Северный цвет

Вор и его шапка.

Глава первая, в которой каждый что-то находит

Мальчик был маленький, а замок старый и большой. Мохнатый от жесткого северного плюща, он возвышался над Мюнхеном, как злобный медведь. Мальчик хотел быть как замок — такому никто не скажет “лысая башка, купи пирожка”.

Мальчика звали Клаус, ему было семь лет, и он сдавал экзамен в гильдию воров.

Экзамен мало чем отличался от обычных тренировок: те же деревянные, стеклянные и железные жетоны — собери хотя бы пять. Такие же неясные наводки, когда нужно облазить всю комнату, чтобы что-то найти. Сложной была локация, с настоящими охранниками и посетителями. Двести лет никто уже не строил ничего такого исполинского, и поглядеть на памятник древней архитектуры приезжали кучи народа. Клаус никогда не был внутри, но прикинул, что в замке мог спокойно разместиться его родной городок.

Проверив в кармане запасную шапку, Клаус двинулся к музейному крылу, чтобы смешаться со школьными экскурсиями. Перед входом он скрестил пальцы на обеих руках и прошептал: “Тыц-тэц, помоги”. С высоты третьего этажа ему подмигнули огромные таинственные буквы ТЦ — все, что осталось от утерянного в веках названия.

По замку рыскали еще двенадцать абитуриентов, группками и по одиночке. Клаус держался от них подальше: никому не надо знать секрет его грядущей победы.

Обладай таким даром кто поглупее — не задержался бы на подземном уровне парковки, чтобы искать деревянные, самые трэшевые жетоны, а сразу погнался бы за элитным железом. Но Клаус твердо помнил, что должен казаться нормальным, и предусмотрительно подобрал несколько грубо вырезанных из пахучей сосны пластинок.

Тяжелее всего пришлось на втором этаже с фудкортом, где из дешевых кафе разило копченой колбасой и пивом, а кондитерские отвлекали ароматом ореховых пирожных с кремом. Лавируя между жующими туристами, Клаус упорно следовал за едкой смесью пота и модного одеколона “Шинель ноль ноль семь”: запах экзаменатора, раскладывающего стеклянные жетоны. Важно было точно следовать его маршруту, потому что стекляшки — высший балл для младшей группы — не пахли, а искать их глазами, как делают все, слишком долго.

На третьем этаже Клаус вскрыл каморку “Строго для персонала” и перевел дух. Он тщательно переложил стеклянные жетоны деревянными и потуже завязал их в запасную шапку: дураков нет бренчать о победе перед теми, кто сильнее тебя. В принципе, экзамен он уже выдержал, но так хотелось потрясти перед комиссией премиальными, железными бирками. Всего-то делов, что получше принюхаться и собрать их, еще остро пахнущие чужим телом, все до одной, чтобы конкурентам нечем было крыть. Тогда, может, босс забудет, что новобранец — “ежик из реактора”. Да, план должен сработать, и Клаусу никогда больше не придется голодать и ночевать на улице.

“Дом-музей Тэ и Цэ — одно из немногих зданий на Земле, где сохранилась подлинная обстановка конца ХХI века, — громко вещал экскурсовод большой группе туристов. — Фондовая коллекция музея насчитывает свыше тридцати тысяч предметов, из которых больше четырёх тысяч — это личные вещи людей, которые никогда не боялись снега. Во время обзорной экскурсии вашему вниманию будет…”

Незаметно выбравшись из каморки и жалобно приговаривая: “Пропустите, я к маме”, — Клаус протолкался к огромной застекленной карте. Надписей на доисторическом языке он, конечно, не понимал, но огромная красная точка определенно означала “ты здесь”. Судя по картинкам, он все запомнил правильно: последние “рабочие” этажи это третий и четвёртый. На пятом уровне кинозал, на шестом дорогие рестораны и терраса, куда пускают строго по билетам. Так что оставалось найти железки, вернуться в гильдию и там, перед комиссией, выложить добычу. Клаус довольно зажмурился, представляя удивленные рожи будущих союзников, — и тут в его нос ворвался такой запах, что Клаус сломя голову помчался по лестнице вверх, на пятый, нерабочий уровень, позабыв и об экзамене, и об осторожности.

Киноэтаж был огромный и темный. Как и все остальные театроплексы, он пропах старым попкорном и вишневым сиропом — пустой стеклянный киоск стоял у самых дверей. Пустовала и сцена, на которой в темное время суток выступали тиктокеры, ютуберанцы и пинстаграмеры, отвлекая зрителей от неприятных мыслей. Клаус как-то затесался на такое представление, но запомнил только голого человека, воющего по-собачьи, и группу чарли-лидеров, которые подсказывали публике, в каких местах смеяться.

Клаус глубоко вдохнул: сводящий с ума запах леса шел от последнего, самого дешевого ряда сидений, затянутых небеленым бамбулопком. Однако в зале не было ни растения в кадке, ни даже засохшего цветка, и Клаусу стало не по себе: а вдруг это охотники его нашли и заманили в ловушку? Он уже развернулся бежать обратно к лестнице, но тут в ушах у него заскрежетала пронзительная трель.

Птичка-эльфичка была точь-в точь как на картинке в учебниках новейшей истории. Бабушка все время ворчала, что из-за людской жадности они и остались только на картинках. Но кто бы не захотел себе такую! Зеленые, оранжевые, голубые в красный горошек перья отливали таким ярким металлическим блеском, что Клаус удивился, как не заметил птичку раньше. Он подошел поближе к клетке, которая висела в углу у окна, и на мгновение закрыл глаза. Нос подтвердил, что вокруг — лесная поляна, согретая всемилостивым солнцем, да светит оно еще пять миллиардов лет. Потрясно пахнет эта птичка! Однако вела себя эльфийская тварь странно, будто приветствовала старого друга: беспрестанно кланялась и завивала все свои три хвоста в колечки. Клаус снова огляделся — но нет, в зале он был один.

Вот это удача так удача! Птички-эльфички стоили завались сколько гигакоинов, и если принести такую домой, то родители точно примут его обратно. Может, они уже не сердятся? Ведь он честно не виноват, и целый год прошел… В шею как будто кто-то дунул, и сладко запахло спелой земляникой. Ну конечно же, это курят аромастик на улице, прямо под открытым окном. Клаус шлепнул себя ладонью по лбу и сосредоточился на новой задаче. Убедившись, что до клетки ему не допрыгнуть, а кресла не подтащить, потому что они прикручены к полу, он достал из кармана свой любимый воровской инструмент. Леска с рыболовными крючками и грузилом как нельзя лучше подходила для тихих работ на небольшом расстоянии и в руках семилетнего сорванца не привлекала внимания — чего только нет в карманах у этих мальчишек. Клаус примерился и забросил крючки в клетку. Птичка разразилась возмущенными руладами. Вот ведь эльфийская гнусь, сейчас весь замок сбежится! Клаус показал ей кулак и принялся сматывать леску для нового броска. Запах земляники, казалось, заполнил огромный зал целиком — впору открывать рот и жевать воздух. Клаус мотнул головой, отгоняя наваждение, и прицелился.

Во второй раз ему повезло больше: птичка вспорхнула к куполу клетки, и на пол опустилось радужное перо. Прекрасного качества и отличного размера: за такое можно сторговать ауди или даже мерседес. И обязательно белый. Приехать на нем домой, чтобы все ахнули. И отцу подарить, чтоб на порог пустил. Только как лучше ехать: через лес или через город? В городе есть заправки, а в лесу тощий подножный корм, зато там не попросят предъявить права…

Эльфичка умильно потерлась о прутья клетки и расправила хвосты, будто приглашая в гости. “Прости, — подумал Клаус, — но мне уже пора. Я обязательно вернусь за тобой, и у тебя будет новый хозяин, а у меня целая конюшня суперкаров — и белых, и вороных, и даже в яблоках. Завтра прямо с утра приду, честное солнечное!” Он помахал птичке пером и развернулся, чтобы уйти.

— Махнемся? — спросили из земляничной пустоты.

Клаус замер, глядя на свою шапку с жетонами, раскачивающуюся в чужой руке.

— Мое!

Затянутые в черную перчатку пальцы вынули из шапки жетон и фантастически точным движением выбросили его в окно. Клаус зарычал и впился в руку зубами. Перед глазами мелькнуло что-то очень синее, шея загорелась порезом, потом Клауса потащило вверх, в сторону и треснуло головой о стену.

—…блокираторы?

— И копирайт, и дебагинг — локация засекьюренная. Уровень “Красная кнопка”.

— Не ссы, даже вон птицу принесли, как обещали. Я не я буду, чтоб не скапитализдить, — утробно прохрипел кто-то третий.

Первый голос укоризненно кашлянул. Второй, похожий на свисток чайника, заметил:

— Дядька мой украл такую пеструшку и на другой день умер, так что не рекомендую.

— К делу, коллеги! — призвал первый. — Дефолт ожидается затяжной, и наши действия определят…

Клаус был накрепко прижат к бетонной стене чужой спиной в черной куртке. Во рту все еще была рука в перчатке — ни укусить, ни вздохнуть. Оружия, кроме крючков, тоже не было. Клаус разжал зубы, сдаваясь на милость победителя. Рука скользнула прочь, задержавшись на пересохших губах: “тихо”. Клаус послушно кивнул, уткнулся в черную куртку да так и застыл, купаясь в земляничном облаке. В гудящей голове толкались редкие мысли: почему его передумали убивать, у кого сейчас перо и можно ли еще успеть в гильдию до конца экзамена, но думать было тяжело, и Клаус закрыл глаза. Он будто снова лежал на сочной темно-зеленой траве, какая бывает только в лесу, перебирал лепестки крошечных сиреневых цветков, сдувал с пальцев красных жуков и дышал, дышал изо всех сил, выгоняя из себя кислую городскую вонь.

Голоса спорили, но слов Клаус не понимал. Незнакомец в черной куртке стоял совершенно неподвижно, а потом вдруг рванулся к распахнутому окну. Клауса тоже поволокло вслед, а он совсем не собирался прыгать с пятого этажа! В это же мгновение дверь в зал затряслась, распахнулась, и внутрь влетело что-то дымящееся. Клаус до слез расчихался от резкого запаха и потому не успел испугаться, когда оказался сначала на подоконнике, а потом, под оглушительный грохот взрыва, и в воздухе. Теперь он сам отчаянно вцепился в скользкую черную куртку.

*****

Потерянный при взрыве инфобанк было жалко, но тут Тэйн сам виноват: заигрался со смешным детенышем. Ничего, на базе новый вырастят, из пера. Пока выращивают, пока пеленгуют и анализируют — Капитан обязательно затребует к себе на осмотр. “Раздевайся”, — велит она, и Тэйн мысленно нарисует ей улыбку. Лицо у нее, как всегда, неподвижно-прекрасное, и Тэйн не сможет оторвать глаз. “Тут что чувствуешь? Тут? А тут?” — могла бы спросить она, но будет тыкать щупом без единого звука. Тэйн постарается не моргать от прикосновения ледяного металла. “Тут не болит. И тут тоже, — так же мысленно ответит он ей. — А вот тут, если бы не зондом, а пальцами, было бы очень даже приятно. Мне бы так хотелось, чтобы ты понимала, как это — приятно. Я бы мог тебе показать. Или еще лучше: забрать тебя отсюда в лес, и там ты поймешь сразу все, и мы…” “Голова болит”, — скажет Тэйн вслух прежде, чем Капитан закончит осмотр. Она прилепит ему на лоб какой-то жуткий аппарат, от которого потом целый день такое чувство, будто крошатся кости. Но это ерунда, это можно перетерпеть. Потому что Капитан возьмет его за виски и будет долго вглядываться Тэйну в глаза. А Тэйн будет стараться открыть ей душу. Очень стараться. Он покажет ей рассветы на море и закаты в горах, птенцов в гнезде и первые цветы на опушке, поля спелой пшеницы и нежные облака… “График трансляции девять дробь альфа, — громко произнесет Капитан, и за ее спиной мерзко запищит блестящее устройство. — Отклонений функционала не зарегистрировано”.

Сзади завозился и ойкнул детеныш. Пришлось прижаться спиной к стволу старого платана, чтобы обоим не соскользнуть с гладкой ветки. Стряхнуть непрошеную ношу не получилось даже в прыжке — приклеился к куртке намертво. Оставить, может, зубастую кусаку на дереве? Пусть подохнет самостоятельно. С другой стороны, куртку бросать жалко, а если еще и мальчишку решат спасать… Тэйн поморщился, представив, как в живую древесину вбивают железные крючья или, еще хуже, вонзают топоры и пилы. Он тщательно проверил, хорошо ли застегнут карабин, благодарно коснулся ветки и скользнул по прозрачному тросу вниз, туда, где в дыму и бетонной крошке, среди искореженной арматуры суетились все эти отвратительные люди.

****

Птицы в лесу орали так, словно давали концерт перед своим птичьим королем. На опушке было тепло, и солнце припекало совсем по-весеннему, так что Клаус посильнее натянул на уши шапку. Он сидел на траве, подальше от большого муравейника, шмыгал носом и старательно вынимал свои рыболовные крючки из чужой черной куртки. В ее карманах обнаружилась пара монет, какая-то шелуха и гладкие блестящие каштаны, которые незамедлительно перекочевали Клаусу за пазуху — страшно хотелось есть. Пера в куртке не было. Незнакомец сидел напротив, смотрел в небо и жевал яблоко, не обращая внимания на снующих вокруг рыжих муравьев. Низкорослая лошадка — беспонтовый серый фиат — подошла к нему и ткнулась мордой в спину. Незнакомец улыбнулся и отдал яблоко ей.

Смотав леску, Клаус швырнул куртку в муравейник, а сам рванул через низкий кустарник, надеясь вернуться обратно на дорогу. Но кусты неожиданно оказались слишком густые и колючие. Они окружали поляну плотным кольцом, и Клаусу волей-неволей пришлось вернуться. Незнакомец не обратил на него никакого внимания: он сидел на корточках около муравейника и держал в руках куртку, терпеливо выжидая, пока потревоженные насекомые переползут с нее обратно домой.

Драться незнакомец, похоже, не собирался, поэтому Клаус осмелел:

— Шапку отдай!

Незнакомец погладил себя по волосам, будто хвастаясь, какие они черные и густые, и Клаус разозлился:

— Гони шапку! Там жетоны, мне без них экзамен не засчитают!

Незнакомец поскреб пальцем рваные царапины на куртке и рассеянно махнул ей в направлении города, оставшегося далеко позади. У Клауса упало сердце: все потеряно.

— Так не пойдет, — с бесстрашием самоубийцы сказал Клаус. — Ты хотел меняться и забрал перо. Раз шапку потерял — перо отдавай.

— Зачем тебе? Сто шапок купишь?

Незнакомец надел куртку и подозвал лошадку. Клаусу снова захотелось его укусить.

— Мерседес белый! — выкрикнул он. — И шапку запасную, да, потому что я урод, понял? Меня никто без нее не примет, ни в какую гильдию! Не нужен никому дефективный.

Незнакомец, казалось, заинтересовался, потому что подошел поближе и внимательно оглядел Клауса.

— Неконтролируемые порывы гнева и тяга к физическому насилию, но это для людей нормально в любом возрасте. Что с тобой не так?

— Вот! — Клаус стащил с головы уцелевшую шапку и яростно шлепнул себя по лысине.

— Порода такая.

— Люди не собаки!

— А было бы славно.

В голосе незнакомца не было издевки, только искреннее сожаление. Собак Клаус боялся и поэтому поспешил перейти на свою любимую тему, болезненно притягательную, как шатающийся зуб.

— Это эльфы сделали! Плазмоиды на атомном ходу! Всю планету изгадили, и жизнь мою тоже.

— Действительно, — сухо ответил незнакомец. — Именно с этой целью они изобрели и освоили межгалактические перелеты.

— А кто еще на такое гадство способен? — Клаусу очень хотелось плакать, поэтому нужно было с кем-то подраться. — Мы себе гуляли, не трогали никого, а нас поймали и наукой какой-то намазали, и волосы растаяли. Насовсем! И у девочек тоже, как будто мы облученные. Ушли в школу нормальные, а вернулись уроды! Кто так с человеком поступить может?

— Моя лошадь тебя устроит? — невпопад спросил незнакомец.

— Мерседес, — твердо сказал Клаус и для пущей убедительности цыкнул через дырку от молочного зуба.

К вечеру серая лошадка привезла их на небольшой постоялый двор. По дороге Клаус успел сгрызть каштаны и подремать, убаюканный ровной рысью и ароматом спелой земляники. Сидел он впереди, так что найти перо в чужих карманах возможности не представлялось. Придется сныкать его вечером, когда незнакомец уснет.

— Кроватку для ребенка брать будете? — спросила хозяйка. Седые сальные волосы были перетянуты дорогим пластмассовым ободком, а на носу росла бородавка. Клаус поплотнее натянул шапку.

— Нет, — радостно ответил незнакомец. — У вас же есть какой-нибудь детский уголок?

Клауса отвели в забитую рухлядью подсобку, куда еле поместилась раскладушка, велели ничего не трогать, не шуметь и ни в коем случае не выходить за дверь. В знак согласия Клаус почесал зад и, как только стихли хозяйские шаги, отправился на разведку.

Жилые комнаты располагались на двух верхних этажах, и пришлось потратить немало времени, чтобы обнюхать каждую замочную скважину. От внимания постояльцев Клауса защищали замызганный фартук и щетка на длинной ручке, которые он позаимствовал из подсобки. Номер, откуда пахло земляникой, оказался на третьем этаже, в самом конце коридора. Судя по шуму воды, незнакомец принимал душ. Самое время действовать! С барахлянским замком Клаус справился быстро и, умудрившись не скрипнуть рассохшейся дверью, проскользнул в комнату.

Окно было распахнуто настежь, и ветки высокого дерева скользили по подоконнику, как руки пианиста по клавишам. Клаус злорадно улыбнулся и зажег небольшой светильник на столе — пусть налетит побольше комарья, так этому вору и надо. Потом он увидел кошку.

Кошка была самая обыкновенная, полосатая. Она возлежала на кровати, на горке сложенной одежды, и взирала на Клауса ленивыми зелеными глазами.

— Привет, — сказал Клаус.

Кошек он не боялся и всегда считал себя с ними заодно, разделяя неприязнь к общему врагу — собакам.

Кошка дернула кончиком хвоста. Клаус счел это за приветствие и подошел поближе. Кошка прижала уши и зашипела.

— Там мое перо, — шепотом объяснил Клаус, — он украл и не отдает.

Кошка прислушалась к звукам из ванной, села и начала вылизывать лапу. Клаус потянулся за чужими брюками, но тут кошка издала утробный рык, распушилась и с пронзительным воплем прыгнула Клаусу прямо в лицо.

— Мама!

Клаус не помнил, когда в последний раз ему было так страшно. Он упал на пол и свернулся в клубок, закрыв голову руками.

— Ты там живой или просто дышишь? — спросил сердитый голос.

Кошка спрыгнула с Клауса и принялась тереться о чьи-то голые ноги, с которых все еще стекала вода. Клаус растопырил пальцы пошире и взглянул наверх: вышедший из ванной человек был одет в одно короткое полотенце. И совершенно не походил на знакомого Клаусу незнакомца.

— А где он?

— Кто? — второй незнакомец наклонился и взял кошку на руки. Она оглушительно замурлыкала и принялась тереться о его подбородок.

— Ну с кем я приехал, — Клаус сел и попытался принюхаться, но в носу хлюпало и воняло кошачьей шерстью.

Второй незнакомец махнул свободной рукой в сторону ванной и сделал большие глаза:

— Смылся.

Он засмеялся своей странной шутке, а Клаус застыл от ужаса: глаза светились. Как будто человек сначала проглотил небо, а потом солнце, и теперь оно сияло через глаза. Незнакомец перестал смеяться и уставился на Клауса.

— Ты что, эльф? — пискнул Клаус.

— Эльфов не бывает, — невозмутимо ответил второй незнакомец. — Они давно улетели. Иначе на Земле царили бы гармония и покой.

