Северная сага : Смерть империи

Глава 1 - Живым или мёртвым

Месяц минул с той сечи, что прогремела на равнинах Вальда. Месяц — а земля там до сих пор черна от крови, и даже трава не растёт на месте, где рухнул дракон, пробитый копьём Тирдона. Говорят, птицы облетают то место стороной, а звери не подходят к ручью, что покраснел и по сей день несёт в своих водах горький привкус пепла.

Тобиас вёл армию на юг. С каждым днём воздух становился теплее, гуще, тяжелее. Леса и болота отступали, уступая место выжженным полям, где когда-то зрела пшеница, а теперь торчали лишь обгоревшие остовы деревенских изб да придорожные кресты с прибитыми к ним телами. Имперцы не церемонились с теми, кого подозревали в помощи северянам. Тобиас приказал снимать всех, кого встретят, и хоронить по-человечески, но на это уходило время, а времени не было. Где-то там, за синеющей вдали горной грядой, лежала столица империи –Эмпер, сердце змеиного гнезда. В нём решалась судьба Севера.

Эрнест и Маркус шли другими тропами. Они не могли позволить себе роскошь идти по большим дорогам –там их ждали заставы, патрули, вопросы, на которые у них не было ответов. Но они держались древнего тракта, что тянулся от самого Иттерна к сердцу империи. Времена, когда по нему сновали купцы и легионы, давно минули –теперь это была просто Дорога императоров, позабытая, но всё ещё хранящая следы былого величия.

Они шли там, где не ступала армия: оврагами, где по колено стояла тёплая застойная вода, пахнущая тиной и цветущими болотными травами; звериными тропами, петлявшими среди скал, где воздух дрожал от полуденного зноя; руслами пересохших рек, где камни, раскалённые солнцем, жгли подошвы сапог, словно угли. Но то и дело выбирались на саму дорогу –широкую, вымощенную плитами, что помнили шаги сотен поколений.

Дорога вела их мимо руин. Бледные мраморные колонны, некогда гордо возвышавшиеся над равниной, теперь лежали в пыли, увитые диким плющом. Их никто не поднимал, никто не восстанавливал. Империя, что строила их, уже не помнила, зачем они нужны. Амфитеатры, где когда-то рукоплескали тысячи зрителей, стояли пустыми –лишь ветер гулял по их рядам да вороны вили гнёзда в трещинах каменных скамей. Где-то в глубине этих развалин ещё теплилась жизнь — нищие, беглые, те, кому не нашлось места в городах, — но они прятались от чужих глаз, и Эрнест с Маркусом не тревожили их.

Империя умирала медленно. Это чувствовалось в воздухе –тяжёлом, спёртом, пропитанном запахом гнили и запустения. При Квинтилиане II дороги перестали чинить, мосты рушились, и никто не спешил их восстанавливать. Легионы ещё маршировали, ещё жгли деревни на Севере, но здесь, в глубине империи, всё дышало упадком. Крестьяне бросали поля, потому что налоги съедали весь урожай. Города пустели, потому что в них не осталось работы. Люди уходили в леса, в горы, куда угодно — лишь бы подальше от власти, которая брала всё и не давала ничего взамен.

За очередным поворотом, среди пожухлых трав, открылись руины древнего святилища. Колонны из белого мрамора, некогда уходившие высоко в небо, теперь лежали в пыли, разбитые временем и людским равнодушием. Стены, сложенные из огромных каменных глыб, ещё держались, но плющ и дикий виноград уже оплели их, вползая в трещины, словно пытаясь вернуть камни обратно земле. В центре, там, где когда-то стоял алтарь, зияла пустота –лишь обломки да пепел, оставшийся от костров, что жгли здесь случайные путники.

Но кое-что уцелело. Над входом, высоко-высоко, где даже время не смогло стереть память, виднелся барельеф. Женщина с распростёртыми руками, словно обнимающая весь мир. Лик её был обращён к востоку, туда, где каждое утро вставало солнце, и даже сейчас, в свете угасающего дня, казалось, что камень светится изнутри мягким, тёплым светом.

— Феррата, — тихо сказал Маркус, проследив за взглядом Эрнеста.

— Кто?

— Богиня. Та, что создала мир. Та, что родила всех остальных. –Он помолчал. –Империя запретила поклоняться ей сто лет назад. Считается, что все её святилища разрушены. Видимо, это место просто забыли.

Эрнест смотрел на каменное лицо. В нём было что-то такое, от чего щемило сердце, –не болью, а странной, давно забытой тоской. Словно он смотрел на лицо матери, которую потерял в детстве и которую уже не мог вспомнить.

— Можно войти внутрь? –спросил он.

— Можно, — Маркус пожал плечами. — Боги не наказывают за любопытство. Только за глупость.

Внутри было темно и сыро. Своды, ещё державшиеся, отбрасывали длинные тени, и в этих тенях чудились чьи-то фигуры — не страшные, скорее, охраняющие. В углах лежали подношения: засохшие цветы, несколько монет, чей-то амулет на почерневшей верёвочке. Люди помнили. Люди приходили. Даже под страхом смерти.

Эрнест опустился на колени перед пустым алтарём. Сам не зная зачем. Он искал поддержки в такое трудное время, и лишь боги слышали его.

— Феррата, — прошептал он. — Я не знаю, слышишь ли ты. Но если слышишь –помоги. Мне и моим друзьям. Мы идём на страшное дело. Мы можем не вернуться. Но если мы победим… если всё получится… я обещаю, что буду помнить.

Он не знал, сколько просидел так — минуту, час, вечность. Когда поднялся, затекли колени и в глазах стоял туман. Но на душе стало легче. Словно кто-то невидимый положил руку ему на плечо и сказал: «Иди. Я с тобой».

Маркус ждал снаружи, прислонившись к колонне. Он не спрашивал. Только кивнул, когда Эрнест вышел, и они пошли дальше. А за их спинами, в опустевшем святилище, на миг вспыхнул тёплый свет –словно сама Феррата улыбнулась вслед уходящим.

***

Еда была скудной. Сухари, размоченные в воде из придорожных ручьёв, пара кусков вяленого мяса, что Маркус нёс в заплечном мешке. Эрнест научился не жаловаться –жалобы не меняли ничего, а только тратили силы. Иногда они останавливались у полуразрушенных придорожных святилищ, разводили огонь и грели воду в помятом котелке. Маркус молча жевал, глядя в огонь, и Эрнест давно перестал пытаться заговорить с ним.

Но чем дальше они углублялись в империю, тем отчётливее Эрнест замечал перемены. Воздух становился другим –не только тяжёлым от зноя, но и каким-то встревоженным. Птицы вели себя странно: стаи, что обычно летели на юг, теперь кружили над дорогами, сбивались с пути, возвращались. Ветер с моря, тёплый и влажный, приносил запах соли и чего-то ещё –может быть, надежды, а может, просто напоминал, что мир больше не будет прежним.

— Ты чувствуешь? — спросил Эрнест однажды утром, когда они остановились у разбитого придорожного алтаря.

— Что? — Маркус даже не поднял головы, развязывая мешок с припасами.

— Ветер. Он другой. Словно само море знает, что что-то должно случиться.

Маркус помолчал, прислушиваясь. Потом кивнул — едва заметно.

— Империя трещит по швам, — сказал он. — Даже стихии это чувствуют. Когда Квинтилиан только взошёл на трон, говорили, что птицы падали замертво, пролетая над дворцом. Теперь они просто улетают. На север.

— На север? — Эрнест вскинул голову.

— Туда, где свобода. Или, где её обещают. Птицы глупы, но они верят в лучшее.

Эрнест посмотрел на небо. Высоко-высоко, почти у самых облаков, тянулся клин журавлей — прямо на север, туда, где остались его друзья, его дом, его Адель.

— Может, они не такие уж глупые, — тихо сказал он.

Маркус ничего не ответил.

***

На ночлег остановились у подножия старого акведука. Каменные арки, пережившие века, вздымались над ними, и в их тени было прохладно даже в летний зной. Маркус развёл костёр, бросил в кипяток последние сухари. Вода в котелке бурлила, и пар поднимался к небу, смешиваясь с дымом.

— Завтра выйдем к предгорьям, — сказал он. — А там — Эмпер.

Эрнест кивнул. Глядя на огонь, он думал о том, что ждёт их впереди. О друзьях, что уже, наверное, подходят к стенам столицы. Об Адель, оставшейся в Нордраме. О Кае, чья тень шла за ним по пятам всю дорогу.

— Маркус, — позвал он. — Ты веришь, что мы успеем?

Маркус долго молчал. Потом поднял глаза — и в них впервые за много дней появилось что-то живое. Не надежда — скорее, вызов самому себе.

— Не знаю, — сказал он просто. — Но, если нет — я хотя бы попытаюсь. Это больше, чем сделало большинство.

— А что они сделали, те, кто сдался?

— Смирились. Приняли. Сложили руки и ждали, пока их раздавят. –Маркус помешал сухари в котелке. — Империя учит только одному: бороться бесполезно. Власть всегда победит. Но мы с тобой уже доказали, что это не так. Осталось доказать это ещё раз.

Они замолчали. Где-то в темноте ухнула сова, и эхо покатилось по пустому акведуку, напоминая, что даже в этом мёртвом мире ещё есть жизнь. Ветер с моря донёс запах соли и свежести, и Эрнесту показалось, что он слышит в этом ветре голоса — Тобиаса, Кэссиля, Бофрана, всех тех, кто шёл к Эмперу с другой стороны.

Утром они двинулись дальше.

***

В тронном зале императора Квинтилиана II горели факелы, хотя за окнами стоял ясный полдень. Император не любил солнце. Солнце было слишком честным, слишком ярким — оно высвечивало то, что должно оставаться во тьме. За высокими окнами, задрапированными тяжёлым бархатом, полуденный свет заливал Эмпер золотом. Тысячи людей копошились у стен, как муравьи в разорённом муравейнике: таскали камни, рыли рвы, вбивали колья. Город готовился к осаде. Император отдёрнул край шторы, глянул вниз — и поморщился, словно увидел что-то омерзительное.

— Пусть копошатся, — прошептал он, возвращая штору на место. — Всё равно никто из них не увидит завтрашнего рассвета.

Он смотрел только во тьму, которую сам же и породил. Квинтилиан метался по залу, как зверь в клетке. Его длинные, тронутые сединой волосы растрепались, глаза горели безумным огнём, пальцы то сжимались в кулаки, то нервно теребили край тёмно-алой мантии. Весть о разгроме на равнинах Вальда пришла три дня назад, и с тех пор он не спал. Не мог.

— Три тысячи! — шипел он, обращаясь к пустоте. — Три тысячи моих лучших легионеров! И дракон! Древний Фегатрикс, которого мы будили столетиями! — Он захохотал — дико, страшно. — А какой-то северный волчара с копьём, с простым копьём…

Он схватил со стола тяжёлый золотой кубок и швырнул его в стену. Кубок со звоном отлетел, оставив вмятину на мраморной плите. Внутри император чувствовал: близятся последние часы империи. И, возможно, последние часы его жизни. Но он не собирался сдаваться.

— Зовите его, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь к двери. — Зовите Октавия Горация.

Тот вошёл беззвучно. Долговязый, сухой, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Белая, почти бледная кожа — словно он сам вышел из того же камня, что и стены этого дворца. Правый глаз закрывала полоска старой, зажившей ткани — шрам тянулся от брови до скулы, и под ним угадывалась пустота. Но левый глаз — левый смотрел на императора с пугающим, ледяным спокойствием.

Октавию шёл четвёртый десяток. В светлых волосах, ещё недавно совершенно светлых, теперь пробивалась мелкая седина — редкий гость для человека его ремесла. Наёмные убийцы редко доживали до тридцати: кто-то погибал от руки нанятой жертвы, кто-то — от руки такого же, как он сам, кто-то просто уходил, не выдержав груза совершённого. Но Октавий был иным.

На боку у него висел полуторный меч — простой, без излишеств, но идеально сбалансированный, как и полагается оружию мастера. За поясом –два стальных кинжала, заточенных так, что лезвия, казалось, резали сам воздух. Он не носил доспехов — только лёгкая кожаная куртка, перетянутая ремнями. Ему не нужна была защита. Его защитой была скорость. Длинный плащ из чёрной, матовой ткани струился за ним, не шелестя, не шурша — будто сам воздух расступался перед ним, не смея касаться. За его спиной, чуть поодаль, замерли двое в таких же чёрных плащах — его свита, его псы, его тени.

— Ты должен поймать его, — император ткнул пальцем в пергамент, где грубыми штрихами было набросано лицо — молодое, с глазами, в которых даже на этом наброске читалась какая-то пугающая решимость. — Эрнест, северянин. Живым приведи его ко мне!

Октавий даже не взглянул на портрет. Он смотрел на императора –пусто, ровно, как смотрит удав на кролика, которого пока не решался съесть.

— Будет сделано, ваша светлость. — Голос его звучал механически, как скрип несмазанного механизма. — Плата за работу прописана в контракте. Десять тысяч имперских дукатов.

— Я заплачу вдвое больше! — император шагнул к нему, и в голосе его зазвенела истерика. — Втрое! Но приведи мне этого выскочку и его беловолосого дружка! — он запнулся, словно имя Маркуса жгло ему горло. –Живым или мёртвым!

— Живым или мёртвым, — эхом отозвался Октавий.

Он повернулся и вышел так же беззвучно, как вошёл. Тени скользнули за ним. В коридорах дворца никто не встретился им на пути.

***

А внизу, в душных, пропахших плесенью и жжёной бумагой комнатах имперской канцелярии, кипела своя, незаметная жизнь. Пока император метался в своём зале, внизу его подчинённые заметали следы.

— Быстрее! Быстрее! — толстый чиновник в чёрной рубашке, расстёгнутой на потном животе, метался между столами, пихая подчинённых. — Если узнают, что мы не успели, император с нас три шкуры сдерёт и солью раны присыплет!

Низкорослый, похожий на хорька писарь, не разгибаясь, швырял в печь охапки пергаментов. Огонь жадно хватал их, выплёвывая клубы чёрного дыма и рои искр.

— Мы в любом случае уже покойники! — прохрипел он, вытирая пот со лба рукавом, и снова наклонился к очередной кипе. — Ты хоть знаешь, сколько их тут? Сколько молодых голов мы туда отправили? Сотни! Думали, служат империи, а служили…

— Молчи! — толстый подскочил к нему и замахнулся, но не ударил. Сам испугался своей смелости. — Молчи и жги!

Огонь трещал, пожирая улики. На одном из листов, прежде чем он почернел и свернулся, мелькнуло изображение — чёрный дракон, расправивший крылья над алтарём, и фигуры в капюшонах вокруг. Культ Чёрного дракона. Империя строилась на нём. Империя им дышала. И теперь, когда смерть стояла на пороге, император приказал уничтожить все следы.

Слишком поздно.

***

А над городом, где жгли бумаги и ловили мальчишек, уже разворачивалась другая, не менее страшная работа. За окнами канцелярии, на улицах Эмпера, уже собирались толпы. Кто-то кричал, что северяне идут. Кто-то требовал хлеба. Кто-то просто плакал, сидя на мостовой и глядя в небо, по которому с юга на север тянулся бледный след от той самой кометы –красный хвост, к большой войне, к концу.

Но война уже была здесь. Она стояла на каждом углу, дышала в спину каждому прохожему, смотрела пустыми глазницами из каждой подворотни. Имперские центурионы с лицами, обветренными походами и равнодушными, как у мясников, ходили по домам. Они не спрашивали –они вытаскивали мужчин прямо из постелей, отрывали от жён и матерей, забирали сыновей, которым едва минуло двенадцать, и стариков, которые едва держались на ногах.

В одном из переулков, возле покосившейся хлебной лавки, солдаты ловили мальчишку. Переулок был узкий, воняло гнилыми овощами и кошачьей мочой, из открытого окна на втором этаже кто-то выплеснул помои прямо на мостовую. Мальчишка упирался, цеплялся за косяк двери, пока его волокли к крытой повозке. Мать бежала следом, хватала за руки, за плащи, за всё, до чего могла дотянуться. Её сбили с ног ударом древка копья –и она осталась лежать в пыли, прямо в луже помоев, выплеснутых из окна.

— На стены! — орал центурион в золочёном панцире, тыча пальцем в перепуганного мальчишку, сжимающего в руках деревянную игрушку. –Империя нуждается в тебе!

Кто-то из соседей подбежал поднять мать. Кто-то отвернулся и ушёл в дом, плотно закрыв ставни. Так было легче. Толпа на углу замерла –смотрела, но не вмешивалась. Мужчина в рваном плаще сплюнул под ноги и воздел руки к небу, призывая своих богов. Но боги уже покинули эти проклятые земли.

— У неё ещё будут дети, –равнодушно бросил центурион, даже не обернувшись. –А у империи не будет второго шанса.

На площадях жгли костры –для света. Работа кипела и ночью. Десятки тысяч рук, согнанных со всего города, вбивали колья, таскали камни, рыли рвы. Вокруг Эмпера вырастали новые укрепления –не просто стены, а целые лабиринты из частоколов, волчьих ям и заграждений. Земля была взрыта так, словно здесь поселились исполинские кроты, взбесившиеся от голода.

Над всем этим хаосом, на специальных башнях, возвышались «огненные скорпионы». Имперские инженеры не теряли времени даром. Если северяне принесли с собой пушки, то и у империи нашлось чем ответить. Огромные баллисты, размером с добрый дом, с тетивой в три человеческих локтя толщиной, нацелили свои жала на подступы к столице. Но не камни они метали. В особых глиняных горшках, обмотанных просмолённой паклей, плескалась адская смесь — «жидкое пламя», секрет которого империя вывезла с востока много лет назад и хранила пуще зеницы ока.

Воздух вокруг них дрожал от жара, даже когда они молчали. Пахло от них серой, жжёным маслом и чем-то ещё –сладковатым, приторным, отчего у непривычного человека начинала кружиться голова. Инженеры говорили, что это «дыхание дракона», запертое в глиняные горшки.

— Заряжай! — кричал инженер в кожаном фартуке, перепачканный сажей и маслом.

Рабы впрягались в вороты, натягивая тетиву с жутким скрипом. В ложе укладывали горшок с горючей смесью, поджигали фитиль… И через мгновение огненный шар взмывал в небо, описывал дугу и падал в пустое поле, взрываясь снопом искр и оставляя после себя выжженную землю, на которой ничего не могло расти ещё много лет.

— Мало! — орал инженер, в ярости пиная одного из рабов. — Ещё! Нам нужно ещё!

***

В городе, в узких переулках, где не было факелов и света, женщины прижимали к себе детей и шептали молитвы старым богам –тем самым, которых империя запретила, которых жгла на кострах вместе с их последователями.

— Десятеро, спасите, — шелестело во тьме. — Десятеро, укройте.

Но Десятеро молчали. Или их никто не слышал за грохотом военных приготовлений и воем тех, у кого отнимали последнее. А может, они просто отвернулись от этого города –как люди отворачивались от матери, лежащей в грязи, как закрывали ставни, чтобы не видеть, как уводят детей.

На восточной окраине города, там, где уже начинались предместья, старик с седой бородой сидел на пороге своей лачуги и смотрел, как мимо него, спотыкаясь и падая, гонят очередную партию новобранцев. Среди них был и его внук — двенадцатилетний мальчишка с огромными испуганными глазами.

— Дедушка! — крикнул мальчик, протягивая руки.

Старик не встал. Только покачал головой и отвернулся. Слёзы текли по его морщинистым щекам, но он ничего не мог сделать. Ничего.

Толпа на улицах гудела, как растревоженный улей. Крики о хлебе смешивались с криками о войне. Кто-то призывал сдаться, кто-то рвался на стены –защищать свои дома, свои семьи. Но большинство просто стояло и смотрело. Смотрело на небо, на дымы от костров, на то, как рушится их привычный мир.

Красный хвост кометы висел над Эмпером, не мигая, не двигаясь. Казалось, сама судьба воткнула это знамя в небо, чтобы никто не обманывался: старого мира больше не будет. Будет только то, что придёт ему на смену. И никто не знал –будет ли это свет или ещё более глухая тьма.

***

Костёр догорал, и угли светились в темноте красными, уставшими глазами. Эрнест сидел, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на Маркуса. Тот, не обращая на него внимания, чистил свой клинок. Тёмная драконья сталь мерцала в свете углей, переливаясь багровыми отблесками. Маркус водил по лезвию замшевой тряпицей, медленно, почти ритуально. Движения его были отточены до совершенства –чувствовалась школа, старая имперская выучка, где уход за оружием был таким же священным действом, как молитва.

— Ты всегда так трепетно за ним ухаживаешь? –спросил Эрнест, чтобы нарушить тишину.

Маркус поднял на него взгляд. В глазах его, отблёскивающих красным, не было враждебности –только усталость.

— Этот клинок убил больше людей, чем ты видел за свою жизнь, –ответил он глухо. –Он заслуживает уважения. Или, по-твоему, оружие –это просто кусок металла?

Эрнест не ответил. Он положил руку на эфес Света зари, висевшего у пояса, и закрыл глаза.

— Отдыхай, — сказал Маркус. — Завтра будет трудный день. Если мы вообще доживём до завтра.

Эрнест хотел возразить, но усталость взяла своё. Веки отяжелели, и через минуту он уже проваливался в темноту.

***

Сначала была только тьма. А потом из темноты выступил он. Кай Тебир стоял посреди пустоты, одетый в ту самую походную куртку, которую носил при жизни. В руках у него был учебный меч — тупой, лёгкий, каким пользуются на тренировках, чтобы не покалечить ученика. На лице –ни тени упрёка, только спокойная, чуть насмешливая улыбка.

— Ну что, просыпайся, соня. — Голос Кая звучал так же, как всегда: чуть хрипловато, с вечной полуулыбкой. –Времени мало, а ты ещё столько не умеешь.

Эрнест хотел броситься к нему, обнять, закричать — но тело не слушалось. Он стоял на месте, как прикованный, и смотрел на своего убитого друга.

— Не надо. — Кай покачал головой. — Не трать силы на то, чего не вернуть. У нас есть дело.

Он поднял учебный меч и встал в стойку.

— Итак, positus unus. Блок.

Кай плавно опустил меч, выставляя его под углом –классический блок от удара сверху. Движение было точным, выверенным, без единого лишнего жеста.

— Делай вот так, — указал он.

Эрнест, повинуясь неведомой силе, вытащил меч и повторил движение. Рука сама нашла нужное положение, словно мышцы помнили то, что забыла голова.

— Хорошо, — кивнул Кай. — А теперь представь, что удар идёт не сверху, а сбоку. Слева. Меняешь стойку.

Эрнест переставил ноги, развернул корпус, выставил меч. Получилось.

— Неплохо. — Кай обошёл вокруг него, поправляя локоть, чуть смещая центр тяжести. — Ты стал лучше. Гораздо лучше, чем был. Маркус, при всей его… хм… своеобразной морали, научил тебя главному.

При имени Маркуса Эрнест вздрогнул.

— Кай… он убил тебя. Я видел это. Я был там.

Кай остановился и посмотрел ему в глаза. Взгляд его был тёплым.

— Я знаю, — тихо сказал он. — И я не держу зла. Ни на него, ни на тебя. У каждого своя дорога, Эрнест. Моя закончилась там, в храме. Твоя –продолжается. И она приведёт тебя туда, куда нужно.

— Но…

— Никаких «но». — Кай поднял руку, останавливая его. — У нас мало времени. Повторяй за мной. Positus secundus. Удар снизу.

Клинок Кая взлетел, описывая короткую дугу. Эрнест повторил.

— Хорошо. Теперь защита от двух противников сразу. Смотри внимательно.

Кай двигался в пустоте, словно вокруг него были реальные враги. Его меч мелькал, отражая невидимые удары, уходя от выпадов, контратакуя. Эрнест смотрел, стараясь запомнить каждое движение, каждую смену стойки.

— Главное в бою, –говорил Кай, не останавливаясь, — не сила и не скорость. Главное — спокойствие. Когда ты спокоен, ты видишь всё. Каждое движение противника, каждую его слабость. Паника ослепляет. Ярость заставляет ошибаться. А спокойствие… спокойствие даёт победу.

Он закончил серию и снова встал напротив Эрнеста.

— Запомни это. Там, куда ты идёшь, тебе понадобится не только меч. Тебе понадобится голова. И сердце.

— Кай… — Эрнест чувствовал, как горло сжимается.

***

Он открыл глаза. Костёр почти погас. Маркус сидел на том же месте, всё ещё чистя свой меч –или, может, уже закончил и просто сидел, глядя в темноту. На востоке начинал брезжить рассвет.

— Ты кричал во сне, — безразлично бросил Маркус, не оборачиваясь.

— Приснилось кое-что. — Эрнест сел, растирая лицо ладонями. В груди было странное чувство — боль утраты смешивалась с какой-то тихой, тёплой радостью. Он снова видел Кая. Он снова говорил с ним. Но вслух произнёс другое: –Родители. Брондур и Фрейя.

— Кто тебе приснился? — спросил Маркус. В его голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на человеческое любопытство.

Эрнест посмотрел на него долгим взглядом. Ложь была мелкой, почти незаметной песчинкой, закатившейся под язык, но она была необходима. Маркус не должен знать, что по ночам к Эрнесту приходит Кай. Что Кай простил их обоих. Эта тайна пока принадлежала только сну.

— Мои мать и отец, — повторил Эрнест, отводя глаза к догорающим углям. — Стояли рядом, совсем как живые. Даже голоса их слышал.

Маркус помолчал. Чистка клинка прекратилась — тряпица замерла в пальцах.

— Ты правда хочешь знать, что они говорили? — спросил Эрнест.

— Нет, — сказал Маркус наконец. Голос его прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Наверное, нет.

Он поднялся, закинул меч в ножны на поясе и посмотрел на восток, где небо уже начинало светлеть. В этом коротком «нет» Эрнесту почудилось что-то похожее на вину. Или на страх –страх услышать от мёртвых то, что Маркус и так знал о себе.

— Пора, — бросил легионер, обрывая затянувшуюся паузу. — Нам нужно успеть до того, как город проснётся.

Эрнест встал, поправил перевязь и пошёл за ним. В ушах всё ещё звучал голос Кая: «Спокойствие даёт победу». Он постарался запомнить это чувство –тепло, которое осталось после сна. Впереди была битва, которая должна была решить всё. Но сейчас, на короткий миг, Эрнест чувствовал, что он не один.

Глава 2 - Привет из прошлого

Май в Нордраме выдался тёплый и солнечный. Листья на клёнах, что росли вдоль главной улицы, уже распустились во всю силу, и ветер играл с ними, переворачивая изнанкой вверх, отчего деревья казались серебристыми. В воздухе стоял тот особенный, пьянящий запах, какой бывает только в конце весны, — смесь прогретой земли, молодой травы и едва уловимого аромата цветущей где-то за околицей черёмухи.

Город жил своей обычной жизнью: стучали молотки в кузницах, перекликались торговки на рынке, где-то плакал ребёнок, где-то смеялись пьяные солдаты, вернувшиеся из очередного похода. У колодца судачили кумушки, обсуждая последние сплетни, а стайка босоногих мальчишек с гиканьем промчалась мимо, гоня обруч. Всё это было таким знакомым, таким родным, что у Адель щемило сердце –как будто она и не уходила никуда, как будто не было этих страшных недель в лесу, этой погони и этого странного светловолосого юноши с мечом, сиявшим ярче солнца.

Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и заставила себя идти дальше. Тёткин дом стоял на соседней улице, но ноги сами несли её кружным путём — через рынок, где можно было затеряться в толпе, побыть одной среди множества людей. Она вернулась в Нордрам две недели назад, но до сих пор не могла привыкнуть к этой сытой, беззаботной суете. В лесу всё было проще: ты либо бежишь, либо прячешься, либо умираешь. А здесь нужно было учиться жить заново. Улыбаться соседям, кланяться знакомым, делать вид, что ничего не случилось.

У лавки мясника она замедлила шаг, сделав вид, что разглядывает выставленные на продажу окорока. На самом деле её внимание привлёк разговор двух торговок, устроившихся на перевёрнутых бочках в тени навеса.

— …и говорю тебе, –тараторила одна, полная женщина в засаленном переднике, –князь наш совсем плох. Слёг, не встаёт. Уж третью неделю как.

— Да что ты? –ахнула вторая, вытирая руки о подол. — А сколько ж ему?

— Семь десятков без малого. Шестьдесят девять годков. По нашим-то меркам –древний старик. Кому ж теперь править-то? Сынок-то его единственный в прошлом годе утонул в море, а внуков не оставил. Род Ульфра пресекается, вот что я тебе скажу.

— Ох, горе-то какое, — запричитала вторая, качая головой. –А может, ещё встанет? Мало ли –отлежится старик, глядишь, и на поправку пойдёт. Мой-то свёкор тоже уж помирать собрался, два года лежмя лежал, а потом как вскочил –и давай по двору с топором гоняться.

— Куда там. — Первая торговка махнула рукой, и лицо её стало скорбным, почти торжественным. –Дышит еле. Все лекари при нём, лекарства выписывали, а толку –чуть. Говорят, ждёт только, когда весточка с юга придёт. Того парня, Тобиаса Фольдунга, что войско повёл на империю. Говорят, князь его вместо сына считал, благословил перед походом. Может, хоть эту весть услышать успеет –что победили, что не зря кровь проливали.

Адель замерла. Тобиас Фольдунг. То самое имя, которое она слышала от Эрнеста той ночью у костра. Тот самый командир, его друг, его брат по оружию. Тот, о ком Эрнест говорил с таким теплом, что у Адель сжималось сердце от нежности к этому незнакомому человеку. «Он вытащил меня из той ямы, –говорил Эрнест, глядя в огонь. –Не спрашивал, кто я и откуда. Просто протянул руку. Я за него жизнь отдам, Адель. И он за меня –тоже».

Если Тобиас идёт на юг, значит, Эрнест где-то там, рядом с ним. Или… или нет? Может, их пути разошлись? Может, он уже…

Она запретила себе думать об этом.

— Девушка, а вы что стоите? –торговка заметила её и подозрительно прищурилась, уперев руки в бока. –Чего подслушиваете? Идите своей дорогой, нечего тут уши греть!

— Простите, — Адель поклонилась, чувствуя, как краска заливает щёки, и поспешила дальше.

Сердце её колотилось где-то в горле. Она шла, не разбирая дороги, и мысли её метались, как вспугнутые птицы. Где он сейчас? Жив ли? Вспоминает ли о ней так же, как она о нём –каждую минуту, каждый час, каждую бессонную ночь?

Она так задумалась, что чуть не врезалась в высокого светловолосого парня, который вышел из-за угла с охапкой каких-то свёртков.

— Адель! — воскликнул он, и лицо его, открытое, веснушчатое, расплылось в улыбке до ушей. –Вернулась! Живая! А мы уж думали, ты совсем пропала в тех лесах, медведи тебя утащили или ещё какая напасть!

— Генри! — Адель обрадовалась так, что слёзы навернулись на глаза. –Живой! А я слышала, ты в Тирию уезжал, вольным бардом, счастья искать?

— Вернулся, — Генри развёл руками, едва не выронив свои свёртки. — И не один. — Он оглянулся через плечо и помахал кому-то. –Фиона! Иди сюда, тут моя подруга, я тебе о ней рассказывал!

Из-за угла вышла девушка –невысокая, круглолицая, с русыми косами, уложенными короной вокруг головы. На ней был простой светлый сарафан, расшитый по подолу красными петухами, а в руках она держала корзину с вишней –первой в этом году, тёмно-бордовой, блестящей, словно лакированной. Но Адель сразу заметила главное –лютню за спиной, с изящными узорами на деке, с потёртым грифом, говорившим о сотнях сыгранных песен.

–Фиона, –представил Генри, и в голосе его зазвучала та особенная гордость, какая бывает только у влюблённых. –Моя жена. А ещё –Ласточка. Та самая, что поёт по всему Северу так, что даже волки в лесу замолкают, лишь бы послушать.

–Жена?! –Адель ахнула, прижав ладони к щекам. –Ты женился?

–Месяц назад, –Фиона улыбнулась, и улыбка у неё оказалась удивительно тёплой, располагающей. Она протянула Адель горсть вишен –ягоды были прохладными, упругими, с матовым налётом. –Угощайтесь. Генри много о вас рассказывал. Говорит, вы лучшая подруга его детства, вместе по крышам лазали и яблоки в чужих садах воровали.

–Была, –Адель взяла ягоды, всё ещё не веря своим глазам. –А ты, Генри… ты же клялся, помнишь? На мосту, когда нам по двенадцать лет было. «Моя единственная любовь –это лютня и ветер, и никогда я не женюсь, потому что жена –это якорь, а якорь тянет на дно».

–И ветер, –подхватил Генри с улыбкой. –Помню. Я много глупостей говорил в двенадцать лет. Но знаешь… –он посмотрел на Фиону, и взгляд его стал таким тёплым, таким наполненным, что Адель сразу всё поняла без лишних слов. –Иногда ветер утихает. И тогда понимаешь, что на самом деле важно. Что якорь –это не то, что тянет на дно, а то, что не даёт тебя унести в открытое море, где нет берегов.

Фиона сжала его локоть, и в этом простом жесте было столько нежности, что Адель на миг почувствовала себя лишней. Но лишь на миг.

–Мы познакомились в Праммене, –добавила Фиона, заметив её смущение. –В январе, на моём выступлении. Я пела балладу о Тире Пламенном, ту самую, старую. А он пришёл за кулисы после выступления –такой смущённый, красный как рак, в руках цветок мнёт. Я сразу поняла –этот человек особенный. Не потому, что цветок принёс, а потому что смотрел так, будто я не просто певица, а… не знаю, как объяснить.

–Она пела так, что весь зал плакал, –вставил Генри, и в голосе его не было и тени насмешки. –Я не мог уйти, не познакомившись. Думал, если сейчас повернусь и уйду –потом всю жизнь жалеть буду. И пошёл. Лучшее решение в моей жизни.

–А потом началась война, –тихо добавила Фиона, и улыбка её чуть померкла. –И мы решили, что будем вместе. Не ждать, не гадать, не откладывать на «когда всё кончится». Потому что может не кончиться. Может, для нас уже всё кончится завтра. А мы хотели успеть пожить. Хоть немного.

Генри взял её за руку, переплёл пальцы.

–Мы много, где были за эти месяцы. В Тирии, в Хардирии… даже в Эвендор заезжали, когда его только начинали отстраивать. –Он покачал головой, и лицо его омрачилось. –Страшное там дело было. Патриций постарался, чтоб ему пусто было. Город в руинах, люди по лесам прятались, дети одичали, как зверята. Мы песнями хоть немного отогревали им души. Фиона пела, я подыгрывал. Люди плакали, но это были хорошие слёзы.

–Говорят, его убили, –тихо сказала Адель, глядя на носки своих стоптанных башмаков. –Патриция этого. Который Эвендор сжёг.

–Убили, –кивнул Генри, и в голосе его прозвучало мрачное удовлетворение. –На равнинах Вальда. Тобиас лично с ним разобрался. И с драконом заодно. Говорят, он вышел против чудовища с одним копьём, как в древних сагах.

Фиона сжала руку мужа и перевела разговор, словно почувствовав, что Адель нужно время прийти в себя.

— Мы поэтому и вернулись в Нордрам, — сказала она. — Чувствовали, что здесь нужнее. Война скоро кончится, люди будут возвращаться. Кто без ноги, кто без руки, кто без души. Им нужны будут песни. Им нужно будет вспомнить, что жизнь — это не только кровь и пепел.

— И вишня, — Генри улыбнулся, подмигнув на корзину. — Вишня тоже нужна. Чтобы жизнь сладкой была. Первая в этом году, между прочим. У одной бабки на окраине выменял за две песни.

Фиона смущённо улыбнулась и взяла мужа под руку.

— Пойдёмте, — сказала она мягко. — Вы, наверное, к дяде Бранду? Мы как раз мимо идём. Генри обещал старику новую песню показать, у него там что-то про седого воина и молодую луну.

Они двинулись втроём по мостовой, и Адель поймала себя на том, что впервые за долгое, очень долгое время ей спокойно. Не просто тихо, а именно спокойно –так, как бывает в детстве, когда знаешь, что рядом кто-то большой и сильный, кто защитит от всех бед. Рядом с Генри, которого она знала с пелёнок, с этой милой девушкой, что стала его женой, она чувствовала себя в безопасности. Война была где-то далеко, за горами, за лесами, за сотнями вёрст. А здесь был май, вишня и старая дружба.

***

Дом дяди Бранда стоял на окраине, у самого леса. Старый, но крепкий, сложенный из вековых брёвен, потемневших от времени и непогоды, с резными наличниками на окнах –Бранд сам их вырезал когда-то, ещё при покойной жене. Из высокой трубы всегда вился дымок, даже в самую жару. Бранд не признавал лета –печь у него топилась круглый год, и в доме всегда стоял тот особенный, сухой запах, какой бывает только в жилищах стариков: травы, смола, старая кожа, тлеющие угли и что-то ещё, неуловимое, что Адель про себя называла «запахом времени».

Она постучала и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

Внутри было полутемно и прохладно. Бранд сидел у окна, в своём неизменном кресле с высокой спинкой, и строгал какую-то деревяшку –то ли ложку, то ли игрушку, не разобрать. Стружки падали на пол, завиваясь в кудрявые кольца, и пахло свежим деревом.

–Явилась, –буркнул он, даже не обернувшись, но Адель по едва заметному движению плеч поняла, что он рад. –Две недели по городу шастаешь, а к старому дяде и заглянуть некогда? Я уж думал, забыла, где мой дом стоит.

–Дядя Бранд… –Адель подбежала и обняла его за шею, уткнувшись лицом в колючую седую бороду. От него пахло табаком и хвоей. –Я каждый день собиралась, но то одно, то другое… Тётка работой завалила, продыху не даёт. Я к тебе вечерами рвалась, да ноги не держат уже.

–Ладно, ладно, –Бранд отложил деревяшку и нож, повернулся. Глаза его, выцветшие от старости до бледной голубизны, но всё ещё острые, скользнули по Генри и Фионе, замершим у порога. –И ты тут, певун. С бабой. Женился, что ли, наконец?

–Женился, дядя Бранд, –Генри поклонился в пояс, как полагается. –Вот, Фиону привёл знакомиться. Помните, я рассказывал про Ласточку? Это она самая и есть.

–Ласточка, значит. –Бранд прищурился, разглядывая девушку с головы до ног. –Слышал я о тебе. Хорошо поёшь, люди говорят. За сердце берёшь. А по хозяйству как? Щи сварить сможешь или только романсы распевать?

–Умею, –Фиона улыбнулась, ничуть не смутившись. –И стряпаю, и травы знаю, и корову подоить могу, если надо. Генри не даст соврать –не умер ещё с голоду, хотя с ним это немудрено.

–Ну-ка, ну-ка. –Бранд крякнул, поглаживая бороду. –Лицо доброе. Руки крепкие, рабочие, не белоручка. Из какой семьи будешь?

–Я из Кертона, –ответила Фиона просто. –Сирота. Родителей чума забрала, когда мне десять было. Сама себя с четырнадцати лет кормлю –где песней, где рукоделием. Привыкла надеяться только на себя.

–Сирота –это хорошо, –Бранд кивнул с неожиданным уважением. –Сироты жизнь знают. Их судьба с детства учит, не как изнеженных барчуков. Садитесь, чего стоять-то.

Они уселись на широкую лавку у стены, и Адель, не дожидаясь вопросов, начала рассказывать. О том, как забрела в лес за грибами, как на неё напали имперские патрульные –трое, грязные, злые, с такими глазами, будто они не людей видят, а дичь. Как она бежала, спотыкаясь о корни, как уже прощалась с жизнью, а потом появился он. Светловолосый юноша с мечом, что сиял ярче солнца, и трое патрульных даже понять ничего не успели.

–Эрнест, –выдохнул Генри, когда она закончила. В голосе его не было вопроса, только утверждение. –Тот самый? О котором ты мне тогда, перед уходом?

–Тот самый. –Адель почувствовала, как щёки заливает жаркий румянец, и опустила глаза. –Он спас меня. А потом мы шли через лес, несколько дней, и он рассказывал о войне, о друзьях, о том, за что сражается. О тебе рассказывал, Генри. О Тобиасе, о Кэссиле, о Бофране. О том, как вы познакомились в Бервере. Я слушала и не могла наслушаться. Я никогда не встречала такого человека.

Бранд слушал молча, и на его морщинистом лице появилось странное выражение –смесь узнавания и какой-то давней, почти забытой печали. Он вдруг вспомнил другой вечер –сентябрьский, промозглый, в Вейкаране. Как они с Эрнестом ехали по мокрой тропе под моросящим дождём, как он велел парню молчать у ворот, как тот потом напился в таверне и опоздал на встречу. Молодой, зелёный, глупый. А теперь вон оно как –война, империя, спасённые девушки. Вырос парень.

–Влюбилась, значит, –Бранд усмехнулся в усы, и в глазах его мелькнул тёплый огонёк. –Дело молодое, что тут скажешь. А он что? Как он к тебе?

–Он… –Адель опустила глаза ещё ниже, теребя край передника. –Он ушёл. Сказал, что должен закончить то, что начал. Что не может остаться, не может спрятаться, пока его друзья воюют. Что если останется жив, то вернётся. Обязательно вернётся. Мы сидели у костра в последнюю ночь… я рассказала ему про Селэниля. Помните, дядя Бранд, вы мне эту легенду рассказывали в детстве? Про воина, который ушёл и не вернулся, а его невеста ждала его до самой смерти, и потом боги превратили её в птицу?

Бранд кивнул, не перебивая.

–Он просто сидел и слушал. Не перебивал, не говорил, что это глупости. Слушал так, будто для него это важно. А ночью, когда мне приснился кошмар –опять те патрульные, опять погоня, –он подошёл и провёл рукой по волосам. Вот так, легко-легко. Я даже во сне это почувствовала. И проснулась.

