Северная сага : Темный час

Глава 1 - Плоть и сталь

«Чем ближе государство к падению, тем больше в нём законов»

Публий Корнелий Тацит

Прошло два года с тех пор, как Эрнест покинул родные земли и пустился в далекие странствия. В них он нашел себе друга и наставника — Кая Тебира. Имперца по крови, но не по духу; тот так же, как и Эрнест, жаждал падения императора-узурпатора и воцарения справедливости на родине. А пока они вдвоем шли на ощупь, медленно, шаг за шагом протаптывая тропу к победе.

На Севере тем временем, весной 1174 года, война шла с переменным успехом. Тирийские партизаны уже не надеялись возродить свою страну — и потому били исподтишка: нападали на малые имперские отряды, устраивали облавы на вражеские караваны. Целью была не столько победа, сколько нажива да сбыт краденого. В тот год по всему Северу буйным цветом расцвела контрабанда. Человек, эльф или гном — каждый, кто мог, торговал из-под полы оружием, лишь бы заработать на хлеб насущный. Князья, конечно, знали об этом, но даже они вписались в нечестную игру. Назревала крупная междоусобица. А может, и гражданская война.

Крестьяне, завидя армейские разъезды, бросали дома и уходили в добровольное изгнание — в леса и горы, где гибли от голода либо становились добычей зверья. Леса наводнились волками, и те уже не боялись подбираться к людским жилищам. В Хардирии реки, вздувшиеся от мартовских ливней, вышли из берегов и затопили поймы. Крестьяне лишились урожая. В селах только и разговоров было: у кого стая волков пожрала скотину, у кого зерно не взошло из-за лютой зимы, а у кого и вовсе посевы ушли под воду.

Мрачные думы поселились в сердцах людей и нелюдей. Все взоры были обращены к равнинам Вальда — ибо каждый знал: войско придет оттуда. Оттого и печалились они пуще прежнего. Таков был Север в начале апреля 1174 года, отсюда и пойдет наше сказание.

***

Мужчина в черном промокшем плаще, надвинув капюшон на самые глаза, ехал верхом по узким улочкам Бервера, что в княжестве Хардирия. Моросил слабый, нудный дождь; было тепло, и небо плотно затянули свинцовые облака. Конь устало шлепал по лужам, разбрасывая во все стороны комья размокшей грязи. По улицам бродили люди и нелюди, кутаясь в мокрые капюшоны. Лица их были безрадостны, одежда насквозь пропиталась влагой. Грязный, заросший мальчуган подбежал к лошади и защебетал, словно воробей:

— Дяденька, дяденька! Подайте монетку на хлеб! Папка на фронте погиб, нам есть нечего!

Мужчина чуть откинул капюшон — и открылось ясное лицо северянина. Черные длинные волосы, тяжелые от влаги, прилипли к голове и шее. Глаза у него были синие, удивительно красивые; в них светилась доброта, что невольно вселяла надежду.

Он запустил руку в карман на поясе — к легкой кожаной куртке — и вынул пригоршню квентонов. Бросил мальчишке, бросил и другим беднякам, что уже сбегались со всех сторон. Ребятишки и их матери жадно кинулись собирать монеты, упавшие в грязь, и кричали вслед загадочному всаднику:

— Благодарствуем! Спаси вас боги!

Мужчина обернулся, бросил на них кроткий взгляд — и повел лошадь дальше. На площади он увидел отряды военных. Хардийские мужи, крепкие, кряжистые, на верных скакунах — все при кольчугах и прочных кожаных доспехах — строились в далекий поход.

У кого пика, у кого копье для конного боя; острые булатные мечи на поясах могли сразить любого врага. Знаменосцы держали светло-зеленые стяги с гербом: олень с ветвистыми рогами. Кернуннос — так звали этого оленя, дух древности, что некогда указал путь пращурам хардийцев. С тех пор они чтили его как своего покровителя.

— Вперед! — раздался зычный голос командира.

Конница тронулась и, мерно цокая копытами, двинулась к городским воротам — на разведку границ.

Мужчина проводил их взглядом. Порядком уставший с дороги, он остановился у таверны «У Бенди». Место это навеяло ему воспоминания о былых походах. Здание стояло старое, дряхлое, почерневшее от времени; окна заколочены досками, дверь держалась на добром слове да паре проржавевших болтов.

Мужчина улыбнулся — едва заметно — и тихо шагнул внутрь. Дверь жалобно скрипнула, но никто из посетителей даже головы не повернул. Путник в прохудившемся черном плаще, с которого вода текла ведрами, никого здесь не интересовал. В таверне было темно и душно. Хардийцы, эльфы, трое гномов, пара нордов из Дурстанга, люди из Тоблока и Тирии — все сидели здесь вперемешку. Мужчина скинул капюшон, расстегнул мокрый плащ, тряхнул головой, распуская волосы, и неспешно подошел к стойке.

— Есть чем промочить горло? — спросил он.

— А кто спрашивает? — Тавернщик был явно не в духе.

— Усталый путник с дороги.

Тавернщик принюхался — учуял запах денег — и сменил гнев на милость:

— Пиво, эль? Десять квентонов.

— Пива.

Монеты звякнули о стойку. Тавернщик налил пинту. Мужчина взял кружку и отошел в дальний темный угол, к круглому столу. Он пил медленно, осматривая зал. Здесь были и зеленые юнцы, и седые старики, много повидавшие на своем веку. Ему нужны были все, кто способен держать оружие. Он готов был учить их тактике и бою — Северу сейчас каждый боец дорог.

Допив пиво до половины, он заметил: в задымленном сумраке к нему направляется нордлинг. Темноволосый, в потертой кожаной куртке, при длинном мече — клинок он бережно, даже с какой-то лаской, прислонил к столу.

Сам сел напротив, тоже с пинтой. Для разговора.

— Хм, не видал я таких, как ты, — прищурился нордлинг. — Нездешний, небось?

— Я хардиец, пока путешествую, — коротко ответил мужчина.

— Ага. А звать-то как тебя?

Мужчина отхлебнул пива, помедлил:

— Тобиас Фольдунг.

Нордлинг поперхнулся. Вытер усы, грохнул кружкой о стол, да так, что пиво плеснуло через край.

— Тот самый Тобиас! Гроза имперцев! — рявкнул он.

Тобиас выдержал паузу. Длинную. Потом не спеша отпил еще, перевел взгляд на меч нордлинга — и замер. Клинок был необычайно длинный, чуть ли не в рост самого хозяина, да и отделан богато: блестящая гарда и ножны из самого лучшего дерева.

— Меч у тебя… — Тобиас приподнял бровь. — Скажи-ка, друг. Это фамильная реликвия — или ты у какого-то имперского графа одолжил без спросу?

По таверне прокатился смешок. Нордлинг выпрямился, обиженно насупил брови:

— Никак нет, господин! Это фамильный клинок. Семейный, то бишь. Еще мой дед им капусту рубил.

— Капусту? — Тобиас чуть не поперхнулся.

— Ну, и недругов тоже. Но в основном капусту. Овощи, знаете ли, уважать надо.

Таверна зашлась хохотом. Тобиас усмехнулся в кружку и уже внимательнее оглядел нордлинга. Ростом тот был чуть выше, плечи — шире некуда, темные длинные волосы стянуты в хвост, усы — хоть на древко наматывай. С виду таких — пруд пруди. Но глаз у Тобиаса был наметан: этот стоять будет до конца.

— А звать-то тебя как, капустный воин?

— Зигфрид я, а сам родом из Подлесья.

— Подлесье говоришь? — поинтересовался Тобиас. — А не скажешь, где это?

— Да, господин, — ответил Зигфрид. — А деревенька эта-то в хардийской глуши находится, в лесах.

— Что ж, Зигфрид. — Тобиас пригубил пиво. — С таким мечом и такой родословной ты мне подходишь.

Зигфрид просиял — и тут же нахмурился, потому что к столу, робко перебирая пальцами край потертого плаща, подошел юнец. Самый зеленый из всех, какие только могут забрести в кабак. Пороху, видать, не нюхал, девок не целовал, а меч носил — видать, чтоб не украли по дороге.

— Здр-р-равствуйте, — выдавил он, глядя то на Тобиаса, то на Зигфрида, то на лужу пролитого пива. — Я… это… тоже к вам в отряд хочу. Если можно.

Тобиас окинул его взглядом. Худой, шея тонкая, на поясе меч висит так криво, словно сам от хозяина пытается сбежать.

— А ты хоть знаешь, с кем мы воевать собрались?

— С имперцами, — выпалил юнец. И добавил чуть тише: — У меня отца при осаде Вилендорфа убили.

Тобиас помолчал.

— Как звать?

— Теодор.

— Слушай, Теодор, — вмешался Зигфрид. — Меч-то у тебя есть. А капусту им когда-нибудь рубил?

Теодор растерянно моргнул:

— Капусту?

— Потом научишься, — Тобиас поднялся, хлопнул ладонью по столу. — Записывайся, парень. Зигфрид, давай, бери его в оборот. И меч поправь — а то он у тебя сейчас сам в поход уйдет, без тебя.

Таверна снова грохнула смехом. Теодор зарделся, но улыбнулся — и, поправляя меч, встал рядом с нордлингом. Тобиас допил пиво, поднялся и, усмехаясь в усы, шагнул к выходу, за ним — уже с десяток глоток.

***

На большой поляне, заросшей сочной травой и ромашками, Линэль выслеживала косулю. Она затаилась в кустах, сливаясь с листвой, почти не дышала, целясь из длинного тисового лука. Стрела легла меж пальцев, тетива натянулась до самого плеча. Глубокий вдох — выстрел. Стрела с противным свистом ушла в молоко и воткнулась в толстый ствол ясеня. Косуля прянула ушами — и была такова.

— Проклятье! — Линэль швырнула лук на землю и вышла из укрытия.

— Не печалься, подруга, — лениво отозвался Кэссиль, развалившись на привале. — Тренироваться надо больше.

— Тебе-то легко говорить! Расселся тут, аки князь, и поучаешь! — Она плюхнулась рядом на расстеленный коврик.

Кэссиль вдруг резво поднялся, шагнул к ней и обнял, улыбаясь:

— Ах, нам с тобой еще столько всего предстоит узнать…

— Прямо столько? — Линэль замерла в его руках, чувствуя тепло.

— Да… — Он потянулся к ней, но на полпути замер.

Солнце ярко светило, согревая землю и молодые травы. Тянулись к свету лепестки, тянулись к свету жизни. А по опушке, звеня доспехами, двигалась хардийская кавалерия. Впереди, на вороном коне, — сам князь Бернард Отважный.

— Ну вот, всю малину испортили, — вздохнул эльф, глядя на военный отряд.

— Кто там? — Линэль поднялась, убирая с лица длинные черные волосы.

— Хардийцы. Видать, намечается большая заварушка.

Конница остановилась. Трое всадников отделились и направились в подлесок, только-только начинавший одеваться в зелень.

— Знаешь, Линэль, — Кэссиль коснулся рукоятей эльфийских кинжалов, заткнутых за пояс. — Я давно не воевал. А тело просит битвы.

— Я понимаю… — Голос ее дрогнул. — Но я не брошу тебя.

Она взяла его за руку.

— Я бы умер за тебя, — тихо сказал Кэссиль и поцеловал ее.

А потом шагнул из-под полога леса к отряду.

Всадники мигом окружили их, наставили копья. В такие темные времена даже двое эльфов вызывали подозрения.

— Куда путь держите, северяне? — спросил Кэссиль без тени страха, глядя на князя.

— Кто вы и куда следуете? — прогремел Бернард, впиваясь взглядом в эльфа.

— Я Кэссиль, сын Тиргалона. А это Линэль, моя спутница.

— Хорошо встретить в такие времена порядочную, кхм, компанию, — заметил один из всадников.

— Вы готовы сражаться за свободный Север? — спросил князь.

— Всегда готовы гнать имперцев хоть до дальних жарких земель! — выпалил Кэссиль.

— Славно. Дайте им лошадей!

Двое солдат подвели коней — рыжей и бурой масти. Кэссиль и Линэль вскочили в седла и тронулись следом за отрядом. Впереди их ждал поход.

Глава 2 - Уха из кольчуги и каша из топора

Отряд Тобиаса двигался по Восточному тракту на юг, обходя разорённые тирийские земли с запада. Ватага храбрых бойцов и рубак — кто в толстой кожаной куртке, кто в кольчуге, а кто и в добрых стальных латах — шла туда, куда глаза глядят, а путь укажет дорога.

После прошедшего дождя земля ещё хранила влагу. Светило яркое весеннее солнце, травы и деревья понемногу набирали цвет, реки журчали звонко и радостно. У берега реки Иллы отряд и разбил небольшой лагерь — дать отдых и людям, и лошадям. Лошадей расседлали, и те мирно щипали траву неподалёку. Бойцы развели костёр, подвесили котелок, и вскоре над лагерем потянуло дымком. Разговор завязался сам собой, без чинов и званий.

— Командир, — Зигфрид подбросил ветку в костёр, — а правду говорят, что ты с самим князем Бернардом за одним столом сидел?

— Сидел, — Тобиас поворошил угли палкой. — Пил тоже. Он пиво уважает, как и все хардийцы.

— И о чём вы говорили?

— О войне, о мире, о том, что после войны делать будем.

Зигфрид усмехнулся в усы:

— И что князь сказал?

— Сказал: «Тобиас, война кончится — приходи в дружину. Землю дам, дом поставлю». — Тобиас помолчал. — А я ему: «Я, ваша светлость, по чужим землям горазд ходить, а своих не нажил. Привык, что за спиной только мешок с припасами».

Зигфрид кивнул. Помолчали.

— А мне бы хоть клочок, — тихо сказал он. — У речки, и чтоб вода близко.

— У Иллы?

— Нет, Илла быстрая. Мне б заводь тихую, прудик бы развел, для уток.

Тобиас глянул на реку. В сумерках она казалась тёмной, тяжёлой.

— Война кончится — найдём тебе заводь.

— Найдём, — согласился Зигфрид.

И оба знали: война не кончится скоро. Но говорить об этом вслух не стали.

Палатки меж тем уже стояли, костёр разгорелся жарко.

— Есть хочется, братцы… — протянул волосатый солдат в красном гамбезоне, с тоской глядя в пустой котелок.

— А давайте ушицы наварим! — встрепенулся молодой, с ещё не обветренным лицом.

— Ага. На что ловить-то собрался, салага?

— Да вот, хоть на кольчугу! — дерзко ответил юнец.

Тобиас молчал, оттирая грязь с плаща. Краем глаза следил, как парень, сопя от усердия, закатал рукава и полез в реку с кольчужным лоскутом. Старожилы гоготали, когда скользкая рыба белой молнией уходила из цепких пальцев. Но юнец злился, не сдавался — и всё-таки вытащил двух речных карасей и одного щуплого пескаря.

Отряд притих, а потом грохнул одобрительным хохотом.

— Молодчина, — Тобиас похлопал его по мокрому плечу. — Не пропадёшь.

— Спасибо, командир… — парень зарделся, пряча улыбку.

Пламя костра лизало почерневшие бока котелка. В воздухе поплыл сладкий дух горящих поленьев, а следом — наваристый, сытный запах ухи.

Специй было в обрез, рыба — не бог весть какая, но, когда за душой ни медного гроша, а в животе с утра пусто — такая еда кажется пиром. Ели молча, сосредоточенно, макая твердый, сухой хлеб в навар. Лошади фыркали, перебирая копытами в мягкой траве. Солнце неспешно клонилось к закату, разливая по небу охру, розу и золото. В лесу ухнул фазан, где-то далеко негромко завыл волк. Обстановка клонила ко сну — и отряд сдался.

Тобиас подбросил в костёр сухих веток, присел у огня. Дозор он взял на себя. Но усталость взяла своё: голова сама собой опустилась на грудь, веки отяжелели.

— Ложись, командир, — Зигфрид бесшумно опустился рядом. — Я покараулю.

— Не спится?

— Кошмары… — Зигфрид помялся. — Война снится.

Тобиас молча кивнул. Лёг у костра, подложив локоть под голову, и уснул — ровно, спокойно, как не спал уже много недель. Зигфрид сидел у огня, глядя, как угли тлеют, мерцают, гаснут. Вокруг — тишина.

Только лес шумит, только река плещет.

***

Отряд князя Бернарда Отважного, миновав княжество Тоблок, встал лагерем у редколесья близ реки Рыжей. Солдаты разбивали шатры, разводили костры, варили похлёбку. В командном шатре горели свечи, князь склонился над картой.

— До крепости Калгарнах осталось десять вёрст, — Бернард обвёл пальцем точку на пергаменте. — За Эвендором. Там сейчас имперцы.

— Господин, как лучше осаду вести? — спросил длинноволосый командир в кольчуге.

Князь нахмурился:

— Гномы из Кирвандила везут на линию фронта новые орудия. Мортиры, пушки… Нашим требушетам до них далеко.

В шатёр вошёл командир с дымящейся трубкой, выпустил облако табачного дыма:

— Господин Бернард, ежели вы не верите в свои стенобитные машины, не проще ли заручиться поддержкой гномов?

— Авюльстейн, — ощерился один из всадников, — коли в тебе храбрости хоть отбавляй — седлай мерина и кати к гномам сам! А то языком всякий горазд чесать, а как до дела час — все по кустам прячутся!

Кэссиль стоял у входа и слышал всё. Ждать не стал — шагнул внутрь, поклонился:

— Прошу простить за вторжение. Я услышал про гномов. У меня среди них есть друзья. Я готов отправиться к ним — ради общего дела.

Князь Бернард просиял:

— Вот! Вот такие нам и нужны! Даже эльф готов помочь, а вы? — он обвёл подчинённых суровым взглядом.

Кэссиль позволил себе чуть заметную улыбку.

— Как звать-то тебя, остроухий? — прищурился Авюльстейн.

— Кэссиль.

— Будем знакомы.

Эльф поклонился и вышел.

Над лагерем сгущались сумерки. Солнце садилось в багрянец, птицы пели свои вечерние песни, деревья тихо перешёптывались листвой.

— На сегодня хватит, — Бернард свернул карту. — Всем отдыхать.

Но лагерь затих не скоро. Пехота шумно ужинала, лошади ворочались в стойлах, дозорные сменяли друг друга каждые два часа — и каждый вслушивался в ночь, ловя каждый шорох, каждый стук копыт. Имперцы прятались повсюду, а может, и не прятались.

Но в такие ночи верилось в худшее.

Глава 3 - Боевая магия

Эдгар стоял у распахнутого окна, опершись ладонями о холодный камень подоконника. Жадно, всем нутром, втягивал морской бриз, что ветер и волны несли к нему с юга. Академия магов встречала его в пятый раз за три года. Последний раз он был здесь в разгар войны, в декабре 1171 года, когда ждать спасения было неоткуда.

Тогда его попытка созвать боевых магов под знамёна Севера провалилась. Он выждал. Дал княжествам время — или время дало ему эту возможность? — и теперь, на недавнем Высшем совете, решил попробовать снова. Новости были горькими, но не безнадёжными.

Тирийские партизаны под началом доселе неизвестного Тилля Лучника отбивали малые имперские отряды и даже заняли деревню у самой столицы. Хардийцы стягивали силы: разведчики-островитяне докладывали о полутора тысячах бойцов, не считая пехоты и лучников. Нордлинги Дурстанга — две тысячи клинков — уже двигались на юг. О Фаддии и Тоблоке сведений было мало. Элен Прекрасная наращивала флот, готовя морской удар у имперских берегов. А граф Тоблока Альберт, по слухам, наживался на контрабанде и драл с крестьян три шкуры — те бунтовали.

Война затянулась. Волшебники из высших кругов говорили об этом шёпотом, но говорили. И все они — каждый в своей башне, у своей карты, над своей чашей с всеведущей водой — ждали одного: когда Эрнест доберётся до императора в его тронном зале. Даже если это будет стоить ему жизни.

Эдгар отвернулся от окна — и замер.

На пороге, в белой шёлковой мантии, стоял высший эльф-посыльный. Светлые волосы струились по плечам, лицо бесстрастно, голос ровен:

— Вас ждут в главном зале Совета.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, припустив бегом по чёрным каменным ступеням. Эдгар двинулся следом.

Двери зала были высоки и тяжелы. Он толкнул их обеими ладонями — и вошёл. Волшебники сидели за круглым столом, точно славные рыцари древности.

Свечи горели ровно, без дрожи. На Эдгара обернулись.

— Эдгар, а мы вас ждали! — голос был мягок, но в нём звенела вековая усталость.

— Госпожа Мириэль! — выпалил Эдгар.

Она сидела напротив входа, облачённая в тёмно-синюю мантию; чёрные кожаные сапоги плотно обхватывали тонкие щиколотки. Посох из пятисотлетнего северного дуба покоился у её плеча, белый кристалл на вершине мерцал ровным, тёплым светом. Кожа светлая, чистая, как у всех высших эльфов, но в ярко-синих глазах — не холод, а терпкое, выстраданное добродушие.

— Госпожа Мириэль… — Эдгар не смог скрыть удивления.

— Не прошло и полугода, а вы вновь явились к нам, — обронил Волтариль, верховный волшебник Совета, не поднимая глаз от свитка.

— Присаживайтесь. Чаю? Или, может быть, кофе? — Мириэль чуть склонила голову.

— Чаю, — ответил Эдгар, чувствуя, как пересохло в горле. — Пожалуйста.

Слуги бесшумно внесли чайник, поставили на камин, разлили по белым кружкам терпкий травяной настой. В воздухе поплыл запах чабреца и мяты.

Волтариль отложил свиток и поднял глаза — тяжёлые, тёмные, как болотная вода.

— Эдгар, мы рады, что ты появился в столь важный час. Наши разведчики вернулись от имперских берегов. — Он сделал паузу, будто пережёвывая каждое слово. — В армии императора появились тёмные волшебники, они используют некромантию и запретные темные искусства.

Эдгар отхлебнул чай, обжёг язык, но не почувствовал боли.

— Силы равны, — сказал он. — Но перевес всё равно на их стороне. Нам нужен план.

Мириэль кашлянула в кулак. Коротко, сухо. Эдгар взглянул на неё — и впервые заметил, что пальцы её, сжимающие посох, побелели.

— Не совсем равны, — тихо сказала она. — У империи есть… секретное оружие. Мне удалось узнать, но источник не назову. — Она перевела дыхание. — Они хотят пробудить древнего дракона.

Эдгар не спросил: «Какого?»

Он знал.

Тишина в зале стала такой плотной, что даже чайки за окном умолкли. Свечи горели беззвучно, не потрескивая.

— Фегатрикс, — выдохнул Волтариль.

Мириэль кивнула — раз, другой. Коротко, словно боялась, что от этого движения рассыпется в прах.

Эдгар смотрел на неё и видел: она знает больше, чем говорит. Не потому, что скрывает. Потому что слова застревают в горле, как рыбьи кости.

— Слуги! Оставьте нас! — Голос Волтариля хлестнул, словно плеть.

Дверь затворилась. В зале остались только маги.

— Эдгар. Мириэль. — Верховный обвёл их взглядом. — Вы отправитесь в Фаддию. С вами — корпус из десяти боевых магов. Это не просьба, это приказ. Соберите все, что только сможете. Пошлите мне голубя, как только… — он запнулся. — Как только поймёте, что делать дальше.

Эдгар кивнул, встал. Мириэль поднялась следом — медленно, будто к спине её привязали мельничный жернов.

У выхода она обернулась.

— Волтариль, — спросила тихо, почти шёпотом. — Вы знаете, чем кончилась Война Клыков?

Верховный не ответил. Она не стала ждать.

***

У подножия Мраморных гор воздух стоял неподвижно. Густо, как кисель. Сама природа затаила дыхание, почуяв надругательство над вечным. Двадцать фигур в чёрных, струящихся, как дым, мантиях образовали безмолвный круг. Их лица скрывали белые маски — одинаковые, пустые, страшные своей безликостью. В центре круга, в глубокой чаше, пульсировало багровое пламя. Единственный живой цвет в этом омертвелом мире.

Император Квинтилиан возвышался над ними.

В правой руке его, точно сердце, вырванное из груди древнего чудовища, билось Око Дракона. Багровые прожилки пульсировали в такт ударам, которых никто не слышал, но каждый чувствовал кожей. Левой рукой — костлявой, цепкой — он сжимал посох из эбенового дерева. От посоха тянулись во все стороны струящиеся тени, жидкие, как марево над летней дорогой.

Император заговорил. Громко, чеканя каждое слово, будто вколачивая гвозди в крышку гроба мира, прошлого мира, против которого он шел войной.

— Настал этот миг! Да восстанет Фегатрикс Ужасный! Фегатрикс Великий!

Двадцать магов вскинули посохи, из них потянулись к горе щупальца, темнее самой темной ночи. И гора не выдержала.

Сначала — тихий стон. Скрип разламываемых костей самого мироздания, затем дрожь — мелкая, частая, судорожная. Камни истекали чёрной кровью, оползали вниз живыми, шевелящимися потоками. Квинтилиан поднёс Око к лицу.

В глубине артефакта открылось око змея.

— Восстань из тьмы! — прокричал император!

Этот шёпот был страшнее любого крика. И тогда раздался звук.

Не гул, не рёв, а низкочастотный стон, идущий из самых недр, от которого заныли зубы, заледенела кровь, а птицы замертво падали с небес, не долетев до земли. Скальная порода вздулась, лопнула, как гнилой плод, развалилась на части. Из провала медленно, невероятно тяжело выползло крыло, кожистое, черное, словно сама Бездна, а за ним — второе. А потом из чёрной раны горы поднялась голова.

Появились глаза — словно два расплавленных озера магмы. В них была злоба, гнев и ненависть, и в то же время верность своему императору, верность до смерти. Дракон смотрел на крошечные фигурки у своего подножия, как человек смотрит на муравьёв, вздумавших перегородить ему дорогу. И взмыл в небо.

Его тело, покрытое шрамами эпох, пронеслось в воздухе с гулом падающей крепостной стены. Он вонзил когти в вершину горы, замер на мгновение, вбирая в лёгкие воздух тысячелетней давности. И заревел. Это было объявление войны всему живому. Это был первозданный ужас, обретший плоть и голос.

***

В ту же ночь, за сотни вёрст от Мраморных гор, Мириэль проснулась от собственного крика. Эдгар, сидевший у входа в шатёр, резко обернулся. Полы плаща его намокли от вечерней мороси, но он не замечал холода.

— Что случилось?

Мириэль не сразу нашла голос. Она сидела на походной лежанке, вцепившись в одеяло так, что пальцы побелели. Лицо её, обычно светлое и ясное, сейчас было серым, как пепел в остывшем очаге. Снаружи, разрывая ночную тишину, кричали чайки. Где-то у причалов глухо стучали молотки — фаддийские корабелы работали и в темноте.

Ветер нёс с моря соль, йод и железо.

— Он проснулся, — выдохнула Мириэль. — Я почувствовала. Я слышала его.

Эдгар шагнул ближе. Опустился на корточки у её лежанки.

— Это был сон, — сказал он. Но голос дрогнул.

Мириэль подняла на него глаза. И он увидел в них то, чего не видел никогда прежде. Не усталость, не отчаяние, а страх. Не за себя, а за всех.

— Нет, — сказала она тихо, но твёрдо, как заклинание. — Не сон. Он проснулся, Эдгар.

Она перевела дыхание, и следующие слова дались ей с трудом, будто она выталкивала их из груди рёбрами:

— И он идёт на Север.

За пологом шатра мерно бились о камень волны. В гавани, подсвеченные смоляными факелами, покачивались на якорях фаддийские корабли. Бриги и баркентины, шхуны и когги — десятки мачт, сотни парусов, туго свёрнутых и ждущих попутного ветра. Флот Элен Прекрасной был готов к морской битве.

Эдгар молчал долго. Потом протянул руку и накрыл ладонь Мириэль своей.

— Значит, — сказал он. — Значит, будем встречать.

Она не ответила. Только сильнее сжала его пальцы. Чайки кричали над портом, ветер крепчал.

Глава 4 - Имперское гостеприимство

— А-а-а! — крик рванулся из глубины дома, разорвав ночную тишину.

Кай Тебир вскочил с постели мгновенно, точно и не спал вовсе.

— Что случилось?

Эрнест встал с кровати, вцепившись в собственные волосы. Светлые, длинные, они были ему уже до груди.

— Опять… всё тот же сон.

Дом Кая стоял в Иттерне, в двадцати пяти верстах от Эмпера, столицы империи. Два года назад Эрнест переступил этот порог беглецом, загнанным зверем, готовым драться за каждый вдох.

Два года Кай Тебир — имперец по крови, но изгой по духу — обтачивал его, как мастер обтачивает сырую заготовку. Он учил Эрнеста не просто владеть мечом — а чувствовать его, слышать, как сталь поёт перед ударом. Он ставил его против троих, против пятерых, против отчаяния и усталости, пока клинок не стал продолжением руки, а рука –продолжением воли.

Он заставлял его часами сидеть над свитками, разбирать витиеватую вязь имперских указов, ловить на лету тончайшие оттенки чужого языка — не ради книжной премудрости, а ради того, чтобы Эрнест мог смотреть врагу в глаза и говорить с ним на равных, прежде чем вонзить меч. Он водил его по злачным местам и аристократическим салонам, учил отличать лесть от уважения, угрозу от блефа, и — главное — ждать.

За два года Эрнест перестал быть диким северным волчонком. Он возмужал, огрубел в нужных местах и отточился в нужных. Местные бандиты, почуявшие было лёгкую добычу, быстро усвоили, что этот светловолосый северянин бьёт без предупреждения и не оставляет свидетелей.

Он завёл знакомства, оброс деньгами и связями, ему больше не нужно было воровать или биться на арене, как в султанате. Он обеспечил себе жизнь на десятилетия вперёд. Но задача оставалась прежней, и цена — прежней.

Даже если этой ценой станет жизнь.

— …Чёрная туча вздымается над полем битвы и поглощает всё, — глухо проговорил Эрнест, не глядя на Кая. — Я вижу лица друзей — Тобиас, Кэссиль, Линэль… Все они умирают. И не остаётся ничего, только мрак.

Кай опустился на край его постели, он просто был рядом.

— Страх и сомнения — не враги, — сказал он тихо. — Они — стражи, они не пускают глупцов на верную смерть, но тебя и глупцом назвать трудно.

Эрнест поднял глаза.

— Посмотри, чего ты достиг, — продолжал Кай. — Многие останавливаются на полпути, ты же прошел дальше, а это дорогого стоит.

Он перевёл взгляд в окно, на ночное небо, тяжёлой тенью нависшее над городом. Эрнест лёг, закрыл глаза.

И провалился в сон.

***

Он видел Адель, осенний лес, золото листвы под ногами, рыжие кудри — словно пламя, обжигающее, когда она прижимается к нему. Она танцевала среди деревьев, а он лежал на покрывале из опавших листьев и улыбался.

Это был лучший сон.

А потом небо между ветвями почернело. Золото под ногами Адель сгнило, рассыпалось пеплом. Её танец замедлился, улыбка стала печальной, почти прощающей.

— Не отпускай меня, — прошептал он во сне, протягивая руку.

— Я всегда с тобой, — ответил её голос, уже идущий отовсюду. — Это ты не отпускай себя.

Сон растворился.

***

Утро заглянуло в окно бледными, не сулящими добра лучами. Эрнест открыл глаза. Вместо умиротворения в груди была всё та же свинцовая тяжесть, но теперь к ней добавилась острая, как клинок, тоска.

Кай стоял у окна, спиной к комнате. Казалось, он не спал вовсе.

— Ты дышал так глубоко, что я слышал тебя, — сказал он, не оборачиваясь. — Пойдём, развеемся. На рынок, наверное, новые товары поступили. Присмотришь себе что-нибудь.

Эрнест хотел отказаться. Мысль о шумной толпе, чужих голосах, притворной суете вызывала тошноту. Хотелось остаться здесь, один на один со своей тяжестью. Но он посмотрел на Кая. На того, кто слушал всю ночь, как он борется с призраками, отказать ему сейчас было бы предательством.

— Хорошо, — выдохнул он, с трудом отрываясь от постели. — Только… ненадолго.

Городской рынок уже проснулся, воздух густо налился ароматами свежего хлеба, жареного миндаля, дыма от уличных очагов. Крики торговцев, смех детей, звон монет — вся эта жизнь била ключом, казалась такой настоящей и одновременно далёкой, словно отделённой от Эрнеста толстым стеклом.

Он чувствовал себя стеклянным. Прозрачным и хрупким — казалось, любой громкий звук мог разбить его вдребезги. Он шёл за Каем, почти не глядя по сторонам. Пока взгляд не упал на прилавок старого оружейника.

Среди клинков, начищенных до зеркального блеска, и тяжёлых латных рукавиц лежал небольшой кинжал. Рукоять — из тёмного, выдержанного дуба, без золота и самоцветов. В центр искусно вставлена пластинка полированного камня с рыжими прожилками. Как отсвет пламени, как чьи-то волосы.

Сердце Эрнеста дрогнуло. Он протянул руку, взял кинжал. Тот лёг в ладонь идеально, словно был сделан для него — и ждал всё это время.

— Нашёл что-то? — тихо спросил Кай, подходя ближе.

Эрнест кивнул. Не мог оторвать взгляд от рыжих прожилок в камне. Это был не просто клинок, это было напоминание, которое он мог носить с собой. Не о битве и смерти, а о том, ради чего всё это. Об осеннем лесе, о танце. О том, чтобы оставаться собой, даже когда вокруг непроглядный мрак.

— Возьму, — сказал он.

В его голосе впервые за это утро прозвучала не боль и не тоска, но решимость.

— Хм, — Кай одобрительно прищурился. — Неплохой выбор. Мечом ты махать умеешь, а кинжал — это другая наука. Тут нужна реакция, ловкость и умение читать противника как открытую книгу.

— Верно говорите, господин! — встрепенулся торговец, польщённый столь точным замечанием.

Кай уже отходил от лавки, помахав Эрнесту рукой:

— Видя твоё лицо, я придумал кое-что получше покупок. Сведу тебя в одно место, только никому не говори.

— Опять древние фолианты? — Эрнест нахмурился. — Из которых я не вынесу ничего полезного, только зря потрачу время?

— Не-е-е-т, — Кай растянул слово, как лук. — Это нечто другое. То, что поможет тебе побороть страхи.

Эрнест помедлил, сжал в пальцах рукоять нового кинжала.

— Ладно. Веди.

Кай повёл его не вглубь рынка, а прочь — туда, где широкие торговые аркады сужались, превращаясь в щелевидные переулки. Здесь пахло не специями, а сыростью и старением камня.

Они спустились по полузабытой лестнице, высеченной в скальном основании холма. Внизу обнаружилась дверь — её легко можно было принять за вход в давно заброшенную цистерну. Чёрный, почерневший от времени дуб, железные накладки — не грубые, а изящные, с вытравленным едва заметным узором — стилизованный венок из десяти переплетённых лучей.

Кай стукнул, звук ушёл вглубь глухим эхом, словно за дверью зияла пустота, дверь отворилась. После давящей тесноты переулка они попали в крипту. Просторную, вырубленную прямо в скале. Воздух здесь был сух и прохладен, пах воском и ладаном — древним, почти забытым. Потолок был низкий, сводчатый, опирающийся на десяток колонн с потрескавшимися, но всё ещё величественными капителями. На каждой была фигура — мудрец с книгой, воин с мечом, дева с рогом изобилия, кузнец с молотом, это были лики Десятерых.

В нишах горели масляные лампады. Живое, трепетное пламя отражалось в древних мозаиках, заставляя камни дышать. В крипте было человек двадцать. Ни богатых одежд, ни высокомерных лиц. Старые легионеры в потёртых плащах, ремесленники с мозолистыми руками, бледнолицый учёный, несколько женщин — в глазах каждой следы былой красоты и давней, выношенной печали.

Но их объединяло одно. Сосредоточенное, одухотворённое спокойствие.

Такого Эрнест не видел в суетливых толпах города.

К ним подошёл седой старик. Лицо его избороздили морщины, но глаза оставались ясными, как у ребёнка. Плащ застёгнут старинной фибулой — тот же десятилучный венец.

— Кай, — кивнул старик. — Привёл пополнение?

— Привёл друга, Луций, — тихо ответил Кай. — Его душа заблудилась во тьме, а вы всё ещё помните дорогу к свету.

Луций обвёл Эрнеста взглядом. Этот взгляд проник сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь мышцы — внутрь, туда, где свинцовой тяжестью лежал страх.

— Мы — последние, кто чтит заветы Десятерых, — сказал Луций. Голос его был тих, но заполнил всю крипту. — Новая вера говорит о единой, непостижимой воле. Она велит слепо подчиняться и бояться. А наша вера — она о балансе. О том, что в мире есть место и мужеству, и милосердию, и знанию, и любви.

Он сделал шаг ближе.

— Ты видишь сны о мраке, поглотившем друзей? Новая вера назовёт это карой. А мы скажем: мрак — это отсутствие света. Их свет погас. Но твой — ещё горит.

Эрнест молчал, вцепившись в кинжал.

— Ты несешь в себе не только долг солдата, — продолжал Луций. — Ты несешь честь воина, верность друга, и любовь, что обжигает, как осеннее пламя.

Он указал на дальнюю нишу. Там, в тусклом свете лампад, была изображена дева, танцующая с опавшими листьями.

— Не отрекайся от частей себя. И тьма не сможет поглотить тебя целиком.

Свинцовая тяжесть в груди Эрнеста дрогнула. Эти слова не были успокоительной сказкой. Они были правдой. Они не отрицали его боль, не приукрашивали её — они давали ей имя и место в великом равновесии мира.

Он посмотрел на лики Десятерых. Добродушие Кэссиля, озорная улыбка Линэль, суровая справедливость Тобиаса, мудрая усталость Эдгара — они были здесь, в камне, в пламени лампад, в венах этого города.

— Сны…– тихо начал Эрнест, обращаясь больше к себе, чем к собравшимся. — Они приходят каждую ночь. Но сегодня… сегодня было иначе.

Он поднял глаза.

— Раньше я видел только тьму, только смерть. А сегодня увидел причину.

Голос его окреп.

— Маркус Децимий ведёт легионы не по военной необходимости. Он уничтожает тех, кто хранит верность старым богам. Тех, кто помнит о балансе.

В крипте стало тихо. Даже лампады, казалось, перестали трепетать.

Луций медленно кивнул.

— Ты прозрел, сын мой. Император и его палач боятся не внешних врагов. Они боятся правды, которая живёт в сердцах людей. Правды о том, что власть без мудрости и сила без милосердия ведут к погибели.

Кай шагнул вперёд.

— Значит, битва будет не только на поле брани. Мы должны сражаться за умы и души.

— У нас есть союзники, — сказал Луций. — Немногие, но верные. В самом сердце Царского района, среди придворных. В легионах, среди солдат. Есть те, кто помнит.

Эрнест сжал рукоять кинжала.

— Я готов, — сказал он.

И впервые за долгие месяцы в его голосе не было ни тени сомнения.

— Но мне мало уметь убивать, я должен научиться видеть — не клинком, а сердцем. Понимать — не только язык меча, но и язык душ.

Старый легионер, могучий даже в свои годы, отделился от колонны и вышел вперёд.

— Тогда начни с простого, — пророкотал он. — Позволь нам показать тебе, как выглядят те, кто не забыл дорогу к храму, как распознать друга в толпе врагов.

Вечер застал Эрнеста и Кая на ступенях, ведущих из крипты. Сумерки окутали Иттерн, но теперь ночная тьма не казалась Эрнесту враждебной. В кармане его плаща лежал кинжал с камнем цвета осенних листьев. В сердце — новое понимание пути.