— Где он? — дрожащим голосом спросил Клаус. — Зачем ты его убил? Он мне мерседес обещал.

Эльф поцеловал кошку и посадил ее обратно на кровать.

— Иные люди — просто клад, — сообщил он куда-то в пространство, — так и тянет закопать.

Он подошел к открытому окну и сел на подоконник.

— Он перо украл!

— Спас тебя от взрыва, не бросил одного в лесу, не продал и даже не поколотил за испорченную куртку. За все хорошее — смерть, такая у вас философия?

Клаус обиженно сопел. Он не умел спорить со взрослыми, потому что они всегда были сильнее. А тут еще оказывается, что первый незнакомец был хорошим, и за него заступается эльф, который желает человечеству зла и вымирания.

— Он первый начал.

Эльф посмотрел на него как на вонючего клопа, спрятавшегося в спелой малине.

— Будет тебе шапка, будет мерседес. Иди в свою комнату.

Клаус поднялся с пола и поплелся к двери.

— Ты же его не убил? — тихо спросил он.

Эльф сверлил его своими жуткими сияющими глазами так долго, что Клаус успел опустить и снова поднять голову.

— Нет, — наконец ответил он, — зачем? Миссия выполнена.

— Спасибо, — прошептал Клаус и неохотно взялся за дверную ручку. В голове промелькнуло, что за целого эльфа охотники сами отвалят денег и на перо, и на мерседес. Но только бежать к ним — смерти подобно. Клаус оглянулся. В приятной прохладе комнаты ласково шуршали листья, уютно мурлыкала кошка. Из ванной доносилось невнятное бормотание воды в трубах, и все было спокойно и надежно, как дома, когда Клауса там еще любили.

— Дерни за веревочку, дверь и откроется.

Незнакомец, завернувшийся в халат, сидел на кровати и сушил полотенцем голову. У него был четкий красивый профиль и густые белые волосы ниже плеч — точно как на иконах в заброшенном эльфийском храме, куда, тайком от родителей, Клауса водила бабушка. Давным-давно, год назад. В прошлой жизни.

— У меня в комнате темно, — неожиданно для себя всхлипнул Клаус, — и воняет. И крысы.

— А если я тебе голову такой наукой намажу, что рога вырастут?

— Я там боюсь один…

Эльф зло рассмеялся и ударил себя кулаком в грудь.

— Знаешь, — обратился он к кошке, — я все-таки попрошу Капитана вынуть из меня это дурацкое человеческое сердце. Каждый раз одно и то же. Надоело.

Кошка с силой потерлась о его локоть и по-хозяйски растянулась вдоль длинных ног, не спуская с Клауса подозрительных глаз.

Эльф выбрал на кровати подушку поменьше и бросил ее на пушистый коврик:

— Мойся и ложись спать. Завтра пойдем за твоим мерседесом, чадо.

Занимательная мифология

Глава вторая, в которой каждый что-то теряет

Клаус проснулся от чужих голосов, сел на своем коврике и огляделся: в комнате никого не было. Не теряя времени на умывание, он кое-как натянул кеды и выскочил за дверь. В гостинице пахло одеколоном и кофе — постояльцы завтракали. Заурчал голодный желудок, отзываясь на зов колбасы — жирной, со слезой, вафель — горячих, поджаристых, а еще свежего хлеба, яичницы и… земляники. Клаус заозирался во все стороны и даже открыл глаза пошире, но эльфа не увидел. Однако земляника упорствовала, и Клаус пошел на запах — к столику, за которым сидела девушка в зеленом платье. Клаус нахмурил лоб: она совсем не походила ни на одного вчерашнего незнакомца. Девушка озадаченно посмотрела на него, положила на тарелку нож и вилку и знакомым голосом поинтересовалась:

— Как?

— От тебя пахнет! — просиял Клаус. Потом, испугавшись выражения ее лица, поспешно добавил: — Хорошо пахнет. Лесом.

— Странный ты, чадо, — задумчиво ответила не-девушка-эльф и кивнула на стул напротив: — Садись тогда завтракать.

На рынках Клаус любил играть в поплавок: то спрячется в бурлящем потоке покупателей, то вынырнет где-то рядом с прилавком, чтобы снова скрыться, и обязательно с добычей. Он специально приходил пораньше, чтобы привыкнуть к острым запахам товаров. В этом городе по вторникам пахло сушеной рыбой, медовыми пряниками и свежим деревом.

Подбадриваемые жидким свистом, в мутное весеннее небо взлетели облезлые голуби. Малявок-голубятников и их хозяев — карманников с перекинутыми через руку пальто — Клаус определил сразу: глаза у них были быстрые и уклончивые. Голуби уселись на рекламный щит «Посетите Гальштатт — соль Земли» и сонно заворчали. Судя по белым потекам, щит часто служил им насестом.

Множество звуков оглушало — речитативы продавцов, лязг перегруженных каргопедов, писк игрушек, свистки констеблей и вскрики катающихся на карусели.

Иногда старшие мальчики из воровской гильдии приплачивали оператору, и карусель вертелась так быстро, что превращалась в пеструю смесь раскрашенных деревянных фигур, вздувшихся юбок, полосатых пиджаков, разноцветных шарфов. Проворные малыши-подготовишки пролезали через ограждение, чтобы подобрать выпавшие из чужих карманов предметы и стремглав разбежаться. Клаус через частые прутья протиснуться уже не мог и страшно завидовал легкой наживе. До того самого дня, пока одной девочке не пробили голову тяжелые бусины из красного камня — у кого-то порвалось от стремительного вращения ожерелье.

Лавка с шапками нашлась за музеем восковых фигур, где на витрине стояла ржавая ванна с позеленевшей водой. В ванне лежала русалка с коротким хвостом из растрепанной металлической сетки. Рядом репетировали актеры: узкоглазые фокусники дирижировали волшебными палочками и покрикивали «Чуди-чуди-чудеса, распахни свои глаза», а из-за бамбуковой ширмы истошный фальцет декламировал: «Положи свою бледную руку на мою исхудалую грудь». Эльф покосился в сторону ширмы и зашел в магазин.

Клаус, конечно, выбрал самые дорогие шапки: одну тонкую, на лето, вторую фетровую, с меховой подкладкой. Мех был пришит неровно и торчал по краям, как коротко остриженные волосы. Рядом с шапками на прилавок легла кепка с заточенным металлическим козырьком и почти новый рюкзак, в который Клаус заныкал дурацкую кружевную панамку и два кожаных ремня — потом продаст. Воровать было легко: лавочник с прилизанными волосенками без конца бегал в подсобку, притаскивая то перчатки из кожи ящериц, то коробку конфет, все норовя поближе подойти к покупательнице. Эльф смотрел на него с вежливой гадливостью воспитанного человека, вынужденного наблюдать за испражняющимся ослом.

— Я все, — наконец сказал Клаус и засунул в рот горсть конфет. Эльф бросил на стойку три монетки, да так хитро, что они раскатились в разные стороны. Оставив лавочника метаться вдоль прилавка, покупатели поспешили наружу.

«И благовонную погибель приведи поэту, чахлому от затхлой этой жизни», — мрачно клокотал мужской голос из-за ширмы. Эльф часто закивал, соглашаясь.

Шапки — это ерунда, думал Клаус, торопливо шагая вслед за девушкой в зеленом платье. Шапки это для лохов, шапку кто угодно украсть может. В лавке стало ясно, что эльф не ориентируется в человеческом мире: иначе бы торговался. Да и настырную малявку не послал куда подальше и не пришил в уголочке. Хотя, может, это его, Клауса, личное обаяние. Так или иначе, но эльфа надо хорошенечко потрясти. Наныть себе новые кроссы и обед. Это по минимуму. По максимуму, конечно, получить мерседес и вернуть перо. Бабушка говорила, что эльфы мирные и драться не умеют. Так что проблем быть не должно.

Клаус оглянулся на громкий «шлеп!» Широко расставив ноги, на башне из фанеры раскачивалась огромная мохнатая горилла. Белая мишень на ее черной груди сочилась красной краской. Спустившись по приставной лестнице на безопасную высоту, горилла с протяжным стоном рухнула на толстый мат, где уже валялась тряпичная блондинка в рваном платье. Толстая тетка в соломенной шляпе и леопардовых лосинах захлопала в ладоши и вручила стрелку-победителю приз. Горилла с кряхтением поднялась на ноги, вполне человеческим голосом спросила тетку: «Может, перекур?» и начала снимать голову. «Работаем, пока народ», — ответила ассистентка, раздавая желающим рогатки и шарики с краской. Горилла вздохнула, прилепила себе на грудь свежую мишень и несколько раз встряхнула тряпичную блондинку, оправляя на ней платье. «Десять человек уже есть», — сказала тетка, и горилла снова полезла на башню.

Полностью посмотреть выступление не получилось: запах земляники слабел с каждой секундой. Когда Клаус догнал эльфа, вокруг него терся глянцевитый подросток в ярко-желтой рубашке. Клаус насмотрелся на таких, под драгами, — дергаются как развинченная шарнирная игрушка и руками размахивают куда ни попадя. А у этого на пальцах еще и железные печатки с шипами — как заедет по роже… Клаус цыкнул через дырку от зуба: эльф — его добыча, и делиться он не собирался. План сложился простой: отогнать конкурента, схватить девушку за руку и драпать. Клаус нагнулся подобрать подходящий камень — и отскочил в сторону: ему наперерез неслась стайка крыс. Дальше все произошло молниеносно: подросток страшно закричал, вытянув перед собой окровавленную руку; крысы подхватили упавшие на землю пальцы с железными печатками и с писком унеслись прочь, а Клаус заметался по сторонам: девушка в зеленом платье исчезла. Со злости запустив в драгомана камень, Клаус рванулся на поиски.

Аромат земляники нашелся на конном рынке.

— Тебе масть важна? — спросил вчерашний незнакомец, первый, в черной куртке. Он стоял у коновязи и к чему-то прислушивался. — А то белых хороших нет.

Клаус помотал головой, приходя в себя от удивления и быстрого бега.

— Посмотрим, — басом сказал он, — какое у них тут ценокачество.

С этим словом торговался на рынке отец, мужчина рослый и тяжелый. «За ценокачество головой отвечаете?» — спрашивал он продавцов и снимал с плеча толстый железный прут, на котором потом тащил домой сумки с покупками. Продавцы переглядывались и снижали цену.

Про лошадей Клаус знал только то, что они дорогие и у них большой расход. Даже фрау Вундреблит из дома тридцать два, когда не захотела больше крутить педали и купила себе ослика с тележкой, жаловалась на большой расход. А ведь у фрау Вундреблит есть полный набор пластиковой мебели и колье из синтетических алмазов — любой музей отвалил бы ей за них кучу денег.

Какой расход у мерседеса? Может, купить родителям что-то попроще, и себе самокат? И поближе к дому? Надо потянуть время и подумать.

— Здесь даже выбрать не из чего, — Клаус сплюнул под ноги и повернулся к эльфу. Но рядом уже никого не было. Они что, весь день будут играть в кошки-мышки? Клаус в ярости стиснул кулаки и побежал на поиски, полагаясь теперь больше на нюх, чем на зрение. Хватать эльфа за руку он уже передумал.

— Ай, купи купон! Два коина! Что есть деньги? Деньги есть ничто. Что есть счастье? Счастье есть исполнение желаний! Купи купон! Два коина!

Протискиваясь через плотную толпу перед фургонами джипсов, Клаус порядочно трусил. С кочевниками не связывались даже охотники — столько про них ходило слухов. Говорили, что они практикуют науку и не боятся снега. Таким сам эльф не брат!

— Ай, купи купон, загадай желание! Рог потрешь — счастье обретешь!

Клаус просочился в первый ряд и забыл обо всем на свете: на вытоптанной траве гарцевал единорог. Облачно-белый холеный зверь то и дело вскидывал голову, слепя зрителей золотом длинного витого рога. Роскошные грива и хвост были убраны в ажурные косички-решеточки, и в них тоже сверкали золотистые пряди.

— Чем докажешь, что не фейк? — пронзительно выкрикнул женский голос. — А то я своей корове тоже могу хрен собачий на башку навесить

— Кукушачье яйцо за куриное не выдашь, — джипс-торговец отвел со лба единорога густую челку, показывая, что рог растет прямо из черепа. — Ай, подходи, лавэ-любавушка, забесплатно счастье свое попытай. Чтобы муж тебе достался добрый да работящий.

— Вот тебя и возьму, а из старого купонов настригу!

Странно распевая слова, джипс бойко менял монеты на билеты, а Клаус не мог отвести глаз: у торговца были самые красивые волосы на свете. Смоляные кудри струились тугими лаковыми кольцами, путались в завитках барашкового полушубка. За такие Клаус отдал бы тысячу сто два коина и еще половину жизни. Если и просить что-то у единорога, то только это! И эльф никакой не нужен! Осталось найти денег… Клаус заоглядывался в поисках плохо спрятанного кошелька, а на арену вышел первый искатель счастья.

Он шагал уверенно и размашисто, держа купон в вытянутой руке и целясь наколоть его единорогу на рог, словно трамвайный билет.

Пожалуйста, пусть у него не получится, взмолился про себя Клаус. Сколько желаний может исполнить волшебный зверь? А Клаусу очень надо!

Единорог попятился и прижал уши. Джипс покрепче перехватил аркан, из-под витков свежего сизаля блеснул металлический тросик.

Покупатель поймал единорога за недоуздок и потянулся к рогу. Дальше Клаус увидел только белое брюхо и сверкнувшие в воздухе золотые копыта.

— По кривой дорожке к счастью бежать — ноги сломаешь, — воскликнул джипс в ответ на ругательные слова посрамленного клиента. — Ай, хочешь, умную вещь скажу? Не терпит счастье грязных рук! В человеке все должно быть прекрасно: и душа, и желание, и деньги.

Клаус был готов биться головой о землю: да откуда он достанет честные два коина? Выход оставался один: попросить у эльфа и потом отработать. Клаус глубоко вдохнул, но землянику не учуял: слишком густо пахло конским потом, навозом и цветочными духами. В полном отчаянии он укусил себя за руку и принялся продираться сквозь толпу в поисках черной куртки.

На арену он не смотрел, но хорошо слышал стоны разочарования неудачливых соискателей, насмешки зевак и сочувствующие прибаутки джипса: «Сегодня счастья нет — завтра найдется».

— Ай, загадай, красавица, чтоб в жены ко мне пойти!

— Хотел джипс соколом стать, женился на соколихе — а она его и заклевала.

Что-то в голосе невидимой красавицы заставило Клауса насторожиться: он уже догадывался, кого увидит на арене.

— Ай, невеста красивая всегда спесивая, — рассмеялся джипс и потянул единорога поближе к высокой девушке в зеленом платье. — Чего ни пожелаешь — сам все исполню!

Эльф высоко поднял руку и уронил на землю монеты: одну, вторую.

— Признает меня твой пленник — моим станет.

Толпа притихла. Джипс залихватски присвистнул, отчего единорог снова встал на дыбы.

— Ай, дерзкая жена лучше вина! Денег с тебя не возьму, слово возьму: придешь к мне ночью?

Дальше случилось то, чего не ждал никто. Единорог тоненько заржал и опустился на колени. Эльф легко пробежался пальцами по золотому рогу, задержался на лбу, откуда тот рос, затем устремил на джипса такой взгляд, что продавец желаний сделал шаг назад.

— Я приду, — сказал эльф, — только ты пожалеешь.

В его ладони что-то сверкнуло, и с шеи единорога упал аркан. Эльф подвернул подол зеленого платья и сел верхом: боком, как галадриэли в старых книжках.

— Концерт окончен! Требуйте возврата денег! — звонко крикнул эльф и направил единорога в толпу. Джипс тоже что-то закричал на своем певучем гортанном языке, и из кибиток выскочили еще кочевники, но на арену, преграждая им дорогу, хлынули возмущенные покупатели, потрясая купонами.

— А как же я, — во всю мочь заверещал Клаус, вцепившись в край зеленого платья, — мерседес же мне обещал, а себе забрал! Так нечестно! Мое желание! Мне больше всех надо!

— Еще слово вякнешь — придушу, сапиенс! — прошипел ему в ухо знакомый голос. Клаус выпучил глаза: он держался за штанину седого старика верхом на велосипеде. Затем Клауса рывком подняли и шмякнули животом на что-то жесткое так, что перехватило дыхание.



Клаус сидел на лесной поляне и дулся. И на то, что его обидно обозвали сапиенсом, и на то, что эльф с ним не разговаривал и не давал подойти к единорогу. Волшебный зверь вел себя странно: мелко дрожал, взвизгивал, беспорядочно переступал мощными ногами с густыми щетками и тыкался эльфу в плечо, требуя ласки.

Клаус окончательно решил, что погорячился с мерседесом: ни за что ему не довести такую махину до дома. Если не затопчет, то пальцы откусит. Наверное, лучше купить свиней. Или гусей. Или, может, кроликов? Вот бы спросить у матери, что нужно, чтобы его простили!

Клаус встал, потер отбитый о хребет единорога зад и подошел поближе.

— Хоть одно желание мне оставь, — просопел он и, подумав, добавил: — Пожалуйста.

— Ни в чем себе не отказывай, — ответил эльф и швырнул к его ногам золотой рог.

Что было дальше, Клаус помнил плохо. Он, наверное, царапался и кусался, потому что, когда в голове зазвенело от оплеухи, во рту была чья-то кровь. Земли под ногами не было: эльф держал его в высоко поднятой руке с явным желанием закинуть подальше в кусты или треснуть о дерево. Клаус затрепыхался, крикнул:

— Так нельзя! Ни с кем живым так нельзя! Живодер! — и заплакал.

— Глупое чадо, — грустно сказал эльф. — Что ты опять себе напридумывал? Вот, смотри.

Он, все так же на вытянутой руке, поднес Клауса к единорогу, у которого на месте рога торчал металлический штырь с резьбой.

— Может, оставим как есть? — спросил эльф. — Сидит глубоко, придется резать кость.

Единорог жалобно всхрапнул и опустился на колени.

Эльф поставил Клауса на землю и вручил ему кожаное ведро.

— Ручей слышишь? Принеси воды.

Ручей был мелкий, и Клаус долго пристраивал ведро так, чтобы не начерпать песка. Потом умылся и намочил шапку — остудить голову. Повезло, что эльф отправил его за водой, а не оставил позорно реветь перед несчастной лошадкой.

— Ксип?

На ветке, среди первых зеленых листочков, сидела маленькая птичка. У нее была ржаво-коричневая грудка и зеленая спинка. Птичка наклонила головку в серой шапочке и повторила: — Ксип?

— Я уже все, пей, — Клаус достал из ручья ведро.

Птичка расправила полосатые крылышки и перелетела на соседнее дерево.

— Я не буду тебя ловить, — пообещал ей Клаус. — И гнездо не трону.

Он постоял неподвижно, и птичка вернулась на ветку прямо над его головой.

— Тюп?

— У тебя когда дети вылупятся, — сурово велел Клаус, — то пусть все едят, что им приносят. Комаров там, бабочек. А то некоторые кашу мамину не ели, и не видать им больше каши.

— Хьют! — встревожилась птичка и улетела.

Возвращался Клаус нога за ногу. Ему начало казаться, что эльф специально услал его подальше, чтобы снова исчезнуть, на этот раз навсегда. А пока Клаус не дошел до поляны, еще есть надежда.

Но эльф не исчез. Он сидел подле коня, вытянув длинные ноги в выцветших джинсах, и оглушительно пах земляникой. На плече у него заливалась трелями птичка в серой шапочке.

— Она что, ручная?

— Это зяблик, — как всегда невпопад ответил эльф и пристально посмотрел на Клауса своими синими-синими глазами. — В каком, ты сказал, городе мама твоя живет? Лейпциг?

— Зальцбург. Альбион-штрассе тысяча двести один.

— Чирруп!

Эльф достал из кармана кусок хлеба и протянул Клаусу. Тот послушно подставил ладонь — и затаил дыхание: зяблик вспорхнул к нему на пальцы и принялся за угощение с жадной деловитостью.

