Сезон

Глава 1 Один в лесу

Глубокий овраг, заросший развесистой крапивой, петляет среди редколесья осин и сгнивших стволов берез. На его дне чуть слышно журчит ручей, пытаясь пробиться куда-то к далекой реке.

Сырая глина чавкает под ногами и виснет на ботинках огромными липкими комьями, оторвать которые нет никакой возможности. Выползаю наверх почти на четвереньках, и валюсь возле упавшего ствола дерева. Все! Я на месте. Десять километров по болотам и лесу пройдено. Навигатор пискнул последний раз, указав точку назначения.

Место надо сказать здесь мрачное. То тут, то там виднеются заросшие папоротником брустверы оплывших траншей и одиночных ячеек. На дне ям и обвалившихся блиндажей поблескивает черная болотная жижа. Осенью 1942 года тут был немецкий опорный пункт. Болото здесь повсюду. Где-то оно переходит в топь, подернутую обманчивыми кочками, покрытыми ярко-зеленой травкой, а где-то теряется среди длинных березовых корней, разбросавших свои щупальца во все стороны. Из-под них проглядывают остовы проржавевших железных бочек. Сейчас это место моего поиска военных трофеев.

Туча комаров звенящим хороводом впивается во все открытые участки вспотевшего тела. Выбившись из сил, лежу, закрыв глаза несколько секунд, но тут же срываюсь с места, ощутив, как наливаются обжигающие волдыри от укусов на лице и шее.

Быстро сбрасываю с себя промокшую насквозь от пота камуфляжную куртку и, достав из рюкзака штормовку, надеваю ее через голову, застегнув молнию москитной сетки капюшона. Эскадрилья комаров отступает, но продолжает висеть в воздухе перед лицом, обиженно попискивая, пытаясь безуспешно добраться до меня.

Теперь можно осмотреться. Отвязываю от рюкзака самозарядный карабин «Сайга», пристегнув к нему автоматный магазин, медленно обхожу окрестности. На глаза попадаются старые следы кабана, ведущие в овраг к ручью. Свежих следов нет, и это радует. По крайней мере, есть шанс, что ночью свиньи не будут шариться вокруг палатки. Ну а для агрессивного «хрюшки» найдется 30 патронов в магазине. Успокоение хотя и слабое, но другого средства нет, когда ты один. Поэтому с карабином больше не расстаюсь и, закинув его за спину, принимаюсь ставить палатку.

Выбираю место возле корневища огромной поваленной сосны, чтобы палатка задней стенкой упиралась в него. Закончив с тентом, укладываю вокруг друг на друга несколько сухих еловых валежин с торчащими сучьями. Накрываю куском маскировочной сети это подобие живой изгороди и все сооружение, предварительно натыкав туда листья папоротника. Оглядев свое пристанище, убеждаюсь, что не зря я тащил сеть.

Солнце еще не село, есть время копать, только сил больше нет. Марш по болотам окончательно меня измотал. Двадцать килограммов поклажи в рюкзаке, карабин, металлоискатель с лопатой это вам не шутки. Поэтому манящие неизвестностью блиндажи и траншеи оставим на завтра, а сегодня спать.

Сбрасываю с себя ботинки и блаженно растягиваюсь в палатке на спальном мешке. В голове проносится мысль, что надо бы набить ботинки сухой травой и газетами для просушки, но измученное тело возражает против любого движения.

Костер разжигать тоже нельзя, ибо нет желания знакомиться с местным егерем, который увидит дым за десять километров и без всякого навигатора найдет это место. Всегда поражался выносливости и знанию местности старых егерей. Хотя ничего удивительного здесь нет, это их работа.

Мои раздумья прерывает скрип, и шелест падающего дерева, а затем слышится такой удар, будто великан огромной дубиной хлопнул по земле. Это ветер повалил сухое дерево. Лениво высовываю голову из палатки, чтобы рассмотреть, куда оно упало. Переломленный пополам ствол осины лежит в двадцати метрах от меня. Хотя палатка стоит вдали от него, под ложечкой скользит привычный страх: «Вот грохнется на тебя дерево и привет. Одному не выйти отсюда».

Этот страх леса мне хорошо знаком. Он всегда приползает вечером в одиночных походах, имея много имен. Например, его могут звать «большое сухое дерево, падающее тебе на голову» или «злобный зверь, нападающий на тебя». Существует еще много разновидностей мелких страхов. Например «змея» или «ногу подвернул». Но самый страшный страх это «плохой человек, который хочет тебя убить».

Особняком стоит такой подсознательный страх, как «менты, егеря и прочие представители карающей власти». Впрочем, этот страх присутствует у всех даже в городе. А уж в лесу одинокий путник вдвойне подвержен ему.

Здесь можно ожидать любых неприятностей, начиная от «предъявите охотничий билет» до «здесь костры жечь запрещено», или «что это у вас в рюкзаке?».

Мой метод борьбы с этими страхами – постоянное внимание. Чем дольше ты находишься в лесу один, тем острее становится твой глаз и слух.

Пройдет несколько дней, и вот ты уже различаешь звуки леса, не пугаешься каждого куста, а спокойно спишь ночью, слыша все вокруг. При этом моментально реагируешь на нехарактерные для леса шумы и запахи. Походка становится быстрой, но осторожной, двигаешься уже почти без шума, не наступая на ветки, ловко обходя бурелом и поваленные деревья.

Впрочем, сам уже понимаешь, что увидев свежие кабаньи следы, лучше как следует пошуметь и похрустеть ветками, чем потом отстреливаться, столкнувшись, нос к носу с милыми животными. У тебя появляется почти одна и та же цель что у всякой живности вокруг. Эта цель – быть как можно незаметнее и никому не мешать. Поэтому, едва не наступив на змею, уже не рубишь ее лопатой с отвращением, а даешь уползти под пень. Ведь она тоже не хочет тебе мешать. А то, что скалится ядовитым зубом, так ведь ты тоже по лесу с карабином ходишь.

Размышляя, таким образом, я решил поужинать, потому что вовремя покушать тоже хорошее средство от страхов.

По крыше палатки сыпанул дождь, лес зашумел от ветра. Быстро стемнело, но костер я решил не разводить, а ограничился газовой горелкой. Брикет лапши весело забулькал в котелке с водой, поставленном на огонь. Туда же были отправлены мелко нарезанные кусочки сала, копченой колбасы и лука. Лапша разбухла, приняв свой «благородный» вид. По крайней мере, теперь ее можно есть. Капля подсолнечного масла и щепоть соли довершили дело. Нехитрый суп был готов. По палатке стали проноситься ароматы копченостей.

Дождь прекратился, ветер разогнал облака, а лес озарился мертвенным лунным светом, который придавал причудливые очертания кустам и деревьям.

Я откинул полог платки, оставив только москитную сетку, уселся у входа, сложив, ноги по-турецки и предался размышлениям, прихлебывая обжигающий бульон.

Планов как всегда у меня было громадье. Пробираясь к заброшенному урочищу, я рассчитывал на то, что оно еще неизвестно нашему брату – копателю и богато на находки. Однако свежие комья вывороченной земли вокруг траншей и блиндажей убили всякую надежду первооткрывателя. Кто-то здесь уже основательно прошелся. То тут, то там виднеются разбросанные куски ржавого железа, обломки касок, пулеметных дисков, жестяных банок и бог еще знает чего. От такой картины сразу хочется махнуть на все рукой и уйти. Но по своему опыту я знал, что большое количество хлама часто скрывает интересные артефакты. Надо только не лениться этот хлам разгребать. В общем, завтра предстоял нелегкий день. Нужно было выспаться.

Сон свалил меня сразу без предисловий. В голове еще вяло трепыхалась мысль: «надо бы сухого валежника перед входом набросать». Но тело уже повалилось на спальный мешок, приняв позу эмбриона в обнимку с «Сайгой».

Приснился почему-то вчерашний пропитый деревенский дедок, во дворе, у которого за бутылку водки я оставил свой джип.

– Ладно, присмотрю за машиной, – хитро щурился он сквозь беломорный дым, бережно придерживая в кармане драного брезентового плаща поллитру, переданную мной.

– А ты рыбак чего без удочек то?

– Так они у меня складные в чехле, – кивнул я на футляр с «Сайгой».

– А, ну да, – ухмыльнулся он, почесывая заросший седой щетиной, подбородок, – у нас места тут рыбные. Много таких приезжает. Без удочек, но с лопатами, етить-колотить.

– Заложит участковому, как пить дать, старая сволочь! – кольнуло предчувствие, – хотя какой он старый, лет шестьдесят с хвостиком. Просто алкоголик, выращенный на местном пойле. Надо будет на обратном пути подстраховаться и сразу с хабаром сюда не возвращаться.

Лицо дедка стало расплываться и, завертевшись, пропало, оставив после себя неприятные воспоминания.

Разбудил меня птичий гомон. Солнце пробивается сквозь полог. На часах 6.00. Ну что же пора вставать. Тело противится любым движениям и злорадно болит всеми мышцами, напоминая о вчерашних издевательствах над ним. Ничего, сейчас мы это поправим.

Выползаю из палатки нагишом и скачками спускаюсь в овраг к ручью. Быстро набрав полный котелок ледяной воды, окатываю себя.

– Б-р-р-р!

Сердце подпрыгивает к горлу. Хорошо!!!

Обливаюсь еще и еще, пока комары не опомнились от такой наглости. Пулей влетаю в палатку, растираюсь полотенцем, и вот уже кружка кофе дымится на газовой горелке.

Люблю я такие моменты. Кофе, солнечное утро, хорошее самочувствие. Металлоискатель и лопата зовут, а лес манит таинственными находками. Как правило, все заканчивается куда прозаичнее. Полный раскоп воды, пот, грязь, а из находок только неразорвавшиеся снаряды да консервные банки. Но надежда всегда присутствует, на том стоим.

Пластиковая катушка металлоискателя черным блином скользит среди травы, постоянно цепляясь за корни и дудки лопухов. Гул в наушниках срывается на резкий высокий писк, который тут же обрывается. Это мелкие снарядные и минные осколки дают о себе знать. Вот старое кострище в яме, вокруг которой в непринужденных позах раскиданы немецкие хвостатые минометные мины. Некоторые еще сохранили остатки охристого окраса, проступающего сквозь ржавчину. На головных взрывателях свежие следы плоскогубцев. Явно мои предшественники пытались их вывинтить, а когда не удалось, просто сложили в горящий костер. Некоторые взорвались, а некоторые разбросало по лесу. Эти самые опасные. От тряски при взрыве они могли встать на боевой взвод. Осторожно обхожу их стороной, стараясь не задеть.

Зимой 1942 года на этот холм наступали две роты нашей пехоты. Упоминание этого боя уложилось всего в одно предложение донесения из журнала боевых действий батальона, выуженного мной в интернете.

У стенки обвалившегося окопа, под корневищем березы, прибор подает непонятный сигнал то басовитый, то писклявый. Аккуратно вырубаю корни вокруг, и на ладонь выпадают комья земли вместе с продолговатым предметом. Немецкая яйцеобразная граната «М 39» не бог весть, какая находка, но в качестве макета сойдет. Она и правда напоминает ржавое яйцо с поперечным пояском посередине и предохранительным колпачком сверху.

Обтираю ее от земли и аккуратно поддев кончиком ножа, отделяю запал от корпуса, из которого высыпаются остатки взрывчатки. Подрезав ножом верхнюю часть детонатора, отламываю его, вытаскиваю сам детонатор и забрасываю в кусты. Все, макет готов. Пустой гранатный корпус с колпачком отправляется в рюкзак.

Оплывшая траншея, вьющаяся среди деревьев по гребню холма, завалена грудами стреляных гильз и изрыта моими предшественниками. Однако меня это нисколько не огорчило. Все их покапушки не глубже штыка лопаты, а значит серьезно здесь никто не копал.

Внимание привлекло небольшое возвышение, поросшее молодым березняком. По сгнившему торцу бревна, торчащему из земли, можно предположить, что здесь был блиндаж, в котором немцы укрывались от воздушных налетов и артиллерийских обстрелов. Потыкав щупом землю, я убедился, что внизу бревенчатые накаты, под которыми пустота. Надо было браться за самую тяжелую, неблагодарную работу.

Теоретически это довольно просто. Нужно освободить от земли верхние накаты, затем раздвинуть их и проникнуть в блиндаж через крышу. На деле в одиночку справиться с этой работой очень трудно. Поэтому я, не спеша, стараясь беречь силы, очистил от грунта верхний настил и выдернул из него самое тонкое трухлявое бревно. Затем принялся раздвигать следующий накат, засовывая между бревнами лопату и раскачивая ее. Через три часа я был весь мокрый от пота, но в крыше блиндажа образовалась щель, в которую мог пролезть человек.

Из темноты дохнуло могильным холодом. Я с опаской стал протискиваться внутрь, вооружившись короткой саперной лопаткой и налобным фонариком. Здесь можно было едва стоять на четвереньках, подпирая спиной бревна, однако мягкая земля позволила быстро расширить пространство вокруг.

В свете фонарика мелькнули обшитые досками стены и деревянная полочка под самым потолком, на которой лежало что-то длинное. Немецкий штык в ножнах на кожаном подвесе, покрытом плесенью. С гулко бьющимся сердцем, я схватил его и принялся разглядывать.

Ножны оказались слегка заржавлены, но бакелитовые[1] щечки рукоятки выглядели как новые. С трудом выдернув клинок, я с удовольствием отметил, что он почти не требует чистки. Найти штык в такой сохранности – редкая удача.

От радостных мыслей отвлек скрип сверху. Из-под гнилого свода на голову посыпалась земля, а бревна издали легкий треск, проседая вниз и раскачивая свисающие между ними тонкие корни. Видимо расширяя себе место в блиндаже, я перестарался, лишив трухлявый накат земляной опоры. Теперь он мог рухнуть в любой момент, погребая меня заживо под собственной тяжестью. На секунду к горлу подступила волна ужаса, от которого бросило в холодный пот.

Я резко вскочил и, высунувшись в щель между бревен, схватился за край гнилого наката. Сзади раздался треск. Бешено работая руками, я подпрыгнул и выкатился из блиндажа наружу. В ту же секунду перекрытие, устало вздохнув, с гулким хрустом просело вниз.

Сердце трепыхалось где-то между ребер. Сидя на земле, я тяжело дышал, сжимая в одной руке штык-нож, а в другой саперную лопатку. Фонарик, слетевший с головы, валялся рядом, беспомощно мигая бледным светом.

Поднявшись на дрожащих ногах, я подошел к блиндажу и увидел довольно глубокий провал, из которого торчали в разные стороны, обломки трухлявых бревен. Теперь, чтобы пробраться внутрь, придется выкорчевывать их из ямы. Одному это было точно не под силу. Я решил больше не испытывать судьбу, и спустившись с холма, двинулся среди больших деревьев, которые постепенно сменились редколесьем, выходящим на заброшенную вырубку.

Иногда то, что видишь своими глазами на местах боев, разительно отличается от всей мемуарной беллетристики, независимо от национальности автора. Например, написано в мемуарах «Полк вел ожесточенный бой с наступавшим численно превосходящим противником на заранее подготовленных позициях, после чего отошел». На деле выясняется, что позиции действительно присутствуют, траншеи в полный рост. Только ни одной стреляной гильзы в них нет. Значит, из этих траншей не стреляли, а сразу драпанули. Или наоборот, место изрыто траншеями, перепахано снарядами, а в мемуарах и донесениях об этом ни строчки.

Видимо на такое место я наткнулся на старой вырубке. Под ногами путались обрывки колючей проволоки. Прибор звенел, не переставая, подавал сигналы на железо и на цветной металл, но копать здесь было невозможно. Невозможно было даже продраться через эти заросли без риска поломать ноги среди замшелых поваленных сосен, пней и стоящего стеной ивняка.

Поерзав некоторое время в безнадежных попытках я, чертыхаясь, буквально вывалился на ровное место в духоту леса. Солнце стояло в зените, тучи комаров снова висели надо мной, а одежда насквозь пропиталась потом.

Я отстегнул от пояса флягу, откинул с лица капюшон с сеткой и щедро окатил голову водой. Стало немного легче. Холодные струйки побежали за шиворот между лопатками. Хорошо, когда рядом ручей, можно не экономить воду.

Присев на поваленный сосновый ствол, и жуя бутерброд, я начал прикидывать, как подобраться к этому проклятому ивняку. Сразу стало понятно, что одному здесь не справиться. Для полноценных раскопок нужно хотя бы место расчистить, вырезать бензопилой кусты и поваленные трухлявые деревья. Но стоит ли овчинка выделки?

Захваченный этой идеей, я решил обойти заросли по краю, проверяя местность металлоискателем, где возможно. Сразу прибор выдал мощный сигнал. На дисплее глубина около метра. Нет, глубоко, сейчас его копать нет времени. Надо постараться определить по верховым предметам, что здесь происходило. То тут, то там из-под лопаты выскакивают ржавые советские винтовочные гильзы. Дата выпуска на донцах у всех до 1942года, значит уже теплее. Рядом попадается хвост от немецкой минометной мины, затем еще один.

Неожиданно мощный и четкий сигнал в небольшом углублении, заставляет вздрогнуть. Вбиваю лопату в землю вокруг центра сигнала, стараясь поддеть и вырубить корни. Лезвие чиркает по металлу и соскальзывает. Из-под сорванного дерна проступают очертания округлого купола.

Сердце разом подпрыгивает куда-то к гландам.

– Неужели халхинголка в сохране[2]?! – мелькает призрачная надежда найти редкую каску образца 1936 года.

Встав на колени, аккуратно обкапываю вокруг, но надежда также быстро тает, как и появилась. Обычный ржавый советский шлем СШ 40, с шестью клепками. Разочарованно поддеваю его за козырек лопатой, и …

– О, черт!!!

Из-под шлема на меня с укором глядят забитые землей, глазницы почерневшего человеческого черепа. Обрывки истлевшего брезентового ремешка с пряжкой, торчат из земли рядом с нижней челюстью.

Дрожащими руками, достаю из кармана плоскую фляжку и делаю глубокий глоток. От теплого коньяка завтрак пытается выскочить наружу, но зато возвращается способность соображать. Вот оно значит как. Первый раз мне попался боец за всю пятилетнюю копательскую деятельность.

