Сети Госпожи ужаса

Глава 1

Чужеземья заключили союз на своих островах. Пришли в движение и рассеялись в пылу битвы страны в один миг. Не устояла ни одна страна перед руками их, начиная с Хатти, Коде, Каркемиша.

Арцава и Алассия опустошены в один миг. Разбит был ими лагерь в месте одном посреди страны Амурру. Уничтожили они людей его, землю его, которые стали несуществующими.

Они шли, и пламя занималось впереди них по направлению к Земле Возлюбленной. В союзе их были пелесет, текер, шакалуша, дануна, вашаша.

Страны объединенные, наложили они длань свою на все земли до круга земли. Сердца их были тверды и уверенны: Наши замыслы сбудутся!

Из надписи о событиях 8-го года правления фараона Рамсеса III на стене его заупокойного храма в Мединет-Абу. Год 1177 до н.э.

Год 2 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон. Январь 1174 года до н. э. Арголида.

Измученное ахейское войско пробиралось от острова к острову, нещадно грабя каждый из них. Оно шло домой долго, слишком долго для такого небольшого пути. Ахейцы уже не раз попадали в шторма, и их разбросало в стороны, заставив многих царей пойти своей дорогой. Да так оно и лучше, ведь мелким отрядам куда проще прокормиться, чем огромной орде, которая в мгновение ока опустошает закрома небольшого острова. Полегче стало, когда пришли на Эвбею. Во-первых, остров этот гигантский, и при том весьма богатый, а во-вторых, это же царство предателя Паламеда, пощипать которое сами боги велели. То, что Паламед был всего лишь одним из басилеев Эвбеи, никого не остановило. Голод не тетка. Тут остатки ахейского войска и провели несколько недель, нещадно грабя население, отъедаясь после перенесенных лишений и чиня потрепанные корабли. А потом разошлись кто куда. Цари соседней Фессалии поплыли к себе, благо их земли — вот они, за узким проливом, Нестор и басилеи Аркадии остались зимовать на Эвбее, опасаясь идти через бурное море, а цари Арголиды двинули в родные края.

До чего тяжело сидеть на чужбине, когда до дома рукой подать. Восточный берег Пелопоннеса — вот же он, лишь Аттику обогнуть! И вроде близко, но надо идти медленно, вытаскивая корабли на берег в тот самый момент, как только волна становится слишком высокой. Упустил время, и все, налетевший шторм швырнет тебя на острые скалы. Вот поэтому тот путь, что летом занимает три-четыре дня, они проделали за две недели, то и дело пережидая шторма, которые шлет Морской бог в это время года.

Агамемнон не спешил. Он дал отдых измученным воинам, обогатил их новой добычей и все это время собирал по крупицам те сведения, что приносили из непокорных Микен. По всему выходило так, что мальчишка Эней не соврал. Двоюродный братец Эгисф правит Микенами вместе с женой Клитемнестрой, его дочери живут с ними, а сын Орест бежал и теперь находится неизвестно где.

Прибытие в Навплион получилось каким-то скомканным и до чрезвычайности неприятным. Старейшины закрыли ворота и впустили своего царя только после клятвенного обещания в противном случае взять город и перебить их тут всех как бешеных собак. Купцы чего-то боялись. Они водили глазами по сторонам, как будто украли что-то, и в сердце Агамемнона поселился неприятный холодок. Звериным чутьем человека, который силой взял трон, обильно политый кровью родни, он ощутил неладное и начал рыть. Да, чутье его не подвело. Торговый люд спелся с тамкарами Энея, перебравшимися на острова из разоренного Угарита, и теперь они ведут хорошую торговлю, почти не опасаясь морского разбоя. Микенцы везут на Сифнос расписные горшки, ткани и масло в неслыханных ранее количествах, получая за это честное серебро и товары со всех концов света. Тут и слоновая кость, и клыки речного быка(1), и страусиные яйца, и медь с Кипра, и льняное полотно, и магические скарабеи из Египта. И самое неприятное — многие из купцов заказали себе новые печати, украшенные какими-то незнакомыми письменами. Без таких печатей тамкары Сифноса сделки не проводили. Именно эта, казалось бы, незначительная деталь, взбесила Агамемнона больше всего. Он сам читать не умел, но то, что его собственные купцы, поколениями служившие микенским царям, потеряли гордость и стали подстраиваться под новые порядки, показалось ему даже более унизительным, чем военное поражение. Впрочем, телеги для перевозки добычи и ослов купцы выделили без разговоров. Да и попробовали бы не выделить. Лучше им самим отвезти в Микены имущество царя, чем если повозки и ослов заберут воины. Пойди-ка тогда, верни их назад.

В общем, жизнь тут за время отсутствия законного владыки поменялась весьма сильно, а потому появление Агамемнона, заклятого врага основного торгового партнера купцов Навплиона, ни малейшего восторга у последних не вызвало. Агамемнон был в ярости.

Ведь это мое масло! И мои горшки! Из моих собственных мастерских! И ткани из моего собственного дворца, сотканные моими собственными рабынями! Да что же это делается, великие боги! — так думал ванакс, направляя свою колесницу в сторону Аргоса, который стоял у них на пути. Он отпустил Менелая и его блудную жену в Спарту, не желая принимать чужую помощь. Слишком унизительно это для того, кто привел из похода корабли, переполненные добычей.

— Аргос! — повернулся к нему Диомед, ехавший впереди. Половину дороги от Навплиона до Микен они уже прошли. — Мне отправиться с тобой, царь? Вдруг чего…

— Нет! — сжал зубы Агамемнон. — Ты иди, друг, Эгиалея уже заждалась тебя.

— Тогда удачи тебе! — поднял руку Диомед и заорал. — К воротам Аргоса поворачивай, парни! Домой идем!

Диомед и Сфенел, два царя Арголиды, воевавшие на одной колеснице, попрощались с ним и повернули к воротам города. Сложенная из огромных камней крепость оседлала высокий холм, царивший над округой. На стенах ее суетились люди, махали руками и перекрикивались. И это зрелище тоже царапнуло по сердцу Агамемнона, хотя он так и не понял почему. Просто предчувствие нехорошее появилось.

Зимняя погода здесь не столько холодна, сколько промозгла, ветрена и дождлива. Порывистый ветер рвет с плеч плащ, пробираясь ледяными струями прямо к телу. Но Агамемнон — закаленный воин. Что ему какой-то ветер и дождь, плевать он хотел на непогоду. Он даже рад воде, льющейся с неба, ведь земля изголодалась по влаге. Летом здесь дождей почти не бывает, о них молят богов. Но боги остаются глухи.

Царь крутил головой по сторонам, заново привыкая к родной земле. Арголида — это города-дворцы, редкие усадьбы знати и множество хижин простонародья. Все ремесло собрано за стенами неприступных твердынь, а люди, которые смотрят на царское войско и робко кланяются, не знают ничего, кроме своего поля, садика и скота.

— Как будто коров меньше стало, государь, — Талфибий, знатный воин, с которыми они воевали бок о бок много лет, повел рукой по сторонам. — Да и коз тоже.

— Дорийцы прошлись, — неохотно признал его правоту Агамемнон.

Хижины бедноты нетронуты, но если раньше в поле зрения непременно попадал какой-нибудь голый мальчишка, со скуки терзающий свирель рядом с отарой овец или козьим стадом, то сейчас что-то изменилось. И скота стало куда меньше, и мальчишки теперь пугливы и угоняют скот, едва лишь завидев толпу воинов на горизонте.

— Я с купцами в Навлионе перемолвился, — смущенно отвел глаза Талфибий. — Такое рассказали… Не поверил я сначала… Да видно, правда это…

— Не томи, — раздраженно ответил Агамемнон. — Что случилось? Коров почти нет. Где коровы-то?

— Купчишки сказали, что много скота дорийцы угнали, когда к Микенам подходили, — продолжил Талфибий. — А потом, когда их у Коринфа разбили, то скот поделили заново, вместе с остальной добычей. Эней почти всех коров себе забрал при дележе. Ему и слова никто не посмел поперек сказать, у него же войско самое сильное было. Скотину на запад погнали, в земли басилеев Элиды.

— Зачем? — с тупым недоумением спросил Агамемнон.

— Да затем, что басилеи те к Клеодаю примкнули, — пояснил Талфибий. — А когда разбили его, всех царей запада под нож пустили вместе с сыновьями, а их земли Эней себе забрал. Там теперь от его имени Эгисф правит. Говорят, по весне какой-то архонт приплывет с Сифноса. То ли писец, то ли еще какая шваль. Но не воин, точно. Навроде телесты твоего, царь. Просто управляющий.

— Убей меня гром! — из груди Агамемнона вырвался какой-то свист. — Да что тут вообще происходит? Времени ведь и года не прошло, как отплыли. Почему вдруг все с ног на голову встало?

— А мы скоро всё узнаем, государь, — Талфибий, обладавший зрением орла, ткнул рукой куда-то вдаль. — Ворота Микен открыты, а нас дворцовые писцы встречают и царица. Я ничего не понимаю. Я думал, в осаду придется город брать.

— Я тоже ничего не понимаю, — растерянно ответил Агамемнон, который тщетно искал в толпе братца Эгисфа, но не находил. — Да где же он? Неужто сбежал, сволочь? Ладно, еще найду его и кишки выпущу. Дадут, боги, разберусь со здешними делами и верну свою скотину. Лучше бы дочерей этот негодяй забрал, право слово! Аж сердце защемило, до того коров жаль!

***

В то же самое время. Сифнос.

Здешняя зима — это же сущий смех для человека родом из Средней полосы Евразии. Плюс пятнадцать днем и плюс десять ночью. Это по ощущениям, конечно. Иногда бывает значительно теплее, но парочка стариков божится, что своими глазами видела настоящий лед. Но вот когда старики его видели, они вспомнить не могут. Тут их показания расходятся. Слишком уж давно это было. Впрочем, когда из одежды у тебя — хитон и плащ, вместо отопления — костер, горящий в куче камней, а дверь сплетена из лозы, то и такая погодка не в радость. Холодно по ночам до ужаса. Только самые богатые отапливают свои покои бронзовыми жаровнями, а беднота и вовсе спит вповалку, греясь боками лежащих рядом родичей и дыханием собственных коз, которые ночуют тут же. Потому-то спальни делают крошечными даже во дворцах, не протопить их по-другому. Так что жаровня меня спасает, благо уголек из Спарты и с Крита к нам везут исправно. Свой лес я уже давно трогать запретил.

У меня полно времени и целый вагон идей. В короткий промежуток между двумя войнами мне нужно успеть так много. Например, вот это…

— Все готово, господин, — поклонился пожилой крестьянин из деревни с запада острова.

Они зажиточны, две упряжки волов получили в награду за хороший урожай чечевицы. Глава этой общины — мужик неглупый, по-крестьянски разворотливый и даже малость склонный к новациям, что по нашим временам редкость неописуемая. Новации тут внедряются долго, их не любят и боятся, потому как в случае неудачной новации можно и с голоду нечаянно помереть. Поэтому ну ее к эриниям, новацию эту. А вот этот дядька эксперименты любит и потому слывет среди коллег изрядным чудаком. Тут меня боятся до колик, но когда дело доходит до сельского хозяйства, то даже полубожественный статус не помогает. Коретеры, старосты общин, стоят насмерть, не давая рушить заветы отцов. Если что, то речь идет о двуполье в самом примитивном его варианте. Оно и есть этот самый завет.

Да, я знаю, что никакого трехполья на островах нет и быть не может. Слишком мало земли, и климат засушлив. Это подойдет для плодородных равнин Македонии, куда я послал отца. Там будет где развернуться. А тут…

— Тьфу ты! Не идет, господин!

Плуг! Железный плуг с отвалом, моя гордость и продукт многомесячных мучений кузнецов. Даже упряжке быков не удается вспахать им здешнюю каменистую землю. Упс! Староста смотрит в сторону, видимо, считая, сколько я извел на эту дрянь железа. Он не смеет даже взглядом показать своего отношения и теперь подбирает слова, как бы мне высказать все в максимально вежливой форме. В целях сбережения собственной физиономии от возможных побоев. Я расстроился, ведь тут вспашка земли примитивна до ужаса. Ее вообще деревянной сохой ковыряют.

— Мы, господин, — староста подобрал, наконец, нужные слова. — Мы, господин, Владычицу за вас молим. Урожай собрали небывалый.

— Говори, — приободрился я, совершенно убитый ничтожным результатом своих попыток прогрессорства.

— Вы нам велели под зиму пшеницу сеять, — сказал староста, — а потом, сразу после нее, чечевицу и бобы. А после них скот на те поля гнать, чтобы он там гадил, значится. А еще голубиного дерьма перепревшего под овощи положили. Прямо туда, где репу потом посеяли.

— И что? — жадно спросил я.

— Никогда еще не собирали столько, — улыбнулся в усы староста. — У нас раньше как было? Год сеем, а потом год отдыхает землица. А тут выходит, два урожая получили.

— Понятно, — задумался я. — А насчет плуга что думаешь?

— Для нашей земли не пойдет, — решительно заявил староста. — Наконечники для рала сделайте, коли у вас железа девать некуда. Наконечники — самое то, господин. Век Дамате-богиню(2) за вас молить будем.

— Получите, — кивнул я. — Несите борону.

Ну, хоть что-то хорошее сегодня случилось. Деревянная рама с множеством железных штырей вызвала всеобщий восторг. По-моему, даже волам понравилось. Крошечный участок земли, который расковыряли до этого привычной деревянной сохой, стал гладким, словно по нему прошлись утюгом. Крупные комья разбились, и теперь староста неверяще разминал землю в пальцах, только что не обнюхивая ее.

— Цены этой штуковине нет, господин! — староста улыбался мечтательно и смотрел на меня совершенно счастливыми глазами. — Мы же обычно бревно покорявей берем и волочем его по полю. А тут… Да я такого себе и представить раньше не мог! Если бы еще серп… Эх! Зажили бы!

— Серп! — я изобразил фокусника, а стоявший рядом кузнец гордо достал из телеги свое изделие и протянул его крестьянину.

