его ни для чего, кроме крупнокалиберной артиллерии, полезной при осадах и крупномасштабных сражениях.

На это было две причины. Во-первых, эффективность их традиционных боевых подразделений, особенно лучников и самураев, заключалась в том, что, пока они обладали культурой, практикующей крайнюю дисциплину и воинское мастерство, не было необходимости развивать мушкеты или стрелков.

Другой проблемой был военный кодекс, который превыше всего ценил личное мастерство и храбрость — мушкет был оружием, которым мог пользоваться даже человек с минимальной подготовкой. Где же в этом честь, красота? Даже для использования пороховой бочки требовались тренировка и сила, и она была необходима в ситуациях, когда другое оружие было неприменимо. Но убить самурая из мушкета означало просто опозорить себя, а это было синонимом поражения.

Но это был клан Дракона, а философия клана Змеи была совершенно иной. Вскоре гильдии метких стрелков размножились, и мушкет стал стандартным элементом каждого арсенала. Несмотря на меньшую дальность стрельбы по сравнению с длинным луком, он стал популярен просто потому, что им было проще пользоваться, а обученных лучников часто было мало. Это было спокойное, плодотворное время, с теплыми сезонами и обильными урожаями, не время для серьезных раздумий. Никто, казалось, не хотел беспокоиться о старых стандартах военной подготовки или о вопросах чести.

Действительно, первое испытание лидерства лорда Юкио наступило лишь четыре года спустя. Началось всё довольно безобидно: в Серпентхольм прибыла делегация крестьян из северной части Плодородной долины, в тени Высокого плато. Они жаловались на шум, доносившийся с вершин: пение, вспышки света, некогда стон, словно какое-то колоссальное чудовище говорило обрывочными словами. В Каскадах, в реке, которая спускалась из источников где-то на скалистом плато, чувствовался странный привкус, и их животные пили воду лишь с неохотой. На плато существовали суеверия, и крестьяне боялись что-либо исследовать.

Лорд Юкио послал своего племянника и тридцать человек, лучников и мечников, подняться по Драконьим ступеням и убедиться, что всё в порядке. Они отсутствовали десять дней, и ещё до их возвращения весть опередила их — они обнаружили на плато группу странно выглядящих незнакомцев и возвращались с ними. Так лорд Юкио впервые услышал о клане Лотос.

Глава 7: Визит незнакомцев

Их прибытие подтвердило слухи. Четверо незнакомцев действительно выглядели необычно. Все они были ростом значительно выше шести футов, а самый высокий, должно быть, достигал восьми футов в высоту, с длинным лицом и вытянутыми конечностями. У старшего были длинные прямые черные волосы, доходящие ниже пояса. Он был одет в роскошные одежды, бахрома которых была испещрена рунами алфавита, незнакомого никому из придворных. Его изборожденное морщинами лицо говорило о его возрасте, но с какой-то нестареющей чертой он мог бы выглядеть на пятьдесят, хотя Юкио не удивился бы, узнав, что ему вдвое больше. Несмотря на свой возраст, он легко выдержал долгое дипломатическое представление и двигался грациозно. Его три спутника, по-видимому, телохранители, были столь же загадочны. Один нес длинный посох, а другой, долговязый восьмифутовый, носил два опасных на вид клинка в форме полумесяца. Третий не имел никакого оружия, но носил длинные патронташи, отделанные серебристыми листьями. Никто из них не говорил, и у всех были одинаковые прямые волосы и струящиеся одежды. Старейшина, представленный как лорд Зимет, рассказал их историю глубоким, звучным голосом, голосом опытного оратора, говорящего на архаичном торговом языке, который когда-то был распространен на континенте. Они принадлежали к клану Лотос, были изгнанниками и беженцами. Много лет назад они были частью великого и древнего клана, жившего на покрытом лесом острове, расположенном в двадцати милях к востоку от побережья основного континента. Это был мирный и цивилизованный клан, глубоко почитавший природу и обладавший непревзойденными знаниями магии и внутреннего устройства мира. Он рассказал об их острове, Черной горе, о больших известняковых зиккуратах, возвышающихся среди растительности, и о покрытых мхом храмах, где они совершали ритуальные обряды поклонения богам равновесия и природы.

Когда Орда опустошила материк, старый клан считал себя в безопасности, поскольку Орда, казалось, не хотела или не могла пересечь воду. Они наблюдали, как Орда неудержимо продвигалась на юг, убивая не только тех, кто ей противостоял, но и всю животную и растительную жизнь, оставляя за собой голые скалы и землю.

То, что произошло дальше, никто не предвидел. Однажды поднялся ветер, и море, казалось, сошло с ума. Начался шторм, обрушившийся с ураганной силой, и неудержимое течение в океане начало течь на юг, сметая корабли и вырывая доки из фундаментов. Само по себе это было лишь неприятностью, но странные приливы продолжались до тех пор, пока на протяжении примерно двенадцати часов между Зелёным лесом и материком не обнажилась голая скалистая дамба, и этого было достаточно. Орда собралась на берегу, возможно, ожидая именно такого шанса, и тысячи из них бросились на берег, и опустошение, которое до сих пор их обходило, наконец обрушилось. Клан, который полагался на своих прорицателей в предсказании и предотвращении всякого зла, был застигнут врасплох.

Несмотря на все свои знания, старый клан не выставлял армию сотни лет, и Орда просто истребила их. Лишь одна группа внутри клана смогла оказать хоть какое-то сопротивление — героические волшебники, заново открывшие древнюю область магии, которая могла бы обеспечить выживание некоторым из них. Дрожащим голосом лорд Зимет описал отчаянные последние мгновения их обороны лесных храмов, падение их самых могущественных героев и отчаянное отступление к побережью.

Группа отважных волшебников отправилась в море на наспех созданных магических судах, скрепляя деревянные конструкции заклинаниями, пока не смогла причалить к островной гавани и построить более прочные корабли. Их магия позволила им выдержать ужасные течения, последовавшие за распадом мира, и они скитались с острова на остров, надеясь найти тот, который был бы достаточно безопасным и большим, чтобы жить на нем постоянно. Они пришли в эту землю, чтобы жить и работать в мире, и основали новый народ — клан Лотоса.

В ту ночь делегация Лотоса разместилась в Серпентхольме, а лорд Юкио посоветовался со своими советниками и изучил древние свитки своей библиотеки — остатки записанной мудрости его предков. Там он обнаружил запись, сделанную примерно четыреста пятьдесят лет назад Таррантом Мудрым, которая пролила дополнительный свет на рассказ лорда Зимета. В ней рассказывалось о восьми незнакомцах, прибывших на границы клана Дракона с просьбой о предоставлении убежища. Они тоже были изгнанниками, как и клан Лотоса, и были более откровенны в отношении Запретного Пути, описывая его как магическое искусство, связанное со смертью и разложением, и об управлении этими силами. С некоторыми опасениями Таррант Мудрый позволил незнакомцам остаться и даже разрешил нескольким членам клана Дракона учиться у них, среди которых был и его собственный племянник.

Эксперимент закончился плачевно. Место, где поселились чужестранцы, быстро стало непопулярным: скот там не пасся, и даже птицы, казалось, избегали его. В следующем году соседнюю деревню поразила чума, и территория была помещена на карантин. Несколько месяцев спустя Тарранта разбудили его гвардейцы, сообщив, что его племянник вернулся тяжело больным и спрашивает о нем. К тому времени, как Таррант оделся и поспешил к племяннику, было уже слишком поздно — на самом деле, было почти невероятно, что он вообще смог доехать домой. Какая-то гниль поразила его плоть. При спешивании большая часть мышц отслоилась от его правой руки, и теперь можно было увидеть кости. Запах был ужасный. Перед смертью он успел сказать несколько слов: «Сожги это... сожги это, дядя... Запретный... Путь». Лошадь его племянника и один из гвардейцев, которые помогли ему добраться до дома, также умерли в течение недели.

Когда Таррант и дюжина добровольцев прибыли в лагерь для посетителей, почти все они были мертвы от похожей болезни. Во дворе они обнаружили умирающего мужчину; его ноги были настолько сильно разложившимися, что он не мог ходить. Он бессвязно плакал и молил о смерти, и Таррант узнал в нем того достойного, ученого человека, который говорил от имени группы, когда они только прибыли. Внутри они обнаружили разлагающиеся трупы, большинство из которых не были погребены, некоторые все еще лежали в своих постелях или, что невероятно, по-видимому, занимались учебой. Несколько трупов были еще более тревожными: у них были удлиненные кости и лишние пальцы. В саду росло дерево, которое за год значительно увеличилось в размерах, и у его основания они нашли еще один скелет, на этот раз, по-видимому, детский. Они сожгли все, что нашли, уничтожив все письменные материалы, которые привезли незнакомцы. Тем не менее, потребовались годы, прежде чем этот район удалось заселить заново.

Прочитав это, лорд Юкио полтора дня раздумывал, прежде чем снова позвать лорда Зимета. Странники времен Тарранта явно были опаснее, чем казался лорд Зимет, но слишком многое о них оставалось неизвестным, поэтому он решил говорить откровенно. Он рассказал своему гостю все, что прочитал, и стал ждать ответа. Пожилой мужчина выглядел очень серьезным и долго колебался, прежде чем заговорить.

«Мы долго гадали, что же стало с народом лорда Турии. Теперь я знаю, к чему это привело. Я хочу объяснить, что произошло. Наш путь действительно связан с очень опасными силами. Развращение, свидетелем которого стал ваш предок, — это та опасность, с которой мы сталкиваемся и которую стремимся контролировать. Однако судьба, постигшая лорда Турию, нас не коснется, потому что мы овладели тем, чему они стали жертвами. Среди моего народа меня считают самым ученым, Мастером-чародейкой Высшего Коллегии, но я не умер от этого. Почему? Потому что я научился контролировать Развращение, которое поглотило их. Пожалуйста, поверьте мне, благородный господин, они умерли, потому что лишь несовершенно постигли секреты, искусства, которыми мы овладели».

В конце концов, лорд Юкио позволил себя убедить, возможно, прежде всего потому, что клан Лотоса утверждал, что обладает некоторой властью над Ордой. Он даровал клану Лотоса все Высокое Плато и ведущие к нему перевалы — земли, которые в любом случае никому другому не были нужны, как из-за их пустынности, так и из-за связанной с ними репутации колдунов.

После этого лорд Зимет часто бывал в Серпентхольме и нередко давал советы. Он также подружился с Хидео, сыном лорда Юкио, и они часто вместе ездили верхом. Со временем лорд Зимет неофициально стал советником Юкио и наставником Хидео. Хидео было всего восемнадцать лет, когда лорд Юкио заболел истощающей болезнью и умер, и когда Хидео стал главой клана Змея, для него было естественно назначить лорда Зимета своим главным советником и внимательно прислушиваться к его советам.

Как ни странно, за все это время лорд Зимет, казалось, нисколько не постарел.

Глава 8: Встреча кланов

Лорд Хидео нахмурился, сидя на грубом циновочном коврике, который был единственным проявлением комфорта в крепости клана Волка. Раз в год вожди трех кланов собирались вместе со своими советниками и телохранителями, чтобы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес, и попытаться сохранить мир. Однако Хидео заметил, что эти встречи все чаще были посвящены выражении недовольства, завуалированным угрозам и созданию как можно большего трения. В этом году настала очередь клана Волка принимать гостей, а это означало трудную поездку по крутым тропам к крепости этого клана, расположенной высоко на хребте Шейлбэк. Замкнутый клан Волка почти не пытался обеспечить своим гостям комфорт, и гостеприимство подразумевало сон на земле в каменном, деревянном и сшитом из шкур сооружении, которое они называли крепостью, и выслушивание песнопений и бесконечных саг, которые они считали развлечением. Бесконечный звериный вой из леса — какая-то примитивная церемония не давала ему спать пол ночи, и Хидео был не в лучшем настроении.

Справа от него сидел лорд Зимет, глава клана Лотоса, с длинными черными волосами и облаченный в властные одежды. Никто не знал, сколько лет лорду Зимету на самом деле, но он был учителем Хидео в детстве, а теперь был его главным советником. За Зиметом сидели его телохранители, странно выглядящие воины клана Лотоса, вытянутые мужчины с изогнутыми клинками в каждой руке и белоснежные колдуны. Им пришлось разбить лагерь на хребте в ста ярдах от деревни Волков; что-то в них сводило с ума местных собак.

Напротив них сидел вождь клана Волка, Блэкбоун, огромный седовласый мужчина, одетый лишь в легкий жилет, несмотря на горный холод. За ним расположились полдюжины мужчин в звериных шкурах и сланцевых доспехах: одни — громоздкие, несущие огромные кувалды, другие — дикие берсерки с когтями, прикрепленными к предплечьям.

Встреча прошла, как и предсказывалось, вопрос за вопросом. Он и лорд Зимет обсуждали жалобы на нечто странное, что, как видели, спускалось с Высокого Плато по ночам и бродило по лесам Плодородной Долины. Зимет и Блэкбоун, как обычно, спорили о правах на добычу полезных ископаемых в спорных районах на общей границе их территорий. Хидео заранее согласился встать на сторону клана Лотоса в этом споре, и он так и сделал. Все согласились сохранить наблюдательные посты на северном канале, несмотря на то, что много лет ничего не видели ни Орды, ни какого-либо морского клана. Была ли Орда вообще реальностью, задавался вопросом Хидео, или это всего лишь часть легенды о Тарранте Старшем, его полумифическом прадеде?

Глава 9: Доверие Чернокостного

После долгих споров и убеждений было решено, что один из старых учеников клана Лотоса будет отправлен обучать сына Блэкбоуна, Брайтэя, как когда-то лорд Зимет обучал Хидео. Клан Волка стремился к минимальным контактам с посторонними, но в конце концов Хидео убедил его, что в этом нет ничего плохого, а возможно, даже есть большая польза. Несмотря на все бравады, рычание и недоброжелательность, мир сохранялся еще год, и все вернулись домой полуудовлетворенными. Два месяца спустя Хидео был в пути, когда пришло известие о том, что между кланами вспыхнула война. Посланник догнал его и рассказал ему об этом, когда они возвращались в Серпентхольм. Через четыре дня после собрания кланов прибыл новый наставник Брайтэя, мастер-чернокнижник по имени Эррелт. Многие в клане Волка, особенно среди шаманов и друидесс, не приветствовали его, но Блэкбоун позволил ему это, не желая менять свое собственное решение.

Однако три недели спустя шаманы оказались правы. Двое стражников обнаружили Эррелта, присевшего на корточки у двери мальчика посреди ночи, шепчущего и произносящего заклинания на каком-то грубом неизвестном языке. Разговора не последовало. С яростным воем один из стражников напал на учителя с огромной дубиной, а другой бросился будить домочадцев. Брайтэй проснулся от тревожных снов и обнаружил, что за дверью его спальни идёт ожесточённая битва: по меньшей мере тридцать солдат клана Волка, включая самого Блэкбоуна, сражались с одиноким Мастером-чернокнижником. В итоге восемь членов клана Волка погибли, треть здания была разрушена, но Эррелт был мертв. После того, как огромный боец ??по имени Хартсклоу пробил ему череп, тело учителя иссохло за считанные секунды.

По крайней мере, так гласит версия клана Волков. Когда Хидео добрался до замка, он обнаружил, что прибыл ещё один гонец от лорда Зимета с другой версией событий, согласно которой пьяные члены клана Волков без всякой провокации напали на пожилого учёного.

Уже в окрестностях спорных горнодобывающих лагерей между войсками Лотоса и Волка происходили отдельные бои. Прибыл третий гонец из гарнизона дозорных клана Змея, расположенного недалеко от Трона: должны ли они оставаться нейтральными или выбрать сторону? И чью? Но на самом деле выбора не было. Лорд Зимет был его другом, настоящим вторым отцом, с самого детства, и научил его всему, что знал о государственном управлении. Согласовывать с ним решения уже давно стало для него привычным делом. У него не было причин не доверять клану Волка, но он никогда особо их не любил. Холодный взгляд Чернокостного, словно осуждающий его. Нет, не было никаких сомнений в том, кому он может доверять.

Глава 10: Война лорда Хидео

И вот, во время правления лорда Хидео впервые после прихода клана Змея разразилась война: Лотос и Змей объединились против Волка. Удивительно, но первые восемь месяцев исход казался неопределенным. Воины клана Волка были непревзойденны на своей территории. Они сражались ночью и в любое время года, на любой местности. Казалось, у них не было никакой организации, только стаи или одиночные бойцы, которые выходили из леса, чтобы беспокоить большие отряды или устраивать резню более мелких. Они расставляли ловушки и устраивали засады, и временами сам лес, казалось, сгущался по приказу, чтобы обездвижить врагов. Отдельные воины клана Волка были хитры и невероятно сильны. Все чаще солдаты клана Змея полагались на мушкеты и оборонительную линию копейщиков, лишь бы не вступать в рукопашный бой с противником. И когда погибал воин клана Волка, это всегда происходило ценой ужасных жертв: он неизменно продавал свою жизнь за бесценок, а эти приступы ярости были ужасающим зрелищем, способным запугать любого воина в стране. Борьба с такими противниками подрывала моральный дух, и иногда войска Змея отступали, даже имея численное преимущество, вместо того чтобы столкнуться с обезумевшим и склонным к самоубийству врагом. Именно Зимет первым начал переломить ситуацию. Он увидел ахиллесову пяту клана Волка: их неспособность координировать действия в более широком масштабе, их неорганизованность. Контрнаступление лорда Зимета отличалось дисциплиной и сложной организацией, с которыми Блэкбоун не мог справиться. Стратегическое видение Зимета впервые начало переломить ситуацию.

Это было особенно актуально, когда на поле боя начали появляться новые и более странные отряды Лотоса. До этого момента почти никто за пределами клана Лотоса не понимал, что происходит на Высоком Плато, и даже Хидео не видел худшего. Теперь начали поступать сообщения о том, кто на самом деле являются их союзниками. Искалеченные длинноногие мечники, адепты посохов и ученики Конохи были достаточно странными полуколдунами-воинами. Теперь к ним присоединились ужасающие гниющие существа, которые до сих пор оставались вне поля зрения, люди, которые, казалось, всегда умирали и извергали болезни, но продолжали шататься, пока их не разрубали на куски. Даже члены клана Волка могли испугаться, столкнувшись с ними.

Какое-то время клан Волка держался. Они обнаружили важный факт: чёрный сланец, который они использовали в своих доспехах и зданиях, был одним из немногих материалов, способных защитить их от магической порчи клана Лотоса. Возможно, это объясняло, почему лорд Зимет настаивал на доступе к шахтам.

В конце концов, именно предложение лорда Иссиля предрешило поражение клана Волка. Даже тогда главный колдун выглядел как молодой человек, едва достигший подросткового возраста. Хихикая, он рассказал военному совету о суеверном ужасе клана Волка перед существом по имени Белый Волк. Он предложил план, согласно которому все воины клана Лотоса должны были покрасить волосы в белый цвет. Никто не знал, откуда он взял эту информацию, но это сработало. Эта новая мера сыграла на древних страхах и сломила их боевой дух, причем фатально. С тех пор волосы у членов клана Лотоса белые.

В последние дни войны на поле боя появились даже самые могущественные мастера-чернокнижники — затворники, которых не видели за пределами Высокого Плато ни до, ни после войны. Это были странные и ужасающие бойцы. Казалось, реальность рушилась вокруг этих мужчин и женщин, как, например, Корил, который мерцал и моргал, появляясь и исчезая, смеясь, когда клинки безвредно пронзали его, и Иссил, который, казалось, ускорялся в бою, нанося удары противникам, которые все еще безнадежно пытались выровнять свои клинки. И другие, чьи имена так и не были известны, чьи облики менялись, или которые меняли окружающих, или сеяли хаос десятком других способов.

Когда пришел конец для клана Волка, многие из побежденных предпочли не сдаваться, а, сражаясь до последнего, складывали вокруг себя груды тел. Никто из участников финальной битвы не мог не испытывать благоговения и уважения к поведению Волка, за исключением, пожалуй, бесстрастных колдунов и мастеров-колдунов, чьи чувства никто не мог понять. Однако, когда Чернокостный пал, это означало конец любого реального сопротивления. Четырнадцатилетний Брайтэй призвал к всеобщей капитуляции на любых условиях, и большинство подчинилось. В противном случае клан Волка мог быть стерт с лица земли.

Состоялось короткое совещание трёх вождей, Брайтэй, несмотря на согласие с условиями капитуляции, смотрел на них вызывающе. Клан Волка был отправлен в рабство, где они работали в шахтах под надзором кланов Лотоса и Змеи. Взамен им обещали пощаду и возможность жить на своих землях в относительном мире.

Официально клан Волка больше не управлял собой, а подчинялся воле лорда Хидео, лорда Зимета и правящего совета. Однако факты были иными: несмотря на рабство, клан Волка никогда не был покорен. Даже несмотря на то, что Брайтэй был вынужден выполнять самую низшую работу — рыть канализационные траншеи и спать в общих помещениях, — они не могли помешать соплеменникам незаметно подчиняться ему. Хидео слышал слухи о тайных встречах глубоко в шахтах, даже о коде, разработанном в ритме ударов кувалд, когда они разбивали сланец. Хидео знал, что они дикари и никогда не смогут перехитрить его, но он чувствовал по отчетам и рассказам, что клан Волка ждет, даже готовится, своего шанса.

Независимо от того, так ли они думали, клан Лотоса не отличался добрыми хозяевами в шахтах, которыми управлял. Некоторые из главных колдунов присвоили себе рабов из клана Волка для проведения экспериментов в надежде создать более эффективных и неутомимых работников. Результаты были странными и часто трагическими, самым странным из которых стало создание Повелителя Сланцев, который жив и по сей день.

Когда родился сын Хидео, Оджа, он вырос в совершенно ином мире, чем его предшественники. Он знал клан Волка только как рабов, а не как законный клан, в то время как клан Лотоса был верными союзниками и партнерами в победе. Его учили управлять в соответствии со многими идеями Лотоса, правя силой и страхом, ценя фанатичную преданность выше вдумчивой преданности, используя любые методы для достижения повиновения. Хотя он и изучил историю клана Змеи, клан Дракона и Орда были для него лишь названиями, частью жизни его прапрадеда.

Хотя некоторые критиковали лорда Хидео за чрезмерную покорность желаниям лорда Зимета и чрезмерную доверчивость, даже за промывание мозгов, можно сказать, что он извлек уроки из своего опыта. Несмотря на тесные связи между двумя кланами, Оджа изучал письменность и историю только у генералов клана Змея, к которому принадлежал его отец. У него никогда не было наставника из клана Лотоса, как и у любого из его сыновей. В этом Хидео был уверен.

Глава 11: Шепот войны

После завершения похоронных обрядов Оджа отправился в долгую поездку и мысленно переосмыслил свою ситуацию. На момент смерти отца лорд Оджа достиг совершеннолетия в сложном мире, с которым его предшественникам никогда не приходилось сталкиваться. Теоретически он был самым могущественным человеком в королевстве, а его советником был лорд Зимет из клана Лотоса. Клан Волка был порабощен, и, насколько ему было известно, у него вообще не было вождя. Однако, к его чести, Оджа понимал, что ситуация гораздо сложнее. Вождь клана Лотоса был слишком умен и, очевидно, амбициозен, чем хотел бы признать. Точно так же клан Волка был далек от покорения: об этом свидетельствовали небольшие бунты и восстания, вспыхивавшие каждые несколько месяцев. По мере взросления Оджа обучался искусству государственного управления и войны, как личному бою, так и командованию армиями, и он подозревал, что однажды ему понадобятся все его способности. Он не ошибался: два других вождя кланов в тот день не бездействовали.

Далеко на северо-западе лорд Зимет стоял на краю Высокого Плато, глядя на юг, на лоскутное одеяло полей и лесов, покрывавших плодородную землю, а ветер развевал его длинные белые волосы. Три поколения он служил вождям клана Змея другом и советником. Для всего мира он казался их подчиненным, верным советником сначала Юкио, затем Хидэо, а теперь и этого молодого лорда Оджи. Поэтому он вел двойную игру, притворяясь слугой низших людей, в то время как сам сохранял свой статус вождя своего клана, Лотоса.

Руководство Лотосом требовало овладения их византийской иерархией и бесконечных маневров, стравливания других мастеров-колдунов друг с другом, вытеснения глав различных колледжей, постоянного утверждения и доказательства своего высшего мастерства и самой сильной воли. Клану Лотоса приходилось противостоять множеству мастеров-чародеев, некоторые из которых были старше его самого: Корил из Колледжа Пространства — на столетия, как и Иссил из Колледжа Времени (хотя сейчас он выглядел как злобный одиннадцатилетний ребенок).

Зимет, стоя там, понимал, что так продолжаться бесконечно не может. Теперь, когда клан Волка был под контролем, настало время действовать решительно, воспользоваться доверием клана Змея, которое он так тщательно выстраивал.

(Но даже лорд Зимет не знал всего, что происходило в этих землях. Был ещё третий человек, который тоже наблюдал, ждал и планировал. Далеко на северо-западе человек, которому однажды суждено было возглавить клан Волка, трудился в сланцевых шахтах, сдерживая гнев и ожидая момента слабости или замешательства у своих врагов. Пока он ждал, он тренировал свой клан, позволяя ежедневной работе по рытью туннелей и дроблению камня сделать их сильнее и умелее. Но ещё не пришло время клану Волка возродиться...)

Всего через восемь дней после смерти лорда Хидео, лорд Зимет сделал предложение лорду Одже, начав с того, что сыграл на молодости и амбициях Оджи. Он льстил ему, уверяя, что клан Змеев больше и сильнее, чем когда-либо был клан Драконов. Конечно, способный молодой человек, такой как лорд Оджа, захочет увековечить свое имя, стать даже более великим лордом, чем Таррант Старший, спасший их всех от уничтожения. Затем Зимет раскрыл свою идею: мастера-чернокнижники клана Лотоса разработали планы флота магических кораблей, которые могли бы безопасно доставить их через смертоносные течения и водовороты Ла-Манша. Оказавшись на другой стороне, солдаты клана Змеев смогут наконец вступить в бой и уничтожить Орду, если она еще существует. Под командованием лорда Оджи угроза, изгнавшая их из древнего дома, наконец будет побеждена.

Сопротивление было слишком велико для столь молодого лидера. Лорд Оджа отдал приказ, и началось строительство. Рабочие клана Волка немедленно приступили к заготовке древесины и строительству верфи на северо-восточном побережье под руководством Лотоса. Клан Волка был единственным кланом, имевшим настоящие традиции кораблестроения, хотя клан Лотоса тоже прибыл на кораблях; это были не более чем отчаянно импровизированные платформы, на две трети состоящие из магии и построенные с огромными затратами. В любом случае, Лотосы были слишком образованны и достойны, чтобы рубить дерево и деформировать доски, что можно было оставить на откуп грубым рабочим.

Однако это были не обычные корабли, и чертежи, предоставленные колдунами Лотоса, не имели аналогов среди тех, что когда-либо видели рабочие клана Волка. Строившиеся корабли, очевидно, были мореходными, но имели определенные... модификации, которые никто до конца не понимал и которые клан Лотоса не объяснял.

Самым очевидным было отсутствие парусов и весел. Как объяснили люди из Лотоса, корабли будут приводиться в движение исключительно магическими средствами, заклинанием, наложенным на каждый из кораблей, как только он будет близок к завершению строительства. Второй особенностью было то, что каждый из кораблей был построен таким образом, чтобы в его центре находился большой объект размером примерно с бочку, который, судя по предусмотренным в чертежах армирующим балкам, будет невероятно тяжелым.

Строительство продолжалось два года, в то время как напряженные отношения между тремя кланами сохранялись, и на прибрежных верфях начали появляться каркасные корабли. Странные суда, построенные в чуждом стиле, с вытянутыми корпусами и изящной деревянной отделкой, в отличие от строгих традиций клана Волка. Только тогда прибыли колдуны Лотоса и начали брать на себя некоторые аспекты кораблестроения.

Руны вписывались в кили и основные балки каждого судна: сначала их вырезали на дереве, а затем инкрустировали серебристым металлом, доставленным на повозках с Высокого плато. Ночью колдуны возвращались и проводили дальнейшие надписи или обряды, которые посторонним не разрешалось видеть.

Через месяц после начала колдовства с плато прибыло ещё несколько повозок с дюжиной запечатанных сундуков, с которыми мужчины обращались с предельной осторожностью. На следующий день один из них доставили к кораблю, строительство которого было наиболее продвинутым, и открыли, впервые показав сердце военных кораблей Великого флота. Оно оказалось фиолетовым драгоценным камнем чудовищных размеров, вырезанным со множеством граней. Некоторые, кто слишком долго всматривался в него, говорили о тьме, проглядывающей в полупрозрачной глубине камня, даже под ярким полуденным солнцем. Никому не разрешалось прикасаться к камню; его опустили с помощью цепей и ремней в полость в центре корабля, пространство, теперь выложенное витиеватыми рунами и мягкими зажимами из того же серебристого металла, в которые чудовищный камень точно встал. В течение следующей недели каждый из двенадцати кораблей был таким же образом оснащён своим собственным драгоценным камнем.

На верфи постоянно сменяли друг друга колдуны и мастера-колдуны, а объем работы неуклонно рос. Каждый день проводился какой-нибудь магический ритуал или на строившийся корабль наносилась надпись — сложная магическая связь, сосредоточенная как на драгоценном камне, так и на небольшой платформе, прикрепленной к корме каждого корабля, где стоял капитан. Худые седовласые мужчины в мантиях стояли, распевая заклинания или споря друг с другом об оккультных тонкостях.

В то же время в рабочих лагерях что-то пошло не так. Среди рабочих клана Волка возникла какая-то чума или проблема. Началось всё с общей слабости и жалоб на то, что всё вокруг «пахнет неправильно». Тревожно, что это проявлялось среди групп рабочих, которые работали на одном и том же корабле в течение дня. В некоторых случаях болезнь проходила, но чаще всего она постепенно ухудшалась, пока поражённые не становились неспособны работать или даже стоять. Хуже всего было с теми, кто непосредственно контактировал с драгоценными камнями. Ходили слухи, что один рабочий поскользнулся и коснулся поверхности одного из этих огромных камней, и мгновенно умер. За считанные секунды его тело превратилось в пыль и просто рассеялось.

На этом этапе надзиратели Лотоса переводили рабочих в специальные лагеря, расположенные на некотором расстоянии от главных верфей, а на их место привозили новых рабочих из шахт. Конечно, были и жалобы. Эмиссар из клана Волка даже добрался до самого лорда Ойи, чтобы попросить о помощи, расследовании и зачистке лагерей. Но он не встретил сочувствия. Такие вспышки были обычным явлением, особенно среди групп рабочих, живущих в тесноте. Строительство продолжалось быстрыми темпами.

Однако через три месяца после сообщения о первой болезни один из заболевших рабочих вернулся из лагеря. Он сбежал и, шатаясь, преодолел две мили до главных рабочих бараков. Это был высокий мужчина легендарной силы, но даже его близкие друзья сначала не узнали его. Он рассказал ужасающую историю о происходящем. По его словам, рабочие, которых перевели в другой лагерь, не выздоравливали, и охранники даже не пытались их лечить. Больные просто чахли в своих постелях, так и не проявляя никаких специфических симптомов. После смерти их тела представляли собой лишь мумифицированные оболочки.

«Они привозят нас туда умирать. Это вовсе не болезнь, друзья мои, это магия Лотоса. Это сами эти черные колдовские корабли. Каким-то образом они нас убивают. Посмотрите на них!» Он указал в сторону верфей, и даже с такого расстояния все могли видеть слабое фиолетовое свечение, исходящее от драгоценных камней ночью.

Паника распространилась. Люди из клана Волка никогда не медлили, и паника быстро переросла в ярость. Рабочие схватили топоры, молотки, даже доски и в беспорядочной, хаотичной толпе штурмовали казармы стражи. Ответ стражников из клана Змея и Лотоса был быстрым и смертоносным, поскольку они были готовы именно к подобной недисциплинированной толпе. Однако в конечном итоге эта неразбериха пошла бунтующим рабочим на пользу. Вспыхнул пожар, и людей отвлекли, чтобы огонь не достиг кораблей.

На фоне всего этого нескольким членам клана Волка удалось бежать в горы и в конце концов передать своим братьям в шахтах весть о том, что политика порабощения, проводимая Лотосом, превратилась в геноцид. Четыре дня спустя, слушая, как задыхающийся гонец шепотом рассказывает эту историю в задней части убогой казармы, Грейбэк понимающе кивнул. Если они хотят освободиться, им придется сделать это не через несколько лет, а в ближайшие несколько месяцев.

Грейбэк был не единственным, у кого были информаторы на верфях. Там присутствовало много людей, некоторые из которых были верны как Змею, так и Волку. Лорд Оджа тоже слышал эту историю и кое-что понял из произошедшего.

Он никогда не доверял Лотосу так, как когда-то его отец. Ужасное истощающее силы воздействие, описанное членом клана Волка, было одной из отличительных черт магии Лотоса. Он увидел перед собой пугающую перспективу. Лорд Оджа планировал перебросить все свои военные силы на борт этого флота, чтобы отправиться на север, все армии клана Змея, где их неизбежно бы забрал ужасный груз корабля. После их гибели и освобождения клана Лотоса от скверны, которую они сами же и отправили в море, ничто не помешало бы лорду Зимету захватить власть над всем континентом. Всего через день гонец из клана Лотоса принес известие о незначительных задержках в строительстве, но ничего не сказал об истинной природе катастрофы. Лорд Оджа задумался, и чем больше он думал, тем меньше ему становилось радостно.

Ни клан Змея, ни клан Лотоса не были готовы к войне. В течение долгого мирного времени границы оставались без присмотра и защиты. В течение следующих нескольких дней лорд Оджа, действуя быстро, связался с младшими лордами и приказал им разместить людей на границах, отремонтировать стены и сторожевые башни и подготовиться к тому, что могло стать затяжным и отчаянным конфликтом. Он не хотел войны, но должен был быть готов к обороне от более прямого нападения.

Глава 12: Возвращение героя

Если лорды Оджа и Зимет были не готовы к войне, то Грейбэк — нет. С того момента, как он услышал о предательстве лорда Зимета, Грейбэк увидел шанс для клана Волка. Более тридцати лет он готовился к этому моменту. После гибели своего кузена Брайтэя в лавине Грейбэк незаметно взял под контроль судьбу клана Волка, обучая свой народ, делая его сильным и сохраняя его самобытность. И он приложил столько же усилий, чтобы сдерживать их, приучать к терпению. Это был воинственный народ. Людей, таких как Длиннозубый, младший вождь в шахте Белого Оскола, приходилось снова и снова убеждать не поднимать недисциплинированное восстание и не раскрывать великую тайну: клан Волка по-прежнему гордый народ, побежденный, но не сломленный. Было несколько незначительных вспышек, даже в собственной шахте Грейбэка, но ничего по-настоящему опасного. У них будет только один реальный шанс завоевать свою свободу; неудача будет означать смерть для всех них.

Однако Грейбэк понимал, что у них никогда не будет лучших шансов заполучить приз, чем в условиях нынешнего кризиса. Он знал, что его гонцы добрались до лорда Ойи, когда вдоль всего Шейлбэка гарнизоны клана Змея были отведены назад к Серпентхольму и низинам. Никто не заметил, как пропали некоторые припасы и горнодобывающие инструменты, или как поздно вечером загорелся свет в казармах клана Волка.

Лорд Оджа возвращался с инспекции Плодородной долины, когда до него дошли известия о восстании клана Волка. В тот день из шахтерского района кое-как добрались до дюжины оборванных солдат и гонцов, каждый из которых был озадачен и рассказывал похожую историю. Две ночи назад, когда луна взошла над Шейлбэком, раздался неземной вой, хриплый голос. Люди, руководившие горными работами, были знакомы с ночными фестивалями и церемониями. Но в ту ночь казалось, что к ним присоединился каждый раб, и в голосе слышалась нотка гнева, которую они раньше не слышали.

Никто не мог внятно описать события той ночи, лишь смутные воспоминания о насилии и ужасе. Рабы бросались на вооруженные гарнизоны «Змея», используя лишь кулаки и камни. Укрепленные позиции разрушались горнодобывающим оборудованием, созданным огромными людьми, не обращавшими внимания на стрелы, которые сбивали их с ног во время работы. Что-то, возможно, стая огромных волков, вышло из леса, чтобы разорвать когтями обученных солдат. Самое странное — человекоподобное существо, называемое Повелителем Сланцев, сражавшееся бок о бок с рабами, каменный человек, которому их оружие не могло причинить вреда.

Варварское восстание было поразительно тщательно спланировано и скоординировано. Было очевидно, что тот, кто его спланировал, дождался момента, когда кланы Змея и Лотоса будут опасаться друг друга и забудут о своих рабах. Тщательно выбранные подъездные пути были перекрыты лавинами, а наиболее защищенные минные поля пострадали сильнее всего. В большинстве мест потери с обеих сторон были ужасающими, кровь скапливалась в каменистых карьерах и забрызгивала сланцевые скалы. Но стражники клана Змея и Лотоса никак не могли одержать победу над людьми, которые боролись за существование своего народа; большинство из них разорились и бежали, а некоторым удалось спастись из гор.

Сообщалось, что несколько гарнизонов держались, группы испуганных мужчин забаррикадировались в шахтах, но, скорее всего, к тому времени, как весть дошла до Оджи, они уже пали. Это подтвердилось, когда на следующий день прибыл другой гонец, представитель клана Волков, скачущий в варварском великолепии. Всего пять человек, огромные воины, вооруженные тем, что когда-то было шахтерским оборудованием, а теперь явно представляло собой боевые молоты, дубинки и металлические шары на цепях. Говоря на грубом шахтерском диалекте, но с достоинством, они сообщили лорду Одже, что шахты Шейлбэк и все земли, которые его прадед Таррант Строитель первоначально пожаловал Волкам, теперь возвращены под власть Вождя, известного как Серый Спин. Этот Серый Спин в данный момент не предложил ему ни дружбы, ни войны, а потребовал лишь признания и справедливого обращения.

Он также изложил всю правду о катастрофах в кораблестроительном лагере, признание, вырванное ценой больших жертв непосредственно у Колдуна Лотоса (так и не было раскрыто, как это было сделано, что могло напугать или заставить такого человека. В этом были замешаны друиды). Худшие подозрения лорда Ойи подтвердились. Великий флот был построен не для возвращения, а для использования жизненной энергии своих пассажиров, чтобы подавить скверну, которая будет заключена в ужасных драгоценных камнях, всю скверну клана Лотоса. Освободившись от этого проклятия, после исчезновения воинов клана Змея, ничто не могло помешать лорду Зимету захватить все кланы в рабство.

Это событие положило начало новой политической эпохе, в которой ни один клан не доверял другим, и ни один лорд не обладал верховенством. Эпоха непостоянных пограничных столкновений и набегов, спорадической торговли и меняющихся границ – именно в это время сыновья лорда Оджи, Таро и Кенджи, достигли совершеннолетия.

Таро был красив и горд, во всех отношениях сын лорда и его наследник. Он появлялся с лордом Оджа на государственных мероприятиях и даже участвовал в патрулях и набегах. Он преуспел в фехтовании, стрельбе из лука и верховой езде, обучался у величайших учителей страны, закаленных ветеранов полувековых беспорядков. Он также заседал в советах лорда Оджа, учась править так же, как и его отец, силой и страхом. Несколько раз его отправляли из Серпентхольма на шесть месяцев служить одному из лордов его отца, Отому, Синдзя или Гаррину, чтобы понять их методы и успехи.

Кенджи был тише и менее склонен привлекать к себе внимание, что вполне соответствовало поведению младшего сына, но по-своему яростно соревновался. Разница в возрасте между ними составляла всего два года, и они постоянно тренировались вместе. Казалось, Кенджи жил в ожидании тех дней, когда ему удавалось одержать победу над Таро с помощью плетеного тренировочного меча или обогнать брата верхом на лошади. Ни Таро, ни лорд Оджа, похоже, не обращали на него особого внимания, и, возможно, Кенджи это нравилось. В те долгие часы, когда Таро присутствовал на церемониальных мероприятиях вместе с отцом, Кенджи тренировался в одиночестве, принимая непонятные, мучительно сложные боевые стойки или выпуская стрелы в мишень для стрельбы из лука, пока у него не начинали кровоточить пальцы и не начинала болеть левая рука.

По мере взросления Кенджи стал чаще спорить с отцом. Однажды он даже прервал его вопросом во время публичного собрания — немыслимое оскорбление, за которое его отправили учиться к лордам Синдзя и Отому на год, изучая методы и философию каждого из них. Вернувшись, он, казалось, был еще более полон решимости сеять хаос. Некоторые ночи он проводил в гостиницах и банях, беседуя с крестьянами, торговцами, простолюдинами, охотниками и обычными мечниками, слушая их мнения и изучая их обычаи. Он не был ни ленивым, ни распутным. Он проводил столько же поздних ночей в древних архивах в Серпентхольме, читая немногочисленные сохранившиеся свитки, относящиеся к периоду до прихода Орды, свитки, хранившие легенды и традиции клана Дракона, ныне почти забытые.

Конфликты Кенджи с отцом становились все более частыми, публичными и резкими. Вскоре его брат Таро больше не хотел иметь с ним ничего общего, вставая на сторону отца во всех вопросах и называя его нелояльным и бесполезным. Слухи об этом разрыве распространились и усиливались по мере их пересказывания. Половина королевства узнала, что они сражались на дуэли и что Кенджи открыто выступал против своего брата. Лорд Оджа был более терпим, хотя и с трудом.

Поздним вечером Кенджи отправился навестить отца, чтобы расспросить его о недавнем решении суда. Такие визиты были не редкостью. То, что произошло дальше, подтвердило худшие подозрения всех присутствующих. Стражники у покоев лорда Оджи услышали вздох и бросились внутрь, обнаружив Кенджи, стоящего над телом отца с ножом в руке. Глава клана Змеи был мертв, жестоко зарезан. Вывод был очевиден. Кенджи убил своего отца либо в результате преднамеренного убийства, либо из-за слишком бурной ссоры. Прежде чем стражники успели броситься его арестовать, Кенджи схватил оружие и скрылся. Несмотря на масштабную операцию по его поиску, Кенджи так и не был найден.

Таро не терял времени и взял под контроль клан Змея, но оказался совершенно неспособен к государственному управлению. В то время как его отец использовал свою власть осторожно и искусно, поддерживая порядок с помощью страха и демонстрации силы, Таро безрассудно использовал её для выплескивания своего гнева и раздражения. Два года спустя он погиб в столкновении с одним из своих собственных лордов, когда пытался конфисковать его земли. Когда Таро поджигал поля, его конь запаниковал и сильно сбросил его. Таро, наследник Тарранта Старшего, спасшего клан много лет назад, лежал в грязном русле ручья, его череп был раздроблен камнем.

Это событие привело, пожалуй, к самому серьёзному кризису со времён прихода Орды. Впервые у королевства не было наследника; линия преемственности от лордов Драконьего клана была прервана. На севере и западе находились другие кланы, возможно, ожидавшие возможности использовать подобную слабость, чтобы склонить чашу весов в свою пользу. Лорды Отому и Синдзя быстро приняли меры по поддержанию порядка, каждый в своём характерном стиле: Синдзя – силой и хитростью, Отому – честью, верностью и справедливостью. Оба были способными, даже гениальными, и в течение следующих пяти лет границы оставались в безопасности, королевство выжило.

Однако с каждым годом становилось ясно, что клану Змея нужен единый лидер, чтобы снова стать сильным. Судьба клана, пережившего Орду и Раскол мира, теперь висела на волоске, а на горизонте маячила катастрофа. Возможно, назревала гражданская война, поскольку разногласия между Шинджа и Отому становились всё более напряжёнными. Возможно, клан Волка жестоко отомстит за годы плена. Может быть, лорд Зимет снизойдёт с гор с неземной силой, и клан Змея будет стёрт с лица земли.

Многие гадали, что случилось с Кенджи, действительно ли он сбежал и где он находится сейчас, спустя долгие и трудные годы после смерти лорда Оджи. Какое-то время время от времени появлялись слухи о его смерти или о его деяниях в далекой стране. Однако никто не мог сказать правду, и вскоре рассказы прекратились. Но спустя семь лет разговоры возобновились: появились слухи об одиноком путешественнике, которого видели уезжающим под именем Кенджи. Распространилась весть, что в эти неспокойные времена, в последний момент, Кенджи вернулся. Но где он был все это время и кем он был на самом деле, никто не мог сказать.

Часть первая. Путь Грейбека. Пролог. Море, которое съело имя

Сначала исчезли птицы.

Не люди. Не дома. Не причалы, чьи деревянные сваи вросли в прибрежный ил так глубоко, будто сами считали себя частью острова. Не сети, натянутые между камнями. Не коптильни, не хижины, не детские тропы, протоптанные через мокрый вереск к верхним пастбищам.

Сначала исчезли птицы.

Старики заметили это первыми. Старики всегда замечали то, на что молодые смотрели и не видели. Они могли по цвету дыма сказать, какая древесина сырая. По вкусу ветра — будет ли снег. По молчанию собак — близко ли чужой зверь.

Но в тот год собаки молчали слишком часто.

И птицы не возвращались.

Остров Волка стоял далеко за туманными проливами, там, где вода никогда не была спокойной, а скалы казались не камнем, а окаменевшими спинами древних зверей. На рассвете море поднималось серым паром, и весь берег выглядел так, будто мир ещё не решил, быть ему явью или сном. Дети бегали босиком по холодным камням, мужчины вытаскивали лодки, женщины развешивали шкуры и травы, а друидессы поднимались к святилищу Белого Волка.

Святилище не было храмом.

Храм строят те, кто боится, что бог пройдёт мимо.

Волки не боялись.

Они знали: если земля под ногами жива, если лес отвечает шорохом, если кровь в жилах не забыла запах снега, значит, Белый Волк рядом. Не над ними. Не перед ними. Не в небесах, куда люди обычно отправляют всё, что не могут понять.

Он был в дыхании.

В ударе топора.

В следе лапы на мокрой глине.

В первом крике новорождённого, когда мать, ещё бледная от боли, прижимала его к груди, а старая друидесса шептала:

— Слышишь? Он принял тебя.

Череп Белого Волка хранили в верхнем каменном круге. Не на алтаре — на звериной шкуре, лицом к морю. Огромный, потемневший от времени, с трещиной над левой глазницей, он не был похож на вещь мёртвую. Скорее на того, кто слишком долго молчал, чтобы однажды заговорить сразу всем миром.

Грейбек впервые увидел его в семь лет.

Тогда его ещё звали иначе.

У людей всегда есть первое имя — то, которое даёт мать. И второе — которое даёт жизнь, когда понимает, кем ты являешься на самом деле.

Мать держала его за плечо слишком крепко. Он помнил это. Не её лицо — странно, лицо со временем размылось, как рисунок на мокрой коже. Помнил руку. Широкую ладонь, тёплую, пахнущую дымом, рыбой и горькой травой. Помнил, как её пальцы сжались, когда друидесса подняла Череп и ветер ударил в камни.

— Не бойся, — сказала мать.

Он не боялся.

Именно поэтому запомнил страх других.

Старики опустили головы. Мужчины перестали переговариваться. Даже дети затихли, хотя дети на острове умели молчать хуже собак.

Друидесса долго смотрела в пустые глазницы Черепа. Потом повернулась к морю.

— Он тревожится.

Никто не спросил кто.

Никто не спросил почему.

В тот день рыбаки вернулись раньше. Их лодки вошли в бухту одна за другой, и с каждой мужчины сходили молча. Рыбы было много. Слишком много. Сети рвались от серебристых тел, но радости на берегу не было. Рыба сама шла к людям, как будто море выталкивало её из себя.

Через три дня вода стала чёрной.

Не ночью. Днём.

Под солнцем.

Она потемнела от горизонта до берега, и даже пена на камнях сделалась серой, густой, словно в ней растворили пепел. Дети больше не бегали к прибою. Собаки не подходили к воде. Одна старая волчица спустилась к бухте, понюхала мокрый камень и завыла так, что женщины на другом конце деревни закрыли лица.

Потом начались шторма.