Она замолчала, вспоминая ту ночь. Тепло его ладони, такое осторожное, почти робкое. Свои слова, сорвавшиеся в темноте прежде, чем она успела их остановить: «У тебя… нежные руки». И то, как он замер на мгновение, а потом убрал руку –медленно, словно нехотя.

–Он такой, –вдруг тихо сказал Генри. –Эрнест. Я его четыре года знаю, и за всё это время он так и не научился говорить красиво. Но он умеет быть рядом. Даже когда его нет –он всё равно рядом. Это дороже любых слов.

Адель подняла на него глаза, удивлённая тем, как точно он уловил то, что она сама не могла выразить словами.

–Ты его знаешь? По-настоящему?

–Ещё как, –Генри усмехнулся, и в этой усмешке была целая история. –Мы познакомились в Бервере, четыре года назад. Он тогда при смерти лежал –рана от отравленного клинка, нога почернела до колена, запах такой, что дышать рядом невозможно было. Мы его в публичный дом тащили, потому что больше некуда было –все нормальные дома побоялись пускать умирающего. –Он заметил удивлённый, почти испуганный взгляд Адель и поспешил добавить, подняв ладони: –Не в том смысле! Там хозяйка добрая попалась, пустила переночевать, комнату дала. Эдгар, волшебник наш, зелье ему варил трое суток без сна, а мы с Тобиасом и Бофраном дежурили по очереди –воду меняли, тряпки окровавленные уносили, слушали, дышит ли. Думали, не выживет. Утром четвёртого дня уже решили –всё, отмучился парень.

–Выжил, –тихо сказала Адель, и это прозвучало как молитва.

–Выжил, –подтвердил Генри. –А наутро, когда очнулся –бледный, губы синие, глаз не разлепить, –первым делом спросил не о себе. «Все ли целы? –говорит. –Никто не пострадал? Где Тобиас? Где Бофран?» Я чуть не заплакал тогда, честное слово. И понял: с таким человеком можно идти хоть на край света. Потому что он о тебе подумает раньше, чем о себе.

–А потом вы вместе пели? –спросила Адель, вспомнив рассказы Эрнеста у костра. Ей хотелось знать каждую мелочь, каждую деталь –словно это могло приблизить его, сделать более реальным.

–Пели, –Генри улыбнулся, и лицо его осветилось тем самым светом, какой бывает у людей, вспоминающих лучшие моменты жизни. –Я им тогда балладу сочинил, прямо в таверне, на коленке. «Северный ворон» называлась. Про то, как они с некромантами бились у какой-то забытой башни. Всю ночь сочинял, а утром спел. И знаешь что? Весь Бервер сбежался слушать. Трактирщик даже выпивку за счёт заведения выставил –сказал, такой песни у него в заведении ещё не звучало.

–Он говорил мне об этом, –Адель почувствовала, как к горлу подступает ком. –Говорил, что у него никогда не было такой семьи, как вы. Что вы заменили ему всех.

Генри и Фиона переглянулись, и в этом взгляде было что-то очень взрослое и печальное.

–У него и сейчас нет другой, –тихо сказал Генри. –Мы –это всё, что у него есть. Родители его погибли, когда он был совсем мальчишкой. Он никогда не рассказывал подробностей, а я не спрашивал. Но по глазам видно –не отпустило до сих пор. И не отпустит уже никогда.

–Вернётся, –твёрдо сказала Адель, сжимая кулаки. –Я знаю. Я чувствую.

–Вернётся, –эхом отозвался Бранд. –Если живой. А если нет… –он не договорил, только махнул рукой и отвернулся к окну.

Он снова вспомнил ту поездку в Вейкаран. Эрнест тогда был совсем зелёным –пива перебрал, обещания не сдержал, проспал всё на свете. А теперь вон оно как –война, империя, спасённые девушки. Вырос парень. Жаль только, что мужает человек не от хорошей жизни, а от горя.

Фиона, молчавшая всё это время, вдруг заговорила. Голос её звучал мягко, но в нём слышалась та особая уверенность, какая бывает только у женщин, прошедших через разлуку.

–Я знаю это чувство. Когда Генри уезжал в Эвендор –мы тогда ещё не были женаты, только-только познакомились, –я тоже не спала ночами. Лежала и смотрела в потолок, и всё казалось, что с ним что-то случится. Что он не вернётся. Что я больше никогда не увижу его лица, не услышу, как он фальшивит, подбирая аккорды. А он возвращался –и всё становилось на свои места. Мир снова обретал краски.

–И сколько раз он уезжал? –спросила Адель, подавшись вперёд.

–Три, –Фиона улыбнулась, но в улыбке этой была горечь. –Три раза я его мысленно хоронила. И три раза он возвращался –грязный, голодный, с новыми песнями и новыми шрамами.

–Потому что я без неё всё равно пропаду, –вставил Генри, и Фиона привычным жестом толкнула его локтем в бок.

–Твой вернётся, –сказала она Адель, и в голосе её не было ни тени сомнения. –Такие, как он, не пропадают. Я многих повидала за эти годы –и воинов, и бродяг, и героев. Они либо погибают в бою, оставляя после себя легенду, либо возвращаются. А твой, судя по тому, что рассказал Генри, из тех, кто возвращается. Потому что ему есть к кому.

–Спасибо, –Адель улыбнулась сквозь слёзы, которые всё-таки прорвались. –Мне так важно это слышать. Вы даже не представляете.

–Слушай, девка, –Бранд вдруг посмотрел на неё внимательно, и взгляд его стал серьёзным. –А ты где сейчас живёшь-то? У тётки?

–У тётки, –Адель поморщилась, как от зубной боли. –Но она меня в работницы записала, хотя я ей не рабыня. Сплю на кухне, на лавке, ем объедки с её стола. Встаю затемно, ложусь за полночь. Если бы не Генри –встретились вот сегодня, –я бы, наверное, с ума сошла от тоски.

–А тётка та ещё стерва, –Бранд крякнул, и в голосе его послышалась давняя, застарелая неприязнь. –Я её с детства помню, мы с ней одногодки почти. Злая баба была, злая и осталась. Вся в мать пошла. –Он помолчал, поглаживая бороду, о чём-то раздумывая. Потом решился: –Слушай. Оставайся у меня.

–Что? –Адель подняла глаза, не веря своим ушам.

–Глухая, что ли? Оставайся, говорю. Места много, дом пустой. Комната наверху пустует с тех пор, как моя старуха померла. Будешь за стариком ухаживать, еду готовить, травы собирать –ты же умеешь, я знаю, мать тебя учила. Мне всё равно скоро помирать, а тут хоть душа живая рядом будет. Всё веселее уходить.

–Дядя Бранд… –у Адель на глаза снова навернулись слёзы, но на этот раз –светлые.

–Не реви, –буркнул старик и отвернулся, делая вид, что разглядывает что-то за окном. –Не люблю я этого. Скажи спасибо и тащи свои пожитки из этого змеиного гнезда. Заодно и моего племянника подождёшь. Если вернётся –будет куда возвращаться. Я его ещё в Вейкаране приметил –парень хоть и зелёный был, а чувствовалось, что из него толк выйдет. Глаза у него правильные. Не зря я с ним тогда поехал, ох не зря.

Генри поднялся и хлопнул Адель по плечу –легко, по-дружески.

–Хорошее решение. Лучше и не придумаешь. Мы с Фионой через улицу теперь живём, снимаем комнату у вдовы Хельги, так что будем часто заходить. А я, как и обещал когда-то, буду каждый день песни петь. Дяде Бранду для здоровья полезно, да и Фиона со мной –дуэтом споём, чтобы уж наверняка.

–От твоих песен только медведь в лесу сдохнуть может, –проворчал Бранд, не оборачиваясь, но в глазах его, отражённых в оконном стекле, мелькнула усмешка. –Хотя вдвоём вы, может, и не так страшно звучать будете. Всё-таки у девки слух есть, не то что у тебя.

Фиона засмеялась –звонко, как колокольчик, и от этого смеха в старом доме словно прибавилось света.

– Обещаем стараться, дядя Бранд. Будем петь так, чтобы даже медведь в лесу заплакал от умиления.

Адель обвела взглядом комнату –старую, пропахшую травами и деревом, с потемневшими ликами десяти божеств и треснувшим горшком на печи. И вдруг поняла, что это место –чужое, незнакомое ещё утром –теперь кажется ей самым уютным на всём белом свете.

— Спасибо, — прошептала она. — Я останусь.

***

Вечер опустился на Нордрам тихий и тёплый, как и положено майскому вечеру. Генри с Фионой ушли, пообещав завтра зайти с утра –«проведать и спеть что-нибудь душевное». Бранд, утомлённый долгим днём и разговорами, задремал в своём кресле, изредка посапывая и что-то бормоча во сне.

Адель сидела на крыльце, поджав ноги, и смотрела, как заходит солнце. Небо на западе горело оранжевым и розовым, и редкие облака казались перьями какой-то диковинной, невиданной птицы. В руках она держала маленький камешек –обычный, серый, с одной блестящей прожилкой, похожей на застывшую молнию. Эрнест дал ей его в тот день, когда они расставались –в пустыне, под вой южного ветра.

«На память», — сказал он тогда, пряча глаза и делая вид, что разглядывает что-то вдали. «Чтобы ты знала… ну, что я вернусь. Я не умею говорить красиво, Адель. Но я вернусь. Обязательно».

Она сжала камешек в ладони –тёплый, нагретый её кожей –и закрыла глаза. Перед ней одно за другим вставали лица – не только Эрнеста, но и всех, о ком рассказывал Генри. Она никогда их не видела, но сейчас они казались ей почти родными.

Тобиас –суровый, с вечной трубкой в зубах, с тёмными волосами и усталыми глазами. Командир, который вёл их через все битвы и ни разу не усомнился в своих людях. Тот, кто, по словам Генри, не спал ночами, дежуря у постели раненого Эрнеста в той грязной берверской таверне. Тот, кто вышел против дракона с одним копьём.

Кэссиль –эльф с вечными шутками, но с такими глазами, в которых, если приглядеться, видна тысячелетняя мудрость и тысячелетняя же печаль. Генри говорил, что он лучший стрелок из всех, кого он встречал, и что он может рассмешить даже мёртвого.

Линэль –тихая и заботливая эльфийка, та самая, за которой Эрнест гнался через весь Север, пока не понял, что она не враг, а друг. Адель почему-то особенно тепло думала о ней –может, потому что Генри рассказывал, как Линэль лечила раненых, не жалея себя, как сидела с умирающими и держала их за руку, чтобы им не было страшно уходить.

Бофран –ворчливый гном, от которого вечно пахло порохом и пивом, и борода у него была такая длинная, что он затыкал её за пояс, чтобы не мешалась в бою. Тот самый, что в таверне первым позвал Генри за их стол, просто сказав: «Присаживайся, парень, чего стоишь?» И с этого началась дружба, которая теперь длилась уже четыре года.

Эдгар –мудрый и загадочный, словно пришедший из другой эпохи. Волшебник, который сварил то самое зелье, спасшее Эрнесту жизнь. Генри рассказывал, как он стоял у постели, бледный от усталости, с красными от недосыпа глазами, но не уходил, пока рана не начала затягиваться, пока жар не спал.

И Генри. Сам Генри, который тогда, в Бервере, просто подошёл к их столу с мандолиной в руках и спросил: «Могу ли я составить вам компанию, добрые люди?» И остался с ними навсегда.

«Какая же вы все семья», –думала Адель, и от этой мысли становилось тепло. «Каждый из вас –часть чего-то большого. Часть его. А теперь, может быть, и часть меня».

–Я бы хотела когда-нибудь увидеть вас всех, –прошептала она в сгущающиеся сумерки. –Тобиаса –чтобы сказать ему спасибо за то, что он был рядом с Эрнестом, когда меня не было. Кэссиля –чтобы послушать его истории и посмеяться вместе с ним. Линэль –чтобы просто посидеть рядом и помолчать, глядя на костёр, и чтобы молчание это было не неловким, а тёплым. Бофрана –чтобы услышать его ворчание и понять, что за ним скрывается самое доброе сердце, какое только можно представить. Эдгара –чтобы спросить, как ему удаётся оставаться таким спокойным, когда мир вокруг рушится. И Генри с Фионой –чтобы они спели нам всем вместе ту самую песню, с которой всё началось. «Северный ворон». Чтобы всё вернулось на круги своя.

Она вдруг поймала себя на мысли, что любит их всех. Незнакомых, чужих, далёких –но уже родных. Любит, потому что они –часть его. Потому что без них он был бы другим, и она любила бы другого человека. Потому что они сделали его тем, кем он стал –тем, кто не прошёл мимо чужой беды, кто провёл рукой по волосам спящей девушки, кто обещал вернуться.

–Я люблю тебя, Эрнест, –прошептала она в темноту, и слова эти прозвучали как клятва. –Я люблю тебя так сильно, что иногда мне кажется –это чувство сожжёт меня изнутри, не оставив ничего. Я люблю твою улыбку –редкую, скупую, которую ты показываешь, только когда думаешь, что никто не видит. Твои глаза –в них столько боли и столько света одновременно, что я тону в них, как в омуте. Твои руки –такие нежные, когда ты касаешься меня, и такие твёрдые, когда держат меч. Я люблю твой голос –негромкий, чуть хрипловатый, словно ты забываешь говорить, а потом вспоминаешь.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Где-то далеко, в лесу, заухал филин, и звук этот был грустным и торжественным одновременно.

–Я знаю, что ты не мой. Не до конца. Ты принадлежишь войне, долгу, Северу, своим друзьям. Может быть, даже своей судьбе, о которой я ничего не знаю. Но часть тебя –моя. Та, что осталась у костра в ту ночь. Та, что смотрела на меня, когда думала, что я сплю. Та, что обещала вернуться. И я буду беречь эту часть. Как этот камешек. Как самое дорогое, что у меня есть.

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Пусть текут. Это были правильные слёзы.

–Я буду ждать. Сколько понадобится. Год, два, десять лет –не важно. Я буду ждать тебя здесь, в этом доме, у этого окна. Я буду смотреть на южный тракт и надеяться, что однажды увижу твою светлую голову среди путников. А с тобой –их всех. Тобиаса с его вечной трубкой. Кэссиля, который будет шутить громче всех, и Линэль будет закатывать глаза, но улыбаться. Линэль, которая обнимет меня, как сестру, и я пойму, что мы знакомы тысячу лет. Бофрана, который будет ворчать, что его заставили тащить чей-то мешок, но в глазах его будет радость. Эдгара, который скажет что-то мудрое и загадочное, и все замолчат, пытаясь понять. И Генри с Фионой, которые споют нам песню –ту самую, с которой всё началось.

Она подняла камешек к губам и поцеловала его. Он был тёплым и шершавым, и на вкус отдавал солью –её собственными слезами.

–А если ты не вернёшься… если ты падёшь где-то там, вдали от дома, под чужим небом… я всё равно буду ждать. Потому что надежда –это единственное, что у меня осталось. И я не отдам её никому. Ни войне, ни времени, ни самой смерти. И я буду знать, что где-то там, в чертогах предков, вы все вместе –ты, Тобиас, Кэссиль, Линэль, Бофран, Эдгар. Вы сидите у костра и смеётесь, и Генри поёт вам свои песни. И ты счастлив. А значит, и я тоже.

Где-то в лесу запела ночная птица –тонко, печально, но в этой печали слышалась и надежда. Ветер донёс запах цветущих трав и влажной земли. А Адель сидела на крыльце и смотрела на звёзды, думая о том, что где-то там, под этими же звёздами, идёт её любимый. И с ним идут те, кого она уже успела полюбить, даже не видя ни разу.

«Возвращайтесь, –прошептала она одними губами. –Просто возвращайтесь. Все. Я буду ждать».

Она ещё долго сидела так, пока ночь не укутала город в свою прохладную, бархатную шаль. Пока не погасли последние огни в окнах, и только стражники на стенах перекликались в темноте, да собаки лаяли где-то на окраине. Где-то вдалеке, на южном тракте, мерцали огни –может быть, костры путников, а может, просто звёзды отражались в лужах, оставшихся после вчерашнего дождя. Адель не знала. Она просто смотрела и ждала.

А ждать она умела. Этому её научила жизнь.

Глава 3 - Южный проход и вечер у озера

Южный воздух давил тяжёлым, знойным маревом. Армия двигалась медленно, как сквозь кисель, –каждый шаг давался с трудом, запасы еды таяли на глазах, а до Эмпера оставалось ещё несколько дней пути. Солнце висело в бледном, выцветшем небе, словно раскалённая монета, и даже тени от редких деревьев не давали прохлады –только горькую, пыльную полутень.

Местное население встречало их настороженно, без особой охоты отдавая едва ли не последних кур и поросят. Крестьяне косились на небритых и немытых нордов, видели в них угрозу похлеще имперской армии. Здесь, в глубине империи, война была чем-то далёким, почти нереальным –о ней говорили, её боялись, но не видели воочию. А теперь она пришла сама, в облике усталых, пропылённых людей с чужими говорами и чужими знамёнами.

Когда отряд заходил в очередную деревню, бабы прятали детей по домам, мужики выходили с вилами и косами, но отдавали припасы –молча, с такой ненавистью в глазах, что Тобиас чувствовал её спиной. Он понимал их. Понимал и ничего не мог поделать.

— Мы идём освобождать вашу страну от узурпатора! — пробовал он объяснять, остановив коня посреди пыльной улицы.

Ему не верили. Слишком долго империя учила их: чужаки –это смерть. Слишком долго северяне были врагами, чтобы в одночасье стать друзьями.

Один старик, отдавая последнего тощего поросёнка –такого худого, что рёбра выпирали сквозь шкуру, –плюнул Тобиасу под ноги и прошипел, глядя снизу вверх выцветшими, полными бессильной злобы глазами:

–Освободители, тьфу. Одних хозяев на других меняете. А нам что с того?

Тобиас стёр плевок с сапога и пошёл дальше. Спорить было бесполезно. Да и правды в словах старика было больше, чем хотелось признавать.

–Какая страна, такие и люди, –усмехнулся Кэссиль, но в усмешке его не было веселья. Только усталость и что-то похожее на горечь.

Линэль покачала головой и сильнее прижалась к нему, ища утешения в тепле его плеча. Эдгар и Мириэль молчали. Они понимали: рыба гниёт изнутри, будь то глухое северное княжество или великая теократическая империя. Страх, голод и отчаяние везде творят с людьми одно и то же.

***

На четвёртый день пути перед ними открылся Южный проход.

Это было одно из тех мест, где время теряло всякий смысл. Огромные каменные стены, вырубленные в скалах ещё в Эпоху Древних, вздымались на сотни метров вверх, смыкаясь где-то высоко над головой и оставляя лишь узкую полосу бледного, словно вылинявшего неба. Солнце сюда почти не проникало, и в проходе царил вечный сумрак –серый, холодный, пробирающий до костей, несмотря на южную жару, оставшуюся снаружи.

Тысячелетия ветров и дождей выточили в стенах причудливые узоры –завитки, борозды, глубокие трещины, похожие на письмена давно забытого языка. Но рукотворность этого коридора чувствовалась в каждой линии, в каждом угле. Кто-то очень давно, обладая силой, недоступной нынешним поколениям, прорубил эту дорогу сквозь каменное сердце гор. Быть может, те самые древние, о которых теперь слагали легенды. Быть может, кто-то ещё более давний, чьё имя стёрлось даже из памяти эльфов.

Высоко на вершинах, там, где даже орлы боялись вить гнёзда, чернели входы в пещеры. Тёмные, бездонные, они смотрели на проходящих внизу людей, как глазницы гигантских черепов. Что таилось в их глубине –никто не знал. Старики говорили, что в тех пещерах до сих пор живут твари, пережившие войну с демонами Бездны. Что они выходят по ночам и утаскивают тех, кто осмелился задержаться в проходе после заката. Что голод их неутолим, а злоба древняя, как сам этот камень.

Ветры выли в расселинах, и этот звук был похож на стон — то ли самой земли, то ли тех, кто когда-то строил этот путь, и кто навеки остался в каменных мешках по сторонам. Иногда в вое этом слышались почти человеческие голоса –обрывки слов, мольбы, проклятия. Но стоило прислушаться –и они исчезали, растворяясь в монотонном гудении.

Армия втянулась в проход. Тысячи ног, тысячи копыт –звуки многократно отражались от стен, создавая странный, почти мистический гул. Казалось, что вместе с ними идут призраки –те, кто проходил этим путём тысячелетия назад: купцы, воины, беглецы, паломники. Их шаги смешивались с шагами живых, их дыхание –с дыханием ветра. Солдаты невольно жались друг к другу, кони тревожно всхрапывали, и даже обычно болтливые возницы притихли, втягивая головы в плечи.

–Жутковато здесь, –признался Зигфрид, озираясь по сторонам. Рука его сама собой легла на рукоять меча. –Как в гробнице. Словно стены смотрят.

–Потому что это и есть гробница, –отозвался Эдгар, и голос его, обычно спокойный, прозвучал глухо, словно из-под земли. –Гробница эпох. Каждый камень здесь видел столько смертей, что мы с тобой и представить не можем. Здесь умирали царства, Зигфрид. Здесь кончались целые народы. А мы идём по их костям и даже не знаем их имён.

Они шли молча, стараясь ступать как можно тише, словно боялись разбудить то, что спало в этих скалах. Даже факелы, которые зажгли, чтобы разогнать сумрак, казалось, горели тусклее обычного, придавленные тяжестью веков.

***

Примерно на середине пути их нагнал странный звук –мерный, тяжёлый, ритмичный. Сначала солдаты схватились за оружие, решив, что это имперская засада. Кто-то уже натянул тетиву, кто-то обнажил меч. Но звук приближался, и вскоре из-за поворота, где стены сходились особенно тесно, показался караван. Это были гномы.

Огромные повозки, гружённые доверху, медленно ползли по каменистой дороге. Воловьи упряжки, покрытые пылью и потом, тянули их с натугой, и рога волов покачивались в такт тяжёлому шагу. Рядом шагали гномы –коренастые, бородатые, с топорами на поясах и совершенно невозмутимыми лицами. Они шли так, словно вокруг не было ни войны, ни древних проклятий, ни самой смерти –только дорога и товар, который нужно доставить в срок.

Над одной из повозок реяло знамя –серебряная борода на чёрном поле. Род Белобородых. Древний, уважаемый, известный от Кирвандила до самых южных пределов.

Бофран, ехавший с Кэссилем во главе колонны, вдруг присвистнул и пришпорил коня.

–Эй! –закричал он, размахивая руками, и голос его гулко отразился от каменных стен. –Эй, бородатые! Свои!

Гномы остановились. Старший, седой, с бородой, заплетённой в десяток кос и украшенной серебряными кольцами, вышел вперёд и прищурился, разглядывая приближающегося Бофрана. Глаза его, глубоко посаженные под кустистыми бровями, были острыми, как у горного орла.

–Бофран, сын Балимунда? –прогудел он, и в голосе его послышалось удивление, смешанное с неодобрением. –Ты-то как здесь оказался? Мать говорила, ты в горах отсиживаешься, бороду чешешь.

–Война, дядя Торкель! –Бофран спрыгнул с коня, подняв облачко пыли, и хлопнул старика по плечу –так, что тот даже не покачнулся. –А вы что везёте?

–А то и везём, –Торкель кивнул на повозки. –Руду, кожу, доброе железо. Заказчик на юге ждёт. Люди там, говорят, при деньгах, даже несмотря на ваши разборки.

–На юге? –Бофран округлил глаза. –Дядя, там же война! Империя с Севером воюет! Вы в самое пекло прётесь!

–А нам какое дело? –Торкель пожал плечами с таким видом, будто речь шла о погоде. –Мы гномы, мы нейтралитет держим. Так испокон веков заведено. Кто заплатит –тому и товар. Пусть людишки воюют, а наше дело –торговля. Войны приходят и уходят, а золото остаётся.

Он сплюнул под ноги –густо, смачно –и посмотрел на проходящую мимо армию. Взгляд его скользил по лицам, по оружию, по знамёнам, но не выражал ничего, кроме скупого профессионального интереса.

–Много вас, –заметил он наконец. –И все на юг. Стало быть, и правда война. Большая. А ты, племянник, чего ввязался? Сидел бы в горах, как все нормальные гномы. Мать тебе, небось, всю плешь проела.

–Не мог я сидеть, дядя, –Бофран развёл руками, и в голосе его прозвучала та особая, упрямая нота, которую Торкель помнил с его детства. –Друзья у меня там. Сам понимаешь.

–Друзья, –Торкель покачал головой, и в голосе его послышалось что-то похожее на печаль. –Эх, молодёжь. Всё вам друзья да подвиги. А мы, старики, знаем: друзья уходят, а долги остаются. Ладно, бывай. Если живой останешься –заходи в гости, мать обрадуется. И бороду причеши, а то смотреть стыдно.

Караван тронулся дальше, и воловьи упряжки снова заскрипели, уволакивая груз в южную тьму. Бофран долго смотрел ему вслед, и на лице его читалась сложная смесь чувств –тоска по дому, раздражение на вековой гномий прагматизм и что-то ещё, похожее на зависть. А потом вернулся к своим, вскочил в седло одним привычным движением.

–Нейтралитет у них, –проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. –Хорошо быть нейтральным, когда твой дом не жгут. А когда жгут –сразу другое запоёшь.

–У каждого своя правда, –тихо сказал Тобиас, не оборачиваясь. –Пошли.

Они миновали проход к вечеру.

***

Впереди, в лучах заходящего солнца, открылась долина, а в ней –озеро Анхиэль. Вода была такой прозрачной, что казалось, будто смотришь в самое сердце мира. Горы, окружавшие долину, отражались в глади с такой чёткостью, что можно было разглядеть каждую трещину в скалах, каждое пятнышко снега на вершинах, каждый выступ и каждую тень. Казалось, что под водой существует второй, перевёрнутый мир –такой же реальный, такой же древний.

Закат догорал над озером. Небо полыхало алым –тем особенным, густым, почти кровавым цветом, который предвещает большую беду. Старики говорили: если небо на закате такое –жди смерти. Армия остановилась на ночлег. Солдаты разводили костры, доставали скудные припасы, переговаривались вполголоса, словно боясь нарушить тишину этого места. Даже лошади, казалось, ступали осторожнее, и их всхрапывания звучали приглушённо, как сквозь толщу воды.

Тобиас, Тилль и Боудикка отошли от лагеря к небольшому пригорку, поросшему жёсткой, пахнущей полынью травой. Отсюда открывался вид на озеро и долину за ним –широкую, уходящую к самому горизонту, где уже угадывались смутные очертания далёких башен: это был Эмпер. Закат уже почти погас, и на небе зажигались первые звёзды –холодные, равнодушные, как глаза богов.

–Завтра мы выйдем к Эмперу, –сказал Тилль, разворачивая карту на плоском камне. Пальцы его, привыкшие к тетиве, скользили по пергаменту с уверенностью, рождённой годами походов. –Если верить моим разведчикам, нас ждут не меньше десяти тысяч. Может, больше. Они стянули всё, что осталось, к столице.

–Десять тысяч, –Боудикка усмехнулась, и в усмешке этой не было страха –только холодная, трезвая оценка. –А у нас сколько? Шесть сотен после Вальда да ополчение, что по дороге набрали?

–Тысячи две, –ответил Тобиас. –Может, две с половиной, если считать всех, кто может держать оружие.

–Отличные шансы, –хмыкнул Тилль, и в голосе его прозвучала горькая ирония. –Один к четырём. Или к пяти.

–Мы и не с такими справлялись, –Тобиас посмотрел на озеро, и в его глазах отразилось багровое зарево заката. –Вопрос не в количестве. Вопрос в том, как это сделать. Умом, а не числом.

–Нужно разделить их, –Боудикка провела пальцем по карте, оставляя едва заметный след на пергаменте. –Имперцы любят строй, любят порядок. Если мы ударим с нескольких сторон, заставим их дробиться, распылять силы…

–Они дробиться не будут, –перебил Тилль, качая головой. –Я видел их в бою. Они выстроятся стеной и будут ждать. Щит к щиту, копьё к копью. Это их тактика, проверенная веками. Они будут стоять насмерть.

–Значит, надо ударить так, чтобы стена рухнула, –Тобиас посмотрел на небо, где уже загорались первые звёзды. Ветер переменился, принеся с востока влажную, тяжёлую прохладу. –Завтра будет дождь. Сильный. Я чую.

–Ты теперь и погоду чуешь? –усмехнулся Тилль, но без насмешки –скорее с уважением.

–Я знаю, что имперская конница вязнет в грязи. Их кони тяжелы, доспехи давят. А наша пехота –нет. Мы привыкли месить грязь по колено, для нас это родное.

Боудикка задумалась, глядя на карту, но явно видя перед собой не пергамент, а поле будущей битвы.

–Если дождь размоет поле… их тяжёлая кавалерия потеряет скорость. Увязнет. Мы сможем маневрировать, бить с флангов, не давать им перестроиться.

–А их «огненные скорпионы»? –напомнил Тилль, и голос его стал жёстче. –Эта дрянь горит даже в воде. Я видел, как она плавает на поверхности и жжёт всё, к чему прикоснётся. Дождь им не помеха.

–Значит, надо лишить их возможности стрелять, –Тобиас посмотрел на Боудикку. –Твоя колесница пройдёт по размокшему полю?

–Пройдёт, –уверенно ответила она, и в голосе её зазвучала сталь. –Я легче их. Мои кони быстрее. Мы ударим первыми, собьём прицел, посеем панику.

–Тогда ты берёшь на себя правый фланг. Тилль –левый. Лучники, лёгкая пехота, ударить и отойти, не давать им передышки. Я –центр. Основной удар.

–А князь Бернард? –спросил Тилль, и в голосе его прозвучала осторожность.

Тобиас помолчал. Ветер трепал его тёмные волосы, и в свете звёзд лицо его казалось высеченным из камня.

–Князь Бернард останется в резерве. Если что-то пойдёт не так…

Он не договорил.

–Он не доживёт до завтрашнего вечера, –тихо сказала Боудикка, и это был не вопрос. –Я вижу. У него на лице уже печать.

–Знаю, –Тобиас сжал кулаки так, что побелели костяшки. –Потому и оставлю в резерве. Пусть умрёт как воин, а не как обуза. Пусть увидит Эмпер. Он это заслужил.

Они долго молчали, глядя на озеро. Вода была неподвижна, и звёзды отражались в ней, как в чёрном зеркале –тысячи холодных огней, уходящих в бесконечную глубину.

–Красиво здесь, –вдруг сказал Тилль, и голос его прозвучал непривычно мягко. –Жаль, завтра многие это увидят в последний раз.

–Не жаль, –Тобиас покачал головой, не отрывая взгляда от воды. –Хорошо, что есть что вспомнить. Хорошо, что есть такая красота, ради которой стоит умирать.

***

В лагере тем временем начиналась своя, тихая жизнь. Та особая, почти ритуальная жизнь, какая бывает только в ночь перед большой битвой.

Кто-то точил мечи –мерно, сосредоточенно, словно в трансе. Кто-то чинил сбрую, зашивая прорехи грубыми стежками. Кто-то просто сидел и смотрел в огонь, не произнося ни слова, и в глазах этих людей отражались не только языки пламени, но и лица тех, кто остался дома. Настроение было тяжёлым, давящим –как перед грозой, которая уже нависла над горизонтом, но ещё не разразилась. Воздух сгустился, пропитался ожиданием.

Эрнеста не было с ними. Маркуса не было. Двое из тех, с кем они начинали этот путь, ушли другой дорогой –туда, в самое сердце тьмы. И никто не знал, живы ли они, добрались ли, успеют ли. Каждый понимал: завтра они пойдут в бой без тех, кто был с ними с самого начала. И от этого молчание становилось ещё тяжелее.

–Они справятся, –тихо сказала Линэль, словно прочитав мысли Кэссиля. Она сидела рядом, прижавшись плечом к его плечу, и её эльфийские глаза, обычно такие спокойные, сейчас были полны тревоги. –Эрнест сильный. Я видела его в бою. Он не сдаётся. А Маркус… он знает, что делает.

–Знает, –Кэссиль покачал головой, и в голосе его прозвучала горечь. –Вопрос в том, успеет ли. Успеем ли мы. Успеет ли кто-нибудь из нас.

Они сидели у костра, держась за руки, и молчали. Говорить было не о чем. Всё уже было сказано за эти долгие годы войны. Все слова, все клятвы, все обещания. Осталось только дожить до завтра.

***

Их заметили не сразу. Четыре фигуры, выползшие из темноты, двигались к лагерю медленно, осторожно, прижимаясь к земле. Доспехи их были грязными, помятыми, лица –осунувшимися и бледными, с глубокими тенями под глазами. Это были имперцы. Дезертиры.

Первый дозорный заметил их, когда они были уже в сотне шагов. Вскинул лук, хотел крикнуть, подать сигнал тревоги –но один из чужаков поднял руку вверх, показывая, что безоружен. Ладонь его дрожала.

–Не стреляйте! –хрипло крикнул он, и голос его сорвался. –Мы сдаёмся! Мы не враги! Мы пришли с миром!

Через несколько минут их привели к Тобиасу. Он стоял у своего шатра, скрестив руки на груди, и смотрел на них тяжёлым, оценивающим взглядом. Четверо оборванных, измученных людей стояли перед ним, опустив головы. Старший, седой уже, с глубоким шрамом на щеке, пересекавшим лицо от виска до подбородка, заговорил первым:

–Мы из легиона Патриция. Точнее, из того, что от него осталось. После равнин Вальда… когда дракон пал, когда Патриция убили… мы не захотели возвращаться. Не захотели больше убивать. С нас хватит.

–Почему вы здесь? –спросил Тобиас, и голос его был ровным, но в нём слышалась сталь.

–Потому что дома у нас нет, –ответил старик, и в голосе его не было ни жалости к себе, ни мольбы –только усталая, выстраданная правда. –Империя сожрёт своих, как и всегда. Она жрала нас годами, выжимала до капли, а теперь, когда пришёл час расплаты, бросит на стены, как пушечное мясо. А вы идёте туда, чтобы покончить с этим. Мы хотим помочь. Хоть чем-то.

Тилль недоверчиво прищурился, разглядывая чужаков.

–Шпионы? –спросил он коротко. –Подосланные?

–Если бы мы были шпионами, –усмехнулся другой, молодой, с рыжей, неровно подстриженной бородкой, –мы бы не пришли с пустыми руками. Мы бы принесли вам отравленное вино или подбросили яд в котлы. А мы принесли вот что.

Он развязал мешок, висевший за спиной, и высыпал на землю несколько карт, исписанных пометками. Пергамент был потрёпанным, засаленным, но чернила –свежими.

–Схема укреплений у восточных ворот. Расположение огненных скорпионов –всех, до единого. Смена караулов, по часам. Слабые места в стене, где кладка старая, ещё доимперская. Мы это не для того собирали, чтобы предавать. Мы это собирали, чтобы понимать, куда бежать, если придётся. Но теперь это ваше.

Тобиас смотрел на карты, на этих четверых измученных людей, и молчал. Ветер шевелил пергамент, и в свете костра пометки казались живыми, шевелящимися.

–Вы знаете, что будет, если вас поймают с нами? –спросил он наконец, подняв глаза на старика.

–Знаем, –кивнул тот, и шрам на его щеке дёрнулся. –Смерть. Медленная, если повезёт. Но нам уже нечего терять. У меня внучка в Эмпере. Ей семь лет. Я не хочу, чтобы она выросла в том же дерьме, в котором вырос я.

–Оставьте их, –тихо сказала Боудикка, выступив из тени. Она смотрела на дезертиров без враждебности –скорее, с пониманием. –Хотя бы на эту ночь. А завтра они сами решат, с кем им быть. Каждый выбирает сам.

Тобиас кивнул.

–Дайте им еды и место у костра, –распорядился он, обращаясь к ближайшему десятнику. Потом снова посмотрел на дезертиров. –Если вы нас обманете, я лично убью вас. Медленно. Но если нет, если ваши карты верны –тогда спасибо. И добро пожаловать.

Четверо имперцев молча поклонились –кто в пояс, кто просто склонив голову –и растворились в лагере, уводимые стражниками.

–Ты им веришь? –спросил Тилль, когда они отошли на достаточное расстояние.

–Нет, –ответил Тобиас, не оборачиваясь. –Но карты хорошие. Слишком подробные, чтобы быть подделкой. А люди имеют способность меняться. Я видел это. Не раз.

Он посмотрел на озеро, на звёзды, на тёмную громаду гор вдали, чёрным силуэтом вырезанную на фоне ночного неба.

–Завтра всё решится.

***

Кэссиль долго сидел у костра, глядя на озеро. Линэль была рядом –молчаливая, задумчивая, и в глазах её отражались звёзды. Наконец он встал и протянул ей руку.

–Пойдём.

–Куда?

–К воде.

Они отошли от лагеря, туда, где не было слышно голосов, только тихий плеск волн о берег да далёкий крик ночной птицы в горах. Луна уже поднялась над вершинами, и в её серебристом свете озеро светилось мягким, призрачным сиянием. Вода была такой прозрачной, что казалось: они видят дно, хотя берег уходил далеко вглубь, в темноту.

–Красиво, –прошептала Линэль, и голос её был тише ветра.

–Ты красивее, –сказал Кэссиль.

Она удивлённо посмотрела на него. Он никогда не говорил таких слов. Никогда. Шутки, подколки, лёгкие прикосновения –да. Но не это. Не так.

–Кэссиль…

–Подожди. –Он остановил её, коснувшись пальцами её губ. –Я долго молчал. Слишком долго. Всю войну, все эти годы я боялся сказать то, что должен был сказать давно. Боялся, что ты отвернёшься. Боялся, что это всё испортит. Но завтра мы идём в бой, и я не знаю, увижу ли ещё один рассвет.

Он взял её руки в свои. Ладони у него были тёплыми, несмотря на ночную прохладу.

–Линэль, я люблю тебя. Не как друга, не как сестру по оружию. Люблю так, как тот человек из легенды любил эту эльфийку. Помнишь? Той ночью, у костра, ты рассказывала. И если наша любовь тоже кончится слезами, то я готов. Потому что жить без тебя –хуже любой смерти.

Линэль смотрела на него, и в глазах её, в лунном свете, блестели слёзы.

–Ты знаешь, что говорят о нас? –тихо спросила она, и голос её дрожал. –Эльфы и люди –это всегда трагедия. Всегда. Так было, так будет. Мы разные. Слишком разные.

–Я не человек, –напомнил Кэссиль, и в голосе его прозвучала упрямая, почти детская настойчивость. –Я эльф. Такой же, как ты. И ты не та дева из легенды. У нас своя история. И я хочу, чтобы она продолжалась. Завтра, через год, через сто лет. Всегда.

Она молчала долго. Так долго, что Кэссиль уже начал думать –зря сказал, не надо было, лучше бы молчал, лучше бы…

–Дурак, –прошептала Линэль, и сама потянулась к нему, обвивая руками его шею. –Я ждала этих слов три года. Три года, Кэссиль! Думаешь, легко было смотреть на тебя и молчать? Думаешь, я не мечтала услышать это каждую ночь?

–Почему же молчала? –спросил он, и голос его сел от волнения.

–Потому что боялась. Той самой легенды. Думала, если скажу –всё рухнет. Исчезнет, как утренний туман. –Она улыбнулась сквозь слёзы, и улыбка эта была самой прекрасной из всех, что он видел. –А оно не рухнуло. Оно стало правильным. Единственно правильным.

Их губы встретились. Тёплый ветер с озера коснулся их лиц, принеся запах воды и далёких горных трав, и где-то высоко в скалах запела ночная птица, заглушая далёкое, зловещее карканье воронов. Они стояли на берегу, обнявшись, глядя, как луна играет в воде, рассыпаясь серебряными искрами. И казалось, что сама легенда об Анхиэль –о погибшей любви, о деве, что ждала и не дождалась, –наконец получила второй шанс. Вода была такой прозрачной, что отражала не только луну, но и их самих –две фигуры, обнявшиеся на берегу, два отражения в зеркале древнего озера. И, может быть, впервые за тысячи лет душа озера не плакала, а улыбалась.

***

Бернард сидел у отдельного костра, закутавшись в плащ. Кашель душил его, разрывая грудь изнутри, но он старался не подавать виду. Рядом с ним, бесшумно подойдя, опустилась Мириэль. В руках она держала кружку с тёплым отваром трав –горьким, пахучим, но дающим хотя бы временное облегчение.

–Выпейте, князь, –тихо сказала она. –Это облегчит дыхание. Хотя бы на время.

Бернард взял кружку, сделал глоток и вдруг зашёлся новым приступом кашля –таким сильным, что согнулся почти до земли, прижимая руку к груди. Когда он выпрямился, на губах его алела кровь, а в глазах стояли слёзы –не от боли, от натуги.

Мириэль смотрела на него долгим, печальным взглядом. Она уже знала. Знала, когда впервые услышала этот кашель ещё в походе, когда видела, как он тает на глазах, когда ночами он не спал, а только сидел у костра и смотрел в огонь, словно видел там что-то, недоступное другим.

–Чахотка, –тихо сказала она, и это был не вопрос. –Давно?

Бернард усмехнулся, вытирая губы тыльной стороной ладони.

–С месяц. Может, больше. Я не считал. Какая разница?

–Вилендорф? –спросила Мириэль. Она помнила тот штурм –промозглый, холодный, с бесконечными ночами в сырых палатках, с ранеными, которые кашляли кровью, с солдатами, что падали прямо на посту и уже не вставали.

Бернард кивнул.

–Там подхватил. То ли кто-то из своих чихнул на меня, то ли проклятые имперские подземелья так подействовали. Мы ведь там неделю сидели, в сырости, в грязи. –Он хрипло усмехнулся. –А может, просто возраст. Долгие походы, бессонные ночи, сырость… организм уже не тот, что в двадцать лет. Тогда я мог спать на голой земле и вставать как огурчик. А теперь…

–Вы знали? –тихо спросила Мириэль.

–Знал. –Он посмотрел на неё, и в глазах его не было ни страха, ни отчаяния –только спокойная, усталая ясность. –И знаю, что вы ничего не можете сделать. Эльфийская магия тут бессильна. Это не рана, это время. Оно просто пришло.