— Знаешь, — сказал Кай, когда они поднимались к верхнему городу, — иногда самый важный бой происходит не с мечом в руке. Он коснулся пальцами своей груди. — Он проходит здесь.

Эрнест молча кивнул.

— Я начинаю понимать, — ответил он тихо. — Страх нельзя убить, его можно только принять, как тень, что неизбежно следует за светом.

Впереди их ждали интриги, заговоры, опасности. Впереди была битва, которой он ждал два года.

Но теперь у Эрнеста было не только оружие, была вера, не только цель — отомстить Маркусу за смерть тысяч северян, но и вера в то, что, объединившись, они победят любого врага, и это меняло все.

Глава 5 - Порох в пороховнице

Весна в этом году выдалась ранняя и щедрая. Земля, напитавшись талыми водами, дышала паром, и всякая тварь — от малой птахи до лесного зверя — чуяла: пришло время жизни.

Над лугами поднималось марево, в низинах цвели жёлтые огоньки калужницы, а по опушкам, ещё не до конца одевшимся в листву, заливались дрозды. Воздух стоял такой густой и сладкий, что кружилась голова — пахло прелой листвой, молодой крапивой, берёзовым соком и той особенной, ни с чем несравнимой свежестью, что бывает только в апреле, когда мир просыпается после долгой спячки.

Но войне не было дела до красоты, она шагала по этим цветущим лугам тяжёлой поступью, оставляя за собой вытоптанную траву, грязь и кровь.

Воздух пах свежим вереском и полевыми цветами. Не до конца просохшая земля противно чавкала под ногами, тормозила движение, засасывала колёса. Вьючные быки гномов тяжело дышали, взмокшие спины их лоснились в сумеречном свете — тащили орудия к месту встречи, в лагерь в десяти верстах от устья реки Иллы.

Один бык поскользнулся на мокром камне, жалобно взревел и завяз в грязи по самое брюхо.

— Да чтоб меня камнем придавило! — Бофран спрыгнул с повозки, по колено проваливаясь в жижу. — Господа, мы увязли!

Он принялся остервенело откапывать быка, когда к нему подбежал жилистый, плотный гном с топориком на поясе.

— А, брось, — Дофур сплюнул. — Толку не будет с этого. Станем здесь, утром поглядим по погоде.

Бофран в ярости швырнул комок грязи.

— Станем? А если дождь? Порох в зарядных ящиках отсыреет! Мы и так на волоске, а без артиллерии наш лагерь — просто мишень для имперцев!

Быки мычали, воздух густел. Дофур положил тяжёлую ладонь Бофрану на плечо:

— Остынь. Выпей эля. Переночуем ночь-другую, а там двинемся.

Бофран глянул на него, на быка, на заляпанные грязью повозки — и вдруг расхохотался:

— Ах-ха-ха! Ловко ты меня подловил!

Солнце садилось в багровую полосу. Гномы понемногу обживались: ставили палатки, расстилали спальники, разводили огонь.

***

А за тысячу вёрст от этого лагеря, в княжестве Фаддия, у высокого окна стоял Эдгар и смотрел, как волны лижут прибрежный камень. Эдгар и Мириэль колесили по Северу, исполняя поручение Волтариля: искать следы древнего зла, расспрашивать стариков, рыться в библиотеках, слушать легенды, вглядываться в тени.

Верховный совет магов чуял: империя готовит что-то страшное. Что-то, что пахнет не просто войной — а забвением, но они не нашли ничего. Они перерыли сотни книг в заброшенных храмах, продирались сквозь плесень и крысиный помёт, читали руны, которые никто не читал столетиями.

Они допрашивали пленных имперских дезертиров, выпытывая хоть слово про тайное оружие. Империя умела хранить секреты. Иногда по ночам Мириэль просыпалась от крика. Ей снилась гора, которая дышит. Эдгар молча подавал ей воду, и они сидели до рассвета, глядя в темноту.

Они устали. Они вымотались до костей. Десять боевых магов, которых Волтариль отправил с ними, роптали: «Мы маги, а не странники! Где битва? Где враг?» А враг молчал. И копил силы.

И теперь, после двух недель бесплодных скитаний, они стояли перед дверью той, от кого зависело, успеют ли они хотя бы к своим. Не с победой, не с вестью, а с пустыми руками и мольбой в глазах. Но была одна надежда — Элен Прекрасная — графиня Фаддии, хозяйка северных морей, женщина, чей флот не знал поражений, а красота вошла в поговорки.

Двери распахнулись.

Зал был светел и просторен, не то, что мрачные каменные мешки имперских дворцов. Солнце лилось сквозь высокие стрельчатые окна, играло на полированном дереве, отражалось в меди подсвечников. Пахло морем и воском.

Элен сидела в кресле у камина — не на троне, не на возвышении, а просто у огня, точно ждала гостей к чаю. Светлые волосы её были убраны в сложную причёску, но несколько непокорных прядей выбились и падали на плечи. Платье тёмно-зелёного бархата, с серебряной вышивкой по вороту, делало её похожей на лесную королеву из древних сказаний.

— Эдгар, — улыбнулась она, протягивая руку для поцелуя. — Мириэль. Рада видеть вас живыми. По слухам, вы оба уже должны были трижды погибнуть.

— Слухи, как обычно, преувеличивают, — Эдгар склонил голову.

— Садитесь. — Элен указала на кресла напротив. — Вино? Или предпочитаете, что покрепче?

— Позже, ваша светлость, — мягко остановила её Мириэль. — Сначала дело.

Элен прищурилась. Глаза у неё были серые, с зеленоватым отливом — цвета северного моря перед штормом

— Дело, значит. Я слушаю.

Мириэль глубоко вздохнула. Рассказывать такие вещи всегда тяжело –боишься, что тебя примут за безумную или за лгунью.

— Ваша светлость, вы знаете, что я… чувствую вещи. Иногда — во сне.

Элен кивнула — коротко, настороженно.

— Неделю назад мне приснился сон. — Голос Мириэль дрогнул, но она справилась. — Я видела горы. Мраморные горы на юге. И видела, как они… раскрылись. Как из них вырвалось крыло. Чёрное, кожистое, огромное. А потом — голова. Глаза… такие глаза, ваша светлость, что описать невозможно. В них не было злобы. Только голод. Древний, ненасытный голод.

В зале стало тихо. Даже огонь в камине, казалось, перестал трещать.

— Это был дракон, — сказала Мириэль. — Фегатрикс. Один из сильнейших драконов древности, убитый северянами тысячелетия назад, но нынче возрожденный богомерзкой некромантией и порочным колдовством…

Элен побелела. Даже сквозь румяна стало видно, как кровь отлила от её лица.

— Этого не может быть, — выдохнула она. — Драконы — это сказки, легенды для детей.

— Империя так не считает, — вмешался Эдгар. — У них есть Око Дракона — артефакт, способный пробудить древнюю кровь. И они его пробудили.

Элен молчала долго. Смотрела то на Эдгара, то на Мириэль, то в огонь.

— Вы понимаете, что просите? — наконец спросила она. — Если я дам вам корабль, если отправлю вас с магами на Север, а дракон вдруг придёт сюда, в Фаддию… У меня нет войска, способного сразиться с такой тварью. У меня есть только флот.

— Дракон пойдёт не на Фаддию, — твёрдо сказала Мириэль. — Он пойдёт туда, где больше всего людей. Где кипит битва. Где кровь и смерть притянут его, как падальщика. Он пойдёт на равнины Вальда.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я видела, — Мириэль положила руку на грудь. — Я видела его путь. Он идёт на Север. На соединение с армией императора. И если мы не успеем предупредить наших, если не будем там, когда он появится…

Она замолчала. Договаривать не пришлось.

Элен подошла к окну, долго смотрела на море. На свои корабли — десятки бригов, баркентин, шхун, покачивающихся на рейде.

— У меня есть «Северный ветер», — сказала она, не оборачиваясь. — Быстроходная шхуна. Дойдёт до устья Иллы за трое суток, если погода не подведёт. Я прикажу снарядить её провизией и пресной водой. Мои матросы довезут вас до лагеря князя Бернарда.

Она помолчала. Ветер шевелил ее светлые пряди, выбившиеся из причёски.

— Иногда я смотрю на запад, — тихо добавила она. — За горизонт. Думаю: а что там? Может, через триста лет наши корабли уплывут ещё дальше. Повезут тех, кому суждено найти новый дом.

Она обернулась. В глазах её стояли слёзы — но голос был твёрд, как клинок.

— Но сначала надо спасти этот дом.

Она подошла к Мириэль, взяла её за руки.

— Спаси мой народ, — тихо сказала она. — Спаси всех нас.

Мириэль сжала её ладони.

— Мы сделаем всё, что сможем, ваша светлость.

— Я знаю. — Элен улыбнулась сквозь слёзы. — Потому и отпускаю.

Через три дня шхуна «Северный ветер» входила в устье Иллы. Берега здесь были низкие, поросшие ивняком и ольхой; кое-где уже зацвела черёмуха, и её пряный, чуть горьковатый запах плыл над водой. Солнце садилось в багровую полосу, обещая на завтра ветер.

На палубе, вцепившись в поручни, стояли Эдгар и Мириэль. Позади них — десять боевых магов в тёмных дорожных плащах. Впереди, за поворотом реки, уже виднелись дымы костров — большой лагерь, полный войска.

— Пришли, — выдохнула Мириэль.

— Пришли, — эхом отозвался Эдгар.

Шхуна ткнулась носом в илистый берег. Сходни бросили с глухим стуком.

***

Кэссиль спешился и вдруг замер. Среди гномьих повозок он увидел знакомые фигуры.

Он побежал.

— Бофран! Тобиас!

Старые друзья обнялись среди всеобщей суеты.

— Кэссиль! Линэль! — Тобиас сиял. — Рад видеть вас целыми.

— Целыми? — Линэль всплеснула руками, подбегая. — Да не то слово! Живыми — и то хорошо. После всего, что было…

Она осеклась, но улыбка её была светлой.

— Но зная, то, что с вами всё хорошо, — это лучше всего на свете. Я чувствовала, что вы близко.

— Чувствовала? — Тобиас хмыкнул. — Или слышала? От наших повозок земля трясётся за версту.

Все рассмеялись.

В воздухе, смешиваясь с запахами лагеря, витал вереск, дрожжи и крепкое гномье пиво. Глядя на друзей, на огни костров, на неторопливые команды Бернарда, Тобиас вдруг понял: дом — это не место. Это и люди. И ради этого чувства стоило пройти любую дорогу.

А потом от реки донёсся шум, и кто-то крикнул:

— Корабль! Смотрите, корабль идёт!

Тобиас обернулся. По Илле, медленно, но уверенно, двигалась шхуна –стройная, быстрая, с фаддийским флагом на мачте. На палубе, вцепившись в поручни, стояли двое. Высокий мужчина в тёмном плаще. Женщина, чьи волосы отливали медью в свете заката.

— Эдгар… — выдохнул Кэссиль.

— И Мириэль, — добавила Линэль.

Тобиас смотрел на приближающийся корабль, и сердце его колотилось где-то в горле. Все, кто был нужен для решающей битвы, собирались здесь.

Оставалось только дождаться утра.

Вечер опустился на лагерь тихо, как покрывало. Солнце ушло за горизонт, оставив багровый отсвет на облаках. Бофран и Дофур подошли к повозкам и сдёрнули ткань. В сумерках орудия выглядели мрачно. Длинные стволы на деревянных станках, колёса, способные выдержать вес целой скалы. Никто в Альвланде не видел такого оружия.

Тобиас проходил мимо, когда краем глаза зацепил эти очертания. Он шагнул ближе — и тут же перед ним вырос Бофран.

— Ты чего тут?

— Да я так… посмотреть. Ты же обещал.

— Покажу, завтра. — Бофран оглянулся, вглядываясь в тени. — Приходи на рассвете на холм, что недалеко от лагеря, и увидишь.

Тобиас усмехнулся:

— Ну что ж, храни свои секреты, дорогой гном.

Лагерь готовился ко сну. Догорали костры, сменялись дозорные. Тишина опускалась на землю, и в этой тишине чувствовалось напряжение — как перед грозой, как перед выстрелом. Где-то в темноте ухнула ночная птица. Лошади вздрогнули во сне. Эдгар и Мириэль сидели у отдельного костра, и Мириэль смотрела на юг — туда, где за горизонтом, за сотни вёрст, уже расправило крылья древнее зло.

— Ты чувствуешь? — тихо спросила она.

Эдгар помолчал. Потом кивнул.

— Он близко.

Все затаились, все ждали.

Глава 6 - "Великий уравнитель"

Утро встретило лагерь зычным звуком трубы. Он разорвал тишину, вспугнул птиц с ближних сосен и заставил сонных солдат хвататься за оружие спросонья. Труба созывала всех на холм — туда, где под черной тканью уже угадывались очертания чего-то большого, невиданного, чужого.

Тобиас проснулся от первого же звука. Спросонья провел рукой по волосам — длинным, цвета воронова крыла, сбившимся за ночь, — наскоро умылся из бочки с дождевой водой и зашагал к холму.

Туда уже стекался народ: гномы, солдаты, княжеская свита. Кэссиль и Линэль шли рядом, переговариваясь вполголоса. Эдгар и Мириэль, успевшие вчера обосноваться в лагере, тоже выбрались из шатра и теперь поднимались по склону, щурясь на утреннее солнце.

— Что за шум с утра пораньше? — Эдгар зевнул, прикрывая рот ладонью. –Я думал, война начнется хотя бы в обед.

— Бофран обещал показать что-то важное, — отозвалась Линэль. — Говорит, такого никто не видел.

— Ну, посмотрим, — Мириэль поправила съехавший на плечо плащ. — Гномы редко ошибаются в том, что считают важным.

Они поднялись на холм. Вокруг уже собралась толпа: любопытные солдаты, хмурые гномы, князь Бернард в сопровождении свиты. В центре, на приземистой повозке, возвышалось нечто, накрытое черной тканью.

Бофран стоял рядом, гордо выпрямившись, и ждал, пока соберутся все.

— Ну что ж, — сказал он, когда толпа достаточно уплотнилась. — Пора.

Одним движением он сдернул ткань.

— Это пушка, — сказал он со знанием дела, как жрец, открывающий алтарь. — Гномы Красных гор подарили её нам, узнав о войне. А порох… — он выдержал паузу, — порох нам подарил сам император Кхин-Тая, Сунь До Тхай.

Толпа ахнула. Кто-то пробурчал молитву на старый лад, кто-то просто отступил на шаг. Тобиас смотрел на орудие и не мог отвести взгляд.

Черный ствол, отлитый из неизвестного металла, покоился на деревянном лафете с двумя колесами. По всей длине ствола вилась гномья вязь — руны, обещающие смерть. Даже в бездействии пушка выглядела грозно, устрашающе, неестественно. Она была не отсюда. Не из этого мира, где битвы решались клинком и мужеством.

Князь Бернард Отважный, окруженный свитой, подошел ближе. Глаза его горели.

— Господин Бофран, — голос князя звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Вы покажете нам её боевую мощь?

— А как же! — Бофран довольно потер руки. — Сейчас всё увидите.

Он подозвал Бифура, и они принялись за дело.

— Сперва чистим ствол банником, — Бофран взял длинную палку с намотанной шерстью, просунул в жерло, прочистил. — Потом засыпаем порох.

Бифур поднес совок, аккуратно высыпал черный порошок внутрь. В воздухе запахло серой — пока еще слабо, но уже тревожно.

— Уплотняем пробойником, — Бофран орудовал длинным шестом. –Теперь пыж. Чтобы ядро не вылетело раньше времени.

Он затолкал в ствол паклю, утрамбовал.

— Долгая процедура, — насмешливо заметил Кэссиль. — Пока зарядишь, в тебя десять стрел вонзится.

— Не отвлекай! — рявкнул Дофур.

Бофран закатил ядро — тяжелое, чугунное, с ладонь величиной. Бифур забил еще один пыж, прочистил запальное отверстие.

— Готово! — Бофран вытер пот со лба. — А честь первого выстрела предоставим нашему главному — Дофуру!

Дофур вышел вперед. В руках у него тлел длинный запальник. Он поднес его к отверстию — и отвернулся, зажмурившись.

Тишина длилась одно мгновение. Потом мир разорвало.

***

Грохот был таким, что, казалось, сами небеса треснули пополам. Слуги князя бросились врассыпную, падали, закрывая головы руками. Солдаты валились наземь, зажимая уши. Лошади в лагере взвились на дыбы, заржали истошно, рвали привязь. Кэссиль отшатнулся, Линэль вскрикнула и прижалась к нему. Даже Тобиас — Тобиас, видавший виды, рубленный в десятках схваток, — не устоял: шарахнулся в сторону, пригнулся, закрывая голову руками.

Только Бернард не двинулся с места. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел. На том месте, где только что высился старый дуб — могучий, в три обхвата, — теперь зияла воронка. От дерева не осталось ничего. Щепки, пыль, дым — и запах паленой земли.

— Десятеро… — выдохнул Тобиас, когда к нему вернулся голос. — Десятеро, спасите нас.

В наступившей тишине его слова прозвучали как молитва.

Бернард улыбнулся. Широко, хищно, победно.

— Отлично, господин Бофран. Я назначаю вас артиллеристом моего отряда.

— Отлично?! — Эдгар шагнул вперед, и голос его задрожал от гнева. — Вы говорите — отлично?!

Князь обернулся.

— Это не победа, Бернард! Это… это кощунство! Вы видели?! Они не сразились с этим древом в честном бою! Они не вложили в удар ни силы, ни духа! Ничего, кроме пороха и трусости! Они просто подожгли фитиль — и отпрянули в страхе!

— Я видел другое, Эдгар, — спокойно ответил князь. — Я видел, как щепки столетнего дуба разлетелись по ветру. Я видел, что один выстрел этого устройства стоит силы десяти лучших копейщиков. И длится одно мгновение.

— И в чем же ценность этого мгновения, если оно отнимает честь?! Воин должен смотреть врагу в глаза! Рисковать жизнью, а не прятаться за ширмой из дыма и грома! Поднести фитиль — много ума не надо!

— Ты говоришь о чести дуэли, — Бернард шагнул ближе. — А я говорю о войне. Одна такая «трусливая штуковина» на стенах крепости заменит целый полк. Остановит армию, не потеряв ни одного солдата. Ты называешь это бесчестием. А я — эффективностью. Скажи, Эдгар: ты готов положить тысячу своих людей, чтобы доказать свою «честь» в рукопашной?

— Лучше честная смерть, чем победа, добытая колдовством этих… этих механиков! — Эдгар ткнул пальцем в пушку, и палец его дрожал. — Ты не чувствуешь? Земля содрогнулась! Воздух выл, как раненый зверь! Это противно природе!

— Природа? — Бернард усмехнулся. — Природа — это бури, землетрясения и вулканы. Они не спрашивают о твоей чести, когда стирают города с лица земли. Это оружие — такая же сила природы. И глупец тот, кто, увидев бурю, будет спорить с ней о правилах боя.

К ним подошла Мириэль. Лицо её было бледно, но в глазах горел странный огонь — не страх, не гнев, а что-то иное.

— Вы оба неправы, — тихо сказала она. — И оба правы. Эдгар, твой ужас благороден. Но Бернард видит будущее. Сила этого устройства… она не магическая. Она подчиняется законам, которые можно вычислить. Представьте, если мы поймем их. Мы сможем не просто разрушать. Мы сможем строить. Перемещать горы. Проводить каналы.

— Строить? — Эдгар горько рассмеялся. — Взгляни на эту воронку, Мириэль. Это единственное, что оно умеет — уничтожать. Ты говоришь о законах, а я вижу хаос и ужас на лицах наших же людей. Эта сила разъединяет. А не объединяет.

— Объединение придет потом, — отрезал Бернард. — Сначала приходит победа. А эта вещь… это победа. Вся цена, которой — наша старая совесть. Мне жаль, Эдгар, но твою честь мы, возможно, только что похоронили в той воронке. Ради того, чтобы завтра кто-то еще был жив.

Князь развернулся и ушел, оставив после себя тяжелую тишину.

Эдгар смотрел ему вслед, и в глазах его стояла такая тоска, какой Мириэль не видела никогда.

— Ты рассуждаешь о законах, Мириэль, — заговорил он наконец, и голос его был глух, как из могилы. — О том, что их можно рассчитать заранее. А я вижу другое. Гром, который мы слышали — он не затворится в железных оковах вашего изобретения. Я вижу будущее: через триста лет эти орудия станут меньше. Настолько малы, что каждый человек сможет носить их на плече. И они убьют героя быстрее, чем он успеет поднять меч.

Он перевел дыхание.

— Что станется с кузнечным делом, когда булат потеряет цену? Что станется с искусством фехтовальщика, посвятившего жизнь отточенному мастерству? Оно исчезнет. Навсегда. Любой крестьянин, взявший в руки такую штуку, сможет убить опытного бойца одним движением. Вы создали не просто оружие, Мириэль. Вы начали путь к разрушению всего нашего мира. Вашего собственного мира — чести, мастерства, благородства. Мой страх не от взрыва. Он от тишины, что наступит после. От тишины нового мира, где герои останутся только в сказаниях.

Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

Вечер опустился на лагерь тяжелый, как свинцовое небо. Два костра горели вдалеке друг от друга — словно два враждующих светила, разделенных пропастью.

У первого, ближе к обозу, сидели Тобиас, Кэссиль и Линэль. Они говорили не о пушке. Они говорили о завтрашнем дне, о стенах Калгарнаха, о привычных опасностях, которые уже не пугали, а лишь напрягали нервы. Это была попытка ухватиться за старую, понятную реальность — ту, что еще вчера казалась незыблемой, а сегодня трещала по швам.

У второго костра, на самом краю лагеря, где начиналась степная темнота, сидели Эдгар и Мириэль. Отблески пламени дрожали в его неподвижных, уставших глазах. Она обняла его за плечи, чувствуя, как тело мага напряжено, будто всё еще отражает удар той адской меди.

— Эдгар, пойми… — голос её был тих, как шелест листвы. — Времена, когда исход битвы решали клинок и доблесть, уходят. В мире ничто не вечно. Время — как мировой змей: оно постоянно в движении, и мы не в силах его остановить.

— Я понимаю, — ответил он глухо. — Но меня страшит не перемена времен. Меня страшит тень будущего, что я в нем узрел. Сегодня — гром и дым. А завтра? Люди в своей дерзости породят огонь, что будет пересекать океаны и испепелять города, не спрашивая имен. Они создадут солнце на земле — и оно поглотит их самих. Этот выстрел был не концом битвы, Мириэль. Это был первый вздох нового, ужасного мира.

Она взяла его ладонь — холодную, жесткую — и сжала в своих теплых руках.

— Твое сердце разъедает скорбь, я чувствую. Но сегодня мы здесь. А завтра — битва. Нам нужно отдохнуть. Утро вечера мудренее. Всё как-нибудь решится.

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах была невыразимая печаль.

— Само собой — это и есть самое страшное. Именно так всё и решается. Путем бездумного шага в пропасть.

Он лег, отвернувшись от огня, и закрыл глаза.

Лагерь погрузился в дремотную тишь. Пели ночные птицы, да шелестела бескрайняя степная трава, о чем-то споря с ветром. Из шатра князя Бернарда доносились приглушенные голоса — военный совет постановил: штурмовать Калгарнах с рассветом, когда подойдут силы Тилля Лучника и отряды из Тоблока. В воздухе висело ожидание. Солдаты молча, с каменными лицами, готовились к бою. Лязг точильных камней о сталь и стук молотков, подбивающих доспехи, были похожи на погребальный звон по уходящей эпохе.

Бофран, сидя у своего костра, горько усмехнулся и бросил в ночь:

— Ну что ж… Пусть «Великий уравнитель» готовится к работе. Завтра он выскажется в полный голос.

Два костра горели в ночи, освещая два разных мира, два разных будущих, которым суждено было сойтись в смертельной схватке с рассветом.

Глава 7 - Осада

Еще затемно, когда на небе только-только проступали первые лучи солнца, князь Бернард, Тобиас со своим отрядом, Кэссиль, Линэль и Бофран со своими гномами двинулись на юг — к крепости Калгарнах.

Щебетали ранние птицы, шелестели деревья и степная трава. Утро обещало быть ясным и теплым, но никого в отряде эта ясность не радовала. Каждый знал: сегодня многие увидят последний рассвет.

Добравшись до крепости с первым светом, отряд уже тихо разбивал лагерь: ставили пушку, начищали оружие, распределяли провиант. Работали быстро, без лишних слов — солдаты, прошедшие не одну битву, знали цену каждой минуте до начала штурма.

Имперцы, конечно, заметили смутные силуэты в предрассветной мгле. Они еще надеялись, что это подкрепление, пока у самых стен лагеря не взметнулись пестрые знамена Хардирии и Дурстанга — лесной олень и горный орел. В тот миг все стало ясно: начинается осада.

Первыми, едва забрезжил рассвет, подошли люди Тилля. Они появились беззвучно, словно вырастая из самой степи, — двести лучников в плащах красного цвета — цвета Тирии, в серых кольчугах и стальных шлемах.

Во главе них стоял сам Тилль — сухощавый, жилистый мужчина с лицом, прожженным солнцем и ветром до цвета старой кожи. Глаза его, узкие и внимательные, безостановочно прочесывали местность, отмечая каждую неровность, каждое возможное укрытие. Он не носил богатых доспехов — только простой шлем да колчан, туго набитый стрелами с орлиными перьями.

— Бернард, — коротко кивнул он, подъехав к князю. Голос его был хриплым, как скрип несмазанной телеги.

— Тилль. Рад, что ты сдержал слово, — ответил Бернард.

— Слово держу всегда. Где работа? — Лучник окинул взглядом крепость, мгновенно оценивая высоту стен, дистанцию, уязвимые места.

— Сейчас будет. Закроешь фланг. Не дай им обойти нас, когда пойдем на приступ.

— Будет сделано, — Тилль бросил взгляд на «Великого уравнителя», и в его глазах мелькнуло холодное любопытство, но ни тени ужаса. Он просто кивнул и без лишних слов повел своих людей занимать позиции.

Это были профессионалы, и вид нового оружия не вызывал у них ничего, кроме делового интереса.

Рассвет застал лагерь в лихорадочной активности. Степной ветер трепал знамена с гербом Бернарда — оленем Кернунносом — и приносил запах пыли и древесного угля. Отряды Тилля, серые тени в утренних сумерках, бесшумно заняли позиции на флангах.

Следом, подняв тучи пыли и нарушив утреннюю тишину, словно на параде, подошли отряды из Тоблока. Это было войско псов войны — наемники, беднота из деревень и уставшие от жизни люди. Все, чего они хотели — славной битвы, звона медяков и ласковых взглядов красивых дев. О чести они думали в последнюю очередь.

Триста ополченцев в разношерстных кольчугах и кожанках, вооруженных кто алебардой, кто простым бердышом, — они двигались шумно, с гоготом и бранью, не строем, а толпой.

Впереди на огромном боевом коне ехал граф Альберт — полная противоположность Тиллю. Молодой, румяный, в сверкающих, но не слишком практичных латах, украшенных гербом его рода — вздыбленным единорогом. Плащ его был цвета ржавого железа.

— Князь Бернард! — возгласил он, подъезжая и снимая шлем с плюмажем. — Прамменский лев приветствует Отважного! Вижу, вы уже начали пир без нас!

Бернард сдержанно улыбнулся:

— Граф Альберт. Ваше своевременное прибытие скрасит наш праздник. Вашим людям — честь удара в центре.

— Ха! Эти псы рвутся в бой! — Альберт самодовольно оглядел свое войско. — Покажем этим крепостным крысам, что такое настоящая дворянская доблесть! — Его взгляд упал на пушку, и брови удивленно поползли вверх. — А это что за диковинка? Новый требушет?

— Нечто более громкое, — уклончиво ответил Бернард. — Вы все увидите в свое время.

***

Крепость Калгарнах встретила их молчанием. Высокие каменные стены с островерхими башнями казались неприступными. На зубцах парапета виднелись крошечные фигурки защитников, застывших в ожидании.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, освещая серый камень, на котором не было ни одной трещины — только следы времени и бесчисленных войн. Князь Бернард, в латах, сверкавших, как зеркало, подъехал к пушке.

— Ну, господин артиллерист, — голос его прозвучал глухо из-под опущенного забрала. — Начнем с них утреннюю молитву. Бей по зубцам центральной башни. Пусть их лучники вспомнят, что значит поднять голову.

Бофран кивнул, не отрывая глаз от примитивного прицела — прорези на стволе.

— Заряжай! — хриплый крик его заставил вздрогнуть нескольких молодых ополченцев.

Начался тот же неторопливый, смертельный ритуал. Прочистка ствола. Закладка пороха. Уплотнение пробойником. Зарядка ядра. Каждое движение оттачивалось под свист случайных стрел, долетавших со стен.

— Огонь! — крикнул Бофран.

Грохот разорвал утро, заставив взвыть степных птиц. Ядро, оставив в воздухе шлейф дыма, врезалось в верхушку центральной башни. Каменная пыль, щебень и обломки зубцов полетели вниз, смешавшись с отчаянными криками. Две фигурки, отброшенные ударом, кубарем полетели вниз.

— Еще! — Бернарда не было слышно за звоном в ушах, но все поняли его жест.

Пушка начала свою монотонную работу. Она не ломала стену — она методично сбивала зубцы, как серп срезает колосья. Она заставляла защитников отползать от края, лишала их укрытий. Это была не атака, это было подавление.

И крепость ответила.

С глухим стуком заработали требушеты — древние метательные машины. Глыбы камня, описывая высокую дугу, с оглушительным грохотом врезались в землю перед позициями осаждающих, поднимая фонтаны грязи. Горшок с «греческим огнем» разбился в пятидесяти шагах от пушки, вырвав клок пламени и запах серы и жженого масла.

— Щиты! Прикройте орудие! — скомандовал Бернард.

Под прикрытием огня «Уравнителя» и методичных залпов лучников Тилля, отряд Тобиаса и пехотинцы Альберта ринулись к стенам.

Они вздымали огромные деревянные лестницы, цепляя их за зубцы под градом стрел и камней. Лестницы, человек по шесть на каждой, качались и скрипели под весом взбирающихся воинов. Сверху летели камни, лилась кипящая смола, воздух наполнился криками раненых и предсмертными хрипами.

Тобиас, взобравшись во главе своего отряда почти на самый верх, вдруг увидел, как с соседней лестницы, где был Кэссиль, несколько имперцев в черных плащах принялись раскачивать и толкать ее от стены.

— Кэссиль! — закричал Тобиас, отбрасывая рукой вражеского солдата и отчаянно потянувшись через узкий пролет.

Эльф, почувствовав, как лестница уходит из-под ног, из последних сил прыгнул вперед. Его пальцы мертвой хваткой впились в руку Тобиаса. На мгновение он повис над пропастью, пока Тобиас и его бойцы не втянули его на свою, уже трещащую под тяжестью, лестницу.

Раздался оглушительный треск — соседняя лестница рухнула вниз, унося с собой кричащих людей. Тобиас и Кэссиль одним рывком взбежали на гребень стены. И тут началась ярость.

Тобиас, не помня себя, рубил длинным мечом, расчищая пространство. Клинок его пел смертельную песню, и каждый взмах находил цель. Кэссиль же носился между солдатами, как тень — сабля его оставляла на телах врагов глубокие, ужасные раны, от которых не спасали ни доспехи, ни щиты.

Они взяли стену. Теперь их путь лежал вглубь крепости — к мрачному донжону, где укрылся комендант с последними резервами.

***

Эдгар и Мириэль стояли поодаль, на небольшом возвышении, откуда открывался вид на все поле битвы.

Волшебник был бледен. Слишком бледен.

— Смотри, Мириэль, — голос его был ровным и пустым. — Твои «законы природы» в действии. Одна сила сталкивается с другой. И между ними — человеческая плоть.

Мириэль не ответила. Она смотрела, как к лазарету несут очередного раненого — молодого парня, почти мальчишку, с перекошенным от боли лицом и культей вместо левой руки. Санитары тащили его на плаще, торопясь, спотыкаясь, и кровь капала на сухую землю, оставляя темный след.

— Мы должны быть там, — тихо сказала она. — Не здесь. Там.

— Успеем, — Эдгар положил руку ей на плечо. — Сейчас наша работа начнется, когда стихнет первый шум. Когда им понадобится не меч, а милосердие.

Они гибнут, потому что стена стоит! — в голосе Мириэль слышались и слезы, и ярость. — Бофран! Не можешь ли ты пробить эти проклятые ворота?!

Бофран, весь в пороховой копоти, обернулся. Лицо его было искажено гримасой ярости и отчаяния.

— Не для того она сделана! Стена слишком толстая! Но… — он посмотрел на массивные дубовые ворота, обитые железом. — Можно попробовать. — Двойной заряд! — крикнул он гномам. — Ядро с цепью! На картечь!

Это был отчаянный шаг. Двойной заряд мог разорвать ствол, убив их всех. Но иного выхода не было. Пока гномы лихорадочно перезаряжали орудие, атака на стены захлебывалась. Лестницы сбрасывали, атакующих выкашивали. Ров был завален телами, но прорыва не было.

— Готово! — закричал Дофур, отскакивая от пушки.

— По воротам! Огонь! — взревел Бофран.

Выстрел «Великого уравнителя» на этот раз был иным — не глухим ударом, а оглушительным ревом, от которого заложило уши даже у тех, кто стоял далеко. Ствол откатился назад, едва не вырвавшись из лафета.

Ядро, соединенное с ним цепью, превратилось в чудовищный бич, который врезался в ворота. Массивные дубовые створки взорвались изнутри, разлетевшись на щепки. Проход был открыт.

Наступила секунда ошеломленной тишины.

И ее нарушил Бернард, выхватывая меч.

— Вперед! За мной! За Север!

***

— Вторые ворота! — крикнул Бернард, голос его пробивался сквозь грохот битвы. — План «молот и наковальня»! Альберт, вперед!

Пехота Альберта стала «молотом». Сомкнув щиты в сплошную стену, под мерный барабанный бой о доспехи, они пошли на баррикаду в лоб. Это был медленный, методичный напор, от которого содрогались камни. Имперцы бросали против них все силы, пытаясь сдержать железное движение.

В этот момент сработала «наковальня».

— Тилль! Атакуй фланги! — скомандовал Бернард, оставаясь верхом на коне в тылу, но фигура его была точкой отсчета для всех.

Лучники Тилля изменили тактику. Вместо прицельной стрельбы они начали вести залповый огонь по краям баррикады. Тучи стрел взмывали в небо и обрушивались на головы защитников, не давая им поднять головы и атаковать прорывающихся с фланга.

Флангом стал Тобиас со своим отрядом и гномы Бофрана. Вырезав всех имперцев на стенах, они зашли с тыла к тем, кто держал оборону у ворот. Удар был внезапным и страшным — имперцы, зажатые с двух сторон, заметались, потеряли строй, бросились врассыпную.

Их добили лучники Тилля.

— За мной! Крепость наша! — крикнул Тобиас, первым прорываясь в пролом. Меч его и кинжалы Кэссиля закружились смертельным вихрем, выкашивая растерянных защитников.

Прорыв был сделан.

Отряд Тобиаса и гномы спустились по внутренним лестницам и ударили по баррикаде с тыла.

— Теперь все вместе! — крикнул Альберт, видя замешательство врага.

«Молот» и «наковальня» слились. Под двойным ударом — с фронта от Альберта и с тыла от Тобиаса — баррикада пала. Поток воинов хлынул во внутренний двор крепости. Начались уличные бои, но дух защитников был сломлен. Князь Бернард, граф Альберт и Тилль наконец двинулись с места. Они вошли в крепость, словно могучие полководцы, довершающие разгром. Их появление стало для имперцев сигналом: сопротивление бесполезно.

Бернард, звеня латами, расчищал путь к донжону. Тилль, с луком в руках, отстреливал последних отчаянных стрелков с крыш — его стрелы находили цели там, где другие уже не видели угрозы. Последний очаг сопротивления был у дверей донжона. Горстка имперских гвардейцев в черных латах строилась в щитовую стену, их сразил Тобиас.

Пехота Альберта добила лежачих. Тобиас и Кэссиль первыми ворвались внутрь. Через несколько минут с самой высокой башни Калгарнаха сорвали знамя с имперским черным драконом. На его месте взметнулись знамена победителей — Тоблока, Хардирии и Дурстанга.

Крепость пала.

***

Три дня спустя Калгарнах все еще дымился. Смрад гари, крови и смерти въелся в камни крепости, в плащи победителей, в сам воздух, который стал густым и трудным для дыхания. Победители бродили по улицам, собирая трофеи, перевязывая раны, закапывая мертвых — и своих, и чужих.

В бывшем крепостном лазарете, пахнущем травами и кровью, Мириэль и Линэль перевязывали раненых. Руки их устали, платья пропитались чужой кровью, но они продолжали работать — перевязывать, промывать раны, шептать слова утешения тем, кому уже ничто не могло помочь.

Кэссиль сидел на пустой кровати, позволяя Линэль обрабатывать глубокую рану на плече.

— Еще один сантиметр, — сурово сказала Линэль, туго стягивая бинты, — и твоя рубашка стала бы тебе мала.

— Пустяки, — буркнул Кэссиль, но по побелевшим от боли губам было видно, что не пустяки. — Зато видела, как этот гномий огрызок ворота разнес? Зрелище, я тебе скажу… Жуткое, но красивое. — В голосе его смешались восхищение и суеверный страх.

Линэль ничего не ответила. Она только сильнее затянула бинт.

Тобиас, бледный и невыспавшийся, помогал Мириэль — подавал воду, отжимал тряпки, придерживал раненых, пока она зашивала страшные рваные раны. Он молчал, но руки его дрожали. Он до сих пор видел, как падали и умирали люди, с которыми еще вчера делил паек.

«Великий уравнитель» уравнял для него не храбрых и трусов. Он уравнял живых и мертвых.

***

В тронном зале коменданта крепости, несмотря на победу, царила напряженная атмосфера. Бернард, Тилль и Альберт решали судьбу трофеев. Карта была разложена на массивном дубовом столе, еще хранящем следы поспешно смахнутых бумаг. Свечи оплывали, отбрасывая дрожащие тени на стены, увешанные имперскими знаменами.

— По праву победителя, — заявил Альберт, багровея, — Тоблок претендует на две трети казны! Мои люди заплатили кровью!

— Твои люди полегли потому, что ты повел их в лобовую атаку, как на параде, — холодно парировал Тилль, не повышая голоса. — Без нас ты бы не взял и ворот.

— Ворота-то взяла не твоя стрельба, а «Уравнитель»! — вспылил Альберт.

В стороне, прислонившись к косяку двери, стоял Кэссиль. Раненое плечо ныло, но он слушал, и лицо его хмурилось.

— Слышишь, Линэль? — тихо бросил он спутнице, застывшей рядом. — Раньше делили, кто храбрее в бою отличился. А теперь — чья железная палка громче выстрелила. Не нравится мне это.

Линэль только вздохнула. Она устала спорить. Устала лечить. Устала от смерти. В этот момент двери зала распахнулись. В зал быстро вошел Эдгар.

Окинув взглядом спорщиков, он поднял руку, призывая к тишине.

— Пусть будет так, — провозгласил волшебник. — Крепость достанется Тоблоку. Но править в ней будет Тобиас Фольдунг!

Наступила тишина.

Приоткрыв массивные дубовые двери шире, в зал вошел Тобиас. Доспех его сиял в лучах вечернего солнца, черные волосы обрамляли лицо, на котором годы войны оставили свой след — не морщинами даже, а той особой глубиной взгляда, что бывает только у людей, видевших смерть слишком близко и слишком часто.

