Северная граница Кн. 3

Глава 1. Кружка для подаяний

Когда Ника очнулась, то долго не могла понять, где она и кто рядом с ней. Через заплывшие глаза она смутно различала женское лицо участливо склонившееся над нею. Но это была не Ивэ. Это лицо повидало немало зим, и зимы эти были не легкими. Но горькую складку у рта и выражение покорности незнакомого иссохшего лица, уравновешивал, лучистый взгляд и тихое умиротворение. Его обрамлял глухой чепец и накинутое поверх него покрывало. Незнакомка осторожно подняла обвязанную чистыми повязками голову Ники, поднеся к ее запекшимся губам глиняный край кружки. Напившись, Ника снова погрузилась в сон.

Ей снилось, что бурный речной поток безжалостно проталкивает ее безвольное тело через камни порогов и с силой бьет ее о них, а она задыхаясь и захлебываясь в ледяной купели, старается вынырнуть на поверхность, судорожно шлепая по воде руками и бестолково загребая ими, пока стремнина реки швыряет ее из стороны в сторону.

Проснулась она ясным утром. Солнце щедро светило через небольшое оконце под самым потолком, заливая лучами сухую комнатку с побеленными стенами и темными тяжелыми потолочными балками. Повернув голову на жесткой, соломенной подушке, Ника увидела еще восемь кроватей, стоящих вдоль стен и лежащих на их жестких тюфяках немощных людей. У кроватей хлопотали две женщины в длинных монашеских одеждах. Расторопно, без суеты ухаживали они за лежачими, умело переворачивая больных, меняя повязки на ранах, смазывая струпья, обрабатывая гноящиеся раны, ласково утешая и подбадривая. Даже когда им приходилось причинять боль, снимая присохшую повязку и прочищать рану, выдержка не покидала самоотверженных подвижниц, и они не повышая голоса, мягко и терпеливо уговаривали страдальца потерпеть, какими бы мерзкими словами этот страдалец не клял их, голося от боли.

Приподняв голову, Ника глянула в приоткрытую низкую дверь, за которой оказалась точно такая же комната с больными, лежащими на кроватях и даже на циновках, брошенных на пол. Но голова пошла кругом, ее затошнило и она упала обратно на подушку, закрыв глаза, что бы не видеть кружащихся над нею потолка и стен.

- Тебе еще рано подниматься, милая, - сказала, подошедшая к ней монахиня. - Ты слишком слаба.

- Где, я? - прошептала Ника, едва ворочая языком.

- Ты в монастыре святого Асклепия.

- Святой? - пробормотала Ника, не открывая глаз и стараясь преодолеть дурноту. - Разве он не был богом... врачевания?

- Нет, милая, он был человеком.

Ей на глаза лег влажный компресс, судя по запаху, из мелиссы.

- На свете есть один бог - Вседержитель, - продолжал говорить мягкий, тихий голос. - Асклепий же был человеком, жил праведно и первый начал лечить людей, не прибегая к магии.

- Что со мной?

- У тебя разбита голова, все тело в ушибах, но хвала всем святым, ничего не сломано. Ты поправишься.

- Как вас зовут?

- Зови меня, мать Петра. Я настоятельница монастыря, где ты сейчас и находишься. А теперь позволь спросить тебя, откуда ты и как тебя величать? Думаю, мы сможем послать весточку о тебе твоим родным, чтобы не волновались и смогли забрать тебя, когда ты поправишься.

- Я... я не знаю...

- Ну, ну... не волнуйся так, милая, - прохладная рука легла на лоб Нике. - Такое часто бывает, когда получаешь сильный удар по голове. Уверяю тебя, со временем, ты все вспомнишь.

- Да...

- Только не торопи и не принуждай себя к этому. Обещаешь мне, милая?

- Да

Мать Петра покормила ее из ложки безвкусной, вязкой кашей и Ника снова заснула. Теперь она, как и обещала настоятельница, приходила в себя, набираясь сил. Ей было совестно лгать доброй монахине, принявшей в ней участие и спасшей жизнь, но ни за что на свете, она не хотела обнаруживать себя. Кто знает, может стоит ей произнести свое имя и оно тут же будет услышано этим Гермини. И все то время, когда она была вынуждена лежать на жестком тюфяке под тонким шерстяным одеялом, она раздумывала как ей быть дальше и чем дольше обдумывала свое нынешнее положение, тем тоскливее становилось. Ее пугало, что отныне придется жить в этом мире, самостоятельно пробиваясь в нем одной. Как она будет разыскивать и сможет ли вообще, когда-нибудь, найти Зуффа? Но каждое утро, открывая глаза, твердила себе словно заповедь: все что ни делается, все к лучшему и она пробьется к своей цели.

Вскоре, Ника начала подниматься с лежака и садиться, но когда рискнула встать на ноги, то чуть не упала из-за качнувшегося под нею пола.

- Не торопись, милая, - тут же подхватила ее мать Петра. - Даже если тебе есть куда торопиться, все же лучше подождать до той поры, пока не поправишься.

- Вы правы, матушка. Но может мне лучше перебраться на пол, а того бедолагу положить на кровать. Да и сестре Терезии будет удобнее ходить за ним.

Мать Петра не стала возражать и выполнила ее просьбу. Ника, которой надоело день деньской валяться без толку, начала подниматься и, по мере сил, помогать сестре Терезе полной отдышливой женщине, ухаживать за больными, выполняя ее несложные поручения. Особенно бесил зловредный старик, которому Ника уступила свою кровать. Он, только что не издевался над кроткой, безответной сестрой Терезией: то вопил благим матом, едва она прикасалась к нему и гнал от себя громкой бранью, то поминутно звал ее, будя и тревожа больных. Сестра Терезия вынуждена была бросать все, чтобы его утихомирить и в, конце концов, выяснялось, что ему всего-то и нужно было поправить подушку или дать воды, которую ему только что подносила в ковшике Ника. Присмотревшись к гадкому старику и поняв, что он просто глумиться и дурит, Ника, улучив момент, когда поблизости не было ни кого из сестер, пообещала ему, что если он не перестанет донимать всех своими воплями и дергать, отвлекая Терезию по пустякам, она сдерет с его ран повязки, но сперва подождет, пока они как следует присохнут к ней. После этого старик притих, а потом и вовсе покинул обитель.

Когда Ника, по мнению сестер, достаточно окрепла для того, чтобы гулять без присмотра, и ей разрешили выходить из лазарета, первое, что она сделала, это осмотрела монастырь святого Асклепия, чьим украшением был высокий белокаменный храм, построенный в честь этого святого и о чьей жизни и милосердии рассказывали рельефы и фрески, украшавшие его. Островерхая башня храма, возносясь над монастырской оградой, считалась самым высоким сооружением в здешней округе и была заметна с трех дорог, что вели к монастырю. Внутри храма господствовал мраморный алтарь со старинной потемневшей книгой, лежащей на нем. Каждая служба начиналась с того, что ее благоговейно открывали и прочитывали несколько страниц. На алтарь падал свет от большого оконного витража, освещавший залу торжественным светом, неважно сияло ли солнце или стоял пасмурный день.

По стенам, на равном расстоянии друг от друга, высились статуи святого Асклепия, изображавших его то безбородым юнцом изучающим, какой-то цветок, то зрелым и мудрым старцем. От одной статуи к другой тянулись скамейки над которыми шла широкая галерея, ведущая к балкону для певчих.

Перед храмом находились монастырские кельи, а чуть поодаль от них лазарет, прачечная, кухня и трапезная. За трапезной был разбит сад и огород. За храмом же, раскинулось, укрытое в тени вековых деревьев, кладбище с растрескавшимися от времени каменными надгробиями. По другую сторону храма размещались гостиница и странноприимный дом. Монастырский двор был всегда чисто выметен и Ника каждое утро просыпалась под мерный шорох метлы сестры привратницы, тщательно исполнявшей, возложенную на нее обязанность.

Нике нравилось бродить по тихому тенистому кладбищу, где под вековыми буками и вязами белели, над заросшими травой могильными холмиками, надгробия. На некоторых из них висели венки из свежих цветов. Там царило полное уединение и особая тишина. Оттуда она выходила в сад где, под яблоневыми деревьями, виднелась крытая соломой крыша летнего домика в одно окошко с рассохшейся ставней, по самую крышу заросший плющом. Возле домика был и колодец, сложенный из речных валунов. Каждый день, как только выдавалась свободная минутка, здесь, над ровно разбитыми грядками, трудилась сестра Терезия. Сад заканчивался небольшим цветником, через который проходила дорожка к пруду, чьи чистые воды отражали, сплошь покрытую плющом, высокую монастырскую стену.

Ника полюбила бывать на службах, как на утренних так и на вечерних, конечно не из-за самих служб, хотя они были незамысловаты и понятны даже ей, а из-за слаженного пения монастырского хора. Ей хотелось понять, как без всякого музыкального сопровождения можно было так вдохновенно, слаженно петь, не будоража чувств, не взвинчивая нервы, а успокаивая и умиротворяя. Видимо то, что она не пропускала ни одной службы, не осталось не замеченным. Как-то, после вечерней к ней подошла настоятельница. Отозвав ее в сторону и присев на скамью, она похлопала по ней, приглашая Нику присоединиться к ней. Но прежде чем начать разговор, мать Петра, помолчала, перебирая четки.

- Насколько глубока твоя вера? - вдруг спросила она.

- Что? - не поняла Ника.

- Я хочу знать, веришь ли ты и насколько глубоко. И надеюсь получить искренний ответ.

- Но... я не знаю, - развела руками Ника. Она никогда не задумывалась над этим.

- Полагаю, настало время тебе узнать это и дать самой себе ответ. Одно то, что ты появилась в нашей обители, указывает, что не надо торопиться покидать ее. Если ты последуешь своей судьбе, то останешься в ней, но если считаешь, что с тебя достаточно и того, что залечены твои телесные раны, то покинешь обитель завтра по утру.

Покидать монастырь, пока, не входило в планы Ники, поэтому она поднялась со скамьи и поклонилась настоятельнице, и когда мать Петра оставила ее в полном одиночестве, Ника в гулкой и прохладной тишине храма, сидя на скамье, решала, почему у настоятельницы, вообще возник подобный вопрос. Очень хотелось ответить матери Петре честно.

Она принялась перебирать в уме все, что знала о вере. Вот раньше верили в светлое будущее, в коммунизм, вплоть до того, что существовал, какой-то особый способ "большевистской прополки". Они с девчонками нашли такую брошюру в сельской библиотечке, когда отрабатывали летом практику в каком-то хозяйстве. А при слове "православие", ей сразу вспоминались старушки в темных платочках с постными лицами, строго следящими за каждым твоим движением в храме. По-настоящему верующего человека, она не встречала, разве, что свою бабушку. Но та, сама, никогда не говорила с ней о вере, да и то, только когда Ника начинала укорять ее за глупые предрассудки и темноту, с улыбкой говорила, что-то о том, что у Ники "еще не открыты духовные очи", и что она, как бы внучка ни корила ее, все равно любит ее. Ника чуть не заплакала: ей бы не укорять и не поучать бабулю, а сказать, что она тоже очень, очень любит ее. Но тогда бабушкина любовь казалась ей, само собой, разумеющейся как и то, что она, Ника, живет на этом свете.

Последние лучи солнца гасли на цветных стеклах витража. Храм медленно погружался в таинственный мрак. Аромат роз, разложенных вокруг алтаря, как будто, стал насыщеннее. И когда колокол пробил полночь, мать Петра, не дождавшись ее, сама пришла в храм, найдя Нику сидящей в полной темноте, на том же месте, где оставила ее.

- Я ничего не могу сказать вам о своей вере, - со вздохом ответила на ее молчаливый вопрос Ника. - Мои духовные очи еще не открыты.

- Честный ответ, - склонила голову на бок мать Петра. - Куда ты пойдешь, когда оставишь обитель?

- Не знаю

- Ты можешь остаться пока здесь, если захочешь. Сестра Терезия очень расположена к тебе и ей не помешала бы расторопная, толковая помощница.

- Хорошо, матушка, - просто ответила Ника, стараясь скрыть радость, и чувствуя как с ее плеч упала тяжесть неразрешенной проблемы: как быть дальше? Куда податься и на что жить? Теперь же она обрела пристанище и необходимую передышку.

Так Ника стала послушницей монастыря святого Асклепия. На третий день, после вечерней службы, когда она шла к летнему домику сестры Терезии, куда перебралась жить, ее призвали к настоятельнице. Не спрашивая ни о чем, Ника молча последовала за вестницей, молоденькой монахиней и впервые попала во внутренний дворик, окруженный кельями. Она шла по галерее, мимо колонн, что поддерживали стрельчатые потолочные арки, и низких дверей келий с небольшими смотровыми окошечками в них, и украдкой разглядывала внутренний дворик с аккуратно подстриженной туей и деревянными скамейками, что скрывали кусты роз. Остановившись возле двери, которой оканчивалась галерея келий, монахиня, тихонько стукнув в нее, вошла, вводя за собой Нику, после чего, тихонько выскользнув, бесшумно прикрыла за собой дверь.

Почти все пространство крохотной комнаты загромождал громоздкий стол, заваленный свитками, что оставлял место двум табуретам, да стулу с прямой спинкой, который сейчас занимала настоятельница. Кроме нее здесь находилась еще одна монахиня, что стояла у двери возле стены, опустив голову и спрятав руки в широкие рукава серой рясы. Похоже, она не принадлежала обители, так как вместо традиционного чепца и накинутого поверх покрывала, на ней была ряса с капюшоном, скрывающий ее лицо. Ника не помнила, что бы хоть раз встречала ее.

- Заходи, милая, - пригласила ее мать Петра и показав рукой на монахиню, сказала: - Это сестра Режина. При ней ты можешь говорить так же свободно, как если бы мы были с тобой совершенно одни.

И когда Ника поклонилась, продолжала:

- Сестра Терезия хвалит твое старание и добросовестность и настоятельно просит оставить тебя при ней. Это и будет твоим послушанием.

В ответ Ника, опять молча поклонилась. Ей нравилась ровная, не болтливая Терезия.

- Раз ты решила вступить в нашу семью, я должна поставить тебя в известность относительно главного правила, которому неукоснительно следует каждая обитель нашего ордена. А, именно: никакой магии. Вседержитель, вдохнув свой дух в наши бренные тела, никогда не оставляет нас и от того насколько крепка наша вера в него, настолько будет крепка наша душа и тело, и тогда нам по силам выдержать невозможное. А потому, дочь моя, для спасения своей безгрешной души, ты не должна знаться с существами у которых ее нет вовсе, что живут за счет магии и колдовства, привлекая к себе тем другие заблудшие души. Падшие в своем высокомерии они мнят, что повелевая демонами и вмешиваясь в тайны мироздания, могут по своему хотению менять судьбу людей, прельщая их всяческими невозможными соблазнами и невыполнимыми посулами. В своей злобе от того, что не имея бессмертной души и от того, что не будет им вечного спасения, они губят людей. Ты должна крепко усвоить то, что мы не можем, не должны общаться с такими проклятыми существами, как то: гномами, дворфами, эльфами и магами. О прочей иной нечисти я уже и не говорю.

Ника молчала, опустив голову, но в мыслях протестовала от услышанного. Никто и никогда не убедит ее в том, что, например, Борг бездушное существо, а потому, не сдержавшись, возразила:

- Но имея твердую веру, разве мы не можем пойти в своем милосердии дальше и не попытаться спасти этих падших?

У стены шевельнулась сестра Режина, сделав быстрое, неуловимое движение и вновь застыв на месте. А мать Петра внимательно посмотрела на Нику:

- Ни мы, ни они не готовы к этому. Наше милосердие полагается ими за слабость и глупость, - горестно покачала она головой. - Если бы ты знала, сколько моих духовных сестер и дочерей, что выйдя за стены обители, погибали, помогая подобным созданиям.

Все время их разговора, колебавшаяся до этого Ника, вдруг решилась, понимая, что сильно рискует своим дальнейшим пребыванием в обители.

- Но ведь и я... Вот... - она откинула с висков волосы, открывая свои островерхие эльфийские уши.

Настоятельница посмотрела на сестру Режин.

- Твоя честность и открытость только укрепляет наше решение принять тебя в обитель. Вижу мои слова удивляют тебя, - сказала настоятельница, перехватив непонимающий взгляд Ники. - Когда вытащили тебя из воды, то подумали, что ты эльф. К тому же тебя окружала сильная магия и это, отчасти объяснило то, как ты смогла преодолеть опасные речные пороги, не разбившись и не изломавшись о камни. Магия уберегла тебя, но это была не твоя магия. Мы ни о чем тебя не спрашиваем. У нас не в привычке выпытывать и дознаваться у тех, кто нашел приют в нашей обители, причины их бегства от мира. Мы верим - приспеет время и сестра наша доверит свою сокровенную тайну, исповедавшись и тем облегчит свою душу. Если же этого не случиться, то ее тайна будет похоронена вместе с нею. Твоего греха нет, что ты доверилась падшим, лукавым существам, славящимся своей изворотливой ложью. Сестра Режина развеяла все наши сомнения, уверив нас в том, что ты принадлежишь человеческому роду, хоть и имеешь прельстительный вид проклятого существа. Сестра Режина чувствует подобные вещи. Ее невозможно обмануть. Я благословляю тебя на послушание, Ника. Пойди сейчас к сестре Текле: она даст тебе рясу, в которую ты облачишься. До осени будешь, пока, жить с сестрой Терезией в ее летней хижине на окраине кладбища.

Ника поклонилась, подошла под благословение настоятельницы и вышла из кельи. Сестра кастелянша выдала ей рясу и апостольник, который Ника упрямо называла чепцом, пояс из льна, тунику, плащ, две нижние рубашки, рукавицы для зимы, деревянные сандалии, пару чулок, манто из овчины, и, как ни странно, штаны. Все это добро, помеченное особым образом, осталось в ларе у кастелянши, туда же была сложена, прежняя, мужская одежда вновь прибывшей сестры и амулет Бюшанса. Одевшись, здесь же, в кастелянской в свои новые одежды, Ника поспешила к сестре Терезии, объявить о том, что она пополнила ряды сестер обители и отныне будет жить с ней, до дальнейшего распоряжения настоятельницы.

Сестра Терезия тихо порадовалась этому известию, глядя на Нику сияющими глазами и с этого дня Ника обосновалась в летней лачуге с убогой обстановкой, где кроме лавок, да небольшого столика у единственного окна, больше ничего не было. Посреди лачуги, на присыпанной соломой земляном полу, был вырыт очаг, выложенный изнутри камнем. Над ним висел прокопченный котел в котором варили, упаривали и томили различные настойки и снадобья. На столе, уставленном мисками с семенами, горохом и бобами, каким-то образом отвоевал себе место и прочно обосновался, гладкий плоский камень, на котором стоял тяжелый, широкий пестик для растирания трав и измельчения семян. Лавки укрывали меховые полости и потому холодными ночами ранней осени, обитательницы хижины не мерзли. Густой плющ сплошь покрывавший стены хижины, защищал от дождей и не пропускал задувающего ветра, а перед сном шелест его листьев успокаивал и усыплял.

Нисколько не тяготил, вновь подвизавшуюся монахиню, и строгий монастырский уклад, когда нужно было подниматься в пять утра на раннюю молитву. Потом они с сестрой Терезией направлялись в лазарет, сменяя дежуривших до этого сестер, где осматривали раны, меняли повязки, кормили, выслушивая бесконечные жалобы и сетования на жизнь. Но мало было выслушать страдальца, нужно было еще приободрить его, дав надежду на, хоть и не скорое, но исцеление, а от душевных невзгод было одно лекарство-молитва. После они шли на утреннюю службу, если все было благополучно, если же нет, то кто-нибудь оставался в лазарете, чаще, конечно, это была Терезия.

Нике нравился даже скудный рацион их трапез всегда состоящий из бобовой похлебки и ключевой воды, подслащенной медом. Хлеб с сыром, или намазанный на него мед, считался лакомством. До обеда Ника с сестрой Терезией вертелись в лазарете и, как правило, на обед приходили никакие. Правда, шедший после обеда час отдыха, восстанавливал силы, но в большинстве случаев, они проводили его на ногах. Ника старалась на это время заменить Терезию, чтобы дать ей отдохнуть. Она заметила, что та любит копаться на грядках, словно отдает земле свою усталость и немощь. Ника же, наоборот, терпеть не могла возиться в земле, зато ей нравилось растирать травы для мазей, примочек и микстур и готовить настойки под руководством опытной сестры. Она внимательно слушала рассказы Терезии о свойстве каждой травы и при каких болезнях их используют. Теперь она, девчонка выросшая в городе, могла запросто узнать нужную траву и с толком применить ее.

После вечерней службы следовал ужин и тогда уже все расходились по своим кельям, готовясь ко сну. Вот в эти-то, вечерние часы и сказывалось преимущество их житья в лачуге, в которой сестры могли чувствовать себя относительно свободно. Накормив своих подопечных ужином и микстурами, отдав последние распоряжения, заступившим на дежурство сестрам, Ника и Терезия добравшись до нее, разжигали огонь в очаге, поджаривали на нем оставшийся от ужина хлеб и съедали его с повидлом, за которым Ника забегала в трапезную. Его, после уваривания на огне виноградного сусла из которого делали вино, получалось особенно много и добродушная сестра кухарка охотно делилась им со всеми сестрами. Ника с Терезией, сидя вечерами перед огнем, частенько им лакомились.

После затхлости больничного корпуса, где царствовал стойкий запах нездорового пота, немытых тел и мочи, в хижине, приятно пахло душистыми травами, успокаивающе потрескивал огонь в очаге и неспешно текли разговоры. Дождливыми вечерами, они закладывали оконце деревянной ставней и слушали шум дождя, барабанящего по крыше, стук капель в закрытую ставню, его шорох в густой листве плюща. В такие минуты говорить не хотелось и каждая думала о своем.

Иногда Ника нарушала молчание вопросом и всегда, пусть и не сразу, получала ответ. Как-то Ника вдруг спросила:

- Как можно понять силу своей веры?

По своему обыкновению, Терезия долго молчала и только когда они укладывались спать, залив огонь водой и укутываясь на своих лавках в меховой полог, ответила:

- Постоянством своей любви.

Утром, идя на службу, они срывали с грядок мокрые от росы листья салата и щавеля, выдергивали из земли, показавшуюся репку или крепкий капустный кочан и проходя мимо трапезной, оставляли у порога в корзине.

Как-то утро, после службы, мать Петра объявила о том, что с этого дня сестрам следует подумать о сборе урожая, как в монастырском саду, так и в их лесном угодье. Сестры заметно оживились. Терезия не могла оставить лазарет и снарядила на сборы Нику, дав ей большую корзину и необходимые указания. Торопливо кивая ее словам, Ника подхватила корзинку и стараясь не бежать, поспешила к воротам, где собиралась группка монахинь, отряженных в лес, взбудораженных, возбужденных и немного испуганных, как будто они отправлялись к неведомым, далеким землям. Наконец, сестра привратница открыла калитку в воротах и благословила избранниц, пожелав им вернуться с хорошим урожаем.

Для Ники местность за оградой монастыря на самом деле являлась таинственной землей и она с любопытством, осматривалась, пока одна из сестер, неожиданно не отделилась от их небольшой группы, уже входившую под тенистые своды леса, и не продолжила свой путь по дороге.

- Куда это она? - спросила Ника у молоденькой монахини, шедшей впереди нее.

Монахиня хорошо знала Нику, так как часто дежурила вместе с ней в лазарете, а потому охотно ответила, покачав головой:

- Бедняжке придется целый день собирать подаяние в деревне.

- Здесь есть деревня?

- Да совсем рядом, но сестры всегда возвращаются оттуда с пустыми кружками.

- Деревня так бедна?

- Нет, напротив. Благодаря милости Вседержителя, она процветает, из-за того, что там держат гостиницу, чтобы тем, кто приехал просить милосердного Асклепия о помощи, было где остановиться. И добрые люди не скупясь, подают сестрам... - монахиня запнулась и умолкла, и Ника закончила за нее:

- Однако в обитель они возвращаются без подаяния. Так?

Монахиня печально кивнула. Они шли по лесной тропе щедро усыпанной хвоей и шишками, отчетливо пахло сосновой смолой.

- Поверить не могу, - прошептала Ника, - что сестер грабят. Орки?

- Если я тебе расскажу, будет похоже на то, что я жалуюсь, - обернувшись к ней, тоже шепнула монашка и Ника поторопилась поравняться с ней. Сначала девушка испуганно огляделась, но поняла, что вроде никто не собирается возражать против такого вопиющего нарушения устава и тихонько продолжала:

- Матушка повелела нам принимать все, что бы ни происходило, как испытание и уповать на милость Вседержителя и святого Асклепия. Тебя возмутило то, что ты услышала от меня сейчас, значит я ранила тебя своими словами. Не спрашивай же меня больше об этом. Мои слова только попусту возмутят твою душу и займут ум праздными мыслями. Молись Вседержителю, что бы матушка ни наложила и на тебя это послушание, потому как оно чистое наказание.

И Ника с досады тихонько чертыхнулась. Тропинка вывела их к ячменному полю на котором трудились жнецы. Меж ячменных колосьев синели васильки. Поле было поделено на равные наделы, границы которых обозначали "соломенные факелы" - клочок соломы, прикрученный к палке, воткнутой в землю. Пройдя по тропинке, ведущей вдоль поля, с опущенными долу лицами, монахини снова углубились в лес. Тропинка привела их под дубы, где одна из сестер осталась, чтобы собрать желуди для свиней.

Постепенно, от того, что монахини разбредались кто куда, их группка таяла: кто собирал плоды букового дерева, кто орехи. Одна из сестер набивала мешок из рогожи сухими листьями и мхом для подстилки скоту. Нике выпало собирать дикий хмель. И, конечно же, никто из них не смог удержаться, чтобы не набрать грибов, черники и терновых ягод. Повезло и Нике - она набрела на рябину арию, срезав от нее черенок. Сестре Терезии давно хотелось высадить ее в монастырском саду. Еще она нашла грибное место под елями, где стоял запах сырости. Начала собирать грибы и увлекшись залезла в какие-то заросли, но протянув руку к очередному грибу, манившего ее крупной коричневой шляпкой с приставшим к нему сухим листом, тут же брезгливо отдернула ее, чуть не угодив пальцами в липкие тенета паутины.

Корзины были полны, но монахини не торопился возвращаться в обитель, слишком хорошо было в лесу. Самая старшая из них, с умилением оглядываясь, заметила, что стоят последние погожие деньки.

День спустя, вечером, Ника и Терезия сидя за столом в своей хижине, занимались тем, что выжимали сок из капустных листьев, который добавляли в купорос, для того, чтобы чернила приобрели пурпурный цвет. Заказ поступил к ним из скриптория через мать Петру. Ника потянулась к ступке, что стояла на полке, в которой тяжелым пестиком должна была разбить, а потом размельчить чернильный орех. Достав ступку, она машинально поймала, скатившийся из-за нее свиток. Поставив ступку на стол, Ника развернула жесткий пергамент и прочитала первое, что попало ей на глаза:

- "Бузина черная и красная - тепла и суха. Символизирует усердие. Масло из ее зерен полезно от подагры. Омела с бузины, растущей по соседству с ивой - помогает от эпилепсии. Цветы исцеляют рожу и ожоги. Зерна - потогонны. Кора полезна от водянки. Маленький прутик, сорванный незадолго до октябрьского новолуния и разломанный на девять кусков - помогает от водянки. Вода из листьев убивает мух." Надо бы сказать об этом сестре в трапезной. Она измучилась выгонять их от туда.

- Ты, умеешь читать? - оторвавшись от своего занятия, взглянула на нее Терезия.

- Да.

- Что там еще написано?

- "Каштан. - начала читать Ника. - При ревматизме в руке или ноге, как можно чаще брать в руки три каштана, перебирая их пальцами. Когда боль утихнет, положить каштаны в карман. При ревматизме ноги класть каштаны в чулки. Полезно так же положить под тюфяк две старые подковы: одну в ногах, другую - под изголовье". По-видимому, очень действенное средство.

- Не знаю, - пожав плечами, отозвалась Терезия. - Я сие не пробовала, этот свиток принадлежал сестре Умбрии, что жила здесь до меня. Она умела читать и писать, - и помолчав немного, спросила: - Ты тоже умеешь писать?

- Умею.

- В скриптории хранятся книги в которых описаны старинные рецепты. Сможешь ли ты переписать некоторые из них для меня?

- Смогу.

- Тогда я испрошу дозволение у настоятельницы, чтобы ты могла читать и писать с тех книг. Тогда мы сможем изготовить новые настойки и мази, которые может быть, будут посильнее и действеннее чем те, что готовим сейчас.

Подниматься по утрам становилось все труднее. Ника высовывала нос из-под теплого меха полога и нюхала холодный воздух, пропахший, схваченной первыми заморозками, листвой. Это были самые трудные, почти невыносимые минуты стылых предрассветных сумерек. Но это не было аскезой, умерщвлением плоти, как думала вначале Ника: просто монахини предпочитали работать при дневном свете, сберегая свечи, да и просто опасаясь пожара. Зато в эти самые часы в мире царило совершенное спокойствие и светлая гармония, не потревоженая человеческими заботами, страстями и суетой, как и особая тишина о которой она и не подозревала раньше и тихие слова молитвы, что вплетались в нее.

Этим утром, по окончании службы к ней подошла сестра Изабелла, высокая, худая монахиня, возраст которой трудно было определить. Она обладала чистым, высоким голосом и руководила монастырским хором. Жестом, сестра Изабелла попросила Нику остаться, тогда как остальные монахини покидали храм, следуя в трапезную.

- Что вы думаете, сестра, о сегодняшнем пении? - спросила она, глядя на Нику.

- Сестры немного торопились и глотали слова, - прямо ответила Ника, глядя вслед уходящим монашкам.

- А я постоянно порицаю подобную поспешность, приучая петь неторопливо, четко выговаривая каждый слог, - отчеканила сестра Изабелла. - Но, я хотела бы послушать и вас. В мою обязанность входит прослушивать каждую, вновь поступающую к нам сестру. Не беспокойтесь вам позволят потрапезничать, даже если вы опопздаете.

Ника кивнула и вслед за ней поднялась на хоры - площадку балкона перед небольшим органом с высокими музыкальными трубами. Сестра Изабелла, устроившись перед ним на скамеечке, взяв на нем несколько нот, пропела первую строчку "Славы Асклепию", попросив Нику пропеть услышанное настолько громко, насколько способна. Ника послушно пропела, но, взяв высокую ноту, не удержавшись, подошла к перилам балкона, и допела, посылая звуки вниз, в просторный зал храма, где отражаясь от стен, они дошли до Ники в двойном усилении.

- Отличная слышимость, - восхитилась она, поворачиваясь к сестре Изабелле.

Та смотрела на нее счастливыми глазами.

- Я буду говорить о вас с матушкой, - сдержанно проговорила капелланша. - Вам должны разрешить петь в хоре.

Уже после вечерней молитвы, когда Ника стараясь успеть до ужина, поспешно пропалывала грядки, собирая с них остатки урожая, из-за хижины появилась маленькая и широкая сестра Текла, что выдавала ей одежду. Аккуратно ступая меж грядок и придирчиво оглядывая их, сестра кастелянша подошла к Нике. Сказав дежурное приветствие, она поинтересовалась где сестра Терезия. Не отрываясь от своих сорняков, Ника сказала, что она в больничном корпусе, делает кровопускание больному.

- Мать Петра просит тебя прийти к ней до ужина, - сухо сообщила Текла. - Так, что оставь свои дела и следуй за мной.

Стряхнув с ладоней землю и отряхнув рясу, Ника послушно последовала за ней. Монастырские правила не допускали не подчинение старшим и были очень строги на этот счет. Настоятельница была озадачена.

- Право, не знаю, как мне быть, - благословив Нику, сказала она. - С одной стороны, сестра Терезия просит о том, чтобы я дала разрешение допустить тебя в скрипторий, где бы ты могла читать и выписывать из старых манускриптов рецепты целителей. С другой стороны, сестра Изабелла настаивает на твоем обязательном пении в хоре, уверяя, что у тебя чуткий слух и разработанный голос. Не будут ли для тебя все эти обязанности, выполняемые разом, непосильным послушанием? Обитель испытывает одинаковую нужду, как в певцах, так и в знающих лекарях, не говоря уже о переписчиках книг. Писать и читать здесь, кроме тебя, умеют только сестра Текла, я, да сестра Режина.

- Я справлюсь, - не задумываясь ни минуты, пообещала Ника, так что мать Петра внимательно взглянула на нее.

- Не взяла ли ты на себя тайную аскезу? Если так, знай - я не благословлю тебя на это.

- Нет, матушка

- Ступай. Сестра Режина предупреждена, что ты будешь приходить в скрипторий после вечерней службы.

Ника зашла в больничный корпус и сообщила Терезии, что отныне ей разрешено посещение скриптория в часы, после вечерней службы и чтобы сестра не теряла ее, по возвращению в летнюю хижину. Терезия была довольна и тут же попросила посмотреть и выписать рецепты о снятии сердечной боли и останавливание кровотечения. Спеша к хижине, Ника зашла в трапезную, получила горшочек с повидлом, занесла его в хижину, вымыла руки в бочке с дождевой водой и через кладбище, направилась к скрипторию. Ей было любопытно.

Скрипторий представлял собой, квадратную башенку в один этаж с высокими, арочными окнами в свинцовых переплетах и толстыми зеленоватыми стеклами, вставленными в них. Третья, "глухая" стена - зады скриптория, выходила к ограде, а четвертая, обращенная к кладбищу, имела каменное крыльцо с низкой полукруглой дверью. Ника поднялась на него и огляделась. Эта часть монастыря была безлюдна, сюда никто не приходил.

За оградой виднелась темная неровная стена леса, а над нею багровым шаром горело предзакатное осеннее солнце. Воздух пах палыми яблоками, сырой землей и холодом подступавших сумерек. Стукнув тяжелым стальным кольцом в дверь, что утопала в толще стены, Ника вошла в скрипторий, с любопытством оглядывая светлую, сухую комнату с высоким, сводчатым потолком. Здесь стоял особый запах, свойственный всем библиотекам: запах пергамента и пыли. В скриптории никого не было и Ника, с интересом оглядываясь, стояла у порога, ожидая, когда ее, наконец, услышат и пригласят.

В глубоких нишах каждого окна, что располагались по два, с каждой стороны, напротив друг друга, были устроены кабинеты, с деревянными пюпитрами и скамьями, боком примыкавших к окну. Эти ниши-кабинеты были довольно уютны, а высокие окна с избытком давали необходимое освещение. Стену, между ними, занимали громоздкие шкафы забитые книгами и свитками. В углу находилась низкая дверь, видимо ведущая в келью сестры Режины.

Вот из нее-то и вышла она к Нике, встретившей ее поклоном. И получила, в ответ, столь же молчаливый поклон. Лицо сестры Режины было по-прежнему скрыто капюшоном, так, что оставались видны только полные губы. Она сделала знак, чтобы Ника подошла к ней и указала на книжные шкафы, видимо разрешая доступ к ним. Потом, взмахом руки в широком рукаве, показала на ближайший кабинет у окна, после чего повернулась и ушла к себе.

Как только за ней захлопнулась низкая дверь, Ника вздохнув свободнее, взяла резную скамеечку и пристроив ее к шкафу, дотянулась до самого верхнего фолианта на корешке которого было вытеснено какое-то кустистое растение, взятое в овал медальона. Подхватив тяжеленный фолиант, она осторожно сошла со скамеечки, подошла к пюпитру, положив на него книгу, развязала узел толстой пеньковой веревки и откинула деревяшку, служившую книге обложкой. Устроившись на войлочной подушке, брошенной на скамье, Ника начала бережно переворачивать жесткие листы, выделанные из телячьей кожи.

Они были сплошь заполнены мелким, округлым бисерным почерком, но уже через несколько страниц почерк поменялся на крупный угловатый с ровным наклоном. Ника не ошиблась в своем выборе - вся книга была посвящена травам, скрупулезно описывая не только их свойства, но и признаки, по которым можно было узнать нужное растение и места, где оно обычно произрастало. А вскоре, наткнулась и на рецепты о которых просила ее Терезия и, с непривычки, неловко орудуя стилом, карябая им по шероховатому пергаменту, обрывки которого лежали здесь же на пюпитре, попыталась их записать. Трудно отучиться думать, что держишь в руках не гелевую ручку, которой можно писать на бросовой бумаге, а стило. Стерев пемзой небрежно написанное, Ника принялась выводить чуть ли не каждую букву, от усердия, словно первоклашка, склонив голову набок и высунув язык.

Солнце бросило последние багровые лучи в толщу зеленоватого стекла скриптория и скрылось за горизонт. Заложив нужную страницу сухим цветком, который когда-то давно положил меж страниц переписчик, возможно даже тот, что писал круглым, бисерным почерком и закрыв книгу, Ника отнесла ее на место. Она не сразу поняла, что в скриптории не одна. В сгущавшихся сумерках темнела неясным силуэтом неподвижная фигура, сидящая за одним из пюпитров. От неожиданности у Ники душа ушла в пятки. Она так увлеклась переписыванием, что не заметила, как молчаливая Режина прошла мимо нее, потому что та сейчас сидела в кабинете, позади Никиного, через проход.

- Благодарю вас, сестра, - пробормотала, едва пришедшая в себя, Ника. - Да будет с вами благодать Вседержителя.

Монахиня ничего не ответила, продолжая сидеть молча, не шевелясь, нагоняя на Нику ничем не объяснимую жуть.

Этим же вечером, читая у очага, пергамент с выписанными рецептами, Ника, после того как все они были одобрены Терзией, спросила:

- Кто такая, эта сестра Режина?

- Тебе лучше не знаться с ней, - с несвойственной ей неприязнью ответить та.

На следующий день, после утренней службы, Нику призвала на хоры сестра Изабелла. Проведя с ней распевку, она, отпуская ее, заявила, что отныне, Ника должна будет каждую службу проводить на хорах.

День прошел в лазарете, а после в сборе позднего урожая яблок и груш. Вечером, в назначенное время, Ника вновь отправилась в скрипторий. Проходя под вековыми вязами кладбища, она думала, почему это сестру Режину освобождали от всего и вся, и Ника не смогла бы даже с уверенностью сказать, что видела ее на службах. Ни дежурства в больнице, ни сбор урожая, ничто это, словно бы, не касалось сестры Режины. Постучавшись в дверь скриптория, Ника вошла.

Зал, освещенный с двух сторон, сочным предзакатным солнцем, был пуст. На всякий случай громко поздоровавшись, Ника направилась к книжному шкафу, и, чувствуя как приятно ноют, натруженные за день мышцы, продолжала думать о Режине. В конце концов, решив, что та попросту немая, Ника и думать позабыла о ней, устроившись с книгой в отведенном ей нише-кабинете. Ловя последние лучи солнца, Ника торопилась переписать рецепты лечебных снадобий, уже ловко управляясь со стилом и борясь с искушением, как следует порыться в шкафу с книгами. Вдруг ей повезет и она отыщет, что-то, что касается Зуффа. Нет, все же будет лучше сперва спросить разрешение у этого "тормоза" - Режины.

С последним угасшим лучом, когда строчки слились в одну сплошную линию, а в скриптории быстро воцарялись тихие сумерки, Ника, не без сожаления, захлопнула книгу, и поднявшись из-за пюпитра, вздрогнула от неожиданности, чуть не выронив ее. Сестра Режина сидела на своем вчерашнем месте, все так же не шевелясь. Жесть! Физически чувствуя на себе ее взгляд, Ника заставила себя спокойно, хоть и сковано, подойти к шкафу и поставить книгу на полку. Теперь, в потемках, предстояло миновать эту безмолвную фигуру, словно взять некую непреодолимую полосу препятствия. Нике страшно хотелось промчаться мимо, сломя голову, не сказав ей ни слова, чтобы ни минуты лишней не оставаться с ней наедине в темнеющем гулком помещении, уединенного скриптория. Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ускорить шаг, Ника пошла к выходу, но остановилась и подошла к сестре Режине, просто из какого-то упрямства.

- Благодарю вас, сестра.

Монахиня оставалась неподвижной, словно изваяние. Вежливость была соблюдена и можно было уходить и желательно побыстрее.

- Скажите сестра, Режина, вы до сих пор видите магию вокруг меня? - удерживая себя на месте, спросила Ника. С чего это ей так свербит бежать? С каких таких потрошков?

Силуэт Режины уже растворился в сгустившихся сумерках и она безмолвствовала. Выдержав от силы три удара сердца, Ника ринулась к выходу и уже в дверях до нее донесся, заполнивший все пространство скриптория, шепот:

- Не ви-ижу-у...

Ника осознала себя на темном кладбище, после того как с размаху налетела на каменное надгробие, больно ударившись о него коленкой. Ее трясло от ужаса. Вокруг стояла непроницаемая темнота осенней ночи. Небо заволокло тучами. Ника целую вечность плутала среди могил и это при том, что она наизусть знала дорогу и видела куда идет. Вокруг призрачно белели надгробия. Днем как-то не замечалось, что их так много. Все ее мысли словно заморозило, остался один животный ужас и желание уйти как можно дальше от этого жуткого скриптория.

Впереди мелькнул слабый огонек, такой живой, сулящий безопасность. Она поняла, что миновала кладбище и подходит к источнику слабого света - летней хижине сестры Терезии. Но вместо того, чтобы быстрее достигнуть желанной цели, Ника остановилась. Она не могла вот так ввалиться в дом, до смерти напугав свою наперсницу, которой, вряд ли сможет внятно объяснить только случившееся с ней. Как сомнамбула, Ника развернулась и побрела к трапезной, оступаясь и спотыкаясь в полной темноте. Окна трапезной равнодушно и пусто чернели, зато окошечко кухни светилось, значит сестра Бети еще не закончила оттирать сковороды и чистить горшки.

Сестра Бети и правда оттирала песком чугунную сковороду, когда распахнулась дверь и на пороге появилась сестра Ника с блуждающими глазами, бледным как полотно лицом, явно пребывая не в себе. Да и Ника, по тому как вытянулось, при виде ее, лицо монахини кухарки, а глаза сделались вдвое шире, похвалила себя за решение, прийти сперва сюда, а не к сестре Терезии. И когда рухнула на стул, сестра Бети, ни о чем не спрашивая, поспешила подать ей кружку воды, но Ника отвела ее руку, прохрипев:

- Джину, водки, рому... что у тебя есть?

- Вино... - заморгала Бети белесыми ресницами.

- Давай...

Метнувшись в кладовую, Бети побулькала там и вынесла полную кружку вина. Схватив ее, Ника одним махом выпила ее до дна. После этого к ней потихоньку вернулась способность рассуждать, но как...

- А... так ты, значит, у нас говорящая, а не немая... Да за такие шутки в зубах бывают промежутки! Пугать меня вздумала... она у меня от святости скоро светится будет! Устроила тут мне... Бети, налей еще... С-стеррва... Прости, Бэт, это не ты, конечно, но без ругани никак... у меня ж прям волосы стынут в жилах... - жаловалась Ника, заплетающимся языком.

Но Бети, прижав кулачок ко рту, не двинулась с места. И тут Ника увидела перед собой сестру Теклу с праведным ужасом взирающую то на нее, то на пустую кружку из-под вина.

- Слушайте! - напустилась на нее Ника. - Разберитесь, наконец, с этой, со своей сестрой Режиной... На хрена вы держите у себя такой волшебный экземпляр! Она у меня дошепчется, я ее ведь и протереть могу с песочком!

