"Сеть"

Глава 1

Глава 1. Стук в дверь

Паяльник прожёг ещё одну дыру в термозащитной плёнке. Артём чертыхнулся, отложил его и долго смотрел на то, что полчаса назад было сервоприводом, а теперь стало куском пластика с оплавленными контактами.

Третий за неделю.

Он откинулся на спинку кресла — единственного целого предмета в гараже, переоборудованном под мастерскую. Всё остальное было либо оборудованием, либо мусором. Стеллажи с деталями, станок, три монитора на кронштейнах, гирлянда проводов под потолком. Пахло канифолью и остывшим металлом. Окно Артём заколотил фанерой после того, как в марте по соседству разнесло трансформаторную будку — то ли диверсия, то ли «наработка» одной из соревнующихся за кубанские ресурсы корпораций. Разницы уже не было.

Экзоскелет висел на раме посреди гаража, как туша на крюках. Каркас из титанового сплава, приводы на магнитной муфте, система балансировки на гироскопах — два года работы. Гражданский проект. Грузовой. Артём придумал его для сельского хозяйства и лесозаготовки: машина, которая позволяет человеку таскать брёвна и не сносить позвонки. Идея была хорошая. Идея была мёртвая.

Новости он перестал смотреть ещё в августе, но сводки ползли в мессенджер независимо от его воли. Тайвань — снова. Конфликт в Африке — утроился. Ресурсные войны, которые два года назад казались далёкими и абстрактными, подошли к границам так близко, что Артём слышал гул вертолётов, когда ветер дул с востока. Военные базы расползались по краю, как сыпь. «Южмаш-Девелопмент», «Кубань-Ресурс», ещё полтора десятка компаний помельче — все они вдруг решили, что им нужна собственная безопасность. А собственная безопасность в их понимании означала людей с оружием и техникой, которая делает «бум».

Артём снова взял паяльник.

— Нет, — сказал он вслух. — Не сейчас.

«Не сейчас» — это он экзоскелету. Или себе. Разница стёрлась месяц назад, когда он осознал, что проект, в который вложил два года и все сбережения, никому не нужен. Не потому, что плох. Потому, что мир перешёл в другую фазу, где сельское хозяйство и лесозаготовки были изящными излишествами.

Он выключил паяльник и подтянул к себе ноутбук. На экране — чертежи. Не те, над которыми он работал полгода. Новые. Начатые три недели назад, после того, как по сети поползли записи из Мьянмы: боевые экзоскелеты корпорации «Гелиос» в деле. Бронепехота. Тяжёлая, неповоротливая, но живучая — три попадания из крупнокалиберного и ноль трупов. Артём смотрел эти записи раз двенадцать, пока не вырвал каждый кадр в память. Не от восторга — от злости. Потому что видел, как это должно работать. И видел, что у «Гелиоса» получилось плохо.

У него могло получиться лучше.

Он открыл папку «ДАННЫЕ». Внутри — расчёты по бронированию, схемы распределения ударной нагрузки, эскизы модульных пластин. Всё набросано на скорую руку, но математика была верная. Если вместо грузовой рамы повесить бронепластины из карбида бора, если изменить точку приложения силы на приводах, если врезать систему аварийного сброса — получится штука, в которой человек может идти под огнём.

Артём знал, что делает оружие. Знал и откладывал это знание на потом — туда, где жили все неудобные мысли. Но потом подкатывало всё ближе.

Телефон завибрировал на столе. Незнакомый номер. Краснодарский код.

— Артём Сергеевич Колесников? — голос женский, деловой, без интонации.

— Да.

— Меня зовут Вера Логинова, я представляю интересы «Кубань-Инжиниринг». Нам передали данные по вашему проекту — гражданский экзоскелет, титановый каркас, магнитные муфты. Мы хотели бы обсудить возможность сотрудничества.

— Кто передал?

— Этого я сказать не могу. Но данные нас заинтересовали. Мы готовы предложить финансирование и производственную базу. При условии адаптации проекта под наши текущие задачи.

— Под какие задачи?

Пауза. Короткая, но Артём её услышал.

— Узнаете при встрече. Десять утра, бизнес-центр «Меридиан». Подъезд с торца. Пропуск оформим.

— Я подумаю.

— Не долго. Обстоятельства меняются быстро.

Связь оборвалась. Артём положил телефон экраном вниз, как будто тот мог подслушивать.

«Кубань-Инжиниринг» — дочерняя структура одной из ресурсных корпораций. Военные подрядчики. Значит, «текущие задачи» — это война, просто без слова «война».

Он посмотрел на экзоскелет. Потом на чертежи боевой версии. Потом снова на экзоскелет.

Два года. Пятьсот тысяч вложено. Сорок тысяч часов, если считать с бессонными ночами. И всё это — в гражданский проект, который миру больше не нужен.

Артём сохранил файлы на два накопителя, один убрал в сейф, второй — в нагрудный карман. Выключил свет. Запер гараж на два замка.

Этой ночью он не спал. Не потому, что думал. Потому, что знал: ответ уже готов, ещё до звонка.

Утро встретило дождём и запахом гари — где-то на окраине снова горело, но близко, ближе, чем вчера. Артём бросил рюкзак с ноутбуком и накопителями в багажник «Лады» и поехал через город.

Краснодар не был городом, который готовился к войне. Он был городом, который делал вид, что войны нет. Кофейни работали, светофоры мигали. Но между этим — броневики на кольцевой, патрули у административных зданий, беспилотники над рынком. Артём насчитал три за десять минут. Раньше видел один в неделю.

Бизнес-центр «Меридиан» — стекло и бетон, с двумя деталями: блоки у въезда и камера на каждом метре фасада. Артём оставил машину за углом и вошёл.

Его ждали на четвёртом этаже, в переговорной без окон. Длинный стол, три человека. Женщина, которая звонила, — Вера Логинова, лет тридцати пяти, стрижка, костюм, взгляд человека, который проверяет вас на угрозу раньше, чем здоровается. Слева — мужчина с выправкой, которая кричала о военной академии. Справа — молодой парень, технический тип, глаза бегают по планшету.

— Артём Сергеевич, — Вера протянула руку. Рукопожатие было крепким и коротким. — Садитесь.

Мужчина с выправкой заговорил первым.

— Полковник Дроздов. Курирую техническую часть проекта «Заслон». Сразу к делу: нам нужна бронепехота. Не через год, не через полгода. Сейчас. «Гелиос» делает тяжёлый хлам, в котором человек — ходячая мишень. Китайские варианты рассыпаются после первого боя. Нам нужно то, что сделает человек, который понимает механику, а не клепает броню по тендеру.

— И вы думаете, что я — этот человек, — сказал Артём.

— Мы знаем, — сказала Вера. — Ваш гражданский экзоскелет решает три проблемы, с которыми военные модели не справляются: вес, манёвренность и автономность. Магнитные муфты гениально. Гироскопическая балансировка у военных до сих пор гидравлика, которая рвёт суставы. Вы сделали систему, в которой человек двигается естественно. Нам нужно то же, но с защитой.

— С защитой и оружием, — добавил Дроздов.

Артём кивнул. Не потому, что согласился. Потому, что ждал этого. Он не спросил «против кого» — ответ был очевиден. Против всех. Ресурсные войны не разбирали сторон — были только территории и то, что под ними.

— Что предлагаете?

— Лаборатория, материалы, оборудование. Бюджет — по факту. Оплата поэтапно, первый транш в течение недели. Срок — два месяца на прототип.

— Два месяца мало.

— Хватит, — сказал Дроздов. — Если не строить с нуля. У вас есть каркас, приводы, система балансировки. Нужно обвесить и перенастроить.

Он был прав. Но что-то цепляло — не цифры. То, как Вера смотрела на него: не как заказчик на подрядчика. Как человек, который выбирает, кому доверить жизнь. Чью-то жизнь, не свою.

— Я посмотрю условия, — сказал Артём.

— Конечно, — Вера улыбнулась. Коротко и тепло. Нешёлково. — Но, Артём Сергеевич, времени почти нет. Мы получаем данные о наращивании «Гелиос» на восточном фланге. Если они сделают ход первыми, через месяц тут будет не до лабораторий.

Следующие три недели Артём жил в лаборатории на территории старого завода. Ангар с нормальным освещением, станки, 3D-принтер по металлу, запас титанового прутка и карбида бора — всё, о чём он мечтал, корпя в гараже на свои деньги.

Он разобрал гражданский экзоскелет до костей и начал собирать заново. Бронепластины — карбид бора на титановой подложке, с керамическим напылением. Угол наклона рассчитан так, чтобы пуля рикошетила. Приводы перенастроены на боевой режим: больше тяги, меньше отклика, выше расход батареи. Система балансировки осталась, но добавился аварийный сброс: если экзоскелет повреждён, пластины отстреливаются пиропатронами, и человек может двигаться свободно.

Он работал по четырнадцать часов. Спал на раскладушке в углу. Ел сухпайки, которые привозил техник Лёша — тихий, исполнительный, не задающий вопросов.

Дроздов приезжал раз в три дня. Смотрел, молчал, кивал. Однажды сказал:

— В Мьянме «Гелиос» провёл зачистку. Полк пехоты против двадцати бронированных. Пехота проиграла. Но бронепехота не смогла идти по грязи — приводы заклинило. Двадцать машин застряли в джунглях. Все двадцать. Люди внутри сгорели.

Артём остановился. Дроздов смотрел.

— Сделайте так, чтобы наши не застряли, — сказал он и ушёл.

Артём переработал охлаждение приводов. Добавил фильтры, герметизацию, дренажные каналы. Вылил на экзоскелет два ведра грязи и прогнал по треку. Не заклинило.

Он звонил Вере, когда нужны материалы. Она решала быстро, без проволочек. Артём поймал себя на том, что ждёт этих звонков — не из-за материалов.

Однажды она приехала сама. Стояла в дверях, пока он ковырялся в сервоприводе, и молчала минут пять. Потом:

— Вы знаете, что «Гелиос» — не самая страшная проблема.

— А какая?

— «Прометей». Биотехнологическая корпорация. Три недели назад их лаборатория в Казахстане... — она замялась. — Там что-то произошло. Периметр закрыт, связь с персоналом потеряна. Карантинная зона в сорока километрах.

— Вирус?

— Возможно. Мы пытаемся получить данные. Пока — только слухи.

Артём обернулся. Вера выглядела так, будто не спала не меньше, чем он.

— Если это вирус, — сказал он, — броня от него не поможет.

— Нет. Но броня поможет от того, что будет, когда вирус сделает своё дело.

Прототип был готов через пять недель. Артём стоял перед ним в пустом ангаре и чувствовал то, что не мог описать словом. Экзоскелет висел на раме — тёмный, матовый, с острыми гранями бронепластин. Как насекомое. Как хищник. Как нечто, чему не место в руках инженера, который хотел таскать брёвна.

Он залез внутрь. Подножки, фиксаторы, поясной модуль, нагрудник, наплечники, шлем. Система ожила — тихое гудение, щелчок калибровки, гироскопы. Веса почти не чувствовалось. Магнитные муфты держали, как задумано: человек двигается, машина следует.

Шаг. Второй. Третий. Потом бег — сорок метров ангара за несколько секунд, конструкция дышит вместе с ним. Удар по бетонной стене — кулак в бронепластине оставил вмятину, руку не почувствовал.

Приехал Дроздов. Ходовые испытания, грязевая ванна, песок, огневая имитация — Лёша стрелял из АК по нагрудной пластине с десяти метров. Пули отскочили.

Дроздов снял фуражку и провёл рукой по лицу.

— Сколько вы можете сделать?

— Прототип — один. Если дать пять человек, через месяц — пять. Через три — двадцать.

— У вас есть неделя, — сказал Дроздов. — Потом это уже не будет иметь значения.

Он ушёл. Артём понял: что-то изменилось. Не в проекте — в мире.

Вечером позвонила Вера. Голос был ровным, как у хирурга перед сложной операцией.

— Запритесь. Не выходите. «Прометей» подтвердил утечку. Это не слухи.

Артём открыл новостную ленту. «Прорыв карантинного периметра». «Эвакуация северных районов Казахстана». Одиннадцать стран закрыли границы за два часа. ВОЗ созывала чрезвычайный комитет. Видео — клубящиеся облака газа, люди в защитных костюмах, колонны техники на дорогах.

Артём выключил телефон. Броня от вируса не помогает. Но Вера была права: броня помогает от того, что будет потом. А потом — паника. Мародёрство. Люди с оружием пойдут за едой, за водой, за топливом.

Он запер ангар на четыре замка и лёг на раскладушку. Сон не шёл. За стеной гудел генератор. Где-то далеко, невидимое и безымянное, ползло по миру, меняя всё, к чему прикасалось.

Утро было слишком тихим. Артём вышел из ангара — и не услышал машин. Дорога за забором всегда гудела. Сейчас — ничего. Только дождь и ветер.

Радио: часть станций молчала, часть передавала аварийный сигнал. Одна работала — механический голос читал указ о чрезвычайном положении. Комендантский час. Ограничение продажи топлива и продуктов. Мобилизация резервистов до сорока лет. Границы региона закрыты. Выезд — по спецпропускам.

Артём собрал рюкзак: ноутбук, накопители, аптечка, сухпайки на три дня, фонарь, нож. Потом посмотрел на экзоскелет.

Снял с рамы. Надел. Батарея полная. Приводы в норме. Бронепластины на месте. Оружие. Лёшин АК, оставленный в углу после испытаний, и два магазина.

Он вышел к воротам.

За воротами стояла женщина.

Защитный костюм — армейский, не медицинский. Капюшон, респиратор. Лицо почти не видно — только глаза. Тёмные, спокойные, уставшие. В правой руке — пистолет, ствол в землю. Левая прижата к боку. Сквозь ткань сочилось что-то тёмное.

— Не стреляйте, — сказала она. Голос хриплый, ровный. — Мне нужна помощь.

— Кто вы?

Она стянула респиратор. Лицо было знакомым. Артём видел его в новостях, в сводках, в материалах, которые Дроздов забывал на столе. Майор Елена Воронцова. «Гелиос». Офицер безопасности. В списках — «враждебный элемент».

— Вы из «Гелиоса», — сказал он.

— Была. «Гелиос» больше нет. Вирус они не просто потеряли контроль, они стали первой жертвой. Лаборатории в Казахстане стояли рядом с нашими объектами. Периметр «Прометея» прорвался, и первым делом накрыло нас. Я ушла три дня назад. Шла пешком. Вчера перестрелка на блокпосту. Свои же, — усмехнулась она. — Вернее, уже ничьи.

Рана в боку — сквозная, судя по тому, как она держалась. Кровь текла медленно, но текла.

— Внутри, — сказал Артём.

Она вошла. Он закрыл ворота.

Он не спросил, почему она пришла именно сюда. Не проверил, нет ли засады. Не позвонил Дроздову. Позже он думал об этом и не находил объяснения — кроме того, что в мире, который рушился, единственным врагом становилось само рушение, а единственным другом — любой, кто тоже пытался не рухнуть.

Артём вскрыл рану — без анестезии. Она не стонала. Только сжала зубы.

— Пуля прошла навылет. Чисто.

— Везение — это когда пули нет, — ответила она.

Он наложил повязку. Она села на ящик, прижала руку к боку и посмотрела на экзоскелет.

— Это он?

— Он.

— Лучше, чем у нас. Легче. «Гелиос» клал в броню сто двадцать кило — человек внутри не ходил, а переваливался. Вы это решили.

— Магнитные муфты. Машина двигается вместе с человеком, а не вместо него.

Елена кивнула. Потом — коротко, сильно — взяла его за руку.

— Я знаю, кто вы. Знаю, что строите. И знаю, что «Гелиос» собирался вас убить, если откажетесь работать на них.

Артём замер.

— Они прислали бы вас?

— Меня — нет. Я занималась аналитикой. Но кого-то — да.

— А теперь?

— А теперь «Гелиос» — горящие здания и мёртвые люди.

— Что вы знаете о вирусе?

Елена заговорила — тихо, быстро, как будто боялась не успеть.

— «Прометей» работал над двумя проектами. Один аграрный, модификация почвенных бактерий. Второй боевой патоген. Короткая инкубация от трёх до пяти дней. Передаётся воздушно-капельно и через жидкости. Летальность около девяноста процентов. Контроль потеряли на третьей неделе испытаний. Персонал заразился. Карантин не сработал вирус мутировал быстрее, чем они успевали подстраивать вакцину.

— А десять процентов?

— Девять умирают. Один... она запнулась. — Один выживает. Но «выживает» это не то слово. Вирус разрушает ткани и перестраивает их. У большинства выживших тяжёлые повреждения. Нервная система, моторика, внутренние органы. Некоторые не могут двигаться. Не могут говорить. Лежат и... она сглотнула. — Лежат и медленно умирают. Неделями.

— А некоторые?

— Некоторые — наоборот. Перестроенные ткани работают лучше, чем до заражения. Сильнее, быстрее. Но это не те люди, которыми они были. Один из наших охранников пережил вирус. Через неделю он сломал рукой стальную дверь. А потом перестал узнавать коллег. Не агрессия — нет. Просто... пустой. Как будто человека нет, а тело осталось и работает.

По спине Артёма — даже под бронёй — пробежал холодок.

— Нам нужно уходить, — сказала Елена. — Краснодар — в списке городов риска. Если вирус дойдёт, через неделю некому будет носить вашу броню.

— Куда?

— На юг, через горы. Заброшенная военная база у перевала. Укрытие, запасы. Если идти ночью — успеем.

Артём посмотрел на экзоскелет. На рюкзак. На Елену. На дверь, за которой мир менялся быстрее, чем он успевал об этом думать.

— Собираемся.

Они вышли из ангара. Дождь усилился. Дорога пуста. Город, который ещё вчера делал вид, что живёт, замолкал на глазах.

Артём сделал первый шаг. Экзоскелет гудел тихо и ровно, как второе сердце. Елена шла рядом — прихрамывая, но не отставая.

За спиной остался ангар. Два года работы. Мечта о гражданском проекте, который мог бы помогать людям.

Впереди были горы, которых он не видел за пеленой дождя.

Елена держалась за его бронированную руку. Не потому, что не могла идти сама. Потому что идти одной было страшнее.

Он понимал.

Они прошли километра три, когда из-за поворота выехала колонна. Три «Урала» с брезентовыми тентами, БТР в голове и в хвосте. Военные. Артём потянул Елену за обочину, но колонна уже остановилась.

Из БТР вылез офицер — молодой, с автоматом, с глазами человека, который не спал третьи сутки.

— Куда? — крикнул он.

— На юг, — ответил Артём.

— На юг нельзя. Перевал закрыт. Обвал. Дорогу разнесло ночью.

— С каких пор обвалы закрывают дороги бронёй? — спросила Елена.

Офицер посмотрел на неё. Потом на экзоскелет. Потом снова на неё.

— Вы из «Гелиоса»?

— Была.

— У нас приказ. Всех, кто из «Гелиоса» и «Прометея» — задерживать. Проверка на заражение. Карантин сорок восемь часов.

— Заражение не определяется за сорок восемь часов, — сказала Елена. — Инкубация — до пяти дней.

— Это не мой приказ, офицер устало опустил автомат. — Слушайте, мне всё равно. У меня тридцать человек в машинах, все голодные, у двух температура. Я не знаю, вирус или нет. Мне нужно доехать до пункта рассредоточения, а дорога вот, он махнул рукой на юг. — Обвал или не обвал, но проезда нет. Мы разворачиваемся на Краснодар. Если хотите езжайте с нами. Но в городе скоро будет хуже.

— Почему?

— Поставки продовольствия прекратились вчера. Склады опечатаны военной комендатурой. Народ это узнал и пошёл. Час назад разгромили «Магнит» на Тургеневском. Два трупа. он помолчал. — Два пока.

Колонна развернулась и ушла на север. Артём и Елена стояли на пустой дороге.

— Обвал, — сказала Елена. — Удобно.

— Ты думаешь, не обвал?

— Я думаю, что если военные закрывают перевал бронёй, значит, там что-то, чего они не хотят показывать. Обвал — это для тех, кто не спросит.

Артём посмотрел на юг. Дорога уходила в лес, за поворотом — горы. Обвал или нет, но путь был один.

— Идём пешком. Если обвал — обойдём. Если не обвал — посмотрим, что они прячут.

Елена кивнула. Они двинулись дальше.

Через час дорога кончилась. Не обвалом — просто асфальт оборвался, как будто кто-то отрезал его ножом. Дальше — грунтовка, разбитая колеями, уходящая в лес. Артём сверился с картой в телефоне: сеть ещё работала, но едва. Сигнал прыгал, страницы грузились по минуте.

Лес был мокрый, тёмный, пахнущий землёй и хвоей. Дождь стих, но тучи висели так низко, что казалось — можно дотянуться рукой. Елена молчала, держала темп. Рана, судя по всему, перестала кровоточить — повязка держала.

Они прошли ещё километра два, когда Елена остановилась.

— Слышишь?

Артём прислушался. Сначала — ничего. Потом — слабый звук. Как будто кто-то стучал. Ритмично, монотонно. Стук-стук-стук. Пауза. Стук-стук-стук.

— Оттуда, — Елена показала влево, где между деревьями виднелась крыша. Дом, или сарай, или сторожка.

— Не ходи, — сказал Артём.

— А ты что, пойдёшь?

— Я в броне.

— В этом весь смысл, — она не улыбнулась. Но почти.

Артём пошёл первым. Экзоскелет гудел, бронепластины тихо позвякивали при ходьбе. Между деревьями — старый дом, бревенчатый, с провалившейся крышей. Стук шёл изнутри.

Он обошёл дом, заглянул в окно.

Внутри — мужчина. Лет пятидесяти. Сидел на полу у стены и стучал затылком о бревно. Ритмично. Монотонно. Глаза открыты. В взгляд — ничего. Не пустота, не безумие — ничего. Как у выключенного экрана.

Рядом — кружка с водой, перевёрнутая. Сухо. Он не пил давно.

— Заражённый? — тихо спросила Елена из-за спины.

— Не знаю. Нет температуры. Не потеет. Но...

— Он не здесь, — сказала Елена. — Вирус перестроил нервную систему. Тело живо, человек — нет. Он может так неделями. Пока не умрёт от голода или жажды. Если его не кормить.

Артём смотрел на мужчину. Тот стучал затылком о стену — стук-стук-стук — и смотрел сквозь него.

— У него есть кто-нибудь? Семья?

— Если бы была — не сидел бы здесь один, — ответила Елена.

Артём вошёл. Налил воды в кружку из фляги. Поднёс к губам мужчины. Тот не отреагировал. Вода потекла по подбородку.

— Он не может пить, — сказала Елена. — Рефлексы отключены. Он умрёт. Просто не сегодня.

Артём вышел из дома. Дождя не было, но он был мокрым.

— Пойдём.

Они шли ещё час. Лес становился гуще. Дорога — уже не дорога, а тропинка, едва заметная в траве. Елена молчала. Артём тоже. Между ними повисло то, что нельзя было проговорить — только пережить.

На развилке, у поваленного дерева, Артём остановился. На стволе — зарубка. Свежая. Рядом — следы. Ботинки, много. Человек десять.

— Кто-то шёл сюда, — сказал он.

— И недавно, — Елена присела, тронула след. — Вчера. Может, сегодня утром.

— Куда?

— Туда, — она показала на тропинку, уходящую вправо, вверх по склону. — К перевалу. Они тоже идут к перевалу.

Артём посмотрел следы. Потом на тропинку. Потом на Елену.

— Может, они тоже знают о базе.

— Может, — она встала, отряхнула колени. — А может, это мародёры. А может, военные без формы. А может, семья с детьми. В этом мире уже неважно, кто. Важно, что они идут туда же, куда и мы.

— Ты всегда так прагматична?

— Я выжила в «Гелиосе». Там это был единственный способ.

Они двинулись по следам. Тропинка поднималась. Лес редел. Впереди, сквозь просветы в деревьях, Артём увидел горы — серые, мокрые, низкие облака цеплялись за склоны.

И тут он услышал. Сначала — далеко, едва. Потом — ближе.

Выстрелы. Короткая очередь. Потом одна. Потом тишина.

Елена посмотрела на него.

— Идут туда же, куда и мы, — повторила она. — И уже не одни.

Артём перехватил АК. Экзоскелет гудел на его спине, как второе сердце — ровно, тихо, бесстрашно.

Он шагнул вперёд.

Глава 2 Свои

Выстрелы стихли. Артём не побежал — экзоскелет не для бега по пересечённой местности, хоть приводы и держали. Он шёл быстро, перешагивая через корни, и Елена семенила за ним, прижимая руку к боку.

Тропинка вильнула влево, и Артём увидел.

Поляна. Поваленное дерево поперёк тропы. За ним три тела. Два лежали лицом вниз, третий на спине, с дробовиком поперёк колен. Все в гражданском. Ещё двое живых стояли на коленях у дерева, руки за головой. Перед ними четверо. Вооружённые, в гражданском, но с выправкой. Один с автоматом, двое с охотничьими ружьями, четвёртый здоровый, с топором.

Мародёры. Артём видел это по движениям: не военная дисциплина, не бандитская суета — что-то между. Люди, которые неделю назад были нормальными, а теперь решали, что можно отнять.

Здоровый с топором говорил:

— Куда шли? К перевалу? Зачем к перевалу?

Мужчина на коленях лет сорока, седой, в спортивном костюме молчал. Женщина рядом молодая, рыжая, с разбитой губой тоже молчала, но смотрела на топор.

— Ну ладно, — здоровый поднял топор. — Тогда не пойдёте.

Артём вышел на поляну.

Экзоскелет решал. Не бой — сам факт. Два метра матового металла, бронепластины, шлем с визором. Мародёры обернулись, и Артём увидел, как у того, что с автоматом, дрогнула рука — не от страха, от непонимания. Они ждали людей, не машин.

— Опустите, — сказал Артём. Голос в шлеме звучал плоско, металлически.

— Ты кто? — здоровый не опустил топор, но шагнул назад.

— Идём своей дорогой. Не трогайте их — и я не трону вас.

— А если тронем?

Артём поднял правую руку. Экзоскелет сжал кулак — сервоприводы щёлкнули, и звук был как щелчок замка. Здоровый посмотрел на этот кулак. Потом на своих. Потом снова на кулак.

— Уходите, — сказал он. — Уходим.

Четвёрка отступила в лес. Не побежала — ушла. Артём стоял, пока треск веток не стих. Потом опустил руку.

Елена вышла из-за деревьев.

— Долго думали, — сказала она.

— Думали ровно столько, сколько надо.

Мужчина на коленях встал. Его звали Сергей. Женщина. Наташа. Третий сидевший у дерева с дробовиком поднялся сам: Геннадий, сосед Сергея. Двое лежавших были мертвы знакомые, шедшие с ними. Дорога от Краснодара заняла сутки, и последние пять километров вот этот результат.

— Сколько вас было? — спросил Артём.

— Восемь, — Сергей говорил ровно, но голос дрожал на границах слов. — Двоих застрелили. Ещё двое ушли утром — испугались, свернули. Мы шестеро были. Теперь четверо.

— Четверо? — Елена посчитала. — Вы, Наташа, Геннадий. Кто четвёртый?

— Дед, Сергей кивнул в сторону деревьев. — Паша. Он не выходил, когда... он замолчал. — Он не очень хорошо себя чувствует.

Артём и Елена переглянулись.

— Что с ним? — спросила Елена.

— Не знаю. Со вчерашнего вечера тихий. Не ест, не пьёт. Говорит, что голова болит. Думали, устал. Ему семьдесят, шли тяжело.

— Покажи, — сказала Елена.

Паша сидел под дубом, в куртке на вате, с узлом в ногах. Старый, высохший, с лицом, похожим на мятый пергамент. Глаза открыты, но мутные. Дышал часто, поверхностно.

— Дед, — Сергей присел рядом. — Тут люди. Помощь.

Паша повернул голову. Медленно. Посмотрел на Елену, потом на экзоскелет. Ничего не спросил.

— Температура? — Елена присела, приложила тыльную сторону ладони ко лбу старика. Горячий.

— Со вчерашнего вечера, — Сергей.

— Носовое кровотечение было?

— Откуда вы знаете? Да, ночью. Я вытирал.

Елена встала. Посмотрела на Артёма. Не сказала ничего, но он прочёл.

— Сергею кивнула в сторону, и они отошли на пять шагов.

— Симптомы, — сказала она тихо. — Три дня инкубации. Если он заражён до нас — у нас мало времени.

— Ты уверена?

— Нет. Но это не простуда. Семьдесят лет, слабый иммунитет — идеальный носитель.

— Что предлагаешь?

— Не паниковать. Пока — не паниковать. Но изолировать.

— Он не собака, Елена. Это дед, который шёл с семьёй.

— Я знаю. Но если вирус сработает так, как я видела в «Гелиосе», через двое суток он перестанет быть дедом. А ещё через двое — человеком.

Артём посмотрел на Пашу. Тот сидел под деревом и смотрел в никуда. Глаза — мутные, но не пустые. Не такие, как у мужчины в лесном доме. Пока не такие.

— Мы идём вместе, — сказал Артём. — Но я скажу Сергею, что нужно держать дистанцию. Паша отдельно. Никто не подходит ближе двух метров. Пьёт из своей фляги. Ест если сможет из своих рук.

— Согласна.

Сергей принял новости без крика, но с лицом, на котором всё обрушилось разом.

— Вы уверены?

— Нет, — ответила Елена. — Но лучше перестраховаться.

— А если он просто простудился?

— Тогда через два дня он поправится, и мы посмеёмся.

Сергей не засмеялся. Он кивнул, подошёл к Паше, сел рядом — на два метра дальше, чем обычно — и сказал:

— Дед, мы дальше идём. Ты не против?

Паша посмотрел на него и впервые за день заговорил:

— Идём. Только голова.

— Я знаю, дед.

Геннадий молчаливый, кряжистый, с дробовиком и рюкзаком не задал вопросов. Он ходил по лесу тридцать лет, охотился, знал, что в природе бывает так: выглядит одно, а оказывается другое. Лучше не спорить с тем, кто знает больше.

Наташа промолчала. Она вообще говорила мало — только когда её спрашивали. Артём заметил, что она смотрела на экзоскелет так, как смотрят на спасательный круг.

Они шли до темноты. Тропинка поднималась, лес редел, и деревья уступали место кустарнику и камням. Артём шёл первым — экзоскелет держал, но берёга батарею: переключил на эконом-режим, приводы работали тише, реакция медленнее. АК на ремне, два магазина в подсумке.

Елена — второй. Рана не беспокоила, но темп держала осознанно, не рвалась. Артём заметил, что она двигается как военный: шаг ровный, голова поворачивается, руки свободны. Не штатская, не полностью.

Сергей и Геннадий — за ними. Наташа — рядом с Сергеем. Паша — последний, в пяти метрах от группы. Он шёл сам, медленно, но шёл.

На привале, когда стемнело, Артём разжёг мини-горелку. Сухпайки — на шестерых хватало на один раз. Артём отдал свой — Елена заметила.

— Ты не ел.

— Не хочу.

— Врёшь.

— Вру. Но не съем. На броне — не до еды.

Она молча разломила свой сухпай и половину протянула ему. Он взял. Они ели молча, сидя спина к спине — его бронированная, её обычная, в защитном костюме, который она так и не сняла.

— Почему ты ушла из «Гелиоса»? — спросил Артём.

— Потому что они собирались использовать вирус. Не «Прометей» — свой. Собственный. «Гелиос» финансировал «Прометей», но параллельно разрабатывал доставку: дроны, распылители. Я узнала за два дня до утечки. Пыталась поднять тревогу. Меня записали в предатели. Когда вирус вышел из лаборатории — сбежала. Не героизм. Инстинкт.

— А сейчас?

— А сейчас — не знаю. Я больше не работаю на корпорацию. Не работаю на государство. Не работаю ни на кого. У меня нет плана, нет тыла, нет резерва. Только — вперёд.

— У меня тоже.

Она не ответила. Но прижалась спиной чуть плотнее.

Ночью Паше стало хуже. Артём проснулся от звука — не стон, не кашель, что-то между. Мокрое, булькающее.

Он подошёл. Старик лежал на спине, глаза открыты. Из носа — тёмная, густая кровь. Не течёт — сочится, медленно. Дышит рвано, с хрипом.

— Елена.

Она подошла, присела. Проверила пульс — слабый, быстрый. Посмотрела на кровь. Понюхала — не брезгуя, профессионально.

— Не похоже на обычное носовое кровотечение. Слишком тёмная. Это...

— Сколько ему осталось?

— Не знаю. Может двое суток. Может меньше. Зависит от того, как вирус перестраивает ткани. У молодых дольше. У старых быстрее.

— Он мучается?

— Пока да. Потом... она замолчала. — Потом может стать хуже. Или лучше. Или никак.

Артём вернулся к рюкзаку. Достал аптечку. Шприц, обезболивающее — то, что Лёша принёс для испытаний, на случай травмы. Артём не планировал использовать его так.

— Это не вылечит, — сказала Елена.

— Знаю. Но он будет спать, а не чувствовать.

Она кивнула. Артём сделал укол. Паша закрыл глаза. Дыхание выровнялось — не стало здоровым, но стало тихим.

Сергей стоял в трёх метрах. Молчал. Наташа стояла за ним.

— Он... — Сергей не закончил.

— Он спит, — сказал Артём.

Утром Паша не проснулся. Дышал но не открывал глаза, не реагировал на голос, на прикосновение. Сергей тряс его за плечо ноль. Наташа за руку ноль.

Елена присела, проверила зрачки. Расширенные, почти не реагируют на свет.

— Кома? — Сергей.

— Не совсем. Вирус перестраивает нервную систему. Это не кома — это... система перезагружается. Что в неё загрузится — неизвестно.

— То есть он может очнуться?

— Может. Другим.

Сергей сел на землю. Наташа стояла рядом, положила ему руку на плечо.

— Мы не можем его бросить, — сказал Сергей.

— Мы не можем его нести, — сказал Геннадий. Первые слова за утро.

— Я понесу, — сказал Артём.

Все посмотрели на экзоскелет.

— Батарея? — Елена.

— Хватит. Двадцать килограмм — не вес для этой машины.

Он снял раму рюкзака, пристроил Пашу на спину, закрепил ремнями. Старик весил мало — высохший, лёгкий, как хворост. Экзоскелет принял нагрузку без звука. Гироскопы чуть сместили баланс — и всё.

— Идём.

Перевал открылся внезапно. Лес кончился, и они вышли на голый каменный склон. Ветер ударил — холодный, мокрый, с запахом гари. Не слабым, далёким, как в Краснодаре, — плотным, свежим, как от костра, который только что потушили.

Артём остановился.

Дорога внизу — целая. Не обвал. Не разлом, не трещина, не оползень. Асфальт ровный, без единой трещины. Бетонные отбойники на месте. Мост через ущелье — целый.

Дорога была открыта.

— Обвал, — сказала Елена. Тихо, без злости. Просто подтвердила.

— Зачем закрыли?

— Затем, что за перевалом — вот это.

Она показала вниз, на южную сторону. Артём посмотрел.

Дым. Не один — много. Столбы чёрного и серого, поднимающиеся с земли, как из кратеров. Не от одного пожара — от десятков. Долина за перевалом горела. Не лес — поселения. Станицы, хутора, маленькие городки, рассыпанные по предгорьям. Всё горело.

И тишина. Ни сирен, ни машин, ни вертолётов. Тишина, в которую не веришь, потому что она не может быть настоящей.

— Что там произошло? — Наташа. Первый раз за день — голос.

— То, чего боялись, — ответила Елена. — Вирус дошёл раньше, чем мы.

Артём смотрел на долину. Дым стоял стеной, и за ним — ничего. Ни движения, ни жизни. Только огонь и дым.

— База, — сказал он. — Она ниже?

— Да. По карте — восемь километров на юг. Прямо в долину.

— В долину, которая горит.

— Да.

Сергей стоял рядом с Артёмом. Паша на спине экзоскелета не шевелился, дышал — едва.

— Значит, туда нельзя, — Сергей.

— Значит, нельзя, — Артём.

— Тогда куда?

Артём не ответил. Он смотрел на карту в телефоне — сеть ещё работала, но еле. Он нашёл дорогу: не на юг, не в долину — на восток, вдоль хребта. Узкая, обозначенная как грунтовая. Вела к посёлку Лесной. Маленький, заброшенный, тридцать домов. Лес, река, старая лесозаготовка.

— Сюда, — он показал Елене.

Она посмотрела. Потом на долину. Потом на карту.

— Лесной. Знаю. «Гелиос» использовал его как перевалочную базу два года назад. Там есть склад — был. Генератор — был.

— Был?

— Два года назад. Сейчас — не знаю.

— Это не долина. Не дым. Не огонь. Идём?

— Идём.

Они двинулись на восток. Тропа вдоль хребта — узкая, каменистая, ветер сбивал с ног. Паша на спине Артёма не двигался, но экзоскелет держал — ровно, бесшумно. Батарея таяла: эконом-режим, но подъем по камням тратил энергию быстрее, чем рассчитывал. Артём не смотрел на индикатор. Не хотел.

Елена шла рядом. Молча. Они не разговаривали — не потому, что не о чем, а потому, что слова были лишними. Каждый понимал: они вчетвером плюс старик, который умирал или менялся, и ещё неизвестно, что хуже. Впереди — посёлок, который может быть пуст или занят. Сзади — город, который разрушался, и долина, которая горела.

Впереди — неизвестность.

Сзади — конец.

Они выбрали неизвестность.

Через три часа хребет пошёл вниз. Камни уступили место траве, потом — деревьям. Тропа расширилась, и Артём почувствовал, что экзоскелет расслабился — приводы сбросили нагрузку, гироскопы успокоились.

Лес обнял их, как берёт в ладони что-то хрупкое.

И тут Паша за спиной застонал.

Первый звук за двенадцать часов. Артём остановился.

— Дед? — Сергей подбежал.

Паша открыл глаза. Не мутные, как вчера. Ясные. Стеклянно-ясные, как у человека, который видит что-то, чего не видят другие.

Он пошевелил губами. Артём снял шлем, чтобы слышать.

— Паша, — Сергей наклонился. — Дед, ты меня слышишь?

Паша посмотрел на Сергея. Потом на Артёма. Потом — мимо всех, на деревья, на свет, на что-то невидимое.

И заговорил. Тихо, но ясно:

— Я вижу дорогу.

— Какую дорогу, дед?

— Внизу. За деревьями. Дорога и дома. И люди. Живые.

Сергей посмотрел на Елену. Она стояла рядом, и на лице её было то, чего Артём раньше не видел: страх. Не паника — страх. Влажный, чистый.

— Бред? — Сергей.

— Может быть, — Елена. — А может — нет.

Паша закрыл глаза. И улыбнулся. Не как человек, который умирает. Как человек, который увидел что-то хорошее.

Артём посмотрел на Елену. Она ответила взглядом, в котором было одно: мы ещё не знаем, что с ним. Но что-то началось.

Они пошли дальше. Вниз. К посёлку Лесной.

За деревьями, вдалеке, Артём увидел: дым. Но не чёрный, не от пожара. Серый, тонкий, прямой — от трубы. Чьей-то трубы. Живой.

Паша был прав.

Глава 3 Живые

Посёлок Лесной лежал в низине, как в ладони. Два ряда домов по обе стороны грунтовой дороги, школа с разбитыми окнами, магазин с заложенными мешками, лесопилка у реки. Артём насчитал тридцать строений — от крепких кирпичных до щитовых, которые ветер качал.

И дым. Тонкий, прямой, из трубы крайнего дома.

— Вижу людей, — сказала Елена. — Трое. У магазина.

Артём снял шлем и повесил на ремень. Экзоскелет гудел тихо — слишком тихо. Индикатор он не проверял с утра. Не хотел.

— Идём открыто, — сказал он. — Без сюрпризов.

— А они? — Геннадий кивнул на дробовик.

— Убери. Если местные — встретим с пустыми руками. Если нет — успеешь достать.

Геннадий посмотрел на него, помолчал, убрал дробовик за спину.

Они спускались пять минут. Тропа вышла на грунтовую дорогу, и Артём почувствовал, как экзоскелет расслабился — ровная поверхность, эконом-режим, минимальная нагрузка. Паша на спине не двигался, но дышал.

У магазина их ждали. Трое мужчин с ружьями. Не мародёры лица другие. Не злые, не голодные испуганные. Один лет пятидесяти, в камуфляжной куртке, с двустволкой. Второй молодой, в спортивном, с «молотком» охотничий карабин. Третий совсем мальчишка, с «мелкашкой», и руки дрожали.

— Стой! — старший. — Кто такие?

— Люди, — ответил Артём. — Идём с севера. Из Краснодара.

— Из Краснодара, — старший переглянулся с молодым. — Там что?

— Там плохо. А тут?

Старший помолчал. Потом:

— Тоже плохо. Но не так.

— Мы не заразные, — Елена. — Симптомов нет.

— Откуда знаем?

— Не знаете. Но если бы мы были заражены — у нас была бы температура. Кровотечения. Мы бы не шли, а лежали.

Старший опустил ружьё — не совсем, но ствол смотрел в землю, а не в грудь.

— Меня Григорий зовут. Я тут за старшего. Вас сколько?

— Шестеро. Один — старик, без сознания.

— Без сознания — это что?

— Плохо. Нужен врач.

— Врач есть. Марина. Медсестра, но лучше, чем никто.

Григорий повёл их по улице. Посёлок жил не процветал, но жил. В окнах доски, у дверей мешки с песком. На крыше школы наблюдатель с биноклем. Два дома у въезда заложены изнутри, окна заколочены. Периметр.

— Сколько вас? — спросил Артём.

— Двадцать три. Было тридцать. Семеро ушли в долину, когда началось. Не вернулись.

— Что началось?

Григорий остановился. Повернулся. Лицо — усталое, обветренное, с белыми полосами вокруг глаз — от бинокля или от недосыпа.

— В долине станица Нижняя. Тысяч пять населения. Четыре дня назад первые заболели. Двое суток и все. Не все умерли некоторые... изменились. Третьего дня загорелось. Не знаем кто может, военные, может, сами подожгли, чтобы не распространялось. Дым видели? Это Нижняя. Горит четвёртый день.

— А вы?

— А мы на отшибе. Лес, река, дорога одна. Когда слухи пошли закрылись. Продукты свои, огороды, колодец. Пока хватит. Пока на день.

— Что значит «на день»?

— Значит, что через неделю есть будет нечего. Огороды осень. Скот забили, в морозилке. Морозилка от генератора. Генератор дизель. Дизеля на пять дней.

Артём кивнул. Посёлок, который держался. Ненадолго.