Мириэль молчала. Она могла бы сказать что-то ободряющее, солгать во спасение, но не стала. Бернард заслуживал правды. Он был воином. Воины умирают с правдой.

–Сколько осталось времени? –спросил он, глядя в огонь.

–Неделя. А может, и две. Если будете беречь себя. Если не будете перенапрягаться.

Бернард хрипло рассмеялся, и смех этот тут же перешёл в кашель.

–Беречь себя? Перед битвой за Эмпер? Милая девушка, я шёл сюда не для того, чтобы беречься. Я шёл, чтобы увидеть конец этой проклятой войны.

–Вы можете остаться в лагере, –тихо сказала Мириэль. –Никто не осудит. Вы уже сделали больше, чем могли. Больше, чем кто-либо мог ожидать.

–Я осужу, –отрезал Бернард, и в голосе его на миг прозвучала та самая сталь, что когда-то вела в бой целые армии. –Я князь Хардирии. Мой народ идёт в бой –и я пойду с ними. Даже если не дойду. Даже если упаду на полпути. Это мой долг. Мой последний долг.

Он замолчал, глядя на озеро. Вода была неподвижна, и луна отражалась в ней, как в зеркале –одинокая, холодная, вечная.

–Я хочу увидеть Эмпер, –сказал он вдруг, и голос его стал мягче, почти мечтательным. –Хоть издали. Хоть перед смертью. Просто увидеть эти проклятые стены, которые снились мне столько лет. Просто знать, что я дошёл.

Мириэль кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.

–Увидите. Обещаю. Я буду рядом.

Она поднялась, чтобы уйти, но Бернард остановил её, коснувшись её руки –легко, почти невесомо.

–Не говори Тобиасу. Ему и без того тяжело. У него завтра бой, ему нужно думать о живых, а не о мёртвых.

–Не скажу, –пообещала она.

Она ушла в темноту, оставив князя одного у костра. Бернард долго смотрел на озеро, на луну, на звёзды, рассыпанные по чёрному бархату неба. Потом закрыл глаза.

«Вилендорф, –думал он. –Сколько там наших полегло? Сотни? А я вот всё тащусь. Всё никак не уйду. Хотя, может, те, кто пали тогда, были счастливее. Не мучились, не кашляли кровью, не тащили это проклятое, изношенное тело за собой через полмира».

Он вздохнул и поправил плащ, плотнее закутываясь в него. Ночь была тёплой, но его бил озноб.

«Завтра, — подумал он, глядя на угасающие угли. — Завтра всё решится. Так или иначе».

***

Утром Тобиас вышел из шатра и увидел Кэссиля с Линэль. Они сидели на берегу, держась за руки, и смотрели на восход. Солнце только поднималось из-за гор, окрашивая озеро в розовые и золотые тона, и вода казалась жидким огнём.

Мириэль стояла чуть поодаль, глядя на Бернарда. Князь уже сидел на коне, прямой, несмотря на усталость и боль, что грызла его изнутри. Лицо его было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но спина –прямая, как клинок. Он поймал её взгляд и едва заметно кивнул.

«Я дойду», — говорил этот кивок. — «Я дойду. Чего бы мне это ни стоило».

— Сбор через час, — скомандовал Тобиас, и голос его разнёсся над лагерем, будя самых сонных. — Выходим на Эмпер.

Армия зашевелилась, зашумела, зазвенела оружием. Запахло дымом от затушенных костров, лошадиным потом, сыромятной кожей. Люди седлали коней, проверяли доспехи, прятали в заплечные мешки последние сухари. Лица у всех были сосредоточенными, почти торжественными: они шли на последний бой.

Глава 4 - Сердце тьмы

Эмпер встретил их тишиной. Не той тишиной, что бывает в спящем городе, –мирной, уютной, обещающей скорый рассвет и тёплый хлеб из пекарен. Это была тишина вымершего кладбища, тишина камня, который помнит слишком много и больше не хочет говорить. Она давила на уши, забиралась под кожу, и каждый звук –скрип кожи, собственное дыхание, стук сердца — казался в ней святотатством.

Они вышли из подземного хода на рассвете. Серое, болезненное небо нависало над крышами, и первые лучи солнца не приносили тепла –только оттеняли грязь, копоть и запустение. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом дыма и гниющих отбросов. Даже ветер, обычно безжалостный на такой высоте, здесь словно умирал, запутавшись в лабиринте улиц.

Эрнест остановился на мгновение, чтобы перевести дух, и впервые по-настоящему увидел столицу империи. Город раскинулся перед ним, словно живое существо –огромное, древнее, умирающее. Стены, окружавшие Эмпер, были сложены из тёсаного камня тысячелетия назад, ещё во времена первых императоров, –они уходили ввысь на добрых тридцать локтей, и даже сейчас, в этом тусклом, нездоровом свете, казались неприступными. На них виднелись шрамы минувших войн –выщерблины от таранов, пятна копоти от осадных костров, грубо заделанные трещины.

Башни вздымались над ними через каждые сто шагов –круглые, многогранные, с бойницами, из которых торчали жерла баллист, похожие на голодные клювы хищных птиц. Над главными воротами, которых отсюда не было видно, по рассказам, возвышалась гигантская статуя основателя империи –Торуса Тиберия, сжимающего в руке копьё, остриём указующее на север. Веками эта статуя напоминала всем: империя смотрит на вас. Империя не забудет. Империя не простит.

Но величие это было обманчивым. За стенами, насколько хватало взгляда, теснились дома –высокие, в четыре, а то и в пять этажей, лепившиеся друг к другу так плотно, что между ними не оставалось просвета. Их стены, некогда белые или розовые, радовавшие глаз приезжих купцов, теперь покрылись копотью и грязью, многослойной, как короста. Ставни на окнах были наглухо заколочены, и казалось, что дома зажмурились, не желая видеть того, что происходит снаружи. Балконы, украшенные когда-то искусной резьбой, теперь угрожающе покосились, готовые рухнуть в любой момент. Крыши, крытые красной черепицей, пестрели заплатками –где-то черепица была бита, где-то заменена кусками досок, где-то зияли просто дыры, прикрытые рваными тряпками.

Над всем этим возвышались купола храмов –огромные, золотые, они сияли даже в этот пасмурный день, напоминая о былом величии и былом богатстве. Но и они уже не были прежними: золото местами облупилось, как старая позолота на дешёвой броши, в куполах зияли трещины, а на карнизах гнездились вороны –чёрные, жирные, неподвижные, словно изваяния.

–Таким я его ещё не видел, –тихо сказал Маркус.

Эрнест повернулся к нему. Легионер смотрел на город с выражением, которого Эрнест никогда раньше не замечал на этом жёстком, словно высеченном из камня лице. Это была не жалость и не страх. Это была скорбь.

–Я помню этот город другим, –продолжил Маркус, и голос его звучал глухо, словно издалека. –Когда я впервые попал сюда мальчишкой, он оглушал. Крики торговцев, грохот повозок, музыка из таверн, смех, споры, драки. Он никогда не спал. Даже ночью здесь кипела жизнь –факелы горели до утра, стража обходила кварталы, воры резали кошельки, влюблённые шептались у фонтанов. Даже в самые страшные годы, даже при старом императоре, он дышал. А теперь…

Он замолчал, подбирая слово.

–А теперь он умирает. Не от меча, не от огня, не от осады. Просто… гниёт заживо. Как дерево, у которого сгнили корни.

Эрнест молчал, разглядывая эту картину. В груди шевельнулось что-то странное –не жалость, нет, но горькое, почти философское понимание. Империя, которую он так ненавидел, империя, что жгла его дом и убивала его друзей, сейчас лежала перед ним, как больной, умирающий зверь. Огромная, но обессилевшая. Страшная, но уже неспособная защищаться. Она напоминала ему дракона с Равнин Вальда –такое же древнее, величественное, но обречённое существо.

–Хорошо, –сказал он наконец, сжимая рукоять меча. Пальцы сами нашли привычное место на обмотанной кожей рукояти, и это придало ему уверенности. –Значит, мы пришли вовремя. Если город умирает сам, мы просто поможем ему. Ускорим неизбежное.

Маркус ничего не ответил, но в его молчании Эрнесту почудилось что-то похожее на согласие. Они двинулись вперёд, держась теней, перебегая от подворотни к подворотне. Город был похож на лабиринт –узкие улочки, внезапные тупики, площади, которые простреливались со всех сторон. Каждый звук отдавался эхом, многократно усиленным каменными стенами, и каждый раз сердце пропускало удар. Эрнест чувствовал себя зверем, загнанным в нору, где каждый поворот может оказаться последним.

Они миновали улицу, где когда-то, судя по вывескам, торговали тканями. Теперь лавки стояли заколоченные, а вывески, сорванные ветром, валялись в пыли. Потом –квартал ювелиров, где окна были выбиты, а внутри чернела пустота. Кто-то успел поживиться до них. Свои же. Имперцы, грабившие имперцев.

В мутном, засиженном мухами окне какой-то заброшенной лавки Эрнест поймал своё отражение и невольно замер, будто налетел на невидимую стену.

На него смотрел чужой человек. Чёрный имперский доспех сидел на нём как влитой –нелепо, страшно, неестественно. Тёмный плащ, запылённый и потрёпанный после подземелий, скрывал очертания плеч. Меч, который когда-то сиял в темноте ярче факела, а теперь лишь тускло мерцал в ножнах, словно угасающий уголёк. Лицо –перепачканное сажей, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Глаза –чужие, колючие, затравленные. Он не узнавал себя.

Северянин, надевший форму врага, чтобы проникнуть в самое сердце тьмы. В детстве он слышал легенды о героях, что переодевались в шкуры чудовищ, чтобы подобраться к ним ближе. Теперь он сам стал таким героем. Только в легендах всё было просто: надел шкуру –убил чудовище –вернулся домой. А в жизни шкура прирастала. Он чувствовал это кожей.

–Правильно ли я делаю? –вырвалось у него почти беззвучно, и он сам не понял, к кому обращается –к Маркусу, к богам или к собственному отражению.

Маркус, шагавший впереди, остановился, не оборачиваясь. По его напрягшейся спине Эрнест понял, что вопрос услышан.

–Ты о чём?

–Об этом. –Эрнест коснулся пальцами чёрной кирасы, чувствуя, какая она холодная и чужая на ощупь. –Я похож на них. На тех, кого ненавижу. На тех, кто жёг деревни. Кто убивал детей…

–Ты похож на воина, –ответил Маркус. Голос его звучал ровно, но в нём слышалось что-то, чего Эрнест никогда раньше не замечал, –усталое, выстраданное понимание. –Доспех не делает человека тем или иным. Его делают поступки. Я знаю людей, носивших белые одежды жрецов и творивших такое, что даже палачи краснели. И я знаю людей в чёрном, спасавших жизни ценой собственной.

–А если меня примут за своего? Если кто-то из наших –Тобиас, Кэссиль, Бофран –увидит меня таким и решит, что я их предал? Что я переметнулся?

–Значит, потом объяснишь. Если доживёшь. Если доживут они. –Маркус наконец обернулся, и в его единственном глазу мелькнуло что-то, похожее на тень давней, ещё не зажившей боли. –Я тоже когда-то задавал себе этот вопрос. Когда впервые надел чёрное. Когда понял, что служу не империи, а чудовищу. Когда осознал, что мои руки в крови по локоть и эту кровь уже не смыть. Но доспех можно снять. И я сниму его, когда всё закончится. А вот совесть –совесть не снимешь. Она либо есть, либо её никогда не было.

Он помолчал, глядя куда-то мимо Эрнеста, в глубину своих воспоминаний.

–Ты спрашиваешь, правильно ли ты делаешь? Я не знаю. Но я знаю, что ты делаешь то, что должно. А это уже больше, чем может сказать о себе большинство людей. Идём. Времени мало.

Они пошли дальше. Где-то вдалеке закричала женщина. Крик был высоким, пронзительным, полным такого ужаса, что у Эрнеста волосы встали дыбом. Он оборвался так внезапно, что тишина после него показалась ещё более зловещей.

Эрнест вздрогнул и непроизвольно замедлил шаг.

–Не отвлекайся, –бросил Маркус, не оборачиваясь. Голос его был жёстким, как удар хлыста.

–Там женщина. Ей нужна помощь.

–Сейчас не до них. У нас другая задача.

–А когда будет до них? –Эрнест остановился, и в голосе его зазвенел вызов. –Когда мы убьём императора? Когда разрушим дворец? Когда империя падёт –вот тогда будет до них? Или и тогда найдётся другая задача, важнее?

Маркус не ответил. Он просто стоял, глядя вперёд, в серую мглу переулка. Плечи его, обычно прямые, сейчас казались чуть ссутуленными –то ли от усталости, то ли от груза, который он нёс на себе.

–Я понимаю твой гнев, –сказал он наконец, и голос его прозвучал тише обычного. –И я не говорю, что это правильно –проходить мимо. Но если мы ввяжемся в каждую драку, если будем спасать каждого встречного, мы никогда не дойдём до дворца. А если мы не дойдём –эта женщина будет не последней. Их будут сотни. Тысячи. Ты этого хочешь?

Эрнест стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. Он понимал, что Маркус прав. Но от этого понимания легче не становилось.

–Идём, –повторил он глухо.

Они миновали квартал, где дома стояли плотнее –вплотную друг к другу, так что верхние этажи почти смыкались над головой. Здесь было темно даже днём: солнечные лучи никогда не достигали этой вечной сырой тени, и внизу царил сумрак, густой, как вода в заброшенном колодце. Воняло мочой, гнилью, прокисшим вином и чем-то сладковатым, приторным –то ли гниющим мясом, то ли дешёвыми благовониями, которыми местные торговцы пытались перебить смрад, но делали только хуже.

Из подворотни, заваленной гнилой соломой, донеслись голоса.

Эрнест прижался к стене, чувствуя спиной холод шершавого камня. Маркус замер рядом –бесшумно, как хищник, почуявший добычу. Они слушали.

–…говорю тебе, северяне уже у ворот. Моя кузина из предместья прибежала –говорит, дымы видать на горизонте. Ещё день, от силы два –и город падёт. Всё кончено.

–А император? Что император? Он-то куда смотрит?

–А что император? Сидит в своём дворце и ждёт. Заперся, никого не принимает. Говорят, он нанял какого-то убийцу. Октавия. Слышал это имя?

–Кто ж не слышал? Самый страшный человек в империи. Говорят, он один стоит целого легиона. Если он не найдёт этого северного выродка, того, что поднял восстание в Иттерне, –нам всем крышка. Император прикажет сжечь город вместе с нами, лишь бы не отдавать врагу.

–Найдёт. Октавий всегда находит. Он как ищейка, только хуже. Говорят, он чует кровь за милю.

–А что потом? Даже если найдёт –армия уже у стен. Плевать им на ка-кого-то там северянина. Они идут убивать всех. Нас просто перебьют, как скот на бойне, и никто даже не вспомнит, как нас звали.

–Заткнись! Не накликай беду! Хочешь, чтобы стража услышала?

Голоса стихли, послышался торопливый стук сапог по булыжнику –собеседники разошлись в разные стороны, испуганные собственной смелостью.

Эрнест переглянулся с Маркусом. В полумраке лицо легионера казалось высеченным из того же серого камня, что и стены вокруг.

–Октавий, –прошептал Эрнест, и имя это легло на язык горько, как яд. –Это тот, кого нанял император? О котором говорили в канцелярии?

–Тот самый, –кивнул Маркус. Голос его звучал ровно, но в глазах мелькнула тень –быстрая, как взмах клинка. –Легенда. Человек, который не промахивается. За тридцать лет –ни одной осечки. Говорят, у него вместо сердца –кусок льда. Говорят, он не чувствует ни боли, ни страха, ни жалости. Говорят, он чувствует жертву за версту –по запаху, по дыханию, по тому, как бьётся сердце.

–Ты его видел? Вблизи?

–Один раз. Лет десять назад. На турнире в императорском дворце –меня тогда только-только повысили до центуриона, я был молодой и глупый. Он вышел против пятерых лучших бойцов империи. Один против пятерых. –Маркус помолчал, и в этом молчании было больше ужаса, чем в любых словах. –Они не продержались и минуты. Я даже не успел понять, что произошло, –просто пять тел на песке, а он стоит и вытирает клинок. И даже не запыхался. Это невозможно забыть. Я вижу эту картину до сих пор, стоит закрыть глаза.

Эрнест почувствовал, как по спине бегут мурашки –мелкие, колючие, противные. Где-то здесь, в этом огромном, умирающем городе, был человек, который охотился на него. Который знал его лицо –пусть даже по грубому наброску на пергаменте. Который знал его имя. Который не успокоится, пока не выполнит приказ. Который никогда не промахивается.

–Не думай об этом, –Маркус словно прочитал его мысли. –Думай о том, что впереди. Октавий –не наша цель. Наша цель –император. Октавий –всего лишь инструмент. Сломай инструмент –и мастер останется без защиты. Но ещё лучше –доберись до мастера, пока инструмент ищет тебя в другом месте.

–Легко сказать, –Эрнест улыбнулся, но улыбка вышла кривой и невесёлой. –Ты сам говорил –он легенда. А легенды, насколько я знаю, не умирают.

–Легенды и создаются для того, чтобы их разрушать, –отрезал Маркус с той особенной, холодной уверенностью, которая появляется только у людей, заглянувших в лицо смерти и не отшатнувшихся. –Я видел, как падают легенды. Видел, как рушатся империи. Видел, как умирают боги. Это всего лишь вопрос времени и правильно выбранного момента. А теперь молчи и слушай.

Они двинулись дальше, но теперь каждый звук казался опаснее, каждая тень –подозрительнее. Эрнест чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от страха –он давно привык к страху, сроднился с ним, принял его как неизбежного спутника. От напряжения, от того особого звериного предчувствия, которое заставляет волосы вставать дыбом, а пальцы –крепче сжимать оружие.

Они вышли к небольшой площади, в центре которой возвышался фонтан –давно пересохший, заваленный мусором и каким-то тряпьём. Когда-то здесь била вода, чистая и холодная, и, судя по остаткам мозаики на дне, фонтан был украшен изображениями морских коней, русалок и прочей мифической живности. Теперь от былой красоты остались лишь выщербленные, потрескавшиеся камни да ржавая труба, торчащая посредине, как сломанная кость, –жалкий памятник ушедшему величию.

Вокруг –ни души. Только вороны на карнизах ближайших домов. Они сидели неподвижно, чёрные, жирные, нахохлившиеся, и смотрели на людей с пугающим, почти осмысленным равнодушием. Будто знали: скоро здесь будет много еды. Очень много.

Дома на площади были богаче, чем в трущобах, через которые они пробирались раньше. Трёхэтажные, с колоннами и лепниной, с широкими окнами и просторными балконами. Когда-то здесь жили купцы, чиновники, может быть, даже младшие патриции. Но и здесь чувствовалось запустение: штукатурка облупилась, как старая кожа, окна заколочены досками, двери заперты тяжёлыми засовами. Кто-то пытался защитить своё добро, но от кого? От северян, которые ещё не вошли в город? Или от своих, от таких же имперцев, которые от голода и страха уже превратились в зверей?

И тут Эрнест увидел их –чёрные доспехи, золотые нашивки, шлемы с плюмажами из красных перьев. Преторианцы. Личная гвардия императора, элита элит, лучшие из лучших. Десяток, не меньше, двигались по противоположной стороне площади, явно патрулируя район. Они шли строем, чеканя шаг, и их доспехи, в отличие от всего остального города, были начищены до блеска. Империя ещё держалась, ещё могла кусаться, она ещё не признала себя мёртвой –и это делало её особенно опасной.

Маркус дёрнул Эрнеста за рукав с такой силой, что едва не вывихнул ему плечо, и они нырнули в ближайшую подворотню –узкую, тёмную, воняющую отбросами, заваленную какими-то гнилыми ящиками и ржавыми обручами от бочек.

–Чёрт, –выдохнул Эрнест, прижимаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. –Заметили?

–Дело дошло до триариев, –тихо сказал Маркус, и в голосе его послышалась странная, горькая улыбка.

Эрнест посмотрел на него вопросительно, не понимая.

–Старая имперская поговорка, –пояснил Маркус, не отрывая взгляда от проходящих мимо гвардейцев. –Триарии –это ветераны, последний резерв, самые опытные и надёжные. Самые старые, самые злые, самые упрямые. В старые времена, когда легион выстраивался для боя, триарии стоял в третьей линии. Если первые две прорывали, если битва шла совсем худо, если дело доходило до триариев –это значило только одно: битва проиграна, и остаётся только умереть с честью. Они никогда не отступали. Никогда не сдавались. И никогда не проигрывали –потому что сражались уже не за победу, а за право умереть стоя.

Он кивнул в сторону преторианцев, чьи красные плюмажи ещё мелькали в дальнем конце площади.

–Если император выставил на улицы личную гвардию, значит, он знает, что конец близок. Что обычные легионы уже не справятся. Что остался только последний резерв. Но эти будут драться до последнего. Им некуда отступать. Они поклялись умереть за императора –и они умрут. Вопрос только в том, сколько наших они заберут с собой.

–И что нам делать?

–Ждать. Сейчас они пойдут дальше, и нам нужно будет пересечь площадь. Тихо, быстро, без единого звука. Если успеем.

Они ждали, прижавшись к стене, слушая, как гулко стучат сердца, как где-то вдалеке перекликаются патрули, как ветер гоняет по мостовой клочья соломы и обрывки тряпок. Время тянулось бесконечно, как дёготь. Казалось, прошла вечность, прежде чем преторианцы скрылись в узком переулке за фонтаном и звук их шагов растаял в тишине.

–Пора, –Маркус шагнул вперёд, в серый свет площади.

Но едва они вышли из укрытия, сзади раздался крик –резкий, пронзительный, как удар хлыста:

–Стоять! Это они!

Один из преторианцев, отделившийся от отряда, заметил их. Должно быть, вернулся проверить что-то или просто оказался внимательнее других. Металлический лязг доспехов, звон вынимаемых мечей –и вот уже десяток солдат в чёрном бежал к ним через площадь, перепрыгивая через мусор, распугивая ворон, которые с недовольным карканьем взмыли в серое небо.

–Бежим! –крикнул Маркус, и они рванули в противоположную сторону, даже не пытаясь принять бой –слишком неравны были силы.

Город встретил их лабиринтом. Узкие улочки, неожиданные повороты, тупики, из которых приходилось выбираться через заколоченные двери, выбивая их плечом, через груды мусора, через подворотни, кишевшие крысами. За ними гнались –близко, слишком близко. Крики преторианцев разносились эхом, и казалось, что их сотни, что они повсюду, что из каждой подворотни сейчас выскочат новые враги.

Эрнест бежал, чувствуя, как лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Ноги скользили по мокрым булыжникам, сердце колотилось где-то в висках, перед глазами всё плыло. Чёрный доспех, который он так ненавидел, сейчас, может быть, спасёт ему жизнь –в темноте, в этих узких проулках, его можно было принять за своего. Имперцы гнались за двумя фигурами в чёрном –и кто знает, может, они решат, что это просто дезертиры или мародёры, а не те, за кем охотится сам Октавий.

Но страх, что свои же северяне увидят его таким, примут за врага и убьют раньше, чем он успеет объяснить, –этот страх уже не имел значения. Сейчас важно было только одно: уйти, выжить, добраться до цели. Остальное –потом.

–Сюда! –Маркус свернул в проход между домами, такой узкий, что пришлось протискиваться боком, сдирая кожу о шершавые, замшелые стены.

Вылетев на другую улицу, они увидели перед собой площадь –но другую, незнакомую. Большую, вымощенную камнем, с колоннадой вдоль одной стены. И на ней –ещё один отряд. Десять, пятнадцать человек. Тоже преторианцы, тоже в чёрном, с красными плюмажами. Они стояли, явно кого-то ожидая, и при виде выбежавших из прохода двоих развернулись, обнажая мечи. Слаженно, привычно, без суеты –видно было, что это опытные бойцы, а не новобранцы.

–В ловушку забежали, –выдохнул Эрнест, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Первый отряд уже выбегал из прохода за спиной, второй надвигался спереди. Кольцо сжималось. Вороны на карнизах закаркали громче, словно предвкушая пир. Даже небо, казалось, потемнело ещё больше, словно сама природа отвернулась от этого места.

–Туда! –Маркус указал на полуразрушенное здание справа –старую канцелярию или, может быть, склад, судя по покосившейся вывеске, едва державшейся на одном ржавом гвозде. Буквы на ней давно выцвели, и прочитать можно было только «…ИМПЕРСКАЯ КАНЦ.» –остальное скрывала копоть. –Давай!

Они влетели внутрь, захлопнув за собой тяжёлую, разбухшую от сырости дверь. Маркус задвинул засов –старый, проржавевший, но ещё державшийся. Внутри было темно, как в склепе. Пахло плесенью, старой бумагой, мышиным помётом и ещё чем-то –сладковатым, приторным, как запах увядших цветов. Свет проникал только через узкие щели в заколоченных ставнях, рисуя на полу длинные, дрожащие полосы.

Эрнест огляделся, пытаясь хоть что-то разглядеть в этом мраке. Разрушенная канцелярия. Столы, перевёрнутые стулья, рассыпанные свитки, которые хрустели под ногами, как сухие кости. В углу –груда какого-то тряпья, похожего на старую одежду. На стенах –тёмные пятна, о происхождении которых лучше было не думать.

–Есть выход? –прошептал он, хотя ответ уже знал.

Маркус уже шарил по стенам. Нашёл дверь, рванул –заперто. Стукнул плечом –бесполезно, дубовые доски даже не дрогнули. Ещё одна –та же история. Третья дверь вела, судя по всему, в подвал, но была завалена рухнувшей балкой. Четвёртой не было.

–Мы в мышеловке, –тихо сказал Маркус, отступая к центру комнаты. В голосе его не было страха –только холодная, трезвая оценка ситуации. Так оценивают расклад сил перед боем, который заведомо проигран.

–И что теперь?

–Теперь будем драться. –Маркус вытащил меч, и знакомая драконья сталь тускло блеснула в полумраке. –Больше ничего не остаётся.

Они встали спиной к спине, вытащили мечи. Эрнест почувствовал, как Свет Зари дрогнул в руке –клинок, казалось, тоже чувствовал приближение тьмы. Его свечение, обычно ровное и спокойное, теперь пульсировало, словно сердце загнанного зверя. За дверью топотали сапоги, звенело оружие. Преторианцы уже окружили здание. Слышно было, как они перекрикиваются, отдают команды, распределяют позиции. Профессионалы. Мясники. Эти не убегут и не испугаются.

–Эрнест, –сказал Маркус, и голос его прозвучал странно буднично, словно он говорил о погоде. –Если я упаду –беги. Не останавливайся. Не пытайся меня спасти. Иди к императору. Ты должен. Это важнее, чем я. Важнее, чем моя жизнь.

–Не учи меня, –огрызнулся Эрнест. –Я сам решу, когда бежать. И кого бросать.

–Ты упрям, как и все северяне, –в голосе Маркуса послышалась усмешка, и Эрнест спиной почувствовал, как легионер качает головой. –Это хорошо. Это поможет тебе выжить. Но иногда упрямство –это просто глупость.

Дверь содрогнулась от удара. С косяка посыпалась пыль. Ещё один удар –и тяжёлые доски затрещали. Ещё один –петли жалобно заскрипели, готовые вот-вот сдаться. Эрнест перехватил меч поудобнее, чувствуя, как пот течёт по вискам, как сердце колотится где-то в горле, как время замедляется –то самое предбоевое чувство, когда каждый миг длится вечность.

И вдруг снаружи раздался крик. Не преторианцев. Кто-то другой –невидимый, нечеловеческий голос, полный ярости и боли. А потом –топот, звон мечей, короткие, обрывающиеся вскрики. И тишина. Мёртвая, абсолютная тишина.

Дверь распахнулась. На пороге стоял высокий человек в чёрном плаще. Левый глаз его горел ледяным, нечеловеческим спокойствием, правый был закрыт полоской старой, выцветшей ткани. Шрам –длинный, рваный, пересекавший пол-лица, –казался застывшей молнией. В руке он держал кинжал, с которого ещё капала кровь –густыми, тяжёлыми каплями. За его спиной, на площади, в неестественных, изломанных позах лежали тела преторианцев –все, до единого, перерезанные с хирургической точностью.

Никто из них даже не успел закричать по-настоящему. Это был Гораций Октавий.

–Эрнест Вердалион, –сказал он, и голос его звучал механически, как скрип несмазанного механизма, как ржавые петли давно заброшенной двери. –Я искал тебя.

Он шагнул вперёд, в темноту канцелярии, и дверь за ним захлопнулась с глухим, похоронным стуком. Свет Зари в руке Эрнеста вспыхнул ярче –и погас, словно сам клинок испугался того, что стояло перед ним.

Глава 5 - В подземельях дворца

Дверь захлопнулась с глухим, похоронным стуком, отрезав путь назад. Октавий стоял между ними и выходом –высокий, сухой, неестественно спокойный. В его единственном глазу не было ни злобы, ни торжества, ни даже обычного человеческого азарта охотника, настигшего добычу. Только холодная, механическая решимость. Словно он не убивал только что десяток преторианцев, словно не гнался за ними через полгорода, словно всё это было просто работой –скучной, рутинной, давно надоевшей, вроде заточки клинка или смазки ножен.

–У вас есть три удара сердца, –сказал он, и голос его прозвучал буднично, устало. –Потом я начну.

Эрнест почувствовал, как Свет зари дрогнул в руке. Клинок, всегда такой спокойный, такой уверенный в себе, вдруг наполнился жаром –словно живое существо, почуявшее смертельную опасность. Лезвие засветилось –сначала тускло, как уголёк, подёрнутый пеплом, потом ярче, а потом ослепительно-белым светом, который залил всю комнату, выжигая тени по углам.

Октавий замер. Впервые на его лице –этом бледном, словно высеченном из кости лице –появилось что-то похожее на эмоцию. Удивление. Не страх, нет. Скорее, холодный, оценивающий интерес натуралиста, обнаружившего новый, неизвестный ранее вид.

–Что…

Он не договорил. Свет ударил ему прямо в глаза –в единственный глаз, привыкший к темноте, к полумраку подворотен, к ночным засадам. Октавий отшатнулся, прикрывая лицо рукой, и на миг, всего на одно драгоценное мгновение, он стал уязвим. Всего лишь человеком, ослеплённым светом.

–Сейчас! –крикнул Маркус, и в голосе его прозвучала та особая, отчаянная решимость, какая бывает только на краю гибели.

Эрнест уже не слышал его. Тело действовало само, быстрее мысли, быстрее страха. Он рванул вперёд, перепрыгнул через груду старой, рассохшейся мебели, врезался плечом в дверь в дальнем конце комнаты. Дверь, источенная временем и сыростью, жалобно хрустнула и распахнулась, открывая проход в темноту –густую, вязкую.

–Бежим!

Они нырнули в проём, и в тот же миг сзади раздался свист рассекаемого воздуха –холодный, тонкий, как ноябрьский ветер. Кинжал Октавия вонзился в косяк в сантиметре от головы Эрнеста. Лезвие вошло в трухлявое дерево по самую рукоять и замерло, мелко вибрируя.

Коридор, в который они попали, был узким и тёмным, как глотка каменного зверя. Стены, сложенные из грубого, неотёсанного камня, уходили куда-то вперёд, теряясь во мраке, и казалось, что у этого коридора нет конца –только бесконечный спуск в глубину, в те пласты земли, куда никогда не проникало солнце. Свет Зари, всё ещё пульсирующий в руке Эрнеста, выхватывал из темноты то облупившуюся штукатурку, то ржавые железные скобы, то странные символы, процарапанные на камне неизвестно кем и неизвестно когда –быть может, ещё до основания империи, до того, как первые люди пришли на эти земли.

Они бежали, не разбирая дороги. Сзади слышались шаги –не быстрые, не суетливые, а мерные, неотвратимые. Октавий не бежал. Он шёл. Спокойно, размеренно, как человек, который знает, что опаздывать ему некуда. Он знал, что они никуда не денутся. Знал этот лабиринт. Знал каждый поворот, каждый тупик, каждую ловушку.

Коридор раздваивался, потом сходился снова, потом разбегался лабиринтом. Они метались, как загнанные звери, сворачивали то налево, то направо, надеясь запутать след, сбить преследователя с толку, выиграть хоть несколько минут.

–Туда! –Маркус толкнул какую-то дверь, скрытую в тени, и они оказались в помещении, которого не было на планах.

Небольшая комната –пустая, заброшенная, если не считать груды какого-то истлевшего тряпья в углу. Но главное было в другом: в дальнем конце комнаты зиял провал. Лестница. Крутая, каменная, уходящая вниз, в непроглядную черноту. Ступени были выщерблены, покрыты слизью, и от них веяло таким холодом, какого не бывает на поверхности даже в самые суровые зимы. Оттуда, из этой бездны, тянуло холодом, сыростью и чем-то ещё –запахом времени, запахом того, что ждало. Терпеливо. Веками. Того, что не умирает и не уходит. Того, что просто существует –в темноте, в тишине, в ожидании.

–Что это? –выдохнул Эрнест, и собственный голос показался ему чужим, тонким, как у испуганного ребёнка.

–Подземелья, –Маркус сплюнул кровь –в погоне он прикусил губу, и теперь алая струйка стекала по подбородку. –Старые, ещё доимперские. Их строили не люди. Те, кто жил здесь до Торуса Тиберия, до первых легионов, до самого понятия «империя». Если там, внизу, кто-то живёт, то нам конец. Но другого пути нет. Октавий перекроет выходы. Он знает своё дело.

Сзади, в коридоре, послышались шаги. Мерные. Спокойные. Октавий не торопился. Он знал, что загнал дичь в угол. Знал, что у них нет выхода. Знал, что они либо умрут здесь, от его руки, либо там, внизу, от чего-то гораздо худшего.

Эрнест посмотрел в чёрный провал лестницы. Где-то там, в глубине, что-то шевельнулось. Он не увидел, а скорее почувствовал. Нечто древнее, голодное, терпеливое. То, что ждало своего часа дольше, чем существует человеческая память.

Он сжал рукоять Света зари. Клинок всё ещё светился –ровно, спокойно, готовый к бою. Или к смерти. Сейчас разницы между этими понятиями почти не осталось.

–Выбирай, –тихо сказал Маркус, и в голосе его не было приказа, только усталое понимание. –Октавий или подземелья.

Эрнест шагнул в темноту.

Сзади, наверху, остановился Октавий. Он не стал спускаться. Просто стоял на краю провала, глядя в черноту подземелья единственным глазом. Лицо его было бесстрастным, но в глубине зрачка мерцал холодный, оценивающий огонёк.

–Ты умрёшь там, –сказал он тихо, почти беззвучно, и слова его упали в темноту, как камни в бездонный колодец. –Эти подземелья не прощают никого. Но если выживешь –если каким-то чудом выберешься с той стороны –я буду ждать. Наверху. У выхода. Я терпелив.

Он развернулся и исчез в темноте коридора, растворился, словно его и не было. А в подземельях дворца уже просыпалось то, что должно было спать вечно. То, что почуяло свежую кровь. То, что было голодно.

***

Эрнест шагнул в темноту. Лестница уходила вниз круто, почти отвесно. Ступени, выщербленные временем и бесчисленными шагами тех, кто спускался здесь до них, скользили под ногами, покрытые слоем влажного мха и какой-то мерзкой слизи. Эрнесту приходилось цепляться за стены, чтобы не упасть, не покатиться кубарем в эту бездну. Камень под пальцами был холодным, шершавым, и на нём тоже росли какие-то влажные, студенистые наросты.

Свет зари выхватывал из мрака лишь небольшой кусок пространства –три, может быть, четыре ступени вперёд, не больше. Достаточно, чтобы видеть, куда ставить ногу, но не настолько, чтобы понять, что ждёт внизу. Темнота здесь была особенной –густой, осязаемой, она не расступалась перед светом, а лишь неохотно отползала в стороны, чтобы сомкнуться снова за спиной.

Маркус спускался следом, тяжело дыша. Каждый его выдох отдавался эхом от невидимых стен, и звук этот возвращался искажённым, словно сам воздух здесь был враждебен. Сверху, из провала, ещё доносились звуки –шаги Октавия замерли, но Эрнест кожей чувствовал его взгляд, его присутствие, его терпеливое ожидание. Убийца не спускался. Он ждал. Как паук в центре паутины, зная, что добыча рано или поздно вернётся.

–Быстрее, –прошептал Маркус, и шёпот его прозвучал громче крика. –Нам нужно уйти глубже, пока он не передумал. Пока не решил, что проще добить нас здесь.

–Он не передумает, –отозвался Эрнест, не оборачиваясь. –Он будет ждать. Сколько понадобится. Ты сам сказал: он никогда не промахивается. И он не отступает.

–Знаю. Потому и говорю –идти быстрее.

Лестница кончилась внезапно. Эрнест едва не споткнулся о последнюю ступень –она была ниже остальных, словно строители нарочно сделали ловушку для невнимательных, –и вылетел в коридор. Стены его были сложены из гигантских каменных блоков, каждый размером с доброго быка. Кто и как их двигал –об этом не хотелось даже думать. Здесь не было ни штукатурки, ни украшений, ни барельефов –только голый, грубо отёсанный камень, покрытый пятнами плесени и странными, бурыми разводами, похожими на засохшую кровь.

Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом гнили, сырости и ещё чем-то –сладковатым, приторным, отчего начинала кружиться голова и тошнота подступала к горлу. Где-то в глубине, далеко-далеко, мерно капала вода, и этот звук эхом разносился по коридору, многократно усиленный. Кап. Кап. Кап. Казалось, что само время отмеряет здесь свой ход –медленный, неумолимый, равнодушный.

–Нам туда, –Маркус указал в конец коридора, где темнел проход. –Если я правильно помню карты… если эти карты вообще не врали.

–Ты ведь помнишь карты этих мест? –Эрнест удивился. –Ты же говорил, что подземелья старые, построенные ещё до империи.

–Я помню всё, что может пригодиться, –отрезал Маркус. –Когда-то давно, ещё при старом императоре, я служил в дворцовой страже. Нас водили сюда –показывали, куда нельзя заходить, где ловушки, где тупики. Говорили, что это часть подготовки. А на самом деле –проверяли, кто из нас достаточно глуп, чтобы сунуться вниз без приказа. –Он криво усмехнулся. –Я не сунулся. Но карты запомнил. А теперь молчи и слушай.

Они двинулись вперёд, стараясь ступать как можно тише. Но тишина здесь была особенной, живой, разумной –она не терпела вторжения. Каждый шаг, каждый вздох, каждый удар сердца отдавались эхом, и казалось, что стены слушают, ждут, готовятся. Даже воздух, казалось, сгущался вокруг них, пытаясь остановить, задушить, поглотить.

Коридор расширился, превратившись в зал. Огромный, с высоким сводчатым потолком, терявшимся где-то в темноте, он был заставлен какими-то предметами, угадывавшимися во мраке лишь смутными, угрожающими очертаниями. Эрнест поднял Свет зари выше, и то, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Он увидел цепи.

Тысячи цепей свисали с потолка, тянулись вдоль стен, валялись на полу, сплетаясь в причудливые, зловещие узоры. Одни были ржавыми, старыми, источенными временем до толщины прутика. Другие –новые, блестящие, будто их только вчера выковали и смазали маслом. Они свисали с невидимого потолка, и лёгкий ветерок –откуда он здесь? –заставлял их покачиваться, издавая тихий, жалобный звон.

А на стенах… Эрнест подошёл ближе, ведомый каким-то болезненным любопытством, и почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Стены были покрыты странной алой субстанцией. Она стекала сверху вниз, застывала буграми и наплывами, и невозможно было понять –то ли это кровь, то ли нечто похуже. Она была ещё тёплой на вид, влажно поблёскивала в свете клинка, и от неё исходил тошнотворный, сладковато-медный запах. Той же алой жижей на стенах были нанесены письмена –призывы к демонам, молитвы Тёмным богам, отрывки проклятий и заклинаний на языках, которых Эрнест никогда не слышал и надеялся никогда не услышать снова. Буквы пульсировали в темноте слабым, болезненным светом –то ли красным, то ли багровым, –и казалось, что они шевелятся, перетекают, складываются в новые, ещё более страшные слова.

–Что это? –прошептал Эрнест, и голос его дрогнул, чего он не мог себе позволить, но ничего не мог поделать.

–Это магия Нашандры, –ответил Маркус. Голос его звучал ровно, даже слишком ровно, но Эрнест заметил, как побелели пальцы легионера, сжимавшие рукоять меча. –Извращённая, безумная магия, способная лишь порождать отвращение, гниение и скверну. Император имел множество талантов кроме призыва древних драконов. Он умел искажать первоначальную суть вещей, ломать законы природы, рождать на свет таких тварей, на которых страшно даже взглянуть. А те, кто взглянул, –те уже никогда не становились прежними.

–Каких тварей?

–Гули, трупоеды, кеметавры, элементали разложения. –Маркус обвёл рукой зал, и жест этот был полон мрачной торжественности. –И все они наводнили эти подземелья. Плодились, жрали друг друга, жрали тех, кого им сбрасывали сверху. Именно сюда ведёт наша дорога. Через самое сердце этой клоаки.

Эрнест сглотнул. В горле пересохло так, что каждое слово давалось с трудом.

–И давно они здесь?

–Сотни лет. Император создавал их постепенно, пополняя свою коллекцию уродств, как другие пополняют коллекции картин или статуй. Некоторые, говорят, вышли из-под контроля и бродят где-то в глубине, охотясь на всё, что движется. Другие ждут.

–Чего ждут?

–Приказа хозяина. Или просто –ждут, когда кто-то придёт. Когда свежая плоть сама спустится в их логово.

Где-то в темноте что-то заскреблось. Звук был тихим, но отчётливым –словно когти по камню. Словно кто-то большой и тяжёлый медленно, осторожно пробирался вдоль стены, стараясь остаться незамеченным. Эрнест резко обернулся, выставляя меч вперёд. Свет зари полыхнул ярче, осветив дальний угол зала, но там никого не было –только груда костей, сваленных в кучу, и чей-то череп, скалящийся пустыми глазницами в вечной, застывшей улыбке.