- Сестра Ника, как вы посмели! Вы пьяны! Немедленно отправляйтесь спать! А завтра с вами разберется мать настоятельница! - завопила на нее Текла, тряся обвисшими щеками.

- Спать! Да у меня, блин, башню сносит... я может стою по колено в шоке и ни за что теперь глаз не сомкну... Понятно... Бет, налей!

- Как вы себя ведете?! Что это за разговоры? Сестра Бети, куда это вы?! Немедленно вернитесь назад!

- Де не ори ты! Одна шепчет, другая орет!

Сестра Текла вдруг захлопнула рот. Не закрыла, а именно захлопнула, словно резко опустили заслонку на темный зев печи.

- Как ты смеешь произносить подобные непристойности в стенах святой обители? - прошипела она, придя в себя. - Ты ответишь за это... Посмотрим, что ты скажешь, когда тебя вышвырнут отсюда...

И она резко развернувшись, пошла к двери.

- А мне по фигу! - прокричала ей в след разбуянившаяся Ника. - Слышь ты, компостер!

- Видела... мозги мне формирует, - пьяно фыркнула она, когда Бети, не без уважения взглядывавшая на нее, поставила перед ней полную кружку вина...

Утром Ника обнаружила себя, лежащей на полу у кухонного очага, укрытой пыльной мешковиной. Голова на удивление была ясной и она помнила все, что с ней происходило вчера. Встав, она отряхнулась и умывшись из рукомойника, вышла из кухни. Спору нет, с сестрой Теклой она погорячилась, вина которой была только в том, что она не вовремя подвернулась Нике под руку со своими нотациями.

- Сестра Ника, - окликнули ее.

Из окна трапезной махала рукой, подзывая ее, Бети. Ника подошла к ней готовая к самой ужасной новости.

- Зайди в трапезную, сестра - пригласила кухарка.

Пока монахини стояли на утренней службе, она накрывала столы для раннего завтрака. Деревянные миски уже наполнил черпак овсяной каши и рядом лежали ломти ржаного хлеба с сыром.

Бети, разливающая молоко из кувшина по глиняным кружкам, с сочувствием глядя на Нику, сказала:

- Поешьте. В ближайшее время, вам вряд ли это удастся.

- Что, вот так сразу, выкинут из монастыря? - потеряно спросила Ника, обреченно опустившись рядом на лавку.

- Сестра Текла подобного ни за что не спустит, - покачала головой Бети. - Но вы единственная, кто не побоялся говорить с ней так... храбро.

- Ну да, - кивнула Ника, разбалтывая деревянной ложкой кашу в молоке. - Но, прежде я выпила полную кружку вина и нахамила ей только потому, что была пьяна. Вот и вся моя храбрость.

- Все же было отрадой видеть, что кто-то смог поставить сестру кастляншу на место. Я буду молиться, чтобы вас оставили в монастыре.

- Спасибо, Бет, - с благодарностью взглянула в белесое лицо монахини Ника.

Надо же было уродиться с белесыми волосами, бровями и ресницами и при этом, иметь яркие веснушки.

Она успела к концу утренней службы, затесавшись среди сестер, стоящих у самых дверей. На хоры подниматься уже не имело смысла. Зачем? Служба закончилась и монахини, опустив глаза, не глядя по сторонам, - что строго запрещалось, - потянулись к выходу из храма. Но Ника, все же, замечала на себе их короткие, быстрые взгляды. К ней подошла молоденькая послушница и зардевшись, тихо проговорила, что матушка, просит сестру явиться к ней сей же час. Ника поклоном выказала свою полную покорность и последовала за ней к кельям, где, пройдя галерею, остановилась у дверей настоятельницы. Послушница постучалась, вошла и доложила о Нике. Глубоко вдохнув и выдохнув, Ника переступила порог. Конечно же, кроме самой настоятельницы здесь присутствовала сестра Текла. Судя по красным пятнам горящих не впалых щеках матери Петры и поджатым губам кастелянши, их разговор был не легким. Обе повернулись к вошедшей, что остановилась возле дверей и виновато опустила голову, стиснув руки в широких рукавах рясы. После непродолжительного, недоброго молчания, настоятельница сухо поинтересовалась:

- Сестра Текла донесла о вашем недопустимом, возмутительном поведении. Признаете ли вы обвинение старшей сестры в том, что вчера вечером были... непотребно пьяны?

- Признаю, - храбро отозвалась Ника.

- Признаете вы также, обвинение старшей сестры в том, что поносили ее бранными словами?

- Признаю

- Вы сами слышите, что ослушница признается во всех своих мерзостных проступках, - ликующе ввернула сестра Текла.

- Мы вынуждены просить вас, оставить нашу обитель, - отчужденно произнесла мать Петра, не обратив внимание на праведный гнев сестры кастелянши.

Ника поклонилась и повернулась, чтобы уйти под удовлетворенный, торжествующий взгляд сестры Теклы.

- Разве я вас отпускала? - рассердилась настоятельница.

- Нет, матушка, но...

- Ко всему прочему, в тебе нет ни капли здравого смысла. Почему ты ничего не говоришь в свое оправдание? - распекала настоятельница ничего не понимающую Нику.

- Потому что, мне нечего сказать, - лишь прошептала она.

- Она сама, слышите... - ликуя, воскликнула Текла.

- Прошу вас, сестра... - прервала кастеляншу настоятельница и снова повернулась к Нике. - Сестра Бети рассказала, что вчера поздним часом, ты появилась на кухне в ужасном состоянии. Она сказала, что ты выглядела так, будто вот-вот лишишься рассудка и только вино помогло тебе прийти в себя. Так ли это было? Отвечай!

- Да, матушка

Настоятельница вздохнула с явным облегчением.

- Что напугало тебя так, милая?

Но ее смягчившийся, по отношению к ослушнице тон, очень не понравился Текле.

- Что бы ее ни напугало, она не должна была вести себя со мной, старшей сестрой обители, подобным образом.

Мать Петра жестом призвала ее к молчанию, не спуская внимательных глаз с Ники.

- Что напугало тебя? - настойчиво повторила она.

- Я... - Ника облизала пересохшие губы. - Я шла по кладбищу в темноте и... меня напугал крик совы, матушка.

- Откуда ты возвращалась? - продолжала допытываться настоятельница.

До Ника вдруг дошло куда она клонит и подняв голову, открыто посмотрела ей в лицо. Мать Петра все знала и ждала лишь произнесенных вслух слов признания. Однако, для Ники было ясно и то, что она не сдаст эту стерву Режину, а разберется с ней сама.

- Ты ведь была в скриптории? - подбодрила настоятельница Нику решив, что та боится говорить о Режине.

- Да

Настоятельница оживилась, а кастелянша сникла, прижалась к стене и украдкой сотворила оберегающий знак.

- В час, когда ты находилась в скриптории, Режина что-то сделала тебе? - прямо спросила настоятельница. -?

- Ничего

Мать Петра с надменной улыбкой рассматривала Нику.

- А ведь тебе придется еще не раз пойти в скрипторий.

От этого напоминания Нику слегка затошнило.

- И что? - от того, строптиво спросила она и тут же поспешно исправилась, упавшим голосом выдавив: "Да", только такого ответа требовал устав обители от послушниц.

Мать Петра прошлась по кабинету, потирая сухие ладони.

- Мы не будем принимать поспешное решение, порося тебя покинуть нашу обитель. Не правда ли, сестра Текла?

С испуганными глазами, с расслабленным ртом и от того с еще больше обвисшими щеками, сестра Текла закивала головой, поспешно соглашаясь с настоятельницей.

- Но и оставить без последствий твой проступок мы не можем. Твое поведение, по отношению к старшей сестре, было недопустимым.

- Простите меня, сестра Текла, - извинилась Ника в сторону кастелянши.

Но та даже не взглянула на нее.

- Мы накладываем на тебя урок. Сразу же, как выйдешь отсюда, ты отправишься с кружкой для подаяния в деревню, где целый день будешь собирать милостыню. В обитель вернешься к вечерней службе, что бы поспеть в скрипторий.

Ника поклонилась и выходя от настоятельницы, услышала прерывающийся шепот разволновавшейся Теклы:

- Не слишком ли суровое наказание вы наложили на нее?

Светлое, чистое утро обещало ясный, погожий день. На небе не видно ни облачка, а солнце уже грело вовсю. В мрачной темноте сводчатой галереи, Нику ждала послушница, приходившая за ней от настоятельницы. В руках она держала дорожный посох и помятую жестяную кружку для подаяния и когда Ника остановилась возле нее, молча передала, все это, ей. Из под сумрака галереи Ника вышла на чисто выметенный монастырский двор. У трапезной сыпала птицам, оставшиеся от завтрака, хлебные крошки, сестра Бети. На скамье, у ворот, сидела Терезия, следя за приближением своей подопечной с напряженным вниманием. - Судя по тому, что на тебя наложен нелегкий урок, тебя, благодарение Вседержителю, все же не прогнали из обители, - сказала она, как только Ника подошла к ней. - Не прогнали. - Уф, - с облегчением выдохнула сестра Терезия. - Я горячо молилась Вседержителю о том, чтобы с тобой обошлись милосердно. - Я этого не заслужила, если честно... - Послушай, - прервала ее Терезия, - не пытайся сохранить подаяние. Приноси то, что получишь. - Почему? - Сама поймешь, почему? А теперь отправляйся. Да хранит тебя Вседержитель, - благословила ее Терезия. Сестра привратница объяснила ей, что дорога ведет прямо в деревню и, что войдя в нее Ника должна будет встать с кружкой на деревенской площади, напротив гостиницы. Что ж, во всяком случае, все это казалось вполне безобидным, по сравнению с вечерним визитом в скрипторий... Может, ей вообще не возвращаться в монастырь, а заночевать у добрых людей в деревне, где нибудь на сеновале? Думая об этом пути отступления, Ника шагала по дороге, взбивая сандалиями дорожную пыль. На ее поясе болталась кружка, а ладонь сжимала, отполированный сотней рук монахинь, посох. Она вдыхала лесной воздух. Вокруг стоял лес, что теряя листву, становился все прозрачнее. Деревня к которой она подходила была большой и зажиточной. Некоторые дома даже оказались крыты деревянной черепицей, а не соломой и, судя по трубам дымоходов в них находился закрытый очаг или камин. Каждый дом окружал сад, а ветки яблонь, гнущихся под обилием плодов, поддерживали подпорки. Под ними стояли полные корзины с раскатившимися вокруг них яблоками. С огородов уже была собрана большая часть урожая. Пахло скошенной травой. Стоявшие у колодца деревенские кумушки враз умолкли, когда мимо них прошагала Ника и ответив на ее поклон, вновь взволнованно зашушукались за ее спиной. Навстречу с гоготом, переваливалась стайка гусей, которую гнал перед собой хворостиной мальчишка лет шести. Ника вышла на небольшую площадь, что раскинулась между двухэтажной гостиницей и таверной, а между ними высилась статуя святого Асклепия с посохом и чашей в руках. "Отлично! - приободрилась Ника - По крайне мере, у меня имеется товарищ по несчастью в лице самого святого". Положив посох к ногам, Ника отвязала кружку от пояса и взяв ее в руку, замерла на месте. "Вот ты уже и побираться начала, Караваева. Что же будет дальше?". На подаяния здесь действительно не скупились и к обеду ее кружка была наполнена до половины мелкой монетой. Ника оставалась на ногах сколько сколько могла, потом присела на нагретое солнцем каменное подножие статуи. Она развлекала себя тем, что рассматривала гостиницу, трактир и прохожих, спешащих по своим делам и не обращавших на нее внимания. Жители этой деревни, соседствующей с монастырем уже привыкли к монахиням, стоящих у статуи почитаемого ими святого, как к неотъемлемому здешнему виду. Два мужичка кряхтя, протащили мимо тяжелую колоду. К тетушке, что пряла, сидя на пороге своего дома, подошла старуха и они завели неспешный долгий разговор. Громыхая деревянными ободами колес, проехала телега, с покачивающимся на ней стогом сена. На нем вольготно развалился возница, изредка дергая за длинный повод смирную лошадку. Сначала с любопытством, а потом с удивлением рассматривал он Нику. "Ну, да, да! - спохватилась она. - Монахиня должна стоять здесь целый день, не поднимая взора, а не глазеть по сторонам". Ника опустила глаза, рассматривая камень, которым была вымощена площадь, пока ее не отвлекли вопли, рассорившейся вдруг старухи и тетушки, до того мирно беседовавших. Тетушка подхватив свою прялку, скрылась в доме, захлопнув за собой дверь, а старуха в досаде плюнула и поплелась прочь, опираясь на клюку, что-то гневно бормоча себе под нос. Больше ничего занимательного не случалось и Ника стала разглядывать своего соседа - Асклепия. Когда она изучила каждую складку каменного плаща своего патрона, его выщербленное лицо с широко раскрытыми пустыми глазами, обгаженную птицами чашу с лекарственным настоем в руке и посох, увитый виноградной лозой; когда поправила увядшие цветы на его подножии и сняла огарки свечей, ее внимание переключилось на гостиницу, чью крышу, крытую красной черепицей, украшал резной флюгер в виде флага. Побеленные стены украшали крашенные красной краской толстые балки. Верхний этаж в три окна, нависал над дверью, смотрящей на улицу круглым смотровым оконцем, под ним свисала вывеска: вырезанный из жести, единорог, поднявшийся на дыбы, попирающий название гостиницы, выведенной готическими буквами: "Единорог". Трактир напротив, конечно же, назывался "У Единорога" и много уступал своему соседу: одноэтажный дом в три слюдяных окошка, с распахнутыми ставнями и дверью. С глухого торца, над крышей, крытой гонтом, высилась каменная труба дымохода. В трактир постоянно кто-то входил и выходил и оттуда до Ники доносились аппетитные запахи стряпни, жарящегося лука и мяса. Ближе к обеду вышел трактирщик, опустил в кружку медяк и сунул Нике толстый ломоть хлеба с куском прожаренного мяса. Ника молча, с благодарностью поклонилась ему. Кивнув в ответ, трактирщик заглянул в ее кружку, вздохнул и удалился к себе. Сначала ей больше подавали те немногие постояльцы, что остановились в гостинице - зажиточные горожане и торговцы. Утром они выводили своих страждущих близких, аккуратно укладывая их на солому в телегу, которую нанимали тут же в деревне, либо усаживали в седло, впереди себя и везли в монастырь. После полудня, с поля стали возвращаться крестьяне. Утомленные, расслабленные, неся на плечах кто грабли, кто косу, сжимая в руках узелки, в которых был завязан их нехитрый обед, с любопытством и каким-то тайным ожиданием смотрели на Нику, быстро отводя глаза. "Так, так... и что все это значит?» - поднапряглась она. За возвращающимися крестьянами потянулись, груженые сеном, телеги. За ними носилась, загорелая ребятня, норовя на ходу заскочить на торчащую позади жердь. Через какое-то время, отдохнувшие, приодетые крестьяне начали подтягиваться к трактиру, бросая в кружку монашки монеты. Их щедрость даже начала умилять Нику. На площади появились принаряженные молодые женщины с детьми на руках и девушки. И те и другие посматривали в сторону трактира, куда скрылись их мужья и милые. У трактирной стены присел здоровенный детина неопределенного возраста с плоским одутловатым лицом. Голову его покрывал грязный чепец, а засаленная рубаха из домотканого сукна, с многочисленными заплатами, была подвязана скрученной веревкой, на концах которой висели какие-то деревянные бирюльки и птичьи кости. Он уже давно вырос из шерстяных коричневых штанов, вытянутых на коленях и протертые на заду. Его босые ступни сплошь в корке засохшей грязи, как и руки с черными ногтями от забившейся туда землей. Он держал двумя руками какую-то кость, которую усердно посасывал, будто это был леденец, не сводя с Ники маленьких раскосых глазок, широко расставленных на его лобастом лице. Приплюснутый короткий нос, слюнявый безвольный рот и скошенный подбородок, переходящий в толстую, бычью шею, все указывало в нем дауна. Короче, перед Никой был местный дурачок. На него не обращали внимания и, кажется, даже сторонились, что немного удивило ее: обычно к ущербным всегда относились снисходительно и жалостливо, почитая их за юродивых. Дебил вдруг оживился и Ника огляделась, увидев по-хозяйски медленно идущих по площади троих молодцов. Парни еще не вышли из подросткового возраста, но имели довольно внушительный вид. Подростки переростки. Ника отвернулась. Солнце клонилось на закат и уже скоро она уйдет с полной кружкой подаяний. С ней ничего здесь так и не приключилось и, видимо, уже не приключится. На деревенской людной площади ее не тронут, скорее всего, будут ждать где нибудь у дороги в лесу, решала она, когда даун отбросив свою обглоданную кость, встал с корточек и направился к ней. Народ, что в это время был на площади, побросал свои дела, а те кто проходил мимо, торопясь по своим делам, тут же остановился, с интересом наблюдая за ущербным верзилой. Трое подростков, толкая друг друга локтями, загоготали. Ника подумала, что все это очень походило на начало популярного и долгожданного шоу, по тому какой нешуточный интерес проявляли окружающие к действиям дауна. А между тем, он, попросту залез в ее кружку с подаянием, выгребая из нее монеты и ссыпая в свой чепец, который стянул с сальных, встрепанных волос. - Эй! Погоди-ка, ты что делаешь? Это собственность монастыря! - возмутилась Ника. - Положил на место! Скажите же ему кто нибудь... Народ прибывал: из трактира высыпали те, кто до того, спокойно сидел за кружкой пива, и вмешиваться, похоже, ни кто даже и не думал. Но начав возмущаться и потянув кружку на себя, она вдруг получила от верзилы кулаком в лицо. Попятившись, она все же устояла на ногах, так и не выпустив кружки для подаяний. Вокруг поднялся возбужденный галдеж, кто-то с кем-то начал держать пари на то, как долго продержится монашка. Никто не думал прекращать этот бессовестный грабеж средь бела дня, никто не вступился за безответную, беззащитную монашку. Мало того, некоторые начали высказать недовольство тем, что давешние монашки были куда как покладистее, сразу же отдавая Пигу кружку, и куда, спрашивается, делось у этой смирение. Ника была настолько разозлена, ошеломлена и поражена, что одним движением сломала Пигу палец, что сосредоточенно пыхтя, продолжал выуживать со дна кружки последние монетки. Перебивая подростков, показывавших на нее пальцем и чуть не подпрыгивавших от азарта, крича: "Смотрите, смотрите! Она сломала палец Пигу!", Ника воскликнула: - Опомнитесь! Вы что делаете?! Люди вы или орки! Да даже это поганое племя умеет уважать святыни! Заткнись! - рявкнула она на верещавшего верзилу, что выставив на обозрение свой распухший короткий палец, размахивал им из стороны в сторону, пытаясь унять боль. - А, ну дай сюда! - Ника вырвала чепец полный монет из его кулака, сжимающий тесемки и подняла его над головой, потрясая им. - Разве мы собираем это для себя, для нужд монастыря? Ваши монеты идут на лекарства, на раздачу милостыни больным и нищим! Так кого же вы грабите?! Ваша деревня живет безбедно, только лишь за счет соседства с монастырем, а вы так бессовестно, безбожно поступаете с нами, вашими соседями! На шум, стали одно за другим распахиваться окошки гостиницы, из дверей выходили ее постояльцы, державшиеся от деревенских жителей особняком. Тогда из трактирной публики к раскричавшейся монахине выступил почтенного возраста мужчина с солидным брюшком, державший в руках глиняную кружку пива. - Успокойся, сестра, не надо так голосить, - поморщившись, попросил он. - Ты, по всему видать, послушница и только вступила в святую обитель? Так вот, уверяю тебя, что матери настоятельнице известно, что вытворяет наш Пиг и дабы не обижать ущербного, приняла она его выходки с покорностью, как неизбежное послушание и воспитания смирения у некоторых монахинь. Ника аж задохнулась от негодования: она же еще и виновата! - Послушайте меня, почтеннейший! - кипя от гнева, проговорила Ника. - А, вам не приходило в голову, что настоятельница просто сохраняла лицо при этой плохой... нет безобразной игре, надеясь, что в вас проснется хоть капля совести и вы, наконец, уймете своего дурака! Не мы, а вы несли послушание! Неужели не понимаете, что не он, безмозглый, будет давать за это ответ перед Вседержителем, а вы, вы все, потакающие его дурным поступкам! Давайте, одобряйте, подбадривайте его на воровские выходки! Я сказала, заткнись! Я тебе сломала палец, я тебе его и вправлю! И вы, как ни в чем ни бывало, бежите в обитель, когда заболеет вы сами или ваш близкий? И после этого можете, смотреть в глаза сестрам, которых грабите, устроив из этого развлечение?! Тогда скажите, куда эти несчастные гроши, которые вы, оказывается, жертвуете сами себе, уходят потом? На очередную попойку, во время которой со смехом обсуждаете то, насколько ловко Пиг отобрал деньги монастыря у очередной безропотной монахини?! Вы не подумали, что наступит день, то терпение, если не настоятельницы, то самого святого иссякнет?! Вы не думали, что обитель не захочет больше потакать вашим дурным наклонностям, на которых вы воспитываете ваших детей? - среди присутствующих и правда было много детворы разных возрастов. - Если монахини не решаться сменить место своего прибывания, то святой Асклепий повернет жизнь так, что вы снова будут прозябать в нищете. Забирай свои монеты, почтеннейший, - швырнула Ника чепец с деньгами под ноги солидному мужчине с пивной кружкой. - Желаю хорошенько повеселиться. Но запомни, слава о вашей дыре уже не будет доброй, - кивнула она в сторону постояльцев, что толпились у дверей гостиницы, переговариваясь между собой и с осуждением качая головами, некоторые наблюдали за ними, свесившись из окон. Поспешно сунув свою кружку соседу, мужчина поднял чепец, встряхнув его от пыли и собрав в него раскатившиеся монетки, быстро шагнул к Нике, сунув ей его обратно. - Не шуми и не славь нас перед всем светом, - процедил он сквозь зубы, буквально заставляя ее взять чепец, украдкой посматривая через ее плечо за гостиничными постояльцами. - Мать Петра знает все и мы порешили, что вся милостыня, собранная монашками будет идти Пигу, этому обиженному умом, сироте. Сейчас же, забери ты эти монеты, как монастырскую собственность. - Пусть так, - не уступала Ника, убрав руки за спину, словно он предлагал взять какую-то гадость. - Но почему вы потакаете его разбойничьим выходкам? Почему позволяете обижать сестер на глазах у всей деревни? Посмотрите на него: он же похож на животное. Монахини собирают для него подаяние и он же их бьет на глазах у всей деревни! А вы с удовольствием смотрите на это! Почему никто из вас, мне просто не сказал, что я должна отдать эти деньги Пигу или вам, что бы вы выдавали их ему?! Зачем устраивать унизительное зрелище? - Прошу тебя, сестра, не кричи так и успокойся. Мы все поняли. Передай матери Петре, что мы искренне раскаиваемся и завтра поутру, придем в обитель с покаянием. Переведя дыхание, Ника потрогала заплывающий, набухающий синяком глаз и спросила: - Тогда объясни мне, почтеннейший, если ваш Пиг забирает все собранные деньги, а их, набирается не так уж и мало, - показала она глазами на тяжелый чепец, - почему он ходит оборванным и голодным, грызя как пес, какую-то кость. - Он же слаб разумом, - развел руками мужчина. - Разве мы вправе требовать от него отчета о деньгах, принадлежащих ему. Думаю, он просто прячет их под тюфяком, или закапывает где нибудь в огороде. - Погодите, так вы даже не проверяете, как он ими распоряжается? Что покупает из одежды и еды? Ест ли он, вообще? Есть у него теплый плащ на зиму? Так-то вы смотрите за своим дурачком, который находиться на попечении деревни? - Ну... - неуверенно протянул мужчина, глядя на начавших расходиться, переговаривающихся между собой, людей. - Мы видим, что он в трактире расплачивается монетками за горячую похлебку. Хотя... добряк Эдвин кормит его и так, не требуя никакой платы. Уж поверь, мы не такие мерзавцы, как ты думаешь. Нам и в голову не приходило, что об этом можно рассудить настолько скверно, - прижал он руки к груди. - Вы староста этой деревни? - Да. Зови меня Фомой Большим. А каким именем наречена ты, сестра? - Никой - Никой? Странное имя. Оно должно быть, что нибудь да означает? - Угу. Победа Фома Большой уже по другому посмотрел на нее. - Ну да, так оно и есть, - пробормотал он. Ника повернулась к всхлипывающему Пигу, все еще качающим перед собой руку со сломанным, распухшим пальцем. - Поможете? Мне надо выправить палец вашему горе-разбойнику, только боюсь, что от боли он зашибет меня. - Говори, что должны делать? - Подержать его, принести две коротких лучинки и кусок тряпицы.

Трактирщик, с жалостью, поглядывавший на зареванного Пига, поспешил за требуемым. Зеваки оставались на площади, желая посмотреть чем же закончится разгоревшийся скандал, хотя и так было ясно, что монашка и староста пришли к какому-то, обоюдному, соглашению. Трое подростков с тревогой поглядывали на ноющего Пига и с неприязнью на Нику. - Послушайте, Фома, возможно я погорячилась и прошу простить мне резкость, недопустимую с моим саном, но ведь и причина, выведшей меня из себя, необычна. У меня есть подозрения, что несчастного Пига бессовестно используют. Помогите мне развеять эти подозрения и разобраться во всей этой истории. - Я не менее вашего хочу развеять ваши подозрения. Что надобно сделать? - Дайте мне эти деньги, - тихо попросила его Ника, - а завтра вместе с Эдвином Трактирщиком придете за ними к матери Петре. Я скажу ей о вас и все объясню. - Сестра, - обиженно отозвался Фома Большой, - я же сказал вам, что эти деньги обители и не собираюсь не только отказываться от своих слов, но даже, упаси Вседержитель, прикасаться к эьим деньгам. Мы и так ославлены перед всем светом, теперь от худой славы не избавишься вовек, - расстроенно закончил он. - Об этом, как правило, думают заранее. Но главное о нашем уговоре никто не должен знать до завтрашнего утра. - И, даже, почтенный Майер? - Кто это такой? - Хозяин "Единорога". - Завтра, он узнает обо всем первым, но только не сегодня. - И...? - Только вы и я... К ним вернулся Эдвард Трактирщик со всем требуемым. Усадив, где уговорами, где силой хнычущего Пига на каменное подножие статуи Асклепия, Фома Большой и Эдвард Трактирщик навалились ему на плечи, пока Ника выправляла сломанный палец, закрепляя его между двух лучинок и обматывая длинной полоской ткани. Пиг вырывался и визжал как поросенок на бойне и двоим далеко неслабым мужчинам, стоило большого труда удержать его на месте. Широкое лицо идиота было залито слезами и кто-то, сунул ему кружку с пивом, к которой он тут же, всхлипывая, приложился. Раскрыв чепец, Ника достала оттуда несколько монет, которые сунула ему. Пиг мигом сжал их в здоровом кулаке. Завязав остальное в чепец, Ника навесила его на пеньковый пояс рясы, вместе с кружкой для подаяния и взяв посох, пошла из деревни прочь. Она шла по дороге в монастырь, обдумывая и переживая случившееся. Вечерняя тень, вытянувшись, бежала перед ней. Из-за верхушек деревьев виднелся шпиль монастырского храма. В ветвях утомленно перекликались птицы. Сладко пахло скошенным клевером. Надсадно жужжа, пролетел грузный шмель и снова со свистом, что-то пролетело мимо. Еще не успев ничего толком осознать, Ника инстинктивно отклонилась в сторону. В шероховатом стволе необъятного дуба, к которому она подходила, дрожал, вошедший в него чуть ли не по рукоять, нож. Развернувшись, Ника прижалась к дубу спиной, сжав в руке посох. Из-за деревьев у дороги, появилось трое мужчин, но когда они подошли ближе, она узнала в них тех троих подростков, которые до конца оставались на площади, утешая Пига. - Попалась воровка, - проговорил долговязый парень с темными, остриженными в кружок волосами. - Она забрала чужое, - эло вынес приговор довольно красивый юноша с холодными как лед голубыми глазами. - И еще, она сломала палец Пигу, - поддакнул самый младший из троицы с накинутым капюшоном, чей длинный конец, опускался ниже пояса, а по плечам лежал зубчатым воротником. - Тебе придется ответить за все и за то, что при всех ослушалась моего отца - Фому Большого. За то, что перечила ему. Ника внимательно глянула на парня с холодными глазами, наглой улыбкой, и длинными белокурыми волосами до плеч. Знает ли отец о пороках своего сына? - Если ты отдашь нам деньги, мы ничего тебе не сделаем. А заупрямишься, проткнем тебе брюхо ножом, а потом позабавимся. Крысиный хвост, вытащи-ка нож из дерева. Но мальчишка замялся, неуверенно промямлив: - Но, Джон, у нее вон какой посох и она так ловко уклонилась от ножа. - Просто ей повезло. Чего ты боишься? Это же монашка! Разве кто-нибудь из них, сказал когда нибудь хоть словечко поперек? А эту мы проучим хорошенько, чтобы другим потаскухам из обители было не повадно капризничать и ломаться. - Может отпустим ее, а, Джон? - неуверенно предложил остриженный в кружок парень. - Разве мы душегубы какие? - Лари! - в досаде топнул Джон, но тут же, взяв себя в руки, продолжил с назиданием и терпением. - Она забрала деньги Пига, сунув ему каких-то несколько жалких монет, а это значит нашей попойки на мельнице уже не быть. Как ты не понимаешь, эти постные, сухие тетки живут за наш счет, а какой от них всех толк? Только поют да бормочут свои молитвы, - и веско добавил. - И разве ты не мечтаешь стать воином, а воин должен убивать, не дрогнув. Не пора ли начинать привыкать к крови, дружище? А ты, чего ждешь? Хорошего пинка? Крысиный хвост несмело, вытирая ладони о штаны, приблизился к Нике с боку, но короткий тычок концом посоха в под дых, согнул парнишку пополам. Хватая ртом воздух, он рухнул на колени, прижимая руки к животу и уткнулся лбом в землю. От второго взмаха посоха, согнулся, охнув, остриженный парень, зажав ладони меж ног и начал кататься от боли по дорожной пыли. Еще взмах и Джон схватился за, повисшую плетью руку, злобно глядя в невозмутимое лицо монашки, опустившей, наконец, свой грозный посох. - Честное слово, вы такие придурки! - хмыкнула Ника. - Особенно ты, гаденышь, - ткнула она посохом в голову Джона. - За свои поступки надо отвечать. Понял, нет? А тебе придется отвечать и за Пига и за этих двух пацанов, которых ты сбиваешь с толку. Твой отец, кажется достойный человек и, похоже, не подозревает, что ты мелкий подонок и только ради него я преподам тебе урок. То, что сейчас произойдет, просто необходимо сделать, потому что только так, ты запомнишь его. Посохом, она подсекла ноги Джона и он неловко шлепнулся в пыль. Размахнувшись, она резко опустила посох не на зажмурившегося Джона, а на коротко стриженного парня. Посох со свистом пришелся ему по ноге, что-то хрустнуло и парень зашелся криком боли. - Ты мечтал стать воином, но когда будешь убивать и мародерствовать, вспомни о том, что чувствуешь сейчас. Джон во все глаза испуганно смотрел на нее. Ожидание расправы сломило его упрямство. - Страшен не сам грех, а упорство в нем, - назидательно произнесла Ника. Снова просвистел посох и Джон глухо взвыл, сцепив зубы. Его коленная чашечка была сломана. - Если я узнаю, что ты продолжаешь отбирать деньги у Пига, я сломаю тебе нос и будешь ты Джоном Кривым, - пообещала ему Ника. - Если сумеете, то с помощью своего крысиного прихвостня, а он скоро оклемается, доберетесь до монастыря. Там вам помогут. А мне некогда, да и смотреть на вас с души воротит. Когда привратница распахнула на ее стук калитку в воротах, то обычная сдержанность изменила ей. - Помилуй, Асклепий! Да у тебя, сестра, синяк во все лицо! - ахнула она. - Да уж, сегодня на подаяние были щедры, как никогда, -- буркнула Ника и склонив голову, чтобы не смущать сестер своим "боевым" видом, направилась к галереям, оставив привратницу недоуменно смотреть ей вслед. В келье настоятельницы не оказалось и Ника повернулась было, что бы уйти, как увидела ее саму, спешащую навстречу и делавшей ей знак оставаться на месте. Когда они вошли в келью и мать Петра закрыла за собой дверь, то первым делом она внимательно оглядела Нику, а увидев огромный синяк, покачала головой. - Вижу, что пришлось тебе пройти через нелегкое испытание. Я предвидела, что для тебя оно будет особенно тяжким, но таково уж оно, добровольно взятое обителью. Поверь, это делается для укрепления духа и воспитания смирения в сестрах. Только, похоже, смирение тебе так и не дается. Вместо ответа, Ника отвязала от пояса чепец с деньгами и положив его на стол, бесстрастным тоном рассказала все, что с ней произошло в деревне и по дороге в монастырь. К концу ее рассказа, мать Петра вынуждена была опуститься на стул. - Так вот к чему привело мое попустительство, - горько вздохнула она, сжав ладони. - Завтра же, соберу капитул и приму ту суровую епитимью, которую он сочтет нужным наложить на меня. А через старосту Фому Большого и Эдварда Трактирщика попрошу прощения у всех добрых людей деревни и, особенно, у Пига. К тому же, я обсужу, с этими почтенными людьми вопрос о том, чтобы не выдавать больше Пигу денег, а снабжать его всем необходимым за счет монастыря: одеждой, обувью и пищей, которую он станет получать, ежедневно приходя в обитель. Кроме этого, он будет постоянно у нас на глазах. Ты согласна с этим решением, сестра? - Да, - поклонилась Ника. - И, все же, не слишком ли жестоко ты поступила с юношами? Не спорю, они заслуживают сурового наказания за то, что обирали несчастного слабоумного, пользуясь его доверчивостью, заставляя грабить монахинь, чтобы после прокутить гроши своих добрых соседей на какой-то заброшенной мельнице. Но... - Речь идет об их будущем, будущем мужчин, решивших, что в мире правит жестокость и обман, твердо проговорила Ника. - Раз так, они должны были узнать эту жестокость и по отношению к себе. Святой Асклепий недаром учил, что страдание и скорбь тела, лучшие учителя души. А боль сделает этот урок для них запоминающимся. Вот, подтверждение моих слов, - Ника положила на стол нож, который выдернула из ствола дуба, засевшего там от неудачного броска Джона. - Вы можете вернуть его Фоме Большому, если он признает его. Мать Петра с опаской взглянула на нож и перевела взгляд на Нику. - Иногда я не в силах понять, дочь моя, кого вижу перед собой: девицу благородного происхождения, получившую блестящее образование, или решительного воина? Ника сама была не прочь получить ответ на этот вопрос, но была слишком утомлена, чтобы раздумывать над этим. Ей еще предстояло провести, от силы час, в скриптории. - Сегодня я освобождаю тебя от посещения скриптория, - проговорила мать Петра, словно почувствовав ее муку и не желание идти туда, но к удивлению настоятельницы, Ника покачала головой: - Вседержитель, да пошлет на вас свою благодать, матушка, но мне бы хотелось прийти в скрепторий затемно. У матери Петры вытянулось лицо: - Сегодня для меня день искушений, - произнесла она с горьким раскаянием, - и теперь я наказана за свое лукавство. Утром я погорячилась, вменив тебе обязательное посещение скриптория этим вечером, вовсе не желая, чтобы ты шла туда. Дело в том, милая, что никто из сестер, когда либо посещавших это уединенное место, ни разу не видели сестру Режину, по той простой причине, что она никогда не выходит к ним. Потому, я была в смятении, узнав, что она, зачем-то, сидит вместе с тобой. С этого часа я снимаю с тебя это послушание. Воля Ники дрогнула при словах настоятельницы о том, что сестра Режина ведет себя не обычно по отношению к ней и она обрадовалась снятию тяжкого послушания, и тому, что может больше не появляться в скриптории. Ей, лучше, всю седьмицу простоять на деревенской площади с кружкой для подаяния, терпя выходки Пига, чем пять минут находиться в обществе Режины. Но тут вверх взял ее характер: если сестра Режина ведет себя так, лишь по отношению к ней, Нике, значит с этим надо разобраться и "додавить" проблему до конца. - Не сочтите это строптивостью и непослушанием, матушка, но я уже так утвердилась в решимости пойти туда, что мне теперь трудно отказаться от этого наказания. Благословите же меня на него, - склонила перед ней голову Ника. Какое-то время настоятельница молча перебирала четки и видимо не найдя веского повода по которому можно было бы отговорить Нику, нехотя произнесла: - Я благословляю тебя идти в скрепторий, в надежде, что сестра Режина останется верна своей привычке и на покажется сегодня. Но было бы лучше, если бы ты пошла туда с двумя сестрами. - Стоит ли подвергать их подобному испытанию? Вздохнув, настоятельница сдалась. - Я буду молиться за тебя, милая. Ника шла к скрипторию через монастырский двор, минуя трапезную и больничный корпус, думая, что с ее стороны глупо было не расспросить настоятельницу об этой Режине. Но она терпеть не могла выспрашивать и узнавать о ком-то стороной. Хотя о ней Нике было уже известно, что она была не в чести у сестер, ее терпели и держали из-за того, что она была способна распознавать магию в любых ее проявлениях. Клонящееся к закату солнце еще посылало последние лучи, окрашенные траурно малиновым цветом, словно не вынеся тяжести давящегося на него, темной синевой неба. Алела в солнечных лучах кирпичная кладка стены скриптория, а дубовая дверь уже тонула в сумраке глубокого проема. Ника не сразу взялась за медное кольцо, а постояв немного, собираясь с духом, зачем-то перекрестилась и потянула дверь на себя. Скрипторий встретил ее привычным запахом слежавшейся бумаги, закатным багряным отсветом окон и темной неподвижной фигурой, стоящей посреди зала. Ника, сжав ладони в широких рукавах рясы, шагнула к ней. Позади, сама собой, захлопнулась дверь. - Я знала, что ты придешь и ждала тебя, - довольно приятным, мелодичным голосом произнесла фигура, однако так и не шевельнувшись. - Подойди ближе, я не причиню тебе вреда. Ника заставила себя подойти к ней и остановилась напротив, не дойдя трех шагов. - Почему ты на пожаловалась на меня настоятельнице? - спросила Режина. - Наши с тобой отношения никого, кроме нас, не касаются - О! У нас имеются отношения? - насмешливо проговорила Режина, оставаясь неподвижной, словно статуя, не шевельнув ни одной складкой рясы. Лицо, все так же, скрывалось в тени глубокого капюшона. - Ты все время сидела здесь, пока я работала и напугала меня до смертельных колик. У нас с тобой просто замечательные отношения, - не осталась Ника в долгу. - Я не хотела ошибиться. Когда тебя вытащили из реки, ты была окружена сильнейшей магией. Только, было похоже, что она не принадлежит тебе, но я была не уверена в этом и все же сказал настоятельнице, что это магия чужда тебе. - И почему ты это сделала? - удивилась Ника. - На то имеется своя причина. Но вчера, когда ты была испугана, ты бы непременно воспользовалась магией, если бы могла творить ее. Страх очень сильное чувство, такое же сильное как любовь. Желание защитить себя, свою жизнь так естественно, что ты не задумываясь воспользовалась бы заклинаниями волшбы. Что ж, я рада, что не ошиблась на твой счет, а вот ты... Ты пережила сильный страх по моей вине, но не выдала меня. Я это знаю. Иначе меня уже не было в обители. - Не слишком ли ты рисковала для того, чтобы быть уверенной во мне? - Я не боюсь быть выгнанной отсюда. Я выживу вне стен монастыря, а вот сможет ли обитель выжить без меня... Хотя ты права, мне здесь спокойно и твое общество мне не безразлично, а я не всякому могу довериться, почти никому. И, я восхищена тем, как сегодня ты бесстрашно, не оглядываясь на мать Петру, достойной всяческого уважения, отстояла деньги обители. - Откуда ты знаешь? - Я знаю все о чем бы мне хотелось знать - Ты... ведьма? - Ты нисколько не разочаровала меня. Ты не даешь подчинить себя страху. К тому же, я не ошиблась увидев твое предназначение. - Господи боже! - воскликнула Ника. - Опять?! Режина вдруг, как-то дернулась на месте и Ника поняла, что надо быть осторожнее с божбой, если она желает нормально общаться с ней. -- И, что ты знаешь об этом предназначении ? - с подозрением поинтересовалась Ника. - Только то, что оно тебе по силам. - И в чем же оно состоит? - В выборе, что стоит сейчас перед тобой. - Так. Я, что-то не догоняю... э...не понимаю - У человека всегда имеется выбор, в любой мелочи. Но человеческая природа такова, что он выбирает, то что ему удобнее. На это удобство уловлено много душ и твой выбор не нов. - Что еще тебе известно обо мне? - допытывалась Ника. - Ничего такого, что не было бы известно тебе самой, - услышав в ее голосе опаску и неприязнь, отделалась общими словами ведьма. Ника задумалась: о каком выборе, вообще, идет речь? Нет у нее никакого выбора. Есть лишь цель - попасть домой. Так, что сестра Режина дала здесь маху. - Думаю, не имеет смысла говорить о том, чего ты не знаешь, - резко ответила ей Ника, решив, что сейчас же уйдет отсюда. Было неприятно, что лезли в ее дела, неважно кто: мать Петра, или ведьма. - Правильно, - кивнула фигура. - Об этом не стоит говорить, потому что ты еще не сделала своего выбора. - Ну-у, тебе виднее... - насмешливо развела руками Ника. И тут Режина рассмеялась. - Я твой друг, сестра, - напомнила она. - Я рада этому, честно, - Ника говорила искренне, а не затем, чтобы расположить к мебе ведьму. Лучше дружить, чем бояться, но она не понимала причину отчуждения, которым окружили Режину. - Почему тебя здесь все боятся? - Я ведьма - Ну и что? Последний солнечный луч истаяв, угас. Погрузив небольшой зал во тьму и бесформенная фигура сестры Режины, слилась с ней. - Я зажгу свечу, чтобы потемки не пугали тебя, - донесся до Ники ее голос. Ника пожала плечами: собственно потемки, сами по себе, давно перестали пугать ее. Через какое-то время, где-то возле шкафов затеплилась маленькая, яркая звездочка и поплыла в сторону Ники, пока она не увидела подсвеченный снизу капюшон, надвинутый на лицо этой странной монахини. Ведьма поставила свечку в глиняном подсвечнике на один из пюпитров и поманила к себе Нику. - Присядь, - мягко пригласила она, сама устроившись на противоположной скамье, через проход. И когда Ника устроилась на войлочной подушке, сказала: - Я здесь потому, что обители нужна магическая защита, тот, кто мог бы распознать под внешней невинностью и безобидностью, злое чародейство, проникшее сюда с недобрыми намерениями. - Сюда? - удивилась Ника. - Но зачем это кому-то нужно? - Молитва, - пояснила Режина, - искренняя, самоотверженная, бескорыстная - это чистый источник, незамутненной веры. Не каждый сможет вынести ее существование. Такие монастыри как наш, стараются уничтожить. - И ты его оберегаешь? - Да. Я защищаю сию обитель.

После этого вечера, Ника уже безо всякой боязни приходила в скрипторий. Она была заинтригована таинственной Режиной и та стала занимать в ее мыслях слишком много места. Ника понимала, что надо быть терпеливой и такой человек, как Режина не будет сразу откровенен с новым другом, что доверие еще нужно завоевать, но чисто женское любопытство зудело и не давало покоя. В конце концов, как-то вечером, сидя в своем летнем домике у очага, грея в котелке над огнем воду для травяного отвара и снимая с яблок кожурку, она спросила Терезию:

- Скажите, матушка, почему к сестре Режине так относятся? Пусть она ведьма, но она ведь защищает обитель и сестер.