— Совсем не боится! — с восторгом прошептал Клаус, чувствуя, как крохотные коготки цепляются за кожу. — Скажи ему, чтоб осторожно, а то разные люди бывают.

Эльф коротко рассмеялся, и Клаус почувствовал, что выдержал какой-то очень важный экзамен. Понять бы только, какой именно.

— В обморок падать будешь? — спросил эльф, напоив коня. — Тогда дуй еще за водой.

Смотреть, как эльф режет себе палец и скармливает бывшему единорогу пропитанный кровью хлеб, Клаус сумел спокойно. А вот от запаха замутило: сразу вспомнились бесконечные часы в сухом бассейне с войлочными шариками. Клаус тогда зарылся в них, вонючие от засохшей еды и экскрементов, поглубже, на самое дно, и натянул на себя все чужие носки и даже чьи-то шорты, которые там нашлись. Очень повезло, что мама в то утро заставила его надеть парадную, совсем не ношенную одежду, и охотничьи собаки не смогли учуять Клауса. Сейчас он сомневался, что они вообще могли что-то унюхать — так смердело в парке развлечений детским ужасом и кровью.

Когда Клаус вернулся с водой, операция уже закончилась. Он полил из ведра эльфу на руки, истыканные непонятными черными колючками. Лошадь лежала на траве, тоненько повизгивая, потом замолчала, и Клаусу стало страшно, что она умерла.

— Не плачь, чадо, он просто спит. От долгой боли очень устаешь.

Эльф снял с себя белую футболку, окунул в ведро и принялся стирать кровь с конского лба. Клаус ухватил лошадь за ногу, надеясь забрать хотя бы часть боли.

— Мы же просто хотим быть как все, — забормотал он сквозь слезы. — Почему нам нельзя? Зачем с нами так?

Эльф положил ему на колени полотняный мешочек с едой, подобрал испачканную футболку и ушел в направлении ручья. Клаус сжевал хлеб с твердым, как камень, сыром, размышляя, что сделал бы с джипсом. Потом стряхнул крошки зяблику и рассмотрел, наконец, металлический штырь. Нижняя часть оканчивалась тонким острием, которое с помощью поворотного механизма раскрывалось в пятиконечную звезду. Клаус приложил острие ко лбу и повернул штырь — лезвия противно чиркнули.

— Такой под шапкой не спрячешь, — сказал эльф, раскладывая на траве мокрую футболку.

— Я в жопу бы ему засунул!

— Вариант возможный. Но ведь обязательно достанут и еще раз на ком-нибудь используют.

— Тогда выбросить надо, — Клаус осмотрелся, выглядывая кусты погуще. — Чтобы не нашли. Или закопать.

Узкое лезвие кинжала резало землю, как мармелад. Клаус вспомнил пальцы драгомана на рынке и спрятал руки за спину — на всякий случай. Эльф кинул штырь на дно глубокой вырубки и укрыл его ровными пластами грунта и дерна.

— Надо было под деревом закопать, — с запоздалым сожалением догадался Клаус, — корни только портить жалко.

— У твоей мамы глаза какого цвета?

Клаус почесал нос и задумался. Лучше всего он помнил мамин запах: кофейные листья с молоком и кленовым сиропом. Волосы мама красила хной и заплетала в тонкие косички, которые просвечивали на солнце.

— Обычного, — пожал он плечами. — У нас семья без отклонений.

— Странно, странно, — протянул эльф. — И какое дерево ты бы выбрал?

— Вот такое, — Клаус изо всех сил развел руки, — и корни на сто метров, чтобы никто не выдернул.

Эльф вынул из кармана джинсов кожаный кисет.

— Ищи.

— Там, что ли, дерево?

— Лес.

В мешочке была та же шелуха, что и в карманах черной куртки: семена, крупные и мелкие. Клаус без раздумий вытащил большой блестящий желудь.

— А он долго расти будет?

— Чем дольше не сажать, тем дольше не вырастет, — эльф бросил к ногам Клауса кинжал. — Глубоко не надо, на полклинка как раз.

Клаус на всякий случай вытер об шапку ладони, чтобы стали почище, и очень осторожно взял кинжал. Он был легкий и в то же время надежно лежал в руке — видимо, такие и называют «хорошо сбалансированными». По лезвию вились непонятные значки.

— А что здесь написано?

— Мое имя. Страховка активируется именем владельца, — засмеялся эльф. — Прочтешь вслух — и я приду.

Клаус зауважал кинжал еще больше: полиция соглашалась страховать не каждый дорогой велосипед.

Опустив желудь в землю, Клаус выдернул пучок травы и закрыл им узкое отверстие.

— Теперь полить?

Эльф забрал у него кинжал и накрыл ямку ладонью:

— Сначала сказать спасибо. Ты попросил, и природа будет стараться. Важно ценить ее труд.

Клаус недоверчиво смотрел, как эльф гладит землю и что-то шепчет.

— Остаешься за главного. Вода в ручье, еда в рюкзаке, — эльф поднялся и поудобнее перехватил золоченый рог. — Пойду жениха проведаю.

— Нет, погоди, — встревожился Клаус. — У меня конь больной на руках. А ну как псы бродячие придут?

Эльф посмотрел ему в глаза и улыбнулся. Уголками губ, как улыбалась мама, когда Клаус просил прочесть еще одну сказку на ночь, самую-самую последнюю.

— Никто к тебе не придет, — сказал эльф.

И Клаус ему поверил.

Клаус проснулся от шума: деревья были облеплены птицами, которые изо всех сил старались друг друга перекричать. Эльф стоял в центре поляны и задумчиво кормил с ладони лошадь, зачерпывая зерно из мешка. Под ногами у них цветным мячиком прыгал зяблик — подбирал упавшие зернышки.

— Чего они орут? — недовольно пробурчал Клаус, потянув эльфа за полу черной куртки. — Пожар, что ли?

— Я давно не приходил, дел накопилось. Пойду разгребу. Ты завтракай, чадо, и расплети ему гриву.

Пшенную кашу с маслом Клаус съел всю сам, и котелок пальцами вычистил, не обращая внимания на возмущенное «чирруп!» Потом напоил коня из ведра и принялся за косички-решеточки, которые теперь казались похожими на прутья клетки. Конский волос был толстый и жесткий, но не настолько, чтобы воткнуть в голову. Вот если сделать из него парик и закрепить на тот штырь… Клаус снял шапку и простучал череп: ничего, потерпит. Штырь обрезать покороче, засунуть неглубоко — и все дела. Он даже засмеялся от радости, как все просто! Вооружившись камнем и палкой на случай, если земля уже затвердела, Клаус побежал на место, где вчера закопал желудь.

— Привет! — прошептал он, когда крошечный прутик махнул ему резными листочками. — Ты, что ли, уже родился?

Тревожить малютку-дубок Клаус, конечно, не стал. Только погладил осторожно, велел зяблику клевать зловредных гусениц и вернулся расплетать коню хвост. Все золотые проволочки он аккуратно смотал в клубок и засунул подальше в рюкзак: подарить матери.

Конь вел себя, честно сказать, по-свински. Не было и дня в пути, чтобы он не укусил, не лягнул или не отобрал у Клауса еду. Под конец еще и сжевал старую шапку. И все же, когда конь, задрав хвост, ускакал в табун диких лошадей, Клауса охватила тоска.

— Он нашел своих. Сейчас ты почему плачешь?

Клаус и сам не знал, почему. Может, из-за охотников? Особенно того, самого высокого и румяного, который на все мамины причитания повторял: «Да вы не переживайте, мамаша. Документики почистим, начнете с нового листа», — и звонко щелкал Клауса по голове. А потом, когда всю группу «лысиков» отвели в игровую комнату, румяный запер входную дверь — и больше «лысиков» не осталось.

— Если когда я умру, у меня и в другой жизни волосы не вырастут? Опять все будут смеяться.

— Ты хочешь домой? Я тебя отведу.

Они шли не очень быстро — эльф избегал людных дорог и то и дело уходил в лес после утренних птичих концертов. Клаус завтракал, мыл посуду и сажал деревья, которые прорастали невероятно быстро: выяснилось, что у Клауса легкая рука. Это было очень приятно, потому что никто раньше не называл Клауса легким. Еще Клаусу нравилось думать, как он вернется домой. Эльф специально зайдет первым и спросит, не пропал ли здесь мальчик, и мама выронит из рук мокрое полотенце, а отец вскочит с дивана и закричит, что когда уже правительство займется делами… И тут войдет Клаус. Он снимет шапку, и у него будут густые волосы и две косички по вискам, как у эльфа, — Клаус обязательно научится их плести. Он поклонится родителям — низко, чтобы волосы коснулись пола, возьмет маму за руку и поведет на улицу. А там уже все соседи смотрят на овец, и свиней, и кур, и два, нет, три новеньких металлических велосипеда. «Это все ваше. Можно мне теперь остаться?» А потом эльф погладит Клауса по голове и уйдет. Клаусу не нравилось думать про расставание. Ну вот зачем ему уходить? Никто и не поймет, что он эльф: у эльфов уши острые, а у этого самые обычные, человеческие. А что глаза странные… «Глаза как глаза, все привыкнут, ” — твердил себе Клаус и с нетерпением ждал, когда все снова будет хорошо. О том, что ожидание счастливых дней иногда бывает лучше самих этих дней, Клаус еще не догадывался.

Воздух в горах был такой чистый, словно его несколько раз процедили. Вдохни поглубже — и станешь легким, как воздушный шарик, а внутри зазвенят колокольчики. Ярко-зеленые альпийские луга сменились темными могучими деревьями, наверняка еще доисторическими, оставшимися с ядерной зимы.

«Еле-еле растут ели, а кедр и бук растут по пять штук», — распевал Клаус, запоминая названия. Он придумал новую игру: идти так, чтобы тени, его и эльфа, сливались. От этого Клаус ощущал особое, не ведомое ранее спокойствие и радость. Там, в царстве теней, пришелец и лысый мальчик становились одним целым, чтобы оберегать друг друга и сообща преодолевать эту несправедливую жизнь.

— Ты хорошо поешь? Спой что-нибудь.

Клаус подумал и выбрал серьезную взрослую песню, которую пели мужчины в привокзальном баре, где он провел несколько ночей. Некоторых слов Клаус не понимал и поэтому выводил их особенно тщательно.

— А ты вообще любишь петь? — спросил эльф через несколько минут, которые они прошли в полном молчании.

— Не очень, — признался Клаус, отчего-то почувствовав себя виноватым. — Я больше люблю рисовать или по дереву резать, только ножик дома остался.

— Это прекрасно.

— А у тебя еще есть другие друзья? — Клаус развернулся спиной вперед, чтобы видеть эльфа, но зажмурился от солнца.

— Еще?! Мне нравится одному, я всегда там, где я себе больше всего нужен.

Клаус уже привык, что не понимает ответов, поэтому ответил сам:

— Друзья — это хорошо. Настоящий друг — он на всю жизнь, до самой старости, даже если пройдет целых тридцать лет.

— Целых тридцать лет!

Эльф расхохотался так, что ему пришлось остановиться. Он смеялся, запрокинув голову, как может смеяться красивый человек с великолепными волосами, и Клаус, чтобы хоть чуть-чуть быть на него похожим, засмеялся тоже.

— Какой же ты забавный, чадо, — сказал наконец эльф, вытирая слезы.

Для Клауса это прозвучало как «ты самый лучший мальчик на Земле». Он издал победный клич и побежал со скучной тропинки вверх, на склон, где можно было прыгать по валунам.

На ужин было рагу из кролика. Клаус, как обычно, ел прямо из котелка, смело зачерпывая ложкой с самого дна — в котелке ничего никогда не пригорало. Тоже, наверное, эльфийский, волшебный. Маме бы пригодился.

— Ты точно человек? Как в тебя столько влезает?

А Клаус уже пританцовывал от нетерпения, пока эльф копался в сумке.

— Держи, дикий зверь из дикого леса.

Брикет «рациона» был длинный и узкий. Как кинжал. Как и сам эльф. Клаус стянул шелковистую обертку и уткнулся носом в твердый светлый брусок, лучшее лакомство на свете:

— Он пахнет как я не знаю что. Что так пахнет?

Эльф развернул второй брикет, поднес к носу и разочарованно покачал головой:

— Ничего не чувствую. А вдруг он пахнет снегом, чадо? Не боишься?

— Во мне раштает, — Клаус похлопал себя по животу. — Ты швой не будешь? Гурманишношть нарушилась, теперь ишпортится, давай я шъем.

— С герметичностью шутки плохи, — развеселился эльф, — но он обязательно доживет до тех пор, пока ты помоешь посуду.

Вечерами Клаус особенно жалел, что у него нет карандашей и альбома — облик эльфа ускользал из памяти, размывался, перетекая из незнакомца в черной куртке то в девушку в зеленом платье, то в старика с седыми волосами. Ясно помнились только глаза, но Клаус не знал, есть ли на свете такие краски, чтобы светились. Он украдкой взглянул на эльфа — тот сидел, откинувшись на руки, и смотрел в небо. Вокруг попискивали и копошились уже невидимые в темноте мелкие зверьки, и Клаус был уверен, что ночью они прижимаются к эльфу, как к грелке.

— Звезда падает. Загадывай желание, чадо.

— Так нечестно, — замотал головой Клаус, — у нее свои дела, нельзя мешать.

— Она умирает, чадо. Ей уже все равно.

— Горит — значит, живет, — упрямо сказал Клаус. — И не умирает, а к другу летит. Ее, может, кто-то увидел с Земли и позвал, чтобы дружить. А людям же нельзя в космос, вот она и летит.

— Миг перехода между «есть» и «нет».

— Мы их просто видим один миг, а у них — целая жизнь, только надо вместе держаться… Видишь, видишь, она упала! Долетела! Теперь ее обязательно найдут! Надо было загадать, чтоб у нее желание сбылось! Ты тоже загадай, вдруг успеем!

Но эльф уже не слушал. Он вытащил из своей бездонной сумки блокнот и что-то в нем писал.

«Миг — это жизнь, удержись за нее… за него… — бормотал он нараспев. — Мигом не жалко рискнуть, он всего лишь… что?.. С неба сорвалась звезда и упала… и падает…»

— Хватит болтать, чадо! — вдруг сказал эльф каким-то странным новым голосом, от которого голова стала легкой, а тело мягким. — Спи!

Клаус успел еще подумать, что разве можно писать, когда ничего не видно, и что завтра надо бы попросить лист бумаги и карандаш, и уснул.

С самого утра все было каким-то особенным. Клаус даже удивился. Пожалуй, никогда еще свежий воздух так не поскрипывал в носу, а солнце не искрилось росой на пушистых крокусах. Горы и деревья взмывали верхушками в яркое небо, стремясь умыться его чистотой. На сердце тоже было чисто и звонко, как будто с него сняли пригоревшую накипь. Вокруг было столько доброй радости, что Клаус засмеялся. Он схватил котелок и побежал наверх, к голубому прозрачному озерцу с холоднющей водой, от которой сразу синели пальцы.

— Шапку надень!

— Да там нет никого! Я быстро!

****

Охотники не взяли с собой собак, а людей Тэйн на таком расстоянии не чувствовал. Поэтому когда он примчался на место, куда привели его переполошенные выстрелом птицы, спасать уже было некого.

— Ты, уважаемый, пострадавший или просто мимо проходил? Протокольчик оформлять будем?

Тэйн отвел глаза от скрючившегося в кровавой луже детского тельца и повернулся к говорящему. Рослый, красивый, румянец во всю щеку. С такого парня хорошо рисовать плакаты «Человек, прояви бдительность!» и «Ничто чуждое нам — не человеческое».

— Не надо протокольчик, — спокойно ответил Тэйн. — Я только спросить. Зачем вы?

— Ну как же, — румяный парень пожал плечами и принялся убирать пистолет. Он смотрел Тэйну в лицо, поэтому никак не мог попасть в кобуру. — У нас норматив по региону: двадцать организмов в год, вынь да положь. А где их брать теперь? Это когда ты, уважаемый, был молодой, можно было план за сезон выполнить и на премиальные гулять, а теперь на голом окладе сидим, — он махнул рукой, доказывая безнадежность ситуации. — Вот и цедим через мелкое сито. С этим вообще повезло: мы его еще в прошлом году оформили, так что теперь в новый актив запишем. Два организма одним выстрелом!

Румяный заливисто засмеялся, словно приглашая Тэйна разделить его приятную хитрость. Но Тэйн с ним вместе смеяться не стал, а огляделся по сторонам. Двое охотников помоложе пинали друг другу котелок. Еще один, пониже и постарше, стоял над ущельем с расстегнутыми штанами. Значит, всего четверо.

— Так ты откуда и куда, уважаемый? — парень внезапно посерьезнел. — Давай-ка все же протокольчик, чтоб по правилам. Имя, адрес, сертификат человечности. Возраст сам угадаю: семьдесят?

— Он домой шел, — объяснил Тэйн, — его там родители ждут. Он подарки им нес. Хороший ребенок, добрый.

— Так-так-так, — парень проткнул воздух указательным пальцем. — Ты меня не путай, уважаемый. Все родители подписали информированное согласие. Особо вредные даже компенсацию выбили. Ты не думай, мы не звери какие. У нас все по регламенту, никакого произвола.

— Кэп, организм весь потащим или просто голову отрежем? Больно уж здоров, беккерель малолетний! Такой сожрет и не подавится, — крикнул пожилой охотник, застегивая штаны. Уши у него были похожи на цветную капусту и торчали под прямым углом.

— Так, может, и старушку январскую на него повесим? — оживился румяный. — Сержант, иди сюда, записывай. Рейды провести — раз, состояние повышенной боевой — два, локализовать очаги генетического поражения — три, ну там беседы с населением, еще пару пунктов выдоим — и пусть попробуют нам премию не выписать! Наконец ремонт в ванной доделаю.

— А я залягу-ка в стационар на неделю, — ушастый звонко чмокнул губами, — у меня там одна медсестричка есть. Третий месяц не дает, стерва. Вот и законнектимся, пока на вирус после контакта проверяют. Так что, режем голову?

— Организм ценный, в мешок целиком!

— Ну какие же вы звери, — тихо сказал Тэйн. — Вы самые настоящие люди.

— Ты, дед, шутками своими дошутился, — румяный похлопал по кобуре. — С нами пойдешь в участок. По-хорошему пойдешь — будешь потерпевший. А по-плохому — …

— Тебя дома целиком ждут? Или только голову? — широко улыбнулся Тэйн и снял с себя отрицание.

Он любил смотреть на лица людей, которые вдруг понимали, кто их сейчас убьет.

— А ты и не знал, кто так с человеком может поступить, да, чадо?

Тэйн вливал в детеныша кровь, пока она не потекла из уголка безвольного рта. Напрасно. Не помогла даже сила земли. Слишком поздно. Слишком быстро. Ни прошлого, ни будущего, один только миг — вот и вся его жизнь.

Начисто отмытый ледяной водой, детеныш печально белел на фоне серого камня. Тэйн поднялся с колен и подошел к краю ущелья, где далеко внизу, на остром выступе, громко умирал ушастый охотник. Надо бы спуститься и вытащить из него кинжал, но не было настроения. Внутри поселилась угловатая неуклюжая боль. Она ворочалась в груди, словно громоздкая мебель, не желающая протискиваться в узкую дверь.

К полудню Тэйн принес детеныша в небольшую деревню и положил на порог покосившейся часовни. Негоже ему лежать в горах, рядом со своими убийцами. Тут, может, кто похоронит, как это у них принято. По-человечески. Тэйн достал из детского рюкзака шапку и надел чаду на голову. Потом подумал, отрезал с виска косичку и засунул ее под шапку. Чтобы в следующей жизни никто не смеялся.

О том, что так и не забрал кинжал, Тэйн вспомнил только вечером, когда песня про звезду была почти готова. Но возвращаться не стал. Достал второй кинжал, парный, и вырезал на дорожном указателе символ смерти. Как раз под свежей надписью «Добро пожаловать в Зальцбург, город музыки и цветов 2245 года».

