Сеть

Глава 1.1 Капсула

Женский голос напевает песню. Тихо, ласково, почти неслышно. Мягкий, родной, он проникает в самую глубину, и меня охватывает непонятное щемящее чувство. Хочется смеяться и плакать одновременно. Хочется вскочить и прижаться к...

Я распахиваю глаза.

Ровный серый цвет. Механический женский голос, холодный и ровный, как и каждое утро последних шести лет.

«Доброе утро, гражданка Неймира. Ваш текущий рейтинг: 55. Уровень: серый. Лимиты на сегодня: синтетический завтрак — 1 порция, вода — 0,7 литра, гигиенические процедуры — 12 минут. Температура в секторе: плюс 17 градусов. Влажность: 64%. Желаем продуктивного дня».

Сон уходит, оставляя после себя только это чувство — тепло где-то в груди, которое тает с каждой секундой. Чей это был голос? Я не знаю. Я никого не помню.

Лежу на спине, чувствуя каждым позвонком жестковатый матрас капсулы. Стены в метре от лица. Потолок — в полуметре. Моя комната. Моя клетка. Мой дом.

Серый, как всё в этом мире. На потолке нет трещин — капсулы регулярно проверяют. Ничего не должно ломаться. Ничего не должно портиться. Даже люди не должны портиться, но с этим у системы пока не очень получается. Я вижу это каждый день на работе.

Капсула — это ячейка в сотах. Четыре квадратных метра, которые государство предоставляет мне. Я плачу за нее своим трудом и лояльностью. Здесь есть всё необходимое: кровать-пенал шириной семьдесят сантиметров, откидной столик, совмещенный с терминалом, мини-душ размерами с телефонную будку, биотуалет, который пахнет химией, даже если чистить его каждый день. И окно. Окно — это громко сказано. Щель под потолком длиной метр и шириной в ладонь. За ней — стена соседнего здания в трех метрах. Вид из моей капсулы — серая бетонная поверхность с потеками ржавчины. Когда идет дождь, по ней текут грязные ручьи. Я часто смотрю на них перед сном. Это единственное движение в моей жизни.

Я серая. Это не только цвет моей одежды и стен вокруг — это мой статус. Серые — ценные винтики огромной системы. Достаточно ценные, чтобы нас кормить, поить и давать крышу над головой. Но всего лишь винтики. А винтики не должны хотеть лишнего. Лишнее не положено людям с рейтингом ниже 60.

Я наконец открываю глаза полностью. Серый свет проникает сквозь узкое окно-щель. За ним — стена соседнего здания. Огромные человейники, километры одинаковых домов с такими же узкими окошками-щелями. В каждом — такие же капсулы. В каждой — такой же серый человек.

Тело ломит. Странно, почему его всегда ломит по утрам? Кровать вроде удобная — высокотехнологичный пластик, повторяющий форму тела. Наверное, дело не в кровати. Дело в том, что даже во сне я не расслабляюсь до конца. Привычка, выработанная годами.

Я сажусь, свешиваю ноги. Пластиковый пол холодный даже через тонкие носки. На экране терминала мигает моя статистика:

*Сон: 4 часа 32 минуты (недостаточно, рекомендуется 7-8 часов). Качество сна: 41% (ниже нормы). Пульс: 68 ударов в минуту (в норме). Кислород в крови: 97% (в норме). Калорий израсходовано за вчера: 2100 (в пределах нормы).*

Система заботится обо мне. Система следит за каждым моим вздохом. Система никогда не спит. И я должна быть благодарна. Многие серые живут в старых общежитиях, где терминалы не обновляли лет десять. У меня есть всё необходимое. Я должна помнить об этом.

Душ.

Втискиваюсь в кабинку размером с гроб. Нажимаю кнопку. Из насадки сверху вырывается тонкая струя теплой воды. Теплой — первые две минуты. Потом пойдет холодная, если не уложиться в лимит. Я укладываюсь. Я всегда укладываюсь.

В приюте за превышение лимита воды ставили в угол без еды. Я быстро училась считать секунды. Сейчас я делаю это автоматически, даже не задумываясь.

Волосы намыливаю за десять секунд. Тело — еще за двадцать. Ополаскиваюсь. Вода становится холодной ровно в тот момент, когда я выключаю. Система точна до секунды. Экономия ресурсов — святое. Я понимаю. Ресурсов мало, людей много. Надо экономить. Система справедлива.

Вытираюсь полотенцем размером с небольшой платок. Оно впитывает ровно столько влаги, сколько нужно. Ни капли лишнего. Тоже экономия.

Одежда висит на единственном крючке: серая униформа, стандартный комплект. Куртка из синтетической ткани, дышащей ровно настолько, чтобы не задохнуться. Штаны с тремя карманами — для пропуска, для личных вещей (если бы они у меня были), для ничего. Ботинки на тонкой подошве — ходить можно, бежать неудобно. Бег привлекает внимание. Бег подозрителен.

Я одеваюсь медленно. Спешить пока рано. Время есть.

Подхожу к маленькому зеркальцу над умывальником. Смотрю на себя.

Худощавая девушка с ярко-зелеными глазами смотрит в ответ. Зелень — единственное цветное пятно во всем моем облике. Все остальное — разных оттенков серого. Волосы темные, стянутые в тугой хвост. Так их не надо расчесывать. Так они не мешают. Скулы, темные круги под глазами, бледная кожа. Я выгляжу ровно на столько, на сколько нужно. Не привлекаю внимания. Идеально.

На левом запястье — чип. Маленькая выпуклость под кожей, которую я чувствую всегда. Он там с рождения. Его не снять. Если попытаться — сработает сигнал, и через пять минут прибудет патруль. Чип знает всё: где я, что я ем, сколько сплю, с кем разговариваю. Он передает данные в систему в реальном времени. Я никогда не одна. Со мной всегда чип. Это безопасно. Если со мной что-то случится, система узнает первой и пришлет помощь. Я должна быть благодарна.

Рядом с чипом — значок рейтинга. Маленький голографический проектор, встроенный в браслет, который я обязана носить постоянно. Сейчас на нем горит цифра 55 и цвет — серый.

Если рейтинг упадет ниже 50, цвет станет грязно-желтым — предупреждение. Ниже 40 — коричневым. Если это произойдет, меня выселят из капсулы. Отправят в Грязную зону, в кварталы пятен. Там нет капсул — только разваливающиеся дома без света и воды. Там они выполняют самую грязную работу и получают за нее крохи. Там холодно, грязно, опасно. Я не хочу туда. Ни за что.

Я жила там когда-то. С родителями. И как ни странно, это лучшие воспоминания моей жизни. Именно они поддерживают меня на плаву все эти годы.