Старая монахиня, по своему обыкновению, ответила не сразу.

- Мы все молимся за нее, - произнесла она. - Потому что видим ее искреннее раскаяние и, как нелегко дается ей ее послушание. Она не раз спасала нашу обитель за те пять зим, что живет здесь, распознавая враждебную нам магию, ограждала нас от нее. Но она ведьма и здесь ничего не поделаешь.

Все дни Ники, начиная с самого утра и до захода солнца, были насыщены до того, что она едва живой добиралась до постели. Под ее рясой почти не угадывалось тела, а на лице остались одни глаза. Но она была рада этому, потому что у нее не оставалось ни времени ни сил подумать о другом... о том, о чем думать себе запретила.

Сразу после утренней службы, ею завладевала сестра Изабелла, уделяя ей, как вновь прибывшей, больше внимания. Но добившись слаженного пения хора, она, как шепнули ей сестры хористки, теперь выбирала, кто из них будет солировать. Дело в том, что в середине месяца Листопада в обители, ежегодно, проводился праздник в честь святого Асклепия. Длился он всю седьмицу и каждый день этой праздничной недели шло торжественное богослужение на которое съезжались все прихожане и почитатели святого. Считалось, что именно в эти дни Асклепий являет чудеса исцеления. В это, благословенное для деревни время в гостинице не хватало мест и в каждом доме ютилось по несколько постояльцев.

Как-то сестра Изабелла распустив сестер после распевки, оставила Нику, объявив ей, что именно ее она выбрала петь соло. Вот и получилось, что репетиции на хорах вместе с дополнительными занятиями с сестрой Изабеллой, затягивались с завтрака и до обеда. После, Ника была занята в больнице, огороде, или саду и не всегда ей удавалось выбраться в скрипторий. Но если это, все же случалось, она, заходя туда, непременно здоровалась, даже если там, в это время, никого не было. Просто знала, что Режина слышит ее, чувствует, что ли. Иногда Режина выходила, садилась на свое место позади Ники и молча сидела все то время, что Ника работала, переписывая с книг рецепты или выискивая в записях древних, упоминания о Зуффе. И как только Ника, поднималась и прощалась с ней, она поднималась и уходила тоже. Как-то раз, захлопнув томик который читала, Ника со вздохом, откинулась на деревянной скамейке и обернулась. Сестра Режина, как всегда, сидела за пюпитром в кабинете напротив.

- Позволишь мне кое о чем спросить тебя? - Ника устала так, что не хотелось двигаться.

Окна закрыла глухая осенняя мгла, мерно стуча в них холодным дождем.

- Почему ты здесь?

Режина долго сидела молча, не шевелясь, пока Ника зябко кутаясь в тонкий плащ, уговаривала себя подняться и уйти. Потом, словно на что-то решившись, повернулась к Нике. Лицо ведьмы по-прежнему было скрыто капюшоном, открывая лишь округлый подбородок и полные губы.

- Я знала одного священника: жалкое, никчемное существо. Он тревожил меня, а я не могла понять почему. Им помыкали все, кто хотел и кроме презрения он не вызывал ничего. Он был так безволен, что никому, ни в чем не мог отказать, - бесстрастным голосом рассказывала Режина. - Мир ничего не потерял бы, лишившись его, никто бы не заметил его исчезновения. Когда над ним потешались, осмеивали, бранили, он лишь улыбался, качая головой. Его, просто, не замечали. Однажды, изгоняя беса, которого я напустила на одну девку, он своей кровью изничтожил его. А перед смертью, истекая кровью, лишь бормотал свои молитвы, да улыбался блаженной улыбкой. Я стояла и спокойно смотрела, как он умирает, досадуя на то, что умирает он слишком быстро. Не знаю, получил ли он, столь вожделенную им благодать, но с миром, после его ухода, что-то случилось. Мир стал другим. Люди той деревни сделались злее и ожесточеннее, их шутки стали грубы и говорили они только о деньгах и прибытке, а за миску похлебки могли убить. Они перестали доверять друг другу и тут вовсе не было моей вины. Просто больше не существовало того, к кому можно было прийти и излить душу с тем, чтобы тебя просто выслушали, а не осмеяли, изругали или принялись навязывать свои советы. Не стало того, кто мог жить не оглядываясь на блага и говорить о всякой глупости, а глупостью было все то, что не имело отношения к звонкой монете и корове. Оказалось, мир многое потерял, лишившись этой незамутненной души, которую священник имел мужество сохранить и давал поддержку другим, тем кто издевался над ним. С тех пор раскаяние стало моим горьким хлебом.

На звоннице храма зазвонил колокол, призывая монахинь к вечерней службе.

- Если захочешь, я буду молиться за него, - прошептала Ника и ей пришлось напрячь слух, чтобы различить, в полной темноте, тихий шепот Режины:

- Его имя, это моя истерзанная душа. Я не могу назвать тебе его.

На следующее день Ника поднялась чуть свет, задолго до утреннего колокола. Прозрачный, холодный рассвет обещал еще один погожий, теплый день. Вокруг стояла умиротворенная, не потревоженная ничем тишина. Мир спал. Поднявшись, Ника накинула плащ, осторожно открыла дверь и вышла из хижины, немного постояв у порога. Пахнущий первым морозом воздух, живо прогнал остатки сна. Медленно прояснялось и вот уже на дорожке появились длинные утренние тени. Нарождающееся солнце искорками загоралось на изморози, что покрывала плотные еще оставшиеся листья плюща.

Поеживаясь, Ника побрела через огород мимо рыхлых, уже опустевших грядок в сад. В пожухлой листве виднелись яблоки с потемневшими влажными бочками. Она вышла к пруду - самому дальнему, а потому уединенному месту в обители. Здесь были разбиты два цветника, выложенные вокруг камнями, обсаженных ровной каймой нежно голубых незабудок. Дальше шли золотисто бордовые бессмертники, а над ними высились хризантемы, мальвы, и уже отцветшие хрупкие лилии. На ровной глади пруда стояли над широкими листьями желтые кувшинки. Ника смотрела на поверхность воды, в которой отражался точно такой же мир... такой же, но другой. Те же, только перевернутые кувшинки, розоватые головки мальв, белых растрепанных хризантем и четко, вырисовывающаяся на фоне стены, женская фигура в темном плаще. Ники не существовало, но она была везде. Она была тихим миром предрассветного утра. Вовсе не в воду пруда, а на нее саму смотрела женщина, стоящая у самой кромки берега. И в этой тишине ясно плеснула мысль: куда бы она ни пошла, она все равно вернется к себе. Эта озарение, всколыхнуло и поддернуло рябью проснувшихся чувств, спокойную гладь ее души. Ника повернула обратно к хижине в полном согласии сама с собой.

У порога лачуги ее поджидала Терезия.

- Вижу, ты узрела мир божий, - с улыбкой заметила она.

Перед утренней службой в храме началась уборка, после чего его надлежало украсить к празднику. А после службы, сестры-хористки поджидали Изабеллу на хорах, что-то обсуждавшей с настоятельницей, стоя прямо под хорами. Кажется, дело касалось убранства алтаря, а мать Петра не желала упускать любую мелочь, касающейся празднества. В эти дни она успевала повсюду и Ника видела ее, то тут, то там, всюду отдающую распоряжения и все проверяющую тщательнейшим образом. Остальные сестры, не желая даром терять время, да и не понимая бездействия, сами начали тихо распеваться. Но Нике не хотелось петь надоевшие песнопения и она, играя голосом с акустикой храмового зала, напела: "За нами следуют тени..." увереная, что на нее никто не обращает внимания.

- А теперь, сестра, пропойте это в полный голос, - раздался позади нее требовательный голос сестры Изабеллы. И оробевшая Ника, пропела всю кантату.

- Божественная песнь, - загорелись глаза у сестры Изабеллы. - Именно ее следует исполнять на празднестве.

Ника не возражала, ей самой нравилась эта вещь. Сразу же после репетиции, сестра Изабелла, вновь разыскала настоятельницу, уже в монастырском гостеприимном доме и попросила благословения на то, чтобы изменить порядок торжественных песнопений. Однако, мать Петра такого благословения не дала, напомнив сестре, что не им менять раз и навсегда сложившиеся с незапамятных времен устои, которые обитель соблюдала до мелочей. Сестра Изабелла поклонилась и отошла. А на следующее утро мать Петра взошла на хоры и Изабелла поманила к себе Нику. Та выступила из строя монахинь, вопросительно глядя на нее. "Пой," - одними губами прошептала сестра Изабелла, взяв на органе первые ноты кантаты, которые, обладая уникальным слухом, запомнила со вчерашней репетиции наизусть. Ника запела. Настоятельница слушала с бесстрастным лицом, опустив глаза. Когда Ника умолкла, повернулась и ушла, не сказав ни слова.

После обеда в больничном корпусе, когда Ника кормила кашей ослабевшего больного к ней подошла сестра Изабелла и, наклонившись, прошептала:

- Мать Петра благословила нас...

Это означало, что кантата на празднестве, все таки, будет исполняться.

- А подобное разрешение и даже вольность, как считает сестра Текла, дорогого стоит. Мы должны с тобой очень, очень постараться, - веско добавила Изабелла.

- Да, сестра.

Отставив пустую миску и вытерев подбородок больной, Ника помогла ей улечься поудобнее, подоткнув одеяло. Все это время сестра Изабелла стояла рядом, а когда Ника понесла миску к лохани с грязной посудой, увязалась за ней.

- Это очень важно, - напомнила она. - Ты подвизаешься в обители недавно, а потому не можешь даже предположить, насколько важен сей праздник для верующих. Понимаешь?

- Понимаю.

- Нет, не понимаешь! А я готова вылизывать языком у этих больных гноящиеся язвы, лишь бы довести твое пение до совершенства.

- Но, я не могу все время заниматься пением, - повернулась к ней Ника, наконец поняв, чего хочет от нее сестра Изабелла. - У меня много работы в больнице.

- Но настоятельница благословила нас... Ты так ничего не поняла. Среди гостей будет много знатных особ и даже вельмож. Неужели не хочешь потрудиться во славу обители?

- По моему, я только этим и занимаюсь, - но поняв, что сдерзила, начала оправдываться. - Я не могу всю работу взвалить на сестру Терезию. Все сестры, что должны дежурить здесь, готовят обитель к торжествам. Мы с сестрой Терезией остались совсем одни. Понимаешь? Но, я обещаю, что буду приходить на хоры, каждую свободную минутку.

- Сегодня, после вечерней службы, сможешь?

Ника медлила с ответом, накладывая новую порцию каши в чистую деревянную миску.

После вечерней службы, она торопилась в скрипторий. В тишине монастырской библиотеки, просматривала по диагонали догматические труды древних философов и святых учителей, уже привыкнув к изломанному готическому письму, в надежде отыскать имя Зуффа. И сестра Режина, уже давно не показывавшаяся в скриптории, не отвлекала ее. Ника просмотрела только четверть книг библиотеки и потому ей не хотелось бы терять ни одного вечера и испытывала досаду, что была так не осторожна в своем желании разнообразить праздничное песнопения и так подставилась. Но и отказать самоотверженной Изабелле у нее не хватало решимости.

- Да... я постараюсь прийти... - все же не уверенно пообещала она ей.

На следующее утро, не выспавшуюся Нику, после завтрака, у дверей трапезной, опять поджидала Изабелла, поскольку Нике удалось потихоньку проскользнуть мимо нее по окончании утренней службы. Вчера вечером, она, в конец, измученная, едва добралась до своей хижины в непроглядных осенних потемках.

- Матушка настоятельница терпеливо выслушала меня, - поравнявшись с ней проговорила Изабелла. - Она отпускает тебя на все эти дни, освобождая от работы в больничном корпусе. Теперь ты будешь приходить ко мне на распевки после заутрени и обеденного часа, - и вздохнув, добавила, сокрушенно качая головой. - Зато вечером я должна буду нести послушание на кухне - варить черничное варенье.

Ника сдержала улыбку: либо настоятельница обязала Изабеллу к этому послушанию потому, что именно у нее, почему-то, получалось самое лучшее варенье из ягод, либо потому, что бы немного по умерить пыл сестры, готовой ради музыки горы свернуть. Так ли обстояло дело с вареньем или нет, но, что касается музыки, Изабелла была очень требовательна, выказывая себя иногда настоящим деспотом, как случилось этим вечером, когда она совершенно позабыла о времени. Нике настолько трудно доставались эти спевки, что она мечтала вернуться в больничный корпус к тихой сестре Терезии, которую в последнее время почти не видела, и покладистым больным.

Все же, Ника находила силы приходить в скрипторий, правда, иногда, она просыпаясь, обнаруживала, что лежит головой на раскрытом фолианте и светильник давно уже погас, а в высокие окна светит стареющий месяц. Тогда, при его свете, она ставила книгу на место и выходила на крыльцо, где снимала фонарь, висящий в нише у двери и брела к хижине Терезии, вдыхая холодные и терпкие осенние запахи увядания.

Сама хозяйка лачуги уже давно спала при остывающем очаге, завернувшись в меховую полость. Ника добиралась до своей лежанки, бессмысленно глядя на, оставленный для нее Терезией, поджаренный хлеб и повидло и едва закрывшись шкурой, тут же проваливалась в сон, в котором сестра Изабелла недовольно выговаривала ей о том, что ее голос не достигает нужной чистоты и наверное уже никогда его не достигнет и, что сестра привратница, с ее вечно простуженным голосом, споет лучше, чем она, Ника.

До празднеств оставалось три дня. В саду монахини сгребали листья. В бочке с дождевой водой плавали яблоки.

Положение дел в монастыре было таково, что сестра Изабелла распустила свой маленький хор, сказав, что теперь они соберутся на утренней праздничной службе. В обитель начали прибывать гости, так что, потребовалось все напряжение небольшой общины сестер. Нужно было разместить и знатных паломников и нищих пилигримов, прошедших нелегкий долгий путь, крестьян из дальних деревень и горожан из близлежащих городов. Монастырь уже не вмещал все прибывающих, а потому сосед обители, деревня Окуневая заводь, привычно начала принимать их у себя. Ника слышала, что не только деревенская гостиница, трактир и каждый дом в деревне были переполнены постояльцами, но и сеновалы и конюшни в каждом дворе.

Больница тоже была переполнена, непонятно каким образом, добравшимися до монастыря убогими калеками с невероятными увечьями и нищими, покрытыми страшными язвами, и неизлечимо больными. Все они, мужественно, тратя последние жизненные силы, преодолевали трудности пути, чтобы попасть на праздник Асклепия, надеясь на то, что святой, как всегда, явит в эти дни чудеса исцеления и, может быть, крохи этих чудес перепадут и на них. А, что подобные чудеса случались, Нике много и охотно рассказывали сестры в длинные ночные дежурства в госпитальном корпусе.

Накануне вечером сестра Терезия не разрешила ей оставаться лазарете, отправив от постели умирающей, ослабевшей старухи, что пришла в монастырь три часа назад, настаивая на том, что Нике необходимо отдохнуть, хотя, если уж кто и нуждался в отдыхе, так это сама Терезия. В звенящих от пения сверчков, сумерках, Ника прошла мимо трапезной, наблюдая в ее освещенном оконце, как снует по кухне сестра Бети. Время ужина миновало давным-давно, но в трапезной горели свечи и за длинными столами сидели паломники, которых обносили немудреными кушаньями монахини.

Ника остановилась. Неприкрытые ставнями, окна трапезной, выглядывая из-под низко нависшей над ними соломенной крыши, светились уютом. Ника стояла и смотрела из темноты на этот, по-домашнему теплый островок человеческого участия и заботы, не думая ни о чем. От усталости в голове гудело. Она не знала, сколько простояла, вот так: час или несколько минут. Но, очнувшись и представив себе, как вернется сейчас в пустую темную хижину с холодным очагом, быстро приняла решение и направилась к скрипторию. Зачем, не понятно. У нее ведь даже не хватит сил, вникнуть в такую простую вещь, как сказка о курочке Рябе. Зато там, за каменными стенами было сухо и тепло. А пергамент пухлого фолианта удобнее и желаннее, отсыревшей жесткой подушки с колючей, прелой соломой. Режину она тоже не побеспокоит: той целую седьмицу не было в монастыре.

Крыльцо скриптория тускло освещал фонарь. Взяв его, Ника толкнула дверь и вошла в темную, тихую залу. Светя себе фонарем, она дошла до своего стола, и пристроив фонарь на нем, выбила кресалом искру. Когда на фитиле светильника, занялся огонек, разгораясь все сильнее, набираясь сил, Ника вынесла фонарь на крыльцо, повесив его обратно на толстый гвоздь в нише. От резкого порыва ветра, пахнущего дождем, фонарь со скрежетом закачался, пламя в нем заметалось и Ника поспешила захлопнуть дверь. При прыгающем огоньке светильника, Ника отыскала в книжном шкафу самый толстый, пахнущий пылью и мышами, фолиант, положила его на пюпитр, устроилась на скамье, отстегнула его застежки и раскрыв, легла на его разворот головой, спрятав руки под туникой. Пригревшись, она заснула, но боль в задеревеневшей, от неудобного положения, шее и плечах заставила ее очнуться. С трудом и, кажется, со скрипом повернувшись в другую сторону, она начала было, опять устраиваться поудобнее, чтобы заснуть, когда в свете догорающего светильника, различила, сидящую, в кабинете напротив, неподвижную фигуру.

- Четр! Режина! Давно ты здесь?

- Да, - прошелестело в ответ.

- Но... почему не разбудила меня?

Молчание.

- Я сейчас уйду, - засобиралась Ника, захлопывая книгу и застегивая ее обложку. - Знаешь, я тоже рада видеть тебя.

- Ты можешь быть здесь столько, сколько хочешь, - прозвучало едва слышно.

Ника остановилась, голос ведьмы был слабым и как будто нездоровым.

- Ты, хорошо себя чувствуешь? Тебя ведь не было в монастыре целую седьмицу.

- Ты заметила? - шевельнулась темная фигура. - Беспокоилась обо мне? Скажи, могу ли я надеяться на то, что моей душе будет даровано спасение?

- Сестра Терезия говорит, что да. Твоя жизнь здесь не мед, но ты ведь все равно продолжаешь нести свой крест, оставаясь в обители.

- Крест? - задумчиво повторила Режина. - А, ты что думаешь? Хочу услышать твои мысли, а не Терезии.

- Ох, Режина, я в своей-то душе ни фига не смыслю

По скрипторию прошелестел тихий смех Режины.

- Скажи, что ты все время ищешь?

- Где?

- В этих книгах, - и Режина, едва заметно, кивнула в сторону книжных шкафов. - Не нужно быть ведьмой, чтобы заметить, что с некоторых пор, тебя уже мало интересуют рецепты снадобий и описание болезней. Ты, что-то упорно ищешь.

Ника, зачем-то, поскребла ногтем кожаный переплет фолианта.

- Я ищу имя мага – ответила она.

- Судя по всему, ты его так и не смогла отыскать?

Ника кивнула и, со вздохом, добавила:

- Думаю, это бессмысленное занятие и уже не стоит продолжать поиски того, чего на самом деле не было и нет.

- Если тебя не сковывают узы молчания и то, что ты ищешь, не тайна, ты могла бы назвать мне имя этого мага. Может быть, оно известно мне.

- Зуфф. Его имя Зуфф.

Конец главы

Глава 2. Лицо ведьмы

Молчание Режины, длившееся довольно долго, держало Нику в напряженном ожидании и смутной надежде.

- И чем же так знаменит этот маг? - чуть слышно, так что Ника прилагала усилие, чтобы расслышать ее, поинтересовалась Режина.

- Говорят, он может повелевать временем и проникать за пределы этого мира.

- Странно, что о нем мало кому известно, - прошелестело в ответ.

- Говорят, он жил давно.

- Это никак не может повлиять на славу столь могущественного мага. Но тогда откуда тебе стало известно о нем? От кого? - впервые при Нике ведьма, проявила нетерпение.

- От дворфа.

- От дворфа? - как ни слаб был голос Режины, в нем слышалось неподдельное удивление. - Этот народец не склонен ко лжи. Тем более в подобных вещах. Может этот Зуфф принадлежит их племени?

- К сожалению, нет.

- Кроме дворфа, кто нибудь еще подтвердил существование чародея Зуффа?

- Маг Шеда.

- О! - чуть оживилась Режина. - Недавно, с той стороны я уловила, всплеск необычайной магической силы.

- Дракон Шеда проснулся, - потерев виски, устало сказала Ника.

Режина молчала, склонив голову, потом медленно проговорила:

- Значит, тебя ведет поиск этого Зуффа? Из-за него ты попала в Шед, а потом сюда, в обитель святого Асклепия? И также как из Шеда, этот неведомый Зуфф, уведет тебя от нас.

Ника ничего не ответила, не хотелось ни врать, ни попусту обнадеживать.

- Я знаю об этом. В тебе горит огонь решимости и ты добьешься своего.

- Насчет огня, ты пожалуй, хватила лишку. Сейчас от меня не зажечь даже лучинки, - засмеялась Ника.

- Ты устала, - чуть кивнула Режина. - Монастырь лишь передышка на твоем пути.

- Мне будет жаль покинуть его и тебя.

- Не жалей. Как только ты уйдешь из обители, я покину сей мир.

Ника смотрела на нее, испугавшись своей догадки.

- Подожди... Ты, что больна, Режина? Но тебе стоит только сказать...

- Не стоит. Ни сестра Терезия, ни самая искусная целительница на всем свете не поможет мне.

- Но, почему?

- Прежде выслушай меня и если после этого, скажешь, чтобы я лечилась - я сделаю это, ибо это искушение велико, - ее тихая насмешка угасла и она, хоть и слабым голосом, но ровно, продолжала: - Ведьмы не знают физических недугов, которым так подвержены люди, но и для них существует опасный недуг, всегда приводящий к смерти - потеря жизненной силы. Если ведьма не сможет пополнить ее - она умирает. Этой столь необходимой для нее силой, она подпитывается от людей: от их страхов, темных лживых мыслей, жестокости и злосердечия. Бескорыстие, светлая радость, любовь, верность, наоборот - губит ее.

- О, Режина! - прижав ладони ко рту, прошептала Ника, поняв, на что обрекла та себя саму.

- Так вот, - продолжала та, не обратив внимания на сочувственный порыв Ники, - самое сильное человеческое чувство - страх, он больше всего питает ведьму и не только ее. Страх - то незыблемое, на чем покоится зло. Это первичный закон его бытия и потому зло, так отвратительно и агрессивно. Навести на человека такой ужас, чтобы он потерял голову, позабыв все на свете, а самое главное то, что защищает его: веру, волю, разум – цель таких отвратительных созданий как я. И если человек, в своем страхе, не утрачивает, хоть одного из этих качеств, он быстро обретает способность к сопротивлению. В этом случае страх отступает и зло бывает побеждено. Это, тоже, непреложный закон жизни, как для зла, так и для добра. Страх позволяет злу существовать в этом мире. Теперь тебе понятно, почему я умираю. Да, сестры побаиваются меня, а раньше боялись еще сильнее, но я ни разу не воспользовалась их страхом, так же, как не подпиталась тем ужасом, который заставила испытать тебя. И, вот что я тебе скажу: даже если бы я не смогла побороть искушения и, все-таки, решила поддержать себя твоим ужасом, мне бы это не удалось. Потому что, ты быстро пришла в себя и я почувствовала, как нарастает и крепнет твое сопротивление. Что теперь скажешь на это?

- Что ты обретешь спасение, Режина. Я буду молиться за тебя.

- О-о! - простонала ведьма. - Не давай мне несбыточных надежд. Ты ведь сказала так, пожалев меня?

- Я сказала так, потому что, если бы убитый тобой священник, не молил о тебе Вседержителя, ты бы и дня не выдержала в обители.

- Ты права, - подумав, прошептала Режина. - В первые дни моего пребывания здесь, мне бывало так худо, что я думала, что не переживу и часа такой муки.

- А, ведь ты еще тратишь, оставшиеся у тебя силы, что бы защищать монастырь. Скажи, что я могу сделать для тебя?

- Позволить мне помочь тебе, Ника, - подавшись к ней, шепнула ведьма. - И я прошу об этом не потому, что после каждого подобного поступка, дорогой мне образ становится ярче и отчетливее в моих снах, а потому что хочу сделать это для себя, для себя самой.

- Я не представляю, как ты поможешь мне отыскать Зуффа. Разве, что сядешь рядом со мной и начнешь просматривать оставшиеся книги, а их еще, вон, больше половины.

- У меня есть силы совершить колдовской обряд.

- Ты с ума сошла?! Здесь это запрещено! - перепугалась Ника.

- Не кричи... хочешь, чтобы весь монастырь узнал о нашем замысле? Есть тут одно место, где я смогу сделать это. Я вызову демона, который даст нам необходимую подсказку, где искать дворфского мудрец. Или уверит, что твои поиски напрасны и Зуффа, вообще, не существовало на этом свете.

- И где ты собираешься проводить... колдовской обряд?

- На кладбище...

- Нас же заметят, - покачала головой Ника, отвергая предложение своей странной подруги. - Я не могу… это может убить тебя. Ты едва языком ворочаешь, какой еще колдовской ритуал? У тебя и так мало сил.

- Позволь мне помочь тебе, - простонала ведьма.

Ника упрямо молчала и Режина заговорила вновь:

- Смотри, как удачно все складывается для нас обеих: ты можешь, если не разгадать, то приблизиться к решению, своей загадки. А я смогу быстрее увидеться с дорогой мне душой. Ночь темна и безлунна. Наступает ночной час, который высвобождает потусторонние силы, когда приходят дикие мысли и страшные желания. В этот час Вседержитель погружает человека в сон, желая оградить его от всего этого.

- И в этот час, ты искушаешь меня, подбивая обмануть доверие настоятельницы? - хмыкнула Ника, колеблясь.

- То, что мы совершим, не коснется обители ни коим образом. На кладбище имеется не освященный участок земли, где хоронят тех, кто не пожелал назвать своего имени и не захотел вверить душу Вседержителю. Там, я замкну то пространство, в котором будет проходить наш ритуал.

- Ладно, - решилась, Ника вставая. - Тогда сделаем это сейчас.

- Дай мне немного времени, - поднялась за ней Режина и пошла в сторону книжных шкафов, к маленькой двери.

Скрывшись за ней, она вскоре вернулась с небольшим узелком.

- Следуй за мной, - чуть слышно велела она, проходя мимо Ники.

Сойдя со ступеней крыльца, монахини направились к кладбищу и по еле заметной тропе, прошли в самую его глухую, заросшую ольхой, часть, что примыкала к монастырской стене, к забытым могилам.

- Что делать мне? - спросила Ника в спину Режине, идя за ней. Она едва различала ее силуэт в темноте, так, как они шли без фонаря.

- Что бы ни происходило, ты не должна боятся. Помни, что я тебе говорила о страхе.

Ника остановилась, невольно оглянувшись. Тихий голос Режины прозвучал рядом с ней, как будто она шептала ей на ухо. Что за... Ника уже остро пожалела, что ввязалась в эту авантюру.

- Если испугаешься, - нашептывал, между тем голос Режины, тогда как она сама уже обогнула покосившееся могильное надгробие далеко впереди, - то придашь силы демону и я не смогу справиться с ним.

Ника раздраженно передернула плечами и поспешила нагнать ведьму. Легко ей говорить "не бойся", а если она уже боится?

Они шли до тех пор, пока продравшись через заросли ольхи, не уперлись в глухую стену. В темноте Ника запнулась о чуть высившийся холмик, сглаженный временем и заросший травой. Это и был заброшенный участок неосвященной земли монастырского кладбища. Ника перенастроила зрение. Таких холмиков, подобных тому, о который она запнулась было несколько. За этими могилами никто не ухаживал и о них попросту позабыли.

Режина остановилась, огляделась, вынула из узелка широкий нож, присела и, вогнав его в землю, начала, взрыхляя им и путаясь в корнях травы, очерчивать большой круг. Потом принялась вырезать на земле в середине круга, замысловатые магические знаки. Дело это было трудоемкое и кропотливое и требовало не только физических усилий, но и времени. Ника, поняв затруднения ведьмы, тут же включилась в работу, выдирая траву, чтобы расчистить участок для «художеств» Режины. Но было, похоже, что Режина выдыхается, хотя еще половина круга оставалась не изрисована магическими знаками. Видимо ей было жарко и она, не останавливаясь ни на минуту, сбросила на плечи капюшон, понадеявшись, что ночная тьма скроет ее от Ники. Так Ника, едва ли не единственная в монастыре, увидела лицо ведьмы.

Оно принадлежало женщине лет тридцати, очень красивое с чувственными губами, причем верхняя губа была полней; коротким, но тонким носиком и большими глазами под изогнутой дугой бровей. Ее темные волосы, по монастырскому правилу, были обрезаны до плеч. Она напоминала кошку, с ее-то глазами, чья радужка была желтой, а вот зрачок имел вертикальную форму веретена. И эти кошачьи глаза вдруг внимательно взглянули на Нику. У той выпал из ладоней осыпающийся ком земли, который она только что выдрала вместе с пожухлой травой. Взяв себя в руки, быстро принялась дергать из земли все, что попадалось под руку, лишь бы не выдать свой испуг Режине. Изобразив ножом последний знак, закрывающий пентаграмму, ведьма подняла голову, прикрыв свои «чудные» глаза и замерла на месте, словно к чему-то прислушиваясь.

- М-м... - прошептала она. - Твой страх... настоящий... Тебе стра-ашно... О! Как же ты искушаешь меня, - и она плотоядно облизала губы, будто смакуя сладкое, тягучее вино.

А Ника, чувствуя, как ее уже трясет от всей этой жути, начала думать, что, по своей глупости и простоте, опять угодила в ловушку, поверив в байку о раскаявшейся ведьме. И тут, Режина рассмеялась:

- Ах, Ника, Ника! Тебе, в последнюю очередь, я бы причинила вред.

Страх отпустил девушку и не слова Режины успокоили его, а, как ни странно то, что у нее оказались нормальные человеческие зубы, а не вампирские клыки.

- А...- выдавила из себя Ника, наблюдая, как Режина выдернула нож из земли и вытерла его о рукав рясы. - У тебя... такие странные глаза... Ты поэтому постоянно носишь капюшон?

- Да. Мать настоятельница обязала меня к этому, - Режина подошла к Нике, слишком уж близко и та сделала над собой усилие, чтобы не отшатнуться. Все-таки, в этой женщине было, что-то чужеродно пугающее, где-то на уровне инстинктов. Ведьма понимающе улыбнулась.

- Я только хочу наложить на тебя знак защиты, - пояснила она и, начертив, над Никой в воздухе какой-то знак и удовлетворенно кивнула.

- Теперь-то нас никто не увидит, - ухмыльнулась она, как показалось Нике недвусмысленно, но сообразив, что та попросту дразнит ее, укоризненно попросила:

- Режина...

- Хорошо, хорошо... не буду тебя пугать... - и лукавая улыбка скользнула по ее полным губам.

Режина и без своих ведьмовских чар была неотразима.

- Чтобы не случилось, твой дух должен быть непоколебим, - отбросив шутливый тон, принялась наставлять она Нику. - И, чтобы не предстало твоим глазам, ты должна держать в уме имя Зуффа. Поняла?

- Да.

- Ты еще не жалеешь, что мы затеяли с тобой все это? Если у тебя есть хоть капля сожаления, или сомнения, то нам лучше отступиться сейчас.

- Я готова.

- Тогда дай мне свою руку.

Ника послушно протянула ей ладонь и Режин быстро, так что Ника опомниться не успела, полоснула по ней ножом, каким только что чертила пентаграмму, взрыхляя им кладбищенскую землю.

- Сожми и разожми ладонь, - приказала эта чертовка, крепко держа Нику за запястье, подставив под струившуюся с ладони кровь, глиняную баночку.

Ника послушно сжимала и разжимала ладонь до тех пор, пока пузырек не наполнилась кровью, только после этого Режина отпустила ее руку и Ника быстро замотала ладонь в широкий рукав рясы. Режина передав ей пузырек, который Ника осторожно взяла свободной рукой, прикрыла глаза и протянула над пентаграммой руки. Она что-то произнесла на незнакомом резком языке. Круг слабо засветился и во взрыхленной земле, меж увядших травинок отчетливо проступили магические знаки. Режина, не переставая читала заклинания. Ее слабый голос начал набирать силу и чем ярче светился круг, тем повелительнее и жестче произносила она слова заклинания. Продолжая читать, она протянула руку к Нике и та отдала ей пузырек с кровью, которую ведьма вылила во взрыхленную борозду круга. Кровь, с юркостью ртути, побежала по рисунку пентаграммы, заполняя каждую, прочерченную в земле, канавку, что очень удивило Нику: неужели, так много крови было в этой небольшой баночке?

Центр пентаграммы начал втягивать в себя всю кровь, поглощая ее. Земля в том месте опала, рухнув в бездонность и теперь там, вместо твердой, сырой почвы, пучилась, шевелилась, и двигалась раскаленная магма, исходя зыбким маревом жара. Однако, все это было заключено в границы круга и Ника даже не ощущала пекла, исходявшего от пышущей огнем магмы.

Режин выкрикнула короткое слово. Скорее всего, это было имя того, кого она призывала, потому что вслед за ее выкриком, начал проступать, сначала легким паром, неясный силуэт, превратившийся в обугленное тело, которое стремительно нарастило плоть.

Ника разглядывая, представшего перед ней демона, была твердо уверенна, что близка к заиканию и нервному тику. Потусторонняя тварь стояла на коротких, бесформенных лапах, и передними, более длинными, упирался в землю. Призванный Режиной демон имел, что-то отдаленно похожее на деформированную рыбью голову с острыми мелкими зубами и выпученными водянистыми глазами, уставившиеся на двух женщин. Однако, начиная от шеи, на которой нервно ходил кадык, имел лоснящееся мужское тело, грузное и оплывшее.

В мыслях Ники вдруг четко отпечаталось "Зуфф!". Сглотнув подступившую к горлу тошноту, она заставила себя повторить это имя, а Режина, вытянув в сторону демона руку, что-то властно приказала. Но этой твари не было до нее никакого дела: демон был занят тем, что искал слабое место в линии магического круга, через которое мог бы проникнуть в физический мир. Режина снова повторила свой приказ. Демон, кружащийся на одном месте, лишь огрызнулся. Ведьма мешала ему. Вдруг он прекратил свою круговерть, остановился и скачком приблизившись к границе круга, уперся в нее мерзкими лапами, как о твердую и вполне материальную стену. Демон стоял спиной к женщинам и они, перепуганные, побежали к тому месту, которое чем-то его привлекло. "Зуфф", - жалобно произнесла Ника, поняв, что копошащийся уродец, нашел таки лазейку в том месте круга, где Режин, на миг остановилась, чтобы откинуть с лица, мешавший ей капюшон. Застыв напротив демона, монашки с ужасом увидели, что его по-рыбьи острая голова протискивается сквозь магический заслон и если в пределах круга, образ демона был зыбок и расплывчат и там он совершал, одновременно, несколько движений: стоял, оборачивался, наклонялся, подпрыгивал, то просунувшаяся в физический мир рыбья голова приобрела омерзительную четкость и плотность и была еще гаже от его похотливой улыбочки. Режина в ярости бросилась на него, вонзив в морду адской твари нож.

Взвыв, демон отпрянул за границу круга, зажимая лапами рану, мотая головой от боли. От его раны поднималась струйка пара, он открывал и закрывал пасть в безмолвном вопле-вое. Его тело начало чернеть, обугливаться, истончаясь до мутного ядовто желтого тумана, но Режина читая заклинания мрачным угрожающим голосом, по видимому, не отпускала его. Демон проявился вновь и вдруг в лютой, бессильной злобе, стал кидаться на то место круга, откуда чуть было не прорвался в этот мир. Режина бестрепетно занеся нож, без тени страха, ждала его появления, не переставая читать заклинание. По ее лицу катились крупные капли пота. Зрачки расширились настолько, что поглотили всю радужку, и теперь она не отводила от демона, своих непроницаемо черных глаз. Нервы Ники были напряжены до предела.

- Зуфф! - вдруг выкрикнула она.

- Зуфф! - эхом повторила за ней Режина.

Демон щелкнул мелкими острыми зубами и снова бросился на границу круга. "До чего же тупой гад попался! - В отчаяние подумалось Нике. - Как же развести эти рыбьи мозги... Зуфф!!!"

Неожиданно успокоившись, демон уселся в центре круга и уставился на женщин немигающим взглядом белесых, водянистых глаз. Режина, напряженная до предела, по прежнему держала, занесенный над головой нож, готовая в любой момент ударить им. Но Ника, холодея от ужаса, видела, что борьба со строптивым демоном, отнимала у нее последние силы.

Углы кривого безгубого рта твари подрагивали, складываясь в зловещую усмешку, и Нику охватило дурное предчувствие. Тем более, что на их глазах, страшная рваная рана на демонской морде, затянулась. Теперь уже речь шла не о том, чтобы он выполнил их желание, а о том, чтобы не дать ему проникнуть за круг и отправить в его вонючую бездну.

- Режина! Загоняй эту дрянь обратно! - крикнула Ника.

- Я это и пытаюсь сделать, - задыхаясь, прохрипела ведьма. - Но у меня не хватает сил... А ведь я вызвала самого безобидного демона омутов... думала после удара ножа... он станет покладистым... Ему кто-то придает сил...

На какой-то коротки миг, она отвела глаза от твари, виновато взглянув на Нику, но именно в этот момент демон, оказавшийся у бреши магического круга, одним рывком вклинился в нее, и взмахнув склизкой чешуйчатой лапой, выбил у потерявшей бдительность ведьмы нож из рук. Но хуже всего было то, что не устоявшая на ногах Режина, попятившись, упала и теперь лишившись своего клинка, с ужасом смотрела, как демон протискивается за черту, разделявшую их миры. Вот уже показалась половина его, мерзкого, исходящего вонючим паром, склизкого тела.

- Режина! - В ужасе завопила Ника, уловив движение твари дотянуться до лежащего на земле ножа.

Коршуном бросившись на нож, Ника схватила его и, задыхаясь в отвратительной вони, что шла от уродливого существа, вонзила заточенное лезвие в бок урода, каким-то чудом, увернувшись от взмаха его когтистой лоснящейся лапы. Нож со скрежетом прошел вскользь по жесткой чешуе, надежно защищавшей тело потусторонней твари. Демон угрожающе заворчал, а Ника, отскочив, вновь занесла его для удара, целясь в его морду. Она уже приподнялась на носки, чтобы бить наверняка, когда обнаружила, что клинок ножа пропал, а вместо него из рукояти бьет не опадающая, тугая струя воды, повторяющая и держащая форму клинка.

Но думать и удивляться было некогда и, понимая, что демон переиграл их, что-то сотворив с ножом, Ника, ни на что уже не надеясь, всадила его в отвратительную морду, чуть ниже круглого студенистого глаза. Клинок из воды на удивление легко, без скрежета о чешую, вошел в тело демона, которое начала чернеть и трескаться, словно пересохшая глина. Демон глухо завопил, отпрянув обратно внутрь круга, и заметался в нем так, что у Ники создалось впечатление, что он занимает там все пространство, находясь одновременно в нескольких местах. А нож, выскользнув из ее рук, вонзился в землю, туда, где оказалась прореха в защитном круге, через которую чуть не прорывался демон. Нож будто замкнул и укрепил его. "Зуфф!" - победно вскрикнула Ника, как если бы, ликуя, кричала "Ура!" и кинулась к Режине.

- Ты, справилась! Какая же ты молодец! Видишь, у тебя хватило сил на это!

Но Режина с удивлением смотрела на мечущегося демона, то исчезающего, то появляющегося вновь.

- Ему не дают уйти, - прошептала вымотанная ведьма. - Но, клянусь святым Асклепием, не я сотворила водяной клинок. Я... я о нем, как-то не подумала...

- Разве это сейчас так важно... - разулыбалась Ника в эйфории от того, что демонскую рыбину удалось замкнуть и обезвредить.

- Но мне необходимо... завершить... - Режина схватила подругу за руку и, напрягшись, что-то громко и повелительно произнесла.

Демон взвыл и опал, растекаясь огненной лавой, возвращаясь в свою адскую стихию. Круг медленно угас, оставив на потрескавшейся земле, выжженное пятно. Но Нике уже было не до него: почувствовав, что Режина как-то странно обмякла, выпустив ее руку, которую до этого все это время сжимала, повернулась к ней. Ведьма без чувств лежала на сырой холодной земле.

"Что ж, - философски размышляла Ника, таща на спине, так и не пришедшую в себя Режину, - не первый и не последний раз меня обломали. Не повезло нам с демоном, очень уж "покладистый" гад, попался. Молчал как партизан, да упорно лез в наш мир. Ну, почему мне так не прет?". Она дотащила Режину до крыльца скриптория, освещенного слабым светом потухающего фонаря, поудобнее перехватив ее руки и рывком подтянула сползшее тело повыше, поднялась по ступенькам, согнувшись в три погибели, пыхтя и обливаясь потом.

Наконец, толкнув дверцу, находящуюся между книжными шкафами, заволокла бесчувственную Режину в крохотную келью и повалила ее на узкую лежанку.

Немного отдышавшись, уложила ее поудобнее и, в какой уже раз, принялась хлопать бесчувственную ведьму по щекам. Когда та так и не пришла в себя, из кувшина, стоящего в нише стены смочила ей водой лоб, виски и губы. Но Режина по-прежнему пребывала в глубоком обмороке, не подавая признаков жизни. Нику очень пугал ее вид: она, будто, высохла: ее губы запеклись, глаза ввалились, лицо заострилось. Ника огляделась, надеясь найти здесь, что-нибудь кроме воды, однако келья ведьмы просто поражала своей убогостью и скудностью. Кроме узкой лежанки, застеленной, каким-то тряпьем, да, стоявшего в нише кувшина с затхлой водой, в этой узкой каморке, в которой едва можно было развернуться одному человеку, больше ничего не было. Ника нащупала на шее Режины пульс. Слабый, он едва угадывался и Нике это очень не нравилось. Положив руку на холодный лоб бесчувственной женщины, она подумала, что без помощи сестры Терезии тут не обойтись и с тяжелым сердцем покинула скрипторий. Хоть ее беспокойство за Режину росло, она все же не решалась безжалостно разбудить Терезию в такой ранний час, на то должна быть не маловажная причина и будет ли ею глубокой обморок ведьмы, Ника не знала. Но главное, как объяснить Терезии то, что привело Нику в келью Режины под утро.

Понимая, что не смотря на неимоверную усталость, она ни за что не уснет из-за беспокойства за свою странную подругу, взбудораженная неудачным и опасным обрядом, который они рискнули с ней провести, Ника направилась в купальню, чтобы отмыться от демонской вони, пропитавшую каждую складку ее рясы.

За ночь вода в бадье остыла, - накануне сестры принимали ванны, чтобы встретить праздник почитаемого ими святого не только в чистоте душевной, но и телесной, - и Ника довольствовалась холодной водой. Смыв с себя грязь и пот, натянув несвежую нательную сорочку и поверх нее перепачканную землей рясу, Ника дрожа от озноба, добрела до своей лачуги, где закутавшись в овчину, кое-как согрелась. Ее растолкала сестра Терезия, оказывается Ника, незаметно для себя, все-таки провалилась в тяжелый беспросветный сон.

- Ты опаздываешь. Сейчас прозвонят к праздничной службе, а ты даже не переоделась в чистое, - волновалась Терезия.