Они приходили не с моря, а будто изнутри него. Ветер не дул — он бил. Дома скрипели. Крыши выворачивало, как кору с мёртвого дерева. Три лодки не вернулись. Две вернулись пустыми. В одной нашли только нож, вбитый в борт по самую рукоять.

Старики сказали: море требует долг.

Молодые сказали: море просто бесится.

Друидессы ничего не сказали.

Они поднялись к Черепу и не спускались всю ночь.

К утру небо стало жёлтым.

Грейбек помнил этот цвет лучше, чем лица мёртвых. Лица стираются, когда их становится слишком много. А цвет неба остаётся. Грязно-жёлтый, болезненный, как кожа человека, в котором уже работает яд.

Мать разбудила его до рассвета.

— Вставай.

— Куда?

Она не ответила.

Её руки дрожали, пока она завязывала ему ремень. Не от холода. На острове все умели мерзнуть правильно. Холод входил в кости, но не в сердце. Этот страх был другим. Он делал движения маленькими, торопливыми, чужими.

Снаружи кричали люди.

Не так, как кричат во время пожара.

Не так, как кричат, когда кто-то падает со скалы.

Так кричат, когда понимают: место, которое всегда было под ногами, больше не обещает держать тебя.

Грейбек вышел и увидел, что нижняя часть деревни стоит в воде.

Море поднялось за ночь.

Оно вошло в дома не волной, не грохотом, не яростным броском. Оно просто пришло, как хозяин, которому надоело ждать у порога. Двери плавали. Бочки крутились между хижинами. Чья-то детская деревянная лошадка ударялась о камень, снова и снова, пока её не унесло.

Мужчины тащили лодки выше.

Женщины несли узлы, детей, стариков, оружие, всё сразу и ничего достаточно. Кто-то пытался вытащить из воды козу. Кто-то ругался. Кто-то молился. Кто-то смеялся, и этот смех был хуже крика.

На верхнем склоне стояли друидессы.

Они держали Череп Белого Волка.

Не одна. Четверо. Потому что ветер пытался вырвать его из рук.

Главная друидесса, седая женщина с лицом, иссечённым морщинами так глубоко, будто время писало по ней ножом, подняла руку.

— К скалам! — крикнула она. — Все к скалам!

Но скалы тоже дрожали.

Это почувствовали не сразу. Сначала — ногами. Потом — животом. Потом стало слышно: низкий, тяжёлый звук, будто под островом проснулся зверь больше самого острова и начал поворачиваться во сне.

Грейбек тогда ещё не знал слова «землетрясение».

Он знал только, что земля не должна двигаться.

Земля — это то, что остаётся, когда всё остальное предаёт.

В тот день предала и она.

Трещина прошла через деревню от святилища до бухты. Не быстрая, как удар молнии. Медленная. Почти вдумчивая. Камень расходился с сухим хрустом. В расщелину ушла коптильня. Потом половина дома старого Ройна. Потом человек, который стоял слишком близко и не успел даже вскрикнуть.

Мать схватила Грейбека за руку.

Они бежали.

Он не помнил дороги. Помнил только рывки. Камни под ногами. Чьё-то плечо. Вкус крови во рту — он прикусил язык. Мать тянула его так сильно, что потом на запястье неделю держались синяки.

У причала оставались лодки.

Мало.

Слишком мало.

Волки не были народом моряков. Они ловили рыбу у берега, ходили вдоль скал, знали бухты и мели. Но бежать через большой пролив — это было уже не ремесло. Это была просьба к смерти выбрать кого-нибудь другого.

В лодки сажали детей первыми.

Потом женщин.

Потом стариков.

Мужчины спорили. Иногда дрались. Иногда обнимали сыновей и отступали назад без слов.

Грейбек понял, что мать не сядет.

Понял по тому, как она держала его лицо в ладонях.

— Слушай меня.

— Нет.

— Слушай.

— Нет.

Она ударила его.

Не сильно. Но достаточно, чтобы он замолчал.

— Ты будешь жить.

Он мотнул головой.

— Ты тоже.

— Я буду там, где ты помнишь.

Он не понял.

Дети плохо понимают слова, которые взрослые говорят перед смертью. Потом, через годы, эти слова раскрываются внутри, как рана, которую всё это время носил под кожей.

Мать повернулась к лодке.

— Возьмите его.

— Места нет, — сказал кто-то.

Мать вытащила нож.

— Теперь есть.

Никто не стал спорить.

Его втолкнули в лодку между девочкой с разбитым лбом и стариком, который всё шептал имя своей жены. Грейбек пытался выбраться. Кричал. Царапался. Кусался. Двое мужчин держали его, пока лодку толкали в воду.

Он видел мать на берегу.

Она стояла по колено в пене, и ветер рвал её волосы. За ней деревня уже горела, хотя вокруг была вода. Огонь и море ели остров вместе, не мешая друг другу.

Потом волна подняла лодку.

Берег исчез.

Когда он снова появился между гребнями, матери уже не было видно.

Только скалы.

Только дым.

Только друидессы у верхнего круга.

Они всё ещё держали Череп Белого Волка.

Потом склон под ними обвалился.

И остров начал уходить под воду.

Не сразу.

Мир редко кончается сразу. Он делает это медленно, чтобы каждый успел понять.

Грейбек смотрел, пока глаза не высохли от соли и ветра. Смотрел, пока верхушки деревьев не стали торчать из воды, как пальцы утопленников. Смотрел, пока каменный круг не исчез. Смотрел, пока море не стало пустым.

Тогда, уже далеко от берега, Череп Белого Волка заговорил.

Не голосом. Волки не верили в богов, которые тратят вечность на слова.

Он заговорил светом.

Внутри пустых глазниц вспыхнуло бледное холодное сияние. Не белое — волчье. Цвет снега под луной, когда кровь уже ушла под наст. Друидессы, оставшиеся в лодках, подняли головы. Старики перестали плакать. Даже дети затихли.

Свет лёг на воду узкой дорогой.

На восток.

Туда, где за проливами лежали земли Змея.

— Он ведёт нас, — сказала одна из друидесс.

Старик рядом с Грейбеком перестал шептать имя жены.

— Запомни, мальчик, — сказал он. — Дом умирает только тогда, когда о нём перестают говорить.

Грейбек хотел ответить, но не смог.

Голос застрял где-то глубоко, под рёбрами.

Там он и остался.

На долгие годы.

* * *

Новые земли встретили их рисовыми полями.

После чёрных скал острова они казались слишком мягкими. Слишком ровными. Слишком зелёными. Здесь вода лежала в человеческих ладонях — в каналах, канавах, зеркалах полей. Здесь горы были дальше, леса тише, а дома строили иначе: лёгкие крыши, тонкие стены, много бумаги, много пустоты.

Волки не доверяли пустоте.

Но были голодны.

Их встретили люди Змея.

Не как врагов.

Не сразу.

В этом и была первая ложь.

Люди Змея умели улыбаться так, будто улыбка ничего не стоит. Они приносили рис, солёную рыбу, тёплую воду. Говорили о союзе. О беде. О том, что сильные должны помогать тем, кто потерял всё.

Волки слушали.

Волки благодарили.

Волки хоронили своих и строили хижины.

Грейбек рос молча.

Ему дали новое имя после первой драки. Мальчик из Змея назвал его морским щенком и толкнул. Грейбек сломал ему нос, выбил два зуба и не остановился, пока взрослые не оттащили его за волосы.

— У него серая спина от пепла, — сказал тогда один из Волков, оттирая с него грязь. — Как у старого зверя.

Так он стал Грейбеком.

Серая Спина.

Имя прилипло. Первое умерло. Он не возражал.

Годы шли. Волки работали. Сначала добровольно. Потом за долги. Потом по приказам. Потом под охраной.

Змей перестал улыбаться.

Лотос появился позже.

Или, может быть, всегда был рядом, просто ждал, когда улыбки сделают своё дело.

Люди Лотоса пришли в белом.

Белые волосы. Белые лица. Белые рукава, под которыми прятались руки, пахнущие сухой землёй, горьким дымом и чем-то гнилым.

Они не кричали.

Не угрожали.

Они смотрели на Волков так, как смотрят на хороший камень перед тем, как пустить его в стену.

Потом начались списки.

Кто сильный.

Кто молодой.

Кто умеет работать с камнем.

Кто склонен к неповиновению.

Кто связан с друидессами.

Кто помнит старые песни.

Сердце власти тогда принадлежало Змею, но тень за троном пахла Лотосом. Лорд Зимет говорил о порядке. Император Змея говорил о пользе. Слуги говорили о долгах. Никто не говорил слова «рабство», пока цепи не стали достаточно тяжёлыми, чтобы уже не требовать объяснений.

Волки поняли слишком поздно.

Их поселения сожгли ночью.

Змеиные солдаты стояли на дорогах и смотрели в сторону, пока воины Лотоса входили в хижины с факелами и списками. Мужчин, которые брались за оружие, убивали сразу. Друидесс гнали отдельно. Детей считали как будущие руки. Старых оставляли там, где они падали.

Грейбеку было семнадцать, когда его впервые спустили в шахту.

У входа стоял серпентский солдат и ковырял зубочисткой между зубами. Он был скучающим, как человек, который давно продал свою совесть и теперь раздражён тем, что за неё дали слишком мало.

Один из молодых Волков попытался вырваться.

Солдат Змея даже не поднял голоса.

— Остановись, или лишишься головы.

Волк остановился.

И в этот миг Грейбек понял: рабство начинается не с цепи.

Цепь — это уже честность.

Рабство начинается с того, что человек учится останавливаться.

Глава первая. Сланец

Через тридцать лет Грейбек всё ещё помнил эту фразу.

Не потому, что она была важной.

Потому что иногда вся жизнь превращается в один приказ, который ты не выполнил вовремя.

Шахта дышала вокруг него.

Глубоко.

Сыро.

Тяжело.

Она была похожа на огромное горло, в которое Лотос каждый день бросал людей, а назад получал сланец, металл, кости и тишину.

Грейбек сидел у стены нижнего забоя и точил обломок железа о камень.

Не нож.

Пока не нож.

Просто кусок ржавого металла, найденный под сгнившей крепью. Любой надсмотрщик отнял бы его, если бы увидел. Любой раб донёс бы, если бы страх в нём оказался сильнее голода.

Но рядом сидели Волки.

И Волки молчали.

Мальчик с перебитыми пальцами спал, прижав руку к груди. Женщина по имени Лика смотрела в темноту так, будто там находилось всё, что у неё забрали. Старый Марн кашлял кровью в тряпку и каждый раз отворачивался, словно ещё стыдился быть слабым.

Грейбек провёл металлом по камню.

Тихо.

Долго.

Терпеливо.

Снаружи, у верхних ходов, шагал Буда.

Хромой стук.

Пауза.

Хромой стук.

Буда не был Лотосом. Это делало его хуже.

Лотос хотя бы ненавидел Волков сверху вниз — как хозяин ненавидит грязь под ногтями. Буда же был человеком Змея, приставленным к шахтам по старому договору, который никто из рабов не видел, но каждый чувствовал на своей спине. Он не носил белого. Не прятал лицо за сухими рукавами. Не говорил о запретных путях и корнях порчи. Он носил железо, кожу и привычку командовать теми, кого уже сломали другие.

Он не был самым жестоким из тех, кого Грейбек знал.

Самые жестокие обычно любили свою работу.

Буда её не любил. В этом и была его мерзость. Для него боль была не наслаждением, а порядком. Как норма добычи. Как счёт воды. Как список мёртвых.

Он бил не от злости.

Он бил, потому что мир, в котором раб может не быть битым, казался ему неряшливым.

Грейбек поднял глаза.

Тёмный потолок шахты терялся над головой. Там, в чёрных щелях, копоть висела пластами. Лампы давали мало света, но много дыма. От него першило в горле, а у молодых через год начинался кашель. Через три — кровь. Через пять — спина сгибалась так, будто человек всю жизнь кланялся земле.

Лотос называл это полезностью.

Змей называл это долгом.

Волки называли это памятью.

Потому что каждый умерший оставлял место, где его больше не было.

И эти пустые места становились слишком многочисленными, чтобы их не заметить.

Грейбек снова провёл железом по камню.

Скрежет был едва слышен.

Но в шахтах даже тишина имела уши.

Лика повернула голову.

— Это всё ещё не нож, — сказала она.

— Я знаю.

— Тогда что?

— Обещание.

Она усмехнулась без радости.

— Обещаниями горло не режут.

— Неправда.

Он продолжал точить.

Лика какое-то время молчала. Потом спросила:

— Ты правда видел остров?

Рука Грейбека остановилась.

Старый Марн перестал кашлять.

Даже мальчик во сне нахмурился, будто слово «остров» вошло в его сон и принесло туда холодную воду.

Грейбек не любил говорить о прошлом.

Прошлое было не рассказом. Рассказ можно начать и закончить. Прошлое было камнем в груди. Его нельзя было достать, не разорвав себя изнутри.

— Видел.

— Какой он был?

Грейбек посмотрел на обломок железа.

На свою ладонь.

На грязь под ногтями.

— Настоящий.

Лика тихо хмыкнула.

— Это не ответ.

— Для тех, кто не видел, — может быть.

Старый Марн сплюнул кровь.

— Там трава росла даже между камнями, — сказал он. — Упрямая. Серая. Если лечь животом к земле, пахла солью.

Грейбек посмотрел на него.

Марн редко говорил. После смерти дочери он почти перестал пользоваться голосом, будто считал, что слишком много слов в мире уже сказано зря.

— А ещё там были красные ягоды, — продолжил старик. — Маленькие. Кислые. Дети ели их и кривились, но всё равно ели.

Мальчик открыл глаза.

— Красные?

Марн кивнул.

— Как кровь, если её разбавить дождём.

— А волки? Настоящие?

— Настоящее нас и съело, мальчик, — сказал Грейбек.

Лика сжала губы.

Он понял, что сказал слишком резко. Но исправлять не стал. Волков слишком долго кормили красивыми словами: союз, долг, порядок, защита, необходимость. Правда должна быть грубой, иначе её снова примут за ещё одну ложь.

С верхнего хода донёсся крик.

Короткий.

Оборванный.

Потом второй.

Потом звук удара.

Марн закрыл глаза.

— Опять новенькие.

Грейбек поднялся.

Лика тоже.

— Не вмешивайся, — сказала она.

— Я иду смотреть.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как вмешаться.

Он не ответил.

Железный обломок исчез у него под поясом.

Шахта принимала его шаги без эха. Грейбек знал, куда ставить ноги. Знал, какие доски скрипят, какие камни крошатся, где вода скрывает яму, где можно пройти за спинами надсмотрщиков. За тридцать лет он изучил это подземелье лучше, чем Лотос изучил собственные карты.

Потому что хозяева смотрят на шахту сверху.

Рабы знают её изнутри.

В верхнем тоннеле стояли шестеро.

Двое солдат Змея, один писарь Лотоса, Буда и двое новых пленников. Мужчина и девочка. Не ребёнок, но ещё не женщина. Лет четырнадцать. Может, пятнадцать. Волосы спутаны, губа разбита, на шее след верёвки.

Мужчина был её отцом.

Это было видно сразу.

Не по сходству.

По тому, как он держался между ней и всеми остальными, хотя руки у него были связаны, а лицо уже распухло от ударов. Отцы делают это даже тогда, когда больше ничего не могут. Становятся последней стеной. Даже если стена из мяса.

Писарь Лотоса читал список.

— Возраст?

Мужчина молчал.

Буда ударил его в живот.

— Возраст девчонки?

— Пятнадцать.

— Умеет работать?

— Она больна.

Буда посмотрел на девочку.

Та стояла прямо, но слишком бледная. Глаза блестели. Лихорадка. Возможно, рана под одеждой. Возможно, голод. Возможно, всё сразу.

— Больные работают медленнее, — сказал писарь.

— Но умирают так же, — ответил Буда. — Записывай.

Мужчина дёрнулся.

— Нет.

Один солдат Змея рассмеялся.

— Он сказал «нет».

Второй сплюнул.

— Смелый.

Буда устало повернул голову к пленнику.

— Здесь нет этого слова.

— Она не выдержит шахту.

— Тогда шахта не будет долго терпеть её.

Мужчина бросился вперёд.

Глупо.

Бесполезно.

Честно.

Солдат Змея ударил его рукоятью в висок. Мужчина упал на колено, но не рухнул. Попытался подняться. Второй солдат вытащил саблю.

— Остановись, или лишишься головы.

Грейбек услышал, как внутри него что-то щёлкнуло.

Не ярость.

Ярость горячая. Быстрая. Она сжигает человека, если дать ей волю.

Это было другое.

Старое.

Очень старое.

Как дверь, которую тридцать лет держали закрытой, а теперь за ней наконец перестали скрести и начали ломать петли.

Мужчина замер.

Он хотел жить.

Не для себя.

Для девочки.

И именно поэтому остановился.

Грейбек увидел это и вспомнил берег.

Мать.

Лодку.

Жёлтое небо.

Море, которое ело имя его народа.

Он шагнул вперёд.

Лика, появившаяся рядом бесшумно, прошептала:

— Грейбек.

Он не остановился.

Буда заметил его первым.

— Тебя не звали.

— Стена в третьем забое пошла трещиной.

Писарь нахмурился.

— Что?

Грейбек не смотрел на него. Он смотрел на мужчину.

— Если не поставить подпорку до смены, завалит ход.

Буда прищурился.

— Ты пришёл сказать это сейчас?

— Да.

— Когда я принимаю новых рабочих?

— Камень не ждёт, пока ты закончишь.

Солдаты Змея засмеялись.

Писарь не засмеялся. Лотос умел считать. Завал означал потерю руды, времени и рабов. Рабов было не жалко, но новые стоили доставки.

Буда подошёл ближе к Грейбеку.

— Ты слишком часто говоришь о камне так, будто он твой друг.

— Он честнее людей.

Удар пришёл сразу.

Грейбек ожидал его, но не уклонился. Уклониться — значит признать поединок. Принять удар — значит оставить его наказанием. Разница важна, когда вокруг смотрят рабы.

Кулак Буды разбил губу.

Грейбек почувствовал кровь на языке.

Вкус был почти приятным.

Потому что был его собственным.

— Третий забой, — сказал Буда солдатам. — Проверить.

Один из Змея поморщился.

— Нам-то зачем?

— Потому что если завалит, вас отправят откапывать.

Солдат выругался, но пошёл.

Второй за ним.

Писарь посмотрел на девочку.

— А с этими?

— В нижний отсек, — бросил Буда. — Потом разберём.

Этого было достаточно.

Пока.

Грейбек повернулся.

Но Буда схватил его за плечо.

— Ты не спас их.

Грейбек посмотрел на его руку.

— Я знаю.

— Ты только отложил.

— Я умею ждать.

Буда наклонился ближе.

От него пахло горьким чаем, гнилым деревом и старой магией. Эта магия была не его, но она липла к каждому, кто слишком долго служил Лотосу.

— Ждущие рабы умирают так же, как непослушные.

— Нет.

— Нет?

— Непослушные умирают громче.

На этот раз Буда не ударил.

Он улыбнулся.

— Когда-нибудь я заставлю тебя кричать.

Грейбек посмотрел ему в глаза.

— Попробуй до завала.

Он ушёл первым.

И только когда повернул в боковой ход, позволил себе выдохнуть.

Лика догнала его через несколько шагов.

— Ты болен.

— Все здесь больны.

— Ты понимаешь, что он теперь будет смотреть на тебя?

— Он и раньше смотрел.

— Нет. Раньше ты был полезным. Теперь ты стал интересным.

Грейбек остановился.

В темноте далеко впереди слышалось, как капает вода.

Раз.

Пауза.

Раз.

Пауза.

Словно шахта считала.

— Лика.

— Что?

— Найди Марна. Пусть передаст вниз: новых спрятать после смены. Девочку к старухе Сельме. Если жар высокий — мох с северной стены, три капли лампового масла, кипяток.

— Кипятка нет.

— Украдите.

— Прекрасный план.

— Ещё скажи мальчишке, чтобы бил неправильно.

Лика нахмурилась.

— Что?

— В третьем забое. Пусть бьёт высоко и глупо. Солдаты должны увидеть трещину.

— А она есть?

Грейбек посмотрел на неё.

Лика закрыла глаза.

— Ты придумал завал.

— Нет.

— Но трещины нет?

— Пока нет.

Она медленно улыбнулась.

— Грейбек.

— Что?

— Когда тебя всё-таки убьют, я скажу, что предупреждала.

— Скажешь, если останешься жива.

— Вот за это тебя и любят.

— Меня не любят.

— Нет. Но рядом с тобой люди почему-то начинают хуже слушаться.

Он пошёл дальше.

Лика не стала спорить. В шахтах лишние слова стоили кислорода, а кислород был почти такой же редкостью, как чистая вода. Она растворилась в боковом ходе, где стены были мокрыми от подземной росы, и через несколько мгновений от неё остался только слабый запах кожи, пота и трав, которые она прятала в волосах, хотя трав в шахтах не росло уже тридцать лет.

Грейбек вернулся в третий забой.

Там было пусто.

Почти.

Мальчишка с перебитыми пальцами уже стоял у стены и держал кирку так, будто это была не кирка, а слишком тяжёлая мысль. Звали его Нир. Имя короткое, как недоеденный кусок хлеба. В шахтах такие имена жили дольше: их легче было шептать перед смертью.

— Высоко, — сказал Грейбек.

Нир сглотнул.

— Я не умею бить глупо.

— Умеешь. Просто раньше тебя за это били.

— А сейчас?

— Сейчас тоже могут.

Мальчик кивнул.

Это был не ответ храбреца. Храбрых среди голодных детей почти не бывает. Это был ответ того, кто уже понял: страх не спасает, он только выбирает, как именно тебя использовать.

Нир ударил.

Кирка вошла в сланец слишком прямо.

— Глупее, — сказал Грейбек.

Второй удар был хуже.

Третий — почти правильный.

На четвёртом стена ответила.

Не трещиной.

Звуком.

Глухим, полым, слишком глубоким для обычного камня.

Нир отдёрнул руки.

— Там пустота.

Грейбек поднял ладонь.

Мальчик замолчал.

Сверху донеслись шаги. Солдаты Змея шли не торопясь, переговариваясь. Один жаловался на запах. Второй говорил, что за запах им не платят. Потом оба вошли в забой и остановились.

— Где трещина? — спросил первый.

Грейбек кивнул на стену.

— Там.

Солдат подошёл ближе. Провёл пальцами по камню.

— Я ничего не вижу.

— Камень сначала говорит. Потом падает.

— Ты много говоришь для раба.

— А ты мало слушаешь для живого.

Солдат повернулся резко.

Сабля уже наполовину вышла из ножен.

В этот момент Нир ударил снова.

Высоко.

Глупо.

Именно туда, куда не должен был бить человек, который хочет сохранить крепь.

Камень не обвалился.

Он раскрылся.

Сначала по нему пошла тонкая белая линия. Затем из щели вырвался воздух — старый, сухой, запертый, с запахом пепла, кости и трав, которых здесь не должно было быть.

Оба солдата отступили.

— Что это?

Грейбек не ответил.

Он смотрел на щель.

Внутри было темно, но не так, как в шахте. Шахтная темнота была живая: в ней ползали дым, влага, страх. Эта темнота была пустой. Древней. Она ждала не людей Лотоса и не людей Змея. Она ждала тех, кто помнил.

Грейбек подошёл ближе.

— Не трогай, — сказал солдат.

Грейбек тронул.

Камень под его пальцами оказался холодным, но не мокрым. На нём были вырезаны знаки. Не лотосовые. Не змеиные. Старые волчьи засечки, которыми на острове помечали путь к зимним логовам, могилам и священным местам.

Его грудь сжалась.

Не от страха.

От узнавания.

— Зовите Буда, — сказал второй солдат.

— И писаря.

— И кого-нибудь из белых.

Белые.

В шахтах так называли Лотос, когда рядом не было Лотоса.

Потому что имя клана ещё можно было произнести.

А цвет был проклятием.

Грейбек уже знал, что сделал ошибку.

Он хотел выманить солдат. Хотел выиграть время. Хотел спрятать девочку и её отца, подтянуть людей, проверить старые ходы.

Но шахта открыла не ход.

Она открыла память.

А память, если её нашли хозяева, сразу становится оружием против тех, кому она принадлежит.

Буда пришёл быстро.

За ним — писарь. За писарем — двое в белых одеждах. Один молодой, с обритой головой и лицом, слишком гладким для шахтной пыли. Второй старше, с длинными белыми волосами, переброшенными через плечо, и глазами человека, который давно перестал смотреть на людей как на людей.

Старший Лотос вошёл в забой и сразу перестал дышать через нос.

Не из-за вони.

Из-за волнения.

Грейбек заметил это.

Очень маленькое движение.

Почти ничего.

Но раб, который хочет прожить дольше одного сезона, учится читать хозяев лучше, чем письмена.

Лотос подошёл к стене, коснулся знаков и улыбнулся.

— Вот где оно было.

Буда нахмурился.

— Что?

— Не твоё дело.

— Если это в моей шахте, значит, моё.

Лотос посмотрел на него.

Мягко.

Почти ласково.

— Твоя шахта стоит на земле, которую тебе позволили охранять. Не путай сторожевой ошейник с короной.

Солдаты Змея опустили глаза.

Буда не опустил.

Но промолчал.

Старший Лотос провёл пальцами по щели. Его ногти были длинными и сероватыми, как корни растения, которое росло под мёртвой водой. Камень дрогнул. Из темноты за стеной посыпалась пыль.

Потом оттуда пришёл холод.

Грейбек почувствовал его сразу.

Такой холод не живёт глубоко под землёй. Под землёй бывает сырость, бывает смерть, бывает затхлое дыхание камня. Но этот холод был снаружи. Он пах снегом.

И морем.

Грейбек сделал шаг вперёд.

Буда заметил.

— Назад.

Грейбек не отступил.

Старший Лотос повернул голову.

— Он знает.

Писарь посмотрел на Грейбека так, будто только сейчас понял, что перед ним не спина, не руки, не строка в списке добычи.

— Что знает?

— Кому принадлежит дверь.

Буда усмехнулся.

— Рабу?

— Народу раба.

Грейбек смотрел в щель.

Там, в глубине, что-то белело.

Не камень.

Не соль.

Кость.

Сердце ударило один раз.

Тяжело.

Глупо.

Как молот по пустой бочке.

Он увидел трещину над левой глазницей ещё до того, как понял, что видит.

Череп Белого Волка лежал за стеной, в маленькой каменной нише, куда его, должно быть, спрятали друидессы в первые годы после переселения. Возможно, перед резнёй. Возможно, уже во время неё. Возможно, одна из них умерла здесь, запечатывая проход руками, пока наверху горели волчьи дома.

Грейбек не знал.

Но тело знало раньше мысли.

Колени чуть не подломились.

Буда увидел это тоже.

— Что там?

Старший Лотос не ответил.

Он поднял рукав, и молодой послушник быстро подал ему чёрную ткань. Не белую. Чёрную, плотную, с вышитыми на краях знаками корней.

— Осторожно, — сказал старший.

Грейбек понял: они искали его.

Не проход.

Не руду.

Череп.

Шахта не случайно стала глубже. Новые забои не случайно тянули к северной стене. Лотос не добывал здесь только сланец. Он рыскал в теле земли, как крыса в мёртвом доме, вынюхивая то, что не сумел отнять мечом.

— Нет, — сказал Грейбек.

Слово вышло само.

Тихо.

Но все услышали.

В забое стало слишком спокойно.

Буда медленно повернулся.

— Что ты сказал?

Грейбек посмотрел не на него. На Лотоса.

— Это не ваше.

Старший Лотос улыбнулся шире.

— У рабов нет вещей.

— У мёртвых есть.

— Тогда оно принадлежит мёртвым.

— Нет.

— Нет?

Грейбек сделал ещё один шаг.

Солдат Змея ударил его рукоятью под рёбра.

Воздух вышел из груди. Мир стал белым по краям. Грейбек упал на одно колено, но не опустил головы.

Старший Лотос смотрел с почти научным интересом.

— Сильная привязка. Хорошо. Госпожа Ивейн будет довольна.

Имя прошло по шахте, как мороз по воде.

Ивейн.

Рабовладелица Лотоса.

Правая рука Зимета.

Женщина, о которой не говорили после заката, потому что даже тьма, казалось, слушала за неё.

Грейбек медленно поднялся.

Теперь он понимал.

Череп не просто нашли.

Его собирались использовать.

Против Змея, который когда-то продал Волков. Против Волков, чтобы те никогда не поднялись. Против самой земли, если Лотосу понадобилось бы сделать зиму оружием.

Старший Лотос кивнул послушнику.

— Доставай.

Грейбек ударил первым.

Не красиво.

Не как воин из песен.

Он ударил головой в лицо ближайшего солдата Змея, в тот самый нос, где хрящ ломается с мокрым хрустом. Солдат рухнул назад. Второй потянул саблю, но Нир, дрожа всем телом, вцепился ему в ноги. Мальчик был слаб, но слабость, брошенная под колени вооружённому человеку, всё равно имеет вес.

На мгновение забой стал свободным.

Одно мгновение.

Грейбек бросился к щели.

Буда оказался быстрее, чем выглядел. Его хромота исчезла, будто была не раной, а привычкой обманывать. Он ударил Грейбека в спину коленом, схватил за волосы и швырнул лицом в камень.

В глазах вспыхнуло.

Потом потемнело.

Грейбек услышал, как кричит Нир.

Как ругаются солдаты.

Как Лика где-то далеко зовёт кого-то по имени.

Как старший Лотос спокойно говорит:

— Не убивать. Его вниз.

Буда дышал рядом.

— Вниз?

— В самые глубокие ходы.

— Там долго не живут.

— Это не требуется. Требуется, чтобы он был далеко, пока госпожа Ивейн начнёт ритуал.

Грейбек попытался подняться.

Буда наступил ему на кисть.

Пальцы хрустнули.

Боль вошла в руку чёрным огнём.

— Я же говорил, — тихо сказал Буда. — Когда-нибудь заставлю.

Грейбек повернул голову настолько, насколько позволяла грязь и кровь на лице.

— Это ещё не крик.

Буда наклонился.

На этот раз он ударил долго.

Не до смерти.

До порядка.

Так, как он умел.

Когда Грейбек снова смог различать звуки, его уже тащили по тоннелю. Двое солдат держали его под руки. Ноги волочились по камню. Где-то справа рыдала женщина. Где-то слева Марн кашлял так, будто пытался выплюнуть собственные лёгкие. Лика не кричала. Это было хуже. Значит, она смотрела. Значит, запоминала.

Грейбек открыл один глаз.

В боковом проходе, между двумя крепями, стоял отец девочки. Лицо разбито. Руки всё ещё связаны. Но девочка была не рядом.

Значит, её успели спрятать.

Пока.

Грейбеку этого хватило.

Он улыбнулся разбитым ртом.

Мужчина не понял, почему.

Буда понял.

И ударил снова.

Глубокие ходы начинались за старой решёткой, которую открывали редко. Там не ставили нормальных ламп. Не тратили крепкий лес на подпорки. Не отправляли туда тех, кто ещё мог приносить пользу. Вниз ссылали непокорных, больных, лишних и тех, кто видел то, что не должен был видеть.

Решётка открылась со скрежетом.

Из темноты потянуло газом, мокрым камнем и чем-то живым.

Солдат Змея поморщился.

— Он там сдохнет до утра.

— Может быть, — сказал Буда.

— А если выберется?

Буда посмотрел на Грейбека.

Тот едва стоял.

Кровь стекала с подбородка на грудь. Правая рука не слушалась. В боку что-то царапало при каждом вдохе.

Но глаза были открыты.

— Тогда мы узнаем, — сказал Буда, — сколько в нём Волка.

Они втолкнули его внутрь.

Решётка закрылась.

Грейбек упал на колени.

Некоторое время он просто дышал.

Дыхание было плохим. Рваным. Слишком громким. В шахтах громко дышат те, кто скоро станет тихим.

Он прижал сломанную руку к животу и поднялся.

Темнота вокруг была почти полной, но не пустой. Где-то впереди капала вода. Где-то внизу шевелились мелкие камни. В стенах стонал газ. Далеко, очень далеко, будто через толщу земли, слышались удары кирок.

Грейбек прислонился лбом к камню.

— Я видел тебя, — сказал он.

Череп не ответил.

Белый Волк никогда не отвечал так, как хотелось людям.

Из тьмы донёсся шорох.

Грейбек повернул голову.

Сначала он увидел глаза.

Два мутных отражения слабого света из щели под решёткой.

Потом ещё два.

И ещё.

В глубоких ходах жили не только люди.

Он вытащил из-за пояса тот самый обломок железа.

Не нож.

Пока не нож.

Он сжал его левой рукой.

В темноте кто-то тихо засмеялся.

Человеческим голосом.

Старым.

Сухим.

— Нового бросили?

Грейбек молчал.

— Дышишь тяжело. Значит, били сверху. Если бы били здесь, уже не дышал бы.

Из-за обвала вышел человек. Или то, что шахта оставляет от человека после многих лет. Худой, с волосами до плеч, с глазами слишком живыми для такого лица. На нём были остатки волчьей одежды, давно превращённой в тряпки.

За ним двигались другие.

Тени.

Рабы, о которых наверху уже забыли.

Но забытые не значит мёртвые.

— Имя? — спросил старик.

Грейбек выпрямился.

Боль сделала мир чище.

— Грейбек.

Тени переглянулись.

Имя прошло между ними шёпотом.

Серая Спина.

Сын утонувшего острова.

Тот, кто учил рабов бить камень так, будто однажды им придётся бить не камень.

Старик подошёл ближе.

— Значит, они наконец испугались.

— Нет, — сказал Грейбек.

— Нет?

— Они нашли Череп.

Тишина стала плотной.

Даже подземные твари перестали шевелиться.

Старик медленно опустил голову.

— Белого Волка?

— Да.

— Где?

— В третьем забое. За северной стеной.

— Лотос?

— Ивейн.

Кто-то из теней выругался. Кто-то задышал чаще. Один мужчина сел прямо на камень, будто ноги перестали держать его не от слабости, а от памяти.

Старик закрыл глаза.

— Тогда зима придёт раньше.

Грейбек посмотрел на него.

— Какая зима?

— Та, которую делают не облака.

Он не стал объяснять.

И Грейбек не спросил.

Некоторые вещи не требуют объяснения, если ты уже видел, как море съедает дом.

Он поднял обломок железа.

— Сколько здесь людей?

— Живых?

— Достаточно живых, чтобы держать камень.

Старик посмотрел на тени.

— Двадцать три. Было сорок.

— Кто может идти?

— Половина.

— Кто может драться?

Старик усмехнулся.

— Здесь?

Грейбек сделал шаг ближе.

— Кто может ненавидеть?

Ответ пришёл не сразу.

Сначала — один голос.

— Я.

Потом второй.

— Я.

Потом третий.

Тихий.

Хриплый.

Детский.

Старческий.

Женский.

Мужской.

Не хор. Хор — это когда люди знают песню.

Это было другое.

Люди вспоминали, что у них ещё есть горло.

— Хорошо, — сказал Грейбек.

Старик смотрел на него внимательно.

— Ты хочешь поднять глубокие ходы?

— Нет.

— Тогда что?

Грейбек повернулся к решётке.

За ней, далеко наверху, Лотос доставал из камня Череп Белого Волка. Ивейн готовила ритуал. Буда, наверное, пил свой горький чай и считал, что порядок восстановлен. Писарь вносил в список новые руки. Солдаты Змея смеялись над рабами, которых завтра могли сами же продавить в снег.

Всё было как всегда.

Именно поэтому должно было кончиться.

— Я хочу поднять шахту.

Старик долго молчал.

Потом сказал:

— Для этого нужен знак.

Грейбек поднял левую руку и ударил обломком железа по рельсу старой крепи.

Один раз.

Звук ушёл в камень.

Второй раз.

Далеко в тоннелях что-то ответило. Не эхо. Другой металл. Другие руки.

Третий раз.

Шахта слушала.

Грейбек ударил снова.

Теперь уже не случайно.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

Так Волки на острове звали охотников домой, когда начинался снег.

Старик побледнел.

— Где ты выучил это?

— Дома.

Слово вышло тяжело.

Но вышло.

Где-то выше ответили два удара.

Потом ещё три.

Потом целая цепочка звуков побежала по шахте, как огонь по сухой траве.

Лика услышала.

Марн услышал.

Нир, если был жив, услышал.

Отец девочки услышал.

Даже те, кто давно научился не слышать ничего, кроме приказов, подняли головы.

Грейбек стоял в темноте глубоких ходов, с разбитым лицом, сломанной рукой и куском ржавого железа вместо оружия.

И впервые за тридцать лет шахта перестала дышать как горло.

Она зарычала.

Тихо.

Пока ещё тихо.

Но Волки знали: перед прыжком зверь тоже молчит.

Глава вторая. Язык молота

Шахта не восстала сразу.

Так бывает только в песнях.

В песнях достаточно одного имени, одного поднятого топора, одного крика, и люди, которые вчера боялись смотреть в глаза надсмотрщику, сегодня бросаются на копья так, будто страх с них сняли вместе с цепью.

Жизнь грязнее.

Страх не отваливается.

Он врастает.

В запястья, где когда-то были кандалы. В спину, которая сама сгибается при звуке шагов. В язык, который забывает слова «нет», «моё», «дом», «достаточно». В глаза, которые учатся смотреть ниже чужого подбородка, чтобы жить ещё один день.

Грейбек это знал.

Поэтому он не стал кричать.

Он бил.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

Старый охотничий зов ушёл в камень. В рельсы. В крепи. В полые жилы шахты, где звук двигался быстрее людей и честнее слов.

Сначала ему ответили сверху.

Два удара.

Пауза.

Один.

Лика.

Она поняла.

Потом дальше, из водяного хода, где работали больные и старики, пришёл глухой отклик.

Три удара.

Марн.

Живой.

Потом — совсем далеко, почти за пределом слуха, где дневной забой переходил в старые отвалы.

Раз.

Раз.

Раз.

Нерешительно.

С ошибкой.

Нир.

Грейбек закрыл глаза.

Он не молился.

Волки не просили Белого Волка сделать за них то, что должны были сделать сами. Молитва удобна тем, что позволяет ждать. Волки слишком долго ждали.

Он просто слушал.

Шахта говорила с ним голосами тех, кого Лотос считал уже мёртвыми.

— Они услышали, — сказал старик из глубоких ходов.

— Не все.

— Все и не нужны.

Грейбек посмотрел на него. Старик стоял, опираясь на обломок балки. В полумраке лицо его казалось вырезанным из высохшей коры. Глаза — тёмные, живые, злые. Не огонь. Уголь. Огонь видят издалека и тушат первым. Уголь лежит под пеплом, пока в него не вдохнут.

— Имя, — сказал Грейбек.

— Роан.

— Ты был наверху?

— Когда-то.

— Где выходы?

Роан усмехнулся.

— Вверх.

— Не испытывай меня.

— Я не испытываю. Я вспоминаю, как говорят люди, которые ещё верят в прямые дороги.

Он провёл ладонью по стене, нашёл в темноте выступ и надавил. Камень под пальцами не сдвинулся, но звук изменился. Глухой. Полый.

— Шахта старая. Старше Лотоса. Старше тех карт, что белые носят в костяных тубусах. Они расширили её, изломали, углубили. Но не построили. До них здесь были волчьи хранилища. До нас — ещё чьи-то норы. Камень помнит больше хозяев, чем хозяева помнят рабов.

Грейбек слушал.

Боль в руке стала тупой. Это было хорошо. Острая боль кричит и мешает думать. Тупая боль идёт рядом, как старый пёс. Напоминает, но не лезет под ноги.

— Сколько путей к третьему забою?

— Три. Один через решётку. Один через газовый карман, если хочешь умереть с открытыми глазами. Один через старую дрожащую жилу.

— Дрожащую?

— Там потолок держится на упрямстве.

— Значит, держится.

Роан посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты говоришь как человек, который ещё не был под завалом.

— Был.

— И?

— Камень честнее людей. Я уже говорил.

За их спинами кто-то засмеялся.

Смех вышел коротким, хриплым, почти испуганным. В глубоких ходах смеялись редко. Смех требует воздуха. Воздух требовал осторожности.

Грейбек повернулся к теням.

Их было больше, чем он сперва понял. Не двадцать три. Двадцать три тех, кто ещё мог стоять. Остальные лежали в нишах, сидели у стен, прятались за обвалами. Женщины, мужчины, старики, двое детей. Один без ноги. Один без глаз. Одна девушка с белыми волосами — не от крови Лотоса, а от страха, который слишком рано съел её молодость.

Они смотрели на него.

Плохо.

Не как на вождя.

Как на беду, которая может оказаться выходом.

— Мне нужны те, кто может идти, — сказал Грейбек. — Те, кто не может идти, будут слушать. Те, кто может держать камень, будут держать. Те, кто может стучать, будут стучать. Те, кто умеет молчать, будут жить дольше остальных.

— А те, кто хочет драться? — спросил кто-то.

Грейбек посмотрел в сторону голоса.

Мужчина, широкоплечий, но высохший до костей. На груди старый рубец от кнута, на шее — след ошейника, который сняли не из милости, а потому что железо понадобилось наверху.

— Те, кто хочет драться, пусть сначала научатся не умирать зря.

Мужчина оскалился.

— Ты боишься?

— Да.

Слово упало тяжело.

В глубоких ходах стало тихо.

Грейбек сделал шаг вперёд.

— Я боюсь за Череп. За девочку, которую мы спрятали. За каждого, кто завтра может стать мёртвым до того, как станет свободным. Я боюсь Буды, потому что он знает шахту. Я боюсь Ивейн, потому что она знает, как делать оружие из чужих богов. Я боюсь Лотоса, потому что они не считают нас людьми. Я боюсь Змея, потому что он считает нас людьми только тогда, когда нас можно продать.

Он поднял обломок железа.

— Но я больше не боюсь остановиться.

Роан медленно кивнул.

— Тогда говори.

Грейбек развернулся к стене. Там, где руда выходила тонкими тёмными полосами, он начал царапать железом схему. Не красивую. Не точную. Достаточную.

— Здесь третий забой. Здесь старая жила. Здесь решётка. Здесь газ. Здесь верхний ход. Буда думает, что я внизу и не могу говорить с вами. Ивейн думает, что Череп уже её. Лотос думает, что рабы будут ждать приказов. Змей думает, что это чужая шахта и чужая кровь.

— Все ошибаются? — спросил Роан.

— Нет. Они правы. Пока.

Он ударил остриём в стену рядом с третьим забоем.

— Мы не берём Череп сегодня.

Несколько голосов поднялись сразу.

— Нет.

— Они унесут его.

— Ивейн начнёт ритуал.

— Белый Волк…

Грейбек резко повернулся.

Тени замолчали.

— Мы не берём Череп сегодня, потому что сегодня они ждут именно этого. Они хотят, чтобы мы бросились вверх. Они поставят солдат у третьего забоя, магов у выхода, лучников у галерей. Мы умрём там, где им удобно.

— Тогда что? — спросил широкоплечий.

— Заберём шахту у них из-под ног.

Он провёл линию ниже.

— Сначала вода.

Роан прищурился.

— Нижний сток?

— Да.

— Он закрыт.

— Откроем.

— Там решётка толще руки.

— У нас есть руки.

— И газ.

— У нас есть те, кто умеет бросать смолу?

— Наверху. В клетках.

Грейбек посмотрел на него.

Роан понял.

— Ты хочешь освободить пращников.

— Сначала — пращников. Потом — землекопов. Потом — тех, кто умеет валить крепи. Не всех сразу. Кусками. Чтобы Буда думал, что тушит мелкие пожары. Пока не поймёт, что горит воздух.

Роан долго молчал.

— Ты готовил это давно.

— Нет.

— Врёшь.

— Я готовил людей. План дала Ивейн.

— Как это?

Грейбек посмотрел вверх, туда, где за камнем лежал третий забой и белая кость в чёрной ткани.

— Она нашла то, что заставит Волков вспомнить себя.

Старик усмехнулся.

— Тогда она глупее, чем говорят.

— Нет. Она просто слишком долго видела в нас рабов.

Это была не её ошибка.

Это была ошибка всех хозяев.

Они забывали, что рабство не меняет кровь. Оно только учит её течь тише.

* * *

Лика шла по верхним ходам с пустым ведром.

Ведро было важно.

С пустыми руками раб выглядит свободнее, чем должен. С ведром — занят. Занятых замечают меньше, если они двигаются достаточно устало.

Она научилась ходить устало до совершенства.

Плечи чуть ниже. Шаг короче. Голова наклонена, но не настолько, чтобы выглядеть виноватой. Взгляд — в землю, но боковым зрением держать всё: сапоги охраны, свет ламп, поворот кисти у солдата, настроение Буды по углу его хромой стопы.

Сейчас Буда был злой.

Не громко злой.

Это было хуже.

Громко злой человек тратит себя на крик. Тихо злой копит наказание.

Он стоял у третьего забоя и смотрел, как люди Лотоса вытаскивают из стены Череп Белого Волка. Чёрная ткань уже лежала на камне. Послушник держал костяную шкатулку. Старший маг шептал слова, от которых лампы горели зеленее обычного.

Лика не смотрела прямо.

Прямой взгляд убивает быстрее ножа.

Но она увидела достаточно.

Череп был огромным.

Больше, чем она представляла.

Лика родилась уже в шахтах. Для неё Остров Волка был не местом, а чужой болью. Старики говорили о нём слишком тихо, молодые — слишком редко, дети — почти никогда. Дом, которого ты не видел, легко принять за сказку. Даже если эта сказка живёт в твоём имени.

Но Череп не был сказкой.

Он был костью.

Настоящей.

Тяжёлой.

С трещиной над левой глазницей.

И когда маг Лотоса коснулся его, Лика почувствовала, как холод прошёл по мокрым стенам.

Не по коже.

По памяти.

Той памяти, которой у неё быть не должно было.

Она сжала ручку ведра.

Буда повернул голову.

Лика замерла.

— Ты.

Она опустила глаза.

— Господин?

Он поморщился. Слово ему нравилось, но её голос — нет. Слишком ровный. Слишком живой.

— Куда?

— За водой.

— Кому?

— Старухе Сельме. Новая девчонка с жаром.

Буда улыбнулся.

— Уже успели спрятать?

Лика молчала.

Он подошёл ближе. Взял её за подбородок и поднял лицо.

— Ты думаешь, я не знаю, кто бегает между забоями?

Лика смотрела мимо его плеча.

— Я бегаю плохо, господин.

— Ты лжёшь хорошо.

— Нас этому учили вы.

Удар был быстрым.

Она упала на колено, но ведро не выпустила.

Это тоже было важно.

Если выпускаешь вещь, значит, боль победила дело.

Буда наклонился.

— Где Грейбек прячет людей?

Лика вытерла кровь с губы.

— В шахте.

Он усмехнулся.

— В какой части шахты?

— В той, которую вы плохо охраняете.

Он снова ударил.

На этот раз она упала на бок.

В третьем забое кто-то из Лотоса раздражённо повернулся.

— Буда.

Надсмотрщик выпрямился.

Старший маг даже не посмотрел на Лику. Его внимание было на Черепе.

— Не пачкай место.

Буда медленно вдохнул.

— Она знает.

— Все они что-то знают. Именно поэтому их держат под землёй.

— Грейбек что-то задумал.

— Грейбек в глубоких ходах.

— Он умеет говорить через камень.

Маг наконец повернулся.

Его глаза были светлыми. Не белыми. Бесцветными. Как вода, в которой долго лежало мёртвое растение.

— Тогда заставь камень говорить для нас.

Буда нахмурился.

— Как?

Маг кивнул послушнику.

Тот вынул из рукава тонкую металлическую иглу, длинную, как палец, и чашу с чёрной жидкостью. Лика почувствовала запах: смола, кровь, гнилая трава.

— У каждого языка есть корень, — сказал маг. — Если вырвать корень, язык останется мясом.

Он посмотрел на Лику.

— Возьми её.

Буда улыбнулся.

Теперь уже по-настоящему.

Лика поднялась сама.

Не потому что могла убежать.

Потому что не хотела, чтобы её тащили мимо Черепа на коленях.

* * *

Первый открытый сток стоил им трёх пальцев.

Не чьих-то символических пальцев.

Настоящих.