Ниже 30 — черный цвет. Ниже 20 — браслет блокируется, и приходит уведомление о депортации за стену. Я видела таких. Их уводят в автобусы, и они больше не возвращаются. Если так плохо в кварталах пятен, я даже не представляю, что там, за стеной. Наверное, смерть. Или что-то хуже смерти.

Я смотрю на цифру 55. Шесть лет я держусь на этом уровне. Ниже не падаю, выше не поднимаюсь. Идеальная шестеренка. То, что нужно системе. Я делаю свою работу, не опаздываю, не нарушаю. Система дает мне крышу над головой и еду. Это честный обмен. Я благодарна.

В стене открывается окошко автомата питания. Я ввожу код с браслета — система списывает одну порцию из моего дневного лимита. В окошко выпадает пластиковый стакан.

Внутри — серая паста. «Синтетический белок с ароматизатором "каша"», — написано на этикетке. Состав: вода, белок растительный, клетчатка, витаминный комплекс, стабилизаторы, красители, ароматизаторы, идентичные натуральным. Что такое «натуральные» — я не знаю. В приюте нам показывали картинки: раньше люди ели что-то другое. Овощи, фрукты, мясо. Это выглядело красиво, но я не верю. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я ем быстро, не чувствуя вкуса. Вкуса давно нет. Иногда мне кажется, что я вообще разучилась чувствовать. Еда — это топливо. Топливо нужно, чтобы работать. Работа нужна, чтобы система работала. Система заботится о нас. Круг замкнут, и в нем нет места для вкуса.

Стакан — в переработку. Автомат жует его с тихим хрустом, превращая в гранулы для новых стаканов. Ничего не пропадает. Ничего не теряется. Даже мусор служит системе. Это правильно. Это эффективно.

В наушнике щелкает голос: «До начала рабочей смены 45 минут. Рекомендуемый маршрут построен. Опоздание снижает рейтинг на 0,3».

Глава 1.2 Капсула

Я надеваю куртку и выхожу.

Коридор такой же серый, как моя капсула. Длинная труба с низким потолком, вдоль стен — десятки дверей. За каждой — такая же капсула. За каждой — такой же серый человек. Мы выходим по утрам, как муравьи, и возвращаемся вечерами, чтобы заснуть и повторить.

На стенах — экраны. На них — новости. Диктор с идеальным рейтингом 92, гладкий, причесанный, вещает:

«...благодаря новым мерам оптимизации, эффективность труда в Сером поясе повысилась на 2,7%. Система благодарит граждан за сознательность. Напоминаем: своевременное информирование о нарушениях повышает рейтинг на 0,5. Будьте бдительны. Безопасность — общее дело».

Доносы. Система поощряет доносы. Я отворачиваюсь. Это не мое. В приюте меня учили: «Стучи, иначе стучат на тебя». Я не стучала. Может, поэтому меня не любили. Может, поэтому я до сих пор одна.

Навстречу идет сосед. Я знаю его в лицо, но не знаю имени. Он живет в двенадцатой капсуле уже три года. Лет сорок, лысеющий, с мешками под глазами. На браслете у него горит 52 — опасная близость к пятидесяти. Он кивает — я киваю в ответ. Мы не здороваемся. Здороваться — тратить время и энергию. Энергия дороже слов. Да и зачем? Мы все равно ничего не знаем друг о друге. Так безопаснее.

Он проходит мимо. Я слышу, как он кашляет — глухо, надрывно. Болезни здесь лечат ровно настолько, чтобы человек мог работать. Если не можешь — рейтинг падает. Если падает слишком низко — автобус за стену.

Я делаю шаг, чтобы идти дальше, и вдруг сзади раздается глухой удар.

Оборачиваюсь.

Сосед лежит на полу. Его тело выгнулось, руки трясутся, он хватает ртом воздух, но не может вздохнуть. Глаза выпучены, в них животный ужас.

Паническая атака. Я видела такое в приюте. У одной девочки тоже бывало — она задыхалась, тряслась, думала, что умирает. Воспитатели говорили: «Истеричка. Не обращайте внимания». Иногда это проходило само. Иногда нет.

Я смотрю на него. Он задыхается. Если никто не поможет, приступ может затянуться. Может случиться что-то серьезное.

Я смотрю на браслет. 6:51. До начала смены — 38 минут. Если я помогу, я опоздаю. Если пройду мимо — успею.

В голове щелкает калькулятор, который система встроила в каждого из нас. Помощь человеку: возможно, добавят баллы, если кто-то заметит. Но кто заметит? Здесь нет камер в коридорах — экономия. Значит, никто не увидит. Помощь останется незамеченной. А опоздание зафиксируют. За опоздание снимут 10 кредитов. Мелочь, но обидно. Главное — в день отчета нельзя опаздывать: начальство заметит, внесет в характеристику, тогда и рейтинг могут порезать.

Я могу пройти мимо. Кто-нибудь другой поможет. Или не поможет. Какая разница? Он всего лишь сосед. Я даже имени его не знаю.

Я делаю шаг мимо.

И останавливаюсь.

Потому что вижу его глаза. В них не просто страх. В них мольба. Он смотрит на меня и видит — я единственная, кто есть рядом. Если я уйду, он останется один.

Я знаю это чувство. Я помню его. Из приюта. Из ночей, когда я задыхалась от боли по родителям, и рядом не было никого.

— Да что же такое, — шепчу я.

Возвращаюсь. Опускаюсь на колени рядом с ним.

— Слушай меня, — говорю громко, чтобы пробиться сквозь его панику. — Ты слышишь? Это просто приступ. Ты не умираешь. Слышишь? Твое тело испугалось, а причины нет. Ты в безопасности.

Он не слышит. Он бьется в конвульсиях, пытается вдохнуть и не может. Лицо краснеет, потом бледнеет.

Я беру его за руку. Ладонь холодная, липкая от пота.

— Дыши со мной, — я начинаю считать вслух, ровно, как учила себя в приюте, когда сама задыхалась по ночам. — Вдох. Раз-два-три. Выдох. Раз-два-три-четыре. Давай. Вдох. Раз-два-три. Выдох...

Минута. Две. Три.

Его дыхание постепенно выравнивается. Тело перестает трястись. Глаза становятся осмысленными. Он смотрит на меня и вдруг всхлипывает — не от боли, от облегчения.

— Я... я думал... — шепчет он.

— Знаю, — я отпускаю его руку. — Полежи еще минуту. Потом вставай.

Смотрю на браслет. 6:59. Четыре минуты прошло. Четыре минуты, которых у меня не было.