–Тебе показалось, –сказал Маркус, но в голосе его не было уверенности. Он тоже слышал. Он тоже чувствовал.

–Нет, –Эрнест покачал головой. –Там кто-то был. Или что-то. Оно смотрело на нас.

–Здесь всё время кто-то есть, –Маркус двинулся дальше, и шаги его гулко отдавались от стен. –Привыкай не обращать внимания. Если они увидят твой страх –нападут сразу. Пока они просто изучают нас.

Они пошли по залу, стараясь держаться ближе друг к другу, почти касаясь плечами. Цепи, свисающие с потолка, покачивались от их движений, от движения воздуха, и казалось, что они тянутся к ним, пытаются схватить, опутать, утянуть в темноту. Один раз Эрнесту пришлось пригнуться –ржавое звенье пронеслось в сантиметре от его лица.

В центре зала стояли пыточные столы. Ржавые, покрытые тёмными, заскорузлыми пятнами, которые лучше было не рассматривать. Рядом –инструменты, разложенные с пугающей, педантичной аккуратностью: щипцы, пилы, ножи, крючья, какие-то приспособления, о назначении которых Эрнест даже не хотел догадываться. Всё это было старым, но явно использовалось –и не раз. На одном из столов ещё лежали обрывки истлевшей ткани. На другом –цепь с пустыми кандалами.

–Боги, –выдохнул Эрнест, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел. –Кто здесь этим занимался?

–Император, –коротко ответил Маркус, и в голосе его прозвучала такая ненависть, какой Эрнест никогда раньше не слышал. –Собственной персоной. Иногда он спускался сюда, чтобы развлечься. Говорят, крики здесь слышны были даже наверху, в тронном зале. Говорят, он наслаждался этими криками. Говорят, он называл это музыкой.

Эрнест почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он видел смерть. Видел кровь. Видел страдания –за четыре года войны он повидал столько, что хватило бы на десять жизней. Но это было не просто убийство. Это было надругательство над самой жизнью, над самой сутью человеческого существа.

–Идём, –он шагнул вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. –Надо выбираться отсюда. Чем быстрее, тем лучше.

–Выбираться? –Маркус улыбнулся, и улыбка эта была горькой, как пепел. –Мы только вошли. Впереди ещё много такого, от чего у тебя волосы встанут дыбом. То, что ты видел, –это только цветочки. Ягодки будут дальше.

–Они уже встали, –честно признался Эрнест.

–Значит, всё только начинается.

Они миновали зал и вошли в узкий коридор. Здесь цепи уже не свисали с потолка –они были вмурованы прямо в стены, и на многих ещё болтались кандалы. В некоторых кандалах виднелись кости –кисти, ступни, обломки предплечий. Останки тех, кто не дождался освобождения. Кто так и остался здесь навсегда, прикованным к стене в этой вечной, бесконечной темноте.

Воздух становился всё тяжелее. Дышать было трудно, каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие наполнялись не воздухом, а какой-то липкой, мерзкой жижей. Эрнест чувствовал, как грудь сдавливает, как перед глазами плывут круги. Хотелось кашлять, но он знал: кашель здесь может стать последним звуком в его жизни.

–Да, истинно говорят, что рыба гниёт изнутри, –сказал Маркус, останавливаясь перед очередным пыточным столом. На этом столе лежали не инструменты –просто груда истлевших костей, мелких, как птичьи.

–Что ты имеешь в виду? –спросил Эрнест, с трудом выталкивая слова.

–Отсюда началась империя при Квинтилиане II, –Маркус обвёл рукой подземелье, и в этом жесте было что-то почти пророческое. –Здесь, в этом мраке, он заключил первую сделку с демонами. Здесь принёс первую жертву –говорят, это был его собственный наставник. Здесь убил свою совесть. А теперь, –он помолчал, и в тишине было слышно только далёкое «кап-кап-кап», –здесь же она и умрёт. Империя. Та империя, которую он построил на крови и лжи. Из этих подземелий ведёт секретный проход прямо к тронному залу. Старый ход –Квинтилиан нашёл его и расширил, чтобы никто не знал. Так мы и пойдём. Если не сдохнем по дороге.

Он посмотрел на Эрнеста в упор, и в его единственном глазу горел холодный, решительный огонь.

–Но держи меч наготове и смотри в оба. Смерть прячется здесь на каждом шагу. Тут обитают твари, которых ты даже в кошмарах не видел. И они голодны. Очень голодны.

–Маркус, за четыре года войны я видел достаточно, –Эрнест попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, больше похожей на оскал. –Драконы, некроманты, восставшие мертвецы…

–Ты видел войну. Ты видел смерть. –Маркус покачал головой, и в этом движении было что-то родное. –Но здесь живёт то, что намного страшнее войны. Война –это люди. А здесь –нечто иное. То, чему нет названия на человеческом языке.

Они пошли дальше. Коридор вился, раздваивался, сходился снова. Эрнест давно потерял счёт поворотам. Он просто шёл за Маркусом, стараясь не отставать, стараясь не думать о том, что их окружает. Но думать приходилось. Каждый звук заставлял вздрагивать. Каждая тень казалась живой. Каждый шаг отдавался эхом, и в этом эхе чудились голоса –стоны, крики, мольбы тех, кто остался здесь навсегда, кто сгнил в этих каменных мешках, так и не увидев солнца.

А за ними из тени наблюдало нечто. Эрнест чувствовал его взгляд –липкий, тяжёлый, голодный. Оно не приближалось, не нападало –просто следило, выжидая удобного момента. Изучало. Оценивало.

–Ты чувствуешь? –прошептал Эрнест, и голос его был едва слышен.

–Да, –так же тихо ответил Маркус. –Оно идёт за нами. Уже давно. С самого выхода из зала.

–Почему же не нападает?

–Ждёт. Или боится. Здесь много тварей, и не все они дружат друг с другом. Может, оно боится привлечь других, более сильных. Может, ждёт, когда мы зайдём на чужую территорию.

–Или выжидает, когда мы ослабнем.

–Возможно.

Они замолчали и ускорили шаг, уже не пытаясь скрывать своего присутствия.

Коридор вывел их в ещё один зал –поменьше первого, но не менее страшный. Здесь стены были покрыты не алой субстанцией, а чёрной, блестящей, словно свежая смола. От неё исходил жуткий, тошнотворный запах –смесь горелого мяса, серы и чего-то ещё, чему Эрнест не мог подобрать названия. От этого запаха кружилась голова и темнело в глазах.

В центре зала стоял алтарь. Чёрный, каменный, с высеченными на нём символами, которые пульсировали красным светом –медленно, ритмично, словно сердце. На алтаре лежало что-то –Эрнест не сразу понял, что именно. А когда понял, его вырвало. Желудок сжался и вытолкнул наружу всё, что в нём было.

Это было человеческое тело. Вернее, то, что от него осталось. Но оно ещё шевелилось.

–Боги… –прошептал Эрнест, вытирая рот дрожащей рукой. — Оно живое?

–Уже нет, –Маркус подошёл ближе, вглядываясь в то, что лежало на алтаре. Лицо его было твёрдым, но в глазах плескался ужас. –Но и не мёртвое. Между. Император экспериментировал. Хотел создать существо, которое не может умереть. Которое будет вечно страдать и вечно служить. Вечный раб. Вечная жертва. Вечный источник силы.

–Зачем? Зачем ему это?

–Затем, что он безумен. Потому, что власть над жизнью и смертью –это последняя граница, которую человек пытается переступить. И платит за это дороже всего. –Маркус отвернулся от алтаря. –Идём. Мы ничем не можем ему помочь. Только смертью –но у нас нет времени даже на это.

Эрнест отвернулся. Он не мог смотреть на это. Не мог и не хотел.

–Идём, –сказал он. –Идём отсюда.

–Не туда, –Маркус указал в другой проход, низкий и тёмный, похожий на звериную нору. –Нам туда. К тронному залу.

Они пошли дальше, оставляя за спиной алтарь и то, что на нём лежало. А взгляд из темноты не отпускал. Он становился всё тяжелее, всё голоднее. И Эрнест начал понимать: самое страшное ещё впереди. То, что ждало их в глубине, было хуже цепей, хуже пыточных столов, хуже даже того, что лежало на алтаре.

***

Коридор, по которому они шли, постепенно расширялся. Цепи здесь уже не просто свисали с потолка –они переплетались, создавая причудливые, отвратительные узоры, напоминающие то ли гигантскую паутину, то ли коконы. В некоторых из них угадывались очертания тел –давно мёртвых, высохших, но почему-то не рассыпавшихся в прах. Слово сама темнота консервировала их, сохраняла для каких-то своих, неведомых целей.

Воздух стал гуще, тяжелее. Дышать приходилось с усилием, и каждый вдох оставлял во рту привкус гнили и чего-то металлического, как кровь.

–Чувствуешь? –тихо спросил Маркус, замедляя шаг.

–Да, –Эрнест кивнул, хотя Маркус не мог этого видеть. –Здесь кто-то есть. Много кого-то. Они повсюду.

–Не кто-то. Что-то. И оно знает, что мы здесь.

Они вышли в огромный зал –настолько большой, что Свет зари не мог достать до его стен. Свет клинка уходил вверх, в черноту, и там, наверху, терялся, поглощённый мраком. Потолка не было видно –только бесконечная, давящая пустота над головой. Эхо их шагов терялось где-то в вышине, возвращаясь искажённым, чужим, словно кто-то невидимый передразнивал их.

Пол был устлан костями. Они хрустели под ногами, и этот звук разносился по залу, многократно усиленный. Тысячи костей. Десятки тысяч. Черепа скалились пустыми глазницами, рёбра торчали из-под слоя пыли, как сломанные зубы, позвонки рассыпались при малейшем прикосновении. Здесь были люди. И не только люди –Эрнест заметил кости, слишком крупные и тяжёлые для человека, и кости, слишком мелкие и хрупкие.

–Сколько же их здесь… –выдохнул он, и голос его прозвучал глухо, как из склепа.

–Сотни, –ответил Маркус. –Может, тысячи. Может, десятки тысяч. Император не считал. Он сбрасывал их сюда, как мусор. Врагов. Недовольных. Просто тех, кто оказался не в то время не в том месте. Тех, чьи крики ему надоели.

В центре зала возвышалась гора.

Сначала Эрнест принял её за нагромождение камней –слишком большая, слишком неподвижная, она казалась частью подземного ландшафта. Но когда Свет зари коснулся её, он понял: это не камни.

Это было нечто, собранное из костей. Тысячи костей –берцовых, локтевых, рёбер, позвонков, черепов –сплетённых в чудовищную конструкцию, напоминающую человеческое тело. Огромное, трёхметровое, с широченными плечами и ручищами, способными раздавить человека, как насекомое. Оно сидело, скорчившись, уткнувшись лицом в колени. Неподвижное, как сама смерть. Как изваяние. Как чудовищная пародия на статую.

–Что это? –прошептал Эрнест, и рука его, сжимавшая меч, задрожала.

–Слепой страж, –так же тихо ответил Маркус. Голос его упал почти до беззвучного шёпота. –Элементаль, собранный из костей, частей тел и тёмной магии. Император создал его, чтобы охранять проход к тронному залу. Последний рубеж. Самое страшное из всего, что он породил.

–Он спит?

–Не знаю. И проверять не хочу.

Они попытались обойти гору стороной, ступая как можно тише. Но кости под ногами предательски хрустели, и каждый звук, казалось, разносился на весь зал, отражаясь от невидимых стен. Гора шевельнулась.

Эрнест замер. Маркус замер рядом. Они даже дышать перестали, боясь издать хоть звук. Существо медленно подняло голову.

Лица у него не было. Вернее, оно было, но собранное из обломков черепов –десятка, а то и больше, сплавленных в одну чудовищную, неописуемую массу. Глазницы были пусты, но в их глубине, в самой сердцевине этой костяной мешанины, мерцал тусклый, болезненный свет –не зрение, но его подобие. Оно прислушивалось. Оно водило головой из стороны в сторону, и кости, составлявшие его шею, скрежетали, как несмазанные петли. Эрнест стоял не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Казалось, что существо слышит его –слышит каждый удар, каждое движение крови по жилам, каждую мысль, промелькнувшую в голове.

Маркус медленно, миллиметр за миллиметром, потянул меч из ножен.

Лязг стали прозвучал как удар грома. Существо повернуло голову в их сторону. Все пустые глазницы разом уставились на Эрнеста. Оно не видело –но оно слышало. Слышало идеально. Каждый звук, каждый шорох, каждое биение сердца.

–Бежим! –крикнул Маркус.

Слепой страж вскочил. Движения его были неожиданно быстрыми для такой туши –стремительными, неуловимыми. Кости заскрежетали, заскрипели, и существо рвануло в их сторону, заслоняя собой весь проход. Огромная ручища обрушилась на то место, где только что стоял Эрнест, разбрызгивая кости и поднимая тучи пыли. Удар был такой силы, что каменный пол треснул.

–Сюда! –Маркус нырнул за груду каких-то обломков, увлекая Эрнеста за собой. Вовремя: вторая рука стража просвистела над их головами, срывая со стен остатки цепей.

Страж замер, прислушиваясь. Его голова –эта чудовищная мешанина из черепов –поворачивалась то влево, то вправо, улавливая малейшие звуки. Движения его были дёргаными, неестественными, как у сломанной куклы.

–Он слеп, –прошептал Эрнест, прижимаясь спиной к обломку. –Если мы будем тихо… может, он потеряет нас?

–Он слышит дыхание, –перебил Маркус. –Слышит сердцебиение. Слышит, как кровь течёт по жилам. Нам не спрятаться. Ему не нужны глаза.

–Тогда будем драться.

Эрнест выскочил из укрытия и рубанул мечом по ноге чудовища. Свет зари вспыхнул ярко, ослепительно, и клинок вошёл в костяную плоть, разбрасывая осколки. Но существо даже не покачнулось. Оно развернулось с неожиданной скоростью и ударило –Эрнест едва успел отскочить, и воздушная волна от удара толкнула его в грудь.

–Бей по суставам! –крикнул Маркус, атакуя с другой стороны.

Его меч, тёмная драконья сталь, врубился в место соединения бедренной кости с тазом –туда, где кости скрепляла какая-то чёрная, вязкая субстанция. Страж заревел. Звук был ужасен –он состоял из тысяч голосов, из тысяч криков тех, чьи кости стали частью этого чудовища. В этом рёве смешались мужские и женские голоса, старые и молодые, полные боли, ярости и бесконечного, неутолимого страдания.

–Работает! –Эрнест рубанул по другой ноге, целясь в коленный сустав.

Существо покачнулось, теряя равновесие. Оно слепо молотило воздух руками, пытаясь поймать своих мучителей, раздавить, вмять в каменный пол. Но они были слишком быстры, слишком проворны –война научила их двигаться, научила уворачиваться от ударов, которые невозможно блокировать.

–Ещё! –крикнул Маркус, и голос его охрип от напряжения.

Они рубили снова и снова. Кости трещали, разлетались в щепки, пыль стояла столбом. Страж заваливался на бок, но продолжал сопротивляться, продолжал тянуть к ним свои чудовищные руки –даже когда одна из них уже болталась на нитях чёрной слизи.

Эрнест, разгорячённый боем, опьянённый яростью, подскочил слишком близко. Он забыл уроки Кая. Забыл о спокойствии. Огромная ладонь сгребла его, прижала к груди чудовища. Он почувствовал запах смерти –невыносимый, удушающий, запах разложения, тлена и древней, бесконечной злобы. От этого запаха темнело в глазах, и мысли путались.

–Эрнест! –закричал Маркус, и в голосе его прозвучал настоящий, неподдельный ужас.

Он прыгнул на спину стража –туда, где костяной панцирь был тоньше, –и вонзил меч в основание черепа. В то самое место, где, по идее, должен был находиться мозг, если у этой твари вообще было что-то подобное. Меч вошёл глубоко, по самую рукоять.

Существо замерло. На мгновение воцарилась полная, абсолютная тишина. Даже эхо замерло, даже вода перестала капать вдалеке. А потом кости, составлявшие его тело, начали рассыпаться. Сначала медленно, по одной, потом всё быстрее и быстрее –лавина костей, дождь из черепов, град из рёбер и позвонков.

Эрнест упал на груду обломков, жадно хватая ртом воздух. В ушах звенело, перед глазами плыли круги. Маркус сполз по стене, тяжело дыша, вытирая меч о плащ.

–Живой? –спросил он, и голос его дрожал от усталости.

–Кажется, да, –Эрнест пошевелил руками, ногами. Всё болело, но кости были целы. –Вроде цел. Только грудную клетку сдавило.

–Хорошо, –Маркус вытер пот со лба. –Потому что это было только начало.

–Что ты имеешь в виду? –Эрнест с трудом поднялся на ноги, опираясь на меч.

–Там, –Маркус кивнул в темноту, туда, где проход уходил дальше, –ещё десятки таких. И похуже. Страж был только первым. Привратником. Остальные –впереди.

Эрнест посмотрел в ту сторону, куда он указал, и понял, что самое страшное действительно ещё впереди. Из темноты на них смотрели глаза. Множество глаз. Жёлтые, красные, зелёные, они вспыхивали и гасли в черноте, как угли в угасающем костре. Кто-то дышал тяжело, со свистом. Кто-то поскуливал, как побитая собака. Кто-то скрёб когтями по камню, и звук этот разносился по залу, отскакивал от стен, множился, умножался, пока не превратился в сплошной, сводящий с ума шум.

И все они горели голодным огнём.

–Сколько их? –спросил Эрнест, стараясь, чтобы голос не дрожал.

–Не считал, –Маркус встал рядом, вытирая лезвие меча о край плаща. –И не хочу считать. Нам нужно уходить. Сейчас. Немедленно.

–Куда? Там проход.

–Там проход, забитый тварями. Нам нужен другой.

Маркус лихорадочно оглядывался по сторонам, вспоминая карты, которые когда-то видел, планы, которые когда-то изучал. Имперские подземелья были лабиринтом –запутанным, опасным, полным ловушек и тупиков. Но где-то здесь должен был быть проход к тронному залу. Должен был. Император не мог не оставить себе путь к отступлению.

–Туда, –он указал на узкий лаз между двумя грудами костей, который Эрнест не заметил бы и под страхом смерти. –Если успеем. Если они ещё не перекрыли его.

Они побежали. Глаза в темноте двинулись следом. Эрнест слышал за спиной топот множества ног –или не ног, а лап, щупалец, когтистых отростков. Тяжёлое дыхание. Щёлканье челюстей. Влажное чавканье. Твари не нападали –пока. Они гнали их, как загонщики гонят дичь, подталкивая к чему-то страшному, что ждало впереди. К чему-то, что было хуже их всех вместе взятых.

–Они гонят нас! –крикнул Эрнест, перепрыгивая через груду костей.

–Знаю! –отозвался Маркус, не оборачиваясь. –Но у нас нет выбора! Либо туда, либо назад –а назад нельзя!

Коридор, в который они нырнули, был узким, давящим. Стены сходились так близко, что приходилось бежать боком, цепляясь плечами за камень. И стены эти были покрыты не костями, не алой субстанцией, а чем-то иным –живым, пульсирующим. Эрнест не сразу понял, что это. А когда понял, его едва не вывернуло наизнанку. Это была плоть.

Стены были покрыты человеческой плотью. Она шевелилась, дышала, и на ней, как грибы после дождя, росли глаза. Десятки, сотни глаз –они открывались, закрывались, моргали несинхронно, смотрели на пробегающих мимо людей с пугающим, почти осмысленным пониманием. Зрачки их сужались и расширялись, следя за движением. В них не было злобы. В них было что-то похуже –сочувствие. Словно плоть знала, что с ними случится, и жалела их. Жалела, но ничем не могла помочь.

–Не смотри на них! –крикнул Маркус, и голос его сорвался на крик. –Они сводят с ума! Отводи взгляд!

Эрнест зажмурился и побежал быстрее, чувствуя, как эти взгляды впиваются в спину, проникают под кожу, шепчут что-то на неведомом, беззвучном языке. Обещают что-то. Предупреждают о чём-то. Но даже с закрытыми глазами он их видел. Они горели под веками, не желая уходить.

Где-то сзади послышался скрежет –твари выбирались из своего логова, чуя свежее мясо. Или, не чуя –они просто знали, что жертва никуда не денется. В этом лабиринте можно было только бежать. Но не спрятаться. Не скрыться. Не спастись.

Коридор резко свернул влево, потом вправо, потом раздвоился. Маркус, не колеблясь ни секунды, выбрал левый проход. Эрнест слепо рванул за ним, доверяя его чутью, его памяти, его опыту.

–Ты знаешь, куда мы идём? –крикнул он, перекрывая шум погони.

–Нет! –честно ответил Маркус. — Но, если мы остановимся –умрём! Это я знаю точно!

Сзади послышался визг –пронзительный, полный боли и ярости. Кто-то из тварей попал в ловушку, которую они миновали чудом. Или не чудом –может, эти коридоры сами выбирали, кого пропустить, а кого оставить. Может, у них были свои, неведомые законы.

–Туда! –Маркус толкнул какую-то дверь –старую, деревянную, немыслимую здесь, в царстве камня и плоти, –и они оказались в помещении, которого не было на планах.

Здесь было тихо. Пусто. Ни костей, ни глаз, ни плоти на стенах. Только ровный каменный пол, покрытый тонким слоем пыли, и высокие колонны, уходящие во тьму. И запах –странный, не похожий на всё, что преследовало их в этих подземельях. Здесь пахло сухими травами, старой бумагой, кожей переплётов и ещё чем-то –забытым, но не страшным.

–Где мы? –прошептал Эрнест, оглядываясь.

–Не знаю, –Маркус тоже оглядывался. –Но здесь что-то не так. Слишком тихо. Слишком спокойно.

Тишина давила. Она была неестественной, ватной, словно зал задерживал дыхание, готовясь к прыжку. Словно само пространство здесь было другим –не враждебным, но и не дружественным. Просто иным.

Эрнест поднял Свет зари выше. Клинок осветил пространство, и они увидели. Зал был огромен –его своды терялись где-то в вышине, в темноте, куда не достигал свет. Стены здесь были не каменными –они были сложены из тысяч и тысяч книг. Книги лежали на полках, уходящих вверх на десятки локтей. Книгами были выложены ниши, книгами были заставлены проходы. Книги громоздились на полу, образуя причудливые башни и баррикады. Древние фолианты в кожаных переплётах. Свитки, рассыпающиеся от времени. Огромные атласы с пожелтевшими, хрупкими страницами. Рукописи на языках, которых Эрнест никогда не видел.

–Библиотека, –выдохнул он, не веря своим глазам. –Подземная библиотека. Здесь, в этом аду.

–Не просто библиотека, –Маркус подошёл к ближайшей полке, провёл пальцем по корешкам. На пальце остался слой пыли толщиной в палец. –Это собрание запрещённых знаний. То, что император приказал сжечь наверху, он сохранил здесь. Для себя. Для своих нужд. Для своей магии.

–Зачем? Зачем хранить то, что запретил?

–Затем, что знание –это власть. Даже запретное. Особенно запретное. Император понимал это лучше кого бы то ни было. Он уничтожал книги наверху, чтобы никто не мог составить ему конкуренцию. А здесь… здесь он хранил их для себя. Изучал. Черпал силу.

Эрнест оглядывался, не веря своим глазам. После всего ужаса, через который они прошли, после цепей, крови, плоти и Слепого стража, оказаться в библиотеке –это было странно, неправильно, почти кощунственно. Как найти цветок посреди поля боя.

–Нам нужно идти дальше, –сказал Маркус, отходя от полок. –Здесь мы не спрячемся. Если твари найдут вход –они ворвутся и сюда. Им плевать на книги.

Они двинулись между книжными башнями, стараясь ступать тихо. Где-то далеко, за стенами, всё ещё слышались звуки погони –скрежет, визг, топот, влажное чавканье. Но здесь, в этом странном месте, они казались приглушёнными, далёкими, почти нереальными. Как будто библиотека существовала в другом мире, отделённом от подземелий незримой стеной.

–Маркус, –тихо сказал Эрнест, глядя на бесконечные ряды книг. –Ты веришь, что мы выберемся?

Маркус долго молчал. Потом остановился и посмотрел на него –устало, но без страха.

–Не знаю, –ответил он просто. — Но, если нет –мы хотя бы попробовали. Это больше, чем сделало большинство. Большинство просто сдалось и умерло, так и не узнав, что было за следующим поворотом.

Они пошли дальше, оставляя за спиной библиотеку запрещённых знаний и голоса тварей, что всё ещё искали их во тьме. А за ними, в темноте, всё ещё горели голодные глаза. И они приближались.

Глава 6 - На подступах к столице

Армия Тобиаса уверенно двигалась к Эмперу. Бернард, несмотря на разыгравшуюся болезнь, всё ещё держался в седле –спина прямая, взгляд устремлён вперёд, только пальцы, сжимавшие поводья, побелели от напряжения.

Граф Альберт, к удивлению, многих, обрёл неожиданную храбрость и силу. То ли война закалила, то ли просто понял, что бежать больше некуда. Позади остались Южный проход и озеро Анхиэль. Впереди был город, где должно было решиться всё.

Где-то там, за этими стенами, сейчас находился Эрнест. И Маркус. Тобиас гнал от себя мысли о том, что могло с ними случиться, но взгляд Эдгара, сурово устремлённый на юг, говорил лучше любых слов.

Жив ли? Дошёл ли?

Ответов не было. Была только дорога.

Дух в армии стоял стойкий. В пути, конечно, случались перепалки –имперские дезертиры, встреченные по дороге, смотрели волками, хардийцы отвечали им тем же, но строгий взгляд Тобиаса и одно его слово тут же прекращали раздор. Люди учились жить рядом с теми, кого ещё вчера считали врагами.

Быть может, ему самой судьбой уготовано стать кем-то большим, чем просто командир? –мелькнула мысль, но Тобиас отогнал её. Не сейчас.

Сначала Эрнест. Сначала битва. Остальное –потом.

***

К вечеру армия разбила лагерь в холмах, в двадцати верстах от столицы. Место выбрали удачно –с трёх сторон прикрытое пологими склонами, с четвёртой открывался вид на долину, за которой, едва различимый в сумерках, угадывался Эмпер. Лошадей расседлали, дозорных расставили, в нескольких местах разожгли костры –не для тепла, а чтобы было видно, где свои. Пахло дымом, лошадиным потом и той особенной тревогой, что всегда витает в воздухе перед большой битвой. Кэссиль, не сказав ни слова, отошёл от лагеря. Ему нужно было побыть одному –хоть несколько минут. Он поднялся на ближайший холм и долго вглядывался в сумерки.

Эльфийский взор различал то, что было скрыто от людских глаз: смутные очертания древних белых крепостей –памятники былому величию империи, которые теперь стояли полузаброшенными; виноградники на склонах холмов, где ещё недавно работали крестьяне; редкие огоньки в домах, где ютились старики, не пожелавшие бежать.

«Всегда мечтал увидеть имперские земли, –подумал он. –Мечты сбываются. Только почему-то не радуют».

–Поздравляю, ты их увидел.

Кэссиль даже не вздрогнул. Он почувствовал её приближение задолго до того, как она заговорила.

–Да, –ответил он, не оборачиваясь. –Куда только не заведёт нас дорога. Только диву даёшься.

Линэль подошла и встала рядом. Не касаясь, но чувствуя каждое его движение.

–Сейчас не до шуток, –тихо сказала она. –Тебя Тобиас ищет. Говорит, будет обсуждать битву.

Кэссиль вздохнул. Тяжело, как человек, который несёт на плечах непосильный груз.

–Как я устал от всего этого...

Линэль не ответила. Она осталась стоять на холме, пока он спускался в лагерь. Солнце почти село, и в тот самый миг, когда последний луч коснулся горизонта, Линэль увидела –всего на долю секунды –мерцающие очертания города, показавшиеся из-за дальнего холма. Это был Эмпер.

«Когда-нибудь всё закончится, Кэссиль, –подумала она. –Когда-нибудь».

***

В лагере было всё как обычно. Тревога, густым туманом разлившаяся в воздухе, не мешала людям заниматься своими делами. Бифур и Дофур, словно приросшие к своей пушке, крутились вокруг неё без устали: проверяли зарядные ящики, прочищали ствол, подтягивали крепления на лафете. Боялись, что порох отсыреет, что гвозди выскочат, что в самый ответственный момент «Великий уравнитель» подведёт.

Теодор и Зигфрид сидели в кругу солдат и травили байки. Зигфрид рассказывал о своей молодости, о первой битве, о том, как его чуть не убили, а он даже не заметил. Теодор слушал, открыв рот, и на время забывал, что завтра снова придётся убивать. И что убить могут его самого.

Мириэль ни на шаг не отходила от князя Бернарда. Она поила его отварами, поправляла плащ, вглядывалась в лицо, пытаясь угадать, сколько ему осталось. Бернард держался. Только кашель, который он прятал в кулак, выдавал правду.

Альберт Прамменский и его сорвиголовы крутились возле бочек с пивом, как мотыльки вокруг свечи. Тобиас перехватил его взгляд и коротко качнул головой. Альберт вздохнул, но спорить не стал. Отошёл, но по глазам было видно –мысль о глотке перед боем не отпускает.

– Сволочь ты, Тобиас, – пробурчал он себе под нос. –Хоть перед смертью дал бы выпить.

Тобиас сделал вид, что не услышал.

Кэссиль подошёл к командному шатру, где его уже ждали Тобиас и Тилль.

–О, вот ты и вернулся, –сказал Тобиас. –Проходи, слушай.

Он развернул карту, наспех набросанную на куске пергамента.

–Значит, план таков. Нас мало –это раз. Боеприпасов тоже мало –это два. –Тобиас перевёл взгляд на пушку и лучников Тилля. –Значит, будем действовать тактикой малых отрядов. Не числом, а уменьем их возьмём.

–Хорошая тактика, –кивнул Тилль.

Кэссиль замялся, прежде чем заговорить.

–Понятно, –выдавил он. –А зачем вам я?

–Ты-то мне и нужен, эльф! –Тилль хлопнул его по плечу. –Я помню твои подвиги с луком в битве за Вилендорф. Я отдам тебе часть своих лучников. Твоя задача –найти щель, проход, лазейку в их обороне. Чтобы мы могли ударить в центр, не подставляя людей под стрелы.

–Десятеро! –Кэссиль воздел очи горе. –Я постараюсь... Я сделаю это.

Тобиас махнул рукой –мол, совет окончен. Тилль ушёл к своим, а Тобиас задержался, положил тяжёлую ладонь на плечо эльфа.

–Я в тебе никогда не сомневался, друг, –сказал он тихо, чтобы никто больше не слышал. –И буду я навечно проклят, если не дойду с тобой до конца.

Кэссиль поднял глаза. В них загорелся тот самый огонь, который Тобиас видел в нём в самые трудные минуты. Огонь, который не гаснет.

–Командир! Один за всех...

–И все за одного, –закончил Тобиас.

Он хлопнул эльфа по плечу и ушёл –проверять дозоры, отдавать последние распоряжения. Лагерь понемногу затихал. Солдаты укладывались спать, костры догорали, сменялись дозорные. Где-то в темноте всхрапнула лошадь, где-то звякнула сбруя. Обычные звуки военного лагеря.

Только Эдгар не спал. Он сидел у своего шатра, глядя на юг, туда, где за холмами лежал Эмпер.

«Он уже близко, –думал волшебник. –Я чувствую. Совсем близко».

А Эрнест и Маркус уже покинули подземелья дворца.

Глава 7 - Битва за Эмпер

И в тот день, в последний месяц весны, империя содрогнется. И не будет больше ведать мир про Чёрного дракона. Повелитель тьмы падёт, и в мире взойдёт новое Солнце.

Пророчество Альсальвы

Рассвет встал над Эмпером медленно, нехотя, словно само солнце не желало освещать то, что должно было сегодня случиться. Первые лучи пробились сквозь утреннюю дымку, окрасив небо в бледно-розовые тона, но свет их был каким-то болезненным, неживым –будто даже небо понимало: сегодня здесь прольётся кровь, и кровь эта не смоется ни дождём, ни слезами.

Лагерь северян раскинулся на холмах в двух верстах от городских стен. Тысячи палаток, сотни костров, десятки знамён –всё это жило своей особой, предрассветной жизнью. Где-то ржали лошади, где-то звякала сбруя, где-то перекликались дозорные. Пахло дымом, лошадиным потом, варёной похлёбкой и ещё чем-то –тем особым запахом тревоги, который невозможно ни с чем спутать. Он пропитывал всё: воздух, одежду, мысли.

Городские ворота Эмпера вздымались перед ними чудовищной громадой. Тёмный камень, из которого они были сложены, казалось, впитал в себя века крови и страданий. Над вратами, высоко-высоко, чернели бойницы, и в каждой угадывалось остриё баллисты или арбалета. Город ждал. Город готовился. Город скалился, как зверь перед прыжком.

Тишина висела над долиной –неестественная, ватная, давящая. Даже птицы не пели в это утро. Даже ветер стих, будто затаил дыхание в ожидании первого удара.

В воздухе, густом и пряном от запаха южных трав и цветущих деревьев, витал ещё один запах –тревоги, близкой смерти, скорой бойни. Его не спутать ни с чем. Он смешивался с ароматами цветов и трав, делая их приторными, тошнотворными, чужими. И красная комета, что уже месяц не сходила с небосвода, висела над городом, как кровавое знамя, подтверждая самые страшные догадки.

***

Тобиас заправил последний ремень на кирасе и вышел из шатра.

Лагерь у стен Эмпера замер в ожидании. Ни одна из сторон не решалась нанести первый удар –слишком велика была цена, слишком многое стояло на кону. Тысячи людей по обе стороны стен смотрели друг на друга, и каждый понимал: сегодня многие не увидят заката.

Он поднял глаза к небу.

«Эрнест, –подумал он. –Где бы ты ни был, знай: мы рядом. Мы идём. Держись».

Солнце светило высоко, было тепло, на небе –ни облачка. Но от этой ясности легче не становилось. Напротив –она казалась насмешкой, обещанием хорошего дня, в который тысячи людей пойдут убивать друг друга.

Альберт Прамменский со своими головорезами всё же добрался до пивного бочонка. Правда, и там осталось на донышке –хватило только, чтобы раздразнить аппетит. Полупьяные, злые, недовольные, они натягивали доспехи и точили мечи с одной только мыслью: «Вот после штурма нам достанется! Всё, что в городе найдём –наше!»

«Всем достанется, –подумал Тобиас, глядя на эту разношёрстную братию. –Кому-то золото, кому-то слава, а кому-то –сырая земля. Мы это заслужили. Все».

Он со скрипом вложил меч в ножны и пошёл седлать коня.

На стенах города тоже началась суета. Лучники в чёрных куртках занимали позиции, рабы суетились вокруг «огненных скорпионов», заряжая их, проверяя механизмы. Кони внизу, за воротами, громко ржали и били копытами землю, чуя близкую битву. Оттуда доносились гортанные крики центурионов, лязг металла, скрип колёс –город просыпался, город готовился к смерти.

Обстановка накалялась с каждой минутой. Ещё немного –и кто-то не выдержит, сорвётся, и тогда весь план Тобиаса, выстроенный с таким трудом, рухнет в одно мгновение.

Тобиас оседлал коня и выехал перед строем. Конница выстроилась за ним стеной –бравые мужи в разношёрстных доспехах, держащие синие знамёна с горным орлом. Лица у всех были серьёзны, никто не шутил. Только ветер трепал гривы коней да изредка позвякивала сбруя.

Бернард, едва держась на ногах, взобрался на своего сильного скакуна. Лицо его было бледно, под глазами залегли тени, но спина оставалась прямой, а взгляд –ясным. Он посмотрел на Тобиаса долгим, тяжёлым взглядом.

«Мой товарищ, –думал Бернард. –Если не доживу… если не дойду… Объедини Дурстанг и Хардирию. Возьми Боудикку в жёны. Сделай приятное старику».

Он закашлялся –громко, надсадно, прикрывая рот рукавицей. Когда убрал руку, на губах алела кровь.

Тобиас поймал его взгляд и понял всё. Без слов, без объяснений. Так говорят только те, кто прошёл вместе огонь, воду и медные трубы.

«Я сделаю, князь. Всё сделаю. Обещаю».

Мириэль, стоявшая у лазарета с сумкой лечебных трав, перехватила взгляд Бернарда и быстро отвернулась. Она знала то, чего не знали другие. Знала, что этот бой для старого князя станет последним.

Альберт Прамменский, быстро вытирая рот рукавом, буркнул что-то нечленораздельное –видимо, это должно было означать приказ. Его бойцы, проклиная всё на свете, нехотя выстроились. Строем это можно было назвать с большой натяжкой –скорее сборище охочих до выпивки и лёгких денег рубак да пройдох, собравшихся под одним знаменем.

«Какой князь, такое и войско, –усмехнулся про себя Тобиас. –Что тут скажешь».

Зигфрид и Теодор затесались в строй Альберта. Тобиас заметил это и одобрительно кивнул –там, в этой разношёрстной массе, молодому будет безопаснее. Не так безопасно, конечно, как в лагере, но Тобиас знал: Теодор не простит, если его оставят. Он уже не мальчик. Он воин.

Теодор поймал взгляд Тобиаса и хотел было возразить, дёрнулся вперёд, но Зигфрид положил тяжёлую ладонь ему на плечо:

–Не спорь, парень. Ещё навоюешься. Сегодня твоё дело –выжить. Понял?

Теодор стиснул зубы, но кивнул. Глаза его горели, но спорить с Зигфридом было бесполезно.

Из-за строя хардийцев бесшумно выехала колесница. Боудикка –в доспехах, с мечом в руке, с распущенными волосами, что медным пламенем горели на утреннем солнце –остановилась перед Тобиасом.

Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом.

–В последний бой, любимый, –сказала тихо, так что слышал только он. –В последний бой…

Тобиас посмотрел ей в глаза. В них не было страха. Только решимость и что-то ещё –тёплое, живое, что делало эту суровую воительницу простой женщиной.

–С тобой –хоть в саму Бездну, –ответил он.

Боудикка чуть улыбнулась –редкость, которую берегли только для него.

–Береги себя, –сказала она. –Я тебя прикрою.

–И ты береги себя, –Тобиас перевёл взгляд на ворота города, за которыми скрывалось всё: враги, смерть, Эрнест. –Ради будущего. Ради…

–Ради нас, –закончила она за него.

И умчалась на свою позицию, оставив после себя только облачко пыли.

Эдгар и Мириэль стояли на небольшом возвышении. Волшебник был бледен, но в глазах его горел тот самый огонь, что она видела в нём только в минуты наивысшего напряжения.

–Готов? –спросила Мириэль.

–Готов, –ответил он. –Сегодня магия будет литься рекой. Будь рядом.

–Буду.

Бофран и Бифур подкатили «Великого уравнителя», установили его на заранее выбранной позиции. Дофур суетился рядом, проверяя зарядные ящики, подсыпая порох, поправляя фитиль.

–Ну что, братцы, –прогудел Бофран, отирая пот со лба. –Сегодня или никогда. Как следует пальнём –войдём в историю.

–Лишь бы не войти в историю как те, кого разорвало собственным орудием, –проворчал Бифур.

–Цыц! –рявкнул Дофур. –Не накликай беду!

Тобиас не хотел больше ждать. Любая минута промедления могла стоить им всего. Он поднял руку, привлекая внимание, и отдал приказ: заряжать и целиться в западную башню, где засел самый опасный «скорпион».

–Пли! –закричал Тобиас, и голос его прокатился над замершим в ожидании полем.

Бифур поднёс фитиль. Огонь коснулся пороха.

И мир взорвался. Грохот прокатился над равниной, отразился от стен, ударил в уши тысячам людей. Ядро, оставляя за собой дымный след, врезалось в западную башню. Камень брызнул осколками, «скорпион» вместе с расчётом рухнул вниз, поднимая облако пыли.

Именно этот взрыв ознаменовал падение империи.

Тобиас взмахнул мечом. Клинок Ульфберта поймал солнечный луч и вспыхнул ослепительным светом, видимым, наверное, даже с самых дальних стен города.

–За Эрнеста! –закричал он, вкладывая в этот крик всё: годы войны, боль потерь, надежду на встречу.

–За Север! –ответила ему тысяча глоток.

–За всех, кто пал! –донёсся откуда-то сбоку голос Эдгара, усиленный магией, прокатившийся над строем, как набат.

И армия бросилась в бой.

Земля дрогнула под тысячами ног. Кони рванули вперёд, знамёна взметнулись над головами, и первый крик «Ура!» смешался с лязгом металла и рёвом военных рогов.

***

Тобиас летел впереди всех. Ветер бил в лицо, грива коня развевалась, и в этом движении было что-то древнее, первобытное –всадник, несущийся на врага, не знающий страха, не ведающий сомнений. Меч Ульфберта горел в его руке холодным светом, и казалось, сам клинок пел боевую песнь.

Ворота, уже наполовину разбитые ядрами Бофрана, вдруг резко распахнулись. Из них, как чёрная лава из жерла вулкана, хлынули имперские солдаты. Полсотни, не меньше –в чёрных доспехах, с длинными копьями и мечами, они строились на лету, пытаясь создать стену, остановить конницу, не пустить врага в город.

–Сомкнуть строй! –заорал их центурион, взмахивая мечом. –Не пропустить!

Но Тобиас уже нёсся на них, и остановить его было нельзя.

Конь врезался в самую гущу, и строй имперцев разлетелся, как карточный домик. Копыта били, крушили, ломали. Меч Тобиаса описывал широкие дуги, и там, где он проходил, враги падали. Он не думал, не выбирал –просто рубил, колол, крушил, пробивая дорогу в самое сердце вражеского строя.

За ним, как за живым тараном, неслись остальные. Конница Севера ворвалась в пролом, сминая, топча, уничтожая тех, кто посмел встать на пути. Через минуту всё было кончено. Имперцы, что выбежали из ворот, лежали на земле –мёртвые, умирающие, искалеченные. Лишь немногие успели отскочить и теперь бежали вглубь города, разнося панику и крики: «Северяне! Северяне ворвались!»