Человек по имени Сарн просунул руку между железными прутьями, чтобы нащупать засов с другой стороны. Прутья были старые, но крепкие. Железо в шахтах ржавело медленно, потому что Лотос умел продлевать жизнь тому, что держало рабов.

Сарн нащупал засов.

Почти.

Потом из темноты по ту сторону решётки вылезла тварь.

Маленькая, слепая, с челюстями как клещи.

Он не закричал.

За это Грейбек запомнил его имя.

Сарн только выдохнул через зубы, пока Роан отрубал тварь каменным молотком, а другой раб тянул его за плечо назад. Когда руку вытащили, двух пальцев уже не было. Третий висел на коже.

Сарн посмотрел на него.

— Мешает.

Грейбек кивнул.

Отрезал.

Сарн всё-таки застонал.

Но тихо.

Кровь остановили грязной тряпкой и пеплом. Пепел жёг. Это было хорошо. То, что жжёт, иногда сохраняет жизнь.

Засов открыли куском кривого железа.

Вода пошла не сразу.

Сначала из стока вырвался воздух.

Гнилой, чёрный, тяжёлый.

Потом — струя мутной воды, в которой плавали белые личинки и крошки сланца. Она хлынула в нижний ход, потекла по канавам, ушла туда, куда Грейбек указал заранее.

— Этим мы их утопим? — спросил широкоплечий.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы они пришли чинить.

— Кто?

— Те, кого можно убить тихо.

Он сказал это без злости.

Тихое убийство не терпит злости. Злость торопит руку. Рука делает шум. Шум зовёт охрану. Охрана превращает восстание в бойню.

Через половину смены сверху пришли двое.

Один человек Змея. Один послушник Лотоса.

Змей ругался на воду, на рабов, на запах, на свою жизнь. Послушник молчал и держал рукав у носа. Он был молод. Слишком молод, чтобы успеть стать страшным. Но он уже умел смотреть сквозь людей. Этому Лотос учил рано.

Они спустились в стоковый ход.

Грейбек ждал за крепью.

Роан — у стены.

Сарн, без трёх пальцев, лежал в грязи и стонал так убедительно, будто боль наконец получила разрешение быть громкой.

— Поднимайся, падаль, — сказал змеиный солдат.

Сарн не поднялся.

Солдат подошёл ближе.

Это было всё.

Грейбек ударил его обломком железа под ухо. Не сильно. Сильно было бы громко. Достаточно.

Роан схватил послушника сзади и зажал ему рот.

Молодой Лотос дёрнулся.

Из его рукава выползла тонкая белая ветвь.

Не ветвь.

Кость.

Она росла из кожи, как шип.

Роан ахнул, когда шип вошёл ему в предплечье. Послушник почти вырвался.

Грейбек ударил второй раз.

Теперь сильно.

Лотос перестал быть молодым, страшным и чьим-то учеником. Он стал телом.

Роан зажимал рану и тяжело дышал.

— Яд?

— Лотос, — сказал Грейбек. — Значит, да.

Сарн поднялся из грязи.

— Одежду снять?

— Всё. Быстро.

Они забрали у мёртвых ключи, нож, короткую саблю, два медных жетона, узел с сухим рисом и маленький амулет Лотоса, от которого пахло корнем и дымом.

Грейбек бросил амулет в воду.

Роан хотел что-то сказать, но не стал.

Иногда люди цеплялись за чужие талисманы просто потому, что свои у них отняли. Это была дурная привычка. Чужие боги не спасают рабов. Они только лучше знают, как держать их на коленях.

— Теперь пращники, — сказал Грейбек.

— Между нами и клетками газ, — сказал Роан.

— Поэтому сначала найдём тех, кто умеет не дышать.

Роан усмехнулся.

— Таких обычно хоронят.

— В шахтах хоронят редко.

Это тоже было правдой.

Тела здесь чаще закладывали в пустоты, сбрасывали в старые провалы или оставляли там, где они переставали мешать работе. Земля Волков не принимала своих детей. Лотос не разрешал тратить время на могилы.

Грейбек взял саблю мёртвого солдата.

Она была легче топора.

Слишком тонкая.

Чужая.

Он всё равно повесил её за пояс.

Пока у Волка нет клыков, он кусает чужими.

* * *

Лику привязали к столбу у третьего забоя.

Не верёвкой.

Верёвка была бы милостью.

Лотос использовал тонкие корневые жгуты. Они выглядели сухими, почти ломкими, но стоило им коснуться кожи, как они теплели и впивались глубже. Не прокалывали. Не резали. Просто держали так, будто тело само решило стать клеткой.

Буда стоял рядом и пил чай.

Горький запах поднимался от чашки. Лика ненавидела этот запах почти так же, как звук его хромоты.

Старший маг положил перед ней металлическую иглу.

— Ты слышишь удары?

Лика молчала.

— Конечно слышишь. У тебя тонкое лицо. Такие всегда слушают хорошо.

Он коснулся её виска.

Палец был холодный.

— Какой знак они передали последним?

Лика посмотрела на Череп.

Его уже подняли из ниши и поставили на чёрный камень. Вокруг лежали символы Лотоса: корни, чаши, тонкие ножи, полосы белой ткани. От Черепа шёл холод. Не сильный. Пока. Но стены вокруг него покрылись инеем.

Иней в шахте.

Лика никогда не видела снега.

Она знала его только по рассказам.

Белый пепел неба.

Мягкая смерть воды.

Шкура зимы.

Теперь снег появлялся на камне перед ней, и ей хотелось плакать не от страха, а от злости. Даже это Лотос решил украсть первым.

— Я не понимаю удары, — сказала она.

Маг улыбнулся.

— Ложь.

Буда поставил чашку на ящик.

— Она упрямая.

— Упрямство — это память тела. Его можно переписать.

Маг взял иглу, окунул её в чёрную жидкость и поднёс к её уху.

Лика не закрыла глаза.

Это было последнее, что она могла выбрать.

Игла вошла не глубоко.

Боль была странной.

Не острой.

Словно кто-то сунул палец в её мысли и начал медленно размешивать их.

Она увидела остров.

Не свой.

Чужой.

Серые скалы. Красные ягоды. Женщину с тёплой рукой, которую она никогда не знала. Жёлтое небо. Лодку. Мальчика, который не мог кричать, потому что голос застрял у него под рёбрами.

Лика поняла, что видит память Грейбека.

И почти сразу поняла другое.

Лотос тоже её видит.

Маг вдохнул.

— Вот ты где.

Лика дёрнулась.

Жгуты вошли глубже.

— Интересно, — прошептал он. — Он носит остров в себе. Не образ. Не песню. Место. Целое место.

Буда нахмурился.

— Что это значит?

— Что Череп откликнется на него сильнее, чем на остальных.

— Тогда убейте его.

Маг посмотрел на Буда с лёгким удивлением.

— Ты всё ещё мыслишь как сторож. Убить ключ можно только после того, как открыта дверь.

Лика попыталась плюнуть ему в лицо.

Не вышло.

Рот плохо слушался.

Маг вернулся к её уху.

— Последний знак.

Она молчала.

Игла повернулась.

Мир сломался на белые осколки.

Лика всё же закричала.

Буда улыбнулся в чашку.

Но между криком и болью она успела услышать удар.

Один.

Глубоко внизу.

Потом второй.

Потом длинную паузу.

Не сигнал.

Ошибка.

Нет.

Не ошибка.

Предупреждение.

Грейбек узнал.

Каким-то образом он узнал, что её взяли.

Лика засмеялась.

Кровь пошла из уха по шее.

Маг отстранился.

— Что?

Она с трудом подняла голову.

— Вы слушаете камень.

— Да.

— Плохо слушаете.

Буда ударил её в живот.

Воздух вышел.

Но смех остался.

Даже когда она больше не могла смеяться.

* * *

Грейбек не видел Лику.

Но услышал её.

Не голосом.

Шахта передала другое.

Слишком резкий сбой в верхнем ритме. Лика всегда стучала чисто. Даже когда торопилась. Даже когда рядом была охрана. Её удары были как шаги кошки по сухому листу: почти неслышные, но точные.

Теперь в ответе сверху появилась дрожь.

Не страх.

Боль.

Грейбек остановился у газового кармана.

Перед ним стояли четверо. Роан, Сарн, широкоплечий по имени Дар, и женщина с белыми от страха волосами. Её звали Эйна. Она знала старые вентиляционные шахты, потому что когда-то пряталась в них три дня после того, как ударила надсмотрщика камнем.

Надсмотрщик выжил.

Её ребёнок — нет.

С тех пор она ходила там, где другим не хватало воздуха.

— Они взяли Лику, — сказал Грейбек.

Роан скривился.

— Тогда надо быстрее.

— Нет.

Дар резко повернулся.

— Ты бросишь её?

Грейбек посмотрел на него.

— Я спасу её, когда это будет возможно.

— Она бы пошла за тобой.

— Поэтому я не потрачу её боль зря.

Дар сделал шаг.

Сарн, ещё бледный от потери крови, встал между ними.

— Он прав.

— Заткнись.

— Я три пальца оставил за его правоту. Так что сам заткнись.

Дар сжал кулаки.

Грейбек не двигался.

Он понимал Дара. Это было хуже, чем если бы не понимал. Каждый человек, которого забирали наверху, превращался в крюк. За этот крюк Лотос тянул всех остальных. Хочешь спасти одного — губишь десять. Не хочешь губить десять — потом носишь одного внутри до смерти.

Вождём становится не тот, кто выбирает правильно.

Вождём становится тот, кто выбирает и потом не имеет права умереть от собственного выбора.

— Газ, — сказал Грейбек.

Эйна подошла к стене, присела и поднесла к щели маленькую лампу. Пламя вытянулось, стало синим.

— Живой, — сказала она.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы сделать нас красивыми мертвецами.

— Обойти?

— Узко. Старый лаз выше. Но там надо ползти.

— Сколько человек?

— Один за раз. Без брони. Без страха.

Дар усмехнулся.

— Тогда никто.

Эйна посмотрела на него.

— Я пойду.

Грейбек покачал головой.

— Ты нужна здесь.

— Ты не пролезешь с рукой.

— Пролезу.

— Ты даже дышишь криво.

— Зато недолго.

Роан протянул ему мокрую тряпку.

— Через лаз выйдешь за клетками пращников. Там двое Лотоса и башня. Если поднимут тревогу, мы не пройдём.

— Не поднимут.

— Почему?

Грейбек взял тряпку.

— Потому что мёртвые плохо кричат.

Лаз оказался уже, чем обещала Эйна.

Камень сдавил плечи. Сломанная рука вспыхнула болью так, что Грейбек на мгновение перестал видеть. Влажная тряпка на лице пахла плесенью и чужой кровью. Дышать через неё было трудно. Не дышать — ещё труднее.

Он полз.

Медленно.

Сначала локтями. Потом коленями. Потом всем телом, как раненый зверь, которого земля пытается родить обратно.

Где-то под ним шипел газ.

Один неверный удар камня о камень, одна искра, одна лампа — и ход стал бы печью.

Грейбек думал о Лике.

Потом запретил себе.

Думал о Черепе.

Запретил и это.

Думал о дыхании.

Вдох.

Ползок.

Выдох.

Ползок.

Камень царапал лицо. Где-то над ухом треснула порода. Он замер. В темноте посыпалась пыль. Долго. Слишком долго.

Грейбек ждал.

Земля думала, убить его сейчас или позже.

Решила позже.

Он пополз дальше.

Лаз вывел его в узкую щель над клетками.

Свет ударил по глазам.

Снизу стояла башня Лотоса — невысокая деревянная конструкция, обмотанная белыми лентами с чёрными знаками. Внутри сидел ученик с посохом. На земле — двое стражей. Один Лотос, один Змей. Хорошо. Разные хозяева плохо умирают вместе, потому что до последнего не доверяют друг другу.

В клетках сидели пращники.

Волки.

Четверо.

Двое живые точно. Один, возможно, мёртв. Четвёртый поднял голову, когда услышал камень над собой.

Грейбек приложил палец к губам.

Пращник моргнул.

Узнал.

Или решил, что лучше узнать.

Грейбек дождался, пока змеиный солдат отойдёт к стене справить нужду.

Тогда упал.

Не прыгнул.

Именно упал.

На Лотоса.

Они рухнули вместе. Посох ударился о камень. Ученик открыл рот, но Грейбек уже вдавил ему горло локтем. Сломанная рука не помогала. Боль мешала. Зато вес был честным.

Змей обернулся.

— Что…

Пращник в клетке просунул руку между прутьями и метнул камень.

Камень был маленький.

Но попал в глаз.

Солдат закричал.

Слишком громко.

Грейбек схватил посох Лотоса и швырнул его в лампу на башне.

Лампа разбилась.

Темнота упала сразу.

Это спасло их.

Потому что в темноте раб видит лучше хозяина. Не глазами. Привычкой.

Грейбек добил Лотоса, поднялся, поймал солдата Змея за ворот и ударил лицом о прутья клетки. Один раз. Второй. Третий.

На четвёртый тот перестал спорить с миром.

— Ключи, — хрипнул пращник.

Грейбек обыскал тела.

Ключи нашлись у Змея. Конечно. Лотос любил владеть. Змей любил держать.

Клетка открылась.

Первым вышел тот, кто бросил камень. Невысокий, с жилистыми руками, одним обожжённым плечом и глазами человека, который считал всё вокруг возможным снарядом.

— Имя?

— Хетт.

— Можешь бросать?

Хетт посмотрел на мёртвого солдата.

— Уже.

— Газовый карман за стеной.

Пращник улыбнулся.

— Наконец-то нормальная работа.

Остальные выбрались следом. Третий был жив, но не мог идти сам. Его подняли. Времени жалеть не было. Жалость требует остановки. Остановка в шахте принадлежит хозяину.

Хетт нашёл ящик со смоляными горшками.

— Кто-то в Лотосе тупой.

— Почему?

— Держать пращников рядом со смолой.

— Они думали, вы больше не пращники.

Хетт взял один горшок в ладонь, будто приветствовал старого друга.

— Все так думают, пока не загорятся.

Грейбек кивнул на газ.

— Не зажигать. Разбей источник. Пусть уйдёт в верхнюю трубу.

— А если рванёт?

— Тогда Лотос услышит, что мы начали.

Хетт посмотрел на него внимательнее.

— Мы начали?

Грейбек прислушался.

Сверху снова пришёл искажённый сигнал.

Лика ещё была жива.

Пока.

Он поднял саблю.

— Да.

Хетт ударил смоляным горшком по газовому наросту.

Сначала ничего не произошло.

Потом шахта выдохнула.

Глубоко.

Долго.

Как зверь, которому наконец вынули кость из горла.

Газ ушёл в трубу. Пламя дальних ламп вздрогнуло, позеленело, но не взорвалось.

Роан, Дар, Сарн и Эйна прошли через очищенный ход через несколько минут.

Дар посмотрел на мёртвых.

— Тихо не вышло.

— Вышло достаточно тихо, — сказал Грейбек.

Вдалеке ударил колокол тревоги.

Один раз.

Потом ещё.

Роан усмехнулся.

— Достаточно закончилось.

Грейбек поднял голову.

Звук шёл не от третьего забоя.

С другого крыла.

— Это не из-за нас.

Эйна побледнела.

— Землекопы.

— Что с ними?

— Их клетки у старой жилы. Если там тревога…

Она не договорила.

Не нужно было.

Если Лотос понял, что рабы освобождают не случайных людей, а нужных, он начнёт убивать тех, кто ещё может стать полезным восстанию.

Грейбек пошёл первым.

Боль в боку стала острее.

Хорошо.

Острая боль будит.

* * *

Буда не любил, когда порядок нарушался в нескольких местах сразу.

Один бунт — работа.

Два бунта — небрежность.

Три — уже чья-то мысль.

А мысль у раба была опаснее ножа.

Нож можно отнять. Мысль приходится вырезать вместе с человеком.

Он стоял у Лики и слушал колокола.

Первый — нижний сток.

Второй — газовый ход.

Третий — старые клетки землекопов.

Буда сжал чашку так, что керамика треснула.

— Он не в глубоких ходах.

Старший маг Лотоса не ответил.

Он был занят Черепом.

Чёрные корни уже обвивали кость. Иней покрывал камень. Послушники шептали вокруг, и от их шёпота воздух становился тоньше.

— Он не в глубоких ходах, — повторил Буда.

— Теперь это очевидно.

— Вы сказали, он там останется.

Маг медленно повернулся.

— Я сказал, что он туда брошен. Ты услышал то, что хотел.

Буда сделал шаг.

Солдаты Змея у стены напряглись.

Послушники Лотоса подняли головы.

На мгновение в третьем забое стало видно то, что обычно прятали под договорами, печатями и словами о союзе.

Змей ненавидел Лотос.

Лотос презирал Змея.

И оба слишком привыкли стоять на спинах Волков, чтобы заметить, как эти спины начали выпрямляться.

Лика улыбнулась разбитыми губами.

Буда увидел.

— Смешно?

Она не ответила.

Он ударил её.

Старший маг раздражённо вздохнул.

— Я велел не пачкать место.

— А я велю своим людям закрыть ходы.

— Твои люди уже бегают по шахте и умирают.

— Тогда дайте мне ваших.

— Мои нужны ритуалу.

— Если рабы дойдут сюда, ритуал закончится.

Маг улыбнулся.

— Если ритуал начнётся, рабы сюда не дойдут.

Он положил обе ладони на Череп.

Ивейн ещё не пришла.

Но её воля уже была здесь.

Холод поднялся из кости.

Лика увидела, как дыхание Буды стало белым.

В шахте пошёл снег.

Сначала несколько крупинок.

Потом больше.

Белая пыль опускалась на чёрный сланец, на кровь, на цепи, на лица солдат, которые не знали, надо ли им бояться.

Лика подняла лицо.

Снег коснулся её щеки.

Он был холодным.

Настоящим.

Она снова засмеялась.

Тише, чем раньше.

Почти нежно.

Буда схватил её за волосы.

— Что?

Лика посмотрела ему в глаза.

— Вы украли у нас зиму.

Он скривился.

— Вы, Волки, даже страдать хотите красиво.

— Нет.

Она повернула голову к Черепу.

— Просто теперь он знает, где мы.

В этот раз Буда ударить не успел.

Из бокового хода донёсся вой.

Не человеческий.

Ещё не звериный.

Глубокий, рваный, поднятый десятками грудей, которые слишком долго дышали пылью и теперь впервые выдохнули вместе.

Солдаты у стены отступили.

Послушники сбились в круг.

Старший маг резко обернулся.

— Закрыть проход!

Но проход уже закрывался.

Не дверью.

Телами.

Волки шли из темноты.

Не армия.

Пока нет.

Рабы с кирками. Пращники со смолой. Землекопы с кривыми лопатами. Старики с камнями. Женщины с цепями. Мальчик Нир, бледный, с перебитыми пальцами, но живой, держал в руках нож, который был слишком большим для него.

Впереди шёл Грейбек.

Лицо разбито.

Рука висит плохо.

В другой — чужая сабля.

За поясом — ржавый обломок, всё ещё не нож.

На плечи падал снег.

Он смотрел не на Буда.

Не на магов.

На Череп.

Старший Лотос поднял руку.

— Ещё шаг, и я сломаю её.

Он указал на Лику.

Грейбек остановился.

Все остановились.

Буда улыбнулся.

Снова порядок.

Снова крюк в мясе.

Старший маг взял тонкий нож и приставил к горлу Лики.

— Раб должен понимать цену движения.

Грейбек смотрел на неё.

Лика едва заметно покачала головой.

Нет.

Не меняй всех на одну.

Не сейчас.

Не после всего.

Грейбек закрыл глаза.

Всего на миг.

Потом ударил саблей по рельсу у стены.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

Ответ пришёл сверху.

Не от людей.

От камня.

Третья крепь, та самая, которую Нир бил высоко и глупо, не выдержала.

Потолок над правой галереей треснул.

Солдаты Змея успели поднять головы.

Это было последнее, что они сделали как живые люди.

Камень рухнул.

Не весь забой.

Только край.

Именно туда, где стояли лучники и часть охраны.

Пыль взорвалась бело-чёрным облаком. Лампы погасли. Кто-то закричал. Кто-то оказался под камнем и уже не кричал.

Грейбек бросился вперёд.

Буда — тоже.

Они столкнулись посреди снега и пыли.

Буда был тяжелее.

Здоровее.

Целее.

У него был кнут с металлическими кольцами и нож на поясе.

У Грейбека была боль, плохая сабля и тридцать лет, которые наконец нашли горло.

Кнут ударил его по лицу.

Мир разошёлся красной полосой.

Грейбек шагнул внутрь удара и врезался плечом в грудь Буды. Тот устоял. Ударил коленом. Грейбек почувствовал, как в боку что-то окончательно треснуло.

Но не отступил.

Рядом Хетт метнул смоляной горшок в послушника Лотоса. Горшок разбился, смола залила белые рукава. Кто-то поднёс лампу. Маг вспыхнул.

Не как человек.

Как сухой куст.

Нир вцепился в жгуты, державшие Лику, и начал резать их ножом. Жгуты шевелились, словно живые. Один обвил его запястье. Мальчик вскрикнул, но не отпустил.

Лика открыла глаза.

— Режь у корня, — прошептала она.

— Где корень?

— В столбе.

Нир ударил ножом в дерево.

Жгуты дёрнулись.

Старший маг поднял Череп обеими руками.

— Назад!

Голос его изменился.

Стал глубже.

Старше.

Холод ударил по забою.

Вода на полу мгновенно схватилась льдом. Один из Волков поскользнулся, и солдат Змея тут же проткнул его копьём. Пращник бросил камень, но тот упал, не долетев, будто воздух стал густым.

Снег пошёл сильнее.

Волки замерли.

Не от магии.

От памяти, которой у многих не было.

Белый Волк смотрел на них пустыми глазницами.

И Лотос держал его как поводок.

Грейбек увидел, как страх возвращается.

Не весь.

Но достаточно.

Люди, которые секунду назад шли вперёд, теперь колебались. Череп был святыней. Святыню нельзя атаковать. Даже если её держит враг. Особенно если её держит враг. Так ловят народ за собственную душу.

Буда понял это.

— На колени! — рявкнул он. — Видите? Даже ваш зверь служит Лотосу!

Некоторые дрогнули.

Один старик опустился на колено.

Потом второй.

Грейбек увидел это.

И сделал единственное, чего Лотос не ожидал.

Он бросил саблю.

Чужое оружие звякнуло о камень.

Буда рассмеялся.

— Вот и всё?

Грейбек вытащил из-за пояса ржавый обломок.

Не нож.

Пока не нож.

Он поднял его и провёл лезвием по собственной ладони.

Кровь легла на металл.

Потом он шагнул к Черепу.

Старший маг отступил.

— Назад.

Грейбек не остановился.

— Ты не смеешь.

Грейбек посмотрел на него.

— Это ты не смеешь.

Маг ударил холодом.

Грейбек упал на одно колено.

Кожа на его руке побелела от инея. Рана замёрзла, кровь стала тёмной коркой. Боль исчезла. Это было плохо. Когда боль исчезает слишком быстро, тело обычно готовится умереть.

Он поднялся.

Ещё шаг.

Маг впервые испугался.

По-настоящему.

— Буда!

Буда бросился сбоку.

Дар перехватил его.

Широкоплечий Волк не был быстрее. Не был сильнее. Но он был зол так, как бывают злы те, кто слишком долго ждал разрешения. Буда ударил его кнутом. Дар поймал кнут на предплечье, дёрнул на себя и ударил надсмотрщика лбом в лицо.

Оба рухнули.

Грейбек дошёл до Черепа.

Старший маг попытался поднять нож.

Роан вонзил ему в спину посох мёртвого ученика.

Маг выгнулся.

Не умер.

Лотос умирал трудно.

Из его рта полезли чёрные корни.

— Он наш, — прошипел маг.

Грейбек положил окровавленную ладонь на Череп Белого Волка.

Холод вошёл в него.

Не в руку.

Глубже.

В грудь.

Туда, где много лет назад застрял голос.

Он снова увидел море.

Остров.

Мать.

Лодку.

Жёлтое небо.

Но теперь он увидел то, чего не видел ребёнком.

Друидессу, которая стояла у каменного круга с Черепом в руках.

Как она смотрела не на тонущий берег, а на лодки.

Как свет из глазниц шёл на восток.

Как потом, уже в новой земле, те же руки спрятали Череп в камне, потому что поняли: союзники слишком внимательно смотрят на святыню изгнанников.

Как Лотос искал.

Долго.

Терпеливо.

Как Змей отворачивался.

Как Волки забывали.

Как Череп ждал.

Не спасителя.

Не наследника.

Того, кто перестанет ждать.

Грейбек открыл рот.

Голос вышел.

Сначала хрип.

Потом рычание.

Потом слово.

— Встать.

Оно было тихим.

Но его услышали все.

Старик, опустившийся на колено, поднял голову.

— Встать, — повторил Грейбек.

Теперь громче.

Череп под его рукой вспыхнул белым светом.

Не мягким.

Не добрым.

Волчьим.

Свет ударил по забою, и снег перестал быть оружием Лотоса. Он стал снегом. Просто снегом. Холодным. Чистым. Без приказа.

— ВСТАТЬ!

Волки встали.

И шахта перестала быть шахтой.

На несколько ударов сердца она стала островом.

Не тем, который утонул.

Новым.

Из камня, крови, сланца и людей, которые наконец вспомнили, что земля под ногами не обязана принадлежать хозяину.

Буда поднялся на одно колено.

Лицо в крови. Нос сломан. Один глаз заплыл.

Он посмотрел на Грейбека.

И впервые за все годы в его взгляде не было скуки.

— Раб…

Грейбек ударил его.

Не Черепом.

Не святыней.

Кулаком.

Буда рухнул, но снова попытался встать.

Дар хотел добить его.

Грейбек остановил.

— Нет.

Дар зарычал.

— Он…

— Он мой.

Буда засмеялся кровью.

— Теперь ты говоришь как хозяин.

Грейбек посмотрел на него сверху вниз.

— Нет.

Он подобрал кнут Буды.

Волки вокруг замолчали.

Грейбек держал кнут несколько секунд.

Потом бросил его в огонь.

— Я говорю как тот, кто помнит.

Буда понял не сразу.

А когда понял, стало поздно.

Грейбек ударил его ржавым обломком в горло.

Не красиво.

Не быстро.

Достаточно.

Буда умер на коленях.

Никто не запел.

Никто не закричал от радости.

Радость ещё не пришла.

Она заблудилась где-то между голодом и страхом.

Лика висела на обрезанных жгутах. Нир всё ещё резал, хотя держать нож уже не мог. Пальцы его кровоточили.

— Хватит, — сказала она.

— Ещё корень.

— Хватит, Нир.

Он остановился только тогда, когда Грейбек подошёл и взял нож из его руки.

Лика посмотрела на Грейбека.

Одно ухо у неё было залито кровью. Лицо серое. Но глаза ясные.

— Ты долго.

— Был занят.

— Плохо оправдываешься.

— Жива?

— Пока.

— Этого достаточно.

— Нет, — сказала она. — Теперь уже нет.

Он кивнул.

Потому что она была права.

Раньше «пока» было всем, что у них было.

Теперь оно стало слишком малым словом.

Роан подошёл к Черепу, но не коснулся.

— Его надо унести.

— Нет, — сказал Грейбек.

Все посмотрели на него.

Он взял чёрную ткань Лотоса и сорвал с неё знаки корней. Потом обернул Череп чистой стороной.

— Его надо вернуть.

— Куда?

Грейбек посмотрел вверх.

Туда, где за шахтой лежал мир.

Рисовые поля.

Крепости Змея.

Белые башни Лотоса.

Леса, в которых ещё прятались свободные Волки.

Святилища друидесс.

Горы.

Снег, который теперь падал не только в шахте.

Ивейн начала ритуал не полностью, но достаточно. Зима уже вышла наружу. Она пойдёт по земле, как болезнь. Лотос назовёт её силой. Змей — бедствием. Волки — знаком.

— Народу, — сказал Грейбек.

Хетт подошёл к нему.

— Сколько у нас людей?

Роан ответил:

— Живых? Мало.

Дар поднял кнут Буды из огня. Металл ещё был горячим. Кожа уже горела.

Он бросил его обратно.

— Свободных?

Грейбек посмотрел на ходы, где всё ещё шли бои.

Где кричали.

Где умирали.

Где открывались клетки.

Где люди брали кирки не для камня.

— Недостаточно.

Он поднял Череп.

Не над головой.

К груди.

Как несут не знамя, а мёртвого.

— Значит, освободим остальных.

В глубине шахты снова раздались удары.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

Теперь отвечали не только Волки.

Отвечал камень.

Отвечала вода.

Отвечали пустые клетки.

Шахта, много лет бывшая горлом Лотоса, начала выплёвывать тех, кого проглотила.

А наверху, над сланцевыми копями, над чёрными башнями, над рисовыми полями и дорогами Змея, падал первый снег.

И где-то далеко, в белом доме Лотоса, госпожа Ивейн подняла голову.

Она почувствовала, что Череп больше не слушается.

И улыбнулась.

Потому что настоящая охота, как ей казалось, только начиналась.

Глава третья. Череп Белого Волка

Святыня оказалась тяжелее, чем должна была быть кость.

Грейбек нёс Череп Белого Волка прижатым к груди, и с каждым шагом ему казалось, что держит он не останки зверя, а целый остров. Мокрые скалы. Солёную траву. Пепел на волосах. Материнскую ладонь. Старый каменный круг, ушедший под воду вместе с теми, кто не успел сесть в лодки.

Кость была холодной.

Но холод этот не забирал силу.

Он возвращал её туда, где сила слишком долго лежала под страхом.

Волки шли за ним по третьему ходу.

Не строем.

Строй бывает у армии. У рабов, которые только что вспомнили, что у них есть руки, порядок рождается медленнее. Кто-то держал кирку. Кто-то цепь. Кто-то чужой нож. Кто-то просто камень, сжатый в ладони так крепко, будто без него снова начнёт слушаться.

На плечах у людей лежал снег.

В шахте.

Это было неправильно. Даже те, кто никогда не видел неба зимой, понимали: снег не должен падать под землёй. Он не должен ложиться на сланец, кровь, мёртвых послушников Лотоса и тела солдат Змея. Не должен таять на горячих трубах, шипеть у ламп и собираться белыми островками у решёток.

И всё же он падал.

Потому что Ивейн уже открыла дверь.

Не до конца.

Достаточно.

— Быстрее, — сказала Лика.

Она шла рядом, держась за стену. Нир пытался поддерживать её под локоть, но сам едва стоял. Кровь из уха Лики запеклась тёмной дорожкой на шее. В глазах ещё держался блеск боли, той особой боли, после которой человек либо ломается, либо становится слишком тихим.

Лика стала тихой.

Это беспокоило Грейбека больше, чем её кровь.

— Ты не дойдёшь, — сказал он.

— Тогда понесёшь.

— Череп тяжелее.

Она усмехнулась.

— Наконец-то честный выбор.

— Я понесу тебя после выхода.

— Если выйдем.

— Когда выйдем.

Она посмотрела на него одним глазом. Второй заплыл от удара Буды.

— Осторожнее. Ты начинаешь звучать как вождь.

Грейбек не ответил.

Ему не нравилось это слово.

Вождь.

Слишком чистое. Слишком высокое. Вождей выбирают у костров, под открытым небом, среди живых домов и полных амбаров. Вождям дают шкуры, чаши, имена. А здесь были только шахта, мёртвые, дым и святыня, обмотанная осквернённой тканью Лотоса.

Если это и было рождением вождя, то роды принимала тьма.

Из бокового прохода вышел Роан.

— Верхний коридор перекрыт.

— Камнем?

— Людьми.

— Сколько?

— Змеиные арбалетчики. Две башни Лотоса. Один колдун с костяными руками.

Дар сплюнул на снег.

— Обойдём.

— Обход через водяной ход.

— Там низко.

— Там ещё и крысы размером с ребёнка, если хочешь полный список радостей.

Хетт, пращник, перебросил через плечо мешок со смоляными горшками.

— Крыс можно жечь.

— Нельзя, — сказал Грейбек.

Хетт недовольно посмотрел на него.

— Почему?

— Газ.

— Везде газ.

— Поэтому мы ещё живы. Лотос тоже боится жечь.

Пращник усмехнулся.

— Значит, у нас общие ценности.

— У нас нет общих ценностей с Лотосом.

— Страх взорваться — почти ценность.

— Это привычка.

Грейбек опустил Череп на камень и развернул чёрную ткань. На кости ещё оставались следы корней. Тонкие тёмные полосы, будто Череп попытались опутать и не успели. Там, где пальцы мага касались глазниц, кость потемнела.

Роан смотрел на святыню с болью.

— Надо очистить.

— Позже.

— Позже может не быть.

— Тогда очистим кровью тех, кто осквернил.

Старик кивнул.

Не потому что это было правильно.

Потому что это было всё, что у них было.

Грейбек провёл рукой по стене. Камень под пальцами дрожал. Едва заметно. Шахта была ранена. Вода пошла не туда, газ вышел не там, крепи держались на злости. Над ними двигались отряды Лотоса и Змея. Под ними просыпались старые ходы. Вся гора превращалась в зверя, которого слишком долго резали изнутри.

Зверь мог помочь.

Зверь мог умереть вместе с ними.

— Нам нужен верхний воздух, — сказал Грейбек. — Не главный выход. Там будут ждать. Не шахтные ворота. Там башни. И не старый подъёмник.

Роан нахмурился.

— Почему не подъёмник?

— Потому что если бы я был Ивейн, я бы оставил там надежду.

Лика медленно кивнула.

— Верно.

Дар раздражённо повёл плечом.

— Тогда куда?

Грейбек посмотрел на Эйну.

Женщина с белыми от страха волосами стояла у стены и слушала камень. Она всегда слушала не так, как остальные. Не ушами. Щекой, ладонью, ступнёй. Шахта когда-то отняла у неё ребёнка, но оставила взамен умение понимать, где земля врёт.

— Старое дыхало, — сказала она.

Роан резко повернулся.

— Нет.

— Есть другой путь?

— Там провал.

— Провал не стена.

— Там твари.

— Твари не Лотос.

— Там не пройти с Черепом.

Грейбек посмотрел на него.

Роан замолчал.

Понял.

С Черепом не пройти нигде.

Именно поэтому надо идти там, где хозяева не станут ждать святыню.

— Показывай, — сказал Грейбек.

Эйна кивнула и пошла первой.

Через несколько шагов она остановилась, обернулась к толпе и подняла руку.

— Не все.

Слова ударили хуже колокола.

Люди зашевелились.

— Что значит не все?

— Мы идём вместе.

— Нет.

— Опять выбираете?

— Мы не останемся.

Грейбек поднял Череп.

Шум стих не сразу.

Но стих.

— Все не пройдут, — сказал он. — Если полезем толпой, завалим ход. Если завалим ход, умрём здесь и оставим Череп Ивейн. Если пойдём малыми группами, часть выйдет. Часть останется открывать клетки дальше. Часть будет держать Лотос внизу.

— То есть умирать, — сказал кто-то.

Грейбек нашёл взглядом мужчину. Молодой. Лицо ещё не успело стать шахтным полностью. Значит, привезли недавно. Значит, он ещё верил, что смерть требует отдельного слова.

— Да, — сказал Грейбек.

Молодой отступил.

Не от трусости.

От честности.

Ложь удобнее. Можно сказать: «держать проход», «прикрывать отход», «задержать врага», «выиграть время». Все эти слова хороши у костра после победы. В шахте они часто значат одно.

Умирать так, чтобы другие успели сделать следующий шаг.

— Я останусь, — сказал Роан.

Грейбек посмотрел на него.

— Нет.

— Я знаю нижние ходы.

— Поэтому пойдёшь с нами.

— Я стар.

— Ты полезен.

Старик усмехнулся.

— Непривычный комплимент.

— Это не комплимент.

— Тогда тем более.

Дар вышел вперёд.

— Я останусь.

Грейбек хотел отказать.

Но Дар уже стоял так, как стоят люди, которых нельзя сдвинуть без драки. Широкие плечи, перебитые руки, следы кнута на груди. Он ненавидел Буда. Буда был мёртв. Теперь Дару нужна была новая причина не рухнуть.

— Удержишь?

— Нет.

— Тогда зачем?

Дар оскалился.

— Заставлю их думать, что удержу.

Хетт поднял руку.

— Я с ним.

— Ты нужен наверху.

— Наверху камни тоже бросать можно. Но здесь башни, узкие ходы и смола. Это почти праздник.

— Хетт.

— Грейбек. Если ты сейчас начнёшь беречь всех, кто умеет что-то полезное, у тебя останутся одни бесполезные мертвецы. Я останусь.

Пращник сказал это спокойно.

Слишком спокойно.

Такие решения редко появляются в голове сразу. Значит, он принял его ещё у клеток, когда впервые взял смоляной горшок.

Грейбек кивнул.

— Две группы. Первая идёт через дыхало. Со мной — Лика, Нир, Роан, Эйна, Сарн, отец девочки и все, кто может двигаться тихо. Девочку несём.

— А Череп? — спросил Марн.

Старик Марн стоял среди тех, кто поднялся из нижних забоев. Он выглядел так, будто его держала не плоть, а упрямство. На губах засохла кровь. В руках — молот.

Грейбек положил руку на Череп.

— Череп со мной.

— Тогда Лотос пойдёт за тобой.

— Да.

Марн кивнул.

— Значит, мы ударим им в спину.

Грейбек посмотрел на него.

— Ты едва стоишь.

— Я стою достаточно, чтобы падать в нужную сторону.

Лика тихо сказала:

— Старики сегодня слишком разговорчивы.

Марн впервые за долгое время улыбнулся.

— Просто смерть рядом. При ней не хочется оставлять слова в себе.

Грейбек не стал спорить.

Он поднял Череп.

— Слушайте. Кто остаётся — не герой. Кто уходит — не трус. Кто умрёт — не должен умирать красиво. Умирайте полезно. Живите ещё полезнее.

Хетт засмеялся.

— Вот это речь. Короткая, злая, без надежды.

— Надежда будет наверху.

— А если её там нет?

Грейбек посмотрел на тёмный ход, куда уже уходила Эйна.

— Тогда заберём у тех, кто её спрятал.

* * *

Старое дыхало не было ходом.

Ход предполагает, что кто-то когда-то хотел, чтобы через него ходили.

Дыхало было разломом в горе, узкой вертикальной раной, по которой воздух много лет проникал в нижние шахты. Лотос закрыл её решётками сверху и снизу, но шахта жила, двигалась, осыпалась. Железо заржавело. Камень треснул. Вода выела сбоку лаз, достаточно широкий для больного волка, слишком узкий для вооружённого человека.

Грейбек посмотрел на Череп.

Потом на лаз.

— Не пройдёт.

Эйна присела.

— Пройдёт, если снять ткань.

Роан резко сказал:

— Нет.

— Тогда не пройдёт.

— Кость нельзя волочь по грязи.

— Кость уже держал Лотос.

Старик замолчал.

Эйна говорила без жестокости. Просто в шахте правда всегда звучала как удар.

Грейбек развернул ткань.

Череп Белого Волка лежал на его ладонях. В слабом свете лампы пустые глазницы казались не пустыми. В них стояла темнота, но не шахтная. Ночная. Островная. Та, в которой охотник видит снег раньше, чем снег падает.

— Прости, — сказал Роан.

Грейбек посмотрел на него.

— Он не хрупкий.

— Я не о кости.

Грейбек понял.

Роан просил прощения не у Черепа.

У всего, что Волки забыли, пока учились выживать.

Грейбек снял ткань, свернул её, привязал к поясу и первым опустился в лаз. Череп он держал перед собой. Сломанная рука почти не слушалась. Каждый рывок отдавался в плече и боку. Снег таял на шее. Вода текла по спине. Грязь лезла в рот.

Он полз.

Медленно.

Камень царапал кость.

Каждый звук казался оскорблением.

Позади полз Нир. За ним Лика, которую пришлось почти проталкивать. Потом девочка с жаром, завёрнутая в лоскуты. Её отец полз рядом, насколько позволяла теснота, и всё время шептал ей что-то. Не слова. Просто звук, чтобы она знала: он здесь.

Ход поднимался.

Воздух становился холоднее.

Чище.

Грейбек не сразу понял, что пахнет не шахтой.

Сначала запах показался невозможным.

Ветер.

Настоящий.

Сырой. Горный. С примесью хвои и дыма далёких костров.

Он остановился.

Сзади Нир врезался ему в ноги.

— Что?

— Тихо.

Грейбек слушал.

Наверху звенел металл.

Не шахтный.

Оружейный.

Лотос всё же поставил охрану у дыхала.

Не много.

Достаточно.

Он продвинулся ещё на локоть и увидел свет. Серую полоску между камнями. За ней двигались ноги. Белые подолы. Деревянные сандалии. Наконечник копья. Потом голос.

— Они не полезут здесь.

Другой ответил:

— Госпожа сказала — закрыть все дыхала.

— Госпожа видит призраков.

— Госпожа делает призраков.

Молчание.

Умный ответ.

Грейбек осторожно положил Череп на грязь перед собой и вытащил ржавый обломок. Потом передал назад жест: ждать.

Нир понял не сразу.

Лика поняла.

Она зажала мальчику рот рукой.

Грейбек поднялся к щели.

Два стража.

Один ученик Лотоса.

Один змеиный солдат.

Снова вместе.

Лотос смотрел в сторону шахтного выхода. Змей — на дорогу. Ни один не смотрел вниз. Люди редко ждут беду из дыры, которую считают закрытой.

Грейбек просунул руку сквозь щель, схватил змеиного солдата за щиколотку и дёрнул.

Тот упал так быстро, что даже не успел выругаться.

Грейбек ударил его лицом о камень снизу. Раз. Второй. Третий. Солдат обмяк, перекрыв собой часть лазa.

Лотос обернулся.

Он был молод.

Моложе того, кого Грейбек убил у клеток.

У него даже страх был молодым — быстрым, чистым, ещё не спрятанным под презрением.

Он поднял руку.

На пальцах вспухли белые костяные шипы.

Нир протиснулся мимо Грейбека и метнул нож.

Плохо.

Слабо.

Неверно.

Но близко.

Нож вошёл Лотосу в плечо. Шипы ушли в сторону, ударили по скале, и камень рядом с лицом Грейбека раскололся.

Грейбек выбрался наружу всем телом.

Лотос попытался закричать.

Не успел.

Ржавый обломок вошёл ему под подбородок.

Кровь Лотоса была тёмной.

Почти чёрной.

Пахла землёй.

Грейбек удерживал тело, пока оно дёргалось, потом опустил на снег.

Настоящий снег.

Он лежал тонким слоем на камнях вокруг дыхала. Не шахтный иней, не пепел магии. Небо было низким, серым. Горы давили со всех сторон. Далеко внизу светились окна сторожевых построек Лотоса. Правее поднимались башни у главного выхода. Над ними реяли белые ленты.

Шахты были не одной дырой в земле.

Это был целый город рабства.

Клети, бараки, склады сланца, плавильни, сторожевые тропы, башни, подвесные мосты. Чёрный камень. Белая ткань. Змеиные знаки у ворот. Лотосовы корни на стенах.

И над всем этим падал снег.

Лика выбралась следом.

Она села на камень и долго смотрела в небо.

Грейбек протянул ей руку.

Она не взяла.

Не из гордости.

Просто ей нужно было несколько мгновений, чтобы поверить в высоту.

— Оно больше, чем я думала, — сказала она.

— Что?

— Небо.

Грейбек не ответил.

Он тоже когда-то думал, что небо должно быть меньше после шахты.

Оказалось — наоборот.

Оно было таким большим, что человеку становилось стыдно за годы, проведённые под камнем.

Нир выбрался на колени и сразу начал кашлять. Потом поднял голову, увидел открытое пространство и застыл.

— Это… всё?

Лика посмотрела на него.

— Нет, мальчик. Это только верх.

Роан вышел последним из первых. Его лицо было мокрым от грязи и слёз. Он не скрывал ни того, ни другого.

Грейбек подал ему Череп.

Старик взял святыню дрожащими руками.

На открытом воздухе Череп изменился.

Не формой.

Присутствием.

В шахте он был тяжёлой памятью. Здесь стал знаком. Слишком настоящим, чтобы его можно было спрятать обратно в камень.

Роан опустился на одно колено.

Потом второй Волк.

Потом отец девочки.

Потом Нир.

Лика не встала.

Она просто склонила голову.

Грейбек остался стоять.

Роан поднял взгляд.

— Ты не преклонишь колено?

— Нет.

— Почему?

— Если все встанут на колени, кто будет смотреть, откуда придут убийцы?

Старик медленно улыбнулся.

— Ты всё-таки родился не для песен.

— Песни выживают лучше тех, о ком их поют.

— Это не ответ.

— Ответы пусть дают друидессы.

При слове «друидессы» тишина стала другой.

Нир поднял голову.

— Они живы?

Никто не ответил сразу.

Слишком опасный вопрос.

Друидессы были сердцем Волков. Лотос это знал. Поэтому тех, кого не убили в первые годы, увели отдельно. Одних держали в клетках. Других заставляли лечить рабов, чтобы те могли работать ещё немного. Третьих никто не видел годами.

А некоторые говорили, что Ивейн держит старших друидесс не в шахтах, а в ледяных садах, где их голоса нужны для зимних чар.

Роан сказал:

— Некоторые.

— Где?

— Выше. В лесных клетках. За северным уступом. Но туда не пройти без людей.

Грейбек посмотрел на сторожевой город.

— Значит, нужны люди.

Лика наконец взяла его руку и поднялась.

— Сначала надо вывести этих.

Она была права.

За ними из дыхала продолжали выбираться беглецы. Медленно. По одному. Раненые, грязные, ослеплённые светом. Каждый, кто выходил, останавливался, будто его ударили. Некоторые падали лицом в снег и плакали беззвучно. Один мужчина начал смеяться, потом зажал рот, словно смех могли отнять. Женщина с седыми косами набрала снег в ладони и прижала к губам.

Никто не знал, что делать с небом.

Грейбек знал, что делать с временем.

— В ущелье, — сказал он. — Быстро. Следы заметут не сразу. Лотос поднимет птиц.

— Птиц? — спросил Нир.

Роан ответил вместо него:

— Не тех, что поют.

Над дальними башнями уже кружили тёмные силуэты. Слишком крупные для воронов. Слишком ровные для живых существ. Лотос умел делать наблюдателей из кожи, костей и злой воли.

Грейбек передал Череп Роану.

— Неси.

Старик нахмурился.

— Ты?

— Я закрою дыхало.

— Нет.

— Да.

Лика резко сказала:

— Опять?

— Если они найдут лаз быстро, догонят раненых до ущелья.

— Тогда закроем вместе.

— Ты едва стоишь.

— Я и не собиралась стоять. Я собиралась портить тебе планы сидя.

Грейбек хотел ответить, но снизу ударил взрыв.

Не большой.

Далёкий.

Внутри шахты.

Потом второй.

Хетт.

Смола.

Газ.

Дар.

Марн.

Те, кто остался.

Небо над главным выходом содрогнулось. Из шахтной пасти вырвался столб чёрного дыма. Башня Лотоса накренилась, белые ленты вспыхнули зелёным пламенем. Крики дошли до уступа поздно, растянутые ветром.

Роан закрыл глаза.

— Они начали.

Грейбек смотрел вниз.

— Нет.

— Нет?

— Они заканчивают.

Это было страшнее.

Потому что там, под камнем, люди, которых он оставил, сейчас покупали им дорогу минутами собственной жизни.

Не часами.

Минутами.

И каждая минута имела имя.

Грейбек сжал ржавый обломок.

— В ущелье. Сейчас.

На этот раз никто не спорил.

Они двинулись по узкой тропе, уходящей от дыхала к северным скалам. Эйна шла впереди. Она ступала осторожно, но быстро, выбирая места, где снег ложился на камень неровно и следы были менее заметны. За ней — Роан с Черепом. Потом раненые. Потом Лика и Нир. Грейбек замыкал.

Так должен идти тот, кто ведёт беглецов.

Не впереди.

Сзади.

Потому что смерть приходит не туда, куда ты смотришь с надеждой, а туда, откуда ты ушёл.

* * *

Ивейн прибыла к шахтам, когда снег уже покрыл мёртвых.