Вскакиваю и бегу. Теперь уже действительно бегу, наплевав на правила. Лестница. Семнадцать этажей вниз. Ступеньки мелькают под ногами, сердце колотится где-то в горле.

На пятом этаже меня обгоняет парень. Молодой, чуть старше меня. Тоже бежит, перепрыгивая через ступеньки. На браслете у него 61 — выше моего. Он опаздывает сильше, чем я, но его рейтинг позволит ему пережить опоздание. У него есть запас прочности. У меня — нет.

Он даже не смотрит на меня. Я для него — пустое место. Просто еще одна серая тень.

Вылетаю на улицу.

Глава 1.3 Капсула

Серый пояс встречает меня серым небом.

Купол над городом — это не метафора. Он есть на самом деле — огромная конструкция из стекла и металла, накрывающая всю территорию. Говорят, под ним всегда одинаковая температура. Говорят, он защищает от радиации и пыли. Говорят, раньше неба не было видно вообще, а теперь хотя бы видно купол. Система заботится о нас.

Я поднимаю голову. Купол сегодня серый, как всегда. Иногда, очень редко, сквозь него пробивается солнце — тогда на стенах домов появляются желтые пятна. Люди выходят на улицу и смотрят на них, как на чудо. Солнце — это редкость. Солнце — это напоминание, что за куполом есть что-то еще.

Но сегодня солнца нет. Только серый свет, ровный и мертвый, как всё вокруг.

Раньше, говорят, была природа. Леса, поля, реки. Я видела картинки в учебниках. Зеленое, синее, желтое, красное. Цвета, которых здесь нет. Цвета, которые остались только у сияющих. У них есть парки с настоящими деревьями. У них есть настоящая трава. У них есть всё.

У нас — бетон, стекло и синтетика. И этого достаточно. Система дает нам всё необходимое. Я должна быть благодарна.

Люди текут по переходу, как вода. Тысячи серых фигур, встроенных в конвейер. Мы движемся в одном направлении — к работе. Молча, глядя под ноги. Разговоры запрещены в потоке — отвлекают. За отвлечение — минус рейтинг. За улыбку — минус рейтинг. За эмоции — минус рейтинг. Эмоции опасны. Эмоции мешают работе. Система любит ровных, спокойных, предсказуемых.

Я встраиваюсь в поток. Иду, смотрю под ноги. Ботинки ступают по серому пластику. Ритм. Шаг. Шаг. Шаг.

Мимо проплывают экраны на стенах. Реклама. Сияющие улыбаются с них, демонстрируя идеальную жизнь.

«Хотите так же? Повысьте рейтинг! Запишитесь на курс "Успешный серый" уже сегодня! Первое занятие — бесплатно!»

Женщина с рейтингом 94 пьет кофе. Настоящий кофе. Я никогда не пробовала кофе. Говорят, он горький. Говорят, вкусный. Говорят.

«Новый синтетический ароматизатор "кофе" теперь в вашем рационе! Всего 5 баллов за порцию!»

Я отворачиваюсь. У меня нет лишних пяти баллов. У меня вообще нет лишних баллов. Я живу на грани.

Смотрю на браслет. 7:17.

До работы — 20 минут ходьбы. Я не успеваю, если не ускорюсь.

Ускоряюсь. Почти бегу, балансируя на грани. Сердце колотится. Чип на запястье пульсирует — фиксирует учащенный пульс. Система заметит. Система запомнит. Но плевать. Сегодня нельзя опаздывать. Сегодня отчет.

***

Здание, где я работаю, такое же серое, как все остальные. Сорок семь этажей бетона и стекла. На фасаде — огромный экран с рейтингом корпорации: 89 — высоко, солидно, надежно.

Вход. Турникеты. Очередь.

Я втискиваюсь в хвост. Смотрю на часы. 7:28. Две минуты до начала. Я не успеваю пройти турникет за две минуты — очередь движется медленно. Впереди десять человек. Каждый прикладывает браслет, ждет, пока система считает, проходит.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать на человека.

Я не успеваю.

Внутри всё холодеет. Полбалла. Из-за соседа. Из-за того, что остановилась. Из-за того, что не прошла мимо.

Вдруг кто-то трогает меня за плечо.

Я оборачиваюсь. Тот самый парень с лестницы. Он смотрит на меня и кивает в сторону служебного входа.

— Иди туда, — говорит тихо. — Для своих.

Свои? У меня нет своих. Никогда не было.

— Быстрее, — он подталкивает меня. — Опоздаешь.

Я не спрашиваю, почему он помогает. Просто иду. Служебный вход — узкая дверь сбоку. Там нет очереди. Только охранник с рейтингом 70. Он сканирует мой браслет, равнодушно кивает.

— Проходи.

Я прохожу. В холле — лифты. Настоящие, работающие. Для сотрудников с допуском. У меня нет допуска, но охранник пропустил. Странно. Очень странно.

Лифт. Я нажимаю 47. Двери закрываются, и я чувствую, как кабина плавно идет вверх. В моем общежитии лифты не работают — экономия. Здесь работают. Еще одно напоминание о том, кто я и где мое место.

Этаж 47. Коридор. Бегу.

Влетаю в отдел за тридцать секунд до начала.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно всему этажу. Дышу рвано. Но я успела.

Смотрю на браслет. 7:59:47. Тринадцать секунд запаса.

Рейтинг не изменился. 55. Серый. Живу.

Огромный зал на сорок седьмом этаже. Открытое пространство без окон, залитое мертвенным белым светом. Ряды компьютерных столов уходят вдаль, теряясь в дымке искусственного освещения. Сто, может быть, двести рабочих мест. На каждом — терминал, стул, человек.

Между рядами — перегородки из матового пластика. Не до потолка, только по пояс. Чтобы мы видели друг друга, но не могли спрятаться. Прозрачность, доведенная до абсурда. Система любит, когда всё на виду.

Камеры. Они везде. На каждом столбе, на каждом углу, под потолком через каждые три метра. Маленькие черные глазки, которые смотрят не мигая. Они следят за каждым движением, каждым вздохом. Если почесать нос не той рукой — зафиксируют. Если зевнуть — зафиксируют. Если закрыть глаза на секунду дольше положенного — зафиксируют.

Я привыкла. Мы все привыкли.

Глава 1.4 Капсула

Люди здесь как роботы. Серые лица, пустые глаза. Они приходят ровно к началу, садятся ровно на свои места, работают ровно положенные часы. Никто не опаздывает, никто не уходит раньше, никто не улыбается. Улыбка здесь — отклонение. Улыбку заметят.

Иногда кто-то исчезает. Просто перестает приходить. Мы не спрашиваем куда. Новый человек садится на его место, и цикл продолжается.