В голове лихорадочно роятся мысли: «Придется его теперь выкапывать. Не бросать – же здесь. Кости передам знакомым «красным»[3] пусть к 9 мая себе отчетность делают. Главное сейчас – не пропустить медальон, если он есть, конечно».

Осторожно начинаю срезать дерн вокруг черепа, до тех пор, пока не открываются шейные позвонки. Теперь ясно положение тела, и можно раскапывать в этом направлении.

К вечеру скелет аккуратно обкопан со всех сторон. Сгнившие остатки шинельного сукна, ремня и валенок свалены на краю неглубокого шурфа и перетряхнуты самым тщательным образом. Несколько обойм с винтовочными патронами, латунные пуговицы и котелок сложены в каску. Медальона нет. Ну что – же, значит, одним безымянным бойцом стало больше.

Я устало разогнулся, оглядев результаты своей работы.

– Завтра докопаю, – послышался чей-то хриплый голос. Матерь божья! Это я собственный голос не узнал! За два дня в лесу от своего голоса успел отвыкнуть.

В лагере меня ждали свежие следы кабана вокруг палатки. Хрюша изрыл землю перед входом, однако внутрь не полез.

– Наверное, запаха свиного сала испугался, – тихо гоготнул я про себя, но «Сайгу» с предохранителя снял и решил, что завтра рюкзак с едой подвешу на дерево.

Наскоро умывшись из ручья, я принялся наращивать живую изгородь вокруг своего пристанища. Еще не хватало, чтобы ночью ко мне всякая живность ломилась. Накидав, сухих ветвей валежника друг на друга, я натянул между деревьями рыболовную леску и подвесил на нее несколько консервных банок, найденных тут – же в старом кострище. Внутрь банок положил мелкие камешки, чтобы от ветра они не звенели. Примитивная сигнализация только другой все равно нет.

После ужина и стакана водки, более тщательно осмотрел найденные с бойцом предметы. Пули из патронов я выломал, а комочки пороха раскидал по живой изгороди, чтобы запах пороха отпугнул кабана.

Внутри закрытого котелка, что – то бултыхнулось и воображение сразу нарисовало картину. Ордена, медали и черная, граненая капсула медальона – «смертника».[4] Ничего этого там естественно не было. Алюминиевая ложка и синяя пластмассовая мыльница со штампованной на крышке звездочкой. Вот и все, что нашлось.

Но ложке я обрадовался. Не потому конечно, что у меня своей нет. Просто на ней оказались выцарапаны инициалы бойца. А это уже шанс установить личность солдата. Маленький, но шанс. В таком приподнятом настроении я завалился спать.

Пробуждение было ранним и недобрым. В привычные звуки леса, вкрался какой – то непонятный приближающийся звук. Он был почти неразличим среди шума ветра и качающихся деревьев. Он, то затихал, то появлялся, но настойчиво доносился с севера. Еще минута и в этом звуке явственно расслышалось тарахтенье двигателя. Я резко сел, рывком расстегнул спальный мешок и, схватив навигатор, стал вертеть его, стараясь определить, откуда сюда может приехать транспорт.

Так и есть! Старая заболоченная дорога в полукилометре к северу от меня. Ее и дорогой – то назвать нельзя. Местами она переходит в топь, а местами заросла кустарником. По такой дороге даже на тракторе не проедешь. Только на квадроцикле, да и то если очень хорошо знаешь местность. А местность здесь хорошо знают, либо местные охотники – браконьеры, либо егерь. Браконьерам шум ни к чему. Значит только егерь.

Звук тем временем стих. Я выкатился из палатки с биноклем наизготовку, присел за своей живой изгородью, стараясь расслышать или разглядеть движение среди деревьев. Вот заколыхались кусты на дальнем конце вырубки, а между ними замелькала человеческая фигура. Она, то пропадала, то появлялась и наконец, в окулярах крупно выплыло потное одутловатое мужское лицо лет пятидесяти в выцветшей, камуфляжной кепке, на которой виднелась, криво посаженная кокарда егеря – лосиная башка над перекрещенными ружьями. Лицо мелькнуло на минуту и пропало.

Я покрутил окуляр бинокля и опять увидел его. Среднего роста коренастый в затертом армейском камуфляже и резиновых сапогах. За спиной одностволка. Он остановился возле моего вчерашнего раскопа с бойцом и с любопытством заглянул туда. Потом резко отшатнулся и, передвинув ружье на живот, пошел по моим следам прямо к лагерю.

– Этого еще черт принес! – выругался я, засовывая карабин с металлоискателем, под спальный мешок и прикрывая все курткой.

Леску с консервными банками я отвязал и, раздвинув ветви живой изгороди, уселся на поролоновый коврик перед палаткой с фотоаппаратом на коленях.

В таком виде меня застал егерь. Он увидел палатку издалека, попытавшись зайти с тыла, чтобы заглянуть туда, но ветви живой изгороди пресекли этот маневр, и ему пришлось швартоваться с парадного причала.

– Здравствуйте! – чинно окинул я его блаженным взглядом профессора Паганеля.

– Здравствуйте! – несколько засмущался он. Видимо не привык общаться на «вы».

– Вы не могли – бы немного отойти в сторону, – вскинул я фотоаппарат, – сейчас должно показаться чудное семейство ласок из своей норки! Осторожно! Не раздавите их!

Егерь начал пятиться, поднимая по очереди то один сапог, то другой и оглядывать их как будто вляпался в дерьмо. Но тут его взгляд упал на мою лопату у дерева и он все понял.

– Ну, ты! Хватит дурачком прикидываться! По войне копаешь?! Черный копатель значит?!

Он попытался отодвинуть меня и заглянуть в палатку.

–А ну показывай что в рюкзаке. Сейчас изымать будем!

Запах его перегара ударил в лицо.

По всему было видно, что с копателями он общался часто, но должного отпора еще не получал.

– Послушайте уважаемый! – лениво поднялся я с коврика, – вы вообще кто такой? Где ваши документы?!

Я демонстративно перекинул лопату с руки на руку и закрыл собой вход в палатку. Острое лезвие «фискаря»[5] блеснуло на солнце.

Мы оба прекрасно знали, что никаких прав досматривать меня егерь не имеет. Но он еще пытался играть в эту игру, надеясь хоть что-то урвать.

– Почему костры в лесу разводите? Сейчас запрещено! – хрипло выдохнул он.

Его мутные похмельные глаза силились отыскать на моем лице признаки страха. Мне стало откровенно скучно. Пора было с этим заканчивать.

Я с хрустом вонзил лопату в землю у его ног и зевнул.

– Да пошел ты. Пока документы свои не покажешь, вообще с тобой разговаривать не буду.

Кажется, он понял, что все его ужимки бесполезны.

– Не хочешь по-хорошему ладно!

Резким движением он передвинул ружье за спину и, развернувшись, зашагал к просеке.

– Давай беги, стучи ментам! – насмешливо бросил я ему вслед и тут – же пожалел об этом.

Егерь зло оглянулся и зашагал еще быстрее.

Теперь времени у меня оставалось часа два. Пока он на своей тарахтелке доедет до деревни пока найдет участкового да пока они вдвоем вернутся, я успею уйти.

Лихорадочно сматывая палатку и рассовывая в рюкзак свое имущество, я уже прикидывал, как быстрее оторваться от преследователей, но тут вспомнил про откопанного бойца. Что – же, придется делать времянку.

Засыпав раскоп и соорудив над ним крест из березовых веток, я положил на холмик ржавую каску бойца. Затем взвалил на себя рюкзак и двинулся в сторону деревни. Идти решил по той же заброшенной дороге, что приехал егерь. Раз уж он проехал то и я пройду. Услышу, если он назад будет возвращаться. Однако навстречу мне никто не попался. К вечеру я был в деревне.

Как и следовало ожидать, возле покосившейся избы сторожа моего джипа стоял заляпанный грязью милицейский УАЗик, а на скамейке у забора восседал местный участковый – невысокий пожилой майор с морщинистым лицом и грустными глазами собаки – водолаза. Пока я окруженный гавкающей сворой дворняг приближался к дому он, демонстративно закурив сигарету, пускал дым кольцами. За заборами вдоль улицы то и дело мелькали любопытные лица местных.

– Как говорится на деревне ни скрыться, ни спрятаться! – ухмыльнулся я, протягивая руку участковому.

– Не уйти от придирчивых глаз! – неожиданно весело подмигнул он мне, вставая с лавочки и пожимая протянутую руку.

– По какому делу к нам прибыли?

– Хотел порыбачить, да клева нет.

– Оружие, запрещенные предметы при себе имеете?

– Оружие имею, а запрещенных предметов нет, – тяжело опустился я на скамью, сваливая рядом свою поклажу.

Участковый заметно оживился и хотел задать следующий вопрос, но я, молча, достал разрешение на оружие и, выдернув карабин из чехла, сунул ему под нос.

– Не волнуйтесь товарищ майор, не заряжен. Магазин ношу отдельно.

Глаза его опять приняли сонное выражение и остановились на моем рюкзаке.

– А вот это дудки! – раздраженно сказал я, – только под протокол с понятыми!

Протоколы составлять он не любил. Вся его фигура выражала желание, не напрягаясь доработать до пенсии. Однако это желание боролось с желанием получить звездочку на погоны. Он уже совсем было решился составить протокол досмотра, но я быстро разрешил его сомнения.

– Может по стакану? У меня с собой есть, – пнул я рюкзак, в котором звякнула бутылка водки. – А дед нам свою хату предоставит.

– Предоставишь дед? – спросил я у закрытых ворот.

Калитка в воротах, утвердительно скрипнув, открылась и в проеме обозначилась качающаяся личность в брезентовом плаще.

– Если нальете, нет проблем!

Через час, захмелевший Василич, так звали участкового, уже по – свойски хлопал меня по плечу, закусывая моей тушенкой.

– Да не переживай ты, москвич. Ничего тебе этот придурок – егерь не сделает. Вот он у меня где, со своими платными охотами!

Василич, грохнув кулаком по столу, показал, где у него этот егерь. Потом он принялся рассказывать о том, как егерь водит приезжих охотников без путевок на кабана и медведя, получая за это огромные деньги.

– Хоть бы раз, падла, мясом угостил! Ну да ладно, попадется он мне!

Глаза его сверкнули недобрым огнем.

– Ты только смотри, из леса стволы да взрывчатку не тащи! У меня здесь своих малолетних идиотов хватает.

Далее он поведал о местной молодежи, которая возит из окрестных лесов весь железный военный хлам и сдает его в райцентре в чермет.

– Бывает, подрываются, когда снаряды раскручивают. А мне такие ЧП ни к чему. Мне до пенсии два года осталось.

Он грустно посмотрел на пустую бутылку и тяжело поднялся из-за стола.

– Все, поехал. Ночевать у деда оставайся. Он не откажет. Поздно уже, да и выпил ты.

Когда за окном затих шум двигателя УАЗика, я спросил у деда:

– А что, у вас тут молодежи заняться нечем, кроме как железки из леса таскать?

– Чем – же тут займешься родимый? – пробурчал дед, – колхоз развалился, ферму и МТС закрыли, коров порезали. До райцентра почти сто километров. Вот и тянут, кто что может, пьют да морды, бьют друг другу. Я то, что у меня пенсия, а молодым кто не уехал, откуда деньги брать?

Он вздохнул и бросил на лавку старый залатанный матрас.

– На-ка вот постели себе.

Я лежал на узкой лавке с открытыми глазами, заложив руки за голову. Луна, пробиваясь своим светом сквозь немытое оконце, таращилась из-за туч. В голову лезли всякие мысли возвращавшие к городской жизни.

Завтра домой. А что дома? Работа, да пустая квартира одинокого сорокалетнего мужика.

Потом пришел тяжелый сон, больше похожий на бред. Я стою в глубоком раскопе, с черными человеческими костями и черепом. Пытаюсь засыпать их, кидаю землю лопатой, но раскоп обваливается на меня и тяжелый пласт земли давит на грудь. Ужас охватывает все существо до дрожи. Но тут приходит осознание того что это сон и от радости я просыпаюсь весь в поту.

На моей груди сидит черный кот, с наглой круглой мордой перебирая лапами, мурлычет и внимательно смотрит мне в глаза.

– Тьфу, черт будь ты неладен!

Сбрасываю его с себя дрожащими руками. Кот обиженно фыркает и вьется под ногами деда, который возится с дровами у печки.

– Правильно Черныш буди его, – ухмыляется он.

Наскоро умывшись и попив чаю, прощаюсь с дедом, завожу свою колымагу «Гранд Чероки» 90 года и трогаюсь по разбитой проселочной дороге.

Ну, вот и все. Теперь домой.

[1] «бакелит» - вид пластика

[2] «халхинголка» - советский шлем СШ 36. «Сохран» - хорошая сохранность

[3] «Красные» - официальные поисковые отряды

[4] «смертник» - до 1942 года записка с данными бойца

[5] «фискарь» - сокращение от названия производителя лопат фирмы «Фискарс»

Глава 2 Один в городе

Пулемет бронетранспортера беззвучно выплевывает огонь. Одноэтажный кирпичный дом объят пламенем. Фигуры в бронежилетах и шлемах, прячась за разрушенным каменным забором, стреляют, а затем кидают гранаты в оконные проемы. На земле растерзанное взрывом тело, рядом обугленный автомат.

– Па, ну что ты смотришь?! Надоели эти новости, да еще без звука!

Дочь выдергивает из-под моей руки телевизионный пульт, переключает канал.

Теперь на экране скачут какие-то мультяшные персонажи непохожие на людей.

– Ты когда приехал? – доносится из кухни ее голос сквозь шум воды и бряканье посуды.

– Вчера, – говорю я себе под нос и снова переключаю на канал новостей.

– Что? – заглядывает она в комнату, вытирая мокрые руки о передник.

– Вчера, – опять бубню я, прибавив громкость телевизора.

В комнату врывается напористый голос корреспондента, стоящего на фоне пылающего дома и вооруженных спецназовцев.

– Группа боевиков была блокирована в жилом доме на окраине дагестанского села. Сдаться они отказались, и в ходе боя были уничтожены!

Я выключаю звук и корреспондент, продолжая открывать рот, становится похожим на беззвучно квакающую лягушку.

– Ну, все, я в институт, – дочь уже на пороге с сумкой на плече, – посуду помыла, продукты из твоего рюкзака в холодильнике. Да, мама просила тебя ей перезвонить. Что-то насчет раздела квартиры.

Она чмокает меня в ухо и убегает, оставив после себя легкий аромат духов.

Медленно плетусь в ванную и, пересиливая боль во всех мышцах, плюхаюсь в горячую воду с шампунем. Запотевшая только что из холодильника бутылка пива наполняет меня ледяной живительной влагой. Боль постепенно отпускает. Так всегда бывает после выездов в лес и физических нагрузок. В сотый раз обещаю себе начать бегать по утрам и снова погружаюсь в пену.

Резкое дребезжание мобильника лежащего на краю раковины выводит меня из нирваны. Телефон дергается в припадках вибровызова, пока я не накрываю его ладонью.

В трубке знакомый до тошноты голос бывшей жены:

– Алексей наконец-то дозвонилась до тебя! Нам надо что-то решать с квартирой! Володя сказал, что ему надоело ждать! Либо ты платишь нам половину ее стоимости либо будем судиться и делить!

– Алексей ну что – ты молчишь?! Давай сегодня встретимся в обед у моей работы, все обсудим!

– Хорошо, – вяло ворчу в ответ, – только приходи без своего бойфренда, а то я ему другое лицо сделаю.

Мобильник, продолжая что-то верещать, отправляется в раковину, а я устало выползаю из ванной. В темной прихожей натыкаюсь на мешок с железом из леса, бьюсь об него ногой и вспоминаю, что все это надо чистить и отмачивать.

Мысли о жене неприятными тараканьими лапками больно щекочут под сердцем. Нарисовалась, здравствуйте! Год прошел, как ушла от меня к молодому сослуживцу.

– Любовь! – говорит, – ничего не поделаешь.

Да черт – бы с ней. Хотя месяца два я мучился. Даже спать не мог. Не от любви, конечно. После пятнадцати лет брака об этом речи нет. От обиды понятное дело. Потом вроде переболело. И тут на тебе, квартиру ей подавай!

Я вывалился с толпой народа из метро прямиком на Чистопрудный бульвар. До встречи с моей бывшей благоверной оставалось еще минут двадцать, так что можно успеть перекусить в кафешке возле прудов. Сидя за столиком, наблюдаю, как вокруг снуют всякие накрахмаленные офисные работники и работницы, выбежавшие на обед из своих клетушек сотовых салонов связи, карманных банков и прочих бутиков. Их потные тела стараются укрыться в тени навесов кафе от палящего солнца, которое усиленно плавит асфальт под ногами.

Возле метро у ларьков на самом солнцепеке, чинно расположилась живописная группа бомжей, поедающих остатки шаурмы, извлеченной ими тут – же из мусорных баков. Таджик в грязном, когда-то белом фартуке, и неопределенного цвета куртке, вяло пытается отогнать их от своей шаурмятни, чтобы те не отпугивали его клиентов.

– Вай! Слющий, иди отсюда пожялюста, а! Завтра приходите!

Но бомжей так просто не отгонишь. Из кучи тряпья, отделившись от группы этих особей, восстает отекшее существо видимо женского пола в рваной майке, цвета а-ля пчелка Майя. Существо потрясает в сторону таджика куском шаурмы, из которой разлетаются в разные стороны зеленые мухи, куски капусты и соуса.

– Пошел в жопу, чурка нерусская! Понаехали тут на Русь – Матушку, инородцы поганые!

Национальные чувства таджика видимо, сильно задеты этой патриотичной отповедью. Поэтому он моментально преображается в грозного сарбаза[1] и с воплем: «Я твою маму топталь!!!», выскакивает из ларька, размахивая длинным ножом. В другой руке он победоносно сжимает деревянную лопатку.

Однако атака таджика оказалась остановлена в самом зародыше. Пустая пивная бутылка, с хлопком разбилась о его голову, окатив все вокруг россыпью осколков. Восточный кулинар уронил свои инструменты и, обливаясь кровью, уполз в ларек, причитая, и обещая привести двести земляков.

Бомжи удивленно озираются в сторону метро, в толпу, откуда прилетела бутылка. Затем сообразив, что земляки таджика сейчас будут тут, моментально испаряются, оставив после себя, только лужу на асфальте.

– Давно ждешь? – оторвал меня голос жены от созерцания межнационального конфликта.