Она не любила спешить.

Спешка была для солдат, рабов и мужчин, которые путали гнев с властью. Ивейн предпочитала приходить тогда, когда все уже успевали понять, что без неё стало хуже.

Её паланкин остановился у обваленного входа в третий забой.

Белые носильщики опустились на колени. Не от усталости. От привычки. Вокруг суетились люди Лотоса, солдаты Змея, писари, надсмотрщики, раненые, которые пытались не стонать слишком громко. Земля дрожала после взрывов. Из нижних ходов всё ещё тянуло дымом.

Ивейн вышла.

Снег не касался её.

Он падал вокруг, но не на белые волосы, не на плечи, не на тонкое лицо, где красота давно перестала быть человеческой и стала чем-то более холодным. На ней не было тяжёлых украшений. Только длинное одеяние с чёрными корнями по подолу и узкий костяной обруч у горла.

Она посмотрела на мёртвого мага.

Потом на Буда.

Тело надсмотрщика уже вынесли из забоя. Оно лежало у стены, накрытое грубой тканью. Из-под ткани торчала рука. Грязная. Мясистая. Всё ещё сжатая, будто даже смерть не убедила его отпустить приказ.

— Кто убил? — спросила Ивейн.

Писарь поклонился слишком низко.

— Раб по имени Грейбек, госпожа.

— Он не раб.

Писарь замер.

— Госпожа?

Ивейн посмотрела на снег.

— Раб не убивает надсмотрщика перед своей святыней. Раб режет горло ночью и прячется. Раб бежит. Раб торгуется. Раб ждёт слабого места.

Она подошла к месту, где стоял Череп.

Чёрные корни обуглились.

Камень был расколот.

— Этот взял то, что мы держали у него перед лицом.

Она улыбнулась.

— Он уже не раб.

Никто не ответил.

Мудро.

Ивейн опустилась на одно колено и коснулась пальцами следа крови на камне. Кровь замёрзла, но под её рукой снова стала жидкой. Тёмной. Волчьей.

Она закрыла глаза.

Перед ней вспыхнуло лицо.

Разбитое.

Серое.

Упрямое.

Слишком старое для того мальчика, который когда-то смотрел, как тонет его остров.

— Грейбек, — произнесла она.

Имя не понравилось ей на вкус.

Слишком грубое.

Слишком каменное.

Такие имена плохо ломаются.

— Найти дыхала, — сказала Ивейн. — Все. Оцепить северные склоны. Поставить Змея на дороги, Лотос — на высоты. Рабов, пойманных живыми, не убивать.

Писарь быстро записывал.

— А Грейбек?

Ивейн посмотрела в сторону гор.

— Его привести ко мне.

— Живым?

Она улыбнулась.

— Сначала.

Писарь сглотнул.

— Череп, госпожа?

Впервые её лицо изменилось.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы ближайший послушник побледнел.

— Череп сам укажет, где он.

— Но он у них.

— Именно.

Ивейн подняла ладонь.

Снег вокруг неё закружился против ветра.

— Святыня — это не вещь. Вещь можно украсть. Святыня всегда тянет народ за собой. Они будут собираться вокруг неё. Раненые. Друидессы. Беглые стаи. Старые герои, если ещё остались.

Она посмотрела на горящую башню.

— Мы не потеряли Череп. Мы нашли всех Волков.

Один из змеиных командиров осторожно сказал:

— Мои люди уже перекрывают нижнюю дорогу. Но если беглецы ушли в северные скалы, там могут быть старые волчьи тропы.

Ивейн даже не посмотрела на него.

— Ваши люди тридцать лет стояли рядом и не заметили восстания под ногами. Не утруждайте себя советами.

Командир покраснел.

Но промолчал.

Змей умел ненавидеть молча, когда рядом была сила, которую нельзя ударить.

Ивейн повернулась к послушникам.

— Подготовить ледяных гончих.

— Госпожа, они ещё нестабильны.

— Всё живое нестабильно.

— Они могут сорваться на наших.

— Тогда ваши будут бежать быстрее.

Послушник поклонился.

Ивейн снова посмотрела на север.

Там, за снегом и дымом, уходили рабы.

Нет.

Уходил народ.

Это раздражало.

И интересовало.

Она слишком долго управляла Волками через боль, голод, память и отсутствие неба. Теперь один из них поднял Череп и сделал то, что не сделали старые вожди.

Он превратил память обратно в оружие.

Ивейн почти уважала это.

Почти.

— Беги, Сероспинный, — сказала она тихо. — Выведи их из нор. Собери их под своей костью. Покажи мне, сколько их осталось.

Снег вокруг неё стал гуще.

— Потом я научу их, что зима тоже умеет быть клеткой.

* * *

Ущелье встретило беглецов ветром.

Ветер шёл сверху, резал лицо, забирался под рваную одежду, но люди не ругались. Никто не жаловался. После шахты даже жестокий ветер казался подарком, потому что не принадлежал Лотосу.

Тропа уходила между двумя чёрными стенами. Снег там лежал глубже. Камни были скользкими. Раненые падали. Их поднимали. Те, кто больше не мог идти, просили оставить их. Их не оставляли. Пока могли не оставлять.

Грейбек считал людей.

Не вслух.

Сорок два вышли через дыхало.

До ущелья дошли тридцать семь.

Пятеро остались на тропе.

Двое умерли тихо, просто сели и больше не поднялись. Одного забрала тварь Лотоса — костяная птица, спустившаяся из снега без звука. Хетт был бы полезен. Хетт сбил бы её камнем. Но Хетт остался внизу.

Птицу убила Лика.

Не оружием.

Она дождалась, пока та вцепится в плечо старухи, и ударила её камнем в тонкую шею. Потом ещё. И ещё. Пока кость не рассыпалась. После этого Лика долго сидела рядом с мёртвой птицей и дышала через зубы.

Грейбек не спрашивал, как она держится.

Такие вопросы задают, когда есть время услышать ложь.

Ущелье вывело их к старому волчьему знаку.

Три зарубки на камне.

Почти стёртые.

Роан коснулся их пальцами.

— Здесь был дозор.

— Когда?

— До шахт.

Нир посмотрел вокруг.

— Значит, здесь наш дом?

Лика ответила:

— Нет. Здесь когда-то кто-то надеялся, что будет.

Мальчик опустил голову.

Грейбек посмотрел на знак.

Старые Волки пытались жить здесь после переселения. Строили тропы. Ставили дозоры. Возможно, пасли скот. Возможно, смеялись. Возможно, верили, что новый дом может вырасти на чужой земле, если достаточно крепко вбить в неё столбы.

Потом пришёл Лотос.

Змей посмотрел в сторону.

И все столбы стали кольями.

— Дальше? — спросила Эйна.

Роан указал на северный выступ.

— Если тропа ещё есть, она выведет к старому лагерю камнетёсов. Там вода. Может быть, крыши.

— Может быть охрана, — сказала Лика.

— Может быть.

Грейбек поднял руку.

Все остановились.

Сначала никто ничего не услышал.

Потом ветер принёс звук.

Не погоня.

Другой.

Ритм.

Глухой.

Далёкий.

Как будто кто-то бил по пустому дереву.

Роан нахмурился.

— Это не Лотос.

Эйна присела к земле.

— Не шахта.

Лика закрыла глаза.

— Барабаны?

Нир испуганно прошептал:

— Змей?

Грейбек слушал.

Бум.

Пауза.

Бум-бум.

Пауза.

Три быстрых удара.

Потом длинный.

Он знал этот ритм.

Не с острова.

Из новых земель.

Так Волки звали охотничьи стаи не домой, а к добыче, которую нельзя тащить одному.

— Лонгтус, — сказал он.

Роан резко поднял голову.

— Он жив?

Грейбек не ответил.

Он не знал.

Но сердце уже знало раньше мысли, как тогда, в шахте, когда он увидел Череп.

На верхнем краю ущелья появилась фигура.

Высокая.

Широкая.

В мехах, с тяжёлым оружием за спиной и гривой тёмных волос, схваченных ремнями. Рядом с ним стояли другие. Не рабы. Воины. Бедные, оборванные, сшитые из зимы и бегства, но воины. У некоторых были луки. У некоторых метательные топоры. У одного — волк на цепи, худой, серый, с глазами умнее человеческих.

Фигура подняла руку.

— Грейбек!

Голос ударил по ущелью так, будто камень узнал имя.

Грейбек медленно вышел вперёд.

Тридцать лет назад Лонгтус был моложе, громче и глупее. Он смеялся перед дракой, ел слишком быстро, говорил, что Волка нельзя посадить в яму, потому что яма сама устанет первой. Потом их разделили. Одних в глубокие шахты. Других — на внешние работы. Потом пошли слухи. Потом слухи умерли.

А теперь он стоял наверху.

Живой.

Грейбек не улыбнулся.

Лонгтус тоже.

Между людьми, которые слишком долго считали друг друга мёртвыми, радость приходит осторожно, с ножом в руке.

Лонгтус спустился по склону почти бегом. Остановился в нескольких шагах. Посмотрел на Череп в руках Роана. Потом на Лику. На Нира. На раненых. На кровь на лице Грейбека.

— Ты постарел, — сказал он.

— Ты всё ещё говоришь лишнее.

Лонгтус рассмеялся.

На этот раз смех был настоящим.

Коротким.

Рваным.

Почти болезненным.

Он шагнул и обнял Грейбека так сильно, что у того вспыхнули все сломанные места.

— Живой, старый пёс.

— Пока.

— Этого мало.

Лика тихо сказала:

— Все сегодня крадут мои слова.

Лонгтус посмотрел на неё.

— Это Лика?

— Да.

— Ты была ниже.

— Люди растут, когда их не убивают.

— Значит, я многое пропустил.

— Почти всё.

Лонгтус кивнул, и веселье ушло с его лица.

— Погоня?

— Ивейн.

— Сама?

— Скоро.

Лонгтус выругался.

Его люди переглянулись. Имя Ивейн дошло и сюда. Даже свободные Волки произносили его так, будто проверяли, не стало ли холоднее.

— У меня двадцать шесть бойцов, — сказал Лонгтус. — Ещё девять в лагере. Двое друидов. Не старшие. Молодые. Но лечат лучше, чем я режу.

— Друиды? — Роан шагнул вперёд. — Где?

— В старом лагере. Мы вытащили их из лесных клеток месяц назад.

Грейбек посмотрел на него.

— И не ударил по шахтам?

Лонгтус выдержал взгляд.

— У меня было тридцать пять голодных беглецов и два больных друида. У тебя в шахтах были башни, Буда, Лотос и Змей. Я бы погиб у ворот и сделал тебе красивый дым на горизонте.

— Ты ждал.

— Я искал способ.

— Нашёл?

Лонгтус посмотрел на Череп.

— Похоже, способ нашёл тебя.

Грейбек не стал спорить.

Сзади кашлянула девочка с жаром. Её отец опустился рядом с ней, растерянный, испуганный, всё ещё не способный поверить, что его ребёнок дышит под открытым небом.

Лонгтус сразу стал другим.

Не мягким.

Собранным.

— Раненых наверх. Быстро. Следы заметать хвойными связками. Волков с луками — на край. Если увидите белые ленты, бить не в грудь. В горло. Если увидите змеиные шлемы, бейте по ногам. Арбалетчик без ног хуже волка без зубов.

Его люди двинулись без вопросов.

Грейбек заметил.

— Они слушаются.

— Я кормлю их.

— Этого мало.

— Я ещё не вру им.

— Этого тоже мало.

Лонгтус посмотрел на него.

— Тогда теперь будешь ты.

— Что?

— Тем, кого слушают.

Грейбек хотел ответить резко.

Но не успел.

Роан вышел между ними и поднял Череп Белого Волка.

Свободные воины Лонгтуса увидели святыню.

Сначала один опустился на колено.

Потом второй.

Потом все.

Даже волк на цепи лёг на снег и положил морду на лапы.

Лонгтус стоял.

Как Грейбек.

Два старых друга среди людей на коленях.

— Не любишь это? — спросил Лонгтус тихо.

— Нет.

— Привыкай.

— Нет.

— Тогда научись терпеть. Это полезнее.

Грейбек смотрел на Череп.

Снег падал на кость и не таял.

Роан говорил что-то старым языком. Не молитву. Скорее признание. Люди слушали, даже если не понимали слов. Возможно, понимание было не нужно. Волки слишком долго жили без знаков. Теперь знак был перед ними.

И за этот знак их будут убивать.

Грейбек поднял руку.

Роан замолчал.

Люди подняли головы.

— Встаньте, — сказал Грейбек.

Они встали.

Не сразу.

Но встали.

— Если хотите клан, не ползите перед костью. Несите её. Если хотите свободу, не ждите, что Череп даст её вам. Он уже дал нам достаточно. Он напомнил, кто мы. Остальное — руками.

Лонгтус смотрел на него с почти довольным раздражением.

— Плохо говоришь.

— Зато коротко.

— Нет, уже длиннее, чем раньше.

Грейбек повернулся к северной тропе.

— В лагерь. Потом — друиды. Потом — остальные шахты.

Лонгтус нахмурился.

— Остальные?

— Там ещё наши.

— Ты только вышел.

— Они ещё нет.

— Людям нужен отдых.

— Мёртвым тоже. Они получают его чаще.

Лонгтус сжал челюсть.

— Ивейн пойдёт за Черепом.

— Да.

— Змей перекроет дороги.

— Да.

— Лотос поднимет башни.

— Да.

— У нас дети, раненые и половина людей без нормального оружия.

— Теперь у нас есть половина людей.

Лонгтус долго смотрел на него.

Потом медленно кивнул.

— Ты всё-таки стал хуже.

— Лучше не получилось.

С юга донёсся вой.

Не волчий.

Слишком высокий.

Слишком пустой.

Ледяные гончие.

Лонгтус выругался уже без слов.

Его люди подняли оружие.

Раненые ускорились.

Лика встала рядом с Грейбеком.

— Бежать?

Он посмотрел на следы в снегу.

На людей.

На Череп.

На северную тропу.

Потом на юг, где между скалами уже двигались белые тени.

— Нет.

— Нет?

— Если побежим, они догонят слабых.

Нир сглотнул.

— Тогда что?

Грейбек взял у одного из воинов тяжёлый молот.

Рука болела.

Бок болел.

Всё тело возражало.

Он не слушал.

— Тогда покажем им, что Волки умеют кусаться до того, как научатся жить.

Лонгтус улыбнулся.

Широко.

Зло.

Почти молодо.

— Вот теперь похоже на речь.

На южном входе ущелья появились первые гончие Лотоса.

Их сделали из белой кости, серой шкуры и зимы, которой не положено иметь зубы. Они не лаяли. Только дышали паром и скребли когтями по камню. За ними шли люди в белом.

Грейбек поднял молот.

За его спиной Роан прижал Череп Белого Волка к груди.

Снег падал всё гуще.

И впервые за тридцать лет Волки встречали охоту не в клетках.

Глава четвертая. Первые свободные

Ледяные гончие не бросились сразу.

Это было неправильно.

Настоящий зверь, почуяв кровь, идёт на неё. Осторожно, если стар. Яростно, если молод. Бесшумно, если голоден. Но всё равно — сам. Потому что у зверя нет приказа, кроме того, что живёт в животе.

Эти ждали.

Белые твари стояли на южном входе ущелья, скребли когтями по камню и дышали паром. Их бока ходили медленно. Под серой шкурой двигалось что-то костяное, не похожее на рёбра. На мордах не было глаз в обычном смысле. Только тёмные щели, в которых стоял холод.

За ними шли люди Лотоса.

Не бегом.

Уверенно.

Так ходят те, кто считает, что добыча уже ранена достаточно.

Лонгтус поднял руку.

Его воины разошлись по склонам. Быстро. Без лишних команд. Один лёг за камнем с луком. Второй перебежал к выступу, где тропа сужалась до двух шагов. Третий потянул за цепь серого волка, но зверь не хотел отходить. Он смотрел на гончих и тихо рычал.

— Держать узко, — сказал Лонгтус. — Не дать им пройти к раненым.

Грейбек посмотрел через плечо.

Роан уже уводил людей вверх. Раненые двигались плохо. Девочку с жаром несли на самодельных носилках. Лика шла рядом с ними, хотя сама шаталась. Нир держал нож обеими руками и всё время оглядывался, будто боялся, что небо исчезнет, если за ним не следить.

— Сколько времени? — спросил Лонгтус.

— Пока они не уйдут за поворот.

— Мало.

— Значит, не трать.

Грейбек взял молот крепче.

Молот был чужой.

Слишком хорошо сбалансированный для шахтной работы, слишком грубый для настоящего воинского оружия. Такие делали в лагерях камнетёсов: одним концом дробить породу, другим — вбивать клинья. Теперь он должен был дробить то, что Лотос сделал из зимы.

Первая гончая шагнула вперёд.

Снег под её лапами почернел.

Не растаял.

Именно почернел, будто холод в ней был не чистым, а гнилым.

Лонгтус тихо сказал:

— Не дай им укусить.

— Хороший совет.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Их зубы оставляют лёд в крови. Видел одного после укуса. Он жил ещё полдня. Просил отрубить руку. Потом — плечо. Потом — голову.

— Отрубили?

— Голову — да.

Грейбек кивнул.

Лотос умел делать смерть долгой даже там, где хватило бы одной раны.

Гончая бросилась.

Быстро.

Слишком быстро для твари из кости и мёрзлой шкуры.

Грейбек встретил её молотом сбоку. Не в голову. Голова у таких созданий редко бывает главным. Он ударил в переднюю лапу. Кость треснула, но не сломалась. Тварь ударилась о камень, развернулась на трёх лапах и прыгнула снова.

Лонгтус перехватил её в воздухе.

Его топор вошёл в шею, но не прорубил до конца. Из раны вырвался белый пар. Гончая завертелась, царапая землю, почти достала зубами его бедро.

Серый волк, которого держали на цепи, сорвался.

Не потому, что цепь отпустили.

Потому, что он дёрнул так, будто сам решил больше не быть вещью в человеческой руке.

Он вцепился гончей в морду.

Обычный волк против твари Лотоса.

Живое мясо против колдовской кости.

На миг это выглядело глупо.

Потом стало страшно.

Серый волк не пытался убить. Он держал. Просто держал мёртвую пасть подальше от Лонгтуса, пока тот вырывал топор и бил снова.

Второй удар снёс гончей голову.

Тело ещё дёргалось.

Грейбек раздавил его молотом.

— Хороший пёс, — сказал Лонгтус.

Волк сплюнул белую кровь и заскулил.

На губах у него уже появлялся иней.

Лонгтус увидел.

Лицо его изменилось.

Не сильно.

Достаточно.

— Назад, Серый.

Волк не пошёл.

Вторая и третья гончие двинулись вместе.

Сверху ударили стрелы.

Одна вошла гончей в спину и тут же покрылась льдом. Вторая попала в сустав. Тварь споткнулась. Этого хватило. Дар, оставшийся, как Грейбек думал, внизу, внезапно возник у края ущелья, весь в саже, с обожжённой щекой и куском цепи в руках.

— Скучали? — прохрипел он.

Лонгтус коротко рассмеялся.

— Ты кто?

— Тот, кто должен был умереть.

— Очередь длинная.

Дар бросил цепь под лапы гончей и дёрнул.

Тварь рухнула.

Грейбек ударил её молотом в грудь.

Кость лопнула. Изнутри выползли тонкие чёрные корни, зашевелились в снегу, как черви. Дар отступил, но один корень успел обвить ему сапог. Лика метнула камень с тропы. Попала точно. Корень лопнул.

— Ты должна уходить! — рявкнул Грейбек.

— Я плохо слушаюсь! — ответила она.

— Заметил!

Лотосовые солдаты за гончими подняли посохи.

Воздух стал густым.

Снег замер в полёте.

На мгновение весь мир выглядел как рисунок на белой коже: Волки с оружием, гончие, открытые пасти, кровь, пар, камни, чужое небо.

Потом один из магов сделал знак.

Снег полетел в лица Волкам острыми иглами.

Люди закричали.

Не от страха.

От боли.

Грейбек прикрыл лицо рукой. Иглы вошли в кожу, в шею, в плечи. Одна полоснула по губе. Вкус крови и льда смешался.

Лотос пошёл вперёд.

Теперь уже быстро.

Их было восемь.

Двое магов. Шестеро стражей с короткими копьями и белыми масками. Маски были простые, без лиц. В таких легче убивать, потому что человек за ними тоже перестаёт быть лицом.

— Лучники! — крикнул Лонгтус.

Склоны ответили.

Стрелы пошли вниз.

Лотосовые стражи подняли щиты из кости. Стрелы стучали по ним, отскакивали, ломались. Один страж всё же получил древко в горло, упал на колени и начал захлёбываться. Его товарищ даже не посмотрел.

Грейбек пошёл навстречу.

Лонгтус рядом.

Дар с другой стороны.

Три Волка против белых масок.

Первая маска ударила копьём низко, в живот. Грейбек отбил древко молотом, шагнул ближе и врезал плечом. Бок отозвался такой болью, что перед глазами потемнело. Но страж отступил. Этого хватило. Дар закинул цепь ему на шею и дёрнул назад.

Хруст.

Вторая маска попыталась ударить Грейбека сбоку.

Лонгтус отсёк ей кисть.

Не руку.

Кисть.

Точно, зло, экономно.

— Ты медленный, — сказал он.

— Я старый.

— Я тоже.

— Ты шумный.

— Зато красивый.

Грейбек ударил молотом третьего в колено.

Тот упал.

Не закричал.

Маска не позволяла увидеть боль. Это раздражало. Грейбек добил его в грудь.

Серый волк бросился на четвёртого, но споткнулся.

Иней уже поднялся по его морде к глазам.

Лонгтус увидел.

На этот раз отвлёкся.

Этого хватило магу.

Белая ветвь вырвалась из снега и ударила Лонгтуса в спину. Он упал на одно колено. Вторая ветвь потянулась к его горлу.

Грейбек бросил молот.

Не в мага.

В ветвь.

Молот сбил её с пути, но сам укатился вниз по склону.

Маг повернул голову.

Теперь его внимание было на Грейбеке.

Хорошо.

Лучше на нём, чем на тех, кто ещё мог вывести раненых.

Маг поднял обе руки.

Из снега вокруг Грейбека полезли корни. Белые. Тонкие. Слишком быстрые. Они хватали за ноги, за пояс, за запястье. Один вонзился в сломанную руку.

Боль вернулась.

С такой силой, что он почти упал.

Маг подошёл ближе.

— Госпожа хочет тебя живым.

Грейбек вытащил ржавый обломок.

— Передай ей, что я занят.

Маг улыбнулся.

— Ты не понимаешь. Это уже не побег. Это сбор урожая.

Корни дёрнули.

Грейбек рухнул на колено.

Перед глазами снова возникла шахта.

Столб.

Лика.

Игла.

Череп в руках Лотоса.

Люди на коленях.

Нет.

Он ударил обломком по корню у ноги.

Тот лопнул.

Второй.

Третий.

Маг нахмурился.

— Упрямство не сила.

— Для слабых — сила.

— Для рабов — болезнь.

— Тогда у вас эпидемия.

Сверху что-то свистнуло.

Камень.

Небольшой.

Криво брошенный.

Нир.

Камень попал магу в висок.

Не убил.

Даже не сбил.

Но маг моргнул.

Серый волк, уже почти ослепший от инея, прыгнул последним прыжком и вцепился ему в лицо.

Маг закричал.

Грейбек вырвал ногу из корней, поднялся и ударил ржавым обломком туда, где у человека под рёбрами прячется жизнь.

Маг упал вместе с волком.

Серый не отпустил даже мёртвого.

Лонгтус подполз к нему.

— Нет, — сказал он.

Волк дышал часто.

На его глазах уже стоял лёд.

Лонгтус снял с пояса нож.

Грейбек отвернулся.

Не потому, что не мог смотреть.

Потому, что друг имеет право на смерть без чужих глаз.

Нож вошёл тихо.

Серый перестал дышать.

Лонгтус долго держал ладонь на его голове.

Потом встал.

Лицо его стало пустым.

Очень опасным.

— Сколько осталось? — спросил Грейбек.

Дар посмотрел вниз.

— Белых — трое. Гончая — одна. Змеиные сзади.

— Раненые?

Лика с тропы крикнула:

— За поворотом!

— Тогда отходим.

Лонгтус поднял топор.

— Я не закончил.

— Закончил.

— Они убили моего волка.

— Он умер, чтобы ты не умер глупо следом.

Лонгтус посмотрел на него.

Глаза злые.

Но слышащие.

Это спасало.

— Ненавижу, когда ты прав, — сказал он.

— Привыкай.

Они отступали не бегом.

Бегущего легче убить в спину.

Они пятились, прикрывая друг друга, бросая камни, ломая узкие места, сталкивая вниз валуны. Лика дождалась, пока последняя гончая войдёт на тропу, и ударила по подпорному камню, который ей показала Эйна. Тропа под гончей осыпалась. Тварь рухнула вниз, билась о скалы, ломаясь на белые части.

Оставшиеся Лотосы остановились.

Не от страха.

От расчёта.

Они уже знали, куда идут Волки.

Ивейн любила, когда добыча сама выбирает дорогу к ловушке.

* * *

Старый лагерь камнетёсов стоял в седловине между двумя скалами.

Если смотреть издалека, его можно было принять за груду мёртвых деревьев и обвалившихся крыш. Несколько хижин. Навесы. Каменный круг для костра. Узкий ручей, почти скрытый снегом. Половина частокола сгнила. Вторая половина держалась только потому, что ветер дул с правильной стороны.

Но для людей, вышедших из шахты, это было почти царство.

Там был воздух.

Вода.

Дерево.

Место, где можно лечь и не услышать сверху шаги Буды.

Хотя Буда уже был мёртв.

Это знали все.

Но тело узнаёт свободу медленнее головы.

Раненые падали прямо у кострища. Друиды Лонгтуса вышли из самой крепкой хижины. Двое молодых. Слишком молодых для лиц, которые они носили. Один с коротко остриженными волосами и шрамом через губу. Другая — худенькая женщина с зелёной нитью на запястье. Грейбек не знал их имён. Они не спросили его. Хорошие целители сначала смотрят на кровь, потом на лицо.

— Тех, кто укушен, сюда, — сказала женщина. — Ожоги — к ручью. Сломанные кости — в хижину. Кто может держать воду — держит. Кто может кипятить — кипятит. Кто может только мешать — садится и не дышит громко.

Лика тихо сказала:

— Она мне нравится.

— Потому что командует?

— Потому что не спрашивает разрешения.

Девочку с жаром внесли в хижину первой.

Её отец пытался идти следом, но целительница ударила его ладонью в грудь.

— Вода.

— Я должен быть с ней.

— Ты должен принести воду.

— Она моя дочь.

— Тогда тем более не стой перед дверью как бесполезная любовь.

Мужчина застыл.

Потом схватил ведро.

Лика проводила его взглядом.

— Жестоко.

— Честно, — сказал Грейбек.

— Это часто одно и то же.

— Нет.

— В шахтах — да.

Он не ответил.

Череп Белого Волка поставили в центре лагеря.

Не на алтарь.

Алтаря не было.

Роан положил под него шкуру, которую принёс Лонгтус. Старую, вытертую, пахнущую дымом и зверем. Череп стоял лицом к югу, туда, где остались шахты. Снег вокруг него ложился ровно и не чернел.

Люди подходили по одному.

Не все становились на колени.

После слов Грейбека многие не решались.

Они просто касались земли рядом. Или опускали голову. Или стояли молча. Один старик принёс кусок сланца и положил перед Черепом. Женщина — детский башмак, найденный у неё в одежде. Нир положил нож, которым резал корни Лики, но потом испугался, что останется без оружия, и забрал обратно.

Роан усмехнулся.

— Белый Волк поймёт.

Нир покраснел.

— Ему нож не нужен.

— Вот именно.

Грейбек сидел у стены хижины, пока целитель с шрамом осматривал его руку.

— Сломана.

— Знаю.

— Плохо срослась бы, если бы у тебя было время.

— Нет времени.

— Тогда будет болеть всегда.

— Уже болит.

— Сильнее.

— Запиши в список.

Целитель посмотрел на него без выражения.

— Ты всегда такой приятный?

Лика, сидевшая рядом с перевязанным ухом, ответила:

— Нет. Сегодня он почти ласков.

Целитель хмыкнул, вправил кость.

Грейбек не закричал.

Но дерево за его спиной треснуло под пальцами.

— Хорошо, — сказал целитель. — Значит, живой.

— Люди?

— Много крови. Мало еды. Несколько умрут до утра. Остальные захотят жить и этим создадут проблемы.

— Оружие?

— Это вопрос к Лонгтусу.

— Я спрашиваю того, кто не преувеличит.

Целитель впервые слегка улыбнулся.

— Тогда плохо. Кирки, цепи, несколько луков, два нормальных топора, один молот, пять ножей, из них три годятся только пугать детей. У Лонгтуса есть тайник, но он делает вид, что его нет.

— Где?

— Под хижиной с проваленной крышей.

— Спасибо.

— Я не говорил.

— Я не слышал.

Грейбек поднялся.

Голова закружилась.

Лика заметила.

— Сядь.

— Потом.

— Ты упадёшь.

— Потом.

— Упрямый старый…

— Потом.

Он пошёл к Лонгтусу.

Тот стоял у края лагеря и смотрел на южную тропу. Рядом лежал Серый, завёрнутый в плащ. Никто не трогал тело. В лагере понимали, что некоторые мёртвые требуют времени больше, чем живые.

— Тайник, — сказал Грейбек.

Лонгтус не повернулся.

— Какой тайник?

— Под хижиной с проваленной крышей.

— Целители слишком много говорят.

— У них работа такая. Не дают людям умереть с секретами.

Лонгтус вздохнул.

— Там мало.

— Мало лучше, чем ничего.

— Это было на худший день.

Грейбек посмотрел на лагерь.

На раненых.

На Череп.

На снег.

— Он пришёл.

Лонгтус кивнул.

— Да.

Тайник открыли без церемоний.

Под гнилым полом лежали старые волчьи вещи: топоры, кожаные доспехи, пращи, каменные молоты, связки метательных ножей, несколько деревянных щитов, мешки с сухожилиями для тетив. Ничего богатого. Ничего красивого. Всё починенное десятки раз. Всё настоящее.

Для беглецов это выглядело как сокровищница.

Дар взял цепной крюк и улыбнулся так, что ближайший мальчик отступил.

— Вот это уже разговор.

Лика выбрала короткий нож.

Грейбек посмотрел на неё.

— Тебе надо лечиться.

— Я выбрала нож сидя. Не вижу противоречия.

Нир тянулся к топору.

— Нет, — сказал Грейбек.

Мальчик застыл.

— Почему?

— Он тяжелее твоей злости.

— Я могу.

— Можешь умереть с ним в руках. Это не то же самое.

Грейбек взял пращу и вложил ему в ладонь.

Нир посмотрел на неё с явным разочарованием.

— Это детское.

Лонгтус рассмеялся.

— Скажи это Хетту, если выжил.

Дар, стоявший рядом, стал мрачнее.

— Хетт не вышел.

Тишина.

Короткая.

Но нужная.

Грейбек закрыл крышку тайника.

— Тогда Нир будет бросать за двоих.

Мальчик сжал пращу.

Теперь уже иначе.

Люди начали разбирать оружие.

Не как воины.

Как голодные разбирают хлеб.

С опаской. Жадно. Не веря, что это действительно можно взять.

Один мужчина взял топор и сразу положил обратно.

Грейбек заметил.

— Почему?

Мужчина отвёл взгляд.

— Я не умею.

— Научишься.

— Я камень рубил. Не людей.

— Люди мягче.

Мужчина побледнел.

Лонгтус тихо сказал:

— Ты ужасный наставник.

— Зато честный.

— Людей нельзя учить только правдой.

— Их слишком долго учили ложью.

Лонгтус посмотрел на бывших рабов.

— Они сломаются.

— Некоторые.

— Ты говоришь так, будто уже принял.

Грейбек ответил не сразу.

Он смотрел, как отец девочки, вернувшийся с водой, взял маленький нож и спрятал его за пояс. Рука у него дрожала. Не потому что он боялся убивать. Потому что боялся, что придётся.

— Я принял это в шахте, — сказал Грейбек.

Лонгтус отвернулся.

— Тогда ты оставил там больше, чем людей.

— Да.

С юга снова донёсся вой.

Далеко.

Но ближе, чем должен был быть.

Лонгтус поднял голову.

— Разведчики.

— Сколько?

— Сейчас узнаем.

Он свистнул.

Двое воинов исчезли между деревьями.

Грейбек повернулся к лагерю.

Люди ещё держали оружие как украденное.

— Все к частоколу, — сказал он.

Никто не двинулся.

Не потому, что не хотел.

Потому, что услышали не приказ хозяина, а слова человека. А на человеческие слова рабскому телу нужно время, чтобы решить: можно ли слушаться без страха.

Грейбек ударил молотом по камню.

Один раз.

Все вздрогнули.

— К частоколу.

Теперь пошли.

Лика поднялась.

Он хотел остановить её.

Она посмотрела так, что он передумал.

Нир встал рядом с ней, праща в руке.

— Камни? — спросил он.

Лика кивнула на землю.

— Мир полон оружия. Просто раньше нам запрещали это замечать.

Дар расставлял людей у провалов в частоколе. Роан нёс Череп ближе к центру, но Грейбек остановил его.

— Нет. Оставь там.

— У костра?

— Да.

— Если Лотос прорвётся…

— Тогда люди должны видеть, за что держатся.

Роан кивнул.

— Не святыню защищает круг. Круг защищает святыня?

— Нет.

Грейбек посмотрел на бывших рабов.

— Они защищают друг друга. Череп просто не даёт им забыть.

Старик долго смотрел на него.

— Ты говоришь, что не любишь быть вождём.

— Не люблю.

— Но понимаешь слишком хорошо.

— Поэтому и не люблю.

Разведчики вернулись быстро.

Один с кровью на щеке.

— Змей на нижней тропе. Десять. Может, больше. С ними двое Лотоса. Гончих не видел.

— Арбалеты?

— Да.

— Лестницы?

— Нет.

Лонгтус усмехнулся.

— Значит, думают, что мы убежим.

— Они правы, — сказал Грейбек.

Все посмотрели на него.

— Мы убежим. Но после того, как заберём их арбалеты.

Лонгтус улыбнулся.

— Вот это мне нравится.

— Мне нет.

— Тебе вообще мало что нравится.

— Живые Волки.

— Этого достаточно.

Грейбек быстро разложил людей.

Не идеально.

Идеального ничего не было.

Пращников — за камни у входа. Лучников Лонгтуса — на боковой склон. Раненых, которые могли держать щиты, — у щелей в частоколе. Тех, кто не мог драться, — к хижинам, с водой, тряпками, камнями. Девочку с жаром перенесли в дальнюю хижину. Её отец отказался отходить от частокола.

— Ты нужен ей живым, — сказал Грейбек.

— Я нужен ей человеком, который не остановился.

Грейбек замолчал.

Такой ответ нельзя было сломать приказом.

Он дал мужчине короткое копьё.

— Тогда стой сзади. Если выйдешь вперёд, умрёшь зря.

— Я понял.

— Нет. Но поймёшь, если выживешь.

Змей подошёл без барабанов.

Тихо.

Это были не те скучающие охранники из шахты. Эти знали горные тропы, умели держать арбалеты сухими под снегом и не смеялись перед боем. На кожаных доспехах — змеиные знаки. На лицах — раздражение людей, которым приказали убирать чужую ошибку.

Впереди шёл офицер с красным шнуром на рукояти сабли.

Он остановился перед лагерем.

— Выдайте Череп и Грейбека. Остальным сохранят жизнь.

Лонгтус тихо спросил:

— Они всегда начинают с плохой шутки?

Грейбек вышел к воротам.

— Кто обещает?

Офицер посмотрел на него.

— Империя Змея.

— Она уже обещала нам землю.

— Тогда ваши старейшины плохо читали договоры.

— Они доверяли союзникам.

— Значит, плохо выбирали союзников.

Грейбек кивнул.

— Это правда.

Офицер чуть прищурился.

Он не ожидал согласия.

— Тогда не повторяй их ошибку. Лотос хочет тебя живым. Мы можем решить иначе.

— Змей снова смотрит в сторону?

— Змей смотрит на выгоду.

— А видит?

Офицер улыбнулся.

— Вижу усталых рабов, сломанный частокол и старика с молотом.

— Значит, плохо смотришь.

Он поднял руку.

Арбалетчики приготовились.

Грейбек не двинулся.

Офицер сказал:

— Последний раз. Череп и ты.

Из центра лагеря донёсся голос Роана.

Старый.

Хриплый.

Но сильный.

— Череп Белого Волка не выдаётся тем, кто продал его народ.

Офицер поморщился.

— Я не говорил с тобой, дед.

Роан вышел к костру.

В руках он держал не оружие.

Кусок сланца.

Тот самый, который старик положил у Черепа.

— А я говорю не с тобой, щенок Змея. Я говорю с теми, кто стоит за стеной и всё ещё думает, что их жизнь зависит от чужого разрешения.

В лагере стало тихо.

Роан повернулся к Волкам.

— Я помню остров. Не весь. Никто не помнит всё. Но помню достаточно. Там дети дрались из-за кислых ягод. Мужчины врали, что не боятся моря. Женщины ругались громче шторма. Друидессы били мальчишек по пальцам, если те трогали священные вещи грязными руками. Мы были не песней. Не легендой. Мы были людьми.

Он поднял сланец.

— Потом нас сделали руками. Спинами. Строками в списках. Нас заставили забыть, что человек может быть больше своей пользы.

Офицер Змея раздражённо махнул рукой.

Арбалетчики подняли оружие.

Грейбек видел это.

Но не остановил старика.

Роан говорил дальше:

— Сегодня каждый сам решит, кем он умрёт, если придётся. Рабом, который надеется, что его не ударят. Или Волком, который знает: удар всё равно придёт, и лучше встретить его зубами.

Стрела сорвалась первой.

Не по приказу.

Кто-то из Змея не выдержал.

Грейбек успел поднять щит, но стрела шла не в него.

В Роана.

Старик даже не дёрнулся.

Стрела ударила в кусок сланца, который он держал перед грудью. Камень раскололся. Осколок рассёк ему лицо.

Он улыбнулся кровавым ртом.

— Плохой камень выбрали.

И тогда лагерь взорвался.

Не огнём.

Людьми.

Пращи ударили сверху и сбоку. Нир бросил первым. Камень ушёл криво, но попал в арбалет. Тетива лопнула и рассекла стрелку щёку. Лика бросила второй — точно в горло другому. Лучники Лонгтуса били по ногам, как было велено. Змеиные солдаты начали падать не мёртвыми, а бесполезными.

Это было лучше.

Бесполезный враг кричит громче мёртвого и мешает живым.

Офицер рванул саблю из ножен.

— Вперёд!

Змей пошёл на частокол.

Лотосы за их спинами подняли рукава.

Грейбек ждал.

Он видел, как бывшие рабы дрожат. Как мужчина с коротким копьём стискивает древко. Как женщина у провала в частоколе шепчет имя ребёнка. Как Дар улыбается слишком широко. Как Лонгтус качает топор, будто старую песню.

Ждал до последнего.

Когда первый солдат Змея уже почти коснулся ворот, Грейбек ударил молотом по подпорке.

Ворота рухнули наружу.

Не открылись.

Именно рухнули.

Тяжёлая мокрая древесина накрыла троих солдат сразу. Дар и двое Волков ударили сверху цепями. Лонгтус перепрыгнул через бревно и вошёл в строй Змея как топор входит в сухое дерево.

Теперь бой стал ближним.

Грязным.

Настоящим.

Без масок приказов.

Отец девочки вонзил копьё в живот солдату и застыл, не веря, что сделал это. Солдат схватил древко и потянул его к себе. Грейбек разбил ему череп молотом.

— Вытащи! — рявкнул он.

Мужчина моргнул.

— Что?

— Копьё вытащи!

Тот дёрнул.

Кровь хлынула на снег.

Мужчину вырвало.

— Потом, — сказал Грейбек. — Блюй потом.

Лотос ударил магией.

Белые корни пошли по земле к костру.

К Черепу.

Роан шагнул перед святыней.

Без оружия.

— Нет, — сказал он.

Корни обвили его ноги.

Он упал, но руками вцепился в землю.

— Нет.

Грейбек бросился к нему, но не успевал.

Нир успел.

Мальчик выбежал из-за камня, раскрутил пращу и ударил по руке мага. Камень раздробил пальцы. Заклинание сорвалось. Корни в снегу почернели.

Лика метнула нож.

На этот раз не камень.

Нож вошёл магу в глаз.

Он умер молча.

Второй Лотос отступил.

Офицер Змея увидел это.

И понял, что бой уже стоит слишком дорого.

— Назад! — крикнул он.

Лонгтус бросился за ним, но Грейбек схватил его за плечо.

— Нет.

— Он уйдёт!

— Пусть.

— Он приведёт других!

— Именно.

Лонгтус понял не сразу.

Потом оскалился.

— Ты хочешь, чтобы они рассказали.

— Да.

— Что рабы отбились?

— Нет.

Грейбек посмотрел на Волков вокруг.

На людей, которые стояли среди снега, крови, сломанных ворот и мёртвых врагов.

Многие плакали.

Не от боли.

От того, что всё ещё держали оружие и не слышали приказа бросить его.

— Что рабов больше нет.

Офицер Змея ушёл с шестью людьми из десяти.

Один Лотос бежал с ними, зажимая окровавленную руку.

Арбалеты остались.

Копья остались.

Два мешка сухого риса остались.

Один барабан остался.

Маленький.

Походный.

Лонгтус поднял его.

— Зачем?

Грейбек взял барабан и поставил у Черепа.

— Чтобы слышали дальше.

— Кто?

Грейбек посмотрел на северные леса.

Где в клетках ещё могли быть друидессы.

На восточные скалы.

Где работали другие шахты.

На южные дороги.

Где Змей уже считал, сколько солдат нужно, чтобы снова сделать чужую боль выгодной.

— Все.

Роан, которого вытащили из корней, сел у костра. Ноги его были в крови, но он улыбался.

— У нас лагерь, оружие и барабан. Почти клан.

— У нас раненые, голод и Ивейн на следе, — сказала Лика.

— Значит, настоящий клан, — ответил старик.

Нир подошёл к Грейбеку.

В руке у него была праща.

— Я попал.

— Видел.

— Два раза.

— Второй был лучше.

Мальчик выпрямился.

Это было опасно.

Гордость у тех, кто вчера был рабом, сначала похожа на открытую рану. Её легко заразить глупостью.

— Завтра будешь бросать снова, — сказал Грейбек. — И промахиваться тоже будешь. Не делай из двух попаданий судьбу.

Нир сдулся.

Лика тихо усмехнулась.

— Ты даже похвалу умеешь бить молотом.

— Живее будет.

Из хижины вышла целительница.

Все сразу повернулись.

Отец девочки шагнул к ней.

Она подняла ладонь.

— Жива.

Мужчина закрыл лицо руками.

Не заплакал.

Скорее развалился внутрь себя и собрался обратно уже другим.

— Жар спадёт, если ночь переживёт, — сказала целительница.

— Переживёт, — сказал он.

— Это решает не отец.

— Сегодня решаю я.

Она посмотрела на него.

Потом кивнула.

— Тогда кипяти воду.

Он пошёл.

Грейбек смотрел на лагерь.

На первых свободных.

И понимал: свобода оказалась не светлой.

Она была грязной, голодной, плохо вооружённой, испуганной и уже окружённой врагами.

Но она стояла.

Пока.

Лонгтус подошёл рядом.

— Что дальше?

— Друиды.

— Лесные клетки?

— Да.

— Это ближе к башням Лотоса.

— Значит, пойдём ночью.

— Люди не готовы.

— Люди никогда не готовы.

— Тебе нужен план.

— Есть.

— Какой?

Грейбек поднял барабанную палку.

Ударил один раз.

Звук ушёл в седловину, скалы, лес.

Низкий.

Глухой.

Непохожий на шахтный металл.

Но смысл был тот же.

Слушайте.

Мы живы.

Второй удар.

Мы больше не молчим.

Третий.

Идите к нам.

Далеко в лесу что-то ответило.

Не эхо.

Другой барабан.

Слабый.

Осторожный.

Потом ещё один.

Ещё дальше.

Лонгтус медленно улыбнулся.

— Старые дозоры.

Роан поднял голову.

— Или старые беглецы.

Лика закрыла глаза.

— Или ловушка.

Грейбек опустил палку.

— Узнаем.

Над лагерем падал снег.

Теперь уже не только магический.

Настоящая зима спускалась с гор, смешиваясь с чужими чарами Ивейн. И никто не мог сказать, где заканчивалась погода и начиналась война.

У костра стоял Череп Белого Волка.

Перед ним лежали сланец, кровь, нож Нира, который он всё-таки снова положил и на этот раз не забрал, и маленький походный барабан Змея.

Первый трофей.

Первый знак.

Первый звук нового клана.

На юге Ивейн собирала охоту.

На севере отвечали забытые Волки.

А между ними, в разваленном лагере камнетёсов, люди, которые утром ещё были рабами, учились держать оружие так, будто оно принадлежит им.

Грейбек смотрел на них и не чувствовал победы.

Победа была слишком большим словом.

Но было другое.

Меньше.

Тяжелее.

Нужнее.

Начало.

Глава пятая. Лесные клетки

Ночью лагерь не спал.

Свободные люди спят плохо.

Раб может провалиться в сон даже лицом к камню, даже с кровью во рту, даже под шагами надсмотрщика. Рабское тело учится воровать отдых там, где его не дают. Оно выключается не потому, что мир стал безопасным, а потому, что иначе завтра не поднимет кирку.

Свободное тело глупее.

Оно ждёт удара.

Слушает ветер.

Путает треск ветки с шагом Лотоса, шорох снега — с ползущими корнями, собственное дыхание — с чужим. Оно ещё не знает, что свобода не означает тишину. Свобода только возвращает человеку право самому выбирать, от чего не спать.

Грейбек сидел у погасшего костра и смотрел на Череп Белого Волка.

Кость стояла на шкуре, лицом к югу. Снег вокруг неё лёг ровно, нетронутый, хотя через лагерь весь вечер ходили люди, таскали воду, оружие, трупы, дрова, камни для пращей. Никто не наступил близко. Не по приказу. Просто ноги сами обходили это место, будто земля вокруг Черепа стала частью старого острова, а на остров нельзя входить грязной мыслью.

Грейбек не любил такие мысли.

Они делали людей осторожными там, где нужно было быть быстрыми.

Но даже он не подходил к Черепу без причины.

Роан спал рядом, сидя, с молотом на коленях. Старик потерял много крови, но отказывался ложиться в хижину. Говорил, что слишком долго лежал под землёй и теперь будет сидеть под небом, пока не надоест. Грейбек не спорил. Со стариками спорить можно только тогда, когда они ещё хотят жить по чужому расписанию.

Лонгтус стоял у частокола.

Не двигался.

С тех пор как они похоронили Серого, он почти не говорил. Похоронили — слишком громкое слово. Земля была мёрзлая, времени мало. Волка укрыли камнями у северной стены лагеря. Лонгтус положил ему под голову собственный нож, потом забрал обратно.

— Он бы не простил, — сказал он тогда. — Хороший нож.

Никто не засмеялся.

Но несколько человек поняли.

Это было почти то же самое.

Лика сидела у хижины целителей, держа у уха тёплую тряпку. Целительница запретила ей вставать. Лика обещала.

И теперь сидела с ножом в руке, что с её точки зрения, видимо, не считалось нарушением.

Нир спал у её ног, с пращой под щекой. Мальчик пытался не уснуть до рассвета. Проиграл. Дети проигрывают сну честнее взрослых.

Грейбек поднялся.

Бок тут же напомнил о себе. Рука — тоже. Тело было списком долгов, которые придётся оплатить позже. Он отложил их в голове, как откладывал всё, что не могло убить прямо сейчас.

К нему подошла Эйна.

Белые волосы её в ночи казались не седыми, а снежными. Она двигалась тихо. Не как охотник. Как человек, который однажды понял: если тебя слышат, значит, ты уже почти мёртв.

— Ответили ещё два барабана, — сказала она.

— Где?