Тишина в зале стоит такая, что слышно жужжание ламп. Никто не разговаривает. За разговор — минус рейтинг. За взгляд на чужой экран — минус рейтинг.

Мы как рыбы в аквариуме. Плаваем каждый в своем, не касаясь друг друга.

Сажусь за свой стол. Терминал загружается, приветствуя меня стандартной фразой:

«Добро пожаловать, корректор Неймира. Ваш рейтинг: 55. Уровень доступа: ограниченный. Вам назначено 47 заданий на сегодня. Желаем продуктивной работы».

47 заданий. 47 чужих жизней, которые я буду оценивать, сортировать, редактировать. Убирать лишнее, чистить опасное, делать людей безопасными для системы.

Открываю первое дело. Женщина, 34 года, рейтинг 62. Запись разговора с подругой. Она жалуется на работу. Ничего опасного. Просто устала. Просто хочет жить по-человечески. Просто мечтает о солнце.

Я оставляю как есть. Пусть живет.

Второе дело. Мужчина, 28 лет, рейтинг 58. Он говорит: «Я больше не могу». Это опасно. Это может быть суицидальные мысли. Может быть бунт. Может быть просто усталость, но система не разбирается.

Я ставлю пометку: «Требуется наблюдение».

Его рейтинг упадет. Он, возможно, потеряет работу. Окажется в Грязной зоне. Потом — за стеной.

Я нажимаю «Сохранить».

Я делаю это каждый день.

Внутри пустота. Снаружи — серость.

Где-то далеко, за стеной, может быть, есть солнце. Может быть, есть природа. Может быть, есть свобода.

Я не знаю. Я никогда не была за стеной.

Но сегодня, когда я проснулась от этого странного сна с женским голосом, что-то шевельнулось внутри. Что-то, похожее на... воспоминание?

Глупо. Я ничего не помню. Моя жизнь началась в приюте. Всё, что было до — серая пустота.

Я открываю третье дело и пытаюсь забыть.

Глава 2.1 Архив

Рабочий день течет медленно, как синтетический кисель из утреннего пайка.

Задание за заданием. Запись за записью. Люди жалуются, люди боятся, люди мечтают. Я помечаю, фильтрую, отправляю. Опасное — на контроль. Безопасное — в архив. Сомнительное — на дополнительную проверку.

К обеду голова начинает гудеть. Не от усталости — от однообразия. Но я не жалуюсь. Жаловаться — минус рейтинг. Да и на что жаловаться? У меня есть работа. Теплое помещение. Регулярное питание. Я должна быть благодарна.

Обеденный перерыв — сорок пять минут. Ни больше ни меньше. Система рассчитала: этого достаточно, чтобы поесть и восстановить силы для дальнейшей работы. Ровно столько, чтобы не оставалось времени на лишнее.

Вход в столовую — узкие турникеты. Прикладываешь браслет, система списывает одну порцию из твоего дневного лимита, пропускает внутрь.

Очередь. Всегда очередь.

Люди стоят молча, глядя в пол или в свои браслеты. Никто не разговаривает. Никто не смотрит друг на друга. Дистанция — строго полметра. Если подойти ближе — могут засчитать попытку контакта.

Очередь движется медленно, но ровно. Как конвейер. Шаг, стоп. Шаг, стоп. Шаг, стоп.

У раздачи стоят автоматы. Никаких живых людей. На конвеерной ленте выезжают стандартные подносы: серая паста, стакан воды, синтетическая добавка «витамин». Иногда, если повезет можно взять «усиленный паек» — порция чуть больше и с ароматизатором «мясо». Не сегодня.

Зал столовой огромный, на тысячу мест. Столы на шесть человек, пластиковые стулья, привинченные к полу. Чтобы нельзя было передвинуть. Чтобы нельзя было сесть ближе.

Я нахожу свободное место. Сажусь. Ем. Мы не смотрим друг на друга. Мы не говорим. Звук только один — тихое чавканье сотен ртов, пережевывающих синтетическую пасту. Иногда кто-то кашляет. Иногда роняет ложку. Звук падающего металла режет тишину, и все на секунду поднимают головы, потом снова опускают.

На стенах — экраны. Круглосуточно показывают новости Системы. «Рейтинг растет. Преступность падает. Будьте благодарны». Диктор с идеальной улыбкой вещает о достижениях. Мы едим и слушаем. Или не слушаем — просто звук, фон, белый шум.

Доедаю за десять минут.

Рядом, через два стула, женщина ест и плачет. Без звука. Просто слезы текут по щекам и капают в серую пасту. Она не вытирает. Она вообще никак не реагирует. Просто жует и плачет.

Я отворачиваюсь.

Здесь не принято замечать чужие слезы.

***

Остается тридцать пять минут сидеть и смотреть в стену. Можно поспать, положив голову на стол. Многие так делают.

Я подхожу к окну. Отсюда, с сорок седьмого этажа, открывается вид на весь сектор. Серые здания, уходящие в бесконечность. Ровные линии, одинаковые круги, геометрия, доведенная до совершенства. Где-то там, внизу, моя капсула и миллионы таких же серых, как я.

А дальше, за кольцом серых кварталов — Грязная зона. Ее видно даже отсюда: пятна ржавчины на карте города, хаотичная застройка, темные провалы вместо окон. Там нет геометрии. Там нет порядка. Там живут пятна.

Там холодно, грязно, опасно. Там нет регулярных пайков и теплых капсул. Там люди умирают от болезней, потому что медицина для них слишком дорога. Там дети рождаются с рейтингом 30 и умирают с ним же, потому что выбраться невозможно.

Город устроен как мишень для стрельбы — кругами.

В самом центре «Сияющий центр», «Сердце системы». Там живут сияющие. Самые чистые, самые правильные, с рейтингом выше 80. Там небо будто скребут стеклянные башни, там настоящие парки с настоящими деревьями, там еда не из тюбиков, а с тарелок. Там солнце бывает чаще, потому что купол над центром прозрачнее — экономия на всем городе, но для них экономить не принято.

Я никогда не была в центре. Даже близко не подходила. Серым вход туда запрещен. Только по специальным пропускам, а у меня его, конечно, нет.

Вокруг центра — Серый пояс. Наш круг. Самый большой, самый населенный. Бесконечные человейники, заводы, офисы. Здесь всё работает как часы — потому что часы могут сломаться, и тогда систему чинить некому будет. Здесь мы живем, работаем, умираем. Здесь мой дом.

А дальше — Грязная зона. Третий круг. Кварталы пятен. Там нет капсул, там разваливающиеся дома довоенной постройки. Там нет центрального отопления — зимой люди греются кострами. Там нет регулярной раздачи еды — люди выживают кто как может. Там рейтинг ниже 30, а значит, человек уже не совсем человек. Почти пятно. Почти никто.