— Хо-ро-ош! — восторженно крякнул тот, ласково поглаживая острую железную кромку. — Ох, до чего хорош, господин! Ни в какое сравнение с моим старым бронзовым не идет. Тот просто нож кривой, да еще источенный весь. Он мне от отца достался, а ему от деда. Тут и лезвие больше намного, и изгиб куда круче. Это же какой пучок им захватить можно! Да в руку толщиной, не меньше!

— Мотыга! — скомандовал я, и староста лишь замычал, восторженно кивая. Альтернативе этой штуковине на каменных террасах просто нет. А их возводят одну за другой, опоясав ими южные склоны холмов. Там, на самом солнцепеке новую лозу посадили, которая через несколько лет даст свой первый урожай.

— Воды бы еще побольше, господин! — староста смотрел на меня так, словно я был способен щелчком пальцев призвать на его голову ливень.

— Чего не могу, того не могу, — развел я руками. — Ищите родники, подведем к полям. Можем вам кирпича выделить на цистерну. Но дождь… Нет, тут я бессилен. И даже жертвы не помогут.

Я ушел, оставив крестьянина нянчиться с подаренным ему серпом, мотыгой и бороной. Плуг я отвезу отцу. Там жирная, словно масло, земля, где будут получать неслыханные урожаи. А здесь сойдут и железные наконечники. Ведь вроде бы ерунда, но даже такая малость опередит свое время лет на восемьсот и спасет от голодной смерти множество жизней.

Рядом со мной на повозке едет Филон, на плечи которого ляжет снабжение островов новым инструментом. И внедрение новой агротехники ляжет тоже на него. Его старший сын поедет весной в Элиду, на запад Пелопоннеса, облеченный властью архонта. Я ему небольшой воинский контингент придам для начала. Там кое-кто из земельной аристократии уцелел. Как бы не взбунтовались.

— В этой деревне жертвенник новому богу поставили, господин, — несмело произнес Филон, отводя в сторону глаза. — Как после вашего указания большой урожай получили, так сразу и поставили. Староста этот сам его зажигает, не доверяет никому.

— Что еще за бог? — нахмурился я.

— Вы, господин, — улыбнулся Филон. — Вы этот самый бог и есть.

Вот те на! — совершенно растерялся я. — А как же я про такие обычаи не подумал? Тут ведь это в порядке вещей. Здесь власть не просто божественна. Она и есть самый настоящий бог. И Менелай после смерти стал каким-то мелким спартанским божеством, и Диомед в южной Италии, и даже Аякс на родном Саламине. Проще всего людьми управлять, объявив власть священной. Фараоны так уже последние две тысячи лет делают, и это отлично работает. И Александр Македонский, и римские императоры будут поступать точно так же, и это тоже будет работать.

— Вы, господин, — нарушил мои раздумья Филон, — к статуе бога Поседао давно приглядывались? К лицу, которое египтянин Анхер изваял.

— А что не так у нее с лицом? — напрягся я. Статую я видел, но она еще стоит в лесах, а потому я не смог оценить всей широты замысла.

— Так это же ваше лицо, царственный, — ответил Филон. — Горожане начали молиться той статуе, детей к ней приводят и жертвы несут. Вы бы не ходили по улицам, господин. Неприлично это для вас теперь.

1 Речным быком в Египте называли гиппопотама.

2 Дамате — архаичная форма имени богини Деметры.

Глава 2

Вход в родной город для Агамемнона стал полной неожиданностью. Его встречали радостными улыбками, и сотни рабынь, которые составляли во дворце подавляющее большинство, махали руками и оглашали воздух восторженными криками. Царь до того растерялся, что забыл, как еще совсем недавно собирался свернуть шею жене-изменщице, которая прямо сейчас встречает его, словно не виновата ни в чем. Агамемнон оставил при себе полусотню Талфибия, который обыскал дворец и никого опасного не обнаружил. Здешняя стража пожала плечами и уверила его в своей полнейшей преданности. Простым воинам было плевать, кто из царей сейчас занимает трон. Лишь бы вовремя давали зерно, вино и масло. И дрова, конечно же. Многие ведь жили во дворце вместе с семьями.

— Гекветы оставшиеся где? — процедил Агамемнон.

— Нет их, — негромко ответил Талфибий. «Спутники царя», вельможи и элита воинская, виновная в измене, из дворца благоразумно сбежала.

— Ладно, — махнул рукой Агамемнон. — Найдем их и покараем. Займись этим завтра же.

— Ступени пурпурными тканями выстелили, царь, — ткнул рукой Талфибий. — Честь небывалая. Словно бога тебя встречают.

— А я есть сейчас бог, — зло оскалился Агамемнон. — Я могу жизнь дать, а могу и отнять. И кое-кто здесь это понимает.

Мегарон, выложенный цветным камнем и расписанный с необыкновенным изяществом царями прошлого, не изменился ничуть. Как бы ни был безумен Эгисф, покусившийся на верховную власть, а тронуть здесь что-либо он не посмел. И трон на месте, и жертвенник справа от него, и стол, за которым цари пируют со своей знатью. Агамемнон поневоле улыбнулся. Родные стены вернули ему благодушное настроение, а выстроившиеся в рядок разодетые дочери пробудили какое-то чувство, отдаленно похожее на нежность.

— Хрисотемида, Лаодика, Электра! — залюбовался царь. — Девочки мои. Выросли-то как. Замуж пора выдавать. Я вам подарки богатые привез.

— Отец! — Электра, его любимица, выбежала вперед и обняла его крепко. — Я так ждала тебя!

— Прикажешь ужин подавать, господин мой? — с каменным лицом спросила Клитемнестра, одетая без обычной пышности. Напротив, вид ее скорее быдл траурным, неподобающим той, кто встречает царя-воина из долгого похода.

— Подай, — кивнул Агамемнон. — На сытый живот и поговорить можно.

— Я распоряжусь, — ответила царица и неспешно выплыла из мегарона.

— Орест где? — негромко спросил царь, и дочери смущенно потупились. Все, кроме Электры, которая никогда за словом в карман не лезла, а правду говорила даже тогда, когда ее и говорить-то не стоило.

— Сбежал наш брат, — ответила царевна. — Как только Эгисф на трон сел, так сразу и сбежал.

— А где Эгисф? — продолжил свою мысль царь.

— Да как только гонец из Навплиона примчал, — задорно улыбнулась девушка, — так он золота в мешок напихал, взял колесницы и с десятком людей ускакал куда-то. У него воинов много, но он их по дальним углам расселил. Не одна неделя пройдет, пока соберет всех.

— Понятно! — протянул царь и проследовал в соседние покои, куда его пригласил виночерпий, сопровождавший поклонами каждое свое слово.

Ужин накроют неподалеку, в малом зале. В мегароне, где нет потолка, зимой уж слишком холодно. Небольшой уютный симпосион, лишенный какой-либо помпезности, встретил царя приятным теплом и ароматами смол, которые бросили в жаровни. Ладан! Кипрский ладан. Редкая штука с тех самых пор, как банды «живущих на кораблях» взяли Энгоми. Агамемнон снял пояс с кинжалом и устроился на ложе, к которому рабыни понесли блюда со свининой, с жареными дроздами и свежим хлебом.

Крошечные тушки, безжалостно сплющенные поваром в тонкую лепешку и обжаренные на сковороде, лежали горой, источая умопомрачительный запах. Агамемнон втянул его в себя и жадно схватил птичку, съев ее в два укуса.

— Дрозды хороши! — заявил он, облизывая масляные пальцы. — Трав не пожалели.

— Зима же, — непонимающе посмотрела на него царица. — У нас всегда дрозды зимой прилетают. Вот, наловили к твоему приезду.

— Да просто я уж и забыл, когда жрал по-человечески, — признался Агамемнон, кроша крепкими желтоватыми зубами нежные птичьи косточки и сплевывая их в небольшой горшочек, который поставили перед ним для этой цели.

— Все лепешки да каша, — прошамкал он, жадно опустошая блюдо. — Вначале посытнее было, а потом куда хуже стало. Редко, когда свинью, козу или корову какую добудем.

Кратер с вином, рассчитанный на десяток человек, опустошался немыслимыми темпами, и виночерпий, повинуясь движению брови царицы, разбавлял вино едва ли пополам. Сегодня праздник, хмельным весельем никто не укорит.

— Ты насытился, господин мой? — спросила Клитемнестра, когда Агамемнон уже осоловел и громко рыгнул, показывая свое удовольствие от сегодняшнего ужина.

— Да, от пуза поел, — ответил царь, и царица повела рукой.

— Дочери мои, оставьте нас с отцом, — произнесла она, а когда девушки вышли, — дала команду слугам. — Все вон!

Служанки, прислуживавшие за столом, виночерпий и мальчишка-раб, который подбрасывал уголь в жаровни, бесшумной стайкой покинули зал, а Клитемнестра повернула к мужу лицо, искаженное ледяной яростью.

— Да как ты мог так со мной поступить? Бессердечный ты негодяй! Ты хоть знаешь, что я тут пережила?

— Чего-о? — Агамемнон даже рот раскрыл от невероятного изумления. — Мне это снится сейчас? Да я целыми неделями мечтал, как тебя со стены сброшу! Я хотел быками тебя разорвать! Кожу содрать живьем! Ты ведь, тварь, Микены без боя сдала и в постель легла с моим врагом! Эгисф отца убил! Или ты забыла?

— А что мне еще оставалось делать? — взвизгнула Клитемнестра, с каждым сказанным словом все больше переходя на истошный крик. — Я должна была в одиночку город оборонять? Ко мне твои гекветы пришли и условия выставили. Или я Микены Эгисфу сдаю и замуж за него выхожу, или конец и мне, и детям моим. Ты думаешь, как я ему улыбалась все эти месяцы? Как в постель с ним ложилась? Да я умереть хотела каждое утро! Я Ореста услала сразу же, чтобы не убили его. Эгисф над моим сыном уже нож занес, я едва успела спрятать его! Ты хоть это понимаешь?!!! Как мне еще в лоб твой медный достучаться?

— Да ладно… чего ты… — Агамемнон, непривычный к женским истерикам, даже растерялся от такого напора. Когда под тобой рыдает наложница, взятая в горящем городе, то это даже горячит мужскую кровь. Но когда рядом плачет жена, явно сломленная свалившимися на нее невзгодами, к такому царь оказался совершенно не готов.

— Вся ваша семейка волчья! — криком кричала Клитемнестра. — Только ведь и можете, что родную кровь лить. Ненавижу вас! Провались вы все в Аид(1), ненавистное Пелопово отродье! Негодяй на негодяе! Убийцы проклятые! Лжецы! Предатели! Пусть меня боги заберут, наконец. Чем я такие муки заслужила?

И она зарыдала еще горше, некрасиво кривя полное лицо и размазывая по щекам злые слезы. Агамемнон, который воином был отважным, биться с женщинами все же не умел и теперь, как и все мужи в подобной ситуации, лишь мычал нечто невразумительное, осознавая всю тяжесть нежданно-негаданно свалившейся на него вины. Царь уже и позабыл, какие казни к неверной жене хотел применить. Прямо сейчас он думал, чтобы такого подарить ей из привезенной добычи, лишь бы не слышать надрывного плача и проклятий.

— Бросил меня на съедение этим псам! — рыдала царица, закрыв лицо пухлыми ладонями. — Я Великую Мать молила, чтобы поскорее забрала меня. Не было уже сил никаких. Я на стене каждый день стояла. Вдаль смотрела, пока глазам больно не становилось. А тебя все нет и нет! Да на кой-тебе сдалась эта Троя проклятая, когда свою землю чуть не потерял!

— Иди ко мне! — раскинул объятия Агамемнон, прижимая к себе жену, чьи плечи продолжали трястись в беззвучном плаче.

Невиданная уже много лет ласка так поразила царицу, что она доверчиво прижалась к нему и затихла, слушая стук его сердца. А Агамемнон, мысли которого путались и скакали сумасшедшим зайцем, пытался осознать ситуацию, которая перевернулась строго в обратную сторону от той, где была всего час назад.

— Ночь на дворе, — сказала вдруг Клитемнестра, которая плакать почти перестала, и теперь лишь всхлипывала едва слышно. — Там воду нагрели. Обмоешься с дороги, господин мой?

— Да! Давай! — с готовностью отстранил ее Агамемнон, который все эти слюни терпеть не мог. Он привык женщин брать жадно, быстро и не обращая ни малейшего внимания на то, что они по этому поводу думают.

— Ты можешь продолжить пировать, господин мой, — многообещающе улыбнулась Клитемнестра. — Я сама буду наливать тебе вино.

И она повела его в купальню, расположенную неподалеку. Там уже все приготовили.

— Хорошо-о! — простонал Агамемнон, вытягиваясь во весь свой немалый рост в высеченной из камня ванне, куда рабыни натаскали горячей воды. Он прихлебывал из кубка и лежал, не шевелясь и закрыв блаженно глаза.

Клитемнестра, сидевшая рядом, с готовностью подливала ему вина и гладила по кудлатой голове, обросшей за время похода сверх всякой меры. У нее здесь, в купальне, множество трав и притираний. Тут есть зола, смешанная с оливковым маслом. Ей промоют волосы, сделав их блестящими и чистыми до хруста. Здесь стоят благовония в небольших кувшинчиках: мирра, привезенная с немыслимо далекого юга, кипарисовое масло и измельченный корень аира. Ими умастят царское тело, обернув потом тончайшим полотном. Агамемнон уже и позабыл, что бывает подобная роскошь. Только ради одного этого стоит домой возвращаться.

Залитая светом множества ламп купальня выложена плитами алебастра и песчаника. Стены кое-где расписаны, но не так нарядно, как у Нестора в Пилосе. Там купальня мало чем от мегарона отличается. Вся изрисована осьминогами и дельфинами, от пола и до потолка. Агамемнон был к такому равнодушен. Ему больше нравилось другое. Предшественники, строившие этот дворец, продумали все как следует, и когда грузное тело царя покинет ванную, то потоки воды, льющиеся на пол, уйдут в скрытые в полу канавки и покинут город по глиняным трубам. Дивное мастерство, которое понемногу начало забываться в череде непрерывных войн и голодных лет.