Она стояла, у столика слегка улыбаясь. Короткая серая юбка обтягивала упругую задницу тридцатипятилетней женщины. Две верхние пуговки на блузке расстегнуты так, чтобы было видно ложбинку между вызывающе торчащими грудями. Пиджак небрежно переброшен через руку.

– Да нет, не очень, – кивнул я на стул, – кофе хочешь?

Она присела за столик, картинно положив ногу на ногу, откинула со лба непослушную вьющуюся челку.

Я смотрел в эти наглые зеленые глазищи на эти круглые коленки обтянутые черными чулками и… ничего не испытывал. На меня уже не действовали все эти ужимки и прыжки в виде оголения коленок и груди. Мне было просто наплевать на нее. Теперь это только досадное препятствие, возникшее на пути.

Наверное, она это почувствовала и замурлыкала, заглядывая мне в глаза:

– Давно тебя не видела, даже соскучилась.

Такой наглый подхалимаж взбесил окончательно, и я заорал на все кафе:

– Послушай чего тебе от меня надо?! Хочешь жить со своим бойфрендом?! Живи! Хочешь квартиру делить?! Будем делить! Только не лезь ко мне теперь со своей любовью! Ушла, так ушла!

Она вспыхнула, обиженно отодвинулась от меня и, опустив глаза, стала нервно мешать кофе в чашке, громко звякая ложечкой.

– Думала, по-хорошему договоримся. Все-таки не один год вместе прожили.

– А чего тут договариваться?! Денег у меня нет! Хотите квартиру через суд делить, флаг вам в руки!

Я нервно откинулся на стуле и поглядел на часы.

– У тебя все или будет продолжение?

Она шмыгнула носом. Потом опять. Потом еще. И вот первая слеза потекла по ее щеке.

Я расслабился и вышел в астрал, потому что знал, что сейчас происходит рядом. Концерт был в самом разгаре. Моя бывшая половина ревела белугой не забывая промокать платочком потеки туши и смотреться в зеркальце.

Параллельно она сквозь рыдания, но громким голосом поведала миру о том, как она меня любит и никогда любить не переставала.

Посетители кафе также узнали, что я был к ней невнимателен, мало зарабатывал и вообще цветов не дарил. А она бедняжка готовила, стирала, убирала, все ждала от меня любви. А я – гад этакий любви не проявлял, все время напивался с друзьями. Но она меня любит, готова простить все эти мои страшные недостатки, если я соглашусь принять ее обратно.

Я пялился на засиженный мухами потолок кафе, размышляя о том, какие женщины все-таки глупо-хитрые создания. Попав в дерьмо, всегда оттуда вылезут да еще других, стоящих рядом вымажут. На самом деле все ее уловки шиты белыми нитками и рассчитаны на воспитанников детского сада. Но женщине это не важно. В конце концов, она сама начинает верить в собственное вранье, за счет этого поднимая свою самооценку на приемлемый для нее уровень.

У каждой женщины есть своя версия щекотливых событий произошедших в жизни. Даже самая последняя вокзальная проститутка никогда не признается, что пошла по кривой дорожке исключительно из-за своей распущенности, лени и жадности до легких денег. Всегда найдется оправдание в виде тяжелого детства, изнасилования, урагана, цунами и т.п.

Поэтому я дождался окончания песни о великой любви и притворно участливо спросил:

– Тебя что, Володя бросил?

Ответом мне были утвердительные сотрясания плеч и новые рыдания.

– И значит, теперь ты хочешь вернуться на свою жилплощадь?!– простонал я, давясь от смеха.

Плач моментально прекратился. Она шмыгнула носом, вытерев последнюю крокодилью слезу, сказала совершенно спокойным будничным голосом:

– Попробуй только меня не пустить, я там прописана!

Я, молча, поднялся из-за столика и посмотрел на нее. Ее холодное лицо не выражало ничего кроме решимости и какой-то злобной радости.

К горлу подступило острое желание взять со стола стеклянную пепельницу и бить ее по голове до тех пор, пока она не разлетится на куски. Но желание было подавлено волевым усилием от греха подальше. Я вышел из кафе и направился в сторону метро.

Возле палаток с шаурмой наблюдалась оживленная толпа таджиков человек в двадцать. Они громко гомонили и размахивали руками, агрессивно зыркая по сторонам. Тут же стоял оператор с видеокамерой на плече, перед которым вихлялась длинная как жердь, блондинистая девица с микрофоном в руке. На микрофоне я успел заметить логотип какого-то местного телеканала.

Эпицентром этого шоу был давешний торговец шаурмой. Он гордо стоял с перевязанной головой, окруженный своими земляками и орал громче всех то, воздевая руки в сторону девицы то, хватаясь за голову.

Народ, выходящий из метро, устало обтекал эту группу, с любопытством косясь на девицу, которая совала свой микрофон под нос проходящим мимо людям.

– Как вы относитесь к избиению скинхедами наших гостей столицы?!

Кто-то испуганно шарахался от такого напора, кто-то пытался что-то отвечать, но девица, не дослушав до конца, уже мчалась к другой жертве.

Не успел я замедлить шаг, как перед лицом оказалась ее рука с микрофоном, и она озадачила меня тем же вопросом:

– Как вы относитесь к избиению скинхедами наших гостей столицы?!

Я раздраженно бросил:

– К избиению не отношусь! Гости эти не мои, а ваши, поэтому сопли сами им вытирайте!

Девица обиженно отдернула руку и, отвернувшись в сторону камеры, принялась что-то громко вещать. Тут же толпа унесла меня дальше в прохладное чрево метро к турникетам с эскалаторами.

Мысли о жене не давали покоя. Судя по ее решительному настрою, вернуться ко мне в квартиру она собирается всерьез. Все это меня абсолютно не устраивало, но как с ней бороться я не знал и прибывал в растерянности.

Из задумчивости вывело вибротрепыханье мобильника в кармане. Сквозь грохот вагона метро я с трудом расслышал знакомый радостный голос в трубке.

– Ну, наконец-то ты доступен! Как съездил? Хабар есть?

Я даже не пытался отвечать, потому что знал Витька по кличке «Папа-псих». Он все равно меня не дослушает и перебьет.

– Давай, подгребай сегодня вечером часам к семи в «Мутный глаз»! Все наши будут! – радостно приказал Витек и отключился.

– Вот ведь манера у человека, – подумал я, – прет как танк и в себе не сомневается.

Витька я знал уже лет пять, с тех пор как начал заниматься раскопками. Отличался он веселым немного буйным нравом, имел жену и не имел кисти правой руки, которую потерял, пытаясь раскрутить ручную гранату. Это, впрочем, не мешало ему управлять раздолбанным внедорожником и орудовать лопатой с помощью протеза. Всегда он куда-то торопился, имея в запасе пару историй о танках и самолетах, лежащих в болоте со времен войны, которые можно поднять и продать за бешеные деньги. Истории эти он рассказывал всем и каждому, но желающих заработать не находилось.

«Мутный глаз» являл собой обычную задрипанную кафешку на окраине Москвы. Как она на самом деле называлась, уже никто не помнил. Небольшой павильон, обшитый жестью, притулился на краю продуктового рынка. Несколько облезлых деревянных столов с лавками, да стойка бара с телевизором вот и все его убранство.

Ближе к вечеру помещение заполнялось рыночными торгашами, пропивавшими свой дневной барыш и гомонящими на разных языках. С недавних пор здесь обосновался Витек.

Поначалу азербайджанцы с местного рынка были сильно недовольны, пытаясь даже изгнать нашу гопкомпанию из этого высококультурного заведения, посредством размахивания ножиками. Однако после демонстрации Витьком ручной гранаты без чеки и вида нескольких обрезов трехлинеек[2], вынутых его соратниками из-за пазух, переговоры перешли в более или менее мирное русло. Теперь обе стороны придерживались нейтралитета, а Витек приобрел соответствующую кличку – «Папа-псих».

Все мои знакомые периодически собирались тут обсудить свои копательские дела, составить планы будущих выездов, а то и просто нажраться до поросячьего визга.

Здесь никого не интересовало, какое положение в обществе ты занимаешь и много ли у тебя денег. Люди, собиравшиеся здесь, были объединены одной страстью – археологией, раскопками, путешествиями. Дух авантюризма постоянно витал тут.

Вот один из гуру демонстрирует, троим новичкам только что купившим в складчину металлоискатель, свои находки – медные и серебряные монеты девятнадцатого века. Те смотрят, раскрыв рты, а в глазах разгорается огонек азарта. Им уже не терпится сейчас же, схватив приборы с лопатами, мчаться стремглав в поля и леса откапывать клад. Эти заболели раскопками «по старине».

Рядом, то и дело, стуча протезом руки по столу, Витек что-то с жаром доказывает сидящему напротив флегматичного вида лысому толстяку в очках. Жена Витька – располневшая сорокалетняя хохотушка в американской оливковой военной куртке, поддакивает, пытаясь вмешаться в разговор.

Витек периодически цыкает на нее, успевая при этом прихлебывать пиво из кружки, хрустеть сухариками и хлопать толстяка по плечу.

– Да поймите вы Айно, для поездки в Карелию нашей группе нужна определенная денежная сумма на текущие расходы! Район поиска, о котором идет речь в поперечнике почти 10 километров! Представляете, сколько времени уйдет на поиск места, где был хутор и дом вашего дедушки?! А бензин, а продукты! Все это надо оплачивать сейчас, а не тогда, когда мы реализуем золотые червонцы вашего деда, если они вообще там есть!

Толстяк нервно ерзает на лавке, озираясь по сторонам.

– Пошалуста тише, я фам тоферять тайна семьи Кекконен! Теньги путут за-а-автра, не фолнуйтесь!

Увидев, что я приближаюсь к столику, толстяк поспешно вскакивает, и прощается с Витьком, тряся его за протез. Я посторонился, пропуская его тушу к выходу. Когда за ним закрылась дверь, Витек подмигнул мне:

– Видал, финскую жадину – говядину! Дедушка его в Карелии имел свой хутор до войны. Кулак короче был. А как наши их оттуда в 44-м выперли, так он со всем семейством сбежал в Финляндию, но чугунок с золотом припрятал на хуторе. Наверное, рассчитывал, что вернется, а может места на телеге не хватило. Хутор во время боев сгорел к чертовой матери, но точка приблизительно известна. Короче эта «редиска» предлагает нам двадцать процентов от всего, что в чугунке. Причем текущие расходы оплачивать не хотел. Еле уломал его!

Я придвинул лавку к столу и, усевшись, молча, принялся изучать захватанный лист картона с надписью «Меню».

– Ну чего ты молчишь?! – воскликнул Витек, стукнув протезом по столу.

– Я ему дело предлагаю, а он молчит. Ты с нами или как?!

– Сначала надо книгу прочитать.

Я поднял руку и повернулся в сторону стойки бара.

– Двести водки и шашлык.

Тетка за стойкой кивнула и скрылась в подсобке.

–Да погоди ты с водкой, – Витек отхлебнул пиво, нервно захрустев сухариками, – какую книгу надо прочитать?

– «Двенадцать стульев», вот какую, – усмехнулся я, – не находишь, что сюжет очень похож?

– А этот твой очкастый Айно, прямо вылитый Киса Воробьянинов!

Жена Витька прыснула от смеха, прикрыв рот рукой. Витек цыкнул на нее и завращал глазами.

– А я значит Остап Бендер?!

– Угу, – кивнул я, сосредоточенно наливая себе полную стопку водки, из запотевшего графина, только что поставленного на стол официанткой.

– Слушай, Алексей, ты прямо как маленький. Думаешь, что я бы повелся на байки этого финна, без проверки документов? Он вообще сам на меня вышел. Приехал в Москву по делам своей фирмы. Полазил в интернете на копательских сайтах, нашел информацию обо мне. Увидел, фото наших находок. Понял, что мы люди серьезные. Потом созвонился со мной, карту старую показал. А теперь еще денег на текущие расходы обещает. Стал бы он просто так тратиться?

Шашлык оказался сочным с поджаристыми прослойками стекавшего сала. Я макнул кусок мяса в кетчуп, подцепил пару золотистых колечек лука и с наслаждением отправил все это в рот следом за стопкой водки.

– А что же он своих финнов или местных карелов не приглашает? Им ближе чем нам ехать, и расходов меньше.

– Так в том то все и дело, – оживился Витек, – боится, что заложат его местные за долю малую. Золото ведь через границу не попрешь. А мы там никого не знаем, поэтому с нами риска меньше. В Москве он все это добро барыгам может толкнуть. Деньги на счет фирмы положит и привет. По крайней мере, он так объясняет.

– Ну, не знаю, – протянул я, – мутно все это.

– В голове у тебя от водки мутно, – огрызнулся Витек и махнул рукой в сторону бара.

– Еще двести водки!

Кафе постепенно наполнялось народом. За соседними столиками гомонили пузатые братья Алиевы – торговцы с рынка в количестве четырех кучерявых, заросших щетиной, лиц. Что-то там у них не так было с выручкой, и старший брат недовольно бурчал на младших, перемежая русские и азербайджанские ругательства.

По телу прокатилась приятная истома, в районе желудка потеплело. Уже не так все плохо показалось мне в этом мире. Подумаешь, бывшая жена решила вернуться в мою квартиру. Подумаешь, на работе денег платят мало. Подумаешь, у дочери своя жизнь, а я ей не нужен.

Как говорил наш старшина в армии: «Все фигня по сравнению с мировой революцией!».

– Да все это фигня! – вдруг неожиданно для себя сказал я вслух.

– Что фигня? – озадаченно спросил Витек.

– Да ничего, – мотнул я головой и опрокинул в себя очередную порцию водки.

– В общем, подписываюсь я на этот твой кипеш с Карелией! Только сначала бойца из времянки в Тверской области поднимем. Место там расчистить надо. Чую что не один он там.

– Вот это другое дело! – хлопнул меня по плечу Витек, – а за бойца не волнуйся, Игоря подпряжем. Пусть его пионеры разомнутся.

Игорь был нашим старым знакомым и командовал молодежным поисковым отрядом, куда входили одни школьники. Работал он в районной школе учителем труда и перебивался с хлеба на воду. Но это видимо его нисколько не заботило. На мелком востроносеньком личике постоянно присутствовало целеустремленное выражение, которое выдавало в нем человека полностью поглощенного какой-то идеей. При этом в глазах отражалась неуверенность «А правильно ли я все делаю?».

Я часто видел его, низкорослого в затрепанной куртке, вечно куда-то спешащего подпрыгивающей походкой. Под мышкой он таскал ободранную дерматиновую папку со сломанной молнией, из которой торчал ворох бумаг.

При встрече он обрушивал на меня кучу вопросов о том, как лучше составить заявления от родителей школьников о вступлении их чад в поисковый отряд или начинал увлеченно рассказывать про экспозицию школьного музея боевой славы, в котором не хватает экспонатов и надо бы туда еще пару касок.

В ответ на мои предложения о поездках на раскопки, только огорченно вздыхал, сетовал на отсутствие денег и разрешения руководства.

– Ты понимаешь, эти козлы из районной управы только раз в год на захоронение бойцов приедут перед камерой покрасоваться, и все!

Выезжали они на раскопки два раза в год весной и осенью на так называемые «вахты памяти». Все остальное время Игорь составлял отчеты о проделанной работе, готовил финансовую документацию отряда. Местная власть периодически выделяла ему какие-то копейки, строго проверяя расходы.

Ежегодно к 9 Мая отряд посещали по очереди все районные чиновники. На фоне Игоря они давали интервью телевизионщикам том, как чтят память погибших советских солдат, и какую работу ведут по их захоронению. Игорь маячил где-то сзади в ожидании, когда журналисты снизойдут до него. Обычно он успевал сказать, два три слова о достижениях, но как только переходил к проблемам и недостатку средств, камера плавно отъезжала, и очередной чиновник крупным планом бил себя в грудь и клялся что «никто не забыт».

Вспомнив все это, я саркастически хмыкнул, но Витек меня успокоил.

– Это конечно неповоротливая машина, но 9 Мая ведь на носу. А им как раз отчитываться надо.

Кто-то прибавил громкость телевизора, на экране вдруг появилась девица со странно знакомым лицом и микрофоном в руке.

– Сегодня скинхедами был избит гражданин Таджикистана! Представитель скинхедов пояснил, что они не потерпят в Москве гостей города.

В кадре появилось мое изображение и сказало: «Гости эти не мои, а ваши! Поэтому сопли сами им вытирайте!».

Братья Алиевы моментально притихли и начали опасливо озираться в мою сторону. Сквозь гул голосов я услышал смех Витька.

– А что, вылитый скинхед в камуфляже, в берцах и бритый почти наголо! Алексей, ты часом не пресс-секретарем у бритоголовых подрабатываешь?

– Вот сука! – выругался я, – попадется она мне, ноги из жопы выдерну!

Я попытался подняться из-за стола, а Витек весело заржал:

– Представитель скинхедов выразил угрозы в адрес СМИ!

Потом он потянул меня за плечо.

– Ладно, тебе, переночуешь у нас дома, а то не дай бог менты докопаются. Пьяный да еще скинхед.

Внедорожник не спеша катил по ночным московским улицам, а я лежал на заднем сиденье, закрыв глаза. Витек о чем-то монотонно говорил с женой. Постепенно слова их смешались в сплошной гул. Отчетливо слышалась только старая песня копателей, тихо льющаяся и динамиков автомагнитоллы:

– Это наша жизнь, это не игра,

– Вот весна пришла, нам в поход пора,

– Все заботы прочь, горе не беда,

– Кто копал, узнал, это навсегда…

[1] «Сарбаз» - восточный воин

[2] «трехлинейка» - винтовка системы Мосина

Глава 3 Вахта

Игорь сосредоточено водит по карте курвиметром[1], склонившись над столом, наспех сколоченным из осинового горбыля. Витек заглядывает ему через плечо и тень от его фигуры падает на стол, подсвеченный желтым огоньком фонарика висящего под натянутым пологом шатра.

Я сижу рядом в раскладном кресле, и устало вытянув босые ноги, наблюдаю, как ночные бабочки с мотыльками бессильно бьются о москитную сетку, пытаясь прорваться из темноты майской ночи в шатер. Снаружи потрескивают угольки костра, над которыми на палках, воткнутых в землю, дымятся наши резиновые сапоги, носки и стельки. За ними угадываются очертания палаток, в которых сопят во сне сорок ноздрей школьников поискового отряда.

