Сержант Огурчиков

Глава 1

Прятаться было негде.

За неделю посадка перед опорником из кудрявых кустов превратилась в обнаженное сплетение веток. Акации сбросили листья, и голые ветки тут же облепила противная вездесущая пыль.

— Огурец, Бублику. Над вами птичка, — сказала рация.

— Плюс.

Я посмотрел наверх. Птичка застыла высоко над нами черной точкой и что-то передавала. А следом за ней уже кто-то летел.

— Огурец, Ветру, — влез в эфир ротный. — Почему стоите? Работаем, работаем!

— Плюс, Ветер. Работаем.

— Группа, рассредоточились. Кучей не стоять. Мираж, на открытое не выходить.

Мираж кивнул и сполз за пень.

Нас было четверо: я, Мираж, Сапсан и Тюбик.

Тюбик таскал в нагрудном кармане космическую сгуху, выдавливал ее по капле как зубную пасту и ел. Отсюда и позывной.

До опорника оставалось метров двести и все они ровно под птичкой.

Мне тридцать четыре. Одиннадцать лет я крутил гайки в автосервисе под Самарой, менял масло, ругался с клиентами, а по выходным ездил на рыбалку.

Потом пошел на контракт. Просто надоело смотреть новости с дивана и ругаться с комментаторами в соцсетях.

Позывной «Огурец» мне дали в первый же день. Слишком банально, что даже спорить не хотелось.

За два года я выучил главное. Штурмовик живет ногами и ушами, а остальное у него казенное.

Со стороны опорника надвигался писк.

— Фипи! — крикнул Сапсан.

Я упал. Остальные следом за мной. Все, кроме Тюбика.

Тюбик как раз перелезал через поваленный ствол и застрял на нем животом, как жирный кот на заборе, хотя он больше был похож на облезлую кошку.

Дрон прошел над самой землей и ударил в ствол в метре от него.

Хлопок. Бах. Бум. Щепки. Пыль.

Тюбик свалился на нашу сторону и заорал. Он держался за бедро, материл дрон, Ветра и всю посадку.

— Трехсотый! — Мираж уже полз к нему.

— Мираж, назад! Сверху сброс!

Не послушал.

Точка над нами разжала лапы. Я видел, как это маленькое и темное падает и кувыркается на лету.

Мираж успел дотащить Тюбика до воронки. Сброс лег ровно туда.

Мне за шиворот насыпало земли. Из воронки больше никто не кричал.

— Сапсан!

— Тут я. Леха, их обоих… Леха…

— Вижу. Отходим на исходную по одному. Перебежками. Я прикрываю.

Прикрывать было не от кого, противник сидел в небе.

Сапсан вскочил и пробежал три шага. Что-то большое и тяжелое гулко пронеслось над ним.

Вспышка.

Сапсан уперся в землю лицом. Автомат валялся в шаге от его руки, но он за ним больше не тянулся.

— Ветер, Огурцу, — сказал я в рацию. — Группа двухсотая. Я один. Выхожу.

Рация шипела. Ветер не отвечал.

Я со всей дури побежал по прямой в глубину лесополосы, где стволы казались гуще. Про перебежки вылетело из головы.

Бежать нельзя остановиться. Не знаю, почему я вспомнил именно сейчас про уроки русского языка и важность пунктуации. Знаю точно, что запятую я бы сейчас ставил после первого слова.

За спиной снова зажужжало. Я не оглядывался.

Под ногами трещали ветки, автомат стучал по бедру.

Сзади заработала их арта. Первый разрыв лег справа, второй ближе.

Я бежал так быстро, что казалось взлечу. Третий лег за спиной. Земля ушла из-под ботинок, но я не взлетел. Я полетел лицом в вонючую голую акацию.

""""""""""

Щека упиралась в мокрое грязное и колючее. В нос неприятно лезла трава и запах сырости.

Что-то стучало — то ли дятел где-то в лесу, то ли у меня в голове.

Я открыл глаза, тяжело перевернулся на спину и посмотрел вверх.

Голубое небо перерезали полоски облаков. Я водил глазами в поисках черной жужжащей точки, но ее нигде не было. Рации в ухе тоже.

Между лопатками зачесалось, как перед выходом.

Я лежал на дне оплывшей заросшей воронки. У самого лица качалась ромашка, по которой ползали мелкие букашки.

Пошевелил руками, потом ногами. Нащупал на затылке шишку, поморщился от боли. Она была мягкая и большая. Рука осталась сухой — крови нет.

Я сел и хлопнул ладонью по нагрудному карману. Пусто. Рука сама поползла дальше: подсумки, нож на поясе, рация на плече. Ничего этого не было. Автомата тоже.

Хоть не голый, подумал я.

Посмотрел на себя вниз и увидел выцветшую колючую гимнастерку с отложным воротником. На нем малиновые петлицы, и в каждой по три эмалевых треугольника. На ногах галифе, ботинки, обмотки.

Я пошарил по карманам, потом еще раз, но в них даже дырок не было. Зато в штанах нашелся перевязочный пакет в прорезиненной обертке. Я повертел его в руках. Таких я раньше не видал. Сунул обратно в карман и сплюнул глиняную крошку.

Ни военника, ни жетона, ни бумажки.

— Окей, — сказал я вслух. — Ладно. Разбираемся.

Справа низко и басовито загудело.

Я резко упал лицом вниз, уткнулся носом в рыжую глину и ждал хлопка. Ладони на затылке, колени у живота. Но ничего не произошло. Гудение сделало круг над воронкой и стихло.

Я приподнялся на локтях.

На ромашке сидел толстый мохнатый шмель. Он копался в цветке и на меня даже не смотрел.

— Ну ты и падла, — сказал я ему.

Шмель ничего не ответил, деловито проверил цветения и полетел дальше.

Я вылез из воронки, отряхнулся и посмотрел перед собой. В глаза ударило ослепительное месиво зелени и света. После того, как глаза подпривыкли, я различил березы, дубы, еще непонятные деревья. Запахло детством, когда всей семьей ездили по грибы, рассредотачивались, искали что-то съедобное. Только мне попадались одни вонючие поганки, а к лицу постоянно прилипала паутина. Поэтому-то я и перешел со временем на рыбалку.

На краю воронки валялась округлая каска с маленьким козырьком. На мхе блестели толстые желтые гильзы. Я поднял одну и повертел в пальцах. Винтовочная, от трехлинейки. Мы как-то палили из такой на стрельбище и ржали, что из нее только по мамонтам.

Гильза была совсем свежей, без зелени. Я зачем-то засунул ее в карман и пошел куда глаза глядят. Солнце стояло высоко, тени были максимально скукоженные и черные. Значит, примерно полдень.

Где-то далеко за лесом гудели моторы.

___

Когда между деревьями стало все больше светлеть, я решил ползти.

Прямо перед лесом тянулась дорога и уходила в разбитый поселок. На всем остальном пространстве раскинулись охристые колосистые поля.

Звуки моторов становились все отчетливее. Я лег под старый дуб и со всей мочи вжался в корни.

Наконец показалось то, что гремело. Сразу выкатились мотоциклы. В колясках дремали пулеметчики в касках и плащах. За ними шли грузовики с тупыми мордами и брезентовыми тентами. На бортах белели кресты.

В кузовах плечом к плечу покачивались солдаты с закатанными рукавами и загорелыми лицами. В одном из кузовов солдат играл на губной гармошке, а остальные громко пытались подпевать.

Потом шли тягачи с пушками, следом повозка, на которой толстый унтер жадно и противно грыз яблоко.

На тридцатой машине я бросил считать — колонна даже не собиралась заканчиваться.

Повсюду клубились облака пыли. Легкий ветер отгонял их мою сторону, затягивая все мутной пеленой. Пыль лезла в нос, в рот, в глаза, дышать становилось все труднее. Я уткнулся в рукав, стараясь беззвучно кашлять в ткань, пока не выступили слезы.

Внезапно загудело уже сверху. Я постарался слиться с землей насколько это возможно.

Показался угловатый самолет. Солдаты, которые до этого лениво считали мух и ни до чего им не было дела, поснимали пилотки и начали ими размахивать. Самолет прошел над колонной, качнул крыльями и ушел в лес.

Я дождался, пока гул стихнет, и досчитал до ста.

Итак. Какой-то странный лес, небо без птичек, а на мне странная гимнастерка, причем по размеру. По дороге идут немцы с крестами, гармошками и машут своему самолету.

Как это вышло, я не знал.

— Разберемся, — сказал я шепотом.

Очень хотелось пить, значит, надо было найти какой-нибудь ручей или родник… А еще мне явно не помешало бы оружие. А самое главное — надо было найти людей и, желательно, своих.

Колонна шла на восток, и я решил двигаться на запах. Туда, откуда они ушли.

Я отполз от опушки и ушел в чащу.

""""""""""

Внезапно лесную тишину нарушил хриплый кашель. Я затаился в ближайших кустах и прислушался. Сквозь шум ленивой листвы я расслышал разговор и, судя по всему, он был на немецком.

В школе я учил английский, а из немецкого знал только «гутен таг» и «гутен эбэнт лорелея» и то, только потому что это было местечковой шуткой среди одноклассников.

Я зарылся в папоротник и постарался дышать как можно ровнее и тише. Звуки приближались. Я аккуратно выглянул и разглядел на тропинке пятерых немцев.

Они двигались цепочкой, лениво шаркая по земле, и если бы они рассредоточились, то вполне бы сошли за грибников или охотников, что более правдоподобно, учитывая у них наличие автоматов.

Открывающий эту мини-колонну поднял руки, все тут же остановились. Один из них снял каску и вытер ладошкой свою мокрую рыжую голову.

Он сел на ближайший пень и поставил винтовку между колен. Он был настолько близко ко мне, что захоти я, дотянулся бы до ближайшего сапога.

Потянуло хорошим сладковатым табаком. Я сглотнул — не курил уже не пойми сколько, а сигаретами в карманах даже не пахло.

Один из них, самый высокий, сунул винтовку другому, что-то сказал и пошел к кустам, на ходу расстегивая ширинку.

К моим кустам.