— Хорошо тебе, муж мой? — неожиданно резко спросила Клитемнестра. — Доволен ли ты, как встретили тебя?

— Доволен, — непонимающе посмотрел на нее царь. — Убить тебя хотел, но теперь не буду. Вижу, что нет на тебе вины. А Эгисфа и прочих предателей я покараю. Отомщу за твой позор.

— Давай я тебе голову помою, — неожиданно мягко произнесла царица. — Закрой глаза, мой господин. Тебе будет приятно.

Агамемнон даже зажмурился от предстоящего удовольствия, представив, как мягкие пальцы будут ласкать его голову, промывая каждый волосок. Но действительность оказалась совсем иной.

— Эй! — крикнул он, ощутив грубое касание того, чего ждал меньше всего. — Ты чего творишь! Я тебя на куски порежу, тварь!

Рыбацкая сеть, сплетенная из тонких волокон, опутала его, когда он попытался встать. Агамемнон поспешил, и ноги его скользнули по гладкому камню ванной. Он снова упал в воду, судорожно хватаясь за ее края.

— Убью! — прохрипел он и повел по сторонам налитыми кровью глазами.

— Теперь не убьешь! Я тебя сама убью! — услышал он злорадный голос где-то сзади, а потом ощутил могучий, почти что мужской удар секиры, которым наградила его любящая жена.

— Ты чего?

Агамемнон завыл, забился в сети, словно пойманная рыба, но чутье, которое усыпила коварная баба, говорило одно: ему не выбраться отсюда. Слишком уж далеко все зашло. Но он все равно будет пытаться.

— За что? — просипел Агамемнон, зажимая рану на голове, из которой текла алая кровь, смешиваясь с водой в ванной.

Он еще может спастись, рана неглубока, бывало и хуже. Агамемнон прикидывал, как бы зубы заговорить ненаглядной своей половине, выскочить из ванны и убить одним ударом могучего кулака. А голова заживет! Боги не допустят его гибели. Он им жертвы богатые принесет.

— Это тебе за дочь мою! — с ледяной улыбкой ответила Клитемнестра. — За то, что ты мою девочку убил! Ненавижу тебя! Сколько ночей мечтала, как сделаю это.

— То воля богов была, — попытался оправдаться царь, но еще один удар топора разрубил ему плечо, вновь опрокинув в воду.

— Ты дурак! — завизжала Клитемнестра. — Ты просто слепой дурак! Ты, вместо того чтобы людей как следует расспросить, Ифигению нашу, дочь мою ненаглядную, как барана зарезал. Там ведь не так все было!

— О чем ты говоришь? — в невероятном изумлении шептал Агамемнон, кое-как пытаясь зажать рану и на плече тоже. Выбраться из ванны он уже не надеялся. Только если договориться с женой…

— Это сплетня! — завизжала Клитемнестра. — Обычная бабья сплетня! У нас такое во дворце по пять раз на день происходит! А пустила ее та дарданская сука, наложница братца твоего! И твоя наложница бывшая! Помнишь ее, муженек? Нет? А я вот хорошо помню! Сам догадаешься, кто ее к тебе подослал? Кто хотел твоему походу помешать? Кто у тебя под боком силу набирает?

— Эней! — обреченно закрыл глаза Агамемнон, в больной голове которого сложились кое-какие факты.

— Эней, — спокойно подтвердила Клитемнестра. — Это его баба, а ты ее родному брату подарил и позволил из рабства выкупиться. Неужто не понимаешь ты, что Эней ее сюда прислал, чтобы твой поход сорвать? Да и ей самой этот поход словно нож острый был. Она ведь в Спарте царицей стала, когда сестрица Хеленэ сбежала. Это она придумала все! Понимаешь ты! Придумала до последнего слова!

— Прости, я все исправлю, — слабеющим голосом бормотал Агамемнон. — Я убью их всех! Богами клянусь!

— Ты вместо того, чтобы до истины докопаться и ту тварь на пытку взять, — продолжила царица, чей голос дрожал от гнева, — собственную дочь убил. Глупец ты и негодяй последний! Эней у нас во дворце был, и он наложницу твоего брата драл так, что ее вопли все Микены слышали. И тогда я тут же поняла все. Она Энею с самого начала служила, проклятый ты дурак. А он ее на ложе взял, не скрываясь, чтобы тебя и Менелая унизить!

— Я убью ее, — пообещал Агамемнон, который вместе с кровью терял жизнь. — Пощади! Я ее найду и убью!

— Она сбежала! — крикнула Клитемнестра. — И догадайся куда? На Сифнос! Нам ее там нипочем не достать!

— Я найду! Я достану! — Агамемнон слабел с каждым мгновением. Он понимал, что если прямо сейчас не перевязать ран, то он просто истечет кровью.

— Поздно, — зловеще произнесла Клитемнестра. — Я уже другому пообещала женой быть, и в том богам клялась. Ты теперь в моей жизни лишний, Агамемнон. Прощай!

И царица, двумя руками подняв легкую секиру, опустила ее с размаху на голову умирающего мужа, который смотрел прямо на нее и даже не пытался закрыться. Он запутался в сети так, что и руку сейчас поднять бы не смог. Он уже принял свою судьбу, как подобает воину. Агамемнон не боялся умереть. Он всего лишь сожалел, что умирает от руки женщины. В этом нет чести.

Клитемнестра стояла и смотрела на ванную, где остывала бурая от крови вода. Могучее тело ее мужа, покрытое сочащимися ранами, опутанное сетью, лежало там без движения. Царица, под которой подломились ноги, села на скамью и прошептала.

— Я сделала это! Я смогла! Эгисф! Я смогла…

В ванную несмело заглянула рабыня и, увидев жуткое зрелище, завизжала и бросилась бежать по коридорам дворца, оглашая воздух отчаянными воплями. Очень скоро в купальню набежали писцы и слуги, и все они со страхом смотрели на свою повелительницу, которая неподвижно сидела, уставившись в одну точку.

— Госпожа, — жарко прошептал ей на ухо командир стражи. — Мы царя Эгисфа во дворец пропустили, как вы и велели. Они сейчас воинов Талфибия добивают.

— Все вон! — послышался резкий голос настоящего повелителя Микен. А когда все ушли, Эгисф укоризненно покачал головой.

— Ну зачем, моя дорогая? Мы же перерезали его воинов. Для чего было так рисковать?

— Я сама должна была это сделать, — безучастно ответила царица. — Ифигения, моя любимая девочка, наконец, отмщена. Ее душа будет пребывать в покое, зная, что убийца понес справедливое наказание.

— Ну, сама так сама, — пожал плечами Эгисф, который ничуть не расстроился от нарушения его планов. — Царь Эней будет доволен. Он предупреждал, что так может случиться. Я прикажу, чтобы Агамемнона вытащили, обмыли и приготовили к погребению. Хоть он и сволочь был, но все же брат мне. Я не пожалею для него гробницы в Круге царей.

— Как хочешь, слуга приблудного дарданца, — Клитемнестра встала и пошла было на выход, но тут в купальню влетела Электра, которая с ужасом уставилась на родную мать.

— Так это правда! — прошептала четырнадцатилетняя девчонка. — Ты лгала! Ты всем лгала! И мне тоже. Ты заманила его в ловушку и убила! Да как ты могла! Оте-е-ец!

И Электра, не обращая внимания на лужи перемешанной с кровью воды, опустилась на колени перед ванной и прижала к губам холодеющую руку Агамемнона. Рыдания сотрясали ее худенькие плечи, а сквозь всхлипы дочери царица услышала отчетливое:

— Ненавижу! Ненавижу вас обоих! Проклинаю! Каждый день буду молить Эрину, чтобы она сожрала ваши черные души!

Она так и осталась сидеть у тела отца, даже когда ее мать и отчим уже ушли. Она не покинет его до самых похорон.

1 Аид — не только имя бога смерти, но и сам загробный мир. Это понятие было известно в Микенскую эпоху. Вообще, загробный мир у древних греков — место тоскливое и безрадостное, а зачатки концепции рая и ада в нашем понимании стали появляться много позже.

Глава 3

Год 2 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1174 года до н. э. Сифнос.

Третий месяц зимы, который мы, слегка подумав, посвятили Зевсу Дождливому, в этом году случился необычайно теплым. В лицо бил соленый ветер, который насквозь пропах весной, а журавлиные клинья, потянувшиеся с юга, курлыкают радостно, возвращаясь в родные места. Море еще неспокойно, но совсем скоро отчаянные ребята вроде Кноссо уже пойдут на промысел, не в силах дождаться восхода Плеяд. До них еще ох как нескоро, целых десять недель! Я и сам вот-вот уйду к своему войску, в Милаванду, выбирая погожие деньки и прыгая от острова к острову. Я, конечно, любимый сын Морского бога, как верят местные, но даже отца не стоит искушать излишней самонадеянностью. Он не любит этого. Зима — это то время, пока еще можно поваляться в постели.

— Может, останешься ненадолго? — Креуса, живот которой уже не позволяет покидать дом, прижалась ко мне пышным задом.

— Не могу, — покачал я головой. — Меня воины ждут. Все хорошо будет.

— Я Великой Матери жертвы богатые принесла, — вздохнула Креуса, тяжело поднимаясь на постели. — Ой!

— Что такое? — вскочил я.

— О-ой! — Креусу скрутило в узел. — Мокрая вся, видно, воды отошли. Рожаю я, господин мой. Я сейчас… служанку кликну…, а та повитуху позовет… Ой!

— Да лежи, не вставай! Я сам! — я вскочил, оставив собственную жену в полном недоумении.

— Не надо! — резко оборвала меня Креуса и крикнула. — Алуна! Гания!

Она права. Царю бегать для того, чтобы звать служанку — это что-то из разряда невозможного. Примерно, как президенту страны за пивом для личного водителя мотнуться. Тут и так не принято спать с женами в тягости, но Креусе, месяцами живущей без мужа, захотелось почувствовать теплый бок рядом, и я не смог ей отказать. В гаремах восточных владык заведено так, что рабы всегда находятся под рукой, даже в спальне. Вдруг царственной чете вина захочется в разгар утех, или в жару кто-то должен будет опахалом помахать. И тогда служанка сбегает за водой с вином, а крепкий раб из рожденных во дворце доставит разгоряченным телам немного приятной прохлады. А почему нет? Рабов ведь не стесняется никто. Они же не люди, а что-то вроде говорящей козы.

Только вот я, искалеченный комсомольским прошлым, таких высот в рабовладении пока не достиг, а потому посторонних в спальне не терпел. Служанки сидели за дверью, в соседней комнате, раскладывая вчерашнюю работу. Креуса ни на день не бросала ткацкий станок. Услышав крик госпожи, две тетки, привезенные еще из Трои, кинулись в комнату и закудахтали, окутав мою жену своей заботой. А я, постояв пару минут для важности, удалился. Толку от меня все равно никакого. Тут модных тенденций не придерживаются, и роды почитают таинством, мужам недоступным. Я с этим полностью согласен.

— Калхаса позови, — бросил я служанке, попавшейся на пути, и та убежала, шлепая по полу босыми пятками.

М-да, дворец мой на дворец непохож вовсе. Нужно челядь набирать, которая должна будет ограждать меня от общения с низшими. Селить ее уже некуда, да и не хочется что-то. И так жизнь одинокая стала. Даже поболтать не с кем. С Креусой говорить не о чем, кроме домашних дел, а умница Феано дичится меня, и лишь в нечастые ночи обливает короткими потоками беззвучной страсти. Она совершенно явно, до дрожи в коленях боится мою жену, но при этом испытывает к ней совершенно искреннее почтение. Не пойму я этих баб, сложно с ними.

Здесь есть толковые мальчишки из школы, Филон с сыновьями, Анхер и Калхас, но и тут дистанция сродни пропасти. Поговорить с этими людьми я не могу. Они либо внимают мне, жадно ловя каждое слово, либо скупо отвечают на вопросы. На войну хочу! Надоело все!

— Государь, звали? — Калхас поклонился и вопросительно уставился на меня.

— Раздели со мной хлеб, — сказал я, и тот робко присел за стол, отломив кусок лепешки. Положить ее в рот он забыл.

— Как твои успехи в учебе? — спросил я его.

— Читать выучился и считать, государь, — ответил тот, сверля меня взглядом.

— Пора пришла узнать, для чего ты здесь, — сказал я ему, и Калхас сделал стойку не хуже охотничьей собаки. Данный вопрос его давно мучил, а я все делал загадочный вид, изучая этого странного мужика. Он и впрямь неуживчив и склочен, но только там, где видел какую-то несправедливость. Бывают такие люди, любящие искать правду даже тогда, когда их об этом не просят. Вот он как раз из таких. Мужиком Калхас оказался на редкость порядочным и справедливым, а что характер до крайности неприятный, ну, так я ему не жена. У него, кстати, семьи нет. Жена его когда-то давно в родах умерла, а новой он так и не взял.

— Ты видел тот свод обычаев и законов, что Филон собрал? — спросил я его.

— Видел, государь, — оживился Калхас. — Я бы добавил кое-что. В наших землях, к примеру, блудных жен камнями не бьют. Это личным делом мужа считается. А вот вора, в доме пойманного, хозяин невозбранно убить может.

— Должность твоя будет называться «Око государево», — сказал я ему. — Судья, несущий мою справедливость дальним землям. Защитник обиженных, вдов и сирот. Защитник тех, кого незаконно в рабство обратили, или у кого имущество отняли. Оку государеву любой сможет жалобу принести, невзирая на то, сколько у него коров и земли.

— Хорош я буду судья, — расстроенно хмыкнул Калхас, когда осознал масштаб задачи. — Плешивый, как колено, и глаза нет. Да у любого раба волос на голове больше. Люди считают, что боги наделяют красотой сообразно тому, что у человека в душе. Смеяться будут над таким вельможей, господин.

— А это решаемо, — ответил я. — Голову ты бритвой выскоблишь и станешь на египетского жреца похож. А глаз… Вот, смотри!