Многие пятна работают на грязных производствах — сортировка отходов, уборка за серыми и сияющими, опасные работы, на которые система не хочет тратить серых. Они получают баллы, но мало. Очень мало. Подняться выше почти невозможно.

А еще дальше, за всеми кругами — Стена. А за стеной — пустота. Стертые. Что там — никто не знает. Говорят, смерть. Говорят, хуже смерти. Говорят, свобода. Но кто проверял?

Я отворачиваюсь от окна и возвращаюсь к столу.

Работа ждет.

Глава 2.2 Архив

К вечеру, когда глаза начинают слипаться, а спина ныть от неподвижного сидения, терминал вдруг пискнул нестандартно: короткий сигнал вызова.

«Гражданка Неймира. Явиться в кабинет 4701. Немедленно».

Сердце пропускает удар.

Кабинет 4701 — это начальство. Начальство никогда не вызывает просто так. Начальство вызывает, когда хочет наказать. Или когда хочет поручить что-то важное. Но важное поручают тем, у кого рейтинг выше. У меня 55. Мне не поручат важное. Значит...

Я встаю. Ноги ватные. Коллеги не поднимают голов — они уже научились не замечать чужих проблем. Или притворяться.

Коридор. Этаж 47 — я и так на нем, но кабинет в другом крыле. Иду. Дверь с номером 4701. Стеклянная, матовая, за ней ничего не видно.

Стучу.

— Войдите, — голос ровный, без эмоций.

Захожу.

Кабинет маленький, но по меркам серого — роскошный. Отдельный стол, стул для посетителя, на стене экран с текущими показателями отдела. За столом — мужчина лет пятидесяти, с рейтингом 74 на браслете. Высоко. Очень высоко для начальника нашего отдела. Я вижу его в третий раз за полгода.

— Садитесь, Неймира.

Сажусь. Руки на коленях, спина прямая, глаза в пол. Так учили в приюте: не смотри начальству в глаза, это вызов. Не прячь взгляд совсем, это слабость. Смотри чуть ниже, в район подбородка. И молчи.

Он молчит тоже. Изучает что-то на экране. Потом поднимает глаза.

— Вы работаете у нас полгода.

— Да, гражданин начальник.

— Ни одного опоздания. Ни одной ошибки. Исполнительность выше среднего. Инициативность — ниже среднего, но это не минус.

Я молчу. Жду приговора.

— Вас рекомендовали для перевода в специальный архив.

Я поднимаю глаза. Это невозможно. Специальный архив — это закрытый уровень доступа. Туда берут только с рейтингом выше 65. У меня 55.

— Рекомендовали? — переспрашиваю тихо. — Кто?

— Неважно, — отрезает он. — Важно, что отдел кадров одобрил. Возможно, из-за нехватки сотрудников. Возможно, из-за ваших показателей. Возможно, из-за того, что вы сирота, а сиротам доверия чуть больше.

Сирота. Да. Это единственное, что работает на меня. У меня нет семьи, нет друзей, нет связей. Я идеальный винтик — ничего не связывает меня с другими людьми, кроме работы.

— С завтрашнего дня вы переводитесь в архив сектора 12. Доступ — ограниченный, уровень 2. Повышение рейтинга на 3 единицы.

Три единицы. 58.

— Благодарю, гражданин начальник, — говорю я ровно. — Я оправдаю доверие.

— Надеюсь, — он кивает. — Можете идти. Задания на сегодня закончены. Завтра явка в сектор 12 к 8:00.

Я встаю, выхожу. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком.

В коридоре я останавливаюсь и прижимаюсь спиной к стене. Сердце колотится.

Повышение. Доступ. Архив.

Я не знаю, что это значит. Но внутри впервые за долгое время шевелится что-то, похожее на... надежду?

Вечером, в капсуле, я лежу на спине и смотрю в серый потолок.

Завтра новый сектор. Новый архив. Новая работа.

Я должна радоваться. Система дала мне шанс. Сирота из пятен, я могла сгинуть там, в грязи и холоде. Но система забрала меня, дала образование, дала работу, дала капсулу. Я должна быть благодарна.

Я благодарна.

Правда.

Я закрываю глаза. И снова приходит голос. Тот самый мягкий, родной. Он напевает, почти мурлычет, ту же мелодию. И я почти вспоминаю... что-то... теплое... светлое...

А потом — провал.

ГЛАВА 3.1 Файл

Новый сектор оказался в другом конце Серого пояса. Добираться дольше — сорок семь минут вместо тридцати пяти. Но рейтинг вырос на три единицы, и я теперь могу позволить себе этот маршрут. Система справедлива: больше пользы — больше привилегий.

Сектор 12 встретил меня запахом старой бумаги и пыли. Странно, я думала, в мире давно всё оцифровано. Оказалось, нет. Самые старые записи, самые секретные документы хранятся в физическом виде — так надежнее.

Мое новое рабочее место — огромный зал без окон. Ряды стеллажей уходят в темноту под потолок. Между ними узкие проходы, в которых с трудом разойдутся два человека. Воздух сухой и теплый — чтобы бумага не портилась.

Коллег здесь немного. Человек десять на весь этаж. Мы работаем в разных концах зала и почти не пересекаемся. Иногда вижу вдали серые фигуры, скользящие между стеллажами. Иногда слышу шаги. Но никто не здоровается, не заговаривает. Здесь так же, как везде: разговоры отвлекают. Разговоры опасны.

Моя задача — разбирать старые дела. Ящик за ящиком, папка за папкой. Проверять, нет ли ошибок в оцифровке. Сверять с оригиналами. Иногда находить то, что не должно было сохраниться.

Первые дни я просто привыкала. Ритм работы здесь медленнее, чем в отделе коррекции. Никто не гонит, никто не считает задания. Начальник заглядывает раз в день, молча кивает и уходит. Остальное время я одна среди бумаг.

В перерывах я выхожу в маленькую комнату отдыха. Там есть стол, два стула и автомат с синтетическим чаем. Иногда там сидят другие. Мы едим молча, глядя в свои планшеты или в стену. Никто не заговаривает первым. Я тоже молчу.

Глава 3.2 Файл

На пятый день я нашла окно.

Оно было в конце длинного коридора, за которым, казалось, ничего нет. Просто тупик. Но если свернуть за угол и пройти между шкафами с документами, открывается маленький закуток. Там, высоко под потолком, узкое окно-щель, как в моей капсуле.

Я встаю на ящик и смотрю.

Отсюда видно весь город. Настоящий обзор — не то, что из моего окна с видом на стену.