Тобиас осадил коня посреди этой бойни и поднял меч к небу.

–Ворота наши! –закричал он. –Вперёд! К дворцу!

Конница хлынула в город. Город встретил их огнём.

Эмпер пылал. То ли зажигательные снаряды «скорпионов» подожгли крыши, то ли сами имперцы, в панике уничтожавшие свои склады, –теперь уже было не важно. Пожары полыхали в разных концах столицы, жадно пожирая деревянные постройки, перекидываясь с дома на дом, взмывая к небу языками пламени, от которых воздух дрожал и плавился.

Дым клубился тяжёлыми, чёрными тучами, заслоняя солнце. Он стелился по улицам, забивался в глаза, в лёгкие, делал каждый вдох пыткой. Сквозь эту пелену люди казались тенями, призраками, вышедшими из преисподней. Но Объединённая армия была несгибаема.

Улицы Эмпера встретили их грохотом и хаосом. Узкие проходы между высокими домами, внезапные перекрёстки, тупики, площади –всё это стало полем боя, где не работала стратегия, где каждый дрался сам за себя и за того, кто оказался рядом.

Имперцы выскакивали из подворотен, с крыш, из окон. Они знали эти улицы, знали каждый закоулок, каждую щель. Они прятались за углами, стреляли из арбалетов, сбрасывали камни и черепицу. Из горящих зданий доносились крики тех, кто не успел выбежать, –и северяне, и имперцы одинаково гибли в этом аду.

Северяне отвечали яростью и напором. Боудикка на своей колеснице носилась по главной улице, разя врагов направо и налево. Её меч не знал усталости, её глаза горели тем же огнём, что и у древней Морриган. Кони несли её, и там, где проносилась колесница, оставались только трупы. Пламя отражалось в её медных волосах, делая их похожими на живой огонь.

Кэссиль со своими лучниками занял позицию на крыше одной из башен. Его эльфийский взор видел всё поле боя даже сквозь дым, и каждая его стрела находила цель. Имперские командиры падали один за другим, и строй врага терял управление.

–Там! –крикнул он, указывая вниз. –Тобиас, там засада!

Из переулка, окутанного дымом, выскочил отряд имперцев, целясь в конницу с фланга. Но Тилль Лучник уже развернул своих людей, и туча стрел обрушилась на врагов, не дав им даже приблизиться. Имперцы падали, сражённые, и дым тут же скрывал их тела.

–Спасибо! –крикнул Тобиас, проносясь мимо.

–Держись! –ответил Тилль.

Зигфрид и Теодор зачищали улицу за улицей. Они уже пробились в город следом за конницей, когда с башни над воротами ударил «огненный скорпион».

Огненный шар обрушился прямо в толпу пехотинцев Альберта. Десяток людей сгорели заживо, их крики смешались с рёвом пламени. Воздух наполнился запахом горелого мяса и палёной плоти.

Зигфрид рванул Теодора за шиворот, швыряя его в ближайшую подворотню, и сам рухнул следом. Огненная волна прокатилась над ними, опалив волосы, выжигая воздух из лёгких.

–Жив? –прохрипел Зигфрид, вглядываясь в перепачканное сажей лицо парня.

–Кажется, –выдохнул Теодор. –А ты?

–Дышу пока. –Зигфрид сплюнул кровь. –Вставай. Надо идти.

Они поднялись и снова рванули в бой.

***

Тобиас уверенно держался в седле, прокладывая дорогу к дворцу. Меч его не знал усталости, рука не дрожала. Он рубил направо и налево, и имперцы падали под копыта его коня, не в силах остановить этот живой таран.

–К дворцу! –кричал он. –За мной!

Конница неслась за ним, оставляя за собой горы трупов.

Бернард держался чуть позади –силы оставляли старого князя, но он не сдавался. Его хардийцы видели, что князь с ними, и это придавало им сил. Зелёное знамя с оленем реяло над улицей, пробиваясь сквозь дым и копоть. Имперцы отступали. Они пятились к центру города, пытаясь перегруппироваться, занять новую оборону, но натиск северян был слишком силён.

Один из них –арбалетчик в чёрном плаще –затаился за разбитой повозкой на перекрёстке. Он пропустил конницу, выцеливая кого-то из командиров. Его взгляд упал на зелёное знамя, на старого князя, что едва держался в седле. Щелчок тетивы.

Болт вошёл Бернарду под ключицу, пробил лёгкое и вышел, с другой стороны, забрызгав кровью древко знамени. Князь покачнулся. Рука его выпустила поводья. Зелёное знамя дрогнуло и начало клониться к земле. Но упасть не успело.

Кэссиль, всё это время наблюдавший с крыши за полем боя, увидел всё. Увидел, как арбалетчик выцеливает князя. Увидел, как болт вонзается в тело. Увидел, как убийца довольно ухмыляется и начинает перезаряжать арбалет.

Стрела Кэссиля не просто нашла цель –она вонзилась арбалетчику прямо в глаз, пробила череп и вышла, с другой стороны, пришпиливая убийцу к разбитой повозке.

–Получи, тварь, –прошептал Кэссиль и уже через мгновение спрыгнул с крыши, чтобы бежать к упавшему князю.

Бернард лежал на мостовой, глядя в небо, затянутое дымом. Кровь хлестала из раны, заливая доспехи, камни, руки подбежавших хардийцев.

–Князь! Князь! –кричали они.

Мириэль подбежала первой. Она упала на колени рядом с ним, пытаясь заткнуть рану, остановить кровь, сделать хоть что-то. Её руки, ещё недавно творившие магию, теперь были в крови по локоть.

–Князь! Князь, держитесь!

Бернард открыл глаза. В них не было боли –только спокойствие. То самое спокойствие, которое приходит к воинам, когда они понимают, что сделали всё, что могли.

–Я. увидел Эмпер, –прошептал он. –Теперь можно…

–Нет! –закричала Мириэль. –Вы не можете!

–Могу, –он слабо улыбнулся, и на губах его выступила кровавая пена. –Передайте Тобиасу… Хардирия… с ним… до конца…

Он закрыл глаза и затих.

Мириэль сидела над ним, не в силах пошевелиться. Дым смешивался со слезами, сажа оседала на лице. Где-то рядом всё ещё кипела битва, кричали люди, звенела сталь, но для неё этот миг растянулся в вечность.

–Прощайте, князь, –прошептала она.

Знамёна над улицей всё ещё реяли. Но одно из них –зелёное, с оленем –упало, прикрывая тело своего хозяина.

Тобиас, прорубавшийся впереди, вдруг почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Он обернулся и сквозь дым увидел то, чего боялся больше всего: зелёного знамени больше не было.

–Бернард! –закричал он, но крик его потонул в грохоте битвы.

Конь под ним танцевал, чуя настроение всадника, готовый рвануть вперёд, к цели, к финалу. Тобиас уже занёс меч, чтобы дать сигнал к последнему рывку, когда что-то заставило его обернуться. Сквозь дым и пламя к нему нёсся человек.

Он был страшен –обезумевшее лицо, перекошенное гримасой ярости и отчаяния, меч в руке, покрытый кровью, одежда изодрана в клочья. Глаза горели безумным огнём, и в этом огне не было ничего человеческого –только жажда убийства, только слепая, животная ярость. Это был Октавий Гораций.

Лучший убийца империи, человек-легенда, тот, кто не знал промахов, –сейчас был жалок и страшен одновременно. Хаос битвы сломал его. Невыполненный приказ императора, гибель преторианцев, бегство Эрнеста в подземелья –всё это смешалось в его голове в один безумный водоворот. Он уже не разбирал, где враг, где свой, где правда, где ложь. Он просто искал того, кого должен был убить.

И увидел Тобиаса.

Темноволосый, в доспехах, с мечом в руке –для его помутнённого рассудка этого было достаточно.

–Эрнест! –заорал Октавий, бросаясь вперёд. –УМРИ!

Конь Тобиаса взвился на дыбы, почуяв опасность. Тяжёлые копыта уже готовы были обрушиться на безумца, размозжить ему голову, но Тобиас нечеловеческим усилием осадил животное, заставляя его отступить в сторону.

–Ты ошибся, –крикнул он. –Я не Эрнест!

Но Октавий уже ничего не слышал. Он нёсся вперёд, занося меч для удара, и в глазах его горела только смерть. И в этот миг небо над ними рухнуло.

Один из «огненных скорпионов», подбитый ядрами Бофрана, с чудовищным скрежетом оторвался от своей башни и полетел вниз, увлекая за собой груду камней, обломков, искр и пламени.

Октавий поднял голову.

–Нокциус, забери мою душу! –закричал он, и в этом крике смешались ярость, отчаяние и, может быть, облегчение.

Глыба камня накрыла его.

Пыль и дым взметнулись вверх, скрывая место гибели. Когда они рассеялись, от лучшего убийцы империи осталась только рука, торчащая из-под обломков, –и та всё ещё сжимала меч.

Тобиас перевёл дух и уже хотел двинуться дальше, когда услышал крик. Из подворотни, прячась за перевёрнутыми телегами, за происходящим наблюдали местные жители –старик и двое парней, решившихся выглянуть из убежища.

–Эх, такой артист погибает! –крикнул старик и, сплюнув под ноги, бросился бежать дальше, увлекая за собой парней.

Тобиас невольно усмехнулся.

–Артист… –покачал он головой. –Что ж, был артист. Да упокоят боги его душу.

Он развернул коня и снова устремился вперёд. Впереди были стены дворца.

Глава 8 - В тронном зале

А пока в городе вовсю кипела битва, Эрнест и Маркус выбрались из подземелий и пришли к тронному залу императора. После всего того, что они видели в тех подземельях –после коридоров, где стены сочились алой субстанцией, после цепей, что свисали с потолка, как мёртвые змеи, после тварей, что шевелились во тьме и смотрели на них голодными глазами, –тронный зал казался для них сущим раем.

Но рай этот был обманчив. Зал был огромен –так велик, что противоположная стена тонула в полумраке. Высокие окна, задрапированные тяжёлым тёмно-бордовым бархатом, не пропускали солнечного света –только слабые, болезненные отблески просачивались сквозь ткань, окрашивая всё в багровые тона.

Вдоль стен, на массивных подставках, тускло горели масляные лампады — их пламя почти не давало света, только множило тени.

Тени были здесь повсюду. Они плясали на стенах, шевелились в углах, тянулись к людям длинными призрачными пальцами. Казалось, они живут своей жизнью –ждут, наблюдают, дышат.

Позолота на колоннах, некогда сиявшая ослепительным блеском, теперь потускнела и облупилась. Мраморный пол, по которому когда-то ступали императоры и послы, был иссечён глубокими трещинами –в них скопилась пыль и, казалось, что-то ещё, чёрное и липкое. Воздух был пропитан ладаном, но не тем чистым, что жгут в храмах, –этот ладан отдавал тленом, старостью, запретной магией.

И фигура Квинтилиана II, восседающая на троне.

Трон стоял на возвышении в самом конце зала –тёмно-золотой, с металлическими завитками на спинке, напоминающими языки пламени или, может быть, крылья дракона. Это был символ власти –и символ угнетения всего, что смело мыслить иначе.

Эрнест впервые видел императора вживую.

До этого момента Квинтилиан был для него лишь именем, лишь чудовищем из рассказов, лишь тенью, что нависала над всем Севером. Но сейчас, глядя на это существо, он понял: рассказы не передавали и сотой доли правды.

Тело императора, облачённое в тёмно-алую мантию, выглядело ужасно. Квинтилиану было уже не одна сотня лет, и лишь Око Дракона, что висело у него на груди на тяжёлой золотой цепи, дарило ему столь долгую жизнь. Око пульсировало багровым светом в такт дыханию старика –медленно, тяжело, словно сердце самого дракона билось в этой каменной груди. Каждый пульс отдавался дрожью в стенах, и тени на миг замирали, будто прислушиваясь.

Волосы императора были совершенно седыми –белыми, как снег на вершинах Валаанда. Тело его, дряхлое и старческое, всё ещё хранило следы былой мощи –широкие плечи, длинные руки, костистые пальцы. Это было следствие тёмного пакта с демонами Бездны: плоть гнила, но сила не уходила до конца. Руки императора дрожали мелкой старческой дрожью, но сжимали они длинный посох из эбенового дерева с чёрным камнем на вершине крепко –мёртвой хваткой. Этим посохом Квинтилиан творил свою чёрную магию, запрещённую даже в империи, что сама выросла из тьмы.

Он был худ, почти прозрачен. Разум его оставался острым, как бритва, но тело с каждым днём слабело. Император знал: если он не успеет бежать в Бездну, не успеет открыть портал и найти себе новое тело –Север победит.

А он не мог этого допустить.

–Ах-ха-ха… –хрипло засмеялся император. Смех его был похож на скрежет камней в иссохшем колодце. –Верно говорят: жертва сама попадёт в ловушку, если ей помочь.

Эрнест смотрел на него и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был не страх –нет. Это было что-то другое. Древнее, животное, то самое чувство, которое заставляло трепетать каждую клетку тела, напоминая, что человек –всего лишь мелкая букашка перед лицом истинного хозяина этого мира. Но он не отступил.

Они с Маркусом молча подошли ближе. Стоическое спокойствие застыло на лицах обоих. Ни тени сомнения, ни капли страха. Они решили: если идти до конца, то вместе. Даже если одному придётся умереть. Такова цена победы. Таков закон жизни.

Квинтилиан поднялся с трона –медленно, с трудом, опираясь на посох. Он чувствовал, что дело идёт к схватке, что на кону стоит его жизнь. Но в голове у него уже зрел план.

–Маркус, –начал он, и голос его, хриплый и скрипучий, наполнил зал. –Мой лучший легионер. Тот, кого я вырастил, кого пригрел, как родного сына. И ты посмел поднять меч на того, кто дал тебе всё? Взять в ученики этого северного щенка?

Он косо взглянул на Эрнеста. В этом взгляде было что-то, от чего у Эрнеста внутри похолодело. Казалось, сама Бездна смотрит на него из этих жёлтых, выцветших глаз.

Но он выдержал. Стоял неподвижно, лишь желваки на скулах чуть заметно дрогнули.

–Подойди ко мне, Маркус. Дай услышать твой голос. Дай посмотреть в глаза тому, кого я считал своим продолжением.

–Нет, –голос Маркуса прозвучал твёрдо, как сталь. –Я больше не твой цепной пёс, Квинтилиан.

Он медленно повёл ладонью к рукояти меча, заходя слева –выбирая позицию для удара. Эрнест повторил его движение, заходя справа.

Они надеялись зажать императора с двух сторон до того, как он начнёт атаковать.

Квинтилиан перевёл взгляд на Эрнеста. Глаза его на миг вспыхнули жёлтым огнём –тем самым, что горит в Бездне.

–Ты, видимо, и есть тот самый, кто поднял восстание в Иттерне месяц назад, –прошелестел он.

«Эрнест, не сдавайся, –думал Маркус, не сводя глаз с императора. –Не слушай его. Он будет давить, ломать, гнуть. Держись».

–Да, это я, –Эрнест говорил спокойно, но рука его, сжимавшая рукоять меча, побелела до костяшек. На виске выступила тонкая струйка пота. –И я знаю, что твои наёмные убийцы уже идут по моему следу. Так передай своим псам –я здесь. Пусть приходят.

–Ах-ха-ха! –Квинтилиан засмеялся громче, и смех его перешёл в кашель. Он закашлялся, прикрывая рот иссохшей ладонью, а когда убрал руку, на губах осталась тёмная, почти чёрная кровь. –Глупое безрассудство. Ты не успеешь даже вскрикнуть, как твоя голова будет у моих ног.

«Спокойствие, Эрнест, –Маркус смотрел на него, стараясь передать мысль взглядом. –Помни: в схватке главное –спокойствие. Кай учил тебя этому. Я учу тому же».

Эрнест шагнул к широкому окну и резко отдёрнул тяжёлую бархатную штору.

Свет ворвался в зал –болезненный, серый, но живой. А за окном, внизу, у стен города, кипела битва. Эрнест увидел её –армию Севера. Увидел, как у главных ворот полыхает пламя –пушка Бофрана делала своё дело, разнося имперские укрепления. Увидел, как красные плащи лучников Тилля роем осыпают стены стрелами. Увидел колесницу Боудикки, что носилась по полю, как сама смерть.

А там, где совсем недавно реяло зелёное знамя с оленем, теперь клубился только дым. Эрнест всматривался, не веря своим глазам, но знамени не было. Только хардийцы, сбившиеся в кучу, и тело на земле, которое они прикрывали своими щитами.

–Бернард… –выдохнул он, и в голосе его смешались боль и ярость.

Они были так близко. Они сражались. Они прорывались к нему. Но один из них уже не встанет никогда.

Квинтилиан проследил за его взглядом и снова засмеялся –тихо, зловеще.

–Там твои друзья, верно? –прошелестел он. –Вижу, один из них уже не побеспокоит нас. Остальные последуют за ним. Мои легионы перебьют их всех до единого. Но если ты, Эрнест, согласишься встать на мою сторону, завершить своё обучение у того, кто действительно достоин учить… я, возможно, пощажу тех, кто ещё жив.

Он врал. И Маркус знал это.

Квинтилиан всегда врал. Даже тем, кто ревностно служил ему. Даже тем, кто отдавал за него жизнь. Обещания императора ничего не стоили –он раздавал их так же легко, как дышал, и забывал так же быстро, как моргал.

Маркус медленно, с тихим, звенящим лязгом, вытащил меч из ножен. Звук этот прозвучал в зале, как удар похоронного колокола.

–Хватит слов, –сказал он. Голос его был ровен, как лезвие клинка. –Ты сам выбрал свою смерть, Квинтилиан. И смерть своей империи. Режим хаоса, беззакония и авторитарной власти –всё это кончится сегодня.

Император перевёл взгляд с Эрнеста на Маркуса. В глазах его мелькнуло что-то –не страх, нет, скорее досада. Досада от того, что игрушка сломалась раньше, чем он наигрался.

–Хаос? –переспросил он, и голос его зазвучал почти назидательно. –Ты говоришь о хаосе, как о беспорядочном движении элементов во вселенной. А я скажу тебе, Маркус: хаос –это часть порядка. Часть справедливости. Часть веры. Вашей глупой, языческой, архаичной веры в Десятерых!

Он шагнул вперёд, опираясь на посох, и Око Дракона на его груди пульсировало чаще, ярче.

–Вы не хотите принять того, что новый мир неизбежен! Сотни цивилизаций и рас умирали до того, как ты родился. Многие умрут и в будущем. А я. я подарю миру новый шанс! Шанс прервать этот бессмысленный цикл жизни и смерти! Я подарю миру вечную жизнь!

Голос его набирал силу, и вместе с ним набирало силу Око. Багровый свет заливал зал, тени метались, и на миг Эрнесту показалось, что он видит то, что видит император: мир без боли, без потерь, без смерти. Мир, где никто не умирает, где все живут вечно, где нет ни войны, ни голода, ни страха.

Это было страшно. Это было соблазнительно. Это было неправильно.

–Вечную жизнь во имя крови и сожжённых селений? –Эрнест повернулся к императору лицом. В глазах его не было ненависти –только холодная, звенящая решимость. Он стоял на полусогнутых ногах, как зверь перед броском. Меч Света Зари уже горел ровным, холодным светом –клинок чувствовал близость тьмы.

Квинтилиан повернул голову к нему. Жёлтые огни в глазах разгорались ярче.

–Ты ещё юн, Эрнест, –прошептал он. –Ты не можешь понять, что порядок насаждается огнём и мечом. Ты убил достаточно людей в своей жизни. Не смей повторить эту ошибку вновь.

Тишина повисла в зале –тяжёлая, как бархат на окнах, густая, как кровь императора на его губах.

Где-то далеко, за стенами дворца, глухо ухнула пушка Бофрана. Ещё один залп. Ещё один шаг к победе.

Эрнест переглянулся с Маркусом. В этом взгляде было всё: и память о Кае, и боль утрат, и надежда, и страх. И решимость –идти до конца.

–За Север, –тихо сказал Эрнест.

–За Кая, –ответил Маркус.

Но, прежде чем они успели сделать хоть шаг, Квинтилиан усмехнулся и щёлкнул пальцами. Звук был тихим, почти невесомым, но эхом прокатился по залу, отражаясь от колонн и теряясь в высоких сводах. И тотчас же тяжёлые двери торжественно распахнулись, и в зал вступили они –преторианцы.

Десять, двадцать, тридцать –их было не меньше полусотни. В чёрных доспехах, с золотыми нашивками, в шлемах с плюмажами из красных перьев. Они двигались бесшумно, словно тени, и выстроились полукругом, отрезая Эрнесту и Маркусу путь к отступлению.

Квинтилиан медленно опустился обратно на трон, опираясь на посох. В глазах его горел холодный, оценивающий интерес.

–Ну-ну, –проговорил он. –Не торопитесь. У нас ещё будет время для… решительных действий. А пока –покажи мне, на что ты способен, северянин.

Он указал костлявым пальцем на Эрнеста.

–Я столько слышал о тебе. О твоих подвигах. О твоей силе. О том, как ты поднял восстание в Иттерне, как прошёл через подземелья, как нёс этот светящийся меч. –Он усмехнулся. –Хочу посмотреть. Хочу увидеть, стоило ли всё это моих легионов.

Маркус шагнул вперёд, заслоняя Эрнеста.

–Он не твоя игрушка.

–Молчать! –голос императора хлестнул, как плеть. –Ты своё место уже выбрал, Маркус. Тебя я тоже не забуду. Но сейчас –сейчас я хочу смотреть.

Он снова перевёл взгляд на Эрнеста.

–Трое, –сказал он. –Трое моих лучших воинов. Если ты победишь их –мы продолжим разговор. Если нет… –он развёл руками, –что ж, значит, ты был не так хорош, как о тебе говорят.

Трое преторианцев отделились от строя и вышли в центр зала. Мечи их были обнажены, глаза за прорезями шлемов смотрели холодно и спокойно. Они не сомневались в своей победе.

Эрнест сжал рукоять Света зари. Клинок отозвался теплом.

–Эрнест… –начал Маркус.

–Я справлюсь, –перебил его Эрнест. –Смотри.

Он шагнул вперёд.

Первый преторианец атаковал сразу –без предупреждения, без разведки, просто удар, быстрый и точный, целящий в горло. Эрнест ушёл в сторону, пропуская клинок мимо, и тут же ответил –коротко, экономно, как учил Кай. Свет зари полоснул по руке противника, и тот выронил меч.

Второй и третий напали одновременно, заходя с двух сторон. Эрнест крутанулся волчком, уходя от первого удара и принимая второй на клинок. Искры брызнули в разные стороны, и на миг в их свете лицо Эрнеста показалось императору почти божественным.

–Интересно, –прошептал Квинтилиан, подаваясь вперёд.

Эрнест не слышал его. Он слышал только звон стали и биение собственного сердца. Он двигался так, как учили его Кай и Маркус, –спокойно, расчётливо, без лишних движений. Каждый удар находил цель, каждый выпад заставлял противников отступать.

Через минуту всё было кончено.

Трое преторианцев лежали на полу –кто без сознания, кто с переломанными конечностями. Эрнест стоял над ними, тяжело дыша, но невредимый. Свет зари всё ещё горел в его руке.

Квинтилиан медленно захлопал в ладоши. Звук был сухим, как треск сучьев в костре.

–Великолепно, –прошептал он. –Просто великолепно. Ты даже лучше, чем я думал.

Он поднялся с трона и шагнул вперёд, глядя на Эрнеста с жадным интересом коллекционера, дорвавшегося до редкого экземпляра.

–С такими воинами, как ты, я бы завоевал весь мир. –Он покачал головой. –Жаль, что ты выбрал не ту сторону.

Эрнест вытер пот со лба и посмотрел на императора в упор.

–Я выбрал ту сторону, где правда.

–Правда? –Квинтилиан усмехнулся. –Правда у каждого своя. Моя правда –в том, что мир должен быть единым. Под одной властью. Под одним порядком. И если для этого нужно сжечь несколько деревень –что ж, это малая цена.

–Ты сумасшедший, –тихо сказал Эрнест.

–О нет, –император покачал головой. –Я единственный, кто видит картину целиком. Но вам этого не понять.

Он щёлкнул пальцами, и оставшиеся преторианцы сомкнули строй, готовясь к атаке.

–А теперь, –сказал Квинтилиан, отступая к трону, –продолжим представление. Все сразу.

Эрнест и Маркус встали спиной к спине.

–За Кая, –сказал Маркус.

–За всех, –ответил Эрнест.

И битва началась. Преторианцы накатывали волнами –чёрные доспехи, золотые нашивки, красные плюмажи, мелькающие перед глазами, как крылья адских птиц. Эрнест рубил и колол, уходил от ударов, парировал выпады. Свет зари пел в его руках, оставляя за собой светящийся след, и там, где проходил клинок, враги падали. Маркус сражался рядом –молча, яростно, с той особенной, отточенной годами техникой, что отличает настоящих мастеров. Его чёрный меч танцевал в воздухе, находя слабые места в доспехах, проскальзывая между пластинами, оставляя за собой алые росчерки.

Но преторианцев было слишком много. Один удар достиг цели –чей-то меч полоснул Эрнеста по плечу, рассекая кожу и мышцы. Эрнест стиснул зубы и ответил –коротко, зло, отправляя противника на пол. Но кровь заливала руку, движения становились всё медленнее.

–Держись! –крикнул Маркус, отбрасывая очередного врага.

–Держусь! –выдохнул Эрнест, но в голосе его не было уверенности.

Квинтилиан наблюдал за этим с трона, подавшись вперёд. В глазах его горел тот самый жёлтый огонь, что и в Бездне. Он наслаждался.

–Да! –прошептал он. –Да! Вот оно! Именно такую силу я искал! Жаль, что ты не с нами, Эрнест. Жаль!

Вдруг император замер. Голова его резко повернулась к окну, откуда доносились звуки битвы –ближе, громче, чем прежде.

–Что это? –прошептал он.

Внизу, у стен дворца, что-то происходило. Крики северян стали отчётливее. Звон мечей –ближе. Пушка Бофрана ухнула совсем рядом, и стены дворца содрогнулись.

–Они прорвались, –выдохнул Маркус, отражая очередной удар. –Тобиас! Он здесь!

Квинтилиан вскочил с трона, впервые за всё время на его лице появилось что-то похожее на страх.

–Этого не может быть! –закричал он. –Мои легионы! Мои стены! Мои скорпионы!

–Твоя империя рушится, Квинтилиан! –крикнул Эрнест, с удвоенной силой обрушиваясь на преторианцев.

Император заметался по возвышению, сжимая посох. Глаза его горели безумным огнём.

–Нет! Нет! Я не позволю! Я не допущу!

Он взмахнул посохом, и тёмная волна прокатилась по залу, сбивая с ног и своих, и чужих. Преторианцы попадали на пол, Эрнест и Маркус едва устояли.

–Довольно игр! –закричал Квинтилиан. –Вы хотели меня –так получайте!

Он поднял посох над головой, и Око Дракона на его груди вспыхнуло ослепительным светом. Воздух в центре зала задрожал, загудел, закрутился воронкой. Тьма сгустилась в одну точку, разорвала ткань реальности –и открылся портал.

Оттуда пахнуло холодом, которого не бывает в мире живых. Запахом тления, древней злобы и чего-то такого, от чего у Эрнеста волосы встали дыбом.

А потом из портала шагнул он — Квинтилиан I.

Отец императора. Основатель династии. Тот, кто создал империю из крови и огня пятьсот лет назад. Он был выше сына, шире в плечах, и даже мёртвым –а он был мёртв, это чувствовалось во всём: в пепельно-серой коже, в пустых глазницах, в которых горели два багровых огня, в доспехах, покрытых инеем небытия –он внушал ужас.

–Мой сын! –голос его прозвучал, как удар грома в ясном небе. –Позор рода! Позор великой империи!

Квинтилиан II попятился, прижимая руку к груди, пытаясь зажать раны, которые оставили клинки Эрнеста и Маркуса.

–Отец… я. они…

–Молчи! –Квинтилиан I шагнул вперёд, и пол под его ногами покрылся инеем. –Ты позволил каким-то северным дикарям дойти до самого трона! Ты потерял дракона! Ты потерял легионы! Ты потерял всё, что я создавал веками!

–Я. я пытался…

–Ты пытался продлить свою жалкую жизнь, –перебил отец. –Цеплялся за Око, как ребёнок за игрушку. А теперь ты умираешь от рук тех, кого должен был растоптать.

Квинтилиан II пятился, спотыкаясь, заливая пол кровью. Он открыл рот, чтобы ответить, чтобы оправдаться, чтобы…, но отец не дал ему и слова сказать.

–Первый раз ты уже убил меня! –голос Квинтилиана Первого прогремел так, что стены зала содрогнулись. –Сто двадцать лет назад! Ради того, чтобы взойти на трон, ты поднял руку на отца! Но я захвачу твоё тело и поверну всё вспять! Я тебя породил, я тебя и уничтожу!

–Нет! –закричал Квинтилиан Второй. –Нет! Нет! Нет!

Он пятился, спотыкаясь о трупы своих преторианцев, но отец надвигался на него, неумолимый, как сама смерть. Иней покрывал пол, поднимался по колоннам, стены зала затягивало морозным узором.

–Нет! –снова закричал император, и в этом крике не было уже ничего от великого владыки –только страх, животный, первобытный страх перед тем, кто дал ему жизнь и теперь пришёл её забрать.

Маркус не дал ему этого шанса.

Собрав последние силы, легионер рванул вперёд. Меч, всё ещё зажатый в его руке, вошёл императору в спину –по самую рукоять, между лопаток, туда, где должно быть сердце.

Квинтилиан II закричал.

Это был не человеческий крик. В нём смешалось всё: боль, ярость, страх, отчаяние –и что-то ещё, древнее, тёмное, что жило в нём все эти столетия. Маркус, не вынимая меча, отскочил назад, споткнулся о труп преторианца и рухнул на колени.

–Эрнест! –закричал он, перекрывая рёв портала и вой умирающего императора. –Метни меч! МЕТНИ!!!

Эрнест посмотрел на Свет Зари.

Клинок, что четыре года назад вручил ему эльфийский вождь Торфаиль в лесу Хатвуд. Клинок, что сиял в темноте, когда они пробирались через подземелья. Клинок, что был с ним во всех битвах, во всех скитаниях, во всех потерях. Он знал этот меч. Знал его вес, его баланс, его душу. И он знал, что сейчас с ним придётся проститься.

Эрнест перехватил меч за лезвие –обеими руками, сжимая так, что сталь впилась в ладони, разрезая кожу до кости. Кровь потекла по рукам, закапала на пол, смешиваясь с кровью императора и преторианцев.

Квинтилиан I повернулся к нему. Багровые огни в пустых глазницах вспыхнули ярче.

— Глупец, — прошептал он. — Ты не сможешь…

Эрнест метнул меч. Свет Зари взлетел в воздух, описывая идеальную дугу. Лезвие сверкнуло в багровом свете портала –в последний раз, прощально, обжигающе ярко. И вошло прямо в грудь императора. Квинтилиан II замер. Посох выпал из его рук, покатился по полу, исчезая в груде тел. Око Дракона на груди бешено запульсировало, заливая зал ослепительным светом — и погасло.

А потом Свет зари взорвался. Взрыв был такой силы, что Эрнеста отбросило к стене. Маркуса, уже лежавшего на полу, перевернуло и прижало к колонне. Квинтилиана I — всего лишь тень, всего лишь призрака — разметало в клочья, и его вой затерялся в грохоте разрушения.

Император умирал долго. Он стоял посреди зала, объятый белым пламенем, и кричал. Кричал так, как не кричал ни один человек за всю историю этого мира. В этом крике смешались боль тысячелетий, ярость упущенной власти, страх перед небытием и что-то ещё — может быть, облегчение. Огонь пожирал его изнутри и снаружи. Мантия сгорела в одно мгновение. Кожа почернела, оплавилась, осыпалась пеплом. Глаза –те, что горели жёлтым огнём, — лопнули, и из глазниц хлынула тьма.

А потом император взорвался сам. Взрыв разнёс тронный зал в щебень. Каменные стены треснули, колонны рухнули, крыша, не выдержав, провалилась внутрь, увлекая за собой тонны камня и мрамора. Грохот был таким, что его услышали во всём Эмпере — и те, кто сражался на стенах, и те, кто прятался в подвалах, и те, кто уже не мог слышать ничего. Звук этот был громче пушек Бофрана. Громче рёва дракона. Громче всего, что когда-либо слышали в этом городе.

Эрнест, оглушённый, контуженный, придавленный обломками, смотрел, как над дворцом встаёт гриб из пыли и дыма. В ушах звенело. В глазах темнело. Но он видел главное: императора больше не было.

«Ты сделал это», –прошептал голос Кая в его голове. Тёплый, знакомый, словно друг стоял рядом и положил руку на плечо.

«Мы сделали», –ответил ему Эрнест.

И вдруг –тишина. Звон в ушах стих. Грохот разрушения исчез. Даже дыхание, тяжёлое, рваное, перестало быть слышным. Эрнест почувствовал, как время остановилось, как воздух вокруг загустел, наполнился чем-то древним, светлым, почти забытым. Из тени, из самой глубины веков, из той далёкой эпохи, когда мир был молод, а боги ходили по земле, выступила она — Марика Святая.

Она была прекрасна — той особенной, нечеловеческой красотой, что бывает только у тех, кто видел рождение звёзд и смерть империй. Светлые волосы струились по плечам, глаза горели золотом, а в руках она сжимала меч –тот самый, что когда-то принадлежал ей, а потом перешёл к Эрнесту.

— Пророчество свершилось, –сказала она, и голос её прозвучал тихо, но отчётливо, заполняя собой всё пространство.

Эрнест хотел ответить, хотел спросить, хотел понять, но слова застряли в горле.

Марика улыбнулась –тепло, почти по-матерински.

— Ты нёс мой свет через тьму, Эрнест. Ты не уронил его. Ты не предал. Ты достоин.

Она шагнула ближе и коснулась его лба –призрачным, но тёплым прикосновением.

— Отдыхай теперь. Ты это заслужил.

И растаяла, растворилась в дыму, оставив после себя только свет –тихий, спокойный, успокаивающий.

«Пророчество свершилось», –эхом отозвалось в голове.

Эрнест закрыл глаза и провалился в темноту.

Глава 9 - Пепел империи

Минуло шесть часов после взрыва, но город ещё не пришёл в себя. Люди и нелюди, прятавшиеся в подвалах и погребах, осторожно выбирались наружу –и застывали. То, что открывалось их глазам, трудно было назвать иначе чем видением апокалипсиса.

Горящие остовы домов тянулись к небу чёрными скелетами. Удушливый дым стелился по мостовой, забивался в лёгкие, ел глаза. Трупы усеяли улицы –имперцы и северяне вперемешку, свои и чужие, теперь уже неразличимые в смерти. Казалось, сама Смерть прошлась здесь косой, не разбирая, кто прав, кто виноват. Но больше всего поражало другое. Крыша и половина императорского дворца были разрушены. Огромный провал зиял в том месте, где ещё утром возвышался шпиль. Пламя вздымалось к небу, и его багровое зарево накрывало город кровавым саваном. Казалось, само небо горит.

Старый седой имперец в грязной рубахе провёл ладонью по редеющим волосам и прошептал:

–Это что ж делается-то?

–Настала новая эпоха, дед, –ответил внук, не сводя глаз с горящего дворца. В голосе его звучал благоговейный страх.

–А жить-то как мы будем?

–Узнаем, дед. Узнаем.

Эмпер стал филиалом ада. Воздух пропитался запахом крови, пепла и гари –этот запах, казалось, въедался в кожу, в волосы, в самую душу. Воины обеих сторон приходили в себя, поднимались, оглядывались.

Имперцы смотрели на руины, на трупы, на догорающий дворец –и вдруг, словно пелена спадала с глаз, начинали понимать. Понимать, кому они служили все эти годы. Поклоннику Бездны. Служителю Тёмных богов. Тому, кто посылал их на смерть ради своих безумных планов.

Молодой легионер, ещё минуту назад сжимавший меч, вдруг разжал пальцы и уставился на свои руки. Они дрожали.

–Кому я служил? –прошептал он. –Кому?

Рядом с ним, споткнувшись о труп товарища, опустился на колени пожилой центурион. Он молчал, только смотрел на дымящиеся руины, и по щеке его текла слеза –первая за многие годы.

Имперцы понемногу вставали и начинали помогать тем, кому досталось больше всех. Они протягивали руки северянам, помогали подняться, перевязывали раны. Северяне косились на них с недоверием, ожидая ножа в спину, ждали подвоха. Но его не было. Враг стал просто человеком.

Тысячи матерей, потерявших сыновей. Тысячи жён, оставшихся вдовами. Тысячи детей, выросших без отцов. Всё это останется на совести того, чей прах сейчас развеивал ветер над руинами дворца.

Эдгар очнулся первым. Он взмахнул головой, отбрасывая с лица светлые, слипшиеся от крови и сажи волосы, вытер ладонью щёку и взглянул на дворец. И ахнул.

«Эрнест! Там же Эрнест!»

Рядом с ним, придавленный обломком стены, лежал Тобиас. Меч Ульфберта отбросило взрывной волной далеко в сторону, сам Тобиас был чёрен от копоти –не отличить от имперца.

Эдгар нашарил свой посох, опираясь на него, с трудом поднялся. Каждый мускул ныл, в голове гудело, но мысль о друге гнала вперёд. Он подошёл к Тобиасу, опустился на колени и принялся тормошить его.

–Тобиас! Очнись! У нас мало времени, мы должны вытащить Эрнеста из дворца!

Тобиас не отвечал. Веки его даже не дрогнули.

–Проклятье! –Эдгар оглянулся. –Мириэль!

Но Мириэль не отзывалась. Она лежала в десятке шагов, и по её бледному лицу нельзя было понять, жива ли она.

Город наполнялся звуками. Стоны раненых, крики тех, кто находил погибших друзей, приглушённые команды. Но времени на скорбь не было. Где-то там, в дымящихся руинах, оставался тот, кто даровал всем им свободу.

Бофран очнулся от того, что кто-то наступил ему на руку. Он зарычал, открыл глаза, увидел над собой чью-то ногу и только потом сообразил, что происходит. Гном сел, ощупал себя –вроде цел, только голова гудит, а борода спеклась в один колтун.

Он увидел Эдгара, сидящего на коленях над неподвижным телом, и, спотыкаясь, побежал к нему.

–Ну что? –выдохнул Бофран, падая рядом на колени. –Как он? Жив?

Эдгар поднял глаза. В них плескалась усталость, но губы тронула слабая улыбка.

–В порядке. Жить будет.

Бофран выдохнул так, словно скинул с плеч гору.

–Чтоб тебя, Тобиас! –проворчал он. –Не пугай так больше!

Вскоре очнулась и Мириэль. Но сил в ней почти не осталось –за время битвы она использовала столько целительской магии, сколько хватило бы на целую армию. Теперь помощь требовалась ей самой. Кто-то из уцелевших подхватил её под руки и повёл к импровизированному лазарету.

А лазареты сооружали прямо на улицах, из того, что попадалось под руку: досок, обломков повозок, дверей, снятых с петель. Раненых несли отовсюду –своих и чужих, северян и имперцев. Теперь это не имело значения.

Тобиас открыл глаза.

Он попытался поднять голову, и мир поплыл перед ним, закружился в диком хороводе. Рядом кто-то говорил, но слова доносились словно сквозь толщу воды.

–Тобиас! Тобиас, ты слышишь меня?

Тобиас с трудом сфокусировал взгляд. Над ним склонились Эдгар и Бофран –чумазые, перепачканные сажей, но живые.

–Эрнест… –прохрипел Тобиас. –Где Эрнест?

Эдгар и Бофран переглянулись.

–Он там… Во дворце, –Эдгар посохом указал на объятый неистовым пламенем дворец, из которого доносился глухой, угрожающий грохот.

Тобиас дёрнулся, пытаясь встать, и бессильно рухнул обратно. Тело не слушалось, мышцы отказывались работать.

–Ах, чёрт… –прохрипел он. –Поднимите меня.

Эдгар и Бофран подхватили его под руки, поставили на ноги. Тобиас покачнулся, но устоял.

Кэссиль заметил их и подбежал, тяжело дыша:

–Эдгар, там это… Линэль без сознания.

–Вели всем отвести раненых в уцелевшие здания! –скомандовал Эдгар. –Мы пока…

Он не договорил, но все поняли. Кэссиль, Бофран, Тобиас и Эдгар –те, кто четыре года назад впервые собрались вместе в таверне «У Бенди», снова шли спасать Эрнеста. Война сплотила их, и даже сейчас, когда всё кончено, они оставались вместе.

***

Грохот со стороны дворца становился всё громче и отчётливее. Дворец продолжал гореть и разрушаться, теперь уже проваливаясь внутрь –в те самые подземелья, с которых всё и начиналось. Нечестивые создания и тёмные твари навечно остались под обломками, сожжённые в огне, погребённые под тоннами камня. Кэссиль нёс Тобиаса на плече –король Севера был слишком слаб, чтобы идти самому. Бофран и Эдгар шли следом, с трудом переставляя ноги по усыпанной обломками площади.

Когда они приблизились к ступеням дворца, то увидели, как две чёрные фигуры, шатаясь, спускаются навстречу. Они двигались медленно, почти нечеловечески медленно, и каждый шаг, казалось, давался им с невероятным трудом. Тобиас лихорадочно потянулся к поясу –рука нащупала пустые ножны. Меч остался там, где его сбило взрывной волной.

–Всё в порядке, Тобиас, –тихо сказал Эдгар, положив руку ему на плечо. –Меч не понадобится.

Фигуры приблизились. Маркус сам валился с ног –его задело сильнее всех. Но он продолжал идти, продолжал держать Эрнеста, того, кто выполнил своё предназначение и свой долг. Долг воина.

Четвёрка ускорила шаг. Эрнест убрал с лица окровавленные, слипшиеся волосы и увидел их.