- Сестра, - схватила ее за руки Ника, умоляющее заглядывая в глаза безотказной доброй женщине, - молю вас, сходите к сестре Режине перед тем, как отправиться на службу. Вчера вечером, я видела, она была совсем обессилена, так что мне пришлось довести ее до кельи и уложить на лежанку. Ей нужна помощь.

- Могла бы призвать меня тот же час, - поджав губы, сухо заметила Терезия, видно было, что не по душе ей было лечить ведьму.

- Я пойду с вами, - вскочила Ника, боясь как бы сестра Терезии не помешали другие дела. - Мы только взглянем на нее и либо убедимся, что она оправилась и с ней все в порядке, либо вы, скажете мне, что надлежит предпринять и чем ее лечить, - говорила Ника, увлекая сестру Терезию за дверь.

- Но... - попыталась та остудить пыл младшей сестры и напомнить ей о празднике.

- Я успею... Во всяком случае, убедившись, что с ней все в порядке и что она не останется без присмотра, я быстро вернусь обратно.

Но сестра Терезия слишком медленно следовала за Никой на своих больных ногах, идя к скрипторию с явной неохотой. Гулкая тишина в утренних потемках библиотеки напугала Нику и она, чуть ли не бегом, потащила за собой, запыхавшуюся Терезию. Режина находилась в том же положении в каком Ника оставила ее. Отдышавшись и отбросив свои страхи, сестра Терезия, став собранной, не спеша и деловито принялась осматривать, так и не пришедшую в себя женщину, но повернувшись, вдруг увидела, переминавшуюся у двери, в мучительной неизвестности, Нику.

- Во имя Асклепия! Ты еще здесь? - тихо воскликнула она. - Разве ты не слышала, что уже давно прозвонили к утренней службе...

Ника сорвалась было с места, но остановилась, с беспокойством глядя на Режину.

- Она очень слаба, - быстро сказала сестра Терезия, видя неподдельную тревогу своей подопечной и, в тоже время, недоумевая, как можно волноваться за ведьму, которая не внушает ничего кроме страха. - Я побуду с ней, - тем не менее, пообещала она Нике.

Успокоенная этими словами, та выбежала из скриптория, но, спохватившись, перешла на торопливый шаг, - монастырский устав запрещал сестрам спешить, тем более бегать, - все же, переходя на бег, когда была уверена, что ее никто не видит. В оплетенной плющом хижине она наспех переоделась и, оправляя, накинутую поверх рясы, белоснежную тунику, поспешила к храму, с беспокойством думая, не криво ли она одела белый накрахмаленный чепец и крепко ли прикрепила булавками покрывало поверх него. Добежав до широкой дорожки, она чинно вышла по ней к храму.

На крыльце толпился народ, не помещаясь в церковном зале. Люди вытягивали головы, чтобы посмотреть праздничную службу. Прислушавшись, и не услышав слаженного пения хора, Ника, торопливо взбежав на крыльцо, мимо молящихся, держась стены, вошла в храм, пробираясь через толпу к лестнице, ведущую на хоры.

- Это не допустимое, преступное легкомыслие! - встретила ее на нижней ступеньке лестницы, возмущенная сестра Текла. - Ты, видимо, возомнила, что из-за тебя мы прервем службу? Это превосходит все пределы непослушания, уже проявленных тобою и я сию же минуту доложу о твоем проступке матери настоятельнице! - пригрозила Текла опоздавшей.

Неповоротливая, она грузно поднималась впереди нее по узкой лестнице, еще больше задерживая Нику, норовящую, как-то обойти ее.

- Неужели ты проспала! - вдруг осенило кастеляншу и эта мысль настолько поразила ее, что она, остановившись, повернулась к Нике, готовая разразиться очередной гневной отповедью.

- Сестра... - умоляюще взмолилась Ника, сложив ладони перед собой.

Сурово поджав губы и всем видом показывая, что этот разговор еще не закончен, Текла отвернулась и преодолела, наконец, последние три ступеньки. Ника, словно выпущенная стрела, пронеслась мимо нее и вдоль стены помчалась к органу, вокруг которого стояли, облаченные в праздничные черно белые рясы, растерянные сестры. Изабелла повернула к ней бледное лицо выражением с которым человек готовится стойко перенести, надвигающуюся катастрофу. Внизу, мать Петра уже дочитывала последние строки праздничной проповеди. У Ники не оставалось даже секунды, чтобы выровнять дыхание. Снизу грянуло дружное славословие Асклепию и сестра Изабелла подняв руку, призывая сестер приготовится, тут же опустила ее на клавиши органа. Храм заполнили величественные, монументальные раскаты торжественной музыки, так хорошо знакомые прихожанам обители, что ежегодно посещали празднества в честь святого врачевателя. Вдруг в эти строгие, низко звучащие звуки, вплелись другие - нежные и высокие и под сводами храма, начал распускаться глубокий, звучный голос. Он обещал и утешал, и ему хотелось безоглядно верить, от его щемящей проникновенности наворачивались слезы. Люди, затаив дыхание, слушали, чувствуя, как нежный глубокий голос врачует их души. То мягко опускаясь, то плавно набирая силу, он завладевал ими и в храме благоговейно внимали ему.

Славим не напрасно

Этот мир прекрасный

Вместе встречаем зарю,

Шепчем ночами «люблю»

За нами следуют тени

Эти странные слуги времени

Время безвозвратно.

Ника покосилась на сестру Изабеллу, пытаясь угадать, сердится та на нее или уже нет, и встретила ее взгляд. Похоже, в этот момент сестра Изабелла простила ей все.

И нет пути обратно

Встретимся может в раю,

Снова скажу что «люблю»

За нами следуют тени -

Эти странные слуги времени.

Орган и хор, оттенял бархатистую глубину голоса, который затихая, истаивал в торжественных аккордах органа, пока, наконец, не наступила тишина.

Толпа прихожан не сразу сдвинулась, зашевелилась и начала продвигаться к дверям. Большинство людей оставалось в храме, чтобы помолиться святому Асклепию, украсить его алтарь и статуи цветами, хотя подножия каждой из них уже утопало в пестрых букетах астр. По обе стороны алтаря высились вазы с белоснежными и бордовыми гладиолусами. С перил хоров свисали гирлянды из мелких осенних роз, а плиты пола сплошь усыпаны их лепестками. Медовые свечи распространяли сладкое благоухание. Через несколько часов начиналась полуденная праздничная служба, после шла вечерняя.

В перерывах между ними монахини должны были принимать, кормить и одаривать одеждой нищих, убогих, калек и молиться вместе с ними святому, прося об их исцелении, а после лечить их. Всю седьмицу будет длиться праздник и все эти семь дней ворота монастыря останутся открытыми и никому не будет отказа в его нужде: будь то питье, крыша над головой, одежда и обувь, которую монахини собирали весь год и которую, обычно, оставляли в монастыре богатые путешественники, или крестьяне приносили то, что оставалось от почивших родственников. Каждая сестра обители должна была обмыть ноги прибывшего в монастырь паломника и одарить его чем нибудь из одежды.

Все это еще предстояло пережить Нике, сейчас же ее занимало одно - успеет ли она сбегать до полуденной службы в скрипторий. Высматривая среди монахинь сестру Терезию, Ника вполуха слушала выговор сестры Изабеллы за то, что своим опозданием чуть все не сгубила. Взгляд Ники, не задерживаясь, скользнул по сестре Текле, что-то нашептывающей на ухо, склонившейся к ней матери Петре, что перебирая четки, внимала словам кастелянши. Как вдруг, в тени колонны разглядела фигуру в темном плаще, в низко надвинутым на лицо капюшоне. Сердце Ники подскочило в груди. Режина! Ника сорвалась с места, оставив хор и уже, вполне, успокоившуюся, давно закончившую выговаривать ей Изабеллу, в недоумение. Наплевав на устав, Ника сбежав по лестнице вниз, проталкиваясь через прихожан, спешила к Режине, пока дорогу ей не преградил Джон. Появившись из-за колонны, он оттолкнул какого-то бродягу, глазевшего на цветной витраж, разинув рот. Вид парня поразил Нику и она остановилась, настороженно глядя на него. Джон опирался на костыль, одна рука его висела на перевязи, а холодные голубые глаза были подозрительно красными и припухшими.

- Помнишь еще меня? - резко спросил он. - Это ведь ты пела? Ты?

- Ну я и что дальше? - грубовато ответила Ника, высматривая из-за его плеча темный плащ Режины.

- Отец привез меня сюда, чтобы я вымолил у Асклепия исцеление и... я... исцелился... когда ты запела, - шмыгнул он носом и криво усмехнулся.

- Прости, - прошептала растроганная Ника. - Я не хотела поступать с тобой настолько жестоко.

- Брось. Передо мной тебе нет нужды извиняться. Ты выбрала мою судьбу и я принимаю ее, потому как самому себе дал такой зарок о котором и должен сказать тебе.

- Может, присядешь, - Ника заботливо обхватила Джона за плечи, чтобы отвести к ближайшей мраморной скамьей, но парень, резко скинул ее руки.

- Ничего со мной не случиться, - строптиво бросил он. - Пусть, вон, калеки садятся. Меня, знаешь, все в деревне боялись и до сих пор боятся, даже после того, как ты, монашка, поколотила нас. Думаешь, я не соображал, что поступаю дурно, отбирая монеты у этого идиота, Пига? Но меня никто не мог остановить, потому как почти никто не знал, что мы обираем Пига, а кто знал о том, помалкивал, боясь меня. Тогда положил я себе зарок: коли Вседержитель есть - Он остановит меня и спасет от самого себя. И тому, через кого он остановит меня, я служить буду всю свою жизнь. Коли это будет рыцарь, буду ему последним слугой, коли воин - увяжусь за ним вслед, чтобы спасать ему жизнь в бою и тем отплачу, коли горожанин или ремесленник какой-нибудь, пойду к нему в подмастерья. А видишь, как все обернулось - меня скрутила девка. Не будь ты монашкой, я бы женился на тебе и был верным мужем.

- Что же ты предпримешь сейчас? - спросила Ника, слушавшая его с сочувствием и не без уважения.

- Ты так глупа, что не поняла уготованной мне судьбы?

Ника покачала головой, во все глаза глядя на него.

- Как срастется моя рука и нога, так постригусь в монахи. Это мой удел.

- Подожди... - Ника прижала стиснутые кулачки к груди. - Ты уверен, что правильно истолковал Его волю? Может, он, наоборот, хотел освободить тебя от обета...

- Брось молоть ерунду, - сердито оборвал ее парень. - Я уже знаю свое предназначение и теперь меня никто с него не собьет.

- Что ж, ты принял решение и я буду молиться за тебя, Джон и... не держи на меня зла...

Продолжение следует...

Теперь уже Джон смотрел на нее во все глаза и обреченно вздохнув, пробормотал с досадой, качая головой:

- Нет, ты и впрямь глупа, точно гусыня. Ты так ничего и не поняла, как я тебе не растолковывал, - и, развернувшись, он ловко опираясь на костыль, поковылял от нее.

"Да, все я поняла, Джон" - смотрела ему вслед Ника, прижав стиснутые ладони к подбородку, похожая на сердобольную мать, глядящую не свое непослушное дитя. Просто она не хотела быть предвестницей ничьей судьбы и не такой видела жизнь Джона. Хотя, кто знает, может это для него единственно правильное решение. Вздохнув, Ника огляделась: конечно, возле колонны, где она видел Режину, уже никого не было. Но то, что она не догнала ее, теперь не слишком огорчило. Нике было довольно и того, что Режина оправилась настолько, что нашла в себе силы, прийти на праздничную службу. Представить только - ведьма на святом богослужении! И как все же искусна во врачевании безотказная Терезия! А она, Ника? Да вот руки растут не из того места! Зато смогла спеть так, что перевернула душу Джону. Наверное, от того, что впечатление от ночных событий были еще ярки и не изгладились совсем, потому и пела с таким воодушевлением.

Она пробиралась к выходу за сестрами, спешащих в трапезную, чтобы принять там многочисленных гостей и паломников, когда ее призвала к себе мать Петра. Судя по выражению ее лица, не предвещающее ничего хорошего, кастелянша донесла до настоятельницы в самых ярких красках о недопустимом поведении Ники. И Ника, ожидая законной выволочки, опустив голову, подошла к ней.

- Поспеши в скрипторий, - негромко сказала настоятельница. - Час тому назад, сестра Режина оставила этот мир.

- Что?!

- Тише... - подняла ладонь мать Петра, увидев, что на них начали оборачиваться. - Ступай к сестре Терезии, она расскажет тебе все, но поспеши. Скоро нам принимать, пришедших за подаянием и милостыней несчастных.

Ника едва вспомнила, что надо поклониться и, сдерживая бег, поспешила из храма. Она была уверена, что мать Петра ошиблась. Быть того не могло, чтобы Режина умерла, ведь она только что, собственными глазами, видела ее в храме, возле колонны. Настоятельница просто неверно поняла, что ей донесли о ведьме. Наверное, Режина была настолько слаба, что Терезия, на всякий случай, поспешила уведомить о том мать Петру, беспокоясь, что больная вот-вот умрет, а Режина, тем временем, оправилась настолько, что нашла в себе силы прийти в храм. Так, теряясь в догадках, Ника, срезая путь через кладбище и сад, спешила к скрипторию, перейдя с быстрого шага на бег.

Во дворе монастыря царило оживление, возле распахнутых ворот, гостиницы и лазарета толпились гости и нищие, стояли телеги и повозки знати, служки заводили коней в монастырскую конюшню, а потому спешащая куда-то молоденькая монахиня, не вызвала ни удивления ни нарекания.

Войдя в скрипторий, она, миновав пустой зал, подошла к открытой двери кельи. Сестра Терезия сидела возле обряженной в белоснежные одежды, вытянувшейся на узком ложе, Режины.

- Вы обряжали ее одна? - с тихим возмущением спросила Ника, когда Терезия подняла на нее глаза.

- Сестры Лючия и Анжела ушли только что.

Ника кивнула, понимая, что монахини не желали и лишней минуты оставаться в келье сестры, которая, даже под монашеским покрывалом оставалась для них ведьмой. Ника подошла к Режине. Стоя над ней, вгляделась в ее лицо: спокойное, умиротворенное и прекрасное, хотя и очень исхудавшее. Под белой сутаной угадывалось ее высохшее тело.

- Не понимаю, - прошептала Ника. - Ничего не понимаю...

- Она была очень слаба и только, - тихо проговорила сестра Терезия. - Никаких других недугов у нее не было, похоже, она сама уморила себя строгими воздержаниями и аскезой. Я бы подняла ее дня через два, но она не хотела этого. Что бы я ни давала ей, она от всего отказывалась с кроткой улыбкой. В конце концов, попросила, чтобы я дала ей спокойно уйти. Я была с ней, когда она угасала, не переставая, при этом, молиться. Перед самой кончиной сестра Режина спросила: разве не страшно мне смотреть в ее глаза? Бедная девочка... - покачала головой добрая Терезия. - Ничего особенно страшного не было в ее глазах и я сказала об этом.

- Она теперь счастлива, - прошептала Ника, вытирая слезы рукавом.

- Не тревожься, - погладила ее по руке монахиня. - О ней позаботятся. Сейчас ее тело перенесут в часовню, где три дня и три ночи над ней буду читать "Отходы", отмаливая ее нечистую, мятежную душу, а ты ступай. Тебя ждут твои обязанности.

"Мятежная, нечистая душа?! - возмущалась про себя Ника, выходя из скриптория и бредя через кладбище к трапезной. - Да она давно уже отмолила свою душу, искупила всю свою вину, жертвуя собой... Мятежная! Ничего она не мятежная... Никто ведь не знает, сколько жизненных сил она отдавала, защищая монастырь. Никто..."

Из трапезной Ника вышла голодной так и не притронувшись к бобовой похлебке, на которую смотреть не могла. Вид пищи вызывал отвращение, видимо, сказалось нервное перенапряжение, что были пережиты ею этой ночью, и смерть Режины, которую она тяжко переживала.

На монастырском дворе сестры принимали нищих, которых оказалось больше, чем самих монахинь. Но сестры кротко и безропотно отводили это подобие людей, ободранное, заросшее грязью, сварливое, а порой и просто сумасшедшее в гостеприимный дом. До Ники донесся нездоровый запах немытых тел и заскорузлой от пота, затхлой одежды. Ее затошнило. Мимо нее две сестры провели под руки глупо хихикающего ненормального со свисающей с подбородка слюной, от которого пахнуло помоями. Задержав дыхание, Ника поспешила быстро пройти мимо.

Подходил час полуденной службы и она вовремя заняла свое место на хорах, чем заметно успокоила сестру Изабеллу. Служба началась. Мать Петра нараспев читала хвалебные молитвы Асклепию, которые молящиеся дружно повторяли. В этот раз прихожан набилось в храм намного больше, чем на утренней службе. Среди них были вновь прибывшие в монастырь нищие. У той колонны, где Ника увидела призрак Режины, теперь стоял, опираясь на костыли Джон и не отрываясь смотрел вверх на хоры. Ника отвела глаза. Настало ее время петь и она, глотая непослушные слезы, начала кантату. На этот раз пение Ники отдавало горечью, она понимала, что на утренней службе к ней приходил призрак Режины, чтобы попрощаться с ней навсегда.

После службы ей не удалось улизнуть из храма в часовню. Мать Петра встретив, спустившихся с хоров монахинь, молча, указала на Нику, что означало, что она должна была присоединиться к той группе сестер, что сгрудились за спиной настоятельницы. Опустив глаза, спрятав руки в свободных рукавах рясы, Ника подошла к ним. Сестры вышли за матерью Петрой из храма. Во дворе толпились нищие, как и желавшие остаться на вечернюю службу прихожане. Их, с поклоном приглашала проследовать в трапезную сестра Бети. А настоятельница, подойдя к убогим и указав на одного из них, повернулась к стоящей за нею монахине. Та вышла вперед и, не поднимая глаз, направилась к указанному настоятельницей, убогому. Поклонившись ему, она повела его в сторону галерей. Так же повели себя другие сестры: они подходили к тем нищим, блаженным и калекам на которых указывала им мать Петра и с поклоном приглашали их следовать за собой, после чего уводили их в сторону галерей. Нищего бродягу, которому Нике выпал жребий мыть ноги, неплохо было бы, как следует самого помыть, перед этим оставив сутки отмокать в лохани со щелоком. Вонь, которую он распространял вокруг себя, душила Нику и пожалуй могла бы поспорить с мерзостным запахом демона. И Ника мысленно похвалила себя за то, что отказалась от завтрака, пока обмывала разбитые, распухшие ступни вверенного ее заботам странника с чудовищными кровавыми мозолями на больших искривленных пальцах, с желтыми ногтями, слоившимися от грибка и глубокими кровоточащими трещинами на пятках.

Нищий не переставая, что-то тихонько напевал дрожащим, тоненьким голосом. Смазывая лечебным дегтем трещина на его пятках и обматывая раны чистыми тряпицами, Ника прислушалась, сперва с интересом, потом недоверчиво, потом с удивлением, узнав в его сипение свою сильно искаженную кантату. По грязным морщинистым щекам убогого, что с умильным выражением поднял глаза к своду галереи, текли слезы умиления. Натянув на его ноги теплые носки из овечьей шерсти, связанные монахинями в долгие зимние вечера, Нике пришлось повозиться с разбитыми, жесткими башмаками, пытаясь надеть их так, чтобы они тут же не развалились. Наверно бедолаге было больно, но он стоически переносил все попытки монахини натянуть на его истерзанные ноги эти треклятые башмаки и все пел и пел, терзая ее слух. Поняв, что у нее ничего не выйдет и она напрасно мучает больного, Ника оставила бесполезное занятие обуть его и, прихватив башмаки, подошла с ними к кастелянше, раздававшей одежду нуждающимся.

- Сестра, не найдется ли у вас башмаков побольше и посвободнее, чем эти?

- А с этими то, что не так? - сухо поинтересовалась Текла, с подозрением оглядывая башмаки, протянутые ей Никой.

- Они не налезают на теплые носки. Я старалась и так и эдак, но ведь если даже я и натяну их на него, то ничего хорошего не выйдет. У бедняги и так в кровь разбиты ноги, и как он потом будет ходить в них, таких тесных. Он же еще больше растревожит раны на ступнях. Я уж не говорю о том, что если ему удастся их как-то стянуть, то уж потом нипочем их снова не наденет.

Выслушивая Нику, Текла с жалостью смотрела на нищего, все продолжавшего петь одно и то же и принялась копаться в коробе с поношенной обувью, вскоре выудив оттуда деревянные сабо с кожаными ремешками, держащихся на пятке.

- Вот возьми, примерь их ему. Если не подойдут, вернешь их мне и я подыщу другие башмаки.

Ника три раза подходила к кастелянше, пока они не нашли то, что нужно. Обув нищего, Ника сунула ему в котомку из мешковины старые башмаки, подняла его самого со скамьи и, поддерживая под руку, повела в трапезную. Как только сестра Бети поставила перед ним миску с овсяной кашей, лепешки и сыр, нищий бросил петь, жадно накинувшись на еду. Прежде чем оставить его, Ника сунула ему в руку несколько медных монет, что были у нее при себе и которые нищий, тут же судорожно сжал в кулаке. До полночи монастырь принимал паломников, расселяя их в лечебнице, богадельне, кормя и леча. Ника освободилась под утро, в часу третьем, принимая и обмывая разбитые ноги беднякам, потом поднося воду и наполняя ею кадки в которых, уже другие сестры, обмывали ноги путникам. Сестра Терезия, осматривая всех прибывавших больных, пообещала ей, что пойдет отдыхать, как только ее сменит кто-нибудь из сестер. На рассвете Ника добралась до хижины и, рухнув на скамью, тут же уснула.

Утром ее разбудил звон колокола. Нисколько не чувствуя себя отдохнувшей Ника, отряхнув рясу и поправив мятое покрывало на голове, отправилась на утреннюю службу. Сестра Терезия так и не появилась в хижине, видимо заночевав в госпитальном корпусе. Сдерживая судорожные зевки, Ника брела в серых утренних сумерках в сторону храма, пока не заметила, что одна из сестер искоса наблюдает за ней, но увидев, что замечена, быстро опустила взгляд. Ника не придала этому значение, да и позабыла тут же, но когда поднялась на хоры, сестры что-то тихо, но горячо обсуждавшие, при ее появлении замолчали, так и не перекинувшись после друг с другом ни словом, пока на хоры не поднялась сестра Изабелла с недовольным лицом и сурово поджатыми губами. Подойдя к органу, она сделала хору знак приготовиться. Внизу, мать Петра читала последние слова службы. "Что происходит?" - терзалась Ника, исполняя свою кантату. Она чувствовала вокруг себя какую-то отчужденность и напряжение.

После службы на хоры поднялась молоденькая послушница и, приблизившись к сестре Изабелле, что-то тихо сказала ей, испуганно взглянув на Нику, тут же потупившись. Не вставая из-за органа, сестра Изабелла повернулась к Нике, сухо объявив ей:

- Вас призывает к себе мать настоятельница. Следуйте за послушницей.

Спрятав руки в рукава рясы и опустив глаза долу, Ника последовала за послушницей, делая вид, что не замечает украдких взглядов и перешептывания за своей спиной. Она до мелочей перебирала в памяти вчерашний день и нынешнее утро, но не могла припомнить ничего такого, что можно было поставить ей в вину. Вроде она не совершала никакого проступка, тогда почему ее пугаются и сторонятся? В чем дело-то? Спустившись с хоров, послушница провела ее в маленькую комнатку за алтарем. В ней кроме матери настоятельницы, ее поджидала еще и хмурая сестра Текла. Когда послушница, тихой мышкой, шмыгнула обратно за дверь, последняя сразу же набросилась на опешившую Нику.

- Ты... ты осквернила наш монастырь! Ты во всем виновата! - ее обвислые щеки тряслись от гнева.

Разгневанная кастелянша повернулась к настоятельнице и припечатала:

- А, я говорила вам, предупреждала, что не следовало оставлять здесь эльфийку. Я говорила вам, что надо сразу же выставить ее вон, как только она придет в себя. Вы не послушались, пожалели ее и вот, что из этого вышло!

Мать Петра лишь досадливо поморщилась, но сестру кастеляншу не перебивала и когда та умолкла, долго молчала в раздумье.

- Ты, без сомнения, обладаешь многими талантами, - наконец, проговорила она ровно. - Умеешь читать и писать; поёшь голосом ангела; прилежно ухаживаешь за больными, не гнушаясь никакой работы и по словам сестры Терезии изрядно преуспела в искусстве врачевания.

Мать Петра остановилась, внимательно взглянув на Нику.

- Это звучит как обвинение, - пробормотала Ника в ожидании взглядывая на наставницу.

На что мать Петра печально покачала головой. Взбешенную сестру Теклу вовсе не устроила подобная мягкотелость настоятельницы и она внова накинулась на Нику:

- Тебе было известно, что в монастыре нельзя творить колдовство, но ты... ты попрала законы обители приютившую тебя, неблагодарную нелюдь.

У Ники вытянулось лицо. Как им стало об этом известно?

- Видите! - возопила кастелянша, обрадованная тем, что ее слова невольно подтвердились. - Она полагала, что никто не, что она с ведьмой, позапрошлой ночью творили гнусную ворожбу на кладбище. Видите, как она изумилась, что нам стали известны ее преступные мерзкие делишки! Но Вседержитель видит все, - погрозила она Нике пальцем, - и он наказал гнусную ведьму, извергнув эту нечестивицу из нашей обители и душа ее будет проклята!

- Не горячись сестра, - настоятельница успокаивающе подняла руку, останавливая разошедшеюся Теклу. - Прошу тебя не оскорбляй нашу усопшую сестру. Она ушла мирно, тихо, даже не пытаясь передать свой проклятый дар, унеся его с собой в могилу. Мы исполним свой долг по отношению к Режине.

- Может так и есть, как вы говорите, матушка. Может она и не передала никому своего дара, - непреклонная Текла многозначительно покосилась на Нику. - Зато она утащила с собой жизнь еще одной нашей сестры.

- Чего? - позабыв о почтительности, перебила ее Ника, переводя недоверчивый взгляд с кастелянши на настоятельницу. – Когда это она успела? Режина ведь умерла.

- Сегодня ночью внезапно отдала душу Вседержителю, сестра, что отчитывала молитвы у гробы Режины, - тихо объяснила ей настоятельница, снова поднимая руку, чтобы предупредить нападки сестры Теклы, открывшую было рот.

Та, горя праведным гневом, словно налетела на несокрушимую стену, и ей осталось только открывать и закрывать рот.

- От чего она умерла? - спросила Ника, прикоснувшись ладонью ко лбу. Так в монастыре отдавали дань уважения, почившим монахиням.

- У нее перестало биться сердце, - пояснила мать Петра, вновь кинув предостерегающий взгляд на вскинувшуюся сестру Теклу, которую распирало от рвущейся наружу ругани в адрес неугодной.

- Что-то уж больно вы защищаете ее, - все же сварливо заметила кастелянша, не смотря на всю почтительность, что питала к настоятельнице и потребовала: - Лучше спросите-ка ее, что они с ведьмой делали на кладбище ночью? Может колдовали с ведьмой на погибель нашей обители? Пускай попробует оправдаться?

- Я попросила сестру Режину помочь мне и она не отказала, бескорыстно отдав свои последние силы не это. Уверяю вас, исполняя мою просьбу, она сделала все, чтобы оградит обитель от вреда. Вам ничего не грозит, сестра Текла.

- Видите, видите! - взвизгнула кастелянша, тыча пальцем в преступницу. - Она сама во всем призналась. Вы должны немедленно вышвырнуть ее из монастыря.

- Полагаю на это у тебя имелись веские причины? – не обращая внимания на праведный гнев кастелянши, перебила ее настоятельница.

Ника кивнула и, делать нечего, призналась:

- Мне нужно узнать имя мудреца, повелевающего временем и пространством.

- Эльфийское отродье! - в ужасе простонала сестра Текла.

- Но это должен быть очень могущественный маг, - удивленно подняла брови мать Петра. - Не хочешь ли ты сказать, что в миру, за стенами обители, никто, ничего о нем не знает?

- Лишь в Шеде подтвердили его существование, да и то, за давностью лет, сообщавший не был уверен в своих словах.

- И ты решила прибегнуть к помощи сестры Режины?

Ника кивнула.

- Она помогла тебе? - не без интереса спросила настоятельница.

- Увы, - вздохнула Ника.

- Нужно лишиться последнего ума, чтобы прибегнуть к помощи ведьмы! - ворчала Текла. - Что ты ей пообещала за то, чтобы она помогла тебе, мерзавка? Наши души? Душу одной из сестер ведьма уже забрала.

- Что... Да нет же... Режина ничего не просила у меня за свою помощь... Уверяю вас! - Нику глубоко поразило и уязвило то, как истолковывали события Текла и, по видимому, большинство монашек обители. - Она не виновата в смерти бедной сестры... Это... это случайность... совпадение. Наоборот, Режина готова была умереть за обитель и сестер.

- Ты так говоришь, потому что была единственной, кто привечал ее. Уж не тебе ли она передала свой ведьмовской дар, нелюдь?

- Меня не было возле нее, когда Режина умирала. Можете спросить об этом у сестры Терезии...

- Помолчите обе! – строго одернула разошедшихся спорщиц настоятельница и спросила Нику: - Вы вызывали демона?

Ника обреченно кивнула.

- Из-за нее мы все умрем! - истерично вскрикнула кастелянша, всплеснув руками. Широкие рукава ее рясы, взвились, словно черные крылья неугомонной птицы.

- Я желаю, сестра Текла, чтобы все о чем здесь говорилось, осталось в этих же стенах, а потому прошу вас, ведите себя потише. Не зачем пугать сестер. А ты, - обратилась она к Нике. - Уверена ли ты, что демон низвержен обратно в Бездну? Демоны не уходят просто так, попадая в наш мир.

- Да, - без малейшего колебания ответила Ника.

- Почему ты столь уверена в этом? - не обращая внимания на полуобморочное состояние сестры Теклы, продолжала допытываться настоятельница.

- Потому что Режина страстно любила. Для того, чтобы воссоединиться со своим возлюбленным, хотя бы в Вечности, она пришла в монастырь, терпя неимоверные муки. Она должна была не просто искупить свои грехи, но изменить образ жизни, который вела до того. Она должна была либо полностью отказаться от своего дара, либо положить его на служение добродетели. Что она и делала здесь. Да, демон не ушел просто так. Режина, видимо, пообещала ему свою душу и теперь уже никогда... никогда не воссоединиться с любимым, - вновь переживая свою вину перед подругой, тяжело вздохнула Ника.

Господи, что она наделала.

- Это... действительно так?

- Не верьте ей!

- Да.

- В таком случае у вас нет повода боятся, сестра Текла. Думаю, смерть сестры Гоноры действительно злая случайность.

- Пока мы не закопаем ведьму в землю и не выставим ослушницу из монастыря, мне не будет покоя в этих стенах.

- Мы не можем лишиться сестры Ники сейчас, - с бесконечным терпением увещевала ее мать Петра. - Празднества закончатся через четыре дня, и тогда мы решим, как поступить с ослушницей.

- Решим? - задохнулась от возмущения кастелянша. - Решим?! Что тут решать, когда вина ее очевидна и она сама во всем призналась.

- Да, решим, - устало, но непреклонно подтвердила настоятельница. - А пока ступай милая, ибо подходит час обеденной службы, - обратилась она к неизменному раздражителю сестры кастелянши.

День, как всегда не оставлял на раздумье ни одной свободной минутки и все же Нику терзало раскаяние. Она хваталась за все подряд: таскала воду, обмывала ноги нищим, кормила с ложки немощных, помогала у плиты сестре Бети, пела праздничную кантату, но ничто не могло отвлечь ее мысли от разговора с матерью Петрой.

Ее вовсе не волновало, что ее выгонят из монастыря и то, куда она пойдет потом? Ника терзалась тем, что все, кто встречался на ее пути и с кем, в этом мире, ее сводила судьба, жертвовали ради нее многим. А она? Заслуживала ли она такого отношения к себе? Поступилась ли, хотя бы малым ради кого-то? Нет. Она упрямо и слепо рвалась к своей цели, принимая жертвенность других, как должное. Что, вообще, она такое? Даже ведьма решилась отдать свою жизнь ради того, чтобы узнать для нее имя мага, которого не существовало на свете. Режина поступилась своей надеждой, целью к которой шла через лишения, сдерживая свою природу, чтобы соединиться с любимым, хотя бы в вечности. Теперь же ей суждено пребывать в Бездне, потому что она отдала свою душу демону за какой-то дурацкий вопрос. Если бы Ника только знала, что так будет! В этот день она ненавидела себя так сильно, что не понимала, как с ней еще кто-то может разговаривать? Не смогла она скрыть от себя и то, что ей жалко будет покидать обитель. Ей не хотелось уходить от надежных стен монастыря даже ради бесплодных поисков Зуффа, от которых она, честно говоря, уже устала. Монастырь был тихим пристанищем, где она чувствовала себя в безопасности, и где все было так предсказуемо.

Продолжение следует))

Теперь уже Джон смотрел на нее во все глаза и обреченно вздохнув, пробормотал с досадой, качая головой:

- Нет, ты и впрямь глупа, точно гусыня. Ты так ничего и не поняла, как я тебе не растолковывал, - и, развернувшись, он ловко опираясь на костыль, поковылял от нее.

"Да, все я поняла, Джон" - смотрела ему вслед Ника, прижав стиснутые ладони к подбородку, похожая на сердобольную мать, глядящую не свое непослушное дитя. Просто она не хотела быть предвестницей ничьей судьбы и не такой видела жизнь Джона. Хотя, кто знает, может это для него единственно правильное решение. Вздохнув, Ника огляделась: конечно, возле колонны, где она видел Режину, уже никого не было. Но то, что она не догнала ее, теперь не слишком огорчило. Нике было довольно и того, что Режина оправилась настолько, что нашла в себе силы, прийти на праздничную службу. Представить только - ведьма на святом богослужении! И как все же искусна во врачевании безотказная Терезия! А она, Ника? Да вот руки растут не из того места! Зато смогла спеть так, что перевернула душу Джону. Наверное, от того, что впечатление от ночных событий были еще ярки и не изгладились совсем, потому и пела с таким воодушевлением.

Она пробиралась к выходу за сестрами, спешащих в трапезную, чтобы принять там многочисленных гостей и паломников, когда ее призвала к себе мать Петра. Судя по выражению ее лица, не предвещающее ничего хорошего, кастелянша донесла до настоятельницы в самых ярких красках о недопустимом поведении Ники. И Ника, ожидая законной выволочки, опустив голову, подошла к ней.

- Поспеши в скрипторий, - негромко сказала настоятельница. - Час тому назад, сестра Режина оставила этот мир.

- Что?!

- Тише... - подняла ладонь мать Петра, увидев, что на них начали оборачиваться. - Ступай к сестре Терезии, она расскажет тебе все, но поспеши. Скоро нам принимать, пришедших за подаянием и милостыней несчастных.

Ника едва вспомнила, что надо поклониться и, сдерживая бег, поспешила из храма. Она была уверена, что мать Петра ошиблась. Быть того не могло, чтобы Режина умерла, ведь она только что, собственными глазами, видела ее в храме, возле колонны. Настоятельница просто неверно поняла, что ей донесли о ведьме. Наверное, Режина была настолько слаба, что Терезия, на всякий случай, поспешила уведомить о том мать Петру, беспокоясь, что больная вот-вот умрет, а Режина, тем временем, оправилась настолько, что нашла в себе силы прийти в храм. Так, теряясь в догадках, Ника, срезая путь через кладбище и сад, спешила к скрипторию, перейдя с быстрого шага на бег.

Во дворе монастыря царило оживление, возле распахнутых ворот, гостиницы и лазарета толпились гости и нищие, стояли телеги и повозки знати, служки заводили коней в монастырскую конюшню, а потому спешащая куда-то молоденькая монахиня, не вызвала ни удивления ни нарекания.

Войдя в скрипторий, она, миновав пустой зал, подошла к открытой двери кельи. Сестра Терезия сидела возле обряженной в белоснежные одежды, вытянувшейся на узком ложе, Режины.

- Вы обряжали ее одна? - с тихим возмущением спросила Ника, когда Терезия подняла на нее глаза.

- Сестры Лючия и Анжела ушли только что.

Ника кивнула, понимая, что монахини не желали и лишней минуты оставаться в келье сестры, которая, даже под монашеским покрывалом оставалась для них ведьмой. Ника подошла к Режине. Стоя над ней, вгляделась в ее лицо: спокойное, умиротворенное и прекрасное, хотя и очень исхудавшее. Под белой сутаной угадывалось ее высохшее тело.

- Не понимаю, - прошептала Ника. - Ничего не понимаю...

- Она была очень слаба и только, - тихо проговорила сестра Терезия. - Никаких других недугов у нее не было, похоже, она сама уморила себя строгими воздержаниями и аскезой. Я бы подняла ее дня через два, но она не хотела этого. Что бы я ни давала ей, она от всего отказывалась с кроткой улыбкой. В конце концов, попросила, чтобы я дала ей спокойно уйти. Я была с ней, когда она угасала, не переставая, при этом, молиться. Перед самой кончиной сестра Режина спросила: разве не страшно мне смотреть в ее глаза? Бедная девочка... - покачала головой добрая Терезия. - Ничего особенно страшного не было в ее глазах и я сказала об этом.

- Она теперь счастлива, - прошептала Ника, вытирая слезы рукавом.

- Не тревожься, - погладила ее по руке монахиня. - О ней позаботятся. Сейчас ее тело перенесут в часовню, где три дня и три ночи над ней буду читать "Отходы", отмаливая ее нечистую, мятежную душу, а ты ступай. Тебя ждут твои обязанности.

"Мятежная, нечистая душа?! - возмущалась про себя Ника, выходя из скрептория и бредя через кладбище к трапезной. - Да она давно уже отмолила свою душу, искупила всю свою вину, жертвуя собой... Мятежная! Ничего она не мятежная... Никто ведь не знает, сколько жизненных сил она отдавала, защищая монастырь. Никто..."

Из трапезной Ника вышла голодной так и не притронувшись к бобовой похлебке, на которую смотреть не могла. Вид пищи вызывал отвращение, видимо, сказалось нервное перенапряжение, что были пережиты ею этой ночью, и смерть Режины, которую она тяжко переживала.

На монастырском дворе сестры принимали нищих, которых оказалось больше, чем самих монахинь. Но сестры кротко и безропотно отводили это подобие людей, ободранное, заросшее грязью, сварливое, а порой и просто сумасшедшее в гостеприимный дом. До Ники донесся нездоровый запах немытых тел и заскорузлой от пота, затхлой одежды. Ее затошнило. Мимо нее две сестры провели под руки глупо хихикающего ненормального со свисающей с подбородка слюной, от которого пахнуло помоями. Задержав дыхание, Ника поспешила быстро пройти мимо.

Подходил час полуденной службы и она вовремя заняла свое место на хорах, чем заметно успокоила сестру Изабеллу. Служба началась. Мать Петра нараспев читала хвалебные молитвы Асклепию, которые молящиеся дружно повторяли. В этот раз прихожан набилось в храм намного больше, чем на утренней службе. Среди них были вновь прибывшие в монастырь нищие. У той колонны, где Ника увидела призрак Режины, теперь стоял, опираясь на костыли Джон и не отрываясь смотрел вверх на хоры. Ника отвела глаза. Настало ее время петь и она, глотая непослушные слезы, начала кантату. На этот раз пение Ники отдавало горечью, она понимала, что на утренней службе к ней приходил призрак Режины, чтобы попрощаться с ней навсегда.

После службы ей не удалось улизнуть из храма в часовню. Мать Петра встретив, спустившихся с хоров монахинь, молча, указала на Нику, что означало, что она должна была присоединиться к той группе сестер, что сгрудились за спиной настоятельницы. Опустив глаза, спрятав руки в свободных рукавах рясы, Ника подошла к ним. Сестры вышли за матерью Петрой из храма. Во дворе толпились нищие, как и желавшие остаться на вечернюю службу прихожане. Их, с поклоном приглашала проследовать в трапезную сестра Бети. А настоятельница, подойдя к убогим и указав на одного из них, повернулась к стоящей за нею монахине. Та вышла вперед и, не поднимая глаз, направилась к указанному настоятельницей, убогому. Поклонившись ему, она повела его в сторону галерей. Так же повели себя другие сестры: они подходили к тем нищим, блаженным и калекам на которых указывала им мать Петра и с поклоном приглашали их следовать за собой, после чего уводили их в сторону галерей. Нищего бродягу, которому Нике выпал жребий мыть ноги, неплохо было бы, как следует самого помыть, перед этим оставив сутки отмокать в лохани со щелоком. Вонь, которую он распространял вокруг себя, душила Нику и пожалуй могла бы поспорить с мерзостным запахом демона. И Ника мысленно похвалила себя за то, что отказалась от завтрака, пока обмывала разбитые, распухшие ступни вверенного ее заботам странника с чудовищными кровавыми мозолями на больших искривленных пальцах, с желтыми ногтями, слоившимися от грибка и глубокими кровоточащими трещинами на пятках.

Нищий не переставая, что-то тихонько напевал дрожащим, тоненьким голосом. Смазывая лечебным дегтем трещина на его пятках и обматывая раны чистыми тряпицами, Ника прислушалась, сперва с интересом, потом недоверчиво, потом с удивлением, узнав в его сипение свою сильно искаженную кантату. По грязным морщинистым щекам убогого, что с умильным выражением поднял глаза к своду галереи, текли слезы умиления. Натянув на его ноги теплые носки из овечьей шерсти, связанные монахинями в долгие зимние вечера, Нике пришлось повозиться с разбитыми, жесткими башмаками, пытаясь надеть их так, чтобы они тут же не развалились. Наверно бедолаге было больно, но он стоически переносил все попытки монахини натянуть на его истерзанные ноги эти треклятые башмаки и все пел и пел, терзая ее слух. Поняв, что у нее ничего не выйдет и она напрасно мучает больного, Ника оставила бесполезное занятие обуть его и, прихватив башмаки, подошла с ними к кастелянше, раздававшей одежду нуждающимся.

- Сестра, не найдется ли у вас башмаков побольше и посвободнее, чем эти?

- А с этими то, что не так? - сухо поинтересовалась Текла, с подозрением оглядывая башмаки, протянутые ей Никой.

- Они не налезают на теплые носки. Я старалась и так и эдак, но ведь если даже я и натяну их на него, то ничего хорошего не выйдет. У бедняги и так в кровь разбиты ноги, и как он потом будет ходить в них, таких тесных. Он же еще больше растревожит раны на ступнях. Я уж не говорю о том, что если ему удастся их как-то стянуть, то уж потом нипочем их снова не наденет.

Выслушивая Нику, Текла с жалостью смотрела на нищего, все продолжавшего петь одно и то же и принялась копаться в коробе с поношенной обувью, вскоре выудив оттуда деревянные сабо с кожаными ремешками, держащихся на пятке.

- Вот возьми, примерь их ему. Если не подойдут, вернешь их мне и я подыщу другие башмаки.