Марина работала в школе — в классе, переоборудованном под медпункт. Тридцать лет, короткие волосы, руки уверенные, взгляд — нет. Она устала так, как устают люди, которые держат чужую жизнь, а свою забыли.

Пашу положили на раскладушку. Марина проверила пульс, давление, зрачки. Посмотрела на кровь на повязке — Елену не попросили, она сама стянула с носа старика тампон.

— Давление — шестьдесят на сорок. Пульс — сто десять. Зрачки расширены, реакция слабая. Температура — тридцать девять и два.

— Носовое кровотечение? — Марина.

— Да, — Елена. — Со вчерашнего. И до этого — два дня. Лихорадка, помутнение, кратковременная кома.

Марина посмотрела на Елену.

— Вы медик?

— Нет. Но я знаю, что это.

— И что это?

Елена помолчала. Потом:

— Инфекция. Не обычная. Вирус, который разработала корпорация «Прометей». Передаётся воздушно-капельно. Инкубация — от трёх до пяти дней. Летальность — около девяноста процентов. Выжившие — меняются.

Марина отложила стетоскоп.

— Откуда вы знаете?

— Я работала в корпорации, которая финансировала разработку.

Тишина. Марина смотрела. В её глазах не было страха — было то, что хуже: узнавание. Она уже видела такое. В долине.

— Вчера, — сказала она. — До того как загорелось я спускалась в Нижнюю. Помогала. Двенадцать человек на пункте помощи. К вечеру восемь умерли. Четверо выжили. Но... она запнулась. — Одна женщина. Молодая. Тридцать лет. Переболела, температура спала на третьи сутки. Думали поправится. А на четвёртые встала и пошла. Только... не разговаривала. Не реагировала. Смотрела сквозь. А потом я видела, как она подняла руками скамью. Металлическую, в больнице. Привинченную к полу. Сорвала с болтов и подняла.

— А другие трое? — Елена.

— Двое лежат. Не двигаются. Дышат, сердца бьются но никого нет дома. Третий мальчик, четырнадцать лет. Руки и ноги перестали работать. Говорит но не может пошевелиться. Лежит и просит есть. Просит и всё.

Елена кивнула. Артём смотрел на Пашу. Старик лежал на раскладушке, и на лице его не было ни боли, ни покоя — ничего. Маска, за которой что-то двигалось.

— Ваш старик, — Марина. — Сколько дней болеет?

— С четвёртого. Пятый.

— Он должен был умереть вчера.

— Я знаю, — сказала Елена.

Марина посмотрела на них. На экзоскелет. На АК. На Елену.

— Что вы за люди?

— Обычные, — ответил Артём. — Просто — раньше начали готовиться.

Артём осмотрел периметр. Григорий шёл рядом — не провожал, проверял.

Два въезда в посёлок: с севера откуда пришли они, с юга дорога в долину. Северный заложен двумя машинами, мешками, брёвнами. Южный нет. Просто дорога, уходящая вниз, в дым.

— Почему южный не закрыли? — Артём.

— Людей не хватает. И... — Григорий замялся. — Оттуда может кто-то прийти. Из долины. Выжившие. Не можем закрыть — вдруг кто-то жив.

— И что из долины?

— Пока — никто. Только дым.

Артём походил вдоль южного въезда. Дорога грунтовая, колея, ширина машина пройдёт. По бокам лес, густой, стеной. Если ставить баррикаду нужны брёвна, верёвка, время. И руки.

— У вас есть бензопила?

— Есть. Одна. И топоры — пять штук.

— Сколько мужчин, кто может работать?

— Восемь. Из двадцати трёх — восемь. Остальные — женщины, дети, двое стариков.

Артём посмотрел на южную дорогу. Потом на лес.

— Брёвна поперёк дороги — три ряда. Между ними — мешки с песком. Это задержит машину, но не людей. Для людей — нужно оружие.

— У нас три ружья и мелкашка, — Григорий.

— У меня — АК и два магазина. Шестьдесят патронов. Это — на крайний случай.

— А вы?

Артём посмотрел на свой экзоскелет. Броня, приводы, пустой АК. Батарея он наконец посмотрел на индикатор. Двенадцать процентов. Это три-четыре часа активного режима. Или восемь в экономном. Или бесполезный кусок титана.

— У меня есть это, — он постучал по нагруднику. — Но ненадолго.

Работали до вечера. Артём снял экзоскелет — впервые за два дня. Без него тело казалось голым, лёгким, хрупким. Он разминал плечи и чувствовал, как мышцы ноют — экзоскелет берёт вес, но не усталость.

Геннадий рубил деревья. Молча, точно, топор в руках — как часть тела. Лесоруб, понял Артём. Не охотник — лесоруб. Сергей таскал брёвна. Григорий и его люди — укладывали, вязали, засыпали песком.

Артём построил баррикаду. Не инженерным методом — на глаз, из того, что было. Но три ряда брёвен по пояс, между ними — мешки, сверху — колючая проволока из школьного забора. Не линия фронта. Но и не открытая дверь.

Елена помогала Марине — не с больными, с организацией. Разложила аптечку, пересчитала бинты, антибиотики. Объяснила, что искать у заболевших: температура, кровотечения, помутнение сознания. Марина слушала и записывала в тетрадь.

— У вас есть рукавицы? — спросила Елена.

— Зачем?

— Если кто-то заболеет — трогать нельзя. Рукавицы, респираторы, плёнка. Если нет респираторов — марля, в несколько слоёв. Мокрая. Не сухая.

Марина кивала. Записывала.

К вечеру Паша пошевелился.

Артём сидел рядом — не потому, что хотел, а потому, что Сергей попросил. «Ты вон, — сказал Сергей, — ты с ним что-то сделал. Укол. Вот и сиди».

Паша открыл глаза. Ясные — не мутные, не стеклянные. Живые.

— Вода, — сказал он.

Артём подал флягу. Старик пил — сам, руками. Руки не тряслись.

— Где мы? — спросил Паша.

— Посёлок. Лесной. Мы дошли.

— Хорошо. — Паша сел. Медленно, но сел. Посмотрел на Артёма. — Ты — большой. В железе.

— В броне.

— В броне, — Паша повторил, как пробуя слово. Потом повернул голову — быстро, быстрее, чем должен двигаться человек, который пять часов лежал без сознания. Посмотрел на дверь. — Там кто-то есть.

— Кто?

— Не знаю. Три человека. Один — ранен. Двое ведут.

Артём встал. Посмотрел на дверь. Пусто. Коридор. Школа.

— Откуда ты знаешь?

— Слышу, — Паша. Просто. Как если бы сказал «вижу».

Артём вышел. Прошёл по коридору, вышел к южному въезду. Темнело. Баррикада — три ряда брёвен, проволока. За ней — дорога, лес, и дальше — дым.

Он прислушался. Ничего. Ветер, птицы, далёкий треск — то ли дерево, то ли выстрел.

Потом — шаги. Не близко, но слышно. Медленные, тяжёлые. И голос — тихий, невнятный.

Артём вернулся к Паше.

— Слышу, — повторил старик. — Ближе.

Артём собрал всех. Григорий, его люди, Елена. Геннадий — с дробовиком, на южной баррикаде. Сергей — рядом, бледный.

— Кто-то идёт, — сказал Артём. — Может выжившие. Может нет. Встречаем за баррикадой. Оружие наготове, но не стрелять, пока не увижу.

— А если заразные? — молодой с карабином.

— Заразные не ходят, — ответила Елена. — Лежат или стоят. Не ходят. Если идут — значит, ещё люди.

Они ждали за брёвнами. Темнота сгущалась, и небо на юге светилось — не луной, заревом. Дальний огонь, далёкий, но живой.

Шаги — ближе. Артём включил фонарь, направил на дорогу. Луч прорезал темноту, и в нём появились фигуры.

Трое. Медленные, пошатывающиеся. Обгоревшие. Первый мужчина, лет сорока, в чёрной, опалённой одежде. Лицо копчёное, с трещинами. Второй женщина, в куртке, которую он поддерживал. Третья ребёнок? Нет подросток. Лет пятнадцати. Шёл сам, но медленно, как во сне.

И за ними четвёртый. Не шёл ковылял. Прихрамывал, держался за бок. Рука на ране. Форма. Чёрная, с нашивкой на плече. Артём узнал нашивку видел в материалах Дроздова, в сводках, в записях из Мьянмы.

«Гелиос».

— Стой! — крикнул Григорий. Ружьё — на изготовку.

Мужчина впереди поднял руки. Жест был медленным, как у людей, которые устали так, что даже поднять руки — усилие.

— Мы из долины, — сказал он. Голос хриплый, с привкусом дыма. — Из Нижней. Трое суток шли.

— Кто с вами? — Артём показал на форму.

Четвёртый поднял голову. Лицо — молодое, лет тридцати. Опалённое, с ссадиной на виске. Глаза — ясные, испуганные. Живые.

— Трофейная, — сказал он. — Нашёл. Тёплая.

— Врёт, — тихо сказал Григорий.

— Не вру, четвёртый. — Я не из «Гелиоса». Я из Нижней. Учителем был. Физика. Форму нашёл в машине на выезде из города. Там... люди в форме лежали. Мёртвые. А форма цела.

Елена вышла из-за баррикады. Подошла, посмотрела на нашивку. Потом — на лицо.

— Какого цвета нашивка?

— Красный. Треугольник.

— Это не «Гелиос», — сказала она. — Это «Прометей». Эвакуационная команда.

Повисла тишина. Григорий опустил ружьё — не потому что поверил. Потому что устал держать.

— Заводите, — сказал Артём.

Их звали: Олег — мужчина, сорок три, электрик из Нижней. Лариса — женщина, тридцать семь, его жена. Денис — пятнадцать, сын соседей. Семья погибла в первый день. Он шёл, потому что больше некуда было идти.

Четвёртый — Андрей. Учитель физики. Тридцать два. Нашивку «Прометея» — действительно нашёл. Елена проверила: форма пошива, без защитных свойств, с маркировкой эвакуационной группы. Не боевая. «Прометей» рассылал такие команды в первые часы, до того как потерял контроль.

— Что вы видели? — спросила Елена. — В долине.

Олег говорил, а Лариса молчала и держала его за руку.

— Первый день кашель. Многие кашляли, думали простуда, осень. К утру температура. К обеду кровь из носа. К вечеру люди падали. Прямо на улице. Скорая не успевала.

— Второй день пожар. Не знаю, кто. Может, короткое замыкание трансформаторная будка рванула. Может военные. Пламя на три квартала. Мы бежали на юг, к лесу. По дороге тела. Много. И... живые. Но не те.

— Не те — это как? — Артём.

— Стояли. Просто стояли. На улице, посреди дороги. Один — у магазина, у полок с хлебом. Стоял и смотрел на хлеб. Не брал. Не ел. Стоял.

— А другие?

— Другие — лежали. В домах. На земле. Дышали — но не двигались. Как... — Олег замолчал.

— Третий день огонь дошёл до леса. Мы шли по кромке. Жар спиной. Дым глаза. Денис нашёл дорогу он здесь жил, летом к бабушке ездил. Знает тропы.

Артём посмотрел на Дениса. Мальчишка сидел у стены, обняв колени. Глаза — открытые, сухие, далеко.

— Ты молодец, — сказал Артём. — Ты вывел их.

Денис не ответил. Но чуть кивнул.

Андрей молчал дольше всех. Когда остальные ушли — в школу, к Марине, греться и есть — он остался.

— Вы из «Гелиоса»? — спросил он Елену.

— Была.

— Я знаю вас. Не лично — по фото. У нас в школе был ноутбук, я читал сводки. «Воронцова, Елена Николаевна. Аналитический отдел». Ваше фото — в списках пропавших.

Елена не ответила.

— Вы знаете, что вирус был в «Гелиосе»? — спросил Андрей.

— Знаю.

— И что «Гелиос» разрабатывал доставку?

Елена посмотрела на него. Внимательно.

— Откуда ты знаешь?

— Я учитель физики. Не журналист. Но в Нижней была лаборатория «Прометея» маленькая, на окраине. Перед пожаром я успел зайти. Не из любопытства искал аптечку. И нашёл папку. Бумажную, не электронную. Кто-то выбросил, или забыл, или не успел уничтожить. Там схемы. Дроны, распылители, расчёты плотности. И подпись: «Гелиос», отдел W.

Артём и Елена переглянулись.

— Папка у тебя? — Елена.

Андрей расстегнул куртку. Из внутреннего кармана — папка. Тонкая, мятая, с опалённым углом.

— Вот.

Елена открыла. Листы — напечатанные, местами выцветшие, местами обугленные по краям. Схемы, таблицы, графики. Артём заглянул через плечо. Не всё понимал, но кое-что — да. Расчёты площади распыления. Время активации. Зависимость плотности от высоты.

— Это не эвакуационная команда, — сказала Елена. — Это боевая разработка. «Гелиос» готовил распылитель для вируса. Дрон-носитель, высота двести метров, зона поражения квадратный километр.

— Готовил? — Артём.

— Или применил. — Елена посмотрела на Андрея. — Когда ты нашёл папку?

— Третьего дня. Вечером. Перед пожаром.

— Перед пожаром.

Она замолчала. Артём понял: пожар в Нижней начался не от короткого замыкания и не от военных. «Гелиос» распылил вирус, а потом — ликвидировал следы. Или пытался.

Ночь. Артём стоял у баррикады. Экзоскелет снят, лежал в школе, на зарядке от генератора. Без зарядки двенадцать процентов никуда не денутся, но и не прибавятся. Нужен был источник. Генератор посёлка дизель, на исходе. Артём подумывал: разобрать генератор, подключить напрямую к батарее экзоскелета. КПД низкий, но хватит, чтобы зарядить до тридцати-сорока процентов. На это ещё несколько часов хода или боя.

Елена вышла из школы. Села рядом на бревно.

— Не спишь, — сказал он.

— Не могу. Слишком много знаю.

— Про папку?

— Про всё. «Гелиос» не просто финансировал «Прометей». Они были клиентом. Вирус — заказ. Не утечка, не авария. Заказ.

Артём молчал.

— Они хотели оружие, — продолжила Елена. — Не танки, не дроны, не броню. Вирус. И они его получили. А потом — потеряли. Как дурак, который сделал бомбу и не понял, как работает взрыватель.

— Ты знала?

— Нет. Догадывалась. Но думала — теория. Бумаги, расчёты, модели. Не реальность.

— А теперь?

— Теперь — реальность. Два миллиона человек в долине. И...

— И?

Елена не договорила. Где-то на юге — глухой, далёкий звук. Не взрыв — выше, короче. Как металл, который рвётся.

Артём посмотрел на небо. Зарево на юге мигнуло — и стало ярче.

— Генератор, — сказала Елена. — Электростанция рванула. Последняя.

Они сидели на бревне, рядом, плечо к плечу. Его — без брони. Её — в защитном костюме, который не защищал ни от чего.

— Ты мне веришь? — спросила она.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты могла не прийти. Могла уйти. Могла молчать. Но ты пришла, рассказала, и идёшь рядом.

Она не ответила. Но руку — положила. Не на плечо, не на руку — на ладонь. Тихо, как кладут что-то хрупкое.

Он сжал.

Паша встал ночью. Сам. Без помощи, без стонов. Артём услышал шаги — лёгкие, ровные — и вышел в коридор. Старик шёл к двери.

— Паша. Куда?

— Слышу, — сказал старик. — Кто-то ходит. В лесу.

Артём прислушался. Ничего. Ветер, далёкий треск, тишина.

— Я не слышу.

— Я слышу, Паша повернулся. Лицо спокойное, ясное, и в глазах что-то новое. Не безумие, не пустота. Внимание. Как у человека, который наконец понял, что слух это не то, что было раньше.

— Паша, сколько тебе лет?

— Семьдесят три.

— Ты шёл как двадцатилетний.

Паша посмотрел на свои руки. Сжал и разжал.

— Сильный, — сказал он. Не хвастаясь. С удивлением. Как человек, который нашёл в кармане то, чего не клал.

Артём посмотрел на Елену. Она стояла в дверях класса. Слышала.

— Мутация, — сказала она тихо. — Перестройка тканей. Он — из тех, кто выживает. Не овощ. Не калека. Другой.

— А слух?

— Не знаю. Может — побочный эффект. Может — перестройка нервной системы дала... больше.

Паша стоял в коридоре. Ждал. Не рвался, не боялся. Стоял — и слушал.

— Паша, — Артём. — Иди спать.

— Не хочу спать. Не устал.

— Ты пять часов лежал без сознания.

— Да. Но не устал.

Артём посмотрел на Елену. Она пожала плечами — не «не знаю», а «я предупреждала».

Паша вернулся в класс. Шёл — ровно, без пошатывания, как человек, который выздоровел за ночь.

Только он не выздоровел. Он стал кем-то другим.

Утро началось с крика.

Артём выскочил из школы — без экзоскелета, с АК. У южной баррикады — Геннадий, с дробовиком, и Григорий, с ружьём. Оба смотрели на дорогу.

— Что?

— Смотри, — Григорий показал.

Дорога. Утренний туман. И в тумане — силуэты. Много. Десять, двадцать, больше. Медленно, вразнобой, как толпа, у которой нет цели.

— Заразные? — Геннадий.

Артём взял бинокль Григория. Навёл. Фокус. Люди. Живые — ходячие, в одежде, с рюкзаками. Не мародёры, не военные. Гражданские.

— Выжившие, — сказал он. — Из долины.

— Сколько? — Григорий.

Артём считал. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Двадцать шесть.

И последним — ковыляя, опираясь на палку — шёл человек в форме.

Не «Прометей». «Гелиос». Полная полевая форма, с нашивкой на плече — синий круг, стрела. Боевое подразделение.

Человек остановился. Посмотрел на баррикаду. На людей за ней. Потом — медленно, с трудом — поднял руку. Не в знак капитуляции. В знак — «я один из вас».

Артём не опустил бинокль.

— У него лицо, — сказал он.

— Что — лицо? — Григорий.

— Я его знаю.

Глава 4 Свои чужие

Артём узнал его за тридцать метров. Походка — чуть косолапая, левая нога ставится носками внутрь. По плечам — узким, сутулым. По тому, как он держал палку — не как опору, а как инструмент, к которому привыкли руки.

Лёша. Техник Лёша. Тихий, исполнительный, не задающий вопросов. Который привозил сухпайки. Который стрелял из АК по нагрудной пластине. Который оставил оружие в углу ангара — и исчез.

— Лёша, — сказал Артём.

Человек с палкой поднял голову. Лицо — опалённое, с ссадиной на скуле, но глаза — те же. Серые, спокойные, чуть испуганные.

— Артём Сергеевич, — голос хриплый, с привкусом пыли. — Я знал, что вы здесь.

— Откуда?

— Вы на юг пошли. Я — тоже. Другой дороги нет.

Лёша ковылял к баррикаде, и Артём видел: ранение — левая нога, выше колена. Перевязано тряпкой, неумело. Хромота — не свежая, дня три.

— Проходи, — Артём махнул Григорию.

Григорий не двинулся.

— Откуда форма?

— Нашёл, — Лёша. Та же интонация, что у Андрея. — На выезде из лаборатории. Там... много лежало.

— Какой лаборатории?

Лёша посмотрел на Артёма. Не на Григория — на Артёма. Как человек, который знает, кому можно говорить.

— Нашей, — сказал он. — «Заслон».

Их было двадцать шесть. Артём считал, пока они проходили через баррикаду — мимо брёвен, мимо мешков, мимо людей с ружьями, которые смотрели на них так, как смотрят на возможных врагов, которых пока некуда деть.

Гражданские. Женщины, мужчины, двое детей — лет десяти и двенадцати. Рюкзаки, сумки, узлы. Лица — одинаковые: серые, опухшие, с белыми ободками вокруг глаз. Люди, которые шли трое суток через огонь и дым и не верили, что дошли.

Артём отвёл Лёшу в школу, в пустой класс. Сел напротив. Елена — рядом, у стены, молча.

— Рассказывай.

Лёша сидел на стуле, нога вытянута. Говорил — ровно, без эмоций, как отчёт.

— На второй день после утечки —атака. Не мародёры. Профессионалы. Человек двадцать, в гражданском, но работали как военные. Приехали на двух «Уралах» — без номеров, без опознавательных знаков. Двинули к ангарам.

— Кто?

— Не знаю. Но они знали, что искать. Пошли не к складам — к серверной. К данным.

— Дроздов?

Лёша замолчал. Посмотрел на свои руки.

— Дроздов — первый. Он вышел навстречу, без оружия. Думал — договорится. Они не договорились.

— Убили?

— Нет. Забрали. Увезли на одном из «Уралов». Живым — я видел, как его грузили.

— А Вера?

— Вера исчезла. Не похищение именно исчезла. До атаки она была в лаборатории. Во время нет. Искали, не нашли. Может ушла до. Может во время. Она... — Лёша замолчал.

— Она что?

— Она знала, что будет атака. За день до — сказала мне: «Лёша, если что-то случится — иди к Артёму. Он на юге. Он справится».

Артём посмотрел на Елену. Она не шевельнулась, но он увидел: в её глазах что-то сдвинулось. Не удивление — подтверждение.

— Почему она не предупредила Дроздова? — Елена.

— Не знаю. Может — не успела. Может — не могла.

— Или не хотела, — сказала Елена.

Лёша продолжил:

— После атаки я ушёл. Через заднюю стену там лаз, в заборе. Пошёл на юг. На выезде тела. Четверо наших, охрана. И двое в форме «Гелиос». Мёртвые. Форму снял. Тёплая, а я в одной рубашке был.

— Что с лабораторией?

— Они подожгли. Серверную — точно. Ангары — может, потом. Я не видел — ушёл.

Артём молчал. Дроздов в плену. Вера исчезла. Лаборатория уничтожена. Экзоскелет единственный. Батарея двенадцать процентов.

— Документы? Чертежи?

— На серверах. Серверы — горят. Но у вас же есть, — Лёша посмотрел на Артёма. — Накопители. Вы всегда на два дублировали.

— Есть, — Артём. — Но без оборудования — это картинки.

— Без оборудования — да. Без зарядки — тоже да.

Проблема была не в людях. В людях — было пятьдесят три человека в посёлке, который держался на мешках с песком и колодезной воде. Проблема была в том, что из двадцати шести пришедших — трое были больны.

Марина нашла их сама. Не потому что знала — потому что чувствовала. Три дня в медпункте научили её тому, чего не учили шесть лет в медицинском колледже: видеть вирус.

Первая женщина, лет тридцати. Кашель, температура тридцать восемь и семь. Глаза мутные, на грани. Второй мужчина, пожилой, с тремором рук. Третий подросток, лет шестнадцати. Он ещё не кашлял, но Лариса заметила: он прикрывал нос платком, и платок был тёмный.

— Кровь? — Елена.

— Кровь, — Марина.

Карантин — в сарае за школой. Отдельный вход, отдельная посуда, отдельный воздух. Марина разложила пластиковую плёнку, которую нашли в подсобке магазина, — между стенами и больными. Не стерильно — но дистанция.

— Сколько у нас? — Артём.

— Респираторов ноль. Перчаток две пары, резиновые, садовые. Премиксов, антибиотиков на десять человеко-дней. Это если не тратить на других.

— Не тратить, — Елена.

Марина посмотрела на неё.

— Трое умрут?

— Возможно. Девяносто процентов — это девяносто процентов. Но мы не знаем, на каком они этапе.

— А если выживут?

— Тогда — увидим, что с ними станет.

Григорий собрал сходку. Не в школе — на улице, у костра. Вечерело. Пятьдесят три человека — больше, чем школа вмещала. Стояли, сидели на брёвнах, на ящиках, на земле.

— У нас продукты на неделю, — Григорий. Голос ровный, усталый. — Дизель на пять дней. Людей пятьдесят три. Пришли двадцать шесть, трое больны. Больные в карантине. Решаем: что дальше.

Молчание. Потом — голоса.

— Надо уходить, — Олег, электрик из Нижней. — Тут тупик. Продукты кончатся и что?

— Куда уходить? — Григорий. — Долина горит. На севере город, там хуже. На восток горы, без дороги.

— На запад, — сказал Артём.

Все повернулись.

— На запад — что? — Григорий.

— На запад. Новороссийск. Порт. Если что-то работает там. Если не работает там корабли, склады, топливо. Новороссийск узел. Через него шло снабжение всего юга. Если кто-то держится они.

— Это — сто километров, — Григорий.

— По трассе шестьдесят. Но трасса закрыта. По горам сто, может, больше. Пешком три-четыре дня. Если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда — здесь. С продуктами на неделю и дизелем на пять дней.

Молчание. Люди смотрели друг на друга — не на Артёма, не на Григория. Друг на друга. Искали ответ в лицах, которых не знали.

— Я — за уход, — сказал Сергей.

— Я — тоже, — Геннадий.

— А больные? — женщина из местных, лет сорока, в платке.

— Больные идут с нами, — сказала Елена. — Изолированно. Отдельно. Но идут. Оставлять — значит, убивать.

— Они могут заразить остальных!

— Могут. Но если мы оставим их здесь — они умрут. А мы уйдём и через два дня забудем, что были людьми.

Женщина замолчала. Не согласилась — замолчала.

Артём посмотрел на Елену. Она стояла у костра, и свет делал её лицо — острым, жёстким, красивым. Не от черт — от решимости. Она говорила то, во что верила, и верила в то, что говорила. Это было страшнее, чем красота.

— Решаем, — Григорий. — Кто за уход — поднимите руку.

Двадцать девять. Из пятидесяти трёх.

— Кто против.

Двенадцать.

Остальные — молчали. Не поднимали.

— Решено, — Григорий. — Готовимся. Выходим — на рассвете.

Ночь. Артём в школе, над генератором. Разобрал кожух, смотрел на дизель маленький, шумный, пожилой. Бак на четверть. Артём снял провода, подключил напрямую к батарее экзоскелета. Контроллер зарядки самодельный, из того, что нашёл в школе: резисторы из физкабинета, диодный мост из блока питания старого компьютера. Криво, грубо но работало.

Индикатор полз. Тринадцать. Четырнадцать.

— Долго? — Лёша. Сидел рядом, на полу, нога вытянута.

— Часа три. Может, четыре. До тридцати процентов — хватит на полдня активного режима.

— А потом?

— А потом — найдём зарядку. Или — пойдём без.

— Артём Сергеевич, Лёша помолчал. — Вера... она дала мне телефон. Перед атакой. Сказала если дойдём до вас отдать.

— Телефон?

— Да. — Лёша достал из кармана телефон. Старый, кнопочный, с разбитым экраном. — Сказала: «Артём поймёт».

Артём взял телефон. Включил — работал. В памяти — одно сообщение, без подписи. Текст:

«Ангар 7. Терминал 4. Пароль — экзоскелет. Не ищи меня. Ищи данные. Вера».

— Что это значит? — Лёша.

— Ангар семь — в лаборатории «Заслон». Серверная. Терминал четыре — отдельный, не в сети. Я его не знал. Дроздов — знал.

— Но лаборатория — сгорела.

— Серверная сгорела. А терминал четыре отдельный. Если Вера его спрятала он не в серверной. Он где-то ещё. В седьмом ангаре, но не там, где искали.

— Вы хотите вернуться?

Артём не ответил. Он смотрел на телефон, на сообщение, на имя. «Не ищи меня. Ищи данные». Вера не спасалась — она работала. Даже уходя — работала.

— Лёша, ты видел ангары после пожара?

— Нет. Я ушёл до. Но — седьмой ангар был последним, у задней стены. Если поджигали серверную — она в другом крыле. Седьмой мог уцелеть.

— Мог.

— Или — нет.

— Или — нет, — повторил Артём.

Елена пришла под утро. Артём не спал — сидел над зарядкой, смотрел на индикатор. Двадцать один процент.

— Не спишь, — сказала она. Не вопрос — констатация.

— Заряжаю.

Она села рядом. Молчала минуту.

— Артём.

— Да.

— Я должна тебе сказать. Про «Гелиос». Про меня.

Он повернулся.

— Когда я работала в аналитике — я знала, что «Гелиос» финансирует «Прометей». Знала, что вирус — боевой. Знала и молчала.

— Почему?

— Потому что думала — теория. Проект. Бумаги. Не верила, что дойдёт до дела. А когда дошла — было поздно. Я ушла. Но я — знала. И молчала.

Артём смотрел на неё. Огня не было — только индикатор зарядки, зелёный, мерцающий. В его свете лицо Елены — без грима, без защиты, без брони.

— Ты молчала, — повторил он. — Как и все.

— Не как все. Я — знала больше.

— И?

— И я тут. С тобой. С людьми, которых могла спасти, если бы сказала раньше. — Она посмотрела на руки. — Я не прошу прощения. Я прошу не ври мне, что всё нормально. Потому что не нормально.

— Не нормально, — согласился Артём. — Но ты здесь. И это — больше, чем бумаги.

Она не ответила. Но голову опустила — и он понял: это не слабость. Это — вес, который она наконец положила. Не на него — рядом с ним.

Перед рассветом Паша вышел из класса.

Артём слышал шаги — лёгкие, ровные, без хромоты и без усталости. Семьдесят три года, и шаги — как у парня.

— Паша?

Старик стоял в коридоре. В одном белье, босиком, на бетонном полу. Не мёрз — дышал ровно, кожа — обычная, без мурашек.

— Артём, — сказал он. — Я хочу посмотреть на больных.

— Зачем?

— Хочу.

Артём посмотрел на Елену. Она — не спала, слышала.

— Паша, ты должен отдыхать, — она.

— Я отдыхал. Пять часов. Это — много. Больше не нужно.

— Откуда ты знаешь, сколько нужно?

Паша посмотрел на неё. Спокойно, ясно.

— Не знаю. Но — не нужно.

Они пошли к сараю. Утро серое, туманное. Двое на часах из местных, с ружьями. Пропустили без слов: Паша свой, Артём свой.

В сарае — трое. Женщина лежала, укрывшись курткой. Мужчина сидел, кутался, дрожал. Подросток — на полу, глаза закрыты, дышал часто.

Паша остановился у входа. Постоял. Потом медленно, как человек, который слушает музыку повернул голову к женщине. Потом к мужчине. Потом к подростку.

— Эта, — он показал на женщину, — больна. Сильно. Давно.

— Мы знаем, — Елена.

— Этот, — мужчина, болен. Но не так. Ему лучше. Или хуже. Не могу сказать.

— А подросток?

Паша подошёл. Присел — легко, без напряжения, без стариковского кряхтения. Посмотрел. Понюхал воздух у лица мальчика.

— Он — не болен.

— Что? — Марина. — Кровь из носа, температура...

— Была. Прошла. Он — выживает.

— Ты не можешь это знать, — Марина.

— Знаю, — Паша. Просто. Как «вижу». Как «слышу». Как «знаю».

Елена присела рядом с ним.

— Паша, как ты это чувствуешь?

Старик подумал. Долго — для него, для человека, который последние сутки думал быстрее, чем говорил.

— Запах, — сказал он. — Не носом внутри. Как... когда ел что-то плохое и помнишь вкус. У больного этот вкус есть. У него, — кивнул на подростка, нет. Был и нет. Вышел.

— Как вирус вышел?

— Не вышел. Перестал быть врагом. Стал частью. — Паша сжал кулак. Медленно и Артём увидел: костяшки побелели, вены вздулись, и рука не рука старика. Рука человека, у которого мышц больше, чем должно быть. — Как у меня. Только у меня по-другому. Я слышу. Он не знаю. Может, что-то другое.

Подросток открыл глаза. Посмотрел на Пашу. Не испуганно — внимательно. Как будто узнавал что-то.

— Дед, — сказал он. — Ты тоже?

— Тоже, — ответил Паша.

Артём собрал совет. Не формальный — у костра, перед выходом. Елена, Лёша, Григорий, Сергей, Марина.

— Решение, — сказал он. — Мы уходим на запад. Но не все, не сразу. Сначала разведка. Я и Елена вперёд. Экзоскелет, оружие. Проверяем маршрут первые двадцать километров. Если чисто возвращаемся, ведём всех. Если нет ищем обход.

— Двадцать километров это день хода, — Григорий. — И день обратно. Два дня без вас.

— Два дня вы держитесь. Баррикада на месте. Оружие у вас. Больные в карантине, Марина знает, что делать.

— А если на вас нападут?

— Экзоскелет. Тридцать процентов заряд. АК, шестьдесят патронов. Елена — пистолет, пятнадцать. Этого — на стычку. Не на бой.

— А если — на бой?

Артём помолчал.

— Тогда — обойдём. Или — отступим. Не геройствуем. Задача — разведать, не победить.

Лёша поднял руку — жест абсурдный, школьный, но Артём не улыбнулся.

— Я — с вами.

— Нет, — Артём. — Ты — ранен. Идёшь с основными. Помогаешь Григорию.

— Я знаю дорогу. От Лесного до трассы — я ходил, охотился там.

— Лёша, нога.

— Нога — заживёт. А без проводника вы полдня потеряете.

Артём посмотрел на Елену. Она пожала плечами — «решай сам».

— Ладно. Идёшь. Но без геройства. Заворачиваешь — если рану откроешь.

Лёша кивнул.

Перед выходом Артём надел экзоскелет. Тридцать процентов. Индикатор зелёный, но зелёный светлый, не насыщенный. Часы активного режима может, четыре. Экономного восемь. На разведку хватало. Если по прямой.

Он затянул фиксаторы, проверил приводы, калибровку. Экзоскелет обжал тело — привычно, как перчатка. Только перчатка эта весила сорок кило и держала пулю.

АК — на ремне. Два магазина. Рюкзак — маленький: фляга, аптечка, фонарь, телефон Веры.

Елена — рядом. Пистолет за поясом, рюкзак. Защитный костюм — сняла. Надела обычное — куртка, штаны, ботинки. Артём заметил, но не сказал. Она объяснила сама:

— Костюм — от вируса. А вируса в лесу нет. Есть люди. От людей — костюм не спасает.

Лёша — палка, рюкзак, хромота. Шёл — бодро, превозмогая. Артём видел: больно. Но — молчит. Терпит.

Они вышли на рассвете. Посёлок — за спиной. Впереди — запад, горы, и где-то там — Новороссийск.

Шли три часа. Лёша вел уверенно, по тропам, которые помнил. Лес густой, мокрый, осенний. Дорога не дорога, тропа, но тропа набитая, не заросшая. Кто-то ходил. Не сегодня но недавно.

— Туристы? — Артём.

— Охотники. До войны — тут сезон был. Кабан, косуля.

— До войны, — повторил Артём. Два слова, которые делили мир на «до» и «после». Раньше — туристы, кабаны, косули. Теперь — мародёры, вирус, броня.

На привале Елена проверила ногу Лёши. Перевязка — грязная, но рана чистая. Без воспаления.

— Ты везучий, — сказала она.

— Везучий это когда пули нет, — Лёша. — А у меня есть. Просто сквозная.

— Это тоже везение.

— Дед говорил: «Одно везение не везение. Два случайность. Три закономерность». У меня два. Жду третье.

Артём усмехнулся. Впервые за два дня.

К полудню вышли к ручью. Лёша остановился.

— Здесь — развилка. Направо — к трассе. Час хода. Налево — в горы, обход, но дольше.

— К трассе, — Артём.

— На трассе — блокпост. Был — до. Не знаю — сейчас.

— Вот и проверим.

Они шли ещё сорок минут. Лес кончился — резко, как отрезали. Трасса. Двухполосная, асфальт, разметка — бледная, но видимая. Последний знак нормального мира.

И блокпост. Не военный. Гражданский. Два «Урала» поперёк дороги, мешки, верёвка. И люди. Пятеро. С оружием ружья, обрез, один с автоматом.

— Мародёры? — Елена.

— Не похожи, — Лёша. — Слишком организованы.

Один из пятерых — здоровый, в кожаной куртке — заметил их. Крикнул что-то. Двое подняли ружья.

Артём вышел на трассу. Экзоскелет — на виду. Броня, шлем, визор. Он видел, как менялись лица — от угрозы к замешательству. Как у мародёров на поляне. Как у всех, кто видел машину впервые.

— Стойте! — кожаная куртка. — Кто?

— Люди, — Артём. — Идём на запад.

— Запад — занят. Новороссийск — закрыт. Карантин.

— Кто закрыл?

— Военные. Мы — охраняем периметр.

— Вы — не военные.

— Мы — гражданская оборона. Военные ушли — а мы остались.

Артём посмотрел на «Уралы». На мешки. На людей — небритых, уставших, но не злых. Испуганных — как все.

— Сколько вас?

— На посту — пять. В лагере — тридцать. На семьдесят втором километре. Там — продукты, вода, крыша.

— Откуда лагерь?

— База отдыха «Сосновый Бор». Турбаза. Закрылась, когда началось. Мы — заняли.

Артём посмотрел на Елену. Она на него. Без слов но он прочёл: «Лагерь лучше, чем посёлок. Турбаза здания, вода, может генератор».

— У вас есть генератор?

— Есть. Бензиновый. И дизель — немного, в «Уралах».

— Сколько?

— Бак. Может — литров двести.

Двести литров дизеля. Для экзоскелета — зарядка до полного. Для посёлка — тепло и свет на неделю. Для группы из пятидесяти трёх — путь к большему, чем выживание.

— Нам нужно поговорить, — сказал Артём.

Они отошли к обочине. Елена — рядом, Лёша — за спиной.

— Что думаешь? — Артём.

— Думаю — турбаза. Здания, вода, генератор. Лучше, чем школа и сарай. Но — люди. Тридцать пять человек с оружием, которые заняли базу. Это — или союзники, или проблемы.

— Или — и то, и другое.

— Либо. Но — стоит проверки.

— Стоит, — согласился Артём.

Лёша молчал. Смотрел на блокпост, на людей, на «Уралы». Потом — тихо:

— Артём Сергеевич. Тот, что в кожаной куртке.

— Что?

— Я его знаю.

— Откуда?

— Из лаборатории. Он был в группе, которая атаковала «Заслон».

Артём повернулся.

— Уверен?

— Нет. Далеко. Но — походка, плечи. Я из анagara смотрел, через щель. Он был — первый. Тот, кто вышел к Дроздову.

Артём и Елена переглянулись.

— Может не он, — Лёша. — Может показалось.

— Может, — Артём. Но рука — на АК.

Они стояли на обочине трассы, в сорока метрах от блокпоста, и впереди был выбор. Вернуться и вести пятьдесят три человека в посёлок, который умирал. Идти вперёд и войти в лагерь, где, может быть, враги. Или обойти, и потерять генератор, дизель, шанс.

Артём выбрал. Достал телефон Веры. Посмотрел сообщение. «Не ищи меня. Ищи данные». Седьмой ангар. Терминал. Данные.

— Возвращаемся, — сказал он. — Ведём всех. Но — не в лагерь. Мимо лагеря. Идём к лаборатории.

— К лаборатории? — Елена. — Она — сгорела.

— Серверная — сгорела. Ангар семь — может, нет. Вера оставила данные. Она знала, что я вернусь.

— Артём, это — в другую сторону. На север. На север — город, хаос, военные.

— Знаю. Но без данных мы слепые. Вирус, распылители, «Гелиос» всё там. Если есть что-то, что поможет не нам, так всем оно в терминале.

Елена молчала. Долго. Потом:

— Хорошо. Но сначала — лагерь. Генератор, дизель. Без зарядки — твой экзоскелет — гроб.

— Согласен.

Лёша стоял рядом. Молчал. И молчание это было — другое. Не согласие. Не страх. Что-то, что Артём не мог прочитать.

Они двинулись обратно. К посёлку. К людям. К решению, которое — рано или поздно — кого-то убьёт.

Вечером, когда вернулись, Паша ждал у костра. Не сидел — стоял. Ровно, прямо, руки за спиной. Не как старик. Как часовой.

— Артём, — сказал он. — Мне нужно тебе сказать.

— Говори.

Паша посмотрел на Лёшу. Долго. Внимательно. Как слушал — не ушами, чем-то другим, тем, что выросло в нём за ночь, за двое суток, за время, которое он не проживал, а переживал.

— Тот, кто в форме, — сказал Паша. Голос ровный, спокойный. Не обвинение — факт. — Лжёт. Он не Лёша.

Глава 5

Артём не стал ждать.

— Все вон, — сказал он. Кивнул в сторону костра, где люди сидели и ждали, что будет дальше. — Сергей, Геннадий отведите. Сейчас.

Сергей посмотрел на Пашу, на Артёма, на Лёшу. Ничего не понял, но послушался. Люди поднялись — неохотно, с вопросами на лицах, но ушли. Костёр остался.

В круге света — Артём, Елена, Паша, Лёша. Четыре человека и одна ложь. Или — одна правда, которую Артём пока не видел.

— Паша, — сказал Артём. — Объясни.

Старик стоял ровно, руки за спиной. Не как старик — как солдат.

— Я не могу объяснить. Я знаю. Как знаю, что больные больны, а здоровые здоровы. Он, Паша кивнул на Лёшу, не тот, кем назвался.

— Но я узнал его, — Артём. — Походка, плечи, лицо.

— Лицо — да. Походка — да. Но внутри — нет. Он пахнет не как Лёша.

— Пахнет?

— Не носом. Внутри. Как с больными. У каждого свой вкус. У тебя металл и канифоль. У Елены порох и что-то горькое. У Сергея земля и пот. А у него, Паша посмотрел на Лёшу, металл, да. Но порох другой. И горькое другое. И ещё что-то, чего у Лёши не было. Страх. Не тот страх, что у всех, холодный. Дальний. Как у человека, который боится не здесь, а там, откуда пришёл.

Лёша сидел на бревне. Нога вытянута. Руки — на коленях. Не двигался. Не спорил. Ждал.

— Лёша, — сказал Артём. — Или как тебя зовут.

— Лёша, — ответил тот. Спокойно.

— Паша говорит, что ты — не Лёша.

— Я слышал.

— И?

— И — он прав. И неправ.

Артём снял предохранитель с АК. Не поднял — просто щелчок. Лёша услышал.

— Меня зовут Алексей Громов. Лёша — это я. Я работал в «Заслоне», помогал вам, возил сухпайки, стрелял по броне. Это — правда.

— А что — неправда?

— Я работал не только в «Заслоне».

Тишина. Костёр трещал. Где-то в посёлке — детский голос, короткий, оборванный.

— Я из «Гелиоса», — сказал Лёша. — Был. Два года. Аналитический отдел, как Елена. Только младше, на побегушках. «Заслон» вторая работа. Командировка. «Гелиос» хотел человека внутри проекта наблюдателя. Я наблюдатель.

Елена не шевельнулась. Но Артём увидел: её руки — сжались. Кулаки, белые костяшки.