–Тобиас! –крикнул он и рванулся вперёд, вырываясь из хватки Маркуса.

Друзья приближались. Эрнест попытался бежать, но ноги подкосились –и он рухнул на ступени прямо перед ними.

–Вы… живы! –выдохнул он, глядя на них снизу вверх.

Сзади послышался глухой стук.

Эрнест обернулся –Маркус тоже упал без сил, растянувшись на камнях.

–Я справлюсь, –Эрнест попытался подняться. –Спасите его…

Эдгар улыбнулся –той самой редкой улыбкой, которую Эрнест видел лишь в минуты настоящего счастья.

–Не волнуйся, мы всех успеем подлатать. И тебя тоже.

–Эрнест, –Кэссиль шагнул ближе, и в голосе его впервые за долгое время послышалась тревога. –А где твой меч?

Тишина повисла на мгновение. Эрнест опустил глаза.

–Он… –голос его дрогнул. –Он уничтожен.

Кэссиль замер. Он знал, что Свет зари значил для Эрнеста. Четыре года этот меч был с ним, вёл его через битвы, через потери, через саму тьму. И теперь его не стало.

Кэссиль хотел спросить ещё что-то, но с дворца донёсся оглушительный грохот. Огромный кусок стены откололся и рухнул вниз, поднимая тучи пыли.

–Нужно убираться отсюда! –крикнул Эдгар. –Скоро всё рухнет!

–Стойте! –Эрнест рванулся назад, к телу Маркуса. –Я не уйду без него!

Он взвалил бессознательного легионера на плечи, пошатнулся под тяжестью, но устоял. И они побежали –спотыкаясь, падая, поднимаясь снова.

Едва они отбежали на безопасное расстояние, как дворец содрогнулся в последний раз и рухнул, поднимая к небу гигантское облако пыли и дыма. Грохот был таким, что заложило уши, что задрожала земля под ногами, что птицы на мили вокруг взмыли в небо. Когда пыль осела, на месте величественного дворца остались только руины. Всё зло, вся ненависть и тщеславие, вся скверна и тёмная магия были похоронены навеки, испепелены благим огнём. Огнём победы.

Мир не ведал подобного долгие, долгие годы.

***

Трое суток Эмпер приходил в себя. Горели погребальные костры –десятки, сотни. Дым поднимался к небу, смешиваясь с ещё не остывшим пеплом пожарищ. Люди хоронили павших, разбирали завалы, искали пропавших. Город медленно, со скрипом, учился жить заново. В уцелевшем крыле бывшего купеческого собрания, где когда-то заключались сделки и вершились торговые суды, теперь разместился лазарет. Палаты врачевания –так называли это место те, кто сюда попадал.

Здесь пахло кровью, травами, потом и ещё чем-то неуловимым –тем запахом, который всегда стоит там, где смерть отступила, но ещё бродит где-то рядом, не желая уходить окончательно. Вдоль стен стояли койки –сколоченные наспех из досок, прикрытые чьими-то плащами и одеялами. На них лежали раненые. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то просто смотрел в потолок пустыми глазами, переживая заново ужасы битвы.

В самом дальнем углу, у небольшого окна, из которого лился тусклый серый свет, стояли три койки, сдвинутые вместе. На одной лежал Маркус. Лицо его было белее мела, грудь туго перебинтована, и даже во сне он сжимал кулаки, словно всё ещё сражался.

На второй –Тобиас. Он был в сознании, но слаб, и Мириэль, хлопотавшая рядом, то и дело заставляла его пить какие-то горькие отвары.

На третьей, приподнявшись на локтях, сидел Эрнест.

Он был перемотан с ног до головы. Руки –в бинтах, грудь –в бинтах, на лбу –свежая повязка, сквозь которую уже проступала кровь. Но глаза его горели ясно и живо.

–Лежал бы ты, герой, –проворчала Мириэль, подходя к нему с очередной кружкой. –У тебя три ребра треснуло, сотрясение, потеря крови…

–Я посижу, –упрямо ответил Эрнест. –Я и так четыре года лежал, где придётся. Теперь хочу сидеть.

Мириэль вздохнула, но спорить не стала. Только сунула ему в руки кружку.

–Пей. И чтоб ни капли не осталось.

Эрнест послушно отхлебнул и скривился –отвар был горьким, как сама смерть.

В палату вошли.

Кэссиль появился первым, поддерживая Линэль под руку. Сама Линэль была бледна, но держалась прямо –и даже нашла в себе силы улыбнуться Эрнесту.

–Живой, –сказала она просто.

–Живой, –кивнул Эрнест. –А ты?

–Уже лучше. Кэссиль меня закормил травами. Говорит, эльфийская медицина.

–Эльфийская медицина, –важно подтвердил Кэссиль. –Трижды в день, натощак. И никакой самодеятельности.

Даже Тобиас, дремавший до этого, слабо усмехнулся.

За ними ввалился Бофран. Гном был перепачкан, но доволен.

–Ну что, орлы! –прогудел он. –Я там с нашими гномами перетёр –они из Кирвандила подмогу пригнали. Целый обоз с припасами! Еда, питьё, бинты –всё будет.

–Бофран, –позвал Эрнест. –Ты как?

–А что мне сделается? –Бофран хлопнул себя по груди. –Гномы –они крепкие. Меня даже взрывом только перевернуло, а не покалечило. Борода, правда, подпалилась… –он погладил опалённые кончики. –Но это не страшно, отрастёт.

Эдгар вошёл последним. Выглядел он усталым –сил на магию почти не осталось, но в глазах светилось то самое спокойствие, которому он сам же и учил.

–Все живы? –спросил он, оглядывая палату.

–Все, –ответил Эрнест. –Кажется, все.

–Маркус? –Эдгар кивнул на соседнюю койку.

–Дышит, –отозвалась Мириэль. –Он крепкий, выдержит.

Эрнест посмотрел на бессознательного легионера. Тот самый человек, который убил Кая. Который гнался за ним. Который стал его врагом –а потом союзником.

–Странно, –тихо сказал Эрнест. –Я думал, буду ненавидеть его до конца дней. А теперь…

–А теперь он спас тебя, –закончил Эдгар. –И ты спас его. Такое не забывается.

В палате повисла тишина –тёплая, уютная, какая бывает только тогда, когда опасность миновала и можно просто дышать.

–Эрнест, –позвал Тобиас. –Ты молодец.

–Я?

–Ты. –Тобиас с трудом повернул голову. –Мы все… мы все дрались. Но ты зашёл дальше всех. Ты сделал то, что никто не мог.

–Я не один, –ответил Эрнест. –Маркус был со мной. И… –он запнулся. –И Кай. Он был со мной всю дорогу.

–Кай гордился бы тобой, –тихо сказал Кэссиль.

Эрнест опустил глаза. На глазах его блеснули слёзы.

–Ладно, –проворчал Бофран, чтобы скрыть собственное волнение. –Чего мы тут сопли разводим? Победа же! Император мёртв, империи конец, все живы. Давайте лучше выпьем за это! Когда нас выпишут, конечно.

–Когда выпишут, –согласился Эдгар. –А пока –отдыхать. Всем.

Он повернулся к выходу, но на пороге остановился.

–Эрнест, –сказал он. –Ты сделал правильный выбор. Помни это.

И вышел.

Кэссиль усадил Линэль на свободную койку, сам устроился рядом. Бофран плюхнулся на пол, прислонившись спиной к стене. Мириэль продолжила обход, то и дело поглядывая на своих пациентов.

Эрнест смотрел в окно. Там, за мутным стеклом, догорал закат. Багровый, как кровь, золотой, как надежда.

–Тобиас, –позвал он. –А что теперь?

–Теперь? –Тобиас прикрыл глаза. –Теперь будем жить.

И это было лучше любого ответа.

Глава 10 - Бесконечная пора

Прошло пять дней с той кровавой бойни в Эмпере. Император мёртв, но порядок ещё не восстановлен, и именно с целью установления нового порядка и вопросом о дальнейшей судьбе империи и Севера победители в лице команды Эрнеста и выжившие легионеры и законодатели империи собрались во вновь отстроенном за несколько дней Доме законов для Последнего совета –того совета, что решит судьбу не только Северных княжеств и империи, а может, и всего мира.

Нового мира, что наступит совсем скоро. Не только люди, гномы, но и эльфы, особенно эльфы –ощущали перемены. Перемены во всём: не в воде и воздухе, а именно в более загадочных и странных понятиях; они чувствовали, что наступает новая эпоха –эпоха обучения, освоения и познания нового, доселе неизвестного миру знания. Пред Домом законов была выставлена охрана –солдаты армии Севера и имперская армия. Это было сделано не столько для порядка, сколько для резкого и решительного ответа, если одна из сторон всё же решит достать оружие и пресечь попытку мирных переговоров. Не все имперские солдаты, центурионы и легаты принимали новую реальность и перемены, они ещё верили, что император жив, а всё вокруг –лишь чары да наущения безумцев.

Да, над городом ещё висел густой запах от пожаров и крови, но солнце, что пробивалось сквозь тучи и слабый дым, внушало надежду и веру в лучшее. В лучшие времена, в лучшие судьбы и лучших друзей. Но жизнь продолжала течь своим чередом –и это было главное.

Торговцы выкладывали товар на прилавки, сильные мужчины и их помощники таскали камни и доски и восстанавливали здания в столице. Им помогали даже северяне с местной молодёжью, хоть они и понимали, что находятся у врага на виду, но понимали и другое: враг –он не на поле боя, он –в головах. И пройдёт не одна сотня лет, как все предрассудки и споры утихнут, и лишь одни боги ведают, кто будет свидетелем этих перемен.

Эдгар, ещё не совсем пришедший в себя после битвы, со спокойным и умиротворённым видом осматривал внутреннее убранство. Он смотрел на уцелевшие гобелены с изображениями императоров и великих полководцев. Взгляд его зацепился за картину, которая чудом уцелела: на ней была изображена схватка в пустыне между двумя армиями –с одной стороны на прытких лошадях и с саблями была армия балкхутцев, людей с востока, а с другой на них наступала армия в красных пластинчатых доспехах –армия империи Кхин-Тай.

Это было изображение Битвы чёрных сабель в семисотых годах Эпохи Древних. Рядом с Эдгаром остановился имперский священник, сменивший чёрную робу на серое одеяние –символ отречения от тёмного культа. Он сперва молчал, потом сказал:

–Битва чёрных сабель в пустыне Калахарн, семьсот пятьдесят третий год Эпохи Древних, картина кисти художника Венария Гая Лукрециана. Довольно живописно, полностью передаёт весь ужас и страх воинов. –Священник говорил медленно, растягивая слова, словно читал историческую лекцию.

Эдгар повернулся к нему.

–Что вы имеете в виду под «ужасом и страхом воинов»?

–Хм, я хотел сказать… –он посмотрел на приходящих людей и нелюдей в Дом законов, –…что история имеет свойство повторяться. Если вы позволите немного пролить свет на битву и предшествующий ей конфликт, то узнаете, что в те времена, в ту эпоху была абсолютно похожая с настоящим конфликтом история…

Эдгар немного подумал, потом ответил:

–Продолжайте, я слушаю.

–Grazie, –сказал священник. –Суть той войны в том, что тогдашний император Кхин-Тая, а именно Лянь Ци Шун, тоже поклонялся зловещему культу –культу Танасси, что в переводе с их языка значит «культ кровавого тигра». Он верил, что, призвав его из далёких джунглей, он приведёт свою империю к процветанию и расширит её границы.

–В ваших словах видна учёность и превосходное знание истории, –тут же ответил Эдгар.

Священник попытался скрыть смущение, но его выдали едва видимый румянец на бледных щеках и лёгкая дрожь в голосе:

–Благодарю, gens quae praeteritum suum non novit futurum non habet.

–Народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего, –тихо перевёл Эдгар. –Мудрые слова.

Он ещё раз взглянул на картину, на застывших в вечном бою воинов, и добавил:

–Надеюсь, мы усвоили этот урок. Хотя бы на этот раз.

Священник ничего не ответил. Только кивнул и отошёл в сторону, уступая дорогу входящим. В зал входили те, кому предстояло решить судьбу нового мира.

***

Эрнест, ещё с трудом переминавшийся с ноги на ногу, опустился на скамью слева. Рядом с ним, по правую сторону стола, сел Маркус. Бывший имперский легионер держался за больную руку –при взрыве в него влетел осколок мрамора, и, хотя Мириэль вытащила его, рана ещё не зажила до конца.

Но он держался крепко и спокойно, лишь изредка поглядывал на Эрнеста.

«Чудеса… –подумал Маркус. –Человек, которого я должен был убить ещё три года назад, когда отправлялся на задание в Султанат Балкхут, сейчас сидит перед моими глазами и смотрит как на друга, хотя должен бы тут же и убить».

Но Эрнест так не думал. Даже тени сомнения не было в его мыслях. Война кончилась. Враг стал просто человеком. А этот человек спас ему жизнь.

Мириэль сидела рядом с Линэль и Кэссилем –как представитель эльфийского народа. Бофран, насупившись, представлял гномов. Тобиас –людей. Обстановка была не напряжённой, а умиротворённой. Мир чувствовался в мыслях, в движениях, в самих взглядах. За окном тихо щебетали птицы, вернувшиеся с весной; со стороны улицы доносились команды строителей, стук молотов и визг пил –реконструкция города шла полным ходом.

Но нынче вопрос был в другом: что будет с империей? И кто ею будет править? Эдгар поднялся со своего места и, как посол Севера, объявил начало переговоров. Сперва все мялись, стеснялись, не зная, с чего начать. Слишком много было сказано и сделано за эти годы, чтобы просто взять и заговорить о мире.

Но пыл Альберта Прамменского, который всё ещё не мог принять смерть Бернарда, не остывал.

Его старый друг, великий всадник и командир Хардирии, покоился сейчас в одном из имперских склепов, и это жгло Альберта изнутри.

–Князья должны умирать у себя на родине, –выпалил он, не в силах больше молчать. –Дабы будущие воины впитали его силу с землёй!

В зале повисла тишина. Имперские легаты переглянулись, северяне замерли.

–Тело Бернарда должно быть возвращено в Хардирию, –твёрдо сказал Тобиас. –Это не обсуждается.

Имперский представитель, пожилой легат с седой бородой, медленно кивнул.

–Мы не станем препятствовать. Он был достойным противником. Таких следует хоронить с почестями.

Альберт хотел ещё что-то добавить, но Тобиас жестом остановил его.

–Спасибо, –коротко сказал он. –Это первый шаг.

Первый шаг к миру. Маленький, но важный. За окном щебетали птицы, и солнце, пробиваясь сквозь тучи, золотило пыль, танцующую в воздухе.

–Secondo, –начал он на имперском, но тут же спохватился и перешёл на общий язык, чтобы все понимали. –Итак, господа. Поскольку ныне почивший император Квинтилиан II не оставил прямых наследников, династия прервалась, и власть должна перейти в достойные руки. Я предлагаю передать правление империей…

Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом.

— …Маркусу Децимию!

В зале повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как за окном стучит молоток строителя.

Маркус сидел неподвижно. Рука на перевязи, спина прямая, лицо –каменная маска. Только желваки на скулах чуть заметно дрогнули. Он знал, что бывает, когда вчерашних вояк, сильных легионеров возводят на трон. Видел это не раз. Сначала им салютуют, потом начинают нашёптывать, потом плетут интриги, а потом они либо становятся такими же, как Квинтилиан, либо их находят с перерезанным горлом в собственной постели.

Он не хотел такой судьбы. Ни для себя. Ни для кого.

–Нет, –сухо, спокойно сказал Маркус.

Чиновник, явно ожидавший иной реакции, растерянно заморгал.

–Но… вы –последний из великих легионеров. Вы знаете империю изнутри. Вы понимаете её законы, её нужды, её слабости. Кто, как не вы, должен возглавить восстановление?

Маркус медленно перевёл взгляд на свои руки. На здоровую. На ту, что на перевязи. Пальцы дрогнули.

–Я слишком хорошо знаю эту империю, –ответил он глухо. –Я знаю, из какого теста она сделана. Из крови. Из лжи. Из предательства. И я не стану месить это тесто снова.

–Но…

–Хватит, –голос Маркуса стал твёрже. –Я сказал –нет. И это не обсуждается.

Он посмотрел прямо в глаза чиновнику, и тот отвёл взгляд.

Эрнест, сидевший напротив, смотрел на Маркуса с новым, незнакомым выражением. Не вражды, не подозрения –а уважения. Перед ним сидел не тот человек, что убил Кая. Перед ним сидел тот, кто отказался от власти, чтобы не стать чудовищем.

–Ты не обязан, –тихо сказал Эрнест. –Никто не обязан.

Маркус кивнул, не отводя взгляда от стола.

Имперские легаты зашептались, переглядываясь. Кто-то качал головой, кто-то, напротив, согласно кивал. Северяне молчали, давая им возможность решить самим.

–Но если не Маркус, то кто? –спросил наконец один из легатов. –У нас нет других кандидатов. Династия прервалась.

–Может, и не нужен вам император? –подал голос Бофран. Гном сидел, насупившись, но в глазах его плясали лукавые искорки. –У нас на Севере вон князья правят, и ничего. Живут как-то.

–Империя не может жить без императора, –возразил легат. –Это… это противоестественно.

–Естественно или нет, –вмешался Эдгар, –но факт остаётся фактом: Маркус отказался. Значит, нужно искать другой путь.

–Сенат, –вдруг произнёс Маркус.

Все повернулись к нему.

–Что?

–Сенат, –повторил он. –Пусть правит Сенат. Из представителей всех провинций. Северных и южных. Людей и нелюдей. Чтобы никто не мог узурпировать власть, как это сделал Квинтилиан.

Имперцы замерли. Идея была настолько необычной, настолько чуждой всему, на чём строилась империя веками, что они просто не знали, как на неё реагировать.

–Это… это возможно, –осторожно сказал пожилой легат. –Но потребует времени. И согласия всех сторон.

–Времени у нас много, –Тобиас впервые подал голос. –Война кончилась. Мирная жизнь только начинается.

Он посмотрел на Эрнеста, на Маркуса, на всех собравшихся.

–Мы не для того выжили, чтобы снова вцепиться друг другу в глотки. Давайте строить мир. Настоящий.

За окном щебетали птицы. Солнце поднималось всё выше, и в его лучах пыль в зале казалась золотой.

***

–Но ведь ты можешь всё изменить! –выпалил Эрнест, не в силах больше молчать.

Тобиас строго взглянул на него. В этом взгляде читалось: «Не лезь, парень. Это его выбор».

Маркус долго молчал.

Он думал о будущем суде над культистами Длани Тьмы. О тех, кто служил Чёрному дракону. О том, как сплотить разорванные имперские земли под белым знаменем –знаменем мира, а не войны. И с каждой мыслью тяжесть на плечах становилась всё ощутимее. Тысячелетняя, каменная тяжесть.

–Изменить… –Маркус поднял взгляд на Эрнеста. В глазах его не было страха –только усталость и сомнение. –А будут ли эти перемены к лучшему?

Вновь тишина. Тилль Лучник молчал, застыв, как изваяние. Боудикка глядела на Тобиаса, ожидая, что скажет он, и тоже молчала. Альберт, который очень хотел пить, лишь делал частые глотки из фляги, стараясь не привлекать внимания.

–Маркус, –Эдгар обратился к нему по имени –просто, без титулов, без званий. –Не важно, что эти перемены принесут с собой. Ныне твоя задача –суметь принять решение и найти верное для всех.

Он помолчал, давая словам осесть в сознании собравшихся.

–Мы, Высокий народ, живём долго. Мы видели, как империи взлетали и рушились. Как правители приходили и уходили. И знаешь, что мы поняли за эти тысячелетия? –Эдгар слегка наклонил голову. –Люди, в отличие от нас, обладают удивительной способностью. Вы умеете адаптироваться. К любым изменениям. К любым катастрофам. К любым поражениям. Вы падаете –и поднимаетесь. Вы ошибаетесь –и учитесь. Вы теряете –и находите снова.

Он обвёл взглядом зал.

–Сейчас этот дар нужен тебе, Маркус. Не потому, что ты лучший. А потому что ты –здесь. Ты –один из них. И ты знаешь, какой ценой даётся власть.

Маркус долго смотрел на Эдгара. Потом перевёл взгляд на свои руки –те самые, что держали меч, убивали, защищали, а теперь лежали на столе, спокойные, тяжёлые.

–Я подумаю, –сказал он наконец. –Но не обещаю.

И это было больше, чем просто слова. Это было обещание хотя бы попытаться. Мир состоялся. За окном щебетали птицы, солнце заливало зал золотым светом, и даже стук молотков вдалеке звучал теперь не похоронным звоном, а музыкой возрождения.

Чтец законов –сухой, аккуратный человек в простой, но чистой тунике –поднялся со своего места. Глаза его блестели. Он явно ждал этого момента всю жизнь.

–Благодарю вас, император Маркус! –звонко, на весь зал, произнёс он, и голос его дрогнул от торжественности.

Маркус замер. На лице его не отразилось ничего, но желваки снова заходили на скулах.

–Я не…

–Scire leges non hoc est verba earum tenere, sed vim ac potestatem –перебил его чтец, явно не желая слушать возражений. –Знать законы –не значит помнить их слова, а понимать их силу и власть!

Он шагнул вперёд, и в руках его появился свиток –не тот, что только что подписали, а другой, древний, пожелтевший от времени, перевязанный золотым шнурком.

–По древнему праву империи, –продолжил чтец, –в случае пресечения династии и отсутствия прямых наследников, императором становится тот, кого признаёт Сенат, и кто добровольно принимает на себя бремя власти. Вы, Маркус Децимий, только что доказали, что достойны этого бремени. Вы не искали власти –вы искали справедливости. Вы не требовали трона –вы требовали мира.

Маркус молчал. Рука его, здоровая, непроизвольно сжалась в кулак.

–И теперь, –чтец развернул свиток, –согласно всем законам империи, действующим со времён Торуса Тиберия, я провозглашаю…

–Стой, –голос Маркуса прозвучал тихо, но в нём было столько силы, что чтец замер на полуслове. –Я сказал –Сенат. Не император. Сенат.

Чтец растерянно посмотрел на свиток, потом на Маркуса, потом на собравшихся.

–Но ведь… древнее право.

–Древнее право похоронено вместе с Квинтилианом под обломками его дворца, –отрезал Маркус. –Мы строим новый мир. В нём не будет императоров.

Он поднялся, обвёл взглядом зал.

–Я буду первым среди равных в Сенате. Не больше. Если вы хотите называть меня императором –ищите другого. Я своё слово сказал.

Чтец законов открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом, видимо, осознав, что спорить бесполезно, почтительно склонил голову.

–Как скажете, господин Маркус. Как скажете.

Эрнест, сидевший напротив, чуть заметно улыбнулся. Тобиас хлопнул Маркуса по здоровому плечу.

–Правильный выбор, –сказал он.

Маркус ничего не ответил. Только кивнул и снова сел на своё место. За окном щебетали птицы. Солнце поднималось всё выше. И где-то там, за стенами Дома законов, уже начиналась новая жизнь.

***

Они выходили из Дома законов по одному, но вскоре собрались все вместе на широких ступенях, залитых послеполуденным солнцем.

Тобиас остановился первым. Он долго смотрел на городские ворота –туда, где за стенами начиналась дорога на север. Потом перевёл взгляд на свою компанию. На Эрнеста, едва стоящего на ногах, но упрямо не желающего показывать слабость. На Кэссиля, обнимающего Линэль за плечи. На Бофрана, который уже успел завязать дружескую перепалку с каким-то имперским чиновником. На Эдгара, бережно прижимающего к груди свёрнутый свиток с подписями. На Мириэль, устало, но довольно улыбающуюся. На Зигфрида и Теодора, стоящих чуть поодаль и о чём-то тихо переговаривающихся.

Эрнест поймал его взгляд. Хотел спросить: «Что ты там ищешь?», но слова застряли в горле.

Тобиас смотрел не просто на ворота. Он смотрел на дорогу, по которой они пришли сюда –через леса и болота, через горы и равнины, через кровь и огонь. Он смотрел на путь, который теперь предстояло пройти обратно.

–Ну, куда теперь? –спросил наконец Эрнест.

Тобиас медленно выдохнул. Весь воздух, что копился в груди долгие месяцы войны, вышел наружу.

–Домой, –сказал он спокойно, и в этом слове было всё. –Теперь только домой.

Никто не ответил. Это не требовало ответа. За их спинами Дом законов молчаливо возвышался, храня память о подписанном мире. Впереди, за воротами, лежала дорога на север.

Глава 11 - Путь домой

Когда пепел и пыль в Эмпере полностью осели, Тобиас и его оставшиеся бойцы, Альберт и его пехотинцы неспешно собирались в обратный путь. Никто не торопился –война кончилась, и спешить было некуда. Солнце поднималось над городом, и в его свете даже разрушенные стены казались не могилами, а началом чего-то нового. Бофран и его братья-гномы обшарили все уцелевшие подвалы в поисках пивных бочек, но, не найдя ни одной, с грустным видом подходили к «Великому уравнителю» и цепляли его к повозке с волами.

— Война войной, а без пива и жизнь не жизнь, — проворчал Бофран, поглаживая опалённую бороду. — Но ничего, в Кирвандиле своё найдём. Там такие подвалы, что за сто лет не выпить.

Бифур и Дофур согласно закивали.

Эдгар и Мириэль стояли чуть поодаль, о чём-то тихо беседуя. Волшебник выглядел усталым, но в глазах его светилось спокойствие, которого Эрнест не видел в нём с самого начала войны.

–Ты выглядишь счастливым, –заметила Мириэль.

–Счастливым? –Эдгар усмехнулся. –Скорее, облегчённым. Знаешь, жить тысячи лет и думать, что всё идёт не туда, а потом увидеть, что всё-таки можно исправить… это дорогого стоит.

Мириэль взяла его под руку, и они пошли к остальным.

Эрнест стоял у края площади, глядя на почерневшие руины императорского дворца. Они вздымались к небу, как остов гигантского зверя, испустившего последний вздох. На миг ему показалось, что он снова видит те самые подземелья –цепи, письмена, написанные кровью, плоть с глазами, Слепого стража и то, что таилось ещё глубже. Он вздрогнул и постарался как можно быстрее отвести взгляд.

«Всё это погребено, –сказал он себе. –Навеки. Никогда не вернётся».

Страх отступил. Эрнест выдохнул и почувствовал, как напряжение, копившееся годами, наконец отпускает.

Птицы возвращались в город. Одна из них, маленькая, серенькая, пролетела над самым центром руин, покружила и, казалось, улыбнулась чему-то, прежде чем улететь на север. На обгоревших деревьях, что росли у подножия дворца, набухали первые почки. Жизнь возвращалась даже туда, где, казалось, ей уже не быть.

Но не в тела солдат, что полегли у этих стен.

Эрнест вдруг вспомнил морозную зиму 1171 года. Тогда, в сентябре, они с дядей Брандом только приехали в Вейкаран. А через три месяца из этих самых ворот хлынули легионы империи, и началась война, которая длилась четыре года. Теперь он стоял здесь, на пороге этой же столицы, и смотрел, как те, кто тогда шёл на Север, собираются возвращаться домой.

«За всякой холодной зимой наступает тёплое лето, –подумал он. –Это закон жизни. Всё погибает, но всё и возвращается».

***

Из дворца вышел Маркус. Он был в тех же стальных чёрных доспехах, которые снимал лишь в редкие минуты покоя –а таких минут за всю войну почти не было. Военные походы, охота за Эрнестом, взятие Вилендорфа, битва на Алых холмах… В этих доспехах он был всегда. И сейчас, когда всё кончилось, он надел их в последний раз –чтобы исполнить свой долг по договору.

Рядом с ним шли писарь и казначей. Писарь был стар, сух и сед, казначей –толст, лыс и явно не выспавшийся.

–Эрнест! –позвал Маркус. –Тобиас! Идите ко мне!

Эрнест отозвался тут же, почти бегом. Тобиас медлил. Он уже успел узнать Маркуса за эти недели, но что-то в его взгляде выдавало недоверие. А может, он просто устал –ничего нельзя знать наверняка.

Альберт Прамменский, проходя мимо, перехватил взгляд Тобиаса и тихо сказал:

–Имперцам нельзя верить, Тобиас. Никогда.

Тобиас не ответил. Лишь кивнул, подтверждая его слова. Альберт пошёл дальше –к имперскому склепу, где покоилось тело Бернарда. Его нужно было забрать для похорон в Хардирии. Старый князь должен был вернуться домой.

Когда Тобиас подошёл, Маркус уже беседовал с Эрнестом. Говорили они на всеобщем наречии, мирно, о будущем –кто куда пойдёт, что будет делать, когда всё это кончится.

Тобиас взмахнул длинными чёрными волосами, убирая их с лица, и спросил:

–Для чего ты звал меня, Маркус?

Маркус закончил разговор и повернулся к нему.

–Договор, –сказал он. –Ты ведь помнишь его, верно?

–Верно.

–Отлично. Следуйте за мной.

Он махнул рукой казначею и писчему, и те двинулись следом.

***

Дорога от главной площади Эмпера до казны оказалась чертовски долгой. Эрнест считал шаги, Тобиас смотрел по сторонам, и оба думали об одном: что делать, если нападут? Меч Эрнеста был уничтожен, меч Тобиаса мирно лежал в ножнах, но Тобиас не желал его доставать. Он устал от убийств. Устал от крови. Устал быть воином.

–Волнуетесь? –спросил Маркус, когда они наконец дошли до массивной железной двери, охраняемой двумя стражниками. –Не переживайте, это стандартная имперская процедура.

Он обернулся к казначею и писарю.

–Покажите руки и карманы.

Те по команде повертелись, продемонстрировали пустые ладони и подолы белых мантий. Кинжалов при них не было.

Маркус отпер дверь золотым ключом. За ней открылась сокровищница –огромный зал, битком набитый мешками. Внутри блестело золото: имперские дукаты, балкхутские лиры, нордские кроны –целые горы монет, на которые можно было купить всё, что угодно. Эрнест ахнул. Тобиас оставался напряжённым, как тетива лука, готовая сорваться в любой миг.

–Писарь, бери пергамент и записывай, –приказал Маркус.

Тот быстро схватил потрёпанный лист, нашарил перо с чернилами и застыл в предвкушении.

–Значит… –начал Маркус.

–Записывать, господин? –спросил писарь, вытирая седой лоб ладонью.

–Подожди. Как там заполняется акт о выдаче средств? –Маркус потёр переносицу, пытаясь вспомнить бесконечные параграфы, которые учил когда-то. –Ах, проклятая бюрократия…

–Господин… –казначей попытался вмешаться, но Маркус жестом остановил его.

Наступила секундная тишина. Эрнест и Тобиас стояли посреди сокровищницы, как на выставке в музее, чувствуя себя неловко и неуместно.

–Так, –Маркус махнул рукой. –В бездну все законы и бюрократию. Пиши так: «За добровольную помощь в борьбе с узурпатором Квинтилианом II я, Маркус Децимий, приказываю выдать по три тысячи имперских дукатов двум северянам –Эрнесту Вердалиону и Тобиасу Фольдунгу, как двум великим воинам. На этом всё».

Писарь закончил писать, огляделся в поисках того, чем ставят печать.

–Господин, а чем скрепить документ?

–Пусть печатью служит моё слово, –ответил Маркус. –Ибо я слово держу всегда. Казначей, три мешка золота. Живо!

С Тобиаса словно упала гора. Он опустился на колени, тяжело выдохнув, и впервые за долгое время закрыл глаза.

–Что с тобой? –удивился Эрнест.

Тобиас открыл глаза. В них больше не было напряжения –только усталое, долгожданное облегчение.

–Я. я ожидал худшего, –сказал он. –Ножа в спину в столь прекрасном месте. Но вам, имперцы, ещё можно доверять.

Эрнест помог ему подняться. Маркус протянул руку.

–Нет, Тобиас, я не из таких. Пусть наше рукопожатие означает вечный мир и дружбу между твоими королевствами и моей империей.

Тобиас пожал протянутую руку. Ладонь Маркуса была тёплой –впервые за всё время их знакомства. Может быть, это и есть мир.

Казначей отсчитал три увесистых мешка и вручил их Эрнесту. Тот едва удержал –золото оказалось тяжелее, чем он думал.

–Спасибо, –сказал он просто.

–Не за что, –ответил Маркус. –Это ваше. Вы это заслужили.

Они вышли из сокровищницы, оставив позади горы золота, которые теперь были не нужны никому из них. На улице их ждало солнце. Тёплое, весеннее, оно заливало город, и в его свете даже руины казались не концом, а началом.

***

Они несли мешки с монетами к месту сбора всего отряда. Остальные были собраны и ждали только их. Эрнест пыхтел, но тащил свой мешок, то и дело перехватывая его поудобнее. Тобиас нёс два –и ни одна мышца на его лице даже не дрогнула, только взгляд был устремлён куда-то вперёд, мимо людей, мимо повозок, туда, где его ждало то, о чём он не хотел говорить.

Они проходили мимо имперцев в чёрных доспехах. Те просто провожали их спокойными взглядами, хотя ещё несколько дней назад готовы были убить. Кто-то отворачивался, кто-то молча кивал, кто-то стоял, опустив голову. Война кончилась. Враг стал просто человеком.

«На империю надвинулась новая тень, –подумал Эрнест, глядя на одного из легионеров. –И этой тенью был Маркус Децимий».

Его заговор, задуманный три года назад, воплотился сейчас в полной мере. Благодаря помощи обычного северянина, который просто оказался не в том месте и не в то время. Эрнест усмехнулся про себя. Как такое обычно и бывает, именно такие личности меняют мир.

Одна золотая монетка выпала из мешка, звякнула о камень и покатилась к краю мостовой. Эрнест хотел было наклониться, но замер. На монету смотрела женщина. Она стояла у края мостовой, в изодранном грязном платье, с пустыми, давно выплакавшими глазами. В руках её ничего не было. В карманах –тем более. Когда монета упала к её ногам, она не сразу поняла, что произошло. А потом посмотрела на Эрнеста –и в глазах её мелькнуло что-то, похожее на надежду. Она осторожно повела головой, спрашивая без слов: «Можно?» Эрнест кивнул.

Женщина улыбнулась –слабо, едва заметно, но улыбнулась. Быстро нагнулась, подобрала монету и спрятала её в карман, прижав ладонь к груди, словно боялась, что монета исчезнет. И тут же, не оглядываясь, пошла прочь.

Эрнест смотрел ей вслед. Одна монета. Что она купит на неё? Хлеб? Молоко? Может быть, немного надежды?

–Осталось ещё немного, –сказал Тобиас, возвращая его к реальности. –Грузи на вон ту повозку, что рядом с…

Он запнулся.

–Рядом с чем, Тобиас? –переспросил Эрнест.

Тобиас молчал. Смотрел вперёд, туда, где у края площади стояла повозка, накрытая зелёным стягом с оленем. Руки его, ещё минуту назад уверенно державшие мешки, чуть заметно дрогнули.

–Вражья стрела нашла Бернарда, –сказал он наконец. –Князя Хардирии.

Эрнест не спросил, когда. Не спросил, как. Он просто молча пошёл за Тобиасом, и они выгрузили золото на повозку, что стояла рядом с той, другой. Он не хотел подходить. Знал, что должен. Но ноги не слушались. Тобиас, закончив с золотом, отошёл в сторону и отвернулся. Не от Эрнеста –от повозки. Он не мог на неё смотреть. Или не хотел показывать, что чувствует.

Эрнест подошёл один.

Он медленно, словно боясь разбудить спящего, приподнял край зелёного стяга. Под ним лежал Бернард. Лицо князя было бледным, спокойным, будто он просто уснул после тяжёлого дня. Только стрела, торчавшая из груди, говорила правду. И кровь, засохшая на доспехах, и руки, сложенные на груди теми, кто успел подбежать к нему раньше.

–Не может быть… –прошептал Эрнест, и голос его сорвался.

Он сжался, словно от удара. Тот, кто вёл их через все битвы. Тот, кто не сдавался даже когда чахотка сжигала его изнутри. Тот, кто мечтал увидеть Эмпер –и увидел.

Перед глазами вдруг встало другое лицо –не мёртвое, а живое, улыбающееся.

***

Зима. Снег. Лагерь под Эвендором. Декабрь 1171 года. Начало войны. Он тогда был совсем зелёным, только-только начал привыкать к тому, что война –это не подвиги, а холод, голод и бесконечное ожидание.

В тот день к нему подошёл молодой солдат, такой же юный, как он сам, но с глазами, в которых уже горела жажда убийства.

–Руки чешутся уже, хочу убить этих имперцев! –говорил тот, сжимая и разжимая пальцы.

–Не спеши, –ответил Эрнест строгим тоном, которого сам от себя не ожидал. –Сразиться с имперцами мы всегда успеем. А ты пока приведи в порядок коней.

–Смотрите кто у нас раскомандовался, –усмехнулся солдат. –Неужели тебя уже повысили, офицер Вердалион?

–Меня не повысили, –Эрнест выдержал паузу. –Но порядок есть порядок. Я начал замечать, что ты иногда подкупаешь охранника у шатра с припасами и таскаешь нашу еду.

В глубине души он сам удивился своей смелости, но виду не подал. Лишь небольшая ухмылка тронула уголок губ.

Солдат побелел. Попытался что-то сказать, но не успел.

Рядом остановился хардийский командир. Он слышал всё.

–Так вот оно что! –пророкотал он. –Мы не досчитались трёх штук солёного мяса, а у нас уже появился лазутчик!

Он ткнул пальцем в побледневшего солдата.

–Живо чистить все мечи! И чтобы к вечеру блестели, как в день покупки!

Солдат, не смея возразить, кинулся выполнять приказ.

Командир повернулся к Эрнесту. В глазах его не было злобы –только спокойная, суровая мудрость старого воина.

–А ты, вижу, умеешь замечать мелочи.

–Да, есть немного, –ответил Эрнест.

Командир помолчал, разглядывая его. Потом наклонился ближе и сказал тихо, почти шёпотом:

–Денёк побудешь с нами, а потом я тебя освобожу. И друзей твоих заодно. Только это –между нами.

Эрнест сделал небольшой поклон и направился к шатрам, где его ждали друзья. Прошла ночь. Утро встретило солдат рассветом.

***

А теперь Бернард лежал под зелёным стягом, и смех его никогда больше не прозвучит. И тот разговор, та короткая милость, которую старый князь оказал ему тогда –просто так, без причины, потому что мог, –сейчас вспоминались острее, чем любая битва.

Чья-то рука легла на плечо.

–На войне всё что угодно может быть, –сказал голос. Спокойный, усталый, но твёрдый.

Эрнест обернулся. Перед ним стоял невысокий коренастый человек в дорожном плаще, с лицом, обожжённым солнцем и ветром.

–Кто вы? –спросил Эрнест.

–Альберт я, –ответил тот. –Граф Тоблока. Прамменским зовут.

Эрнест открыл рот, чтобы представиться, но Альберт перебил:

–Не надо, парень. Я знаю, кто ты и как тебя зовут. Все уже знают.

В его голосе не было злобы. Было что-то другое –уважение? Благодарность? Или просто усталое понимание того, что всё кончилось. Они постояли молча, глядя на повозку. Где-то рядом звенела сбруя, перекликались солдаты, скрипели колёса. Жизнь продолжалась.

–Пойдём, –сказал наконец Альберт. –Великий хардийский конунг должен упокоиться у себя на родине, как по древнему обычаю. Оставь его. Прошлого не вернуть. Он своё дело уже сделал.

Эрнест ещё раз взглянул на бледное лицо под зелёным стягом. На руки, сложенные на груди. На стрелу, что оборвала жизнь того, кто заслуживал умереть в своей постели, окружённый внуками.

Он медленно опустил край знамени, закрывая лицо князя.

–Спи спокойно, –сказал он тихо. –Мы доведём тебя домой.

Альберт кивнул и отошёл, оставив его одного на минуту. Эрнест постоял ещё немного, потом развернулся и направился к остальным. Мешки с золотом, которые ещё минуту назад казались тяжёлыми, теперь не весили ничего.

***

Отряд собрался и был готов покинуть Эмпер. Эрнест, уже сидя в седле, в последний раз обернулся у разбитых городских ворот. Взглянул на площадь, на руины дворца, на имперских солдат, которые молча смотрели вслед северянам –без почестей, без фанфар, без лишней суеты. Они проиграли и знали это. Маркус давно покинул казну –вместе с писарем и чиновником он отправился по своим делам. Эрнест не стал спрашивать куда. Не время. Да и не место. Тобиас, заметив, как друг задержал взгляд на дымящихся развалинах, тронул поводья и поравнялся с ним.

–Ну что, Эрнест? –спросил он, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем на душе. –Домой?

Эрнест, всё ещё седлая коня, поднял на него глаза –ясные, без тени сомнения.

–Домой, –ответил он негромко, но твёрдо. –И никуда больше.

Тобиас услышал в этих словах всю тяжесть того, что осталось позади, и ту лёгкость, что вдруг открылась впереди. Он знал, куда и зачем рвётся Эрнест: в Дурстанг, в дом дяди Бранда, в объятия рыжеволосой Адель. И больше ничего на свете ему было не нужно.

«Может, –подумал Тобиас, –он согласится стать моим оружейником?» И сам же мысленно усмехнулся: нет, такую должность было бы позором предлагать такому человеку. Он метил для друга место куда более высокое. Эрнест согласится –Тобиас знал это. Вот только кто знает, доберутся ли они вообще до дому?

Бофран, ехавший позади, заметил скорбный взгляд Тобиаса и, не выдержав тишины, рявкнул во всю глотку:

–Эх, куда заведёт нас судьба-злодейка! Не вешать нос, орлы! Вперёд и с песней! Бофур, запевай нашу!

И гномы дружно грянули старую песню на своём гортанном языке. Никто из людей не понимал ни слова, но все знали: в ней поётся об огромных горах, добром пиве и пышных гномьих женщинах.

