Сестра печали любовь

Глава 1. Сестра печали

Сестра! – ей снова слышался чей-то зов.

Оглянулась – никого. Да и откуда здесь? Показалось...

Дым сигарет с ментолом сквознячком, холодившим спину, вытягивался в раскрытое окно. Там он моментально расплывался облаком, проседал вниз, делал несколько резких бросков влево-вправо и неожиданно без остатка растворялся в душном августовском воздухе, сразу решив не метаться по такой жаре бестолку, а поберечь силы. Тем более, что не за горами сентябрь, и до первых костров, на которые дворники соберут павшую листву, осталось не так много времени. Вот когда горький листвяной дым накроет дали голубыми вуалями, да наполнит душу сожалением и тоской, вот тогда с ним приятно будет смешаться. Дыму. Наверное. Высокая тоска – признак высокого полета. А ежедневная, бытовая тоска, она признак чего? Признак душевной неустроенности, надо полагать. И бесприютности. Это когда душа похожа на огромную, пустую комнату, в которой самой легко потеряться. В которой уже потерялась. И ведь тоска – не доска, на чужие плечи ее не переложишь, придется носить в себе, с собой, пока она душу не изотрет до дыр. Или пока не вернется тот, кого я жду, и снова не наполнит жизнь смыслом, а душу счастьем.

Но ожидание, это смысл или проклятие? Это мука! Бесконечное ожидание – мука без конца. А любовь? Неосязаемая любовь, без ответа на кончиках пальцев – точно проклятие. По ощущениям. Хотя, в любом случае, называть любовь проклятием – кощунство.

Любовь, это всегда крест, просто иногда он увит розами, под шелковыми лепестками которых – шипы. Ее любовь – тяжкий крест, и все розы в прошлом, остались только шипы.

Не смей роптать!

Чем Господь наделил, то и будем нести, больше, чем можешь сдюжить, он все равно не даст. Тем более что ты свой выбор сделала сама.

Встретимся в раю, дорогой! Я верю, там точно встретимся. Ты, главное, сам приди на встречу, поспешай, а уж я доберусь хоть на край света, хоть за край его, все преодолею, все вынесу, все смогу – только лишь чтобы обнять тебя.

С высоты четвертого этажа улица внизу просматривалась до самого конца, до сине-зеленого затора, в который она упиралась, в который погружалась. Там располагался поросший исполинскими деревьями, наполненный малахитовым сумраком старый городской парк. Много было золотого солнечного света повсюду, будто вплавленного в пространство, много тепла. А вот липы вдоль улицы выглядели потемневшими от усталости. Пропыленными, заматеревшими. Отчего такая усталость? Кто бы их умыл? Освежил? Дождя не было давным-давно. Да он теперь не слишком и нужен, дождь. Пора созревания. Дозревания. Листва на липах начала желтеть, жухнет по краям, будто опаляет ее невидимый огонь, и в воздухе разливается тонкий горький запах увядания. Первый признак того, что скоро осень. Пусть не первый. Один из. Уже скоро она, скоро. Вот тогда настанет время дождей. Можно будет им порадоваться. Нет, не порадоваться – зачем им радоваться? Но – соответствовать. Мелкий осенний дождь – вот твое состояние. Вот ты. К сожалению, дальше будет только горше. Зимняя стужа ждет тебя. Долгая зимняя стужа…

Ветра не было совершенно. Это снаружи, на улице. Здесь же, в длинном коридоре Терапевтического отделения, стоило приоткрыть окно, сквозняк срывался сразу. Ну и пусть. Она пригладила выбившуюся прядь рыже-каштановых волос, убрала ее под колпак, упрямо повторила: пусть. Движение это жизнь. По крайней мере... О каком движении идет речь? О внутреннем или внешнем?

А есть разница?

Пока я мыслю, пока помню, пока люблю – я живу.

Костюм фирмы Шейко, белый до голубизны, до прозрачности. Кожа под ним совсем сухая и, кажется, невероятно чувствительная. Приятно... Кажется, что приятно.

Сестра!

Ах, надо бросать курить. Или не надо. Зачем? Не теперь. Пусть! Так сохраняется хоть какое-то ощущение, хоть иллюзия жизни. Движение: вдох-выдох, вдох-выдох. Опять же...

Сестра...

Опять же... Как давно ощущала она истинное движение и настоящую жизнь! И тут не может быть никаких заблуждений. Истинно лишь то, что не обманывает чувств, а их вызывает. Воспоминания – это иллюзия и обман, а реальные прикосновения и объятия – счастье и поглощение. Воспоминания в прошлом, мечты в будущем, тоска в настоящем. Где тебе нравится быть? Странный вопрос. На первый взгляд. Нравится там, где хорошо. Было и будет. Но назад возврата нет, а вперед дорога одна, и она пролегает через настоящее. Через эту тоску, неопределенность, невозможность. Через пропасть. Хочешь пройти весь путь, и выдержать его, не рассыпаться? Терпи, подруга. Терпи.

Но воспоминания... Без них ведь тоже никак! От них не избавиться. Да и нужно ли?

Помнится, так же стояла она у окна ординаторской военного госпиталя, на ней халат, белый до голубизны, накрахмаленный до слюдяной прозрачности, на голове «шарлотка», и ни единого седого волоса. Она курит, так же пускает дым в окно, а доктор Владимир Ильич зудит за спиной, что он же, кажется, просил не курить. Она не слышала, не слушала. За окном такое же лето, только совсем не видно домов. Зато целое море разливанное зелени, и где-то на горизонте сказочным островом вздымается до самого неба гора Кашканар – похожий на вулкан голубой конус, на вершине которого постоянно курятся облака, в которые прячет морду живущий там каменный верблюд. Или тогда он уже ушел оттуда? Должно быть, ушел. Не важно. В ее памяти он останется там навсегда.

А потом пришел Сан Саныч, сказал несколько слов, и вдруг оказалось, что жизнь ее закончилась. По крайней мере – остановилась.

Сан Саныч принес недобрую весть. Вот уж не думала, что именно он будет вестником горя и печали. Хотя, если разобраться, а кому еще быть им?

– Что-то случилось? – спросила она его сразу, едва увидела.

– Нет, – ответил он – и болезненно сжалось пронзенное острой иглой страха ее сердце. Это было не предчувствие – предчувствие жило с ней и в ней постоянно, – с тех самых пор, как Сереженька перед уходом поцеловал ее в последний раз. Осознание свершившегося факта, неизбежности – вот, что это было такое. Она поняла: горе пришло, его никто не отменит, и с этим ей придется жить.

– Нет, – повторил Сан Саныч, – ничего особенного не произошло. Все идет по плану. Он ушел, он там.

– Где – там? – спросила она. Знала ведь, что ответа не будет, и все же спросила.

– Там. На задании. Более точно сказать не имею права. Ну, ты понимаешь... – Конечно, права он не имеет. Да просто он сам тогда не знал ничего.

– Сергей отправился на задание, – упрямо твердил Сан Саныч. – И, как мы понимаем, задание он выполнил.

– Как, вы понимаете? – переспросила она и задохнулась от подступившего ужаса. – А сам он что говорит?

– К сожалению, у нас с ним потеряна связь. Но по косвенным признакам, ему все удалось. Да ты и сама можешь видеть.

Да, да, да, она видела сама! Вчера над Кашканаром клубились тяжелые тучи, сверкали зарницы, били голубые молнии. Гремело, она ощутила гул, почувствовала, как задрожала земля. А потом и вовсе что-то ужасное случилось, огненный вихрь накрыл вершину горы. Вот тогда случился обвал, тогда-то ушел верблюд.

– Осталось вернуть Сергея обратно, – твердил Сан Саныч. – Мы работаем над этим.

– В каком смысле, работаете? И что значит, потеряна связь? – ничего не понимая, спросила она. – Как же теперь узнать, что с ним? Жив ли?

– Жив, – попытался успокоить ее Сан Саныч, – жив. Мы знаем это совершенно точно.

– Откуда вы можете это знать? Как? Если нет связи?

– Из других источников. Не вдаваясь в подробности: в списках умерших его нет.

Вот так успокоил: в списках умерших его нет! А где он есть? И вообще, списки умерших, это что? Где они хранятся? Кто их составляет? Это Книга мертвых, что ли? И что, каждый может ее взять почитать? Или только специально обученные сотрудники?

Сан Саныч притянул ее к себе, обнял за плечи.

– Ты не волнуйся, – сказал он. – Я понимаю, что это невозможно, не волноваться, но, прошу тебя, постарайся? А? И, знаешь, что? Я тебе обещаю, я верну его оттуда. Верь мне, Тамара. Я сам пойду и вытащу его с той стороны. Клянусь тебе.

Ах, Сан Саныч, конечно, я вам всегда верила. И верю! Но куда вы отправитесь? Откуда вы вернете Сережу, если даже названия для этого места нет? А даже если и есть, ни на одной карте оно не обозначено? Как пройти туда, куда нет дороги?

И все же она поверила ему сразу и безоговорочно. И верит поныне. И ждет. А что ей остается? Лишь верить и ждать.

О, она сильная женщина. И – она всего лишь слабая женщина.

Но и Сан Саныч пропал, запропастился куда-то. Без объяснений, без предупреждения, просто исчез, перестал приходить, звонить, подавать о себе весточки, сделав пустоту в ее жизни абсолютной. Наступил полный, полнейший вакуум, и с ним космический холод. Она продержалась три месяца, а потом поняла: еще немного и сойдет с ума. Надо было срочно менять обстановку. Чинить ей препятствия, пытаться удержать ее в госпитале, не стали. Отпустили. Так она оказалась в этом небольшом уездном городке В*. Здесь жила ее тетя Вера, родная сестра мамы, с сыном Никиткой, а других знакомых не было. Что ей казалось весьма подходящим.

Она искала тихую гавань – вот она, тихая гавань. Даже тихий омут. Она нашла его, место, где можно, ей казалось, обрести какое-то, хоть кажущееся равновесие.

Ничто здесь не мешало ей предаваться своим мыслям, своим мечтам и своим ожиданиям. Она готова – и будет – ждать любимого хоть целую вечность. И клясть себя при этом за то, что раньше не любила его так сильно, как следовало, чтобы удержать, чтобы спасти.

У каждого есть мысли, какое-то количество их точно есть. У нее они – вот такие.

Эти ее мысли составляли и заменяли ей практически всю жизнь. Ногами она стояла на земле, ходила по этим узким старинным улочкам, а жить продолжала в мыслях, в мире, умещавшемся и существовавшем только в ее голове. Ну и, конечно, самая главная часть – в сердце. Там ее Сереженька всегда находился с ней рядом, и все было хорошо.

Единственное, что она не учла, так это то, что в тихом омуте зачастую водятся черти. Хоть один да обязательно найдется.

Но черти – это часть испытания. Жизнь свою она именно так и воспринимала – испытание. И не старалась от него увильнуть.

Ее охотно взяли на работу в клинику, в отделение интенсивной терапии. Медицинских сестер в больницах всегда не хватает, а тем более там, где находятся самые тяжелые и безнадежные больные. Не все могут долго выносить эту гнетущую безысходность. Тамару очень выручал опыт все-таки военно-полевой медицины, в госпитале она многое повидала, и ко многому успела привыкнуть. К тому же, и кокон собственной беды, в котором она пребывала постоянно, и корка личного горя, сковавшая душу, несколько притупляли восприятие, помогали ей принимать чужие горести не так близко к сердцу. Иначе она бы точно долго не выдержала. Все-таки, собственное несчастье ей в чем-то помогало, по пословице. Ужасно...

Сестра!..

Пора идти. Тамара истолкла окурок в пепельнице и, бросив его там умирать в дымных конвульсиях, вернулась в отделение. Странно, что я постоянно слышу этот зов, думала она, проходя по коридору. По всем законам, этого не должно происходить. Ведь далеко же! И двери закрыты, не одни, к тому же. Но, судя по всему, никто кроме меня ничего такого не слышит. Это что же получается, оно звучит в моей голове непосредственно? Не галлюцинация ли? Может, я стала слышать голоса? Надо проверить, разобраться. Провериться и разобраться.

Но ничего проверять она, конечно, не будет. И проверяться тоже не будет. Потому что знала точно: все так и есть на самом деле. С недавних пор она действительно стала слышать, где бы ни находилась, как больные призывают ее к себе. И даже не ее, хоть кого-то, способного помочь им, это она тоже слышала. С какого-то момента ей стал доступен такой, весьма тонкий и продвинутый, уровень восприятия. Тут на самом деле было о чем подумать, и в чем разобраться, но не теперь – потом, как-нибудь. Никто ведь кроме нее этого ее нового свойства не замечал, а, значит, никакого вынужденного беспокойства ей не грозило. Хотя, когда это она боялась беспокойства? Никогда и нигде. Просто сейчас ей ничего такого было не нужно. Беспокойство хорошо и желанно, когда оно в радость, или, как минимум, не в тягость. Она же, черт возьми, не в том состоянии. Поэтому, пока ей вполне достаточно знания, что все не наваждение, не сумасшествие, что ее на самом деле зовут и в ней нуждаются. Голое знание, факт. Все остальное не так уж и важно. Пока.

Просто я стала слишком чувствительной, решила она. Это все нервы, совсем разболтались. Надо взять себя в руки.

Так ей казалось, так думалось, пока она проходила те полсотни шагов, что отделяли ее от палаты номер девять. Ведь это оттуда ее теперь призывали, верно?

– Тамарочка! – окликнула ее с поста напарница. – Тот дядечка из девятой, Лев Евгеньевич, желает тебя видеть. Пять раз уже посылал за тобой. Зачем-то ты ему понадобилась, зовет.

– Я знаю, Любушка, знаю.

– Знаешь? – удивилась сестра. – Откуда? Связь, что ли, прямая?

– Слышу.

Люба в ответ сделала круглые глаза, замерла, примеряясь к слову. Потом покачала головой да рукой махнула, мол, а, ну да! Шутишь! Иди, иди...

Тамара нарочито улыбнулась товарке. Ну, вот, подумала, едва не проболталась. А оно тебе надо? Мало ли, кто чего слышит, кто не слышит. Следи за собой, подруга. Не болтай лишнего. И будет все хорошо. Ну, теоретически.

Палата номер девять была наполнена сумраком, плотно набита им, как подушка пухом. При входе в нее из освещенного коридора казалось, что погружаешься в некую вязкую среду, сопротивление которой ощущается буквально физически. Особая атмосфера, и там намешано много чего. И это не только полумрак, а и заметно спертый воздух, насыщенный запахами медицины несмотря на открытое за шторами окно, и ощущение беды, и нотки боли, и флюиды смертельной болезни.

Стандартная одноместная палата, совсем небольшая и очень скромная, в смысле, – почти пустая, лишь железная кровать у окна, тумбочка подле нее да стул. Светлые бежевые занавески на окне, теперь задернуты.

Ко Льву Евгеньевичу никого не пускали, слишком он был слаб и безнадежен. Хотя, именно поэтому можно и нужно было пускать уже всех без разбору. Тамара так бы и сделала. Конечно, не ей решать, ее никто и не спросит. Тем не менее, она была уверена: так больному было бы лучше. Другое дело, что, насколько она была в курсе, никто к нему особо и не рвался. Кроме сына, взрослого худого парня, которого она встречала несколько раз, никто.

Лев Евгеньевич действительно ждал. Увидев ее, он весь вскинулся ей навстречу, протянул руку.

– Тамарочка! Где же вы пропадаете? Вы мне очень нужны!

– Что случилось, Лев Евгеньевич? – спросила она. Приблизившись, поправила ему одеяло. – Болит? Хотите, чтоб я поставила вам укол?

– Лучше, посидите со мной. Когда вы рядом, я не чувствую никакой боли, она пропадает. Правда! Не говорю уже о том, что мне просто приятно и радостно вас видеть. Побудьте со мной, прошу вас!

Голос его звучал приглушенно, немного невнятно, шелестел, как ветер в тростнике, приходилось прислушиваться, чтобы разобрать все слова. Но у Тамары был хороший слух.

Фамилия у Льва Евгеньевича была Перегожин, и ей он никак не соответствовал, то есть абсолютно. Пригожим, что звучало в фамилии, он не был, и не только из-за болезни. Болезнь, как ни странно, наоборот, придала его образу некоторую духовную возвышенность и мягкость, что ли. Ну, конечно, болезнь размягчит кого угодно.

Нет, дело в другом. Был Лев Евгеньевич совершенно лыс. Его желтый, с крутым куполом череп, какие рисуют пришельцам, лежал на подушке, как экзотический овощ. Огромные глаза даже в сумраке комнаты горели темным упорным огнем. Насколько Тамара успела его узнать, упорства ему и по жизни было не занимать. Но вот теперь глаза его казались просто огромными, и придавали ему вид вполне неземной. Инопланетянин, подумала медсестра. Существо. Контакт третьего уровня.

Про свойственное характеру Перегожина упорство говорила и резко выдающаяся вперед нижняя челюсть. Мезиальный прикус, наверное. При таком строении его лица казалось, что он все время глядит исподлобья. Первая мысль была, что он человек подозрительный и жесткий. Но Тамара видела и как он умеет улыбаться. Казалось странным, но улыбка его была чрезвычайно доброй и обезоруживающей. Наверное, потому, что всегда неожиданной. Поэтому, он то был похож на бульдога, то на рыбку гуппи, но с умными глазами.

Вот и сейчас он улыбался ей, немного горько, но тем не менее. Как можно отказать просьбе, произнесенной с такой улыбкой? Я сестра печали, оценила Тамара свою роль.

– Конечно, я посижу с вами, – сказала она. Увидела, как потеплели и оттаяли глаза Льва Евгеньевича. Она придвинула стул и села, сжав колени и убрав ноги под себя. Взяла его руку, сухую и, показалось, невесомую, будто выточенную из бальзы. Почувствовав, как он глубоко и неровно дышит, она положила ему правую ладонь на грудь, успокаивая. – А вы постарайтесь уснуть, – попросила она.

– Лучше поговорите со мной, – не согласился он. – Мне спать совсем не хочется. Да и грех это, проспать последние часы жизни. Расскажите что-нибудь. О себе, например.

– С такими мыслями вы точно не выздоровеете. Гоните их прочь!

– Я гоню, гоню, все нормально. Но я реалист. И все-таки, расскажите о себе. Мне хочется узнать о вас больше.

– О себе... – Тамара задумалась. Что она может поведать о себе этому незнакомому, в сущности, человеку? Что может его заинтересовать? Тем более, теперь, когда... Она резко оборвала себя. Вот не надо таких мыслей! Человек, пока жив, всегда имеет шанс остаться. Пусть еще на день, или на год. Надо только помочь ему задержаться. Хотя бы эмоционально. Любая поддержка важна. – Не понимаю, зачем вам. Что вы хотите узнать обо мне? – спросила она.

Лев Евгеньевич улыбнулся – той самой своей, обезоруживающей улыбкой.

– Я хотел бы узнать про вас все. Но всего вы мне о себе не расскажете, верно? И будете правы: не следует быть излишне доверчивой. Хотя мне можете доверять всецело. Правда, я не шучу такими вещами.

– Вот как? – удивилась Тамара.

– Да. Для начала, расскажите мне о том, почему и как вы пришли в медицину?

– Странный вопрос. Почему? Наверное, почувствовала призвание. Как? Как и все, закончила медучилище.

– Наверное, все же было не так гладко и просто, как вы рассказываете. Я, почему так говорю? Вы удивитесь, но лет... Да, года уже четыре, наверное, назад пришлось мне быть в одном городе. В командировке, так скажем. Далеко отсюда, на западе. Там мне довелось посетить один концерт. Я, знаете, охотно хаживал, когда была возможность, на всякие концерты, театральные постановки, и так далее. Только цирк никогда не любил. Так вот, в том концерте, сборном, по поводу какой-то даты, меня поразила одна певица своим удивительно красивым голосом. У нее было просто обворожительное низкое контральто. А я, знаете, поклонник такого типа женских голосов. Но голос той женщины на том концерте звучал необыкновенно, проникновенно и завораживающе. Я был поражен, честно признаюсь, и сражен. Да, да, сражен необыкновенной глубиной и чувственностью ее пения. Мне казалось, она заглянула в мою душу и поет по нотам, которые там прочитала. Да, она пела по нотам моей души. Мне следовало познакомиться с ней сразу же после концерта, но я был слишком взволнован, и растроган, чтобы соображать трезво. Да и обстоятельства немного неудачно складывались, пришлось срочно менять локацию. Потом, когда снова изменились обстоятельства, я понял, что мне нужно делать, и я предпринял эти действия, – а для этого, к стыду моему, мне понадобилось несколько месяцев – певицу я уже нигде не нашел. Ни в том городе, ни где-то еще. Она исчезла.

– Странная история. Но зачем вы рассказываете ее мне?

– Ведь это вы – та певица? Вы, ведь, правда? Я узнал вас, ваше лицо, я узнал ваш голос. Он звучит так же завораживающе, как и тогда, хоть вы и не поете. И действует на меня, как бальзам.

Тамара молчала. Что она могла сказать? Отказываться? А смысл? Ну, узнал, и что? Что это могло изменить в ее жизни? И все же она чувствовала: перемены будут. Они грядут. Что же делать?

– Вы не опасайтесь меня, – попросил Перегожин. – Я всегда на вашей стороне, и я вас не выдам, никому, ни при каких обстоятельствах.

– Я больше не пою, – сказала она тихо. Прозвучало немного угрожающе, как ей показалось, хотя она ничего такого не имела в виду и не хотела. Лев Евгеньевич все равно ничего такого не заметил.

– Почему? – поинтересовался он.

– Долго рассказывать. – Она вздохнула, и вдруг, неожиданно для себя, начала рассказывать. – Вообще-то, изначально я занималась как раз медициной, училась в училище медицинском, о чем вам и говорила. Но потом пришла к пению. Обнаружилось, что у меня есть голос, и весьма недурно, как говорили, получается петь романсы. Там странная история вышла. В общем, меня пригласили в филармонию, и я согласилась. Тогда мне это нравилось. Я чувствовала себя нужной. Нет, и в медицине я была нужна, но на сцене, мне показалось, была лучше возможность для самовыражения. Понимаете? Всегда живой отклик. Да и кто из девушек не мечтал о таком? О сцене? Наверное, все. Особенно те, у кого имеются какие-то способности. Вот и я тоже. Но потом, как вы говорите, обстоятельства изменились, личного характера, мне пришлось уйти со сцены, и вернуться обратно в медицину. Это было не трудно, базовое образование позволяло.

– Очень, очень печально! Я считаю, это огромная потеря для всех. И особенно для тех, кто имел счастье наслаждаться вашим пением. А таких, уверен, немало, не один я. Но почему?

– Почему? Это отдельная история. Ее я как-нибудь в другой раз расскажу, ладно? Вы, я смотрю, устали...

– Нет-нет! Нисколько не устал! Да и не во мне дело...

– Не спорьте, я же вижу. Ну, хорошо. Знаете что? Я вам тихонечко напою, а вы постарайтесь уснуть. Только, не выдавайте меня, ладно? Моим коллегам. Мне это совсем ни к чему.

– Что вы, что вы! Я – могила!

– Никакая вы не могила! Не говорите таких вещей! Просто не выдавайте, и все.

– Хорошо. Пожалуйста...

Тамара прикрыла глаза, сосредотачиваясь. Она пыталась уловить отклик того, что звучало в ее душе. Ведь, когда не по требованию, не на заказ, поют именно то, что уже звучит, поется, на что душа настроена. И, едва она прислушалась, неведомо откуда, из каких глубин потянуло холодом, где-то там зашевелилась настоящая вьюга, выдувая на поверхность сознания слова. Странно, она еще никогда не пела этой песни сама, ни в концертах, ни даже для себя. И слышала-то ее всего раз или два – от Веры. Вера сочинила ее буквально на днях, специально для нее, и, как она говорила – про нее. Тут Тамара могла бы поспорить, но не сильно рьяно, потому что песня была удивительно созвучна ей, и потому ей нравилась. И все же, она даже не предполагала, что запомнила слова. Но вот же, оказывается, все запомнила. Странно это, ой, странно!

Невероятно красивая, невозможно тоскливая мелодия, будто сочиненная и напетая настоящей зимней поземкой, полилась из самого средоточия ее естества. Из сердца? Души? Неужели там так холодно и тоскливо?

«За белою рекой дома стоят в снегу,

там юноша живет на дальнем берегу,

я знаю, что давно уж он меня не ждет,

и между ним и мной

метель, метель метет...»

– Это вы о себе поете? – спросил Лев Евгеньевич, когда она, припоминая слова, прервалась после первого куплета.

– Почему вы так решили? Вовсе нет. Песня о юноше…

– Да, да, и все же, у меня такое чувство, – не согласился с ней Перегожин, – что за дальней рекой девушка, и это вы. Я как бы смотрю с этой стороны реки и вижу вас там.

– Слова я, конечно, переиначила. Там в тексте – за белою рекой.

– За белою и далекой рекой. Та девушка, лирический герой, конечно – вы и есть. А молодой человек – тот самый, из-за которого вы вернулись в медицину. Что-то случилось между вами, и вы расстались. Я прав?

– Вы очень проницательны.

– Знаете, у меня такое чувство, будто я уже слышал эту песню когда-то, очень давно. Не помню... Ее, мне кажется, исполнял какой-то ансамбль, где был солист с удивительным, высоким и невероятно чистым голосом. Как легко бывает вообразить себе несуществующие вещи и небывалые обстоятельства.

– Эту песню сочинила моя тетя, совсем недавно, поэтому вы не могли ее слышать. Она еще нигде не исполнялась.

– Вот как! Она у вас композитор? Ваша тетя?

– По совместительству. Пишет песни в свободное от основной работы время, и сама же их исполняет под гитару. И у нее замечательно получается, можете мне поверить.

– Верю. Вам верю.

– Вот. Это, если можно так выразиться, ее хобби. Но я думаю, что – судьба.

– Значит, пение, и вообще творчество, это у вас семейное?

– Можно и так сказать. Конечно, с натяжкой.

– Я все вспоминаю вас на сцене, в том давнем концерте, на котором мне посчастливилось вас увидеть. Воображение разыгралось, и память. Вы были прекрасны, восхитительны!

– Спасибо, честно говоря, не ожидала встретить своего поклонника здесь, в больнице города В*. Но в жизни чего только не случается! Приятно конечно, что сказать. Только успокойтесь, а то что-то вы разволновались. Договорились? Хорошо. Теперь закройте глаза, а я напою еще один куплет. В нем, в отличие от первого, присутствует надежда.

– Нам всем нужна надежда, – кивнул Лев Евгеньевич. Он произнес это совсем тихо, и вздохнул, как в последний раз, и смежил глаза.

Тамара запела, и опять приоткрылись ледяные просторы песни, вновь задышало холодом с заснеженных речных берегов. Но в небе там уже светила, отражаясь в окне, звезда, та, что никогда не меркнет, и она действительно дарила надежду.

Светлая, светлая грусть.

Равнина печали.

Под низкой круглой луной лежали залитые серебряным светом бесконечные волнистые и пустые пространства. Пейзаж, до предела наполненный удивительной, необъяснимой магией, он буквально завораживал, не отпускал. Какая сила воображения! – удивлялась Тамара неожиданно проявившемуся своему свойству. Она вдруг ощутила себя там, среди тех снегов. Ей сделалось так холодно, что руки ее и плечи покрылись пупырышками, и даже соски, наконечники груди, как будто заледенели, как сосульки. Бр-р-р! Не замерзнуть бы тут!

Кончив петь, Тамара какое-то время сидела с закрытыми глазами, пока последние отголоски мелодии не рассыпались звонкими ледышками, не затихли в ее душе, пока не растворился и не пропал в неведомой дали весь тоскливый зимний ландшафт. А когда она открыла глаза и взглянула на Льва Евгеньевича, оказалось, что пациент уснул. Она по привычке вздрогнула, заволновалась, а все ли с ним в порядке, и сон ли это? Но быстро успокоилась: человек был еще здесь. Может быть, завтра утром, – обвалилось горкой снега предположение. Нет, оборвала она себя, лучше не думать об этом! Нельзя!

Перегожин дышал через рот, оттопырив нижнюю губу. Дышал очень тихо, но размеренно, вообще был похож на затухающий хронометр, в котором кончается завод. Он лежал, уронив голову набок, и Тамара не стала его беспокоить. Руку его оставила у себя, отпустить не решилась. А то мало ли, проснется еще. Прямо, дитя малое. Дитя... Все мы дети перед лицом неодолимой силы...

Облегчать страдания моя работа, подумала она. И немного застеснялась того, что так подумала, потому что звучало несколько пафосно... Хотя по сути все же было верно.

Она и сама закрыла глаза, и, прислушиваясь к дыханию Льва Евгеньевича, настроилась на его ритм. Скорей, невольно, чем намеренно. Так получилось. Камертоны всегда неведомым образом синхронизируются друг с другом. Странно, она будто чувствовала, что происходит в его груди. Да нет, не будто, действительно чувствовала.

Черный бесформенный сгусток, фантом болезни, пожирал его внутренности. Дожирал уже. Эта мерзость была похожа на гиену над трупом. Она нагибалась, отрывала куски плоти, потом поднимала голову и, роняя ошметки, скалилась в ее сторону. Ее следовало каким-то образом убрать оттуда, изгнать как-то.

Все было так реально, и она испугалась, что зверь уже здесь, в комнате, и сейчас кинется на нее. Она быстро огляделась, но нет, в палате все было как прежде, тихо и сумрачно. Значит, он там, в другой реальности. Там и придется вступить с ним в схватку.

В схватку? Ты серьезно? Как? Все происходит на самом деле? Не привиделось ей? Не придумалось? Ну-ка...

Зверь забесновался, почуяв непосредственное ее к себе внимание. А когда она едва наклонилась к нему, чтобы лучше разглядеть и познать, он бросился на нее. В последний момент ей удалось схватить его за горло.

Ей больно, ей трудно, ей плохо. Но, странное дело, и у зверя как будто не хватает сил против нее. Она сможет, она сильней.

С большим трудом ей удалось затолкать зверя в клетку.

Клетка? Что еще за клетка? Откуда она появилась?

А клеточку соорудила она сама. Неожиданно, но своевременно. И ведь никто ее этому не учил. Странно. Клетка, как оказалось, в этом деле главное и первейшее приспособление. Ее следует приготавливать заранее. Да, но это дело такое, надо знать точно, когда, чтоб не слишком рано, чтоб не остаться без сил. На клеточку уходит много энергии. Слишком много.

Больной уснул, наконец, уснул по-настоящему. А то ведь все противился сну, сопротивлялся, боялся, что едва уснет, так сразу и умрет. Ну, теперь-то ему бояться нечего.

Тамара совсем обессилела. Последним движением ей удалось столкнуть клетку со зверем в пропасть, которая, как оказалось, всегда рядом, всегда о левую руку. Там, в бездне, что-то ухнуло, заклокотало. Еще ей почудился там чей-то хохот. Она стряхнула с ладоней неприятные ощущения, смыслы нечистоты, и лишь тогда вернулась к реальности.

Почему я все еще здесь? – подумала. Сколько времени прошло?

Перегожин спал, не просыпался. Дыхание его стало ровным, наполненным и влажным, щеки, показалось ей, порозовели. Немного, чуть-чуть. Слоновья кость, тронутая краской заката. Или все-таки восхода?

Хорошо, подумала она, хорошо.

На самом деле, хорошего было мало. В глазах стоял густой туман и плавали круги, ее тошнило, как при сильном токсикозе, которого, к слову, ей испытать еще не приходилось. Она поняла, оформив понятие словами, что переступила через некоторую черту, которую переступать не следовало. Наверное. Однако сожалеть теперь поздно, подумала, обратного пути уже нет. Голова кружилась, но она все равно встала. С трудом вышла в коридор, и вот тогда пол качнулся под ней, вздыбился и выскользнул из-под ног.

– Что же ты, Голованова, совсем себя не бережешь? – спросил ее дежурный врач Станислав Павлович Апокоясов-Ширшов, когда она, придя в себя, открыла глаза. Она сразу попыталась было встать, но он ее остановил: – Лежи, лежи! Отдыхай пока! Мы тут сами, без тебя, справимся.

Тамара, оглядевшись, с удивлением обнаружила, что лежит на кушетке, в ординаторской.

– Как я здесь оказалась?

– Ну, как? По воздуху. Мы с девочками тебя сюда перенесли. Из коридора, где ты грохнулась на пол. – Склонившись над ней, Станислав Павлович заглянул ей в глаза, внимательно, поблескивая очками, постарался поймать ее взгляд. Она слабо улыбнулась ему навстречу.

– Что случилось? – спросил пытливо доктор.

– Голова... закружилась. А Лев Евгеньевич? Он как?

– Жив, жив пока твой Лев Евгеньевич. Слушай, девушка, ты все-таки как-то более спокойно все воспринимай, ладно? Научись отстраняться от чужих болезней. От того же Льва Евгеньевича, и от других больных, а их будет много еще, с твоей-то профессией. Надо держать дистанцию. Обозначить для себя раз и навсегда: здесь ты, а там все остальное, и ничто тебя не касается. Это необходимо, уразумей, пока не поздно. А то надолго тебя не хватит, поверь. – Он помолчал, глядя на нее в раздумье, потом покачал головой и добавил. – Почему-то мне казалось, что это тебе объяснять не надо.

Отстраняться? Странно, что он так говорит, подумала Тамара. Это когда ей только-только удалось немного приблизиться. К чему, вот только? Об этом стоило поразмышлять.

Глава 2. Тихая, тихая гавань

Вообще-то, она – тетя Вера. Потому что тетя, родная.

Но, чтобы так называть ее, не было и речи. Она запретила сразу, строго-настрого. Вера! И все. И никаких!

Вера была младшей сестрой ее матери, сильно младшей. Поздний ребенок, самый любимый. С Тамарой до последнего времени они мало общались, и редко встречались, все потому, что тетушка жила отдельно и вдалеке от прочей родни. Строила личную жизнь, как говорили. Строила с переменным успехом, чаще без него вовсе.

Теперь она жила одна с сыном Никиткой, парнем десяти лет от роду, и кто был его отцом, Тамара так и не поняла. И где он теперь пребывал, кстати, тоже, потому что эту страницу своей жизни Вера освещала весьма уклончиво и неохотно.

– Зато у меня есть Никита! – говорила она с вызовом, словно кто-то ее в чем-то укорял. А, может, и укорял кто, потому Вера всегда была в обороне. – И эта квартира! И работа! И голова на плечах! И пара прекрасных, вполне еще упругих сисек там, где им положено быть! Так что, не пропаду!

Но это был не полный перечень того, чем обладала Вера.

Еще у нее была гитара, на которой она замечательно играла. Еще Вера сочиняла отличные песни, которые исполняла, аккомпанируя себе сама, исполняла вполне хорошо поставленным голосом. Не таким сильным и красивым, как у Тамары, но, поверьте, весьма недурным. За плечами у Веры была музыкальная школа, где она никогда не пасла задних, так что все, что она в музыкальном плане делала, она делала на достаточно высоком профессиональном уровне. Тем более что способности ее были весьма высоки и перекрывали неизбежные недостатки образования.

Она писала стихи, и сочиняла к ним музыку. Бардовский вариант, автор-исполнитель, довольно известный в городе В*. В определенных кругах, конечно.

Веру охотно приглашали выступать в клубах и на различных мероприятиях, иногда ей удавалось организовать и сольные концерты. Помимо удовольствия от выступления перед публикой, музыкальная ее деятельность приносила ей и кое-какой доход. Небольшой, но все же. Для матери-одиночки любой заработок не был лишним.

Кстати, в основной своей жизни, в официальной ее части, Вера работала бухгалтером на железной дороге, так что деньги считать умела. Другое дело, что в руки к ней они шли не слишком охотно.

Тамару она встретила и приняла, как родную. И не только потому, что любила ее, что, конечно, было правдой. Но она также знала про певческую карьеру Тамары, следила за ней внимательно, когда та развивалась, и гордилась ей. А теперь, чего греха таить, рассчитывала с ее помощью подняться на более высокий уровень в иерархии.

А почему нет? – резонно спрашивала она себя.

Из всей довольно многочисленной родни только у нее и у Тамары обнаружились сверхординарные музыкальные способности, так что сам Бог велел им держаться вместе и поддерживать друг друга.

Немного смущал и напрягал Веру тот факт, что Тамара с какой-то блажи забросила пение и отказывалась даже обсуждать возможность возвращения на сцену. Но тут у Веры был план, и надежда. Недавно она написала песню. Хорошую. Специально для Тамары, и уж точно под впечатлением от ее истории. Любовь, такая штука грустная – ой! Сплошная печаль и слезы. Песня написалась на удивление, выше ее обычного уровня, – может, Тамарочкины переживания добавили ей высоты. Тамарочке песня понравилась, и она согласилась – все-таки согласилась! – как-нибудь спеть ее с ней вместе на концерте. Ну, типа премьеру такую песни устроить. И прекрасно! Теперь главное, чтобы их с Тамарочкой дуэт услышали нужные люди. Ну, об этом уж она сама позаботится.

Ну, и, естественно, магия сцены! Нельзя забывать про нее. Глядишь, зацепит Тамарочку, проймет, и станет она понемногу возвращаться к жизни. Да. Но все это пока только планы, которые еще предстоит воплотить в жизнь. Ну, торопиться не будем, прикидывала Вера, пойдем шаг за шагом. Главное, двигаться к намеченной цели, не останавливаясь.

Тамаре она хотела добра, вот. Такого, как его понимала. И, кстати, такого же, какого желала себе. Так что, ничего плохого не будет в том, что они помогут друг другу стать счастливыми.

Счастье, оно как большой белый корабль, давно усвоила положение вещей Вера, плывущий по синему морю. Причем, он проплывает где-то вдалеке, на горизонте, а ты стоишь на маленьком островке, часто необитаемом, смотришь на него и, подпрыгивая, машешь ему вслед. Фокус в том, что надо подпрыгивать как можно выше и размахивать руками без устали. Сиськи при таких прыжках тоже в помощь, потому как очень эффектно выглядят, думала она. Именно для этой цели, чтоб обращали внимание на себя и на фигуру в целом, они нам даны.

Если делать все правильно, весьма вероятно, что на корабле тебя заметят. А вот когда заметят, обязательно повернут в твою сторону и заберут с острова. Так все устроено, такова жизнь. Счастью не жалко взять тебя на содержание, то есть, на палубу, но оно должно тебя для этого увидеть, различить среди мельтешения волн. А это непросто, даже для счастья, тем более что таких активных сисек, желающих погрузиться на пароход с надписью «Счастье» на борту, миллионы. Значит, остается одно: подпрыгивать выше и махать руками без устали. И еще хорошо петь, погромче.

Так описывала племяннице свое видение жизни и планы на ближайшее будущее Вера. Тамара с ней не спорила. Она понимала, что тетушка, в общем, права, только правда эта немного холодила ей душу. Тамаре для счастья был нужен ее Сереженька, но чтобы его вернуть, она знала, подпрыгивание на месте и размахивание руками не поможет. И даже пение. И даже сиськи. Слово то какое! Пошлое.

Вообще-то, к пошлости Тамара относилась не очень. Вовсе не относилась, никак, не любила, если честно. Но Веру не осуждала. Да и как ее осуждать? За что? Баба в одиночку сына поднимает, не мудрено, что в чем-то приходится искать опору. Пусть мнимую, но и такая, как ни странно, иногда помогает. Вера и по матушке могла, при необходимости. В ситуации. А ситуации случались разные. Это жизнь, а в жизни главное сразу отбиться, чтоб не поглотило, все остальное уже потом. Мораль это все-таки надстройка, базис в грязи и в болоте. Тамара, кстати, тоже умела, по матушке, если что. Умела, но не могла. Давно не доводилась, не прибегала, жизнь щадила, не вынуждала. И, слава Богу! И не надо! И совсем не хотелось. А Вера – пусть! Если ей надо и помогает. Тем более что это все внешнее. Тем более, а как по-другому сиськи назвать? Грудь, что ли? Нет, грудь это одно, а сиськи совсем другое. Грудь вздымается, сиськи трясутся – иначе и не сказать. Сиськи, они и есть, сиськи.

Ой, Господи! Договорилась... Кошмар какой-то.

– Наконец-то! – встретила ее Вера на пороге нетерпеливым возгласом. – Давай, проходи скорей! Где ты пропадала так долго? Мне уже бежать пора. Опаздываю! – Вера действительно была одета к выходу. Гитара в чехле, в ожидании выхода, стояла в прихожей, прислоненная к стене.

– Ну, извини, раньше никак не получилось, – ответила Тамара с легкой обидой в голосе. – Я, все-таки, после смены.

– А вы разве не по утрам меняетесь? – не отпускала тетя.

– Да, но...

– Говорила тебе: живи у меня! И проблем бы не было! И лучше было бы! И деньги в семье оставались.

– Вера, я же тебе объяснила: мне нужно личное пространство. Необходимо. Место, где я могу побыть одна. Я без этого существовать не умею. Задыхаюсь. Мне казалось, мы с тобой обо всем договорились...

– Договорились, договорились... Это я так, ворчу, потому что не люблю опаздывать. Мне, кстати, личное пространство тоже нужно, и довольно много. Вон, Никитка знает. Я как начинаю свое пространство расчищать и отвоевывать, ему приходится под стол залезать. Правда, сын? Ну, не смотри так на меня, шучу я, шучу! А с тобой мы вполне могли бы ужиться вместе. Вполне. Отлично бы ужились!

– Нет.

– Ладно, замнем пока, для ясности.

Вот так она всегда. Говорит – замнем, но от своего ведь не отступается. Ну и правильно! За свое надо держаться. Ей, кстати, тоже не помешает.

Вообще, говоря о своей квартире, Вера немного лукавила. Потому что никакая это была не квартира, а целый дом. Небольшой, но добротный, весьма почтенного возраста, симпатичный особнячок из красного кирпича. Недвижимость досталась ей в наследство от родственников, довольно дальних. Однажды Тамара подумала вдруг, что ведь и ее мать могла оказаться владелицей этого дома, поскольку была старшей из сестер – если бы к тому времени уже не вышла замуж за будущего генерала Эдика Голованова, и не укатила бы за своей звездой в один из дальних гарнизонов. Так что, все случилось, как случилось, и, слава Богу, что так. Что у Веры была своя крепость и основа жизни, и что, невзирая на два скоротечных брака, ей хватило ума и удачи оставить особняк в своем полном распоряжении и единоличном владении.

В фундаментальных вещах Вера была незыблема, непоколебима и дальновидна, и это спасало ее от больших бед.

Дом располагался в том месте Магистратской улицы, где от нее, спускаясь к реке, отпочковывалась улица Урушалимка. Вообще, весь тот район, от Магистратской и вниз до самого берега реки, издревле назывался Урушалимкой. Когда-то здесь не было этой широкой улицы, а была лишь мешанина построенных кое-как и как попало домов, домишек и халуп, флигелей, пристроек и сараев. А теперь вот была еще улица с таким названием, и где-то на ней находился дом, на втором этаже которого за весьма символическую плату Тамара снимала квартиру. Собственно, весь этаж был в ее распоряжении, потому что его эта крошечная квартира в две комнаты с кухонькой и ванной и составляла, а больше на этаже не было ничего. Деревянная лестница на второй этаж была внешней, в два пролета, а заканчивалась она наверху похожей на скворечник застекленной будкой, вполне себе справлявшейся с ролью прихожей.

Квартирку помогла найти ей Вера, жилье Тамару вполне устраивало. А если принять во внимание прекрасный вид из окон на плоские преимущественно крыши, плавно спускавшиеся в долину, на широкую реку и туманные дали за ней, в которых угадывались силуэты новостроек на левом берегу, то можно было утверждать, что квартира ей очень даже нравилась.

Тихая, тихая гавань – на берегу безымянной реки.

Так ей представлялось.

Ей очень легко было представить, какая это тихая и безымянная река.

Опять же, жила она здесь совершенно одна, хозяева ее не беспокоили, да и вовсе не появлялись, общаясь с квартиранткой через знакомых Веры из-за границы, из города, что характерно, Урушалима. Вообще говоря, многие жители Урушалимки, с тех пор, как Тамара была в городе В* в последний раз, переселились в тот, дальний, настоящий Урушалим. Земля обетованная всегда где-то там, за горизонтом, потому что – мечта. К мечте стремимся, ее не трогаем грязными руками, а только чистыми помыслами. Да.

В принципе, жилплощадь можно было выкупить у владельцев, за вполне разумную цену, и это даже обговаривалось, однако пока Тамара по жизни не готова была обрастать утяжелениями и якорями в виде какой-то недвижимости. Она все же надеялась, и даже была уверена, что все в ее жизни еще возможно, а, значит, она должна быть готова по первому знаку подняться и нестись туда, куда укажет судьба.

А судьба у нее одна – Сереженька.

Его она ждала.

Кстати, на Магистратской, ближе к городскому парку, который улица охватывала широким полукольцом, как парень обнимает за талию девицу, находилась и больница, куда устроилась Тамара. Так что, все было рядом, и работа, и дом, и родня, в шаговой доступности, было удобно и вполне ее устраивало. А что немного припозднилась... Ну, с кем не бывает? Девушка задумалась, замечталась – обычное дело! Расслабилась немного. Вот на работу Тамара не опаздывала никогда, такого греха за ней не водилось.

Особняк Веры главным фасадом стоял прямо на тротуаре, серая река асфальта облизывала гранитное, в три ступени, крыльцо. И никакого, даже малюсенького палисадника возле дома не было. Когда-то, может, он и был, но теперь от него и следа не осталось, и даже намека на след. Асфальтовые разливы затопили все вокруг.

Архитектурным обликом дом кардинально отличался от одно- и двухэтажной застройки Урушалимки. Он взирал на нее своими вытянутыми полукруглыми окнами свысока и в несколько надменном недоумении, мол, как вообще такое чудо могло появиться на свет божий? Ничего общего, ничего подобного! Дом больше походил на те монастырские строения, которые уцелели в городе В* по другую сторону холма, который он оседлал и обживал изначально. Но там было одно, а здесь другое. Здесь была Урушалимка.

Особнячок утверждался на высоком цоколе, что предполагало наличие обширного подвала. И он таки имелся. Окна благодаря цоколю возносились над тротуаром весьма высоко, так что без приставной лестницы заглянуть в них с улицы было нереально. К тому же, все они, сколько их в доме насчитывалось, были забраны старинными коваными решетками, поэтому жить здесь вдвоем лишь с недорослем Никитой Вера не опасалась.

Вот такой, если вкратце, сеттинг. Такая локация.

Прихожая находилась ниже уровня полов во всем остальном доме, и разговор Веры с Тамарой происходил там – и на тех трех ступенях, которые нужно было преодолеть, чтобы попасть в комнаты.

– Я так волнуюсь! – говорила Вера. – Выступление очень важно для меня! Ну, ты знаешь, кто там будет, я говорила. Ведь специально придет, на меня посмотреть.

– Как только сядешь в такси, волнение сразу пройдет, право, – успокаивала ее Тамара. – Ты заказала такси?

– Конечно! Заказала. Не пешком же идти в Дом офицеров. Уже должно было приехать. Я, почему и бешусь!

– Не бесись. И не волнуйся! Выступление пройдет успешно, как и всегда. Я просто уверена. Офицеры будут в восторге.

– Ой, офицеры! Скажешь тоже! Где они, офицеры? Последний Таисии достался. Там будут другие молодцы, но все они, как на зло, штатские.

Таисия – это мать Тамары. Тамара на миг подумала, а не было ли в тот момент соперничества между сестрами? Интересно, интересно... Хотя, вряд ли, Вера все-таки моложе намного... Впрочем…

– Не переживай, найдется и для тебя кто-нибудь, – утешила тетку племянница. – Выглядишь ты сегодня на все сто. Просто королева!

– Ты же знаешь, меня кто-нибудь не устраивает. Ой!

Они вошли в комнату. Никитка, сидя у окна в кресле, читал книгу. Книгу! В десять лет! Тамара была восхищена братцем. Нет, так-то он был нормальный ребенок, и в футбол любил поиграть, и на речку с мальчишками смотаться. Но и читал запоем, обычные бумажные книги, которых в доме была целая библиотека. Не вполне детские книги, но ведь и мальчишка в десять лет уже почти мужчина.

– Привет!

Никитка поднял белобрысую вихрастую голову и молча помахал ей рукой. Ему нравилась Тамара, он гордился, что у него объявилась такая классная сестра, хоть и двоюродная. Но вести себя с ней он старался сдержанно, по-мужски, без этих лишних нежностей. Он и маме особых вольностей не позволял, знал уже, что женщины любят строгость.

Снаружи, из-за окон, донесся звук автомобильного клаксона.

– Такси! – угадала Тамара. – Видишь, как хорошо. Ты готова?

– Ой! – вместо ответа снова вскрикнула Вера и схватилась рукой за живот. Она вдруг как-то посерела лицом, согнулась и, не отпуская руки, сжав колени, присела. – Ой, что-то мне нехорошо!

– Желудок? Съела что-то? Что ты ела? – с тревогой в голосе стала допытываться Тамара.

– Нет, это женские дела... Ой!

Никита отложил книгу и внимательно, и очень обеспокоенно, смотрел на мать, готовый по первому требованию броситься выполнять ее поручение. Видимо, такое с матерью случалось не в первый раз.

Внизу позвонили.

– Посиди пока, – сказала Тамара, подведя Веру к креслу. Она спустилась в прихожую и открыла дверь. На пороге стоял мужчина. Кепка и усы бросились в глаза прежде всего. А также нос над усами.

– Такси заказывали? – спросил он с легким восточным акцентом. – Подано! Можем поехать.

– Подождите десять минут, ладно? – попросила его Тамара. – Непредвиденная задержка. Нет-нет, не волнуйтесь, отказа не будет.

– Да, пожалуйста, – пожал плечами водитель. – Как красавица пожелает. Счетчик включен, если что.

Тамара вернулась назад, в залу, как называла главную комнату Вера.

– Ну-ка пойдем! – сказала она и помогла тете подняться. Что-то она ей совсем не нравилась. Совсем. Тревожно ей было за нее, просто до темноты в глазах.

В спальне она уложила Веру на кровать.

– Распрямись, – попросила ее она. – Расслабься.

– Не могу! – простонала Вера. – Ты же видишь, как меня скрючило!

– Потихоньку, потихоньку...

Тамара, прижимая Веру руками, помогла ей выпрямиться и лечь на спине ровно. Своей заместила ее руку, там, где она ее прижимала к животу.

– Давно это у тебя? – продолжила допытываться.

– Да так, иногда резанет, – попыталась ускользнуть Вера. – Давно надо было к врачу сходить...

– Почему не пошла?

– Не люблю гинекологов. Ненавижу, когда ковыряются... Там.

– Никто не любит гинекологов, – подтвердила Тамара. – Однако без них не обойтись. К сожалению. Ну-ка! – Она решительно задрала подол Вериного платья и возложила руки на теплую, иссини белую кожу ее живота. Вера вздрогнула. – Какие у тебя трусики! – оценила Тамара.

– Я в полной боевой форме, – вымученно улыбнулась Вера. – Надеялась заставить кое-кого ими повосторгаться.

– Я в восторге.

– Не о тебе речь. Прости.

– Понятно, что не обо мне. Позволь-ка! – она сдвинула призванные восторгать трусики вниз, пальцы коснулись лобка. – О! – обнаружила она отсутствие волос – там. – Очень кстати.

– Ну, зачем ты, – застеснялась Вера. Торопливо принялась объяснять: – Мужчины, в большинстве своем, придурки, и годны лишь для одного употребления. К сожалению, это одно нам крайне важно для здоровья.

– У тебя со здоровьем, вижу, не очень.

– Да, что-то в последнее время разладилось. Думала, само пройдет, но ничего не проходит. Придется все-таки, наверное, сходить к врачу. Главное, чтобы Никитка ничего не узнал. – Тут Вера лукавила. У врача она побывала, однако тот визит ее не обнадежил, наоборот, расстроил. Она попробовала обо всем забыть и жить как прежде, но как прежде уже не получалось.

– Ничто само не проходит, – возразила ей Тамара. – Теперь помолчи, пожалуйста. И не двигайся, я попробую тебе помочь. Надо снять боль. Надеюсь, получится...

Прошел примерно месяц после того случая с Перегожиным. Тогда ей каким-то невероятным образом удалось ему помочь справиться с болезнью. Собственно, она лично так не думала, не возносилась в своих мыслят так высоко, чтобы считать себя или свои действия причиной его выздоровления. Но факт оставался фактом, человек должен был умереть, и других вариантов судьба ему, вроде, не оставила, но неожиданно болезнь его отступила. Вовсе пропала. Неизлечимая болезнь – излечилась. Понимаете? Его лечащий врач, доктор Апокоясов-Ширшов, был в шоке. В изумлении. И другие светила медицинской науки тоже ничего не понимали, потому что объективные показания были одни, а потом они стали совсем другие. Нет, Тамара не считала себя целительницей, ни Боже мой! Но она хорошо помнила свои мысли, чувства и ощущения – тогда, когда держала в ладонях сухую, как крыло дракона, невесомую руку Перегожина.

Лев Евгеньевич, кстати, именно ее считал и называл причиной своего исцеления. Все звал ее в свой ресторан, отметить и, так сказать, воздать должное. Ах, ладно. Пусть думает, что хочет. Теперь же ей надо что-то сделать для Веры. Она не знала, что, но надеялась, что если получилось в тот раз, должно получиться и теперь. И вообще, если можешь что-то сделать – просто сделай это! Рассуждать будешь потом.

Она прикрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. Постепенно фон окружавших ее различных полей совершенно затих, ей показалось, вокруг опустился плотный занавес, наступила тишина и темнота непроглядная. Плюш такой, черный – глаза и уши, точно приборы в футляре. Лишь пальцы ее, лежавшие на плоском животе Веры, сами собой странно вибрировали. Хотя, может, оно и не странно, может, так должно быть – этого Тамара еще не понимала. Но вот, теплый ток пошел, пальцам сделалось горячо – установилась связь с тем, что там, под нежной кожей.

Тамара вздрогнула.

В отличие от того, с чем она столкнулась у Перегожина, зверек в чреве у Веры был маленьким и пушистым. Но оттого не казался ей менее опасным. Со свирепостью, посверкивая злыми глазками, мелкими острыми зубками он рвал все бархатное и нежное – женское. Тамара почувствовала причиняемую зверем боль, почувствовала так, точно он переселился к ней – и задохнулась. И ужаснулась. Потому что боль показалась невыносимой, и как с ней справлялась Вера, было непонятно.

Заметив внимание к себе со стороны Тамары, зверь обратил к ней острую мордочку и оскалился. Зубки блеснули, как бриллиантовые осколки. Ах, ты так! – подумала женщина. А вот я тебя сейчас!

Надо понимать, что все происходило в той области реальности, которую нельзя запечатлеть на фотопленку. Но оттого не было безопасно, вовсе нет.

Тамара протянула к зверю руку, и он кинулся на нее. Но целительница сделала неуловимое круговое движение и схватила тварь за холку – и тут же подняла его перед собой на вытянутой руке. Зверь отчаянно выворачивался и сучил лапами, и лязгал зубами, но ни до чего не мог дотянуться. Но также он не мог уже вернуться к Вере. В следующий раз надо будет позаботиться о перчатках, подумала Тамара. Видимо, она уже решила, или поняла, что следующий раз неизбежно случится. Только вот, насчет перчаток – тут она даже предположить не могла, что в качестве их можно в этой полу воображаемой реальности использовать. Ну да ладно, это дело такое, после что-нибудь придумается. Теперь главное решить, что делать с этим.

Она озирнулась в своем мысленном окоеме, и вскоре заметила, что искала – темную пропасть, из которой, как из могилы, тянуло сыростью и ужасом, над которой клубился мрак. Незамедлительно, махнув рукой, забросила ехидну туда. Зверь взвизгнул, попытался уцепиться за край бездны, но не получилось, он соскользнул туда. Мрак, раздавшись, принял его как родного. Какое-то еще время было слышно, как, царапая, чертят когти по стене пропасти, однако вскоре все стихло. Вот и хорошо, подумала Тамара и открыла глаза.

Ей показалось, что свет в комнате померк, но, скорей всего, потемнело у нее в глазах. Только теперь она почувствовала, что довольно сильно устала. Порозовевшая, покрытая испариной облегчения, Вера с изумлением смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Ой, Тамарка, ты как это сделала? – выдохнула она.

– Да что я такого сделала? Ничего особенного. Немного терапии, обмен энергиями, – вяло отбивалась Тамара.

– Нет-нет, не говори так! Я ведь все понимаю! Я знаю, что это значит. Я, Тамарочка, чувствую себя так, точно заново на свет родилась, будто я снова девочка. Я девушка!

– Ты иди, Вера, иди, а то опоздаешь. Джигит в такси тебя заждался.

– Джигит подождет! А ты, Тамарочка, волшебница. Волшебница, вот ты кто!

– Да ладно тебе! Ты поторапливайся, ведь точно опоздаешь.

– Да-да, конечно, надо бежать. Но я теперь и бежать готова, и что угодно могу, даже летать. И, знаешь, ничего, если после концерта я чуть подзадержусь? Или даже вернусь утром? А ты прямо здесь вот и отдыхай. А? Договорились? Вот и славно! Как говорится, хватит жить кое-как! Будем жить регулярно!

– Ой, все! – махнула ей рукой Тамара. – Не болтай! Беги, беги!

– Лечу уже! Но мы с тобой еще обо всем поговорим! Обязательно.

Вера умчалась, громыхнув напоследок гитарой в дверях. Еще успела крикнуть на ходу: – Никита! Чтобы слушался тут тетю Тамару! Понял! – И все стихло.

Тамара, устало выдохнув, прилегла на кровать – на то самое место, где только что лежала Вера. Она совсем не понимала, что и как делает, не была вполне уверена, что в итоге у нее получается, и получается ли что-то. Надо было все хорошенько обдумать, и, быть может, принять какое-то решение, но именно теперь сил у нее ни на что не было совершенно. Совершенно.

Пришел Никита и осторожно присел рядом.

– Никакая ты мне не тетя, – сообщил он размеренно. – Ты мне сестра.

– Все правильно, я твоя сестра, – согласилась с мальчиком Тамара.

– Мама болеет, да? – спросил он погодя.

– С твоей мамой все будет хорошо, – успокоила его Тамара.

– Все-все?

– Все-все.

– Хорошо бы, – вздохнул Никита. – А то я смотреть не могу, как она мучается.

– Твоя мама больше не будет мучиться, – пообещала Тамара.

– Никогда?

– Никогда.

Никита порывисто лег рядом, прильнул к ее плечу щекой. А еще осторожно погладил ей руку.

– Я тебе верю, – сказал.

– Хорошо, – откликнулась откуда-то издалека, из преддверия сна Тамара. Очень хотелось спать, она чувствовала, как медленно в сон погружается – будто отплывает от берега, лежа на лодочке, по клубящейся туманами глади озера. Все нереально, все искажено. Ни сил, ни желания противиться отплытию у Тамары не было.

– Мама сказала, что надо найти тебе жениха.

– Так и сказала? – отправление чуть затормозилось.

– Да.

– Мне думается, это будет непросто.

– Нет, ничего. Мама сказала, пока у женщины сиськи совсем не обвисли, мужика ей найти не проблема.

Тамара встрепенулась.

– Это твоя мама сказала ТЕБЕ?

– Нет, она разговаривала по телефону, а я услышал. Но я ведь уже большой, я все сам понимаю.

– Да, ты уже большой. Но, знаешь что? Жених у меня уже есть.

– Это понятно. Сиськи у тебя, что надо!

– Это тоже мама сказала?

– Зачем мама? Я сам вижу. У мамы больше, зато у тебя круче. И красивей.

Тамара не нашлась, что ответить. Странный получился разговор с мальчишкой, на грани фола. Надо как-то объяснить Никите, что говорить можно, а чего нельзя. Да и с Верой придется поговорить на эту тему. И не только на эту. Она вздохнула и украдкой коснулась своей груди – та отозвалась тоскливой истомой. Как же долго она ждет прикосновений любимых рук! Как бесконечно долго! И сколько еще ее ожидание продлится? Кто знает! Кто знает...

Глава 3. Никто тебе не рад, дорогая

Каждому суждено пройти свой круг испытаний.

Женщине – ждать, любить, хранить верность.

Мужчине – геройствовать и совершать поступки.

Рано или поздно судьба-разлучница разводит всех, кто еще недавно держался друг за друга, по разным тропам. Влюбленные неожиданно теряют друг друга из виду, ступают на свою дорогу и, по ней следуя, проходят свой круг единолично и автономно, независимо друг от друга. Но на самом деле так только кажется, что изолированно, что совсем уж безотносительно кому-то – это внешнее впечатление, навеваемое чувством и страхом одиночества. Однако есть еще внутреннее измерение, и внутренняя связь. И вот это внутреннее, этот стержень – он главный. Что бы кто ни думал, что бы ни говорил. Не сломаться, не омрачить свою любовь изменой, вот что важно в любой истории испытаний.

Между любимыми всегда существует связь, это Тамара знала точно. Взаимодействие никогда не прерывается, остается и существует постоянно, хотя бы на уровне слабых сил. И вера здесь ни при чем. Лично она чувствовала неизменно, хронически, в каждый конкретный момент времени, в каком состоянии пребывает ее любовь. Главное, что она не исчезла, не прекратилась. Было бы иначе, она почувствовала бы это, но пока было так. А раз так, значит, все зависело от нее – она сама должна была быть сильной, строгой и собранной, быть хранительницей своей любви. Где, в каких мирах пребывал теперь ее Сереженька, не имело значения. Потому что она знала: где бы он ни был, он продолжал любить ее, он хранил ей верность.

Верность – вот сила, на которой держится все, держится мир, и любовь, конечно. Не вера – верность, вера тут ни при чем. В том смысле, что ее вера держалась не на призрачных облаках мечтаний, а на твердом основании чувств. Тома знала, ее жизнь – их жизнь! – протекает под знаком верности. А как иначе? И пока эта сила наполняет их, питает в избытке, ничего с ними не случится. Ничего более страшного, чем смерть.

Но и смерть не страшна, когда жива любовь, это же очевидно.

А когда каждый из них пройдет свою часть пути, изопьет свою часть испытаний, они встретятся, они обязательно встретятся, и все у них сложится и получится.

Хотя, спроси кто у нее, мол, откуда ты знаешь, что и как там происходит с Сергеем? – она не смогла бы ответить конкретно. Знаю, сказала бы, чувствую. Уверена. Потому что он изменился. Стал другим, понимаете? Что было раньше, ушло, изжито им до конца. Ими двоими. Он стал теперь другим человеком, он – другой, никого, кроме нее, для него в целом мире не существует. Ведь если не так, для чего ей жить?

И все же, да, был момент, когда и она покачнулась.

Прошло несколько месяцев после его исчезновения, никто ей ничего не говорил, вообще перестали упоминать Сергея. Даже Сан Саныч стал звонить все реже, а потом и вовсе пропал куда-то. Она поняла, почувствовала, что про Сержа хотят забыть. Значит, на возвращение его никто уже не надеется. Тамара восприняла это как предательство. Ведь если в списках мертвых не значится – значит, жив! Значит, нельзя ослаблять усилий, чтобы вернуть его на Землю.

Ох, как же темно, как беспросветно ей вдруг стало!

Мысль о самоубийстве промелькнула, пронеслась, но она посчитала такой выход для себя слишком легким. Нет, решила она, ты обязана жить. Живи, пока в тебе жива твоя любовь.

А чтобы не расслабляться, чтобы легче переносить душевную смуту, ей надо было найти такое место, где жить нечеловечески трудно. Или, еще лучше, придумать себе занятие, которое забирало бы все ее естество без остатка, не оставляя сил на ненужные мысли и терзания.

Ну вот, она нашла такое занятие. Кажется, нашла.

Мысли и терзания остались при ней, но, странным образом, теперь и они придавали ей силы.

Вообще, странно все это. Будто кто-то присматривает за тобой, наблюдает, и в нужный момент дает тебе то, что тебе больше всего нужно. С ней, во всяком случае, было так. Тут главное понять, заметить, не оттолкнуть руку дающую.

Это целительство... Или что это такое?

Вера сказала ей: – Ты – целительница. Больше: – Ты – волшебница!

Ну, волшебница, вряд ли. А вот с целительством следовало разобраться конкретно. Что это? Как? Действительно у нее есть, проявились какие-то способности, или то были случайные совпадения, которые ввели ее в заблуждение?

Иными словами, действие осуществляла она сам, по собственной воле, или просто поучаствовала присутствием? Что присутствовала, это бесспорно, но, может, кто-то использовал ее таким образом?

Эффект присутствия.

Кто этот кто-то?

Глупая мысль! Даже не хочется к ней возвращаться. Но...

Что тогда? Что дальше?

Тамара все думала, все сомневалась. И вот что, в конце концов, ей придумалось.

Если действительно открылся в ней этот источник силы, способной дать людям исцеление и надежду на новую жизнь, она не имеет права закрывать его от страждущих и нуждающихся. То есть всем, кому можно помочь, она помочь обязана. Это даже не вопрос ее личного желания. Потому что, можешь – помоги.

А она... Что она? Много ли ей самой нужно! На самом деле, ей необходимо только одно: чтобы ее Сереженька был рядом. Она повторяла это раз за разом, как заклинание. Может, то и было заклинание, наверное. И тогда единственной силой, способной воспламенить его, инициировать, сделать действенным и воистину волшебным, была ее любовь. Этот чудодейственный огонек в себе она, во что бы то ни стало, обязана была сберечь.

Сможет ли?

В последнее время она все чаще ощущала себя слабой одинокой женщиной, оказавшейся в легком пальтишке на зимнем, продуваемом всеми ветрами полустанке, да еще с горящей свечой в руках. Как защитить маленькое пламя? Как не замерзнуть самой? О!

Действие порождает противодействие. Она как-то подумала, что ведь бывает и наоборот: противодействие вызывает еще большее действие. Чем неистовей встречный ветер, тем яростней ты прорываешься вперед. Так и с ней. Все, что препятствует ее любви, делает ее сильней. Она будет упорной, будет терпеливой, смелой даже будет. Должна быть. Она будет ждать, сколько потребуется, насколько хватит сил. Пока Сереженька не вернется.

А он обязательно вернется, иначе, зачем ей жить? В возможности самого печального и трагического развития событий она видела огромную несправедливость, потому даже в мыслях ее не допускала.

Кстати, в последнее время она все чаще стала думать, находя мыслям своим подтверждение в происходящих с ней событиях, больших и маленьких, что таки да, судьба ведет ее по определенному, намеченному и предназначенному ей пути. Похоже, что-то она имеет в виду, судьба, строит в отношении нее какие-то планы. Беда в том, что планы эти Тамаре пока неизвестны. Но некоторую неотвратимость, нависшую над ней, она уже ощущала. Могла ли она ей противиться? Кто знает! Во всяком случае, она готова. Она и пытается.

Да вот только, следует ли?

Глупый вопрос! И все же, когда все предрешено, и даже предопределено, иногда можно поддразнить себя такими провокационными мыслями – чтобы испытать еще раз.

Что, испытала? Ну и умница. Бедная ты, Тамара, бедная...

Какая все-таки пропасть между тем, когда говоришь себе: будь сильной! – и тем, чтобы по-настоящему быть ей... Как, собственно, между быть и не быть.

В палату заглянул дежурный врач Апокоясов-Ширшов. Тамара слышала, как он шел по коридору, однако думала, что пройдет мимо. Нет, не прошел, зачем-то она ему понадобилась. Странно.

Станислав Павлович долго вглядывался в сумрак палаты, где возле постели умирающей пожилой женщины сидела Тамара. Заметив ее, наконец, он нетерпеливо махнул рукой:

– Иди сюда!

– Ты что там делала? – спросил ее раздраженно, когда Тамара вышла в коридор.

– Ничего особенного, – ответила Тамара спокойно. – Побыла немного рядом со старушкой. Мне показалось, ей это необходимо.

– Посидела у постели умирающей?

– Кому-то же нужно.

– Не нужно! – возразил доктор резко. Он смотрел на нее необычно жестко, будто поймал на чем-то запретном. Стекла очков бликовали синим цветом – жуть, да и только. – Ну-ка, пошли со мной! – Облизнув губы, Станислав Павлович повернулся и направился в сторону своего кабинета, из раскрытой двери которого в затемненный коридор вываливался прямоугольник света.

Что ему понадобилось? – гадала Тамара, следуя за начальником в кильватере. Спал бы себе... Был он не намного выше ее ростом и, при явном избыточном весе, телом обладал плотным, как у хорошо тренированного бойцового пса. Поговаривали, что ходил доктор в спортзал, в качалку. Ну и ладно, пусть ходит, куда хочет, ей, что за дело?

В отделении не раздавалось ни звука – только шелест их шагов разрезал вязкую больничную тишину. Спали больные, спали врачи и сестры. Боль, кого она мучила, к кому приходила именно по ночам, была унята, купирована, урезонена до утра при помощи таблеток и уколов. И только той старушке уже ничто не могло помочь, никакие снадобья и препараты, потому Тамара и пыталась сама облегчить ее страдания.

Она вошла за Станиславом Павловичем в кабинет. Стандартный вполне – стол у окна, топчан у стены, напротив, у другой, пара шкафов. Еще справа от входа в углу холодильник.

– Закрой дверь! – прямо-таки приказал он ей.

– Зачем? – спросила она настороженно.

– Закрой, я сказал. – Был он жесток, чтоб не сказать, груб.

– Я вас что-то не понимаю.

– Сейчас поймешь.

– Что у вас за тон, Станислав Павлович?

Он не ответил, вернулся к двери и сам ее закрыл. Подумав, замкнул на ключ, который сунул в карман.

– Что все это значит? – спросила Тамара. Она не боялась, не думала, что с ней может случиться что-то плохое, однако в груди тоскливо заныло. Происходило что-то, чего она не понимала, и ситуация складывалась такая, в которой она не желала находиться.

Станислав Павлович сел за стол, боком, перекинул ногу за ногу. Потом, потянувшись, похлопал по покрытому чистой простыней топчану, по его изголовью.

– Садись сюда, Голованова! Говорить будем.

Выдержав паузу, Тамара подошла к топчану и села на его край. Сдвинув колени, расправила на них халат, сверху накрыла ладонями.

Как и другие медсестры, она знала, что во время ночных дежурств доктор Апокоясов-Ширшов спал на топчане совсем не один. Или, верней было бы сказать, не всегда один. Например, на прошлом дежурстве одиночество доктора скрашивала Любушка. Никто ничего не вызнавал специально, никто ни за кем не следил. Просто здесь, в коллективе, как в обычной семье, ничего скрыть было невозможно. Ну и что? – скажете вы. Что такого? Жизнь везде берет свое. Именно, берет. Тамара, к слову, никого не осуждала. И тоже понимала, что количество ночей, предназначенных для любви, в жизни ограничено, пропустишь одну – не вернешь никогда. Бабий век короток, и все такое. Это понятно. Именно поэтому бабоньки-медички в отделении, да и, наверное, во всей больничке, старались не пропустить ни одной. Ну, по мере возможности, конечно. У них даже очередность была установлена, довольно сложная, основанная на предпочтениях и равнодействующей многих лунных календарей, наложенных друг на друга, – кто с кем и за кем. Неофициально, конечно, без вывешивания графика на доске документации. Тамару, как только она поступила на работу, тоже пытались ввести в курс дела и встроить в общий коловорот. Суть дела она, разумеется, поняла, но встраиваться в поток не стала, что называется, отморозилась. И не потому, что была такой ханжой – нет. Просто для нее любовью было лишь то, что связано с ее Сереженькой, что от него исходило. Она знала, каким-то высшим уровнем знания, что хранить ему верность очень важно, что от этого зависит их будущее, будет ли оно у них вообще.

Как смогла, свою жизненную позицию она товаркам объяснила. Надо сказать, что коллеги ее поняли. Некоторые. Другие пожали плечами, покрутили у виска пальцем, назвали святошей – и отстали. Она думала, навсегда, однако, похоже, у доктора Апокоясова-Ширшова возникли к ней дополнительные вопросы.

Станислав Павлович наблюдал за манипуляциями Тамары с халатиком с кислой миной на лице.

– Удивляюсь я тебе, Голованова, – сказал он, наконец, когда она устроилась на топчане вполне.

– Что вас удивляет, Станислав Павлович?

– А то! Ты что же, думала, что никто ничего не замечает, никто ничего не понимает? Нет, Голованова, не так! Некоторые видят и понимают куда более сложные вещи, чем ты себе можешь представить. И куда более сложные, чем ты сама, Голованова. Что касается тебя, так ты вообще вся, как на ладони, со всеми твоими жалкими мыслительными потугами.

– Позвольте, Станислав Павлович! Я вам не давала повода так со мной разговаривать!

– Во-первых, да, не давала. А, во-вторых, повод есть! Повод всегда есть, чтоб ты знала.

– Я решительно вас не понимаю! Что вы имеете в виду?

– Что имею, то и вв... В смысле, я объясню. Я объясню! Но для начала ты сама объясни мне, Голованова, что ты делала возле той старухи?

– Просто сидела рядом с ней. Да вы и сами видели!

– Что сидела, видел. Но я спрашиваю, что ты там делала?

До Тамары вдруг дошло, что доктору что-то известно об ее экспериментах с целительством. Но как? Ведь она никому ничего не говорила, не рассказывала. Даже намеков никаких не делала! Никому, ни единой живой душе! Неужели она, действительно, такая простушка, как говорит, доктор, и все у нее на лице написано? О, какой ужас! Больше всего на свете ей не хотелось попасть в дурацкую, двусмысленную ситуацию! Святоша – ладно, пусть, это терпимо. Но если в больнице к ней прилипнет другое прозвище, например, знахарка, или что-то такое, а вместе с ним и соответствующая слава – все, можно ставить крест на карьере. Хоть она как раз никакой карьеры не строила. Останется одно: уходить из профессии, потому что ни в одной больнице города она больше места себе не найдет. Город-то маленький, не спрятаться в нем, не затеряться. Надо как-то выкручиваться, подумала она.

– Да я, правда, ничего не делала, Станислав Павлович! – принялась оправдываться она. – Бабушка одинокая, очень страдает, к слову, никто ее не навещает, вот я и подумала: посижу с ней рядом. Почему нет? Мне не сложно, а ей, глядишь, и полегче станет. Не физически, так хоть морально. Она же чувствовала мое присутствие, понимаете, хоть и в сознание не приходила. И ей было, по крайней мере, спокойней, я уверена. Что в этом плохого?

– Понятно. Облегчить ее страдания решила? Да ее морфий уже не берет, Голованова! Какое облегчение? Для нее только одно облегчение может быть – эвтаназия! Но это запрещено законом. К сожалению.

– Ну, причем здесь эвтаназия? Как раз наоборот. Да и как вы можете такое говорить, не понимаю!

– Все ты понимаешь, Голованова, все ты понимаешь! Просто вид делаешь, глупышку из себя строишь. Ладно, пусть. Но я тебе озвучу, что ты на самом деле думаешь. О себе и вообще.

– Озвучьте, пожалуйста, очень хочется послушать откровений. Ночь без откровений, считай, прошла даром.

– Ночь, вообще-то, для других дел предназначена. Но ты зря смеешься. Хотя, может, ты надеешься за смешком своим укрыться, так напрасно. Я, говорю тебе, все знаю.

– Что же вы знаете? Говорите уже, не томите. Интересно послушать.

– А то, что после того внезапного – внезапного для всех, надо признать, – исцеления Льва Евгеньевича Перегожина, ты почему-то решила, что это всецело твоя заслуга. Мол, посидела рядом, подержала за руку, молитву прочитала верную и – вуаля! Человек, как новенький. Жив-здоров!

– Послушайте, Станислав Павлович, а почему вы уверены, что этого не может быть? Что это невозможно? А вдруг?

– Не вдруг! Не может быть, потому что не может быть никогда. Слышала такую формулу? Вот, тот самый случай. А ты что, в самом деле? Думаешь? То есть, ты действительно решила, что Лев Евгеньевич твоя заслуга? А теперь думаешь, и бабку с того света вытащить?

– Нет, нет, что вы. Я чисто теоретически.

– Хорошо, если так. Потому что в практическом плане я в отделении ничего такого не допущу.

– Но, все же, почему, Станислав Павлович? Что плохого, если кто-то сможет помогать людям? В индивидуальном порядке. Я не о себе, я вообще говорю. Вы как лечащий врач должны быть заинтересованы, чтобы ваши больные выздоравливали, ведь так? А как они это делают, какая вам разница? Мне кажется, никакой.

– Нет, Голованова, ты не права. Разница существенная. И я, как лечащий врач и практически начальник отделения, не потерплю, чтобы за моей спиной здесь происходило хоть что-то, мне не подвластное.

– И все же я не понимаю. Ведь мы должны приносить людям облегчение. Это как минимум. А как максимум – исцеление!

– Прежде всего, мы не должны мешать естественному ходу событий. Понятно? Тот, там, – он ткнул пальцем в потолок, – лучше всех нас знает, кому жить, а кому умирать. И если бабушке суждено умереть, если предназначено, значит, так тому и быть!

– Но...

– Никаких но! Имей в виду, Голованова, если к завтрашнему утру этого не случится, а я основываюсь на объективных данных, или если, не дай Бог, бабка пойдет на поправку, я тебя уволю. Ясно?

– Знаете что! – вскинулась Тамара. – Это ужасно, то, что вы говорите! И, если уж на то пошло, я и сама не желаю иметь с вами ничего общего. Вот так!

Она вскочила с топчана и быстрым шагом направилась к двери. И лишь взявшись за ручку и подергав за нее, она вспомнила, что замок закрыт, а ключ находится в кармане у Апокоясова-Ширшова.

Но и доктор не сидел, сложа руки. Она не заметила, каким неведомым образом он оказался у нее за спиной. И он сгреб ее в охапку еще до того, как она успела сама к нему повернуться, чтобы потребовать открыть дверь. Он облапил ее по-медвежьи, так что сделалось трудно дышать, и, прижавшись ртом к ее уху, тяжело зашептал:

– Ну, куда ты рвешься? Куда? Святошу из себя строишь? Напрасно, никакая ты не святоша. Мне все про тебя известно, как ты там, в госпитале своем, куролесила. Всех ублажала! Так что, оставайся! И мы все с тобой уладим, полюбовно! Обещаю! Никто не узнает...

Тут до Тамары дошло, и она почувствовала по его дыханию, что доктор хорошо уже поднабрался, только его опьянение ушло все в мрачность и странные речи. Теперь же она ощутила исходящий от него чистый спиртовой дух. Спиритус вини ректификати. Должно быть, в одном из шкафов графинчик припасен. Но мысли эти промелькнули, едва глазом успела моргнуть. А вот его слова о госпитале ее задели, просто по сердцу полоснули. Откуда эти грязные сплетни? – подумала она. И такое зло ее обуяло, такая обида, что силы ее вдруг приросли десятикратно. Она, неведомо, как, вырвалась, вывернулась из хвата доктора Апоколесова-Ширшова и с разворота залепила ему пощечину.

– Что вы можете знать про госпиталь! – закричала она. – Прекратите молоть чепуху!

Доктор, получив оплеуху, замер, глядя на Тамару оторопело. Вид у него был такой, словно на голову ему вылили ведро холодной воды. Он, к слову, и взмок весь. Но недолго он изумлялся противодействию объекта своего вожделения. Горячая мысль, в его голове угнездившаяся и побуждавшая его к действию, вновь полыхнула в его сумеречном мозгу. Он зарычал и, схватив Тамару, потащил ее к топчану.

– Целку из себя строишь? – захлебываясь, извергал он слова. – Да какая ты целка? Посмотри на себя! Целка! Давалка, вот ты кто! Пробы ставить негде!

Тамара никогда ничего такого не боялась, даже мысли потому что не допускала, что подобное может с ней произойти. А тут не на шутку испугалась. Потому что человек был явно не адекватен. Ударил в голову, снес ему крышу алкоголь, и обуяло им вожделение. К тому же, был он значительно сильней ее. Вот черт!! И ведь потом не оправдаешься, и ничего не докажешь. Скажут, сама захотела, сама пришла, сама легла. Но это ведь не так!

И, черт возьми, откуда у него столько к ней злости? За что? Что она ему сделала?

Между тем, доктор уже завалил ее на топчан, и сам упал на нее сверху. Заломил руки и, сволочь такая, полез под юбку. Туша его была столь тяжела, что скинуть ее с себя Тамара не могла чисто физически. Задыхалась! Стиснув зубы, она правой рукой уперлась ему в горло, а левой шарила вокруг себя, в надежде нащупать что-то, чем можно будет огреть урода по голове.

Попался под руку стоявший рядом стол доктора, и на нем предмет его гордости – похожая на штык шариковая ручка из сверкающего металла. Какое счастье, что я левша, мелькнула мысль. Она сжала ручку в кулаке и с размаху, со всей силы воткнула ее в спину Апокоясову-Ширшову. Тот сразу замер, выгнувшись, точно пронзенный булавкой жук. Нет, не жук, кто-то другой – подходящее сравнение на ум не приходило.

– Эй! Идиотка! – закричал доктор, отстраняясь от нее. – Какого черта ты делаешь!

– А сейчас, если не слезете с меня немедленно, я ударю вас в позвоночник. Я знаю, куда нужно бить. И все для вас кончится. Все ваши движения и поползновения. Ну!

– Идиотка! Идиотка! – бормотал доктор, сдавая назад и поднимаясь на ноги. – Потрахаться нормально не можешь, да? Не хочешь, так и скажи! Зачем это вот... Ты бы еще нож взяла!

– И взяла бы! Если б под руку попался. Вы просто не знаете, с кем связались.

Тамара встала на ноги, отдышалась, поправила халат, убрала выбившиеся из-под шарлотки волосы. Внутри, где-то под солнечным сплетением, что-то противно и больно тенькало, будто какая-то нить, или струна, собиралась вот-вот оборваться. Картинка в глазах темнела по краям и как-то отдалялась, точно происходило все не с ней, а с кем-то еще, а она на все смотрела через маленькое запотевшее оконце. Доктор стоял напротив, с перекошенной красной физиономией, и, завернув правую руку за спину, прикрывал тыльной стороной кисти неожиданную рану. Пребывал он в явном изумлении и как бы в шоке.

– Ух ты, бля, – приговаривал он. – Надо же! Вот это любовь!

– Ну-ка, дайте посмотрю, что там у вас, – сказала Тамара. Она за руку развернула доктора спиной к себе. На белоснежном халате, чуть ниже правой лопатки, расплывалось пятно алой крови. Впрочем, не особо большое. – У вас тут пластырь есть? – спросила она.

– Откуда?

– Я принесу, дайте ключ. Дайте, дайте! А вы пока снимите халат, сорочку.

Как же она устала!

Она отперла дверь и вышла. Взяв в процедурной все, что надо для перевязки, вернулась обратно. Доктор в кабинете уже стоял с обнаженным торсом и, изворачиваясь, пытался заглянуть себе за спину. Крови, к счастью, почти не было. Тамара обработала рану и залепила ее пластырем.

– Рубашку мне испортила, – укорил ее Апокоясов-Ширшов.

– Сами виноваты.

– Что, нельзя было по-людски? – спросил он.

– Это как, по-людски!

– Как все.

– Как все нельзя.

– Эх, Голованова... Какая ты дура. От тебя ведь не убудет, трахнуться разок-другой. Кровь все рано разогнать нужно.

Тамара не ответила.

– Ладно, считаем, что поговорили, – сказал Апокоясов-Ширшов напоследок. – Смотри, не вздумай болтать лишнего.

– Если впредь не будете лезть ко мне.

– Да кому ты нужна! Святоша... И насчет больных, ты поняла, да? Перестань возле них ошиваться. Занимайся своими обязанностями. Замечу что-то такое – уволю! Ясно? И ни на что не посмотрю. Даже на то, что ты святая.

Никто тебе не рад, Тамарочка, никто не рад, думала она, идя по коридору. Что же с тобой не так?

На пороге процедурной она наткнулась на Любушку. Сестричка, прижав руки к груди, смотрела на нее воспаленными, тревожными глазами. Не спала, что ли? – прикинула Тамара.

– Там доктору нашему помощь требуется, – сказала она ей. – Сходила бы...

Любушка сразу воспрянула, просветлела и, кивнув, удалилась в известном направлении. Вот, дуреха, подумала ей вслед Тамара. Втрескалась, что ли? Тут она вспомнила, с чего все началось, нынешнее ночное приключение, и ей захотелось немедленно проведать бабушку.

Она не сразу ее разглядела – бледную тень, почти бестелесную, прижавшуюся к стене в коридоре. Вот так. Умирать бабка явно не собиралась, наоборот, сто процентов походила на восставшую и бессмертную.

– Я знала, что ты отобьешься, – сказала женщина, когда Тамара приблизилась. Тихо это у нее получилось, точно прозвучало крайнее эхо самой себя. Но Тамара услышала. И удивилась услышанному.

Ну, все, оценила она ближайшую свою перспективу, теперь уж точно уволят.

Глава 4. Голос мой

Святая! – думала Тамара, обращаясь к кому-то невидимому и, как ни странно, неузнанному, с кем вела нескончаемый спор. Ишь ты, святая! А, думаете, нам, святым, легко?

Вопрос повисал в воздухе, обозначая проблему. Потому что не было на него ответа, да и некому, строго говоря, было отвечать. Тамара не знала, как переживают свою святость настоящие святые, лично ей ни с одной такой познакомиться не довелось. Сама же она святой не была и таковой себя не считала. Если начистоту – да, была немного святой, но исключительно поневоле.

На самом же деле, она просто любила одного единственного человека, любила больше, чем себя, и ничто в любви не было для нее невозможным или запретным, – именно потому, что все возможное, бывшее и не бывшее, освящалось волшебным светом этой беззаветной любви. Она помнила все, до мельчайших деталей и восхитительных подробностей, помнила каждую их ночь с Сереженькой, и отдала бы многое, едва ли не все, чтобы какая-то из них повторилась вновь.

Иногда воспоминания были столь ярки и реальны, что истома возбуждения накрывала ее с головой, и она погружалась в нее, как в теплую ванну в летний день. Она закрывала глаза, и солнечные зайчики ласкали ее, тело делалось невесомым, и, рассыпаясь пульсациями счастья, проникало в вечность.

Если есть вожделение – это оно. Если есть нирвана – это она. Если есть любовь – такая она, другой не существует.

Как не существовало для нее иной страсти.

Поэтому, пусть будет она святая, святоша даже – для тех, кто не знает любви земной, и любви небесной, вообще никакой иной, кроме физической имитации.

За любовь улыбку принимая, да.

Как можно принять за любовь что-то, кроме самой любви? Тем более, познав ее однажды так, как посчастливилось ей?

Только когда и если самой захочется обмануться.

А вот это уже от слабости. Как говорят гадкие мужики, от слабости на передок. Невероятная циничная пошлятина в духе доктора Апокоясова-Ширшова. Только, если разобраться, они, почему так говорят? Ведь не потому лишь, что сами слабы и заинтересованы, и, кроме того, вечно озабочены? А и потому, что есть в этом кое-что, верно подмеченное и схваченное.

Да уж, обманываться мы, бабы, рады, не без этого. Хотя все всё знаем. А все потому, что обман умеет быть очень похожим на правду, не отличить, особенно если творится он в те колдовские часы, когда ночь запускает в мир свои чары и закидывает тонкие серебряные сети снов в надежде уловить в них как можно больше мятущихся и отчаявшихся душ.

Когда сон похож на явь, и ничего другого жизнь не предлагает, что остается, как не поддаться на обман?

Все потому, продолжала тоскливо придумывать объяснения и оправдания Тамара в надежде изжить свою тоску, что мы умеем и рады соединять истинное в душе с фальшивым вне ее. Одно подпитывается другим. А по факту получается, что и то, и то – фантомы. Счастья от них не жди. И не будет, до тех пор, пока истинное не сольется с настоящим. Пока свое не обретет свое.

Как-то мудрено она формулирует. Что ж, оно и понятно. Почва под ногами, это просто. А когда она уходит, когда под тобой разверзается пропасть, приходится плести словесные кружева, взбивать из них пену, как той лягушке, чтобы остаться на плаву.

Это все от слабости, от слабости. Не от той, про которую твердят самоуверенные мужчины, – от общей. От слабости, как данности, как условия существования.

Чувствовать себя слабой женщиной, не преступление, но... Большая опасность. И искушение. Можно так войти в роль, что, покажется, без посторонней помощи, без пресловутого крепкого плеча уже не обойтись.

Но это же не про нее? Нет?

Пока еще нет. Пока еще она справляется сама. Пока.

Настенные часы, мотая хоботом маятника, в приступе нигилизма, погрязнув в категорическом отказе что-либо начинать сначала, пробили пять раз. Пять часов, вечер вернулся в места былых похождений, присел на подоконник, свесил ножки. Прижавшись к стеклу носом, заглянул в окно – и сразу повсеместно сгустилась синева. В левом нижнем углу проема вспыхнул, циркулем очерченный, полукруг света. То фонарь зажегся на углу, напротив аптеки господина Фортеля, где продается чудный малиновый сироп от кашля. Как в детстве, – она помнила, каким сироп был в детстве

Вот и декабрь пришел, случился. С мглистого низкого неба срываются снежинки. Мелкие, мятущиеся, первые!

Первый снег этой зимы, можно загадать желание. Нужно!

Ой, все!

Давно уже, что желанно, загадано. Желание у нее одно, – как навязчивая идея, как способ существования. И столько раз оно, заветное, загадано и озвучено, что если бы тот, кто отвечает за исполнение, имел совесть, она не валялась бы сейчас на кровати под толстым верблюжьим пледом в тоске и одиночестве, а была бы вместе с Сереженькой, и ничто в целом свете ее не тревожило бы абсолютно. Но поскольку с совестью – или с памятью, или с отзывчивостью – у того, кто призван угождать, явные проблемы, она воет на луну в космическом одиночестве. Луна, правда, еще не показалась... Ну, ладно, еще покажется, и тогда она обязательно для нее споет.

Черт! Ладно, ладно! Успокойся! И попридержи поток претензий. Нарекания твои справедливы, спору нет, но, помолчи, а? Потому что, не накликала бы ты, подруга, себе на голову беды худшей. Не ведаю, какой! Большей! Не зря ведь говорят, что всегда найдется тот, кому хуже, чем тебе сейчас. О, Господи! Не приведи! Молю!

Ток времени, ток мыслей свивается в молитву.

На кухоньке, в печке шумит, подвывает, вторя ветру за окном, огонь, остро и пьяно пахнет угольным дымком. Это нормально, она привыкла и, если честно, ей нравится этот запах. Пробило пять, значит, уже скоро придут Вера с Никиткой. Хорошо. Может, все же лучше было бы перебраться на время к ним? Нет-нет, пусть так, пусть так... Все-таки, как ни странно, в одиночестве черпает она свою силу. Кажется, чем кромешней оно, тем мощней и упрямей поднимается в ней воля к сопротивлению. В одиночестве она ясней и четче видит свою любовь. Хотя, может, то все гордыня. Нет, не гордыня, гордость! Ей лучше, удобней жить, когда никто не мешает, даже из лучших побуждений. Любовь, как подвиг, как путь просветления – труд личный, индивидуальный. Его не осилить в приятной кампании под управлением опытного и знающего наставника. Только один на один и лицом к лицу, только так.

Вот так, в ней всего намешано, одно опровергает другое, но, вместе с тем, поддерживает и укрепляет. В общем. Конструкция получается на удивление устойчивая, и держится она благодаря своей непредсказуемости и хаотичности. Тамара не может объяснить, почему так. Будь ее воля, давно бы уже махнула на все рукой. Ее воля. Ха!

Любовь и есть ее воля, строго направленная и поляризованная. Вектор тяги и полюс притяжения. И место приложения всех наличествующих сил.

Любовь – слово, которое она никогда не произносит вслух. Потому что сила его скрытая, как сила пара в поршне. Когда пар виден, значит, он уже сделал свое пф-ф, он себя растратил, ушел в свисток.

Любовь – безостановочная, молчаливая работа сердца. Его упорная светлая ярость.

После той стычки с доктором Апокоясовым-Ширшовым, а, особенно, после внезапного исцеления нетленной бабушки, практически, ее восстания из мертвых, она почувствовала себя совершенно обессиленной и разбитой, и совсем больной. До того, что пришлось взять больничный. Станислав Павлович отпустил ее с охотой, и трудно было разобраться, чего больше было в его участии, стремления помочь или желания избавиться, хотя б на время. И вот теперь она уже почти неделю безвылазно находилась дома, и даже не представляла, как там и что происходит в отделении. Работает она там еще, кстати, или уже нет? И будет ли куда ей возвращаться на работу? Когда найдет в себе силы?

Странный он все-таки тип, Станислав Павлович. С одной стороны, прожженный циник и развратник. Пошляк вот еще. А, с другой, отличный специалист и человек, способный на поступок, которого от него совсем не ждешь. Например, может, и даже не преминет прийти на помощь, на которую от него никак не рассчитываешь. Просто потому, что это соотносится с какими-то его принципами, которые у него есть. И которые он, к слову, никогда не озвучивает. Решит, что надо – и вытащит человека. Или решит, что нет – и пальцем не пошевелит, чтобы спасти, хотя это вообще ему ничего не будет стоить. Вот такое прекраснодушное чудовище, то доброе внутри, то совсем недоброе.

Ладно, как-нибудь! – в который раз попыталась успокоить она себя. Что будет, что грядет здесь, на самом деле где-то уже случилось, а, значит, суждено, так что волноваться бесполезно. Лучше поберечь силы. В конце концов, все будет зависеть лишь от нее.

Все, как всегда, зависит от нее.

Она вдруг отчетливо поняла, что так нельзя. Так как она, безрассудно, беззаветно погружаться в целительство, как это было в последний раз с бабушкой – так больше нельзя. Иначе следующий раз станет для нее последним. Кого-то она еще, может, и спасет, но взамен потеряет себя. С огромной долей вероятности, сама и погибнет. Как это ни печально, но ее ресурсы, и ее личные силы не безграничны. Собственно, они слишком малы, чтобы продолжать в том же духе.

Так, может, бросить все, пока не поздно? – мелькнула шальная мысль. Забыть обо всем и не вспоминать? Жить обычной жизнью, работать свою работу, делать перевязки, проводить процедуры, раздавать лекарства? Избегать нареканий начальства, быть как все?

А вот это все – жить обычной жизнью, быть как все – это у нее уже вряд ли получится.

Уж что-что, а что целительство, способность к нему пришли к ней, или, скорей, были дарованы ей свыше не просто так, – это она понимала. А раз так, значит, отказаться от этой ноши она не могла, да и была не вправе. Если любовь ее сильна настолько, насколько она о ней думает. Если действительно хочет, чтобы Сереженька вернулся.

Ох, аж в глазах потемнело!

Конечно, конечно! Разве есть, разве могут быть сомнения? Единственное ее желание – это! До последнего дыхания! Только так!

Но, видимо, есть условие, которое она должна исполнить. Условие ей понятно.

Значит, она должна научиться помогать людям так, чтобы не навредить себе. По крайней мере, чтобы вред этот был минимальным, и, желательно, обратимым. Если такое вообще возможно. Надо понять, как это делать, иначе Сереженьки она просто не дождется. Жизни ее не хватит, дождаться. А должно хватить.

С умом надо все делать, с умом, а не так, зажмурив глаза, вниз головой в бездонный колодец бросаться.

Одно плохо: знаний ей катастрофически не хватает. Чувства, ощущения, даже видения – сколько угодно, а вот понимания, что, как, зачем, общей картины, прямо сказать, недостает. Для того, что она задумала, на что решилась, уровня медучилища маловато. Видимо, все же придется поступать в медицинский... Вот только, не поздновато ли ей? Не слишком ли она стара для этого? Не прошло ли ее время, снова садиться за парту? Ладно, может, хоть на заочное получится, посмотрим...

В прихожей кто-то застучал, затопал, видимо, сбивая снег с обуви. Потом отворилась дверь, и в облаке морозного воздуха вошли Вера с Никитой.

– Вот и мы! – провозгласила от порога тетя. Она выглядела обворожительно молодой и прекрасной, глаза горят, щеки раскраснелись. В одной руке она держала гитару в чехле, в другой у нее был большой и по виду увесистый пакет.

– Привет! – по-деловому поздоровался Никита. Он перехватил у матери поклажу и унес ее на кухню. Слышно было, как он там постукивал, выставляя и выкладывая на стол из пакета принесенное. Потом он загромыхал заслонками в печи, заскрежетал по поддувалу совком, выгребая из него золу, – занялся теплом.

Вера, придвинув стул, села возле дивана, на котором возлежала Тамара, вот уже неделю тщетно пытаясь набраться сил.

– Ну, как ты, подруга моя? – спросила она и, сдвинув спутанные волосы, положила холодную узкую ладонь на бледный лоб племянницы. Как на мрамор – рука была теплой, лоб холодным.

Тамара пожала плечами:

– Так... Нормально.

– Где ж нормально? – заспорила Вера. – Еще и не ела ничего, наверное. Ведь не ела? Так?

– Не хотелось...

– Не хотелось ей, надо же! Ты себя-то давно видела? Сейчас скажу Никите, чтобы зеркало принес.

– Не надо! Избавь меня от этого, прошу тебя!

– Надо! Чтобы увидела и осознала, до чего ты себя довела. Одни глаза остались! Нельзя же так!

– Перестань, Верунчик. Все нормально. Мне уже лучше. Правда...

– Не нормально это, Тамара! Тебе надо есть, сил набираться. А ты, я смотрю, наоборот все делаешь. В воздухе хочешь раствориться незаметно? Не выйдет! Мы там, – она кивнула в сторону кухни, – с Никитой тебе поесть принесли. Бульон куриный с лапшой, ну и остальное все такое. Будем тебя кормить.

– Спасибо, родные мои...

Тамаре неожиданно нравилось, что за ней ухаживали, как за маленькой девочкой. Как в детстве, когда она простужалась. Тогда отец и мама так же заботились о ней, беспокоились, хлопотали. Но теперь ей есть, правда, не хотелось.

Глаза ее увлажнились от избытка чувств и нахлынувших воспоминаний.

– Что это у тебя? – спросила она, переводя разговор на другую тему. – Зачем ты гитару принесла? Это же гитара?

– Гитара. Вот, решила тебе подарок сделать. В одном месте увидела... В общем, достался мне хороший инструмент по случаю, и я подумала, что он как раз, будто для тебя сделан, и что в твоих руках ему будет лучше всего. У меня-то своя гитара, ты знаешь. Ведь ты играешь? Умеешь?

– Ну, так, немного. Когда-то себе аккомпанировала.

– Вот и чудесно! Владей!

– Спасибо. Не знаю, как тебя благодарить...

Вера заулыбалась, довольная.

– Я знаю, как ты можешь отблагодарить, – сказала она. – Как ты понимаешь, я не просто так. Просто так я ничего не делаю, не в моих правилах. Подарок со смыслом и со значением.

– Так я и думала, – вздохнула в ответ Тамара.

– Да. Скоро уже, через каких-то две недели мы с тобой выступаем. Вместе. Будем петь «Белую реку», аккомпанируя себе на гитарах.

– Как, выступаем? – всполошилась Тамара.

– Как-как... Вживую!