Я встал, подошел к столику, на который было наброшено полотно, и откинул ткань. Бронзовый шлем с витыми бараньими рогами и маской демона, почти полностью закрывающей лицо, до верхней губы. Так ничто не помешает говорить. На месте правого глаза — отполированная стеклянная линза, придающая маске совершенно потусторонний вид. И все это, включая рога, покрыто слоем позолоты. Жутковатая штуковина получилась, откровенно говоря. Одна служанка из юных даже оконфузилась, когда меня в таком виде узрела. В общем, если требуется произвести впечатление на неграмотное податное население — это именно то, что нужно. Коллективные обмороки и потоки правдивых показаний обеспечены. Особенно когда пустим слух, что через хрустальный глаз на подсудимого смотрит сам бог.

— Ну, как тебе? — спросил его я, надев на голову это чудо промышленной кооперации. — Только не говори, что плохо. Ты даже не представляешь, сколько мастеров над ним трудилось, и сколько я за него отдал серебра.

— Это что… мне? — неверяще смотрел на меня Калхас. — Я в таком буду твою волю нести, царь? Да я… да…

— Примерь, — снял я шлем и протянул отполированное до блеска бронзовое зеркало, на время конфискованное у жены. Ей оно пока ни к чему.

Калхас трясущимися руками нацепил шлем на шишковатую башку, украшенную десятком волосинок, и уставился в зеркало.

— Они все обделаются, государь, — с чувством глубочайшего удовлетворения произнес он через несколько минут.

Долго же он возился. Морской бог свидетель, моя жена с примеркой нового платья справляется намного быстрее.

— А нам только того и надо, — уверил я его. — Так что, принимаешь мою службу?

— Принимаю, государь, — торжественно ответил Калхас. — И клянусь, что службу твою буду править честно и справедливо. Ничто от моих глаз не укроется.

— Пока будешь один, — сказал я ему. — Потом понадобятся помощники.

— Из знати взять некого, — скривился Калхас, который всех учеников школы помнил поименно.

— Так возьмем не из знати, — пожал я плечами. — И всегда будем брать не из знати. Из самых бедных возьмем. Из тех, кто не предаст того, кто его накормит. И унаследовать эту службу будет нельзя. Только получить как награду за праведную жизнь.

— Я вина выпью, государь, — дрогнувшим голосом сказал Калхас и плеснул себе кубок. — Нехорошо мне что-то. Небывалое дело ты затеял. Благородные на дыбы встанут. Чтобы какой-то босяк эвпатрида с множеством знатных предков судил! Да от начала веков не бывало такого.

— Эвпатридов, скорее всего, сам буду судить, — тут мне пришлось урезать осетра. — Только сначала определим, что такое знать. Сколько у нее должно быть земли и скота, чтобы она знатью называлась. А то всякая горластая шваль будет себя потомком бога Посейдона объявлять. А у меня на них всех просто времени нет.

— Это дело, государь, — весело оскалился Калхас. — Надо каждую семью записать, и их имена в камне высечь. Тогда никто себя благородным не объявит.

— Так и поступим, — кивнул я. — На столбе высечем у храма Посейдона. Столбовые будут, хм… Ты уходишь сразу же, как только море откроется. Для начала Милос, Парос и Наксос возьмешь. Получишь жезл, знак своей власти, а басилеев и архонтов я предупрежу.

— На Милосе великая госпожа, царица Гекуба живет, — прозрачно намекнул Калхас. — Как там быть?

— Как везде, — жестко предупредил его я. — Она не хозяйка там. Она в гостях. Ей тот остров в кормление дали, но размер подати определен мной. И изменить его никто не может. Даже царица.

— Понял, — проглотил тугой комок Калхас. — Все исполню, государь. Только вот что делать, если в писаном законе не будет того, что мне судить придется?

— Тогда сердце свое слушай, — развел я руками. — Судья руководствуется не только буквой закона, но и его духом. Я потому-то именно тебя на эту службу избрал. Только когда решение вынесешь, запиши его. Мы обсудим и подумаем, добавить его в новый закон или нет.

— Угу, — Калхас задумался и поклонился в пояс. — Все понял, государь. Духом руководствуется, ишь ты… Нипочем бы не догадался…

Когда он ушел, в мои покои заглянула Кассандра, единственный человек, с которым я ощущал хоть какое-то родство душ. Она и впрямь была не от мира сего, а невзгоды еще и надломили девушку, заставив уйти глубоко в себя. Я ее иногда по целой неделе не видел. Кассандра в такие дни сидела в своей комнатушке и ткала в одиночестве. Она наотрез отказалась ехать на Милос в компании сестер и жен покойных братьев. Она не выносила общества этого бабья. Царевне пришлось нелегко, и все же она понемногу оттаивала, приходя в себя после пережитого. На ее лицо возвращались краски, и она снова начала наряжаться и покупать на рынке украшения и ароматные масла.

— Разреши войти, государь?

— Проходи, конечно, — рассеянно кивнул я, укрывая полотном страхолюдный образ будущего прокурора и судьи. — Вина налить?

— Я сама.

Надо же. Она не боится меня, и уже не стесняется ничуть, пользуясь обширными правами свояченицы. Она решила остаться в моем доме и наотрез отказалась выходить замуж. Двое ее женихов погибли за недолгую осаду Трои, а первое близкое знакомство с мужчиной оказалось, скажем так, не слишком приятным. Она даже слышать не хочет о том, чтобы стать чьей-то женой, увидев в произошедшем волю богов. Ее брат-близнец холост, он тоже приплыл сюда и теперь мечтает стать жрецом в Храме Поседао. Вот и Кассандра хочет себе такой судьбы.

— Ты скоро уходишь в Милаванду? — спросила она как бы невзначай.

— Да, — кивнул я. — А потом пойду с войском на Кипр. Я хочу взять Энгоми. Сифнос стал слишком тесен для нас.

— Ты хочешь подмять под себя медь, — задумчиво протянула Кассандра. — А что будет с теми басилеями, что живут там сейчас?

— Да плевать мне на них, — недоуменно посмотрел я на нее. — Я возьму Кипр себе. Весь! А они могут плыть куда глаза глядят.

— Мне кажется, их глаза будут глядеть в сторону Египта, — внимательно посмотрела на меня Кассандра. — На Кипре поселились тысячи мужей, которые уже обзавелись женами и детьми. Им нужно место для жизни. Египет — наилучший выход и для нас, и для них. Там они или погибнут, или найдут то, что хотят.

— Возможно, Египет, — кивнул я. — Я не стану им этого запрещать.

Эпической битвы в Дельте Нила тут еще не было, а поплыли «народы моря» туда именно с севера. Разноязыкую орду, скопившуюся на острове и в городах Ханаана, выплеснуло чудовищной волной, которая едва не смыла Египет. Древняя страна устояла, но надломилась так, что пришла в полнейший упадок, а потом покорялась абсолютно всем, кто бы туда ни приходил. Даже тем, кого сейчас считают дикарями — ливийским берберам и суданским кушитам.

— Они пойдут в Египет, — продолжила свою мысль Кассандра, — а в это время там будут наши купцы. Представляешь, как будет обидно потерять целый караван с зерном и золотом.

— Проклятье! — остолбенел я, осознав эту простую мысль. — Я твой должник, сестрица. Как-то не подумал…

— Обращайся, — с притворной важностью произнесла Кассандра и улыбнулась, показав задорные ямочки на щеках, впервые за очень долгое время.

— Чего ты хочешь? — спросил я ее прямо. — Я ведь знаю, что болтать с другими женщинами дворца и ткать ты не любишь. Знаю, что уже выучила буквы и научилась читать. Чего ищет твоя душа, Кассандра? Подумай и попроси. Я могу дать тебе это.

— Моя душа ищет знаний, — абсолютно серьезно посмотрела она на меня. — Я хочу слышать новое. Хочу узнавать людей и решать, как они поступят потом. Хочу разгадывать их скрытые мысли и самые потаенные желания.

— Будешь делать это для меня? — спросил я ее. — Для тебя тайн не будет.

— Только если не станешь выставлять меня полной дурой, как это делал отец, — задумчиво наклонила она голову, украшенную короной из затейливо уложенных кос.

— Только если не будешь болтать по всем углам, как ты это делала в Трое, — в тон ей ответил я. — Твои мысли должен буду слышать только я.

— Годится, — легко согласилась она. — Я уже устала от того, что все шепчутся за моей спиной и показывают пальцем, словно я полоумная.

— Тогда жду от тебя донесений с каждым кораблем, — совершенно серьезно произнес я. — А если я во дворце, то раз в неделю. Сразу после дня, посвященного богу Солнца. Надеюсь, ты не думала, что будешь радовать меня своими умозаключениями, когда тебе это в голову взбредет? Я всегда считал тебя неглупым человеком.

Судя по ее изумленному лицу, именно так она и думала. Кассандра рассчитывала жить в свое удовольствие, болтаться по рынкам, без счета тратя мое серебро на всякое барахло, и раз в пятилетку делать умопомрачительно точный прогноз, сведя воедино услышанные сплетни и болтовню матросов в порту. Да черта с два!

— Но как я смогу? — растерялась она.

— Очень просто, — ответил я. — Мы обяжем всех тамкаров отчитываться тебе после каждого рейса. Ты будешь расспрашивать их обо всем, не упуская ни малейшей мелочи. И тебе будет дано право наделять их поручениями, что именно нужно узнать в следующий раз. Тебе будут докладывать из харчевни в порту, а еще рекомендую познакомиться с веселыми вдовушками, продающими свою любовь за обол.

— Мне общаться с этими отбросами? — с гадливостью на лице посмотрела на меня Кассандра. Да, тут я малость перегнул палку. Все же царевна.

— Отбросов нет, сестрица, — развел я руками. — Есть кадры.

— Кадры? — она наморщила лоб. — Это еще что такое?

— Или, лучше сказать, полезные люди, — поправился я. — Служанку толковую к ним пошлешь. И вот еще что! Ни одна новость не может быть принята на веру, если ее принес один человек. Все, что попадает ко мне, должно быть перепроверено. А если весть слишком важна, то ты говоришь, что это слух, и что пока не ручаешься за его достоверность. Поняла, сестрица?

— Поняла! — Кассандра посмотрела на меня как-то странно, а потом выдавила из себя. — Знаешь, кого ты напоминаешь мне сейчас? Батюшку покойного. Он именно так всегда и говорил. Жаль только, к концу жизни сильно ошибся. Не поверил мне.

— Государь, — Филон просунул голову в дверь. — Царица почтительно просит вас прийти к ней. Родила она.

— Пошли, Кассандра! — вскочил я.

Измученная родами Креуса, бледная, и искусанными губами, лежала в душной комнатушке, где кислорода, по-моему, не осталось вовсе. Окошки, и без того крошечные, заткнули тряпками, а тяжелый чад от тлеющих жаровен живо напомнил мне сауну. Жена смотрела на меня виновато и, по-моему, даже плакала только что.

— Все хорошо, царица? — спросил я ее, присев рядом. — Где ребенок-то мой?

— Унесли, — голос Креусы дрогнул, а по щеке прокатилась одинокая слеза. — Прости меня, господин мой. Не вышло у меня ничего. Я в следующий раз лучше свой долг исполню.

— Да что случилось-то? — не выдержал я. — Кого ты родила? Ребенок здоров? Почему унесли?

— Здоров, — отвернулась Креуса, стыдливо смахивая слезу. — Дочь я родила. Прости! Прости! Я еще много крепких сыновей тебе рожу. Клянусь! Не получила я благословения Великой Матери. Видно, малы мои жертвы были.

— У меня дочь? — не на шутку обрадовался я. — Так это же хорошо!

— Как хорошо? — непонимающе посмотрела на меня жена. — Дочь — это плохо! Долг царицы — сыновей-воинов рожать своему господину. Дочерей пусть рожают наложницы.

— Слушай, — поморщился я, — ты думай, как знаешь, а я рад. Я всегда дочь хотел.

— Да как же так! — Креуса, мир которой только что рухнул, совершенно растерялась.

— Да вот так! — пояснил я и повернулся к рабыням. — Бегом! Несите сюда мою дочь. И окна раскупорьте. Тут дышать нечем.

— Я сейчас! — Креуса начала подниматься с ложа, но я прижал ее к подушке.

— Ты с ума сошла! Лежать нужно пару дней. Кровью истечешь! Лед бы приложить, да где бы его тут взять…

— Да как же… — в очередной раз Креуса посмотрела на меня с тупым недоумением. Она не понимала, что происходит. Да и остальные не понимали тоже. В родах умирало несметное количество женщин, особенно тринадцатилетних девчушек, которых сбывали с рук сразу же как только они начинали ронять свою первую кровь. И это считалось делом более чем обычным.

— Елки-палки, — покачал я головой. — Как все запущено-то. Ни асептики, ни антисептики. Мне Рапану врача из Египта обещал, да что-то все никак. Дикое время! Вот ведь угораздило меня. И этим придется заняться.

— Вот, господин! — рабыня протянула мне крошечный красный комочек, замотанный в полотно.

Я взял дочь на руки, подержал немного и передал ее Креусе, которая тут же приложила ее к груди.

— Как же нам ее назвать? — задумался я.

— Как будет угодно моему господину, — в первый раз за сегодня улыбнулась Креуса. — Ей любое имя подойдет. Она ведь дочь прославленного отца.

— Дочь прославленного отца… Или слава отца…что-то знакомое, — я перевел эту фразу на ахейский. — Ну, конечно же! Клеопатра! Я назову тебя Клеопатрой, дочь моя.

Глава 4

Год 2 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1174 года до н. э. Сифнос.

— Не Парфенон, но сойдет!

Это была первая мысль, что пришла мне в голову, когда все леса с храма были сняты, а на кровлю уложен последний лист свинца. У меня железа мало, а вот этого металла как дерьма за баней. Его вместе с серебром выплавляют.

Приземистый, тяжеловесный храм был слегка похож на классические образцы, но именно что похож. Ему недоставало той ажурной легкости, устремленной к небу, что получалась у более поздних греков. Да и крошечный он, едва ли метров на сто квадратных, если вычесть колоннаду. Потому-то и управились так быстро. Сотни людей трудились здесь бесплатно, приходя известку мешать и таскать камень, оставив мастерам лишь тонкую работу. Они хотели прикоснуться к великому, вкусив божественной благодати.