Между нами было всего ничего расстояния, и я начал молиться, чтобы папоротник замаскировал меня и не выдал. Но немец, судя по всему, даже не думал обыскивать лесные кусты. Он что-то насвистывал и смотрел прямо перед собой.

Струя била в ствол дерева, брызги разлетались на папоротник, траву и на мой рукав, будь он неладен.

Кажется, я вообще перестал моргать и дышать. И чтобы было легче, начал про себя считать. На пятнадцатой секунде я понял, что с утра он выпил ведро. На тридцатой засомневался, не два ли. Закончил он на сорок второй.

Застегнулся, сплюнул и развернулся. Сапог его стоял так близко, что я смог разглядеть царапины на черной коже.

Ветки над нами качнулись — резко сорвалась птица и заорала дурным голосом. Немец проводил ее глазами, буркнул что-то и пошел к своим.

Рыжий на пне докурил первым и щелчком отправил окурок в папоротник.

Я смотрел, как бычок тлел возле меня и не шевелился. Рыжий принюхался, повертел головой и почесал нос. Кто-то из своих его окликнул, он махнул рукой и встал.

Остальные затоптали окурки, переговорили между собой и двинулись по тропинке дальше, в ту сторону, откуда пришел я.

Я слушал, как голоса отдаляются, и глубоко вдохнул только тогда, когда они стихли совсем.

Потом сел и посмотрел на мокрый рукав.

— Ну хоть не на голову.

Пятеро, у четверых винтовки, у одного автомат. Если бы они меня заметили, я бы ничего не смог сделать.

Я подождал еще немного, чтобы точно быть уверенным, что те ушли далеко, встал и пошел в противоположную от немцев сторону.

___

В какой-то момент я услышал характерные звуки воды. Я разом забыл про перебежки и любые предосторожности и побежал туда, где, как мне показалось, бил ручей или что-то подобное.

Я почти добежал и готов был броситься пить, как опять услышал немецкую речь. От неожиданности я чуть не упал, сориентировался и лег под ближайшей березой.

Я осторожно выглянул и увидел двух немцев — толстого и тонкого. Как в рассказе у Чехова. Оба держали короткие черные автоматы с длинными магазинами снизу.

Но говорил кто-то другой. И тут я разглядел того, на кого смотрели толстый и тонкий. Этот третий был не немец. На нем болталась гимнастерка, как у меня, без ремня, из кармана торчала пилотка, а голову покрывали черные кудри.

Он сидел на корточках у самой воды и говорил, размахивал руками, улыбался до ушей и перебивал сам себя. Он тасовал колоду, даже не глядя на нее.

Во рту у него блестела золотая фикса.

Я не понимал ни слова, но представление было то еще. Его можно было смотреть, как телевизор без звука в любой забегаловке.

Толстый смеялся.

Кудрявый вытянул карту и показал ему, сунул обратно в колоду, перемешал и щелкнул пальцами.

Потом достал ту же карту у толстого из-за отворота кителя. Толстый заржал так, что с осины снялась птица.

Только худой не смеялся. Он внимательно смотрел на кудрявого, потом что-то сказал толстому. Тот перестал смеяться, пожал плечами и махнул рукой.

Потом отвернулся к ручью и стал отстегивать флягу.

Худой поднял автомат.

Кудрявый затараторил еще быстрее и громче. Колода в его пальцах мелькала только так. Он все так же широко улыбался. Только правая пятка медленно уходила назад, под себя.

Я огляделся. Других немцев вокруг вроде не было, только эти двое, да ручей с птицей.

Я уже низко полз на локтях, минуя березу, кусты, кочку.

Когда до спины худого оставалось шагов шесть, кудрявый поднял глаза и увидел меня. Буквально на полсекунды запнулся и тут же затараторил еще быстрее и громче, насколько это было возможно.

Он начал медленно вставать, разводя руки. Худой повел за ним стволом — вверх и в сторону, подальше от меня.

Четыре шага. Три. Я прыгнул.

Левой ладонью зажал худому лицо и рванул голову назад. Правая сама нашла на его поясе ножны. Штык-нож висел на левом бедре, как положено.

Немец оказался жилистым. Дернулся, ударил меня локтем в живот и попытался развернуть автомат.

Я навалился на него всем весом, мы упали, и я оказался сверху. Ударил штыком под ребра, потом еще раз. Немец хрипел и бил каблуками по земле, потом перестал.

Краем глаза я наблюдал за кудрявым. В ту секунду, когда я прыгнул, он швырнул колоду толстому в лицо. Тот закрылся рукой, и фляга улетела в ручей.

Кудрявый уже висел на его автомате обеими руками, как пацан на турнике. Они рухнули в воду.

Толстый был вдвое тяжелее и оказался сверху. Одной рукой он вдавливал кудрявого в дно, а другой тянулся к спуску.

Кудрявый брыкался и пускал пузыри, но ствол не выпускал.

Худой уже не шевелился, я бросил его и прыгнул к воде.

Палец толстого лег на спуск. Я вцепился в затвор и держал его, не давая сорваться вперед.

Толстый жал и жал. Автомат молчал. Немец вытаращил глаза, убрал руку с курка и двинул мне ей в ухо. В глазах поплыло, но затвор я не отпустил.

Штык был у меня в другой руке. первый удар пришел под апендикс, второй в шею. крик, кровь заполнила ручей.

Потом стало тихо. Опять застучал дятел.

Кудрявый вынырнул, сел в воде, закашлялся и выплюнул мутную воду. Утер лицо, поморщился и огляделся.

Первым делом он полез вылавливать карты, которые уже вовсю уплывали по ручью. Он хватал их одну за другой, неловко чавкая по воде, и матерился.

— Туз трефовый. Дама. Девятка. Валет червонный, ах ты ж паразит, куда поплыл…

Я сидел на берегу и смотрел на свои трясущиеся руки. Они ходили ходуном, я зажал их между коленей и попытался глубоко дышать, чтобы успокоиться.

___

Кудрявый выбрался на берег, сложил мокрую колоду и пересчитал.

— Сорок девять. Трех нет. Кто-то из этих двоих зажал, не иначе. — Он поднял на меня глаза. — Сержант, ты откуда взялся? С неба?

— С неба у вас тут только немцы. — Я все-таки глянул вверх. Там все так же неспеша плавали облака. — Из кустов я. Ползу, смотрю: сидит вонючий фокусник, показывает немцам карты. Думаю, надо досмотреть, чем кончится.

— И как номер?

— Финал слабый. Чуть не утоп.

Гриша захохотал и выплюнул остатки тины.

— Куница. Григорий. Для своих Гриша, для вас можно Гришенька. Ты мне сейчас жизнь подарил, а я подарков не забываю. Одесса, Молдаванка, Мясоедовская улица. Кто там Куницу не знает, тот в Одессе проездом. А ты?

— Огурчиков.

— А по имени?

— Огурчиков.

Гриша склонил голову набок.

— Ну, Огурчиков так Огурчиков. Хорошая фамилия, закусочная. Под нее хорошо идет. Документики покажете?

— Нет документов.

— И у меня нет, — радостно сообщил Гриша. — Видишь, какая компания. Порядочные люди без бумаг.

Я подошел к ручью, лег и наконец-то пил! Пил я долго, поди еще больше чем тот немец, что мочился возле меня. Иногда попадался песок, его я сплевывал на траву.

— Что ты им плел?

— А! — Гриша расцвел. — Это песня. Я им сказал, что я фольксдойче, из колонистов. Что с детства ждал освободителей и молился на портрет. Что сбежал из Красной армии, как только увидел их доблестные каски. И что знаю, где наш полковой писарь закопал полковую кассу. Сто тысяч золотом. Ну хорошо, я сказал двести, но это для красоты. Толстый купился, как моя тетя Сара на лотерею. Ей каждый год обещают корову, и каждый год она берет билет. Он уже прикидывал, сколько ему с той кассы причитается. А худой сказал, что я фуфло толкаю и кассы никакой нет. Хотел меня шлепнуть, а колоду забрать себе. Ему колода понравилась. Это, кстати, обидно. Колода хорошая, но я лучше.

— А немецкий откуда? Говоришь как по радио.

— От мамы. — Гриша пожал плечами. — Она у меня немка из Люстдорфа. Колония под Одессой, там коров доят по расписанию и кирху моют с мылом. Так что я, извиняюсь, наполовину колбаса. А ты что так смотришь? Мама хорошая. Мама за этих, — он кивнул на берег, — первая бы мне по шее дала, если б я им всерьез продался.

Я ничего не ответил и полез к худому.

— Где наши? — спросил я, переворачивая немца.

Гриша перестал улыбаться.

— А нету наших. Был полк, и нету полка. Три дня назад у переправы нас как в мясорубку. Танки, самолеты, а у нас одна пушка на всю округу, и та без снарядов. Командира убило в первый час. Дальше никто никем не командовал. Кто живой, тот в лес. Я второй день гуляю. Наших встречал мелкими кучками да парами. Все на восток идут. Только где он, этот восток, когда немец и спереди, и сзади. А ты с какой части?

— С соседней.

Гриша прищурился, но промолчал.

У худого на ремне висела кобура. Я расстегнул ее и вытащил тяжелый плоский пистолет. Обойма была полная.

— А мне пистолетик? — оживился Гриша.

— Не-а.

— Я ж для порядку спросил. Чтоб ты знал, что я тоже интересуюсь.

Пистолет я сунул за ремень.

Потом отстегнул от автомата магазин и надавил пальцем на верхний патрон. Пружина подалась легко.

Половина, может, чуть больше. Где-то худой уже успел пострелять. В подсумке на правом боку нашелся еще один магазин, полный.

— Толстого обшарь, — сказал я. — Автомат, подсумки. Все.

— Огурчиков, я вообще-то тоже не первый день живу, — обиделся Гриша, но полез.

Через минуту у него был автомат и запасной магазин за поясом.

С руки толстого пропали часы. Я сделал вид, что не заметил.

В нагрудном кармане худого лежала книжечка в серой обложке с фотографией и конверт.

Из конверта торчал листок, исписанный острым почерком.