– Полтора километра, – поднимает голову Игорь, – если напрямик, через болото.

Я, молча, киваю. Говорить, уже нет сил, потому как сегодня выдался трудный денек, а завтра предстоит полтора километра шлепать по болоту до места расположения немецкой минометной батареи.

Школьники из отряда Игоря за день срезали почти весь кустарник и распилили гнилые пни на вырубке у холма, где полмесяца назад я нашел останки советского бойца. Мои подозрения подтвердились. Это было место боя и гибели пятнадцати солдат. Их мы обнаружили в этот день под корнями просто в неглубоком слое мха.

Разбив расчищенное место на квадраты, разметив их вешками, мы с Витьком обследовали землю металлоискателями, втыкая сломанные ветки ивняка там, где приборы подавали сигналы.

Игорь шел сзади со своими помощниками, которые копали по нашим указателям. Если попадались человеческие останки, несколько человек с садовыми совочками делали так называемый «археологический стол». Обкапывали со всех сторон кости, найденные с ними вещи, а затем фотографировали место раскопа и составляли схему расположения останков.

Витек периодически оглядываясь на них, с уважением в голосе бросал мне:

– Гляди, как у него процесс поставлен. Что ни говори, а двадцать человек это сила!

Но тут – же переходил на свой вечный саркастический тон.

– Эй, пионеры! Сюда не лезьте здесь для вас гансовский подарок!

Вырубив саперной лопаткой землю, он запускал руку под пласт дерна и делал притворно круглые глаза.

– Мина с утреца, как разминка для бойца!

Неразорвавшиеся минометные мины попались нам несколько раз за день, и Игорь каждый раз напрягался, отгоняя своих подопечных от мест этих помеченных находок. Он так нервничал что мы с Витьком не выдержав, перетаскали все мины к ближайшему болоту и утопили их там, благо идти было недалеко.

В общем-то, перетаскивать стреляные, поставленные на боевой взвод минометные мины вредно для здоровья. В таких случаях полагается вызывать саперов и прекращать все работы до разминирования. Но на моей памяти никто никогда так не делал, потому что бесполезно было это. Все равно не приедут.

Увидев, как хвостатые чушки мин плюхаются в болото, Игорь обозвал нас идиотами и прочел лекцию по технике безопасности для своего малолетнего воинства.

К вечеру кости и черепа найденных бойцов были разложены в целлофановые пронумерованные мешки. Мелкие вещи, найденные при каждом погибшем, тоже разложили по этим пакетам. Если удастся найти родственников, то они получат вещи своего деда или прадеда.

Теперь мы втроем сидим в шатре, строим планы на завтра и пытаемся прочитать записку, извлеченную из солдатского медальона. Всего этих медальонов было найдено три штуки. Один оказался пустым, во втором лежали иголки с нитками, а в третьем записка, на которой должны быть указаны данные бойца.

С трудом удалось раскрутить свернутую в трубочку, пожелтевшую и вымокшую полоску бумаги. Полуразмытый текст, написанный химическим карандашом, едва читался, но отдельные буквы в фамилии и цифры даты рождения мы разобрали. Дальше предстояла работа в архиве, поэтому листок сфотографировали и положили сохнуть между двух стеклышек.

С ужином припозднились. Разогретая на костре тушенка в банках, хлеб да спирт в солдатской фляге вот и вся нехитрая еда. Витек разливал спирт по кружкам, чокнувшись, опорожнял свою, и поддев немецким отполированным до зеркального блеска штык-ножом кусок мяса, жадно вгрызался в него.

– Куда в тебя только лезет?! – удивленно с некоторой брезгливостью смотрел на него Игорь, – жрешь как свинья.

– Пошел ты! – беззлобно шамкал Витек с набитым ртом, – сначала в армии отслужи, салага. Так – же жрать станешь, когда тебе на обед две минуты дадут.

Я откинулся в кресле, не обращая внимания на перебранку, потому – что знал их сто лет. И хотя обоим было под сорок, Витек до сих пор при случае тыкал Игоря тем, что он не служил в армии. Тот в долгу не оставался и обзывал Витька одноруким бандитом и сапером – неудачником.

Далее вне зависимости от дозы принятого алкоголя дискуссия шла по одному руслу. Витек имел претензии к официальным поисковым отрядам, которые де только вид делают, что работают.

– Через таких, как вы дурачков бабки отмывают! – бурчал он, – дадут пять копеек, а спишут рубль! Вы и рады стараться на побегушках у чиновников. Только показухой к 9 мая занимаетесь, а весь остальной сезон бумагу мараете!

– Ну конечно! – парировал Игорь, – нам же деньги взять неоткуда, мы не такие богатые как вы – «черные археологи»! Мы копаным железом на барахолке не торгуем!

Заканчивалось все обычно вечным риторическим вопросом «зачем нам это все надо»?

Этот вопрос задает себе каждый, кто хоть раз брал в руки металлоискатель с лопатой, и копал «по войне», как говорят у нас. Ответ у каждого свой. Причем с годами ответ меняется.

Для меня, например это стало просто образом жизни, который мне нравится. Всю зиму я живу в ожидании сезона. Всю зиму мне снятся сны о раскопках и путешествиях. Всю зиму я изучаю архивы и карты боевых действий, предвкушая весенние поездки, встречи с друзьями, новые находки. Это моя настоящая жизнь, которую я проживаю с наслаждением. Эта, а не та, городская блеклая, рыхлая как грязный серый снег у обочины дороги.

В той жизни я никто, даже если я занимаю положение в обществе и имею деньги. В той жизни меня ничто не трогает. Какие-то женщины, бессмысленно проходят через мою постель. Какие-то люди суетятся вокруг меня. Ничто меня не волнует по-настоящему в той зимней жизни.

Но вот наступает сезон, я надеваю свой прожженный камуфляж и привычные берцы[2]. Я на тропе войны. Я силен, хитер и многие опасности подстерегают меня в лесу. Я знаю, как справиться с ними, как не подорваться на мине или снаряде. Я знаю, как не заблудиться, уберечься от змей, диких животных и лихих людей. Я иду им навстречу с веселой злостью.

А вечером после удачного окончания дня, сидя у костра в одиночку или с друзьями, я с удовольствием осознаю, что сегодня я победил. Победил даже если не нашел никаких стоящих находок. Даже если не поднял ни одного павшего бойца.

Да, да не удивляйтесь. Это ощущение победы приходит уже от того например, что сегодня ты прошел по полям и лесам десять километров, перевернул горы земли. А теперь сидишь бодрячком у костра в лесных дебрях, держишь карабин на коленях, пьешь водку и сам черт тебе не брат. Чувствуешь себя этаким партизаном – героем.

Вы те, кто проводит свой отпуск на курортах в теплых странах, можете называть меня ненормальным «выживальщиком», тратящим свое время и деньги неизвестно на что. Но попробуйте сами сделать то, что я сделал за сегодняшний день, тогда посмотрим, на что вы годитесь.

Это все конечно лирика. Немаловажную роль в нашем вредном деле играют находки. Куда же без них. Материальный интерес присутствует всегда, как ни крути. Только вот интерес этот не всегда измеряется деньгами. Почти каждый копатель, как правило, еще страстный коллекционер какого – либо военного антиквариата.

Один собирает котелки всех стран – участниц второй мировой войны. Собирает скрупулезно, изучая каждое клеймо, пытаясь разобраться, что оно означает. Другой, например, собирает ложки или каски. В большинстве своем такие коллекционеры досконально знают предмет коллекционирования, и найденная крышка от котелка с неизвестной доселе маркировкой вызывает у них экстаз больший, чем предложение жениться на красавице – миллионерше. Они готовы обсуждать все нюансы новой находки до тех пор, пока не выяснят о ней все. Коллекции их, как правило, обширны и отлично систематизированы. Только вот интересны эти коллекции очень узкому кругу знатоков, отчего менее ценными они не становятся.

Иные готовы собирать все, что связано с войной. Это в основном начинающие копатели. Они тащат в дом любое имеющее отношение к войне железо и вскоре уже сами не помнят, откуда что взялось. При этом смело раскручивают неразорвавшиеся снаряды и прочие взрывоопасные предметы, чувствуя себя настоящими саперами, если конечно остаются в живых. Переболев этой «железной болезнью», не потеряв при этом ни рук, ни ног, ни головы, они начинают внимать мольбам родных и большую часть находок оказавшихся откровенным хламом, выбрасывают. После этого, у них возникает желание остановиться на какой – либо одной теме. Главное здесь не уйти из реальности.

Есть еще откровенные барыги, которые копают только то и только там, где можно найти что-то ценное и продать это что-то, желательно подороже. Такие люди попадаются среди нас. Они не гнушаются золотыми коронками из зубов погибших, лишь бы их можно было выгодно сбыть. Они увольняются с работы и уезжают в деревню. Живут только раскопками, продажей копаного железа и ничем другим. Их можно узнать по лихорадочному блеску в глазах, согбенной спине и грязным, скрюченным пальцам рук, сжимающим лопату. Копают они в тех местах, где не ступала нога человека.

В общем, у всякого свой мотив, своя причина, докопаться до которой, даже для себя, сумеет не каждый.

Утро принесло тучи и мелкий моросящий дождь. Я с трудом продрал глаза и обнаружил себя полулежащим все в том же кресле. Под ногами стояла вода, натекшая с полога шатра. Снаружи барабанил дождь, слышался гомон голосов, бряканье котелков, тянуло дымом. Знакомый едкий запах горящего тротила проникал в легкие. Применяли его для розжига сырых дров, наковыряв предварительно из ручных гранат в обилии найденных вчера на просеке. Горел он в любую погоду.

В шатер просунулась голова Игоря в насквозь промокшей кепке.

– Сегодня работы не будет, поливает с ночи.

Я, кряхтя, вылез из кресла, вытирая ногу об ногу, стал натягивать резиновые сапоги.

– Вот и сидите тут, а я на разведку сгоняю.

Такие дождливые дни в лесу я ненавижу. Но как назло они случаются тогда, когда меньше всего их ожидаешь. Ты готовишься к выезду, прокладываешь маршрут, учитываешь все детали. Особое внимание обращаешь на погоду, выбирая день выезда. Казалось бы, что учтено все. Ты приезжаешь на место, ставишь лагерь, достаешь металлоискатель, но тут небо затягивается тучами и начинается непрерывный ливень суток эдак на двое.

Работать с металлоискателем под дождем бессмысленно. Во-первых, от сырости сигналы его будут не точными, а во-вторых, недешевая катушка при постоянном использовании в сырую погоду выходит из строя.

Поначалу я не мог согласиться с природой. Напялив армейский резиновый плащ «ОЗК»[3] и, обмотав металлоискатель целлофановыми пакетами, я упорно продирался сквозь кусты и овраги. Но находок не было, а копать ложные сигналы под ливнем удовольствие еще то.

Природа издевается над нами, а мы в ответ издеваемся над ней. Поэтому такие дождливые дни я наметил для разведки новых мест поиска.

Наскоро хлебнув остывшего кофе воняющего тротилом, я подхватил под мышку стальной щуп с лопатой и, забросив свою «Сайгу» на плечо углубился в лес. Палатки нашего лагеря быстро скрылись из виду в пелене дождя. Теперь со всех сторон меня окружали только мокрые стволы осин и потоки воды, льющейся сверху.

Резиновый плащ сковывает движения, сапоги вязнут в размокшей жиже, а ремень карабина больно оттягивает плечо. Но это привычные ощущения, на которые скоро перестаешь обращать внимание. Определив направление по навигатору, заботливо убираю его за пазуху. Ощупываю запасные батарейки и компас. Все в порядке можно двигаться.

В кармане плаща голосом Витька пищит рация:

–Тритон, ответь земляной жабе, как слышишь?

Судя по голосу, он уже навеселе и придумал нам всем позывные. Советую земляной жабе заткнуться и не сажать батарейки у рации.

Постепенно жижа под ногами сменяется редкими кочками мха, окаймляющими болото, а осины сменяются соснами. Выбравшись на заросшую лесную дорогу, облегченно вздыхаю. Под ногами пружинит мох, дождь падает за шиворот гораздо реже, стекая по сосновым лапам. От земли поднимается пар, в воздухе появляются первые комары.

Вот у дороги старая оплывшая воронка, из которой торчат остовы немецких железных бочек. На крышке одной из них читается выбитая надпись «kraftstoff 1941». Рядом валяются два передних крыла от автомобиля неизвестной марки. Значит я на верном пути к немецкой минометной батарее, прикрывавшей опорный пункт который штурмовали бойцы, найденные на просеке.

Все чаще попадаются свежеспиленные сосновые пни и обрезанные ветви, сваленные в огромные кучи. Следы гусениц ведут на длинную вырубку, в конце которой виден лесовоз. Слышен треск бензопил и рев тракторного дизеля.

Обхожу вырубку стороной, пометив эту точку на карте навигатора. Если лесорубы вывозят лес машинами, значит, невдалеке есть просека, по которой можно будет выйти на проселочную дорогу.

Извиваясь среди бурелома, тропинка выводит меня к небольшой лесной полянке. Это моя точка назначения. Несколько кирпичных фундаментов виднеются среди травы. Кое-где, возвышаясь над грудами битого кирпича, торчат куски стен старой кладки бывшего лесничества, помеченного на карте как «домик лесника». В 1942году здесь стояла немецкая минометная батарея. Больше об этом месте ничего не известно. Что тут происходило мне и предстояло выяснить посредством лопаты.

Остатки траншей и минометных позиций, заросшие борщевиком хорошо просматриваются между строениями. Наудачу пробиваю щупом несколько ям, но характерного стука о дерево пола или накат блиндажа не чувствую. Это значит, что все эти блиндажи уже копали, сняли накаты и вскрыли деревянные полы. Обломки сковородок и чугунков на поверхности подтверждают мои предположения.

Некоторое время я бродил под дождем между развалин, безрезультатно тыкая щупом, пока не увидел хорошо протоптанную тропинку, ведущую вглубь леса. Пройдя по ней, я неожиданно уперся в деревянную изгородь и столкнулся нос к носу с лошадиной мордой, которая грустно смотрела на меня, шлепая черными бархатными губами. Лошадь стояла рядом с телегой под навесом возле бревенчатой, покосившейся избы притулившейся среди сосен.

– Что, сынок, заблудился? – раздался сзади скрипучий голос.

От неожиданности я выронил щуп и резко обернулся с лопатой наизготовку. Передо мной стояла сгорбленная маленькая старушка в длинном плаще и резиновых сапогах. Морщинистое лицо ее почти полностью скрывал капюшон, по которому стекали капли воды. Одной рукой она с трудом тащила мешок, набитый свежескошенным клевером, а другой опиралась на косу, уперев ее рукояткой в землю. Лезвие мокро лоснилось остро отточенной сталью с налипшими на нее травинками.

Не обращая внимания на мой испуг, она смахнула воду с лица цепкой мозолистой лапкой и кивнула на мешок.

– Помоги бабушке.

Я закинул мешок на плечо, подхватив лопату со щупом, зашагал следом.

– Вы, здесь живете?

– Летом живу милок, а зимой в деревне проживаю у сына. Деревня – то рядом. Раньше тут лесничество было. Отец мой лесником был вот мы все здесь и жили.

Все это она выпалила одним духом. Видно нечасто сюда заходили люди, и поговорить ей было не с кем.

– Ты сам-то кто таков будешь? – хитро посмотрела она на меня, – копальщик что ли?

И не дав мне рта открыть, недовольно добавила:

– Вижу что копальщик с лопаткой вон да с ружьем. Все тут перекопали. Ходють и ходють. Ям понароют намусорят только. В прошлом году тоже приходили. Все выспрашивали, где тут, что было в войну да в старину. Пустила их в избу, а они паскудники икону дедову сперли!

Видя, что разговор принимает неприятный оборот, я рассказал ей о поднятых нами вчера бойцах, о том, что здесь возможно лежат непогребенные солдаты которых надо опознать и похоронить.

Старушка, молча, слушала, поджав губы, потом взяла у меня мешок с клевером и принялась вытряхивать его в сенях. Тут же стояли три деревянных клетки с жирными кроликами, которые учуяв запах клевера, начали метаться и пищать. Я переминался с ноги на ногу, не зная, что ей сказать еще.

Закончив с мешком, сунув по охапке травы своим ушастым питомцам, она обернулась и все тем же недовольным тоном сказала:

– Ну, заходи что стал? Не под дождем – же мокнуть.

Я не стал себя упрашивать, быстро скинул сапоги, плащ и всю остальную амуницию.

– Посижу у бабки, пока не выгонит, – подумал я, – хоть дождь пережду.

Шлепая мокрыми босыми ногами по крашенному полу, я прошел в переднюю. В избе было сумрачно. Электричеством здесь, похоже, не пахнет. Керосиновая лампа на столе говорила сама за себя. От русской печки исходило приятное тепло. Я в нерешительности присел на лавку. Старушка, чиркнув спичкой, запалила фитиль керосинки на столе.

– Сымай штаны с курткой. На печку клади все подсохнут. Сейчас чай пить будем.

За чаем она принялась меня расспрашивать, о том, как мы устанавливаем личности бойцов да где хоронят их останки. Я удивился такому интересу к этой теме со стороны непросвещенной бабки, но виду не подал и все ей подробно рассказал.

Меня так и подмывало спросить у нее о боях в этих местах, но я боялся торопить события. Сидя за деревянным столом в одних трусах и майке, я прихлебывал обжигающий чай из жестяной кружки и хрустел баранками, лежащими горкой в вазочке синего стекла.

– Сама расскажет, если захочет, – размышлял я, – не надо с вопросами лезть. А то не дай бог разозлится, вспомнит про плохих «копальщиков» которые икону сперли да выгонит меня. На вид ей лет 70 значит, то время должна помнить.

– Говоришь, родственников погибших находите? – продолжала выспрашивать старуха, – а не врешь?

– Да ну бабушка что вы, ей-богу! – возмутился я, – говорю же вам, если личность бойца установить, то родственников найти можно.

– Лишь бы медальон на бойце был заполненный!

– Ты не егози! – перебила меня старуха, – я может, по делу спрашиваю. А будешь меня перебивать, вообще тебе ничего не скажу. Хотя не по – божески это, когда родные не знают, где их сын похоронен.

– А вы знаете? – усмехнулся я.