– Погоди, Вера! Я не могу! Ты же знаешь, что я больше не пою!

– Но ты ведь не откажешь родной тетке в поддержке? Если не ты, то кто, а? – заторопилась убеждать Вера. – Уж один-то раз, думаю, можно потерпеть. Спуститься на землю. Пойми, родненькая, для меня это выступление очень важно. Мне это надо, мне. И я прошу тебя помочь. Там в жюри один человек должен присутствовать, от которого многое может зависеть. Мы должны произвести на него впечатление! И мы произведем, мы не можем не произвести впечатления! Ну, ведь факт! Это шанс, который нельзя упустить. В отношении себя я, конечно, уверена, и все же, моего обаяния может не хватить. Мало ли, встал человек не с той ноги, и все. А вот ты... Ты вариант абсолютно беспроигрышный.

– Я? Да ты посмотри на меня! Мне теперь только покойников по ночам пугать, где-нибудь на кладбище.

– Две недели, дорогая, две недели! За это время мы поставим тебя на ноги. Обещаю. Преобразишься – себя не узнаешь! Только питайся, как следует.

– Да не могу я есть! Не лезет. Понимаешь?

– Понимаю, что ж не понять? И сама иной раз на еду смотреть не могу, и не ем. Но теперь другой случай. Тебе надо, дорогая моя, хорошо питаться. Вот есть такое слово волшебное – надо, многое в жизни на нем держится. А когда надо, приходится через не могу делать. Правда, Тамарочка, очень-очень надо. – И она, сложив молитвенно ладони перед собой, так жалобно и просительно посмотрела на Тамару, что та невольно рассмеялась.

– Ты кого угодно уговоришь, – сказала она, сдаваясь.

– А то! – нарочито хвастливо согласилась с ней Вера. – Но, знаешь, я в тебе ни разу не сомневалась. Что ты обязательно поможешь, когда понадобится. И благодарно сжала ладонь Тамары, – Спасибо, родная.

Тамара ответила ей едва заметным движением. Почему бы и не спеть? – подумала она. В конце концов, ей действительно не впервой. Не убудет. Даже интересно посмотреть... Как бы вернуться на сцену... Вспомнить и сравнить ощущения...

Пока они разговаривали, Никита почистил от золы и растопил заново печку. Тамара почувствовала, как дотянулось до нее, коснулось лица мягким пером тепло. Потом мальчик спустился на улицу, в сараюшку во дворе, и принес в дом еще ведро угля – это про запас, чтобы хватило до утра, а то и до завтрашнего вечера, когда они с мамой придут вновь ее проведать. Топить печку было стопроцентно мужским и важным делом, Никита исполнял его с гордостью.

Ну, а после они с мамой взялись потчевать Тамару принесенными с собой яствами. Вера помогла ей подняться с дивана. Голова у больной сразу пошла кругом, пол едва не выскользнул из-под ног, и если бы не поддержка, так и случилось бы. Но Тамара устояла, и перетерпела внезапный наплыв слабости, переборола. Тогда впервые за последнюю неделю она почувствовала, что жить, оказывается, еще очень даже можно. И, что существенней, хочется.

Вскоре гости ушли, канули в бело-черную дробленность и контрастность ночи. Тамара заперла за ними дверь и вернулась на старую кожаную пристань дивана. Присела, опустив руки по бокам от себя, как бы опасаясь сотрясения и прислушиваясь к чему-то настороженно, будто готова была вспорхнуть немедленно по первому знаку. Но в комнате царил полумрак, было совсем тихо, как на дне морском – ни знаков, ни намеков. А из звуков доносился только торопливой скороговоркой ход часов на стене, да и то тогда лишь, когда она заставляла себя его услышать.

Просидев так какое-то не отмеренное время, соотнося и совмещая себя с пространством, в какой-то момент она почувствовала свое с ним тождество. Это было ее место, которому она соответствовала, которое соответствовало ей. Она была спокойна, она дышала полной грудью, воздух наполнял ее легкие, время проницало сознание, дух не ощущал преград. Ни больше, ни меньше.

Тогда Тамара потянулась и взяла гитару. Она достала ее из чехла, обняла, провела пальцами по изящным обводам, коснулась струн. Сразу поняла и оценила, какой это отличный инструмент. Старинный, работа хорошего мастера. Даже подстраивать не нужно... Разве, чуть-чуть...

Впервые за много-много дней ей захотелось петь.

Тамара взяла несколько пробных аккордов. Звуки задрожали, поднялись упругой волной, наполнили комнату до краев. Она стала перебирать струны, из-под пальцев ее потекла, просочилась нектаром мелодия, прекрасная, чистая, пронзительно холодная, как тот простор, в котором она родилась. Тамара припомнила слова и, вторя музыке, зашептала их...

И вдруг, похолодев от внезапной догадки, откинулась назад, отложила гитару в сторону. Шептать – это все, на что она теперь была способна. Голоса не было. Ее чудесный голос, глубокий бархатный контральто пропал, исчез, заместился ни на что не похожим хрипом.

Мой голос, думала она и повторяла в какой-то прострации, голос мой! Она обращалась к нему, как к живому, как к отдельному разумному существу, вдруг проявившему себя неразумным. Звала, призывала! Он не откликался. То ли не слышал ее, то ли ушел в несознанку.

Голоса, того, который для пения, у нее больше не было. Тамара снова почувствовала себя брошенной, обделенной, осиротевшей. Наверное, так мучается человек, лишившись чего-то сопоставимого, части себя, например, руки. И того даже хуже, потому что голос, во всяком случае, в ее ощущении, был ее большей частью. И вот его не стало. Как теперь жить? – спрашивала она себя. Как жить?

Какой ужас! – пугала она себя, называя по имени случившийся кошмар.

Напрасно пугала, потому что не боялась, не понимала, что следует. И ощущала не страх – была обреченность, и было оцепенение. Хотя лучше бы ей, наверное, все же испугаться. Ведь голос был не просто ее частью, казалось, неотъемлемой, но и еще очень он нравился Сереженьке, вот что. А как теперь все повернется? Как он отнесется к тому, что любимого им голоса у нее больше нет? Вот ведь в чем вопрос. Без голоса она теперь другая. Какая? Что в ней изменилось? Это ей самой еще предстояло узнать. Но, Сереженька... Не разлюбит ли он ее такую?

Она ничего не знала, ни к чему не была готова. Так ей казалось. Но все уже случилось, и ничего было не исправить, оставалось одно – ждать последствий. И надеяться, надеяться...

Вот в этот миг она поняла, ощутила по холоду и проступившей изморози в душе, что на самом деле означает зима, которая без края и без конца. Читай, без надежды. Ооооо! Беспросветность, неизбывность. Стылая ледяная пустыня.

Долго еще после, пока не распылились, пока не отпустили ее колодки первого шока, она сидела неподвижно, уставившись невидящими глазами в беспроглядную тьму, поглотившую Урушалимку за окном. А потом, из той, видимо, темноты, или еще откуда-то, к ней пришло понимание: а ведь она сама обменяла свой голос на дар исцеления. Да-да. Известно же, что ничто не дается бесплатно. И то, и другое, – певческий голос и дар врачевания – свойства практически равноценные, если судить и сравнивать по абсолюту. И то, и другое – и счастье, и величайшая тяжесть, и ответственность одновременно. То на то и будет, если обменивать. Не она ли сама хотела помогать, лечить? Не она ли? Вот, получай. Но не просто так, а за конкретную цену.

Что ж, она согласна! А если ее голос еще и плата за то, чтобы Сергей вернулся – она счастлива его отдать! Пусть так и будет. Лишь бы так и произошло, без обмана... Ведь, если на то пошло, она и жизнь свою положить готова за возможность обнять любимого. Да, даже так: обнять – и умереть.

Выбор сделан, решила она, выбор сделан. Собственно, он был сделан раньше, не вполне осознанно, но теперь ей стало это окончательно ясно. То есть, она поняла, что обратного пути больше нет. Теперь, если она даже захочет отыграть назад, от всего отказаться, вернуться – уже не сможет. И вот к этой предопределенности, так похожей на обреченность, ей еще надо было привыкнуть.

– Вот и ты, Голованова! – таким возгласом еще через неделю встретил ее, вернувшуюся на работу, новоиспеченный зав. отделением доктор Апокоясов-Ширшов. – Наконец-то! А мы здесь совсем зашиваемся! Без тебя, как без рук, понимаешь, больных лечить некому. Никаких, понимаешь, чудес и внезапных исцелений.

– Я тоже вас рада видеть, Станислав Павлович, – ответила Тамара. На удивление спокойно она восприняла атаку Апокоясова-Ширшова, сдобренную в его особой манере толикой фиглярства.

– Правда? – удивился доктор. – Ну-ка, зайди ко мне в кабинет. Разговор есть.

Он пропустил Тамару вперед, зашел сам следом и плотно притворил дверь. На ключ, как в прошлый раз, запирать не стал. Так же он сел за стол, однако Тамара осталась стоять. Станислав Павлович взял ту, памятную ручку, принялся вертеть ее в пальцах. Потом бросил ее на стол. Интересно, спина у него зажила? – мелькнуло у Тамары.

– Тут внезапно выяснилось, что у тебя имеются покровители, – начал разговор зав отделением. – Высокие.

– Не знаю, о чем вы, – Тамара пожала плечами и сложила руки на груди защитным жестом. – Я никого не просила за меня заступаться.

– Допустим. Но, в любом случае, обстоятельство это меняет ситуацию.

– Я так не думаю, – возразила Тамара. – У меня к вам претензий нет.

Доктор, скривившись то ли недоверчиво, то ли брезгливо, молчал. Посверкивая очками, сверлил медсестру взглядом.

– Ждешь извинений? – спросил, наконец. – Их не будет, Голованова. Ты девушка неуступчивая, понимаю. Бывает и такое, редко, но бывает. Дело в том, что я тоже люблю настоять на своем, так что, считаю, мы оба друг друга стоим. А ведь все могло быть иначе. И еще может быть. Я готов. Как созреешь, Голованова, скажи только.

– Хорошо, – Тамара согласно кивнула. – Как созрею. Ей совсем не хотелось развивать эту тему, и она рада была бы поскорей разговор закончить. Однако у Станислава Павловича еще было, что ей сказать.

– Теперь по работе, Голованова. Ставить какие-либо эксперименты над больными в отделении я тебе запрещаю. Категорически. Это понятно? Категорически. Потому что все эти вещи чреваты, Голованова. Для меня одинаково неприемлемо, и чтобы что-то экстраординарное случилось с больным в моем отделении, и чтобы ты, например, возле какой-то старухи сама окочурилась. Понятно?

– Понятно.

– А что молчишь тогда?

– Начальство слушаю.

– Вот это правильно. И всегда слушай!

– Конечно. Только, Станислав Павлович, я ничего такого, на что вы намекаете, не делала.

– Ты не делала, да? А не тебя ли мы как-то тут откачивали? А бабка, которая еще летом должна была на тот свет убыть, и до сих пор жива? Тебе, кстати, привет передает.

– Милая женщина. Но это всего лишь совпадения, не больше, я тут совершенно ни при чем.

– Слишком много совпадений. Я спорить с тобой, Голованова, не собираюсь. Просто имей в виду: еще раз что-то такое чудесное здесь произойдет, какое-то незапланированное выздоровление, как с тем же Перегожиным было, уволю к чертовой бабушке. По статье уволю, чтобы никогда больше к пациентам ты и близко подойти не могла. Я тебя предупредил, дальше думай сама.

Тамара пожала плечами и, кусая губу, отвернулась к окну. Там едва брезжило синее морозное декабрьское утро. О чем тут можно было думать?

– Если хочешь экспериментов, – продолжал излагать условия совместного сосуществования Станислав Павлович, – заведи собственное отделение. Хотя и в этом случае никто тебе особо разгуляться не даст. Но хоть какая-то будет возможность. Будет. Я, например, тоже свои методики лечения кое-чего разрабатываю. Просто не кричу об этом на каждом углу. Но для того, чтобы когда-то стать зав. отделением, тебе прежде придется окончить институт. А для начала – поступить в него, что, знаешь, тоже не просто. Но здесь я даже готов тебе помочь. Кое-какие связи в этом плане у меня есть, слово за тебя замолвлю, не сомневайся. Мы все-таки не зря клиникой именуемся. Ну и, подготовиться помогу. Если надо что рассказать, или, там, объяснить – и подскажу, и объясню. Короче говоря, можешь на меня рассчитывать. Но только в этом!

– Я согласна, – неожиданно отозвалась Тамара. – То есть, я и сама подумывала о том же. Только, если вы думаете избавиться от меня таким образом, не выйдет. Я если и пойду учиться, так только на заочное.

– Почему на заочное?

– Потому что на институт надо еще денег заработать. Вы же за меня платить не станете? Вот, не станете. Другой работы у меня нет, так что придется терпеть.

– А, ну да, ну да. Деньги дело такое... Щепетильное. Кстати, в больнице, кажется, соответствующий фонд имеется. Для поддержки медработников среднего звена. Надо будет узнать. Что ж! Вот и чудно, вот и договорились. Ведь договорились? Ты не вредишь мне здесь, я помогаю тебе – там. Ну, а дальше, глядишь, – вдруг! – и подружимся. А, как думаешь, Голованова? Подружимся?

– Так ведь чудеса в отделении запрещены... Или нет?

– Какая ты все-таки въедливая, Голованова!

Глава 5. Жизнь как предчувствие

П – предчувствие.

Позже Тамара вспоминала, предчувствие, что случится с ней нечто совершенно ужасное, той холодной зимой в городе В* преследовало ее постоянно. Сама жизнь ее, будто в воронку, затягивалась в обретший материальность кокон предчувствия грядущих событий. То есть, получается, внутренне она уже была готова к тому, что прежде, чем бытие наладится, произойдет много чего нехорошего. Она, конечно, не знала наверняка, что и когда случится, однако была уверена, что каждое последующее в череде событие будет ухудшать ее положение. В соответствии с законом эскалации. Прежде, чем появится надежда на избавление от несчастий, или хотя бы намек на нее.

Предчувствие то было, или предвидение, она не различала. Важно другое, а именно, что уклониться от выстраиваемого кем-то неведомым хода событий она не могла. Верней, могла и уклониться, и убежать, но в этом случае ничего того, о чем она так вожделенно мечтала, никогда бы не произошло. Но ведь это было невозможно! Неприемлемо! Вся жизнь ее в таком случае теряла смысл. Поэтому, она шла своим будущим бедам навстречу в полном, что называется, осознании их неизбежности, не колеблясь и сжав волю в кулак. Кулачок у нее, что правда, был совсем небольшой, зато воля была неожиданно крепкой, на зависть иным силачам.

Короче говоря, жила в тот период Тамара по заветам фатализма: делай, что должно и будь что будет. Раз и навсегда решила она для себя тогда: чему быть – того не миновать, и шла навстречу судьбе, не кланяясь. Хотя, конечно, надеялась и рассчитывала на ее к себе расположение. Потому что, а за что той ее не любить? Ведь не за что же.

Утрата голоса была событием из того же негативного, нисходящего и низводящего ряда. И, на самом деле, не настолько уж важным для нее на данном этапе ее жизни. Но возникал вопрос: как объяснить все Вере? Всю метафизику ее существования и взаимосвязь событий. Она вовсе не была уверена, что Вере захочется погружаться в эти ее предчувствия, сопоставления и домыслы. Вряд ли сможет тетя прочувствовать то же, что чувствует она сама, что разумом понять невозможно. Да, собственно, и зачем ей все это? У нее и своих горестей и бабских негараздов выше крыши. Так что, со своими бедами Тамаре придется разбираться самостоятельно.

Однако время шло, а Тамара все откладывала объяснение. А заодно и от совместных репетиций, на которые Вера пыталась ее сподвигнуть едва ли не каждый день, увиливала, что сделать было не так уж сложно, поскольку она действительно чувствовала себя слишком слабой. Что-то придумывать и прибегать к уловкам, нужды не было – ее бледный измученный вид говорил сам за себя.

Но как только она вышла на работу, отступать стало некуда. Время откровенно ужу поджимало, до заветного концерта оставалась всего неделя, и откладывать репетиции было нельзя. Тут хоть что говори, Вера этого не поймет и не позволит. Да и решать, как выкручиваться из ситуации, все равно надо было.

После первого после болезни ее дежурства как раз случился выходной, суббота. Тамара набиралась решимости до полудня, а потом, предупредив Веру по телефону, отправилась к ней домой.

На улице подмораживало, градусов до пяти с минусом, было зябко и ветрено. Идти было недалеко, Тамара так и подумала, потому не надела шапку. Однако спустившись вниз, пожалела, представив, что обязательно замерзнет. И все же возвращаться не стала, тем более, что с гитарой в руках забираться по узкой крутой лестнице наверх, потом спускаться обратно, было неудобно и не хотелось. А, ладно, добегу как-нибудь, махнув мысленно рукой, решила она. И, подняв воротник старенькой шубки, заторопилась, почти побежала.

Через пару десятков шагов, освоившись под открытым небом, она оценила свое положение, как вполне терпимое. Но на обратную дорогу, подумала, обязательно попросит у Веры платок, или что-то такое. Зима все-таки, как ни крути. И чего это ее угораздило выпендриться?

Снег падал всю прошлую неделю, но не слишком обильно. И не крупными рыхлыми комками, а какой-то он шел все больше мелкий, злой и колючий. Так, проверить ситуацию, заскакивают в оставленные противником города конные передовые дозоры. Поэтому справиться с последствиями снегопада на улице Урушалимке к полудню дворники уже успели, тротуары почистили. По этой причине идти было совсем не скользко. Снег грязноватыми пятнами и неровными линиями еще оставался кое-где на заборах, на крышах и навесах, выглядывал из углов и щелей, где лопаты и метлы дворников его не доставали. Короче говоря, создавал декорацию декабря, и в этом качестве был более чем убедителен.

Пахло сладковатым печным дымом. Урушалимка продолжала отапливаться преимущественно углем и дровами. Над каждым домом, на каждой крыше, куда ни кинь взгляд, корявым пальцем упиралась в небо труба, а то и две. И все дымили, дымили... Потому и снег в округе быстро становился чумазым.

Тамара вдруг вспомнила, что она давно уже не видела солнца. Настоящего, яркого, жаркого. Да и голубого неба – тоже. В последнее время, чуть ни с самого начала зимы, небо все больше выглядело хмурым, низким, беспросветным. А цветом оно очень походило на вот этот серо-коричневый асфальт под ногами. Соответствовало, так сказать, и отражало. Отзеркаливало. Вот уж воистину, подумала Тамара, что вверху, то и внизу. Нуар, да и только, тотальный. Не хватает крутых парней с револьверами. Ну, чего-то такого.

Вот, тебе действительно этого не хватает? – одернула она себя.

Вера ждала ее в радостном возбуждении перед грядущей долгожданной репетицией.

– Наконец-то! – встретила она Тамару возгласом. Расцеловала, и тут же отметила. – М-м-м! А щечки-то горят. Вот, что значит молодость! Кровь с молоком! Давай, сейчас чаю попьем по-быстрому, а потом начнем.

Тамара согласно кивнула, молча поставила гитару к стене.

– Ты что такая тихая? – заметила Вера. – Ничего не случилось? На дежурстве нормально все было? Отдохнуть успела?

– Все хорошо, спасибо. Да, нормально, – успокоила ее Тамара.

– Ну, проходи тогда. Никита, вона, тебя заждался. Сын, чайник согрелся?

– Все готово уже... – Никита тоже вышел встречать гостью.

– Вот, молодец. Слышала? Все готово! Проходи.

Чай в этом доме пили за большим круглым столом, застеленным светлой льняной скатертью. Тома всегда удивлялась, как такая громадина уместилась в небольшой на самом деле кухне. Однако вот, уместился, еще и пространства осталось предостаточно. Над столом висел светильник под оранжевым тканевым абажуром, который при необходимости можно было опустить низко-низко. Его свет, когда он был зажжен, так здорово объединял всех, под ним собравшихся, в своем круге. Вот и теперь, светильник был похож на разрезанный пополам абрикос, заменяя отсутствующее снаружи солнце: несмотря на дневное время в доме было сумеречно. Свет сочился из него, проливался на стол теплым янтарным соком.

Тамара присела. Едва Никита поставил перед ней чашку, она сжала ее обеими руками – погреть озябшие пальцы.

– Какая-то ты все-таки не такая, – вновь подступилась с расспросами Вера. – Тихая такая, на себя не похожа. Что случилось? Давай-ка, выкладывай.

– Я не могу петь, – вздохнув, сказала Тамара обреченно.

– В каком смысле? – не поняла Вера. – Что значит – не можешь петь? Сейчас? Здесь? Ты куда-то спешишь?

– Да никуда я не спешу! – внезапно загорячилась Тамара. Ее почему-то задело, что Вера не хочет ее слушать и не понимает. – Я петь не могу, понимаешь? Вообще!

Вера посмотрела на нее скептически.

– Послушай, Тамарочка, я все понимаю. Что тебе, как бы сказать помягче, не до того. Что у тебя свои беды, свои переживания и так далее, и что ни до какого пения тебе вообще нет дела. Ну, так и скажи, я пойму. Зачем же выдумывать все это?

– Да нет же! Я хотела! И я собиралась с тобой петь. Но оказалось... – у Тамары вдруг перехватило горло, она с трудом проглотила комок, – но оказалось, что он совсем пропал. Голос мой. Он... Его больше нет!

– Погоди, погоди... Что ты такое говоришь?

– Я говорю, что я больше не могу петь. Что я потеряла голос. Вообще. Ни нотки не могу взять нормально, одни хрипы выходят.

– Как такое возможно? – никак не могла взять в толк Вера. – Голос не кошелек, не ключ от квартиры, чтобы его ни с того, ни с сего потерять... Она вдруг спохватилась, прижала руку к груди: – Ах, да, конечно... Что я могу об этом знать! Но, может, это можно исправить? К врачу хорошему пойти? Ведь есть же врачи по связкам? Пусть посмотрят.

Тамара покачала головой.

– Не в моем случае, – сказала она. – Врачи есть, конечно, фониатры, но мне вряд ли кто-то из них поможет.

– Почему ты так уверена?

– Просто я знаю.

– Все-то ты знаешь! – воздев руки, воскликнула с упреком Вера. И спросила: – А сама?

– Что, сама? – не поняла Тамара.

– Ну, сама себя вылечить не можешь? Меня-то ты вылечила...

Вера цеплялась за любую возможность вернуть Тамару в дуэт – так этот проект был для нее важен. Действительно, думала она, почему бы ей не вылечить себя? Но Тамара не отвечала, только пристально и немного исподлобья смотрела на нее, и до Веры тут дошло, что племянница пыталась ей втолковать. И она задохнулась от внезапно вскипевшего волнения, смешанного с благоговейным ужасом узнавания тайны, и прикрыла рот ладонью.

– Это из-за меня? – прошептала она, едва не плача, и торопливо закивала, принимая: – Да-да, из-за меня...

– Ну, причем здесь ты? – не согласилась Тамара. – То есть, ты тоже поучаствовала, но не только, были и другие.

– Но я же не знала!

– А кто знал? И я не знала. Но так в жизни устроено, ничто не получается даром. Желаете ехать – купите билет. Хотите занять место водителя – получите права.

– Что же теперь делать?

– А что делать? Теперь уже ничего не поделаешь. – Тамара в странном, низошедшем на нее вдруг спокойствии отхлебнула чай, поставила чашку на блюдце, потом в задумчивости провела несколько раз ладонью по скатерти, будто приглаживая на ней невидимую траву. – Послушай, Вера, ты только сама успокойся, ладно? – попросила она. – Не волнуйся за меня. Не переживай! Я справлюсь.

– Как же мне за тебя не переживать? – заспорила Вера. – Скажешь тоже... Я как раз очень переживаю.

– Спасибо, Верунчик, но... Знаешь, на самом деле я уже слишком далека от всего этого. Пение, эстрада... Не хочется, правда. Поэтому, особой потери не ощущаю. А вот другое приобретение для меня да, ценно. Хотя все это еще так... Образы будущего. Все еще может рассеяться, как туман. Знаешь, как бывает, навоображаешь себе разного, а, окажется, ничего и нет. Все лишь показалось. Привиделось. Чаще всего так и бывает. Плохо то, что я обещала тебе выступить, и теперь отказываюсь. Получается, подвела я тебя, а мне этого совсем не хотелось.

– Да, Господь с тобой! – махнула рукой Вера. И заговорила торопливо: – Что значит, подвела? Никого ты не подвела! Это вообще-то, мое дело! Я его придумала, я замутила – мне самой и осуществлять-отдуваться! Нечего было вообще тебя втягивать. Но мы еще подумаем, мозгами пораскинем. Может, что-то и придумается.

– Что придумается?

– Не знаю. Может, выйдешь со мной, как аккомпанемент? Постоишь рядом, на гитаре подыграешь? Мне спокойно, когда ты рядом. К тому же, ты красивая, это тоже в плюс пойдет.

– Могу, конечно, подыграть, мне не сложно. – Тамара покачала головой. – Я, правда, не настолько виртуозно играю, чтобы...

– Черт! Какая жалость! – не выдержала Вера, всплеснула руками, запрокинулась. – Какая жалость! Ах, как не хочется такой случай упускать!

– Какой такой случай? Обычный. Будут и другие.

– Я же тебе рассказывала...

– Не помню. Ничего ты не рассказывала.

– Значит, не успела. Или забыла. Понимаешь, на концерте должен присутствовать кое-кто. Один человек, некто Кумбарский. Не слышала?

– Нет. Кто это?

– Гектор. Он рок-музыкант и местная знаменитость. Неужели не слышала? Странно. Он очень известен, очень. И у него обширные связи в шоу-бизе – там, в центре.

– Молодой?

– Да как сказать... По мне, так вполне. Сорок пять, не больше. Но выглядит очень... Импозантно. И стильно. Такая неподражаемая мрачность во всем. Ходит исключительно в черном, широкополая шляпа, перчатки, трость – колдун, да и только. Я думала... Я была уверена, что вдвоем с тобой мы произведем на него впечатление. Незабываемое. Он мог бы помочь нам пробиться.

– Вряд ли. – Тамара поморщилась. – Поверь мне, я эту публику немного знаю. Такие люди никогда никому просто так не помогают. Только если увидят в том свою выгоду. А так, одни понты.

– Ну, это понятно. Куда же без понтов? И все же, хотелось попробовать. Других возможностей все равно нет.

Когда Вера куда-то вышла из кухни, Никита, сидевший тут же за столом и все время молчавший, неожиданно подмигнул Тамаре и, как некоторое время прежде, заявил:

– А я тебе верю! Ну, что ты на самом деле голос потеряла.

Тамара вымученно ему улыбнулась.

– Вот как? Спасибо тебе, добрая душа. А вот мама твоя, похоже, верит не совсем.

– Мама тоже верит. Просто она, как сказать, разочарована.

– Да, такие мы, женщины. Сначала очаровываемся, потом разочаровываемся. Это нормально.

– А мужчины?

– Мужчины?.. О, мужчины – совсем другое дело. Мужчины призваны следить, чтобы их женщины не разочаровывались. В этом их главная обязанность и призвание. Тамара вдруг внутренне съежилась. Ей показалось, что тема разговора немного скользкая. Ведь она до сих пор не знала, что случилось с отцом Никиты, куда он пропал, где сейчас. Жив ли, вообще говоря? Да и как мальчик к отсутствию отца относится? Вряд ли легко. Что ему Вера наговорила? И что говорят другие, посторонние, в школе, например? Неизвестно. Но исключить, что говорят разное, нельзя. Вполне возможно, что мальчик переживает. Так что разговоров про мужчин при нем лучше бы избегать...

Но Никитка, похоже, думал обратное.

– Когда вырасту, я обязательно стану мужчиной, – сказал он твердо. – И постараюсь никогда не разочаровывать женщин.

– Женщин? – Тамара усмехнулась. – У тебя что, будет много женщин? Ты так решил?

– А разве много женщин, плохо?

– Нет, наверное. Но в таком случае кого-то из них тебе обязательно придется разочаровать.

– Почему?

– Ну, так в жизни всегда складывается. Хорошим для всех быть невозможно.

Никитка задумался.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда постараюсь не разочаровывать маму и тебя. Ну и, возможно, кого-то еще.

– Договорились, – улыбнулась Тамара. – Я желаю тебе, чтобы ты и сам никогда не разочаровывался. По возможности.

Она дотянулась да Никиты рукой и потрепала его светлые легкие волосы.

– А ты уже совсем взрослый, – сказала она, и собственные ее слова будто помогли осознать ей, что это действительно так. Потому она повторила с легким удивлением: – Совсем взрослый, совсем...

Заключительный концерт участников городского конкурса художественной самодеятельности по традиции проходил в местном Доме офицеров. Бесспорно, это было событие общегородского масштаба, не удивительно, что все сливки художественной и артистической интеллигенции города собрались здесь в этот день. Значимость и праздничность событию добавлял тот факт, что оно проходило всего за несколько дней до Нового года, и многие присутствующие здесь решали вопросы и договаривались именно о том, как будут проводить ту, грядущую новогоднюю ночь. Вполне понятно, отчего Вера так стремилась участвовать в концерте, и так страстно желала на нем блеснуть. От успеха или неудачи здесь действительно многое зависело.

Тамара с Никитой приехали в Дом офицеров незадолго до начала представления на милом городском трамвайчике. Они сели на него в центре, на остановке, что возле физико-математического лицея. Никита сразу протер варежкой запотевшее стекло и прилип к нему носом. Тамара сидела с ним рядом, и ей хорошо было видно, как преобразился в преддверии праздника город. Душа ее радовалась, и сердце помимо воли замирало в предчувствии возможного чуда. Все ведь ждут чудес в Новый год, и она не исключение. Почему нет? Тем более, ей достоверно известно, что некоторые из них случаются. Чудеса случаются, надежды сбываются. Ну, это ведь всем известно.

Трамвайчик, покачиваясь и весело позвякивая, бежал по улице. В салоне, несмотря на то, что грелки работали на полную мощность, плавали, не смешиваясь, пласты теплого и холодного, залетевшего из открытых дверей, воздуха, и это тоже создавало какой-то особый, праздничный настрой. Как странно, думала Тамара, любая мелочь, любая деталь работают исключительно на позитив. Это потому, наверное, что праздник очень сильный, и ауру его не может пробить никакое зло, не в силах омрачить никакое худо.

За окном проносились красочно и затейливо украшенные витрины магазинов, в них елки, снежинки, гирлянды, огоньки. Потом промелькнул большой собор, сквозь открытые двери которого Тамара углядела приоткрывшееся на миг таинство горящих свечей. Сгорая, тают свечи, вспомнилось ей. Да, подумала она, вот самый ясный пример самопожертвования. Сгорая – тают, изливая свет и немного тепла…

Сразу за собором вагончик покатился с горы вниз и после долгого спуска выскочил на мост. Металлическая конструкция загремела, загрохотала. В светлом просторе предстала покрытая белым настилом льда река. Кое-где виднелись, курились паром черные полыньи. За белою рекой, подумала Тамара. Дома стоят. Наверное, все же, не за этой. Скорей всего, Вера другую реку себе воображала, сочиняя стихи. А, может, и эту, кто знает. Чудесное всегда рядом, мы его просто не видим.

После моста трамвайчик потянулся на подъем и через несколько остановок подкатился к площади. Здесь они и вышли.

Небольшая уютная площадь, замкнувшая в свой круг сразу несколько улиц. Красивые старинные дома, выкрашенные желто-песочной краской. Выбивался из общего ритма только огромный стеклянный прямоугольник Дома быта. Тамара крепко взяла Никиту за руку, и они, вместе перейдя через улицу, оказались у подножия Дома офицеров.

Портик с могучими квадратными колоннами, величественный фронтон и огромный барельеф с развевающимися победными знаменами и другими военными атрибутами на нем. Тяжелые дубовые двери с толстыми зеркальными стеклами. Во всем, в каждом элементе чувствовалась мощь. Тамара подумала, что все, что связано с армией, именно таким и должно быть – массивным, незыблемым, консервативным. Заходишь внутрь, и сразу чувствуешь: ты в домике, в крепости, ты – под защитой. Хорошо чувствовать себя под защитой, это она знала не понаслышке. Как говорится, проверено на себе.

Они оставили пальто в гардеробе, поднялись по широкой лестнице, и там, на верхней ступеньке, от которой начиналось фойе второго этажа, их высматривала Вера. Она ждала, она уже волновалась.

– Ну, наконец-то! – встретила она их возгласом нетерпения.

– Мама! – закричал обрадованно Никита. – Какая ты красивая! Бросившись вперед с распахнутыми руками, он обнял ее. И все претензии Веры разом кончились.

– Спасибо, радость моя, спасибо! Один ты мамочку свою ценишь, – Вера прижала к себе сына. От избытка чувств она, похоже, даже прослезилась. На ней было тяжелое концертное платье, выгодно подчеркивавшее изящество фигуры. Еще высокая прическа, открывавшая чистый лоб, маленькие уши, серьги, макияж. Красавица, да и только, Никита был совершенно прав.

– Ну, пойдемте, пойдемте, – поторопила она, не выпуская руки сына, – я заняла нам места.

Тамара, приобняв Веру, чмокнула ее в щеку.

– А сын-то подрос у тебя! – сказала она с тайной радостью, вспоминая недавний их с Никитой разговор.

– Да, совсем взрослый стал, – согласилась, светясь от гордости, Вера. – Мужчина.

Зал был почти полон. Вера заняла им места ближе к центру, но у самого прохода, так что пробираться, беспокоя и поднимая уже сидящих зрителей, им не пришлось. Уклон пола у зала был довольно большой, поэтому сцена перед ними лежала, как на ладони. Отличный обзор, и бинокля не надо. Бинокль, кстати, у Веры имелся, театральный, конечно, но в этот раз она забыла его прихватить с собой. Ну, ничего, вполне можно обойтись.

Едва они уселись, Вера толкнула Тамару локтем.

– Во-он там он, видишь?

– Кто?

– Кумбарский! Там, в черном!

Рядов на пять ближе к сцене, прямо по центру, был установлен стол для жюри. И члены жюри свои места уже заняли. Тамара, в отличие от Веры, не знала из них никого. Но того, на кого она указывала, заметила и отличила сразу.

Она увидела господина Кумбарского со спины, поэтому первое ее впечатление о нем таким образом и составилось. Взгляд сзади.

Обтянутые черным сукном узкие острые плечи. Густые волнистые волосы с сильной проседью собраны в толстый, с руку, наверное, хвост, который свободно перекатывался по его спине. Кумбарский сидел, вольготно откинувшись на спинку стула, положив на нее же локоть правой руки. Почувствовав, видимо, что его разглядывают, он вдруг нервно оглянулся. Блеснул черный глаз. Тамара успела схватить взглядом бледную кожу его лица и тонкую, с горбинкой, линию носа. Движение было очень характерным, Тамара сразу подумала про ворона. Да, точь в точь. Резко, порывисто... Сейчас вспорхнет и улетит.

Не вспорхнул, и не улетел. И тогда Тамаре сделалось тревожно. Вдруг. Она почувствовала исходящую от Кумбарского опасность. Похоже, ее опасения и предчувствия последних дней сходились на этом человеке. Или она сама себя накрутила, или от него действительно источается угроза. Но, подумалось ей, лучше не рисковать. Надо держаться от этого кадра подальше, решила она. И тут же: а как Вера? Вера-то, наоборот, к нему стремится? Значит, следует ее как-то отвадить от него. Вот только, как?

Пока Тамара судила да рядила, как ей поступить, чтобы с Кумбарским у них никаких отношений не завязалось, представление, между тем, началось и набрало ход. Поглощенная своими мыслями и переживаниями, Тамара следила за происходящим на сцене невнимательно, отсутствуя большей частью сознания. Лишь когда Вера сказала: – Ну, мне пора! – она полностью включилась в действительность. И тут же волнение накрыло ее, она затрепетала, как листочек, и, сжав кулачки, стала болеть за родного человека.

Выступление Веры ей очень понравилось, очень. По его завершению, все еще певица в душе, она пребывала в полной уверенности, что так спеть она сама ни за что не смогла бы. Вера была так красива, органична, изящна. Пронзительна! Тамара, если честно, не ожидала, что будет так тронута и взволнована ее исполнением. Да она была просто ошеломлена! А кто ее не ценит, не может оценить – тот дурак, решила она по итогу.

Публика, надо сказать, отреагировала на номер Веры, как и следовало. С минуту после того, как в воздухе растворилась последняя нота, в зале висела тишина, будто всем потребовалось больше времени, чтобы набрать воздуха в легкие, и потом – взрыв! Аплодисменты! Браво!

– Ура! – закричала Тамара и прижала к себе немного оглушенного и смятенного Никитку. Он ужасно переживал за маму, и совсем не понимал, все хорошо, или все плохо. И лишь когда закричала Тамара, он подхватил за ней – Ура! – и от избытка чувств заплакал.

Тамара украдкой посмотрела на Кумбарского. Тот сидел, развалясь, со скучающим видом, и, перекинув ногу за ногу, качал ей. Он отвернул голову в сторону от сцены, тем предоставив возможность хорошо разглядеть его профиль. И, надо признаться, там было на что посмотреть. Высокий открытый лоб, гордый, даже надменный вид. Какой же он придурок! – обидевшись за Веру, оценила его Тамара.

Вскоре Вера вернулась в зал, присоединилась к ним. Она была взволнована, возбуждена, предварительно – счастлива.

– Как? – поинтересовалась она. Голос куда-то пропал, не включился, слегка прокашлявшись, она его поправила и повторила: – Как?

– Чудо! – успокоила ее Тамара.

Глаза Веры заблестели.

– Обещали обязательно познакомить, – шепнула она. Кивнула по направлению жюри: – С ним.

Однако едва концерт закончился, Кумбарский поднялся и, ни на кого не глядя, направился к выходу. Он прошел мимо них, даже не взглянув на Веру, точно не видел ее перед тем на сцене. Бедняжка даже дышать перестала, подумала, что он направляется к ней. Но нет, мимо прошел, мимо. Скользнул равнодушным взглядом и удалился. Такая скотина.

Тамару снова посетило предчувствие, что от этого человека следует держаться подальше. Так что, молодец, что ушел.

Предчувствия, предчувствия.

Зато в этот же момент ей представился случай лучше рассмотреть Кумбарского вблизи, и она поразилась, насколько необычно и, откровенно говоря, странно он выглядел.

Черный двубортный сюртук на нем был застегнут наглухо, как футляр скрипки. Сорочка, тоже черная, также была застегнута на все пуговицы, под горло, при этом галстука он не носил. Брюки заправлены в полусапожки на высоких каблуках, на руках плотно облегающие кожаные перчатки. Гордо запрокинутая голова, чистый лоб, довольно узкий. Волевой подбородок, губы тонкие, кривятся, взгляд несколько надменный, но больше отсутствующий, устремленный куда-то вне, за пределы этого концертного пространства. Глаза колючие, цепкие, казалось, он ими не смотрел – цеплялся. Хорошо бы темные очки на такие глаза, подумала Тамара. Очки она увидела почти сразу, они торчали из кармашка на груди Кумбарского.

– Гектор Александрович! – закричал кто-то ему вслед. – Вы разве на банкет не останетесь?

– Нет! – отмахнулся тот. – Прошу простить, дела!

В совершенной растерянности Вера смотрела ему вслед. На лице ее было написано разочарование, и обида, как у ребенка, которому пообещали игрушку, но самым коварным образом обманули. Когда Гектор вышел, она повернулась к Тамаре.

– Как же так? – едва слышно произнесла она непослушными губами. – Мне ведь сказали...

Тамара пожала плечами. Как она могла ее успокоить? Да и не хотелось ей ее успокаивать.

– Честно говоря, что-то твой Кумбарский мне совсем не глянулся, – сказала она. – Просто абсолютно не понравился. Я вот думаю, может, и хорошо, что он ушел? Не нужен он нам! За ним, я чувствую это, по пятам беда ходит!

– Да что ты такое говоришь?! Ты просто не понимаешь! – даже не пыталась услышать ее Вера. – Ты не представляешь, что этот человек может сделать, какие у него связи, какие возможности. Да плевать на его личные качества! Мне за него замуж не идти! Но вот от помощи его я бы не отказалась. Ничего, я еще задам Румянцеву пару вопросов, я ему выскажу! Обещал – и где? Выполни, раз обещал!

– Румянцев, это кто?

– Владимир Иванович. Тоже, местная знаменитость. Хореограф, руководитель ансамбля танца «Дружба». Это ансамбль нашего мединститута. Лауреат, заслуженный и все такое. Изумительно талантливый, кстати. Но самое главное, что они с Кумбарским одноклассники. Он его с детства хорошо знает. Ну, я ему задам... Парочку вопросов...

Вера продолжала возмущаться и совсем распалилась. Видно было, как много надежд она связывала и со своим выступлением, и со знакомством с Кумбарским. Ее, судя по всему, даже не так прельщала победа на конкурсе, как возможность произвести впечатление на этого конкретного человека. В общем, она была разочарована, и недовольство ее нашло выход в целом потоке слов и веренице жестов.

Однако ее неожиданно прервали, можно сказать, на взлете.

– Верочка!

Вера резко оглянулась. Раскрасневшаяся, гневная, с блестящими глазами, она была решительно прекрасна.

– Владимир Иванович! – вскричала она, завидев того, кто ее окликнул. И еще более посуровела, даже брови нахмурила.

Тамара поняла, что это был тот самый Румянцев, танцовщик и хореограф, про которого ей только что рассказала Вера. Румянцев оказался довольно представительным мужчиной, и он с гордостью нес на себе печать, так сказать, профессии. При ходьбе он по-балетному тянул ножки и выкидывал носки на внешнюю сторону. Росту он был среднего, но казался выше оттого, что плечи держал откинутыми назад, а голову гордо поднятой. Небольшой округлый животик картины не портил. Пепельные волосы Румянцев зачесывал назад, открывая мощный лоб, на затылке они собирались в симпатичный завиток. Благообразная седина на висках, в соответствии с возрастом, куда без нее. Еще светлые глаза навыкате, одутловатые черты лица и несколько нездорового оттенка кожа – вот примерно все, что отметила она в первую очередь. И, конечно, особую его гордость – аккуратные, постриженные щеточкой и подбритые усики.

Остановившись, Румянцев тут же встал в третью позицию, сделал плавный широкий жест рукой и, откинув полу пиджака, сунул пальцы в жилетный карман. Да, еще на шее у него был повязан пышным бантом роскошный мягкий платок.

– Владимир Иванович! – сразу напустилась на него Вера. – Ну, и где ваш Кумбарский? Ушел! Покинул нас! А вы мне обещали! Познакомить, между прочим, обещали.

Румянцев смотрел на нее, добродушно улыбаясь. Встречать и переносить женские истерики, капризы и всякого рода горячность, опять же, с его профессией, ему было не в диковинку. Поэтому он молча ждал, когда поток Вериного гневного красноречия иссякнет. Как только это случилось, он сделал предостерегающий жест, вскинув палец вверх, и веско произнес:

– К черту Кумбарского!

– Как так? – удивилась Вера. – Почему?

– Сейчас не до него. С Гектором у тебя еще будет возможность пообщаться. Если захочешь. Приятного, между прочим, в этом процессе мало. Но сейчас тебя ждет кое-что другое.

– Что меня ждет?

– Да не что, а кто! Некто Иванченко. Ничего не говорит?

– Это...

– Да, тот самый, корифей из КСП. Никто, между прочим, не знал, что он здесь, в зале, никто его не ждал, не встречал. А он отсидел весь концерт тихонько, потому пришел за кулисы и говорит: познакомьте меня с той певицей, что про белую реку да про дома в снегу пела. Хочу, говорит, говорить с ней. С тобой, понимаешь, говорить хочет.

– А...

– Вера! Поверь мне, для тебя эта встреча в сто раз важней, чем даже знакомство с Кумбарским. Может, потом он сам за тобой бегать будет, чтобы познакомиться.

– А... Но... Господи! Я же совсем не готова!

– Вера! Что ты несешь? Ты понимаешь, что такой шанс раз в жизни выпадает? И то не всем.

– А твою гитару мы с Никитой домой отвезем. И я за ним присмотрю. Не переживай, – вступила, а, по сути, подытожила разговор Тамара.

– Вот, видишь, – сказал Румянцев, одаривая Тамару заинтересованной улыбкой, – сестра твоя и та понимает.

Сестра...

Трясясь в вагончике трамвая на обратном пути домой, Тамара чувствовала, что погружается в спокойствие и умиротворенность. Угроза в обличье господина Кумбарского прошла мимо, отвернула, рассеялась в пространстве – и это хорошо. Правда, что будет дальше, она не ведала. Ну и ладно, подумать о том еще придет время. Но пусть не сегодня. На сегодня волнений хватит...

Глава 6. Старый блокгауз

– И можешь не благодарить, Голованова!

Доктор Апокоясов-Ширшов возник неслышно, точно призрак, зыбким отражением в стеклах медицинского шкафа, синхронным роем бликов и теней на выпуклых боках бутылок, склянок и пузырьков, выстроившихся печальным караулом, или оцеплением, на его полках.

Тамара оглянулась.

– За что вас не благодарить? – поинтересовалась она. И тут же сама ответила: – Да я вроде и не собиралась.

– За отдельный кабинет. Или ты не рада?

– Это ваше решение, перевести меня в процедурную?

– Конечно! Я тут все решаю. Могла бы не спрашивать.

– А вы могли бы меня прежде спросить, что я думаю.

– Зачем? Мне лучше знать, как тебя использовать. Так, а ты что, против? Возражаешь? Может, надо было тебя в манипуляционный кабинет назначить? Клизмы ставить?

– Я бы не испугалась, поверьте. Но мне и в палате было неплохо.

– А вот это нет, забудь. Предпочитаю тебя от больных на некоторой дистанции держать, так надежней, чтобы ты снова чего не учудила. Хотя, конечно, все условно. Поэтому не забывай наш с тобой уговор. К тому же, по деньгам ты тут даже выигрываешь, правильно?

– Не такие это деньги, о которых говорить можно. Практически то же самое. Зато теперь на меня все в отделении коситься будут.

– Наплюй, потом разберемся. И вообще, я не за этим. Там к тебе пришли. Кое-кто тебя в моем кабинете дожидается.

– Кто?

– Господин Перегожин Лев Евгеньевич. Знаешь такого? Тоже, между прочим, живехонек.

– Я очень рада, что он жив. Что ему нужно? Надеюсь, Лев Евгеньевич здоров?

– По виду, вполне. Думаю, тебе лучше знать, что ему нужно.

– Я без понятия.

– Голованова! Я тебя предупреждаю! И даже прошу... Ради твоего же блага!

– Станислав Павлович, я вам уже говорила: у меня к вам никаких претензий нет. Как по мне, у нас нормальные деловые отношения. И вредить вам как-либо я не собираюсь. Ни в мыслях, ни в планах ничего подобного и близко нет.

Доктор Апокоясов-Ширшов, глядя на Тамару из-за очков грустными, все понимающими глазами, глубоко вдохнул, резко выдохнул.

– Хорошо! Пошли.

Лев Евгеньевич Перегожин, заложив руки за спину, стоял у окна. Что уж он там разглядывал, Тамара не поняла, ей казалось, сейчас рассматривать там было совершенно нечего, кроме беспросветной хмари рядового зимнего дня. Она подумала, Перегожин смотрел в окно, чтобы не видеть больничную обстановку, которая напоминала ему о не самом приятном периоде его жизни. Зачем же он тогда сюда пришел? Мог бы найти ее в другом месте. В каком? – тут же спросила она себя. И быстро ответила, себе – как на духу, что никакого другого места в городе, где она бывает достаточно часто, просто нет. Дом – работа, работа – дом. Еще она бывает у Веры, вот и все.

Перегожин был одет в узкое и короткое, похожее на бушлат, черное двубортное пальто из добротной шерстяной ткани. Не слишком по сезону, но, видимо, он перемещался по городу на авто, так что особо не замерзал. На столе заведующего лежала его пыжиковая шапка и на ней сверху перчатки. А вот лысая голова требует в мороз куда большей заботы, верно подметила Тамара. Да и руки тоже.

Оглянувшись на звук открывшейся двери, и увидев вошедшую Тамару, Перегожин широко и радостно улыбнулся. Улыбался он как Месяц Месяцович, каким его рисовали на старых лубках. Так казалось из-за его выдвинутой вперед челюсти, тонкогубого рта и манеры улыбаться немного на сторону. Склонив лобастую голову, глядя на Тамару с нескрываемым обожанием, он протянул вперед руки и шагнул ей навстречу. Доктор Апокоясов-Ширшов в этом месте, прикрыв перед собой дверь в кабинет, благоразумно ретировался.

– Тамарочка! – воскликнул Перегожин. – Здравствуйте, драгоценная!

И столько в его обращении было искренней радости, что Тамара немедленно отозвалась душой, и смутилась, и зарделась. Она ответно подала ему руку, господин Перегожин принял ее осторожно, как драгоценность, и склонился над ней в поцелуе.

– Лев Евгеньевич, прошу вас! – залепетала она. – Еще кто-то увидит...

– Пусть смотрят! – возразил Перегожин. – И завидуют. Ничего, между прочим, предосудительного не происходит. Таким удивительным женщинам, как вы, полагается целовать руки.

Отняв у Перегожина руку, Тамара прижала ее к груди. Она все еще пребывала в смущении.

– Чем обязана, Лев Евгеньевич? – спросила она несколько более официально, чем следовало.

– Да-да, конечно, – заторопился гость. – Хотя мне приятно ваше общество, я не отниму у вас много времени. Имею честь пригласить вас, Тамара Эдуардовна, в ресторан. Специально заехал сюда, к вам, чтобы сделать это лично.

– Но... Простите, Лев Евгеньевич...

– Не спешите отказываться! – вскинув руку, Перегожин заставил Тамару умолкнуть. – Не спешите. Я всего лишь предлагаю вам провести один вечер в моем обществе. Обещаю, он будет приятным и незабываемым! Мне вы можете верить, на сто процентов.

Тамара рассмеялась.

– О, незабываемый вечер – это серьезно. Но почему? Чем я заслужила?

– Тамарочка, я ведь знаю, если бы не вы, лежать мне теперь не в этом, а в деревянном бушлате где-нибудь на кладбище. Не спорьте! В этом нет нужды. Я знаю, и этого достаточно. Не для протокола, как говорится. Так вот, за то, что вы подарили мне жизнь, один единственный ужин в ресторане, это ничто. Это всего лишь способ, жалкая попытка выразить вам свою признательность. И благодарность. Но мы подумаем, – уже думаем – что еще можно для вас сделать. Покорно прошу вас принять приглашение, уверяю, не пожалеете.

Тут Тамара подумала: какого черта? Сто лет – двести! – она не была в ресторане. Со стороны Перегожина никакой опасности она не ощущала, так что, почему бы и нет?

– Ну, в принципе, я не против, – сказала она.

– Прекрасно! – просиял Лев Евгеньевич. – Как вы, должно быть, знаете, у меня свой ресторан есть, «Старый блокгауз» называется, приглашаю вас туда. Хорошую кухню и высочайший уровень обслуживания гарантирую. Абсолютно все будет по высшему разряду, не сомневайтесь. Я пришлю за вами машину к семи вечера. Вам удобно?

– Вполне.

– Вот и отлично, договорились. С нетерпением жду нашей встречи, чтобы продолжить общение.

Раскланявшись, Перегожин ушел. Однако одна она оставалась недолго, через минуту в кабинет протиснулся зав. отделением.

– Ну, что он хотел? – спросил он с тревогой.

Тамара пожала плечами.

– Да так... В ресторан пригласил.

– Голованова! Тамара! Ты там, если что, замолви за меня словечко, ладно?

– Перед кем замолвить, Станислав Павлович?

– Перед тем, кто там будет, все равно, перед кем.

– Простите, Станислав Павлович, я эти ваши кружева словесные не вполне понимаю.

– А что тут понимать, Голованова? Ну, блин, ты будто с другой планеты. Знаешь, как в городе зовут Перегожина? Лев Евгеньевич, правильно. И Перегон, тоже правильно. Но еще его величают поваром Ройзмана. А кто такой Игорь Ройзман ты, надеюсь, слышала?

– Что-то слышала.

– О, что-то она слышала! Игорь Ройзман наш мэр, запомни! Город, в котором целый район называется Урушалимка, заслуживает мэра по фамилии Ройзман. Между прочим, он педиатр в прошлом, причем гениальный. Так вот, встретишь его в ресторане, напомни ему обо мне. Конечно, если к слову придется. Мы с ним однажды крепко пересекались...

Тамара обняла себя за плечи, поежилась. Ей вдруг сделалось зябко.

– Я про Ройзмана не знаю, – сказала она. – Лев Евгеньевич ничего такого не говорил.

– Ну, все равно. Мало ли? Небось, в «Старый блокгауз» позвал? Там вся верхушка тусуется...

Большой черный автомобиль остановился у ее дома ровно в семь вечера. Видимо, водителю доходчиво объяснили, где ее искать, он поднялся по шаткой внешней лестнице и позвонил в дверь. Тамара попросила подождать ее еще пять минут.

Она слишком давно не надевала свое зеленое вечернее платье, поэтому не была уверена, хорошо ли оно на ней сидит. Ей казалось, что она растолстела за последний год, и выглядит эдакой сарделькой. Что, заметим, абсолютно не соответствовало действительности. В конце концов, она махнула рукой: А! Сами напросились, пусть сами теперь и терпят!

Она накинула шубку, повесила на локоть сумочку, натянула перчатки и, оставив в квартире зажженным свет, спустилась к машине по той же лестнице, как по трапу доплывшего до призрачного своего порта Титаника.

В машине было тепло, пахло кожей и хорошим табаком. Приятная атмосфера, но слишком уж для нее непривычная. Роскошь и чрезмерный комфорт смущали ее. Откинувшись на мягкое сиденье, она подумала – пусть! Это все равно ничего не значит.

Они поехали через центр, хотя имелась более короткая дорога. Тамара была не против. Смотреть на притихший в свете ртутных ламп город, ей нравилось. Снова начинал идти снег, редкие белые бабочки вились вокруг фонарей, льнули к фарам машины. Колеса шуршали убаюкивающе. Они обогнали одинокий трамвайчик, дрейфовавший по центру улицы, как освещенный паром, в сказку. Почему-то в ту сказку, и это хорошо было видно сквозь освещенные окна вагона, стремились попасть не больше пяти человек. Остальные, очевидно, предпочитали добра от добра не искать. И кто же их за это осудит?

Они спустились вниз по улице и по мосту пересекли реку. На том берегу свернули направо, потом еще раз направо. Здесь водитель позвонил по телефону, и когда они остановились у набережной, дверь Тамаре открыл и помог выйти из машины лично Перегожин.

Был он в накинутом на плечи пальто и без шапки. Снежинки опускались на его голову, прилипали к коже и сразу начинали таять, прямо на глазах. Лев Евгеньевич из-за этого часто проводил ладонью ото лба к затылку и резко стряхивал капли с руки в сторону. Одно из неудобств быть лысым.

– Прошу вас, Тамара Эдуардовна!

По широкой бетонной лестнице они поднялись на набережную. Внизу, скованная льдом, лежала река. В этом месте она делала крутой поворот на юго-запад, и здесь же, в самой ее излучине, находился большой остров. В глубине его, скрытый разросшимися огромными ивами, сиял огнями ресторан господина Перегожина. Вся прилегающая местность была хорошо освещена, а деревянный пешеходный мост, перекинутый с набережной на остров, был уже украшен и по-праздничному сиял разноцветными фонариками.

Дав гостье возможность полюбоваться видом, Лев Евгеньевич помог ей спуститься вниз, к мосту.

– Я слышала, что остров называется Кемпа?

– Точно так.

– Странное название.

– Ну, по современным меркам, да, а по-старому так вполне нормальное. Это слово обозначает хорошо укрепленное и защищенное место. Кемпинг – отсюда же. Вот таким местом и был этот остров. Вы, быть может, не знаете, а я вам скажу, что в прежние времена, со средневековья и до последней войны, старый мост с того берега на этот проходил через остров.

– Правда?

– Да. Мост в те времена имел большое стратегическое значение, поэтому он тщательно охранялся. Для этого на самом острове и на обоих берегах реки были построены блокгаузы, такие защитные сооружения, в которых располагался небольшой гарнизон. Блокгаузы, не вообще, а эти, были добротными, кирпичными, двухэтажными. На втором этаже имелась площадка с бойницами, через которые можно было стрелять по кругу из ружей и пушек. Все серьезно. Мост, кстати, был разводным, в случае опасности поднимался пролет с той или другой стороны.

– Как много вы знаете.

– Пришлось покопаться в документах, изучить вопрос. Так вот, от сооружений на берегах реки не осталось вообще никакого следа, а блокгауз на острове, напротив, сохранился на удивление хорошо. Второй этаж – нет, его разметало, что называется, вихрем времен, а вот нижний остался почти в первозданном виде. Со всеми арками и сводами. Его долго использовали как лодочную станцию. А потом пришло время, и мы выкупили эти развалины у города, и открыли здесь ресторан. Восстановили по старым чертежам, да. Представляете, как нам повезло? Чертежи нашлись! Черт его знает, как они сохранились! Такое, кстати, условие было покупки, восстановить один в один. Второй этаж надстроили, кровлю соорудили – все по уму. Вы и сами скоро увидите. Поначалу кричали: «Новодел! Фу!» А теперь никто никакого «Фу!» не кричит. Теперь всем нравится. Название ресторана может показаться странным непривычному уху, но на самом деле ничего в нем странного нет, все обычно и естественно. Нам даже придумывать ничего не пришлось. Старый блокгауз – он и есть старый блокгауз, иначе и не скажешь.

– А не слишком сложно – блокгауз? Не всякий и выговорит.

– Вы не поверите: выговаривают с удовольствием. Специально заучивают, как правильно надо. Теперь это слово паролем стало, по нему людей своего круга узнают.

Тамара усмехнулась.

– Ну, я-то здесь человек случайный.

– Вот уж не соглашусь! Ваше право полное и неоспоримое, и, в отличие от остальных, вы его не купили за деньги.

Громадные ивы выстроились вдоль берега острова сплошной стеной. Без листвы их тонкие, длинные, чертившие по земле ветви, казались провисшими седыми волосами – нечесаными космами, которые раскачивал и трепал ветер. Поднявшись вверх по лестнице и пройдя по дорожке вглубь острова, Тамара увидела то сооружение, про которое ей всю дорогу рассказывал Перегожин. Старый блокгауз открылся во всей красе.

Круглое здание ресторана на первый взгляд показалось Тамаре уменьшенной копией Замка Святого Ангела в Риме, только без квадратного двора со стеной вокруг да без моста со скульптурами через Тибр. Впрочем, блокгауз выглядел значительно ниже, приземистей. Она представила себе тот, исторический, мост и подумала, что он вполне был бы здесь уместен. Хотя, река, конечно, не Тибр, так что, ничего, и деревянный мостик сойдет вполне.

Все окна ресторана ярко светились, да и площадка перед ним была хорошо освещена. Еще и установленные по карнизу крыши прожектора бросали узкие лучи света за реку, во все стороны, создавая атмосферу торжественную, заставляя сердце биться быстрей в предвкушении скорого приключения.

Именно это почувствовала Тамара, что сердце ее задвигалось в непривычном, немного ускоренном ритме. Замерло, как водится, на мгновение и, оправившись, пошло дальше странной, танцующей поступью. Женщины, как известно, сказочные существа, поэтому волшебный антураж действует на них неотразимо. Ощущение у Тамары было таким, будто она долго гналась за прекрасным миражем, и вдруг оказалась у него внутри.

Пока мираж оправдывал ее ожидания.

Над входом в ресторан был устроен утвержденный на четырех литых чугунных столбах двускатный навес со светящимся матовым потолком. На треугольном фронтоне его большими буквами, шлифованной латунью поблескивало название «Старый блокгауз». Последнее обстоятельство Тамару неожиданно обрадовало, и даже воодушевило. Ей показалось, что эта невероятная, как во сне, история, участницей которой она стала, получила, таким образом, материальное подтверждение своей достоверности. Вроде аттестата подлинности. И это был, несомненно, положительный момент.

По такой же чугунной, как навес, лестнице ее провели на второй этаж ресторана, так что интерьеры первого она разглядеть почти не смогла. Арки, своды, кирпичные стены, стеклянные перегородки, какие-то картины на стенах, мягкий теплый свет – почти все, что отразилось в памяти.

Второй этаж, конечно, отличался от первого. Он представлял собой одно сплошное светлое пространство под общим сводчатым потолком. По кругу окна, не бойницы, хотя что-то от амбразур в них проглядывало, и у каждого – столик на четверых. По центру зала, под хрустальной антикварной люстрой – большой овальный стол для банкетов. Вообще, она заметила, что пол во всем помещении паркетный и выложен из больших дубовых плашек. Но в самом центре его был устроен остров из черно-белой мраморной плитки, уложенной в шахматном порядке, как на картинах малых голландцев, с замысловатым мозаичным, во флорентийском стиле, медальоном, распластавшимся в середке, под самой люстрой. Вот на этом острове и располагался центральный стол.

Тамара подумала, что мозаика больше бы выиграла, если б ничто ее не закрывало от восхищенных взглядов, которых она, несомненно, достойна. Но, в конце концов, это ведь ресторан, а не Лувр, столы здесь главней и нужней любых элементов декора.

Ее усадили у окна, выходившего на реку, на высокий противоположный берег, где, освещенный ярким светом фонарей, возвышался над кручей иезуитский монастырь. Вид на город за рекой был до того хорош, что Тамара им невольно залюбовалась.

– Мы позиционируем себя, как солидный ресторан с ретро-оформлением и русской кухней, – тоном профессионального экскурсовода вещал Лев Евгеньевич. – Вы сами можете видеть здесь, допустим, кирпичные своды и интерьеры в стиле аристократической гостиной XIX века. В меню же мы собрали популярные блюда русской кухни: мы сами лепим пельмени, готовим голубцы и блины, варим борщ, фаршируем перцы. А еще мы подаем соленья, оливье и холодец. Кроме всего прочего, гости могут попробовать рыбу, приготовленную на гриле. И, как ягодка на пудинге, в барную карту мы включили морс, компоты и квас. Короче говоря, есть все, что душа русского человека пожелает.

Тамара рассмеялась.

– Лев Евгеньевич, вы будто пресс-релиз зачитали.

Перегожин усмехнулся в ответ в своей грустной, смиренной, все понимающей манере. Тамара, глядя на его усмешку, поймала себя на мысли: а ведь этот человек явно может быть, и бывает, грозен, особенно когда утрачивает свою извечную сдержанность и повышает на кого-то голос. Пожалуй, он и закричать может. Холодок пробежал по ее плечам. Сильный человек и в гневе страшен, подумала она, лучше такого не злить.

– Так и есть, – между тем, охотно согласился с ней ресторатор. – Очень, кстати, удобно: выдаешь выжимку сути, основное. Немного сухо получается, зато ничего не забываешь. А если кого-то что-то конкретно заинтересует, можно осветить более развернуто. Впрочем, давайте не будем отвлекаться от ужина. Меню перед вами, что пожелаете отведать?

Тамара, не раскрывая, отодвинула от себя карту.

– На ваше усмотрение, – сказала она. – Ем я немного, но люблю, когда вкусно. Так что, решайте сами, чем будете меня удивлять. Единственно, попрошу рюмку коньяку.

– Предпочитаете коньяк?

– Предпочитаю. Как говаривала когда-то моя близкая подруга: дама пьет коньяк! Но хороший!

– Все понятно. Будет вам коньяк.

– И еще, я могу тут закурить?

– Тамарочка, вы все можете! Вот пепельница.

Он придвинул ей хрустальную раковину. А когда Тамара достала из сумочки сигарету, щелкнул зажигалкой. Потом он помахал рукой и отдал подошедшему официанту распоряжения.

– Прекрасный вид, – сказала она, когда официант отошел, и коротко указала рукой. – Эти старинные здания, эти мощные стены завораживают. Как будто они не просто из другой эпохи, но и из другой жизни.

– Так и есть, – подтвердил Перегожин, – это все из другой жизни. Теперь кажется невероятным, что когда-то в нашем городе хозяйничали иезуиты.

– Иезуиты? Что вы говорите! Те самые?

– Да! Точно те самые.

– Что же здесь у них было? Монастырь?

– В том числе. Но не только. Здесь также представлены остатки коллегиума вкупе с конклитом. Это как колледж с общежитием и столовой, все в одном месте. Костел иезуитский не сохранился. Зато сохранился доминиканский собор, вы не могли его не видеть, проезжая по центральной улице.

– Конечно, я его видела. Только я думала, что собор православный.

– Теперь-то он православный, но изначально принадлежал доминиканцам, то есть, католикам. И монастырь здесь был доминиканский, дальше в глубину, за собором. Здания монастыря тоже сохранились. Да, два монастыря, практически рядом, стена к стене. И все обнесено одними стенами, это то, что теперь называется мурами. Стены и даже башни угловые тоже частично сохранились.

– Как интересно! Какая бурная, оказывается, у города В* история. К сожалению, он мне не родной, и я ничего этого не знала.

– Для меня город вполне родным стал только в последнее время. А раньше мне все больше казалось, что я здесь человек пришлый.

– Правда? Но обустроились вы в городе, на мой взгляд, неплохо. Почему такая у вас раздвоенность?.

– Как-нибудь я вам расскажу. Надеюсь, у нас еще будет случай поговорить и на эту тему тоже. Кто мы и откуда. Быть может, обнаружится что-то общее, что нас связывает, а не только теперешние обстоятельства.

– Как знать, – откликнулась она игриво. – Ловлю вас на слове.

Тамара улыбнулась Евгению Евгеньевичу как действительно старому знакомому. Ее скованность, ее зажатость улетучились куда-то, и чувствовала она себя в обществе господина Перегожина легко и свободно. И что больше тому способствовало, личность хозяина заведения, или предложенный им коньяк (действительно, превосходный), она не знала.

– А вот скажите... Я много слышала таких историй, однако не знаю, можно ли им верить. Про подземные ходы, которые, якобы, прорыты под всем городом. Вы ничего такого не встречали, когда восстанавливали свой блокгауз?

Лев Евгеньевич усмехнулся и, приблизившись к Тамаре, заговорил шепотом, оглядываясь, как заговорщик.

– Вы знаете – было! Кое-что.

– Да, да, да! И что же?

– Здание, как известно, начинается с основания, и мы, прежде чем браться за работу, не могли не посмотреть, в каком состоянии пребывают фундамент и подвал блокгауза. Чтобы потом не было сюрпризов, знаете, неприятных. А все было засыпано песком, под уровень. Но мы знали, что подвал имеется, тем более, чертежи были на руках. И аккуратненько, вручную принялись его раскапывать. Ушло на все про все месяца два, а то и больше, но оно того стоило. Нашли много интересного, провели работы по усилению конструкции, сделали гидроизоляцию – все как положено. Подвал действительно большой, и сухой, мы его теперь под винотеку используем, так что, время и средства потрачены не зря. И, возвращаясь к вашему вопросу, да, мы нашли ход. Он на самом деле существует. Верней, существовал. Вполне себе просторный, обложенный кирпичом. И вел, представьте, под реку и дальше к монастырю. Не берусь гадать, к какому.

– И вы по нему прошли?

– Нет-нет, не рискнули. Верней, попробовали было пройти, но буквально сразу начались завалы, так что, нет, решили оставить, как есть. Тем более, под рекой вообще неизвестно, как там и что. Может, затоплено все. Ведь раньше река была значительно меньше, это когда плотину внизу по течению построили, она разлилась. Так что, запечатали ход надежно, и больше его не касаемся.

– Ах, как жалко.

– Да не особо, вообще-то. Мы и поверху, куда надо доберемся. И много быстрей, между прочим.

– Но ведь романтика, Лев Евгеньевич. Представляете, если бы можно было пройти сюда из города? Долго-долго идти по ходу, с факелами в руках... Теперь уже все. Романтика кончилась.

– Стараемся воссоздать и сберечь ее здесь, в ресторане. Но на новом уровне, и так, чтобы безопасно для людей. Ведь помимо романтики, все очень еще безопасность свою уважают. Кстати, чтобы поддержать в вас дух романтизма, могу рассказать одну легенду, с подземными ходами связанную. Хотите?

– Хочу!

– Правда, она немного... шокирующая.

– Валяйте! Нас, медиков, мало что может по-настоящему шокировать.

– Хорошо. Говорят, что наиболее усердными в копании всевозможных ходов все же были монахи доминиканцы. Не ведаю, для чего им это надо было, может, нравилось, а, может, урок такой у них был, или как это называется, в копании подземелий. Не знаю. Но, оказывается, большими мастерами монахи были также и в варении пива. Это тоже, знаете ли, большая наука. То есть, кто-то из них делал проходы, а кто-то варил пиво. И это, поверьте, было не просто, помешивать кипящее сусло в огромном медном котле. В общем, однажды один монах, брат Симон, не уберегся, замечтался или еще что, и свалился в кипящий чан. Ему, конечно, помогли оттуда быстро выбраться, однако получил он при этом страшные ожоги, обварился весь, месяц промаялся, да и отдал Богу душу. А потом, спустя положенное время, на удивление всем, а кому-то и на страх, появился в подвалах монастыря дух брата Симона. Или по-нашему призрак. Его легко узнать, к слову, он довольно тучный, и в руках у него всегда тот самый черпак, из-за которого он в чан свалился.

– Что вы говорите! Черпак!

– Совершенно точно. Вот такая история. Сразу оговорюсь, мы сами брата Симона здесь не встречали. Но люди видели. Сказывали.

– То есть, если я правильно поняла, сейчас этот братец разгуливает по городу со своим черпаком, пугает народ... И никто никаких мер не предпринимает?

– Помилуйте, Тамарочка, да кто же ему запретит гулять, ведь он, обратите внимание, дух! И, кстати, прохаживается брат Симон все-таки не по городу, а под ним. Предпочитает всякие подземные туннели и другие закрытые помещения. Но вы можете его не бояться, говорят, он очень добрый. А однажды даже позволил туристам сфотографироваться с собой. Правда, фотографии ни у кого не получились. И было бы удивительно, если б получились, правда?

Тамара кивнула, соглашаясь, и засмеялась.

– Да, Лев Евгеньевич, не ожидала, что наш поход в ресторан будет таким забавным. И таким поучительным в плане краеведения.

– А ведь вечер, Тамарочка, только еще начинается, – интригующе сказал Лев Евгеньевич.

Когда они пришли, зал был заполнен едва на треть, теперь же свободных мест почти не было. Тамара, как настоящая женщина, замечала, что многие присутствующие не стесняясь и с интересом ее разглядывали, пытаясь понять, кого это потчует ужином господин Перегожин лично, кто его новая пассия. Как настоящую женщину ее постороннее внимание, скажем так, бодрило, хотя не настолько, чтобы она потеряла голову.

В этот момент в зал вошла группа лиц, человека четыре. Впереди всех вышагивал, руки в карманы, высокий, стройный, как юноша, мужчина. Он и выглядел, как юноша – румяные щеки, пухлые влажные губы, бархатные ресницы и роскошные кудри. Правда, кудри уже начали потихоньку освобождать от своего присутствия лоб, сползая по голове ближе к затылку, тем не менее, он все еще казался красавцем.

– О, – сказал Лев Евгеньевич, – начальство пожаловало. Я должен встретить. Кстати, вы не знакомы с Игорем Ройзманом? Только не говорите, что не слышали этого имени.

– Недавно услышала, – ответила Тамара. – И нет, не знакома.

– Хотите, я вас познакомлю?

– Не стоит, Лев Евгеньевич. Если нам суждено познакомиться, это произойдет без наших усилий.

– В таком случае, отпустите меня на несколько минут. Хорошо? И постарайтесь тут не скучать. Программа вечера еще не исчерпана.

– Идите, идите. Я пока поем спокойно: вон, сколько всего принесли! Надо хоть попробовать.

– Прошу меня простить...

Лев Евгеньевич ушел. Повар Ройзмана, сказала про себя Тамара, и ей это не очень понравилось. Тогда она подумала ему вслед, что он, похоже, хороший человек. Отличный рассказчик, и, кажется, совсем не жадный. Она очень не любила жадных мужчин. Да и кто их любит, правда? Голова слегка шумела от выпитого коньяка, но не сильно, в самый раз. На душе было легко и светло, сродни тому, как бывает, когда на легкой лодочке скользишь по водной глади, и совершенно не имеет значения, куда. Для счастья не хватало лишь, чтобы на веслах в лодочке был ее Сереженька. Поэтому, счастье, конечно, но под легкой вуалью печали. И так теперь до конца ее дней, наверное, будет, где радость, там и печаль.

Тамара закурила и задумалась, в легком оцепенении зацепившись взглядом за величественные постройки на горе за рекой. Поэтому не заметила, откуда и в какой момент рядом с ней появился этот человек.

– Вы позволите присесть? – спросил он. – Мне нужно с вами поговорить.

Кумбарский! – полыхнуло в сознании. Тамара беспомощно оглянулась, как бы ища помощи. И она, правда, не отказалась бы от нее. Однако Перегожин разговаривал с мэром и не смотрел в ее сторону.

– Я ненадолго, – настаивал Кумбарский.

– Присаживайтесь, – позволила Тамара. А куда деваться? Пусть уж сразу выкладывает, зачем пожаловал.

Она с неожиданным интересом наблюдала за ним, пока он садился. Чувства близкой опасности, как в прошлый раз, не возникало, так что она была, в общем, спокойна. Хоть и настороже. Ну, а Кумбарский и одет был, и выглядел совсем как тогда. Правда, ей показалось, что теперь волнуется и старается скрыть волнение он.

Однако Кумбарский, усевшись, принял привычную для себя горделивую позу – закинул ногу на ногу, колено накрыл сложенными одна на другую руками в перчатках. Тряхнул хвостом волос, они, как оказалось, были стянуты черной лентой.

«Я заплету тебе волосы лентой...» – пронеслось в голове у Тамары. Что-то было такое, не вспоминалось, что.

– Мое имя Гектор Кумбарский, – начал гость с представления.

– Я знаю, кто вы, – сказала Тамара.

– Откуда? – быстро спросил Кумбарский. – Мы знакомы? В смысле, разве нас с вами знакомили?

– Нет, никто не знакомил. Но я видела вас пару дней назад на концерте в Доме офицеров. Вы были в жюри.

– А, да-да, было такое. Вы что же, тоже выступали? Не помню.

– Не я. Тетя моя выступала.

– Тетя? Напомните, пожалуйста.

– Она исполняла «За белою рекой». Под гитару.

– Это была ваша тетя? Слушайте, отличная песня! Право же! Я такие в свои лучшие годы сочинял...

– Пачками, – подсказала Тамара.

– Что? Нет, почему пачками? Не пачками, но бывало. – Кумбарский неожиданно смутился: – Простите, если невольно задел вас как-то. Я не хотел. Я, вообще-то, к вам по делу.

– По делу? Ко мне? Но мы с вами едва знакомы! – удивилась Тамара. – Просто не понимаю, какое у вас может быть ко мне дело?

– Мы возвратились к тому, с чего начали, – Гектор неожиданно улыбнулся, улыбка его сверкнула, как молния во время ночной грозы. – Вы знаете, кто я, я знаю, кто вы, но мы все еще не знакомы. Предлагаю перевернуть эту страницу...

– Минуточку! – Тамара решительно придавила окурок в пепельнице. – Вы-то человек публичный, поэтому ничего удивительного, что я могла о вас что-то знать. Но я! Я – ничего подобного! Откуда вам вообще знать про меня?

– Вы же Тамара, правда? Мне сказали, что вы та, кто может меня вылечить.

– Вам такое сказали? – Тамара была в ужасе. Кто, лихорадочно соображала она, кто мог ему обо мне наговорить? Апокоясов-Ширшов? Чушь! Бабушка? Никогда! Вера? Лев Евгеньевич? И тут в животе у нее похолодело. Последнее предположение было похоже на правду. Да ну! – возмутилась Тамара. Не может быть! Зачем ему?

– Вы, только вы можете меня спасти... – твердил Кумбарский. Руки он сложил перед грудью, и его длинный сбивчивый шепот все больше походил на горячечный бред.

– Тише, тише, – попыталась его остановить Тамара. – Прекратите! Вы вообще понимаете, что говорите?

– Я страдаю, и мне нужна помощь, – сказал Кумбарский. – Значит, вы не можете мне отказать.

– Да послушайте! Вас просто ввели в заблуждение!

– А вот это исключено! – Кумбарский покачал перед собой пальцем. Вид его ясно давал понять, что возможность манипулирования собой он отметал полностью.

– Я всего лишь медсестра...

– Вы целительница!

– Ерунда! Ну, допустим, предположим. Но у меня даже нет никакой возможности принимать больных.

– А вот тут вы ошибаетесь! Вы просто еще не знаете.

– Что я не знаю?

– Узнаете, скоро.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – Тамара, похоже, была совсем сбита с толку. – Но, допустим, допустим, все так, как вы говорите. Допустим! Скажите, с какой стати я должна вам помогать? Почему?

– Потому что у вас дар. А дар, он, знаете, не просто так, не поиграться, не для хвастовства. Дар вы обязаны использовать в помощь нуждающимся, и помогать всем, кто бы к вам ни обратился. Если, конечно, не хотите, чтобы он вас покинул. Так что, вот так. Я – первый нуждающийся, вы должны мне помочь.

Тамара была в замешательстве. Этот человек совершенно запутал ее еще и своей манерой вести разговор. Он то просил, то настаивал, то насмехался, то, пусть скрыто, угрожал. Она просто не знала, как себя с ним держать.

– Хорошо. Я вижу, вы пока не готовы ответить, не можете принять решение. Очевидно, вам нужно время подумать, успокоиться. Я понимаю. Поэтому предлагаю встретиться в другой день. Как-нибудь сразу после Нового года, – сказал Кумбарский тоном, не допускающим возражений. – Осталось немного, еще неделю я, надеюсь, вытерплю. Я вам позвоню. А пока, позвольте откланяться. Кстати, с наступающим вас!

– Да-да. И вас тоже... Туда же!

Гектор Кумбарский встал, церемонно наклонил голову и исчез, так же незаметно, как появился. Во всяком случае, Тамара его взглядом не провожала, поэтому не видела, куда он делся.

Она вообще не могла ничего сказать по поводу происшедшего, не понимала, на каком небе теперь оказалась. А еще ей хотелось знать, какую роль во всем сыграл господин Перегожин, Лев Евгеньевич. Ведь не мог же он?

Оказалось, мог.

– Жизнь жестокая штука, Тамарочка, – сказал ей Лев Евгеньевич с печальной улыбкой. Далеко не все в ней складывается так, как нам хотелось бы.

– Но, послушайте, вы сказали Кумбарскому, что я вас вылечила, правильно? Однако я и сама не уверена, что это так. И вот теперь он требует, чтобы я врачевала его. А я понятия не имею, смогу ли что-то для него сделать! Как вы могли так меня... На вашем языке это называется – подставить, да?

– Послушайте меня, Тамарочка. Я виноват перед вами, не спорю, но лишь отчасти.

– Это как?

– Я объясню. Ведь я реально умирал, то есть, без вопросов. И вы это знали, и я знал, и все знали. А то, что вы меня вылечили, исцелили, вы и никто иной – я сам знаю. Я просто знаю, мне не нужны ничьи уверения или доказательства. Но вот у этого парня я был на крючке. У Кумбарского. Если б я умер, ресторан достался бы ему. Такие условия. А тут я вдруг – раз! – и снова живой. Конечно, он пришел ко мне и говорит: колись, мол, как и что. Я прежде не знал, но тут выяснилось, что у него тоже серьезные проблемы со здоровьем. И, видно, не получается их решить, хотя в средствах он недостатка не испытывает. Остаетесь вы. Последний шанс. Он за него, за шанс, и ухватился. И тут, каюсь, меня повело немного. Мы ведь, предприниматели, – торгаши на самом деле. У нас все так: ты мне, я тебе. Я ему говорю: списывай долг – назову человека. Он списал. Я назвал. Я не предполагал, что это для вас станет такой проблемой.

– Конечно, проблема. Я ведь не обязана!

– Не обязаны, согласен. Но, с другой стороны, а что вам остается? Вы не сохраните свои способности в тайне, никак. Слух пойдет, не от меня, так от доктора вашего, или еще от кого. Люди узнают и пойдут к вам. И вам придется помогать всем подряд. Потому что, если вы кому-то откажете, он сразу станет вашим смертельным врагом. Понимаете?

– И что вы предлагаете?

– Во-первых, успокоиться и не принимать скоропалительных решений.

– Ну, допустим, с этим согласна. А во-вторых?

– Во-вторых, все как следует обдумать. Все не так просто, и не так радужно, как вам, быть может, кажется.

– Это я уже поняла.

– Уехать вы не сможете, верней, сможете, но ваша слава вас все равно настигнет. Теперь так. В одиночку вы вообще не выживете. Я бы посоветовал вам опираться на тех, кто реально в жизни что-то может.

– Например?

– Я ведь не просто так предлагал познакомить вас с Ройзманом.

– Ага, понятно. И вы тоже?

– И я тоже.

– Лев Евгеньевич, а не вы ли уже однажды разменяли свои долги на меня?

– Ох, Тамара, жесткий вы человек! Да, было. Но больше – никогда! Вы мне, можно сказать, дважды жизнь спасли, так что я вам по гроб обязан. Жизнь отдам за вас, и я не шучу.

– Лев Евгеньевич, ну как мне с вами? Голова кругом! Еще Кумбарский на что-то намекал. Кстати, на что такое он намекал? Что, мол, скоро я что-то узнаю?

– Вот гад! Везде свой нос сунет! Сейчас... – Обернувшись, он жестом позвал кого-то, и через мгновение подле него возник человек с кожаной папкой в руках. Щелкнув замками, он извлек из папки какие-то документы и передал их Перегожину.

– Вот, Тамарочка, это нотариально заверенная купчая на ваш дом. На весь дом, заметьте, а не на квартиру только, в которой вы проживаете. На ваше имя, разумеется, вы теперь домовладелица.

– Как это? Почему? – встрепенулась Тамара. Широко раскрытыми прекрасными своими глазами она смотрела на Перегожина. Она все никак не понимала, что происходит, только продолжала твердить: – Я не просила! Зачем? Я не могу этого принять.

– И не принимайте. Пусть документы пока полежат у нашего юриста, никуда они не денутся. – Он не глядя вернул бумаги человеку с портфелем, тот клацнул замками и испарился. – Просто знайте, что вы теперь владеете недвижимостью.

– Ну, спасибо! Я, честно говоря, не знаю, что сказать. Нет слов!

– Ничего не говорите. Но поверьте, это самое малое, что мы смогли для вас сделать. А по весне мы еще отремонтируем ваш дом хорошенько, и даже перестроим его под ваши нужды.

– Какие нужды? Нет у меня никаких особых нужд.

– Но вам же нужно где-то принимать больных? Вот, на первом этаже есть вполне подходящее помещение. Там кстати, уже и кое-какое медицинское оборудование имеется. Скажете потом, чего недостает, и мы все вам доставим.

– Лев Евгеньевич! Я не знаю, благодарить вас или ругать! И вообще, у меня разболелась голова, я хочу уйти!

– Тамарочка, никуда я вас прямо сейчас не отпущу. Головку вам мы немедленно поправим, не сомневайтесь. Но не это главное. Вы в нашем городе В* человек новый, и много не знаете. Если честно, совсем не разбираетесь в хитросплетениях местных отношений. А это очень важно, без знания всего этого любое ваше начинание будет обречено на провал. Так что, нам с вами нужно обстоятельно обо всем поговорить. И кроме того, Тамарочка, господин Ройзман хочет с вами познакомиться. Вы же не откажете самому мэру города В*?

Глава 7. Тайная радость Веры

А вот открывать шампанское Тамара избегала. Да и, если честно, не умела.

– Смотри, как это делается, подруга! – сказала Вера, беря дело, то есть бутылку шампанского, в свои крепкие бархатные ручки.

– Ой! Только осторожно! – попросила Тамара.

– Не дрейфь! – откликнулась Вера. – Ты что это такая трусиха?

– Я не трусиха. Просто однажды в меня пробкой попали. При схожих обстоятельствах. Очень было... И вообще, открывать шампанское должны мужчины.

– Я тебе предлагала пригласить кого-то, ты не захотела. Так что...

– Да, да, ты права... Будем справляться сами. То есть, конечно, ты справляйся.

– Эх! И чего только бабы не могут сделать сами! Все могут! Кроме одного.

– Тише, Вера, тише. Тут Никитос уши развесил.

– А!

Вера махнула рукой жестом обреченного и разуверившегося человека и принялась обдирать фольгу с шампанского. Потом, уперев бутылку в пах и накрыв пробку левой рукой, стала раскручивать мюзле, проволочную уздечку на ней. Ловко сняв проволоку и перехватив руки, она начала потихоньку выкручивать пробку из узкого для нее бутылочного горлышка.

Тамара с Никитой следили за действиями Веры затаив дыхание. Пробку та держала крепко, по-мужски. Вскоре зашипело. Помалу стравив давление газа из бутылки, Вера вывинтила пробку на волю и, подняв над головой, предъявила ее зрителям.

– Вуаля! – сказала она гордо. – Что и требовалось доказать.

– Ой, Верунчик, нам не нужно ничего доказывать. Мы и так знаем, какая ты молодчина.

– Себе, себе нужно это постоянно доказывать! – ответила Вера и вздохнула. – Как уже надоело! Хочется казаться слабой и быть ей, хотя бы отчасти... Вот это и есть счастье, не бояться быть слабой. Ну, подставляйте бокалы!

Она наполнила бокалы, Тамары и свой, а Никите плеснула совсем немного, полглотка.

– Ну, мама! – возмутился мальчик. – Почему?!

– Мал еще, – отрезала Вера. – Много тебе нельзя, а вот глоточек даже нужно. Чтобы год выдался счастливым. Ой, уже куранты! Давайте, за нас, любимых! С Новым годом!

– С Новым годом! С новым счастьем! Ура! – закричали они все вместе.

С улицы донеслись первые звуки салюта, они дружно встали из-за стола и переместились к окну. Со всех сторон, из дворов, из раскрытых окон и балконов в небо с шипением летели ракеты. Там они взрывались, расцветая гроздьями и букетами, рассыпаясь миллионами разноцветных осколков.

– Ух, ты! – восхитился Никита. В его широко раскрытых глазах метались радужные огни. – Когда вырасту, – сказал он, как только шквал праздничного огня пошел на убыль, – я стану пускальщиком фейерверков. И тогда салюты будут идти всю ночь!

– Конечно, станешь, – мать погладила его по голове. – Станешь, кем захочешь.

– Не веришь?

– Верю! Раз такое сложное слово выучил – фейерверк – пускальщиком их обязательно станешь. Это уже полегче будет. – Вера усмехнулась и в порыве чувства прижала сына к себе: – Эх ты, счастье мое...

Вскоре Никита стал клевать носом, и Вера отвела его в детскую.

– Умаялся, – сказала она, вернувшись. – Теперь будет спать до утра.

– Пусть спит, – согласилась Тамара.

– Лишь бы не разбудили. А то еще примутся грохотать снова! Ну, допьем, что ли? – Вера взяла бутылку и при мерцающем свете елочной гирлянды определила, что шампанского в ней еще больше половины. – Оставлять нельзя, плохая примета.

– Не выдумывай! – сказала Тамара. – Выпьем, сколько захочется. Сколько сможем. Тем более, на утро еще надо оставить.

– Ну, давай так. Чтоб хотелось и моглось!

И они сидели за праздничным столом под елочкой, пили шампанское, вели неспешную беседу. Надолго замолкая при этом, отвлекаясь на изучение собственных мыслей. На экране телевизора приглушенная попса показывала, как нужно правильно веселиться, но двум одиноким женщинам веселей не становилось, хотя некоторое возбуждение нарастало, да и в голове шумело все отчетливей.

– Эх, Тамарочка! Вот сидим мы тут с тобой, такие красивые, и никому не нужны, – протянула вдруг Вера.

– Почему это не нужны? – едва не обиделась Тамара. – Кому надо, тому и нужны. А до других нам дела нет.

– Это да. Но я не о том.

– О чем же?

– О том, что нас, женщин, – как женщин – должны хотеть и домогаться. Иначе, считай, жизнь проходит мимо. И возникает такое ощущение, что тебя вычеркнули из списка живых. Вот ты, например...

– Меня хотят.

– И?

– И домогаются. Не очень это приятно, хочу тебе сказать. Особенно когда домогаются в грубой форме.

– Когда в грубой форме, это уже по-другому называется. Это, прости меня, насилие.

– Вот именно!

– Нет, я вообще про другое. Я о домогательствах в легкой и приятной форме, которые как игра, в которой ты сама не против и даже готова уступить. Было когда-то хорошее слово, флирт – вот это оно. Понимаешь?

– Не очень. Объясни.

– О, Господи! Что ж взрослой бабе такие элементарные вещи объяснять! Единственная цель этой игры в том, чтобы ты – ну и я, конечно – получила свою порцию секса. Секс, вот что нужно для женского здоровья, регулярный секс. Собственно, он и является важной и неотъемлемой составной частью здорового образа жизни. ЗОЖ, слышала такое? Вот, то самое. Это как гимнастика, как утренняя зарядка. Только изнутри. Кстати, можно и по утрам. Мужик по сути, это такой био тренажер, главное подобрать экземпляр под свои потребности. Нам и надо-то всего, чтоб любил кто-то до изнеможения пару раз в месяц. А лучше – раз в неделю. Ну и, там, гигиену соблюдать, и все такое. Это, собственно, понятно.

– Гигиена – само собой. Но ведь есть и другое.

– Что другое?

– Есть люди вокруг, которые, как ты ни скрывайся, все видят. И которые молчать не будут, а наоборот, постараются взбить побольше грязи и извалять тебя в ней. Есть твой сын, которому тоже грязи не избежать...

– Это да, это проблема. И ради ее решения приходится идти на ухищрения.

– Какие ухищрения.

– Вести тайную жизнь. Вот, есть я такая, открытая, на всеобщее обозрение – и есть я другая, закрытая, тайная.

– Тайная Вера?

– Да, а что? Сама же говоришь: люди!

– О... И как долго ты тайная? В смысле, прежде я от тебя таких слов не слышала. Когда ты успела измениться?

– Успела вот. Это, кстати, не трудно, измениться, особенно когда условия складываются такие, что надо меняться. У меня такими условиями стала болезнь, ты в курсе. Собственно, если бы ты меня с того света не вытащила...

– Перестань! Не надо вот этого говорить.

– Но это же, правда! Если б не ты, плыть мне сейчас по подземной реке в страну невозвратную... Не хочу! Больше – не хочу! И пусть чешут языками, что хотят, но мужик у меня будет. Всегда! Я сказала.

– А ты не боишься, что он, мужик твой, мужчина, с Никитой общий язык не найдет?

– Нет, не боюсь. Я же не собираюсь никого селить здесь, у себя! Мужикам, чтоб ты знала, вообще нравится секс без обязательств, чтобы прийти, сделать дело и уйти. И никаких претензий! Сейчас это и мой идеал. Главное, обставить все по уму, чтоб себе не во вред было. Ни в коем случае.

– Это правильно, разумно, я бы сказала. Себе во вред, зачем же... Так, может, у тебя такой приходящий уже есть?

– Может, и есть!

– Тайная ты Вера! А любовь?

– Когда и если объявится любовь, будет все по-другому. Я надеюсь. Но ждать ее, страдать и киснуть, я не собираюсь. Здоровье дороже! Чего и тебе желаю. Подумать о себе.

– У меня все в порядке. Меня вон, в рестораны приглашают! Но я своему Сереженьке изменять не собираюсь.

– Где он, твой Сереженька? Пойми, душа моя, когда о здоровье речь, это не измена, а профилактика заболеваний. А если он вернется, а ты разболелась, что тогда? Облом!

– Все равно.

– Думаешь, саму себя, если что случится – не дай, Бог, конечно! – вылечить сможешь?

Тамара дернула плечом. Разговор начал ее утомлять. Что-то Вера сегодня завелась, не понятно отчего.

– Не знаю! – сказала она. – Я не пробовала.

– А вот ты попробуй сначала. А тогда будешь манкировать.

Какое значение будет иметь хоть что-то, если Сереженька не вернется? – думала Тамара. Мир, в котором милого нет, постылый, и терпим лишь до тех пор, пока жива надежда на его возвращение. Правда, в последнее время ей все чаще мерещится, что этого не случится. Уж больно все глухо, ну просто совсем. И от Сергея ни единой весточки нет, и Сан Саныч пропал куда-то... Но если так, если действительно – тогда все равно. Нет смысла и нет причины задерживаться здесь надолго. Разве что...

– Знаешь, с кем я познакомилась в «Старом блокгаузе»? – вдруг вспомнив, спросила она.

– Откуда? – замотала головой Вера. – С кем?

– С твоим Кумбарским! Да.

– С моим, ага, – Вера состроила довольно кислую улыбку. – Ну, для меня поддержка Гектора уже не так актуальна... Однако как тебе это удалось?

– Сам подошел. Представляешь? Стал на прием напрашиваться.

– Больной он, что ли? А ты?

– Что я? Отказать не могу. Не смогла. Но и принимать его мне негде. Не у себя дома же, сама подумай! Тем более, не в отделении, это и вовсе невозможно. Станислав Павлович с ума сойдет.

– Я все-таки не пойму, как он узнал про тебя? Кто его навел?

– Да там, я так думаю, все было подстроено. Как бы невзначай.

– Перегожин? Он тот еще фрукт! С ним не расслабляйся ни на мгновение.

– Да ни с кем нельзя бедной женщине расслабиться! Но Лев Евгеньевич все-таки не такой, как все. Знаешь, он мне дом купил.

– К-какой дом? – вдруг начала заикаться Вера.

– Да тот, в котором я сейчас и живу. Весь дом, целиком, оба этажа, прикинь! Купчую, на меня оформленную, показывал. Я ее не взяла. Как-то это все...

– К-купчая – это хорошо. В следующий раз обязательно возьми, пусть у тебя будет. Главное, никаких расписок не давай. Слышишь, Тамарка? Ни-че-го не подписывай!

– Да это понятно...

– О, глянь-ка, а шампусик того... Иссяк. И ты, брют! Ха-ха! Ну, давай по последней, и спать. Говорить обо всем уже завтра станем. Когда встанем, – предложила Вера.

Она разлила по бокалам остатки шампанского. Движения ее были не слишком уверенными – размашистыми, с долгой амплитудой, она точно исполняла некий ритуальный танец. Повело тетеньку, отметила Тамара.

Незаметно-незаметно, а бутылку они усидели. В голове шумело, и шум был скорей отупляющий, а не веселящий. Это Вере было весело. И ладно, и пусть. Так и надо! Но ей она своими разговорами настроение не то чтобы подпортила, но пригасила. Далось ей это здоровье! И так тяжело, еще она накручивает! Хотя, конечно, она права, права...

– Ну, за нас! Хочу, чтобы мы были счастливы по-настоящему! Вот! – провозгласила Вера, поднимая бокал. – Дзынь!

«За тебя, Сереженька! Возвращайся!» – подумала о своем Тамара. Мысленный, а когда в одиночестве, то и вполне озвученный, тост ее был теперь всегда таков.

Город за окном совсем затих. Новогодняя ночь давно перешла в стадию зыбкой неопределенности и, застыв темным рыхлым телом, ждала первых лучей солнца, чтобы переквалифицироваться в утро и стать, наконец, историей. Большинство населения было солидарно с ней, и тоже замерло до утра, но некоторые представители все еще бродили пустынными улицами в надежде разыскать лазейки во времени, чтобы вернуться назад, когда веселье только начиналось. Однако то, что прошло, вернуть было нельзя, невозможно даже в такую ночь.

– Я постелю тебе здесь, в гостиной, – сказала Вера. – Ты не против? Что нам на одной кровати ютиться?

– Наоборот, хорошо, – рядом с елкой. Люблю, когда хвоей пахнет.

– Вот и чудесно. Замерзнуть не должна, у нас тут тепло. Зато, может, еще Деда Мороза подкараулишь, ха-ха. Самое время ему подарки разносить.

– Да-да, – легкомысленно ухмыльнулась Тамара. – Мы девочки послушные, нам от дедушки подарочки положены.

Вдвоем они разложили диван. Вера принесла простыни, одеяло, подушку. Оставшись одна, Тамара быстро скинула платье и нырнула в постель. Покрутилась, ощущая, как льнет к телу чистое, хорошо накрахмаленное белье. Кайф! – думала она. Спать, спать!

Но что-то было не так. Любимой пижамки, в которой она привыкла спать, она не принесла, а Вера ничего взамен не предложила. Забыла предложить, а она забыла спросить. А в бюстике ей показалось неудобно. Тесноват, что ли, не расслабишься, не отдохнешь. А так хотелось свободы.

Она стянула лифчик через голову и бросила его на стул, поверх платья. Потом подумала, что лучше, пожалуй, спать без включенной гирлянды. Удлинитель лежал на полу, показалось, совсем рядом. Она выползла из-под одеяла и, опираясь о пол руками, дотянулась до розетки. После обратным порядком вернулась в постель. Грудь, повиснув свободно, приятно остужалась веявшим от пола холодком. Да так, что сосочки скукожились.

Ну, ты даешь, Тамарка! – думала она, сворачиваясь под одеялом клубком. Ползаешь змеей... Что, нельзя было нормально, ногами дойти? И подумала: нельзя! Это было бы совсем другое приключение. А, скорей, не было бы никакого вовсе. И оттого, что оказалась еще способна на такие выходки, от ощущения своих сжавшихся сосков и пупырышков на коже, ей стало радостно. Ну, как будто вновь, на короткий миг, вернулась в детство. Надеясь немедленно продолжить вояж туда, где Дед Мороз был живым и настоящим, она вздохнула глубоко, умиротворенно.

Спать, спать, спать, – давала себе установку Тамара. В голове ее шли какие-то процессы, в основном мыслительные, но без ее непосредственного участия, что интересно, сознанием она в них как-то не особо вникала. Это было похоже на то, как если бы кубик Рубика складывался сам собой, самостоятельно передвигал цветные клетки на нужные позиции. У нее возникло предположение, что как только комбинация сложится, она заснет. Однако этого ей и хотелось, потому кубику она не мешала – только следила за ним завороженно.

В какой-то миг от головоломки отделился желтый квадрат и подлетел к ней. Она уцепилась за него руками, а он, как на буксире, потянул ее за собой. О, это было так славно, наблюдать свое отплытие в сон. Как отчаливаешь... Убываешь... Проваливаешься.

Вдруг тихонько, на грани восприятия, звякнула стеклянная дверь из коридора и, Тамара не успела ничего сообразить, кто-то юркнул к ней под одеяло. Сна сразу как не бывало!

Она, честно говоря, испугалась не на шутку. Сердце встрепенулось, забилось, ее даже в жар бросило. Никита! – поняла она через мгновение и лишь тогда потихоньку успокоилась. Относительно, конечно, потому что все равно не понимала, что происходит. Что-то приснилось парню, или привиделось? – гадала она. Да, что-то его испугало, вот он и прибежал к ней, маленький мальчик.

Но почему, собственно, к ней? Почему не к маме?