Прочитать я ничего не мог. Но в правом верхнем углу стояла дата, а цифры везде одинаковые.

«3. Juli 1941».

Я посмотрел на нее, потом еще раз.

— Мамке пишет, — сказал Гриша у меня над плечом. — Кушаю, мамочка, хорошо, ношу носки, под пули не лезу. Не послушался, бедолага.

Я сложил письмо и сунул обратно в конверт.

— Принял, — сказал я.

— Что принял?

— Все.

Гриша открыл рот, и тут за деревьями засвистели.

Свисток был длинный, требовательный. Потом второй, левее.

Потом голос, громкий, с переливом.

— Вилли ищут! — прошептал Гриша. — Худого так звали.

— Сколько их?

— Откуда я знаю. Много. Их всегда много.

Голоса приближались. Слева хрустнула ветка, справа кто-то крикнул, и ему ответили.

Шли цепью, прочесывая лес.

До ручья им оставалось минуты две, может, меньше.

У худого на левом боку был второй подсумок. Он лежал на нем лицом в траву. Я взял его за плечо и потянул. Тяжелый, падла.

— Огурчиков! Шухер! — зашипел Гриша. — Брось! Он уже никуда не торопится, а мы торопимся!

Сквозь листву справа мелькнуло серое. Каска, за ней еще одна.

Я разжал пальцы. Худой шлепнулся обратно на подсумок.

— Через ручей. Пригнись. На открытое не выходить. За мной.

Мы перешли ледяной ручей вброд и нырнули в орешник на том берегу.

Гриша бежал следом, прижимая к груди автомат и мокрую колоду. Что-то бормотал на бегу.

На середине орешника он вдруг встал и обернулся.

— Валет! Червонный валет у ручья остался!

Я вернулся, взял его за шиворот и потащил дальше. Гриша не сопротивлялся, но оглядывался.

Метров через сто сзади кто-то крикнул. Следом еще и еще. После сразу длинной очередью ударил автомат.

Пули прошли над головой и защелкали по деревьям. Мы упали за огромный ствол, валявшийся на траве. Гриша уткнулся лицом в мох и перестал бормотать.

— Они нас видят? — выдохнул он.

— Вроде нет. Ищут.

Я выглянул из-за ствола. За ручьем между деревьями двигались серые фигуры. Одна присела у тел, другая махнула рукой в нашу сторону.

Кто-то снова засвистел. Раздались три коротких выстрела.

— Подъем, — сказал я. — Пригнись и за мной. Не отставать.

Мы поднялись и побежали дальше, в глубь орешника.

Вторая очередь ударила уже ближе.

Глава 2

Заросли орешника резко оборвались у края оврага, и мы скатились вниз кубарем, на ходу хватаясь за торчащие ветки. Одна чуть не оставила меня без уха.

По заросшему дну текла вода. Я дернул Гришу за рукав и показал на нишу под нависшим берегом, оплетенную корнями старого дерева. Мы втиснулись под них и затаились, и самый толстый корень тут же уперся мне точно в почку.

— Тшшш, — прошипел я, прижимая палец к губам.

Гриша кивнул и закрыл рот ладонью. Видно было, что молчание дается ему с великим трудом, примерно как мне в школе давалась таблица умножения.

Где-то над нами по краю оврага прошли сапоги. Владельцы этих сапог неторопливо переговаривались. Потом за нашими головами длинной очередью ударил автомат, и с берега на нас посыпалась земля. Стреляли, скорей всего, на всякий случай.

В наступившей тишине что-то громко затикало. Я повернул голову и посмотрел на Гришино запястье.

Он вылупил глаза на часы, потом сунул руку себе под задницу и сел на нее.

Голоса наверху еще немного поспорили и двинулись дальше вдоль оврага. Наконец стало слышно только журчание воды и жужжание мошкары.

Гриша вынул руку и потряс ее.

— Хорошие часы, — прошептал он. — Швейцарские, наверное. Громкие, как трамвай на Дерибасовской.

— Выкинь эти вонючие часы!

— Ты что! Это ж вещь. Я их потом на сало сменяю.

— Сначала доживи до сала.

Гриша спрятал часы за пазуху, поближе к сердцу, будто я собирался их отнять.

Мы просидели под корнями, пока свет в овраге не стал синим. Когда убедились, что точно в округе ничего не шуршит, вылезли.

Я послушал и посмотрел вверх. Сквозь ветви деревьев виднелось еще светлое, холодное небо.

— Ты все время туда смотришь, — сказал Гриша. — Ждешь кого?

— Погоду.

— А, ну погода — это дело. Погоду надо ждать.

Заночевать мы решили тут же. Нашли сухой пятачок и кое-как устроились. Есть хотелось так, что я сжевал травинку, потом вторую, и живот ответил на это таким урчанием, что Гриша приподнял голову проверить, не немцы ли.

Потом он свернулся калачиком вокруг автомата и забормотал во сне про бубнового короля.

___

Утром кишки свело так, что живот проснулся еще раньше меня.

Я вывернул карманы. Перевязочный пакет и винтовочная гильза: с таким богатством долго не проживешь. У Гриши из имущества были колода, часы, зажигалка без бензина и половина сухаря, который он торжественно разломил пополам.

— Последний, — сказал он. — Дальше живем, как птички.

— Птички хоть червяков едят.

— Огурчиков, не при сухаре.

Птичкам в этом лесу, надо сказать, жилось неплохо. Мы двигались по краю вырубки, где на солнечных проплешинах краснела земляника, и ели ее прямо с кустов вместе с листьями и мелкими муравьями.

Гриша нашел полянку черемши и жевал ее с лицом человека, которому подали несвежую рыбу.

— У нас на Привозе за такую траву морду бьют, — сказал он. — Это корове еда. Одесситу такое не подают.

— Корова не жалуется.

— Корова не знает, что бывает фаршированная рыба.

Я присел у муравейника и сунул в него ладонь. Подождал, пока муравьи набегут, стряхнул их и облизал руку.

Гриша смотрел на меня так, словно я при нем съел живую мышь.

— Это ты сейчас что?

— Кислое. Как лимон.

— Где ты такому научился, сержант?

— Был у меня один клиент, — сказал я. — Месяц в машине жил. От жены прятался.

Гриша подумал и пошел искать еще черемши, а может, что еще попадется съедобное. Через минуту я увидел, как он воровато сует ладонь в муравейник.

К полудню вышли к насыпи.

Лес обрывался на краю низины. Через нее тянулась высокая дорожная насыпь, обсаженная березами. По насыпи сплошной колонной шли машины, как по пятницам на выезде из города, только не сигналили. За насыпью снова темнел лес, и нам надо было туда.

— Внизу труба, — сказал я и показал.

В самом низком месте под насыпью чернело круглое бетонное горло водопропускной трубы, из которой сочился ручеек.

— Не-не-не, я в трубу не полезу, — твердо сказал Гриша. — У меня, извиняюсь, клаустрофобия. Это болезнь такая, нервная, от нее одесситы мрут.

— От пулемета мрут быстрее. Ползи за мной.

Когда мы спустились к ручью, сверху затрещали мотоциклы, загудели грузовики, и над насыпью поднялась пыль.

Я нырнул в трубу. Гриша полез за мной, бормоча что-то про маму и про то, что в Одессе такие трубы называют канализацией и приличные люди в них не ходят.

Внутри было темно, мокро и тесно. Вода по щиколотку, по стенкам скользкая слизь, а пахло так, будто в этой трубе неделю назад забыли ведро раков. Я прополз метра три на четвереньках и остановился посередине, где над головой, по моим расчетам, было самое толстое место насыпи.

И тут с другой стороны трубы потемнело и зашуршало.

Светлый круг выхода закрыла чужая спина, потом еще одна. Кто-то большой и тяжелый, сопя, протискивался к нам на коленях, а за ним кто-то длинный, и в полутьме над этим длинным торчали уши.

Мы уперлись друг в друга посреди трубы.

Первый оказался мужиком с рыжей щетиной и тяжелым лицом. В руках у него была трехлинейка, и ствол ее смотрел мне прямо в живот. Мой автомат смотрел ему туда же.

— Ишь, — тихо сказал мужик.

Над нами загрохотал первый грузовик. С потолка трубы на голову капнуло.

— Свои, — шепнул я.

Мужик скосил глаза на мой немецкий автомат, и я понял, что на его месте сам бы себе не поверил.

Позади меня Гриша разглядел, что творится, и от волнения заговорил. Конечно же, по-немецки. Видимо, у него это было вроде икоты.

Ствол трехлинейки медленно переполз с моего живота на Гришину голову.

— Это он с перепугу, — прошептал я. — Одессит.

— Почто по-немецки?

— Мама учила.

Мужик подумал над этим под грохот следующей машины. Ствол остался где был.

Длинный позади него сопел и пытался поджать ноги, но в трубе с его ростом это было невозможно.

Так мы и сидели. Два ствола упирались в два живота, а над головой тарахтела немецкая колонна. Со стороны это было похоже, наверное, на очень странную разборку.

Сверху вдруг заскрипели тормоза, что-то зашипело, кто-то закричал, и ему ответили сразу с нескольких машин. Затопали сапоги, и кто-то спрыгнул на насыпь прямо над нами.

У входа в трубу с нашей стороны тоже зашуршало.

Я обернулся. В светлом круге показалась лошадиная морда. Гнедая, видно, сама сошла с насыпи на запах воды. Она постояла у ручья, попила, потом сунула морду в трубу, громко фыркнула и посмотрела внутрь большим влажным глазом.

Длинный парень за спиной мужика дернулся, ударился затылком о бетон и зажал себе рот обеими руками. Уши у него стали малиновые.

Лошадь шумно втянула воздух. Видимо, Гриша пах интереснее остальных, потому что она потянулась прямо к нему.

— Пошла, — шепотом сказал ей мужик. — Пошла, говорю.

Лошадь сделала вид, что не слышит. Она положила мокрые губы Грише на плечо и стала задумчиво жевать его гимнастерку.

Гриша закрыл глаза и не двигался. По лицу было видно, что он прощается со всеми одесскими родственниками.