Она вздохнула, поднялась из-за стола, вытирая руки о передник.

– Ну, пойдем, покажу.

Я поперхнулся баранкой и уставился на нее.

– Куда?

– Тут рядом. Штаны можешь не надевать.

Я накинул мокрый плащ, впрыгнул в сапоги и вышел вслед за старухой во двор. Дождь прекратился, кругом стояли лужи, а лошадь под навесом фыркала и отгоняла хвостом первых последождевых слепней, обдавая все вокруг себя водяной пылью.

Мы обогнули сарай и остановились у небольшого холмика.

– Вот здесь пятеро, – кивнула он.

– Что же вы даже креста не поставили? – спросил я с укором.

– А то и не поставили, чтобы всякие…, – она покосилась на меня, – в общем, чтобы могилу не разорили. Когда война началась, мне было десять лет, а сестре двенадцать. Отец наш Евсей Петрович был лесником в этом лесничестве. Видел развалины на поляне? Так вот, это и было лесничество. А до революции здесь барский охотничий дом был. Немцы пришли зимой и нас с отцом в эту избу выгнали. А у каменных домов пушки поставили да вокруг окопов нарыли.

– Минометы, наверное? – робко уточнил я.

– Не знаю милок, может и мимометы, не разбираюсь я в них, – продолжала она. – Только бабахали они тут почти неделю. Потом наши в одну ночь на них из леса не напали, да убили почти всех.

– Вы – то, что видели? – ловил я каждое ее слово.

– А ничего не видела. Ночью шум да треск начался. Утром смотрим в окошко – возле пушек уже красноармейцы в полушубках ходят, да немецкие мертвяки, закоченевшие, из сугробов торчат. Мы с сестрой на них верхом даже с горки покататься успели. На следующий день немцы все лесничество разбомбили, а кто живой остался с собой увели. Отца нашего тоже увели и в городе расстреляли. Сказали, что партизаном он был. Наших на лесничество вывел и дорогу показал, как к немцам подобраться.

– А вы как – же? – спросил я.

– Как бомбить начали, отец нас в лес отправил. Мы там двое суток прятались, а потом сюда пришли. Смотрим, изба наша уцелела только стекла выбиты, воронки вокруг да наши солдаты убитые лежат. Ну, мы тех, кто возле избы был, в воронку оттащили, и снегом с землей закидали. Страшно нам было рядом с покойниками в избе ночевать. Пятеро их там. Четверо бойцов и командир. Сумка на нем полевая кожаная была, а в ней банка тушенки, краюха хлеба, документы какие-то и пистолет. Хлеб с тушенкой мы съели, а сумку на чердаке в опилки зарыли.

Она всхлипнула и, вытерев глаза краем платка, продолжала:

– Потом тетка к нам из деревни со своими детьми пришла. Немец-то деревню спалил. Жить им негде стало. Так до весны протянули. Ну а весной немцев выгнали, и мы с теткой тут жить остались.

– А, где теперь эта сумка? – дрожащим голосом спросил я.

– В избе, где же ей быть.

– А можно…, – начал я, но она меня перебила:

– Можно. Для того и спрашивала тебя про то, как родственников найти. Может в сумке, документы какие, на это укажут.

Мы, молча, вернулись в дом. Я под впечатлением от услышанного сидел за столом, уставившись на пожелтевшую потрескавшуюся фотокарточку в рамке, висевшую на стене. С нее на меня спокойно чуть прищурившись, смотрел усатый худощавый мужчина лет тридцати в застегнутой наглухо косоворотке. С двух сторон прижавшись к нему, две девочки подростка с одинаковыми бантиками в волосах удивленно таращились в объектив.

Старуха чем-то гремела в чулане. Перед глазами проносились образы из ее рассказа. Сколько раз я читал воспоминания и мемуары, но ни одна книга не передаст того ощущения реальности произошедшего которую передает рассказ очевидца, видевшего и испытавшего все это.

Мне показалось, что я воочию вижу командира батальона склонившегося над картой в желтом свете коптящей снарядной гильзы. Он решает непосильную задачу – как захватить проклятый опорный пункт своими поредевшими ротами. У немцев отлично работает связь достаточно боеприпасов, их прикрывает минометная батарея, откуда – то со стороны лесничества. У нас же нет ни артиллерии, ни авиации. Нет никакой поддержки, кроме трубки полевого телефона из которой доносится крик командира полка: «Взять высоту!».

И еще есть люди. Есть красноармейцы, которых он вынужден посылать раз за разом на пулеметы, выполняя приказ. Поэтому с каждой атакой их становится все меньше, а разрывы немецких мин ложатся все точнее среди цепей атакующих.

И тут командиру батальона докладывают, что есть такой лесник Евсей Петрович, который готов провести нашу роту через лес к немецкой минометной батарее.

Мои раздумья прервал голос старухи:

– На вот смотри.

Она положила на стол потемневшую от времени кожаную полевую сумку, местами покрытую налетом плесени, какими-то черными пятнами и изгрызенную по углам.

Потрескавшийся ремешок застежки тяжело поддался и сумка открылась. Сначала из нее посыпался мышиный помет, потом на стол брякнулся маленький карманный пистолетик когда-то бывший никелированным, а теперь слегка заржавленный. Черные пластиковые щечки рукоятки украшал тисненый вензель.

Это был «Браунинг» образца 1906 года – несерьезная игрушка калибра 6,35 мм., с автоматическим предохранителем. Вживую такой я видел впервые.

Я повертел его в руках и, оттянув защелку, с трудом вытащил магазин, в котором желтели латунными боками шесть патронов.

Старуха с любопытством следила за моими манипуляциями.

– Зажигалка что – ли?

– Она самая, – ответил я, вытряхивая из сумки остальное содержимое.

В одном отделении оказалась небольшая книжица карманного формата в картонной обложке с тисненой звездой и надписью «Боевой устав пехоты Красной Армии», пачка писем – треугольничков перетянутая резинкой, толстая общая тетрадь да пожелтевший лист карты – трехверстки сложенный вдвое.

В другом отделении лежала пара химических красно-синих карандашей заточенных с двух сторон и завернутые в тряпицу, окантованные золотой тесьмой, красные петлицы с малиновыми кубиками.

Все письма были адресованы Самохину В.С. Отправители были разные в основном из войсковых частей. Общая тетрадь к моей радости оказалась дневником, на титульном листе которого было аккуратно выведено печатными буквами «Самохин Василий Степанович». В дневнике оказались исписанными всего несколько страниц. Карандашные строки, местами стершиеся и поблекшие, читались плохо, поэтому я решил заняться ими позднее.

Потом был долгий вечер. Вызванный мной по рации Игорь со своими помощниками вытаскивали из ямы за сараем останки красноармейцев и раскладывали их по мешкам.

Старуха уговаривала нас остаться переночевать и когда мы отказались, заставила пообещать сообщить ей, если установим личности бойцов. Она дрожащей рукой сунула мне в карман бумажку с номером мобильника сына.

– Как захороните, обязательно позвоните! А не сделаете, значит, плохие вы люди.

В лагерь мы вернулись уже за полночь.

[1] «курвиметр» - прибор для измерения расстояний на карте

[2] «берцы» - ботинки с высокими голенищами

[3] «ОЗК» - общевойсковой защитный комплект

Глава 4 Дневник лейтенанта

Витька я застал сидящим в шатре на раскладном стуле. Под ногами у него громоздилась груда ржавых винтовочных стволов и затворных коробок, среди которых он пытался выбрать более сохранившиеся. Несколько затворов, два четырехгранных штыка, менее изъеденные ржавчиной, чем остальные, лежали на столе.

– Физкульт привет! – кивнул я ему, тяжело опускаясь на стул, – все не угомонишься?

– Еще один чистоплюй выискался, – проворчал Витек, склонившись над винтовкой, пытаясь раскачать и снять с нее штык.

К оружию он питал прямо – таки неодолимую страсть. Каждый найденный ржавый ствол был для него желанной находкой. Если невозможно было восстановить его до рабочего состояния, то Витек забирал сохранившиеся запчасти, над которыми потом пыхтел дома с напильником.

Иногда он демонстрировал результаты своих усилий. В основном это были обрезы трехлинеек. Неказистые на вид все в кавернах с грубо вытесанным цевьем, они тем ни менее безотказно работали, оглушительно бабахая и выплевывая огненные снопы искр. Ни о какой точности естественно речи не шло, дай бог при выстреле удержать обрез двумя руками. Но Витек справлялся и одной, с десяти метров попадая в консервную банку. Это был хороший результат, учитывая, что из-за сильной отдачи дуло обреза взмывало в небо, и надо было иметь недюжинную силу, чтобы остановить его полет.

Витек очень гордился таким умением. Иногда на выезде в лесу крепко выпив, он доставал из рюкзака одного из своих уродцев и демонстрировал всем желающим. Апогеем его оружейного гения стал собранный из нескольких экземпляров, отполированный до блеска и вполне исправный наган, к которому он никак не мог найти патроны.

Игорь терпеть не мог эти опыты и во время совместных выездов они все время ругались.

– Кончай этой дрянью заниматься! – шипел он, – ты же видишь, что у меня школьники тут. Сболтнут родителям, а там до ментов дойдет! Ты в тюрьму сядешь и нас с Лехой за собой потянешь!

На это Витек насмешливо бросал в ответ:

– Не ссы колченогий! Если что, вы тут не причем. А школьники твои спят в палатках уже.

Игорь его не слушал и каждый раз после раскопок вез оставшиеся стволы в местный отдел милиции. Взамен ему выдавали справку о добровольной выдаче предметов похожих на огнестрельное оружие.

И хотя Витек смеялся над этим, я принимал сторону Игоря.

– Хочешь домой тащить оружие да палить в лесу на глазах у детворы, пожалуйста! Только потом не жалуйся когда к тебе с обыском придут!

На это наш беспечный друг только пожимал плечами.

– Не понимаете вы международной обстановки! Чем защититься простому человеку в наше смутное и полное криминала время?! Коснись что, сами ко мне прибежите и попросите, чтобы от супостата отбиться. Я не откажу друзьям, ибо добрый я. А ментам по любому не дамся!

В глазах его проскакивал безумный огонек, подтверждавший серьезность намерений, отчего становилось как-то не по себе.

Все это я вспомнил сейчас, войдя в шатер, где Витек раскурочивал стволы винтовок. Браунинг приятно оттягивал карман куртки. Я машинально ощупал его и тут – же решил, что никому не скажу про находку.

Снаружи за пологом шатра Игорь устроил вечернюю проверку своему отряду. Слышался тонкий голосок Игоря:

– Иванов, пятнадцать лет – ума нет! Опять патронов полные карманы набрал?! А ну вываливай что у тебя там!

– Я на сувениры, – басил Иванов, – пули только хотел вытащить.

– Вот ведь вредный, какой у них начальник, – ехидно и нарочито громко произнес Витек, – даже сувениры с собой взять не разрешает!

Раздался дружный смех, но Игорь закричал:

– Всем вывернуть карманы!

В ответ послышались недовольные реплики.

– Целый день горбатились, имеем право на сувениры!

Мы с Витьком переглянулись и разом вышли из шатра в темноту ночи.

Неровная шеренга подростков в камуфляжных куртках испачканных глиной стояла перед палатками в отблесках костра. Игорь топтался перед строем с фонариком в руке.

– Кто тут сувениров захотел?! – рявкнул Витек, но я осадил его.

– Спокойно это дети.

Посреди шеренги стоял крепкий белобрысый парень с наглой рожей и пухом над верхней губой на голову выше остальных.

– Иванов пятнадцати лет? – Подошел я к нему.

– Ну, Иванов, а че? – с вызовом скрывая испуг, ответил он.

– У тебя Иванов наступил пубертатный период, – глядя ему в глаза, притворно унылым тоном продолжал я, – говоря русским языком, у тебя возникла потребность обратить на себя внимание противоположного пола. Поэтому ты решил занять главенствующее место в стае путем непослушания и отрицания лидерства Игоря Олеговича. Но ты зря это сделал, ой зря!

Девочки, стоящие во второй шеренге прыснули от смеха. Иванов смущенно проворчал:

– А че он сувенир даже взять не разрешает? Мы целый день бойцов выкапывали. Вон сколько касок и стволов вам в шатер притащили!

– Успокойся Иванов, будут вам сувениры.

Игорь протестующе посмотрел на меня, но я не обращая внимания на его взгляд, я поднял один из винтовочных патронов брошенных Ивановым.

– Так посмотрим, хороший патрон.

Я расшатал пулю и вытащил ее.

– И пуля хорошая – пристрелочно-зажигательная. Иванов как ты хотел из нее сувенир сделать?

– Ну, просверлить и на цепочку повесить.

– Просверлить, значит, – усмехнулся я и подошел к кострищу, в котором дымилось пара толстых березовых поленьев, оставшихся после приготовления ужина.

Витек все понял и опять рявкнул:

– А ну все отошли от костра на десять метров!

Шеренга испуганно отхлынула к палаткам и подростки с любопытством уставились на меня.

– Сейчас вылетит птичка! – сказал я, сунув пулю в пышущие жаром угли прямо под полено.

Едва я успел отойти к палаткам, как раздался звонкий щелчок, подбросивший поленья и разметавший снопом искр угли из кострища. Мелкие осколки с визгом прочертили борозды в траве.

– Вот также Иванов, твои пальцы и глаза могли разлететься как птицы на юг! – подытожил я, – так что скажи спасибо Игорю Олеговичу, что он сохранил твои гляделки и хваталки!

– Спасибо, – выдавил Иванов.

Тут оживился Игорь.

– Обещаю, завтра всем будут сувениры, а сейчас сдавайте все, что по карманам рассовали и спать.

Школьники зашумели и обступили Игоря.

– Пойдем,– кивнул я Витьку, зевая, – пусть дальше сам разбирается.

– Ну и молодежь пошла! – сказал Игорь, входя в шатер, – сто раз ведь говорил им, что нельзя боеприпасы и ВОПы[1] домой тащить!

Он поставил на стол тяжелый целлофановый пакет, из которого посыпались ржавые патроны. На дне пакета обнаружилась граната РГД 33. Из полусгнившей ее ручки торчала пружина ударника.

Витек присвистнул.

–Это кто же такой умный?

– А ты как думаешь? – усмехнулся Игорь.

– Иванов?! – гоготнул я, – ну и кадр!

Витек повертел гранату в руке и бросил ее обратно в пакет.

– Хорошо хоть без запала.

За ужином я достал из полевой сумки дневник лейтенанта. Почти все записи, сделанные химическим карандашом, оказались размыты от сырости. При свете фонарика удалось прочитать лишь несколько последних.

17 декабря 1942 года.

Сегодня главный врач делал обход. Я сказал ему, что здоров и попросился на фронт в свой полк. Он приказал мне зажать пальцами нос и выдохнуть воздух носом, не открывая рта. Я выдохнул через пробитые барабанные перепонки в ушах. Он сказал, что после контузии перепонки не зарастут, посоветовал мне не простужаться и беречь уши.

Какие к черту уши?! Я же практически здоров!

25 декабря 1942 года.

Как приятно снова вернуться в свой батальон! Хотя из моего разведвзвода осталось только два бойца, все равно я рад, что вернулся.

Положение батальона тяжелое. Идут непрерывные лесные бои за высоту. Пехота под пулеметным огнем продвинуться не может. Немцы постоянно ведут минометный обстрел. Готовимся к ночному поиску. Будем искать брешь в немецкой обороне.

28 декабря 1942 года.

Дали немцам прикурить! Через линию фронта на наши позиции прошел местный лесник и вызвался вывести нас на немецкую минометную батарею, что в двух километрах в немецком тылу. Ночью мой взвод без единого выстрела прошел лесными оврагами сквозь немецкую оборону. Попытка стрелковой роты пройти за нами не удалась. Фрицы их заметили, открыли пулеметный и минометный огонь.

Когда мы подобрались к батарее, они нас не услышали из-за своих выстрелов. Батарея находится в старом лесничестве. Между каменными домами траншеи и укрытия для минометов. Всего их было около двадцати человек.

Почти всех мы быстро перебили. Взяли в плен обер-лейтенанта с таблицами для стрельбы. Сначала прикидывался, что не понимает русский, но когда увидел лесника, тот сразу припомнил, что обер-лейтенант выгонял его с семьей из дома и крепко ругался на русском языке.

После допроса немец дал данные о расположении пулеметных точек на переднем крае. Из трофейных минометов по этим данным мы провели огневой налет, а затем я послал связного в батальон. Тот вернулся только что с приказом командира батальона – в 18.00 открыть огонь по немецким пулеметным точкам. Одновременно с этим батальон начнет атаку.

Сижу как на иголках. До условленного времени остался час. Бойцы принесли маленький браунинг, отобранный у обер-лейтенанта. Из него он пытался застрелиться, но успели отобрать. Наверное, совесть замучила, что своих предал. Самого его заперли в сарае.

На этом дневник обрывался.

Игорь тяжело сопел, сидя за столом и уставившись в одну точку. Витек молча, разлил по кружкам спирт.

– Помянем лейтенанта!

Мы не чокаясь, выпили.

Дальше, в общем-то, все понятно, – сказал я, закрывая дневник, – судя по бабкиным словам, прилетели немецкие самолеты и разнесли к чертовой матери эту минометную батарею. А потом и немецкая пехота подтянулась.

– Да, – протянул Витек, – не успели они по гансам врезать. Что – же у нас все через жопу получается?! Что в сорок втором что сейчас!

Я тяжело поднялся и вышел из шатра. Полная луна висела, как огромный желтый глаз под куполом ночного глубокого неба, усеянного мириадами звезд. Я взглянул на это холодное безмолвие и вдруг почувствовал себя таким маленьким, ничтожным, никому не нужным, что захотелось завыть в голос на эту проклятую луну и на эти проклятые звезды.

Витек с Игорем стояли рядом и тоже смотрели на небо. Видимо, их охватили подобные ощущения. Игорь тихо произнес:

– Я понял одну простую вещь. Лейтенант Самохин был счастливее всех нас вместе взятых, потому что в его жизни было великое дело – защищать свою Родину от врага! А в наших жизнях нет такого дела, за которое не жалко бы было умереть. Вот и мечемся мы, бедные из угла в угол. То тут притулимся, то там. Ни во что по-настоящему не верим и ничего по-настоящему не любим. У нас даже Родины настоящей нет! Одни воры-чиновники да воры – олигархи! А за них я жизнь отдавать не хочу!