И вроде бы ничего особенного, а с другой стороны, тут и такого ни у кого нет, а потому стоявший рядом со мной Анхер раздувался от гордости и имел на это полное право. Это он привнес в архитектуру святилища египетские мотивы, сделав здание чуть более основательным и кряжистым, чем мне бы хотелось. Нет, храм по-своему даже красив. Он, вынесенный на каменный язык узкого мыса, обнимающего гавань, внушает немалый трепет. Храм прекрасно виден с моря. Это ведь дом бога. Сам Посейдон-Поседао живет здесь. Тот, кто не верит, может пришвартоваться в порту, заплатить пошлину, расторговаться на рынке, потому что без сифносской монеты здесь делать нечего, а потом зайти в храм и убедиться в этом лично.

Бог моря сидит в огромном кресле, с трезубцем в руке, и смотрит на ничтожного просителя ярко-голубыми глазами, сделанными из афганского лазурита. Глаза получились пронзительные и жуткие, великолепно сочетающиеся с устрашающим выражением лица. Очень знакомого лица, кстати. М-да… Даже меня пробрало, если честно, а что уж говорить про местных, испокон веков поклоняющихся ручьям, деревьям и камням особенно затейливой формы. Такая персонификация божества здесь в новинку, ведь ни на островах, ни в материковой Греции храмов нет. И жрецов нет. Не по карману нашей чахлой экономике содержать дармоедов, и по совместительству конкурентов за власть над умами. Богам тут молятся у каменных жертвенников, а жрецами считаются цари. И даже у жертвы предусмотрительно вырезается только бедро, а остальное съедается. Люди считают, что богу этого достаточно. Рачительный подход, ничего не скажешь.

— Награжу тебя, — повернулся я к Анхеру и ткнул в стену справа от входа. — Вот здесь высеки имена всех мастеров, кто храм строил, а в самом низу — имена горожан, которые помогали вам едой и трудом.

— Можно? — восторженно посмотрел на меня Анхер. — Мне будет дозволено на доме бога свое имя начертать?

— Я же тебе говорил, что ты будешь знаменит, как Имхотеп, — с самым серьезным лицом произнес я, зная, что этот парень немедля притащит к стене свою Нефрет, а та, не умея читать, будет гладить высеченные в камне буквы и восторженно смотреть на своего мужа.

— Великое дело сделано, — негромко произнес Гелен, который несколько месяцев из этого храма вообще не выходил. Он, наплевав на свой статус, таскал камень и подавал мастерам воду, проникшись грандиозностью замысла.

— Видение мне было, — негромко произнес я. — Бог Посейдон, повелевающий морем, открыл мне во сне, что в Аид люди после смерти не просто так попадают.

— А как? — жадно спросил Гелен, который даже рот приоткрыл, снедаемый любопытством.

— Понимаешь, братец, — увлек я его за локоть подальше от посторонних ушей. — Аид — он не таков, как мы его представляем. Мы вот считаем, что в подземном мире тоскливо и жутко, а это не так. Великие боги не могут хороших и дурных людей в одном месте после смерти собрать. Хорошим людям обеспечено доброе посмертие, а дурным — муки. Элизий — вот то место, куда попадут те, кто ведет праведную жизнь.

Я процитировал классика, с огромным трудом выковырнув из завалов памяти давно забытые строки. Кто бы знал, чего мне это стоило. Кое-что я, кажется, сам дописал, компенсируя дыры в воспоминаниях.

— Там человека легчайшая жизнь ожидает.

Нет ни дождя там, ни снега, ни бурь не бывает жестоких.

Вечно там Океан бодрящим дыханьем Зефира

Веет с дующим свистом, чтоб людям прохладу доставить.

— О-о-! — Гелен смотрел на меня округлившимися глазами и жадно внимал.

— Здесь, за отечество кто, сражаясь, раны прияли,

Кто непорочны остались, жрецы в течение жизни,

Кто — благочестны, пророки, вещая достойное Феба,

Изобретеньям искусным кто жизнь свою посвятили,

Память оставили кто в других о себе по заслугам…

На этом мои воспоминания иссякли полностью, но Гелен был нокаутирован. Он замер, глядя куда-то поверх моей головы, и повторял строки, написанные Гесиодом и Вергилием, выучив их с первого раза и навсегда. Тут вообще память у людей куда лучше, чем у моих современников, что были не в состоянии запомнить номер телефона. Рассказать какой-нибудь эпос длиной в сутки для ахейца или лувийца просто раз плюнуть.

— А люди дурные и порочные попадают в Тартар, где их ждут вечные муки, — заговорщицким тоном продолжил я.

— А что надо сделать, чтобы попасть в Элизий? — жадно спросил Гелен.

— Ну, для начала, нужно выполнять кое-какие заповеди, — небрежно продолжил я. — Их немного, всего десять. Вот, послушай. Почитай отца твоего и мать твою. Люби своих детей превыше себя самого. Не убивай, если на тебя не нападают. Не прелюбодействуй. Не кради. Не лги. Не желай ничего чужого. Не обижай гостя и того, кого шторм выбросил на берег, потому что он тоже гость, посланный богами. Не обижай хозяев дома, давших тебе приют, ибо эти узы священны. И самое главное! Почитай законную власть, ибо она от богов.

— Не понял, — растерянно посмотрел на меня Гелен. — Вот выбросило море на берег корабль с сидонцами. Их теперь не убивать и не грабить, что ли?

— Нет, — покачал я головой. — Дать приют и помочь собрать товар. Убивать всех чужаков подряд нельзя.

— Мне бы присесть, государь!

Гелен, не найдя места, умостился прямо на основании колонны, видно, парня ноги перестали держать. Лицо его приняло отстраненное выражение. Он переваривал свалившееся на него знание, а я загибал пальцы, припоминая первые четыре заповеди. Да, они точно не подходят. И кумиров мы возводим, и богов всуе поминаем, и день субботний для нас полнейшая абстракция. В общем, я пока решил обойтись шестью старыми, добавив четыре от себя. Здесь с чужаками совсем беда. Они испокон веков законной добычей считаются. Потому-то и ходят караваны, вооруженные до зубов. Потому-то пропадает бесследно любой корабль, выброшенный на берег гневом Посейдона. А ведь это, между прочим, очень вредно для международной торговли.

Без крепчайшего клея религии собрать новую державу у меня не получится ни за что. Да и мерзкие обычаи хананеев с их человеческими жертвами и ритуальной проституцией мне откровенно противны. Тут уже попытались как-то раз на жертвеннике младенца задушить, так я утопить этого дурака из Бейрута приказал. Едва успел собственный приказ отменить. Не поняли бы люди, а финикийцы начали бы обходить Сифнос стороной, считая меня опасным сумасшедшим, не чтящим богов. Тоньше нужно действовать, деликатней. Начнем с малого.

— Бог будет мне откровения посылать, — сказал я. — У нас в головах, братец, большая путаница. И имена богов отличаются, и отвечают они порой за одно и тоже. Надо порядок навести.

— Как это? — непонимающе глянул на меня Гелен.

— А вот так, — заговорщицки посмотрел на него я. — Ты ведь понял уже, что наш Тешуб, вавилонский Адад и ахейский Диво — это одна и та же сущность? А угаритяне зачем-то нашего Посейдона Йамму называют. А в Газзате его чтят как Дагона. Порядок, братец, нужен, порядок! И в делах, и в богах. Одни боги выше стоят, другие ниже. Одни торговле покровительствуют, другие — земледельцам, третьи — морякам. Дивонус вот вообще за одно только виноделие отвечает. Хорошо устроился, правда?

— Я понял, — прошептал Гелен. — Как же я слеп был.

— Вот и займись этим, — похлопал я Гелена по плечу. — Я почему-то уверен, что ты как жрец Посейдона тоже от него откровения получать будешь. Только ты мне их сначала расскажи, чтобы путаницы не вышло.

— Ты мне предлагаешь это самому придумать? — изумленно посмотрел он на меня.

— С ума сошел? — возмутился я. — Стой тут и жди откровения. То, что нам с тобой в голову придет, и есть божье послание. Неужели ты считаешь, что человек способен на подобное без воли богов? Ты мне смотри, не богохульствуй тут!

Я так и оставил этого парня стоящим с раскрытым ртом. Он, сложив руки, смотрел в лазуритовые глаза Посейдона и что-то шептал. Видимо, просил откровений. У меня времени просто в обрез. Стройную систему почитания богов и привязанную к ней мораль нужно было создать еще вчера. Иначе на этих жертвенниках так и будут резать ягнят и жечь их мясо. Недалекие товарищи с Ближнего Востока продолжат душить своих первенцев, а их дочери — отдаваться кому попало, считая это благочестивым поступком. В этом точно ничего хорошего нет. У нас тут, между прочим, гонорея известна, а антибиотиков нет и не предвидится.

— Проклятье! — остановился я. — Забыл сказать ему, чтобы прекратил по печени гадать. Он же в своем желании узнать будущее все поголовье овец на острове изведет. Ладно, в следующий раз скажу.

***

В то же самое время. Микены.

Хеленэ возлежала на пиршественном ложе в мегароне, где теперь царил совсем другой человек. В ее руках серебряный кубок, где розовым багрянцем переливается разбавленное вино. Она приехала сюда, чтобы решить те вопросы, которые обычно надлежит решать мужам. Но только не в этом случае.

Менелай в Спарте крепил стены и завозил припасы, готовясь к скорой войне, но женское сердце подсказало басилейе, что все может повернуться совсем по-другому. Она приказала подать повозку, взяла десяток воинов и рабыню для услуг в дороге, и поехала в гости к сестре. Кто ей мог запретить? Менелай? Да он, когда весть о смерти брата получил, стал похож на побитую собаку. Не сдюжить ему против мощи микенского войска, а собрать басилеев оказалось не так-то просто. Нестор и аркадяне зимуют на Эвбее, а остальные виновато отводят глаза в сторону. У них тут теперь хорошая торговля с новым ванаксом Энеем. Серебряные драхмы за оливковое масло и шерстяное полотно рекой текут. Им войны без надобности.

Непонятна оказалась ситуация в Аргосе. Там почему-то насмерть разругались неразлучные друзья Диомед и Сфенел, а значит, и Аргос не пойдет биться с Эгисфом. Менелай остался совсем один и теперь походил на загнанного зверя. Не ест, не спит, только пьет, колотит слуг и насилует крестьянок, вымещая зло на бессловесной черни. А еще Феано сбежала вместе с единственным законным сыном, отчего отважный воин выл, словно раненый волк. Эти бабы решили его доконать. Пару раз, будучи пьян, он наведался в покои Хеленэ, не обращая внимание на ее робкое сопротивление. Просто попользовался ей и ушел, словно малую нужду справил. Вот рыдала тогда басилейя, вспоминая жаркие ночи в Трое. Попустили боги ей немного женского счастья, она его теперь вовек не забудет.

— Я, сестрица, в тягости сейчас, — нарушила затянувшееся молчание Клитемнестра. — Через стольких лет бесплодия благословила-таки богиня.

— Да? — Хеленэ так удивилась, что поставила кубок на столик. — Добрая весть, сестра. Надо жертвы Великой матери принести. В твоих-то летах дитя зачать. Повезло тебе.

— Значит, угодны мы богам, родственница, — со значением нажал на последнее слово Эгисф. — Ты ведь родственница нам?

— Конечно, — уверенно посмотрела на него Хеленэ. — И муж мой — родня тебе и по жене, и по отцу. Не забывай об этом, царь.

— Я-то не забыл, — протянул Эгисф, криво усмехаясь. — Да только не я на войну басилеев толкаю. Скажи, Хеленэ, он чего добивается этим? Мне уже несколько царей вести принесли, что муженек твой на мятеж их зовет.

— Он за кровь мстить хочет, — прямо посмотрела на него Хеленэ. — Ты брата его убил.

— Это я его убила, — лениво ответила царица, и лежащие рядом с ней Лаодика и Хрисотемида побледнели и спрятали глаза. — Я, сестрица, с мужа своего бывшего за кровь дочери взыскала. Он любимую мою девочку, как овцу зарезал. Могла бы, так еще раз зарубила бы его.

— Значит, все-таки не врут слухи, — неверяще смотрела на сестру Хеленэ. — Менелай мой с порога вестников погнал, когда ему это принесли. На тебя, Эгисф, думает.

— Нет, — царь покачал головой, украшенной легкой проседью. –. Я своего двоюродного брата похоронил с честью. Его тело в царской гробнице лежит, как и подобает потомку великого рода. Пусть мой двоюродный брат Менелай приедет ко мне. Я богом Диво клянусь, что не держу на него обиды. Слишком много крови в нашей семье. Мы преломим с ним хлеб и будем вечно жить в мире. А что касается Агамемнона, то это жена моя месть свершила за убитую дочь. Она в своем праве была.

— Так, на то воля богов! — непонимающе смотрела на них Хеленэ. — Или я не понимаю чего-то…

— Не понимаешь, сестра, — зло оскалилась Клитемнестра. — Та девка, что твоему мужу постель грела, дарданка… Она это. Она слух пустила, чтобы Агамемнон убоялся жертву принести и поход остановил. Очень ей понравилось царицей в Спарте быть.

— Вот оно чего… — едва смогла выдохнуть Хеленэ. — Но тогда и правда Менелаю с тобой, Эгисф, воевать незачем. В крови той виновница есть.

— Она к хозяину своему под крыло убежала, — зло ответила Клитемнестра. — К тому, которому с самого начала служила.

— Да быть не может того, — уверенно ответила Хеленэ. — Ее же силой в этот дом привезли. Она нить сучила на рабской половине. А то, что родня дальняя Энею оказалась, так это просто совпадение. Жила я в той Вилусе. Да она меньше Арголиды в два раза. Там, куда ни плюнь, в родню попадешь.

— Точно тебе говорю, сестра, — убежденно ответила Клитемнестра. — Кто в той войне выиграл? Менелай твой, на котором от ран места живого нет, или Эней? Кому теперь муженек мой новый служит? Кому все цари Ахайи кланяются? Кто боится земли убитых владык разделить и собственный скот вернуть? Да он в свой теменос четверть Пелопоннеса забрал, когда басилеев запада приказал перебить.