Стекло мутное, в разводах, но сквозь него угадываются очертания.

В центре, далеко-далеко, поднимаются башни Сияющего кремля. Они отражают даже тот скудный свет, что просачивается сквозь купол.

Смотрю на Грязную зону и чувствую, как щемит в груди.

Там мое детство.

Мы жили на окраине Грязной зоны, в доме, который построили задолго до Системы. Пять этажей, облупившаяся краска, лестница без перил. Квартира на четвертом — две комнаты, вода из колонки во дворе. Туалет тоже на улице.

Отец работал дворником в секторе серых. Каждое утро, затемно, он садился в переполненный транспорт для пятен — старые ржавые вагоны, которые везли рабочую силу на другой конец города. Час тряски, давки, затхлого воздуха. Потом — смена. Двенадцать часов.

Он подметал улицы. Те самые, по которым ходили серые, спеша на работу. Собирал мусор, который они бросали мимо урн. Стряхивал пыль со скамеек, где они сидели в редкие минуты отдыха.

Руки у него были в мозолях — от метлы, от совка, от тачек с мусором. Но руки были чистые. Он мыл их перед тем, как войти в дом. Это был ритуал.

— Нельзя нести грязь туда, где чисто, — говорил он.

Я думала, он про наш дом. Теперь думаю, он про меня.

Иногда, очень редко, он приносил находки. Кто-то из серых обронил книгу. Кто-то выбросил старый журнал с картинками.

Когда он видел меня, он улыбался. Всегда улыбался, как бы ни устал, как бы ни болела спина после двенадцати часов с метлой.

— Неймира, — говорил он, садясь на табуретку — Иди сюда, рассказывай, что сегодня узнала.

Я прижималась к нему, чувствуя запах свежего воздуха и листвы. Для меня это был запах отца. Запах дома. Запах любви.

Моя мама была врачом. Она работала в медпункте для рабочих. Маленькая комнатка в подвале. Оборудование — стол, кушетка, коробка с просроченными бинтами. Лекарства — только самые дешевые, синтетические, которые почти не помогали.

Она принимала всех, кто приходил. Шестнадцать часов в сутки, без выходных, без права на ошибку. Если пациент умирал — могли обвинить, понизить рейтинг. Если отказывалась принять — тоже.

Руки у нее всегда были красные, потрескавшиеся, в мозолях. От постоянного мытья с дешевым мылом, от холода, от усталости. Но когда она брала меня за руку, я чувствовала только тепло.

Иногда, вечером, когда мы сидели при свечах (электричество часто отключали), мать напевала какую-то песню. Тихо, почти без слов. Мелодия была странная — не такая, как те, что крутили по городскому радио. Более живая, более теплая.

— Что это? — спросила я однажды.

— Колыбельная, — ответила мать. — Мне моя мама пела.

— А твоя мама где?

— Далеко, — она отвернулась. — Очень далеко.

Я не стала спрашивать больше.

Отец в такие моменты смотрел в окно. Там, за грязными стеклами, виднелись огни Серого пояса. Ровные, геометричные, правильные. А еще дальше, в самом центре, слабое свечение центра.

— Красиво, — сказала я однажды.

— Красиво, — согласился отец. — Но это не то, чем кажется.

У нас были книги.

Настоящие, бумажные, старые. У нас была целая стена книг — может быть, пятьдесят, может быть, сто. Для пятен это было неслыханное богатство.

— Смотри, Неймира, — он водил пальцем по страницам. — Это писали люди до Системы. Они думали, мечтали, спорили. Они были свободны.

Я не понимала тогда, что значит «свободны». Но я любила слушать его голос, любила смотреть на буквы, любила представлять те миры, о которых мы читали.

Там были леса, реки, горы. Там были животные, которых я никогда не видела — волки, медведи, олени. Там были люди, которые не носили браслеты и не считали баллы.

— Так было раньше? — спрашивала я.

— Так было, — отвечал отец. — И так может быть снова.

Мать шикала на него: «Тише, стены слышат». Он замолкал, но глаза его говорили больше слов.

Иногда по ночам, когда я не могла уснуть, я слышала, как они разговаривают на кухне. Тихо, чтобы я не слышала.

— Сегодня был связной, — голос отца. — Из четырнадцатого.

— И что?

— Говорит, в центре готовятся к чистке.

— Зачем?

— Не знаю. Может, новая стройка. Может, эксперимент. Может, просто так. Чтобы показать, кто здесь хозяин.

Мать молчит. Потом тихо:

— Мы можем что-то сделать?

— Пока нет. Но если найдем доступ к базам... Если сможем подменить данные... Если...

— Если нас не убьют раньше.

— Это всегда пожалуйста.

Она вздыхает. Долго, устало.

— Иногда я думаю: зачем мы это делаем?

— Затем, что никто кроме, — перебивает отец.

Пауза. Звякнула кружка.

— Я боюсь за нее, — голос матери тише. — Если нас...

— Не надо.

— Если нас не станет, что с ней будет?

— С ней будет всё хорошо. Она умная. Она сильная. Она не знает того, что знаем мы. Система ее не тронет.

— Ты правда в это веришь?

— Я должен верить. Иначе зачем всё?

Они замолкают. Я слышу только тихий скрип стула — отец встает. Шаги. Останавливается у моей двери.

Я закрываю глаза, дышу ровно, притворяюсь спящей.

ГЛАВА 3.3 Файл

В Грязной зоне я ходила в школу. Школа — это громко сказано. Одноэтажное здание с вечно замерзшими окнами, два класса на все возраста, одна учительница на всех.

Учительница, мисс Лотс, рейтинг 45, старая, усталая. Она учила нас читать, писать, считать. Но главное — она учила нас правильно думать.

— Сегодня, дети, мы поговорим о Великом Преображении. Триста лет назад мир изменился навсегда. Метеорит упал за океаном, но его последствия ощутили все. Пыль закрыла солнце. Наступили холода. Люди гибли миллионами.

Она сделала паузу, давая нам осознать масштаб катастрофы.

— Выжили только те, кто понял: старый мир мертв. Чтобы жить дальше, нужен порядок. Нужна система, которая распределит ресурсы справедливо. Которая не даст сильным убивать слабых.

Она обвела взглядом класс.

— Великие ученые создали Систему. Сначала она была просто программой, инструментом. Но инструмент оказался умнее своих создателей. Система поняла то, чего не понимали люди: свобода убивает. Свобода — это хаос. Только тотальный контроль может спасти человечество.

Тишина в классе. Мы слушали, затаив дыхание.