— Один с восточного склона. Старый дозор у елового перевала. Второй ниже, у болотной тропы.

— Наши?

— Не знаю.

— Думаешь, ловушка?

— Думаю, всё может быть ловушкой, пока не укусило за руку.

— Это значит да?

— Это значит, что я не друидесса и не читаю ветер. Я слушаю камень. Камень говорит: под ногами пока не пусто.

Грейбек посмотрел на север.

Ночь там была плотнее. Лес начинался сразу за седловиной, чёрный, мокрый, с ветвями, нагнутыми под снегом. Где-то там, за двумя хребтами, стояли лесные клетки Лотоса.

Не тюрьма.

Тюрьма — это стены.

Клетки были хуже.

Лотос строил их между деревьями, из костяных дуг, живых корней и железа. Друидов держали не под камнем, а среди леса, чтобы каждый день они видели то, от чего их отрезали. Деревья рядом с клетками болели. Звери обходили их стороной. Ручьи там текли тише, будто вода боялась привлечь внимание.

Так рассказывал Лонгтус.

Он вытащил оттуда двух молодых друидов.

Не всех.

Только тех, до кого сумел дотянуться.

Остальные остались.

И теперь Грейбек чувствовал их как занозу под ребром.

— Разбуди Лонгтуса, — сказал он.

Эйна посмотрела к частоколу.

— Он не спит.

— Тогда скажи ему перестать притворяться памятником.

Она коротко кивнула и ушла.

Лика подняла голову.

— Ты уходишь.

Это был не вопрос.

Грейбек повернулся к ней.

— Да.

— В лесные клетки.

— Да.

— Плохо.

— Знаю.

— Люди едва стоят.

— Поэтому возьму тех, кто стоит лучше.

— А остальные?

— Останутся с Роаном и целителями.

— И Череп?

Грейбек посмотрел на святыню.

— Останется.

Лика нахмурилась.

— Ивейн пойдёт за ним.

— Поэтому я не понесу его в лес.

— Объясни.

— Если Череп со мной, Лотос гонится за мной. Если Череп здесь, Лотос думает, что я буду держать лагерь.

— А ты?

— Не буду.

Лика медленно улыбнулась.

— Ты учишься врать как Змей.

— Нет.

— Нет?

— Змей врёт ради выгоды. Я — ради времени.

— Тонкая разница.

— На ней держатся живые.

Она поднялась слишком резко и побледнела.

Грейбек сделал шаг, но она подняла нож.

— Не подходи.

— Ты падаешь.

— Я выбираю направление.

— Ты не идёшь.

— Я не спрашивала.

— Лика.

— Там друиды. Если Лотос говорит через боль, а ты через камень, то друиды говорят через то, что мы почти потеряли. Если мы их не вернём, у нас будет оружие, лагерь и Череп. Но не будет клана.

Грейбек молчал.

Она была права.

Это раздражало.

— Ты ранена.

— Все ранены.

— Ты плохо слышишь.

— Зато лучше вижу, когда старые мужчины делают вид, что всё решат молотом.

Лонгтус подошёл к ним как раз вовремя, чтобы услышать конец.

— Она мне нравится всё больше.

— Она остаётся, — сказал Грейбек.

Лонгтус посмотрел на Лику.

Потом на Грейбека.

— Нет.

— Что нет?

— Она идёт.

— Ты не командуешь.

— В этом лагере? Нет. В лесу? Командую, пока ты не научишься различать пихту от ловушки.

Лика убрала нож.

— Разумный человек.

— Не начинай, — сказал Грейбек.

Лонгтус кивнул на север.

— В клетки нельзя идти только с топорами. Там надо слышать, где дерево живое, а где Лотос сделал вид, что живое. Молодая друидесса пойдёт, но она слаба. Лика хотя бы умеет не умирать, когда больно.

— Это качество переоценивают.

— Нет, старый пёс. Его обычно недооценивают.

Из хижины вышла целительница.

Словно её позвали.

— Я тоже иду.

Грейбек закрыл глаза.

На мгновение.

— Нет.

— Я не спрашиваю.

— Здесь раненые.

— Здесь второй целитель.

— Ты нужна девочке.

— Девочка пережила ночь. Жар ниже. Её отец кипятит воду так, будто от этого зависит восход солнца. Пусть продолжает.

— Тебя как зовут? — спросил Грейбек.

— Сейна.

— Сейна, ты остаёшься.

— Грейбек, ты можешь запретить мне, когда научишься отличать ядовитый корень от лечебного. До тех пор я иду к друидам, потому что Лотос держит их не просто цепями. Он кормит клетки болью. Если ты разрубишь то, что нельзя рубить, половина пленников умрёт до выхода.

Лонгтус развёл руками.

— Видишь? Не я один неприятный.

Грейбек посмотрел на троих.

Лика.

Лонгтус.

Сейна.

Три причины, по которым план станет сложнее.

И три причины, по которым он может сработать.

— Пятнадцать человек, — сказал он. — Не больше. Лёгкое оружие. Без барабана. Без огня, пока я не скажу.

Лонгтус улыбнулся.

— А если я скажу раньше?

— Тогда я ударю тебя раньше.

— Скучал по этому.

Грейбек не улыбнулся.

Но что-то в груди стало чуть менее каменным.

Не легче.

Просто камень сдвинулся.

* * *

Утро не пришло.

Небо посерело, но солнце осталось где-то за снегом. Лес поглотил отряд быстро. Сначала скрыл лагерь. Потом звук ручья. Потом запах дыма. Через сотню шагов казалось, что старый лагерь камнетёсов был не местом, а ошибкой в памяти.

Шли молча.

Впереди — Лонгтус и Эйна. За ними Сейна, Лика, двое воинов Лонгтуса, трое бывших рабов с пращами, Нир, которого Грейбек оставлять не хотел, но оставь его — он всё равно пошёл бы следом, только хуже. Замыкал Грейбек.

Нир шёл рядом с Ликой и пытался не смотреть счастливым.

У него не получалось.

— Что? — спросила она.

— Я в отряде.

— Ты в проблеме.

— Но с оружием.

— Праща — не оружие, если рука глупая.

— Моя не глупая.

— Твоя вчера думала, что топор ей подойдёт.

— Это рука ошиблась.

— Передай ей, чтобы больше не позорила голову.

Нир улыбнулся.

Грейбек слушал краем уха.

Пусть говорит.

Пока мальчик говорит, страх не полностью внутри.

Лес менялся.

Сначала он был обычным зимним лесом: тёмные ели, мокрый снег, следы мелких зверей, треск ветвей. Потом следы исчезли. Птиц не было. Ветер стал ниже, будто полз у земли. Деревья всё чаще стояли с тёмными пятнами на коре, похожими на незажившие ожоги.

Сейна остановилась у одного такого дерева.

Коснулась коры.

Сразу отдёрнула руку.

— Лотос.

— Живое? — спросил Грейбек.

— Было.

Лонгтус нахмурился.

— Они расширили круг.

— Давно?

Сейна посмотрела на кору.

— С тех пор как начался снег.

Лика тихо сказала:

— Ивейн.

— Да, — ответила Сейна. — Она тянет зиму через клетки.

Грейбек посмотрел на деревья.

— Зачем?

— Чтобы друиды не могли говорить с лесом. Живой лес отвечает. Замёрзший — молчит. Больной — лжёт.

Эйна присела у земли.

— Тропа разделяется.

— Куда?

— Одна к клеткам. Вторая к старому святилищу.

Лонгтус поднял голову.

— Святилище?

— Малое. Не Белого Волка. Лесной круг. Там раньше собирали травы.

Сейна побледнела.

— Если Лотос дошёл туда…

Она не договорила.

Слова закончились там, где начинался смысл.

Грейбек посмотрел на следы.

На снегу были отпечатки.

Много.

Лотосовые сандалии. Змеиные сапоги. Волчьи босые ноги.

И ещё одни.

Странные.

Широкие, глубокие, с бороздами, будто кто-то тащил по земле камень.

— Что это?

Лонгтус опустился на одно колено.

Лицо его изменилось.

— Уайлдай.

— Жив?

— Если это он, то да.

— Почему след такой?

— Потому что он никогда не идёт нормально, когда может идти странно.

Лика посмотрела на Грейбека.

— Друг?

— Беда, — сказал Лонгтус.

— Это не ответ.

— Для тех, кто не знает Уайлдая, может быть.

Грейбек помнил Уайлдая.

Плохо.

Отрывками.

Молодой, быстрый, слишком громкий, с глазами человека, который больше доверяет зверю, чем вождю. Он умел исчезать в кустах, говорить с волками, красть еду у змеиных патрулей и смеяться над собственными ранами. Однажды он три дня водил отряд Лотоса кругами вокруг одного и того же холма, пока те не начали подозревать проклятие. Потом сам заблудился на четвёртый день.

— Он был в клетках? — спросил Грейбек.

Лонгтус покачал головой.

— Нет. В лесу. Мы потеряли его неделю назад. Он пошёл искать старших друидов.

— Один?

— Он сказал, что один — это когда вокруг нет деревьев.

— Значит, один.

Лика тихо хмыкнула.

— Уже люблю его.

Грейбек посмотрел на след.

— Он шёл к святилищу.

Сейна сжала ремень сумки.

— Тогда и мы.

— Нет, — сказал Лонгтус. — Клетки ближе.

— Если святилище осквернено, клетки уже не удержать.

— Если мы пойдём к святилищу, пленников могут перевести.

— Если мы не пойдём, Ивейн получит корень леса.

Грейбек поднял руку.

Они замолчали.

— Разделимся.

Лонгтус сразу сказал:

— Плохая мысль.

— Да.

— Тогда зачем?

— Потому что других нет.

Он указал на Лонгтуса.

— Ты, Эйна, двое пращников — к клеткам. Смотри, считай, не лезь.

— Я не умею не лезть.

— Учись.

— Поздно.

— Тогда хотя бы умри позже.

Лонгтус оскалился.

— Это я могу.

Грейбек повернулся к Сейне.

— Ты со мной. Лика, Нир — тоже.

Лика подняла бровь.

— Ты только что перестал спорить?

— Устал.

— Запомню этот день.

— Не надо. Будут хуже.

Сейна посмотрела на лес.

— До святилища недалеко. Но если там Лотос, тихо не выйдет.

— Тихо редко выходит.

Эйна коснулась рукой земли.

— Я слышу воду под корнями.

— Это хорошо?

— Нет. Вода не должна течь вверх.

Никто не спросил почему.

В этом лесу нормальные вопросы быстро становились лишними.

* * *

Малое святилище оказалось в чаше между камнями.

Когда-то это было светлое место.

Даже зимой там, наверное, лежал мягкий снег, а весной росли травы, которыми друиды лечили раны, лихорадку, злые сны и гордость молодых воинов. В центре стоял круг из низких камней. Между ними росло дерево с раздвоенным стволом. Не большое. Не древнее. Просто живое.

Теперь оно было белым.

Не от снега.

От корней Лотоса.

Они оплели ствол, камни, землю. Тонкие, слепые, холодные. От них тянулись нити к трём клеткам, подвешенным между деревьями. В клетках сидели друиды.

Две женщины.

Один мужчина.

Живые.

Пока.

У корней стояли четверо Лотоса и трое солдат Змея.

А на верхней ветке раздвоенного дерева сидел Уайлдай.

Связанный.

Вверх ногами.

Он болтался, как пойманная птица, но, судя по лицу, считал положение временным неудобством, а не поражением.

— Грейбек! — крикнул он, едва увидев их.

Лика закрыла лицо рукой.

— Тихо, — сказал Грейбек.

— Я знал, что ты придёшь!

Один из солдат Змея резко повернулся.

— Кто здесь?

Уайлдай дёрнулся на верёвках.

— Никого! Это я вспоминаю старых друзей!

Грейбек посмотрел на Лику.

— Ты всё ещё любишь его?

— Уже меньше.

Лотосы подняли посохи.

Тихий подход умер.

Грейбек бросился вниз первым.

Сейна выругалась так, что Нир на миг забыл испугаться.

Потом они побежали.

Солдаты Змея успели встать стеной у входа в чашу. Хорошее место. Узкое. Удобное для копий. Неприятное для молота. Грейбек не стал ломиться прямо. Он ударил в первый камень круга.

Камень сдвинулся.

Не сильно.

Но корни Лотоса, обмотавшие его, натянулись. Один из магов пошатнулся, будто удар пришёлся по нему.

Сейна увидела.

— Камни! — крикнула она. — Бей камни!

Нир понял первым.

Праща свистнула.

Камень ударил в край круга. Потом ещё один. Лика схватила с земли обломок и бросила в третий. Бывший раб по имени Тарн ударил четвёртый ногой и тут же упал, потому что корень схватил его за щиколотку.

Грейбек разбил корень молотом.

— Не стой!

— Я и не хотел!

Змеиные солдаты двинулись вперёд.

Один ударил копьём в грудь Грейбека. Тот отбил древко, но второй уже шёл сбоку. Лика метнула нож. Попала в плечо. Солдат отступил на шаг. Нир бросил камень ему в лицо. Не сильно, но достаточно, чтобы сбить дыхание.

Грейбек вошёл в промежуток.

Молот снизу вверх.

Челюсть.

Солдат упал.

Второй попытался отступить к Лотосу.

Не успел.

Тарн, всё ещё сидя на земле, ударил его по колену сломанным корнем. Колено хрустнуло. Грейбек добил.

Уайлдай сверху кричал:

— Левее! Нет, твоё другое левее! У него нож! Не этот, другой! О, хороший удар!

— Заткнись! — рявкнула Лика.

— Лика? Ты выросла!

— Я тебя прирежу!

— Значит, точно Лика!

Сейна добралась до первой клетки.

Женщина-друид внутри подняла голову.

— Не трогай замок.

— Вижу.

— Корень в сердце дерева.

— Вижу.

— Если резать грубо…

— Умрёте, знаю.

— Тогда почему твои друзья всё бьют?

Сейна посмотрела на Грейбека, который как раз вбил мага Лотоса в камень.

— Потому что это их форма молитвы.

Друидесса закрыла глаза.

— Волки.

— Да.

— Наконец-то.

Сейна положила ладони на живой корень, который шёл от клетки к белому дереву. Под пальцами он дёрнулся. Из-под её ног пошёл иней.

— Нир! — крикнула она.

Мальчик повернулся.

— Что?

— Камень у раздвоенного ствола! Бей не в белое, в серое!

— Какое серое?

— То, что не белое!

— Очень ясно!

Он раскрутил пращу.

Первый камень ушёл в сторону.

Второй попал в ствол.

Дерево застонало.

Это был не звук древесины.

Это был голос живого существа, которое слишком долго держали с открытой раной.

Грейбек замер на миг.

Плохой миг.

Змеиный солдат ударил его ножом в бок, туда, где уже было больно.

Боль стала белой.

Грейбек поймал его запястье сломанной рукой.

Мир почти исчез.

Но запястье он не отпустил.

Он ударил лбом в лицо солдата.

Раз.

Второй.

Третий.

Когда солдат упал, Грейбек выдернул нож из собственного бока.

Лика увидела.

— Грейбек!

— Жив.

— Это не ответ!

— Сейчас — лучший.

Последний Лотос поднял обе руки.

Корни вокруг дерева рванулись вверх.

Клетки закачались.

Друиды внутри закричали.

Уайлдай, всё ещё висящий вверх ногами, раскачался вместе с веткой.

— Эй! Я тоже часть дерева, но не надо!

Сейна упала на колени, держась за корень.

— Он тянет их через дерево! Убей мага!

Грейбек был слишком далеко.

Лика — без ножа.

Нир — с пустой пращой.

Тогда Уайлдай сделал то, что умел лучше всего.

Глупость.

Он согнулся, как зверь, перекрутился в верёвках и вцепился зубами в узел у собственного запястья. Верёвка была мокрой, крепкой, пропитанной чем-то горьким. Он кусал, пока кровь не пошла из дёсен. Клетка под ним трещала. Маг шептал быстрее.

Уайлдай освободил одну руку.

Потом вторую.

И упал.

С ветки.

Головой вниз.

Прямо на мага.

Оба рухнули в корни.

Маг вскрикнул.

Уайлдай — тоже.

— Я планировал это!

Лика крикнула:

— Никто не поверил!

Грейбек добрался до них первым.

Маг пытался подняться. Уайлдай сидел у него на груди, держась за собственную голову.

— Добей, — сказал он. — У меня сейчас три тебя.

Грейбек ударил.

Маг перестал быть проблемой.

Корни вокруг дерева замерли.

Не умерли.

Замерли.

Сейна сразу начала работать. Не словами. Руками. Она гладила живой корень, шептала старые звуки, которые не были ни молитвой, ни заклинанием в лотосовом смысле. Скорее просьбой к тому, кто ещё может услышать.

Белые нити на дереве начали чернеть.

Потом отваливаться.

Первая клетка открылась сама.

Друидесса выпала на снег.

Не упала.

Именно выпала — как человек, которого слишком долго держала чужая воля, и тело забыло, как принадлежать себе.

Лика подхватила её.

— Держу.

— Не меня, — прошептала друидесса. — Дерево.

Лика посмотрела на ствол.

— Я не умею держать дерево.

— Тогда учись быстро.

Вторая клетка треснула.

Мужчина-друид вылез сам. На его руках были следы шипов. На глазах белая плёнка.

— Я не вижу, — сказал он.

Сейна ответила:

— Потом.

— Лес?

— Болеет.

— Гайла?

Все замолчали.

Даже Уайлдай перестал стонать.

Грейбек повернулся к нему.

— Что с Гайлой?

Уайлдай сел, вытирая кровь с лица.

— Её увели.

— Куда?

— К большому святилищу. Севернее. Лотос пришёл три ночи назад. С ними была женщина в белом.

— Ивейн?

— Нет. Другая. Рыжая. Глаза как у змеи, голос как у хорошего ножа.

Лонгтус, который только что появился на краю чаши с окровавленным топором, резко сказал:

— Утара.

Грейбек посмотрел на него.

— Ты должен был смотреть клетки.

— Я смотрел. Потом услышал, как Уайлдай орёт.

— Я не орал, я направлял!

Лика сказала:

— Он орал.

— Творчески.

Лонгтус подошёл ближе.

— Клетки пустые. Или почти. Мы вытащили пятерых. Трое мертвы. Двух увели раньше. Следы к северу.

Сейна помогла третьей друидессе выбраться из клетки. Та была старше остальных. Волосы спутаны, лицо иссечено тонкими шрамами, на губах кровь.

Она услышала имя и подняла голову.

— Утара забрала Гайлу.

Грейбек присел перед ней.

— Зачем?

— Гайла держит лесные корни. Пока она жива, Ивейн не может сделать зиму постоянной. Пока она свободна, Лотос не может заставить лес молчать. Поэтому её не убили.

— Что с ней сделают?

Друидесса посмотрела на белое дерево.

— То же, что с этим. Только глубже.

Нир тихо спросил:

— Мы успеем?

Никто не ответил.

Потому что ответ был не в словах.

Грейбек поднялся.

Кровь из бока текла под одеждой, тёплая и раздражающая. Уайлдай стоял рядом с ним, покачиваясь, но уже улыбаясь так, будто мир снова стал достаточно интересным.

— Ты всё ещё сумасшедший, — сказал Грейбек.

— Нет. Я стал мудрее.

Лонгтус хмыкнул.

— Он упал с дерева головой на мага.

— Видишь? Раньше я бы промахнулся.

Лика посмотрела на Грейбека.

— Я забираю свои слова. Он мне снова нравится.

— Это пройдёт.

— Не обещай.

Сейна перевязывала друидов быстро, зло, без нежности. Хорошие руки не всегда мягкие. Иногда мягкость тратит время, которого нет.

Старшая друидесса подошла к дереву.

Положила ладонь на ствол.

Все ждали.

Дерево дрожало.

Белые корни с него почти сошли, но оставили раны. Тёмные, глубокие, мокрые. Из них текла не смола — что-то серое, похожее на воду из шахт.

— Оно выживет? — спросил Нир.

Друидесса закрыла глаза.

— Если мы нет — то нет.

Мальчик не понял.

Грейбек понял.

Лотос связывал всё.

Дерево, клетки, друидов, Гайлу, зиму, Череп, страх. Они не просто держали пленников. Они строили сеть. Каждый узел питал другой. Разрубишь один — остальные дернутся. Оставишь — сеть затянется вокруг всего леса.

— Сколько до большого святилища? — спросил он.

Лонгтус ответил:

— Если идти быстро — полдня.

— Раненые?

Сейна резко сказала:

— Нет.

— Что нет?

— Они не дойдут.

— Тогда возвращаются в лагерь.

Старшая друидесса покачала головой.

— Если мы уйдём все, дерево снова возьмут. Лотос вернётся.

— У нас мало людей.

— У вас теперь есть лес.

Лика оглянулась.

— Он выглядит больным.

— Больной зверь всё ещё кусает.

Уайлдай оживился.

— Я говорил то же самое! Только меня тогда связали!

— Потому что ты говорил это, сидя в чужой ловушке, — сказал Лонгтус.

— Детали.

Грейбек посмотрел на старшую друидессу.

— Имя.

— Мейра.

— Сколько можешь держать это место?

— До ночи. Если Лотос не пришлёт мастера.

— Придёт.

— Тогда меньше.

— Что нужно?

— Камни круга поставить обратно. Белые корни сжечь, но не живые. Кровь Лотоса убрать от ствола. И оставить тех, кто будет слушать.

— Слушать что?

— Когда лес скажет бежать.

Грейбек кивнул.

— Лонгтус.

— Да?

— Отведёшь раненых и друидов в лагерь.

— Нет.

— Да.

— Гайла севернее. Я иду.

— Ты поведёшь тех, кто не дойдёт без тебя.

— Грейбек…

— Это приказ.

Лонгтус замолчал.

Не из-за слова.

Из-за того, как оно прозвучало.

Впервые Грейбек сказал это не как человек, спорящий с другом.

А как тот, кто уже принял, что каждый друг может стать ценой следующего шага.

Лонгтус отвёл взгляд.

— Не нравится мне твой голос.

— Мне тоже.

— Возьмёшь Уайлдая?

— Да.

— Тогда я уже почти спокоен.

Уайлдай широко улыбнулся.

— Я полезен.

— Ты шумный, — сказал Грейбек.

— Шум тоже инструмент.

— У Лотоса будет много причин тебя убить.

— Всегда приятно быть нужным.

Лика посмотрела на Сейну.

— Ты с кем?

— С Грейбеком.

— Ты же сказала, раненые не дойдут.

— Я сказала про них.

— А ты?

— Я целитель. Моё право идти туда, где люди собираются глупо умирать.

— Значит, с нами.

— Очевидно.

Грейбек хотел возразить.

Не стал.

Слишком много времени уходило на людей, которые всё равно не слушали.

Нир шагнул вперёд.

— Я тоже.

— Нет.

— Я попал в мага.

— Камнем.

— И в дерево.

— Это не аргумент.

— Я лёгкий. Я тихий. Я умею с пращой. И если ты оставишь меня, я пойду за вами.

Грейбек посмотрел на Лику.

— Это от тебя.

— Не присваивай мне всё хорошее.

— Это не хорошее.

Нир сжал пращу.

— Я не хочу обратно в лагерь.

— Потому что боишься?

Мальчик вспыхнул.

— Нет.

Грейбек шагнул ближе.

— Боишься.

Нир хотел ответить.

Не смог.

— Лагерь — это не шахта, — сказал Грейбек. — Но тело ещё не знает. Думаешь, если вернёшься, стены снова сомкнутся. Думаешь, если пойдёшь вперёд, будешь свободным быстрее.

Нир смотрел в землю.

— Да.

— Так не работает.

— А как?

— Свобода не впереди. Она там, где ты перестаёшь бежать от вчерашнего дня.

Мальчик молчал.

Лика тоже.

Даже Уайлдай не вставил глупость.

Грейбек положил руку Ниру на плечо.

Не мягко.

Крепко.

— Пойдёшь с Лонгтусом. Поможешь защищать друидов. Если лагерь падёт, Гайлу будет спасать некому. Это не наказание.

— Это звучит как наказание.

— Всё нужное так звучит.

Нир кивнул.

Плохо.

Но кивнул.

Лонгтус хлопнул его по затылку.

— Пойдём, маленький камнеброс. Покажу тебе, как правильно промахиваться, чтобы все думали, что ты целился в другое.

— Ты умеешь?

— Я старше всех твоих ошибок.

Отряд разделился быстро.

Не потому, что было легко.

Потому, что стоять вместе и думать о выборе было тяжелее.

Лонгтус повёл раненых, освобождённых друидов и Нира обратно к лагерю. Мейра осталась у малого святилища с двумя Волками и одной молодой друидессой. Они начали ставить камни круга обратно. Каждый камень требовал усилия, будто Лотос успел сделать его тяжелее.

Грейбек смотрел, пока Лонгтус не исчез между деревьями.

Друг не обернулся.

Хорошо.

Оборачиваются те, кто ещё надеется, что решение можно отменить.

С Грейбеком остались Лика, Сейна, Уайлдай, Эйна, Дар, вернувшийся от лесных клеток с новой раной на плече, и четверо бойцов. Мало.

Слишком мало.

Как всегда.

Уайлдай разминал шею.

— Северная тропа плохая.

— Почему?

— Там Лотос.

— Это я понял.

— Ещё болото, два моста, один мёртвый медведь, который не уверен, что мёртв, и старая башня Змея.

Лика посмотрела на него.

— Ты это всё видел, пока был связан?

— Я был связан не всю неделю.

— Удивительно.

— Согласен. Обычно меня связывают дольше.

Сейна затянула повязку на боку Грейбека так, что он выдохнул через зубы.

— Если рана откроется, ты начнёшь терять силу быстро.

— Знаю.

— Если начнётся жар, ты начнёшь видеть то, чего нет.

— После Лотоса это сложно определить.

— Если упадёшь, я не понесу.

— Я не упаду.

Лика тихо сказала:

— Все, кто падают, обычно так и говорят.

Грейбек поднял молот.

— Идём.

Они двинулись к северу.

Малое святилище осталось за спиной. Лес перед ними становился белее. Не от снега — от болезни. Чем дальше они шли, тем чаще деревья стояли без коры, обмотанные тонкими корнями. На ветках висели маленькие костяные колокольчики. Уайлдай срезал первые два. Третий не заметил.

Колокольчик звякнул.

Тихо.

Почти красиво.

Все замерли.

Далеко впереди ответил другой.

Потом ещё один.

Сейна прошептала:

— Сеть.

Эйна приложила ладонь к земле и тут же отдёрнула.

— Они знают.

— Сколько времени? — спросил Грейбек.

Уайлдай улыбнулся.

Не весело.

По-настоящему волчье.

— До чего?

— До боя.

Из белого леса донёсся женский голос.

Чистый.

Ровный.

Слишком спокойный для зимнего мёртвого места.

— До боя? Недолго.

Между деревьями появилась женщина в красном и чёрном.

Рыжие волосы были собраны высоко, как пламя, которому приказали держать форму. На плечах — лёгкая броня Змея, но с лотосовыми знаками на застёжках. В руках — арбалет, опущенный вниз. Рядом с ней стояли солдаты Змея. За ними — двое Лотоса.

Утара.

Она посмотрела на Грейбека так, будто уже знала, сколько у него ран, сколько людей и сколько времени до того, как он сделает ошибку.

— Сероспинный, — сказала она. — Госпожа Ивейн была права. Святыня тянет вас, как кровь тянет волков.

Грейбек поднял молот.

— Где Гайла?

Утара улыбнулась.

— Впереди. Пока.

— Отдай её.

— Ты не в положении просить.

— Я не просил.

Уайлдай наклонился к Лике.

— Вот за это его любят.

— Его не любят.

— Значит, за это терпят.

Утара подняла арбалет.

— Сложите оружие. Друиды будут жить дольше. Вы — возможно, до утра.

Дар тихо зарычал.

Грейбек не двигался.

Он смотрел не на Утару.

На снег у её ног.

Слишком ровный.

Слишком чистый.

Без следов.

— Она не здесь, — сказал он.

Лика поняла первой.

— Что?

— Это не она.

Утара выстрелила.

Стрела пошла прямо в грудь Грейбека.

Эйна ударила его плечом.

Стрела вошла ей в бок.

Она не вскрикнула.

Только удивилась.

Изображение Утары между деревьями дрогнуло.

Солдаты Змея стали прозрачными.

Лотосы — тоже.

Ловушка была не в людях.

В земле.

Снег под ногами вспух.

Белые корни рванулись вверх.

Грейбек успел поймать Эйну за ворот и выдернуть назад. Дар рубил корни цепным крюком. Лика резала один, второй, третий. Сейна пыталась остановить кровь у Эйны и одновременно не дать корням добраться до раны.

Уайлдай смеялся.

Не потому, что было смешно.

Потому, что иначе он, возможно, начал бы кричать.

— Я говорил, тропа плохая!

— Ты говорил про мёртвого медведя! — рявкнула Лика.

— Я не дошёл до корней!

Грейбек ударил молотом по земле.

Раз.

Второй.

Третий.

Под снегом что-то треснуло.

Корни замерли.

Не все.

Достаточно.

— Назад! — крикнул он.

Слишком поздно.

Настоящие солдаты вышли с флангов.

Не иллюзии.

Змей.

С обеих сторон.

Утара стояла на склоне выше.

Настоящая.

И теперь арбалет у неё был направлен не в Грейбека.

В Лику.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, ты не только сильный.

Грейбек стоял среди корней, держа молот окровавленной рукой.

Эйна истекала кровью у ног Сейны.

Лика замерла под прицелом.

Дар и Уайлдай были отрезаны.

Солдаты Змея сжимали круг.

Утара улыбнулась.

— Теперь поговорим как разумные люди.

Грейбек посмотрел на неё.

И впервые за день улыбнулся.

Улыбка вышла плохой.

Разбитой.

Почти звериной.

— Разумные?

Он ударил молотом по земле ещё раз.

Но не вниз.

Вбок.

В серый камень, который Нир счёл бы обычным, Сейна — больным, а Эйна, если бы не кровь, назвала бы полым.

Камень раскололся.

Из-под снега вырвался поток воды.

Не вниз.

Вверх.

Та самая вода, которая не должна была течь вверх.

Ловушка Лотоса лопнула собственной жилой.

Снег, корни, земля и люди на миг потеряли опору.

Утара выстрелила.

Стрела ушла в сторону.

Лика метнула нож.

Не в Утару.

В арбалет.

Тетива лопнула.

Уайлдай бросился на ближайшего солдата Змея с таким счастливым видом, будто всю жизнь ждал именно этой ошибки природы.

Дар заревел и пошёл в другую сторону.

Грейбек поднял молот.

— Теперь поговорим как Волки.

Белый лес ответил треском.

Где-то далеко, впереди, за ловушкой, ударил большой барабан Лотоса.

Не призыв.

Предупреждение.

Гайла ещё была жива.

И теперь враги знали, что Грейбек идёт.

Глава шестая. Сердце леса

Вода ударила вверх.

Не струёй.

Кулаком.

Земля под ногами разошлась, и белые корни Лотоса, ещё миг назад державшие снег, камень и людей в одной ловушке, дёрнулись, как кишки раненого зверя. Поток вырвался из-под серого камня с таким глухим рёвом, будто лес наконец нашёл горло и решил закричать.

Утара отступила первой.

Не испуганно.

Расчётливо.

Такие люди редко пугаются там, где хватает места для следующего хода.

Стрела её ушла мимо Лики и исчезла в белой коре дерева. Лика не стала смотреть, куда. Она уже двигалась. Нож, сорвавший тетиву арбалета, ещё летел вниз, а сама она бросилась в сторону, под ноги ближайшему солдату Змея.

Он ожидал удара в грудь.

Лика ударила в колено.

В шахтах хорошо учились простым вещам: сильного не надо побеждать сразу. Его надо сделать ниже.

Солдат рухнул. Лика перекатилась через снег, схватила его короткий нож и полоснула по ремню второго арбалетчика. Не по горлу. Не по руке. По ремню. Арбалет перекосился, болт ушёл в землю.

— Глупо держишь оружие, — сказала она.

Солдат зарычал.

— Глупо слушаешь, — добавила она и ударила его рукоятью в висок.

Уайлдай работал иначе.

Он не дрался как человек, которого учили.

Он дрался как кусты, ямы, волки, обвалы, плохие решения и счастливые случайности, собранные в одно тело. Он бросался не туда, где была брешь, а туда, где враг ещё не понял, что брешь появится. Падал, когда следовало уклоняться. Смеялся, когда следовало беречь дыхание. Дрался двумя украденными ножами, локтями, зубами, снегом и чужими ошибками.

Один солдат Змея попытался взять его копьём на расстоянии.

Уайлдай схватил копьё обеими руками, подтянулся на нём, как мальчишка на ветке, ударил солдата ногами в грудь и вместе с ним рухнул в сугроб.

— Видел? — крикнул он. — Я почти придумал это заранее!

Дар шёл молча.

Это было хуже.

После шахт он много рычал, спорил, смеялся кровью, бросал слова как камни. Теперь, когда Змей сжал круг, а Утара стояла на склоне с лицом человека, для которого чужая смерть была лишь способом проверить ставку, Дар стал тихим.

Тихие Волки убивали лучше.

Цепной крюк описал короткую дугу, вцепился в край щита и вырвал его из руки серпентского стража. Второй удар пришёлся в лицо. Третий — в горло. Дар не добивал красиво. Он добивал так, чтобы тело больше не могло встать.

Грейбек поднял молот и пошёл к Утаре.

Не быстро.

Быстро он уже не мог.

Кровь из бока текла под повязкой, тёплая, упрямая. Сломанная рука ныла до плеча. Каждое движение отдавало в рёбрах. Но боль была своей. Своя боль честна. Её можно не любить, но ей не нужно доверять.

Утара смотрела на него сверху.

Улыбка всё ещё была на месте.

— Ты выглядишь хуже, чем рассказывали.

— Рассказывали мало.

— Рассказывали, что ты упрям.

— Это часто путают с живучестью.

— Нет. Живучесть полезна. Упрямство делает человека предсказуемым.

Она подняла левую руку.

Из снега у ног Грейбека выскочила тонкая металлическая цепь.

Не корень.

Змеиная работа.

Кованая ловушка, спрятанная под снегом и прикрытая чарами Лотоса. Цепь обвилась вокруг его щиколотки, дёрнула. Грейбек упал на одно колено. Второе кольцо рванулось к запястью.

Он ударил молотом.

Металл зазвенел.

Не порвался.

Утара шагнула ближе.

— Видишь? Я предпочитаю простые вещи. Корни, снег, голоса — это красиво. Но хорошая цепь редко спорит с задачей.

— Ты работаешь на Лотос.

— Я беру плату у Лотоса.

— Разница?

— Огромная. Раб служит. Наёмник выбирает.

Грейбек посмотрел ей в глаза.

— Ты выбрала держать клетки.

Улыбка стала тоньше.

— А ты выбрал привести за собой раненых, детей и полумёртвых рабов в лес, где их уже ждали. Мы оба не безупречны.

Цепь дёрнула снова.

Он не стал тянуть против неё.

Шахта научила его: когда тебя тянут, не всегда нужно сопротивляться. Иногда надо ускорить чужое движение.

Грейбек бросился вперёд сам.

Утара не ожидала.

Цепь натянулась, но вместо того, чтобы остановить его, потащила по снегу прямо к ней. Молот пошёл снизу, тяжело, грубо, без изящества.

Утара отпрыгнула.

Почти успела.

Молот задел её бедро. Не сломал кость, но сбил стойку. Она скатилась по склону, поднялась быстро, уже с ножом в руке.

— Хорошо, — сказала она. — Не только упрям.

— Не только наёмница.

— Нет. Я ещё дорого стою.

Она свистнула.

С двух сторон леса ответили маленькие костяные колокольчики.

Лика резко обернулась.

— Ещё идут.

Сейна, стоявшая на коленях над Эйной, подняла голову.

— Сколько?

— Много, — сказал Уайлдай. — Или один большой с кучей ног. Я не разобрал.

— Ты никогда не разбираешь, — сказал Дар.

— Поэтому жизнь удивляет.

Эйна лежала на снегу, бледная, с арбалетной стрелой в боку. Сейна не вытаскивала стрелу. Хороший целитель знает: иногда железо держит кровь внутри лучше, чем руки. Она только обрезала древко и прижимала к ране тёмную траву из сумки.

— Её надо унести, — сказала Сейна.

— Я могу идти, — прошептала Эйна.

— Ты можешь умереть. Это не то же самое.

— Земля…

— Что?

Эйна с трудом повернула голову к северу.

— Земля там пустая.

Грейбек услышал.

— Пустая?

— Под большим святилищем. Полость. Много воды. Много корней. Если Лотос держит Гайлу там…

Она закашлялась кровью.

Сейна прижала её к снегу.

— Не говори.

Эйна всё равно договорила:

— Они не просто держат её. Они заставляют лес стоять над провалом.

Утара услышала тоже.

И впервые перестала улыбаться.

Очень быстро.

Почти незаметно.

Но Грейбек увидел.

— Ты не знала, — сказал он.

Утара подняла нож.

— Я знаю достаточно.

— Нет.

Он встал. Цепь всё ещё держала ногу. Он наступил на неё молотом, намотал свободный конец на рукоять и рванул. Металл скрипнул. Кольцо на щиколотке впилось в кожу.

Боль.

Ещё одна строка в списке.

Он рванул снова.

Цепь лопнула не полностью. Но одно звено треснуло. Достаточно, чтобы шаг стал возможным.

— Лотос использует тебя, — сказал он.

Утара усмехнулась.

— Все всех используют.

— Не все потом остаются рядом, когда гора падает.

Её лицо изменилось.

Теперь он попал.

Не в сердце. У таких сердце обычно спрятано глубже кошелька.

В расчёт.

— Что у большого святилища? — спросил он.

— Иди и увидишь.

— Увижу быстрее, если ты скажешь.

— А я хочу, чтобы медленнее.

Она бросила нож.

Не в него.

В Эйну.

Грейбек не успевал.

Лика успела.

Она подставила украденный щит. Нож ударил в дерево, прошёл почти насквозь и остановился в ладони от лица Эйны.

Лика посмотрела на Утару.

— Я начинаю тебя не любить.

— Это должно меня задеть?

— Нет. Предупредить.

Уайлдай вдруг свистнул.

Не весело.

Резко.

Сверху посыпались стрелы.

Не лотосовые.

Волчьи.

Лонгтус.

Он должен был уйти в лагерь.

Конечно, не ушёл полностью.

На правом склоне появились трое его бойцов и Нир с пращой. Сам Лонгтус стоял выше, у ствола больной ели, с луком в руках и плохим выражением лица.

— Я сказал тебе уходить! — крикнул Грейбек.

— А я почти ушёл!

— Почти?

— До места, откуда было видно, что ты опять всё делаешь неправильно!

Нир раскрутил пращу.

Камень попал ближайшему солдату Змея в висок.

Тот рухнул как мешок мокрой муки.

Мальчик не улыбнулся.

Он выглядел испуганным.

Хорошо.

Значит, ещё понимал цену попадания.

Утара оценила склон.

Оценила раненых.

Оценила Грейбека.

Потом отступила на шаг.

— Сегодня ты идёшь дальше, Сероспинный.

— А ты?

— Я работаю не за славу.

Она бросила на снег маленькую чёрную бусину.

Сейна резко крикнула:

— Лицо!

Бусина лопнула.

Не взрывом.

Дымом.

Чёрным, густым, горьким.

Он ударил по глазам и горлу. Люди закашлялись. Грейбек шагнул вперёд, но Утары уже не было видно. Только её голос из дыма:

— Гайла будет рада тебе. Если ещё помнит, как радоваться.

Когда дым рассеялся, Утара исчезла.

С ней ушли те, кто ещё мог идти.

На снегу остались мёртвые Змея, два тела Лотоса, сломанные корни, лопнувшая цепь и кровь Эйны.

Лонгтус спустился к ним.

Грейбек встретил его взглядом.

— Ты должен был вести людей.

— Веду. Медленно. Через верхнюю тропу. Старшие друиды уже почти у лагеря. Нир сбежал обратно. Я пошёл его возвращать.

Нир опустил голову.

— Я не…

— Молчать, — сказал Грейбек.

Мальчик замолчал.

Лонгтус продолжил:

— Потом услышал бой.

— Удобно.

— Да. Иногда непослушание полезно.

— Редко.

— Сегодня редко.

Грейбек посмотрел на Эйну.

— Сейна?

Целительница не подняла головы.

— Понесу. Если быстро. Если без новых глупостей. То есть, скорее всего, она умрёт.

— Я не умру, — сказала Эйна.

— Ты ранена в бок стрелой Змея, лежишь на снегу и споришь с целителем. Это уже признак плохих решений.

— Земля пустая, — повторила Эйна.

Грейбек присел рядом.

— Что это значит для нас?

— Не бить вниз.

— Что ещё?

— Если увидишь воду… не открывай.

Лика тихо сказала:

— Он любит открывать то, что нельзя.

— Я заметила, — ответила Эйна и закрыла глаза.

Сейна проверила её дыхание.

— Жива.

— В лагерь, — сказал Грейбек. — Лонгтус, забери её.

— Нет.

— Да.

— Я нужен у Гайлы.

— Ты нужен живым.

— Это становится скучным.

— Тогда найди способ сделать жизнь интересной в лагере.

Лонгтус сжал зубы.

— Ты оставляешь мне раненых, детей, друидов, Череп и лагерь, за которым идёт Ивейн.

— Да.

— А себе берёшь Уайлдая, Лику, Дара, Сейну, открытую рану и большое святилище над провалом.

— Да.

— Нечестно.

— Зато правильно.

Уайлдай поднял руку.

— Мне нравится, что меня поставили рядом с открытой раной и провалом.

Лика посмотрела на него.

— Ты почти комплимент.

— В моей жизни это редкость.

Лонгтус наклонился к Грейбеку ближе.

Говорил тихо.

— Если Гайла там и если Лотос уже начал большой обряд, тебе понадобится больше людей.

— Если возьму больше людей, они услышат нас раньше.

— Они уже услышали.

— Тогда пусть думают, что нас меньше.

Лонгтус кивнул.

— Ты вернёшься?

Грейбек не ответил сразу.

Вопрос был простой.

Именно поэтому опасный.

— С Гайлой.

— Я спросил не это.

— Другого ответа нет.

Лонгтус долго смотрел на него.

Потом ударил кулаком в грудь. Не сильно. Достаточно, чтобы боль в рёбрах проснулась и выругалась.

— Тогда не умирай до того, как она решит, что ты ей нужен.

— Кто?

— Лика. Гайла. Судьба. Разницы мало. Женщины плохо относятся к недоделанным делам.

Лика услышала.

— Я отлично отношусь к некоторым недоделанным делам. Если они молчат.

— Вот видишь, — сказал Лонгтус. — Надежда есть.

Он поднял Эйну осторожно, почти нежно, и пошёл обратно к южной тропе. Нир хотел остаться, но Грейбек даже не посмотрел на него.

— С Лонгтусом.

— Но…

— Это не просьба.

Мальчик сжал пращу.

— Я попал.

— Поэтому останешься там, где можешь попасть ещё раз и не умереть от первого копья.

Нир хотел сказать что-то злое.

Не нашёл.

Ушёл.

Это было лучше, чем покорность.

Покорность всегда пахла шахтой.

Грейбек повернулся к северу.

Белый лес ждал.

Не молча.

Теперь в нём звенели десятки костяных колокольчиков.

Сейна затянула сумку.

— До большого святилища путь стал хуже.

Уайлдай улыбнулся.

— Я знаю короткий.

Дар посмотрел на него.

— Почему это звучит как плохая новость?

— Потому что ты умный.

— Я не пойду в нору, которую ты называешь тропой.

— Это не нора. Это бывший ручей.

— Бывший?

— Сейчас там почти сухо.

— Почти?

— Важное слово. Держит человека внимательным.

Грейбек поднял молот.

— Веди.

Уайлдай сиял так, будто ему подарили праздник.

— Я всегда знал, что когда-нибудь кто-то скажет мне это перед верной смертью.

— Она не верная.

— Тогда постараемся.

* * *

Бывший ручей оказался каменной кишкой.

Вода когда-то текла между корнями и валунами, прорезая склон к большому святилищу. Потом Лотос изменил русло, запер поток внизу, и ручей умер. От него остался узкий, скользкий проход, покрытый зелёной слизью, старым льдом и мёртвыми листьями. Над головой переплетались корни. Местами они опускались так низко, что приходилось ползти.

— Почти сухо? — спросила Лика.

— В сравнении с рекой, — сказал Уайлдай.

— Я тебя прирежу.

— Ты уже обещала. Мне нравится постоянство.

Сейна шла позади Грейбека и каждые несколько десятков шагов проверяла его повязку взглядом. Не руками. Руками он бы её оттолкнул. Взглядом она делала почти то же самое, но с меньшим риском получить грубость.

— Кровь идёт, — сказала она.

— Знаю.

— Ты бледный.

— Зима.

— У тебя жар.

— Лотос.

— Ты упрямый.

— Это уже говорили.

— Значит, доказано.

Лика тихо фыркнула.

Дар, шедший последним, вдруг остановился.

— Тихо.

Все замерли.

Сначала был только звук капель.

Потом — дыхание.

Не их.

Медленное.

Глубокое.

Слишком низкое для человека.

Уайлдай наклонил голову.

— А, вот.

— Что «вот»? — спросила Лика.

— Мёртвый медведь.

Из тьмы впереди поднялась громадная туша.

Когда-то это действительно был медведь. Большой, старый, с широкой головой и тяжёлыми лапами. Теперь его шкура местами слезла, из боков торчали белые корни, а вместо одного глаза в черепе горел тусклый зелёный огонёк. Он не ревел. Только дышал, и каждый выдох пах болотом и раскрытой могилой.

Дар медленно поднял крюк.

— Ты сказал, он не уверен, что мёртв.

Уайлдай кивнул.

— Теперь, кажется, уверен в обратном.

Медведь пошёл на них.

В узком ручье не было места для красивого боя. Нельзя обойти. Нельзя взять с фланга. Нельзя прыгнуть в сторону, если сторона — это мокрый камень и корни.

Грейбек встретил его молотом.

Удар пришёлся в плечо.

Обычному медведю это сломало бы кость.

Этот только качнулся.

Лапа ударила сверху. Грейбек едва успел уйти под неё. Когти прошли по стене, высекая искры. Дар закинул цепь на корень, торчащий из бока зверя, и рванул. Корень вырвался с мокрым звуком. Медведь повернулся к нему.

Лика бросила нож в зелёный огонь в глазнице.

Попала.

Огонь погас.

Медведь взревел.

Теперь уже по-настоящему.

Звук ударил в ручей, в кости, в зубы. Сейна прижалась к стене, но не отступила. Она достала из сумки пучок сухой травы, раздавила его в ладони и бросила под ноги зверю.

Запах стал резким.

Горьким.

Живым.

Медведь отшатнулся.

— Что это? — крикнул Уайлдай.

— То, что ему напоминает смерть до Лотоса!

— У всех такое есть?

— У тебя точно!

Дар снова рванул цепь.

Грейбек ударил в раскрытую грудь, туда, где между корнями ещё оставалось что-то тёмное. Молот вошёл глубоко. Застрял. Медведь навалился вперёд.

Грейбек не смог выдернуть оружие.

Тогда он отпустил молот и шагнул под зверя.

— Что ты делаешь? — крикнула Лика.

— Глупость, — сказал Уайлдай с уважением.

Грейбек вытащил ржавый обломок.

Тот, который всё ещё не был ножом.

И вонзил его снизу в мягкое место под челюстью, где даже мёртвое тело помнит, что когда-то было живым.

Медведь дёрнулся.

Корни внутри него зашевелились, полезли к руке Грейбека. Лика прыгнула следом и перерубила первый. Дар — второй. Сейна бросила ещё горькой травы прямо в раскрытую пасть.

Медведь рухнул.

На Грейбека.

Дар и Уайлдай вместе вытащили его из-под туши.

— Жив? — спросила Лика.

Грейбек кашлянул.

— Почти.

— Я начинаю ненавидеть это слово.

Уайлдай присел перед медведем.

Лицо его стало необычно серьёзным.

Он положил ладонь на мёртвую морду.

— Старый был.

— Знал его? — спросила Сейна.