Тамара вдруг поняла, что ситуация сложилась довольно двусмысленная. Если точней, пикантная, даже щекотливая. А что, как Вера застукает их? Увидит сыночка в ее постели? А она-то, между прочим, практически полностью обнажена, трусы, как говорится, не в счет. Что она ей говорить, как оправдываться будет? О, Боже! Не хватало еще!

– Никита! Эй, Никита! – стала она трясти за плечо мальчишку. – Ты зачем здесь? Иди к маме! Давай, я тебя отведу?

Но добиться от него вразумительного ответа не удавалось. Только раз он пробормотал едва разборчиво «К тебе, к тебе...» – и вновь затих. Похоже, парень на самом деле спал. Парень в том смысле, что не девушка. До парня ему еще расти и расти.

«Что значит, к тебе? – думала Тамара. – Зачем ко мне? Я-то что? Хотя, конечно... Может, он лунатик? Что же теперь делать?»

«А, может, притворяется?» – заподозрила Тамара подвох и тайный Никиты умысел. Мальчишки, они такие. Уж больно ранний, если так, однако.

Отстранившись, она долго и внимательно всматривалась в лицо Никиты, пытаясь обнаружить там что-то, что разоблачило бы его игру. Но ничто такое не проявилось, мальчик спал вполне спокойным и здоровым сном. Сопел и квасил губы. Тамара тут же принялась корить себя за то, что позволила себе усомниться в его, Никитоса, чистоте и непорочности.

А, с другой стороны, десять лет вполне достаточный возраст, – вновь засомневалась она. Уже, можно сказать, взрослый Так что же делать? Или ничего не делать, пусть уж спит до утра?

Она снова посмотрела на братца. Он лежал у нее «под крылышком», прижавшись к ее теплому боку, уткнувшись носом ей в грудь. И все бы ничего, и выглядело бы вполне невинно, будь на ней хоть что-то из одежды, пижама, майка или лифчик. Хотя бы. А так, получалось, что ее абсолютно беззащитный сосок находился всего в паре сантиметров от губ мальчика, теплое дыхание овевало его, и, если бы вздумалось, ему б не составило труда до него дотянуться.

Помимо воли Тамара представила, что это случилось. Сладостное, тягучее ощущение. О, Господи! Сосок, зараза, отвердел, стал тугим, что та капустная кочерыжка, и, казалось, слегка похрустывал и шевелился. Оба соска, кстати, вели себя одинаково предосудительно, так как руку Никитос перекинул поперек ее живота и кулачком подпирал другую ее грудь. Сиську, как он сам говорил. Да, это ее сиськи, и что-то с ними происходило. С ней самой что-то происходило. Тамара почувствовала, как поднялась снизу и постепенно накрыла ее с головой горячая, влажная волна. Сладкая волна. Сердце в груди чуть трепеталось, она едва хватала воздух верхушками легких.

Ну-ка, ну-ка, держи себя в руках, подруженька!

Она попыталась персонифицировать свои фантазии, замкнуть их на Сереженьку, и это у нее быстро получилось. Встретимся в раю, дорогой! – послала она ему приглашение. Где бы он ни был, тот рай. А лучше так: где встретимся, там рай для нас и случится, там его и обретем. Только услышь, только откликнись!

А, может, Вера права? – вдруг подумала она подлую мысль. Может, действительно, ей просто нужна разрядка? И изменой один или два раза переспать с кем-то считаться не будут? А три раза?

Нет-нет! – остудила она себя. Никогда и ни за что! Лучше уж я сама... Как-нибудь.

Она легонько, едва касаясь пальцами золотого пушка на коже, погладила свой живот. Вокруг пупка, потом ниже, почувствовала, как во влажной глубине, откликаясь на ее движения, загудел медовый колокол. Разбуженная им сладостная дрожь выбралась наружу и, постепенно растекаясь, охватила все тело. Она вдруг забеспокоилась, не перекинулось бы ее состояние на мальчишку.

Не хватало еще, думала она, чтобы у него петушок воспрянул. А ведь может, да? Утром так точно. Ванька-встанька. Ишь ты, пускальщик фейерверков! Черт, надо выбираться отсюда, от греха подальше...

Странно, на самом деле все, что с ней происходило в настоящий момент, было бесконечно далеко и чуждо ей. Как будто и не с ней на самом деле! И, в то же время, она вдруг с удивлением осознала, что, оказывается, при определенных обстоятельствах она вполне способна. На нечто подобное. Вулкан страстей, да? Бесконечно затыкать его невозможно.

Какая ты все-таки распутная, грязная женщина, вынесла она себе вердикт. Ты будешь за это наказана!

Однако через минуту, через три удара сердца в тишине, она же сама себя реабилитировала. Несчастная ты, Тамарка, женщина, вот ты кто, выдала она себе индульгенцию. А, значит, уже наказана. Осталось понять, за что?

Все эти мысли, эти терзания, безусловно, симптом ее нынешнего состояния. К тому же, момент оказался для них подходящим, все сошлось в одной точке: одиночество, новогодняя ночь – волшебная, блин! – и брют. О, шипучка развязывает не только язык, но и мысли. Пересказывать их, конечно, никому не следует, даже Вере, но признаться самой себе честно, что это за мысли, надо. Было, значит, было. Иначе ничего не объяснить и не понять. И не преодолеть.

На душе вдруг стало паршиво, будто она и впрямь согрешила, и не только в мыслях. Надо Никитку отнести обратно в детскую, пока все спят, вот что, подумала она. Прикинула, достанет ли ей сил, и решила, что справится. Потому что должна. Не хватало еще, чтобы Вера увидела его в ее постели. Хлопот потом не оберешься, и точно замучаешься объяснять, как и что было. А куда больше – чего не было. Нет-нет, успеть, пока ночь властвует безраздельно... Господи, это еще откуда?..

Она долго продолжала бы изводить себя встречными зигзагами рассуждений и следующими за ними порывами желаний, когда что-то произошло такое в близлежащем пространстве, отчего она встрепенулась и немедленно насторожилась.

В доме кто-то был! Вы не поняли: кто-то посторонний!

За двустворчатой стеклянной дверью находился коридор, в который выходили двери всех внутренних помещений. У Веры было заведено оставлять в нем на ночь включенным небольшой ночничок – чтобы Никита, когда встанет в туалет, не стал бы блуждать в темноте. После того, как Тамара выключила елку, даже слабо освещенный коридор был ей прекрасно виден, в то время как сама она находилась в тени. Так вот, сначала она услышала, как где-то в отдалении легонечко пристукнула, закрываясь, дверь. Ночь давно погрузилась в безмолвие и оцепенение, поэтому она и услышала этот совсем тихий звук. А еще вероятней, ощутила волну сотрясения, которая его сопровождала. При этом ей было абсолютно понятно, что звук образовался не где-то за стенами, а именно во внутреннем пространстве дома.

Что-то ее как толкнуло, она сразу навострила уши и широко раскрытыми глазами уставилась на освещенный прямоугольник двери. И через несколько бесконечно долгих мгновений увидела ЕГО.

Высокая темная фигура в монашеской, как она ее себе представляла, рясе выросла перед дверью. Фигура какое-то время всматривалась в темный объем гостиной, потом, успокоившись, подняла руку и одним движением скинула назад капюшон с головы. Тут незнакомец, а это оказался мужчина, оглянулся, при этом ночник как нельзя лучше осветил его лицо.

Тонкий горбоносый, не лишенный благородства профиль, длинные вьющиеся волосы, небольшая бородка. Тамара сразу вспомнила автопортрет Дюрера, тот, что с распущенными волосами. Некоторое сходство между двумя образами имелось, чисто внешнее, хотя этот выглядел более грузным. Тамара подумала о призраке, о брате Шимоне, однако никакого черпака у гостя с собой не было, так что предположение повисло в воздухе.

Тем не менее, Тамара испугалась как, наверное, еще никогда в жизни не пугалась. Она судорожно обняла и прижала к себе Никиту, который, к счастью, продолжал спать беспробудным сном. Уходи! – думала она тому, в коридоре. Изыди! Она понятия не имела, кто там находится и каковы его намерения, и соображала лишь о том, как ей защитить мальчика. Вот как?! С голыми-то руками? И, собственно, просто голой?

Но у ночного гостя, похоже, цель была другая. Поозиравшись и, не заметив ничего для себя опасного или тревожного, он двинулся в ту сторону, где располагалась комната Веры. Снова стукнула дверь, и все стихло.

Выждав еще минут пять, и, не слыша никаких звуков, Тамара решила, что пора действовать. Прежде всего, надо было вооружиться. Нет, одеться, прикрыть наготу. Иначе, совсем уж смешно – сиськами трясти. Сиськами никого не испугаешь!

Оставив Никиту, она выскользнула из постели и, постоянно замирая и прислушиваясь, пробралась в ванну. Там она еще вечером видела банный халат, непонятно, почему сразу не взяла его, дура такая. Халат был, все правильно. Она накинула его, запахнула на груди плотней, затянула поясок.

Из ванной – напротив, на кухню. Там она прихватила самый большой из имевшихся кухонный тесак и с ним наперевес вернулась в коридор. Тут она снова засомневалась: что делать? Спасать Веру, или сосредоточиться на защите Никиты? Так и не приняв окончательного решения, она скользнула к Вериной спальне. Полы в доме были деревянными, старыми, настеленными бог знает когда, может, и в прошлом веке. Но мастера тогда работали на совесть, и даже теперь доски под легкими шагами Тамары не издавали ни скрипа, ни вздоха. Что очень способствовало ей в ее тайной миссии. Конечно, не только ей, ну, это понятно.

Приоткрыв рот, будто так лучше слышать, Тамара приникла ухом к двери, за которой находились Вера с незнакомцем. Дверь, как и пол, тоже была массивной, добротной, сделанной в прошлые времена. Тем не менее, едва Тамара настроилась на идущую из спальни волну звуков, как ее бросило в жар. Уж больно волна та оказалась горячей, а звуковое наполнение выявилось таким, что не понять его однозначно было невозможно. А как еще понять все эти охи, вскрики, придыхания... Любовная, черт ее дери, лирика! Классика жанра.

Ой, Верка, что же ты делаешь? – пробормотала Тамара. Как же?

С трудом оторвавшись от двери, Тамара вернулась в спальню. Там она сдвинула Никиту к стенке и улеглась на диван сама, с краю. Хоть ситуация частично прояснилась, все же рисковать она не хотела и собиралась, если что, защищать Никиту до конца. Если что? Да мало ли! Что угодно. Про себя она как-то не думала.

Ай да Вера, шептала она, ай да Вера! Вот, значит, как она разряжается! Вот, значит, кто об ее здоровье печется! Неплохо, однако, устроилась.

И хорошо, если он один приходит, а не вся братия. Хо-хо!

Ситуация Тамаре все больше не нравилась.

Минут через сорок стукнула дверь, и ночной гость вновь возник в коридоре. На этот раз события шли в обратном порядке, точно киноленту пустили задом наперед. Он так же замер перед дверью гостиной, гордый, красивый, огляделся, прислушался, потом накинул на голову капюшон, повернулся и исчез.

Куда он делся? – задумалась Тамара. Вообще, как попал в дом? Точно не через входную дверь. Тогда как? Ответ напрашивался только один: через подвал. Что же, там есть ход? Тамара решила завтра все проверить. Стоп, уже сегодня! Пока же надо было обезопасить себя от нового вторжения. Мало ли, кому еще чего захочется! Ишь, любители сладкого!

Она вновь – с ножом в руке – выбралась в коридор. В самом конце его, за ванной, обнаружилась дверь в подвал, на которую она прежде не обращала внимания. Приоткрыв ее и сунув в темноту за ней голову, она послушала гулкую густую тишину. Та тишина и темнота показались ей зловещими, наполненными страхами и тайными смыслами и угрозами. Она тихонько прикрыла дверь и задвинула засов, оставленный открытым, очевидно, Верой. Так-то лучше будет, – оценила она сделанное.

Потом Тамара отнесла Никиту обратно в его комнату. Справилась довольно легко, не таким уж он оказался тяжелым. Мальчик совсем разоспался и не проснулся, так что никаких проблем с его перебазированием не возникло. И все же, воспитывать сына без отца – не правильно, плохо, с какой стороны ни посмотри, вновь подумала она. Тяжести должен таскать мужчина, а никак не женщина, иначе она неминуемо превращается в бабу. Так что, все правильно, не хочешь обабиться – позаботься, чтобы рядом с тобой был мужчина.

А где его взять? И что делать, если он, выбранный тобой, отправился спасать мир?

Эх, Сережа-Сереженька...

Вернувшись в гостиную, Тамара забралась в постель, прямо в халате. Нож сунула под подушку – на всякий пожарный. И лишь потом позволила себе расслабиться и заснуть. Да что позволила – вырубилась моментально. Последняя мысль ее была, что прежде полудня не встанет ни за что, даже не подходите. Первое января такой день, особый, раньше не наступает. Когда проснулся, тогда и утро.

Глава 8. Он просил называть себя брат Шимон

Было весело. Во всяком случае, ощущение было такое: весело. А потом, когда сани понеслись с горы вниз, да все круче и быстрей, от этого веселья у нее захватило дух.

Яростный встречный ветер, да мелкий снег из-под копыт – в лицо. Кому принадлежат копыта, она не видела, но они точно были, и не стояли на месте, потому что топот, и целое облако снега из-под них. Как-то все вдруг случилось, было что-то одно, она уже не помнила, что, а потом сразу сани и этот полет. И сразу – весело!

Потому что Новый год! – поняла она, наконец. Вот в чем дело!

Однако сани неслись вниз уже почти отвесно, они почти падали. Это куда? Это зачем? И вот уже не весело, а страшно. Она схватилась за облучок и зажмурила глаза. Дышать совсем перестала, и только сердце гулко отсчитывало длительность полета: тук, тук, тук... И все тише, тише.

А когда сердце, вдавленное перегрузкой в арматуру ребер, остановилось, она поняла – все, прибыла Тамара в крайнюю свою точку. Однако не тут-то было, сани вдруг вывернулись в крутом вираже, вывалив ее из себя. Оставшись за бортом, она прощальным взором проводила удалявшийся экипаж. И все про него узнала.

Оказалось, что впряжены в сани две круторогие буренки, с виду самые обыкновенные, но по факту – нет, поскольку обыкновенные коровы на такую резвость не способны. Вытянув хвосты в струну, буренки неслись сумасшедшим галопом. Их вымя неистово болтались из стороны в сторону, орошая воздушную дорогу целыми потоками молока, и уже по этому, воистину млечному, пути скользил возок. Копыта животин топотали, выбивая из небес то самое облако мелкого снега, который разлетался повсюду и, сверкая в как бы лунном свете, оседал ровным слоем. Откуда брался снег, если изначально было молоко, Тамара так и не уяснила.

Но, самое-то главное, в санях помимо нее был кто-то еще. Вот же он! Там! Погоняет буренок длинным посохом с крючком на конце. Тамара сразу его узнала. Еще бы! Раз человек в костюме Деда Мороза, да и выглядит, как Дед Мороз, значит, он и есть – Дед Мороз! А она тогда кто? Снегурочка, что ли? Вот еще! Правда? Почему тогда дедушка оставил ее здесь одну?

– Эй! Эгей! – закричала она. – Дедушка! Забери меня с собой!

Не слышит... Услышал!

Дед Мороз оглянулся и зачем-то, будто прощаясь с ней навсегда, снял шапку. Наверное, чтобы его было лучше видно. Она и увидела, что совсем другой это Дедушка Мороз, не тот, которого она знала и ожидала увидеть. Этот же в две капли был похож на молодца-монаха, что давеча навещал ее тетю Веру. Да, собственно, он то и был. Выгнув бровь круто, он подкрутил молодецкий ус и, сверкнув орлиным взором, подмигнул. Ей – подмигнул. Монах. С намеком.

Намек Тамара поняла, да и как было не понять, уж таким он получился прозрачным. От возмущения и стыда жгучего она замахала на него руками, но для этого ей пришлось отпустить то, за что она, вцепившись, держалась из последних сил. Тут же пришел в движение механизм гравитации, увлекая ее еще куда-то ниже, вплоть до ударного соприкосновения мягкого с твердым – с сопутствующими ощущениями и звуковым сопровождением в виде приглушенного грохота. И с последствиями типа легкой ошалелости.

Когда сон со звоном рассеялся, Тамара с удивлением обнаружила, что сидит на полу, прижавшись спиной к дивану и закинув на него распростертые вширь на манер крыльев руки.

Вот это сон! – восторгнулась она. С детства же далекого с кровати не падала! Ой, стыдно-то как! Слава Богу, что легонькая сама и сухонькая, а то бы и пол с размаху проломила, какой он ни есть крепкий. Хорошо, что никто не видел!

Тамара проворно переползла с пола обратно на диван. Остывшая постель холодила голые ноги, что приятно тонизировало. Предавшись мышечной дрожи троекратно, она быстро прогнала остатки сна и пришла в себя.

В доме было тихо, все еще спали. А, может, и не спали, просто никого и ничего не было слышно. Никитос наверняка проснулся уже и, лежа в кровати, зачитывался очередной книгой. Эх, детство беззаботное! Тамара отлично помнила, как сама в возрасте Никитки, едва продрав глаза в воскресенье, тем более – на каникулах, сразу хваталась за книгу. Да, то время уже не вернуть, а жаль...

Голова совсем не болела, только в ушах шумело отчего-то, будто накатывались чередой невидимые волны прибоя. Обман слуха, иллюзия. Или что?

Настенные часы пробили двенадцать. Тамара с удовлетворением отметила это обстоятельство: как она и предсказывала, утро начиналось в полдень. И пока все тихо, есть время поваляться, блаженствуя. И вспомнить сон. Что там в нем было? Отчего это она едва с дивана не свалилась? Да, свалилась, свалилась, ладно... Не мудрено и выпасть в осадок, такой странный, однако, сон!

Тут она вспомнила с пугающей ясностью, кого увидела, кто показался ей в образе Деда Мороза. И дальше припомнила также ночное приключение с тайным гостем, нащупала кухонный тесак под подушкой и подумала, что день, похоже, не будет легким и беззаботным, каким пристало быть первому дню нового года. Предстояло во всем разобраться, насколько это возможно, и серьезно поговорить с Верой. Насколько она готова к такому разговору. Готова, не готова, все равно его не избежать.

Еще она подумала о том, что отложила на утро кое-что проверить, значит, сейчас самое время совершить задуманное. Выбравшись из постели, она запахнула халат и потуже перетянула его поясом, отчего ощутила себя облаченной практически в военную форму. Забрав из-под подушки кухонный нож, она вышла в коридор и, стараясь двигаться бесшумно, досталась обнаруженного ей накануне входа в подвал.

Дверь была закрыта, как она ее и оставила. Тамара сдвинула засов.

Здесь было совсем темно, тем более что ночник кто-то уже выключил и весь коридор тонул в полумраке. Однако слева от двери на стене обнаружился выключатель, Тамара щелкнула им, и вспыхнувшая лампочка осветила уходившую вниз узкую лестницу с выщербленными кирпичными ступенями.

Перехватив нож правой рукой, и держа его перед собой, как саблю, Тамара спустилась в подвал.

Это оказалось довольно большое помещение, как и рассказывала ей Вера, и в нем было сухо и на удивление тепло. С высокого сводчатого потолка свисало несколько светильников, все в исправном состоянии, так что подвал был отлично освещен. Вдоль стен стояла старая мебель, и еще стеллажи, на которые свалили всякую ненужную домашнюю утварь. И больше ничего интересного. За исключением Никиткиного трехколесного велосипеда, сверкавшего никелем прямо посередине зала. Ну, теперь-то Никита парень большой, и велосипед ему нужен взрослый. Она вспомнила, как этот большой парень ночью пришел к ней в кровать, и хмыкнула. Да, парень-то он большой, никто не спорит. Но есть нюансы.

Тамара медленно обошла весь подвал и внимательно его осмотрела, однако того, что искала, не обнаружила. Ну, не может же такого быть! – удивлялась она. Ход где-то есть!

И лишь возвращаясь обратно и заглянув в самый темный угол за стеллажом да под лестницей, она ее увидела. Дверь.

Небольшая железная дверь в стене. Совсем маленькая, такая, что даже ей, чтобы пройти, пришлось бы согнуться в три погибели. Что уж говорить про молодца монаха.

Однако открыть эту дверь оказалось невозможно, она была заперта на замок, причем с той стороны. Тамара водила руками по гладкой металлической поверхности и размышляла. На двери не было видно ни ручек, ни замочной скважины, ни даже петель – вообще ничего. Лишь сплошное и гладкое стальное поле. Все, что обеспечивало ее, двери, функционирование, пряталось за ней. То есть, получалось, что пройти туда, на ту сторону, в скрытую галерею никак невозможно, при всем даже желании, зато оттуда сюда – пожалуйста! Когда угодно. И ведь угодно кому-то, и желание такое возникает, и очевидно, что вполне регулярно.

Ну, хорошо, решила Тамара. Неприятность эту мы переживем. Или изживем. Просто устраним. Главное, ход обнаружен, и он реален, и значит никакая мистика тут ни при чем.

Вера была на кухне, варила кофе – аромат свежесмолотых зерен витал по всему дому. Судя по ее лучистому взгляду и счастливому виду, она прекрасно выспалась, и настроение у нее было превосходным. Увидев входящую Тамару, она радостно улыбнулась и потянулась ей навстречу.

– Вот и ты, солнышко! Проснулась? Как спалось? Кофе хочешь? – Заметив в руках у племянницы кухонный нож, вдруг посерьезнела и стала допытываться: – Зачем тебе нож? Что-то случилось? Что ты молчишь?!

Тамара молча открыла ящик стола и сунула туда тесак. Ей вовсе не хотелось портить тете настроение, но она просто не знала, как лучше начать разговор, которого, теперь уж понятно, не избежать. Ах, как бы махнула она рукой, мысленно: была не была!

– Вера, ты что-то от меня скрываешь!

– Я?! – удивилась и в то же время смущенно зарделась Вера. – Да нет, ничего особенного. Что мне скрывать?

– Нет, скрываешь! Этой ночью я кое-кого видела. Здесь, в доме. У тебя был посетитель! Тайный!

– Ах, это! И потому ты с ножом ходишь? – Запрокинув голову, тетушка весело, но все же немного деланно рассмеялась.

– Совсем не смешно, – сказала Тамара серьезно. – Мне кажется, Никита тоже твоего гостя видел, и неоднократно. И он боится его.

– С чего ты взяла?

– Да потому что он прибежал ко мне ночью. Никитка, ко мне в постель, как в крепость. Я сама не поняла, в чем дело, пока хахаля твоего не увидела.

– Прошу тебя! Давай исключим из оборота подобные выражения. Что это значит, хахаль? Звучит просто оскорбительно. Ненавижу это слово!

– А как его называть?

– Хотя бы любовник, все лучше. Или напарник...

– Напарник по внешним сношениям? Или по внутренним?

– Скорей по внутренним.

– Ладно, пусть, не важно. Короче, лишь, когда твой друг ушел, я отнесла Никиту обратно.

– Вот черт! Я не думала, что он что-то знает. Даже не подозревала, клянусь.

– Дети все замечают, и твой сын не исключение. Тамара в задумчивости выбила дробь пальцами по столу. – Ну, и кто же он, наш любовник? – спросила она. И тут ей вновь вспомнился рассказ Перегожина про упавшего в чан с кипящим пивом монаха. Она вскричала: – Погоди, погоди! Я поняла! Это брат Симон! Верно? Добрый призрак.

Вера разлила кофе по чашкам, одну через стол придвинула Тамаре.

– Вообще-то, он просил называть себя брат Шимон.

– Ну, то же самое. Значит, все-таки он монах? Не призрак?

– Монах, – вздохнула Вера. – Ты понимаешь, что это тайна? Если кто-то узнает о нашей с ним связи, если дойдет до его начальства, у него будут очень большие неприятности. Поэтому, я тебя прошу! Никому!

– Меня куда сильней беспокоит то, что может произойти с тобой, и, еще больше, с Никитой, – сказала Тамара, отхлебывая кофе.

– А что может с нами произойти? – удивилась Вера.

– Ну, мать, ты даешь! Еще спрашиваешь! Ты все же не будь такой наивной. Да что угодно может случиться! Ведь неизвестно, кто через ту дверь в подвале может сюда войти! Понимаешь?

– Ты и дверь нашла?

– Нашла.

– Ну, и кто может сюда войти?

– Да кто угодно! Дверь ведь с той стороны запирается, и ключ от замка не у тебя. Поэтому, у кого ключ, тот и герой-любовник. Сегодня это брат Шимон, а завтра кто-то другой. Или другие. И что они с тобой или, не дай Бог, с Никитой сделают? А? Об этом подумай. Кто может поручиться, что ничего плохого с вами не случится? Что не похитят вас через этот ход? Вот приду сюда однажды, а здесь никого. И что прикажешь тогда мне делать? Нет, я против такого, не хочу.

– Ой, ты что-то совсем сгустила! Краски-то.

– Это я пока только акварель, я еще за масляные не взялась, которыми заборы красят! Вот расскажи, как вы с другом твоим познакомились?

– Да просто, в церкви. В соборе. Разговорились, то, се. Он очень красивый! Молодой, сильный. Всю свою молодость в келье сгубил.

– Все-таки не всю. Кое-что и тебе перепало.

– Не завидуй!

– Конечно! От зависти спать не могу. А скажи еще, как вы с ним о встречах договариваетесь? Вообще, как ты с ним связываешься? Как узнаешь, когда он придет?

– Иногда он звонит. Но чаще такой возможности у него нет. Тут планировать невозможно. Поэтому приходит, когда сможет, а я его всегда жду. Это вообще такое чудо, когда ожидания сбываются!

– Да, тут я с тобой согласна. А как вообще, кому это в голову пришло даже подумать про подземный ход? В городе В* это что, обычное дело?

– Нет, конечно, совсем не обычное. Я уже точно не помню, как и что, но мы с ним как-то разговорились, и я сказала, где мой дом, а он мне рассказал про подземный ход. Он в монастыре один из братии имеет к ходам доступ, на него возложено за ними смотреть. Он некоторые из них прошел сам. Оказалось, этот ход очень хорошо сохранился. И как-то однажды он пришел сюда... Мне показалось, это так романтично!

– Еще бы! Романтика просто зашкаливает. Я серьезно. Захлестывает. Ты, Вера, прости, но я никак не могу успокоиться... И с тех пор, значит, он наносит тебе визиты вежливости? Понятно. А если он придет без предупреждения, и как раз не вовремя? Когда ты не можешь его принять, физически или физиологически? Когда у тебя дела?

– Ну...

– Ой, Вера, ты совсем голову потеряла! Как же ты не боишься? А Никитка, если он окончательно перепугается?

– Но Никитка ничего не знал! И не должен был узнать. И, надеюсь, не узнает.

– Я бы на это не надеялась.

– Но ты же ему не скажешь?

– Конечно, не скажу. Только дело ведь не во мне.

– А в ком? Или в чем?

– Вера, ты должна эти встречи прекратить.

– Черт! Ты понимаешь, что от меня требуешь? Только все наладилось!

– Да я не требую, чтобы ты перестала встречаться, с кем тебе нравится. Ты женщина взрослая, сама знаешь, что тебе надо. Но подземный ход должен быть исключен!

– Ой, Томка, это так удобно!

– Удобно, согласна. Но и опасно! Я чувствую, опасность, верь мне. Короче говоря, на тебя надежды мало – я сама что-нибудь придумаю. Что с той дверью в подвале сделать такое, чтобы ее нельзя было открыть, особенно – с той стороны.

– Делай, что хочешь! – махнула рукой Вера. Она, конечно, понимала, что племянница права. Но и не могла скрыть и раздражения и горечи разочарования. Действительно, только все наладилось в личной жизни, как тут же кому-то нужно сунуть в нее нос. За своей бы лучше следили! Эх!

Едва Тамара вернулась домой, едва сняла шубку, зазвонил телефон. Небось, Вера, подумала она. Сейчас скажет, что передумала. Но нет, звонил господин Перегожин, Лев Евгеньевич. Тамара неожиданно обрадовалась его звонку, что, учитывая все складывающиеся обстоятельства, было совсем не удивительно.

– Лев Евгеньевич! – едва не закричала она. – Лев Евгеньевич! Как я рада вас слышать! С наступившим вас Новым годом! Счастья вам, здоровья и всего-всего!

– Спасибо, Тамарочка! Я вас тоже поздравляю и желаю, чтобы удача вас никогда не оставляла. Я, кстати, пытался вам дозвониться еще вчера, хотел поздравить, но не получилось. Вы где-то были в другом месте, да?

– Да, у тети Новый год встречала. У меня тетя в городе В* проживает, с сыном, единственные мои здешние родственники.

– Понятно. И как встретили?

– Все хорошо, спасибо.

– Будем надеяться, что так же хорошо вы весь год и проведете. – Тут Тамара вздрогнула: именно так же хорошо прожить год ей не очень хотелось. Хотя, кто знает, может, это и не худший вариант. – Я что, собственно, хотел вам еще сказать, – продолжил Перегожин. – Это в продолжение нашего разговора в Блокгаузе. Насчет документов на дом, и прочее...

– Помню, Лев Евгеньевич. Но я еще ничего не решила. Хотя...

– Вот именно, хотя. Ситуация в жизни может измениться мгновенно, и никогда не знаешь, что тебе понадобится завтра. Или после обеда. Поэтому... Вас, Тамарочка, никто ни к чему не подталкивает и не обязывает, но я подумал, что будет лучше, если ключи от дома и хотя бы копии документов будут находиться у вас. Вы проверьте почтовый ящик, все должно быть там. А оригиналы документов, как мы и договорились, пока останутся у моего юриста.

– Спасибо, Лев Евгеньевич, я, правда, вам благодарна. Тем более, что...

– Что?

– Тем более что есть господин Кумбарский, которого мне принять и обследовать совершенно негде. Если только не в помещении внизу, на первом этаже.

– Вот, это я и имел в виду. Вполне правильное, годное решение. Там тепло, и кое-какое оборудование имеется. Вам нужно только сходить туда и посмотреть все. Если еще что-то понадобится, только скажите.

– Спасибо!

– Вам спасибо, драгоценная моя. Я перед вами в долгу неоплатном.

– Ой, перестаньте, Лев Евгеньевич!

Тамара подумала, отчего это ей так легко общаться с Перегожиным? Странно, вроде человека практически не знает, ну поговорили пару раз, в ресторан сходили, и все. А такое чувство, будто она знает его сто лет, будто он вообще ей родной. Странно, да. Хотя, ей и с другими мужчинами всегда было легко. С Сан Санычем, например. Вдруг она подумала про дверь в Верином подвале. Искрой вспыхнула практическая догадка.

– Лев Евгеньевич! Если позволите, еще кое-что... Есть у меня одна проблема, которую я не знаю, как решить. Может, вы что подскажете?

– Что за проблема? – она почувствовала, как собеседник на том конце провода подобрался.

– Да вот...

И Тамара рассказала господину Перегожину про железную дверь в подвале тетушкиного дома. И про то, что надо бы с ней что-то сделать такое, чтобы невозможно было открыть – с той, конечно, стороны.

– А вы что, видели кого-то в своем подвале? – спросил Лев Евгеньевич глухо, выслушав ее рассказ. – Кого-то постороннего? Против ожиданий Тамары, он отнесся к ее словам очень серьезно, и даже не думал подшучивать.

– Никого не встречали, – солгала Тамара, – и мы даже не знаем, открывается эта дверь, или нет. Во всяком случае, мы ее открыть не смогли, да и тетя говорит, что дверь на ее памяти не открывалась ни разу. Она, похоже, с той стороны заперта. Но я помню ваш рассказ о монахе Симоне, и не успокоюсь, пока дверь не будет надежно закрыта. Тем более, племянник мой там, в доме проживает, маленький еще, десять лет всего. Я боюсь за них! Мало ли? Надо бы дверь ту заварить сваркой, что ли? Не знаете, как это можно сделать? К кому обратиться?

– Именно сваркой, и именно знаю. Вы, Тамарочка, уже обратились по адресу, и очень удачно, вовремя. Я вам теперь звоню, как уже говорил, из ресторана. Здесь у нас тоже небольшая авария случилась, с отоплением, пришлось скорую помощь вызывать, как я это называю. Есть у меня мастер по металлу один, так вот он сейчас здесь. И уже заканчивает, так что мы с ним к вам скоро подъедем. То есть, к вашей тете. Какой у нее адрес?

– Вера живет на Магистратской, там, где из нее Урушалимка вытекает. Дом напротив.

– А, так это совсем рядом, в центре. Хорошо, ждите, встречайте, в течение часа будем.

Положив трубку, Тамара какое-то время простояла рядом с аппаратом, не убирая с него руки. Постепенно успокаиваясь, она улыбалась и размышляла. Удивительным ей показалось, как в последнее время все удачно начало складываться. Да, проблемы случаются, как без них, но они не застаиваются, будто дурная кровь в венах, а мало-помалу решаются. И это здорово. Она подумала, что, возможно, и телефон в этом еще не везении, но благоприятном склонении обстоятельств, тоже играет какую-то роль. И мысленно его поблагодарила и попросила не ослаблять своих полезных усилий в дальнейшем. Просто магия вещей какая-то, определила она принявшую ее сторону светлую силу. Просто магия.

Хотя... О чем это она? Где, какая удача? В чем? Как не было ее, так и нет. Все сплошная рутина. А ей от жизни лишь одно нужно. Поэтому, пока от Сереженьки вестей не будет, ни о каком везении говорить не приходится. И вообще, расслабляться и благодушествовать еще не время.

Сжав губы и бросив взгляд в окно, где в морозной дымке прятались дали, и где-то за ними – ее счастье, она стала собираться обратно к тете. Но сначала решила проверить почтовый ящик, все равно мимо него было не пройти. Тем более, если там действительно лежат документы, их надо оттуда забрать.

Почтовый ящик висел внизу, на стене дома. Не самое удачное для него место, но, скажите, какого уважающего себя почтальона можно заставить подниматься по узкой и крутой лестнице на второй этаж, чтобы сунуть в ящик открытку или газету Слово города? Именно, что никакого. Поэтому ящик повесили внизу, и до сих пор ни один хулиган его не обижал. Тамара газет не выписывала, писем не ждала, поэтому и почту не проверяла. Но где находится ключ от ящика, представление имела.

Она накинула шубку и спустилась вниз. Снег у стены лежал неубранный, но к ее ящику кто-то тропинку протоптал. Будь она наблюдательней, должна была это раньше заметить, но, видимо, голова ее забита другими мыслями. Замок слегка покочевряжился, но, в конце концов, открылся, и в награду за усилия Тамаре достался большой конверт из плотной бумаги. Конверт оказался неподписанным, и еще он не был заклеен. Заглянув внутрь, Тамара увидела стопку бумаг и, в самом низу, связку ключей.

Ага, ключи от дома, сообразила она. Так почему бы не заглянуть туда, пока есть немного времени? Все равно придется.

Вход на первый этаж имелся только один. Невысокое каменное крыльцо в две ступени и выкрашенная половой краской глухая деревянная дверь в старинном стиле – наборная, со сложными филенками, с бронзовой ручкой и накладками. Замок, видимо, тоже с тех времен сохранился, о чем говорил замысловатый кованый ключ. Кстати, кто тут жил прежде, Тамара не ведала, с жильцами первого этажа она никогда не встречалась. Даже не слышала, чтобы кто-то там ходил-выходил, так что, может и не жил никто. Тоже странно.

Замок, должно быть, недавно перебрали и смазали, потому что открылся он на удивление легко. Благородно лязгнул железной своей челюстью, приветствуя новую хозяйку. Умница. Зачем с хозяйкой ссориться? Ни к чему это!

Открывая и закрывая внутренние двери, включая и выключая свет, она обошла все помещения нижнего этажа. Что ж, первое впечатление – благоприятное. Довольно чисто, сухо и на удивление тепло. Батареи центрального отопления, – видимо, в отличие от второго, этот этаж был к нему подключен. Тем лучше, меньше хлопот. Даже кое-какая мебель оставалась на своих местах. Надо же! – удивилась Тамара.

Более тщательно она осмотрела комнату, которую, надо полагать, по указанию Перегожина отвели и приспособили под врачебный кабинет. Или, быть может, он здесь и прежде был? Как бы то ни было, но кабинет ее вполне устраивал. Тем более что никого кроме Кумбарского она здесь принимать не собиралась.

Это пока она не собиралась, а там кто его знает, как оно все сложится.

Ладно, решила Тамара, пусть. Что будет – то будет.

Она закрыла санчасть, как успела окрестить первый этаж дома, и поспешила к Вере. Лев Евгеньевич должно быть уже там.

Лев Евгеньевич подрулил на авто к дому Веры как раз в тот момент, когда Тамара с тетей обе стояли на крыльце. Вера только открыла дверь на звонок племянницы, и потому была несколько обескуражена непривычной суматохой и обилием гостей.

Хлопнув дверцей джипа, Перегожин обогнул его сзади и подошел к женщинам. Был он в своем пальто-бушлате, не застегнутом по обыкновению. Непокрытая лысая голова его сияла среди хмурого зимнего антуража, как делегированное вниз небесами маленькое солнце. Еще он лучезарным образом улыбался.

– Тамарочка! Сударыня! С наступившим вас! Вы прекрасно выглядите!

– Вера, познакомься – Лев Евгеньевич Перегожин, в ответ на удивленный взгляд тети представила ресторатора Тамара. – Я попросила Льва Евгеньевича помочь с той проблемой в подвале. Лев Евгеньевич, это Вера, моя тетя.

– Очень приятно.

– Тамара, ну зачем ты побеспокоила господина Перегожина? – начала выговаривать ей Вера, но Лев Евгеньевич протестующе поднял руку.

– Нет-нет, напротив. Я рад помочь Тамарочке, и вам, сударыня. Сейчас подъедет мой специалист... А, вот и он.

К дому подкатил и остановился впритык за джипом Перегожина микроавтобус Газель необычного голубоватого цвета. Из фургона выбрался и вразвалочку подошел к ним худощавый мужчина средних лет, чернявый и с густыми седыми усами. По виду, очень серьезный и положительного качества товарищ. Одет он был в грубую рабочую робу, в таких обычно всегда работают сварщики, на ногах толстые кожаные ботинки, на голове – черная вязаная шапочка.

– Здрасьте, – сдержанно поздоровался мужчина.

– Знакомьтесь: Шульга Василий Иванович, – представил его Перегожин. – Лучший сварщик города В*, что называется, от Бога. Работы любой сложности делает идеально. Ничего невозможного для него нет. Трубы даже с водой внутри на раз заваривает. Так что, появится нужда – обращайтесь только к нему. Рекомендую.

Василий Иванович хмыкнул и, скрывая смущение – а, может, гордость – потер рукой горбинку на носу.

– Ну, что, пойдемте, посмотрим на вашу проблему? – предложил Лев Евгеньевич.

Они все вместе спустились в подвал. Читавший у окна в гостиной книгу Никита проводил представительную делегацию удивленным взглядом.

В подвале Василий Иванович несколько минут, как перед тем Тамара, осматривал дверь. Он оглаживал ее ладонями, постукивал по ней кулаками – определял фронт работ.

– Ну, что? – спросил его Перегожин. – Можно?

– Можно, – коротко ответил Шульга. Потом расшифровал. – Здесь странная конструкция, не понять, внутрь она открывается, или наружу. Скорей всего, внутрь. Но это все равно. Приварю накладки с двух сторон, чтобы скрепить полотно с коробкой, и никуда дверь уже не сдвинется, ни туда, ни сюда.

– Только сделай так, чтобы при необходимости можно было эту дверь вскрыть.

– Конечно, Шеф.

– Долго?

– Полчаса.

– А проводка выдержит? Здесь, я смотрю, старая...

– У меня для таких случаев специальный аппарат имеется. Все сделаем, Лев Евгеньевич! Не переживайте.

– Что ж, приступайте, Василий Иванович. Делайте, как знаете.

– Нам здесь не обязательно находиться, – обращаясь к женщинам, сказал Лев Евгеньевич. – Лучше наверх подняться. Василий Иванович сам справится.

– Пойдемте, я вас чаем напою, – предложила хозяйка.

Пока Вера при помощи Тамары занимались чаем, Лев Евгеньевич осматривался в гостиной. Не отрываясь от чтения, Никита периодически украдкой поглядывал на него, бросал взгляды над книгой.

– Знатная у тебя елка! – нарушил молчание Лев Евгеньевич.

– Угу, – согласился Никита.

– Сам наряжал?

– С мамой. И еще тетя Тамара помогала.

– Здорово получилось... А подарок под елочкой ты нашел?

– Нашел. Вот, книжку подарили, какую я хотел.

– О! А как Дед Мороз узнал, чего ты хочешь? Ты ему письмо написал?

– Нет, я давно маме про эту книжку говорил. А никакого Деда Мороза не существует.

– Вот как? Ты не веришь в Деда Мороза?

– Конечно, я уже взрослый, а Дед Мороз – сказочка для малышни.

– Интересно ты говоришь. А я, знаешь ли, до сих пор в него верю.

– Да ну!

– Вот тебе и ну! А что за книжку ты читаешь?

– Старик Хоттабыч.

– И что, в старика Хоттабыча ты веришь?

– Конечно! Тут все про него написано. Он же джинн!

– Вот! – поднял палец Перегожин. – Дед Мороз тоже джинн. Он очень добрый и живет не в кувшине, а в лесу. Поэтому его нужно уметь вызвать.

– А вы умеете?

– Умею. Я и тебя как-нибудь научу это делать. Хочешь?

Не в силах вымолвить ни слова от избытка обуявшего его восторга, Никита усиленно закивал.

– Лев Евгеньевич, вы моего Никиту просто очаровали, – сказала Вера, когда они уселись пить чай. Она заметила, что сын буквально не сводит с Перегожина глаз. – Что вы ему такое сказали?

– Я пообещал научить его призывать Деда Мороза.

Вера, услышав объяснение, несколько опешила.

– И как же вы будете выходить из ситуации? – спросила она, понизив голос. – Ведь обманывать нехорошо! Особенно детей.

– А кто говорит про обман? Никакого обмана! Клянусь вам, я знаю как минимум десять абсолютно честных способов вызова Деда Мороза на дом.

– Дядя Женя сказал, что он тоже джинн, – твердым голосом заявил мальчик.

– Дядя Женя? Джинн?

– Нет, Дед Мороз джинн. Значит, его тоже можно вызвать.

– Можете открыть хоть один из своих десяти способов? – спросила Вера ресторатора. – А лучше, продемонстрировать. Вдруг, понадобится.

– Конечно, – согласился Перегожин, прихлебывая чаек. – Но не сейчас. Кстати, чай у вас замечательный. А вишневое варенье мое любимое.

– Спасибо. И все же?

– Будет вам Дед Мороз. Я же обещал! Я, Вера...

– Вера Станиславовна.

– Вера Станиславовна! Я никогда не обещаю того, что не могу исполнить. Я в этом смысле тоже Дед Мороз. Потерпите немного, надо просто как следует подготовиться. Кстати, я вижу у вас тут гитару...

– Да, есть гитара. И что?

– А я знаю, что вы не только замечательно на ней играете, но и что сочиняете удивительные песни и прекрасно их сами исполняете.

Вера от обилия внезапных похвал немедленно покраснела, было видно, что ей очень приятно их слышать.

– Вы знаете мои песни? – удивилась она. – Когда вы их услышали, где? А, наверное, вы были на последнем концерте? В Доме офицеров. Точно, я там выступала.

– Нет, на концерте я, к сожалению, не присутствовал. Но одну вашу песню слышал. Ту, в которой поется о белой реке и девушке.

– Понятно. Тогда я даже знаю, кто для вас ее спел.

– Да, Тамарочка замечательно ее исполнила. Но я сейчас про другое. Я хочу предложить вам, как в старину говорили, ангажемент.

– Я, простите, не очень понимаю... Что за ангажемент?

– Все просто. Я предлагаю вам петь, исполнять, то есть, свои песни в моем ресторане. Нет, не то, что вы думаете. У вас будет своя программа, скажем, часовая. Назначим удобное для вас время, выберем подходящий день. Для начала, думаю, раз в неделю будет достаточно, а там посмотрим. И все. Выступайте. Если пожелаете, даже под оркестр можно устроить. Публика у нас, разумеется, не филармоническая, но зато все сливки городского общества собираются. Достойную оплату я вам гарантирую. Ну, что скажете?

– Честно говоря, несколько неожиданно, – Вера была смущена и ошеломлена. Она с сомнением качала головой, потом перевела взгляд на Тамару, будто ища у нее совета или поддержки. – Надо собрать программу, подготовиться...

– Но, в принципе, вы же не против?

– В принципе, конечно, не против. Каждому автору и исполнителю даже больше, чем заработок нужна сцена, нужна аудитория. Я, признаться, о такой возможности и не думала... Но, да, согласна. Тем более, и подработка мне не помешает.

– Вот и чудесно. Только назначьте день, и с него начнется ваша новая жизнь.

– Ой, Лев Евгеньевич! Как вас только благодарить...

– Разберемся! – успокоил хозяйку Перегожин и печально, как рассветная луна, верней, месяц, улыбнулся: – А вы говорите, что я не Дед Мороз.

Из коридора в гостиную втянулось сизой кишкой и быстро расползлось по комнате небольшое облачко дыма, появился резкий запах сгоревших электродов.

– Фу-фу! – фыркнула Вера и замахала рукой перед собой, отгоняя дым. Это, конечно, не помогло, тогда она встала и открыла форточку над головой у Никитки. – Смотри, чтобы тебя здесь не просквозило, – предупредила она его. – А лучше, шел бы ты к себе.

Никита в ответ лишь отмахнулся: – Да ну!

– Василий Иванович свою работу знает, – заверил Лев Евгеньевич общество. С этим никто и не спорил, Вера возражала совсем по другому поводу.

– Пустое все это, – снова сказала она. – Столько лет дверь простояла в таком положении, и ничего плохого через нее сюда не проникало. Она бросила быстрый взгляд на Тамару, как бы предостерегая ее от высказываний. Но племянница и не думала ничего говорить, сохраняя невозмутимое лицо, она смотрела в свою чашку.

– Ну, не скажите, – пустился, зато, в дискуссию Перегожин. – Вы просто всего не знаете.

– Чего же мы не знаем?

– Об этом власти не распространяются, чтобы не сеять панику, но я вам скажу. Как говорится, на условиях анонимности. За последние пару месяцев в нашем городе пропали несколько девушек и молодых женщин.

– Пропали? Как это?

– Вот так. В прямом значении слова.

– Может, они просто куда-то уехали? У молодых такое часто бывает, – высказала предположение Вера.

– Во-первых, родственники заявили о пропаже. То есть, людей реально не могут найти. А, во-вторых, некоторые из них, как выяснилось, даже из дому не выходили. Никто этого не видел. Напротив, утверждается, что они как обычно легли спать, а утром их не оказалось в своих постелях.

– И что выяснилось? Ведь что-то выяснилось?

– Ничего. Кроме того, что все они жили в старых домах с подвалами, в которых имелись такие, как у вас, железные двери. Которые так никто и не смог открыть. Вот поэтому, как только я услышал вашу, Тамара, историю про маленькую железную дверь в стене, решил действовать сразу же, не откладывая. Не стоит рисковать, я считаю. Мало ли! Береженого, как известно, Бог бережет.

– Шеф, я закончил! – объявил появившийся в дверях Василий Иванович.

– Все хорошо? – вскинулся Перегожин.

– Можете проверить.

– Зачем проверять? Я верю. Тебя, Василий Иванович, проверять, только время терять.

– По-моему, он на тебя запал, – сказала Тамара, когда за гостями закрылась дверь и, спустя некоторое время, с улицы донесся звук отъезжавших автомобилей.

– Кто? – удивилась Вера.

– Перегожин.

– Да ну тебя! Скажешь, тоже. Не выдумывай ерунды! – отрезала Вера. Тетушка все еще дулась на племянницу. Она пока не простила Тамаре брата Шимона. Связь эта устраивала ее во всех отношениях, поэтому рвать ее она не хотела и не собиралась. Но теперь, по факту, так и случилось. И как ей быть дальше, она не представляла. Что бы там Тамара ни говорила, какие бы разумные доводы ни приводила, но встречи с монахом наполняли ее жизнь разными смыслами, просто наполняли. Не говоря уже про здоровье, которое, ясное дело, превыше всего. Но ведь и маленькие женские радости делают жизнь прекрасней, без них тоска, хандра и повышенный холестерин. Так что, может, Тамару она и вовсе никогда не простит. Хотя, как известно, никогда не говори – никогда. Ведь, с другой стороны, в том, что она сегодня свела знакомство с Евгением Перегожиным, тоже заслуга Тамары, а эта встреча может оказаться куда важней и полезней многих прочих. Так что, надо еще посмотреть. Время покажет.

Посреди ночи, ни с того ни с сего, оборвалась струна на подаренной Верой гитаре. Тамара проснулась от резкого, громкого и столь неуместного в этот глухой час звука, и долго лежала, замерев и не дыша, вслушивалась, как, медленно рассыпаясь ледяным звоном, стихает шум нежданного обвала. Чувство было такое, будто раскололась надвое ее судьба, и при этом обе раздавшиеся половинки теперь – не ее. Ее же удел – одиночество, холод и жуть, куда она медленно погружается, как потерявшийся в космосе космонавт. И все это она пережила в один миг, емкий и долгий, как боль пустоты, хотя сразу же поняла, что порвалась струна, и даже узнала, какая именно.

Это знак, поняла она, предупреждение. Однако добрые знаки не объявляются посреди ночи и уж точно не пытаются напугать. Значит, надо готовиться к худшему. Но что может быть хуже того, что есть теперь? Господи, взмолилась она, не усугубляй! Но если это необходимо, если Ты уверен, что это необходимо – делай, что должно. Только, Господи, не забудь дать мне силы вынести то, на что Ты меня обрекаешь. И, Господи, прошу тебя, не лишай меня надежды...

Глава 9. Если бы существовал дьявол

Кумбарский позвонил ей на следующий, после случая с лопнувшей ночью струной, день. Тамара была готова к чему-то такому, и, все равно, вздрогнула, услышав хрипловатый голос рок-музыканта и узнав его обволакивающую манеру говорить. Тут-то она сразу вспомнила про ночное происшествие и подумала: вот оно, про что знак!

Она не знала и даже не понимала, в чем смысл этого чувства опасности, этого, если угодно, страха, и, наверное, лучше всего было бы ей отгородиться от этого человека стеной, но что-то ее удерживало от такой линии поведения. Кроме того, ее просил помочь Кумбарскому Перегожин, а его мнение с некоторых пор для нее кое-что значило.

– Ах, это вы! – ответила она на приветствие Кумбарского с напускным равнодушием.

– Что вы решили? – спросил в свою очередь он.

– Вы вынуждаете меня заниматься тем, что я делать не должна, и не имею права. Вот что я хочу вам сказать.

– Да полноте вам! – возразил Гектор. – Я сам наделяю вас правом делать со мной все, что сочтете нужным, что необходимо для моего исцеления.

– Даже в этом случае не все однозначно.

– Давайте не будем спорить. Просто посмотрите, что со мной происходит, для начала. И прикиньте, что тут можно сделать, в принципе. Можно ли хоть что-то сделать.

Тамара промолчала. Все ее аргументы были использованы, и она больше не знала, что еще ей сказать, как отбиться от навязываемого ей занятия. Потом она подумала, что, раз уж так все складывается, лучше покончить со всем поскорей.

– Хорошо, – сказала Тамара. – Вы свободны? Тогда приезжайте прямо сейчас. Знаете, куда?

– Конечно. Урушалимка, 23.

– Приезжайте, – повторила она. – Первый этаж, дверь не заперта.

– Еду. Буду через полчаса, – сказал Кумбарский, и связь прервалась.

Тамара, положив трубку, медлила. В последнее время она все чаще стала медлить, оттого, наверное, что на ум ей начали приходить всякие неожиданные суждения и странные мысли. Она порой ловила себя на том, что стала относиться к окружающим предметам, как к живым существам, далеко не всегда к ней благосклонным. Вот и теперь вдруг подумала, что на этот раз телефон принес ей отнюдь не благую весть, а совсем наоборот. Значит, что? Он переметнулся на противную сторону и стал играть против нее? Глупости! – одернула она себя. Аппарат здесь не при чем. Но вот судьба, да, вынуждает ее пройти очередное испытание. Она ощутила себя парашютистом, который занял место на борту, и самолет вот-вот взлетит. Ее страшит высота, ей боязно прыгать, но сделать уже ничего нельзя, ни отказаться, ни сойти на землю. Да, ей хочется сойти на землю, остаться внизу, но теперь это возможно сделать только через прыжок. Первый в ее жизни.

Тамара никогда не прыгала с парашютом и не знала, как это происходит в реальности, но почему-то была уверена, что легче прыгнуть с любой высоты, чем делать то, что ей предстоит. Но выхода, похоже, не было, никто не придет и не освободит ее. Так получалось. Как-то все расступились в стороны и оставили ее одну.

Ей мимолетно взгрустнулось, но она быстро взяла себя в руки. Не раскисай! – приказала она себе. Не поможет.

Она быстро собралась и, заперев квартиру, спустилась вниз.

К ее удивлению, Кумбарский уже ждал.

Большой черный джип, как брат-близнец похожий на тот, на котором ездил Перегожин, замер у тротуара. Двигатель был заглушен, но внутри, под капотом, какая-то штука продолжала крутиться и гудеть, постепенно затихая. Гектор стоял, прислонившись спиной к дверце, по обе стороны от него, сложив перед собой свободно опущенные руки, расслабленно стояли два увальня. Оба похожи друг на друга, как те двое из ларца, одинаковых с лица – и обликом и статью. Высокие, плечистые, в футлярах черных пальто из добротной шерстяной ткани, точно выданных с одного склада, без головных уборов и в черных очках. Секьюрити. Улица в этот час была пустынна в обе стороны, насколько хватало глаз – никаких признаков опасности, казалось, можно бы и расслабиться. Но нет.

– Боитесь одиночества? – спросила Тамара.

Кумбарский улыбнулся слабой, не соответствовавшей его облику, немного извиняющейся улыбкой.

– Да нет, наоборот.

– Зачем же охрана?

– Положено, по статусу. Да и считаю полезным иметь.

– Вам видней. Проходите. – Она открыла дверь и вошла первой.

– Подождите здесь, я вас позову, – попросила Кумбарского в коридоре.

– О, все как в больнице...

– Именно.

В кабинете она переоделась. Накинула приготовленный халат, вымыла руки, тщательно их вытерла. Потом, понимая, что больше тянуть время не может, пригладила волосы и, толкнув дверь, позвала:

– Входите, Кумбарский.

Она вернулась обратно в комнату и села за письменный стол, обычный канцелярский, одно тумбовый, имевшийся в наличии. Кроме стола, пространство также заполняли кушетка, какой-то шкаф со стеклянными дверцами, ширма в углу и вешалка у двери. На вешалку Кумбарский, войдя, и повесил пальто. Тамаре вспомнилось, что в точности так устроенный кабинет она совсем недавно видела, даже посещала. Ну, да, конечно, резиденция доктора Апокоясова-Ширшова – все то же самое. Видимо, руководя преображением этой комнаты, Лев Евгеньевич брал за образец ту. Сейфа только не хватает. А, впрочем, все врачебные кабинеты схожи между собой. И вообще, какая ей разница? Ей хотелось бы думать, что к происходящему она отношения не имеет. Ну, почти никакого. Вот посидит здесь немного, встанет и уйдет, и забудет обо всем навсегда. Да, хорошо бы...

– Присаживайтесь, – она указала на кушетку. Когда Гектор присел, продолжила: – Только давайте сразу с вами договоримся, Гектор... Как вас по батюшке?

– Гектор Александрович. Но я привык, чтобы просто Гектор, и на ты.

– Давайте с вами договоримся, Гектор Александрович, – Тамара проигнорировала его пожелания, – все, что сейчас происходит, останется в пределах этой комнаты.

– Да не волнуйтесь вы так, Тамара. Ничего страшного.

– Я вообще-то о себе забочусь. Для вас оно, может, и ничего страшного. Но все это незаконно, чем мы тут собираемся заниматься, и у меня могут быть большие неприятности. Поэтому, Гектор Александрович, я прошу и настаиваю, чтобы вы ни с кем не делились. Впечатлениями. Пусть все останется между нами.

– Само собой, Тамара Эдуардовна, само собой. Я и сам в этом кровно заинтересован, чтобы лишних разговоров не было. Как вы сами однажды изволили заметить, я человек публичный, поэтому вынужден следить за своим реноме. Но, как бы что ни было, уверяю, что из-за меня у вас никаких неприятностей не будет. Исключено. Да и не думайте о неприятностях вовсе, забудьте о них! – Глаза его полыхнули, и он бросил на Тамару один из своих наполненных таинственной силой взглядов, которые, достигнув цели, неизбежно ставят неискушенную душу на грань смятения. Странно, Тамара этих его взглядов, и питавшего их внутреннего огня, прежде не замечала, и теперь была им действительно встревожена, если не ошеломлена.

– Хорошо, если так, – однако продолжала она. – Я рада, что в этом вопросе мы с вами нашли взаимопонимание. Теперь, следующее. Хочу сразу кое-что обозначить, чтобы потом не было вопросов и, тем более, претензий: я не знаю, что с вами, чем вы больны, и я не вызывалась вас лечить, не обещала исцеления. Это вы вынуждаете меня действовать. Скорей всего, у меня ничего не получится. Я просто не знаю этого. Поэтому, призываю вас не питать чрезмерных иллюзий по поводу моих способностей, и возможностей, и так далее. Понимаете? Я не хочу вас обманывать. Еще раз: наша встреча предварительная, и я вам ничего обещать не могу... Но если это будет возможно, сделаю все, что в моих силах.

– Как скажете, Тамара Эдуардовна, как скажете. Собственно, это я и хотел от вас услышать. Но я почему-то уверен, что вы сможете меня вылечить. Скажу больше: только вы и сможете.

– Ох, не знаю, Гектор Александрович, на чем ваш оптимизм основывается, не знаю, – вздохнула Тамара. – Пусть так и будет, как вы говорите, я не против. Малейшую возможность вам помочь, мы используем. А теперь, приступим? Рассказывайте, что вас беспокоит. Или показывайте.

– Да, собственно, вот... – сказал Кумбарский и принялся стаскивать перчатку с правой руки. Тамара сразу решила, что он левша. Гектор хмурился и морщился, и даже прикусывал губу, так не просто и временами, очевидно, болезненно давалась ему эта простая операция. Черная кожа будто приросла к руке. В конце концов, перчатка покорилась, вывернувшись наизнанку, как живой лоскут, сползла.

– Вот, – повторил Кумбарский и протянул, показывая, правую руку. Развернул ладонью кверху, пошевелил пальцами.

Тамара потянулась к нему через стол, но сразу даже не поняла, что он ей показывает. Она закрыла глаза, встряхнула слегка головой, будто это могло помочь ей настроить зрение, опять открыла глаза. И вновь ей показалось, что перчатку Гектор так и не снял. Во всяком случае, без нее рука оставалась такой же черной, как и в ней.

– Погодите, погодите, я не пойму, – торопливо сказала она, откидываясь назад. Какое-то время она сидела молча, прикрыв глаза рукой и, видимо, сосредотачиваясь. Потом с возгласом: – Надо свет включить! – поднялась и щелкнула выключателем.

Помещение, как уже указывалось, находилось на первом этаже. Окно в комнате было совсем небольшим, выходило во двор и прикрывалось легкими светлыми занавесками. Иными словами, для задушевной беседы дневного света хватало вполне, но для чтения и тем более для работы требовалось усиление.

Свет вспыхнул под потолком, не такой яркий, как хотелось, но другого не было. Тамара вернулась к Кумбарскому и, наклонившись над вытянутой его рукой, сосредоточенно нахмурилась. Несколько минут она изучала руку пациента дистанционно, потом надела резиновые перчатки и, осторожно поворачивая, рассмотрела ее со всех сторон.

– Позвольте...

Рука Кумбарского сразу казалась абсолютно матово черной, но, при более пристальном взгляде являла некоторую неоднородность, была покрыта чуть более светлыми и темными разводами. Как если в кофе добавить сливок и поводить ложечкой, не смешав окончательно. Но это сравнение неточное, для точного надо чтобы кофе был черным по цвету, а не по названию. Кроме того, рука была обсыпана оранжевыми, будто тлеющие угольки, струпьями величиной с самую мелкую монету. Наверное, из-за них она и казалась такой горячей. Тамара чувствовала высокую температуру через медицинские перчатки.

– Что это с вами? – спросила она.

– Вы мне скажите. – Кумбарский сверкнул глазами и мучительно улыбнулся. Губы его, растянувшись в улыбке, стали похожи на перевернутую букву дубль вэ – как рисуют созвездие Кассиопеи.

– Но вы же обращались к докторам? – продолжила допытываться Тамара. – Я имею в виду, к настоящим, с дипломами? Что они сказали?

– То же, что и вы: что это у вас?

– Понятно. То есть, никто не знает?

– Никто не знает.

– А вы?

– Что я?

– Вы-то должны знать, когда, отчего, при каких обстоятельствах это заболевание у вас проявилось?

– Отчего – я, Тамара Эдуардовна, понятия не имею. Клянусь. Ничего необычного я не употреблял, чтобы вот так меня разукрасило.

Тут Тамара почувствовала, что Гектор что-то не договаривает, как минимум. Что-то он скрывал, это точно, и хорошо бы понять, что. Впрочем, дело-то его. Хочет избавиться от напасти – пусть выкладывает все, как есть.

– Когда? – продолжила она расспрашивать.

– Больше года назад. Уже даже полтора.

– Поэтому вы ушли из музыки?

– Вы очень догадливы, доктор. Конечно, из-за этого! Из-за чего еще можно бросить занятие, которое мало, что люблю, но которое еще и кормит неплохо? Выходить на сцену с такой болью невозможно!

– Очень больно?

– Очень.

– Чем же вы спасаетесь?

– Методов, на самом деле, не так много.

– Но лекарство вам прописали?

– И не одно. Я все перепробовал, что можно было, результат приблизительно нулевой. Вот только последний состав немного помогает, да и то так, ненадолго.

– Вторая рука, я так понимаю, такая же? Ну-ка, покажите!

– Да я весь такой!

– Весь? – Тамара помолчала, пытаясь визуализировать услышанное. Получилось не очень. – Раздевайтесь! – сказала она тогда. – Там, за ширмой, пожалуйста. Давайте, уж все посмотрим.

Пока Кумбарский раздевался, Тамара, отвернувшись к окну, думала. Ничего подобного она прежде не видела. И никто, надо полагать, не видел – за исключением тех медиков, к которым обращался Кумбарский до нее. Но и они, судя по всему, об увиденном предпочитали помалкивать. Почему? Что, в конце концов, происходит? Что все это значит? Ответа не было, и даже предположения, в каком направлении смотреть и думать, у нее не возникло.

– Кхм-кхм, – покашлял за спиной Кумбарский, тем возвращая ее к реальности. – Я здесь уже.

Тамара оставила окно, в которое смотрела, и медленно, все еще пребывая во власти своих мыслей, повернулась к нему.

– О, Господи! – воскликнула она от неожиданности увиденного – и быстро отвернулась обратно.

Собственно, неожиданность заключалась в том, что Кумбарский предстал перед ней абсолютно обнаженным.

– Зачем вы так? – спросила Тамара возмущенно, прикрывая глаза рукой. – Трусы снимать вовсе было не обязательно. И вообще, могли бы прикрыться.

– Но вы же сказали, что хотите увидеть все. – Гектор оставался серьезным, но ножки его дубль вэ зашевелились, обозначая улыбку. Он шутил.

– Как вы еще находите силы на озорство? – поинтересовалась Тамара. – Послушайте, Гектор Александрович, если вы не знали, я вам сообщаю: я к подобным шуткам не расположена. Не воспринимаю их совсем. И если вы намерены продолжать в таком же духе, то лучше не надо. Потому что тогда мы с вами всякое общение прекратим. Раз и навсегда. Хочу, чтобы вы услышали и осознали мои слова. Мне совершенно не нужно, чтобы вы меня скомпрометировали, разве это не понятно? А вы словно специально так себя ведете, чтобы добиться этого!

– Простите, Тамара Эдуардовна, я не ожидал, что вы так отреагируете, – залепетал Кумбарский, и тут же принялся прикрывать особую свою гордость руками. – Я сейчас же оденусь! – Он бросился назад, за ширму, но Тамара его остановила. Сказала, махнув рукой:

– Да стойте вы! Что уж теперь! Оставайтесь так. Но впредь попрошу вас, Гектор Александрович, соблюдать приличия. Мне, повторюсь, только еще слухов и сплетен не хватало.

Она поднялась из-за стола, подошла к нему.

– Встаньте, пожалуйста, ровно, – попросила – Гектор, выдохнув, расправил плечи и опустил руки.

Особая его гордость, мужской атрибут, был так же черен, как и все тело, однако без этих оранжевых струпьев, и выглядел неживым, точно полукольцо кровянки. И совершенно был лишен растительности. Размер прибора действительно вызывал некоторый интерес, но состояние и внешний вид – скорей жалость.

Тамара поморщилась. Ненужные ей, совершенно излишние анатомические подробности постороннего человека.

Тут надо заметить, что Тамара вовсе не бросилась разглядывать стати Гектора Александровича, однако зрение женщины так устроено, что, и не глядя прямо, она подмечает все, что ее в той или иной степени интересует. Гектор хотел похвастаться? Что ж, ему это удалось. Во всяком случае, свою минутку славы он отхватил. Хотя, как по ней, ничего особенного.

Да, так вот. Тело Кумбарского все было в том же состоянии, что и его руки, которые она уже видела, – за исключением шеи и головы, что, собственно, и позволяло ему появляться на публике, просто застегнув верхнюю пуговицу сорочки. И в том была еще одна странность, которую тоже следовало осмыслить и как-то объяснить. Почему головы его и шеи аномалия не коснулась.

Странно, на самом деле, думала она. Мускулистое, тренированное тело, ни грамма лишнего жира, только вот это вот безобразие на коже. И, совершенно точно, это не какой-то внешний налет, не сыпь, а нечто другое, идущее изнутри, проявившееся в состоянии поверхности. Новое ее качество. Короче говоря, он вовсе не сделался чернокожим, не в том смысле – это было нечто совсем, совсем другое. Но что?

Ей вдруг бросилось в глаза и подумалось, что матовые тональные разводы на его коже очень похожи на колдовские письмена и знаки. Ну, в ее понимании они так и должны выглядеть. Но где она и где колдовство? Что она в нем понимает? Ничего.

Она приложила ладонь к его груди и провела по ней сверху вниз. Сквозь тонкую резиновую пленку перчатки вновь почувствовала необычный жар. Особенно он ощущался в местах расположения красных угольков.

– Если бы существовал дьявол, мне кажется, он должен был выглядеть так, как вы сейчас, – сказала она в задумчивости.

– Так, может, я и есть дьявол? – спросил, двинув бровью и глядя на нее сверху вниз, Кумбарский.

– Может. Повернитесь.

Гектор повиновался. Сзади все было то же самое. Тамара провела рукой по спине. Чернота начиналась с того места, до которого спускались собранные в косицу волосы Гектора. Может, в этом дело?

– Хвост ищете? – спросил, выгнувшись и оглядываясь, Гектор Александрович. – Так его там нет.

– Вижу, что нет, – согласилась Тамара.

– Он с другой стороны! – Гектор не унимался, продолжал играть в свою игру.

– Вы опять? – устало отреагировала Тамара. И неожиданно добавила: – Там у вас скорей хобот...

– Ха-ха! Хобот! – засмеялся довольный Кумбарский. И сразу ухватился за возможность продолжить тему: – А знаете анекдот про хобот? Был такой, я вам сейчас расскажу. Однажды Василий Иванович...

А она мысленно ругала себя: вот дура! Это ж надо, такое ляпнуть! Так подставиться! Уж ляпнула, так ляпнула! Лицо ее полыхнуло стремительным пурпуром, и тут уж она порадовалась, что Гектор ее не видит.

– Ах, избавьте меня от ваших анекдотов! – резко пресекла его разгул Тамара. – Не нужно серьезное весьма дело превращать в балаган. Гектор Александрович, убедительно вас прошу не делать этого! Одевайтесь! Хотя, постойте! Дайте руку!

Она осмотрела сгиб локтя на одной его руке, потом на второй. Оба были испещрены следами уколов, превосходно различимыми даже на такой коже. Героин, что ли? – оценила возможность Тамара. Рокеры, они, говорят, такие... Сами и говорят.

– Морфий. Герыч был раньше, когда в группе играл, но потом я с него кое-как сполз. А теперь снова пришлось, уже на морфий подсесть, – в инициативном порядке объяснил Кумбарский. – Я же вам говорил, что боль бывает невыносимой. Поэтому, когда удается ее прогнать, я впадаю в эйфорию, как теперь вот. Покорно прошу простить мне некоторую мою расхлябанность. Все из-за этого. Укололся перед встречей, думал, так будет лучше.

– А когда возвращается боль, вы какой?

– О, этого вам лучше не знать.

– Да, понятно. Можете одеваться.

Гордо вскинув голову, с вызывающей улыбочкой на губах, балетным шагом Гектор скрылся за ширмой. Тамара в изнеможении присела к столу. Она еще ничего не делала, даже не пыталась, а сил одна эта встреча отняла у нее неожиданно много. Отвернувшись к окну и подперев голову рукой, она смотрела во двор. Там вновь принимался сыпать снег, мелкие снежинки в абсолютной тишине возникали из ниоткуда, из неопределенности серой мглы наверху, пролетали, кружась, мимо и исчезали, растворялись в той же неопределенности. Какие-то нереальные совсем декорации. Сказка начинается? – предположила она. И сама ответила: это вряд ли. А если да, то сказка будет страшная.

Почему она так решила? С чего взяла? Что предвещало?

Отмахнувшись от посетившего ее предчувствия, она вновь вернулась мыслями к проведенному только что ей осмотру. Понять, что случилось и что продолжает происходить с Кумбарским, было невозможно. Во всяком случае, ее знаний определить недуг не хватало. Она даже не слышала ни о чем подобном, ни одного похожего упоминания. Возможно, это какой-то особый тип дерматита, но штука в том, что она не специалист по кожным заболеваниям. Так что...

Так что, остается одна надежда на ее особую чувствительность, что она не подведет ее и в этот раз. Надо хотя бы понять, с чем они теперь имеют дело.

Из-за ширмы, на ходу натягивая перчатки, появился Кумбарский.

– Гектор Александрович, прошу вас, перчатки пока не надевайте! – остановила она его. – Жилетку вашу тоже снимите и прилягте, пожалуйста, на кушетку. Хочу еще кое-что проверить. Рубашку можете оставить.

Кумбарский пожал плечами, подойдя к вешалке, бросил на нее перчатки. Сняв жилетку, любителем чего он, как успела заметить Тамара, был, отправил ее туда же. Потом вернулся и растянулся на кушетке. Все это он проделал молча. Видимо, действие морфия ослабевало, и в предчувствии налета внезапной боли он уже начал сосредотачиваться. Следовало поспешать, пока боль не накрыла его.

Едва Кумбарский улегся, Тамара придвинула стул к кушетке и села рядом. Она накрыла руку Гектора своей, а другую ладонь наложила ему на грудь. Закрыла глаза, насторожилась, утончая чувствительность, заостряя восприимчивость, и стала прислушиваться к возникающим ощущениям, просеивать их поток через сито восприятия.

Чувственные мгновенные переживания и связанные с ними зрительные образы быстро менялись.

Поначалу все было то же самое. Она чувствовала жар, исходящий от тела Гектора Александровича, при этом перед глазами расстилалась обычная слепая пелена. Слегка фосфоресцирующая серая мгла, неясные движущиеся светлые и темные пятна, и никаких определенных или узнаваемых картин. Но стоило ей вглядеться в пелену пристальней, попытаться проникнуть сквозь нее, как та стала преображаться. Почти сразу она превратилась в черный, с разводами, с письменами и знаками, как на коже Кумбарского, занавес, по которому, повинуясь общему стремлению и единому замыслу, перемещались горящие угли-струпья, образуя гигантский коловорот. Внешне все очень было похоже на ночной, совершаемый по замкнутому кругу, грандиозный ток лавы.

Ах, ты! – впечатлилась Тамара. Зрелище текущих огней завораживало, до того, что ее неудержимо потянуло в тот поток погрузиться, причем, немедленно. Откуда-то возникла уверенность, что это хорошо, что это правильно. И вот уже ее влекло в тот сувой неотвратимо.

Нет-нет-нет! – забеспокоилась Тамара. Нельзя туда! Никак нельзя!

Но даже сказать – нелегко, а удержаться, так и вовсе. Когда тянет, будто магнитом, а ноги скользят, точно по льду – как же остановиться? В общем, невзирая на все ее усилия и обратные устремления, в какой-то миг она таки коснулась того занавеса – чуть-чуть, мгновенным касанием. И тут же одернула руку, ожегшись: импульса боли ей достало на перемену движения.

Вдруг она поняла, что прикоснуться к черноте, было совсем не ее желанием. А, как ни странно звучало, желанием и призывом самой черноты. Чтобы проявиться, заявить о себе.

Из точки касания, будто черпнув центробежной силы, по занавесу разошлась волна, отогнав всех светляков к краю видимого поля, и тем его обозначив. Перед ней раскрылась бездна беспроглядная, по периметру которой, очерчивая и отделяя ее от сущего, текли огни. От контраста между светом вокруг и тьмой посередине брала оторопь. Эта чернота была такой же непостижимой, как тьма солнечных пятен. Провал – и все. Неизвестность.

Однако из провала тянуло холодом, вовсе не жаром. И, заодно уж, ужасом. Тем не менее, Тамара страх пересилила и осторожненько в бездну заглянула.

Против ожидания, в черноте она не разглядела ничего – ни тел, ни фигур, ни какого-то тайного движения. Только почувствовала дрожь, да ощутила скрытую там силу, отчего уверилась окончательно, что причина и источник болезни Кумбарского, как носителя черноты – в ней самой.

Абсолютная враждебная пустота. Или вовсе не пустота? Но отчего такая враждебность? Хотя, что удивляться, болезни всегда враждебны к людям, они этим живут. Она вспомнила недавний свой опыт подобного общения с Перегожиным, да и с Верой тоже. Но здесь все было куда сложней.

Зверь сидел там, прятался во тьме, и показываться не собирался. Как же с ним, невидимым, справиться?

Кстати, темнота, темнина и недуг, нездоровье – синонимы. Так что, в принципе, ничего неожиданного.

Удивляло и пугало другое.

Ей вдруг открылось, что в том мраке непроглядности скрывалось нечто ей неведомое, чему (кому) сама она была хорошо известна. То, что, она чувствовала, тянулось к ней, призывало, бросало ей вызов. Но то, что дышало и кровожадно сопело в ее сторону оттуда, она знала, могло быть только одной природы.

И тут Тамара задумалась, что же на самом деле ей предстоит? Исцеление больного, или изгнание из него дьявола? Ой-ей, сердце обмирало. Как же ей со всем этим справиться?

Тамара вдруг почувствовала, как резко возросло притяжение, как потянуло ее прямо в этот неведомый омут, и немедленно прервала контакт. Оттолкнулась, отшатнулась – резко встала со стула и быстро отошла, почти отбежала к дальней стене.

Сердце ее неистово колотилось, точно пытаясь выскочить и сбежать. Она прижала руки к груди в попытке утихомирить и удержать его. Подумала, что надо не позволить, не дать себя покалечить. Это было бы совсем уж неосмотрительно. Едва-едва отдышалась, но долго еще не могла сказать ни слова.

Гектор, сев на топчане, смотрел на нее пристально, прищурив глаза. Он тоже почувствовал возмущение и взаимодействие силовых полей, произошедшее во время осмотра, но, конечно, совсем иным образом, чем Тамара. И, возможно, даже не понял, что произошло. Он только смотрел на нее с испугом, и все спрашивал:

– Тамара Эдуардовна, что? Что случилось? Что вы обнаружили?

Он порывался встать и подойти к ней, помочь, поддержать, но не мог этого сделать. Он неожиданно так ослабел, что оказался не в состоянии подняться на ноги. А когда сила вернулась его ногам, и он кое-как встал, уже и Тамара отдышалась и пришла в себя.

– Ой, Гектор Александрович, – сказала она ему. – Что же это такое?

– Что? – спросил он тревожно. При этом вид у него был невинный, как у ягненка.

– Неужели, он не знает, не понимает, что скрывается в нем? – подумала Тамара. – Уф! Я даже не знаю... – сказала вслух. – Колдовство какое-то. Господин Кумбарский, вы колдун? Или, спрошу по-другому: вы участвовали в каком-то колдовском ритуале? Или, может, до сих пор участвуете?

Гектор смутился.

– Нет, что вы! – поспешил он с оправданием. – Никогда!

– Послушайте, если это так, то я отказываюсь иметь с вами дело. Потому что это бесполезно! Сама я не колдунья, не ворожея, не ведьма – ничего такого. Моих сил не хватит с чем-то таким справиться, да я и не знаю, как это делается. Боюсь, вам придется искать специально обученного человека. Или колдуна, который сможет снять с вас заклятье, проклятье – не ведаю, что это такое. Может, сглаз, может, еще что-то. Не знаю. Но уверена, что у вас вовсе не медицинская проблема.

– Постойте, постойте! – заторопился Гектор. – Я никакой не колдун, и я не практикую магию. Ну, однажды да, один знакомый – по пьяни – предложил, не хотел бы я поприсутствовать. Понаблюдать за ритуалом. Он называл это обрядом обретения силы. Конечно, кто же не хочет быть сильным? По пьяни все, понимаете? Я согласился. Даже не помню, что там было. Какие-то огни в плошках. Весело! А потом что-то там грохнуло, взорвалось, я так и не видел, что. Хмель сразу улетучился, его как ветром выдуло, но было уже поздно. Товарищу, который ритуал проводил, ему голову оторвало, но и меня зацепило. Сами видели, что со мной стало.

– И как, вы думаете, я смогу вам помочь? Обратный ритуал провести? Так я не умею. Да и не хочу в такое ввязываться.

– Нет-нет, больше никаких ритуалов! А, впрочем, не знаю, делайте, что хотите. Что сочтете нужным. Я вам всецело доверяю. Только...

– Что только?

– Как говаривал мой отец: дело всегда следует делать с холодным носом.

– Что это значит?

– Холодный нос, признак здоровья у собаки. Это значит, не давая волю эмоциям. Вам – нельзя. Достаточно того, что я сам схожу с ума. И я вас прошу, Тамара Эдуардовна, не оставляйте меня без помощи, один на один с болезнью. Я знаю одно: только вы можете мне помочь. Только вы!

И, прижав свои черные руки к черной груди, он замер в позе покорности, глядя на Тамару просительно и умоляюще. Тамара молчала, соображая, что же ей делать. И, да, это был момент, когда она могла от всего отказаться под вполне благовидным предлогом, но она его упустила. Потому что отказывать в помощи, даже не попытавшись помочь, было не в ее правилах. Да и потому что дура, в очередной раз обругала она себя. Дура!

Вдруг тугим железным колпаком на голову упала, насунулась боль. Заломило в висках, до того, что в глазах потемнело. Она схватилась рукой за затылок и принялась его массировать. Ой, как же это тяжело!

– Ладно, – сказала она глухим, сдавленным голосом, – довольно на сегодня. Вы идите, Гектор Александрович. Идите.

– Но мы же встретимся вновь? Вы меня примете? Когда?

– С завтрашнего дня и всю неделю я на работе, так что, до выходных никак. Позвоните мне в пятницу вечером. Не обещаю, но может, я что-то придумаю. Буду, во всяком случае, думать, с холодным носом, по вашей рекомендации. Может, что-то и придумается. Только сразу говорю – никакого колдовства! Если почувствую что-то такое – сразу прекращу всяческие с вами отношения. Предупреждаю! И, пожалуйста, впредь держите себя в рамках приличий. Хорошо? А теперь все, идите, Гектор, идите!

Глава 10. Гектор Кумбарский

Иногда Кумбарский позволял себе прогуляться по городу В* в одиночестве. Он оставлял лимузин и охрану где-нибудь неподалеку от места прогулки, и, наслаждаясь тишиной, какой-то заброшенностью и ощущением полного погружения в прошлое, брел по изношенному асфальту городских улочек, куда глаза глядят. Строго говоря, опасаться в городе детства ему было некого, да и просто нужен по какому-то делу он был мало кому, но статус рок-звезды, хоть и вышедшей в тираж, обязывал его соблюдать кое-какие условности и статусные чудачества. Лимузин и увальни-охранники – из этого заветного списка. Всего лишь стареющая, немного таинственная знаменитость.

Но он был своим в этом городе, он находился в нем по праву.

Он ходил по улицам, или прогуливался по роскошному городскому парку, где есть Летний театр, аттракционы, фонтан и вышка для прыжков с парашютом. Или сидел на лавочке в сквере у подножия символа города – старинной водонапорной башни из красного кирпича, для которой придумали новую профессию и установили на ней куранты. Но чаще всего в конце прогулки он следовал по одной узкой горбатой улочке до самого ее конца, где она с неизбежностью перетекания жидкости незаметно превращалась в длинную каменную лестницу, и по ней спускался на берег реки. Оттуда, где вода омывала нижние ступени и мегалиты гранитных береговых выходов, открывался удивительный вид на роскошный старинный особняк, величественно застывший над самым обрывом.

Местные почему-то называли сию безусловную городскую достопримечательность «Гнездом Зимородка», но на старых планах города она обозначалась иначе – «Вилла Кумбариди». И если с первым названием все было понятно, дом своим изящным силуэтом и стремительной иглой башенки, похожей на задранный к небу острый клюв, действительно напоминал замершую на гранитном отвесном берегу перед броском в воду птицу, то со вторым было сложней. Мало кто из ныне живущих в городе В* жителей мог не только его объяснить, услышав невзначай, но даже и просто озвучить, проартикулировать. Фамилия Кумбариди была здесь никому не известной и казалась чужеродной и чересчур сложной для произношения.

А между тем, так было не всегда.

Когда-то, в незапамятные времена, еще, как говорится, до эпохи исторического материализма, дом этот принадлежал купцу греческого происхождения из Одессы Александру Климентьевичу Кумбариди. И построил он его для своей нежно любимой жены, дочери местного аптекаря и уроженки Урушалимки, Цили Ефимовны Фортель.

Трехэтажный особняк из красного кирпича с белокаменной отделкой архитектурных элементов и декора, был невероятно хорош и романтичен. Из окон верхних этажей открывались захватывающие виды на реку, на острова на ней, на необъятные заречные, тогда еще не застроенные, дали. И точно так же Урушалимка с ее убогими домишками, утопавшими в зелени яблоневых и вишневых садов, из дома купца, особенно из его угловой башенки, была видна, как на ладони. И часто красавица Циля Ефимовна простаивала у окна, именно в башенке, откуда могла видеть также и родительский дом, и удивлялась, как такое могло с ней случиться, чем заслужила она благосклонность Господа, что он так вознес ее над прежней жизнью.

Однако пути Господни неисповедимы, это абсолютно точно. Череда исторических вихрей, войны и революции разметали семью Кумбариди. Многих Господь прибрал, а тех, кто уцелел, с небес спустил на землю. Потомки Александра и Цили Кумбариди вернулись на Урушалимку, в дом бывшего аптекаря Фортеля, и считали, что им повезло. Фамилию они изменили на Кумбарские, чтоб не возникало ненужных ассоциаций.

Дом Кумбариди пережил случившееся лихолетье и уцелел. Во время последней войны он был поврежден, но не сильно. Его национализировали, поскольку о прежних владельцах, так они были оглушены и опалены войной, не было ни слуху, ни духу. Впрочем, справедливости ради, их не очень-то и искали. В городе, после пронесшегося по нему вихря боевых действий, были многочисленные разрушения, и уцелевших больших зданий практически не осталось. Так что, ничтоже сумняшеся, городские власти забрали дом на свой баланс, отремонтировали и устроили в нем роддом. А потом, когда построили новую городскую больницу, родильное отделение перевели в нее, а в освободившемся особняке устроили детскую музыкальную школу. Но незадолго до переезда роддома, в нем, в доме деда, на белый свет успел появиться маленький Гектор и взял свои первые в жизни ноты.

Для роли музыкальной школы дом подходил как нельзя лучше. В нем все было так замысловато устроено, множество лесенок, переходов, коротких коридоров с неожиданными поворотами, где располагались комнаты, превращенные в классы. Дом был наполнен музыкой, как музыкальная шкатулка, но при этом никто никому не мешал, так что ученики могли спокойно заниматься. Вот тогда, уже в этот музыкально-педагогический период служения дома людям, с ним основательно познакомился маленький Гек.

К тому времени никто уже не помнил названия «Вилла Кумбариди», и того, что когда-то название это переходило на весь прилегающий городской район. Эта страница истории была перевернута, и не один раз.

В положенный срок Гектора отдали в музыкальную школу, по классу скрипки, как это было заведено среди приличных семейств Урушалимки. Родители его были люди практичные, и полагали, совершенно справедливо, что если мальчик умеет играть на скрипке, на кусок хлеба себе он всегда заработает. И первое время, до того, как Гектору стали позволять ходить по улицам самостоятельно, на занятия за руку его водила бабушка, Елена Григорьевна.

Елена Григорьевна приходилась внучкой той Циле Ефимовне, с которой легенда «Виллы Кумбариди» начиналась. Она-то и поведала внуку истинную историю дома, некогда их родового гнезда. Родители, чтобы не травмировать неокрепшую детскую психику, пытались до времени оберегать Гектора от лишних и опасных, по их мнению, сведений касательно прошлого их семьи, но бабушка решила: мальчик должен знать, кто он, где его корни, и кто ему, что по жизни должен.

Надо сказать, что бабушка Елена Григорьевна в итоге оказалась права, все, что узнал Гектор о собственном доме, его нисколько не травмировало. Напротив, должным образом простимулировало. С самого детства, на примере своей семьи, он постиг, что жизнь часто бывает несправедлива и неумолима, и чтобы добиться в ней успеха, в нее, в ее тело, в самую ткань нужно буквально вгрызаться зубами. Причем, совсем не фигурально.

Итак, занимаясь в музыкальной школе, он с самого начала знал, что особняк принадлежит ему, его семье, что собственником его должен быть он. И он часто представлял себе, каково это, владеть таким домом. Что ж, ощущение, тем более полученное в исторических декорациях, ему нравилось. Он хотел владеть таким домом – этим домом – и ненавидел тех, кто лишил его такой возможности.

По мере взросления, Гектор знакомился с «Виллой Кумбариди». Он тщательно и методично облазил все уголки старого дома и досконально изучил его структуру и план каждого этажа. За долгие годы учебы в музыкальной школе, он нашел возможность побывать во всех внутренних помещениях, пройтись по всем тайным и не очень лесенкам и проходам. Дом ему очень нравился, он был, в буквальном смысле, очарован им, и пребывал в восторге от того, как умно в нем прадед его все устроил. Конечно, от прежних, изначальных интерьеров ничего не осталось, но сама атмосфера, настроение оставались, он не сомневался, теми же самыми.

И, да, в большом зале на втором этаже стоял рояль, белый, – вот про него говорили, что он совершенно точно остался с тех времен. Гектор не особенно в это верил, тем не менее, не упускал возможности прикоснуться к пожелтевшим клавишам рояля или погладить рукой плавный изгиб его полированного бока.

Ему хотелось, до приступов тоски, владеть этим инструментом. По ночам ему снились сны, в которых он играл на белом рояле невообразимо красивую музыку. Проснувшись поутру, он бросался, пока помнит, записывать приснившиеся ему мелодии. Тогда эти разрозненные отрывки он никому не показывал, но позже они очень ему пригодились.

Надо сказать, что никто Геку в его экскурсиях и экспедициях по дому особых препятствий не чинил, ни учителя, ни администрация. Не последнюю роль сыграли в том его блестящие способности – музыкальная наука давалась Гектору с легкостью необычайной. Собственно, взрослые видели, в каком восторге он от окружающего, как он захвачен домом, и поощряли, как они считали, тягу мальчика к прекрасному. Тем более что и сами во многом разделяли его чувства и устремления. Дом нравился абсолютно всем, в нем побывавшим. Располагал своей безусловной романтичностью, очаровывал ощущением таинственности и сказочности.

Не удалось Гектору попасть лишь в подвалы под домом, вход в которые располагался во дворе. Тяжелая железная дверь, запертая на большой и очень ржавый навесной замок, оказалась для него непреодолимым препятствием. Ни найти ключ от замка, ни, в более старшем возрасте, подобрать к нему подходящий, не удалось. И даже отмычке, к которой Гек прибегнул перед самым выпуском из школы, замок не покорился. Был еще вариант, перепилить дужку замка ножовкой, но на этот шаг он не решился ввиду близкого расположения сторожки с неусыпным и дотошным стражем внутри, так что оставалось, глядя на незыблемую дверь, лишь гадать, какие тайны в запертых подвалах сокрыты.

Зато ему удалось обнаружить и покорить другую, совсем небольшую дверку, хитро скрытую в темном закутке верхнего этажа. Он легко сумел подобрать к ней ключ. За дверью пряталась чугунная винтовая лестница, которая вела наверх, в угловую островерхую башенку. Из окна башенки открывался широкий вид на родную и нелюбимую Гектором Урушалимку. Он, грек полукровка, простаивал там, у окна, буквально часами, как некогда его прабабка Циля Ефимовна, и, глядя оттуда на крытую железом крышу отчего дома, мечтал о времени, когда покинет его, и это вот все, навсегда.

Еще тогда, еще в школе, он принял решение уехать из города В*. Он хотел, страстно хотел добиться успеха в жизни, а этого можно было достичь лишь в столице. И он уехал, как только пришло время.

Поприще, на котором Гектор мог проявить себя максимальным образом и добиться желаемого, было единственное – музыка. В столице он сразу поступил в консерваторию, причем по классу композиции, и был одним из первых на курсе. Во время учебы он самостоятельно освоил игру на гитаре, и тогда же организовал свою первую рок-группу.

Он сразу понял, что рок-музыка – самый прямой и быстрый путь к успеху. Если, конечно, взяться за дело с умом и надлежащим образом. Гектор был умным мальчиком, и все сделал, как нужно. К тому же и судьба ему явно благоволила.

Группу создал он, потому и был в ней неоспоримым лидером. Гектор сам писал музыку, которую группа исполняла, зачастую сам сочинял и тексты песен. Вообще, он каким-то непостижимым образом уловил, в чем именно публика, большая ее часть, нуждается, и музыку писал мрачную, депрессивную. Тексты он также сочинял или подбирал мрачные, апокалиптические, все больше о конце света, о темных силах и загробной жизни. Стиль музыки, которую они играли, назвали новой готикой.

Антураж, внешняя визуальная оболочка у группы была соответствующий. Кроваво-красный, черный и золотой цвета. Полумрак, прожектора, дымы, взрывы, искровые фонтаны. Волосатые парни с гитарами наперевес расстреливали толпу в партере пронзительными соло, точно очередями автоматов, закидывали бомбами ударных, накрывали гранатами басовых ходов. Трэш, да и только. Народ был в восторге и валил на концерты валом.

Коалиция НК, так Гектор назвал свою группу. HK – это аббревиатура от англицизма Hector Kumbarsky. Был еще вариант названия – Гектор-Диалог, но оно показалось чересчур округлым, и было отвергнуто большинством участников опроса.

Коалиция НК – то, что нужно, грохочущее самоходное орудие, созданное для достижения победы, и успешно осуществляющее свою миссию.

Собственный имидж Гектор тоже сменил на более соответствующий. Долой образ утонченного еврейского юноши в коротких брючках со скрипкой в руках! Он оделся во все черное и кожаное – облегающие штаны, жилетка, перчатки без пальцев. На шее тяжелая цепь из желтого металла с большим медальоном и крупным красным камнем посередине. Поскольку цепь у него крали неоднократно, то вряд ли она была золотой, тем не менее, вид имела соответствующий. Еще он отрастил волосы до плеч и завел себе черную широкополую шляпу с высокой тульей, за что удостоился от фанатов прозвища Колдун.

И этот разудалый дьявольский балаган катился по городам и весям, не зная устали, и с неизменным успехом, в течение многих лет. Менялся репертуар группы, вносились некоторые корректировки в стиль и аранжировки, но в целом удачная формула успеха оставалась неизменной. Да и зачем перестраивать, тем более, ломать агрегат, работающий без износа и перебоев, точно вечный двигатель? Гектор ухватился за гребень волны, которую сам же и запустил, и она подняла его высоко-высоко. Казалось, так будет всегда.

Однако жизнь показала им всем, Гектору в том числе, что ничего длительно постоянного нет, а вечный двигатель – в принципе невозможен. И металл со временем устает, а люди тем более.

В какой-то момент Гектор обратил внимание на то, что группу на маршруте гастролей встречают уже далеко не так, как раньше, без прежнего энтузиазма, а доходы от концертной деятельности сократились. Пришлось отказаться от некоторых вещей, к которым он давно привык, умерить свой аппетит. Гектора такое развитие событий категорически не устраивало. Ведь он – номер первый, даже не второй, тем более не третий, всегда первым был и всегда им останется. И, работая концерт, со сцены всячески показывал своим зрителям: вот он я, здесь! Я такой, как прежде, ничего не изменилось! Любите меня! Боготворите!

Беда в том, что прежнего отклика он больше не получал. Люди не слишком внимали его словам, его уверениям, приходили на концерты реже, не считали встречу с ним, возможность его лицезреть, за счастье, и вообще, реагировали совсем не так, как прежде. И такое новое положение вещей разочаровывало, злило и даже обижало.

Эх, публика – что ветреная девка! – стал говорить он. Всегда подмахнет тому, кто моложе.

Да, имя Кумбарского еще гремело, но уже не так триумфально. Однако плащ уходящего героя он не спешил на себя примерять.

Кстати, доходы лично его, отдельно от группы, не сказать, чтобы сильно снизились, моментами даже наоборот. Сказалось то, что Гектор ко всему еще прекрасный мелодист, он и проявил себя им в полной мере. В это время он стал писать песни для других эстрадных исполнителей, песни его нравились, становились шлягерами и приносили приличные роялти. Тут ему очень пригодились сохраненные им обрывки навеянных детскими снами мелодий. Развитые до полноценных песен, они очень заходили публике, просто на ура. И вполне справедливо. Но они, те песни, все же были откликом из прошлого, а вот создать что-то новое, в стиле Коалиции НК, что взорвало бы эфир и вознесло группу и ее фронтмена на новую высоту, такого создать не получалось. Переломить негативную тенденцию на понижение не удавалось.

Но Гектор так привык быть реальным королем на празднике жизни! Поэтому всячески пытался доказать, что король не умер, что все еще «да здравствует король!»

И вот в этот момент своей биографии Гектор Кумбарский обратился к магии. Такой парадокс и выверт сознания: за блеском и светом жизни – к темному колдовству. Но чтобы продлить свой ослепительно яркий полет, он готов был на все.

Нельзя сказать, что эта сторона жизни прежде была ему чужда и не знакома, и он обратился к ней под действием внезапного озарения. Нет, с колдовством они в группе и прежде заигрывали, но тогда все было действительно игрой, было несерьезно – всего лишь атрибутика. Все эти пентакли, козьи морды, цепи, шипы и ужасный грим. И богохульство в текстах – ничего личного, только бизнес. Но тут он понял, что стоит на краю, что дальше только падение, и, чтоб удержаться на гребне, решил сыграть по-настоящему, на все.

В группе работал звукорежиссером Антон Дурилло, совершенно помешанный на музыке человек, которому ни до чего, что к ней не относится, тем более, до магии, не было никакого дела. Но когда Гектор начал поиски колдуна, который реально в теме и в силе, а не шарлатан, и выяснилось, что найти такого большая проблема, именно Антон Дурилло вызвался ему помочь.

– Сосед по коммуналке у меня маг, – сказал он Гектору. – Магистр белой магии. Борька Добинго-Бонго.

– Что за фамилия такая чудная? – удивился Кумбарский.

– Это у него, похоже, псевдоним.

– Из потомственных? – допытывался Гектор. – Маг он со стажем?

– Фиг его знает. Раньше он вообще-то официантом работал в вагоне-ресторане, во Владик мотался. А однажды вернулся из рейса и говорит: все, я теперь маг. Наитие, говорит, снизошло. Правда, он последнее время не практикует, сил, типа, набирается. Но если хочешь, я тебя с ним сведу. Мне он по-соседски не откажет. Тем более, за хорошие деньги.

– Что, жадный до денег?

– Да нет, не особо. Но жить-то как-то надо.

– Что же он себе денег не наколдует? – Гектор хитро прищурился.

– Так он же белый маг, а это все равно, что святой. Что Бог подаст – то и съест.

– А Бог ему, что же не подает? Не заслужил?

– Говорит, не заработал еще. В любом случае, не знаю, как пользы, а вреда от него точно не будет. Ну, что, рискнешь?

Гектор рискнул. Тем более, подумал, что это его первый опыт общения с колдуном, так что белый вполне себе подойдет. А там, глядишь, и посерьезней специалист отыщется.

Колдуна Бориса против уговора дома не оказалось, и они сидели и ждали его на кухне. А пока ждали, чтоб не скучно было, да и так, чтобы решимость не иссякла, пили виски, бутылку которого прихватил с собой Гектор. Горячительное запивали чаем с черносмородиновым вареньем из пузатых фарфоровых чашек с ярким цветочным узором, получалось душевно. И напряжение нервическое отпустило, и беседа текла неторопливо. На кухне можно было курить, Гектор взгромоздил ноги на угол стола и, откинувшись на спинку стула, пускал дым в потолок. Говорили о пустяках, тему Борьки и его отсутствия старательно обходили. А когда показалось, что колдуна, то есть, белого мага сегодня уже не будет, и Гектор со словами «ну, ладно, пойду я, пожалуй!», опустил ноги на пол, тот и заявился. Добинго-Бонго, натуральный.

Это был крепыш среднего роста, лет сорока с хвостиком, рассуждая о величине которого можно было сильно ошибаться. Круглое лицо, гладкие русые волосы, и глаза, пристальные, жгучие и тоже круглые, как два жареных каштана. Был он одет в какую-то хламиду неопределенного цвета вроде тяжелого брезентового плаща с крупными блестящими пуговицами. Огнестойкий, подумал Гектор и сразу почувствовал к Борису уважение.

– Что, дождались? – спросил Добинго-Бонго. – Хорошо. Пошли ко мне.

– Я, пожалуй, воздержусь, – икнув, сказал Антон. – Ик!

– Пошли, пошли, – настоял Гектор. – Если что, свидетелем будешь. И, схватив его за плечо, потащил за собой.

– Свидетелем чего? Чего свидетелем-то? – лепетал, волочась за звездой, звукорежиссер.

– Всего! – отрезал Кумбарский. – Поддержишь меня. Ну, не трусь!

Они прошли следом за белым магом в его комнату. Борис уже скинул свою хламиду, под которой на нем оказалось немного грязноватое, но все же белое одеяние, вроде рясы, поверх которой все его тело опутывали тяжелые вериги. Цепями он был опоясан, цепи перекрещивали его плечи, были намотаны на шею, свисали с нее на грудь. Причем, цепи были совершенно новыми, чистыми, никелированными, и блестели под электрической лампочкой точно праздничная гирлянда. То есть, при первом же взгляде никаких сомнений не оставалось, что маг перед вами именно белый.