Ника три раза подходила к кастелянше, пока они не нашли то, что нужно. Обув нищего, Ника сунула ему в котомку из мешковины старые башмаки, подняла его самого со скамьи и, поддерживая под руку, повела в трапезную. Как только сестра Бети поставила перед ним миску с овсяной кашей, лепешки и сыр, нищий бросил петь, жадно накинувшись на еду. Прежде чем оставить его, Ника сунула ему в руку несколько медных монет, что были у нее при себе и которые нищий, тут же судорожно сжал в кулаке. До полночи монастырь принимал паломников, расселяя их в лечебнице, богадельне, кормя и леча. Ника освободилась под утро, в часу третьем, принимая и обмывая разбитые ноги беднякам, потом поднося воду и наполняя ею кадки в которых, уже другие сестры, обмывали ноги путникам. Сестра Терезия, осматривая всех прибывавших больных, пообещала ей, что пойдет отдыхать, как только ее сменит кто-нибудь из сестер. На рассвете Ника добралась до хижины и, рухнув на скамью, тут же уснула.

Утром ее разбудил звон колокола. Нисколько не чувствуя себя отдохнувшей Ника, отряхнув рясу и поправив мятое покрывало на голове, отправилась на утреннюю службу. Сестра Терезия так и не появилась в хижине, видимо заночевав в госпитальном корпусе. Сдерживая судорожные зевки, Ника брела в серых утренних сумерках в сторону храма, пока не заметила, что одна из сестер искоса наблюдает за ней, но увидев, что замечена, быстро опустила взгляд. Ника не придала этому значение, да и позабыла тут же, но когда поднялась на хоры, сестры что-то тихо, но горячо обсуждавшие, при ее появлении замолчали, так и не перекинувшись после друг с другом ни словом, пока на хоры не поднялась сестра Изабелла с недовольным лицом и сурово поджатыми губами. Подойдя к органу, она сделала хору знак приготовиться. Внизу, мать Петра читала последние слова службы. "Что происходит?" - терзалась Ника, исполняя свою кантату. Она чувствовала вокруг себя какую-то отчужденность и напряжение.

После службы на хоры поднялась молоденькая послушница и, приблизившись к сестре Изабелле, что-то тихо сказала ей, испуганно взглянув на Нику, тут же потупившись. Не вставая из-за органа, сестра Изабелла повернулась к Нике, сухо объявив ей:

- Вас призывает к себе мать настоятельница. Следуйте за послушницей.

Спрятав руки в рукава рясы и опустив глаза долу, Ника последовала за послушницей, делая вид, что не замечает украдких взглядов и перешептывания за своей спиной. Она до мелочей перебирала в памяти вчерашний день и нынешнее утро, но не могла припомнить ничего такого, что можно было поставить ей в вину. Вроде она не совершала никакого проступка, тогда почему ее пугаются и сторонятся? В чем дело-то? Спустившись с хоров, послушница провела ее в маленькую комнатку за алтарем. В ней кроме матери настоятельницы, ее поджидала еще и хмурая сестра Текла. Когда послушница, тихой мышкой, шмыгнула обратно за дверь, последняя сразу же набросилась на опешившую Нику.

- Ты... ты осквернила наш монастырь! Ты во всем виновата! - ее обвислые щеки тряслись от гнева.

Разгневанная кастелянша повернулась к настоятельнице и припечатала:

- А, я говорила вам, предупреждала, что не следовало оставлять здесь эльфийку. Я говорила вам, что надо сразу же выставить ее вон, как только она придет в себя. Вы не послушались, пожалели ее и вот, что из этого вышло!

Мать Петра лишь досадливо поморщилась, но сестру кастеляншу не перебивала и когда та умолкла, долго молчала в раздумье.

- Ты, без сомнения, обладаешь многими талантами, - наконец, проговорила она ровно. - Умеешь читать и писать; поёшь голосом ангела; прилежно ухаживаешь за больными, не гнушаясь никакой работы и по словам сестры Терезии изрядно преуспела в искусстве врачевания.

Мать Петра остановилась, внимательно взглянув на Нику.

- Это звучит как обвинение, - пробормотала Ника в ожидании взглядывая на наставницу.

На что мать Петра печально покачала головой. Взбешенную сестру Теклу вовсе не устроила подобная мягкотелость настоятельницы и она снова накинулась на Нику:

- Тебе было известно, что в монастыре нельзя творить колдовство, но ты... ты попрала законы обители приютившую тебя, неблагодарную нелюдь.

У Ники вытянулось лицо. Как им стало об этом известно?

- Видите! - возопила кастелянша, обрадованная тем, что ее слова невольно подтвердились. - Она полагала, что никто не, что она с ведьмой, позапрошлой ночью творили гнусную ворожбу на кладбище. Видите, как она изумилась, что нам стали известны ее преступные мерзкие делишки! Но Вседержитель видит все, - погрозила она Нике пальцем, - и он наказал гнусную ведьму, извергнув эту нечестивицу из нашей обители и душа ее будет проклята!

- Не горячись сестра, - настоятельница успокаивающе подняла руку, останавливая разошедшеюся Теклу. - Прошу тебя не оскорбляй нашу усопшую сестру. Она ушла мирно, тихо, даже не пытаясь передать свой проклятый дар, унеся его с собой в могилу. Мы исполним свой долг по отношению к Режине.

- Может так и есть, как вы говорите, матушка. Может она и не передала никому своего дара, - непреклонная Текла многозначительно покосилась на Нику. - Зато она утащила с собой жизнь еще одной нашей сестры.

- Чего? - позабыв о почтительности, перебила ее Ника, переводя недоверчивый взгляд с кастелянши на настоятельницу. – Когда это она успела? Режина ведь умерла.

- Сегодня ночью внезапно отдала душу Вседержителю, сестра, что отчитывала молитвы у гроба Режины, - тихо объяснила ей настоятельница, снова поднимая руку, чтобы предупредить нападки сестры Теклы, открывшую было рот.

Та, горя праведным гневом, словно налетела на несокрушимую стену, и ей осталось только открывать и закрывать рот.

- От чего она умерла? - спросила Ника, прикоснувшись ладонью ко лбу. Так в монастыре отдавали дань уважения, почившим монахиням.

- У нее перестало биться сердце, - пояснила мать Петра, вновь кинув предостерегающий взгляд на вскинувшуюся сестру Теклу, которую распирало от рвущейся наружу ругани в адрес неугодной.

- Что-то уж больно вы защищаете ее, - все же сварливо заметила кастелянша, не смотря на всю почтительность, что питала к настоятельнице и потребовала: - Лучше спросите-ка ее, что они с ведьмой делали на кладбище ночью? Может колдовали с ведьмой на погибель нашей обители? Пускай попробует оправдаться?

- Я попросила сестру Режину помочь мне и она не отказала, бескорыстно отдав свои последние силы не это. Уверяю вас, исполняя мою просьбу, она сделала все, чтобы оградит обитель от вреда. Вам ничего не грозит, сестра Текла.

- Видите, видите! - взвизгнула кастелянша, тыча пальцем в преступницу. - Она сама во всем призналась. Вы должны немедленно вышвырнуть ее из монастыря.

- Полагаю на это у тебя имелись веские причины? – не обращая внимания на праведный гнев кастелянши, перебила ее настоятельница.

Ника кивнула и, делать нечего, призналась:

- Мне нужно узнать имя мудреца, повелевающего временем и пространством.

- Эльфийское отродье! - в ужасе простонала сестра Текла.

- Но это должен быть очень могущественный маг, - удивленно подняла брови мать Петра. - Не хочешь ли ты сказать, что в миру, за стенами обители, никто, ничего о нем не знает?

- Лишь в Шеде подтвердили его существование, да и то, за давностью лет, сообщавший не был уверен в своих словах.

- И ты решила прибегнуть к помощи сестры Режины?

Ника кивнула.

- Она помогла тебе? - не без интереса спросила настоятельница.

- Увы, - вздохнула Ника.

- Нужно лишиться последнего ума, чтобы прибегнуть к помощи ведьмы! - ворчала Текла. - Что ты ей пообещала за то, чтобы она помогла тебе, мерзавка? Наши души? Душу одной из сестер ведьма уже забрала.

- Что... Да нет же... Режина ничего не просила у меня за свою помощь... Уверяю вас! - Нику глубоко поразило и уязвило то, как истолковывали события Текла и, по видимому, большинство монашек обители. - Она не виновата в смерти бедной сестры... Это... это случайность... совпадение. Наоборот, Режина готова была умереть за обитель и сестер.

- Ты так говоришь, потому что была единственной, кто привечал ее. Уж не тебе ли она передала свой ведьмовской дар, нелюдь?

- Меня не было возле нее, когда Режина умирала. Можете спросить об этом у сестры Терезии...

- Помолчите обе! – строго одернула разошедшихся спорщиц настоятельница и спросила Нику: - Вы вызывали демона?

Ника обреченно кивнула.

- Из-за нее мы все умрем! - истерично вскрикнула кастелянша, всплеснув руками. Широкие рукава ее рясы, взвились, словно черные крылья неугомонной птицы.

- Я желаю, сестра Текла, чтобы все о чем здесь говорилось, осталось в этих же стенах, а потому прошу вас, ведите себя потише. Не зачем пугать сестер. А ты, - обратилась она к Нике. - Уверена ли ты, что демон низвержен обратно в Бездну? Демоны не уходят просто так, попадая в наш мир.

- Да, - без малейшего колебания ответила Ника.

- Почему ты столь уверена в этом? - не обращая внимания на полуобморочное состояние сестры Теклы, продолжала допытываться настоятельница.

- Потому что Режина страстно любила. Для того, чтобы воссоединиться со своим возлюбленным, хотя бы в Вечности, она пришла в монастырь, терпя неимоверные муки. Она должна была не просто искупить свои грехи, но изменить образ жизни, который вела до того. Она должна была либо полностью отказаться от своего дара, либо положить его на служение добродетели. Что она и делала здесь. Да, демон не ушел просто так. Режина, видимо, пообещала ему свою душу и теперь уже никогда... никогда не воссоединиться с любимым, - вновь переживая свою вину перед подругой, тяжело вздохнула Ника.

Господи, что она наделала.

- Это... действительно так?

- Не верьте ей!

- Да.

- В таком случае у вас нет повода боятся, сестра Текла. Думаю, смерть сестры Гоноры действительно злая случайность.

- Пока мы не закопаем ведьму в землю и не выставим ослушницу из монастыря, мне не будет покоя в этих стенах.

- Мы не можем лишиться сестры Ники сейчас, - с бесконечным терпением увещевала ее мать Петра. - Празднества закончатся через четыре дня, и тогда мы решим, как поступить с ослушницей.

- Решим? - задохнулась от возмущения кастелянша. - Решим?! Что тут решать, когда вина ее очевидна и она сама во всем призналась.

- Да, решим, - устало, но непреклонно подтвердила настоятельница. - А пока ступай милая, ибо подходит час обеденной службы, - обратилась она к неизменному раздражителю сестры кастелянши.

День, как всегда не оставлял на раздумье ни одной свободной минутки и все же Нику терзало раскаяние. Она хваталась за все подряд: таскала воду, обмывала ноги нищим, кормила с ложки немощных, помогала у плиты сестре Бети, пела праздничную кантату, но ничто не могло отвлечь ее мысли от разговора с матерью Петрой.

Ее вовсе не волновало, что ее выгонят из монастыря и то, куда она пойдет потом? Ника терзалась тем, что все, кто встречался на ее пути и с кем, в этом мире, ее сводила судьба, жертвовали ради нее многим. А она? Заслуживала ли она такого отношения к себе? Поступилась ли, хотя бы малым ради кого-то? Нет. Она упрямо и слепо рвалась к своей цели, принимая жертвенность других, как должное. Что, вообще, она такое? Даже ведьма решилась отдать свою жизнь ради того, чтобы узнать для нее имя мага, которого не существовало на свете. Режина поступилась своей надеждой, целью к которой шла через лишения, сдерживая свою природу, чтобы соединиться с любимым, хотя бы в вечности. Теперь же ей суждено пребывать в Бездне, потому что она отдала свою душу демону за какой-то дурацкий вопрос. Если бы Ника только знала, что так будет! В этот день она ненавидела себя так сильно, что не понимала, как с ней еще кто-то может разговаривать? Не смогла она скрыть от себя и то, что ей жалко будет покидать обитель. Ей не хотелось уходить от надежных стен монастыря даже ради бесплодных поисков Зуффа, от которых она, честно говоря, уже устала. Монастырь был тихим пристанищем, где она чувствовала себя в безопасности, и где все было так предсказуемо.

Продолжение следует))

На вечерней службе, после дня проведенного в лазарете и в странноприимном доме, Ника изо всех сил боролась со сном, то и дело открывая слипающиеся глаза и с трудом удерживая клонящуюся на грудь голову. В те минуты, когда ее затуманенное сном сознание прояснялось, она молилась, чтобы ночь для той сестры, что дежурила сейчас у гроба Режины, прошла благополучно. И, хотя понимала, что ничего случиться не должно, нехорошее предчувствие не оставляло ее и к несчастью оправдалось. С утра, задолго до ранней службы, ее растолкала встревоженная Терезия. Ника, с трудом уснувшая в эту ночь от пробиравшего ее холода, что стоял в их летнем домике, и от того, что долго не могла согреться, кое как поднялась, оглушенная бессонницей.

- Что случилось? - мучительно зевая, спросила она. - Кому-то из больных плохо?

- Плохо, - мрачно отозвалась Терезия. - Сестра Паисия не в себе.

Сон тут же слетел с Ники. Именно сестра Паисия дежурила в эту ночь у гроба Режины. Как плохо-то! Не задавая больше вопросов, Ника быстро сунула ноги в толстых чулках в башмаки и, накинув на голову монашеское покрывало, последовала за сестрой Терезией в часовню.

Они шли через огород и сад под мелким сеющим дождем. Башмаки увязали в слякоти. Сиротливо мокли деревья, с кустов на раскисшую землю падали частые капли. В сырой воздух изо рта вырывалось облачком пара теплое дыхание. Монастырь словно вымер, только светились узкие окна храма. Две монахини прошли мимо кладбища, выглядевшим в утренней серости мрачно, если не зловеще. Из-за черных, размытым дождем силуэтов деревьев смотрели покосившиеся надгробия. Между кладбищем и храмом находилась маленькая часовенка, на чье крутое каменное крыльцо в три ступени, с трудом поднялась сестра Терезия, толкнув низкую дверь.

Посреди небольшого помещения с низким потолком, стоял на деревянных козлах открытый гроб. Кроме лавок, пюпитра у гроба, с раскрытой на нем книгой и деревянной раскрашенной статуи Асклепия, больше ничего не было. При свете свечей Ника увидела несколько монахинь, что толпились у одной из лавок и оттуда, то и дело, слышались жалобные вскрики. Сестра Терезия решительно направилась к ним.

- Пропустите, сестры, пропустите... - требовала она, отодвигая их в сторону, чтобы пройти.

Осматриваясь, Ника старалась не отставать от нее. Этой ночью, здесь, явно, что-то произошло. На деревянном полу вокруг пюпитра, со съехавшей набок книгой, был очерчен углем неровный круг. Неподалеку валялось монашеское покрывало и чепец. Сама сестра Паисия сидела на лавке с растрепанными коротко остриженными волосами и остановившимся взглядом глядела в никуда. Не переставая раскачиваться, она безостановочно бормотала что-то неразборчивое. Ника взглянула на небольшое слюдяное оконце под самым потолком, по которому упорно стучал осенний дождь.

- Подойди ко мне, - позвала ее сестра Терезия и когда Ника подошла, тихо спросила: - Что думаешь об этом? Что стало с несчастной сестрой?

Ника всмотрелась в расширенные зрачки сестры Паисии.

- Что с ней? – всхлипывая, спросила одна из монахинь. - Сестра обезумела?

- Нет, - покачала головой Ника. - У нее шок.

Сестра Терезия, кивком подтвердив слова Ники, пояснила:

- Она сильно напугана. Мы отведем ее в лазарет и напоим успокаивающим травяным отваром. Ей надо хоть немного поспать. После она придет в себя, но не советую даже напоминать ей о часовне и этой ночи. Настанет время и сестра, оправившись, сама все расскажет настоятельнице.

Между тем Ника тревожно прислушивалась к бормотанию сестры Паисии:

- Дран... дран... дран...

Что это за "дран"? Пока сестры покрывали голову несчастной Паисии чепцом и покрывалом, Ника обернувшись, украдкой, взглянула на гроб в котором в целомудренно белом одеянии покоилась Режина. Ее руки лежали вдоль тела, а прекрасное лицо было умиротворенным. "Что здесь произошло?" - спросила себя Ника. Монахини ласковыми тихими уговорами под руки подняли свою ничего не осознающую сестру и повели из часовни в лазарет. Сестра Терезия и Ника, чуть поотстав, следовали за ними. В монастыре царило уныние. Монашки при встрече, если не шарахались от Ники и Терезии, то старались не смотреть не них и быстренько пройти мимо, будто они были прокаженными.

- Сестры осуждают меня? - обеспокоенно спросила Ника Терезию. Она чувствовала натянутость в отношении к ней монахинь, скрытность их быстрых реплик, которыми они обменивались между собой, стараясь ее не замечать.

- Нет, - ответила Терезия, спокойно.

- Но сестра Текла, наверняка, обвинит в том, что случилось с сестрами Ингрид и Паисией, меня.

- Сестра Текла склонна обвинять всех, кроме себя, - с несвойственной ей резкостью бросила Терезия, но потом, смягчившись, добавила: - Но ты прости ей ее малодушие и неверие.

- Неверие? - удивилась Ника.

- Она потому и боится, что не имеет крепкой веры. То же случилось с сестрами Ингрид и Паисисей. Обе усомнился в том, что Вседержитель оградит их от всяческого зла, кто крепок в вере не знает страха.

- Остальные сестры тоже ее не имеют? Чего они так боятся? Меня? Того, что Режина передала свой дар мне?

Терезия даже остановилась.

- Кто сказал тебе подобную кощунственную глупость? - возмутилась она, но тут же спохватилась и, покачав головой, пояснила: - Они боятся, что именно, одной из них выпадет в эту последнюю, третью ночь, читать "Отход" над гробом Режины.

- А кто решает, кому именно дежурить ночью в часовне?

- Мать настоятельница, конечно

Как-то обыденно прошла полуденная праздничная служба. Ника пела в полупустом храме, ожидая, что как только служба закончится, ее тут же призовет к себе мать Петра, для очередного выговора. Или остановит сестра кастелянша, чтобы устроить ей сцену. Но, по-видимому, ни та, ни другая не вспомнили о незадачливой послушнице. После обеда выходя из трапезной, она заметила одну из монахинь, спешащей к монастырским кельям с корзиной, покрытой белой холстиной. Оказалось, что сестра Текла захворала и с утра не выходила из своей кельи. Тогда, не теряя времени, Ника сама пошла к настоятельнице. Как она и рассчитывала, мать Петра была в кабинете одна. При виде Ники, что вошла после робкого стука в дверь, она отложила в сторону пергамент, который до того, близоруко щурясь, просматривала у высокого узкого окна. Выслушав ее, настоятельница помолчав, спросила:

- Полагаешь, что дело в тебе?

- Не знаю, матушка, но во всем этом нужно разобраться. Может сестра Текла права и все дело в колдовстве Режины. Сестры очень напуганы.

-Согласна, что все это необходимо поскорее прекратить и так, чтобы после погребения Режины, не оставалось никаких домыслов, которые смущали бы сестер. Быть по сему: эту последнюю ночь ты будешь читать "Отход" у ее гроба. Ступай и пусть Вседержитель хранит тебя, дочь моя.

Насчет предстоящего ночного дежурства Ника нисколько не переживала здраво объяснив себе произошедшее с Ингрид и Паисией тем, что у всех сестер, без исключения, было предвзятое отношение к Режине.

Наивность, впечатлительность, экзальтированность, глухой ночной час и ожидание чего-то устрашающего от покойной ведьмы, довлеющее над их умами, сделали свое дело. В момент напряженного ожидания чего-то ужасного, достаточно было стука ветки по оконной ставне, что бы получить от страха разрыв сердца. Сестры Ингрид и Паисия шли на дежурство к гробу Режины с уверенностью, что с ними непременно что-то случиться и Ника была уверенна, что подобное повторилось бы и с третьей монахиней, которая была уже подготовлена несчастьями с первыми двумя сестрами, как и к тому, чтобы каждый шорох и стук объяснить происками ведьмы. Ника хотел избавить сестер от тяжкого, изматывающего ожидания: кого же из них, настоятельница назначит в эту, последнюю ночь, на тягостное, страшное испытание - чтение молитв у гроба Режины.

К концу вечерней службе Ника вдруг начала нервничать не столько из-за ночного бдения в часовне, сколько из-за той обстановки которая создавалась вокруг нее жалостливым сочувствием, испуганными взглядами и теми знаками оберега, которые монахини творили украдкой за ее спиной. А сестра Бети, когда Ника проходила мимо трапезной, выйдя к ней, сунула ей грушу и лепешку с медом. Ника начала сердиться. Конечно, она теперь живет в другом мире с другими законами, где возможно все, но... ведь и меру надо знать. И Ника поспешила скрыться от всего этого в злосчастной часовне. Сестры, не скрывая ужаса и паники, смотрели ей в след, когда она шла к месту своего ночного бдения, раньше положенного часа. Они еще помнили, как утешали и подбадривали сестру Паисию, когда та с ужасом, едва передвигая ноги, шла к ночному бдению у гроба ведьмы. С другой стороны, поступок Ники, после случая с деньгами Пига, не очень-то удивлял: сестры считали ее отчаянной и лихой.

В пустой часовенке было тихо. Пахло сухим деревом и воском. И Ника решила, что в эту ночь, прочитав положенное число "Отходов", непременно отоспится здесь в тепле. Стены летней хижины уже не уберегали от осенних дождей, а овечий полог не согревал от ночного холода. Она зажгла свечи в изголовье гроба, у статуи Асклепия и на пюпитре. Книга была раскрыта там, где ее следовало читать, и Ника принялась за дело. Ей казалось, что прошла уже большая часть ночи, но оплывшая свеча показывала, что минуло, всего навсего, каких-то полчаса. В довершении ко всему, снова зарядил дождь, мерно стуча в маленькое слюдяное оконце. Ника вся иззевалась, пока дочитала третье по счету правило. Не из вредности или лени, а просто хорошо понимая, что не выдержит всю ночь бормотать одно и тоже, она подумывала о том, что пора бы уже устроиться на лавке и соснуть. Ничего, потом встанет и снова прочтет положенное число правил и еще поспит и так протянет до утра. С такими мыслями она поудобнее устроилась на лавке. Колокол пробил полночь.

Ника проснулась внезапно в кромешной тьме маленькой часовни. Свечи погасли. Выходит, что наступило утро? Но лунный свет, падавший в оконце, показывал глухой ночной час. Что же ее разбудило? Шорох. Точно, то был шорох. Наверно это мыши. Нужно встать и зажечь свечи, но Нике было лень. "Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей" Вспомнила она из Гоголя. Подумав еще немого, Ника собралась было повернуться на другой бок, как снова услышала шорох, а затем неясное бормотание и в ужасе замерла. Снова шорох и уже яснее, кто-то пробормотал: "дран". Внутри у нее застыл ледяной ком, Ника не смела шевельнуться, тело одеревенело от мистического страха. Это ей показалось... конечно же, показалось... уговаривала она себя, пытаясь стряхнуть парализовавший ее ужас. "Дран" прошелестело уже ближе. "Сейчас у меня будет инфаркт..." – обреченно закрыла глаза Ника, не желая осознавать то, что сейчас происходило. Это должно было пройти само собой, как дурной сон, потому что это было неправильно, не реально. Бормотание и шорох приближались. Что-то стукнуло. Ника зажмурилась, перенастраивая зрение и осторожно, через силу повернула голову к гробу и в тот же миг поняла, что значит "волосы встали дыбом".

Гроб был разорен, а по часовне, шаря руками перед собой, с неподвижными широко раскрытыми глазами, пошатываясь и спотыкаясь, брело тело Режины. У Ники засосало под ложечкой и замутило от ужаса. Покойница налетела на черту, нарисованного углем сестрой Паисией на полу круга, ударившись об него, будто о стену и зашипела. Неровная линия круга вспыхнула зеленоватым всполохом, чуть не ослепив Нику с ее чувствительным дровским зрением. Только теперь она поняла, какого сваляла дурака, покинув свое место у пюпитра, что стоял в центре этого самого круга. Теперь ей не подойти к нему: Режина, в своем белом погребальном одеянии, маячила между ним и лавкой на которой неподвижно вытянулась Ника. "Дран... дран... дран", монотонно бормотала, приближающаяся к ней покойница. Ника заставила себя стряхнуть оцепенение. Ее ум, пребывавший в каком-то отупении, не желавший анализировать страшную действительность, защищая от нее сознание, вдруг лихорадочно заработал. "Что ей надо? - соображала Ника, глядя на приблизившиеся к ней останки Режины. - Чего хочет? Сожрать? Тогда, что ей помешало сделать это с Ингрид и Паисией?". Может, демон не отпускает ее душу, которую Режина заложила ему за ответ на вопрос, что получила на кладбище? Или ее мучает и не отпускает дар ведьмы, который ей необходимо теперь, кому-то передать, чтобы ее душа, наконец, освободилась? Ника пошевелилась на лавке, поднялась и села, зажмурив глаза - ведьма тут же с нереальной быстротой придвинулась к ней. Ее холодные твердые пальцы коснулись лица Ники, прошлись по нему. "Мамочка!" - взмолилась Ника, затаив дыхание.

- Дран... - прошептали у ее лица, но дыхания Режины Ника не чувствовала.

- Прости... я... не могу принять твоего дара, - пересохшим ртом промямлила Ника, чувствуя как ледяные пальцы ведьмы, замораживают ужасом ее сердце, как цепенеет от ее прикосновения тело.

Чувство опасности обострилось, Нику окутал запах тления. Закостеневшее в смерти лицо Режины, с запавшими глазами, что смотрели мертво и неподвижно в одну точку, с впалыми щеками и темными посиневшими губами, исказилось отвратительной гримасой.

Глаза вдруг вспыхнули тусклым блеском, щеки окрасились темным румянцем, а налившиеся кровью, вспухшие губы разомкнулись, выпустив облачко темного пара. Тело Режины на глазах, приобретало вторую, бездушную, дьявольскую жизнь.

- Нет, нет Режина... не надо, не делай этого, во имя святой правды... Не подавайся демону... У твоей души хватит сил сопротивляться ему... ради твоей великой любви... - заикаясь шептала Ника, не соображая, что делает, просто очень боясь... за Режину.

То, что сейчас было Режиной остановилось, словно споткнувшись. Жутковатое облачко стало опадать, таять. Показалось Нике или нет, но возле статуи Асклепия замерцало слабое свечение. А может это перед глазами расплываются, от неимоверного напряжения, круги? Или это игра ее разгулявшегося вовсю воображения? А вдруг, она сходит с ума? Она уже не может верить себе. Или еще может?

Сияние, набирая силу, становилось все ярче и насыщеннее и это, точно, происходило уже не в воображении Ники, а на самом деле. Свет разгорался, не причиняя боли чувствительным глазам Ники, а главное: она вдруг успокоилась, словно этот свет изгнал ледяной ужас. Страх ушел и Ника, волнуясь, смотрела, как в свечении начали проступать контуры фигуры, становясь плотнее и объемнее. Будто, кто-то подходил все ближе и ближе к тому барьеру, что отделял потусторонний мир духов от реального. И вот уже можно было различить длинное монашеское одеяние и черты того, кто решил покинуть светлое, райское запределье. Мужчина, что стоял перед ними, спрятав руки в широкие рукава рясы, имел невыразительные, ничем ни примечательные черты и даже была заметна его небольшая выбритая тонзура. И все же, каким неземным светом, какой одухотворенностью светилось его лицо, словно через него глядела его бессмертная, чистая душа. "Режина," - тихо позвал кроткий голос. Тело усопшей дернулось, задвигалось, заломалось, будто каждая его часть жила своей отдельной жизнью и существовало сама по себе. Оно копошилось и дергалось так, что было слышно, что там что-то с хрустом смещалось. Оно поводило плечами, поворачивало и наклоняло голову под неимоверными, невозможными углами, нелепо вскидывало руки, выворачивая их, оно становилось то на пятки, то на цыпочки и принимало немыслимые позы и это при том, что оно не сходило с места.

- Режина, я жду тебя, - снова позвал тихий голос. - Ты отмолена моими молитвами...

Тело Режин, вдруг приподнялось над полом и его с размаха швырнуло об него, а потом протащило к гробу, где оно и осталось лежать, словно ненужная сломанная игрушка.

Через него, как через треснувший глиняный кувшин, которым прикрыли огонек свечи, стало просачиваться свечение. Режина издала слабый хриплый стон, будто ее искалеченное, мертвое тело могло испытывать хоть какую-то боль. Но свечение вокруг нее и через нее становилось ярче, по-видимому, усиливая и мучения Режины, пока не отделилось от бесформенной телесной груды, что лежала сейчас сломанной куклой с вывернутыми, раскинутыми руками и ногами. А в мощном свечение едва угадывался женский силуэт, что колеблясь и мерцая, готовое в любой момент истончиться и потухнуть, тянулось к мужчине, к тому кто пришел за ней. Два света тянулись друг к другу и более светлое и яркое, неземное свечение быстро поглотило мерцание Режины.

Часовню осветила ослепительная вспышка. После, когда она опала и стала потухать, Ника сквозь нее смогла разглядеть исчезающие силуэты мужчины и женщины объятые одним кругом света, что взявшись за руки, медленно удалялись, в невидимую Нике запредельную даль. Свечение начало таять и силуэты слились в одно размытое, неясное пятно, пока и оно не превратилось в светлую точку, которая рассеялась, будто высосанная тьмой и только перед глазами Ники еще маячил ее багровый отблеск.

Посидев еще немного в кромешной темноте, Ника добралась до того, что осталось от Режины, подняла истерзанное тело, стараясь не смотреть на него и, перевалив через стенку гроба, попыталась придать ему прежнее положение: выровнять ноги, вытянуть руки вдоль тела и закрыть глаза. Она нисколько не боялась, потому что сейчас Режина умерла уже по-настоящему. Ника это ясно чувствовала. Не было того, что ложилось на сердце ледяным холодом при виде покойницы и само тело уже не вызывало отвращения, осталась лишь усталость. Проделав все необходимое, Ника добралась до лавки и рухнув на нее, то ли провалилась в глубокий сон, то ли лишилась чувств.

Ее трясли за плечо.

- Проснись, сестра... Да проснись же, - повторял недовольный голос. - Как можно... как, вообще было возможно, заснуть во время чтения "Отхода" у тела усопшей. Это кощунство! И уж теперь то, сей вопиющий проступок не останется без последствий для тебя, ослушницы.

Этот голос, даже если бы захотела, Ника не смогла бы спутать ни с каким другим. Ника страдальчески, не открывая глаз, приложила ладонь ко лбу. Помилуй, Вседержитель, зачем же так орать. Но ведь вредная кастелянша ни за что не оставит ее в покое и будет скандалить, пока в часовенку не сбежится весь монастырь. Ника молча поднялась, мимоходом взглянув в сторону гроба. На первый взгляд там было все в порядке, иначе сестра Текла билась бы сейчас в истерике, но некоторые мелочи живо напоминали Нике о минувшей ночи.

- Отвечай! Ты преступно заснула?! - голосила в негодовании кастелянша.

Похоже, она уже не могла, без содрогания, смотреть на Нику.

- Д...да, - пробормотала Ника, морщась от головной боли. - Есть немного...

Выглядывавшие из-за спины Теклы сестры, переглянулись, украдкой сделав, охраняющий от всякой нечисти, жест. Их лица покинули напряжение и страх, которые владели обителью в эти тревожные три дня. Ведь если сестра Ника заснула на дежурстве у гробы ведьмы и с ней не случилось ничего ужасного, значит то, что произошло с сестрами Ингрид и Паисией было лишь несчастной случайностью. У престарелой сестры Ингрид действительно не выдержало сердце от ночного бдения, ведь она ко всему, как известно, подходила с необычайным рвением, не щадя ни себя, ни других. Ну, а сестру Паисию всегда отличало богатое воображение и экзальтация. Не нужно ее было ставит на ночное дежурство у гроба, когда она была и так впечатлена слухами об усопшей и смертью Ингрид. А вот сестра Ника храбрая и отчаянная...

Выслушав ответ, подтверждающий ее самые худшие предположения, что да, она Ника немного вздремнула, сестра Текла пыхтя от негодования распиравшего ее, не говоря больше ни слова, развернулась и вышла из часовни. Конечно, помчалась жаловаться настоятельнице. Оставшиеся без присмотра кастелянши сестры, умирая от любопытства, подступили было к Нике с расспросами, как появилась сестра Терезия, с тревогой взглянув на Нику. Увидев ее живой и здоровой, она испытала явное облегчение, но потом беспокойство за свою подопечную, уступило место озабоченности. Всмотревшись в Нику, она нахмурилась.

- Ты бледна и у тебя темные круги под глазами, хотя как уверяла меня, только что повстречавшаяся сестра Текла, ты всю ночь преступно проспала, но... - и она осеклась, заметив нетерпеливый жест Ники и испуганное выражение на ее лице.

- Не выдавай...- едва шепнула Ника, бросив быстрый взгляд на, отошедших в сторонку сестер, дожидавшихся когда Терезия уйдет и можно будет как следует расспросить сестры, пережившую ночь у гроба ведьмы.

- Значит, на самом деле это был обморок? - покачала головой старая монахиня. - Тебе бы прилечь...

- Не могу... Для всех я спала...

- Настоятельнице такое не очень понравится.

- Так будет лучше для обители.

Она знала, что сейчас придет посыльная от матери Петры и ее призовут к ней, но неожиданно для всех, настоятельница сама пришла в часовню в сопровождении разгневанной, жаждущей немедленной расправы над ослушницей, сестры Теклы. Мать Терезия, поклонившись настоятельнице, отошла к гробу и взглянула на покойную, вздрогнула и зачем-то быстро начала поправлять на пюпитре книгу, скрывая свое замешательство, потом попросила сестер оставить часовню и вернутся каждой к своим обязанностям. Монашки, не мешкая, подчинились. Когда они, во главе с Терезией вышли, мать Петра попросила кастеляншу оставить ее наедине с провинившейся сестрой. Та бросив на Нику уничтожающий взгляд, вышла за остальными. Перебирая четки, настоятельница присела рядом со своей подопечной, которая опять попала в историю.

- Ты ведь не спала, как только что, донесла мне сестра Текла? - спросила она, цепко оглядев Нику. - Если бы она была повнимательней, то заметила, что ты бледна и вид имеешь отнюдь не отдохнувший, а измученный и нездоровый.

Ника промолчала.

- Что с тобой произошло?

- Матушка, - прошептала Ника, склонив голову, - я, правда, спала...

Настоятельница, неожиданно, сорвалась со своего места, остановилась у пюпитра и, постояв так, повернулась к Нике, стиснув ладони в широких рукавах рясы.

- Я хочу знать, что здесь произошло? - раздельно, с несвойственной ей строгостью и жесткостью, отчеканила она.

Ника не понимала, откуда у настоятельницы такая уверенность, но знала, что отвечать придется, потому что ни разу не слышала, что бы мать Петра когда-нибудь говорила подобным тоном. И Ника, собравшись с духом, коротко, не вдаваясь в излишние подробности, рассказала все. Мать Петра пропустив мимо ушей то обстоятельство, что Ника, действительно, собиралась проспать всю ночь, глубоко задумалась.

- Изо дня в день мы грешим, полагаясь на свое понимание жизни, не доверяя ей. - Проговорила она так, будто прозрела какую-то истину. - А ведь всего-то и нужно, положась на провидение, вверить дух свой Вседержителю, внимательно читая книгу жизни. Но мы восстаем и своевольничаем, ставя свое разумение превыше всего. Мы боимся верить, боимся утонуть в невзгодах. А вот сестра Режина поверила, верила и терпела, - мать Петра потерла лоб, ее пальцы дрожали. - Она верила в свою любовь и любовь ее спасла. Она прощена. Я же маловерная, до конца боялась довериться ей.

Ника сидела тихонечко, не понимая, что это - отповедь или необходимость выговориться? Похоже, ее ответа не требовалось, в эти минуты мать Петра с горечью судила саму себя.

- Но нет у меня и решимости отвергать, менять, вмешиваться в события, какая имеется у тебя, - вдруг посмотрела она на Нику. - А ведь я все время почитала отсутствие этой самой решимости за смирение перед волей Вседержителя. Как же я лицемерила и какую непоправимую ошибку совершила!

Она встала и, глядя на ничего не понимающую Нику с непреклонной решимостью, твердо произнесла:

- Ты больше не можешь оставаться в обители, так как нарушила его наиглавнейший закон, но ты покинешь нас тогда, когда придет для этого срок. Вседержитель укажет нам его. Думаю, тебе стоит поразмыслить над тем уроком, что был мне преподан сейчас. Где бы ты ни была, чтобы с тобой ни случилось, останавливайся и слушай, что тихо, через события и людей, подсказывает тебе жизнь.

- А вы... - решилась спросить Ника, - вы, будете теперь по-другому относиться к бессмертным?

- Я не буду столь непреклонна, но правила обители от этого не изменяться. Ты, хочешь спросить еще что-то? - резко произнесла настоятельница, заметив движение Ники к ней.

- Д...да, откуда... с чего вы были так уверены, что этой ночью, здесь, что-то происходило?

Вместо ответа мать Петра указала на гроб и вышла, а Ника обозвала себя идиоткой. Кто бы, смотря на тело Режины, не увидел, что оно искалечено? Только сестра Текла, пожалуй. Ника подошла к гробу, взглянула на Режину и попятилась, невольно перекрестившись.

Тело покойницы было целехоньким. Она лежала, как прежде, вытянув руки вдоль тела. Никакое страдание не исказило ее красивого лица. Глаза были открыты, неподвижно смотря в потолок, и были они серыми с человеческими зрачками.

Глава 3 К Северной границе

С наступлением холодов, больных в лазарете прибавилось и Нике, порой, просто некогда было подумать ни о чем другом, кроме как о простудах, бронхитах, лихорадках, настоях и припарках.

Осенним сырым вечером, когда стемнело уже до начала вечерней службы шестого часа, Ника, подобрав повыше насквозь, промокшие и отяжелевшие от дождя полы плаща, утопая башмаками в жидкой грязи, ориентируясь на слабо освещенное окошко, пробиралась в темноте по огороду к своей хижине. Им с сестрой Терезией давно следовало покинуть ее, поскольку она уже не протапливалась, - пол земляной, стены тонкие и из щелей дует, соломенная крыша протекает, - и не было больше нужды следить за огородом и грядками с лечебными травами, а зимние холода не за горами. Три последних дня, Ника переносила в келью лазарета, которую им отвели с Терезией на пару, заготовленные впрок мази, микстуры, настойки в плотно закрытых бутылях и корзины с засушенными травами. Как не хотелось покидать обжитую летнюю хижину, но по ночам в ней, даже под меховым пологом, невозможно было согреться, а огонь жаровни быстро потухал и тепла не давал, оставлять же его на ночь в устроенном в земляном полу очаге, не решались из-за боязни пожара.

Каждое утро Ника с сестрой Терезией склонялись к мысли, что уж сегодня-то, они непременно переберутся в келью лазарета, где им будет, куда как лучше и каждый раз, вечером обе, не сговариваясь, возвращались в хижину, обещая себе и друг другу, что завтра их переезд непременно состоится. Похоже, это будет повторяться до первого заморозка, или пока Ника силком не уведет Терезию из хижины. Ника, выдернув из раскисшей земли башмак, подошла к хижине со свисающими по ее стенам голыми плетями плюща на которых, кое-где еще держались пожухлые бурые листья. Так и есть, - маленькое оконце было освещено, - сестра Терезия уже дома и ждет ее, уверенная, что и она придет сюда. Наконец Ника добралась до двери, таща на своих башмаках пласты липкой грязи, которую начала счищать об угол хижины, а потом старательно обстукивать деревянную подошву от прилипших комков. Она уже взялась было за веревочную петлю, как дверь распахнулась:

- Хотела уже сама идти разыскивать тебя, - сказала ей встревоженная Терезия, близоруко прищурившись. - Настоятельница присылала за тобой, приказав, как только ты появишься, тотчас явиться к ней.

Отупевшая от усталости Ника постояла, свыкаясь с мыслью, что придется снова тащиться по грязи через огород, бездумно повернулась и побрела в сторону келий. Сестра Терезия, едва не позвала ее обратно, так стало жалко ее, но лишь тяжело вздохнула и захлопнула дверь.

Нике казалось, что она целую вечность бредет под мелким частым дождем. Последние силы уходили на то, чтобы выдергивать башмаки из вязкой грязи, и она очень удивилась, когда ступила на твердый грунт утоптанной дорожки. Окошки келий слабо светились, делая темноту осеннего вечера особо непроницаемой. Не обходя лужи, - чулки и так уже вымокли до колен, - Ника пересекла монастырский двор и вошла под гулкие, мрачные своды галереи. В дальнем ее конце, путеводной звездочкой, светился трепещущий огонек свечи, теплившейся у статуи святого, стоявшей в нише. И только у двери кельи настоятельницы, Ника задалась вопросом, зачем она понадобилась матери Петре в столь поздний час. Но, теперь-то что гадать, раз она уже здесь и, равнодушно пожав плечами, постучала в дверь.

- Кто бы ты ни был, войди с миром, - тотчас последовало приглашение и Ника, толкнув дверь, вошла.

Сразу ощутив блаженное тепло уютного жилья, она первые минуты воспринимая лишь его, и только потом сообразила, что не поприветствовала мать Петру, как должно.

- Оставь, - отмахнулась настоятельница. - Поди лучше сюда и сядь поближе к огню.

Оставляя на тщательно выскобленном полу куски грязи, отваливавшиеся от ее башмаков и лужицы натекающие с вымокшего подола рясы и плаща, Ника подошла к жарко пылавшему камину.

- Сними башмаки и чулки, пусть они сохнут, - велела ей мать Петра, как только Ника опустилась на стул, - и дай мне свой плащ. Почему вы с сестрой Терезией, до сих пор не перебрались в лазарет? - строго поинтересовалась она, тщательно развешивая у камина плащ Ники. - Можешь ничего не объяснять. С сестрой Терезией это повторяется каждую осень. Просто я надеялась, что она послушается тебя.

- Каждый день сестра Терезия жалуется, что у нее ноют суставы и ломят кости и все равно, упрямо возвращается в хижину, хотя я уже вынесла оттуда все, что можно. Представляете мое удивление: как ни приду, так каждый вечер застаю в нашем жилище сестру Терезию. Вот ведь упрямица.

Мать Петра тихонько засмеялась над шуткой Ники.

- Вы обе дождетесь, что придете к висящему на дверях замку, - строго выговаривала она, но глаза ее улыбались.

Ника блаженно вытянула к огню озябшие руки и ноги, чувствуя как отогревается.

- Но я призвала тебя не для того, что бы отчитывать, вовсе нет, - настоятельница помолчала, перебирая четки, внимательно вглядываясь в усталое лицо Ники. - Подошло время нам расстаться. На днях ты покинешь обитель.

Какое-то время Ника сидела неподвижно, осознавая только что сказанное мудрой монахиней. Решив, что ослышалась, оторвала взгляд от мечущегося в камине огня, с тревожным вопросом взглянув на настоятельницу.

- Не далее как час назад в обитель прибыл священник, - принялась объяснять мать Петра. – Сюда он добрался от Северных границ с просьбой отпустить с ним в замок Репрок одну из наших монахинь, разбирающеюся не только в травах, но и во всяческих болезнях. Дочь барона, молодая девица, страдает тяжким недугом. По его словам никто из тамошних лекарей не смог определить, что за хворь иссушает ее. Видимо дела этой девицы плохи, потому что посланец настаивает, чтобы немедля отправится в обратный путь.