Наверху кто-то свистнул и позвал. Лошадь подняла уши, выдернула морду из трубы, и пошла на голос. Ее повели по насыпи, ругаясь, и вскоре машины снова тронулись.

Колонна шла еще минут двадцать. Все это время мы сидели и смотрели друг на друга. Гриша дважды пытался что-то сказать, и оба раза мужик молча поднимал ствол на палец выше. На третий раз Гриша передумал и стал разглядывать потолок трубы с таким интересом, будто там была нарисована голая женщина.

___

Когда наверху все затихло, мы полезли наружу со стороны незнакомцев. Сначала они, потом я, последним Гриша, который выполз на четвереньках и некоторое время лежал на траве лицом вниз, прижимая к себе разжеванный рукав.

Стволы мы так и не опустили.

Мужик встал около березы и держал трехлинейку у плеча. Длинный парень тоже поднял свою винтовку, но держал ее так, будто ему вручили чужого ребенка. Я стоял у второй березы с автоматом.

— Кто такие? — спросил мужик.

— Сначала ты.

Он помолчал.

— Кряжев. Ефрейтор. Саперный батальон.

— Где батальон?

— Нету батальона. Мост у переправы рвали. Мост рвали, батальон рвали.

— А этот? — Я кивнул на длинного.

— Прибился. Второй день хожу, отлепить не могу.

Длинный покраснел и вытянулся по стойке смирно, насколько позволяли обстоятельства и уклон насыпи.

— Красноармеец Мухин, — сказал он. — Иван Тимофеевич. Связист. Мухой меня кличут.

— Кто кличет? — живо спросил с травы Гриша.

— Дома. На деревне.

Гриша сел, оглядел его снизу вверх — от огромных ботинок до ушей — и покачал головой.

— Какая ж ты муха, — сказал он. — Муха — она маленькая, круглая, деловая. А ты длинный, тощий, ноги до ушей, и звенишь, когда волнуешься. Ты, извиняюсь, Комар. Чистый комар.

— Я не звеню, — обиделся парень.

— Еще как звенишь. В трубе собственными ушами слышал.

Мухин хотел возразить, открыл рот и неожиданно шмыгнул носом. Получилось и правда похоже на писк.

Гриша развел руками, мол, о чем тут говорить.

Кряжев смотрел на нас без улыбки и ствол не опускал.

— Автомат немецкий, — сказал он. — Говор немецкий. Почто я вам верить должен?

— Ты, дядя, ствол-то опусти, — сказал Гриша. — Мы ж не легавые, чтоб нас на мушке держать.

Кряжев покосился на него и ствол не опустил.

— Автомат я с немца снял, — сказал я. — Вчера, у ручья. Вместе с немцем. А у этого язык от матери, она из колонистов.

— Из Люстдорфа, — уточнил Гриша. — Под Одессой. Там, если интересуетесь, коров доят по расписанию.

— Не интересуюсь, — сказал Кряжев. — А ты сам с какой части?

— С соседней.

— С какой соседней?

— С той, что рядом была. — Я пожал плечами. — Теперь ее тоже нет. Как твоего батальона.

Кряжев задержал на мне взгляд. Глаза у него сидели глубоко, как у человека, который много лет щурился против ветра, и что там в них думалось, разглядеть было невозможно.

— Сто семьдесят пятый мотострелковый, — встрял Гриша. — Это я про себя, если кому надо. Мотора я, правда, за все время ни одного не видел. Мы со своих двоих стреляли.

Кряжев перевел глаза на него и снова на меня.

— Вдвоем от патруля не отобьешься, — сказал я. — Вчетвером можно попробовать.

— Однако, — сказал Кряжев.

— Однако что?

— Однако подумать надо.

— Думай. Только недолго, а то у нас тут насыпь, а там колонна.

Он думал несколько минут, жуя травинку и глядя то на мой автомат, то на Гришу, который за это время успел достать колоду и начать ее тасовать. Комар смотрел на мелькающие карты как зачарованный.

— Добро, — сказал наконец Кряжев и опустил винтовку. — Пойдем вместе. Но этот, — он кивнул на Гришу, — пойдет впереди меня.

— Почему впереди?

— Чтоб видеть.

— Видишь, Огурчиков, — сказал Гриша. — Меня уже любят. Сразу видно, хороший человек. Тяжелый, но хороший.

— Тебя, Гриша, сразу видно и слышно, — сказал я. — Поэтому и впереди.

Комар прыснул и тут же сделал серьезное лицо, потому что Кряжев на него посмотрел.

___

До вечера мы шли лесом на восток, туда, где, как я надеялся, были наши. Шли цепочкой, с интервалами, и останавливались, когда я поднимал руку. Я раз пять повторил «кучей не идти». На шестой Гриша начал повторять это за мной шепотом, с моей интонацией.

На третьей остановке Кряжев сказал мне в спину:

— Ты, сержант, все время вверх смотришь.

— Привычка.

— Немецкие самолеты гудят. Их издалека слышно.

— Зато голуби не гудят. А гадят прицельно.

Ближе к вечеру над прогалиной, через которую мы шли, что-то зажужжало. Я упал плашмя в лужу, заросшую травой, раньше, чем успел что-то сообразить. Когда я поднял голову, слепень, продолжая жужжать, как раз садился Комару на ухо.

Я поднялся наполовину мокрый. Комар хлопнул по слепню так, что едва не упал.

Гриша смеялся беззвучно, согнувшись пополам и держась за березу. Комар сначала испугался, потом посмотрел на Гришу и тоже прыснул в кулак. Только Кряжев не смеялся, он стоял и смотрел, как я выжимаю штанины.

— Ты чего это? — спросил он.

— Аллергия, — сказал я.

Он так посмотрел, что можно было подумать, такого слова он не знал.

Привал сделали в ельнике, где земля была укрыта толстым мягким слоем старой хвои. Кряжев развязал вещмешок, и из тряпиц одна за другой появились полкраюхи хлеба, луковица и щепоть соли в бумажке.

Все замолчали и завороженно смотрели на еду.

Кряжев положил краюху на чистую тряпицу, достал нож, попробовал ногтем лезвие и задумался. Потом приложил нож поперек, прикинул, сдвинул на палец и снова прикинул.

— Кондратьич, — сказал Гриша, у которого откуда-то уже взялось это «Кондратьич». — Это ж не мина. Оно не взорвется.

— Помолчи.

Кряжев резал долго. Он делил хлеб так, как, наверное, делил бы тротил, если бы от лишнего грамма зависело, взлетит мост или нет. Четыре куска вышли одинаковые, хоть на весы клади, луковицу он разрезал на четыре дольки, соль насыпал щепотками на каждый кусок.

Свой кусок я честно собирался растянуть. Потом посмотрел на ладонь и обнаружил, что растягивать уже нечего.

Комар съел свой хлеб в два укуса, посмотрел на пустые ладони и облизал их.

— Бак пустой, — сказал я. — На парах едет.

— Чо? — не понял Комар.

— Ничего. Ешь медленнее в следующий раз.

— Дак нечего ж медленнее.

Пока остальные доедали, у Гриши отвалилась подошва. Она давно хлопала у него на каждом шаге, а в трубе, видимо, окончательно сдалась и теперь висела, как язык у собаки в жару.

— Снимай, — сказал я. — Будем лечить.

Гриша снял ботинок, и я на секунду пожалел, что предложил. Попросил у Комара провода с катушки, отмотал кусок, раскрутил его на жилки и примотал подошву к ботинку, восьмеркой через носок и подъем. Затянул концы и загнул, чтобы не цеплялись.

— Держит? — спросил Гриша, топнув.

— Гарантия до ворот.

Гриша посмотрел на ботинок, потом на меня и рассмеялся так, что Кряжев цыкнул на него.

— Гарантия до ворот, — повторил Гриша. — Каких ворот, я не понял, но это я запомню. Это я в Одессе продам.

Комар тем временем достал из вещмешка огрызок карандаша и сложенный вчетверо листок, сел спиной к ели и стал писать, закрывая бумагу ладонью, как отличник на контрольной.

— Кому пишешь? — спросил Гриша.

— Домой.

— А как отправлять будешь?

Комар подумал, шмыгнул носом и ничего не ответил. Дописал, сложил листок еще раз и бережно убрал его на самое дно мешка.

— А как вы друг друга нашли? — спросил Гриша, кивнув на Кряжева.

Тот промолчал. Слово взял Комар, которому явно не терпелось рассказать эту историю.

— Дак я в кустах сидел у болотины, — сказал он. — Наших побило, все кто куда, а я с телефоном остался. Ну, я провод кинул на березу, подключился и давай крутить. Думал, может, кто ответит. Роту звал, потом батальон. Потом уже кого хочешь звал.

— И кто ответил?

— Кондратьич. Сзади подошел и говорит: «Ты почто, дурень, на весь лес трещишь?»

Гриша захохотал. Кряжев смотрел в сторону и жевал травинку, но мне показалось, что уголок рта у него дрогнул.

— Я ж не знал, что слышно, — сказал Комар. — У нас дома лес такой, что в нем хоть закричись. Там на Урале леса большие, сосны одна к одной. Я с тятей на покос ходил, так тятя говорит: в нашем лесу медведя встретишь — он тебе первый поклонится.

— А ты ему что? — спросил Гриша.

— А я ему чо? Я ему тоже поклонюсь. У нас так.

— Культурные у вас медведи.

— У него своя дорога, у меня своя. Так тятя и говорил, — серьезно согласился Комар. — У нас и сестренки культурные, их у меня четыре. И корова. Звездочкой звать… нет, Пеструхой. Звездочка это у соседей.

Он говорил и говорил. Про покос, про сестренок, про какую-то Глашу, которая провожала его до самой станции и ни разу не обернулась, а сам он не оглянулся, потому что был добровольцем и должен был держаться как взрослый.

Я слушал вполуха. Под Комаров голос глаза закрывались сами собой.

Кряжев сидел над ним тяжелый и неподвижный. Гриша лежал на спине и тасовал колоду над лицом. Я никак не мог решить, хочется мне его прибить или послушать еще.

— Комар, — сказал я. — Хватит звенеть. Немцы услышат.