Часть вторая. Все как у людей. Мы рождены, чтоб сказку сделать...

Глава третья, в которой сердце Артура требует перемен,

а здравый смысл приходит от них в отчаяние

Центральный спортивный интернат для мальчиков

г. Ньюкасл, Альбион

15 сентября 2275 года

Сочинение на тему:

Роль науки в истории Земли

В древности двести плюс лет назад человечество совершило научный прогресс и подзорвало атомные бомбы после которых настала ядерная зима. Стало холодно и страшно и много людей умерло, а остальные голодали и болели. Везде была разруха потому что: от науки у всех стали сохлые мозги. Еще стало темно даже днем, потому что радиционная пыль закрыла Солнце и не росли растения. Поэтому вегер верегет кто не ест мясо наверно умерли, быстрее чем, нормальные которые едят. Потому что: сбалансированная диета залог успеха для спортсмена. Когда прилетели эльфы люди бросили заниматься наукой потому что: она вот к чему привела. И с тех призапямятных пор люди пользуются эльфийскими заповедями, которые все нам подсказывают правильно. А то человечество бы отбросилось в пещерно-каменный век! Когда не было вообще никакого спорта даже футбола! По моему мнению футбол это лучшее изобретение человечества, 1)в нем нет науки 2) можно здорово прокачать тимбилдинг и икроножные мышцы, а если еще на ворота поставить Персиваля, а не, тормоза, Далина то наша команда, точно победит в этом сезоне.

Как говорит Арагорн, и мое мнение тоже его поддерживает, единственная польза науки для всего человечества это — что Земляне смогли послать сигнал в Космос и, поэтому, нас спасли эльфы, а то бы все вообще умерли и спорт бы исчез с лица Земли и у нас бы не было команды. Эльфы наши спасители. Потому что: они отменили ядерную зиму на нашем контененте чтобы, мы не забывали какая опасность в радиктивной науке. И хотя сначала люди ездили на другие контененты, но они потом не возвращались или резко умирали, и больше туда никто не ездит, и там наверно уже все равно все умерли. В их трагедийной судьбе виновата наука.

В заключении сочинении я хочу как человек спасибо сказать эльфам без которых бы, у нашей бы планеты не было бы будущего. Еще я и моя футбольная команда боремся за новые достижения в спорте, чтобы сделать Землю снова великой.

Вывод: роль науки в истории очень отрицательная!

Пелинор Бэкхем, 3-ий класс, младшая лига «Соколы Альбиона»

Два листа отличной бумаги погибли безвозвратно, грустно подумал Артур. А что информативного сумел сказать автор? Практически ничего. Найди это сочинение далекие потомки, они так и не узнают, что именно эльфы установили на Земле мягкий климат, в котором никогда не идет снег. Именно благодаря им вновь шумят густые заповедные леса и низко гнутся к земле тяжелые колосья плодородных нив. И все же никакие материальные благодеяния не сравнятся с бескорыстным вкладом высшего разума в сферу духовного развития человечества. Артур вздохнул, исправил строчные буквы в слове «эльф» на заглавные и вывел внизу страницы «хорошо»: у брата футболиста Пелинора, боксера Агловаля, был безупречный хук слева.

В учительской еще сохранялся ночной полумрак, но за окном уже брезжил рассвет. Артур специально встал пораньше, чтобы посвятить бесценные часы безлюдья новому роману. В свои двадцать лет он считал себя состоявшимся писателем: подтверждением тому служили пухлые блокноты и тетради, густо исписанные уверенным убористым почерком. Ни одна из книг не была закончена, но только потому, что Артур подходил к сочинительству с большой ответственностью. Литература, считал он, особенно настоящая, высокая литература должна ставить себе целью пробуждать и воспитывать в человеке лучшие качества, одновременно увлекая и отражая подробности реального мира — по ним-то читатели и смогут воссоздать эпоху, в которой творил автор. Поэтому, чтобы написать «ветки рябины зажглись красным? оранжевым? огнем», нужно обязательно дождаться осени и проверить цвет ягод — продолжать повесть без такой важной детали не имело смысла. Поначалу Артур сочинял и стихи, но рифмы сковывали его, отнимали драгоценное время, и в конце концов он взбунтовался и решил творить свободно и без оглядки, повинуясь лишь дерзновенным порывам сердца. Свой новый роман он озаглавил интригующе и интеллектуально: «Диалектика пути, или Юный изгнанник: Хроники Эльфийского молчания».

Из северного тумана навстречу Руарту вышла тонкая высокая фигура с венцом на голове. Глаза посмотрели на отважного юношу — и печаль веков пролилась из этих очей цвета беззвездной ночи. Руарт с жаром преклонил колени перед высокородным эльфом. «Я никогда не предам тебя! — со свойственной юности откровенной пылкостью вскричал Руарт. — Позволь мне сражаться с тобой бок о бок и разделить все странствия и невзгоды!» Изящное прекрасное лицо приобрело выражение приятного удивления, длинные острые ресницы дрогнули, а безупречная линия губ украсилась благодарной улыбкой. «Мне не хотелось бы рисковать твоей жизнью, юный смельчак, — прозвучал голос, поразивший Руарта в самое сердце своей неизбывной грустью и врожденным благородством, — но, боюсь, мне больше не на кого положиться. Ибо ты единственный достоин узнать мое имя, которое до сей поры не слышал никто из обычных землян. Меня зовут Капитан Белый снег».

Артур перечитал написанное пять раз и каждый раз с большим удовольствием. Затем засомневался, можно ли употребить слова «юноша» и «юность» в одной сцене и решил добавить описание эльфийского венца. В такие сложные моменты Артур почти завидовал людям, обходящимися базовыми когнитивными способностями.

Его раздумья были прерваны пронзительным звуком сигнального рожка — ученики возвращались с первой утренней тренировки. Артур смахнул проверенные сочинения в ящик стола, сунул рукопись в карман и заторопился на ассамблею.

В огромном спортзале висел невнятный гул, будто где-то под стрельчатым потолком тревожился рой невыспавшихся шмелей. Тренеры громко зачитывали графики тренировок и хлопали плакатами с таблицами осенних матчей. Мальчишки хихикали, бумкали теннисными мячиками, вытряхивали воду из ушей, царапали каменный пол шипами бутсов и все норовили сбить строй. Шаг за шагом они перемещались так, чтобы освободить пространство слева от величественной статуи в центре зала. Капитан Белый снег, лучший друг человечества, одну мраморную руку простирал в небо, а в другой держал свиток с Заповедями. Ровно в семь сорок шесть утра тень от свитка начинала напоминать деликатную деталь мужского организма, что неизменно приводило начальные классы в бескультурный восторг. Ученики постарше завязывали тихие, но яростные потасовки: наступивший на тень приговаривался играть вполсилы до конца дня. Игра называлась «хренометраж» и была отличным способом досадить команде соперника. Артур внутренне негодовал от такого святотатства и мысленно просил прощения у благодетеля человечества, давая себе зарок обелить его светлое имя в своем творчестве.

После ассамблеи был завтрак. Артур мужественно прошел мимо солнечной яичницы, печеной фасоли, лоснящихся колбасок и благоуханных булочек, которые так чудесно разрезать пополам и щедро намазать маслом, а сверху украсить живописными холмиками апельсинового мармелада или клубничного джема. Несгибаемая воля влекла его к неказистому заляпанному котлу, в котором вязко томилась овсянка. Уже накладывая кашу, Артур с неподдельным удивлением обнаружил на дне своей тарелки кусок яблочного пирога и полплитки шоколада. Раздумывая над каверзами судьбы, он по чистой рассеянности плеснул в диетическую овсянку сначала мед, а затем и кленовый сироп и, вконец расстроенный, дал себе слово: во-первых, съесть все до последней крошки, а во-вторых, впредь быть более внимательным: как иначе сможет он описать приступы жестокого голода, которыми мучается юный изгнанник Руарт.

Первый урок — арифметика — прошел довольно продуктивно, хотя и сумбурно. Задачка, в которой нужно было посчитать, сколько футболистов осталось, если троим выдали красные карточки, а двое получили травму, вызвала шквал дополнительных вопросов. За что игроков удалили с поля? Нюни, которые ушли на скамейку запасных из-за разбитой коленки, не Роланд ли с Кристом? Очень на них похоже! И как это рефери не остановил игру, потому что меньше семи человек в команде быть не может!

Перекричать двадцать двух мальчиков Артур, конечно, не мог, поэтому подождал, пока они угомонятся сами и дал им безобидный пример про мячи в клеточку и полосочку, которые подарили каждому участнику младшей лиги. В конце урока он достал гитару, класс нестройно, но с большим чувством спел футбольный гимн «Мы — чемпионы» и, радостно клацая бутсами, убежал на вторую тренировку.



На столе в учительской, где Артур проводил перерывы между уроками, его ждала почта: рекламный листок и письмо из дома. Поколебавшись, он выбрал яркую рекламку. «Альбионская ассоциация пончиков, — весело сообщали разноцветные буквы, — имеет честь прислать в вашу школу курьера с образцами новой продукции! Выиграйте конкурс на люкс-названия и получайте пончики целый год бесплатно! Ваше мнение — в центре наших пончиков!»

Письмо от матери больше всего напоминало финансовый отчет: и манерой нумеровать семейные события, и сухим напоминанием о том, что запуск новой фабрики предполагает непредвиденные расходы, поэтому Артур, как человек трудоустроенный, должен рассчитывать только на себя. Поздравления с началом учебного года не было.

Артур никогда не был маменькиным сынком. Скорее всего потому, что был похож на отца. Старшие братья сухостью ума и тела пошли в мать, на Артура же с раннего детства находило непонятное состояние, когда все вокруг казалось удивительным, даже банка из-под варенья. Состояние это не поддавалось контролю, но приносило приятное возбуждение. Однако стоило появиться самой пустой заботе или мысли — и наваждение исчезало. Оберегая такие особенные моменты, Артур старался улизнуть из дома.

— Бродяга! — комментировала мать. — Весь в отца.

Это был тревожный сигнал: «фантазер и безнадежный эгоист», отец был склонен к перемене мест и в конце концов ушел из семьи. Оставшись с тремя детьми на руках, мать решила проблему с присущим ей хладнокровием: отсудила у бывшего супруга бизнес и вышла замуж за владельца обойной фабрики. «Таков мой долг», — чопорно отвечала она сначала на соболезнования, а потом на поздравления. Вся жизнь матери, казалось, состояла в исполнении долга, поставленного самой себе и окружающим.

— Снова не сходится! — сердилась мать, пересчитывая за Артуром деньги в кассе. — Семнадцать лет — и никакого чувства долга!

— Ирэночка! — немедленно вступался отчим. Человек суровый и непреклонный в торговых делах, он обожал жену и баловал пасынков. — Мальчик просто не любит цифры, но он хорошо говорит. Я переведу его продавцом-консультантом.

Консультанта из Артура тоже не вышло. Он прилежно разворачивал рулоны обоев и мог поддержать беседу о фактуре, клее и вертикальных стыках, но мысли его были далеко. Как всякий серьезный писатель, он решил собрать галерею образов и вел подробные заметки о внешности и поведении клиентов в записной книжке, которую всегда хранил в нагрудном кармане пиджака. Покупатели не желали запечатлеваться в вечности и выражали претензии. Записную книжку у Артура отобрали и отправили его на склад, но и там он умудрялся писать — иногда на обрывках обоев, иногда внутри рулонов и один раз испортил чернилами партию элитных принтов на шелке. Карандаши он не любил: четкая мысль требовала четкого написания, а все написанное карандашом казалось небрежным и недоделанным.

Когда непригодность Артура к бизнесу стала очевидна всем, семья собралась на совет.

— Тебе надо пробивать серьезную дорогу в жизни, — сказала мать. — Развлекать людей фантазиями — это не дело.

Губы у нее были тоньше бечевки, которой перевязывали обои. Наглухо закрытое темное платье, несомненно, символизировало бездушие монетаризма.

— У меня везде связи, — благодушно прогудел отчим, — найти достойную работу не проблема. Чем бы ты хотел заняться?

«Писать книги! — собирался ответить Артур. — Книга — единственная хранительница человеческой мысли. Вечная, как пространство и время. Я, смертный человек, в силах создать бессмертную ценность! Каждая новая мысль, каждая крупица знания, приобретенная мною, является вкладом в культуру. О, если бы не сутолока вашей скорбной презренной жизни, сколько бы я смог поведать миру! Вы спрашиваете, чего может алкать творец? Перемены мест, людей, водоворота событий — чтобы на заржавевшем костыле человеческого сознания вновь распустились цветы живой поэзии!»

Как назло, Артур не мог вспомнить, как правильно: «я алчу» или «я алкаю», поэтому невнятно пробормотал:

— Мне нужно сменить обстановку. И чтобы все поняли, как важно читать.

На следующей же неделе его определили учителем младших классов в спортивный интернат для мальчиков.

Новая профессия подарила Артуру желанную свободу. На его личное время не посягали ни помешанные на спорте ученики, ни их одержимые результатами тренеры. Добротный твидовый костюм и мягкие замшевые туфли отрицали любую возможность занятия спортом. В хорошие вечера Артур уходил в заброшенный парк, совершенно пустынный, — школьная жизнь кипела на стадионе — и по заросшим дорожкам добирался до пруда, затянутого вонючей ряской. Там он садился на дряхлую скамейку, из которой торчали ржавые гвозди, слушал, как переругиваются какие-то птицы, и ждал вдохновения. В глубине парка трепетали листья и, оторвавшись от ветки, летели вниз. Артур внимательно наблюдал их полет, однако не мог с уверенностью определить, поэзия ли это свободного падения или печальная обреченность бытия. Когда вдохновение не приходило, Артур принимался ждать Прекрасную незнакомку. Если долго вглядываться в беспокойные тени, мельтешащие в дымчатом свете сумерек, можно увидеть, как кто-то машет тебе рукой. Но стоило скрипнуть скамейке, и чары, сотканные из неверного мерцания вечера, рассеивались.

Стремясь войти в доверие к зыбким видениям, Артур решил и в себе культивировать бледность и отрешенность. Для этого он раз в месяц, с пятницы по воскресенье, изнурял себя ночным писательством, надеясь развить романтическое томление сердца, а заодно и приобрести утонченный профиль. Однако по утрам западали почему-то не щеки, а глаза, и от этого лицо казалось еще круглее, а на изменения в его внешности обращал внимание только школьный врач. «Вам, молодой человек, показана гимнастика на свежем воздухе, — говорил он и больно стучал Артура в грудь сухим твердым пальцем. — Категорически показана, это я вам как специалист говорю».



На уроке этики и логики Артур с учениками обсудили новое явление в мире большого спорта: «тарелочников» и «салфеточников». «Тарелочники» выкупали дорогие ложи, чтобы роскошно пообедать на фоне матча. Работяги-“салфеточники» жевали свои бутерброды на жестких деревянных лавках, не отвлекаясь от игры ни на секунду. Растрепанные и разгоряченные тренировкой третьеклассники единогласно осудили неспортивное поведение зазнавшихся обжор, рестораторов и прочих нерелевантов, прокричали очередной футбольный гимн и убежали обратно на стадион.

До начала обеденной перемены как раз хватало времени придумать названия для пончиков. А если еще и заменить начальные буквы на похожие эльфийские руны, вероятность выиграть конкурс возрастет многократно. Но для этого пришлось бы идти в библиотеку, которую Артур избегал после той последней, абсолютно макабрической встречи с Морганой. Артур закрыл глаза и представил, что сказал бы Капитан Белый снег, посылая юного Руарта на подвиг. Записав в блокнот «поэзия борьбы, дыхание недалекой свободы», он решил остаться в классе и воспроизвести руны по памяти — все равно никто не проверит.

С Морганой они познакомились летом. Артур тогда не стал брать отпуск, а остался подрабатывать в интернате сторожем. Как-то вечером он пришел на пруд с особенным настроением: ему не терпелось прочесть вслух свежую главу. Поприветствовав воображаемых слушателей, Артур открыл тетрадь и принялся с выражением декламировать. И сразу же птицы, лягушки, мошкара — вся природа вокруг уважительно затихла. Ибо такова сила авторского слова. У самой воды вдруг что-то блеснуло, погасло и снова блеснуло. Что это? Искра таланта отмечает особенно удачные места? Воодушевленный, Артур начал читать еще громче, еще выразительнее, стремясь угадать, на какие слова реагирует загадочный свет. Да это же похвала от Прекрасной незнакомки! — озарило его. Блеск не исчез, даже когда Артур подошел поближе.

На кромке пруда горела тонкая свеча, окруженная ореолом ночных насекомых. Неподалеку сидело существо, больше всего походившее на огромного мотылька. Оно встряхнуло тонкой бледной лапкой, встало на ножки — и перед Артуром оказалась девочка лет пятнадцати с неровно остриженными волосами и огромными глазами на угловатом лице. К груди она прижимала блестящую жестяную коробку с надписью «Мятные леденцы».

— Хватит орать, и так мне всех распугал, — сказала девочка скрипучим контральто.

— Откуда мне знать, что…

— Меньше знаешь — больше тупой, — перебила грубиянка и наступила на свечку.

Сияние пропало, а вместе с ним и вера Артура в Прекрасную незнакомку.

Наутро Артур выяснил, что неприятного подростка зовут Моргана, и в интернат ее привез отец, тренер по гольфу. Больше девать девочку было некуда: мать уехала в санаторий восстанавливаться после нервного срыва, а гувернантка младших детей наотрез отказалась оставаться с Морганой без родителей.

Следующая их встреча состоялась в библиотеке. Место это было довольно унылое и больше всего напоминало склад мебельного магазина для великанов. В центре небольшого зала лицом друг к другу стояли два массивных стола из очень темного, почти черного дерева. К стене напротив высокого витражного окна были придвинуты такие же черные тяжелые стеллажи. Артур часто представлял, как их заносили и устанавливали молчаливые грузчики с мрачными лицами. Пустые верхние полки угрожающе пестрели паутиной, а на тех, до которых можно было дотянуться, пылилась «Спортивная энциклопедия Альбиона» в ста двадцати томах. Подходящий антураж для главы «Юный Руарт томится в депрессивном узилище без надежды на спасение».

Регулярные визиты в библиотеку имели перед собой высокую цель, не лишённую, правда, толики тщеславия и даже некоторой меркантильности. Там, в огромном футляре из пластика чистейшей воды, хранился оригинал Эльфийской Заповеди номер два: «Твой дом — земля, твоя семья — человечество, береги их», и Артур задался целью научиться рисовать Заповедь по памяти.

Хотя со времен Пришествия прошло уже двести с лишним лет, язык эльфов все еще оставался загадкой. Его знал только самый Первый Арагорн, легендарный посредник между землянами и пришельцами. Именно он перевел Заповеди на официальный язык Альбиона — тогда он еще назывался «английским». И только Первого Арагорна, как гласит легенда, эльфы пригласили жить высоко в снежных горах. Однако после его ухода не нашли ни единого черновика перевода. По одной теории, Арагорн уничтожил все рабочие документы сам, посчитав свой великий труд посильным каждому, по другой — ее и придерживался Артур — бумаги забрали эльфы как доказательство мощи человеческого разума. Боясь потерять культурное наследие пришельцев, второй Арагорн даже назначил денежное вознаграждение за расшифровку рун, однако энтузиастов не нашлось. Но до сих пор умение начертать витиеватые эльфийские письмена считалось признаком высокой культуры и некоторой избранности.

Библиотеку Артур считал своим личным кабинетом и неприятно расстроился, найдя там Моргану. Его охватило жгучее желание немедленно ретироваться, но Капитан Белый снег никогда не оставил бы поле боя. Поэтому Артур поприветствовал незваную гостью кивком, полным снисходительного достоинства, и сел за соседний стол. Так началась их странная короткая дружба.