Витек саркастически хмыкнул в ответ:

– Эк тебя разобрало! – прямо Пьеро какой-то. Да пойми ты, что Родина это не чиновники, не олигархи. Родина это народ, это та же вчерашняя бабка, это бойцы, кости которых ты по мешкам раскладывал. Это память, в конце концов!

– Народ, значит, – осклабился Игорь, – да народ безмолвствует и на память свою плюет! Вон, посмотрите на школьников! Мои – то еще ничего, а другие их возраста, скоро забудут, кто на кого напал в сорок первом и кто войну выиграл!

– Ну, все, – бросил я, – начался извечный спор «кто виноват и что делать?». Пойду спать.

Забравшись в палатку и лежа в спальном мешке, я еще долго слышал сквозь сон их недовольные голоса и размышлял о том, кто же из них прав, но так ничего не придумав, уснул.

[1] «ВОП» - взрывоопасный предмет

Глава 5 В дальний путь

Весело шумит московская барахолка. Пьяненькие дедушки и бабушки, прячась от солнца под навесами, разложили на деревянных прилавках свой товар – старые калоши, проеденные молью пиджаки, брюки, статуэтки с отколотыми частями и другой хлам, собранный для продажи на своих или соседских антресолях, а то и просто на помойках. Цены у них довольно демократичные, учитывая, что этот утиль даром никому не нужен. Народ проходит мимо них, со скучающим видом, не задерживаясь.

Широкая дощатая лестница ведет на следующий уровень этого людского муравейника. Здесь уже публика посерьезней. Дамы бальзаковского возраста с налетом былой интеллигентности и легкой степенью алкоголизма, предлагают истинным ценителям «старинные серебряные» вилки, ложки, подстаканники и прочий новодельный и искусственно состаренный «антиквариат». Впрочем, здесь иногда попадаются настоящие старинные вещи, только просят за них суммы втрое, а то и вчетверо больше их реальной стоимости.

Часто сюда захаживают иностранцы пожилого возраста, которые разбираются в изделиях из серебра и бронзы или думают, что разбираются. Они ходят кучками, долго расспрашивают продавца, рассматривают товар, потом также долго торгуются, но в основном ничего не купив, уходят. Эти любители халявы до сих пор думают, что в немытой России можно купить на барахолке задешево подлинное яйцо Фаберже.

Жестоко разочаровавшись, под недовольное ворчанье продавцов, возвращающихся к своим чекушкам с водкой, спрятанным за прилавками, они гордо шествуют к парадному входу, где специально для них во всей красе раскинулось море товаров – матрешек, расшитых платков и прочих балалаек. В общем, всего того, что каждый уважающий себя интурист должен привезти домой из России.

Продавцы набрасываются на них как стая коршунов на беззащитных цыплят и почти силой нахлобучивают им на головы кроличьи шапки с красными звездами во весь лоб, радостно тарахтя при этом на смеси английского с матерным о том, что их товар – very good.

Им всучивают по бешеной цене деревянные расписанные под хохлому подносы и жестяные самовары, прогорающие до дыр после первого чаепития. Им даже предлагают под большим секретом за баснословную сумму бронзовый бюст Сталина, который стоял на столе у Ленина во время Октябрьского переворота.

Тут же группы карманников устраивают небольшие людские водовороты вокруг какого-нибудь зазевавшегося шведа, отбившегося от своей группы. И пока он пытается выбраться из плотно зажавшей его со всех сторон толпы, освобождают его карманы от бумажника и кредитных карт.

И вот группа иностранных гостей обмотанных флагами Советского Союза и увешанных значками с портретами Ленина выходит из ворот барахолки, неся под мышками матрешек, бюсты Сталина и связки деревянных ложек. Почти у каждого на голове красуется кроличья шапка со звездой или немыслимой формы буденовка с двуглавым орлом и смешно торчащими отворотами, напоминающими ослиные уши.

С ошалевшим видом они бредут к своим экскурсионным автобусам, постепенно приходя в себя. Но не тут-то было. Экскурсоводы почти силком загоняют их в приветливо распахнутые двери шашлычных, возле которых, потирая руки от предвкушения валюты, стоят чернявые торговцы. Сто граммов шашлыка за сто долларов становятся апофеозом посещения достопримечательностей столицы. После этого обобранных иностранных лохов быстренько увозят автобусы, на место которых тут – же прибывают другие.

– Вот где бизнес! – мечтательно протянул Витек, подбрасывая на плече солдатский вещевой мешок с брякающим в нем железом.

Меня же эти туристы нисколько не интересовали, хотя глядя на них после шашлыка, где-то становилось, даже жаль.

Но пришли мы сюда не, для того чтобы любоваться красотами. Был на этой барахолке еще один угол, куда иностранцы вообще не заходили. В нескольких шагах от ограды торчали деревянные ларьки, из которых мрачно взирали на окружающих небритые лица торговцев военным антиквариатом, как сами они называли свой товар. На самом же деле, здесь торговали военной атрибутикой, снаряжением, униформой, а также копаной амуницией времен войны. Поговаривали, что можно купить оружие, но я даже не пытался. Посторонних тут не любили, как не любили рассказывать, откуда тот или иной предмет. Покупателями в основном были настоящие коллекционеры.

Витек уверенно шел между торговыми рядами с мешком на плече, а я тащился следом с таким – же баулом за спиной. У него тут был знакомый барыга, который давал неплохую цену, перепродавая находки.

Мы остановились у ларька, внутри которого со скучающим видом сидел долговязый лысеющий мужчина в очках и немецком камуфляже «флектарн». На голове его красовалась черная кепка с длинным козырьком, двумя пуговицами спереди, и алюминиевым черепом. Прилавок перед ним был завален различными ржавыми деталями от оружия времен войны. Тут же лежали сувенирные кортики со свастикой, макеты патронов и гранат.

Витек молча, зашел за прилавок, также молча, поздоровался за руку с торговцем и поставил мешок на лавку.

– Ну что там у вас? – оживился мужчина, поправляя очки.

Я выложил две простреленные слегка ржавые немецкие каски, бачок от немецкого противогаза, несколько пустых корпусов советских гранат и три больших латунных гильзы от гаубицы.

– Сохран не очень, – скривился барыга, – только из-за гильз возьму все за три тысячи.

– Ладно не свисти! – хлопнул его по плечу Витек, – ты же меня не первый год знаешь. А я цены знаю, и знаю что сохран не плохой.

Он развязал второй мешок и, вытащив оттуда еще одну немецкую каску, полную стреляных винтовочных гильз.

– Смотри на гильзах ваше любимое клеймо СС. Здесь 100 штук.

Среди коллекционеров гильзы с клеймом СС на донце считались редкостью и поэтому пользовались спросом.

– За все двадцатку! – продолжал Витек, – все равно ведь потом наваришь!

Они долго торговались. Витек даже два раза пытался засовывать каски обратно в мешки, но в результате уступил барыге и отдал ему товар за пятнадцать тысяч рублей.

Разделив деньги, мы попрощались.

– Не забудь, – напомнил он, – послезавтра стартуем на поиски клада. Этот Айно уже весь телефон мне оборвал.

Я вспомнил того толстого лысого финна, который уговорил нас ехать искать клад его деда, зарытый где-то в Карелии. Появились какие-то смутные сомнения, но я подавил их. Предстояло еще подготовиться к поездке. Надо было закупить продукты и загнать свою колымагу в автосервис к знакомому слесарю на осмотр.

За всеми этими заботами прошел день и к вечеру я усталый, нагруженный пакетами с провизией вернулся домой. На мебели лежал слой пыли, а в раковине громоздилась гора немытой посуды. Дом, любимый дом.

Собирая рюкзак с едой и вещами, я вспомнил про браунинг, который привез из Тверской области с раскопок. Вытряхнув из мешка, я положил его на журнальный столик. Маленький и удобный он притягивал к себе взгляд и сам просился в руку. Я разобрал его, смазал и осмотрел. Внутри детали были нетронуты ржавчиной. Возвратная пружина ходила туго. Потемневшие от времени патроны легко выщелкнулись из магазина.

– Только прицелюсь и все, – соврал я сам себе, собрав пистолет и, отведя затвор, дослал патрон в патронник.

Любитель оружия поймет, какое непреодолимое желание бабахнуть возникло у меня, когда плоская прохладная рукоять легла в мою ладонь. Я лихорадочным взглядом окинул свое жилище, прикидывая, куда здесь можно всадить пулю с наименьшими разрушениями. Шкаф, сервант, телевизор и компьютер отпали сразу. Тут я вспомнил, что под ванной хранятся два обрезка толстой пятисантиметровой доски, из которых я хотел сделать столешницу да руки не дошли.

Прислонив доски одна к одной у двери кладовки в коридоре, я отошел на три метра и прицелился.

– Да там, наверное, патрон отсырел и не выстрелит, – подумал я, успокаивая себя, и нажал на спусковой крючок.

От оглушительного хлопка заложило уши. Стреляная гильза врезалась в стену, отскочила от нее и звонко запрыгала по паркету. В воздухе плавал едкий пороховой дымок. Маленькая, как шилом проткнутая дырочка чернела в доске. Пуля пробила ее почти навылет, и сплющенный латунный носик торчал с обратной стороны из топорщившейся щепы. Вторая доска была цела.

Я уважительно оглядел пистолетик. Для такого малыша результат был неплох. Если – бы немцу, у которого его отобрали, не помешали, то застрелился бы он с гарантией.

Ползая по паркету и заглядывая под шкафы в поисках закатившейся гильзы, я не сразу расслышал звонок в дверь. Трезвонили настойчиво и сердце сразу екнуло.

– Неужто менты?!

Но на пороге стояла с недовольным видом наша соседка баба Глаша.

– Алексей, сколько можно громыхать?! Совести у вас нет! Вчера какой – то мужик полдня торчал на лестничной клетке у твоей квартиры, сегодня ты тут стучишь! Когда это кончится?!

Баба Глаша была, в общем – то не вредной пенсионеркой только заняться ей было нечем, и поговорить не с кем. Поэтому она целыми днями прислушивалась, да приглядывалась, чем занимаются соседи.

Я не стал с ней ругаться, а смиренно извинившись за шум, соврал, что делаю ремонт и доску уронил.

– Баба Глаша, а что за мужик у квартиры стоял?

– Откуда я знаю, – пожала плечами она, – думала знакомый твой. Вышла спросить, а он кепку на глаза надвинул, отвернулся и был таков.

– Может он не меня ждал – то?

– Может не тебя, – ехидно ухмыльнулась она, – только он сначала в вашу дверь позвонил, а потом поднялся на лестничный пролет и там пристроился на корточках.

– Молодой такой. Может он к твоей бывшей приходил?

Я не стал развивать эту тему, и еще раз извинившись за шум, закрыл дверь.

Появилось нехорошее предчувствие, в голове завертелись вопросы.

– Может правда это был любовник моей бывшей жены? Тогда что ему здесь было надо? Она же тут давно не живет. Может случайность или дверью ошибся.

Вскоре мне надоело об этом думать, все равно ничего путного в голову не приходило кроме мыслей об ужине.

Я предавался греху обжорства, сидя за журнальным столиком перед телевизором, когда зазвонил домашний телефон. Звонку я несколько удивился, потому что на этот номер мне мало кто звонил из-за моих постоянных разъездов.

– Алло, – взял я трубку.

Ответом мне было молчание, а затем послышались короткие гудки.

Это меня окончательно разозлило. Я набрал номер бывшей жены, намереваясь высказать ей все, что думаю о ней и ее любовниках. Однако абонент был недоступен.

– Ладно, черт с ней, – подумал я, – может так и лучше. А то наговорил – бы сейчас такого, о чем сам – бы потом жалел.

Тут мой взгляд упал на пистолет, который тускло отблескивая свежей смазкой, лежал на столике.

– Сейчас мы тебя пристроим, – сказал я ему, и, отковырнув пару паркетных дощечек в углу комнаты за сервантом, сунул его туда, замотав предварительно в тряпицу. Паркетины вошли назад легко и непринужденно. После нескольких заливов соседом сверху, пол в квартире ходил ходуном, поэтому неровный паркет не привлекал внимания.

На следующий день у нашей компании кладоискателей была назначена встреча в «Мутном глазу» – недорогой задрипанной кафешке на окраине города. Когда я приехал, там уже сидели все – Витек, Игорь и толстяк Айно. Перед Витьком на столе лежал большой атлас Карелии и тонкая школьная тетрадь, в которой он делал какие-то пометки.

– Значит, так, – продолжал он, – еще раз повторяю, наша цель – урочище Караойкки в северной части Карелии у самой границы с Финляндией. Путем наложения старых карт на новые, а также методом научного тыка, я определил приблизительное место нахождения этого урочища. Это квадрат около трех километров в поперечнике. Точнее установим на месте. Там же наш друг Айно покажет нам описание места и приметы нахождения клада. Дорог там практически нет да еще пограничная зона рядом, поэтому двигаться будем осторожно.

Он окинул взглядом присутствующих, но все молчали только Айно сопел и вытирал платком пот, стекавший по его лысине.

– Теперь по поводу самого процесса. Работают все. Да, да Айно и вы тоже. От найденного клада наша группа получает двадцать процентов и делит их между собой поровну. Остальное забирает уважаемый Айно.

– Что с продуктами и топливом для машин? – подал голос Игорь.

– Продукты закуплены из расчета на две недели, а также каждый взял для себя, что хотел на свои деньги.

– Топливо оплачивает спонсор, – кивнул Витек в сторону Айно и закончил, – старт завтра в шесть утра.

Ранним утром следующего дня два джипа уже неслись по шоссе в сторону Санкт-Петербурга. Игорь, сидя на переднем пассажирском сиденье моей машины, зевал и крутил ручки автомагнитолы, пытаясь поймать какую-нибудь мелодию. Я прибавлял газу, стараясь не отстать от машины Витька, который вместе с Айно бодро катил впереди, обгоняя автомобили редких утренних дачников.

Вместе с Московской областью закончился ровный асфальт, и мимо поплыли унылые пейзажи из облезлых деревенских домов да заброшенных полуразрушенных построек по обочинам.

В рации раздался смех Витька:

– Наш финский друг удивляется, почему в России такая разруха.

– Страна у нас большая, – ответил Игорь, – и царь-батюшка не может за всей территорией уследить.

– Зато у них в Финляндии, все леса платные, – вставил я, прихлебывая обжигающий кофе из крышки термоса.

Весь день прошел в бешеной скачке по разбитым асфальтовым колеям российских дорог. Заходящее солнце окрасило небо своими последними отблесками, когда мы пересекли мост через реку Свирь и въехали в Карелию.

Сразу почувствовалась прохлада соснового леса, стоящего стеной вдоль шоссе на высоких покрытых мхом песчаных дюнах. Ночевать остановились возле небольшого озерца, которое виднелось за редким перелеском.

Быстро разожгли газовую горелку, вскипятили чай и расставили походные стулья. Айно на удивление сноровисто одну за другой вспорол три банки тушенки небольшим кованым ножом с деревянной ручкой, алюминиевые ножны которого болтались у него на поясе.

Заметив мой интерес, он протянул нож, предварительно вытерев платком жир с лезвия.

– Этто настоящий финский пукко принатлежал мой деддушка.

Я провел пальцем по острому как бритва лезвию, уважительно покачал головой и вернул его владельцу.

– А ножны, наверное, из сбитого советского самолета сделаны?

Айно смущенно покачал головой.

– Этто пыла война.

– Не переживай, Айно, тебя лично никто не упрекает, – похлопал его по плечу Витек, – лучше расскажи нам про своего деда.

За ужином Айно начал свой рассказ.

– Мой дед то революции имел свой хутор в Карьялла. Имел много корова, лошади и земля. Имел такше много работник. Много возил продать в город мясо, масло, молоко и хлеп. Кокта началась война за несависимость, он воевал против красных в отряд самооборона. После того опять вел хозяйство и еще имел тва магазин в городе. В зимнюю войну тоше немного воевал и имел медаль и крест свободы. В войну – продолжение не воевал совсем, старый был. Потом жил с моя семья в Хельсинки. Кокта умирал, дал мне эта карта и рассказал, что на его хутор закопал много золотых царских деньги. Хотел, чтобы я вернулся и их забрал.

– Да, – протянул Игорь, вытряхивая в рот последние кусочки тушенки из банки, – нам бы тоже хотелось их забрать. Если там конечно что-то есть, а этот участок не огорожен и не имеет владельца.

Спать легли рано, несмотря на то, что белая ночь своими молочными сумерками сбивала с толку и не давала заснуть. Откроешь глаза – светло. Глянешь на часы – два часа ночи.

Сквозь сон я слышал, как кто-то скребется о днище машины, но встать и посмотреть было лень. И только утром, когда я вылез из машины, трясясь от холода и тумана тянувшегося с озера, из-под заднего колеса высунулась наглая мордочка ежика. Он держал в своих острых зубах кем-то выброшенную апельсиновую корку и пытался ее грызть. При этом его иголки терлись о выхлопную трубу и производили противный скрежет.

Я кинул в него сухой шишкой и не попал. Ежик презрительно посмотрел на меня своими черными глазами – бусинками и не спеша вразвалочку удалился в ближайшие кусты, с коркой в зубах.

– Что тут за шум? – сонно спросил Игорь, вылезая из машины.

Он дрожал от холода, так же как и я, несмотря на то, что завернулся в спальный мешок, в котором ночью спал.

– Смотри не наступи на колючего соседа, – ответил я, зевая, и скинул с себя бушлат, решив, что лучшее средство от холода это купание в озере.

Я с разбега плашмя плюхнулся в воду, которая обожгла все тело леденящим холодом и заставила сердце учащенно биться. Вынырнув, я встал на покрытое мелкой галькой, дно, и посмотрел вниз. Сквозь чистую, прозрачную как стекло воду было видно, что десятки мелких рыбешек крутятся вокруг моих ног и тычутся в них головами. Я опустил руки в воду и рыбешки сиганули врассыпную.

Рядом кто-то заорал «Эх хорошо!» и, окатив меня фонтаном брызг, бухнулся в озеро. Смешно взмахивая своей культей, Витек доплыл до середины водоема и вернулся. На берегу Айно с Игорем умывались, поливая друг другу на руки воду из котелка. Тянуло запахом свежесваренного кофе.