— Видишь, — обрадовался Гриша. — И сержант говорит, что звенишь.

Комар насупился, покраснел и замолчал. Ненадолго, минуты на две.

___

Спать легли под елями прямо на хвое. Ночь опять выдалась короткая, такая, что не успело солнце сесть, как уже лезет обратно с другой стороны.

Я разделил смены. Первым сел сам, вторым Кряжев, Гриша третьим. Последнюю, под самое утро, отдал Комару: под утро, думал я, самое спокойное время.

— Не усну, — серьезно пообещал он. — Я на сенокосе в ночное ходил. Сроду не засыпал.

— Ну, гляди.

Свою смену я отсидел под елью, слушая лес.

Где-то далеко на востоке глухо громыхало, будто кто-то перекатывал пустые бочки. У Гриши под головой тикали часы. Курить хотелось так, что я несколько раз похлопал себя по пустому нагрудному карману, будто там могло что-то завестись само.

Кряжев проснулся сам, раньше, чем я пошел его будить. Сел, посмотрел на меня и взял винтовку.

— Тихо? — спросил он.

— Плюс.

— Чего плюс?

— Тихо, говорю. Все нормально.

Кряжев постоял надо мной, будто хотел спросить еще что-то, но передумал. Пошел и сел под мою ель лицом в ту сторону, откуда громыхало.

— Слева низина, там туман, — сказал я ему в спину. — Если кто пойдет, то оттуда. Наверх не смотри, там никого.

— А ты почто смотрел?

— Чтоб ты не смотрел.

Он ничего не ответил. Я лег на его теплое место и провалился сразу.

Разбудило меня солнце, которое долбило прямыми лучами сквозь еловые лапы прямо в глаза. Было уже совсем утро, на траве блестела роса, где-то стучал неугомонный дятел. Гриша и Кряжев спали.

Комар сидел у ствола ели, свесив голову на грудь, и тихонько посвистывал носом. Руки у него лежали на коленях ладонями вверх.

Я встал и огляделся. Мой автомат лежал, где я его положил. Гришин тоже. Винтовка Кряжева была у него в объятиях.

Только винтовки Комара нигде не было.

Я тронул его за плечо. Комар вздрогнул, поднял голову, сказал «я не сплю» и посмотрел на свои пустые ладони.

Потом медленно, по очереди, начали краснеть уши.

Глава 3

Кряжев проснулся, посмотрел на пустые руки Комара и ничего не сказал.

Потом он начал бубнить. Разобрать из этого бубнежа можно было отдельные слова: «винтовка», «дурень», «под трибунал», «мамкин сын». Слова монотонно дробили, как дождь по крыше. Комар стоял перед ним красный до самой шеи и боялся шелохнуться.

— Кряга, — тихо сказал Гриша. — Ты, Кондратьич, сейчас как Кряга. Большой, сердитый и бурчишь.

Кряжев перестал бубнить и смерил Гришу презрительным взглядом. Тот сразу отвернулся и занялся колодой.

— Я найду, — сказал Комар. — Я один пойду. Я сам виноватый.

— Сядь. Тебя одного потом тоже искать придется.

Я шаг за шагом обошел ель по кругу, шаря глазами в траве. Роса еще не высохла, и трава вокруг лагеря лежала сырая и нетронутая. Но если присмотреться, можно было заметить, как с одной стороны, от ели к кустам, тянулась полоска примятой травы.

В кустах тропка стала виднее. За кустами начинался песчаный склон к ручью, и на мокром песке у воды я нашел то, что искал.

Следы были маленькие, босые и узкие, с растопыренными пальцами. Пятка вдавлена глубже носка.

— Малец, — сказал Кряжев у меня за спиной. Он подошел тихо. — Годков десять поди. Винтовка для него тяжеловата, вишь, как его водит.

Следы и правда вели вдоль ручья зигзагом, то к воде, то от нее.

— Ты где так по следам научился, сержант? — спросил Гриша.

— В индейцев играл.

— В каких еще индейцев?

— В вонючих. С перьями. — Я поднялся с корточек, и колени хрустнули так, что Комар обернулся. — Пошли, пока он ее на что-нибудь не сменял.

___

Через час следы вывели нас к хутору.

Шли вдоль ручья по низине, где деревья росли так густо, что ветки хлестали по лицу, а под ногами чавкало. Комар шел первым и смотрел в землю, будто от этого зависела чья-то жизнь. В принципе, так оно и было. Гриша шел позади меня и все время оглядывался на Кряжева, который замыкал цепочку.

— Огурчиков, — шепнул он мне в затылок. — Он мне в спину смотрит.

— Пусть смотрит.

— Он мне в спину смотрит, как мой дядя Изя на чужую невесту. Он меня застрелит.

— Не застрелит. У него патронов мало.

— Это меня должно успокоить?

— Это тебя должно воодушевить. Будешь беречь его патроны, проживешь долго.

Гриша подумал над этим метров двадцать и обиженно засопел, до самого хутора больше не оглядывался.

Лес отступал здесь широким клином, и на открытом месте, на взгорке, стоял дом под потемневшей крышей, с колодцем, садом и длинным сараем. Вокруг хутора тянулось картофельное поле, за ним рожь, а дальше снова лес — темно-синий от утренней дымки. Место было живописное, словно картинка маслом.

Только тихо на хуторе не было.

Во дворе стояли четыре повозки с высокими бортами, у плетня паслись распряженные лошади. Между повозками ошивались немолодые немцы с усами и животами, в расстегнутых кителях. Их было человек семь. Один брился, глядя в зеркальце, привязанное к колодезному журавлю.

Двое ощипывали кур, разбрасывая пух над двором. Еще один, самый тучный, колол дрова и после каждого удара отдыхал.

— Обозники, — сказал Кряжев. — Тыловые.

— Тыловые тоже стреляют, — сказал я.

— Ну так.

Мы лежали в высокой траве на опушке, в сотне шагов от заборчика. Солнце уже вовсю припекало, хотя до полудня было далеко. Дождей земля не видела давненько, и под локтями расходились глубокие трещины, в которых жили муравьи, и все они почему-то первым делом ползли на меня.

Комар лежал рядом и шмыгал носом так часто, что я положил ему руку на спину.

Минут через десять из дома вышел мальчишка с ведрами. Тощий, белоголовый и босой, в рубахе до колен. Он поставил ведра у колодца, бреющийся немец что-то ему сказал и потрепал по макушке. Мальчишка не улыбнулся.

Он набрал воды, отнес ведра по очереди к кострищу, где ощипывали кур, и, возвращаясь, быстро глянул вверх на сарай.

Глянул и сразу отвел глаза.

— Там, — сказал я.

— Где? — Комар приподнялся, и я снова прижал его к земле.

— На сеновале. Он туда смотрит, как Гриша на чужие часы.

— Я попросил бы, — оскорбленно шепнул Гриша.

К полудню немцы уселись обедать.

Они вытащили из дома стол, поставили его во дворе под старой яблоней, застелили белой тряпкой и расселись вокруг на лавках и ящиках. Из котла над кострищем пахло так, что Комар тихо и жалобно застонал. Варилась курица, лук и еще что-то жирное, от чего у меня свело живот.

Я поймал себя на том, что думаю о курице больше, чем о винтовке.

Немцы ели не торопясь, с разговорами, передавали друг другу фляжку. Самый толстый расстегнул ремень.

— Кондратьич, ты тут, — сказал я и ткнул пальцем в плетень. — Комар, твоя винтовка, твой сеновал.

Комар понял не сразу. Потом понял, побледнел и кивнул.

— А я? — спросил Гриша.

— А ты не мешай.

— Я? Мешать? — Гриша оскорбился так, что приподнялся над травой, и мне пришлось пригнуть его обратно. — Огурчиков, там куры. Куры — моя специальность. Я в Одессе с курами такое делал, что они потом сами ко мне шли.

— Одну. Тихо.

— А ты?

Я показал подбородком на погреб.

Погреб был виден из-за угла дома: земляной горб, обложенный дерном, с дощатой дверью. От стола под яблоней до него было шагов двадцать. Немцы сидели к нему боком.

Кряжев посмотрел на погреб, потом на стол и пожевал травинку.

— Однако близко, — сказал он.

— Однако есть хочется, — сказал я.

Кряжев пожевал травинку и выплюнул ее.

— А если малец закричит? — спросил Комар.

— Не закричит. Он сам вор. Воры не кричат, когда их ловят, они договариваются. Правда, Гриша?

— Я попросил бы, — снова сказал Гриша. — Но вообще да. Чистая правда.

___

По картошке я полз на животе.

Немцы ели. Толстый, расстегнувший ремень, рассказывал что-то длинное, размахивая куриной ногой, остальные смеялись. Тот, что брился у колодца, сидел ко мне ближе всех, шагах в пятнадцати, и ковырял в зубах щепкой.

Я досчитал до двадцати и перебежал к погребу.

Дверь висела на одной петле и, конечно, заскрипела. Я замер в проеме. Под яблоней засмеялись снова, громче, кто-то стукнул ладонью по столу. Я нырнул вниз по земляным ступенькам в темноту, пахнущую сыростью и квашеной капустой.

Кто-то охнул.

Я выхватил нож и только потом, когда глаза привыкли, увидел в углу старуху в черном платке. Она сидела на перевернутом ведре, прижимая к себе каравай хлеба, и смотрела на меня круглыми глазами.

Секунду мы смотрели друг на друга. Потом старуха разглядела мои петлицы.

— Наш, — шепнула она. — Божечки. Наш.

— Тихо, мать.

— Да тихо, тихо. — Она перекрестилась. — Я ж от них тут и сижу третий день. Ироды по хате ходят. Внучек меня кормит.

— Белый такой? Босой?

— Он. Ты почем знаешь?

— Он у нас винтовку украл.

Старуха всплеснула руками, и каравай едва не упал.

— Ах ты ж поганец. Я ж ему говорила: не бери чужое. А он: это, говорит, для партизан, они придут, им надо. Нету, говорю, никаких партизан, а он свое. Вы его не бейте только, он малый еще.