Дверь комнаты закрылась, и дальше все пошло не так, как много позже Гектор вкратце описал Тамаре. Совсем не так.

– Ну, что, приступим? – спросил маг.

– К чему приступим? – удивился Гектор. – Я же вам еще ничего не сказал.

– Не нужно ничего говорить, я и сам все знаю, – возразил Добинго-Бонго. – Я же маг. У меня таких, как вы, знаете, сколько было? Ого! И всем примерно одно нужно.

– И все-таки...

– Обычные люди хотят здоровья, достатка. Звезды, вроде вас, желают того же, но много. Плюс бесконечной славы. Я что-то упустил? Скажите, что?

– Да, пожалуй, все верно. Только другими словами. – Гектор чувствовал, что колдун прочно захватил инициативу и вел разговор к тому, что ему было нужно. А Кумбарский не любил, когда им управляли, тем более, когда пытались подчинить. Но тут он противиться не стал, подумал – пусть делает, что хочет, чтобы, если что, не мог сказать, будто ему помешали. А мы после уже посмеемся. Гектор все еще ни во что такое не верил. Да, решил обратиться – а вдруг? – но его здоровый скепсис все время был при нем.

– Дело не в словах, дело в принципе, – отрезал Борис, белый маг. – А принцип у нас один – максимальный результат. Мне когда Антон передал о вашем желании поработать со мной, я, уж простите, собрал о вас кое-какие сведения. И понял: к вам нужен подход особый.

– Почему?

– Потому что вы Гек, а никак не Чук. Шучу, но все же. Вы человек особый, потому и работать с вами нужно соответственно. Поняв это, я сразу отправился к одному моему другу и коллеге за совершенно уникальным гримуаром, по которому и будем проводить обряд для вас. Надо сказать, что коллега никому книгу не доверяет, даже мне. Но когда узнал, для кого это нужно, отдал беспрекословно.

– Так, может, мне лучше к этому вашему другу обратиться. А то, я так понял, вы этого ритуала прежде не проводили и не знаете?

– Ну, как же не знаю! Все я знаю. Просто ритуал вещь такая, нужно всегда по описанию следить, чтобы ни одной сказанной буквы не перепутать. Ритуал все с книгой в руках проводят, это просто правило такое. Ну, что, начнем?

– Да, не будем тянуть кота за хвост, – согласился, не подумав еще раз, Гектор. – Только ведь, вам надо как-то подготовиться, настроиться там, я правильно понимаю?

– Чтобы творить добро, особой подготовки не нужно, – сказал маг. – Нужна готовность. И мотивировка. Тогда просто берешь, и творишь его. Я к добру всегда готов, как пионер. Вы, я вижу, тоже готовы, тогда, начнем?

– Начинайте! – кивнул Кумбарский и, не то, давая старт, не то, отсекая прошлое, махнул рукой.

– Отлично! – Борис Добинго-Бонго хлопнул в ладоши и радостно, в предвкушении, потер руки. И повторил: – Отлично!

Потом он определил каждому свидетелю и участнику ритуала его место. Дурилло он оставил у двери и наказал никуда не перемещаться. Зря беспокоился, у Антона если и было желание куда-то переместиться, так это вовсе смотаться из комнаты. Но ему наказали стоять здесь, и он остался.

А вот Гектора Борис подвел к большому старому зеркалу, висевшему на стене, и поставил так, чтобы он отражался в нем во весь рост.

– Будем на вашего двойника беду и скверну переводить, – сказал он.

– А он того, не обидится? – спросил Гектор. Ему было жаль двойника, как-никак, почти родня.

– Да что ему станется! – успокоил его Борис. – Это же отражение. Он всего лишь заберет ваш негатив, а ему все равно, какой энергией питаться. Главное, стекла не касайтесь, ни при каких обстоятельствах.

– Не очень-то и хотелось, – заверил его Кумбарский. Он гордо вздернул голову, и тут заметил, что на серванте у противоположной стены, на большом серебряном блюде спит, не обращая ни на кого внимания, большой черный кот. Странно, отметил несоответствие музыкант, у белого мага черный кот... Что-то здесь не вяжется... Хм...

Но белый маг на сомнения Кумбарского внимания не обращал, а если и замечал их, то сразу преодолевал и подавлял напором и бурной деятельностью.

Итак, он сдернул с центра комнаты зеленый квадратный коврик, и под ним на полу открылся нанесенный бронзовой краской узор – заключенный в двойной круг пентакль. При виде него, у Гектора похолодела спина, и он поежился. А не дать ли деру? – подумал он запоздало. И надо было бы, но лучшее время для ретирования он, судя по всему, уже упустил. Оставалось следить за происходящим и внутренне посмеиваться. Над собой и вообще.

Добинго-Бонго расставил по лучам звезды и по внешнему кругу свечи в плошках и поджег их. Свечи были повсюду в комнате, также и на полочке перед зеркалом – их он тоже, как сам прокомментировал, активировал. Комната наполнилась трепещущими язычками пламени – мистическая картина. Единственное окно было закрыто плотной тяжелой портьерой, не пропускавшей снаружи ни лучика света. И когда Борис подал Антону, стоявшему у двери, знак выключить свет, и тот щелкнул выключателем, и люстра под потолком погасла, вот тогда обстановка в помещении сделалась воистину колдовской.

Из всех углов полезли тени, а из зеркала, как из раскрытой двери в другой мир, потянуло ледяным холодом. Борис со своими цепями сделался похож на призрак висельника. Огромные запавшие глаза и густые тени на бледном лице. Подняв руки и растопырив пальцы, он таращился в темный угол. Что-то ему там виделось, что-то нежелательное. Потому он взял в серванте пучок какой-то сухой травы и поджег ее от свечи. Трава пустила дым, вспыхнула и, потрескивая, принялась гореть неспешным пламенем. С ней маг обошел комнату против часовой стрелки и, поднося руку ко рту и делая страшное лицо, дунул сквозь пламя в каждый темный угол. Должно быть, таким образом, он загонял обратно во тьму высунувшихся из нее теней и сущностей. Закончив обход, он бросил остатки факела на железный поднос на столе, и трава там еще какое-то время догорала, перерабатываясь в пепел и дымя.

Оттуда же, со стола, маг взял колдовскую книгу, которой давеча похвалялся, и раскрыл ее на подготовленной закладке. Держа книгу перед собой двумя руками, как хористки держат ноты, он перешел к серванту и прислонился к нему спиной, так что между ним и стоявшим напротив у зеркала Кумбарским оказался обозначенный на полу свечами пентакль. Сосредоточившись, Добинго-Бонго принялся читать заклинание.

Кумбарский не понимал ни слова из той галиматьи, что наполнила пространство звоном, тем более что маг начитывал быстро и невнятно, как школьный рэпер. Получался чистый энергетический посыл. Голос Бориса звучал, как ночной бубнеж огня в буржуйке, усыплял и завораживал. Чтобы понять, что и как происходит, Гектор прислушивался к своим ощущениям, но они ничего необычного ему не подсказывали. Только звезда на полу стала вроде слегка светиться, постепенно раскаляясь. Но он не был уверен, скорей всего, то ему показалось. Время тянулось, затекла спина от напряжения и продолжительного стояния. Заклинание было длинным, маг читал долго, он дважды перевернул страницу. И вот когда он перевернул ее в третий раз, кот на серванте за его спиной открыл желтый, как ошпаренный лимон, глаз.

Кот повернул голову, и лимонов стало два. Он зевнул, едва не вывернув пасть наизнанку, потом встал и выгнул спину. А затем, подойдя к краю серванта, вознамерился, как не раз это, должно быть, проделывал, перепрыгнуть хозяину на спину. Ну-ну, оживился Гектор. Так как мероприятие несколько затянулось, он подумал, что небольшое развлечение совсем не будет лишним. Давай, котяра, мысленно поощрил он животное, прыгай!

И кот сделал это, прыгнул. Но что-то пошло не так.

То ли кот промахнулся со сна, то ли мастер Добинго-Бонго, испугавшись, отшатнулся, но в итоге прыжок получился неудачным. Чтоб не упасть, кот растопырился и, угодив лапой за шиворот рясы, вцепился когтями в незащищенную шею хозяина.

Этой сценой Гектор наслаждался, и был полностью вознагражден ей за долготерпение. Так, во всяком случае, ему думалось до того мгновения, как все взорвалось.

Лицо Бориса исказила гримаса боли, он заорал, запрокинувшись, молниеносно схватил кота за шкирки и сбросил его с себя. Тут уж у кота выбора не было, пришлось лететь туда, куда направил его рок событий.

А направил он его прямо в центр звезды на полу. Надо сказать, что, отвлекшись на кота, Гектор совсем выпустил из виду пентакль, а с ним произошли удивительные метаморфозы. Он теперь выглядел, как раскаленный до белого каления металл. И, очевидно, таким и был, потому что кот, опустившись на него всеми четырьмя лапами, неистово заорал и подпрыгнул под потолок, опустился вновь и бросился наутек, сбив, как кеглю, одну из свечей. Свеча была длинная, и при падении она замкнула собой один из лучей звезды, внутренний круг, и круг внешний, и при этом еще высунулась за него.

Свеча тут же вспыхнула абсолютно вся и расплавилась, превратившись в длинную лужицу воска. И тогда по этому жидкому мосту жар, накопившийся внутри звезды, вырвался наружу и толстым лучом ударил по Гектору. Каким-то чудом тот успел увернуться, оттолкнувшись от огненного потока обеими руками.

Луч ударил в зеркало, высветив и напитав жаром все видимое зазеркалье, а потом, отразившись каким-то невероятным образом, под несоответствующим углом, бросился на Антона Дурилло, застывшего в изумлении у двери пограничным столбом.

Тут уж полыхнуло, так полыхнуло, загрохотало, комната наполнилась едким дымом. Гектор едва успел заметить, как Добинго-Бонго захлопнул и отбросил книгу, а потом, в резко наступившей темноте, стал выкрикивать в повелительном наклонении какое-то короткое слово, повторяя его снова и снова.

Поскольку ноги его больше не держали, Кумбарский сполз по стене и сел на пол, и следующий отрезок времени выпал из его сознания. А, может, ничего и не было. Но когда он вновь осознал себя и свое место на земле, свет в комнате был включен, штора отдернута и окно раскрыто. Дым уже выветрился, и лицо его овевал залетевший со двора ветер. Повсюду вокруг, белея тушками, как дохлая рыба на берегу отхлынувшей реки, валялись потухшие свечи. Дверь оставалась закрытой, но ни Антона, ни кота, виновника всех бед и провокатора, нигде не наблюдалось.

Гектор с трудом поднялся на ноги. Его качало из стороны в сторону. Потом он увидел свои руки, черные, точно обугленные, и чуть снова не упал.

– Что это? – протягивая руки Борису, спросил он его.

– Н-не знаю, – ответил тот заикаясь. – Что-то пошло не так. Все пошло не так. Чертов кот.

– И что теперь? Сделай что-нибудь! Ты же маг! Пусть что-то пойдет уже так!

– Я н-не могу, н-не знаю.

– А где Антон?

Борис пожал плечами.

– Н-не знаю. Там, где-то.

– Где, там?

– Там. Сила его забрала. Проклятый кот.

– Дальше-то что? Как ты думаешь вот это все устранять? Приводить меня в норму? – продолжал ввиду еще не прошедшего шока достаточно апатично допытываться Гектор. Сил на злость у него не оставалось. Срочно нужна была передышка.

– Н-не знаю, – твердил свое Добинго-Бонго. – Надо сообразить. П-подумать.

– Ладно, думай. Даю тебе сутки, до завтра. А завтра, если ничего не придумаешь, мои ребята сдерут с тебя кожу. Я не шучу. Мне же понадобится кожа на пересадку, правда? Вот, твоя пойдет. Или на барабан натяну! И не вздумай пропасть, понял! Потому что тогда одной кожей не отделаешься. Про Антона сам объясняй, где он делся, ясно? Ты набузил, ты все и улаживай. А вот это я заберу с собой. – Он поднял валявшуюся на полу колдовскую книгу. – Гримуар твой чертов.

– Нет-нет-нет! Ее никак нельзя! – запротестовал Борис, но Гектор его не слушал. – За нее мне не рассчитаться!

– Да, я сказал! Это я забираю. В качестве страховки, чтоб не сбежал.

Однако Борис таки сбежал, пропал, будто его корова языком из яви слизала, и больше его Гектор никогда не видел. Болезнь его быстро прогрессировала, и в скором времени, бросив все, ему пришлось ретироваться в город В*, город его детства. Где и залег, по собственному выражению, зализывать раны.

Хотя, тут лижи, не лижи – все бесполезно. Требовалось что-то более сильнодействующее.

Кумбарскому удалось каким-то образом выкупить у города в личную собственность старое монастырское подворье в центре города. Там долгие годы располагалась автобаза, но предприятие перевели в промзону на окраине, а на освободившемся месте хотели устроить музей, или отдать его церкви... В общем, никак не могли решить, что лучше. А пока решали, появился Кумбарский и обратил все в свою пользу.

От того подворья за время промышленной его эксплуатации, на самом деле, мало что осталось, лишь остов большого дома и полу разрушенные мощные стены вокруг него. Эти стены и этот район в городе В* были известны, как Муры. Вот в этих-то Мурах Кумбарский и устроил свою резиденцию. Дом восстановил, обустроил, приспособил для жизни, а стены надстроил, где они посыпались, отремонтировал, воздвигнул мощные, как в старину, ворота, и замкнулся за ними от внешнего мира. Только камеры видеонаблюдения посверкивали стеклами объективов вовне.

В подвалах резиденции и под монастырскими стенами при строительных работах были обнаружены глубокие и обширные подземелья, соединявшиеся с разветвленной системой подземных ходов. Про ходы те ходили слухи в городе всегда, правда, мало кто их видел – и вот, они открылись Кумбарскому. Надо сказать, что он с интересом взялся их исследовать. И не боялся ничего и никого – кроме духа монаха Шимона, которого видели в тех подземельях пару раз. Чего-чего, а встреч с призраками он старался избегать.

Однако болезнь его прогрессировала, если можно то, что с ним приключилось, назвать болезнью. Поскольку все способы лечение были им испробованы, и ни один не принес даже облегчения, он решил, что клин следует выбивать клином, и принялся изучать магию. Точней, колдовство.

А лучшего места для занятий магией, чем подземелья под его новым домом, было не найти. Чем Гектор и занялся, мало-помалу принялся осваивать отобранную у Добинго-Бонго колдовскую книгу, злосчастный его гримуар. Его занятиям совсем не мешал располагавшийся буквально по соседству, за забором, огромный старинный собор, в котором регулярно правили службу.

Никто в городе не подозревал, чем занята их главная рок-звезда.

Жил Кумбарский весьма уединенно, практически затворником, только он и немногочисленная, но надежная охрана. Изредка он выбирался в свет на своем большом черном лимузине, или на какие-то общественные мероприятия, вроде того же конкурса самодеятельной песни, или отправлялся на короткие прогулки по городу. Еще он сочинял музыку и писал песни – для заработка. Но все остальное время бывший рок-музыкант занимался магией – по нужде, все больше и больше втягиваясь в это увлекательное занятие.

Так было до тех пор, пока Гектор не прознал про чудесный дар Тамары. Вот, кто должен мне помочь, сразу решил он.

Глава 11. Ослепительный серый

Все то время, что Тамара готовилась к новой встрече с Гектором, ей звонил черный колокольчик. Куда бы она ни пошла, что бы ни делала, где бы ни пыталась уединиться или укрыться, она повсюду слышала этот звон. Звон черного колокольчика.

Что, вообще, за колокольчик такой, почему он черный? Откуда появился в ее голове? Сказать кому, и не поймет, и не поверит. Но вот так ощущала она свое тогдашнее состояние. Когда тебе предстоит делать то, что делать и не хочется, и не следует, но отказаться ты никак не можешь, потому что все предопределено.

Отвратительное, страшное чувство неизбежности. Вот так в ее сознании оно проявлялось – звоном черного колокольчика. Он и знак, и предвестник, и неумолимый счетчик оставшихся часов и минут жизни. Сам черный, как пятно мрака, и звук у него такой же – волны тревоги, опасности, беды.

Ей казалось, что она попала в западню, что ее затянуло во вращающийся барабан, в неумолимую машину судьбы, из которой уже не выбраться. Да что там казалось – так и было, она это чувствовала по тому, как ее трясло и ломало. Однако куда ужасней были безысходные мысли, нашептывавшие, что с проблемой она осталась один на один, и что самой ей с ней никогда не совладать. При этом она вполне понимала, что в этом деле помощи ждать ни от кого не приходится. Это было ее испытание, и ей самой предстояло его пройти.

Но ведь даже и совета спросить не у кого! – восклицала она.

А совет ей был нужен, даже бесполезный, чтобы хотя бы услышать и ощутить чье-то участие. Ведь это очень сложно и страшно, когда вот так вот, один на один непонятно с кем.

Разве что у доктора Апокоясова-Ширшова, Станислава Павловича, повыпытывать? Он хоть и неуравновешенный частенько, и циник, и похабник, но мысли в его голове мелькают здравые.

Только как, о чем его спросить? Ведь засмеет. Или орать начнет, идиоткой обзываться станет.

И все-таки, она попыталась. Ну и пусть! – решила она. Он хоть и ругается, да все равно как-то не обидно. Даже придумала, как вопрос сформулировать. Ну а разговор, как это часто бывало, затеял Станислав Павлович сам.

После утреннего обхода, когда все, кому положено, и Тамара в том числе, сопровождали зав отделением при осмотре им больных и даче указаний на лечение, Тамара вернулась в процедурную и готовилась к приему пациентов, когда к ней неожиданно заглянул доктор Апокоясов-Ширшов.

– Голованова, ну что с тобой опять? – начал он с порога. – Во что ты снова вляпалась?

– Вы о чем, Станислав Павлович? – Тамара посмотрела на доктора удивленно.

– Все о том же! – настаивал Апокоясов-Ширшов. – Я же вижу, что у тебя с лицом! Когда оно у тебя такое, верный признак, что ты занялась чем-то ненужным. Какую-то гадость в руки взяла, или, как ребенок малый, в рот потянула. Ну, что ты еще придумала? Снова в какую-то историю влезла? Или, решилась, наконец, своему мифическому принцу изменить? Так почему я ничего не знаю? Я все же первый на очереди. А?

– Оставьте ваши шуточки, Станислав Павлович! – слова доктора уже не обижали и не задевали Тамару, она только устало вздохнула, откликаясь на них. Это все была шелуха, за которой она научилась различать нормальное человеческое участие – то, что ей и было нужно услышать. – Никому я не изменяла, и не собираюсь. Все у меня хорошо. Но вот... Кое о чем я хотела бы вас спросить.

– Спрашивай, Голованова, спрашивай! Добивай вопросами, тем более что я сам напросился.

Тамара помолчала, подбирая слова.

– Скажите, Станислав Павлович, как вы относитесь к колдовству? – вздохнув, спросила она.

– Вот, я так и знал! – зарокотал доктор, впрочем, несколько приглушив голос, чтобы звуковая волна не выплеснулась за пределы комнаты. – Что еще за колдовство? Ну-ка, рассказывай.

– Ничего такого, но... У одного моего знакомого проблема. – И она, несколько преуменьшая масштаб неприятности, описала состояние Кумбарского. – Я никогда ничего такого не видела, и о подобном не слышала, – сказала Тамара, завершая рассказ. – Вот и решила более опытного товарища спросить, может, вы что-то подскажете?

Апокоясов-Ширшов хмыкнул и, придав лицу выражение вдумчивой неопределенности, покачал головой.

– И у более умного товарища, что важней, – заявил он самодовольно.

– Ну, это такое... Довольно спорное утверждение. Но с начальством я спорить, точно не буду.

– И это правильно. А кто он, этот твой знакомый? – стал допытываться доктор. – Я его знаю?

Тамара сделала категоричный жест рукой.

– Нет-нет, имени я назвать не могу! – решительно сказала она.

– Хорошо... Но... А к нормальным врачам он обращался? Пробовал? В смысле, к дерматологам, это их епархия, они такими вещами занимаются.

– Да, конечно, обращался. Но никто из них ничего подобного тоже не видел. Все только плечами пожимают и умные лица делают. Нет, само-собой, лечение ему назначали, какие-то лекарства, какие-то мази прописывали, однако облегчения не наступило.

– И он, от безысходности, к тебе, Голованова, обратился? Эх, Голованова! Как же много ты о себе понимаешь!

– Да погодите вы, Станислав Павлович! Дело ведь не во мне, а в том, чтобы человеку помочь. Как ему помочь, вот вопрос в чем. Я просто подумала... Раньше, когда я еще совсем девчонкой была, много о таких вещах говорили, как сглаз, порча. Такое все, страшное. Бабушка мне, помню, рассказывала, предупреждала, куда не ходить, с кем не общаться. Сейчас, конечно, смешно о таком говорить, в наш просвещенный век, и так далее, но, может быть, мы зря смеемся? Может, что-то такое все-таки существует? А? Как вы думаете? И, если существует, каким способом с этим справиться можно?

Доктор задумался. Вдруг показалось ему, что с халатом его не все в порядке, он стал его одергивать, поправлять, отряхивать, досадливо покрякивая при этом. Пока он увлекся этими манипуляциями, Тамара выдала ему еще порцию вопросов:

– Я хочу узнать, можно ли справиться с последствиями колдовства, не прибегая к другому колдовству? И есть ли от колдовства лекарство? Желательно, универсальное? Что-то, сильней него?

На этих словах доктор передернул плечами, будто за шиворот ему забралась лягушка, и, сложив руки на груди, искоса, поверх очков, посмотрел Тамаре в лицо полным скепсиса взглядом.

– То есть, тебе нужна панацея? Хм, детка, она всем нужна! Только вот найти ее до сих пор никто не сподобился. – Задрав голову, он поскреб ногтями подбородок. – Вот что я тебе, девушка, скажу: никакого лекарства от колдовства нет. Потому что никакого колдовства, само собой, нет, – сообщил он ей. – Но вместе с тем встречаются вещи, которые невозможно объяснить. Это, собственно, никто не отрицает. Есть такое, да...

Он поковырял пальцем в ухе.

– Хотя, с другой стороны... Вот, сейчас говорят, что информация является полноправным строительным блоком вселенной, который имеет вполне определенные физические параметры... Масса там, плотность, протяженность... Не знаю, что еще. Понимаешь, о чем я? – Тамара кивнула – Понимаешь. Так вот, с этой точки зрения разумного предположить, что и колдовство есть точно такой же реальный и полноправный блок. Мы о нем уже что-то слышали, в сказках вот читали, но в жизни пока еще не открыли. Но, может быть, к тому все идет.

Что с этим делать? Не знаю. Судить не берусь, не специалист в этой области. Пусть твой знакомый найдет бабку, старую-престарую, которая на таких вещах знается, и пусть она над ним пошепчет. Может, и поможет, кто знает? В жизни ничего исключать нельзя. Но что исключить нужно, и можно, так это твое в этом деле участие, Голованова. Я тебя прошу, не лезь туда, Голованова! И уж во всяком случае, ни до чего не прикасайся руками! Это дело темное, и нечистое – не лезь, я тебя прошу! Потому что очень не хочется, чтоб ты нас безвременно покинула. Мы же с тобой еще даже не пообжимались как следует!

– Да ничего мне не будет! – легкомысленно воскликнула Тамара.

– Да? А помнишь, как возле палаты Перегожина ты в обморок грохнулась? Помнишь? Напомнить?

– Вспомнили тоже! То совсем другое было!

– А здесь – то самое! Слушай, Голованова, ты меня пугаешь! Я за тебя боюсь! Знаешь, что? Беги отсюда, Голованова, куда угодно! Хочешь, я тебе отпуск дам? Дополнительный, по семейным обстоятельствам? Загранпаспорт у тебя есть? Вот, с ним прямо туда, за бугор и дуй. В Таиланд какой-нибудь, или на Бали. Куда еще ездят? Надо, я тебе и денег ссужу. Билет на самолет куплю, хочешь? Только улетай!

– Да что вы, Станислав Павлович, прямо панику какую-то развели. Не нужно мне ничего такого! И опасности нет никакой, правда. Или избавиться от меня решили? Так я не согласна! Или это шутка?

– Пожелание, причем искреннее.

– Некуда мне бежать, Станислав Павлович. Да и не могу я: от себя все равно не убежишь.

– Я смотрю, ты сама шутки шутишь. Ну, как хочешь, Голованова, мое дело предложить. Но пообещай мне хотя бы одно, что будешь соблюдать дистанцию с этим твоим пигментированным знакомым. А лучше, что вовсе всякие встречи с ним прекратишь. Ну, не твой это уровень, пойми, Голованова! Будь скромней, и люди к тебе сами потянутся. Я вот уже тянусь. Обещаешь?

– Обещаю! – вздохнув, согласилась Тамара.

Конечно, она солгала. Солгала – потому, не привыкшая ко лжи, и вздохнула.

Возможности отказаться от лечения Кумбарского у нее не было. Изначально не было. И хоть она еще не старая-престарая бабка, пошептать ей над ним придется самой, и не только пошептать. А больше, похоже, и некому. Это ее миссия. Она чувствовала, что попытка уклониться с ее стороны станет, куда большим злом, чем теперешний невинный обман. На чем эта ее уверенность зиждилась, она объяснить не могла. Все шло, как шло, и вдруг оказалось, что без ее участия ничто прекратиться не может. Вал событий случился, лавина сошла, понеслась и теперь ее не остановить. И невозможно понять, что эту лавину спровоцировало. Или кто. Но уже ясно, что именно ей выпало катастрофический сценарий прекратить. Или все станет еще хуже.

И еще одно. Возникло вдруг ощущение, что и ее целительство, и появление на горизонте Перегожина, и, тем более, Кумбарского – все это звенья одной цепи, и все связано с Сергеем, с ее Сереженькой. Что и как связано – она не еще не понимала. Но мысль такая, однажды возникнув, уже не отпускала, и отделаться от нее она не могла. Тем более что и сама не хотела. Именно потому, что всему искала объяснений. И потому, что страстно желала и готова была пойти на все, принести любые жертвы, чтобы вернуть своего любимого человека. Вот почему ей так радостно думалось, что ее участие в событиях не случайно и предопределено заранее. Просто судьба предлагала ей шанс, отказаться от которого она не имела права. Чего бы ей это не стоило. По сути, для нее это был выбор без выбора.

Но и Апокоясов-Ширшов тоже хорош. Зачем он ее за язык тянет? Каких-то обещаний требует... Хотя и сам прекрасно знает, что все это пустое. Обещай, не обещай – когда решение принято, обратного хода уже нет.

А решение принято.

В общем, ничем разговор со Станиславом Павловичем ей не помог, ничего толкового он ей не подсказал. Кроме напоминания, что надо быть осторожной, только про это она и сама всегда знала. Ну и ладно. Зато поговорила с живым человеком, и снова почувствовала, что ноги все еще касаются земли, что земля из-под них не выскользнула.

Однако ее понимание проблемы осталось на прежнем уровне. Что-то необъяснимое существует, понятно, но что оно собой представляет? И как с этим справляться? Ей-то что делать?

Допустим, все так и есть, размышляла она, допустим. Кумбарский перешел черту, которую переходить не следовало, чем открыл ход в некое другое измерение жизни. И тогда оттуда сюда потекло что-то враждебное, злое, черное, несовместимое с обычной человеческой природой. Кумбарский пострадал, конечно, но он сам виноват, все из-за его неосмотрительности. Однако могут ведь пострадать и другие, чья вина лишь в том, что в неподходящий момент они окажутся с ним рядом.

Значит, что?

Значит, лазейку для зла нужно перекрыть. А, собственно, лазейкой той служит сам Гектор Кумбарский. Похоже, он через себя пропускает что-то злое в наш мир. Неосознанно.

Только, неосознанно ли?

Или я тут снова всего накрутила, нафантазировала?

Может, что и нафантазировала, но не так уж и много. Достаточно посмотреть на Кумбарского внимательно, чтобы понять: все так и есть. Что-то с этим господином не чисто.

Лучше всего было бы его, героя нашего, изолировать, все искала варианты действия Тамара. Устроить ему карантин. Длительный и строгий. Но это вряд ли возможно. К тому же, дивный его дерматит, похоже, не заразный. Будь иначе, было бы известно про другие случаи. И плачь бы уже стоял по всей земле! Но пока тихо, значит, инфекция не передается, не расползается.

Слепой зверь, представший ей в виде расплывчатого черного пятна, сгустка тьмы, сидит во мраке, носа оттуда не кажет и, хочется думать, пока не имеет такого намерения.

Однако все до поры до времени, никто не знает, как эта зараза поведет себя дальше. Как зверь поведет себя в будущем, какие у него планы. И даже если плана никакого у него нет, у него есть инстинкты, которые не сулят нам ничего хорошего. Пока он всего лишь грозит нам оттуда, из мрака. Ишь, как порыкивает! Но вот вопрос: а если его установки поменяются, и он-таки вознамерится пролезть сюда, к нам, и таки полезет, что тогда? Как с ним бороться? Как его остановить? Во-от.

Она вдруг осознала, что с самого начала, едва лишь увидала черноту покровов Кумбарского, поняла, что дело не только в нем. Далеко не в нем одном.

Кумбарский – пролог будущей общей беды, она почувствовала это, оттого-то так тяжело быть ей рядом с ним.

Завершая размышления, Тамара пришла к выводу, что есть лишь один способ со зверем справиться. Превентивно. Надо не пустить его сюда. А для этого ей придется перекрыть тот единственный ход, который имеется оттуда сюда, из темноты на свет, – заделать его навсегда.

И, похоже, она придумала, как это сделать.

Гектор позвонил ей вечером в пятницу, накануне приема.

– Как вы? – спросила она.

– Стало хуже, – сообщил он.

– Приходите завтра, как договаривались.

– Хорошо.

– Только...

– Что?

– Тот бальзам, что вам прописали. Он у вас еще есть?

– Да, конечно. Целое ведро.

– Приносите ведро.

– Так ведь он не работает. Практически не работает. Только зуд немного снимает. Зачем вам?

– Вы приносите, а там посмотрим.

– Как скажете.

Когда на следующий день Кумбарский предстал пред ней в ее кабинете, она сразу увидела, как он осунулся за прошедшую неделю. Да, подумала она, болезнь действительно прогрессирует. Зверь не думает отступать, пожирает своего хозяина. В смысле, носителя. И, покончив с ним, он же не уйдет назад, не исчезнет.

Кумбарский протянул ей цилиндрический контейнер из оранжевой пластмассы, довольно большой, наверное, полулитровый.

– Вот, Тамара Эдуардовна, то, что вы велели принести.

– Да-да, давайте.

Приняв банку, Тамара отошла к окну и, не без труда открутив крышку, заглянула внутрь нее. Емкость до краев была заполнена золотистым веществом плотной консистенции и обычного, в общем, вида. Примерно так же выглядят множество других кремов и мазей. Запахом бальзам обладал довольно характерным, пряным и приятным. Она почувствовала присутствие в нем эвкалипта, алоэ, кедрового масла, экстракта ромашки... Это то, что витало на поверхности. Но судить обо всех компонентах она, конечно, не могла.

– Хорошо, – сказала она, поворачиваясь к Гектору. – Будем надеяться, что делал состав действительно толковый специалист.

– Лучший, Тамара Эдуардовна, лучший!

– И, если понадобится, вы сможете заказать у него еще?

– Думаю, да, с этим проблем не будет.

– Что ж, тогда давайте приступать. Пожалуйста, разоблачайтесь. Только не забудьте наш прошлый разговор!

Гектор изобразил на лице что-то среднее между улыбкой и ухмылкой, и скрылся за ширмой. Тамару, в который уже раз, удивила смесь противоположных начал в этом человеке. Вот сейчас, в этой его улыбке, она определила и проявление самодовольства, какого-то высокомерия даже, и, в то же время, смирения, полного подчинения обстоятельствам. Нет, конечно, многие люди противоречивы, она и сама тоже не подарок в этом плане, но не до такой же степени! Хотя, много ли она знает, многое ли познала, чтобы судить обо всем? Возможно, жизнь еще не раз удивит ее способностью сочетать несочетаемое, и в гораздо большей степени.

Она мельком взглянула на снег за окном, с тоской и усталостью подумала, что до весны еще далеко и вздохнула неожиданно тяжело – накрыло ее внезапное предчувствие, что следующей весны ей не видать. Но тут Гектор Александрович, блестя точно покрытым китайским лаком телом, появился из-за ширмы, и грустить стало некогда. В этот раз соблюсти приличия Кумбарскому помогали красные трикотажные трусы-боксеры в обтяжку. По широкому поясу-резинке шла какая-то надпись латиницей, Тамара не стала ее читать. А, между тем, Кумбарский явно призывал ее сделать это. Он даже позу принял соответствующую, как артист цирка на арене, напрашиваясь на комплимент. Но целительница этот его посыл проигнорировала – голова ее была занята совсем другими мыслями.

– Хорошо, – сказала она, имея в виду готовность Гектора к процедуре, – ложитесь на кушетку. Я специально заранее прогрела комнату, – она указала рукой на включенный калорифер в углу, – вам не должно быть холодно. Так что, спокойно ложитесь и расслабьтесь. Что? У вас есть другое предложение?

– Не предложение, а сообщение. У меня появились новые симптомы.

– Вот как? Какие?

– Болезненность кожи. И крайняя ее чувствительность. До того, что бывает невозможно прикоснуться.

– Что, все тело такое?

– Нет, не все. Тут другая странность. Болезненным сделался только вот этот участок, – он показал, какой, – ниже пояса, левая ягодица и левая же часть паха. Здесь же, на острие, вообще зуд какой-то появился... Моментами, невыносимый. Раньше никогда ничего такого не было.

– Не чешите, и старайтесь не трогать.

– Да как же не трогать! Мне ведь надо! Периодически.

– Гм, да. Вообще, странно. И никаких высыпаний на коже? В смысле, дополнительных?

– Нет, ничего, я же говорю. Да смотрите сами!

– Стоп, стоп! А вот этого я вас попрошу не делать! Не хочу я на это смотреть! Увольте!

– Жаль. Лучше бы посмотрели.

– Чем же это?

– Лучше один раз увидеть, недаром говорится...

– Не стоит. Я вам верю. Впрочем, а, действительно, вы, часом, не придумали эту дополнительную историю? Может, опять решили пошутить таким образом? В своей манере? Что ж вам, Гектор Александрович, неймется?

– Тамара Эдуардовна, мне не до шуток! Честно! У меня сил на жизнь совсем уже не осталось, какие еще шутки?

– Ладно. Тогда не будем терять времени. Ложитесь на кушетку и расслабьтесь. Можете даже заснуть, если удастся. И, пожалуйста, воздержитесь от разговоров. Мне требуется ваше молчание, и ваша неподвижность. Я должна настроиться и установить контакт.

Кумбарский молча кивнул, соглашаясь, и улегся на кушетку. Вообще-то, по его внешнему виду совсем не было заметно какого-то шутливого или игривого настроя, на этот счет Тамара быстро успокоилась. На топчане Гектор лег на спину и вытянулся во весь рост. Он слегка поелозил плечами, устраиваясь, перекатился с одного на другое, потом вытащил из-под головы собранные в хвост волосы и запустил их на правое плечо. Ноги слегка разведены, руки вытянуты вдоль тела и развернуты ладонями вверх – классическая поза шавасаны. Утвердившись комфортно, он закрыл глаза, вздохнул и затих.

А он и с йогой знаком, мельком отметила целительница. Потому что и сама не была чужда этой практике.

Тамара придвинула к лежанке стул и присела рядом с Гектором. С минуту она сидела, отрешенно глядя на стену перед собой, потом закрыла глаза и уже так, не видя, нащупала его руку и сжала ее. Сосредоточилась. Прислушалась.

Просидев в таком состоянии минут пять, она поняла, что ничего у нее не получается.

Видимо, она все еще оставалась слишком возбуждена, слишком взволнована. Внешне это никак не проявлялось, однако внутренне она оказалась переполнена нервической дрожью. Руки, стянутые резиной перчаток, немного гудели, будто подключенные к источнику напряжения, и не находили себе места. Ведь это не от Гектора передается? Она отпустила его руку, а свои потерла одну о другую, потом прижала их к животу, сцепив пальцы. Ну, что ты! – сказала она себе. Успокойся! Ты уже здесь, и отступать тебе поздно и некуда. Счастье впереди!

Но могло ведь быть и кое-что другое. Возможно, что ее противник, – зверь, как весьма условно она его именовала, – решил ей больше не показываться. Посмотрел на нее в прошлый раз, и решил, что с него довольно. Опасается? Гм. Неужели? Не бойся, я сама тебя боюсь! И это правда. Но тебе совсем не обязательно про то знать. Поэтому...

Она задержала дыхание на вдохе, чтобы усмирить стук сердца, и даже попросила его работать тише, не мешать ей. Сердце чуть-чуть подумало и подчинилось, перешло в режим неслышимости. Родное!

Медленно-медленно нервная вьюга утихомирилась, улеглась. Мечущиеся перед внутренним взором искры и блестки, вся эта мишура, суета и коловерть унялась и осела, как оседает муть в воде, и вперед выступила и все заполнила серая мгла. Та слепая пелена, которую Тамара определила как ближний занавес, отгораживавший и скрывавший от нее основное действо.

Уже близко, близко. Она чувствовала усиливающийся жар, и дрожь подспудной силы, и скрытую ее ярость.

Ощущения, которые она испытала во время прошлого своего контакта с непознанным нечто, возвращались, загорались вновь, одно за другим, как вспыхивают последовательно лампочки уличной иллюминации. Тамара постаралась оживить в себе каждый нюанс прошлого контакта, для чего снова неосознанно и с силой сжала руку Гектора. Через минуту встреча, в реальности которой она уже стала сомневаться, повторилась. Серая пелена растаяла, как пар на морозе, отлетела рваными клочьями на ветру, и за ней, на месте ее, ей открылось черное полотнище неправильной формы, усыпанное множеством огней. Если присмотреться, можно было заметить, что огни разбиты на отдельные потоки, которые все направлены к одной общей точке, одному центру притяжения, к некоему Великому аттрактору.

Тамара, разумеется, также ощутила на себе силу этого темного зова. Не в силах противиться, но все же имея и эту цель, она мысленно потянулась туда, к сосредоточию всего, к аттрактору. Едва она его коснулась, – достаточно было этого легкого касания – как огневые потоки раздались по сторонам, оставив ее перед темным пустым местом. Местом зверя.

Зверь, да, зверь. Так она окрестила присутствующую здесь злую силу. Но, конечно, ее реального облика она не видела. Что-то скрывалось за этим черным пятном неправильной формы, темным зеркалом в раме текучих огней. Если в действительности это окно, то оно затонировано изнутри до полной непроглядности. Что или кто за ним скрывается, можно было только предполагать. Однако фантазии ее для этого не хватало.

Но какие-то волны, какие-то недобрые эманации шли оттуда непрерывно. Тамара явственно чувствовала этот липкий смоляной жар. Значит, пустота эта кажущаяся, значит она – обман?

Кто стоит за этим обманом, кто скрывается там, во мраке и пустоте, пока не важно, решила она. Перво-наперво ей нужно соорудить преграду, да, следует возвести стену между тем местом и Гектором. И, если брать шире, между тем миром и этим – отсечь черноту от всего живого! У Тамары еще накануне возникла одна идея на этот счет, которую она хотела проверить на практике. Собственно, ничего другого она не придумала. Бальзам!

Вот для чего она велела Гектору принести его бальзам.

Тамара почувствовала себя колдуньей. Нет, ведьмой! Настоящей ведьмой с Урушалимки. Что ж, подтолкнула она себя, пора колдовать. Что в таких случаях говорится? Ведь говорится что-то?

Ничего не вспомнив и не придумав, она начала действовать. Колдовство, кто не знает, может вполне заключаться в самых простых действиях. В пасах.

Тамара взяла со стола оранжевую баночку, сняла с нее крышку и двумя пальцами осторожно зачерпнула оттуда немного целебного крема. Потом... Потом она нанесла бальзам на правую ногу Гектора. Но не совсем так: как бы не только на ногу... Тут была такая тонкость, которую она придумала, или уловила, что именно так и следует делать.

Она наносила крем на кожу Кумбарского, однако это было чисто внешним действием. Перед внутренним взором, закрыв глаза физические, она держала то слепое черное зеркало, и в представлении своем наносила мазь именно на него. Прямо на черноту. Странное, очень странное состояние раздвоенности, которое не так легко было вызвать и поддерживать. Но понемногу она приспособилась к этому неудобству и справлялась.

Более того, справлялась довольно успешно.

Тамара видела, как каждый мазок крема – там, в воображаемой реальности – превращался в аккуратный кирпич, из которых она постепенно возводила стену. Чернота уменьшалась, стена росла, баночка пустела. Это было именно то, что она имела в виду, что она хотела получить.

Дойдя до пояса, Тамара остановилась.

– Гектор Александрович! – окликнула она его.

– А! Что? – Кумбарский пребывал в состоянии полусна, и не сразу вернулся в реальность.

– Гектор, я попрошу вас самостоятельно обработать гениталии бальзамом. Я не могу.

– Жаль. Мне было бы приятно, – пробормотал Гектор, едва разлепив глаза.

– Еще чего! Сами, сами делайте, как вам надо! – Тамара покачала головой и с некоторым удивлением произнесла: – Надо же! На ладан, почитай, дышите, а все туда же. – Потом, уже совсем спокойно: – Гектор Александрович, вот можете не торопиться. Тщательно все обработайте, не пропустите ни одного участка кожи.

– Как скажете, Тамара Эдуардовна...

Гектор с невозмутимым лицом занялся личной гигиеной. Тамара, прикрыв глаза и не глядя на него, держала банку так, чтобы ему было удобно черпать из нее бальзам. Потом она вновь вызвала изображение черного пятна и проследила, чтобы стена перед ним росла, как надо.

Когда Кумбарский управился, Тамара продолжила умащивать тело рокера собственноручно. Дойдя до верхнего края почернения, она попросила его перевернуться на живот, и таким же точно образом обработала ему спину.

Закончив, Тамара откинулась на спинку стула и несколько очень долгих минут, совершенно обессиленная, просидела, глядя в потолок, в ожидании, пока из глаз ее окончательно пропадет чернота. Вот чтобы не было ее, единственное было в этот миг у нее желание. Побелка не отличалась свежестью, но все же краску, даже с натяжкой, нельзя было назвать черной. И это успокаивало, и радовало. Она наслаждалась снисходившим на нее, точно благодать с небес, покоем.

Отдышавшись и более-менее придя в себя, Тамара окликнула Кумбарского.

– Гектор, вставайте! На сегодня все. Гектор...

Она опустила глаза и, к удивлению своему, обнаружила, что Гектор уже не лежал. Спустив босые ноги на пол, он с нескрываемым изумлением себя разглядывал. И было ведь отчего ему изумляться. Чернота с его тела пропала полностью, и хотя кожа его, как потолок над головой, была скорей серой, чем белой, именно этим отсутствием черноты она сияла ослепительно. Ослепительный серый! И никаких огненных струпьев, ни одного!

– Тамара, вы волшебница! – сказал Кумбарский, подняв к ней мокрое от слез лицо. Он плакал от радости, от счастья. – Я в вас не ошибся. Если бы вы знали! Если бы вы знали! Волшебница!

– Ну... – смущенно улыбнулась Тамара. – Я еще только учусь. – Подумав, что повторила чьи-то слова, смутилась еще больше. – Кое-что получилось. Не знаю, как, но получилось. В любом случае, это еще не конец, – сказала она торопливо. – Все еще может вернуться, надо быть готовым к этому. И сколько еще нам придется пройти сеансов, я даже не представляю. Запаситесь еще бальзамом, видите, он вполне хорош.

Выпроводив Гектора за дверь, она заперла кабинет и, точно в тумане, поднялась в квартиру. Кто бы только знал, как она устала!

Дома, не раздеваясь, она упала на кровать и провалилась в глубокий, как смерть, сон без сновидений. Зато с чувством выполненного долга. Даже не вспомнила, что продолжается суббота, и что у нее имеются на этот день кое-какие планы. Имелись... Она еще не подозревала, что завтрашнее воскресенье последует туда же, что и сегодняшняя суббота – к черту на кулички.

Глава 12. Скверный ветер

Набат для того и придумали, чтобы поднимать им из могил мертвых. Пожалуй, это единственный способ добудиться спящих мертвым сном.

Слегка вздрогнув, но, даже не поднявшись к поверхности сознания, Тамара сообразила, что никакой это не набат, а просто кто-то барабанит, ломится в ее дверь, и, значит, можно не обращать внимания, послать нафиг стучащего и продолжить спать.

Но тот, на входе, был слишком настойчивым, все стучал и стучал. Этот грохот в тонкую дверь гремел почище набата, от него невозможно было отмахнуться. Ухватившись за нить сознания, она больше не выпускала ее... Из рук? Ну, может быть, фигурально говоря. Надо было только подтянуться поближе к свету.

Каждый удар в дверь, казалось ей, заколачивал сваю в ее голову. Ощущение было болезненно неприятным, но, в то же время, она испытывала мучительную благодарность к тому незваному громиле. Ей сразу показалось, едва сознание откликнулось на вторжение, что без такого интенсивного внешнего воздействия, к жизни ей никак не возвратиться. А возвращаться было пора.

Ну, вот. Мотор, зажигание, пуск! Или как там говорят на космодроме? Ключ на старт!

– Сейчас, сейчас! – закричала она срывающимся голосом, в надежде, что тот, кто ломится в ее дверь, услышит. Ну, как закричала? Петушка пустила: – Подождите! Минуту! – И закашлялась до рези в горле.

Тем не менее, ее услышали. Стук в дверь прекратился. Господи, как же хорошо в тишине! – прочувствовала она. Завалиться, что ли, еще? Пока тихо? Но ведь не дадут...

Сев на кровати, Тамара накинула халат, нащупала босыми ногами и залезла в тапочки, и тогда только пошла открывать дверь, на ходу приминая разлетевшиеся волосы руками и пытаясь вспомнить, кто ее накануне раздевал и укладывал в постель. Совершенно вылетело из памяти! Кого еще там принесло? – думала она мизантропически.

Принесло господина Гектора Кумбарского, это он пытался сломать ее дверь, и он же стоял теперь на пороге.

Гектор сразу попытался войти внутрь, но она его решительно не пустила.

– Подождите, Гектор Александрович, не так быстро? – немного, самую малость, охладила она его горячность. – В чем дело? Я вас не ждала!

– Позвольте мне войти! – запросился он. – Тут на лестнице неудобно.

– У меня не прибрано!

– Плевать!

Тамара пожала плечами и отступила в сторону, пропуская непрошеного гостя. Гектор быстро проскользнул внутрь.

– Что за спешность такая? – спросила Тамара, оставаясь у двери, которую прикрыла не плотно. – Мы с вами не уговаривались о встрече. Я не могу в таком режиме работать, мне нужно отдохнуть. Что у вас случилось?

– Все вернулось! – вскричал рокер очень нервно и стал торопливо сдирать с рук перчатки. – Вот, смотрите! Все то же самое.

Действительно, кожа на руках его опять точно покрылась черным лаком.

– Гм, в самом деле, – согласилась с очевидным Тамара. – Впрочем, этого следовало ожидать.

– Но почему? Почему?!

– Потому, наверное, что не все так просто. Как хотелось бы. А вы думали, что уже все? Дело сделано? Ан, нет. Придется еще помучиться. И мне вместе с вами.

– Вы что, издеваетесь? Я не хочу больше мучиться! Зачем? Было же хорошо. Отлично все было!

– Послушайте, я ничего сказать не могу. Надо смотреть, что изменилось. Давайте сделаем так. Вот вам ключ от кабинета, идите туда, располагайтесь и ждите меня там. И дайте мне хотя бы полчаса, чтобы одеться, напиться кофе и вообще прийти в себя. Я после нашего вчерашнего сеанса все еще еле живая. Если вы думаете, что лечение мне лично дается просто так, то нет. Не просто так. Чтобы вам стало хорошо, кому-то становится плохо. Отнимает это дело просто уйму, просто чертову прорву сил, чтоб вы знали.

Тамара начинала раздражаться. Гектор почувствовал, что она заводится, и поспешил отступить.

– Простите! – сказал он. – Я был в панике. И до сих пор в панике, если честно. Вы, конечно, не при чем, я вас ни в чем не обвиняю.

– Понимаю вас. Но придется взять себя в руки и терпеть. Стиснув зубы. Иначе никак. Идите, Гектор Александрович, идите. Ждите меня внизу.

Когда Кумбарский, сжимая в руке ключ, удалился, Тамара в изнеможении опустилась на стул. Сил ее хватило лишь на короткий разговор, и вот их снова не было, совершенно. И да, несмотря на собственные слова, она тоже, как оказалось, втайне надеялась, что все закончилось, что вчерашнего сеанса терапии будет достаточно. Разочарование. До чего же ей не хотелось возвращаться в тот черный беспроглядный мир, где только зверь во мраке воет и ветер! Кстати, не одно ли это лицо? Или что там у зверя? Морда? Морда лица.

Когда Тамара спустилась, наконец, в кабинет, там, вопреки ее ожиданиям, было довольно тепло. Гектор догадался включить обогреватель, и теперь нависал над ним, грел руки. Он уже приготовился к процедуре, разделся за ширмой и накинул на плечи приготовленный для него махровый халат. На столе стояла принесенная им традиционно оранжевая баночка с бальзамом.

Завидев вошедшую в комнату Тамару, он вскочил со стула и, распахнув халат, принялся демонстрировать себя.

– Смотрите! И здесь смотрите! Видите? Все то же самое. Опять! – приговаривал он. Трусы на нем были точно такие, как и вчера, только синие. Сам же он с ног до головы был черен и блестел, как вьетнамские шахматы. Тамара подумала про шахматы, потому что папе ее когда-то на день рождения дарили такие. Давно это было.

Натянув резиновые перчатки, она осмотрела Кумбарского, ощупала его спину, руки. Да, все вернулось, как будто не было вчерашних усилий, и результат их им только привиделся. Она почувствовала вновь поднявшийся жар его кожи. Правда, рыжих струпьев было совсем чуть-чуть, видно, процесс восстановления феномена все-таки еще не завершился.

– Да, совершенно очевидный рецидив, – вынуждена была признать она. – Не знаю, с чем это связано. Вы вчера ничего такого не употребляли? Не делали?

– Чего? – удивился Гектор.

– Не знаю, чего. Потому и спрашиваю.

– Нет, ничего такого. Даже не ширялся вчера, не было необходимости. И даже не тянуло. Спать лег. А ночью почувствовал, что опять началось. Жар пошел, и все. Утром, как все увидел, сразу к вам.

– Давайте посмотрим. Прилягте на кушетку, Гектор Александрович, пожалуйста.

У Гектора был немного обиженный вид, как у человека, которому показывали фигу в кармане, а потом вытянули ее и ткнули ему под нос. Такая неожиданность! И хоть он подозревал, что сам во всем виноват, все равно дулся на весь свет. А я что могу? – вздохнула Тамара. Я же не кудесница.

Едва Кумбарский лег, вытянулся на ложе и затих, Тамара взяла его за руку и, закрыв глаза, постаралась выровнять дыхание. В конце концов, она настроилась на прием и восприятие. Обычно у нее на это уходило довольно много времени, минут пять минимум, но на этот раз ей удалось достаться до черного пятна, за которым, как она полагала, скрывалось зло и причина недуга рокера, значительно легче и быстрей. Видимо, ее способности совершать погружения в мир подсознания, в тонкий мир чувств и образов, совершенствовались. Не исключено, впрочем, что мир тот взаимообразно привыкал к ней постепенно, и все охотней и легче пропускал ее в себя. Как говорится, еще не любовник, но уже партнер.

И, кстати, теперь, более-менее попривыкнув к происходящему, она тот мир, в который погружалась мысленно, видела все более цельно и с большим количеством деталей. Отчего уверилась постепенно, что это не ее личная галлюцинация, а некое определенное и конкретное место, само существование которого от нее никак не зависело. Впрочем, что-то ей изменять удавалось, но незначительно, в основном это касалось эмоциональной окраски наблюдаемых картин. По большей же части она всегда видела, что это серое, бессолнечное пространство, населенное тенями, точно мелкое застойное озеро рачками. Много, много теней. Все, что раньше ей представлялось мглой, и пустотой, на самом деле было средоточием теней, вот так. Тени постоянно перемещались, они роились, и отделить одну от другой, казалось, невозможно. Самое интересное, она чувствовала и другое, что с тенями, с каждой, можно наладить контакт, и даже пообщаться, однако ко всем им требуется отдельный подход. Но то было уже другое искусство установления контактов, и следующий этап погружения.

Что касалось темного пятна, черного зеркала, или провала – как его ни определяй – оно висело в пространстве бликующим лоскутом, и казалось, будто эту часть материальности просто стерли черным ластиком. Получился вполне самодостаточный феномен, при взгляде на который сразу возникало подозрение, что это вход в другой, отдельный мир. В чужой мир, неведомый и пугающий, и, скорей всего, опасный.

Тамара сразу увидела, что стены, которую она с таким трудом выстраивала вчера, чтобы закрыть этот провал с его эманациями зла, – той стены больше не было. Как не бывало! По ней вновь кто-то прошелся черным ластиком и стер подмалевок. А из открывшегося темного омута настойчиво и непрерывно дул резкий пронзительный ветер. Скверный дул ветер.

Да, ветер дул скверный, так определила его Тамара. Слово всплыло в ее сознании само собой, и оказалось очень точным. Ветер был скверным не только по вызываемым им ощущениям, но и потому, что именно он нес ту скверну, которая снова покрыла коркой тело Гектора Кумбарского.

Тамара взяла бальзам и стала наносить его на кожу пациента, но того эффекта, который случился вчера, теперь добиться ей не удавалось. Едва только она укладывала в основание стены очередной кирпич, как ветер тут же его выламывал и, подхватив, уносил неведомо куда.

Что за чертовщина? – озадачилась целительница.

Ощущение было таким, что скверным ветром кто-то управлял, кто-то разумный, кто не позволял ей теперь возвести новую стену, чтобы защититься от ветра. С этим злым болезнетворным влиянием Тамаре справиться не удавалось.

Что же делать? – задумалась она.

И вдруг ей стало совершенно очевидно: а ведь придется идти туда. В смысле, погружаться. Туда, значит, в этот провал, в темноту. И далее – за нее. Ведь если причина всего – там, то и справляться с ней, скорей всего, следует там же. Других вариантов не было.

Но когда? Когда это лучше сделать? – все еще сомневалась и потому расхолаживала она себя.

Да теперь же! – не дала она себе отступить. Нынешний момент ничем не хуже других, а лучшего уж точно не будет!

Вздохнув и мысленно перекрестившись, Тамара собрала волю в кулак и устремилась к черному пределу, стремительная и бесстрашная. Можно сказать, трепетная, но это был трепет стрелы в полете!

И ничего!

Не случилось, не получилось.

Ветер встречно поднялся, яростно взревел, ударил пеной, как штормовая волна в узком канале, и отбросил ее назад. Тамара даже задохнулась от такого неистовства и напора. Каленый наконечник скользнул со скрежетом по черному обсидиану, и стрела отскочила. Она почувствовала, что вся темная сила того неведомого пространства выступила против нее, вся поднялась, чтобы не пропустить ее к себе.

Вот это да! – удивилась она. Неужели кто-то меня боится? Иначе как объяснить такое неприятие? Может, не боится, конечно, чего меня бояться, но точно выступает против моего вмешательства. И старается всячески его предотвратить. Но, почему? И, главное, кто?

Тамара не замечала, как растрескалась и расширилась ее реальность. Мир вдруг стал разноплановым и многоуровневым, и ее это совсем не удивляло. Более того, она чувствовала себя вполне естественно – там, как и здесь. Чтобы сказать точней, что такое – там, следовало там побывать. Что с того, что ее не пускают? Она знала одну лазейку, через которую можно пробраться в любое закрытое пространство. При наличии определенных навыков. А они у нее имелись. И раз уж все смешалось, и все возможно, почему бы не попробовать?

А вот Верочка точно это не одобрит, подумала она. Вера, Верунчик... Но, может, и ей пригодится то, что она теперь делает.

Кумбарский лежал на кушетке совершенно неподвижно, закрыв глаза, казалось даже, что он спит. Но Тамара знала, что это не так. Она давно поняла, что Гектор, как человек творческий, человек искусства, обладал во много такой же чувствительностью, что и она. Поэтому она знала, что он теперь не спит, а прислушивается к тому, что происходит на тонком плане. Вон, как подрагивают его веки! Интересно, какие тени оживают перед его взором? Какие он видит картины? Те же, что и она сама?

В любом случае, важно, чтобы он оставался в таком положении и дальше и ничем ей не помешал.

Она сжала его ладонь обеими руками.

– Гектор, вы меня слышите?

– Да-да... – Он пребывал в каком-то странном полусонном состоянии. Что на него так повлияло? Впрочем, ей это было как раз на руку.

– Я попрошу вас и дальше находиться в горизонтальном положении. Не меняйте его, не вставайте, что бы ни случилось. Сможете? Просто лежите на кушетке и не двигайтесь, ладно?

– Да, но... Вы что, уходите?

– Нет, я здесь. Но мне нужно немного сконцентрироваться, а для этого мне понадобится ваша помощь. Держите меня за руку и не отпускайте. Слышите? Не отпускайте. Главное, не пытайтесь меня отвлечь, не старайтесь до меня докричаться. Только в крайнем случае. Но я уверена, что ничего такого не понадобится.

– Вы меня пугаете, Тамара.

– Вот и держите мою руку. Ради вас самих! И молчите, молчите!

Тамара закрыла глаза. В том, что она собиралась сделать, не было ничего необычного. Ну, для тех, кто в теме. Большинство граждан ни о чем таком просто не знает, не ведает. Этой практике, когда-то давно, еще в годы учебы в медучилище, научил ее друг и, по совместительству, тренер по йоге. Очень продвинутый, кстати, был практик, несмотря на довольно молодой возраст. Так вот, он научил ее пользоваться калиткой, или дверью, Ишвары. С помощью этого тайного хода можно попасть куда угодно, даже в самое закрытое и охраняемое место, и исследовать его изнутри. Для этого нужно, прежде всего...

Да, прежде всего, нужно успокоиться и сосредоточиться. Это то, о чем она говорила Кумбарскому. И хорошо, если он достаточно проникся ее просьбой, потому что это состояние фиксации легко разрушить, а вот вернуть его будет очень сложно, или даже невозможно в этих же условиях. Успокоить дыхание, утихомирить сердцебиение. И плавно включить внутреннее зрение.

Этот внутренний свет разгорается постепенно, к нему привыкаешь не сразу, как к горению свечи в очень большом и темном помещении. Сначала видишь только сам фитиль, и это неприятно, а потом неторопливо и весьма смутно проявляется общая картина. Так и с внутренним зрением. Поначалу замечаешь лишь свечение возбужденных зрительных нервов, пытающихся уловить и распознать пробивающийся сквозь закрытые веки свет. И это им удается, но не сразу, а как бы исподволь. Ну, а потом, неожиданно, глаза начинают улавливать и другой свет, проникающий в них изнутри.

И вот здесь можно и нужно переходить на следующий уровень восприятия – если, конечно, перед вами стоит такая цель. Как, например, она стоит теперь перед Тамарой. Это не сложно. Следует медленно поднять взгляд вверх, осветив им купол лба изнутри, и сосредоточиться на его центре, на той точке, где, как известно, располагается третий глаз. Или, иначе, где находится чакра аджна. Но это бывает сложно понять, про чакры, поэтому достаточно просто представить центр лба, и нарисованное отверстие в нем, в которое и заглянуть.

Будто в замочную скважину. То же ощущение приобщения к запретному.

Не смущаемся, начинаем вглядываться. Поначалу, как обычно, ничего конкретного не видно, только мутный рассеянный свет. Но стоит немного подождать, не оставляя усилий вглядывания, и тогда вскоре, в качестве награды за усердие, ты обнаружишь себя там, куда и стремился.

Не всегда, правда, это так очевидно, сюда ли ты порывался. Но Тамара, оглянувшись и увидев позади висевшее в пространстве черное чернильное пятно, только отраженное симметрично и громадное, в пол небосклона, поняла: сюда. Обходной маневр удался, она пробралась туда, куда ее не звали.

Странное место, сразу определилась Тамара.

Вообще, любое новое место, пока к нему не привыкнешь в достаточной мере, кажется странным, но это на самом деле являлось таковым. И тому были причины.

Во-первых, если считать место, в котором она очутилась, ей самой воображенным, у нее элементарно не хватило фантазии, чтобы представить этот мир целиком, потому он казался ей весьма ограниченным, и размерами, и функционально. Во-вторых, она ждала подвоха, какого угодно, потому и видела его во всем. Но подвох был именно в том, что это место на самом деле существовало, и вот к этому было не просто привыкнуть.

Итак, это была обширная, но вполне обозримая местность, котловина, накрытая куполом неба цвета подсвеченного пергамента. Свет, который заливал пространство, был рассеянным, но теплым. В вышине, над головой, завывал ветер, скверный ветер, который ей надо было как-то прекратить. Он устремлялся к черному пятну позади и проникал сквозь него, а дул он, очевидно, из-за того холма, что торчал впереди. Холм выглядел пологим и облизанным со всех сторон, как сопка. На вершине его вроде торчало что-то инородное, но это не точно, во всяком случае, было не разобрать, что. Тамара снова оглянулась и убедилась, что начало дорожка берет тут же, в двух шагах позади. Вот, еще одна странность. Будто ее специально для нее проложили.

Куда дорога вела, кстати, не было видно, она огибала холм и пряталась за ним. И вся она оказалась отсыпана не желтым песком, и даже не толченным кирпичом, а золой, какая остается, когда в печи прогорает уголь. Так обычно поступают в деревнях, зимой, присыпают протоптанные в снегу тропинки, чтобы не скользить. Но тут было тепло, и совсем отсутствовал снег, тем не менее, зола, и много. Хм. Опять странно.

Тамара направилась к холму. А куда еще? Дорожка была одна, следовало воспринимать ее, как указание.

Хрр, хрр, – при каждом шаге хрустела зола под ногами. Хруст раздражал, к тому же, он наверняка привлекал чье-то внимание, а Тамара хотела бы этого избежать. Наверное, думала она, можно сойти с дорожки и идти с ней рядом, но лучше этого не делать. Ей почему-то казалось, что так она непременно потеряется. Уйдет не туда. Или просто пропадет. Что-то ей говорило, буквально нашептывало на ухо, что лучше оставаться на тропе.

Когда Тамара подошла ближе, оказалось, что холм довольно крут, хотя издали выглядел незначительным и легким для восхождения. Здесь тропа прижималась к его боку, который буквально нависал над ней, и совершала поворот. Зайдя за холм, путешественница остановилась, как вкопанная. К встрече, и к контакту с кем-либо, она была готова, – ведь если есть дорожка, кто-то по ней должен ходить – но, конечно, не к такому.

На вершине холма, на стуле сидел человек, и теперь это было видно так же хорошо, как если бы она находилась с ним рядом. Человек был одет в черный сюртук и сорочку с галстуком, далеко в стороны выпирали его худые колени, обтянутые полосатыми рейтузами, торчали носки лакированных туфель. Между ног он держал трость с набалдашником, на которую опирался обеими руками, затянутыми, как у Кумбарского, в черные перчатки. Свесившись слева от трости, довлея лицом над самой тропой, человек с удивлением и любопытством рассматривал Тамару. Ему, очевидно, было не слишком удобно в таком положении, он дышал с затруднением, натужно сопя, воздух от его дыхания вылетал толчками, как из клапана паровоза, и трогал ее волосы. И еще он пахнул какой-то микстурой, как медсестра, Тамара определила это совершенно точно.

Лицо у него вытянутое, бледное, неживое. Прилипшие ко лбу жидкие волосы неопределенной масти, и нитевидные рыбьи усы. В общем, человек был похож на премудрого пескаря, каким его рисовали в читанных ей в детстве старых книгах. И мутный взгляд зеленых, навыкате, глаз, которыми он рассматривал ее с вершины холма, был неприятен. Выразительная невыразительность, почему-то подумалось молодой женщине.

Однако невыразительность эта казалась воистину огромной. Или была таковой. Тут Тамара пребывала в полном недоумении, не могла понять, то ли повстречалась с великаном, то ли, напротив, сама, как Алиса в Стране чудес, сделалась маленькой. В общем, чудеса, да и только.

А человек на холме смотрел на нее с явным изумлением. Откуда эта пигалица тут взялась? – как бы говорил его взгляд.

Почувствовав его пренебрежение, Тамара вспыхнула и гневно полыхнула глазами в ответ.

Наткнувшись на неожиданный отпор, человек отшатнулся, откинулся назад и удивленно хмыкнул.

– Ишь, гордая какая! – проговорил, будто кашу пожевал. Потом, тщательно артикулируя губами, спросил механическим голосом: – Зачем вы это делаете? – Тамара подумала, что он похож на автоматон – куклу с механизмом внутри, действующую по программе.

– Может быть, затем, что должна? – вопросом, завуалированным под утверждение, ответила она.

– Кому вы что должны? – удивился человек. – Не понимаю!

– Ему!

– И вы будете настаивать?

– Буду!

– Даже зная, что он вас предаст? И что вы, вероятно, из-за него погибнете?

– Все равно! Должна – значит, нельзя отменить!

– Хм, надо же, какая беззаветность, – засомневался невыразительный человек. – Впрочем, кто знает, может быть, вы, в самом деле, святая. Это легко проверить. Дальше по дороге вы найдете все, что вам нужно. Можете идти. Только знайте, что ни свернуть в сторону, ни повернуть обратно вы уже не сможете.

Тамара не поняла его слов о святости и о проверке, а о том, что обратной дороги нет, она и сама знала. Потому пожала плечами, тряхнула кудрями, вскинула повыше голову и пошла, хрустя золой, дальше.

Тропа продолжила поворот. Буквально через пару шагов за изгибом склона скрылся от глаз Тамары странный большой человек, а еще через десяток метров она оказалась на открытой местности. Холм, оставшись позади, как-то быстро отступил и сдулся.

Прямо перед ней на обширной ровной площади высилось похожее на кристалл, или на кусок антрацита, аспидно-черное лаково блестящее здание в форме куба. Видимые грани имели гладкую однородную поверхность, без явных признаков окон или иных архитектурных ухищрений. Похоже, что стены были стеклянными, составленными из черных стекол. Они хорошо отзеркаливали, но что скрывалось за ними внутри, было не разглядеть.

Черный кубик на каменистой равнине сразу бросался в глаза. Отличный ориентир, подумала путешественница. Дорожка, отвернув от холма, плавно изгибаясь, шла прямиком к нему. Подойдя ближе, Тамара различила отделанный серебром вход в куб, а над ним прочла казавшуюся прежде полоской бликов надпись, большими серебряными буквами на всю ширину фасада: КАЗИНО.

От входа здания была расстелена красная ковровая дорожка, и по ней, там, где ковролин стыковался с посыпанной золой тропой, как по кромке пирса, металась взад-вперед женщина. Она явно пребывала в чрезмерном волнении, заламывала руки и что-то выкрикивала на ходу. При этом за пределы дорожки не ступала, видимо, боялась. Заметив приближающуюся Тамару, кстати, не сразу, с запозданием, что говорило о слабости ее зрения, она остановилась и, протянув к ней руки, заголосила:

– А вот приглашаем в наш культурно-развлекательный центр! А вот подходи! А не проходи мимо! Обширная программа развлечений на любой вкус! Кто в первый раз, радуется за счет заведения! Подходи, не бойся! Уходи, не плачь! Ой, это не то! Налетай, торопись! Покупай, не скупись! Опять не то. Подходите, граждане, угодим мы каждому!

Она запиналась, было видно, что декламировать ей тяжело, слова придумываются с трудом, а рождаются с мучением. Она заикалась, сильно шепелявила, но остановиться и прекратить не могла. От внутреннего напряжения и какой-то совершенно непонятной неистовой экзальтации, жилы на ее шее вздулись, взгляд туманился, глаза слезились. В общем, вид ее вызывал мгновенную жалость. Душераздирающее зрелище!

Женщина запнулась, на минуту умолкла, глаза ее закатились наверх, потом вернулись на место, полные блеска решимости и обновленного задора, и она продолжила свое выступление.

– Забаву начинаем, гостей приглашаем!

Спешите! Спешите!

Торопитесь занять лучшие места!

Сам не займешь – соседу достанется!

А вот, приходите все без стеснения!

Вместо билетов сойдет ваше хорошее настроение!

Заходите, разомните кости!

Сегодня Казино приглашает в гости!

Похоже было, что она вспоминает какие-то заученные раньше тексты и на ходу их переделывает.

– Спешите к нам, заходите скорей!

Нет праздника нашего веселей!

Гостей давно мы ждем-поджидаем,

Представление без вас не начинаем.

Опять запинка, и, скороговоркой новый куплет, довольно неожиданный на фоне предыдущих:

– Дешевле рублика,

Два с маком бублика,

Берите, милые, да поскорей!..

– Ой, не то, не то! – с мученическим видом, с ужасом в глазах она схватилась за голову. Жесткие прямые волосы ее, наполовину седые, вздыбились из-под пальцев, как солома. Но тут ее глаза снова наполнились радостью, зажглись: она вспомнила! Вспомнила! И торопливо, привычной дроботухой зачастила:

– К нам сюда скорее просим,

Подходи, честной народ.

Веселиться начинайте.

Всех вас Казино зовет!

Подходите, граждане,

Угодим мы каждому!

И снова выскочил фрагмент текста с неподходящим контентом:

– Тары-бары растабары,

Есть хорошие товары.

Не товар, а сущий клад.

Разбирайте нарасхват.

Становитесь в ряд,

Забирайте все подряд!

– Ой, опять не то! – спохватилась зазывала и, прикрыв рот рукой, испуганно присела. Впечатление создавалось такое, будто ее речовки кем-то внимательно и строго прослушиваются, и по итогам прослушивания будет вынесено решение, которого она боялась. – Да что же такое! Я щас, щас!

Женщина перестала перебегать с места на место. Она остановилась на краю ковра, и все свои тирады теперь выдавала непосредственно в сторону приближавшейся Тамары. Тамаре же происходящее казалось странным, но не чрезмерно. Новая реальность неумолимо втягивала ее в свой круговорот, и она уже не считала, что пребывает во сне.

Словесный пулемет зазывалы изжил осечку и застрочил вновь. Только теперь откровенно вразнобой, разными типами боеприпасов:

– Мы ребята озорные,

Мы ребята удалые!

Подходите без стеснения!

Билетов не надо – только ваше хорошее настроение!

Ведерки дубовые, коромысла расписные!

Покупайте, выбирайте!

И тот хорош и другой хорош – выбирай, который хошь!

И совсем уже упаднически, на выдохе:

– Торопитесь занять лучшие места!

Сам не займешь – соседу достанется!

Все! Зазывала выдохлась окончательно и, прижав руки к груди, замерла в тоскливом ожидании. И она реально к чему-то прислушивалась. И при этом с все возраставшей надеждой смотрела на подходившую Тамару.

– Браво! – сказала Тамара, останавливаясь перед ней, и похлопала в ладоши. – Отличное представление! Мне понравилось!

– Правда? – вскинулась женщина. – Ой! – Она махнула рукой и, всхлипнув, по-простецки подхватила край фартука и вытерла им глаза.

Она была в фартуке! Тут Тамара – как вспышка в сознании! – узнала ее. Когда-то давно и один единственный раз она встречала эту женщину. То был лучший день ее жизни – так она теперь о нем вспоминала. Она тогда была в гостях у Сережи, в гарнизоне Сосновый бор, и там, на прогулке они ее встретили. Она ругалась с мальчишками, обижавшими ее сына. Такая самоотверженная... Да-да, она была в этом фартуке поверх ситцевого халата, и в этих же домашних шлепанцах на босу ногу. Правда, выглядела женщина теперь сильно старше своего возраста, но, тем не менее, это бесспорно была она. Как же ее? Сына, помнится, звали, Теодор. Или Теодоро? А ее...

– Я вас знаю, – сказала Тома. – Мы встречались однажды. Вы Марута, верно?

– Я Шаболда, если что! – испуганно озирнувшись, запротестовала зазывала.

Точно, она была учительницей русского языка, отсюда, должно быть, и знание текстов. Мальчишки дразнили ее училкой и... шаболдой!

– Нет-нет, – заторопилась она, – это парни тогда так дразнились. Но они не со зла, а по недоумению. Не стоит такое повторять. Это слово нехорошее, и вообще не имя. Я помню, что вы...

– Что было – прошло, забудьте. Теперь меня зовут Шаболдой, – отрезала женщина. – И вы тоже так зовите, ясно? Это вообще не от меня зависит, поэтому... – Вывод из сказанного был очевиден, и она его не озвучила. Зато спросила с надеждой: – Вы к нам зайдете? В казино? Ведь, правда, зайдете? – Она опять сложила руки перед грудью и заискивающе заглядывала в глаза Тамаре. – Ведь, правда?

Звучала в ее вопросе обреченность и все та же тоска.

– Вообще-то, мне нужно как-то выключить этот ветер, – объяснила свои ближайшие планы Тамара. Для большей определенности она указала рукой на небо и подтвердила: – Вот этот.

– А, тогда вам точно к нам! – обрадовалась Шаболда.

– Но как вы связаны с ветром? – удивилась Тамара.

– Мы связаны со всем, потому что казино может выполнить любое ваше желание, любой ваш каприз. Вам надо всего лишь выиграть в рулетку.

– А если я не хочу играть?

– Воля ваша.

– А если я проиграю? Тогда что? – стала допытываться Тамара.

– Н-ну... Думайте о хорошем!

– И все же? На что идет игра?

– Об этом вам лучше объяснит крупье.

– Крупье? Погодите, а что, другого способа справиться с ветром нет?

– Я не уверена, но думаю, что нет. Все же вам лучше поговорить с крупье.

Глаза Шаболды покрылись маслянистой поволокой, заблестели, как липкая лента для мух. Тамара знала этот взгляд лживой паскуды и предательницы. Встречала не раз. Ведь она ее сейчас откровенно куда-то заманивает. Что ни говори, а было в имени Шаболда что-то органически ей присущее, что-то правильное. Как говорят, аутентичное. Однако не будем, не будем уподобляться, оборвала себя Тамара. Верить подруге нельзя, это понятно, и следовать ее советам и призывам не стоит, но... Ничего другого не остается, придется... Она вздохнула. И все же, что за западню ей приготовили?

– Ну, хорошо, давайте вашего крупье. Ведите, показывайте.

– Сюда пожалте, – обнажив желтые редко посаженные зубы, осклабилась Шаболда.

И, с полупоклоном, откинув руку в повороте, указала направление, которому сама же первая и последовала, открывая путь личным примером.

По ковровой дорожке они дошли до входа в Казино, но внутрь заходить не стали. Здесь проводница повернула направо и прошла сбоку от здания по широкой бетонной отмостке. Повернув еще раз, они оказались на заднем дворе.

Здесь к своему удивлению Тамара обнаружила большой навес, под которым была установлена паровая машина, которая невозможно гремела различными вращающимися и двигающимися частями, и шипела, пуская пар из разных труб и клапанов. Тамара никогда прежде не видела вблизи паровых машин, но была уверена, что это она и есть. Паровоз без колес, сразу окрестила она ее. А что, похоже, ведь!

Рядом с навесом высилась решетчатая конструкция, целая башня, на которой крепился горизонтально огромный вентилятор. Вот его-то паровая машина и вращала. Вентилятор выл высоким собачьим воем, с подвываниями, а решетчатая ферма под ним заметно дрожала, с трудом сдерживая его желание унестись в небо. И не было у паровой машины иной задачи, кроме как раскручивать эту большую крыльчатку. Поток воздуха увлекался вентилятором снизу, вместе с пылью и клочьями пара, и выбрасывался прямо в небо.

Так вот откуда берется скверный ветер! – быстро поняла ситуацию Тамара. Но удивиться – нет, не удивилась, потому что уже некуда было дальше, и так все вокруг выглядело чертовски необычно.

Чуть поодаль от навеса она увидела узкую щель, ведущую под землю. От щели к навесу была настелена прямая дощатая дорожка, а вокруг ямы возвышались кучи вываленной земли. По деревянному настилу, напрягая жилы, толкал груженную углем тачку мужчина неопределенного возраста. Но явно немолодой. Был он обнажен по пояс и весь покрыт угольной пылью, которая лишь подчеркивала и оттеняла мощный рельеф его мускулатуры. Кожаные штаны на нем, высокие ботинки на шнуровке военного образца, и митенки, все – в заклепках, где только можно. Окладистая борода, бандана, золотой медальон на груди. И непреклонный, почти свирепый взгляд.

Мужчина затолкал груз под навес, открыл лязгнувшую чугуном заслонку и, взяв лопату, прямо с тачки стал забрасывать уголь в топку. Закончив, он аккуратно прислонил лопату к стене, развернул тачку и, вихляясь, неторопливо скрылся с ней под землей. Тамара не сомневалась, что он так же сам добывал уголек, как и доставлял его на гора.

Однако углекоп был здесь не одинок. Под стеной Казино на корточках сидел еще один субъект. Субъект курил папироску, периодически плевал перед собой тонкой струйкой, пуская ее между передними зубами, и, чередуясь с затяжками, что-то покрикивал тому, в бандане. Очевидно, подгонял – слов из-за грохота разобрать было невозможно.

Увидев перед собой Шаболду, и за ней Тамару, субъект щелчком забросил папиросу под навес и поднялся на ноги.

Оказался субъект весьма невелик росточком, форменный коротышка – шибзд. Тамара в жаргонных словечках была не сильна, но это почему-то сразу пришло ей на ум.

Голова коротышки без шляпы выглядела весьма неприбранно, больше походила на воронье гнездо из-за обильно торчащего во все стороны пегого волоса. Компенсируя недостаток росточка, шибзд сразу принял горделивую осанку, подбоченился и нахально выпятил перед собой поросший такой же пегой щетиной подбородок. Покрасовавшись так, он вдруг осклабился, в точности как перед тем Шаболда. Так он улыбался – с совершенно холодными, стылыми, будто мертвыми глазами.

Абсолютно уголовного свойства тип, оценила шибзда Тамара. Форменный жиган. Этот нож в бок воткнет с такой же легкостью, что и в кусок масла. Впечатление усиливала и дополняла его одежда, будто подобранная у волонтеров, явно с чужого плеча. Клетчатый пиджак, такие же штаны – все висело и пузырилось. А брюки так еще и волочились по земле.

– Хоронзон, – по имени обратилась к нему Шаболда, опасливо остановившись в трех шагах. И попыталась на пальцах изобразить небольшой праздник и сюрприз: Та-дам! А у нас посетительница!– И, прикрывая рот ладонью, скрытно: – Желают сыграть в рулетку.

Хоронзон, оценивая, быстро взглянул на Тамару.

– Простите, – сказал он хрипло и громко, перекрывая вой и грохот. – Я не слышал, как вы пришли. Здесь очень шумно из-за вентилятора.

– Так, выключите его, – тоже повысив голос, предложила Тамара.

– Что?

– Выключите!

– Ничего не слышно! Пойдемте, там поговорим.

Едва они зашли за угол, все промышленные шумы разом стихли, будто их обрезало. Разговаривать стало возможно, не напрягаясь.

– Что вы говорили? – спросил Хоронзон.

– Чтобы вы выключили вентилятор.

– Исключено! Наша приоритетная цель – поддерживать его непрерывную работу. Если Дон узнает, он будет очень, очень недоволен. И кара его будет страшной, достанется не только Чифу, но и мне. А мне, право дело, не хотелось бы испытать на себе гнев Дона.

– Чиф, это тот углекоп? Который с тачкой?

– Абсолютно в тютельку!

– А Дон, надо полагать, господин на холме?

– Тоже угадали. А, собственно, вы сами кто, такая проницательная? И по какому поводу?

Хорошо хоть не спросил, по какому праву, – подумала Тамара. И заторопилась объясниться.

– Я, собственно, за тем и пришла, чтобы выключить вентилятор. Мне ужасно мешает скверный ветер, который вы тут устроили.

– Аха, вот оно как! Вам ветер мешает... К сожалению, никак нельзя его устранить. Не в моих полномочиях. Только если Дон велит, а он не велит такого, уж поверьте, я знаю, что говорю.

– Но мне сказали, что... – она взглянула на Шаболду. – Я так поняла, что все-таки можно?

– А, так вы все-таки желаете сыграть в рулетку? Это другое дело, – согласился коротышка. – В рулетку можно на любое желание. Что, будете играть?

– Разве у меня есть выбор? Мне очень нужно убрать этот ветер!

– Выбор есть всегда, – возразил Хоронзон и снова осклабился. – Вот, Шаболда знает.

– Пойду я, пожалуй, делами займусь, – как-то странно скособочившись лицом, сообщила Шаболда, и быстро ретировалась.

– Ишь, не любит вспоминать, – исподлобья глядя ей вслед, процедил Хоронзон.

– О чем вспоминать? – полюбопытствовала Тома.

– Да так, – отмахнулся крупье. – Дела минувшие.

Они как раз находились возле входа в заведение. Хоронзон галантно пропустил Тамару вперед, сам вошел следом и осторожно прикрыл за собой дверь, чтоб не скрипнуть, не стукнуть, будто в храме. Но, может, для него казино и служило храмом, кто знает.

Щелкнули выключатели, и тотчас вместо подслеповатой дежурной лампочки у входа вспыхнули потолочные прожекторы, образовав ослепительное световое каре. Пространство по ту сторону потоков света перестало существовать. Лучи прожекторов сходились в центре квадратного в плане зала, где находился тяжелый стол в стиле ампир на моноподии, покрытый зеленым сукном. На столе, прямо посередине, стоял плоский деревянный ящик, тщательно отделанный искусной инкрустацией и бронзовыми накладками. Хм, изящная штучка, сразу, пусть и мимоходом оценила шкатулку Тамара. Да и вообще, чувствовалось, что подобрали обстановку и выстроили мизансцену в зале с умом. Получилось очень торжественно, как в мавзолее. Похоже, что, хоть по виду Хоронзона такое предположить было странно, даже нелепо, в некоторых вещах и тонких материях он таки знал толк. Если, конечно, он сам всем занимался, а не, скажем, та же Шаболда.

– Мадам Тамара! – провозгласил Хоронзон, выступая вперед, к столу.

– Откуда вам известно мое имя? – прервала она шибзда. – Я вам его не называла.

– Мадам, мы находимся в таком месте, где все тайное становится явным, – Хоронзон сделал руками жест и изобразил на лице некое подобие обиды на ее непонятливость, из-за которой ему приходится объяснять очевидное.

– Тогда уж, мадемуазель, – поправила его Тамара.

– Как скажете, – легко согласился на поправку Хоронзон. – Итак, мадемуазель, должен объяснить вам правила нашего казино. Их немного. Во-первых, здесь разрешена игра только в рулетку, и ни во что больше. Во-вторых, в рулетку мы играем только в русскую. Знаете, что это такое?

Тамара кивнула. Губы ее вдруг пересохли, и говорить она все равно не могла.

– Хорошо! – Хоронзон продолжал. – Но! Есть тонкость, и она состоит в том, что мы играем в супер рулетку. Слышали про такую? Уверен, что нет. О, это совсем, совсем другое. Да и откуда вам знать, ведь это наше, здешнее изобретение. Я объясню.

Он проворно открыл ящичек на столе, и Тамара увидела лежавший в нем на красном бархате большой револьвер с деревянной ручкой.

– Вот наган, обыкновенный армейский револьвер, – продолжал крупье. – Семь патронов, стандарт. При игре в обычную русскую рулетку человек испытывает удачу, когда в барабане из семи остается только один. Вероятность благоприятного исхода при этом 6:1. При игре в наш вариант рулетки, из полного барабана извлекается лишь один патрон, и вероятность удачи снижается, теперь она составляет 1:6. Чувствуете разницу?

– Чувствую. Наверное. Но это бесчеловечно!

– Что вы! Напротив! Скажу больше. Едва вы, люди, узнаете про возможность играть на таких условиях, как выстроитесь тут в очередь. Ведь вы риск любите больше жизни. Итак, несмотря ни на что, вы намерены сыграть?

– У меня нет выбора, – вновь заявила Тамара.

– Да что вы заладили, нет выбора, да нет выбора! – взорвался Хоронзон. – Это у Чифа больше нет выбора! Вот он теперь может только копать уголь и топить печку, и ничего больше. Потому что его лишили выбора. А вы-то можете делать что угодно, например, не играть.

– Я должна остановить ветер.

Хоронзон вздохнул с видом человека, который сделал все, что мог.

– Ну, хорошо, я вас предупредил.

– Благодарю. Я только одного не понимаю... Я что, на самом деле умру? Если проиграю?

– А как вы думали? Все реально! Поэтому и удивляет ваша настойчивость, и даже одержимость желанием сыграть, – Хоронзон замялся. В некотором смущении покрутил губами, причмокнул. – Справедливости ради, все же должен сказать, что вы, быть может, и не умрете. Во всяком случае, не в том смысле, который вы в это слово вкладываете. Но в том-то и прелесть.

– А в каком же? Разве у смерти есть другой смысл? И разве в ней есть прелесть?

– Поверьте мне, есть. Иногда бывает. Вы, например, поступите в мое полное услужение, а это ничем не лучше летального исхода. Но зато в качестве бонуса я готов выполнить одно ваше неосознанное желание. Я берусь освободить вас от вашего самого большого детского страха. Только вы сами должны мне его назвать.

– Еще чего! – возразила Тамара. – Если уж беретесь исполнять неосознанные желания, так сами их и угадывайте. Страхи тоже. Тем более что я вас ни о чем не просила. Кстати, а если я выиграю? Что тогда?

Хоронзон махнул рукой:

– А, все равно! Какая мне разница? Запугать я и сам вас сумею. Но это будет совсем другой страх. Так что, не передумали?

Тамара вдруг почувствовала, что она смертельно устала. И не от окружавшей ее бессмыслицы, а от одиночества, от бесконечного ожидания Сергея. Она так устала, что уже ни во что не верила. И, наверное, ей полезно будет встряхнуться, даже таким экстремальным способом. Вот, что на самом деле она искала – встряски! По крайней мере, в этот миг именно так она думала.

Тамара вздохнула, тряхнула кудрями и решительно сказала:

– Не передумала!

– Тем не менее, я должен знать, что решение вы приняли абсолютно осознанно и ответственно. Так это?

– Так.

– Хорошо. Тогда подпишите договор.

Невесть откуда на столе появился лист бумаги.

– Стандартный, типовой договор на предоставление услуги. В двух экземплярах. – Он, как факир, извлек из кармана пиджака ручку, свинтил колпачок и подал ее Тамаре. Золотое перо сверкнуло, прочертило в воздухе огненную руну. Кто б ее растолковал? – Пожалуйста.

Только Тамара поставила подпись, и бумага, и ручка моментально куда-то испарились. Не тратя время даром, Хоронзон изъял из ящика револьвер, проверил заряд, закрыл барабан, раскрутил его и, не глядя, взвел курок. Тогда передал оружие Тамаре со словами:

– Не разочаруйте меня, мадам!

Она не стала спорить. Наган показался ей слишком тяжелым, она не привыкла к его опасной тяжести. Еще она почувствовала острый, кисло-сладкий запах оружейного масла, похожий на аромат теплого соуса ткемали. Рифленая рукоятка удобно легла в ладонь. Тамара отвернулась, чтоб не видеть сочувственного взгляда крупье, поднесла ствол к виску. Вызвала перед глазами лицо Сергея, улыбнулась ему. Возможно, мы скоро встретимся, подумала она. И еще подумала: – Какой абсурд... Зачем? Зря все это! Напрасно! Но я должна! – И нажала курок.

Щелк!

Сердце ее, по классике, остановилось. Замерло. И снова пошло.

Но перед тем как сердце, будто новорожденное, сделало первый неуверенный шаг, ей на голову обрушилась, оглушив, а потом отлетела со звоном тишина. Через вдох, вдогонку ей взметнулся легкий смех Тамары.

Оказалось, что это мир рухнул, рассыпался и быстро собрался вновь.

– Ну, я так не играю! – закричал Хоронзон. Он забрал у Тамары пистолет и стал его рассматривать со всех сторон, пытаясь понять, отчего он сработал не так, как от него ждали. – Это не по правилам! Так не должно быть!

– Все по правилам, – возразила ему Тамара. – Я выиграла. Невероятно, но, тем не менее, это случилось. Теперь вы обязаны выключить свой вентилятор, и прекратить этот скверный ветер.

Хоронзон вздохнул, мучительно застонал, насупился.

– И все-таки вы меня разочаровали, – сказал он с укором. – Ну, то такое... Договор есть договор, его следует исполнять. Я тоже был бы неумолим. Ну, в случае иного исхода. Однако теперь мне взбучки не избежать...

– От Дона? – догадалась Тамара. – Будет ругаться?

– Еще как! – поделился Хоронзон ожиданием. – Боюсь, как бы не послал меня самого уголек копать. – И тут он встрепенулся, вскинул голову. – Хотя, а в чем моя вина? Действительно? Вероятность штука неуправляемая, и ничего с этим поделать нельзя. Или пусть сделает так, чтоб ее вовсе не было! Ладно, дамочка, идите, идите! А то, как бы тут что-нибудь не изменилось, да так, что вам совсем не понравится! Или еще желаете сыграть? – загорелся он внезапной надеждой.

– Нет-нет, вы правы, я пойду, – согласилась с ним Тома. – Пойду. Не поминайте лихом. И Шаболду не обижайте... Она страдает!

– Ничего не поделаешь, каждому отмерена его мера страданий, – Хоронзон причмокнул с видом искушенного циника. – Ее ни отменить, ни списать нельзя. Только если кто на себя переложить согласится. Вы не хотите? На себя взять? Нет?

Тамара покачала головой. До чего же грустно все это, подумала она, до чего горько...

Шаболду она нашла на ее боевом посту, на краю красной ковровой дорожки. Она безостановочно строчила из своего речевого пулемета, выкрикивала речовки в сектор обстрела. Заметив, а, скорей, почувствовав Тамару позади себя, остановилась.

– Как вы здесь оказались? – спросила Тамара.

– Как и все! – с вызовом ответила зазывала. Взгляд у нее был затравленный.

Тамаре показалось, что сердце ее обливается кровью. Так ей было жалко эту женщину. Еще немного, и она не сможет уйти. Поэтому заторопилась дальше.

– Держитесь здесь, – пожелала она Шаболде на прощанье. И сразу подумала: глупость сморозила. Как ей держаться? За что? Но ведь как-то надо! – возразила себе.

И быстро пошла по дорожке. Зола хрустела под ногами. Теперь-то она знала, что эта дорожка – тоже работа Чифа. Вот тоже, кто такой? Почему? Может, политзаключенный? Узник совести? Хотя, при чем здесь политика? Тем более совесть.

Ветер, она вдруг заметила, что ветер перестал завывать в вышине.

Давно не испытываемое блаженство тишины.

Невыразительная выразительность смотрела на нее с горы с искренним удивлением. И даже с одобрением. Опираясь на трость, Дон склонился к ней пуще прежнего.

– Очень хорошо, – просыпал он на нее сверху пригоршню слов. – Очень хорошо. Кто знает, может, вы и в самом деле святая.

– Я пойду, ладно? – спросила Тамара с надеждой, почувствовав, что надо, что должна спросить, потому что Дон решает здесь все. Только, что он там про святость говорит? Кто святая, я, что ли? – спорила она в мыслях. Глупость, какая несусветная!

– Не смею вас задерживать, – согласился человек на холме. – Вы свое дело сделали превосходно. Идите.

Махнув ему рукой, Тамара пошла дальше и вскоре оказалась в том месте, где дорожка обрывалась, где закончил ее отсыпать Чиф. Ей было интересно, куда и для чего он ее ведет, но думать об этом, было не ко времени. Больше не стоило медлить. Она шагнула вперед, сделала совсем короткий шаг, и немедленно оказалась в своем кабинете рядом с прикорнувшим на топчане Гектором Кумбарским. Ничего не изменилось вокруг за время ее отсутствия, и даже горячую руку его она так же продолжала держать.

А нет, изменилось. Чернота Гектора полностью пропала, и он был теперь белый-белый, как Белоснежка. Во всяком случае, что касалось кожных покровов.

Тамара, конечно, ничего ему не рассказала о своем необычном путешествии. Зачем? Лишние... затруднения. Да она и сама теперь не вполне была уверена, что все это, включая супер рулетку, было на самом деле, а не приснилось ей. Такое странное вышло паломничество в страну сумрака. Смешно, но, по здравому размышлению, она не понимала, что же с ней произошло на самом деле, и как происшествие объяснить. Но результат имелся, он был налицо, значит, рисковала она не напрасно. К тому же, теперь она была уверена, что нового рецидива у больного больше не случится. Не предполагается рецидива. Потому что никакой скверный ветер не разрушит больше возведенную ей защитную стену. Таким образом, Гектор мог навсегда уйти из ее жизни. Чему она несказанно была рада.

И, Господи! Как же она снова устала!

Глава 13. Приметы перемен

Однако вопреки надеждам и ожиданиям, их встречи с Гектором продолжались еще весь остаток зимы. И это было, в общем, понятно.

Гектор не хотел рисковать. Он слишком боялся, что недуг вернется вновь, и просил ее продолжать лечение, пусть в порядке профилактики и закрепления достигнутого результата. Тамара не возражала, для нее тоже было важно, чтобы ее старания не пропали даром. И, хоть и понимая в душе, что это уже лишнее, она по-прежнему принимала рокера в своем кабинете. Чаще они встречались в выходные, а иногда и по вечерам, после работы; она проводила с ним ставшую уже рутинной процедуру – умащивала бальзамом его тело. Делала она это, держа перед глазами, перед мысленным взором стену, которую возвела между Кумбарским и тем миром, откуда некогда задувал скверный ветер, источник его необъяснимой болезни. Она накладывала слой за слоем на его кожу, тем самым делая стену все прочней и прочней. Возможно, перестраховывалась, возможно. Однако сила, с которой она имела дело, которой противостояла, она знала, была слишком велика, и дополнительная защита от нее не казалась лишней.

Тем не менее, наступил тот день, когда, закончив очередную процедуру, она сказала ему:

– Вот и все, Гектор Александрович, больше мы с вами встречаться не будем.

– Как все? Как все?! – взметнулся Гектор.

– Так. Все, – подтвердила Тамара. – Лечение ваше, по моему скромному мнению, завершено. И, согласитесь, оно было успешным. Да посмотрите на себя в зеркало – вы выглядите так, будто никогда солнца не видели. Хотя сейчас, в конце зимы, мы все так выглядим, но все же. Я сделала все, что могла, а больше ничего и не нужно. Так что...

– Жаль, – протянул Гектор. И спохватился, почувствовав двусмысленность и нелепость сказанного. – В том смысле, что я привык к вам, к нашим встречам, и мне будет их не хватать.

– Не преувеличивайте, Гектор Александрович. Через несколько дней вы и думать обо мне забудете. И, знаете, слава Богу! Я устала от вас, а противоборство с вашей бедой меня измотало. Я чувствую себя выжатым лимоном, правда. Надо забыть обо всем, набраться сил, отдохнуть. Зато вы теперь можете жить полноценной жизнью. В том числе, и физической. Все женщины мира в вашем распоряжении, нет больше никаких преград и противопоказаний. При обоюдном, разумеется, желании.

– А вы?

– А я не ваша женщина, господин Кумбарский. И, если честно, рада, что мы с вами больше не встретимся. Я очень от вас устала. Очень.

– Позвольте тогда спросить, Тамара Эдуардовна: чья вы женщина? В смысле, кто тот мужчина, которому вы видите свое предназначение? Он вообще, существует? Хотелось бы взглянуть на него, чтобы понять, что нужно сделать, чтобы стать достойным вас. Однако рядом с вами никого нет. Я наблюдал за вами, признаюсь. И никого, кто подходил бы на роль вашего спутника, не заметил.

– Не надо за мной следить, Гектор Александрович, – попросила Тамара. – Не надо наблюдать. Прошу вас. Моя частная жизнь ни для кого не представляет опасности, кроме, разве что, меня самой. И никого не касается. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

– Конечно-конечно, – с готовностью согласился Гектор. – Конечно. Как скажете.

По его виду нельзя было судить, насколько искренне он соглашался.

Но вот, их встреча завершилась, и Тамара почувствовала вдруг страшную, невероятную, космическую опустошенность. Будто небо раскололось над головой и ее утянуло туда, в тот вакуум. В абсолютную пустоту со всеми сопутствующими ей компонентами: холодом, страхом, одиночеством.

Скверный ветер был снова здесь, пробрался неведомо как, неизвестно откуда. Но теперь он вольничал прямо в ее душе, выдувая из нее остатки тепла. На самом деле, она это знала, он метил в ее любовь, старался ее убить, уничтожить. Но это ему не обломится. За свою любовь она еще могла постоять.

А вообще, надо было что-то делать. Надо было спасаться, опять – спасаться.

Но прежде, конечно, как следует отдохнуть.

В понедельник утром она позвонила на работу и попросила зав отделением дать ей неделю отгулов.

– Какие отгулы, Голованова?! – взвился Апокоясов-Ширшов. – А кто тут работать будет? Я что ли? И так половина персонала на больничном. А отделение, как назло, переполнено, сама знаешь. Так что, нет у тебя никаких отгулов. Ты их уже отгуляла, Голованова. Или потом отгуляешь.

– Тогда дайте неделю отпуска. За свой счет. По семейным обстоятельствам. Мне очень нужно, Станислав Павлович!

– Не дам!

– В таком случае, я знаю, кто выпишет мне бюллетень. Хоть на месяц.

– Голованова! Не бери меня за горло!

– Станислав Павлович! Мне, кроме шуток, надо! Очень.

– Что, опять? Опять, спрашиваю, кого-то врачевала? На ноги ставила? Опять?

– Ну, вы же знаете...

– Черт тебя дери, Голованова! Я же тебя предупреждал! Что ты делаешь? С собой? Ладно! Отдыхай, а то ведь прямо в отделении окочуришься. Нам еще этого не хватало. Оформим отгулами. Неделю! Не больше! И чтобы, как штык!

Забавный дядька, думала Тамара, кладя трубку. Кричит, кричит, а не страшно ничуть, даже приятно. Чувствуется, что переживает, заботится. На лицо ужасные, добрые внутри, или как там?

Она вернулась в постель, из которой выбралась только чтобы позвонить в больницу, накрылась с головой одеялом и заплющила глаза. Ее сразу закачало на волнах, повлекло куда-то, понесло. Какая работа, Станислав Павлович? – думала она. Какая работа? Где я, и где она? И где вы? Где все? Нет, так не пойдет. Я не железная кобыла, теперь я скорей дохлая лошадь. Так что, снимайте вашу упряжь, забирайте ее и, если надо, запрягайте кого-то другого, кто согласится везти. Хотя бы на время. А ей надо поспать. И, пока спит, она должна, она надеялась напитаться сил от того чудесного источника, к которому ее влекло.