- Когда она заболела? - начала уточнять, еще не свыкшаяся с мыслью покинуть монастырь сей же час, Ника.

- Скоро, уже как минет месяц

- Месяц? Почему же отправили гонца только сейчас?

Мать Петра поджала тонкие губы. Это означало, что и ей все это не по душе.

- Посланец говорит, что привезти лекаря из нашего монастыря, явилось его собственным порывом. И я лишь могу догадываться, что в семье девицы не все ладно. А если к этому добавить и то, что замок Репрок стоит в безлюдных северных лесах, граничивших с землями орков, и над ним постоянно висит угроза их нападения, то сама признаешь, что кроме тебя мне послать туда некого. Ты, как выразилась одна из сестер - "крутая". Довольно странное слово, не находишь?

Ника сдержанно улыбнулась, поняв, что мать Петра имела в виду сестру Бети из трапезной.

- На твое мнение не повлияют знатность человека, - продолжала настоятельница. - Титулы и вельможность тебе нипочем и не мешают тебе мыслить здраво. К тому же тебе как никому ведом греховный мир за стенами обители, с которым ты уже успела столкнуться. Погоди-ка, совсем из ума вышибло: ведь я хотела велеть, принести тебе подогретого вина.

Она встала и вышла из кельи, чтобы распорядиться об этом, потом вернувшись, продолжила начатый разговор.

- В свое время я знавала барона Репрок, еще по тем временам, когда жила при дворе ныне здравствующего правителя Северных земель, принца Ярбуса. И помню барона, как человека необузданного и гневливого, что не мог ужиться ни с кем. Его хватало дня на три, чтобы вести себя благопристойно и выносить общество двора, после чего он, всегда с историей и скандалом, покидал его, возвращаясь в свой замок. Конечно, его терпели: кто бы еще смог довольствоваться жизнью в глуши северных границ, отражая постоянные набеги орков и варваров. Его жена умерла, от нее у барона осталась дочь, теперь и она готова отдать свою безгрешную душу Вседержителю. И еще одно, что тебе следует знать непременно. Недавно до меня дошли слухи, что барон женился вторым браком, на особе молодой, но не родовитой.

- Мачеха? - нахмурилась Ника, грея о глиняную кружку с горячим вином, которую ей принесли, холодные пальцы. - Похоже, бедняжку сживают со света.

- При всем том, что история эта, стара как мир, - поджав губы, покачала головой мать Петра, - я бы, не спешила с обвинениями.

- Я и не обвиняю, - пожала плечами Ника. - Мне просто интересно: кому перейдет наследство и земли барона, в случае его кончины, храни его Вседержитель?

- Дочери, конечно, а если представится она, то его молодой жене. Ты это хотела услышать?

- В общем-то, да. А как поживает сам, барон? Что слышно о нем?

- Отец Фарф говорит, что он хворает, но в его годы это и не удивительно. Я не призываю тебя вмешиваться в дела этой семьи, упаси нас силы небесные от подобного. Просто мы совершим, единственно верный, в подобном случае, поступок. Я говорю с тобой о подобных вещах потому, что беседуя с отцом Фарфом, поняла его чаяния, которые одобряю и поддерживаю: привезти девицу сюда. Если она, с божьей помощью, выживет, мы всегда сможем укрыть ее в обители до ее совершеннолетия. Конечно, если к тому времени, она не пожелает принять сан и стать монахиней.

Ника тихо засмеялась, покачивая головой, оценив предложение настоятельницы. Ничего себе!

- Тайный увоз? И это вы называете: не вмешиваться в дела семьи?

Вместо ответа, мать Петра улыбнулась. От сдерживаемого смеха вокруг ее глаз разошлись морщинки. Ай да, матушка настоятельница! Годы монашества и аскетизма не погасили в ней искры живого озорства.

- А знаете, я еще никогда не выкрадывала и не увозила девиц, - призналась Ника, подумав, что в молодости мать Петра была невозможной красавицей, блистая при дворе этого принца Ярбуса, сводя рыцарей и кавалеров с ума, а, возможно, в один прекрасный день, ее и саму похитили, что и стало причина ее ухода в монастырь.

- Теперь ты видишь, что я могу послать только тебя, - говорила между тем настоятельница. - Твой ум развит ученьем, и ты достаточно повидала жизнь и людей, чтобы разбираться в их помыслах и поступках. Но главное, ты не боишься рисковать, независима в суждениях и умеешь сама принимать решения, чего не скажешь о наших сестрах, кротких и пугливых, как овечки. Не ты ли недавно упоминала слова одного мудреца, когда упрямо перечила сестре Текле. Я запомнила их: "...ибо страх внушаемый богатыми не есть достаточная причина для оказания им почестей". Так?

- Святой Бенедикт, - кивнув подтвердила Ника, дивясь про себя тем способностям, которые приписала ей мать Петра и которых она у себя, отродясь, не подозревала.

Значит, опять предстоит дорога? На этот раз к Северной границе здешних земель, туда куда она и стремилась. Новые места, новые впечатления и больше возможности узнать о Зуффе.

- Сестра Текла соберет тебе все необходимое, обитель не отправит тебя в дорогу с пустыми руками. Я, конечно, не уверена, но если там замешана магия - возвращайся обратно, - наставляла ее обеспокоенная мать Петра.

- И вы примете меня? - не уверенно спросила Ника, со вспыхнувшей надеждой.

Мать Петра кивнула.

О магии Ника не могла думать без содрогания. Ни она сама, ни обитель еще не отошли после случая с Режиной.

- А что говорит на счет магии отец Фарф? – решила уточнить этот немаловажный вопрос Ника.

- Ничего, молчит о том.

- Понятно.

Конечно, если в замке Репрок имеет место магия, отец Фарф предпочитает умолчать о ней, зная, как орден святого Асклепия относится к подобному, боясь, что мать настоятельница попросту не отпустит с ним монашку лекарку. Если же в тех местах магии нет и в помине то, что о ней зря болтать.

- Хотя Северные границы ужасная глушь, все же присылай весточки о себе с проезжими торговцами. Я же буду неустанно молить о тебе Вседержителя и святого Асклепия, - не могла унять беспокойства за свою неугомонную подопечную мать Петра.

- Вы незаслуженно добры ко мне, - расчувствовалась Ника. Забота настоятельницы тронула ее до слез. - Я не достойна этого... Совсем... Я даже не уверена, хватит ли у меня знания и умения исцелить эту больную девочку.

- Сестра Терезия как-то обмолвилась, что иногда узнает от тебя такие вещи о врачевании о каких дотоле не подозревала. И в то же время, утверждает она, ты сама понятия не имеешь о простейших вещах. Она надеется, что приняв постриг, ты начнешь лечить больных самостоятельно и заменишь ее, как она в свое время заменила сестру Умбрию. Жаль, что отец Фарф не может сказать нам ничего определенного о больной девице, кроме одного, что она расслаблена и все время пребывает без памяти. Расскажи об этом сестре Терезии и пусть она даст тебе надлежащие наставления и необходимые снадобья. Было бы не худо, если бы сама она переговорила с отцом Фарфом.

Однако отец Фарф оказался неразговорчив, и от него сестра Терезия услышала тоже, что рассказала ей Ника: что дочь барона все время лежит без чувств и не приходит в себя.

- Как живу, не встречала подобной хвори, - раздумывала вслух, озадаченная сестра Трезия. - Правда, от многих знахарок понаслышана, что бывает и так, что человек будто засыпает таким сном, что все его нутро замирает, как это бывает у лягушек зимой, когда даже и сердце ее перестает биться, а кровь течь по венам. Тогда уснувшего, принимают за умершего и погребают словно мертвого. А когда бедолага просыпается, то видит себя в гробу, запеленатого в саван.

- Летаргический сон, - кивнула Ника, перебирая сухие травы и откладывая нужные в холщовый мешочек.

- Может эта ужасная болезнь так называется, - вздохнула сестра Терезия. - Но только, слава Асклепию, бедняжка не подвержена сему недугу.

- Может это быть колдовством?

По своему обыкновению, Терезия, прежде чем ответить, долго молчала, глядя в огонь очага и кутаясь в меховой полог.

- Очень уж похоже на то, - проговорила она, поворошив угли, заставляя огонь гореть жарче, - но настоятельнице, докладывать о своих сомнениях, не стала. Сама знаешь - не любит она таких вещей. Заикнись я о своих подозрениях, она сразу потребует от меня подтверждения моих слов. А, что я могу сказать? Какие доводы привести? Только то, что слыхом не слыхивала о подобной напасти? Так что придется тебе самой с этим разбираться. Возьми все, что может понадобиться, все что мы наготовили за лето и осень. Трудно мне будет без тебя... - со вздохом призналась она.

На следующее утро, провожая Нику из обители, мать Петра несколько раз настойчиво напоминала, что бы держалась она отца Фарфа, который своим священническим саном сумеет оградить ее в долгой дороге от всяческих посягательств. Но увидев самого отца Фарфа - тщедушного, узкоплечего, невысокого, с настороженным взглядом и встрепанным венчиком волос, человека в летах, Нике подумалось, что как бы его самого не пришлось защищать от возможных обидчиков охочих до скверных шуток, не упускающих случая, поглумиться над слабым. И все же, как-то он сумел добраться до обители целым и невредимым. Глядя, с какой дотошностью отец Фарф, в который раз, проверяет хорошо ли приторочены к седлу дорожные сумки, Ника предложила:

- Может, отстоим службу и помолимся о быстром и безопасном пути, таким, каким он был, должно быть, когда вы торопились в нашу обитель.

- Некогда нам стоять службу, - ворчливо отрезал старый священник, подбирая свою вылинявшую серую рясу и усаживаясь на мула. - Торговый обоз с которым я сюда прибыл, сейчас должно быть, уже двинулся в путь. Нам важно успеть примкнуть к нему, а там уж и возблагодарим нашими молитвами всех святых.

Наскоро попрощавшись с матерью Петрой и сестрой Терезией, благословлявших ее со слезами на глазах, Ника уселась на приданного ей старого мула, окинув напоследок монастырский двор. Видит ли она его в последний раз, или ей все же, доведется вернуться в это тихое пристанище? Хотя для нее жизнь здесь оказалась не такой уж и спокойной, как виделось поначалу.

Это раннее утро началось так привычно и обыденно и ничто не могло нарушить порядка монастырской жизни. Минута в минуту прозвенел церковный колокол и, все так же, опустив глаза долу, шли на утреннею службу сестры. Правда привычная к этому Ника, видела, как они замедляют шаг у ворот, украдкой взглядывая на нее и тут же опуская глаза. В них ясно угадывался вопрос: "Покидаешь ли ты нас навсегда, или когда-нибудь вернешься к нам?" Сестра Бети выйдя из трапезной, сыпала голубям крошки, которые держала в переднике. Подметавший на дворе лужи Пиг, вместо вечно простуженной сестры привратницы, стоял и смотрел на Нику, засунув в рот грязный палец. Похоже, это был то самый палец, который Ника сломала ему. Теперь, когда выпадут снега, а их, как слышала Ника, здесь наметает немало, сила Пига будет очень кстати, чтобы разгребать сугробы, расчищая двор.

Ника вздохнула. Здесь ей тоже пришлось пережить горечь потери. Утешало лишь то, что Режина получила то, к чему так стремилась. Здесь, она выучилась лечить, правда немного, потому что провела в обители слишком мало времени, но все придет с опытом, а это значило, что Ника уже не пропадет в одиночку и везде сможет заработать на кусок хлеба. Здесь она встретила понимание и поддержку чудесного человека, матери Петры.

Прежде чем выехать из ворот, Ника еще раз огляделась, ища сестру Теклу. На этот раз одежду ей выдавала молоденькая послушница, помощница вредной кастелянши. Никогда Ника не чувствовала к ней вражды. Раздражение - да, но не злость и уж тем более не ненависть. Слишком хорошо она видела в ней всего лишь напуганного человека изо всех сил цепляющегося за то, что так понятно и привычно, а Ника была угрозой раз и навсегда заданному порядку ее жизни. Жаль, что получилось так, что сестра Текла не только не хочет ее видеть, но даже попрощаться с ней. Нике не хотелось, чтобы кто-нибудь держал на нее обиду. Ей хотелось попросить у сестры кастелянши прощения за все те огорчения и неприятности, что она доставила ей. Тогда бы она уехала отсюда ни о чем не сожалея, не чувствуя себя должной, не оставляя позади себя обиду. Кто знает, что ждет ее впереди и сколько потерь и падений ей предстоит еще пережить. Но она уверенно пускается в путь, уже одна. И всегда будет помнить, и скучать по тихой обители святого Асклепия, где ей дана была передышка, возможность собраться с силами и обрести уверенность.

Вздохнув, Ника стукнула ленивого мула пятками по откормленным бокам. Мул задвигал ушами и нехотя потрусил из ворот. Далеко впереди ехал отец Фарф и Ника не переставая лупила упрямое животное пятками, заставляя его идти быстрее. Но мул только недовольно дергал ушами и шел вперевалочку, не думая прибавлять ходу. В конце концов, махнув на него рукой, Ника предоставила его самому себе, отчаявшись догнать своего спутника, решив, что все равно он без нее никуда не уедет. Небо затянули тучи, тяжелые и неповоротливые. Налетевший ветер, пах первым снегом и Ника плотнее запахнулась в толстый шерстяной плащ.

В последний раз она оглянулась на белые стены обители из-за которых виднелась колокольня церкви. Ворота за ней уже закрыли, но у отворенной калитки стояла монахиня и творила ей вслед охраняющие путника в долгом пути, защитные знаки. Резко дернув узду, Ника остановила мула, который, не упрямясь, развернулся мордой к монастырю, видимо решив, что они сейчас вернутся в родное стойло и даже сделал несколько шажков вперед. С недоверием всматривалась Ника в провожающую ее монахиню. Но ошибки быть не могло: низенькую, круглую фигуру сестры Теклы не узнать было просто не возможно. Но едва кастелянша обнаружила, что замечена Никой, как поспешно скрылась за калиткой, тут же захлопнувшейся за ней. Ника развернула разобиженного мула в обратную сторону и только подъезжая к отцу Фарфу, ждущего ее у развилки дороги, обнаружила, что улыбается.

Продолжение следует...

В дороге Ника, как могла, пыталась разговорить отца Фарфа, ей требовалась информация. Интересно, что ворчливый священник мог часами жаловаться на чечевичную похлебку, что им подали в придорожной корчме; сомневаться в достоинстве скакуна, проезжавшего мимо рыцаря; ругаться на изворотливых гномов-ростовщиков, но едва Ника начинала расспрашивать его о больной дочери барона, как он сразу же замыкался. Обоз они нагнали уже отъезжающим из небольшого городка, что находился в нескольких милях от обители. Торговый караван состоял из пяти телег, груженных тюками с тканями, ларями с мукой, бочонками с вином и большими головами сыра. Кроме двух торговцев партнеров - человека и дворфа, с ними, к неудовольствию отца Фарфа, который недолюбливал этот народец, ехал еще и гном. В охране обоз сопровождали шесть солдат наемников, мало внушавшие доверия Нике, пока отец Фарф не заверил ее в их полной надежности, в которой сам успел убедиться, проделав с ними путь от Северных границ до самой обители. Его слова горячо поддержал шумный гном-ростовщик, желавший снискать одобрение у неприветливого священника.

То, что Ника держалась особняком от остальных попутчиков, особо не удивляло, как и то, что она сразу же отходила когда слышала грубые шуточки и недвусмысленности, и что не желала замечать грубоватых знаков внимания, которые оказывали ей солдаты охраны. Что возьмешь с дикой, пугливой монашки, шарахающейся от любой тени. Зато она внимательно слушала купцов, любящих прихвастнуть у костра тем, чего с ними никогда не случалось. Помалкивая, она никогда не вмешивалась в разговоры и говорила только тогда, когда ее спрашивали. Однако выслушивая выдуманные истории и пустопорожнее хвастовство, она узнала, что купцы считали замок Репрок самым безопасным местом на всей Северной границе.

Однажды на привале речь зашла о бароне Репрок и о его молодой жене. Отец Фарф сразу же вмешался в разговор, разразившись долгой и нудной проповедью и уже во все время их пути, никто больше эту тему не затрагивал. Заметно было, что отец Фарф спешил, нервничая, когда в дороге случались непредвиденные остановки. Но им несказанно везло - на них никто не напал, хотя, порой, они продвигались глухими, лесными тропами. Черные ели смыкали над проезжающими тяжелые ветви, а копыта мулов и лошадей бесшумно ступали по заиндевевшей хвое, давя мокрые шишки. Воины, сопровождавшие обоз, напряжено прислушивались к зарослям, сжимая рукояти мечей, подняв свои щиты и, кажется, даже, принюхивались к стылому воздуху, пахнущий сосновой смолой.

Как-то на постоялом дворе небольшой обоз пересекся с другим торговым караваном, везшим на продажу в города лежащие южнее Северной границы, тюки с овечьей шерстью. Купцы обоих обозов оказались добрыми знакомыми. Они шумно провели вечер за обильной выпивкой, после которой охранники растащили своих хозяев по углам, что удалось занять в одной общей комнате деревенского постоялого двора, где спали на полу вповалку. Сама охрана, за все время пути, не взяла и капли в рот не то что вина или эля, а даже пива. Как ворчливо объяснил Нике отец Фарф, проклятый гном подучил купцов, что за каждый налет на обоз, вычиталось из жалования каждого охранника. Это условие стояло первым пунктом в договоре и оно, как считала Ника, было, в общем-то, правильным, но от одобрения, по этому поводу, воздержалась. Что касается встречи и совместной попойки торговцев встретившихся обозов, то из их пьяной болтовни выяснились довольно любопытные и занятные вещи. Оказалось, что везший овчину обоз, что следовал по дороге, проходившей западнее основного тракта, угодил в засаду от которой, слава Вседержителю, им удалось отбиться без потерь.

- Нас потрепало, но впредь будем умнее, - сокрушался торговец овчиной, вновь припадая к кружке виноградного сладкого вина, которым его потчевал дворф, везший его аж из-за Черных гор. - Пусть дорога на Репрок длиннее, зато не надо беспокоиться о разбойниках, да о разнузданных орочьих шайках, коли на тамошней границе обосновался оборотень. Слух прошел, что даже племена варваров отошли подальше от цитадели Репрок.

Прислонясь к холодным бревнам стены в углу, Ника щипая маслянистую лепешку, что сунул ей в руки гном, обдумывала услышанное. Получалось, что Репрок и окрестности вокруг него, своим спокойствием и "безопасностью", обязаны страхом, наводимым оборотнем? Станет ли он для нее проблемой? Нет. Если она не надумает прогуляться за стены замка в лунную ночь.

Как-то, не удержавшись, она осторожно спросила отца Фафра о Зуффе, на что получила категоричный ответ, что знать не знает сего язычника. А когда Ника удивилась, почему он решил, что Зуфф язычник, решительно ответил, что "Зуфф" языческое имя. Торговцы тоже не смогли припомнить, чтобы имели дело с кем-то прозывающимся подобным именем: торговец сыром Джеральд из Мексалона лишь задумчиво почесал макушку, а везший ткани Кнох Примхос из Предрассветной Долины молча, пожал могучими плечами. Гном думал и припоминал аж три дня, а после решительно заявил, что в тех местах, откуда он родом, таким именем отродясь никого не называли, а доводись прийти к нему человеку с таким именем, он бы сроду ему ничего не ссудил.

- Это почему? – удивилась Ника.

- А зачем бы честному человеку скрывать свое подлинное имя под вымышленным? - возмутился гном-ростовщик, но вдруг умолк, задумавшись.

Ника на своем муле подалась вперед, вытянувшись так, чтобы не пропустить ни словечка из того, что он скажет. Гном, гарцевавший рядом на иноходце, хитро покосился на проскакавшего мимо Рогнара, самого старшего в охране, матерого воина, которому беспрекословно подчинялись все, едущие с обозом. Ника мимоходом отметила скупую улыбку, мелькнувшую на суровом грубом лице Рогнара: видимо монашка на муле и возвышающейся над нею гном на танцующем иноходце выглядели потешно. Но Нику это не волновало, а вот ростовщика волновало и очень. Он страшно гордился своим племенным иноходцем, каких-то редких южных кровей и считал, что охрана умирает от зависти к нему, тогда как, на самом деле, охрана если и умирала то со смеху, видя, как подпрыгивает гном в седле, слишком большом для него, старательно расставив локти. Его иноходец был не просто породистым, но и очень умным, не раз вынося вцепившегося в его гриву гнома, из опасных мест, хотя ростовщик был уверен, что именно он управляет конем. Солдаты так и прозвали их: конь и его всадник.

- На какой-то миг мне показалось, - гном стрельнул на монашку темными глазками, словно решая, как примет она его слова и стоит ли говорить их ей вообще, - ... так мне показалось, что от этого имени повеяло древней магией. Уж поверь, мы гномы, разбираемся в этом деле.

- Я верю, - сникла монахиня. - Это имя когда-то принадлежало очень могущественному магу.

Чем дальше на север продвигался торговый обоз, тем реже на его пути попадались деревушки, в которых Кнох и Джеральд с выгодой распродавали бы свои товары.

Убранные поля ржи и ячменя сменила каменистая местность и вересковые долины. Последний город через который они проехали, оказался беден и невыразителен и больше походил на деревню, отличаясь от нее лишь большим скоплением домов под соломенными крышами, да тем, что был обнесен каменной стеной. Здешние не общительные замкнутые жители, смотрели товары недоверчиво, довольствуясь своим убогим бытом. Завсегдатаи придорожных таверн выглядели откровенными разбойниками и обоз частенько останавливался на ночлег под открытыми небом. В этих краях вино было кислым, а пища грубой.

Как-то, на пути показались мрачные стены замка, которые обоз объехал как можно дальше. О том, что бы проситься переночевать под укрытии этих стен, не говоря о том, что бы предложить свои товары владельцу замка, не было и речи. Купцы откровенно боялись туда соваться, не говоря уже о ростовщике. Ладно, если они лишаться остатка своих товаров и тяжелых, туго набитых кошелей, а то ведь часто бывало и так, что за стенами рыцарских замков, бесследно исчезали не только купцы, а целые обозы с товарами и людьми. Места-то вокруг безлюдные, глухие. На несколько сотен миль вокруг только леса да горы. Здесь сеньор был полноправным хозяином и сам себе законом.

И вот наступил день, когда отцу Фарфу и Нике пришлось попрощаться со своими попутчиками, благословив их дальнейшую обратную дорогу. Свернув с проторенного пути на лесную тропу, они почувствовали себя одинокими и беззащитными. Однако отец Фарф недолго предавался унынию, он хорошо знал эти места и уверенно вел Нику по утоптанной тропе, взбирающийся на поросший лесом холм. Следуя за ним, на своем отощавшем в дороге муле, Ника настороженно оглядывала плотные лесные заросли, памятуя о рыскающем по здешнем местам оборотне, из-за которого даже орки боялись соваться сюда.

Но только они перевалили за холм, как открывшейся перед Никой вид, заставил ее позабыть свои опасения.

Среди темного лесного покрова, разрывая его, гордо вознеслись серые башни замка, обнесенные мощными стенами к которым жалась деревушка. В этот пасмурный день, ее робкие огни манили к себе, обещая тепло, уют, огонь в очаге и горячую похлебку. Но темные бойницы и узкие щели окон замка, смотрели подозрительно и угрожающе. Из дверей некоторых хижин валил дым, они топились по-черному.

Ника посмотрела на отца Фарфа. Его голову покрывал капюшон, он зябко прятал руки в широких рукавах грубой рясы, от его дыхания, в холодный воздух поднимался пар, но глаза искрились радостью. Значит то, что Ника видела перед собой и было Северной границей. Почуяв издали чужаков в деревне залаяли собаки. Священник и монахиня тронули своих мулов, которые почувствовав близость жилья, ходко потрусили вниз с холма. Когда промерзшие путники, въезжали в деревню, из дверей крайней хижины, склонившись под низкой притолокой, вышел мужчина в меховой безрукавке и, выпрямившись, проводил их угрюмым взглядом, держа в руках увесистую дубину. Ника, встретив его цепкий, тяжелый взгляд, поприветствовала его легким кивком. Ответив ей угрюмым настороженным взглядом, мужчина, повернувшись, скрылся в чадном нутре своей хижины.

Ну, здравствуй, Северная граница!

Глава 4. Репрок

- Эй, вы там, жирные лентяи! Открывайте ворота, да пошевеливайтесь! Иначе гореть вам в пекле Подземья за то, что оставили своего духовного пастыря на ночь глядя без крыши над головой! - прокричал отец Фарф через ров стенам замка.

Между бойницами показалась чья-то взлохмаченная голова и насмешливо прокричала в ответ.

- Ты все-таки притащился обратно, старый ворчун?! Надо же! А мы уж об заклад побились, что ты сдох в какой-нибудь придорожной канаве. Но так и быть! Хоть ты и стоил мне целковый, входи уж, несносный упрямец!

- Вседержитель всегда хранит слуг своих, аки детей невинных да ангелов небесных, а таких нечестивцев и богохульников, как ты, карает, - беззлобно проворчал отец Фарф.

Скрипя цепями, мост опустился, ткнувшись в противоположный берег рва. Копыта мулов простучали по его настилу и остановились перед решеткой ворот. Наконец и она, дрогнув и, визжа ржавой цепью, поднялась. Священник и монахиня, через широкую каменную арку, въехали в мощеный двор-колодец, окруженный со всех сторон мощными стенами замка.

В подступивших сумерках этот незыблемый бастион производил мрачное и гнетущее впечатление. Гордо вознеслась ввысь сторожевая башня, подавляя своей неприступностью и внушая невольное почтение, несмотря на то, что на ней уже заметны были следы упадка и разрушения. Тот ущерб, что нанесли ей долгие осады и жестокие вражеские атаки, довершило время и природа.

Стены замка постепенно осыпались, в их трещинах прорастали чахлые кусты и деревца, расширяя и углубляя их своими корнями. В каменной кладке остались следы от тяжелых каменных ядер и въевшейся копоти. Дубовые перила и перекрытия галереи, что шла вдоль стен, потемнело от времени, цепи ворот проржавели, как и толстые стальные прутья подъемной решетки. Подножья башен покрывал мох, со временем все выше поднимавшийся по ней. Но, несмотря на эти явные следы упадка, замок все еще был той силой с которой приходилось считаться.

Он по-прежнему казался неприступным и как старый бывалый ветеран, который все еще пребывая в дозоре, не снимая своих иссеченных, мятых доспехов, продолжал нести охранять рубеж, вглядываясь в даль утомленными, но все еще зоркими глазами, ища приближения врага. Многое пережил, многое повидал этот закаленный в боях вояка и кто знает, что предстоит еще вынести ему и перед чем еще сумеют устоять его стены. И смотря на осыпающийся кое-где камень и заделанные в бреши, каждый понимал, что замок Репрок так просто не падет и не сдаться.

Эта твердыня не вызывала ни жалости из-за упадка, ни сожаления по минувшему героическому прошлому, но лишь почтение и глубокое уважение к своим "сединам". И Ника явственно ощущала ауру сурового героизма при той скромной жизни, которой жил замок в затишье мирных дней. Этот суровый вояка, не претендовавший ни на что и ничего не наживший, стойко, без единой жалобы, переносил лишения и невзгоды.

Все это неким ореолом окружало северный бастион, заставляя мало обращать внимания на запущенность и убогость его обстановки, отсталость от моды столичного двора и отсутствие показного лоска. И Ника, уловив дух замка, смаковала его как выдержанное старое вино, чувствуя терпкость горьких трав, перебродившую сладость меда, чуть разбавленную чистой ключевой водой. Однако эти ощущения не мешали забыть, что стены Репрок скрывают другую, потаенную жизнь с которой Нике еще предстоит соприкоснуться. Вот только с чем?

В холле замка, куда выходили распахнутые двери пиршественного зала, у подножия винтовой лестницы их встретил слуга, по виду бывший солдат. Оглядев гостью единственным глазом, он повернулся к отцу Фарфу.

- Вас желает видеть господин, - объявил он, показывая, чтобы они следовали за ним.

- Как чувствует себя молодая леди? - спросил отец Фарф с плохо скрытой тревогой, поднимаясь за ним по истертым каменным ступеням.

Старый слуга, молча, покачал головой. По-видимому, этим скупым жестом сказав достаточно, чтобы отец Фарф все понял и, судя по его горестному вздоху, положение молодой госпожи было безрадостным и неутешительным.

На одной из площадок, перемежающих повороты лестницы, Ника поймала на себе внимательный, изучающий взгляд слуги и то мимолетное сомнение, что ясно отразилось на его грубом лице с потертой кожаной повязкой, закрывающей глаз: изменится ли состояние юной госпожи, с приездом, что-то уж слишком молодой для опытной целительницы, монахини?

Они остановились на полукруглой площадке с узким окном, смотревшим на замковый двор. Напротив него, утопала в глубокой нише стены, низкая дубовая дверь, освещаемая двумя коптившими факелами. Лестница ведущая дальше наверх, тонула во тьме. Одноглазый слуга распахнул дверь, вошел и поклонился:

- Господин, прибыл отец Фарф и монахиня ордена Милосердия из монастыря Святого Асклепия.

- Подкинь дров, что-то озяб я, - приказал ему глухой, властный голос, раздавшийся из глубины покоев. - И зови их сюда.

Старый слуга посторонился, впуская, в душно натопленную комнату, прибывших и кинул недовольный взгляд на отца Фарфа, не удержавшегося от, невольно вырвавшегося горестного возгласа, при виде барона, лежащего в кресле. Слуга подошел к камину и, встав на колено, поворошил в нем угли, после чего подкинул в огонь березовых поленниц.

Ника покосилась на священника, в смятении смотревшего на хозяина замка Репрок.

- Благослови вас Вседержитель, - проговорил отец Фарф дрожащим голосом и, повинуясь слабому жесту хозяйской руки, отступил назад.

Барон подозвал Нику подойти к нему поближе и, когда она приблизилась к его креслу, близоруко прищурив воспаленные веки, лишенные ресниц, вгляделся в ее лицо. Ника, как могла, постаралась скрыть свою растерянность. По рассказу матери Петры, она представляла себе барона грузным, полнокровным мужчиной, похожим на небезызвестного Генриха VIII, который имея кучу жен и ни одною из них не был доволен. Перед ней же сидел старик, болезненно худой с запавшими глазами на властным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Этакий дряхлый лев. Полулежа в кресле, вытянув ноги к камину, он зябко кутался в толстый шерстяной плед.

- Если бы отец Фарф не проявил самовольство, самостоятельно отправившись за лекарем и, если бы я знал, куда он направляется, я бы не упустил случая передать матери Петре мой смиренный поклон и пожелания, преданного ей сердца, вместе с ценным даром монастырю. Скажи, как сейчас поживает настоятельница? Счастлива ли она? Не испытывает ли сожаления о выбранной участи?

- Матушка Петра чувствует себя превосходно и шлет вам свои наилучшие пожелания, - вежливо отвечала Ника. - Не думаю, чтобы она пожалела, что ушла в монастырь, потому что ежечасно чувствует любовь к себе своих духовных дочерей и молиться за вас каждый божий день.

- Отрадно, что она еще помнит о своем верном паладине и отвергнутом кавалере. И мне слишком хорошо знакомо благородство ее души, иначе я бы подумал, что прислав вместо опытной целительницы девчонку, она выказала тем мне свое пренебрежение. Или в вашем монастыре повывелись опытные, понимающие толк в лечении, целительницы?

- Не повывелись, нет. Но моя наставница, искусная во врачевании сестра Терезия, не смогла бы, при всем своем желании и почтении к вам, проделать столь долгий и опасный путь из-за больных ног и преклонного возраста.

- Ну да, разумеется, - хрипло рассмеялся барон. – По-видимому, у тебя, как и у Элейн всегда находится на все ответ. Как ловко она выставила меня со двора принца Ярба своими интригами на пару со своей кузиной, противнейшей особой, представив меня перед всеми полным дураком. Кстати, как поживает она?

- Сэр?

- Так тебе, монашка, неизвестно и это? Кузина Элейн постриглась вместе с ней, взяв монашеское имя Теклы.

- Сестра Текла приняла послушание быть в нашем монастыре кастеляншей, - растерянно пробормотала, сбитая с толку Ника. Вот это выверт!

- Противная жаба, - продолжал ворчать барон, поплотнее кутаясь в плед и не без удовольствия вороша болезненные воспоминания молодости. - И ведь ничего ей не сделалось. Это она распустила слух, что я и Элейн согрешили. Эта дрянь явилась ко мне как-то ночной порой, вздумав пугать. Она, видите ли, решила, что я куплю ее молчание, тут же сделав баронессой, а когда я, рассвирепев, вышвырнул ее за дверь, налгала Элейн, будто эту ночь провела со мной. Бедная девочка была так оскорблена, что спряталась от меня в монастыре, даже не дав объясниться. Вижу, монашка, ты потрясена моей откровенностью.

- Я... я больше потрясена благородством матери Петры, - выдавила из себя ошеломленная давней историей Ника.

- Да уж, с такой честной и прямой натурой только и быть, что несчастной, - вздохнул барон. - Небось она и о женитьбе моей прознала?

Ника кивнула.

- И что она говорит об этом? - осторожно спросил барон с заметным интересом и в то же время, будто боясь ответа.

- Она понимает...

- Что она понимает?! - взорвался барон, тут же закашлявшись. - Понимает ли, что разбила мне сердце, исковеркала всю жизнь... Вот во что я превратился без нее, - сдавленно прохрипел он.

Старый слуга поспешил поднести ему кубок, к которому старик жадно припал.

- Вылечишь мою дочь? - требовательно спросил он, вернув кубок одноглазому слуге.

Ника не спешила с ответом. Она пока ничего не могла обещать, не увидев прежде больную.

- Ну? - поторопил ее с ответом нетерпеливый барон.

- Господин, мать Петра, рекомендуя сию сестру, всячески хвалила ее... - выступил вперед отец Фарф, видя, самовольно предпринятое им спасение молодой госпожи, кажется обречено на провал.

- Если ты поднимешь мою дочь, - продолжал барон, не обращая на священника внимания, требовательно глядя на Нику, - я щедро одарю тебя и твою обитель.

- Я сделаю все, что будет в моих силах и с помощью молитв, надеюсь...

- Поменьше трать время на молитвы и больше уделяй его моей дочери. Ступай... - слабо махнул иссохшей рукой барон, и устало опустив голову на грудь, тут же уснул. Старый слуга жестом дал знать, чтобы гости покинули покои хозяина и вышел следом за ними.

- Боже, боже! За что на нас такая напасть? - дрожащим, от сдерживаемых рыданий голосом, принялся стенать отец Фарф в отчаянии стиснув ладони. - Чем мы прогневали тебя так, Вседержитель!

- Тихо, ты... - сердито оборвал его причитания одноглазый слуга, взглянув на Нику. - Скрепи свое сердце и положись на волю Вседержителя.

- Но, как... как...?! - простонал потрясенный священник. - Сначала малышка Айвен и вот теперь господин...

- Успокойся, говорю я. Мало нам напастей, так еще слушай тут твое хныканье

Видимо отповедь верного слуги барона привела в чувство впечатлительного отца Фарфа.

- Да... ты прав, друг мой, - взял он себя в руки. - Лучше не тратить понапрасну времени и силы на бесплодные жалобы, а горячо помолиться за обоих несчастных.

- Ну вот и ладно... вот и хорошо... - смягчился суровый слуга.

Отец Фарф, подобрав рясу, тихо причитая и качая головой, начал осторожно спускаться по лестнице вниз, а слуга поманил Нику за собой, ступив на ступеньку ведущую на верх.

- А как же хозяйка? - вдруг ворчливо заметил, обернувшийся к ним отец Фарф. - Ей бы тоже надобно представить монахиню.

- Смотри-ка, спохватился, - фыркнул слуга, - а то бы я без тебя не знал, что мне надлежит делать? Госпожа велела ее не беспокоить. Примет завтра поутру.

С досадой отмахнувшись от него, священник застучал деревянными подошвами вниз по крутой лестнице. А Ника поднималась за слугой, с интересом приглядываясь к нему.

Старый слуга носил домотканые штаны, потертый кожаный колет поверх рубахи из грубого полотна и войлочные боты. Его одеяние слуги знатного сеньора, вызвали бы презрительную насмешку у какого-нибудь крестьянина, живущего южнее Шеда и одевающегося не в пример ярче. Но с другой стороны, перед кем щеголять в этом волчьем углу. Вся одежда слуги барона была предназначена для того, чтобы защищать его кости и давние раны нывшие от холодного камня замка и вездесущих, пронизывающих сквозняков, гуляющих по его темным коридорам.

Мрачное, холодное место, больное нутро, червоточина – вот чем являлся замок изнутри. Ника подспудно склонялась к тому, что причина болезни юной Айвен имеет больше психологическую подоплеку. Что ее окружало? Суровая обстановка, угрюмый, не ласковый отец с потухшим взором, равнодушная мачеха. Не удивительно, что чувствительная психика девушки отказалась от такой действительности, впав в полное бесчувствие. Кто знает, может сейчас девочка спит и видит волшебные яркие сны и не будет ли жестоко, пробуждать ее от них? Мать Петра права, молодую леди нужно увезти в монастырь, а оттуда, когда пойдет на поправку, дальше на юг, в Иссельрин. Герцог с радостью примет к своему двору дочь барона Репрок, позаботившись о ее будущем.

Наконец, Ника вслед за молчаливым слугой поднялась на площадку и остановилась перед дверью, ничем не отличающуюся от дверей покоев барона. В эту дверь старый солдат даже не удосужился постучать, а лишь приоткрыл ее, позвав:

- Христина, если ты здесь, выйди ко мне?

- Где ж мне еще быть, как не при госпоже? - бодро отозвался звонкий женский голос. - А ты, Криспин, не стоял бы на пороге, а прошел сюда, да не держал дверь открытой.

- Слыхала - отец Фарф вернулся?

- Объявился, значит, старый упрямец?

- Да не один. Так что выйди и прими гостью, как подобает.

В дверь выглянула женщина, чье лицо выражало жгучее любопытство. "Вот он, источник всех здешних слухов и сплетен," - невольно улыбнулась Ника, глядя на круглое, простое лицо с ямочками на щеках, с темными живыми глазами и пухлыми губами.

Голову женщины покрывал, повязанный платок, свисающий сзади свободными длинными складками до самого пояса. Открыв дверь, она вышла к ним. Ее полную фигуру обтягивало коричневое домотканое платье со шнуровкой, шедшей не только по вороту, но и по боковым швам платья и по проймам рукавов. Сквозь эти шнуровки и из-за ворота, виднелась холщовая выбеленная рубаха, а вокруг крепкой талии был повязан заляпанный передник. Эта Христина была, кажется, из числа тех добрых женщин у которых, за чтобы они не взялись, все горело в руках, начиная от выпечки пирожков, которые получались самыми вкусными и заканчивая разведением георгинов под окошками своего дома, что цвели самым пышным цветом. К такой тетушке всегда охотно забегали посудачить соседки и, как правило, она все обо всех знала и судила если не доброжелательно, то с пониманием. И все-то у нее получалось само собой. Видимо та симпатия, что невольно отразилась на лице Ники, сразу же расположила к ней и Христину. Женщина расцвела приветливой улыбкой и, взяв Нику за руку теплой, мягкой ладошкой, заговорила:

- Добро пожаловать в Репрок, сестра. Заходите, заходите же. С дороги устали небось. Вон и на ногах едва держитесь.

Ника последовала за ней. В покоях леди Айвен было также душно и жарко, как и в покоях ее отца. Христина вышла, чтобы распорядиться об ужине и заодно пошептаться о ней с Криспи, и гостья, предоставленная самой себе, огляделась.

Покои обогревал и освещал камин с литой, ажурной решеткой в виде переплетенных лилий. К нему было придвинуто громоздкое неподъемное кресло с высокой спинкой, точно такое же, в каком сидел барон. Но в отличие от аскетичной обстановки покоев барона, комната его дочери оказалась уютной. Если на каменных стенах комнаты барона была растянута одна единственная волчья шкура, то все стены покоев леди Айвен были завешаны плотными пестрыми гобеленами. У высокого, узкого окна, которое сейчас плотно закрывала ставня, стоял столик с пяльцами с растянутой на них незаконченной вышивкой. Рядом бутыль с каким-то настоем и флакончик. По другую сторону стола, в углу, зияла в стене ниша-алтарь. В ней перед статуей Блаженной Девы денно и нощно горела лампадка, а у подножия ее лежали свежие цветы. У дверей напротив постели, громоздился широкий кованый сундук с плоской крышкой, замкнутой навесным изящным замком.

Постель леди Айвен напоминала шкаф, покрытый искусной резьбой, нутро которого занимала постель, а дверцы заменял тяжелый полог, отодвинутый сейчас в сторону. Из-под спадающих одеял, выглядывала резная скамеечка для ног. Ника подошла к кровати, чтобы посмотреть на свою подопечную и разглядела среди подушек, худенькое, изможденное личико. Тело девочки совсем не угадывалось под толстым пуховым одеялом.

Пристроив на сундук свою суму, Ника подошла к кровати и склонилась над больной, разглядывая более внимательно. Все оказалось намного хуже, чем ей представлялось. Лицо девочки, лет четырнадцати - пятнадцати, только начинающей превращаться в красивую девушку, покрывала восковая бледность. Глаза запали, под ними залегли темные тени. Щеки ввалились, губы запеклись. Ника приподняла одеяло: узкие плечики, выпирающие ключицы, истончившееся запястья рук, лежащих на груди. На тонкой шейке билась голубоватая вена. Ника положила ладонь на холодный лоб девушки, бережно убрав под чепец прядь тусклых волос. Девушка умирала от слабости, ее тело иссыхало.

- Жалость берет, глядя на бедняжку, - послышался сзади тихий голос сердобольной Христины.

- Как долго она болеет? - спросила Ника, укрывая одеялом девушку до подбородка.

- Да уж, без преувеличения могу сказать, что скоро как три месяца минет, - Христина поставила поднос с ужином на стол. - Разве отец Фарф ничего вам не сказал?

- Нет, ничего. Он старался избегать разговоров о семье барона.

- Вот ведь старый строптивец, - покачала головой Христина, разглаживая на себе испятнанный передник, и вдруг спохватилась. - Да вы присаживайтесь к столу, сестра. Вот тут старая Нэнси передала вам кусок с пирога олениной, да кувшин с медовым пивом.

- И вы присядьте со мной, прошу. Я так долго ни с кем по-человечески не разговаривала, довольствуясь обществом молчаливого отца Фарфа.

Польщенная Христина расцвела.

- Ах, - всплеснула она руками, - мне так лестно ваше внимание. Ведь вы, по всему видно, из благородных. Уж такое-то, поверьте мне, не скроешь...

И она, придвинув трехногий табурет к столу, устроилась напротив гостьи с любопытством разглядывая монахиню.

- А насчет того, беспокоился ли наш господин о своей дочери, как есть скажу: беспокоился, когда сам был в силе, - охотно рассказывала Христина, ловко разрезая пирог серебряным ножом и наливая пиво в глиняную кружку для себя и в кубок для Ники. - Он призвал к себе Мари Хромоногую, Лиз с Опушки, да Клеменс Ворону, что с мельницы. Про последнюю ничего сказать не могу, лишь то, что всякое про нее болтают. Будто зналась она с водяной нечистью и всячески умасливала его, а он за это, знай, крутил ее мельничное колесо. А вот Мари Хромоногая, да Лиз с Опушки, уж и то сказать, сильные были знахарки.

- Были? - глянула на нее поверх кубка Ника. Забористое пиво ударило в голову, расслабило и согрело ее.