Песня оборвалась, когда отряд миновал последние дома предместья. Впереди раскинулась дорога –широкая, вымощенная серым камнем, та самая Дорога императоров, по которой они пришли сюда месяц назад. Только тогда она вела их к битве. Теперь –от неё.

Колонна растянулась, но держалась вместе. Впереди ехали Тобиас и Эрнест, за ними –Кэссиль с Линэль, потом повозка с ранеными, которую вёл Зигфрид, а замыкали шествие хардийцы Боудикки, везя на отдельной телеге тело князя Бернарда под зелёным стягом.

–Странное чувство, –сказал Кэссиль, когда они отъехали на версту. –Возвращаться. Я думал, буду радоваться. А на душе –пустота.

–Это не пустота, –ответила Линэль, прижимаясь к нему плечом. –Это место для нового. Старое выгорело дотла.

–Поэтично, –усмехнулся Кэссиль. –Но от этого не легче.

Эрнест, ехавший впереди, слышал их разговор, но не оборачивался. Он смотрел на дорогу, на придорожные камни, на редкие деревья, что тянули ветви к небу. Где-то здесь, на этом самом тракте, они шли с Маркусом –тогда ещё врагом, а теперь… кем теперь? Не другом, нет. Но и не врагом. Кем-то третьим, для чего в языке ещё не придумали слова.

К вечеру остановились у подножия старого акведука –того самого, где они ночевали по пути на юг. Каменные арки, пережившие века, вздымались над ними, и в их тени было прохладно даже после долгого перехода.

–Узнаёшь? –спросил Эрнест у Тобиаса, спрыгивая с коня.

Тобиас огляделся, прищурился.

–Чёрт возьми, –сказал он. –Мы здесь останавливались. Тогда ещё шёл дождь, и Бофран проклинал всё на свете, потому что порох отсырел.

–Я не проклинал, –возразил Бофран, слезая с повозки. –Я констатировал факты. Это разные вещи.

–Ты сказал, что «эта долбаная империя сделана из сырости и дерьма», –напомнил Кэссиль.

–И что? Это была констатация.

Гномы засмеялись, и в этом смехе впервые за многие дни не было горечи.

Разожгли костры –не для тепла, а для света. Лето вступало в свои права, и ночи стояли тёплые, пахнущие цветущими травами и дальней водой. Кто-то достал сухари, кто-то –вяленое мясо. Эдгар, достав флягу с каким-то настоем, разлил всем по кружке.

–За тех, кого с нами нет, –сказал он, поднимая кружку.

–За Кая, –отозвался Эрнест.

–За Бернарда, –добавил Тобиас.

–За всех, кто не вернётся, –закончила Мириэль.

Помолчали. Где-то в темноте ухнула сова, и эхо покатилось по пустым аркам акведука. Эрнест сидел у костра, глядя на огонь, и думал о том, как они шли сюда –уставшие, голодные, но полные решимости. Как Маркус учил его биться в темноте. Как они спускались в подземелья, где стены сочились кровью. Как Свет зари взорвался, уничтожив императора.

–О чём задумался? –спросил Тобиас, подсаживаясь рядом.

–О мече, –честно ответил Эрнест. –О том, что его больше нет. Четыре года он был со мной. А теперь…

–Теперь ты сам по себе, –закончил Тобиас. –Это страшно?

–Не то, чтобы страшно. Странно. Как будто отрезали часть руки.

Тобиас помолчал, потом протянул ему свой кинжал –простой, без излишеств, с потёртой рукоятью.

–Держи. На время.

–Я не могу…

–Можешь. Ты воин без оружия –всё равно что птица без крыльев. А домой ещё идти и идти.

Эрнест взял кинжал, взвесил на руке.

–Спасибо, –сказал он.

–Не за что.

***

На третий день пути они свернули с тракта, чтобы набрать воды из ручья, и наткнулись на знакомые развалины. Колонны из белого мрамора, некогда уходившие высоко в небо, теперь лежали в пыли, увитые диким плющом. Стены, сложенные из огромных каменных глыб, ещё держались, но трещины в них стали шире, чем месяц назад.

–Святилище Ферраты, –тихо сказал Эрнест, спешиваясь. –Я был здесь с Маркусом.

–Богини, что создала мир? –уточнил Эдгар, тоже слезая с коня.

–Да. Империя запретила поклоняться ей сто лет назад. Но люди всё равно приходят.

Он вошёл внутрь. Своды, ещё державшиеся, отбрасывали длинные тени, и в этих тенях чудились чьи-то фигуры –не страшные, а охраняющие. В углах, как и в прошлый раз, лежали подношения: засохшие цветы, несколько монет, чей-то амулет на почерневшей верёвочке. Кто-то приходил. Кто-то помнил.

Эрнест опустился на колени перед пустым алтарём. Не молиться –просто помолчать. Поблагодарить.

–Спасибо, –прошептал он. –За то, что помогла. За то, что мы выжили.

За его спиной, у входа, остановилась Линэль. Она не входила –просто стояла, сложив руки на груди, и смотрела. Эльфы почитали Феррату иначе, чем люди, но чувствовали её острее.

–Она здесь, –тихо сказала Линэль. –Не в камне, а в воздухе.

Эрнест поднялся и вышел.

–Пора, –сказал он.

Они двинулись дальше, оставляя святилище позади. И снова, как месяц назад, на миг вспыхнул тёплый свет –словно сама Феррата улыбнулась им вслед.

К концу недели они подошли к ручью, что брал начало с полей Вальда. Вода в нём всё ещё была красноватой –не алой, как сразу после битвы, но отдавала ржавчиной и горечью.

–Здесь, –сказал Тобиас, останавливая коня. –Здесь мы бились с драконом.

Он спрыгнул на землю, подошёл к воде, опустился на колени. Потрогал пальцами землю –чёрную, спекшуюся, на которой даже трава не росла.

–Фегатрикс, –тихо произнёс он. –Древний, разбуженный через века. А какой-то северянин с простым копьём…

Он не договорил. Эрнест подошёл и встал рядом.

–Ты тогда спас всех нас, –сказал он. –Если бы не ты…

–Если бы не мы, –перебил Тобиас. –Не я один. Все. Каждый, кто был здесь. Каждый, кто пал.

Он поднялся, отряхнул колени.

–Иногда я вижу его во сне. Дракона. Он летит на меня, и я стою, и копья в руках нет.

–А что потом?

–Просыпаюсь. –Тобиас усмехнулся. –И слава богам.

Бофран, подошедший сзади, хмыкнул.

–У меня, знаешь, тоже сны. Только там не дракон, а моя пушка. И она почему-то не стреляет, а я её пинаю, а она молчит. Тоже кошмар.

–Ты из-за пушки переживаешь? –удивился Кэссиль.

–А ты думал! Она меня год кормила. И не только меня. «Великий уравнитель» –это святое.

Они переправились через ручей по камням, которые кто-то когда-то сложил в брод. Вода холодила лошадиные копыта, и те фыркали, но шли.

***

К вечеру они нашли место, где когда-то стоял их лагерь перед битвой. Следы почти стёрлись –только чёрные пятна от костров да вдавленная в землю трава напоминали о том, что здесь тысячи людей готовились к смерти.

–Странно, –сказала Мириэль, оглядываясь. –Место, где столько страха, а сейчас –тишина. Только ветер.

–Страх не живёт в земле, –ответил Эдгар. –Он живёт в людях. А люди ушли.

Они разбили лагерь, разожгли костры. Кто-то чистил оружие, кто-то штопал одежду, кто-то просто сидел и смотрел в огонь. Эрнест отошёл в сторону, туда, где когда-то стоял шатёр Тобиаса. Он помнил тот вечер перед битвой –как смотрел на звёзды и думал, что, может быть, видит их в последний раз. А сейчас звёзды были те же, и он был жив.

–Эрнест, –окликнул его Кэссиль. –Иди к костру. Бофран рассказывает, как они с Бифуром чуть не подорвались на собственной пушке.

–Это была не пушка! –возмутился Бофран. –Это было заряд, который отсырел, а потом высох, и я решил проверить.

–Ты поднёс к нему свечу! –захохотал Кэссиль.

–Ну и что? Я же жив.

–Чудом!

Эрнест улыбнулся и пошёл к костру.

***

На десятый день они подошли к Южному проходу. Огромные каменные стены вздымались вверх, смыкаясь где-то высоко над головой. Тысячелетия ветров и дождей выточили в них причудливые узоры, но рукотворность этого коридора чувствовалась в каждой линии.

–Ну что, в последний раз? –спросил Бофран, оглядываясь.

–В последний, –ответил Тобиас. –Надеюсь.

Они въехали в проход. Эхо шагов многократно отражалось от стен, и казалось, что вместе с ними идут призраки –те, кто проходил этим путём тысячелетия назад. Но сейчас этот звук не пугал. Он был прощальным.

–Слушай, –вдруг сказал Кэссиль, придерживая коня. –Слышишь?

Все замерли. Из глубины прохода доносилась песня –тихая, гортанная, на языке, которого никто не знал. Гномы переглянулись.

–Наши, –прошептал Бофран. –Это наши. Караван идёт.

Через минуту из-за поворота показались знакомые повозки, гружёные рудой и кожей. Впереди, на здоровенном муле, восседал Торкель Белобородый –дядя Бофрана.

–А, племянник! –прогудел он, завидев отряд. –Живой! А я уж думал, скормили тебя имперским червям.

–Сам ты червь, дядя, –беззлобно огрызнулся Бофран. –А мы с победой.

–Вижу, –Торкель окинул взглядом уставших, но довольных воинов. –Значит, империи конец?

–Конец, –подтвердил Тобиас.

–Ну и ладно. –Гном сплюнул под ноги. –Меньше проблем. А вы куда теперь?

–Домой, –ответил Эрнест.

–Домой –это хорошо. –Торкель кивнул. –Дома и стены помогают. Бывайте, орлы. Может, свидимся ещё.

–Бывайте, дядя.

Караван тронулся дальше, вглубь прохода, на юг. А отряд двинулся на север.

***

К вечеру они вышли к озеру Анхиэль. Вода была такой прозрачной, что казалось, будто смотришь в самое сердце мира. Горы, окружавшие долину, отражались в глади с чёткостью, от которой захватывало дух.

Кэссиль и Линэль сошли с коней и подошли к самой воде.

–Здесь, –тихо сказал Кэссиль. –Здесь я сказал тебе…

–Я помню, –перебила Линэль. –Я никогда не забуду.

Они стояли на берегу, обнявшись, глядя, как солнце садится за горы, окрашивая озеро в золото и багрянец.

–Ты жалеешь? –спросила она.

–О чём?

–О том, что связал свою жизнь с эльфийкой? О том, что люди скажут?

Кэссиль повернул её лицо к себе.

–Слушай меня, –сказал он твёрдо. –Я не жалею ни о чём. И никогда не пожалею. Ты –лучшее, что со мной случилось. А что скажут люди… –он усмехнулся. –Пусть говорят. Мы уйдём в лес, и никто нас не найдёт.

Линэль рассмеялась –тихо, счастливо.

–Ты дурак, Кэссиль.

–Твоя правда. Но ты же меня любишь.

–Люблю.

Эрнест, стоявший чуть поодаль, смотрел на них и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он вдруг подумал об Адель –о её рыжих волосах, о её улыбке, о том, как она смотрела на него у костра той ночью.

«Скоро, –подумал он. –Скоро я увижу её».

***

Они шли на север, и с каждым днём воздух становился прохладнее, леса –гуще, небо –ниже. Потянулись знакомые места: перелески, где они прятались от имперских патрулей, деревни, где их кормили, а иногда и прогоняли, реки, которые они переходили вброд, мокрые по пояс.

В одной из деревень их встретили хлебом и солью. Староста –старый, с седой бородой –вышел на дорогу и поклонился.

–Спасибо вам, –сказал он. –Спасибо, что освободили нас.

–Не нас благодарите, –ответил Тобиас. –Мы все вместе это сделали.

–Всё равно спасибо.

Крестьяне вынесли вёдра с похлёбкой, краюхи хлеба, кружки с молоком. Солдаты ели молча, устало, но с чувством, которое бывает только тогда, когда понимаешь: ты нужен. Ты сделал что-то важное.

Эрнест сидел на бревне у околицы и смотрел, как солнце садится за лесом. Рядом опустился Тобиас.

–Думаешь об Адель? –спросил он без обиняков.

–Думаю, –признался Эрнест. –И о дяде Бранде. И о доме. Знаешь, я ведь никогда не ценил дом. Пока не потерял.

–Теперь ценишь?

–Теперь –да.

Тобиас хлопнул его по плечу.

–Хорошо. Потому что дом –это не стены. Это люди.

Глава 12 - Смута в Дурстанге

Они возвращались в Дурстанг. Тобиас, Эрнест, Кэссиль, Линэль, Бофран, Эдгар, Мириэль, Зигфрид, Теодор, Бифур и Дофур –все, кто выжил в этом аду. Поход с юга, от самого Эмпера, от дымящихся руин императорского дворца, где стены ещё хранили запах озона и древней магии, вымотал их до костей.

Кони шли, понурив головы, всадники еле держались в сёдлах –каждый верстовой столб давался с боем, каждый привал был короче предыдущего. Где-то в лесах Каэр-Меорна они готовы были упасть и уснуть прямо на земле, но дриады –вечные стражи этих мест –встретили их натянутыми луками. Зелёные фигуры меж стволов, тихий шелест листвы, предупреждение без слов. Лес не пускал армию, не желая новой крови на своих тропах.

Пришлось идти дальше. А долг звал домой. К саду, к дому у пруда, к пшеничным полям и мельницам, чьи крылья медленно вращались на ветру, когда они уходили на войну. К Адель и Бранду. К той жизни, ради которой всё это затевалось.

–Тобиас, у меня какая-то тревога, –Эрнест сидел в седле, но взгляд его метался по горизонту, не находя покоя.

–Не переживай, –Тобиас попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, больше похожей на гримасу усталости. –Ты сделал достаточно. Мы вытащили из имперской казны столько, что хватит на три жизни вперёд. Пора начинать жить так, как хочется.

Он вспомнил тот момент –три тысячи дукатов, горы золота, и Маркус, который даже бровью не повёл, когда они грузили мешки на повозки. Странный союзник. Странная победа. Странный мир, в который они возвращались.

–Да нет, я не про то, –Эрнест мотнул головой, и светлые волосы его, давно не стриженные, упали на глаза. –Я о доме. Каким он будет после всего?

–Всё будет в порядке, –Тобиас стоически глядел в горизонт.

Он сам не верил своим словам.

Дым над Нордмаром не сулил ничего хорошего. Он поднимался чёрными столбами в разных концах города –не один пожар, не два, а сразу несколько. Слишком много для случайности. Слишком ровно для несчастного случая.

–Я уже вижу… –Линэль глубоко вдохнула, и лицо её побледнело до синевы, какой не было даже в самые страшные минуты битв. –Гнев. Страх. Жажду крови. Люди жгут свои же повозки, ломают двери, тащат чужое добро… Они потеряли власть над собой.

–Из огня да в полымя, чёрт побери! –выругался Бофран, сжимая секиру так, что побелели костяшки. –Дракона убили, империю развалили, а теперь свои же друг друга резать начнут?

–Да, вечер перестаёт быть томным, –Кэссиль поправил колчан, и в голосе его не было привычной лёгкости. Только усталость и горькая ирония.

–Магия здесь не поможет, –тихо сказал Эдгар, глядя на дым. Его посох, ещё недавно сиявший ровным светом, теперь казался тусклым и усталым. –Против людского безумия даже волшебство бессильно.

–Значит, будем лечить, –Мириэль поправила повязку на плече –старая рана всё ещё давала о себе знать. –Как всегда.

–Лечить тех, кто сам себя покалечил, –проворчал Бифур, переглядываясь с братом.

Дофур только крякнул и поправил на поясе топор. Зигфрид, ехавший молча всю дорогу, вдруг заговорил:

–Я такое уже видел. После первой осады, когда мы взяли Калгарнах. Тогда тоже… –он замолчал, не договорив.

–Что тоже? –спросил Теодор. Юноша, прошедший всю войну, теперь держался прямо, но в глазах его читалась та же тревога, что и у остальных.

–Тоже люди с ума сходили, –Зигфрид покачал головой. –Только тогда мы были там, чтобы порядок навести. А теперь это наш дом.

Они приближались к столице, и с каждым шагом крики становились отчётливее. Люди, нелюди, солдаты –всё смешалось в один протяжный, звериный гул. Ветер нёс запах жжёной древесины, сырой земли. Эрнест не знал ещё, что князь Ульфр II, тот самый старик, что правил Дурстангом полвека, не дождался их возвращения.

Сердце остановилось на третью ночь после того, как пришла весть о победе на равнинах Вальда. Говорили, он улыбнулся, прошептал: «Ну, славно…» –и уснул. Навсегда.

Весть о смерти князя разнеслась по городу быстрее чумы. И вместе с ней –страшная, пьянящая пустота. Власть рухнула. Люди, которые ещё вчера сжимали мечи против имперцев, сегодня сжимали их против соседей. Алкоголь лился рекой –нашлись склады, о которых никто не знал. Грабежи начались с окраин, быстро перекинувшись в центр.

Одни кричали, что теперь каждый сам за себя. Другие –что нужно ставить нового князя, и немедленно. Третьи просто били стёкла и тащили всё, что плохо лежит, опьянённые не столько вином, сколько самой возможностью безнаказанности.

Солдаты, вернувшиеся с войны раньше основных сил, разделились. Кто-то пытался навести порядок. Кто-то сам встал на путь грабежа –после всего, что они видели и делали, закон стал для них пустым звуком.

–Мы опоздали, –тихо сказала Линэль, когда отряд въехал в городские ворота.

Ворота были распахнуты настежь. Стражи не было –ни живой, ни мёртвой. Только пустые доспехи валялись в пыли да чьи-то сапоги торчали из-под перевёрнутой телеги. Где-то рядом истошно кричала женщина, и крик этот обрывался так внезапно, что мороз продирал по коже.

–Нет, –Тобиас спрыгнул с коня и вытащил меч. Клинок Ульфберта тускло блеснул в свете пожаров. –Мы пришли вовремя. Затем и возвращались.

Впереди, на главной площади, горел дом. Чей –Эрнест не мог разобрать. Сердце его сжалось в тугой, болезненный ком –Адель, Бранд.

Он пришпорил коня, забыв про усталость, забыв про всё.

–Эрнест, стой! –крикнул Кэссиль, но было поздно.

Светлая голова уже мелькала среди дыма и криков, пробиваясь к тому месту, где должен был стоять старый дом на окраине. Где должна была ждать она.

Тобиас выругался сквозь зубы и махнул рукой остальным:

–За ним! Рассредоточиться! Кэссиль, Линэль, Зигфрид –прикрывайте тех, кто без оружия! Эдгар, Мириэль –ищите раненых, лазарет организуйте у ратуши! Бифур, Дофур –с Бофраном к пушке, если она ещё цела, пусть будет наготове! Теодор –со мной!

–А граф Альберт? –спросил Теодор, оглядываясь на толстого вельможу, который только что слез с лошади и теперь озирался по сторонам с видом побитой собаки.

–Альберт… –Тобиас посмотрел на графа Тоблока. –Альберт, ты с нами или как?

Граф помялся, но всё же кивнул:

–С вами, Тобиас. Куда ж я теперь без вас? Война кончилась, а землю мою, поди, тоже разграбили…

–Тогда бери своих людей, сколько осталось, и к ратуше. Поможешь Тиллю порядок держать.

Альберт, неожиданно для всех, не стал спорить. Только кивнул и направился к своим, что маячили в отдалении.

–Ну, рассосались! –крикнул Тобиас, и отряд разбежался в разные стороны, ныряя в клубы дыма и хаоса.

***

Эрнест гнал коня по узким улочкам, перепрыгивая через обломки и тела. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая крики и звон стали. Он знал этот район, знал каждый поворот, каждую калитку. Здесь Бранд учил его различать съедобные грибы от поганок.

Он вылетел на знакомую улицу и замер.

Дом Бранда стоял. Целый, невредимый, с закрытыми ставнями и запертой дверью. Вокруг него, как мухи над мёдом, кружили пятеро пьяных мужиков с дубьём и топорами. Один, самый рослый, с бычьей шеей и мутными глазами, уже примерялся к двери плечом.

–Выходи, старый пень! –орал он. –Слыхали мы, что ты тут богатство прячешь! Открывай, а то хуже будет!

–Там баба у него, рыжая! –заржал другой, пониже, но с топором поувесистее. –Вытащим её –повеселимся!

Эрнест не слышал больше ничего. Кровь ударила в голову, застилая глаза красной пеленой. Он спрыгнул с коня, даже не привязав его, и пошёл на эту пятёрку спокойно.

–Эй, –сказал он. Голос его звучал ровно, почти ласково. –Отойдите от двери.

Мужики обернулись. Рослый осклабился, разглядывая подъехавшего.

–Ты кто такой, щенок? Один против пятерых? Жить надоело?

–Я сказал –отойдите.

Рослый шагнул вперёд, замахиваясь дубиной.

–Ах ты…

Он не договорил.

Эрнест не помнил, как выхватил кинжал. Как лезвие вошло в бычью шею. Как хлынула кровь, заливая мостовую. Он просто стоял над телом, глядя на оставшихся четверых.

–Кто следующий?

Трое побежали сразу. Четвёртый, самый пьяный, попытался замахнуться топором, но ноги его не послушались –он рухнул в лужу грязи и затих, боясь поднять голову.

Эрнест шагнул к двери и постучал.

–Бранд? Адель? Это я. Откройте.

Тишина. Потом скрип половиц, лязг засова, и дверь приоткрылась на ширину ладони. Из щели на него смотрел глаз –выцветший, старый, но всё ещё острый.

–Эрнест? –голос Бранда дрожал. –Живой?

–Живой, дядя. Открывай.

Дверь распахнулась, и Эрнест едва устоял на ногах –на шею ему бросилась Адель. Она плакала, смеялась, била его кулаками в грудь и снова обнимала, и всё это одновременно.

–Дурак! –кричала она. –Идиот! Вернулся! Я же просила –просто вернись! Просто…

Она замолчала, уткнувшись лицом ему в плечо, и затряслась в беззвучных рыданиях. Эрнест обнял её. Руки его, ещё минуту назад державшие окровавленный кинжал, теперь гладили рыжие волосы, такие мягкие, такие живые.

–Я вернулся, –прошептал он. –Как и обещал.

Из дома вышел Бранд, опираясь на палку. Он окинул взглядом улицу, труп рослого мужика, убегающих вдаль троих, и хмыкнул.

–Порядок навёл, значит. Молодец. А теперь заходите оба, пока ещё кого не нанесло.

***

Тем временем Тобиас пробивался к центру города. Картина открывалась страшная. Нордрам, столица Дурстанга, город, который он помнил с детства, превратился в филиал ада. Горели дома, на перекрёстках дрались шайки, кто-то тащил мешки с зерном, кто-то –бабью одежду, кто-то –просто камни, потому что можно. По мостовой, спотыкаясь, бежала женщина с ребёнком на руках, за ней гнались трое с ножами. Тобиас шагнул вперёд, заслоняя их собой.

–Прочь, –сказал он коротко.

Один из нападавших, молодой парень с безумными глазами, узнал его. Остановился.

–Ты… ты Тобиас?

–Я. Уйди по-хорошему.

Парень попятился, увлекая за собой остальных. Женщина, не веря своему счастью, рванула дальше, в спасительную темноту подворотни.

Рядом, тяжело дыша, возник Зигфрид. В руках он держал окровавленный меч, но сам был цел.

–Там, –махнул он рукой, –человек десять наших держат оборону у хлебных складов. Говорят, Тилль Лучник уже в ратуше.

–А гномы?

–Бофран с братьями к пушке пошли. Сказали, без нас тут не разберутся.

Тобиас усмехнулся.

–Хорошо. Теодор где?

–Там, –Зигфрид кивнул в сторону, где маячила знакомая фигура. –С Альбертом. Тот, кажется, в себя пришёл –своих людей строит.

Действительно, граф Альберт, ещё недавно растерянный и жалкий, теперь расхаживал перед десятком своих тоблокцев и раздавал указания с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что наводил порядок.

–Умеет же, когда захочет, –хмыкнул Тобиас.

–Страх, –коротко ответил Зигфрид. –Боится, что без тебя пропадёт.

–Пусть боится. Лишь бы дело делал.

–Твою ж. –выдохнул подоспевший Бифур, оглядываясь. –Это хуже, чем в Эмпере было. Там хоть враг был понятный.

–Там были имперцы, –Кэссиль прищурился, вглядываясь в толпу. Он только что появился из переулка, таща на плече какого-то раненого парня. –А здесь люди, которые неделю назад вместе сражались. Что с ними случилось?

–То, что всегда случается, когда убирают власть, не поставив новую, –раздался голос сбоку.

Из подворотни вышел Тилль Лучник. Живой, но осунувшийся, с повязкой на руке. За ним –десяток его лучников, таких же усталых, но держащих строй. Красные плащи, символ Тирии, были покрыты пылью и копотью.

–Тилль! –Тобиас шагнул к нему. –Ты здесь? Как?

–Как видишь, –Тилль криво усмехнулся. –Вернулся на три дня раньше вас. Застал начало этого… веселья. –Он обвёл рукой горящий город. –Князь умер. Весть разнеслась быстрее, чем мы успели что-то сделать. А дальше –как цепная реакция. Кто-то пустил слух, что казна пуста, что война проиграна, что имперцы идут –да мало ли что. Люди напуганы, злы, голодны. А тут ещё склады со спиртным нашли…

–Где сейчас твои люди? –перебил Тобиас.

–Держат оборону у ратуши. Там же княжеская стража –те, кто не разбежался. И пара сотен горожан, кто поумнее, с жёнами и детьми. –Тилль посмотрел на Тобиаса в упор. –Если ты сейчас не возьмёшь власть в свои руки, Тобиас, через неделю от Дурстанга останется одно название. Империю мы победили, а сами себя –не факт.

Тобиас молчал долго. Потом положил руку на эфес меча Ульфберта.

–Где ратуша?

–Я провожу, –Тилль развернулся. –Только там не все будут рады тебя видеть. Есть те, кто сам метит в князья.

–Пусть метят, –Тобиас шагнул в дым. –Я им помогу. Меткой на лбу.

***

Эдгар и Мириэль тем временем добрались до лазарета. Это был большой амбар у самой ратуши, куда стаскивали раненых со всего города. Крики, стоны, запах крови и гниющей плоти –всё это смешалось в один сплошной кошмар.

–Здесь хуже, чем на поле боя, –тихо сказала Мириэль, оглядываясь.

–На поле боя враг снаружи, –ответил Эдгар, доставая из сумки свои снадобья. –А здесь враг внутри. В каждом из нас.

Они принялись за работу. Эдгар варил зелья, Мириэль перевязывала раны, шептала слова утешения тем, кто ещё мог слышать. Иногда магия помогала, иногда –нет. Но они делали то, что умели лучше всего –спасали.

Через час к ним присоединилась Линэль. Усталая, перепачканная кровью, но живая.

–Кэссиль там, –махнула она рукой в сторону площади. –Тобиас речь держит. Зигфрид с Теодором охраняют подходы. Гномы пушку прикатили –на всякий случай.

–А Альберт? –спросила Мириэль.

–Альберт… –Линэль усмехнулась. –Альберт своих людей построил и стоит у входа в ратушу. Сказал: «Я хоть и трус, но не дурак, понимаю, где сила».

Эдгар хмыкнул.

–Уже хорошо.

***

На площади у ратуши Тобиас стоял перед толпой. Люди смотрели на него по-разному. Кто-то с надеждой –те, кто помнил его ещё по старым походам. Кто-то с ненавистью –те, кто сам хотел власти. Кто-то с равнодушием –тем было всё равно, лишь бы прекратился этот кошмар. Площадь была завалена обломками, мусором, телами. В лужах крови отражалось пламя пожаров. Где-то в углу скулила собака над трупом хозяина. В воздухе висел тяжёлый, отвратительный запах смерти.

Тобиас поднялся на ступени ратуши. Рядом с ним встали Кэссиль, Зигфрид и Теодор. Чуть поодаль –Тилль с лучниками. Бифур и Дофур прикрывали подходы с боков.

–Вы знаете меня! –крикнул Тобиас, и голос его, усиленный тишиной, разнёсся над площадью. –Я Тобиас Фольдунг! Я вёл вас на равнины Вальда! Я убил дракона! Я взял Эмпер!

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул: «Слава!», кто-то засвистел.

–Князь Ульфр мёртв! –продолжал Тобиас. –Империя пала! Но если мы сейчас не остановимся, если позволим этой смуте сожрать нас изнутри –мы проиграем войну сами себе! Я не просил власти, но я её возьму. Чтобы навести порядок. Чтобы вы могли жить, а не выживать.

–А по какому такому праву?! –выкрикнул кто-то из толпы, подзуживаемый своими. –Ты такой же, как мы! Наёмник! Не княжеской крови!

Тобиас вытащил меч Ульфберта и поднял его над головой. Клинок вспыхнул в свете пожаров холодным, древним светом. Лезвие засияло так ярко, что люди зажмурились, а тени заметались по площади, словно живые.

И в этот миг из толпы вырвался здоровенный норд –злой, взмокший от пота и выпитого эля, с топором наперевес. Он замахнулся, целясь Тобиасу в спину, пока тот стоял с поднятым мечом, не оборачиваясь.

–Получай, выскочка!

Тобиас даже не опустил руку на рукоять. Не обернулся. Только стоял, глядя на толпу, и ждал.

Кэссиль шагнул было вперёд, но Зигфрид остановил его:

–Не надо. Он знает, что делает.

Звук падающего тела раздался сзади. Норд рухнул на колени в пыль, топор выпал из ослабевших рук. Он поднял голову, и в глазах его вместо ярости плескался животный ужас.

–Не вели казнить, князь! –завопил он, и голос его сорвался на визг. –Пиво в голову ударило, бес попутал! У меня дома жена и два сына! Не вели казнить!

Он трясся, вжимая голову в плечи, готовый целовать сапоги Тобиаса, лишь бы остаться в живых.

Тобиас медленно опустил меч и повернулся. Посмотрел на распластанного перед ним человека долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его не было ни гнева, ни торжества –только бесконечная усталость.

–Встань, –сказал он тихо, но так, что слышали все.

Норд не сразу понял. Поднял голову, не веря.

–Встань, говорю. Негоже воину в грязи валяться.

Тот поднялся, шатаясь, всё ещё не веря в своё счастье. Колени его дрожали, руки тряслись, но он стоял.

–Как зовут? –спросил Тобиас.

–Э-э… Эйнар, ваша милость… князь…

–Эйнар, –Тобиас усмехнулся уголком рта. –Жена и два сына, говоришь?

–Три… –пискнул норд. –Третий только родился, я его ещё не видел, в походе был… Жена писала, что рыжий, в нашу породу…

–Три сына, –Тобиас покачал головой. –А ты с топором на князя. Хороший пример им подаёшь.

Эйнар побелел ещё сильнее. Губы его задрожали.

–Но…, но я. помилуйте…

–Живи, –отрезал Тобиас. –Но запомни: в следующий раз, когда пиво ударит в голову, вспомни, что у тебя три сына. И что ты им должен оставить –не виселицу, а дом. И имя доброе.

Он повернулся к толпе и крикнул, перекрывая гул:

–Слышали?! Я не палач! Мне не нужны ваши головы! Мне нужен порядок! Кто хочет жить по-человечески –становись рядом! Кто хочет грабить и жечь –убирайтесь вон из города! Здесь больше нечего жечь! Всё уже сожгли!

Толпа замерла. Наступила тишина –такая полная, что было слышно, как потрескивают догорающие головни где-то вдалеке. А потом –сначала один, потом другой, потом десятками –люди начали опускаться на колени.

–Князь! –крикнул кто-то из толпы, старик с седой бородой. –Тобиас –князь!

–Князь! Князь! –подхватили сотни голосов.

Крики росли, перекатывались над площадью, врывались в узкие улочки, заставляя замирать мародёров и драчунов. Люди, ещё недавно готовые перерезать друг другу глотки, теперь обнимались и хлопали друг друга по плечам, вытирая слёзы.

Эйнар, всё ещё стоявший на коленях, вдруг вскочил, подобрал свой топор и заорал во всё горло:

–За князя Тобиаса! Ура!

И толпа взорвалась ответным криком.

Тобиас смотрел на это море склонённых голов и чувствовал, как тяжесть на плечах становится ещё тяжелее. Корона, о которой он не просил, наконец нашла его.

Из задних рядов донёсся голос Бофрана, который только что подошёл с братьями:

–Ну вот, опять. Сначала дракон, потом империя, теперь это. Когда уже пить будем?

–А ты посмотри на этого Эйнара, –хмыкнул Кэссиль, кивая на норда, который теперь обнимался с какими-то мужиками и размахивал топором, распевая что-то нестройное. –Кажется, он уже за тебя отпил свою долю.

–И за мою, поди, тоже, –проворчал Бифур.

–И за нашу, –добавил Дофур, почесывая бороду.

–Ладно, –Бофран махнул рукой. –Будет и на нашей улице праздник. Когда порядок наведём.

–Это верно, –эхом отозвался Зигфрид.

Теодор, стоявший рядом, вдруг улыбнулся –впервые за много дней.

–А знаете, –сказал он тихо, –я ведь и не мечтал о таком. Просто хотел научиться мечом махать. А теперь…

–А теперь ты при князе, –закончил Зигфрид. –Привыкай, парень. Теперь мы все при нём.

Подошли Эдгар и Мириэль. Усталые, перепачканные кровью, но с тем особенным светом в глазах, который бывает только у тех, кто спасал жизни.

–Там… много раненых, –выдохнула Мириэль. –Но мы справимся.

–Справимся, –кивнул Эдгар. –Мы всегда справлялись.

Линэль подошла к Кэссилю и молча взяла его за руку. Он посмотрел на неё, и в глазах его, обычно ироничных, сейчас была только благодарность.

–Живы, –прошептала она.

–Живы, –ответил он.

Тилль Лучник, стоявший на ступенях рядом с Тобиасом, положил руку ему на плечо.

–Ты справился, –сказал он коротко. –Теперь дело за малым –удержать.

–Удержу, –Тобиас посмотрел на догорающий город. –Придётся.

–Мы поможем, –раздался голос сбоку.

Все обернулись. Альберт, граф Тоблока, стоял, опираясь на меч, и вид у него был непривычно серьёзный.

–Я, конечно, трус, –сказал он, криво усмехнувшись, –но не дурак. Без тебя нам всем крышка. Так что считай, я с тобой. До конца.

Тобиас посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

–Добро.

Они смотрели, как занимается рассвет над Нордмаром. Солнце вставало багровое, тяжёлое, словно само небо ещё не отошло от пережитого ужаса. Но оно вставало. Впервые за долгое время они чувствовали, что война действительно закончилась. Начиналась новая жизнь.

***

Эрнест проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам.

Он открыл глаза –и увидел Адель. Она сидела на краю постели, ещё в том же переднике, перепачканном мукой и сажей, с красными от недосыпа глазами, но улыбалась. Слабо, едва заметно, но улыбалась.

–Ты кричал во сне, –сказала она тихо.

–Приснилось, –Эрнест сел, растирая лицо ладонями. –Кошмар. Будто я снова там, в подземельях. И меча нет, и Маркус упал, и…

–Тсс, –Адель прижала палец к его губам. –Всё кончилось. Ты дома.

Он обнял её, уткнулся лицом в рыжие волосы, вдохнул знакомый запах –трав, хлеба и чего-то ещё, родного, такого, что не спутаешь ни с чем.

–А где Бранд?

–На крыльце сидит. Смотрит на улицу. Говорит, надо знать, что происходит.

Эрнест усмехнулся.

–Старый воин. Не усидит на месте.

Он встал, натянул рубаху, повесил на пояс кинжал –тот самый, что дал ему Тобиас. Меча не было, и это всё ещё чувствовалось странно, но рука уже привыкала к новой тяжести.

На крыльце Бранд сидел в своём неизменном кресле, которое кто-то вытащил на улицу –то ли сам, то ли соседи помогли. Перед ним стояла кружка с мутной жидкостью, от которой пахло травяной горечью и мёдом.

–А, проснулся, –буркнул он, не оборачиваясь. –Хорошо. А то я уж думал, ты до обеда проспишь.

–Дядя, что в городе?

–Что в городе? –Бранд крякнул. –Порядок наводят. Твой дружок Тобиас теперь князь. Народ его признал. Эйнар, дурак рыжий, уже третью кружку за его здоровье поднимает, хотя у самого трое детей и баба дома плачет.

–Эйнар? –Эрнест наморщил лоб. –Это тот, который…

–Тот самый, –Бранд усмехнулся. –Который на Тобиаса с топором полез. А теперь он его самый верный человек. Такая вот жизнь, парень. Враги становятся друзьями, друзья –князьями.

Эрнест сел на ступеньку рядом с креслом.

–А ты как, дядя? Не боялся?

–Чего бояться? –Бранд сплюнул под ноги. –Что они, воры эти, со мной сделают? Я старый, мне терять нечего. А вот Адель… –он замолчал, пожевал губами. –Адель я спрятал в подпол. Как только крики начались, сразу. Она хотела вылезти, когда ты пришёл, чуть меня локтем не сбила.

–Спасибо тебе, Бранд.

–Не за что. –Бранд помолчал, потом добавил: –Она тебя ждала. Каждый день на дорогу смотрела. Я думал, с ума сойдёт. А ты пришёл. Вовремя.

Эрнест опустил голову. На глаза навернулись слёзы –те самые, которые он сдерживал четыре года.

–Я обещал, –сказал он тихо.

–Обещал, –согласился Бранд. –Слово держишь. Это хорошо. Это редкость нынче.

Из дома вышла Адель с миской горячей каши и двумя ложками.

–Ешьте, –сказала она строгим голосом, под которым угадывалась забота. –Оба. И не вздумайте спорить.

Эрнест взял ложку и вдруг понял, что голоден –по-настоящему, так, как не был голоден все эти годы.

***

Тобиас сидел в кресле, которое ещё вчера принадлежало князю Ульфру II. Кресло было неудобным –слишком высокое, слишком жёсткое, с резными подлокотниками, в которые впивались какие-то завитушки. Но он не жаловался.

Перед ним стояли все –усталые, перепачканные, но живые.

Кэссиль и Линэль, держащиеся за руки. Бофран, который уже успел найти бочонок с пивом и теперь прихлёбывал из кружки, делая вид, что это просто вода. Эдгар и Мириэль, ещё не отмывшие руки от крови. Зигфрид и Теодор, стоящие у двери с мечами наголо –на всякий случай. Тилль Лучник, развернувший карту города на столе. Бифур и Дофур, которые тихо переругивались о том, кому чистить пушку. И граф Альберт, который сидел в углу и старался не привлекать к себе внимания.

–Итак, –Тобиас обвёл всех взглядом. –Что мы имеем?

–Город горит, –начал Кэссиль. –Точнее, уже догорает. Около трети домов повреждено, десятая часть –полностью уничтожена. Люди остались без крова.

–Раненых –больше сотни, –добавила Мириэль. –Тяжёлых –двадцать три. Мы делаем всё, но не хватает рук и лекарств.

–Продовольствие? –спросил Тобиас.

–Хлебные склады уцелели, –ответил Тилль. –Я успел поставить туда своих людей. Но мародёры растащили часть запасов, пока мы не подоспели. Осталось примерно на месяц, если экономить.

–А если не экономить?

–Недели на две.

Тобиас потёр переносицу.

–Вода?

–Колодцы чистые, –сказала Линэль. –Я проверила. Река тоже не отравлена. Но люди боятся пить –видели трупы в воде.

–Тогда организуем раздачу. И чистую посуду. –Тобиас посмотрел на Альберта. –Граф, вы займётесь этим.

Альберт вздрогнул, услышав своё имя, но кивнул:

–Будет сделано, князь.

Тобиас поморщился –слово «князь» всё ещё резало слух. Но спорить не стал.

–Бофран, ваши гномы могут помочь с восстановлением?

–А то! –Бофран отставил кружку. –Мы за неделю такой мост наведём, что сам император позавидует. И стены подлатаем, и крыши, и…

–И пиво найдёте? –усмехнулся Кэссиль.

–И пиво, –серьёзно кивнул Бофран. –Это само собой.

–Тогда так. –Тобиас поднялся. –Тилль –порядок и безопасность. Кэссиль и Линэль –патрулирование и разведка. Эдгар и Мириэль –лазарет. Бофран с братьями –восстановление. Альберт –снабжение. Зигфрид и Теодор –моя охрана. Всем ясно?

–А ты? –спросил Кэссиль.

–А я буду делать то, что должен делать князь, –Тобиас посмотрел в окно, где догорал рассвет. –Сидеть в этом неудобном кресле и принимать решения. Чтобы больше никто не умер.

В комнате повисла тишина.

–Ну что, орлы, –Бофран поднял кружку. –За нового князя? И за то, чтобы он не свихнулся, сидя в этом кресле?

–За нового князя! –эхом отозвались все.

Тобиас усмехнулся, взял со стола чью-то недопитую кружку и сделал глоток.

–Горько, –сказал он.

–Привыкайте, ваша светлость, –хмыкнул Кэссиль. –Это только начало.

***

К полудню Тобиас вышел на площадь, где уже собирались люди. Не все –многие ещё сидели по домам, боясь выходить, но те, кто пришёл, заполнили всё пространство от ратуши до сгоревшего фонтана. В центре площади, на деревянных помостах, лежали тела. Те, кого успели собрать за ночь. Те, кто пал не от вражеской стрелы, а от рук своих же –в этой бессмысленной, страшной смуте.

Среди них был и тот рослый мужик, которого убил Эрнест у дома Бранда. Эрнест стоял в толпе, сжимая зубы, и смотрел, как женщины плачут над телами мужей, как дети тычут пальцами в чьи-то бледные лица, не понимая, почему папа не встаёт.

–Я не хотел, –прошептал он.

Адель, стоявшая рядом, взяла его за руку.

–Ты защищал нас, –тихо сказала она. –Ты не виноват.