Пространство ее сна теперь до краев было заполнено молочно-белым приглушенным светом. Что особенно радовало, потому что впервые за много дней здесь совсем не было черноты. Ни единого пятнышка, ни точки. И это вдохновляло ее, настраивало на благостный лад. И, кроме чувства исполненного долга, наполняло предощущением будущей удачи, обещало, что отныне и впредь все у нее будет хорошо. Конечно, не сразу. Но тенденция, ей казалось, была видна уже теперь, и она такова: от хорошего – к лучшему. А как иначе?

Что ж, она заслуживает лучшего, она так долго этого ждала.

Вот только, сколько еще ждать осталось, пока предчувствие начнет реализовываться, неизвестно, поэтому ей нужны силы. Она должна быть сильной. Расслабляться совсем не время.

В таком серфинге по волнам сновидений прошло трое суток. В течение этого времени Тамара совсем не покидала постели. Никто ее не беспокоил, и не приходил навестить. В данной ситуации она была тому только рада. Вообще, ничего удивительного, что никто не приходил. А кто бы мог? Она ни с кем не была так близка, чтобы кто-то стал беспокоиться о ней. Стучаться в дверь, звонить... Только Вера. Но после того случая с братом Шимоном, когда она настояла, чтобы дверь в подвале ее дома надежно перекрыли, их отношения изменились. Подернулись ледком, если говорить образно. Похоже, Вера основательно на нее обиделась. Нет, вида она не подавала, но прежней теплоты между ними, и радости от встреч больше не наблюдалось. Да, собственно, и встреч как таковых стало меньше, если не сказать, что они вовсе прекратились. Видимо, эта связь для тетушки слишком много значила, раз ради нее она даже готова была рискнуть безопасностью, своей и Никиты.

Ну, Бог ей судья. Время покажет, кто из них был прав.

К тому же у Веры, похоже, начали складываться некоторые особые отношения с Перегожиным. Ну, а почему нет? Пусть. Лев Евгеньевич, кстати, ее затею с дверью поддержал немедленно и безоговорочно. Это к вопросу о том, кто из них прав. Ладно...

Квартира была наполнена густым и слегка тусклым, как огонь лампады, солнечным светом, за окнами в разрывах облаков виднелась синяя-синяя застиранная джинса небес. Мотались туда-сюда, царапая стекло, голые ветки березы. Печка давно прогорела и остыла, в комнате было так холодно, что изо рта шел пар. Вставать не хотелось, но пора было возвращаться к жизни самой, чтобы вдохнуть ее в этот доверившийся ей мир.

Собравшись с духом, она выскочила из-под одеяла, будто с головой сиганула в прорубь, в ледяную воду, и сразу накинула и намотала на себя много всего теплого. Но, к сожалению, теплого не сразу, потому пришлось пережить взрывной, до умопомрачения, приступ дрожи. Потом, не давая холоду и оцепенению навечно сковать себя оковами, бросилась растапливать печь. И лишь когда в топке живо загудел огонь, когда пошла от каменки упругая волна тепла, Тамара расслабилась и, не торопясь, стала обживать новый период своей жизни. Она была уверена, что он уже наступил. Она называла его – после Кумбарского.

Хотя, на чем основывалась эта ее уверенность, что все теперь будет иначе, ей и самой не очень было понятно. Внешне все оставалось, как всегда, как и раньше. Но вот внутренне, в душе, она ждала перемен. Более того, она чувствовала, что они уже происходят. Задача ее состояла в том, чтобы заметить вовремя, не проморгать перемен приметы.

Кстати, она не ожидала, что после работы с Кумбарским так быстро восстановит силы. Видимо, она все же как-то адаптируется к этой новой своей ипостаси целительницы. Опыт ее в этой роли, сказать прямо, невелик, но и незначительным его назвать уже нельзя. Организм ее учится соотноситься и соответствовать новому состоянию, экономить силы, защищаться от негатива. Может, это тоже примета грядущих перемен?

Однако ей, чтобы окончательно прийти в себя, еще требовалось некоторое время. И оно у нее, благодаря неожиданной щедрости Апокоясова-Ширшова, было. Не так много, до начала следующей недели осталось всего несколько дней. Надо подумать, чем их занять.

Большая кружка кофе, кружащего голову густым карамельным ароматом, толстые, собственноручно связанные из козьей шерсти гольфы и пуховой жилет – и жизнь вновь показалась возможной и вполне приемлемой. Она села за стол, уперевшись локтями и удерживая перед собой обеими руками на весу чашку, отхлебывала кофе маленькими глотками, почти не отрывая губ от бело-голубой кромки, будто всасывала шарики драже и, медленно перекатывая их во рту, перед тем как проглотить, неотрывно смотрела в мир за окном. А там...

А в мир, как ни странно, уже пришла весна. Тамара вдруг ощутила в душе этот пронзительный холодок обновления, проникший в нее исподволь, незаметно. Она не знала, как иначе объяснить это чувство. Когда вроде все то же самое вокруг, а ты чувствуешь, ты знаешь – нет, уже все по-другому. Непосредственно сейчас, в этот самый момент настало и развивается время перемен, отчего все надежды, что существовали в ее сердце в зачаточном или подавленном обстоятельствами состоянии, выплыли на поверхность, окрепли и возбудились. И принялись будоражить душу, воспламеняя ее искрами своего оптимизма.

Это волшебство предвосхищения, предчувствия, предопределения!

Непоколебимая уверенность, что всем мечтам суждено сбыться, что счастье обязательно наступит, надо только еще чуть-чуть потерпеть. Даже лозунг такой возник в ее голове: Счастье неизбежно, потому что оно – необходимо!

Вот это ликование без видимых причин, этот праздник в душе без официального статуса, эта шуршащая пачка исполнительных листов ради воплощения прежних обещаний – вот это все в купе и означало приход весны. Было ее приметами. Без оглядки на то, что еще дуют ветра, и кусаются морозы, и даже порой накрывают Урушалимку метели. Все это ерунда и несущественно, весна пришла – и точка!

Тамара обожала это чувство, это состояние, это время. Она обожала эту жизнь!

Пока жизнь не отбирала надежду, пока не задувала веру в обновление, пока не остужала в душе нежность – как можно было ее не любить?

В общем, трудно, непонятно, но здорово! – так, покончив с кофе, Тамара определила свое текущее состояние.

И, конечно, облегчение, которое она испытывала от окончания эпопеи с Кумбарским. Это было немного похоже на эйфорию. Будучи умной женщиной, Тамара понимала, что нельзя предаваться эйфории без оглядки. Тем не менее, ей хотелось продлить это возвышенное чувство легкости и беззаботности насколько возможно.

Ее сердце вырвалось на простор, почувствовало вольный ветер, задохнулось от простора и высоты – и этот полет нельзя было просто так взять и прервать.

Еще она чувствовала, что избежала опасности, и не могла этому не радоваться. Все-таки, что-то с Гектором Александровичем было не так и не то.

Но все уже было позади, ведь, правда? И она легкомысленно позволила чувству опасности растаять вместе с сиреневым туманом прошедших дней, и еще укрыться за туманом розовым дней грядущих. Она решила не думать ни о чем, с Кумбарским хоть как-то связанным. Пусть его, живет, как хочет, но как можно от нее дальше. Не так легко бывает перевернуть страницу, но она это сделала.

Такова была ее установка на ближайшее будущее.

Вообще, ее охватило состояние тихой, звенящей радости, которое длилось и длилось и, похоже, не собиралось ее покидать. Будто каким-то чудом ей удалось уловить и оседлать стоячую волну положительных эмоций. Мммм, не очень понятно. Ну и ладно! Что есть, то есть.

Торопясь, пока волна не отхлынула так же внезапно, как и появилась, Тамара оделась и вышла из дому. Ей захотелось погулять, побродить по городу В*, к тому же, она ощутила потребность поделиться своей радостью, с кем угодно, со всеми встречными незнакомыми людьми, а дома, в одиночестве, делать это, согласитесь, было не с кем.

День, в который она окунулась, и по календарю, и, что называется, по духу был стопроцентно весенним. Ярко светило все еще низкое солнце, и по синему-синему промытому небу неслись ослепительно белые облака. Стояла оттепель, снег, где он еще оставался, промок и осел, от темных проталин поднимался густой запах разоспавшейся земли. Было и множество других запахов, характерных только для этого времени, целый венок ароматов, которые кружили голову и мимолетно туманили сознание. Спускаясь по лестнице, она услышала звон срывавшейся с крыши ее дома капели, и там же где-то внизу журчание ручейка, и, не сдержавшись, рассмеялась. Весна обрела голос!

На голой березе устроила перекличку стайка галок – вот же, вот оно!

Улица Урушалимка представляла собой петлю, которая висела на длинной шее Магистратской, как краснокирпичное колье. От дома Тамары к Магистратской можно было идти в обе стороны, либо налево, и тогда через сотню метров выйти на нее прямо напротив дома Веры. Либо повернуть направо. И в этом случае тоже оказаться на Магистратской, но значительно ближе к ее началу. Тамара повернула направо. Ее потянуло пройтись здесь, она подумала, что давненько тут не была. Самое время посмотреть, как живет Урушалимка, как она дотерпела до весны, чем дышит. Кроме того, в первом случае, существовала вероятность встретиться с Верой, или с Никитой, тогда они наверняка затащили бы ее к себе, и пришлось бы менять все планы, а ей этого не хотелось. Нет, гулять, значит, гулять. А все остальное, встречи с родственниками в том числе, после. Успеется!

В общем, она повернула направо и, раскрыв сердце и душу измерению любви, пошла навстречу весне.

Улица выглядела вполне ухоженной, прежде всего потому, что на всем протяжении была тщательно вычищена от снега и наледи, остатки чего аккуратными, оплывшими кучками, возвышались вдоль бордюров через равные промежутки. Тщательность уборки и нетерпимость к снегу имели чисто практическое основание. Дело в том, что тротуары вдоль улицы были довольно неровными, местами, повторяя рельеф, точно лента Мебиуса, наклонялись то в одну, то в другую стороны, и удержаться на них в этих местах можно было только при условии хорошего сцепления подошв с асфальтом. А если учесть, что население района было в основном представлено старшей возрастной группой, что Тамара знала по личному опыту, становилось понятно, отчего вопрос уборки снега приобретал здесь воистину жизненное значение.

Валенки с галошами – самый ходовой вид зимней обуви в Урушалимке.

Дышала Урушалимка, кстати, тем, чем и топила – угольком. Весна хоть и заявила о себе во весь голос, но тепла пока не предоставила в подтверждение своих притязаний, так что печи по-прежнему продолжали обогревать жаром собственных утроб эти милые домишки. Куда же без них?

Конечно, много роскошней и уютней выглядела Урушалимка летом, утопая в зелени листвы, или в кипении сирени, или накрываясь с головой вишневым цветом, точно фатой невеста. Но и зимой в своей графичности, в скупости красок, она имела особый шарм.

Серый войлок дороги и тротуаров, красный, потемневший кирпич стен и серое дерево сараев и пристроек, крашенное красно-коричневым железо крыш, точно такой колер дверей и оконных рам; бездна оконных проемов и штриховка голых ветвей, вокруг и выше, запутанных и взбитых, точно прическа тети Симы. Или тети Цили.

Тамаре нравилось все это всегда, но сегодня – особенно. Потому что во всем она видела признаки и приметы перемен. Она впала в особое радостное состояние, светлое и легкое, какое случается в канун любимого праздника, а поскольку в последнее время именно радости ей катастрофически не хватало, ей хотелось им упиваться. Не теряя ни капли, ни с кем не делясь. Ну, хоть раз можно же?

По улице Урушалимка она прошла до самого ее конца, где, упираясь в электростанцию, похожую на «Титаник» с тремя высоченными дымными трубами, она поворачивала направо, чтобы через десяток метров влиться в Магистратскую. Эта часть Урушалимки, которую улица отсекала от приречной застройки, называлась Верхней.

Выйдя на Магистратскую, Тамара оказалась перед большим кинотеатром, оседлавшим взгорок на противоположной стороне дороги. За ним и над ним парили в небесах золотые луковицы Преображенского собора. Как же давно я не была в кино! – подумала и печально вздохнула Тамара. И ведь некому сводить! Но вспоминать о грустном совсем не хотелось, поэтому, сделав заметку на будущее, что, когда вернется Сережа, они обязательно сходят с ним в кино, вот в этот кинотеатр, что бы в нем тогда ни шло, она повернула налево и вдоль темневшей за забором громады здания теплоэлектростанции спустилась к Центральному мосту.

По мосту были проложены рельсы, и по ним, осторожно скатываясь с высокого городского холма, перебирались на другой берег реки трамвайчики. Обычно Тамара делала это с одним из них, но сегодня, наверное, впервые, она прошла по мосту пешком.

Свежий-свежий ветер, открытый простор и чувство полета!

Ветер бодрил, холодными ладонями касался щек, но испугать не мог. Тамара куталась в пальто, прикрывала лицо воротником, и улыбалась. В ветре, несмотря ни на что, чувствовалась будущая мягкость, и это тоже была одна из примет грядущих перемен.

На середине моста она оглянулась и едва не задохнулась от восторга. С этой позиции открывался отличный вид на городской холм. И кинотеатр, и собор, и здание иезуитского коллегиума показывали себя наилучшим образом. Словно три богатыря они стояли на страже былого и былинного.

За мостом Тамара свернула налево и пошла по высокой набережной, отмеченной балюстрадой и воздушными беседками-ротондами на всем протяжении. Здесь дорожку от снега никто не убирал, не чистил, он частично стаял, но местами превратился в неровную наледь, идти по которой следовало осторожно, чтобы не поскользнуться. К счастью, сапожки у Тамары имели удобную подошву, так что особых проблем со скольжением она не имела.

На противоположном берегу реки во всей своей красе, как на полочке под зеркалом, лежала перед ней Урушалимка. Пестрая куча разноцветных коробок и игрушечных домиков, с величайшей осторожностью поставленных один на другой. Проходов между домами, казалось, не было совершенно, только стены, крыши, окна и темные кипы кустов и деревьев, как естественный уплотнитель, забивали имевшиеся промежутки. И еще трубы, много труб, и дымы, дымы... Урушалимка, как древний, доисторический организм, согревала себя собственным дыханием.

Тамара не могла понять, отчего же ей так нравится вот это все, что она видит? То ли чувствовала свою сопричастность, то ли просто такой день случился, когда нравится все. Но ей Урушалимка нравилась всегда... Непонятно. Но приятно.

Вообще-то, с набережной Урушалимка виделась, как отражение в небесном зеркале. Картинка чуть подрагивала, как мираж другой реальности. Снежная подложка придавала картине графичности. Река все еще оставалась покрыта льдом, но он уже потемнел и потерял прочность, и только редкие собаки, не ведая страха, выбегали на него по своим собачьим делам. О прошлых морозах напоминали лишь проявившиеся во время оттепели тропинки-натоптыши, проложенные от берега до берега вечно спешащими гражданами. Теперь эти зимники тоже стали миражами, воспользоваться их услугами не рисковал никто.

Подумав про другую реальность, Тамара вспомнила ту, в которой ей недавно довелось побывать. Где восседает на горе Дон, где добывает уголь и заводит паровую машину Чиф, в казино зазывает Шаболда, а роль крупье играет странный во всех отношениях тип Хоронзон. У нее не было ни малейшего сомнения в том, что все, что с ней произошло – правда. Зачем, почему, как такое возможно – она не понимала, да и не слишком напрягалась, чтобы понять. Было, и это главное.

Просто фактом своего существования та реальность подтверждала, что где-то существует еще одна, другая реальность, в которой находится ее Сергей. И вселяло надежду, что как она побывала в одной, точно так же когда-нибудь сможет проникнуть и в другую.

Может быть, Сереженька теперь тоже где-то добывает уголь, и прикован цепями к своей тачке? – вдруг представила она и задохнулась от ужаса. Или еще что-то, подумала, такое же бессмысленное и ужасное. В последнее время ее все чаще накрывали эти волны безотчетного страха. Не за себя – за него.

Как же его оттуда спасти, как извлечь из той бездны? – изводила она себя вопросами. Только ответов на них у нее не было. Все казалось неясно и, черт возьми, безнадежно. Она начинала терять надежду, вот что скверно.

Неужели скверный ветер так повлиял на нее?

Тут она вспомнила и стала обдумывать мысль, которая возникла у нее недавно, опять же, в том мире, где играют в русскую супер-рулетку. А именно, что она начинает выгорать изнутри от бесконечного, кажется, и безнадежного ожидания Сергея. Потому что, сколько же можно не иметь даже весточки? Не знать, что происходит на самом деле, и чего еще ждать дальше. Поэтому, думала она, ей нужна встряска, хорошая эмоциональная встряска, чтобы сбить с души окалину, обновиться и возродить силу своей любви.

Встряска не помешала бы не только ей, но и миру, подумала она. Мир застыл, ему все равно, что и как происходит, и происходит ли что-то вообще. Его нужно встряхнуть хорошенько, чтобы начались изменения. Впрочем, весь мир ее интересовал не особо, только в том смысле, что она тоже была его частью.

А целое отвечает за свою часть? По ее мнению, да. Вот, и пусть пошевеливается.

Но какая встряска ей нужна? Что вообще могло бы ей помочь? Представив то событие, ту силу, что могло бы потрясти мир, – очень туманно, как нечто огромное и неотвратимое, она содрогнулась. От ужаса перехватило дыхание. Но она готова была идти до конца, сознательно, навстречу любой опасности.

Она представила, что, например, могла бы еще раз сыграть в супер-рулетку. С тем, кто действительно за все отвечает, от кого зависит решение. А условия могли быть такие: если выигрывает она, Сергей возвращается к ней, если проигрывает – она уходит к нему. И пусть ее прикуют к одной с ним тачке! Короче говоря, она согласна на любой из вариантов. Только бы они были реальными.

Еще она вспомнила, что ей рассказывал про Сергея Сан Саныч, о том, что с ним случилось. Не очень он был многословным, честно говоря. Потому, наверное, что сам не знал толком, а, может, не хотел напугать ее. Хотя, вот это напрасно, она ведь не из тех барышень, что падают в обморок в любом неподходящем месте. Правда, с ней тоже в последнее время стало такое случаться. Но то – другое, и от других причин.

Сан Саныч сказал, что в списках мертвых Сергей не значится. Но и в списках живых его тоже нет. Немного сказал. Тем не менее, сказанное, как понимать прикажете? Ах, как бы узнать!

А ведь уже прошел год, как это все случилось. И – ничего. И Александр Александрович тоже пропал, сгинул куда-то, и весточки от него нет никакой. Вообще, все, кто был ей близок и дорог в прежней ее жизни, Сан Саныч, Варя, Сереженька, все куда-то подевались. Все. Осталась она одна. Правда, тут с ней Вера, Никитка, с некоторых пор еще Лев Евгеньевич, но это уже совсем другая история.

Радость ее куда-то улетучилась, ей снова взгрустнулось. Так, в грусти и печали, она и продолжила свой путь.

Скоро закончилась набережная, и она спустилась на низкий, поросший раскидистыми ветлами берег. Деревья группировались по три-четыре, и такими небольшими сообществами распространялись по довольно обширной территории. Получался странный и несколько необычный для здешних мест ландшафт, похожий чем-то на саванну. Если, конечно, исключить из рассмотрения снег. Вера рассказывала, что в ее детстве здесь этих деревьев не было вовсе, а была чистая поляна, почти заливной луг, и пляж, и во времена пионерии детвора жгла тут костры и пела песню про «взвейтесь кострами синие ночи!». И ночи взвивались, и костры горели, и яркие искры улетали к звездам и ими становились. Теперь же на поляне выросли деревья, а на берегу реки, на месте старой переправы построили совсем небольшую церковь в честь Ксении Петербургской. Вон она там, подпирает зеленой крышей свою единственную главку.

Кто такая была, эта Ксения, когда, чем прославилась? Ничего того Тамара не знала, но вот прямо сейчас ей захотелось узнать. Надо у Веры, что ли, спросить, решила она. Вера уж точно знает.

Напротив церкви, на высокой скале на другом берегу замер, устремившись ввысь всеми своими башенками, прекрасный старинный особняк музыкальной школы. Гнездо Зимородка. А где же сам зимородок? – подумала Тамара. Подался, наверное, в теплые страны, где небо синее, вода в реках теплая, и рыбка в них ловится исправно. Все уезжают, вздохнула она. Все где-то отсиживаются в ожидании тепла. Только она не такая. Ей все равно, где ждать Сергея, и она готова ждать, лишь бы знать, что ожидаемое когда-нибудь сбудется.

Пройдя по диагонали через заснеженную «саванну», Тамара по крутой лестнице поднялась на насыпь дороги. Перейдя на другую сторону, она дождалась троллейбуса и на нем вернулась в центр города.

В ее плане на сегодняшнюю прогулку значилось еще посещение парка, поэтому, сойдя с троллейбуса, она повернула к нему. Светлая легкая арка над парковым входом парила в конце короткой улицы. Летом она любила гулять там, а как в нем теперь?

В парке, несмотря на то, что веяние весны угадывалось и здесь, все еще оставалось царство зимы. Расчищены были только центральные аллеи, а все остальное пространство – клумбы, второстепенные дорожки, и просто между деревьями – все было укрыто снегом. Увидев этот нетронутый, звонкий, усиленный ночным морозцем наст, Тамара подумала, что тепла дожидаться ей придется еще долго. И сразу как-то сникла, скисла, почувствовала, что замерзла и устала, и что гулять ей расхотелось.

Но раз уж все равно пришла, она сделала по парку небольшой круг. Прошла мимо летнего театра, похожего теперь на ледяной дом, дни которого сочтены, обошла вокруг забитого снегом фонтана и через ту же арку покинула неуютный променад. Благо, до дома оставалось идти не больше десяти минут.

Но и этот срок показался ей чрезвычайно долгим, она все ускоряла шаг, ощутив вдруг свою бесприютность и беззащитность. Ей показалось, что космос сгущается вокруг и готовится ее поглотить. Сумасшествие, честное слово! Усилием воли она заставила себя замедлить шаг и вовсе остановиться. Стоп, стоп, стоп! – сказала она себе, пытаясь отдышаться и утихомирить разогнавшееся ни с того, ни с сего сердечко.

Тут она обнаружила, что приступ паники поразил ее прямо возле гастронома «Спутник». Так вот откуда космические мотивы! – усмехнулась она. И, чтобы сломать навсегда этот неприятный ей механизм, она заставила себя войти в магазин, где набрала продуктов, хоть особой нужды в них не было. Уже в магазине она вспомнила, что он славится выбором конфет от местной кондитерской фабрики, неудивительно, что покупки ее оказались в основном сладкими.

Оставшийся путь домой она проделала нарочито медленно. Шла прогулочным шагом, прижимая к себе пакет с покупками. Встречные мужчины заглядывались на нее, улыбались, это вселяло в нее уверенность, дарило радость, она каждому отвечала благодарным взглядом. Но то такое, внешнее, сопутствующее обстоятельство. Хоть и приятное. Думать она продолжала о своем, все о том же.

Что же сделать, думала она, что сделать, чтобы застывший мир пришел в движение? Как вынудить силы, удерживающие Сергея у себя, и в чьей воле вернуть его ей, вынудить сделать это? Это реально, заставить силы, небеса действовать в ее интересах? Придется жертвовать? Она готова на жертвы! Готова отдать все, что имеет, чтобы вернуть любимого. Но кому? С кем разговаривать? Что это, вообще, за силы, что с такой непринужденностью вертят их судьбами и жизнями? Какое им до них с Сережей дело? Почему бы просто не оставить их в покое?

Как же до них дотянуться? – думала она. Как пробудить?

Тут ей почему-то подумалось, что Кумбарский вовсе не случайный гость в ее судьбе. Нет-нет, совсем не случайный. Всего о нем она знать, конечно, не могла, но прослеживала одну связь, которая никак не могла возникнуть самопроизвольно, под действием внезапной флуктуации полей реальности. Вот эта женщина, когда-то Марута, а теперь Шаболда. Ведь про нее Гектор Кумбарский знать никак не мог. Не-а, не мог. Но знала она, и знал Сергей. И раз она возникла в этой истории, то неспроста. Значит, о ее существовании каким-то образом узнали через Сергея. Кто узнал? Тот же Дон, она ведь там главный. Значит, Дон причастен. Может быть, не сам, не лично, но он явно как-то связан с силами, во власти которых удерживать Сергея вдали от нее.

Уф! Тамара выдохнула. Ее выкладки выглядели чрезвычайно запутанными, и, скорей всего, не вполне убедительными, но она была ими довольна, и, если хотите, горда. Потому что, это был прорыв. В ее понимании, прорыв, да.

Она смогла провести линию от и до.

Смущало только присутствие в уравнении Кумбарского. Видимо, товарищ-таки занимался колдовством, иначе никак нельзя было объяснить ни его болезни, ни что для лечения ее ей пришлось играть в супер-рулетку. Хотя это, конечно, чрезвычайная глупость с ее стороны. Тем не менее, она согласилась, даже не задумываясь. Почему? Да потому что чувствовала – все не просто так.

Вообще, в колдовство она никогда не верила, да и теперь не верит. Но как же объяснить то, что с ней произошло? Подскажите нормальное объяснение! Например, ее способности к целительству? Непонятно, откуда все взялось. Или взять ту же встречу с Доном и Хоронзоном, с Шаболдой и с Чифом? Каким образом она узнала про них? Кто, какой ветер напел ей эту историю? Скверный? Ага, конечно! Как все объяснить?

А никак!

Потому, она может продолжать ни во что не верить, но то, что видели ее глаза, говорило ей: что-то такое есть. Неведомое. Необъяснимое. И очень-очень близко.

Ее целительство и колдовство Кумбарского – противоположности. Которые, как известно, притягиваются. Это значит, новая их встреча неизбежна. Как бы она ей ни противилась. А она будет противиться, потому что он ей неприятен, потому что она знала – от рокера следует держаться подальше, иначе беды не миновать.

Как в воду смотрела Тамара. Кумбарский дал о себе знать в апреле, ближе к середине месяца. Он пригласил ее в кафе и сделал предложение, от которого она, как и предполагалось, не смогла отказаться.

Глава 14. Стетсон цвета виски

По весне неожиданно выяснилось, что ресторатору Евгению Перегожину очень даже идет его широкополый стетсон. Это был редкий для тамошних мест экземпляр головного убора, кожаный, цвета виски, украшенный плетеным ремешком по основанию тульи. Он носил его со спортивным блейзером, джинсами и ковбойскими сапогами со скошенными каблуками. Шею Лев Евгеньевич, как бы отдавая дань профессии, повязывал платком также глубокого винного оттенка. В образе его чувствовалась свобода, некоторая небрежность и нерастраченная романтичность. Много, целый океан романтики. С чего бы это? – подумала Вера, впервые увидев ресторатора в таком виде на пороге собственного дома. Ей даже показалось, что он помолодел. Хотя, если разбираться, разница в возрасте между ними была не столь уж существенной. Вообще не существенной, если перестать придираться.

– А шляпка вам, Лев Евгеньевич, идет, – сказала она, впуская Перегожина в дом и разглядывая его в каком-то радостном возбуждении. Похоже, не давая себе отчета, она ждала его прихода. А почему бы и нет? – урезонила она себя. Господин Перегожин абсолютно весенний человек. А теперь ведь весна? Ну, вот.

– Шляпка! – вскричал Лев Евгеньевич возмущенно. – Никакая это, Вера Станиславовна, не шляпка, а самый настоящий стетсон! Видите, плетеный ремешок?

– Вижу. И что в нем такого?

– А то! Это специальное плетение. Если шляпу можно даже подделать при определенных условиях, то ремешок – никогда. Он как знак качества. Как печать Госстандарта. Как удостоверение эталонной палаты!

– Разве есть такая?

– Должна быть!

– А, ну, ладно, тогда буду знать. Я же говорю, вам идет! И вообще, не хотела вас обидеть.

– Что вы, Верочка, какие обиды! Шляпа, знаете, дело такое, наживное, второстепенное. У меня она никак не проявление синдрома конечной остановки, мне есть еще куда двигаться и расти. Это вам не волосы. Я бы лучше себе настоящую прическу завел, вместо лысины, но, к сожалению, это невозможно.

– Паричок можно...

– Нет-нет, ни за что! Я же не Кобзон. Уж лучше шляпу. Тем более – стетсон. Знаете, сколько он стоит?

– Думаю, что дорого. Даже не спрашиваю, сколько.

– И не спрашивайте.

– А зачем вам теперь прическа понадобилась? Я думала, вы к своей... стрижке привыкли.

– Такую стрижку, как вы изволили выразиться, не выбираешь, и к ней не привыкнешь никогда, потому что она не практичная. То мерзнет, то потеет. Такое все... А прическа мне понадобилась, чтобы без смущения сказать одной женщине, как она мне нравится. И пригласить ее в ресторан. А теперь подумал, что делая приглашение, шляпу полагается снимать, так что все напрасно. – И он снял шляпу и прижал ее к груди. Выглядел он при этом несколько смущенным.

– Я думаю, сказать женщине, что она вас очаровала, можно с любой прической. В любом случае ей будет приятно.

– Ну, важно ведь, чтобы и мне при этом было приятно. То есть, чтоб она не ответила отказом.

– С чего бы ей отвечать вам отказом?

– Все-таки, лысые естественным образом мужчины считаются партнерами второго сорта.

Вера рассмеялась.

– Второй сорт не брак, Лев Евгеньевич, – сказала она несколько игриво. – И вообще, все это не существенно, если мужчина достойный и уверенный в себе. Как вы, например. И, хочу поинтересоваться, не меня ли вы собираетесь пригласить в ресторан?

– Вас, Верочка, вас.

– Ах, какая неожиданность! Но у меня и так выступление там через неделю. Уже меньше.

– Это другое! Я хочу сказать, что вы мне нравитесь, Верочка, и по такому случаю я приглашаю вас на романтический ужин.

Разговор происходил уже в гостиной, куда Вера провела гостя. Бросив стетсон на стол, Перегожин принялся вытирать голову большим носовым платком в тон шейному. В комнате было совсем не жарко, но объяснение неожиданно оказалось для него весьма волнительным, отчего на розовой его макушке проступила испарина.

– Вы присаживайтесь, Евгений, – предложила Вера. – Я приготовлю чай, и мы с вами спокойно поговорим. И позвольте уж, я вашу шляпу драгоценную на вешалку определю. Не возражаете?

– Конечно, конечно! Благодарю!

Заваривая чай, Вера испытывала все то же радостное возбуждение, и с некоторым испугом и удивлением теперь к себе прислушивалась. В чем дело? – спрашивала она себя. В чем дело?

А дело было в том, что как на мужчину рядом с собой, она на Перегожина никогда не смотрела. То есть, как партнера не оценивала и не рассматривала. По крайней мере, так она думала, или так говорила себе. Но правда заключалась в том, что оценивала она с таких позиций всех мужчин, которые оказывались в пределах досягаемости. И это следовало признать. А что делать? Пусть она еще вполне хороша собой, на самом же деле вплотную подошла к тому рубежу, когда каждый выпавший и не использованный ей шанс на личное счастье может оказаться последним. А каким ей видится личное счастье? Да вот как раз таким. Чтобы приличный человек был рядом, кто бы ее оберегал и о ней заботился. В этом смысле Лев Евгеньевич именно тот человек, который ей нужен. Даже с его лысиной. Она просто думала... Она просто не думала, что...

А любовь? – спросила она, решив, видимо, этим вопросом поставить себя в тупик.

Любовь, вообще говоря, бывает двух типов. Первая вспыхивает, как сухой хворост на ветру. И пошла, и пошла! Миг – и ничего не остается, только пепел. В такой любви больше страсти, с ней невозможно совладать, она неуправляема. Такая любовь дается в основном молодым, чтобы обжечься и закалиться в ее пламени.

Но есть и другая любовь. Она подобна горящему подспудно торфянику. Внешне она может быть незаметна, или даже похожа на нечто другое. Какой-то внутренний жар от непонятно где расположенного очага, тянет едва заметным дымком, не дающим дышать, от которого кружится голова. Это тоже стихия, и ей трудно управлять, почти невозможно. Поэтому, если запереть ее в глухом объеме, не дать выхода, не утолить ее голода необходимым питанием, или, наоборот, не обмануть, не притушить немедленно каким-то количеством инертной влаги – произойдет взрыв, и мало никому не покажется. Вселенная укутается клубами едкого дыма, земля уйдет из-под ног на больших площадях, провалится, открыв неистощимое и неутолимое исподнее пламя, в котором сгорят все без разбору, виновные и безвинные, кто замешкался и не успел отбежать подальше. Такая любовь дается людям в более зрелом возрасте, кому в награду, кому – в наказание.

По сути, стихия любви остается той же в обоих случаях, только в зависимости от условий проявляет себя по-разному. Кому от этого легче?

Вера, насколько она себя понимала, могла вспыхнуть неистово и сгореть в одночасье, но могла и гореть тихо, долго и неутомимо. Возраст позволял ей одно, но и открывал возможность и прелесть другого. Она была готова ко всему. Но у нее были два условия. Первое, если уж сгорать, то, как птица Феникс, возрождаясь, всякий раз молодой и красивой. И, во-вторых, что бы ни происходило с ней, это никоим образом не должно было вредить Никите, а, наоборот, шло ему во благо.

Конечно, она рассчитывала на итоговую по жизни награду, потому что не знала за собой ничего такого, за что ее следовало бы казнить. Исходя из всего, что было о нем известно, Евгений Перегожин мог стать ее наградой, ее выигрышным призом, и он подходил на эту роль идеально. Тем более что и с Никитой они сразу нашли общий язык. Правда, пока все было непонятно. Она ведь думала, что Лев Евгеньевич неравнодушен к прекрасной и молодой Тамаре, он оказывал ей всякие знаки внимания, и все такое. А тут получается... Странно получается. А не возжелал ли Лев Евгеньевич получить их обоих? С них, мужиков, станется. Впрочем, она лично, ой, не против такого эксперимента, но вот Тамара... С этим надо разобраться!

Вера подала чай в чашках из сервиза от Дулевского завода. Нарядный, тонкий, звонкий фарфор – наилучшим образом передавал настроение весеннего дня и ее, хозяйки, настроение.

– Какая красота, – откликнулся на ее мысли Перегожин, рассматривая чашку. – Очень необычный узор.

– Называется: «Тюльпан Розовая птица», – сообщила Вера. – Такие крупные цветы на золотом поле, мне очень нравится. Действительно, необычный орнамент. Но мне думается, что у вас дома имеется посуда и получше. Изысканней.

– С чего вы это взяли? – удивился Перегожин.

– А разве нет? Мне кажется, что вы из очень непростой семьи.

– Как раз нет! Все с точностью до наоборот, я из самой простой и обычной семьи.

– Правда? Кто ваши родители?

– Мама была врачом, а отца я не помню, он умер очень рано. Во всяком случае, мне было сказано, что он умер. Меня воспитывал отчим, он был тренер по лыжам, Самуил Перегожин его звали. Прекрасный был человек! Я ему многим обязан. Так что, если судить по теперешнему моему состоянию, и положению, я – выскочка! – сказал Перегожин, смеясь. И добавил: – В хорошем смысле слова.

– Неужели тут есть хороший смысл? – удивилась Вера.

– Конечно! – воскликнул ресторатор и, глядя ей в глаза, своим взглядом немного исподлобья, добавил. – Ну, или, по другому, можно назвать меня человеком, который сам себя сделал.

– Вот это мне больше нравится, – согласилась Вера. – Выскочка – звучит как-то не очень.

– Опять же, как посмотреть. Если судьба не предполагала для тебя никаких преференций, и не приготовила тебе места на верхней палубе, а ты взял и каким-то образом туда пробрался, причем не в качестве прислуги, а как равноправный член общества, ты, конечно, выскочка. Потому что, тебя не ждали, а ты взял и выскочил. Только такой выскочка, на мой взгляд, заслуживает уважения. – Перегожин снова засмеялся, несколько смущенно на этот раз. – Вот видите, я сам себе панегирик исполнил.

– Сам себя не похвалишь, никто не похвалит.

– Точно так.

– Угощайтесь печеньем. Песочное, свежее.

– О, спасибо...

Наклонясь к столу, Лев Евгеньевич откусил кусочек печенья, остальное положил на край блюдца. Пожевал, выставив вперед челюсть, покивал, соглашаясь, что печенье свежее, запил его глотком чая.

– Очень вкусно, – выразил впечатление словами. А потом добавил. – Я куплю вам тюльпанов, когда они появятся, живые.

– Лучше нарциссов, – откликнулась Вера. – Люблю нарциссы.

– И тюльпанов, и нарциссов. Каких только цветов пожелаете, подарю вам. Все будут ваши!

– Послушайте, Евгений... Но почему все-таки мне? Я, конечно, вам многим обязана, но...

– Причем здесь это! – прервал ее Перегожин. – Ничем вы мне, Верочка, не обязаны, и ничего не должны. Я ухаживаю за вами, потому что вы мне нравитесь, потому что вы меня очаровали, потому что... Потому что я так хочу!

– Но я думала, что все ваши мысли о Тамаре, что вам нравится она. Вы так вокруг нее хлопотали...

– Тамара милая девочка, и она вернула меня к жизни. Вы же знаете про это? Знаете? Поэтому, я, бесспорно, обязан ей жизнью. Если понадобится, я, не задумываясь, отдам ей, за нее, все, что у меня есть, даже жизнь, тем более что она и так ей принадлежит. Но, Верочка, нравитесь мне вы, как женщина, и отношения я хочу строить с вами. Мне кажется, вы мне подходите. Поэтому, если вы не против моего присутствия рядом, и всего, что между нами может возникнуть, скажите это.

Вера посмотрела на гостя долгим задумчивым взглядом. Все было неожиданно, и в то же время – ожидаемо. Она чувствовала идущее от него излучение, эманации его внимания, его интереса. Ведь не просто так он ей помогает, не за красивые глаза. Хотя, почему нет? Ну, не за глаза только, а также и за фигуру ее, за стройные ноги, за аккуратную попку, да за сиськи, спасибо им, кормилицам, что они пока еще пышные и работают ей во благо. И немало ведь уже Перегожин для нее сделал, притом, что она его ни о чем не просила. Организовал ее выступления в «Старом Блокгаузе», часовая авторская программа там дорогого стоит. Платил за выступления очень хорошо, щедро, многие проблемы ее благодаря этому были решены. Веру узнали, наконец, в родном городе, стали привечать, приглашать на какие-то мероприятия, в том числе, закрытые, на которых она тоже неплохо зарабатывала. Плюс, в столицу съездила, поучаствовала в концерте, и там о ней узнали... То есть, жизнь налаживалась, и во многом благодаря Льву Евгеньевичу. Так почему она должна его отвергать? Что может ее удержать от этой связи? Человек он обеспеченный, щедрый, в хорошей физической форме, следит за собой после болезни, в спортзал ходить стал... К тому же, она женщина теперь совсем одинокая, кстати, благодаря ему тоже, ведь это он дверь в подвале заделал. Пусть сам теперь отдувается. Ей еще, вон, Никиту на ноги ставить...

Вера улыбнулась. Постаралась сделать это сдержанно, с достоинством.

– Я не против, – сказала она. Внешне спокойно, но голос внезапно сел, она покашляла в кулак, поправляя его. – Кх, кх! Только, Лев Евгеньевич... Кх.! Женя, можно? У меня ведь сын, Никита, вы знаете, вы с ним знакомы. Единственное мое условие – думаю, тут уместно ставить условия – чтобы он никоим образом не пострадал, и всегда оставался со мной.

– Само собой, Верочка! Само собой! У нас с Никитой, мне кажется, вполне хорошие отношения складываются, так что тут никаких проблем не должно быть. Я надеюсь на это.

– Вы его очаровали, это правда. Вы специально так с ним поступали? С дальним прицелом?

– Нет-нет! Ничего такого. Я не настолько циничен и расчетлив. Просто у нас с ним взаимная симпатия возникла. Так бывает. У меня, кстати, тоже сын есть, Борис. Постарше Никиты. Он вообще уже взрослый. Как-нибудь я вас познакомлю.

– Все-таки я не совсем понимаю... А Лева ваша? Как с ней?

– Жены, Верочка, нет. Скажем так, она потерялась во времени, унесена жизненным вихрем. Вихрями, их случилось много. Видите ли, в молодые годы я был довольно активным, рисковым, неосмотрительным. Знакомства заводил не всегда с теми людьми, с кем следовало. Поступки совершал, от которых надо было воздержаться. Понимаете? Я не жалею, нет. Жизнь есть жизнь, недаром она называется школой. У каждого свой курс обучения. Мой однажды привел меня в тюрьму. Как там у классика? По пустяковой статье. Но срок есть срок, и я его отбыл. А вот Лева... Она не дождалась. С тех пор я в основном холост, так можно выразиться. Я давно остепенился, и за решетку больше не собираюсь. Но и с вами, Верочка, отношения хочу строить прочные, глубокие.

«О, – подумала Вера, – какие мы серьезные...» А вслух спросила:

– Почему? Вы уверены, что я могу дать то, что вам требуется? Скажу откровенно, для плотских утех вы могли бы найти себе вариант и попроще, и получше.

– Возможно, Вера, так и есть. Только мне-то нужно кое-что другое. Что вы можете мне дать? Вы уже даете мне крылья. Я летаю, снова летаю с тех пор, как с вами познакомился. Душа поет. Вы поете, и душа поет. Это чудо! Я хочу его сохранить как можно дольше.

Вера не нашлась, что ответить. Ей вдруг стало стыдно за свою меркантильность. Хотя, а что делать одинокой женщине? Жить-то надо. Устраиваться. Она быстро накрыла ладонью, лежавшую на столе руку Перегожина, и благодарно ее пожала.

– Вот за эти слова, благодарю вас, Евгений... Я давно, уже и не припомню, когда в последний раз такое слышала в свой адрес...

Это было правдой. Последний ее любовник, брат Шимон, не отличался многословием и велеречивостью. Он приходил в ночи, делал свое дело и уходил. Зачастую за время визита он не произносил ни слова, иногда Вера думала, что он на самом деле немой. И, как ни удивительно, Веру такое положение вещей устраивало. То, что ей было необходимо, от брата Шимона она получала сполна, тут никаких претензий, свое дело он делал не хорошо, а очень хорошо. Так что, можно и без слов, думала Вера. Так даже лучше, молчание позволяло ей соблюдать дистанцию, и не унижало ее. Порой ей казалось, что если бы вместо брата Шимона пришел кто-то другой, она приняла бы его тоже. А почему нет? И какая разница? Когда нет слов, отношения превращаются в чистую механику. Результат может зависеть от модели механизма, так что это все вопросы практики. Главное, не забывать вовремя менять смазку.

И тут вдруг выясняется, что слова так же важны, что они нужны, что без них любовь превращается в рутину.

А любовь не должна, не может быть рутиной!

Нет, конечно, Вера не была такой циничной и расчетливой, как могло показаться. Просто жизнь ставила ее в жесткие рамки условий и условностей, в пределах которых она вынуждена была существовать. И она существовала, и устраивалась, как умела, как могла. Поэтому появление в своем доме брата Шимона она восприняла как подарок судьбы. Да, она рисковала, особенно первое время, но потом, когда уверилась, что со стороны Шимона ей ничего не грозит, расслабилась. И получала удовольствие. Кстати, тот привкус ужаса, который она все-таки испытывала поначалу, придавал ее любовным упражнениям особый шарм. Однако без него все же лучше.

Таким образом, ее все устраивало. Однако она и подумать не могла, что про ее тайную радость станет известно Тамаре. Ну и Никитосу тоже. Ну, с ним бы она договорилась как-нибудь, а вот Тамара... То есть, ясно, что знать не должен был никто. Потому что, ты можешь делать что угодно, но до тех пор, пока никто не узнал. В этом случае как бы и греха никакого нет. А как только узнали – все, грешна.

А, к черту! Разве это грех? Обычный поток жизни. Несет все подряд, и все смешивает, и грязное, и чистое...

Вообще-то, Шимон не должен был приходить той ночью, он и не собирался. Но потом что-то изменилось, что-то сложилось иначе, чем планировалось, что-то, в кои-то веки, пошло так, и тогда он решил сделать ей сюрприз. Новогодний, так сказать. И сделал. Только сюрприз получился не для нее одной, но и для Тамарочки тоже.

Вообще, Вера злилась на нее неимоверно. Вот с того самого момента, как сварщик заварил дверь у нее в подвале, злилась. Вида не подавала, но в душе все кипело и клокотало. Потому что, да, Тамара была права, но никто не просил ее со своей правотой вмешиваться. Потому что, найти другого хахаля лично ей неимоверно трудно, а такого молодого и красивого, как брат Шимон, так и вовсе невозможно. Где, скажите, ей, зрелой женщине, милфе на грани увядания, его искать? С Никитой на руках? На сайте знакомств? Или по объявлению в газете? Это не ее путь, не ее метод, да и вообще никакого метода у нее нет. Она к тому же вовсе не такая развратная, как кому-то могло показаться. Просто организм требует подзавода, а время ведет себя без намека на взаимность, уходит неумолимо, и надо успеть хоть что-то в этой жизни ухватить. С собой, ясное дело, не унесешь, но при себе оставить кое-что можно.

Она даже несколько раз ходила в храм, в собор, на службу, и так заходила. А где ей еще искать милого друга? Платочек еще повязала, умора. В платке она стала совсем старушка-богомолка, в кого и так уже скоро превратится. Но брата Шимона она нигде там не встретила, ни разу. Пропал куда-то монах. Что с ним произошло, неведомо. Может, в немилость у церковного начальства попал? Или, еще хуже, застрял где в подземелье? О, Господи! Не приведи! Спаси раба твоего, выведи его на свет.

Именно поэтому так зла была она на Тамару. Хотя и злится, вроде, нечего, потому что желала та ей добра, это все понятно. Но... Но если сложатся как надо ее отношения с господином Перегожиным, придется ей у Тамарочки прощение просить. За свои плохие мысли. И благодарить, потому что это она их познакомила, а без нее ничего бы не состоялось. О такой возможности Вера даже не думала, и не мечтала.

Вскоре, уже ближе к часу дня, вернулся из школы Никитка.

Он стал совсем взрослым, и умел быть серьезным, когда требовали обстоятельства, поэтому мама доверяла ему проделывать путь из школы домой самостоятельно. Вообще-то путь этот был совсем не длинным, не слишком трудным даже для десятилетнего мужчины. Школа располагалась неподалеку, в бывшем иезуитском коллегиуме, от нее до Вериного дома было не больше десяти минут хода. На этом маршруте имелся всего лишь один трудный участок, где приходилось преодолевать по переходу главную Соборную улицу. Здесь ходили трамваи, но и помимо них было довольно сильное движение.

Вера всегда тщательно инструктировала сына, как переходить правильно. Это когда после уроков. По утрам же она переводила его через улицу лично. Успокаивала его – это потому, мол, что им по пути. Но, будь иначе, Вера так же провожала бы его каждое утро, она это знала. Ведь в это время Никита еще совсем сонный, как его в таком состоянии выпускать на улицу одного? Да с ума сойдешь от беспокойства! Нет, лучше уж самой, с ним.

Вера была очень беспокойной мамой.

Потом, переведя сына и благословив его, она отпускала школяра на занятия, а сама там же садилась на трамвайчик, который вез ее на вокзал, где она по прежнему работала. Иногда, если позволяло время, она заходила в кулинарию на углу выпить чашку кофе. Здесь готовили лучший и самый ароматный кофе в городе. К тому же и выпечка подавалась всегда свежая. Посещение кулинарии было частью утреннего ритуала.

Целовать себя на прощание Никита не позволял, а ей так хотелось! Но мальчишка уклонялся, потому что считал, что он уже взрослый для подобных нежностей, а кто-то из одноклассников ведь мог их увидеть. Тогда начнутся дразнилки, придется с кем-то даже подраться, чтобы их пресечь на корню, а он этого не любил, хотя от драки никогда и не увиливал.

А вот обратно, из школы, Никита добирался самостоятельно, в смысле, без опеки взрослых, в обществе нескольких друзей с Урушалимки. Собственный ключ от дома у него имелся, Вера позаботилась. И даже научила его им пользоваться, показала, как дверь открывать, как закрывать. Тот переход через улицу Соборную, где следовало дождаться зеленого человечка на светофоре, находился рядом с Преображенским собором, чьи золотые купола толкались в небе с облаками и сияли ярче солнца. Это золотое сияние, вознесенное к самому небу, так нравилось Никитке, так его завораживало, что, перейдя на другую сторону улицы, он, задрав голову, простаивал так несколько минут, напитывая глаза и душу свою этим чудом и красотой. После, вздохнув о чем-то привидевшемся ему, но пока недостижимом, он становился к собору спиной и по переулку спускался до Магистратской, там поворачивал налево и, идя все той же стороной улицы, через двести метров оказывался на пороге собственного дома.

– Ну, мама! – говорил он. – Перестань волноваться, это вообще не сложно. Я, если хочешь знать, могу один сходить на остров, а оттуда вернуться домой, и не заблужусь!

– И ты что, уже ходил на остров? Один? – задыхалась Вера от ужаса.

– Нет, мам, – отвечал солидно Никитка. – Один ходить я пока не собираюсь. Одному скучно. Но с друзьями план похода на остров мы уже разрабатываем. Вот как потеплеет, так и пойдем... Да ты не волнуйся, когда соберемся идти, я тебя предупрежу. Чтобы ты нам бутербродов приготовила.

– Ох, не забудь только, – вздыхала Вера.

– Дядя Женя! – закричал Никита прямо с порога, едва войдя в комнату. – Я так и знал, что это ваша ковбойская шляпа там, на вешалке! Настоящая! Можно мне ее померить? Глаза мальчугана горели восторженным огнем.

– Ты бы сначала поздоровался с дядей Женей, – строго указала ему мама.

– Здрасьте! Ну, можно мне вашу шапку померить?

– Конечно, примерь, – улыбаясь, согласился Перегожин. Никита ему нравился, глядя на него, он вспоминал себя в его возрасте. Чем-то мальчик будил в нем воспоминания, наверное, своей непосредственностью и прямотой. Ресторатору казалось, что когда-то и он был таким. Возможно, это было не совсем так, но думать хотелось, что так все и было. Теперь-то жизнь научила Льва Евгеньевича опасаться открытого проявления своих чувств, но именно это притягивало и радовало его в других. Он мечтал о том времени, когда жизнь станет простой, ясной и не опасной.

Никита стремглав выбежал в коридор. Было слышно, как он подтаскивает стул к вешалке, и вскарабкивается на него. Вскоре он вновь появился в гостиной. Стетсон цвета виски был нахлобучен на его голову так, что держался передней своей частью за лоб мальчика, при этом поля шляпы лежали на его плечах. В стетсоне ребенок был похож на тонконогий гриб-зонтик. И он был чрезвычайно горд собой – стетсон цвета виски обязывал держать голову прямо. В глазах его застыли восторг и радостное ожидание, что его восхищение будет разделено взрослыми. При всем при том, он вовсе не казался смешным, наоборот, было ясно, что через какое-то количество лет, когда подрастет, Никита покажет всем, как следует носить ковбойскую шляпу. Да и что это значит, быть ковбоем, тоже.

Такое промелькнуло у Веры предчувствие будущей судьбы сына.

– Ох, ты ж мой красавец! – воскликнула мама и прикрыла рот ладонью, чтобы, не дай бог, Никита не заметил ее улыбки, которой при виде его сдержать было трудно. Сын был очень чувствителен к таким вещам, не терпел насмешки. Поэтому она быстро взглянула на Льва Евгеньевича, чтоб как-то предостеречь его быть сдержанным.

Но зря она беспокоилась, Перегожин и сам все прекрасно понимал.

– Что ж, – сказал он серьезно, – мне нравится. Тебе стетсон подходит идеально. А ты для него.

– Что такое стетсон? – спросил Никита.

– Настоящая ковбойская шляпа, вот такая, называется стетсоном, потому что ее выпускает кампания «Стетсон».

– Вот, здорово! – оценил мальчик. Было видно, что какой-то вопрос, или, скорей, просьба вертится у него на языке, но он ее не высказал, сдержался.

– Понимаешь, в чем дело, – пришел ему на помощь Перегожин. – Я бы с радостью подарил тебе эту шляпу, но беда в том, что у дяди Жени слишком большая, можно сказать, нестандартная голова, и этот экземпляр тебе несколько великоват.

– Может, попросить помочь деда Мороза? – с надеждой спросил мальчик.

– Видишь ли, Дед Мороз джинн исключительно новогодний, и желания он исполняет лишь раз в году. А зачем нам ждать целый год? Нет, ждать мы не будем. Но мы сделаем вот что. Мама снимет мерку с твоей головы, и мы купим тебе новую шляпу, точно такую. Или закажем ее прямо на фабрике, по твоему размеру. Они с удовольствием ее для тебя сделают.

– А они успеют? До нашего похода на остров? Мне бы шляпа там очень пригодилась.

– Думаю, да. Мы попросим мастера, чтобы он поторопился. Но если даже по какой-то причине он не успеет к твоему походу, мы организуем другой. Сходим или съездим куда-нибудь подальше. В шляпах.

– Со мной?

– С тобой, конечно. Пойдем, как два настоящих ковбоя. Выберем денек получше, и отправимся. Мы и маму с собой возьмем, она тоже захочет. Правда, мама?

– Куда же вы без меня! А я – без вас...

– Только не забудьте! – сказал Никита строго.

– Заметано! – согласился Лев Евгеньевич.

– Давай-ка, Никитушка, отнеси стетсон дяди Жени обратно на вешалку, и мой руки, сейчас буду кормить тебя обедом, – сказала Вера.

– Мам, а я тетю Тамару сегодня видел, – сообщил Никита, задержавшись в дверях. – Она в церковь, что возле нашей школы, заходила.

– В церковь? – удивилась Вера. – Это зачем еще?

– Ну, мам, откуда мне знать? Я же за ней туда не пошел!

– Странное что-то с Тамарочкой происходит, – сказала она, когда Никита вышел. – В последнее время я ее почти не вижу. Иногда даже кажется, что она нас избегает.

– С чего бы ей вас избегать? Не выдумывайте. Мне кажется, что просто она занята, – сказал Перегожин. – Ее дар вынуждает ее действовать, себя реализовывать.

– Ох, что-то мне за нее неспокойно. Если откровенно, боюсь я за нее.

– Чего вы боитесь?

– Вы же знаете, Лев Евгеньевич, вокруг светлой силы всегда кружат темные. Не одна – много, и разные. Как волки вокруг белой лошадки, все смотрят, как бы ее задрать и съесть. Она одна, а их много.

– Это верно, Верочка. В жизни все так устроено, на противодействии и единоборствах. Баланс сил, называется. Свет и тьма всегда рядом. Только вы не волнуйтесь, я не оставлю Тамару без помощи и присмотра. Всегда буду с ней рядом, если понадобится, и жизнь за нее отдам. Я уже говорил вам, и это не пустая бравада.

– Вот только давайте, чтобы не доходило до таких крайностей. Мне не хотелось бы потерять ни Тамарочку, ни вас.

– Конечно, постараемся этого не допустить. – Перегожин вдруг засобирался: – Что ж, Вера Станиславовна, спасибо за чай...

– Уходите уже?

– Да, мне пора. Но, вот, кстати, Вера, я так и не услышал ответ на мое вам предложение.

– Разве?

– Именно. И уж не злитесь, я хочу знать: таки да, или таки нет?

– Мне нужно подумать... – Вера немного покраснела. Возможно, она напрасно переигрывала, но игра, она чувствовала, стоила этих свеч.

– Разумеется! – сходу согласился Перегожин. – Только недолго, скажем, к завтрашнему утру постарайтесь определиться, хорошо? А то ж у нас сердце слабое, можем и не выдержать большего ожидания.

– Так я и сама не люблю рассусоливать, решения принимаю быстро, – успокоила его Вера. – Поэтому, может быть, уже к вечеру и сподоблюсь. Решу. Просто мне нужно немного успокоиться, Подумать в тишине, себя послушать.

– Очень меня обяжете, Вера Станиславовна, если недолго. Тогда – до вечера. Я вам позвоню, или даже лично заеду, не знаю, как время распределится. Обычно я в ресторане до закрытия нахожусь, а это уже, считай, ночь, поздно. Так что, давайте тогда уже до утра подождем. Вот только...

– Только?

– У меня к вам, Верочка, просьба. Не могу уйти, не услышав своей любимой песни.

– Это какой же?

– Конечно, «За белою рекой». Пожалуйста. Я и гитару принесу. У окна на подставке стояла гитара, Лев Евгеньевич неожиданно резво поднялся, взял инструмент и подал его Вере. – Будьте так добры... Прошу вас!

– Только я не в голосе, – предупредила она.

– Это совсем не важно! И вообще не волнуйтесь, ваш голос для меня всегда звучит чарующе.

– О, благодарю... – Вера была смущена. Обняв гитару, она тронула струны, зазвучали серебряные колокольчики, и она запела: – За белою рекой, дома стоят в снегу...

Тонкой изящной поземкой заскользила, потянулась змейкой мелодия, лаская и обнимая душу. Снова почувствовав присутствие светлой мистики, этой прекрасной жути, Лев Евгеньевич почти перестал дышать. Он застыл, слушая песню с приоткрытым ртом, и с губ его срывались едва заметные облачка пара. Это был миг, когда волшебство в полной мере проявилось в мире.

И ведь где-то на самом деле существовал тот заснеженный край, про который пелось, где речка текла скованная льдом, где дома на берегу распушили хвосты дымов, и где за одиноким неугасимым оконцем в ночи девушка ждала и не могла дождаться суженного, запропавшего в той холодной темной пустыне.

Вообще, суженный не то чтобы запропал, он застрял на другом берегу реки и никак не мог через нее перебраться. Казалось бы, рукой подать, но нет, только казалось. Более того, он и к берегу не мог подойти, потому что там, вдоль самого среза воды, пусть и скрытого льдом, расхаживал огромный Мамонт.

Ужасный Мамонт.

Зверь разгуливал по берегу, огромный, поросший длинной темно-рыжей, почти черной дикой шерстью. Он был таким большим, что казался ожившей горой, поросшей редким лесом. Завидя Сергея издали, едва тот пытался пробраться на берег, Мамонт бросался на него, он топал столпообразными ногами, взбивая целые облака снега, он грозно трубил и длинными изогнутыми бивнями взрывал землю так яростно, что черные мерзлые комья разлетались во все стороны, как вулканические бомбы. Его толстый хобот свисал до самой земли, болтался между ног, путался. А в эти маленькие злые, горящие инфернальным огнем, глазки лучше было не смотреть, потому что сразу становилось не по себе.

Ужасно! Ужасно!

Мамонт, думал Сергей, здесь? Я сплю? Откуда он взялся? Что ему нужно? Почему он на него бросается? Может, он голодный? Так отчего же не уходит туда, где тепло и есть живая растительность? Что держит его здесь? Я, вообще, тут причем?

Ему приходилось держаться от берега подальше, чтобы не видеть страшного Мамонта с его ужасно неприличным хоботом. Почему-то именно хобот вызывал у него особое омерзение. Неприятная, непонятная ассоциация. Ему приходилось прятаться на дальней опушке леса, что упиралась в заснеженные пойменные луга, по которым метался зверь, он зарывался там в снег, как медведь в берлогу, и начинал думать. Больше ведь ничего ему не оставалось – только думать, вспоминать. Было холодно, но этот уровень температуры он как-то мог еще вынести, холодней же в логове не становилось, и это был единственный положительный момент в его обстоятельствах.

Еще он не мог понять, откуда бралась, как доходила до него эта чарующая тоскливая мелодия. Снега кругом, пустыня – откуда? И это было куда занимательней и важней для него, чем Мамонт с его бивнями. Если раньше, когда подобное случалось, он слышал мелодию в исполнении флейты, теперь она звучала на скрипке, но, никаких сомнений, это была та же самая мелодия. Слыша ее, он сразу проникался пониманием: его девушка в беде, ее нужно спасать. Он должен поспешить ей на помощь! Не опоздать бы! Давно уже он должен лететь ей на помощь.

Осталось понять, или придумать, как ему перехитрить Мамонта.

Но даже не это...

И еще неплохо бы вспомнить, кто его девушка? Господи! Это ужасно! Лицо ее он помнил, и аромат ее губ помнил, но все остальное почему-то было стерто из его памяти.

Туман, туман... Зачем? Почему?

Тогда уж придется вспомнить и самого себя. А то даже в имени он не уверен. Кто он, что, почему здесь? Как попал сюда и сможет ли вернуться обратно?

Стоп! А обратно, это куда? Туда, где девушка ждет его на дальнем берегу?

Круг замкнулся.

Похоже, он просто спит, не в силах проснуться. И видит сны. Про девушку.

Или он пьян, никак не может проспаться, и ему мерещатся кошмары.

Например, Мамонт с красными глазами.

Мастер снов и Мастер холода взяли его в оборот.

Нет, он все-таки пьян, пьян...

И, пьяный, спит…

Глава 15. Предопределенность встреч и расставаний

Никто в городе В* не ведал, что Гектор Александрович Кумбарский внук того самого легендарного Кумбари, купца и благотворителя, по имени которого назван целый городской район. Тут допускали скорей обратное, – те, кто успевал мимолетно задуматься – что скорей городская топонимика бросила свой отсвет на фамилию Гектора. Как обычно это бывает, история давным-давно отделилась от реального человека, превратилась в напитанную памятью о нем легенду и стала жить своей жизнью.

Внешнее сходство между дедом и внуком, какие-то общие семейные черты пытливый исследователь, конечно, мог бы определить. Другое дело, что исследователя такого не находилось.

Да и то, кто теперь мог бы вспомнить и рассказать про него? Из родных в живых никого уже не было, старых учителей разметали ветры прошедших лет, друзей детства тоже не осталось. А те, что были когда-то, ничего толком про эту грань его биографии не знали.

Вот и получалось, что Гектор – просто еще одна вышедшая в тираж знаменитость: ничего интересного. Мало ли их, знаменитостей, живущих прошлым и в прошлом, спустившихся с небес и погрязших в трясине обыденности? Масса. Погасшие звезды, такой же грунт истории, как и самые обычные люди. Немногим из них удается оставить после себя в гумусе цивилизации некое зерно, из которого могло бы вырасти хотя бы хилое древо памяти о них. О, нет, гумус остается гумусом, прильнуть к нему, кстати, тоже вполне достойный итог жизни. Закономерный. Память у человечества слишком коротка, людям легче и приятней поклоняться новым идолам, чем поддерживать жизнь в прежних.

Что до нашего Гектора, он и сам не слишком горел желанием стать похожим на деда. Если тот в меру сил всю свою жизнь занимался благотворительностью, Гектор к этому роду занятий склонности не испытывал. Нисколько.

Но насчет того, что рок-звезда в отставке ничего интересного собой не представляла – это, конечно, зря. Следовало кое-кому к Гектору Кумбарскому приглядеться внимательней, ох, следовало. А точней – кому надо, следовало.

Потому что взялся наш Гектор за старое.

Хотя, по-хорошему, не стоило ему этого делать. Не стоило. Но как говорится, охота – пуще неволи. Тут вот ведь как история погружения Гектора в колдовство и прочие подобные мерзости развивалась.

После того, как накрыла господина Кумбарского неведомая черная скверна, он вынужден был оставить свою музыкальную карьеру, и вернулся в город В*. А куда еще было ему податься? Больше некуда, с его-то удачей. Другие уезжали за границу, в теплые страны, где доживали век, наслаждаясь жизнью на честно заработанные денежки, а Гектору Александровичу, как выяснилось, кроме города детства податься было некуда. Да и не жизни он тут радовался, а скорей наоборот, страдал сверх всякой меры, и пытался любым способом от поразившего его недуга избавиться. Ну, эту часть истории мы уже немного знаем.

Но не знаем про другое.

Выкупив на честно заработанные денежки, надо сказать, за довольно-таки круглую сумму, бывшую автобазу в иезуитских мурах, и обустроив там свою резиденцию, Гектор заработал среди местных тузов почетное имя Муромец. Потому что, не у одного ведь Гектора деньги водились, и многие, у кого они водились, на те муры облизывались, и прибрать к рукам наследие автобазы пытались. Но ни у кого ничего не вышло, а вот у Гектора вполне себе получилось, и вот как ему это удалось, не знал никто, и тема эта в течение долгого времени была мотивом номер один на всех городских элитных тусовках. Гектор, естественно, своих связей не раскрывал, ничьего любопытства утолять не спешил. И хоть в городской бомонд полноценно он так и не вошел, прежде всего, потому, что сам к этому не стремился и держался особняком, трогать его и вредить ему тоже никто не решался. Ведь, кто ж его знает, на что способен человек с такими связями.

Надо сказать, что и сам Гектор Александрович ни с кем не конфликтовал, в выяснения, кто кого круче, не входил. Зачем ему это было? Незачем. Отношения, с кем ему было нужно и важно, он поддерживал ровные, в душу никому не лез и спокойно занимался своими темными делами. Поскольку никто не знал, чем именно он занимался, это всех вполне устраивало. Кстати, одним из немногих, с кем он изредка общался, был господин Перегожин. Раз в месяц, а то и чаще, по настроению, Кумбарский посещал «Старый блокгауз». Закатывал пир для одного – себя любимого. Лев Евгеньевич умел ему угодить, и сам в накладе не оставался, поэтому отношения между ними установились почти приятельские.

Обустроившись в новой резиденции, восстановив и приспособив под свои нужды этот дом, Гектор стал планомерно исследовать доставшуюся ему собственность. Он ведь с детства, как и все в городе В*, слышал рассказы про подземные ходы, вырытые и укрепленные монахами еще в незапамятные времена. Ходы те, по идее, и согласно сохранившимся старинным планам подземных коммуникаций, должны были начинаться чуть ли не с подворья Гектора, с подвала его дома, и распространялись во все стороны, под всем городом и далеко за его пределы. И даже под рекой, ходили слухи, был проложен отдельный ход – как раз на остров Кемпу. В общем, господин Кумбарский желал знать, что находится у него под ногами, и каких сюрпризов ему следует ждать из-под земли, и желание свое планомерно реализовывал. В исследовании подземелий неоценимую помощь Гектору оказывал небольшой отряд телохранителей, которых он привез с собой, и которые были преданы ему душой и телом.

Старый подвал под домом оказался доверху засыпан землей. Еще перед началом реконструкции, Гектор велел его расчистить, но позже, обследуя обширные подземные помещения, он обнаружил еще несколько скрытых комнат, далеко выходивших за геометрию дома. После расчистки этих пределов был раскрыт вход на нижний уровень подземелий, и вот там-то Гектор обнаружил действительно интересные вещи.

Во-первых, был найден главный вход в катакомбы, откуда тоннели расходились во все стороны, и которыми действительно можно было достаться во все районы города. Но, во-вторых, и это казалось Гектору более важным, был открыт еще один подземный зал.

Этот новый зал был воистину удивительным. Когда принесли дополнительные фонари и осветили его полностью, Гектор ахнул.

Он увидел высокую и обширную пещеру, вырубленную в гранитном основании высокого правого берега реки. Причем, вырублена она была так искусно, что создавалось впечатление, будто вы попали в естественную полость в земле, что, очевидно, было не так. Столь большая лакуна в гранитном массиве могла быть только рукотворной, во всяком случае, с точки зрения господина Кумбарского. Эту версию подтверждал и абсолютно ровный и квадратный в плане пол зала.

Осветив стены, Гектор обнаружил, что они сплошь усеяны магическими, опять же, в его понимании, знаками. Такими же знаками оказался покрыт и пол, а в самом центре его возвышался большой алтарь из полированного темного камня. Атмосфера была довольно мрачная и располагала к мистике, к... Тут рок-музыкант сообразил, что монахи в этом тайном зале собирались вовсе не пиво пить. А занимались они здесь делами, которыми монахи заниматься никак не должны.

Или же монахи тут были не при чем. Тогда, кто?

Гектор Александрович подумал, и ощутил это по тому, как радостно всколыхнулась его душа, и замерло в сладком предчувствии сердце, что открыть это место было для него настоящей удачей. И, если угодно, знаком. Поскольку, чем меньше было проку от лечебных процедур, которым он себя в то время подвергал, тем больше задумывался он над другими, альтернативными путями и возможностями исцеления. Над тем, например, что клин следует вышибать клином, то есть, что раз уж он пострадал от колдовства, колдовством же следовало и приводить себя к прежнему, нормальному виду. Во всяком случае, следовало этот метод испытать. Кумбарский был уверен, что такое возможно, а найденный зал с алтарем был указанием, что он прав. Лучшего места для проведения магических ритуалов трудно было вообразить. И это было реальное место Силы, Гектор ощутил ее присутствие до того, что его пробрал внезапный озноб.

– Да! – сказал он себе, передергивая плечами. – Да!

Еще он подумал, что подземелье идеально подходит для съемок нового клипа группы, для возрождения его карьеры, и если до этого когда-нибудь дойдет дело, он сделает это непременно.

Несмотря на то, что зал на долгие-долгие годы оказался запечатанным и погребенным под землей, он был на удивление сухим. Воздух поначалу показался ему довольно затхлым и неприятным для дыхания, что понятно, но едва потоки пришли в движение, потянуло сквозняком, и атмосфера быстро посвежела. Вентиляция, в прошлом устроенная неизвестными мастерами, работала исправно, хотя Гектор, сколько ни высматривал, нигде не обнаружил никаких вентиляционных шахт или ходов. Так и должно быть, одобрил он принцип – незримое присутствие во всем.

Тут странное, Кумбарский владел частью наследства доминиканцев, но ему нравилось думать, и отождествлять себя все же с иезуитами. Что-то виделось ему и мнилось близкое в этих псах Господних, только совсем не духом, и не неистовым горением веры он был очарован, а скорей внешней эстетикой ордена и его темной зловещей славой. Ему близка была таинственность, ему нравилось думать о себе как о весьма хитрой и коварной личности. О седовласой бестии – так он себя величал.

В общем, первоначальными результатами подземных изысканий Гектор Александрович был полностью удовлетворен, и от дальнейших поисков на время отказался. Тем более, что искать, зачем? – этих мыслей у него даже не возникало. Потом, может быть.

Достигнутый рубеж он просто постарался зафиксировать. Перво-наперво, велел перекрыть обнаруженный вход в катакомбы. И это правильно. Нормальное проявление инстинкта самосохранения. Никто не должен иметь возможности проникнуть к нему непрошенным, ни по земле, ни под ней. Для этой цели была заказана и установлена бронированная дверь особой конструкции. А еще он распорядился устроить освещение в ритуальном зале, после чего собственноручно вымел оттуда пыль, вымыл пол и освежил знаки на стенах. К этой низкой работе он отнесся с серьезностью и даже благоговением, как к начальному ритуалу, к прологу будущего действа, без которого оно невозможно. И... И все. Что делать дальше, он не представлял совершенно, поскольку никогда раньше ни магией, ни колдовством не занимался, а печальный опыт участия в ритуале, закончившийся для него катастрофой, был единственным.

Но – дорогу осилит идущий! – сказал он себе. Верней, сказал так когда-то его дедушка, а он слова его имел удачу запомнить и воспроизвести в нужный момент. Гектор Кумбарский был уверен, что такое прекрасное помещение для колдовских медитаций простаивать не должно, и он обязательно что-нибудь придумает. Чем и занялся – стал думать.

И будьте уверены, придумал бы, но тут произошла удивительная история исцеления его старого знакомого, ресторатора Перегожина. Левы Перегожина, как он имел обыкновение называть его по старой памяти, и это чудо переключило его внимание на другое.

Когда мы говорили, что никого из друзей Кумбарского, кто бы мог досконально знать его биографию, не осталось, мы не имели в виду господина Перегожина. Вот он не только мог, но и знал всю подноготную рок-звезды. Как никто другой! Чему способствовали те обстоятельства, что они были ровесниками, одногодками, соседями по Урушалимке, и учились в одной школе и даже в одном классе. Но главное, что парикмахерская Поволынского, в которой работала бабушка Левы Софа Борисовна, находилась на том же углу, только напротив, что и аптека Фортеля, младшей дочерью которого была-таки Елена Григорьевна, бабушка Гектора.

И если уж продолжить вдаваться в подробности, нелишним будет упомянуть, что Елена Григорьевна доверяла делать себе прическу только Софе Борисовне, поскольку лучше ее мастера по прическам во всей Урушалимке было не сыскать. Что совершенно и однозначно справедливо. Софа Борисовна обслуживала Елену Григорьевну по высшему разряду. Значит, тщательно и неторопливо. То есть соблюдала процедуру, а любая процедура требует времени, и немалого. И вот пока время обслуживания неторопливо утекало, и казалось, что оно продлится не меньше, чем скитания Моисея по пустыне, Елена Григорьевна, чтобы отвлечь себя и мастера, на условиях, разумеется, полнейшей конфиденциальности, рассказывала Софе Борисовне про свое житье-бытье. Так как прическу она делала раз в месяц, разных событий с предыдущего посещения парикмахерской накапливалось порядочно, сюжет для повествования имелся. Можно сказать, это был ее сводный отчет за прошедший срок.

Рассказывала Елена Григорьевна про своего папу Гершеля, дай ему Бог здоровья, и про маму Зиву, долгих лет жизни всем ее ста тринадцати килограммам, и про внука Гектора, фактического подкидыша, потому как где его родителей черти носили, даже им самим не известно.

Конечно, полученной информацией Софа Борисовна ни с кем не делилась, поскольку человеком была порядочным, и слово данное соблюдала нерушимо. Но ведь рассказать кое-что дома за ужином не значит разболтать, правда? Дома все свои. К тому же, Левка время от времени получал особое предупреждение. Прививку, так сказать, от ненужной болтливости.

– А ты что уши развесил? – вдруг замечала его присутствие и внимательный взгляд бабушка, и отпускала мальчишке затрещину. – Это тебе авансом! И предупреждала: – Смотри, разболтаешь что-то, домой лучше не возвращайся! Если узнаю, придушу собственными руками, чтоб ты был у меня здоровеньким!

На затрещины Лева не обижался, бабушка умела шлепнуть так, что казалось, будто она не ударила, а поцеловала в самую маковку. Он так к Софиным проявлениям строгости и относился, отвечал нежностью на нежность. К тому же легкая затрещина очень способствовала запоминанию схваченных на лету сведений. А информация, уже тогда знал будущий Лев Евгеньевич, капитал, если правильно ей распорядиться.

Надо сказать, что в школе Лева с Гектором не дружили. Тот факт, что еврейской крови у Гектора было едва на четверть, скорей разъединял, чем объединял их. Внук грека-негоцианта любил повелевать и командовать, и тех, кем он предводительствовал, хватало. К тому же, он занимался музыкой, а она была вне интересов Перегожина. Лев любые попытки управлять собой пресекал – такого он не любил, и не допускал. Наоборот, он был независимым, рисковым парнем, почти в открытую курил папиросы, лихо сквернословил и водился со шпаной. Но между собой они никак не враждовали, просто не находили точек соприкосновения. Или, можно сказать так: под солнцем им места хватало обоим.

Зато эти точки схождения, эти зацепы между ними, не обнаруженные в детстве, странным образом и очень легко нашлись, когда Гектор, отягощенный славой и хворью, вернулся в город В*.

Встретились они, конечно, в зале ресторана «Старый блокгауз», куда господин Кумбарский забрел однажды, чтобы скоротать вечерок за изучением нового для себя места, в котором прежде ему бывать не доводилось. Сделав заказ – как всегда, испросив фирменное блюдо, на усмотрение официанта, – он со скучающим видом осматривался. Очень даже ничего, локация производила благоприятное впечатление. Состояние тела обусловило дрейф его характера к все более склочному, но в «Старом блокгаузе» придраться было не к чему, и даже не хотелось. Особенно нравились ему вот эти пушки на дубовых лафетах по углам, и алебарды на стенах. Как для глубокой провинции, сойдет, вынес он свое экспертное заключение, даже можно сказать, что интерьер вполне на столичном уровне. Кто бы еще только научил этих провинциалов хорошим манерам? Вот какого лешего этот тип приперся? Я его звал, что ли? И кто ему позволял за стол садиться? Вот это уже слишком, пусти такого за стол, он и...

Кумбарский уставился на не прошеного визитера с недоумением, как кит на кильку. Но тот, похоже, забавлялся. И вообще, вел себя странно.

Усевшись напротив, тип сложил перед собой на столе руки в замок с таким видом, будто обосновался здесь надолго. Еще он вперил нахальный взгляд прямо Гектору в переносицу и, выставив вперед челюсть, кисло улыбнулся. Кумбарский ответил ему мрачным взглядом. Глубоким и холодным. По идее, этого должно было хватить, чтобы заморозить любого. Однако, напрасно, выстрел его прозвучал холостым, тип не испугался холода. Напротив, он засмеялся и сказал:

– Надо же, ты ничуть не изменился! Все такой же высокомерный ублюдок!

– Что?! – Гектор был готов вскипеть, и даже взорваться. Просто лень было, пока. – Какого черта? – спросил он. – Ты кто?

– Гек, где твой Чук? – продолжая смеяться, выдал какой-то странный вопрос незнакомец.

И тут на Гектора снизошло озарение. Он как-то совсем перестал принимать во внимание, что находится в родном городе, где вырос, и где прошло его детство, и где, значит, встречи с прошлым неизбежны. И это именно его прошлое в лице нахального типа присело за его стол.

– А у меня их целых два! – внезапно оттаяв, откликнулся Гектор. – Во-он, там сидят. Уже жрут, между прочим, в отличие от меня. Перегожин! Это ты!

– Так это твои секьюрити? – господин Перегожин глубоко качнул подбородком. – Все понял. Ну, здорово, друг мой! Давно не виделись.

Они пожали друг другу руки, и неожиданная волна радости накрыла обоих. Кто бы мог подумать, что это так приятно, встретить пусть и не друга, но даже просто свидетеля твоего далекого детства. Живого свидетеля. Да... Годы пронеслись, а память, похоже, не потускнела...

– Мерзнешь, что ли? – удивился Лев Евгеньевич, пожимая обтянутую перчаткой руку Кумбарского. – У нас вроде не холодно. Может, сказать, чтобы подтопили?

– Не обращай внимания, – Гектор махнул рукой. – У меня свое... Свои привычки. А ты что тут, в ресторане делаешь? Поесть зашел? Или работаешь?

– Вот это правильно: работаю я тут.

– Правда? Кем?

– Ну, блин, кем... Хозяином! Это мой ресторан, Гектор!

Кумбарский удивился.

– Вот это неожиданность! Я и не знал. Кстати, поздравляю! Интерьер – супер! Мне прямо сразу зашел. – Он обвел пространство, обобщая, руками и покивал с выражением восхищения на лице. Потом усмехнулся. – А я еще думаю, что это за тип ко мне привязался? Как смешно вышло. Я тебя не признал, да и вообще, не в курсе был, прости. Значит, богатым будешь!

– Зато мы в курсе твоих успехов, Гектор! – откликнулся Лев. – Следим, гордимся, да.

– Ах, это все ерунда. Мишура! – отмахнулся рок-звезда. Но ему было приятно. Неожиданно кайфово оказалось услышать похвалу из уст этого человека с нахальным подбородком, вдруг выплывшего из сумрака ушедших лет. Он и не подозревал, что это так для него важно.

– Ну, что, рад был вновь тебя увидеть, – сказал Лев Евгеньевич, поднимаясь. – Поговорить мы с тобой еще найдем время, я думаю, а теперь мне некогда. Прости, надо идти. Работа, что поделать! – он развел руками. – И вот что, сегодня ты ужинаешь за счет заведения. Каждый день, пожалуй, не смогу тебя кормить, но этот вечер точно твой. Так что, не стесняйся.

– Что, финансовое море штормит? – поинтересовался Гектор.

– А когда оно бывает спокойным? – улыбнулся Лев Евгеньевич в ответ. – Тем более, здесь, у нас, вечная зона турбулентности, ха-ха! Но это вокруг, за пределами Старого Блокгауза. В крепости, как и положено, островок тишины и безопасности. Так что, отдыхай, друг мой, спокойно, тебя тут никакие шторма не коснутся.

– Ну-ну, – сказал себе Гектор, придвигая меню, когда Перегожин удалился. – Давай, посмотрим, чем ты сможешь нас удивить.

Однако не давала ему покоя, цепляла какие-то струны в душе бравада старого приятеля Перегожина. Она показалась ему вымученной. Что-то уж очень натужно он хорохорится, подумал Гектор. И не то, чтобы он сильно уж переживал за Льва, нет. Но за долгие дни противоборства собственной болезни, Кумбарский научился чувствовать, когда кому-то было так же плохо, как и ему. Такое не часто, но случалось. Это обстоятельство вовсе не приносило Кумбарскому облегчения, или какого-то удовлетворения. Нет, напротив, он лишний раз убеждался, что мир еще более несовершенен, чем он думал о нем. В страдания других иногда он пытался вмешаться, но не из благородных побуждений, а из холодного расчета. Он думал, он надеялся, что где-то там, возможно, его действие зачтется ему должным образом и обернется облегчением для него самого. Помощь для себя он готов был принять от любой стороны силы. Только этим, надеждой на возможную личную индульгенцию объяснялось его повышенное внимание к делам и бедам Левы Перегожина.

Если честно, довольно сложная и самому ему не вполне ясная мотивация. Но она имелась, и достаточно сильная, чтобы понудить Гектора действовать.

Кумбарский сразу прочувствовал, что дело не только в финансовых неурядицах Перегожина. То ли цвет лица того подсказал, то ли выражение глаз оказалось слишком знакомо Гектору, но он понял, что Евгений серьезно болен еще до того, как об этом стало известно всем. А известно стало, врачебная тайна это то, что рассказывается строго по секрету. Люди любят, округлив глаза и понизив голос до шепота, передавать друг другу новости о том, какая хворь удостоила вниманием какого члена их круга. Чаще всего, скорбное выражение лица единственное снадобье, которым они могут помочь страдальцу.

В бизнес-кругах города В*, к которым принадлежал Перегожин, все обстояло еще более цинично: болезнь владельца активов служила сигналом к их перераспределению. К тому, что в обиходе называется дерибаном. Заждавшийся человечек с флажком на старте, лицо условное или вполне реальное, дает отмашку, и начинается призовой забег. В качества пирога на финише выступает то добро, на которое многие и давно облизывались. А владельцу как раз не до забегов, ему бы надо заняться здоровьем, ему хочется еще пожить.

Обычно фаворит такой гонки известен заранее, тем не менее, участвуют в ней многие, и в разном качестве, потому что, как говорится, возможны варианты. Иногда до финиша доплывают не те, кто громче всех бултыхается в водах жизни. Но в случае господина Перегожина, фаворитом битвы за его наследство, несомненно, был Игорь Ройзман, красавец мужчина, бизнесмен и просто мэр города В*. Он, собственно, этой битве и дал старт.

– Послушай, Лева, – сказал он человеку, которого называли его личным поваром за то, что бизнес у них был совместным, – ходят слухи...

– Все врут! – решительно заверил его Перегожин. – Не дождетесь!

– Да нет, сведения точны, – не согласился господин мэр. – К тому же, они перекрываются из разных источников. Так вот, дорогой, нам кажется, что пора тебе на покой. Пусть пока речь не о вечном покое, а о промежуточном. А что? Ты вполне заслужил, чтобы без помех и, не отвлекаясь, заняться собой, собственным здоровьем.

– Да ничего со мной страшного, Игорь. Подлечусь немного, когда время появится, поправлю здоровье, и все будет гуд. Я уже и в календарь себе забил...

– Нет-нет, Лева. Я настаиваю: здоровье, прежде всего. Им манкировать нельзя. Забудь обо всем, займись собой. К тому же, ты мне кое-что должен...

– Так отдам же! За мной не заржавеет!

– Конечно, отдашь, куда ты денешься. Дело в том, что срок уже вышел, а мне самому сейчас средства понадобились.

– Ну, дай еще хотя бы месяц, Игорь! Деньги я найду и расплачусь. Сто процентов! Ты меня знаешь!

– Три дня, Лева, и то только потому, что мы партнеры. Но если избавишь меня от хлопот, от разбирательств и бумажной волокиты, и сам перепишешь ресторан на меня, получишь сверху столько же, сколько должен. Ты понял меня?

– Я думал, ты мне друг.

– Так и есть, друг, даже не сомневайся. Но тут уж ничего личного, только бизнес. Три дня, понял? И деньги на бочку!

– Хрен тебе, а не «Блокгауз»! – пообещал ему Перегожин. – А деньги я найду!

– Ну-ну, – покивал кудрявой головой Ройзман. – Ищите, Лева. Три дня! Только, сомневаюсь я...

Как выяснилось, мэр был вполне в курсе того, что происходит в вверенном его попечительству городе. Три дня прошли, но денег Лев Евгеньевич так и не нашел. Не то, чтобы их в городе не водилось, как раз водилось, и немало, но все, к кому ни обращался он за помощью, отказали ему в ссуде. Конечно, Лев Евгеньевич понимал, что все это не просто так. «Заговор, – бормотал он себе под нос, возвращаясь вечером третьего дня, после бесплодных метаний по городу, в ресторан. – Чертов мэр и его чертов заговор. Все против меня!»

В зале его встретило множество глаз, горевших огнем ожидания, когда же он, наконец, упадет, но тут он увидел Кумбарского, казалось, не обращавшего ни на что внимания, и зачем-то присел к нему за стол. Лев Евгеньевич вовсе не собирался жаловаться на судьбу, ему просто хотелось побыть рядом с человеком, который хотя бы не вовлечен в эту мерзкую историю – по сути, в охоту, где в качестве загоняемой дичи выступает он сам. Ему было паршиво физически, он совсем измучился и обессилел, да и на душе было так же скверно, точно нагадили в нее не меньше дюжины котов. В общем, плохо. Не лучшее состояние для застольной беседы.

Гектор с пониманием и сочувствием посмотрел на изможденное и совершенно зеленое лицо школьного товарища. Подождал, пока тот отхлебнет коньяку из большой рюмки, которую принес с собой, потом спросил:

– Что, по нулям?

Перегожин вскинулся и долгим, изучающим и слегка замыленным пьяным взглядом посмотрел на Кумбарского.

– Ты тоже? В курсе? – спросил, наконец.

– А кто тут не в курсе? – вопросом на вопрос ответил Гектор. – Весь город в курсе. Все следят, чем дело кончится. Всем интересно.

– Интересно, как корова издыхала.

– Именно.

– А ты что же?

– А я могу тебе помочь.

Перегожин удивился:

– Да ну! Как всегда, спасение пришло, откуда не ждали. Что же ты раньше молчал?

– Так ты меня не спрашивал.

– Верно, не спрашивал... Я как-то не подумал... И что, у тебя есть деньги?

– Раз говорю, значит, есть.

– Тебе-то это зачем?

– Все просто: я чуть больше других понимаю твое положение. Поверь, понимаю. К тому же, у меня есть в этом деле свой интерес. Одно условие имею, но жесткое.

– Какое еще условие?

– Условие такое: если с тобой что случится, то есть, если лечение пойдет тебе не впрок, и ты, грубо говоря, не выкарабкаешься, этот ресторан отойдет ко мне. Полностью.

– Ух, ты! Круто! А тебе зачем, вообще, в это дело встревать? Ройзман, он ведь, если что, тебя в покое не оставит. Могут быть серьезные осложнения.

– А я люблю встревать. К тому же, осложнений не боюсь, они стимулируют вкус к жизни. И еще, я знаю, как тебе невыносимо думать, что «Старый Блокгауз» перейдет к кому-то другому, пусть даже после твоей смерти. И этот кто-то тут все переиначит и просто испохабит. А я все сохраню, клянусь. Потому что мне нравится, потому что я знаю – лучше не сделать. С другой стороны, уверен, что мое условие простимулирует тебя к старательному лечению. И поспособствует итоговому выздоровлению.

– А ты что, изучал мою медицинскую карту?

– Прости, может, ты не в курсе, но о твоем здоровье все – он нарисовал рукой над головой круг – тоже прекрасно осведомлены. Это ведь город В*, бро. Только тут никаких тайных слов не надо, достаточно на тебя посмотреть, чтобы понять: дело плохо. Потому и денег тебе не дают. Не только, но во многом и поэтому тоже. А я готов ссудить тебе денег, сколько надо, столько и дам. Но при одном условии: ты подпишешь бумагу, что если с тобой что случится, «Старый Блокгауз» становится моим. Тут спойлер: мы с тобой не друзья, и никогда ими не были, это верно. Но, признаюсь, ты по жизни всегда был мне симпатичен. Так вот, Лева, я искренне хочу, чтобы ты вылечился. Полностью и окончательно. К сожалению, жизнь наши пожелания не всегда принимает в расчет. Надо быть готовым ко всему. Поэтому, согласись, что мое условие совсем не лишнее. Кстати, Ройзмана проучить, оставить его с носом, тоже не помешает. Ты не находишь? И будет даже забавно.

– А если я выкарабкаюсь?

– Я буду только рад. Скажу тебе: с возвращением! Ну, а деньги-то ты мне по любому вернешь. Так ведь?

– Конечно...

Лев Евгеньевич призадумался. Все верно описал Гектор, все так и было. Мысль, что ему уже не выбраться, гнела его. В таком положении упустить сейчас контроль над «Старым Блокгаузом», это все равно, что подписать себе смертный приговор. Акт о ликвидации и самоликвидации. Загубят на корню дело его жизни, кто бы ни прибрал его к рукам. Оставить ресторан не на кого, доверить некому, а сын Борис еще слабоват. Сомнут его, сломают. Эх! И насчет Ройзмана тоже верно. После всего, оставить его с носом – дорогого стоит. Конечно, что там на самом деле Гектор задумал, понять невозможно, но ведь и выхода другого у него нет. И, главное, время вышло. А!.. Он залпом допил коньяк.

– Аминь! – сказал. – Аллилуйя! По рукам!

Когда в середине осени Евгений Перегожин неожиданно для всех выписался из больницы и вошел в зал ресторана «Старый Блокгауз», на него смотрели, как на приведение, как на пришельца с того света. С того самого, ну, вы поняли. Отчасти так и было: по всем показаниям, по прогнозам и предсказаниям, он уже должен был отбыть за ленточку безвозвратно. Он, кстати, и уходил, причем, неоднократно, правда, ненадолго. Окунувшись в воды небытия, он всякий раз выныривал обратно, как та бочка с избыточной плавучестью, будто некая сила, которую можно назвать жаждой жизни, не позволяла ему уйти и раз за разом толчком возвращала на поверхность. А потом вдруг он вовсе перестал погружаться. Открыл глаза, задышал глубоко и спокойно, и на щеках его появился румянец. И это было весьма странно, никто не понимал, как это стало возможно, благодаря чему он остался.

Собственно, все уже было сказано, обсуждено неоднократно, и суждения в основном свелись к одному, что всем Перегожина жалко, хороший был дядька, не слишком вредный, и мог бы пожить еще. В таком положении общество замерло в ожидании экстренных роковых новостей. А тут он вдруг заявляется, собственной персоной. И что теперь делать? Все те хорошие слова, которые были сказаны Перегожину-покойнику, передать ему лично? Ну, это как-то не принято, что ли. Короче, факт остается фактом, когда он вернулся, публика встретила и восприняла его весьма настороженно.

Чудо хорошо, когда происходит с тобой лично. А когда с кем-то другим – с этим надо тщательно разбираться. Не обман ли произошел, не мистификация ли и шарлатанство? Чудо чудом, но все должно быть по правилам и в рамках закона. Тем более – чудо.

В отличие от остальных, Лев Евгеньевич точно знал, кто удержал его на этом свете, кто не позволил уйти. Осталось понять, для чего это было сделано? Поразмышляв, он решил, что, видимо, слишком многим и многое задолжал он в этой жизни, и ему дали шанс долги свои отдать. А иначе, зачем? Есть время долги делать, а есть время их отдавать. Вот, для него как раз такое время наступило.

Гектор Александрович, надо сказать, особой радости от возвращения ресторатора тоже не испытывал, по вполне понятным меркантильным причинам. Он уже успел немного привыкнуть к мысли о себе, как о хозяине стильного ресторана. И вот, приходилось сдавать назад. Но он сумел усмотреть в факте возвращения Перегожина кое-что для себя важное и положительное, потому что смотрел на вещи несколько отлично от других обывателей. Под иным углом зрения рассматривал Кумбарский области взаимопроникновения ареалов жизни и смерти.

– Что это ты прищурился, Гектор Александрович? – спросил Лев Евгеньевич, присаживаясь за столик Кумбарского в верхнем зале «Старого Блокгауза». С тех пор, как Гектор облюбовал себе это местечко, оно буквально превратилось в его офис. – Али не рад моему возвращению? Можешь не отвечать, вижу, что не рад.

– Почему же? – возразил Гектор. – Очень даже рад за тебя, Лева, очень рад. Но и, как все, удивлен, не скрою.

– Да что там! Я и сам удивлен.

– И выглядишь ты, Перегожин, прекрасно. Если так, на чистоту, больше сороковника тебе теперь и не дашь.

– Ну, тебе видней. Зато ты что-то уставшим кажешься. Ты сам-то здоров?

– Все относительно, друг мой, все относительно, – сказал Кумбарский, улыбаясь какой-то дьявольской улыбкой. На самом деле он переживал период обострения своей неведомой болезни и муки испытывал страшные, только морфином и спасался. Но виду не подавал, не из таких он был, кто плачет на публике.

– Гектор Александрович, я надеюсь, у нас с тобой проблем не будет? – вкрадчиво осведомился Лев Евгеньевич.

– Никаких проблем, – подтвердил Кумбарский. – Все, как договаривались.

– Деньги я тебе верну, все до последнего нолика, можешь не сомневаться.

– Конечно, не сомневаюсь. Но у меня есть одно сопутствующее условие.

– Как, опять условие? Интересно, что на этот раз?

– Или предложение, можно так назвать.

– Предложение рассматривается, условие выполняется. Ну-ну...

– Тут все вокруг говорят о чуде. Что твое выздоровление – чудо. Я склонен этому верить.

– Ну, Гектор, не знаю, что и сказать...

– Да, Лева, я скорей склонен верить в чудо – по личным причинам.

– Можно узнать, каким?

– Я и сам в нем остро нуждаюсь. В чуде. Мне позарез нужно чудо, вроде того, что произошло с тобой.

– Ты болен? – Перегожин покачал головой, при этом на губах его появилась какая-то мученическая улыбка. – Странно, что мы, два доходяги, встретились с тобой в такое время. Ты не находишь?

– Или не странно. Или это такая предопределенность, и мы встретились, чтобы помочь друг другу. Сначала я тебе, теперь твоя очередь настала помочь мне...

– Но чем я-то могу тебе помочь? Не понимаю... Денег, сам знаешь, у меня нет. Все в деле, так что...

– Можешь. И дело не в деньгах. В отличие от других, я уверен, что у твоего чуда есть имя, фамилия и прочие паспортные данные. Я хочу, мне нужно их знать. Я должен с ним, с твоим целителем, с тем, кто тебя вытащил с того света, встретиться.

Перегожин развел руками.

– Ну, Гектор, никакого целителя не было, поверь. Просто доктора толковые попались, ну, там, лекарства хорошо и грамотно подобранны. Опять же, забота, уход – вот и все чудо.

– Погоди, не говори пустых слов! – остановил его Кумбарский. – Отказать ты всегда успеешь. Но ты ведь еще даже не выслушал моего предложения!

– Ладно, делай твое предложение! Хотя, все равно бессмысленно, потому что я не уполномочен. Понимаешь? Мне просто повезло, неожиданно, хочешь – верь, хочешь – нет....

– Послушай, послушай... За одну лишь встречу с целителем, я прощу тебе весь твой долг. Вне зависимости от результатов лечения. Только за встречу и консультацию.

– Что, так все плохо?

– Лучше смерть! Она ласковей. Скривившись, будто скушав противное, Гектор пальцем сдвинул перчатку на левой руке. Высветившийся участок кожи по цвету от перчатки никак не отличался, так что Перегожин не сразу понял, что тот ему показывает. А когда осознал это, очень удивился.

– Ты что, весь такой? – спросил.

Гектор коротко кивнул, соглашаясь.

– Так как? – повторил он. – Мое предложение?

– Заманчиво, конечно, – Перегожин покачал головой, повторил: – Заманчиво.

– Ничего личного, только бизнес. Но все же войди в мое положение.

– Да, да...

Лев Евгеньевич надолго задумался. Ему показалось, что мир, в котором он жил до сих пор, сама ткань его вдруг стала распадаться на фрагменты, шипящие и сыплющие искрами, как осветительные ракеты на излете, к каждому из которых привязан длинный и лохматый шнур. Кто этими фрагментами общей картины управлял, пока узнать не удавалось, но что кто-то за веревки дергал, было очевидно. Собственно, все, как всегда: кукловоды прячутся в тени и оттуда осуществляют свои манипуляции. Понятно, что все и дальше будет рассыпаться и меняться, и тогда возникал вопрос, что в такой ситуации делать ему? Как соблюсти свой интерес?

Хорошо бы для начала понять, в чем его непосредственный и главный интерес состоит, подумал он. Возможно, что вовсе даже не в сфере материальной. То есть, почувствовал он в этот миг задумчивости, возникло у него такое ощущение, что перешагнул он свой прежний, обычный уровень, и прежние ориентиры успеха перестали быть для него притягательными. Во всяком случае, настолько, чтобы ради них забывать обо всем на свете. Но здесь надо было еще разбираться и разбираться.

Надо отметить, что в деле схватывания на лету предвестников и знаков каких-то грядущих перемен, не было Перегожину равных. Можно сказать, что обладал он в этом плане повышенной, почти гениальной чувствительностью. Потому и удалось ему забраться по общественной лестнице достаточно высоко, и он смог удержаться на достигнутых высотах дольше других, с кем начинал в одно время. А, где те, другие? Нет их, слопали с потрохами. А он все еще здесь. Его так просто не сожрешь – подавишься. Но, опять же, не в этом дело.

– В общем, так, Гектор, – сказал он после раздумий, по итогу их. – Не жди от меня, что я назову тебе имя, – не назову. Но я узнаю, можно ли, захотят ли заниматься тобой и твоей проблемой. Это не от меня зависит. Я, поверь, действительно ничего не знаю, но, по возможности, выскажусь в твою пользу, поспособствую. Не ради твоих денег, а потому, что ты помог мне, когда я в помощи нуждался. Для меня это дорогого стоит. И я считаю, что тоже должен помочь тебе. Но у меня тоже есть одно предварительное условие.

– Конечно, согласен на любое. Говори.

– Условие, оно же предупреждение. Если хоть волосок упадет с головы целителя...

– Об этом ты мог бы не говорить.

– А я скажу. Не дай Бог, Гектор, не дай Бог!

– Имя назови.

– Нет.

И все-таки, иногда нет, это да, хоть и со знаком минус.

Глава 16. Детская латынь Гектора

Мир распадался на части, фрагментировался, осыпался, точно лишенная скрепляющей основы мозаика. Это вдруг стало очевидно не одному лишь Льву Перегожину. Надо сказать, что все, вовлеченные в рассказываемую нами историю лица, в той или иной степени ощутили на себе довольно странный процесс трансформации, и свою вовлеченность в этот процесс. Будто была жизнь одна, а потом вдруг стала совсем другая. И все вроде то же самое, но не то. Сразу и не сообразишь, что стало другим. И лишь прислушавшись к самому сокровенному в себе, поймешь: изменилось само ощущение жизни и ожидания от нее. С этого, собственно, всегда все сдвиги и трансформации начинаются – с часто неосознанного желания, что хорошо бы, и что уже пора.