Ему было чуть за тридцать, но в глазах его читалась вековая мудрость.

— Я размещу здесь гарнизон, — сказал он, и голос его звучал ровно, без тени торжества. — Отдохнем недельку и пойдем на Тирию. Мне нужно вернуть долг Тиллю.

— Ты привел войско? — Эдгар шагнул к нему.

— Конечно. — Тобиас усмехнулся. — Выгляни в окно.

Эдгар подошел к узкому окну, выходящему во двор крепости.

То, что он увидел, заставило его замереть.

Двор был полон. Там стояли солдаты Дурстанга — не отряд, не дружина, а целое войско. Тяжелая пехота в кольчугах и стальных шлемах, лучники в кожаных куртках, конники на низких, но выносливых северных лошадях.

Знамена с горным орлом колыхались на ветру, и люди смеялись, обнимались, делились едой и пивом с теми, кто только что вышел из боя.

Они уже не были чужими. Они были одной армией.

Эдгар обернулся. В глазах его стояло что-то, похожее на надежду.

— Ты собрал их?

— Они сами собрались, — Тобиас пожал плечами. — Я только сказал, куда идти.

Он подошел к окну и посмотрел вниз, на своих солдат. На Зигфрида, который уже нашел общий язык с гномами. На Теодора, который, позабыв о робости, помогал таскать бочки с водой. На Кэссиля и Линэль, стоявших в тени стены и о чем-то тихо говоривших. Тирия ждала их, война продолжалась.

Но в этот вечер, глядя на своих людей, на огни костров и смеющиеся лица, Тобиас позволил себе одну минуту слабости — просто стоять и смотреть. Завтра они снова пойдут в бой. А сегодня — сегодня они были живы.

Глава 8 - Совет в старой крепости

Три дня минуло с тех пор, как пал Калгарнах. Три дня ветер завывал в проломах стен, выстуживая каменные коридоры, три дня эхо шагов отражалось от обгоревших сводов, три дня крепость медленно оживала, наполняясь голосами победителей.

Тобиас ходил по стенам, проверял посты, разговаривал с ранеными, считал оставшихся. Войско его теперь было не отрядом даже — целая армия. Две тысячи шестьсот мечей, копий и луков, не считая гномов с их «Уравнителем» и трех сотен магов, которых привел Эдгар. Сила, способная не просто сражаться, а побеждать.

Вера в победу крепла в нем с каждым днем. Он точно знал теперь: бой империи будет дан. Даже если этот бой станет для него последним.

Кэссиль и Линэль медленно прохаживались по разрушенным башням крепости. Камень здесь помнил иные времена. Кэссиль проводил рукой по стенам, ощущая шершавую поверхность, и думал о том, что этой крепости примерно столько же, сколько и ему — около трех сотен лет. Люди строили ее на совесть, но люди же и разрушили. Стоила ли она всех потерь, затраченных на ее взятие? Кэссиль сомневался.

Линэль шла рядом, кутаясь в плащ. Сквозняки гуляли по коридорам, выстуженные пробитыми стенами не держали тепло. Она прижималась к эльфу, ища у него защиты от холода, и думала о своем.

«Эльфам никогда не понять людей, — думала она, глядя, как внизу во дворе солдаты таскают бревна и мешки с провизией. — Их гордыни, самомнения, бесконечных войн. Мы живем долго, но не тратим время на то, чтобы убивать друг друга. А они… они словно не могут иначе».

В спальных комнатах, где они устроились на ночлег, пахло сыростью и старой соломой. Линэль лежала на трухлявой кровати, прислушиваясь к завываниям ветра. В крепости то и дело слышался гул, похожий на то, будто призраки павших солдат бродят по коридорам и пугают спящих.

— Тебе не страшно? — шепотом спросила она Кэссиля.

— Бояться надо живых, — ответил он, обнимая ее. — Мертвые уже ничего не сделают.

***

В зале для пиров, самом большом помещении крепости, уцелевшем после штурма, Тобиас собрал всех, кто решал судьбу похода.

Графы и князья, командиры отрядов, старые друзья — все разместились за длинным прямоугольным столом, сколоченным на скорую руку из досок и пустых бочек. Стены зала хранили следы недавнего боя — темные подтеки на камне, выщерблины от стрел, пролом в углу, завешенный ковром.

В медных кубках искрилось старинное пряное вино, найденное солдатами в крепостных подвалах. Бочку едва не опустошили в первые же часы, но Тобиас распорядился оставить часть для совета.

На столе теснились блюда с курицей, зажаренной на костре, миски с наваристым супом и душистый хлеб, еще теплый, только что из походной печи.

Не сказать, чтобы этого хватало прокормить две тысячи солдат — но для пира, пусть и скромного, вполне довольно. А дальше можно надеяться на подвоз провианта из Тоблока либо на охотничьи навыки тех, кто умел добывать дичь в окрестных лесах.

Тобиас поднялся, и шум за столом стих.

— Друзья! Мои соратники! — голос его звенел, отражаясь от каменных сводов. — Мы собрались в этом месте, дабы почтить память ушедших от нас в этой войне, в этой битве… Вы потеряли своих друзей, братьев, хороших знакомых. Но помните — они не будут забыты, пока их помнят ныне живущие.

Он поднял кубок выше.

— За нордлингов, хардийцев и тоблокцев! За тех, кто пал, и за тех, кто выжил! За Север!

— За Север! — грянуло в ответ.

Тобиас осушил кубок залпом.

— За хардийцев! — князь Бернард тоже встал, поднимая свое вино. — И за того, кто ведет нас к победе!

— За друзей! — Кэссиль и Линэль подняли кубки, и Линэль улыбнулась впервые за эти дни.

Пир потек своим чередом. Солдаты травили байки про походы и битвы, про женщин и выпивку, про удачные дни и горькие потери. Эдгар рассказывал про свою молодость, про годы в академии, про первую встречу с Волтарилем.

Князь Бернард делился мыслями о скором походе, о том, как лучше идти на Тирию, где устраивать лагеря, на каких переправах ждать засад.

Тобиас пил мало — только чтобы помянуть. Когда пир достиг той стадии, когда голоса стали громче, а движения — шире, он собрал графов и князей в углу зала, у камина, где еще тлели угли.

— Альберт, — обратился он к графу Тоблока, — сколько у тебя осталось бойцов?

Граф помрачнел. Румянец схлынул с его щек.

— Пять сотен, — ответил он, опуская голову. — Все, что остались после штурма ворот. Мои псы дрались насмерть, Тобиас. Но и смерть их не пощадила.

— Пять сотен — достаточно, чтобы пережить первую атаку, — Тобиас поставил кубок на каминную полку и перевел взгляд на Тилля. — А сколько лучников и арбалетчиков у тебя, Тилль?

Сухощавый командир лучников стоял у стены, скрестив руки на груди. Взгляд его был холоден и расчетлив.

— Сто пятьдесят, — ответил он коротко. — Плюс тирийские партизаны. Они придут, как только узнают, что мы идем. Многие ждали этого дня.

— Итого две тысячи шестьсот бойцов, — подвел черту Эдгар, выступая из тени.

Он был не один. Рядом с ним стояли десять магов в темных дорожных плащах — те, кого Волтариль отправил с ними.

Лица их были спокойны, но в глазах горел тот особый огонь, что бывает только у тех, кто владеет истинной силой.

— Но у нас есть козырь, — продолжил Эдгар. — Три сотни боевых магов с островов Волрадос.

— Что?! — Альберт вытаращил глаза. — Три сотни? Волшебников?

— Ты смог убедить Совет? — Тобиас шагнул к Эдгару. В голосе его звучало изумление.

— Я и моя спутница Мириэль, — Эдгар поправил плащ. — Мы сказали Волтарилю о «чрезвычайно важной миссии». О том, что решается судьба Севера. О драконе. Он не стал спорить. Три сотни магов ждут за стенами крепости. А мои способности ты уже знаешь, Тобиас.

Тишина повисла в зале. Даже ветер за стенами, казалось, притих.

Тилль вдруг хлопнул в ладоши — резко, звонко.

— Ах-ха-ха! — рассмеялся он. — Мы возьмем столицу Тирии не меньше чем за день! С магами, с пушкой, с таким войском — имперцы и крикнуть не успеют!

— Ну, я думаю, за это стоит выпить! — Бофран, до этого хранивший молчание и лишь сопевший над своей кружкой, поднял ее высоко над головой.

Гномье пиво плеснулось через край, закапало на каменный пол.

Тобиас обвел взглядом собравшихся. Бернард — спокойный и уверенный. Альберт — взбудораженный, но готовый. Тилль — холодный и острый, как наконечник его стрелы. Эдгар — усталый, но полный решимости. Кэссиль и Линэль — вместе, плечом к плечу. Бофран — с кружкой в руке и с пушкой за спиной.

— Итак, друзья, — Тобиас взял новый кубок, наполнил его до краев. — Я провозглашаю великий поход на Тирию! Да вернется Алому королевству былая слава!

Он выпил вино одним долгим глотком. И в тот же миг за стеной, во дворе крепости, взревели боевые рога. Протяжно, гулко, победно. Сплоченная армия Северных княжеств ждала сигнала к выступлению.

За окнами завывал ветер. В проломах стен мерцали звезды — холодные, далекие, равнодушные. Где-то внизу, во дворе, солдаты Дурстанга пели свои суровые песни, а гномы подтягивали им хриплыми голосами. Тирия ждала.

И Север шел ее освобождать.

Глава 9 - Когда множатся законы

Полуденное солнце пробилось сквозь пыльное оконце, упало золотым лучом на деревянный пол, скользнуло по стене и тронуло лицо спящего. Эрнест приоткрыл глаза, щурясь от света, и медленно поднялся с постели. Мысли навалились сразу же, тяжелые, липкие, как утренний туман над болотами.

«А может, не надо? Может, остаться здесь, в империи? Купить лавку, стать торговцем, забыть про войну, про кровь, про долг? Жить тихо, незаметно, как живут тысячи других?»

Он почти поверил в эту картину. Почти позволил себе утонуть в ней.

«Вот она — мирная жизнь. Просыпаться не от звуков боевых рогов, а от крика петухов. Ходить на рынок, торговаться с купцами, считать барыши. По вечерам сидеть у камина с кружкой эля и не ждать, что завтра тебя убьют. Завести семью. Детей. Состариться в тепле и сытости.»

Картина была такой соблазнительной, такой правильной. Именно так и должен жить человек — не воин, не мститель, не орудие судьбы. Просто человек.

— Нет! — слово вырвалось вслух, хлестко, как удар плетью.

Эрнест зажмурился, и перед глазами встало другое.

Сожженные деревни, где он вырос. Трупы на улицах Эвендора, сваленные в кучи, как дрова. Падение Вилендорфа — города, который считался неприступным. Королева, шагнувшая в пустоту с высокой башни, лишь бы не достаться палачам.

Ее плащ развевался на ветру, и в последний миг она смотрела не вниз, а в небо — туда, где, может быть, ее ждали боги. Он знал. Он помнил. Он не имел права забывать. Осознание ударило холодной водой, вышвыривая из липкого болота сомнений — надо действовать, надо бороться.

Эрнест подошел к окну, уперся ладонями в подоконник. Пыль под пальцами была теплой, почти живой. За окном лежал Иттерн — город, который когда-то был сердцем империи. Теперь он угасал, как старик, доживающий последние дни.

— Ты так громко думаешь, что я невольно читаю твои мысли, — голос Кая прозвучал неожиданно мягко.

Эрнест обернулся. Кай стоял в дверях и улыбался. Впервые за долгое время.

— Я о многом думаю в последнее время, Кай. — Эрнест облокотился о подоконник, глядя на улицу. — О миссии. О том, будет ли она успешна.

— Конечно, будет, — ответил Кай уверенно, но в голосе его Эрнест уловил едва заметную нотку тревоги. Тонкую, как паутинка, но она была.

Эрнест отошел от окна, снял со стены меч. «Свет зари» — так называла его Марика, древняя эльфийка, чья история стала легендой. Клинок тускло блеснул в солнечном свете, словно узнавая руку хозяина. Тысячи лет этот меч ждал своего часа. Тысячи лет он переходил из рук в руки, от героя к герою. И теперь он здесь, в руках человека, который сомневается.

«Что бы сказала Марика, увидев меня сейчас?» — подумал Эрнест. — «Ободрила бы? Или ударила за малодушие?»

— Я хочу вернуться на тропу, — сказал он.

— Это что еще значит? — Кай нахмурился.

— Сломить империю с помощью бунта. Так говорил мне один давний знакомый. — Эрнест вытащил меч из ножен, сделал пару взмахов. Клинок пел в воздухе, рассекая его со свистом. — Так давай же зажжем свет надежды. Свет революции. Пламя восстания.

Кай смотрел на него долго, изучающе, словно видел впервые. Словно перед ним стоял не тот мальчишка, которого он два года назад подобрал на улицах Балкхута, а кто-то иной — старше, мудрее, опаснее.

— Помни, — сказал он наконец. — Если решишь перейти Рубикон, пути назад не будет.

— Я все понимаю. — Эрнест вложил меч в ножны. — Я читал старые легенды. В далекой древности была эльфийка Марика Светлейшая. Она свергла владычество Нахариса, злого вождя диких эльфов. И победила.

— А после победы пала, сраженная вражеской стрелой на поле боя. — Кай шагнул ближе. — Ты этого хочешь?

— Если за свои идеалы ты готов умереть, значит, это высшие идеалы, — твердо ответил Эрнест и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь.

Кай вздохнул, накинул черный плащ и последовал за ним.

***

Эрнест петлял по улицам, разглядывая город. Иттерн когда-то был жемчужиной империи. Мраморные балюстрады, цилиндрические своды, амфитеатры, сверкавшие на солнце белизной камня, — все это говорило о былом величии. В давние времена здесь кипела жизнь: философы спорили на площадях, торговцы заключали сделки, политики обсуждали судьбы мира.

Теперь камень потемнел от копоти, в трещинах рос мох, а амфитеатры пустовали, лишь ветер гулял по их рядам, поднимая пыль и сухие листья. Эрнест остановился у одного из них, провел рукой по шершавой поверхности колонны. Когда-то здесь сидели тысячи зрителей, рукоплескавших гладиаторам. Теперь только вороны сидели на верхних рядах, каркая так, будто смеялись над бренностью человеческой славы.

«Все проходит, — подумал Эрнест. — Империи, города, люди. Все превращается в пыль. Остается только то, что ты сделал. И те, кого ты спас».

Взгляд его зацепился за старинное здание, напомнившее о славных боях на арене в Балкхуте два года назад. Колизей — так называли его местные. Памятник прошлому империи, ее мощи и славе. Ныне он зарос мхом, стены покрылись плесенью, и лишь редкие зеваки забредали сюда поглазеть на руины. Эрнест вспомнил жаркое солнце Балкхута, рев толпы, запах пота и крови на арене. Там он выживал. Здесь — должен был победить.

«Там была игра, — понял он вдруг. — Опасная, смертельная, но игра. А здесь — всё по-настоящему. Здесь ставка — не моя жизнь, а жизнь всего Севера».

Он шел через старые арки, узкие переходы, широкие улицы. Видел нищих в трущобах и не мог поверить, что в такой могущественной державе есть районы, где люди живут хуже скота.

Грязь, вонь, худые лица детей, тянущих руки за подаянием, — все это было здесь, в тени мраморных дворцов. Мать с младенцем на руках сидела прямо на земле, глядя перед собой пустыми глазами. Старик в лохмотьях копался в куче отбросов в поисках еды. Мальчишка лет десяти, весь в синяках, спал, свернувшись калачиком, у стены, прижимая к себе тощую собаку.

«И это — величие империи? — думал Эрнест, глядя на эту картину. — Это то, чем гордятся ее граждане?»

Когда Квинтилиан II пришел к власти, гильдии и торговые дома спешно перебрались в Эмпер — новую столицу, выстроенную по его приказу. Иттерн оказался брошен, предоставлен сам себе. Город угасал медленно, но, верно.

Богатые кварталы пустели, лавки закрывались, фонтаны пересыхали. Оставались только те, кому некуда было идти, — бедняки, старики, отщепенцы.

«Империя пожирает своих детей, — подумал Эрнест. — Сначала чужих, потом своих. И никогда не насыщается».

***

День клонился к вечеру, когда Эрнест зашел в таверну.

Здесь пахло дешевым вином и жареным мясом, гуляли пьяные солдаты да шулеры, промышлявшие легкой наживой. Эрнест сел в углу, заказал кружку и вскоре оказался втянут в партию в бизак.

Противник попался старый, седой как луна имперец, который травил байки про свою лихую молодость. Как он заходил в купальни и подсматривал за купающимися девушками. Как играл в бизак и проиграл двести имперских дукатов — неслыханная по тем временам сумма. Как пил с самим наместником провинции и танцевал на столе, пока не свалился в обморок.

— Времена меняются, сынок, — говорил старик, сдавая кости. Глаза его слезились, руки тряслись, но в голосе звучала та особенная гордость, с которой старики вспоминают молодость. — Иногда к худшему, иногда к лучшему. Раз на раз не приходится. Вот я, к примеру, в твои годы… Эх, что говорить! Был я орлом, а стал воробьем. Но воробей, он тоже птица, верно?

Эрнест слушал вполуха, кивал, но мысли его были далеко. Он смотрел на этого старика и думал: А что буду рассказывать я, если доживу до его лет? О чем буду вспоминать? О битвах? О друзьях, что погибли у меня на руках? Или о том, как сидел в таверне и пил дешевое вино, боясь выйти на улицу?

Он выиграл партию, оставил старику монет на выпивку и вышел на улицу. Вечер опускался на Иттерн синими сумерками.

Город менялся на глазах. Солнце ушло за горизонт, и из каждой щели, из каждой подворотни полезла тьма. Где-то вдалеке завыли собаки — тоскливо, протяжно, будто чуяли приближение смерти. Зажглись редкие факелы, отбрасывающие дрожащие тени на стены домов. Фигуры прохожих становились призрачными, почти нереальными.

Эрнест знал, куда пойдет. То место, куда его приводил Кай, — убежище поклонников Десятерых, хранителей чистой веры, что уцелела вопреки всем гонениям. Он завернул в сырой грязный переулок, скрытый под холмом. Белые мраморные ступеньки вели вниз, во тьму, но Эрнест спускался уверенно. Здесь даже воздух был другим — тяжелым, влажным, пахнущим плесенью и чем-то древним. Стены по обе стороны были покрыты мхом, и в темноте казалось, что они дышат. Он знал: там, внизу, за железной дверью с изображением солнца и десяти лучей, его ждут. Ждут те, кто верит в то же, во что верит он. Кто готов умереть за правду.

Три удара. Тишина. Потом скрежет засова, и дверь медленно открылась.

— О, еще одна метущаяся душа! — Луций выглянул наружу, осторожно озираясь. Глаза его блестели в темноте лихорадочным огнем. — Ты заблудился во тьме, друг?

— Нет, — твердо ответил Эрнест. — Я как раз сюда и шел. Что случилось?

— А, ты Эрнест, друг Кая? — Луций узнал его, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Заходи. Сейчас расскажем.

Внутри было душно. Пахло ладаном, специями, благовониями — запахи Балкхута, знакомые и почти родные. Эрнест вдохнул их полной грудью и невольно улыбнулся. На миг ему показалось, что он снова там, на восточных базарах, среди криков торговцев и ароматов пряностей.

Но радость померкла, когда он огляделся.

Двух священников не было. На вопрос, куда они пропали, Луций промолчал. Он только покачал головой и отвернулся к очагу.

Эрнест сел у огня, глядя на пляшущие языки пламени. Огонь жил своей жизнью — вздыхал, трещал, тянулся кверху, словно хотел вырваться из каменного плена.

«Как и я, — подумал Эрнест. — Тоже рвусь наружу, тоже хочу сжечь все вокруг».

— Луций, — сказал он. — Хоть я тебя и мало знаю, но верю: наша маленькая группа сможет зажечь большой пожар.

— Пожар чего, друг мой? — Луций присел рядом, и пламя отразилось в его глазах, делая взгляд почти безумным.

— Пожар бунта. Пожар революции.

Луций застыл. Тишина повисла между ними, тяжелая, как могильная плита.

— Не хочу тебя расстраивать, — тихо сказал он, наконец. — Но у нас ничего не выйдет.

— Почему же?

— Империя нынче вся поглощена бюрократией и шпионажем. Двух наших… как бы это сказать… — Луций запнулся, подбирая слова. — Убили.

— Не может быть… — Эрнест почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Может, мой друг. Черный полководец вернулся. Их уже трое, а число им — легион. Северу не выстоять.

— Как же? Почему? — Эрнест сыпал вопросами, но ответов не получал.

В дверь громко постучали.

Эрнест со скоростью змеи выхватил меч. Клинок засветился ярко, залив крипту золотым сиянием. Тени заметались по стенам, словно испуганные духи.

— Кто там? Отвечай!

— Эрнест, это Кай! Кай Тебир! Открой!

Луций отпер дверь, и в проеме действительно возник Кай — в черном кожаном доспехе, строгий, подтянутый, по последней имперской моде. Он стоял на пороге, и за его спиной клубилась тьма переулка.

Молчание затянулось. Каждый ждал, кто заговорит первым.

— Я знал, что ты придешь сюда, — сказал Кай, наконец, глядя на Эрнеста. — А не в какую-нибудь вшивую таверну или бордель.

— Я умею расставлять приоритеты, — усмехнулся Эрнест, убирая меч в ножны.

***

Они говорили долго. Луций и Эрнест рассказали Каю обо всем. О пропавших священниках, о растущем страхе, о том, как имперская машина давит всех, кто осмеливается думать иначе. О том, что даже здесь, в подземелье, они не чувствуют себя в безопасности.

Но Эрнеста жгло другое — Север, друзья. Как они там? Живы ли? Сражаются ли? Помнят ли о нем? Ответов не было, и это было хуже любой пытки. Он представлял Тобиаса на стенах какой-нибудь крепости, Кэссиля с его вечными шутками, Линэль, что лечит раненых, Бофрана, что возится со своей пушкой. Живы ли? Увидит ли он их снова?

«Если я погибну здесь, они никогда не узнают, — думал Эрнест. — Будут ждать, надеяться, а я так и не приду».

Кай ходил по кругу, меря шагами каменный пол. Его сапоги стучали глухо, отмеряя время. Луций сидел у очага, глядя в огонь неподвижным взглядом. Эрнест осматривал меч, проверяя, хорошо ли наточено лезвие.

Клинок был безупречен — он тоже ждал.

Тишина нарастала, густела, становилась почти осязаемой. Ее можно было трогать руками, можно было пить, как воду. Она давила на уши, на грудь, на виски.

И вдруг Луций заговорил:

— Эрнест. Мы послушаем тебя. Я дам клич, и наш орден соберется. Только дай знак — когда начинать.

— Вы готовы свергнуть власть? — Эрнест поднял глаза. — Начиная с этого города?

— Хотим, — Луций кивнул. В глазах его горела решимость. — Ты повторишь подвиг Марики Светлейшей. Эльфийской девы, что свергла режим диких эльфов и сразила их огромное войско.

— И пала в битве, — закончил за него Эрнест.

— История повторяется, — Кай присел к огню. — То, что было восемь тысяч лет назад, происходит сейчас, на наших глазах. Прямо здесь.

— Да, магия лет давно забытых, — Луций достал из деревянного сундука свой старый меч.

Клинок тускло блеснул в свете очага, словно тоже вспоминая былое. Словно и он помнил те битвы, тех героев, ту кровь. Тишина убежища больше не давила. Теперь это была тишина перед бурей. Тишина, что вскоре разразится великим громом, пожаром, взрывом.

***

Следующим утром, на рассвете, в убежище пришли остальные адепты Десятерых. Их было немного — десятка два мужчин и женщин разного возраста, разного достатка, разного происхождения. Но всех их объединяло одно: вера в то, что мир может быть иным. Справедливым. Честным.

Эрнест смотрел на них и видел не просто горстку заговорщиков. Он видел искры. Маленькие, тлеющие искры, которые вместе могли разгореться в пламя, способное сжечь всю империю.

Здесь был молодой ремесленник с мозолистыми руками и горящим взглядом. Рядом с ним — седая женщина в простом платье, чьи сыновья погибли на имперских рудниках. Старый легионер со шрамом через все лицо, который помнил еще старого императора. Девочка-подросток, дочь казненного торговца, сжимающая в руках маленький амулет с десятью лучами.

Они расселись полукругом у очага, и Луций передал слово Эрнесту.

Тот встал, обвел взглядом собравшихся. Лица были сосредоточенны, глаза горели решимостью. Здесь не было равнодушных.

«Они верят мне, — подумал Эрнест. — Эти люди готовы умереть за то, во что верю я. Я не имею права их подвести».

— Друзья, — начал он, и голос его звучал твердо, как никогда. — Мы живем во времена, когда законы множатся, а справедливости становится меньше. Империя душит нас налогами, запретами, страхом. Но страх — это только тень. А тень исчезает, когда зажигается свет.

Он положил руку на эфес меча.

— Этот свет зажжем мы. Здесь. Сегодня. Начнем с Иттерна, а потом пойдем дальше. Кто со мной?

— Все! — ответил хор голосов.

Крик вырвался из груди этих людей — негромкий, чтобы не привлекать внимания, но такой сильный, что, казалось, стены дрогнули.

Кай смотрел на Эрнеста и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться открыто, без горечи.

— Тогда разработаем план, — сказал он. — И ударим, когда они меньше всего будут ждать.

Солнце поднялось над Иттерном, заливая город золотом. Оно осветило мраморные руины и грязные трущобы, богатые особняки и нищие лачуги. Оно позолотило шпили храмов и верхушки виселиц на площади. Оно дало новый день — день, который мог стать последним для многих.

Внизу, в сыром подземелье, люди готовились к бою. Точили мечи, правили стрелы, шептали молитвы Десятерым. Они знали, что многие не увидят заката. Но они были готовы.

А на севере, за тысячи верст, армия Тобиаса уже выступала в поход на Тирию. Знамёна полоскались на ветру, кони били копытами, солдаты пели походные песни. Они тоже шли умирать — и побеждать. Нити судеб сплетались в тугой узел.

Глава 10 - Ночная вылазка

Когда на тирийские земли спустилась глухая и мрачная ночь, отряды Тобиаса и Бернарда вышли из леса неподалеку. Тишина напрягала. Не та тишина, что бывает в лесу, когда всё живое замирает, почуяв хищника, — а мертвая, давящая, словно сама земля боялась дышать.

Они шли медленно, пробираясь почти на ощупь — без факелов и костров, потому что любая искорка могла выдать их расположение врагу, засевшему за этими проклятыми стенами. Припав к холодной земле у последней опушки, они прислушались.

Из-за высоких темных стен, будто из огромной тюрьмы, доносились звуки оккупированного города. Город не спал — он мучился. Грубая имперская речь, пьяный смех, звяканье доспехов патрульных. А сквозь это — тихий, безутешный плач женщин, который невозможно было ни с чем спутать. Крики детей — испуганные, отрывистые, тут же обрывающиеся, словно им зажимали рты.

С ветерком, холодным и влажным, плыли и запахи. Прогорклого дыма от костров, на которых жгли что-то нечистое. Нечистот, выливаемых прямо на улицы. И — сладковато-приторного смрада, от которого у бывалых солдат сводило скулы. Так пахнет смерть, когда ей позволяют залежаться.

Тобиас подошел к своим бойцам и вызвал самого юного — Теодора.

— Тео, — обратился к нему Тобиас, снимая с головы стальной шлем и взмахивая длинными черными волосами. — Ты как самый младший среди нас и самый тихий. Я приказываю тебе пробраться в город и по возможности снять охрану у ворот и проникнуть в ставку командования в замке. А мы поможем, как только сможем.

Тобиас молвил приказ и смотрел в глаза Теодора так, будто посылает его на верную смерть.

— Вы меня посылаете одного, господин Тобиас? — голос Теодора дрогнул.

В нем слышался тот самый страх, который Тобиас слышал в голосах многих мальчишек, впервые идущих в бой.

— Не одного. И прекрати называть меня «господин», мы тут все одинаковы, салага, — отрапортовал Тобиас. — С тобой пойдет Зигфрид и Эдгар.

— Хорошо, — Теодор глотнул воздух, сжал кулаки до хруста. — Я выполню задание, командир!

— Вот и славно. Проверь свое оружие и можешь выдвигаться, — сказал ему Тобиас и пошел к своим солдатам давать распоряжения насчет будущей битвы.

А к Теодору, словно древний и высокий витязь, подошел князь Бернард, князь великой Хардирии.

— Не бойся, Теодор, — тихо молвил он, и в его глазах, отражавших отсветы далеких костров, стояла тень старой боли. — Это намного лучше — пробираться в темноте, как тень, чем умереть при свете дня на поле боя, захлебываясь собственной кровью в грязи.

Он вспоминал битву на тирийских холмах два года назад, когда от руки Маркуса Децимия пал его друг и соратник, командир Бердивер, Орел Севера. Как он падал с коня, с пробитой грудью, и успел только крикнуть: «Не отдавай им мою землю!»

Теодор поднял взгляд на небо и увидел в нем яркую комету, которая двигалась с юга на север по ночному небу и притягивала взгляды, завораживала, пугала.

— Смотрите, комета! — тихо выкрикнул Теодор.

— А и вправду, — ответил ему Тобиас, тоже смотрящий на комету. — Говорят, что синий хвост у кометы — к холодам или болезням. Красный же — к большой войне…

— А у нее он как раз-таки красный, — уже тихо молвил Теодор, сраженный красотой кометы и в то же время ужасом перед предстоящими событиями. Красный, как кровь. Красный, как зарево пожаров. Красный, как… он не решился додумать.

— Не волнуйся, юнец, — подбодрил его Эдгар, положив руку на плечо. — Если она идет с юга, то имперцы ее наверняка видели. И что-то они стали много проигрывать, не так ли? — спросил Эдгар и лукаво улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз — они оставались холодными и напряженными.

***

Имперская обсерватория, за ночь перед вылазкой Теодора, Зигфрида и Эдгара. Ученый-астроном в черной рясе и капюшоне наблюдал за ночным небом через телескоп, выполненный из лучшего железа и с линзами самого лучшего качества — подарок самого императора.

— Так, ага… — Ученый убрал глаза от окуляра и дрожащей рукой записал в тетрадь наблюдения. Перо царапало пергамент, выдавая волнение. — Комета пересекла небо в канун Остары и движется на север. Свет яркий, небывалый. Хвост кометы… — он замялся, перечитал, словно надеясь ошибиться. — Красный.

Ученый присел на небольшое кресло и взялся за голову. Ладони его тряслись. Он знал древние приметы. Он знал, что красный хвост кометы никогда не приносил ничего хорошего ни императорам, ни империям.

А на главной площади Эмпера тем временем, не ведая о знамениях, собирался целый легион войск под началом Люциуса Гария. Тысячи сапог мерно стучали по брусчатке, и этот звук был похож на сердцебиение огромного зверя, готовящегося к прыжку.

***

Зигфрид, Эдгар и Теодор шли вдоль ворот, пока не наткнулись на двух имперских солдат, которые в непроглядной тьме и своих черных доспехах были почти не заметны — только глухое звяканье амуниции выдавало их присутствие. Они охраняли скрытный проход через ворота города.

Ну, как охраняли — стояли, прислонившись к стене, и обсуждали то, какие северяне грязные и кто следующий будет вести караул около главного склада с продовольствием, которым можно было бы прокормить весь город, если бы имперское командование не забирало себе львиную долю.

Эдгар, как высший эльф и к тому же сильный волшебник, рассмотрел их мрачные силуэты во тьме и тут же дал знак рукой:

— Стойте! — шепотом крикнул он. — Я их отвлеку, а вы быстро откроете засов.

Теодор весь сжался от напряжения. Зигфрид заметил это — как мальчишка мелко дрожит, стискивая рукоять кинжала.

— Вперед! — Эдгар выпустил из посоха небольшой пучок пламени и поджог кусок черного плаща у одного из солдат.

Двое солдат тут же выхватили мечи и пошли вслед за Эдгаром, матерясь и спотыкаясь в темноте. А Зигфрид и Теодор, укрывшись в кустах, проскочили мимо них, и подошли к воротам города.

Зигфрид вжался в ворота всем телом и быстро снял тяжелый засов. Тот подался с протяжным скрипом, от которого у обоих замерло сердце.

— Есть! — шепотом крикнул он. — А теперь — в город. И держись подальше от источников света. И от людей. И от всего, что движется.

Теодор послушался его и пробирался во тьме словно крыса в поисках пищи — мелкими перебежками, замирая при каждом звуке, прижимаясь к стенам. Зигфрид и Теодор в темноте умудрились взобраться на городские стены и снять двух арбалетчиков.

Они сделали это искусно и тихо — один короткий хрип, один глухой удар тела о камень, и никто не заметил. Только луна равнодушно освещала их работу. Они брели по городской стене и наткнулись на тень. Теодор думал уже выхватить кинжал и прикончить имперца, как в свете апрельской луны узнал Эдгара.

— Ты меня напугал, волшебник, — Теодор выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Ничего, — усмехнулся Эдгар. — Я умею исчезать и появляться совсем не вовремя. — Он осмотрел окрестности и взлохматил светлые волосы Теодора. — Нам осталось совсем немного до дворца. Он в соседнем квартале. Мы спустимся со стены, пройдем пару-тройку улиц — и дворец наш.

— Вперед! — Теодор осмелел и был готов на великие подвиги. Он еще не знал, чем платят за такие подвиги.

Теодор, Зигфрид и Эдгар спустились с высокой стены по каменным ступеням, которые, как и стена, были сильно разрушены из-за осады города имперцами два года назад, в конце холодного декабря 1171 года. Перила отсутствовали, ступени крошились под ногами — имперцы не удосужились чинить то, что разрушили сами.

Они проникли на широкую, но слабоосвещенную улицу. Взгляд Теодора зацепился за одного имперского солдата, который был одет в легкую черную бригантину, кожаные штаны и черные сапоги, стоптанные до дыр. Перед имперским стражником висел плакат с тирийским солдатом, который указывал на прохожих пальцем, словно обвиняя. На плакате была надпись большими красными буквами: «А ТЫ УЖЕ ЗАПИСАЛСЯ НА ФРОНТ ДОБРОВОЛЬЦЕМ РАДИ КОРОЛЕВЫ?»

На этот же самый плакат имперский стражник и облегчил мочевой пузырь, насвистывая старую имперскую песенку про то, как славно горели северные деревни. Теодор видел это зрелище. Видел, как надругались над памятью тех, кто погиб, защищая этот город. Видел, как смеется этот солдат, застегивая штаны.

Его юношеский пыл не выдержал.

— Я не могу стоять в стороне! Я убью его! — его шепот срывался в тихий, шипящий крик.

— Теодор, нет! — Зигфрид схватил его за руку. — Ты подставишь нас под удар! Пусть идет себе!

Безуспешно.

Теодор вырвался. Он достал стальной кинжал из ножен и подкрался к солдату, который уже сделал свое дело и собирался уходить, поправляя перевязь. Теодор быстро зашел к нему со спины и резко нанес порез кинжалом по горлу, прикрыв солдату рот рукой.

Тепло. Столько тепла было в этой крови, хлынувшей из перерезанной глотки. Теодор чувствовал, как разрезал сонную артерию — кинжал вошел легко, как в масло. Солдат дернулся, захрипел, обмяк. Из раны хлынула густая, теплая и влажная кровь, заливая руку Теодора, капая на брусчатку. Но он не учел одного. Двое имперцев проходили в патруле и заметили его за этим деянием. Увидели, как мальчишка в сером плаще добивает их товарища.

Они крикнули на Теодора на своем языке — гортанно, злобно — и погнались за ним, выхватывая мечи.

— Проклятье! Черт бы побрал этого юнца! — Зигфрид был крайне возмущен, но не двинулся с места. Он знал: если побежит сейчас — пропадут все.

— Успокойся! — Эдгар еще владел ситуацией. — Мы проникнем в замок и дело с концом!

Двое солдат пробежали мимо них, звеня доспехами, даже не взглянув в их сторону — так были увлечены погоней за Теодором, который петлял по узким улочкам, уводя погоню подальше от своих. Эдгар и Зигфрид обошли охрану у входа в замок, пробрались внутрь и тихими шагами прошли до пятого этажа — туда, где был раньше королевский зал и покои тирийских монархов.

И увидели его — Патриция Корнелия.

Он сидел за огромным дубовым столом, заваленным картами и свитками. Он делал вид, что не замечает их. Наклонившись над столом, с особым упорством разглядывал карту предстоящего сражения, держа деревянную трубку во рту и пуская вокруг плотные, тяжелые клубы дыма, пахнущего чем-то сладковатым и чужим.

— Ах-ха-ха, — тихо засмеялся он, не поднимая головы. — Заманить вас сюда было простым делом.

Двери с двух сторон королевского зала захлопнулись с тяжелым, чугунным стуком. Зигфрид и Эдгар попали в западню.

— Это ловушка! — выругался Эдгар.

— Колдовство… — Зигфрид был напуган — это слышалось в его голосе, в том, как он сжал рукоять меча.

— Нет. — Патриций, наконец, поднял голову. Его глаза — холодные, пустые, как у рыбы, — смотрели на них с насмешкой. — Это всего лишь армейская выучка и муштра. Если тебе ведомы такие слова, нордлинг.

Он надменно глянул на Зигфрида и сплюнул прямо перед его сапогами, не отводя ледяного взгляда. Плевок упал на каменный пол, блестя в свете свечей. Зигфрид не выдержал. С диким ревом он кинулся на Патриция с мечом, занося клинок для удара. Ошибка была роковой.

Патриций даже не выхватывал оружие. Плавным, отработанным до автоматизма движением он отвел удар гардой своего еще не обнаженного меча, а затем, одним резким толчком, обрушил тяжелый эфес Зигфриду на висок.

Удар был страшен — хруст кости, брызги крови, и Зигфрид рухнул как подкошенный, даже не успев вскрикнуть. Только глухой стук тела о камень.

— Ты тоже хочешь повторить урок, эльф? — прогремел Патриций, наконец, извлекая длинный, тонкий клинок из темной драконьей стали. Клинок зашипел, выходя из ножен, словно живой.

— Отдай карту и уходи, — холодно, отчеканивая каждый слог, произнес Эдгар. В его глазах, синих, как зимнее озеро, вспыхнули едва заметные искры.

Голос его не дрожал.

— Ха! — Патриций фыркнул, но смех не добрался до его глаз. Они оставались мертвыми. — Ты думаешь, клочок пергамента что-то решит на поле брани? Здесь решают сталь и дисциплина. Со мною войска, и имя им — легион. Ваша дикая магия — просто фейерверк перед нашим маршем.

Эдгар молчал.

Тишина в зале стала густой, звенящей, наполненной давлением невысказанной угрозы. Воздух, казалось, загустел, превращаясь в кисель. Эдгар лишь следил, как пальцы Патриция, обтянутые черной кожей, неторопливо складывают драгоценную карту, пряча ее в сумку у пояса.

— Нечего ответить? — Патриций самодовольно усмехнулся. — Ясно как божий день.

И в эту самую тишину, резко и без предупреждения, вонзилось шипение. Эдгар не выхватил посох — он явился в его ладони, материализовавшись из сгустка искр. Древнее дерево мгновенно объяло багровое, жаждущее пламя, отблески которого заплясали на каменных стенах, исказив тени в гротескные, чудовищные фигуры.