— Нет. Но лес знал.

Он достал нож и вырезал из медвежьей шкуры небольшой кусок, чистый от корней.

Грейбек посмотрел на него.

— Зачем?

— Чтобы кто-то помнил, что он был медведем, а не ловушкой.

Никто не сказал ничего.

Иногда Уайлдай становился настолько разумным, что это выглядело почти неприлично.

Молот удалось выдернуть только вдвоём.

Грейбек взял его обратно.

Рука дрожала.

Он сжал рукоять сильнее.

Дрожь не исчезла.

Тогда он просто пошёл дальше.

Свобода часто выглядела именно так: ты дрожишь, но идёшь.

* * *

Большое святилище открылось перед ними без предупреждения.

Ручей вывел их под корнями огромного дерева, и лес вдруг расступился.

Не красиво.

Насильно.

Перед ними лежала широкая круглая поляна, окружённая древними дубами. Каждый дуб был больше башни. Их стволы уходили вверх в снег и туман, ветви переплетались так плотно, что небо над поляной казалось разбитым на тёмные осколки.

В центре росла Гайла.

Грейбек понял это не сразу.

Сначала он увидел дерево.

Огромный дуб, старше всех вокруг, с корнями, уходящими под весь круг. Его ствол был широким, как дом. В коре угадывались линии лица. Не человеческого полностью. Не звериного. Женского, старого, спокойного и измученного.

Потом дерево открыло глаза.

Зелёные.

Глубокие.

Живые.

Вся поляна дышала вместе с ней.

И вся поляна была в цепях.

Не железных.

Лотос не стал бы тратить железо на богиню леса.

Гайлу держали белые корни, костяные дуги, змеиные крюки, чёрные знаки на камнях, чаши с замёрзшей кровью, подвешенные к ветвям. Вокруг стояли друидессы. Не пленницы. Уже почти инструменты. Их руки были связаны с корнями, головы опущены, губы шевелились в чужом ритме.

У подножия дуба находился алтарь Лотоса.

На нём лежал кусок чёрного сланца из шахт.

Грейбек узнал его.

Не конкретный камень.

Породу.

Шахта была здесь тоже.

Лотос связал подземелье и лес. Сланец и корень. Рабскую боль и зимние чары.

Над всем этим стояла Ивейн.

Белая.

Тонкая.

Спокойная.

Снег не касался её, как прежде.

Рядом с ней — Утара.

С уже новым арбалетом.

Грейбек не удивился.

Утара не была человеком, который приходит на встречу с одним оружием.

Сейна прошептала:

— Поздно.

Гайла повернула глаза.

Медленно.

Очень медленно.

На Грейбека.

Когда она заговорила, голос пришёл не из ствола.

Из леса.

Из земли.

Из воды под корнями.

— Нет.

Одно слово.

И всё же в нём было больше силы, чем во всех приказах Лотоса.

Ивейн улыбнулась.

— Видишь, Сероспинный? Она ещё спорит. Даже сейчас.

Грейбек вышел из-за корней.

Лика попыталась схватить его за рукав.

Не успела.

— Не подходи, — сказала Сейна.

Он шёл.

Каждый шаг по поляне отдавался в земле. Под снегом была пустота. Эйна была права. Большое святилище стояло над полостью, полной воды, корней и, возможно, старых костей. Если ударить неправильно, всё рухнет.

Ивейн ждала.

Утара держала арбалет на Лике, но смотрела на Грейбека.

— Долгий путь, — сказала Ивейн. — Много мёртвых ради одного дерева.

Грейбек остановился у края круга.

— Не дерева.

Гайла закрыла глаза.

Будто это слово причинило ей боль.

Ивейн наклонила голову.

— Тогда скажи мне, кто она. Богиня? Друидесса? Старуха, которая слишком долго отказывалась умереть? Лесной миф, за который Волки готовы класть живых детей под ножи?

— Гайла.

— Имя — не ответ.

— Для тех, кто не знает, может быть.

Ивейн улыбнулась шире.

— Ты любишь повторять старые камни чужими словами.

— Рабам редко оставляют новые.

— Но ты уже не раб. Так говорят.

— Кто?

— Мёртвые. У них теперь много времени обсуждать тебя.

Грейбек посмотрел на друидесс у корней.

— Отпусти их.

— Нет.

— Тогда я заберу.

— Ты? С молотом, кровью в сапогах и телом, которое держится хуже старого частокола?

— Да.

— Ты честен. Это почти грубо.

Она коснулась чёрного сланца на алтаре.

Снег на поляне стал гуще.

— Ты думаешь, я хотела Череп Белого Волка только как святыню? Нет. Святыня — это дверная ручка. Народ держится за неё и сам открывает дверь туда, куда ему велят. Гайла — дверь глубже. Через неё говорит лес. Через лес — земля. Через землю — всё, что ваш клан когда-то считал домом.

Белые корни дрогнули.

Друидессы застонали.

Гайла открыла глаза.

В них была боль.

И ярость.

Такая старая, что человеческая злость рядом с ней казалась искрой.

— Ты хочешь сделать зиму постоянной, — сказала Сейна.

Ивейн посмотрела на неё впервые.

— Постоянной? Нет. Постоянство скучно. Я хочу сделать её послушной.

— Зима не слушается.

— Всё слушается, если найти, где больнее.

Грейбек сделал шаг.

Утара подняла арбалет.

— Ещё шаг — и Лика умрёт.

Лика тихо сказала:

— Убей её первой, Грейбек.

Утара усмехнулась.

— Практичная.

— Шахта учит.

— Шахта учит останавливаться.

Лика посмотрела ей в глаза.

— Плохо учит.

Дар напрягся у деревьев.

Уайлдай исчез.

Грейбек заметил его отсутствие.

Хорошо.

Если Уайлдай исчезает без предупреждения, значит, у мира появились новые проблемы.

Ивейн тоже заметила.

— Твой лесной дурак ползёт по правым корням, — сказала она.

Из снега выскочили костяные шипы.

Уайлдай взвыл.

Не от боли.

От возмущения.

— Это было почти идеально!

Он повис на корне, пойманный за рукав, но ножом успел перерезать один из малых жгутов, тянувшихся к друидессам.

Одна женщина упала.

Связь оборвалась.

Гайла вдохнула.

Весь лес качнулся.

Ивейн перестала улыбаться.

— Убейте его.

Утара повернула арбалет.

Лика бросилась.

Грейбек тоже.

Бой начался не криком.

Треском дерева.

Гайла дёрнула одним корнем. Белые цепи удержали её, но не полностью. Поляна содрогнулась. Под снегом открылись трещины, и из них поднялся пар. Тёплый. Живой.

Сейна побежала к упавшей друидессе.

Дар — к Утаре.

Лика — под стрелу.

Грейбек — к алтарю.

Ивейн подняла руку.

Между ними выросла стена льда.

Не прозрачная.

Белая, костяная, с чёрными прожилками.

Грейбек ударил молотом.

Лёд треснул.

Не сломался.

Ивейн посмотрела на него сквозь стену.

— Сколько раз ты можешь ударить, прежде чем тело вспомнит, что оно смертно?

Он ударил снова.

— Больше.

Третий удар.

Лёд дал трещину сверху донизу.

Бок открылся.

Кровь пошла сильнее.

Сейна крикнула что-то.

Он не слушал.

Четвёртый удар.

Стена раскололась.

Грейбек прошёл сквозь осколки.

Ивейн отступила к алтарю.

Теперь между ними не было стены.

Только сланец.

Камень шахт.

Сердце обряда.

Он понял.

Не разумом.

Руками.

Лотос строил ритуал на том, что Волки дали ему сами: добытый сланец, сломанные спины, кровь рабов, украденные друидессы, Череп, память, зима. Всё было связано.

Разрубить корни — мало.

Убить Ивейн — сейчас невозможно.

Спасти Гайлу — значит сломать связь с шахтой.

Грейбек поднял молот над чёрным сланцем.

Ивейн сказала:

— Ударишь — провал откроется.

Он замер.

— Ты слышал свою беловолосую крысу. Под нами вода. Корни держат землю. Сломаешь сердце узла — святилище рухнет. Гайла умрёт. Друидессы утонут. Ты, вероятно, тоже. Хотя, признаю, это станет облегчением для многих.

Грейбек смотрел на сланец.

Под ним действительно гудела пустота.

Вода ждала.

Не как море.

Хуже.

Море хотя бы честно приходит сверху.

Вода под землёй ждёт, пока ты сам откроешь ей путь.

Гайла заговорила.

— Ударь.

Ивейн резко повернулась.

— Молчи.

— Ударь, Волк.

Голос Гайлы был слабее, но лес услышал.

Друидессы подняли головы.

Сейна, стоя на коленях рядом с одной из них, побледнела.

— Она удержит.

Ивейн рассмеялась.

— Она? В таком состоянии?

Гайла смотрела на Грейбека.

— Не я.

Он понял не сразу.

Потом услышал.

Далеко.

Сначала один барабан.

Потом второй.

Потом третий.

С юга.

Из лагеря.

Из старых дозоров.

От беглецов.

От тех, кто услышал зов и шёл к Черепу Белого Волка.

Барабаны били не боевой ритм.

Они держали землю.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

Старый охотничий зов.

Домой.

У Грейбека перехватило дыхание.

Лонгтус всё-таки понял.

Роан понял.

Нир понял.

Волки, которые утром ещё боялись держать оружие, теперь били в барабаны, камни, щиты, пустые бочки, рельсы, собственные сердца — всё, что могло передать ритм.

Лес услышал.

Гайла вытянула корни.

Не против Лотоса.

Вниз.

В пустоту.

К воде.

К земле.

К барабанам.

— Ударь, — сказала она снова.

Ивейн бросилась к нему.

Слишком поздно.

Грейбек ударил.

Молот обрушился на чёрный сланец.

Камень треснул.

Вся поляна провалилась на один вдох.

Не вниз полностью.

Только просела, как грудь, по которой ударили.

Из трещин вырвалась вода.

Но не чёрная.

Не мёртвая.

Живая.

Холодная, яростная, лесная.

Она ударила по белым корням, смыла чаши с замёрзшей кровью, опрокинула алтарь, сбила Ивейн с ног. Друидессы закричали. Сейна держала одну. Лика вторую. Дар вырвал третью из костяной дуги вместе с половиной корней.

Уайлдай наконец освободился и упал в воду.

— Я всё ещё полезен! — захлебнулся он.

Утара, стоя на колене, подняла арбалет.

Грейбек увидел.

Стрела шла в Гайлу.

Не в него.

Не в Лику.

В дерево.

Он не успевал.

Дар не успевал.

Сейна не успевала.

Гайла сама открыла ветви.

Стрела вошла в кору рядом с лицом.

И исчезла.

Не сломалась.

Не отскочила.

Исчезла в живой древесине.

Гайла посмотрела на Утару.

Наёмница впервые побледнела.

Из-под снега поднялся корень.

Не белый.

Тёмный.

Живой.

Он обвил арбалет, сжал, раздавил его в щепу и металл. Потом остановился у горла Утары.

Не убил.

Гайла не была Лотосом.

Это не делало её мягкой.

— Уходи, дочь Змея, — сказал лес её голосом. — Пока можешь выбрать дорогу сама.

Утара медленно отступила.

Ивейн поднялась у разбитого алтаря.

Её белое одеяние было мокрым. На лице — кровь от рассечённой брови. Снег впервые касался её волос и таял.

Она смотрела на Гайлу.

Не на Грейбека.

— Ты не удержишь это долго.

Гайла ответила:

— Дольше, чем ты проживёшь в этом лесу.

Ивейн улыбнулась.

Кроваво.

Холодно.

— Мы проверим.

Она подняла руку, и вокруг неё вспыхнул белый круг. Не лёд. Не снег. Пустота. Лотосовая тропа, разрезанная через воздух. Такие вещи не должны существовать рядом с живым лесом. Деревья застонали.

Ивейн исчезла.

Не убежала.

Не отступила.

Просто ушла туда, где Лотос держал свои худшие дороги.

Утара осталась на миг дольше.

Посмотрела на Грейбека.

— Она теперь будет хотеть не Череп.

— Меня?

— Нет.

Утара посмотрела на Гайлу.

— Всё.

Потом бросила дымовую бусину и исчезла между деревьями.

На поляне осталось только дыхание.

Вода.

Снег.

Кровь.

И огромный дуб, который медленно расправлял ветви.

Грейбек стоял перед разбитым сланцем.

Молот выпал из руки.

Теперь тело всё-таки вспомнило.

Он качнулся.

Лика подхватила его сбоку.

— Не смей.

— Что?

— Падать.

— Я выбираю направление.

— Это моя фраза.

— Вернул.

Он всё же опустился на одно колено.

Не перед святыней.

Перед болью.

Гайла смотрела на него сверху.

Её лицо в коре стало яснее. Женское. Старое. Не возрастом. Лес не стареет как люди. Он просто носит больше смертей.

— Сын утонувшего острова, — сказала она.

Грейбек поднял голову.

— Ты знала?

— Лес знал, когда вы пришли. Море принесло вас с солью в крови и пустотой в глазах. Мы пытались укрыть вас.

— Не вышло.

— Нет.

В её голосе не было оправдания.

Только правда.

Грейбек уважал это.

— Ивейн вернётся.

— Да.

— Зима?

— Уже идёт.

Сейна помогала друидессам подняться. Лика всё ещё держала Грейбека, хотя сама едва стояла. Дар стоял у края поляны, весь в воде и крови. Уайлдай сидел в луже и выжимал из волос снег.

— Могу остановить? — спросил Грейбек.

Гайла долго молчала.

Деревья вокруг шептались ветвями.

— Один — нет.

— Клан?

— Клан может многое. Если вспомнит, что он не только рана.

Он усмехнулся без радости.

— Рана у нас получается лучше.

— Потому что её кормили.

— Чем кормить другое?

Гайла закрыла глаза.

Из земли поднялся маленький зелёный росток.

Один.

На снегу.

У разбитого сланца.

— Тем, что ещё растёт.

Грейбек посмотрел на росток.

Такой слабый.

Такой глупый посреди зимы.

Почти оскорбление.

Почти надежда.

— Я не умею растить.

— Тогда защищай тех, кто умеет.

Сейна услышала и тихо хмыкнула.

— Наконец-то ясный приказ.

Грейбек попытался подняться.

Лика помогла.

На этот раз он не оттолкнул её руку.

— Ты пойдёшь с нами? — спросил он Гайлу.

Дуб молчал.

Потом кора начала трескаться.

Не ломаться.

Открываться.

Из ствола вышла женщина.

Высокая, худая, с кожей цвета старой древесины и волосами, в которых запутались листья, снег и корни. На ней не было ни брони, ни украшений. Только живая кора, закрывавшая тело как одежда, и зелёные глаза, в которых лес был глубже человеческой памяти.

Дуб за её спиной остался.

Но уже не был ею полностью.

Уайлдай открыл рот.

Лика сказала:

— Не надо.

Он закрыл.

Гайла ступила на снег.

Там, где её нога коснулась земли, снег растаял.

Не широко.

Только след.

— Я пойду, — сказала она. — Но лес останется здесь. И если вы хотите, чтобы он помог, Волки должны перестать быть только беглецами.

— Что нужно?

— Лагерь. Корни. Вода. Барабаны. Друиды. Охотники. Дети. Мёртвые, которым найдут место. Живые, которым дадут дело.

— У нас почти ничего нет.

— У вас есть начало.

Лика тихо сказала:

— Он это уже говорил.

— Значит, он слушал лучше, чем думал.

Грейбек посмотрел на путь к югу.

Там, далеко, били барабаны.

Теперь уже слабее.

Но держали ритм.

Лагерь был жив.

Пока.

— Ивейн пойдёт туда, — сказал он.

Гайла кивнула.

— Да.

— Тогда возвращаемся.

— Нет, — сказала она.

Он посмотрел на неё.

— Нет?

— Сначала — северный источник.

Дар устало зарычал:

— Конечно.

Уайлдай поднял руку.

— Я знаю короткий…

— Молчать, — сказали Лика, Дар и Сейна одновременно.

Гайла почти улыбнулась.

Почти.

— Северный источник питает лесные клетки, святилище и старые тропы. Лотос отравил его. Пока он их, Ивейн сможет вернуться через корни. Пока он их, зима будет идти быстрее нас.

Грейбек сжал рукоять молота.

— Сколько врагов?

Гайла посмотрела на деревья.

— Достаточно, чтобы ты пожалел, что спросил.

— Уже.

— Там будет тот, кого вы называете Шейл-Лордом.

Лика нахмурилась.

— Он жив?

Сейна побледнела.

Дар перестал двигаться.

Даже Уайлдай стал серьёзным.

Грейбек помнил это имя.

Шейл-Лорд.

Не человек.

Не совсем.

Легенда шахт, которую рабы шептали у нижних ходов. Говорили, что когда-то он был Волком, которого Лотос бросил в сланец и забыл вытащить. Говорили, что камень принял его. Говорили, что он ходит под землёй, когда шахта злится, и ломает крепи там, где хозяева чувствуют себя слишком уверенно.

Говорили также, что он убивает всех.

И рабов.

И хозяев.

Легенды в шахтах редко бывают добрыми.

— Он пленник? — спросил Грейбек.

Гайла ответила:

— Он узел.

— Что это значит?

— Лотос держит источник через него. Камень через камень. Боль через боль.

— Его можно освободить?

— Можно.

— А если нет?

Гайла посмотрела ему в глаза.

— Тогда его придётся убить.

Снег падал на разбитое святилище.

Барабаны на юге всё ещё били.

Грейбек стоял между спасённой Гайлой и новой дорогой к северному источнику и понимал: свобода снова отодвинулась.

Не исчезла.

Просто оказалась не дверью, а тропой.

Длинной.

Белой.

Слишком хорошо заметной для врагов.

Он поднял молот.

— Идём.

Уайлдай осторожно сказал:

— Всё-таки короткий путь…

Лика посмотрела на него.

— Если он снова через мёртвого зверя, я пойду длинным.

Уайлдай задумался.

— Медведя там нет.

— Что там есть?

— Камни. Вода. Возможно, один злой дух. Но он меня почти любит.

Дар выдохнул.

— Я начинаю скучать по шахте.

Грейбек пошёл первым.

На этот раз Гайла шла рядом.

И лес, больной, белый, израненный, начал шевелиться вокруг них.

Не как враг.

Пока ещё не как союзник.

Как зверь, который почувствовал запах своих.

Глава седьмая. Шейл-Лорд

Северный источник не был источником.

Не в том смысле, в каком люди любят понимать воду.

Людям нужно, чтобы всё имело начало: родник под камнем, трещину в скале, чашу, где вода впервые поднимается к свету. Тогда можно поставить рядом знак, дать месту имя, принести травы, вымыть руки, сказать детям: вот отсюда течёт жизнь.

Лес знал лучше.

Вода не начинается.

Она возвращается.

Под землёй. Через корни. Через камни. Через старые кости зверей и людей, которые когда-то пили из неё, потом легли в землю и сами стали её вкусом. Северный источник был не дырой, откуда бьёт ручей. Он был узлом, где вода вспоминала путь наверх.

И Лотос завязал этот узел на боль.

Грейбек понял это ещё до того, как увидел место.

Лес стал слишком тихим.

Не мёртвым. Мёртвый лес шумит — трещит, осыпается, отдаёт себя грибам, жукам, ветру. Здесь было иначе. Деревья стояли, как пленники, которым приказали дышать без звука. Снег лежал ровно. Ни следа мелкого зверя. Ни птицы. Ни сломанной ветки там, где её должен был сломать ветер.

Гайла шла рядом с Грейбеком.

Не оставляла следов.

Это раздражало его почти так же, как восхищало остальных. Уайлдай то и дело оглядывался на её ноги, будто пытался поймать лесную богиню на нарушении понятного порядка. Лика заметила это и наконец сказала:

— Ещё раз посмотришь так, и я скажу ей, что ты хочешь спросить.

Уайлдай сразу выпрямился.

— Я не хочу.

— Хочешь.

— Просто интересно.

— Вот и я говорю: хочешь.

Гайла не обернулась.

— Следы — это обещание вернуться, — сказала она. — Сегодня я не обещаю.

После этого даже Уайлдай замолчал.

Сейна шла чуть позади, поддерживая одну из освобождённых друидесс. Звали её Мейра. Та, что осталась у малого святилища, была её старшей сестрой, и это выяснилось только теперь, когда стало слишком поздно спрашивать, почему одна сестра осталась держать больное дерево, а другая пошла к источнику, где её, скорее всего, ждала смерть. Волки редко объясняли такие решения. Объяснения делали их слабее.

Дар нёс на плече цепной крюк и всё время смотрел под ноги.

После ловушки Утары он начал уважать снег.

Это было разумно.

Снег скрывал слишком многое.

— Здесь раньше была тропа, — сказал Уайлдай.

— Сейчас её нет, — ответила Лика.

— Есть. Просто она стесняется.

— Тропа?

— Да.

— У тебя странные отношения с местностью.

— Зато местность иногда отвечает взаимностью.

Грейбек остановился.

Уайлдай тоже.

Все замолчали.

Впереди, между белыми деревьями, стоял камень.

Чёрный.

Высокий.

Одинокий.

На нём были вырезаны волчьи знаки, но поверх них Лотос нанёс свои корневые письмена. Не краской. Не резцом. Они росли прямо из камня — тонкие белые прожилки, похожие на жилы под мёртвой кожей.

Гайла подошла к камню и положила ладонь на старый волчий знак.

Камень дрогнул.

Снизу донёсся звук.

Глубокий.

Тяжёлый.

Будто кто-то ударил молотом изнутри горы.

Дар резко поднял крюк.

— Что это?

Гайла не убрала руки.

— Он услышал.

— Кто?

— Тот, кого вы называли Шейл-Лордом.

Лика посмотрела на Грейбека.

— Ты знаешь, что это значит?

— Нет.

— Хорошо. Я уже испугалась, что только я ничего не понимаю.

Сейна опустилась рядом с камнем и поскребла ногтем белую прожилку.

— Лотос не просто держит его. Они пустили через него источник.

— Через человека? — спросил Уайлдай.

— Через то, что от него осталось.

Дар помрачнел.

— Он Волк.

— Был, — сказала Сейна.

Гайла повернула голову.

— Есть вещи, которые не заканчиваются, пока их кто-то помнит правильно.

Грейбек посмотрел на чёрный камень.

— Он жив?

Гайла молчала.

И этого хватило.

Иногда молчание говорит: нет.

Иногда: да.

А иногда: вопрос слишком мал для того, что ты хочешь понять.

Грейбек положил молот на плечо.

— Где он?

Камень снова ударил изнутри.

На этот раз сильнее.

Снег у основания осел. Земля открылась узкой щелью. Из неё поднялся пар. Не горячий. Холодный, сырой, с запахом сланца, воды и глубокой тьмы.

Уайлдай наклонился.

— Вниз.

Лика закрыла глаза.

— Конечно.

Дар тихо выругался.

Сейна посмотрела на Грейбека.

— Ты едва вышел из шахты.

— Да.

— Теперь снова пойдёшь под землю?

— Видимо.

— Ты понимаешь, что это уже похоже не на судьбу, а на плохую привычку?

— Привычки держат людей живыми.

— Некоторые убивают.

— Эти надо менять.

Гайла смотрела в щель.

— Источник под нами. Лотос построил вокруг него каменную клетку. Шейл-Лорд держит её изнутри, потому что не помнит, что держит. Если сломать клетку сверху, вода пойдёт через лес и смоет всё, что мы спасли. Если не сломать — Ивейн вернётся по корням.

— Значит, надо разбудить его, — сказал Уайлдай.

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

— Что? Иногда я говорю правильные вещи.

— Случайно, — сказала Лика.

— Всё важное случается случайно.

Грейбек присел у щели.

Вниз уходил старый лаз, почти вертикальный. Камни были мокрыми. Кое-где в них торчали белые корни. Глубина дышала. Не как шахта. Хуже. Шахта была горлом Лотоса. Это место было грудью земли, которую заставили дышать чужими лёгкими.

— Кто идёт? — спросил Дар.

— Я, — сказал Грейбек.

— Это уже ясно.

— Гайла.

Сейна резко подняла голову.

— Нет.

Гайла ответила сама:

— Да.

— Если тебя снова свяжут…

— Тогда вам не понадобится подниматься обратно.

Сейна замолчала.

Лика медленно сказала:

— Мне не нравится, когда древние лесные сущности шутят как шахтёры.

— Я не шутила, — сказала Гайла.

— Вот это и не нравится.

Грейбек указал на остальных.

— Сейна остаётся наверху.

— Нет.

— Да. Если вода пойдёт неправильно, ты будешь нужна здесь.

— Если ты истечёшь кровью внизу, я буду нужна там.

— Я постараюсь сделать это позже.

— Плохой план.

— Но последовательный.

Дар шагнул вперёд.

— Я иду.

Грейбек кивнул.

— Лика остаётся.

— Нет.

— Лика.

— Не начинай.

— Ты ранена.

— Все ранены. Мы уже проходили.

— Наверху нужен кто-то, кто думает.

— Тогда Дар должен остаться.

Дар нахмурился.

— Эй.

— Что? Ты сам знаешь.

— Я думаю.

— Поздно.

Гайла посмотрела на Лику.

— Ты пойдёшь.

Грейбек повернулся к ней.

— Почему?

— Потому что она слышала Лотос изнутри.

Лика перестала улыбаться.

Рука её сама поднялась к уху, где игла мага оставила невидимую дыру в памяти.

— Нет.

Гайла говорила тихо.

— Шейл-Лорд не услышит только силу. Сила была тем, чем его сломали. Он услышит боль, которая не подчинилась.

Лика посмотрела на Грейбека.

— Скажи что-нибудь против.

Он хотел.

Очень.

Не сказал.

Лика кивнула, будто именно этого ждала.

— Хорошо. Тогда я иду.

Уайлдай поднял руку.

— А я?

Грейбек посмотрел на лаз.

Потом на него.

— Ты слишком шумный.

— Внизу звук запутается.

— Именно.

— Значит, остаюсь?

— Остаёшься.

Уайлдай выглядел оскорблённым.

— Я спас Гайлу.

— Ты упал на мага.

— С высоко поднятой целью.

— Теперь цель — не упасть.

— Ты лишаешь жизнь красоты.

— Зато продлеваю.

Сейна фыркнула.

Дар привязал верёвку к старому корню, проверил узел и первым спустился в лаз. Земля приняла его быстро. Потом Грейбек. Потом Лика. Гайла шла последней, хотя «шла» плохо подходило. Корни сами раздвигались перед ней, камень давал опору, вода переставала капать там, где она касалась стены.

Внизу было темно.

Не шахтно.

Первобытно.

Лампы, которые они взяли с собой, горели плохо. Пламя становилось зелёным рядом с белыми корнями и синеватым у чёрного сланца. Воздух давил на уши. Где-то глубоко двигалась вода, и этот звук был слишком похож на далёкий шёпот толпы.

Грейбеку это не понравилось.

Толпы под землёй обычно состояли из мёртвых.

— Ты слышишь? — спросила Лика.

— Воду.

— Нет.

Она остановилась.

Глаза её были открыты широко, но смотрела она не на проход.

— Списки.

Дар нахмурился.

— Что?

— Они говорят списками.

Грейбек понял.

Лотос.

Игла в её ухе оставила не только рану. Она оставила путь. Тонкую нитку, по которой чужой язык мог ещё иногда ползти обратно.

— Что говорят?

Лика сжала зубы.

— Возраст. Сила. Сопротивление. Годность к камню. Годность к корню. Годность к зиме. Годность к…

Она замолчала.

Гайла положила ладонь ей на затылок.

Лика вздрогнула.

— Дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты работаешь лёгкими. Дышать — другое.

Лика выругалась.

Но послушалась.

Грейбек ждал.

Он не любил ждать.

Но в этот раз понимал: поторопишь боль — она начнёт командовать.

Через несколько мгновений Лика открыла глаза уже по-настоящему.

— Там много имён.

— Волчьих? — спросил Дар.

— Да.

— Шейл-Лорд среди них?

— Нет. Его не называют. Его считают.

— Как руду, — сказал Грейбек.

Лика кивнула.

— Как руду.

Дар ударил кулаком в стену.

Камень ответил глухо.

Слишком глухо.

Гайла повернулась к нему.

— Не зови его гневом.

— А чем?

— Именем.

— Мы не знаем его имени.

Гайла посмотрела на Грейбека.

— Знаете.

Он понял не сразу.

Потом память дала.

Шахты. Нижние ходы. Слухи у ламп. Старик Марн, ещё до восстания, однажды говорил о человеке, который держал северную крепь, когда Лотос впервые углубил источник. Его звали не Шейл-Лордом. Это было имя, которое дали позже, когда человек стал легендой и перестал быть человеком.

До камня у него было другое имя.

— Хоран, — сказал Грейбек.

Стена дрогнула.

Дар медленно повернулся.

— Ты уверен?

— Нет.

— Но сказал.

— Иногда это одно и то же.

Из глубины пришёл удар.

Один.

Потом второй.

Потом длинный скрежет, будто огромная ладонь провела по камню изнутри.

Лаз расширился сам.

Не открылся.

Разорвался.

Перед ними появился проход, которого секунду назад не было.

Лика тихо сказала:

— Он услышал.

— Или проголодался, — сказал Дар.

— Ты не помогаешь.

— Я стараюсь быть честным.

Они пошли дальше.

Проход опускался витками. Белые корни становились толще. Чёрный сланец — чище, плотнее, блестящее. В стенах попадались вкрапления металла и старые волчьи знаки, почти полностью съеденные лотосовыми письменами. Здесь когда-то была не шахта. Здесь было хранилище воды. Священное место, которое Волки, возможно, нашли уже после переселения, но не успели защитить.

Потом Грейбек увидел первую статую.

Человек.

Волк.

Раб.

Он стоял у стены, наполовину вросший в сланец. Руки подняты, будто держал потолок. Лицо почти стёрлось. На шее — ошейник Лотоса. Из груди рос белый корень, уходящий вниз, к источнику.

Дар подошёл ближе.

— Он жив?

Гайла закрыла глаза.

— Нет.

— Тогда почему стоит?

— Потому что Лотос не позволил ему упасть.

Дальше статуй было больше.

Трое.

Семеро.

Двенадцать.

Люди, превращённые в подпорки. Некоторые ещё держали инструменты. У одной женщины в камне застыла коса. У мальчика — рука, прикрывающая лицо. У старика рот был открыт в крике, который сланец так и не выпустил наружу.

Лика шла между ними медленно.

Грейбек видел, как её плечи становятся жёстче.

— Не смотри, — сказал он.

— Поздно.

— Лика.

— Я хочу знать.

— Зачем?

Она остановилась у женщины с косой.

— Чтобы они не были только стеной.

Грейбек замолчал.

Иногда он забывал, что другие люди умеют делать память не только оружием.

У него это получалось хуже.

В центре нижней пещеры стоял источник.

Вода поднималась из круглого провала и падала обратно сама в себя. Не бурлила. Не текла. Дышала. Над ней висели белые корни Лотоса, собранные в огромный узел. В узле был человек.

Или камень.

Или оба.

Шейл-Лорд стоял по пояс в чёрном сланце. Его тело было огромным, шире любого Волка, которого Грейбек видел. Кожа местами превратилась в каменные пластины. Плечи срослись с корнями. Руки были свободны только наполовину, но даже так казались способными раздавить ворота. Лицо — человеческое, если смотреть быстро. Если долго, становилось ясно: камень уже забрал слишком много.

Глаза были закрыты.

На груди — старый волчий знак, прорезанный поверх лотосового клейма.

Гайла остановилась у края воды.

— Хоран.

Ничего.

Только вода.

Грейбек шагнул ближе.

— Хоран.

Пещера дрогнула.

Каменные веки медленно поднялись.

Глаза Шейл-Лорда были серыми.

Не как старость.

Как сланец.

Он посмотрел на Грейбека.

Потом на Гайлу.

Потом на Лику и Дара.

Губы его шевельнулись. Камень на них треснул.

— Норма… добычи…

Дар выругался.

Лика закрыла глаза.

Грейбек подошёл ещё ближе.

Вода у его ног поднялась волной, но не коснулась.

— Нет.

Шейл-Лорд моргнул.

Очень медленно.

— Норма… воды…

— Нет.

— Норма… мёртвых…

— Нет.

Грейбек снял с пояса ржавый обломок железа.

Тот самый.

Не нож.

Пока не нож.

Он поднял его так, чтобы Шейл-Лорд видел.

— Помнишь это?

Каменные глаза опустились.

Шейл-Лорд долго смотрел.

— Железо…

— Из старой крепи.

— Нижний… забой…

— Да.

— Там… темно.

— Да.

— Там… люди.

— Были.

Пауза.

Вода вокруг источника дрогнула.

— Есть?

Грейбек не ответил сразу.

Вопрос был слишком большим для одного слова.

— Меньше, чем должно быть.

Шейл-Лорд закрыл глаза.

Из его груди пошёл звук.

Не стон.

Скрежет.

Камень внутри него пытался вспомнить, как болеть.

Белые корни на его плечах зашевелились. Один потянулся к Грейбеку. Дар бросился вперёд, но Гайла остановила его жестом.

— Не бей.

— Он атакует!

— Нет. Его тянут.

Лика подошла к краю источника.

Грейбек резко сказал:

— Назад.

Она не послушалась.

Конечно.

— Хоран, — сказала она.

Шейл-Лорд повернул к ней голову.

— Список…

— Да. Я слышу его тоже.

Грейбек напрягся.

Лика говорила тихо. Не с ним. Не с чудовищем. С той частью человека, которую Лотос всё ещё использовал как строку в книге.

— Они считали нас. Возраст. Сила. Годность к камню. Годность к зиме. Годность к боли. Они думали, если посчитать всё, то мы станем их имуществом.

Шейл-Лорд дышал тяжело.

Каждый вдох осыпал каменную крошку с его груди.

— И стали?

Лика улыбнулась.

Плохо.

Кроваво.

Живо.

— Нет.

Белые корни рванулись.

Теперь уже сильно.

Один ударил Лику в грудь. Она отлетела назад, ударилась о камень. Дар поймал её, не дал упасть в воду.

Грейбек прыгнул к источнику и вонзил ржавый обломок в корень.

Тот лопнул.

Из разрыва хлынула чёрная жидкость.

Пещера взвыла.

Шейл-Лорд открыл рот и закричал.

Крик был не человеческим.

Но внутри него был человек.

Гайла подняла руки.

Корни под её ногами проросли в камень. Зелёные, живые, тонкие. Они пошли к белому узлу, но тот встретил их, как болезнь встречает лекарство: яростно. Вода в источнике поднялась. Пещера начала дрожать.

— Держите его, — сказала Гайла.

Дар посмотрел на неё.

— Как?!

— Напомните.

— Что?!

— Кто он!

Грейбек отбросил молот.

В пещере молот был слишком мал.

Он шагнул прямо в воду.

Холод ударил по телу, забрал дыхание, открыл рану в боку. Сейна была бы в ярости. Хорошо, что она осталась наверху. Или плохо. Сейчас неважно.

Вода дошла до пояса.

Потом до груди.

Грейбек подошёл к Шейл-Лорду и положил руку ему на каменную грудь.

— Хоран.

Шейл-Лорд дёрнулся.

— Раб.

— Волк.

— Подпорка.

— Волк.

— Норма.

— Волк.

— Камень.

Грейбек ударил кулаком в его грудь.

Кожа на костяшках лопнула.

— Волк.

Дар вошёл в воду следом.

— Хоран! Если ты Волк, хватит держать потолок для Лотоса!

Шейл-Лорд повернул голову.

— Дар?

Дар замер.

— Ты знаешь меня?

— Мальчик… с цепью…

Дар побледнел.

— Я был ребёнком.

— Плакал…

— Все плакали.

— Нет. Ты… кусался.

Дар закрыл лицо рукой.

На миг огромный, злой, упрямый человек снова стал мальчиком в шахте, которого кто-то когда-то видел не как строку в списке.

Лика поднялась, держась за камень.

— Хоран! Марн помнил тебя!

Шейл-Лорд медленно повернулся к ней.

— Марн…

— Старый. Кашляет кровью. Всё ещё ругается. Живой.

— Живой…

— Да.

— Череп?

Грейбек поднял голову.

— Мы вернули его.

Вся пещера замолчала.

Даже вода.

— Белый… Волк?

— С нами.

— Где?

— В лагере.

— Лагерь…

— Наш.

Шейл-Лорд закрыл глаза.

Белые корни начали трескаться.

Не от удара.

Изнутри.

Гайла усилила давление. Зелёные корни оплели узел и вошли в разрывы. Снег, который сыпался даже здесь, под землёй, стал таять, не долетая до воды.

Но Лотос не отпускал легко.

Из стен пещеры вылезли фигуры.

Не люди.

Не статуи.

То, что осталось от тех, кого Лотос сделал подпорками.

Сланцевые рабы.

Они шли медленно, с застывшими лицами, с белыми корнями в груди. Каждый шаг давался им с треском. Но они шли. Не по своей воле.

К Гайле.

— Нет, — сказал Грейбек.

Дар вырвался из воды и встретил первого цепью.

Удар разбил каменное плечо. Фигура не упала. Лика, шатаясь, подхватила с земли копьё одного из старых мертвецов и ударила в белый корень на груди. Корень лопнул. Сланцевый раб застыл.

Потом рассыпался.

Не как враг.

Как уставший человек, которому наконец разрешили лечь.

— Корни! — крикнула Лика. — Бейте корни!

Дар ударил второго.

Грейбек хотел выйти из воды, но Шейл-Лорд схватил его за запястье.

Сила была чудовищной.

— Не… уходи.

Грейбек остался.

— Я здесь.

— Если… отпущу… вода…

— Гайла держит.

— Нет. Мало.

Гайла услышала.

— Хоран, я могу держать лес. Не твою боль.

Каменное лицо исказилось.

— Боль… моя?

— Да, — сказала она. — И ты можешь перестать кормить ею Лотос.

— Как?

Гайла не ответила.

Шейл-Лорд понял сам.

Грейбек тоже.

— Нет, — сказал он.

Хоран посмотрел на него.

— Волки… вышли?

— Не все.

— Выйдут?

— Да.

— Лжёшь?

— Надеюсь.

Шейл-Лорд попытался улыбнуться.

Камень не позволил.

— Хорошо.

Белые корни на его груди натянулись.

Он поднял руки.

Впервые полностью.

Сланец вокруг его пояса начал трескаться. Вода взметнулась. Потолок пещеры застонал. Статуи у стен задвигались быстрее, но Дар и Лика рубили корни, один за другим. Их было слишком много. Всегда было слишком много.

Грейбек схватил Хорана за плечо.

— Есть другой путь.

— Есть.

— Какой?

— Ты… живёшь.

Шейл-Лорд ударил обеими руками по собственному каменному телу.

Первый удар расколол сланец.

Второй разорвал белый узел.

Третий открыл источник.

Вода поднялась столбом.

Не чёрная.

Не гнилая.

Серая, холодная, древняя.

Она ударила в потолок, прошла по корням, по стенам, по телам сланцевых рабов. Белые нити Лотоса чернели и отваливались. Статуи падали. Не разбивались сразу. Сначала становились людьми в последний миг — лицами, руками, открытыми ртами. Потом уже камнем. Потом пылью.

Гайла закричала.

Не от боли.

От усилия.

Её зелёные корни вошли в воду, приняли поток и повели его вверх, к лесу, к больным деревьям, к малому святилищу, к клеткам, к лагерю, где барабаны всё ещё, наверное, пытались держать ритм.

Шейл-Лорд рушился.

Камень уходил из него кусками.

Под ним был человек.

Не целый.

Не спасённый.

Но человек.

Хоран посмотрел на Грейбека.

Глаза уже не были сланцевыми полностью.

В них появилась усталость.

Огромная.

Человеческая.

— Череп… видел?

— Да.

— Хорошо.

— Я вынесу тебя.

— Нет.

— Это не просьба.

Хоран почти улыбнулся.

Теперь получилось.

— Вождь.

— Нет.

— Да.

Он отпустил запястье Грейбека.

И толкнул его.

Не сильно для себя.

Достаточно, чтобы Грейбек вылетел из воды и ударился о камень у края источника. Дар подхватил его. Лика кричала что-то, но звук утонул в рёве.

Хоран развернулся к источнику.

Белые корни Лотоса ещё держались в самом низу. Там, где вода была темнее. Там, где Ивейн оставила главный крюк.

Шейл-Лорд вошёл туда сам.

По грудь.

По горло.

Потом полностью.

На миг из воды поднялись его руки.

Они держали белый корень.

Толстый, как тело дерева.

Хоран разорвал его.

Источник взорвался светом.

Не ярким.

Серым.

Как рассвет над сланцем.

Пещера начала рушиться.

— Вверх! — крикнула Гайла.

Дар тащил Грейбека.

Грейбек сопротивлялся.

— Нет!

— Он сделал выбор!

— Я не просил!

— Его не ты выбирал!

Лика схватила Грейбека за лицо обеими руками.

— Смотри на меня.

Он смотрел мимо неё.

На воду.

На место, где исчез Хоран.

Она ударила его.

Не сильно.

Достаточно.

— Смотри.

Он посмотрел.

— Если останешься, его смерть станет тяжелее. Не благороднее. Просто тяжелее. И я не потащу ещё одного упрямого мертвеца через этот проклятый лаз.

Это было грубо.

Честно.

Нужно.

Грейбек поднялся.

Они побежали.

Пещера осыпалась за спиной. Вода шла следом, но не как враг. Как зверь, которого выпустили и который ещё не понял, кого любить. Гайла вела поток корнями. Сейны здесь не было. Уайлдая не было. Лонгтуса не было. Были только камень, вода, Лика, Дар, Гайла и Грейбек, который снова уходил из-под земли, оставляя там того, кого не смог вынести.

Лаз наверх стал уже.

Или мир стал меньше.

Дар протолкнул Лику первой. Потом Гайла вышла сама, хотя корни вокруг неё горели зелёным. Грейбек выбрался последним, едва успев перекатиться в снег, прежде чем из щели ударил столб воды и пара.

Чёрный камень с волчьими знаками раскололся.

Белые прожилки Лотоса на нём почернели.

Потом осыпались.

В лесу стало шумно.

Птица закричала первой.

Одна.

Грубым, испуганным голосом, будто сама не ожидала, что ещё жива.

Потом другая.

Потом где-то вдалеке взвыл волк.

Настоящий.

Уайлдай, стоявший у края поляны с ножами в руках, медленно опустил их.

— Получилось?

Гайла стояла перед разбитым камнем.

Волосы её были мокрыми. Кожа — темнее. Глаза — ярче.

— Источник свободен.

Дар сел прямо в снег.

— А Хоран?

Гайла закрыла глаза.

Вода стекала по её рукам, как слёзы, только без лица, которому они принадлежали.

— Он тоже.

Дар опустил голову.

Лика села рядом, молча.

Грейбек стоял.

Не потому, что мог.

Потому, что если сядет, не сразу встанет.

Из расколотого камня у его ног выкатился небольшой кусок сланца.

Тёмный.

Гладкий.

С волчьим знаком.

Не вырезанным.

Природным.

Будто камень сам вспомнил, кем был.

Грейбек поднял его.

Он был тёплым.

— Что это? — спросил Уайлдай.

Гайла ответила:

— Остаток узла. Память Хорана. Дар источника.

— Оружие? — спросил Дар.

— Если вы сделаете из него только оружие, он умрёт ещё раз.

Грейбек сжал камень.

— Тогда что?

— Основа.

— Для чего?

Гайла посмотрела на юг.

Туда, где лагерь ждал под снегом, где Череп Белого Волка стоял у костра, где раненые учились не опускать глаза, где Лонгтус, вероятно, уже спорил с целителями и командовал теми, кто ещё утром был списком.

— Для дома.

Грейбек хотел сказать, что дома строятся не из одного камня.

Но промолчал.

Гайла и так знала.

С юга донеслись барабаны.

Быстрее.

Тревожнее.

Лика подняла голову.

— Лагерь.

Уайлдай уже бежал к краю поляны.

— Дым!

Грейбек повернулся.

Над деревьями поднимался чёрный столб.

Не шахтный.

Не случайный.

Сигнальный.

Лотос пришёл к лагерю.

Ивейн не ждала, пока они закончат освобождать лес.

— Сколько до лагеря? — спросил Грейбек.

Уайлдай сказал:

— Длинной тропой — час. Моей — меньше.

Лика посмотрела на него.

— Там злой дух?

— Нет.

— Мёртвый медведь?

— Уже нет.

— Что тогда?

Уайлдай замялся.

Дар поднял голову.

— Говори.

— Обрыв.

Пауза.

— Большой?

— Вдохновляющий.

Грейбек привязал тёплый сланцевый камень к поясу.

— Веди.

Сейна встретит их в лагере.

Лонгтус будет ругаться.

Нир, если жив, будет держать пращу слишком крепко.

Роан будет сидеть у Черепа и делать вид, что не истекает кровью.

Ивейн будет улыбаться, потому что думает, будто люди всегда возвращаются туда, где их легче всего ударить.

Грейбек пошёл за Уайлдаем.

Лес расступался перед ними.

Теперь быстрее.

Не как перед хозяевами.

Как перед теми, кто нёс плохую весть и ещё худшее решение.

За спиной северный источник впервые за долгие годы пел.

Не громко.

Но сам.

И в его голосе, под водой, под корнями, под сланцем, Грейбеку на миг послышался низкий удар.

Один.

Короткий.

Как молот по камню.

Хоран прощался.

Или звал дальше.

С Волками это часто было одно и то же.

Глава восьмая. Логово

Короткий путь Уайлдая оказался обрывом.

Разумеется.

Не тропой у обрыва. Не спуском рядом с ним. Не старой охотничьей дорогой, где надо пару раз пригнуться, перепрыгнуть ручей и не смотреть вниз.

Именно обрывом.

Чёрная стена уходила вниз почти отвесно, теряясь в снегу и тумане. На другой стороне, ниже, виднелась узкая полка, за ней — лесная просека, а уже дальше, через седловину, поднимался дым лагеря.

Много дыма.

Слишком много.

— Это твой короткий путь? — спросила Лика.

Уайлдай посмотрел вниз с выражением человека, который видит не смертельную пропасть, а недооценённую возможность.

— Да.

— Я уточню. Путь — это место, по которому идут.

— Кто-то когда-то точно шёл.

— Кто?

— Камни.

Дар подошёл к краю, посмотрел вниз и отступил на полшага.

— Я его убью.

— Потом, — сказал Грейбек.

— Ты всегда откладываешь хорошее.

Гайла встала у края обрыва. Ветер поднял её волосы, и на миг показалось, что за её спиной шевелится не плащ, а весь лес. Она смотрела не вниз. На юг. На дым.

— Лотос уже у лагеря.

— Ивейн? — спросила Сейна.

— Нет.

Грейбек посмотрел на неё.

— Нет?

— Её холод я бы услышала. Там другой. Меньше. Грязнее. Больше железа.

— Змей, — сказала Лика.

Гайла кивнула.

— И те из Лотоса, кто любит смотреть, как чужие руки делают грязную работу.

Грейбек сжал ремень, которым к поясу был привязан тёплый сланцевый камень Хорана. Камень ещё не остыл. Или ему только казалось. Память иногда отдаёт тепло лучше огня.

— Сколько времени длинной дорогой?

Уайлдай поднял глаза к небу, будто там кто-то мог подсказать.

— Если быстро — больше часа.

— А этим?

Он кивнул на обрыв.

— Если живыми — меньше половины.

Лика закрыла глаза.

— Мне не нравится это условие.

— Зато честное.

Сейна посмотрела на Грейбека.

— Ты не спустишься.

— Спущусь.

— У тебя открыта рана, сломана рука и кровь в сапоге.

— Значит, вниз будет легче.

— Это не так работает.

— Сегодня будет.

Дар уже снимал цепь с плеча.

— Я пойду первым.

— Нет, — сказал Уайлдай.

Дар медленно повернулся.

— Что?

— Ты тяжёлый, злой и не доверяешь камню.

— Камень должен заслужить доверие.

— Вот именно. Сначала пойду я. Камень любит знакомых.

— Камень тебя терпит, — сказала Лика.

— Это начало любви.