Когда это началось? В какой момент? Вряд ли кто и заметил. Но нам кажется допустимым предположить, что подтолкнуло и ускорило события неожиданное исцеление господина Перегожина. Все были готовы к его уходу, и многие рассчитывали на такой исход драмы, но Тамара, проникшись болью и бедой старого ресторатора, вложила в импульс его исцеления и преображения столько своей чистой волшебной силы, что застывший в невнятном равновесии мир сдвинулся с места, и больше не мог оставаться прежним.

Посыпался склеенный слюной карточный домик. И тут же на его месте стал возводиться другой. История, застрявшая в тупике и измотавшая всех своей очевидной неразрешимостью, вдруг получила неожиданное развитие.

Проявились не только скрытые доселе и потому невидимые фрагменты единой картины, и выступили вперед новые действующие лица, но и ситуации сложились совершенно иные, в которые свежие акторы тут же угодили, и комбинации стали складываться совсем уж замысловатые. Повлиять на события и их участников, равно угрозами и посулами, как кому-то хотелось, было невозможно, но только прямым и непосредственным в перипетиях участием. К неожиданным сотрясениям действительности все в равной степени оказались не готовы. Что не удивительно.

Больше всего возникшая ситуация напоминала момент, когда, вследствие чрезмерных внутренних напряжений, или от совпадения и воздействия внешних факторов взорвалось огромное зеркало, по отражению в котором все знали и изучали привычную картину мира, на которую все и привыкли полагаться. И вот рушится, проседает стена осколков, в каждом из которых уже видится что-то свое, отдельное – кусочек бывшего целого, заживший собственной жизнью. Очевидно, что со временем, ударившись оземь, как и положено в сказке, осколки сольются, соберутся в новую картину, новую мозаику, искажения выправятся, утраты восполнятся, но вот что это будет за картина, заранее можно только предполагать, а угадать никто не может. Пока что ясно одно: как прежде уже не будет. И в этот хлипкий переходной период преимущество получал тот, кто в искусстве предугадывания будущего знал больший толк.

Вы будете смеяться, но определить фаворита в этом как бы состязании было чрезвычайно затруднительно, поскольку каждый из действующих лиц, говоря техническими терминами, в пределах личного диапазона волн, в своей узкой области настроек чувствительности имел заметное преимущество над другими. И, таким образом, все оказывались в более-менее равном положении. Даже Никита чувствовал нечто такое, что было недоступно чувствам, и о чем не подозревали ни Лев Евгеньевич с Гектором Александровичем, ни даже его мама Вера, несмотря на то, что была настроена на сына как самый чуткий барометр. При этом самое важное было, конечно, то, что все роли были расписаны заранее, и у каждого действующего лица перформанса имелся свой запланированный момент славы, и назначенное ему время, чтобы сделать шаг на сцену.

Почему так? Кто решил за всех? Кто режиссер этой дрянной бульварной пьесы? Кто ее автор?

Вопросы все это те, как вы понимаете, на которые ответов не бывает. Официальных ответов, заверенных, на бланках с печатями – таких точно не бывает. Жизнь складывается так, как складывается. Иногда, кажется, что она могла бы сложиться по-другому, более интересным или правильным образом. Если бы. Нет, не могла бы. Вот только так, как смогла. Все остальное – благие мечты и пожелания. Или придумывание неосуществимых сценариев.

Некоторые говорят: Бог.

Некоторые – Судьба.

Некоторые – Матрица.

Кто-то упоминает про подходящий (неподходящий) случай.

Мы спрашиваем: чей там ход? И говорим: посторонись-ка, друг, не заслоняй картинку! Мы приглашены, и желаем знать, что дальше.

Итак, Кумбарский.

Кумбарский стоял перед зеркалом в теплой ванной комнате в собственном доме. Он любовался собой, восхищался собой. И, кстати, имел на это право. Хотя бы потому, что слишком долго был лишен такой возможности.

Наконец-то все было так, как он того давно и страстно желал.

Он водил пальцами по упругой молочно-белой коже, щупал выпуклости мускулов, цеплял отросшими ногтями за чутко реагирующие на прикосновения соски. Ему нравилась эта реакция, и он не мог прекратить ее вызывать.

Что характерно, поддевал он соски, а отвечал томленьем и затейливым шевелением тот сгусток плоти, что Тамара Эдуардовна походя, назвала хоботом. Забавно. Мммм, как же давно не имел он возможности воздать ему должное. Что ж, зато теперь он готов к воздаянию, на все сто. Трех-четырех малышек, пожалуй, будет достаточно. На первый раз.

Эх, плотское – скотское. Да, скотское, но – тоже надо, никуда не деться. Ибо человек.

А раз надо, значит, надо.

И не то, чтобы он раньше себе не позволял ничего такого. Позволял. Но все было не так. Было за гранью, как и он сам. И превращалось в крайность.

Его охранники были сущими дьяволами, и они быстро смекнули, что хозяину нужно. Беда в том, что брать девчонок просто с улицы было нельзя. Хотя бы потому, что на улицу они не возвращались. А это значило, что рано или поздно появились бы нежелательные свидетели, и чье-то исчезновение обязательно бы связали с ним или с его людьми. Пошли бы слухи, разговоры. Они и так шли, но при поддержке каких-то фактов ситуация стала бы вовсе неприемлемой. Больше всего Гектор опасался огласки.

Поэтому, когда под его домом был обнаружен вход в катакомбы, для Кумбарского это оказалось действительно важным открытием. По сути, это был еще один выход во внешний мир. Да, скрытый, да, черный, но для его целей как раз такой и был нужен.

Он немедленно дал своим людям указание обследовать ходы, чтобы понять, куда они ведут, и как их можно использовать. Как уже говорилось, секьюрити его были сущими головорезами, и он не зря платил им тройную зарплату. Они не боялись ни черта, ни дьявола, и тут же бросились выполнять приказ.

Вскоре выяснилось, что ходы под городом пребывают в довольно хорошем, приемлемом для передвижения по ним, состоянии. Кое-где встречались завалы, да, но такие места вполне можно было преодолеть, или обойти, используя боковые проходы. Сеть катакомб оказалась довольно обширной, по тоннелям можно было попасть не то что в каждый район старого города, но, почитай, в каждый старинный дом, в котором сохранился подвал. И таких домов было немало. А это, сами понимаете, открывало кое-какие возможности. Зайти в дом посреди ночи, найти объект, обездвижить его и, не оставляя следов, унести с собой, для дюжих молодцов, за плечами которых были многие горячие точки, было легкой разминкой.

Парни не боялись никого и ничего. Кроме привидений. Но и их они все же больше уважали, чему, кстати, научились тоже не сразу. А дело было так.

Во время одной из своих первых экспедиций под землей, люди Кумбарского кое-кого повстречали. Кто-то неведомый, освещая пространство допотопным фонарем, пересек им дорогу. То есть, метрах в двадцати впереди натурально вышел из левой стены, и ушел в правую, обозначив перекресток, наличие которого они до того не подозревали. Кстати, составлением плана пещер охранники как раз и занимались.

– Ты видел? – спросил напарника старший группы.

– А то!

– Я не понял, кто это здесь без спросу бродит? – спросил третий. – В нашей зоне ответственности.

– Вот и я думаю. Эй! – окликнул старший незнакомца. – Ну-ка, стой, где идешь!

Однако никто и не думал им подчиняться. Не слышал, может, или не боялся, глупый. Охранники бросились на перехват. Они быстро нашли поперечный тоннель, однако прохожий на перекрестке вовсе их не дожидался. Его фонарь мигнул вдали, и исчез. Преследователи бросились туда, но и там заметили лишь мелькнувший и погасший огонек. Ребята завелись не на шутку, потому что не могло такого быть, чтобы не догнали, и в течение долгого времени они пытались-таки настичь незнакомца. И в какой-то момент им даже показалось, что вот-вот ухватят уже его за одежду. Но когда попытались схватить, преследуемый просто ушел сквозь стену, а они остались одни в тупике, из которого выбирались трое суток.

К чести парней, они выбрались, но с тех пор постановили: с незнакомцами из штолен в контакт, тем более, в конфликт, не вступать. Пусть идут по своим делам, если кому-то приспичило.

Другое дело, девочки. Девочки нужны были всем. И, хоть не с избытком, но всем их хватало. Тем более что охранников своих Гектор Александрович регулярно отпускал в увольнение. В основном по девочкам они и путешествовали, все остальное в резиденции имелось в достатке. Но вот девочки...

Пару раз в месяц парни отправлялись в очередную экспедицию по подземельям, и без добычи не возвращались. Выкраденную девушку заносили в помещение с алтарем, где она доставалась Гектору Александровичу. На алтаре ее располагали, там она и доставалась ему. Сраженные его внешним видом, видимо, в полной уверенности, что их похитил сам дьявол, девушки впадали в ступор, и никакого сопротивления не оказывали. Кумбарский сопел и натужничал над ними несколько часов кряду, и по мере того, как они отдавали ему свое тепло, и силу жизни, Гектор в своих ощущениях и представлениях воспарял до осознания себя еще не богом, но существом высшим и избранным.

Удивительно, сколько в девичьих телах таилось жизненной силы. Ни одна не иссякла прежде завершения отмеренного ей испытания. После Кумбарского, хватало еще, чем поживиться молодцам его. И, конечно, ни одна из девиц на поверхность больше не поднялась. Как можно! Зачем? Нет, тихо угасали они в руках стонущих мучителей, после чего ставшие невесомыми тела их уносились в нижний уровень катакомб, туда, где беззубую пасть тоннеля облизывала черная вода подземной реки.

Конечно, пропажа девушек не осталась незамеченной, но не находилось тел погибших, а, значит, все оставалось на уровне слухов, и никто даже помыслить не мог, что с пропавшими произошло на самом деле. Никто никогда не связывал их исчезновение ни с Мурами, ни с Муромцем. Паутина тоннелей, темная вода и бездонная пропасть не оставляли следов, не отдавали воспоминаний. Все казалось шито-крыто.

Как же легко спрятаться злу за нескончаемым ожиданием и верой в чудо родных!

И с таким трудом вспоминалось, что некогда все был иначе, и он сам был другим.

«Вы хотели монстра? – думал Гектор, ковыряя ногтем черный панцирь тела на груди. – Ведь вы хотели получить монстра, иначе не сделали бы меня таким! Теперь у вас есть монстр. Что вы с этим будете делать?»

Вообще-то, он не хотел становиться чудовищем, злодеем, извергом, истязателем или убийцей, и планов таких не вынашивал. Даже мыслей подобных не было. Но, объясните тогда, почему, зачем вы сделали меня таким? – думал он, не понимая даже приблизительно, кому направить свой вопрос. Судьбе? Ему нравилась его прежняя, та, что была у него до того, как он пересекся с магией, и он с ней принципиально не ссорился. Так, объясните, кто же вмешался в его жизнь? Кто все в ней переиначил? Кто забрал его прежнего и оставил взамен эту маску?

Кумбарский страдал физически, но не меньше он мучился неразрешимыми вопросами. И если раньше он скрывал какие-то свои чувства – жалость там, сострадание – под маской брутального рокера, то теперь ничего такого в нем не осталось вовсе. Жизнь может взять в оборот каждого, давно уже понял он, а, значит, каждый в ней сам за себя. Вот главный урок, который он вынес из собственной непростой ситуации. И кто его в этом осудит?

А потом произошла эта история с целительницей. С Тамарой Эдуардовной, он считал, ему с ней просто повезло. Наконец – повезло. Потому что, если бы он ее не встретил, то давно бы уже превратился невесть в кого, все шло именно к такому исходу. Но Тамара сумела обратить события вспять. Честь и хвала ей! Гектор не жалел тех денег, той суммы, в которую в конечном итоге исцеление ему обошлось. Что деньги? Тлен! Пепел! Они есть, а завтра их нет, но всегда можно сделать так, чтобы они опять появились. Но, что действительно важно, что имеет значение, так это сила. Да-да, сила. Кто повелевает силой, управляет миром.

Ведь то, что вырвалось тогда из-под контроля белого мага Борьки Добинго-Бонго и опалило его – было проявлением силы. И то, что он отнимал у девушек в своем подвале, что унимало его боль и повышало его жизненные кондиции – тоже было силой. Элементарной жизненной силой, которой он напитывался, точно эликсиром. И то, с помощью чего Тамара победила его недуг – тоже было силой. Светлой несокрушимой силой.

Или, если называть по-другому, все это – магия.

Магия присутствует в любом светлом человеческом пристрастии.

Увлеченность делом, любовь, сопереживание, доброта – во всем этом есть магия.

Светлая магия. Светлая сила.

Надо лишь придумать, как ее собрать воедино и использовать по собственному усмотрению.

Чтобы никогда и никто больше не мог застать его врасплох.

Так думал Кумбарский.

Но темная сила, сила тьмы привлекала его не меньше. Именно ее он почувствовал, ее воздействие ощутил на себе, и уже не мог о ней не думать. Особенно после того, как исцелился.

Поначалу Кумбарский путался: сила, магия... Что есть что? Он все валил в одну кучу, смешивал в разных пропорциях. Но потом определил для себя так: сила это то, без чего магия мертва. Магия – то, с помощью чего можно овладеть силой. Одно без другого встречается, но редко, потому что быстро кончается, иссякает, и, значит, – бессмысленно.

Он хотел стать достаточно сильным, чтобы никакая новая беда никогда с ним больше не приключилась. Ну и, еще дальше, ему виделись несколько дополнительных бонусов от обладания силой. Но об этом он решил до поры не думать, чтобы не расхолаживаться.

Когда Гектор додумался до значения силы в собственной судьбе, и о необходимости овладения ей в скорейшем времени, он в очередной раз изменил свою жизнь. И воля, и достаточный уровень внутренней силы для этого у него имелись.

Перво-наперво, он велел охране запереть выход в катакомбы, куда они регулярно спускались пострелять из пистолетов. Он отобрал у них ключ, повесил его себе на пояс, и строго-настрого наказал даже не вспоминать, что кто-то когда-то туда спускался. Девочки? Все там, за Мурами! Там их целый город, истекает вожделением и сладострастием.

Но, глядя на себя, на свое отражение в зеркале, Гектор все время воображал, и, благодаря своему воображению, чрезвычайно развитому, легко ощущал, что он отнюдь не одинок в этот именно миг. Ему представлялось, с каждым касанием все ярче и явственней, что не он сам гладит свое возрожденное тело, а она, целительница, подарившая ему этот праздник жизни, рыжеволосая красавица, строгая и недоступная. Он чувствовал, что с некоторых пор испытывает неодолимое к ней влечение и желание обладать ей. И, слава богу, что у него имеется достаточная внутренняя сила, чтобы не дать своей темной страсти вырваться на волю. Это было бы слишком неосмотрительно. А вдруг ему вновь придется прибегнуть к ее искусству? Но... Но он все же надеялся, что когда-нибудь ему удастся припасть к этому источнику силы и наслаждения, и выпить его до дна. О, это будет, наверное, самый волшебный и значимый день в его жизни. Всему свое время! – вот усвоенная им мудрость, значение которой трудно переоценить. Что-что, а выжидать подходящего момента Гектор научился.

Так думал Кумбарский, глядясь в темный омут зеркала и видя там отражение человека, на него мало похожего. К нашему ужасу, он не шутил. Какие тут шутки? Жернова трансформации были запущены, мололи они медленно, но неумолимо, причем, за дело взялись с самых основ. Гектор слышал этот подспудный гул, ощущал глубинную дрожь, и с радостным возбуждением ждал момента, когда события начнут развиваться взрывообразно.

А пока, имея в голове не вполне ему понятные, не до конца оформившиеся, но грандиозные по замыслу и предощущению планы, он разыскал среди вещей рукописную колдовскую книгу белого мага Бориса Добинго-Бонго – помните такого? – и принялся ее штудировать.

Вообще, Борькина книга нашлась не сразу, поскольку после случившегося несчастья, Гектор инстинктивно старался держаться как можно дальше от всякого такого, как ему представлялось, темного и грязного. Чтобы не усугубить ситуацию. Одно время им даже владело сильное желание книгу эту сжечь, и он абсолютно не помнил, таки сжег он ее, или только замышлял. Вполне мог. Оказалось – нет. Но он не сильно огорчился бы, если б трофей не уцелел. Ему, потому что, было все равно, под каким переплетом находится тот чистый лист, с которого ему начинать. Во всяком случае, так ему думалось. И он, разыскивая Борисов гримуар, попутно прикупил на лотке, – так, на всякий случай – «Руководство по практической магии» Жерара нашего Анаклета Венсана Анкосса, более известного, как Папюс.

Потому что с детства усвоил девиз: лиха беда начало. И он был уверен, что стоит ему вцепиться зубами хотя бы в клочок, в ниточку истинного искусства, торчащую из специально взбитого и запутанного мотка непонятных слов, и он ее уже не выпустит. Клубок начнет разматываться, и ниточка, превратившись в путеводную нить, приведет его куда надо. Такую, одну-единственную правильную путеводную мысль, думал он, можно найти в любой, даже самой пустой и зряшной книге. Если будешь достаточно усерден и проницателен. И если точно знаешь, что ты ищешь.

Гектор знал, чего он хочет. И, соответственно, что ищет.

Но он совершенно не представлял, с чем имеет дело. Что предлагается для изучения в имеющихся у него текстах, и что ему предстоит, если он решится вступить на указанный путь.

У Папюса, он едва открыл оглавление, стал читать и на третьей странице завяз, почувствовал, что это ужаснейшая рутина и скучища, и что все это не для него. Одна из глав называлась: «Маг и общество. Чтение астральных знаков (сигнатуры)». Маг и общество? – удивился Гектор. Что за чушь! Это напомнило ему что-то типа: «Вопросы магического совершенствования в свете решений 27-го съезда КПСС». Или в решениях последнего съезда китайской Компартии. Абсурд! Хотя, умение читать астральные знаки, конечно, не повредит. Но потом, после! Сначала он должен овладеть силой! Силой! Причем, в неограниченном количестве. Без силы все остальное превращается в имитацию процесса и теряет смысл. А ведь он не занимается самообманом. Но про силу в труде Папюса, на первый взгляд, ничего не говорилось. Ведь нет такого? Нет. И это странно.

Он еще почитал текст, и вскоре составил себе мнение, что предлагаемое господином Папюсом «Руководство по практической магии» на самом деле было Руководством по оформлению магических церемоний. Во главу угла тут ставилась церемония, ритуал, в котором решающее значение имели место, время и последовательность действий. Отдельные слова, заклинания, молитвы, талисманы, свечи, магические предметы, снадобья и прочая, и прочая, все это составляло саму ткань ритуала. То есть, превозносилась вся та мелочность, от которой его воротило еще в бытность игры в группе Коалиция. Там тоже культивировались все эти знаки, символы, талисманы. Цепи, пентакли и прочее. Та же магия, ага. Наелся! И, самое главное, колдовской антураж на творчество влиял не особо, а служил лишь средством консолидировать поклонников и способствовал увеличению их численности.

Нет-нет, Гектору совсем не хотелось погрязнуть по уши и, в конце концов, утонуть во всех этих мелочах. Да, он понимал, что все они сами по себе могут быть очень важны. Но он как представил себе, что придется заниматься такой ерундой, сушенными летучими мышами, экскрементами насекомых, собачьими языками, козлиными головами... С души воротило. Да ну к черту! – подумал. Пусть рогатый сам во всем этом разбирается! Но это точно не его метод.

А что бы ему хотелось? Как вообще он представляет себе взаимодействие с, прости господи, магией?

Гектор снова задумался. Ну... Его представления не изменились. Вот, например, Тамара Эдуардовна... Насколько он заметил (или, наоборот, не заметил), она, занимаясь его лечением, не использовала никаких ритуалов, если не считать ритуалом обычную врачебную практику. Ну, типа, осмотр там, умащивание его бальзамом, и прочее. И она не произносила никаких заклинаний, вообще ничего не говорила. Но зато она сосредоточилась, и стала манипулировать, управлять силой. Напрямую. И он немедленно почувствовал воздействие этой силы на себя. То, что она проделывала с ним, несомненно, было магией самой высокой пробы!

Вот! Вот, что ему надо! Вот как он видит метод, которым должен овладеть!

Он готов, нет, он должен освоить ритуал, один единственный, но главный, который позволит ему завладеть силой и ей. Силой, господА, силой! Все остальное приложится. И, чтоб уж сразу высказаться: все равно, какого знака будет сила, лишь бы она была доступна ему в любое время, и лишь бы ее было неограниченно много.

Присосаться к источнику, вот чего он жаждал.

Он был уверен, что такой ритуал существует, ему всего лишь надо было найти его описание, и тщательно скопировать то действо на практике.

Пресловутая тетрадь Борьки Добинго-Бонго, как Кумбарский и предполагал, вскоре была им найдена, и также была тщательно проштудирована. До половины, примерно, после чего он ее с раздражением отбросил в сторону.

Нет, и еще раз нет! Не то!

Борис, как выяснилось, занимался все той же церемониальной магией. Инструкция, набор инструкций, как с помощью сложных ритуалов и всевозможных ухищрений вызывать различных духов, коих, оказывается, существует превеликое множество, и вынуждать их подчиняться, или заключить с магом договор на долгое служение, или на выполнение конкретных задач. Что на самом деле значило для практика довериться невесть кому, чтобы зависеть от того, от кого на самом деле следовало бы держаться подальше. Ведь духи эти все поголовно совсем не милые пушистые зайчики, а в необузданные злобные твари, кровожадные весьма, всегда готовые тебя, если не сожрать, то подчинить и использовать. Но лучше, конечно, сожрать.

Нет, нет! Это все очень громоздко, и ненадежно, и не ведет к главному – к силе. Ему нужно было совсем другое. Ему нужен был источник чистой силы, из которого он мог бы черпать – когда и сколько понадобится. О, для этого он готов был выучить, освоить и провести любой, даже самый черный ритуал. Нет такой линии, через которую он не смог бы переступить, такого края, за который не заставил бы себя заглянуть ради овладения силой.

А вот это вот – для неудачников, фыркнув, подумал Гектор зло. Для тех, кто сам ничего не может, но желает пустить пыль в глаза, и потому вынужден за пышными словесами прятать свое бессилие. Ему же важно было как раз не слыть, а быть. Самообманом он не занимался!

Наоборот, чего у него не отнять – Гектор всегда старался быть честным перед собой. Так вот, с этой точки зрения, он знал, что выдающимися магическими способностями не обладает. Разве что, кое-какими их зачатками. Как и все, как и все. Но зато он отлично чувствовал силу, во всех ее проявлениях, как тончайше настроенный прибор, можно сказать, что он имел к ней особую предрасположенность. Это свойство являлось его преимуществом, и давало надежду, что намеченная им себе цель будет достигнута, причем, в обозримом будущем.

Гектор вновь взялся за тетрадь сгинувшего белого мага и неторопливо, нехотя, для того лишь, чтобы не оставить недоделанным это пустяковое дельце, пролистал ее до конца. Нет, все то же. Та же бесполезная для него абракадабра. Хотя, с другой стороны, это были записки реально практиковавшего мага, как бы кто к нему ни относился, а, значит, не могли быть вовсе уж никчемными. Что-то в них должно быть истинное, что-то должно быть. Он взял тетрадь и, раскрывая ее, как гармошку, еще несколько раз быстро пролистал страницы. А потом, сам не понял, зачем, ухватил гримуар за уголок кожаной обложки и потряс им, пополоскал по воздуху, будто тряпицу.

Желтые, исписанные черными письменами и знаками страницы затрепетали, точно квадратные крылья бабочки-махаона, и, затерявшиеся между ними и незамеченные им прежде, выскользнули оттуда и упали на пол несколько таких же старых по виду, похожих на пергамент, покрытых бисерной вязью слов и сложенных пополам листов.

Сердце Кумбарского вдруг куда-то провалилось, и там, в глубине, гулко ударило три раза: Бум! Бум! Бум!

Он перевел дыхание, утихомиривая мятущееся сердце. Тогда поднял выпавшие бумаги, развернул их и прочитал украшенный виньетками и завитушками заголовок:

Верный способ усиления Колдовской Силы,

а также инициация в магию

посредством изготовления Магического Талисмана

Истина, как ей и положено, не лежала на поверхности, но скрывалась между строк и страниц. В данном случае – пряталась за обложкой.

Надо сказать, что и заголовок, и сам текст были написаны на латыни. Но не стоит забывать, что Гектор все-таки приходился правнуком аптекарю со стороны матери, и при бабушкином непосредственном руководстве довольно сносно выучил латынь еще в том нежном возрасте, когда многие его сверстники путались в родном языке. Для них с бабушкой тогда это была игра, забава. Чуть позже – тайный знак родства и символ превосходства. Полученные тогда знания им практически никогда не использовались, до этого самого момента, однако и не рассеялись со временем. И, вот что значит детская память: едва увидев текст, Кумбарский сразу определил, на каком языке тот воплощен. Довольно сносно вникая в суть, он быстро пробежал первые строчки.

– Вот же! Вот оно! – вскричал он возбужденно.

Глава 17. Сон-трава, возможно

Тамара возвращалась домой после вечерни, которую она отстояла в Преображенском соборе почти до конца. Это была вседневная вечерня, обычная, повседневная служба, но для Тамары, человека совсем не воцерковленного, службы посещавшей лишь от случая к случаю в качестве постороннего любопытствующего лица, нынешнее обрядовое действо показалось ошеломительным праздником. Чужим праздником, захватывающим и приводящим в легкое оцепенение, и все еще незнакомым, укрытым флером новизны, несмотря на то, что за последние дни она посещала собор и наблюдала службу в нем трижды.

Это был чужой и незнакомый ей мир. Очень своеобразный и по-своему прекрасный. Таинственный, зовущий, пугающий. Конечно, все это становится очевидным, когда душа твоя открыта для восприятия, для понимания и чувствования. Душа Тамары была открыта в тот день, была обнажена, чиста и, ко всему тому, еще и смятена. Она всегда стремилась к истине, шла к ней своим путем, ибо желала понять, отчего в ее жизни все происходит так, а не иначе. И часто совсем не так, как ей хотелось бы.

Истина, снизошедшая озарением, для нее означала бы одно – Бог.

Но – не снизошла пока, только горсточка благодати, или она просто не поняла, на что ей указали, не разглядела все знаки. Видимо, Бог не хотел ей дотошно все объяснить.

Хотя, что-то такое было, было, что-то она увидела... Туманная даль, и высь, и бездна небес, откуда, ей показалось, кто-то разглядывал ее с удивлением. Но без злого намерения. Она с надеждой вглядывалась в небеса отсюда, с земли, а кто-то – встреч, сверху вниз – изучал ее, похоже, с недоумением.

Но почему? Разве она требует невозможного? Чего-то необычного, не как все?

Ей и хочется всего лишь быть счастливой, и чтобы ее Сережа вернулся к ней.

Старое историческое здание собора стояло на крутом речном берегу, и было видно отовсюду в городе В*, особенно же хорошо с другого, низкого берега, из замостья. Высокие изящные башни возносились высоко, и золотые купола пылали в лучах заката как истинно достойные Господа свечи.

Внутреннее устройство храма поражало Тамару не меньше, чем его внешний вид. Там вертикаль намного превышала любой горизонтальный размер. Высоченные своды, небольшое подкупольное пространство, из узких окон, проделанных в барабане, косыми лучами падали в нижний сумрак солнечные лучи, однако сумрака они победить окончательно не могли, а лишь расталкивали его, задвигали по многочисленным углам и нишам. Все окна в храме были устроены высоко, по мирским меркам – на уровне второго этажа, что способствовало мистическому сгущению внутренней атмосферы. Мощные колонны, за которыми так легко и удобно было укрыться, огромные многоярусные сияющие паникадила, свисающие на цепях, казалось, прямо из воздуха, белые и черные каменные плиты пола, темные краски росписей стен и тусклая, благородная позолота орнаментов. Мерцающие, перебегающие с места на место огни свечей, поднимающиеся кверху дымы от них, душный аромат ладана, и странное, необъяснимое сияние, разлитое в воздухе, плавающее в нем пластами. Порой ей казалось, что храм наполнен спустившимися с небес сущностями. Может, ангелы за нами присматривают? – думала Тамара, смущаясь душой от чужого внимания.

Да, она была потрясена, и со своими переживаниями, с новым этим смятением душевным, ей еще предстояло разобраться. Потом. Как ни странно, в храм она ходила совсем по другому поводу, по практическому делу, переживания же были ей неожиданной наградой и побочным итогом неудачной в общем экспедиции.

Она возвращалась домой, автоматически определяя дорогу, находясь мыслями и чувствами далеко-далеко. И даже не в храме, который только что покинула – неизмеримо дальше. В душе ее продолжало звучать песнопение «Свете Тихий», наполняя ее прозрачной печалью и благодатью. Ей очень не хотелось бы, чтобы что-то постороннее и непрошенное вторглось и разрушило это ее состояние около счастья и, если хотите, упоения. Это было ее внутреннее обстояние и расположение души, внезапное и случайное, которое противоречило сложившимся внешним условиям ее жизни, и все казалось каким-то выходом, вдруг открывшимся, и было глотком свежего воздуха, поэтому она хотела сберегать в себе это неожиданное приобретение как можно дольше.

Хотя бы донести, не расплескав, до дома. И там законсервировать до утра, дольше все равно нереально.

В собор Тамара повадилась ходить не по зову души, а вот с какой целью. Она вдруг загорелась желанием найти там брата Симона, или, Шимона, как он просил себя называть. Хотя, конечно, ничего не вдруг, а в силу развития ситуации. А где еще брата монаха можно было встретить, как не в соборе? Не в монастырские же ворота ей стучаться, такой шаг вообще был бы безумием. А в соборе, во время службы, при удачном стечении обстоятельств, она предполагала, можно будет подать брату Шимону знак, или даже переговорить с ним. А нет, она приготовила записку с просьбой о приватном разговоре.

События показали, что она была права в своем предположении. Монастырская братия, какая-то ее часть, всегда присутствовала на богослужениях в соборе, в том или ином качестве. Кто участвовал в службе, кто просто молился. Она видела других монахов, но брата Шимона среди них – ни разу. Уж, почему так, она не знала. Может, того перевели куда-то, если такое возможно и практикуется, или же он сам держался подальше от людных мест. Видимо, было ему, что скрывать и от кого скрываться. Впрочем, все это домыслы, спровоцированные незнанием ей всей истории.

Но Тамаре и известной ей части истории, и своего в ней участия хватало, чтобы сожалеть и маяться. Не каяться, а именно маяться. В том, что поступила правильно, настояв на закрытии двери в подвале Веры, она не сомневалась. Это как раз было сделано весьма своевременно. А вот то, что Вера на нее обиделась и продолжала дуться уже сколько времени, так что они даже перестали встречаться, вот это Тамару печалило. Ну, не могла, не желала она оставаться одна в чужом, в общем, городе В*. Чтобы найти выход из ситуации, Тамара и придумала такой ход – встретиться с братом Шимоном на нейтральной территории, например, в соборе, и объяснить ему, что и как произошло. И попытаться с ним договориться, каким-то образом преодолеть патовое, не устраивающее никого положение. Ей казалось, что приемлемое для всех решение найти можно, было бы желание. У Веры желание точно было, для нее, похоже, свет клином сошелся на этом брате.

Тамара вздохнула. Тут уж она ничего не могла возразить, и вынуждена была признать: брат Шимон, каким она увидела его тогда ночью, был мужчиной видным. Рослым, статным. Веру, женщину одинокую и, к несчастью, страстную, вполне можно понять. С ее неуемным либидо, прости, Господи. Кровь кипит, душа томится, спать не позволяет, а тут он, красавец, сам пришел. Мечта лебедушки, вот именно.

Только ее расчеты, похоже, не оправдались, с монахом Тамаре встретиться не удалось. Зато с ней самой приключился неожиданный катарсис: душа ее воспарила и будто застряла между небом и землей. Еще не там, уже не здесь. Устойчивости в ее положении не ощущалось, то есть, она вдруг почувствовала, что почва поплыла куда-то из-под ног, все заколебалось и равновесие нарушилось окончательно. И что ей делать в такой ситуации, в чем именно искать опору, она не понимала.

«Све́те ти́хий Святы́я сла́вы, безсме́ртнаго Отца́ Небе́снаго, Свята́го Блаже́ннаго, Iису́се Христе́: прише́дше на за́пад со́лнца, ви́девше свет вече́рний, пое́м Отца́, Сы́на, и Свята́го Ду́ха, Бо́га, – шептала Тамара запомнившуюся ей короткую молитву. – Досто́ин еси́ во вся времена́ пет бы́ти гла́сы преподо́бными, Сы́не Бо́жий, живо́т дая́й: те́мже мир тя сла́вит».

От странных и непонятных слов сердце в ее груди замирало, душа полнилась упоенностью. В таком состоянии тихой радости, воссиявшей в ней, взошла по лестнице она в свою квартирку на втором этаже. Но стоило ей остановиться посреди комнаты, да оглянуться по сторонам, чтобы вновь не увидеть его, кого ждала и призывала, чтобы свет восторга в ее груди померк и тихо угас. Ничто ведь не изменилось, Господи! Какая же беспросветная, невыносимая тоска глядит на нее из всех углов! Тоска и одиночество.

Тамара тут почувствовала, что силы ее кончились. В этот самый миг. Она знала, что давно уже была на пределе, и тут вдруг оказалось, что он настал. Она почувствовала его, что все, уперлась, что дальше некуда. Этого еще не хватало! – вскинулась она, зашлась в тихом ужасе и заколотилась, по привычке пытаясь пробиться. Но в этот раз не получалось. Тогда она отступилась, и стала урезонивать себя, успокаивать: – А, с другой стороны, дорогая, ты всего лишь маленькая слабая женщина, ты не можешь противостоять всему миру. Тем более – противостоять бесконечно долго.

Она совсем поникла. Стянула с себя плащ и, едва дотащившись до дивана, без сил упала на него. Проклятые мысли не оставляли ее.

Все казалось ей, все выглядело невыносимо плохо. До того плохо, что она не могла дышать, задыхалась. Но хуже всего было осознавать, что в таком положении дел виновата она сама. И с этим не поспоришь, потому что, за что она ни возьмется – только хуже делает. Как с братом Шимоном. Вот кто просил ее встревать в жизнь Веры. Да никто. Она – точно не просила. В результате, Вера затаила обиду, теперь они с ней не общаются, и даже Никиту она не видит.

Совсем одна осталась.

Лев Евгеньевич тоже не показывается, хотя мог бы позвонить, подбодрить, узнать, как дела. Но нет, и ему нет до нее дела.

Удивительно, но даже доктор Апокоясов-Ширшов перестал к ней цепляться. Только смотрит задумчиво, качает головой и хмурится. Точно не может сообразить, кто она такая и откуда на его голову свалилась.

Целительство ее тоже ушло куда-то в сторону, а ведь она так надеялась на него, что оно не позволит ей замыкаться в своей тоске и горе. Но вот уже, сколько дней – никого. Да, по сути, после Кумбарского никого и не было.

Так, может, и Кумбарского не было? И вообще, никого?

О, Господи! Прости! Я сама не ведаю, что несу!

Но хуже всего, и в этом причина, что от Сережи по-прежнему никаких вестей. Тихо. Глухо... Тоска!

Чувство, что все ее бросили, оставили, становилось невыносимым.

А, между тем, весна проходит мимо нее.

И она подозревала, что ее собственная весна тоже кончилась, прошла безвозвратно.

Сереженька, где ты? Почему не шлешь мне весточки? Ты забыл обо мне? Или, быть может... разлюбил?

От невыносимой, ужасной мысли душа покрылась, обсыпалась инеем, и сердце застыло, замерло в груди. Ей невыносимо захотелось увидеть любимого прямо сейчас. Ведь когда любишь так, как любит она, все возможно.

Тамара знала один способ увидеть невидимое и ускользающее. И пусть день сегодня непонятно какой, неблагоприятный для того, что она задумала – плевать. Сила ее любви преодолеет все препоны, все условности и ухищрения мироздания.

В комнате давным-давно сгустились сумерки, и она сидела в темноте, не ощущая потребности зажечь свет. Сколько времени, она не знала, ей казалось, что уже глубокая ночь.

Встав с дивана, и двигаясь так же в темноте, она ощупью нашла пачку больших свечей, купленных еще к Новому году. Тогда они не пригодились, а вот теперь сослужат свою службу. Должны, просто обязаны.

В ванной комнате на стене висело старое, потемневшее и подернутое патиной, доставшееся ей от прежних хозяев овальное зеркало. Этот оптически-магический прибор как нельзя лучше подходил к тому, что она наметила совершить.

Тамара расставила свечи вокруг зеркала и зажгла их. Тьма отпрянула, запахло воском, тайной. Пространство сузилось до размеров небольшой комнаты, наполненной шелком теплого желтого света. И лишь в зеркале, отороченный с двух сторон отражениями свечей, обозначился провал. Это была дорога в мутную непроглядную даль, идти по ней у Тамары не было никакой возможности, и даже повторить тот фокус, благодаря которому она пробралась за черный занавес, где дул скверный ветер, она не могла. В тот раз ее никто не ждал, и ей удалось застать кое-кого врасплох. Теперь же, она чувствовала, нетрадиционные пути для нее заказаны. Оставалось вглядываться в мутный омут зазеркалья и ждать какого-то отклика на свои призывы, какого-то знака.

Тамара села на край ванны напротив зеркала. Вцепившись в нее руками, сдвинув колени и подавшись вперед, она с внезапно вспыхнувшей вновь надеждой всматривалась в брожение теней на другой стороне и призывала того единственного, кто был ей нужен, кого хотела видеть.

Сереженька, шептала она, Сереженька! Родной мой, отзовись! Улыбнись! Подай знак! Ты видишь, как я устала. У меня не осталось сил. Помоги мне! Помоги мне ждать тебя. Мне нужно немного, лишь слово услышать, да уловить твое дыхание, да чуточку твоего тепла. И ничто тогда не сломит меня, я буду ждать дальше, я дождусь. Но мне нужна твоя помощь. Сереженька, хоть рукой помаши мне издалека... Хоть...

Тамара сидела так долго, призывая любимого. Свечи сгорели наполовину, но зазеркалье оставалось пустым и холодным. То ли, действительно, день для общения с зеркалом был неподходящим, то ли все было так плохо и безнадежно, что никакие колдовские штучки и приемчики не могли исправить положение, она не знала. Но вдруг почувствовала, что замерзла ужасно. Ее вдруг начал бить озноб, такой сильный, что она испугалась, что может рассыпаться, как ледяная скульптура.

Тогда она включила газовую колонку и пустила в ванну воду погорячей. Напор был на удивление сильный, ванна наполнялась быстро, над водой клубилось облако пара. Попробовав воду рукой, Тамара стала раздеваться. И, уже обнажившись полностью, она увидела себя в зеркале, в клубах пара, и замерла, пораженная. И очарованная.

«От улыбки до жеста, ты само совершенство», – вспомнилось ей вполне к месту. Но, конечно, улыбки она не видела, и не в жестах было дело. Дело было в ней, в ее теле. Тамара, будто пелена упала с глаз, увидела вдруг, что расцвела, как женщина, достигла самого пика своего совершенства. Она провела руками по тугим бедрам, взъерошила золото волос на лобке, погладила плоский живот, потом приподняла и покачала, оценивая, грудь. Эти две упругие оливки налились соком и отяжелели. И, черт возьми, они были прекрасны, просто идеальны. Само совершенство, – повторила она. Не сиськи пошлые, но грудь изумительной женщины. Тело извелось в ожидании любви, как поле тоскует, не получая возделывания, не принимая семени. Да, семени, чего уж тут. Все в природе движется к своему предназначению, а предназначение женщины – материнство. Это природа, так что, оставьте ваше ханжество. Для кого только вся эта красота? Кто оценит совершенство?

Ау, Сереженька, где ты?! Услышь меня, родной мой! Я истомилась, ждать тебя!

Осторожно, потихоньку привыкая к горячей воде, она забралась в ванну. Озноб прошел, наступило упоение и блаженство, наградой за страх и холод надвинулся сон. Одурманенная им, Тамара нечаянно вспомнила про спрятанную в шкафу заветную зеленую склянку с настойкой сон-травы. Ее предупреждала знахарка в Кашканаре, чтобы была осторожна с зельем. Лишняя капля, и ты засыпаешь так крепко, что это уже и не сон, а нечто иное. Она всегда гнала от себя эти мысли, но теперь, не ощущая больше душевного протеста, подумала: что если все так и дальше будет продолжаться? А вот что. Если Сережа не даст о себе знать в какое-то обозримое время, у нее останется один лишь способ, как встретиться с ним. И заключен он в той зеленой бутылочке. Одна, всего одна капля дополнительно, и мы снова вместе. И ничто тогда, даже смерть, не разлучит нас.

Глава 18. Прерванный ритуал

Ничего сложного, решил Гектор Кумбарский, ознакомившись с найденным им в личной тетради Бориса Добинго-Бонго описанием ритуала обретения Колдовской силы. А и действительно, согласно описанию необходимых средств и условий, для проведения обряда нужно было приготовить не много: четыре тонкие восковые свечи, одну красную свечу, спички, чашку с родниковой водой, соль, птичье перо и любые, по вкусу или из наличия, благовония. И все. Предельно сжато и лаконично.

Надо же, подумал Гектор, список, как НЗ перед войной. Вода, свечи, спички, соль... Странно, что сахар не понадобился. Зато перо есть.

Про благовония расписано было чуть больше. Что это может быть что угодно, ладан, например, или даже аромо лампа. Важно, чтобы фимиам воскуривался или источался вообще, в принципе, любой. Это требование было едва ли не основным, поскольку предполагалось активное взывание к духам четырех стихий, а без ароматных дымов, без адресного, нацеленного дымления, оказывается, к призывам духи мало восприимчивы, и на сотрудничество не идут.

Чуть более сложным представлялось изготовление талисмана. В документе приводилось изображение, и предлагалось изготовить его собственноручно, например, срисовать на лист простой бумаги и после наклеить на фанерку, или плотный картон. Кумбарский не любил такой самодеятельности, такого лубкового творчества из подручных средств, в технике ad hoc, для бедных. Талисман на картонке? Серьезно? Ха! Курам на смех! Только не у него!

Ему талисман представлялся чем-то вроде отлитого из металла рыцарского знака, или бляхи на груди, на тяжелой серебряной цепи, который всегда будет с ним. Нарисованный от руки на бумаге, или даже пергаменте, оберег выглядел очень уж легкомысленным и ненадежным, даже подделкой и профанацией, и доверия не внушал.

В общем, Кумбарский не стал заморачиваться с рисованием, а решил доверить работу профессионалам. Он сфотографировал талисман на телефон и отправился к знакомому ювелиру. Был у него один подходящий мастер на примете.

Еще во времена расцвета музыкальной карьеры рокера, в один из наездов своих в город В*, познакомился он с мастером-среброделом Георгием. Вот к нему он за талисманом и отправился.

Мастерская Георгия располагалась во дворе местного этнографического музея – имелся такой в городе В*, кстати, музей превосходный. Двор был довольно обширным, заросшим старыми деревьями и кустарниками, в значительной степени – экзотическими. По периметру же его размещались разномастные одноэтажные домики и сараюшки, которые облюбовали и приспособили под свои мастерские умельцы и рукодельники чуть ли не всех видов декоративно-прикладного искусства. Были здесь резчики по дереву, реставраторы мебели, багетчики, скорняки, кузнецы, керамисты, отливщики из гипса и другие, Гектору неизвестные. Короче говоря, во дворе музея обосновался целый город мастеров.

Надо сказать, что музею такое сотрудничество, даже симбиоз, с мастерами, было выгодно. Во дворе всегда толпились посетители, особенно много их бывало в дни устраиваемых регулярно ярмарок ремесел, эти волны людского моря омывали и музейные берега.

Мастерская Георгия располагалась в одном из описанных выше домиков, прямо напротив входных ворот. Мастер считался исключительным среброделом, что, разумеется, так и было. Но работой только лишь с благородным материалом Георгий не ограничивался. У него имелась пара подручных, которые под его руководством занимались отливками малой формы из бронзы, в чем достигли довольно высокого технического уровня. Поговаривали, что изготовленные в мастерской Георгия и искусно состаренные статуэтки реализовывались через антикварный магазин его отца, Виктора Михайловича, также разместившийся на арендованных у музея площадях, но не во дворе, а снаружи, на проходной улице. По этому поводу Кумбарский ничего конкретного не знал и сказать не мог, но допускал, что так все и было. Достаточно было взглянуть на Георгия, на его хитрую физиономию, чтобы предположить что угодно.

Был Георгий похож на грека, или даже на цыгана, хотя папа его выглядел типичным русаком, лишь слегка ушибленным коммерцией гражданином. Выглядел Георгий лет на сорок, был он высокий, статный, что называется – в теле, но без излишних отложений на животе и боках. Черные курчавые волосы росли вверх копной, широкий лоб уравновешивал тяжелый подбородок. Орлиный крупный нос оседлали темные, глубоко посаженные глаза, всегда на удивление веселые. Округлая курчавая бородка делала его образ завершенным. Вообще же, в черной футболке с трафаретом ATOMIC ROOSTER, в кожаной жилетке, увешанный цепями, в наколках и в перстнях, больше всего наш мастер был похож на байкера. Или на того же Кумбарского в молодые годы. Но разъезжал он не на Харлее, а на старой Короле дивного сиреневого цвета и с правым рулем. В городе он был известен под прозвищами Левша и Фаберже, которые принимал благосклонно.

Короче, насчет него Гектор терялся в догадках, когда давал себе труд задуматься, а Георгий лишь посмеивался и никак неопределенность, с собой связанную, не комментировал.

Но, несмотря ни на что, работал с серебром мастер Георгий виртуозно. И, если заказчик не скупился, вполне мог в результате получить в обладание настоящий шедевр. Гектор, зная это, всегда хорошо платил мастеру, и, как результат, плодами трудов его неизменно бывал доволен. Поэтому он и теперь решил сразу: талисман – это к Георгию.

Мастера Кумбарский застал на месте. Тот, отдыхая от трудов, или же в ожидании вдохновения, сидел во дворе музея на лавочке под старой шелковицей, и, щурясь, смотрел, как выдуваемый им сизый дым сигаретки, поднимаясь, втягивался в густые, усыпанные начавшими раскрываться почками и потому зеленые ветви дерева. В солнечный день во дворике, как всегда, было тихо и тепло.

– О, Гектор Александрович! – встретил Георгий посетителя благодушно возгласом. – Сколько лет, сколько зим! Слышал, вы завязали с музыкой...

– Здорово, мастеровой! – сказал Гектор, подсаживаясь на лавочку. – Сорока на хвосте, что ль, принесла? Слухи все... Музыкант, это пожизненно. Как и мастер.

– Это верно.

– Амплуа, конечно, меняется, тут уж никуда не деться. Возраст есть возраст. Невозможно вечно по сцене прыгать и глотку рвать. Сам понимаешь.

– Это точно. Мне вот тоже порой хочется чего-то другого.

– Тебе-то, зачем работу менять? Ты в ней лучший.

– Спасибо, приятно такое слышать. С чем пожаловали? Заказ принесли?

– Ты, как всегда, сразу быка за рога берешь. И это правильно. Вот, посмотри. – Кумбарский достал телефон и показал Георгию талисман. – Сможешь?

Мастер взял телефон, внимательно изучил фотографию. Пожевал бороду.

– Сможем, – сказал. – Вроде, ничего сложного. Скиньте мне фотку. За неделю сделаю, пойдет?

– Вполне.

– Размер какой?

Гектор показал размер пальцами.

– А бюджет?

– Не стесняйся. Цепь тоже сооруди, серебряную, массивную, вот, типа той, что на тебе.

– Как скажете. Могу свою вам отдать. А медальон я вам сделаю в технике ниелло.

– Это что такое?

– Чернь по-нашему.

– А, чернь я люблю. Делай!

Неделю, до того, как талисман будет готов, Гектор посвятил подготовке к ритуалу. И он решил провести его сразу, как только, не откладывая в долгий ящик. Взять город лихим кавалерийским наскоком, как он умел и любил.

Смущало, и сильно, что описание ритуала и все заклинания были изложены на латыни. Он вовсе не был уверен в своем произношении. Что сумеет все правильно понять сам и озвучить, а это точно не могло не иметь значения. Но тут его ждал приятный сюрприз. В конце рукописи были приложены несколько листов, таких же по размеру и по виду, но все-таки иных, на которых обнаружился подробный, что называется, подстрочный, перевод всего сценария действа на русский. Должно быть, Борис изготовил его для себя. Что ж, это давало Гектору возможность вовсе не заморачиваться с латынью.

«Вот и отлично!» – подвел черту под языковым вопросом Кумбарский. И тут же решил, что проведет ритуал на русском. Ведь не зря же Борька переводом занимался, верно? Значит, – можно? Ну, а если не получится, он всегда сможет и на тарабарском отчитать. Вот так. Но отчего-то казалось ему, что выбор языка службы решающего значения не играет. Тот, или те, к кому обращены слова, поймет их смысл по любому.

Ничего, прорвусь, окончательно уверовал он в успех мероприятия, проштудировав до конца описание ритуала и все тексты, в него входящие. Слова, правда, показались ему кое-где непонятными, а заклинания местами были не совсем внятно изложены, точно слова для них надергали из разных текстов. Но, возможно, это только ему на его непривыкший взгляд дилетанта видится, думал он, а на самом деле так и должно быть, кто его знает. Рано ему пока еще в сей устав свои поправки вносить. Вот опыта поднаберется, тогда. В любом случае, наизусть он не собирался ничего заучивать, и озвучивать тоже, а уж по писаному прочитать всяко разно сумеет. Главное, заранее слова разобрать – почерк у Добинго-Бонго, если это он писал, конечно, хоть и аккуратный, но и к нему привыкнуть нужно. Чем Гектор оставшиеся на подготовку дни усердно и занимался.

Тем временем, неукоснительно следуя указаниям хозяина, гвардейцы обеспечили его всем необходимым – строго по списку, тупо и не задумываясь. Доставили в резиденцию в Мурах ящик обыкновенных восковых свечей, и коробку свечей красных, да блок спичек, и еще большую пачку соли, йодированной. А воды привезли бутилированной, целую упаковку в десять бутылок. Вода называлась «Святой источник», и Кумбарский подумал, что за родниковую она сойдет вполне. В эзотерической лавке на Соборной купили индийских благовоний, палочками, разных, вместе с бронзовой подставкой-курильницей. И в конце откуда-то притащили пучок перьев, выдранных, похоже, из вороньего хвоста. Все.

Работой сребродела Гектор и на этот раз остался доволен. Георгий постарался вписать магические знаки в тонкий растительный орнамент, получилось очень декоративно, даже изысканно, и при этом не так прямолинейно, как на рисунке в рукописи, хотя все потенциальные возможности талисман сохранил. Да и цепь с крупными гранеными звеньями Кумбарскому понравилась.

– Решили сменить амплуа? – спросил мастер, засовывая, не считая, полученные деньги в карман жилетки.

– В каком смысле? – удивился неожиданному вопросу Гектор.

– В музыкальном, – пояснил Георгий. – С таким знаком на груди, мне представляется, больше пристало исполнять пронзительные фолк-рок баллады в стиле Pentangle. Только тут без женского вокала не обойтись.

– О, так ты, оказывается, знаток фолка! – удивился Кумбарский. – А прежде, мне кажется, металл слушал. Нет?

– Расту духовно, понемножку, – скромно сознался Левша. – Металл больше для малолеток подходит, я его перерос.

– Не знаю, не знаю, – выразил сомнение Гектор. – Мои друзья до сих пор тяжелую музыку лабают. Им нравится. А мне уже не очень, тут ты прав. Надо будет что-то другое придумать, может быть, это будет фолк. Не знаю, не решил еще.

Но идея Гектору понравилась, и он обдумывал ее до вечера. Музыку он бросать не собирался, как ни крути, а она была его призванием. Но с небольшой нетрадиционной подпиткой и поддержкой со стороны силы, можно добиться больших успехов. И тут было над чем работать.

Следуя указанию в рукописи, Кумбарский уточнился с текущей фазой Луны. Через два дня начиналось полнолуние, момент для проведения ритуала был вполне подходящим. Что ж, все готово, значит, нечего откладывать, решил Гектор. Время «Ч» – полночь. И да поможет мне... Кто? – запнулся он. Поразмыслив, не стал уточнять. Ему не хотелось терять расположения обеих сторон традиционной космогонии, поэтому, пусть поможет кто-нибудь, решил он, все равно, кто. Вот кто готов это сделать, и кто изъявит желание – пусть. Он будет благодарен.

Гектор не был ни глупым, ни наивным мальчиком, и он понимал, что за призываемую им помощь, за обладание хоть сколько-то значимой силой ему придется чем-то платить. Что ж, он готов, он готов.

Ближе к полуночи Гектор Александрович в сопровождении двух охранников спустился в подвал под резиденцией. Но перед тем они постояли несколько минут во дворе, внимая тишине спящего города и напитываясь ей. Было темно, тихо и достаточно прохладно. Хотя, середине апреля состояние природы соответствовало вполне. Тепло начнется уже скоро, в мае, но и теперешняя бодрящая прохлада Гектора устраивала. Холод давал ему возможность почувствовать себя живым, ощутить противостоящий ознобу напор собственной горячей крови.

Еще Гектор подумал, что никто во всем городе, да, наверное, в мире, не знает, чем он сейчас собирался заняться. Даже своим людям он не сказал ничего конкретного. И это было круто. Он гордо вскинул голову, его изогнутые в форме дубль вэ губы растянулись в улыбке. Да, он всегда стремился выделиться из толпы, именно это теперь и происходило – независимо от результата предстоящего действа. Будущий ритуал, к которому он подступился вплотную, раз и навсегда выведет его из общего строя обычных людей, к которым, впрочем, он никогда себя не причислял. Предположить, что в это же самое время где-то неподалеку кто-то еще займется тем же самым, он не мог. Это было невозможно!

В тайный каземат с расположенным в нем алтарем Гектор вошел один. Охрану он оставил за дверью, велев им не входить, а вмешаться только в крайнем случае, если начнет происходить что-то экстраординарное. Привычные ко всему телохранители, дюжие парни, прочувствовав необычность ситуации, испытывали явное беспокойство и дискомфорт, выражаясь несвойственным им языком.

– Шеф, – предложил тот, что пониже, – а может, пойдем отсюда? А то что-то стремно...

– Не дрейфь, – успокоил его Гектор, хотя и ему самому было не по себе. – Что тут может произойти страшного? Ничего. В это подземелье только один вход, вот этот, держите его на контроле, никого не пускайте, и все будет хорошо.

– Ага, – сказал второй, который покрупней, – про дверь все понятно. И все равно стремно...

Кумбарский похлопал секьюрити по плечу.

– Не ссы, обойдется, – сказал он свое последнее напутствие, проникновенно, как мальчик мальчику.

– Как же не ссать, когда страшно? – удивился тот.

«Ну и охрана у меня! – подумал Кумбарский. – На кого приходится полагаться? Только на себя можно, только на себя!»

– Запомните оба, – по необходимости выдал он еще одно наставление. – Настоящие мужики – если уж прижмет – ссут стоя, так что, пост не оставлять ни при каких обстоятельствах, стоять до конца. Это понятно? Все. Фонарь есть?

Охранники вымученно улыбнулись. «Похоже, я на них еще больше страху нагнал, – подумал Кумбарский. – Ладно, ничего, обойдется...» Он забрал у того, что поменьше, фонарик и, светя перед собой, вошел в каземат. Скомандовал: – Закрывай!

Дверь, тяжело ухнув за спиной, закрылась. Показалось, что на него опустилась тяжелая, неподъемная плита. Кумбарский инстинктивно оглянулся. Потом он постоял пару минут у входа, прижимаясь к двери спиной и светя во все углы фонарем – настраивался на волну помещения. Настроился быстро – глухая тишина ватным тюком свалилась ему на голову, оглушила, придавила. Он почувствовал себя если не в могиле, то в склепе точно и понял, что тишина на поверхности земли, во дворе, на самом деле не была ей, поскольку полнилась, как теперь ему стало ясно, тысячами проявленных и непроявленных звуков, без производства которых жизнь не может существовать. Например, дыхание ветра, или шепот звезд. Не говоря уж про совсем прозаические, вроде далекого урчания мотора или сип выпускаемого трубы пара. Здесь ничего подобного не слышалось, абсолютно, и здесь не было жизни.

Так что, охватила Гектора Кумбарского запредельная жуть.

Все так, но именно здесь, в этой, с позволения сказать, гробнице, ему, во что бы то ни стало, нужно было провернуть одно важное дельце. Поэтому, все свои волнения и страхи, чем бы они ни были навеяны, следовало гнать прочь. И делать дело. Ясно, чтобы обрести силу великую, надо изначально обладать хоть малой ее частью. И проявить, силу духа, например. А, Гектор, ты как? Сможешь? Готов?

Он подначивал, подстегивал сам себя. И правильно делал, ведь помощи и поддержки ни от кого другого ему ждать не приходилось. Как оказалось, только что он ступил на тропу одиночек.

В одиночку пришлось и с жутью справляться. Более-менее – справился.

Гектор поставил фонарь на алтарь, как это странно называется, на попа, так, чтобы он светил строго вверх, в потолок. Свет, растекаясь по своду и рассеиваясь, освещал все помещение.

Освободив, таким образом, руки, он занялся свечами. Извлекая восковые столбики из доставленного ранее в подземелье ящика по несколько штук сразу, он расставил их по углам, и вдоль стен, и тут же, чиркая зажигалкой, поджег все. Когда закончил, помещение заполнилось колеблющимся желтым и теплым светом. Значит, в какой-то степени, наполнился жизнью, пусть и такой призрачной. Но Гектору, будто сразу стало легче дышать.

Покончив со свечами, он достал из кармана завернутый в клочок бумаги кусок мела и очертил им по звонким и ровным плитам пола круг, в центре которого оказался, заключен алтарь. Обезопасив себя, таким образом, от неведомых рисков извне, Гектор Александрович вошел в круг и встал рядом с алтарем. В последний раз осмотрел приготовленные принадлежности и убедился, что к ритуалу все готово. Сердце глухо и громко стучало в его груди, отдавалось в висках, будто в резонаторе. Ему постоянно хотелось все оставить и уйти немедленно. Но никуда он не ушел, сжав зубы, удушил в себе, заставил умолкнуть голос разума. Да и поздно было бежать – стрелки часов неумолимо приближались к полуночи.

Кумбарский зажег свечи, расставленные на алтаре строго по сторонам света, снял с себя и положил на центр столешницы талисман. Надо сказать, что камень, видимо, уже при установке был выставлен по компасу, причем длинная его ось была сориентирована по линии запад-восток. В этом Гектор убедился еще несколько дней назад, тоже при помощи компаса. И он пометил стороны мелом, так что в этом плане ему можно было не волноваться.

Потом он воткнул в подставку благовонную палочку и поджег ее. Сладкий ароматный дымок тонкой струйкой потянулся к своду и как-то незаметно заполнил все подземелье.

Уняв, наконец, сердцебиение, чему поспособствовал и приятный запах благовоний, Гектор проследил, как часы отмерили несколько последних секунд до полуночи. Тогда он развернул Борисову шпаргалку и стал читать текст с листа.

Слова заклинаний, произносимые им вслух, перемежались в тексте сценария подсказками и указаниями, что и в какой последовательности он должен делать. Наверное, озвучивать это нужды не было. Записка начиналась именно таким указанием, получилось неловко, он сбился. Так, так, что тут? – стал торопить он себя.

По сценарию ему предлагалось взять в левую руку перо и повернуться лицом на восток, что он и выполнил, от волнения не сразу опознав букву «В» на камне. И уж тогда, сделав глубокий вдох-выдох, стал читать всерьез.

Голос предательски дрожал, поначалу, но он сумел взять его под контроль. Такое и прежде с ним случалось, давно, правда, когда он только начинал карьеру музыканта, так что кое-какими профессиональными приемами, как справиться с волнением на сцене, он владел.

– О, безмерный! – читал Гектор. – Мать и Отец всего сущего, сокрытый силами природы. Заклинаю Тебя твоим Святым божественным именем Иод-Хеи-Вав-Хеи, под которым известен Ты еще меньше, чем под тайным именем Мизрах! Прошу Тебя даровать мне силу сил, и способность видеть непроявленное, чтобы преуспеть в поиске сокрытой мудрости внутри истинного света Твоих знаний. Также нижайше прошу Тебя через посредство семи Архангелов настроить в твоем рабе (имя)... Какое имя, чье? Мое, что ли? В твоем рабе, Гекторе, настроить прошу семь жизненных струн Души и Духа. Смиренно прошу, как твой ученик и почитатель твоего Божественного знания – пришли архангела Рафаила сопровождать меня на святом пути постижения истины. Даруй мне, неизменный, божественное право продвижения, позволь быть Ведомым Тобой и направь также своего Хассана заботиться обо мне. Пусть властитель Воздуха, властный царь Ариэль, с Твоего, Всевышнего, позволения возвысит и укрепит силу этого символа, чтобы произошел настрой моих жизненных струн. Во имя и в присутствии Архангела Рафаила.

Чушь, какая-то, думал Кумбарский. Галиматья и колдовской туман. Кто сочинил эту абракадабру, кто этого дыма напустил? Неужели сам Добинго-Бонго? Ай, да Борька! Ай, да щучий сын! Белый колдун, ага. Белый фармазон, вот он кто! Непонятно только, зачем я на все это повелся? Ведь явная же разводка, явная.

Нет, и раньше, знакомясь с рукописью, читая текст, Гектор удивлялся витиеватости слога, за которой терялись проблески всякого смысла. Теперь же, в обстановке подземелья, читая заклинания вслух, вслушиваясь в звучание слов и по необходимости вдумываясь в их значение, наш новоиспеченный маг все больше приходил в недоумение. Получалось, что те силы и те сущности, к которым шло обращение, только такую нелепицу и понимали? Но это же не могло быть правдой!

Но... А если нет? Если никакая не разводка? Что, если это самый что ни есть верный способ и трушный ведьмовской ритуал? Потому что, а что на самом деле он знает про эти колдовские штучки? Ничего не знает. Кроме того, что бормотание колдунов, магов и шаманов, которое доводилось ему слышать, всегда казались ему до крайности странным и непонятным. Так что, давай-ка, брат, продолжай в том же духе, и до конца. Изгаляться будешь потом, когда ничего не получится и станет понятно, что тебя провели. Собственно, что сам ты себя провел.

И, получив дополнительную порцию твердости, Гектор продолжил движение по своему пути обретения силы. То есть, обратился к первоисточнику.

Вычитав очередное указание, он переложил перо в правую руку и, все так же стоя лицом на восток, нарисовал им в воздухе пятиконечную звезду и прочитал:

– Тремя именами Господа, открывшимися под знаком Востока, – Оро Э-ба-ха А-о-цод-пи, вызываю тебя, великий царь Востока Ба-та-и–ва-ха! Будь здесь сейчас, прошу, и дай моему талисману и, значит, мне силы большей, чем имеется у всех известных воздушных созданий. Позволь использовать силу мне во благо, как надежное и непревзойденное орудие, для подчинения и направления духов именем и волей Твоей!

Тут, следуя указанию, он приложил правую руку с пером к груди и прочитал заключительный куплет восточного заклинания:

– О, могучие цари восточного квадрата! Заклинаю вас, и прошу, услышать мою просьбу! Даруйте мне силу, настройте чистоту помыслов, чтобы личная материальная форма стала истинным символом и проекцией моей внутренней духовной силы. Аминь! Аминь! Аминь!

Последний вскрик удался Гектору особенно эмоционально наполненным. Как говорится, голос рвется, яростен и звонок. И звук долго еще висел под сводами, дробясь и раскалываясь. Перед переходом к следующему этапу колдовской мистерии Кумбарский испытал настоятельную потребность перевести дух, и, подумалось ему, что неплохо бы еще испить водички, не для того ли ее и приготовили? Но ничего сделать он не успел.

В подземелье вдруг подул и взвихрился резкий ветер, как раз с востока, погасив в этом квадрате все свечи. Гектор, защищаясь, инстинктивно прикрыл глаза рукой, а когда убрал руку и посмотрел вперед себя, то вдруг обнаружил, что больше в помещении не один.

Там, где раньше горели, а теперь торчали перстами погасшие свечи, на взявшемся ниоткуда вместе с ним стуле, сидел человек. И стул, и человек на нем, будто находились на невидимом подиуме, висели в воздухе, и, кажется, были они значительно больше размером, чем обычные люди и стулья. Решить, реальный человек находится перед ним, или тот только мнится ему, ввиду скоротечности происходящих событий, Кумбарский не успел. Но эффект присутствия был стопроцентный, это точно.

Человек выглядел очень худым, почти изможденным. И уставшим. Сидя на стуле, он подался вперед, пристально глядя на Гектора, навалившись при этом грудью на руки, которые в свою очередь возлежали на трости с костяным набалдашником. Руки его, как еще совсем недавно у Кумбарского, были в черных перчатках. Он вообще был одет во все черное, из-за чего плотно сливался с сумраком, образовавшимся на месте погасших свечей. Ярко выделялись белизной с примесью легкой зеленцы лишь набалдашник трости, манишка, вытянутое узкое лицо, жидкие волосы да прозрачные глаза незнакомца. С верхней его губы, обтекая ее, свисали тонкие, точно галстук-шнурок, усы, делая человека похожим на рыбу. Рыба та неподвижными размытыми глазами смотрела на него в упор.

Может, голограмма, догадался Кумбарский. Предположение ничего не объяснило и никак его не успокоило, наоборот, еще больше нагнало жути. Притом, что рокер был парнем не робкого десятка и во всевозможных передрягах побывал.

Гектор громко сглотнул. Похоже, заклинание оказалось вполне рабочим, а ведь он даже до середины ритуала еще не добрался.

– Что, не надоело тебе чепухой заниматься? – раскрыл вдруг рот и, шлепая губами, точно рыба, спросил незнакомец.

– Почему это, чепухой? – вскинулся в обиду Гектор. – Никакая не чепуха.

– Э, – человек махнул рукой. – Пустышка. Сельская самодеятельность.

– Может, и самодеятельность, так работает же, – возразил Гектор.

– С чего ты взял, что работает? – не поверил пришелец.

– Ну, вы же здесь, как я вижу, значит, сработало, – пояснил хозяин подземелья. – Вы, кстати, кто будете? Хассан? Или архангел Рафаил?

– Не пожелаем тебе встретиться ни с тем, ни с другим. Это так, на всякий случай. Ну, а нас называй просто Дон. Мы здесь потому, что имеем желание говорить с тобой. У нас есть к тебе предложение. Но ты прав в одном, если бы ты не проявил активность в магической сфере, и не стал проводить этот свой странный ритуал, мы бы до тебя не добрались. Нет, конечно, все одно добрались бы, но, вероятно, не сегодня. Так что, да, ритуал твой работает. Хотя реальной возможности наделить тебя силой, – а ведь ты силы пожелал? – так вот, такой способностью он не обладает. Но мы – Мы! – он поднял палец – могли бы тебе помочь. Собственно, в этом заключается наше к тебе предложение.

– Так помогите же! – вскричал Гектор.

– Как скажешь, – самозваный Дон покивал, отчего кончики его усов заколыхались, как водоросли в потоке. – Но, ведь ты понимаешь, все не просто так? Имеются определенные условия. Ради их выполнения мы все и затеяли.

– Я согласен! Все, что пожелаете! – снова вскричал Гектор. Он понимал: происходящее, – если это не видение, не галлюцинация, – его шанс, быть может, единственный. И потому действительно был готов на все. Но при этом за пределы круга старался не выходить.

– Хотелось бы уточнить, кхе, кхе, кхе, – начал Дон и закашлялся. Поправившись, продолжил. – А зачем тебе сила? Не наше, конечно, дело, но, все-таки, не задавшись таким вопросом своевременно, загодя, можно ведь впоследствии таких дров наломать, что ой-ей. Понимаешь, о чем мы?

– Понимаю. Что тут сказать? Сила – это власть. Над людьми, над любой жизненной ситуацией. Но меня, честно говоря, кое-что другое беспокоит, и сила мне нужна для другого. – Он пригладил рукой волосы на голове, поправил хвост. Медленно, подбирая слова, продолжил. – Вы знаете, я долгое время был болен. Мне, почему то, кажется, что вы это знаете, хоть мы с вами никогда не встречались.

Дон покивал, соглашаясь:

– Знаю.

– Я пострадал случайно, во время подобного ритуала, – продолжил рокер. – И я погибал от той скверны, которая на меня обрушилась. Ничто мне не помогало, ни лекарства, ни целебные бальзамы. Ни доктора, ни знахари – никто и ничто. Я все перепробовал – все без толку. И уже не надеялся, думал, что мне конец, что дни мои сочтены. В этот момент я встретил целительницу, которая только и смогла мне помочь. Так вот, для того, чтобы никогда больше не попасть в такую ситуацию, чтобы самому себя обезопасить, а, при необходимости, и вылечить, мне нужна сила. Особая сила, та, которой все подвластно! И сила моя должна быть не меньше той, которой обладает целительница. Понимаете?

– Понимаем, – Дон снова покачал усами. – И хотели бы кое-что тебе объяснить. Вот ты говоришь, что пострадал случайно, а ведь это не так. Наказания без вины не бывает, поверь нам. Поверь, поверь... Если ты проанализируешь свою жизнь до трагической встречи с белым магом Добинго-Бонго, ты наверняка обнаружишь в ней факты, которые постарался забыть, про которые не хочется вспоминать. Но их вереница и привела тебя в ту нехорошую, если можно так выразиться, квартиру в коммуналке. Видимо, ты перегрузил свою карму, сильно перегрузил, и тебе воздалось. Это не наше дело, согласны, но если ты хочешь избежать подобного в дальнейшем, надо, прежде всего, прекратить себя обманывать. А разобраться честно, что, к чему и почему. Тогда и в особой силе не будет нужды. Но это так, к слову. Преамбула.

Гектор тоже кивнул, соглашаясь со словами Дона.

– Очевидно, вы правы, – сказал он. – Я исхожу из того, что сила не помешает. Вообще. И лишней не будет. И даже вреда никому не принесет – если использовать ее с умом. А если еще и кто-то великий будет наставлять советами, – тут Гектор сделал полупоклон в сторону Дона, так что тому не составило труда понять, в чью сторону был намек, – то и вообще идеально. Но, хорошо, это была преамбула. В чем же заключается амбула?

Дон откинулся назад, выпрямился на стуле и разразился сухим коротким смешком.

– Хе-хе-хе. А ты начинаешь нам нравиться, парень. Очень возможно, что в будущем мы можем сработаться. Но ты прав, ближе к делу. А оно касается твоей целительницы, той, что тобой занималась.

– Тамары Эдуардовны? – изумился Гектор. Тот факт, что Дону была известна Тамара, ее имя, поражал. – Она тут при чем?

– Слушай. У нас есть, и мы хотели бы предложить Тамаре, этой, Эдуардовне одно дельце. Но поскольку сами напрямую мы не можем с ней связываться, – в отличие от тебя, она не чернокнижничает – то мы вынуждены прибегнуть к твоей помощи. Или к помощи кого-то другого, если ты откажешься.

– Зачем, кого-то другого? Никто другой вам не понадобится, – забеспокоился Гектор. – Но она же целительница! Как она сможет врачевать, не видя вас, не зная ваших проблем? Не понимаю.

– Дело не во врачевании. Ты правильно заметил, что Тамара эта Эдуардовна обладает силой. И сила ее, абсолютно светлого, к слову, характера, приложима не только к целительству. Она просто о том не знает, потому силу и не использует так широко, как могла бы. А мы хотим побудить ее к этому. В некотором роде.

– Так говорите же! – расправил плечи Гектор. – Что надо делать?

– А вот, что надо делать... – Дон, с печатью раздумья на лице, глубоко вдохнул и с дребезжанием выпустил воздух сквозь вытянутые плоским приемом, как у утки, губы. Решив, что без дополнительных объяснений не обойтись, он отступил на полшага назад. – Задание не совсем обычное, но с более простым мы бы и сами справились. Даже отсюда.

– А где вы, простите, находитесь? Я теряюсь в догадках.

– Между небом и землей, между жизнью и смертью, между раем и адом – не важно. Во всех этих местах сразу! Не важно! Главное, что при всем нашем желании в город В* лично мы достаться не можем.

– Простите!

– Прощаем. Но задача, которую нам нужно решить, связана именно с городом В*. И ты должен помочь нам в этом, причем, действуя самостоятельно, без нашего непосредственного участия.

– Я готов!

– Хорошо, что готов. Тогда слушай. Не знаем где точно, но есть в городе В* старое еврейское кладбище. Не простое кладбище, а тайное. Тайное оно потому, что на нем испокон веку хоронили уважаемых людей, чьи могилы ни при каких условиях не должны быть осквернены. Тем более, разграблены или уничтожены. Ни при каких условиях! Мы знаем, что кладбище существует и тщательно сохраняется до сих пор.

– Это где же такое место? – засомневался Гектор.

– Не знаем! Кладбище действительно тайное. О нем и раньше знали только избранные, а теперь и вовсе никто не знает. Но найти его надо. И это первое задание для Тамары Эдуардовны. Хотя, это не совсем к ней, тут и ты мог бы помочь. Если поможешь, наша признательность будет безграничной, но вполне ощутимой.

– Хм, никогда о таком не слышал, – сказал Гектор. Он задумался, потому что вдруг ему кое-что вспомнилось. Странное кое-что, из детства. Что, например, он никогда не знал, где похоронен его прадед со стороны матери, знаменитый аптекарь Фортель. Где его могила? Никто не мог ему объяснить. Почему? Неизвестно. То же касалось и места последнего упокоения прабабушки Цецилии. Вообще, если разобраться, он более-менее знал лишь, где покоится его греческая родня. А вот здешние, из города В*, большей частью будто сгинули, и, казалось, будто все их следы на планете хорошенько вымели. Да. – Я наведу справки, – пообещал он. – Кое с кем увижусь, поспрашиваю. Но поиски займут время.

– Это понятно, сразу не разобраться, – согласился Дон. И неожиданно спросил: – А целительницу эту, Тамару Эдуардовну, ты хорошо знаешь?

– Мы встречались с Тамарой, несколько раз, – вспоминая легкие прикосновения ее пальцев, уклончиво отвечал Кумбарский. – Наши встречи были приятными вполне. Она очень тонкая, умная и красивая женщина.

– То есть, произвела на тебя благоприятное впечатление?

– Да, вполне. В целом.

– А ты на нее? Произвел впечатление?

– Ну, как сказать... Не такое, как мне бы хотелось. И вообще, считаю ваш вопрос некорректным.

– Значит, не вполне, понятно. Вопрос, однако, ничуть не праздный, мы спрашиваем о разных вещах, чтобы лучше понять и предугадать будущее. Потому что, есть и вторая, главная часть нашего задания, и вот с ним справиться сможет только она. Тамара эта, Эдуардовна. Говоря откровенно, если кто и справится, так только она. При условии, что она та, за кого мы ее принимаем.

Тут Дон надолго замолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова.

– Говорите, пожалуйста, – не выдержал затянувшейся паузы Гектор. – Я вас слушаю.

– А? Да! – очнулся от погружения в собственные мысли Дон. – Так вот, о второй части задания. Кладбище то, как ты понимаешь, мы разыскиваем не просто так, не из праздного любопытства. На самом деле, нас интересует на нем одна конкретная могила.

– Чья могила? – вкрадчиво спросил Гектор. Его лицо так и светилось от вспыхнувшего внезапно интереса.

– Обуздай свое любопытство, – остудил его Дон. – Могила к тебе никакого касательства не имеет. Вообще, она очень старая и, скорей всего, не сохранилась. Мы даже думаем, что и следа от нее не осталось.

– Почему вы так уверены?

– Потому что, в могиле той похоронена... Похоронен самоубийца.

– Ааа! – озарился догадкой Кумбарский. – Самоубийца вам нужен для некого колдовского ритуала?

– Не говори ерунды, – хмуро возразил Дон. – Мы такими делами не занимаемся.

– Так, а зачем вам тогда?

Неожиданно Дон вскипел, даже взорвался.

– Надо! И баста! – резко сказал он. Почувствовав, что был несколько излишне резок, он сдержался, выпустил пар и пояснил уже спокойно. – Если угодно, это наше личное дело. Ты дослушай уже до конца, потом вопросы свои задашь.

– Конечно, конечно! – охотно согласился Гектор. Он, вообще-то, не думал нарываться, просто манеру имел такую, дотошно всех расспрашивать. Но, конечно, узнать, что неожиданно возникшая невероятная кладбищенская история связана с личным интересом Дона, это, господа любезные, дорогого стоит. Это само по себе успех! И все же, ему пришлось возразить, но не из-за характера, а для пользы дела. – Только, уважаемый Дон, хочу сразу внести ясность, – сказал он осторожно, – чтобы не пойти нам по ложному следу. Насколько мне известно, самоубийц хоронили за пределами кладбища...

– Только не евреи! – заявил Дон авторитетно. Судя по всему, он был отлично знаком с вопросом. – Ты просто не в курсе, хотя, вроде, должен бы. Это я не в качестве упрека говорю, а в плане удивления. Так что послушай небольшую лекцию. У евреев, чтоб ты знал, да, самоубийство считается едва ли не самым тяжким грехом, более тяжким, чем убийство другого еврея. Ибо, лишая себя жизни, человек посягает на концепцию Божеского воздаяния. То есть, практическим действием подвергается сомнению, что в конце жизни каждому воздастся по делам его. Значит, ни много ни мало, оспаривается всемогущество самого Бога. Нет другого способа выполнить закон, как жить. Закон писан для живых, мертвым он ни к чему, понимаешь? Поэтому самоубийство наказуемо. Как? Если доказано, что самоубийство совершено в здравом уме и при твердой памяти, что называется бадаат, похоронный обряд совершается не до конца. Самоубийц хоронят после захода солнца и в отдельном углу кладбища, вместе с не евреями по Галахе. Но не за кладбищем, как было принято у славян, это исключено. Часто на могилы самоубийц не клали плиту, мацебу, или не выбивали на ней имя погребенного, только номер и что-нибудь абстрактное. Вот так, вкратце. Все понятно?

– Да, материал я усвоил, спасибо за лекцию, – приложив ладонь к груди, Гектор поклонился в сторону Дона. – Но в таком случае, когда нет памятника, да и саму могилу сравняли с землей, как ее найти? Ведь наверняка ни записей с указанием места, ни планов захоронений не сохранилось. Тем более что еврейские кладбища повсеместно разрушались так часто, что самых древних их них не осталось. Сложная задачка, я вам скажу. Скорей, даже невыполнимая.

– Вот мы и посмотрим, кто из вас что стоит. Нет, мы понимаем, что даже только найти секретное кладбище само по себе будет означать успех. Это, несомненно. Ну, а там, повторюсь, все будет зависеть от Тамары, этой, Эдуардовны.

– Хорошо, вот нашла она эту заброшенную могилку и определила даже, что она именно та, что требуется, и что? – не сдавался, все допытывался Гектор. – Что дальше?

– А дальше, друг наш, наступает черед задачи номер три. Это все задачи для Тамары. Она, как ты видишь, играет во всем первую скрипку. Но тебе отведено настраивать ее и заставлять звучать. Так вот, определив точное место захоронения, целительница должна будет освободить томящуюся в могиле, несправедливо обвиненную и униженную душу.

– Как это?! – вскричал Гектор. – Каким образом? Вы сами-то представляете?

– Не знаем, как, – вздохнув, признался Дон. – Мы не знаем. Но если она та, за кого мы ее принимаем, если ее по делу называют святой, она найдет способ, как совершить невозможное. Найдет.

Гектор, поджав губы, с сомнением покачал головой. Все, что он слышал, было настолько необычно, что сознание его отказывалось воспринимать. Но и ситуация, в которой он оказался, была также неординарной, и, между прочим, он сам ее создал, и сам в нее влез, так что ему ничего не оставалось, как продолжать.

– Ну, не знаю, не знаю... А хотя бы имя самоубийцы узнать можно? – спросил он.

– Ее звали Бэлла.

– Хм, красивое имя. Поэтическое. Но... А что, если Тамара не согласится участвовать в поисках? Ведь она может отказаться, правда? Честно говоря, она просила, чтобы я ее больше не беспокоил.

– Конечно, мы даже уверены, что так и будет. Следуя первому разумному импульсу, она откажется. Но тогда вы назовете ей пароль, скажете ключевое слово, услышав которое, она согласится на что угодно.

– И каков пароль? Что это за слово?

– Это имя Сергей. Вы пообещайте ей, что если она до конца пройдет наше испытание, то сможет встретиться с названным Сергеем.

– То есть, Сергей этот у вас? А кто он?

– У нас. Это ее друг.

– Друг? Ага. Конечно, ради друга милого женщина готова на все. И вы отпустите его?

– Вероятно, да. Во всяком случае, наши к нему претензии будут сняты. А там, Бог даст, все свершится. Кстати, для тебя у нас тоже имеется кое-что в награду.

– О, благодарю! Что это за награда? Можно узнать заранее.

– Конечно. Мы укажем тебе место, где в этом самом подземелье сокрыт подлинный, истинный Гримуар. Он давно ждет своего владельца, вероятно, я даже уверен, что им станешь ты. В гримуаре указан прямой и верный путь обретения силы, тебе не придется больше напрягаться, пытаясь вникнуть во всякие просто сочиненные глупцами заклинания. Но – ты все получишь только после успешного завершения миссии.

– О, благодарю вас, Дон! Царская награда! – воскликнул Гектор и снова, прижав руку к груди, склонился в поклоне. – Но мне хотелось бы получить кое-что еще.

– Что еще? – вскинул в удивлении брови Дон.

– Я хотел бы иметь возможность время от времени разговаривать с вами, уважаемый Дон. Чтобы консультироваться по важным вопросам, испрашивать вашего совета. Может, и я вам еще понадоблюсь... То есть, я хотел бы сохранить с вами связь. Как вы на это смотрите?

– Ах, это! Конечно, почему нет? И такой способ имеется. Он будет сообщен тебе позже. Но на ближайшее время, если срочно понадобится, ты можешь снова затеять какой-нибудь ритуал, я его почувствую. А на сегодня, на этом, мы заканчиваем. Действуй, всесильный, я верю в тебя.

И голограмма Дона медленно померкла и растворилась в воздухе.

Едва Дон удалился, вновь зажглись по углам каземата погасшие при его появлении свечи.

Кумбарский глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Боже, какое напряжение, подумал он. И тут почувствовал, что весь мокрый от пота. И волосы вымокли на голове, и рубаха прилипла к спине, и даже в сапогах хлюпает. Но оно того стоило, несомненно. Это была удача, его первая победа в борьбе за новое качество жизни, которую он может занести себе в актив. Оставалось надеяться, что у этой победы будут продолжения, не менее славные. Лично он готов сделать для этого все от него зависящее.

Как там Дон назвал его? Всесильный? Да! Авансом, конечно, но так и будет. И, кстати, подумал он дальше, надо бы уж закончить Борисов ритуал. Может, он и не настоящий, и слабенький, и какой угодно, но ведь работает! Иначе, как объяснить появление здесь Дона? Другого объяснения Гектор не видел.

Ничего, решил он, Дон не обидится, и даже возражать не станет. Кумбарский заменил в курильнице давно прогоревшую и затухшую палочку новой и зажег ее. Пространство снова наполнилось сладким восточным ароматом. Тогда, подняв с алтаря список ритуала, писанный бисерным почерком белого мага Добинго-Бонго, он нашел место, где был прерван неожиданным появлением Мастера. Неожиданно Гектор поднял наполненную водой из «Святого источника» чашу, и отхлебнул из нее. Горло пересохло неимоверно, и очень хотелось пить. После, обратившись лицом на Запад, принялся читать очередное заклинание:

«О, безмерный! Мать и Отец всего сущего, сокрытый силами природы! Вызываю тебя твоим святым божественным именем Эль, под которым известен Ты миру, а также тайным именем Меораб! Прошу тебя даровать мне силу и способность всюду видеть и чувствовать мудрость твою, сокрытую сиянием божественного света. Смиренно прошу, как прилежный ученик, наделить меня крупицей твоего божественного знания. Пошли также архангела своего Гавриила сопровождать меня на этом пути святом. Направь еще сюда ангела Талиахада, чтобы сопровождал и заботился обо мне во время продвижения по указанному тобой пути познания. Так радостно быть Ведомым тобой, Господи! Прикажи, пусть Властитель воды, могучий царь Тарзис, во славу Всевышнего, возвысит и укрепит мою внутреннюю силу, чтобы я мог использовать ее всю во время обрядов, для которых она предназначена, и в других случаях. В присутствии и во славу Господа Эль!»

Не дожидаясь, пока святое имя, отзвучав, растает в воздухе, он начертил перед собой чашкой с водой из «Святого источника» пентаграмму.

Пентаграмма вспыхнула серебряным огнем и, сыпля искрами, стала медленно поворачиваться вокруг вертикальной оси. Мистерия продолжалась.

Глава 19. Заходите к нам на огонек

К середине весны Тамара была на пределе, и, возможно, в чем-то уже даже за ним. Стремительное пробуждение природы, оживление и ускорение жизни совсем не увлекало ее за собой, и нисколько не воодушевляло. Скорей напротив. Расцвет чужой весны, которая явно проходила мимо нее стороной, все больше вгонял ее в апатию и дальше, в депрессию. Не помогали даже весенние, слишком фривольные шуточки доктора Апокоясова-Ширшова. Тамара на них никак не реагировала, чем приводила доктора в неистовство. «Да что с тобой не так, Голованова? – кричал он ей. – Ты превратилась в статую! Хуже! От моих слов и статуи утратили бы целомудрие, стали хихикать и трогать себя руками. Но только не ты! Ты вообще живой человек, натуральная баба, или где? Или как?»

Нигде и никак. Тамара забыла уже, что значит, быть женщиной, да как-то уже и не хотелось. Происходил в ней какой-то слом, которого она пока не понимала. И не факт, что поймет в будущем, и что это ей поможет. В общем, она теряла себя.

Но хуже всего было то, что, ей казалось, она стала забывать, как Сергей выглядел. Будто кто-то стирал его образ из памяти, как стирают мокрой тряпкой рисунок мелом с доски. Не сразу стирал, частями, фрагментами. Она еще помнила его усы, его глаза, но все остальное было будто, как сегодня говорят, заблюрено, размыто и затушевано. Из памяти ушло и кое-что другое. Она не могла вспомнить, как звучал его голос, как пахли руки, когда она прятала лицо в его ладонях. Доносились лишь какие-то осколки эха, частички запахов. Она вдруг со страхом подумала, что все это могло бы вполне принадлежать другому человеку. Все, что она берегла, уже не имело к Сергею никакого отношения. Она сходила с ума от этой мысли!

И ощущения. Она их тоже больше не помнила, ни как он прикасался к ней, ни как она обнимала его. Ей больше не удавалось радовать и согревать себя, вызывая фантомные чувствования ласки. Раньше ей всего лишь стоило подумать о Сергее, и все возникало само собой, но теперь ничего этого не происходило. А от постоянных тяжелых дум она просто тупела, и все время болела голова. В конце концов, ей подумалось: а, может, ничего и не было? И Сергея тоже не было? Она все напридумывала, насочиняла, а теперь пытается выдать желаемое за действительное? Оооо! И вот тут Тамара поняла, что все, это черта. Она на пределе. И помочь себе никак не может. Да и кто может ей помочь?

Она подумала обреченно, что Сергей, если и был он у нее когда-то, больше уже не вернется. А раз так, ей и самой больше жить незачем. Нет ничего, что удержало бы ее в жизни, в которой не оказалось места ее любимому.

Заветный пузырек, капля зеленого стекла с настойкой сон-травы, стоял перед ней на столе. Подперев голову рукой, Тамара смотрела на него неотрывно. Думала, не думала – смотрела. Как-то сживалась с мыслью, что между ней и этой тихой смертью на самом деле много общего. А будет еще больше, они станут одним целым, если объединятся. Сольются в долгом поцелуе. Трава подарит ей сон, она осуществит его, значит, они обе сбудутся, уйдя в небытие. Сон и смерть, между ними не так уж мало общего. Всего лишь различий, что он на время, а она навсегда. Но, в любом случае, ей ведь не будет больно? Правда, не будет?

Конечно, это не то, что она хотела. Ей хотелось другого, она ждала, что Сергей, перейдя за черту, все же вернется к ней. Но если он не может, если не может, она сама пойдет к нему навстречу. Она найдет в себе силы сделать этот шаг, она давно уже готова его сделать. А теперь, когда сил сопротивляться нарастающей волне холода и одиночества, больше нет, только это ей и остается.

Тамара взяла пузырек со стола и поболтала им перед глазами. Стекло сосуда было таким темным, что сквозь него ничего не проглядывало. Но по ощущениям, в склянке оставалось еще с половину. Мне хватит, подумала Тамара. Хватит.

Оставалось решить, как именно осуществить задуманное. Можно было перелить в себя содержимое непосредственно, решительным залпом, раз – и все. Но, она знала, что настойка горька, и не было у нее уверенности, что сможет с этой горечью совладать. Лучше по-другому.

Она налила в чашку теплой, почти горячей воды, потом добавила туда ложку меда и хорошенько размешала. Когда мед разошелся в воде равномерно, она вытащила пробку из пузырька и перелила его содержимое в чашку. Запахло травой, спиртом, горечью. Так же она размешала коктейль. Стряхнув с ложки последние капли, положила ее на стол. Все медленно, аккуратно, не торопясь. Потом обеими руками подняла чашку и замерла, держа ее перед собой.

Заглянула в чашку, а там была бездна, смотреть в нее требовалась кое-какая смелость. Страха она совсем не испытывала, но онемение чувств нарастало. Ей казалось, что она стала деревянной. И пусть! Какая разница?

Ну, что, Сереженька, сейчас мы и встретимся, подумала она. Встречай!

Еще она подумала, что надо все выпить быстро, двумя, максимум – тремя, глотками. Никогда так не делала, но попробует, ладно. Она наклонилась, коснулась чашки губами и попробовала зелье на вкус. Как она и предполагала, вкус был странный, горько-сладкий. Но не противный. В общем, ничего, терпимо. Ну! – выдохнула она...

И в этот момент в ее состояние отрешенности и сосредоточенности сознания ворвалось что-то постороннее, отдаленно похожее на звонок телефона. Прозвучало диссонансом, испортило настроенность. Тамара не хотела отвлекаться, но сознание уже качнулось в сторону восприятия реальности, и она последовала за ним.

Оказалось, действительно звонил телефон.

Что такое, подумала она, ставя чашку на стол, кому неймется?

Хотела рассердиться, и просто дождаться, когда звонки умолкнут, чтобы продолжить прерванное мероприятие. Но никакой злости не возникло, зато разгорелось любопытство. Ей уже давным-давно никто не звонил, во всяком случае, так ей самой казалось, поэтому было интересно узнать, кому она, наконец, понадобилась.

Не чувствуя тела, она поднялась и подошла к телефону. И в последний момент убоявшись, что звонки прекратятся, схватила трубку.

– Алло!

– Тамара Эдуардовна? Ну, наконец-то. Я уже отчаялся до вас дозвониться.

– Гектор Александрович? Опять вы! – удивилась, но больше обрадовалась Тамара. Что тоже было удивительно. – Надеюсь, с вами все в порядке? Тогда, чем обязана? Я, помнится, просила вас больше меня не беспокоить...

– Помню я, все помню. Но нам с вами надо обязательно встретиться.

Голос Кумбарского звучал сосредоточенно, без излишней развязности, и это Тамару как-то даже насторожило.

– Нет-нет, увольте, Гектор Александрович, – стала отказываться она. – Я очень занята, в это самое время. Да и, честно говоря, встречи с вами отбирают у меня слишком много сил. Я до сих пор не восстановилась после последней. Прошу простить, но чисто физически я больше не в состоянии вас воспринимать.

– Мне очень жаль, Тамара Эдуардовна, правда. Что пришлось доставить вам столько неудобств и страданий. Но в этот раз речь не обо мне.

– Тогда о ком? Или о чем?

– Хочу рассказать вам все при встрече.

– Нет-нет, решительно нет! Я занята. До свиданья.

– Тамара Эдуардовна! – торопливо закричал Гектор, чтобы не дать женщине положить трубку. – Погодите, не отключайтесь! Дело касается вас! Вас! Но оно довольно деликатное, и...

– Меня? – удивилась Тамара. – Не понимаю, какое дело может связывать нас с вами?

– Ну, я здесь выступаю скорей посредником, – сказал Гектор глухо. Он был раздосадован, что самый главный козырь приходится выкладывать так рано, он собирался придержать его и без крайней необходимости не открывать. Но, видимо, без этого не обойтись. – Дело касается вас, Тамара Эдуардовна, и вашего знакомого по имени Сергей. Помните такого? – пояснил он.

– Сергей? Помню ли я Сергея? – Тамара задохнулась, сердце ее рванулось, потом так же внезапно остановилось, налетев на стену боли, – и рухнуло куда-то в пропасть без дна. Не чувствуя под собой ног, она опустилась на стоящий возле телефона стул. – Вы сказали, Сергея? – переспросила она едва слышно. Больше года никто не называл ей этого имени, даже те, от кого она этого ждала. И вот, Кумбарский...

– Знаете что? Предлагаю нам с вами встретиться в кафе, – сказал он. – Знаете кафе «Огонек» на Соборной, напротив физико-математического лицея? Это недалеко от вас. Да, там обычно тихо, никто нам не помешает. И места всегда есть. Приходите туда, ну, скажем, через час. Хорошо? Я вас буду ждать.

– Хорошо, я приду, – согласилась она едва слышно. Положив трубку, поняла, что только что вступила на путь невозврата. На очень извилистую и скользкую дорогу, которая неизвестно куда ее приведет. Один невозврат поменяла на другой. Но у нее, правда, нет выбора. Никогда не было. И, всяко разно, это лучше, чем упиться сон-травой. Хотя результат может быть таким же.

Кумбарский в то же самое время от радости потирал руки. Буквально. Он почувствовал, что крепко зацепил, можно сказать, загарпунил Тамару Эдуардовну, целительницу, святую Тамару, недотрогу Тамарочку. Он, как выяснилось, был весьма неравнодушным ко всем граням ее образа. И это было хорошо, это означало, что теперь она сделает для него все, что нужно. Что ему нужно. Что он потребует от нее, то она и сделает. Вот в чем сила, думал он. В знании тайного и сокрытого, и в умении эти знания применить. Впервые он видел результат своего осознанного действия на стезе завладения силой, и почувствовал, что выбранный им путь верен.

Все начинается, думал он. Все только начинается.

Это небольшое кафе на центральной улице города В* они с Верой почему-то обходили стороной. Хотя любили, прогуливаясь, зайти в уютную кафешку на чашку кофе. Особенно часто такое случалось поначалу, сразу после ее переезда в город. К слову, кафе здесь было предостаточно, местные жители умели и любили угощать. Поэтому, и без посещения кафе «Огонек», они не ощущали нехватки возможностей, или сухости атмосферы, или еще чего-то. Просто не случилось. Хотя пару раз, проезжая мимо на трамвайчике и видя в окно призывной огонек заведения, Тамара думала, что надо бы обязательно туда зайти. Но, повторимся, не случилось. Однако теперь с подачи Кумбарского и этот пробел в ее городских локациях будет закрыт.

Действительно, место встречи находилось совсем недалеко от ее дома, она вполне могла быстро дойти пешком. Что и сделала. Кое-как придя в себя после звонка Гектора, она вылила зелье в мойку, а пустой флакон бросила в мусорное ведро. Подумала с некоторой злостью на себя, поддавшуюся слабости, что больше ничего такого ей не понадобится. Довольно! Она надела светлый, почти белый легкий плащ, повязала шею цветным платком, и минут за двадцать до назначенного времени вышла из дому.

Ей как раз было необходимо пройтись пешком, отдышаться, подумать. По Урушалимке она поднялась до Магистратской, по той дошла до Мартынова, еще одной горбатенькой старой улочки. Возле отеля «Савой» свернула налево и через сто метров взялась за ручку двери кафе «Огонек».

Пока шла, лихорадочное биение мыслей в голове несколько утихомирилось и упорядочилось. Осталось главное: ее Сереженька не растворился в пространстве бесследно, он есть, существует, она получила тому свидетельство. И есть вероятность, что скоро она узнает больше. Ах, как же ей это необходимо! Чтобы просто оставаться жить, и снова ждать его, идти к нему, если будет такая возможность.

Похоже, случился именно тот сдвиг, тот переворот в жизни, которого она так ждала и призывала. Теперь события сдвинутся с мертвой точки и понесутся вскачь. Она не знала, в чем изменение заключается, что вообще происходит, но чувствовала: наступила пора перемен.

Как странно, думалось ей, она снова идет на встречу с Кумбарским. Судьба никак не желала их развести, как она сама тому ни противилась. Но разве же можно спорить с судьбой? Нет, у той всегда свои расчеты, свои планы, часто непонятные в них вовлеченным. Но, что бесспорно – противоположности притягиваются. Они с Кумбарским, по сути, антиподы, но что-то их сводит и сводит без конца, и это не может быть просто так. Во что-то точно выльется. К сожалению, у нее нет выбора, она не может повернуться и уйти. Во-первых, куда? А, во-вторых, куда бы она ни направилась, любая дорога извернется так, что приведет ее обратно. Да, это чистое чувство судьбы. Или фатализм. Думайте, как хотите. Но сейчас время не бежать от судьбы, а идти ей навстречу.

Кафе оказалось совсем небольшим. В квадратном зале стены обшиты деревянными панелями. У стен оборудованы мягкие ячейки со столиками для двоих. Несколько столов в центре зала. В глубине, отделенный от центрального объема парой квадратных колонн, прилавок с выпечкой и установленной на нем с краю кофе-машиной. Там же, справа, виднелась дверь в подсобные помещения. До головокружения пахло недавно сваренным кофе и свежей, с пылу с жару, сдобой.

Интерьер дополняли, а, может, и делали его на сто процентов, плакаты артистов и музыкантов, известных в городе В* и за его пределами, которыми были увешаны стены, обклеены колонны. Очевидно, кафе считалось артистическим, и здесь встречались местные поэты и исполнители. Кое-кто из этой публики присутствовал в зале и теперь. Тамара подумала, что причина, по которой Вера избегала сюда заходить, именно в этом. Было время, когда она избегала встреч с коллегами по песенному цеху.

Гектор уже ждал ее. Тамара при виде него невольно усмехнулась: Кумбарский занял место под старым плакатом своей группы Коалиция ГК на стене. Ведь это не было случайностью, нет? Конечно, ничто человеческое нам не чуждо, вот как это называется. Она оценила.

Гектор помахал ей рукой. Он встретил ее стоя, как полагается, помог снять плащ, усадил за стол.