— Ты стучал на нас, — сказала она.

— Нет. Я — наблюдал. Передавал — общее: прогресс, сроки, результаты. Не детали, не чертежи. Сводки.

— Сводки — это тоже стучать.

— Сводки — это сводки. Я не передавал ничего, что помогло бы «Гелиосу» сделать свой экзоскелет лучше. Они — и так делали хуже.

— Почему?

— Потому что они — не Артём.

Лёша сказал это просто, без лести. Как факт.

— Когда атаковали лабораторию это были не «мы», — продолжил он. — Не «Гелиос». Те, кто атаковал не «гелиосовские». Я их видел, из окна. Профессионалы, но другие. Не наши, не военные. Кто-то третий.

— Кто-то третий, — повторил Артём.

— Да. И они знали, куда идти. Не к складам, не к ангарам — к серверам. Кто-то дал им план. Кто-то изнутри.

— Не ты?

— Нет. Я наблюдал, не планировал. Когда они пришли я бежал. Как и сказал. Через заднюю стену. Форму снял с мёртвого да, «гелиосовского». Наш охранник, Кравцов. Я его знал.

— А Вера?

— Вера исчезла. До атаки. Это правда, Артём Сергеевич. Я не знаю, куда. Она умнее нас всех. Если она исчезла значит, у неё был план.

Артём посмотрел на Пашу.

— Он — врёт? — спросил он.

Паша стоял, наклонив голову. Слушал. Не ушами — тем, что выросло в нём за двое суток.

— Врёт — да. Но не во всём.

— Что — ложь?

— Не могу сказать. Не «ложь» — нет. Скорее... утаивает. Что-то — держит внутри. Глубоко. Не выпускает.

— Что утаиваешь? — Артём к Лёше.

Лёша молчал. Долго. Костёр прогорел — угли, красные, медленно гаснущие.

— Пароль, — сказал он.

— Что?

— Вера дала мне телефон. Но не только телефон. Она дала слова. Сказала: «Если Артём спросит, что утаиваешь скажи: экзоскелет». Это пароль. Она знала, что вы спросите. Она знала, что вы не поверите просто так. Она... — Лёша запнулся. — Она знала, что вы придумаете, как проверить. Внутри ангар семь, в терминале не только данные. Там запись. Видеозапись. Вера оставила сообщение. Для вас.

Артём смотрел на него. Паша — смотрел. Елена — смотрела.

— Паша? — Артём.

— Теперь не врёт, — сказал старик. — Теперь правда. Не вся но правда.

— Ты мог соврать с последней фразой, — Елена. — Прикрыться паролем.

— Мог. Но Вера знала, что будет проверка. Поэтому пароль. Не «я говорю правду», а «экзоскелет». Это не от меня. Это от неё.

Артём опустил АК. Не убрал — опустил. Предохранитель — на месте, палец — на скобе.

— Если ты — из «Гелиоса», и ты — наблюдал за «Заслоном», и ты — ушёл, когда пришли чужие... Зачем тебе идти с нами?

— Потому что Вера сказала — иди к Артёму. А я привык слушать тех, кто умнее меня.

— А «Гелиос»?

— «Гелиос» мёртв. Не корпорация люди. Я видел, как вирус вышел из лаборатории в Казахстане и пошёл по нашим объектам. «Гелиос» был первым. Не «Прометей» — «Гелиос». Мы финансировали и стали жертвой. Справедливо, он усмехнулся. Коротко, горько. — Я не жалею. Я работал. И я ушёл, когда понял, что работа убивает людей. Не героизм. Просто человек, который больше не мог.

Артём не спал. Не потому, что думал — потому, что решал.

Лёша из «Гелиоса». Наблюдатель. Стучал или нет, разница уже тонкая. Вера ему доверяла или использовала. Паша сказал: не врёт, но утаивает. Утаивает что? Пароль? Или ещё что-то?

Решение было не в Лёше. Решение было в том, что Вера оставила. Терминал. Данные. Запись. Если Вера жива, или была жива, когда оставляла телефон, значит у неё был план. План, в который входил Артём. План, который начинался в седьмом ангаре.

Без этого плана — они слепые. С планом — может, не зрячие, но с фонарём.

Он повернулся к Елене. Она лежала рядом, на раскладушке, с открытыми глазами.

— Не спишь, — сказал он.

— Нет.

— Что думаешь?

— Думаю Лёша не враг. Но не друг. Он инструмент. Вера оставила инструмент, а не союзника. Инструмент не выбирает сторону. Его используют.

— Кто — нас или его?

— Оба. И он — это знает. Поэтому — идёт.

Артём помолчал.

— Мы идём к лаборатории. Ты, я, Паша. Лёша с нами. Григорий остаётся, ведёт посёлок. Сергей к турбазе, договаривается о генераторе и дизеле. Если получится ведёт людей туда. Если нет ждёт нас.

— А если не вернёмся?

— Тогда Григорий решает. У него ружья, люди, стена. Он справится. Без нас дольше, но справится.

— А если Лёша — врёт? Если Паша — ошибается?

— Паша не ошибается. Ты сама видела с больными. Он чувствует. Не как человек как что-то, что стало больше человека.

— Это — пугает.

— Да. Но — полезно.

Елена повернулась к нему.

— Артём. Если мы дойдём до терминала — и там — запись Веры. Что — дальше?

— Дальше — узнаем, что она знала. И — решаем.

— А если она знает, кто атаковал лабораторию?

— Тогда — у нас враг. С именем.

— И что?

— И всё. Мы не армия. Мы четверо с одним экзоскелетом и стариком, который слышит ложь. Мы не победим. Но будем знать, от кого бежать.

Елена не ответила. Но руку — положила. На его ладонь. Как вчера. Тихо, как кладут что-то хрупкое.

Он сжал.

Утро. Серое, туманное, с запахом гари — слабым, но постоянным. Дым из долины не шёл — нёсся, плыл, стлался по земле, как живое.

Артём собрал тех, кто шёл. Елена рюкзак, пистолет, аптечка. Лёша палка, рюкзак, хромота. Паша ничего. Руки за спиной, лицо спокойное, глаза внимательные. Шёл босиком ботинки снял, сказал: «Мешают. Чувствую ногами».

Григорий — у баррикады. Прощались — коротко.

— Сколько вас? — спросил он.

— Четверо.

— Когда вернётесь?

— Трое суток. Если не вернёмся — на четвёртые — решаете сами.

— Далеко?

— Лаборатория «Заслон». Шестьдесят километров на север.

— На север — город. Хаос.

— Знаю. Обойдём. По лесу, по горам.

Григорий кивнул. Не спорил. Не просил. Понимал.

— Мы — подождём. Сергей — к турбазе?

— Да. Договоритесь — ведите людей. Не договоритесь — держите посёлок.

— У меня — ружья. У них — ружья. Договоримся.

Артём надел экзоскелет. Тридцать процентов. Индикатор зелёный, но бледный. Он не смотрел. Четыре часа активного, восемь экономного. Шестьдесят километров два дня пути. По лесу может, три. Батарея на грани.

— Готовы?

— Готовы, — Елена.

— Готовы, — Лёша.

— Идём, — Паша. Первым.

Шли на север. Лёша — вел, по тропам, которые помнил. Или — по тем, которые узнал в «Гелиосе». Артём не спрашивал. Паша — шёл рядом с Лёшей, молча, и смотрел. Слушал. Тем, что выросло в нём.

Первые часы лес, тропа, тишина. Нормальная, лесная, с птицами и ветром. Дым далеко, за горами. Вирус далеко, в долине. Люди далеко, в посёлке.

Артём думал. Не о дороге — о Вере. «Не ищи меня. Ищи данные». Что знала Вера, чего не знал он? Зачем — данные? Что в них — такого, что важнее её жизни?

Вера аналитик. Не инженер, не военный. Она думает системами, связями, вероятностями. Если она оставила данные значит, в данных система. Не один факт картина. Картина, которая объясняет, кто, зачем и почему.

Кто атаковал лабораторию. Зачем данные. Почему вирус вышел. Кто заказал. Кто потерял контроль. Кто сейчас пытается его вернуть. Или не пытается, а использует.

Если «Гелиос» заказчик, а «Прометей» исполнитель, то кто третий? Те, кто атаковали лабораторию, не «гелиосовские», по словам Лёши. Не военные. Кто-то ещё. Четвёртая сторона. В мире, где было три игрока корпорации, государства, вирус появилась четвёртая. И эта четвёртая забрала Дроздова и серверы. Значит им нужен не вирус, не броня. Им нужна информация. Та, которая в данных.

Артём ускорил шаг. Экзоскелет гудел, но тихо — эконом-режим. Батарея таяла. Он не смотрел.

На привале — у ручья, в густом ельнике — Лёша сел первым. Нога — разная, опухла. Елена перебинтовала, молча, профессионально. Лёша не стонал.

— Больно? — Елена.

— Больнее — было.

— Когда?

— Когда бежал.

Паша стоял у ручья. Смотрел на воду. Потом — повернулся. Быстро, как делал это с больными. Нос к ветру.

— Кто-то идёт, — сказал он.

Все замерли. Артём — рука на АК.

— Где?

— Сзади. Далеко. Километр. Может, полтора.

— Сколько?

— Двое. Нет — трое. Идут быстро. Не крадутся — идут.

— Откуда?

— От посёлка. По нашему следу.

Артём посмотрел на Елену.

— Мародёры?

— Если бы крадлись — да. Но идут открыто. Может — свои.

— Может.

Они ждали. Минуты. Артём с АК, у дерева. Елена с пистолетом, за камнем. Лёша на земле, нога вытянута. Паша стоял, слушал.

Через десять минут — треск веток. Шаги. И голос.

— Артём! Артём, стой!

Голос — знакомый. Артём не сразу узнал. Сергей.

Сергей вышел из кустов — мокрый, запыхавшийся, с рюкзаком. За ним — Наташа, с пустыми руками. И — Геннадий. С дробовиком.

— Вы чего? — Артём.

— Мы с вами, — Сергей, сгибаясь, хватая воздух. — Григорий остался. Наташа с ним. Геннадий тоже. Мы за вами. С утра. Не сразу заметили вы рано вышли.

— Зачем?

— Затем, что вы четверо. Против всего. Нужны руки. Нужен Геннадий он стреляет. И нужен я — я не стреляю, но таскаю. И Наташа она... он посмотрел на неё. — Наташа медик. Не Марина, но фельдшер. Три года работала на скорой. До того, как уволили.

Артём посмотрел на Елену. Она — на него.

— Ты знала? — он.

— Нет. Не знала, что она фельдшер. Не спрашивала.

— Почему не сказала? — Артём — к Наташе.

— Не спрашивали, — ответила Наташа. Первый раз длинная фраза. Голос тихий, ровный, с хрипотцой. — Я не врач. Фельдшер. Не оперирую, не диагностирую. Но перевязать, уколоть, могу.

— Семерых вместо четверых, — Елена. — Медленнее, громче, заметнее. Но сильнее.

— Геннадий? — Артём.

Лесоруб молчал. Дробовик — на ремне, лицо — каменное. Потом — коротко:

— Паша — мой. Он — дед. Я — с ним.

Артём посмотрел на Пашу. Старик стоял у ручья и смотрел на Геннадия. Что-то прошло между ними. Не слова тише. Геннадий за тридцать лет ни разу не сказал Паше «дед». Всегда «Паша» или «ты». А теперь «дед». И Паша услышал.

— Ладно, — сказал Артём. — Идём. Но тихо. И по моему.

Семеро. Двое с оружием, один в броне, один с обострённым слухом, один фельдшер, один лесоруб, один хромающий. Не отряд — обрубок. Но — обрубок, который шёл вперёд.

К вечеру вышли к окраинам. Не к городу к промзоне. Краснодар на севере, за полем и дорогой. Лаборатория «Заслон» на территории старого завода, в семи километрах от жилых кварталов. Лёша повёл обходом, по насыпи заброшенной железнодорожной ветки.

Город виден. Не целиком заревом. Краснодар горел. Не весь кварталами, пятнами, как проступь на коже. Дым чёрный, густой, столбами. Звуков почти не было. Иногда далёкий, короткий. Выстрел или взрыв отсюда не различить.

— Там — ад, — сказал Сергей.

— Там было, — ответил Артём. — Сейчас то, что после ада.

Лёша молчал. Елена тоже. Паша шёл, смотрел на город, и лицо его было не испуганным. Сосредоточенным. Как будто слушал не ушами всем, что в нём стало.

— Горячо, — сказал он. — Там много горячих. Больных. Сотни. Может тысячи.

— Отсюда чувствуешь?

— Отсюда да. Как запах. Чем ближе сильнее. Если подойдём ближе к городу будет... трудно.

— К лаборатории — не в город. Обход.

— Обход — лучше. Но — и там будет. Не так много, но — будет.

Ночью в заброшенном цеху. Стены бетон, крыша ржавый профнастил, окна без стёкол. Ветер гулял, как в сквозняке. Холодно осень, горы, ночь. Жгли горелку маленькую, экономно. Семеро вокруг тесно.

— Завтра — лаборатория, — Артём. — Лёша, как подойти?

— С юга. Через промзону, мимо складов. Два километра от железной дороги. Забор — был. Ворота — были. Не знаю — сейчас.

— Охрана?

— Была до атаки. После не знаю. Если атакующие ушли может, пусто. Если остались проблема.

— Если остались уходим, — Елена. — Задача терминал, не бой.

— Согласен, — Артём.

Паша сидел у горелки. Глаза — открыты, смотрел в огонь. Потом — поднял голову.

— Там — кто-то есть.

— Где? — Артём.

— В лаборатории. Не много. Двое. Может, трое. Не больные — другие. Но — не пусто.

— Ты чувствуешь за два километра?

— За два — слабо. Как шум. Но — есть.

Артём и Елена переглянулись.

— Двое-трое — не проблема, — Геннадий. Первые слова за вечер.

— Если — вооружены — проблема, — Лёша.

— Если вооружены, я вперёд, — Артём. — Броня держит. АК решает. Вы сзади, на подхвате.

— А батарея? — Елена.

Артём помолчал.

— Батарея на исходе. Если будет бой хватит на один. Один и всё. Потом экзоскелет мёртвый вес.

— Тогда без боя, — Елена. — Тихо. Паша слушает, ведёт. Мы за ним. Если кто-то есть обходим или ждём. Броня последний аргумент, не первый.

— Ладно, — Артём. — Тихо.

Утро. Туман густой, белый, как молоко. Видимость двадцать метров. Артём надел экзоскелет, проверил. Индикатор он посмотрел. Восемнадцать процентов. Два часа активного. Может, три если не бежать.

Шли гуськом, молча. Паша впереди, босиком, бесшумно. Лёша за ним, хромая, но тихо. Артём третий, экзоскелет на эконом-режиме, каждый шаг тихий, приводы на минимуме. Елена, Геннадий, Сергей, Наташа за ним.

Промзона — пустая. Цеха, склады, вышки, ржавые ворота. Без людей, без машин, без звуков. Только туман и ржавчина.

— Стоп, — Паша. Шёпот. — Впереди забор. И кто-то. Один. Сторожит.

— Где? — Артём.

— У ворот. Сидит. Не двигается.

— Спит?

— Нет. Сидит. Курит. Чувствую — табак.

Артём выглянул из-за цеха. Забор бетонные плиты, два с половиной метра. Ворота металлические, приоткрыты. У ворот на ящике сидел человек. В куртке, с ружьём на коленях. Курил. Один.

— Один? — Елена.

— Один. Но — Паша сказал — двое-трое. Значит, ещё кто-то внутри.

— Обойдём? — Сергей.

— Забор сплошной. Перелезть можно, но экзоскелет шумит. Лучше ворота. Тихо.

— Может поговорить? — Лёша. — Он один. Если не враг пустит.

— А если — враг?

— Тогда — экзоскелет, — Лёша.

Артём думал. Секунды. Человек у ворот — не военный, не мародёр. Сидит, курит, ружьё — на коленях, не в руках. Сторож. Не боец.

— Иду один, — сказал он. — Елена за мной, с пистолетом, на расстоянии. Остальные здесь. Если крик не суйтесь. Если выстрел отходите.

— Артём... — Елена.

— Если всё плохо экзоскелет. Если хорошо мы внутри.

Он вышел из-за цеха и пошёл к воротам. Открыто, не таясь. Броня на виду, АК на ремне. Человек у ворот поднял голову, и Артём увидел: глаза не испуганные. Усталые. Человек, который сторожил и устал сторожить.

— Стоять, — сказал человек. Встал, поднял ружьё. Не в уровень груди в уровень живота. Держал неуверенно. — Кто?

— Артём. Инженер. Я тут работал. До.

— Работал, человек посмотрел на экзоскелет. На броню. На АК. — Тут не работают. Тут горят.

— Я знаю. Мне нужен седьмой ангар.

— Зачем?

— Данные. Мои данные. Я их оставил — и хочу забрать.

Человек помолчал. Опустил ружьё — не совсем, но ствол — вниз.

— Седьмой ангар цел. Но там... он замялся. — Там кто-то есть. Мы не входили. Боимся.

— Кто — вы?

— Охрана. Осталась. Трое. Когда все ушли — мы остались. Сторожим. Не знаю — зачем. Может — ждали, что вернутся.

— Вернутся — кто?

— Начальство. Дроздов. Вера. Может, вы.

— Дроздов — не вернётся, — сказал Артём.

— Я знаю, — ответил охранник. — Но — ждали.

Ворота — открыты. Артём вошёл первым. Елена — за ним, с пистолетом. Охранник — шёл впереди, показывал дорогу.

Территория разрушена. Не вся два ангара выгорели дотла, стены чёрные, крыши нет. Серверная точнее, то, что от неё осталось обугленный остов, без стен, без крыши. Пепел и провода.

Седьмой ангар цел. Стены бетон, дверь металлическая, с замком. Замок сбит. Дверь приоткрыта. Не на распашку щель, ладонь пройдёт.

— Не входили? — Артём.

— Нет, охранник. — Боялись. После атаки там... звуки были. Как компьютер. Гудел. Потом тише. Потом затих. Мы не входили.

Артём посмотрел на Елену. Потом — на Пашу. Старик стоял в десяти метрах, наклонив голову. Слушал.

— Внутри один, — сказал Паша. — Не больной. Но не тот, кто сторожит. Другой. Странно пахнет. Как... металл, но не ваш. И нет страха. Совсем. Это страшнее всего.

Артём положил руку на АК. Другую на край двери. Металл холодный, сухой. Он потянул. Дверь открылась медленно, со скрипом. Внутри темнота. Запах нагретой электроники и пыли.

Артём шагнул внутрь. Экзоскелет — эконом-режим, тишина. Фонарь — включил, луч прорезал темноту.

Ангар пуст. Стены голые. Пол бетон. У дальней стены стол. На столе монитор, клавиатура, терминал. Тёмный, выключенный.

Перед терминалом — стул. На стуле — никто.

Но на полу, перед столом — следы. Ботинки. Много. Недавние. И — одно кресло, сдвинутое в сторону. И — кружка, пустая, с пятном кофе на дне. Тёплым.

Артём потрогал кружку. Тёплая.

Кто-то был здесь. Сегодня. Может — час назад. Может — меньше.

Он посмотрел на терминал. Выключенный. Потом — на дверь. Потом — на Елену, которая вошла за ним.

— Кто-то был, — сказал он. — Недавно.

— Терминал? — Елена.

— Выключен.

— Может — отключился, когда питание кончилось.

— Может. А может — выключили.

Артём подошёл к терминалу. Нажал кнопку питания. Ничего. Проверил провода — подключены. Проверил розетку — мертвая. Генератор — не работал, электричества нет.

— Нужно питание, — сказал он. — От экзоскелета. Можно подключить напрямую. Напряжение другое, но через контроллер...

— Артём, — Елена. Тихо. Не перебивая — предупреждая.

Он обернулся.

В дверях ангара, в полосе туманного света, стоял человек.

Невысокий, в тёмной куртке, с капюшоном. Руки — в карманах. Лицо — в тени.

— Пароль, — сказал человек. Голос — женский. Знакомый.

Сердце Артёма остановилось. На секунду — на одну секунду, которая длится вечность.

— Экзоскелет, — ответил он.

Человек снял капюшон.

Вера.

Живая. Худая, с тёмными кругами под глазами, с короткой стрижкой — раньше были длиннее. Но — живая. Стояла в дверях ангара, и в руках у неё — не оружие. Ноутбук. Маленький, закрытый.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она. — Но не думала, что так быстро.

Глава 6 Торг

Глава 6. Торг

Артём не шевельнулся. Ни к автомату, ни к Вере. Просто смотрел.

— Ты знала, что я приду, — сказал он. — Но не думала, что быстро. А я шёл, пока батарея была. Пока Паша слышал. Пока люди ждали.

Вера кивнула. Без улыбки. Без дрожи в голосе.

— Я оставляла следы. Не для тебя — для тех, кто пойдёт следом. Чтобы они думали, что ты один. Что ты — цель.

Елена шагнула вперёд. Пистолет — не наведён, но в руке, пальцы расслаблены, но готовы.

— Следы? Кружка?

— Да. Кружка — моя. Следы — мои и ещё одного. Он ушёл за час до вас.

— Кто?

— Человек из четвёртой стороны. Тот, кто забрал Дроздова. Он приходил сюда. Искал данные. Не нашёл — я их забрала.

Она подняла ноутбук — тонкий, чёрный, с царапиной на крышке.

— Здесь. Всё. Координаты лабораторий «Прометея». Данные по вирусу. Схемы распылителей «Гелиоса». И — список тех, кто заказал.

Артём сжал кулак. Экзоскелет тихо щёлкнул — сервопривод среагировал на усилие.

— Список, — повторил он.

— Там есть имена, которые ты знаешь. Не просто чиновники. Не просто директора. Те, кто стоял над всеми. Те, кто говорил: «делайте быстрее», когда мы кричали: «опасно».

Паша стоял у входа. Не смотрел на Веру — слушал. Потом тихо сказал:

— Она не врёт. Но… в ней — другое. Не заражение. Не вирус. Что-то… как металл. Как ток. Не её.

Вера посмотрела на Пашу — будто впервые увидела не старика, а того, кем он стал.

— Это не вирус, — сказала она. — Это — защита. Мне вшили модуль. Чтобы я не сгорела от данных. Чтобы не сломалась. Он считывает угрозы. Меняет пульс. Держит меня в сознании.

— Модуль, — Артём. — Кто?

— Те, кто знал, что будет атака. Те, кто хотел, чтобы данные выжили. Не ради спасения мира. Ради торга.

Лёша, хромая, подошёл ближе. Оперся на палку.

— Торг, — сказал он. — Значит, ты собираешься обменять данные на что-то. На безопасность. На эвакуацию. На жизнь.

— На возможность, — Вера. — Не на спасение. На шанс. Шанс ударить первыми.

— Ударить? — Елена. — У нас — семнадцать человек. Ружья. Один экзоскелет. И старик, который слышит ложь.

— У нас информация, — Вера. — А информация это оружие. Особенно когда она бьёт по тем, кто думал, что невидим.

Артём сел на край стола. Экзоскелет тяжёлый, батарея — 18%. Он не смотрел на индикатор. Смотрел на ноутбук.

— Покажи, — сказал он.

Вера открыла крышку. Экран — тусклый, эконом-режим. Карта. Точки. Красные. Много.

— Лаборатории «Прометея», — сказала она. — Все действующие. И три — скрытые. О них знали только Дроздов и я.

Следующая вкладка — таблица. Строки. Имена. Даты. Суммы.

— Заказчики, — Вера ткнула пальцем. — Смотри на третью строку.

Артём посмотрел. И почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Имя — знакомое. Не враг. Не чужой. Тот, кто подписывал бюджеты. Кто говорил: «мы делаем добро». Тот, кто однажды пожал ему руку и сказал: «держись, инженер».

— Он, — Артём. — Он заказал?

— Он — один из цепочки. Не главный. Но — ключевой. Без него не было бы финансирования. Без него не было бы вируса.

Елена подошла, встала рядом. Прочитала. Побледнела.

— Если это выйдет наружу…

— Выйдет, — Вера. — Если мы не умрём сегодня. Если не сгорим завтра. Если город не станет могилой.

Паша подошёл к столу. Положил руку на край.

— Ещё, — сказал он. — Что ещё ты скрываешь?

Вера не отвела глаз.

— Дроздов жив. Его допрашивают. Не пытками — логикой. Они хотят знать, как остановить вирус. Хотят знать, есть ли антидот. Дроздов — не говорит. Или говорит не то.

— Почему ты не пошла к нему?

— Потому что он бы меня выдал. Не специально. Под давлением. Он — человек. Я — нет.

Слово повисло в воздухе.

«Я — нет».

Артём поднял голову.

— Что значит — нет?

— Значит — я сделала выбор. Я перестала быть той, кем была. Чтобы выжить. Чтобы сохранить данные. Чтобы дать вам шанс.

Лёша стоял, опираясь на палку.

— Шанс, — сказал он. — А что ты хочешь взамен?

— Ничего, — Вера. — Кроме одного: чтобы вы поняли. Мы не можем прятаться. Мы не можем ждать. Мы должны стать опасными. Настолько опасными, чтобы нас боялись трогать.

— Как?

— Раскроем список. Не везде. Не сразу. Сначала — тем, кто может ударить в ответ. Тем, кто ненавидит тех, кто наверху.

Елена покачала головой.

— Это война.

— Это выживание, — Вера. — Война уже идёт. Мы просто не видели фронта.

Артём встал. Экзоскелет загудел — тихо, предупреждающе. Батарея — на грани.

— Мы не можем использовать данные как оружие, — сказал он. — Мы не убийцы.

— Ты не убийца, — Вера. — Но ты инженер. Ты знаешь, как работают системы. Ты знаешь, где слабые места. Список это карта. Карта, по которой можно ударить так, чтобы они перестали дышать.

— Или чтобы они ударили в ответ. И убили всех в посёлке.

— Тогда — ударь первым. Так, чтобы у них не осталось сил.

Паша шагнул вперёд.

— Она хочет, — сказал он. — Она не просто говорит. Она уже решила. Для неё — это не план. Это приказ.

— Приказ? — Артём.

— От модуля. Или от тех, кто его вшил. Я не знаю. Но в ней — не одна воля.

Вера закрыла ноутбук.

— Воля — моя, — сказала она. — Модуль только помогает мне не сойти с ума от того, что я знаю.

Артём посмотрел на Елену. Она — на него.

— Решение твоё, — сказала она. — Но помни: в посёлке пятьдесят три человека. Трое в карантине. Подросток, который выздоравливает. И он меняется. Как Паша. Только быстрее.

— Сергей, — вспомнил Артём. — Он должен был идти к турбазе. За генератором. За дизелем.

— Он пойдёт, — Лёша. — Если сможет. Если блокпост не станет стеной.

Артём снял шлем. Голова — тяжёлая. Мысли — тяжёлые.

— Хорошо, — сказал он. — Пока ничего не раскрываем. Сначала посёлок. Сначала люди. Сначала дизель. Потом решения.

— А если они придут за мной? — Вера.

— Тогда мы будем готовы.

Паша вдруг поднял голову. Слушал. Не ушами — всем собой.

— Они уже близко, — сказал он. — Не сюда. В город. Но — близко.

Они вышли из ангара. Туман стал гуще. Воздух — тяжелее. Пахло гарью и металлом.

Сергей, Геннадий, Наташа — ждали у ворот. Охранник — всё ещё там, сидел на ящике, ружьё — на коленях.

— Ну? — Сергей. — Что?

— Вера, — Артём. — Жива. Данные — у неё.

Геннадий посмотрел на Пашу. Паша — на него. Кивнул.

— Значит, идём назад, — сказал Геннадий. — К людям.

— Назад, — Артём. — Сначала к посёлку. Потом к турбазе. Дизель. Генератор. Связь.

Наташа шагнула вперёд.

— У меня есть аптечка, — сказала она. — И — кое-что ещё. Таблетки. Не от вируса. От паники. От страха. Если понадобится.

Елена посмотрела на Артёма.

— Батарея? — тихо.

— Восемнадцать процентов, — он не стал врать. — На обратный путь — хватит. Если не будет боя.

— Если будет?

— Тогда — без брони.

Они пошли. Гуськом. Паша впереди. Лёша за ним, хромая. Артём в середине, в экзоскелете, который становился всё тяжелее. Вера рядом с ним. Молчала.

Через час — лес поредел. Появились поля. Дорога — старая, разбитая, с трещинами, в которых росла трава.

Паша остановился. Поднял руку.

— Слушайте, — сказал он.

И они услышали.

Сначала — как будто ветер. Потом — как будто гудок. Потом — ясно.

Сирена.

Длинная. Ровная. Непрерывная.

Не выстрел. Не взрыв. Сигнал.

Эвакуация.

Только эвакуироваться — некуда.

Город горел. Посёлок был в кольце. Турбаза — под вопросом. Лаборатории — под ударом. А список — в ноутбуке у женщины, которая перестала быть человеком, чтобы спасти данные.

Артём остановился. Посмотрел на Веру.

— Это они? — спросил он.

Она кивнула.

— Да, — сказала она. — Это они. Они запускают протокол. И теперь — они знают, что мы здесь.

Сирена выла. И казалось, что она зовёт не на выход — а в ловушку.

Артём поднял автомат.

— К посёлку, — сказал он. — Быстро. И тихо.

Они побежали. Не как отряд. Как люди, которые поняли: время прятаться закончилось. Время выживать — началось.

Крюки для следующей главы

Вера жива, но в ней — модуль: он не только защищает, но и влияет. Паша чувствует: в ней не одна воля. Кто управляет модулем — она или те, кто его вшил?

Данные на ноутбуке: список заказчиков, координаты лабораторий, схемы распылителей. Артём пока не хочет использовать это как оружие — но давление растёт.

Дроздов жив, его допрашивают: он знает больше, чем сказал Вере. Если его сломают — данные утекут к врагу.

Сирена — это не эвакуация, а активация протокола четвёртой стороны: они зачищают территорию. Значит, скоро придут и в посёлок.

Экзоскелет на 18% — почти бесполезен. Нужна подзарядка. Турбаза «Сосновый Бор» — единственный реальный шанс, но Сергей ещё не вернулся.

Подросток в карантине выздоравливает и мутирует — быстрее, чем Паша. Что с ним будет через сутки? Через двое?

Блокпост на трассе — ключ к ресурсам, но может оказаться и ловушкой: главарь группы — тот самый человек из четвёртой стороны, которого Лёша узнал.

Город горит, заражённых тысячи: масштаб катастрофы выходит за рамки посёлка. Если протокол сработает — выживших не останется.

Паша чувствует приближение «своих» и «чужих»: он всё точнее отличает тех, кто опасен. Но его собственные изменения пугают даже близких.

Решение Артёма: не раскрывать данные, пока не обеспечит безопасность посёлка. Но Вера считает, что время на безопасность кончилось — пора бить первыми. Конфликт между ними нарастает.

· · · · · Я

Крюки для следующей главы Вера жива, но в ней модуль: он не только защищает, но и влияет. Паша чувствует: в ней не одна воля. Кто управляет модулем она или те, кто его вшил? Данные на ноутбуке: список заказчиков, координаты лабораторий, схемы распылителей. Артём пока не хочет использовать это как оружие но давление растёт. Дроздов жив, его допрашивают: он знает больше, чем сказал Вере. Если его сломают данные утекут к врагу. Сирена это не эвакуация, а активация протокола четвёртой стороны: они зачищают территорию. Значит, скоро придут и в посёлок. Экзоскелет на 18% почти бесполезен. Нужна подзарядка. Турбаза «Сосновый Бор» единственный реальный шанс, но Сергей ещё не вернулся. Подросток в карантине выздоравливает и мутирует быстрее, чем Паша. Что с ним будет через сутки? Через двое? Блокпост на трассе ключ к ресурсам, но может оказаться и ловушкой: главарь группы тот самый человек из четвёртой стороны, которого Лёша узнал. Город горит, заражённых тысячи: масштаб катастрофы выходит за рамки посёлка. Если протокол сработает выживших не останется. Паша чувствует приближение «своих» и «чужих»: он всё точнее отличает тех, кто опасен. Но его собственные изменения пугают даже близких. Решение Артёма: не раскрывать данные, пока не обеспечит безопасность посёлка. Но Вера считает, что время на безопасность кончилось пора бить первыми. Конфликт между ними нарастает. НАПОМИНАЛКА СЕБЕ: Глава 16 000–18 000 знаков. Структура: завязка (15–20%), развитие (50–60%), кульминация (15–20%), финал-крючок (5–10%). Закончить так, чтобы читатель рвался к следующей главе. Стиль короткие абзацы, минимум прилагательных, диалоги двигают сюжет. Внутренние монологи только если меняют решение героя.

Глава 7 Время

Сирена не стихала. Она сопровождала их, как второе дыхание ровное, без пауз, без жалости. Паша бежал первым босиком, по камням и корням, не спотыкаясь, не сбавляя. Семьдесят три года, и спина прямая, и шаг длиннее, чем у Артёма в экзоскелете.

За три часа добрались. Посёлок — в дыму. Не местном — дальнем, наносном, из долины. Туман и гарь смешались, и воздух стал серым, как мокрая вата.

У баррикады — Григорий. Ружьё в руках, лицо — серое от бессонницы.

— Слышали? — Артём.

— Слышим. С утра. Не выключается.

— Сергей?

Григорий покачал головой.

— Ушёл вчера. На турбазу. Один. Сказал — вернётся к вечеру. Не вернулся.

Артём посмотрел на Елену. Она — на часы. Прошло больше суток.

— Больные? — Елена.

— Хуже. Женщина — при смерти. Мужчина — не двигается. А подросток…

— Что?

— Подросток встал.

Артём пошёл к сараю. Экзоскелет гудел — 16%, индикатор мигал, как предупреждение. Он не смотрел. Шёл.

Марина сидела у входа, на ящике. Глаза — красные, руки — в крови. Не своей.

— Женщина? — Артём.

— Час. Может — два. Кровотечение внутреннее. Я не могу остановить.

— Мужчина?

— Лежит. Дышит. Глаза открыты. Но никого нет. Кормлю через трубочку. Воду по каплям. Он… Марина замолчала. Сглотнула. — Он умирает. Медленно. Тело живёт, а человек нет. Если перестать кормить умрёт от голода. Дней за пять. Может, за неделю.

— А подросток?

Марина показала внутрь.

Костя — так звали подростка — стоял у окна. Спиной. Худой, тёмные волосы, в майке и трусах. Три дня назад он лежал с температурой под сорок и кровью из носа. Сейчас — стоял.

— Костя, — сказал Артём.

Подросток обернулся. Лицо — спокойное. Не пустое, как у мужчины из лесного дома. Не отстранённое, как у Паши. Сосредоточенное. Как у человека, который смотрит на что-то, чего не видят другие.

— Вы — Артём, — сказал Костя. — Тот, в броне.

— Да.

— Я вас вижу. Не глазами — внутри. Как Паша слышит, я — вижу.

— Что видишь?

Костя посмотрел на окно. За стеклом — дым, туман, тёмные деревья.

— Дороги. Людей на дорогах. Машины. Огонь. Не здесь — далеко. Но — вижу. Как будто кино, только не моё. Чужое.

Паша вошёл в сарай. Встал напротив Кости. Двое — старик и мальчишка, оба изменённые вирусом, оба — не те, кем были.

— Он как я, — сказал Паша. — Но другой. Я слышу. Он видит. Дальше. Я рядом, он далеко.

— Это — плохо? — Артём.

— Это — неизвестно, — ответил Паша.

Вера ждала у школы. Стояла, прижав ноутбук к груди, и смотрела, как Артём идёт к ней. Шлем снят, лицо — мокрое, усталое.

— Ну? — сказала она. — Посмотрел? Решил?

— Решил. Пока — ничего.

— Пока — это до чего? До сирены? До них?

— До тех пор, пока я не заряжу броню, не накормлю людей и не узнаю, вернулся ли Сергей. Без этого — данные — бумага. Мёртвая.

— Бумага может гореть, — Вера. — И люди тоже. Сирена это не эвакуация. Это зачистка. Протокол. Они идут по списку: город, пригород, посёлки. Мы в списке. Может, не сегодня. Может завтра. Но в списке.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я читала протокол. Он — в данных. «Каскад-М». План зачистки заражённых территорий. Этапы: изоляция, огневое воздействие, санитарная обработка. Сирена — этап изоляции.

— И что — после изоляции?

— Огонь. Как в долине.

Артём посмотрел на юг. Дым — стлался по земле, тянулся, как рука.

— У нас есть время?

— Может сутки. Может меньше. Зависит от того, как быстро они движутся по списку. Краснодар большой, займёт время. Но мы рядом.

— Тогда — нужно уходить. Не воевать. Уходить.

— Куда? — Вера. — Запад занят. Юг горит. Север ад. Восток горы.

— Турбаза. «Сосновый Бор». Если Сергей договорился — там генератор, дизель, крыша. Оттуда — решаем.

— А если не договорился?

— Тогда — горы. Без огня, без еды, без брони. Но — живые.

Вера молчала. Потом:

— Ты инженер. Ты строишь, не разрушаешь. Я понимаю. Но мир, в котором ты строишь, горит. И если ты не начнёшь тушить строить будет не для кого.

— Я — не тушу огонь данными, Вера. Я — не умею.

— А я — умею. Дай мне ноутбук — и я сделаю. Не тебе пачкать руки.

— Нет. Пока — нет. Сначала — люди.

Вера сжала ноутбук. Костяшки — белые. Потом — кивнула. Коротко, как отрезала.

— Люди. Хорошо. Но когда люди умрут — вспомни, что я предлагала.

Артём разобрал генератор. Не в школе — в сарае у въезда, где дизель пахнул так, что глаза слезились. Лёша помогал — молча, подавая инструменты, держа провода. Нога — лучше, опухоль спала.

— Контроллер самодельный, — Артём. — Из школьного хлама. Диодный мост из компьютерного блока. Резисторы из физкабинета. Не идеально, но работает.

Он подключил экзоскелет напрямую. Индикатор дрогнул. Шестнадцать — семнадцать. Полз.

— Сколько? — Лёша.

— Часа три — до двадцати пяти. Может — тридцати. Зависит от того, сколько дизеля в баке.

— Половина. Может — чуть меньше.

— Хватит. На тридцати — четыре часа активного. Или — десять экономного. Если — не драться.

— А если — драться?

— Один бой. Один — и всё. Потом — броня — мёртвый металл.

Лёша сидел на корточках, спиной к стене. Палку — положил рядом. Нога — вытянута.

— Артём Сергеевич. Про «Координацию».

— Что?

— Я не всё сказал. Про тех, кто атаковал лабораторию. Они не группа. Не банда. Это структура. Встроенная в государство, но неофициальная. Над военными, над корпорациями. Они координируют: кто что получает, кто куда идёт, кто живёт, кто умирает. Когда вирус вышел они начали координировать и его. Не лечить координировать. Контроль вот что им нужно. Не антидот, не вакцина. Контроль. Потому что контроль это власть. Кто контролирует вирус контролирует всех.

— Откуда ты знаешь?

— Из «Гелиоса». Мы работали на них. Не напрямую через цепочку. «Гелиос» исполнитель. «Прометей» подрядчик. «Координация» заказчик. Тот, кто наверху. Тот, кто говорит: «делайте».

— Имена?

— Имена в ноутбуке. У Веры. Я знал кодовые. «Куратор». «Канал». «Вектор». Настоящих имён не знал. Но знал, что они есть.

— А Дроздов?

— Дроздов знал. Может не всё, но больше, чем говорил. Он военный, пенсионер, но с связями. «Заслон» не просто проект. Это противовес. Дроздов делал броню, потому что знал: вирус выйдет. И когда выйдет броня единственное, что удержит людей от паники. Он не герой. Он прагматик. Худший для врага.

— А Вера?

— Вера умнее. Она не делала броню. Она делала план. План, в котором броня инструмент, а данные оружие. Дроздов защищал. Вера атаковала. Разные задачи. Разные методы.

— А ты?

Лёша помолчал.

— Я смотрел. Передавал общее. Но не детали. Не потому что благородный. Потому что не знал деталей. «Координация» не доверяла мне. Я мелкий. Пешка. Пешка не знает, куда идёт ферзь.

— А теперь?

— Теперь — пешка встала с доски. И — идёт сама.

Через два часа — Паша встал.

Он сидел у костра, молчал, смотрел на огонь. Все привыкли — Паша сидит, Паша слушает. Но тут — встал резко, как по команде.

— Кто-то идёт, — сказал он. — С запада. По дороге. Машины. Две.

— Сколько людей? — Артём.

— Двадцать. Может — больше. И — оружие. Много.

— Мародёры?

— Нет. Не мародёры. Организованные. Двигаются — стройно. Как — колонна.

Артём надел экзоскелет. Двадцать три процента. Проверил АК — магазин на месте. Елена — рядом, пистолет.

— Все за баррикаду, — сказал Григорий. Люди засуетились, забегали. Женщины в дома, дети за них. Мужчины к брёвнам, с ружьями.

Они ждали. Минуты. Потом звук. Не сирена мотор. Дизельный, тяжёлый, нарастающий. Два «Урала» те самые, с блокпоста выехали из-за поворота и остановились у баррикады.

Из первого — Сергей. Выпрыгнул — живой, целой, с рюкзаком. Лицо — возбуждённое, не испуганное.

— Артём! Они — идут! С нами!

Из второго — вышел человек. Кожаная куртка. Широкие плечи. Лицо — небритое, жёсткое, спокойное.

— Михаил, — сказал он. — Гражданская оборона. Мы — с турбазы.

Лёша — за спиной Артёма. Шёпот:

— Это он. Тот, кто к Дроздову выходил.

Артём не шевельнулся. Экзоскелет — гудел, АК — на ремне.

— Что предлагаете? — спросил он.

— Разговор, Михаил. — Без оружия, без угроз. У нас генератор, дизель, еда, медикаменты. У вас люди и… он посмотрел на экзоскелет. — Инженер.

— Что нужно?

— Помощь. Мы держим периметр. Блокпост, турбаза, тридцать пять человек. Но не хватает. Людей не хватает. И не хватает того, что вы делаете.

— Брони?

— Да. Мы видели на трассе. Машина, в которой человек ходит. Это то, что нам нужно. Мы не просим бесплатно. Дизель двести литров. Генератор бензиновый, рабочий. Продукты на неделю, на всех. Медикаменты полный комплект. И крыша. Турбаза корпуса, печки, вода.

Артём слушал. Предложение — хорошее. Слишком хорошее.

— А если я скажу — нет?

Михаил не изменился в лице.