— Во-о-от оно ка-а-ак, — Хеленэ сопоставила то, что узнала сейчас, с тем, что слышала еще в Трое, и помрачнела. По всему выходит, что Эней и Агамемнона с Ифигенией погубил, и большую часть своей же собственной родни. Пока троянцы с данайцами насмерть резались, он в сторонке стоял, а потом победу забрал себе.

— Ну что, теперь поняла? — с видом полнейшего превосходства посмотрела на нее Клитемнестра.

— Теперь поняла, — кивнула Хеленэ. — А где Электра? Почему ее за столом нет?

— Она под замком, — зло скривила полные губы Клитемнестра. — На хлебе и воде посидит, пока в ум не войдет. Ей отец-негодяй дороже, чем убитая сестра.

— Ясно, — кивнула Хеленэ. — В Аргосе что происходит? Я ночевала там в усадьбе Сфенела, не стала в город подниматься. Думала на обратном пути к Эгиалее, Диомедовой жене, заехать в гости, поболтать.

— Она не Диомедова теперь, — прыснула в мощный кулак Клитемнестра. — Она Кометова.

— Не поняла.

Хеленэ глупо захлопала ресницами, переводя взгляд с сестры на Эгисфа. Она думала, что это какая-то шутка, но нет. Клитемнестра от души веселится, а глаза ее мужа серьезны, словно два камня. В них даже искорки веселья нет.

— Пока Диомед в походе был, его жена с Кометом сошлась, сыном Сфенела, — пояснил Эгисф. — И жили они хорошо, и торговля началась просто на загляденье, а тут ни с того ни с сего Диомед возвратился. Его уже и не ждал никто. Все надеялись, что его прибьют под Троей. Ан нет, уцелел.

— И что дальше было? — не верила своим ушам Хеленэ.

— Да прогнала его Эгиалея, — расхохоталась Клитемнестра. — Родню свою подбила, а те и проводили ее муженька с честью. Проваливай, сказали, бродяга этолийский, к себе. У нас тут законный род правит.

— А Сфенел как же? — Хеленэ неверяще переводила взгляд с одного на другую. — Они ведь сколько лет друзья.

— А Сфенел промолчал, — глумливо усмехнулась Клитемнестра. — Диомед друг ему, а Комет — сын. Получается, оба царства Аргоса за его детьми останутся. Вот так он забыл и про дружбу, и про то, как вместе с Диомедом кровь проливал. Власть, сестрица, она на всех не делится. Эгиалея — дочь законного царя. Аргос за нее горой стоит, как Спарта за тебя. Тем более сейчас, когда такая торговля пошла.

— А чем ей Диомед стал вдруг немил? Хорошо ведь жили, — растерялась Хеленэ, но тут захохотал даже Эгисф.

— Ой, насмешила! Я не могу! Живот порвется сейчас! — всхлипывал царь, утирая проступившие слезы. — Ну вот не тебе такие вопросы задавать! В Арголиде что, все бабы с ума посходили? Или еще остались те, что в разуме? У вас всех промеж ног зудит, что ли?

— Не равняй меня с блудницами! Я себе мужа по сердцу избрала и ему верность хранила, — хмуро ответила Хеленэ, которая больше не притронулась ни к вину, ни к еде.

Она не могла дождаться, когда, наконец, закончится этот проклятый ужин. Как только упала ночь, она пошла к Царскому Кругу, где лежат усопшие повелители Микен. Она будет молиться, чтобы свершилась ее месть. За Париса убитого, за погубленную жизнь, за постылые ласки ненавистного мужа. Ночь, близость мертвых и жертвы вином и хлебом, — этого должно хватить. Не так часто молят о милости Эрину, дочь Тьмы.

— Богиня, прошу тебя, — шептала Хеленэ, поливая вином камни царских гробниц. — Дай свершиться священной мести. Прими жертвы мои. А если мало тебе будет, то и саму жизнь мою забери. Ни к чему она мне теперь. В Аид сойду бестрепетно, и даже там счастливей буду, чем здесь. Может, хоть в царстве скорби с любимым увижусь.

Глава 5

Год 2 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Милаванда.

Я стоял на крепостной стене и разглядывал окрестности. Роскошное место, лучшее из всех, что я видел. Рядом отличная бухта, река Меандр, самая полноводная в Малой Азии, и множество горных ручьев, питающих город и поля. На берегу Латмийского залива, который через тысячу лет исчезнет под наносами ила, и стоит Милаванда, будущий великий и славный Милет. Сейчас этот город не впечатляет. Крепостца шагов в триста диаметром, плотно застроенная домами жителей, каждый из которых имел свой участок за пределами города. Тут не прокормиться ремеслом. Оно понемногу приходит в упадок, как и торговля.

Гавань Милаванды, которую прикрывает от моря цепочка островов, когда-то была полна кораблей, а теперь она почти пуста. Нет гостей из Угарита, Кносса, Пилоса, Навплиона и Хелоса. Незачем сюда плыть, ведь тончайшая нить торгового пути, что идет из этого порта через города Арцавы до самой Хаттусы и Каркемиша, оборвана навсегда. Чтобы соединить ее снова, нужно воссоздать державу хеттов, а дикарей мушков и каска, опустошающих центр полуострова, истребить или загнать назад в горы. Некому это сделать, а я и мысли такой не имею. Пусть князья, разорвавшие на куски страну Хатти, сами с этим разбираются. У меня нет на это ни сил, ни охоты, ни нужды. Есть и попроще торговые пути.

Море, которое раскинулось передо мной безбрежной синевой, чисто от парусов. Не сезон, да и мало сейчас на море купцов. Города Ханаана разгромлены почти все, а будущая Финикия только-только оживает. Вот еще растут конкуренты на мою голову. Торговцы из Тира, Арвада, Библа, Сидона и Бейрута еще покажут себя, но пока что они только пытаются выжить в море, кишащем хищниками. Великолепная гавань Милаванды приняла едва ли пару купеческих кораблей. Остальные, стоящие здесь – мои. Они ждут, когда их столкнут в воду и отправят в путь.

Порт окружают домишки бедноты, глинобитные и каменные. Чем ближе к холму акрополя, тем теснее стоят дома, тем они больше и зажиточней. Это Нижний город, заселенный, как и везде, простонародьем. Узкие кривые улочки, плоские крыши и стены без окон. Тут строятся точно так же, как и везде. Фундамент из камня, а остальное - из высушенного на солнце кирпича, перекрытого деревянными балками. Дома лепятся тесно, словно пчелиные соты. Они как будто ищут защиты друг у друга. Защиты от таких как мы, сильных и наглых, приходящих с моря.

Милаванде, как фактории цены нет. Плодородная земля, много воды и порт, соединявший Аххиявву с Хаттусой, все это сделало завоевание города владыками Микен вопросом предрешенным. Им требовался торговый форпост, и они его получили, захватив крошечный кусочек страны Арцава. Они не пошли вглубь. Им это было просто не нужно. И мне не нужно тоже.

- А место ведь отличное! – не покривил я душой. – Особенно на той стороне залива, где река.

- Земля там просто на загляденье, государь, - согласился Абарис, а стоявшие позади таксиархи поддержали его одобрительным гулом.

- Паренек со мной приехал, - ответил я. – Обучен хорошо. Будет писцом здешним. Он обмер земли проведет. Князька здешнего...?

- Зарезали, господин! – преданно посмотрел на меня командир лучников Хуварани. – И его самого, и семью под нож пустили. Как ты и велел.

- Хорошо, - кивнул я. – Надо бы архонта здесь назначить. Сотники раненые есть?

- Есть, - нахмурился Абарис. – Нелею из второй сотни левую руку покалечило. Не может со щитом биться.

- Его оставим, - кивнул я. – Он толковый. Дадим ему двести плетров земли и рабов в награду.

Я был собой горд неимоверно, потому что придумал, наконец, систему мер и весов. Плетр – это почти что родные, привычные десять соток, девятьсот пятьдесят квадратных метров. Если здесь этой мерой пользовались без малого тысячу лет, то значит, она была удобна.

- Плетров? – недоуменно посмотрели на меня командиры, не разделявшие моих восторгов. – Это еще что такое?

- А вы думали, я отдыхал всю зиму? – усмехнулся я. – Я думал! Плетр – это десять тысяч квадратных пусов(1). Полтора пуса – это локоть. Шестьсот пусов – стадий. Поняли?

- Нет! – дружно замотали головами таксиархи. – Пус - это же стопа!

- Во! – я показал им подошву сандалии. – С моей ноги мерку сняли. Она в храме Посейдона храниться будет. А от нее остальные величины будут происходить. Так поняли?

- Нет! – снова помотали головами командиры. – Почему наш Поседао стал Посейдоном? И самое главное, сколько земли Нелей получит?

- Та-а-ак! – возвел я очи горе, решив проигнорировать первый вопрос. – Ну, чтобы вы поняли. Вавилонский ику, которым хетты тоже землю считают, равен трем с половиной плетрам. Один ику упряжка быков может вспахать за день. Значит, Нелей получит шестьдесят ику. То есть надел, равный тому, что одна упряжка быков сможет вспахать за пять дюжин дней.

- О-о-о! – раскрыли рты таксиархи. – Так чего ты сразу не сказал, государь? Всю голову нам этими плетрами забил. Давай землю в ику считать! Так ведь любой дурак поймет. Прямо как мы сейчас.

- У нас дюжину таких ику называют «поле», - почесал голову родосец Пеллагон. – Богатым наделом считается. Только сам царь может столько земли пожаловать.

- А у нас кто сколько сможет у соседей отбить, тот стольким и владеет, - ухмыльнулся фракиец Сардок. – Цари пробуют порядок навести, да только без толку все.

- А нам нельзя вместо Нелея архонтами стать? – жадно посмотрели на меня командиры, и я даже растерялся. Елки-палки! Я ведь им ничего не дал! А так нельзя.

- Вы тоже свои наделы получите, - небрежно сказал я. – Думали, я про вас забыл? Четыреста плетров лучшей земли у хорошего ручья, с оливами и садом. И сто плетров земли похуже, под пастбище.

- Да-а! – заорали они в восторге, хлопая друг друга по плечам.

Теперь они уже ничего не имели против плетров. Воины поняли главное: они богатые люди, которым не грозит голодная смерть. Только вот условием богатства станет беспрекословная преданность лично мне. Любой, кто захватит Милаванду, отберет у них землю тут же.

- Это имение у вас будет, пока живы вы и ваши жены, - предупредил я их. – Дети пусть сами свою землю зарабатывают.

- Да и ладно, - легкомысленно согласились таксиархи, не понимая, что только что смогли изменить мир. – Пусть тоже попотеют.

Я возьму за основу порядки, которые сейчас приняты в Микенах и у хеттов, и немножко добавлю от себя. Вся земля будет считаться собственностью царя, а остальные станут ее арендовать. Даже гекветы, царские вельможи, и сельские общины. Свободной продажи земли, как в Вавилонии, мне даром не надо. Это неизбежно приведет к концентрации ее в руках определенных людей или храмов, как в Египте, где фараон просто нищий по сравнению со своими жрецами.

- У нас воинов увечных два десятка, государь, - сказал вдруг Абарис. – У кого рука, у кого нога… Что делать будем с ними?

- Кашеварами в войско возьмем, - не раздумывал я ни секунды, - и в обоз, с сохранением жалования. Как срок выслужат, дадим работу по силам в страже или в порту. И участки выделим, урожай с которых на их пропитание пойдет.

Грех так говорить, но увечный воин в это время – редкость невероятная. Тут люди или выздоравливают, или умирают, а калеки и вовсе не нужны никому. Считается, что они неугодны богам, раз не смогли ни победить, ни погибнуть с честью. Жуткая судьба у этих людей. А вот у меня их аж двадцать человек скопилось. Таких, кто жив остался, а сражаться не может.

- Бунт будет, государь, - отвел глаза в сторону Абарис. – Богатеи здешние нипочем своей земли не уступят.

- А с чего ты взял, что это их земля? – нехорошо так усмехнулся я. – Это теперь моя земля. Хора(2) Милаванды будет переделена. Я заберу в свой теменос пятую часть как военную добычу, еще пятую часть отдадим воинам, вышедшим в отставку, а остальное мои писцы разделят заново.

- Так чего стоим, благородные? – зло усмехнулся Абарис и повернулся к товарищам. – Нам было велено город сохранить, и мы его сохранили. Из мастеров ни одному даже юшку из носа не пустили. Ни одну бабу не тронули. Ты, государь, даже не представляешь, чего мне это стоило.Воинов здешних мы перебили, а семьи-то их здесь живут. И это они теперь нашу землю занимают.

- Продать их нужно, и подальше отсюда, - намекнул я. – Со мной тамкары приплыли. Они их на Родосе пристроят. У вас три дня… Потом мы уходим.

Жестоко? Возможно. Только вот пощадить детей элиты, перебитой при штурме, оставить им землю и скот… Да полным дураком надо быть. Они, пользуясь своим богатством, неизбежно будут мутить воду, интриговать и устраивать мятежи. Я не стану совершать такой ошибки. Вся элита в этой земле будет собрана из моих воинов. И я не позволю даже самым близким своим людям обрасти огромными земельными латифундиями. Их имения будут разбросаны по всей державе, за целостность которой они станут биться изо всех сил. Такой вот у меня хитрый план. Я спустился со стены, попав в мешанину узких улочек и тесно жмущихся друг к другу кирпичных домов, из которых уже тащили на улицу воющих баб и плачущих детей.

- Да что же я творю? – прошептали вдруг мои губы.

Неужели простая целесообразность и понимание того, что случится потом, убивает во мне человека? Наверное, да. Сердце сжимается от жалости, а я стою и не мешаю воинам делать их дело. Семьи здешней знати волокут в порт, к кораблям, их добро пойдет в общий котел и будет разделено по обычаю, а их земли попадут в мой личный теменос. И только я приму решение, кому и чем тут владеть. Такая вот начинается здесь жизнь, и совсем не факт, что она будет хуже прежней. Здесь можно пустить под запашку и сады куда больше земли, чем сейчас, ведь Меандр глубок и быстр. И это единственное место из всех моих владений, где можно поставить водяные колеса. А неописуемое множество ручьев в горах позволит разместить там мельницы и кузни с водяным приводом. Стоит ли жалеть несколько десятков баб с детьми ради такого? И я отвернулся, будучи не в силах совладать с болью в сердце, которое еще не успело окаменеть. Я завидую таким, как Абарис, Одиссей и Кноссо. Они уже родились с камнем в груди. Мне до них еще далеко.