– Заходите к нам на огонек, – процитировал он немного нараспев и, усмехнувшись, объяснил: – Люблю Розенбаума. Жаль, скрипок здесь нет, было бы в тему. Я заказал вам кофе и печенье с миндалем, Или, быть может, хотите что-то другое?

– Нет, спасибо, – ответила Тамара. Ее снова накрыло ознобом, начала бить мелкая дрожь, поэтому, едва принесли кофе, она схватилась за чашку руками, согреться.

– Вы выглядите уставшей, – сказал Гектор.

– О, какой тонкий комплимент, – сыронизировала она. И предложила: – Давайте сразу к делу. Что вам известно о Сергее? Откуда вам вообще стало о нем известно?!

Кумбарский поднял руку, как бы пытаясь унять ток ее вопросов, потом несколько раз легко похлопал этой рукой по столу.

– Конечно-конечно, я все вам расскажу, – пообещал он. – Только давайте по порядку, это все не так легко сформулировать. И прошу, не перебивайте меня, хорошо?

Тамара кивнула.

– Хорошо... Э... – Гектор затих на минуту, собираясь с мыслями, даже глаза прикрыл. – Тут вот какое дело, – начал он. – Недавно я принимал участие в одном мероприятии. Это такой особый обряд, или ритуал, призванный помочь человеку понять или найти себя. Для простоты можем назвать его медитацией.

– Не надо ничего упрощать, – сказала Тамара. – И лучше называть вещи своими именами. Я уверена, что вы снова обратились к колдовству. Гектор, я вас предупреждала, не делайте этого.

– Это другое, – попытался уклониться от обсуждения лично себя, Кумбарский. – Это был действительно обычный ритуал, направленный на углубленное самопознание. Во время этого действа я кое с кем увиделся, причем, это случилось совершенно для меня неожиданно. Я никак не вызывал его, не пытался с ним законнектиться, он сам встретился со мной.

– О чем таком вы говорите? – Тамара никак не могла взять в толк, что он пытался ей втолковать. – Кто с вами встретился? Как?

– Просто появился в помещении для медитаций. Он называет себя Дон.

– Дон? – глухо повторила Тамара. И все, сердце ее снова замерло так основательно, что почти умерло, она больше не перебивала Кумбарского, дослушала весь его рассказ до конца. И потом, после, долго сидела молча, уткнувшись взглядом в какую-то точку на столе. Кофе остыл, ее опять затрясло. Гектор позвал официантку, велел принести горячего. Лишь тогда Тамара постепенно оттаяла.

– Так, вы говорите, Сергей у него? У Дона? – спросила она, наконец, чужим, выцветшим голосом.

– Я понял, что так, – согласился Кумбарский.

– Почему он его удерживает? Почему не отпускает?

Гектор пожал плечами: – Не знаю.

– Но он обещал его отпустить? Скоро?

– Дон сказал мне, что если вы выполните все, что он от вас потребует, он в ответ снимет все свои претензии к Сергею. Что-то Дон ему предъявляет.

– Что предъявляет?

– Не имею понятия. Но ясно, что Дон имеет на то право, требовать, и, главное, у него есть силы долг взыскать.

Кумбарский называл имя Сергея, и Тамара каждый раз вздрагивала, так непривычно было ей слышать его имя. Больно и одновременно томительно сладко. Как же давно ждала она этакого поворота событий, настоящего опрокидывания реальности, с какой мукой его призывала. Вот, это происходит, и снова сладкая боль наполняет ее до краев. Как можно все это вынести? Но придется, придется стараться, другой возможности изменить что-то в положении Сереженьки, нет.

– Странно, почему он просит меня? – она осторожно выразила свои сомнения. – Я абсолютно далека от всего этого? Даже не знаю, что можно сделать, где и что искать, – она покачала головой. – Не знаю. Но, даже не вдаваясь в обсуждение того, насколько все сказанное вами, правдоподобно, я, разумеется, готова сделать все, что в моих силах. Я готова. Только не уверена, что сил моих на что-то хватит.

– Давайте, не будем прежде времени впадать в отчаяние, – сказал Кумбарский. – Я тоже не знаю, но будем искать, как говорится, с холодным носом. Знайте, Тамара Эдуардовна, я на вашей стороне. Да, я помню все, что вы для меня сделали, – как такое можно забыть? – и я помогу вам всем, чем смогу. Прежде всего, нам нужно сохранить свои позиции. А они не так уж слабы, если разобраться. Дон нуждается в вас, нуждается в наших услугах, значит, можно играть на этом.

– Как играть? – удивилась Тамара.

– Осторожно, – поделился наукой игры Гектор. – Прежде всего, надо выстроить и отладить общую психологическую ситуацию, механизм наших взаимоотношений. Мы все нуждаемся друг в друге, надо это помнить. И, исходя из вышесказанного, будем вести наши поиски. Мест, где в городе были еврейские кладбища, где они еще сохранились, не может быть слишком много. Надо просто как следует все разузнать. Углубиться в тему, мы ведь еще ни к чему не приступали. – Он замолчал. Видя, что Тамара тоже молчит и никак ему не возражает, добавил вкрадчиво: – Видите, наши отношения обрастают плотью.

– Не выдумывайте, Гектор, никакой плоти, – сразу довольно решительно возразила ему целительница.

– Я не имею в виду физику, плоть физическую. Я все понимаю, Тамара Александровна, ваше ко мне настороженное отношение, и так далее. Плоть наших отношений – взаимный интерес. Вот, что я имею в виду.

– Это конечно. В этом случае, я уже говорила, я готова сотрудничать. Давайте, поищем, – согласилась Тамара. И подумала, что разговаривает с Гектором как-то автоматически. На самом деле, она пребывала в легкой прострации, будто в комнате за стеклом, где было совсем мало воздуха. Она задыхалась, и ей требовалось время, чтобы прийти в себя.

– Надеюсь, вы, наконец, поверили мне? – спросил Кумбарский ее, когда они собрались уходить.

– Нет, – она категорично повела подбородком. – Я вам не доверяю, Гектор.

– Честно... Но почему все же нет? И что тогда? Что дальше? Я не понимаю.

– Не знаю, Гектор Александрович, что, как и почему. Но только я чувствую, что вы многое не договариваете.

– Почему тогда соглашаетесь сотрудничать?

– А что делать? Выбора у меня нет.

– Не боитесь? Что обману?

– Не знаю, наверное, боюсь. Просто я уверена, что вы не сможете меня обмануть. И вы это сами знаете. Я иду на все только ради одного человека, имя которого вы назвали, и это одновременно все объясняет и все оправдывает. И, конечно, вынуждает.

От предложения Гектора проводить ее, Тамара решительно отказалась. Тогда, напоследок, он вручил ей свою визитку.

– Звоните, если что узнаете, – сказал он ей. – Я тоже буду держать вас в курсе. И, надеюсь, что скоро увидимся.

Она бросила визитку Кумбарского в сумочку, кивнула ему, молча повернулась и зашагала прочь. Он остался стоять под вывеской кафе «Огонек» и, сколько мог, пока она не скрылась с глаз, следил взглядом за уходящей по улице Тамарой. Народа в этот час на Соборной было не так много, и он хорошо видел, как плывет в толпе, то скрываясь ненадолго, то снова объявляясь, копна ее каштаново-рыжих волос, по сравнению с которыми остальной мир казался поблекшим. Будто солнце выделило ее из обыденности специально, тронуло ее голову волшебным перстом, заставив сиять, как маковку на церкви.

«И золото волос, – вспомнилось Гектору. – И золото червонное волос».

Чувство прекрасного ему все еще не изменило. Как мы помним, Кумбарский был приличным музыкантом, и немного поэтом. Правда, поэтом он был злым, и, наверное, хорошо, что не искал в поэзии выхода или опоры, не давал себе в этом ремесле волю.

Дело есть дело, но он почувствовал вдруг, что думать о Тамаре, как о не принадлежащей ему женщине, неприятно и даже болезненно. А она ведь, бесспорно, не была его женщиной, вот в чем дело. Он закусил губу. Но, может быть, пока? – подумал он. Может быть, скоро, когда-нибудь, все изменится?

Перед отелем «Савой» Тамара свернула направо и скрылась из виду.

Надо бы за ней проследить, – мелькнула у Гектора странная мыслишка. Хм, сказал он, оценив ее и взвесив. А мысль-то ничего, рабочая, – решил в итоге.

По улице Мартынова Тамара дошла до Магистратской, свернула на нее. Все время, пока шла, она беспрестанно думала о том, как все происходящее бесконечно странно. Но не нелепо – это определение сюда точно не подходило. И, видимо, была во всем какая-то предопределенность. Разве думала она, что когда-нибудь снова услышит про Дона? Нет, конечно, ничего такого не предполагала. Она, если на то пошло, даже не вполне была уверена, что встречалась с ним в прошлый раз, уж больно он выглядел таким... виртуальным. Но вот, пришла-таки весть от него, и что прикажете с этим делать? Отмахнуться? Не поверить? А почему не верить? На том лишь основании, что нет, и быть не может? Ну, это глупо. Тем более что жизнь не радует, не дарит других предложений. Скорей всего, их и нет, других. Что ж, придется заняться поисками кладбища. Только, с чего их начать? Господи! Не дай бог, Апокоясов-Ширшов прознает, чем она занимается. Уволит ее Станислав Павлович, выгонит из больницы к чертям собачьим!

Не слишком следя за дорогой, Тамара дошла до, если судить по номерам домов, истока Уршалаимки и остановилась, чтобы перейти улицу. Тут она вдруг обнаружила, что стоит прямо у двери теткиного дома. С чего начать? Это ли не знак! – подумала она. Вера местная, наверняка что-то знает или слышала. Все равно ведь надо с ней отношения отогревать, так что...

Она взошла на крылечко и позвонила. Дверь ей открыл, и довольно быстро, будто ждал за ней, господин Перегожин, чему Тамара несказанно удивилась. Даже мысль такая мелькнула, не ошиблась ли она дверью? Она сразу отметила некоторую вольность его костюма, а был он без традиционного пиджака и без галстука, в одной сорочке, еще и ноги его согревались в тапочках, которые в прежние времена не раз доставались ей. В довершение картины, через плечо ресторатора было перекинуто кухонное полотенце, краем которого Лев Евгеньевич вытирал руки. Похоже, что статус его в этом доме поменялся. Или она вообще ничего не понимала!

– Лев Евгеньевич! Вы?! – вскричала Тамара невольно. – Вот не ожидала вас увидеть! Здравствуйте!

– Здравствуйте, драгоценная моя. Вы еще много чего не знаете, – сказал он в ответ, улыбаясь в своей манере, прижимая подбородок к груди. – Входите.

«А ведь я предполагала, что такое возможно. Даже Веру, помнится, предупреждала, – думала Тамара, снимая в прихожей плащ, в чем ей помогал внимательный Перегожин. – Только, больно быстро как-то все у них получилось. Или это я так давно тут не была?»

В прихожую заглянула Вера.

– Кто пришел? – еще в коридоре прозвучал ее вопрос. – Тамарочка! Как же я по тебе соскучилась, моя дорогая!

Тетя с племянницей обнялись, расцеловались. Вера неожиданно прослезилась, и Тамара тут же решила, что все ее страхи относительно нее были напрасными. Перегожин, приняв и повесив плащ Тамары на вешалку, стоял рядом и молча улыбался. Он смотрел на обеих женщин, и по виду был абсолютно счастлив, по крайней мере – доволен. Видеть, как они радуются, самому тому поспособствовать, в этом заключался один из смыслов его жизни. Он был счастлив осознать это своевременно.

– Ты вовремя, – сказала Вера, проморгавшись от слез. – Мы как раз собирались чай пить. Пошли! Лев Евгеньевич торт принес. Не знаю, где он их берет, но торты – просто объедение. Я от них начала пухнуть.

– Я знаю, когда заглянуть на огонек, – пошутила Тамара. – По какому случаю торт? Праздник какой-то?

– У нас сейчас каждый день праздник. И вот, результат.

– Торты ни при чем, – сказал Лев Евгеньевич. – Это ты от счастья. Счастливый человек всегда больше места в пространстве занимает.

– Ну, спасибо, утешил! И, да, я счастлива!

– Я так понимаю...

– Да, Тамарочка, – Вера поймала руку племянницы и сжала ее в своих горячих ладонях. – Чтоб ты не гадала, мы с Левушкой вместе. Как теперь говорят, мы пара.

– Я люблю твою тетю, Тамарочка.

– Вот... Такие обстоятельства. Счастливые.

– Ух, ты! То-то я смотрю! – Тамара прижалась к Вере щекой, торопливо сказала: – Я так рада за вас! Хочу и желаю, чтобы все у вас получилось.

Шедший позади Перегожин легонько погладил ее по спине.

Позже, уже испив чаю и откушав кусочек торта, согретая радостью этого дома, Тамара немного расслабилась. В кафе с Кумбарским она кофе едва пригубила, так что сладкое угощение оказалось весьма кстати.

– А где Никитос? – обнаружила вдруг она пропажу братца.

– Да, носится где-то, на улице, с мальчишками, – довольно беспечно сказала Вера.

– Не боится, что без торта останется?

– Не останется. Он знает, что его кусочек всегда дождется.

– А то и два?

– А то и два.

Как же хорошо! – подумала Тамара. Как славно и просто в этом светлом доме, наполненном счастьем, теплом и радостью! И как же не хочется возвращаться в мир, где всего этого нет, но где в избытке страха, боли, обмана, потерь и несчастий. А с недавних пор еще и колдовства. Она провела кончиками пальцев по скатерти. Странно, ей показалось, что это ощущение фактуры ткани, ей не принадлежит. Как если бы смотрела на себя со стороны, но не только, а и чувствовала за другого. Странное чувство, вроде совсем простое, но объяснить его нелегко.

– Хорошо у вас, – повторила она вслух. – Ну а я, как всегда, пришла по делу. Мне нужно кое-что узнать. Кое-что довольно необычное и странное, и я не знаю, как к этому подступиться. Я, вообще, к Вере шла, думала, она местная, может что-то знать. Но хорошо, что и вы, Лев Евгеньевич, здесь тоже, Это касается истории города В*.

– Ну-ну, а в чем дело? – Перегожин с легким мокрым стуком опустил чашку на блюдце и, посерьезнев лицом, приготовился слушать.

Вздохнув и снова погладив скатерть, будто ища в тактильном контакте поддержки, Тамара вкратце изложила им суть вопроса.

– Я ничего такого не знаю, – покачала головой Вера. – Никогда не слышала ничего о еврейских кладбищах, ни старых, ни новых. Вообще далека от этой темы.

– Зачем вам это? – спросил Лев Евгеньевич. Он, похоже, был удивлен и слегка обеспокоен услышанным. Только виду не подавал. – От кого вообще эта история исходит?

– От Кумбарского, Гектора Александровича. Знаете такого?

– Ах, вот оно что! Знаем, как же. В таком случае, я посоветовал бы вам выкинуть все из головы. Немедленно! Забыть! И никогда больше не вспоминать.

– К сожалению, это невозможно! – сказала Тамара.

– Почему?

– Потому что имеет отношение к Сереже.

Тут уж Вера схватилась руками за сердце.

– Простите, а кто такой Сережа? – не отставал, допытывался Перегожин.

– Сережа мой...

– Это ее парень, жених. Может, даже муж, не знаю. Любовь, – все сразу, – поспешила прийти на помощь племяннице с объяснениями Вера. – Он пропал без вести в ходе той войны в тайге, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу.

– Позвольте, но ведь то был, по сути, внутренний инцидент, или я что-то не понимаю? Как человек мог пропасть без вести?

– А вот же!

– Там все было не просто, – вступила в разговор Тамара. – Там открылся проход в другой мир, и сражение происходило с теми, кто пришел оттуда. Понимаете? Сереже принимал участие в операции, чтобы тот ход закрыть, и им это удалось. Но в результате Сережу утащило туда...

– Куда, туда? В параллельный мир? В другую вселенную? Куда?

– Да. В неизвестность. Мне обещали, один человек, военный и мой друг, что спасет его, вытащит оттуда. Но и сам он пропал, и известий о Сергее никаких не было уже целый год... А тут Кумбарский завел о Сергее речь.

– Но, может, он прознал откуда-то?

– Откуда он мог узнать? Здесь в городе, я ни единому человеку ничего не рассказывала.

– Даже мне, – подтвердила Вера. – Все в себе держала, бедняжка.

– Так что? Что Кумбарский сказал? – подстегивал рассказ Перегожин.

– Он сказал, что на старом еврейском кладбище в городе В* я должна обнаружить тайную могилу некой самоубийцы. Эта женщина жила очень давно, звали ее Бэлла. Я должна каким-то образом освободить ее. Я так понимаю, ее бессмертную душу. И тогда где-то там перестанут удерживать Сережу. Понимаю, звучит, как бред сумасшедшего, но ничего другого взамен этого у меня нет.

– Ах! – вскричала Вера и прижала сложенные руки к груди.

– Я не понял, кто удерживает вашего Сергея? И где его удерживают?

– И почему ты обязана заниматься самоубийцами?

– Почему, как раз понятно. Тамара обладает той силой, которая позволит ей все это сделать. Но кто выставляет ей условия? Где он находится?

– Это не важно, кто он такой. Мне все равно, не имеет значения. Если я могу чем-то облегчить судьбу Сергея, я сделаю это. Даже если... Даже если сама не увижу результата своих усилий. Не спрашивайте больше, Лев Евгеньевич, пожалуйста. Это сложно объяснить, потому что похоже на волшебство, или магию. Или на безумие. Повторюсь, мне все равно, как это известие пришло ко мне. Я чувствую, что оно – правда. Я знаю теперь, что где-то там, Сергей в беде, и ему нужна моя помощь. И я ему помогу, сделаю все, что в моих силах.

– Хорошо! Я все понял! – Перегожин откинулся на спинку стула и с задумчивым видом несколько раз похлопал себя обеими руками по бедрам, все тише и тише. – А, знаете, я помогу вам, – сказал он, придя к какому-то заключению. – Вы, действительно, очень удачно сюда зашли. В городе В* сохранилось единственное еврейское кладбище, из старых. Остальные все давно снесены.

– Ты знаешь, где в городе еврейское кладбище? – удивилась Вера.

– Вы знаете, где оно? – с надеждой спросила Тамара.

– Нет, я никогда там не был. Но я знаком с его хранителем.

Глава 20. Тихий островок вечности

Встретив Тамару на следующее утро, как было условлено, возле дома, Перегожин помог ей сесть в автомобиль. Водителя в этот раз с ним не было, с машиной он управлялся сам.

– Куда мы едем? – спросила Тамара. – Нам далеко?

– Здесь рядом, – успокоил ее Перегожин. – Можно было пешком дойти, и быстро. Но мы все же лучше доедем, машина нам может после понадобиться.

Тамара молча кивнула, соглашаясь. Она была сосредоточена и неразговорчива больше обычного. Утро выдалось погожим, и день обещал быть теплым, но Тамара мерзла, куталась в плащ. Нервное, конечно.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее Лев Евгеньевич. – Все будет хорошо, обещаю.

Они выехали на Магистратскую, по ней доехали до Мартынова. Но повернули не в сторону центра, а в другую, направо. Здесь эта старинная улица была совсем узкой и тихой, с плохим асфальтом, застроенная двухэтажными в основном, кирпичными домами. Она, плавно изгибаясь, как шея пришедшего на водопой жирафа, шла под уклон, к скрытой за деревьями реке. Там, перед самой крутизной, улица была перегорожена выкрашенной белой известью балюстрадой, за которой прильнула к склону, оформляя спуск, длинная суставчатая каменная лестница. Справа от балюстрады, не доходя ее, за крепким железным забором, на котором еще виднелись остатки зеленой краски, упирался в небо горбатой крышей симпатичный трех этажный особняк из красного кирпича. Напротив него, через дорогу и в глубине, похоже, находилась школа.

Тамара с интересом осматривалась. Странно, что я никогда сюда не заходила, подумала она. Район ей нравился. Хорошо бы прогуляться здесь в другое время. Будет ли только оно, другое...

Ресторатор припарковал машину метрах в пятидесяти от балюстрады.

– Не будем привлекать внимание, пройдем немного пешком, – сказал он. Тамара не возражала, ей было все равно. Однако Лев Евгеньевич все же ее слегка удивил. Он достал откуда-то с заднего сиденья и подал ей букет роз.

– Спасибо, – сказала Тамара. – Но зачем же сейчас, мы не на свидании.

– Но мы же идем на кладбище? – возразил Перегожин. – Проведать ваших родственников. Цветы вам необходимы.

– Кладбище? Здесь?!

– Идемте, идемте.

Они вышли из авто. Указывая дорогу, Перегожин шел на шаг впереди. Он же первым вошел в распахнутые ворота особняка.

– Что здесь такое? – спросила Тамара, указывая на дом. Она его все еще не узнавала.

– Сейчас, насколько мне известно, музыкальная школа.

– А раньше?

– А раньше это был частный дом купца Кумбариди. Видите, какие дома в прошлом купцы строили.

В подтверждение его слов о школе, откуда-то пробилась сыгранная на фортепиано мелодия. Проявилась, чтобы тут же растаять в воздухе.

– Вот, слышите? – обрадовался нечаянной поддержке Перегожин. – Кстати, будущая знаменитость, Гектор Кумбарский, учился музыке здесь же. Нам сюда.

По асфальтированной дорожке они обошли вокруг здания, оказавшегося довольно большим, чего нельзя было предположить, глядя на него с улицы, и остановились возле приземистого, тоже кирпичного, строения. Это был отдельно стоящий флигель, построенный, очевидно, одновременно с особняком. Железная крыша, три низких, запотевших окна по фасаду. Для чего он использовался раньше, неизвестно, но теперь тут жил сторож. Давно жил.

– Подождите здесь, – сказал Перегожин. – Я быстро. – Открыв дверь, он вошел внутрь. Навстречу пахнуло влажным теплом, жареным луком и еще чем-то необычным.

Перегожин отсутствовал минут десять, не меньше. Тамара, держа букет на сгибе локтя, все это время медленно прогуливалась взад-вперед, осматриваясь. Со всех сторон дом окружали деревья, укрытые прозрачным, воистину акварельным зеленым облаком. Листочки проклюнулись уже повсеместно и массово, но раскрылись они еще не до конца. То, что происходило с ними теперь, можно было назвать одной из последних, и даже генеральной репетицией. Премьера намечалась уже через неделю, май-чародей приглашал всех.

Это был сад, а, скорей, остатки бывшего когда-то большего сада. С этой стороны, у сторожки, зелени было не так много, но с другой, со стороны реки, деревья росли выше и гуще, и стояли сплошной стеной. Что, конечно же, и понятно. Насколько Тамара помнила, весь этот правый берег, особенно его крутые склоны, зарос густой растительностью, так что сквозь нее земля даже не просматривалась. Воздух был чистый и свежий, дышалось с наслаждением.

– Хорошо здесь жилось купцу, – представила Тамара прошлое.

Фасад дома, смотревший на жилище сторожа, не имел входной двери, только окна на почти гладкой стене. Зато здесь имелся вход в подвальное помещение, укрытый навесом из выкрашенного зеленой краской железа, и окруженный обычным в таких случаях парапетом. Дверь в довольно глубокой яме была раскрыта настежь, приглашая воспользоваться собой по назначению. Тамара подумала, что нет, спасибо, не хочется. Да и не надо. Не может же кладбище прятаться в подвале особняка?

Вновь проскрипела и ударила дверь во флигеле, Тамара оглянулась. Вышли во двор двое, Перегожин и с ним какой-то старик. Старик, естественно, был ей незнаком. Однако ему самому будто было про Тамару что-то известно, потому что он, стоя у флигеля, долго смотрел на нее пристально.

– Ну, хорошо! – буркнул он потом весьма неразборчиво. – Я вас пущу. Только, Левка, смотри!

Старик погрозил пальцем Перегожину и двинулся в сторону Тамары. Шел он неторопливо, шаркая растоптанными ботинками, было заметно, что ходок он неважнецкий, и вообще, это упражнение дается ему с трудом. Пока он шел к ней, Тамара успела его рассмотреть.

Был старик одет в когда-то серый в полоску костюм, пиджачную пару. Пиджак он застегнул на верхнюю пуговицу, а под него намотал на шею клетчатый шерстяной шарф. Видно, старого человека познабливало. Когда-то он был ростом, наверное, с Перегожина, но теперь бесчисленные года и заботы согнули его спину. Он шел, едва поднимая ноги, а руки, согнув и соединив, нес вместе, будто держал ими что-то невидимое. Лицо его показалось Тамаре абсолютно невыразительным и застывшим, как бледная, выцветшая фотография. Запомнились только широко раскрытые с воспаленными веками глаза и совершенно седые в мелких завитках волосы, поднятые ото лба вверх копной. И еще он ей кого-то напоминал.

«Зачем нам старик?» – подумала она, когда тот, даже не взглянув на нее и не сказав ни слова, прошаркал мимо. Но шедший следом Перегожин подхватил ее под руку и увлек за собой. В том же порядке они спустились все-таки в подвал, приглашение распахнутой двери которого, как оказалось, обладает реальной властью.

Старик зажег в подземелье свет и, проведя гостей запутанным ходом, подвел их к еще одной двери, железной, которая очень напоминала ту, что находилась в подвале у Веры. Эта дверь тоже была закрыта. Оглянувшись и подождав, когда отставшие двое приблизятся, старик сказал:

– Здесь!

Тут же в руках у него оказался большой ключ, старинный и необычный, видимо, его-то он и нес, удерживая перед собой. Вставив ключ в замочную скважину, он повернул его, замок со скрежетом открылся. С трудом открыв тяжелую дверь, старик встал на пороге темного пространства и, потянувшись на ту сторону, нащупал выключатель. Вспыхнул свет – вереница лампочек под потолком узкого коридора, другой конец которого терялся вдали. Отступив в сторону, старик пропустил в ход гостей.

– Ты закрываешь? – впервые подав голос, спросил Перегожин, видя, что именно это старик и собирается сделать.

– Да, – подтвердил тот. – Так положено. Когда закончите, постучите в дверь. – Он указал на подвешенный изнутри на бечевке молоток. – Я услышу, я буду рядом.

– Что ж, пойдемте, Тамарочка, – сказал Лев Евгеньевич, когда дверь закрылась и они остались одни.

– Куда мы? – вновь спросила Тамара. Она все еще не понимала, где они оказались и куда идти дальше.

– На кладбище. Оно там. – Перегожин показал в глубину туннеля.

– Что это за старик? – спросила Тамара, когда они отошли от двери достаточно далеко. – Кто он?

– Этого человека зовут Шомер. И он мой отец, – сообщил Лев Евгеньевич медленно, слово за словом, как наклейку отодрал.

Тамара резко остановилась.

– Как так? – спросила она удивленно. – Но вы же говорили совсем другое.

– Строго говоря, о нем я вообще не должен был вам ничего рассказывать, тем более, приводить вас сюда. И если бы вам, Тамарочка, не понадобилось попасть на тайное кладбище, вы бы ни о том, ни о другом ничего не узнали. С другой стороны, если бы он не был моим отцом, эта дверь, – он махнул рукой назад, за спину, – даже для вас не открылась. – Он развел руками. – Таков порядок, так установлено не нами. Иначе все давно было бы уничтожено.

– Я поняла. Просто старик показался мне необычным.

– Шомер. Его фамилия Шомер.

– Значит, и ваша тоже?

– Я Перегожин. А он и по должности шомер. На иврите это слово означает охранитель. Он и есть Хранитель кладбища. Пойдемте дальше.

– Когда повсюду начали сносить и уничтожать еврейские кладбища, местная община решила учредить тайное место захоронения для самых выдающихся и знаменитых своих членов, – рассказывал Лев Евгеньевич по дороге. – Ведь, когда не сохраняются кладбища, когда они стираются с поверхности земли, кажется, что народ и не жил вовсе, что его не было. В результате немаленьких усилий получилось вот это. На крутом берегу реки организовали террасу, недоступную со всех сторон, ни снизу, ни с боков.

– А сверху? Вдоль берега ведь домовладения чьи-то, там люди живут. Кто-то может спуститься. Нет?

– Нет. Там не какие попало, там правильные люди живут. Купцу Кумбариди, к слову, прежде чем продать ему землю и разрешить строить здесь дом, были выдвинуты определенные условия. В том числе, насчет двери в подвале, за которую он не имел права зайти.

– А ваш отец?

– Об отце, о том, кто он, где и чем занимается, я узнал уже взрослым человеком. В сущности, совсем недавно. Так что, если вынести его за скобки, все, что я вам о себе рассказывал, в принципе, чистейшая правда.

Вскоре коридор закончился, и они вышли на устроенную в гранитном обрыве террасу, о которой рассказывал Перегожин. И это было, в сущности, совсем небольшое пространство. Вырубленная в отвесном берегу площадка простиралась метров на сто-сто пятьдесят в длину. Вдоль обозначенного бортиком из дикого камня обрыва, шли, прижимаясь друг к другу и, справа, к скале, где четыре, где пять рядов могил. Немного. И, было ясно, что хоронить здесь прекратили давным-давно.

Когда Тамара представила себе, что все могилы выдолблены в камне, она в недоумении остановилась. Это сколько же потрачено труда, сил? Как, подумала она, как это вообще было возможно сделать? Тем более, незаметно. Но усилия были приложены, и дело сделано. Видимо, оно того стоило.

Посмотрев вниз, она обнаружила, что воды реки омывают скалу непосредственно, пройти по берегу пешком невозможно, только вплавь или на лодке. Небо над головой закрывал гранитный козырек, с которого свисали корни и ветки кустарников. Растительности было много и на площадке, опять же, возникало недоумение, как это все удалось вырастить на голом, по большому счету, камне. Несмотря на ясный день, тень прикрывала кладбище довольно густая. В общем, становилось немного понятно, почему это место до сих пор не было никем обнаружено.

– Вот, – сказал Перегожин, обводя рукой кладбище, – то, что вы искали. Если где-то и можно найти нужную вам могилу, так только здесь. Правда, я не думаю. Мне кажется, самоубийц здесь в принципе никогда не хоронили. Слишком мало места, слишком трудно. Камень, гранит, ой! Но не знаю, не знаю. Походите, посмотрите. Может, что-то найдете. Могу ли я вам чем-то помочь?

Тамара пожала плечами.

– Я и сама не знаю, что мне нужно. Давайте, посмотрим вместе. Может, действительно что-то обнаружится. На всякий случай, ищите Бэллу.

– Какую Бэллу?

– Хоть какую.

Позеленевшие, местами поросшие мхом плиты лежали совсем рядом, иногда почти соприкасаясь углами. Ходить следовало осторожно, что Тамара и старалась делать. Медленно, отслеживая каждый шаг, чтоб ненароком не наступить на могилу. Большим подспорьем было то, что надписи на мацебах сохранились почти везде и были расчищены, видимо, за могилками ухаживали. Но не старик же Шомер этим занимается? – подумала Тамара.

Она дошла до конца кладбища, ничего примечательного не обнаружив. Повернув назад, она распустила свой розовый букет и стала класть по одному цветку на чем-то ей приглянувшиеся могилы. Надписи на некоторых плитах были на иврите, она не могла их прочесть. Но среди понятных ей, она выбирала те, где значились женские имена. И если оказывалось, что там похоронена молодая женщина, или совсем юная девушка, Тамара одаривала такую цветком. Роз ей хватило примерно до половины кладбища. Несправедливо по отношению к оставшимся без цветов, но что делать? И после смерти справедливость не бывает абсолютной, и не наступает автоматически.

Дойдя до середины и уложив последний цветок, Тамара остановилась. Подняв голову, она неподалеку увидела Льва Евгеньевича. Тот стоял возле стены и с удивлением разглядывал обнаруженную в ней дверь, точно такую, через которую они входили в подвале дома купца Кумбарского.

– Смотрите-ка, дверь, – сказал Перегожин спутнице. – Выходит, все здесь устроено несколько сложней, чем кажется на первый взгляд.

Тамара подошла к нему, остановилась рядом. С минуту молча разглядывала дверь.

– Да, похоже, тут запасной выход.

– Или вход.

– Или вход. Кто-то регулярно сюда приходит. Я как раз заметила, что за могилами ухаживают. И это вряд ли господин Шомер, ваш отец. Как его имя, кстати? Евгений...

– Моисей Ильич.

– А вы – Евгеньевич?

– Так получилось. Но это, как говорится, совсем другая история. Насчет того, что за могилами ухаживают, вы правы. Действительно, об этом я не подумал...

Его прервал лязг проворачивающегося в замке ключа. Тамара вздрогнула. Дверь приоткрылась, и на террасу выглянул молодой мужчина. Красивый мужчина. Тамара сразу узнала виденного ей однажды брата Шимона. Но тогда дело было ночью, и она не была вполне уверена, что было. А тут, среди бела дня, мужчина совсем не казался привидением. Да, зря она искала его в соборе, здесь надо было. Кабы знать.

Пока все эти мысли проносились в голове целительницы, брат Шимон, застыв от неожиданности, в упор, не мигая рассматривал незнакомцев, поочередно переводя взгляд глубоких карих глаз с одного на другого. Потом он сделал шаг назад и закрыл перед собой дверь. Уход его показался еще более неожиданным, чем появление.

Замок пропел запирательную песнь.

Надо сказать, что все участники сцены оцепенели, застигнутые врасплох внезапным появлением брата Шимона, и он в том числе. Но едва неуловимый монах дал задний ход и скрылся, с места сорвался Перегожин и принялся барабанить в закрывшуюся перед ним дверь.

– Эй, любезный, подождите! Надо поговорить! Не бойтесь! Хочу только спросить! – кричал он, но никто ему не ответил. И когда грохот металла стих, на кладбище снова воцарилось безмолвие.

Воды тишины вернулись в свои берега. Островок вечности обратился к своим печалям.

– Вы видели? – спросил Перегожин. – Каков!

– Видела, – усмехнулась Тамара.

– Отчего вы улыбаетесь?

– Так. Уж больно смешно получилось.

– Да уж, смешно... – Он помолчал, потом спросил: – Вы все здесь посмотрели? И ничего не нашли?

– Нет, не нашла. Да я и не надеялась.

– Понятно. Что ж, мы можем уходить?

– Пожалуй... Подождите только, я руки сполосну.

Надо ли говорить, что появление монаха взволновало ее. Но, в то же время, и принесло некоторое успокоение. По крайней мере, она удостоверилась, что он на самом деле существует, а то она уже начала сомневаться. И теперь она знала, где его найти. Если возникнет такая необходимость, в чем, впрочем, уже были сомнения.

Правей от двери, ближе к выходу с кладбища, из стены бил источник. Под ним чьи-то заботливые руки пристроили мраморную чашу в форме раковины, для приема влаги. Раковина была полна, вода переливалась через край и дальше, по прорубленному в полу узкому каналу, через отверстие в ограждении, струйкой изливалась в реку. Тамара зачерпнула воды горстью, растерла ее в ладонях, намочила лицо. Ей давно казалось, что лицо ее будто горит отчего-то, – прохладная вода остудила его и принесла облегчение.

Как жаль, как жаль, думала она, что все оказалось впустую, что их вылазка на это кладбище ничего не дала. А ей так хотелось сделать что-то для Сереженьки уже теперь. Придется продолжить поиски, но где искать, и найдется ли что, бог весть! Печально! Она вспомнила о зеленом флаконе с настойкой, и ей сделалось страшно, что в другой раз призывам сон-травы она не сможет противостоять. Она и так почти на них откликнулась.

Но нет, тогда у нее не было никаких известий о Сереже, а теперь есть. Значит, она не имеет права на слабость, пока не выяснит все досконально, что за этим стоит.

Ненароком, посмотрев от чаши с водой вдоль стены, она заметила метрах в пяти растущий прямо из стены цветок. Это было так странно. Цветок – и прямо из камня. Светлая головка болталась на легком ветерке, будто старалась привлечь к себе внимание.

Тамара подошла и посмотрела на цветок вблизи. Это была незабудка. Странно, опять подумала она. Незабудка, в такое время, и в таком месте? Что-то невероятное.

По какому-то наитию, Тамара приложила ладони к ровной каменной поверхности по обе стороны от незабудки и прислушалась к идущим от скалы волнам энергии. Вскоре она ощутила легкую дрожь где-то внутри камня, и почувствовала, что в этом месте он явственно теплей, чем все остальные камни в округе. Она отошла влево, потом вправо, потрогала камни там, и удостоверилась, что все именно так и есть. За цветком камень был теплым.

Тогда она вернулась к цветку и там снова прильнула ладонями к скале. Настраиваясь на проявившуюся из ее недр дрожь, она прислушалась, сосредоточилась, потянулась. Когда внутренний настрой ее душевного контура совпал с биением того, что шло из камня, на нее нахлынуло. Боль, мрак, холод, страх. Все сразу, много, обвалом! Еще немного, и ее опрокинуло бы, она едва успела оттолкнуться, отскочила. Чтоб не закричать, прижала к губам руку.

– Что с вами? – забеспокоился с интересом наблюдавший за ее действиями Перегожин. – Вы так побледнели...

– Я нашла! – сказала она, отдышавшись. – Нашла.

– Что вы нашли? – не понял Лев Евгеньевич.

– Кого искали. Ее! Бэлла здесь, в стене.

Перегожин подошел ближе, с сомнением осмотрел стену.

– Здесь? В скале? Вы уверены?

– А вы попробуйте, она теплая. Вот здесь. И она показала, где надо пробовать.

Ресторатор прикоснулся к граниту, постоял так минуту-другую.

– Д-да, пожалуй, – сказал неуверенно.

– Поверьте мне.

Тамара отступила на два шага и с такого расстояния внимательней всмотрелась в камень.

– Смотрите, смотрите! – вскричала она. – Здесь явный след выемки! Видите, контур? Он чуть темней.

Перегожин присоединился к ней. Он долго вглядывался в ничем не примечательный участок стены, потом кивнул согласно.

– Похоже, вы правы, что-то тут есть. Надо же, как тщательно заделали. Подгонка блоков идеальная, от естественного фона не отличить.

– Тем более, столько времени прошло.

– И это тоже. Странно только, что здесь. Что так.

– Видимо, места свободного не было. Странно, что вообще на этом кладбище ее похоронили. Все-таки, самоубийца.

– Это как раз вполне объяснимо. Родня, знаете, решает если не все, то многое. Родня, кстати, наверное, где-то рядом. – Он осмотрел несколько ближайших захоронений. Покачал головой с сомнением. – Нет, не знаю. Ну, хорошо, нам это что дает? И что делаем дальше?

– Дальше? – Тамара задумалась. А дальше нужно было отпускать ту, что томилась за этой стеной. Конечно, не оживлять ее, такое неподвластно никому, кроме Господа Бога. Нет. Но душу этой женщины, томящуюся в клетке чудовищной несправедливости, она должна попытаться каким-то образом вызволить. И не потому, что таково условие чертового Дона, и от этого прямым образом зависит судьба Сережи. Все это так, но не только. Она просто должна освободить от страданий душу Бэллы, дать ей свободу, волю, простор идти туда, куда ей хочется, куда ей должно. Никто не вправе мешать ей в этом. Вот только хватит ли у нее сил? Совладает ли?

– Лев Евгеньевич, – обратилась она к спутнику. – Дайте мне еще немного времени. Я тут... Постою, подумаю...

Ну, не могла же она сказать ему прямо, что в реальности собирается делать? Лев Евгеньевич мужик нормальный, но все же не стоит смущать его лишний раз.

– Стойте, если нужно, – махнул ей Перегожин. – А я похожу тем временем, посмотрю. Может, знакомые имена отыщутся, кто знает. По моим ощущениям, должны.

И вот, Перегожин удалился, Тамара осталась одна. Сцепив пальцы перед грудью в замок и закрыв глаза, будто приступая к молитве, она постояла так несколько минут. Следовало успокоиться, для начала, отрешиться от обстановки, да и от личной своей жизни неустроенной. Не о ней сейчас речь, не о ней. Все, что нагружает и приземляет сознание, что ожесточает сердце, огрубляет душу – прочь, прочь... Почувствовав, что ток времени, обтекавший вокруг, струившийся сквозь нее, немного сбавил свою напористость и ершистость, поутих сообразно моменту, она шагнула к стене, прильнула к ней ладонями, прижалась виском. Замерев, затихнув, она призвала тени вокруг расступиться, чтоб не мешали прислушиваться. Она искала что-то такое, что помогло бы ей открыться самой и настроиться на Бэллу. Как только вынести это невыносимое горе?

Господи, помоги! – взмолилась она.

Неожиданно, чего не было раньше, во всяком случае, не так ярко, она почувствовала вокруг присутствие тысяч и тысяч других душ. Ощущение нахлынуло, накрыло с головой. Все они тянулись к ней, всем что-то было от нее нужно. Ей показалось, что она видит всех их наяву, столпившихся вокруг, тянущих к ней свои руки. Тысячи глаз были устремлены на нее, она слышала гул, или ропот, поднявшийся вокруг, как, бывает, незаметно поднимается ветер. Что им всем нужно? Что?

Не сейчас! – взмолилась она. Милые мои, не мешайте, прошу. Вы знаете, к кому я пришла, кому должна помочь! Лучше посодействуйте мне сами, у меня слишком мало сил. Тише, тише! Слишком мало сил... Она продолжала вслушиваться, стараясь уловить тот слабый голос, единственный, который был ей нужен. Это было практически невозможно, все, весь диапазон перекрывал общий фон. Помолчите! Вы мне мешаете! – взмолилась она. Я должна услышать!

Будто вняв ее просьбам, откликнувшись на горечь слов и боль души, внешний гул голосов стал снижаться, стихать, пока окончательно не сошел на нет. И тогда, отделив, наконец, от фона идущий из скалы тонкий волосок ее сигнала, Тамара потянулась ему навстречу и позвала тихонько: Бэлла... Бэлла... Поговори со мной!

Кумбарский вовсе не собирался носиться по городу В* в поисках несуществующего кладбища. Тем более, еврейского. Нет уж, увольте! А что он собирался, так это не выпускать Тамару Эдуардовну, дай ей Бог всяческого здоровья и везения, из виду. Вот как накануне одобрил собственную мысль, что неплохо бы за ней проследить, так и стал ей пунктуально следовать, и с утра уже занял наблюдательный пост на Урушалимке. Причем, не желая быть уличенным в шпионском занятии, поступил хитро, велел загнать джип во двор напротив и оттуда, из-за дровяного сараюшки, прекрасно и без помех наблюдал за домом целительницы.

Нет, одна помеха все-таки возникла, в лице некой растрепанной зрелой дамы в пестром махровом халате, пожелавшей узнать, по какому поводу посторонним автомобилем перекрыт проход к ее выносному туалету. Так с ней таки была проведена разъяснительная беседа, немедленно, и в дальнейшем ни с ее стороны, ни вообще, никаких недоразумений больше не возникало.

Ждать пришлось недолго. Кумбарский со своего наблюдательного поста прекрасно видел, как к дому Тамары подъехал Лева Перегожин, как вскоре спустилась по лестнице целительница и села в джип ресторатора. Он проследил за ними и дальше, до улицы Мартынова, видел, как они вошли во двор музыкальной школы. Тут Гектор велел припарковаться на другой стороне улицы, возле школы.

– Все, ждем здесь, – наказал он охране. – И смотрите в оба, чтобы не пропустить.

Охранников, не считая водителя, с Кумбарским было как всегда двое. Здоровенные парни, преданные ему душой и телом, не раз им испытанные в различных ситуациях и готовые на все.

– Можете покурить пока.

Парни, включая водителя, закурили. Каждый открыл окно, возле которого сидел, и стал выдувать дым туда. Машина сразу окуталась султаном, точно духовой шкаф, в котором подгорели сухари. Гектору курить не особенно хотелось, но, видя, что от дыма в салоне все равно не укрыться, сунул и себе в губы свою традиционную тонкую сигариллу. Водитель тут же щелкнул зажигалкой и поднес ему огонь. Гектор затянулся, медленно выдохнул в окно. А что, ощутил и подумал он в этот миг, жизнь-то, ничего, налаживается.

Они прождали с полчаса, но никто из двора музыкальной школы не вышел.

– Что-то мне это не нравится, – сказал Кумбарский. – Не пойму, где они там пропали. Ну-ка, пошли, посмотрим. – Он махнул охранникам, чтобы следовали за ним.

Они пересекли улицу и по тротуару спустились ниже, до музыкальной школы. Там Кумбарский осторожно заглянул в раскрытые ворота, но во дворе никого не было. Он на миг задумался, соображая, что все это значит, и куда могли подеваться Перегожин с Тамарой, и решительно зашагал вокруг здания. Он смотрел на школу, смотрел по сторонам, и все, что видел, отзывалось в нем сладкой болью узнавания. Эх, сколько долгих и счастливых, в общем, дней провел он здесь. Все углы и закоулки ведь тут облазил, все, до единого. И ничего не забыл, ничего. Хотя с тех пор ни разу больше здесь не побывал. Но на то у него были свои причины. Он и теперь избежал бы этих переживаний, если бы не дела.

Они по асфальту дорожки прошли справа от дома, и когда завернули за угол, Кумбарский увидел старого школьного сторожа. Тот совсем не изменился, он сразу же его узнал.

Шомер сидел на парапете под навесом, укрывавшим вход в подвальные помещения. Здесь, в закутке, было совершенно тихо, безветренно. Старик, подняв лицо, с закрытыми глазами принимал от светила полагающиеся ему по возрасту тепло и ласку. Они были на связи, дневная звезда и старый человек. На утративших эластичность губах Шомера можно было угадать улыбку.

Кумбарский, подойдя, остановился напротив сторожа, отброшенная им тень упала тому на лицо. Старик открыл глаза с красными воспаленными веками и молча посмотрел на источник тени.

– Ты все-таки вернулся, – сказал он, наконец, голосом, каким мог бы говорить камень.

Запрокинув голову и тряся собранными в хвост волосами, Гектор засмеялся.

– Неужели помнишь?! – вскричал он. – Ну, ты, старик, даешь! А вот я не ожидал тебя здесь увидеть, думал, ты уже того. Откоптил! А ты, оказывается, жив. Живее всех живых. Да ты просто Вечный Жид!

Отсмеявшись, Гектор вновь посерьезнел.

– А скажи-ка, старик, не видел ли ты тут такую странную парочку? Мужик в большой шляпе и с ним дамочка рыжеволосая? Нет? Не видел?

Шомер повел головой, было слышно, как хрустнула у него шея.

– Никого не видел, – проскрипел он.

Кумбарский огляделся по сторонам.

– А ты знаешь, я тебе не верю, – сказал он. – Они никак не могли пройти здесь мимо тебя.

– Я здесь никого не видел, – стоял на своем старик.

– Знаешь, ты не зли меня, старый, – начал заводиться Кумбарский. – Если я спрашиваю, мне нужно отвечать. Слышишь меня?

– Ах, не хочу тебя слушать, – сказал сторож немного нервно. – Я сказал тебе, что знал, а остальное мне не интересно. Я, знаешь, пойду.

И старик поднялся, намереваясь идти к себе в сторожку. Он был уверен, что никто не посмеет препятствовать ему в этом. Но Кумбарский так не думал.

– Куда ты собрался?! – закричал он. – Пойдешь, когда я скажу. Ну-ка, сядь на место!

И он толкнул старика в грудь, в сторону парапета. Сильней, чем следовало, толкнул, резко. Шомер и так стоял на ногах нетвердо, покачиваясь, а от толчка он попятился и, наткнувшись на камень, опрокинулся через него. Он еще как-то нутряно гукнул, потом что-то зашелестело, мелькнули его остановившиеся широко раскрытые глаза, мелькнули новые набойки на старых подошвах, и старик исчез в яме, где вход в подвал. Глухо стукнуло, будто упал мешок с картошкой, или тюфяк, и все стихло.

Кумбарский и охранники его бросились по лестнице в подвал.

Старый Шомер лежал на небольшой бетонной площадке. Голова его была странно вывернута в сторону лестницы, быстро стекленеющие глаза смотрели на спускавшихся по ней людей. Из угла рта черной змейкой вытекала кровь, больше ее нигде видно не было. Ноги сторожа были закинуты на открытую дверь в подвал, в котором, теперь это было видно, горел тусклый свет.

Один из охранников нагнулся над распростертым телом. Поднявшись. сказал глухо:

– Готов.

– Черт! – выругался Кумбарский. – Как не вовремя! Ему было неприятно, и досадно, но не более того. Главного, куда делись Перегожин с Тамарой, он так и не узнал. И что теперь прикажете делать?

– Что будем делать, шеф? – озвучивая его мысли, спросил второй секьюрити.

– Ноги будем делать! – ответил шеф. – Погоди, а это что там у него? Ну-ка, дай сюда!

В откинутой руке погибшего, в полураскрытой ладони что-то лежало и отсвечивало в свете лампы металлическим блеском. Первый охранник снова нагнулся и, забрав вещь, подал ее Гектору.

Это оказался большой старинный ключ с искусно выточенной головкой и замысловатой двусторонней бородкой.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал Гектор. – Интересно.

Он был явно заинтригован. Зачем старому такой ключ? – думал он. Тоже, старый. От чего он может быть?

«Шомер, Шомер, зачем тебе ключ?» Он с детства помнил, как дразнили сторожа ученики. Шомер. Тут что-то произошло с ним, и туман в его голове помалу стал рассеиваться. Шомер, сказал он себе еще раз, и в памяти его возбудилось и отозвалось то немногое, что успел он в далеком детстве узнать из языка идиш. Его не учили специально, не было, видимо, нужды, потому и цели такой никто не ставил. Но вокруг довольно часто говорили, вот он и нахватался. Или то был иврит? Ой, все едино, все едино.... Короче, шомер значит — еврейский законный опекун, которому доверена опека и уход за чужим добром. Другими словами, сторож, а еще лучше, страж. А следом Гектор вспомнил про ту единственную дверь, которую в детстве он не смог открыть во всем этом доме. И все встало на свои места. Он понял, что всю жизнь опекал старый Шомер.

– Я знаю, куда нам надо! – возвестил он телохранителям, подбрасывая на ладони ключ. – Идите за мной! Теперь я буду за шомера.

Перешагнув через тело старого сторожа, он устремился вглубь подвала.

И он не забыл дорогу, не думайте, и заветная дверь оказалась на месте.

С кипящим в груди азартом, и некоторой дрожью, Гектор вставил ключ в замочную скважину, повернул его. Хорошо отлаженный и смазанный механизм легко, с шелковым шелестом, провернулся. Гектор потянул за ручку и открыл дверь.

Они увидели узкий и освещенный коридор, уходивший куда-то вдаль. Как я и полагал, – почему-то подумал Гектор, хотя, что скрывалось за дверью, он никогда не мог себе представить.

– Пойдем дальше? – спросил охранник.

– Пойдем. Но сначала притащите сюда сторожа, – сказал Кумбарский.

Охранники ушли, и вскоре вернулись с телом старого Шомера. Они занесли его в туннель и положили на пол у стены. Старик лежал там ничком, сложив руки на животе, похожий на обиженного ребенка. К тому еще сторож, странно скосив глаза, смотрел на рокера с явным упреком. Так показалось Гектору.

– Глаза ему закройте, – велел он.

Охранник нагнулся и, широко расставив пальцы, сделал, что должно. Потом он долго оттирал руку о брюки, стараясь вывести неприятное ощущение от прикосновения к мертвому телу. Однако то ощущение все возвращалось, и он повторял свой примитивный жест очищения снова и снова.

– Все, теперь я точно шомер, – сказал Кумбарский. – Пошли, только тихо. Смотрите внимательно, если что – ну, вы знаете.

Коридор был довольно длинным, однако они преодолели его быстро. Гектор шагал впереди, слегка пригнувшись, пружинящим кошачьим шагом, косица на спине извивалась в такт шагам, как хвост. Узкие джинсы и остроносые сапоги на высоких скошенных каблуках удивительным образом создавали впечатление, что он крадется. Так он еще и руки держал перед собой, будто собирался броситься, только ждал момента. Охранник хотел выйти вперед, но Гектор ему не позволил. Когда в конце перехода он высунулся наружу и быстро осмотрелся, то снова сказал:

– Так я и думал.

– Что? Что там? – заволновались за его спиной охранники.

– Кладбище.

– Вот, блин. Не люблю я кладбищ! – сообщил один из тех двух.

– Тссс! – Гектор прижал палец к губам. – Тихо.

Удостоверившись, что вблизи никого нет, и не услышав ничего тревожного, Гектор махнул рукой, и, соблюдая осторожность, растянувшись в линию, сыщики двинулись дальше. Вскоре они увидели впереди, справа, стоявшую у стены Тамару. «Угу, – пробормотал рокер удовлетворенно, – Есть!»

Они спрятались за растущими рядом туями, и стали наблюдать. Деревья росли на отдалении нескольких метров друг от друга, у разных могил, так что и им пришлось рассредоточиться.

Тамара стояла у стены неподвижно, поставив на нее ладони, и по виду ничем не занималась. То ли прислушивалась к чему-то, то ли просто отдыхала. Гектор так и не понял, что она делала. Но потом она оттолкнулась от стены и повернулась, как увиделось, с просветленным лицом и ангельской улыбкой на губах. Рыжий ангел. Златовласый ангел – Гектор невольно залюбовался. А потом он подумал, что Тамара ничего не знает о Шомере, и что все равно придется ей открываться, и что-то делать, чтобы проблему решить.

Достаточно быстро все эти мысли у него промелькнули, и он, все-таки повинуясь скорей инстинкту, чем окончательному взвешенному решению, выступил из своего укрытия. Только и успел перед тем шепнуть ближайшему охраннику: «Держи на мушке!» Зачем он это сказал?

– Гектор Александрович! – на удивление радостно воскликнула при виде его Тамара. – Вот и вы! Как вы нас нашли? Вы знали про это место, да? Знали?

– Да, в общем, – ответил Кумбарский неопределенно. – Некоторым образом. А вы? – спросил в свою очередь. – Вы нашли здесь что-нибудь?

– Да! – радостно подтвердила Тамара. – Смотрите, что мы нашли!

Повернувшись, она открытым жестом указала на участок стены, возле которого только что стояла.

– Что? – не понял Гектор. – Где?

– Здесь! Видите цветок? Это незабудка. Бэлла была здесь.

Кумбарский вдруг осекся, потом широко улыбнулся и внимательно посмотрел на Тамару. Ее поведение показалось ему таким необычным, а слова так и вовсе не поддавались осмыслению. Загадками говорит Тамара Эдуардовна, думал он. Ааа... А не подвинулась ли она рассудком? Натура чувствительная, а тут обстановка такая. Располагает.

– Тамара Эдуардовна, – обратился он к ней вкрадчиво и при этом крепко взял ее под руку. – Вы только не волнуйтесь. Пойдемте отсюда, нам пора.

– Вы не понимаете! Бэлла была здесь.

– Да-да...

– Но теперь ее здесь нет.

– Вот как? А где же она теперь?

– Я не знаю. Я всего лишь помогла ей освободиться. Она ушла.

Пока шел этот сбивчивый и не вполне внятный разговор, Гектор аккуратно, но настойчиво подвигал Тамару к выходу из кладбища. В какой-то момент она это осознала. И попыталась от опеки освободиться.

– Да куда вы меня тащите! – возмутилась она и стала вырываться. – Пустите, я никуда не хочу идти!

Но Кумбарский не отпускал, наоборот, он взял ее за руку жестко и, уже не стесняясь, открыто тянул ее за собой. Честно говоря, он не переносил, когда ему сопротивлялись. А когда отказывалась покориться женщина, он просто впадал в неистовство. Что-то подобное происходило с ним и теперь.

Сделалось довольно шумно, уже и охранники вышли из-за туй, за которыми укрывались, и устремились на помощь хозяину. Но никто не подумал про Перегожина. Забыли про него!

Но он-то был здесь!

Пока Тамара была занята, допустим, с Бэллой, как осторожно определял Лев Евгеньевич текущий род ее занятий, сам он прогуливался по дальней части кладбища. Выискивал знакомые имена, опять же, по его определению. Кое-какие, кстати, и попадались. Занятием этим ресторатор был поглощен всецело, однако он уже возвращался обратно, когда услышал описанный нами выше шум. Тамара! – тут же подумал он. Что-то случилось с Тамарой! А следом его пронзила мысль, что, вероятно, тот тип, что скрылся от них за дверью в стене, вернулся вновь и напал на женщину.

Он ускорился, по дороге подхватил подвернувшийся ненароком тяжелый железный шкворень. Откуда на кладбище шкворень, еще удивился он.

Появление Перегожина в пяти шагах от Тамары с Кумбарским, оказалось для всех неожиданностью.

– Пусти ее, негодяй! – кричал Лев Евгеньевич и потрясал при этом чем-то железным.

Охранник, которому приказали держать на мушке, действовал буквально в соответствии с приказом – в руке его был пистолет. Увидев несущегося к объекту охраны Перегожина, да еще с чем-то опасным в руке, он расценил его действия как прямую и непосредственную угрозу. Поэтому выстрелил сразу, не думая, инстинктивно.

Лев Евгеньевич будто на стеклянную стену налетел. От удара он сломался на лету, а потом его отбросило. Упав навзничь, он стукнулся головой о подстелившуюся под него маццебу, оросив кровью выбитые на ней имена: Аарон Фортель, Цецилия Фортель... Шкворень вывалился из его руки и покатился куда-то в сторону, по дуге, звякая кособоко на камне: узви, узви, узви...

И тут закричала, забилась в ужасе и истерике Тамара.

– О, черт! Нет! – вскричал Кумбарский. Он скривился, новое происшествие было совсем некстати. Хотя... Какая разница? Семь бед – один ответ. Он подозвал охранника и передал ему Тамару. – Держи ее, – наказал. – И пусть она заткнется!

Потом Гектор подошел к стрелку.

– Ты что натворил? – спросил он его.

– А я что? Я при исполнении, между прочим, – стал оправдываться тот. – Тем более, он на вас бросился. А вы еще сказали на мушке держать. Ведь сказали?

– Да, да... Но не следовало... Что теперь делать прикажешь? Эх!

– Я говорил, что кладбищ не люблю, говорил... – принялся нудить стражник.

Махнув в сердцах на него рукой, Гектор склонился над Перегожиным.

– Может, жив еще? – спросил с надеждой.

– Куда там! Готов! – заверил его охранник. – Я бью без промаха, прямо в сердце. К тому же, он еще башкой ударился. Нет, готовый.

Тут, блуждая взглядом по месту трагедии, Гектор обратил внимание на имена на камне, и чуть было не закричал от удивления, однако вовремя прикрыл рот рукой. Выдавать себя ни в коем случае не следовало.

«Так вот вы где, драгоценные мои дедушка и бабушка. Что-то такое я и подозревал. Ну, здравствуйте! Такое вам невольное жертвоприношение случилось... Простите, если что, я не нарочно».

Впрочем, расслабляться было некогда. Следовало заметать следы и убираться отсюда поскорей. Поэтому, ему хоть и взгрустнулось, но так, мимолетно. В следующий момент он уже отвернулся от могилы предков и устремился дальше по жизни.

– Ну, что делать с Перегожиным будем? – обратился он к стрелку. – Твоя «добыча», охотник хренов, думай, куда спрячешь.

Охранник поскреб затылок пятерней.

– Так, может, туда его? В реку? – предложил он.

– Нет-нет, нельзя, – возразил Кумбарский. – Его же выловят скоро. С огнестрелом-то, сразу начнут копать. А там и пуля твоя найдется. Ствол, надеюсь, зарегистрированный? Ну, вот, найдут. Нет, надо что-то другое придумать.

Тут взгляд его упал на дверь, возле которой, собственно, все и происходило. Все та же железная дверь в стене. Он несколько мгновений смотрел на нее в упор, пока мысли в голове не провернулись, и факты не сложилась в нужную комбинацию. Тогда он достал из кармана ключ, который забрал у Шомера, и, прицеливаясь, потрогал пальцами его бородку. Потом подошел к двери и, вставив ключ в скважину, повернул. Дверь легко открылась. Он внимательно вгляделся в темноту открывшегося коридора. Вряд ли здесь часто ходят, подумал он.

– Давай, тащи жмурика сюда, – приказал он охраннику.

Когда Перегожин был уложен в подземелье, как в склепе, Кумбарский подобрал валявшийся у могилы предков стетсон и бросил его к ногам хозяина. После чего молча закрыл дверь на ключ, который спрятал в жилеточном кармане.

– Так, а теперь быстро тут марафет наведите, и уходим.

– А со стариком что делать будем? Там оставим? Может, лучше его сюда же, в этот коридор перенести?

– А вот старика в реку как раз. Самое то! – придумал выход Гектор. – Решат, что несчастный случай. А что, вполне могло быть такое. Давайте его сюда, быстро только!

Уже во дворе музыкальной школы Гектор Александрович отдал последние приказания.

– Ты забирай женщину и езжайте с ней в Муры. Там запри ее где-нибудь до моего приезда. Потом решим, что с ней делать дальше.

Тамара вздрогнула, До нее дошло, что речь о ней. Все это время, особенно после того, как увидела старика-сторожа мертвым, как его тело сбросили с обрыва, она пребывала в прострации, смотрела на мир широко распахнутыми испуганными глазами и ничего не говорила. Но и на ногах самостоятельно стоять не могла, буквально висела на руке охранника. Теперь же до нее стало доходить, что положение ее незавидное, опасное. Но что-то делать, как-то противостоять, кричать, вырываться – сил у нее не было.

– А ты займись машиной этого, ну, который в шляпе был, – наказал Гектор другому охраннику. – Эта задача на тебе. Надо отогнать ее отсюда подальше. Сможешь?

– Конечно! Сделаем.

– А вы, шеф куда теперь? – полюбопытствовал первый.

– Я здесь потусю, в школе. – Он кивнул на здание за спиной. – Зайду в альма-матер свою, посвечу лицом. Давно уже звали, кстати. Я и собирался, да все случая подходящего не было. Вот, получается, самое время нанести визит вежливости. Кстати, водиле передай, чтобы через полчаса забрал меня отсюда. Все. Занимаемся.

Глава 21. Думай о главном

Обратного пути не было. То есть, вернуться в то время, когда он еще только обдумывал все, что собирался сделать, невозможно. И, конечно, все перемены произошедшие спровоцированы его целенаправленными действиями. Теперь на нем висит два убийства, по крайней мере, в качестве соучастника, и, пусть это еще надо исхитриться доказать, радости обстоятельство ему не прибавляло. Хотя пока и не особо тревожило. В общем, он понимал, что надо брать быка за рога и ковать, пока горячо. Дон, конечно, не бык, а вот рога у него, вполне возможно, имеются. И пока еще не жарко, а только начинает немного припекать, надо бы узнать у него, что делать дальше. И, на всякий случай, заручиться его помощью.

Вернувшись в резиденцию в Мурах, Кумбарский хотел сразу же спуститься в алтарную, как окрестил он подземелье с алтарем, и немедленно вызвать Дона на рандеву. Но потом все же поумерил свое рвение, подумал, что если у него что и получится, так верней всего в полночь, и по этой причине отложил сеанс связи на вечер. В данном случае вечер, несомненно, предполагался мудренее дня.

Место силы – так на уровне интуиции он определял суть подземелья. Это на уровне интуиции, так ему ощущалось – место, где присутствует сила, где она любит бывать и накапливаться.

Несмотря на то, что Гектор проводил свой первый магический ритуал, и что он, к его удивлению, даже оказался успешным, в колдовстве он по-прежнему оставался профаном, и как ему вызывать Дона правильно, не ведал. Что с того, что тот обещал почувствовать его усилия и немедленно откликнуться? А ну, как он не захочет с ним встречаться, что тогда? Вполне такое может быть, вполне. Ведь Дон свое уже получил, мадам Бэллу, так, какое ему дело теперь до мага недоучки? То-то и оно, что никакого.

Хотя, ничто еще не ясно. Как всегда, возможны варианты. Какие – другой вопрос. Может, список пожеланий и, соответственно, указаний Дона еще далеко не исчерпан. Кто знает, кто знает, подбадривал себя Гектор Кумбарский. А раз так, все еще возможно.

Гектор надеялся, что сама сила места примет его сторону и поможет ему. А почему нет? Сила любит решительных, а решительности ему не занимать. Ну, а если и Дон еще пойдет навстречу, то все у него получится. Тем более что Дон обещал.

Обещал... Гектор скептически скривился и даже хмыкнул. Ага, знаем. Как там? Обещаньям я не верил, и не буду верить впредь. Вот наш девиз! Так и следует себя держать.

И все-таки придется верить, придется... Плохо это, очень плохо, ясный звон. Но ничего другого, как верить тому же Дону на слово, не остается. Одна надежда, что это пока, пока...

В общем, решил Гектор не спешить с докладом. Дон ведь тоже не может его вызвать? А как? Никак! Вот пусть и подождет, ему тоже полезно будет. Интерес к себе следует подогревать постепенно и неуклонно, а обоюдную зависимость старательно подпитывать, в этом Гектор кое-что понимал. К тому же, он знал, чем ему заняться. Надо было еще определиться, что делать с Тамарой Эдуардовной. Вот, тоже еще, головная боль нарисовалась... Как все завязалось! И как теперь развязывать?

Тамару заперли в мансардном помещении, в крохотной комнатке под самой крышей, из единственного окна которой вдалеке виднелась река. Окно располагалось в глубокой нише наклонной стены, и, чтобы смотреть в него, удобней было забраться в углубление с ногами. Что Тамара и сделала. В комнате было относительно тепло, но женщину продолжало знобить, поэтому она взяла с дивана шерстяное одеяло и закуталась в него. Так в нишу и залезла.

С этого места ей были видны только клочок пустынной улицы, перекресток, за ним крыши частных домов, скрытых зарослями вишняка, и дальше река. Все, что за рекой, рисовалось неразборчивыми мазками, сплошными сизыми туманными полосами. Солнце, она знала, вставало в той стороне, но оно уже откочевало дальше на юг, и в окно теперь не попадало ни лучика, отчего дневной свет в комнате казался померкшим.

«Высоко, – думала и оценивала Тамара. – Далеко...»

Действительно, комната располагалась высоко над землей, на уровне третьего этажа, так что она никак не могла бы отсюда сбежать, спрыгнуть или каким-то образом спуститься по стене. Но, плюс к тому, окно еще было забрано тонкой стальной решеткой, практически, сеткой, сквозь которую она не просунула бы и руки. Словом, даже улететь из клетки своей она бы не смогла, если б в одночасье научилась летать.

Глядя на свободную, горевшую на солнце реку, она думала обо всем, что с ней случилось, и думы ее были темны и нелегки.

Он стукнул в дверь и вошел, не дожидаясь разрешения. Подойдя к окну, он остановился и долго молчал, заложив руки за спину, глядя мимо нее на реку за окном, пока она, даже не оглянувшись на него, не спросила:

– Зачем?

– Что? – не понял он.

– Зачем вы убили Льва Евгеньевича?

– Ах, это... Накладка вышла, никто не хотел.

Тамара, не отрывая взгляда от окна, покачала головой.

– Нет, правда! – загорячился Кумбарский. – Не планировалось ничего такого. И близко даже! Охранник, конечно, дурак, но он при исполнении!

Тамара не ответила, не повернулась.

– Но Перегожин сам виноват! Нечего было кидаться с железкой из-за куста!

– Да-да, большая опасность. Угроза.

– Угроза! А что вы думаете? Мог убить ведь!

– Не велика потеря... А старик сторож? Его за что?

– Его вы тоже видели? Впрочем, какая разница? Несчастный случай, видимо. Не знаю. Когда мы пришли, он уже лежал в яме, мертвый. Сам свалился, или толкнул кто, бог весть. А, кстати, может, это вы его? Того?

Тамара, повернув голову, впервые посмотрела на Кумбарского. Довольно презрительно посмотрела, как ему показалось.

– Не фиглярствуйте, Гектор Александрович. Вам не идет.

– Как скажете, – Гектор привстал на носки, потянулся, расправил плечи. – Думаю, нам лучше оставить взаимные упреки, тем более что мы друг от друга в какой-то степени теперь зависим.

– Чем это? – вскинулась Тамара. – О какой зависимости вы говорите?

– Ну, вы, например, ждете вестей о вашем Сергее, правильно? Но, чтобы они появились, вы должны освободить мадам Бэллу. Уж не знаю, что под этим подразумевается.

– А вы причем? Не вижу вас в уравнении. К тому же, Бэллу я уже отпустила.

– Вот как, отпустили? А кто об этом знает? Кроме вас? Никто. И не узнает без моей помощи. Вот и получается, что мы друг от друга зависим.

– Что же вы хотите от меня? Зачем держите здесь?

– Ну, вы умная женщина, подумайте сами, зачем.

– Что со мной будет?

– Пока не знаю. От вас это тоже будет зависеть. Теперь же от вас требуется, чтобы вы сидели тут, и тихо сидели. Иначе придется перевести вас в подземелье. Вы в курсе, что под нами множество очень глубоких подземелий? Не бывали там еще? Нет? У вас есть возможность заполнить этот пробел, отправиться туда на экскурсию. Но хочу вас сразу предупредить, хождения по подземельям бывают опасными. Часто люди там теряются и пропадают бесследно. В общем, я все сказал, теперь вам есть над чем подумать.

Это точно, согласилась Тамара со словами Гектора, когда он ушел. Есть над чем подумать. Чем и занялась, пока было время и возможность.

Вопреки опасениям Кумбарского, связь с Доном возникла сразу, стоило ему зажечь на подземном алтаре свечи и махнуть вороньим пером. Дон визуализировался в пространстве тотчас, в том же месте и в том же виде, сидя на стуле. Гектор подумал, что в этой истории Дон, похоже, со стула так и не поднимется. И, вдогон, зашла еще одна мыслишка: так, может, и хорошо, что сидит? И, слава Богу? Что-то не очень хотелось узнать, насколько потусторонний гость буйный.

Дон будто прочитав его мысли, подался вперед и тяжело оперся на трость. Глаза светлые, мутные, точно вылепленные из тины. Налитые зацветшей влагой.

– Ну?

Гектор немного опешил от такого вступления. Вот так сразу, ни здравствуй, ни прощай – ну, и все! К такому обращению он, вообще-то, не привык. Но ничего, ладно, сдержался. Проглотил. И поклонился.

– Досточтимый Дон...

– Да, да, взаимно! Что там у вас, рассказывай! – торопливо сказал Дон. Он был нетерпелив, ему явно хотелось поскорей услышать новости с планеты Земля. Конечно только то, что касалось его интересов. Ага, отметил сей факт Кумбарский, а на этом, пожалуй, все-таки можно сыграть.

– Мы нашли захоронение, – отчитался Гектор. – Тайное кладбище на берегу реки, никто про него не знает... Кроме тех, кто знать обязан.

– А как вы узнали? – спросил Дон с сомнением в голосе. – Уж больно быстро...

– Нам просто повезло, скажем, так. Отец одного нашего знакомого оказался хранителем этого места.

– Вот как? Как его имя?

– Его звали Шомер.

– Звали?

– Да, Дон, к сожалению, он умер.

– Хм. Даже не спрашиваю, как.

– Несчастный случай.

– А не станет ли сын Шомера теперь искать виновных в его смерти? Это может быть опасно.

– Не станет, он тоже умер.

– Вот как? А с этим что случилось?

– Несчастный случай, Дон.

– Что это у вас там такое происходит? Прямо, сплошные несчастья. Тебе самому ничто подобное не грозит?

– Нет, Дон, не грозит. Все в порядке.

– Отрадно слышать. Рассказывай, досточтимый, дальше, не тяни.

– Да, Дон. Кладбище оказалось тем самым, что нам нужно.

– И?

– Могила Бэллы…

– Донны Бэллы!

– Да, Дон. Могила донны Бэллы нашлась. Вы оказались правы, касательно целительницы Тамары Эдуардовны. Она отлично справилась с задачей.

– Ты уверен?

– Женщина сказала, что установила контакт с Бэллой. Было нелегко, но ей удалось. Я склонен ей верить.

– Хорошо. Но найти кладбище и могилу, это всего лишь полдела. Главное – освободить из заточения в ней донну Бэллу. Ведомо ли тебе, что могила самоубийцы – темница, да такая, страшней которой нет? Сродни ей черная дыра космическая, откуда не может вырваться ни вздох, ни стон, ни даже луч света. Преодолеть такую силу замыкания, задача совсем не из легких. Однако мы надеемся, что твоя Тамара, эта, Эдуардовна сумеет ее решить. По нашим наблюдениям именно она может распечатать могилу донны Бэллы. Ее силы должно хватить для этого. Она еще не пробовала? Не подступалась?

Ага, подумал Кумбарский, Тамара заверяла его, что Бэллу она, по ее словам, отпустила. Но Дон об этом, похоже, не знает, ни сном, ни духом. Значит, не настолько он чувствителен, чтобы из места своего нахождения узнавать все, что и как у нас здесь происходит. Что ж, не будем уверять его в обратном. Кстати, где на самом деле он локализован, откуда мне является?

– Нет, пока ничего такого она не делала. Даже не пыталась, – сообщил Гектор Дону альтернативный правдивому доклад. – Тамара Эдуардовна была слишком обессилена поисками могилы и прочими событиями. Она сказалась уставшей, заявила, что ей надо отдохнуть. И, знаете, по ней было видно, что все так и есть. Я подумал, пусть она отдохнет, и тогда мы с ней вернемся туда. На днях, или чуть раньше.

Дон откинулся на спинку, глаза его широко раскрылись. Какое-то время он взирал на Кумбарского с нескрываемым удивлением.

– Я что-то не пойму, – сказал он, наконец, – уж не пытаешься ли ты играть с нами в игру?

Гектор почувствовал, как холодок лег на его плечи зябкой крылаткой.

– Нет, Дон, нет! – прошелестел он вмиг пересохшими губами. – Как можно? Я предан вам, Дон! Клянусь!

– Смотри...

Дон задумался.

Знал ли он достаточно про этого – как его? – Гектора Кумбарского? Тут и знать нечего. Жалкий человечишка. Пытается обмануть ради жалкой своей выгоды, не понимая, что все его потуги видны, как на ладони. И так же легко, при желании, пресекаются. И не спелись ли они с этой целительницей вместе, чтобы морочить ему голову? Что ж, придется бросить в их отношения щепотку щелочи, плеснуть туда кислоты.

А, с другой стороны, можно сказать, что нарваться на этого типа все-таки было удачей. Не задумываясь, между прочим, пошел на убийство. Два! Два убийства. Такой классический злодей на Земле ему как раз и нужен. Он вполне сможет разворошить этот муравейник. Только надо ему помочь сделаться вполне законченным негодяем. Вроде нас. Таким легко управлять. Заодно, кстати, и поквитаться неплохо будет кое с кем, за то, что придется выпустить из рук этого... Как его? Таганцева Сергея. А кто же лучше подойдет для этой цели, чем его возлюбленная? Ха-ха, будет весело. Только не всем.

– Хорошо, – сказал Дон по итогам раздумий, – хорошо. Очень надеемся, досточтимый, что все у вас с целительницей получится уже ближайшими днями. Но лучше все-таки, если это произойдет раньше. Причем, лучше для тебя, уважаемый.

– Почему так, Дон? – удивился Гектор. – Что заставляет нас спешить? Я думал...

– Он думал! – Дон позволил себе проявить толику раздражения. – Чтобы думать правильно, любезный Гектор Александрович, надо знать предмет обдумывания. Мы его знаем, а ты, так скажем, слегка наслышан. И это с натяжкой.

– Так научите меня, Дон! – вскричал смущенный рокер. – Это мое самое жаркое, самое искреннее желание! Чего я не знаю, скажите?

– На самом деле, я ждал сто лет, чтобы найти и обрести вновь донну Бэллу, могу и еще какое-то время подождать. Неприятно, но не смертельно. Для меня. Донну Бэллу жалко, это она там мучается, а я ничего, могу еще потоптаться на месте. Но ты рискуешь опоздать, быть может, навсегда. Оно всегда так бывает, упускаешь один шанс, а другого уже не возникает.

– Но в чем дело, Дон! Что я упускаю?

– Вот видишь, ты не знаешь! Какой же ты после этого маг? А никакой ты не маг, раз не ведаешь, что ночь с 30 апреля на 1 мая самая лучшая для проведения обряда наделения силой. Вальпургиева ночь, слышал о такой? Вот это она грядет уже скоро, меньше недели осталось. Если опоздаешь и не используешь эту возможность, ну, ты понял, можешь обо всем забыть, ибо другой у тебя не будет.

Дон, излагая свои истины нарочито медленно, и будто механическим языком, с удовлетворением наблюдал, как по мере осознания им сказанного, менялось лицо этого выскочки, этого жалкого неуча, вознамерившегося обвести вокруг пальца ЕГО! Не на того напал, досточтимый!

А Гектор стоял, ни жив, ни мертв, уже даже не бледный, а зеленый, будто легла на его лицо несмываемой краской излившаяся из глаз Дона болотная жижа. Ему хотелось, чтобы экзекуция закончилась немедленно, но Дон и не думал останавливаться.

– Хочу, чтобы ты уяснил себе еще одну вещь, – продолжал он. – Очень важную вещь. Колдуном невозможно стать просто так, не имея на то природных способностей. Одного желания для этого недостаточно, какой бы величины и силы оно ни было. Твои способности, насколько мы заметили, около нулевые. Все, что ты делал до сих пор, к магии не имеет никакого отношения. Не ты нас вызвал, можешь не услаждать себя такой мыслью, это мы пожелали встретиться с тобой. Запомни это.

Сердце Гектора, дернувшись, оборвалось и рухнуло куда-то в пропасть, где со звоном разбилось в дребезги.

– Так что же мне делать! – вскричал он в отчаянии. – Я хочу! Мне надо!

– Прежде всего, не пытайся нас обмануть. Ты парень хитрый, но не с нами тебе тягаться по части проницательности.

– Я никогда не пытался вас обмануть, Дон! Не знаю, с чего вы так решили...

– Ну, как знаешь. – Образ Дона задрожал и стал размываться в пространстве.

– Постойте! – закричал Гектор в ужасе. – Остановитесь. Есть еще кое-что!

Дон перестал рябить.

– Ну? – спросил он. – Говори.

– На самом деле, Тамара сказала, что она отпустила Бэллу.

– Донну Бэллу!

– Донну Бэллу, конечно.

– Она так и сказала?

– Точно так, это ее доподлинные слова. Но, я просто не знал, как к ним отнестись. Подумал, что надо проверить. Разве я не прав? Если я ошибся, прошу меня простить великодушно.

– Утаивание информации от нас будет караться жестоко, запомни. На первый раз мы тебя прощаем, но в дальнейшем, если что подобное произойдет, пощады не будет. Запомни науку!

– Да, Дон! Уже запомнил. Но что же мне делать? Как стать колдуном? Как обрести подлинную силу? Это возможно? Научите, Дон, умоляю!

– Хм, все можно, если осторожно. Слушай сюда. На самом деле принцип прост. Если у тебя нет своей силы, отбери ее у того, у кого она есть.

– У кого она есть? – пролепетал Гектор.

– Ты, батоно, глупеешь прямо на глазах. Подумай сам, ну? Кто, обладающий силой, находится в твоих руках? Прямо сейчас?

– Тамара... Эдуардовна? – предположил Гектор, заикаясь. – Но ведь она не колдует...

– Какая разница? Сила есть сила. Не колдует сейчас, сможет делать это потом. Это не принципиально.

– Как же мне изъять ее силу?

– Вот. Для этого существует Вальпургиева ночь. Чтобы взять силу другого человека, надо взять этого человека силой.

– В каком смысле? – все еще не понимал Гектор.

– Совокупиться с ним. С ней. Той ночью, в полночь, на этом самом алтарном камне.

Гектор казался ошеломленным.

– А нельзя ли как-то по-другому все обставить? Я имею в виду, отобрать силу другим способом? К сексуальному насилию, честно говоря, я не очень... Не нравится мне оно. Может, есть другой способ?

– Нет, наш милый, другого способа не существует. Во всяком случае, мы – даже мы! – его не ведаем. Чтоб ты знал, колдовство всегда замешано на сексе. Круто замешано. Одного без другого не бывает. Нет, секс без магии возможен, он удел обычных людей. Но магии без секса – нет, никогда. И если уж ты вознамерился стать колдуном, ты должен уметь быть в сексе филигранным исполнителем, неутомимым и беспощадным. В любом акте физической любви кроется поистине неиссякаемый источник энергии. Запомни это! Надо всего лишь научиться из этого источника черпать. Так что, готов ли ты, любезнейший, овладеть могуществом?

– Готов ли я? Да я готов умереть за это! Готов! – вскричал Кумбарский. Он не понимал, что с ним происходит. Все это время он ощущал, что находится, будто в каком-то трансе.

– Вот и хорошо, что готов, – похвалил его Дон. – Но тут есть одна тонкость, и тебе следует знать о ней. Все должно происходить в соответствии с ритуалом, иначе ничего не выйдет, магическое действо превратится в банальное совокупление. Не следует забывать об этом.

– Так что же? Так как же? – озаботился Гектор.

– Думай о главном, – от щедрот выдал наставление Дон. – Никогда не упускай из виду главного, ты должен ощутить душой бестрепетной, что цель сама подбирает средства своего достижения, а твое участие в этом минимальное. Ну, а ритуал освящает продвижение к цели, придает ему законности. Не нами такой порядок установлен, не нам его и менять.

– Но вы мне откроете мне ритуал, Дон? Я хочу его знать!

– Вот! Обязательно откроем, но не сейчас. На этом мы пока остановимся, дорогой Гектор Александрович. Ритуал ты узнаешь не раньше, чем донна Бэлла каким-то образом даст нам о себе знать, и мы поймем, что Тамара, эта, Эдуардовна преуспела в своей миссии. Гримуар, о котором мы тебе сообщали, ты получишь, обещаем. В нем найдешь ритуал. Но не раньше, повторюсь, чем донна Бэлла даст о себе знать. Видимо, путь ей выпал более долгий, чем нам хотелось бы. Приходится ждать. Наведывайся сюда каждую полночь, досточтимый, когда нам будет, что тебе сказать, мы скажем. Кстати, вы вполне успеете вместе с целительницей еще раз побывать на могиле и проверить на месте, как обстоят дела. Что скажешь?

– Конечно, Дон. Сделаем! Но, позвольте прежде узнать, что будет с тем человеком, ради которого Тамара Эдуардовна так безропотно согласилась вам помогать.

– Хочу заметить, не вам, а нам. От ее участия в гораздо большей степени зависит твоя, Гектор Александрович, судьба. Об этом не забывай, – подняв палец, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, сделал замечание Дон. – И ты, мы полагаем, имел в виду Сергея Таганцева? Что ж. Мы всегда выполняем свои обязательства, и это выполним непременно. Как только убедимся, что целительница вполне исполнила свои. А дальше, очень надеемся, что они, эти двое, никогда больше не встретятся. Что целиком будет зависеть от тебя, досточтимый Гектор Александрович, от того, как удачно ты проведешь ритуал обретения ее силы. Сила целительницы велика, но пока она не умеет ее применять в полной мере. Оперирует на уровне ребенка, честное слово. Не стоит ждать, когда она войдет в полную силу, тогда, может, и нам будет с ней не совладать. Да и грех не воспользоваться случаем, когда она в твоих руках, и все готово. Тут ты должен отдавать себе отчет в том, что сила во время ритуала переходит от донора к реципиенту полностью, без остатка. Вся жизненная сила. А без нее, сам понимаешь, обычно не живут. В этом вопросе мы возлагаем на тебя, на твое упорство и стремление, особые надежды. Кстати, потом ритуал ты сможешь повторять многократно, при необходимости. Есть возражения?

– Нет, Дон, – Кумбарский как гренадер вытянулся во фрунт, – возражений не имею.

– Тогда это все, что мы имели сказать. Конец связи.

Тамара сидела в нише у окна долго. Наблюдала, как умирает, быть может, последний день ее жизни. Она предчувствовала, она была уверена, что ничего хорошего будущее ей не сулит. Более того, само будущее для нее уготовано достаточно короткое, что, учитывая те испытания, что ей предстоят, скорей благо. Или должно произойти чудо. Как сделать, чтобы чудо произошло, она не знала. Но была уверена, что ее скромных сил для его организации не хватит.

Тем более что она находится в полном неведении всего. Что с Сергеем? Где он? Дон его действительно отпустит, как обещал? Раз уж он сам завел об этом речь, то вероятность того, что отпустит, не нулевая. Оставалось ждать, как всегда, каких-то сигналов, знаков. Или озарений.

Потому, она сидела у окна, тихонько, боясь пошевелиться в ожидании той единственной мысли, которая вспыхнет в ее голове и прогонит мрак, и подскажет, как и что ей делать, чтобы чудо состоялось. Ей казалось, что она упускает что-то важное, без понимания чего с бедой не справится.

Она смотрела, как за окном меркнет этот долгий, страшный день, в котором навсегда останутся Лев Перегожин и его отец Моисей Ильич Шомер. Что ей еще только предстояло осознать и пережить по-настоящему. Но потом, после, а сегодня у нее не осталось сил. Поэтому, неотрывно и никак не реагируя ни на что больше, – будто за фактором первостепенной важности, от которого зависит и ее жизнь тоже, – она наблюдала, как в зависимости от освещения менялась река за окном. Как серебро ее вод то темнело, то, наоборот, высветлялось, разгоралось жаром, розовело, бледнело и, чернея, умирало. Как, наконец, из глубин ее скользящих источилась тьма и быстро затопила все вокруг. Зажглись фонари на улицах, в окнах домов одно за другим засияли тоже, но Тамара зажигать свет в комнате не стала. На ощупь она перебралась с окна на диван, легла, не раздеваясь, и накрылась все тем же шерстяным одеялом, которое она уже испытала, и которое казалось ей надежным. Странный довольно подход к оценке реальности и ее составных частей. Но странный, лишь на первый взгляд.

Тамара понимала, что ни на что полагаться в этом доме не может, доверять тоже никому нельзя, но лишь себе, своим глазам и своим чувствам.

И все-таки, ей нужно было понять, что делать дальше. Потому что не бывает такого, чтобы ничего поделать было совсем нельзя, это правило она усвоила от отца. Просто выходы из трудных обстоятельств зачастую невидимы, не лежат на поверхности и скрыты от глаз, поэтому такие ситуации называют безвыходными. Но выход есть, его лишь надо увидеть.

Перестань себя жалеть! Думай о главном! – приказала она себе.

Хм, о главном... Еще надо понять, что в этом случае не просто главное, а самое главное и важное. А это... Тут и думать нечего. Без сомнения, главное звено в уравнении – Белла. Тем более, раз Дон сам ее разыскивает, значит, она для чего-то ему нужна.

Но и Бэлла все время твердила о каком-то мальчике Осе, или Йосе – не разобрать было. Не может ли быть так, что этого Йосика теперь зовут Доном? И нет ли между ними родственной связи? У Тамары даже дух перехватило от такого смелого предположения. Оно ей сразу показалось вполне правдоподобным. Но о каком родстве могла идти речь, – об этом, конечно, оставалось только гадать. Муж и жена? Брат и сестра? Мать и сын? Гадать можно долго, но наверняка узнать можно только у самой Бэллы. Вот только, как до нее дотянуться? Астральная связь капризная и ненадежная, особенно на удалении...

Тамара подумала, что ей нужно, во что бы то ни стало дотянуться до Бэллы и направить ее к Дону. То, что она выскользнула из каменной темницы, из скалы, это, несомненно, но вот куда та направилась потом, Тамаре было неведомо. А надо бы подсказать Бэлле, где ей искать Дона.

Господи! Надо, надо! О чем ты? Сама-то ты знаешь хоть что-то наверняка?

Да! Она знает! Знает про то пространство, где казино, Шаболда и Хоронзон, и где холм, на котором она видела Дона. Пусть Бэлла стремится туда! Вот, да. Ей нужно туда, а там уж сама разберется. Если что, подскажут, отведут. Язык до Урушалимки доведет.

И еще одно, важное. Надо найти способ, как противостоять Кумбарскому. Она чувствовала, что опасность, прямая и непосредственная, теперь начинает исходить от него. Оно и понятно, после убийства Перегожина и его отца, бывшего рокера ничто уже не сдерживало.

Надо держать его на расстоянии, и не позволять ему приближаться, вот что.

И тут озарение: а что, если снова разрушить ту стену, которую в прошлый раз она воздвигла между Гектором и скверным ветром? Тамара тут же и попробовала до той стены добраться. И добралась, и даже прикоснулась, но ничего сделать со стеной не смогла. Не то что разрушить, а даже вытащить хоть один камень из нее ей не позволили. Кто-то, куда более могущественный, оберегал стену от разрушения. Тамара подумала, что сам Дон оттолкнул ее от стены. А кто еще?

Вот так, поняла она, здесь ничего не поделать.

А вот не надо было!.. – подумала она в сердцах. Следовало думать, кому помогаешь, кого спасаешь.

Но это же полная чушь! Врач не несет ответственность за того, кого лечит. Его дело лечить, он обязан оказать помощь любому, вне всяких условий.

А целитель? Вообще, должен ли он знать, понимать, кто к нему обратился за помощью, кого старается исцелить? На ее взгляд – однозначно, да! Но отказать – не вправе.

Ну, вот теперь и не жалуйся.

Ах, ах! – вдруг задохнулась она, осознав еще одну важную вещь. Если это действительно Дон противостоит и лично не дает ей разрушить стену, не позволяет освободиться от опеки Кумбарского, значит... Значит, ее участь предрешена. Она обречена!

Подумала так и, странное дело, не испытала ни страха, ни ужаса – ничего такого. А лишь ощутила тяжесть навалившейся на нее судьбы. И еще вспомнила, как тот тип, Хоронзон, странный крупье из призрачного казино, обещал ей в случае выигрыша в супер рулетку освободить ее от самого страшного детского страха. Тогда она отказалась его ему назвать. Еще чего?! Пусть сами думают, сами узнают. Со своими страхами она как-нибудь разберется сама.

Кстати, больше всего в детстве она боялась того что мама разлюбит ее. Тамара не знала, откуда он к ней пришел, этот страх, кто ее испугал. Но все детство она ужасно боялась, что однажды, ночью, из той самой ночной тьмы, появится другая девочка и заберет себе всю мамину любовь. И тогда мама вовсе забудет про нее. Поэтому, из-за страха потерять маму навсегда, Тамара не отпускала ее вечерами, цеплялась за нее, упрашивала посидеть рядом подольше, пока она не заснет. А утром бежала к маме узнать, не ушла ли она, любит ли ее по-прежнему. Удивительно, но страх этот оставался с ней и позже, в достаточно взрослом возрасте. Не в такой острой форме, но он все равно присутствовал. Бывали моменты, когда ей казалось, что если мама ее разлюбит, она умрет на месте немедленно. Удивительно то, что отца Тамара любила не меньше, просто в его любви она, видимо, не сомневалась.

Так вот, теперь она ничего такого больше не боялась. Потому что знала: ее любви у нее никому не отнять. Все ее любимые люди никогда не разлюбят ее. И никогда не оставят, она знала. А значит, им просто надо помочь, чтобы они помогли ей. Только как это сделать? Прежде всего, думала она, надо понять как, и научиться, и дотянуться до Кумбарского и нейтрализовать его. Сделать так, чтобы никогда больше он не смог причинить зла ни ей, ни кому-то другому.

Она не знала, почему, за что, но понимала, что в этой истории ей уготована роль жертвы. И она ни в коем случае не была на нее согласна. Нет, жертва, в ее понимании, это другое. Это когда кто-то сломлен и не оказывает сопротивления. Она же не сломлена и ни с чем не смирилась. И будет противостоять всему, всем невзгодам, всем угрозам. Что у нее есть? Любовь! У нее есть любовь, которая наделяет ее силой. Неодолимой!

С этой мыслью она и забылась незадолго перед рассветом. Однако сон ее был недолог. Вскоре в комнату к ней пришел Гектор и разбудил ее.

– Собирайтесь, нам нужно идти, – сказал он.

– Куда вы меня ведете? – спросила она тревожно.

– На кладбище пойдем, – ответил он мрачно.

– О, Господи! – не удержалась от возгласа Тамара.

– Не переживайте пока, – по-своему успокоил ее он. – Надо всего лишь проверить насчет донны Бэллы. Убедиться, что ее там действительно больше нет, что все нормально. Ночью мы сможем сделать это незаметно.

– Пустое все. Говорю вам, ее там нет.

– Вот и проверим. И тем сохраним свои позиции. Ну что, готовы?

Охранников с ними на этот раз было в два раза больше. Тамара поняла и остро почувствовала, что больше не свободна. Ее удерживали в неволе, и от ареста ее положение отличалась полным отсутствием личных прав. Хотя, известно же: хрен редьки не слаще. Думай о главном, – твердила она себе.

Глава 22. Тоннели, которые нам предназначены

– Почему я до сих пор не умер? – спросил Сергей.

Тип, который в последнее время все чаще являлся ему в его снах и грезах, а впервые был замечен непосредственно вживую, когда начались его скитания по разнообразным тоннелям, снова был здесь, и Серж торопился задать ему свои вопросы. Вопросы мучили с некоторых пор, не давали покоя и казались очень важными. А тип имел склонность исчезать так же внезапно, как и появляться, поэтому имело смысл поторопиться, чтобы не опоздать высказаться.

Тип всегда был облачен в монашескую рясу, поэтому, вполне логично, Серж считал его монахом, а вот дальше цепочка рассуждений никак не выстраивалась. Что за монах? Какого ордена? Где остальная братия, и где, собственно, находится монастырь? Все эти вопросы тоже не имели ответов, видимо, такая это была страна, где вопросы повисали в воздухе.

Лицо монаха пряталось в глубоком и низко надвинутом капюшоне, так что разглядеть его Сержу не удалось ни разу. Так, сверкание глаз иногда. Но, странно, выражение этого таинственного лика он угадывал, ему казалось, так точно, будто видел его открыто. Вот и теперь Серж ясно различил, что монах хмыкнул в тени своего капюшона.

– Отчего ты решил, что нет? – спросил он глухим голосом.

– Ну, как... – Сергей слегка опешил. – Я вижу тебя, разговариваю с тобой, следовательно, не умер. Иначе я был бы лишен этого. Разве нет?

– Что ты знаешь о смерти, чтобы судить о ней?

– Ну, мне казалось, что я видел достаточно смертей, чтобы составить о ней представление.

– Все обманчиво и, кроме того, крайне индивидуально. Например, ты имеешь возможность разговаривать лишь потому, что начальству нравятся твои вечные шуточки.

– А кто у нас начальство?

– Хорошая шутка! – снова хмыкнул монах. – Зачет.

– Понимаю, глупо, – Сергей закрыл глаза, помассировал голову. – Начальство нужно знать в лицо. Тогда объясни хоть, что это за место? Я никак не соображу.

– Это место раздумий.

– Для кого?

– Для всех. Для тебя.

– Кто ты? Монах? Где твой монастырь?

– Я оценщик, мое служение заключается в том, чтобы оценивать мысли других, и выводы, которые они из своих мыслей делают. Так вот, для тебя время раздумий вышло. Закончилось. Так решено.

– Что ты говоришь? – усмехнулся Серж. – Что же, отныне я перестану думать? Как ты себе это представляешь? Я, если что, не согласный.

– Я неточно выразился. Конечно, думать ты не перестанешь, но оценивать твои мысли напрямую никто больше не будет, только по воплощению их. И вообще, я пришел возвестить тебе, – я еще и провозвестник – что срок твоего пребывания здесь окончился. Отныне тебя здесь никто и ничто не удерживает, и ты можешь вернуться. Туда, где твоя девушка живет на дальнем берегу, например.

Сержа бросило в жар, он немедленно вскочил с ложа, на котором до сих пор лежал.

– Но как! – возопил он. – Я пробовал! Там мамонт на берегу! Он не пускает! Его не пройти!

– А никто тебе и не обещает беструдного возвращения, – сказал оценщик. – Это всегда нелегко, возвращаться, а в твоем случае – почти невозможно. Все-таки, нагрешил ты немало. Но почти – значит, шанс имеется. И ты сможешь им воспользоваться, если приложишь достаточно усилий. Если сработаешь на максимуме. Так, я не понял, ты согласен? Ты готов к испытаниям?

– Согласен ли я?! – вскричал Сергей. – Да, черт возьми!

– Что ж, рад это слышать. Пойдем, я проведу тебя. Покажу тебе путь, которым ты сможешь достаться своей Тамары. Если сможешь, конечно. Она дальше, чем ты можешь вообразить, да и с мамонтом встречи тебе не избежать...

– Но откуда ты знаешь ее имя? – удивился и одновременно испугался Серж. – Я никогда и никому не называл его.

– Смешной человек! Никогда он и никому! – передразнил его монах. – Да твои мысли, все, как на ладони! Особенно, тайные. Не забывай все же, что я оценщик, не вещей и не барахла какого-то, а мыслей. Слова уже потом. Так что, перестань болтать, ладно? Надо поторопиться, времени у тебя мало.

Они вышли из дома, в котором Серж пребывал, но совершенно не помнил, как в нем очутился, и сразу провалились в снег. Снега было много, он укрывал все обозримое пространство. Справа в отдалении угадывалась река. Где-то там же, за черными и голыми зарослями ивняка, за группами карагачей и кустами ракитника, забитыми снегом, метался по берегу, как взбесившаяся гора, мамонт. Время от времени ужасный зверь истошно трубил, то ли призывая, то ли наоборот, заказывая приближаться.

Оценщик оценил звуковое послание от мамонта по второму варианту, и повел Сержа налево. Они долго шли по снежной целине, и их поход совсем не был легкой прогулкой, потому что снега навалило по колено, плюс часто они проваливались в засыпанные ямы по пояс, а то и по грудь, и выбираться из таких засад приходилось долго и трудно. Монах торил путь, – основную тяжесть движения по снегу он взял на себя. Однако по нему нельзя было сказать, чтобы он выбивался из сил. Даже не слишком разогрелся.

А вот Серж, честно говоря, вскоре стал уставать. Хоть одет он был явно не по сезону, но, что называется, взопрел, пар валил от него, как от почтовой лошадки в конце дистанции, с обвисших усов капало. Оценщик, похоже, не беспокоился, поспевает ли за ним ведомый, он ни разу на него не оглянулся, как бы следую девизу: хочет успеть – успеет. Так, собственно, и было, Серж старался и держался изо всех сил и от монаха не отстал.

Впрочем, путь их был не слишком долог, в пределах получаса. Тут кстати упомянуть одно небольшое, но удивительное событие. Штурманский хронометр Сержа, который он каким-то чудом сохранил при себе со времен воинской службы, и который стоял мертво все то время, пока капитан зависал между жизнью и смертью, вдруг пошел. Ударил гонгами и пошел. Услышав бой, Серж машинально засек время.

Полчаса, и они оказались перед входом в некую круглую в плане развалину. Здесь оценщик остановился. Подождав, пока Серж преодолеет последние метры по снегу, он ткнул рукой в сторону реки и сказал:

– Во-он там, на холме, град. Видишь?

Серж оглянулся. И действительно, там был город, на высоком противоположном берегу реки. Он различил прикрытые дымкой крепостные стены, высокие здания за ними, купола церквей. Город был ему не знаком, он его прежде никогда не видел.

– Тебе туда, – сказал оценщик. – Девушка твоя за рекой, в этом городе, и ей нужна твоя помощь. Но попасть в город ты можешь только по тоннелю, пробитому под рекой. Иначе никак. Это условие квеста.