- Ну да, были... - вздохнула Христин, опустив нож. - Смотрела молодую госпожу Мари Хромоногая. Сказала только, мол, особые травы нужны для ее лечения. Ушла за ними, да и пропала в лесной чащобе.

В камине выстрелило россыпью искр прогорающее толстое бревно. На постели шевельнулась и тихо застонала больная. Ника обернулась к ней и, поняв ее тревогу, Христина прошептала:

- Бедняжка с тех пор, как ее свалил недуг, так и не приходит в себя. А в эту ночь была так плоха, что мы и не чаяли, что доживет до утра.

- И что, кроме того, что нужны какие-то особые травы, Мари Хромоногая ничего не сказала? - все так же смотря в сторону постели, спросила Ника.

- Только это и сказала, - уверенно подтвердила бойкая сиделка. - Ни больше, ни меньше. И не только я одна слышала те ее слова. В то время, когда у постели молодой госпожи была Мари Хромоногая, осматривая ее, здесь сидели барон с баронессой. Так то! А уж как мы все надеялись на Хромоногую. Не было такого случая в нашей деревне, да и во всей округе до самого рубежа, чтобы она кого не излечила, или хотя бы, не облегчила страданий, - Христина тяжко вздохнула и, словно подтверждая сказанное ею, в ставни стукнул порыв ветра, провыв в щелях стен и дымоходе камина.

- Ну, а Лиз с Опушки и Клеменс Ворона, что сказали?

- Не пришли они, сколько барон ни посылал за ними. Лиз-то, понятно, дикая была, добрых людей чуралась, но хвори все же руками исцеляла. Посланцы барона все никак не могли ее в хижине застать. Пропала и все тут.

- А Клеменс Ворона?

- Померла. Дряхлая была вот и настал ее черед. Все мы здесь на свет появились через ее руки. У моей матушки приняла на свет божий меня и моих братьев. Сколько себя помню, Клеменс Ворона старой была, нисколечко не меняясь. Болтают, что из-за того якобы, что пила она воду из своей запруды, где водяной жил, вот и не менялась.

- Что ж, смерть от старости в кругу близких и родных - добрая смерть, - Ника приложила ладонь ко лбу, поминая Клеменс Ворону. - Хотя бы и водилась она с нечистым.

Христина с интересом глядя на нее, заметила:

- Так, если бы смерть Клеменс была такой, как вы говорите. А то ведь, померла она одна одинешенька, будто бродяга в придорожной канаве. Родные обнаружили ее денька через три после того, как отдала она душу нечисти водяной, раз зналась с ним.

- Тогда с чего решили, что умерла она от старости?

- Ах, да кому нужна была дряхлая Клеменс? На мельницу к ней лишний раз соваться боялись, - отмахнулась Христина, - раз зналась с нечистью. У себя дома ее привечали, но ходить к ней, не ходили.

- А почему, Клеменс эту, Вороной прозвали? - Ника чувствовала, что от сладкого крепкого пива ее повело, да и, судя по пунцовым щекам Христины, та тоже чувствовала себя преотлично.

- Рассказывали, когда была она девчонкой, то подобрала вороненка с подбитым крылом и залечила его. А уж потом заметили, что перед тем как появиться Клеменс в деревне, ворона возвещала ее приход своим карканьем. Якобы жила эта ворона у нее на мельнице и сейчас болтают, что душа Клеменс вселилась в эту ворону. Старая уж очень была, до того старая, что когда ее нашли, тело ее иссохло и когда клали Клеменс в гроб, опасались, что вот-вот рассыплется оно в прах. Лиз вот тоже... и так дикой была, может ушла куда насовсем, а может голодные волки по зиме ее задрали. Мари, вон, заблудилась, и нет в том ничего удивительного в наших-то лесах. Она, поди, забралась в какую-нибудь непроходимую чащобу, видишь ли ей нужны были особые травы. А про Клеменс вы уже знаете.

Ника уперлась подбородком в ладонь. "Замечательно! Получается, что всех, кто хоть сколько-нибудь был способен к магии, здесь попросту изничтожили," - подвела она итог услышанного.

- И после этого отец Фарф отправился искать целительницу в монастыре святого Асклепия? - подтолкнула она Христину к дальнейшему разговору.

- Ну да. К тому-то времени наш господин уже заметно ослабел и старый упрямец решился самовольно поехать в вашу обитель, видя, что сталось с бароном и его дочерью. Хватились седьмицу назад, а отца Фарфа нет ни в замке, ни в деревенском храме. А ведь он, чуть ли не дневал и ночевал у постели голубки Айвен. Вот и пришлось мне сменить его на то время, пока он отсутствовал.

- Разве леди Айвен не имеет собственной служанки? - дивилась Ника, подавляя зевок.

Христина, что-то уж долго молчала, разглядывая свою опустевшую кружку, но потом видимо решилась и нехотя поведала:

- Как не быть... Была. Хорошая девушка приветливая, аккуратная, словечка поперек не скажет. Мало что снизу, дочь здешнего кузнеца, а тихая и богобоязненная. В последний ягодный месяц лета, почувствовала себя плохо, пошла к родителям вниз, да там и сгорела за три денечка. Барон думал, что Айвен от Маргарет какую-то заразу переняла, которая потом на него самого перекинулась. Да только все это как-то чудно с заразой-то выходит. Вот отец Фарф, я и другие, кто сидел у постели госпожи, да и Криспи с сэром Риганом, дай им Вседержитель всяческого здоровья, ведь не захворали же? Внизу, в деревне ходит слух, - и Христина, склонившись над столом, понизила голос до шепота, - что тяготеет над семьей барона Репрок родовое проклятие. Первая жена барона померла не своей смертью, и теперь, видать, настал черед самого барона и дочки его.

- И это подкосило уже и так дряхлого барона, - кивнула Ника, хотя в глазах у нее все расплывалось и клонило в сон.

После долгой дороги, во время которой она мыкалась по холодным углам постоялых дворов сытость и тепло, будь они неладны, действовали на нее, прямо таки с убойной силой, сильнее даже чем хмельное пиво, что было так некстати.

Христина с недоумением глянула на молодую монахиню, но Ника сделала вид, что ничего не заметила, допивая пиво из своего кубка. Так и есть: невысказанное мучило Христину и она быстро сдалась.

- Уж вы не выдайте меня, - снова перешла на шепот добрая женщина, привстав со своего места и подавшись к Нике через стол, обдавая ее запахом перебродившего меда. - Барон-то еще молод.

- Конечно, - вежливо согласилась Ника, заплетающимся языком, изо всех сил сопротивляясь сонливости. - Восемьдесят лет не возраст для мужчины.

Христина плюхнулась на табурет, поправила сползший платок, сердито глянув на непонятливую монашку.

- Сколько, по-вашему, за Криспом зим? - спросила она, нервно отщипывая от пирога и кидая кусочек в рот.

- Думаю, полвека он уже разменял

- Так и есть... так и есть. - закивала Христина, торопливо жуя. - Ну а барон младше его на десяток зим будет.

- Кто? - глупо переспросила Ника.

- Господин наш... барон Репрок, - шепнула Христина, прижимая ко рту кулачок с зажатым в нем передником, и на ее глазах навернулись слезы.

Продолжение следует...

Глава 5. Оборотень

Пока Ника ужинала, Христина делилась с ней последними новостями.

- Не хорошо стало у нас в деревне. Худо, коль оборотень уже на людей нападает.

- Оборотень на то и оборотень, чтобы на людей нападать. Судьба у него такая. Не понимаю, почему всех это удивляет? Ноборот, было бы странно если бы он вел себя по другому, например так, как вы того ожидаете, - пожала плечами Ника, выбирая из жареных окуньков кости.

- Ох, не скажи, сестра. Наш оборотень, как ни гляди, а все равно особенный. До сего дня он никого не тронул. Страх на орков нагонял - это, да. Но никого из здешних не трогал. Охранял.

- Кто нибудь из вас видел этого оборотня воочию?

- Ну-у, - неопределенно протянула Христина, - никто ни о чем таком не рассказывал...

- Как?! - изумилась Ника. - И даже тетушка Агнесс не хвасталась, что видела оборотня, как вы меня сейчас, потому что прошел мимо, не заметив ее?

- Вам-то вот, вольно смеяться. Вы, хоть, завтра сорветесь отсюда и поминай как звали, а нам здесь жить, - обиделась Христина, что ее словам не доверяют. - А тетушке Агнесс верить, действительно себе в убыток.

- Посмотрите сами, Христина: никто в глаза не видел этого оборотня, но все знают, что он точно есть лишь потому, что орки и варвары отошли от рубежа и больше не беспокоят вас. Тут еще требуется разобраться из-за чего они, на самом, деле оставили вас в покое - из-за оборотня, или нет. А то, что никто, никогда не видел растерзанного им тела, вы объясняете тем, что якобы оборотень, пообещал вести себя с вами примерно и, более того, защищать вас. Обхохочешься.

- Да как же так его нет?! Если он - вот он! - даже обиделась Христина. - Ведь нынче вы сами нашли преподобного Фарфа, убитого им?

- Христина, - Ника устало, отодвинула миску с рыбными костями. - У отца Фарфа вырвали сердце, но он сам, как и его мул, остался цел.

- Тогда, кто мог решиться на подобное злодеяние? Больше-то, некому? - опустилась на табурет, перепуганная Христина, прижав пухлую ладошку к сердцу. - И как может быть так, как вы говорите, что оборотня не существует, коль сэр Риган клялся мощами Блаженной Девы, что... ой... - спохватилась Христина, увидев как застыло лицо монахини.

- В чем дело? Раз уж, всем известно, что это сэр Риган, почему бы не сказать все как есть? Сегодня на сходе, в деревне, все называли его не иначе как "он". Хорошо же он вас всех здесь запугал.

- Он... то есть сэр Риган, велел не произносить его имени, если это связано с проклятием оборотня, - пробормотала, проболтавшийся «ценный источник информации».

Отлично! Ника хлопнула ладонью по столу, еще больше напугав Христину. Все сходилось! Это Риган распустил слух об оборотне, чтобы никто не смог связать его с проклятием Репрок. Он неплохо организовал защиту рубежа и, видимо, не то какими-то чарами, не то выгодными для них переговорами отвадил от Северной границы орков, предпочитавших не связываться с колдуном. Он создал семейное предание о проклятии рода Репрок, всячески поддерживая его, ведь недаром все говорят об этом, как о росказне, возникшей совсем недавно. В его распоряжении потайной ход, благодаря которому, он может появляться и исчезать из замка когда вздумается. Головоломка была сложена.

Христина молчаливо следила за взволновано ходившей по комнате монахиней, когда в дверь просунулась голова девицы, торопливым шепотом сообщившей, что хозяин и хозяйка желают проведать свою дочь. Обе сиделки подхватившись, принялись хлопотливо оправлять одеяла и взбивать подушки на постели леди Айвен.

Барона внесли в кресле, когда Христина прикрывала ковром начертанный Никой на полу круг. Его несли Криспи и сэр Риган. За ними вплыла баронесса. Но прежде чем переступить порог комнаты, она остановилась в дверях, придирчиво оглядев покои и остановив брезгливый взгляд на рясе монашки, перепачканной в земле, а местами покрытой коркой засохшей грязи, с приставшими к подолу сухими колючками. Когда кресло барона поставили рядом с постелью его дочери, хозяйка Репрок, встав позади, склонилась к мужу.

- Я же говорила вам, что нет причин для беспокойства, ибо не была дня, чтобы я не поминала в своих молитвах свою дорогую падчерицу, как и вас, моего супруга. Посмотрите же на нее, право можно подумать, что бедняжка просто спит.

В голосе леди Элеонор слышалась искреннее беспокойство, а взгляды, бросаемые на мужа выдавали заботливую тревогу. И было от чего тревожиться.

Барон сильно сдал за эти два дня. Он еще больше высох и одряхлел. Его голова, с остатками седых волос, постоянно тряслась. Водянистые покрасневшие глаза слезились и смотрели бессмысленно, как у младенца. Жизнь слабым, готовым вот-вот потухнуть огоньком, чуть теплилась в этом немощном теле. Даже для того, чтобы только поднять голову, барону требовалось приложить видимые усилия.

У Ники сжалось сердце. Барон Репрок прощался со своей дочерью. В досаде она закусила губу: пытаясь разобраться в происходящем и защитить леди Айвен, она совсем упустила из вида ее отца. Не совладав со своими чувствами она с яростью взглянула на сэра Ригана, в тот момент внимательно смотревшего себе под ноги. Еще бы! Ведь он стоял на том месте где был начертан магический круг, прикрытый ковром.

До сих пор лежащая неподвижно Айвен, вдруг застонала и начала метаться по постели. Бросившиеся к ней Христина и Ника пытались успокоить, удержать ее. Элеонор взволнованно схватила вялую руку мужа.

- Вам не следовало приходить сюда. Это зрелище погубит вас. Сделайте же, что нибудь! О, почему она так кричит?

Но находясь под впечатлением тягостного вида, - судорожно бьющейся бесчувственной девочки, которую едва удерживали два человека, - никто не ответил баронессе.

- Покиньте покои! - сухо потребовала, обернувшаяся к ним Ника, удерживая колотящие по постели ноги девушки.

- Что? - изумилась леди Элеонор. - Ты смеешь приказывать мне в моем собственном доме?

- Хозяйка, нам лучше послушать монахиню и сделать так, как велит она. Барону худо... - вовремя вмешался Криспи.

И он с сэром Риганом, не дожидаясь ее гневных распоряжений, подхватив кресло с бароном, понесли его к дверям. Недовольная леди Элеонор, вынуждена была последовать за мужчинами, брезгливо приподняв край бледно голубого платья из тонкого льна, так будто она шла по городской улице, полной нечистот.

- Монахиня... - произнес едва слышный шелестящий шепот, и, Ника, продолжая удерживать, бьющуюся с пеной на губах девочку, обернулась.

- Помоги... моей дочери... - прошептал барон, бессильно свесив трясущуюся голову на бок и смотря на Нику слезящимися глазами в которых стояла боль и мольба. - Спаси... ее...

Ника кивнула, невольно взглянув на сэра Ригана и встретила его темный, словно тоже чего-то ждущий, взгляд. "Ты и за это ответишь тоже, урод!" - мысленно пообещала она ему. Голова барона бессильно упала на грудь и Риган с Криспи вынесли его из покоев. Леди Элеонор вышла за ними ни на кого не глядя.

Как только дверь за ними захлопнулась, Айвен обмякла так же внезапно, как до того начала биться. И это было еще одно, пожалуй самое веское, доказательство, что Ника не ошибалась в своих предположениях на счет Ригана. Даже через бессознательное состояние бедняжка Айвен почувствовала присутствие своего мучителя, пусть и в человеческом облике.

Пока, перепуганная в конец, Христина то бестолково оправляла на Айвен сорочку и чепец, то дрожащими руками одергивала постель, то вновь укладывала девочку поудобнее, все время тормоша ее, Ника достала пузырек с успокаивающей настойкой, капнула несколько капель в кубок с водой и влила ее в рот Айвен. После чего туда же накапала несколько капель и для Христины, щедро добавив воды. Когда Христина успокоившись, присмирела, Ника прихватила чистую одежду и отправилась в прачечную где порой мылась прислуга.

Через двор она прошла в башню, которую все называли "колодезной". В ее подвале был вырыт колодец, чтобы Репрок, в случае осады, не оставался без воды. Вот возле него и размещалось мрачное помещение прачечной. Ею пользовались зимой, предпочитая летом стирать в, пробегавшей мимо замка, мелкой речушке.

От пыточной камеры, прачечную отличали три оконца под потолком, широкие желоба стоков по полу, уходившие под стену, три огромных чана, деревянная ванна и отсудствие цепей и дыбы. Один из чанов был уже наполовину заполнен водой.

Раздевшись и дрожа от холода, Ника сложила возле чана грязную рясу, монашеское покрывало и, быстренько ополоснувшись, поспешила влезть в штаны и шерстяную рубаху. Сменила башмаки на мягкие сапожки и закутавшись в плащ, накинула капюшон. Если ей повезет, то по пути к покоям леди Айвен, она ни с кем не столкнется.

Пока Ника через двор и продуваемый холл, спешила обратно в покои леди Айвен, она раздумывала, как ей быть, если сегодня ночью, четверо призраков не придут на помощь. Придется, как-то справляться самой. А сэр Риган был так уверен в себе, что даже не стал убивать ее, встретив у потайного хода, просто посмеявшись над ней. И тут Нику осенило.

Перепрыгивая через две ступеньки, она понеслась к покоям леди Айвен. Христина дремала в кресле возле постели девочки и Ника, тихо прихватив с собой сборник молитв "Отхода", свечу, уголь и святую воду, сняла с себя амулет Бюшанса, накинула его на шею Айвен и, бесшумно прикрыв за собой дверь, вышла из покоев.

Спустившись в холл, свернула в коридор, ведущий к кухне. Она не даст сэру Ригану и шагу ступить в замке, запечатав для него все входы и выходы. Вон он как заволновался когда почувствовал, что стоит рядом с кругом.

Дверь в каморку Криспи была, как всегда, не заперта. Разумеется для удобства сэра Ригана. Уверено упершись в стенные полки, Ника налегла на них и сдвинув с места, открыла темный провал хода. Огонек свечи тревожно трепетал в узком, продуваемом подземелье, но даже если он потухнет, не беда, Ника сможет воспользоваться дровским зрением.

Дойдя до камня, она заколебалась: нарисовать, сперва, знаки, запирающий выход из замка, или, сначала, выйти и снаружи нарисовать на нем знак, чтобы Риган-колдун не смог войти. Было, жутковато поворачиваться спиной к темному ночному лесу, однако выбора не было и лучше уж сразу сделать неприятную работу. Навалившись на камень и заставив его отойти в сторону, Ника выскользнула наружу, в ночь.

Полная луна и смерзшийся снег позволяли и без дровского зрения, отлично видеть все вокруг. Дрожа от холода, она тем не менее, заставляла себя не торопясь, тщательно выводить на камне магический треугольник, заключающий в себе три круга силы, а после даже отошла, что бы критически разглядеть свою работу. Такие же запирающие знаки силы, она начертит на дверях покоев леди Айвен, барона Репрок и леди Элеонор. А вот остановят ли эти знаки такого сильного колдуна, как сэр Риган, уже другой вопрос. Но попытаться стоит.

Позади нее раздалось негромкое, утробное рычание. "О, напарник!" - обрадовалась Ника, тут же вспомнив, что опять ничего не прихватила с собой для офицера Ли. Она обернулась, собираясь приласкать пса, но застыла с поднятой рукой, глядя на то, что поднималось, сейчас, перед ней на задние лапы.

ЭТО даже отдаленно не напоминало ее напарника, да и вообще ни одно животное, известное ей. ЭТО было раза в два выше ее смой и очень сильным. С широкой грудью, узким задом и мощными лапами. В темноте, раскаленными угольками, мерцали глубоко сидящие под покатым крепким лбом, маленькие глазки. Острые уши чутко двигались, ловя далекие шорохи ночного леса. Узкая пасть приоткрылась, нервно подрагивающая полоска губ, обнажила острые, влажные клыки, а крепкие челюсти могли запросто перемолоть любую кость.

Пока Ника стояла оцепенев от ужаса, чудовище не двигалось с места и только принюхивалось. Оборотень! У Ники пересохло во рту. Самый настоящий! Это… это не миф и не выдумка недалеких простецов? Он существует на самом деле и теперь чувствует ее страх. Как же не вовремя он появился. Она не сможет одолеть сразу и оборотня и колдуна. Эта мысль вывела ее из транса, напомнив зачем она здесь, и Ника чуть дернулась в сторону хода. Оборотень глухо и угрожающе зарычал. Шерсть на крутом загривке вздыбилась.

- Значит, это все-таки ты убил Фарфа? – стуча зубами, выдавила Ника, мелкими шажками отступая к камню с нарисованными на нем магическими знаками.

Оборотень прижав уши, оскалился и припав на передние лапы, невероятно длинным прыжком, перемахнул через Нику, едва успевшую пригнуться и приземлился между нею и открытым входом подземелья. Выпрямившись, Ника отскочила от него, как можно дальше, мимоходом отметив, что уже сжимает в руке стилет. Видимо во время его прыжка, когда вынуждена была пригнуться, она машинально выдернула его из сапожка. Глаза оборотня полыхнули огнем и он растянул пасть, демонстрируя свои внушительные клыки.

- Если ты, тот оборотень о котором все говорят, то вроде бы не должен есть меня, - дрожащим голосом проговорила Ника по дуге обходя его, пытаясь приблизиться к потайному ходу.

Зверь то ли фыркнул, то ли рыкнул.

- Понятно, - попыталась усмехнуться, жутко перетрусившая Ника. - На монашек это правило не распространяется, да?

Ее трясло от страха и как ни странно, от возбуждения предстоящей схватки. Оборотень, сторожа каждое ее движение, наступал на нее, оттесняя от входя в подземелье. А Ника пятясь, все же старалась обойти его и тогда он с глухим рычанием кидался на нее. Что она могла тут поделать? Бежать от него, или рискнуть и одним рывком, преодолеть расстояние до камня? Оборотень упорно тесня ее к темной стене леса, кажется и не думал нападать. И если куда-то заманивал, то ей, точно, туда не надо. И Ника решилась на прорыв.

Повернувшись к нему спиной, она со всех ног понеслась в сторону леса. Клацнув зубами, оборотень пустился за ней. Сдернув на ходу плащ, Ника швырнула его в морду настигающего ее монстра. Прервав погоню, зверь поднялся на задние лапы и глухо рыча, освободился от тряпки, отбросив ее в сторону. Это дало Нике возможность добежать до кряжистого тополя. Подпрыгнув, ухватиться за его толстый нижний сук, быстро перехватив его и чуть не умерев со страху, когда едва не промахнулась и, развернувшись навстречу настигающему оборотню, с силой качнулась всем телом, встретив его сокрушительным ударом подошв в морду, что отбросило зверя на несколько шагов назад. И пока он, рыча и поскуливая, оглушенный болью, приходил в себя, Ника спрыгнула на землю, и не теряя времени, во весь дух понеслась обратно к потайному ходу.

Господи помоги! Только бы успеть! Но она не успевала. Быстро очухавшийся монстр, бежал чуть поодаль, почти вровень с Никой, проламывая мощным телом кусты, ловко лавируя меж деревьями, следуя за ней тенью, так что потайного хода они достигла одновременно. От этой гонки легкие монашки горели и разрывались на части, а дыхание вырывалось с болезненным хрипом. Но не останавливаясь, Ника сделала последний, решающий рывок. Оборотень одним, неимоверно огромным прыжком, взлетел на камень, оттолкнулся от него и обрушился на Нику сверху. Ей удалось увернуться, сделав сальто назад при этом опять хлестко ударив его ногой по морде. Он замотал башкой и полыхнув маленькими глазками, прыгнул на нее. А Ника не хуже его в отчаянии, трясла головой, чувствуя приближение обморока: "Нет! Только не сейчас!". В ушах нарастал шум, ее повело, перед глазами закружилась приближающаяся темная туша монстра и покачнувшись, она упала ему навстречу.

Беспросветная глухая пелена отхлынула так же внезапно, как до того накрыла ее. Густая шерсть назойливо лезла в нос и рот и Ника слабо шевельнула пальцами, ощущая ее густоту. Кто-то додумался укрыть ее с головой пологом из шкуры и теперь ей было душно и тяжело дышать. В голове стоял звон. Вдруг она все вспомнила. Нет! Это не может быть то, о чем она сейчас подумала. Медленно раскрыла ладонь, плотнее прижав ее к шкуре, угадывая под ней биение живого сильного тела. Захотелось снова упасть в обморок. Шкура тошнотворно воняла псиной и Ника, немного отстранившись, увидела, что стоит на коленях, привалившись к широкой косматой груди оборотня, а сам он сидя на земле на задних лапах, ждет когда его жертва придет в себя. Почуяв слабое движение, он склонил к ней голову и уставился горящими багровым отблеском глазками, встретив ее испуганный взгляд. И когда Ника дернувшись, неловко отскочила, зверь легонько сшиб ее ударом лапы и уперся ею в плечо упавшей девушки. Ника зажмурилась, ожидая когда его клыки вопьются ей в горло, но оборотень отчего-то не спешил разделаться со своей жертвой. Вместо этого, он поднес к ее лицу мохнатую лапу и ей на грудь что-то шлепнулось.

- В смысле? - хриплым шепотом спросила она, когда приподнявшись, разглядела священную книгу "Отхода".

Оборотень глухо заворчав, убрал лапу, давившую на ее плечо. Едва Ника села, как начала быстро задом отползать, но он рыкнул и девушка замерла, поняв, что ему не нравится, что она слишком отдалилась от него. Монстр лапой подтолкнул к ней книжицу. Она долго смотрела на него, прежде чем решилась протянуть к ней руку, но зверь тут же отодвинул книжку, стукнув свободной лапой себя в грудь и снова подтолкнул "Отоход» к Нике. Чего этому гаду надо? Не добивается же он, что бы она... Но это же полный абсурд! Тогда, как еще объяснить эти странные телодвижения с книгой? Она подняла взгляд на оборотня, сидящего напротив, что выжидающе смотрел на нее горящими глазками.

- Не ты убил отца Фарфа? - осторожно спросила она и чудовще ответило ей недовольным ворчанием, обнажив клыки. Ему решительно не нравилось обвинение в убийстве священника.

- Понятно. - Насколько могла, спокойно произнесла Ника.

Оборотень успокоился, спрятал клыки и снова уставился на нее. Тогда Ника, потянувшись, подняла книгу, показывая ее оборотню и он, прижав уши, склонил голову, выражая свою покорную готовность.

- Да чтоб мне... - пробормотала пораженная Ника и оборотень, чутко насторожив уши, поднял голову. - Ты хочешь, чтобы я сняла с тебя проклятие оборотничества?

Зверь едва заметно наклонил крупную голову и моргнул. По крайне мере так показалось Нике, потому что на мгновение багровый отблеск его глаз потух.

- Да чтоб меня, - не удержалась Ника и оборотень беззвучно оскалился.

- Прости, - развела она руками, - но у меня просто нет слов. Обычно ведь это за оборотнем гоняются с серебром и распятием, а не наоборот, - и когда у нее снова вырвался нервный смешок, тут же громко приказала себе: - Все... все без истерик!

Оборотень не шевельнулся, настороженно следя за ней. В ночи его тело темнело бесформенной напряженной тушей.

- Да, чтоб тебя... - никак не могла унять, обуревавшие ее дрожь и чувства Ника. - Готов?

И оборотень опять, едва заметно, наклонил голову.

- Ладно... спокойно... - начала было Ника и шлепнула себя по щеке.

- Знаешь, - сказала она, немного помолчав, - трудно будет отвоевать тебя у этой ночи с ее волчьей луной. Но ты не волнуйся, хорошо... У нас все получиться. Ты молодец... Ты супер-оборотень.

Открыв "Отходы", Ника, вдохнув студеный ночной воздух, прочитала коротенькую молитву Вседержителю, брызнув святой водой в сторону чудовища. Тот протяжно завыл. Ника, встав на колени, закрыла глаза и, склонив голову, полностью сосредоточилась на чтение "Отхода", прижав ладонь ко лбу, пропуская через себя силу священных слов. Она, не переставая читала, даже когда вой и визг перешли в душераздирающие вопли и натужные стоны, сопровождаемые тошнотворными, чавкающими звуками изменяющейся плоти и хрустом выворачиваемых суставов.

Перевоплощение причиняло необъяснимо адскую муку и нестерпимую боль тому, кто сознательно решился пройти через эту лютую пытку. До того, замерзнувшая без своего плаща Ника, теперь обливалась жарким потом, повторяя и повторяя молитву, не смея и боясь поднять глаза. Потом, как-то вдруг, все стихло. Она дочитала молитву до конца и подняла голову. На том месте, где прежде сидел оборотень, спиной к ней, свернувшись калачиком, лежал человек. Мужчина с сильным телом, влажно блестевшим от пота в лунном свете. Ника подобралась к нему поближе, приподняла его голову, поднесла к запекшимся губам страдальца пузырек со святой водой и влила в него все, что там еще оставалось. Жадно глотнув, сэр Риган облизал губы, глухо застонал и затрясся мелкой дрожью, лежа обнаженным, горячим телом на мерзлой земле. Его крутила жуткая судорога.

Сняв его голову со своих колен, Ника быстро разыскала свой разодранный плащ, прикрыв им рыцаря. Она прикидывала, сможет ли дотащить его до подземного хода, а через него до каморки Криспи. Потом бы разыскала самого эконома и тогда они вместе придумали, что им делать дальше. Только, вряд ли, она доволочет его даже до входа в подземелье. И потом, таща рыцаря по земле, не причинит ли она ему дополнительные страдания, обдирая его кожу о смерзшиеся комья земли, камни и корни деревьев... Но и оставлять его здесь одного в ночном лесу, совсем беспомощного, тоже нельзя. Что же делать?

- В деревню... - вдруг глухо простонал сэр Риган.

- Что? - склонилась к страдальцу Ника, не уверенная, что правильно расслышала его.

- Вези... в храм... - прохрипел рыцарь, которого сотрясал жестокий озноб.

- Зачем? Я ведь уже отчитала вас от проклятия...

- Тело... но не душу... - едва шевеля губами, через силу прохрипел сэр Риган.

Ника совсем приуныла: она сидит здесь и ломает голову, как бы дотащить его до потайного хода, что находится в "нескольких" шагах от нее, а уж до деревни... В какой, интересно стороне, эта деревня? Как она будет тащить его по темному лесу и дотащит ли до деревни, хотя бы на третий день, если, вообще дотащит? Нике захотелось зареветь от бессилия и безысходности, но она, шмыгнув носом, сердито заявила:

- А я не могу оставить вас здесь одного, к тому же я не знаю, как выйти к деревне...

- Его... пошли... – с усилием вытянул по земле руку сэр Риган.

Посмотрев туда, куда он указывал, Ника увидела пса, смотревшего на них из-за кустов.

- Ах, вот значит как! - рассердилась Ника. - Объявился! А еще напарник называется! Отсиживался себе преспокойненько в кустах, пока за мной гонялся оборотень?!

Пес благоразумно спрятался обратно в кусты.

- Быстро сгонял в замок за помощью! - прокричала ему вслед Ника. - Одна лапа здесь, три другие там!

Будто дворняга могла, хоть что-то понимать. Нику одолевали сразу несколько мыслей, которые следовало бы обдумать. То что сэру Ригану нельзя появляться в деревне было ясно как день, но добраться до замка, проникнуть в него и найти Криспи, не оставив рыцаря в лесу одного невозможно? А если она, по закону подлости, столкнется с Балахоном? А если не сможет никого предупредить о рыцаре, а потом вернуться за ним? Тогда он попросту замерзнет. Ника уже сама тряслась от холода, выбивая зубами частую дробь. Но хуже всего было то, что она опять оказалась в исходной точке своего расследования. Все ее догадки, все объяснения происходящего в замке, в которые так вписывался сэр Риган, ни к чему не привели. Рыцарь был не злодеем, а жертвой. Кто тогда Балахон? Скорее всего, он действительно призрак, проклятие Репрок, появляющийся в определенный час ночи. Кровавый, озлобившийся призрак, постоянно обитавший в замке. Недаром Мари Хромоногая ясно ощутила его незримое присутствие.

- Сэр, - Ника потрясла рыцаря за плечо. - Вам нужно перевернуться на другой бок, иначе вы застудитесь. А еще лучше попытаться встать. Я помогу вам дойти до замка.

Но тот даже не шевельнулся. Обеспокоенная Ника склонилась над ним. Он был в жару, тяжело и часто дышал. Плохо дело. Монахиня встала и обхватила себя руками, чтобы хоть немного согреться, уже не чувствуя своих ног. Зря она потеряла столько времени, сидя над ним и надеясь неизвестно на что. Давно бы уже сбегала за Криспи. Вдвоем они сумели оттащить Ригана в замок и уже что-нибудь придумали. Вдруг, перестав трястись, она прислушалась, стиснув зубы, чтобы они не мешали своим стучанием. Ей показалось, или она действительно различила глухой стук лошадиных копыт по мерзлой земле. Из кустов вылетел пес, пронесся по поляне, сделав круг и, вновь скрылся в кустах, из которых выехал кузнец Хоуги. Спрыгнув с лошади, он подошел к лежащему рыцарю, без всякого выражения посмотрел на него и, откинув плащ, потянулся к кинжалу, висящему на поясе.

- Нет! - кинулась к нему Ника, повиснув на мускулистой руке кузнеца. - Не делайте этого! Я сняла с него заклятие оборотничества... Он сам хотел этого. Теперь его воля борется с властью того, кто околдовал его...

Но кузнец, легко стряхнув ее, оттолкнул от себя.

- Никто не собирается убивать его, монашка. Я не душегуб, чтобы вонзать нож в полуживого человека. Возьми у него свой плащ и согрейся, я же укрою его своим.

Ника быстро закуталась в свой плащ еще теплый от жаркого тела Ригана, пытаясь согреться в нем. А кузнец, укутав обнаженного рыцаря, не без труда подняв безвольное тело, уложил его поперек седла.

- Он просил отвезти его в храм, - проговорила, все еще трясясь от холода, Ника.

Помолчав, кузнец хмуро, явно не одобряя эту затею, заметил:

- Храм закрыт, монахиня. В нем больше некому служить.

- Я знаю, но...

- В храм... - прохрипел сэр. - Монахиня...

- Едем! – решительно перехватил поводья кузнец и повел коня с перекинутым через его спину бесчувственным человеком, за собой.

Они шли по одной из тех, едва приметных троп, что известны только местным. Ника, присматривая за Риганом, что бы он невзначай не съехал со спины коня, постепенно согревалась от ходьбы. Интересно, понравилось бы ему то, что сейчас, он въедет в деревню ночной порой, скрываясь от ее добрых жителей словно вор; нагой, безвольно перекинутый через седло, будто тюк с награбленным барахлом. И это он, привыкший, чтобы его видели на коне в доспехах в окружении верных людей, как хозяина и защитника здешних земель, от чьей воли зависели подданные барона. Или это мало беспокоило бы его? Но Хоуги провел их обходной тропой, так что хоть они и сделали изрядный крюк, зато попали прямиком на зады деревенского храма и теперь ехали через погост, мимо припорошенных снегом могильных холмиков и покосившихся надгробий.

Объехав храм, остановились у его крыльца с выщербленными каменными ступенями. Взвалив Ригана на свое крепкое плечо, Хоуги легко взошел на крыльцо, пинком распахнув покосившуюся дверь. В небольшом храме было стыло и темно, а сквозь узкую прорезь единственного окна, сочилась тусклая тьма, уходящей ночи.

- Здесь холодно, господин, - проговорил кузнец, опуская сэра Ригана на деревянную скамью. - Вам бы попервоначалу согреться...

- Отчитывайте... – Сдавленно простонал рыцарь, не открывая глаз.

- Но как, господин? Ведь преподобный Фарф погиб и здесь некому больше служить, - возразил обстоятельный кузнец. Из его рта вырывалось облачко горячего дыхания.

- Она... - с трудом мотнул головой в сторону Ники сэр Риган. - Она... отчитает...

- Кто? Я?! - перепугалась Ника. - Да вы что! Нет, нет я не смогу... я не умею... я не имею на это право...

- Так-то ты соблюдаешь обет своего ордена, монашка? - угрюмо напомнил Хоуги, выпрямляясь во весь свой рост. - Не ты ли взяла на себя обет милосердия? Ты служишь Вседержителю, и никто не осудит тебя, коли ты возьмешься помочь нашему господину и сделаешь все, что в твоих силах для спасения его бессмертной души.

- Но я, даже не представляю, что полагается делать в таких случаях

- Читай, не переставая все молитвы, которые знаешь, - присоветовал кузнец, добавив: - А я помогу тебе в том.

- Думаете, у нас может получиться? - сомневалась Ника, неуверенно раскрывая на кафедре потрепанный, с вылезающими страницами, молитвенник отца Фарфа. - Я слышала, что отчитка непростое дело. Этим должны заниматься люди твердые в вере. Я не та, кто нужен для подобного ритуала, - пыталась переубедить кузнеца перепуганная Ника.

- Ты знай, читай себе и веруй, что у тебя все получиться. А уж сэр Риган с божьей помощью, да своей недюжинной волей поборет наваждение демона. И вот еще что: я сейчас отправлю Роджера в замок, чтобы привел солдат замковой стражи. Деревня настроена против него, потому как в свое время был у нас с ним уговор, чтобы не трогал он ни людей, ни скотины когда пребывал оборотнем, за это и мы не трогали его. Теперь договор нарушен - убит отец Фарф и у мужиков развязаны руки. Нужно покончить с отчиткой всем зари, пока деревня не проснулась.

- Так вы знали, что он оборотен? - изумилась Ника так, что позабыла про все свои страхи. - Почему было не предупредить меня?

- А зачем? - усмехнулся кузнец. - Зачем тебе, пришлой, знать об этом? Лучше послушай, что я тебе скажу. Если прознают о том, что его отчитывают ночью в храме, то все может обернуться очень скверно. Мужики не потерпят этого и запросто подожгут храм вместе с нами, потому как очень злы на него. Не по нутру им смерть отца Фарфа, не по нутру, что оборотень вкусил человеческой крови, а стало быть, начал служить демонам зла. Уж будь уверена, не станут они разбираться и в том, что здесь сейчас происходит и, порешив, что храм оскверняется нечистой службой, сожгут его. Уповаю я лишь на то, что ты успеешь вырвать сэра Ригана из плена проклятия.

- Да не трогал он отца Фарфа, - в досаде отмахнулась, взвинченная его угрозами, Ника.

Опять пришлось влезть в чужие разборки.

- Тебе-то откуда это знать? - остро взглянул на нее Хоуги.

- Если все для нас закончится благополучно, я непременно расскажу об этом. Если же нет, то какое тогда это будет иметь значение?

Все это время предмет их тревог неподвижно и безучастно лежал на скамье, закутанный в плащ.

- Добро, - кивнул кузнец как после удачного торга. - После о том поговорим. Тебе пора бы уже начинать.

Мысленно попросив у Вседержителя, чтобы ее воля была столь же несгибаемой, как воля самого отчитываемого и чтобы решимость ее была такой, как если бы она боролась за собственную жизнь, Ника начала читать "Отход".

Она старалась глубоко вникать в каждое слово молитвы, веря, что с ними нисходит на душу рыцаря исцеление. Поначалу трудно было не отвлекаться на стоны, проклятия, богохульства, мерзкую ругань и зубовный скрежет, бившегося Ригана, удерживаемого на месте кузнецом. Она гнала от себя случайные мысли и образы, заставляя себя сосредоточится только на том, что читала, пока не почувствовала в себе некое сопротивление. Ей вдруг захотелось отдохнуть, просто оторвать взгляд от изломанных, рукописных строк, и посмотреть по сторонам. Желание бросить и больше не читать это бесполезное унылое писание все нарастало. Для чего так стараться? Ладно бы для себя, но она страдает ради постороннего... Однако продолжала читать, упорно преодолевая расслабляющий дурман наваждения все бросить и "не париться", который все больше овладевал ею.

Она начала запинаться, когда низкий голос Хоуги присоединился к словам ее молитвы, которую она повторяла, после каждых слов отчитки. Сразу стало легче. То, что угнетало и мешало, отступило и отпустило ее, но теперь сэр Риган начал вести себя как безумный, одержимый злобным духом. Он бился в жестоких конвульсиях, выгибался под немыслимым углом, его тело принимало невероятные положения и Хоуги приходилось прилагать все свои, немалые силы, чтобы удерживать его на одном месте и не дать причинить себе увечье. Далеко не слабак, слывший на Северной границе первым силачом, кузнец едва справлялся с сэром и ему уже было не до того, что бы поддерживать еще и Нику. А она, оставшись без его поддержки, снова почувствовала сковывающую тяжесть чужой воли, не желавшей отпускать рыцаря из-под своей власти, но тем упорнее продолжала бормотать молитвы, сопротивляясь изо всех сил. Пусть запинаясь, пусть с трудом проговаривая онемевшими губами слова, но она читала и читала, не останавливаясь.

В наступившем рассвете, погасившем ночные тени, поблек огонь свечи в маленькой деревенской церквушке. Небо светлело. Наступал новый день. На Нику навалилась страшная, просто неподъемная усталость: глаза слипались, от долгого стояния за кафедрой ныла поясница, голова отяжелела, сказывалась бессонная ночь. Но она заметила, что чем медленнее, путаясь, читала, тем яростнее, громче и страшнее, вопил Риган. Строки расплывались перед глазами, и подступало отчаяние, что они так и не сумели помочь ему - проклятие оборотничества не оставляло обреченного. А ей нужна всего лишь секундочка, чтобы прикрыть утомленные глаза и потом она начнет читать снова. Всего лишь миг... сладкого дремотного забытьи... В голове стоял туман и она уже с трудом понимала что читала. Только минутка отдыха... Почему нельзя? "Потому что нельзя..." - раз за разом повторяла себе Ника, "давя проблему" до упора, пока не запнулась и уже не могла ни вспомнить, ни разглядеть в ветхой книге, что читать дальше... О нет! Ника уткнулась лбом в раскрытые страницы, слыша жуткий каркающий смех сэра Ригана. Вот и все! Но трогательный детский голосок подхватил и продолжил ее, на миг прерванную, молитву.

Ангел? Его подхватил мелодичный женский голос, потом несколько сильных уверенных голосов вплелись в их чтение, и вот уже под сводом деревенского храма, слаженный хор повторял за Никой слова отчитки. В нем потонули вопли сэра Ригана, что слышались все слабее, пока не затихли вовсе.

Ника умолкла, чувствуя, как задеревенели мышцы лица. В храме стояла тишина в которой слышались слабые стоны страдальца. Она подняла слезящиеся глаза от книги и не сразу поверила увиденному. Кажется, в этот предрассветный час в маленький храм набилась вся деревня, не считая солдат замкового гарнизона, обступившие своего командира. Впереди всех стоял горбун Лофтон с тремя маленькими детьми, самый меньший из которых спал на руках своей матери. За ним вытягивал шею, щурил подслеповатые глаза старик, опираясь на руку дородной блондинки - свекор Амелии. Чуть в стороне, качала на руках младенца, молоденькая Дороти рядом с дюжим парнем. Люди с сочувствием и тревогой наблюдали, как солдаты закутав бесчувственного сэра Ригана в плащ, несут его к выходу, и потянулись за ними. Рыцаря отнесли в дом кузнеца Хоуги где уложили на лежак, приготовленный для него заботливой хозяйкой. Напоили горячим молоком с медом, укрыли овчинным пологом. Ника, едва передвигавшая ноги, притащилась к его хижине, когда деревенская улица почти опустела, а солдаты, доверившие своего командира гостеприимству "низа", вернулись в замок - нести караульную службу.

Войдя к Хоуги, Ника упала на скамью и дождавшись когда жена кузнеца, поставившая перед ней кружку молока, накрытую ломтем хлеба, не отошла к своей прялке, хрипловато спросила, едва ворочая языком:

- Что произошло? Я уже приготовилась сгореть заживо.