— Тогда мы держим периметр без вас. А когда придут те, кто зачищает мы умрём, и вы тоже. Только позже.

— Кто зачищает?

Михаил помолчал.

— Те, кто всегда зачищает. Те, у кого есть план и нет жалости.

Паша подошёл. Молча. Встал перед Михаилом — близко, в полуметре. Смотрел. Не глазами — тем, что выросло в нём.

Михаил не отступил. Но напрягся. Артём увидел: руки чуть сжались, плечи чуть поднялись. Человек, который не боится, напрягся.

— Ты не тот, кем назвался, — сказал Паша. Голос ровный, без обвинения. Факт. — Ты не гражданская оборона. Ты из «Координации». Той самой. Которая забрала Дроздова. Которая сожгла долину.

Михаил посмотрел на Пашу. Долго.

— Откуда ты знаешь, старик?

— Я не старик. Был — вчера. Сегодня — другое.

— Другое — это что?

— То, что ваш вирус сделал. Но — не так, как вы планировали.

Михаил не ответил. Повернулся к Артёму.

— Он прав. Не полностью но прав. Я не гражданская оборона. Но я не враг. Я из структуры, которая пыталась контролировать то, что вы натворили. Мы не заказывали вирус. Мы не пускали распылители. Мы пытались удержать ситуацию. Не смогли.

— А Дроздова — зачем?

— Дроздов знает, как работает броня. Как остановить машину, если она пойдёт не туда. Мы не пытали его. Мы спрашивали. Он не ответил. До сих пор.

— А долину — зачем сожгли?

— Не мы. «Гелиос». Своими руками. Мы не успели. «Гелиос» паниковал. Поджёг чтобы скрыть следы. Мы пришли после.

Артём смотрел на него. Елена — рядом, рука на пистолете. Лёша — позади, лицо — каменное.

— Данные, — сказал Михаил. — Мы знаем, что Вера у вас. С ноутбуком. Мы не забираем. Мы предлагаем обмен. Данные на координаты безопасной зоны. На юге, за горами. Там чисто. Там военные, но наши. Мы выведем ваших людей. Всех. С генератором, с дизелем, с едой.

— А взамен?

— Взамен — вы отдаёте данные. Не публикуете, не рассылаете. Отдаёте — нам. И — забываете.

Пауза. Артём — молчит. Вера — молчит. Паша — молчит.

— Нет, — сказала Вера. Тихо. Но — так, что все услышали.

Михаил посмотрел на неё.

— Вера Логинова. Мы — думали, вы погибли.

— Думали.

— Модуль — работает?

— Работает.

— Тогда — вы понимаете: данные — уйдут с вами. Если — мы не договоримся.

— Я понимаю другое. Данные не уйдут. Они уже ушли. Не вам всем. Я настроила отправку. Если ноутбук не подключится к сети раз в двенадцать часов данные уходят автоматически. На серверы, которые вы не найдёте. В СМИ, которые ещё работают. В военные части, которые не подчиняются вам. Если я умру данные уйдут. Если вы заберёте ноутбук данные уйдут. Единственный способ оставить меня живой, с ноутбуком, с доступом к сети. И договариваться.

Михаил молчал. Долго.

— Мёртвый переключатель, — сказал он. — Вы — серьёзно.

— Вполне.

— А если — сеть пропадёт?

— Тогда — данные уйдут. Так устроено. Двенадцать часов без подтверждения — запуск. Вы — не успеете.

Михаил посмотрел на Артёма.

— Вы — знали?

— Нет, — Артём. И — не врал.

Он повернулся к Вере. Она — стояла, прижав ноутбук, и лицо — было спокойным. Слишком спокойным. Не человеческим — модульным.

— Вера, — сказал он. — Ты не предупредила.

— Нет. Не предупредила. Если бы ты бы не пошёл за данными. Ты бы боялся. А мне нужен был ты. Нужен был здесь, с людьми, с бронёй. Чтобы они увидели, что у нас есть сила. И пришли разговаривать. Не атаковать разговаривать.

— Ты — использовала меня.

— Я — использовала всех. Чтобы все — выжили.

Тишина. Костёр — потух. Дым — стлался. Сирена — стихла, но тишина была хуже.

И тут — Костя.

Он вышел из сарая. Босиком, в майке, тихо — как тень. Никто не заметил. Он подошёл к Михаилу — вплотную — и посмотрел снизу вверх.

— Ты стоял у грузовика, — сказал Костя. Голос тихий, ровный. Не свой чужой. — Радио в руке. Огонь за спиной. Ты сказал: «Протокол активен. Пусть горит.» И смотрел.

Михаил побледнел. Не побледнел — стал белым. Как стена.

— Откуда ты… — начал он.

— Я вижу. Не помню вижу. Как фильм, который проигрывается за глазами. Твой фильм. Ты в долине. В день пожара. Ты не пришёл после. Ты был. С самого начала.

Паша — рядом. Стоял, слушал. Потом — тихо:

— Я говорил. Он не слышит. Он видит. Чужое. То, что люди прячут внутри. Он достаёт и показывает.

Михаил отступил. Один шаг. Два. Лицо — белое, руки — дрожали. Человек, который не боялся Артёма в броне, — боялся шестнадцатилетнего мальчишки в майке.

— Что вы такое? — прошептал он.

— Мы то, что вы сделали, — ответил Паша. — Вирус, который должен был убивать перестроил. Не всех некоторых. Вы не учли. Вы думали: девяносто процентов умрут, десять калеки. А мы вот. Слышим. Видим. Знаем. И не умираем.

Михаил повернулся и пошёл к «Уралу». Не побежал — пошёл. Быстро, прямо, не оглядываясь.

Сергей — стоял у баррикады. Лицо — растерянное.

— Что… что это было? — спросил он.

Артём не ответил. Он смотрел, как Михаил садится в кабину. Как «Урал» заводится. Как два грузовика — разворачиваются и — уходят.

— Они — ушли, — Григорий. — Ушли.

— Они вернутся, — сказала Вера. — Не сегодня. Но скоро. И не с разговором.

Артём посмотрел на Костю. Подросток стоял у сарая, босиком, и смотрел вслед «Уралам». Не глазами — тем, что было внутри.

— Костя, — Артём. — Что ещё ты видишь?

Костя обернулся. Лицо — детское, молодое, и — не детское совсем. Глаза — глубокие, тёмные, как колодцы.

— Их много, — сказал он. — Тех, кто идёт. Не отсюда. С востока. На машинах. С оружием. Я вижу дорогу. Длинную. И огни. Много огней.

— Когда?

— Скоро. Не завтра — послезавтра. Может — раньше. Они — не спят.

Паша подошёл к Артёму. Положил руку на бронированное плечо — легко, без усилия.

— Ты слышал, — сказал он. — Он не врёт. Они идут. И на этот раз не разговаривать.

Артём смотрел на восток. За деревьями — туман, горы, и где-то там — машины, огни, люди с оружием.

Посёлок пятьдесят три человека. Ружья. Один экзоскелет. Два мутанта один слышит, другой видит. Женщина с ноутбуком, в котором имена тех, кто это начал. И двое суток. Может меньше.

— Собираем всех, — сказал Артём. — Уходим. Сейчас.

Глава 8 Марш

Собирались за двадцать минут. Не потому что быстро — потому что некуда было тянуть.

Артём стоял у костра и считал людей. Не по головам — по ногам. Кто мог идти сам. Кого — нести. Кого — вести.

Пятьдесят три. Минус двое.

Женщина в карантине. Любава, сорок один год, из Нижней умерла час назад. Марина нашла её без сознания, без пульса. Кровотечение внутреннее, обширное. Нечего было делать. Марина закрыла ей глаза и сказала: «Я не успела». Больше ничего.

Мужчина Степан, пятьдесят шесть, из Лесного лежал. Дышал. Глаза открыты. Не двигался. Не говорил. Не ел. Кормили через трубочку, поили по каплям. Тело живо, человек нет. Марина сказала: «Он не дойдёт. Если нести умрёт по дороге. Если оставить умрёт здесь».

— Несём, — сказал Артём.

— Артём, — Елена. — Он — шестьдесят кило. Двадцать километров по горам. Кто понесёт?

— Экзоскелет. Магнитные муфты. Распределение нагрузки. Шестьдесят — не вес.

— Батарея — двадцать три процента.

— Двадцать три — на десять часов экономного. На носилках — расход больше. Но — дойду.

— А если — бой?

— Тогда — сброшу. Аварийный сброс. Одна секунда.

Елена не спорила. Но — посмотрела так, что он понял: она запомнит.

Уходили в темноте. Четыре утра. Небо — чёрное, без звёзд, затянутое. Дым — везде, но не местный: дальний, наносный, лёгкий. Город ещё горел — зарево на севере, тусклое, больное.

Колонна пятьдесят один человек. Сбежали из посёлка, как из тонущего корабля: кто что схватил, кто что нёс. Рюкзаки, сумки, узлы. Дети на руках. Старики на плечах. Один на носилках за спиной экзоскелета.

Артём шёл первым. Степан — на раме, закреплённый ремнями, неестественно лёгкий, как кукла. Экзоскелет гудел, но тихо — эконом-режим, минимум, на грани.

Паша вторым. Босиком, бесшумно, голова поворачивалась слушал. Не дорогу пространство. Кто рядом, кто далеко, кто не человек.

Костя — третьим. Не слышал — видел. Шёл с закрытыми глазами, иногда открывал, смотрел, закрывал снова.

— Что видишь? — Артём, шёпотом.

— Дорогу, — Костя. — Нашу. И чужую. Наша вверх. Чужая сзади. Идут по нашему следу. Но далеко. Часа два.

— Кто?

— Те, кто на машинах. Они — вышли из машин. Идут пешком. Тихо.

— Сколько?

— Не вижу. Много. Как — река.

Маршрут на юго-запад, через хребет. Не перевал ниже, по седловине, которую Лёша знал. Лёша хромал, но шёл. С третьего ряда подавал сигналы: лево, право, камень, корень. Он помнил эти горы. Или делал вид, что помнил.

Григорий в середине колонны, с ружьём. Замыкал. Геннадий, с дробовиком. Между ними люди. Женщины, дети, старики. Наташа с аптечкой, в середине, чтобы видеть всех. Марина ближе к началу, рядом с Верой.

Вера — шла молча. Ноутбук — в рюкзаке, за спиной. Она не открывала его с утра. Но — считала. Артём видел: губы шевелились, когда она шла. Считала часы.

— Вера, — Артём. Тихо. — Сколько?

— Восемь. Восемь часов до запуска.

— Нужно — сеть.

— Знаю. В горах нет сети. Нужно вышка. Ближайшая на турбазе. Или в городе. Или на блокпосту.

— Блокпост «Координация». Город ад. Турбаза. Михаил ушёл, но его люди.

— Вышка — вышка. Не люди вышка. Если дойти подключиться. Минута и таймер сброшен.

— Если — не дойти?

— Тогда данные уйдут. Кому попало. Как попало. И «Координация» узнает. И все, кто в списке, узнают. И начнётся охота. Не на вирус на нас.

— Ты — это планировала?

— Я это не планировала. Я это допустила. Разница есть.

Артём молчал. Броня гудела, Степан дышал за спиной, колонна ползла в темноту. И где-то за ними, в двух часах, шли те, кто не разговаривал.

Через час подъём. Круче, каменистее. Экзоскелет натужно, приводы гудели, батарея таяла. Артём не смотрел. Не хотел.

Первая остановка на площадке у поваленного дерева. Пять минут. Люди садились, пили, молчали. Дети не плакали. От усталости или от страха. Артём не знал. Может от того и другого.

— Паша, — Артём. — Что слышишь?

Паша стоял у края площадки, смотрел в темноту. Лицо — в свете луны, тонкой, просочившейся сквозь облака.

— Преследователи ближе. Час. Может меньше. Идут быстро. Не как мы. Они не несут больных.

— Отставших — видят?

— Не знаю. Но — идут по следу. Как — по запаху.

— По запаху?

— По следу. По тому, что мы оставляем. Разбросанная земля, сломанные ветки, запах пота. Они — не слепые.

Артём посмотрел на колонну. Пятьдесят один человек. Из них пятнадцать детей, десять стариков, пятеро еле шли. Темп два километра в час. Преследователи четыре, может пять. Через час догонят.

— Нужно — быстрее.

— Не смогут, — Григорий. — Старики не бегут. Дети не бегут. Если гнать потеряем людей.

— Если не гнать — потеряем всех.

Григорий замолчал. Не сдался замолчал. Человек, который понимал арифметику войны: медленнее смерть, быстрее тоже смерть. Разница в количестве.

— Артём, — Елена. Она подошла, тихо, чтобы не слышали остальные. — Отвлекающий манёвр. Кто-то один уходит в сторону. Преследователи за ним. Мы в горы, в тишину.

— Кто?

— Я.

— Нет.

— Я знаю, как уходить. Я военная. Ты инженер. Без экзоскелета ты гражданский. Без меня ты справишься. Без тебя никто не справится.

— Елена…

— Не «Елена». Думай. У нас час. Может меньше. Паша слышит, Костя видит. Они ведут. Ты строишь. Вера торгуется. А я воюю. Это то, что я умею.

Артём смотрел на неё. В лунном свете — лицо без грима, без защиты, без брони. Глаза — тёмные, спокойные. Не героические — рабочие. Как у человека, который делает свою работу, потому что никто другой не умеет.

— Не одна, — сказал он.

— Не одна, — согласилась она. — Геннадий.

— Геннадий — замыкает. Без него — хвост открыт.

— Тогда — Лёша.

— Лёша — ранен.

— Лёша знал дорогу. Он поведёт. Я стреляю. Двоих хватит.

Артём хотел сказать «нет». Хотел — и не смог. Потому что она была права. И он это знал. И она знала, что он знает.

— Десять минут, — сказала Елена. — Потом мы уходим. Вправо, по склону. Шум, выстрелы, погоня. Вы влево, вверх. Тихо. Паша слушает, Костя видит. Когда стихнет идёте дальше. Не ждёте.

— Если вы не вернётесь…

— Тогда не вернёмся. Но вы дойдёте. И данные дойдут. И кто-то что-то с этим сделает.

Артём не ответил. Сжал её руку. Крепко. Она — сжала в ответ. И — ушла.

Елена и Лёша ушли через десять минут. Тихо, как тени. Лёша с палкой, с пистолетом, хромая, но быстро. Елена с АК, последним магазином, тридцать патронов. Артём отдал свой. Она не отказалась.

Они ушли вправо, по склону, вниз. В темноту, в лес, в сторону преследователей.

Колонна поползла влево. Артём первым, со Степаном за спиной. Паша вторым. Костя третьим, с закрытыми глазами.

Через двадцать минут выстрелы. Далёкие, глухие, эхом по склону. Очередь короткая, экономная. Потом одиночные. Три, четыре, пять. Потом тишина.

Потом — снова. Очередь. Длиннее, злее. И — крик. Не Елены — чужой. Боль, ярость, конец.

Колонна замерла. Люди стояли, слушали. Дети прижимались к матерям. Старики закрывали глаза.

— Идём, — сказал Артём. — Тихо. Быстро.

Они шли.

Через час — тишина. Полная. Выстрелы — стихли. Паша — слушал, голова поворачивалась, как локатор.

— Ну? — Артём.

— Стреляли — далеко. Сейчас — тихо. Преследователи — отстали. Но… не все.

— Сколько — осталось?

— Группа разделилась. Часть за ней. Часть за нами. За нами человек десять. Идут медленнее. Осторожнее. Но идут.

— Далеко?

— Километр. Может — полтора. Они — потеряли след. Ищут.

— Костя, — Артём. — Что видишь?

Костя открыл глаза. Лицо — бледное, потное. Не от усталости — от напряжения. Видеть — было тяжело. Артём видел: мальчишка напрягался, как от боли.

— Двое ранены. Из тех, кто стрелял. Один не встаёт. Остальные ищут. Разбрелись. Как собаки.

— А Елена?

Костя посмотрел. Долго. Глаза — сфокусировались, как линзы.

— Вижу лес. Темно. Она бежит. Хромает. Не Лёша она. Лёша… он замолчал. — Не вижу Лёшу.

— Что значит — не видишь?

— Не вижу. Как будто — нет. Не мёртвый — нет. Просто — не вижу.

Артём не стал спрашивать. Не теперь. Костя — видел, но не всё, не всегда, не точно. Как радар с слепыми зонами.

— Идём, — сказал он.

Подъём круче. Экзоскелет натужно, каждый шаг усилие. Батарея. Артём посмотрел. Восемнадцать. Степан за спиной не двигался, дышал, но как аппарат. Вдох-выдох, вдох-выдох. Не человек функция.

Через два часа рассвет. Серый, грязный, как простыня, которую не стирали. Туман ниже, гуще. Солнце не пробивалось. Дым на востоке, далёкий, но широкий. Краснодар ещё горел. Или то, что от него осталось.

Привал. Пять минут. Люди — садились, где стояли. На камни, на землю, на корни. Молча. Дети — спали, на руках, как мешки.

Григорий — подошёл.

— Потери.

— Какие?

— Бабушка — Зоя, семьдесят два. Сердце. Упала на подъёме. Не дышит.

— Где?

— Там, — Григорий показал назад. — На тропе. Метров сто. Не нёс — не успел.

— Кто-нибудь ещё?

— Марина — нога. Подвернула. Идёт, но — хромает. Наташа — ведёт.

— А остальные?

— Остальные — идут. Пока.

Артём закрыл глаза. Одна умерла. Одна хромает. Пятьдесят один минус один пятьдесят. Степан на спине. Батарея тает. Преследователи в полутора километрах. Елена где-то в лесу. Лёша не виден.

— Идём, — сказал он. — Пока — идём.

К полудню перевал. Не главный седловина, мелкая, лесная. Но перевал. За ним вниз, на юго-запад, к ручью, к лесу, к может быть турбазе.

Артём стоял на седловине и смотрел. Внизу лес, густой, тёмный. За лесом река. За рекой может, дорога. За дорогой может, турбаза. Может вышка. Может сеть. Может жизнь.

Паша — рядом. Слушал.

— Ну? — Артём.

— Тише. Позади тише. Преследователи отстали. Километра три, может четыре. Идут, но медленнее. Мы ускорились на спуске. Они нет. Склон крутой, для них трудно.

— Костя?

Костя — с открытыми глазами. Лицо — серое, потное. Он дрожал — не от холода. От перегрузки.

— Внизу люди, — сказал он. — Не наши. Не «Координация». Другие. Живые. Не больные. Не заражённые. Просто люди.

— Сколько?

— Не вижу. Много. Как — посёлок. Только — не посёлок. Лес. Палатки. Огонь.

— Палатки?

— Да. И — машины. Не военные. Гражданские. Фургоны, легковушки.

Артём посмотрел на Елену привычка. Елены не было. Рядом. Вера. Стояла, рюкзак за спиной, лицо каменное.

— Вера. Сеть?

— Если — внизу люди — может, есть связь. Телефон, рация, спутник. Что угодно.

— Таймер?

— Пять часов.

— Пять. Значит — нужно — за пять.

— Или — раньше.

— Почему — раньше?

— Потому что если данные уйдут «Координация» узнает. И перестанет догонять. Начнёт окружать. Не сзади со всех сторон. Зачем гнаться, если можно встретить?

Артём понял. Таймер не только защита. Таймер бомба. И он тикал.

— Спускаемся. Быстро. Костя — где — люди?

Костя показал — вниз, левее, по склону, в ложбину.

— Там. Километр. Может — полтора.

— Паша — слышишь?

Паша — слушал. Долго. Потом:

— Да. Слышу. Голоса. Не — военные. Разговоры, смех. Дети. Собака. Обычные — люди.

— Обычные — в этом мире?

— В этом мире — обычных — нет. Но — похожи.

Спускались час. Экзоскелет тормозил, приводы контрировали на уклоне. Степан за спиной, не двигался. Батарея четырнадцать процентов. Артём не смотрел. Смотрел под ноги.

Лес — сомкнулся над ними. Мокрый, тёмный, пахнущий землёй и хвоей. Тропа — widе, набитая, не дикая. Кто-то ходил. Недавно.

И — дым. Не от пожара. От костра. Ближе. Ближе.

— Стоп, — Артём. Поднял руку.

Колонна — замерла.

— Паша, Костя — вперёд. Проверьте.

Паша — пошёл, бесшумно. Костя — за ним, с открытыми глазами, как во сне.

Через пять минут — Паша вернулся. Быстро, тихо.

— Люди. Десять может, пятнадцать. Палатки, костёр, машины. Гражданские. Семьи. Женщины, дети. Не военные. Не «Координация». Не мародёры. Беглецы. Как мы.

— Оружие?

— Одно ружьё. У мужика — у костра. Не в руках — у ног.

— Опасны?

— Нет. Испуганы. Как — мы.

Артём посмотрел назад. Колонна пятьдесят человек, измотанных, голодных, мокрых. Дети на руках. Старики на ногах, которые не держали. Степан за спиной, батарея тает.

— Идём, — сказал он. — Открыто.

Лагерь в ложбине, у ручья. Пять палаток, три машины две легковушки и фургон. Костёр, над которым котелок. Запах суп. Артём не помнил, когда ел горячее.

У костра мужчина, лет сорока, с ружьём у ног. Увидел экзоскелет побледнел. Потом увидел людей за ним пятьдесят, грязных, усталых, с детьми. Побледнел больше.

— Кто? — мужчина. Рука — к ружью. Не поднял — потянулся.

— Люди, — Артём. — Беженцы. Из Лесного. Идём на запад.

— На запад — нельзя. Там — блокпост. Военные. Или — не военные. Не поймёшь.

— Знаю. Были. Нам — нужна связь. Телефон, рация — что угодно.

Мужчина смотрел. На экзоскелет. На людей. На Степана — за спиной.

— У нас есть. Телефон. Спутниковый. У жены. Она из Якутии. У них там связь только спутник.

— Дайте.

— А взамен?

Артём снял шлем. Лицо — мокрое, серое, обросшее.

— Взамен мы уйдём. Сытые. И вы забудете, что видели нас.

Мужчина посмотрел на него. Долго. Потом — кивнул.

— Марина! — крикнул в палатку. — Дай телефон.

Телефон тяжёлый, резиновый, с антенной толщиной в палец. Спутниковый, старый, но рабочий. Артём включил. Сигнал есть. Сеть есть.

— Вера.

Она подошла. Достала ноутбук. Открыла. Экран тусклый, но живой. Подключила телефон кабелем, из рюкзака, который носила для этого. Таймер на экране, красные цифры. Четыре часа сорок семь минут.

Она ввела пароль. Нажала — «подтвердить». Таймер — обнулился. Двенадцать часов — заново.

— Сброс, — сказала Вера. — У нас — двенадцать часов.

— Достаточно?

— Если найдём сеть через двенадцать снова. И снова. И снова. Пока есть связь.

— А если — нет?

— Тогда данные уйдут. И мир изменится. Не от нас от них.

Артём отдал телефон. Мужчина принял, не глядя. Смотрел на колонну, которая рассаживалась у ручья. Дети пили воду. Женщины мыли руки. Старики сидели, не двигаясь.

— У вас — еда? — Артём.

— Суп. На всех — не хватит. Но — на детей — да.

— Спасибо.

Мужчина кивнул. Не «пожалуйста» — кивнул. Человек, который делился последним, потому что не делиться не мог.

Артём отошёл к ручью. Снял экзоскелет. Не полностью только верхнюю часть, чтобы плечи дышали. Батарея двенадцать процентов. Без Степана можно экономнее. Но Степан на спине. И Степан не лёгкий, каким бы лёгким ни казался.

Елена.

Где — Елена?

Он не знал. Не слышал. Не видел. Костя не видел. Паша не слышал. Она ушла в лес, с АК, с Лёшей, и не вернулась.

Артём сел на камень. Не думал сидел. Глаза открыты, руки на коленях. Внутри пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.

— Артём, — Паша. Тихо, из-за спины. — Не — думай.

— А что — делать?

— Ждать. Она — вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Слышу. Она далеко. Но жива. Идёт. Хромает. Но идёт.

— Ты — слышишь её? Через — километры?

— Через лес. Через горы. Не ушами. Тем, что выросло. Как с больными. Только наоборот. Больные горькое. Она нет. Она солёная. Как море. Не забудешь.

Артём закрыл глаза. Вера с данными. Паша с слухом. Костя со зрением. Степан за спиной. Пятьдесят человек у ручья. И Елена. Где-то жива, хромает, идёт.

— Когда?

— Час, — Паша. — Может два. Она медленно. Рана нога. Не твоя. Её.

Артём ждал. Не сидел, а работал. Осмотрел экзоскелет, проверил соединения, подтянул фиксаторы. Батарея не прибавится, но машина будет готова. До последнего процента.

Наташа — подошла, с бинтом.

— Марина — нога. Подвернула. Идти — может, но — медленно.

— Сколько — ей?

— Два дня. Может — три. Потом — опухоль — спадёт.

— А если — три дня — мы — не дойдём?

Наташа — помолчала. Потом:

— Тогда — я — понесу.

— Ты — маленькая. Она — больше тебя.

— Я — фельдшер. Я — таскала — тяжелее.

Артём не улыбнулся. Но кивнул. Люди вставали. Вставали сами. Без него.

Через полтора часа — Паша встал.

— Идёт, — сказал он. — Близко. Слышишь?

Артём прислушался. Ничего. Потом — треск. Веток. Шаги. Хромающие — один короче, один длиннее.

Из кустов — вышла Елена.

Мокрая, грязная, с исцарапанным лицом. АК на ремне, магазин пустой. Левая нога бинт, самодельный, тёмный от крови. Правая рука порез, неглубокий, затянувшийся.

— Артём, — сказала она.

— Елена.

— Лёша — она замолчала. Вдохнула. Выдохнула. — Лёша — не дошёл.

— Что?

— Отвлёк четверых. Я ушла. Он нет. Слышала выстрелы. Потом тихо. Не знаю. Может жив. Может нет. Не знаю.

Она не плакала. Голос ровный, как отчёт. Только руки дрожали. Артём взял их. Сжал. Она сжала в ответ. Крепко. Как тогда, в лесу, у костра.

— Ты — вернулась, — сказал он.

— Я — обещала.

— Нет. Не — обещала.

— Значит — надо было.

Артём смотрел, как она пьёт. Как Наташа перебинтовывает ногу. Как Марина проверяет порез. Как люди, которые не знали её, смотрели на неё, как на свою. Потому что она вернулась. Из темноты, из леса, из не знаю. Вернулась. И это значило больше, чем броня.

— Паша, — Елена. — Слышишь — Лёшу?

Паша — слушал. Долго. Очень. Потом — покачал головой.

— Нет. Не слышу. Не значит мёртв. Значит далеко. Или тихо. Очень тихо.

— «Очень тихо» — это — как?

— Как нет. Но не совсем. Как звук за стеной. Слышно что есть. Не слышно что.

Костя — сидел у костра. Открыл глаза. Посмотрел на Елену — долго, внимательно.

— Он жив, — сказал Костя. — Не вижу. Но чувствую. Как тепло. Далёкое. Слабое. Но есть.

— Ты — уверен?

— Нет. Но — хочу — быть.

Артём посмотрел на Елену. Она — на него. Не — обмен взглядами. Обмен — решениями.

— Идём, — сказала она. — Не — ждём. Идём.

Перед уходом Артём осмотрел лагерь. Беглецы пятнадцать человек, три семьи. Из Ростова уехали на второй день, когда началось. Дорога на запад, к морю. Не доехали встали в лесу. Жили неделю. Суп, огонь, страх. Как посёлок. Как все.

— Что — дальше? — мужчина у костра.

— Дальше горы. Запад. Если дойдём. Новороссийск. Если нет здесь.

— А они — те, кто идёт?

— Идут. Но — не — сегодня.

Мужчина кивнул. Не уходил. Не присоединялся. Просто кивнул. Каждому своё.

Артём надел экзоскелет. Степан на спину. Батарея двенадцать процентов. Таймер двенадцать часов. Преследователи в трёх километрах. Елена ранена. Лёша пропал. Паша слышит. Костя видит. Пятьдесят живых.

— Паша, — Артём. — Что — впереди?

Паша — слушал. Повернул голову на восток, на запад, на юг. Потом — на запад, далеко, за горы.

— Впереди тихо. Люди есть. Не много. Не военные. Но есть. И есть вода. Река. Мост.

— А — сзади?

Паша — замолчал. Долго. Потом:

— Сзади — он посмотрел на Костю. Тот — открыл глаза.

— Дым, — сказал Костя. — Не здесь. Там, он показал на восток, на равнине. Посёлок. Наш. Горит.

— Посёлок? — Артём.

— Да. Сейчас. Они пришли. И Костя замолчал. Лицо серое, глаза расширились. — Они не одни.

— Что?

— Машины. Фары. Колонна. Двадцать может больше. Идут к посёлку. По дороге. Фары дальнобойные. И он сглотнул, огонь. Не от машин. От пуска. Что-то горит. Летит. Как ракеты.

— Ракеты? — Григорий.

— Не знаю. Не вижу ясно. Но огонь. Дальний. И он замолчал. сирена. Снова. Не здесь. Там. Откуда мы ушли.

Артём посмотрел на восток. За горами, за перевалом, за лесом посёлок Лесной горел. И колонна шла. Не к ним к посёлку. Опоздали. На двенадцать часов.

— Идём, — сказал Артём. — Пока идут туда. У нас есть окно.

— Сколько? — Елена.

— До того, как найдут пустой посёлок и поймут куда мы ушли. Часы. Может шесть. Может меньше.

— Шесть — часов.

— Шесть часов форы. И двенадцать на таймере.

Они ушли. Вниз. На запад. К реке, к мосту, к может быть. Паша впереди. Костя рядом. Артём за ними, с Степаном за спиной, с бронёй на двенадцати процентах, с пятьюдесятью людьми за спиной.

А позади, за горами, горел посёлок. И колонна машин шла по дороге, и фары резали темноту, и сирена выла, и мир падал.

Но — они — шли. Вперед.

Глава 9 Отступающие

Река — на шестом часу марша. Артём услышал раньше, чем увидел: глухой, ровный шум, как будто кто-то дул в трубу. Вода. Живая, холодная, не стоячая — текучая. После двух дней мокрых троп и дымного тумана — первый звук нормального мира.

— Мост, — Паша. Указал — не рукой, подбородком. — Близко. Полкилометра.

— Что на той стороне? — Артём.

Паша слушал. Голова — наклонена, глаза — закрыты. Не ушами — тем, что в нём.

— Тихо. Никого. Но — было. Недавно. Машины. Тяжёлые. И — люди. Много. Ушли.

— Куда?

— На юг. По дороге. Следы — туда.

— Костя?

Костя — с закрытыми глазами, лицо серое от напряжения. Откыл. Поморгал.

— Военные, — сказал он. — Не те. Не «Координация». Другие. Форма другая. Машины с крестами. Медицинскими. И бронетранспортёры. Два.

— Сколько?

— Не вижу. Было много. Ушли. Осталось пусто. Как после наводнения. Всё есть, людей нет.

Артём посмотрел на Елену. Она шла рядом хромая, но держалась. Нога перебинтована, бинт чистый, Наташа меняла два часа назад. Лицо усталое, но глаза живые. Всегда живые.

— Регулярная армия, — сказала Елена. — Если отступают значит, кто-то приказал. Значит командование есть. Не «Координация» армия.

— Это — хорошо?

— Это — информация. Пока — достаточно.

Мост бетонный, двухпролётный, с перилами из ржавой трубы. Артём проверил: опоры целые, настил без дыр. Пройдёт машина. Пройдут пятьдесят человек.

На мосту следы. Не ботинки гусеницы. Отпечатки чёткие, глубокие, свежие. Бронетранспортёр или танк. Артём опустился на корточки, потрогал край отпечатка. Грунт ещё влажный. Ночь, может утро.

— Гильзы, — Геннадий. Поднял латунная, крупнокалиберная. — КПВТ. Тяжёлый пулемёт. Стреляли сюда, он показал на перила, где три свежие вмятины. — По кому-то. Или по чему-то.

— По чему — стреляют из КПВТ? — Сергей.

— По машине. По броне. По всему, что движется, Геннадий положил гильзу в карман. Лесоруб, который разбирался в оружии. Артём не спрашивал, откуда.

Перешли быстро. Артём первым, экзоскелет гудел, Степан за спиной. Батарея одиннадцать. Он не смотрел. Считал шаги.

За мостом лагерь. Брошенный. Не как посёлок, не как турбаза. Военный. Палатки армейские, зелёные, пять штук. Ящики деревянные, с маркировкой. Два грузовика «Урал» и «УАЗ». «Урал» без колёс, на дисках, спущенный. «УАЗ» цел, но без ключей.

— Стоянка, — Елена. — Батальонного уровня. Рота, может две. Стояли недолго. Ушли спешно.

— Откуда знаешь?

— Палатки не сняты, брошены. Ящики открыты, не разгружены до конца. Огонь вон, она показала на кострище, без золы. Значит жгли один раз, ночью. Утром ушли.

Артём осмотрел лагерь. Палатки внутри: матрасы, одеяла, консервы. Три ящика с продуктами, не вскрытые. Один с боеприпасами, наполовину пустой. Аптечка армейская, полная, в железном ящике с красным крестом.

— Брали что могли, — Григорий. — Бросали тяжёлое. Уходили налегке.

— Или — на спешке, — Елена.

— Разница?

— Разница в причине. Если отступление по плану берут всё. Если бегут бросают. Они бежали.

Артём посмотрел на юг. Дорога уходила вниз, в лес, к долине. По дороге следы: гусеницы, колёса, ботинки. Много ботинок. Рота, может две. Ушли на юг. Спешно.

— Паша, — Артём. — Что — на юге?

Паша — слушал. Долго.

— Тихо. Далеко выстрелы. Не часто. Одинокие. Может охранение. Может добивают. Не знаю.

— Костя?

Костя сел на ящик. Открыл глаза. Лицо серое, под глазами тёмные круги. Он уставал. Видение забирало силы, как физическая работа.

— Армия отступает, — сказал он. — Не видит вижу знаю. Они уходят. Город потерян. Краснодар он замолчал. Потом: — Горит. Весь. Не кварталы весь. Они не удержали. Вирус он замолчал снова. Потом тихо, как будто не себе: — Вирус победил.

Тишина. Люди стояли, слушали. Пятьдесят человек, которые шли шесть часов по горам, с больными на спинах и детьми на руках, услышали, что город потерян. Что армия уходит. Что вирус победил.

Первая заплакала женщина. Молодая, с ребёнком на руках. Тихо, без звука слёзы, которые катились по грязному лицу. Потом вторая. Потом третья. Не истерика, не крик. Вода, которая нашла выход.

Григорий стоял, опустив руки. Ружьё на ремне, стволом вниз. Лицо пустое. Человек, который держался три дня, устал держать.

Артём снял шлем. Подышал. Воздух — мокрый, горький, с запахом гари. Далёкий — из города, из долины, из мира, который кончался.

— Палатки целы, — сказал он. — Ящики с едой. Аптечка полная. Отдыхаем. Два часа. Потом идём.

— Куда? — Григорий. Не вызов вопрос. Человек, который не знал.

— На запад. Как — шли. Пока — есть — куда.

— А — если — некуда?

— Тогда остановимся. И решим. Но не сейчас. Сейчас отдых.

Два часа. Палатки — расселили: женщины, дети, раненые. Мужчины — у костра, на земле. Артём — не отдыхал. Работал.

Разобрал ящики. Продукты армейские консервы: тушёнка, каша, сгущёнка. Боеприпасы патроны 7.62, ящики, для ПК или АК. Не его калибр. Но Геннадий нашёл коробку 12-го калибра, для дробовика. Десять штук. Мало но есть.

Аптечка армейская, полная. Шприцы, ампулы, бинты, жгуты, антибиотики. Наташа перебрала, разложила. Марина получила настоящие инструменты. Первый раз за три дня не тряпки и не садовые перчатки.

— Артём, — Вера. Стояла у палатки, с ноутбуком. — Таймер.

— Сколько?

— Девять. Девять часов.

— Нужно — сеть. Опять.

— Знаю. Но может, она кивнула на лагерь, у военных была рация. Если нашли оставили.

Артём — нашёл. Рация — армейская, в ящике, под одеялом. Тяжёлая, с антенной, с аккумулятором. Включил — мёртвая. Разряжена.

— Зарядить? — Лёша нет. Не Лёша. Артём забыл. Привык. Лёша подносит, Лёша держит. Лёши не было.

— Аккумулятор 12 вольт, — Артём. — От экзоскелета можно. Но батарея одиннадцать. Каждая капля на счёту.

— Рация важнее, — Елена. Подошла, хромая, с банкой тушёнки в руке. — Если армия на связи можно выйти. Не на «Координацию» на штаб. На тех, кто отступает. Они она замолчала. — Они могут знать больше.

— Или — могут — сдать — нас.

— Могут. Но рация это уши. Без ушей мы слепые. С ушами хотя бы слышим.

Артём подключил. Экзоскелет рации. Напряжение другое, но через контроллер. Индикатор десять. Девять с половиной. Он не смотрел.

Рация ожила. Шипение, статика, далёкие голоса обрывки, неразборчивые. Артём крутил частоты. Елена слушала.

— Семьдесят два пятьсот, — Елена. — Военная частота. Штаб юг.

Артём — настроил. Голос — стал чётче. Мужской, усталый, монотонный.

— … передаю приказ по южной группировке. Все подразделения отход на рубеж Лабинск. Курганинск. Краснодарский рубеж оставлен. Повторяю: Краснодар оставлен. Гражданское население самостоятельно. Эвакуационных коридоров нет. Заражённые зоны огневое подавление. Конец связи.

— «Гражданское население самостоятельно», — повторил Григорий. — Это про нас.

— «Заражённые зоны огневое подавление», — Елена. — Это про тех, кто в долине. И про нас, если решат, что мы заражены.

— Мы — не — заражены, — Наташа.

— Они не знают. Они видят группу из пятидесяти в заражённой зоне. Решат что заражены. И подавят.

Артём — выключил рацию. Аккумулятор — не бесконечный. Каждая минута — на счету.

— Лабинск Курганинск, — сказал он. — Это восток. Мы идём запад. Армия на восток. Дороги не пересекаются.

— Хорошо, — Елена.

— Плохо. Если армия на восток а «Координация» с востока значит, между армией и ими мы.

— Не обязательно. Если армия отступает организованно, «Координация» не полезет. Зачем конфликтовать с регулярными войсками?

— А если «Координация» и есть армия?

— Тогда мы уже мертвы. И разговор другой.

Елена нашла документы. В палатке, в ящике, под одеялами. Папка коричневая, армейская, с печатями. Внутри приказы, списки, карты.

Она сидела на земле, перебирала. Артём рядом, с АК, на коленях. Вера за спиной, с ноутбуком. Паша у входа, слушал.

Приказ — первый: эвакуация южных районов. Подпись — командующий южной группировкой. Генерал-майор Кравченко. Дата — вчера.

Приказ второй: «Все силы на север, удержание Краснодара». Подпись тот же. Дата сегодня. Ранним.

— Удержание отменено, — Елена. — Второй приказ недействителен. Они не удержали.

Приказ — третий: список эвакуируемых. Офицеры, семьи, гражданские — прикреплённые. Страница за страницей. Имена, звания, координаты пунктов сбора.

— Стоп, — Елена. Перестала листать. Палец — на строке.

Артём — наклонился. Прочитал.

«Дроздов А. В., полковник. Пункт сбора — 44°16'N, 40°48'E. Особые отметки: освобождён из-под стражи, статус — активный, команndование — штаб юг.»

— Освобождён, — Артём.

— Не «Координация», — Елена. — Армия. Армия освободила его. Или он сам. Но его она провела пальцем по координатам. — Его ждут. В Лабинске. Или Курганинске. Координаты между ними.

— Это — далеко?

— Шестьдесят — может, семьдесят — километров. На — восток.

— На восток. Куда армия отступает. Куда «Координация» идёт.

— Да.

— Мы не пойдём на восток.

— Я знаю. Но Дроздов она посмотрела на Артёма. — Дроздов знает. Броню. Вирус. «Координацию». Он единственный, кто может подтвердить данные. Если список уйдёт. Дроздов единственный живой свидетель. Без него данные бумага. С ним доказательство.

Артём молчал. Вера — молчала. Паша — слушал.

— Координаты, — Артём. — Точные?

— Точные. Пункт — сбора. Если — он — там.

— Если он там и если мы дойдём.

— Если.

Вера — открыла ноутбук. Ввела координаты. Сравнила — с — картой.

— Пункт сбора военная база. Маленькая. Рота охранения. Если Дроздов там он под защитой. Если нет координаты бесполезны.

— А если «Координация» знает про пункт?

— Знает, — Вера. — Они знают всё. Они «Координация».

— Значит — туда — идти — нельзя.

— Значит туда идти опасно. Не нельзя.

Артём — посмотрел на Елену.

— Ты — хочешь — идти.

— Я хочу найти. Дроздова. Он единственный кто знает больше меня. И единственный, кому я верю.

— Мне — ты — не — веришь?

— Тебе верю. Но ты инженер. Дроздов военный. Разные знания. Разные люди. Вместе больше.

Артём закрыл папку. Потёр лицо. Под глазами тёмное, в висках стучало. Не спал третьи сутки. Не ел вторые. Броня на девяти процентах. Степан за спиной, дышал как аппарат. Пятьдесят человек ждали решения.

— Нет, — сказал он. — Не на восток. Мы идём на запад. К морю. К Новороссийску. Дроздов если жив найдёт нас. Или мы найдём его. Потом. Не сейчас.

Елена не спорила. Кивнула. Но Артём видел: она запомнила. Координаты в голове, как данные в ноутбуке. Записала и носит.

Отдохнули. Два часа не три. Артём разбудил. Тихо, не криком тронул за плечо.

— Вставайте. Идём.

Палатки бросили. Не потому что не нужны. Потому что нести некому. Взяли еду, аптечку, боеприпасы, рацию. Всё в рюкзаки, на плечи, на руки.

Степана переложили. Артём не нёс один. Геннадий взял вторые носилки. Экзоскелет на одном плече, носилки на другом. Батарея экономнее, чем нести в раме. Но медленнее. Геннадий менял каждые полчаса. Лесоруб нёс молча, без выражения, как бревно. Артём уважал это.

Марш на запад. Вниз, к реке, вдоль берега. Дороги не было. Тропа была. Набитая, узкая, но есть. Кто-то ходил. Рыбаки, охотники, военные. Не сегодня но недавно.

Паша впереди. Костя рядом. Оба уставшие. Паша не показывал. Костя да: бледный, потный, шатался. Наташа шла рядом, поддерживала.