Дворец местного царя оказался значительно больше и удобнее, чем тот, что был у меня на Сифносе, и я глубоко задумался. Я ведь так и не решил до конца, где именно осяду. С одной стороны, Милаванда – это плодородные земли и путь вглубь Азии, а с другой – на кой черт мне этот путь нужен? В этой самой Азии сейчас творится натуральный апокалипсис, в котором рубятся кочевники и мелкие княжества, на которые рассыпалась держава хеттов. Осесть на Кипре, конечно, куда выгодней и безопасней. Я планирую взять под контроль море, а Кипр – это то самое место, куда будут сходиться потоки товаров из Аххиявы, Финикии, Аравии, Египта и Вавилонии. И медь! Медь всему голова. В окрестностях Энгоми чудовищно богатые рудники. Только вот плодородных долин на Кипре всего одна – Месаория, и она довольно засушлива.

Собственно, на весь огромный остров единственная нормальная река – Педиеос, на которой и стоит город Энгоми, но она превращается летом в едва заметный ручеек. Остальные и вовсе пересыхают. В общем, с точки зрения сельского хозяйства Кипр – слабое подобие Милаванды или Македонии, а о водяных колесах и мельницах придется забыть. Хотя… Римляне же как-то умудрялись снабжать города водой. Акведуки строили, трубопроводы прокладывали. Там ведь даже бани были. А я чем хуже? Я тоже баню хочу. Решено! На Кипр! А этот дворец пусть станет чем-то вроде областной администрации и резиденцией здешнего архонта. Бывший воин, выросший в хижине, сплетенной из лозы, это заслужил. Вот он, стоит передо мной и преданно поедает глазами. Я кивнул ему, сделав вид, что только что заметил.

Нелей, один из сотников фаланги, кисть которого после ранения почти не гнулась, склонил голову. Мужику и тридцати нет, а он покрыт шрамами с головы до пят. Вырезанные стрелы, след от удара копья, длинные рубцы от кинжала, а теперь вот камень раздробил кости на левой руке. Держать щит он больше не может, пальцы едва гнутся. Рядом с ним стоит юноша лет шестнадцати, сын гончара с Сифноса, отмеченный мной за цепкий ум и необыкновенную память. Его зовут Терон, что значит крепкий, выносливый. Но, вопреки имени, он не крепок и не вынослив. Напротив, он щуплый и худой до того, что даже сытная кормежка в школе не смогла этого исправить. Я хотел его наставником сделать, но растущая держава требует грамотных людей. И верных, таких, как он. Терон, не раздумывая, присягнул Морскому богу, навсегда попрощался с родными и сел на мой корабль. Теперь тут его дом. Или там, где я ему прикажу.

- Итак, - сказал я. – Ты, Нелей. Я оставлю тебе сотню воинов. Мало, знаю. Остальных наберешь на месте. И не из воинских семей. Бери пастухов, беженцев с востока и даже беглых рабов. Мне все равно, кого ты возьмешь, лишь бы яйца имели. Твоя личная сотня станет получать жалование серебром, остальным за службу дадим землю. Пять сотен пока будет достаточно. Как только наберешь воинов, начнешь передел земли. Ты, Терон, за это отвечаешь. Земли будем выделять только общинам. Разбить всю хору на дамосы(3) и закрепить их границы. Владения покойного царя, храмов и знати переходят в мой теменос. Воинов селите вокруг города. Если кого-то придется согнать для этого с земли – сгоните, но отправьте в какую-нибудь деревню, чтобы с голоду не помер. Если горожанин не занимается ремеслом и не нужен здесь – выселяйте его в Нижний город. Оставьте за стеной здесь только лучших мастеров, купцов и воинов.

- Завоет народец, государь! – смело взглянул на меня новый архонт.

- Я же тебе сказал, воинов сначала набери, - усмехнулся я. – И тогда плевать на их вой. Помни, что здесь потом отставники из войска жить будут. Для них пятую часть земли нужно застолбить. Ее заселите рабами-арендаторами. Их вам привезут мои тамкары.

- Как это? – не поняли мои чиновники. – Так рабами или арендаторами?

- Рабы мне невыгодны, - пояснил я. – Человек должен на себя работать и стремиться сделать как можно больше и лучше. Если у человека отнимать все, то и ему и трудиться незачем.

- Тогда это как бы не совсем раб получается, - почесал затылок Нелей.

- Колон, - подсказал я. – Такой человек называется колон. Он будет арендовать землю и отдавать половину урожая. Свободные крестьяне будут отдавать четверть. Вопросы?

- Много вопросов, господин, - несмело улыбнулся мой новый писец. – Я их даже на дощечке записал. Разрешите?

- Давай, - махнул я, а потом взглянул на Нелея, который несмело поднял руку. – Ты что-то хотел?

- Господин! – просительно посмотрел на меня архонт. – Жениться бы мне. Я тут вдовушку справную приглядел. Дозволите жениться-то?

- Не дозволю, - покачал я головой. – Приеду сюда через полгода. Если все дела будут в порядке, отдам тебе в жены дочь самого царя Париамы, а не какую-то там вдову. И приданое за нее хорошее получишь. Родней моей станешь по жене. Согласен?

- Да! – выкрикнул находящийся на грани обморока сотник. Про свою зазнобу он уже и думать забыл. Ну а что? Мне же нужно табун незамужних родственниц за перспективных людей пристроить, а такие связи здесь куда крепче, чем какая-то присяга.

Дел по горло. Нужно идти на Родос и в Угарит, пока стоит хорошая погода, а ведь за дверью ждет делегация местных купцов. Они тоже от меня чего-то хотят. Наверное, ждут справедливого суда, снижения податей и свободной торговли в Египте, Трое и Микенах. А вот фиг им! Это только для моих тамкаров. Придется пару часов слушать вопли и униженные просьбы, после чего мы с ними договоримся, и они перейдут в подчинение Купеческой гильдии, которую я хочу, наконец, устроить. У меня уже сил никаких нет вручную регулировать торговлю на огромных пространствах Великого Моря. Я занимаюсь этим на бегу, между делом, отдыхая дома после военных походов. Да и, откровенно говоря, разбираюсь я в этом на порядок хуже, чем Рапану и купцы из Угарита, осевшие на Сифносе.

Я отлично понимаю, что сшиваю на живую нитку совершенно разные земли, а государство мое рассыплется в прах после первого же дуновения ветерка. Чтобы этого не случилось, мне нужно закончить завоевания, остановиться и начать методичный, каждодневный труд правителя. Нужно выстраивать чиновничью вертикаль, истреблять пиратов, предложить заработок бывшим пиратам, сделать так, чтобы купцы могли заработать, не занимаясь пиратством. А еще нужно поселить в сознании людей крайне непривычную мысль, что пиратство – это не законный заработок на море, а преступление, за которое неизбежно последует жесткое наказание… Тьфу ты! На войну хочу. Там все куда проще.

Пока без войны никак. Мне позарез нужен Кипр. Именно там будут сходиться все нити Царской дороги, которой я, как паутиной, опутаю весь обитаемый мир.

1 Пус (πούς) – стопа. Древнегреческая мера длины, которая иногда ошибочно называется футом. Аттический пус (а потом римский «пес») – 29,6 см, что соответствует 45-му размеру обуви.

2 Хора – земельные угодья античного полиса. В Милете хора составляла около 1000 квадратных километров, из которых только 10-15 процентов составляли леса и болота, а остальное входило в сельскохозяйственный оборот. Термин «хора» - явный анахронизм для этого времени, его ввел главный герой как элемент прогрессорства.

3 Дамос – сельская община микенского периода, подчиненная дворцу. Управлялась старостами-коретерами. В отличие от более поздней античной деревенской общины, которая называлась «кома», имела куда меньше прав и не являлась политической единицей. Дамосы обрабатывали землю, платили подати и давали людей на общественные работы. Как уже упоминалось, демократии античного извода в это время еще нет, и дамос – это земледельческая община, схожая по многим признакам с такими же общинами в Вавилонии и Египте.

Глава 6

В то же самое время. Вавилон.

Столица четырех сторон света, центр мира, где только и живут истинные люди, снова расцвел после десятилетий войн и неурядиц. Но вот расцвет этот был какой-то робкий и торопливый, похожий на пустыню после дождя. Песчаные барханы, впитавшие нежданную влагу, покрываются зеленью и цветами, а уже через пару недель на этом месте ветер вновь переносит тучи песка, словно и не было ничего. Великий царь Мардук-апла-иддин, который только что занял престол, по слухам, был юношей недалеким и слабым. И лишь милость могущественного родственника, эламского(1) царя-воина Шутрук-Наххунте, держала в равновесии мир Междуречья. И торговлю тоже держал он, контролируя поставки лазурита и олова с далекого востока. Мало стало и того, и другого, и цены сильно выросли, но пока что тонкие ручейки караванов шли сюда через Сузы, питая торговлю всей Вавилонии.

Война! Здесь будет большая война. Так сказал господин, а господину Кулли верил безоговорочно. Было ему видение у жертвенника Морского бога, что со смертью царя Мардук-аппла-иддина закончится недолгий период процветания. Ассирийцы, хищники севера, понемногу расправляющие крылья, и орды горцев с востока сметут Вавилон, и даже золотую статую бога Мардука увезут из священного храма Эсагила, погрузив все Междуречье в ужас и плач.

- Бр-р! Избавь бог Энлиль от такой напасти! – Кулли даже плечами передернул, словно ему было холодно. Хотя холодно ему вовсе не было. Погода стояла на редкость приятная, без иссушающей летней жары. Практичный купец бога Энлиля почитал превыше Мардука, ведь точно так же поступали цари-касситы(2). Никаких личных претензий у него к Мардуку не было, Кулли всего лишь подстраивался под реальную жизнь. Раз цари его почитают, то и ему не вредно будет. Впрочем, как и все торговцам, Кулли поклонялся богу Набу, дарующему свою милость купцам и грамотеям. Его храм Э-ур-ме-имина, «Дом, собирающий все судьбы», находился в самом центре Вавилона, неподалеку от царского дворца и Эсагилы. Кулли непременно зайдет туда, чтобы ученый жрец погадал ему по печени жертвенного барана. Верное дело! Так отец, дед и прадед поступали. Не будет счастья в дороге, если не узнать волю богов. Кулли очень удачно проскочил родной Сиппар, где его ждет не дождется любимая женушка и ее озверевшая от неслыханных убытков родня. Если Кулли хоть что-то понимал в почитании богов, то милосердные жрецы содрали с его второй половины все до сикля, включая проценты. А поскольку у нее таких денег точно нет, то пришлось раскошелиться тестю и его сыновьям.

- М-да, - поежился Кулли. - Удача на обратном пути мне точно не помешает.

Кулли вертел головой по сторонам, толкаясь среди торговцев и мастеров. Он подходил к прилавкам, смотрел товар и запоминал цены. Он придирчиво щупал ткани, груди юных рабынь и круги овечьего сыра. А еще прикидывал вес мешков с финиками. Лучше нет в дороге еды. Он прикупит обязательно несколько штук. Неплохи и здешние ковры. Шерсть из Хайясы сейчас поступает с трудом, зато баранов много в Ассирии, которая тащит сюда пряжу в огромных количествах. Кулли потом повезет отсюда ковры. Их тоже будут охотно брать, особенно в богатых домах на севере, где зимой холодно ногам даже на каменных полах дворцов.

Купец с головой окунулся в суету рынка, что раскинулся прямо на берегу Евфрата, аккурат у моста, за второй крепостной стеной. Сейчас все вокруг покрыто сочной зеленью, и он наслаждался каждым вдохом. Нет лучше времени, чем это, когда распустилась молодая листва. Он знал, что не пройдет и месяца, как иссушающая жара превратит все вокруг в желто-серую пустошь, плавающую в море солнечного огня. Тогда днем на рынке не будет ни души. Он оживет ближе к вечеру, когда спадет лютый дневной зной.

Кулли уже присмотрел, что будет брать. Этот поход должен стать пробным, господин не ждет от него особенной прибыли. Но вот Кулли по праву гордился собой. Синий камень, который господин называл лазуритом, и жемчуг из страны Дильмун(3) с лихвой перекроют затраты на поездку, если привезти их в Египет. Кулли взял с собой несколько мин золотых слитков, весом в сикль каждый. Места они занимают немного, и они всегда при нем, в поясе, которым туго обмотано его тщедушное тело. Постоянно при нем и охрана из пяти критян, обступивших хозяина со всех сторон. Совсем нелишне в такой толчее.

- Не помешает помолиться Иштар, - обратился Кулли к командиру своей стражи. – Мы давно в пути. А тебе, Унака-ан, обязательно нужно богине войны поклониться.

- Мне бы по бабам, - мрачно ответил тот. – И моим парням тоже…

- Ну а я тебя куда веду? – непонимающе посмотрел на него. – Мы идем в Дом Иштар, к северным воротам. Там баб столько, что глаза разбегаются.

Пыльная улица(4), застроенная тесно жмущимися друг к другу домишками, с каждым кварталом становилась все шире. Выше и роскошней становились дома, пока в кварталах Кадингирра и Эриду они не превратились в настоящие дворцы с колоннами, с львиными статуями у входов и цветущими садами, разбитыми на высоких террасах. Сам Мардук-аппла-иддин, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь Кар-Дуниаша, любимец Энлиля и Шамаша, жил неподалеку. Они идут правильно. Вот же ведь чудовищный зиккурат Этеменанки подпирает небо своей громадой. Храм Иштар недалеко от него, прямо у ворот, ведущих в родной Сиппар, будь он неладен.

- Эй, хозяин, - критянин потянул Кулли за локоть. – А почему в этом городе все двери красные?