– Чего? – Серж оторопело посмотрел на монаха. – Я без понятия. А здесь что?

– Блокгауз, был когда-то, – сказал монах, оглянувшись на развалины. – Пойдем, я покажу тебе вход в подземелье.

Они вошли через проем в стене, перебрались через засыпанные снегом груды камней и по уцелевшей лестнице спустились в подвал. Там, в дальнем конце, оценщик показал Сержу дверь.

– Здесь.

Не без труда они вдвоем открыли ту дверь, точней, вырвали ее из гнилой ржавой коробки. Открылся черный зев хода, дохнуло влажным спертым воздухом, пахнуло гнилью. Все вместе это составляло аромат смерти.

– Ну, вот твое испытание, – сказал оценщик. – Позволь дать тебе последние наставления. Прежде всего, ты должен знать, что к тебе нет никаких претензий, и ты волен делать то, что тебе заблагорассудится. Но здесь, – он указал на ход, – точка невозврата. Сделаешь туда шаг, и назад уже не воротишься. Но и если сейчас откажешься, другого шанса добраться до дома у тебя тоже не будет. Можешь остаться здесь и до скончания века бодаться с мамонтом. Возможно, ты даже его забодаешь, только ничего тебе это не даст. Развилка здесь, понимаешь? Выбор за тобой. Как решишь, так и будет.

– Но ведь здесь я могу погибнуть? Так? – спросил Серж.

– Вполне вероятно. Там, как я уже говорил, ты, возможно, с кем-то встретишься. Может, с мамонтом. Они, понимаешь, поджидают тебя везде, в том или ином виде. Хорошая новость, что под землей у тебя будет шанс его уделать. Прощения без искупления не бывает, повторю еще раз. Тебе просто повезло с девушкой, что она любит тебя так беззаветно, и ее любви хватает на вас обоих. Ее любовь спасала тебя прежде, спасает до сих пор. Может, и теперь убережет. Если ты в это веришь.

– Я знаю. Теперь знаю. О чем бы мы ни говорили, мы всегда говорим о любви.

– Вполне здравая мысль, – согласился монах. – В нашем обиходе так и есть. Сам додумался?

– Сам. А вообще, есть ли шанс выбраться на ту сторону?

– Он небольшой, но он есть. Иначе тебе не предлагали бы этот путь. Путь это единственный, по льду через реку тебе не перебраться.

– У меня нет фонаря, – сказал Серж. – А там темно. Я не умею видеть в темноте.

– Ничего, разберешься. Ты просто не знаешь, что умеешь и на что способен, – возразил ему оценщик. – Мы, кстати, тоже этого не знаем. Вот и посмотрим. Подскажу еще, что правильный путь будет самый трудный. Иными словами, где невозможно пройти, значит, тебе туда.

– Какой ты добрый! – отметил Сергей расположенность к себе оценщика. – Значится, пора определяться, и либо умереть, наконец, насовсем, либо выйти на свет и жить по-людски.

– Главное, там Тамара. И она ждет тебя, – подсказал монах. – Не забывай об этом. И давай, тебе надо спешить.

– Помню я. Ну, не будем прощаться...

Серж поднял валявшийся на земле ржавый железный прут и, держа его как посох, вступил в тоннель. Его немедленно объяла тьма. Когда он, сделав два шага, оглянулся, прохода позади него, обратного выхода в блокгауз уже не было. Его ровным слоем замазала, стерла такая же, как и везде, тьма. Вот она, точка бифуркации, как ее представляют, во всей красе и в действии. Похоже, она действительно пройдена. И вот тут нашего диггера поневоле охватила настоящая паника. До того, что его окатило холодным липким потом. Накатило удушье, и он почувствовал, что задыхается, что не может вырвать у этой тьмы и глотка воздуха. Глаза страха таращились на него отовсюду из плотных складок мрака. Страх спеленал его, точно мумию, он не то, что пошевелиться – жить больше не мог.

В общем, Сергею понадобилось время, чтобы прийти в себя, минимально освоиться и как-то начать взаимодействовать с внутренним миром подземелья. Да хотя бы элементарно начать дышать. Воздух был тяжелым, дурно пахнул и во рту оставлял привкус тухлых яиц, но чтобы наполнять им легкие годился вполне. К тому моменту, когда он это распробовал, в глазах его перестали носиться, засвечивая сетчатку, остатки квантов и фотонов, захваченных им с поверхности. Нервы и чувства настроились на максимальную чувствительность, и тогда он с удивлением обнаружил, что когда монах утверждал, что здесь вполне можно обойтись без фонаря, он нисколько не лукавил.

Непонятно откуда пролился этот синий свет. Он затопил все вокруг, и подсветил, и высветил все, что его окружало, из чего подземное пространство состояло. Тени отделились от теней, стало возможно отличить одну от другой. Такой свет Сергей встречал только в армии, дежурное освещение в солдатских кубриках, только этот раз в пять, наверное, тусклей. Впрочем, если это не обман чувств, свет понемногу усиливался, будто где-то регулировал настройки.

Надо идти, решил он. И ткнул вперед собой дорогу посохом. Железо звонко цокнуло, ударив по камню. Серж вздрогнул от резкой неприятности возникшего звука. Тише, тише, начал было урезонивать он себя. А потом подумал: что значит, тихо? Какого черта? Пусть боятся сами, кто должен, а он прятаться не будет. И с таким настроем медленно пошел вглубь подземелья, потрясая застывший мирок мерными ударами своей железной палки.

Первое время Сергей просто шел, не задумываясь о направлении, просто чтобы понять, как происходит процесс движения в этом странном пространстве. Оказалось, почти так же, как он делал это наверху. Вскоре он понял, что здесь, под землей следует соблюдать предельную осторожность. Тоннель оказался далеко не в идеальном, а скорей, в плачевном состоянии. Стены его местами осыпались, на полу встречались и отдельные камни, и целые их кучи, споткнувшись о которые можно было свернуть себе шею. Кроме того, то тут, то там из стен и потолка торчали куски железа, или палки, задевать которые тоже следовало избегать, чтоб не вызвать разрушения. Но с этим Серж кое-как справлялся. Трудности возникли, когда ему встретилась первая развилка.

Коридор раздваивался, и определить, каким ему следовать, какой из них правильный, не представлялось возможным. Монах говорил: выбирай тот, от которого веет опасностью, но эти в плане недоверия к ним были равнозначны, и отдать предпочтение какому-то одному, он не мог. Вот и замер, в задумчивости, не в силах определиться.

Вообще, ему казалось, что ход под рекой будет один единственный, и трудностей с ориентированием не возникнет. Ан нет, оказалось, здесь целый подземный лабиринт, путаться и плутать в нем он может миллион лет. Что же делать?

Сергей задумался, и чем дольше он думал, тем сильней впадал в уныние. И ведь было от чего. Совсем не хотелось ему превратиться в вечного скитальца лабиринта. Он уже прикидывал, а не бросить ли ему жребий, чтобы с его помощью определиться с выбором тоннеля – все какая-то система в подходе – когда ему показалось, что он что-то услышал. Какой-то звук шел из мрачных глубин пространства.

Ну-ка, ну-ка! – насторожился Серж. Он прислушался. Звук, едва различимый, на грани восприятия, такой, что больше похож на галлюцинацию, шел с правого коридора. И звук был ему знаком. Вот-вот, он уже различал слова. «За белою рекой, дома стоят в снегу...» И голос, сомненья нет, он узнавал этот голос.

Но, может, голос Тамары звучит в его голове? Так и есть. Так и есть! Он действительно звучит в его голове. Но, тем не менее, прилетел он, – или указывает на, он не знал, как правильно описать – из правого коридора. Все правильно, туда. Скорей туда!

Уже определившись с проходом и пройдя по нему, Серж подумал, что, если бы не голос, наверняка повернул бы налево. Следуя тому правилу, что если не знаешь, куда идти, сворачивай всегда налево. Дурацкое правило, кто только его придумал? Но он им пользовался как-то, было дело, и в тот раз ему повезло. Вроде.

Правило буравчика – что-то такое. Или нет.

Но теперь в его голове работал навигатор, который указывал, куда идти, так что можно было не заморачиваться ерундой. Да, он прислушивался к голосу, шел на его тихий зов, и был в этом плане спокоен. Его нить Ариадны была мелодией, он полагался на нее.

Капитан брел по подземелью уже довольно долго, но, странное дело, за все время он не встретил ни единого живого существа. То ли все живое избегало этого гиблого места, то ли успевало убраться с его дороги, загодя предупрежденное стуком его железной палки. Вообще-то, Сергей был не против временного одиночества. Оно все же лучше, чем, если бы тут носились да норовили напасть на него неведомые подземные твари. И, тем не менее, ему было не по себе, состояние тревоги усиливалось, все казалось, что эта тишина неспроста. Уж по крайней-то мере крысы могли бы тут дефилировать, они ведь всегда в таких местах присутствуют. Но крыс почему-то не было, он не встретил ни одной.

Насчет крыс он зря беспокоился, вскоре все выяснилось. Серж свернул в очередной проход, но не успел пройти по нему и десяти метров, как вынужден был остановиться. Дорогу ему перекрыла целая армия, сонмище крыс. В призрачном синем свете картина рисовалась фантастическая и завораживающая.

Крысы заполняли весь проход плотно, тушка к тушке, их колонна терялась в темноте. Похоже, все крысы подземелья собрались здесь. Серж так и подумал с некоторым облегчением: вот вы где! А я уж волноваться начал. Крысы не обращали на человека никакого внимания, не выказывали ни страха перед ним, ни агрессии. Все, как одна, смотрели в противоположный конец коридора и что-то такое шипели, или, возможно, нашептывали. Крысиного языка Серж не знал, поэтому не понял ничего из их шепота.

Серж засомневался, сможет ли тут пройти. Даже оглянулся в поисках обходного пути. Но голос в голове настойчиво звал его продолжить движение именно этим коридором, и он, отбросив сомнения, стал пробираться вперед. Осторожно, прижимаясь к стене, он палкой перед собой расчищал от крыс место, куда поставить ногу, и так, шаг за шагом, продвигался. Крысы сверкали на него глазами, лязгали зубами, некоторые даже пытались укусить, тем не менее, пропускали, и он, мало по малу, шел к своей цели. Где-то она там скрывалась, впереди.

Вдруг он почувствовал, как что-то с потолка свалилось ему на голову. Что-то живое, потому что оно тут же зарылось в его волосах, спряталось и затаилось. Серж инстинктивно было дернулся, чтобы скинуть незваного пришельца с головы, но оттуда вдруг раздался очень тонкий и очень испуганный просительный писк:

– Не делайте этого, пожалуйста! Не выдавайте меня! Не губите!

Ого, подумал Серж. Да тут беглец! Беглянка. Вот, оказывается, для чего здесь собрались все эти охотничьи крысы. Вот за кем они гонятся!

Надо маленькой помочь, решил он без лишних раздумий. И, не подавая виду, что на него свалилось дополнительное чужое счастье, принялся активней работать палкой, расчищая себе дорогу. Вскоре он оказался около бокового ответвления коридора, и голос, усилившийся в его голове, не оставил никаких сомнений, что ему надо именно туда.

«За белою рекой, дома стоят в снегу...»

Этот проход, на удивление, был свободен от крыс. Зато оказался полон испарениями и запахами близкой воды. Сергей подумал, что перед ним, очевидно, самая последняя прямая, та, что проложена непосредственно под рекой. Но, в отличие от предыдущих ходов и переходов, этот имел явный уклон и, скорей всего, был впереди подтоплен. Так что, придется нырять, приготовился он.

Он продвинулся вперед, и действительно, вскоре оказался там, где вода преградила ему дорогу. В отличие от стен, воздуха и всего, чем наполнялось внутреннее пространство тоннелей, вода не светилась и не освещалась синим, а была черна, как деготь, как мазут зимней марки. Сергей остановился у края ее и здесь прислонился, прижался спиной к стене, стараясь слиться с ней и не рисоваться на фоне прохода заметным силуэтом. Наверняка ведь у кого-то зрение лучше, чем у него. Тогда он поднял локоть, постучал по нему пальцем и наказал пассажирке:

– Подь сюда!

Мышка, а это была, представьте, она, выбралась из волос, по шее спустилась на плечо, оттуда на локоть, где и предстала пред ясные очи товарища капитана.

– Так, – оценил он. – Хороша вполне. Как звать-величать?

– Лора, – пискнула мышка. Мышиный диалект русского оказался вполне понятным.

– Ага. Значит, Лариска?

– Нет, Лора, – настаивала мышка.

– Как скажешь, – согласился Серж. – Ну, рассказывай, из-за чего такой гвалт со скачками произошел, и кто объявил обще крысиный сбор?

– Это все Ханаан, – вздохнув печально, сказала мышка.

– Кто такой, этот Ханаан?

– Король крысиный, Ханаан восьмой Тупорылый. Иногда еще его величают Лордом Ханааном. Я сочинила на него эпиграмму, а он обиделся.

– А на Тупорылый он не обижается?

– Что ты! Тупорылый это династическое имя, им он гордится.

– Объясни, не понимаю. Разве это не обидно?

– Крысы все остромордые, поэтому тупорылость у них очень редко встречается, и вообще, считается признаком ума. Это не так, поверь мне, я с разными экземплярами общалась, но они всегда в короли выбирают самого тупорылого.

– Непонятно, но допустим. А ну-ка, озвучь эпиграмму, из-за которой ты в опалу угодила. Заценить хочу.

– Может, не стоит?

– Давай-давай, чего уж теперь!

Лора опять печально вздохнула, но вдруг преобразилась, озорно сверкнула глазами и, привстав на лапках, затараторила:

– Горд Ханаан, остряк унылый,

что самый в стаде тупорылый.

Но есть проблема, в этот рот

не пролезает бутерброд.

– Вот! – сказала мышка задорно, хихикнула и стала отдуваться.

– Та-ак, – протянул Сергей. – Мне лично нравится. Бойкая получилась речевка, молодежная. Но, говорят, что у крысиного короля не один, а много ртов. Много голов, много ртов.

– Врут. У Ханаана только один. Одна и один.

– Понятно. И королю, стало быть, твое творчество не зашло?

– Что ты! Обиделся. Сказал, за рот ответишь! Я, сказал, тебя проглочу. И натравил подданных за мной в погоню. И вот я одна против всех, такая ма-аленькая...

– Тише, Лора, тише! – поспешил унять ее стенания капитан. Он опасливо посмотрел в сторону входа в тоннель, не услышал ли кто плача Лоры и не возбудился ли. Было тихо, как и прежде, даже отголоски крысиного шепота не долетали до них. Хорошо, решил Сергей. – И ты, значит, решила воспользоваться случаем? То есть, мной?

– Случай действительно, счастливый. Я висела на потолке, держалась из последних сил. И я все равно упала бы, и крысы оттащили бы меня королю Ханаану, и он показательно бы меня сожрал. Так что, ты мне жизнь спас, я тебе по гроб обязана.

– Хм. Что же ты дальше собираешься делать?

– Я с тобой хочу. Прошу, унеси меня отсюда!

– Хм. Но, знаешь ли, мне туда надо, на ту сторону. А здесь вода. Водная преграда, по-военному. Скорей всего, придется нырять.

– Я умею нырять, – заверила его Лора.

– Мне не тяжело, одинаково даже, что с тобой, что без, но, может, тебя все же здесь оставить? Потом все как-нибудь успокоится, и ты выберешься? Вернешься домой. Ведь у тебя есть дом?

– Нет, никто не успокоится. Все равно найдут, притащат к королю и тот меня сожрет. Мне теперь один путь, с тобой, на другой берег.

– Ну, как знаешь...

В этот миг в тоннеле с крысами что-то произошло. Вдруг там поднялся дикий визг, потом все враз стихло. И в следующий момент, снося углы, круша стены, в проход вломился кто-то огромный, темный, только глаза горели как два угля. Гигант наставил на капитана трубу хобота и мощно, оглушающе заревел.

– Мамонт! – вскричал изумленно Сергей. – Откуда он здесь? Как?

Этот мамонт был громадным, как и другой, на берегу реки. Или это тот же самый? Не важно! Но он вломился в тоннель, который каким-то чудом вместил его, или расширился до его размеров, и теперь в ту сторону не пройти. Остался единственный путь отхода, так что, хочешь-не хочешь, а в воду лезть придется. Вспомнилось предупреждение оценщика, что, мол, мамонт тебя все равно настигнет. Вот, настиг. Ладно, посмотрим, кто быстрей бегает и плавает, пробормотал Серж.

– Ну, что, выбора нет, будем нырять, – сказал он Лоре и помог ей забраться себе на голову. – Держись там, – наказал перед тем, как ступить в воду.

Вода, как уже упоминалась, была черна, как мазут. Но она показалась ему и такой же вязкой, и ко всему маслянистой. А на вкус!.. Об этом даже говорить не стоило. Конечно, это все сила предубеждения и острое нежелание лезть в это несчастье. Но мамонт зашевелился позади, ломая камень, по всей видимости, собирался броситься вдогонку, и Серж заторопился. А мысли, откуда здесь мамонт, и как такое вообще может быть, он просто выбросил из головы. Теперь главное было от зверя смотаться. Только бы потолок не обвалился, думал он, только бы не обвалился.

Вообще, творившаяся вокруг чертовщина, не имела никакого отношения к реальности, во всяком случае, к той, к которой он был причастен когда-то. Однако отчего-то все вдруг перевернулось вверх ногами, и вот это безумие все воспроизводится раз за разом, никак не остановится. Мамонты какие-то, надо же... Подземные…

Поначалу он пытался ощупывать перед собой дно палкой, чтобы не угодить в подводную яму, но это сильно тормозило его, и скоро он отбросил прут в сторону. А когда вода ошеломила холодом его горячее и сокровенное, он прыгнул вперед и поплыл, что было сил.

Плыть было примерно так же, как и в реке, что протекала в это самое время над его головой. Никаких отличий он не заметил. Только, уж больно эта вода холодила. Серж был совсем неплохим пловцом, и, подгоняемый страхом, он преодолевал смертельную дистанцию вольным стилем очень хорошими темпами. У него даже появилась надежда, что все он сможет, и успеет – если, конечно, в этой черной воде не водится какой-то дополнительной гадости. Кого-то, вроде ужасного мохнатого мамонта, но подводного.

Он, кстати, думал о нем, конечно, но совсем не мог следить за тем, что зверь позади него делал. Вода закрывала ему уши, и бурлила, совершенно лишая возможности что-либо слышать.

Между тем, увидев, что добыча ускользает от него водным путем, мамонт бросился вдогонку. Глаза зверя горели яростным огнем, он трубил не переставая. Коридор все же был тесноват для исполина, но это обстоятельство его, похоже, не особо заботило, он внедрялся в него, как в резиновую трубу, растягивая и сокрушая все, что растягиваться не желало. В пять рывков мамонт достиг воды и плюхнулся в нее. Ну, а в воде, понятное дело, продвигаться ему было значительно легче. Тем более что он не плыл, а шел по дну, упираясь в него мощными ногами.

И тут сыграло свою роль строение тоннеля. Он, как уже указывалось, имел прогиб в средней части. Это означало, что посередине водная толща имела максимальную глубину. А, с другой стороны, свод потолка располагался совсем низко над водной поверхностью. Туша мамонта была столь огромной, что, когда он погрузился в воду полностью, уровень ее резко поднялся, будто то был никакой не тоннель, а обычная ванна. А когда он стал продвигаться в воде вперед, как поршень по трубе насоса, то поднял перед собой высокую волну, которая быстро настигла Сержа и, подкинув, ударила его головой о потолок.

– Ай! – вскричал капитан от боли и неожиданности. В следующий момент он кричать перестал, потому что нахлебался воды. Вкус ее снова показался ему довольно мерзким. Ну и отрава, удивился он. Что ж это тут так все загажено?

Хуже было то, что он оказался в ловушке. Вот этот оставшийся небольшой пузырь воздуха под потолком, из которого можно было дышать лишь едва не касаясь губами кирпичной кладки, и был ловушкой, в которую его поймал мамонт. И он приближался, настигал, что ощущалось по дрожи стен и току вод.

С одного боку в стене Серж заметил неглубокую нишу, непонятно кем и для чего устроенную, в которой он и спрятался. Ему казалось, что спрятался. Он думал там отсидеться и каким-то образом обмануть зверя.

Но не тут-то было!

Похоже, зверь видел под водой не хуже, чем в ясный день на лесной полянке. Его красные глазки светились в толще воды, так же ярко, как и над ней. Он настиг, налетел, как карьерный самосвал, груженый рудой, и сходу поддел капитана бивнем. Бивень скользнул по ребрам, заставив их затрещать, содрал с живота и бока кожу, и не только, и пригвоздил к стене левую руку. И вот она уже затрещала капитально, во многих местах. От боли Сергей вскрикнул, но шок был сильный, и он почти сразу потерял сознание. И тут бы ему, пожалуй, пришел конец, но вода, в которой он должен бы погибнуть, привела его в чувство. А точней, мамонт, посредством этой самой воды.

Зверь набрал воды в хобот и несколько раз с силой брызнул в лицо Сержу. Но едва тот пришел в себя, как мамонт снова принялся двигать бивнем, прижимавшим человека к стене, тем причиняя ему новые страдания. Сергей опять отключился, и мамонт вновь окатил его из хобота, вернув в сознание. Судя по всему, он намеревался продолжать его мучить и дальше. Глаза мамонта светились в подводной мгле так, будто наступил Хэллоуин, и там плавает огромная злая тыква.

Натуральный экзистенциальный ужас.

Серж не мог понять, отчего зверь так на него взъелся. Ну, не встречался он с ним прежде никогда! И, если на то пошло, Сержа вообще в этом мире не было, последний год – уж точно. А тут такое! Уууу, гад, как забирает!

Когда мамонт сделал подольше паузу в экзекуции, и сознание более-менее стабилизировалось, капитан подумал, что, пожалуй, еще одного испытания он не вынесет. Уж больно это... невыносимо. Он заскрежетал зубами, от приступа боли, и от наплыва не менее сильного желания убить гадину.

Неожиданно подала голос мышка Лора.

– Ты как хочешь, а с меня довольно, – пропищала она прямо в ухо Сергею.

– Правильно, – поддержал ее он. – Перебирайся на стену. Там наверняка найдется подходящая щель для тебя. Выберешься, когда все кончится. Сочинишь поэму про то, что видела.

– Ну, уж нет! – возразила Лора. – Пусть лучше про меня сочиняют поэмы другие! К тому же поэмы у меня, честно говоря, выходят не очень.

– Что ты собираешься делать?

– Мне все равно не спастись, не вода, так крысы меня доконают. Хочу напоследок задать этому засранцу перца.

– Мамонту? – удивился Серж.

– А что мамонт? Тот же слон, только волосатый. Ты знаешь, что больше всего на свете слоны боятся нас, мышей?

– Я думал, это всего лишь байка.

– Вовсе нет, и я тебе это сейчас продемонстрирую. Смотри!

Как уже говорилось, мамонт был полностью скрыт под водой. Он стоял на полу, а хобот задрал кверху. Кончик его дыхательной трубы торчал наружу, и животное таким образом отсасывало воздух из того же пузыря под сводом. Зверь как раз замер, будто раздумывая, что делать дальше, и хобот его остановился недалеко от лица Сержа. Очень удобная для мышки позиция!

– Не забывай Лору! – закричала мышка и, без разбега, прыгнула на хобот и юркнула в него, как в норку.

Что тут началось!

Мамонт дернулся, будто его ударили током. Он тут же забыл о существовании Сержа и увлекся личным благополучием. То есть занялся спасением своей волосатой шкуры. Что делала мышка в носу, неизвестно, но мамонт бесился так, точно в его голову ворвался рой разъяренных шершней. Он мотал головой, бился ей о стены, круша их и ломая бивни. Но скоро набрался воды, захлебнулся да и затих на дне. Откуда-то, из каких-то отверстий в его огромном теле начали выходить столь же огромные пузыри воздуха, а когда они перестали, вдруг оказалось, что уровень воды в канале понизился настолько, что ловушка раскрылась, и ее стало возможно покинуть. Что Сергей и сделал незамедлительно.

Он выбрался из ниши, которая, возможно, спасла его, и, лежа на боку и обнимая больную руку здоровой, работая одними ногами, поплыл к нужному берегу. Он удачно, почти облизав его, проскользнул под самой низкой частью нависающего свода, а дальше уже не имел никаких проблем. Ничто не мешало ему плыть, только тупая непрекращающаяся боль в поврежденной руке, о которой он старался, но не мог не думать.

Оставшийся отрезок водного междупутья Сергей преодолел довольно быстро, минут за пять, десять. Никто больше не пытался ему противодействовать. Вскоре он нащупал дно под ногами, и, двигаясь вверх по наклонному полу тоннеля, выбрался на сухое и отошел от воды подальше. Там он и сел прямо на землю, привалившись к стене, чтобы отдохнуть и перевести дух. Вода стекала с него ручьями, вскоре под ним и вокруг образовалась настоящая лужа. Хорошо бы вылить воду из ботинок, но это было невозможно. Он обнимал здоровой рукой больную, и боялся даже пошевелиться, чтобы, не дай Бог, не потерять снова сознания. И тогда все повиснет в воздухе, ведь мамонта, чтобы снова привести его в чувства, здесь нет. Он исхитрился взглянуть на штурманский хронометр на запястье поломанной руки. Стрелки на светящемся циферблате показывали, что до полуночи оставалось совсем ничего. Насколько он помнил, это был крайний срок, значит, следовало спешить.

Не отпуская руки, скользя плечом по стене, рывками он поднялся на ноги. Постоял, держась за опору, и, когда голова перестала кружиться, пошел. Куда идти, сомнений у него не было. Голос Тамары звучал в голове сильней прежнего, и звал, и указывал путь. А пространство все так же было залито гнилушечным сине-зеленым светом, позволявшим вполне сносно ориентироваться. Так что, у капитана были все основания рассчитывать, что не заблудится и доберется до точки назначения вовремя.

Глава 23. Уравнение со многими известными

После ночного похода на старое кладбище, ничто в положении Тамары не изменилось. Кроме того, что посещать это тайное место ее больше не вынуждали. Ее по-прежнему удерживали в резиденции Гектора Кумбарского в Мурах, в той же самой мансардной комнате. Ничего от нее не требовали, ничего ей не говорили. Да она и сама не пыталась ни с кем заговорить, отмалчивалась. Прежде всего, потому, что знала – ни к чему хорошему для нее это не приведет. Отпускать ее явно не собирались, во всяком случае, пока, но и покинуть дом незаметно, убежать, возможности не было. Окно было заделано решеткой, а прямо за дверью находился пост охраны. Так что приходилось ждать и надеяться на счастливый случай.

Ко всему, после происшедшего, после гибели Перегожина, Тамара пребывала в подавленном состоянии и никак не могла успокоиться и взять себя в руки. Все корила себя, что это она лично виновата в смерти Льва Евгеньевича. Ведь если бы она не завела с ним тот разговор про кладбища, он не ввязался бы в эту историю и до сих пор был бы жив. Правда, тогда она ничего не смогла бы сделать для освобождения Сереженьки. И вообще, было похоже на то, что вместо одной жизни забрали другую. Но вот жизнь-то забрали, не побрезговали, а вернется ли Сережа, в этом ясности и уверенности не было. Она его даже не чувствовала, ей только казалось, что в его положении что-то изменилось, и что он находился в движении. Что это за движение, в какую сторону направлено, она не ведала, лишь надеялась, что – к ней.

Про роль Кумбарского в происшедшем Тамара не думала. Потому что она была бесспорна и очевидна. Если бы бывший рокер со своими держимордами не стал за ними следить, ничего не случилось бы. Вот так оно всегда бывает, когда пытаешься сунуть нос в чужие тайны. Тамара была уверена, что это преступление Гектору еще аукнется, и ему лично, и его секьюрити за все воздастся.

Кстати, Кумбарский, будто понимая, что разговора с Тамарой у него не получится, в комнате ее не появлялся. Избегал. Вряд ли стеснялся, или испытывал какие-то угрызения совести – нет, не такой он был человек, но избегал. Еду ей приносили в комнату, и это делал всегда один и тот же охранник, старательно изображавший лицом, что он на самом деле робот.

Ну, робот и робот, машина – Тамара не возражала. От машины, по крайней мере, она не ощущала опасности. А вот Гектор... Этот, она чувствовала, что-то замышлял.

Дверь в ее комнату была заперта снаружи, а вот закрыться изнутри, чтобы оградить себя от внезапного и не прошеного вторжения, Тамара не могла. Потому почти не спала, опасаясь тайного насилия. Ведь тот же охранник, робот-робот, а не известно, что в той чугунной голове творится, какие мысли чугун генерирует. Поэтому была начеку. А когда засыпала, спала очень чутко, прерывисто, постоянно просыпаясь, отчего очень измучилась.

Гектор, к чести его, не жадничал, не экономил на заложнице. Содержал ее скромненько, но со вкусом. Все, чем ее старались накормить, все продукты и блюда были довольно изысканы, но она почти ни к чему не притрагивалась. В основном, это была французская булка, всегда свежая. Эти булки, она знала, выпекали в пекарне неподалеку, она и сама покупала их там, в прошлой жизни. Еще топленое молоко. И кофе. Кофе тот же охранник варил на плитке в коридоре, и получалось у него вполне прилично. Робот с функцией кофе машины.

То есть, к чему все это описание: жить как бы и можно вполне, но кому она нужна, жизнь в неволе? Никому. Тамара и не собиралась. Ей просто надо было чуточку прийти в себя.

Главным ее занятием в эти дни было поддерживать связь с Бэллой. Не спрашивайте, как ей это удавалось, она и сама не вполне понимала. Но она знала точно: чтобы все эти странные и неприятные события закончились, нужно было сделать так, чтобы Бэлла встретила своего Осю. Или Йосика. Который сгинул в неизмеримой бездне времен, превратившись впоследствии в Дона, того самого, который всю кашу и заварил.

Как говорится: как страшно жить! Когда такие вещи сплошь и рядом происходят. Но и с ними кому-то надо разбираться.

Тамара посылала Бэлле сигналы, не испытывая уверенности, что они достигают цели. Пока однажды не почувствовала, что положение ее Сережи изменилось кардинально. Оставалось ждать, когда изменения станут осязаемыми. И действовать при необходимости.

Тогда-то в ее голове возникла, зазвучала эта песня. Верина песня, которую она сочинила, и которую им не пришлось спеть дуэтом.

«За белою рекой дома стоят в снегу...» Почему эта песня, почему сейчас? – все спрашивала себя Тамара и не могла найти ответа. А песня не стихала, все звучала в ее мозгу. Бывает же, что привяжется мелодия, и нет от нее спасения.

Странная все-таки песня. Вере каким-то чудом удалось наполнить ее такой неизбывной тоской и жаждой любви, что было наилучшим и наиточнейшим образом созвучно состоянию собственной Тамары души. В песне она ощущала опору, из нее она могла почерпнуть сколько угодно силы, чтобы противостоять, в том числе, и Гектору Кумбарскому. К чему она готовилась, но к чему подготовиться так и не смогла.

Так, в таком режиме прошли призрачной чередой, почти незамеченными, последние дни апреля. Вечером тридцатого напряжение резко возросло. Тамара не знала, с чем это связано, но решила на всякий случай ночью не спать. С этой целью она впервые вечером позвала охранника и попросила у него чашечку кофе. Тот не удивился, будто вечерний кофе для Тамары обычное дело, принес. А как только она кофе выпила, так сразу и заснула.

Брат Шимон – вот еще одно известное неизвестное в уравнении. Кто он такой? Откуда взялся? Куда бредет заброшенными тоннелями, что ищет в них? Ничего не понятно! А между тем, от ответов на эти вопросы зависело, превратится ли уравнение в тождество, или в неравенство, и, главное, с каким знаком будет неравенство.

В то самое время, когда Сергей в содружестве с мышью Лорой противоборствовали с мамонтом, брат Шимон пробирался знакомым тоннелем неподалеку. То, что на поверхности уже была почти ночь, его нисколько не тяготило, поскольку под землей ночь властвовала всегда. Он и выбирал для своих вылазок преимущественно ночное время, так меньше была вероятность нежелательных встреч, что вверху, на улицах города В*, что внизу. Тот случай, когда он нос к носу столкнулся с людьми на заповедном кладбище, был исключением. Обычно его не видел никто, только если он сам пожелает.

Очень его та встреча заинтриговала, и обеспокоила – не мог он ее забыть. Все вертелось в голове: зачем там были эти люди? Место закрытое, что им там понадобилось? Все произошло слишком быстро, но ему показалось, он был уверен, что мужчину в стетсоне он знал. И, чтобы успокоить душу, отправился на старое кладбище посмотреть, все ли там в порядке. Вышел, как всегда, ближе к полуночи, не опасаясь заблудиться – дорогу он знал превосходно, поскольку неоднократно ее преодолевал. Это смешно, а может, и нет, но терраса заповедного кладбища была его любимым местом. В некотором роде. Сам Шомер не запрещал ему там появляться, а он старику за благосклонность и попустительство кое в чем там помогал.

Сначала Шимона насторожил посторонний шум. Сам-то он передвигался по тоннелям совершенно бесшумно, научился за долгую практику. Предосторожность совсем не лишняя, ведь тот, кого не видно и не слышно, имеет преимущество, а подземные галереи место такое, здесь кого только не встретишь. И чаще всего встречаются те, кого лучше не встречать вовсе.

Те, впереди, похоже, никого не боялись. Разговаривали громко, во весь голос, шутили, переругивались, похохатывали. Их было двое, незнакомцев, и копошились они возле закрытой двери, за которой находился выход на террасу – конечная цель путешествия брата Шимона. Налобные фонари незнакомцев светили ярко, благодаря чему Шимон обнаружил их и насторожился заранее. Он немедленно погасил свой фонарь и, недолго думая, прошел еще несколько шагов вперед и укрылся в известном ему боковом ответвлении. Этот ход был очень узким, и прятался в глубокой нише, так что, не зная, идя по основному коридору, его и не заметишь.

Вовремя он спрятался, потому что те двое уже шли ему навстречу. Похоже, они несли тяжелую ношу, о чем можно было судить по звуку их запинающихся шагов, да по шуму волочения, да еще по тому, что шутить они совсем перестали, а только перебрасывались раздраженными репликами.

Из своего укрытия Шимон разглядел и узнал этих двоих. Он встречал их в подземельях и прежде. Они, и еще несколько из той же компании, носились по проходам, как голодные подземные волки в поисках горячей крови. И что-то же такое они находили. Пару раз Шимон даже видел, как они тащили к реке что-то вот такое же, как теперь. Бог его знает, что там они несли. Ясно, что на глаза таким лучше не попадаться. Тем более, в неподходящее время. Наверное, у них и стволы имеются...

Те двое, один спереди, другой сзади, тащили импровизированные носилки. В кусок брезента было замотано что-то тяжелое. Ноша прогибалась до земли и волочилась по поверхности, что и создавало тот звук, который насторожил брата Шимона. Вообще, очень было похоже на тело, очевидно, мертвое, но брату совсем не хотелось ничего про то знать. Вот не хотелось, и все, потому что, не его это дело.

– Ну и тяжелый, жмурик! – подтверждая догадку Шимона, сказал задний носильщик, и засеменил, широко расставляя ноги, чтобы не споткнуться.

– Говорят, они все такие неподъемные, жмурики, – оглянувшись, подтвердил передний.

– Слышь, вот когда ты, наконец, вес наберешь! – хохотнул задний.

– Поговори! – осерчал, не оценив хохму, передний.

Брат Шимон был надежно укрыт в нише, за спиной находился свободный проход, так что он мог легко улизнуть. Собственно, он не собирался вмешиваться и даже как-то обнаруживать себя. Но одна деталь заставила его изменить свои намерения.

На носилках, строго посередине, лежала тульей кверху широкополая мужская шляпа. Казалось, покойник держал ее руками. Это был кожаный стетсон цвета виски. В городе В* лишь один человек носил такой. И этого человека брат Шимон знал. Как и обратно: Лев Перегожин знал брата Шимона – потому такой неожиданностью для обоих стала та их недавняя встреча на кладбище.

Но это означало и то, что тело в брезенте принадлежало владельцу Старого Блокгауза. И что кто-то тайным образом заметал следы преступления. А вот с этим брат Шимон должен был разобраться.

Он легко тряхнул телескопической дубинкой, которую на всякий случай давно уже достал из кармана. Бесшумно дубинка развернулась в боевое положение, о чем доложил изменившийся импульс ее инерции. Пропустив носильщиков мимо себя, он выскользнул в тоннель и быстро нагнал замыкавшего шествие. И, не дав тому ни единого шанса избежать контакта, с короткого замаха опустил ему дубинку на затылок. Будто щелкнул выключателем. Ноги мужчины подогнулись, он выронил носилки и сам ничком упал на них сверху.

Движение резко застопорилось, переднего дернуло назад, он попятился, споткнулся о тело и упал. Тут на него и обрушилась вполне заслуженная, но абсолютно неожиданная кара. Выключатель сработал еще раз.

Оттащив тела поверженных носильщиков в сторону, брат Шимон рассмотрел их при свете фонаря, и без труда опознал в них охранников господина Гектора Кумбарского. «Так вот, чем Гектор Александрович промышляет!» – удивился он. Хотя, если честно, не слишком удивился. Что-то такое от бывшего рокера можно было ожидать. Просто скрывался он до сих пор хорошо, ни разу не прокололся. Но, как говорится, сколько веревочке ни виться, все равно конец наступит.

Шимон вернулся к завернутому в брезент телу и, немного помедлив, раскрыл его. Увидев залитое кровью лицо Льва Евгеньевича, он горестно вздохнул. Теплилась надежда, что, быть может, это кто-то другой, но теперь сомнения и надежды рассеялись.

– Что ж, это меняет дело, – сказал он глухо.

Брат вернулся к поверженным охранникам и тщательно обыскал их. Извлек из их карманов оружие, наличие которого предполагал, документы и ключи. Ключи он оставил себе, оружие и документы отнес и положил в брезент к Перегожину. Туда же упаковал и стетсон. Потом оттащил тело в нишу, где до того скрывался сам. Здесь, подумалось, его раньше времени никто не найдет.

Спрятав тело Перегожина, он вплотную занялся охранниками. Те не подавали признаков жизни, но Шимон знал, что скоро они начнут приходить в себя. Механическое снотворное тоже имеет ограниченный срок действия. Поэтому медлить не стоило. Одного за другим, большого за ноги, волоком, а меньшего взвалив на плечо, он перетащил их к выходу на террасу. Дверь открыл своим ключом, он у него имелся, вытащил начинавших шевелиться и постанывать парней на кладбище, и там оставил. Ну, вот, подумал, здесь, на сквозняке, они быстро очнутся. Что ж, пусть посидят тут, подумают о вечном. А надоест думать, могут в реку прыгнуть. Есть еще выход под музыкальной школой, но он наверняка закрыт, так что – только прыгать. Или пусть ждут, когда за ними придут.

Оставив охранников прохлаждаться пред вечным покоем, он закрыл дверь изнутри и подергал ее, чтобы исключить неожиданности. Проделанными действиями остался удовлетворен. Сжимая ключ в руке, он повернулся к двери спиной.

– А теперь пора навестить господина Кумбарского, – дал себе установку брат Шимон. Так он и других просил себя называть.

На ней было длинное светло зеленое, немного выцветшее платье с корсажем, на шее элегантная бархотка. Тонкое удлиненное светлоглазое лицо, золотистые волосы, собранные в высокую прическу. В маленьких ушах поблескивали золотые сережки. И еще она была боса.

Они шли по отсыпанной угольным шлаком дорожке, подол платья слегка волочился, шурша, и она его приподнимала левой рукой, чтобы уберечь, из-за чего становились видны ее ноги. Ноги маленькие, узкие, с длинными пальцами, белые и очень нежные на вид, совершенно не приспособленные для ходьбы по золе, например. По траве, по песку, по ковровым дорожкам, но не по золе или шлаку. Тем не менее, каждый шаг она делала с видимым удовольствием.

Правой рукой она держалась за руку Дона, которую он выставлял перед собой кренделем, и вышагивал, обращаясь к ней с таким почтением и вниманием на лице, что и узнать его было сложно, разве что по черным перчаткам и трости с костяным набалдашником в руках.

– Вам, должно быть, неудобно идти, донна Бэлла, – рокотал на низких нотах он. – Босиком по такому жесткому покрытию. Я не подумал сразу, не видел, что вы босы, простите. Может, сойдете с дорожки? Почва здесь тоже не слишком гладкая, но все же.

– Нет-нет! Ни в коем случае! – живо возразила Бэлла, а это была, несомненно, она. – Ты не представляешь, дорогой мой, какое я испытываю наслаждение от возможности просто шагать по неровной дороге босиком, чувствуя под ногами каждую выбоину и каждый камень. Ты понимаешь, я чувствую! Я слишком долго была лишена такой возможности – и ходить, и чувствовать.

– Но вы можете повредить ногу!

– Не выдумывай, ничего подобного мне не грозит. Ты же знаешь.

– Все равно, я волнуюсь. Хорошо, еще немного потерпите, и эта дорога закончится. Вот, уже.

Они подошли к тому месту, где тропинка обрывалась, а дальше простиралась лишь покрытая небольшими холмами плоская равнина, совершенно лишенная какой-либо растительности. Из-за неведомой аберрации зрения казалось, что дальние края плато со всех сторон приподнимаются, отчего плато делалось похожим на большую тарелку. На керамическое блюдо, если точно, полное тайн и туманов. Туманы, кстати, действительно присутствовали здесь, в сизой дали они вытягивались длинными полосами, как в пору цветения собирается тополиный пух по дорогам вдоль бордюров.

Над блюдом равнины и всем его содержимым возлежала крышка неба цвета подсвеченного извне пергамента. Тихо было под колпаком, ни ветерка.

Остановившись на краю тропы, они оглянулись.

В отдалении уже им открылся покинутый Доном холм, отсюда больше похожий на высокую круглую башню без окон и бойниц. Возле той башни на тропинке, в самом ее начале, стояла Шаболда и усиленно махала им вслед платком. Казалось, белая птица силится взлететь и никак не может. Да оно и понятно, с одним крылом не взлетишь. А она изображала именно такую птицу.

Рядом с ней, широко расставив ноги и сунув руки в карманы брюк, набычившись, стоял Чиф. Этот, похоже, прикидывал, насколько долгой выдастся отлучка Дона. И в его планах было, чтобы Дон не возвращался как можно дольше. А лучше, чтобы вовсе сгинул.

Еще дальше, скрытый большей частью за холмом, виднелся черный куб Казино. За углом его, Дон знал, прячется Хоронзон. Обижается, что не взяли его с собой, надеется, что еще позовут, прислушивается... Но, нет, друг ситный, нет. В нашем с донной Бэллой будущем места Хоронзону нет. По крайней мере, пока.

Дон глядел на оставляемых – друзей? Соратников? Подельников? – с мрачной угрюмостью. Или, с угрюмой мрачность. Он все решил, он уходит. И не потому, что устал. Хотя, да, да, устал! Зачем они здесь? Теперь каждый за себя. Он больше не будет никому навязывать свою волю. Воля есть продукт свободного устремления личности, так что, вперед, устремляйтесь.

За них обоих провожающим махнула рукой Бэлла. Без какого-то чувства, ведь она никого не знала лично, исключительно их соображений вежливости. Во времена, когда ее воспитывали девицей, еще полагалось придерживаться правил.

– Что с ними будет? – поинтересовалась она.

– Вам это действительно интересно? – удивился он.

– Нет, не очень. Но они чего-то ждут от тебя.

– Ничего, сами без меня справятся. Здесь ни с кем не может ничего случиться – кроме того, что уже случилось прежде. Так что, не беспокойтесь. Пойдемте, нам пора.

– Куда мы направляемся? – спросила она, отвернувшись.

– На самом деле, не имеет значения, – сказал Дон, подавая ей руку. – Для начала нам важно покинуть это место. Хорошо бы так же оставить здесь же связанные с ним воспоминания. Жаль, что это невозможно.

– Ну, все-таки, хотелось бы знать, где проведешь остаток вечности.

– Ну, так далеко я не загадываю. Вечность, это... Я даже вообразить себе не могу, что она такое. Может ее не существует?

– И напрасно не загадываешь. Вечность существует, поверь мне, дорогой. Испытано на себе. И она, знаешь ли, может быть со знаком плюс, или со знаком минус. Вот знак точно имеет значение.

– Мне кажется, главное, что мы с вами снова вместе, что я держу вашу руку, а вы мою. И мы многое должны с вами обсудить.

– Это правда, – вздохнула она. – Мой бедный Ося. – На лице ее появилось виноватое выражение, но ненадолго. Она тряхнула своей точеной головкой, и на лице ее проступило выражение упрямства. Когда человек долго страдает, он четко осознает меру своей вины или невиновности. Донна Бэлла ее точно знала. – Все-таки, куда мы идем? И куда в конце придем? Или к чему? Мы не заблудимся на бездорожье? Не потеряемся в безбрежности?

– Не волнуйтесь, донна, ничего такого нам не грозит. Там впереди, как раз за теми туманами, есть укромный и тихий уголок, где нас никто не найдет и не побеспокоит. Мы направляемся туда. И мы не заблудимся, потому что маршрут отпечатан у меня здесь. – Он легко коснулся лба безымянным пальцем. – Это довольно далеко даже по здешним меркам, но ведь и времени у нас предостаточно. Верно? Вы, надеюсь, не будете возражать против долгой пешей прогулки?

– Что ты, милый, напротив, возможность пройтись мне нравится. Нам действительно о многом нужно поговорить. Но ведь делать это мы можем и в движении.

И, совершенно удовлетворенная ближайшей перспективой, она умолкла. Опустив голову, она какое-то время с совершенным восторгом наблюдала за мельканием и легкими шажками своих ножек. Их ловкость, судя по всему, доставляла ей истинное наслаждение. И вдруг она вскинулась:

– А там есть Солнце? Куда мы идем? Хочу, чтобы было! Я так давно его не видела...

Дон покачал головой.

– К сожалению, донна Бэлла, это, пожалуй, единственное, чего мы с вами лишены. Но, обещаю, мы не замерзнем!

– Жаль! – опечалилась донна Бэлла. Но тут же и утешилась: – Ну, и ладно! Ты мое солнце!

Дон, похоже, растрогался, и даже прослезился. Отвернувшись, он усиленно заморгал, потом поднял руку с зажатой в ней тростью и отставленным пальцем смахнул с ресниц проступившую влагу.

– Я так долго этого ждал, – сказал он, сбиваясь на фальцет, потому закашлялся, поправляя голос. – Пришлось постараться, чтобы мы снова встретились.

– Та девочка... – напомнила донна Бэлла. – Она тоже нам помогла. Боюсь, без нее мы еще бы долго блуждали порознь.

– Знаю. Но я уже не могу ей ничем помочь.

– Почему?

– Мне пришлось действовать через посредника. Это Белиаль, дух, так сказать. Вы с ним не знакомы. Он очень... Короче говоря, у него есть свои интересы. И он ничего не делает просто так, задаром. Он поставил условия, я согласился.

– Зачем?

– А что было делать? Очень хотелось вас увидеть.

– Да, да, все так… Я тоже хотела увидеть тебя, мой дорогой Ося. И все-таки, надо постараться этой девочке помочь. Надо подумать, как. Я чувствую, что она может быть в беде.

– Я постараюсь, моя донна, я подумаю. Однако же не могу обещать, это может оказаться не в моих силах. Настоящее, соглашаясь стать прошлым, чтобы измениться в будущем зачастую берет с нас страшную, непомерную цену.

– Может, после будет легче? Потом, когда все успокоится? – стояла на своем Бэлла.

– И даже в конце времен это вряд ли будет возможно, вот что я вам скажу. Все, забудьте пока, донна! Прошу вас!

– Хорошо, хорошо! Какой ты стал вспыльчивый! Я просто хотела узнать твое мнение. Какой ты гневливый, однако! Успокойся, дорогой, а то еще дров наломаешь. Мой бедный, бедный Ося.

– Но вы ведь все равно не отступитесь?

– Не отступлюсь. Ради справедливости.

– Кто же не хочет справедливости? – сказал Дон со значением. После паузы, в течение которой он остужал слова, которые давно уже жгли его язык, спросил: – Скажите, почему вы не подумали обо мне, когда... Когда принимали то свое решение? Когда собрались уйти? Вы совсем не любили меня?

– Я?! – Бэлла резко остановилась, будто ее стегнули кнутом, лицо ее побледнело еще больше. – Не любила тебя? Как ты можешь так говорить?!

– Я рос без любви, – пожаловался ей Дон. – Я жил без любви. Все зло, которое я сделал, из-за этого, отсутствия любви.

– Мой бедный Ося! Ты моя самая великая драгоценность, ты всегда был ей, и остаешься. Все, что с нами случилось, тоже от любви. От нее бывает не только счастье, но и горе. Пойдем, мой милый мальчик, я расскажу тебе о любви.

– Ах, донна Бэлла! Матушка...

Глава 24. Чудо о Тамаре ее глазами

Тамара возвращалась медленно из юдоли печали. Это был не полет, и не вознесение, а медленное падение. Она скользила вниз по наклонной, как с ледяной горы, скольжение было долгим, а пространство вокруг серым и неясным. Казалось, это движение, это ускользание существовало всегда. И просуществует столько же, поскольку скольжение... Но тут – раз! – и ее выкинуло в реальность, ей незнакомую и чуждую.

Ее еще покрутило, поболтало из стороны в сторону, точно гася инерцию движения, и лишь тогда она, наконец, остановилась. Перед глазами был сводчатый оштукатуренный потолок, а вокруг повсюду горели свечи. Соринка опустилась ей в глаз, и она хотела ее убрать, но не смогла поднять руки. Она попыталась пошевелить другой рукой – результат тот же. Когда она поняла, что не может пошевелить ни единой частью своего тела, ее охватила паника.

Но голова, похоже, работала нормально, и видеть он, слава Богу, еще могла. И она увидела, что на ней какое-то незнакомое белое одеяние, то ли платье, то ли просто хламида, туго перехваченная по талии пояском. Потом пришло ощущение обнаженности. Тамара ощутила, что под платьем на ней ничего, никакого белья не было. Тогда она вспомнила, как засыпала – вчера? сегодня? когда? – в мансарде, и все было совсем не так. Значит, после ее раздели и перенесли, очевидно, в подземелье. Стоило ей представить, как с нее, беспомощной, грубые мужские руки, – а чьи еще? женщин в доме Кумбарского она не видела – снимали одежду, ее ударило наотмашь чувство стыда, и возмущения, и злости. А вдруг?! – задохнулась она от ужаса. Вдруг, кто-то воспользовался ее беспомощным состоянием? И что, если не один, а все они? Аааах...

Это было ужасное чувство, ужасные мысли, и спасения от них не находилось. Катастрофа! – вертелось в ее голове. Катастрофа! И так длилось целую вечность. В этой реальности использовался лишь один временной интервал – вечность.

Однако когда схлынула самая высокая волна ужаса, Тамара смогла прислушаться к себе, к главенствующим телесным ощущениям, и нигде не почувствовала ни боли, ни чего-то необычного, и немного успокоилась. Да нет! – решила она. Не может быть!

Но двигаться-то она все равно не могла. Для чего-то ее все же обездвижили. Значит, рано успокаиваться, рано. Все еще может быть. Смотри в оба, сестра!

Сестра? Она сказала, сестра? Странно, она никогда так к себе не обращалась. К чему бы это?

Сестра печали...

Из мрака, плотной стеной толпившегося позади горящих свечей, проявился Гектор Кумбарский. Остановившись рядом, он посмотрел на нее сверху вниз с улыбкой. С какой-то доброй улыбкой, даже нежной, категорически ему не свойственной. Что Тамару удивило и насторожило. Быть беде, пронеслось в ее голове.

На Гекторе было одеяние, очень похожее на то, что и на ней, тоже белое, только поверх него черной краской были начертаны странные круглые знаки, по одному на каждой стороне груди. На шее его, на цепи, висел большой серебряный медальон. Одеяние, как ни странно, было похоже на что-то японское, на кимоно, вот. Стоячий воротник, и очень широкие рукава в три четверти. Надето с запахом, под широкий пояс. Длины одеяния она не видела, для этого нужно было повернуть голову, а это по-прежнему оставалось невозможно.

Правой рукой Гектор прижимал к себе по виду старую, очень потрепанную книгу в кожаном переплете, причем, пальцы его в качестве закладки находились между страниц, будто он ее только что читал, прервался на время, но намеревался вскоре продолжить чтение с того самого места. Вот только справится у нее, как она?

– Вам белое не идет, – то ли сказала, то ли подумала сказать она.

– Ах, вы очнулись? – отметил он ее пробуждение, никак не среагировав на реплику. – Отлично! Тогда мы начинаем. Уже пора.

– Что начинаем? – с трудом преодолев непослушность языка, спросила она. – Во что вы меня втягиваете?

– Должен сказать, что вы сами сделали все от вас зависящее, чтобы в этом поучаствовать. Не я вас с Доном знакомил, а вы сами.

– Дон? При чем здесь Дон? – удивилась Тамара. – В чем поучаствовать?

– В одном пикантном ритуале.

– Что еще за ритуал? – забеспокоилась Тамара. – Я не желаю ни в каких представлениях участвовать! Вообще ни в чем!

– От вашего желания или нежелания, дорогая Тамара Эдуардовна, уже ничего не зависит. Вы выбраны и назначены на роль главного действующего лица нашей небольшой мистерии. Итоги которой, к слову, заметно повлияют на наши с вами судьбы. Выбраны вы, заметьте не мной, а высшей силой, так что что-либо менять касательно вас, я не вправе. Даже если хотел бы. Но я, честно говоря, не хочу. Ведь в конце действа мы с вами сольемся, в некотором роде, и это очень заманчиво. Стать обладателем вашей силы – чего еще желать! Нет, кроме шуток, я считаю для себя полезным в этом поучаствовать. Более того, нам с вами надо постараться, чтобы все прошло, как намечено. Единственно, посоветую вам не сопротивляться, а постараться расслабиться и получить удовольствие. Чтобы о нашей встрече у вас осталось хотя бы приятное впечатление. Удовольствие я вам гарантирую. В противном случае, вам будет больно. Очень больно. Мне хотелось бы этого избежать, но меня это никоим образом не остановит. Так что, думайте сами. А теперь, пора начинать. С холодным носом!

С той же нежной улыбкой на губах Кумбарский отвесил Тамаре церемонный поклон и, отвернувшись, скрылся во тьме за линией свечей. Перед тем, как он исчез, она заметила, что сзади, на всю его спину, начертан еще один круглый знак, замысловатый, со странными символами и письменами, также ей незнакомый.

Тут, наконец, она сложила два плюс два, и то, что получила, ей не понравилось. Темнота, подземелье, свечи, эти странные одеяния, тайные знаки – видимо, Гектор снова собрался колдовать. Ну и пусть себе колдует, она тут при чем?

Ах!

Ее вновь осенило. И новое прозрение повергло ее в самую пучину ужаса.

Ее готовят в качестве жертвы! Во время ритуала, о котором говорил Гектор, ее принесут в жертву!

Ох!

В глазах ее потемнело от такого предположения. Тем более, это было больше, чем предположение – предчувствие. Тамара задергалась, пытаясь освободиться, забилась, однако незримые путы, ее сковывавшие, были слишком крепкими, и ее потуги внешне никак не проявились. Тут ее вновь охватила паника. Она никогда не думала, что когда-нибудь окажется в таком беспомощном состоянии, что не сможет себя защитить, вообще как-то за себя постоять, и вот, это случилось.

Тамару захлестнула волна безотчетного, животного трепета, страх пробрался в душу и стал разъедать ее изнутри, как кислота. Форменное малодушие! Она не ожидала от себя такого.

Совсем не сойти с ума от тревоги и страха помог ей, как ни странно, Гектор. Он вновь возник в круге света, и ей, волей-неволей, пришлось сконцентрироваться на нем.

– Вам повезло, – отчего-то заявил он. – Вы будете участвовать в настоящем Ритуале Заклинания Лемегетона! – Он явно хвастался и пытался произвести на нее впечатление. – Не слышали? Не удивлен. Об это теперь мало кто знает... Я до недавнего времени тоже был не в курсе. Но теперь все изменилось. Я узнал это, и я готов следовать дальше. – Он потряс над головой старой книгой. – Вот, вот оно, знание! О! Это кое-что получше того, что я использовал до сих пор. Это, да будет вам известно, подлинный гримуар Барбателя! Слышали? Тоже, нет? Считается, что рукописного варианта этой книги нет, не сохранилось, никто никогда его не видел. Но вот она, рукописная версия, существует, и она у меня. Здесь, доложу я вам, значительно больше сведений, чем в печатном издании. Я так думаю. И, как в свое время Барбателю передал ее непосредственно ангел, так теперь мне лично в руки, практически, сей гримуар предоставил мой добрый и благодарный дух. – Он принял горделивую позу, точно увенчанный лавровым венком поэт на Парнасе, из которой вышел с видимой неохотой – время все-таки вынуждало поторапливаться. – Так что, не волнуйтесь, я буду строго следовать тексту источника, мне все удастся. И в итоге каждый получит то, что заслуживает. Ха-ха-ха. Вот так мечты обрастают плотью! Да пребудет с нами сила! Ха-ха.

Сила! – ухватилась за слово Тамара и мысли ее сами устремились в этом направлении. Да что этот человек, думала она, знает о силе? Что под ней понимает? Очевидно, абсолютно не то, что она.

Не задумываясь о том, как само собой разумеющееся, как единственно правильное и возможное, Тамара понимала и ощущала силу, как способность слышать других людей, в каких бы пространствах они ни находились, настраиваться на них и с ними взаимодействовать. И слышать сами пространства, что важно.

Сила сочувствия, сопереживания, взаимодействия – вот ее сила.

И сила любви.

Она умела сопереживать даже Кумбарскому.

Ее девизом было – помоги, но не навреди.

У Кумбарского – все было наоборот.

Ему было все равно, где и у кого он почерпнет силы. И к каким последствиям для источника это приведет. Главное – обладать, напитаться самому, все остальное вторично.

Сила Гектору нужна была только для подавления и принуждения.

Сострадание? Вот уж нет!

Только холодный расчет и продвижение к личной цели.

Так воспринимала Кумбарского Тамара, так раскрылась и виделась ей его внутренняя сущность. И Гектор подтверждал ее о себе прозрение.

Он вновь потряс книгой – он все время ей потрясал, будто не мог поверить, что гримуар находится в его руках – и, раскрыв там, где держал закладку, пристроил ее рядом с головой Тамары. Потом он принес еще свечи, расставил их вокруг нее на ложе, по большей части в изголовье, и зажег их все. Достав из-за пазухи кусок плотного пергамента с начертанным на нем еще одним знаком, он продемонстрировал его Тамаре и счел нужным пояснить:

– А сие, как вы могли бы догадаться, кабы были б в курсе дела, есть тайная печать Соломона, написанная на чистом пергаменте кровью черного петуха, не имевшего связи с курами.

– Бедный петух, – посочувствовала кочету Тамара, и порадовалась, что хотя бы может разговаривать. И иронизировать. И спросила: – А печать что, сам Соломон начертил?

– Нет, зачем же, мной лично начертана, – обиделся немного Гектор. – Между прочим, достать пергамент, заметьте, чистый, а также соблюсти другие условия было довольно непросто. А вы шутить изволите? Освоились, стало быть? Что ж, это похвально.

Пергамент Кумбарский также положил в изголовье. Потом он опять пропал из виду, но вскоре появился с дымящейся курильницей в руках. Ей он придавил пергамент, помеченный кровью черного петуха. Дым благовоний показался Тамаре удушливым, ей и так не хватало воздуха. Сердце глухо билось в груди, ему было тесно и тяжко.

Гектор оглядел место действия, проверил, все ли готово к ритуалу. Видно, показалось ему, что все в порядке, он удовлетворенно потер руками. Было заметно, как он упивался своей новой ролью, и что его буквально поколачивала дрожь от нетерпения начать.

– Что ж, можем приступать! – возвестил он. – Время!

Сделав строгое и торжественное лицо, он нахмурился и, неожиданно, облизнулся. Потом потянулся обеими руками и с нескрываемым благоговением взял гримуар. Еще раз облизнулся и принялся читать. Он старался произносить текст торжественно, как бы делал это драматический артист, однако получалось весьма сбивчиво, надо сказать, и местами слишком уж неразборчиво.

– Я взываю к тебе и приказываю, о Дух Белиаль, и, укрепленный силой Высшего Величества, решительно повелеваю тебе именами Бараламенси, Бальдачиенис, Паумачие, Аполорезедес и самыми могущественными принцами Генио, Леачиде, Посланниками Адского Престола, главными князьями трона Апологии в девяти областях; я заклинаю и повелеваю, о Дух Белиаль, Тем, Чьи слова всесильны, Святейшими и чудесными Именами Адонаи, Эл, Элохим, Элохе, Зебаос, Элион, Эсчерче, Йан, Тетраграммотон, Садаи: немедленно явись и покажись мне, здесь, перед этим кругом, в красивом человеческом облике, без всякого уродства: явись немедленно, где бы ты ни был, и ответь на мои вопросы; приди сейчас, приди видимым, приди приветливым, как я повелеваю тебе, Именем Вечного, Живого и Истинного Бога, Хелиорем; я заклинаю тебя истинным Именем Твоего Бога, которому ты должен повиноваться; именем Короля, который правит тобой, приди без промедления; приди и исполни мои желания.

Под сводами алтарной комнаты повисла звенящая тишина. Но сохранялась она недолго. Вдруг пространство за кругом горящих свечей, вся та тьма, что там копилась, вспыхнула, и все взорвалось чередой ярких и громких вспышек. И тут же все это визуальное излишество завертелось, как механическая постирушка, как мыльный водоворот с лифчиками и кальсонами в стиральной машине. И все слева направо, против, то есть, часовой стрелки. В глазах зарябило, Тамара прикрыла их, чтоб не растрачиваться попусту на беспредельность. А когда открыла их снова, обнаружила, что светопоток под сводами существенно замедлился. Вот он распался на несколько сгустков, те в свою очередь еще больше замедлились, и вскоре можно было разобрать, что это длинная змееподобная рыба с зеленым брюхом, кружа над ней, пытается ухватить себя за хвост. Наконец, это пустое занятие рыбе надоело, и она его оставила. По инерции сделала еще три круга и остановилась – в ногах Тамариного ложа, против ее лица. Рыба вылупила глаза, растопырила плавники и, открывая и закрывая рот, вдруг опустилась на хвост, как многие рыбы делают, и стала почти вертикально.

Рыба казалась очень удивленной, хотя, с чего бы ей удивляться, имея в виду способ ее появления?

А потом по рыбе, или по ее изображению, как в старом телевизоре, пошла изрядная рябь, а когда картинка вновь наладилась, оказалось, что это никакая не рыба, а Дон. Собственной условно материальной персоной.

Дон выглядел совсем не так, каким запомнила его Тамара с их прошлой и последней встречи. Образ казался увеличенным и гротескно искаженным. Все-таки, много оставалось в нем от рыбы, посредством которой он пробрался в этот мир.

Нет, не Дон это, решила Тамара после нескольких минут наблюдений. И двигается он не так, и держится не так, и говорит. И чувство от его присутствия совсем другое. Это некто, под Дона мимикрирующий. С какой вот только целью он это делает, непонятно. Лучше звать его для ясности и для отличия Некто.

Рыба хлопнула плавниками, как ладошами, и, раскинув их, вскричала с видом факира, который вместо кролика извлек из цилиндра самого себя.

– Оп-ля! Вот и мы! – потянулась пауза, в течение которой псевдо Дон вполне насладился произведенным своим появлением эффектом. – Кстати, – спросил он потом, – откуда ты узнал наше имя?

– Вы кто?! – Кумбарский был сбит с толку. Он ждал кого угодно, но почему ему явился опять Дон? У колдуна-неофита возникло чувство, что его водят за нос, а он такого не любил. – Какое ваше имя?

– Имя наше Белиаль! Это вообще-то секретное имя, его даже мы вслух произносить остерегаемся. Как бы, знаешь ли, чего не вышло! А ты, значит, оглашаешь его во всеуслышание! Нешто не знаешь, что не положено?

– Да не знаю я! – открестился Гектор раздраженно. – Здесь вот написано, я и прочел. Что это про вас, я понятия не имел. Но почему снова вы?

– А чем ты, собственно, не доволен? Хотел кого-то другого? А чем мы не хороши? Э, ладно, не куксись. Пока все идет по плану, это самое главное. Значит, имя правильное и оно работает. Но ты имей в виду, пусть оно там, в книжке и останется. Закрыл гримуар, и забыл! Понял? Хорошо, тогда продолжаем. Как видишь, и как ты запрашивал, мы прибыли на рандеву в приятном человеческом облике и вполне доброжелательном настроении. Говори быстро, чего желаешь, а то все может перемениться!

– Так вы и сами знаете! Вы же меня и научили! – Кумбарский ничего не понимал и, похоже, все-таки начинал путаться. – Вы же сами! Мне! Все сказали! Неужели не помните? Вы, Дон, какой-то сегодня не убедительный.

– Э! Что раньше было, все прошло, про то никто и вспоминать не будет. Говори, что теперь желаешь! Таков ритуал! – тут Дон неожиданно подмигнул Гектору.

– Ах, ритуал – догадался начинающий колдун. – Да-да! Ритуал! Так это, силу я хочу получить, необоримую! Такую, чтобы все меня боялись, и все мне подчинялись. И чтобы жил я долго, и никакая хворь впредь не могла бы ко мне прилипнуть. Как-то так.

– Ах вот как! Силу желаешь. Что ж, это дело понятное и вполне исполнимое. Силу ты можешь у девицы этой взять, у нее ее предостаточно. Только тебе самому придется взять ее силой. Ну, ты понимаешь? И девицу, и силу. Силу, чтоб ты знал, только силой и отбирают. Понял?

Кумбарский энергично закивал.

– Готов на подвиг?

– Готов!

– Вперед тогда, и с песней! Стоп! Ну-ка, расчехли ее прежде! Раскрой, говорят тебе, героиню нашу! Желаем ослепиться блеском ее красоты!

Гектор кинулся выполнять приказание. Дрожащими руками он распустил поясок на платье Тамары, а потом поочередно распахнул на обе стороны его полы, отчего они свесились с алтарного камня до пола, будто скатерть. И на ней – Тамара, маленькая беззащитно обнаженная женщина, главное блюдо этого адского пиршества.

Гектор отступил, чтобы не мешать Дону любоваться.

– Ах, хороша! – вскричал псевдо Дон. – Ты только посмотри, до чего же она лепа! Грудью изыскана, красотой щедра! Жаль, не мне предназначена, не в том я нынче образе. Давай, музыкант, уж постарайся и за меня тоже! Сыграй на этом божественном инструменте так, чтоб небеса раскололись. Ты ищешь славы? Жаждешь силы? Вот их источник! Осуши его до дна!

Дон был развязен, и неприятен даже Гектору, и вообще мало походил на себя прежнего, на себя настоящего, как копия зачастую имеет мало общего с оригиналом. Разве он человек? – думала пленница. Похоже, что нет. Вот тебе и Ося!

– Я протестую! – слабым голосом закричала Тамара. – Вы не имеете права! Однако она по-прежнему не владела телом, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Все, что ей подчинялось, это глаза и голос, да и тот едва-едва. Но много ли от них проку, когда тебя не желают слушать и просто игнорируют?

Ей было до судорог неприятно, что она обнажена, и что на нее безнаказанно пялятся, пожирают ее глазами посторонние мужики. Какие ни есть, а мужики же. Это беспомощное состояние ей было невыносимо. Лицо горело от стыда и гнева. Но она не позволила себе свалиться в истерику. Нет-нет, я должна быть сильной до конца, твердила Тамара. И она будет сильной!

Холод к спине! – приказала она себе. – Холод к спине!

Хотят глазеть? Пусть! Чтоб у них глаза повылезли! Все равно, она им не достанется никогда и ни за что! Будь что, не достанется! Не для них цвела и зрела, не им ее медом наслаждаться.

А колдовству их темному ей есть что противопоставить. Она выдвинет против него свое, но не колдовство, а чудо.

Их рассудочному и расчетливому, грубому и хамскому, противопоставит свое неосознанное и наитийное, идущее от души и сердца.

Что вы знаете о чуде, темные? Ничего! А я вам расскажу.

Уйти за грань и вернуться – это чудо.

Иметь дар, – это испытание, да. Но, вместе с тем, это и чудо!

Преодолеть невозможное – это оно и есть. Чудо!

Но самое главное чудо, конечно, любовь. Что вы знаете о любви, темные? Я вам расскажу о любви! Нет, я лучше покажу вам, что такое сила и чудо любви!

Между тем, поощренный и эмоционально мобилизованный явленным духом Дона Белиаля, Гектор приступил к исполнению следующего акта колдовской мистерии. С гордым видом поглядывая на распростертую Тамару сверху вниз, что не так и сложно было изобразить, он обошел вокруг алтаря, на ходу развязывая пояс своего кимоно. Вышагивал картинно, как выделывается молодец перед девицами на смотринах. Сделав круг, он остановился в ногах Тамары. За спиной его, и над ним, но все еще за кругом, возвышался Белиаль, или как там его. Положением, и образом был он похож на кобру, распустившую свой капюшон и ясно показывавшую, что Гектор – под его покровительством и охраной.

Глаза у этой рыбо-кобры горели, тонкие усы торчали в стороны. Словом, было, отчего струхнуть. И Тамара почувствовала, что ей по-настоящему страшно.

Ой, боженька, боженька, что же это такое! – шептала она, обмирая. Боже, не допусти! Спаси!

Кумбарский, опять же, картинно повел плечами, и одежда его соскользнула на пол. Мелькнуло его сильное тело. Чистое тело, без единого пятна былой скверны. Тамара прикрыла глаза, чтоб не смотреть, не видеть. Страх незаметно трансформировался в ужас, ее начало трясти. И холод, холод! Ощущение было таким, будто ее нарочно обсыпают инеем, и он, падая на грудь, на живот, проникает под кожу. Пальцы на ногах леденели, и пятки, их будто выворачивало. Ох, какая боль! Однако в голове все бурлило. В ее горячечном сознании все смешалось, носились какие-то апокалиптические картины, обрывки слов и путанные, растрепанные мысли. Она искала выход, но ничего не видела. Его не было!

Мне не спастись! – била мысль в висок навылет. Не спастись!

Но ведь изъять у человека силу любви нельзя! – думала она. Это глупость, абсурд! Это значило бы, забрать саму любовь и присвоить ее себе. Любовь нельзя забрать насильно, невозможно! Это не сумочка, не кошелек!

Как Кумбарский намеревается это сделать? Через физический акт? Но ведь это всего лишь насилие. Причем здесь любовь? Совокупление не любовь! И даже не имитация любви. Это... Это святотатство и преступление!

Или?.. Тут расчет на другое?

Заставить ее в какой-то миг почувствовать, или вспомнить что-то настоящее? Например, как когда-то они любили друг друга с Сережей? Как лежала она, после, в его объятиях, обессиленная, но счастливая, зацелованная, как любимая чашка... И в этот миг – за этот миг, он может исхитриться силу ее любви, ее силу, перекачать в себя? Высосать, как клещ высасывает кровь. О, если такое возможно – не приведи, Господи! Не допусти!

А ведь, да, это возможно, и она понимает, в чем дело.

Потому что – женщина, потому что слаба. Ее сила, ее же и слабость. Посреди всего ужаса, женщина, да, может на миг забыться, и, в тот же миг, – вспомнить обо всем. О – другом. Может вообразить себе все, что угодно – на миг. В умелых руках подмена образа, манипуляция чувством вполне вероятна. Во всем есть холодный расчет, конечно!

Значит, что? Не допустить этот миг, не дать ему его!

Не дать ни единого шанса!

Не дать!

– Расслабьтесь! – услышала она слова Кумбарского. – Расслабьтесь, иначе вам будет больно. Очень больно. Все-таки лучше получить от процесса наслаждение, раз он все равно неизбежен. Я считаю.

О каком наслаждении он говорит? – подумала она. Безумный. Его следует остановить!

Сделав над собой усилие, поскольку вовсе не хотела пускать в себя, в свой мир творящийся вне его ужас, она открыла глаза и, к удивлению своему, не увидела Гектора. Перед ней стояло животное, ужасно неприятное и страшное. С некоторой оторопью она узнала в нем мамонта. Тот смотрел на нее злыми глазами, наклонив лобастую голову. И внизу, между ног его раскачивался этот странный его орган. Очень неприличный хобот!

Тамара подумала, что ни в коем случае не должна позволить прикоснуться к себе – вот этим. Чего она не замечала, мимо чего смотрела.

Она хотела бы убежать, и не считала бы такой поступок малодушием. Тут мамонт, девочки! О чем мы говорим? И она попыталась это сделать, но ничего не получилось снова, необъяснимый ее паралич не отпускал. Ее опоили, решила Тамара. Или заколдовали – других объяснений не находилось.

Но ее способность видеть и воспринимать реальность не выборочно, а цельно, стереоскопически, усилилась многократно. Чего не мог предвидеть тот, кто все это с ней проделал. Она видела, что в мамонте скрывается Гектор, видела, как разгорается в нем темный огонь.

Мрачный огонь бушевал и бился все неистовей. Но, она знала, ей тот огонь не мог причинить вреда.

И откуда такая уверенность?

Между тем, хобот, на который женщина не смотрела, но который все равно замечала, перестал раскачиваться, а стал угрожающе вздыматься и вытягиваться в сторону Тамары. Тут она поняла, что отступать ей некуда, а отворачиваться и медлить больше нельзя. И она устремила свой взор на то, от чего отводила его прежде, вложив него все свои эмоции и чувства – свой страх, неприятие, отвращение, ужас, ненависть, гнев. Все, что переполняло ее в последние дни, в том числе, и благодаря Гектору.

– Гори в аду! – закричала она. – Гори в аду!

И как такое возможно? Как ей это удалось? Хобот, к которому она ни разу даже не прикоснулась, внезапно вспыхнул ярким факелом. От факела немедленно загорелась длинная и густая шерсть на звере, и вот, через мгновение, уже неистово полыхал весь мамонт. Сквозь бушующее пламя она видела, как там, внутри, точно в клетке, корчился и кривлялся Гектор Кумбарский. Да он просто купался в этом нереальном колдовском огне! А потом бывший музыкант запрокинул голову и громогласно захохотал демоническим хохотом.

Неужели, он хотел этого? – подумала Тамара с ужасом. Этого?! Что ж, получай, что хотел!

В следующий момент пылающий, как стог сена, мамонт вывалился за пределы начертанного на полу Кумбарским охранного круга. И там тоже все вспыхнуло, хотя и гореть, казалось, было, нечему. Ясно, что с этим огнем не все было чисто. Через мгновение вокруг алтаря, на котором оставалась лежать Тамара, стояла стена огня.

Дона, кстати, нигде не было видно. И уже давно, Тамара даже не заметила, в какой момент тот исчез. Почел за благо удалиться. Видимо, ретировался, едва только заработала на полную мощность эта фабрика огня, и все пошло не так, как они планировали. Что ж, вовремя унести ноги, значит не сбежать, а сменить локацию. Искусство отступать – наиважнейшее из искусств.

А вот Тамаре отступать было некуда. Да она и не могла, в том числе, чисто физически. Пламя ревело и бушевало вокруг ее ложа, и по отношению к ней оно было вполне реальным пламенем. Жар становился нестерпимым, огонь облизывал ее длинными языками – она уже чувствовала, как быстро высыхает и натягивается ее кожа. Еще немного, и начнет трескаться. Ой, что же делать! Неужели – все?

– Серге-ей! – неожиданно для себя стала звать она на помощь милого своего друга. – Сереженька!

В ответ на собственный призыв, сначала тихо, потом все громче и громче, в мозгу ее опять зазвучала хорошо знакомая ей песня: «За белою рекой дома стоят в снегу, там юноша один на дальнем берегу...»

Она подхватила песню, можно сказать, ухватилась за нее, и вдруг обнаружилось, что ее прежний, ее звучный голос вернулся к ней. Она запела и, странное дело, точно ледяной купол накрыл ее, оградил от жара. На какое-то время, пока звучит песня, это спасет – мелькнула мысль. Но, все-таки, Сереженька, голубчик, поторопись! Она чувствовала, он – уже где-то рядом.

Глава 25. Чудо о Тамаре

Очнулся Сергей на полу тоннеля рядом с дверью, к которой его привел все еще звучавший в нем голос Тамары. Эта песня, его путеводная нить, звучала здесь как никогда четко и громко. Источник ее скрывался за этой самой дверью, значит, сама Тамара была там! Но дверь он не смог ни открыть, ни сломать. Еще бы! Это была новенькая стальная дверь с крепкими замками, а у него не имелось ни ключей, чтобы замки открыть, ни сил, чтобы сокрушить дверь механически. Даже ручки с этой стороны на двери не было, чтоб за нее ухватиться, только ровная железная поверхность. Вот так и получилось, что он барабанил по двери, пока мог, пока не разбил о нее единственный рабочий кулак в кровь. Потом он пнул дверь еще пару раз и, вдруг разом обессилив, сполз по стене на пол и отключился. Без какого-либо визуального сопровождения, ни снов, ни видений – полнейшая темнота.

Очнулся он так же вдруг. Оттого, что почувствовал: рядом кто-то есть.

Открыв глаза, он с трудом отделил от синего сумрака склонившуюся над ним темную фигуру в рясе. Что-то подобное с ним уже происходило, и совсем недавно.

– Ты?! Снова ты?! – воскликнул с удивлением Серж. Хотя, подумал, что может ведь и ошибаться. Ведь лица фигуры он не видел и в прошлый раз, и теперь его разглядеть было невозможно. Тогда он спросил, о чем давно хотел узнать: – Ты кто?

Молчание было ответом.

– А хотя бы имя у тебя есть? – спросил еще, с надеждой. И сам махнул здоровой рукой: – Хотя, откуда у тебя имя? Зачем оно тебе, темный призрак? О, придумал, я буду звать тебя Темный Призрак! Годится?

– Зовите меня брат Шимон, – неожиданно отозвался призрак глухим, какой и должен быть у призрака, голосом. – А вот вы кто такой, интересно?

– Я человек, – заявил Серж с нажимом. Прозвучало очень гордо, как заявка на премию. – И мне позарез надо вот сюда. – Он стукнул кулаком в преграду. – Но эта дверь, сволочь, не открывается, а ключа у меня нет.

– Посмотрим, может, я смогу вам помочь? – отозвался брат Шимон. – Мне собственно, тоже надо бы сюда попасть.

Он достал из кармана связку ключей, ту, что отобрал у охранников Кумбарского, и загремел ими, подбирая нужный. Вскоре щелкнул замок, потом по очереди еще два, и дверь открылась. Едва она распахнулась, как оттуда дохнуло раскаленным воздухом, потянуло гарью.

– Вперед, скорей! Ей нужна помощь! – закричал возбужденно Серж. Он вскочил на ноги, едва брат Шимон стал колдовать над замками, и первый устремился в открывшуюся дверь, навстречу рвущемуся из вскрытого объема дыму. Шимон бросился за ним.

Они оказались в помещении без окон, что понятно. Воздух здесь был сильно разогрет, да к тому еще на треть замещен дымом. Дышать было почти невозможно, но их это не останавливало.

В комнате горел свет, однако из народонаселения не встретилось никого. Комната довольно большая, а из мебели в ней наличествовало лишь уставленный посудой журнальный столик да пара кожаных кресел, одно из которых было перевернуто. На стене, наполовину скрытый дымом, висел телевизор. Он работал, хотя и без звука, на видимой части экрана частили чьи-то ноги. Выше ног дым вбирал в себя все световое излучение, отчего представлялся фантастическим живым пузырем на живых ногах, окрашенным невероятными, постоянно меняющимися текучими красками.

Похоже, здесь располагался пост охраны. Судя по тому, что в настоящий момент комната была пуста, охрана свой пост покинула, и довольно спешно. Слева как раз находилась распахнутая настежь дверь, через которую, очевидно, охранники Кумбарского улизнули, едва только стало припекать и запахло жареным. В стене напротив точно такая же дверь была плотно закрыта. Несмотря на уплотнители, изо всех скрытых щелей этой двери сочился дым.

Вбежав в комнату первым, Серж сразу оценил обстановку и, не раздумывая, бросился к закрытой двери. Он схватился за дверную ручку, но тут же с криком одернул руку: к двери невозможно было прикоснуться, так она нагрелась.

– Дайте я, – подоспевший брат Шимон отодвинул Сергея в сторону.

Он стянул с плеча и намотал на ладонь рукав рясы, так ухватился за ручку и дернул за нее. Дверь, к счастью, не была заперта на ключ, тем не менее, открылась она с трудом.

Едва дверь распахнулась, оттуда вырвались клубы дыма и пламени – адская смесь. Спасатели, едва сунувшись внутрь, отпрянули. Было ясно, что войти туда невозможно – такого жара не выдержит ни одно живое существо. Поздно, слишком поздно!

– Бесполезно, – сказал брат Шимон. – Слишком горячо.

– Черт! Черт! Черт! – закричал Сергей. – Она там!

– Кто, она? – спросил Шимон.

– Не важно! Женщина! Я должен ее вытащить. Что же делать?

Глаза его заметались по комнате в поисках хоть какой-то подсказки, чего угодно, что могло бы спасти ситуацию. И тут он увидел на столике графин с водой. Сразу возникла идея, за которую он ухватился.

Куртка его все еще оставалась сырой после купания в подземной реке, но уже недостаточно, чтобы защитить от огня и жара, успела просохнуть. Он натянул ее на голову и, указав на графин, наказал Шимону:

– Лей! Всю воду на меня, всю!

Тот так и сделал, поспешно схватил графин и опорожнил его Сергею на голову.

– Но у вас же рука! – сказал он с тревогой, заметив, как Сергей прижимает ее к себе. – Как вы сможете?

– Плевать! – отмахнулся Серж. – Какая разница? Тамара там! С дороги!

Не раздумывая больше и не колеблясь, он сделал последний глубокий вдох и ринулся в бушующее огненное пекло. И сразу почувствовал, что предприятие его, скорей всего, безнадежно. Повсюду вокруг бушевал огонь, кроме которого он, в какую ни оборачивался сторону, ничего не видел. Короче говоря, понять, где искать Тамару, в таких условиях было невозможно, просто нереально. Тем более что кроме рева бушующего пламени, никаких других звуков, ни даже песен больше слышно не было. Ничего! Куртка на нем высыхала буквально мгновенно, с той же скоростью истекало время его жизни. Значит, долго ему здесь не продержаться.

Хорошо хоть на голову пока ничего не падает, – оценил положительный момент он. И бросился вперед, что-то его будто толкнуло в спину, подвигнув сделать еще три шага.

Он их сделал, эти шаги, и вдруг огонь остался за спиной, Сергей оказался на участке пространства, совершенно свободном от катастрофы. Пожарище бушевало вокруг, а здесь ничто не горело, и даже жар как будто не достигал сюда. Было похоже на око тайфуна – повсюду буря, а тут полный штиль. Глаз пожара, вот что это такое, – сделал поправку на реальные обстоятельства Серж. Только какое к реальности это все имеет отношение? Никакого. Чертовщина же полная! Небывальщина. Но, тем не менее, вот оно, все тут.

Тамара!

Он сразу увидел ее, лежавшей навзничь посреди раздавшегося во все стороны огня на покрытом скатертью столе. Она показалась ему такой беззащитной, покинутой, что жалость злой голодной собакой с новой силой вцепилась в его сердце. Он подбежал к ней. Тамара не двигалась, и вообще никак не отреагировала на его появление, так что он даже забеспокоился, жива ли. Но нет, жива. Жива! Тамара дышала, он уловил ее тихое дыхание – скорей всего, любимая была без сознания.

Не раздумывая, он завернул ее в белое полотнище, на котором она лежала, не сразу сообразив, что это платье. И вот тут дала о себе знать его больная рука. До сих пор она ему особенно не мешал, висела себе сломанным онемевшим суком, и он вполне обходился одной здоровой. Но тут ему понадобились обе, чтобы поднять Тамару, одной он никак не справлялся.

– О, Господи! – взмолился Серж. – Знаю, что ты смотришь, что видишь все это. Помоги! Не за себя прошу, за нее! Можешь забрать меня, если это входит в твои планы, только позволь спасти ее!

Возможно, Господь здесь не при чем, однако тут-то Сергей и придумал, как ему выкрутиться из безвыходной ситуации. Он опустился на колени рядом со столом, – не ведая, что это на самом деле, он именовал алтарь так – и здоровой рукой перетащил Тамару себе на плечо. Потом, цепляясь руками за все, за что можно было уцепиться, поднялся на ноги.

О, это была самая сладкая ноша, какую ему когда-либо доводилось поднимать! Но и трудней взятый вес ему никогда не давался – он и сам еле держался на ногах. Однако куда теперь? Он совсем потерял ориентировку. Вокруг еще яростней бушевало пламя, определить направление выхода не представлялось возможным. До спасения им и нужно сделать всего-то пять шагов, но – куда? В какую сторону?

Вдруг где-то за огненной стеной раздались удары. Кто-то мерно ударял металлом о металл, и этот бит принес ему громадное облегчение. Нацелившись на звук, Серж глотнул воздуха и бросился сквозь огонь.

Действительно, всего пять шагов, за которые пламя успело облизать его со всех сторон. Он услышал, как затрещали, занявшись мгновенно, волосы, но не понял, чьи, его или Тамары, почувствовал характерный запах. В дверь он немного не попал и едва не ударился в стену, что могло обернуться трагедией. В последний момент, когда видимость уже едва возникла, он успел довернуть и выбежать в смежную комнату. Там его встретил брат Шимон – это действительно он грохотал по двери.

– Как хорошо, что вы догадались постучать! – похвалил его Сергей.

– Да, счастливая идея, – отозвался брат. – Нет-нет, нам сюда!

Он направил Сергея с его драгоценной ношей не к лестнице, а обратно в подземный ход.

– Здесь наверх нам нельзя выходить, – сказал он. – Лучше, чтоб нас вообще никто не видел.

– А дальше? В этих катакомбах? Вы знаете, куда идти?

– Знаю. Я вас отведу, – пообещал брат Шимон.

Он захлопнул и закрыл на все замки дверь в подземелье, а потом взял у Сергея, который совсем обессилел и из последних сил держался на ногах, Тамару.

– Давайте, я понесу, – сказал он. – Сами-то идти сможете? Или вам нужен отдых?

– На ходу отдохну, – устало кивнул Сергей. – Нам далеко?

– Спешить не будем, за полчаса дойдем. Вы держитесь за мной, если что не так, говорите сразу, ладно?

– Добро. Только темно, как мы без света пойдем? Сергей вдруг заметил, что никакого синего свечения пространства, которое позволяло ему до сих пор сносно ориентироваться в катакомбах, больше не было. Глаза его привыкли к темноте, но легче от этого не стало. Вот тоже, странности. Как к этому всему привыкнуть?

– Возьмите у меня в кармане, – сказал брат Шимон. – Фонарь, фонарь возьмите. Подсвечивайте дорогу, хотя я и так не заблужусь. Готовы? Пошли.

В таком порядке они и шли: впереди Шимон с Тамарой на руках, за ними волочился Сергей с фонарем, которым светил всем под ноги.

Голова Тамары лежала на плече у брата Шимона, ее рыжие волосы разметались. Похоже, им если и досталось от огня, то незначительно. А вот Сергей страдал, и совсем не только физически. После стольких месяцев разлуки оказаться рядом с любимой, смотреть, как посторонний мужчина несет ее на руках, и не иметь сил вмешаться! О, это была истинная гримаса судьбы. Треклятый мамонт! Если бы он не сломал ему руку, черта с два он доверил бы кому-то свою драгоценность. И все-таки, это счастье, что он вновь видит ее. И чудо. Чудо о Тамаре! Как, каким образом это все стало возможно, до сих пор не укладывалось у него в голове. Но одно Сергей знал теперь абсолютно точно. Никогда больше он не выпустит свою птаху из рук. Никогда! Что бы и как бы ни происходило с ним, и вообще, вокруг. Наверное, стоило ему попутешествовать по изнанке мира, чтобы узнать: без Тамары, без ее любви, жизни нет нигде. Есть что-то другое, но жизнью это назвать нельзя. А ему хотелось жить, да.

Ладно, это все в будущем, и жизнь, и любовь, решил он в конце. Но есть текущий момент, который надо пережить, чтобы будущее наступило. Сейчас главное выйти на поверхность и спасти всех.

Ему все казалось, что пока они здесь, под землей, опасность никуда не исчезла и все так же грозит им. Отовсюду! В какой конкретно форме она проявится, не ясно, но дело вовсе не в форме опасности, а в ее неумолимости и, он вспомнил сложное слово, ее экзистенциальности. Слово он вспомнил, а вот смысл его, как обычно, остался слегка размыт. Выбираться отсюда надо, вот что, решил он по этому поводу. Не умничая.

Шли они, действительно, не так уж и долго. Больше петляли. Тут под городом скрывался настоящий лабиринт. Чудо, что им попался досконально знающий его проводник. Еще одно чудо.

Вскоре брат Шимон остановился возле узкой, неприметной дверки в стене. В такую с Тамарой на руках не войдешь. Брат усадил женщину на пол, привалив спиной к стене, и занялся подбором ключа. Недолго думая, Серж уселся с ней рядом.

– Птаха моя! – позвал он ее. – Отзовись!

Он потянулся коснуться пальцами ее щеки, и искра проскочила между ними. Тамара открыла глаза и посмотрела на Сержа с таким видом, будто сознание ее все это время исправно работало и все фиксировало, и что его только надо было включить простым прикосновением. Вот, его и включили.

– Сереженька! – вскрикнула она тихо, действительно, как птаха, которой сдавили грудь и не дают дышать. Она кинулась его обнимать, но, как ее сознание только что, включилась, ожила боль в руке Сержа, будто взорвалась, и легкого ее касания оказалось достаточно, чтобы опрокинуть его в обморок.

Синкопа.

– Что?! Что с тобой?! Сереженька! – запричитала Тамара, не понимая, что случилось.

– У него с рукой проблемы, – объяснил брат Шимон. – Что-то серьезное. Говорит, с мамонтом столкнулся. Здесь, в подземельях, кого только не встретишь…

– Мамонт! – вскричала Тамара, нисколько, впрочем, не удивившись. Как раз версии про мамонта она верила вполне, поскольку видела его своими глазами. И вновь она склонилась над любимым. – Как мне тебе помочь, Сереженька?

– Не здесь. Нам надо скорей выбираться, – жестко сказал проводник. – Придется еще всем потерпеть, но это недолго. Просто постарайтесь привести его в чувства. Лучше, если он пойдет своими ногами.

Шимон уже открыл эту узкую дверь, и, едва Сергей очнулся и стал отдуваться и ругать свою немощность, он помог ему подняться на ноги.

– Вы-то сможете идти сами? – спросил он у Тамары.

– Конечно! – постаралась убедить его она. – Я в полном порядке.

Он критически осмотрел ее босые ноги.

– Да?.. Ну, ладно, раз вы так считаете, давайте попробуем. Только осторожно идите, не пораньтесь, прошу вас.

Они протиснулись во вновь открытое помещение. Теперь брат поддерживал за плечи Сержа, а Тамара ступала следом. Точные размеры внутреннего пространства определить было невозможно, поскольку его пределы скрывались во тьме. Но впереди, казалось, в самом центре всего, в черном небе потолка был прорублен люк, из которого падал косой поток света, высветлявший, а, казалось, что выжигавший на полу квадрат. Это яркое серебряное пятно на полу представлялось лазом в нижние ярусы пространственной пирамиды, куда большинству из верхнего мира проход закрыт. Поскольку на дворе стояла ночь, свет, очевидно, источался уличным фонарем. В этом потоке, будто рожденная им, под тем же углом наклона парила лестница – их ближайшая цель.

– Кому наверх? – как бы вопрошала она.

Пол подвала, в котором они очутились, был усыпан битым кирпичом. Казалось, кто-то безумный с молотком ползал здесь на коленях, и, не ведая ни цели, ни предела усилиям, все крошил и крошил камень. И если в ботинках еще как-то можно было по битому полю пройти, то вот босиком... Брат Шимон снова с сомнением посмотрел на ноги Тамары. Снова качнул головой с сомнением и сказал:

– Идите первой. Осторожно, прошу вас. Не торопитесь.

Тамара, вот уж птаха так птаха, пропорхнула до лестницы, не сдвинув с места ни один камешек. Просто никто не видел, как окрылена ее душа тем, что милый с ней, снова, рядом, из-за чего она буквально парила над землей. Она легко взлетела по лестнице, и вот уже ее силуэт скрылся в отверстии люка. Следом, совсем не так легко, поднялись Сергей и брат Шимон.

Они оказались в чьем-то дровяном сарае, поленницы дров были уложены вдоль стен. Тут же стоял большой ящик с углем. Брат Шимон толкнул дощатую дверь, та со скрипом распахнулась, открыв им выход в подлунный мир.

– Вот он, ваш дом, – сказал провожатый.

– Правда! – выдохнула Тамара, узнавая место. – Никогда не думала, что здесь есть вход в тоннели.

– Как и все, Тамара, как и все. Мало кто задумывается о том, что у него под ногами.

– Вы знаете мое имя? – удивилась Тамара. Она-то Шимона узнала сразу, но не думала, что и ему о ней что-то известно. – Откуда?

– Не важно. Идите уже, парню нужна помощь.

– Пойдемте с нами. Я вас чаем напою.

– Нет-нет, мне лучше здесь не светиться. В таком виде.

– Вот вы какой... Таинственный. Но мы с вами еще встретимся? Пожалуйста, зайдите как-нибудь! Или позвоните. Мне обязательно нужно с вами поговорить. Об одной нашей общей знакомой. Зайдете?

– Возможно, не буду зарекаться, – уклончиво, как человек, не дающий пустых обещаний, ответил брат. Капюшон рясы оставался накинут ему на голову и глубокая тень скрывала его лицо, поэтому пытаться рассмотреть его выражение было делом безнадежным. Но в глубине, рефлексируя на уличный свет, ярко блестели глаза. – Я подумаю, – все же пообещал он с ощутимой неуверенностью в голосе.

– Спасибо вам за все, – сказала Тамара и оглянулась на Сережу, чем сделала благодарность их общей. А когда повернулась вновь, брата Шимона уже и след простыл.

Тихий и неразличимый – настоящий фантом ночи, он растворился в ней. Где-то внизу, под полом что-то легко стукнуло, и все стихло. Придет еще, не придет? А, может, и не надо, чтобы приходил? – отчего-то подумала Тамара.

Дома все было так же, как в тот день, когда она вышла отсюда для встречи с Перегожиным. И хорошо, что запасной ключ от двери всегда висел за вешалкой на гвоздике. Он был на месте.

Ей вспомнилось, что в этой истории слишком много закрытых дверей, замков и ключей к ним. Это случайность? – подумала она. Это не может быть простой случайностью...

Она уложила Сергея на кровать. Он все время был на грани забытья, удерживала его только необходимость куда-то идти. Но, как только голова его коснулась подушки, он соскользнул за эту грань. У него начался жар, он с трудом дышал и, по всему, был очень плох. Воспалительный процесс набирал обороты. Только бы не заражение, только бы не сепсис, молилась она. От этого мамонта может быть что угодно.

Тамара сразу взяла телефон и набрала номер доктора Апокоясова-Ширшова.

– Голованова! – закричал тот, едва сообразив, кто поднял его среди ночи. – У тебя с головой нормально? Ты вообще в курсе, который час? И что завтра, то есть сегодня, у нас праздник? Первое мая, да, напоминаю, а то ты, я вижу, забыла.

– Нужна ваша помощь, Станислав Павлович, – пропустив мимо ушей весь словесный поток, сказала Тамара. – Срочно.

– Тебе? Помощь? – не унимался Апокоясов-Ширшов. – Да ты же сама у нас! О-го-го! Светило! Целительница! Исцели себя сама.

– Заткнитесь, пожалуйста, Станислав Павлович, и послушайте меня, – попросила Тамара. И столько проникновенности было в ее словах, что доктор стразу перестал ругаться. – Спасибо, – поблагодарила Тамара. – Помощь нужна не мне, а одному человеку. Это мой... Мой хороший знакомый.

– Что с ним?

– Его поломал, насколько я знаю, мамонт.

– Вот как! Мамонт? Я не ослышался? Хм...

– Не ослышались. Поэтому я и звоню вам.

– Логично. С мамонтом – это сразу ко мне. Я же спец по мамонтам. И что с ним? С твоим знакомым? Про мамонта уж и не спрашиваю.

– Множественные переломы руки, болевой шок, общее состояние ухудшается... Ну и все прочее в том же роде. Возможен сепсис. Я не справлюсь с этим никак. Не могу нормально думать. И я не знаю, к кому, кроме вас, мне сейчас обратиться. Станислав Павлович, пожалуйста, помогите...

– Ладно, ладно, не реви там. Ты сейчас дома? Хорошо, жди, скоро буду. В течение получаса. Ну, поддержи знакомого пока как-нибудь... Сама знаешь... И дом запри, чтоб еще мамонты не набежали.

Положив трубку, она вернулась к Сергею. Тот спал, не приходя в себя. Тамара вдруг почувствовала, что должна немедленно смыть с себя всю грязь последних дней. А вместе с ней – и воспоминания о них. Она провела рукой по волосам Сергея.

– Подождешь меня? – спросила она. – Мне нужно переодеться. Вообще, одеться, а то я, как-то... Неодета. Я быстро. Ты же знаешь, я умею быстро.

Неожиданно, не раскрывая глаз, он улыбнулся, точно ему приснилось солнце, и произнес:

– Томкэт...

Теплая волна колыхнула и окутала сердце Тамары. Исчезающе мало людей на свете так ее звали. Вот этот человек, да еще один, и, пожалуй, все. Она быстро наклонилась и коснулась губами его лба.

– Милый... Я скоро.

Потом, после душа, она легла с ним рядом. Осторожно подсунула руку ему под голову, обняла, прижалась, прильнула к нему всем телом. И только тогда по-настоящему поверила, что он здесь, с ней, что он вернулся.

Она дождалась его, выстрадала, вымолила. Вот истинное чудо.

Чудо о Тамаре.

– Я теперь не отдам тебя никому, и больше никуда не отпущу, – сказала она. – Но ведь и ты меня не оставишь, правда? Не оставляй меня, пожалуйста! Мне очень одиноко без тебя...

Она не сомневалась, она была уверена, что так все и будет, ничто и никто их больше не разлучит. Убаюкивая его и себя, пока не прибудет помощь, она запела. Тихо-тихо. И что там такого с ее голосом, было не важно, не важно. Главное, он слышал песню, впитывал ее, как бальзам. С песней ее сила перетекала в него. Оказалось, чтобы поделиться ей, нужна любовь, и больше ничего. И это было истинное чудо о Тамаре.

Остановившимся взглядом она смотрела в окно, за которым медленно отплывала в страну прошлого нынешняя небывалая Вальпургиева ночь. Предрассветную тишину внезапно прорезали сирены пожарных машин. Внемля им, затрепетали от легкого беспокойства, замигали огни Урушалимки, сказочного осколка Вечного города.