Хоуги сгорбившийся на лавке в углу, устало потер лицо:

- Ну… люди рассудили иначе. Когда Ральф бежал в замок за подмогой, ему повстречалась старая Поли, что частенько, страдая от бессонницы, сидит ночами на пороге своего дома. И вот когда она показала на светящееся окно храма и спросила малого, что там происходит в глухой час ночни, Ральф ответил, что там идет битва за душу сэра Ригана и что он бежит за подмогой, потому как исход этой битвы неизвестен: будет ли сэр Риган вновь человеком, или, навеки вечные, быть ему оборотнем. А пока он бегал к замку, Поли подняла свою дочь и сыновей, а те постучались к соседям. Никто не захотел остаться в стороне от спасения честной души. Сэр Риган, хоть и бывает суров всегда справедлив и никогда не отказывал никому в своей защите. Теперь пришло время, когда мы смогли защитить его самого. Этой ночью люди сделали верный выбор. Теперь скажи ты, от чего так уверена, что не оборотень убил отца Фарфа?

И Ника поведала ему о своих безрезультатных поисках, хоть каких-нибудь следов оборотня в тот день, когда было найдено тело священника.

- Говоришь, его мул остался нетронут? - нахмурился кузнец, внимательно выслушав ее. - А ведь оборотень не упустил бы случая растерзать несчастное животное. И насчет вырванного сердца отца Фарфа, ты, пожалуй, тоже права. Я передам старейшинам твой рассказ слово в слово, а теперь отдыхай, сестра. Этой ночью тебе досталось больше, чем кому-либо.

Через силу сжевав хлеб и допив молоко, Ника уронила голову на руки, и заснула за столом. Хоуги уже давно храпел, растянувшись на лавке у двери. У очага, то ли спал, то ли пребывал безсознания обессиленный сэр Риган. Для них троих эта ночь выдалась жуткой, но они вышли из нее победителями. Закашлявшись, Ника проснулась. Хижину наполнял дым, шедший из открытого очага, вырытого прямо в полу, и даже распахнутая дверь не спасала положения. У хозяйки, хлопотавшей над горшком с похлебкой, что висел над чадящим огнем, явно, что-то подгорело. Хоуги не было в хижине, но в открытую дверь доносился размеренный стук кузнечного молота. Подойдя к лежаку сэра Ригана, Ника вгляделась в его измученное осунувшееся лицо, заросшее щетиной. Она так и не приблизилась к истине и замок по прежнему хранил свою тайну, а она страшно устала от всего этого и чуть не совершила чудовищную ошибку, обвинив не того. Может быть, когда рыцарь очнется, он хоть что-то прояснит во всей этой темной истории. А сэр Риган, проснувшийся минуту назад, наблюдал за нею из-под ресниц, ни одним движением не выдав, что пришел в себя. Монашка без своего монастырского покрова выглядела иначе.

- О чем думаешь, монахиня? - наконец, тихо спросил он.

Ника вздрогнула, посмотрела на него, ободряюще улыбнувшись.

- Все будет хорошо. Худшее для вас позади.

Рыцарь усмехнулся. Вряд ли она расслышала его вопрос.

- Ты за меня сейчас молилась?

Ника вежливо кивнула.

- Стало быть, ты думала обо мне, - гнул он свое. - И что ты думала?

- Люди знали, что оборотень, держащий в страхе всю Северную границу - это вы. И ваши солдаты тоже знали об этом, и все прикрывали вас. Мало того, они все собрались, чтобы спасти вас, хотя до этого чуть не устроили облаву на оборотня... Я и предположить не могла, что вы... что вас здесь так любят.

- Любят? - хрипло засмеялся рыцарь. - Я, что, девица на выданье? Я им нужен. Вот и все.

- Вы говорите так, будто, то, что люди сплотились ради вас, не важно.

- Зачем забивать себе голову подобными пустяками. Ну пришли и пришли... Просто им известно, что я и мой гарнизон сделаем все, чтобы защитить деревню, их жизни и их добро. И мне тоже хорошо известно, что я всегда могу рассчитывать на них, хоть днем, хоть ночью... Тем более, что я не убивал священника и...

- Я это знаю и в деревне знают об этом.

Раздражение сэра Ригана, которому не понравилось, что монахиня посмела перебить его, сменилось интересом.

- Откуда?

Но Ника не обратив на его слова внимания, задумчиво произнесла, подняв палец, следуя за своими мыслями.

- Если люди знали кто вы и все при этом, как один молчали, не выдавая вас, то, может быть, подобным образом дело обстоит и с Балахоном, этим проклятием Репрок?

- Вероятно, все тоже молчат из любви к нему? - насмешливо подхватил сэр Риган.

Ника непонимающе посмотрела на него, вернувшись к действительности.

- Конечно, не из любви, а из страха. А вот, как вас угораздило стать оборотнем? Вы ведь не были им всегда?

- Тебе не зачем об этом знать, монашка.

- Понимаете, - доверительно начала Ника, сев коленями на край ложа рыцаря, что было устроено на полу. - В замке происходит, что-то паршивое. Леди Айвен и барон вовсе не больны, из них вытягивают жизненную силу с помощью темной магии. Я думаю... нет, я уверена - вы тоже подверглись ей.

Риган, какое-то время, внимательно разглядывал низкий прокопченный потолок хижины.

- Произошло это осенью три года назад, когда на рубеже было особенно не спокойно, - вдруг начал он рассказывать глухим раздумчивым голосом больше для себя, чем для нее. - Орки вели себя нагло, и нам не стало покоя от них. Из-за частых стычек мои солдаты досадовали на то, что им не придется погулять на свадьбе своего господина и посмотреть на его молодую жену. В тот день от барона уже прибыл на рубеж вестник, привезший его волю, чтобы быть мне в Репрок к вечерней службе. Я дал сержанту указания как надлежит поступать в случае, если оркам придет охота шнырять через реку на нашу сторону и отправился в путь. Ехал один. Мне некого было боятся, здесь мне знаком каждый куст, каждая кочка, каждый овраг. Может поэтому я был так беспечен и не придал особое значение нараставшей тревоге, как и назойливому ощущению, что кто-то следует за мной по пятам. Я слишком торопился успеть к вечерней праздничной службе и не смотрел по сторонам, пока не был сбит с лошади на полном скаку. Только и успел заметить, что на меня прыгнул огромный зверь, или что-то похожее на зверя, потому как сказать какой именно это был зверь, не смогу.

Упав, так ударился о землю, что дух из меня вышибло начисто. Все же перед тем как впасть в беспамятство, я машинально потянулся к мечу и почувствовал на руке, смыкающиеся клыки зверя. Вот так из охотника я превратился в добычу. Очнувшись же, сильно подивился, что зверь не растерзал ни меня, ни мою лошадь, спокойно пасущуюся неподалеку. Солнце совсем село и я забеспокоился, что сильно опоздал на свадьбу, а потому мне не досуг было разглядывать прокушенную руку. Просто обмотал ее тряпицей и помчался в Репрок. Что делал на пиру и чему был свидетелем на свадьбе моего господина, помню смутно. Помню только, что сильно мучила меня жажда и я никак не мог утолить ее. После стали меня донимать запахи и звуки. Едва слышный мышиный шорох в погребах замка, звучал для меня набатом среди ночной тишины, а запах волчицы, находящийся за много миль от меня, валил с ног. Мне стали сниться странные сны, будто я ношусь по ночному лесу, выслеживая добычу и танцую под луной с волчицей. Но однажды в полнолуние, вдруг очнулся нагим посреди поля, далеко от замка, ничего не понимая и не помня как очутился здесь. Тогда побрел к Мари Хромоногой, но едва увидев меня, знахарка заявила, что не в силах мне помочь, слишком сильно проклятие оборотня, лежащие на мне и ей оно не под силу. Старуха дала мне плащ и на рассвете добрался я до отца Фарфа.

Мы с ним долго ломали голову как быть с моей бедой и решили, что нужно поговорить со старейшинами «низа». Я объявил деревенским, что проклятые орки с помощью своего шамана все же добрались до меня и что лежит теперь на мне проклятие оборотничества. Мари Хромоногая подтвердила мои слова, прибавив, что не умеет снять его. Я поведал и то, что не помню себя, когда бываю в волчьем обличье, а потому не знаю, на что могу быть способен, так что если они порешат убить меня - пусть так и будет. Но пусть убивают в обличье человеческом, потому что хочу я умереть смертью воина с оружием в руке, полностью сознавая себя и не бессловесной тварью, а с бессмертной душой человека. Сказал еще, что не желаю давать повода торжествовать вонючему орочьему племени от того, что им удалось посеять в Репрок страх и смятение. Поразмыслив, старейшины решили не убивать меня но, лишь до той поры, пока я не трону человека будучи оборотнем. До сих пор я обходил деревню стороной, не трогая ни ее жителей, ни их скота, охотясь лишь в лесных дебрях, рвал там свою добычу, да нападал на орков, что пересекали рубеж.

Я не нарушал договора со старейшинами и знаю, что в деревне также старались не искушать меня: никто, без особой необходимости, не выходил из своих домов по ночам. Когда же до меня дошла весть о гибели отца Фарфа и то, что в ней обвиняют меня, понял, что пришел черед выполнить мою часть договора с «низом». И не собирался избегать заслуженной кары, потому что ничем иным не смог бы искупить гибели преподобного Фарфа, как только своей кровью. Но прежде хотел стать таким, каким был раньше - я хотел умереть человеком. Вседержитель внял моим молитвам, приведя в деревню тебя. Мне было ведомо, что вы задумали со священником. Он полностью доверял мне, так же как доверял ему и я. И ехал он в вашу обитель, испросив моего соизволения. Мы решили искать помощи у вас после того, как преподобный повстречался в покоях малышки Айвен с какой-то нечистью. Отец Фарф настаивал на том, что в этом деле мог помочь кто-то облаченный священническим саном. Он был прав. Ведь нам до сих пор не известно, что сталось с нашими ведуньями, против которых прежде были бессильны шаманы орков с их духами-демонами. И ведь отец Фарф сумел же отразить нападение нечисти силой святой молитвы. Мы остановили свой выбор на вашей обители, так как мне было известно, что его настоятельницу мать Петру и барона Репрок связывает общее прошлое. Об этом мне как-то рассказала Элеонор. Мы надеялись, что настоятельница не откажет нам в помощи, проникнувшись бедой своего старого знакомого. Но у отца Фарфа, видимо, не хватило духу открыться, этой праведной женщине, до конца.

- Его можно понять, - кивнула Ника. - Мать Петра даже ради барона Репрок, не поступилась бы своими убеждениями. Но она все равно не оставила бы барона в беде. Мне были даны ясные указания.

Сэр Риган усмехнулся:

- Увезти малышку Айвен? Что ж, я согласен на это. Признаться, я был несколько разочарован, увидев кого из обители, привез нам на подмогу отец Фарф. Но когда узнал, что ты, разобравшись в происходящем, все же не покинула Репрок, и сумела защитить малышку Айвен, схватившись с нечистью, понял, что сам могу искать помощи у тебя.

- Вас молитвой спасала вся деревня, сэр...

- Я помню об этом и, уж поверь, никогда не забуду. Когда ты собираешься увезти Айвен?

- Завтра. Нынче уже не получится.

- К завтрашнему утру я поднимусь.

- Хорошо. Тогда я возвращаюсь в замок. - Ника помолчала и, решившись, спросила, не могла не спросить: - Зачем отец Фарф поехал по тропе к дороге?

Сэр Риган минуту другую озадачено глядел на нее.

- Затем, что он встречался там со мной, и речь у нас шла о лошадях и повозке и о том... что я в любом обличье буду сопровождать вас. Ты... по-прежнему склонна верить мне?

- Нет, не склонна... - отрезала Ника. - Я просто верю вам.

Она отвернулась и пошла к двери, а на губах сурового рыцаря появилась скупая улыбка.

- Постой! - окликнул он ее и когда она, остановившись, обернулась, тихо произнес: - Благодарю тебя.

Ника кивнула и вышла. Во дворе ее встретила жена кузнеца.

- Скажи, добрая сестра, - спросила она, открыто разглядывая мужской наряд Ники и разодранную в местах рубаху, - это не ваша собака все крутится возле нашего двора?

Выслушав упреки жены Хоуги, Ника пожала плечами, поплотнее запахнула на себе плащ под ее неодобрительным взглядом и быстро прошла через деревню к возвещающемуся невдалеке замку. В голове крутились одни и те же вопросы: кто обратил сэра Ригана в оборотня? Еще один оборотень? Они что здесь стадами пасутся? Но она ни от кого не слышала о втором оборотне. Стало быть права Мари Хромоногая и тот оборотень проник с орочьей стороны. Засланный казачок совершил диверсию и ушел обратно, но подлые враги просчитались. Воля рыцаря была настолько сильна, что он и в новоявленном образе продолжал исполнять свой прямой долг, отгоняя орков от рубежа. И откуда у отца Фарфа была такая непреклонная уверенность, что именно в обители он найдет то, что нужно? Тут она увидела, бегущего из леса к ней наперерез, пса.

- Ага! Вот и ты, офицер Ли! - Воскликнула Ника, уперев руки в бока, прежде убедившись, что на дороге никого нет. - Изволь-ка подойти сюда, напарник. Есть разговор.

Но пес, настороженный ее многообещающим тоном, уселся поодаль.

- Что за хулиганские выходки ты себе позволяешь? Почему, мне приходиться краснеть за тебя?

Пес равнодушно зевнул, всем своим видом показывая, что ему это не интересно и демонстративно почесал лапой за ухом.

- Ах для тебя это ничего не значит? - возмутилась Ника, всплеснув руками. - А вот почтенному Кэлу Оребу, чьих овец ты загнал в реку, вчера пришлось попотеть. А он, между прочим, старейшина деревни и уважаемый человек. А кто корову тетушки Агнесс за ноги кусал? Мне стыдно за тебя, напарник. Учти, в следующий раз, я тебя покрывать не буду.

Устав слушать упреки, пес поднялся и потрусил обратно в лес. Разругавшись с псом, Ника пошла к замку.

По опущенному подъемному мосту, она прошла во двор, где царила неторопливая утренняя суета. Опустив голову и низко надвинув капюшон, Ника дошла до крыльца и уверенно прошагала через холл к лестнице, по которой быстро поднялась к покоям леди Айвен. Вопреки ее ожиданиям, у постели больной никого не было, что возмутило Нику. В комнате царил мрак - окно оставалось закрыто ставнем, полог постели задернут, а камин давно остыл. Похоже, в это утро сюда так никто и не заглядывал, а может быть, и всю ночь при девочке никого не было. Ника вышла из себя: неужели Христина не позаботилась приставить к Айвен, хотя бы ту бестолковую девицу. Но на Христину это было не похоже, а раз так, то девица просто в конец обнаглела и до сих пор не вернулась из караулки.

Быстро переодевшись в чистую рясу, Ника огляделась, ей было не по себе. В комнате, что-то не так. Может запах давно не проветриваемого помещения? Подойдя к постели Айвен, Ника отдернула полог, но в впотьмах покоев разглядеть как следует лица девочки не смогла. Тогда подойдя к окну и взявшись за ставень, Ника с силой дернула его на себя, мимоходом отметив, что его ручка скользкая и влажная. Отставив в сторону ставень и впустив в комнату достаточно света, она, прежде чем обтереть ладони о рясу, взглянула на них. Кажется, целую вечность, Ника смотрела на перепачканные кровью руки и кровь эта была еще свежей. Как-то деревянно, она повернулась лицом к комнате. Закрывающие стены гобелены заляпаны кровью, ею пропитался ковер под ногами. Тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, Ника заставила себя оглядеться. Кровь была повсюду, а лик Блаженной Девы покрывала кровавая россыпь брызг. Но даже капли ее не было у постели Айвен. Полог, одеяла, покрывала, простыни и даже пол на три шага от кровати не коснулась кровавая бойня, будто перед постелью стоял непроницаемый заслон.

Амулет Бюшанса! Нике представилось, как лютует взбешенный Балахон от того, что не может найти свою жертву - дочь барона. Ноги перестали держать Нику и она, добравшись до кресла, опустилась в него. Из отключки, когда Ника полностью выпала из реальности, ее вывел тихий зов Христины. Ника подняла голову от спинки кресла, посмотрела на Христину и сев прямо, замирая, огляделась. Комната имела свой привычный вид. Нигде ни следа крови, даже намека на нее. Ника испытала облегчение - никто не пострадал и в тоже время ее ослепил гнев - Балахонистая тварь запугивала ее. Конечно, Ника испугалась. И очень! Ей было действительно страшно. Ну, напугалась она и что теперь? Дальше-то что? Если этот гнилостный слизняк думает, что это ее остановит, то очень ошибается. Ее гнев был настолько силен, что она не сразу расслышала, что говорила ей Христина.

- Что? Зачем это мне нужно идти в конюшни? - переспросила Ника, обратив внимание на то, как бледна женщина.

- Сайкс хочет, чтобы вы посмотрели повозку для леди Айвен, - пробормотала Христина, пряча глаза.

Ника рассердилась еще больше. Что за глупец этот Сайкс! Неужели нужно было говорить именно Христине о повозке, редназначенной для дочери барона? Через минуту другую, уже ни для кого в замке это не станет секретом. Вопреки ожиданию, женщина не стала задавать никаких вопросов, а молча осталась у постели молодой госпожи. Ника же, не вдаваясь в причину ее подавленности, быстро спустилась вниз, прошла через двор к конюшне, где в пристройке, стояли телеги и крытая повозка. От повозки к ней, едва монахиня вошла, подался Сайкс Поуэ, поманив ее к себе.

- Зачем надо было посылать Христину? - раздраженно выговорила ему Ника. - Тебя что сэр Риган не предупредил?

Сайкс молча отдернул с повозки полог. В ней лежало тело девицы с неестественно вывернутой головой. Один глаз выбит, а в груди зияла глубокая кровоточащая рана. Охнув, монахиня зажала рот рукой — у Салли было вырвано сердце, и Ника узнала ее по полосатой юбке.

Сайкс опустил полог.

- Твою мать! - сквозь зубы процедила Ника.

- За мать не волнуйтесь. Она хоть и любительница почесать языком, но зря не болтает.

- Как она узнала? - спросила Ника, имея ввиду Христину. - Ты ей сказал?

- Нет. Она ее увидела, когда по утру принесла Салли еду в покои молодой леди, а там она в кресле со свернутой шеей. Поначалу мать думала, что та опять уснула и ну ее будить, а та завалилась на пол словно куль с углем. Матушка ко мне... ну мы тихо перенесли беднягу сюда, упокой Всевышний ее непутевую душу.

- Так об этом пока еще никто не знает?

- Только вы, я да мать. Сэр Риган приказал приготовить повозку к третьему дню... Надо бы ему доложить... Как он скажет, так и будет.

- Да. Иди в деревню, найдешь его у кузнеца Хоуги.

Выйдя за Сайксом Поуэ из сарая-пристройки, Ника прислонилась к стене. Оказывается выпал снег. Много снега. Бедная, глупая Салли, не желавшая возвращаться в деревню к свиньям, в кои-то веки решила прилежно выполнить, себе на погибель, свою обязанность сиделки. Она погибла из-за Ники, отсутствовавшей этой ночью из-за, так непредсказуемо, сложившихся обстоятельств. Ладно! Ника оттолкнулась от стены и зашла в конюшню. Колокол храма пробил час пополудни, когда Ника выехала на своем муле из ворот замка.

Застоявшийся мул шел бодро и ходко, не вынуждая седока подгонять его. Проехав деревню, Ника повернула мула на тропу, что выводила к единственной дороге, шедшей из Репрок в город, отгоняя мысль о том, что по ней проехал свой последний путь отец Фарф. А может Балахон так жестоко расправился с Салли потому, что сэр Риган, в эту ночь, освободился от проклятых чар оборотничества, и как бы в отместку за это дал волю своей жестокости. И куда девались сердца священника и девицы? Сожрал? Пакостное дело.

Она остановилась, озираясь вокруг. По расчетам Ники выходило, что она уже давно должна была выехать с тропы на дорогу, потому что давно миновала ту ее часть, что проходила сквозь заросли остролиста. Тогда каким образом она умудрилась вернуться обратно? Скорей всего, задумавшись, съехала с проторенного пути на другую тропу, которая уводила в сторону, она-то и привела ее обратно к этим зарослям. Хорошо, впредь будет внимательнее и не промахнется. Не спеша Ника двинулась вперед.

Проехав мимо кустов остролиста, она была внимательна и держалась тропы, которая неожиданно привела ее к тем же кустам остролиста. Что за дела? Стукнув мула пятками, Ника съехала с дороги, продралась через орешник, миновала подъем холма, выводящий на дорогу, и вновь очутилась на тропе, ведущей в заросли остролиста. Отлично! Ее просто напросто водили по кругу, не выпуская из владений барона.

Перед следующей попыткой, Ника прочла необходимую молитву и уверенно тронув мула, мимо кустов остролиста, взобралась вверх по пологому холму. Сквозь заросли мелькнула разбитая колея дороги, и Ника, торопливо понукая мула, выехала на нее и... вновь остановилась перед зарослями остролиста. В замок, она вернулась уставшая, голодная и злая. Передав повод мальчику груму, Ника брела навстречу, шагавшему к ней от крыльца сэру Ригану. Он осунулся, под глазами темные тени но, похоже, полностью пришел в себя.

- Вернулась? - усмехнулся рыцарь, подходя к ней. - Уже не думал увидеть тебя вновь. Сайкс ничего толком не мог объяснить ни на счет тебя, ни на счет того, почему в стойле нет твоего мула.

"Ну, не доставай ты меня сейчас", - раздраженно подумала Ника. Слишком долго было все объяснять, а она устала и проголодалась.

- Все в порядке, - буркнула она, обходя его.

- Можешь обманывать кого угодно, но не меня. Почему вернулась? Я сам хотел предложить тебе покинуть Репрок, после того как узнал, что случилось с дурехой Салли. Для тебя здесь не безопасно. Ты сделала все, что могла, дальше моя забота. Уезжай.

- Послушайте! - выйдя из себя, повернулась к нему Ника. - Оставьте меня в покое! Поверьте, вы мне ничем не обязаны, чтобы за меня еще что-то решать и делать.

- Обязан? - изумился сэр Риган. - Скорее это ты мне обязана, монашка, потому что я все-таки не загрыз тебя, - он крепко схватил ее за локоть и потащил к крыльцу. - Так что выложишь мне все сейчас же, как на исповеди.

- Я устала и хочу есть, - упиралась она, кое-как перебирая ногами, чтобы поспеть за широкими шагами рыцаря, буквально тащившего монашку за собой.

- Меня просто не пускали на дорогу, - сказала она позже, отодвигая от себя пустую миску, когда они сидели у очага в теплой, суетной, вкусно пахнущей приправами и жареным мясом кухне замка.

Бобовая похлебка казалась ей верхом кулинарного совершенства и Ника была не прочь съесть еще столько же. Сэр Риган озадачено поскреб заросшую щеку, выслушав рассказ о ее злоключениях.

- Выходит, тебя водило вокруг одного и того же места? - спросил он. - На тропу, стало быть, наложено заклятие.

- Ага, - подтвердила сытая, разомлевшая Ника. - Никого из нас не выпустят отсюда.

- Не вижу в этом никакого смысла, потому как кроме этой тропы имеются еще несколько троп, выводящих на дорогу.

- Значит, есть надежда сдернуть отсюда? - мигом подобралась Ника, задумалась, потом спросила, понизив голос, так как тетушка Агнесс, не в силах побороть жгучего любопытства, крутилась возле их стола, за которым они и устроились, подальше от любопытных глаз.

- И многим известны эти тропы?

- Да всем здешним жителям, - отрезал сэр Риган, чуть повернувшись в сторону, изо всех сил, прислушивавшейся к их разговору тетушки Агнесс, которая, увидев, что замечена, быстренько отошла.

Надо сказать, что при появлении на кухне рыцаря, там поднялась легкая паника, потому что ни разу, возглавлявший гарнизон замка и охрану Северной границы, сэр Риган не соизволил заглянуть сюда. Но вскоре обитатели кухни, поняв, что ему нет до них дела, успокоились и кухонная жизнь пошла своим хлопотливым чередом. Но все же те, кого одолевало любопытство нет-нет, да поглядывали на встревоженных рыцаря и монахиню, что склонив головы друг к другу, были похожи на полководцев решавшие стратегическую задачу.

- Я прямо сейчас проверю эти тропы и, если, какая-нибудь из них окажется свободна от заклятия, ты отправишься по ней в город тот же час.

- Я отправлюсь по ней вместе с леди Айвен, - твердо заявила Ника, поднимаясь из-за стола.

На кухне было тепло, после сытной похлебки ее клонило в сон и ехать никуда не хотелось. Рыцарь одобрительно взглянул на нее.

- Мне по душе твоя решимость, но знай, сопровождать вас я не смогу. Мне донесли, что орки стали по ту сторону реки, разбив свой стан возле брода. Я должен быть на рубеже, но с тобой я отправлю надежную охрану, что головой будут отвечать за вас обеих.

- Хорошо, - согласилась Ника, - но сейчас я отправляюсь с вами.

Сэр Риган кивнул, встал и направился к дверям, что выходила на хозяйственный двор. Чуть погодя, они выехали из замка, и сэр Риган направился в противоположную сторону от той тропы, на которой погиб отец Фарф.

Он не оглядывался и не осматривался, а уверенно ехал по одной ему знакомой дороге и, хотя Ника не видела никакой тропы, беззаботно следовала за ним. Рыцарь держался впереди на своем коне, позади Ника семенила на муле. Уже час они ехали молча, когда сэр Риган остановился и, оглядевшись, вполголоса произнес, что-то вроде:

- Да, раздери тебя оркова бабка до третьего колена.

Ника насторожилась, глядя на озадаченно озиравшегося сэра. "Нет! Только не это!" - в отчаянии взмолилась она, когда через четверть часа они во второй раз проехали мимо лесного овражка с росшими, вокруг него, молодыми сосенками.

- Не думаю, что колдун настолько силен, что мог закрыть все тропы своим мороком. Попробуем проехать по другому пути, - махнул Риган в сторону, куда им предстоял путь на этот раз, развернув туда своего коня.

- Не устала? - спросил он через какое-то время, обернувшись к Нике, и когда она покачала головой, сказал: - Замечай, видишь эти березы? - для верности показав пальцем на три, росшие из одного корня дерева. - От них мы и начнем.

Начался легкий снег. Снежинки ложились на темный плащ сэра Ригана, подбитый мехом и на коричневый, из грубой шерсти монашеский плащ Ники. Вместе с тихо падающим снегом на лес опустилась тишина. Белая пелена укутала землю и небо, слив их воедино. Ника заворожено смотрела на помахивающий хвост, идущего впереди коня. Темнеющие стволы деревьев расступились, и они выехали к трем сросшимся березам. Сэр Риган рассмеялся и, соскочив с коня, пошагал к ним - убедиться в том, что это не морок, не обман. С одной из веток, качнув ее, каркнула, взлетев ворона, а Ника, смотря на серое низкое небо сеющее снегом, подумала, что все их усилия уже бессмысленны.

- Ошибки быть не может - это те самые три березы, - заявил, подошедший к ней сэр Риган, хлопнув руками в кожаных перчатках.

- Впрочем, я знаю еще две тропы, выводящие на дорогу, но по ним путь в два раза длиннее, - он глянул на спутницу. - Или ты уже потеряла интерес ко всему этому, а, сестра Ника? Может, вернемся в замок? Ты выглядишь усталой.

Ника кивнула.

- Надо возвращаться. И так ясно, что все подходы к дороге закрыты.

Сэр Риган вскочил на коня и развернул его в сторону замка. Некоторое время они ехали молча, потом рыцарь поравнялся с Никой, приноравливая шаг своего скакуна к семенящему шагу мула.

- Огорчилась? Ничего, что-нибудь придумаем. Вседержитель для того и дал человеку голову, чтобы он иногда мог пользоваться ею.

- Конечно. Я думаю, что...

- Разве я сказал, что Вседержитель дал голову и женщине тоже? - перебил ее сэр Риган. - Тем более, что когда женщина начинает размышлять из этого, ничего путного не выходит. Для принятия подобных решений существуют мужчины.

- Зачем же вы тогда обратились за помощью ко мне? - потянув холодный сырой воздух покрасневшим носом, спросила Ника. Не хотела она заводить эту извечную тему о женских правах, но сэр Риган первый начал.

- Ты же монахиня, - удивился рыцарь. - Твой сан обязывает тебя, как никого больше, разбираться в подобных вещах и спасать души прибегших за помощью к Вседержителю.

Ника про себя позабавилась подобной логикой, что женщина не человек, а монахиня, даже, не женщина, но развивать эту тему тоже не стала. К чему? Сэра, похоже, не переубедишь. Да и зачем?

Она смотрела на первый снег, облепивший темные ветви деревьев и стайку снегирей, вспорхнувших с высокой сосны, осыпав с нее снежную пелену. Сэр Риган, ехавший с ней бок о бок, продолжал говорить тоном не терпящим возражений.

- Женщина должна думать о благе мужчины и детях, которых родит от него. Для того бог и создал ее, а не впутываться в то, что ее не касается.

- Вы говорите мне это, как женщине или как монашке? - не удержавшись, ядовито поинтересовалась Ника. Его тон просто бесил ее.

- Я говорю это к тому, чтобы ты твердо уяснила себе, что ничего, слышишь, ничего не должна предпринимать без моего согласия. И я не потерплю всяческих отговорок, которыми ты пыталась отделаться от меня сегодня у крыльца. Я должен знать тоже, что знаешь ты.

Ника смотрела на него во все глаза: похоже, сэр был серьезен.

- А, что будет, если я ослушаюсь? - ехидно спросила она. - Вы будете приводить меня к послушанию, как своих солдат - кулаком в лицо?

- Женщину? Кулаком в лицо? Разве я орк, которые имеют обыкновение одевать на женщин, взятых ими в плен железные ошейники и сажать на цепь перед своим шатром. Хорошо если ей повезет, и она угодит своему господину. Тогда ей будет позволено спать в его ногах. О нет, я никогда не опущусь до подобной мерзости. Достаточно один раз пройтись плеткой, чтобы женщина все поняла. Надеюсь, ты не доставишь мне хлопот своим безрассудством.

- Хотите сказать, что отлупите меня плеткой? - изумилась Ника, возмущенная до глубины души.

- Я не угрожаю тебе, монашка, а всего лишь предупреждаю.

- И это ваша благодарность за то, что я для вас сделала?!

- Конечно, - невозмутимо сказал сэр Риган. - А иначе кто здесь, кроме меня, присмотрит за тобой?

- Спасибо, конечно, но не надо за мной присматривать, сэр. И, знаете, я буду поступать, как мне велит совесть. Я, между прочим, хожу не под вашим началом, а служу Вседержителю. А вы рискуете спасением своей души.

- Клянусь мечом своего отца, я точно выпорю тебя, монашка, за твой язык. Говорливая больно.

- А вот интересно: пожелали бы вы подобную участь, леди Айвен?

- Малышке Айвен? - голос сэра Ригана заметно потеплел. - Она выросла на моих глазах и я знаю, что она заслуживает доброго мужа, расположенного к ней всем сердцем. А уж я присмотрю за тем, чтобы он не обижал ее.

- То есть как? А, плетка?!

Рыцарь хмыкнул и отвернулся, а Ника злорадствовала про себя: Айвен давно была уже не той малышкой о которой говорил сейчас сэр. Ужасно хочется посмотреть на них после того, как девушка очнется и поднимется. Она уже видела, как этот суровый рыцарь бегает перед ней на цыпочках, предупреждая каждое ее желание, начисто позабыв о своей плетке. Ника смотрела как на жесткий волос гривы мула падали большие хрупкие снежинки, а сэр Риган смотрел на нее. Монашка замерзла в своем тонком шерстяном плаще, кончик носа у нее покраснел но, он так забавно и мило двигался, когда она говорила.

- Скажи, почему ты решила, что я... Балахон, как ты называешь ту отвратительную тварь?

- Может не стоит об этом?

- Рассказывай, велю я...

- Хорошо. В ту ночь, когда мне ударило в голову преследовать Балахон, после его визита к леди Айвен, я кралась за ним по лестнице до покоев баронессы. Тогда, выглянув из-за угла, я и увидела вас.

Какое-то время сэр Риган молчал.

- Когда я оборачивался из зверя, принимая человеческий облик, то подобные превращения действовали на мое... мою... - начал пояснять он, с трудом подбирая слова.

- Хоть я и монахиня, но знаю мир, - шмыгнув носом, подбодрила его Ника.

- М-да? - окинул ее любопытным взглядом сэр Риган. - И насколько же хорошо?

- Настолько, чтобы понять о чем идет речь, - раздраженно отрезала она, не догадываясь насколько неосторожным было это ее заявление.

- Пусть так. Словом после оборотничества невозможно совладать с диким желанием иметь женщину... сию же минуту. И с этим ничего нельзя поделать.

- Вам не позавидуешь. У вас и впрямь безвыходное положение.

- Почему мне все время кажется, что ты насмехаешься надо мной, монашка? У меня есть хлыст. Достать?

- Не надо! Как вы могли подумать... Я хотела всего - навсего сказать, что хорошо если леди Элеонор знает о ваших истинных побуждениях к... ну, словом, что именно привлекало вас к ней, и не будет страдать от вашей душевной холодности, принимая только вашу... благодарность.

- Не думаю, чтобы ты поняла, хоть малую толику того, что я тебе рассказал сейчас, монашка, - скептически отозвался сэр Риган.

- А я сомневаюсь, что вы живущие в миру, знаете вообще, что такое любовь, - огрызнулась Ника.

- Знаю. Это величайшая глупость, - заявил сэр Риган.

- Понимаю... Несчастная любовь... Простите, мне не стоило касаться этого. Вы сами разберетесь и... не будем больше говорить об этом, - Ника уже кляла себя, что вообще завела этот разговор.

- Отчего же. Я хочу говорить о любви. Слушай же. Мой отец был бедным рыцарем, так как был третьим ребенком в семье. Не имея надежды получить даже крохи от родительского наследства, он вынужден был искать могущественного сюзерена и вскоре привлек его к себе на службу граф Чосет, гордый и влиятельный вельможа. С ним отец выстоял немало битв, и графу пришлись по нраву благородство и безыскусность отца. Свято чтивший идеалы рыцарства, отец выказывал себя храбрецом в бою, никогда не похвалялся этим и был непреклонно честен со всеми, будь то простой солдат или такой вельможа как граф Чосет. Со временем граф приблизил к себе отца, служившему ему не за страх, а за совесть. Надо сказать, что граф имел племянницу, девицу на выданье, выказывавшей молодому рыцарю благосклонность и он стал ее паладином. Отец носил ее цвета и одерживал в ее честь победы на турнирах. Настал день, когда граф намекнул ему, что одобрительно смотрит на его помолвку со своей племянницей, обмолвившись, что дает за ней немалое приданое. Подобное не могло пригрезиться моему отцу и в мечтах. Но перед самой помолвкой граф отправил будущего зятя к Северным границам, привести к повиновению варваров и отбить у них замок и земли своего вассала, что были захвачены ими и разорены. Отцу удалось освободить тот замок, одну из важнейших цитаделей на всей границе, и закрепиться в нем, став настоящей занозой в... Одним словом, он отбросил варваров обратно за рубеж к их каменистым, холодным землям. И когда ему пришло время вернуться к своей невесте и по праву вкусить плоды победы, приняв все подобающие почести и награды, он был уже женатым человеком.

- Как это? Но кто она?

- Дочь погибшего владельца замка, который отец отбил у осаждавших его варваров. Обоим хватило одного взгляда, чтобы понять кем они стали друг для друга. Когда отец моей матушки, а мой дед, погиб, отражая очередной штурм варваров, ей едва сравнялось пятнадцать. У отца, к тому времени занявшего замок, разрывалось сердце от жалости к сироте. Он взял ее под свое покровительство, чтобы никто не смел посягнуть на ее невинность, но сам, уже, будучи тридцатилетним мужчиной, не смог совладать с собой и разделил с ней ложе. Когда они обвенчались, моя матушка через три седьмицы разродилась мной. Мои родители не считали, что тогда совершили грех. Они так и жили в замке моего деда, и отец никогда не покидал его.

- Ваши родители были счастливы

- Мой отец ни разу не пожалел о сделанном выборе. А матушка... когда мой отец скончался, через месяц зачахла и она. Да, мои родители были счастливы, ибо жили, не предавая ни себя, ни друг друга.

- И что, ваш отец часто воспитывал вашу матушку плеткой? - не удержалась Ника.

- Ни разу, - последовал надменный ответ сэра, которому вопрос явно не понравился. - Матушка всегда почитала и уважала волю отца.

- Ваша матушка его просто очень любила, - мягко возразила Ника.

- Мы говорим об одном и том же, монахиня, - сухо напомнил сэр Риган, сжав губы.

- Ну если любовь и плетка одно и тоже то, очевидно да, об одном и том же, - согласилась монахиня и, поняв что увлеклась, быстро поменяла тему. - А что было с вами после смерти родителей?

- Отец отдал меня на воспитание барону Репрок, когда мне минуло девять зим. Наши Черные холмы, граничат с землями Репрок. Барону я обязан многим. Он был мне добрым господином и учителем, - охотно ответил сэр Риган.

- А правда, что первая жена барона, перед своей смертью, прокляла его род.

- Прокляла? Советую поменьше слушать россказни кухарок. Она погибла на охоте. Хотя, это до сих пор приводит меня в недоумение. Леди Эдит слыла отличной наездницей. Слуги, сопровождавшие ее, говорили, что на нее прыгнул зверь. Так твердили все они, когда барон допрашивал их.

- Очень похоже на то, как напали на вас, после чего вы начали оборачиваться в зверя.

Сэр Риган, какое-то время, ехал молча, обдумывая сказанное монашкой.

- Думаю, ты права, но... ведь это уже заговор? - помрачнел он.

- Не будем спешить. Это только мое предположение

- И по всему, выходит, что оно верное. Храни Вседержитель всех нас, до чего же я ненавижу всю эту нечисть и нелюдь, что дают жизнь всякой ворожбе и, потом, напускают ее на нас. Какой прок от всех этих дворфов, гномов, эльфов и орков, что только осложняют жизнь добрым людям? Зачем они? Всех их надобно изничтожить и извести с лица земли.

- Тогда, почему бы не начать с меня? - и Ника, оттянув край чепца, показала сэру Ригану свое эльфийское ухо.

- Святые угодники! – выдохнул рыцарь. - Вот уж не думал... - он запнулся и, замкнувшись, потрясенно замолчал.

- На тебя, как и на меня, тоже наложено заклятие? - мрачно спросил он немного погодя.

- Вроде того... - нехотя ответила Ника. - Не понимаю, почему меня все принимают то за человека, то за эльфа. Принимали, хотя бы за что-нибудь одно.

Сэр Риган подумал и сказал:

- Должно быть поначалу, все видят твою эльфийскую красоту, но выражение лица у тебя не эльфийское, говоришь ты не как они и ведешь себя как человек. В тебе есть огонь, который разбивает все впечатление от твоего эльфийского облика. Разбивает сразу.

- Вы, как будто хорошо знаете о чем говорите?

- Еще бы. Приходилось с ними сталкиваться и не раз. Эльфы высокомерны, холодны и капризны, а еще очень расчетливы. Им не ведомы понятия чести. Они ни в чем не сомневаются и никогда не колеблются.

- И что же? Разве не бывает так, чтобы они приняли сторону человека? - вспыхнула Ника, едва сдерживаясь.

- Только если в том есть выгода им самим.

Ника наблюдала за падающими снежинками и дивилась тому протесту, который поднимался в ней всякий раз, когда разговор заходил о нелюдях. Странно, но его она почувствовала лишь с недавнего времени после слов матери Петры. Особенно обидно было выслушивать подобное от нее и, вот теперь, от этого сэра. Почему-то, именно их убеждения о нелюдях сильно возмущали ее. Но мать Петра смогла преодолеть свою предвзятость к ним, а вот упрямую категоричность сэра вряд ли что проймет. В замок они въехали в вечерних сумерках, уставшие, молчаливые, подавленные неудачей и недовольные друг другом.

Когда переезжали по гулкому мосту, сэр Риган повернувшись, вдруг сказал Нике:

- Но, в конце концов, ведь и я, до вчерашнего дня, был нечистью.

После, он отмахнулся от, поспешившего к ним навстречу, мальчика-грума и поскольку последний, видя, что рыцарь не в духе, торопливо скрылся с его глаз, то Нике пришлось самой вести мула в стойло и задать ему корма. Попрощавшись с рыцарем, что стоял к ней спиной и обтирал своего коня, Ника направилась к воротам конюшни. Как-то странно она ощущала время: будто прошел не один день, а целых три дня, если не целая седьмица. Неожиданно дорогу ей преградил сэр Риган и, схватив монашку за плечи, будто свою добычу, прижался губами к ее плотно сжатым губам. Ника пыталась вырваться, оттолкнуть его, но все ее строптивые попытки были похожи на то, как если бы она толкала каменную стену. И когда он отпустил ее, то отвесила сэру хлесткую пощечину. В тусклом свете фонаря, Ника смотрела в его побелевшие от бешенства глаза, храня презрительное молчание. Почему-то, припомнились те новеллы из "Декамерона" в которых описывалось как знатные синьоры, затравливали собаками отвергших их красавиц и вырывали им сердца. Словно подтверждая это ее опасение, сэр Риган выхватил из ножен меч и принялся в ярости крушить им деревянные перегородки и столбы стойл. Испуганные лошади шарахались и беспокойно ржали. Разбуженный мул, пронзительно ревел, а Ника, подобрав рясу, со всех ног бросилась вон из конюшни. И только в покоях леди Айвен, почувствовав себя в безопасности, успокоилась и отогрелась. Пока Христина ходила на кухню за ужином для нее, Ника осмотрела Айвен.

Девочка выглядела много лучше. Амулет Бюшанса надежно защищал, отводя от нее ненасытного Балахона. Жизненные силы возвращались к ней, хоть и медленно, но верно. Ника посмотрела на амулет. А что если завтра, одев его, она попробует выехать из Репрок на дорогу? Раз он отводит глаза Балахону здесь, в замке, почему бы ему не сработать, таким же образом, в лесу? Там он тоже, отведет Балахону глаза и его морок потеряет над Никой силу. Это должно сработать. Амулет Бюшанса еще ни разу не подводил ее. С сэром или без, но завтра она снова попытается проехать по тропе к дороге, ведущей в город. Ее мысли прервала Христина, принесшая кружку с вином и горячие гренки к нему, и пока Ника ела, она, по своему обыкновению, болтала не умолкая. Так Ника узнала, что Сайкс и Христина похоронили Салли, и как Христина добросовестно оплакала ее, пока Сайкс читал над могилой "Отход", чтобы душа почившей попала в благоуханную Вечность. Хотя Христину брало сомнение в этом, потому как, Салли была нерадивой и ленивой девицей. А после столь печальной церемонии, Христину развлекла досада тетушки Агнесс, так и не сумевшей узнать, о чем это шептался на кухне в углу, рыцарь и монашка и это притом, что после оба, вообще, куда-то исчезли из замка. А, между тем, с упоением рассказывала Христина, бросая на Нику многозначительные взгляды, баронесса уже не раз спрашивала о сэре Ригане и, кажется, сейчас пребывала не в духе. Упоминание о сэре, вызвало в Нике досаду и неловкость. Вот, что на него нашло? Зачем было губить едва возникшую дружбу. Кем он теперь станет для нее? Союзником или превратится в мстительного придурка? И как ей с ним вести себя завтра? Сказать ему, что она решилась снова проделать сегодняшний путь или обойдется?

Христина, сидевшая почти весь день при леди Айвен, ушла к баронессе готовить ее ко сну. А Ника, устроившись в кресле, начала рассказывать Айвен очередную историю, после чего рассчитывала встать в магический круг, чтобы дождаться Балахона и очень удивилась, когда Христина растолкала ее сразу же, как только она задремала.

Продолжение следует...