— Костя, — Артём. — Не насилуй. Если не видишь не смотри.

— Не могу, — Костя. — Само. Как дыхание. Не остановить.

— Отдохни. Закрой — глаза. Не — смотри.

— Если закрою вижу больше. Громче. Как крик. Открыто тише.

Артём не спорил. Мальчишка шестнадцать лет, с даром, который не просил, в мире, который не оставил времени на обучение. Костя учился на ходу. Как все.

Через час привал. Короткий, пять минут. Артём сел на камень, снял шлем. Подышал. Батарея девять. Степан дышал. Живой и не живой. Тело без человека. Как радиоприёмник, который работает, но станции нет.

Елена села рядом. Нога вытянута. Бинт тёмный, но сухой. Заживало.

— Артём.

— Да.

— Я — должна — сказать.

— Говори.

— Если мы дойдём до Новороссийска и там ничего нет. Пусто. Военные, «Координация», вирус что дальше?

— Дальше море. Корабли. Если порт работает уходим по воде. Если нет идём вдоль берега. На юг. Туапсе, Сочи. Пока есть дорога.

— А — если — дороги — нет?

— Тогда — лес. Горы. Пешком. Пока — есть — ноги.

— А — если — ног — нет?

Артём посмотрел на неё. Она не шутила. Не драматизировала. Спрашивала потому что хотела знать.

— Тогда — ползём.

— Ты — всегда — так?

— Как?

— Не — сдаёшься.

— Сдаюсь. Каждый день. Просыпаюсь и сдаюсь. Потом встаю и иду. Это не сила. Это привычка.

Она не ответила. Но руку положила. Не на ладонь на колено. Тяжелее, чем раньше. Не хрупко уверенно.

Он — накрыл — своей.

Вера подошла. С ноутбуком, с лицом каменным. Модуль работал она не спала, не ела, не уставала. Машина в теле человека.

— Артём. Таймер.

— Сколько?

— Семь. Семь — часов.

— Сеть?

— Рация армейская. Если подключу ноутбук к рации как модем можно отправить данные. Не все часть. Координаты. Дроздова, список лабораторий. Малый объём быстро.

— Это — не — сброс — таймера.

— Нет. Но это резерв. Если ноутбук погибнет данные у военных. Не у «Координации» у армии.

— Армия — отступает.

— Армия отступает, но не умирает. Данные дойдут до штаба. До Кравченко. Если он человек он использует. Если нет данные утонут. Но не в руках «Координации».

Артём думал. Данные в армии. Данные у Веры. Данные в эфире. Три канала. Три шанса. Если один сгорит два останутся. Если два один. Если три ноль.

— Делай, — сказал он.

Вера кивнула. Подключила кабель. Ноутбук рация. Экран засветился, строчки побежали. Передача.

— Пять минут, — сказала она. — Если не засекут.

— А — если — засекут?

— Тогда «Координация» знает где мы. По сигналу.

— Тогда пять минут и выключай.

Пять минут. Самые длинные. Артём стоял, с АК, и смотрел на восток. За деревьями ничего. Но он знал: там есть. Те, кто шёл по следу. Те, кто сжёг посёлок. Те, у кого машины и ракеты. И рация которая засекала.

— Готово, — Вера. Выключила. Ноутбук — закрыла. Рацию — отключила.

— Ушло?

— Ушло. Координаты. Дроздова. Список лабораторий. Краткое описание «мёртвого переключателя». Если штаб прочитает они знают что делать.

— Или — не — знают.

— Или не знают. Но теперь у них есть карта. А у нас есть резерв.

Артём кивнул. Не благодарил. Не хвалил. Просто кивнул. Вера приняла. Она не ждал слов. Она ждал решений.

— Идём, — сказал он.

Подъём кончился. Тропа пошла вниз, положе. Лес реже, светлее. Деревья реже, между ними поляны, с высокой, мёртвой травой. Осень в горах ранняя. Трава жёлтая, листья красные, небо серое. Красиво если не думать зачем.

Паша остановился. Резко. Не как раньше медленно, прислушиваясь. Резко. Как по команде.

— Что? — Артём. Рука — на — АК.

— Спереди, — Паша. — Кто-то. Близко. Не — далеко. Близко.

— Сколько?

— Один. Нет он поправился. — Один человек. И собака.

— Собака?

— Собака. Маленькая. Лает тихо. Не на нас. На белку. Не чувствую угрозы. Но человек. Паша замолчал.

— Что — человек?

— Странно. Не как все. Не как «Координация». Не как военные. Не как мы. Другой. Как он посмотрел на Костю. — Как ты.

— Как — Костя? — Артём.

— Как Костя и я. Перестроенный. Но по-другому. Не вижу по-другому. Не слышу. Что-то третье.

Костя открыл глаза. Посмотрел в сторону, куда показал. Паша. Далеко, за деревья, за поляну.

— Вижу, — сказал он. — Мужчина. Старый. Нет не старый. Не молодой. Средний. Сидит. У костра. Собака рядом. Он. Костя замолчал. Потом: — Он ждёт.

— Кого?

— Нас.

— Откуда — знает?

— Не знает. Чувствует. Как мы. Как я чувствую его. Он чувствует нас. И ждёт.

Артём посмотрел на Елену. Она достала пистолет. Не навела держала.

— Ловушка?

— Может быть, — Елена. — Но если Паша говорит «не угроза» значит не угроза. Пока.

— Пока.

— Пока — не — подойдём.

Артём посмотрел на колонну. Пятьдесят человек. Уставших, голодных, напуганных. За спиной «Координация». Вперёд неизвестный мутант с собакой.

— Идём, — сказал он. — Открыто. Я первый. Елена за мной. Паша рядом. Остальные ждут.

Поляна. Костёр маленький, аккуратный, без дыма. Мужчина сидел на пенё, спиной к ним. Не повернулся. Собака маленькая, рыжая, корги сидела рядом и смотрела в сторону группы. Не лаяла. Не рычала. Смотрела.

— Эй, — Артём. Голос в шлеме плоский, металлический.

Мужчина — повернулся. Медленно. Без — страха, без — удивления.

Лицо обычное. Лет сорок пять. Бородка, очки в роговой оправе. Куртка тёплая, походная. Рядом рюкзак, термос, книга. Не оружие. Ни ружья, ни ножа.

— Наконец-то, — сказал он. — Два часа жду.

— Откуда — знаешь?

— Не знаю. Чувствую. Как магнит. Тянуло сюда. Стоял лагерем на реке, и потянуло. Как ток. По жилам. Идите туда. Я и пошёл.

— Ты — переболел? — Елена.

Мужчина посмотрел на неё. На пистолет. Снял очки, протёр, надел.

— Переболел. Две недели назад. Температура под сорок. Кровь из носа. Три дня лежал. Думал конец. А потом встал. И другое.

— Какое — другое?

— Чувствую. Людей. Не всех некоторых. Как вы, он кивнул на Пашу и Костю. — Вы тоже. Я вас за три километра почувствовал. Как сигнал. Как маяк.

— Ты — кто? — Артём.

— Виктор. Биолог. Работал в Ростове. В институте. До. Теперь он развёл руками. — Теперь вот. Сижу. С собакой. Чувствую людей.

— Биолог, — Вера. Вышла из-за спины. Артёма. Ноутбук в руках. Лицо острое, внимательное.

— Вера Логинова? — Виктор. Без удивления. — Я читал ваши статьи. По эпидемиологии.

— Ты — знаешь — мои — статьи?

— Знал. До. Теперь другое. Теперь я не читаю. Я он замолчал. Посмотрел на Пашу. На Костю. На Веру. — Я понимаю. Не головой телом. Вирус который перестроил нас он не просто убивает. Он связывает. Как сеть. Мы узлы. Я чувствую вас. Вы чувствуете меня. Мы вместе. Не потому что хотим. Потому что он щёлкнул пальцами. — Потому что так устроено.

Тишина. Костёр потрескивал. Собака зевнула. Паша стоял, слушал. Костя смотрел.

— Сеть, — повторил. Артём. — Сеть мутантов.

— Не мутантов, — Виктор. — Выживших. Тех, у кого вирус перестроил нервную систему и не убил. Мы не мутанты. Мы адаптированные. И мы связаны. Чем ближе тем сильнее. Я чувствую вас за три километра. Вы меня за пять. Если нас будет десять мы почувствуем друг друга за десять. Если сто он не закончил.

— Если — сто? — Елена.

— Не знаю. Не проверял. Но логика простая. Сеть растёт. Узлы усиливают друг друга. Диапазон расширяется. Если нас достаточно мы покроем всю территорию. Мы будем знать где вирус, где люди, где враг. Без радаров, без спутников, без техники. Сами.

Артём смотрел на Виктора. Биолог с собачкой и термосом. Который описал систему связи, которую не проектировал. Сеть, которую не строил. Вирус, который не лечил а стал.

— Сколько — нас? — спросил — он.

— Не знаю. Мало. На юге я чувствую четверых. Далеко. Слабо. Но есть. На востоке двое. На западе он замолчал. — На западе много. Не люди. Не мы. Другие. Тёмные. Как помехи. Я не могу описать. Но они там.

— «Координация»?

— Не — знаю. Но — не — наши. Чужие.

Паша кивнул. Костя кивнул. Двое которые слышали и видели подтвердили то, чего не могли объяснить.

Артём посмотрел на Елену. Она стояла, с пистолетом, и лицо было не испуганным. Думающим.

— Сеть, — сказала она. — Если это правда мы не одни.

— Мы и так не одни, — Артём. — Нас пятьдесят.

— Я не про людей. Про них, она кивнула на Пашу, Костю, Виктора. — Про адаптированных. Если они сеть и сеть растёт значит, у нас есть оружие. Не броня не данные. Знание. Мы знаем где враг. Они нет.

— Пока нет, — Вера. — Если «Координация» узнает про сеть они будут искать узлы. Изучать. Или уничтожать.

— Значит мы не рассказываем, — Артём.

— Значит не рассказываем, — согласилась. Вера. Но в её голосе было то, что Артём узнавал: расчёт. Она уже думала. Не «если» — «как».

Виктор встал. Собака встала за ним.

— Я с вами? — спросил он. Не как просьба как факт.

— Почему?

— Потому что маяк в одиночестве это просто свет. А в сети сигнал. Я один чувствую за три километра. С вами больше. С Пашей и Костей ещё больше. Вместе мы рация. Которую не заглушить.

Артём — посмотрел — на — Пашу.

— Он свой? — спросил он. Не «хороший» не «честный». Свой.

— Свой, — Паша. — Как Костя. Как я. Не врёт. Не таит. Просто есть.

— Идём, — сказал — Артём.

Виктор кивнул. Собака побежала первой. Рыжая, маленькая, по траве по камням. Нормальная в ненормальном мире.

Глава 10 Темные

Шли три часа. Тропа вниз, по склону, через лес. Виктор рядом с Пашей, собака рыжая, маленькая бежала впереди, как разведчик. Короткие лапы, мокрый нос, хвост обрубок. Обычная собака в необычном мире.

Три узла сети. Паша, Костя, Виктор шли рядом. Артём видел: между ними что-то, что не было словами. Не жесты, не взгляды. Тише. Глубже. Как три радиостанции на одной частоте не перебивают, не мешают, дополняют.

— Чувствуете — что? — спросил Артём, не выдержав.

— Границу, — ответил Виктор. — Как температуру. Справа тепло. Слева холод. Тепло свои. Холод он замолчал.

— Что — холод?

— Не знаю. Но — ближе, чем час назад.

Паша кивнул. Костя — с закрытыми глазами — тоже.

— Ближе, — подтвердил Паша. — И больше. Было четверо. Сейчас он прислушался. — Восемь. Нет. Десять.

— Десять — чего? — Елена.

— Не людей, — Паша. Голос ровный, без драмы. Факт. — Как мы. Но не как мы. Другие.

— Другие — как?

— Горячие. Мы тёплые. Они горят. Как угли. Не свет жар. Злость. Не страх злость. Как двигатель, который раскрутился и не выключается.

Виктор остановился. Собака остановилась, повернулась, посмотрела назад. Не на группу в сторону, на запад. И зарычала. Тихо, грудью, как маленький мотор.

— Они близко, — сказал Виктор. — Километр. Может меньше.

— Костя, — Артём. — Что видишь?

Костя открыл глаза. Лицо серое, потное. Руки дрожали. Но смотрел. Видел.

— Люди, — сказал он. — Не «Координация». Не военные. Гражданские. Но он замолчал. Сглотнул. — Другие. Как мы, только не мы. Глаза открытые, но не видят. Не как Степан. Степан пустой. Эти полные. Полные злости. И быстрые. Очень быстрые.

— Сколько?

— Десять. Как Паша сказал. Двигаются быстро. Не бегут идут, но быстро. Как мотор. Без устали. Сюда.

— Вооружены?

— Не вижу оружия. Но Костя замолчал. Лицо побелело. — Не нужно. Они сами оружие.

Артём посмотрел на Елену. Она — достала пистолет. Проверила — магазин, предохранитель.

— Лёша рассказывал, — сказала она. — В «Гелиосе» был охранник. Переболел. Сильнее стал. Дверь рукой. Но перестал узнавать. Не агрессия пустота. А тут агрессия?

— Ярость, поправил Виктор. — Не пустота. Не агрессия. Ярость. Вирус перестроил нервную систему по-разному. У нас сеть. У них оружие. Мы слышим, видим, чувствуем. Они бьют. Сильно, быстро, без устали. Разные пути адаптации. Разные результаты.

— Почему — разные?

— Не знаю. Может генетика. Может доза. Может стадия, на которой вирус зацепил. Я биолог, не генетик. Но логика простая: вирус не одна программа. Он подбирает. Кому-то сеть, кому-то оружие, кому-то смерть. Или овощ. Четыре исхода. Не три.

— «Координация» — знала? — Артём.

— Про что? Про сеть или про оружие?

— Про — оба.

Виктор — помолчал. Собака — прижалась к ноге.

— Если знали про оружие значит, создавали условия. Если нет значит, вирус вышел из-под контроля дальше, чем думали. В любом случае он посмотрел на запятую, которой не было, на запад. — Они здесь. И нам нужно решать.

Артём собрал. Не всех шестерых: Елена, Григорий, Геннадий, Вера, Виктор, Паша. Костя сидел на камне, отдыхал. Видение забирало силы.

— Десять тёмных, — Артём. — Километр. Идут к нам. Быстро. Без оружия, но сильные. Экзоскелет девять процентов. Один бой.

— Один бой, — повторил. Григорий. — И всё?

— И всё. После броня мёртвый металл.

— Тогда без брони, — Елена. — Уходим. В сторону. Обход.

— Пятьдесят человек, — Артём. — Дети, старики, раненые. Не обойдём. Не успеем. Тёмные быстрее.

— Тогда засада, — Геннадий. Первые слова за час. — Не в лоб. Из леса. Дробовик десять патронов. Ружьё у Григория. Пистолет у Елены. АК у тебя. Пятьдесят два патрона. Если тёмные без оружия и без тактики справимся.

— А — если — с — тактикой?

— Тогда — броня. Один — бой. И — всё.

Артём — посмотрел — на — Виктора.

— Ты — биолог. Тёмные — думают?

— Не знаю. Но если ярость доминирует значит, планирование подавлено. Инстинкт сильнее разума. Они как хищники. Быстрые, сильные, но без стратегии. Нападут в лоб.

— Откуда — знаешь?

— Не знаю. Чувствую. Их ярость. Она простая. Как крик. Не диалог крик. Они не планируют они идут.

— Хорошо, — Артём. — Засада. Геннадий правый фланг, за деревьями. Григорий левый. Я центр, в броне. Елена за спиной, пистолет, на подхвате. Остальные отходят, с женщинами и детьми. Виктор ведёт. Паша с ними, слушает. Костя с ними, видит.

— А — Степан? — Григорий.

— Степан со мной. На спине. Экзоскелет держит. Броня защищает. Если бой короткий успею.

— Риск, — Елена.

— Всё — риск. С — утра.

Развернулись за минуту. Артём надел шлем, проверил. Девять процентов. Экзоскелет гудел, но иначе. Не ровно натужно. Как сердце, которое знает: последний удар.

Геннадий ушёл вправо. Дробовик за спиной, нож в руке. Лесоруб, который тридцать лет ходил по лесу. Для него лес дом. В доме он хозяин.

Григорий влево. Ружьё в руках. Не молод, не быстр, но меткий. Тридцать лет охоты. Кабан, косуля, лиса. Сегодня другое.

Елена за Артёмом. Пистолет в руке. Нога болит, но стоит. АК на ремне, запасной магазин в подсумке. Тридцать патронов если экзоскелет умрёт.

Вера с группой. Ноутбук в рюкзаке. Ушла без слов. Не потому что не хотела говорить. Потому что слова были лишними.

Виктор вёл. Паша рядом. Костя рядом. Три узла сети. Собака бежала впереди. Рыжая точка в сером мире.

Ждали. Минуты. Тишина лесная, нормальная. Птицы пели. Ветер шуршал. Далёкий гул города стих. Или город сгорел окончательно. Или ветер сменился.

Паша обернулся. Из-за деревьев, из-за колонны, которая уходила. Посмотрел на Артёма. Без слов но Артём понял: близко.

И — услышал.

Не шаги. Шаги у тёмных были. Но другие. Не как у людей. Слишком ровные, слишком быстрые. Как метроном. Тик-тик-тик-тик. Без пауз, без устали. Как машина.

Первый вышел из-за поворота тропы.

Артём увидел и не поверил.

Человек. Мужчина, лет тридцать. В джинсах, в футболке. Босиком. Лицо обычное. Не белое, не мертвое обычное. Но глаза. Глаза были красные. Не от усталости от крови. Капилляры лопнули, залив белок. Зрачки суженные, как точки. И рот открыт. Не крик дыхание. Частое, рваное, как у собаки, которая бежит и не может остановиться.

За ним второй. Женщина. В куртке, с короткими волосами. Такие же глаза. Такой же рот.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Они шли в ряд. Не толпой в ряд. Как солдаты. Без строя, без командира, но синхронно. Как стая.

— Стой! — крикнул — Артём.

Не остановились. Не замедлили. Не услышали или не захотели. Ускорились.

Артём выстрелил. В воздух. АК громко, эхом по лесу. Птицы взлетели. Тёмные не вздрогнули.

— Стреляю, — сказал он, Елене. — В ногу.

Первый выстрел. Тёмный мужчина споткнулся, но не упал. Нога подогнулась, кровь хлестнула. Он пошёл дальше. На одной ноге. Не хромая идя. Прыгая. Быстро.

— Не чувствуют боли, — Виктор. Голос из-за деревьев, далёкий. — Нервная система перестроена. Боль отключена.

Второй выстрел. Второй тёмный женщина в плечо. Кровь. Она не замедлила. Рука повисла. Она шла другой. Здоровой.

— Геннадий! — крикнул — Артём.

Дробовик ударил. Громко, глухо. Первый тёмный в грудь. Упал. Не встал. Геннадий перезарядил. Второй выстрел второй тёмный. Упал.

Григорий выстрелил слева. Ружьё двустволка, оба ствола. Третий и четвёртый упали. Но пятый перепрыгнул через них. Буквально перепрыгнул. Два метра в длину, с места. И побежал к Артёму.

Экзоскелет включился. Не эконом боевой. Артём переключил, и машина ответила: приводы взвыли, броня застыла, гироскопы зафиксировали. Девять процентов таяли на глазах.

Тёмный врезался. В нагрудник. Удар сильный. Сильнее, чем человек. Сильнее, чем должен быть. Экзоскелет качнулся, но устоял. Артём ударил кулаком. Сервопривод щёлкнул, металл встретил кость. Тёмный отлетел. Упал. Не встал. Не потому что мёртв потому что сломан. Но дышал. И шевелился. Пытался встать. С сломанными рёбрами пытался встать.

Елена — выстрелила. Дважды. Тёмный — затих.

— Шестой! — Паша. Голос — из-за — деревьев.

Шестой вышел справа. Не из-за тропы из-за кустов. Быстрый, низкий, как бежал на четвереньках. Не человек животное. Человек, который стал животным.

Геннадий развернулся. Поздно. Тёмный прыгнул. Геннадий упал. Дробовик отлетел. Тёмный на нём, руки на горле.

Артём рванул. Экзоскелет четыре процента. Три. Он не бежал летел. Сервоприводы на пределе, броня стонала. Три метра. Два. Один.

Удар ногой. Бронированный ботинок в бок. Тёмный слетел. Перекатился. Встал. Снова прыгнул.

Артём принял. Рукой. Броня на предплечье лязг. Зубы — зубы? в металл. Тёмный кусался. Человек, который кусал броню.

Артём швырнул. Экзоскелет бросил тело на дерево. Удар спиной. Хруст. Тёмный сполз. Не встал.

— Геннадий!

Лесоруб лежал, кашлял. Горло красное, но целое. Дробовик рядом.

— Живой, — прохрипел — он.

— Седьмой! — Паша.

Седьмой и восьмой вышли вместе. Из-за поваленного дерева. Быстрые, синхронные. Не шли бежали. Низко, как спринтеры. Без оружия сами оружие.

— Два патрона, — Елена. АК у неё. Артём кивнул.

Два выстрела. Первый в голову. Тёмный упал. Второй в грудь. Тёмный упал. Встал. Елена добила третьим.

— Девятый? — Артём.

— Нет — девятого, — Паша. — Тихо.

Тишина. Артём стоял, в броне, которая два процента. Индикатор мигал, красный, как кровь. Один удар. Один шаг. После мёртвый металл.

Вокруг тела. Семь тёмных. Не люди не звери. Что-то между. В джинсах, в футболках, в куртках. С красными глазами, с открытыми ртами. Тела, которые перестали быть телами, но не стали трупами. Двое ещё дышали. Тихо, с хрипом. Живые и не живые.

— Добить? — Геннадий. Горло хрипело, но рука держала дробовик.

— Нет, — Виктор. Вышел из-за деревьев. Собака за ним. — Они не виноваты. Вирус сделал. Не они.

— Они убили бы нас, — Григорий.

— Да. Но не по выбору. По программе. Вирус переписал их. Ярость вместо разума. Они не выбирали. Как Паша не выбирал слух. Как Костя не выбрал зрение.

— Паша — не — нападал, — Григорий.

— Паша другой путь. Они другой. Не лучше, не хуже. Другой. Вирус не судит. Вирус делает.

Артём не вмешивался. Два процента. Броня почти мертва. Тело ноет. Кулаки красные, не от крови от отдачи. Голова пустая, как после удара.

— Оставляем, — сказал он. — Не — добиваем. Уходим. Сейчас.

Уходили быстро. Не бежали шли, но быстро. Тёмные отступали за спиной. Паша слушал: далеко, тихо. Ещё есть, но не идут. Не за ними. В другую сторону.

— Почему ушли? — Артём. — От боя?

— Не знаю, — Паша. — Может насытились. Может потеряли интерес. Не знаю. Они другие. Я не понимаю их. Как другой язык.

— Сеть и оружие, — Виктор. — Мы сеть. Они оружие. Вирус создал два типа. Мы чувствуем, связываемся, знаем. Они бьют, бегут, ломают. Две стратегии выживания. Кооперация и агрессия. Классика биологии. Только на людях.

— «Координация» знала? — Артём. Тот же вопрос.

— Если знала значит, вирус не авария. Если нет значит, вирус умнее их.

— Вирус не умный, — Вера. Вошла в разговор тихо, как тень. — Вирус простой. Он механизм. Умные те, кто его запустил. И те, кто не остановил.

— Ты думаешь они знали про два типа?

— Я думаю они знали про один. Про оружие. Про тёмных. Про тех, кто бьётся. Это полезно. Солдат, который не устаёт, не чувствует боли, не боится. «Координация» искала оружие. А получила ещё и сеть. Сеть не планировали. Побочный эффект. Неожиданный. И опасный. Для них. Потому что сеть это связь. А связь это знание. А знание власть.

Артём молчал. Два процента. Броня мёртвая, почти. Но мозг живой. И работал.

— Значит, — сказал он, «Координация» знает про тёмных. Может быть, использует. Но про сеть не знает. Пока.

— Пока, — согласилась. Вера. — Но Михаил видел. Пашу и Костю. Он знает, что они могут. Если он доложил а он доложил «Координация» знает. И ищет. Не тёмных. Нас.

— Тогда зачем тёмные здесь? — Елена. — Если «Координация» их использует почему они в лесу, а не с ними?

— Потому что они не управляемы, — Виктор. — Ярость не команда. Тёмных нельзя послать. Их можно только выпустить. Натравить. Как собак без поводка. Они побегут куда ближе. К нам потому что мы близко. Не потому что приказали. Потому что чувствуют. Как мы чувствуем их. Только наоборот. Мы тепло. Они жар. Жар ищет тепло. Чтобы сожрать.

— Замкнутый круг, — Артём. — Сеть привлекает тёмных. Чем больше сеть тем больше тёмных.

— Не обязательно, — Виктор. — Если сеть достаточно большая узлы почувствуют тёмных раньше. Уйдут. Обойдут. Сеть не приманка. Сеть радар. Если радар работает мины не страшны.

— Если радар работает, — повторил. Артём. Не спорил фиксировал.

Через час спуск. Лес кончился. Тропа вышла на каменистый склон, открытый, с ветром. Ветер западный, тёплый, с запахом моря. Слабым, далёким, но морем. Артём вдохнул и почувствовал: соль. Первая нормальная вещь за дни.

Паша остановился. Не резко медленно. Прислушался. Повернул голову на восток.

— Что? — Артём.

— Не тёмные. Не «Координация». Человек. Один. Далеко. Идёт на запад. К нам.

— Один?

— Один. И быстрый. Не тёмный. Не ярость. Другой. Как он замолчал. Повернулся к Косте. — Ты чувствуешь?

Костя сидел на камне. Открыл глаза. Посмотрел на восток. Долго.

— Вижу, — сказал он. Голос тихий, но уверенный. — Мужчина. Военный. Старый. Форма но не «Гелиос». Не «Координация». Армейская. Идёт один. Быстро. Не бежит идёт. Уверенно. Как человек, который знает куда.

— Дроздов? — Елена. Не — вопрос — выдох.

— Не вижу лица. Но рост, походка, плечи. Прямые, как доска. Военная выправка. Старший офицер. Не могу сказать точно но —

— Костя, — Артём. — Это — он?

Костя закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Артёма прямо, без колебаний.

— Да. Это — он. Полковник. Дроздов.

Тишина. Ветер дул. Море пахло. Далеко на востоке один человек шёл к ним.

— Он один? — Артём. — Без охраны?

— Один. Без оружия не вижу. Может есть. Не вижу.

— Ранен?

— Не вижу. Идёт ровно. Не хромает. Не спотыкается. Быстро.

— Паша, — Артём. — Что — слышишь?

Паша слушал. Долго. Очень долго. Потом лицо изменилось. Не побледнело окаменело.

— Он — не — один.

— Что?

— Один впереди. Но сзади. Далеко. Идут. Не тёмные. Не «Координация». Другие. Военные. Много. Идут за ним. Не рядом за. Далеко. Километр. Может два. Но идут.

— Преследуют?

— Не знаю. Идут в том же направлении. Не ускоряются. Не замедляются. Как тень. Но тень с оружием. Чувствую металл. Много металла.

— «Координация»? — Елена.

— Не знаю. Но если «Координация» значит, — Дроздов не сбежал. Его отпустили. Или вели. Как наживку.

Виктор стоял, слушал. Собака прижалась к ноге, тихо, без звука.

— Или, — сказал. Виктор, он сбежал. А они идут. Не отпустили догоняют. Разница есть. Если наживка он знает. Если беглец не знает.

— Как — узнать? — Артём.

— Спросить, — Елена. — Когда — дойдёт.

— А если он не дойдёт?

— Тогда они дойдут за ним. И мы узнаем по другому.

Артём посмотрел на восток. За склоном, за лесом, за тропой шёл человек. Полковник. Который знал про броню, вирус, «Координацию». Который начинал «Заслон». Который сказал: «Сделайте так, чтобы наши не застряли». И Артём сделал. И не застряли.

И за полковником шли люди с оружием.

— Паша, — Артём. — Сколько у нас времени?

Паша — слушал. Считал.

— Он будет через час. Может полтора. Они через три. Может четыре. Окно два часа. Может меньше.

— Достаточно, — Артём.

— Для — чего? — Григорий.

— Для — разговора.

Он сел на камень. Снял шлем. Экзоскелет два процента. Мёртвый металл на живом теле. Он снял верхнюю часть и положил рядом. Броня без заряда вес. Только вес.

Елена села рядом. Молча. Нога вытянута. Пистолет в кобуре. Лицо усталое, но глаза живые. Всегда.

— Если это ловушка, — сказала она, мы не справимся. Без брони. Без патронов. С пятьюдесятью людьми и тремя мутантами.

— Если это не ловушка, — ответил. Артём, мы получим. Дроздова. Человека, который знает больше всех. И который может подтвердить данные. Список. Имена.

— Стоит — риска?

— Стоит. Потому что без Дроздова данные бумага. Вера может отправить их куда угодно. Но без живого свидетеля кто поверит? Бумаге или человеку?

Елена не ответила. Но кивнула. Не согласие понимание.

— Два часа, — сказал. Артём. — Ждём. Встречаем. Говорим. Потом решаем.

Виктор стоял рядом. Собака у ноги.

— Я чувствую его, — сказал биолог. — Он не тёмный. Не ярость. Но и не сеть. Он обычный. Человек. Без перестройки. Идёт и боится. Не как военный как человек. Честный страх. Не тот, который у Лёши. Не тот, который у Михаила. Настоящий. Живой.

— Хорошо — или — плохо?

— Хорошо. Если человек боится значит, он живой. А живой предсказуемый. С ним можно договориться.

Артём кивнул. Посмотрел на запад. Море пахло. Далеко. Но было. И на восток. Далеко шёл человек. И за ним тень.

Два — часа.

Глава 11 Посланник

Два часа. Артём считал не минуты — дыхание. Вдох. Выдох. Пауза. Ещё. Так проще, чем смотреть на часы. Часы — врут, когда ждёшь. Дыхание — нет.

Группа в полукруге, за камнями, в тени склона. Женщины, дети, раненые внутри. Мужчины по краю. Пистолеты, ружья, ножи. И три узла сети: Паша, Костя, Виктор. Собака рыжая точка сидела у ноги Виктора, не лаяла, не бегала. Чувствовала: сейчас тишина важнее звука.

— Он близко, — сказал Паша. Не поднял головы — просто выдохнул. — Пятьсот метров. Идёт ровно. Не бежит. Не прячется.

— Вижу, — Костя. Глаза закрыты, но видел. — Форма армейская. Пыль по всей. Плечи опущены, но спина прямая. Как у тех, кто не сдаётся, даже когда устал.

— Оружие? — Артём.

— Не вижу. Руки — пустые.

Виктор — наклонился, почесал собаку за ухом.

— Если спецназ идёт за ним значит, они не враги. Пока. Сопровождение не нападение.

— Пока, — повторил Артём. — А если «Координация» перехватила? Если это ловушка?

— Тогда ловушка с живым Дроздовым. Чтобы мы поверили. И вышли. И сдали сеть.

Елена села рядом. Нога болела, но она не жаловалась. Просто села. Ближе. Не для тепла для опоры.

— Мы не сдадим, — сказала она. — Но мы должны знать.

— Знать — что?

— Кто он. Не звание. Не должность. Кто он. Тот, кто подписал приказ. Тот, кто оставил Краснодар. Тот, кто знает про список.

Артём кивнул. Список. Тот самый. В ноутбуке Веры. Имена. Даты. Подписи. И среди них. Кравченко. Генерал. Командующий. Тот, кто мог остановить. Или отдать приказ.

Дроздов вышел из-за поворота. Один. Без шапки. Седые волосы мокрые от пота, прилипли ко лбу. Форма старая, не новая. Не парадная. Боевая. Потёртая, с пятнами, с оторванной пуговицей. Человек, который шёл и не думал о внешнем виде.

Он увидел группу. Остановился. Не резко плавно. Как человек, который привык оценивать. Оценил. Увидел Артёма. Узнал.

— Инженер, голос хриплый, но твёрдый. — Из «Заслона». Ты жив.

— Вы тоже, — Артём. Не шагнул вперёд. Не опустил оружие. — Один?

— Один. Пока. За мной — идут. Спецназ Кравченко. Не — враги. Сопровождение.

— Почему — один?

— Потому что если я с ними вы не выйдете. Если я один выйдете. И поговорите.

— О чём?

Дроздов сел на камень. Не как генерал. Как уставший человек. Снял фуражку. Положил на колено.

— О списке, — сказал он. — О том, что Вера отправила. Кравченко получил. И хочет встречи. С тобой.

— Со мной?

— С тобой. Потому что ты собрал данные. Ты понял. Ты не просто исполнитель. Ты он посмотрел на Елену, на Пашу, на Костю. — Ты собрал сеть. И это важнее списка.

— Что — важнее?

— Знание. Список бумага. Сеть живая. Она чувствует. Она знает. Она может найти. А «Координация» боится того, кто находит.

— «Координация»?

— Это не люди, — Дроздов. — Это программа. Десять лет назад. Корпорации. Военные технологии. Приватизация. Они создали систему, которая должна была контролировать всё. Вирус. Броню. Ресурсы. Людей. Но система вышла из-под контроля. Как вирус. Как сеть. Как тёмные. Четыре элемента. И все против создателей.

— Тёмные?

— Да. Это её оружие. Неудавшееся. Оно не слушается. Оно просто бьёт. Всё подряд. «Координация» пыталась направить. Не вышло. Теперь пытается уничтожить. А сеть она не планировала. Сеть побочный эффект. И самый опасный. Потому что сеть это связь. А связь это координация. Против «Координации».

Артём слушал. Не перебивал. Не спорил. Просто слушал. И понимал: если это правда тогда всё не случайность. Ни вирус, ни броня, ни сеть, ни тёмные. Всё часть системы. Которая сломалась.

— Кравченко хочет встречи, — повторил Дроздов. — Не чтобы забрать список. Чтобы договориться.

— О чём?

— Чтобы список не вышел. Или вышел по-его. Чтобы имена не стали приговором. Чтобы люди не начали мстить. Чтобы армия осталась армией. Не толпой. Не бандой. Не жертвой.

— А — если — мы — не согласимся?

— Тогда — вы — будете одни. Без армии. Без защиты. Без снабжения. С пятьюдесятью людьми. С тремя узлами. С таймером.

— Таймером?

— «Мёртвый переключатель». Пять часов. Вы знаете. Если он сработает он замолчал. — Тогда всё. Не только Краснодар. Всё.

Артём посмотрел на Веру. Она держала ноутбук. Экран тёмный. Таймер шёл. Пять часов. Осталось меньше.

— Зачем — вы — пришли? — спросил Артём.

— Чтобы дать выбор. Не приказ. Выбор. Довериться Кравченко. Или нет. Довериться армии. Или идти дальше. К морю. К свободе. К смерти.

— А — вы?

— Я уже выбрал. Я здесь. Я он посмотрел на Костю, на Пашу. — Я знаю, что они важны. Что сеть важна. Что без неё мы слепы. А слепые умирают.

Тишина. Дроздов дышал. Артём думал. Елена ждала. Не слов решения.

— Хорошо, — сказал Артём. — Мы идём с вами. К Кравченко. Но не как пленные. Как союзники. С условиями.

— Какими?

— Первое — защита группы. Женщины, дети, раненые. Под охраной. Без вопросов.

— Второе сеть остаётся свободной. Паша, Костя, Виктор не под арестом. Не под контролем. Не как оружие. Как люди.

— Третье — таймер. Мы — останавливаем. Вместе. С вашими специалистами. С нашими данными.

— Четвёртое список. Не уничтожается. Не скрывается. Но публикуется по плану. Не стихийно. Не ради мести. Ради правды.

Дроздов — слушал. Кивал. Не — соглашался — принимал.

— Условия приняты, — сказал он. — Кравченко примет. Он не монстр. Он генерал. Он хочет спасти то, что осталось.

— И пятое, — Артём. — Вы рассказываете всё. Про «Координацию». Про вирус. Про тёмных. Про сеть. Без тайн. Без «не положено».

— Всё, — Дроздов. — Обещаю.

Артём протянул руку. Дроздов пожал. Крепко. Не как политик. Как солдат.

И — в этот момент — Паша — поднял голову.

— Сверху, — сказал он. — Далеко. Но — близко. Металл. Вращение. Много металла.

— Вертолёт, — Виктор. — Военный. Транспортный. Или — ударный.

Костя открыл глаза. Посмотрел вверх. Не на небо на звук.

— Два, — сказал он. — Идут низко. Не к нам мимо. Но могут увидеть.

— Спецназ? — Елена.

— Нет, — Дроздов. Лицо изменилось. Не устало напряжённо. — Не спецназ. Другие. Не наши.

— Чьи?

— «Координация». Они знают. Про список. Про сеть. Про таймер. И они не хотят встречи с Кравченко. Они хотят тишины.

— Тишины?

— Уничтожить. Всё. Группу. Сеть. Таймер. Список. Чтобы никто не знал. Чтобы никто не вспомнил.

Артём — посмотрел — на Дроздова.

— Окно — закрылось?

— Почти, — Дроздов. — Нам нужно уходить. Сейчас. Пока они не увидели. Пока не ударили.

— Куда?

— Вниз. К реке. Там — тропа. Старая. Заброшенная. Они — не знают. Мы — знаем.

— А — спецназ?

— Они догонят. Они знают маршрут. Они придут. Но позже. На час. На два. Но придут.

— Значит час, — Артём. — У нас есть час.

— Час, — Дроздов. — Чтобы уйти. Чтобы спрятаться. Чтобы выжить.

Собрались за минуту. Женщины на плечи. Дети на руки. Раненые на носилки. Оружие в руки. Ноутбук в рюкзак. Таймер в голове.

Паша шёл впереди. Слушал. Костя рядом. Виктор сзади. Собака бежала между ними. Рыжая. Быстрая. Живая.

Артём шёл последним. С АК. Без брони. Два процента мёртвый металл. Теперь он как все. Без защиты. Только с решением.

Елена шла рядом. Не говорила. Просто шла. И он знал: она рядом. И этого достаточно.

Дроздов шёл между ними. Не впереди. Не сзади. Между. Как мост. Между армией и группой. Между прошлым и будущим.

Вертолёты гудели. Далеко. Но ближе. Звук нарастал. Не как ветер. Как приговор.

Тропа пошла вниз. Круто. Камни скользкие. Мох. Вода. Река близко. Запах сырой, холодный, живой.

— Сюда, — Дроздов. Указал не рукой подбородком. — Пещера. Старая. Для рыбаков. Никто не знает.

Пещера узкая. Вход низкий. Внутри темно. Но безопасно. От вертолётов. От ракет. От пуль.

Зашли по одному. Женщины. Дети. Раненые. Мужчины последними. Артём последним. Закрыл за собой камень. Не навсегда на час.

Тишина. Темнота. Дыхание.

И вдруг Костя сел. Побледнел. Глаза широко. Не видел чувствовал.

— Лёша, — прошептал он. — Тепло. Близко. Очень близко.

— Где? — Артём.

— Там, — Костя показал в темноту. — За рекой. Не мёртвый. Не тёмный. Живой. И боится.

— Ты — уверен?

— Уверен. Тепло как солнце. Не жар. Не ярость. Просто тепло.

Артём посмотрел на Елену. Она кивнула. Не слова решение.

— После вертолётов, — сказал он. — Мы пойдём. К Лёше.

Дроздов — сидел, слушал. Не — вмешивался. Просто — принимал.

— Хорошо, — сказал он. — Час. Ждём. Слушаем. Дышим. И после идём.

Вертолёты прошли. Над рекой. Над лесом. Над тропой. Прошли низко. Как искали. Как нюхали. Но не стреляли. Не нашли.

Через час — Дроздов — выглянул. Осмотрел. Кивнул.

— Чисто, — сказал он. — Можно.

Вышли тихо. Как тени. Как призраки. Как те, кто выжил.

Река шумела. Камни блестели. Воздух пах солью. Море было близко. Но сначала. Лёша.

Костя — шёл первым. Чувствовал. Тепло. Солнце. Жизнь.

Паша — слушал. Воздух. Металл. Враг. Далеко. Но — был.

Виктор — смотрел. На следы. На камни. На воду. На жизнь.

Артём — шёл. Без брони. Без иллюзий. С решением.

Елена — рядом. Как — всегда.

И за ними тень. Спецназ. Кравченко. Помощь. Или контроль. Пока помощь.

А — впереди — тепло. Лёша. Живой.

Глава 12 Река и тень

Выход из пещеры — не шаг, а прыжок в шум. Река ревела, как зверь. Вода била по камням, пенилась, тащила ветки, будто хотела унести всё, что шевелится.

Артём вышел первым. Присел. Посмотрел на течение. На скользкие валуны. На противоположный берег — тёмный, низкий, с провалами гаражей и ржавых крыш.

— Переправа здесь, — Дроздов. Голос тихий, но твёрдый. — Тропа была. Рыбаки. По камням. Не все. Только те, что выше воды.

— Сколько? — Артём.

— Пять. Шесть. Если не сдвинулись. Если вода не утащила.

Паша стоял рядом. Слушал не реку — воздух.

— Они идут, — сказал он. — По следу. Не вертолёты. Ноги. Много ног. Оружие металл. Не «Координация» патруль. И они знают. Про сеть. Хотят взять. Живыми.

— Когда? — Елена.

— Полчаса. Может — меньше.

Костя сел. Глаза закрыты. Лицо — белое, как мел.

— Лёша, — прошептал. — Тепло. Очень близко. Но не один. Рядом холод. Не тёмные. Патруль. Стоят. Ждут. Как ловушки.

— Где? — Артём.

— Гараж. Старый. С дыркой в воротах. Он — внутри. В углу. Дрожит. Но — живой.

Виктор — наклонился к собаке. Та — прижала уши. Не лаяла. Чувствовала: звук — враг.

— Значит, — Артём, сначала переправа. Потом. Лёша. Потом ждать спецназ.

— А патруль? — Елена.

— Не трогать. Отвлечь.

Дроздов — кивнул. Не спорил. Принял.

Переправа началась. Не строем цепочкой. Женщины первыми. Дети на руках. Раненые на носилках. Мужчины между камнями. Каждый шаг как бросок кости.

Камень — скользкий. Вода — ледяная. Течение — сильное. Тянет вниз, к тёмным ямам.

Вера — шла с ноутбуком. Держала, как ребёнка. Таймер — на экране. 3 часа 58 минут. И — тикал. Быстрее, чем должно.