Через полчаса с первыми лучами солнца мы снова тронулись в путь. Предстояло преодолеть двести километров благо, что дорога в здешних местах была широкая и ровная. Только я подумал об этом, как начались колдобины и рытвины.

Чем ближе мы продвигались к цели, тем больше узких, но бурных речушек попадалось по пути. То и дело приходилось преодолевать бревенчатые мосты, проложенные над каменистыми берегами и скрипевшие под тяжестью джипов. Редкие поселки виднелись вдали у озер, которые местами разливались так, что заливали грейдер. В этих местах кто-то один вылезал из машины и с длинной жердью в руках шел впереди, прощупывая брод. Порой колеса машин погружались в воду выше ступиц.

Выехав на более – менее ровный участок мы расслабились, но как оказалось зря, потому что буквально через километр перед нами возникла бурная речка с каменистыми водопадами и несущимися среди деревьев потоками. Брызги бьющейся о камни воды висели в воздухе, переливаясь всеми цветами радуги. Всю эту красоту венчали обуглившиеся остатки сгоревшего моста. Черными головнями торчали посреди реки его опоры, а обгоревшие бревна валялись по обоим берегам. Свежие следы машины на песке вели вниз к броду, но вода в этом месте так яростно билась о камни и бурлила, что пропадало всякое желание преодолевать его.

– Тут только на «шишишге» проехать можно, – почесал в затылке Игорь, подразумевая грузовой ГАЗ 66.

– А чем наши тачки хуже? – усмехнулся Витек, натягивая резиновые сапоги.

Вдвоем они с Айно, держа в руках длинные жерди, двинулись по броду, измеряя глубину и пытаясь удержаться на ногах среди ревущего водоворота. Брод был каменистый, но вполне проходимый, несмотря на его страшный вид.

– Не газуй и не тормози! – кричал мне Витек с противоположного берега. Двигатель рычал на пониженной передаче, и о двери глухо билась волна, когда я почувствовал, что джип начинает пробуксовывать, трясясь всем корпусом, и вот – вот застрянет среди камней в бурном потоке. В зеркало я увидел, как Айно с Игорем бросились в воду и начали что есть силы враскачку толкать машину вперед.

Поймав такт раскачки, я постепенно стал придавливать акселератор, и вот джип среди дикого грохота и ора, окутанный водяной пылью и выхлопным дымом буквально выпрыгнул на противоположный берег. Вторую машину мы перетащили через реку с помощью троса и выехали к дороге.

Усталые и мокрые решили тут – же пообедать и отдохнуть. Солнце стояло в зените и нещадно палило, но с реки веяло прохладой, которая отгоняла изредка прилетавших огромных слепней с изумрудными глазами. Сосны шумели над нами. В голове гудело от голода, усталости и проведенных за рулем напряженных часов.

Развесив мокрую одежду на открытых дверях машин, мы завалились прямо на траву, лениво жуя куски копченой колбасы с хлебом, извлеченные мною из рюкзака. Айно безуспешно пытался вытрясти воду из своего мобильного телефона, который промок в его кармане во время переправы. Он разобрал телефон, вынул из него все детали и, протерев их, разложил на платке.

– Плюнь ты на него, – зевнул Витек, – на дедушкины червонцы золотой себе купишь.

– Мне солотой не нужен, – с серьезным видом отозвался Айно, – на эти теньги я тосрочно погашу кредит за дом.

– А хватит денег – то? – спросил я.

– Да, действительно, – оживился Игорь, – сколько там монет?

– Айно снял очки и стал сосредоточенно их протирать.

– Я точно не знаю, но деддушка сказал, что сумма около твух тысяч руплей.

– Или двести монет, – уточнил Витек.

Игорь присвистнул, и задумчиво произнес:

– Это значит, нам на троих всего сорок монет достанется.

– Ты их сначала найди, – усмехнулся я, натягивая сырые штаны и ботинки.

Внедорожники не спеша, катили друг за другом, урча дизелями, а мы ожидали очередных подвохов от ландшафта. На удивление дорога стала прямой. Хотя она оставалась грунтовой и неровной, валуны исчезли.

На развилке, висел фанерный указатель, прибитый к сосне, на белом фоне которого плохо читалась ободранная и простреленная картечью надпись «Внимание! Вы въезжаете в пограничную зону! Приготовьте пропуск!». Витек, не меняя скорости, проехал мимо указателя, и мне не оставалось ничего другого как последовать за ним. Стало как-то не по себе, но дорога оставалась безлюдной, и мы продолжали свой путь.

Шум сосен вокруг оглушал и убаюкивал. Игорь то и дело клевал носом, но на кочках вздрагивал и просыпался. Меня тоже клонило в сон, и чтобы не поддаться ему, я, продолжая рулить одной рукой, другой принялся крутить ручку настроек приемника, пытаясь поймать бодрую мелодию. Ловилось почему – то только финское радио. Скороговорка дикторов то и дело прерывалась грохотом музыки в стиле тяжелого рока.

– Мы случайно не в Финляндию заехали? – спросил я по рации, встревожено.

– Не боись, – бодро ответил Витек, – до границы еще пятнадцать километров.

– Сейчас будет старая погранзастава, там и заночуем. После того, как погранзону передвинули на запад, эту заставу просто бросили.

К вечеру мы подъехали к ржавой железной арке, возвышавшейся над дорогой. Фанерный транспарант над ней гласил «Граница на замке». Сам замок и ворота от него отсутствовали. Дорога здесь заканчивалась, а в глубине заросшей мхом и молодыми сосенками площадки виднелись развалины, каких – то построек. Загнав машины между ними, мы вышли и осмотрелись. Площадка была когда – то плацем. Остатки белой разметки на вздыбленных корках асфальта, подтверждали это. По периметру плаца стояли развалины двухэтажных кирпичных казарм, взиравшими пустыми глазницами окон на то, что осталось от погранзаставы. Вокруг валялись бетонные столбы с намотанными на них кусками колючей проволоки. Ее обрывки болтались на деревянных опорах ограды вокруг казарм. Под ногами хрустели куски шифера и фанеры, бывшей когда – то мебелью. Айно, удивленно озираясь, достал из кармана цифровой фотоаппарат и начал снимать весь этот пейзаж.

– Что, думаешь, у Российской армии нет больше пограничников, и можно еще разок напасть попробовать? – недовольно спросил его Игорь.

Айно спокойно посмотрел на него поверх очков и ответил:

– Нет, я тумаю, что Российская армия очень богатая, если мошет посфолить себе, бросать заставы ф мирное время.

Мы с Витьком рассмеялись. А он оказывается, не так прост, этот толстяк.

– Ты кстати свой фотоаппарат убери, – сказал Витек, – а то приедут погранцы на самом деле, и загребут нас с тобой за нахождение в пограничной зоне без пропуска, а тебе вообще шпионаж пришьют. Новая застава – то отсюда километрах в пяти, а они дороги на машинах патрулируют.

– Что – же нас никто не остановил, когда мы сюда ехали? – удивился я.

– Повезло, – пожал плечами Витек, – теперь главное не шуметь.

Ночевать решили в единственном относительно уцелевшем кирпичном здании с крышей в виде бетонного перекрытия. Это был то ли небольшой склад, то ли каптерка с узкими, как бойницы окнами под потолком и широким дверным проемом без дверей.

Из машины принесли сумку с едой, газовую горелку и канистру с водой. Устроились на деревянных поддонах, которые тут – же лежали штабелем. Пока остальные стелили спальные мешки на поддоны, я накрыл машины маскировочной сетью, и, достав свою «сайгу», зарядил ее.

Айно неодобрительно покосился на меня, но ничего не сказал.

– А ты думал, – ухмыльнулся я, глядя на него, – придет медведь, или волк, а мы ему, здравствуйте. И это еще не все.

Я собрал, валявшиеся вокруг обрывки спирали колючей проволоки и завалил ими изнутри вход в наше убежище.

– Ну, вот теперь, все.

Карельская белая ночь подкралась незаметно. Просто ушло солнце, стало холодно, и белесый туман заволок все вокруг. Мы сидели на поддонах вокруг горелки, на которой в котле варилась картошка. Впервые за два дня мы будем, есть горячую пищу.

– Ну что, Айно, как оно жить у вас в Финляндии? – спросил Игорь.

По его тону чувствовалось, что он ищет повод, чтобы поругаться с финном.

Айно это видимо понял, поэтому ответил дипломатично:

– Мне нравится.

Он отвернулся от Игоря, и стал выкладывать в котел тушенку из банки.

Но Игорь не отставал.

– Если тебе там нравится, чего – же ты сюда приперся?!

– Тебя какая муха укусила?! – не выдержал я и дернул Игоря за плечо.

Он отбросил мою руку и прошипел:

– Пошел ты! Цацкаемся с этим козлом финским, а они все здесь потихоньку захватывают! Деньги на строительство школ выделяют, да кресты своим солдатам ставят. Целыми автобусами сюда эти старые недобитки с внуками под видом туристов приезжают. Видел я их вчера. Морды у всех рыжие, откормленные. А старикашки у них, все в орденах да при галстуках. А на наших ветеранов посмотрите! Живут в нищете! Еле – еле концы с концами сводят.

– Слушай, ты, борец за идею! – вполголоса зарычал Витек на Игоря, – ты что, думаешь, я не понял, куда ты клонишь?! Как узнал, что тебе мало монет обломится так начал Айно гнобить! Развел тут теории про плохих финнов! Хочешь все себе заграбастать, или как положено по закону?! Так давай, иди, сдавай все золото государству! Оно, твое любимое государство так клад оценит, что получишь ты вот это!

Витек, вращая глазами, сунул Игорю под нос кукиш, сложенный из трех закопченных пальцев.

Они вскочили, и некоторое время стояли друг напротив друга с перекошенными лицами. Айно удивленно вскинув брови, смотрел на них снизу, сидя на поддоне с банкой тушенки в руке. В наступившей тишине отчетливо слышалось, как снаружи свистит ветер, и тихонько звякают обрывки колючей проволоки на столбах.

– Чего вы разорались как резанные? – прервал я перебранку, – хотите, чтобы и, правда, сюда пограничники приехали?!

Оба молча, опустились на доски, и не глядя друг на друга, принялись за еду.

– Скажи мне, Игорь, – начал я, – знал – ли ты заранее, что нам полагается двадцать процентов от стоимости клада?

Игорь бросил на меня короткий нервный взгляд и промолчал.

– Значит, знал, – продолжал я, – так чего же ты теперь хочешь уговор нарушить?!

Пошалуйста, не надо ругаться! – испуганно произнес Айно.

– Это правта, что во время войны солдаты суоми убили много русских людей! Но это была война, а сейчас мир! Я веть не вспоминаю, что советские самолеты бомбили Хельсинки и тоше убивали мирных людей!

– Все, хватит, – оборвал его Витек, – давайте определимся. Если кому – то не нравится то, что мы делаем, пусть скажет! Если у кого-то другие предложения по разделу денег, тоже пусть скажет!

Он выдержал паузу и окинул нас взглядом.

– Так и знал, что других предложений нет. Значит, продолжаем в том же духе.

Некоторое время все молча ели пока я не достал из сумки неизменную солдатскую фляжку в суконном выгоревшем чехле.

– Есть предложение, нет возражений?

Лица присутствующих немного просветлели, только Айно с недоумением уставился на меня. Я щелкнул указательным пальцем по кадыку и поболтал перед его носом флягой.

– Спирт будешь?

– Вотка? – все еще не понимая, спросил Айно.

– Он, видать, спирта никогда не пил! – осклабился Витек.

– Это лучше чем водка, – успокоил я финна, разливая спирт по кружкам, в мгновение ока, появившимся на столе.

Через полчаса захмелевшие Игорь и Айно сидели рядом и наперебой пытались общаться.

– Я ни в коем случае не против вас, – заплетающимся языком бубнил Игорь, – я против нашего поганого правительства!

– Лес вырубают и в Финляндию за копейки продают! Народ спивается, работы нет, а финны агитируют карелов за присоединение Карелии к Финляндии.

– Этто националисты, – таким же пьяным голосом отвечал Айно. – Я не политик, я программист. Мне Карелия не нушна, мне нушно наслетство моего деда. У нас ошень большие налоги. Наше правительство са мой дом берет большой налог. Еще банк берет большой процент са кредит. Еще надо платить метицинская страховка детей и жены. Еще нато платить кредит са машину. Наше правительство тоше поганое!

– Кажется, они нашли общий язык, – толкнул меня в бок Витек.

– Ага, – усмехнулся я, – на почве ненависти к правительствам. Анархисты, мать их!

Глава 6 Жадность

Я никогда не понимал альпинистов, лезущих на отвесные скалы для того, чтобы постоять на вершине какого-нибудь Эльбруса и получить от этого моральное удовлетворение. Я также никогда не понимал дайверов, которые рискуя жизнью, совершают погружения на сотни метров, только, для того чтобы насладиться красотами подводного мира. Путешествия спелеологов среди сталактитов в глубоких пещерах и узких проходах, грозящих обвалом, мне тоже непонятны.

Нет, я, конечно, знаю, что все это чертовски романтично. Все эти пережитые опасности, запечатленный на фотографиях триумф воли вызывают уважение и будоражат кровь. Я даже согласен, что жажда адреналина заставляет проделывать все это еще и еще раз. Но во всех этих увлечениях нет того что присутствует в кладоискательстве. Это невероятная жажда наживы, которая подспудно сидит в каждом кладоискателе иначе бы он не занимался своим делом.

Только руководствуясь этим чувством жажды наживы, кладоискатель проявляет недюжинное упорство и волю. Только это чувство заставляет его раз за разом проходить с металлоискателем по одному и тому – же месту в надежде, что здесь как в прошлом году выскочит редкая ценная монета. Только это чувство заставляет положить всю свою жизнь и жизнь своей семьи на поиски затонувшего испанского галиона, набитого золотом.

Многие скажут, что занимаются поиском монет из чистого спортивного интереса, чтобы пополнить свою коллекцию, подышать свежим воздухом и т.д. Позволю себе с этим не согласиться, потому что у любого кладоискателя нашедшего неизвестную монету, возникают два вопроса. Первый – что это за монета? И второй – сколько она стоит?

Иногда второй вопрос может быть стыдливо завуалирован типа «Насколько редкая эта монета?». Суть в том что, желая узнать цену монеты, любой владелец рассчитывает ее продать подороже. Не сейчас так потом. А это уже жажда наживы.

В общем, все мы были охвачены этим далеко не благородным чувством, когда перекапывали по пятому разу небольшой пригорок, покрытый мхом и поросший длинными корабельными соснами, среди которых местами торчали гранитные валуны.

Вот уже неделя прошла с того момента как мы загнали машины по едва заметной тропе в распадок рядом с этим пригорком и по старой карте Айно вышли к месту, обозначенному на ней. На обороте этого затрепанного листа по-фински было что-то неразборчиво нацарапано чернилами.

– Деддушка написал, что закопал чугунок с монетами в углу амбара, – пояснил Айно эти каракули.

– Он бы хоть схему хутора нарисовал, – сплюнул я с досадой, – где мы тут амбар найдем?

На самом деле место действительно напоминало о том, что здесь когда-то жили люди. Из-подо мха выглядывали трухлявые бревна, перетянутые скрученной проволокой, а прямоугольные провалы почвы говорили о том, что тут были строения.

На первый взгляд казалось, что найти чугунок у основания амбара будет легко. Такой крупный предмет дает четкий сигнал на глубине двух метров, а в песчаной почве, еще глубже. Мы проверяли металлоискателями все остатки срубов и действительно находили чугунки. Множество разбитых и целых, которые объединяло лишь одно. Все они были пустыми.

Два дня прошли в лихорадочных поисках на небольшом участке когда-то занятом постройками. Едва проснувшись, даже не позавтракав, мы хватали лопаты с металлоискателями и, как одержимые бросались вожделенному пригорку. Казалось, весь он был уже нами ископан, а груда металлолома в виде ржавых ведер, кусков проволоки и прочей дряни громоздилась возле палаток.

Разбив участок поиска на квадраты, мы методично проходили его раз за разом и выкапывали с метровой глубины петли от ворот, амбарные замки, утюги, обломки лемехов и черт еще знает что кроме того искомого чугунка с золотом. К вечеру мы валились с ног от усталости.

На третий день пришла апатия. Витек сидел, прислонившись к сосне, и набрасывал карандашом в блокноте план расположения строений на пригорке. Мы с Игорем доедали остатки вчерашнего ужина, а Айно с металлоискателем и лопатой бродил невдалеке, пытаясь поймать сигнал.

– Может его раньше нашли? – вздохнул Игорь.

– Навряд-ли, – отозвался Витек, – место до нас никто не копал. Если только дедушка не подшутил над внуком.

– Слышь Айно, а как у твоего деда было с чувством юмора? Может он просто хотел, чтобы ты спортом занялся?

– Не смешно, – обиженно ответил финн, – деддушка меня любил и хотел помочь моей семье.

– А, ну тогда конечно, – протянул Витек и опять склонился над своим блокнотом.

Полдня прошло в бестолковых метаниях по местности. В конце концов, всем стало ясно, что поиски зашли в тупик. За обедом Айно достал из рюкзака свой ноутбук и, вставив флэш карту, открыл его.

– Разве здесь берет интернет? – оживился Витек.

– Наш берет, – гордо ответил Айно, и не успел закончить фразу, как Витек выдернул ноутбук у него из рук и принялся что-то быстро набирать в поисковике, положив перед собой блокнот.

– Что – же ты молчал, что у тебя тут интернет есть?! – приговаривал он, лихорадочно стуча по клавиатуре.

– Так, посмотрим, строения первой половины XX века в деревнях Финляндии. Амбары для хранения зерна и сельхоз продукции. Размеры амбаров, внешний вид, высокий фундамент, пол, крыша. Материалы – камень, доски, дранка или железо. Строились на высоком основании, чтобы зимой не засыпало снегом.

Витек беззвучно шевелил губами, делая записи и рисунки в блокноте. Мы с интересом наблюдали за ним. Наконец он закончил и закрыл ноутбук.

– Ну?! – с нетерпением выдохнул Игорь.

– Значит так, – сказал Витек, обращаясь к Айно, – если Гугл не врет, то амбар твоего деда имел высокий каменный фундамент, бревенчатые стены, пол из досок, и крышу, крытую дранкой или железом. Железом, если дед был зажиточным. Размеры варьируются в этих пределах.