–А кто виноват? –Эрнест посмотрел на неё. –Война? Князь, который умер не вовремя? Империя, которую мы разрушили? Или мы сами –те, кто вернулся с мечами и не знает, что с ними делать?

Адель не ответила. Она просто сжала его руку крепче.

Тобиас поднялся на помост. Без меча, без доспехов –просто в рубахе, с перевязанной рукой и синяками под глазами. Он смотрел на толпу, и толпа смотрела на него.

–Я не буду говорить красивых слов, –начал он. –Я не священник и не поэт. Я воин. Я убивал. Я видел смерть. И я знаю одно: эти люди, –он обвёл рукой лежащие тела, –не должны были умирать.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

–Князь Ульфр правил вами полвека. Он был старым, больным, но он держал порядок. Когда он умер, порядок рухнул. И мы –я, вы, все, кто вернулся с войны –мы не успели его подхватить. Это наша вина. Моя вина.

–Не ваша, князь! –крикнул кто-то из толпы. –Война!

–Война кончилась, –отрезал Тобиас. –А мы продолжаем убивать. Себя. Соседей. Тех, кто ещё вчера стоял с нами плечом к плечу.

Он перевёл дыхание.

–Я не обещаю, что стану хорошим князем. Я не умею считать налоги, не умею плести интриги, не умею льстить и кланяться. Но я умею одно –держать слово. И я даю слово: я сделаю всё, чтобы этот город поднялся из пепла. Чтобы дети, которые сегодня потеряли отцов, не взяли в руки мечи, чтобы мстить. Чтобы мы перестали быть врагами сами себе.

Толпа молчала. Кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки, кто-то просто смотрел.

–Похороним их сегодня, –сказал Тобиас. –Всех. По-человечески. А завтра начнём строить новую жизнь. И пусть боги помогут нам, если мы снова свернём не туда.

Он спустился с помоста, и люди расступились перед ним, давая дорогу. Никто не аплодировал. Никто не кричал «слава». Только тишина –тяжёлая, горькая, но в ней уже зарождалось что-то новое.

***

К ночи в городе наконец воцарилась тишина. Не та, мёртвая, что была после битвы, а живая –с редкими голосами, шагами патрулей, лаем собак и плачем детей, которых укладывали спать.

Эрнест сидел у костра, разожжённого во дворе дома Бранда. Рядом с ним –Адель, прижавшись плечом. Напротив –Тобиас, Кэссиль, Линэль, Бофран и остальные. Все, кто выжил. Все, кто был рядом.

–А помните Бервер? –вдруг спросил Кэссиль. –Ту таверну, где мы впервые собрались?

–Помню, –усмехнулся Бофран. –Ты тогда напился эльфийской настойки и пытался объяснить трактирщику, что он неправильно держит кружку.

–Я не напился. Я просто… дал совет.

–Ты упал лицом в кашу, –хмыкнул Зигфрид.

–Это была тактическая хитрость.

–Какая, к дьяволу, хитрость? –захохотал Бофран. –Ты просто не умеешь пить!

–Зато я умею стрелять, –парировал Кэссиль.

–В этом мы не сомневаемся, –улыбнулся Эдгар. –Помню, как ты сбил стрелу на лету. При битве за Эвендор. Я тогда подумал: этот эльф либо гений, либо безумец.

–А что, нельзя быть и тем, и другим?

–Нельзя, –серьёзно ответила Линэль. –Ты просто дурак.

Все засмеялись –негромко, устало, но искренне.

Эрнест смотрел на огонь и думал о том, как четыре года назад они были чужими друг другу. Разные народы, разные судьбы, разные цели. А теперь –одна семья. Та самая, которую он искал всю жизнь.

–Эрнест, –позвал Тобиас. –Ты чего молчишь?

–Думаю, –ответил он. –О том, как мы дошли до этого. И о том, что будет дальше.

–А дальше, –Тобиас посмотрел на звёзды, –дальше мы будем жить. По-настоящему. Без войны, без крови, без страха. И если кому-то из нас понадобится помощь –мы придём.

–Даже если я буду в другом конце света? –спросил Кэссиль.

–Даже тогда, –кивнул Тобиас. –Мы не просто друзья. Мы –семья. А семья не бросает своих.

Линэль взяла Кэссиля за руку. Адель прижалась к Эрнесту. Бофран поднял кружку –теперь уже с водой, потому что пиво кончилось.

–За семью, –сказал он.

–За семью, –ответили все.

Огонь в костре трещал, разбрасывая искры в тёмное небо. И где-то там, среди звёзд, может быть, Кай смотрел на них и улыбался.

***

Через неделю Дурстанг начал дышать. Ремесленники открыли лавки. Торговцы выложили товар на прилавки. Дети снова бегали по улицам, и их крики уже не пугали, а радовали. Тобиас, как и обещал, сидел в неудобном кресле в ратуше и разбирал бумаги, которые ему приносил писарь. Рядом стояла кружка с горячим отваром –Мириэль настояла, чтобы он пил травы, а не пиво, по крайней мере до обеда.

–Ваша светлость, –писарь замялся. –Там… к вам пришли.

–Кто?

–Ваши… –писарь подбирал слово. –Друзья.

В дверь, не дожидаясь приглашения, ввалился Бофран, за ним –Кэссиль, Линэль, Эдгар и Мириэль. Зигфрид и Теодор остались снаружи, на посту.

–Тобиас, –Бофран хлопнул ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула. –Мы тут посовещались и решили: остаёмся. Помогать. Пока порядок не наведёте.

–Все? –удивился Тобиас.

–Все, –кивнул Кэссиль. –Ну, кроме Эрнеста. Он, сам понимаешь, домой хочет. К Адель. И Бранду.

–А вы?

–А мы потом. –Кэссиль пожал плечами. –Дороги на север никуда не денутся. А здесь сейчас нужнее.

Тобиас посмотрел на них –на этих странных, разных, но таких родных людей –и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

–Спасибо, –сказал он просто.

–Не за что, князь, –усмехнулся Бофран. –Только пиво найдёте? А то мы с братьями уже зачахли без нормальной выпивки.

–Найдём, –пообещал Тобиас. –Обязательно.

А на окраине города, у дома дяди Бранда, Эрнест забивал гвоздь в крыльцо. Старая доска шаталась ещё с прошлого года, но всё как-то руки не доходили.

–Выше, –командовал Бранд, сидя в кресле. –Нет, не так. Выше, говорю!

–Дядя, я сам вижу.

–Ты ничего не видишь, ты молодой. Слушай старших.

Адель вышла из дома с миской вишни –первой в этом году, и самой сладкой.

–Поссоритесь –обоих ударю, –сказала она строго, но глаза её смеялись.

Эрнест отложил молоток, взял горсть вишен и вдруг понял: всё. Война кончилась. Империя пала. Друзья живы. Любимая –рядом. Старик –ворчит. Солнце –светит.

–Ты чего улыбаешься? –спросила Адель.

–Так, –ответил он. –Хорошо.

–Что хорошо?

–Всё.

Он обнял её, чувствуя, как тёплый ветер с поля приносит запах цветущих трав и свежего хлеба. Где-то вдалеке, на холме, развевался новый стяг –бело-синий, с горным орлом. Стяг Дурстанга. Стяг Тобиаса. Стяг нового времени. А в небе, высоко-высоко, тянулся на север клин журавлей. И Эрнесту показалось, что он слышит их песню –не грустную, как тогда, на юге, а светлую, обещающую.

Птицы возвращались домой. Все возвращались домой.

Эпилог

Прошло шесть месяцев после битвы за Эмпер и смерти императора. Эрнест открыл глаза и долго лежал неподвижно, глядя в потолок. В груди было странное, двойственное чувство –словно на него обрушилась огромная гора, придавив к земле всей тяжестью пережитого, и в то же время тело было лёгким, невесомым, готовым взлететь. Тысячи смертей, тысячи лиц, тысячи криков –всё это осталось где-то там, за порогом этого дома, за этой тишиной.

Рядом тихо сопела Адель. Её огненные кудри разметались по подушке, и в утреннем свете они казались настоящим пламенем –тёплым, живым, согревающим. Эрнест осторожно, боясь разбудить, коснулся их кончиками пальцев. Волосы были мягкими, как шёлк, и такими же родными, как всё, что окружало его сейчас.

Он тихо встал, стараясь не скрипеть половицами, натянул рубаху, штаны, сапоги и подошёл к окну. Приоткрыл створки –и замер.

Было пятнадцатое сентября 1174 года. Осеннее солнце только поднималось из-за леса, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые тона. Листья на клёнах уже начали желтеть, и первый утренний ветерок срывал их, кружа в медленном, прощальном танце. Птицы суетились в кронах, собираясь в дальнюю дорогу. Где-то вдалеке замычала корова, залаяла собака, заскрипел колодезный журавль. Город просыпался.

Нордрам поднимался с колен. Война закончилась. Настоящая, большая война, начавшаяся четыре года назад –тоже в сентябре, когда Эрнест впервые отправился в Вейкаран с дядей Брандом, ещё не зная, что ждёт его впереди. Круг замкнулся.

Империя пала, император мёртв, Север свободен. А он, Эрнест Вердалион, стоял у окна в доме своего дяди, и рядом, в постели, спала девушка, которую он любил больше жизни.

Рассвет победы, –подумал он. –Рассвет новой жизни.

Всё вокруг дышало жизнью –светлой, чистой, прекрасной. Осенний воздух был прозрачен и свеж, пахло прелой листвой, дымком из печных труб и ещё чем-то, что Эрнест не мог назвать, но чувствовал каждой клеткой. Свободой. Миром. Будущим.

–Ты чего встал? –раздался сзади сонный голос.

Эрнест обернулся. Адель приподнялась на локте, щурясь от света, и смотрела на него с той особенной улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

–Рассвет смотрю, –ответил он. –Самый красивый в мире.

–А я? –она сделала вид, что обижается.

–Ты –самая красивая в мире в любое время дня и ночи.

Адель фыркнула, но было видно, что ответ ей понравился. Она откинулась на подушку и потянулась, как кошка, –томно, грациозно, и от этого простого движения у Эрнеста перехватило дыхание.

–Иди сюда, –позвала она. –Ещё рано.

–Не рано, –Эрнест подошёл и сел на край кровати. –У нас сегодня много дел.

–Каких, например?

–Ну… –он замялся, собираясь с духом. –Во-первых, надо на рынок сходить. Продуктов купить. Бранд опять будет ворчать, что мы его объедаем.

–А во-вторых?

–А во-вторых… –Эрнест глубоко вздохнул и взял её руки в свои. –Во-вторых, Адель, я хочу, чтобы сегодня вечером мы пошли в храм.

Она села резко, в одно мгновение.

–В храм? Зачем?

–Затем, что я хочу, чтобы ты стала моей женой. Официально. При всех. Чтобы никто никогда не мог сказать, что мы не муж и жена. Чтобы дети, которые у нас будут, носили мою фамилию и знали, что их родители любили друг друга больше жизни.

Адель смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них блестели слёзы.

–Ты серьёзно?

–Серьёзнее некуда. –Эрнест сжал её ладони. –Я люблю тебя, Адель. И хочу, чтобы ты была со мной всегда. Не только сегодня и завтра, а всегда. До самой смерти. И после. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день. Хочу смотреть, как ты смеёшься, как сердишься, как заплетаешь свои рыжие косы. Хочу, чтобы ты была матерью моих детей. Хочу состариться с тобой.

Она бросилась ему на шею, обняла так крепко, что он почувствовал, как дрожат её плечи.

–Дурак, –прошептала она сквозь слёзы. –Конечно, я согласна. Только сегодня? Так быстро?

–А зачем ждать? –Эрнест улыбнулся, гладя её по спине. –Война кончилась. Мы живы. Мы вместе. Чего ещё ждать? Каждый день мира –это подарок. Я не хочу тратить их впустую.

***

Утро пролетело в суете. Бранд, узнав новость, сначала крякнул, потом хлопнул Эрнеста по плечу так, что у того чуть колени не подогнулись, и выдал:

–Давно пора! А то жили как… ну вы поняли. А то я уж думал, так и будете до старости в неопределённости маяться.

Генри и Фиона прибежали через полчаса –новость разнеслась по городу быстрее, чем пожар по сухой траве. Фиона тут же утащила Адель в сторону –обсуждать платье, цветы, причёску и прочие девичьи премудрости, от которых у Эрнеста голова шла кругом. Генри остался с ним и, достав свою неизменную лютню, наиграл несколько пробных аккордов.

–Я сочинил песню, –сказал он. –Для вас.

–Песню? –Эрнест удивился. –Когда успел?

–Давно. Ещё когда вы только из империи вернулись. Я тогда понял, что это –судьба. Всё ждал подходящего момента. –Генри улыбнулся той своей открытой улыбкой, которую Эрнест помнил ещё с первой встречи в Бервере. –Сегодня спою. На свадьбе. Вы будете плакать, обещаю.

–Посмотрим, –усмехнулся Эрнест, но в груди потеплело.

Рынок встретил их привычным шумом и гамом. Торговцы зазывали покупателей, пахло свежим хлебом, рыбой, мясом, зеленью, сырами и ещё сотней разных вкусных запахов. Эрнест, который последние месяцы привык к скудному пайку, сухарям и воде, смотрел на это изобилие и не мог поверить, что всё это можно просто взять и купить. Никакой войны. Никакой нужды. Просто мирная жизнь.

Они накупили целую гору продуктов –Бранд ворчал, что «жрать не пережрать», но по глазам было видно, что старик счастлив. Он даже не ругался, когда Эрнест купил дорогого вина и целый окорок.

–Ладно, –проворчал он. –По такому случаю можно и разориться.

***

Вечером храм был полон. Отец Иоанн, седой священник с добрыми, выцветшими от времени глазами, провёл церемонию быстро, но торжественно. Голос его звучал ровно и спокойно, слова молитв лились, как вода в горном ручье.

Адель была прекрасна. В простом белом платье, которое Фиона где-то раздобыла и за ночь подогнала по фигуре, она казалась видением из сна. На голове у неё был венок из осенних цветов и первых жёлтых листьев –ромашек, цикория, золотарника. В свете сотен свечей она сияла, словно сама была соткана из света.

Эрнест стоял рядом и не верил своему счастью. Ему казалось, что ещё миг –и он проснётся, и всё исчезнет: и храм, и свечи, и Адель, и этот миг. Но Адель сжимала его руку, и тепло её ладони говорило: это реальность. Это жизнь. Это счастье.

–Объявляю вас мужем и женой, –произнёс отец Иоанн, и эти слова прозвучали для Эрнеста как самый прекрасный аккорд во вселенной.

Они поцеловались под аплодисменты и радостные крики.

А когда вышли из храма, их ждал сюрприз.

У дверей стоял Тобиас.

–Командир! –Эрнест рванул к нему, забыв обо всём на свете. –Ты как здесь?

–А ты думал, я пропущу свадьбу своего друга? –Тобиас усмехнулся, но в глазах его была такая теплота, какой Эрнест не видел никогда. –Я князь или кто? Могу себе позволить на денёк отлучиться из дворца. Тем более, Боудикка сказала, что, если я не поеду, она сама меня привяжет к лошади и доставит.

Рядом с ним стояла Боудикка. Без доспехов, в простом тёмно-зелёном платье, с распущенными волосами, падающими на плечи медным водопадом, она выглядела почти мирной. Почти обычной женщиной. Но взгляд оставался тем же –острым, цепким, готовым в любой момент схватить меч.

Такие взгляды не меняются.

–Поздравляю, –сказала она коротко и протянула Адель свёрток. –Это тебе. Женское. Я в этом не разбираюсь, но Мириэль сказала, что это подходит.

В свёртке оказалось тонкое льняное покрывало, расшитое сложными хардийскими узорами –оленями, деревьями, солнечными знаками.

–Спасибо, –Адель обняла её. Боудикка на миг застыла, потом неловко, но искренне похлопала её по спине.

–Ты молодец, –сказала она тихо, так, чтобы слышала только Адель. –Он хороший. Береги его.

–Буду, –ответила Адель.

А потом подошли остальные. Эдгар и Мириэль –волшебник выглядел усталым, но довольным. Война забрала много сил, но в глазах его горел тот же огонь, что и всегда.

–Ну что, Эрнест, –сказал Эдгар, обнимая его. –Я ненадолго. Скоро на острова, Волтариль уходит на север, искать следы снежных эльфов. Говорят, никто о нём больше не услышит. А меня назначают архимагом.

–Архимагом? –Эрнест удивился. –Тебя?

–А что? –Эдгар усмехнулся. –Сначала дослужился до наместника, а теперь вот… Но главное не это. Я начну писать летопись. «Летопись Второй Эпохи: Война Чёрного Дракона». Чтобы помнили.

–Это правильно, –кивнул Эрнест.

Мириэль подошла к Адель и, достав какой-то мешочек, вручила его со словами:

–Это от нас. Травы. Для здоровья. И для… ну, ты понимаешь. А ещё –если хочешь, открой лавку. Я научу.

Адель покраснела до корней волос и спрятала мешочек за пазуху.

Кэссиль и Линэль появились из сумерек, словно выросли из-под земли. Кэссиль сразу начал шутить, Линэль улыбалась и держала его за руку. Адель, увидев её, бросилась обниматься.

–Я так рада, что вы пришли! –воскликнула она.

–А мы никуда и не уходили, –улыбнулась Линэль. –Жили в лесу Каэр-Меорн, рядом. Ждали этого дня. Кэссиль всё ворчал, что зажились, но я сказала: «Подождём».

–Кстати о лесе, –вмешался Кэссиль. –Бофран с нами пойдёт. Хочет дриад увидеть. Представляешь? Гном и дриады. Это будет зрелище.

–А ты ко мне в Кирвандил заходи! –крикнул откуда-то сбоку Бофран. –Мы с братьями литейные цеха открываем! По всему Северу торговать будем! И тебе всегда рады!

Кэссиль только рукой махнул.

Зигфрид и Теодор явились с огромным бочонком эля. Зигфрид нёс его на плече, пыхтя и отдуваясь, а Теодор семенил рядом с целой охапкой кружек.

–Мы это… –прогудел Зигфрид. –Решили, что на свадьбе без выпивки никак. Тут отборный, из королевских погребов. Тобиас разрешил.

–Я разрешил? –удивился Тобиас.

–Ну… мы подумали, что вы бы разрешили, если б знали, –честно признался Теодор, и все рассмеялись.

Не было только Тилля. Эрнест знал, что он в Тирии, наводит порядок в своей стране, строит новую жизнь из пепла старой. Но всё равно, хоть и краем глаза, поглядывал на дорогу.

Бранд, кряхтя, вынес огромный стол во двор. Генри с Фионой помогали накрывать. Фиона то и дело подбегала то к Адель, то к Линэль, что-то шептала, и все трое хихикали, как девчонки.

–Ну что, –Генри взял лютню. –Пора?

–Пора! –закричали все.

Он запел.

В лесу, где тропы нет,

Где стынет алый след,

Где ветер стонет в кронах вековых,

Она бежала прочь —

Сквозь страх, сквозь злую ночь,

От рук чужих, от помыслов людских.

Уже слабел в груди

Огонь — и впереди

Лишь тьма густела, холодна, как сталь.

Но боги в этот час

Не отвратили глаз —

И луч рассёк безмолвную печаль.

Он вышел из теней —

С клинком, что звёзд светлей,

В глазах — закат над северной грядой.

«Не бойся, — он сказал, —

Пока я не упал,

Никто не встанет меж тобой и мной».

Четыре долгих лета

Скитались по свету

Дорогой крови, пепла и огня.

Он завершил войну,

Разрушил всю страну,

Где честь была изгнана и казнена

А в дальнем городке,

Слезу зажав в руке,

Она смотрела молча на юга.

«Я жду, — шептал рассвет, —

Тебя на склоне лет.

Я буду ждать, покуда жизнь долга».

Ломалась сталь мечей,

Сгорал дракон ничей,

И пала тьма под сводами дворца.

Но в час, когда рассвет

Соткал надежды свет,

Он вспомнил край родного деревца.

Туда, где у крыльца,

Не пряча боль с лица,

Она стоит, как много зим назад.

И руки вновь теплы,

И нет сильней хулы,

Чем слово «не вернётся», говорят.

Не ту песню, что сочинил когда-то в Бервере. Новую. О любви, о верности, о том, как двое встретились в лесу, как прошли через войну, как дождались друг друга. Голос его лился, чистый и сильный, и все замерли, слушая. Адель смотрела на Эрнеста и плакала. Но это были хорошие слёзы.

Когда песня закончилась, воцарилась тишина. А потом все закричали, захлопали, засвистели. Бофран, пришедший с братьями Бифуром и Дофуром, тут же наполнил кружки и провозгласил:

–За молодых!

Пир начался. Пили, ели, пели, плясали. Кэссиль спорил с Бофраном о том, кто лучше –эльфы или гномы. Зигфрид и Теодор пытались учить Фиону фехтованию, но у неё была лютня, и она отбивалась ею, как мечом. Эдгар и Мириэль сидели в стороне, тихо переговариваясь и улыбаясь. Тобиас и Боудикка танцевали –неуклюже, но искренне. А Боудикка даже улыбнулась, чего с ней почти никогда не случалось.

Гуляли до самого утра. А когда первые лучи солнца коснулись неба, на дороге показался всадник. Он подскакал к дому, спрыгнул с коня и, шатаясь от усталости, подошёл к столу.

–Вести из империи, –выдохнул он. –От Маркуса.

Эрнест вскочил.

–Что известно?

–Империя капитулировала, –гонец улыбнулся сквозь усталость. –Война окончена. Окончательно и бесповоротно.

Несколько секунд все молчали. А потом закричали.

***

Через три дня в Нордраме прошёл парад. По главной улице маршировали солдаты, гремели оркестры, люди бросали цветы и осенние листья. Ветераны несли знамёна –потрёпанные, пробитые стрелами, но гордые. Впереди всех ехал Тобиас на белом коне, и народ приветствовал его криками «Ура!».

Эрнест стоял в толпе вместе с Адель и смотрел на это действо. Сердце его переполняла гордость.

–Смотри, –сказала Адель, показывая рукой.

Он посмотрел в ту сторону и замер. Там, в толпе, стояли они –его родители. Он узнал их сразу, хотя не видел много лет. Отец, Брондур Вердалион –высокий, светловолосый, с добрыми глазами, в которых светилась гордость. Мать, Фрейя Вердалион –с такими же огненными кудрями, как у Адель, с той же мягкой улыбкой, которую он помнил с детства.

А рядом с ними стоял Кай.

Эрнест рванул к ним, расталкивая толпу, но, когда подбежал, они уже начинали таять, растворяться в утреннем свете.

–Постойте! –крикнул он. –Не уходите!

–Мы не уходим, сынок, –голос матери был тихим, как шелест листвы. –Мы всегда рядом. Мы гордимся тобой.

–Ты смог, –сказал Кай, и в его глазах блестели слёзы. –Ты сделал то, что не смог я. Совершил подвиг. Ты прошёл через тьму и вернулся к свету.

–Мы благословляем ваш брак, –отец положил руку на плечо Эрнесту –призрачную, но тёплую, наполненную любовью. –Живите долго и счастливо. Пусть дети ваши будут здоровы, а дом –полной чашей.

И они исчезли, растворившись в солнечных лучах.

Эрнест стоял, не в силах пошевелиться. Адель подбежала и обняла его.

–Они были здесь? –прошептала она.

–Да. –Он повернулся к ней. В глазах его стояли слёзы. –Они благословили нас. И Кай… он сказал, что я сделал то, что не смог он.

–Ты сделал, –Адель прижалась к нему. –Ты всё сделал правильно.

***

Друзья пробыли в Нордраме ещё несколько дней. А потом пришло время прощаться. Эдгар и Мириэль уходили на острова Волрадос. Эдгар, прощаясь, долго смотрел на Эрнеста, потом обнял его и сказал:

–Ты вырос. Я горжусь тобой. Помни: спокойствие даёт победу. Это работает не только в бою, но и в жизни. А через двадцать шесть лет я начну писать летопись. «Летопись Второй Эпохи: Война Чёрного Дракона». Закончу к 1210 году. Чтобы помнили.

Мириэль обняла Адель и шепнула что-то на ухо –та покраснела и кивнула, пряча улыбку.

Кэссиль и Линэль уходили в лес Каэр-Меорн. Линэль плакала, прощаясь с Адель. Кэссиль, как всегда, шутил, но в глазах его тоже была грусть.

–Заходите в гости, –сказал он. –Лес большой, место найдётся. И не бойтесь дриад –мы с ними договорились. Кстати, царица Морвен сказала, что когда-нибудь сольётся с лесом. Представляете? А мы с Линэль тогда править будем.

–Ты? Править? –усмехнулся Эрнест.

–А что? –Кэссиль сделал обиженное лицо. –Я очень ответственный.

Линэль только закатила глаза.

Бофран с братьями уходил в Кирвандил, но сперва заходил с Кэссилем и Линэль в лес –дриад посмотреть. Он долго тряс руку Эрнеста, потом хлопнул по плечу и буркнул:

–Если что –заходи. Гномы всегда рады хорошим людям. И хорошему пиву. А ты вроде и то, и другое. Мы с братьями литейные цеха открываем! По всему Северу торговать будем! Бофран –правая рука самого короля Кирвандила, между прочим!

–Горжусь тобой, –улыбнулся Эрнест.

Тобиас подошёл последним. Боудикка стояла рядом, держа его за руку.

–Слушай, Эрнест, –начал он. –У меня к тебе предложение. Поступай ко мне на службу. Будешь моим советником, или командующим стражи, или… кем захочешь. Место найдётся. Мы с Боудиккой объединили Дурстанг и Хардирию. Королевство растёт, люди нужны.

Эрнест посмотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой.

–Нет, Тобиас.

–Почему?

–Не потому, что ты мне не нравишься, –Эрнест улыбнулся. –Ты мой друг. Лучший друг. Но я устал от войн, Тобиас. Устал от оружия. От крови. От смерти. От постоянного напряжения. Я хочу просто жить.

–Понимаю, –Тобиас вздохнул, и в этом вздохе было всё –и грусть, и уважение, и принятие.

–Денег, что я привёз из империи, мне хватит до самой старости, –продолжил Эрнест. –Ещё и внукам останется. Я хочу просто жить. С Адель. В этом доме. С Брандом. Хочу растить детей, смотреть на закаты, спать спокойно по ночам, не просыпаясь от кошмаров. А Адель хочет лавку открыть. Травяную. Мириэль обещала научить.

Тобиас молчал долго. Потом кивнул.

–Я понимаю, друг. Правда понимаю. –Он обнял Эрнеста крепко, по-мужски. –Если что –ты знаешь, где меня искать. И если наскучат тебе твои закаты –приходи. Всегда буду рад.

–Знаю.

Тобиас повернулся к Зигфриду и Теодору, которые стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу.

–Ну что, парни? Идёте ко мне на службу?

Зигфрид усмехнулся.

–А куда ж мы денемся, ваше величество?

–Я серьёзно.

–Я согласен, –Зигфрид кивнул. –Мне уже поздно жизнь менять. А парень пусть сам решает.

Теодор посмотрел на Эрнеста, потом на Тобиаса. В глазах его горел знакомый огонь –тот самый, что когда-то горел в глазах самого Эрнеста.

–Я пойду, –сказал он твёрдо. –Я хочу быть полезным. И… мне есть что доказывать. Себе в первую очередь.

Эрнест улыбнулся.

–Ты уже всё доказал, Теодор. Но если хочешь –иди. Ты будешь отличным стражником. Лучшим.

Теодор расправил плечи.

Они ушли.

Эрнест стоял на крыльце и смотрел им вслед, пока последняя фигура не скрылась за поворотом, унося с собой эхо смеха и звяканье сбруи. Адель подошла и взяла его за руку. Её ладонь была тёплой и надёжной.

–Грустно? –спросила она.

–Немного. –Он обнял её, прижимая к себе. –Но это правильная грусть. Знаешь, когда всё хорошо, и ты просто немножко жалеешь, что хорошее не может длиться вечно.

–Будет длиться, –сказала Адель. –Мы сделаем так, чтобы длилось. Столько, сколько нам отмерено.

Они вошли в дом, и дверь закрылась за ними, отсекая внешний мир. Начиналась новая жизнь. И это было прекрасно.

Приложения

Волшебник Эдгар, чья мудрость и спокойствие не раз спасали отряд в самые тёмные времена, в 1180 году стал архимагом островной Академии волшебства. Он часто наведывался на материк, проведывал Эрнеста и Адель в Дурстанге и рассказывал их детям –Марике и Тобиасу Вердалионам –о том, как их отец ходил в походы и сражал врагов. Дети слушали, затаив дыхание, а Эрнест смущённо отмахивался: «Было дело, но Эдгар всё приукрашивает».

Мириэль осталась рядом с ним. Вместе они воспитали целое поколение великих волшебников, алхимиков и хранителей знаний. В 1210 году Эдгар завершил свой многотомный труд по истории Великой войны с Империей. Книгу переписывали и дополняли из поколения в поколение, и она стала настольной для всех, кто хотел понять, какой ценой Север обрёл свободу.

Бофран, ворчливый гном с золотым сердцем, стал наместником Кирвандила и первым заложил камень в основание литейного цеха в королевстве гномов. Он же открыл лавку, где сам ковал и продавал украшения –ожерелья, кольца, броши. Говорят, работа его рук была столь искусна, что заказчики приезжали из самой империи. На литье и кольцах Кирвандил не только восстановил утраченное, но и приумножил богатство.

Бифур и Дофур, верные братья, стали начальниками цехов и до самой старости не могли поделить, чья пушка «Великий уравнитель» сыграла решающую роль в битве за Эмпер. Спор этот так и не был разрешён, но братья не ссорились –только подшучивали друг над другом за кружкой доброго эля.

Гномы рода Белобородых, видя, во что превратилась империя из-за войны, отказались от векового нейтралитета и наладили активную торговлю с королевствами Севера. Торкель Белобородый, дядя Бофрана, дожил до ста двадцати лет и всё это время ворчал, что «молодёжь совсем распустилась», но сам же и возглавил первый торговый караван в Дурстанг.

Кэссиль и Линэль не стали искать славы и почестей. Они ушли в лес Каэр-Меорн, туда, где когда-то их встретили натянутыми луками дриады. Эльфы приняли их, и Кэссиль, всю жизнь проживший среди людей, наконец обрёл покой среди своих.

Они так сильно любили друг друга, что сама царица эльфов скрепила их союз древним ритуалом, какого не совершали уже много столетий. А позже у них родилась дочь –редкость для эльфов, чьи дети рождаются раз в тысячелетие. Они назвали её Анхиэль –в честь озера, у которого дали клятву любить друг друга вечно. Говорят, когда она впервые увидела то озеро, вода в нём засветилась изнутри, и старая легенда об утонувшей деве получила новое, счастливое окончание.

Тилль Лучник, уже в почтенных годах, понимая, что не сможет править Тирией в одиночку, передал трон своему сыну Белегонду. Тирия, лежавшая в руинах после войны, поднялась с колен –не без помощи Объединённого княжества Дурстанга и Хардирии.

Белегонд оказался достойным правителем: он сочетал отцовскую меткость с дипломатическим талантом. Красные плащи лучников стали не только символом защиты, но и знаком чести. А Тилль до самой смерти учил молодых стрелять так, чтобы стрела находила цель даже в полной темноте.

Теодор верно служил князю Тобиасу. Из зелёного юноши, который просто хотел научиться махать мечом, он превратился в одного из самых надёжных людей князя. Конечно, находилось ещё много несогласных с тем, что Дурстангом правит воин без роду племени, но Теодор вместе с Зигфридом пресекал любые заговоры на корню.

Зигфрид прожил хоть и недолгую, но хорошую жизнь. Он ушёл в тёплой постели, в окружении дорогих ему людей. Теодор был там –держал его за руку до самого конца.

–Спи спокойно, воин, –сказал он тогда, положив руку на грудь старого солдата.

Зигфрид усмехнулся в последний раз –слабо, едва заметно, но усмехнулся. И закрыл глаза.

Теодор похоронил его с почестями, а на могиле выбил те самые слова, которые Зигфрид любил повторять в трудную минуту: «Спокойствие даёт победу».

Боудикка, медноволосая воительница на колеснице, не стала сидеть сложа руки. Она возглавила конницу Объединённого княжества и обучала молодых всадников так, как никто до неё. Говорят, она была единственной, кто мог заставить самого Тобиаса улыбнуться после тяжёлого дня в кресле князя.

В империи Маркус, взяв на себя тяжкое бремя правления, долго возвращал страну к былой славе. Кровь войны не смывалась годами –слишком много было сожжено, разрушено, потеряно. Но Маркус оказался не просто воином, а мудрым правителем.

Он провёл множество реформ: облегчил налоги для крестьян, восстановил дороги, отменил самые жестокие законы, введённые Квинтилианом II. А с последними адептами культа Длани тьмы расправился безжалостно –так, что оставшиеся в живых предпочли бежать на край света.

За это он получил неформальный титул –Маркус Справедливый.

Он скончался в возрасте девяноста пяти лет от старости. Процессия была огромной –весь Эмпер вышел проститься с человеком, который начал как убийца, а закончил как спаситель. Впервые за столетия люди надели белые одежды –империя отказалась от чёрного цвета, который ассоциировался с эпохой тирании и войны.

Говорят, в день его похорон на небе появилась комета –но не красная, как тогда, перед битвой, а золотая. И многие старики, помнившие ужасы войны, шептали: «Ну вот и всё. Теперь точно всё».

Тобиас правил Дурстангом и Хардирией твёрдой рукой и мудрым словом. Он так и не научился считать налоги, но окружил себя людьми, которые умели. Он так и не полюбил кресло князя, но сидел в нём каждый день, потому что обещал. Конечно, находилось много несогласных с тем, что княжеством правит воин без роду племени. Но в жилах Тобиаса текла кровь Ульфберта Железнорукого –древнего героя, чьё имя знал каждый северянин. Когда враги напоминали ему о «низком происхождении», он просто вынимал меч Ульфберта и спрашивал: «Этот клинок тебя убедит?»

Он женился на Боудикке –не сразу, не пышно, а тихо, в походной часовне, где когда-то они впервые поцеловались. У них родилось двое детей: сын Кай –в честь погибшего друга Эрнеста, и дочь Вивиана –в честь королевы Тирии, павшей при осаде Вилендорфа в 1171 году.

Тобиас скончался в 1216 году, сидя в том самом неудобном кресле. Рядом с ним были Боудикка и дети. Говорят, его последними словами были: «Ну вот… А вы говорили, не справлюсь».

На престол взошёл Кай Фольдунг –молодой, горячий, но с отцовской хваткой и материнским умом. Вместе с сестрой Вивианой они продолжили дело отца, и Объединённое княжество процветало ещё долгие годы.

Эрнест наконец получил то, ради чего прошёл через все круги ада: тихую жизнь в доме дяди Бранда. Он стал кузнецом –не великим оружейником, как прочил для него Тобиас, а простым деревенским кузнецом, который подковывает лошадей, чинит плуги и изредка выковывает мечи для местных ополченцев.

Адель родила ему двоих детей: Марику –названную в честь святой, чей меч нёс Эрнест через подземелья Эмпера, и Тобиаса –в честь друга, который никогда не бросал в беде.

Бранд дожил до ста лет, всё так же сидел на крыльце и ворчал, что «молодёжь совсем распустилась». Он умер во сне, и Эрнест нашёл его утром –с лёгкой улыбкой на губах и зажатой в кулаке старой ложкой.

Эрнест и Адель прожили долгую жизнь. Говорят, когда Эрнест умер, Адель сидела у его постели, гладила седые волосы и шептала: «Ты вернулся тогда. И теперь уходишь. Но я помню. Всегда». И это было лучше любых клятв.

***

На этом завершается Сага о Севере.

Но истории, рассказанные у костров, не умирают. Они переходят от отцов к сыновьям, от матерей к дочерям, от стариков к молодёжи. И кто знает –может быть, однажды, холодным вечером, когда за окном завоет вьюга и пламя в очаге заметается, кто-то достанет старую книгу в потёртом переплёте и начнёт:

— Слушайте, дети, о том, как пала империя. Слушайте о драконе и светящемся мече. Слушайте о тех, кто не сдался, даже когда надежда умерла. Потому что такие истории не заканчиваются никогда. Они просто ждут своего часа.

Хронология событий Саги

Эпоха Сумрака (10 000 лет до событий книги)

Появление богов, создание мира. Мир создан, боги радуются своему творению.

Эпоха Рассвета (8000 лет до событий книги)

Пробуждение снежных эльфов, первым появляется племя Ольвэ.

Пробуждение вакарианцев –детей драконов.

Нокциус и его приспешники возвращаются в мир и строят крепость Ан-Шаддарак далеко на востоке Мира.

Первая война сил света и тьмы.

Военачальник Кхарун пленён, настал Бдительный мир.

Рождение Марики, дочери Ольвэ и Анвиэль.

Снежные эльфы строят город-крепость Румариль в Синих Горах.

Предательство вакарианцев, драконы переходят на сторону тьмы.

Падение города Румариля и смерть Ольвэ.

Великая битва Сил –воинство света сокрушает армию Нокциуса и заточает их в тюрьме –Бездне, континент Альвланд сильно разрушен.

Эльф Лутикаль куёт меч Свет зари и вручает его Марике.

Великое разделение эльфов –эльфы уходят на восток, юг и запад –появляются высокие, дикие и горные эльфы.

Восстание Нахариса, вождя диких эльфов.

Марика становится последней царицей снежных эльфов.

Битва при Серых горах –армия снежных эльфов разбивает армию Нахариса, но Марика погибает и становится святой.

Конец Эпохи Рассвета.

Эпоха Древних (5000 лет до событий книги) (90–1000 гг.)

70–90-е гг. –первые племена людей приходят с Востока.

100 г. –племена людей разделяются и уходят на запад, восток и север.

100–150 гг. –построен Южный проход –каменный коридор сквозь горы.

200 г. –основание Арласской империи Торусом Тиберием.

699 г. –восстание в империи Кхин-Тай, смерть Ля Ци-Шуна, императора. Повстанцы бегут в восточные степи и основывают ханство Анубия.

700 г. –битва чёрных сабель в пустыне Калахарн.

710 г. –основание Султаната Балкхут.

850 г. –жрица Дагда приводит племена хардов в лесные земли и основывает княжество Хардирия.

860 г. –рождение Ульфберта Железнорукого.

879 г. –рождение Морриган, хардийской царицы.

950 г. –битва на равнинах Вальда, Ульфберт Железнорукий убивает дракона Аксанасакса, но умирает от ран. Его сын Сигурд основывает княжество Дурстанг.

1000 г. –конец Эпохи Древних и начало Первой Эпохи.

Первая Эпоха (1000 лет до событий книги) (1000–1100 гг.)

Княжество Дурстанг набирает силу.

1000 г. –рождение Олафа, сына Сигурда Железнорукого.

1019 г. –Олаф начинает Островную войну –заявляет претензии на острова Волрадос, за что получает прозвище «Безумный».

1023 г. –поражение Дурстанга в войне, смерть Олафа от наёмного убийцы. Династия Железноруких пресекается.

1030 г. –Торфаиль основывает поселение эльфов в лесу Хатвуд.

1040 г. –рождение Рагнара Златоусого, нового князя Дурстанга.

1050 г. –Тир Пламенный приводит племя людей с юга и основывает королевство Тирия.

1066 г. –морские налётчики и пираты останавливаются у берегов Кристального залива и основывают княжество Фаддия, которое живёт морем и судоходством.

1067 г. –князем Фаддии становится Торвальд Мореход.

Примерно 1046 г. –рождение Тилеры, княгини Хардирии.

1099 г. –конец Первой Эпохи.

Вторая Эпоха (время событий книги) (1100–1200 гг.)

За 700 лет до войны –волшебник Эреб устраивает резню на островах Волрадос, в Академии волшебства.

За 500 лет до войны –Квинтилиан I основывает династию, создаёт империю.

За 120 лет до войны –Квинтилиан II убивает своего отца, чтобы взойти на трон.

За 100 лет до войны –империя запрещает поклонение Десятерым.

Зима 1171 г. –начало войны Чёрного Дракона.

Осень 1175 г. –конец войны Чёрного Дракона.

Предыстория:

1106 г. –рождение князя Ульфра II.

1110 г. –рождение Бранда.

1112 г. –рождение Брондура Вердалиона, отца Эрнеста.

1114 г. –рождение Фрейи Вердалион, матери Эрнеста.

1130 г. –рождение Зигфрида и графа Альберта Прамменского.

1131 г. –рождение Кая Тебира.

1150 г. –рождение Боудикки.

1152 г. –рождение Тобиаса Фольдунга, Маркуса Децимия и Тилля Лучника.

1154 г. –рождение Эрнеста Вердалиона.

1157 г. –рождение Адель и Теодора.

После событий книги:

1177 г. –свадьба Кэссиля и Линэль.

1177–1178 гг. –рождение Анхиэль (дочери Кэссиля и Линэль).

1177–1178 гг. –свадьба Тобиаса и Боудикки.

1178 г. –рождение Марики (дочери Эрнеста и Адель).

1179 г. –Маркус Децимий получает титул «Маркус Справедливый».

1180 г. –рождение Тобиаса Вердалиона (сына Эрнеста и Адель).

1180 г. –Эдгар становится архимагом Академии волшебства.

1180 г. –рождение Кая Фольдунга (сына Тобиаса и Боудикки).

1182 г. –рождение Вивианы Фольдунг (дочери Тобиаса и Боудикки).

1190 г. –Бофран становится наместником Кирвандила.

1195 г. –Тилль Лучник передаёт трон Тирии сыну Белегонду.

Начало Третьей Эпохи

(1200–1400 гг.)

1200 г. –смерть Бранда.

1210 г. –Эдгар завершает свой труд по истории войны.

1216 г. –смерть Тобиаса Фольдунга. На престол восходит Кай Фольдунг.

1216 г. –смерть Маркуса Децимия.

После 1216 г. –смерть Зигфрида. Смерть Эрнеста и Адель.

1300 г. –корабли исследователей отправляются на запад, в Мирданию.