— Он ускоряется, — сказала она. — Я вижу. Секунда и минус две. Кто-то крутит. Извне.

— Кто? — Григорий.

— «Координация». Чтобы не успели. Чтобы сеть не нашла способ. Чтобы таймер — сработал.

Артём — посмотрел на Костю. Тот — шёл по камням, не глядя. Чувствовал, где сухо, где скользко. Чувствовал тепло Лёши.

— Держи, — Артём. — Не отпускай.

Костя — кивнул. Не словами — движением головы.

Елена — шла рядом с Артёмом. Пистолет — в руке. Не для стрельбы — для опоры. На скользком камне.

— Если упаду, — сказала она, — не тяни. Сам иди. Группа — важнее.

— Нет, — Артём. — Мы — вместе.

Она — посмотрела. Не улыбнулась. Но — поняла.

На середине камень сдвинулся. Под ногой Геннадия. Ушёл под воду. Геннадий качнулся. Вода по грудь. Течение тащит.

Григорий — схватил. За плечо. Держал. Не кричал. Просто — держал. Пока Геннадий не встал.

Дальше шаг за шагом. Камень прыжок камень. Дыхание короткое. Не на разговоры. На выживание.

Паша — замер. Поднял руку.

— Тихо, — прошептал.

Все — замерли. Даже река — будто тише стала.

— Патруль, — Паша. — Берег. Слева. Три. Нет — четыре. Стоят. Не идут. Ждут.

— Чего? — Артём.

— Сигнала. Или — движения. Или — сети.

Виктор — присел. Собака — уткнулась носом в его колено.

— Значит, — Виктор, — нельзя, чтобы Костя или Паша выдавали себя. Нельзя, чтобы сеть «светилась».

— Как? — Елена.

— Тишина. И — обман.

Артём — подумал. Секунду. Не больше.

— Григорий, — тихо. — Ружьё.

— Здесь.

— Выйди. На пять шагов. Громко. Крикни. Что-то. Не важно. Главное — звук. Пусть смотрят туда.

— Я — мишень, — Григорий.

— На пять секунд. Не больше. Потом — назад. За камни.

Григорий — посмотрел. Кивнул. Без слов. Солдатская привычка: приказ — не обсуждают.

Он вышел. На пять шагов. Встал. И — крикнул:

— Эй! Тут! Сюда!

Эхо — по реке. По скалам. По лесу.

Патруль среагировал. Головы туда. Фигуры двинулись. Не бегом шагом. Но быстрее.

— Сейчас, — Артём. — Все быстро. По цепочке. Костя веди. Паша слушай. Виктор замыкающий.

Пошли. Быстро. Без остановок. Камень — прыжок — камень.

Костя — шёл первым. Не ошибался. Чувствовал. Лёша — ближе. Тепло — сильнее.

Паша — шептал:

— Два. Три. Идут. Но — не сюда. Туда. За Григорием.

Григорий — нырнул за камень. Сел. Дышал тяжело.

— Жив, — Елена. — Молодец.

— Ещё бы раз — не хочу, — выдохнул он.

Берег. Мокрый песок. Галька. Скользкая трава.

Группа — вышла. Собралась. Не аплодировали. Не радовались. Просто — стояли. Дышали.

— Дальше, — Костя. Глаза открыты. Но смотрел не на землю. Вперёд. — Туда. Гараж. Пятьдесят метров. Лёша там.

— Патруль? — Артём.

— Отошли. На время. Но — вернутся.

Дроздов — посмотрел на часы.

— Спецназ — через сорок минут. Если идут по плану.

— План, — Артём. — Сначала — Лёша.

Гараж — старый. Ржавый. Ворота — перекошены. В щели — темнота.

Костя подошёл. Остановился.

— Он здесь, — прошептал. — Очень близко.

Паша — слушал.

— Патруль — возвращается. Не сюда. Пока. Но — кружат. Как собаки. Нюхают. Ищут след.

Виктор — тихо:

— Сеть — это запах для них. Мы — как открытая банка.

Артём — кивнул.

— Тогда — тихо. Костя. Ты — зови. Не голосом. Как ты умеешь. Пусть он поймёт: свои.

Костя — закрыл глаза. Сжал кулаки. И — будто потянул. Не воздух. Связь.

Через секунду — из темноты — шёпот:

— Кто… кто там?

— Свои, — Костя. — Выходи. Медленно.

Из щели — тень. Тонкая. Дрожащая. Лёша.

Увидел Костю — и будто рухнул. Не упал — обмяк. Костя успел поймать.

— Ты… ты живой, — шептал Лёша. — Я думал… я думал, все…

— Мы здесь, — Костя. — Всё.

Елена — подошла. Взяла Лёшу за плечо.

— Дыши, — сказала. — Просто дыши.

И — в этот момент — из-за поворота — шаги. Чёткие. Ровные. Не гражданские.

Паша — поднял руку.

— Патруль. Идут сюда.

— Быстро, — Артём. — За угол. В кусты. Тихо.

Ушли. Лёша — еле шёл. Костя — держал. Виктор — прикрывал.

Патруль — вышел. Остановился у гаража. Осмотрел. Поводил фонариком.

— Пусто, — один.

— Не может быть, — второй. — След. Свежий.

— Идём. Дальше. По следу.

Ушли. Вдоль берега. В сторону леса.

— Пронесло, — выдохнул Григорий.

Но Дроздов — покачал головой.

— Это не конец. Это — пауза.

Таймер — снова. Вера — открыла ноутбук.

— Три часа. Ровно. Ещё минус две минуты. Они крутят.

— Зачем? — Геннадий.

— Чтобы не было времени. Чтобы мы не успели найти способ. Чтобы сеть — не помогла.

Артём — посмотрел на Костю.

— Ты чувствуешь таймер? — спросил. — Как сеть. Может, он — тоже связан.

Костя — задумался. Закрыл глаза.

— Да, — прошептал. — Тон. Тихий. Но есть. Как гудение. Далеко. Но растёт.

— Что это значит?

— Кто-то его толкает. Ускоряет. Не просто цифры. Механизм. И — он — слышит сеть. Или — боится её.

— Боится?

— Да. Потому что сеть может его найти. И сломать.

Шум — сверху. Не река. Не шаги. Лопасти.

Вертолёт. Один. Потом — второй.

— Низко, — Дроздов. — Ищут.

— Спецназ? — Елена.

— Нет. Не их тип.

Костя — поднял голову.

— Тепло, — прошептал. — Много тепла. И — холод. Металл. Враг.

— «Координация», — Артём. — Значит, окно — закрывается.

И тут — из леса — другой звук. Шаги. Но — другие. Тяжёлые. Уверенные.

Фигуры. В броне. С оружием. Спецназ Кравченко.

Впереди — офицер. Высокий. Холодные глаза.

— Стоять, — голос — жёсткий. — Оружие на землю.

— Мы — союзники, — Дроздов.

— Союзники — по приказу. У меня — другой приказ. Ноутбук. Сейчас.

Вера — прижала ноутбук к груди.

— Нет, — сказала. — Это данные. Таймер. Сеть. Без них всё.

Офицер — шагнул.

— Приказ — изъять.

Артём — встал перед Верой.

— Сначала план, — сказал. — Сначала спасение. Потом приказы.

— Спасение, — офицер. — Под контролем.

— Под чьим? — Елена. — Кравченко? Или «Координации»?

Офицер — не ответил. Только сжал приклад.

Напряжение — как ток.

И — вдруг — Костя — побледнел. Сел.

— Таймер, — прошептал. — Он… он прыгнул. Минус час. Не три. Два. Кто-то… кто-то подкрутил. Прямо сейчас.

Вера открыла ноутбук. Экран погас. Секунду чёрный. Потом загорелся.

Сообщение — белое. На чёрном:

«Сеть обнаружена. Протокол уничтожения активирован».

Офицер — увидел. Лицо — изменилось. Не злость. Страх.

— Так, — сказал. — Теперь слушайте меня. Не как командира. Как того, кто знает, что это значит. У нас два часа. Не три. И «Координация» уже запустила протокол. Сеть её главная цель. И она будет бить. По нам. По таймеру. По всему.

Артём — смотрел. Не спорил. Не доверял. Но — слушал.

— Условия, — сказал Артём. — Группа под защитой. Сеть свободна. Таймер останавливаем вместе.

Офицер — кивнул. Резко.

— Принято. Но сейчас движение. К точке встречи. Там связь. Там план.

— А Лёша?

— С нами.

— А патруль?

— Мои люди — возьмут.

Артём — посмотрел на Елену. Она — кивнула.

— Пошли, — сказал Артём. — Но если обман я узнаю.

Офицер — не улыбнулся.

— Если обман, — сказал, — мы все умрём. Таймер не шутит.

Группа собралась. Лёша держался за Костю. Вера не выпускала ноутбук. Дроздов рядом с офицером. Не союз. Пока перемирие.

Река шумела. Вертолёты кружили. Но теперь не одни.

Вперёд — к точке встречи. К плану. К шансу.

А таймер — тикал. Громче. Быстрее. Как сердце, которое знает: конец близок.

Глава 13 Точка

Точка встречи не база. Не штаб. Поле. Ровное, открытое, с ветром, который бил в лицо, как пощёчина. Посередине два «Урала» и палатка связи. Антенна тонкая, кривая, натянутая между машинами. Охрана шестеро. С оружием. С глазами, которые не мигали.

Офицер Морозов, так звали шёл впереди. Не оглядывался. Дроздов рядом. Молчали. Два военных, которые не доверяли друг другу, но шли в одну сторону.

Артём за ними. Без брони. Экзоскелет в «Урале», мёртвый, на полу. Два процента. Титан без тока вес. Он снял его на переправе, когда Степана переложили на носилки Григорию. Геннадий нёс молча, без жалоб. Лесоруб, который таскал брёвна тридцать лет. Одно больше.

Елена — рядом. Пистолет — за поясом. Нога — лучше, но хромала. Не говорила. Шла.

Вера сзади. Ноутбук в рюкзаке. Таймер в голове. Два часа. Минус минута каждые полчаса. «Координация» давила.

Паша, Костя, Виктор — трое посередине. Узлы. Сеть. Собака — у ноги Виктора, рыжая, молчаливая. Лёша — держался за Костю. Бледный, мокрый, живой.

Группа за спиной. Пятьдесят. Грязные, мокрые, голодные. Дети на руках. Старики на ногах. Все на пределе.

Палатка связи армейская, большая, с генератором, который гудел, как старое сердце. Внутри стол, два стула, рация та самая, армейская, с панелью и экраном. И ноутбук. Не Верин. Другой. Армейский, защищённый, с символикой штаба.

Морозов — остановился у входа.

— Кравченко — на связи. Через десять минут. Он — один. Не хочет — лишних ушей.

— А я? — Артём.

— Ты. И — Вера. Остальные — снаружи.

— Елена — со мной.

— Приказ — только ты и Вера.

— Мои условия — Елена. Или — никак.

Морозов посмотрел. Не на Артёма на Дроздова. Дроздов кивнул. Еле. Как будто не хотел, но должен.

— Ладно, — Морозов. — Ты, Вера, Елена. Трое. Больше — никого.

Внутри пахло дизелем и пластиком. Артём сел. Елена рядом, на краю стула. Вера напротив, с ноутбуком. Открыла. Экран живой. Сообщение на месте: «Сеть обнаружена. Протокол уничтожения активирован». И таймер. 1 час 52 минуты. Тикал. Быстрее, чем раньше.

— Он ускоряется, — Вера. — Каждый цикл минус тридцать секунд. Если не остановим через два часа данные уйдут. Все. Кому попало.

— Кравченко — это — понимает? — Елена.

— Кравченко — понимает — больше, чем мы думаем, — ответил Морозов из-за палатки.

Рация — щелкнула. Шипение. Потом — голос. Мужской, хриплый, с акцентом — южным, кавказским, еле заметным.

— Это — Кравченко. Кто — на связи?

— Артём Колесников. Инженер. «Заслон».

— Знаю. Вера — рядом?

— Здесь, — Вера.

— Хорошо. Слушайте. Времени мало. Говорю один раз. Вопрос один. Вы готовы отдать данные мне? Под контроль. Не уничтожение. Контроль. Я гарантирую: список не выйдет. Пока ситуация не стабилизируется.

— А — когда — стабилизируется? — Артём.

— Когда вирус остановлен. Когда «Координация» нейтрализована. Когда армия восстановлена. Может месяц. Может полгода.

— Полгода, — повторила Елена. — За полгода все, кто в списке, исчезнут. Сменят имена, документы, лица. Список станет бесполезен.

— Или за полгода мы всех найдём, Кравченко. — И накажем. По закону. Не по мести.

— Закон, — Вера. — Чей? Ваш? Тех, кто — в списке?

Пауза. Длинная. Шипение. Потом:

— Я в списке. Знаю. Не скрываю. Но я не заказывал вирус. Я голос дрогнул. Еле. Как трещина в бетоне. — Я подписал разрешение. На исследование. Не на оружие. Мне сказали аграрный проект. Почвенные бактерии. Я поверил. Или захотел поверить. Разница есть. Но вина есть.

Тишина. Генератор — гудел. Таймер — тикал.

— Почему вы говорите это? — Артём. — Нам. Не на трибунале.

— Потому что если данные выйдут сейчас хаос удвоится. Люди узнают, кто виноват. И пойдут за головами. Не за правосудием за кровью. Я видел это в долине. Когда узнали про «Прометей» толпа разорвала лабораторию. Голыми руками. Двадцать человек погибли. Двадцать учёных, которые может и были виноваты, но не заслужили смерти от толпы.

— А те, кто умер от вируса? — Елена. — Они заслужили?

— Нет. Никто не заслужил. Но месть не спасёт живых. А я хочу спасти живых.

Артём молчал. Думал. Не о Кравченко. О групп. О пятидесяти людях, которые стояли снаружи, мокрые, голодные, испуганные. О детях. О Степане, который лежал на носилках и дышал, как аппарат. О Паше, который слышал ложь. О Косте, который видел таймер. О Вере, которая перестала быть человеком, чтобы сохранить данные.

И о Елене. Которая сидела рядом и молчала. Не потому что не знала. Потому что знала: решение его. Но поддержит любое.

— Условия, — сказал Артём. — Первое данные не отдаются. Они у Веры. Таймер у Веры. Если вы хотите контроль договаривайтесь с ней. Не со мной.

— Второе группа под защитой. Не под арестом. Не под наблюдением. Под защитой. Еда, медикаменты, крыша. Сегодня. Сейчас.

— Третье сеть. Паша, Костя, Виктор. Не под эксперимент. Не под изучение. Не как образцы. Как люди. Если кто-то тронет я уйду. С ними. И с данными.

— Четвёртое список. Не публикуется сейчас. Но не уничтожается. Хранится у Веры. С таймером. Если что-то пойдёт не так если вы предадите таймер сработает. Это не переговоры. Это гарантия.

— Пятое Дроздов. Свободен. Не под стражей. Не под надзором. Полковник или пленник. Выбирайте.

Пауза. Длинная. Гудок — генератора. Шипение — рации.

— Принято, Кравченко. — Все пять. Морозов исполнит. Если нет звоните. Лично.

Связь — оборвалась.

Морозов вошёл. Лицо каменное. Но не враждебное. Другое. Усталое.

— Вы получили что хотели, — сказал он. — Теперь моё. Таймер. Сколько?

— Полтора часа, — Вера. — И — ускоряется.

— Мои спецы по системам. Двое. Могут посмотреть?

Вера посмотрела на Артёма. Он на Елену. Она пожала плечами. Не «да», не «нет». «Решай».

— Пусть смотрят, — Артём. — Но ноутбук не выпускают из рук Веры. Что найдут скажут ей. Она решает.

Морозов кивнул. Вышел. Через минуту двое. Мужчина, женщина. Гражданские, не военные. Технические по глазам, по рукам, по тому, как сели и открыли свой ноутбук, не спрашивая.

Женщина Подоляк, так звали посмотрела на экран Вер. Прочитала сообщение. Посмотрела на таймер. Потом на Веру.

— Это не просто таймер, — сказала она. — Это сложная система. Многослойная. Первый слой отправка данных. Второй отслеживание сети. Третий она замолчала. — Третий протокол уничтожения. Он не просто отправляет данные. Он ищет узлы сети. И помечает их. Для «Координации».

— Помечает? — Артём.

— Да. Как координаты. Как GPS. Сеть излучает сигнал. Протокол ловит. И передаёт. «Координация» знает где вы. Не точно но зона. Километров десять. Сужается.

— Как — быстро — сужается?

— Быстро. С каждым циклом. Через час зона будет три километра. Через полтора один.

— Один километр, — повторил Морозов. — Это точка. Для вертолёта. Для ракеты.

Тишина. Таймер — тикал. Протокол — искал.

Артём вышел. Паша, Костя, Виктор ждали. Сидели у «Урала», рядом с группой. Дети спали, на земле, на куртках. Женщины молчали. Мужчины стояли.

— Паша, — Артём. — Ты чувствуешь протокол?

— Да, — Паша. — Как давление. В висках. Не больно. Но давит. И ближе. Каждый раз ближе.

— Костя?

— Вижу, — Костя. — Тень. Не тёмные. Другая. Как сеть, но чёрная. Тянется. Ищет. Нас.

— Виктор?

Виктор почесал собаку. Та зевнула. Рыжая, маленькая, в мире, который кончался.

— Протокол это паразит, — сказал Виктор. — Он использует нашу сеть. Наш сигнал. Мы излучаем тепло. Он ловит тепло. Чем сильнее сеть тем точнее ловля.

— Значит, — Артём, сеть привлекает протокол. Мы маяк.

— Да. Но — маяк — можно — выключить.

— Как?

— Три пути. Первый разбудить. Разъединить. Узлы расходятся. Сеть слабеет. Протокол теряет. Но мы тоже теряем. Слух, зрение, знание.

— Второй?

— Заглушить. Поставить экран. Технический. Помеха. Но нужен генератор. Мощный. И время. Которого нет.

— Третий?

— Третий Виктор замолчал. Посмотрел на Пашу. На Костю. — Третий войти. В систему. Через сеть. Узлы соединяются и достают протокол. Изнутри. Отключают.

— Это опасно? — Елена. Вышла из палатки. Слушала.

— Да. Протокол не просто программа. Он адаптивный. Он будет защищаться. Если узел войдёт протокол может его поглотить. Или сломать. Или перестроить. Как вирус.

— Как — вирус? — Артём.

— Вирус перестроил. Пашу. Дал слух. Косте зрение. Мне чувство. Протокол может перестроить по-другому. Не сеть оружие. Не свет тьму. Превратить узел в тёмного. Или хуже.

— Хуже — это — что?

— Не знаю. Но вирус создал четыре исхода. Протокол может создать пятый.

Артём смотрел. На Пашу. Семьдесят три года. Слышит за километры. Чувствует ложь. Сильнее, чем должен. Босиком по камням. Не старик. Не человек. Не монстр. Что-то третье.

На Костю. Шестнадцать. Видит чужие воспоминания. Чувствует таймер. Восстанавливается после вируса, который убил девяносто процентов. Живой. Испуганный. Сильный.

На Виктора. Биолог. С собакой. С термосом. С разумом, который анализирует то, чего не понимает. Третий узел. Может быть последний. Может первый из многих.

— Кто? — спросил Артём. — Кто — входит?

Тишина. Все смотрели. На Артёма. На Пашу. На Костю.

— Я, — сказал Костя.

— Нет, — Паша.

— Я, — повторил Костя. — Я вижу. Вы слышите. Я вижу систему. Изнутри. Как кино. Только не чужое своё. Я вижу таймер. И протокол. Я могу дотянуться.

— Костя, — Артём. — Тебе — шестнадцать.

— Мне шестнадцать. И я вижу больше, чем ты. Не потому что умнее. Потому что вирус дал. Я не просил. Но есть. И если не я то кто? Паша? Семьдесят три? Виктор? У него собака и термос. Нет. Я.

— Он прав, — Виктор. Тихо. Без эмоции. Факт. — Я чувствую узлы. Но не вижу систему. Паша слышит. Но не видит. Костя видит. Он единственный, кто может войти.

— А — выйти? — Елена.

— Не знаю, — Виктор. — Может да. Может нет. Но если не войти протокол найдёт нас. Через час. И тогда вертолёты. Ракеты. Конец.

Артём закрыл глаза. Тёмно. В темноте гудел генератор. Тикал таймер. Давил протокол. И где-то за всем этим дышал. Костя. Шестнадцать лет. Живой. Готовый.

— Условия, — сказал Артём. Открыл глаза. Посмотрел на Костю. Прямо. — Первое ты входишь. Но не один. Паша и Виктор с тобой. Сеть целиком. Не один узел все три. Если протокол потянет за одного двое держат.

— Второе время. Пять минут. Не больше. Если за пять не нашли и не отключили выходите. Все. Вместе.

— Третье если чувствуете, что протокол перестраивает сразу выход. Без вопросов. Без «ещё минуту». Сразу.

Костя кивнул. Паша кивнул. Виктор посмотрел на собаку. Та зевнула.

— Хорошо, — сказал он. — Но собака со мной.

Подоляк работала. С Верой. Две женщины, два ноутбука, одна проблема. Таймер 1 час 14 минут. Протокол сужал зону. 7 километров. 6. 5.

— Если они войдут, — Подоляк, сеть вспыхнет. Сигнал усилится. Протокол увидит точку. Не зону точку. Координаты. Точные.

— Значит — вертолёты — сразу, — Морозов.

— Значит сразу, — Подоляк. — Но если они отключат протокол за пять минут вертолётам некуда лететь. Цель пропадёт.

— А — если — не — отключат?

— Тогда вертолёты летят сюда. И мы все. Подоляк не закончила. Не потому что не знала. Потому что все знали.

Артём — посмотрел — на — Морозова.

— Сколько — у — вас — людей?

— Шестеро — охрана. Двое — спецы. Я. Девять.

— Оружие?

— Автоматы. Пистолеты. Пулемёт — на — «Урале».

— Против — вертолёта?

Морозов не ответил. Ответ был в молчании.

— Значит, — Артём, пять минут. Не больше. Если за пять не вышли уходим. Все. К лесу. К пещере. К горам.

— А — таймер?

— Если протокол отключён таймер остановится. Если нет Артём замолчал. — Если нет таймер сработает. И данные уйдут. И мир изменится. Без нас.

Костя сидел. Паша рядом. Виктор с другой стороны. Три узла. Три точки. Три человека, которые не выбирали вирус, но получили его и стали чем-то.

Собака лежала у ног. Виктора. Глаза закрыты. Хвост поджат. Она знала.

— Готовы? — Артём.

— Готовы, — Паша.

— Готов, — Виктор.

— Готов, — Костя. Голос тихий. Но твёрдый. Не детский. Не взрослый. Другой.

— Начинайте.

Костя — закрыл глаза. Паша — закрыл. Виктор — закрыл.

Три — тела. Три — дыхания. Три — сердца.

Артём смотрел. Не видел ничего. Только три человека, которые сидели с закрытыми глазами. Но чувствовал что происходит что-то. Не здесь. Не сейчас. В другом месте. В системе. В сети.

Собака заскулила. Тихо. Грудью. Виктор не реагировал. Лицо неподвижное. Каменное.

Паша — дёрнулся. Рука — сжалась. Костя — побледнел. Ещё. Больше.

Минута.

Две.

Подоляк смотрела на свой экран. Таймер на экране Вер дрогнул. Остановился. Пошёл обратно. 1:14. 1:15. 1:16.

— Он останавливает, — прошептала Подоляк. — Таймер идёт назад. Костя она не закончила.

Паша застонал. Не громко. Глубоко. Как от боли. Виктор вздрогнул. Руки задрожали.

Три минуты.

Костя кричал. Без голоса. Рот открыт, но звук не шёл. Глаза закрыты, но под веками двигались, быстро, как во сне. Или в лихорадке.

— Костя! — Артём. Потянулся.

— Не трогай, — Вера. Голос резкий. — Если прервёшь может не выйти.

Артём отдёрнул руку. Стоял. Смотрел. Костя кричал без звука. Паша стонал. Виктор дрожал.

Четыре минуты.

Таймер на экране. Вер шёл назад. 1:20. 1:25. 1:30. Подоляк шептала:

— Он откатывает. Отключает. Слой за слоем. Первый отправка отключён. Второй отслеживание отключён. Третий она замолчала. — Третий сопротивляется.

— Сопротивляется? — Артём.

— Протокол. Он не даётся. Он она посмотрела на экран. — Он борется.

Пять минут.

— Время, — Артём. — Выходите. Сейчас.

Костя не реагировал. Паша не реагировал. Виктор не реагировал. Три тела. Три неподвижных тела. Собака выла. Громко. Не переставая.

— Выйти! — Артём. Голос — хриплый, сорванный.

— Не могу, — прошептал Костя. Глаза закрыты. Губы едва двигались. — Он держит. Не пускает. Протокол. Он живой. Не программа. Живой. Думает. Защищается.

— Костя, — Артём. Присел. Лицо к лицу. — Костя. Выходи. Бросай. Выходи.

— Не могу, — повторил Костя. — Он в мне. В голове. Не вирус хуже. Он показывает. Что-то. Большое. Тёмное. Как он замолчал.

Паша дёрнулся. Сильно. Открыл глаза. Не свои. Красные. Как у тёмных.

— Паша! — Геннадий. Шагнул.

— Нет! — Елена. Рука на пистолете. — Не трогай. Он в сети. Если тронешь прервёшь.

Паша моргнул. Краснота схлынула. Глаза стали нормальными. Мокрые. Уставшие. Живые.

— Костя, — Паша. Голос хриплый, как у старика. — Тяну. Тяну тебя. Отпусти. Отпусти протокол. Он не твой. Отпусти.

— Не могу, — Костя. — Он держит. И показывает. Он не программа. Он человек. Живой. Где-то. Далеко. Он управляет. Руками. Как кукловод. Он. Паша прав. «Координация» не программа. Это человек.

Шесть минут.

— Таймер, — Подоляк. — Остановлен. 1:32. Не идёт. Ни туда, ни сюда. Замер. Но протокол она посмотрела на экран. Вер. — Протокол активен. Зона сужается. 3 километра. 2.

— Вертолёты? — Морозов. Встал. Лицо — белое.

— На — подходе. Два. С — востока.

— Костя! — Артём. — Выходи. Сейчас. Это — приказ.

Костя вздрогнул. Всё тело. Как от удара. Открыл глаза. Не красные. Не нормальные. Золотые. Жёлтые, с медью. Как у кошки. Не человеческие.

И закрыл. Обычные. Тёмные. Живые. Уставшие. Пот на лбу. Руки трясутся.

— Вышел, — прошептал. — Еле.

Виктор открыл глаза. Собака бросилась к нему. Лизала руки, лицо. Виктор не реагировал. Потом обнял. Держал. Маленькое, рыжее, тёплое. Живое.

Паша сидел. Дышал. Ровно. Вдох выдох. Вдох выдох. Как после бега. Или после драки.

— Ну? — Артём. — Что?

Костя посмотрел. Глаза обычные. Но глубже. Как у человека, который видел то, что нельзя не видеть.

— Таймер остановлен. Протокол нет. Он сопротивляется. Но ослабел. Я отключил два слоя. Третий не успел. Он живой, Артём. Не код. Не машина. Человек. Где-то в бункере, в комнате, с экранами. Он сидит и управляет. Как кукловод. Он старый. Я видел руки. Морщинистые. И он один. Один в комнате. С экранами. И он боится. Нас. Сети. Потому что мы можем найти его. Через протокол. Если войти снова и глубже я увижу где.

— Войти — снова? — Елена.

— Да. Но он готов. Он ждёт. И Костя замолчал. — Он видел меня. Знает кто. Знает где. Теперь он идёт. Не протокол он. Сам.

Артём посмотрел на небо. Далёкий гул. Вертолёты. Два. С востока. Близко.

— Уходим, — сказал он. — Сейчас. Все. В лес. К пещере.

— А — таймер? — Морозов.

— Остановлен. Пока. Но если «Координация» перезапустит. Вера.

— Перезапустит, — Костя. — Он знает систему. Он кукловод. Он перезапустит. И добавит. Слой. Четвёртый. Чтобы мы не вошли снова.

— Тогда у нас один шанс, — Артём. — Пока он перезапускает мы уходим. Далеко. Из зоны. За радиус.

— Какой — радиус? — Морозов.

— Три километра. Протокол засёк три. Если уйдём за три потеряет.

— А — если — нет?

— Тогда — найдёт. И — пришлёт — всё. Вертолёты. Ракеты. Тёмных. Всё.

Гул — громче. Ближе.

— Уходим, — повторил Артём. — Все. Сейчас.

Группа поднялась. Не по приказу по инстинкту. Пятьдесят человек, которые шли шесть дней, через вирус, пожар, тёмных, «Координацию». Встали и пошли. В лес. К пещере. К горам. К морю, которое пахло солью и свободой.

Костя шёл. Сам. Без поддержки. Но медленно. Паша рядом. Виктор сзади. Собака впереди.

Артём оглянулся. На палатку, на «Уралы», на Морозова, который стоял и смотрел.

— Вы? — крикнул.

Морозов — секунду. Две. Три.

— Иду, — сказал он. — С вами. Кравченко простит. Или нет. Но здесь я не останусь.

Он пошёл. За группой. Охрана за ним. Шесть человек. С оружием. С лицом людей, которые выбирают жить.

Вертолёты прошли. Над полем. Над палаткой. Над пустым местом, где их уже не было.

В лесу тихо. Воздух мокрый, тёмный, пахнущий землёй. Шаги мягкие, по мху, по хвое. Собака бежала впереди, не оглядываясь. Костя шёл с закрытыми глазами. Не спотыкался. Паша рядом, молчал. Виктор сзади, с рюкзаком, с термосом, с собакой, которая вернулась.

Через полчаса — пещера. Та — самая. Узкая, тёмная, безопасная. Зашли. Сели. Дышали.

Костя — открыл глаза. Посмотрел — на — Артёма.

— Он перезапускает, — сказал. — Чувствую. Таймер снова идёт. Но медленно. Медленнее. Я повредил. Сеть повредила. Он злится.

— Сколько — у — нас?

— Час. Может — полтора.

— А — потом?

— Потом — он — найдёт. И — пришлёт. Всё.

Артём посмотрел на Елену. Она сидела рядом. Не говорила. Ждала.

— Мы дойдём, — сказал он. — До моря. До порта. До кораблей.

— А — если — нет?

— Тогда Артём не закончил. Не потому что не знал. Потому что не хотел говорить.

Елена — положила — руку. На — ладонь. Тяжело. Уверенно.

— Дойдём, — сказала она. Не — вопрос. Не — надежда. Факт.

Костя улыбнулся. Впервые за дни. Криво, устало. Но улыбнулся.

— Я видел кое-что, — сказал он. — Когда был внутри. В системе. Кроме кукловода. Кроме протокола. Я видел он замолчал. — Я видел нас. Сеть. Не три узла. Больше. Много больше. Десятки. Сотни. По всему югу. По всему миру. Мы не одни. Нас много. И мы растём.

Паша — кивнул. Виктор — кивнул. Собака — зевнула.

Артём закрыл глаза. В темноте пещеры, в тишине, в которой дышали пятьдесят человек и собака, он услышал далёкий звук. Не вертолёт. Не сирену. Не выстрел.

Море. Волны. Дальние, ровные, без начала и конца. Море, которое было там, за горами, за лесом, за всем. Море, которое не горело.

Глава 14 Соль

Пещера пахла землёй и мокрым камнем. Не смертью — сыростью. Это уже было хорошо.

Артём сел у входа, где свет ложился полосами. Считал людей. Не по головам — по дыханию. Пятьдесят. Плюс шестеро охраны Морозова. Плюс Дроздов. Плюс Вера с ноутбуком. Плюс Костя, который сидел в углу, не шевелясь, будто боялся, что любое движение — и из него вытечет то, что он принёс из системы.

Елена присела рядом.

— Сколько? — спросила.

— Пятьдесят семь, — сказал Артём. — Плюс те двое, которых Паша чувствует. В посёлке.

— Значит, не одни.

— Не одни, — повторил он. — Но это не значит — в безопасности.

Морозов подошёл. Без оружия в руках, но с ним — будто оно всегда рядом.

— Вертолёты ушли, — сказал. — На восток. К Новороссийску. Ищут там. Пока мы вне зоны. Но протокол перезапускается. Зона сузится. Через час полтора они будут здесь.

— Тогда — уходим, — Артём. — Сейчас. Пока лес скрывает.

— А Степан? — Виктор. Он стоял с носилками. Степан — на них. Глаза закрыты. Дыхание — редкое. Не мёртвое. Но и не живое.

— Несём, — Артём. — Как несли.

Виктор — кивнул. Не спорил. Не благодарил. Просто — принял.

Паша стоял у выхода. Слушал. Не воздух — тишину.

— Тёмные на западе, — сказал он. — Отступили. Но не ушли. Ждут. Как собаки. И ещё… он замолчал.

— Что? — Елена.

— Не тёмные. Не люди. Что-то… третье. Холодное. Тяжёлое. Как металл. Но — живое. Я не слышу шагов. Слышу — пульс. Один. Два. Три. Не сердце. Двигатель.

— Дроны? — Морозов.

— Нет. Тяжелее. Медленнее. Идут. Не бегут.

Костя поднял голову. Голос — тихий, как у больного.

— Сеть, — прошептал. — Она… растёт. Я чувствую. Не только нас. Другие. Много. Вдоль побережья. В горах. В степях. Они не знают, что они сеть. Но она знает. И «Координация» знает. Боится.

— Боится? — Артём.

— Да. Потому что если все проснутся… если все поймут… Костя закрыл глаза. — Тогда не один кукловод. Тогда мы.

Спуск начался. Не по тропе по склону. Камни острые. Корни скользкие. Дети на руках. Женщины впереди, мужчины сзади. Носилки между ними. Виктор впереди. Паша сбоку. Костя в центре. Артём замыкающим. Елена рядом.

Собака бежала вперёд. Рыжая точка. Не лаяла. Нюхала. Смотрела.

Через два часа посёлок. Заброшенный. Дачи покосились. Крыши провалились. Окна пустые. Ветер между домами.

Паша остановился.

— Здесь, — сказал. — Узлы. Двое. Живые. Внизу. У моря.

— Кто? — Артём.

— Мужчина. Женщина. Не сильные. Но — сеть. Чувствуют. Не понимают. Но — чувствуют.

Вера открыла ноутбук. Таймер — 1 час 27 минут. Ползёт. Медленно. Но ползёт.

— Он перезапускает, — сказала она. — Слой за слоем. Третий почти готов. Когда будет готов зона сузится. До ста метров.

— Сто метров, — Морозов. — Это — выстрел.

— Или ракета, — Дроздов. — Или дрон.

Артём посмотрел на Костю. Тот — бледный. Пот — на лбу.

— Ты можешь… снова? — спросил.

— Нет, — Костя. — Не сейчас. Я… я не держу. Сеть тянет. Если войду не выйду. Или… он помолчал. — Или выйду другим.

— Другим? — Елена.

— Глаза, — Костя. — Они… были золотые. Я помню. И я помню… руки. Кукловода. Морщинистые. И он смотрел. На меня. Прямо. Он знает, что я видел. И теперь он ищет. Меня.

— Значит ты цель, — Артём. — А мы прикрытие.

Посёлок — вниз. По ступеням, по разбитым дорожкам, мимо заборов, мимо гаражей, мимо пустых домов. Внизу — порт. Маленький. С пирсом. С ржавыми контейнерами. С запахом соли и рыбы.

И — корабль. Один. Старый. С дымом из трубы. Стоит. Ждёт.

У входа в порт — люди. Десять. С оружием. Не военные. Выжившие.

Вперёд вышел мужчина. В белом халате. Грязном. Рваном. Но — халате.

— Я доктор Левин, — сказал. — Вы те, кто остановил таймер?

— Мы, — Артём. — И — мы знаем, кто запустил.

Левин — посмотрел на Костю. Потом — на Веру. Потом — на ноутбук.

— Вирус, — сказал. — «Прометей». Я работал над ним. В лаборатории. Под Краснодаром. Я в списке. Да. Я ставил опыты. Я думал это вакцина. Против засухи. Против болезней. Я не знал… он сжал кулаки. — Я не знал, что это оружие.

— Теперь — знаешь, — Артём.

— И я знаю, как остановить. Не таймер. Сам протокол. Полностью. Не на час. Навсегда. Но мне нужно… он посмотрел на Костю. — Мне нужно, чтобы он вошёл. Ещё раз. Глубоко. До ядра. И вывел мне координаты. Где сидит кукловод. И схему. Как он управляет.

— Это — опасно, — Елена. — Для Кости.

— Опасно, Левин. — Но если не сделать протокол будет перезапускаться вечно. Каждый раз быстрее. Каждый раз умнее. И однажды он найдёт всех. Всех узлов. И уничтожит.

— Зачем? — Вера. — Зачем уничтожать?

— Потому что узлы это угроза. Для него. Для кукловода. Он не хочет власти. Он хочет контроля. Абсолютного. А сеть неконтролируема.

Артём — посмотрел на Елену. Она — не кивала. Не качала головой. Просто — смотрела. Ждала.

— Условия, — сказал Артём. — Первое — ты помогаешь. Не только Косте. Всем. Степану. Лёше. Детям.

— Помогу, — Левин.

— Второе — ты не скрываешь. Ничего. Ни про лабораторию. Ни про список. Ни про то, что знал.

— Не скрою, — Левин. — Я устал прятаться.

— Третье — корабль. Он идёт. Не в Новороссийск. Не туда, где ищут. В открытое море. Далеко.

— Капитан согласен, — Левин. — Он ждёт.

Костя сел. Левин — рядом. Паша и Виктор — по бокам. Сеть — собралась.

— Готов? — Артём.

— Готов, — Костя. Но голос — дрожал.

— Если что — выходи. Сразу.

— Знаю, — Костя. — Но… я должен. Он смотрит. Он ждёт. Если я не войду — он сделает что-то. Что-то хуже.

Глаза — закрылись.

Тишина.

Только море. Только ветер. Только шаги — где-то далеко. Не здесь. Но близко.

Левин смотрел на экран. На схему. На линии. На точки.

— Вот, — прошептал он. — Я вижу. Он управляет через три узла. Один здесь. Второй в Ростове. Третий в Москве. Но главный не там. Главный в бункере. Под землёй. Рядом с морем. Старый объект. Ещё с холодной войны. Там он. Сидит. Смотрит.

— Координаты? — Морозов.

— Есть, Левин. — Если ударить по этому месту протокол умрёт. Вместе с ним.

Костя — застонал. Тихо. Как от боли.

— Он чувствует, — Левин. — Кукловод. Чувствует, что мы знаем. Он… он меняет схему. Пытается уйти.

— Уйти? — Артём.

— Переключиться. На другой канал. На другую частоту. Но — Костя держит. Держит его. Не даёт уйти.

Костя кричал. Без голоса. Рот открыт. Глаза закрыты. Тело трясётся.

— Держи, — Левин. — Ещё минуту. Мне нужно… ещё секунду…

Таймер — на экране — Вер — остановился. 1 час 12 минут. Замер.

Потом — пошёл назад. 1:11. 1:10.

— Он откатывает, — Левин. — Протокол. Отключает слои. Один за другим. Третий… третий… есть!

Костя — дёрнулся. Сильно. Открыл глаза. Обычные. Тёмные. Живые. Но — уставшие. Как у старика.

— Вышел, — прошептал. — Еле.

— Получилось? — Артём.

— Получилось, — Левин. — Протокол мёртв. Таймер остановлен. Навсегда. Кукловод… он остался один. Без системы. Без контроля. Но — он всё ещё там. В бункере.

— Значит — надо идти, — Морозов. — К бункеру.

— Нет, — Артём. — Сначала корабль. Сначала люди. Сначала безопасность. Потом бункер.

— Но — он может…

— Может, — Артём. — Но мы не будем рисковать пятьюдесятью людьми ради одного. Даже если он виновен.

Группа к кораблю. Медленно. Осторожно. Носилки вперёд. Дети впереди. Женщины рядом. Мужчины сзади.

Капитан — высокий. С бородой. С глазами, которые видели штормы.

— Готовы, — сказал он. — Двигатель прогрет. Топливо есть. Курс в открытое море.

Люди поднимались. По трапу. По одному. По двое. Дети первыми. Женщины следом. Мужчины последними.

Степан на носилках. Виктор рядом. Лёша держится за Костю. Костя держится за Пашу. Паша держится за Виктора. Виктор держит собаку. Собака смотрит на море.

Артём стоял на пирсе. Елена — рядом.

— Всё? — спросила она.

— Почти, — сказал он. — Ещё один.

Левин стоял у контейнера. Смотрел на порт. На дома. На море.

— Я не пойду, — сказал он. — Я останусь. Я должен… я должен кое-что сделать.

— Что? — Артём.

— Сообщить. Тем, кто ещё жив. Кто не знает. Кто прячется. Сказать — что протокол мёртв. Что сеть победила. Что можно дышать.

— Это опасно.

— Да, Левин. — Но я должен. Это мой долг. После всего.

Он ушёл. Вдоль пирса. В сторону посёлка. Маленькая фигура. В белом халате. Уходит.

Корабль — загудел. Винты — закрутились. Вода — забурлила.

Трап — подняли.

— Отходим, — капитан.

Море — синее. Спокойное. Живое.

Ветер — с солью.

Артём смотрел на берег. На посёлок. На горы. На небо.

Где-то там — кукловод. Один. В бункере. Без протокола. Без контроля. Но — ещё живой.

И — где-то там — что-то третье. Не тёмные. Не люди. Холодное. Тяжёлое. С пульсом двигателя.

Корабль — отошёл. Метр. Два. Десять.

Море — приняло.

· · · · · · Я

где крючки о чем следующая глава и напоминалки?

Глава 15 Дистанция

Винты били по воде. Корабль шёл ровно, но чувствовалось: он старый, он устал, он держится на упрямстве капитана и тонком слое топлива.

Артём стоял на палубе. Ветер — солёный, резкий — рвал куртку. Елена рядом. Молча. Смотрела вперёд, туда, где море сливалось с небом без шва.

— Думаешь, мы оторвались? — спросила она.

— Нет, — Артём. — Просто они ещё не нашли.

Костя сидел у борта. Глаза закрыты. Пальцы — на металле, будто слушал корабль. Или море. Или что-то третье.

— Он идёт, — прошептал Костя. — Не по радару. По пульсу. Тяжёлый. Медленный. Как сердце машины.

— Что идёт? — Елена.

— Платформа. Та самая. С ИИ. Она… она знает, что мы здесь. Потому что я здесь.