Он открыл блокнот и ткнул туда пальцем.

– Теперь надо, найти такой амбар, – махнул рукой Игорь, – но это бесполезно, потому что от него ничего не осталось.

– Кроме крыши из дранки или из железа, – сказал я.

– И высокого фундамента, – добавил Айно, улыбаясь.

– Ты чего щаришся? – удивленно спросил Игорь.

– А я виддел такой фундамент, – по-прежнему улыбаясь, продолжал Айно, – там фнизу.

Он подхватил лопату и двинулся в сторону от пригорка. Мы бросились за ним. В низине среди зарослей черники, виднелись валуны покрытые мхом. Они были уложены один на другой ровным четырехугольником. В середине этого каменного четырехугольника торчали обломки толстых гнилых бревен, на которых росли молодые елочки.

Лопатами мы быстро очистили камни от мусора и начали копать в углах фундамента. Металлоискатель пищал как оглашенный у каждого валуна. Мы углублялись все глубже и глубже, пока не уперлись в гранитное основание. Прибор продолжал пищать, но никаких находок не было. Фундамент уже был обкопан со всех сторон, и напоминал каменный забор, стоящий в полутораметровой яме.

Тут мне в голову пришла одна мысль. Я выбрался наверх, цепляясь руками за камни, и сел на краю котлована, свесив ноги.

– Бросайте это дело, здесь ничего нет.

– Как нет?! – все трое разом обернулись ко мне, – ведь прибор сигнал подает.

– А так, нет! Прибор на гранит реагирует. Сигнал-то хаотичный, нечеткий.

Я взял металлоискатель и провел им над гранитным валуном, лежащим рядом с сосной, поросшей мхом. На дисплее запрыгали цифровые показания цветного металла, раздался характерный писк.

Все разочарованно бросили лопаты и полезли наверх. Айно виновато кряхтел и суетился, помогая Игорю с Витьком выбраться. Лицо его покрылось испариной, куртка была вымазана землей.

– Не переживай, – бросил ему Витек, – все равно ты дорогу и продукты оплачиваешь, а нам прокатиться только в радость.

Он старался не подавать виду, но все равно было заметно, что удручен. Устало опустившись рядом со мной, он зацепил ладонью горсть черники с куста, и отправил ее в рот.

– А через сто лет люди подумают, что здесь было древнее захоронение. – Усмехнулся Игорь, стоя у ямы только что выкопанной нами. Айно уныло молчал, стараясь не глядеть в нашу сторону.

Потные и грязные, мы побрели в лагерь, где нас встретила нерадостная картина разоренья. Палаточный тент был разодран в клочья, как будто кто-то полоснул по нему острым лезвием несколько раз. Рюкзаки, тоже порванные и вывернутые наизнанку, валялись вокруг кострища, в котором лежал перевернутый котел с остатками макарон и тушенки с ужина. Вернее остатков там уже не было. Котел был чисто вылизан.

Я мгновенно выхватил из-за плеча свою «Сайгу» и передернул затвор, загоняя патрон в патронник, который непривычно звонко лязгнул в тишине леса.

– Медведь?! – испуганно выдохнул Игорь.

– Не похоже, – ответил Витек и присел на корточки, разглядывая следы когтей на палатке.

Некоторое время мы в нерешительности озирались вокруг, но никакого движения среди сосен не увидели. Это еще больше настораживало, поэтому я мысленно похвалил себя за то, что не расставался с карабином, несмотря на подтрунивания Витька и неодобрение Айно. Посовещавшись, решили обойти периметр лагеря. Вокруг палатки и машин просматривались здоровенные кошачьи следы.

– Этто рысь! – радостно возвестил Айно, – на челловека не нападает.

– А только на его вещи, – хмуро бросил Витек.

Тем ни менее мы облегченно вздохнули и принялись наводить порядок. Палатки убрали и решили ночевать в машинах, предварительно обложив их еловыми стволами сухостоя.

– Эх, жалко нет колючей проволоки, – огорченно сетовал я вечером, сидя у костра.

– А давайте на нее засаду устроим, – предложил Игорь, – оставим ей приманку, а сами в машине с ружьем будем дежурить.

– А потом на нас пограничники будут засаду устраивать, когда выстрел услышат, – бросил я, перекладывая карабин подальше.

– Какие засады?! – вернул нас к реальности Витек, – продукты кончаются, вода кончается, мы ничего не нашли. Валить отсюда надо.

Айно жалобно посмотрел на него и, отвернувшись, опять открыл свой ноутбук. Так он просидел почти всю ночь на заднем сиденье машины Витька.

Утро выдалось туманное и промозглое. От болота тянуло сыростью, а тучи гигантских комаров искали жертву. Я всунул ноги в расшнурованные берцы и вылез из машины, зябко поеживаясь. Чтобы справить малую нужду и не быть съеденным этими кровососами, пришлось припуститься бегом к ближайшим кустам, за которыми в дымке синел сосновый бор.

Неожиданно из кустов от меня метнулась крупная рысь пятнисто – желтого окраса. Она сделала гигантский прыжок, мягко приземлилась на свои широкие лапы и пропала среди деревьев. Я только успел заметить кисточки на ушах да злобный оскал зубов, мелькнувший на мгновенье перед глазами. Ее следы отпечатались на мокром мху и вели в распадок между двумя холмами, возвышающимися невдалеке.

Забыв, зачем шел к кустам, я опрометью бросился назад к машинам и принялся будить своих спящих товарищей.

– Вставайте, к нам рысь в гости приходила!

Полусонные все повыскакивали из своих спальных мешков, но узнав чем дело, Витек и Айно завалились обратно.

– Как пришла, так и ушла, – зевнул Витек и, повернувшись на бок, захрапел.

Мне же стало любопытно, зачем эта кошка вьется возле нас второй день и я решил пройти по ее следам. Взяв карабин наизготовку, я двинулся к холмам. Игорь с топором в руке шел сзади то и дело, озираясь и спотыкаясь о торчащие из земли корневища сосен.

На вершине холма возвышалась груда валунов и гнилых бревен, поросших слоем мха. Приглядевшись, я увидел, что это рукотворное сооружение, сложенное из дикого камня, есть фундамент чего-то бревенчатого. Сердце учащенно забилось и мое утреннее полусонное состояние как рукой сняло.

– Смотри-ка, нора! – сказал Игорь

Следы рыси привели нас к дыре, вырытой прямо во мху среди камней. От норы в распадок уже шла не одна, а три цепочки следов.

– Все понятно, – сказал я, – у нее тут детеныши были, вот она нас и отгоняла.

Вокруг валялись перья и кости, каких – то мелких животных. Игорь сунул топор в нору и, пошевелив им, выдернул наружу клочья подстилки из сухой травы. Проваливаясь в скользкий мокрый мох, мы буквально скатились с холма к машинам. Айно, воодушевленный нашим рассказом, торопливо застегивал брюки, а Витек притворно зевая, нарочито не спеша, разводил огонь в кострище.

– Ну чего вы суетитесь? Никуда эти камни не убегут. Попьем чайку и проверим. Скорее всего, там тоже ничего нет.

Однако все заметно взбодрились, торопливо прихлебывая обжигающий чай, обменивались шутками. У меня самого в душе как будто зажегся теплый огонек, греющий ее ровным светом.

Мне подумалось, что стоит дать человеку чуть – чуть надежды и вот он уже готов на подвиги, несмотря на то, что до этого усталость валила с ног, а результата не было. Не может он ничего добиться и сейчас, но это совсем другое дело. Сейчас есть надежда, а значит, есть шанс. И поэтому все кажется вокруг не таким уж плохим и беспросветным.

Клад был найден как-то обыденно и просто. Для этого не понадобилось выкапывать кубометры земли. Не понадобился даже металлоискатель. Едва мы начали расчищать остатки сруба, как показались округлые бока чугунка, заткнутого широкой деревянной пробкой, обмотанной истлевшей тряпицей, расползавшейся прямо в руках. Заросший мхом и почерневший, он стоял чуть выше рысьего логова на плоском камне, во внутреннем углу фундамента, придавленный толстым трухлявым бревном. Откинув его, мы некоторое время молча, смотрели на находку. Потом Айно достал свой нож, и поддев пробку стал вытряхивать содержимое на предусмотрительно разложенный целлофановый пакет.

Слипшийся от сырости, заплесневевший бумажный ком из купюр Российской империи, Финляндии и, Третьего рейха, лежавший сверху, нас не интересовал, и был отброшен в сторону. Искомые монеты на самом дне чугунка, аккуратно разложены и пересчитаны дрожащими руками Айно. Мы втроем наблюдали за его манипуляциями с замиранием сердца, еще не осознавая до конца, что клад найден. Всего здесь было двести золотых десятирублевых монет с профилем Николая Второго.

– Маленькие, какие, – дрожащим голосом сказал Игорь, – впервые вижу царские червонцы.

– Главное не размер, а их цена, – нервно хохотнул Витек, и добавил, – каждая монета может стоить до тридцати тысяч рублей!

Айно медленно обернулся к нам, держа в раскрытых ладонях горсть монет, и протянул их Витьку.

– Сдесь сорок монет, ваша доля!

На лице его сияла счастливая улыбка во весь рот, а в глазах блестели слезы радости.

Вечером решили устроить праздничный ужин. Я достал из рюкзака последнее кольцо копченой колбасы, две банки тушенки и пачку макарон. Айно порывшись в своих закромах, принес несколько банок консервированных фруктов, а Витек с Игорем принялись запекать в костре картошку. Витек прутиком закапывал картофелины в золу, а через некоторое время Игорь, надев тряпичные перчатки, выхватывал их оттуда, кидая в алюминиевую миску.

К антенне автомобильного приемника привязали кусок тонкой проволоки, и закинули ее на дерево для улучшения приема. Над лесом разнеслись звуки джаза, и приподнятое настроение овладело нами. Спирт был разлит по кружкам. В железной миске на столе дымилась печеная картошка, а в котле булькали макароны с тушенкой.

Мы одним махом выпили и тут всех словно прорвало. Каждый начал рассказывать о том, как собирается потратить деньги. Витек размахивал куском колбасы и вслух мечтал о новой машине. Я, перебивая его, рассказывал о решении всех своих жилищных проблем, а Айно бубнил о выкупе дома.

– Не такие уж это большие суммы, – недовольно бурчал Игорь, – стоило из-за этих грошей переться за тридевять земель.

– А ты сам, куда деньги потратишь? – спросил я его.

– В том – то и дело, что некуда. На квартиру не хватит. Купить машину можно, только на ремонте и содержании с моей зарплатой разоришься.

– Да, этто верно, – встрял Айно, – соттержание авто опходится дорого.

– Не лезь, когда тебя не спрашивают! – бросил Игорь с неприязнью, – тебе – то на все хватит!

Айно обиженно замолчал, а захмелевший Витек усмехнувшись, сказал:

– Если не знаешь, куда деньги тратить давай их нам с Алексеем, мы найдем им применение.

Игорь не произнес ни слова. Он, молча, выпил спирт и, не закусывая, занюхал рукавом. Пересчитав свои монеты, убрал их в карман, окинул нас долгим взглядом и тихо сказал:

– Я думаю, что делить надо поровну!

Мы замолчали, глядя на него, а он продолжил:

– Монеты мы нашли не в том месте, которое указано на карте, а в стороне. Значит, нашли их без наводки толстяка. Поэтому и делить надо поровну!

Витек грохнул протезом по столу, от чего на нем запрыгали банки и тарелки.

– Опять начинаешь?! Был же уговор! Получил свою долю, так чего тебе еще надо?!

– Надо чтобы все было поровну! – выкрикнул Игорь, – а по столу я и сам стучать умею!

– Вот сейчас возьму этого жирдяя, да вытряхну из него все деньги!

Он схватил за ворот куртки сидящего рядом Айно и потянул его на себя. Тот взвизгнул и, оттолкнув Игоря, вырвался. Куртка затрещала, а Игорь с оторванным воротником в руке, упал, опрокинув стол.

Мы с Витьком бросились к нему, но он вскочил и схватил мой карабин, прислоненный к дереву.

– Надоели вы уже со своим финским другом! Мы тут горбатимся, чтобы он дом выкупил, а мне всего тринадцать монет досталось!

– Игорь успокойся, не дури, – медленно двинулся я к нему, – тринадцать монет, это – же больше десяти тысяч долларов. Да еще одна монета у нас общая. Ее продадим и деньги поделим.

Похоже, мои слова возымели действие. Игорь опустил ствол и привалился спиной к дереву.

– Все равно делить надо поровну. Мы бы и без толстяка чугунок нашли.

– Давай все обсудим спокойно, только карабин положи, – сказал Витек.

И тут Айно совершил глупость. Пока мы препирались, он за моей спиной незаметно вытащил из ножен свой нож и прыгнул в сторону Игоря, оттолкнув меня.

Падая, я услышал, как грохнул выстрел, и что-то тяжелое со стоном повалилось сверху.

Что хотел сделать Айно, я так и не понял, вылезая из-под его туши, которая дергалась в последних конвульсиях. В его лбу чернела кровавая дыра, а задняя половина черепа отсутствовала, обнажив розовое месиво мозгов и сукровицы.

Стоя на четвереньках, я обвел взглядом окружающих. Игорь по-прежнему стоял у дерева с карабином, направленным на Витька, а тот, бледными трясущимися губами, заикаясь, пытался его увещевать:

– Т-т-ы, что н-н-а-делал?! О-о-пусти ружье! С-с-кажем, что э-это была самооборона!

Я перевел взгляд на лежащее навзничь тело Айно, и меня вывернуло сегодняшним праздничным ужином. Говорить я был не в силах. В голове только вихрем проносились мысли, что человека убили из моего карабина и теперь меня точно лишат лицензии.

Откуда-то сверху послышался странно спокойный голос Игоря:

– Извините ребята, но такая сумма на троих не делится.

Тут до меня дошло, что сейчас он обоих нас убьет! Просто застрелит, закопает в одной из вырытых нами ям и заберет все деньги себе.

Я поднял голову и увидел, что Витек медленно движется к Игорю, с протянутой рукой, что-то бормоча. Игорь, закусив губу, смотрел на него несколько секунд, и вдруг резко вскинув карабин, выстрелил ему в живот. Витек молча как в немом кино, опрокинулся назад и, откатившись, затих лицом вниз. По его спине медленно растекалось бурое пятно вокруг черного выходного отверстия.

Я, не отрываясь, смотрел на ствол карабина, который уставился страшным зрачком мне в лицо.

– Вставай! – донесся откуда-то издалека холодный голос Игоря.

Ноги меня не слушались, поэтому я продолжал стоять на четвереньках, трясясь всем телом и уткнувшись лицом в прохладный мох. Пот заливал глаза.

– Стреляй, сука! – хрипло выдавил я, мотая головой.

Вдруг накатила такая дикая усталость, что мне уже стало все равно, выстрелит он или нет.

Удар ногой по ребрам опрокинул меня на бок.

– Вставай придурок, если жить хочешь! – заорал Игорь.

Последняя фраза несколько обнадежила и дала понять, что сейчас убивать он меня не будет. Я медленно поднялся на ноги и огляделся, не веря ему. Игорь стоял сзади в двух шагах, держа карабин наизготовку. С такого расстояния не промахиваются.

– Давай монеты! – рявкнул он.

Его лицо было бледным и каким-то заострившимся.

– Как у мертвеца, – подумал я и рассмеялся.

–Чего ржешь?! Давай монеты! – угрожающе сказал он.

Я повернулся к нему лицом, и, достав из кармана куртки какую-то мелочь, бросил под ноги. Он на секунду опустил глаза, рассматривая монеты, и тут меня как будто что-то толкнуло изнутри: «Пора!»

Одним прыжком я очутился за стволом толстой сосны и, развернувшись, со всех ног бросился бежать в распадок, петляя между деревьями. Сзади хлопнул выстрел, и пуля с визгом ушла вверх рикошетом от валуна справа. Я метнулся влево и упал, поскользнувшись на мху. Но тут же вскочил и, не оборачиваясь, побежал дальше пригнувшись. Выстрелов больше не было. Я бежал до тех пор, пока не влетел в кусты, а под ногами не захлюпала болотная жижа.

Тяжело дыша, я остановился и огляделся. Солнце уже зашло, и сумерки опустились над лесом. Вокруг звенели сотни комаров, впиваясь в мое потное разгоряченное тело. Не обращая внимания, лишь изредка смахивая их с лица вместе с кровавыми каплями, я брел по болоту от кочки к кочке до тех пор, пока вода не достигла мне пояса. Небольшой островок, состоящий из переплетенных корней берез, покрытый жидкой травкой светлел впереди. Там я решил остановиться. В голове не укладывалось то, что произошло сегодня. Мне надо было привести свои мысли в порядок и привыкнуть к страшной действительности.

Наломав березовых веток, нарвав травы для подстилки, я устроился на островке, накрывшись своей курткой, и приказал себе успокоиться. Перед глазами стояла картина сегодняшнего расстрела. Тело Айно с простреленной головой, лежащий замертво лицом вниз Витек, кровь на его спине. А ведь еще сегодня утром было все прекрасно. Мы все были друзьями, и у нас был клад! Ну почему все пошло наперекосяк?! Почему Игорь так поступил?! Я же знаю его лет десять, и никогда он не был таким безумно жадным.

Я попытался обдумать ситуацию, в которую попал. Скорее всего, Игорь сейчас ищет меня, чтобы пристрелить как ненужного свидетеля. Сюда он не доберется, а если будет приближаться, услышу плеск воды. Поэтому надо вести себя тихо, а утром пробраться в ближайший населенный пункт, чтобы сообщить в милицию.

Я начал вспоминать расположение дорог на карте, которая осталась в моей машине, но ничего толкового в голову не приходило, потому что невозможно определить в темноте, где север, а где юг. Тогда я попробовал представить себе расположение нашего лагеря относительно меня сейчас. Из этого тоже ничего не вышло, потому что я не помнил, в какую сторону бежал. Больше ничего не придумалось, и я решил, что утро вечера мудренее.

В кармане куртки звякнули золотые монеты, из-за которых сегодня погибло два человека. На душе вновь стало тоскливо и страшно. Где-то в ветвях деревьев шумел ветер, и мерещилось, что вот-вот из кустов выскочит Игорь. Но тут навалилась такая усталость, что я почти сразу уснул, прикрыв лицо носовым платком и не обращая внимания на комаров и мокрую одежду.