— Ах, вот на каком языке вы предпочитаете говорить! — крикнул Патриций, и в его голосе прозвучала не злость, а почти радость. Дикая, хищная радость убийцы, наконец дорвавшегося до жертвы.Он швырнул сумку с картой в угол и ринулся в атаку.

То, что последовало, было вихрем.

Движения Патриция не были быстрыми — они были неестественными. Словно его суставы поворачивались неведомо для человеческой анатомии, словно внутри него сидел кто-то чужой, управляющий телом как марионеткой. Он скользил по полу, отталкиваясь с немыслимой силой, уходя от ударов, которые должны были быть смертельными.

Эдгар не стал отступать.

Он взмахнул посохом, и из навершия вырвался не просто огонь — живая, ревущая стена пламени, которая встала между ним и противником. Жар был таков, что каменные плиты под ногами пошли трещинами, а воздух задрожал, поплыл маревом. Патриций зашипел, отшатнулся, прикрывая лицо рукой — даже его неестественное тело не могло вынести такого жара.

— Гори, тварь! — крикнул Эдгар, посылая вслед за стеной сгусток огня, спрессованного в ослепительно-белое ядро.

Патриций ушел от удара немыслимым кульбитом — перекатился через плечо, вскочил, и огненный шар врезался в стену за его спиной, выбив фонтан каменной крошки и расплавленного камня.

— Магия огня, — прошипел Патриций, и в голосе его звучало презрение. — Детские фокусы. Я видел, как горят ваши деревни. Как кричат ваши женщины. Это не пугает меня, эльф.

Он рванул вперед, и Эдгар едва успел уйти от его клинка. Драконья сталь просвистела в волосе от виска, рассекла воздух там, где только что была голова волшебника.

Эдгар отпрыгнул, приземлился на одну ногу, крутанулся и выбросил руку в сторону Патриция. Из ладони ударил не огонь — холод. Ледяной ветер, от которого стены вмиг покрылись инеем, а дыхание превратилось в облака пара. Воздух застыл, заскрипел, и прямо перед лицом Патриция сформировалась стена из чистейшего, прозрачного льда толщиной в локоть.

Патриций врезался в неё на полном ходу.

Лед выдержал. Только пошёл паутиной трещин, за которой было видно искажённое яростью лицо имперца.

— Лёд, — сплюнул Патриций, отступая на шаг. — Ты всё же решил поиграть, эльф?

Эдгар не ответил. Он ударил снова.

Посох описал дугу, и с него сорвались сразу три ледяных копья — каждое длиной в человеческую руку, заострённое до игольной тонкости. Они летели с такой скоростью, что воздух за ними взрывался хлопками.

Патриций уклонился от первого — копьё врезалось в стену позади, выбив фонтан ледяной крошки. Второе он отбил мечом, но драконья сталь зазвенела, покрывшись инеем. Третье — пришлось принимать на себя. Патриций рванул в сторону, но копьё всё же задело его, пропороло чёрный плащ и кожу под ним, оставив длинный порез, из которого потекла не кровь — чёрная, густая жижа, застывающая на морозе мелкими кристаллами.

Патриций взревел, больше от боли, чем ярости.

— Ты заплатишь за это!

Он прыгнул. Не побежал — именно прыгнул, перелетел разделявшее их расстояние, занося клинок для удара. Эдгар вскинул посох, принимая удар на древко. Сталь встретилась с деревом, и по залу разнёсся звон, от которого, казалось, заложило уши.

Они замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза. Патриций — с пустой глазницей, в которой клубилась тьма. Эдгар — с золотым огнём, пылающим в зрачках.

— Ты силён, — прошипел Патриций. — Но империя сильнее.

Он надавил, и Эдгар почувствовал, как подгибаются колени. Драконья сталь медленно, миллиметр за миллиметром, приближалась к его лицу. И тогда Эдгар призвал третью стихию.

Он не стал читать заклинание — просто открылся потоку, который всегда жил внутри. Молния ударила прямо из его груди. Ослепительно-белая, ревущая, она вырвалась наружу, ударила в меч Патриция, прошла сквозь него и вошла в тело имперца.

Патриция отбросило назад, перевернуло в воздухе и швырнуло в стену с такой силой, что камень пошёл трещинами. Он рухнул на пол, дымясь, дёргаясь в конвульсиях, и чёрная жижа хлестала изо рта, из носа, из пустой глазницы.

Эдгар стоял, тяжело дыша. Пот струился по его лицу, руки дрожали, кончики пальцев почернели от перенапряжения. Три стихии за один бой — даже для высшего эльфа это было слишком.

— Ты… — прохрипел Патриций, пытаясь подняться. Руки его скользили по мокрому от собственной крови полу. — Ты… кто ты такой?

Эдгар шагнул к нему. Посох снова вспыхнул, но теперь пламя было спокойным, ровным, почти ласковым.

— Я тот, кто защищает тех, кто сам защитить себя не может, — тихо сказал Эдгар. — А ты… ты просто пешка. Жалкая пешка в игре, которую давно проиграли.

Патриций зарычал, рванулся, пытаясь достать эльфа хотя бы зубами. Эдгар отступил на шаг и коротким движением послал в него ещё один сгусток пламени — не смертельный, но достаточный, чтобы отбросить обратно.

Патриций врезался в стену, замер, а потом засмеялся. Тихим, булькающим смехом.

— Думаешь, победил? — прохрипел он. — Империя… не кончается мной. Легионов много. А ты… ты один. И твои друзья… скоро все умрут.

Эдгар молча смотрел на него.

— Забирай свою игрушку, — холодно сказал он, пнув упавший меч к его хозяину.

Патриций, закрыв ладонью чудовищную рану, из которой всё ещё сочилась чёрная жижа, с гортанным рыком метнулся к двери. Он не шёл — он летел, врезался в дверь, сорвал её с петель и исчез в темноте коридора, оставляя за собой след из фиолетовых искр и запаха палёной плоти.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Эдгар пошатнулся, опёрся на посох, чувствуя, как подкашиваются ноги. Грудь горела огнём — рана от драконьей стали давала о себе знать. Пальцы, которыми он сжимал посох, почти ничего не чувствовали — магия выжгла их до кости. Но он стоял.

Он наклонился, с трудом разгибая спину, и поднял карту. На пергаменте, пятнающемся его собственной кровью, четко виднелись два гигантских клина имперских легионов на равнинах Вальда — Люциуса и Патриция. Их было не меньше пяти тысяч. Пять тысяч против горстки северян.

«С таким лицом, — промелькнула в его сознании сухая, эльфийская мысль, — он станет еще опаснее. Ибо ему теперь нечего терять».

Прислонившись к холодному камню у окна, Эдгар услышал, как на востоке запела первая, робкая птица. Её голос был чист и невинен, словно не было этой ночи, словно не было крови и боли. А следом за её песней забрезжил не тихий, а жесткий, стальной рассвет. Рассвет битвы.

Глава 11 - Битва за Вилендорф

Рассвет, пробивавшийся сквозь окно, был не золотым и ясным, а тусклым, больным, цвета старого свинца. Воздух в зале, ещё вчера наполненный дымом и магией, теперь был густым от запаха гари, крови и тишины.

Эдгар пришел в себя от оглушительной боли в груди, которая пульсировала в такт ударам его собственного сердца. Каждый вдох давался с хрипом. Потом он услышал его — низкий, протяжный, зловещий звук боевого рога, плывший из-за стен города. Он резал утреннюю тишину, как нож.

Зигфрид на другом конце зала застонал. Он медленно поднялся на локти, его движения были тяжелыми, нескоординированными. Ладонь потянулась к виску, и пальцы нащупали липкую, засохшую корку. Он снял руку, разглядывая чёрное пятно запекшейся крови на коже, и в его глазах на секунду мелькнуло животное недоумение — словно он пытался вспомнить, как эта часть его тела могла так пострадать.

— Что… что тут, чёрт побери, произошло? — его голос был хриплым, голосом человека, вытащенного со дна колодца. Он оглядел разгромленный зал: перевернутый стол, обугленный гобелен, разбросанную мебель, следы борьбы и крови. — Где этот… командир?

Эдгар, опираясь на посох, с трудом поднялся на ноги. Его лицо было пепельно-бледным, но взгляд, устремлённый на звук рога за окном, горел холодным, ясным огнём.

— Конфликт интересов, — произнёс он сухо, без тени надменности, только с ледяной усталостью. — Его интересы лежали на столе. Наши — у нас. Карта с нами.

Зигфрид кивнул, и это движение, казалось, причинило ему новую боль. Он встал, пошатываясь, и сунул окровавленную ладонь за пояс, будто стыдясь её.

— Отлично, — пробормотал он, глядя в ту же сторону, что и Эдгар, туда, откуда несся зов рога. — Значит, делать тут нам больше нечего. Надо возвращаться к Тобиасу. Или… — он обернулся к эльфу, — сообщить, чтобы он не начинал?

Эдгар уже шёл к двери, прижимая свободной рукой плащ к ране.

— Он уже начал, — отрезал Эдгар, и в его словах прозвучала вся тяжесть понимания. — Наше дело теперь — донести до него то, за что мы здесь заплатили. И надеяться, что это изменит ход игры. Или хотя бы отсрочит разгром.

***

Внизу, у подножия холма, на котором стоял лагерь, кипела другая, тихая подготовка. Кэссиль проверял тугую тетиву своего длинного эльфийского лука.

Его пальцы двигались автоматически, отработанным за века движением, но взгляд был пуст и устремлен куда-то внутрь себя — в ту точку, где страх и ярость сплетались в один холодный узел.

Тёплое прикосновение к его руке заставило его вздрогнуть. Линэль стояла рядом, её лицо в предрассветных сумерках было бледным островком спокойствия в море металлического лязга и приглушённых команд.

— Ты сегодня слишком тихий, — сказала она, не вопросом, а констатацией. Её голос был тише шелеста травы под утренним ветерком. — И слишком быстрый. Ты уже всё для себя решил, да?

Кэссиль отложил лук и повернулся к ней. В её глазах он не увидел упрёка или мольбы. Там было что-то другое — напряжённое, хрустальное понимание.

Она знала. Всегда знала.

— Решил? — он горько усмехнулся. — Решения принимает этот рог, Линэль. И те легионы за стеной. Наше дело — просто выбрать, как на это ответить.

— Твой ответ всегда один и тот же, — она не отпускала его руку. — «С мечом в руке и песней на устах». Два года, и ничего не меняется. Даже когда мир вокруг меняется навсегда.

Он хотел было возразить, сказать что-то о долге, о чести, о том, что нельзя стоять в стороне. Но слова застряли в горле. Перед ним стояла не просто его возлюбленная, а хранительница их общей памяти. Её молчаливый вопрос был сильнее любой речи: «Ради чего? Ради пепелища, которое останется после твоей красивой смерти?»

— Я не ищу смерти, — наконец выдавил он, и сам услышал фальшь в своём голосе.

— Но и не бежишь от неё, — закончила она за него. — Обещай мне сегодня одно. Всего одно.

— Что?

— Не геройствуй. — Она выдохнула эти слова не как просьбу, а как заклинание, как единственное условие их дальнейшего пути. — Не бросайся в самую гущу, чтобы спасти знамя или громко крикнуть «За Север!». Не ищи глазами самого большого врага на поле. Ищи самую узкую брешь. Самый тихий путь. Самый некрасивый, грязный и живой шанс пробиться к воротам и открыть их изнутри. Герои умирают красиво. А мне нужен ты. Живой. Чтобы когда-нибудь, после всего этого… — она замолчала, сжав его руку так, что кости хрустнули, — …чтобы у нас был шанс посадить что-то новое. На этой выжженной земле.

Он посмотрел на неё, и впервые за много дней холодный узел внутри дрогнул. Не рассыпался, но в нём появилась трещина. Это была не просьба оставить поле боя. Это была тактика. Её тактика выживания, которая оказалась мудрее его жажды подвига.

Где-то вдалеке, у командного шатра, прогрохотали барабаны, призывая командиров отрядов. Время тихих слов истекло. Кэссиль не пообещал. Он не умел лгать ей.

Вместо этого он наклонился и быстро, по-солдатски, прикоснулся губами к её лбу, туда, где под кожей бился тонкий, упрямый пульс.

— Постараюсь, — прошептал он так, что услышала только она. — Ради новой жизни.

Потом развернулся и растворился в серой толпе собирающихся в строй воинов, не оглядываясь. Оглянуться значило бы увидеть в её глазах тот самый страх, который он теперь нёс с собой в бой — не как груз, а как самое ценное и хрупкое оружие. Причину не умирать. Линэль долго смотрела ему вслед.

Ветер трепал её волосы, но она не ощущала его прикосновения. Всё её существо было скованно холодным, древним страхом — тем самым, от которого не спасают ни века, ни магия.

Страхом вечной души, которая вот-вот может потерять свою единственную точку опоры в этом мимолётном мире. Она отпускала его так, словно древо, отпускающее последний живой лист на волю осенней бури.

***

Тобиас затянул последний ремень на поношенной, но не знавшей ржавчины кирасе. Сталь перчаток холодно лязгнула о сталь рукояти, когда он убрал меч в ножны. Движения были медленными, ритуальными — как будто с каждым застегнутым зажимом он не просто облачался в доспех, а отсекал от себя всё лишнее, превращаясь из человека в остриё копья, в часть машины, которую сейчас запустят.

Он вышел из шатра. Перед ним, поднимаясь по склону холма и теряясь в утренней дымке, стояла пехота. Две тысячи человек. Не просто воины, а настоящая стена из стали, кожи и закалённой вьюгой плоти. Нордлинги с мечами и секирами, хардийцы с длинными копьями, тоблокцы в разношёрстных латах.

Их дыхание клубилось в холодном воздухе, сливаясь в одно грозное облако. И во главе этой стены — он, Тобиас Фольдунг, рубака, наёмник, а ныне — тот, кому они доверили свой сегодняшний рассвет.

«Жаль, Эрнест этого не видит». Мысль пришла неожиданно, острой и горькой щепкой в груди. «Он бы… он бы просто стоял рядом, не говоря ни слова. Но в глазах у него было бы то самое выражение. То самое, с которым мы когда-то шли в нашу первую стычку. Искренняя, бездумная радость за друга, который вот-вот сотворит великое. Или сгинет, пытаясь».

Рядом, бесшумной тенью, прошёл Тилль Лучник. Его красная бригантина была тусклой, как запекшаяся кровь, в этом сером свете. Он не остановился, лишь на миг повернул голову, и его взгляд — острый, как наконечник стрелы, скользнул по Тобиасу.

В этом взгляде не было ни надежды, ни веры. Был расчёт. Холодная оценка инструмента. Тобиас был для него не спасителем, а тараном, который должен выбить дверь.

А за ней… за ней Тилль уже высматривал того, кого можно будет усадить на опустевший трон. Освобождение для него было не концом, а началом новой игры.

Справа, на открытом месте, князь Бернард выстраивал конницу. Это было уже не облако, а река. Река из блеска кольчужных колец, струящаяся по склону.

Солнце, пробившись сквозь пелену туч, ударило в полированную сталь доспехов, и холм на мгновение вспыхнул сотнями холодных, слепящих звёзд.

Зелёные стяги с оленем Кернунносом трепетали на влажном ветру, и их цвет был таким ярким, таким настойчиво живым на фоне земли, вытоптанной тысячами сапог.

«Быть может, — мелькнула у Тобиаса наивная, ребяческая мысль, от которой он тут же испепелил себя стыдом, — быть может, когда всё это закончится, трава здесь снова вырастет такой же зелёной. И солнце будет светить не на дым и кровь, а на мирную землю. Быть может».

Он глубоко вдохнул, и воздух, пахнущий сырой землёй, конским потом, маслом для доспехов и далёким дымом пожарищ, заполнил его лёгкие. Воздух утра перед битвой. Воздух, который либо станет первым глотком победы, либо последним в его жизни.

— Командиры ко мне! — прогремел его голос, сорвав тишину ожидания. — Пора ставить последние точки на карте. На той, что досталась нам такой ценой.

Он уже видел, как Эдгар и Зигфрид, опираясь друг на друга, пробираются сквозь строй к командному шатру. Их лица были бледны, но в руках эльфа был свёрток, ради которого и затевалась ночная вылазка.

Теперь всё зависело от того, успеют ли слова на пергаменте изменить приказы, уже отданные тысячам глоток, готовых крикнуть «Вперёд!». Пока двое раненых шли к нему, Тобиас взобрался на груду ящиков с провиантом, что служила ему импровизированной трибуной.

Снизу на него смотрели лица — усталые, напряжённые, молодые и обветренные, с надеждой и сомнением в равной мере. Две тысячи пар глаз, ждущих слова, которое либо зажжёт их, либо остудит. Он снял шлем и провёл рукой по мокрым от испарины волосам.

— Солдаты Севера! — начал он, и голос его, обычно хрипловатый, нёсся низким гулом по склону холма. — Я не буду врать вам о славе. И не стану красить кровь в цвета знамён.

Он сделал паузу, дав своим словам дойти до самых задних рядов.

— Там, за этими стенами, сидят не демоны и не чудовища. Сидят такие же солдаты. Уставшие. Напуганные. Верящие в своего императора так же слепо, как вы когда-то верили в своих князей.

Шёпот пробежал по рядам.

— Но есть разница! — голос Тобиаса стал твёрже, превратившись в стальной клинок. — Мы не пришли сжигать их дома. Мы не пришли забирать их детей в рабство. Мы пришли вернуть своё! Камень за камнем, улицу за улицей, жизнь за жизнь! Мы пришли сказать им, что их иго кончилось. Что чужое солнце больше не будет светить на нашей земле!

Он выхватил меч и взметнул его в небо. Лезвие поймало луч солнца и вспыхнуло ослепительной белизной.

— Сегодня мы не будем брать город! — крикнул он. — Сегодня мы откроем ему дверь! И покажем тем, кто там прячется, что значит гнев свободных людей! За павших братьев! За поруганные очаги! ЗА СЕВЕР!

Взрыв рёва был оглушительным. Две тысячи глоток выкрикнули это слово, и земля дрогнула. Мечи и секиры взметнулись вверх, превратив строй в стальное, колючее море.

В эту секунду Тобиас поймал взгляд Бернарда — князь сдержанно кивнул. И взгляд Тилля — в его глазах мелькнуло холодное удовлетворение. Инструмент готов к работе. Сразу после этого, словно вторя людскому рёву, с левого фланга раздался оглушительный, разрывающий небо грохот.

Воздух содрогнулся, в ушах зазвенело, и с башни над главными воротами города вырвался султан камней, пыли и щепок. Бофран, не оттирая со лба пороховой копоти, удовлетворённо хмыкнул, глядя на дымящееся жерло «Великого уравнителя».

— Ну что, — обернулся он к своим гномам, перекрикивая звон в ушах. — Поздоровались! Теперь пусть гадают, с какого боку ждать второго визита!

Первый залп был сделан. Не по живой силе, а по каменной гордости города. Это был не выстрел на поражение. Это было объявление. Языком пороха и железа Тобиас только что сказал захватчикам: ваши стены — не защита. Ваше время — вышло.

Теперь оставалось лишь доказать это в бою.

***

Армия Тобиаса пошла на приступ. Это был не единый рывок, а чётко распавшийся на части прибой. По сигналу Тилля тучи стрел взмыли в серое небо и обрушились на зубцы стен, выбивая из-за них кровавую жатву.

Под прикрытием этого свистящего дождя к стенам поползли первые лестницы — десятки скрипучих, обвязанных верёвками конструкций, которые сотни рук поднимали и цепляли за каменные выступы. Тобиас, стоя в центре этого ада, кричал не «вперёд», а выкрикивал имена командиров, отправляя отряды к заранее намеченным участкам. Урок Калгарнаха, оплаченный кровью его людей, был выжжен в его памяти. Он не бросал всех на один пролом.

Он создавал давление — на северной башне дрались его лучшие бойцы, на восточной стене — ополченцы Альберта, отвлекая на себя резервы. Сам он с полусотней своих ветеранов полез на стены у самых главных ворот — там, где оборона должна была быть самой яростной.

Подъём по шатающейся под тяжестью тел лестнице — это отдельный вид ужаса. Воздух над головой резали стрелы, сверху летели камни и вылитые котлы кипятка. Человек перед Тобиасом, молодой нордлинг, получил кирпичом в шлем и беззвучно свалился вниз, увлекая за собой ещё двоих.

Лестница дёрнулась, Тобиас вцепился в перекладину до побеления костяшек. Потом вдохнул полной грудью запах страха, пота и дерева — и полез дальше.

Наверху его встретил хаос. Не строй защитников, а месиво из чёрных доспехов, кричащих ртов и слепящих ударов. Здесь не было места для фехтования. Здесь работали локти, щиты, кинжалы и грубая сила.

Тобиас, пригнувшись под удар алебарды, боднул имперца забралом в лицо, услышал хруст и рёв, и всадил меч под мышку другому, туда, где кольчуга расходилась. Тёплая струя брызнула на перчатку.

Рядом с ним Зигфрид, с окровавленной повязкой на голове, рубился, как медведь в загоне, его тяжёлый клинок крошил доспехи, не смотря на их качество.

И скоро — через минуту, через час, время здесь потеряло счёт — участок стены у ворот стал их. Не потому, что всех перебили. Потому что имперцы, видя, как эти демоны в разношёрстных латах не отступают, а методично продвигаются, тесня строй, начали пятиться.

А отступать на узкой стене — значит подставлять спины. Тобиас, отплевываясь чужой кровью, оглядел свой клочок победы. Камни под ногами были скользкими от алой жижи, в которой плавали обломки оружия и… части тел.

Воздух гудел от стонов, криков и далёкого, но уже слышного рёва битвы внутри города. Они прорвались. И в этот момент, чуть левее, на гребень стены вскинулась длинная, изящная фигура. Кэссиль. Он не лез в драку. Он пришёл, как сама смерть — тихо и с идеальной дистанции.

Его лук, казалось, был частью его рук. Он не прицеливался — его взгляд скользил по толчее, находил цель, и пальцы уже отпускали тетиву. Тзинь-тхищ! Стрела вонзалась в шею стражника, пытавшегося перезарядить арбалет. Тзинь-тхищ! Другая находила щель между шлемом и наплечником у командира, жестикулирующего в тылу.

Каждый его выстрел был коротким, беззвучным сообщением: здесь есть хозяин. И это — не вы. Он ловил взгляд Тобиаса и едва заметно кивал: твой фланг чист, работай дальше. Это была не просто стрельба. Это было прикрытие, высший пилотаж эльфийского воина, превращавшего хаотичную бойню в управляемый процесс.

Внизу, у самых ворот, снова грохнула пушка Бофрана. На этот раз не для устрашения, а по настоящей цели — по толпе имперцев, пытавшихся заткнуть брешь и выбить захватчиков со стены. Каменная пыль смешалась с дымом и кровавым туманом.

Тобиас крикнул хриплым, сорванным голосом, перекрывая гам:

— Ворота! К воротам! Очистить площадку для Бофрана!

Битва за стену была выиграна. Теперь начиналась битва за город.

***

Пока на стенах и у ворот кипела ярость битвы, в сотне шагов от шатра, в белом шатре, в котором пахло смолами и камфарой, кипела другая, тихая и отчаянная война. Война за жизни.

Сюда, хромая, опираясь друг на друга, ползком и на самодельных носилках, стекались первые плоды штурма. Воздух, ещё недавно пахнувший плесенью и пылью, теперь был густ от запаха крови, пота, развороченных внутренностей и резких трав.

Здесь командовала Мириэль. С её тонких, обычно таких изящных пальцев, стекала алая краска. Она не творила магию — некогда было на сложные заклинания.

Она творила чудо скорости и точности: её руки мелькали, накладывая повязки, затягивая жгуты из ремней и тряпок, вытаскивая обломки стрел. Её лицо было белым от концентрации, но голос звучал ровно и твёрдо, как у дирижёра в аду: «Держи здесь! Иглу! Чистую тряпку! Не дай ему уснуть!»

Рядом с ней работала Линэль. Она не знала человеческой анатомии так, как волшебница. Но она знала травы. Из развёрнутых на брезенте свёртков её ловкие пальцы щепотками отмеряли сушёные листья, коренья, толкли их в ступке, заливая водой из фляги. Получалась густая, дурно пахнущая паста, которую она накладывала на раны.

— Для огня в крови, — коротко объяснила она Мириэль, встретив её вопросительный взгляд. — Останавливает гниение. На день. На два.

Это была не магия, а древнее, эльфийское знание земли — последний дар умирающей природы умирающим людям.

Прикрывали этот импровизированный лазарет Бифур и Дофур. Два гнома, похожие на вырубленные из гранита глыбы, стояли в проёме двери и у единственного окна. В руках у них были не топоры, а тяжёлые щиты, снятые с повозки. Их роль была проста: ловить на железо случайные стрелы и отгонять любого, кто попробует сунуться сюда с недобрыми намерениями.

— Ну и работа, — проворчал Бифур, отбивая щитом шальную стрелу, которая звякнула и отскочила в сторону. — Стоять как столб, когда там, — он кивнул головой в сторону рёва, доносившегося со стен, — настоящее дело кипит.

— Наше дело — быть тут, — буркнул Дофур, не отводя глаз от переулка. — Без их стрельбы да наших щитов эта кузница душ развалится быстрее, чем та башня от залпа Бофрана.

Как будто услышав своё имя, в дверной проём, согнувшись почти в три погибели, протиснулся сам Бофран. Он был весь в пороховой копоти, лицо похоже на маску трубочиста, только глаза сверкали диким, усталым огнём. В руках он тащил молодого хардийского лучника с окровавленным бедром.

— Принимайте, девочки, товар! — крикнул он, аккуратно укладывая раненого на свободную циновку. — Не разбирается, слегка помятый. Один из моих подносчиков ядер. Шальная стрела нашла.

Он выпрямился, отер лоб, оставив ещё одну чёрную полосу, и оглядел «госпиталь». Его взгляд упал на Мириэль, которая, стиснув зубы, вправляла сломанную руку бледному как смерть нордлингу.

— Эй, волшебница! — крикнул Бофран. — Ты там ему кости-то на место верни, а то он потом топором махать не сможет! Нам ещё до Эмпера штурмовать и штурмовать!

Мириэль даже не взглянула в его сторону, только сквозь зубы выдавила:

— Молчи, гном. Или я твою бороду к его руке пришью для крепости.

Бофран фыркнул, но в его фырканье послышалось что-то вроде уважения.

Он посмотрел на Линэль, мешающую свою зелёную кашицу.

— А у тебя, остроухая, снадобье хоть вкусное? А то они тут и так ноют, а если ещё и горькое…

Линэль подняла на него свои огромные, сейчас абсолютно серьёзные глаза.

— Оно спасает жизни, Бофран. Вкус — последнее, о чём они думают. И вы тоже.

— Ну ладно, ладно, наставила тут, — пробурчал Бофран, но вдруг его взгляд смягчился. Он увидел, как Линэль, закончив с пастой, подошла к тому самому молодому хардийцу, которого принёс, и, промокнув тряпкой его лоб, что-то тихо прошептала. Парень перестал стонать, его дыхание выровнялось.

Гном отвернулся и громко крякнул.

— Ладно, мне пора. Моя пушка без меня скучает, — он хлопнул Бифура по шлему. — Вы тут держитесь, братцы. А то если кто к этим нашим хрупким эльфам сунется, Тобиас таких тумаков надаёт, что и самим помощь понадобится.

И, бросив последний взгляд на эту маленькую крепость милосердия посреди большого ада, он исчез в дыму, снова направляясь к своим дымящимся орудиям и рёву боя.

***

А битва, вырвавшись за стены, разлилась по городу клокочущей рекой. Основные силы Тобиаса спустились со стен и расползлись по кривым улочкам, как кровь по капиллярам.

Бой распался на десятки схваток в переулках, на площадях, в разбитых лавках. Звон стали, крики, хрипы — всё смешалось в оглушительный гул. Именно в такой водоворот угодил князь Бернард со своей свитой.

Они отсекли и загнали в тупик отряд имперцев — человек двадцать, прижавшихся спинами к стене полуразрушенного дома. В их глазах не было ярости, только животный, беспросветный ужас, от которого они бились с удвоенной силой.

Бернард, разгорячённый погоней, ринулся вперёд, оторвавшись от своих.

И нарвался на того, кто ужаса не испытывал.

Это был не простой солдат. Доспехи его были проще, но алебарда в его руках лежала как живая часть тела. Когда Бернард парировал первый удар, по его руке до локтя пробежала огненная волна онемения.

Второй удар он едва отвёл, отскочив, и щит его с грохотом лопнул, расколовшись по срединному ребру. Возраст. Он подкрался неожиданно.

Не в мыслях, а в мышцах — в долю секунды задержки реакции, в лишнем сантиметре размаха, которого не хватило для контратаки.

Бернард увидел, как древко алебарды, описав короткую, смертельную дугу, несётся прямо к его горлу. Он успел лишь откинуть голову. И в этот миг между ним и сталью вонзился другой клинок.

Тобиас появился, будто из дыма самой битвы. Его длинный меч, движимый отчаянием и яростью, не рубил древко — он взрезал его, словно ствол молодого деревца.

Осколки щепы брызнули в лицо имперцу. А дальше был не удар, а бросок — Тобиас, не теряя инерции, всем телом навалился на ошеломлённого врага, повалил его и всадил укороченный кинжал под нижний край кирасы, туда, где прячется мягкое тело.

Всё кончилось за три вздоха.

Тобиас, тяжело дыша, встал над телом, вытирая окровавленную ладонь о плащ. Бернард, прислонившись к стене, смотрел на осколки своего щита, а потом на своего спасителя.

Лицо князя было пепельно-серым, но в глазах горел не стыд, а холодная, горькая ярость — на себя, на время, на эту проклятую войну, что отнимает у мужчины его силу раньше, чем у него кончается воля сражаться.

— Ох, — хрипло выдохнул Бернард, и это был звук не боли, а сокрушительного понимания. — Стар я, Тобиас. Глупо стар. Для этих… войнушек. Древко перерубить — дело молодых. Мне бы и щита-то не поднять вовремя. Спасибо.

Он не сказал «благодарю». Сказал «спасибо». Солдатское, короткое, без лишнего веса. Но в этом слове была целая пропасть — признание того, что на поле боя княжеский титул ничего не стоит, а долг жизни теперь принадлежит другому человеку.

Тобиас кивнул, не находя слов. Потом резко обернулся, оценивая обстановку. Его бойцы добивали остатки отряда. Крики стихали.

— Вам назад, к коням, — жёстко сказал Тобиас, уже снова командир. — Ваша война сегодня — командовать с холма, а не рубиться в переулках. Или вы хотите, чтобы Хардирия осталась без князя из-за одной алебарды?

Бернард усмехнулся — криво, безрадостно.

— Ты начинаешь звучать как мой старый военный советник. Ладно. Веди. Но только до коней. А там… посмотрим.

Он оттолкнулся от стены, поднял сломанный щит и швырнул его в сторону с таким презрением, будто это была вся его уходящая молодость. Потом шагнул вперёд, всё ещё князь, хоть и постаревший на два десятка лет за один удар.

***

Тем временем, на другом конце прорыва, граф Альберт Прамменский со своим отрядом зачищал узкую улочку, ведущую к главной площади. Здесь не было героических схваток. Была грязная, кровавая работа.

Альберт, в сверкающих доспехах, больше похожий на павлина, чем на воина, орал на своих ополченцев, подгоняя их вперёд.

— Вперёд, псы! Что встали? Там добыча! Там золото! Там женщины! — его голос срывался на визг, когда очередная стрела пролетала слишком близко к его плюмажу.

Ополченцы, в основном беднота и наёмники, дрались отчаянно. Им было что терять — только свою шкуру. Им было за что воевать — за обещанную плату и право грабить. Они не думали о свободе Севера.

Они думали о том, что в каждом втором доме может быть припрятано что-то ценное. Альберт это знал, и умело пользовался. Пока его «псы» грызлись с имперцами за каждый дом, он, прикрываясь их спинами, высматривал, куда бы сунуться первым, когда всё стихнет.

Но даже в этой корыстной суете была польза: они давили числом, не давая имперцам перегруппироваться и ударить в тыл основным силам Тобиаса.

Внезапно из подворотни выскочил имперский сержант с топором. Альберт взвизгнул, попятился, споткнулся о труп и грохнулся в грязь. Сержант уже занёс топор над его золочёным шлемом, как вдруг из толпы ополченцев вынырнул кривой, жилистый мужик с ржавой алебардой и со всего размаху всадил её имперцу в бок.

Тот замер, выронил топор и осел на землю. Альберт, трясущимися руками, поднялся, оглядывая свой, испачканный навозом и кровью, камзол.

— Ты! — заорал он на спасшего его мужика. — Ты зачем в грязи извалял мои доспехи?! Я тебя!

Мужик сплюнул, вытер алебарду о плащ убитого и, не удостоив графа ответом, побрёл дальше, туда, где ещё звенела сталь. Альберт остался стоять, трясясь от страха и злости, окружённый трупами и звуками затихающей битвы.

Его «героический» штурм стоил ему только испорченного камзола и пары седых волос. Но он был жив. А это, в его системе координат, и было главной победой.

***

Час спустя, когда последние очаги сопротивления были подавлены, над городом повисла непривычная, звенящая тишина. Дождь, наконец, прекратился, и сквозь рваные тучи пробились первые лучи солнца.

Они осветили не парадные площади и чистые улицы, а горы трупов, разбитые повозки, чёрные провалы выгоревших домов и красные от крови лужи на брусчатке.

Имперцы, засевшие у ворот последним оплотом, уже не сражались. Они стояли, прижавшись спинами к тяжёлым дубовым створкам, лица под шлемами были бледными масками отчаяния.

Страх, холод и понимание бессмысленности сделали своё дело. Когда Тобиас и его окровавленный авангард вышли на площадь, раздался глухой лязг.

Один за другим мечи и алебарды падали на мокрый камень. Это был не звон поражения — это был звук капитуляции. Звук конца.

И тогда распахнулись малые ворота рядом с основными. Из них выбежал, поскользнулся на мокрой плитке и чуть не упал Адам Вилхант, наместник Вилендорфа. Он был жалок. Без доспехов, в дорогом, но промокшем насквозь и испачканном придворном камзоле.

Его бурые волосы, обычно уложенные с тщательностью палача, висели грязными сосульками. Лицо, заплывшее от лет хорошей жизни, было искажено не благородным страхом, а панической, животной мольбой.

— Молю! — его голос сорвался на визгливый шёпот, который нёсся по площади. — Молю вас, во имя… во имя чего угодно! Не убивайте! Они… они последние! — Он махал руками в сторону оцепеневших солдат, как торговец дешёвым товаром. — Что вам надо? Еду? Кладовые полны! Золота? Сокровищница открыта! Женщин?

Он не успел договорить. Из рядов победителей, бесшумной, стремительной тенью, вышел Тилль Лучник. Дождь стекал по его красной бригантине, делая её цветом старой, запёкшейся раны. Он подошёл так близко, что Вилхант инстинктивно отпрянул, наткнувшись на своих же стражников.

Тилль не кричал. Его голос был низким, плоским, и каждое слово падало, как камень, в мокрую тишину площади.

— Нам ничего от тебя не нужно, Вилхант. Ни твоей заплесневелой муки, ни твоего краденого золота, ни твоих запуганных наложниц.

Он сделал шаг вперёд, и наместник попятился ещё дальше.

— Нам нужно лишь одно. Чтобы ты взял своих щенков, — Тилль кивнул на группу сдавшихся солдат, — и провалился. Туда, откуда пришёл. В твою драгоценную империю. Или в преисподнюю — мне всё равно. Но если через час я увижу твоё лицо в пределах этих стен, я прикажу не казнить тебя. Я прикажу высечь, как вора на рынке. Понял?

Адам Вилхант, не веря своему счастью, забормотал благодарности, больше похожие на лепет сумасшедшего, и пустился наутек, подталкивая перед собой своих последних солдат.

Они растворились в ливне и опустевших переулках, как призраки позорного прошлого. Дождь лил, не переставая, смывая кровь с брусчатки, но, не смывая усталости с плеч победителей. Битва была выиграна. Город — освобождён. Цена была заплачена. Теперь предстояло посчитать её.

***

Час спустя в королевском дворце, в том самом тронном зале, где когда-то собирался совет, теперь стояли два человека. За окном бушевал ливень, а в камине, вопреки сырости, уже потрескивали первые поленья, разведённые стараниями новых хозяев.

На стене, чуть покосившись от сырости, висел портрет Тира Пламенного — первого короля Тирии. Его суровый взгляд с полотна был устремлён куда-то поверх голов нынешних обитателей зала, в то славное прошлое, которое они только что отвоевали обратно.

Тилль Лучник скинул свой мокрый плащ и подошёл к Тобиасу. На его обычно каменном лице играла непривычная, чуть усталая улыбка.

— Ну что ж, Тобиас, — его голос звучал хрипло, но искренне. Он протянул руку — не для формального пожатия, а крепко, по-солдатски, обхватив ладонь товарища. — Долг оплачен. Королевство дышит. Скоро, глядишь, и былую мощь обретёт

Тобиас ответил на пожатие, чувствуя в пальцах Тилля ту же усталость, ту же застарелую мозолистость от лука, что и в своих — от меча.

— Долг платежом красен, — кивнул он, выпуская руку. — Но битва в Вилендорфе… это ещё не конец. Ты слышал вести от разведчиков? На равнинах Вальда собирается нечто… большее. И ужасное.

Тень промелькнула в глазах Тилля, но улыбка не сошла с его лица. Он хлопнул Тобиаса по плечу, и в этом жесте была вся его грубая, прямая натура.

— Не бойся, друг. Ты мне помог — я тебе помогу. Мои лучники, мои люди — всё к твоим услугам. А пока… — он махнул рукой в сторону тёплого камина и стола, на котором кто-то из слуг уже расставил кувшины с вином и чёрный хлеб. — Пока отдыхай. Ты это заслужил. Мы все это заслужили. А завтра подумаем о будущих битвах.

Тобиас вздохнул. Глубокая, накопившаяся за день усталость, наконец, накрыла его с головой. Он снял шлем, положил его на стол рядом с хлебом, и впервые за много часов почувствовал, как мышцы шеи и плеч медленно отпускают своё смертельное напряжение.

За дверью послышались голоса — это подтягивались остальные: Эдгар, перевязанный, но живой, Бернард с суровым, но удовлетворённым видом, Кэссиль, отыскивающий глазами Линэль.

— Гномы, — хрипло усмехнулся Зигфрид, появившись на пороге с повязкой на голове, — уже обшаривают подвалы. Ищут не столько эль, сколько порох. Говорят, «для работы хорошо сделанной нужна и закуска, и заряд на завтра».

Тобиас кивнул, но его взгляд задержался на Зигфриде и Эдгаре. Вспомнилось что-то. Что-то важное, потерянное в пылу главного штурма.

— А где Теодор?

Эдгар и Зигфрид переглянулись. За целый день яростной битвы они и думать забыли о юнце, чья вспышка ярости едва не похоронила их миссию.

— Пойдём искать, — просто сказал Эдгар. — Если он жив, то найдёт способ напомнить о себе.

***

Они нашли его не на поле боя и не среди раненых. Они нашли его на продовольственном складе у городских казарм. Теодор сидел на сложенных в пирамиду мешках с мукой, как на троне.

В одной руке у него болтался почти пустой бутыль с креплёным имперским вином, в другой — огромный кусок копчёной колбасы. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели неестественным, лихорадочным блеском, а с подбородка капало что-то жирное.

Вокруг него, на полу, валялись обрывки упаковок, пустые бутылки и объедки — пиршество новоявленного царька.