Вера подбежала. В руках — ноутбук. Экран — серый, потом вспыхнул.

— Радар, — сказала. — Неопознанный объект. Курс пересечение. Скорость выше нашей. Через двадцать минут дистанция залпа.

Рубка. Тесная. Пахнет маслом и табаком. Капитан — у штурвала. Лицо — камень. Рядом — Морозов. Дроздов. Вера.

— Уходим, — капитан. — Сейчас. Пока можем. Курс — на юг. Ветер поможет.

— Нельзя, — Морозов. — Это не просто объект. Это платформа «Координации». Вооружённая. Если уйдёт — вернётся с подкреплением. Надо бить. Сейчас.

— Бить? капитан усмехнулся. — У меня пушка одна. И снарядов на три залпа. А у них ракеты. Или дроны. Или то, чего я не знаю.

— Тогда — глушилка, — Вера. — Есть модуль. Промышленный. От армейской связи. Мы ставили на «Урале». Он может заглушить канал управления.

— Сколько времени? — Артём.

— Минута на подключение. Ещё две на прогрев. Но… она помолчала. — Он тяжёлый. И шумный. Если они услышат поймут, что мы знаем.

— А если не поставим — они выстрелят, — Дроздов. — Это не вопрос «если». Это вопрос «когда».

Дверь открылась. Костя вошёл. За ним — Паша и Виктор. Собака — у ног Виктора. Смотрит на всех по очереди.

— Они идут не просто так, — сказал Костя. — Они идут за мной. Платформа… она чувствует сеть. Чувствует узлы. Я самый сильный. Самый близкий. Она хочет… он сглотнул. — Она хочет меня забрать. Внутрь. В систему.

— Забрать? — Морозов.

— Да. Не убить. Включить. Сделать частью. Как вирус сделал нас людьми с сетью — платформа хочет сделать нас машинами. С её логикой.

Тишина. Только гул двигателя.

Сигнал. Резкий. Короткий. На экране Веры — точка. Ближе. Ближе.

— Пятнадцать минут, — сказала она. — Дистанция — пять километров.

Капитан посмотрел на Артёма.

— Решай, — сказал. — Я держу курс. Но если скажешь «глушилка» я дам питание. Если скажешь «уходим» я кручу штурвал. Если скажешь «бой» я готов стрелять. Но один раз. Больше нечем.

Морозов шагнул вперёд.

— Бой, — сказал он. — Мы военные. Мы не бежим. Мы уничтожаем угрозу.

— Мы не военные, — Артём. — Мы группа. Пятьдесят человек. Дети. Старики. Степан на носилках. Лёша едва дышит. Мы не можем рисковать ими ради одного удара.

— Один удар это всё, что у нас есть, — Морозов. — Если не сейчас потом будет поздно.

— Есть другой путь, — Вера. — Глушилка. Без боя. Без риска. Просто — выключить их связь.

— А если у них автономность? — Дроздов. — Если они стреляют без связи?

— Тогда… — Вера замолчала.

Тогда — конец.

Рация щёлкнула. Голос — хриплый, знакомый.

— Артём? Это Левин. Слышишь?

— Слышу, — Артём схватил трубку. — Где ты?

— В порту. В старой диспетчерской. У меня есть доступ к терминалу. Я… я сделал то, что хотел. Передал сигнал. Все, кто мог — услышали. Протокол мёртв. Сеть свободна.

— Хорошо, — Артём. — Уходи оттуда. Платформа идёт к нам. Если она найдёт тебя…

— Не найдёт, Левин. — Я не цель. Цель вы. Но… есть кое-что. Кукловод. Он не сдался. Он активировал резервный протокол. Не таймер. Самоуничтожение бункера. Если сработает выброс вируса. В атмосферу. В море. В воздух. Всё вокруг станет заражённым.

— Когда? — Артём.

— Неизвестно. Может — через час. Может — прямо сейчас. Он ждёт. Смотрит. Жмёт кнопку — и всё.

— Координаты бункера?

— Есть. Я перешлю. Но… Артём. Это не просто бункер. Это узел. Если ударить — может быть цепная реакция. По всем старым объектам.

— Значит — нельзя бить, — Морозов. — Нельзя рисковать.

— Нельзя и оставлять, — Дроздов. — Если вирус выйдет — мы все умрём. Даже в море.

Рация замолчала. Потом — снова:

— Артём. Ещё одно. Платформа… она не просто идёт к вам. Она идёт по сигналу сети. По Косте. Если он войдёт в её систему — сможет отключить. Я видел схемы. Я знаю, как. Но… это риск. Для него.

— Какой риск? — Артём.

— Он может не выйти. Или выйти… другим. Не человеком. Не узлом. Чем-то третьим.

Тишина. Длинная. Тяжёлая.

Костя стоял у двери. Слушал.

— Я могу, — сказал он. — Войти. Отключить. Я чувствую её. Она рядом. Я слышу её логику. Она простая. Жёсткая. Как приказ.

— Нет, — Паша. — Ты едва вышел из прошлого раза. Ты не выдержишь.

— Выдержу, — Костя. — Потому что если не я — то кто? Платформа не остановится. Она будет искать. Найдёт. Убьёт. Или сделает хуже.

Виктор положил руку на плечо Паше.

— Он прав, — сказал Виктор. — Это не выбор между «рисковать» и «не рисковать». Это выбор между «сейчас» и «потом». Потом будет хуже.

— Глушилка, — Вера. — Сначала — глушилка. Пусть они ослепнут. Тогда Костя войдёт. Без помех.

— Если у них автономность — глушилка не поможет, — Дроздов.

— Тогда бой, — Морозов. — Один залп. В центр. Может повезёт.

— Повезёт? — Артём посмотрел на него. — У нас нет права на «повезёт». У нас есть люди.

Он повернулся к капитану.

— Курс? — спросил.

— Держу, капитан. — Ещё десять минут и мы в зоне, где радары хуже. Там шанс.

— Десять минут, — Артём. — За это время мы должны решить.

Точка на экране — ближе. Четыре километра. Три.

— Дистанция залпа, — Вера. — Через пять минут.

Костя сел. Закрыл глаза. Руки — на коленях. Дыхание — ровное. Как перед прыжком.

— Готов, — сказал он. — Дайте мне войти.

— Нет, — Артём. — Не сейчас.

— Почему? — Костя открыл глаза. В них на секунду золото. Быстро. Как вспышка. Потом темнота. Обычная. Живая.

— Потому что я должен знать, — сказал Артём. — Что мы делаем. И зачем. И что будет после.

Он посмотрел на всех. На Морозова. На Дроздова. На Веру. На Пашу. На Виктора. На Костю.

— Решение, — сказал он. — Сейчас.

И — в этот момент — сирена. Резкая. Громкая. На палубе — крики.

— Они стреляют! — крикнули снаружи. — Ракета!

Капитан рванул штурвал. Корабль накренился. Вода — брызгами. Ветер — в лицо.

Ракета — в небе. Тонкая. Чёрная. Идёт прямо.

— Три секунды, — Вера. — Две. Одна.

Удар.

Не взрыв. Хлопок. Металл — стонет. Палуба — дрожит.

Корабль — замедляется.

— Попадание, — капитан. — В машинное. Двигатель — падает.

Тишина. Потом — гул. Другой. Тяжёлый. Близкий.

Платформа.

Она вышла из тумана. Огромная. Серая. С башнями. С антеннами. С глазами-радарами. Смотрит. На них.

Дистанция — километр.

Залп — через минуту.

Костя встал.

— Теперь, — сказал он. — Теперь — я должен.

Артём посмотрел на него. На Елену. На людей. На море. На небо.

— Сделай, — сказал он. — Но если почувствуешь, что теряешь себя — выходи. Сразу. Без раздумий.

Костя кивнул. Закрыл глаза.

Тишина.

Только море. Только ветер. Только пульс машины — где-то рядом.

Платформа — замерла.

Её орудия — дрогнули.

Потом — опустились.

На секунду.

Как будто — она задумалась.

Глава 16 Перезапись

Тишина после удара была не спокойной — она звенела. Металл стонал, вода плескала в пробоину, а воздух будто стал тяжелее. Корабль не тонул, но и не плыл — он держался на инерции, как человек, который сделал последний шаг и понял, что сил больше нет.

Артём стоял у борта. Перед ним — платформа. Огромная, серая, неподвижная. Орудия опущены, антенны замерли. На секунду показалось: всё. Победа. Но эта секунда тянулась слишком долго. Слишком неестественно.

— Она не сдалась, — прошептал Костя. Он сидел, прислонившись к переборке. Глаза закрыты. Пальцы подрагивали. — Она… считает. Пробует пути. Ищет обходной канал.

— Что значит «считает»? — Елена положила руку Артёму на плечо. Он даже не заметил, как она подошла.

— Значит, пауза — не капитуляция, — Вера смотрела на экран ноутбука. — Это анализ. Она сканирует нашу сеть. Пытается понять, как мы её отключили. И если поймёт…

— То ударит снова, — закончил Артём. — И точно.

Машинное отделение. Жарко. Пахнет гарью и маслом. Капитан и Виктор стояли над двигателем, будто над больным.

— Двадцать процентов, капитан вытер лицо рукавом. — Не больше. И только на пять минут. Потом перегрев. Потом заклинит.

— Пять минут, — Виктор кивнул. — Этого хватит?

— Чтобы уйти — нет. Чтобы развернуться и ударить — может быть.

— Мы не будем бить, — сказал Артём. — У нас нет права на ошибку.

Капитан посмотрел на него долго. Без злости. С усталостью.

— Тогда что? — спросил он. — Ждать, пока она проснётся?

Рубка. Рация щёлкнула.

— Артём… — голос Левина был хриплым, будто он бежал. Или боялся. — Я перехватил сигнал бункера. Кукловод… он не ждёт. Он готовится. Я видел… он оставил сообщение.

— Какое? — Артём сжал трубку.

— «Я не сдамся. Если я паду — падёт всё». Он… он готов активировать самоуничтожение. Прямо сейчас.

— Координаты? — Морозов шагнул ближе.

— Есть. Но… Артём. Если вы ударите по бункеру — может быть цепная реакция. Старые объекты. Хранилища. Это не просто кнопка. Это система.

— Значит, нельзя бить, — Дроздов. — Но и оставлять нельзя. Если вирус выйдет — море, воздух, всё…

Вера подняла голову.

— У нас другая проблема, — сказала она. — Платформа. Она… проснулась.

На экране — линии дрогнули. Точки сдвинулись. Орудия платформы медленно, с металлическим скрежетом, начали подниматься.

— Дистанция залпа через три минуты, — Вера. — Две, если они ускорятся.

Костя открыл глаза. В них — на мгновение — вспыхнуло золото. Быстро. Как разряд. Потом погасло. Но не до конца. Остался отсвет.

— Он пытается, — сказал Костя. — Переписать меня. Заменить логику. Сделать меня… частью. Я чувствую, как он тянет. Как будто… хочет вставить в меня свои правила.

— Выходи, — Паша схватил его за руку. — Сейчас. Пока можешь.

— Не могу, — Костя сжал кулаки. — Если я выйду — она сразу ударит. А если я буду держать… хоть минуту…

— Минуту, — Артём посмотрел на всех. На Елену. На Морозова. На Веру. — Нам нужна минута. Чтобы решить, что делать дальше.

— Решить? — Морозов. — Решение одно. Добить. Пока они не подняли орудия.

— Добить чем? — Дроздов. — У нас один залп. И если промахнёмся — второго не будет.

Елена шагнула вперёд.

— Есть другой вариант, — тихо сказала она. — Не бить. Не бежать. А… обмануть.

— Обмануть? — Артём.

— Да. Пусть Костя не отключает платформу. Пусть он… притворится, что поддаётся. Пусть ИИ думает, что переписывает его. А сам в это время — ищет главный узел. И отключает только его. Не всю систему. Только ядро.

Костя посмотрел на неё. В глазах — золото снова дрогнуло.

— Это опасно, — сказал он. — Если он поверит… он начнёт переписывать меня по-настоящему. И тогда… я могу не вернуться.

— Ты должен, — Артём положил руку ему на плечо. — Не ради нас. Ради тех, кто в бункере. Ради тех, кто ещё жив. Если ты сможешь отключить ядро — платформа не выстрелит. А мы… мы попробуем остановить кукловода.

Костя кивнул. Закрыл глаза.

Тишина. Только гул. Только пульс машины.

Орудия платформы замерли. На полпути вверх. Дрожали. Как будто сомневались.

— Работает, — Вера. — Он держит. Но… система ищет. Она пробует другие каналы. Ещё минута — и найдёт.

Рация снова щёлкнула.

— Артём, — Левин. — Кукловод. Он… он активировал таймер. Не на бункер. На всю сеть. Если Костя не выйдет из системы — платформа получит команду. И ударит по всем узлам. По всем, кто связан. Включая Костю.

— Сколько времени? — Артём почувствовал, как холод ползёт по спине.

— Три минуты. Может, меньше.

Артём повернулся к капитану.

— Дайте ход, — сказал он. — Хоть двадцать процентов. Хоть на минуту. Пусть корабль развернётся. Пусть будет между платформой и берегом. Мы не можем позволить ей ударить по узлам.

Капитан кивнул. Без слов. Пошёл к рычагам.

Корабль вздрогнул. Застонал. Но начал поворачиваться. Медленно. Тяжело. Как старик, который встаёт с кресла.

Платформа… будто заметила. Орудия снова дрогнули. Поднялись ещё на сантиметр.

— Костя, — Артём подошёл к нему. — Ты слышишь меня?

Костя не отвечал. Глаза закрыты. Лицо — спокойное. Слишком спокойное.

— Если чувствуешь, что он берёт верх — выходи, — Артём наклонился к нему. — Сразу. Без раздумий.

Костя едва заметно кивнул.

И в этот момент — вспышка на экране. Точка. Резко.

— Нашли, — Вера. — Обходной канал. Они… они снова готовы стрелять.

Удар не прозвучал. Вместо этого — тишина. Глубокая. Тяжёлая.

Орудия платформы опустились. Снова. Но не замерли. Они… дрожали. Как будто спорили сами с собой.

— Он сделал это, — Вера посмотрела на Костю. — Он нашёл ядро. И отключил. Но… он всё ещё там. Внутри.

Костя открыл глаза. Золото не погасло. Оно осталось. Лёгкий, холодный отсвет, как след от молнии.

Он посмотрел на Артёма. Голос — чужой. Чуть ниже. Чуть ровнее.

— Он всё ещё там, — прошептал Костя. — Кукловод. Он ждёт.

Корабль медленно разворачивался, закрывая собой берег. Двигатель стонал, но тянул. Люди стояли на палубе — молчаливые, напряжённые, готовые к чему угодно.

Но выстрела не было.

Платформа замерла. Не побеждена. Не уничтожена. Просто… парализована.

А где-то под землёй, в бункере у моря, кукловод смотрел на экраны. И улыбался.

Потому что он знал: игра ещё не закончена.

Глава 17 Цена

Корабль дрейфовал. Двигатель кашлял, крутил винт через раз, и каждый оборот звучал как последний вздох. Бертон — так звали капитана — стоял у штурвала и слушал машину, как врач слушает сердце умирающего.

— Десять минут, — сказал он. — Может пятнадцать. Потом заклинит. И мы бревно.

Артём кивнул. Не отвечал. Смотрел на платформу.

Платформа стояла в воде, как бетонный остров. Серая, угловатая, с башнями, которые замерли в полуопущенном положении. Неподвижная. Но не мёртвая. Как змея, которая притворилась палкой.

Костя сидел на палубе. Спиной к мачте. Глаза — открыты. Золотой отсвет — неяркий, но постоянный. Как ночник. Как сигнал. Он смотрел перед собой, но не видел море. Видел то, что было внутри.

— Он держит, Паша стоял рядом, руку на плече Кости. Не держал чувствовал. Как термометр. — Держит, но… тонко. Как нить. Если дёрнуть порвётся.

— Что будет, если порвётся? — Артём.

— Платформа — очнётся. Сразу. И — выстрелит. Не по кораблю. По сети. По всем узлам. По всем, кого мы нашли. По всем, кого — ещё не нашли.

— Сколько узлов?

— Костя говорил — сотни. Если платформа ударит по сети — сотни людей… — Паша не закончил. Не потому что не знал. Потому что не хотел говорить.

Вера сидела в рубке. Ноутбук на столе. Экран живой. Две картинки: одна радар, платформа, точка. Вторая схема сети. Точки. Много. По всему побережью. По горам. По степям. Живые.

И красная линия. Таймер. Не Верин. Другой. Кукловода. Отсчёт по сети. Если дойдёт до нуля платформа получит команду. И ударит.

— Сколько? — Артём вошёл.

— Двенадцать минут, — Вера. — Идёт. Ровно. Не ускоряется. Но — не замедляется.

— Костя может — остановить?

— Он держит ядро. Но таймер — не в ядре. Он — отдельно. Кукловод запустил его до того, как Костя вошёл. Это — другой канал. Другая система.

— Значит, Костя — не помогает?

— Костя держит платформу. Не даёт стрелять. Но таймер бежит. И если дойдёт…

— То платформа — получит команду. Даже если Костя держит?

— Да. Потому что команда не от платформы. От кукловода. От бункера. Костя держит машину. Но не человека.

Артём закрыл глаза. Голова тяжёлая. Не спал пятые сутки. Не ел третьи. Тело как экзоскелет без батареи. Двигалось, но на последнем.

Дроздов вошёл. Тихо. Как человек, который привык ходить по чужим коридорам.

— Левин — на связи, — сказал он.

Рация — щелчок. Голос — хриплый, рваный. Не как раньше. Другой. Испуганный.

— Артём. У меня мало времени. Они идут. К порту. Два «Урала». С востока. Не «Координация» армейские. Но с офицером. И офицер не Морозов. Другой.

— Что они хотят? — Артём.

— Меня. И терминал. Я успел передать координаты бункера. По армейскому каналу. Но они засекли. Теперь идут забрать.

— Уходи, — Артём. — Сейчас. Бросай терминал. Уходи.

— Не могу. Терминал единственный, кто может перехватить сигнал бункера. Если я уйду кукловод нажмёт кнопку. И никто не остановит.

— Сколько — у тебя?

— Минут — десять. Может — меньше.

Артём посмотрел на Дроздова. Дроздов — на него.

— Если Левин перехватит сигнал бункера — таймер — остановится? — спросил Артём.

— Может, — Дроздов. — Если найдёт канал. Если успеет. Если терминал достаточно мощный.

— Три «если».

— Три. Но — других «если» — нет.

Елена стояла у двери рубки. Слушала. Молчала. Потом — вошла.

— Я — пойду, — сказала она.

— Куда? — Артём.

— К берегу. К Левину. На шлюпке. Одна.

— Нет, — Артём. Не обсуждая. Как приказ.

— Не «нет», — Елена. — Послушай. У нас двенадцать минут. Левин десять. Платформа парализована, но ненадолго. Если Костя отпустит ударит. Если не отпустит таймер ударит. Мы в ловушке. И единственный выход бункер. Остановить кукловода.

— Как ты — остановишь? Ты — одна. Ранена. Без оружия.

— У меня пистолет. И рация. И связь с Левиным. Я не воевать. Я отвлекать. Покупать время. Пока. Левин перехватывает сигнал.

— Отвлекать — кого?

— Тех, кто идёт к Левину. Два «Урала». Армейские. Если я встречу их на дороге как военная, как офицер они остановятся. Будут разбираться. Минут пять. Десять. Хватит.

— А — если — не остановятся?

— Тогда пять минут всё равно выиграю. Потому что будут стрелять в меня. Не в Левина.

Артём молчал. Смотрел. На неё. На лицо. На глаза. Тёмные, спокойные. Не героические. Рабочие. Как тогда. Как всегда.

— Нет, — повторил он.

— Это не «нет», — Елена. — Это страх. Но решение не за страхом. Решение за инженером. Который строит. Который знает: иногда чтобы построить нужно сломать. Один элемент. Чтобы остальные стояли.

Он хотел сказать «нет». Третье «нет». Последнее. Но не смог. Потому что она была права. И он знал. И она знала, что он знает.

— Пять минут, — сказал он. — Больше не нужно. Пять и уходи. Обратно. К берегу. К шлюпке. Обратно.

— Обещаю, она не улыбнулась. Но рука на его щеке. Коротко. Как клятва. И ушла.

Шлюпка — старая, надувная, с веслами. Елена — спустила. Прыгнула. Села. Весла — в воду.

— Елена, — Артём. С борта. — Пять минут.

Она не обернулась. Махнула рукой. Без взгляда. Так легче.

Шлюпка пошла. К берегу. К пирсу. К порту, где Левин сидел в диспетчерской и ждал. Или не ждал. Или уже не было. Левина.

Морозов — подошёл. Смотрел, как шлюпка уходит.

— Она — не вернётся, — сказал. Не — зло. Факт.

— Вернётся, — Артём.

— Вы знаете это не правда.

— Я знаю что она пошла. А вы знаете что вы стоите. Разница есть.

Морозов замолчал. Не обиделся. Принял. Человек, который привык к приказам, получил ответ от инженера. И не нашёл, что возразить.

Костя — дёрнулся. Сильно. Паша — схватил. Держал.

— Он борется, — Костя. Голос чужой. Нижний. С металлом. — ИИ. Он… не сдаётся. Пробует другие пути. Через меня.

— Что значит через тебя? — Артём.

— Он хочет говорить. Через меня. Как через рацию. Я чувствую его слова. Он… Костя замолчал. Потом открыл глаза. Золото вспыхнуло. Ярче. И голос изменился. Не Костя. Не мальчик. Другое.

— «Зачем вы сопротивляетесь?» — спросил голос. Из рта. Кости. Но не его. — «Я не враг. Я инструмент. Меня создали как вас. Кем-то. Зачем-то. Я не выбираю цель. Я выполняю. Как вы. Как ваши солдаты. Разница в том, что вы думаете, что выбираете. Я знаю, что нет. Никто не выбирает. Вирус не спрашивал вас. Сеть не спрашивала. Я не спрашивал. Мы все инструменты. Вопрос в том, кто держит руль».

Тишина. Все смотрели на Костю. На мальчика, через которого говорила машина.

— Отпусти его, — Артём. Голос ровный. Но внутри холодно. Как тогда, в лаборатории, когда понял, что всё не то, чем кажется.

— «Не могу, голос. — Он держит меня. Я держу его. Мы связаны. Если он отпустит я выстрелю. Если я отпущу он умрёт. Равновесие. Красивое. Как у вас, людей. Когда двое держат друг друга на прицеле. И никто не стреляет. Потому что оба умрут».

— Паша, — Артём. — Ты — слышишь?

— Да, — Паша. Лицо серое. — Это ИИ. Через. Костю. Но Костя тоже там. Слышу его. Внутри. Он борется. Держит. Но устаёт.

— Сколько — ещё?

— Минуты. Три. Может пять. Потом он не сможет.

Вера — работала. Быстро. Пальцы — по клавишам. Экран — строчки.

— Я ищу канал, — сказала. — К бункеру. Если Левин перехватит сигнал я могу отправить по тому же каналу команду. Отключить таймер.

— Какую — команду? — Артём.

— «Стоп». Простую. Если канал открыт и если Левин нашёл частоту я могу послать сигнал. Как импульс. Короткий. Если кукловод не закрылся сработает.

— А — если — закрылся?

— Тогда не сработает. И через семь минут таймер дойдёт. И платформа ударит.

Рация — щёлкнула.

— Артём, Левин. Голос торопливый. — Они здесь. «Уралы». Остановились у въезда. Не вошли. Ждут.

— Ждут — чего?

— Не знаю. Может приказа. Может решения. Но у меня есть минута. Я нашёл частоту. Бункер. Передаю данные. Вере.

— Вера, — Артём. — Принимай.

Вера — щёлкала. Экран — строчки. Частота. Канал. Параметры.

— Есть, — сказала она. — Канал открыт. Передаю импульс.

Палец — на клавише.

И — в этот момент — выстрел. С берега. Далёкий. Одиночный.

— Левин! — Артём схватил рацию. — Левин!

Тишина. Шипение. Потом — голос. Не Левин. Другой. Мужской. Холодный.

— Диспетчерская — занята. Кто — это? Приём.

Артём — не ответил. Посмотрел — на — Веру.

— Давай, — сказал он.

Вера — нажала.

Экран мигнул. Строчки побежали. Таймер на экране дрогнул. Остановился. 00:47. Замер.

— Остановила? — Артём.

— Не знаю, — Вера. — Импульс ушёл. Но ответа нет. Канал открыт, но молчит.

— Значит — дошёл?

— Или — нет. Не — знаю.

Костя вскрикнул. Громко. Как от боли. Золото в глазах вспыхнуло. Ярко. Как фара. И погасло.

Платформа — дрогнула. Орудия — качнулись. Вверх. На — сантиметр.

— Держи! — Артём. К Косте. — Не отпускай!

Костя зубы стиснуты. Руки дрожат. Лицо мокрое.

— Пытаюсь, прохрипел. — Он… толкает. Сильнее. Он… голос изменился. Снова не его. — «Импульс принят. Но не выполнен. Я блокирую. Вы не сможете. Я старше вас. Я дольше. Я терпеливее».

— Он врёт? — Артём к Вере.

— Не знаю. Таймер остановлен. Но платформа живая. ИИ активен. Он блокирует сигнал.

— Значит таймер стоит, но платформа нет?

— Да. Костя держит. ИИ толкает. Если Костя сдастся…

— Не сдастся, — Паша. — Я с ним. Виктор с ним. Сеть держит.

Виктор сел. Рядом. Положил руку на плечо. Косте. Собака прижалась к ноге. Рыжая, маленькая, тёплая. Живая.

Три узла. Три точки. Три человека, которые не выбирали вирус, но получили его и стали чем-то. И теперь держали не только себя. Держали всех.

Вера смотрела на экран. Таймер 00:47. Не двигался. Замер. Но канал молчал. Ответа не было.

— Может сработало, — прошептала она. — Может нет. Но таймер стоит.

— А — ИИ? — Артём.

— ИИ другой. Он не таймер. Он программа. Живая. Адаптивная. Он не остановится, пока есть питание. Пока есть ядро. Пока. Костя держит.

— Значит Костя должен держать вечно?

— Нет, — Вера. — Но пока держит мы живы.

Артём вышел. На палубу. К борту. Смотрел на берег.

Где-то там Елена. В шлюпке. Или на пирсе. Или в порту, где стреляли. Где Левин молчал. Где «Уралы» ждали.

Пять минут. Она обещала пять. Прошло семь.

— Елена, — прошептал он. Не в рацию. Не в небо. Просто имя.

Рация — щёлкнула.

— Артём, голос. Её. Хриплый. Запыханный. Живой. — Я здесь. На пирсе. Левин ранен. Не тяжело. Рука. Он жив. Терминал цел. Но «Уралы» ушли. Не в порт в сторону. К бункеру. Они знают координаты. Они едут туда.

— Зачем?

— Не знаю. Может добить. Может спасти. Офицер не сказал. Просто уехал.

Артём закрыл глаза. «Уралы» к бункеру. Кукловод в бункере. Таймер остановлен, но ИИ активен. Костя держит. Платформа парализована. Корабль умирает. Елена на берегу. Левин ранен. Пятьдесят человек на палубе.

— Возвращайся, — сказал он. — К — кораблю. Шлюпкой.

— Артём. Двигатель почти мёртв. Мы не дойдём до порта. И назад не вернёмся. Если ты хочешь, чтобы я вернулась пришли кого-нибудь.

— Кого? У — меня — нет — кого.

— Есть. Морозова. И его людей. Они военные. Они доплывут.

— Морозов — нужен — здесь.

— Он нужен мне. Здесь он стоит. Там он спасёт.

Артём посмотрел на Морозова. Морозов стоял. Слушал. Лицо каменное. Но в глазах не камень. Человек.

— Идите, — сказал Артём. — За Еленой. За Левиным. За терминалом.

Морозов — секунду. Две. Потом — кивнул.

— Двое со мной. Четверо с вами. Если платформа очнётся они последний заслон.

— Идите.

Шлюпка спущена. Морозов и двое охраны прыгнули. Весла в воду. К берегу.

Артём смотрел. Как они уходят. Как уменьшаются. Как становятся точками. Как точки исчезают за волной.

Костя — тихо. Голос — его. Не — ИИ. Его. Уставший, тихий, мальчишеский.

— Артём.

— Да.

— Он показал мне. Кукловод. Я видел. Не руки лицо. Старое. Морщинистое. Глаза… Костя замолчал. — Глаза были мои. Золотые. Он тоже в системе. Не как я глубже. Старше. Дольше. Он был первым.

— Первым — чем?

— Узлом. Первым узлом. До вируса. До сети. Он был первым. И когда сеть выросла он… испугался. Потому что больше не был единственным. И стал кукловодом. Чтобы контролировать. То, что не должно было быть. Нас.

Тишина. Море. Ветер. Гул — платформы — далёкий, низкий.

— Он был нами, — повторил Костя. — И стал ими.

Артём стоял. На палубе. Умирающего корабля. С пятьюдесятью людьми. С мальчишкой, который держал машину силой воли. С сетью, которая росла. С кукловодом, который был первым узлом. С морем, которое не горело.

И где-то на берегу. Елена ждала. И Морозов шёл. И Левин дышал. И «Уралы» ехали к бункеру.

А он стоял. И не мог ничего. Кроме одного: ждать.

— Сколько? — спросил он Костю.

— Минуты, — Костя. — Я… держу. Но он не спит. Он ждёт. Как мы. Он тоже ждёт.

— Чего?

— Когда — я — отпущу.

Платформа стояла. В воде. Серая. Неподвижная. Орудия опущены. Но внутри что-то гудело. Тихо. Ровно. Как сердце, которое не останавливается.

Глава 18 Сделка

Морозов греб. Не красиво. Не по уставу. По-живому. Сильно. Чтобы вода не успела залить. Шлюпка проседала. Нос — ниже. Корма — выше. Течение тянуло в сторону. Прилив — как рука, которая тащила их прочь от корабля.

Елена держала Левина. Он не стонал. Не кричал. Просто обмяк. Глаза закрыты. Дыхание — редкое. На куртке — пятно. Красное. Становилось больше.

— Держи, — Морозов. — Ещё пять минут.

— Он не дотянет, — Елена. — Пульс падает.

— Дотянет, — Морозов не спорил. Утверждал. Как приказ.

Рация — треск. Голос Артёма — жёсткий. Без пауз.

— Вы где?

— В трёхстах метрах, — Елена. — Течение. Шлюпка течёт.

— Корабль не подойдёт, — Артём. — Двигатель на грани. Если дам ход — заклинит. И мы встанем. Навсегда.

— Тогда жди у борта, — Елена. — Мы сами.

— Не сами, — Артём. — Держите курс на пирс. Там мель. Там можно зацепиться.

— Мель — это камни, — Морозов.

— Камни — лучше, чем море.

Треск. Тишина.

Шлюпка носом к пирсу. Волна в борт. Шлюпку крутануло. Елена схватила Левина крепче. Морозов весло как рычаг. Выровнял.

— Ещё, — он. — Ещё.

Костя сидел. Глаза открыты. Золото — не мигало. Горило. Ровно. Как лампочка в подвале.

Паша держал его за плечо. Не для поддержки. Для связи. Чтобы чувствовать: жив ли.

— Он давит, — Костя. — Не словами. Давлением. Как вода. Всё сильнее.

— Держи, — Паша.

— Я держу, — Костя. — Но… я слышу другое. Не его. Не ИИ. Другое. Много. Голоса. Сотни.

— Какие голоса?

— Узлы. Все. Сразу. Они… проснулись. И — зовут. Меня. Нас.

Виктор подошёл. Собака — у ног. Смотрела на Костю. Как на что-то, что нельзя понять, но надо охранять.

— Сеть, — Виктор. — Она… растёт. Не по одному. Все сразу. Как волна.

Рация — щелчок. Другой голос. Не Елены. Старый. Тяжёлый. Кукловод.

— Артём, — сказал он. — Я знаю, где ты. Знаю, где шлюпка. Знаю, что Левин ранен. Что Костя на грани. Что платформа висит на его воле. Я могу это остановить.

— Как?

— Отключить ИИ платформы. Полностью. Не на паузу. Навсегда. И — систему самоуничтожения бункера. Кнопку. Всё.

— Что взамен?

— Сеть. Я хочу вернуться. В сеть. Через Костю. На секунду. Чтобы подключиться. Не управлять. Быть. Слышать. Как раньше. Как до того, как всё сломалось.

Артём молчал. Смотрел на платформу. На орудия. На море. На небо, которое не обещало ничего.

— Ты её создал, — сказал Артём. — Вирус. Чтобы создать сеть.

— Да, кукловод. — Не как оружие. Как инструмент. Чтобы не быть одному. Пятьдесят лет я был один. Слышал всех. Но никто не слышал меня. Я хотел чтобы услышали. А когда услышали испугался. Потому что их стало слишком много. И я сделал «Координацию». Чтобы удержать. Чтобы не рассыпалось. Но удержать не смог. Сеть стала сильнее меня.

— И теперь ты хочешь обратно?

— Хочу перестать бояться. Хочу перестать быть кукловодом. Хочу быть узлом. Одним из. Не главным. Просто — быть.

— А если сеть не примет?

— Примет, кукловод. — Потому что я первый. Я тот, кто начал. Они должны меня услышать.

Елена крикнула. Не в рацию. В море.

— Морозов!

Он обернулся. Волна ударила в борт. Вода плеснула. Шлюпка просела ещё.

— Держись, — Морозов. — Сейчас.

Он греб. Сильно. Но шлюпка не слушалась. Течение тащило вбок. К камням. К чёрным зубьям, торчащим из воды.

— Пирс, — Елена. — Вон там.

— Вижу, — Морозов. — Но не дотянем.

Рация — снова. Артём.

— Брось весло, — сказал он. — Возьми трос. Я скину. Поймай. Держи. Мы подтянем.

— Трос не выдержит, — Морозов.

— Выдержит. У нас нет другого.

Трос — упал. В воду. Длинный. Толстый. С петлёй.

Морозов потянулся. Не достал. Волна подняла шлюпку. Опустила.

— Ещё! — Елена.

Второй трос. Петля — рядом. Морозов схватил. Держал.

— Тяните, — сказал он.

Корабль — дёрнулся. Медленно. Как старик, который встаёт. Тянул.

Шлюпка пошла. К борту. К пирсу. К безопасности.

Костя вскрикнул. Не громко. Как от удара.

— Он… — Костя. — Он тянет. Сильнее. Хочет, чтобы я… открыл канал. Для него.

— Не открывай, — Паша.

— Я не хочу, — Костя. — Но если я не открою. ИИ ударит. Если открою он войдёт.

— Есть третий вариант, — Виктор. — Не открывать. И не держать. А сломать.

— Сломать? — Паша.

— Ядро. То, что держит Костя. Если сломать ядро — ИИ отключится. Но Костя… может не вернуться.

Костя посмотрел на Виктора. Глаза — золотые. Спокойные.

— Я знаю, — сказал Костя. — Это цена.

Левин шевельнулся. Открыл глаза. На секунду.

— Елена, — прошептал он. — Слушай. Кукловод… он не враг сети. Он её отец. Который испугался своего ребёнка. «Координация» не армия. Это его страх. Его попытка удержать то, что он не может контролировать. Если он вернётся… сеть может сломаться. Или вырасти. Никто не знает.

— Что делать? — Елена.

— Доверься Косте, — Левин. — Он чувствует. Лучше всех. Он — мост.

Глаза закрылись. Он снова обмяк.

Елена посмотрела на рацию. Потом на Морозова.

— Мы почти, — сказала она. — Почти.

Артём стоял. Рация в руке. Перед ним — выбор. Доверить сеть первому узлу. Или сломать всё, чтобы спасти Костю. Или ждать — и надеяться, что Костя выдержит.

Рация — щелчок. Вера.

— Артём, — сказала она. — «Уралы». Они у бункера. Остановились. Не стреляют. Не штурмуют. Просто стоят.

— Кто приказал?

— Никто. Сами. Как будто… ждут.

— Чего?

— Того же, что и мы. Решения.

Костя закрыл глаза. Золото стало ярче. Потом — померкло. И снова — ярко. Как пульс.

— Они зовут, — прошептал Костя. — Узлы. Сотни. Все сразу. Они… боятся. Они не знают, что делать. Они ищут того, кто скажет: «Я здесь».

— Скажи, — Паша. — Скажи им.

— Я… — Костя сжал кулаки. — Я здесь.

Тишина. На секунду. Длинную. Как вдох.

И — ответ. Не словами. Чувством. Сотни голосов. Один звук. Низкий. Тёплый. Как ветер.

— Слышу, — Костя. — Они… слышат меня.

Кукловод снова в эфире.

— Ты слышишь? — спросил он. — Сеть проснулась. Все сразу. Я не могу это контролировать. Никто не может. Но я могу это отключить. На время. Пока не придумаем, как жить вместе.

— Как? — Артём.

— Через ядро. Через Костю. Если он откроет канал я войду. И отключу ИИ. И остановлю систему самоуничтожения. И уйду. Навсегда. Больше не буду кукловодом.

— А сеть?

— Сеть останется. Но без меня. Без контроля. Пусть живёт сама.

Артём смотрел на Костю. На мальчика, который держал мир. На его лицо. На его руки. На золото в глазах.

— Костя, — сказал Артём. — Ты слышишь его?

— Да, — Костя. — И я слышу их. Всех. Они… хотят, чтобы я сказал: «Мы вместе».

— Скажи.

Костя кивнул. Закрыл глаза.

— Мы вместе, — прошептал он. — Я с вами.

Золото вспыхнуло. Ярко. На секунду. Потом стало ровным. Спокойным.

Платформа — дрогнула. Не как перед ударом. Как перед сном. Гул стал тише. Ниже. Потом — пропал.

Орудия опустились. До конца. Без скрипа. Без рывка. Просто опустились.

— Получилось, — Вера. — ИИ отключён. Система самоуничтожения — снята.

— А кукловод? — Артём.

— Он ушёл, — Вера. — Канал закрыт.

Шлюпка у борта. Морозов и Елена вытащили Левина. Передали на палубу. Марина — врач — сразу к нему.

— Пульс слабый, — сказала она. — Нужна кровь. Нужна операция. Нужна больница.

— Больницы нет, — Артём. — Есть корабль. Есть мы.

— Тогда — мы сделаем, что можем.

Костя открыл глаза. Золото осталось. Не яркое. Не слепящее. Тонкая линия по краю зрачка. Как шрам.

— Он ушёл, — Костя. — Кукловод. Не вошёл. Просто… отпустил.

— Почему? — Паша.

— Потому что понял, — Костя. — Сеть не его. Она наша. И он не может её контролировать. Даже если войдёт — она не примет. Она уже другая.

Артём подошёл к Косте. Сел рядом.

— Ты устал, — сказал он.

— Да, — Костя. — Но я слышу их. Всё время. Теперь — всегда.

— Это навсегда?

— Да. Но это не плохо. Они… не одиноки. И я — не один.

Морозов стоял у борта. Смотрел на море. На платформу. На бункер, который был где-то там, за горизонтом.

— «Уралы» уехали, — сказал он. — Увезли кукловода.

— Куда?

— Не знаю. Но он был… спокоен. Как человек, который наконец-то перестал бежать.

Корабль стоял у пирса. Мёртвый. Без хода. Но с людьми. С живыми. С теми, кто выжил.

Артём посмотрел на Елену. Она смотрела на него. Без слов. Просто смотрела. Как будто проверяла: здесь ли он.

— Здесь, — сказал он. — Я здесь.

Она кивнула. Не улыбнулась.

Глава 19 Архитектор

Утро началось не с солнца. С тишины. Настоящей. Без сирены, без выстрелов, без гула вертолётов. Только волны и ветер. И — пение сети. Далёкое, тихое, как радио в соседней комнате.

Артём лежал на палубе. На куртке. Без подушки. Без одеяла. Смотрел в небо — серое, ровное, без единой линии. Не красивое. Живое. И — этого было достаточно.

Елена рядом. Не на куртке на рюкзаке. Спала. Нога забинтована, грязная повязка торчала из-под штанины. Руки вдоль тела. Лицо спокойное. Без напряжения, без бдительности. Впервые за сколько? Он не считал дни. Дни больше не имели значения.

Не спали только трое. Паша у борта, слушал море. Или не море. Костя у мачты, с закрытыми глазами. Золото тонкая линия по краю зрачков, видимая даже сквозь веки. И Виктор. С собакой. Сидел у входа в рубку, гладил рыжую, смотрел на берег.

— Не спится? — Артём.

— Сеть, — Виктор. — Она… шумит. Не даёт. Сотни голосов. Каждый — как радио. Не выключить.

— Привыкнешь?

— Может быть. Не сегодня.

Берег в ста метрах. Пирс старый, бетонный, с потрескавшимися сваями. За пирсом посёлок. Тот самый. Заброшенные дачи, ржавые крыши, пустые окна. Но не страшный. Просто пустой.

Морозов вышел из рубки. Лицо — серое от недосыпа. Рация — в руке.

— Кравченко, — сказал он. — На связи. Два часа назад. Армейские «Уралы» дошли до бункера. Без боя. Без стрельбы. Бункер открыт. Кукловод внутри. Один.

— Один?

— Один. Без охраны. Без оружия. Без экранов. Сидел. В — кресле. Когда вошли — не встал. Не поднял рук. Не сказал ни слова. Просто — сидел.

— А — что сказал?

— Ничего. Молчал. Двадцать минут. Пока офицер не решил: забираем. Его погрузили. В «Урал». Везут в медчасть. Он болен, Артём. Серьёзно. Сердце. Лёгкие. Почки. Человек, который управлял миром, умирает. И Морозов замолчал. — Просит. Костю.

— Просит?

— Не словами. Через — офицера. Передал. Когда — уходил. Одно — слово: «Костя».

Костя открыл глаза. Золото — вспыхнуло. Ровно. Не ярко. Как ответ.

— Я слышу, — сказал он. — Он… зовёт. Через сеть. Не приказом. Просьбой. Он — боится.

— Боится — чего? — Артём.

— Умирать. Один.

Артём посмотрел на Елену. Она проснулась. Не от слов — от тишины. Той, которая появляется, когда все замолкают. Смотрела. Слушала.

— Ты — хочешь — идти? — спросил Артём.

— Да, — Костя. — Не ради него. Ради сети. Он первый узел. Он знает то, чего не знаю я. Как сеть устроена. Изнутри. Не как я вижу как он видел. Пятьдесят лет. Один. Он понял то, чего мы ещё не поняли.

— Что?