Каждый день Моргана просматривала ровно четыре тома «Спортивной энциклопедии»: из трех возводила между столами барьер, а в четвертый утыкалась так, что видна была только макушка с заколками-бабочками, из-под которых торчали острые щепки темных волос. Некоторые страницы она перелистывала быстро, на других задерживалась и принималась шуршать чем-то в своей блестящей коробочке. В такие моменты Моргана резко вскидывала голову и смотрела Артуру прямо в лицо, словно предупреждая, что сейчас произойдет что-то очень личное и посторонним этого видеть не надо. Артур смущался и опускал глаза в свой альбом.

Несмотря на некоторые свои странности, Моргана оказалась на удивление благодарным собеседником, — из тех, что слушают молча и не перебивают — и вскоре Артур обнаружил, что рассказывает ей свои самые сокровенные мысли. Учительство — это ненадолго, это всего лишь ступень к другой, настоящей жизни. Совсем скоро он напишет свои первые бестселлеры, заработает денег и сразу уедет навстречу приключениям, морским брызгам и вольному ветру. Будет ночевать в палатке, просыпаться с первыми лучами солнца — и творить, творить… Артур проникся к Моргане настолько, что прочел ей начало «Юного изгнанника»: «Тихие слова, написанные красным на тонком полотне закатного неба, вскоре осыпались угасшими искрами, но остались сиять в его растревоженном сердце навечно».

— Тебе откликается? — поинтересовался он, выдержав вежливую паузу. — Хочется побольше узнать о новом мире и персонажах?

— Слава эльфам, завтра домой, — сказала Моргана и с грохотом захлопнула огромный фолиант.

На третий день после ее отъезда Артур снял с полок книги, с которыми она работала. Он знал, что там найдет. Как и все мятущиеся подростки, за показной грубостью Моргана прятала истерзанную душу. И только ему, человеку творческому, сохранившему после всех ударов судьбы чуткое сердце, осмелилась она доверить свою тайну. Блестящая жестянка, несомненно, являлась отражением девичьей сущности, и шуршали в ней лепестки, ленты и милые картинки, вырезанные из журналов. А может, в «Энциклопедии» спрятана баллада о любви? Артур помедлил, размышляя, как поступить в таком случае, и дал себе честное слово не обижать Моргану прямым отказом. Как бы ужасны ни были стихи, написанные неискушенной рукой, он обязательно найдет в них что-то хорошее и оставит хвалебный отзыв. И хорошо бы послать ей первые главы “ Юного изгнанника» в знак принятия начинающего автора в круг серьезных литераторов. «Не отчаивайтесь, дорогая ученица, — ответит ей Артур в оживленной переписке, — на формирование уникального авторского стиля порой уходят месяцы, и вы обязательно найдете свой. Также, умоляю, не корите себя за то, что отвлекаете меня от сочинительства. Одно осознание того, что мой опыт может быть вам полезен, озаряет мое сердце радостью. В знак особого расположения посылаю новейшую, сто сорок девятую главу „Изгнанника“: пусть полная недоделок, даже так она может послужить ступенькой к пониманию работы профессионального писателя».

Артур польщенно улыбнулся. Сердце его ликовало от собственного великодушия. Он выбрал том «Гандбол — Дартс» и раскрыл наугад. К его ужасу и омерзению, между страницами лежали оторванные ножки и крылышки насекомых, а к листам с иллюстрациями кровавыми кляксами присохли раздавленные тельца. Артур поспешил убрать оскверненную книгу обратно на полку и больше в библиотеку не заходил.



Названия для пончиков придумались легко и удачно. Пока на последнем уроке юные спортсмены рисовали вид футбольного поля с позиции полузащитника, Артур вдохновенно выводил в альбоме «усладость», «симфония вкуса» и «пленительный десерт». Эльфийские руны он добавил уже вечером, сидя на подоконнике у себя в комнате. Шум на стадионе стихал, за окном моросил мелкий дождь, и мысли Артура неизменно обратились к роману. Там, убаюканный мягким стуком капель по крыше палатки, безмятежно спал юный Руарт. Светлое, чистое от тревог будущее простиралось перед ним. Участь его была завидна, предназначение — благородно. Как за надёжным щитом, прятался главный герой за всемогущим спутником-эльфом, и каждый день жизнь его наполнялась все более высоким смыслом.

Артуру вдруг стало себя очень жаль. «Пожалуйста, — горячо прошептал он в открытое окно, — пусть и за мной кто-то придет. Хоть кто-нибудь, не обязательно эльф, просто кто-то влиятельный и сильный. Пусть прогонит, наконец, все, что стесняет движение моей мысли, давит душу, мешает вдыхать красоту жизни. И тогда я покажу, на что способен». Ночь молчала, готовясь соскользнуть в следующий день. Мерцали мокрые звезды, остро ежились в осенней прохладе. Артур тяжело вздохнул и слез с подоконника. Сон не приходил, и Артур долго ворочался в постели, переживая, каким тиражом напечатают «Юного изгнанника». Когда запели ночные птицы, Артур встал, чтобы закрыть окно, и порыв ветра бросил ему в лицо занавеску. Ликуя, Артур поцеловал край — нет, не занавески — тугого паруса! , под которым корабль его фортуны ложился на нужный галс. Провидение наконец послало добрый знак! Преисполнившись надежды и благодарности, Артур крепко уснул до утра.



— Помощь братьев по разуму пришла на Землю не в праздничном уборе, а пришла как запыленный боец, как опытный хирург.

Благость, подумал Артур, вот что источает этот удивительный человек. Благость и миролюбие. Слово Арагорна — кинжал в сердце людских изъянов. Жест Арагорна — стрелка морального компаса. Само существование Арагорна — величайшая удача в истории человечества, стальной трос, связующий его с высшим разумом. Иногда Артур радовался, что ему не придется выбирать между Арагорном и Капитаном. Всё же эльфы, как и было предсказано в Древнем Толкиевании, ушли в непроницаемый туман. А Арагорн сверкает здесь, на Земле, подобно ярчайшей звезде, вобравшей в себя свет мирового пространства. Сверкает иносказательно и буквально, блистая в сиянии электрических лампочек сакральной лысиной. Все предыдущие Арагорны брили голову в знак преклонения перед богатыми шевелюрами пришельцев. Этот же был Арагорн от Эльфа. Ибо такова была его святость, что тридцать лет назад, совсем еще маленьким мальчиком, он пошел в лес, узрел там Явление и вернулся домой абсолютно безволосым. И отец его, тогдашний Арагорн, склонил перед сыном своим колени и нарек Великим.

— Юные души, как сухая, знойная земля, жаждущая влаги, нуждаются в необычном, высоком слове.

Арагорн замолк. Он взял с кафедры прозрачный чайник с заваркой и покрутил его в высоко поднятой руке. За стеклом послушно поднялся и опустился вихрь чаинок. Младшие ученики восторженно ахнули. Тренеры бойко зааплодировали, заглушая насмешливый ропот старших подростков.

Арагорн приезжал в интернат на «Беседы о главном» раз в месяц, по четвергам. Обычно Артур слушал его в первом ряду, но сегодня пришлось остаться далеко от кафедры, у самой двери, чтобы вручить курьеру от Альбионской ассоциации пончиков альбом с названиями для конкурса. Имя свое он вывел и на самом альбоме, и на каждой странице: защита авторского права.

— Эльфы вспахали тысячелетние пласты затхлого быта, чтобы мы, люди, смогли осязать светлое будущее сейчас, немедленно. Чтобы могли дышать чистым воздухом городов, шумных от листвы и детского смеха, жить осмысленной и весёлой жизнью.

Артур записывал в блокнот все, что успевал. Особо удачные цитаты, чего греха таить, регулярно вкладывались в уста Капитана. «И никакой не плагиат, — пылко возражал Артур трусливому внутреннему критику, — а ссылки на первоисточник „.

— Чтобы бороться за это будущее, нужно уметь мечтать страстно, глубоко и действенно, нужно воспитать в себе непрерывное желание осмысленного и прекрасного.

— Кто ходит в школу по утрам, тот нюхал мюмезона! — грязно выругался кто-то за дверями. Потом створки распахнулись так, что ударились о стены, и в зал, смеясь на разные голоса, вошли очень странные люди. Артур даже сначала затруднился определить их пол, настолько они были пестрые — словно свора вульгарных попугаев ворвалась в стаю лебедей.

— Ну что, козлятушки, встречайте! Ваша мама пришла, пенделей принесла!

Все-таки это была женщина. В оранжевом кожаном жилете, слишком тесном для ее совсем не спортивного тела. С цветными татуировками на обнаженных полных руках — Артуру показалось, он разглядел жабу верхом на улитке. Лицо у хулиганки было длинное, с вытянутым вперед носом и обвисшими щеками, что придавало ей сходство с бладхаундом. Но необычнее всего была прическа: над неряшливо выбритыми седыми висками топорщился розово-зеленый шипастый гребень. Артур успел еще подумать, что такой курьер выглядит довольно вызывающе даже для рекламной кампании пончиков, как вдруг заметил за поясом странной особы топор. Остальные представительницы отряда тоже оказались вооружены. Они выстроились за своей предводительницей, отрезав обитателям интерната путь к отступлению. Особа поковырялась в зубах и смачно сплюнула на пол.

В зале наступила нервная тишина, и стало слышно, как упал и покатился по каменным плитам мячик для гольфа. Кто-то заплакал.

— Ну что, лысый, чем вы тут богаты, чтобы мы были рады?

— Это спортивная школа, милостивая миссэр. Кузница счастливого человека. Здесь здоровые телом развивают свои дарования и одаряются спокойствием духа.

Величайший, подумал Артур. Наш Арагорн — Величайший, а не просто Великий. Вне всякого сомнения, он подберет слова, отпирающие самые ржавые замки очерствевшего сердца. Захотелось крикнуть: «Дети человеческие, не бойтесь! Доверьтесь ему, гаранту гуманизма. Мы в надежных руках».

— Значит, найдется чем и девулек моих одарить? — оживилась Особа, отчего стала еще неприятнее. — Много нам не надо, чего уж. Главное, чтоб от души. Раз подарок, два подарок — глядишь, мы и уйдем, никого не покалечим. А то, может, подраться хотите?

— Главный дар жизни — уже у вас в сердце, — Арагорн приложил ладонь к груди, будто подсказывая, где искать. — Это благодарность человечества к эльфам. Эту благодарность надо развивать, и тогда она станет частью…

— Ядрен нейтрон! Артерии в моем сердце главное, а не эльфы твои поганые! — свирепо заявила Особа.

За ее спиной засмеялись, засвистели: — Слышь, мать, давай уже показательные выступления устроим, что ли? Такое им покажем, такое!

— Запоминаем, девуленьки! Не нужно усложнять мужчинам жизнь, — девицы притихли, как на уроке, а Особа продолжила: — Не задавайте им вопросов, на которые нельзя просто кивнуть. Давайте еще раз, козлятушки: хотите, чтобы наш визит закончился мирно?

— Скажите, что вам надо, миссэры? Денег? — испуганно выкрикнул один из тренеров.

— Ах ты ж, ДНК твою в спираль! — окончательно разъярилась вдруг Особа и выдернула из-за пояса топор. — Ну да. Бабы меркантильные. Бабы любят деньги. А мужики нет. Мужики, они о вечном думают. Ум, честь и яйца нашей эпохи. Убила бы!

Она направилась к кафедре, ловко прокручивая в пальцах топорище. Каждый ее шаг сопровождался тяжелым стуком кованых ботинок и шорохом отступающих ног учеников.

— Заповедь номер пять, — вскричал Арагорн, выставив вперед руки, словно заклиная безумную. — Пусть живет все живое, мыслит все мыслящее. Победим же ужас прошлого и настоящего счастьем будущего, для которого не сохранится ни один живой элемент прошлого.

Особа остановилась и с интересом изучила бесценную кафедру, отлитую из единого куска плексигласа. Она постучала по поверхности костяшками пальцев, покачала цветастой головой и молниеносным, недоступным глазу движением вонзила в закруглённый угол топор. Пластик жалобно крякнул и пошел трещинами. Артур зачарованно смотрел, как заварка из опрокинутого чайника прокладывает коричневые земляные тропки в прозрачной ледяной пустыне.

Заплакали младшеклассники. Арагорн хранил многозначительное молчание — символ превосходства духовных ценностей над материальными.

— А мог бы подарить, — задумчиво сказала Особа, убирая топор обратно за пояс. — Хоть и клееный короб был, но я бы взяла. А теперь не возьму.

Кустистые брови Арагорна сошлись на переносице:

— В каждом чувстве радости или страдания, счастья или скуки, в каждом ударе сердца, каждом звуке, в каждом священном моменте жизни — живи!

Артур окончательно растрогался. Решительно, Арагорн — венец творения, и всем несказанно повезло жить в его эпоху. «Эра Великого Арагорна» — вот название для следующего романа.

— Ну что, диалога, как я понимаю, не получится, — Особа развела руки с преувеличенным драматизмом сельской актрисы. — Полный дом мужиков, а подраться не с кем. О чем это нам говорит? Это нам говорит о том, что спорт нужен, чтобы прикольно выглядеть голым. Ладно, девульки, на выход. Берем что видим, ни в чем себе не отказываем.

Пестрая команда зашумела, стянулась в плотное ядро и вполне организованно вышла из зала. Артур, решив, что опасность миновала, поскорее открыл блокнот: записать бранные слова Особы. Исключительно с целью достижения максимальной достоверности — так будет ругаться самый главный злодей в его романе.

Однако то ли Артур целовал вчера занавеску вместо паруса, то ли корабль ему попался пиратский, но альбом с названиями пончиков предательски вылетел у него из-под мышки и с оглушительным шуршанием раскрылся прямо у ног Особы.

— Это чье? — грозно спросила она. — Кто здесь Артур Пламп?

— Вот! — подскочил к онемевшему от ужаса Артуру вездесущий Пелинор Бэкхем, лучший полузащитник и надежда «Соколов Альбиона». — Он у нас учитель, а дайте топор потрогать?

Особа подошла вплотную к Артуру, вынула из его рук блокнот и засунула в карман своих широких штанов.

— Знаешь и молчишь, — с непонятным осуждением произнесла Особа. — А Череп тебя ждет, все глаза проглядел. Ищет и ищет. А ты здесь сидишь и молчишь на своем эльфийском. Нехорошо.

Она крепко схватила Артура за плечи и развернула его лицом к Арагорну.

— Я нашла себе подарок! — громко объявила она. — Возражения не принимаются, экономим ваши калории и мое время. Прощайтесь!

Арагорн выскочил из-за кафедры. С удивительным для такого невысокого и рыхлого человека проворством он пересек зал и остановился перед Артуром. Полы его белого плаща опали, как сложенные крылья.

— Мой юный друг! Арнольд Плант! Сегодня ты спасаешь школу, а завтра спасешь человечество. И это в наше время, которое объявило беспощадную войну ханжам, тупицам и лицемерам! Только лицемер может сказать, что надо остановиться на достигнутом. Великое достигнуто, но впереди ждет еще более великое.

— Но позвольте, — потерянно забормотал Артур, — я же человек, не вещь! Нельзя же подарить человека…

— Ты волнуешься, юный Альфред Палт, и не зря. Волнение — источник высоких и человечных страстей, оно не дает нам успокаиваться и зовет всегда в новые сверкающие дали, иную жизнь. В этом его ценность, — напутственно изрек Арагорн.

Все рушилось для Артура в эту минуту. Он не видел сверкающих далей, одно только жгучее одиночество и свою ненужность.

— Новые высокие и трудные задачи встают в близкой дали будущего, задачи создания нового человека, воспитания новых чувств, достойных нашего века. Школа будет помнить твое славное имя, юный Альберт Фламп, как и твою целеустремленность, основанную на ценностных ориентирах и жизненной позиции.

Артур не понимал больше смысла фраз. Каждое слово Арагорна отдавалось в его ушах треском, с которым вырывают из книги страницу. Он хотел сказать, что не надо отдавать его этой ужасной бескультурной Особе, что он может принести больше пользы здесь и даже забудет про пончики, только пожалуйста, пожалуйста, спасите! Но у него так болело горло и сводило челюсти, что он промолчал.

— Ну что, девульки, все готовы? Какое у нас лучшее средство для ухода? — весело крикнула Особа.

— Ноги! — засмеялись из коридора странные женщины.

— Шагай веселей, козленочек! — Особа развернула Артура к дверям. — Гарнизон не выдаст, Череп не съест!

Хочешь жить — умей

Глава четвертая, в которой Артур участвует в заседании круглого стола,

а на сцене появляется тот, кого уже и не ждали

“Юный Руарт не знал, как ему поступить. Что мог он сделать под коварными ударами яростной судьбы? Вся огромно беспокоящаяся его душа следила за заревами полыхавших вдали вспышек — где-то там, в сиянии самозабвенного альтруизма, сражался Капитан Белый снег. Славная эпическая битва была подобна зимней грозе — предвестнице весенних гроз и летних освежающих потрясений. Усталая Земля ждала победы, и Руарт решился на дерзкий, но смертельно опасный шаг”.

Артур перечитал абзац и убрал “но” из последнего предложения. Текст выходил натужным и корявым. Писать не получалось.

С того момента, как Артура похитили, у него что-то надломилось в сознании. Он больше не знал, как писать про честных достойных людей. Его грыз червь предательства.

Юный изгнанник Руарт, несомненно, избежал бы позора. Только взгляните, как ловко он взбегает на нос пиратского корабля, раскинув руки, и черный его плащ хлопает на ветру, символизируя непреклонность мятущейся души. На палубе, грязной и скрипучей, беспомощно толпятся преступницы с топорами. “Вернись! — летят их мольбы сквозь жуткое уханье вечерней бури. — Твое отважное благородство достойно восхищения. Мы отвезем тебя обратно”. Юный Руарт поворачивает к ним свой гордый профиль: “Я — Человек! — звучит его ответ. — Я сам выбираю свою судьбу”, — и бросается в разверстую пучину бушующих волн. Страшная Особа заливается слезами раскаяния, слишком поздно распознав в обычном на вид юноше истинного героя, спасителя человечества.

После того, что произошло с Артуром на самом деле, ни Руарт, ни тем более Капитан Белый снег не подали бы ему руки.

Над Северным морем стоял штиль. Паром “Веселый гуглодок” держал курс в Нидерланды. Новенький и блестящий, он был обласкан солнцем. Ровно вращались лопасти его винта, и от этого в салоне все подрагивало, подпрыгивало и ликующе звенело. Яркий свет сверкал на всем, до чего мог дотянуться: на медных поручнях, стеклах иллюминаторов, бутылке лимонада, которую Особа купила для Артура. Весь этот разнообразный блеск, где бы он ни присутствовал, соединялся в неожиданные картины. Они расплывались перед глазами цветными пятнами, милосердно заслоняя собой жестокую четкость реальности.

Артур сидел на теплой лакированной лавке, под которой лежал его чемодан, жевал бутерброд с сыром и пил лимонад. На рукав пиджака приземлилась неизвестно откуда взявшаяся божья коровка и сразу же улетела. Артур печально подумал, что жизнь выбросила его в мир, как ветер сдувает насекомое с насиженного листочка, и теперь он снова вынужден обустраивать свое светлое будущее, на этот раз в стане врага. Но, как говорил Великий Арагорн: “Терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы человек был совершенен во всей полноте, без всякого недостатка”. По всему выходило, что нужно быть терпеливым. Терпение вознаграждается.

— Билет предъявите!

Артур суетливо вытащил из нагрудного кармана картонный квадратик. Контролер внимательно его изучил и сказал:

— Куплен с групповой скидкой. Не вижу группы. Платите штраф.

Пока Артур соображал, как объяснить, что он совсем не часть группы, а просто невольный ее заложник, из пассажирского салона вышла Особа. Солнце немедленно принялось отплясывать на лезвии ее топора.

— Этот со мной, — сказала Особа.

Контролер сложил брови у переносицы, как складывают гостевой диван, и подошел к ней:

— Ваш билет?

Особа выпрямилась во весь свой немалый рост и посмотрела на контролера сверху вниз.

— Такие иногда козлы попадаются, скажи? — спросила она почти дружелюбно.