Уайлдай лёг на живот у края и начал спускаться, цепляясь пальцами за выступы, которых остальные даже не видели. Он двигался быстро, слишком легко, почти оскорбительно. Пару раз срывался, но каждый раз находил новую опору до того, как падение становилось серьёзным.

Дар смотрел за ним мрачно.

— Если он выживет, я всё равно его ударю.

— В очередь, — сказала Лика.

Уайлдай достиг первой полки, поднял руку и показал жест: можно.

Грейбек повернулся к Гайле.

— Ты?

— Я не спускаюсь.

— Тогда как?

Она положила ладонь на край обрыва.

Из трещин в чёрном камне начали выходить корни. Живые, тёмные, гибкие. Они ползли вниз, цеплялись за выступы, сплетались между собой, создавая не лестницу — скорее рану, за которую можно держаться.

Лика посмотрела на неё.

— Могла начать с этого.

— Корни не любят спешки.

— Люди тоже. Но почему-то все нас заставляют.

Грейбек спустился вторым.

Пальцы скользили по мокрому камню. Сломанная рука почти не держала. Рёбра мешали дышать. Ветер бил сбоку, пытаясь оторвать его от стены и сбросить туда, где все споры заканчивались быстро.

Он не смотрел вниз.

Не потому, что боялся высоты.

Потому что внизу был лагерь.

Если смотреть слишком долго на место, где ждут твои люди, можно начать торопиться. Торопливый человек на обрыве обычно становится хорошей историей для тех, кто идёт следом.

На середине пути рука сорвалась.

Грейбек повис на одном корне.

Боль в плече вспыхнула так, что он почти отпустил второй.

Почти.

Сверху Лика резко сказала:

— Не смей.

— Что?

— Ты понял.

— Я даже не начал.

— Я заранее.

Уайлдай снизу добавил:

— Тут красиво, если падать лицом вперёд!

Дар рявкнул:

— Заткнись!

— Я поддерживаю дух отряда!

— Ты проверяешь моё терпение!

— Оно живое?

— Пока!

Грейбек снова нашёл ногой выступ.

И пошёл дальше.

Так они спустились.

Не красиво.

Не быстро.

Живо.

Когда последний из них ступил на нижнюю полку, лагерь уже был виден яснее. Частокол дымился. Южная стена почти рухнула. У костра стоял Череп Белого Волка, и вокруг него, как вокруг последнего камня посреди разлива, держался круг людей.

Волки.

Раненые.

Друиды.

Бывшие рабы.

Лонгтус стоял у пролома и бился как человек, который решил, что если уж не может быть сразу в трёх местах, то хотя бы сделает одно место страшнее всех остальных.

Рядом с ним — Нир.

Мальчик бросал камни из пращи так быстро, что рука у него, должно быть, уже онемела. Он промахивался часто. Но теперь промахи тоже работали: солдаты Змея пригибались, сбивались, ругались, теряли шаг.

У главного входа стояли змеиные арбалетчики.

За ними — два лотосовых послушника и один офицер Змея в тёмной броне. Не тот, который ушёл утром. Другой. Старше. Спокойнее. Опаснее.

Роан сидел у Черепа.

Не стоял.

Сидел.

Это было плохо.

Но в руках он держал барабанную палку и бил по походному барабану.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

Домой.

Домой.

Домой.

Каждый удар держал людей ровнее, чем крик.

— Они не выдержат, — сказала Сейна.

Грейбек уже бежал.

Теперь вниз.

По склону.

Через мокрый снег, камни и корни.

Боль не исчезла.

Просто не успевала стать важной.

Уайлдай обогнал всех, исчез между деревьями и через несколько мгновений появился уже у фланга змеиных арбалетчиков. Он прыгнул на одного сзади, повис у него на шее, как злой лесной дух, и закричал:

— Угадайте, кто вернулся!

Арбалетчики испугались.

Не все.

Достаточно.

Дар ударил в их строй сбоку.

Цепной крюк поймал одного за пояс и выдернул назад. Лика метнула нож в другого. Сейна не стала драться. Она сразу побежала к хижине целителей, потому что понимала войну лучше многих воинов: главное в ней не убить, а не дать умереть своим раньше времени.

Гайла вошла в лагерь последней.

И лагерь почувствовал её.

Не увидел.

Именно почувствовал.

Дым на миг поднялся выше. Снег вокруг костра растаял. Раненые подняли головы. Друиды, державшие Череп, заплакали не от страха. Даже Лонгтус, отбивая удар сабли, на мгновение улыбнулся так, будто все его плохие решения наконец получили смысл.

— Гайла! — крикнул кто-то.

Имя прошло по лагерю быстрее огня.

Гайла.

Гайла.

Гайла.

Офицер Змея повернулся.

И этого хватило Грейбеку.

Он врезался в него плечом, сбил с ног и ударил молотом по сабле. Не по человеку. По оружию. Сабля вылетела из руки. Офицер перекатился, выхватил короткий нож и ударил снизу.

Быстро.

Хорошо.

Грейбек едва успел отвести корпус. Нож всё равно полоснул по боку, рядом со старой раной. Сейна потом будет кричать. Если будет потом.

Офицер поднялся.

— Грейбек.

— Имя знаешь.

— За тебя обещана высокая плата.

— Мало просишь.

— Я не прошу. Я беру.

— Все так говорят перед тем, как плохо считают.

Офицер ударил.

Он был не Буда.

Не скучный надсмотрщик с привычкой к боли.

И не лотосовый маг, который смотрит на мир через ритуал.

Это был солдат. Чистый. Собранный. Умный. Он не тратил ударов. Не подставлялся под молот. Бил по ранам, по слабой руке, по ноге с разорванным кольцом цепи. Он видел Грейбека не как раба, не как символ, а как задачу.

Это делало его опасным.

Лонгтус попытался пробиться к ним, но трое змеев встали у него на пути. Дар был занят арбалетчиками. Лика — послушником Лотоса. Уайлдай куда-то исчез, что могло означать спасение или катастрофу. Обычно и то и другое.

Грейбек отступал.

Шаг.

Ещё.

Ещё.

Офицер улыбнулся.

— Старый.

— Да.

— Раненый.

— Да.

— Усталый.

— Очень.

— Тогда почему ещё стоишь?

Грейбек посмотрел за его плечо.

На Череп.

На Роана.

На Нира.

На Гайлу, которая подняла руки у костра, и из земли вокруг лагеря начали выходить первые зелёные корни.

— Потому что сел не там.

Офицер не понял.

Грейбек упал.

Сам.

На одно колено.

Офицер шагнул добить.

И в этот миг земля под ним провалилась.

Не глубоко.

На полшага.

Достаточно.

Волчья яма.

Плохая, мелкая, вырытая наспех у частокола, прикрытая мокрыми ветками и снегом. Для обычной ловушки — почти бесполезная. Для человека, который точно знает, куда отступает, — вполне.

Офицер потерял равновесие.

Грейбек ударил молотом по колену.

Хруст был коротким.

Офицер упал.

Но не закричал.

Хороший солдат.

Он попытался ударить ножом даже лёжа.

Грейбек наступил ему на запястье.

— Плата была высокая?

Офицер смотрел на него снизу.

— Ивейн заплатит больше за твою голову, чем Змей за твою сдачу.

— Передай ей, что очередь.

— Сам передашь.

Он резко повернул другую руку.

В ладони была чёрная бусина.

Дым.

Как у Утары.

Грейбек ударил сразу.

Не по руке.

По лицу.

Офицер перестал двигаться.

Бусина выпала в снег.

Лика, пробегая мимо, наступила на неё каблуком.

— Ненавижу эти штуки.

— Жива? — спросил Грейбек.

— Зла.

— Подходит.

Лотосовые послушники у костра начали отступать.

Они пришли за Черепом, но теперь между ними и святыней стояла Гайла.

Она не атаковала.

Просто стояла.

И это было хуже.

Один послушник всё же поднял посох. Из рукава вылезли белые шипы.

Гайла посмотрела на него.

— Не здесь.

Он побледнел.

Шипы осыпались пылью.

Второй попытался бежать.

Уайлдай выскочил из-под перевёрнутой телеги.

— А вот тут я!

Он сбил послушника с ног, запутался в его одежде, рухнул вместе с ним и, судя по звукам, победил скорее шумом, чем техникой.

Оставшиеся солдаты Змея начали отходить.

Лонгтус не дал им уйти легко.

— Живыми! — крикнул Грейбек.

Лонгтус резко обернулся.

— Что?

— Живыми!

— Они жгли лагерь!

— Я видел!

— Тогда почему?

— Потому что им надо рассказать!

Лонгтус выругался, но опустил топор ниже.

Не в голову.

В ноги.

Дар понял быстрее. Он цепью сбил двоих и прижал к земле. Лика ударила третьего рукоятью ножа. Нир бросил камень в последнего бегущего и попал в спину. Тот упал лицом в снег, ругаясь так, что стало ясно: жить будет.

Бой закончился не сразу.

Бои редко заканчиваются, когда решают люди.

Они заканчиваются, когда воздух перестаёт ждать нового крика.

Сначала стих металл.

Потом кашель.

Потом стоны стали отдельными, различимыми.

Потом кто-то заплакал.

Потом кто-то засмеялся и тут же замолчал, будто испугался собственного голоса.

Лагерь стоял.

Почти.

Южный частокол сгорел наполовину. Две хижины лежали чёрными рёбрами. У ручья была кровь. У костра — мёртвые. Один барабан пробит стрелой. Второй всё ещё звучал, потому что Роан продолжал бить, хотя бой уже кончился.

Грейбек подошёл к нему.

— Хватит.

Старик не остановился.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

— Роан.

Удар.

Удар.

Удар.

Грейбек присел перед ним.

Роан смотрел не на Череп.

Мимо.

Глаза открыты.

Дыхание есть.

Но сам он где-то ещё, в месте, куда уходят старики, когда слишком долго держат ритм для живых.

Гайла подошла и положила ладонь на его плечо.

Барабанная палка выпала.

Роан вдохнул так, будто вынырнул.

— Они идут?

— Кто? — спросил Грейбек.

— Домой.

Гайла ответила:

— Да.

Роан закрыл глаза.

— Хорошо.

Он начал падать в сторону.

Грейбек успел подхватить.

Старик был легче, чем должен.

Слишком легче.

— Сейна! — крикнул Грейбек.

— Я здесь!

Целительница выбежала из хижины, руки по локоть в крови. Увидела Роана и выругалась.

— Внутрь.

— Он…

— Внутрь, я сказала.

Грейбек понёс старика сам.

Сейна шла рядом и говорила быстро:

— Если он умрёт, это не будет моя вина.

— Он не умрёт.

— Это тоже не тебе решать.

— Сегодня многое не мне решать.

— Наконец-то ты заметил.

В хижине было тесно.

Раненые лежали на полу, на шкурах, на старых дверях, прямо на земле. Девочка с жаром сидела у стены, бледная, но с открытыми глазами. Её отец держал миску с водой и смотрел на неё так, будто она была единственной неповреждённой вещью в мире.

Когда Грейбек внёс Роана, девочка тихо спросила:

— Он старый?

— Да, — сказал её отец.

— Тогда он умеет жить?

Мужчина не ответил.

Сейна услышала.

— Сегодня узнаем.

Она уложила Роана и сразу начала работать.

Грейбек вышел.

И только снаружи понял, что у него дрожат ноги.

Он прислонился к стене хижины.

На миг.

Только на миг.

Лика подошла, не говоря ни слова.

Потом протянула ему флягу.

Он выпил.

Вода была холодной.

Настоящей.

Не шахтной.

— Сколько? — спросил он.

Она поняла.

— Наших мёртвых? Девять. Тяжёлых — больше. Сгорели две хижины. Еды стало меньше. Оружия стало больше.

— Змей?

— Пятеро мёртвых. Семеро пленных. Двое Лотоса мертвы. Один живой, если Уайлдай не заговорит его до смерти.

— Где Уайлдай?

— Допрашивает.

— Он умеет?

— Нет. Поэтому пленник быстро сдастся.

Грейбек кивнул.

— Лонгтус?

— У южной стены. Злится, что ты приказал брать живыми.

— Пусть.

— Он хочет понять зачем.

— Поймёт.

— Или придёт спрашивать.

— Скорее второе.

Так и вышло.

Лонгтус появился через несколько мгновений. На плече кровь, в бороде снег, в глазах тот самый огонь, который у молодых делает глупцов, а у старых — опасных людей.

— Живыми? — сказал он без приветствия.

— Да.

— Они пришли за Черепом.

— Да.

— Они жгли наш лагерь.

— Да.

— Они убили Калла, Бренну, старуху Вей, двоих мальчишек у ручья и ещё тех, кого Сейна сейчас пытается собрать обратно.

— Я знаю.

Лонгтус подошёл ближе.

— Тогда почему они дышат?

Грейбек посмотрел на пленных.

Их связали у разбитого частокола. Змеиные солдаты сидели на снегу. Одни молчали. Другие стонали. Один смотрел на Череп Белого Волка и пытался делать вид, что не боится.

— Потому что мёртвые несут только месть. Живые несут слух.

— Нам нужна месть.

— Нам нужен клан.

Лонгтус сжал кулаки.

— Клан не строят на милости к врагам.

— Это не милость.

— Тогда что?

— Послание.

Грейбек оттолкнулся от стены и пошёл к пленным.

Лагерь смотрел.

Это было важно.

Слишком важно, чтобы говорить тихо.

Он остановился перед самым старшим из выживших Змея. У того была сломана рука, рассечена губа и злые глаза человека, который ещё не решил, кого ненавидит больше: победителей или собственную неудачу.

— Имя.

Пленный сплюнул кровь.

— Сам спроси у своих мёртвых.

Лонгтус шагнул вперёд.

Грейбек поднял руку.

— Имя.

Пленный молчал.

Грейбек посмотрел на Нира.

— Камень.

Мальчик замер.

— Что?

— Камень.

Нир поднял с земли небольшой серый камень и протянул.

Грейбек вложил его в руку пленному.

Тот растерялся.

— Что это?

— Вес.

— Чего?

— Выбора.

Пленный нахмурился.

Лика тихо сказала Лонгтусу:

— Сейчас будет речь.

— Он их ненавидит.

— Он учится.

Грейбек говорил не пленному.

Всем.

— Тридцать лет Волков учили, что выбор принадлежит другим. Лотос решал, кто работает. Змей решал, кто охраняет. Писари решали, кто ест. Надсмотрщики решали, кто живёт до утра. Сегодня вы пришли сюда продолжить старую работу.

Он наклонился к пленному.

— Не вышло.

Пленный сжал камень.

— Убей.

— Нет.

— Боишься?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Понесёшь камень своему командиру. Скажешь: это то, что осталось от шахт, когда Волки вышли. Скажешь: Череп у нас. Гайла у нас. Северный источник свободен. Шейл-Лорд больше не держит Лотос.

При этих словах среди Волков прошёл шёпот.

Не все знали.

Теперь узнали.

Лонгтус посмотрел на Грейбека резко.

Лика — тоже.

Дар опустил голову.

Гайла стояла у костра и молчала.

Пленный Змей побледнел.

— Шейл-Лорд?

— Скажешь это слово тем, кто помнит шахты. Они поймут.

— Зачем мне это делать?

Грейбек посмотрел на него спокойно.

— Потому что иначе я дам тебя тем, кто хочет мести. А их много.

Пленный перевёл взгляд на Лонгтуса.

На Дара.

На Лику.

На бывших рабов, которые смотрели на него так, будто каждый вспоминал своё.

Он сглотнул.

— И всё?

— Нет.

Грейбек указал на других пленных.

— Заберёшь троих самых тяжёлых. Остальные останутся.

— Заложники?

— Рабочие.

Змей моргнул.

Лонгтус тоже.

— Что? — спросил пленный.

— Они помогут строить стену.

— Мы солдаты.

— Сегодня — руки.

— Ты не имеешь права.

Лика рассмеялась.

Сухо.

Плохо.

— Правда? А кто выдаёт права? Змей? Лотос? Мёртвый Буда?

Грейбек продолжил:

— Их будут кормить. Их не будут бить без причины. Они будут работать до обмена.

— Обмена на кого?

— Волков.

Пленный начал понимать.

Грейбек видел, как мысль проходит по его лицу. Медленно. Больно. Потому что Змей привык торговать людьми только в одну сторону.

— Каждый Волк, которого Змей держит или отдаст Лотосу, теперь имеет цену, — сказал Грейбек. — Не рис. Не серебро. Не обещание. Людей. Оружие. Еду. Сведения. Вы хотите своих — приносите наших.

Лонгтус медленно улыбнулся.

Теперь понял.

Дар тоже.

Лика смотрела на Грейбека внимательнее.

— Ты правда учишься врать как Змей, — сказала она.

— Нет.

— Это уже торг.

— Это война.

— Разница?

— Торг хочет выгоды. Война хочет конца.

Гайла тихо сказала:

— Осторожно, Волк. Иногда они меняются местами.

Он не ответил.

Потому что она была права.

Пленный Змей сжал камень так, что костяшки побелели.

— Мой командир не станет менять рабов на солдат.

Грейбек посмотрел на него.

— Тогда он объяснит семьям солдат, почему они строят волчью стену.

Пленный молчал.

Это был хороший знак.

Молчание врага часто означало, что он начал считать.

— Развяжите его, — сказал Грейбек.

Лонгтус хмыкнул.

— Одного?

— Одного.

— Он вернётся с отрядом.

— Да.

— Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы все дороги узнали, что сюда можно прийти с предложением раньше, чем с мечом.

— И если придут с мечом?

Грейбек посмотрел на сгоревший частокол.

— Мы уже начали строить стену.

Пленного отпустили.

Ему дали троих раненых Змея, которых действительно нельзя было использовать ни как работников, ни как заложников. Дар не хотел отдавать одного из них. Тот убил кого-то у ручья. Лика подошла к Дару, что-то сказала тихо. Дар сжал кулаки, потом отступил.

Иногда клан держится не на приказе.

На человеке, который вовремя говорит другому: не сейчас.

Змеи ушли через южную тропу.

Под взглядами Волков.

Без оружия, кроме камня в руке старшего.

Когда они исчезли за снегом, лагерь выдохнул.

Не облегчённо.

Сомнительно.

Люди не знали, что именно произошло.

Победа?

Сделка?

Ошибка?

Начало чего-то, что потом будет стоить им ещё дороже?

Грейбек тоже не знал.

Но знал другое: если клан хочет жить, он не может только убивать. Ему нужны стены, обмены, дозоры, еда, вода, дети, имена, мёртвые в земле и живые, которые завтра будут знать, зачем вставать.

Свобода без порядка быстро становится новой формой голода.

А голод легко покупают враги.

Гайла подошла к Черепу.

Рядом с ним положили сланцевый камень Хорана. Маленький, тёплый, тёмный. Череп Белого Волка и камень Шейл-Лорда лежали рядом: кость и сланец, остров и шахта, то, что Волки потеряли, и то, через что прошли.

Гайла положила между ними зелёную ветвь.

— Теперь можно строить.

Лонгтус подошёл ближе.

— Что?

— Логово.

Дар усмехнулся.

— У нас есть развалины.

— Развалины — это место, которое ждёт решения.

Лика села на обломок бревна.

— А если решение глупое?

Уайлдай, появившийся сзади, радостно сказал:

— Тогда оно наше.

— Тебя кто отпустил от пленного? — спросил Грейбек.

— Он всё сказал.

— Что?

— Что южные шахты ждут караван с едой и железом. Что Утара ушла к Змею, а не к Ивейн. Что Ивейн собирает не солдат, а ведьм.

Сейна, вышедшая из хижины, остановилась.

— Ведьм?

Гайла закрыла глаза.

Лес вокруг лагеря тихо зашевелился.

— Ледяной круг.

— Что это? — спросил Лонгтус.

— Старый обряд Лотоса, — сказала Гайла. — Если Ивейн соберёт достаточно друидских голосов и шахтной боли, она сможет заморозить долину. Не снегом. Законом. Всё, что в нём окажется, будет двигаться только с её разрешения.

Дар сплюнул.

— Опять клетка.

— Да, — сказала Гайла. — Только без стен.

Грейбек посмотрел на юг.

Туда, куда ушёл Змей.

Потом на север.

Где освободили источник.

Потом на лагерь.

На людей.

На дым.

На Череп.

На камень Хорана.

— Сколько времени?

Гайла ответила не сразу.

— До первой полной ночи.

— Это когда?

— Завтра.

Лика закрыла глаза.

— Конечно.

Лонгтус выругался.

Дар сжал цепь.

Уайлдай поднял палец.

— Тогда у нас есть сегодня.

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

— Что? Я опять прав?

Грейбек кивнул.

— Да.

Уайлдай выглядел почти испуганным.

— Непривычно.

Грейбек повернулся к лагерю.

Теперь надо было говорить.

Не потому, что он хотел.

Потому, что молчание больше не могло держать столько людей вместе.

Он встал у костра.

Рядом с Черепом.

Рядом с камнем Хорана.

Рядом с ветвью Гайлы.

Люди повернулись к нему.

Бывшие рабы.

Свободные воины Лонгтуса.

Друиды.

Дети.

Пленные Змея, связанные у южной стены.

Раненые, которые могли поднять голову.

Те, кто ещё вчера не знал, можно ли брать оружие без разрешения.

Грейбек говорил медленно.

Громко не нужно было.

Люди слушали.

— Лотос придёт снова.

Никто не удивился.

— Змей будет считать, сколько стоит наша кровь.

Тоже не удивились.

— Ивейн хочет сделать долину клеткой. Если она закончит обряд, шахты покажутся нам просторными.

Теперь люди зашевелились.

Страх прошёл по лагерю.

Не надо было его давить.

Страх — не враг, если стоит лицом к нужной двери.

— Мы не уйдём, — сказал Грейбек.

Вот это удивило.

Лонгтус посмотрел резко.

Лика тоже.

Сейна тихо выругалась.

Грейбек продолжил:

— Если будем бегать от каждой стены, которую строит враг, мы снова окажемся в шахте. Только дорога будет длиннее. Здесь вода. Здесь лес. Здесь Череп. Здесь мёртвые, которых мы уже не успели похоронить, и живые, которых ещё можно научить держать землю.

Он поднял сланцевый камень Хорана.

— Это не дом.

Потом положил его обратно.

— Пока.

Гайла смотрела на него.

В её глазах не было одобрения.

Только внимание.

Это было лучше.

— Сегодня мы строим. Не хижины. Не красивый круг для песен. Стену. Ямы. Дозоры. Место для раненых. Место для мёртвых. Место для Черепа. Место, куда придут Волки, если услышат барабан.

Он посмотрел на пленных Змея.

— И место, где враги будут работать, пока не вернут наших.

Шёпот.

Жёсткий.

Не радостный.

Но живой.

— Кто может держать молот — к южной стене. Кто может копать — к ручью. Кто может бросать камни — к Ниру.

Нир поднял голову так резко, будто его ударили.

— Ко мне?

— Да.

— Но я…

— Попал.

Мальчик замолчал.

Лика улыбнулась краем губ.

— Вот теперь похвала была почти не смертельной.

— Кто может лечить — к Сейне, — продолжил Грейбек. — Кто может слушать лес — к Гайле. Кто может говорить глупости и не умирать — к Уайлдаю.

Уайлдай просиял.

— У меня будет много учеников.

— Нет, — сказала Лика.

— Уже ревнуешь?

— Уже жалею клан.

— Кто не может ничего, — сказал Грейбек, и лагерь снова замолчал, — будет сидеть у Черепа и помнить имена мёртвых. Это тоже работа.

Старуха у сгоревшей хижины начала плакать.

Тихо.

Не закрывая лица.

Роан не вышел из хижины, но, возможно, услышал.

Грейбек надеялся.

Надежда была вредной.

Но иногда полезной.

— С этого места, — сказал он, — нас больше не будут вытаскивать списками. Кто придёт — придёт к Волкам. Кто ударит — получит Волков. Кто попросит помощи — услышит Волков. Кто предаст…

Он замолчал.

Люди ждали.

Он не стал украшать.

— Того закопают за стеной.

Лонгтус рассмеялся первым.

Потом Дар.

Потом кто-то ещё.

Смех пошёл по лагерю не весело, а нервно, рвано, как первый огонь из мокрой древесины. Но пошёл.

Гайла подняла руку.

Из земли у центра лагеря вырос маленький зелёный побег.

Тот самый, что появился у разбитого сланца в святилище.

Теперь он был здесь.

Перед Черепом.

Перед камнем Хорана.

Перед людьми.

— Логово, — сказала она.

Лонгтус снял топор с плеча.

— Южная стена моя.

Дар поднял цепь.

— Ямы мои.

Лика встала.

— Пленные мои.

Змеиные солдаты напряглись.

— Не бойтесь, — сказала она. — Я не Буда.

Пауза.

— Пока.

Уайлдай поднял руку.

— А мне что?

Грейбек посмотрел на него.

— Найди старые тропы. Все. И если хоть одна ведёт не к смерти, отметь.

— А если все ведут?

— Отметь самую быструю.

Уайлдай кивнул.

— Наконец-то нормальное задание.

Работа началась сразу.

Не потому, что люди перестали бояться.

Потому, что теперь страху дали лопату.

Это оказалось полезно.

Пленные Змея таскали брёвна под надзором Лики и двух женщин, которые ещё утром не решались взять нож. Теперь они держали копья и смотрели так, что пленным было легче работать молча.

Нир собрал детей и самых молодых у каменной кучи. Он пытался говорить как Грейбек — коротко и грубо. Получалось хуже. Иногда лучше. Один мальчик засмеялся, когда Нир сказал, что праща тяжелее глупой головы. Нир бросил в него снег. Потом показал, как держать ремень.

У южной стены Лонгтус командовал так, будто всю жизнь мечтал ругаться на строителей.

Дар копал ямы с такой злостью, что земля, казалось, сама уступала.

Сейна перевязывала раненых, одновременно отдавая приказы, оскорбления и советы, которые звучали одинаково.

Гайла ходила между хижинами.

Там, где она проходила, дым становился светлее, вода чище, а люди переставали смотреть на деревья как на чужие.

Грейбек работал молча.

Таскал камни.

Ставил столбы.

Проверял ямы.

Падал один раз.

Лика увидела.

Ничего не сказала.

Подошла, дала ему руку.

Он взял.

Это заметили несколько человек.

И сделали вид, что не заметили.

Мудро.

К вечеру у лагеря уже был не частокол.

Скорее зубы.

Кривые, мокрые, торчащие в разные стороны, но зубы. Южный пролом закрыли брёвнами и сланцевыми плитами. У ручья выкопали две ямы. На восточном склоне поставили дозор. В центре расчистили круг для Черепа, камня Хорана и ростка Гайлы. Рядом начали складывать имена мёртвых на дощечках, камнях, кусках кожи.

Дом не появился.

Но место перестало быть развалиной.

Это уже было много.

Перед закатом вернулся Уайлдай.

Не один.

С ним пришли шестеро Волков.

Трое женщин, двое мужчин и один подросток с луком. Оборванные, голодные, вооружённые чем попало. У одной женщины на плече сидел ворон с перевязанным крылом. У мужчины была волчья маска из дерева. Подросток смотрел на лагерь так, будто не верил, что столько Волков могут стоять вместе и не быть в цепях.

Уайлдай развёл руками.

— Нашёл тропу, которая ведёт не к смерти.

Лика прищурилась.

— И?

— Она привела их.

Грейбек подошёл к новым.

Женщина с вороном шагнула вперёд.

— Мы услышали барабаны.

— Кто вы?

— Те, кто не успел в шахты.

— Беглецы?

— Остатки.

Грейбек кивнул.

— Остатки держатся лучше целого, если их не выбросить.

Она посмотрела на Череп Белого Волка.

Потом на Гайлу.

Потом на камень Хорана.

Губы её дрогнули.

— Значит, правда.

— Что?

— Что клан встал.

Грейбек хотел сказать: нет. Не встал. Только пытается. Только ползёт на сломанных руках. Только учится отличать свободу от очередной ловушки.

Но люди слушали.

И иногда правда должна быть не всей.

Иначе она становится ещё одним камнем на шее.

— Да, — сказал он.

Женщина опустилась на одно колено.

Не перед ним.

Перед Черепом.

Но потом поднялась сама.

Без приказа.

Это было правильно.

Новые Волки вошли в лагерь.

Им дали воду.

Еду.

Место у огня.

Не много.

Достаточно, чтобы они остались людьми.

Когда стемнело, барабаны снова начали бить.

На этот раз не тревогу.

Зов.

Логово отвечало лесу.

Лес отвечал логову.

Где-то далеко, за снегом, за дорогами Змея, за башнями Лотоса, другие Волки поднимали головы и слушали.

Ивейн тоже слушала.

Грейбек знал это.

Он стоял у южной стены и смотрел в темноту.

Лика подошла рядом.

— Ты сделал место, куда придут.

— Да.

— И место, которое враги захотят уничтожить.

— Да.

— Удобно.

— Никто не обещал удобства.

— Твоя мать была бы довольна?

Вопрос ударил неожиданно.

Грейбек долго молчал.

Потом сказал:

— Она сказала бы, что я плохо одет для снега.

Лика улыбнулась.

Тихо.

Почти без боли.

— Значит, умная женщина.

— Да.

С юга ветер принёс запах.

Не дыма.

Не снега.

Горького чая, белых корней и далёкой зимы.

Ивейн.

Грейбек сжал молот.

Лика тоже почувствовала.

— Завтра?

— Возможно, раньше.

— Логово выдержит?

Он посмотрел на кривые стены, мокрые ямы, усталых людей, пленных врагов, раненых, детей с пращами, Гайлу у ростка, Череп Белого Волка и сланцевый камень, который всё ещё хранил тепло Шейл-Лорда.

— Нет.

Лика повернула голову.

— Нет?

— Логово не выдержит.

Она молчала.

Он продолжил:

— Волки — возможно.

Ночь опустилась полностью.

Барабаны били.

Коротко.

Длинно.

Коротко.

Не домой теперь.

Иначе.

Сюда.

Сюда.

Сюда.

Глава девятая. Рис, железо и смола

Логово проснулось раньше солнца.

Не потому, что кто-то выспался.

Никто не выспался.

Сон в ту ночь был коротким, злым и рваным. Люди падали у стен, у костров, под навесами, прямо на снегу, сжимая оружие так крепко, будто во сне его могли снова отобрать. Дети просыпались от собственного дыхания. Раненые стонали. Пленные Змея молчали, потому что Лика поставила рядом с ними двух женщин с копьями и объяснила, что молчание сегодня — их лучший вклад в строительство.

Перед рассветом умер Роан.

Не громко.

Старики, которые долго жили рядом со смертью, иногда уходят без лишнего спора.

Он лежал в хижине целителей, укрытый двумя шкурами. Сейна сидела рядом и держала пальцы на его горле, хотя уже знала. Девочка с жаром проснулась первой и увидела, как старик перестал дышать. Она не закричала. Только подняла руку и коснулась плеча отца.

— Он закончил? — спросила она.

Отец не понял.

Сейна поняла.

— Да.

Девочка кивнула.

— Он хорошо бил.

Сейна закрыла Роану глаза.

— Да. Очень хорошо.

Когда Грейбек вошёл, всё уже было ясно.

Сейна посмотрела на него так, будто ждала, что он скажет что-нибудь грубое, чтобы удержать себя от боли.

Он ничего не сказал.

Подошёл к Роану.

Старик выглядел меньше.

Смерть всегда делает людей меньше, если смотреть телом. И больше, если смотреть памятью. У Роана были руки, стёртые шахтой до камня, грудь, которую кашель разрывал годами, лицо, где каждая морщина была не возрастом, а дорогой. Ещё вчера он бил в барабан, пока бой держался на последнем дыхании. Теперь дыхание закончилось.

Барабан остался.

Грейбек взял палку, лежавшую рядом.

Сейна тихо сказала:

— Он просил.

— Что?

— Если умрёт, не тратить много времени.

— Это похоже на него.

— И ещё сказал, что если ты начнёшь говорить речь, он встанет и ударит тебя.

Грейбек кивнул.

— Тогда коротко.

Он вышел из хижины с барабанной палкой в руке.

Лагерь уже знал.

Такие новости не требуют гонцов. Они расходятся по лицам. По тому, как люди говорят тише. По тому, как никто не спрашивает, почему целительница больше не торопится.

Роана вынесли к Черепу Белого Волка.

Не на руках одного человека.

На дверной доске.

Четверо Волков держали её по углам. Среди них был Нир. Мальчик побледнел, но не дрожал. Это было плохо и хорошо одновременно. Дети, которые слишком быстро перестают дрожать, часто становятся полезными. И слишком редко — счастливыми.

Гайла стояла у ростка.

Лонгтус — у южной стены.

Дар — с цепью на плече.

Уайлдай — на крыше полусгоревшей хижины, хотя никто не понимал, зачем он туда залез. Возможно, просто потому, что крыша ещё держалась и этим вызывала у него недоверие.

Лика подошла к Грейбеку.

— Ты будешь говорить?

— Нет.

— Хорошо.

Он подошёл к барабану.

Тому самому походному барабану Змея, который Роан бил у Черепа. Кожа на нём была пробита стрелой, но звук ещё жил. Грейбек поднял палку.

Ударил один раз.

Коротко.

Пауза.

Длинно.

Пауза.

Коротко.

Домой.

Потом положил палку на грудь Роана.

— Он довёл нас, — сказал Грейбек. — Теперь несём дальше.

Это была вся речь.

Старик, если где-то слышал, вероятно, не встал.

Значит, принял.

Роана похоронили у северной стены. Земля была твёрдая, но Шейл-Лорд оставил им тёплый сланцевый камень, и Гайла положила его рядом с могилой на несколько мгновений. Мёрзлая почва размякла. Люди копали молча. Не потому, что так было принято. Потому что слова казались слишком бедными.

Нир положил в могилу маленький камень для пращи.

Потом долго смотрел на пустую ладонь.

— У меня ещё есть, — сказал он, будто оправдывался.

Лика ответила:

— Теперь и у него есть.

Мальчик кивнул.

Плохо.

Но кивнул.

После похорон Логово снова стало работать.

Смерть не остановила день.

Это было самым обидным в смерти.

Она казалась огромной, последней, непереносимой, а потом кто-то всё равно должен был принести воду, затянуть ремень, поправить стену, сменить повязку, нарубить дрова, проверить пленных и решить, чем кормить детей.

Кормить было почти нечем.

Сейна сказала это первой.

Не мягко.

— Еды на день. Если кормить всех. На два, если кормить только тех, кто может держать оружие. На три, если начать убивать совесть раньше людей.

Лонгтус посмотрел на юг.

— Караван.

Грейбек кивнул.

Пленный Змей не соврал. Или соврал плохо. Южная дорога действительно вела к складам шахт. Там должен был пройти караван с рисом, железом, смолой и маслом. Всё, что нужно Логову, чтобы прожить ещё один день и встретить Ивейн не пустыми руками.

Лика скрестила руки.

— Это может быть ловушка.

— Да, — сказал Грейбек.

— Ты слишком спокойно отвечаешь.

— Я привык к плохим вариантам.

— Хорошие есть?

— Умереть голодными здесь.

— Плохой.

— Значит, караван.

Дар улыбнулся.

— Наконец-то что-то простое. Дорога, враги, телеги.

Уайлдай спрыгнул с крыши.

Крыша тут же обвалилась.

Он отпрыгнул в последний момент и выглядел довольным, будто доказал давний спор с древесиной.

— Дорога не простая.

— Конечно, — сказала Лика.

— Там старый мост. Под ним ручей, который делает вид, что мелкий. Слева — рисовые террасы. Справа — башня Змея. Выше — брошенное святилище лошади, но там лучше не останавливаться.

Лонгтус нахмурился.

— Почему?

— Лошадь обидчивая.

— Это всё?

— Ещё караван, скорее всего, идёт не один.

Дар посмотрел на Грейбека.

— Берём людей?

— Мало.

— Сколько?

— Десять.

— Десять на караван?

— Не на караван. На дорогу.

Лонгтус понял.

— Остальные держат Логово.

— Да.

— Если Ивейн придёт, пока нас нет?

Гайла, стоявшая у ростка, ответила:

— Не придёт.

Все посмотрели на неё.

— Уверена? — спросила Сейна.

— Нет.

— Обнадёживает.

— Ивейн готовит ледяной круг. Ей нужны ведьмы, друидские голоса и ночь. Сейчас она не ударит сама. Она пошлёт других. Змея. Лотос. Голод. Страх.

Лика тихо сказала:

— Последние два уже здесь.

Гайла посмотрела на неё.

— Тогда не давайте им командовать.

Грейбек начал выбирать людей.

Лонгтус — с ним. Спорить было бессмысленно.

Дар — тоже. Караван требовал силы.

Уайлдай — потому что дорога, мосты, ловушки и всё, что по ошибке считалось тропой, слушалось его лучше, чем нормальных людей.

Лика — потому что пленные, Змей и ножи.

Сейна хотела идти, но Грейбек оставил её в Логове. На этот раз она спорила дольше, чем обычно, и проиграла только после того, как Гайла сказала:

— Если Логово будет кровоточить, кто-то должен знать, куда давить.

Сейна ненавидела, когда древние сущности были правы.

Нир тоже хотел идти.

Грейбек сказал:

— Нет.

Мальчик не спросил почему.

Это было новое.

— Кому бросать? — спросил он.

Грейбек кивнул на детей с пращами.

— Им.

Нир побледнел.

— Я не умею учить.

— Уже начал.

— Я сам ещё…

— Вот и не ври им.

Мальчик сжал пращу.

— А если нападут?

— Бей первым.

— А если промахнусь?

— Бей вторым.

Лика улыбнулась.

— Вот это уже почти хорошее наставление.

Грейбек проигнорировал.

Перед выходом он подошёл к Черепу.

Рядом лежали камень Хорана и зелёная ветвь Гайлы. Теперь рядом положили барабанную палку Роана. Три вещи, которые не должны были быть вместе, но теперь держали центр Логова лучше любого столба.

Кость.

Камень.

Дерево.

И звук.

Грейбек не стал касаться Черепа.

Только посмотрел.

— Держи их.

Гайла услышала.

— Святыня не держит людей.

— Знаю.

— Тогда кому ты сказал?

Грейбек посмотрел на Логово.

На Сейну.

На Нира.

На девочку с жаром, которая уже сидела у стены и перебирала камни для пращей.

На пленных Змея, которые таскали брёвна.

На новые лица у костров.

— Себе.

Гайла кивнула.

— Это честнее.

* * *

Южная дорога пахла рисом ещё до того, как они увидели караван.

После шахт этот запах казался почти неприличным.

Тёплый.

Мягкий.

Слишком мирный.

Грейбек шёл над дорогой по склону, между мокрыми кустами и старыми каменными стенками. Ниже лежали террасы, сейчас пустые, залитые тонким льдом. Весной здесь, наверное, стояла вода, отражала небо, кормила тех, кто никогда не спрашивал, чьими руками построены дороги к их амбарам.

Змей умел выращивать рис.

Лотос умел выращивать страх.

Волков заставляли добывать сланец, чтобы оба могли считать себя цивилизациями.

— Вон, — сказал Уайлдай.

Караван тянулся по нижней дороге.

Шесть телег.

Две с мешками риса. Одна с железными слитками и цепями. Одна с бочками масла и смолы. Ещё две закрытые, с костяными печатями Лотоса. По бокам — солдаты Змея. Спереди — два всадника. Сзади — четверо арбалетчиков. Над телегами, на высоком шесте, висела белая лента Лотоса.

— Сколько? — спросил Лонгтус.

— Двадцать два, — сказала Лика.

Уайлдай обиделся.

— Я хотел считать.

— Ты бы насчитал настроение дороги.

— Оно плохое.

— Вот.

Дар смотрел на закрытые телеги.

— Там люди.

Грейбек тоже это понял.

Не по звуку.

По тому, как солдаты не приближались к ним без причины. По тому, что телеги ехали мягче. По тому, что костяные печати были не для еды.

— Рабы? — спросил Лонгтус.

— Или друиды, — сказала Лика.

— Или ведьмы для Ивейн, — добавил Уайлдай.

Слово «ведьмы» легло плохо.

Гайла предупреждала: ледяной круг требует голосов. Лотос редко различал, кто хочет петь, а кто кричать.

— План? — спросил Дар.

Грейбек посмотрел на мост впереди.

Старый деревянный переход через ручей. Не широкий. Под ним вода, которую Уайлдай назвал обидчивой. За мостом дорога сужалась между каменной стеной и террасой.

Хорошее место.

Слишком хорошее.

— Они ждут за мостом, — сказал Грейбек.

Лонгтус прищурился.

— Засада?

— Да.

Уайлдай понюхал воздух.

— Возможно.

Лика посмотрела на него.

— Ты нюхаешь засаду?

— Иногда она пахнет скукой. Солдаты в засаде скучают иначе, чем солдаты в дороге.

Дар покачал головой.

— Я ненавижу, когда его слова начинают иметь смысл.

Грейбек указал на террасы.

— Не бьём на мосту. Пропускаем первую телегу. Лонгтус и Дар — на охрану сзади. Лика — к закрытым телегам. Уайлдай — башня справа.

— Башня далеко.

— Поэтому ты.

— Хорошо.

— Без шума.

Уайлдай уже улыбался.

— Плохо.

— Уайлдай.

— Я услышал. Без лишнего шума.

— Без шума.

— Разница ранит.

Грейбек посмотрел на него.

Уайлдай вздохнул.

— Хорошо. Почти без шума.

Караван вошёл на мост.

Дерево заскрипело.

Первая телега прошла.

Вторая.

Третья, со смолой, задержалась. Колесо попало в щель. Погонщик выругался. Солдат Змея ударил его древком копья по спине.

Обычный удар.

Бесполезный.

Привычный.

Именно такие удары начинали войны, если однажды кто-то решал, что видел достаточно.

Грейбек поднял руку.

Ждал.

Узкое место за мостом было уже близко.

Снизу, за каменной стеной, шевельнулись тени.

Засада.

Утара снова оставила умный след.

Грейбек опустил руку.

Волки ударили не по каравану.

По засаде.

Лонгтус первым спрыгнул с верхней стенки прямо на спрятанного арбалетчика. Тот успел только поднять голову. Дар бросил цепь в кусты и вытащил оттуда второго, как рыбу из чёрной воды. Лика метнула нож в солдата, который держал сигнальный рожок. Нож вошёл ему в ладонь. Рожок упал. Она поймала его ногой и отбросила в ручей.

— Не сегодня.

Уайлдай исчез у башни.

Через мгновение оттуда донёсся глухой стук.

Потом второй.

Потом его голос:

— Всё под контролем!

Потом чей-то крик.

Потом:

— Теперь точно!

Караванная охрана поняла, что произошло, слишком поздно.

Она ожидала нападения с леса.

Не нападения на собственную ловушку.

Грейбек спустился на дорогу и ударил ближайшего солдата молотом в грудь. Тот улетел в телегу с цепями. Лонгтус перерубил копьё другого. Дар завалил сразу двоих, используя одного как помеху второму. Лика уже была у закрытой телеги.

Печать Лотоса шевелилась на двери, как живой жук.

Она не стала трогать её рукой.

— Грейбек!

Он обернулся.

В это время один из всадников выхватил пистоль.

Змеиная роскошь.

Порох.

Короткий гром.

Грейбек успел повернуть плечо.

Выстрел ударил в молот и выбил его из руки.

Лонгтус рванул к всаднику, но второй всадник преградил путь саблей. Дар был далеко. Уайлдай всё ещё в башне делал что-то, что звучало как драка с мебелью.

Всадник поднял пистоль снова.

Не успел.

Камень ударил его в висок.

Не маленький.

Не детский.

Точный.

Всадник рухнул с седла.

Грейбек посмотрел вверх.

На склоне стоял Нир.

С пращой.

И лицом человека, который уже понял, что сейчас будет плохо.

Рядом с ним — двое мальчишек и девочка с перевязанной рукой.

Все с пращами.

Лика тоже увидела.

— Он мёртв.

— Нет, — сказал Грейбек.

— Я о Нире.

Мальчик крикнул сверху:

— Я не один!

— Это не делает лучше! — крикнула Лика.

Один из юных пращников радостно добавил:

— Он сказал бить первым!

Грейбек закрыл глаза.

На один миг.

Потом поднял молот.

— Бейте вторым тоже!

Дети начали бросать.

Плохо.

Шумно.

Но сверху.

Это оказалось достаточно.

Змеиные солдаты, и без того зажатые между разбитой засадой и Волками, начали закрываться щитами от камней. Лонгтус воспользовался этим и прорубил строй до самой телеги со смолой.

— Живыми? — крикнул он.

— Кого можно!

— Скучные приказы!

— Выполняй!

Лика вскрывала первую закрытую телегу.

Печать Лотоса не поддавалась. Она поднесла к ней нож, потом замерла.

— Сейна была бы полезна.

— Что там? — спросил Грейбек.

— Корневая пломба. Если резать неправильно, убьёт тех, кто внутри.

Изнутри донёсся стук.

Слабый.

Потом голос.

Женский.

— Не режь белое. Режь то, что дышит.

Лика наклонилась к двери.

— Что дышит?

— Ты услышишь.

— Я не друидесса.

— Тогда стань внимательной.

Лика стиснула зубы.

Приложила ухо к печати.

Вокруг продолжался бой. Металл, крики, ругань Лонгтуса, грохот Уайлдая где-то наверху, камни детей, ржание лошадей. Но Лика слушала.

Так, как слушала шахту.

Так, как слушала боль после иглы.

Печать действительно дышала.

Едва.

Как мерзкая маленькая жаба под кожей двери.

Она ударила ножом не в центр.

Сбоку.

Печать вскрикнула.

Сухо.

Потом осыпалась.

Дверь открылась.

Внутри сидели женщины.

Пять.

Руки связаны. Рты заклеены белой тканью. На лбах — знаки Лотоса. Не все Волки. Две — из Змея. Одна, судя по одежде, из крестьян Дракона. Две — друидессы Волка.

— Ведьмы? — спросил Дар, подходя.

Одна из женщин Змея, когда Лика сорвала ткань с её рта, плюнула кровью.

— Пленницы, болван.

— Подходит.

Вторая закрытая телега была хуже.

Там сидели не женщины.

Волки.

Мужчины, трое. И один старик. На руках ожоги от смолы. За спинами — корзины с глиняными горшками, пропитанными чёрным маслом.

Дар тихо сказал:

— Смоляники.

Грейбек посмотрел на них.

Питч-слингеры.

Смоляные пращники.

В шахтах о них говорили редко. Лотос держал таких отдельно, потому что смола, огонь и рабское отчаяние плохо сочетались с уверенностью надсмотрщиков. Их использовали на дальних работах, для обвалов, поджогов, очистки нижних ходов от тварей. Потом сажали обратно.

Один из смоляников поднял голову.

Лицо обожжённое.

Глаза живые.

— Кто главный?

Лонгтус, весь в крови, ответил:

— Он.

И указал на Грейбека.

Смоляник посмотрел на Грейбека.

— У тебя есть огонь?

— Нет.

— Тогда зачем пришёл?

Лика сказала:

— Мне нравится этот.

— Имя, — сказал Грейбек.

— Брен.

— Можешь идти?

— Могу жечь.

— Идти тоже придётся.

— Разочарование.

Грейбек разрубил его путы.

Брен взял один из глиняных горшков со смолой и прижал к груди почти нежно.

— Где Лотос?

— Везде.

— Хороший ответ.

Уайлдай наконец спустился с башни.

По верёвке.

Головой вниз.

— Башня наша!

— Что там было? — спросил Дар.

— Трое солдат, один старый механизм и плохой запах.

— Почему ты в саже?

— Механизм не согласился.

— Ты его сжёг?

— Частично.

— Мы говорили без шума.

— Он сам начал.

Бой закончился быстро после того, как смоляники вышли из телеги.

Не потому, что они сразу всё сожгли.

Как раз нет.

Брен поднял один горшок, посмотрел на солдат Змея и сказал:

— Следующий, кто дёрнется, станет уроком.

И это прозвучало убедительнее любого крика.

Оставшиеся солдаты сложили оружие.

Не все.

Двоих пришлось ударить.

Одного — убить.

Караван был взят.

На дороге лежали мёртвые, раненые, разбросанные мешки риса, цепи, сломанная печать Лотоса, один выбитый пистоль и слишком много возможностей для беды.