— Не будем. Пусть только вернет. Мать, мне еда нужна. Нас четверо.

Старуха долго не думала. Она сунула мне каравай, потом полезла в кадушку и вытащила оттуда ломоть белого толстого сала, обсыпанного крупной солью и листьями лаврушки. Завернула его в тряпицу. Потом показала на угол, где на земле был насыпан ворох прошлогодней картошки, мягкой и проросшей длинными бледными ростками.

— Бери мешок, вон он. Все бери. Все одно ироды пожрут.

Я насыпал мешок до половины. Больше ползком не унести.

— Спасибо, мать.

— Наши-то скоро придут? — спросила она вдруг.

Я помолчал. Врать старухе в погребе почему-то было трудно

— Не знаю, честно.

— Вот и я не знаю, — вздохнула она. — Иди уж. — Она снова мелко перекрестила меня. — Живой будь.

— Мать, где наши? Где фронт? — напоследок решился спросить я.

— Сынок, а кто ж его знает. Как забомбили, как затрещало все, потом эти пришли, и все. Тут так и сижу.

— Спасибо за сало.

Я выглянул из двери. Под яблоней доедали. Толстый закончил рассказ и теперь икал, откинувшись на яблоню. Я закинул мешок на спину и пополз обратно.

Я был уже где-то посреди огорода, когда возле сарая завизжало. Будто там резали сразу трех поросят.

Под яблоней повскакивали. Один немец уронил куриную кость и потянулся к винтовке, прислоненной к стволу. Толстый вскочил так резко, что расстегнутые штаны поехали вниз, и он схватился за них обеими руками.

Из-за угла сарая выскочил поросенок.

— Гриша, блин! — зло шепнул я.

Поросенок был маленький, розовый и очень недовольный. Он плюхнулся в пыль, взвизгнул, огляделся и рванул через двор, между лавками, под столом, между сапогами. Началась кутерьма. Стол поехал, лавка упала, кто-то наступил на кого-то, толстый кинулся ловить поросенка, но не мог отпустить штаны, в итоге оступился и сел задницей в кострище.

Тот самый, что брился, выстрелил. Пуля ушла в яблоню.

Я вскочил и побежал. Мешок с картошкой колотил по спине. Впереди Гриша, пригнувшись, несся к опушке, курица у него в руке все еще кудахтала. От сарая, откуда-то сверху, спрыгнул Комар, длинный, как жердь, с винтовкой над головой, и побежал следом, высоко задирая колени.

Сзади грохнул второй выстрел. Третий. Попасть по бешеному поросенку не так просто.

У плетня, в траве, неподвижно лежал Кряжев, прижав щеку к прикладу. Он не стрелял. Он смотрел, как мы бежим, и водил стволом за немцами, которые нас, кажется, даже не заметили.

Поросенок развернулся у колодца и пролетел обратно через двор, и двое бросились за ним, растопырив руки.

Мы влетели в опушку. Кряжев поднялся последним, пятясь, и ушел в лес за нами.

На бегу я все-таки глянул вверх. Небо было пустое, синее и равнодушное. Гнались только толстые обозники, да и те за поросенком.

Бежали мы еще минут десять. Потом Гриша упал на мох, раскинул руки и засмеялся, глядя в небо. Курица у него в кулаке хрипло квохтала.

— Ты что там с поросенком делал? — спросил я, когда отдышался.

— Он сам, — сказал Гриша. — Честное слово. Я к курам, а он смотрит. Глаза у него такие, знаешь, понимающие. Хотел его на ужин, а он, гад, утек.

— Он визжал на всю Ивановскую.

— Так он же ж не знал, что мы тихо. — Гриша сел и посмотрел на курицу. — Зато вот. И поросенок, между прочим, жизнь нам спас. Это уже не поросенок, это герой. Его теперь резать нельзя.

— Дойдем до своих, напишу на него представление.

Гриша захохотал так, что курица у него в кулаке забилась и чуть не вырвалась.

Кряжев подошел к Комару и протянул руку. Комар молча отдал ему винтовку. Кряжев открыл затвор, пересчитал патроны в магазине, закрыл и вернул винтовку обратно.

— Пять, — сказал он. — Все на месте. Однако больше не спи.

Он дал Комару отцовский подзатыльник.

Комар кивнул так сильно, что пилотка свалилась ему на нос.

— Кондратьич, — сказал он, поправляя пилотку. — А ты чо не стрелял? Они ж бежали.

— Почто стрелять. Они за поросенком бежали. Стрельнул бы, так за нами побегли бы.

Комар подумал над этим и посмотрел на Кряжева с уважением. Я тоже подумал. Я бы, наверное, выстрелил.

___

Есть мы сели в густом ельнике километрах в трех от хутора.

У нас были картошка, хлеб, сало и курица, которая так и не поняла, что с ней произошло.

— Костер видно видно, — сказал Кряжев. — И дым.

— Будет без дыма, — сказал я. — Почти.

Я выбрал место под старой елью, где ветки шатром висели до самой земли и разбивали все, что поднималось снизу. Взял у Кряжева саперную лопатку. Тот отдал ее с таким видом, будто отдавал родную дочь замуж.

Я выкопал яму в полторы ладони шириной и глубиной по локоть. Потом отступил на шаг против ветра и выкопал вторую, поуже. Потом стал рыть между ними ход внизу, у самого дна, чтобы одна яма дышала в другую.

— Почто землю портить? — сказал Кряжев. — Костер и так горит.

— Горит. Только этот умнее.

— Чем это?

— Тяга. Дров меньше, огня не видно. Котелок ставишь сверху, и варится.

Кряжев посмотрел на ямы, на меня, на лопатку в моих руках и забрал ее.

— Дай сюда. Кто ж так копает. Ты землю ковыряешь, а ее резать надо.

Я хотел обидеться, но он копал быстро и четко. Ход у него получился гладкий и круглый, будто его выточили на станке. Комар натаскал хрусткого сушняка с нижних веток. Я разжег огонь на дне большой ямы спичками Кондратьича.

Огонь вспыхнул, взвыл и потянул воздух через ход так, что зашуршала хвоя у малой ямы. Пламя ушло в землю. Над ямой поднимался только легкий горячий дрожащий воздух, и дым почти сразу таял в еловых лапах.

Кряжев присел на корточки и сунул ладонь к маленькой яме. Подержал. Убрал.

— Однако тянет, — сказал он.

— Тянет.

— Где научился?

— Копай давай. Потом расскажу.

Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Вопросов у Кряжева копилось все больше.

— Подпольный примус, — объявил Гриша, глядя в яму. — Вот как это называется. У нас на Молдаванке у одной мадам был такой, в погребе. Она на нем самогон гнала, и ни один легавый за десять лет не унюхал.

— Почему подпольный? — спросил Комар.

— Потому что под полом. И потому что незаконный. Огонь без дыма — это ж контрабанда, Комар. Это я тебе как одессит говорю.

Фляжка была одна на весь отряд, у Комара. Мы пополняли ее при любом удобном случае, когда находили родник или ручей, и берегли каждый глоток. А тут вылили всю в котелок.

Картошку мы пекли в мундирах в костре. Курицу Гриша ощипал с шулерской ловкостью и бросил в котелок вместе со щепотью соли. Пахло так, что я бы, наверное, пошел на этот запах даже через минное поле.

Кряжев достал из-за обмотки тонкий стальной прут с заточенным концом, сделанный из шомпола, вытер его о рукав и ткнул в картошку. Подержал, вытащил, посмотрел на картошку и на конец прута.

— Это чо у тебя? — спросил Комар.

— Щуп.

— Мины искать?

— И мины.

— А в картошку зачем?

— Проверить. — Кряжев сунул картофелину обратно. — Сыра еще. Однако скоро.

Гриша посмотрел на щуп, потом на Кряжева и сказал, что в Одессе за такую вилку в ресторане вызывают санитаров.

Хлеб и сало Кряжев снова делил долго. Мы смотрели на его нож, глотая слюну.

— Наш ротный, — сказал Гриша, не сводя глаз с ножа, — старший лейтенант Гуськов, царство ему небесное, всегда говорил: кто долго делит, тот мало ест. Он у нас тушенку делил одним махом, и всегда ему почему-то доставалось больше.

— Ротный твой был жулик, — сказал Кряжев и протянул ему первый кусок.

Гриша подумал и согласился. Потом посмотрел на трофейные часы, поднес их к уху и постучал по стеклу.

— Шестой час, — сообщил он. — Только непонятно, по какому времени. Они ж немецкие. Может, это у них в Берлине шестой, а у нас уже ночь.

— У нас день, — сказал Комар и показал на солнце.

— Это у тебя день. А у часов свое мнение.

Комар долго смотрел то на солнце, то на часы, и было видно, что он всерьез пытается понять, кому верить.

После еды все легли и, сытые, сразу же отключились. Гриша уснул посреди фразы. Комар обнял винтовку руками и ногами, как ребенок обнимает подушку.

На часах я оставил Кряжева. Он сидел, привалившись к ели, смотрел на остывающую яму и спать, похоже, не собирался. Я лег, расстегнул ремень, как тот толстый немец, и уснул с чувством, что жизнь, в общем, налаживается.

___

Разбудил меня Комар.

Он тряс меня за плечо и шептал что-то, показывая в сторону кустов. Солнце уже садилось, лес стоял красный и тихий. Кряжев был на ногах, с винтовкой у плеча. Гриша сидел на корточках, держа руку на автомате.

В кустах кто-то стоял.

— Не стреляйте, — сказал куст тонким голосом. — Это я.

Из орешника вышел тот самый пацаненок. В руках он осторожно держал глиняную крынку, обвязанную тряпкой.

— Бабка велела, — сказал он. — Молоко.

Он поставил крынку на землю и отступил на шаг, будто боялся, что его схватят. Глаза у него метались от винтовки Комара к моему автомату и обратно.

— Ты как нас нашел? — спросил я.

Мальчишка пожал плечами и показал носом в сторону ямы под елью.

— По запаху ж. Курицей воняет на весь лес.

Кряжев шумно втянул носом воздух, будто проверял, и посмотрел на меня.