Контролер поправил на голове белую форменную фуражку.

— Билетик можно ваш? — произнес он уже не так уверенно.

Особа широко зевнула и почесала бок, отчего солнечные зайчики перескочили с топора на лицо контролера.

— А бывают еще мужицкие мужики — прям жесткие-жесткие. Знаешь, что я с ними делаю?

Контролер заслонил рукой глаза, потом отвернулся и быстро зашагал на корму, где стояла, обнявшись, нежная парочка.

— Да просто варю подольше, — разочарованно крикнула ему вслед Особа. — Ты тут нормально сидишь? — спросила она Артура. — Ну и молодец. Сейчас мороженое тебе принесу.

Только через несколько дней Артур сумел наконец отыскать оправдание своей нерешительности – как и всякий писатель, он жил двойной жизнью, и требовалось время, чтобы вынырнуть из воображения в явь. Во всем была виновата Особа: она вырвала Артура из вымышленного мира в чужую реальность слишком резко, нарушив тем самым хрупкое равновесие.

Первую ночь на новом месте Артур собирался провести, страдая от несправедливости судьбы. Он так старался представить, как ее присутствие заслоняет собой остальной мир, что не заметил, как заснул.

Артура разбудило солнце — на окнах не было занавесок. Он умылся, разобрал чемодан и положил в карман пиджака чистый блокнот. Потом пригладил мокрой рукой волосы и долго стоял перед зеркалом, придавая своему лицу выражение интеллектуального трагизма. Выйдя из комнаты, он запер дверь на ключ и несколько раз подергал ручку: в логове бандитов осторожность не помешает.

За свою жизнь Артур прочел довольно приключенческих романов, чтобы грамотно спланировать побег из неволи. Книги рекомендовали обзавестись планом тюрьмы, заручиться поддержкой товарищей по несчастью и выкопать туннель железной ложкой. Поэтому первым делом, чтобы не вызывать преждевременных подозрений, Артур решил позавтракать.

Гарнизон, который во вчерашних сумерках рисовался грязными мазками, производил в сиянии солнца более приятное впечатление. Узкие двухэтажные домики жались друг к другу боками, как типовые новостройки. На ум приходило сравнение с тюремными камерами, но Артур догадывался, что их не красят в яркие цвета. Красные, желтые, зеленые — будто кто-то рассыпал букет на блеклых асфальтированных дорожках. Артур помотал головой, отгоняя искушение: поэзии мирной жизни не место в лагере врага.

Столовая отыскалась быстро — длинное одноэтажное здание, похожее на ангар для гоночных байдарок, стояло на главной улице. Очередь двигалась живо, и вскоре Артур оказался внутри. Это было не самое чистое заведение, где ему приходилось есть: деревянным стенам не помешал бы свежий слой краски, а столы и лавки зияли порезами и выщерблинами. Повсюду висели разномастные картины, плакаты, вырезки из журналов и даже засушенные растения.

Хлебом и водой, как приличествует пленнику, позавтракать не удалось: клиенты получали укомплектованный поднос и шли к кассе. “Новенький? — спросил человек в оранжевой кепке. — А чего талоны не взял на питание? Как бесплатно жрать так любой горазд, а как работу работать, так полный жах. Понаехали тут, понимаешь”.

Артур поискал глазами еще кого-нибудь похищенного и обездоленного, чтобы вдохновить его на совместный подвиг, но люди были заняты едой. За жующими лицами ясно угадывалась культурная отсталость и темнота.

Смысловая гармония, рассуждал Артур, макая свежий, еще теплый хлеб в яичный желток, вещь скоротечная. Интеллектуал быстро учится обходиться малым и надеяться только на себя. Насаживая на вилку кровяную колбасу, цветом и текстурой напоминавшую шоколадный торт, Артур смирился с тем, что весь прагматический груз коммуникации ляжет на его плечи, и он обречен, как древний герой Атлас, нести его в одиночку. Я дышу, думал Артур, жуя картофельные оладьи с копченым лососем, и значит, я живу. Так и надо продолжать. Страдания — непременное условие деятельности гения. Нужно только научиться находить удовольствие в тяжелом умственном труде, которое по прошествии времени сможет расцениваться как счастье. Не счастье любви или славы, но счастье тем не менее. Артур выпил чаю и почувствовал, как крепнет его моральный стержень. Чувство было приятным.

За соседний столик сели двое мужчин — один с бородкой, другой с бакенбардами. Они размахивали газетами и громко разговаривали.

— Гуманизация — кардинальное условие космического прогресса, — сказал человек с бородкой.

— А межпланетная консолидация? — парировал человек с бакенбардами.

Такие разговоры Артур уважал. Он перестал жевать и стал слушать. Человек с бакенбардами хотел, чтобы Земля стала галактической империей — и впрямь, для вселенной она недостаточно сильна, а для галактики — сойдет. Галактика имеет дело с равными, вселенная поглощает слабых. Сторонник империи говорил так:

— Человечеству прежде всего нужна имманентная концептуализация.

А человек с бородкой отвечал:

— Этого мало. Ему нужна макропруденциальная ликвидность.

Артур отодвинул тарелку и достал из кармана блокнот. Это был готовый диалог Руарта с Капитаном: в высшей степени интеллектуальный и философский.

Неожиданно все повскакивали со своих мест, производя ужасный скрип стульями, и поклонились.

— Запасайтесь дисциплиной, пока со скидками, — сказала Особа, — а то расслабились. Маршал вернется — придет время заглянуть жопе в глаза.

Артур на всякий случай тоже встал — и опрокинул тяжелый стул. В почтительной тишине шум прозвучал как выстрел с мятежного корабля.

— Поспал на подушке, поел у кормушки, — Особа подняла стул и проверила, как держится ножка, — зачем же стулья ломать? Перед обедом зайди ко мне в администрацию, оформим тебя как полагается.

Артур не стал садиться обратно за стол. Он мысленно завернулся в Капитанский плащ нравственного величия и прошествовал к выходу. И так понятно, о чем за его спиной шепчутся эти дикари: смотрите, вот идет юный поэт, отмеченный трагической печатью судьбы; видите, как тянется за ним шлейф космической непостижимости.

Сначала Артур хотел вернуться в свою комнату и сидеть там до обеда. Возможно, стоит начать дневник узника тюрьмы или набросать агитационный памфлет, чтобы найти единомышленников. Но дух первооткрывателя вел его дальше и покинул только на площади, вымощенной стертыми плитами. На ней разговаривали женщины, а в фонтане журчала вода. Это был не привычный для цивилизованного человека фонтан, где струя воды бьет из клюва бронзовой цапли или пасти дельфина. Это были каменные плиты, вмурованные в глухие стены. Из отверстий в плитах ленивой струйкой лилась вода, и женщины набирали ее в медные кувшины. Вода, наполняя их, быстро меняла звук – от высокого до самого низкого. Музыка кувшинов и воды поразила Артура: если мир за пределами Альбиона и вправду такой примитивный, ничего удивительного, что эльфы его покинули.

Клумбы перед зданием администрации топорщились зарослями крапивы и ежевики. Артур поднялся на второй этаж, в приемную, и сел на свободный стул под плакатом “Субординация на рабочем месте в схемах и диаграммах”. Остальные посетители — человек десять — нервно листали цветные журналы и то и дело поглядывали на большое занавешенное окно, словно прикидывая, есть ли еще время сбежать. Напротив входной двери располагались еще две. На левой висела табличка “Алевальт Южная. Геймдева”, на правой — “Не входить. Строго по записи. Вход запрещен”. Проход между ними был забаррикадирован исполинским столом, за которым сидела жилистая женщина с высоко взбитой прической и читала книгу “Отрицание электрона”.

Громко хлопнула входная дверь, и в приемной появился крепко сбитый человек лет тридцати в спортивном костюме. В одной руке он держал букет красных георгинов, в другой бутылку вина и плитку шоколада.

— Принимает атаманша сегодня, а, милочка? — спросил он и положил шоколад на стол.

Жилистая женщина посмотрела на него поверх книги и сказала:

— В порядке живой очереди. По какому вопросу?

— У настоящего мужчины к настоящей женщине вопрос может быть только один, милочка, — человек перехватил букет, постучал бутылкой в левую дверь и зашел, не дожидаясь приглашения. Секретарь отложила книгу и дернула настенный рычаг с надписью “Откр./Закр.” Створки окна медленно разошлись, раздвигая тяжелые занавеси. Приемная наполнилась уличным гомоном.

— Никому не дует? — спросила женщина, разминая пальцы. — Недолго осталось, потерпите.

В это мгновение дверь распахнулась, и из нее на четвереньках выбежал “спортсмен”, все так же с бутылкой и букетом, только теперь георгины пылали из-под резинки штанов. Он дернулся было к выходу, но секретарь его окликнула:

— Тебя геймдева каким маршрутом послала, милочка?

Незадачливый посетитель затравленно взглянул в сторону раскрытого окна и разразился хриплыми ругательствами. Секретарь смахнула шоколадку в ящик стола и вынула из него пистолет.

— Совет: сидишь по уши в дерьме — держи рот закрытым. Первый пошел. “Спортсмен” закрыл лицо руками и перевалился через подоконник. С улицы донесся треск кустов и смех прохожих.

— Так проходит слава мужская, — резюмировала секретарь и дернула за рычаг, закрывая окно. — Следующий, — велела она Артуру.— В очереди там скажите, чтоб за вами не занимали, скоро обед!

В кабинете было светло и просторно. Как и в приемной, вдоль стен стояли деревянные стулья. На них, видимо, часто сидели, потому что бумагами было завалено все, кроме стульев. Особа, или, как разумно заключил Артур, геймдева Алевальт Южная, сесть ему не предложила. Наглухо застегнутой рубахой и брюзгливым выражением лица она неприятно напомнила мать.

— Чему же ты в спортивной школе детей учил, такой ровный да гладкий? — спросила она, вперив мрачный взгляд в папку “Расход-Приход”. — Пошлости на гитаре тренькать? “Ставлю десять из десяти этой планете только за твой поцелуй на рассвете”?

Артур покраснел. Ему нравилась эта песня, и по авторскому замыслу ее проникновенно исполнял Капитан Белый снег в главе о поисках земной любви.

— Я писатель!

— Да ты что! И быстро пишешь?

Пока Артур перечислял условия, необходимые для плодотворной работы творческой мысли, Алевальт разбирала документы: какие-то подписывала и откладывала на край стола, а голубые конверты с пометкой “Париж” кидала в мусорное ведро, не распечатывая.

— Вот и чудненько, — не поднимая головы сказала она, — оформим тебя секретарем Круглого стола. Протокол вести умеешь? Собрание в восемь.

На двери столовой висела протертая на сгибах афиша:

“Заседание Круглого стола. Явка обязательна. Вход свободный.

Почетный председатель: А. Южная

ЛОМ: Н. Гусег

Повестка: Роль эльфов в истории человечества, год 2275”.

Цифра “пять” зеленела свежей краской поверх плохо замазанной синей четверки. Ниже четким почерком было приписано: “Секретарь: А. Пламп”.

Алевальт сидела за длинным составным столом, покрытым бумажной скатертью. Артур скромно занял место с краю.

На импровизированную сцену вышел, аплодируя сам себе, тощий вертлявый человек в бирюзовом жилете и черных лакированных ботинках на босу ногу. Он воздел руки к потолку и стал похож на восклицательный знак.

— Я вижу в зале новые лица и позволю себе представиться: Нейлон Гусег, ваш личный ЛОМ или, не тратя слова даром, лидер общественного мнения. Давайте условимся в самом начале, друзья мои: вы сегодня — общество, вы сюда пришли выразить свое мнение. Моя же задача состоит в том, чтобы в тонкой, тактичной форме поднять геополитический уровень вашего сознания так, чтобы ни вы, ни ваши близкие этого не заметили. Уважаемая председатель, позвольте объявить заседание Круглого стола открытым!

Н. Гусег поклонился и стал похож на вопросительный знак.

— Мы собрались сегодня в этом зале, чтобы судить народным судом тех, кто положил начало концу истории человечества. И слово “человечество” я попрошу уважаемого секретаря написать с большой, самой заглавной буквицы! Конечно, возразят некоторые, — Н. Гусег элегантно махнул рукой куда-то в потолок, — истинно гуманный суд подразумевает присутствие обеих сторон. И правильно, согласимся мы. Не в наших — посконно человеческих! — традициях уклоняться от трудностей, поэтому суд будет беспристрастный, но объективный.

Н. Гусег ловким движением вынул у себя из-за уха конверт, из конверта — белого голубя и веер карточек. — Не соблаговолит ли почтеннейшая публика исторгнуть из себя добровольца для оглашения аргументов ответчика? Ну же, господа, проявите гуманность, дайте эльфам возможность отыграться! Маршала Черепа сегодня нет, бояться нечего… Все равно никто не хочет? Уважаемая председатель, похоже, что и в этом году дискуссии не получится, и мы просто коротенечко…

— Я хочу!

Повисшая тишина, казалось, впитала самые слова юного героя, и Артур на всякий случай повторил:

— Я буду отвечать за эльфов!

— Плюсуем юному поколению! Аплодируем опоре оплота гуманизма! Вот что происходит, когда человек широких взглядов присовокупляет к ним широкие жесты. Будьте любезны, сообразите мне реквизит.

Н. Гусег хлопнул в ладоши, и на сцену внесли кадку с молодой березкой. — Итак, представим себе, что это генеалогическое древо — аллегория человечества. Могучий ствол его демонстрирует нашу с вами независимость, а высокий рост — устремленность в будущее. А вот эти, с вашего позволения, листочки, — он брезгливо потряс карточками, — иноземные атрибуты на теле нашей планеты. И сейчас уважаемый секретарь в доступной форме прояснит нам атмосферу извечного треугольника, состоящего из эльфов и землян.

— На Земле не осталось последствий радиационного загрязнения, — с чувством прочитал Артур и повесил на ветку первую карточку. Когда карточки закончились, березка стояла нарядная и красивая, как на двенадцатое апреля, Юрьев день.

Н. Гусег сотворил из воздуха бумажный цветок для председателя и леденец на палочке для Артура и объявил:

— Поскольку наше заседание является конгломератом прогрессирующей мысли, предлагаю оставить за кадром всю эту тривиальщину про климат, ядерную зиму и иже с ними. Устремим свой взгляд шире и глубже, дабы, как говорится в классике, опуститься на глубины и подняться до небес. Пишите, юноша, пишите и помните, что ваш протокол — маяк в каналах новейшей истории!

Н. Гусег извлек из кармана садовые ножницы и хищно щелкнул лезвиями.

— Уничтожили всех крупных хищников, говорите вы? Чтобы росло поголовье скота, говорите вы? А не затем ли, чтобы обеднить фауну Земли, спрашиваю я! Это баг, а не фича!

Н. Гусег снова хищно щелкнул и отрезал с деревца ветку с карточкой.

— Вернули почве плодородие, говорите вы? А не затем ли, чтобы увеличить поголовье людей с непонятной целью, спрашиваю я! Баг! — с дерева упала еще одна ветка. — Ну что же, вектор нужного ракурса задан. Приглашаю авангардное человечество высказать свое персональное общественное мнение!

Публика оживилась и принялась доставать карточки из карманов и сумочек. Н. Гусег заискивающе улыбнулся Алевальт. Она положила руку на спинку соседнего стула и глубокомысленно кивнула.

Первым поднялся кассир в оранжевой кепке.

— Шпионы! — пробасил он и откашлялся. — Натворили, понимаешь, организмов, за нами следить. Мы работу работаем, а они всюду подглядывают и вредят. Что не сожрут, то заболотят. Понаехали на нашу голову, полный жах.

— Неправда! — не сдержался Артур. — Последний случай заболачивания зарегистрирован много лет назад, и нет никаких доказательств…

— Зальцбург знаешь? — Алевальт Южная нацелила на него жесткие пики розового гребня. — И никто его больше не знает. А наш маршал там жил тридцать лет назад и помнит, как домой вернулся — а в городе никого нет. Ни мамы, ни папы, ни живого человека. Только лягушки квакают. Кто там следующий докладчик? И почему я не слышу женские голоса в поле?

— А наши технологии? — бойко вскочил человек с бородкой. — Наши видимофоны и двигатели нутряного сгорания? Все забрали! Все отменили! Как будто мы снова изобретем атомную бомбу! Как будто история ничему нас не учит!

Его поддержал сторонник галактической империи:

— Возникают сомнения, что эльфы вообще способны к контакту с инопланетным разумом. Где благодарность за то, что их приютила цивилизация, которая дотянулась, между прочим, до Луны? И, между прочим, не единожды! Согласитесь, что не признать, насколько человечество лучше них, — это уже откровенное свинство.

Следом зазвучали женские голоса, и Артур больше не успевал смотреть на лица, а просто записывал, что прилететь, быстренько помочь и смыться — это не дело. Это, понимаете, полумеры, характерные для непроработанных индивидов с ярко выраженной гендерной идентификацией. Все эти пришельцы с неизвестной планеты — поголовно абьюзеры и нарциссы. Из чего следует, что предателей, самовольно снявших с себя ответственность за судьбу человечества, надо привлечь к ответу и наказать по всей строгости.

Ораторы сменяли друг друга со скоростью хорошо сыгравшихся актеров, и каждое выступление сопровождалось звонким щелканьем садовых ножниц. В конце все единогласно сошлись на том, что человечеству еще долго предстоит залечивать травму поколений, Земля должна принадлежать землянам, а эльфы, по авторитетному заявлению председателя, — козлы.

Когда Артур оторвался наконец от протокола и затряс онемевшими пальцами, в зале уже расставляли стулья. Два человека ворочали к выходу кадку, из которой торчала голая березка, не очень убедительно символизируя светлое будущее.

— Ну как? — спросил Н. Гусег у Алевальт. — Сегодня лучше, чем в прошлый раз?

— Живенько. И девульки много говорили. Только с деревом ты зря, — сказала она, поднимаясь. — Череп бы тебе пальцы этими ножницами отрезал. А потом уши. А потом и все остальное.

Нейлон Гусег жалобно закряхтел и изогнулся в виде незакрытой скобки.

— Он же сам вроде как столяр, сам по дереву режет.

— Я бы его не дразнила, но дело твое.

— Может, вычеркнуть реквизит из протокола?

— Галочку тебе для рейтинга поставлю, а об остальном с секретарем договаривайся. Ему же переписывать.

— Ах, какие, право, пустяки! — всплеснул руками Н. Гусег. — Молодой человек и так попал с корабля прямиком в пучину полемического дискурса. Я не смею его потревожить. Я смею ему предложить дружескую экскурсию в рамках культурного обмена.

Раздался треск. Аллегория прогрессивного человечества застряла в дверном проеме, и ей отломили верхушку.

Сложно было представить спутника для знакомства с гарнизоном лучше, чем Н.Гусег. Его появление вызывало оживление и в кофейне, где Артур попробовал местный хит “крем да карамель” с шапкой из мороженого, и в битком набитом баре, где было так шумно, что бармены читали заказ по губам.

— Вот оно, племя островное, незнакомое! — торжественно объявлял Н. Гусег в каждой новой компании. — Альбион — это вам не только белые скалы, но и колыбель трансцендентальной транспарентности! Глядя на этого молодого человека, на ум приходят бессмертные строки “Здравствуй, поле земное, я твой тонкий колосок”.

Люди замолкали — казалось, что скорее с досады, чем из вежливости, — но только до тех пор, пока Н.Гусег вскользь не проговаривался, что Артур назначен личным помощником маршала. Женщины смягчали суровые лица улыбками и ставили перед Артуром запотевшие стаканы. Мужчины хлопали его по спине и подсаживались поближе.