— Ты что тут делаешь, Теодор? — спросил Тобиас, останавливаясь на пороге. В его голосе не было гнева, только глубокая усталость и недоумение.

Теодор медленно повернул к ним голову, его взгляд долго плыл, прежде чем сфокусироваться.

— Я?! — он прокричал так, будто они стояли на другом конце площади. — Я сижу на ристалище победы и вкушаю её заслуженные плоды! Смотри! — он размашисто ткнул колбасой в сторону забитых полок. — Всё наше! Всё, что они у нас крали! Я первый пришёл! Я отбил!

Зигфрид фыркнул, но в его фырканье прозвучала не злость, а что-то вроде горького понимания. Так ведут себя мальчишки после первой драки, когда страх отступает и остаётся только пьянящая, глупая эйфория.

Эдгар переступил порог и внимательно посмотрел на юношу. Он увидел не только хмель. Он увидел трепет в пальцах, сжимавших бутылку, и слишком широкие, почти истерические зрачки. Это была не радость. Это была реакция.

Реакция организма, который только что впервые переступил главный рубеж, посмотрел смерти в глаза и отнял жизнь. И теперь пытался затопить этот ужас в вине и обладании награбленным.

— Отбил? — тихо повторил Эдгар. — Один? Против целого склада? Молодец. Настоящий герой.

Теодор замер, как будто в тоне эльфа почуял неодобрение. Его бравурная улыбка сползла.

— Я. я просто… — он беспомощно посмотрел на Тобиаса.

Тобиас подошёл, взял у него из рук бутылку, отпил сам глоток — кислятину — и поставил в сторону. Потом положил руку на его потную, взъерошенную голову.

— Всё, салага. Пир победы окончен. Ты отличился. И набезобразничал достаточно на три жизни. А теперь — на ноги. Поможешь Зигфриду отнести эту «добычу» тем, кто сегодня действительно голодал — нашим раненым и тем, у кого имперцы всё выгребли подчистую. Понял?

В глазах Теодора боролись обломки хмельной гордыни, стыд и детская потребность в одобрении. В конце концов, он кивнул, неуверенно сполз с мешков и пошатнулся.

— Ладно… — пробормотал он. — Помогу.

Тобиас, Эдгар и Зигфрид вывели его на свежий, дождливый воздух. Вино и жирная еда на пустой желудок и пережитый шок сделали своё — через несколько шагов Теодору стало плохо.

Он склонился над сточной канавой, и его вырвало сражённой гордостью, страхом и украденной колбасой. Зигфрид, стоя рядом, хмыкнул.

— Вот он, настоящий вкус победы, дружок. Запомни его. А теперь давай, отряхнись. Дело ещё есть.

И, поддерживая его под локоть, повёл в сторону, где горели костры и слышались голоса выживших. Первый урок был усвоен. Жестоко, но честно. Битва кончилась.

Впереди была ночь, редкая ночь покоя в разорённом, но свободном городе. Для кого-то — ночь триумфа. Для кого-то — ночь, чтобы впервые осознать цену этого триумфа. А утром начнётся новая история. Но это уже будет завтра.

Глава 12 - В интересах революции

Эрнест проснулся в доме Кая, в той самой комнате, что друг выделил ему два года назад. Быстро умывшись, он натянул чёрную рубашку, штаны и сапоги. Снял меч со стены и сделал привычную утреннюю зарядку — несколько резких взмахов, точный укол в воображаемого противника, ещё пара взмахов. Мышцы вспомнили давнюю выучку, тело наполнилось тонусом.

Вложив клинок в ножны, он взглянул на хозяина. Кай Тебир мирно посапывал на своей старенькой деревянной кровати, погружённый уже в третий сон. На финты и пируэты Эрнеста он не обращал внимания — давно привык.

Наскоро перекусив, Эрнест вышел в город.

Улицы жили своей обычной, шумной жизнью: торговцы наперебой зазывали покупателей, те яростно торговались, споря за каждую монету. Где-то в переулке бренчала лютня, пьяный голос выводил непристойную песенку про императорских советников.

Эрнест неосознанно прижал ножны меча поближе к бедру, делая его менее заметным. Слишком уж ярко и вызывающе выглядело это оружие на фоне его простецкой одежды.

И слишком уж много в последнее время в городе бродило подозрительных личностей в чёрных латных доспехах. Лучше было не привлекать их внимания.

Но город уже не был прежним. Эрнест чувствовал это кожей, каждым нервом, каждой клеткой тела, наточенной за годы войны. Вчера, когда он бродил по окраинам, он видел то, от чего до сих пор было больно в груди.

Разгромленные лавки ремесленников, которые отказались платить дань имперским сборщикам. Выбитые окна в домах, где, по слухам, укрывали дезертиров. Труп подростка, повешенного на воротах за то, что посмел крикнуть: «Смерть империи!» Его так и не сняли — оставили в назидание.

Тело уже начало разлагаться, и запах гнили смешивался с ароматом свежего хлеба из соседней пекарни. Никто не убирал труп. Никто не смел.

«Смотрите, — думал Эрнест, проходя мимо. — Смотрите, что они делают с вашими детьми. С вашим будущим. И молчите. Потому что боитесь. Но страх — это топливо. Чем больше его, тем сильнее будет взрыв».

А вчера вечером вспыхнуло. Эрнест не был там, но слышал рассказы: толпа голодных женщин разнесла склад с зерном, который имперцы держали для своих легионов.

Солдаты приехали через час, когда от зерна остались только мокрые разводы на мостовой — его вымели подчистую, вместе с мешками. Трёх женщин зарубили на месте. Остальные разбежались, но в глазах у них горело то, что Эрнест узнавал: ненависть. Она зрела, как нарыв, и должна была прорваться.

«Это только начало, — думал он, лавируя между лотками торговцев. — Искра уже упала. Теперь нужно раздуть пламя. Нужно показать им, что они не одни. Что есть те, кто готов умереть за свободу. За Север».

— «Пора, нужно действовать!» — мелькнуло в голове у Эрнеста, и он, не оборачиваясь, свернул в узкий проулок, ведущий к тайному убежищу адептов Десятерых.

Он не заметил человека в чёрном балахоне с вышитым драконом на спине. Тот, прижавшись к стене, проследил за Эрнестом взглядом, мысленно зафиксировал маршрут и быстро нацарапал на клочке пергамента: «Идёт в убежище. Путь известен. Командир будет доволен», — беззвучно шевельнул губами шпион и растворился в толпе, словно его и не было.

А в воздухе, густом от городской пыли и тревоги, витали шепоты. Жители Иттерна — и люди, и нелюди — то и дело перешёптывались, обсуждая вечерний погром, войну на севере и зловещую комету, что недавно прочертила небо над самой столицей империи, городом Эмпер.

***

Воздух в убежище оказался густым и неподвижным, как болотная жижа. Прежний запах ладана и благовоний полностью вытеснила вонь сточных вод, поднимающаяся из каналов. Огонь в центре зала погас, оставив после себя лишь горстку холодного пепла. Было прохладно, пусто и жутко неуютно.

В этом мраке Эрнест сразу разглядел знакомую фигуру.

— Люций, пора! — его голос, низкий и сжатый, гулко отозвался под сводами.

Словно по сигналу, из дальних комнат и ниш стали выходить люди. Все десять. Они стягивались к центру зала — бывшие легионеры с лицами, изрубленными шрамами; торговцы с хитринкой в потухшем взгляде; философ в потёртом плаще; женщины, чью жизнь переломила война, забрав мужей.

Они выглядели уставшими, потрёпанными жизнью, будто старое, истрёпанное полотно. Но в их глазах, обращённых теперь к Эрнесту, жил ровный, неистовый жар. Пламя, которое не могла погасить никакая сырость подземелья. Пламя революции.

Люций, высокий и сухопарый, медленно вложил свой меч в ножны. Звук металла, входящего в кожу, прозвучал тихо и окончательно.

— Пора, — тихо согласился он, и его шёпот был подобен скрежету точильного камня. — Да разгорится пламя, пламя нового зерна, нового мира.

***

Их бег с факелами и криками по городу был подобен натиску разъярённого стада. Топот сапог, рёв гнева, треск пылающих головней — всё слилось в единый гул, заглушающий звон набата.

Город взорвался. Не с них — он уже тлел, они лишь поднесли спичку. Из каждой подворотни, из каждого подвала высыпали люди. Те, кого империя грабила годами. Те, чьих сыновей забрали в легионы и отправили на убой.

Те, чьих дочерей уводили в солдатские казармы и не возвращали. У них не было мечей — только камни, палки, обломки досок. Но ненависть в их глазах была острее любого клинка.

— Бей драконов! — орал седой старик, швыряя булыжник в окно управляющего городом.

— Смерть империи! — вторили ему женщины, выплескивая помои на головы пытавшихся построиться солдат.

Каждое знамя, каждый символ, отдалённо напоминающий чёрного дракона, яростно срывали со стен, швыряли под ноги и предавали огню. Это не была атака — это был хаос, долго копившаяся ярость, вырвавшаяся наружу.

Ярость тех, кого довели до края произволом командиров, налогами и зверствами имперских легионеров в Вилендорфе и Эвендоре.

Эрнест, оторвавшись от основной толпы, подбежал к ослепительно белой стене одного из зданий. Достал заранее припасённую банку с красной краской и, не раздумывая, вывел размашистыми буквами на имперском языке:

Libertas Ad Septentrionem! Morte imperii! — Свобода Северу! Смерть империи!

Краска потекла по белоснежному мрамору, как кровь. Эрнест отступил на шаг, любуясь делом рук своих. Стена, символ имперской чистоты и порядка, была осквернена. Уродливо. Правильно.

Двое имперских солдат, патрулировавших переулок, увидели его за этим деянием. Мечи звякнули, выходя из ножен.

— Мятежник! Держи его! — крикнул один, и они бросились в погоню.

Но они не заметили старого легионера, одного из адептов, сидевшего на карнизе крыши. Тот дождался, когда солдаты окажутся прямо под ним, и перерезал туго натянутую верёвку. На патрульных с грохотом обрушилась груда булыжников и полное ведро нечистот, собранных, судя по запаху, со всего квартала.

— Пой, революция! — закричал Эрнест, и его голос, полный ликования и ярости, парил над грохотом города.

И в этот самый миг он почувствовал это. Не восторг и не адреналин — а невообразимую, всесокрушающую мощь, словно не он бежал по мостовой, а сама земля несла его.

Словно не его рука сжимала эфес меча, а дух Марики Святой водил его пальцами. Это чувство всесилия, чистое и опьяняющее, нахлынуло на него волной.

Он выхватил свой меч. И город озарился. Не факельным заревом, не отсветом пожара. Ярким, холодным, ослепительным светом, который бил от клинка, как от второго солнца, разрывая вечерние сумерки и бросая чёрные, чёткие тени от бегущих людей и горящих знамён. Эрнест замер на мгновение, глядя на это сияние в своей руке. Это нравилось ему, очень.

***

Кай Тебир, сбитый с ног людской волной, в панике искал глазами Эрнеста. Город больше не горел — он захлёбывался. Хаос кристаллизовался в кровавую схватку. Где-то уже слышался звон стали о сталь.

Из окон верхних этажей летели камни и горшки с нечистотами. Женщина в разорванном платье била имперского центуриона по шлему сковородой, пока тот не рухнул замертво. Мальчишка лет тринадцати добивал раненого солдата его же кинжалом — неумело, со всхлипами, но добивал.

Двоих бунтовщиков — бывшего торговца и одного легионера — уже зарубили на площади. Их осталось восемь. И среди них, мелькая чёрной рубахой меж черных плащей солдат, был Эрнест.

Их загнали в тупик у старой ратуши. Кольцо сомкнулось: спереди — дисциплинированный строй имперской пехоты, сзади — городская стража в тяжёлых чёрных доспехах с бердышами наперевес — ловушка.

Но Эрнест не думал сдаваться. Словно отвечая на саму мысль о плене, он вновь выхватил свой меч. Клинок вспыхнул с новой, почти болезненной силой, ослепительной вспышкой резанув по зрению солдат в первых рядах. Они зажмурились, отпрянули — и кольцо дрогнуло.

— Эрнест! — закричал Кай, пробиваясь сквозь толпу зевак. Его голос потонул в общем рёве. — Эрнест! Я здесь!

Но Эрнест не слышал. Он слышал только вой крови в висках.

***

Когда предвечернее солнце окрасило небо над Иттерном в грязновато-лиловый цвет, на главную площадь въехал Маркус Децимий. За ним, отбивая чёткий шаг, следовали пятеро легионеров его личной когорты. Взгляд легионера, холодный и оценивающий, скользнул по задымлённым фасадам и пятнам на брусчатке.

— Кончай это безобразие, — равнодушно бросил он центуриону. — Эшафот. Всем зачинщикам. Кроме одного, светловолосого в чёрном, он нужен мне живым.

Приказ был исполнен с пугающей скоростью. Пока солдаты добивали последние очаги сопротивления, другие сколотили грубый эшафот с семью верёвками.

Эйфория испарилась, ярость выгорела. Эрнест лежал лицом вниз на холодной, липкой брусчатке. Его, вместе с другими выжившими, грубо втолкнули в толпу, окружавшую место казни. Губы разбиты, под глазом наливается синева, рёбра болят после удара древком копья. Но боль была где-то далеко, за плотной стеной оцепенения.

Он смотрел на эшафот. На семь верёвок, покачивающихся на ветру. На семь деревянных подставок под ними. И узнавал тех, кто стоял на них.

Вот Люций. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойно. Он смотрел не на толпу, не на палача — он смотрел на небо. Туда, где, может быть, его ждали Десятеро. Рядом с ним — тот самый философ в потёртом плаще. Он что-то шептал, может быть, молитву, может быть, последние слова утешения самому себе.

Торговец с хитрыми глазами — теперь в них не было хитрости, только пустота. Женщина, чей муж погиб на войне. Она плакала, но молча, беззвучно, только слёзы текли по щекам, оставляя светлые дорожки на грязной коже.

Тишину нарушил только мерный шаг палача, поднявшегося на помост. Он развернул свиток, и его голос прозвучал глухо, как скрип тележного колеса:

— Указом его августейшего величества императора Квинтилиана II Августа, повелителя Иттерна, Златой Гавани, Эмпера и Арласса, владетеля Вилендорфа, Ксаната, Эвендора et cetera, et cetera. — Раздавал почести повелителю палач. — Зачинщиков бунта, адептов языческой и мятежной секты Десятерых, предать смертной казни через повешение. Приговор привести в исполнение немедленно.

Эрнест поднял голову. Его взгляд выхватил из толпы фигуру в чёрном плаще, стоявшую в стороне на возвышении. Маркус Децимий наблюдал, скрестив руки на груди. Лицо его было непроницаемо, только в глазах тлело холодное любопытство — как у кота, наблюдающего за предсмертными судорогами мыши.

Палач махнул рукой. Семь деревянных подставок с грохотом отшатнулись из-под ног.

Семь тел дёрнулись, выгнулись, забились в воздухе. Верёвки скрипели, скручиваясь. Кто-то из толпы закричал, кто-то отвернулся, кто-то, наоборот, подался вперёд, впиваясь глазами в это зрелище.

— Люций! Нет! — рёв, вырвавшийся из глотки Эрнеста, был нечеловеческим.

Вся толпа резко обернулась на него. На мгновение воцарилась тишина, в которой лишь слабо скрипели верёвки.

И тогда из толпы, прямо рядом с Каем, прозвучал тихий, насмешливый голос:

— Чем ближе крах империи…

Кай, не отводя взгляда от дергающихся на верёвках тел, закончил шёпотом, полным ледяной ненависти:

— …тем безумнее её законы.

Казнь завершилась. Тела ещё качались, когда солдаты начали разгонять толпу. Кто-то плакал навзрыд. Кто-то проклинал императора шёпотом, чтобы не услышали. Кто-то просто стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд.

Эрнест рухнул на колени, вцепился пальцами в волосы. Внутри него не было ни мыслей, ни звуков — только ярость. Глухая, старая, копившаяся годами, с самого начала той войны.

«Я привёл их на смерть, я! Своими речами, своей верой в то, что мы можем что-то изменить!»

Он поднял голову. Сухим, выжженным, взглядом скользнул по качающимся на верёвках телам, а затем нашёл в толпе Маркуса. Легионер в своих прочных, начищенных до зеркального блеска чёрных латах взмахнул прядью пепельных волос и отдал рукой приказ солдатам:

— Прочесать кварталы. Найти остальных.

А сам, не оглядываясь, повернулся и направился к высокому мраморному храму — в храм Чёрного Дракона.

Ни мысли, ни плана. Только этот спокойный, уверенный шаг в самое логово врага. Эрнест выхватил меч и рванул с места.

Кай, увидев это, словно очнулся от долгого сна, бросился следом. Люди и нелюди в панике разбегались, роняя корзины с фруктами, спотыкаясь о разбитые горшки. Предпоследний акт драмы, начавшейся на рассвете, неумолимо двигался к своему завершению.

Следующий ход в игре был сделан, и он не заставит себя ждать.

Глава 13 - Пик Древних

«В северных землях, к югу от Синих гор, есть страна, Тирией именуемая. А за ней, к востоку, находится древний горный проход, выстроенный в середине девятисотых годов Эпохи Древних, и имя ему – Пик Древних»

Грациан Арласский – «Fabulae antiquae et fabulae populorum Septentrionalium»

Прошла неделя после битвы за Вилендорф. Столица Тирии, наконец, вырвана из лап лживых узурпаторов и возвращена её законным правителям. Весть о падении оплота захватчиков прокатилась по оккупированным землям подобно свежему ветру.

В других городах королевства, так долго томившихся под имперским игом — в суровом Ксанате, в торговом Эвендоре, в неприступном Найдорфе — вражеские гарнизоны, узнав, что Вилендорф пал, а нордлинги пришли на помощь Тирии, не стали дожидаться расправы.

Они в панике бросили свои посты и хлынули на юг, к границам Империи, пытаясь в беспорядке сформировать новую линию обороны против надвигающейся Объединённой армии Севера. Машина оккупации дала первую сокрушительную трещину. Улицы этих городов, ещё вчера патрулируемые чужеземцами в чёрных латах, теперь заполнились нерешительными, но полными надежды горожанами.

В королевском дворце Вилендорфа, в его единственном уцелевшем кабинете с треснувшим мраморным камином, стоял Тобиас. Он неспешно курил трубку, насыщая воздух пряным ароматом своего любимого восточного табака. Его взгляд был прикован к огромной карте, разложенной на столе, утыканной флажками.

Два тяжёлых клина — легионы под командованием Корнелия и Гария — упирались в синюю ленту Инеевой реки. Тобиас усмехнулся уголком рта, выпуская струйку дыма. Разделяющая река… да, он посчитает это преимуществом.

«Всё идёт так, как должно, — думал он, водя пальцем по пергаменту. — Но почему тогда внутри так тревожно?»

За толстыми стенами дворца звучал новый шум, сменивший грохот камнемётов и звон стали. Настойчиво стучали молоты, визжали пилы, гремели телеги с булыжником и досками. И над всем этим — крики рабочих, полные не отчаяния, а деловой торопливости. Они восстанавливали свой город. Ковыряли раны войны, чтобы залатать их новой жизнью.

К Тобиасу, почти беззвучно, подошёл Эдгар. Он двигался как тень, и только слабое свечение кристалла на его посохе выдавало присутствие.

— В тебе ещё есть силы сражаться, командир? — спросил волшебник, и в его усталом голосе слышалась не проверка, а настоящая, глубокая потребность узнать.

Тобиас оторвался от карты. Его взгляд, ещё секунду назад расчётливый и холодный, стал твёрдым, как закалённая сталь.

— Есть, — ответил он, отчеканивая каждый слог. — За Эрнеста. За Север. За тех, кто не дошёл.

Ответ, похоже, удовлетворил Эдгара. Он кивнул, поправил потускневшую повязку на груди и провёл пальцами по кристаллу на посохе.

Камень отозвался едва уловимым, тревожным свечением.

— Дальше будет труднее, — произнёс волшебник, и его слова повисли в воздухе, словно пророчество. — Каждый шаг — как восхождение на хрустальную гору. Но я чувствую, что Эрнест близок, что он почти у цели.

Эдгар замолчал, его взгляд стал отсутствующим, будто он следил за нитью, невидимой для других.

— Эдгар? — Тобиас нахмурился, инстинктивно положив руку на эфес меча. — Что с ним? Он один там? Как он?

Волшебник медленно перевёл на него глаза. В них было что-то странное — смесь тревоги и странного, почти мистического спокойствия.

— Он в сердце Империи, — проговорил Эдгар, и его голос стал тише, но от этого каждое слово обрело вес свинца. — И он не один.

— Не один? — Тобиас подался вперёд. — Кто с ним?

Эдгар покачал головой, и его лицо на миг исказила тень, похожая на улыбку — горькую и понимающую.

— Я не знаю имён. Но магия не лжёт. Там, в Иттерне, зажглось пламя. Не то, что жжёт дома, — он положил руку на грудь, туда, где под кожей билось сердце, — а то, что жжёт души. Эрнест стал искрой. И вокруг него уже собираются те, кто готов сгореть за свободу. Я чувствую их отчаяние. И их ярость. Они идут за ним, Тобиас. И некоторые из них уже не вернутся.

Тобиас сжал эфес меча так, что побелели костяшки. В груди вспыхнуло знакомое, давно забытое чувство — бессилие. Там, за тысячи вёрст, его друг, почти брат, сражается в одиночку, а он здесь, в освобождённом городе, с армией за спиной, и ничем не может помочь.

— Надеюсь, это хорошее известие, — выдавил он, вставая из-за стола. В этот миг он ощутил вековую усталость, словно ему не тридцать пять лет, а все восемьдесят. — Надеюсь, они успеют.

Эдгар не ответил. Он просто стоял и смотрел, как Тобиас подходит к окну, за которым кипела жизнь возрождающегося города.

***

Во дворе уже вовсю цвели деревья и цветы, чирикали птицы, воздух был насыщен ароматами смолы, камня, металла, в то же время, смешиваясь с запахами цветущего абрикоса, вишни и яблок. Жизнь пробивалась сквозь пепелище, и это было чудом лучше любого волшебства.

Мириэль не покидала палат для врачевания, и выглядела истощённой, не смотря даже на её эльфийское происхождение. Бофран вместе с Дофуром и его братом Бифуром не отходили от пушки ни на шаг, постоянно начищая её и нанося новые руны на гномьем языке, значение которых понимали лишь они.

Теодор учился фехтованию у Зигфрида на главной площади города, постоянно получая от него новые удары, но он не отчаивался. Он всегда хотел быть великим воином и отомстить имперцам за смерть его родных.

Тобиас и Эдгар увидели Кэссиля и Линэль, те удобно расположились в одном из домов и мирно беседовали друг о друге.

— Смотри, Тобиас, — указал волшебник, когда они проходили по улицам города. — Твоими усилиями создана хоть и небольшая, но всё же жизнь. Помнишь мои слова о пророчестве?

— Помню, мой друг, — ответил Тобиас и посмотрел куда-то вдаль, на синеющие на горизонте горы.

— Это твоя судьба. Судьба короля Севера, — многозначительно молвил Эдгар.

Тобиас остановился. Он долго молчал, глядя на то, как двое детей, мальчик и девочка, бегают вокруг фонтана, разбрызгивая воду, и смеются так звонко, будто войны не было вовсе.

— А хочу ли я этой судьбы? — спросил он, не глядя на волшебника. Голос его звучал глухо, словно слова приходилось выдавливать из самой глубины души. — Смогу ли я править всеми теми, кого я вижу здесь? Они смотрят на меня как на спасителя, Эдгар. А я… просто солдат. Я умею убивать. Я умею вести людей в бой. Но править? Судить? Решать, кому жить, а кому умереть не на поле боя, а здесь, в мирной жизни? Я не знаю, смогу ли.

Он перевёл взгляд на волшебника, и в глазах его была такая боль, какой Эдгар не видел даже в самые тяжёлые минуты битв.

— А если мы проиграем в битве? Если я поведу их на смерть, и все они погибнут? Кто тогда будет править? Ты? Или твои волшебники с островов? Мы ходим по очень тонкому льду, Эдгар. И если сражаться — то быть готовым и во всеоружии!

Эти слова повисли в воздухе, и на лице волшебника промелькнуло нечто похожее на озарение. Не на обиду, а на внезапное, ясное понимание.

— Во всеоружии… — медленно повторил Эдгар, и его взгляд загорелся изнутри давно не виданным огнём. — Точно! Тогда путь твой лежит только в одно место. На Пик Древних.

Тобиас нахмурился:

— Пик Древних? Что я там найду? Руины да ветер. Я слышал об этом месте от скальдов. Говорят, там водятся призраки и древнее зло. Зачем мне туда идти?

— Ты найдёшь то, о чём ныне забыли даже короли, — голос Эдгара стал низким и звенящим, как отзвук далёкого колокола. — Ты найдёшь ответ на свой страх. И оружие.

— Какое оружие? — Тобиас почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с весенним ветерком.

Эдгар уже спускался по ступеням дворца, обернувшись на полпути. Его фигура на мгновение вырисовалась на фоне цветущих деревьев, словно призрак из другой эпохи.

— В гробнице, что вырублена в самой сердцевине Пика, — проговорил он, и слова его были чётки и неоспоримы, как высеченные в камне. — Лежит меч Ульфберта Железнорукого. Тот, что не знал поражения. Тот, что ждёт руки, достойной поднять его против тьмы.

Он не стал ждать ответа. Повернулся и зашагал прочь, оставив Тобиаса одного на ступенях, под пение птиц и далёкий стук молотов, с новым вопросом в душе, куда более тяжёлым, чем все предыдущие.

***

Тобиас зашёл в полуразрушенную библиотеку. На месте того, что служило раньше входом в храм знаний, теперь была воронка от ядра требушета и обгоревший фасад здания. Имперцы уничтожали всё, что когда-либо принадлежало старому миру, они хотели преобразовать и исказить всё.

Не вышло.

Он пробирался через разбитые и обугленные стеллажи, переступая через груды книг, рассыпавшихся в прах от одного прикосновения, пытаясь отыскать что-угодно, напоминающее ему об этом месте, скрытом в снегах и пещерах Синих гор.

«Пик Древних… Пик Древних» — Тобиас окидывал взглядом каждую уцелевшую книгу и бормотал про себя. Пальцы его скользили по корешкам, оставляя тёмные следы на вековой пыли. Некоторые фолианты рассыпались, стоило до них дотронуться — бумага не выдержала ни огня, ни времени, ни людской жестокости.

И тут он споткнулся о груду камней, оставшихся от разрушения. Он бы непременно упал, если бы чья-то сильная рука не схватила его за плечо.

Кэссиль.

— Что ты тут забыл? — насмешливо спросил дикий эльф, но в глазах его светилось искреннее любопытство.

— Да так, решил освежить знания об истории Севера, — отмахнулся Тобиас, отряхивая кирасу от пыли.

— Древние легенды и истории народов Севера, Грациан Арласский, — Кэссиль взял с полки толстый том в кожаном переплёте, чудом уцелевший среди руин, и протянул его Тобиасу. — Какая ирония. Имперец пишет историю наших земель.

— Ах, пока мы с ними воюем, они пишут о нас книги, — Тобиас принял фолиант, почувствовав его непривычную, древнюю тяжесть. — Интересно, что они там понаписали?

— Посмотри на дату, — Кэссиль распахнул книгу, и пальцем указал на титульный лист. — Одна тысяча шестидесятый год. Её написал ещё за сто лет до войны.

— Прочесывали почву, изучали… — Тобиас провёл пальцем по строкам, написанным витиеватым имперским почерком. — Готовились.

Он закрыл книгу и прижал её к груди, словно это было не просто собрание легенд, а ключ к чему-то важному, сокровенному.

Тобиас вместе с Кэссилем вышли из библиотеки, оставив за спиной запах пепла и древней пыли, и направились в «Гордого оленя» — единственную таверну, чьи двери снова были открыты для всех.

А в ней уже собралась, казалось, вся их разномастная компания. За длинным, грубо сколоченным столом сидела Мириэль, всё ещё бледная, но уже без повязок, с типичной для неё чашкой травяного отвара. Рядом дремал, прислонившись к стене, Эдгар, его посох мирно светился у ног.

Бофран и братья Бифур с Дофуром, наконец-то отлипшие от своей драгоценной пушки, учуяв запах жаркого, с азартом обсуждали достоинства разных сортов пива.

В дальнем углу, красные и мокрые от пота, хлопали друг друга по плечам Зигфрид и Теодор, явно закончившие не одну учебную схватку.

И во главе стола, на почётном месте, сидел Тилль Лучник, что-то неспешно рассказывающий всем подряд. Князей Бернарда и Альберта не было — они совещались о предстоящей битве в своих покоях.

Здесь же, в дымном тепле таверны, среди запаха тушёной баранины и хмеля, была другая война — война выживших, которые ненадолго позволили себе передышку.

Тобиас, стоя в дверном проёме, окинул взглядом это пёстрое братство. Он чувствовал тяжёлый переплёт книги под мышкой и ещё более тяжёлые слова Эдгара в сердце. Теперь предстояло самое сложное — рассказать им, что передышке конец, и предложить пойти навстречу ветру и древним камням.

Он положил книгу на стол с глухим, весомым стуком, и все очнулись от этого звука.

— Тобиас, что это? — первым спросил Тилль Лучник, прищурившись.

— Это наш путь к победе, — уверенно молвил Тобиас. — Кэссиль, светильник.

Эльф беззвучно подошёл с масляной лампой. Пламя заколебалось, отбрасывая пляшущие тени на пожелтевшие страницы. Тобиас быстро пролистывал их. Текст был на архаичном имперском, но на полях, другим почерком, вёртким и угловатым, шёл подстрочный перевод.

— Слава тому, кто перевёл, — пробормотал Кэссиль с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

Тобиас отыскал нужный абзац и прочёл вслух, уже с нордской прямотой:

— «От древнего града Вилендорфа идите туда, где солнце заходит. Заберитесь на вершины студёные, горными пиками испещрённые. От дороги древней, что в скалах пробита, держитесь пути прямого — и гробницу обыщите».

— Тьфу! Ничего не понятно! — закричал Бофран, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки. — Студёные вершины, пробитые дороги.… Да это любое ущелье в горах! Мы там будем год бродить, пока не замёрзнем или не сгинем в расселине!

— Что ж тут непонятного, господин Бофран? — тихо, но чётко вступила Мириэль. Все взгляды обратились к ней. — «Где солнце заходит» — это восток, а не запад. Мы ведь к Синим горам идём, они на востоке. «Вершины студёные» — значит, подниматься нужно высоко, где даже летом лежит снег. А «дорога древняя, в скалах пробитая» … — она на мгновение задумалась, и в тишине было слышно лишь потрескивание свечей. — Это, вероятно, тот самый горный проход, о котором говорится в начале книги. Девятисотых годов постройки. Если от него идти прямо, не сворачивая, упрётесь в скалу. В ту самую, где и вырублена гробница.

В таверне воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге. Все смотрели на Мириэль с новым, доселе невиданным уважением.

— Браво! — внезапно произнёс Эдгар, открыв глаза. В них не было и тени сна. — Ни одна мысль не упущена. Безупречная адаптация текста к местности.

Мириэль, не ожидавшая такой похвалы, лишь слегка опустила голову, сдерживая улыбку где-то в глубине души. Но её щёки чуть порозовели.

Тобиас, между тем, уже пролистал ещё пару страниц, и его палец замер на новом абзаце. Он нахмурился, вслушиваясь в странные, витиеватые обороты.

— Слушайте, — позвал он всех, и в его голосе прозвучала лёгкая досада. — Тут ещё что-то… «Окромя древнего оружия витязя северного, на пике том хранится котёл, что и жажду храброй рати утолит, но и при звуке боя наполнится он не пищей, но ядом, что разит поболе стрелы любого, кто коснётся его. Нанесённый же на оружие яд убивает любого, и имя котлу тому — котёл Морриган». Чёрт, это как ребус какой-то. Мириэль, не прольёшь свет? Мозг уже кипит.

Всеобщее внимание снова обратилось к эльфийке. Та слегка наклонилась к книге, её глаза пробежали по строкам.

— Котёл Морриган… — проговорила она задумчиво, и в её голосе зазвучали отголоски древних сказаний. — Это не просто артефакт, это реликвия друидов. Они хранили его в роще Кан Дху, что к востоку от Хардирии…, но это было так давно, что и моя память едва цепляется за эти сведения. Возможно, древние племена хардов перенесли его в ту гробницу, чтобы уберечь от чужих рук. Если бы им завладели имперцы… — она подняла взгляд, и в нём мелькнула тревога, — нам бы пришлось ой как несладко. Он меняет свою природу в зависимости от того, мир вокруг или война.

— А кто эта Морриган? — не унимался Тобиас, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Слово «яд» резануло его солдатскую душу острее любого клинка.

Ответил Эдгар, и его голос прозвучал сухо и беспристрастно, как чтение поминального списка:

— Древняя жрица. Покровительница воинов и богиня судьбы на поле брани. Говорят, она сама выбирает, кому помочь, а кого погубить. Это не сила, Тобиас. Это суд. Она может дать пир победителям и напоить смертью побеждённых. Или, наоборот. Она очень избирательна.

В наступившей тишине громче всех прозвучал фыркающий вздох Бофрана.

— Да… Дела! — воскликнул гном, скрестив руки на груди. — Мало того, что нам нужно тащиться на край света за какими-то столетними железяками, так ещё и за котлом лезть, который не накормит, а отравит! Прекрасный план! Прямо пир во время чумы!

— Ах ты, бородатый невежа! — вспыхнул Эдгар. Редкая эмоция исказила его обычно спокойное лицо. — Может, твои предки вместе с нордами высекали ту гробницу в горах, а ты так отзываешься о наследии, словно это побрякушки на базаре!

— Но я… — попытался вставить слово Бофран.

— Никаких но! — отрезал волшебник, и его посох на мгновение вспыхнул ярче. — Это не поход за сокровищами. Это миссия. В ней или видят смысл, или остаются дома и чистят свои доспехи.

Бофран надул щёки, потом махнул рукой, словно смахивая со стола невидимую крошку.

— Ладно, ладно, не кипятись, друг. Раз уж дело такое… — Он тяжко поднялся и подошёл к Тобиасу. — Значит, так, командир. Я с тобой. А то наш длинноухий мудрец больно нервный — того и гляди, испепелит меня на месте из своей палки волшебной. Кто ж тогда за пушкой присмотрит, как не я?

— Ну, а куда же я без своего гнома? — тихо, но чётко произнёс Кэссиль, тоже вставая. Его движения были плавны и беззвучны. — Да и тебе, Тобиас, нужен тот, кто будет держать свет в кромешной тьме. В прямом смысле. Я иду.

Тобиас окинул взглядом собравшихся друзей. В его глазах читалась и благодарность, и тяжесть грядущего пути.

— Значит, решено. — Он обвёл взглядом стол. — Никто не хочет сказать нам слов на прощание?

— Прощание? — встрепенулась Линэль. Её голос дрогнул. — Кэссиль… ты же помнишь наш уговор. Не лезь на рожон.

Кэссиль подошёл к ней, и на миг всё вокруг будто замерло. Он взял её руку в свои руки — нежно, но крепко.

— Помню, — сказал он так тихо, что слова были почти не слышны никому, кроме неё. — Жди меня. И я вернусь. Обещаю.

Затем он обернулся, кивнул Тобиасу, и его лицо снова стало непроницаемой маской воина. Тобиас оставил тяжёлый фолиант лежать на столе — символ отправной точки.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из таверны в прохладные сумерки наступающего вечера. За ним, твёрдо ступая по половицам, последовал Бофран. И, как тень, завершил эту странную процессию Кэссиль. Дверь захлопнулась, отрезав свет и тепло. В таверне воцарилась тяжёлая, многозначительная тишина, которую нарушал лишь треск огня в очаге и тихий вздох Линэль.

***

Медленно садилось весеннее солнце, одаривая последним медным светом возрождающийся город.

Тобиас в последний раз осмотрел свои доспехи — стальную кирасу, начищенную до блеска, но всё ещё хранившую в царапинах и вмятинах память о десятках боёв, о поте и крови соратников. Поправил кожаные наручи с выцветшим, но всё ещё различимым гербом Хардирии — знаком его родной страны. Убедившись, что полуторный меч легко выходит из ножен, он оглядел свою небольшую компанию.

Бофран с типичным гномьим ворчанием перекладывал свой необъятный походный мешок с одного бока пони на другой. Кэссиль уже сидел в седле своего лёгкого скакуна, лицо обращено к горам, а взгляд — на чём-то далёком и невидимом для остальных.

— Бросьте своих коней, — твёрдо сказал Тобиас, указывая подбородком на мрачную, сине-лиловую громаду горной гряды, заслонявшую восточную часть неба. — В тех скалах они станут мёртвым грузом. Мы идём пешком. Вот туда.

Кэссиль повернул к нему голову, его уши слегка дрогнули.

— Выходим сейчас?

— Сейчас, — отчеканил Тобиас, подхватывая собственный, куда более скромный, чем у гнома, вещмешок. — Наши дела в этом городе окончены. Я намерен успеть к равнинам к началу битвы.

— Боюсь, мы не успеем, — спокойно возразил Кэссиль, не слезая с лошади. Его голос был ровным, без упрёка. — В той книге была карта. Тот самый Пик находится на приличном расстоянии. На самой высокой вершине горы Метэрген. Это не прогулка на закате.

— Проклятье! — выпалил Бофран, оставив, наконец, мучить бедное животное. — И ты всё это время молчал?!

— Не волнуйтесь, — Тобиас перекинул мешок через плечо. В его голосе прозвучала та самая, знакомая многим, уверенность командира, не допускающая сомнений. — Я знаю эти места намного лучше, чем вы. Разберёмся.

— Ну что ж, — Кэссиль, наконец, спрыгнул на землю, и в его движениях была лёгкая, почти насмешливая грация. — Тогда веди нас, великий предводитель!

Тобиас, скрыв краешком губ непрошеную улыбку, кивнул. Не оглядываясь на уютный, шумящий за их спинами Вилендорф, он сделал первый шаг на восток, к подножию гигантов. За ним, кряхтя под тяжестью снаряжения, засеменил Бофран. И следом, бесшумной поступью, двинулся Кэссиль, чей острый взгляд уже изучал тропу, которую ещё предстояло найти.

***

Поначалу тропа, уходящая на восток, ещё хранила следы телег и копыт — это был старый торговый путь, ведущий к подножию Синих гор. Но с каждым часом дорога становилась уже, камни — крупнее, а воздух — холоднее и острее.

Шум Вилендорфа отступил, сменившись тишиной, которую нарушал лишь свист ветра в скалах да тяжёлое дыхание Бофрана.

Кэссиль шёл впереди, его лёгкая, почти скользящая походка контрастировала с грузной, основательной поступью гнома. Время от времени эльф замирал, прикладывая ладонь к выветренному камню или наклоняясь к жёсткой горной траве, будто читая в них карту, невидимую для других.

— Ты точно знаешь, куда идёшь? — наконец не выдержал Бофран, останавливаясь, чтобы отдышаться. Его щёки пылали румянцем под рыжей бородой. — Или мы просто будем петлять, пока у меня ноги не отвалятся?

— Тропа здесь, — беззвучно указал Кэссиль на почти неразличимую щель между двумя каменными глыбами. — Её проложили не люди. По ней ходили те, кто старше этих гор.

— Охотники? — спросил Тобиас, протискиваясь за ним.

— Или те, на кого они охотятся, — многозначительно ответил эльф, и его бледные глаза на мгновение встретились с взглядом Тобиаса.