— Вот тебе и подпольный, — сказал он.

Я тоже понюхал воздух. Огня было не видно, дыма почти не было. Курицей при этом пахло на весь ельник.

Комар подошел к мальчишке, присел перед ним на корточки и полез в карман.

— На вот, — сказал он и протянул ему пуговицу со звездой. — Насовсем. За то, что вернул. Ну, почти вернул.

Мальчишка взял пуговицу, рассмотрел ее и сунул за щеку, как конфету. Потом вынул, вытер о рубаху и спрятал в кулак.

— Немцы ушли? — спросил я.

— Ушли. Поросенка поймали и ушли. — Мальчишка помолчал, ковыряя землю большим пальцем ноги. — А завтра опять наших пленных погонят по шляху мимо колодца. Кажный день гоняют.

Глава 4

Шлях мальчишка показал нам ночью.

Он довел нас до опушки и ткнул пальцем в темноту, где под звездами смутно белела полоса дороги. Дорога шла от хутора через поле, мимо колодца с длинным журавлем, а потом ныряла в густой лес в низине и там пропадала.

— Там мосток через речку, — шепнул мальчишка. — Их всегда у колодца поят. А потом гонят через этот мосток.

— Сколько гонят?

— Когда сто. Когда больше. Я не считал, — он подумал. — Я до ста только умею.

— А охраны сколько?

— Немцев-то? С винтовками. Которые пешие, которые на лисапедах. Один на коне.

Он постоял еще, будто хотел что-то сказать, потом развернулся и пропал в темноте, сверкнув босыми пятками. Комар долго смотрел ему вслед.

— Шустрый, — сказал он. — Как наш Егорка. Тот тоже считать умеет только до пяти, потом говорит — много.

— До пяти нам сейчас и надо, — сказал я. — Дальше у нас патронов нет.

Комар посмотрел на меня, не понял, смеяться или пугаться, и на всякий случай шмыгнул носом.

Мы просидели на опушке до рассвета.

Гриша сидел рядом со мной и никак не мог заткнуться.

— Знаешь, Огурчиков, я вот думаю, — говорил он громким шепотом. — Меня в мае на сборы забрали в лагеря под Москвой. Сорок дней, говорят, отслужишь, и домой. Я еще радовался: казенные харчи, свежий воздух, девушки в деревне. А теперь лежу тут в траве. В Белоруссии. Жду, когда мимо пленных погонят.

— Неудачные сборы, выходит.

— Самые неудачные в моей жизни. А ты где служил до войны?

— Везде.

— Как это везде?

— Куда пошлют. Машины чинил.

— А, — сказал Гриша. — Ну, машины — это дело. Машины всем нужны.

Я ждал, что он спросит, какие машины и где. Но он не спросил. Ему хотелось болтать самому, и я впервые за двое суток был ему за это благодарен.

Ночь пролетела быстро. Небо на востоке посерело, а потом почти сразу пожелтело. Из темноты показались поле, колодец и лес в тумане, словно обложенный ватой. Над речкой поднимался туман еще гуще.

Туман лез под гимнастерку, и к рассвету меня колотило не хуже Комара, только я делал вид, что это от бодрости.

— Ни черта не видно, — сказал я.

— Зато и нас не видно, — сказал Кряжев. Потом помолчал и спросил: — Почто мы тут? Пленных отбивать? Вчетвером?

— Посмотреть.

— А потом?

— А потом видно будет.

Кряжев подумал и кивнул. Что будет видно потом, я и сам не знал.

___

Сначала с той стороны, куда показывал пацан, донесся шорох. Потом из-за бугра поднялась пыль, а из-под пыли показались люди.

Их гнали плотной серой массой, человек по пять в ряд. Двигались они медленно, ноги заплетались и шаркали. Многие без пилоток, некоторые без ремней, кто-то в одной нижней рубахе. Раненые держались за соседей, хотя те сами еле переставляли ноги.

По бокам шли немцы с винтовками, двое вихляли на велосипедах по обочине. Позади трусила лошадь, а на ней восседал унтер в фуражке.

У колодца колонну остановили.

Все разом бросились к воде. Тут же началась неразбериха, крики, удары. Хлопнул выстрел в воздух.

Немцы отгоняли пленных прикладами и пускали к воде по пять-шесть человек. Те падали к корыту у колодца и пили, как лошади — лицом в воду. Тех, кто лез без очереди, били.

Я смотрел и никак не мог отвести глаза, хотя смотреть было тошно. Во рту пересохло.

Комар лежал рядом со мной и мелко дрожал. Один из пленных, совсем молоденький, напившись, поднял голову и посмотрел прямо на наш лес, будто знал, что мы там. Потом его толкнули, и он отвернулся.

— Сержант, — сказал Комар. — Сержант, там же наши.

— Вижу.

— Надо ж чо-то делать.

— Лежи.

Чуть в стороне на земле сидел полный лысый мужик в очках. На зеленых петлицах гимнастерки у него что-то блестело. Перед ним лежал раненый с почерневшей от крови штаниной. Мужик низко наклонился над этой ногой в штание и что-то с ней делал.

Я присмотрелся. Две шпалы, а между ними золотая змейка вокруг чаши.

— Доктор, — сказал Гриша. — Чтоб я так жил. Самый настоящий доктор.

Доктор оторвал от своей нижней рубахи длинный лоскут и туго перетянул раненому бедро. Делал он это четко и быстро, словно сидел в чистом кабинете с ассистентками. Немец с винтовкой подошел к ним и что-то крикнул.

Доктор не поднял головы. Немец ткнул его прикладом в плечо.

Доктор поднял голову и что-то сказал, показывая на раненого. Немец пнул раненого сапогом в простреленную ногу. Тот закричал. Доктор попытался встать, и немец ударил его прикладом в лицо.

Очки слетели в пыль. Доктор нашарил их на ощупь, потрогал, недовольно сморщился, явно нащупав трещину, и надел.

Колонну погнали дальше. Раненого подняли двое пленных, закинув его руки себе на шеи. Доктор пошел рядом, держась за сердце. Они замыкали колонну, и на них тут же прикрикнули, чтобы не отставали.

Шесть пеших, двое на велосипедах, один на коне. Девять стволов на нас четверых, и это не считая тех, кто прибежит на выстрелы.

Всю колонну не отбить, да даже десяток. Одного, может, повезет.

Доктор поправил треснутые очки и пошел, не отпуская руку раненого. Врач в хозяйстве всегда пригодится, подумал я.

— Берем доктора, — сказал я.

Комар выдохнул так, что сдул травинку у себя под носом.

— Только его? — спросил Кряжев.

— А ты еще кого-то унесешь?

Кряжев посмотрел на колонну, потом на меня и ничего не сказал.

___

Мы, пригнувшись, бегом обогнали колонну по опушке, пока она тащилась от колодца в низину. Бежать после бессонной ночи было тяжело, и где-то на середине я понял, что дышу громче Комара.

Лес у речки был густой и темный. Между деревьями бугрились кочки и стояла по пояс трава. Дорога спускалась к бревенчатому мостику и сразу за ним делала поворот, огибая старое дерево. На повороте ее было не видно ни спереди, ни сзади.

— Комар. Провод. Вот тут, поперек, на высоте колеса.

— Чо?

Я показал на велосипедную колею в пыли и низко провел над ней ладонью. Комар понял. Глаза у него стали круглые и восторженные.

Он размотал с катушки кусок, перебежал через дорогу, захлестнул провод вокруг дерева, перебежал обратно и замотал за пень, натягивая изо всех сил. Провод висел над колеей примерно на две ладони серой и почти невидимой линией.

— Баско, — шепнул Комар.

— Гриша, давай в кусты, дальше по дороге. Махну — ори по-немецки, что слева партизаны. Страшно ори. Потом очередь вверх и к речке.

— Партизаны слева, — повторил Гриша. — Страшнее. Это я могу. Я в Одессе однажды так орал «облава», что разбежалась свадьба, а там было двести человек и все из уважаемых семей.

— Двести тут не надо. Хватит девяти.

Гриша ухмыльнулся и пропал в кустах.

— Кондратьич, со мной.

— Добро.

Под мостиком было мокро, грязно и пахло тиной. Речка была мелкая, по колено, и такая холодная, что через минуту ноги стало покалывать. Берег у моста подмыло, и под бревнами образовалась темная ниша, куда мы с Кряжевым влезли плечом к плечу. Над головой светились щели между бревнами.

Колонна подошла через десять минут.

Над нами затопали сотни ног. Бревна прогибались и стонали. Сквозь щели сыпалась земля вперемешку с пылью и ложилась на нас тонким слоем. Кряжев рядом дышал тяжело и ровно, и я старался дышать так же.

Все эти босые и не босые ноги стучали над нами неровным ритмом. Кто-то споткнулся прямо над нами, и в щель упала капля крови.

Наконец колонна прошла. Мимо вильнул велосипед. Потом грузно зашаркали доктор и те двое, что тащили раненого. За ними прогромыхал копытами жеребец.

Я выглянул. Доктор немного отстал, к нему развернулся пеший немец и закричал. Унтер на жеребце проехал к середине колонны. За поворотом весело трещал велосипед.

Треск резко оборвался, послышался удар, лязг и вопль.

Я махнул рукой в сторону Гриши.

— Ахтунг! — заорал Гриша из кустов таким голосом, что я сам на секунду поверил. — Партизанен! Линкс! Партизанен!

Он продолжал выкрикивать какие-то слова, которые я знал, и которых не знал. Потом ударил очередью вверх.

Колонна разом легла, как скошенная. Немцы закричали, кто-то выстрелил в лес, потом еще один, и через секунду стреляли уже все. Лошадь встала на дыбы и унтер повис на поводьях.

Я выскочил из-под моста.

До доктора было шагов пять. Он лежал в пыли, прикрыв голову руками, рядом лежали двое с раненым. Немец, который на него кричал, стоял к нам спиной на коленях и бил из винтовки по лесу.

Кряжев подошел к нему сзади и ударил прикладом в затылок. Немец лег. Кряжев потянулся было к его винтовке, но бросил эту затею.