У Артура кружилась голова. Очередная картина мира, сотканная утром, трещала по швам. Теперь его окружали одухотворенные лица, сердца, распахнутые навстречу истине, — то, ради чего стоит перетерпеть все страдания вселенной. Словно в ответ на его мысли, красивый баритон завел “И снится нам трава, трава у дома”. Артур пил темное пиво и растроганно улыбался. “Мы дети твои, дорогая Земля” он пел уже вместе со всеми. По лицу его катились слезы. Внутри крепло ощущение, что он — сила, которой суждено примирить враждующие половинки этого сложного мира, только нужно научиться стянуть их неразрывными узами, принять как есть, без осуждения и горечи. Ему захотелось сделать что-то хорошее для этих простых безыскусных людей, живущих в самой что ни на есть земной глуши. Он допил пиво — стаканы появлялись перед ним без счета —и взобрался на стул. Волнуясь, он вдохновенно цитировал Эльфийские заповеди, перемежая их пояснениями Великого Арагорна. Сейчас он и сам был Арагорном для несчастных язычников, которых жуткий Череп кромсает садовыми ножницами.

“В горах мое сердце… Доныне я там.

По эльфьему следу лечу по скалам…”

На строчке “По белому свету судьбою гоним” у Артура перехватило горло. Он наклонился глотнуть пива, отчаянно замахал руками — и несомненно сверзился бы со стула, если бы его не подхватили.

“Полный жах! — сказал кто-то и взвалил Артура на плечо. — Три дня у Черепа протянет, не больше.”

Артур еще помнил, как вышагивал по своей комнате и сбивчиво декламировал отрывки из “Юного изгнанника”.

— Почерк мастера! Улет фантазии! — восклицал из кресла Н. Гусег, перелистывая журнал протоколов. — Вы, друг мой, истый демиург! Только взгляните на эту “р”, на эту “м” — сплошная беллетристика!

В порыве горячей благодарности Артур поклялся увековечить исключительного человека — и с этого дня своего лучшего друга — Н. Гусега в классике художественной литературы и немедленно принялся за работу.

За окном набирал силу яркий осенний день. Артур спрятался от него под одеялом. Не хотелось ни есть, ни даже разговаривать. Самые тихие звуки были невыносимы: от шуршания шин болели уши, а голоса с улицы пронзали голову насквозь. Артур вдруг понял, что в гарнизоне совсем нет детей, и открытие это принесло небольшое утешение.

Возможно, стоило посвятить весь день творчеству. Возможность редкая и оттого очень заманчивая. Артур поискал вчерашние записи — блокнот обнаружился почему-то в ванной — но сумел разобрать только “Г.Нусег источник неиссякаемого кладезя геймдева! никогда! не зови! в Париж! Череп священная аллея беги прячься”. Следующие две страницы были мелко исцарапаны сломанным карандашом и прочтению не подлежали.

Артур попробовал описать свое состояние в гнетущей сцене “Юный Руарт страдает от тяжких ранений, полученных в неравном бою”, но увяз в метафорах. Вознамерился было искать поддержки в добротной литературе, этом освященном веками прибежище всех неприкаянных, и перечел полторы главы собственных “Хроник эльфийского молчания”, но не смог сосредоточиться. “Крах” в слезящихся глазах превращался в “прах”, а “ожидание” и вовсе в “недержание”. Испугавшись, что любимое детище и вправду может обернуться набором бессмысленных слов, Артур решил отредактировать вчерашний протокол. Однако журнала нигде не было, и Артур в панике выбежал на улицу, чтобы сообщить о пропаже Н. Гусегу.

Старательно избегая солнечных и людных улиц, Артур вышел на вчерашнюю площадь с фонтаном. Ему вдруг пришло в голову, что он понятия не имеет, где искать лидера общественного мнения. Он умылся и выпил воды — сперва с осторожностью, а потом жадными глотками — и огляделся. Женщин с кувшинами на площади не было, зато нашелся большой фанерный щит с надписью “Купи-продай! Найди-отдай!”, пестревший бумажными объявлениями.

“Найдено кошачье животное полосатого цвета. Линяет зверски. Обращаться по адресу…”

“Берегите геймдеву, мать нашу!”

“Куплю пчел. Самовывоз”

“Кто потерял очки для глаз! Заберите в библиотеке.”

“Молчание — не мудрость, а наследство от женщин, которым запрещали говорить. Девульки, говорите громче!”

“20 сентября состоится отбор в разведывательно-боевой отряд. За анкетой обращаться в администрацию”

“Вакансия: курьер через лес. Транспорт свой. Зарплата по пятницам.”

“Землю — землянам!”

С облегчением убедившись, что пропажу протокола еще не заметили, Артур двинулся дальше.

На улицах стали появляться прохожие: скорее всего, закончился обеденный перерыв. Вопреки ожиданиям Артура, никто не докучал ему расспросами и даже не пытался заговорить. Его просто не замечали, словно он, держащийся в тени, и сам стал тенью — незначимой и бесплотной. Артуру стало больно. Только вчера он принес этим людям благую весть, а сегодня они уже не помнят его лица.

Погруженный в тяжкие раздумья о человеческой неблагодарности, он добрел до небольшой рощи. Молодые деревца были заботливо подвязаны и огорожены железными сетками. Каждое было подписано — видимо, для удобства посетителей, и Артур успел насчитать десять дубов и четыре клена, пока не уткнулся взглядом в огромный человеческий череп. Череп торчал на шесте и скалил острые зубы. Внутри у него что-то двигалось и шуршало.

Артур испугался так, что бежал не разбирая дороги, по самому солнцепеку. От усталости путались мысли. Пришлось остановиться, чтобы они остановились тоже, и подумать наконец о том, что стучало в сердце.

— Это же ты новый помощник маршала? — спросил старик, похожий на чучело хищной птицы. — Ну пойдем, покажу где его мерседес обитается. Язык у тебя подвешен, давай проверим, как руки вставлены. Жалко будет, если он тебя сразу… того…. А то у меня как раз младший конюх уехал.

— Я тоже уеду! Мне нужно домой!

Старик покачал головой:

— От маршала как от судьбы — убежать не получится. Один-единственный раз он человека увидел — и где угодно отыщет, такая уж у него могучая память.

На Артура обрушилась усталость. Она давила на плечи и больно сжимала горло. Больше всего ему хотелось лечь прямо в дорожную пыль и потерять сознание. И не видеть, как придет чудовище с садовыми ножницами, чтобы украсить его, Артура, черепом свою аллею.

— Осмотрись там, только, чур, коникам пальцы в рот не совать. Пальцы твои сначала маршалу пригодятся, — старик заклекотал над своей шуткой и распахнул дверь в здание, из которого густо пахнуло животными.

В благословенном полумраке и прохладе конюшни Артур почувствовал себя лучше. Он присел на край какой-то кормушки, закрыл глаза и провалился то ли в полусон, то ли в полуявь. В ушах звучали обрывки слов, перед глазами роились фрагменты лиц. Все казалось живым, ярким, наполненным глубоким смыслом, понять который Артур был не в силах. Очнулся он от того, что у него занемели ноги.

В устройстве конюшен Артур не разбирался, поэтому бросил беглый взгляд на сбрую, висевшую на крюках, пнул пару раз тюк сена и, прихрамывая, пошел читать клички лошадей. В деннике “Ласточка” было пусто, за дверью “Сорока” угрожающе фыркал черно-белый “опель”. Самый большой денник был выкрашен в ярко-синий цвет, на створках прыгали и порхали деревянные птички. Птичек можно было взять в ладонь: искусный мастер сначала вырезал их, а потом уже стесал остальное дерево до нужной толщины воротин. Имя на табличке заставило Артура поежиться: назвать своего коня “Килбяз” мог только кровожадный маршал.

По дороге домой Артур подбирал слова для прощального письма. В нем он просил прощения у достопочтенного Н.Гусега за утерянный протокол и приводил несокрушимые аргументы в пользу своего неожиданного побега. “Отчаянные времена требуют отчаянных решений” — да, так будет хорошо. И в залог верной дружбы обязательно пообещать сигнальный экземпляр своего романа, где персонаж Сегунг обретает вечную жизнь в сердцах восхищенных читателей.

Квартира встретила его запахом свежей еды: на столе лежали бутерброды и лента талонов на питание. Рядом как ни в чем не бывало расположился журнал протоколов, начисто переписанный почерком Артура — возможно, слишком аккуратным, но Артур мог бы поклясться, что буквы “м” и “р” он выводил собственноручно. Уснул Артур прямо за столом, держа в руке надкусанный бутерброд и положив голову на журнал, но успел еще подумать, что следует жить именно так, как живет он: в смене мест и людей. Следует жить именно так, если хочешь отдать свою жизнь спасению человечества.

******

— Дурочка ты моя, — нежно сказала Алевальт своему отражению, — до сорока семи годков дожила, а все равно дурочка. Опять нахватала? Куда ты все это будешь носить?

Пол в гардеробной громоздился коробками. Шляпки и меха, переложенные папиросной бумагой и нафталином, вечернее платье из черного кружева —когда Алевальт последний раз была в театре? Зато вот эта экстравагантная шляпа с павлиньим плюмажем — ее точно можно надеть! В знойный летний полдень пройтись по магазинам и из тени широких полей наблюдать за лицами продавцов: “Триста шестьдесят семь граммов пармезана, любезнейший, и проследи, чтоб без корки”. А можно сделать из нее зонтик и заставить очередного отчаянного ухажера таскать его за собой. Интересно, какую кличку ей дадут из-за шляпы? Эксцентричная? Креативная? Алевальт, конечно, не узнает: никто не проболтается, все боятся. Хотя “Южная” ей нравится: на Южном полюсе ледяные торосы и вечная мерзлота, кто не спрятался — козлу козлиная смерть.

К шляпе прилагалась узкая синяя лента. Как там говорится в этом дурацком стишке для невест:

“Надень что-то старое,

Купи что-то новое,

Что-то возьми поносить,

Не забудь неба синь,

А под пятку монету засунь”.

Синий был ей все еще очень к лицу. Даже сейчас из глаз уходила серая сталь, переплавлялась в мягкую дымку. Четверть века назад Алевальт настояла на том, чтобы свадебное платье ей сшили синее. В нем она была самая красивая, самая счастливая и неуязвимая. И вышла за вонючего козла, который все растоптал.

Алевальт еще раз посмотрела на себя в зеркало. Стащила с немытой головы шляпу. Зло улыбаясь, подобрала синей лентой обвисшие щеки. Креативная? Оригинальная? Да просто идиотка в менопаузе, вот она кто. Давно пора выбросить это барахло, все дорогущие ненужные тряпки. Или она Алевальт Тщеславная? Эльфа с два! Она рванула синюю ленту в жестокий узел, во взгляд вернулась тусклая сталь. Вот уж нет, ядрен нейтрон. Коробки останутся здесь как напоминание — среди многих других напоминаний — о ее прошлой слабости и ее новой силе.

“А сила эта, — Алевальт захлопнула дверцы гардеробной так, что со стены посыпалась штукатурка, — сила эта останется даже после меня.”

— Готовность десять минут, звони общий сбор, — велела Алевальт сигнальщику.

Конечно, все гадали, что между ними. Каким это непостижимым образом узнает геймдева о прибытии маршала. Никак, сердце подсказывает? “Дурачье, — думала Алевальт, наблюдая, как к главным воротам стекаются люди. — Сердце — переоцененный орган. Слушать надо ушами, смотреть глазами, а сердце пусть себе стучит и колотится, вот и все его сердечные дела”.

Секрет, конечно, был. Он звенел настороженным молчанием птиц, испуганным визгом собак — за четверть часа до появления Черепа замирала вся природа. Но кто бы заметил эту тревожную тишину в гуле колокола и людских голосов.

Алевальт любила, когда возвращался маршал. Жизнь становилась проста и понятна, из головы убирались дурацкие мысли, из приемной — пронырливые угодники. Можно было целый день торчать в плотницкой и мастерить стулья, а когда в свой угол приходил Череп, обычно злобный и раздраженный, Алевальт совала ему под нос свежие спилы — чем пахнет? В прошлый раз выяснилось, что ольха похожа на чай со льдом. Самым эффективным успокоительным был кедр, и Алевальт обязательно держала в запасе поленце. Странный был этот страшный человек Череп, но именно на нем держался весь гарнизон и ее, Алевальт, незыблемый авторитет.

Огромный, он слез с огромного своего жеребца со смешным птичьим названием – и над холмиками коленопреклоненных людей взмыла гора. Лысая башка — вершина — блестела на солнце, плащ — альпийский лес —щетинился барсучьим мехом. Загорелая рожа таращилась темными дулами пистолетов. Череп шумно втянул воздух родного гарнизона и прорычал:

— Опять бездельников полный двор набрали?

И Алевальт Отбитая, Алевальт Мужененавистница, Алевальт Защитница и Алевальт- еще-много- какая сделала то, что позволено было только ей: подошла к нему близко-близко и сказала:

— Я тебе подарок привезла. Учителя. Книжки пишет на эльфийском. Ты ведь такого искал, да, Клаус?

Я так боюсь тебя однажды потерять

Глава пятая, в которой Клаус находит парный кинжал, а Артур может уйти, но решает остаться

— Три раза поверну — она и отвалится. Если соврешь.

Артур не смел пошевелиться. Он смотрел на толстые пальцы, которые крутили браслет на широком запястье.

— Башка твоя отвалится, — уточнил маршал Череп.

Браслет был сплетен из белых волос и выделялся на загорелой коже как старый шрам. Волосы, с ужасом догадался Артур, были человеческие.

— Читай, что написано.

Перед глазами Артура возник узкий кинжал, исписанный непонятными символами.

“Паду ли я, насквозь пронзенный”, — пронеслось в голове у Артура. Неужели ему суждено погибнуть от руки жестокого великана вот так, во цвете лет, не изведав…

— Ну?

“Во имя святого космоса, пощадите!” — хотел воскликнуть Артур, но наружу выдавилось только “имя”.

Маршал Череп сощурил и без того маленькие глазки.

— Годен. За мной!

Слова, грубые и резкие, прозвучали сладчайшей музыкой: жизнь продолжается!

Маршал Череп двигался быстро и без усилий, как двигаются большие животные, и Артуру пришлось припустить вприпрыжку. Даже сзади начальник гарнизона представлял собой грозную фигуру: все его тело заросло коротким густым волосом, под которым, словно поршни механизма, ходили бугры мышц. Абсолютно лысая голова с приличной вмятиной на затылке казалась приставленной с другого, более человеческого тела. Маршал остановился перед бревенчатым зданием, на котором было написано “Библиотека”, но в него не пошел, а достал ключ и открыл кирпичную пристройку, выкрашенную в синий цвет.

— Здесь будешь работать, — сказал он. — И новые коробки заодно разбери. С отчетом ко мне через неделю, секретарь в курсе, — и ушел.

Артур не заметил, что остался один. Он был больше не Артур, а самый настоящий Аладдин на улице Сезам. Ни скромный интернат для мальчиков, ни Лондонский музей эльфийского прикладного искусства, ни даже сам Великий Арагорн навряд ли могли себе представить, сколько сокровищ таила в себе скромная пристройка к библиотеке никому не известного гарнизона. В инопланетном происхождении коллекции сомневаться не приходилось. Загогулины из розового металла не давались в правую руку, но охотно ложились в левую. С упрямыми свитками Артур промучался не один день, прежде чем обнаружил, что они прилипают к деревянному столу. Обложки треугольных книг оставляли на пальцах неприятный мыльный след, а буквы на плакатах из тягучего пластика разбегались в разные стороны, когда на них падал свет.

В неразобранных коробках нашлись иллюстрированные первоиздания Пророчеств Толкиена, вещь абсолютно бесценная, но Артур не стал тратить на них время и сразу убрал на полку. Все его чувства и помыслы сосредоточились на потрепанной тетрадке, где побледневшими от времени чернилами были выведены эльфийские руны и их перевод. Слова были самые простые: “еда”, “хорошо”, “дерево”. Некоторые страницы были сильно повреждены, но Артур точно знал, что нашел бы на них “ликование радостного подвига” и обязательно “создание счастливого и разумного человеческого общества” — именно таким фразам учил бы Капитан Белый Снег своего юного спутника Руарта.

Артур забыл о еде и отдыхе и проводил все дни в сокровищнице, копируя тетрадку сразу в три блокнота: для пущей надежности. К концу недели он мог на память написать “мойте руки перед едой”, что и продемонстрировал маршалу Черепу в качестве отчета о проделанной работе.

— Почему ты думаешь, что здесь императив? — хмуро поинтересовался маршал. — И кто тебя просил лезть в систему спряжения глаголов? Синтаксис, морфология, сравнительная социолингвистика — все на слив. Потом займешься, если время останется. Мне нужна фонетика. Как слова вслух читаются, ясно?

Артур долго потом раздумывал над тем, что больше всего поразило его в реакции маршала, и в конце концов решил, что уши. Они были круглые, аккуратные и имели обыкновение прижиматься к голому черепу при малейшем неудовольствии хозяина.

Вообще внешний вид маршала приводил Артура в уныние: несправедливо, что судьба одарила неотесанного дикаря священной лысиной. Великий Арагорн свое благословение заслужил, а вот главарю бандитов за что такая честь? По прошествии двух недель Артур, не подыскав логичного объяснения, отважно пошел наперекор провидению и про себя называл маршала не иначе как “Клаус”, низведя его таким образом до уровня самых обычных людей.

Гость заявился к обеду. Он снял портупею и со знанием дела положил ее на оружейный столик в углу. Потом расстегнул медные пуговицы на красной куртке с большими буквами “О.Х.О.Т.А” и радостно закричал:

— Сколько лет, сколько весен, друг Череп! Три года тебя застать не мог, думал, уж не свидимся. А у меня для тебя новости!

Клаус хрипло откашлялся и ничего не сказал.

— Урожайный ли год на твои улыбки, красавица? — ничуть не смутившись, спросил охотник у Алевальт.

— Не ветеринар, с козлами не разговариваю.

Геймдева яростно проскрежетала тяжелым стулом и вышла из столовой. За ней последовало несколько женщин.

— Вот ведь какая она у тебя…, — охотник хотел еще что-то добавить, но не стал. — Один раз не угодили — теперь все виноваты.

— В гарнизоне мест нет, — сказал Клаус. — Можешь не проситься.

— Да я так, по-соседски, — вздохнул охотник. — Хоть поговорить с кем нормальным. А то все вокруг озверели. И новости, опять же.

Он взял себе стул и сел, вытянув ноги. Клаус прищурил глаза, как будто примериваясь, сумеет ли проглотить гостя вместе со стулом.

— Про реорганизацию слышал уже? — горько пожаловался охотник. — Жили себе не тужили тыщу лет, и р-р-раз — к полиции присоединяют. Живи спокойно, человек Земли, не дышат тебе в спину организмы. Не нужно тебе больше, понимаешь, Общество хранителей освобожденных территорий Альбиона!

Клаус поднял руку, и человек в оранжевой кепке поставил перед гостем поднос. Охотник потер руки и обстоятельно принялся за еду. Ножом он пренебрег, а вилку держал очень странно, словно пожилая манерная дама. Когда он потянулся за графином с водой, Артур увидел, что на правой ладони у него не хватает двух пальцев. Артуру стало страшно интересно, но Клаус молчал, и все вокруг молчали тоже.

— Тут ведь какое дело, — сообщил охотник, понизив голос, — если мы их не видим, это не значит, что их нет. Ныкаются, беккерели проклятые, да ловко так — всю жизнь рядом проживешь и не заметишь.

— Нет их больше, все передохли. Всю жизнь ищу: ни слуху ни духу, — прогудел Клаус, как будто внутри у него заворочалось что-то большое и недовольное.

— Вот зря ты, — обиделся охотник, — дядька мой от организма погиб, земля ему пухом. Хороший мужик был, хоть росточком и не вышел. Все учил меня вальс танцевать: раз — в глаза песком, два — по шее ножом, три — отскочи, чтоб не забрызгало. Мешочек с толченым стеклом каждый раз в школьную сумку сунет. Хороший. Ничего не боялся, в любую драку лез. Уши ломаные-переломанные, как капуста цветная. Девки к нему липли — до сих пор зависть берет.

— Через них эпик фейл и поимел?