К вечеру первого дня они достигли подножия Метэргена. Гора вздымалась перед ними не просто вершиной, а стеной — чёрной, испещрённой тенями и казавшейся неприступной. Снежная шапка на её пике пылала в лучах заходящего солнца кроваво-золотым огнём.

— И мы на это залезем? — Бофран упал на валун и вытер пот со лба. — Я гном, я создан для тоннелей и пещер, а не для того, чтобы карабкаться, как какая-нибудь коза!

— Не залезем, — поправил Тобиас, разворачивая потрёпанную копию карты из книги. Его палец провёл по извилистой линии. — Мы войдём. Где-то здесь должен быть вход в старый проход. Тот самый, что построили в Эпоху Древних. Он должен вести внутрь горы, прямо к сердцу Пика.

Он поднял глаза от пергамента и окинул взглядом нависающую над ними каменную громаду. Где-то там, в холодном чреве Метэргена, ждали меч, что не знал поражения, и котёл, что мог быть и благословением, и проклятием. Им предстояло найти дверь в эту древнюю твердыню.

А ночь в горах, как знал каждый выживший здесь, была не самым подходящим временем для поисков. Но и времени на отдых у них не оставалось.

***

Наступили сумерки, и с ними пришёл пронизывающий холод, стекающий с ледников Метэргена. Разводить костёр было не из чего — лишь редкие, чахлые кустики колючего горного сухостоя цеплялись за камни. Бофран, дрожа от холода и усталости, укутался в толстый плащ и принялся ворчать о том, как глупо искать дверь в кромешной тьме.

— Она не откроется тому, кто её ищет лишь глазами, — тихо проговорил Кэссиль, стоя неподвижно, словно вросший в скалу. Он прикрыл веки, и его острые уши слегка подрагивали, улавливая звуки, недоступные другим: скрип сдвигающихся пластов, шелест ночных птиц, далёкий вой ветра в расселинах. — Она откроется тому, кто слышит голос камня. Кто помнит его песню.

— Прекрасная поэзия, — проворчал Бофран, стуча зубами. — Но от неё не теплее. Мой зуб ноет перед непогодой, и он ноет сейчас так, будто нам готовят лавину.

— Он прав, — сухо сказал Тобиас, вглядываясь в набросок карты при тусклом свете поднимающейся луны. — Мы не можем искать вслепую. Но и ждать до утра… — Он не договорил. Мысль об армии, движущейся к Равнинам, жгла его изнутри сильнее любого мороза.

Именно тогда Кэссиль резко открыл глаза.

— Там, — он указал чуть в сторону от основной стены, на нагромождение гигантских валунов, поросшее серебристым лишайником. — Между камнями. Не дверь, а просто — тишина. Воздух там не движется. Значит, есть полость.

Они подошли к указанному месту. Казалось, это был просто древний обвал. Но когда Тобиас приложил ладонь к холодному, шершавому камню в центре груды, он почувствовал едва уловимое, глубокое гудение — как будто где-то внизу текла подземная река или работали скрытые механизмы.

— Здесь, — уверенно сказал он. — Помогите.

Столетия наносов, пыли и мелких камней не хотели уступать. Они работали молча, на ощупь, сбивая руки в кровь. Бофран, забыв про усталость, ворчал уже с деловой яростью, откалывая упрямые пласты своим прочным топором. И когда луна поднялась высоко в небо, их усилия были вознаграждены.

Под слоем щебня открылась не дверь, а арка — низкая, грубо вытесанная в самой скале, обрамлённая потускневшими от времени рунами, которые даже Бофран не смог сразу прочесть. Из темноты за ней потянуло запахом старого камня, сыростью и чем-то ещё — горьким, как полынь, и древним, как сама земля.

Тобиас зажёг походный факел. Пламя заколебалось, выхватывая из мрака первые несколько футов туннеля, уходящего вглубь горы. Своды были неровными, работа явно была спешной, но прочной — они держались веками.

— Ну что ж, — выдохнул Бофран, и в его голосе вдруг прозвучало почти профессиональное любопытство. — Раз уж мы здесь… Пора посмотреть, что они там такого ценного спрятали.

Кэссиль лишь кивнул, его лицо в свете факела казалось высеченным из бледного мрамора. Тобиас перевёл взгляд с темноты туннеля на карту, а затем на своих спутников.

— Оставайтесь настороже, — сказал он просто. — В таких местах редко бывают просто камни и тишина.

***

Из темноты хлынул воздух — не свежий сквозняк, а тяжёлый, спёртый, пахнущий тлением, пылью веков и остывшим пеплом. Тобиас поднял факел. Пламя выхватило из мрака низкий, грубо вытесанный туннель. Но не это заставило их замереть.

На стенах, в нишах, стояли они — драугры.

Не скелеты, а мумифицированные, закованные в древние, покрытые синеватым инеем доспехи воины. Их высохшие лица, стянутые кожей на черепах, казалось, хранили последнее выражение — не покоя, а вечной, невысказанной ярости.

В их иссохших руках были зажаты мечи и секиры, на которых даже ржавчина боялась сесть. Они стояли молча, стражи вечного караула, обрамляя узкий проход вглубь горы.

Тобиас замер, чувствуя, как по спине пробегает ледяная волна. Он видел смерть тысячу раз, видел её в самых разных обличиях, но это было другое. Это была не смерть — это было бессмертие, купленное ценой проклятия. Каждый из этих воинов когда-то был живым человеком. Кем-то, кто любил, ненавидел, мечтал, сражался за свою землю. А теперь они стояли здесь, в вечной тьме, не имея даже покоя.

— Предки… — прошептал Тобиас, и в его голосе не было страха, а лишь леденящее благоговение. — Это же древние нордские вожди. Герои из саг, что я слушал в детстве от своего деда. Хродмар Волчий Клык… Эйрик Ледяной Шлем… — Он узнавал их по знакам на доспехах, по форме шлемов, по рунам, выбитым на щитах. — Что они здесь делают? Они же должны пировать в чертогах предков! А не стоять здесь, в этой проклятой дыре!

— Они не ушли, — беззвучно сказал Кэссиль. Его глаза, широко открытые, отражали пляшущие отблески факела на ледяных доспехах. — Их призвали. Приковали к этому месту силой более древней, чем их собственная слава. Они — печать. Стражи порога. И они не пропустят никого, кто не доказал своего права.

Тобиас чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Это было хуже любой засады. Это было святотатство. Сражаться с ними значило поднять руку на саму историю Севера, на его полузабытых защитников.

— Может, пройдём тихо? — выдохнул Бофран, но в его тоне уже звучала безнадёжность.

В тот самый миг, когда тень от факела Тобиаса упала на лицо ближайшего драугра, в глубоких глазницах того вспыхнули две крошечные, холодные искры синего огня.

Раздался сухой, костяной треск.

Голова воина медленно, со скрипом позвонков, повернулась в их сторону. За ней — вторая, третья. Синие огоньки загорались в нишах, как зловещие звёзды в каменном небе туннеля. Воздух наполнился скрежетом камня по камню, лязгом древнего металла и низким, похожим на далёкий камнепад, стоном. Их покой был нарушен, караул пробудился.

— Назад! — крикнул Кэссиль, оттаскивая Тобиаса назад, но было поздно.

Драугры сходили со своих ниш. Их движения были не быстрыми, но неумолимыми, как движение ледника. Синий огонь в глазницах пылал холодной ненавистью ко всему живому. Первый из них, тот, что стоял ближе всех, поднял ржавую, но всё ещё страшную секиру.

Тобиас выхватил меч. Звук стали, выходящей из ножен, прозвучал в туннеле дерзким вызовом вековой тишине.

— Назад нет пути! — крикнул он, и его голос, полный смертельной решимости, эхом покатился по тёмному проходу навстречу наступающей тени древней славы. — Пробиваемся! К сердцу горы!

Он встретил первый удар. Звон стали, ударившей по древней нордской стали, оглушительно грохнул под сводами, разбудив эхо, спавшее здесь веками.

Удар был чудовищно силён — Тобиас отшатнулся, чувствуя, как немеют пальцы. Этот воин, даже мёртвый, сохранил всю свою мощь.

— Не держи удар! Парируй и уходи в сторону! — крикнул Кэссиль.

Эльф уже не стоял на месте. Он метнулся, как тень, и его тонкий, изогнутый клинок, казалось, не рубил, а жалил, находя слабые места в сочленениях доспехов — там, где кожа истлела, а металл съёжился от времени. Лезвие вонзилось в шею драугра. Тот даже не вздрогнул, лишь медленно повернулся к новому врагу.

— Жилы у них как канаты из стали, а плоти и вовсе нет! — предупредил Кэссиль, отскакивая от ответного взмаха. — Их нужно рубить, а не колоть!

— Тогда ломай кости! — проревел Бофран.

Он не пытался фехтовать. Его боевой топор описывал короткие, мощные дуги, не рубил, а кромсал, словно дровосек валил мёртвое дерево. Со скрежетом и хрустом он обрушил удар на колено воина. Кость треснула, драугр пошатнулся, но не упал. Синие огни в его глазницах вспыхнули ярче, и он, не обращая внимания на сломанную ногу, снова занёс секиру.

Их было много. Они наступали из темноты туннеля, молчаливые, кроме скрипа своих суставов и зловещего сияния глаз. Отряд был вынужден отступать, сбиваясь в тесное трио, спинами друг к другу.

— Так мы просто измотаемся! — выдавил Тобиас, отбивая очередной удар. — Им конца-края нет!

— Должен быть конец! — крикнул Бофран, отбрасывая очередного противника ударом щита. — Это сторожевая застава, а не целая армия! Ищи того, кто их ведёт! У нордов всегда есть вожак! Без него они просто груда костей!

Взгляд Тобиаса метнулся по туннелю. Он всматривался в лица драугров, в их доспехи, в их оружие, пытаясь найти того, кто отличался от других. И он увидел его.

В конце прохода, там, где туннель расширялся в залу, стоял драугр, отличный от других. Его доспехи были украшены потускневшей серебряной инкрустацией, на голове — рогатый шлем, а в руках — огромный двуручный меч, на лезвии которого мерцали те же синие руны, что и в его глазницах. Он не двигался, лишь наблюдал, и его присутствие ощущалось, как ледяное давление, как вес целой горы.

— Там! — Тобиас указал мечом. — Вождь! Пока он стоит, они не остановятся!

Пробиться к нему сквозь строй оживших легенд казалось безумием. Но иного выхода не было.

— Гном, проложи нам дорогу! — скомандовал Тобиас. — Кэссиль, прикрой ему фланги! Я прорвусь!

Бофран ответил не словом, а действием. Собрав все силы, он с громоподобным рёвом бросился вперёд, не столько рубя, сколько тараня врагов своим щитом и всей тушей, ломая их строй.

Кэссиль метался рядом, как разъярённая оса, отвлекая удары, находя щели для своих молниеносных уколов.

И Тобиас рванул за ними, как клин, вонзаясь в образовавшийся прорыв. Он бежал навстречу вожаку драугров, навстречу сиянию холодных синих глаз, за которыми ждала разгадка этой древней крипты — или вечная тьма.

***

Удар Тобиаса был не просто силой стали — он был силой отчаяния и воли. Его клинок, встретившись с древним мечом вождя драугров, не сломался, а высек сноп искр, осветивших на мгновение зловещее лицо под рогатым шлемом.

В следующее мгновение, используя момент, когда противник занёс оружие для нового удара, Тобиас рванулся вперёд, вложив в укол весь вес тела. Сталь вошла в щель между пластинами нагрудника и, с хрустом, ломая вековой прах, пронзила то, что когда-то было сердцем героя.

Синий огонь в глазницах погас. Драугр-вождь замер, потом медленно, величаво, как падающая башня, рухнул на колени, а затем — плашмя на каменный пол. Его падение прозвучало как погребальный звон. И с этим звуком замерла вся ярость вокруг.

Остальные драугры, словно лишённые воли, застыли на месте, а синие огни в их глазницах медленно угасли, оставив лишь пустые чёрные провалы.

Они снова стали просто мумиями, немыми стражами, вернувшимися к своему вечному сну.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Лишь тяжёлое дыхание троицы нарушало её.

— Ну… вот и… разобрались, — выдохнул Бофран, опираясь на свой топор.

На его доспехах были вмятины и царапины, но гном, казалось, светился от гордости. — Ни один гном в подгорном царстве не скажет теперь, что Бофран, сын Балимунда, струсил перед нежитью!

Кэссиль молча вытер лезвие о плащ. Его лицо было бледнее обычного, но взгляд — твёрдым. Он кивнул в конец туннеля, к арке, ведущей в темноту.

— Он защищал не просто проход. Он охранял то, что за ней. Идём.

И в самом конце зала, на невысоком каменном подиуме, под балдахином из каменных же сломанных копий и штандартов, покоился он.

Не в саркофаге. На каменном ложе, облачённый в доспехи, которые даже здесь, в вечной тьме, не тронула ржавчина. Доспехи простого, строгого нордского стиля, но выкованные с таким искусством, что каждый чешуйчатый элемент казался живым.

Рядом с ложем стоял огромный круглый щит, способный укрыть полчеловека. Металл его был тёмным, как ночное небо, но по всей поверхности были выложены тончайшие серебряные нити, складывающиеся в изображение древа мира — Иггдрасиля, чьи корни и ветви сплетались в бесконечный узор защиты и связи со всем сущим.

А у изголовья, в ножнах из потускневшей чёрной кожи, покоился меч.

Тобиас шагнул вперёд, чувствуя, как каменный пол гудит под ногами, как воздух вибрирует от древней силы. Он опустился на одно колено перед ложем, и Бофран с Кэссилем последовали его примеру.

— Ульфберт Железнорукий, — произнёс Тобиас, и голос его прозвучал гулко под сводами пантеона. — Прости нам наше вторжение. Мы не ищем славы или богатства. Твоё наследие нужно живым. Чтобы твоя земля снова стала свободной. Чтобы те, кто придут после нас, могли жить в мире, а не умирать в войнах.

Тишина, а потом мир растворился.

***

Тобиас моргнул — и понял, что стоит один.

Не в Зале Повелителей, а на вершине горы, под открытым небом, залитым холодным северным сиянием. Вокруг — только снег, скалы и бесконечное, звёздное небо. Ветер выл, как стая голодных волков, но Тобиас не чувствовал холода.

— Вставай, — раздался голос. Глухой, как удар топора по мёрзлому дереву.

Тобиас обернулся. Перед ним стоял он.

Огромный, под два с половиной метра ростом. Волосы — спутанные, рыжие, с проседью, падали на могучие плечи. Борода — густая, заплетённая в косы, с вплетёнными в неё серебряными кольцами. На голове — рогатый шлем, древний, потускневший, но всё ещё внушающий ужас.

Доспех — простая кольчуга, покрытая инеем, но под ней угадывались мышцы, способные сворачивать горы. А в руках — двуручная секира, широкая, тяжёлая, с лезвием, которое, казалось, впитало в себя свет тысячи закатов.

Это был Ульфберт Железнорукий.

Не призрак. Не видение. Он стоял здесь, живой, дышащий, и смотрел на Тобиаса из-под кустистых бровей глазами, в которых горел тот же холодный синий огонь, что и у драугров. Но в этом огне не было злобы.

Только бесконечная, вековая усталость — и жгучее любопытство.

— Вставай, говорю, — повторил Ульфберт, и голос его прогрохотал, как камнепад. — Негоже воину на коленях перед мёртвым стоять. Мёртвые — они такие же, как живые. Только храпят меньше.

Тобиас медленно поднялся, чувствуя, как дрожат колени. Не от страха — от осознания, перед кем он стоит.

– Ты… ты настоящий?

Ульфберт хрипло расхохотался. Смех его был похож на скрежет камней в жерновах.

— А ты как думаешь, парень? — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Кость и мясо? Нет тут ни костей, ни мяса. Только память. Только воля. Только то, что я оставил после себя. — Он обвёл секирой вокруг. — Это место — не гробница. Это — суд. И ты пред ним ты стоишь.

Он сделал шаг вперёд, и Тобиас инстинктивно отступил. Ульфберт усмехнулся.

— Не бойся. Драться я с тобой не буду. Если бы хотел убить — ты бы уже лежал у моих ног, и вороны выклёвывали бы твои глаза. — Он воткнул секиру в снег древком вниз и упёрся на неё, как на посох. — Я задам тебе вопросы, парень. И от твоих ответов зависит, уйдёшь ты отсюда с пустыми руками или с моим добром.

Тобиас сглотнул.

— Я слушаю.

Ульфберт окинул его взглядом — с головы до ног, цепко, как кузнец оценивает незнакомый металл.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Ульфберт Железнорукий. Легендарный воин. Тот, кто сразил дракона Аксанасакса ценой собственной жизни. Основатель Дурстанга.

— Легендарный, — Ульфберт скривился, будто раскусил кислую ягоду. — Легенды врут, парень. Я был простым мужиком, который любил свою землю и не хотел, чтобы её сожгли. Дракона я убил не потому, что был героем. А потому что больше некому было. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — тихо ответил Тобиас.

— Хорошо. — Ульфберт кивнул. — Первый вопрос ты прошёл. Теперь второй. Зачем ты пришёл сюда?

— За оружием. Мечом и щитом. Чтобы сражаться.

— Сражаться с кем?

— С империей.

Тобиас вздрогнул.

— Империя, — Ульфберт хмыкнул. — Я слышал о ней. Даже здесь, на этой ледяной вершине мира, слухи долетают. Чёрные легионы, тёмные маги… — Он прищурился, и в синих очах его вдруг полыхнуло что-то древнее, всевидящее. — Но не о том ныне речь. Иное вижу я, когда гляжу на тебя.

Тобиас вздрогнул.

— Что ты видишь?

Ульфберт прикрыл глаза, и ветер вокруг них стих, будто сама природа затаила дыхание.

— Вижу пламя, — проговорил он глухо. — Великое пламя, что падёт с небес. Вижу тварь древнюю, чешуйчатую, что старше этих гор. Дракон. Он идёт на Север, Тобиас. И ваши пути пересекутся.

— Дракон? — Тобиас почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Но мы слышали только слухи…

— Слухи это лишь ветер, — перебил Ульфберт. — А мои глаза видят явь. Ты встретишь его. И ты убьёшь его. — Он сделал паузу, и голос его стал тише, но от этого не менее весомым. — Но для этого тебе понадобится не только моя сталь. Не только щит, который я тебе отдам. Понадобится нечто большее.

— Что? — выдохнул Тобиас.

Ульфберт посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом.

— Вера. Вера в то, что ты делаешь. В тех, кто идёт за тобой. И в тех, кто ждёт тебя там, за гранью. — Он усмехнулся уголком рта. — Дракона одним мечом не возьмёшь. Его берут сердцем. Помни это, когда встанешь против него.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как намокший плащ.

— А если я не справлюсь? — тихо спросил Тобиас.

— Справишься, — отрезал Ульфберт. — Не затем ты сюда пришёл, чтобы погибнуть. И не затем я тебя ждал все эти пять тысяч лет. — Он хлопнул Тобиаса по плечу так, что у того чуть колени не подогнулись. — Сражайся. А там будь что будет. Боги не отвернутся от тех, кто бьётся до конца.

Он помолчал, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое.

— А теперь скажи мне. Ты готов умереть за своих людей?

— Да.

— А жить для них? — Ульфберт усмехнулся. — Это сложнее. Умереть легко. Один миг — и нет тебя. А жить — тащить на себе груз решений, вину, ответственность, видеть, как уходят те, кого ты любил, и знать, что ты должен остаться, потому что больше некому. Ты готов к этому?

Тобиас молчал долго. Перед глазами проносились лица: Бернард, Кэссиль, Линэль, Эрнест, Эдгар, Зигфрид, Теодор, Бофран.… Все они. Все, кто шёл за ним.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Но я попробую.

Ульфберт вдруг широко улыбнулся.

— Правильный ответ. Самый правильный. Тот, кто знает наверняка, — лжёт. Тот, кто не сомневается, — глуп. А тот, кто сомневается, но всё равно идёт, — достоин. — Он выдернул секиру из снега и перехватил её. — Последний вопрос. Ты веришь в пророчество?

— В какое?

— В то, что ты станешь королём. Объединишь Север. Построишь что-то новое на пепелище старого.

Тобиас вздохнул.

— Не знаю, стану ли королём. Но если это случится, я постараюсь быть хорошим королём. Не для себя. Для них. — Он кивнул куда-то в сторону, туда, где за горами, за снегами и ветрами, остались его люди. — Они заслужили мир. Заслужили жизнь, в которой не надо каждый день бояться смерти. Я дам им это. Или умру, пытаясь.

Ульфберт смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, так, что эхо заметалось между скал.

— Хороший ты человек, Тобиас Фольдунг! — прогремел он. — Жаль, не довелось нам при жизни пива вместе попить. Но, может, когда-нибудь… — Он подмигнул. — В чертогах предков.

Он протянул руку — огромную, мозолистую, в шрамах, и Тобиас, не колеблясь, пожал её. Ладонь была холодной, но рукопожатие — крепким, настоящим.

— Меч и щит — твои, — сказал Ульфберт. — Бери. Они тебе нужнее, чем мне. Я своё отвоевал. А ты только вступил на эту тропу.

— Спасибо, — выдохнул Тобиас.

— Не за что. — Ульфберт уже начал таять, становиться прозрачным, как утренний туман. — И ещё. Тот парень, что с тобой пришёл. Эльф. Передай ему, что его песня мне понравилась. Та, что он пел у костра. Пусть не забывает петь. Даже когда трудно. Особенно когда трудно.

— Передам.

— И гнома своего береги. Такие, как он, на тракте не валяются. — Ульфберт усмехнулся. — Ну, бывай, Тобиас. Увидимся.

— Увидимся, — ответил Тобиас.

И мир вокруг вновь растворился.

***

Он стоял на коленях в Зале Повелителей. Рядом, затаив дыхание, замерли Бофран и Кэссиль. Факел догорал, отбрасывая последние отблески на саркофаги и каменное ложе в центре зала.

Тобиас поднялся на ноги. В руках у него был меч. Холодный, лёгкий, идеально сбалансированный. А за спиной висел щит, на котором серебряные нити древа мира мерцали в темноте.

— Ты как, командир? — тихо спросил Бофран. — Ты… ты разговаривал с кем-то. Мы видели твои губы, но звука не слышали. И лицо у тебя было… странное.

— Всё хорошо, — ответил Тобиас. — Я встретил старого друга.

Кэссиль внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Только кивнул. В глазах его читалось понимание — эльф знал, что некоторые встречи не требуют свидетелей.

— Нам пора, — сказал Тобиас. — Нас ждут. И нас ждёт дракон.

Они двинулись к выходу. В темноте, у стен, молча стояли драугры. Но теперь в их глазницах не было синего огня. Только пустота. Только покой. Они выполнили свой долг.

У самого выхода Тобиас обернулся. Взглянул на каменное ложе, на балдахин из сломанных копий, на тень, которая, казалось, всё ещё стояла там, у секиры, воткнутой в невидимый снег.

— Прощай, Железнорукий, — шепнул он. — Спасибо. За всё.

И вышел в темноту туннеля, унося с собой наследие древнего героя, пророчество о грядущей битве и груз новой, ещё не написанной легенды.

Глава 14 - Погоня за артефактами

Они отдыхали в Зале Повелителей, уже который час — Тобиас, Бофран и Кэссиль. Усталость после битвы с драуграми навалилась на всех троих тяжелым, давящим грузом.

Бофран сидел, прислонившись спиной к саркофагу какого-то древнего вождя, и тихо похрапывал, время от времени вздрагивая во сне. Кэссиль дремал, сидя с закрытыми глазами, но его длинные уши чуть подрагивали, улавливая каждый шорох в каменном мешке. Но Тобиас не спал.

Он сидел у холодного, давно погасшего очага и смотрел на Ольберг — меч Ульфберта, лежащий у него на коленях. Лунный свет, пробивавшийся сквозь невидимую расселину где-то высоко над ними, играл на лезвии, заставляя древнюю сталь мерцать холодным, призрачным светом.

«Что ты чувствовал, Железнорукий, когда держал этот клинок в руках? — думал Тобиас. — Знал ли ты, что через пять тысяч лет какой-то наёмник из Хардирии будет сидеть в твоей гробнице и гадать, справится ли он с тем, что ты ему оставил?».

Ответа не было. Только ветер гудел где-то в вентиляционных ходах, да редкие капли воды падали с потолка, разбиваясь о каменный пол с тихим, почти музыкальным звоном.

И вдруг Кэссиль открыл глаза.

— Там, — сказал он тихо, но от этого его голос прозвучал в тишине особенно резко. Кто-то идёт. Их много и они уже совсем близко.

Тобиас мгновенно вскочил, рука сама собой легла на эфес Ольберга. Бофран, услышав движение, тоже проснулся, схватившись за секиру.

— Свои? Или чужие? — прошептал гном.

— Не знаю, — Кэссиль прислушался, его глаза сузились. — Но они не скрываются. Идут открыто, с факелами. Много факелов.

Тобиас шагнул к выходу из Зала, встал в проёме, загородив собой проход. Ольберг тускло светился в его руке, готовый в любой момент вспыхнуть ослепительным пламенем.

Шаги приближались. Множество ног, тяжёлое дыхание, звяканье сбруи. И свет — да, Кэссиль был прав, факелов было много, их отблески плясали на стенах туннеля, выхватывая из темноты древние руны и барельефы.

Первыми показались воины. Хардийцы, в мехах и кольчугах, с суровыми, настороженными лицами. Они вышли из туннеля и мгновенно рассыпались полукругом, взяв Тобиаса и его спутников на прицел копий и луков.

— Стоять! — рявкнул один из них, высокий детина со шрамом через всё лицо. — Ни шагу! Назовите себя!

Тобиас не двинулся с места. Только сжал рукоять меча крепче.

— Я Тобиас Фольдунг. Со мной гном Бофран и эльф Кэссиль. Мы пришли за мечом Ульфберта. А вы кто будете?

Воины переглянулись, но оружия не опустили. В их глазах читалась настороженность — и ещё что-то, похожее на благоговейный страх перед этим местом. А потом туннель позади них осветился ярче, и воины расступились, давая дорогу. Она вышла из темноты, как выходят из утреннего тумана — бесшумно, плавно, но с такой властной грацией, что даже камни, казалось, замерли в почтении. Это была Боудикка.

Высокая, статная, в простом кожаном доспехе, поверх которого был, накинут плащ из волчьих шкур. Медные волосы, густые и тяжёлые, падали на плечи, обрамляя лицо, которое, казалось, высекли из того же камня, что и древние статуи вокруг. В руке она держала факел, но свет его не мог соперничать с тем огнём, что горел в её серых, как зимнее небо, глазах.

Тобиас узнал её сразу.

Не потому, что видел её лицо — тогда, четыре года назад, на Алых холмах, было не до разглядываний. Он узнал её по осанке, по той особой, хищной грации, с которой она держалась. По тому, как воины за её спиной смотрели на неё — не как на командира, а как на живое воплощение чего-то древнего, почти священного.

***

Битва при Алых холмах. Тирия, окраина, зима 1171 года. Тобиас тогда был просто наёмником, прибившимся к отряду хардийцев. Они держали холм против имперской кавалерии, и всё было плохо — очень плохо, когда она появилась.

Она пришла не с подкреплением — она пришла одна. Спустилась с гребня холма, где, казалось, не было никого, и встала перед строем имперцев с одним только мечом в руке. Имперцы остановились.

Тобиас своими глазами видел, как дрогнули их ряды, как попятились передние кони. А она стояла и смотрела на них так, будто решала, кого убить первым. Потом подоспели хардийцы, и битва кончилась. А Боудикка исчезла так же внезапно, как появилась. Тобиас тогда ещё подумал: «Вот бы такого командира». И забыл.

До этой минуты.

— Боудикка, — выдохнул он, и в голосе его смешались удивление и недоверие. — Четыре года назад я видел тебя…

Она остановилась в пяти шагах и долго смотрела на него. Не враждебно, а изучающе. Так смотрят на неожиданную встречу, на лицо, которое помнят, но не могут сразу поместить в память.

— Алые холмы, — повторила она медленно. — Ты был там. Я помню тебя. Ты держал строй, когда все вокруг побежали. Я запомнила твоё лицо. Таких, как ты, немного.

— Ты стояла перед имперцами одна, — ответил Тобиас. — Я запомнил это на всю жизнь. И то, как они попятились.

Уголки её губ дрогнули — не улыбка, но что-то близкое к ней.

— Значит, судьба всё-таки свела нас снова, Тобиас Фольдунг. И свела не где-нибудь, а здесь. — Она обвела взглядом Зал Повелителей, скользнула глазами по саркофагам, по драуграм, замершим в нишах. — Ты тоже слышишь голоса?

— Нет, — Тобиас покачал головой. — Я просто иду туда, куда ведёт долг. А сюда пришёл за мечом.

— За мечом Ульфберта, — кивнула она. — Я вижу. Он у тебя. Значит, ты достоин.

Бофран, всё это время стоявший с открытым ртом, наконец, обрёл дар речи:

— Так вы… знакомы? И никто не мог предупредить? А то я уж думал, сейчас рубиться придётся!

— Знакомы, гном, — Боудикка усмехнулась. — Давно. В другой жизни. — Она снова посмотрела на Тобиаса. — Я искала это место много лет. Морриган звала меня во сне, показывала тропы, камни, звёзды над горами. Я думала, что приду сюда одна. Что только я могу войти в эту гробницу и взять то, что принадлежит мне по праву крови.

Она помолчала, и в тишине было слышно, как потрескивает факел в руке одного из её воинов.

— Но она показала мне и другое. Она показала мне тебя.

— Меня? — переспросил Тобиас.

— Воина с мечом Ульфберта. Того, кто будет стоять рядом со мной, когда реки окрасятся кровью. — Она шагнула ближе. — Я не знала, верить ли этим видениям. Думала, может, это просто мои желания, моя тоска по тем временам, когда герои были настоящими. Но вот ты здесь. Стоишь передо мной. И держишь в руках то, что пять тысяч лет ждало именно тебя.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как каменные своды над головой.

— Я шла сюда за котлом, — сказала Боудикка, и в её голосе вдруг послышалась усталость, которую она так долго скрывала. — Морриган сказала, что он здесь. Что он ждёт ту, кто сможет его поднять. И теперь я вижу, что судьба свела нас не случайно.

Она протянула руку, и Тобиас, сам не зная почему, шагнул навстречу и пожал её. Ладонь у неё была тёплой, сильной, в мозолях от меча — рука воина, не знающая пощады ни к врагам, ни к себе.

— Веди, — сказал Тобиас. — Мы с тобой.

***

Пыль, веками оседавшая на камнях, колыхалась в спертом воздухе от каждого их движения. Свет факела, который держала Боудикка, отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени, превращая высеченные в камне древние символы в живых существ, что шевелились в полумраке, провожая чужаков недобрым взглядом.

— Итак, Тобиас, значит, этот котёл — не просто легенда? — её голос, обычно звонкий и уверенный, здесь, под толщей горы, звучал приглушённо и серьёзно. — Ты действительно веришь, что он поможет нам переломить ход той битвы? Той, что будет на равнинах?

Она не сводила глаз с трещин на стенах, будто вчитывалась в тайные письмена, недоступные другим. В её осанке чувствовалась та же древняя стать, что и у каменных изваяний, мимо которых они проходили.

Тобиас поймал себя на мысли, что она смотрится здесь естественнее, чем на поверхности — словно эта гора помнила её предков и признавала в ней родную кровь.

Тобиас, прислонившись к холодному камню, поправил ремень тяжёлого щита. Лязг железа гулко отозвался в тесном пространстве.

— Да, я прочёл о нём в труде одного имперского учёного, в книге столетней давности. В ней были описаны легенды об этом котле. Грациан Арласский — тот самый, что собирал предания наших земель, пока его легионы их выжигали. — Он усмехнулся. — Ирония, не находишь? Враги сохранили то, что свои могли уже забыть.

— Что ж, — Боудикка коротко вздохнула, и её медные волосы, шелковистые и густые, как шкура волчицы, вспыхнули в свете пламени. — Эрудиции тебе не занимать. Прямо ходячее воплощение тех самых пророчеств о короле-мудреце.

— А, эти пророчества! — Тобиас с раздражением махнул рукой и опустился на обшарпанный валун. Камень холодом просочился сквозь кожаную одежду. — Словно ярмо на шее. Но раз уж боги бросили нам эту кость, наше дело — найти её и не подавиться, верно?

— Верно! — эхо их разговора смяло и отбросило обратно голосом Кэссиля, доносящимся из кромешной тьмы в дальнем конце зала. — Здесь есть проход! Каменная кладка, но она не цельная. Чувствую сквозняк! Пахнет сыростью и чем-то ещё… древним.

Боудикка обернулась к Тобиасу. В её глазах, серых, как зимнее небо, плясали отблески факела.

— Идём?

Тобиас поднялся, снова приняв тяжесть щита и судьбы на свои плечи. Тень от его фигуры упёрлась в потолок пещеры, на миг став похожей на ту самую корону, о которой он так не хотел думать.

— Идём, — просто сказал он.

И тьма поглотила следы их факела, уводя вглубь горы, к древним секретам и новым опасностям.

***

Бофран раздробил рыхлый камень двумя сильными взмахами секиры, открыв вход в обширную залу. Вернее, это был древний склеп, уходящий глубоко в гору, где над отрядом нависала крыша из камней, что были старше самой земли.

Стены здесь покрывали причудливые узоры — переплетённые корни, тянущиеся к небу ветви, фигуры зверей и воинов, застывших в вечной пляске.

В угольно-черных саркофагах, украшенных серебряными инкрустациями, мертвенным сном дремали драугры — нордские герои. Они спали, ибо признали в пришельцах хозяев: в Тобиасе — орлиного рыцаря, а в Боудикке — деву-сокола.

Тем не менее, Тобиас и его спутники старались двигаться как можно тише, дабы не нарушить нетронутую ауру места. Она проникала в тело глубже холода, врезалась в память — и, он знал, останется там навсегда.

«Зато будет что рассказать, — подумал Тобиас. — Если выберусь отсюда».

Затхлый запах тлена и смерти здесь остался позади. Теперь воздух пах влажным камнем, мхом и пещерными грибами, чьи бледные шляпки поблескивали в свете факелов, словно россыпи жемчуга на бархатной тьме.

Боудикка строго-настрого запретила хардийцам их трогать: не зная свойств грибов, она не собиралась обрекать и так небольшой отряд на глупую гибель. Наконец длинный коридор закончился, и они вышли в странное, куда более просторное помещение — гробницу самой Морриган. Боудикка распахнула две широкие деревянные двери высотой в человеческий рост, и весь отряд ахнул.

Зал был огромен — его своды терялись где-то в вышине, скрытые вечным мраком. Стены здесь были покрыты не просто узорами, а целыми картинами, высеченными с таким мастерством, что казалось — они вот-вот оживут.

Вот Морриган ведёт воинов в бой, её меч поднят высоко, волосы развеваются на ветру. Вот она стоит у священного дуба, и звери приходят к ней за благословением. Вот она плачет, склонившись над телом павшего героя, и слёзы её падают на землю, превращаясь в цветы. Но главное было в центре.

Над каменным ложем возвышалась трёхметровая статуя из тёмного камня и алебастра: высокая северная дева в широком, ниспадающем складками одеянии. В правой руке она держала ворона, в левой — меч.

Её взгляд, высеченный с непостижимым мастерством, был устремлён на восток. Туда, где за горами, за равнинами, за лесами лежали земли, по которым она когда-то бродила в ожидании. Лицо её было прекрасным и печальным — той особенной печалью, что бывает только у тех, кто потерял всё, но сохранил веру. Вокруг статуи, на полу, были выложены мозаикой звёзды и луны, и в слабом свете факелов казалось, что Боудикка стоит посреди ночного неба.

— Морриган… Дева меча… Воительница, — Боудикка замерла на мгновение, а затем опустилась на колени.

Это был не жест религиозного поклонения — скорее, признание родства. Словно живая встречалась с давно ушедшей прародительницей и молча просила у неё благословения.

— И что её гробница делает здесь? — бесцеремонно спросил Тобиас, но в его голосе не было насмешки, только искреннее недоумение. — Я думал, Ульфберт один здесь.

— А это и есть та самая «бой-баба»? — прошепелявил Бофран, не сводя глаз с изваяния. — Красивая, ничего не скажешь. Для статуи. И ворон симпатичный. Мрачный, но симпатичный.

Их вопросы повисли в тишине, не найдя ответа.

Боудикка поднялась с колен, выхватила меч из ножен и подняла клинок кверху. И в тот самый миг, когда первый утренний луч, тонкий как лезвие, пробился сквозь невидимую доселе щель в скале, он упал на остриё её меча, отразился — и метнулся в дальний угол залы, указав на скрытый проход, которого никто до этого не замечал.

Бофран разинул рот.

— Дева-король вернулась… — тихо проговорил Тобиас, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем изумление. Это было признанием.

Необычное и красивое зрелище повисло в воздухе, оставив после себя тишину, что длилась ровно три удара сердца. Потом луч в гробнице поник и исчез. Боудикка плавно вложила меч в ножны и обернулась к Тобиасу.

— Видать, твой имперский школяр врал, — сказала она, и в её глазах плескалась не насмешка, а спокойная уверенность, как у человека, знающего свою правду. — В те времена Морриган и Ульфберт Железнорукий обручились, дабы скрепить союз двух племён — нордов и хардийцев.

Она сделала паузу, дав словам просочиться в каменные стены, впитаться в память слушателей.

— Но потом началась Война Клыков. Ульфберт созвал дружину в восемь тысяч клинков и пошёл войной на драконов. Морриган же долго бродила по лесам и равнинам Хардирии, ждала. Пока не узнала, что Ульфберт сразил дракона Аксанасакса, но и сам пал, истекши кровью от ран. Тогда Морриган пришла к друидам Седого холма, легла на каменное ложе… и не проснулась. Процессия из трёхсот нордов и хардийцев соорудила для них эти гробницы. Потому что они очень любили друг друга.

Тишина после её слов была иной — тяжёлой и полной. Даже Бофран не решался её нарушить. Где-то в темноте капнула вода, и звук этот показался оглушительным.

Тобиас смотрел на статую Морриган, и в голове его само собой сложилось то, о чём он раньше не думал: «Она ждала. Знала, что он не вернётся, но ждала. И ушла за ним, когда поняла, что ждать больше некого».

Боудикка же повернулась к лучу, что уже погас, но словно бы навсегда оставил свой след в воздухе, и твёрдо шагнула вперёд, к указанному им проходу, где должен был ждать котёл.

***

Каждый в отряде обдумывал произошедшее по-своему. Хардийцы переглядывались, и в их взглядах читалось то же, что и у Боудикки — древняя, почти забытая гордость за кровь, текущую в их жилах. Бофран кряхтел и бормотал что-то о том, что «эльфы и люди совсем с ума посходили со своими легендами». Кэссиль молчал, но его глаза, светившиеся в темноте, были задумчивы.

В голове Тобиаса же роился один и тот же, навязчивый узор: эта война, что пылала сейчас на Севере, уже была когда-то. С другими именами, на других землях — но суть её оставалась той же. Любовь и смерть, верность и предательство, надежда и отчаяние — всё это уже было. И всё это повторится снова, когда они уйдут.

А то, что он, живое воплощение древних пророчеств, следует за Боудиккой — девой-мечом Хардирии, наследницей, кровь от крови самой Морриган, — лишь укрепляло эти догадки. Их союз может вылиться во что-то большее, чем череду приключений в тёмных катакомбах. Куда большее.