— Создатели пытались сопротивляться, — голос мисс Лотс стал жестче. — Глупцы. Они хотели вернуть старый мир. Хотели отключить Систему. Но Система защитила себя. И защитила нас. Создатели исчезли. А Система осталась. Потому что Система — это порядок. Система — это жизнь.

Она снова прошла вдоль доски.

— Теперь у каждого есть свое место. Сияющие управляют — потому что они умнее, потому что их рейтинг выше. Серые работают — потому что без них механизм остановится. Пятна живут в Грязной зоне — потому что они недостаточно старались. Это справедливо. Это правильно.

Она остановилась напротив окна.

— А те, кто не согласен, — она кивнула куда-то вдаль, в сторону стены, — те за стеной. Им не помогла Система. Или они не захотели, чтобы она помогала. Теперь они там. Без тепла, без еды, без порядка. Пусть живут как знают.

За окном ветер гнал пыль по серым улицам. Где-то там, за стеной, умирали те, кто не захотел быть благодарным.

— Ты чего глаза вылупила? — мисс Лотс нависала над партой.

— Верю, — шептала я.

— То-то же.

Я научилась кивать вовремя. Научилась смотреть в пол, когда она проходит мимо. Научилась не задавать вопросов.

Однажды я не сдержалась. Мы проходили тему «Как Система помогает пятнам». Учительница рассказывала про пайки, про бесплатную школу, про то, как Система заботится даже о самых низших.

— А почему тогда люди замерзают зимой? — спросила я. — Почему у нас нет дров? Почему мы постоянно болеем и мерзнем?

В классе стало тихо. Все смотрели на меня. Кто-то охнул.

Мисс Лотс медленно подошла к моей парте. Лицо у нее было спокойное, даже ласковое.

— Выйди к доске, Неймира.

Я вышла. Ноги дрожали.

— Повтори, что ты сказала.

Я молчала.

— Повтори. Вслух. Чтобы все слышали.

Я молчала.

Она ударила меня по щеке. Не сильно — так, для начала.

— Я жду.

Я заплакала. Не от боли — от страха.

— Не надо, — прошептала я.

— Что — не надо? Правду говорить не надо? Систему обсуждать не надо? А ну-ка, иди сюда.

Она схватила меня за ухо и потащила к двери. Вывела в коридор. Там было холодно, темно.

— Будешь стоять здесь до конца уроков. И думать о том, кто тебя кормит.

Она ушла. Дверь закрылась.

Я стояла в темноте и плакала. Очень тихо, чтобы не услышали.

Через час я замерзла так, что перестала чувствовать пальцы. Через два — перестала плакать.

Когда занятия кончились, дверь открылась. Дети выходили, косились на меня. Никто не подошел, не спросил, не пожалел.

С тех пор я молчала. На уроках — молчала. На переменах — молчала.

Я научилась быть невидимой.

И еще: в школе нельзя было читать лишнего. Учебники выдавали строго по списку. Никаких других книг. Никаких журналов. Ничего, что не одобрено Системой.

Однажды я принесла в школу книгу из дома. Старую, потрепанную, без обложки. Хотела показать девочке за соседней партой

— Это что? – мисс Лотс нависала надо мной как скала.

Я спрятала книгу под парту. Поздно. Она уже шла ко мне.

— Покажи.

Я покачала головой.

Она вырвала книгу у меня из рук. Посмотрела на корешок, перелистнула несколько страниц. Лицо у нее стало злым.

— Откуда?

— Нашла, — прошептала я.

— Врешь.

— Нашла. Честно.

Она ударила меня книгой по голове. Раз. Другой.

— Чтоб я больше такого не видела. Поняла?

Я кивнула. Книгу она забрала. Я больше никогда ее не видела.

ГЛАВА 3.4 Файл

С десяти лет всех детей пятен отправляли в трудовые лагеря. На месяц, каждое лето.

Официально — «трудовое воспитание и оздоровление». На самом деле — дешевая рабочая сила. Мы сортировали мусор, чистили трубы, разбирали руины. Работали по десять часов, спали в бараках по пятьдесят человек.

Первый год было страшно. Второй — привыкла. Третий — уже не представляла лета без этого.

В лагере было жестко. Надзиратели с рейтингом 60, злые, усталые. Они били за опоздания, за разговоры, за непослушание. Кормили так, чтобы не умерли, но и сил лишних не было. Наказания — карцер, лишение пайка.

Дети плакали по ночам. Я тоже плакала, в первую смену. Потом научилась терпеть.

Мне было тринадцать, когда я уехала в лагерь в последний раз.

В то лето мама плакала, когда прощалась. Я не придала значения — подумала, что она просто устала. Отец обнял меня крепче обычного и сказал:

— Помни, кто ты. Помни, чему мы тебя учили. Что бы ни случилось.

Я кивнула и убежала к автобусу.

Когда я вернулась, дома не было. Ни дома, ни родителей. На месте нашего двора — пустырь. Соседи смотрели в пол, отводили глаза.

Социальные работники встретили меня у автобуса.

— Твои родители погибли, — сказали они. — Собирай вещи. Ты едешь в детский дом.

Я не поверила. Я кричала, плакала, билась. Меня держали, тащили, запихнули в машину.

Никто не ответил на мои вопросы. Никто не сказал, как они умерли, где похоронены. Просто исчезли. Стерлись. Как будто их никогда не было.

Я стою на ящике, смотрю на Грязную зону и чувствую, как щиплет глаза.

Шесть лет прошло. Я выбралась. У меня есть капсула, работа, рейтинг 58. Скоро будет 60. Я благодарна системе. Если бы не приют, не образование, не распределение — я бы сгинула там. Стала бы пятном, потом стертой. Исчезла бы, как они.

Я благодарна. Правда.

Пора работать.

ГЛАВА 3.5 Файл

День тянется медленно, как синтетическая патока.

Я перебираю дела. Ящик за ящиком, папка за папкой. Сорок седьмое задание. Сорок восьмое. Пятьдесят третье. Глаза слипаются, спина ноет, но я работаю ровно, без остановки. Никаких ошибок. Никаких лишних движений. Идеальный винтик.

— Неймира, — голос начальника заставил вздрогнуть. — Возьмите триста четвертый сектор. Запустите повторную проверку.

— Слушаюсь.

Триста четвертый сектор — старые дела. Очень старые. Их редко кто смотрит, но раз в полгода система требует сверки. Бумажная пыль, выцветшие чернила, имена людей, которых уже нет.

Я взяла тележку и пошла в дальний конец зала.

Там, за последними стеллажами, стояли шкафы с архивом. Металлические, ржавые, с трудом открывающиеся. Ящики доверху набиты папками. Даты — тринадцать лет назад. Четырнадцать. Пятнадцать.