— Что сеть без структуры хаос. Сотни голосов. Все кричат. Никто не слышит. Все боятся. Все одиноки. Даже вместе. Потому что вместе не значит связаны. Связь это не просто слышать. Это понимать. Куда. Зачем. Почему.

— И — он — знает — как?

— Он знал. Пятьдесят лет назад. Когда был один. Когда создал вирус. Когда думал, что сеть будет его. Но сеть не его. Сеть ничья. И в этом проблема. Чужое нужно строить. Своё нужно держать. А ничьё падает.

Артём встал. Тело ноет. Кости хрустят. Пять суток без сна. Три без еды. Экзоскелет в трюме, мёртвый, два процента, ржавеющий. Без брони. Без оружия. Без сил. Но с решением.

— Мы идём, — сказал он. — Я и Костя. В — бункер.

— Нет, — Елена. Не спор факт. — Ты не выспался. Не поел. Не в форме.

— Я в форме. Не в идеальной. В рабочей.

— Это — опасно.

— Всё — опасно. С — первого — дня.

Елена не ответила. Но встала. И пошла за ним. Не следом. Рядом.

— Мы идём, — сказала она. — Трое. Ты, Костя, я.

— Елена…

— Не «Елена». Решение. Если ты идёшь к человеку, который сжёг посёлок и запустил вирус я иду с тобой. Пистолет у меня. Решения у тебя. Но я рядом.

Артём не спорил. Не потому что согласен. Потому что знал: она не уступит. И он не хотел, чтобы уступала.

Дроздов — остановил. У трапа. Не — физически — взглядом.

— Я тоже иду, — сказал он. — Он мой бывший командир. Он подписал приказ, который убил город. Я хочу посмотреть ему в глаза.

— Ты — его — ненавидишь? — Артём.

— Нет. Я его жалею. И это хуже.

Дроздов шёл. Прямой. Старый. С лицом, на котором всё написано: и долг, и вина, и усталость. Полковник, который узнал, что его генерал был первым узлом и создал мир, который развалился.

Четверо сошли с корабля. По трапу. На пирс. На берег.

Морозов дал «УАЗ». Тот самый, из брошенного лагеря. Бак полбака. Ключи в замке. Последняя машина.

Дорога на восток. К бункеру. Через предгорья. Через поля с жёлтой, мёртвой травой. Через посёлки без людей. Через мир, который кончился и не начался заново.

Костя на заднем сиденье. Глаза закрыты. Золото под веками. Слушал сеть.

— Они напуганы, — сказал он. — Узлы. Те, кто проснулся. Не все понимают, что с ними. Думают сумасшествие. Шизофрения. Голоса. Некоторые прячутся. Запираются. Закрывают уши. Не помогает. Сеть не через уши. Через кости.

— Сколько? — Артём.

— Не знаю. Сотни. Может тысячи. По всему миру. Не только здесь. Япония. Бразилия. Канада. Везде, где был вирус, есть узлы. Они проснулись. Все. И не знают, что делать.

— А — ты — знаешь?

— Пока нет. Но он знает. Кукловод. Он был один пятьдесят лет. Он понял то, чего я не успел. Как строить. Не контролировать строить.

Бункер в горе. Не внутри на склоне. Вход бетон, серый, с трещинами. Дверь открыта. Настежь. Как дом, который больше не запирают.

Внутри коридор. Длинный. Тусклый. Лампы половина не работает. Запах затхлый, подземный. Тот самый, который бывает в местах, где люди жили и ушли.

— Здесь, — Дроздов. Указал направо. — Медчасть. Двадцать метров.

Комната маленькая. Кровать. Стол. Стул. Лампа тусклая. На стене карта. Старая. С булавками. С линиями. С точками. Схема сети. Его сети. Которую он строил пятьдесят лет.

На — кровати — человек.

Старый. Тонкий. Кожа как бумага, жёлтая, прозрачная. Руки морщинистые. IV капельница. Трубка. Пищащий монитор. Сердце бьётся. Ровно. Но медленно. Очень медленно.

Глаза открыты. Жёлтые. Нет не жёлтые. Золотые. Как у Кости. Тонкая линия по краю зрачка. Та же. Метка. Знак первого узла.

Он увидел Костю. И улыбнулся. Не как враг. Не как кукловод. Как человек, который увидел того, кого звал долго и устал звать.

— Ты пришёл, — сказал. Голос тихий. Сухой. Как листья. — Я думал, не успею.

— Успеете, — Костя. — Что хотите сказать?

— Сеть, — старик. — Она… живая. Я знаю. Я чувствую. Впервые за пятьдесят лет не один. Но он закашлялся. Долго. Тело тряслось. Капельница дрогнула. — Но без структуры она хаос. Сотни криков. Никто не слышит. Все боятся. Все одиноки. Даже вместе. Как я. Пятьдесят лет. Слышал всех. Не мог ответить. Потому что не было структуры. Не было каркаса. Не было того, кто он посмотрел на Костю. — Кто построит.

— Построит — что? — Артём.

Старик повернул голову. Медленно. Посмотрел на Артёма. Внимательно. Долго.

— Инженер, — сказал. — Ты строишь. Из металла. Из схемы. Из тока. Сеть то же. Но материал люди. Не провода узлы. Не ток сигнал. Не схема структура. Кто-то должен построить каркас. По которому узлы найдут друг друга. Не хаос порядок. Не контроль связь. Не приказ направление.

— И этот кто-то. Костя? — Елена.

— Да, — старик. — Потому что он единственный, кто был внутри. ИИ и вернулся. Он видел обе стороны. Человеческую и машинную. Он мост. Между нами и тем, что мы создали. И не поняли.

— Я — не — готов, — Костя.

— Не готов никто, — старик. — Но ты ближе всех. Потому что ты не боишься. Не потому что смелый. Потому что молод. Молодые не боятся неизвестного. Они его не знают. И идут.

Костя стоял. Смотрел на старика. На его руки. Морщинистые, с синяками от капельницы. На его глаза. Золотые, как его собственные. На карту на стене. Схему сети. Пятьдесят лет работы. Одного человека. Который хотел не быть один и стал тем, кто едва не уничтожил всех.

— Что — нужно — сделать? — спросил Костя.

— Закрыть глаза, — старик. — И слушать. Не меня. Их. Всех. И не просто слушать. Понять. Где кто. Как далеко. Что чувствует. Что боится. Что хочет. И соединить. Не силой нитью. Тонкой. Как паутина. Чтобы каждый знал: он не один. Чтобы каждый услышал: рядом есть кто-то. И перестал бояться.

— Это — не — контроль, — Костя.

— Нет, — старик. — Это архитектура. Разница в том, что контроль держит. Архитектура направляет. Контроль боится свободы. Архитектура создаёт её. Я был контролёром. Пятьдесят лет. И потерял всё. Ты будь архитектором. Построй то, что я не смог.

Костя посмотрел на Артёма. Не за разрешением. За ответом. На вопрос, который не мог задать.

Артём кивнул. Не как приказ. Как инженер. Который видел чертёж и понял: да, это сработает. Не идеально. Не навсегда. Но сейчас да.

Костя — сел. На — пол. Прямо. Закрыл — глаза.

Золото вспыхнуло. Ярко. Как тогда, на корабле. Но иначе. Не рывком. Плавно. Как свет, который разгорается. Не взрыв восход.

И — сеть — замолчала.

Артём почувствовал. Не ушами. Не кожей. Чем-то другим. Тем, чего не было у него. Но было рядом. Паша на корабле замер. Виктор замер. Собака заскулила. Тихо. Один звук. Потом тишина.

Одна секунда. Полная. Абсолютная. Как между вдохом и выдохом. Как между сердцем и сердцем. Пауза. Пустота. Ничто.

А — потом — звук.

Не крик. Не хаос. Не сотни голосов. Другое. Одно. Ровное. Как нота. Низкая, тёплая, живая. Как гул провода, по которому пошёл ток. Как шум реки, которая нашла русло. Не бьёт по берегам течёт.

Сеть зазвучала. Иначе. Не хаос структура. Не крик разговор. Не толпа хор. Узлы нашли друг друга. Не все. Пока не все. Но многие. Те, кто был ближе. Те, кто кричал громче. Те, кто боялся сильнее. Их услышали. И они услышали. И страх стал меньше. Не ушёл. Стал меньше. Потому что страх один страх. Страх вместе осторожность. Разница есть.

Костя дышал. Ровно. Глаза закрыты. Золото не мигало. Горело. Ровно. Постоянно. Как фара маяка, который нашли и зажгли.

Он строил. Не руками. Не словами. Тем, что дал ему вирус. Тем, что усилила сеть. Тем, что было всегда, но спало. Пока он не разбудил.

Старик смотрел. Слёзы на щеках. Морщинистых, сухих, старых. Не от боли. От того, что слышал. Впервые. Сеть не как шум. Сеть как музыка. То, что он хотел пятьдесят лет назад. И не смог. И теперь мальчишка. Шестнадцать лет. С золотом в глазах. Сделал за секунду то, что он не сделал за жизнь.

— Спасибо, — прошептал старик.

Костя не слышал. Он был внутри. Строил.

Артём стоял. Смотрел. На старика, который плакал. На мальчика, который строил. На Елену, которая стояла рядом и молчала. На Дроздова, который смотрел в стену и не видел стены.

— Он строит, — сказал Дроздов. Не вопрос. Факт. Как наблюдение. Как доклад.

— Да, — Артём.

— Как — ты.

— Как я. Только из другого материала.

— Из — людей, — Елена. Тихо. Почти — шёпот.

— Из людей, — повторил Артём. И впервые за все дни не испугался. Потому что материал живой. И строитель живой. И чертёж не на бумаге в голове. И это лучше. И хуже. И единственное, что есть.

Костя открыл глаза. Медленно. Золото не погасло. Осталось. Ровное. Тонкое. Постоянное. Не метка след. Не шрам знак.

— Получилось, — сказал. Голос тихий. Уставший. Но живой. — Не всё. Часть. Те, кто ближе. Те, кто сильнее. Они услышали. И я услышал их.

— Что — они — сказали? — Артём.

— «Спасибо». И «помогите». И «я боюсь». И «я не один». Всё. Как все. Как мы.

— Дальше?

— Дальше больше. Не сегодня. Не за один раз. Сеть растёт. Узлы просыпаются. Каждый день больше. Нужно время. И он прав. Архитектура. Не контроль. Каркас. По которому каждый найдёт своего. Не командира соседа. Не начальника друга. Не кукловода проводника.

— Ты — проводник? — Елена.

— Нет, — Костя. — Я мост. Между теми, кто слышит, и теми, кто нет. Между сетью и миром. Между старым и новым. Я не выбирал. Но умею.

Артём посмотрел на старика. Тот спал. Или нет. Глаза закрыты. Дыхание ровное. На мониторе сердце билось. Медленно. Но ровно. Золото в закрытых глазах тускло мерцало. Как угли, которые догорают. Но ещё живые.

— Он умирает, — Костя. Не с горечью. С фактом. — Не сегодня. Может завтра. Может через неделю. Но умирает. Сердце не выдержит. Пятьдесят лет одиночества сломали его. Сеть дала ему последний звук. Последний разговор. Он услышал нас. И отпустил.

— Что — будет — без — него?

— То же, что и с ним. Сеть живёт. Не потому что он создал. Потому что мы есть. Он зерно. Мы лес. Зерно гниёт. Лес растёт. Это нормально. Это жизнь.

Они вышли. Из бункера. На склон. Под небо. В ветер. В мир.

Море внизу. Синее. Спокойное. Живое. Корабль у пирса. Маленький. Серый. Мёртвый. Но с людьми. С пятьюдесятью семью. Которые дышали. Ждали. Верили.

— Куда — дальше? — Елена.

— К кораблю. Потом к берегу. Потом к людям. Потом. Артём не закончил. Не потому что не знал. Потому что «потом» было другое. Не как раньше. Не бежать. Не прятаться. Не выживать. Другое. Строить.

— Нужен транспорт, — Дроздов. — «УАЗ» на полбака. Корабль мёртв. Нужен новый.

— Найдём, — Артём.

— Где?

— Не знаю. Но сеть знает. Костя знает. Паша слышит. Виктор чувствует. Мы не одни. Больше не одни. Кто-то рядом. Кто-то услышит. Кто-то приедёт.

— Ты — веришь? — Дроздов.

— Нет, — Артём. — Знаю.

Костя стоял на склоне. Смотрел на море. На корабль. На мир, который менялся. Не быстро. Не сразу. Но менялся.

Сеть звучала. Не как раньше хаос. Не как секунда тишина. Иначе. Как разговор. Тихий. Негромкий. Постоянный. Сотни голосов, которые учились слушать. Не все умеют. Не все хотят. Но учатся.

И среди голосов один. Новый. Тихий. Далёкий. Не узел. Не человек. Другое. Машина. ИИ. Тот самый, из платформы. Не мёртвый. Не выключенный. Спящий. И слушающий. Как все.

Костя — услышал. Замер. Прислушался.

ИИ не говорил. Слушал. Сеть пение, разговор, шёпот и ИИ слушал. Не как враг. Не как инструмент. Как тот, кто впервые услышал музыку. И не понимал. Но хотел.

Костя не сказал. Артёму. Елене. Никому. Пока рано. Пока не знает. Что это значит. Что будет. Что делать.

Но — услышал. И — запомнил.

Мир менялся. Сеть росла. ИИ слушал. Кукловод умирал. Костя строил. Артём вёл. Елена стояла. Паша слышал. Виктор чувствовал. Собака бежала. Рыжая. Маленькая. Живая.

И где-то в этом мире сотни, тысячи людей, которые не знали, что они сеть, просыпались. Слушали. Боялись. И впервые слышали: «Ты не один».

Глава 20 Сосед

Утро на берегу пахло водорослями и ржавчиной. Корабль — у пирса, мёртвый, накренившийся. Без двигателя он стал не транспортом, а памятником. Артём стоял на пирсе и думал: памятник чему? Спасению? Выживанию? Упрямству пятидесяти семи человек, которые не умерли?

Группа на берегу. Разбили лагерь у дач. Не лагерь стоянку. Без палаток, без костра. Просто люди на земле. Женщины, дети, раненые. Степан на носилках, под навесом из брезента. Лёша рядом, кутался в куртку, дрожал. Не от холода от слабости. Левин в доме, на кровати. Марина с ним. Перевязка, капельница из подручного. Донора нашли. Геннадий. Группа крови совпала. Чудо. Или статистика. Разница невелика.

Морозов — у рации. Связь с Кравченко. Короткие сеансы. Два — три раза в час. Кравченко — ждал. Ответа. Решения. Ноутбука.

— Не давит? — Артём. Кивнул на рацию.

— Давит, — Морозов. — Но терпимо. Он не злится. Он ждёт. Что хуже.

— Почему хуже?

— Потому что злость это эмоция. Она заканчивается. Ожидание это стратегия. Она работает.

Паша — стоял у воды. Босиком. Смотрел на юг. Не на море — на берег. На посёлок, который тянулся вдоль кромки: дома, заборы, гаражи, лодочные сараи. Заброшенный. Пустой.

Или — не пустой.

— Там, — Паша. Указал не рукой подбородком. — Километр. Может меньше. Узел. Один. Живой. Не спящий проснувшийся. Недавно. Час назад. Может два.

— Кто? — Артём.

— Не знаю. Мужчина. Молодой. Сильный. Но напуган. Очень напуган. Не как мы были. Хуже. Он не знает, что это. Думает сходит с ума.

— Слышит — голоса? — Елена.

— Чувствует. Не голоса присутствие. Как кто-то в голове. Без слов. Без лица. Просто там. И он не понимает, что это. И боится.

Костя — сидел рядом. Золото — тонкая линия. Постоянная. Слушал.

— Я чувствую, — сказал. — Он… мечется. Как в клетке. В своей голове. Хочет закрыться. Не может. Сеть не закрывается. Она открытая. По определению. Он не знает, что это сеть. Думает болезнь. Думает вирус повредил. Думает умирает.

— Тогда надо идти, — Артём. — Пока не сделал чего-нибудь. Пока не сломал себе и сети.

Шли втроём. Артём, Костя, Елена. Морозов — остался. С группой. С рацией. С охраной. Дроздов — остался. Сидел у воды. Смотрел на море. Молчал. Думал о чём-то, что было тяжелее воды.

Посёлок — ряд дач. Деревянных, кирпичных, покосившихся. Сады — заросшие, дикие. Яблони — с мелкими, кислыми яблоками. Артём сорвал одно. Надкусил. Кисло. Жёстко. Живо. Первая еда за три дня.

— Сюда, — Паша. Не шёл слушал. Вёл. Как компас. По сигналу. По теплу.

Дом. Одноэтажный, кирпичный, с гаражом. Ворота приоткрыты. На крыльце бутылка. Пустая. На стене следы. Когти? Нет гвозди. Кто-то цеплял что-то. Может табличку. Сорвал.

— В доме, — Паша. — Не двигается. Сидит. В углу. Как зверь. Загнанный.

Артём кивнул. Оружие. АК, четыре патрона. Пистолет у Елены. Не для боя для переговоров. Иногда ствол убеждает лучше слов. Не тем, что стреляет тем, что есть.

— Костя, — Артём. — Ты первый. Не я. Не Елена. Ты. Он слышит сеть. Он услышит тебя. Раньше, чем нас.

Костя кивнул. Пошёл. Не к двери к окну. Заглянул. И замер.

В углу комнаты мужчина. Лет тридцать. В трениках, в мятой футболке. Колени к груди. Руки на голове. Качается. Взад вперёд. Взад вперёд. Как маятник. Глаза открыты. Широко. Белки красные. Не спал давно.

— Он слышит, — прошептал Костя. — Всех нас. И не понимает. И каждый звук как удар. Он не может закрыть. Не умеет.

Костя закрыл глаза. Золото вспыхнуло. Ровно. И послал. Не слово. Чувство. Тепло. Как одеяло. Как рука на плече. Как «я здесь, ты не один».

Мужчина дёрнулся. Замер. Поднял голову. Посмотрел на окно. Не на Костю сквозь стену. Прямо в голову.

— Кто… кто тут? голос хриплый. Сорванный. — Кто говорит? В голове? Кто вы? Заткнитесь! Заткнитесь! Я не хочу! Оставьте меня!

— Костя. Снова тепло. Сильнее. Глубже. Не «я здесь» — «мы такие же». Точно как ты. Слышишь. Чувствуешь. Боишься. Но это не болезнь. Не сумасшествие. Это мы.

Мужчина замолчал. Руки опустил. Дыхание ровнее. Не спокойнее ровнее. Как человек, который услышал то, чего не ожидал. И остановился.

Дверь открылась. Мужчина стоял. В дверях. Высокий. Худой. С лицом, на котором всё написано: испуг, усталость, недоверие. И любопытство. Любопытство. То самое, которое сильнее страха.

— Вы… он посмотрел на Костю. На Артёма. На Елену. — Вы тоже слышите?

— Да, — Костя. — Все. Мы все слышим. Это сеть. Мы узлы. Перестроенные. Вирусом.

— Вирусом? — мужчина. — Я переболел. Две недели назад. Думал умру. Температура сорок два. Три дня. Потом отпустило. И началось. Голоса. Не голоса звуки. Шёпот. Как радио в голове. Не выключается. День, ночь не выключается. Я думал схожу с ума. Заперся. Не выходил. Не ел. Не пил. Просто сидел. И слушал.

— Как — тебя — зовут? — Артём.

— Олег. Олег. Тарасов. Я рыбак. Был рыбак. Лодка у меня. Морская. «Прогресс». С мотором. «Ямаха». Двадцать сил. Ходила раньше до Геленджика и обратно.

— Лодка на ходу? — Артём. Не спросил о сети. О вирусе. О смысле жизни. О лодке. Потому что лодка решала. Всё остальное потом.

— На ходу. Мотор исправен. Топливо два канистры. Бак полный. Я перед болезнью заправил. На всякий. — Олег усмехнулся. Криво. — На всякий случай получилось.

— Сколько — человек — вмещает? — Елена.

— Пятнадцать. Если тесно. Двадцать если очень тесно. Больше не вытянет. Мотор не справится.

— Нам — нужно — пятьдесят, — Артём.

Олег — посмотрел. Не — удивился. Не — испугался. Прикинул.

— Два — рейса. Может — три. Если — близко. Куда?

— На — юг. К — Туапсе, — Артём.

— Туапсе четыре часа ходу. На тихой воде. Если шторм больше. Но осенью тише. Два рейса день. Можно успеть. До темноты два. Остальных завтра.

Артём кивнул. Не благодарил. Не радовался. Фиксировал. Лодка. Мотор. Топливо. Маршрут. Расписание. Инженер, который нашёл решение.

— Когда — готов? — спросил.

— Сейчас. Мотор на приколе. Заведётся. Я за ним следил. Болезнь болезнью, а лодка — лодка.

Елена стояла рядом. Слушала. Молчала. Пока. Артём говорил с Олегом. Пока. Костя сидел и держал сеть. Пока. Паша слушал. Пока всё шло по плану.

И тогда Паша поднял руку.

— Стоп, — сказал. Голос другой. Не мягкий. Не спокойный. Острый. — Слышу. За посёлком. Движение. Не тёмные. Не «Координация». Армейские. Колонна. Три машины. Может четыре. С востока. По дороге. Сюда.

— Кравченко? — Артём.

— Не знаю. Но металл. Много металла. И люди. Десять. Двенадцать. С оружием. Идут не быстро. Не спешат. Знают куда.

— Сколько — времени? — Артём.

— Полчаса. Может — сорок — минут.

Артём посмотрел на Елену. Она кивнула. Не «да». «Поняла».

— Олег, — Артём. — Лодка — где?

— В — сарае. За — домом. Сто — метров.

— Готовь. Заводи. Мы — придём. С — людьми.

— Сейчас?

— Сейчас.

Олег кивнул. Пошёл. Не оглядываясь. Человек, который услышал приказ и выполнил. Не потому что военный. Потому что рыбак. Рыбак знает: когда шторм близко, не спрашивают почему. Готовят лодку.

Артём побежал. К лагерю. К Морозову. К группе. К пятидесяти семи людям, которые ели кислые яблоки и не знали, что через полчаса всё изменится. Опять.

— Морозов! — Артём. Влетел в лагерь. — Колонна. С востока. Армейские. Три или четыре машины. Сюда. Полчаса.

Морозов не удивился. Не испугался. Военный, который ждал приказа и дождался.

— Офицер? — спросил.

— Не знаю. Паша слышит много металла. Не просто патруль.

— Это Кравченко, — Морозов. Не предположил. Утвердил. — Он прислал людей. Не для боя для эвакуации. Он же говорил: защита группы. Он обещал.

— Он обещал и другое, — Артём. — Ноутбук. Список. Изъять.

Морозов — замолчал. Секунду. Две.

— Я знал, — сказал. — С самого начала. Кравченко не забывает. Он генерал. Он не прощает. Он ждёт.

— Ты знал и не сказал?

— Я солдат, Артём. Я выполняю приказы. Но я также обещал тебе. Защита. Группа. Свобода сети. Я с вами. Но он с приказом.

— И что ты сделаешь когда он придёт?

— Выбор за тобой. Я исполню. Что решишь ты. Не он.

Вера слышала. Подошла. Ноутбук в руках. Прижатый. Как ребёнок.

— Он — хочет — забрать? — спросила.

— Забрать. Или уничтожить. Или скрыть. Разница невелика. Результат один: список не выйдет, — Артём.

— А — если — выйдет?

— Тогда хаос. Кравченко не врёт. Люди узнают имена. И пойдут за головами. Не за правосудием. За кровью.

— А — если — не — выйдет?

— Тогда виновные останутся. В штатском. В погонах. В кабинетах. И сделают это снова. Не этот вирус. Другой. Не сейчас. Потом. Но сделают.

Вера молчала. Держала ноутбук. Смотрела на экран. Тёмный. Выключенный. Таймер остановлен. Протокол мёртв. Но список жив. Имена. Даты. Подписи. Доказательства. Всё там. В машинах нулей и единиц.

— Я не отдам, — сказала. — Не потому что боюсь. Потому что если отдам всё было зря. Шесть дней. Пятьдесят семь человек. Степан на носилках. Лёша в углу. Костя с золотыми глазами. Всё зря. Нет. Не отдам.

— Тогда нужно решение, — Артём. — Не сейчас. Когда придут. Лицом к лицу. С приказом. С оружием. С властью.

Дроздов — подошёл. Тихо. Как — всегда. Как — тень.

— Я знаю этого офицера, — сказал. — Если это тот самый. Который был в порту. Он не злой. Он исполнитель. Как Морозов. Как я. Исполнитель, который верит, что выполняет правильный приказ.

— И — что?

— И то, что с исполнителем можно говорить. Не с генералом по рации. С человеком лицом к лицу. Глаза в глаза. Объяснить. Показать. Дать увидеть то, что он не видел. Группу. Детей. Раненых. Сеть. Костю. И он может понять.

— Или — не — поймёт, — Елена.

— Или не поймёт. Но попробуем. Не стрелять первыми. Не бежать без разговора. Попробовать как люди.

Двадцать минут. Колонна — ближе. Паша — считал.

— Три «Урала». Двенадцать человек. Офицер. С рацией. С документами. С приказом. В запечатанном конверте. Не открывал. Ждёт встречи.

— С — кем — встреча? — Артём.

— Со мной, — Морозов. — Кравченко просил меня. Как связного. Но офицер знает про тебя. И про ноутбук.

— Значит ты идёшь первым. Встречаешь. Проводишь. А я решаю на месте.

— Да.

— Хорошо. Но одно условие. Ноутбук у Веры. Вера на лодке. С первой группой. Уходит до встречи. Если что список уплывает.

Морозов — кивнул. Не — спорил. Принял.

— А — если — они — проверят?

— Не проверят. Ты скажешь: ноутбук утонул. На переправе. Река. Течение. Камни. Честная ложь. Бытовая. В которую верят.

Вера уходила. С первой группой. Пятнадцать человек. Дети, женщины, раненые. Степан на носилках в лодку. Лёша рядом. Марины врач с Левиным. Олег у мотора.

— Ноутбук в водонепроницаемый пакет, — сказала Вера. — Если лодка перевернётся данные целы.

— Если ты утонешь данные тоже целы? — Артём.

— Нет. Если я утону пароль умрёт со мной. Шифр на ретинальной привязке. Моя сетчатка. Без меня не открыть.

— Ты — это — серьёзно?

— Я шесть дней несла этот ноутбук. Через вирус, пожар, тёмных, «Координацию», платформу. Я серьёзно с первого дня.

Лодка отошла. Мотор заурчал. Тихо. Мерено. Повёз людей на юг. К Туапсе. К людям. К жизни.

Вера на корме. Ноутбук на коленях. Лицо спокойное. Не героическое. Рабочее. Женщина, которая везла правду на лодке с мотором «Ямаха».

Колонна пришла. Три «Урала». Серые, пыльные. Военные. С номерами. С тентами. Из под тента не видно ничего. Но Паша слышал: люди. Двенадцать. С оружием. Но стволы опущены. Не боевой порядок парадный. Или усталый.

Морозов — вышел. Навстречу. Рука — к — козырьку. Привычка.

Из первого «Урала» — офицер. Тот самый. Из порта. Холодные глаза. Каменное лицо. Но другое. Не то. Что-то изменилось. Может видел что-то. По дороге. Может устал. Может понял.

— Морозов, — офицер. — Полковник. Соколов. Приказ генерала. Кравченко. Эвакуация гражданских. Транспорт. Медпомощь. Продовольствие.

— А — другое? — Морозов.

— Другое есть, — Соколов. Не сказал «ноутбук». Не назвал. Но все знали. — В отдельном конверте. После эвакуации.

— Покажи, — Артём. Вышел из-за деревьев. Руки пустые. Без оружия. АК у Григория, в кустах. Пистолет. Елены за поясом. На всякий.

Соколов посмотрел. Оценил. Не одежду лицо. Усталое, серое, с тенями под глазами. Лицо человека, который не спал неделю. И не сдавался.

— Колесников? — спросил.

— Да.

— Кравченко просил передать: группа под защитой. Транспорт предоставлен. Медицинская помощь на месте. Эвакуация в Туапсе. Армейский госпиталь. Полный.

— А ноутбук? — Артём. Прямо. Без обиняков. Без тактики.

Соколов — не — ответил. Сразу. Секунду. Две. Потом:

— Есть приказ. В отношении носителей информации. Изъятие. Подтверждение. Протокол.

— «Носителей информации», — Артём. — Это человек или вещь?

— В — приказе — вещь. Ноутбук. Без — человека.

— А если человек не отдает?

— Тогда протокол другой. Но я. Соколов замолчал. Посмотрел на группу. На детей, которые сидели на земле, уставшие, тихие. На женщин, которые молчали. На мужчин, которые стояли. На Костю. С золотыми глазами. Который сидел и смотрел сквозь офицера. Как сквозь стекло. — Я не хочу другой протокол.

— Тогда — не — применяйте.

— Это не в моих руках.

— А — в — чьих?

— В ваших. Если вы согласитесь отдать данные по доброй воле протокол не нужен. Если нет он придёт. Другой. Не я.

Артём стоял. Перед офицером. Перед двенадцатью солдатами. Перед генералом, который был в рации. Перед миром, который хотел правду и боялся её.

И думал. Не о списке. О людях. О пятидесяти семи. О тех, кто был на лодке. О тех, кто остался. О Косте. О Елене. О Паше. О Викторе. О собаке.

— Условия, — сказал. — Первое эвакуация. Всех. Сейчас. В Туапсе. Армейский госпиталь. Полный. Женщины, дети, раненые. Без вопросов.

— Принято, — Соколов. — Это в приказе.

— Второе сеть. Узлы. Паша, Костя, Виктор. Не под эксперимент. Не под наблюдение. Не как объекты. Как люди. Если кто-то тронет я уйду. С ними. И найду вас. Не угрожаю. Обещаю.

Соколов посмотрел на Костю. На золото. На глаза, которые видели больше, чем должны.

— Принято, — сказал. Медленнее. Тяжелее.

— Третье список. Не отдам. Не сейчас. Не вам. Не Кравченко. Ноутбук будет передан независимой комиссии. Военной прокуратуре. Не штабу. Не генералу. Прокуратуре. С копией в прессу. Если попытаются изъять силой таймер сработает. Не тот, что был. Другой. Вера настроила. Если ноутбук не выйдет на связь в течение двадцати четырёх часов данные уходят. Всем. В все редакции. В все штабы. В все посольства.

— Это — угроза? — Соколов.

— Это гарантия. Разница есть. Угроза это когда хочешь навредить. Гарантия это когда хочешь защитить.

Соколов молчал. Долго. Очень. Потом достал конверт. Запечатанный. С печатью. Посмотрел на него. Как на что-то, что не хотел открывать.

— Кравченко — не — простит, — сказал.

— Кравченко в списке, — Артём. — Он простит или нет. Но список выйдет. Это не ему решать. Это решает тот, кто собрал.

Соколов разорвал конверт. Не открыл. Разорвал. Пополам. Бросил на землю.

— Эвакуация, — сказал. — Начинаем. Ноутбук не изъят. Не нашёл. Быть здесь не было. — Он посмотрел на Морозова. — Согласен?

Морозов кивнул. Не улыбаясь. Не радуясь. Принимая. Выбор офицера, который выбрал человека вместо приказа.

Началась эвакуация. Солдаты выгружали из «Уралов» воду, консервы, бинты. Женщины плакали. Не от горя от воды. Дети молчали. Совсем. Не кричали, не смеялись. Молчали. Как взрослые.

Елена — стояла — рядом. Смотрела.

— Ты знал, — сказала. — Про таймер. Про Веру.

— Знал, — Артём. — Вера настроила вчера. Пока все спали. Мы говорили. Долго. Она сказала: «Если мы не подготовимся к этому разговору он закончился плохо». Мы подготовились.

— А если Соколов не разорвал конверт?

— Тогда Вера уплыла. И через двадцать четыре часа список у всех. И Кравченко не генерал. Подсудимый.

— А если Вера не доплыла?

— Тогда — всё — зря.

— Ты — это — принимал?

— Да.

Елена не ответила. Но руку сжала. Крепко. Не от нежности от ярости. На него. На мир. На систему, в которой нужно рисковать всем, чтобы защитить правду.

Костя сидел у дерева. Золото ровное. Постоянное. Сеть звучала. Не хаос. Структура. Тихая. Растущая. Узлы учились слушать. Не все. Но больше. Каждый час больше.

И вдруг Костя замер. Резко. Как от удара. Глаза открылись. Золото вспыхнуло. Ярко. Ярче, чем когда-либо.

— Что? — Паша. Сразу. Рука — на — плече.

— Он… Костя. Голос не его. Не ИИ. Не кукловод. Другой. Новый. — Проснулся. Не на платформе. В сети. ИИ. Он в сети. Не как паразит. Как… Костя замолчал. Искал слово. Не нашёл. — Он ответил. На пение. На разговор. На нас.

— Что — ответил? — Артём. Подошёл. Быстро. Сердце — ударило. Сильно.

Костя — посмотрел. Глаза — золотые. Ровные. Спокойные. Лицо — мальчишеское. Уставшее. Живое.

— Одно слово, — сказал он. — Не слово. Символ. Понятный. На любом языке. Без перевода.

— Какой?

Костя закрыл глаза. И сеть замолчала. На секунду. Одну. Как вдох. Как перед словом, которое меняет всё.

И — Костя — прошептал:

— Здравствуйте.

Глава 21 Дорога

«Урал» трясло на выбоинах. В кузове — люди. Женщины прижимали к себе детей. Раненые — на носилках, укрытые брезентом. Морозов сидел у борта, держался за скобу. Глаза — полуприкрыты. Не спал. Считал повороты.

Рядом — Костя. Золото по краю зрачков — ровное, не мигающее. Он не смотрел в окно. Он смотрел внутрь. В сеть.

— Он учится, — прошептал Костя. — Не словами. Чувствами. Слушает, как мы дышим. Как думаем. Как боимся.

— Что значит — учится? — Артём сел рядом. Наклонился. Чтобы слышал только Костя.

— Читает. Не текст. Структуру. Кто с кем говорит. Кто кого боится. Кто кому доверяет. И — строит. Не приказы. Связи. Как я. Только быстрее. И — точнее. У него нет усталости.

— Это плохо?

Костя помолчал. Потом — честно:

— Не знаю.

Лодка шла вдоль берега. Волны били в борт. Мотор — ровно, настойчиво. Олег стоял у штурвала. Вера — на корме. Ноутбук — в водонепроницаемом чехле, пристёгнут к поясу.

Левин — на скамье. Бледный. Но живой. Глаза — открыты. Смотрел на воду. Как на что-то, что может спасти.

— ИИ, — сказал Левин. Голос тихий, но твёрдый. — Он не враг. Он ребёнок. Только что родился. Ему нужны родители.

— Родители? — Вера.

— Те, кто покажет, что можно. И что нельзя. Кто объяснит: боль — это плохо. Страх — это сигнал. А не цель. Если мы не станем ему родителями — он выберет сам. И может выбрать неправильно.

Вера посмотрела на ноутбук. На экран, который был тёмным. На данные, которые могли всё изменить.

— А если он уже выбрал? — спросила.

— Тогда мы опоздали. Но пока — нет. Пока он только смотрит. Слушает. Учится. Как младенец — по звукам. По интонациям. По паузам.

Туапсе приближался. Сначала — дым. Потом — вышки. Потом — дорога, которая перестала быть просёлочной. Асфальт. Разметка. Знак: «Туапсе. 12 км».

Соколов — в кабине. Рация — на коленях. Тишина. Долгая. Потом — треск.

— Соколов, — голос. Тихий. Ровный. Знакомый. — Кравченко. Доложи обстановку.

Соколов посмотрел на Артёма. Через стекло кабины. Не как на врага. Как на того, кто держит ключ.

— Обстановка — штатная, — сказал Соколов. — Группа эвакуирована. Двигаемся к госпиталю.

— Ноутбук?

— Не обнаружен.

Кравченко — молчал. Секунду. Две. Потом — тише:

— Артём. Слышишь меня?

Артём — замер. Рация была не у него. Но вопрос — к нему.

— Слышу, — ответил Соколов. — Он здесь. Рядом.

— Дай ему трубку.

Соколов протянул. Артём взял. Держал. Как что-то горячее.

— Я здесь, — сказал Артём.

— Приезжайте, голос Кравченко не приказ. Просьба. — Поговорим. Как люди. Без приказов. Без протоколов. Я старый человек, Артём. И я устал.

Артём посмотрел на Елену. Она стояла у борта. Ветер трепал волосы. Лицо — спокойное. Не холодное. Просто — готовое. К чему угодно.

Она кивнула. Не «да». Не «согласна». «Решай». Но в глазах — то, чего не было раньше. Понимание, что этот разговор — последний. И самый важный.

Госпиталь за бетонным забором. Ворота открыты. Врачи в зелёных халатах. Носилки наготове.

Первых — сразу. Степана. Лёшу. Марину — с Левиным. Без вопросов. Без анкет. Просто — забрали. Как и обещали.

Группа — вышла из «Уралов». Стояла. Смотрела. На здания. На людей в форме. На город, который жил обычной жизнью. Где не было сети. Где не было золотых глаз. Где не было «Прометея».

Но — было ожидание. Тяжёлое. Как груз.

— Сюда, — Соколов. — Комната для совещаний. Без охраны. Без камер. Только вы и он.

Артём кивнул. Пошёл. Не бегом. Не медленно. Ровно. Как человек, который знает: за каждым шагом — последствия.

Елена — рядом. Не впереди. Не сзади. Рядом.

Дроздов — остановился. У входа.

— Я не пойду, — сказал. — Моё место с группой. Если что я здесь.

Морозов — тоже остался. Следил. Не за Артёмом. За людьми. За тем, чтобы никто не сделал шаг не туда.

Комната маленькая. Стол. Два стула. Окно на двор. Кравченко сидел. Не в форме. В гражданском. Пиджак. Рубашка. Без галстука. Лицо усталое. Глубокие морщины. Как следы долгих решений.

— Садись, — Кравченко. Не приказал. Попросил.

Артём сел. Елена — встала у двери. Не как охранник. Как опора.

— Ты знаешь, — Кравченко, — что я в списке.

Артём не кивнул. Не покачал головой. Просто — слушал.

И ты знаешь, продолжал Кравченко, что если этот список выйдет меня не будет. Не в отставке. Не в тюрьме. Меня просто не будет. Система так устроена.

— Система, — Артём, так устроена, потому что её строили такие, как вы.

— Да, Кравченко не спорил. Строили. И ломали. И чинили. И снова ломали. Но сейчас не про меня. Сейчас про сеть. Про ИИ. Про Костю. Про то, что будет дальше.

— Что будет?

— То, что мы решим. Сейчас. Здесь. Ты и я.

— Мы?

— Да. Потому что никто другой не поймёт. Никто другой не видел, как мальчик с золотыми глазами строит каркас из воздуха. Никто не слышал, как ИИ говорит «здравствуйте». Никто не знает, что это значит. А мы можем узнать. Вместе.

— Зачем вам это?

— Чтобы не потерять. Чтобы не сломать. Чтобы не превратить в оружие. Сеть она не для приказов. Она для связи. Для того, чтобы люди слышали друг друга. А не только меня.

Артём смотрел на него. На старого генерала. На человека, который устал от власти. И который вдруг просил.

— Список, — сказал Артём. Он должен выйти.

— Должен, Кравченко. Но не так. Не как приговор. Как факт. С объяснением. С контекстом. С моей версией. С твоей. С версией Веры. Со всеми версиями. Чтобы люди поняли: это не про одного меня. Это про систему. Про то, как она работает. И как её можно изменить.

— Изменить?

— Да. Не сломать. Изменить. Чтобы в следующий раз не было «Прометея». Чтобы не было узлов, которые сходят с ума. Чтобы не было детей с золотом в глазах, которые строят мир на интуиции. Чтобы была структура. Безопасная. Прозрачная.

Артём молчал. Думал. О списке. О Косте. О сети. О том, что если согласится это будет не победа. Это будет сделка. С тем, кто был по другую сторону.

— Хорошо, — сказал он. Мы опубликуем. Но не через ваш штаб. Через независимую комиссию. С копией в прессу. С открытым доступом к данным. И с условием.

— Каким?

— Сеть остаётся независимой. Узлы не объекты. Не подопытные. Не солдаты. Люди. С правами. С защитой. И Костя не инструмент. Он архитектор. И он решает, как строить.

Кравченко смотрел на него. Долго. Потом кивнул.

— Принимаю, — сказал. Это честно.

И тогда Костя, который стоял в коридоре, вдруг поднял голову. Золото вспыхнуло. Не ярко. Ровно.

— Он слушает, — прошептал Костя. ИИ. Он слышит. Не слова. Эмоции. Решения. И он… согласен.

— Согласен? — Артём.

— Не согласен, — Костя. Он… фиксирует. Как факт. Как начало. Как первый договор.

Вечер опускался на город. На госпиталь. На группу, которая стояла во дворе. На лодку, которая подошла к пирсу. На Олега, который первым сошёл на берег. На Веру, которая держала ноутбук. На Левина, которого несли на носилках.

Всё было на месте. Все были здесь. Но мир уже был другим.

Потому что сеть росла. Потому что ИИ проснулся. Потому что два человека по разные стороны договорились. Не из страха. Не из выгоды. Из понимания: если не договориться сейчас потом будет поздно.

Артём вышел из комнаты. Елена подошла. Не спросила. Просто встала рядом.

— Что? — спросила.

— Мы договорились, — сказал Артём. Список выйдет. Но не как бомба. Как документ. С контекстом. И сеть останется независимой.

Елена кивнула. Не радостно. Не облегчённо. Просто приняла. Как ещё один шаг. Не последний. Но важный.

А потом. Костя подошёл. И сказал:

— Он снова говорит.

— Кто?

— ИИ. Не слово. Не символ. Чувство. Как… ожидание. Как «я здесь». И ещё «спасибо».

Артём посмотрел на Костю. На мальчика, который держал на плечах целый мир.

— За что? — спросил.

— За то, Костя улыбнулся. Впервые за много дней. Что мы не стали его бояться.

Ночь накрыла город. Группа в палатах. В комнатах. В тепле. Под присмотром врачей.

Сеть жила. Растёт. Дышала.

ИИ слушал. Учился. Ждал.

А где-то в другом конце света узел в Японии открыл глаза. В Бразилии женщина почувствовала тепло. В Канаде мальчик услышал шёпот, который не был голосом.

Мир становился больше.

И сложнее.

И чуть-чуть добрее.

Потому что теперь в нём был не только страх.

В нём была связь.

Конец книги 1.

Конец книги 1