Я схватил доктора за шиворот и дернул. Он был тяжелый, как мешок с мокрым песком.

— Встать. Бегом. За мной.

— Голубчик… — Он поднялся на колени и оглянулся на раненого. — Голубчик, у меня раненый…

— Встать!

Он встал. Я толкнул его под мост, в воду, и он плюхнулся туда лицом вниз, но я уже тащил его дальше, вниз по течению, под нависающие ветки. Кряжев шел за нами, пятясь, с винтовкой у плеча.

Сзади, у поворота, кто-то закричал по-немецки. Я обернулся. Велосипедист сидел в пыли, держась за лицо, и показывал на нас пальцем. Рядом валялся его велосипед с вывернутым колесом.

Его никто не слышал. Все стреляли в лес.

""""""""""

Минут двадцать мы шли по речке. Вода была по колено. Речка петляла, деревья над ней смыкались, и сверху нас не было видно совсем. Стрельба сзади сначала была частой и постепенно затихла.

Гриша нашел нас у старой плотины, где речка разливалась в маленький омут. Он сидел на бревне и вытряхивал воду из ботинка. Моя восьмерка из провода на подошве держалась, и я почувствовал что-то вроде гордости.

— Чтоб вы знали, — сказал он. — Я им такого наговорил, что они до вечера будут лес прочесывать. Я им сказал, что нас тут целый батальон с пулеметами и комиссаром.

— Комиссара зря, — сказал я. — Теперь будут искать комиссара.

— Пусть ищут. Я его так описал, что сам бы испугался.

Комар пришел последним. Он тяжело дышал, прижимая к груди катушку.

— Не размотал, — виновато сказал он. — Отрезал. Там на дереве кусок остался.

— Твой кусок велосипедиста снял, — сказал я. — Летел он, надо сказать, красиво.

Комар покраснел от удовольствия.

Доктор сидел на берегу омута и смотрел перед собой. Вода стекала по его разбитому лицу. На скуле наливался синяк, а стекло очков косо пересекала трещина.

Потом он встал, подошел к воде, присел на корточки и начал мыть руки.

Долго и тщательно он тер каждый палец, между пальцами, под ногтями. Потом стряхнул, вытер о мокрую гимнастерку и только тогда повернулся к нам.

— Соловьев, — сказал он. — Военврач второго ранга. Хирург медсанбата.

— Огурчиков, старший сержант, — сказал я.

— Куница, красноармеец, — сказал Гриша. — Для своих Гриша.

— Кряжев, — глухо бросил Кондратьич.

— Красноармеец Мухин, — сказал Комар и, подумав, добавил, — Комар.

Доктор посмотрел на него через уцелевшую половину очков.

— Комар, — повторил он. — Ну что ж. Очень приятно, голубчик.

Некоторое время все молчали. Потом доктор снял очки, без особой надежды протер их грязной гимнастеркой и посмотрел на исцарапанное лицо Комара.

— Позвольте, батенька. — Он взял его за подбородок и повернул к свету. — Царапины. Ерунда, заживет. А вот это у вас что?

У Комара зуб на зуб не попадал.

— Острый мандраж, — сказал доктор. — Классическая картина. Лечится сухарем и сном.

Сухаря ни у кого не нашлось. Зато Кряжев достал последний кусок старухиного каравая, молча отломил от него половину и протянул Комару. Я посмотрел на эту половину и сглотнул так громко, что Гриша на меня обернулся.

— Был у меня в Казани случай, — сказал доктор, глядя, как Комар жует. — С профессором и верблюдом. Профессор, надо сказать, был человек выдающийся…

— Тихо, — сказал Кряжев.

Все замолчали. Где-то за лесом протрещала короткая очередь, потом другая, после чего все затихло.

— Идем, — сказал я. — Верблюд подождет. Он к этому привычный.

Доктор посмотрел на меня удивленно и, кажется, с облегчением.

— А кто у вас старший, голубчик? — спросил он, поднимаясь.

— Тут все старшие, — сказал я. — Я просто громче всех ругаюсь.

— Он у нас командир, — сказал Гриша. — Сам себя назначил. У нас в Одессе так всегда: кто первый сказал «я», тот и прав.

Кряжев промолчал. Доктор посмотрел на него, потом на меня, протер очки еще раз и, похоже, сделал какие-то выводы. Только я так и не понял, какие.

___

Уже под вечер, когда мы ушли от речки километров на пять и забились в глухой ельник на склоне оврага, я достал из-за ремня пистолет.

Доктор сидел под елью, прислонившись к стволу, и смотрел в землю. За весь переход он не сказал ни слова, только иногда снимал очки и тер переносицу.

— Держи, — сказал я.

Он посмотрел на пистолет, потом на меня.

— Это зачем?

— Затем. Нас пятеро, вооружены четверо. Будет пять.

— Голубчик, я врач. Я в людей не стреляю, я их, некоторым образом, наоборот.

— Вот и будешь наоборот. Сначала немца, а потом, если захочешь, сам его и зашьешь.

— Враги, батенька, тоже бывают ранены, — сказал доктор. — Это я вам как хирург говорю.

Я выщелкнул из обоймы верхний патрон и показал ему. Потом отстегнул от автомата магазин и выщелкнул патрон оттуда. Положил на ладонь два одинаковых медных патрона.

— Видишь? Одинаковые. Если у тебя будет пусто, мне есть чем тебе помочь. Если у меня будет пусто, тебе есть чем помочь мне.

— Чтоб я так жил, — сказал Гриша, заглядывая мне через плечо. — Близнецы. Как братья: один ворует, другой сидит, и никто не знает, кто из них кто. Огурчиков, это ж ты сейчас ему восемь патронов от своего автомата отдаешь.

— Отдаю.

— А ты не жадный.

— Ошибаешься, я еще какой жадный. Только он мне живой нужнее.

Я вставил патрон обратно в обойму, ее в рукоятку и протянул пистолет доктору.

Доктор взял пистолет двумя пальцами за самый край рукоятки и держал на весу, отодвинув от себя, как будто ему дали подержать что-то противное.

Гриша прыснул. Комар подхватил, даже Кряжев отвернулся, и плечи у него подозрительно дрогнули.

— Его в кобуру надо, — сказал я.

— Таковой не имеется, голубчик.

— Тогда в карман. Только дулом вниз, а то будет как у одного моего знакомого: полез за револьвером и палец в дуле застрял. Полдня вытаскивали.

Доктор посмотрел на свой карман, вздохнул и осторожно опустил пистолет в карман дулом вниз. Карман оттопырился и обвис.

— Теперь я вооружен, — грустно сказал он. — Мама была бы в ужасе.

Кряжев, который все это время чистил винтовку, поднял на меня глаза.

— Восемь патронов, — сказал он. — Чужому.

— Он теперь не чужой.

— С утра был чужой.

— Недавно ты тоже был чужой, Кондратьич.

Кряжев подумал, пожевал травинку и снова занялся затвором.

___

Ночевали на краю старой вырубки.

Место выбрал Кряжев: земля сухая, с трех сторон кусты, а с четвертой уходил вниз овраг.

Когда уже легли, Комар вдруг сел и уставился в сторону.

Там, в нескольких шагах от нас, горбился свежий земляной холмик. В изголовье торчала палка, на которой болталась пилотка со звездочкой.

— Наши похоронили кого-то, — шепнул Комар.

— Ага, и ушли. Ложись уже, — ответил Кряжев.

Комар улегся, а через минуту снова сел.

— Я не могу так, — сказал он виновато. — Рядом с покойником-то. У нас говорят, нельзя возле свежей могилы спать: он ночью встанет и позовет.

— Ну и пусть позовет. Скажи, что ты занят, — сонно проворчал Гриша.

Комар лег и больше не садился, но я видел, что он лежит с открытыми глазами и смотрит на холмик.

Доктор даже не ложился. Он сел под березой и сказал, что все равно не спит, у него, батенька, бессонница со студенческих лет, так что пусть уж он посидит, а мы отдохнем. Спорить не было сил, и я отдал ему первую смену.

Проснулся я оттого, что на меня рухнуло что-то длинное и костлявое.

Я открыл глаза. На мне лежал Комар, а его винтовка упиралась Кряжеву в бок.

— Там, — шептал Комар. — Там. Глаза.

Мы с Гришей подскочили. Кряжев сидел и бормотал под нос что-то неприличное.

Луна висела ярким диском и отлично освещала все вокруг: березы, кусты, тот самый могильный холмик. Под березой у края вырубки в темноте светились два круглых неподвижных блика.

— Это филин сидит! — шептал Комар и мелко крестился, стараясь, чтобы мы не видели. — Это к покойнику. У нас так говорят: если филин над могилой сидит, значит, покойник еще одного с собой заберет.

Блики шевельнулись и плавно повернулись в нашу сторону.

Комар охнул и спрятался за Кряжева. Я, к своему стыду, нащупал автомат.

— Голубчики, — сказал из-под березы мягкий голос. — Что случилось? Вас что-то напугало?

Филин к покойнику оказался нашим доктором.

Гриша сел обратно на землю и затрясся. Он смеялся без звука, уткнувшись в колени, и иногда тоненько всхлипывал. Кряжев укоризненно посмотрел на Комара и лег обратно, не сказав ни слова, только засопел особенно тяжело.

— Я думал… — начал было оправдываться Комар.

— Ложись, — сказал я. — Это доктор. Доктора своих не забирают.

Комар подумал, лег и, кажется, впервые за ночь закрыл глаза.

___

Моя смена пришлась почти под самое утро. Я сидел на краю оврага спиной к кустам и смотрел на вырубку. Все спали. Ноги после речки так и не согрелись, я сидел, засунув ладони под мышки.

Не спал только доктор. Он сидел на том же месте.

По его движениям я подумал, что он в очередной раз протирает очки, но потом присмотрелся.

Он держал пистолет в правой руке. Ствол упирался в висок, палец лежал на спусковом крючке.

Я смотрел. Ничего не происходило. Пальцы у меня сами нашли пустой нагрудный карман и похлопали по нему, будто там могли быть сигареты.

Тогда я просто отвернулся и стал дальше смотреть на вырубку.