— При исполнении, — посерьезнел охотник. — Недавно вот тридцать лет отметили. Весь отряд в засаду попал. Организм дядьку со скалы столкнул. Тяжелая смерть. Несправедливая. Жил себе человек, для людей работал — а тут падла какая-то в спину спалила. — В спину неприятно, — согласился Клаус. — Вроде еще как бежишь, а потом сразу лежишь. И в голову кованым ботинком тоже неприятно. Соболезную.

— Так его никто по голове не пинал.

— А я не про него, — сказал Клаус.

Охотник поскреб свою голову точно в том месте, где у Клауса была вмятина, и промолчал.

— Какие были доказательства, что это организм? — несмело спросил Артур. — Я имею ввиду, который дядюшку вашего…

— А кто еще так с человеком поступить может? — охотник обрадовался смене собеседника. — Эта же тварь на следующий день заболотила Зальцбург, потому и дядьку с командой не сразу хватились. Как что большое случится — так начальство на боевом коне впереди планеты всей, а как простой человек — да кому он нужен.

По столовой пронесся вздох сочувствия. Охотник повеселел и выжидательно умолк. Однако беседу никто поддержать не спешил, и Артуру стало за него неловко:

— А что у вас с рукой? — спросил он.

Охотник расцвел редкозубой улыбкой, неторопливо поднялся со стула и, убедившись, что все обратили на него внимание, вынул из внутреннего кармана узкий металлический футляр.

— Вот они, новости же! Три года! Хочу-хочу показать, а тебя все нет. Не там ты эльфа искал, друг Череп, где я его нашел.

Охотник открыл футляр и с непритворной осторожностью вынул из него кинжал.

— У маршала такой…— обрадовался Артур. Клаус с жутким хрустом раскусил баранье ребрышко, шумно высосал из него сок и выплюнул обломки.

— У дядьки своего сныкал? — насмешливо прорычал он.

Охотник, довольный, что наконец сумел расшевелить собеседника, снова уселся на стул и с хрустом потянулся.

— Дядька в такую бездну упал, что ни один человек не доберется. Нет, этот экземпляр, как говорится, из первых рук. Но рассказ длинный, а горло пересохло.

Клаус досадливо поморщился и поднял вверх палец. Охотник дождался, пока человек в оранжевой кепке поставит перед ним стакан, сделал большой глоток и заговорил.

— Случилось все из-за реорганизации. Сначала слухи пошли, но мы особо не беспокоились. Контора двести лет людям верой и правдою служит, какой же идиот ее отменять будет. Потом глядим: тут на эльф-парад нас пошлют порядок поддержать, там собачьи стаи отстрелить — запахло дело клавесином. Начали, как полагается, думать, что б такого поймать, чтоб нас не прикрыли.

Артур догадался, что охотник неоднократно репетировал свою историю, так певуче и связно лилась его речь. Ему все больше нравился этот интересный человек.

— Так вот, прочесали мы окрестности вдоль и поперек, даже там, куда ты, друг Череп, побрезговал сунуться. Парочку лесных ведьм отловили, но пришлось отпустить: резонанс, видишь, народный срезонировал, начальство штаны измарало. Раньше охотник припечатал: организм, и никто поперек не вякнет. А теперь все грамотные, с правами, юристы-популисты законами размахивают — да ну их.

Вместо премии послали нас в очередной какой-то Мухосранск, “поддерживать благополучие населения”. И вот сидим мы там неделю, сидим вторую — чувствую, ребята подкисать начали. На такой случай есть у охотников традиция, чтоб и организмов пугнуть, и себя показать. “Попкорн” называется: тычешь в несколько мест наугад и смотришь, что выползет. Выбрали мы для первости велосипедный сарай. Стоит на отшибе, пламя никуда не перекинется — а то бывали случаи, да. Не со мной, но бывали. В Карлсруэ, например, хорошо так полыхнуло, два дня тушили. А все потому что с умом надо. Так вот, подожгли мы, значит сарай…

Охотник осушил стакан и громко причмокнул. Клаус, все с тем же скучающим видом, поднял палец, и человек в оранжевой кепке принес новый. Охотник долго выравнивал его на картонном квадратике подставки и наконец продолжил:

— Подожгли, само собой, по-тихому. Есть такое средство, возгорается через два часа после активации. Сидим в кафе, разбавляем из фляжек плебейский их кофе из пережженной морковки. Глушь такая, что в обеденный час кроме нас всего один посетитель. В уголке сидит, по блокнотику карандашиком чирикает. Чистый, шевелюрный — шкубентик, одно слово. Только и есть от приличного человека в нем, что куртка черная. Отродясь таких не видел: кожа гладкая, мягкая, словно девичья, так и манит, так и манит.

Отдай, говорю ему, куртенку. По-доброму сказал, по-свойски. А он: “Отдам, если загадку разгадаешь. Какой человек украшает ветки, если корни сгнили?” И так мне горько вдруг стало. Три личных благодарности заработал, высокое начальство руку жало — а какой-то прыщ вшивую куртку для меня зажадил. “Тогда, — говорю, — давай в картишки перебросимся”. Ребятки у меня дело знают: пересели к выходу, оружие табельное на столах разложили. Встал шкубент, потянулся — куртка на нем как вторая кожа, нигде не морщит, не скрипнет. “С порядочным человеком отчего и нет,”— отвечает. Первую партию я ему проиграл, все честь по чести. И вторую тоже. Попросил, как водится, отыграться. Партейка за партейкой — чую, парниша-то меня раздевает! С моей же крапленой колодой! Только я своим просигналил о помощи, как гремит пожарный колокол. И побежали мы долг служебный исполнять, как миленькие побежали. Честь мундира, она поважнее всяких там шкубентских курток. Толпу, значит, возглавили, периметр оцепили. И сами духом воспряли. Все идет по плану: сарай полыхает, пожарные в сторонке курят — пусть дотла уж сгорит, чтоб мальчишки на руинах потом не покалечились. Полиция народ накручивает: кто что видел, да кто что слышал. Приглядел я себе полицая попузатее и за пуговицу его — хвать. “Готовьтесь, — говорю, — отчетец предоставить на тему халатного неглекта в виду потенциального логова врага. Проверим, разберемся, накажем”, — и номер с его бляхи записываю. Тут плач, визг — ватага девчонок лет по десять. И одна в сарай, в самое пламя рвется. Еле-еле оттащили, кое-как допросили — и осталось только головами качать. Родители у нее уехали по делам, велели за сестрой присматривать. Дурында же усвистала с подружками, а малолетку в сарае спать уложила, чтоб не мешалась. Ну, пожарные повздыхали, поматерились и пошли шланги для приличия разматывать, а полицаи вполголоса совещаются, сколько им из-за дурищи бумажек придется заполнять. И вдруг…

Клаус громко зевнул. Охотник покачал головой, но продолжил без заминки.

— И вдруг шкубент мой в адище это ныряет, прямо в куртке. Я про таких всегда говорю: себя не жалко, хоть вещь хорошую пожалей, пусть память о тебе останется. Долго ли куртку снять? Но дураков удача любит, может, и выберется еще, так что я жду, надежду не теряю. Покуда крыша не обвалилась. И такая досада меня взяла! За ради человечества пластаешься всю жизнь, из кожи лезешь, а в ответ всего и просишь у судьбы, чтоб удачи чуток и работы доходной. И того не дождешься. Не судьба, в общем, а проруха. И только я пригорюнился, только велел полицаям народ разогнать, как что вы думаете?! Вылез мой шкубентик! И куртка на нем целехонькая! А из-за пазухи сучонка мелкая торчит, по черной кожанке сопли свои размазывает. Но тут уж не до куртки, тут надо, чтоб герой расписался в протоколе про “слаженное взаимодействие с гражданским лицом”. “Дай-ка, — говорю, — дырищу тебе в голове продезинфицирую, балкой, небось, прилетело. А потом куртку снимешь, всего осмотрим”, и щедрой рукой из фляжки на рану ему плеснул. Хороший вискарь у меня во фляжке был, атомный, у баб после одной рюмки коленки подкашивались. Но такого эффекта я, конечно, не ожидал.

Охотник выдержал точно рассчитанную паузу.

— Шкубент как стоял — так и сел. И кровища из него хлестанула, будто я топором его располовинил. Из глаз, из носа, из ушей — изо всех дырок льется. И тут-то маска человеческая с него слетела. Волосы были темные — стали белые, а глазищи как горят — никогда такого цвета…

— Ножик-то где украл? — прогрохотал Клаус. — Простой вопрос, а ты хтонь на полдня развел.

Охотник поперхнулся недоговоренной фразой и побагровел от неудовольствия.

— Этим ножиком организм моих ребят до единого положил, пока полицаи в него из револьверов палили. Всю куртку изрешетили, сволочи. Я в голову стрелял, да только он до меня первым дотянулся, — охотник ткнул трехпалой ладонью Клаусу в лицо.

Клаус увернулся, взял кинжал и взвесил его в руке.

— Легковат. И накарябано эльф знает что. Сколько просишь?

— Не продается: память, — охотник подставил футляр, но Клаус бросил кинжал обратно на стол. — Я с ним в брюхе три километра тащился, чуть кишки не размотались, пока в тайник хоронил. Ничего больше от моей карьеры не осталось. А все для людей старался! В дерьме ползал, здоровья лишился…

— Стоп лохотрон, — оборвал его Клаус. — Я за эльфами тридцать лет гоняюсь, я бы слышал.

— Разбежался, — зло ответил охотник и положил кинжал в футляр. — Так тебе и рассказали. Я как из больницы вышел, так первым делом побежал в полицейский участок, хотел на вещдоки взглянуть — вдруг еще куртку починить можно. Потрясу, думаю, пузатого, у которого номер бляхи записывал. А нет, отвечают мне, такого номера. А пузатый он уже вовсе и не пузатый, а главный инспектор регионального отделения Штульц, повысили его в прошлом месяце за особые заслуги, — охотник поискал, куда сплюнуть, но не нашел. — Вилась-вилась моя веревочка, да концы в воду.

— На черном рынке тишина, — Клаус отодвинул тарелку и поднялся.

— Ты бы эльфа нашел, на весь мир орал, что ли?

Клаус растянул губы в такой улыбке, что Артур икнул.

— Орал бы не я, но услышали бы все. Так за сколько отдашь?

Охотник встал, расстегнул куртку и убрал футляр во внутренний карман. Потом тщательно застегнул все пуговицы, похлопал себя по груди и собирался снова сесть, но Клаус убрал из-под него стул. Он наклонился к самому лицу гостя, глубоко втянул воздух и надул щеки, как будто перекатывал во рту конфету. Охотник отпрянул. Клаус довольно повел могучими плечами и распрямился.

— Мест в гарнизоне нет, — зевнул он. — Можешь еще три года не приходить. Меня все равно не застанешь.

Когда за Клаусом захлопнулась дверь, человек в оранжевой кепке убрал с гостевого стола поднос и стаканы.

— Закрываемся, — невежливо сообщил он и задвинул стул.

— Что, боитесь своего маршала даже когда его нет? — насмешливо спросил охотник. — А вот я не боюсь. Довольно он у нас добычи из-под носа увел, теперь счет в нашу пользу. В следующий раз с ордерочком приду полицейским на обыск…

— Дома никого не будет, — ответила жилистая женщина с дротиками в косичках. — Сказано же тебе: проваливай.

У охотника стало такое лицо, как будто он сейчас все-таки плюнет на пол. Жители гарнизона оживились и зашумели, подначивая, но гость снова сдержался и вышел из столовой под триумфальный гогот оставшихся.

Артур выбежал следом. Ему хотелось утешить этого не понятого людьми и обиженного судьбой сочинителя историй про эльфов. Охотник остановился, подождал, пока он подойдет поближе, и, едва Артур открыл рот, чтобы предложить слова сочувствия, пнул его в живот. Потом плюнул упавшему Артуру в лицо, остервенело прошипел “битый пиксель” и “охотники — народ гордый” и убежал, громко стуча сапогами.

****

Клаус растер сосновую иголку и поднес пальцы к носу. Для поздней осени было необычно жарко, и солнце запекало хвойную подстилку, извлекая из нее новые запахи. Воздух пах лимоном, ментолом и чем-то темным и горелым, как копченый чай. Оттенок дорогого лосьона после бритья, щепотка мускатного ореха, пылинки на старых книгах — полнотелая пахучесть природы, скрытая от обычных людей. Клаус иногда жалел их, судящих о мире ароматов по выветрившейся пыли молотого перца. Он закрыл глаза. Не так часто удавалось найти место, в котором обоняние могло устроить себе пиршество. Редкие запахи запоминались надолго, но только один — хотя Клаус сумел насладиться им до обидного мало — навсегда остался ощущением чистой радости. Каждый год Клаус уходил в лес на несколько дней и обмазывался земляникой с головы до ног, чтобы пропахнуть ей до самых костей. Чтобы даже кровь его пахла как тот, чье имя выгравировано на кинжале. На двух кинжалах. Первый Клаус вынул из высохшего трупа своего убийцы, тридцать лет назад спустившись за ним по отвесной скале. Второй все еще лежал в дурацком футляре. Клаус достал его и провел пальцем по рунам. Имя владельца. “Прочтешь вслух — и я приду”. Имя, которое Клаус так и не научился произнести.

Он потянулся всем телом, ощущая приятное тепло земли под голой спиной. Обычно человеческий мусор оставался на усмотрение природы, но за охотником он уберет сам.

Когда Клаус покинул лесную поляну, никто бы не догадался, что там произошло. Только красными ягодами висели на траве тяжелые капли крови.

****

Дождь барабанил в окно, и Артур не мог уснуть. Больше, чем обида и боль, его мучил страх. Весь день Артур провел в постели, не в силах подняться после побоев, и совсем забыл про отчет. Что теперь сделает с ним маршал? Сразу убьет или запрет умирать в этом ужасном доме без права на надежду? Артуру вдруг показалось, что ночь будет длиться неделю, а его ссылка — вечность, и он обречен всю свою жизнь слушать, как хлещут по стеклу струи дождя. Нужно было бежать.

На дрожащих ногах Артур вышел наружу, сделал несколько шагов в темноту и остановился. Мимо проплыл фонарь — ночной сторож совершал обход. Сторож равнодушно взглянул на Артура и отвернулся. “Ему все равно, убьют меня или нет, — печально подумал Артур. — Ему только хочется, чтобы я не создавал проблем. Наверняка он видел много молодых писателей, убитых маршалом, больше чем достаточно, и они уже не вызывают у него даже простого любопытства”.

Артур оглянулся. Можно было не рисковать и вернуться домой, в теплую постель, но его охватило непонятное возбуждение, как будто он стоял на краю пропасти. Тайна эльфийского словаря тянула его в темноту. Сердце билось тяжело и быстро, и он убеждал себя, что не может сбежать из гарнизона, не завладев старой тетрадкой. Он понимал, что испытывает судьбу, что делает глупость, но в голове роились такие заманчивые идеи! Вот Артур издает первый в мире официальный эльфийско-альбионский разговорник. Вот выходит его роман, в котором Капитан Белый снег говорит на родном языке (авторский перевод курсивом в сносках). Вот Великий Арагорн приглашает юного, но уже состоявшегося писателя занять место рядом…

Артур нащупал в кармане ключ от пристройки. До утра навряд ли кто-то хватится старой тетрадки и никому не нужного молодого человека. Эта ночь должна стать пределом его жизни, за ней должна быть или гибель, или ослепительный свет.

В хранилище царил полумрак, но даже он не мог скрыть страшный беспорядок. Все, что Артур с такой любовью разобрал за эти четыре недели, валялось на полу истоптанное и истерзанное. Стеллажи были вырваны из стен, ящики разбиты, словно в пристройке бесновались обезумевшие звери. Артур рванулся к тумбе огромного стола, где прятал тетрадку, и оказался лицом к лицу с незнакомой девушкой. “Добрый вечер”, — сказал он, глядя ей в глаза, — пронзительно синие и сияющие, словно солнце на небе, — и только потом понял, что это портрет, позади которого стоят две свечи.

— Ты знаешь, какая бывает тоска? — прорычал ему в затылок хриплый шепот. Артур похолодел. — Она широкая, и в меня не влезает. Приходится долго бродить по лесу, чтобы ее размазать, запутать в деревьях и цветах. Раньше я часто думал, как нам хорошо будет дальше, теперь же не то. Я даже не думаю, нет, — теперь у меня такое чувство, словно меня раздробили и все лучшее осталось там, тридцать лет назад.

— Это все можно исправить, — задребезжал Артур, от ужаса улавливая только отдельные слова. — Я все почищу и разложу, а с отчетом чуть позже…

— Его больше нет, и теперь каждый день у меня будет мертвый.

— За что? Зачем убивать? Не надо!

Клаус страшно рассмеялся.

— Потому что могут. За куртку. За то, что ребенка спас. За все хорошее — смерть! И выстрелить обязательно надо в спину, запомнил, сапиенс? Это главное! Это то, что делает человека человеком.

Огромная ладонь сильно сдавила Артуру макушку, ввинчивая в пол. “Три раза, — пронеслось в голове, — три раза, она и отвалится”.

— Эльфы вернутся и отомстят! — в панике закричал он первое, что пришло на ум. — Мы напишем письмо! Я все объясню, и Капитан Белый снег придет и исправит! Эльфов нельзя убить. Они здесь, просто приходят к избранным, как раньше единороги к прекрасным…

— Купи купон, — тихо сказал Клаус и убрал руку. — Уходи. Ты ничего не знаешь про единорогов.

Он закрыл лицо ладонями, испачканными синей краской, и долго, с протяжным стоном выдохнул. Артур опустился на четвереньки и пополз к выходу. В дверях он на всякий случай обернулся, но Клаус и не думал его догонять. Он стоял перед сияющим портретом, ссутулившись, как огромный усталый пес, который потерял всех своих овец.

— Чего приперся? — спросил Клаус, не поднимая головы. Он сидел за своим столом и внимательно изучал шкатулку, сделанную из деревянных пирамидок.

— Так ведь отчет, — удивился Артур. — И я еще посчитал, сколько надо новых полок, и стеллажи поднять тоже надо…

— Уже никому ничего не надо, — задумчиво откликнулся Клаус, подняв шкатулку так, чтобы на нее падал свет из окна. — Вообще ни одного зазора, очень интересно. А ты можешь идти, я тебя уже отпустил.

— Так отчет же, — растерялся Артур, — я как раз нашел несколько слов, которые различаются всего двумя символами…

Клаус громко постучал шкатулкой об стол, потом приложил ее к уху и прислушался.

— Ничего! — победно объявил он. — Иди к геймдеве, она тебя привезла, пусть сама тебя и отвозит. У меня своих дел по горло.

— Домой? Мне можно уехать?!

Клаус обнюхал шкатулку со всех сторон, громко чихнул и проклял кого-то, кто обработал кедр купоросом.

Артур посмотрел в окно, как будто мог увидеть в нем спортивную школу, старый пруд и пустую библиотеку с поддельной — теперь он знал это точно — эльфийской заповедью. В той, прежней жизни снова придется развлекать грубиянов-мальчишек и жить по расписанию. Там нет хранилища в синей пристройке, загадочных людей, с которых можно писать персонажей, и, самое главное, нет драгоценной тетрадки, на которую у Артура было столько надежд. Он когда-то читал, что часто человек, когда не может вспомнить какое-нибудь название или фамилию, становится как одержимый. Он думает только о разгадке своей тайны, глохнет, немеет и ничего не видит вокруг. В таком состоянии обнаружил себя и Артур. Рассказ охотника, светящийся портрет и весь гарнизон скрывали какую-то тайну, и он не мог жить спокойно, пока ее не узнает.

Послышался щелчок, и шкатулка открылась.

— Есть контакт! — ликующе взревел Клаус. — От вора вор не спрячется!

— Я останусь, — срывающимся голосом сказал Артур, — можно? Я буду много работать.

Клаус высыпал из шкатулки горсть разноцветных пластмассовых украшений и довольно откинулся на стуле, взгромоздив ноги на стол.

— Если вздумаешь что украсть, я тебя найду, — он согнул пальцы и три раза повернул ладонь, словно откручивал огромный винт.