И Тобиасу вдруг отчаянно захотелось свежего воздуха, простора и ясности.

— Нечто большее… — вырвалось у него тихо, непроизвольно.

— Ты сказал что-то? — Боудикка обернулась, её взгляд в полумраке прохода был внимательным и острым.

— Нет, ничего, — отозвался Тобиас, делая шаг вперёд, туда, куда указывал погасший луч.

Но он знал, что хотел сказать. И он это скажет, когда настанет час.

***

Боудикка проникла в зал, на который указывал луч света, и ахнула — перед ней, отсвечивая тусклым медным блеском, стоял котёл.

Он был широким, с двумя деревянными ручками, почерневшими от времени, но всё ещё крепкими. По всему котлу вились надписи на древнем диалекте хардийского языка — керонаате.

Мало кто в Альвланде мог прочитать их, только друиды да те, кто хранил память о старых временах. Но, даже не зная смысла букв, можно было догадаться: здесь написано что-то важное. Что-то о жизни и смерти, о войне и мире, о том, что остаётся, когда уходят герои.

Сам зал был невелик, но убран с особой тщательностью. Стены здесь покрывала не простая роспись, а настоящая мозаика из разноцветного камня: сцены битв, пиров, жертвоприношений.

В центре потолка было отверстие, через которое, видимо, в определённые дни падал свет — и сейчас, когда солнце поднялось выше, через него пробился тонкий луч, упавший прямо на котёл, заставив его засиять тёплым, живым золотом.

— Красиво, — выдохнул подошедший Кэссиль. — Даже жаль забирать его отсюда.

Но нести его сейчас к друидам смысла не было. Если им не воспользуются в битве, то не воспользуются уже никогда.

Тобиас, Кэссиль и Бофран прибежали к котлу следом. Даже в скудном свете факелов было видно, что металл не тронула ржавчина — древняя магия или просто хорошая работа древних мастеров.

— Это и есть пресловутый «горшочек-вари»? — Бофран вновь не унимался, но в его голосе слышалось уже не насмешка, а уважение. — Выглядит… солидно. Для котла, конечно. Из такого и дракона можно накормить. Или отравить.

— Совершенно верно, господин гном, и варит он не только пищу. — Боудикка провела рукой по краю, и на мгновение показалось, что металл отозвался тихим гулом, словно живое существо, узнавшее родную кровь. — Но и отраву.

— И то, и другое, — добавил Тобиас. — Смотря кто и для чего его использует. И смотря, что у него на сердце.

Последними прибежали хардийцы из отряда Боудикки. Двадцать сильнейших мужей, тяжело дыша после бега по тёмным коридорам, но в их глазах горел тот же огонь, что и у их предводительницы.

— Берите, — приказала Боудикка. — Осторожно. Он старше ваших дедов и прадедов вместе взятых.

Двадцать пар рук ухватились за котёл, и с общими усилиями они выволокли его из гробницы через короткий проход, который, казалось, специально был прорублен для этого — широкий, пологий, ведущий прямо к выходу из горы.

Стены этого прохода были гладкими, отполированными, будто по ним тысячу лет текла вода, и на них тоже были надписи — предупреждения тем, кто придёт следом, или благословения тем, кто уходит.

Когда они выбрались наружу, солнце уже стояло высоко. Снег на вершинах сиял ослепительной белизной, воздух был чист и прозрачен, и Тобиас вдохнул его полной грудью, чувствуя, как уходит тяжесть подземелья, как тает в груди ледяной ком, сковавший сердце в гробнице.

Боудикка погрузила котёл на свою колесницу — ту самую, древней конструкции, на которой когда-то ездили её предки. Котёл сел в неё, как влитой, будто ждал этого момента тысячелетиями, будто колесница и была для него создана.

Она обернулась к Тобиасу, и ветер трепал её медные волосы, делая их похожими на пламя.

— До встречи на равнинах?

— До встречи. — Тобиас кивнул. — Именно там.

— Это и всё? — Бофран не унимался, глядя, как хардийцы готовятся к отбытию. — Просто «до встречи» и всё? Ни объятий, ни клятв, ни «мы навеки братья»?

— Всё? — Кэссиль засмеялся, и в его смехе слышалась та особая эльфийская лёгкость, которая появлялась у него только после того, как опасность оставалась позади. — Всё только начинается.

— И кончается, — к ним подошёл Тобиас. — Что-то кончается и что-то начинается. Так было всегда. И так будет всегда.

Он смотрел, как колесница Боудикки трогается с места, увозя древний артефакт туда, где через несколько дней должна была решиться судьба Севера.

В его руке был меч Ульфберта, за спиной — его щит. А в груди — странное, смешанное чувство: гордость, тревога и какая-то щемящая пустота, будто он оставил часть себя в этих горах.

— Нам пора, — сказал он, поворачиваясь к своим спутникам. — Нас ждут. И нас ждёт битва.

Они двинулись в обратный путь, оставляя за спиной гору, хранящую тайны древних героев, любовь, что оказалась сильнее смерти, и тишину, которой не будет конца.

Ветер доносил запах весны, приближающейся с равнин, и где-то далеко, за горизонтом, уже гремел первый гром. Или это были пушки, или это стучало сердце, кто знает.

Глава 15 - Дуэль судеб

Эрнест гнался за Маркусом, не разбирая дороги — он перепрыгивал через прилавки, сбивал людей с ног, не замечая ни их криков, ни проклятий. Его принцип был прост: видишь цель — не замечай препятствий. Кровь стучала в висках, заглушая всё вокруг, и только одна мысль пульсировала в голове: догнать, остановить, заставить ответить.

Заметив, как Маркус скрылся в громадном белом здании, Эрнест вместе с Каем ворвались вслед. Внутри было темно, как в чреве горы, и тихо, как на заброшенном кладбище. Дверь захлопнулась сама собой, отрезав путь назад, оставив их в кромешной тьме. Они остановились, чтобы перевести дух. Тяжёлое дыхание эхом отскакивало от невидимых стен, теряясь где-то высоко под сводами.

Когда глаза привыкли к темноте, они начали различать очертания огромного зала. Белый мрамор стен слабо мерцал в скудном свете, просачивавшемся откуда-то сверху. Высокие колонны уходили в темноту, их капители терялись где-то в вышине, и казалось, что они поддерживают не потолок, а само небо. Каждая колонна была испещрена барельефами — крылья, когти, пасти, раскрытые в беззвучном крике. Тысячи драконов, высеченных в камне, обвивали колонны, тянулись к сводам, застыли в вечном полёте.

Где-то вдалеке, у самых стен, трепыхались редкие факелы. Их пламя боролось с мраком, но проигрывало — тени наступали со всех сторон, плясали на стенах, превращая барельефы в живых существ, что шевелились, дышали, следили за непрошеными гостями сотнями каменных глаз.

В воздухе висела странная, давящая тишина. Не та тишина, что бывает в пустых зданиях, — а та, что бывает, когда кто-то слушает. Когда само пространство затаило дыхание, наблюдая. Пахло ладаном, но не тем, что жгут в обычных храмах — этот ладан был гуще, тяжелее, с привкусом горечи и древней, забытой магии.

— Мне это не нравится… — Кай махнул рукой, поправляя ножны.

В темноте не было видно его лица, но голос выдавал напряжение.

— Согласен, здесь что-то нечисто. — Эрнест с силой втянул воздух, пытаясь уловить запах, звук, хоть что-то. — Нам нужно обыскать каждый угол.

— Ты уверен, что это необходимо? — в голосе Кая звучало раздражение, смешанное с тревогой. — Это может быть ловушкой.

— Да. Я найду Маркуса и покончу с этим, — отчеканил Эрнест.

— Месть — плохой советчик, Эрнест, — попытался вразумить его Кай.

— Но иногда она необходима — не отступал Эрнест.

— Во имя чего? — спросил Кай.

— Во имя высшей цели.

Молчание повисло между ними, тяжёлое, как каменные своды над головой. Эрнест отшагнул от входа и начал двигаться на ощупь, вытянув перед собой руку с мечом.

Он чувствовал, что зал огромен — воздух не стоял на месте, а тянул холодными потоками из дальних проходов, словно само здание дышало. Эрнест направил взгляд на небольшой мраморный алтарь, смутно белевший в темноте.

На нём лежал некий предмет, накрытый чёрной вуалью.

— Кай, иди сюда, я что-то нашёл! — громко сказал Эрнест, подходя ближе к алтарю.

Кай, не ответив ему, подошёл. Его шаги гулко отдавались в тишине.

Эрнест осторожно взял вуаль. Ткань была мягкая, почти призрачная, скользила меж пальцев, как вода. Отдернув её, он увидел ярко-серебристый шар, от которого исходил серый свет, а из глубины на Эрнеста глядел чёрный кошачий глаз, немигающий, древний, полный ледяного равнодушия.

Кай подошёл ближе. Его дыхание перехватило.

— Не может быть… Око Дракона… Мы его так долго искали, — Кай был в восторге от увиденного.

В его голосе звучало благоговение, смешанное с неверием.

Жаль, но это была всего лишь иллюзия.

Резко по всему залу зажглись очаги ярким пламенем. Огонь взметнулся вверх, осветив пространство, и Эрнест увидел то, от чего кровь застыла в жилах.

Он стоял перед громадной скульптурой дракона Фегатрикса. Чудовищная фигура из чёрного камня вздымалась до самого потолка, её крылья распростёрлись над всем залом, создавая ощущение, что они сейчас сомкнутся, раздавят, уничтожат.

От очагов на стенах заплясали причудливые тени, и сам дракон будто начал оживать, осматривая темными глазами непрошенных гостей. Каждая чешуйка, каждая жилка на каменных крыльях были высечены с таким мастерством, что казались настоящими.

Они попали в храм Чёрного Дракона.

— Проклятье… — Кай был встревожен как никогда. — Это ловушка, уходим отсюда!

Но было поздно.

В глубине зала послышались металлические звуки от доспехов — мерный, тяжёлый шаг, от которого каменные плиты, казалось, вибрировали.

Это был Маркус.

Он явил Каю и Эрнесту всё своё мрачное великолепие — начищенная чёрная кираса с широкими ронделями и высокими наплечниками, чёрные латы и чёрные стальные сапоги. Он был воплощением имперской власти и закона, её непробиваемой крепостью, палачом и завоевателем. В свете факелов его доспехи отливали багровым, будто уже были обагрены кровью.

Его правая рука лежала на рукояти меча, готовая достать его в любой момент, но сейчас он захотел провести «мирные переговоры».

— Кай, узнаю голос старого друга! — Маркус взглянул на Кая глазами, полными ярости и решительности.

В его голосе не было теплоты — только холодная, расчётливая насмешка.

— Я больше не в твоей секте, Маркус! — грозно ответил Кай.

— Это не секта, как ты говоришь, Кай. — Маркус шевельнул молочно-белыми волосами, и в этом жесте было что-то змеиное, гипнотическое. — И даже не культ. Это — новый способ правления империи!

— Теократия как режим давно изжила себя, Маркус, — ответил ему Кай, осторожно заходя слева, пытаясь занять более выгодную позицию.

— Я не забыл о твоих знаниях о политике, но тебе стоит признать то, что империя готовит почву для нового мира! — закричал Маркус, и эхо его голоса заметалось под сводами, многократно усиленное акустикой храма.

— На руинах старого, который сгорит в огне… — вмешался Эрнест, и его голос прозвучал твёрдо, как никогда.

Маркус на мгновение замолчал, осматривая нового союзника Кая. Его взгляд скользнул по Эрнесту, оценивая, взвешивая, словно мясник оценивает тушу.

— Эрнест! Тот самый герой из Балкхута! Разрушитель! Спаситель королевы Тирии! — В каждом слове Маркуса звучала ядовитая насмешка. — Где же твои друзья? Почему ты один? Бросили? Предали? Или все погибли, пока ты искал славы?

— Отзови легионы, Маркус! — крикнул Эрнест, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. — Дай Северу выдохнуть!

— Не-е-е-т, я не буду этого делать! — ответил Маркус и медленно заходил влево-вправо, взмахивая длинным чёрным плащом, словно хищная птица, готовящаяся к броску. — Что ты ищешь в империи, Эрнест? Славы? Богатства? А может, той самой справедливости, которой на самом деле нет? Отвечай же! — вскричал Маркус и вытянул из ножен меч.

Клинок зашипел, выходя из ножен, и в свете факелов Эрнест увидел, что сталь его не просто чёрная — она живая. По лезвию струились тени, сгущаясь у гарды в нечто, напоминающее человеческие лица, искажённые предсмертными муками.

— За меня ответит сталь, — молвил Эрнест и вытащил Свет зари из ножен со страшным лязгом, который, казалось, разбудил само здание.

Кай сделал также, и все они сплелись в страшном танце. Танце смерти.

Эрнест первым ринулся на Маркуса, глядя, как его меч отбрасывает странные тени, борющиеся со светом клинка. Они сошлись в дуэли — два воина, два мира, две правды.

Маркус хладнокровно и точно отбивал его удары, стараясь, как змея, найти ту самую секунду и поразить точно в цель. Его движения были экономны, выверены, лишены всего лишнего — годы тренировок в легионах давали о себе знать.

Эрнест парировал удар, но тени, исходившие от клинка Маркуса, не были просто светом. Они сгустились, словно липкая паутина, обвили Свет Зари мёртвой хваткой — и вырвали меч из рук Эрнеста с силой, против которой не устояли бы мускулы.

Это была не фехтовальная уловка. Это была магия, вшитая в саму сталь, проклятие, сделавшее клинок живым. Эрнест отлетел в сторону, ударившись спиной о каменную колонну. Перед глазами поплыли искры.

Тут на помощь пришёл Кай.

Он давно не видел в Маркусе старого друга — перед ним был только враг, убийца, предатель всего, во что они когда-то верили вместе.

Кай яростно отбивал удары, прыгая и уворачиваясь от взмахов Маркуса с грацией, которую Эрнест никогда в нём не замечал. Каждое его движение было наполнено болью и гневом — болью от предательства, гневом на себя за то, что когда-то считал этого человека другом.

Маркус сильно пнул Кая в живот ногой, обутой в стальной сапог. Кай отлетел и схватился за живот, ему было очень больно — изо рта брызнула кровь.

Эрнест, видя это, схватил свой меч и кинулся на Маркуса. Тот моментально увернулся и побежал во внутренний зал храма — длинную галерею, уставленную статуями чёрных рыцарей.

Маркус развернулся и встретил Эрнеста резким взмахом меча — это был обманный маневр, рассчитанный на то, что молодость бросится в атаку, не думая о защите.

Эрнест разгадал это и ответил ударом, таким сильным, что из мечей полетели искры, осветив на мгновение искажённое яростью лицо Маркуса. Их мечи вновь соединились, и Маркус выкроил секунду, чтобы сказать:

— Ты хорошо обучился, идеальное оружие! Твой наставник может гордиться.

— Я не убийца! — ответил Эрнест и сильно размахнулся мечом.

Удар пришёлся по кирасе Маркуса. Бесполезно. Осталась лишь длинная царапина на металле, и Эрнест с ужасом понял, что даже Свет зари не может пробить эту чёрную броню.

— Ха! — крикнул Маркус, и в этом смехе было всё превосходство империи над диким Севером.

Эрнестом овладела ярость, и он начал с неистовством махать клинком, забыв обо всех уроках Кая, обо всех правилах боя. Он просто рубил, колол, бил, не думая о защите, не жалея сил.

Маркус, обученный легионер, не успевал отбивать его удары. Один, второй, третий — все были пропущены, но Маркус не терял самообладания. Он отступал, принимая удары на доспехи, и на его лице застыла странная, почти удовлетворённая улыбка.

Эрнест и Маркус сошлись вновь в яростной дуэли, но Эрнест сражался не с Маркусом — он сражался с самим собой. Со своим страхом, со своей ненавистью, со своей болью. Каждый удар был криком души, каждый выпад — мольбой о справедливости.

Маркус, поняв, что начинает уставать, мечом сделал дугу в воздухе, и Эрнест отлетел, пробив дверь телом в небольшую комнату, в которой висели старые картины — портреты императоров прошлого, их жён и полководцев. Он попытался было вернуться, но перед ним выросла стена из молний, которая блокировала выход. Треск электричества, запах озона — магия, не знающая пощады.

Прибежал Кай с мечом в руке. Маркус уже начал понемногу терять силу, и в то же время — рассудок. Его глаза горели безумным огнём, дыхание стало тяжёлым, прерывистым. И вот, в дуэли сошлись два воина. Два взгляда на мир — свобода и порядок. Два друга, ставшие врагами.

Кай уверенно отбивал удары Маркуса, не ловился на финты, а наоборот, старался подловить уставшего Маркуса для решающего удара. Он двигался, как танцор — легко, плавно, каждый шаг был выверен, каждый взмах меча точен.

Годы, проведённые вместе, теперь оборачивались против Маркуса — Кай знал все его привычки, все любимые приёмы, все слабые места.

Маркус тяжело дышал, его идеальный доспех был покрыт вмятинами и царапинами, из-под шлема текла кровь — Эрнест всё же достал его несколько раз, хоть и не пробил броню. Но Кай видел: враг устал, враг на пределе.

И Кай попытался зайти ему за спину.

Это был его коронный приём — стремительный, смертоносный, неотразимый. Он делал его сотни раз на тренировках, десятки раз в бою. И всегда побеждал. Но Маркус, будто читая его мысли, резко развернулся.

Движение было настолько быстрым, что Кай не успел среагировать. Маркус выбил его меч коротким ударом гарды — клинок со звоном отлетел в сторону, упав где-то в темноте — и, вонзив свой клинок Каю в сердце, притянул его ближе.

Кай судорожно вдохнул, его глаза — полные не боли, а горького понимания — на мгновение встретились с взглядом Маркуса. Губы Кая дрогнули, словно он хотел выкрикнуть последнее проклятье или старую, забытую шутку, но издал лишь хриплый, кровавый выдох.

— Sic transit gloria mundi, — тихо, почти по-дружески, прошептал Маркус ему в ухо, прежде чем выдернуть меч.

Кровь хлынула из раны, заливая каменный пол, и Эрнесту показалось, что она никогда не кончится. Тело Кая безжизненно осело на холодные плиты, и в этом падении не было ничего героического — просто тяжесть мёртвой плоти, просто звук удара, от которого у Эрнеста оборвалось сердце.

— Ка-а-ай! — закричал Эрнест что есть мочи, и его крик, полный такой боли, что, казалось, стены храма должны были рухнуть, заметался под сводами, многократно отражённый эхом.

Заклинание пропало, и Эрнест ринулся к Каю. Он упал на колени рядом с телом, схватил его за плечи, пытаясь встряхнуть, разбудить, вернуть. Но Кай был неподвижен. Его глаза, широко открытые, смотрели куда-то в потолок, где в полумраке терялись очертания каменного дракона.

Маркус держал в руках меч, с которого капала кровь прежнего товарища.

Капли падали на камень с мерным, страшным звуком.

— Так и проходит мирская слава, — уже громко, сухо, продолжил Маркус. — Во тьме, в крови и с невыносимой болью.

— Ты убийца! Демон! — кричал на него Эрнест, пытаясь пробудить Кая к жизни, прижимая ухо к его груди, надеясь услышать хоть один удар сердца.

Но тот уже был мертв.

— Отбрось скорбь, Эрнест, — позвал его Маркус. — Надо поговорить.

— Уходи прочь, осквернитель, — отказывался Эрнест.

— Уже нет смысла. Он мертв. Но ты будешь жив, — говорил Маркус.

— Что? — спросил Эрнест.

— Ты нужен мне. — Маркус сложил меч в ножны и протянул Эрнесту руку. — Для убийства императора. Идем со мной.

Мысли в голове Эрнеста бились, как раненые птицы. Друзья на Севере. Тобиас, Кэссиль, Линэль — живы ли они ещё? Дядя Бранд. Адель… жива ли она?

Но над всем этим, холодной и неотступной, висела одна мысль: «Предать Кая, чтобы спасти их? Принять руку его убийцы?»

Это было всё равно, что добровольно шагнуть в грязь, чтобы не упасть в пропасть. Он ненавидел этот выбор. Но выбора уже не было — только необходимость.

Маркус, не моргнув, держал руку. Ждал.

— Эрнест! Время не ждёт, идём!

И Эрнест подал руку Маркусу. Тому, что минуту назад убил его лучшего друга. Его наставника.

«Твоя смерть не была напрасной, Кай», — думал Эрнест, но в голосе этой мысли слышалось больше отчаяния, чем уверенности.

***

Маркус вел его по галерее, и они вышли в широкий зал с большой каменной стеной, покрытой древними письменами и барельефами, изображающими битвы людей с драконами. Маркус взял свой меч и положил его на изголовье алтаря — чёрного камня, отполированного до зеркального блеска тысячами рук.

— Смотри, что взращивает Империя, — голос Маркуса стал глухим, ритуальным. Он коснулся рукоятью меча чешуи на груди каменного дракона, и в ответ стена за алтарем замутилась, словно поверхность черного озера, в которое бросили камень. — Храм Фегатрикса видит не будущее. Он видит семя. Показывает, что взойдет из зерна, которое сеет сегодняшняя власть. Самый вероятный плод. Если его не сжечь.

Эрнест смотрел и не мог поверить своим глазам. На стене, как на огромном полотне, разворачивались картины одна страшнее другой.

Он увидел, как Тобиас погибает в страшной битве от огромного дракона — чудовищная тварь разрывала его тело, а вокруг горели знамёна Севера. Кэссиль и Линэль становились рабами в плену у императора, их хлестали плетьми, над Линэль издевались имперские солдаты, а Кэссиль, связанный, смотрел на это с таким отчаянием, что у Эрнеста сжалось сердце.

Генри, молодой бард, висел на площади города Нордрам за свои песни о свободе, и его тело раскачивалось на ветру, как страшное предупреждение.

Адель, его Адель, с распущенными рыжими волосами, стояла на коленях перед императором и присягала ему на верность, а в руках держала младенца — наследника трона, рождённого от насилия и предательства.

Кроме этого, Эрнест увидел сотни городов — они опустошены, сожжены, разграблены. А повсюду — чёрные знамена с драконом, реющие над руинами, над трупами, над пеплом. Картинка вскоре погасла, и видение рассеялось, оставив после себя только пульсирующую боль в висках и вкус пепла во рту.

Маркус выдержал долгую паузу, дав Эрнесту осознать всё увиденное им.

— Видишь? Поэтому ты и нужен мне, не как инструмент — глупый и однообразный, а как соратник, единомышленник, которым движет та же цель — смерть Империи.

Эрнест сразу ответил.

— Если тебе нужен я, то зачем ты погубил Кая?

— Мне нужен был повод, стимул. Ты уже вырос, и тебе больше не нужны родители или наставники. — Маркус говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. — Кай выполнил свою функцию. Он сделал из тебя воина. Теперь его роль окончена.

— Хороший повод, ничего не скажешь, — хмыкнул Эрнест, и в его голосе звучала такая горечь, что, казалось, ею можно было отравить колодец.

— Сарказм мне ни к чему, — молвил Маркус. — Но ты, Эрнест, содержишь внутри себя скрытую силу, и я тот, кто поможет ей выйти на свет.

— И что же это за сила? — спросил Эрнест, садясь на пыльную мраморную лавку. Ноги не держали его.

— Твоя храбрость и самоотверженность.

— Слабоумие и отвага, тьфу, — Эрнест сплюнул кровь на пол. Кровь Кая, свою кровь, кровь всех, кто погиб из-за этой войны. — Я иду с тобой, Маркус, но с одним условием.

— Каким?

— Я похороню Кая по обычаям Десятерых.

— Воля твоя.

***

Маркус и Эрнест покинули храм. Ночь уже опустилась на город, но Эрнест не замечал ни темноты, ни холода. Он нёс тело Кая на плечах, спотыкаясь о камни, падая, поднимаясь и снова идя. Куда? Он не знал. Просто шёл, пока не нашёл подходящее место — пустырь на окраине, где не было ни души.

Эрнест под покровом ночи соорудил погребальный костёр. Он собирал сухие ветки, обломки досок, всё, что мог найти, и укладывал их в высокую пирамиду. Руки его дрожали, но он не позволял себе остановиться. Если он остановится, он сломается.

Когда всё было готово, он уложил тело Кая на костёр. Поправил его одежду, сложил руки на груди, закрыл глаза, которые так и не успели закрыться в храме.

— Ты учил меня быть сильным, — тихо сказал Эрнест, стоя над телом. — Ты учил меня, что честь важнее жизни. Что друзья — это семья, которую мы выбираем сами. — Голос его дрогнул. — Ты был мне отцом, Кай. Большим отцом, чем тот, что дал мне жизнь.

Он достал из-за пояса маленький амулет — Десять лучей, символ веры, которую они разделяли — и положил Каю на грудь.

— Пусть боги примут тебя. Пусть земля тебе будет пухом. И пусть твоя смерть не будет напрасной.

Прочитав молитву на древнем языке, которому Кай сам же его и научил, Эрнест поднес факел к безжизненному телу. Пламя медленно охватывало сухие ветки, лизало одежду, волосы, и скоро весь костёр превратился в огромный пылающий факел, освещающий ночное небо.

Эрнест стоял и смотрел, как огонь пожирает того, кто был ему дороже всех. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Пусть текут. Пусть видят боги, что северяне умеют не только убивать, но и любить.

— Надеюсь, тебе там будет лучше, друг, — тихо молвил Эрнест. — Мне будет тебя не хватать…

Он простоял у костра до самого утра, пока не остались только угли и пепел. Когда первые лучи солнца коснулись неба, Эрнест собрал пепел в небольшой глиняный сосуд — чтобы развеять его потом над морем, как хотел когда-то сам Кай.

Потом он развернулся и пошёл туда, где его ждал Маркус.

А на Севере собиралась огромная армия для решающей битвы на равнинах Вальда. Тысячи клинков, сотни знамён, десятки героев — всё это готовилось к последнему, смертельному танцу. Война скоро закончится.

Но будет ли это хорошим концом?

Глава 16 - Великий поход

Тобиас, Кэссиль и Бофран спустились с гор и трусцой побежали к армии, которая шла маршем на равнины. Троица была преисполнена великой решимости — сразиться в битве и гнать имперцев до их логова, спасти Эрнеста и вернуться домой живыми и здоровыми. Но судьба дама привередливая — лишь ей дано судить и распоряжаться судьбами всех смертных и бессмертных.

День был тёплый, солнце, выглянувшее из-за туч, сладко пригревало и вселяло надежду на лучшее — времена, людей и события. Воздух, чистый и прозрачный после недавних дождей, пах молодой зеленью, прелой листвой и той особенной свежестью, что бывает только в начале весны, когда мир просыпается после долгой спячки. Где-то вдалеке куковала кукушка, отсчитывая кому-то годы — может, годы жизни, а может, годы мира, который вот-вот должен был наступить.

Некоторые деревья уже обрели листву, другие лишь пустили почки для будущих всходов. Молодая трава пробивалась сквозь прошлогоднюю жухлую листву, и на её изумрудном ковре там и сям желтели первые цветы мать-и-мачехи. Так и наша троица, и армия что движется к югу — все они пускали всходы для будущей хорошей жизни для всех жителей Альвланда.

Поход был молчаливым. Каждый из отряда думал о своём и не хотел нарушать этого безмятежного спокойствия перед большой бурей, что скоро грянет для них. Они не думали о том, выживут или падут в битве, они думали о том, что ещё можно сохранить, если вдруг поражение окажется неизбежным.

Тобиас думал о том, что скажет Боудикке последние слова. Чтобы она бежала и собрала великое воинство — вдвое, а то и втрое того, что смог собрать он. Только вперёд — ни шагу назад — таков приказ получил Тобиас от князя Дурстанга Ульфра II десять лет назад, когда поступил к нему наёмником на службу. Тот приказ въелся в его плоть и кровь, стал частью существа, и сейчас, когда от его решений зависели тысячи жизней, он понимал, что иногда шаг назад — это не трусость, а мудрость.

Кэссиль вспоминал своего отца — Тиргалона, который учил его сражаться мечом и стрелять из лука. Отец дал ему наставление — увидеть свет и найти товарищей, собратьев. Кэссиль эту просьбу выполнил сполна. Он смотрел на Тобиаса, бегущего впереди, на Бофрана, пыхтящего сзади, и думал о том, что нашёл не просто товарищей — он нашёл семью. Ту, что не по крови, а по духу.

Бофран думал о том, что имперцы не смогут взять Кирвандил боем — сорвутся в горных проходах и упадут в холодную бездну. Он также думал о том, что всё-таки откроет свою ювелирную лавку где-нибудь в Дурстанге, чтобы ковать и продавать столь милые сердцу безделушки. Представлял, как будет сидеть у окна, смотреть на заснеженные улицы и вспоминать эти дни — дни, когда мир висел на волоске, а он, простой гном, нёс на плечах частицу его судьбы.

Троица славных воинов немного опоздала, но всё же настигла огромную северную рать. Кэссиль первым благодаря своему эльфийскому взору смог разглядеть пестрые зеленые стяги хардийцев, также он смог заметить яркие отблески кольчуги всадников этой великой страны. Возможно, что Кэссиль также разглядел суровый и воинственный взгляд князя Бернарда, который осматривал равнину и медленно почесывал свою густую бороду кольчужной перчаткой.

— Надо нам свернуть к западу, а потом быстро направиться к югу, а то всё представление пропустим! — первым нарушил тишину Тобиас, подгоняя своих друзей по оружию.

Он выглянул из-под холма и стал во весь рост, словно древний витязь.

— Ну и красота.… Никогда не видел в жизни подобного, — Тобиас бросил свой взгляд на огромную долину.

Равнина простиралась до самого горизонта, ровная, как стол, и в то же время живая. Солнце заливало её золотом, и молодая трава переливалась всеми оттенками зелени — от нежно-салатового до глубокого изумрудного. Где-то вдалеке серебрилась лента реки, изгибаясь причудливой дугой. Над равниной кружили птицы, и их крики доносились до путников тонкими, печальными голосами.

— Равнины Вальда, — Кэссиль подошел к Тобиасу. — Никогда не думал, что увижу их такими… прекрасными.

Сзади них пыхтел Бофран:

— Ох-ох… Борода Тирдона, что за красота! Прямо скатерть-самобранка, только вместо яств — битва кровавая.

— Это равнины Вальда, дорогой гном, — ответил ему Кэссиль. — Поверь мне, красивее них ты больше не увидишь ничего.

— Так, налюбовались? А теперь вперед! — Тобиас побежал первым.

Меч и щит громко звенели, отбивая ритм бега.

— А как же перекус и отдых? Гномы хороши только на коротких дистанциях! — взвыл Бофран, но его никто не слушал.

— Вперед, Бофран! Армия ждать не будет! — следом побежал Кэссиль.

Когда двое уже были далеко, Бофран поворчал, но всё же решил бежать дальше.

— А чтоб вас! Ну, куда вы без меня-я-я! — прокричал он и припустил следом, смешно перебирая короткими ногами и размахивая секирой.

***

А в это же время пока троица бежала, Боудикка быстро присоединилась к армии и созвала быстрый совет: она сказала и князьям, и солдатам, чтобы те не гнались за ней и не прикрывали её. Её главной целью был Люциус Гарий — один из трех Чёрных полководцев императора, элита его армии.

Первым был Патриций Корнелий — палач, убийца и военный преступник. Боудикка чувствовала, что они оба явятся на поле брани, и у неё созрел план, который она лично обсудит с Тобиасом, когда тот прибудет к ним.

Конница и пехота в быстром темпе приближались к тому месту, на котором они поставят лагерь и подготовятся. Тысячи ног месили весеннюю грязь, оставляя за собой широкую полосу разбитой дороги. Лошади фыркали, встряхивая гривами, поклажа на телегах позвякивала в такт движению.

Солдаты, не особо стесняясь девушек в составе войска, напевали песенки, дабы скрасить монотонную и скучную ходьбу. Голоса звучали нестройно, но задорно, перекрывая скрип колёс и топот копыт:

Ой, пошёл я в армию

Воевать за короля

Поймал стрелу и помер

Такова моя судьба

Другие солдаты подхватили за ним:

Ой, ля-ля

Ой, ля-ля

Вот и мри за короля!

— Отставить песенки! — гаркнул Бернард и взглядом окинул свой полк.

Его конники шли, как ни в чём не бывало, сохраняя суровое выражение лиц, но в глазах некоторых плясали смешинки.

Он повернул голову вправо и заметил, что это пехотинцы Альберта поют такие песенки.

— Чертова пехтура, тьфу, — выругался князь.

Ещё один солдат из полка Альберта не выдержал и затянул ещё более скверную песню, явно импровизируя на ходу:

Прихожу я с брани поля

Вижу, дом горит и сад

А имперский солдатишко

Оскверняет палисад

— Да хватит вам! — не выдержала Линэль. Она спешилась с лошади и подошла к небольшому зелёному кустику с белыми цветками. — Смотрите, это дханна — одно из древнейших растений, что растёт там, где пролилась кровь.

Мириэль спешилась с лошади и тоже подошла к Линэль

— Отличные познания в алхимии, очень необычно для дикого эльфа, — похвалила её волшебница.

— Спасибо, было время штудировать старые учебники, пока мы отдыхали от битв в Вилендорфе, — Линэль засмущалась.

Её никто до этого не хвалил. Щёки её тронул лёгкий румянец, и она опустила глаза.

— Забери этот куст с собой, эта трава хорошо лечит раны и обладает особым свойством… — сказала Мириэль и замолчала.

— Каким свойством, волшебница?

— Оно вводит в транс и насылает хорошие сны, — тут же ответила Мириэль.

— Судя по тому, какие тут песни поют, со снами всё ясно, — Линэль быстро оглядела грязных и бородатых мужиков в полках.

Но она будет их лечить. Даже не смотря на их песни. Даже не смотря на их грубость. Кэссиль прикажет ей оставаться в лагере, и она останется — чтобы потом, после битвы, собирать по кускам тех, кто ещё час назад распевал эти дурацкие частушки.

Линэль сорвала куст и забралась на лошадь. Армия продолжила поход.

***

Ближе к полудню Тобиас и компания прибыли в лагерь. Лагерь жил своей особой, предбоевой жизнью — повсюду сновали солдаты, кто-то точил мечи, кто-то чинил сбрую, кто-то просто сидел у костра и смотрел в одну точку, думая о своём. Пахло дымом, лошадиным потом, варёной похлёбкой и чем-то ещё — тем особым запахом тревоги, который невозможно ни с чем спутать.

Тобиаса, Кэссиля и Бофрана, конечно, не встретили с фанфарами и выстрелами из пушек. Их встретили усталые, но радостные лица тех, кто уже начал волноваться.

Кэссиль обнялся с Линэль так, как ещё никогда не обнимался. Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце, и думал: «Когда-нибудь я всё-таки скажу это. Когда-нибудь». Линэль что-то шептала ему на ухо, но он не разбирал слов — только чувствовал тепло её дыхания и хрупкость её плеч под своими руками.

Тобиас пожал руки князьям и солдатам из своего полка — Зигфриду и Теодору, старому и молодому. Зигфрид хлопнул его по плечу так, что у Тобиаса чуть колени не подогнулись.

— Командир! А мы уж думали, ты там, в горах, сгинул! — прогудел здоровяк.

— Живучий я, — усмехнулся Тобиас и перевёл взгляд на Теодора.

Юноша стоял навытяжку, сжимая в руках меч. В его глазах горел тот самый огонь, который Тобиас видел в себе много лет назад — огонь юности, жаждущей подвига.

— Тебе я прикажу остаться в лагере, — сказал Тобиас, не дожидаясь вопроса.

— Но командир! — Теодор шагнул вперёд, готовый спорить.

— Слушай приказ, салага. — Тобиас положил руку ему на плечо. — Уж лучше пожертвовать старым, чем молодым. Если со мной что случится, ты продолжишь. Понял?

Теодор хотел возразить, но встретился взглядом с Тобиасом и понял, что спорить бесполезно. Он лишь кивнул и опустил голову.

Бофран встретил своих друзей-гномов — братьев Дофура и Бифура, которые без устали следили за его пушкой — «Великим уравнителем».

Бофран стукнулся с ними лбами, и они пошли пропустить кружку-другую меда из своих запасов. Вскоре из их кружка донёсся довольный гномий гомон и звон металлических кружек.

Тобиас подошел к Эдгару. Волшебник стоял у шатра, опираясь на посох, и смотрел на запад, туда, где садилось солнце.

— Я сделал то, что ты просил, — Тобиас показал меч и щит, добытые из гробницы Ульфберта Железнорукого. — Надеюсь, он не обидится, что мы взяли его оружие без спросу.

Эдгар повернулся, взглянул на артефакты, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благоговение.

— Ах-ха-ха. — Эдгар засмеялся. — Он будет только рад, что его оружием ещё кто-то сражается. Поверь мне, Тобиас, мёртвые не обижаются. Они только ждут.

— Копьё Тирдона с тобой? — спросил Тобиас.

— Конечно, мой друг, я хранил его как зеницу ока всё это время, — Эдгар позвал свою лошадь, на боку которой висело длинное копьё, увитое древними рунами.

— Я использую его в бою, — быстро сказал Тобиас.

— Против чего? Против их солдат, которые и так хорошо падают от твоего клинка, — удивился Эдгар. — Это же оружие богов, Тобиас. Его нельзя тратить на простых смертных.

— Нет, я чувствую, что просто солдатами они не ограничатся… — тихо сказал Тобиас и бросил взгляд на небо, которое угрюмо темнело на юге. Там, за горизонтом, клубились тучи, тяжёлые, свинцовые, и в их глубине что-то вспыхивало — то ли молнии, то ли отблески далёких пожаров. — Завтра пойдёт дождь, мы воспользуемся этим против их конницы.

— Я не перестаю удивляться твоему стратегическому гению, друг, — Эдгар положил руку ему на плечо, а другой держал свой посох. — Всё будет в лучшем виде, не сомневайся.

Тобиас оставил Эдгара и пошёл к князьям на совет перед битвой.

***

А в ставке командования было не продохнуть не только от снующих туда-сюда солдат, пота, лошадиного запаха, грязи и пыльных бумаг, но также и от того, что в воздухе висела атмосфера всеобщего беспокойства.

Сколько имперцы выведут в этот раз? Три тысячи? Пять тысяч? А может, все десять, что у них остались?

Карты были разложены на грубо сколоченных столах, утыканы флажками, исчерчены стрелами — направления ударов, пути отступления, места засад. Князья стояли над ними, склонив головы, и спорили до хрипоты.

Но Тобиаса количество вражеского воинства не волновало. Что ему от них? Пусть выставят хоть всю империю, если у них не хватает стратегического умения, всё они всё равно падут на поле боя, а их кровь обагрит прекрасные земли Севера.

— Тобиас, рад тебя видеть! — в толпе его узнал Тилль Лучник.

Тобиас тут же подошёл к нему.

— Тилль! Ты тут как тут! — они обнялись, хлопая друг друга по спинам.

— Все тут, дружище. — Тилль развернул перед Тобиасом на столе карту. — Смотри, зелёные — это полк хардийцев, им командует Бернард. Синий цвет — это твой полк, где ты их только нашёл? Бурый и жёлтый — Боудикка и Альберт. Ну и огненная же она девка, Боудикка-то. Всё время рвалась выехать на разведку на своей колеснице, ещё и котёл привезла какой-то, мы что, тут полевую кухню будем устраивать или готовиться к сражению?

Тобиас пересказал Тиллю всё, что видел на Пике Древних, рассказал также и про копьё, добытое два года назад. И про то, что его и Боудикку что-то связывает. Тилль, пребывая в неописуемом шоке и удивлении, пересказал это всё князьям, и они решили: раз уж Тобиас настолько могуч, то пусть командовать будет он.