- Чтобы злых духов отпугивать, - пояснил купец и устремился к приземистому зданию с колоннами, выложенными глазурованной плиткой.

Храм этот своего зиккурата не имел, но был почитаем всеми горожанами, ведь Иштар – покровительница города, дарующая любовь и новую жизнь. Двор Церемоний, выложенный кирпичом, вел в главный зал, где стоял жертвенник и бронзовая статуя. Вход туда охраняли фигуры львов и драконов-мухшушей. Кулли вошел и поклонился пугливо, боясь взглянуть в глаза Богини, сделанные из лазурита. Обнаженная фигура с птичьими лапами вместо ступней, и крылья, сложенные за спиной, пугали его не на шутку.

- Госпожа любви! Звезда утренняя! Та, что пробуждает страсть! Прими подношение мое! - пробормотал он и положил в массивный жертвенник несколько драхм. – Дай легкой дороги! Всели мужество в этих воинов!

- Так где тут бабы-то? – вывел его из состояния транса критянин Унака-ан, чье имя переводилось как «рожденный луной».

- А? – вздрогнул купец, который прилип взглядом к бесконечной синеве глаз богини любви. – Да вон там! – ткнул он в коридор, выходивший из зала, и со знанием дела пояснил. - Там жрицы живут, но могут и горожанки прийти. Они должны священную службу сослужить, прежде чем замуж выйти. У таких головы веревкой повязаны. Пока службу не сослужат, домой уйти не могут. Самые уродливые по году сидят, пока над ними не сжалится кто-нибудь. Гы-гы… Хотя… есть и такие, которые сюда каждую неделю бегают. Очень почитают богиню, их от священной службы просто за уши не оторвать.

- И что, таких замуж берут? – не поверили критяне.

- Берут, - пожал плечами Кулли. – Они тоже люди, и закон защищает их так же, как всех остальных. Правда, мне отец покойный такое наставление давал: «Не женись на проститутке, у которой мужей много, на Иштар-женщине, которая посвящена богу. Когда у тебя беда, она не поддержит тебя, когда у тебя спор, она будет насмешницей»(5).

- Блудливая баба есть блудливая баба. Все они такие, - понимающе покачали головами критяне, а потом выпучили глаза. – Эт-то еще что такое?

Кулли оглянулся и остолбенел. И впрямь, посмотреть было на что. В Вавилоне не приветствовали поклонение Иштар как богине войны, как это делали в Ассирии, но и публичных оргий, как в шумерском Уруке, не устраивали тоже. Южане превозносили Богиню превыше всех, и в почитании ее не знали ни удержу, ни меры. Просвещенные вавилонские цари боролись с их религиозным безумием, но пока получалось плохо.

- Богиня, прими мой дар! И службу мою прими!

Всклокоченный, худой мужик сбросил с себя набедренную повязку и надел женское платье. Он застыл, с восторгом глядя на статую, и затянул гимн, протягивая к ней руки.

- О Иштар, звезда утра, светлая, как огонь! Ты – львица, никто не устоит перед тобой! Ты – любовь, ты – война, ты – жизнь и смерть!

Его окружили евнухи, вышедшие из соседнего зала. Их обрюзгшие, одутловатые лица осветились радостными улыбками. Мужика взяли под руки и увели куда-то.

- Ты куда нас притащил? – процедил Унака-ан, который вдруг узнал, что здесь во имя богини можно и с мужиком переспать. Точнее, с тем, кто был когда-то мужиком. – Где нормальные бабы?

- Да в любой таверне за стеной! – крикнул в сердцах Кулли. – Я вас сюда привел, чтобы Богиня в боях удачи дала. А вы… Проваливайте отсюда, не гневите Госпожу битвы! На постоялом дворе встретимся.

- Пошли отсюда, парни, - презрительно сплюнул критянин, а Кулли пошел в узкий коридор, где увидел множество дверей, за каждой из которых его ждала прелестница, о которой он мечтал все долгие недели, что шел сюда от Угарита.

- Та-ак! – он, предвкушая веселье, открыл первую дверь и тут же закрыл ее, пытаясь сдержать биение сердца. – Нет! Это два кувшина вина надо выпить. Не меньше!

Он прошел дальше по коридору и открыл следующую дверь. Ее он тоже захлопнул, едва успев увернуться от жадной женской ручки, которая чуть было не схватила его за хитон и не втащила внутрь. Кулли привалился к двери спиной, и вовремя. На деревянное полотно посыпались яростные удары, а из комнаты раздались возмущенные вопли.

- Ты куда пошел? А ну, вернись, сволочь! Чтоб у тебя мужской корень отвалился! Чтоб засохло твое поле, а молния сожгла финиковые пальмы. Чтоб тебя никогда не пустили за медную стену(6)! Немедленно иди сюда, негодяй, и возьми меня! Открывай дверь, трус несчастный!

- Да провались ты, страхолюдина, - ответил ей Кулли, из последних сил держа дверь, которая содрогалась под могучими ударами. – Я не для того месяц по пескам шел, чтобы спать с той, кто будет потом сниться мне в кошмарах. Да я скорее демона Намтара возьму на ложе, чем тебя.

- Сын рабыни, не знающий своего отца! - надрывалась за дверью прелестница. - Чтоб боги отвернулись от тебя! Умри позорной смертью, и пусть твой дух вечно мучается на берегу священной реки Хубур! Пусть все семь ворот Подземного царства будут закрыты для тебя! Пусть лодочник Хумут-Табала бьет тебя своим веслом до скончания веков! Прямо по мужскому корню бьет, которого у тебя нет! Слышишь ты, мужеложец, подставляющий свой тощий зад за глоток пива!

- Да чтоб ты сдохла, негодная баба! – с трудом сохраняя достоинство, ответил ей Кулли. – Что я тебе сделал-то, чтобы таких проклятий удостоиться?

- Проклятий? – взвыли за дверью. – Да ты еще не слышал моих проклятий! Чтоб ты остался непогребенным, негодяй! Чтобы твой труп исклевали птицы, а душа превратилась в ненасытного демона-уттуку! Ты, выкидыш гиены, помесь эламского мула и скорпиона из западной пустыни! Мучиться тебе после смерти без загробных жертв! Жрать тебе в Подземном мире прах и глину, чумное ты отродье бога Нергала! Убей тебя Адад своей молнией! Чтоб твоё имя было забыто!

- А вот сейчас обидно было! – вскинулся Кулли.

Забвение после смерти – нет хуже судьбы для истово верующего вавилонянина. И нет хуже пожелания. Впрочем, напор на дверь ослаб, и за ней послышался жалобный плач.

- Сжалься надо мной, добрый господин, - услышал купец дрожащий голос, а потом за дверью раздались всхлипы. - Я же домой хочу! Третий месяц тут сижу. А меня жених ждет.

- Да мне твой жених должен теперь! – ухмыльнулся Кулли. – Он сам своего счастья не знает. Еще день проведет без лицезрения твоей красоты.

- У меня отец в лавке один, - слышал Кулли причитания за дверью. – А он старенький. Лавка-то на мне. Он думал, замуж меня выдаст, так хоть зять помогать будет. А я тут сижу и сижу-у, - причитания перешли в горький, полный душевной боли плач.

- А чем торгуете-то? – пустого любопытства ради спросил Кулли, который дверь не бросал, подозревая в происходящем коварный план по отвлечению его внимания. Видят боги, безутешная невеста возьмет его силой, навсегда растоптав мужскую гордость. Кулли по достоинству оценил мощь ее ударов, а потому в возможностях дамы за дверью не обманывался ничуть. Хрупкая девушка, истомленная священным служением, его в бараний рог согнет.

- Синий камень и олово, - ответила дама за дверью всхлипывая. – Еще медь есть.

- Откуда медь возите? – навострил уши Кулли.

- Раньше из страны Маган(7) братья возили, - ответила девушка, и слез в ее голосе не было слышно вовсе. Голос ее теперь деловит и сух, словно арамейская пустыня. – Но сейчас там меди мало стало, и дорогая она. Братья на восток ходят. Оттуда синий камень везут и олово. Медь по дороге в Сузах берут, там ее много.

- А какой дорогой они за оловом ходят? – вкрадчиво поинтересовался Кулли.

- А может тебе золота прямо в заплечный мешок отсыпать? – послышался насмешливый голос. – Ты, чужак, меня за полную дуру принял?

- А если я твоему отцу дешевой меди с Кипра привезу? – спросил ее Кулли. – А еще железных ножей, мотыг и наконечников копий?

- Любой объем возьмем, – не задумываясь, ответила девушка. – И доплатим тридцатую часть сверху, если ты только нам весь товар отдашь.

- Двадцатую! – азартно заявил Кулли. – И только вы с отцом получите весь груз. Оплата оловом и синим камнем!

- Договоримся, - ответила девушка за дверью после некоторого раздумья. – Надо твой товар смотреть. Железо сюда из Хайясы везут. Бывает, дрянь дрянью притащат, а не железо. Шлак прямо кусками отваливается.

- Козочка моя! – купец широко распахнул дверь в скромную каморку, где из мебели стояло только ложе, накрытое тощим тюфяком. – Дядя Кулли сейчас сделает из тебя благочестивую женщину, с которой не стыдно заключить брачный договор… Кстати, ты уже заключила договор?

- Еще бы! – презрительно фыркнула девушка, к которой Кулли не на шутку воспылал страстью. – Жених мой безродный, из приказчиков-мушкенов(8). Полной дурой надо быть, чтобы за такого без брачного договора выйти. Договор у меня, почтенный, на пяти табличках, и заверен, как должно. Там каждый моток ниток перечислен, что моим имуществом после развода останется. Я мужа в любой момент могу из дома выгнать, а вот если он со мной разведется, то такой штраф заплатит, что до следующего потопа отрабатывать будет. У меня к тому договору десять свидетелей из хороших родов имеются, да еще и царский писец-тупшарру свою печать приложил. Если муженек мой даже воздух испортит без разрешения, я его воронам скормлю, и в своем праве буду.

- Ах, какая женщина! Да где ты была всю мою жизнь? – восхитился купец, сердце которого растаяло как снег на весеннем солнце. Он видел снег и лед в горах Тавра.

- Видишь! А ты не хотел со мной на ложе лечь, - хмыкнула красота неописуемая. – Даже уговаривать пришлось.

- Так, - деловито произнес Кулли, бросая ей в подол несколько драхм. – Священное серебро Богине уплачено. Ложись! Делаем все по-быстрому и идем к твоему почтенному отцу, обсудим серьезные вопросы.

- Я же сказала, - усмехнулась девушка, неумело устраиваясь на ложе, - отец у меня старенький совсем, у него ноги больные. Серьезные дела со мной обсуждать будешь. Я в лавке дела веду.

А ведь она и не страшная совсем, - думал Кулли, любуясь крючковатым носом, совиными глазами и мышиными хвостиками там, где у нормальной женщины должны быть косы. – Моя-то стерва куда страшнее была. А ругается как! Просто хвалебный гимн Богине, а не ругань. Хороша-а!

Купец взгромоздился на девушку, задрал подол длинного платья и приступил к делу, не обращая внимания на ее ойканье. Да и зачем бы ему это? Славить Иштар – это не служанку трактирную оприходовать. Это дело благочестивое, к нему со всей ответственностью подойти нужно. И тут Кулли, не ожидая от себя ничего подобного, вдруг заявил.

- За меня замуж пойдешь? – он остановился в самый ответственный момент. – Я хорошего рода. Из авилумов Сиппара, не мушкен какой-нибудь.

- Может, имя мое сначала спросишь? – хмыкнула прелестница. – Продолжай, почтенный. Как свое дело закончишь, обсудим. Если у тебя нет ничего, то ты мне даром не нужен. У меня один нищий жених уже имеется, а второй мне ни к чему. Сикль к сиклю собираться должен. А если ты серебра заработать не можешь, то зачем мне свою достопочтенную кровь с твоей дурной мешать. Только уважаемых предков гневить глупостью.

- Какая женщина! – в очередной раз подумал Кулли, занявшись девушкой со всем своим нерастраченным пылом. Тертый, битый жизнью купец, кажется, влюбился как мальчишка, впервые в жизни. И тут он произнес фразу, которой сам от себя не только не ожидал, но даже и не подозревал, что вообще способен ее произнести.

- Я твоему жениху сам отступное выплачу.

- Так вот она какая, истинная любовь, - услышал он растерянный голос своей ненаглядной. – Благословила-таки богиня, дошли до нее мои молитвы. Ну, раз так, то согласна я замуж пойти. Может, познакомимся для начала…?

1 Элам – страна на юго-западе современного Ирана. Столица Сузы (совр. Шуш). В описываемое время находился на пике могущества.

2 Касситы – кочевое племя, жившее севернее Элама. Завоевали Вавилонию и стали ее воинской элитой.

3 Страна Дильмун – архипелаг Бахрейн. Рай в верованиях шумеров. Особенно богатых и знатных люди хоронили именно там. Также Дильмун – источник жемчуга. Там его и сейчас добывают.

4 Знаменитой Дороги Процессий, выложенной цветными кирпичами и окруженной мозаиками, в это время еще не было. Касситский Вавилон вовсе не был чудом архитектуры. Напротив, он был весьма незатейлив по сравнению с временами перед персидским завоеванием.

5 Наставление отца сыну, записанное на глиняной табличке. Ориентировочно 2200 год до н.э.

6 Вавилонский Подземный мир находился под плоской Землей. Его окружала медная стена с семью воротами и река смерти – Хубур. Там тоже, как и у греков, работал бессмертный перевозчик. Это было мрачное место, где грешники и праведники обитали вместе и питались прахом и глиной. Если родственники не приносили поминальные жертвы, то дух в загробном мире голодал. Цари, жрецы и богачи чувствовали там себя гораздо лучше простонародья.

7 Маган – современный Оман. Основным источником легкодоступной меди был именно он и территория эмирата Абу-Даби. К описываемому времени эти месторождения сильно истощились, как и месторождения олова в горах Тавра (Хеттское царство). Это усугубило кризисные явления, связанные с засухой.

8 Мушкены – неполноправные, но свободные жители Вавилонии. Полноправные мужи, авилумы, стояли выше по социальной лестнице.