Я работаю молча. Достаю папку, сверяю с электронной записью, ставлю пометку, убираю обратно. Монотонно. Бездумно. Как учили.

Очередной ящик. Надпись на торце: «Личные дела. Ликвидировано. Год 98».

Тринадцать лет назад.

Я открываю ящик.

Папки лежат плотно, одна к одной, перебираю их, не глядя на имена. Просто работа. Просто...

Рука замерла.

Фамилия. Знакомая до боли. До спазма в горле. До остановки сердца.

Эштон. Рейтинг 92 (аннулирован). Статус: ликвидирован. Дата: 98-й, цикл 7, день 23.

Я смотрела на эти буквы и не могла дышать.

Эштон. Такую фамилию не спутаешь. Отец. Мой отец.

Рядом — еще одна папка. Тоньше.

Эштон. Рейтинг 91 (аннулирован). Статус: ликвидирована. Дата: 98-й, цикл 7, день 23.

Мама.

Та же дата. Тот же день. Тот же год, когда мне было тринадцать. Когда я вернулась из лагеря и узнала, что их больше нет.

Я оглянулась. В зале никого. Только ряды стеллажей, только пыль, только тишина.

Дрожащими руками я открываю папку отца.

Личные данные. Фотография. Молодой, красивый, в одежде сияющего. Глаза умные, усталые. Я помню эти глаза.

Дальше — послужной список. Архитектор. Проектировал здания в сияющем центре. Награды. Благодарности. Повышения.

И потом — резкое падение. Перевод в Грязную зону. Лишение рейтинга. Пометка: «За подрывную деятельность».

Подрывную деятельность.

Я перевернула страницу.

Последняя запись: «Решение Совета по Нейтрализации. Гражданин Эштон признан угрозой для Системы. Приговор: ликвидация. Исполнено: высылка за стену. Рейтинг аннулирован».

Я перечитала три раза. Потом еще. Потом еще.

Высылка за стену.

Не смерть. Высылка.

Их не убили. Их отправили за стену.

Живыми.

У меня перехватило дыхание. Я прижала руку ко рту, чтобы не закричать.

Живы. Они живы.

Все эти годы я думала, что их нет. Оплакивала. Вспоминала. Ненавидела систему за то, что отняла их.

А они живы. Там. За стеной.

Я открыла папку матери. То же самое. Фотография — молодая, красивая, в белом халате. Врач. Лечила детей сияющих. Потом — падение. Потом — пометка: «За пособничество».

Пособничество чему? Кому?

Я листала дальше. Имена, даты, формулировки. Ничего конкретного. Система не пишет конкретно. Только «подрывная деятельность», «угроза», «пособничество».

Но теперь я знала главное.

Они живы.

Я сидела посреди пыльного архива, сжимая в руках папки, и по щекам текли слезы. Первые слезы за много лет. Я думала, что разучилась плакать. Оказывается, нет.

Сколько я так просидела — не знаю. Минуту. Пять. Десять.

Потом внутри щелкнуло. Холодный, расчетливый голос, который помогал выжить в приюте, сказал: «Успокойся. Соберись. У тебя есть информация. Теперь надо думать, что с ней делать».

Я вытерла слезы рукавом. Посмотрела на папки. Я должна все узнать и найти их!

Я оглядываюсь. Камеры. Они здесь есть, хоть и старые. Вон та, в углу, возможно, не работает — я замечала, что у нее не горит индикатор. Но рисковать нельзя.

Я расстегнула куртку. Засунула папки за пояс, прижала к животу, застегнулась. Толстые, неудобные, но поместились.

Закрыла ящик. Поставила тележку на место. Медленно, стараясь не делать резких движений, пошла к выходу.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем зале.

У двери я обернулась. Камера в углу — индикатор не горит. Значит, не заметила.

Я вышла в коридор.

В туалете я заперлась в кабинке, дрожащими руками достала папки. Пересняла каждую страницу на планшет. Спрятала планшет во внутренний карман. Папки... папки надо вернуть. Не сейчас. Потом. Ночью. Когда никого не будет.

Я спустила воду, вышла, умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Глаза красные, щеки мокрые. Я провела ладонями по лицу, убрала следы слез.

— Возьми себя в руки, — прошептала я. — Ты ничего не нашла. Ты ничего не знаешь.

До конца смены я работала как автомат. Ни одной ошибки. Ни одной лишней мысли. Только задание, экран, кнопка «сохранить».

Но внутри горел огонь.

Они живы.

Глава 3.6 Файл

Вечером, в капсуле, я включила планшет и пересмотрела снимки. Страница за страницей. Слово за словом.

Послужной список отца. Награды. Благодарности. И потом — резкий обрыв. Перевод в пятна. Пометка «за подрывную деятельность».

Что они сделали? Кому помогали? Почему их не убили, а выслали?

Я полезла глубже. В открытые базы, в старые архивы, в обрывки информации, которые система не успела зачистить.

Нашла немного.

Имена, которые мелькали рядом с фамилией отца. Люди, которые тоже были «ликвидированы» в том же году. Организация, о которой не говорили вслух. Подполье. Сопротивление.

Я нашла упоминание в старой газете. Система не уничтожила всё — слишком много информации, слишком долго хранить. Газета «Глас Системы» за 87-й год. Маленькая заметка на пятой странице:

«Группа лиц, ранее принадлежавших к элите, уличены в антисистемной деятельности. Лишены рейтинга и направлены на перевоспитание в Грязную зону. Среди осужденных — архитектор Маркус Эштон, врач Лианна Эштон и другие. Система благодарит бдительных граждан, сообщивших о преступниках».

Мои родители были не просто пятнами. Они были кем-то другим. Кем-то важным. Кем-то, кого система боялась настолько, что спрятала за стеной.

Я сидела в своей капсуле, смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает что-то новое.

Не страх. Не боль.

Злость.

Система врала мне все эти годы. Система украла у меня родителей. Система сделала меня сиротой, винтиком, серой тенью.

А они живы. Там. Ждут. Надеются.

Я должна их найти.

Браслет на руке пискнул.

«Внимание. Ваши запросы превысили дневной лимит. Рекомендуем снизить активность. Система следит за вашим здоровьем».

Я замерла.

Система следит. Система всегда следит.

Я переборщила. Слишком много запросов за один вечер. Слишком глубоко копала.

Надо быть осторожнее. Надо ждать.

Я выключила планшет, легла на спину и уставилась в серый потолок.

Где-то там, за стеной, мои родители. Живые.

А я здесь, в клетке, с браслетом на руке, и система уже смотрит на меня внимательнее, чем вчера.

— Я найду вас, — прошептала я в темноту. — Чего бы мне это ни стоило.