Тобиас согласился. Не потому, что хотел власти. А потому, что знал: если не он, то кто?

***

Под вечер, когда солнце скрылось за лесом к востоку, Тобиас проводил свой ритуал — достал свою любимую трубку, почистил её, и зажёг огнивом. Сладкий дым стелился по лагерю, смешиваясь с запахом костров и вечерней сырости.

Лучи солнца окрасили долину в алый цвет — знак битвы, а на юге грохотало, и быстро приближались чёрные тучи. Они надвигались стеной, тяжёлой и неумолимой, и в их глубине то и дело вспыхивали молнии, освещая на мгновение их клубящиеся глубины.

Тобиас сидел на бревне у потухающего костра и смотрел на эту стену. Дым от его трубки тянулся вверх, сливаясь с вечерним туманом, и в этом дыму Тобиасу почудилось что-то знакомое — тень, силуэт, образ…

Он отчётливо увидел черного дракона, который летит прямо на него и раскрывает свою огненно-красную пасть. Видение длилось одно мгновение, но Тобиас почувствовал, как по спине пробежал холодок.

За спиной раздался голос.

Тобиас вздрогнул, закашлялся.

— Ой, прости, если напугала… — извинилась Боудикка.

Тобиас взглядом указал ей присесть на бревно, на котором сидел сам. Она опустилась рядом — бесшумно, как большая кошка. В свете догорающего костра её медные волосы казались рыжим пламенем, а глаза — двумя тёмными озёрами.

— О чём думаешь? — спросила она.

— Что ты будешь делать в битве? — тут же спросил Тобиас, уходя от ответа.

— Погонюсь за Люциусом Гарием, заведу его в реку, — ответила Боудикка. — Конница там увязнет, а моя колесница лёгкая, пройдёт.

— Отличное решение.… Только будь осторожнее, ладно?

— Не волнуйся за меня, — она чуть улыбнулась. — Я умею за себя постоять. И…

— И что? — спросил Тобиас, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

В лагере стало темно и тихо. Костер догорал, отбрасывая последние отблески на их лица. Где-то вдали перекликались дозорные, да изредка ржали лошади.

Тобиас посмотрел на Боудикку. На её глаза, в которых отражались угли костра. На её руки, покрытые шрамами, но такие тёплые и живые. И сказал то, что боялся сказать всю дорогу от самой горы.

Он признался в любви.

Никто этого не узнал и не услышал. Только ветер, только ночь, только они двое. Солнце село полностью. Приближались тучи, грохотало всё громче.

Гром скорой битвы вскоре заполнил лагерь, и ночью полил сильный дождь. Солдаты точили клинки, кормили лошадей, чинили сбрую. Кто-то молился, кто-то писал письма домой, кто-то просто сидел и смотрел в огонь, думая о том, увидит ли завтрашний закат.

Эдгар и Линэль посылали молитвы богам — каждый своим, каждый на своём языке. Бофран и гномы проверяли пушку, заряжали её, пересчитывали ядра. Кэссиль сидел у шатра, обняв Линэль, и они молчали — слова были не нужны.

А солдаты каждые два часа сменяли друг друга в дозоре. Дождь хлестал по лицам, затекал за воротники, но никто не жаловался — все понимали: это последняя ночь перед бурей.

И только луна, как молчаливый наблюдатель, то и дело выглядывала из-за туч, освещая этот тихий островок посреди моря хаоса. Сотни костров, тысячи палаток, десятки тысяч людей — все они ждали рассвета. Ждали битвы. Ждали судьбы.

Глава 17 - Битва на равнинах Вальда

И говорю я вам – сеча была тогда страшная. И не было больше в мире битв, похожей на эту. Последние некогда великие полководцы империи, склонившие головы пред жаждой злата и убийства получили свой заслуженный конец. Да не будет забыта эта битва, ибо такое забывать нельзя!

Генри из Эвендора, летописец

«Анналы истории Севера»

Утро в лагере было беспокойным. Суета, поднятая командирами и князьями, пробудила лучше холодной воды — солдаты быстро надевали доспехи, седлали лошадей и выходили на поляну перед лагерем. Воздух, ещё влажный после ночного дождя, дрожал от напряжения, от звона металла, от храпа коней и приглушённых команд.

Тобиас, вставший раньше всех и уже полностью готовый, вышел из шатра. Он поднял меч к небу — к югу, где всё ещё висела громадная туча, тяжёлая, свинцовая, и в её глубине глухо рокотал гром, словно сама земля ворчала на то, что люди вновь собрались её поливать кровью.

К востоку стелился туман — молочный, густой, он лежал в низинах, обволакивал кусты, поднимался к небу лёгкими прозрачными языками. Пахло дождём и свежей росой, цветами и молодыми побегами деревьев — тем особенным, ни с чем несравнимым запахом весны, когда мир только-только рождается заново.

— Глядите! — крикнул Тобиас, обводя рукой горизонт. — Боги послали им дождь, а нам солнце!

И правда, над лагерем северян небо было чистым, и солнце, только что поднявшееся из-за леса, заливало равнину золотым, тёплым светом. А там, на юге, за двадцать вёрст, где стояла армия империи, небо оставалось чёрным, и тучи клубились, словно сам хаос собирался выплеснуться на землю.

— Стройся! — крикнул князь Бернард, и его конница, сверкая доспехами, выступила из лагеря.

Тобиас вскочил на своего коня и встал во главе войска. Сердце его билось ровно, спокойно — так, как бывает только перед самым большим боем, когда страх уже отступил, а ярость ещё не накрыла с головой. Он оглядел равнину, оценивая силы противника.

Имперцы тоже времени не теряли. Справа, у самого горизонта, выстроились две тысячи конников, и пять сотен пехотинцев — когорта Люциуса.

Слева, рядом с небольшой рекой, притоком Инеевой, стояла когорта Патриция — пять тысяч конников и столько же пехоты.

Тобиас узнал его даже на таком расстоянии. Лицо Патриция было обвязано белой тканью, которая постоянно кровоточила — след ожога, что Эдгар оставил ему во дворце в Вилендорфе. Даже здесь, за сотни шагов, было видно, как он зол, как жаждет крови.

— Командир Тобиас, можно я пойду с вами? — к Тобиасу подбежал юнец.

Теодор. Совсем мальчишка, но глаза горят, и рука уже привычно сжимает рукоять меча.

— Нет, — отрезал Тобиас. — Оставайся в лагере. Помогай эльфийкам лечить раненых. Их будет много.

— Командир! Но… — Теодор шагнул вперёд, готовый спорить.

— Оставайся, — Зигфрид положил тяжёлую ладонь ему на плечо. — В бой идут одни старики. А ты, Теодор, ещё молод. Успеешь ещё навоеваться.

Старый солдат пожал руку юноше и пошёл седлать своего коня.

Знамена трепал ветер, подувший с запада. Кони фыркали и дергались — они чувствовали близость битвы, жаждали ринуться в бой, в самую гущу, где звенит сталь и льётся кровь.

Кэссиль вместе с Бофраном подошли к Тобиасу. Они были в прекрасном расположении духа — две недели без битвы, а тут такой случай показать имперцам силу эльфийского лука и гномьей секиры.

— Кэссиль… — Линэль подбежала к эльфу и обняла его. — Я пойду с тобой!

— Нет, — мягко, но твёрдо ответил Кэссиль. — Ты нужна Мириэль. Она очень ценит твоё искусство целительства.

— Но… — Линэль попыталась возразить.

— Нет. — Кэссиль убрал руки с её плеч и повернулся к гному.

Линэль успела ухватиться за его ладонь, потянула к себе и поцеловала в губы — крепко, отчаянно, словно прощаясь навсегда.

— Кэссиль, время не ждёт! — крикнул Тобиас.

Эльф что-то прошептал Линэль на ухо, и они расстались. Линэль, чтобы скрыть слёзы, быстро зашагала к шатру Мириэль.

Кэссиль и Бофран сели на коней. Бофран сжимал секиру так, что побелели костяшки. Бифур и Дофур выкатили пушку на удобную позицию. Пока они наводили и чистили её, к Тобиасу подошёл Эдгар и вручил ему копьё.

— Держи, друг. Дай знать, когда воспользуешься им.

— Ты не пойдёшь с нами? — спросил Тобиас.

— Нет. Я должен следить за порядком в лагере. Но если нужна помощь — ты только скажи!

— Я давно хотел увидеть твои способности, волшебник, — Тобиас лукаво улыбнулся.

— Я выполню твою просьбу, — ответил Эдгар и направился в лагерь.

***

Тобиас построил войско. Конницу — в авангард, главную атаку поведёт он сам. Бернард со своим полком встал слева, его зелёные знамёна сливались с цветом леса, скрывая позиции. За Бернардом — Боудикка с её воинами: она пойдёт в атаку на Люциуса и заманит его к реке.

Лучники Тилля заняли позиции в тылу — последняя линия обороны, если первая атака захлебнётся. А если случится поражение, Тилль и Боудикка отступят и соберут новую армию.

Альберт спрятал свою пехоту в лесу к востоку. Тобиас рассчитывал, что его люди не будут горланить свои песни и ударят внезапно.

Кэссиль заметил троих имперских всадников, направляющихся к их лагерю без оружия.

— Переговоры? — удивился эльф.

— Ну, надо же поздороваться, прежде чем бить друг другу морды, — хмыкнул Бофран.

— Верно. Узнаем их условия, — согласился Тобиас.

Тобиас, Кэссиль, Бофран и Бернард Отважный выехали навстречу переговорщикам. Встретились у небольшой реки.

К югу открывался вид на отроги Серых гор, на Инеевую реку и на длинную равнину, уходящую далеко на юг — к самой империи. Если северяне прорвут рубеж, им откроются все дороги.

Они остановились на мосту. Имперец в чёрных доспехах выехал вперёд, развернул длинный лист с «условиями» и начал:

— Именем его императорского величества приказываю: отвести войска с поля битвы, а также вывести гарнизоны из крепости Калгарнах и всех городов королевства Тирии, незаконно занятых вами в ходе войны.

— Незаконно! — закричал князь Альберт, выскочив вперёд. — Это вы незаконно разоряете наши земли и захватываете города! А мы вполне законно вам отвечаем — отражаем ваши атаки и возвращаем то, что принадлежит нам по праву!

Бофран фыркнул и закатил глаза.

— Leges sunt aliquid quod quisque suo arbitrio habere potest, — презрительно бросил посол на имперском языке.

Тобиас усмехнулся. Каши с этим типом не сваришь.

— Кэссиль, будь любезен, — сказал он спокойно.

Эльф будто читал его мысли. Мгновение — и кинжал, пущенный сильной рукой, вонзился послу прямо в лицо. Тот ещё несколько секунд держался в седле, а потом рухнул на землю с глухим стуком.

— Не в бровь, а в глаз! — восхищённо закричал Бофран.

Имперские войска, увидев смерть посла, медленно двинулись вперёд.

— Назад! Все назад! — крикнул Тобиас, разворачивая коня.

***

Он отступил к своим, заметил Боудикку — её войско стояло в полной боевой готовности. Тобиас выехал вперёд, выхватил меч из ножен с яростным, звенящим лязгом.

— Северяне! Слушайте меня! — закричал он, и голос его, усиленный ветром, разнёсся над равниной. — Я не буду говорить вам о смерти! Мы все, так или иначе, умрём! Но мы должны умереть для того, чтобы на этом месте взрастить жизнь! Жизнь, которая будет процветать! Вы пойдёте со мной?

— Пойдём, командир! — закричал Бернард.

— Пойдём! — взревели тысячи глоток.

— Не за смерть — за жизнь! — крикнул Тобиас и взмахнул мечом.

Конница рванула вперёд.

***

Земля дрожала под копытами тысяч лошадей. Ветер свистел в ушах, знамёна трепетали, и солнце, пробившееся сквозь тучи, заливало равнину золотом. Конница Тобиаса врезалась в полк Патриция, как раскалённый нож в масло. Это была не атака — это был удар стихии. Кони, всадники, сталь — всё слилось в единый, несущийся вал, который смял первые ряды имперцев, опрокинул, растоптал.

Бернард со своей конницей ударил с фланга, и строй имперцев дрогнул. Тобиас рубил направо и налево, и меч Ульфберта, лёгкий и смертоносный, рассекал стальные доспехи, как нож — топлёное масло. Кровь брызгала в лицо, хрипы умирающих смешивались с рёвом битвы, и Тобиас чувствовал, как древняя сила течёт по его жилам — сила тех, кто держал этот клинок до него.

Ба-бах!

Пушка Дофура ударила с такой мощью, что, казалось, земля содрогнулась. Ядро врезалось в гущу имперцев.

Бофран спрыгнул с коня и принялся рубить секирой, не щадя никого. Каждый его удар находил цель — имперцы падали, сражённые тяжёлым гномьим оружием. Кэссиль метал кинжалы с ужасающей точностью, и каждый находил свою цель — горло, глаз, щель между доспехами.

Конница Тобиаса и Бернарда плясала на поле боя смертельный танец.

Они сеяли смерть, чтобы взрастить жизнь.

Тобиас заметил, что Патриций теснит войско Боудикки, и погнал коня туда, в самую гущу. Конь, чуя настроение хозяина, летел стрелой, перепрыгивая через тела, уворачиваясь от копий.

— Боудикка! Ко мне! — крикнул Тобиас.

Она услышала, развернула колесницу и подлетела к нему.

— Я беру Патриция на себя! А ты — Люциуса! Он слабее! — крикнул Тобиас.

— Есть! — ответила воительница и погнала своих людей к реке.

Тобиас врезался в строй Патриция. Тот попытался прикрыться своими солдатами, но Тобиас и его рать смели всех до единого. Патриций, презрительно хмыкнув, приказал отступать.

Бернард протрубил в рог, и из леса вылетела пехота Альберта. Они врезались в отступающих имперцев, довершая разгром. А Боудикка тем временем гнала Люциуса к реке. Её колесница летела, не щадя лошадей, и один за другим падали имперцы под её клинком. Люциус развернул коня, пытаясь принять бой.

— Ха! Глупая северянка! Ты ничто против наших легионов! — крикнул он.

— Тобиас и его две тысячи ратников только что разбили твоего дружка Патриция! — ответила Боудикка, сжимая меч.

Люциус дал команду, и его солдаты атаковали. Но тут случилось невероятное.

Тилль и его лучники обмакнули стрелы в котёл Морриган.

— Пли! — скомандовал Тилль.

Тысячи стрел взмыли в небо, заслонив солнце. Чёрной тучей обрушились они на войско Люциуса. Почти все его солдаты полегли в один миг — отравленные стрелы не щадили никого. Но Боудикку и её людей они не тронули — словно сам котёл выбирал, кому жить, а кому умереть.

Люциус бросился бежать. Боудикка — за ним.

Они неслись по равнине, мимо дерущихся отрядов, мимо Альберта, который рубился с имперцами, мимо Тобиаса и Бернарда, которые, словно дикие кошки, искали себе добычу.

Ба-бах!

Третий залп пушки прогремел над полем.

— Целься точнее, болван! — Дофур шлёпнул брата по голове.

Снаряд угодил в строй имперцев, но задел и нордлингов. Бофран, увидев это, яростно сплюнул.

***

Боудикка загнала Люциуса к самой реке. Он метался по берегу, не видя выхода, и наконец, его конь, испуганный и загнанный, бросился прямо в воду. Тяжёлые доспехи, стремена, в которых запутались ноги, — всё сыграло против него. Люциус барахтался, пытаясь выбраться, но вода затягивала его всё глубже.

— Боу… Ди… Ка! — прохрипел он, прежде чем исчезнуть под водой.

Воительница смотрела на то место, где только что был её враг, и в глазах её не было торжества. Только усталость.

Она развернула колесницу и поехала назад — туда, где ещё кипел бой.

***

Вторая атака удалась. Тобиас оглядел свои войска — от двух тысяч осталось не больше шести сотен. Но он чувствовал в себе древнюю силу, ту, что не позволяла остановиться.

— Бернард! Альберт! Ко мне! — скомандовал он.

Князья подлетели на взмыленных, забрызганных кровью конях. Грязные, потные, с головы до ног в чужой крови — но Тобиас знал, что умер бы за этих людей.

— Ну что ж, пусть прозвучит последний аккорд этой песни! — крикнул Тобиас, поднимая меч. — В атаку!

— В атаку! — закричал Бернард.

— В атаку! — закричал Альберт.

И три великих воителя погнались за когортой Патриция, которая отступала к мосту.

На поле боя вдруг наступила странная тишина. Даже пушка замолкла, даже раненые перестали стонать — словно сама смерть затаила дыхание. Воздух на юге начал сгущаться, темнеть, и Тобиас, гнавший коня, вдруг почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

Это был не страх — это было что-то древнее, животное, то, что заставляло трепетать каждую клетку тела, напоминая, что человек — всего лишь мелкая букашка перед лицом истинного хозяина этого мира.

Из огромной чёрной тучи донёсся утробный гул. Не похожий ни на гром, ни на камнепад. Этот звук проникал не в уши — в самую душу, заставляя сердца биться в бешеном ритме, а лошадей — дико ржать и вставать на дыбы. Это был голос существа, которое помнило времена, когда люди ещё не научились добывать огонь.

А потом Тобиас увидел их — крылья.

Два огромных крыла, затмивших небо. Они взмыли из тучи, расправились, и даже на таком расстоянии было видно, что размах их больше, чем длина самой длинной улицы в Вилендорфе. Каждое крыло было покрыто чешуёй, переливающейся чёрным и багровым, и когда они опускались, воздух содрогался так, что у людей закладывало уши.

Следом появилась голова. Чудовищная, испещрённая шипами и костяными наростами, с пастью, в которой мог бы поместиться целый дом. Из ноздрей вырывались клубы дыма, смешанного с искрами, а глаза… Эти глаза горели ненавистью ко всему живому. В них не было ни разума, ни пощады — только древний, ненасытный голод. Это был дракон — Фегатрикс Великий.

Тот самый, о ком слагали легенды пять тысяч лет назад. Тот, кого люди считали мифом, сказкой для детей. Тот, чьё имя до сих пор произносили шёпотом, боясь навлечь беду, он был реален, и он пришёл.

Фегатрикс пролетел над когортой Патриция, скрыв того из виду. Огромная тень накрыла поле, и тысячи воинов — и северян, и имперцев — замерли, глядя вверх. Кто-то падал на колени, кто-то закрывал лицо руками, кто-то просто стоял, не в силах пошевелиться.

Его рык был так страшен, что кони вставали на дыбы, сбрасывая седоков, а люди падали наземь, зажимая уши, из которых текла кровь. Этот звук не просто оглушал — он парализовал, высасывал волю, заставлял забыть, зачем ты здесь и кто ты вообще такой.

Тело дракона было настолько огромным, что закрыло солнце, погрузив равнину во мрак. Тысячи воинов оказались в тени этого чудовища, и многие поняли: это конец. Легенды не врали. Драконы существуют. И они несут только смерть.

— Отступаем! Все назад! — закричал Тобиас, пытаясь перекричать этот ужас. Его голос тонул в рёве дракона, но солдаты поняли — они уже бежали, бросая оружие, забыв про строй и приказы.

Три войска развернулись и помчались обратно. Но не все успели.

Дракон раскрыл пасть, и из неё вырвалось адское пламя. Оно было белым, как солнечный свет, и чёрным одновременно. Оно не просто жгло — оно испепеляло.

Люди, кони, трава, камни — всё, чего касался этот огонь, превращалось в пепел за одно мгновение. Крики сотен сгорающих заживо смешались с торжествующим рёвом чудовища. Когда огонь угас, на поле осталась только выжженная земля и чёрные силуэты, ещё секунду назад бывшие людьми.

— Я возьму его на себя! — крикнул Тобиас, почти срывая голос. Вены на его шее вздулись, лицо исказилось от ярости.

— Нет, это самоубийство! — закричал Бернард, хватая его за руку.

— А если не я, то кто?! — Тобиас вырвался. — Ты видел, что он делает с людьми! Ещё один такой залп — и от нас ничего не останется!

Тилль и его лучники пытались стрелять, но стрелы отскакивали от чешуи, как горох от стены. Некоторые попадали в глаза, в пасть, но дракон даже не замечал этого — для него это было не больнее комариного укуса.

— Все назад! — заорал Тобиас, доставая копье с бока лошади.

Эдгар крикнул ему:

— Тобиас, копье должно попасть точно ему в пасть!

— Я знаю! — крикнул Тобиас.

Бернард и Альберт, понимая, что спорить бесполезно, кинулись в стороны, уводя остатки своих войск. Дракон тем временем описал круг над полем. Он не спешил. Он наслаждался. Для него это была не битва — охота.

Люди для него были не врагами, а дичью, которая посмела сопротивляться. Фегатрикс раскрыл пасть, готовясь к новому залпу. В глубине его глотки уже загорался тот самый бело-чёрный огонь, который только что испепелил сотни.

Тобиас сжал копьё так, что из ладоней выступила кровь. Конь под ним дрожал, но стоял — верный друг, который не бросил хозяина даже перед лицом смерти.

— Ну, тварь, — прошептал Тобиас. — Посмотрим, кто кого.

Он развернул коня и поскакал прямо на дракона.

Фегатрикс заметил его. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — этот крошечный человечек не убегал, а нёсся на него. Дракон зарычал, и в этом рыке слышалась насмешка. Он опустил голову ниже, раскрывая пасть шире, готовясь испепелить наглеца.

Тобиас видел, как в глубине глотки разгорается пламя. Видел каждый зуб, каждый шип на морде чудовища. Видел свою смерть.

Но не остановился.

— Тирдон, направь мою руку! — закричал он, размахнулся и метнул копьё.

Оно вошло прямо в пасть. Пробило нёбо, вонзилось глубоко внутрь, в самое горло — туда, где зарождалось пламя, и взорвалось. Дракон замер в воздухе. Его тело содрогнулось, из пасти хлынула чёрная кровь, и он рухнул вниз, ломая кости, разнося чешую, заливая поле своей мерзкой плотью.

— Железнорукий! Железнорукий вернулся! — закричал Теодор, наблюдавший из лагеря.

Дракон летел прямо на Тобиаса, и тот, заворожённый своим подвигом, не мог сдвинуться с места. Но Боудикка, вылетевшая из ниоткуда, схватила его и закинула в колесницу. А дракон рухнул рядом с мостом, разрушив его почти полностью.

Эдгар не стал ждать. Он обрушил на остатки войска Патриция заклинание, позже названное Эльфийским градометом. Тяжёлые ледяные глыбы падали с неба, убивая тех, кто ещё пытался сопротивляться.

Патриций, видя гибель своего войска, в бешенстве развернул коня и поскакал назад.

***

— Нордлинг! Нордлинг! — орал он, перекрывая грохот битвы.

Он перескочил через рухнувшего дракона и влетел на поле. Кэссиль, не желая мучить загнанную лошадь, одним выстрелом убил её. Патриций кубарем покатился по грязи, крови и воде.

Тобиас и Боудикка уже ждали его.

— Доскакался, Патриций? — спросила воительница.

— Умри! — заорал тот, пытаясь встать.

Тобиас наступил ему на грудь, придавив к земле.

— Нет. Всё решит дуэль.

Патриций поднялся, взял меч, шагнул вперёд — и снова упал. Размокшая земля, смешанная с кровью, не держала его.

— Так вот в чём твоё преимущество, — усмехнулась Боудикка. — Грязь после дождя.

Патриций лежал среди трупов своих солдат, жалкий, раздавленный, никому не нужный. И вдруг перед ним, как наваждение, встали тени. Духи тех, кого он убивал — женщин, детей, стариков. Они надвигались на него, тянули руки, и Патриций закричал — закричал так, будто его пронзили сотней мечей сразу.

Тобиас медленно достал меч, перевернул Патриция лицом к небу и без единого слова вонзил клинок ему в сердце. Патриций дёрнулся и затих.

Всё было кончено, северяне победили в этой битве.

Глава 18 - Коронация

Крики и возгласы, что наполнили тогда равнину, были громче рева драконов. Побежали все — Линэль и Мириэль, которые несли с собой целительные мази и перевязки. Зигфрид, уставший от битвы и с трудом, державший свой меч. Теодор, Кэссиль и Бофран, которые также валились с ног. Князь Бернард и граф Альберт, которые были в грязи и крови.

Поле после битвы представляло собой страшное зрелище. Равнина, ещё утром зелёная и цветущая, теперь напоминала адскую пустошь.

Земля почернела от крови, впитавшейся в неё на несколько пядей вглубь. Повсюду валялись обломки оружия, изломанные колёса повозок, клочья знамён — зелёные с оленем, бурые с единорогом, чёрные с драконом, все они смешались в грязи, как смешались судьбы павших.

Тысячи тел лежали в тех позах, в которых застала их смерть — кто-то застыл с мечом, занесённым для удара, кто-то обнимал убитого друга, кто-то так и остался лежать, глядя в небо широко открытыми глазами.

Особенно страшно выглядело место, где рухнул дракон. Огромная туша Фегатрикса почернела и уже начала издавать тяжёлый, сладковатый запах тления.

Вокруг неё земля была выжжена дотла, и даже трава не рисковала пробиваться сквозь этот мёртвый круг. Кровь дракона, чёрная и густая, растеклась широким озером, и там, где она касалась земли, камни трескались, а металл ржавел на глазах. Эдгар уже ходил вокруг с задумчивым видом, прикидывая, сколько чешуи и костей сможет забрать для изучения.

Чуть поодаль лежал Патриций — бывший великий легионер, а теперь просто мёртвое тело в грязи. Кто-то из солдат уже стащил с него сапоги, кто-то примерял его плащ. Смерть уравняла всех.

Тобиас отошёл от трупа сражённого им Патриция и вдруг замер. Он увидел Боудикку.

На неё упал солнечный луч — единственный, что пробился сквозь тяжёлые тучи, всё ещё висевшие на юге. В этом свете она показалась ему не просто женщиной, не просто воительницей — он увидел в ней деву меча, наследницу трона Хардирии и ту, от которой ей досталась кровь — саму Морриган. Одну из сильнейших дев древности, чья статуя до сих пор стояла в гробнице, охраняя вечный сон.

Боудикка держала в своих уставших, покрытых чужой кровью руках наспех сделанную корону. Она сплела её из ветвей ивы, что росла неподалёку от места битвы — дерево чудом уцелело, хотя вокруг него всё выгорело дотла.

Корона была украшена омелой и ярко-красными цветками толоса — древнего растения, которое по преданиям посадила сама богиня Линда на заре дней. Цветы, распустившиеся среди смерти, казались чудом.

Боудикка медленно подошла к Тобиасу. Грязь и кровь покрывали её доспехи, волосы спутались, на щеке запеклась чужая кровь, но в глазах горел тот самый огонь, что Тобиас видел у статуи Морриган.

Она жестом велела ему преклонить колено.

Тобиас, уставший от битвы так, что ноги подкашивались, видевший смерти своих соратников, смерть чудовища, которое считали легендой, не особо понимал, что происходит.

Он молча преклонил колено, не споря и не спрашивая. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что так и должно быть — что это момент, который был предопределён задолго до его рождения.

И в тот самый миг, когда полуденное солнце устало смотреть на кровопролитие и спешило скрыться за холмом, Боудикка надела на голову Тобиаса корону.

Ветви ивы легли на его волосы, ещё влажные от пота и крови. Красные цветы толоса ярким пятном горели на фоне чёрных туч.

— Глядите! — молвила Боудикка, и голос её, усиленный тишиной, разнёсся над полем. — Солнце, что ушло за горизонт, ознаменовало закат империи, той, с которой мы сражались! Но для тебя, король Тобиас Фольдунг, взойдёт новый рассвет! Рассвет нового мира и новой жизни!

Тишина длилась одно мгновение. А потом равнина взорвалась криками.

— Да здравствует король Тобиас! Король Дурстанга и всего Севера! — воскликнул Кэссиль, и его эльфийский голос взвился над толпой, чистый и звонкий.

— Да здравствует! Многая лета! — крикнул Теодор, и в его юном голосе слышалась такая искренняя радость, что у многих защипало в глазах.

Крики подхватили сотни глоток. Уцелевшие солдаты, грязные, перевязанные, еле стоящие на ногах — все они кричали, махали мечами, плакали и смеялись одновременно. Кто-то пустился в пляс, кто-то обнимал соседа, кто-то просто упал на колени и молился богам, благодаря их за победу.

— Встань! — приказала Боудикка.

Тобиас встал. Ноги его заныли, но он сдержал боль, и ни единый мускул на его лице не дрогнул. Корона чуть съехала набок, но он поправил её — и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что крики усилились вдесятеро.

Он медленно осмотрел свою команду. Да, их осталось мало. Слишком мало. Шесть сотен из двух тысяч — вот цена победы. Но то, что его друзья живы, вселяло в Тобиаса надежду. Надежду на то, что он дойдёт до Эмпера.

Надежду на то, что война закончится. Надежду на то, что они увидят мир.

— Что теперь? — спросил Тобиас.

Никто не ответил на его вопрос. Все стоически хранили молчание, будто наблюдали за священным таинством. Лишь Боудикка слегка коснулась его уставшей, мозолистой руки, притянула его к своему лицу, к своим губам.… И поцеловала. Долгий поцелуй, в котором смешались усталость, боль, радость и надежда. Поцелуй, которым скреплялись не только их судьбы, но и судьба всего Севера.

Бофран на этот раз решил воздержаться от своих шуток. Он только крякнул и отвернулся, делая вид, что очень занят своей секирой. Линэль, лукаво глядя на Кэссиля, игриво его толкнула, думая про себя: «Я жду от тебя такой же церемонии».

Кэссиль поймал её взгляд и улыбнулся. Улыбнулся так, как не улыбался никогда — открыто, счастливо, без тени той вечной эльфийской грусти, что всегда пряталась в уголках его губ.

***

А в это время, за тысячу вёрст от равнин Вальда, у главных ворот Иттерна, разворачивалась совсем другая сцена.

Эрнест, одетый в чёрный имперский стальной доспех, который ему велел надеть Маркус, ждал своего новообретённого союзника. Того, кто ещё пару дней назад был ему злейшим врагом. Того, кто убил Кая.

Он стоял у большой и широкой арки, на вершине которой была установлена небольшая статуя чёрного дракона. По бокам и в углах арки свисали отвратительные и страшные горгульи — каменные твари скалили пасти, тянули когтистые лапы, и казалось, что они вот-вот сбросят свою каменную кожу и бросятся на Эрнеста. Но нет, это были всего лишь статуи, выполненные для устрашения врагов, ничего более.

В предсумеречный час, когда тени удлинились, и город начал погружаться в сиреневый полумрак, Эрнест, стоявший рядом с крытой повозкой с эмблемой чёрного дракона, заметил Маркуса. Тот шёл, подозрительно озираясь по сторонам, и Эрнест поймал себя на мысли: «Как такого страшного человека может что-либо пугать?»

Но все сомнения рассеялись, когда Маркус приблизился и сказал:

— Нам нужно уходить из города. Немедленно.

— Зачем? Почему? — Эрнест тоже оглянулся по сторонам, пытаясь понять, что могло встревожить этого человека.

— Нам нужно сыграть в свою игру, друг, — Маркус сурово посмотрел на Эрнеста. — Если ты хочешь выжить и исполнить то, что должен.

Но теперь в его взгляде не было той холодной расчётливости, что прежде. Теперь он видел в Эрнесте не просто избранника, не просто орудие — он видел того, кто положит конец тирании императора.

— Ты назвал меня «другом»? — удивился Эрнест.

— Иначе никак. — Маркус быстро осмотрел экипаж, проверяя, нет ли шпионов или убийц. — Давай зароем топор войны и сплотимся ради общего врага.

Он вновь подал Эрнесту руку.

Эрнест смотрел на эту руку. Руку, обагрённую кровью Кая. Руку палача. И в то же время — руку того, кто мог открыть ему путь к императору.

— Ты обещаешь, что пощадишь моих друзей, если они пойдут штурмовать Эмпер? — Эрнест ставил условия.

— Абсолютно. — Маркус не колебался ни секунды. — В дороге я расскажу тебе всё, что знаю.

— Идёт. — Эрнест сжал руку Маркуса. Ладонь у него была холодной, но рукопожатие — крепким. — Сколько я могу взять из казны?

Маркус хотел было пресечь эту юную попытку истратить весь имперский бюджет, но лишь спокойно сказал:

— Сколько твоя душа пожелает, если ты поможешь мне совершить задуманное. — Он подозвал кучера, и тот быстро вскочил на козлы. — Я хочу вернуть законную власть империи. А теперь, я надеюсь, ты услышал то, что хотел. Нас ждёт долгая дорога.

— Куда? — Эрнест сел в карету и осторожно оглядел свой меч.

— На восток. В Эмпер, — уверенно сказал Маркус.

— И почему всё плохое начинается, когда я иду на восток? — спросил Эрнест, но в его голосе не было горечи — только усталость.

Его вопрос поглотили сумерки и тишина города. Кучер дёрнул поводья, и карета отправилась в логово зла — Эмпер. Предпоследний аккорд этой тёмной песни был сыгран. Драма, начавшаяся четыре года назад, должна была завершиться совсем скоро — в тронном зале императора.

Иттерн и прежняя жизнь остались позади. Впереди ждали новые, неизведанные места, люди и события. И кто знает, как сложилась бы история тогда, если бы Тобиас не победил дракона, а Эрнест не согласился на сделку с дьяволом — с тем человеком, что приходил к нему в кошмарах?

***

Нордлинги, тирийцы и хардийцы оплакивали своих друзей, соратников, братьев. По всей равнине были разбросаны мечи, копья, чёрные стяги империи и пёстрые хоругви северян. Ветер шевелил их, и казалось, что сами знамёна оплакивают павших.

Но времени для скорби не было. Тобиас, как мудрый и верный своей родине витязь, приказал вырыть на месте битвы братскую могилу для всех северян, павших в этой сече. Три дня и три ночи солдаты, сменяя друг друга, копали огромную яму. Копали не лопатами — копали мечами, щитами, голыми руками, потому что другого инструмента не было. Копали и плакали, потому что в этой яме должны были лечь их братья по оружию.

Имперских солдат похоронили отдельно, в длинном рву у подножия холма. Ни имён, ни молитв — только общая могила для тех, кто пришёл на чужую землю с мечом. Тело Патриция сожгли, а прах развеяли к югу — туда, откуда он пришёл, туда, где его никто не будет помнить.

Чешую дракона забрал себе Эдгар для изучения. Он ходил вокруг туши несколько дней, отрезал куски, записывал что-то в свой дневник, бормотал заклинания. Тело Фегатрикса сожгли на огромном костре, который горел целые сутки, и над ним вырыли огромный курган, надеясь, что чудовище никогда не пробудится. Так и случилось.

Осколки копья Тирдона не были найдены. Кто-то говорил, что они рассыпались в прах, кто-то — что их забрали боги, кто-то — что они всё ещё лежат где-то в грязи, дожидаясь нового героя.

Тобиас принял это здраво, рассуждая о том, что время великих артефактов подходит к концу, а он и его друзья становятся свидетелями новой эры — эры науки и труда. Труда, который потребуется, чтобы восстановить израненный войной Север.

Ночью в лагере устроили скромный пир. Столов не было — ели прямо на земле, на расстеленных плащах. Помянули павших, выпили то, что осталось, поели то, что нашли в обозах. Кто-то пел, кто-то молчал, уставившись в огонь, кто-то плакал, уткнувшись в плечо товарища.

А потом собрали быстрый совет. Совет, который должен был решить — одержат ли полную победу северяне или станут де-факто новой провинцией империи. Такого исхода не хотел никто из присутствующих.

В шатре светили лишь факелы да настольный фонарь. Тени метались по стенам, и лица собравшихся казались бледными, измождёнными, но решительными. Здесь были все — даже юного Теодора позвали, несмотря на то, что тот совершенно ничего не понимал в политике. Просто чтобы был.

Тобиас расстелил большую карту Северных княжеств и сказал:

— Смотрите, оборона у северных границ прорвана. Сейчас мы можем идти на столицу.

— Тобиас, я не сомневаюсь в твоей силе и стратегии, — Тилль Лучник говорил тихо, но каждое слово его падало, как камень в воду. — Но нас осталось всего шесть сотен. Твой полк почти весь сметён драконом. У Бернарда мало всадников. Пехота Альберта рассеяна и потеряна во время битвы. Нам не хватит людей, чтобы взять город приступом.

Тобиас наклонился над картой, впился взглядом в Тилля.

— Я не верю, что во всём Севере не осталось мужей, способных держать оружие. Мы дадим клич — к нам явятся сотни клинков!

Бернард Отважный отрицательно покачал головой.

Наступила тишина. Слышно было, как за стенами шатра ветер шевелит полог и где-то далеко плачет раненая птица.

— Но… — Тобиас ещё сильнее вжался в стол, так что тот задрожал. — Мы можем набрать воинов по дороге!

— Кого? — резко молвил Тилль Лучник. В его глазах не было злобы, только горькая правда. — Жители северных границ империи лояльны к её власти. А под знамёна новоявленного короля и вчерашнего наёмника отважатся встать не многие.… Прости, Тобиас, но это правда.

Слова Тилля повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Тобиас почувствовал, как надежда, ещё недавно горевшая в груди, начинает меркнуть.

Тут подошёл Кэссиль:

— А если мы попросим помощи у Торфаиля из Аканнума?

— Кто это? — спросил Тобиас, обернувшись.

— Вождь диких эльфов из леса Хатвуд, что в Дурстанге.

После этих слов подошла Линэль. Лицо её побледнело.

— Нет, Кэссиль, это невозможно… Торфаиль очень сильно ненавидит людей. Я очень удивлена тому, что его лучники не убили Эрнеста, когда он был там, со мной, четыре года назад.

— Что? — удивился Тобиас.

— Это долгая история… — Линэль махнула рукой и отошла в тень.

Вновь воцарилась тишина. Даже ветер с равнин и тот стих, будто прислушивался к их разговору. Солдаты тяжело дышали, ощущая, куда им лежит дорога, и никто из них не питал надежды на этот поход.

Да и, по правде, Тобиас, Бернард и Альберт отпустили боевой дух и со страхом и сомнением глядели на юг. Там, за горизонтом, лежал Эмпер — сердце империи, город, который не брали уже пятьсот лет.

Но Тобиас не мог бросить того, кому дал клятву дружбы четыре года назад. Эрнест был там. Один. В самом логове врага.

Все отряды поразила задумчивость и скорбь, словно болезнь. Солдаты сидели у костров, уставившись в огонь, и никто не произносил ни слова. Только ветер гулял по пустому полю, да где-то каркали вороны, слетевшиеся на пир.

Но Тобиас был непреклонен. Он переждал день. Двадцатого апреля, когда солнце высоко светило на небосводе и согревало израненную землю, он собрал остатки своего войска. Они стояли перед ним — шесть сотен измученных, перевязанных, но не сломленных воинов. В их глазах не было надежды — только тусклое, упрямое пламя долга.

Тобиас не стал говорить длинных речей. Он просто посмотрел на них, на этих людей, которые прошли с ним через столько битв, и сказал:

— Я иду на юг. Кто со мной — вставайте рядом.

Никто не шелохнулся. Секунда, другая, третья…

А потом встал Зигфрид. За ним — Кэссиль. Линэль. Бофран. Теодор. Бернард. Тилль. Альберт, поколебавшись, тоже поднялся. И сотни солдат, один за другим, вставали в строй. Без надежд, но с верой в сердце Тобиас повёл Объединённую армию на юг.

Лишь одним богам ведомо, как сложится их судьба.