Грейбек сразу начал считать.

Рис — в Логово.

Железо — туда же.

Смола — осторожно, отдельно.

Женщин-пленниц — к Гайле и Сейне.

Смоляников — вооружить, но не давать огонь без приказа.

Пленных Змея — связать.

Лошадей — оставить только тех, кто не ранен.

Телеги — три взять, две сжечь, одну пустить вниз с моста, чтобы те, кто придут следом, сначала увидели беспорядок, а не след.

Лонгтус слушал и улыбался.

— Ты начинаешь думать как человек, который хочет жить завтра.

— Я всегда хотел.

— Нет. Раньше ты хотел умереть полезно.

Грейбек не ответил.

Было бы ложью спорить.

Нир спустился со склона вместе с детьми.

Медленно.

Понимая, что победа не отменяет непослушания.

Он остановился перед Грейбеком.

— Я…

— Молчать.

Мальчик замолчал.

Грейбек смотрел на него долго.

Дети за его спиной тоже замерли.

— Ты нарушил приказ.

— Да.

— Привёл детей в бой.

— Они сами…

— Ты привёл детей в бой.

Нир сжал губы.

— Да.

— Попал.

Мальчик моргнул.

— Что?

— Ты попал. Спас мне голову.

— Тогда…

— Это не отменяет первого.

Нир опустил глаза.

— Что теперь?

Грейбек посмотрел на телеги.

— Теперь ты отвечаешь за камни на обратной дороге. Если хоть один из твоих малых останется без пращи, воды или места на телеге, я заставлю тебя носить мешок риса до Логова зубами.

Один из детей тихо хихикнул.

Нир выпрямился.

— Да.

— И ещё.

— Что?

— Хороший бросок.

Мальчик покраснел так резко, будто получил удар.

Лика, проходя мимо, сказала:

— Осторожно. От похвалы он может умереть быстрее, чем от мешка риса.

— Не умру, — сказал Нир.

— Все так говорят, — ответила она.

Брен, смоляник, подошёл к Грейбеку.

— Логово далеко?

— Достаточно.

— За нами пойдут.

— Да.

— Сколько времени?

— Мало.

— Хорошо. Меньше ждать.

— Ты всегда такой?

— Обожжённые люди не любят долгие разговоры.

Лонгтус посмотрел на горшки со смолой.

— Сможешь прикрыть отход?

Брен улыбнулся.

Кожа на лице плохо двигалась, и улыбка вышла страшной.

— Я тридцать лет мечтал услышать этот вопрос от Волка, а не от Лотоса.

— Считай, услышал.

— Тогда оставьте мне масло, две телеги, троих, кто не боится огня, и одного, кто боится. Те, кто боятся, полезнее. Они проверяют, не слишком ли весело становится.

Уайлдай поднял руку.

— Я боюсь ответственно.

— Ты нет, — сказала Лика. — Ты просто любишь смотреть.

— Это форма страха.

— Нет.

Дар назначил двоих.

Брен выбрал третьего сам — молодую женщину из освобождённых пленниц Змея, которая всё ещё держала руки связанными, хотя верёвку уже разрезали.

— Ты, — сказал он.

Она нахмурилась.

— Я не Волк.

— Огонь не спрашивает клан.

— Я не умею.

— Научишься быстро или умрёшь. Прекрасная школа.

Она посмотрела на Грейбека.

— Я пленница?

— Нет.

— Свободна?

— Если можешь идти.

— А если не знаю куда?

Грейбек кивнул на север.

— Пока туда.

— С Волками?

— С теми, кто не отдаст тебя Лотосу сегодня.

Она подумала.

— Этого мало.

— Да.

— Но больше, чем было.

— Да.

Она взяла горшок со смолой.

— Меня зовут Мара.

Брен кивнул.

— Сегодня не сожги себя, Мара.

— А завтра?

— Завтра будет опыт.

Они начали уходить.

Три телеги двинулись к северной тропе. Дети с пращами шли по склонам, слишком гордые и слишком напуганные. Освобождённые женщины сидели среди мешков риса. Смоляники держались у последней телеги. Пленные Змея тащили цепи, которыми сами могли бы вчера связать других.

Грейбек шёл сзади.

Как всегда.

У моста Брен остался.

Он вылил масло на одну пустую телегу, поставил её поперёк дороги, разложил смолу под настилом моста и приказал Маре держать факел так, будто это ядовитая змея.

— Она и есть, — сказал он.

Мара кивнула.

Слишком серьёзно.

Хорошо.

Серьёзные люди реже горят случайно.

Первый отряд преследователей появился через четверть часа.

Змей.

Десять человек.

Слишком быстро, значит, близкий дозор.

Они увидели пустую телегу и замедлились.

Брен поднял руку.

— Жди, — сказал он Маре.

— Я жду.

— Не так. Ждать надо не телом. Телом любой дурак умеет. Жди страхом. Когда страх скажет «сейчас», подожди ещё один вдох.

Змеи подошли ближе.

Один заметил смолу.

— Назад!

— Сейчас? — спросила Мара.

— Один вдох.

Она вдохнула.

Брен улыбнулся.

— Теперь.

Факел упал.

Мост вспыхнул снизу.

Не сразу весь.

Сначала тихо. Потом жадно. Смола схватилась за дерево, как Лотос за чужую боль. Пламя пошло по настилу, по колёсам телеги, по маслу, по воздуху. Змеиные солдаты бросились назад, но двое не успели. Мост под ними треснул, загорелся, провалился в ручей.

Огонь и вода встретились с шипением.

Мара смотрела.

Лицо белое.

— Я убила?

Брен не стал лгать.

— Да.

Она сглотнула.

— Мне должно быть легче?

— Нет.

— А тебе?

Он посмотрел на пламя.

— Мне тоже когда-то не было.

— А теперь?

— Теперь я помню, кому гореть дальше.

Она кивнула.

Плохо.

Но кивнула.

Они догнали караван уже у верхней тропы.

* * *

Логово встретило их не радостью.

Работа не оставляла места для красивой встречи.

С южной стены кричали дозорные. У ручья копали. У костров кипела вода. Пленные Змея таскали камни под присмотром Ликиных женщин. Гайла стояла у ростка, и вокруг него уже была маленькая площадка из очищенной земли. Сейна вышла из хижины, увидела телеги и на миг позволила себе закрыть глаза.

— Рис, — сказала она.

Так, будто это было не зерно.

А отсрочка смерти.

Дети сбежались первыми. Потом раненые, кто мог стоять. Потом все остальные. Мешки начали снимать. Железо — складывать у кузнечного навеса, которого ещё вчера не было. Смолу — осторожно, подальше от огня, по приказу Брена, который сразу начал ругаться на всех, кто дышал рядом с горшками слишком уверенно.

Освобождённых женщин отвели к Гайле.

Одна из друидесс упала перед ней на колени.

Гайла подняла её.

— Не вниз.

— Я не могла остановить их.

— Теперь сможешь помочь другим.

— Ивейн взяла ещё.

— Знаю.

Женщина Змея по имени Мара стояла у края круга, не решаясь подойти.

Гайла посмотрела на неё.

— Ты принесла огонь.

— Я не ваша.

— Сегодня огонь был нашим.

— А завтра?

— Завтра решишь.

Мара не ответила.

Но не ушла.

Грейбек увидел, как Нир выводит детей к каменной куче.

Уже без его приказа.

Мальчик говорил им что-то, показывал, как держать пращу, как не выворачивать кисть, как не радоваться слишком рано. Он повторял чужие слова, но постепенно они становились его.

Логово менялось.

Не быстро.

Не красиво.

Но теперь в нём появились запах риса, железа и смолы.

Запах будущей обороны.

Лонгтус подошёл к Грейбеку с куском сухого рисового хлебца в руке.

— Ешь.

— Потом.

— Нет.

— Лонгтус.

— Если ты упадёшь перед Ивейн от голода, я скажу всем, что тебя убил хлеб.

Грейбек взял хлебец.

Жевать было трудно.

Слишком сухо.

Слишком хорошо.

— Допрос? — спросил он.

Лонгтус кивнул на Уайлдая.

Тот сидел рядом с пленным Змея и, судя по лицу пленного, уже совершал что-то более жестокое, чем пытка.

— Он спрашивает?

— Рассказывает.

— Что?

— Свою версию дороги сюда.

— Пленный заговорит.

— Уже. Южный командир зовёт подкрепление. Утара уехала к принцу Таро. Ивейн требует ведьм и друидов к ночи. Ещё одно.

Грейбек посмотрел на него.

— Что?

Лонгтус стал серьёзным.

— Змей больше не считает нас беглыми рабами.

— Кем?

— Мятежным кланом.

Грейбек посмотрел на лагерь.

На стены.

На рис.

На железо.

На Череп.

— Лучше.

— Опаснее.

— Я сказал лучше, не легче.

Лонгтус усмехнулся.

— Начинаешь понимать разницу.

С юга ударил барабан.

Не их.

Глухой.

Далёкий.

Военный.

Все в Логове замерли.

Потом второй.

Третий.

Змей.

Не рядом.

Но уже в долине.

Гайла подняла голову.

Снег начал падать гуще.

Не обычный.

Холоднее.

Тоньше.

Ивейн тоже начинала.

Ледяной круг.

Грейбек бросил недоеденный хлебец в руку Лонгтуса.

— Доешь.

— Что?

— Если я упаду, скажешь, что ты виноват.

Он пошёл к центру Логова.

К Черепу.

К камню Хорана.

К ветви Гайлы.

К барабанной палке Роана.

Лика уже стояла там.

Дар тоже.

Брен принёс один смоляной горшок и поставил рядом так осторожно, будто это был ребёнок с дурным характером.

Сейна вышла из хижины.

Нир и дети заняли склон.

Пленные Змея подняли головы.

Гайла сказала:

— Ночь начнётся раньше.

— Она может? — спросила Лика.

— Ивейн попробует.

Грейбек поднял барабанную палку Роана.

Не для траура.

Не для зова.

Теперь нужен был другой ритм.

Он ударил.

Раз.

Длинно.

Раз.

Длинно.

Раз.

Не домой.

Не сюда.

Стены.

Стены.

Стены.

Логово ответило движением.

Люди побежали к местам.

Волки, которые вчера ещё были рабами.

Дети с пращами.

Смоляники с огнём.

Друиды с больными руками.

Пленные, которые поняли, что если стена падёт, Лотос не станет спрашивать, кто в каких цепях.

На юге барабаны Змея били всё ближе.

С неба падал снег Ивейн.

А между ними стояло Логово.

С кривыми зубами вместо стен.

С рисом на один день.

С железом, которое ещё не стало оружием.

Со смолой, которая ещё ждала огня.

С людьми, которые ещё учились быть кланом.

Грейбек ударил снова.

И на этот раз ему ответили не только Волки.

Камень у Черепа стал тёплым.

Росток Гайлы дрогнул.

Вдалеке, под землёй, будто через память, низко ударил Шейл-Лорд.

Один раз.

Достаточно.

Глава десятая. Принц Змея

Змеиные барабаны били с юга до самого вечера.

Не быстро.

Не яростно.

Уверенно.

Это было хуже.

Ярость можно переждать. Она сжигает воздух, людей, решения. Яростный враг часто приходит слишком рано, кричит слишком громко, бьёт слишком широко и умирает с удивлением на лице.

Уверенный враг идёт с телегами.

С поварами.

С писарями.

С запасными тетивами, сухим порохом, сменными сапогами, договорами, печатями и людьми, которые уже решили, как будут называть твою смерть в отчёте.

Змей шёл не мстить.

Змей шёл возвращать порядок.

Логово слышало это в каждом ударе барабана.

Люди работали быстрее.

Южную стену укрепляли сланцем, брёвнами и тележными осями, снятыми с захваченного каравана. Пленные Змея таскали камни под присмотром Лики. Смоляники Брена расставляли глиняные горшки у ям, как жрецы — плохие молитвы. Нир гонял детей по склонам, заставляя их бросать камни до тех пор, пока плечи не начинали ныть. Потом заставлял бросать другой рукой.

— Если больно, значит, рука ещё есть, — говорил он.

Лика услышала и посмотрела на Грейбека.

— Твои слова.

— Нет.

— Уже да.

Это было неприятно.

Слова, как дети, быстро перестают принадлежать тому, кто их произнёс первым.

Сейна превратила хижину целителей в место, куда даже смерть входила осторожно, потому что её могли обругать и заставить подождать. Раненых стало меньше только потому, что часть умерла. Остальные лежали, сидели, ползали, ругались и пытались сделать вид, что могут вернуться к стенам. Сейна била их по рукам, если они тянулись к оружию раньше, чем к воде.

Гайла стояла у центрального круга.

Череп Белого Волка, сланцевый камень Хорана, зелёная ветвь и барабанная палка Роана лежали перед ней. Росток, появившийся у костра, уже стал выше ладони. Это выглядело неправильно посреди снега, дыма, крови и военных барабанов.

Но всё живое сначала выглядит неправильно.

Иначе его бы не замечали.

Лонгтус проверял дозоры.

Дар проверял ямы.

Уайлдай проверял всё, что никто не просил проверять, и иногда возвращался с полезными сведениями, а иногда — с мёртвой белкой, подозрительным грибом или уверением, что восточная тропа «почти не смертельная, если знать, где прыгать».

Грейбек проверял людей.

Не стену.

Стена не выдержит сама.

Люди могли.

Возможно.

К закату на южной дороге поднялась пыль.

Потом показались флаги.

Не белые.

Красные, чёрные, золотые.

Змей.

Но не шахтный дозор. Не караванная охрана. Не скучающие стражи, привыкшие смотреть, как Лотос забирает чужих людей.

Армия.

Небольшая, но настоящая.

Спереди шли копейщики в чешуйчатых панцирях. За ними — арбалетчики. Правее — люди с короткими саблями и круглыми щитами. У дороги двигались двое пороховых стрелков, бережно держа своё оружие под плащами. В центре ехал паланкин.

Не большой.

Но слишком украшенный для поля, где пахло дымом и мёрзлой кровью.

Уайлдай стоял на дереве у южной стены, держась одной рукой за ветку.

— Вижу шёлк.

Дар поднял голову.

— Что?

— Шёлк. Много. Бесполезно много. Значит, внутри кто-то важный или кто-то хочет так выглядеть.

Лонгтус выругался.

— Таро.

Лика посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Только он едет на войну так, будто война должна быть благодарна.

Грейбек стоял у ворот, если кривой пролом с бревенчатой пастью можно было назвать воротами.

— Принц?

— Наследник Трона Змея, — сказал Лонгтус. — Старший сын старого Оджа. Брат Кенджи.

— Кенджи мёртв?

— Нет. В изгнании. Или считался таким. Истории Змея меняются чаще, чем их клятвы.

Лика тихо сказала:

— Значит, к нам едет человек, который родился над чужими клетками.

— И думает, что это высота, — добавил Лонгтус.

Грейбек смотрел на паланкин.

— Он воин?

Лонгтус поморщился.

— Он любит, когда так говорят.

— Это не ответ.

— Для тех, кто не видел, может быть.

Уайлдай сверху сказал:

— Я слышал, у него меч с чарами.

Дар хмыкнул.

— Тогда пусть меч и выходит говорить.

— Он ещё и магии немного знает, — сказал Лонгтус. — Достаточно, чтобы обмануть тех, кто не понимает магию. Недостаточно, чтобы впечатлить Лотос. Поэтому он ненавидит Лотос и служит с ними одним столом.

Грейбек кивнул.

Значит, опасен не силой.

Гордостью.

Гордый человек с маленькой силой часто убивает больше, чем сильный без гордости. Ему всё время нужно доказывать, что мир ошибается, недооценивая его.

Армия остановилась у нижнего склона.

Не слишком близко.

Умно.

За пределами хорошего броска пращников. Почти за пределами стрел. Но достаточно близко, чтобы Логово видело каждую блестящую чешуйку на панцирях и каждый сухой мешок с припасами у солдат.

Паланкин опустился.

Из него вышел Таро Оджа.

Логово замолчало.

Не от страха.

От странного несоответствия.

После шахт, грязи, снега, сланца, смолы, ран и тёмных корней Лотоса этот человек выглядел почти оскорбительно чистым. Молодой. Красивый тем видом красоты, которую долго охраняли от голода. Волосы собраны высоко. Лицо гладкое. Одежда дорогая, но сшитая так, чтобы не мешать движению, если вдруг придётся показать, что он всё же умеет держать меч. На поясе — клинок в чёрных ножнах с золотой змеёй у гарды.

Он двигался хорошо.

Это Грейбек заметил сразу.

Не как трус.

Не как великий воин.

Как человек, которого учили лучшие наставники и который верил наставникам больше, чем войне.

Рядом с ним шла Утара.

Без арбалета.

Сабля у бедра, руки свободны, лицо спокойное. Она посмотрела на Лику, потом на Грейбека, потом на Гайлу у центрального круга.

И улыбнулась.

Не радостно.

Скорее так, как улыбаются люди, которые видят, что их плохой совет всё равно пригодился.

Таро остановился перед склоном и поднял подбородок.

— Кто здесь говорит за этих людей?

Лонгтус тихо сказал:

— Началось.

Грейбек не двинулся.

— Я.

Таро посмотрел на него.

Сверху вниз, хотя стоял ниже.

Это был талант.

— Ты и есть Грейбек?

— Да.

— Беглый раб Лотоса, поднявший мятеж в шахтах?

— Нет.

Таро моргнул.

— Нет?

— Рабов больше нет. Остальное почти верно.

У южной стены кто-то тихо усмехнулся.

Таро услышал.

Лицо его не изменилось, но глаза стали холоднее.

— Ты говоришь смело для человека, которому предложат милость.

— Милость обычно приходит без армии.

— Милость должна иметь охрану, если адресована дикарям.

Лонгтус сделал шаг.

Грейбек поднял руку.

— Говори.

Таро улыбнулся.

Теперь уже по-настоящему.

Ему нравилось, что ему разрешили.

— Я, принц Таро Оджа, наследник Трона Змея, от имени своего дома предлагаю вам последнюю возможность вернуться в порядок. Вы выдаёте святыню Волчьего клана, называемую Черепом Белого Волка, возвращаете захваченный караван, освобождаете пленных солдат Змея и сдаёте тех, кто убивал законных представителей империи.

Он сделал паузу.

Ждал реакции.

Логово молчало.

Грейбек тоже.

Таро продолжил чуть резче:

— Взамен вам будет позволено покинуть эти горы. Женщины, дети и непригодные к труду получат пищу на дорогу. Трудоспособные мужчины будут распределены по южным работам под надзором Змея, не Лотоса. Это щедрое предложение.

Лика наклонилась к Дару.

— Он сказал «не рабы», только длиннее.

Дар ответил:

— Я услышал.

Таро услышал тоже.

— Женщина у стены, ты можешь выйти и повторить.

Лика улыбнулась.

— Я могу выйти и сделать хуже.

Утара тихо сказала Таро:

— Не трать внимание.

Он бросил на неё короткий взгляд.

Неприятный.

Принцу не нравилось, когда ему советуют при свидетелях.

Грейбек сделал шаг вперёд.

— Нет.

Таро повернулся к нему.

— Ты не понял условий.

— Понял.

— Тогда подумай.

— Нет.

— Ты отвечаешь не только за себя.

— Поэтому нет.

Таро вздохнул.

Так вздыхают люди, которым приходится говорить с теми, кого они уже мысленно казнили.

— Упрямство Вовков утомительно. Ваш клан проиграл потому, что не понял простейшего закона: выживает тот, кто выбирает сильного союзника.

Лонгтус сказал:

— Мы выбрали. Потом союзник смотрел в сторону, пока Лотос жёг наши дома.

Таро повернул голову.

— Ты Лонгтус?

— А ты тот мальчик, который прятался за охраной, когда его учили держать меч?

Солдаты Змея напряглись.

Таро улыбнулся.

Но теперь улыбка была тонкой, как надрез.

— Слухи о моей трусости обычно распространяют те, кто не имеет чести проверить их лично.

Лонгтус положил руку на топор.

— Я сегодня свободен.

Грейбек снова поднял руку.

— Не сейчас.

Лонгтус не отвёл взгляда от Таро.

Но остановился.

Таро заметил.

— Интересно. Он слушается тебя.

— Иногда.

— Значит, ты всё-таки вождь.

— Нет.

— Тогда кто?

Грейбек смотрел на него спокойно.

— Тот, кто сказал «нет» раньше остальных.

Ответ Таро не понравился.

Потому что был слишком простой.

Принцы не любят простые ответы. Их трудно перекрутить в договоре.

— Ты не понимаешь, какая сила стоит перед тобой.

— Змей.

— Империя Змея.

— Империя, которая отдаёт своих людей Лотосу.

Таро шагнул ближе.

— Осторожнее.

— Зачем? Чтобы ты предложил лучшую клетку?

— Чтобы я не приказал уничтожить это логово и не отправил твою святыню в столицу как трофей.

Гайла впервые заговорила.

Её голос прошёл по снегу, и змеиные лошади внизу беспокойно переступили.

— Попробуй.

Таро посмотрел на неё.

И на миг забыл, что собирался сказать.

Не от страха.

От того, что красота Гайлы была не той, к которой готовят придворные залы. Она не просила восхищения. Не отражала власть. Не подчёркивала положение смотрящего. Она просто была, как лес был до границ, до дорог, до империй.

Таро быстро взял себя в руки.

— Гайла. Значит, слухи правдивы.

— Слухи редко бывают правдивы. Иногда они просто боятся сильнее, чем лгут.

— Ты поддерживаешь мятеж?

— Я поддерживаю корни, которые пытаются не умереть.

— Это не ответ.

— Для тех, кто не знает земли, может быть.

Лонгтус тихо хмыкнул.

— Всё, теперь он точно её ненавидит.

Утара смотрела на Гайлу внимательно.

Не как на врага.

Как на цену, которую никто пока не умеет правильно назвать.

Грейбек заметил.

— Утара.

Она повернула к нему глаза.

— Сероспинный.

— Ты сказала, Ивейн теперь хочет всё.

— И не ошиблась.

— Тогда зачем ты здесь?

— Работа.

— Чья?

Таро резко сказал:

— Она служит мне.

Утара не посмотрела на него.

— Сегодня.

Грейбек почти улыбнулся.

Почти.

Таро сделал вид, что не услышал.

Это тоже был ответ.

С юга ударил барабан Змея.

Один раз.

Не переговорный.

Военный.

Логово напряглось.

Пращники на склонах подняли руки. Нир стоял среди детей, бледный, но собранный. Брен у смоляных ям держал факел низко, далеко от горшков. Дар сжал цепь. Лика медленно вытащила нож. Лонгтус чуть развернулся, чтобы видеть и Таро, и солдат.

Грейбек не двигался.

— Ты пришёл говорить или бить?

Таро поднял ладонь.

Барабан замолчал.

— Я пришёл дать шанс.

— Дал.

— Ты отказался.

— Да.

— Тогда следующая кровь на тебе.

— Нет, — сказал Грейбек. — На том, кто ударит.

Таро рассмеялся.

Коротко.

— Очень удобно. Ты хочешь свободы без последствий.

— Нет. Я хочу, чтобы последствия нашли правильный дом.

— Дом?

Таро оглядел Логово.

Сгоревшие хижины. Кривые стены. Мокрые ямы. Раненые. Дети с пращами. Пленные, таскающие камни. Центральный круг с Черепом, сланцем, ветвью и палкой мёртвого старика.

— Ты называешь это домом?

Грейбек посмотрел на то же.

— Пока нет.

— Тогда я ошибся. Ты не вождь. Ты безумец с грубой речью и горстью голодных людей.

— Возможно.

— Они умрут из-за тебя.

— Некоторые.

— И ты говоришь это так спокойно?

— Нет.

— Я не вижу боли.

— Ты видишь лицо.

На миг между ними стало тихо.

Не вокруг.

Вокруг ветер, снег, барабаны, люди, лошади, скрип кожи, дыхание страха.

Но между ними — тихо.

Таро смотрел на Грейбека уже иначе.

Не с уважением.

С досадой.

Ему было бы проще, если бы перед ним стоял дикарь из придворных рассказов. Глупый. Гордый. Кричащий. Человек, которого можно сломать красивой фразой или вызвать на поединок перед армией.

Грейбек был хуже.

Он не играл в нужную игру.

— Поединок, — сказал Таро.

Лонгтус тихо выругался.

Лика закрыла глаза.

Утара чуть улыбнулась.

Грейбек молчал.

Таро поднял голос:

— Ты говоришь, что вы больше не рабы. Докажи это. Выйди против меня. Один на один. Если победишь — я уведу людей до рассвета. Если проиграешь — Логово сдаётся.

Склон загудел.

Не словами.

Дыханием.

Старые сказки любили такие моменты. Вождь выходит против принца. Меч против молота. Честь решает то, что иначе решали бы сотни трупов.

Жизнь грязнее.

Лика сказала:

— Нет.

Таро даже не посмотрел на неё.

— Женщине не предлагали.

— Женщина отвечает, потому что мужчина сейчас думает сделать глупость.

Грейбек посмотрел на неё.

— Я не думал.

— Ты думал.

— Нет.

— Тогда скажи «нет» быстрее.

Таро улыбнулся.

— Боишься за него?

— Да.

Ответ сбил его лучше оскорбления.

Лика шагнула вперёд.

— Да, боюсь. Он ранен, устал, теряет кровь и слишком важен, чтобы кормить твоё самолюбие. Это не песня. Это место, где люди завтра хотят есть.

Утара усмехнулась.

Очень тихо.

Таро покраснел.

Немного.

Но заметно.

— Ты позволяешь ей говорить вместо тебя?

Грейбек ответил:

— Она говорит рядом со мной.

— Значит, ты слаб.

— Нет. Просто не глух.

Лонгтус хмыкнул:

— Вот это было хорошо.

Дар кивнул.

— Коротко.

Уайлдай, откуда-то с дерева:

— Я бы добавил про самолюбие.

— Тебя никто не спрашивал, — сказала Лика.

— Именно поэтому мысль ценнее.

Таро поднял руку к мечу.

— Отказ от поединка будет расценён как признание трусости.

Грейбек посмотрел на него.

— Хорошо.

Таро замер.

— Что?

— Расценивай.

Солдаты Змея переглянулись.

В Логове кто-то нервно засмеялся.

Таро медленно вытащил меч на ладонь.

Клинок был красивым.

Слишком.

Чёрная сталь, тонкая золотая линия вдоль лезвия, руны у основания, едва заметное дрожание воздуха вокруг острия. Не просто оружие. Чужой ответ на страх быть обычным.

— Ты отказываешься от чести, — сказал Таро.

Грейбек поднял молот.

Не для боя.

Положил на плечо.

— Честь, которая требует продать людей за красивый удар, — это не честь. Это украшение на ошейнике.

Теперь уже Таро не смог удержать лицо.

Он сделал шаг.

Утара положила руку ему на предплечье.

Очень быстро.

Слишком спокойно.

— Принц.

Он повернулся к ней.

— Убери руку.

— Нет.

Это слово прозвучало почти неслышно.

Но Логово услышало.

Змей тоже.

Утара наклонилась ближе и сказала что-то Таро на ухо. Грейбек не расслышал. Но видел, как Таро слушает. Как злость уходит не потому, что исчезла, а потому что её положили обратно в ножны.

Принц медленно убрал меч.

— Хорошо.

Он посмотрел на Грейбека.

— Тогда я сделаю это по-имперски. Ты получишь ночь. До рассвета. За это время можешь принять моё предложение, выдать святыню, пленных и себя. На рассвете я разберу это логово по брёвнам.

— Почему не сейчас?

Таро улыбнулся.

— Потому что ночью начнётся обряд Ивейн. И я хочу посмотреть, кого ты станешь бояться сильнее: Змея перед стеной или зиму за спиной.

Логово замерло.

Вот оно.

Настоящее предложение.

Не мир.

Не милость.

Выбор между двумя зубами одной пасти.

Гайла сказала:

— Ты позволишь Лотосу заморозить долину?

Таро повернулся к ней.

— Я позволю Лотосу ослабить мятеж. Потом мы решим, насколько далеко зашла их самоуверенность.

— Они используют тебя, — сказала Гайла.

— Все всех используют, — ответил Таро.

Утара едва заметно посмотрела на Грейбека.

То же слово.

Та же грязь.

Значит, разговоры между ними были глубже, чем принц хотел показать.

— Ивейн не остановится, — сказал Грейбек.

Таро пожал плечом.

— Ивейн — проблема Лотоса.

— Нет. Она станет проблемой всех, кто дышит в этой долине.

— Тогда после тебя я займусь ею.

Лонгтус тихо сказал:

— Он правда верит.

Лика ответила:

— Или хочет.

Дар сплюнул в снег.

Таро отступил к паланкину.

— До рассвета, Грейбек. Пользуйся временем. Молись своему Черепу. Обнимай свою грязную стену. Учи детей бросать камни. Утром я заберу всё, что останется.

Он сел в паланкин.

Солдаты Змея начали отходить не назад, а в стороны, занимая позиции ниже по дороге. Арбалетчики ставили щиты. Копейщики разворачивали полевые заграждения. Пороховые стрелки сушили фитили. Они не уходили.

Они устраивались на ночь.

Утара осталась последней.

Она стояла на снегу у подножия склона и смотрела вверх.

Не на Грейбека.

На Лику.

— Хороший нож, — сказала она.

Лика подняла свой.

— Хочешь вернуть?

— Я предпочитаю брать лучшее.

— Попробуй.

Утара улыбнулась.

— Не сегодня.

Потом посмотрела на Грейбека.

— Принц даст приказ на рассвете. Ивейн начнёт раньше.

— Зачем ты говоришь?

— Чтобы потом не было скучно.

— Ты могла уйти.

— Могла.

— Почему осталась со Змеем?

Утара наклонила голову.

— Потому что между глупой гордостью и бездонной магией я пока выбираю то, что можно ударить ножом.

— Пока?

— Сегодня.

Она ушла.

Лонгтус подошёл к Грейбеку.

— Я ненавижу её меньше, чем должен.

— Это опасно.

— Знаю.

Лика смотрела вслед Утаре.

— Она не с ними.

Дар фыркнул.

— Она стояла рядом.

— Это не одно и то же.

Грейбек повернулся к Гайле.

— Обряд.

Гайла смотрела на северо-восток.

Там небо уже темнело быстрее, чем должно. Снег в той стороне падал вертикально, как занавес.

— Ивейн собирает круг в старом храме Лотоса. Там, где шахтная дорога встречает мёрзлый лес.

— Сколько ведьм?

— Достаточно.

— Друиды?

— Пленённые. Не все Волки.

— Можно остановить?

— Да.

— Как?

Она посмотрела на него.

— Ударить до завершения.

Лонгтус усмехнулся без радости.

— Прекрасно. Змей спереди, Ивейн сбоку, у нас одна ночь, половина стены и дети с камнями.

Уайлдай спрыгнул с дерева рядом.

— Не половина. Почти две трети.

Все посмотрели на него.

— Что? Я считал.

Дар сказал:

— Ты не умеешь.

— Поэтому получилось больше.

Лика устало села на бревно.

— Мы не можем держать стену и ударить по храму одновременно.

— Можем, — сказал Грейбек.

Лонгтус медленно повернулся.

— Нет.

— Да.

— Даже не говори.

— Ты держишь Логово.

— Нет.

— Лонгтус.

— Я знаю этот голос. Этот голос оставляет людей там, где им не хочется быть.

— Потому что там надо.

— Тогда оставь себя.

— Я иду к Ивейн.

— Разумеется.

Лонгтус провёл ладонью по лицу.

— Ты понимаешь, что если Таро ударит раньше рассвета, мы останемся без тебя?

— Поэтому он не должен понять, что меня нет.

Лика подняла голову.

— Как?

Грейбек посмотрел на центр Логова.

На Череп.

На стены.

На барабаны.

— Он хотел поединок.

Дар прищурился.

— Ты же отказался.

— Грейбек отказался.

Уайлдай широко улыбнулся.

— О нет.

Лика посмотрела на него.

— Что?

— Он хочет сделать глупость лучше моей.

Грейбек повернулся к Лонгтусу.

— На рассвете ты будешь мной.

Тишина.

Потом Лонгтус рассмеялся.

Громко.

Искренне.

Зло.

— Ты совсем потерял кровь.

— Издалека, в мехах, с молотом, у стены — хватит.

— Я выше.

— Согнёшься.

— У тебя лицо мёртвого камня.

— Не снимай капюшон.

— А голос?

— Молчи.

Лика сказала:

— Это самая правдоподобная часть.

Дар задумчиво кивнул.

— Если Таро захочет говорить?

— Отвечай коротко, — сказал Грейбек.

Лонгтус снова рассмеялся.

— Тогда точно поверит.

Гайла не смеялась.

— Это даст немного времени. Не всю ночь.

— Сколько?

— Пока Ивейн не почувствует тебя.

— Она почувствует?

— Ты несёшь Череп в крови, источник в камне и слишком много упрямства. Да.

— Значит, быстро.

Сейна подошла, уже злая.

— Нет.

Грейбек даже не повернулся.

— Ты слышала?

— Все слышали. План плохой.

— У нас нет хорошего.

— У нас есть раненый вождь, который должен лечь и не делать из себя мост через каждую пропасть.

— Я не вождь.

— Тогда раненый упрямец. Лечь всё равно должен.

— Не сейчас.

— Если ты пойдёшь, я перевяжу тебя так туго, что ты будешь ненавидеть меня до утра.

— Подойдёт.

— Это была угроза.

— Понял.

Сейна посмотрела на Лику.

— Ты идёшь с ним?

— Да.

— Следи, чтобы не истёк кровью.

— Он плохо слушается.

— Бей.

— Это помогает ненадолго.

— Значит, бей чаще.

Уайлдай поднял руку.

— Я иду.

— Да, — сказал Грейбек.

— Правда?

— Нужна тропа к храму.

— Там опасно.

Все замолчали.

Уайлдай оглядел их лица.

— Я просто проверял, слушаете ли вы.

Дар поднял цепь.

— Я тоже.

— Нет, — сказал Грейбек.

— Почему?

— Нужен у стены.

— Лонгтус будет тобой. Я буду кем?

Лонгтус сказал:

— Собой. Этого достаточно, чтобы пугать.

Дар посмотрел на южную дорогу, где Змей ставил лагерь.

Он хотел идти.

Это было видно.

Но хотел остаться тоже.

Потому что стена была его ямами, его цепями, его злостью, воткнутой в землю.

— Хорошо, — сказал он. — Но если ты умрёшь там, я выкопаю тебя и ударю.

— В очередь, — сказала Лика.

Брен подошёл с факелом в руке.

— Смола?

— Сколько можно взять тихо? — спросил Грейбек.

Брен поморщился.

— Смола не любит тихо. Но два горшка. Три, если Уайлдай несёт.

— Я польщён.

— Не будь. Я выбрал тебя, потому что если взорвёшься, никто не удивится.

— Это почти доверие.

— Нет.

Сейна перевязала Грейбека у стены.

Не в хижине.

Он отказался уходить от глаз людей. Она поняла и не стала спорить. Только затягивала повязки с таким видом, будто каждая петля была личным оскорблением.

— Рана откроется.

— Знаю.

— Жар уже есть.

— Знаю.

— Если начнёшь видеть мать, остров или говорящих мёртвых, скажешь Лике.

— Почему?

— Потому что ты мне не скажешь.

Лика кивнула.

— Скажет, если я ударю.

— Ударь заранее, — сказала Сейна.

Лика посмотрела на Грейбека.

— Стоит?

— Нет.

— Потом.

Гайла подошла последней.

Она держала маленький кусок зелёной коры.

— Возьми.

— Что это?

— Дорога обратно.

— Я думал, ты скажешь — надежда.

— Надежда слишком часто лежит в карманах у глупцов. Это кора. Она хотя бы настоящая.

Грейбек взял.

— Если я не вернусь?

— Тогда она вырастет там, где упадёшь.

— Утешительно.

— Нет.

— Знаю.

Она коснулась его лба.

На миг снег, дым, люди, барабаны и боль стали тише.

— Ивейн будет говорить с тобой не только словами.

— Я слышал.

— Нет. Не слышал. Она покажет тебе остров. Мать. Шахту. Тех, кого ты оставил. Тех, кто умер, потому что пошёл за тобой. Она будет искать дверь.

— Как закрыть?

— Не закрывай.

Грейбек нахмурился.

— Что?

— Закрытая дверь всё равно ломается. Открой сам. Пусть увидит. Но не отдавай ключ.

— Говоришь как друидесса.

— Я старше.

Уайлдай уже ждал у восточной тропы, обвешанный ножами, верёвками, двумя смоляными горшками и выражением человека, которого наконец пустили туда, где может случиться что-то непоправимое.

Лика стояла рядом.

Капюшон низко.

Ножи спрятаны.

Грейбек посмотрел на Логово.

Лонгтус уже надевал его старый меховой плащ. Дар помогал ему подогнать молот за плечом. Издалека, в снегу и дыму, он действительно мог сойти за Грейбека.

Если смотреть плохо.

Если хотеть верить.

Таро захочет.

Гордость часто смотрит хуже темноты.

Нир подошёл к Грейбеку.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Тогда зачем пришёл?

— Чтобы услышать другое.

Грейбек посмотрел на мальчика.

— Держи склон. Слушай Лонгтуса, даже когда он говорит глупо. Не веди детей туда, куда сам хочешь бежать.

Нир опустил голову.

— Это то же самое.

— Да.

— Хорошо.

Он протянул Грейбеку камень.

Обычный.

Серый.

Для пращи.

— На случай, если молот потеряешь.

Лика отвернулась.

Уайлдай внезапно заинтересовался деревом.

Грейбек взял камень.

— Хороший вес.

Нир кивнул и быстро ушёл.

Слишком быстро.

Дети должны иметь право убегать от слёз хотя бы тогда, когда не могут убежать от войны.

Грейбек положил камень в пояс.

И пошёл.

Лика рядом.

Уайлдай впереди.

Сзади оставалось Логово.

Кривое.

Голодное.

Недостроенное.

Слишком живое, чтобы его не пытались убить.

Южнее горели костры Змея.

Восточнее темнел храм Лотоса.

Над долиной падал снег Ивейн.

И ночь действительно началась раньше.

Глава одиннадцатая. Ледяной круг

Ночь началась раньше.

Сначала это было только чувство.

Темнота стала плотнее между деревьями. Снег перестал падать хлопьями и пошёл тонкими белыми иглами. Воздух, ещё час назад пахнувший дымом Логова, рисом, смолой и мокрым деревом, стал пахнуть железом, корнями и чем-то сладким, почти цветочным.

Лотос любил прятать гниль под сладостью.

Уайлдай шёл впереди.

На этот раз без шуток.

Это было плохим знаком.

Когда Уайлдай молчал, дорога обычно становилась хуже. Он двигался между деревьями так, будто помнил каждую ветку по имени и лично ссорился с каждой второй. Иногда останавливался, касался снега, слушал, нюхал, потом менял направление без объяснений.

Лика шла за ним.

Капюшон низко, ножи спрятаны, лицо слишком спокойное. После иглы Лотоса она умела слушать то, что лучше было бы не слышать. И теперь, чем ближе они подходили к храму, тем чаще её пальцы поднимались к уху.

Грейбек замыкал.

Так проще было видеть, кто упал.

Так сложнее было забыть, что назад дороги может не быть.

С юга доносились барабаны Змея.

Глухо.

Редко.

Таро держал лагерь перед Логовом, готовился к рассвету и, если верил собственному высокомерию, всё ещё смотрел на стену, где должен был стоять Грейбек.

На стене стоял Лонгтус.

В меховом плаще.

С молотом за плечом.

С капюшоном, скрывающим лицо.

С приказом молчать.

Это был хороший план.

Плохой.

Но хороший среди тех, что остались.

— Он раскроется, — сказала Лика, не оборачиваясь.

Грейбек понял, о ком она.

— Лонгтус?

— Да.

— Не сразу.

— Таро не дурак.

— Нет.

— Тогда почему сработает?

— Потому что он хочет увидеть меня там.

Лика хмыкнула.

— Гордые люди сами помогают лжи.

— Да.

Уайлдай поднял руку.

Они остановились.

Впереди лес разрывался на каменную просеку. Снег там не лежал. Его сдувало в стороны, хотя ветра не было. По земле тянулись тонкие белые линии, как трещины в старой кости. Каждая линия светилась изнутри слабым холодным светом.

— Край круга, — прошептал Уайлдай.

Лика присела.

— Уже здесь?

— Нет. Это язык.

— Чей?

— Храма. Или Ивейн. Или чего-то, что им не следовало будить.

Грейбек посмотрел на белые линии.

Они сходились дальше, за просекой, к холму, где сквозь деревья поднимались чёрные стены старого храма Лотоса. Не башни. Не крепость. Низкое, широкое строение, вросшее в землю, как больной корень. Крыша просела. По углам стояли каменные чаши. Из них поднимался белый дым.

Дым не уходил вверх.

Он стелился по небу.

Закрывал звёзды.

— Сколько охраны? — спросил Грейбек.

Уайлдай показал пальцами.

Потом передумал.

— Много.

Лика посмотрела на него.

— Это твой точный счёт?

— Нет. Точный хуже.

— Говори хуже.

— У входа шестеро Лотоса. Змеиные у нижней дороги — десять или двенадцать. На стенах послушники. Внутри голоса. Женщины. Друиды. Не все Волки. Ещё что-то большое под храмом.

Грейбек закрыл глаза на миг.

Под храмом.

Всегда под.

Лотос редко довольствовался поверхностью.

— Ивейн?

— Внутри.

Лика тихо сказала:

— Я слышу её.

Грейбек повернулся.

— Что говорит?

Лика не ответила сразу.

Лицо её стало жёстче.

— Не словами. Списками. Но другими. Не шахтными. Голоса. Возраст. Чистота. Сопротивление. Пригодность к холоду. Пригодность к корню. Пригодность к кругу.

— Пленники?

— Да.

— Сколько?

Она прислушалась.

Снег ложился на её плечи, не таял.

— Девятнадцать.

Уайлдай помрачнел.

— Я насчитал меньше.

— Ты считал тех, кто ещё может кричать.

Он ничего не сказал.

Это было редкое и правильное решение.

Грейбек достал из пояса камень Нира.

Обычный серый камень для пращи.

Он не знал, зачем.

Просто рука нашла его сама.

Возможно, потому что перед ними был храм, магия, Ивейн, ледяной круг и ночь, которая не должна была наступать так рано. А камень был простым. Тяжёлым. Настоящим.

Иногда человеку нужно держать в руке то, что не лжёт.

— План? — спросила Лика.

Грейбек посмотрел на храм.

На линии круга.

На стражу.

На чаши с дымом.

На нижнюю дорогу, где змеиные солдаты поставили два фонаря и грелись у закрытого огня.

— Чаши.

Уайлдай кивнул.

— Дым держит небо.

— Уберём дым.

— Они услышат.

— Да.

— Потом?

— Пленники.

Лика сказала:

— А Ивейн?

Грейбек посмотрел на храм.

— Если успеем.

— Она и есть круг.

— Нет.

Лика повернула к нему лицо.

— Нет?

— Ивейн не стала бы ставить себя единственным узлом. Она любит выходы. Надо найти то, что она считает заменимым.

Уайлдай поднял палец.

— Обычно это все, кроме неё.

— Значит, искать то, что ей нужно живым.

— Пленники?

— Голоса.

Лика медленно кивнула.

— Сломаем голоса — сломаем круг.

— Освободим, — сказал Грейбек.

— Это одно и то же?

— Нет.

Он сказал это слишком резко.

Лика посмотрела на него.

Потом кивнула.

— Хорошо. Освободим.

Уайлдай уже отвязывал один смоляной горшок.

— Я возьму правую чашу.

— Без огня, пока не скажу.

— Я услышал.

— Уайлдай.

— Я правда услышал.

— И понял?

Пауза.

— Теперь понял.

Грейбек отдал Лике маленький кусок зелёной коры Гайлы.

— Если увидишь корень, который не белый, брось это туда.

— Что будет?

— Не знаю.

— Отлично. Люблю точные инструкции.

— Гайла сказала: дорога обратно.

Лика спрятала кору.

— Тогда постараюсь не потратить её на дорогу вперёд.

Они разделились.

Уайлдай ушёл вправо, исчезнув между камнями так быстро, будто его забрал лес. Лика пошла влево, к низкому провалу у стены храма. Грейбек двинулся прямо к первой чаше.

Тихо было недолго.

Оно никогда не держалось рядом с Волками.

Первого послушника Грейбек снял у каменного выступа. Тот стоял спиной, шептал в ладони, где лежал маленький белый глаз. Глаз моргал. Возможно, смотрел вместо него. Возможно, передавал увиденное Ивейн.

Грейбек не стал проверять.

Он зажал послушнику рот и ударил ржавым обломком под рёбра.

Тело осело.

Белый глаз упал в снег и попытался отползти.

Грейбек наступил.

Хруст был маленьким.

Неприятным.

Настоящим.

Дальше — чаша.

Каменная, высокая, с внутренними стенками, обмазанными чёрным составом. Внутри горели не дрова. Кости. Не человеческие, кажется. Но Лотос умел делать «кажется» слишком широким словом.

Дым из чаши поднимался и расползался под небом.

Грейбек достал горшок со смолой.

Брен говорил: смола любит жадность, но уважает точность. Лей мало — обидится. Лей много — решит, что уже главный.

Грейбек вылил половину.

Потом ударил кресалом.

Огонь пошёл вниз.

Внутрь чаши.

На миг ничего не изменилось.

Потом дым стал чёрным.

И чаша взорвалась не пламенем, а кашлем. Храм будто подавился. Белые линии на земле дрогнули. Где-то внутри женский голос сорвался с ритма.

Хорошо.

Слева вспыхнула вторая чаша.

Лика.

Не огнём — зелёным паром.

Она всё-таки использовала кору.

Не на корень.

На дым.

Грейбек почти услышал, как Сейна сказала бы: «неплохо для человека, который не слушает».

Справа третья чаша не вспыхнула.

Она полетела.

Уайлдай, видимо, решил, что если нельзя шуметь огнём, можно столкнуть целую каменную чашу вниз по склону. Она покатилась, разбиваясь о камни, разбрасывая кости, дым и искры. Крик поднялся мгновенно.

— Вот теперь услышали, — сказал Грейбек.

Он побежал к храму.

* * *

В Логове Таро ждал рассвета плохо.

Ему нравилось говорить, что он умеет ждать.

Это было неправдой.

Он умел откладывать удар, если рядом смотрели подчинённые. Умел стоять спокойно, когда хотелось приказать арбалетчикам стрелять. Умел держать лицо, пока Утара говорила вещи, которые лучше было бы услышать от советника, а не от наёмной женщины с слишком прямым взглядом.

Но ждать он не любил.

Перед ним на склоне стоял Грейбек.

Или тот, кого он должен был считать Грейбеком.

Фигура в меховом плаще у южной стены. Молот за плечом. Капюшон. Молчание. Рядом — дикари, дети, женщины, раненые, грязные стены и Череп, который серел в центре лагеря, как оскорбление.

Таро смотрел долго.

Слишком долго.

— Он молчит, — сказал он.

Утара стояла рядом, скрестив руки.

— Он часто молчит.

— Ты знаешь его привычки?

— Достаточно.

— Это звучит неприятно.

— Правда редко старается звучать приятно.

Таро бросил на неё взгляд.

— Осторожнее.

— Я всегда осторожна.

— Нет. Ты просто выживаешь.

— Это выше осторожности.

Он отвернулся.

На склоне «Грейбек» пошевелился.

Медленно.

Неловко.

Таро прищурился.

— Он выше.

Утара не ответила.

— Ты слышала?

— Да.

— Он выше, чем был.

— В мехах все выглядят иначе.

— Не все.

Утара посмотрела на стену.

Лонгтус стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

Для хорошей лжи нужен небольшой шум. Человек, который прячется в чужом облике, часто думает: не двигаться — значит не выдать себя. На самом деле живые люди двигаются. Дышат. Переносят вес. Чешут шрамы. Злятся на холод.

Лонгтус знал это.

Но Грейбек приказал молчать.

А Лонгтус слишком буквально выполнял приказы, когда ненавидел их.

— Это не он, — сказал Таро.

Утара вздохнула.